Харлан Кобен

ЛОВУШКА

Посвящается Энн —

самым везучим парнем на свете.

ПРОЛОГ

Я знал: открою эту красную дверь — и мне конец.

Понимаю: сказано драматично, зловеще. Сам не люблю театральщины. Да и не было в красной двери ничего особо жуткого — дверь как дверь, совершенно обычная, деревянная, четыре филенки, выцветшая краска, на уровне груди молоточек, которым никто никогда не стучит, и круглая фальш-ручка. В любом пригороде у трех домов из четырех такие двери.

Но в слабых отсветах далекого фонаря я никак не мог отогнать дурное предчувствие. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел по застывающему цементу. Каким-то непостижимым образом я реагировал на подспудную угрозу. Холодок по спине? Есть такое. Волоски на руках дыбом? Угу. Покалывание пониже затылка? Разумеется.

Внутри царила кромешная тьма. Дом был чересчур безликим, чересчур неприметным, к тому же стоял на отшибе в самом тупике, словно окопался в темноте, прячась от незваных гостей.

Не нравился он мне.

Вся эта история не нравилась. Однако я приехал. Кинна позвонила, едва я закончил тренировку по баскетболу у команды четвероклашек из бедного района Ньюарка. Ребятки — все, как и я, плоды воспитания в чужой семье, мы называем себя «беспредами», то есть «без предков», такой вот своеобразный у нас юмор — ребятки умудрились за две последних минуты растерять шесть очков преимущества. Стресс — что на площадке, что в жизни — беспреды выдерживают плохо.

Кинна набрала мой номер, как раз когда я собирал своих мастеров мяча на духоподъемную беседу, во время которой обычно одарял воспитанников «мудрыми» замечаниями вроде «Хорошо постарались», «В другой раз мы их точно сделаем» или «Следующая игра в четверг», а затем по команде «руки в круг» мы вопили «Защита!» — потому, видимо, что только кричать о ней и умели.

— Дэн?

— Да. Кто это?

— Кинна. Приезжай скорее.

Ее голос так дрожал, что я отпустил ребят, прыгнул в машину и примчал к этому самому дому. Даже в душ не успел забежать. Теперь от меня пахло еще и другим потом — тем, который проступает от страха.

Я сбавил шаг.

Да что со мной, в самом деле?

Все-таки стоило сперва вымыться. Я не человек, пока не схожу в душ. Но Кинна и без того обычно непреклонна, а тут еще и умоляла. Умоляла приехать, прежде чем вернутся остальные. И вот в потемневшей от пота, липнущей к груди серой футболке я шел к красной двери.

Как и большинство из тех, с кем я работаю, Кинна — очень неблагополучный подросток. Может, оттого и стало так тревожно. Мне не понравился ее голос по телефону. Я поглубже вдохнул и осмотрелся. Вдалеке вечерний пригород еще проявлял признаки жизни — горели фонари у домов, в окнах мерцали отсветы то ли телевизионных, то ли компьютерных экранов, стояла открытой дверь гаража, — но тут все было неподвижно. Темно и тихо.

Завибрировал телефон, и я чуть не подпрыгнул; решил, что звонит Кинна, но оказалось, Дженна, моя бывшая жена.

— Привет.

— Можно тебя кое о чем попросить?

— Я сейчас немного занят.

— Я быстро. Не посидишь с детьми завтра вечером? Можешь взять с собой Шелли.

— С Шелли у нас сейчас, м-м… не все просто.

— Опять? Она так здорово тебе подходит.

— У меня всегда непросто с теми, кто мне здорово подходит.

— Уж я-то знаю.

Дженна, моя бывшая жена-красавица, уже восемь лет, как вышла за другого. Ее муж Ноэль Уилер, респектабельный хирург, добровольно помогает мне в подростковом центре. Он симпатичен мне, я — ему. У него дочь от прежнего брака и — от Дженны — шестилетняя Кери, моя крестница. Обе девочки зовут меня дядя Дэн. Я их штатная нянька.

Культурно и приторно. Для меня, наверное, это просто необходимость — ни родителей, ни братьев с сестрами, а потому если я кого и могу хоть в какой-то мере считать своей семьей, то лишь бывшую жену. Моя жизнь — дети, с которыми я работаю, только их я поддерживаю и защищаю. Правда, по большому счету не уверен, есть ли им вообще от меня польза.

— Дэн? Прием!

— Хорошо, ждите.

— В шесть тридцать. Ты — самый лучший!

Она изобразила звонкий поцелуй и повесила трубку. Я несколько мгновений смотрел на телефон, вспоминая нашу свадьбу. Женитьба была ошибкой. Для меня любое сближение — ошибка, но ничего не могу с собой поделать. Дайте-ка музыку посентиментальнее, и уж я порассуждаю на тему «Лучше однажды любить и потерять, чем не любить никогда». Правда, это не мой случай. У нас в генах прописано совершать одни и те же промахи, даже набравшись опыта. И вот он я — несчастный сирота, который пролез наверх, стал лучшим студентом группы в элитном колледже «Лиги плюща»,[1] а из собственной шкуры, из того, кто он на самом деле, так и не выбрался. Банально, но я хочу, чтобы в моей жизни кто-то был. Увы, не судьба. Я одиночка, которому одному нельзя.

«Мы отбросы эволюции, Дэн, — поучал меня мой самый любимый приемный отец, университетский профессор, обожавший пускаться в философские дискуссии. — Подумай: чем всю историю рода человеческого занимались сильнейшие и умнейшие? Воевали. И прекратилось это лишь в прошлом веке. А до того мы выставляли лучших в первые ряды. Выходит, кто сидел дома и размножался, пока самые-самые умирали на полях далеких битв? Больные, калеки да трусы. Проще говоря, худшие из нас. Вот потому-то мы и есть некачественный генетический продукт, Дэн. Тысячелетиями выпалывались отборные образцы, а всякий хлам оставался. Следовательно, все мы — навоз и результат столетий дурной селекции».

Проигнорировав молоточек, я негромко постучал костяшками пальцев. Дверь скрипнула и чуть отворилась. Надо же — не заметил, что она не заперта.

Это мне тоже не понравилось.

В детстве я пересмотрел множество ужастиков, что странно, поскольку терпеть их не мог — очень не любил, когда на меня что-то резко набрасывалось. И совсем уж не выносил кровавых эпизодов. Однако получал удовольствие от предсказуемо идиотского поведения героинь. Теперь перед глазами так и стояли сцены, где типичная идиотка стучит в дверь, она чуть приоткрывается, ты вопишь: «Беги, корова накрашенная!» — девица непонятно почему не убегает, а через две минуты убийца, вскрыв ей череп, уже чавкает мозгами.

Мне бы тоже сбежать. На самом деле я уже и хотел, но вспомнил разговор — слова Кинны, ее дрожащий голос, — вздохнул и осторожно заглянул в прихожую.

Темно.

Хватит игр в героев плаща и кинжала.

— Кинна?..

Только эхо моего голоса и тишина — как и следовало ожидать. Все прямо по сценарию, правда? Я приоткрыл дверь пошире, опасливо шагнул вперед.

— Дэн? Я тут. Проходи.

Голос звучал приглушенно, будто из дальней комнаты. Это мне тоже не понравилось, но отступать было поздно. Всю жизнь отступления дорого мне стоили. Неуверенность исчезла, стало ясно, что делать.

Я зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

Любой другой прихватил бы пистолет или еще какое оружие; такая мысль возникала, но это не мой вариант, да и думать следовало раньше. Кинна сказала, в доме больше никого. А если не так, разберусь по ходу дела.

— Кинна!

— Проходи в гостиную, я сейчас.

Она говорила как-то… слишком спокойно.

Я пошел на свет в конце коридора. Тишину нарушил звук. Я замер и прислушался. Похоже на душ.

— Кинна?

— Переодеваюсь. Еще минутку.

В полутемной гостиной я нашел регулятор света и уже хотел включить лампы поярче, но передумал. К сумраку глаза привыкли быстро. Убогие стенные панели под дерево настоящую древесину напоминали мало — скорее обычный пластик. Два портрета грустных клоунов с огромными цветками в лацканах — такие картинки еще поискать на гаражных распродажах особо безвкусных мотелей. В баре — большущая открытая бутылка немарочной водки.

Мне послышался шепот.

— Кинна?..

Никто не ответил. Я немного постоял — тишина, потом пошел на звук душа.

— Выхожу! — прозвучал голос.

Я замер и похолодел — здесь, вблизи, слова звучали отчетливее. И вот что было особенно странным: говорила совсем не Кинна.

Меня разрывали сразу три чувства. Первое — паника; бежать отсюда. Второе — любопытство. Если голос принадлежал не Кинне, то, черт возьми, кому, и в чем вообще дело? Третье — тоже паника. По телефону я точно слышал Кинну, но что тогда с ней стряслось?

Просто уйти я уже не мог, поэтому сделал шаг назад к гостиной. Тут-то все и началось. В лицо мне ударил ослепительный луч, и я отшатнулся, прикрывая глаза ладонью.

— Дэн Мерсер?

Я заморгал. Женский голос. Поставленный, низкий. До странности знакомый.

— Кто тут?

Внезапно я разглядел в комнате остальных: человека с камерой, еще одного с чем-то вроде микрофона на штанге и роскошную женщину с каштановыми волосами и в деловом костюме.

— Уэнди Тайнс, «Новости Эн-ти-си». Дэн, что вы здесь делаете?

Я уже раскрыл рот, но не выдавил ни звука — та самая ведущая той самой телепрограммы…

— Для чего вы вели в Интернете общение сексуального характера с тринадцатилетней девочкой? У нас есть ваша переписка.

…в которой устраивают ловушку педофилам, потом снимают их и показывают в эфире.

— Вы пришли, чтобы заняться сексом с тринадцатилетней девочкой?

Я осознал суть происходящего и замер. В комнату набежали еще люди — видимо, продюсеры, за ними второй оператор и двое копов. Объективы лезли прямо в лицо. Свет стал ярче, на лбу у меня проступил пот. Я начал сбивчиво оправдываться, но бесполезно.

Через два дня программу показали. Ее посмотрели все.

И Дэну Мерсеру — в точности, как я непонятно с чего предположил, подходя к красной двери — пришел конец.

Заметив, что постель дочери пуста, Марша Макуэйд не стала бить тревогу. Паника пришла позже.

Она проснулась в шесть утра — рановато для субботы — в превосходном настроении. Тэд, ее муж последние двадцать лет, посапывал рядом, лежа на животе и обхватив жену за талию. Он любил спать в майке, но без штанов. То есть совсем — голым от пояса до пят. «Чтобы моему мужичку было где разгуляться», — говаривал он с ухмылкой, на что Марша, изображая распевную тинейджерскую интонацию дочери, отвечала: «Эм-эл-и-и» («Много лишней информации»).

Она выскользнула из объятий, на цыпочках спустилась в кухню и приготовила себе чашечку кофе из новой кофемашины марки «Кериг». Тэд обожал всякие новомодные штуки (мальчишки и их игрушки!), но эта оказалась дельной: берешь пакетик, вставляешь в аппарат, и — оп! — напиток готов. Никаких экранчиков, сенсорных панелек и беспроводной связи с компьютером.

Недавно к дому пристроили еще одну спальню, ванную и кухню с выступающим застекленным углом. Марша сразу полюбила уютную нишу, которую по утрам заливало солнце. Прихватив чашку и газету, она с ногами забралась на широкий удобный подоконник.

Мгновения райского блаженства.

Марша не спеша попила кофе, полистала газету. Еще пару минут — и пора сверяться с расписанием. У третьеклассника Райана в восемь игра. Его баскетбольную команду, второй сезон подряд проигрывавшую все встречи, тренировал Тэд.

— Почему вы никогда не побеждаете? — как-то спросила она мужа.

— Я набираю ребят по двум критериям.

— А именно?..

— Добрый отец и сексуальная мамочка.

В ответ Марша только игриво его шлепнула. Могла бы и взревновать, если бы сама не видела, что за мамаши обычно стоят вокруг площадки, и не знала наверняка: он шутит. В действительности Тэд был отличным тренером, но не в смысле обучения баскетболу, а в том, как ладил с мальчишками. Те обожали и его самого, и отсутствие в нем духа соперничества, поэтому даже бездарные игроки — те, кто унывал и бросал занятия посреди сезона, — приходили к нему каждую неделю. Тэд даже переделал песню Бон Джови: вместо «Ты любовь превращаешь в беду» стало «Ты провал превращаешь в победу». Дети прыгали от радости после каждого забитого мяча, а разве должно быть иначе, когда ты третьеклассник?

У средней, четырнадцатилетней Патрисии, в графике значилась репетиция: девятиклассники ставили сокращенную версию мюзикла «Отверженные». Патрисия выходила лишь в паре небольших сцен, но готовилась усиленно. Старшая, Хейли, уже выпускница, проводила «капитанские занятия» для женской команды по лакроссу.[2] Школьные правила позволяли устраивать такие ранние неофициальные тренировки без наставника. Проще говоря, неформальные встречи, которые скорее предназначались для знакомства с мальчиками.

Большинство родителей из пригородов либо обожали, либо ненавидели спортивные секции. Марша понимала, что по большому счету это не так уж важно, но невольно втянулась в их игры.

Тридцать спокойных минут в начале дня — все, что ей требовалось.

Она допила кофе, сделала в машине еще одну чашку, раскрыла газету на разделе «Мода». В доме по-прежнему стояла тишина. Стараясь не шуметь, Марша поднялась наверх посмотреть на своих подопечных. Райан спал, лежа на боку лицом к двери; до чего похож на отца.

Соседняя дверь — Патрисии. Та тоже еще не вставала.

— Милая!

Дочь зашевелилась, издала невнятный звук. Ее комната, да и комната младшего выглядели словно кто-то продуманно рассовал по комодам динамитные шашки и подорвал все разом: погибшая одежда валялась на полу, раненая свисала с открытых дверец, изображая жертв на баррикадах Французской революции.

— Патрисия, у тебя через час репетиция.

— Я уже не сплю, — простонала она так, что сомнений не возникло: еще как спит.

Марша мимоходом заглянула в соседнюю комнату.

Постель Хейли была пуста. И застелена.

Впрочем, мать это не удивило. В отличие от берлог брата с сестрой тут царили чистота и безупречный порядок, пожалуй, даже чрезмерные. Не комната, а мебельный салон: ни носочка на полу, все ящики плотно закрыты. Многочисленные кубки выстроены безупречными рядами на четырех полках. Последнюю Тэд приладил недавно — после выигрыша команды Хейли в воскресном турнире во Франклин-Лейкс. Победительница кропотливо расставила трофеи так, чтобы новый не стоял в одиночестве. Почему — Марша точно не знала. Возможно, дочь не хотела показать своего ожидания следующих наград, но в основном от нелюбви к беспорядку. Между кубками сохранялось строго одинаковое расстояние, которое таяло с поступлением очередных, — сначала три дюйма, потом два, потом один. Хейли во всем проявляла педантизм. Хорошая девочка. И хотя это чудесно, что твоя дочь такая целеустремленная и даже излишне склонная всюду видеть повод для состязания, без напоминаний делает домашнюю работу и боится, как бы другие не подумали о ней плохо, имелось в ней нечто, напоминавшее туго скрученную пружину — тревожная черта характера, слишком уж близкая к неврозу навязчивых состояний.

Интересно, во сколько дочь вернулась домой? Хейли, взрослой и ответственной, уже не назначали точного часа. Порядком устав к вечеру, Марша ушла спать в десять. Тэд («всегда хочу») вскоре поднялся следом.

Махнув рукой, она собралась идти дальше, но отчего-то решила затеять стирку и направилась в ванную Хейли. Младшие — Райан с Патрисией — свято верили: корзиной для белья взрослые называют пол, а точнее — что угодно, только не корзину для белья. Но старшая, само собой, каждый вечер проводила священный обряд положения ношеной одежды куда надо. В тот момент Марша и ощутила в груди холодок.

Корзина пустовала.

Льдинка в душе увеличилась, когда мать потрогала зубную щетку и умывальник — совершенно сухие.

Льда стало больше, когда Марша, держа себя в руках, позвала Тэда; и еще больше, когда они съездили на спортплощадку и выяснили, что Хейли там не появлялась; еще — когда Марша обзвонила друзей, а Тэд разослал кучу электронных писем, но никто ничего не смог сказать; еще — когда вызвали полицейских, а те, не обращая внимания на их протесты, заявили, что девочка сбежала выпустить пар. Льдина стала больше через двое суток — явились агенты ФБР, и еще — спустя неделю полной безвестности.

Девочку будто поглотила земля.

Месяц — тишина. Два — ни слуху ни духу. Наконец на третий пришли новости, и холодная глыба, которая все увеличивалась у Марши в груди, не давала ей спать по ночам и дышать, расти перестала.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Три месяца спустя.

— Клянетесь ли вы — и в том да поможет вам Бог — говорить правду, всю правду и ничего кроме правды?

Уэнди Тайнс сказала, что обещает, посмотрела по сторонам и заняла место свидетеля. Она чувствовала себя как на сцене, то есть в обстановке для тележурналиста в целом привычной, но тут отчего-то неуютной; огляделась еще раз и увидела родителей жертв Дэна Мерсера. Четыре пары. Они приходили каждый день, поначалу приносили фотографии своих детей — детей, разумеется, невинных, — но позже судья запретила, поэтому теперь слушали заседания молча, и от этого делалось только страшнее.

Сиденье было неудобным. Уэнди немного поерзала, положила одну ногу на другую, вновь поставила обе на пол и стала ждать.

Встал Флэр Хикори, знаменитый адвокат, и она в очередной раз удивилась, откуда у Дэна Мерсера на него деньги. Флэр выступал в своем обычном сером костюме в мелкую розовую полоску, в розовой сорочке и розовом галстуке. По залу защитник прошелся театрально — другого слова не подберешь; выход, достойный самого Либераче,[3] если бы тот решился на по-настоящему экстравагантный поступок.

— Мисс Тайнс, — начал Хикори с фирменной радушной улыбкой. Он был гей и в суде изображал этакого Харви Фирстайна[4] в ковбойских штанах, но с повадками героинь Лайзы Минелли. — Меня зовут Флэр Хикори. Доброго вам утра.

— Доброе утро.

— Вы работаете в скандальной «желтой» телепрограмме «Схвачен на месте», верно?

Вскочил обвинитель, человек по имени Ли Портной:

— Возражение! Показаний, свидетельствующих о «желтизне» этой программы или ее скандальности, не предъявлено.

— Мне привести доказательства, господин Портной? — с улыбкой спросил Флэр.

— Не нужно, — заранее утомленным голосом сказала судья Лори Говард и обратилась к Уэнди: — Пожалуйста, ответьте на заданный вопрос.

— Я больше там не работаю.

Флэр изобразил удивление:

— Нет? Но раньше работали?

— Да.

— Что же случилось?

— Программу сняли с эфира.

— Из-за низких рейтингов?

— Нет.

— Вот как? Тогда почему?

— Ваша честь, причина всем известна, — вставил Портной.

Лори Говард кивнула.

— Продолжайте, господин Хикори.

— Вы знакомы с моим клиентом Дэном Мерсером?

— Да.

— Вы вломились в его дом, не так ли?

Уэнди попробовала выдержать его взгляд, не делая виноватого вида, что бы ни значило чертово слово «вина».

— Не вполне так.

— Не вполне? Дорогая моя, я прилагаю нечеловеческие усилия, дабы быть максимально точным, поэтому давайте немного отмотаем историю назад, хорошо? — Флэр прошелся по залу суда, словно по миланскому подиуму, и даже посмел одарить улыбкой родителей жертв. Те демонстративно отвернулись, и только один — Эд Грейсон — смерил адвоката испепеляющим взглядом. — Как вы познакомились с моим клиентом?

— Дэн Мерсер заигрывал со мной в чате.

Брови Флэра взлетели так, будто он в жизни не слышал ничего более удивительного.

— И что это за чат?

— Детский чат.

— То есть вы тоже туда заходили?

— Да.

— Но ведь вы не ребенок, мисс Тайнс. Вы, конечно, не в моем вкусе, но даже я вижу перед собой весьма соблазнительную взрослую женщину.

— Возражение!

— Господин Хикори… — вздохнула судья Говард.

Тот лишь улыбнулся и жестом принес извинения. Подобное спускали одному Флэру.

— Итак, мисс Тайнс, в чате вы притворялись несовершеннолетней девочкой. Верно?

— Да.

— …и заводили беседы, цель которых — склонить мужчин к сексу с вами. Я прав?

— Нет.

— Почему?

— Первый шаг я всегда оставляла за ними.

Флэр покачал головой и пощелкал языком.

— Если бы мне давали доллар всякий раз, когда такое говорю я…

Из зала донеслись редкие смешки.

— У нас есть тексты этих бесед, господин Хикори. Прочесть их и сделать выводы мы сможем сами.

— Превосходная идея, ваша честь. Благодарю.

Уэнди отметила, что в зале нет Дэна Мерсера. Видимо, при рассмотрении доказательств его присутствия не требовалось. Адвокат рассчитывал убедить судью убрать из дела жуткие, тошнотворные улики, которые полиция нашла в компьютере и в потайных местах по всему дому Мерсера. Если бы Хикори преуспел (хотя все считали, что шансов у него немного), то дело развалилось бы, и мерзкий хищник вновь стал бы разгуливать на свободе.

— Кстати, — Флэр обернулся к Уэнди, — как по общению в онлайне вы решили, что беседовали именно с моим клиентом?

— Поначалу я и не знала, с кем разговариваю.

— Неужели? Тогда с кем же, по-вашему, шла переписка?

— Настоящих имен никто не называет — такие там правила. Поначалу я просто знала: имею дело с парнем, который хочет раскрутить на секс несовершеннолетнюю.

— И как вы это поняли?

— Простите?

Флэр изобразил в воздухе кавычки:

— «Раскрутить на секс несовершеннолетнюю». Как вы поняли, что именно это цель вашего собеседника?

— Последуйте совету судьи — прочтите тексты разговоров.

— Да я прочел. И знаете, к какому пришел заключению?

— Возражаю! — вскочил Ли Портной. — Нас не интересуют выводы господина Хикори, не он дает показания.

— Согласна.

Флэр ретировался к своему столу и начал перебирать документы. Уэнди обвела взглядом ряды скамеек. Сидевшие в зале люди переживали большое горе, а она помогала им найти справедливость. Можно было изобразить изнуренного профессионала, который просто выполнял свою работу, но сам процесс и сделанное для этих людей добро много для нее значили. Однако, посмотрев на Эда Грейсона, она увидела в его взгляде то, что ей совсем не понравилось: злобу и даже вызов.

Флэр отложил бумаги.

— Хорошо, мисс Тайнс, давайте иначе. К какому ясному и очевидному выводу придет обычный здравомыслящий человек, прочитав эти записи: что один из собеседников — роскошная тридцатишестилетняя дама-репортер…

— Возражение!

— …или что беседу вела тринадцатилетняя девочка?

Уэнди открыла рот… и закрыла.

— Можете отвечать, — подсказала ей судья.

— Я притворялась тринадцатилетней девочкой.

— Ах, а кто нет? — вздохнул Флэр.

— Господин Хикори, — предостерегающе проговорила Лори Говард.

— Простите, ваша честь, не удержался. Итак, мисс Тайнс, если бы я читал ваши сообщения, то не понял бы, что вы притворяетесь, верно? Я решил бы, что действительно беседую с тринадцатилетней девочкой.

— Где здесь вопрос? — развел руками Ли Портной.

— Вот он, дорогуша, слушайте внимательно. Эти сообщения писались тринадцатилетней девочкой?

— Такой вопрос уже звучал, ваша честь!

— Просто «да» или «нет», — продолжал Флэр. — Автор сообщений — тринадцатилетняя девочка?

Судья Говард кивнула, разрешая Уэнди ответить.

— Нет.

— На самом же деле вы, как сами сказали, притворялись тринадцатилетней девочкой, верно?

— Верно.

— Сейчас вы предполагаете, что собеседник выдавал себя за взрослого мужчину в поисках секса с несовершеннолетней, а тогда думали, что беседуете с больной герпесом монахиней-альбиноской, верно?

— Возражение!

Уэнди посмотрела Флэру прямо в глаза:

— За сексом в дом к ребенку пришла не монахиня альбиноска, больная герпесом.

Хикори пропустил замечание мимо ушей:

— А что за дом, мисс Тайнс? То здание, где вы установили свои камеры? Скажите, там проживала какая-нибудь несовершеннолетняя девочка?

Уэнди промолчала.

— Ответьте на вопрос, — потребовала судья.

— Нет.

— Но вы там были, верно? Тот собеседник по чату — некто, чью личность мы на данный момент еще не установили, — вероятно, мог увидеть вашу новостную передачу, — слово «новостную» Хикори произнес так, будто оно дурно пахло, — после чего решил подыграть, дабы лично встретиться с соблазнительной тридцатишестилетней телезвездой. Такое возможно?

— Возражаю, ваша честь, — снова поднялся Портной. — Это решать суду.

— Согласен. Но следует обсудить очевидно имевшую место провокацию, — сказал Флэр. — Вернемся к вечеру семнадцатого января, мисс Тайнс. Что произошло после того, как вы столкнулись с моим клиентом в устроенной вами западне?

Уэнди подождала, не возразит ли прокурор против «западни», но тот, похоже, решил, что и без того сделал достаточно.

— Ваш клиент сбежал.

— Сбежал, когда вы выскочили на него с камерами, прожекторами и микрофонами, верно?

Портной продолжал молчать.

— Да.

— Скажите, мисс Тайнс, так ли поступают большинство попадающих в ваши ловушки?

— Нет. В основном пробуют оправдать свое появление.

— И в основном оказываются виновными?

— Да.

— Однако мой клиент отреагировал иначе. Любопытно.

Тут снова заговорил Портной:

— Возможно, господину Хикори это и любопытно, но остальным его выкрутасы…

— Хорошо, снимаю вопрос, — необычно легко отступился адвокат. — Спокойнее, советник — тут нет присяжных, неужели вы полагаете, что без вас судья не поймет моих «выкрутасов»? — Он поправил запонки. — Подытожим. Мисс Тайнс, вы включили камеры с софитами, выскочили с микрофоном, а Дэн Мерсер сбежал — таковы ваши показания?

— Да.

— Что вы сделали потом?

— Велела продюсерам идти за ним.

Флэр изобразил крайнее изумление:

— Разве ваши продюсеры — полицейские?

— Нет.

— Вы полагаете, частные граждане могут преследовать подозреваемых без помощи сотрудников правоохранительных органов?

— С нами был один полицейский.

— Ах, бросьте, ваша передача — чистая погоня за сенсацией, наижелтейшая ерунда…

— А ведь мы раньше встречались, господин Хикори, — оборвала его Уэнди.

— Правда? — запнулся тот.

— Я, когда работала помощником продюсера шоу «Слушается в суде», пригласила вас в качестве эксперта по делу об убийстве Роберта Блейка.

Флэр встал лицом к зрителям и отвесил глубокий поклон:

— Дамы и господа, нам удалось установить: я — продажная девка, которая пойдет на все ради пары минут на экране. Туше. — В зале снова раздались редкие смешки. — К делу, мисс Тайнс. Вы хотите сказать, применение закона вплоть до сотрудничества с органами правопорядка происходило ради вашей журналистской чепухи?

— Возражение!

— Разрешаю вопрос.

— Но, ваша честь…

— Отклонено! Сядьте, господин Портной.

— Мы наладили связи с полицией и офисом окружного прокурора, поскольку для нас важно было не преступать закон.

— Понятно. То есть вы работали совместно с правоохранительными органами?

— Нет, не совсем так.

— Тогда как? Вы устраивали западни самостоятельно, не уведомляя органы и не прибегая к их помощи?

— Нет.

— Ладно, хорошо. Вы связались с полицией и офисом прокурора, перед тем как вечером семнадцатого января устроить ловушку моему клиенту?

— Да, мы связались с прокурором.

— Прекрасно, спасибо. Далее. Вы сказали, что велели продюсерам преследовать моего клиента, верно?

— Звучало иначе, — вставил Портной. — Она велела «идти за».

Флэр взглянул на него как на самую назойливую на свете муху:

— Хорошо, как скажете. Преследовать, идти за — тонкости обсудим в другой раз. Когда мой клиент убежал, куда отправились вы, мисс Тайнс?

— К нему домой.

— Зачем?

— Я решила, что рано или поздно Дэн Мерсер там покажется.

— Там, у него дома, вы и ждали?

— Да.

— Находились при этом вне жилища?

Она заерзала — наступал ключевой момент, — посмотрела на сидевших в зале, потом — прямо в лицо Эду Грейсону, чей девятилетний сын был одной из первых жертв Мерсера, ощутила на себе тяжесть его взгляда и произнесла:

— Я увидела свет в окне.

— В окне дома Дэна Мерсера?

— Да.

— Необычайно, просто удивительно! Никогда, буквально ни разу в жизни не слышал, чтобы люди, уходя из дома, оставляли свет включенным.

— Возражение!

— Господин Хикори, — снова вздохнула судья.

Не сводя глаз с Уэнди, Флэр спросил:

— И как вы поступили, мисс Тайнс?

— Постучала в дверь.

— Мой клиент ответил?

— Нет.

— Ответил ли на стук хоть кто-нибудь?

— Нет.

— А затем?

Следующие слова Уэнди старательно произнесла как можно более ровным тоном:

— Мне как будто почудилось какое-то движение за окном.

— Как будто почудилось какое-то движение… — повторил Флэр. — Боже мой, а еще туманнее вы можете?

— Возражение!

— Снимаю вопрос. Что вы делали дальше?

— Я попробовала повернуть ручку — дверь оказалась незапертой, я ее открыла.

— Вот как? А зачем?

— Я испытывала беспокойство.

— По какому именно поводу?

— Известны случаи, когда разоблаченные педофилы причиняют себе вред.

— В самом деле? То есть вы переживали, что устроенная вами засада может привести к самоубийству моего клиента?

— Да, примерно так.

Адвокат приложил ладонь к сердцу:

— Я тронут.

— Ваша честь! — воскликнул Портной.

Флэр лишь отмахнулся и продолжил:

— То есть вы хотели спасти моего клиента?

— Учитывая упомянутую возможность, да. Я хотела остановить его.

— В эфире при описании людей, попавших к вам в ловушку, вы употребляли такие слова, как «извращенец», «больной», «чудовище» и «подонок», верно?

— Верно.

— Однако сегодня утверждаете, что хотели вломиться в дом моего клиента, а по сути, нарушить закон, дабы спасти его жизнь?

— Можно и так сказать.

— Потрясающее благородство. — Голос адвоката источал сарказм многодневной выдержки.

— Возражение!

— Никакого благородства, — добавила Уэнди. — На мой взгляд, лучше, если эти люди предстанут перед судом — точка в деле облегчит страдания семей. Самоубийство — слишком легкий выход.

— Понятно. Что произошло, когда вы вломились в дом к моему клиенту?

— Возражение, — вставил Портной. — По словам мисс Тайнс, дверь оказалась не заперта.

— Пусть так. Вошла, вломилась — лишь бы этот господин был доволен. Мисс Тайнс, что случилось после того, как вы вошли, — последнее слово адвокат подчеркнул неимоверно старательно, — в дом моего клиента?

— Ничего.

— Он не пытался причинить себе вред?

— Нет.

— Что же он делал?

— Его там не было.

— А кто был?

— Никого.

— А как же то движение, которое вам почудилось?

— Понятия не имею.

Флэр кивнул и отошел в сторону.

— Вы, по вашим же словам, приехали к жилищу моего клиента почти сразу после того, как он убежал, а ваши продюсеры бросились в погоню. Вы в самом деле полагали, что ему хватит времени добраться домой и убить себя?

— Он наверняка знал более короткий путь, к тому же имел фору. Да, полагаю, времени бы хватило.

— Ясно. Однако вы ошиблись, да?

— В чем?

— Мой клиент не отправился прямиком к себе, так?

— Так.

— А вот вы вошли в дом господина Мерсера, причем еще до прибытия полиции. Верно?

— Вошла, но совсем ненадолго.

— Ненадолго — это на сколько?

— Не могу сказать точно.

— Вам ведь пришлось осмотреть каждую комнату, чтобы убедиться, что он не висит где-нибудь в петле, верно?

— Я заглянула только в то помещение, где горел свет, — на кухню.

— То есть вы по меньшей мере прошли еще и через гостиную. Скажите, мисс Тайнс, установив отсутствие моего клиента, как вы поступили?

— Отправилась на улицу и стала ждать.

— Ждать чего?

— Полиции.

— Полиция приехала?

— Да.

— С ордером на обыск дома моего клиента, верно?

— Верно.

— Я понимаю так: вламываясь в жилище моего клиента, вы исходили из благородных побуждений. Однако не возникало ли у вас хотя бы небольшого беспокойства за успех устроенной провокации?

— Нет.

— После семнадцатого января вы тщательно исследовали прошлое моего клиента. Удалось ли разыскать иные прямые свидетельства его незаконных действий, кроме тех, что в тот вечер нашла полиция в доме?

— Пока нет.

— Приму это просто как «нет». Итого без улик, обнаруженных полицией при обыске, у вас не было бы ничего показывающего связь моего клиента с какой либо незаконной деятельностью, верно?

— Он пришел в тот дом.

— В подставной дом, где никакой несовершеннолетней девочки не проживало. Выходит, и само дело, и ваша… м-м… репутация целиком зависят от материалов, найденных в доме моего клиента. Без них — ничего нет. У вас же имелись и возможность, и серьезная причина подкинуть ему улики, разве не так?

Вскочил Ли Портной:

— Ваша честь, это нелепо! Подобные выводы должен делать суд.

— Мисс Тайнс сама признала: вошла в дом незаконно, не имея ордера, — заметил Флэр.

— Пусть так. Тогда предъявите ей обвинения в незаконном проникновении — уверены, что докажете? Если господин Хикори желает высказывать абсурдные теории о монашках-альбиносах и подкинутых уликах — его право. Но во время суда и перед присяжными. Я, в свою очередь, опровергну его нелепые домыслы. Для того и существуют судебные разбирательства. Мисс Тайнс — частное лицо, а к частным лицам иные требования, чем к представителям власти. Ваша честь, выкидывать из дела компьютер и фотографии нельзя — их обнаружили во время законного обыска по официальному ордеру; некоторые были спрятаны в гараже и за книжными полками — мисс Тайнс совершенно не могла поместить их туда за те секунды — пусть даже минуты, — которые успела провести в доме.

Флэр замотал головой:

— Уэнди Тайнс вломилась под предлогом как минимум не слишком убедительным. Свет в окне? Какое-то движение? Я вас умоляю! К тому же она имела возможность и серьезную причину подбросить улики. Более того, знала: дом вскоре обыщут. Это хуже, чем просто незаконно добытые свидетельства. Все найденное следует исключить из дела.

— Уэнди Тайнс — частное лицо.

— …что в данном случае не дает ей права поступать как угодно. Она легко могла подбросить и ноутбук, и фотографии.

— Подобные аргументы надо приводить присяжным.

— Ваша честь, доказательный материал предвзят до нелепости. Мисс Тайнс, по ее собственным словам, совсем не частное лицо. Я несколько раз спросил ее о характере отношений с офисом прокурора, и она признала: действовала как его агент.

Ли Портной побагровел:

— Абсурд! Что же теперь — каждого репортера, который освещает расследования, считать представителем закона?

— Уэнди Тайнс, по ее же признанию, сотрудничала — причем тесно — с вашим офисом, господин Портной. Можем обратиться к стенограмме, где упомянуты и присутствие полицейского на месте событий, и связь с офисом прокурора.

— Это еще не приравнивает ее к сотрудникам прокуратуры.

— Господин Портной сейчас осознанно играет словами. Без Уэнди Тайнс его служба не завела бы на моего клиента никакого дела, а оно — вообще все преступления, в которых обвиняют Дэна Мерсера, — исходит из устроенной мисс Тайнс попытки провокации. Ордер не выписали бы без ее участия.

Портной пересек зал.

— Ваша честь, даже если мисс Тайнс ознакомила нас с ситуацией, не считать же после этого любого активного свидетеля или заявителя агентом…

— Я услышала достаточно, — объявила Лори Говард и ударила судейским молоком. — Свое решение озвучу завтра утром.

ГЛАВА 2

— Н-да, — сказала Уэнди в коридоре, — дело дрянь.

— Ерунда, в некотором смысле все очень даже неплохо, — успокоил ее Портной, но совсем неубедительно.

— Это в каком?

— Слишком громкий процесс — улик из таких не выкидывают. — Он махнул рукой в сторону адвоката: — Пока Флэр лишь продемонстрировал нам, как будет строить защиту.

Неподалеку журналист с конкурирующего канала брал интервью у Дженны Уилер. Та продолжала поддерживать бывшего мужа и называть все обвинения ложными. Такое упорство — достойное восхищения и, на взгляд Уэнди, наивное — превращало ее в изгоя.

Чуть дальше в окружении нескольких восторженных репортеров стоял Флэр Хикори. Адвоката любили — как и сама Уэнди, когда делала сюжеты о процессах с его участием. Своим экстравагантным поведением Флэр превращал заседания в шоу, но, испытав его вопросы на себе, она поняла, насколько эта экстравагантность сродни жестокости.

Уэнди нахмурилась:

— Хикори, похоже, не считает меня дурочкой.

Адвокат рассмешил лебезивших перед ним журналистов и отправился было дальше, когда к нему подошел Эд Грейсон.

— Ой-ей, — напряглась Уэнди.

— В чем дело?

Чуть заметным кивком она показала в нужную сторону. Грейсон — крупный мужчина с коротко подстриженными седоватыми волосами — встал напротив Флэра — оба схлестнулись взглядами — и начал медленно приближаться, вторгаясь в личное пространство. Адвокат не отступал.

Портной сделал в их сторону несколько шагов и окликнул:

— Мистер Грейсон!

Между лицами противников оставалось лишь несколько дюймов, когда Грейсон повернул голову на голос и уставился на Портного. Тот спросил:

— Все в порядке?

— Все прекрасно.

— Мистер Хикори?

— Все чудненько, советник. Мило беседуем.

Грейсон пристально посмотрел на Уэнди, и взгляд этот ей снова не понравился.

— Ну, если мы закончили… — подсказал Хикори, затем, не услышав ничего в ответ, развернулся и зашагал дальше, а Грейсон подошел к Уэнди и Портному, который тут же полюбопытствовал:

— Вам чем-то помочь?

— Нет.

— Могу я спросить, о чем вы беседовали с мистером Хикори.

— Спросить можете. — Грейсон снова глянул на Уэнди: — Думаете, судья поверила в ваши сказки, мисс Тайнс?

— Это не сказки.

— Но и не совсем правда, ведь так?

Не проронив больше ни слова, он удалился.

— Что это было, черт возьми? — удивилась Уэнди.

— Понятия не имею, — ответил Портной. — Однако о нем беспокоиться не стоит. И о Флэре тоже — хороший адвокат, но в этом туре ему не выиграть. Езжайте домой, выпейте немного — все будет в порядке.

Домой Уэнди не поехала — вместо этого отправилась в городок Секокус, что в Нью-Джерси, в свою телестудию, выходившую окнами на спорткомплекс «Мидоу-лэндз»; вид на истерзанное вечной стройкой болото ее всегда удручал. Она включила компьютер и обнаружила письмо от своего босса Вика Гаррета — наверное, самое длинное из когда-либо им написанных: «Срочно ко мне».

Часы показывали половину четвертого. Ее сын Чарли, старшеклассник, уже должен был вернуться из школы, которая находилась в Касселтоне. Уэнди позвонила ему на мобильный — домашний он игнорировал. После четвертого гудка Чарли ответил привычным:

— Чего?

— Ты дома?

— Ага.

— Чем занят?

— Ничем.

— Что-нибудь задали?

— Немного.

— Сделал?

— Успею еще.

— А почему не сейчас?

— Там ерунда — минут на десять.

— О том и речь: раз немного, сделай — и свободен.

— Потом.

— А сейчас чем занят?

— Ничем.

— Так чего ждать? Зачем тянуть?

Новый день — старая история. Наконец Чарли пообещал, что «сейчас займется». Это означало: «Если скажу „сейчас займусь“, может, отстанешь».

— Приеду часов в семь. Захватить китайской еды?

— В «Бамбуковом домике».

— Хорошо. В четыре покорми Джерси.

Так звали их собаку.

— Ладно.

— Не забудь.

— Угу.

— И домашнюю работу сделай.

— Пока.

Пик-пик-пик.

Уэнди тяжело вздохнула. Семнадцатилетний Чарли — сплошная головная боль. Их охота на место в университете — а этой битве родители из пригородов отдавали себя с таким остервенением, какому тиранам третьего мира еще поучиться, — завершилась зачислением в колледж Франклина и Маршалла в Ланкастере, штат Пенсильвания. Чарли, как любого тинейджера, грядущие перемены страшили и нервировали, но мать переживала куда сильнее. Ее вечная головная боль, ее чудесный капризный сын был для Уэнди всем. Вот уже двенадцать лет они жили только вдвоем — затерянные в огромном белом пригороде мать-одиночка с единственным ребенком. Как водится с детьми, годы летели быстро. Отпускать Чарли Уэнди не хотела. Теперь каждый вечер, хотя делала так с его четырехлетия, она глядела на это невыносимое и совершенное создание и мечтала: «Вот бы время для него застыло — в этом самом возрасте, чтобы ни на день старше или младше; пускай замрет здесь и сейчас, и мой чудесный мальчик пробудет со мной хотя бы еще чуть-чуть».

Потому что совсем скоро ее ждало одиночество.

На экране всплыло новое сообщение — снова от шефа, Вика Гаррета: «Какое слово во фразе „срочно ко мне“ требует пояснений?»

«Иду», — напечатала она и нажала кнопку «отправить».

Кабинет Вика находился в конце коридора, а потому бессмысленная переписка только нервировала, но в таком уж мире мы живем. Даже дома Уэнди часто общалась с сыном через Сеть. Когда не хватало сил крикнуть, она набирала «Иди спать», или «Выпусти Джерси», или всегда актуальное «Хватит торчать за компьютером, почитай книжку».

Уэнди забеременела в девятнадцать лет на втором курсе в Университете Тафтса. Как-то на вечеринке в кампусе она перебрала и завела знакомство — подумать только! — со спортсменом, начинающим квотербеком Джоном Морроу, человеком, который, по ее личным понятиям, идеально подпадал под описание «не мой тип». Уэнди мнила себя настоящим либералом и андеграундной журналисткой, носила черное и обтягивающее, слушала только альтернативный рок, посещала состязания по поэтическому слэму[5] и выставки Синди Шерман.[6] Но не в роке, стихах или выставках сердце нашло отраду, а — поди его пойми! — в роскошном спортсмене. Поначалу все было не всерьез: разговаривали, зависали вместе, не то чтобы встречались, но и не то чтобы не встречались. А примерно через месяц она обнаружила, что беременна.

Уэнди, женщина самых современных взглядов, приняла решение, к которому ее готовили всю жизнь: как поступить — дело ее, и ничье больше. Третий курс, начало успешной журналистской карьеры — обстоятельства сложились самые неподходящие, но как раз поэтому не оставили места раздумьям. Она позвонила Джону:

— Надо поговорить.

Тот явился в ее комнатушку, послушно сел в кресло-мешок (очень комично, когда громада ростом в шесть футов и пять дюймов пытается принять если не удобное, то хотя бы устойчивое положение), понял по голосу Уэнди: дело нешуточное — и, удерживая равновесие, придал лицу серьезное выражение, отчего стал похож на ребенка, изображающего взрослого.

— Я беременна, — объявила она и приступила к речи, которую репетировала два дня подряд: — Как быть дальше — решу сама и надеюсь, мое решение ты примешь с уважением. — Уэнди говорила старательно ровным голосом, расхаживая по комнатке, не глядя на Джона. Закончила же свое выступление благодарностью за то, что он посетил ее этим вечером, и пожелала ему всего самого хорошего. А потом отважилась мельком на него посмотреть. В тот самый момент он поднял на нее полные слез глаза — чистейшие из всех, какие только встречала, — и сказал:

— Но ведь люблю тебя.

Вместо того чтобы рассмеяться, она разревелась. Джон выскользнул из этого чертова кресла, встал на колени и, не сходя с места, сделал ей предложение.

Как бы кто ни сомневался, сколько бы ни говорили, мол, у такой пары нет шансов, они поженились и следующие девять лет прожили счастливыми людьми. Джон был нежным, заботливым, любящим мужем — потрясающим, смешным, умным, внимательным; ее родной душой во всех смыслах этих двух слов. На следующем курсе родился Чарли. Два года спустя наскребли денег и внесли первый платеж за домик на одной из шумных улиц Касселтона. Уэнди устроилась на местное телевидение, Джона вскоре ждала степень по психологии — все шло своим чередом.

Как вдруг в одно мгновение его не стало. В их домике теперь жили лишь Чарли, сама Уэнди и пустота под стать той, что поселилась в ее душе.

Она постучала в дверь Вика и заглянула внутрь:

— Звонил?

— Слышал, тебе как следует вставили в суде, — ответил шеф.

— Вот это настоящая поддержка. Ради нее тут и работаю.

— Нужна поддержка — купи бюстгальтер.

— Сам понимаешь: шутка нелепая.

— Понимаю. Получил твою записку… поправка: массу однообразных записок с жалобами на задания.

— Открытие лавки травяных чаев и модный показ галстуков ты называешь заданиями? Дай что-нибудь хоть немного похожее на настоящую работу.

— Постой-постой… — Вик поднес к уху раскрытую ладонь. Он был некрупным мужчиной (если не считать огромного круглого живота) с лицом хорька, причем хорька безобразного.

— В чем дело?

— Это вот ты сейчас возмущалась несправедливым отношением к горячим штучкам в мужской профессии? По-твоему, я вижу в тебе только привлекательную картинку?

— А возмущение даст мне задание получше?

— Нет. Ищи другой способ.

— Блеснуть в кадре глубоким декольте?

— Мне нравится ход твоих мыслей, однако сейчас правильный ответ: признание Дэна Мерсера. Нужен герой, поймавший больного педофила, а не журналистка, чья самонадеянность помогла ему выйти на свободу.

— Помогла выйти на свободу?

Вик пожал плечами:

— Без меня полиция вообще не знала бы о Дэне Мерсере. — Он изобразил игру на скрипке. — Тут пускаем драматичную музычку…

— Не будь скотиной.

— А давай позовем пару твоих коллег — душевно обнимитесь, возьметесь за руки, споете скаутскую костровую для поднятия духа, а?

— Можно. После того как удовлетворите друг друга.

— Ой-ей-ей.

— Известно, где прячется Мерсер?

— Не-а. Его уже две недели никто не видел.

Уэнди задумалась, как поступить дальше. Дэн Мерсер, которого грозили убить, переехал, однако до этого дня не пропускал ни одного заседания суда. Она уже хотела спросить, не организовать ли слежку, но тут зажужжал интерком. Вик поднял палец, прося тишины, нажал кнопку связи.

— Что?

— К вам Марша Макуэйд, — негромко проговорила секретарша.

Замолчали.

Макуэйд жила в одном городке с Уэнди, меньше чем в миле от нее. Три месяца назад дочь Марши — Хейли, которая училась с Чарли в одной школе, — выбралась, как предполагали, через окно спальни и с тех пор пропала.

— Какие-то подвижки в деле ее дочери? — спросила Уэнди.

Вик покачал головой:

— Абсолютно никаких.

А это, само собой, гораздо хуже.

Недели две-три исчезновение Хейли Макуэйд было новостью номер один: «Похищение? Побег из дома?». Экстренные выпуски, бегущие строки, комментарии третьесортных экспертов с их догадками о том, что могло произойти с девочкой-подростком. Но ни одна история, даже самая сенсационная, долго без топлива не протянет. Видит Бог, телевидение старалось: обсосали все слухи от сексуального рабства до сатанинских культов, однако для журналистов отсутствие новостей — это плохие новости. В нашем жалком объеме внимания можно винить СМИ, но чему остаться в эфире на самом-то деле решают зрители. Люди смотрят: об истории рассказывают, нет, — каналы ищут новую яркую игрушку, которая увлекла бы непостоянную публику.

— Поговорить с ней? — спросила Уэнди.

— Я сам. Надо отрабатывать большую зарплату, — сказал Вик и знаком выпроводил ее из кабинета.

В конце коридора она обернулась — Марша Макуэйд как раз подходила к двери Вика. Уэнди не знала ее лично, но несколько раз видела — то в «Старбаксе», то в видеомагазине, то у школы, когда забирала детей. Банально было бы сказать, что бойкая мамаша — из тех, которые ни на секунду не сводят глаз с ребенка, — постарела лет на десять. Она и не постарела — выглядела на свои годы, оставалась привлекательной, вот только ее движения будто стали медленными, а лицо окаменело. Марша повернула голову, заметила Уэнди — та кивнула, — ответила слабой улыбкой и вошла к Вику.

Уэнди села за свой стол, взяла телефон, подумала о Марше Макуэйд, безупречной матери, ее славном муже, чудесной семье и о том, как просто и быстро та всего лишилась — о том, как просто и быстро такое можно потерять.

Потом набрала Чарли.

— Чего?

От привычно недовольного тона ей стало спокойнее.

— Домашнюю работу сделал?

— Сейчас.

— Ладно. Так привезти еды из «Бамбукового домика»?

— Да вроде уж обсуждали.

Оба повесили трубки.

Уэнди уселась поудобнее, закинула ноги на стол, вытянула шею и посмотрела в окно на тошнотворно уродливый ландшафт.

Снова зазвонил телефон.

— Ало?

— Уэнди Тайнс?

Она мгновенно опустила ноги на пол.

— Да.

— Это Дэн Мерсер. Нам надо встретиться.

ГЛАВА 3

Уэнди немного помолчала.

— Нам надо встретиться, — повторил Дэн Мерсер.

— А я для вас не слишком стара? У меня уже менструации, грудь…

Она будто бы расслышала вздох.

— Какая же вы циничная.

— Зачем звоните?

— Вам стоит кое-что узнать.

— Например?

— Например, все в моем деле совсем не так, как кажется.

— Вы — мерзкий больной извращенец, которому еще хватило наглости нанять адвоката. Вот что мне кажется.

Однако в ее голосе проскользнула едва уловимая неуверенность. Означало ли это, что у нее был повод для сомнений? Уэнди постоянно убеждалась и на личном, и на профессиональном опыте. А вот ее так называемая женская интуиция обычно безбожно врала.

— Алло?

Уэнди молчала.

— Меня подставили.

— Кто бы мог подумать. Погодите-ка, запишу, потом срочно отдам продюсеру — пусть сейчас же поставит бегущей строкой: «Экстренная новость: извращенец заявил, что его подставили».

Молчание. На мгновение Уэнди испугалась, что Дэн повесил трубку. «Глупо так срываться. Веди себя спокойно, доброжелательно, поговори с ним, добудь информацию. А повезет — поймай на лжи».

— Дэн?

— Это была ошибка.

— Я слушаю. Вы говорите, подставили?

— Ладно, мне пора.

Она хотела возразить, обругать себя за чрезмерный сарказм, однако почувствовала, что тут пахнет банальной манипуляцией. Это танго Уэнди уже танцевала, причем не раз с тех пор, как брала у Дэна интервью о его работе в приюте — за год до того, как устроила западню с камерой. Ей не хотелось увязать в деле еще сильнее, но и отпускать Мерсера просто так — тоже.

— Вообще это вы мне позвонили.

— Знаю.

— Итак, я готова слушать.

— Давайте встретимся.

— Я не в восторге от такой идеи.

— Тогда забудьте.

— Ну хорошо, Дэн, сделаем по-вашему. Поговорим в суде.

Тишина.

— Дэн?

— А ведь вы даже не догадываетесь…

Его шепот серьезно встревожил Уэнди.

— О чем?

Она услышала то ли всхлип, то ли смешок — по телефону не разберешь, — сильнее ухватила трубку и стала ждать.

— На случай если вдруг надумаете — сообщу вам о месте по электронной почте. Завтра в два. И приходите одна. Не захотите — ну что ж, рад знакомству, и до свидания. — Дэн дал отбой.

У шефа было открыто. Уэнди быстро заглянула к нему. Вик разговаривал по телефону. Он поднял палец: мол, одну минуту, — потом буркнул:

— Ладно, пока.

— Дэн Мерсер вышел на связь.

— Звонил тебе?

— Да.

— Когда?

— Только что.

Вик откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на пузе.

— Значит, уже рассказал?

— Говорит, его подставили, предлагал встречу, — начала Уэнди, но тут поймала на себе многозначительный взгляд. — А что? Что значит «уже рассказал»?

— Лучше сядь, — вздохнул Вик.

— Ой-ей.

— Вот именно — ой-ей.

Она села.

— Судья объявила решение. Из дела убирают найденные в доме улики, а из-за предвзятости прессы и наших передач еще и снимают все обвинения.

Уэнди похолодела.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

Вик молчал. Она закрыла глаза, чувствуя, как сжимается вокруг мир, и поняла, почему Дэн был так уверен в их встрече.

— Что теперь?

Шеф по-прежнему глядел молча.

— Я уволена?

— Угу.

— Вот так запросто?

— А чего тут — экономический кризис. Большие боссы так и так сокращают людей. — Он пожал плечами: — Кого, если не тебя?

— Я много кого могу предложить.

— Я тоже. Только среди них нет неликвидного товара. Прости, дорогая. Отдел кадров оформит документы. Вещи соберешь сегодня — в здание тебя уже не пустят.

Уэнди поднялась — шатко, оцепенело.

— Ты хотя бы боролся за меня?

— Борюсь я, когда есть шанс победить, а иначе какой смысл?

Она подождала. Вик изобразил бурную деятельность, затем, не поднимая глаз, спросил:

— Ждешь трогательного прощания?

— Нет, — ответила Уэнди. Потом добавила: — Почти.

— На встречу с Мерсером пойдешь?

— Да.

— Помни о мерах предосторожности.

Уэнди вымученно улыбнулась:

— Надо же — прямо как мама сказала, когда я пошла в колледж.

— Насколько мне известно, ты ее не послушала.

— Верно.

— Раз ты тут не работаешь и нам уже никто, официально советую держаться подальше от Дэна Мерсера.

— А неофициально?

— Найдешь способ его прищучить — что ж, на прежнее место героев брать проще, чем неудачников.

Дома ударила тишина, однако это еще ничего не значило. В свое время родители Уэнди по музыке, которая ревела в ее бумбоксе, понимали: дочь у себя в комнате. Нынешние дети носят на голове наушники, либо втыкают «капельки» или как они там еще называются и ходят с ними круглые сутки семь дней в неделю. Поэтому она не сомневалась: сын — за компьютером, слуховые каналы плотно закупорены; дом вспыхнет — не обратит внимания.

И все же крикнула во весь голос:

— Чарли!

Тот не ответил. Как не отвечал уже года три.

Она налила себе гранатовой водки с долькой лайма и упала в потертое кресло. Любимое место Джона. Да, идею оставить этот предмет и выпивать в нем после работы, наверное, назвали бы жутковатой, однако Уэнди находила здесь нелегкое, но утешение.

Раньше мучили мысли: где с ее-то зарплатой взять чертовы деньги на колледж сыну? Теперь проблема исчезла: нигде. Она сделала глоток, посмотрела в окно и задумалась, как быть дальше. На работу сейчас никого не брали, тем более, как тактично заметил Вик, неликвидный товар. Попробовала представить, чем еще могла бы заняться, но быстро поняла: других хорошо продаваемых навыков у нее нет. Небрежная, неорганизованная, вспыльчивая Уэнди не была командным игроком, а в своей характеристике с работы обнаружила бы: «Не умеет работать в команде и налаживать контакт с коллегами». Для журналиста, ведущего расследования, — отличное качество. Почти для всех других профессий — нет.

Среди почты она увидела третье письмо от Арианы Насбро и тут же ощутила резь в животе. Затряслись руки. Конверт не стоило даже открывать — два месяца назад Уэнди прочла первое послание, и ее чуть не стошнило. Двумя пальцами, словно от него смердело (а если подумать, то так и было), она отнесла письмо на кухню и сунула на дно мусорного ведра.

Слава Богу, Чарли никогда не разбирал почту, хотя кто такая Ариана Насбро, конечно, знал. Двенадцать лет назад эта женщина убила его отца.

Уэнди поднялась наверх, постучала в дверь к сыну — тот, само собой, не ответил — и заглянула внутрь.

Чарли недовольно стащил с головы наушники:

— Чего?

— Домашнюю работу сделал?

— Почти начал.

Он заметил сердитый взгляд и поспешил улыбнуться. От этой улыбки — совсем как у отца — ей всякий раз делалось больно. Уэнди уже хотела насесть на сына: почему сразу не сделал работу, — но, если подумать, какой смысл? Ни к чему размениваться на пустяки, когда время их общей жизни стремительно тает. Совсем скоро она будет одна.

— Покормил Джерси?

— А-а…

Уэнди закатила глаза.

— Ладно, я сама.

— Мам?

— Что?

— Еду из «Бамбукового домика» привезла?

Ужин. Совсем забыла.

Сын тоже закатил глаза, передразнивая мать.

— Не выделывайся. — Она думала рассказать ему плохие новости не сразу, подождать удобного случая, но неожиданно для себя сообщила: — А меня уволили.

Чарли ничего не сказал — просто посмотрел.

— Слышишь?

— Да. Хреново.

— Угу.

— Хочешь, заберу заказ из «Домика»?

— Забери.

— Только платишь все равно ты, идет?

— Да, заплачу, пока могу. Уж как-нибудь.

ГЛАВА 4

Марша и Тэд Макуэйд подошли к залу средней школы Касселтона ровно в шесть. Для них не нашлось бы слов точнее, чем избитые «жизнь продолжается», а тем вечером, хотя с исчезновения Хейли прошло девяносто три дня, давали премьеру школьной постановки «Отверженных», где их вторая дочь, Патрисия, играла четвертую прохожую, шестую студентку и — за роль сражались — вторую проститутку. Узнав об этом, Тэд — еще в той жизни, до пропажи Хейли — немедленно начал шутить о том, с какой гордостью расскажет друзьям, что его четырнадцатилетняя дочь станет проституткой номер два. Но это было давно — в другом мире, в другое время, с другими людьми.

Когда они вошли, в зале зашептались. Никто не знал, как себя вести. Марша заметила неловкость.

— Пойду попью.

— А я займу места, — кивнул Тэд.

Она вышла в коридор, ненадолго задержалась у фонтанчика, затем свернула налево. Неподалеку уборщик тер шваброй пол — он был в наушниках, покачивал головой под ему одному слышную музыку и даже если заметил Маршу, то виду не подал.

Поднялась на третий этаж. Лампы здесь горели слабее. Эхо шагов разносилось в тишине здания, которое днем переполняли жизнь и энергия. Нет места более нереального, пустого и пустынного, чем школьный коридор вечером.

Марша оглянулась, никого не увидела и торопливо зашагала к своей цели.

Средняя касселтонская была большой школой: почти две тысячи детей четырех лет обучения. Поначалу цельное четырехэтажное здание, как и большинство подобных в городах с постоянно растущим населением, в итоге превратилось в собрание пристроек. Приращения к некогда красивым кирпичным стенам показывали, что директоров больше волновала практичность, чем красота; архитектурный винегрет из кубиков, «Лего» и игрушечных бревнышек будто построил ребенок.

Прошлым вечером в жуткой тишине дома Макуэйдов Тэд, ее чудесный муж, рассмеялся — рассмеялся по-настоящему впервые за девяносто три дня. Голос прозвучал кощунственно. Тэд немедленно себя оборвал — хохот стал всхлипом. Марша хотела помочь, как-то успокоить измученного и любимого человека, но просто не сумела.

Дети — Патрисия и Райан — внешне справлялись неплохо; в таком возрасте ко всему приспосабливаешься легче. Она пробовала думать лишь о них, отдавать им все свое тепло, все внимание, однако тоже не сумела. Кто-то решил бы: ей слишком больно. Но дело было не только в этом. Марша забросила детей, потому что ее единственной заботой, исключительной целью оставалась Хейли и желание вернуть девочку, а там наверстала бы и с Патрисией, и с Райаном.

Родная сестра Марши, Мэрили из городка Грейт-Нек, известная любительница давать советы, однажды набралась наглости заявить: «Займись мужем и детьми, и хватит упиваться своим горем». Услышав «упиваться», Марша очень захотела влепить ей пощечину и тоже дать совет думать лучше о своей семейке — о сыне Греге, который принимает наркотики, о муже Хэле, который, говорят, похаживает налево — и заткнуть пасть. Она хотела сказать: «Патрисия и Райан переживут, а вообще знаешь что, Мэрили? Им станет легче не от того, что мать правильно подготовит Райану сачок для лакросса или подберет для костюма Патрисии нужный оттенок серого. Нет, прийти в себя им поможет только возвращение сестры. Лишь когда та будет дома — и ни минутой раньше, — у всей семьи появится шанс спокойно жить дальше».

Горькая правда была в том, что Марша не разыскивала Хейли дни напролет. Она пыталась, но страшное изнеможение постоянно брало над ней верх. По утрам не возникало желания вставать с постели, руки и ноги наливались свинцом. Даже сейчас это странное паломничество по коридору стоило больших усилий.

Девяносто три дня.

Шкафчик Хейли виднелся издалека. Вскоре после ее исчезновения друзья начали украшать железную дверцу — так у обочин дорог, где кто-то погиб, устраивают алтари; все залепили фотографиями, засохшими цветами, крестиками и записками «Возвращайся, Хейли!», «Нам тебя не хватает», «Ждем», «Мы тебя любим».

Марша встала у шкафчика, оглядела его, протянула руку, тронула кодовый замок и подумала, сколько раз так же протягивала руку Хейли, доставала книги, закидывала на дно свой рюкзачок, вешала пальто, болтая при этом с подружкой о лакроссе или о мальчике, в которого влюбилась.

Марша повернула голову на шум и увидела, как из своего кабинета выходит директор Пит Зекер, а с ним еще несколько человек — по-видимому, родители школьников. Впрочем, никого из них она не знала. Все молчали. Пит протянул ладонь, но руку ему никто не пожал — вместо этого незнакомцы торопливо зашагали к лестнице; он проводил их взглядом, покачал головой и тут заметил Маршу.

— Марша?

— Привет.

Пит Зекер был хорошим директором — на удивление открытым к общению, готовым нарушать правила и мотать нервы учителям, если видел в том пользу для учеников. Он вырос здесь же, в Касселтоне, ходил в эту самую школу, а с получением нынешней должности сбылась мечта всей его жизни.

Пит подошел ближе.

— Не мешаю?

— Вовсе нет, — с трудом улыбнулась Марша. — Все так смотрели, что решила ненадолго сбежать.

— Видел генеральную репетицию. Патрисия играла великолепно.

— Рада слышать.

Пит кивнул. Оба посмотрели на шкафчик. Марша заметила наклейку с надписью «Команда Касселтона по лакроссу» и двумя скрещенными сачками — такая же висела на заднем стекле ее машины.

— Те двое родителей приходили по какому-то делу?

— По личному, — ответил Пит с вежливой улыбкой.

— А, понимаю.

— Сказать ничего не могу. Могу только допустить — чисто гипотетически.

Марша выжидающе молчала.

— Вот вы в старших классах выпивали?

— Я была, в общем, хорошей девочкой, — сказала она и чуть не добавила «как Хейли». — Хотя пиво тайком — случалось.

— И где брали?

— Пиво? Дядя моего соседа держал винный магазинчик. А вы?

— Мне доставал друг, который выглядел старше своих лет, Майкл Винд. Знаете, из тех, что начинают бриться уже в шестом классе. Вот он и покупал. Сейчас так бы не вышло — везде спрашивают документы.

— А при чем тут — гипотетически — те двое?

— Люди думают, что дети показывают в магазинах поддельные удостоверения. Бывает, конечно, но я за все годы и пяти таких карточек не отобрал. А пить стали гораздо больше.

— Тогда где достают?

Пит посмотрел туда, где недавно стояла пара.

— У родителей.

— В смысле таскают из домашнего бара?

— Если бы. Фамилия тех двоих — чисто гипотетически — Милнеры. Хорошие люди. Он страховой агент в городе, она держит бутик в Глен-Роке; четверо детей, двое учатся тут, старший играет в бейсбольной команде.

— И?..

— Вечером в пятницу эти милые заботливые родители купили кег и закатили вечеринку для его команды у себя в подвале. Двое мальчишек напились и забросали яйцами дом третьего, а один употребил столько, что ему едва не промыли желудок.

— Стоп. Пиво купили родители?

Пит кивнул.

— Вот вы о чем говорили.

— Именно.

— И как они себя оправдывали?

— Почти как все: мол, дети в любом случае напьются, так пусть хоть в безопасном месте. Милнеры не хотели, чтобы мальчишки ехали в Нью-Йорк или куда похуже, вели потом, не дай Бог, машину пьяными… Потому и разрешили квасить в подвале — в четырех стенах, где много не натворишь.

— В общем-то разумно.

— А вы бы так поступили?

Марша подумала.

— Нет. Но в прошлом году мы возили Хейли и ее подругу в Тоскану и там, на виноградниках, дали им вина. Думаете, зря?

— В Италии это не противозаконно.

— Не вижу большой разницы.

— Так, по-вашему, те родители правы?

— Страшно не правы. Да и что за оправдание такое — самим купить детям выпивку? Это уже далеко не просто желание создать детям безопасную обстановку. Это — желание быть клевыми и крутыми предками: приятелями — в первую очередь, а родителями — во вторую.

— Согласен.

— С другой стороны, — сказала Марша, взглянув на шкафчик, — не мне давать им советы.

Директор промолчал.

— Пит?

— Да?

— Что говорят?

— Не совсем понимаю…

— Еще как понимаете. Что говорят — Хейли похитили, или сама сбежала?

Он снова ничего не сказал — было видно: раздумывает.

— Давайте, как есть. А не как мне хочется.

— Да, конечно.

— Итак?

— Сейчас, соберусь с духом.

В коридорах уже развесили плакаты. Близился ежегодный бал, потом выпуск. Пит перевел взгляд на шкафчик. Она посмотрела туда же, заметила фотографию и застыла. Тэд, Хейли, Патрисия, Райан — вся семья, кроме нее самой, — рядом с Микки-Маусом в парке «Дисней уорлд». Снимала Марша, на айфон Хейли — розовый корпус с фиолетовым цветком-наклейкой. Небольшие каникулы устроили за три недели до исчезновения дочери. Даже версию, что кто-то из встреченных во время поездки преследовал девочку до самого дома, полицейские прощупали, но никаких следов не нашли. Марша помнила, какой счастливой была Хейли, да и остальные тоже — на несколько дней они оставили все заботы и веселились, как дети. А снимок сделали случайно: обычно к персонажам тянулись очереди на полчаса — из малышей с блокнотами для автографов, куда им ставили штампики, — но тут в Эпкоте, одной из частей парка, Хейли увидела совершенно свободного Микки-Мауса, заулыбалась, схватила под руки брата с сестрой и позвала:

— Идем сфоткаемся!

Марша настояла на том, что снимет сама, и с тех пор не забывала, какая волна чувств накатила на нее при виде семьи — всего своего мира, — счастливой, дружно стоящей вокруг Микки. Теперь она смотрела на фотографию, вспоминала тот идеальный миг и не сводила глаз с обезоруживающей улыбки Хейли.

— Думаешь, будто знаешь ребенка, — начал Пит Зекер. — А у них у всех тайны.

— Даже у Хейли?

Он развел руками.

— Посмотрите, сколько шкафчиков. Пусть я говорю очевидные вещи, но за каждым — ребенок со своими мечтами и надеждами, ребенок, который переживает тяжелый, сумасшедший период. Подростковый возраст — война с трудностями, воображаемыми и реальными: в общении, учебе, спорте. А при этом ты еще меняешься, кипят гормоны. И все эти шкафчики, все эти непростые личности заперты тут по семь часов в день. Моя специальность — физика. Глядя на них, я представляю атомы в замкнутом раскаленном пространстве и то, с какой силой они рвутся наружу.

— Так вы думаете, Хейли сбежала?

Пит Зекер не отрываясь смотрел на фотографию из «Дисней уорлда» и, казалось, видел только обезоруживающую улыбку девочки. Потом повернул голову, и Марша увидела слезы.

— Нет, вряд ли она сбежала. По-моему, с ней что-то стряслось. Плохо дело.

ГЛАВА 5

Проснувшись утром, Уэнди первым делом включила печь для панини[7] — так было модно называть сандвичный тостер, или, если совсем просто, гриль фирмы «Джордж Форман». Это устройство быстро стало самой нужной вещью в доме — Уэнди и Чарли питались почти одними только панини. Между ломтиками цельнозернового хлеба из «Трейдер Джо»[8] она положила кусочки бекона, сыра и опустила уже горячую крышку.

Как обычно по утрам, Чарли с грохотом скатился по лестнице — настоящий перекормленный скаковой конь в подковах, — не сел, а рухнул за кухонный стол, мгновенно заглотил бутерброд и спросил:

— Когда на работу?

— Нет у меня работы. Нет со вчерашнего дня.

— Точно. Забыл.

Подростковый эгоизм. Впрочем, в подобные моменты он даже очаровывал.

— Отвезешь меня в школу?

— Конечно.

Утренняя пробка у касселтонской школы, когда родители привозили детей, была невообразимо плотной. Иногда эти поездки выводили Уэнди из себя, а иногда оказывались единственной возможностью поговорить с сыном, узнать, о чем тот думает — не напрямую, конечно, но если слушать внимательно, понять удавалось немало. Впрочем, тем утром Чарли всю дорогу с кем-то переписывался — сидел, уткнувшись в крохотный наладонник, молчал, только пальцы мелькали над кнопками. Вышел он, тоже продолжая строчить.

— «Спасибо, мама!» — крикнула вдогонку Уэнди.

— Да, извини.

Свернув в переулок, Уэнди заметила напротив своего дома машину, сбросила скорость, припарковалась и пристроила мобильный поближе. Ждать неприятностей было неоткуда, хотя кто его знает. Потом набрала 911, положила палец на кнопку вызова и вышла.

У заднего бампера на корточках сидел человек.

— Колесо бы подкачать, — сказал он.

— Чем могу помочь, мистер Грейсон?

Эд Грейсон, отец одной из жертв, встал, отряхнул руки и прищурился на солнце.

— Я заезжал к вам на телевидение. Говорят, уволили?

Уэнди промолчала.

— И видимо, из-за решения судьи.

— Мистер Грейсон, чем я могу вам помочь?

— Хочу извиниться за то, что сказал вчера на слушаниях.

— Принято.

— А если у вас есть минутка, мне очень хотелось бы с вами поговорить.

После того как они вошли в дом и Эд Грейсон отказался от предложения что-нибудь выпить, Уэнди села за кухонный стол и стала ждать. Гость еще немного покружил, потом внезапно придвинул стул и тоже сел — совсем рядом, меньше чем в метре от нее.

— Во-первых, еще раз хочу принести свои извинения.

— Не нужно. Я понимаю ваши переживания.

— Правда?

Уэнди промолчала.

— Моего сына зовут Э-Джей — то есть, само собой, Эд Джуниор. Он рос счастливым ребенком. Любил спорт, особенно хоккей. Вот я — я про хоккей вообще ничего не знаю, все детство только баскетбол. А моя жена, Мэгги, из Квебека, у нее вся семья играет. Там хоккей в крови. Ну и я увлекся — ради сынишки. Вот только теперь… теперь Э-Джей потерял интерес к спорту. Ведешь его на каток — истерики закатывает, из дома выходить не хочет.

Эд Грейсон замолчал, посмотрел вдаль.

— Мне очень жаль, — сказала Уэнди.

Ответа не последовало. Тогда она решила сменить тему:

— О чем вы говорили с Флэром Хикори?

— Его клиента уже две недели никто не видел.

— И?

— И я попробовал узнать, где он может быть. Но Хикори не сказал.

— Вас это удивило?

— Нет. Не очень.

Снова наступила пауза.

— А я-то чем могу помочь?

Грейсон стал теребить часы. «Таймекс». На эластичном ремешке — отец Уэнди в свое время носил похожий; от него еще оставался красный след на запястье. Надо же какие мелочи всплывают в памяти, а ведь со смерти отца прошло уже столько лет.

— Та программа… — начал Эд Грейсон. — Вы целый год ловили педофилов, а почему?

— Что «почему»?

— Почему именно педофилов?

— Какая разница — кого?

Он улыбнулся шутке, но очень вяло:

— Ну а все-таки?

— Ради рейтинга, наверное.

— Это понятно. Но была и другая причина, разве нет?

— Мистер Грейсон…

— Просто Эд.

— Давайте все же на вы. Прошу — переходите к делу.

— Я знаю, что произошло с вашим мужем.

Вот так вот. Уэнди начала закипать, но промолчала.

— Вышла. Ариана Насбро на свободе.

Уэнди поморщилась от звука этого имени.

— Я знаю.

— Думаете, произошло исцеление?

Она вспомнила письма и то, как ее едва не выворачивало от одного их вида.

— Не исключено, конечно, — продолжил Грейсон. — Я сам знаю людей, которые завязали на такой же стадии, как у нее. Но для вас-то это ничего не меняет, так?

— Не ваше дело.

— Верно. А вот Дэн Мерсер — мое. У вас ведь сын?

— Тоже не ваше дело.

— Люди вроде Дэна… Точно одно: такие не меняются. — Он подсел ближе и склонил голову набок. — Так не в этом ли причина?

— Причина чего?

— Того, что вы ловили педофилов. Вот алкоголики могут завязать. А с педофилами все проще — у них нет шансов исправиться, а значит, и получить прощение.

— Пожалуйста, мистер Грейсон, не устраивайте сеанс психоанализа. Вы обо мне ни черта не знаете.

— Я понял вашу мысль.

— Тогда переходите к своей.

— А она очень понятная: Дэн Мерсер, если его не остановить, навредит другим детям. И это факт ясный и вам, и мне.

— С такими заявлениями надо к судье.

— Мне от нее больше нет толку.

— А от меня есть?

— Вы — журналистка, притом хорошая.

— Только уволенная.

— Тем больше поводов.

— Поводов для чего?

Эд Грейсон придвинулся еще ближе.

— Помогите мне найти Дэна Мерсера.

— А вы его убьете?

— Он не остановится.

— Это вы так считаете.

— А вы — нет?

— Я считаю, что не хочу участвовать в вашей мести.

— Думаете, дело в ней?

Уэнди пожала плечами.

— Совсем нет, — сказал Грейсон и продолжил тише: — И даже наоборот.

— Не поняла.

— Все просчитано и продумано. Никакого риска. Я намерен сделать так, чтобы Дэн Мерсер больше никому не причинил зла.

— Убить?

— Знаете другой способ? Тут нет никакой кровожадности. Все мы люди. Но если кто-то творит подобное, если из-за наследственности или бардака в его жалкой жизни обязательно надо причинять боль детям… тогда самое гуманное — убрать такого человека.

— А хорошо сразу быть и судьей, и присяжными.

Грейсона это почти развеселило.

— По-вашему, судья Говард приняла правильное решение?

— Нет.

— Тогда кто его примет, если не мы, люди, которые понимают суть?

Уэнди задумалась.

— Вчера после заседания… почему вы обвинили меня во лжи?

— Да потому что вы лгали. Вас не волновало, убьет ли себя Мерсер. Вас волновало другое: а вдруг он уничтожит улики? Вот и вошли в дом.

Она промолчала.

Эд Грейсон встал, пересек кухню, замер у раковины.

— Я выпью воды?

— Пожалуйста. Стаканы слева.

Он открыл шкафчик, повернул кран и, глядя на струйку, заговорил:

— У меня есть друг — адвокат, очень успешный. Несколько лет назад он сказал, что обеими руками за войну в Ираке; все разложил по полочкам, объяснил, почему иракцы заслуживают шанс на свободу. Я спросил: «У тебя ведь сын, так?» «Да, — говорит, — учится в Уэйк-Форесте».[9] Я ему: «Вот честно — ты бы им пожертвовал?» Попросил подумать очень серьезно, представить, как является Бог и предлагает уговор: США одержат в Ираке победу (как бы там ее ни понимали), а взамен его сыну прострелят голову, и он умрет. Он один, больше никто. Все приедут домой живые-здоровые, а его сын умрет. Потом спрашиваю друга: согласен на такое?

Эд Грейсон встал лицом к Уэнди и сделал большой глоток.

— И каков был его ответ? — спросила она.

— А вы бы что сказали?

— Я не ваш друг-адвокат, который поддерживал войну.

— Увиливаете, — улыбнулся Грейсон. — На самом деле — если перед собой как на духу — никто на такое не пошел бы, правда? Ни один не пожертвовал бы своим ребенком.

— Детей на войну отправляют каждый день.

— Да, конечно. Некоторые и сами не против послать их в бой. Но не на смерть. Есть маленькая разница. Которая, правда, требует большой самоотверженности. Рискуют, играют по-крупному, так как на самом деле не верят, что погибнет их ребенок. А это совсем другая история. Тут нет выбора — того, о котором я говорю.

Грейсон посмотрел на Уэнди.

— Ждете оваций? — спросила она.

— Не согласны со мной?

— Вы преуменьшаете жертву, на которую идут люди, а это чушь.

— Наверное, я несправедлив, согласен. Но в нашем случае в чем-то все именно так. Моего ребенка Дэн больше не обидит, а ваш для него уже слишком большой. Забудете о Мерсере, поскольку ваш сын вне опасности? Раз наших детей это не касается, имеем право умыть руки?

Уэнди промолчала.

Эд Грейсон встал рядом.

— Если вы закроете глаза, проблема не исчезнет.

— Я не сторонница самосуда.

— Это не самосуд.

— По-моему, он и есть.

— Тогда давайте так. — Грейсон посмотрел Уэнди прямо в глаза и убедился, что его слушают внимательно. — Если бы вы могли попасть в прошлое и найти Ариану Насбро…

— Хватит.

— …в тот момент, когда та в первый раз ехала пьяной. Или во второй, или в третий.

— Да заткнитесь вы наконец!

Эд Грейсон удовлетворенно кивнул:

— Ладно, мне пора. — Он вышел из кухни и зашагал к входной двери. — А вы подумайте, больше ни о чем не прошу. Мы ведь с вами в одной команде. И вы это знаете.

Ариана Насбро.

Грейсон уехал. Уэнди все никак не могла выбросить из головы то чертово письмо в мусорном ведре.

Она включила айпод, прикрыла глаза и попыталась расслабиться под музыку — поставила спокойную подборку, где «Трайвинг Айвори» поют «Ангелы на Луне», Уильям Фицсиммонс — «Прости», а Дэвид Беркли — «Шпильки и прочее». Не помогло. В каждой песне — о прощении. Тогда Уэнди поступила иначе: надела спортивное и врубила песни из детства — «Первую ночь» Холд Стеди, «Забудься» Эминема.

Без толку. Ее преследовали слова Эда Грейсона: «Если бы вы могли попасть в прошлое и найти Ариану Насбро…»

Да с удовольствием. Без вопросов. Отправилась бы назад, выследила бы эту стерву, отрезала бы ей голову и сплясала вокруг дергающегося тела.

Заманчиво. Но ты там, где есть.

Уэнди проверила электронную почту. Дэн Мерсер не обманул — прислал адрес, где предлагал встречу в два часа. Уайкертаун в Нью-Джерси. Никогда не слышала. Потом в «Гугле» составила маршрут. Ехать час. Отлично. Значит, есть еще четыре свободных.

Она приняла душ, оделась. Письмо. Проклятое письмо. Уэнди сбежала вниз, порылась в ведре, достала простой белый конверт и внимательно рассмотрела почерк, будто тот мог дать какую-то подсказку. Кухонный нож прекрасно подошел для разрезания бумаги. Она вытащила два простых тетрадных листка в линейку — как когда-то в школьном детстве.

Прямо там, у раковины, Уэнди прочла письмо Арианы Насбро — от первого до последнего поганого слова. Никаких неожиданностей, никаких просветлений, одно дешевое откровенничанье, каким нас кормят с самого рождения. Все банальности, охи-вздохи, избитые оправдания, которые только можно придумать — все были на этих страницах. Каждое слово резало Уэнди, как лезвие. Ариана писала о «зачатках идеального „я“ — цели ее личности», о «заглаживании вины», о «поиске смысла», о том, что «достигла дна». Ничтожество. Даже посмела рассказать, как «плохо всю жизнь со мной поступали, но я научилась прощать» и «какое чудо — прощение», и до чего она хочет «дарить его людям, вроде вас и Чарли».

Увидев написанное рукой этой женщины имя своего сына, Уэнди пришла в такую ярость, какой не испытывала никогда.

«Я всегда буду алкоголичкой», — писала Ариана Насбро в конце своей самообличительной речи. Опять «я». Я буду, я хочу, я такая-то. Все письмо — сплошные «я».

Я, я, я.

«Я знаю, я так несовершенна, что не заслуживаю прощения».

Уэнди чуть не вырвало.

А еще последняя строчка: «Это мое третье письмо. Пожалуйста, дайте о себе знать, пусть исцеление начнется. И да благословит вас Господь».

«Ой, дам, — подумала Уэнди. — Услышишь, так-перетак, прямо сейчас».

Она схватила ключи, сломя голову сбежала к машине, вбила в джи-пи-эс адрес и поехала в реабилитационный центр к Ариане Насбро.

До заведения в Нью-Брунсвике был час езды, но Уэнди, постоянно давя на газ, домчала туда меньше чем за сорок пять минут, резко припарковалась, стремительно вошла в главные двери, назвала женщине за стойкой свое имя и цель визита, а в ответ на предложение присесть сказала, что, спасибо, постоит.

Вскоре явилась Ариана Насбро. Уэнди не видела ее семь лет, с суда по делу о непредумышленном причинении смерти во время автокатастрофы. Тогда эта женщина выглядела напуганной, жалкой, все время моргала, будто ждала удара, плечи понуро висели, мышиного оттенка волосы торчали в разные стороны.

Вышедшая из тюрьмы Насбро была уже другой: дама с короткими высветленными волосами держала себя уверенно, спокойно и глаз не отводила.

— Спасибо, что пришли.

Она протянула руку, но Уэнди не стала ее пожимать.

— Я здесь не ради вас.

Тогда Ариана предложила с улыбкой:

— Не хотите прогуляться?

— Нет, я не хочу прогуляться. В своих письмах — на первые два я не ответила, но, похоже, намек понят не был — вы спрашивали, как могли бы искупить вину.

— Да.

— Так я приехала объяснить. Не присылайте мне больше вашего эгоцентричного анонимно-алкогольного бреда. Мне плевать. Я не желаю прощать, лишь бы вы исцелились, восстановились или как это там называется. Мне все равно, станет вам лучше или нет. Программу «Анонимные алкоголики» вы проходите, по-моему, уже не первый раз, да?

— Верно, — ответила Ариана слишком спокойным тоном.

— До восьмого шага раньше доходили?

— Да, но в этот раз все иначе, потому что…

Уэнди, подняв руку, заставила ее замолчать.

— Мне безразлично. Иначе или не иначе — меня совершенно не волнует. Плевать я хотела на ваше восстановление и на шаг восьмой. Но если вы действительно хотите искупить вину, тогда выйдите на улицу, встаньте у обочины и бросьтесь под первый же автобус. Если бы вы поступили так в прошлый раз, когда добрались до шага восьмого — если бы кто-то из других жертв, кому вы посылали такую же дребедень про себя любимую, не стал прощать, а дал бы именно такой совет, — и, возможно, ну вдруг вы послушались бы и умерли, тогда мой Джон остался бы в живых. У меня был бы муж, а у Чарли — отец. Вот это важно. А не вы. Не ваши анонимно-алкогольные вечеринки в честь шести месяцев без капли. Не ваш духовный путь к трезвости. Поэтому, если в самом деле хотите искупления, перестаньте, во-первых, выпячивать свое «я». Вы излечились? Совершенно, полностью, на все сто уверены, что никогда не станете пить?

— Вылечиться нельзя, — ответила Ариана.

— Ну да, опять эта анонимно-алкогольная чушь. Ведь никто не знает, как все будет завтра, да? Поэтому искупление такое: перестаньте писать письма, рассказывать о себе в группе, жить по принципу «думать только о ближайшем будущем». Сделайте то единственное, что точно не даст вам убить еще чьего-то отца: дождитесь автобуса и выскочите перед ним на дорогу. А нет — тогда, черт возьми, оставьте нас с сыном в покое. Мы никогда вас не простим. Ни-ког-да. Как же эгоистично, как же чудовищно думать, что мы станем делать это ради вашего исцеления!

Сказав так, Уэнди развернулась, вышла, села в машину и включила зажигание.

С Арианой Насбро она разобралась. Настало время Дэна Мерсера.

ГЛАВА 6

Марша и Тэд Макуэйды сидели на диване, напротив них — Фрэнк Тремонт, следователь округа Эссекс, который приехал с еженедельным отчетом о поисках их пропавшей дочери. Марша наперед знала все, что услышит.

Коричневый пиджак Тремонта оттенком напоминал шкурку бурундука, а поношенный галстук выглядел так, будто последние четыре месяца провел в туго свернутом состоянии. Сам следователь, уже разменяв седьмой десяток, готовился к пенсии и имел вид все познавшего, утомленного жизнью человека — такой имеют люди, слишком долго проработавшие на одном месте. Поначалу наводя о нем справки, Марша слышала, что Фрэнк якобы уже не тот и считает месяцы до отставки, но сама ничего подобного пока не замечала — Тремонт приезжал регулярно, держал связь, привозил с собой то федеральных агентов, то экспертов по поиску пропавших без вести, прочих разнообразных представителей закона. Однако за девяносто три дня их поток иссяк и остался лишь он — стареющий коп в жутком пиджаке.

Первое время Марша занимала себя тем, что готовила приходившим печенье и кофе, затем бросила всю показную суету. Фрэнк сидел напротив, смотрел на измученную пару, на обстановку их уютного пригородного дома и раздумывал над тем — это было очевидно, — как в очередной раз сказать: новостей нет.

— Мне жаль, — проговорил он, словно по сигналу.

Чего и следовало ожидать.

Тэд поднял лицо к потолку, часто заморгал, скрывая слезы. Марша знала: муж — хороший, чудесный человек, прекрасный супруг, отец и глава семьи; только, как оказалось, не слишком стойкий.

— Что дальше? — спросила она, глядя в упор на следователя.

— Продолжаем искать.

— Но как? То есть что еще можно сделать?

Фрэнк Тремонт открыл рот… и закрыл.

— Не знаю, Марша.

Тэд не сдержал слез.

— Я не понимаю, — сказал он уже в который раз, — как можно вообще ничего не найти?

Тремонт молчал.

— А все эти передовые технологии, Интернет…

Тэд не договорил, только помотал головой — действительно не мог понять. Не мог до сих пор. А Марша поняла. В жизни все иначе. До исчезновения Хейли типичная американская семья Макуэйд судила о полицейских (и верила в них) по тому, что годами видела в сериалах, где раскрывались все дела до единого. Ухоженные актеры обнаруживают волосок, отпечаток обуви или чешуйку кожи, кладут ее под микроскоп, а потом — ап! — не проходит и часа, как найдена разгадка. В реальности было по-другому. Судить о реальности, как теперь понимала Марша, стоило по новостям. К примеру, в Колорадо копы так и не нашли убийцу юной королевы красоты Джон-Бене Рэмзи.[10] А еще были заголовки с именем Элизабет Смарт, симпатичной четырнадцатилетней девочки, пропавшей однажды вечером из собственной спальни. О похищении рассказывали все СМИ, люди не отрываясь следили за тем, как полиция, ФБР и светила криминалистики прочесывают жилище в Солт-Лейк-Сити в поисках истины. И за девять месяцев ни один не додумался обратить внимание на человека с комплексом Бога, на бездомного сумасшедшего, который помогал Смартам по хозяйству, хотя сестра Элизабет говорила, что видела его в тот вечер. Да если бы такой сюжет показали в «C.S.I.: Место преступления» или в «Законе и порядке», зритель отшвырнул бы пульт и сказал: «Так не бывает».

В реальной жизни — теперь Марша знала — даже идиоты избегают кары за серьезные преступления.

В реальной жизни опасность грозит любому.

— Может, вспомнили новые подробности? — спросил Тремонт. — Любую мелочь?

— Мы вам все давно рассказали, — ответил Тэд.

Следователь кивнул. Вид в этот раз он имел особенно виноватый.

— Нам знакомы похожие случаи, когда девочки возвращались сами — просто хотели выпустить пар или повстречаться со своей тайной любовью. — Эту мысль Фрэнк им уже внушал; и сам он, и Тэд, и Марша — все мечтали: лишь бы исчезновение оказалось побегом. — Вот, например, одна из Коннектикута спуталась не с тем парнем, а через три недели пришла домой.

Тэд кивнул и, ища поддержку своей иллюзии, взглянул на жену; та попробовала подбодрить мужа фальшивой улыбкой, но не смогла. Тогда он отвернулся как ошпаренный, попросил его извинить и вышел.

«Странно, — думала Марша, — почему никто больше не видит ситуацию так ясно? Конечно, ни один родитель не признает свой слепоты, из-за которой не заметил, как отчаянно несчастлив подросток или переживает такой раздрай, что готов сбежать на три месяца». Полиция изучила каждый повод, какой мог возникнуть у Хейли: да, не взяли, куда хотела, — в Виргинский университет; да, не победила в школьном конкурсе эссе и не попала в спецпрограмму по истории и культуре для отличников; да — недавно рассталась с мальчиком. Разве горе? В этом возрасте у всех так. Марша знала правду, знала с самого начала. Как сказал директор Зекер, с ее дочерью что-то стряслось. Плохо дело.

— Фрэнк.

Сидевший с растерянным видом Тремонт поднял глаза на Маршу.

— Хочу вам кое-что показать.

Она протянула ему фотографию с Микки-Маусом, которую сняла со шкафчика в школе. Фрэнк стал не спеша рассматривать карточку. Все в комнате замерло. Слышалось только его сиплое дыхание.

— За три недели до того, как Хейли пропала.

Тремонт изучал снимок так, будто тот мог навести его на след.

— Помню. Вы всей семьей ездили в «Дисней уорлд».

— Вглядитесь в ее лицо.

Тремонт вгляделся.

— Вы думаете, девочка с такой улыбкой взяла, да и сбежала, никому ничего не сказав? Вы правда считаете, что она решила жить сама по себе и умудрилась ни разу не воспользоваться айфоном, банкоматом или кредиткой?

— Нет. Не считаю.

— Прошу вас, Фрэнк, продолжайте искать.

— Да, Марша. Обещаю.

Когда говорят об автострадах Нью-Джерси, сразу представляют либо ландшафтную трассу с пейзажем из запущенных складов, неопрятных кладбищ и ветхих домиков на две семьи, либо дорогу «Нью-Джерси» — дымовые трубы и гигантские промышленные комплексы из жуткого будущего в духе «Терминатора». И никто не вспоминает шоссе номер 15 в округе Сассекс — фермерские угодья, старые поселения вдоль озер, винтажные амбары, ярмарочные площади, старые стадионы бейсбольных команд низшей лиги.

Следуя указаниям Дэна Мерсера, Уэнди поехала по шоссе номер 15; в том месте, где оно сменило номер на двести шестой, свернула направо на проселочную дорогу, оставила позади комплекс хранилищ «Ю Стор Ит» и оказалась на трейлерной стоянке Уайкертауна. Тихое, населенное призраками местечко — в таких невольно ждешь увидеть ржавые качели, качающиеся на ветру. Площадка делилась на секторы. Ряд D, линия 7 — противоположный угол, неподалеку от забора из проволочный сетки.

Вышедшую из машины Уэнди поразило безмолвие. Стоянка напоминала постапокалиптический город — бомба упала, люди испарились. Кругом висели бельевые веревки — совершенно голые, валялись складные стулья с выломанными сиденьями. Жаровни для барбекю и игрушки стояли и лежали так, будто их бросили в спешке.

Уэнди взглянула на телефон (сети нет, великолепно), сделала два шага по ступеням из строительных блоков и встала у двери трейлера. Рассудок подсказывал: «Ты мать, а не супергерой, не будь идиоткой, уходи». Додумать не успела — сетчатая дверь открылась, и на пороге возник Дэн Мерсер.

Увидев его, Уэнди отступила назад.

— Что с вами?

— Заходите, — пробубнил он, шевеля распухшей челюстью. Его нос был расплющен, лицо покрывали синяки, но хуже всего… хуже всего выглядели гроздья круглых ожогов на руке и щеках.

Уэнди показала на одно из пятен:

— Это вас сигаретой так?

Мерсер с трудом пожал плечами.

— Я им сказал: у моего трейлера курить запрещено. Разозлились.

— Кто?

— Про «запрещено» я пошутил.

— Я поняла. Кто напал?

Дэн Мерсер только отмахнулся.

— Почему бы вам не зайти?

— Почему бы нам не поговорить здесь?

— Надо же! Беспокоитесь за себя? Но ведь вы, как вы сами откровенно признали, меня не интересуете.

— Тем не менее.

— Не испытываю желания выходить наружу.

— Я настаиваю.

— Тогда до свидания. Зря заставил ехать в такую даль, простите.

Дэн сделал шаг назад, дверь захлопнулась. Уэнди немного постояла и, забыв опасения — в таком состоянии он вряд ли мог сильно навредить, — вошла внутрь. Дэн был уже на другом конце трейлера.

— Ваша прическа, — заметила она.

— А что с ней?

Некогда волнистые каштановые волосы теперь имели отвратительный желтоватый оттенок.

— Сами красились?

— Нет, ездил в город в «Дионну» — в любимую парикмахерскую.

— Хорошо сливаетесь с местностью. — Она чуть не ответила улыбкой.

— Знаю. Будто глэм-рокер из клипа восьмидесятых.

Дэн отошел еще дальше, словно не хотел выставлять синяки на показ. Уэнди отпустила дверь, та громко захлопнулась. Узкие солнечные лучи пробивали полумрак. На полу у входа лежал протертый линолеум, противоположная четверть помещения была укрыта грубо обрезанным оранжевым ковром с длинным ворсом — такой сочли бы слишком кричащим даже для декораций комедийного сериала.

Ссутулившийся в углу Мерсер выглядел жалким и сломленным. За год до западни, которая вскрыла его подлинные пристрастия, Уэнди хотела снять репортаж об этом «замечательном человеке». Тогда Дэн выглядел редчайшим экземпляром — беззаветным благодетелем, желавшим изменить мир к лучшему и вместе с тем — вот самое поразительное — не искавшим славы.

И она — хватит ли духу признать? — увлеклась. Красивый мужчина с темно-серыми глазами и непослушной каштановой шевелюрой, который умел посмотреть на тебя так, будто ты единственный человек на всем белом свете; проницательный, ироничный, обаятельный — понятно, почему те несчастные дети любили Дэна Мерсера.

Но как она, репортер и патологический скептик, не смогла разглядеть его суть?

Более того — и снова, хватит ли духу признаться хотя бы себе? — Уэнди рассчитывала на свидание. В первом же его взгляде — настоящей молнии — ощутила влечение и не сомневалась, что и с ее стороны тогда полетели искры.

От одного намека на эту мысль по спине пробегали мурашки.

Из своего угла Дэн попытался посмотреть на Уэнди пронзительно, как когда-то, но не вышло — одурачившая ее восхитительная чистота серых глаз разбилась, оставив лишь нечто вызывавшее жалость. Но и теперь вопреки всему, что она знала, чутье подсказывало: не мог этот человек быть монстром.

Увы, чушь. Мог. Все просто: ее надул мошенник, скромностью прикрывавший свое истинное лицо.

— Уэнди, я этого не делал.

Снова «я». Что за день!

— Да, вы мне уже рассказывали по телефону. А если подробнее?

Дэн Мерсер растерялся.

— После моего ареста, я знаю, вы собирали обо мне сведения.

— И?

— Разговаривали с ребятами, с которыми я работал в общественном центре. Многих опросили?

— Какое это имеет значение?

— И все-таки.

Уэнди ясно понимала, куда он клонит.

— Сорок семь.

— И сколько сказали, что я их совращал?

— Ни один. На камеру. А вот анонимно намекали.

— Анонимно намекали… Имеете в виду неподписанные сообщения в блогах, которые мог сделать кто угодно, в том числе и вы?

— Или запуганный ребенок.

— Ведь вы даже не дали эти записи в эфир — настолько им не доверяли.

— Что не доказывает вашей невиновности.

— Забавно.

— Забавно?

— Я-то полагал, у нас иной принцип: невиновен, пока не доказано обратное.

Уэнди постаралась не закатывать глаза. Она приехала не ради игр. Настала пора направить разговор в нужное русло.

— Знаете, что еще я о вас выяснила?

Дэн Мерсер будто забился еще дальше, в самый угол.

— Что?

— Ничего. Ни друзей, ни семьи, ни постоянных контактов. Только бывшая жена, Дженна Уилер, да общественный центр.

— Я был еще ребенком, когда умерли родители.

— Знаю. И выросли в приюте в Орегоне.

— Что с того?

— А то, что в биографии Дэна Мерсера большие пробелы.

— Кто-то меня подставляет.

— Конечно. Однако к нам в ловушку вы явились как по часам, разве нет?

— Я думал, что еду к ребенку, который попал в беду.

— Настоящий герой. И вот так взяли и вошли в дом.

— Кинна сама меня вызвала.

— Ее звали Дебора, а не Кинна. Стажер у нас на ТВ. Удивительное совпадение: у нее точно такой же голос, как у вашей загадочной девочки.

— Я слышал ее издалека. Ведь вы нарочно так устроили — будто она только вышла из ванной, да?

— Ясно. А вы, значит, решили, что это та самая Кинна из общественного центра.

— Именно.

— Я, само собой, искала вашу загадочную девочку Кинну. Дабы расставить все точки над i. Вас даже заставили описать ее художнику-криминалисту.

— Я в курсе.

— Так вот, я обошла с портретом весь район, не говоря уж о сотрудниках и посетителях центра. Ее никто не знает, ее никто не видел. Пусто.

— Я же говорил — она ходила ко мне тайно.

— Весьма удобно. А еще кто-то пользовался вашим ноутбуком из вашего же дома и рассылал мерзкие сообщения.

Дэн Мерсер промолчал.

— …и, напомните-ка, закачивал те самые фотографии вам в компьютер, так? Ах да, этот кто-то — я, наверное, если верить адвокату, вдобавок прятал у вас в гараже отвратительные снимки с детьми.

Дэн бессильно закрыл глаза.

— Знаете, что вам стоит сделать? — продолжила Уэнди. — Раз уж теперь свободны и у закона нет к вам вопросов — обратитесь к доктору.

Дэн покачал головой, слабо улыбнулся и посмотрел на нее.

— Вы два года ловили педофилов. Неужели не понимаете?

— Чего не понимаю?

Из угла долетел шепот:

— Педофила нельзя вылечить.

Ей стало не по себе.

В этот самый миг дверь резко распахнулась.

Уэнди отскочила, едва не попав под удар сетчатой створки. Внутрь проскользнул человек в маске. В правой руке он держал пистолет.

Дэн поднял раскрытые ладони, сделал еще шаг назад.

— Не…

Незнакомец навел на него дуло — Уэнди отпрыгнула из поля его зрения — и без лишних слов выстрелил. Ни предупреждения, ни приказа стоять на месте или держать руки на виду — ничего подобного. Только шипение и отрывистый хлопок.

Мерсер упал лицом вниз.

Уэнди закричала, бросилась за старый диван, будто могла найти там укрытие. Со своего места на полу она видела Дэна — тот лежал неподвижно. На ковре возле головы расползалось пятно крови. Человек в маске подошел ближе — не спеша, свободно, словно гулял по парку; встал возле тела, навел пистолет на затылок.

И тут Уэнди увидела часы.

«Таймекс» на эластичном ремешке. Ее отец носил точно такой же. На несколько мгновений все замедлилось. Рост — теперь она рассмотрела — тот самый. И комплекция. Плюс часы.

Эд Грейсон.

Человек в маске сделал еще два выстрела в голову Дэна Мерсера — глухие короткие звуки. Тело дважды дернулось. Уэнди запаниковала, потом взяла себя в руки. Мыслить ясно — вот что было нужно.

Два варианта.

Первый: заболтать Грейсона, убедить, что она на его стороне.

Второй: бежать — в дверь, до машины и давить на газ.

Оба грозили проблемами. Например, первый: поверит ли Грейсон? Всего пару часов назад она прогнала его, солгав при этом, а теперь вот тайно встречается с Дэном Мерсером… которого на ее глазах только что хладнокровно застрелили.

Первый вариант выходил не слишком хорошим, поэтому…

Уэнди метнулась к двери.

— Стой!

Вжав голову в плечи, она не выбежала, а скорее, вывалилась из трейлера.

— Подожди!

«Да ни за что». Уэнди вылетела на солнце. «Беги, не сбавляй шаг».

— Помогите!

Никто не отозвался. Кругом по-прежнему не было ни души.

Следом выскочил Эд Грейсон с пистолетом. Уэнди мчалась вперед и видела: до ближайших трейлеров слишком далеко.

— Помогите!

Выстрелы.

Единственным укрытием могла послужить машина — к ней Уэнди и рванула. Снова пальба. Бросилась за автомобиль, засела за ним, как за щитом, и вспомнила, что, уходя, не заперла дверь.

Рискнуть?

А какой был выбор — сидеть и ждать, когда подойдет Эд Грейсон?

Уэнди достала из кармана брелок и открыла машину. Не просто открыла — Чарли, когда получил права, выпросил систему удаленного запуска, чтобы зимой по утрам заводить двигатель, не выходя из кухни. Она тогда поохала — мол, нежный ребенок не переживет пары минут на холоде, но теперь хотела расцеловать сына.

Машина завелась.

Уэнди открыла водительскую дверь, не поднимая головы, влезла внутрь, выглянула наружу — дуло смотрело прямо в окно — и вжала себя в сиденье.

Еще несколько выстрелов.

Она ждала звука разбитого стекла. Тишина. Раздумья на эту тему следовало оставить на потом. Лежа на боку, включила скорость и, давя на газ левой рукой, покатила вслепую, отчаянно молясь никуда не врезаться.

Прошло десять секунд.

Далеко ли уехала? Решила: достаточно — и села.

В зеркале она увидела Грейсона: все еще в маске, бежит к ней с поднятым пистолетом.

Уэнди утопила педаль газа так, что голову вжало в кресло, и не отпускала, пока Эд не исчез из виду. Затем достала телефон — сигнал не ловился — все равно набрала 911 и услышала: «Соединение невозможно». Позади осталась целая миля — сети так и не было. Она свернула на двести шестое шоссе, попробовала снова — без толку.

Звонок прошел только через три мили.

— Причина вашего обращения в экстренную службу? — спросили у нее.

— Я хочу сообщить о стрельбе.

ГЛАВА 7

Когда Уэнди вернулась на стоянку трейлеров, там уже ждали три машины полицейских подразделений округа Эссекс. Один из офицеров огораживал территорию.

— Это вы сообщили о стрельбе? — спросил он.

— Да.

— Вы целы, мэм?

— Да, я в порядке.

— Вам нужен врач?

— Нет, со мной все нормально.

— Вы говорили, преступник вооружен?

— Да.

— Он был один?

— Да.

— Пройдемте со мной.

Полицейский отвел ее к служебной машине и показал на заднее сиденье. Уэнди замешкалась.

— Так безопаснее, мэм. Вы не арестованы.

Она забралась внутрь. Офицер закрыл дверь, сел за руль и, не запуская двигатель, продолжил засыпать ее вопросами. Время от времени он поднимал руку, прося сделать паузу, и передавал часть сказанного, видимо, другому полицейскому. Уэнди изложила все, в том числе подозрения о том, что на Мерсера напал Эд Грейсон.

Через полчаса с небольшим подошел другой полицейский — огромный афроамериканец в гавайской рубашке навыпуск, которая на нормальном человеке смотрелась бы как муумуу.[11]

— Мисс Тайнс, отдел полиции округа Эссекс, шериф Микки Уокер. Выйдите, пожалуйста, из машины.

— Вы его поймали?

Уокер молча зашагал к воротам стоянки. Уэнди поспешила следом и заметила еще одного офицера, который допрашивал человека в майке алкоголичке и трусах боксерах.

— Шериф Уокер!

Тот, не сбавляя темпа, спросил:

— По вашим словам, человек в лыжной маске — Эд Грейсон?

— Да.

— Приехал, говорите, после вас?

— Да.

— А на какой машине?

Она задумалась.

— Не знаю, не видела.

Уокер кивнул, будто ждал именно такого ответа, открыл сетчатую дверь, пригнул голову и протиснулся в трейлер. Уэнди вошла следом, увидела внутри еще двоих полицейских, посмотрела на то место, куда упал Дэн.

Пусто.

— Тело убрали? — спросила она шерифа, хотя уже знала ответ. Ни «скорых», ни спецмашин по дороге обратно ей не попадалось.

— Тела не было.

— Не понимаю.

— И Эда Грейсона тоже. Вообще никого. С нашего приезда тут ничего не изменилось.

Уэнди показала на дальний угол:

— Там. Дэн Мерсер лежал там. Я не выдумываю.

Она смотрела на пустое место и думала: «О нет. Как же так?» На память пришли избитые эпизоды из тысячи фильмов: тела нет, героиня умоляет: «Вы должны мне верить!» — но никто не верит.

Уэнди взглянула на шерифа, ожидая скептической реакции, однако тот ее удивил:

— Знаю, что не выдумываете.

Она уже была готова обстоятельно изложить свои доводы, но не пришлось, поэтому просто стала ждать.

— Вдохните поглубже, — предложил Уокер. — Чувствуете?

— Порох?

— Угу. Причем запах свежий. А еще вон там, на стене, след от пули. Прошла навылет. Застряла в шлакоблоке снаружи. Очевидно, тридцать восьмой калибр, позже уточним. А теперь посмотрите как следует и скажите, изменилось ли тут что-то после того, как вы убежали. — Он чуть помешкал и прибавил, изобразив неуклюжий жест: — Ну, не считая пропавшего тела, конечно.

— Ковра нет, — тут же ответила Уэнди.

Уокер снова кивнул.

— Какого ковра?

— Оранжевого, с длинным ворсом. Мерсер на него упал после выстрела.

— В углу лежал? Там, куда вы показывали?

— Да.

— Вот смотрите.

Уокер, который занимал почти все пространство крохотного трейлера, подвел ее к стене, ткнул толстым пальцем в стену, где виднелось маленькое аккуратное отверстие, потом, дыша с присвистом, наклонился над тем местом, куда упал Дэн.

— Видите?

Пол устилали оранжевые завитушки ворса, похожие на мелкие кукурузные хлопья. Прекрасно — есть подтверждение. Однако шериф показывал на другое.

Кровь.

Немного. Из тела Дэна Мерсера точно вытекло гораздо больше. Хотя и этого хватало. В липком пятне тоже увязли яркие ворсинки.

— Наверное, сквозь ковер протекла.

Уокер кивнул.

— У нас есть свидетель, который видел человека, грузившего свернутый ковер на заднее сиденье своей машины — черной «акуры MDX» с номерами Нью-Джерси. Транспортный отдел уже проверил Эдварда Грейсона, проживающего в Фэйр-Лон. У него «акура MDX».

* * *

Сначала пустили главную музыкальную тему — очень драматичную. Паа-бадамммм…

Эстер Кримстайн в черной мантии вышла из двери и походкой львицы поплыла к судейскому креслу. Она приближалась — барабанная дробь нарастала. Голос знаменитого диктора, который, пока был жив, озвучивал анонсы ко всем блокбастерам, произнес:

— Встать! Дело рассматривает судья Эстер Кримстайн.

Ударная заставка «Суд Кримстайн».

Эстер села.

— Оглашаю вердикт.

Женский хор — тот же, что слышно в радиозаставках вроде «Сто два и семь, Нью-Йоооорк», — пропел:

— Выносится вердикт!

Эстер сдержала вздох. Она записывала свое новое телешоу вот уже три месяца, с тех пор как вырвалась из передачи «Кримстайн: криминальные расследования» на кабельном канале, где разбирала «настоящие дела». Под словом «настоящие» скрывались скандалы со звездами, исчезновения белых подростков и интимные похождения политиков.

Пристава звали Уэйко. Когда-то он шутил со сцены. Да-да, именно так. Это же был не зал суда, а телестудия. Эстер вела не то чтобы полноценные процессы, но выносила решения по делам определенного свойства. Стороны подписывают договор об арбитраже, продюсеры улаживают денежный вопрос, а истец и ответчик получают по сто долларов в день — все в выигрыше.

Реалити-шоу ругают заслуженно, но одно в них демонстрируют в самом деле талантливо, особенно в программах о суде или о свиданиях: в этом мире все еще правят мужчины. Взять ответчика: Реджинальд Пепе… Нет, не так: Большой Редж (предпочитал именно это обращение) якобы позаимствовал у истицы, Майли Бадонис, в то время его подружки, две тысячи. Суду заявлял, что получил их в подарок: «Девки любят мне чего-нибудь дарить — куда деваться-то?» Большой Редж, разменявший шестой десяток, весил вместе с пузом фунтов двести пятьдесят, щеголял в сетчатой майке, сквозь которую на груди свободно проступали кудри, бюстгальтера не носил, хотя стоило бы, волосы на голове укладывал гелем в шипы, отчего напоминал злодея из аниме, а шею увешивал дюжинами золотых цепочек. На его широком лице, видимом, к несчастью, слишком детально, поскольку программу Эстер снимали в высоком разрешении, было столько следов от прыщей, что на правой щеке, казалось, обязательно найдешь луноход.

Майли Бадонис, истица, минимум лет на двадцать его моложе, была не из тех, при виде кого бросаешься звонить в элитное модельное агентство, но, в общем, хороша собой, однако с таким отчаянием искала себе хоть какого-нибудь мужчину, что не задумываясь дала Большому Реджу деньги.

Сам Редж — дважды разведенный и разъехавшийся с третьей супругой — привел с собой на суд двух женщин в коротких топах без бретелек (хотя фигуры явно не позволяли), причем таких тугих, что плоть собиралась в районе пупка, и дамы напоминали тыквы-горлянки.

— Вы. — Эстер показала на топ справа.

— Я? — Посреди единственного слога та умудрилась щелкнуть пузырем из жвачки.

— Да. Выйдите вперед. Что вы тут делаете?

— А?

— Почему пришли вместе с господином Пепе?

— Чего?

Уэйко, буйный пристав, затянул «Если б не солома в голове» из «Волшебника страны Оз». Эстер бросила на него острый взгляд:

— Уместный комментарий.

Уэйко замолчал.

Тут подал голос второй топик:

— Если суду угодно, ваша честь, мы тут как друзья Большого Реджа.

— Друзья? — Эстер посмотрела на ответчика. Тот поднял брови, как бы говоря: «Ну да, друзья».

Судья подалась навстречу топикам.

— Дамы, хочу дать вам небольшой совет. Если вот этот человек плотно займется своим образованием и самосовершенствованием, то однажды, может быть, подрастет до полного лузера.

— Э, судья! — окликнул Большой Редж.

— Спокойно, господин Пепе. — Эстер продолжила, глядя на женщин: — Не понимаю, в чем ваш интерес, девушки; так или иначе, это не способ отомстить папочке. Слово «потаскуха» вам знакомо?

Они заморгали.

— Подсказываю: вы — потаскухи.

— Правильно, так их! — крикнула Майли Бадонис.

Судья пригвоздила ее взглядом:

— Мисс Бадонис, поговорку про соринку в чужом глазу знаете?

— Э-э… нет.

— Тогда закройте рот и слушайте. Итак, дамы, кто такая «потаскуха»?

— Ну типа шлюха, — сказала та, что была слева.

— Да. И нет. Шлюха связывается с кем попало. А потаскуха, что, по-моему, гораздо хуже, готова даже с таким, как Реджинальд Пепе. Короче говоря, мисс Бадонис больше не хочет быть потаскухой. У вас тоже есть такая возможность. Советую ее не упустить.

Упустят. Эстер таких уже видела.

— Господин Пепе!

— Чего, судья?

— Хотела бы я сказать вам то же, что мне говорила бабушка: нельзя скакать на двух лошадях сразу…

— Можно. Только уметь надо, хе-хе-хе.

Боже.

— Хотела бы сказать, но вы совершенно безнадежны. Я бы назвала вас навозом, только будет ли это справедливо по отношению к навозу? От него ведь нет никакого вреда, в то время как вы, жалкая пародия на человека, всю жизнь оставляете за собой только грязь и разорение. Ах да, и еще потаскух.

— Эй, — Большой Редж, улыбаясь, развел руки, — вы меня обижаете.

«Н-да, в этом мире правят мужчины», — подумала Эстер и обратилась к истице:

— Увы, мисс Бадонис, быть жалкой пародией на человека не противозаконно. Вы сами вручили ему деньги. Доказательств того, что давали на время, нет. Даже если бы мерзким мужиком, который одолжил, в общем, симпатичной, хотя и наивной женщине, были, наоборот, вы, ничего бы не изменилось. Итого, объявляю решение в пользу ответчика. А его объявляю отвратительным типом. Дело закрыто.

— Йо-хоо! — радостно завопил Большой Редж. — Эй, судья, если вы сегодня свободны…

Снова пустили музыку, но Эстер даже не обратила внимания — зазвонил мобильный. Увидев номер, она торопливо вышла из студии, нажала кнопку «ответить» и спросила:

— Ты где?

— Уже возле дома, — сказал Эд Грейсон. — И похоже, меня сейчас арестуют.

— Съездил, куда сказала?

— Да.

— Хорошо. Потребуешь адвоката — и дальше молчи. Скоро буду.

ГЛАВА 8

Уэнди удивилась, когда на дорожке возле своего гаража заметила «харли-дэвидсон» Попса. Вымотанная долгим допросом, с трудом передвигая ноги, она прошла мимо старого «кабана», как называли эти мотоциклы, взглянула на густо облепившие его потертые наклейки с американским флагом, знаками Национальной стрелковой ассоциации и эмблемами ветеранов зарубежных войн, слабо улыбнулась и открыла дверь.

— Попс?

Он, топоча, вышел из кухни.

— А пива-то в холодильнике и нет.

— Его тут никто не пьет.

— Да, но вдруг гости?

Уэнди приветливо взглянула на бывшего свекра:

— Глаголешь истину.

Попс подошел и обнял ее — крепко, душевно. Слегка пахнуло кожей, сигаретами и — ну а как же — пивом. Свекор (ни черта не «бывший») имел тот самый вид ветерана вьетнамской войны: лохматый, похожий на медведя, он весил фунтов двести шестьдесят, сипло дышал и носил седые, пожелтевшие от табака усы с закрученными кончиками.

— Без работы теперь?

— Кто сказал?

Попс пожал плечами. Уэнди задумалась. Вариант был один: Чарли.

— И решил заглянуть?

— Проезжал тут мимо… а почему бы не устроить привал? Где внук?

— У друга. Скоро придет.

Попс внимательно взглянул на нее и заметил:

— Видок у тебя тот еще.

— Спасибо за комплимент.

— Расскажешь?

Она кивнула, и Попс пошел сделать по коктейлю.

Сидя на диване и выкладывая историю о стрельбе, Уэнди нехотя призналась себе, до чего в ее доме не хватает мужчины.

— Застрелили насильника, педофила, — сказал Попс. — Месяц буду в трауре, не меньше.

— Тактичное заявленьице.

— Ну, знаешь, у всего есть пределы. Кстати, встречаешься с кем-нибудь?

— Вот так сменил тему.

— Не увиливай.

— Нет. Ни с кем.

Попс покачал головой.

— Что?

— Человеческим особям нужен секс.

— Я запомню.

— Серьезно. Ты же в самом расцвете. Найди себе кого-нибудь.

— Думала, вы в правом крыле НСА против секса до брака.

— Не-ет, это мы так говорим, чтобы на нашей поляне стало поменьше конкурентов.

— Находчиво, — улыбнулась Уэнди.

— А еще в чем дело?

Слова вырвались сами:

— Приходили письма от Арианы Насбро.

Наступила пауза.

Джон был единственным ребенком Попса. Остаться без мужа — тяжелый удар, но потерять ребенка… Боль на лице Попса жила с тех самых пор — пульсировала и никогда не исчезала.

— Так чего же хочет наша дражайшая Ариана?

— Проходит «Двенадцать шагов».

— Вон что. И какой из них ты?

— Восьмой или девятый. Не помню.

Разговор прервала с треском открывшаяся дверь — Чарли явно заметил мотоцикл.

— Попс приехал?

— Мы здесь, малыш, в гостиной.

Сияющий Чарли вбежал в комнату:

— Попс!

Других дедушек и бабушек у него не осталось — родители Уэнди умерли до рождения внука, а Роуз, мама Джона, скончалась от рака два года назад.

Двое мужчин (хотя Чарли — еще совсем мальчишка, пусть и перерос деда) стиснули друг друга изо всех сил, зажмурив глаза. Попс обнимался только так — самозабвенно. Уэнди снова кольнула мысль о том, как же ей с сыном не хватает отца и мужа.

Наконец парочка расцепилась, и Уэнди попробовала вернуть их на землю:

— Как дела в школе?

— Тоска.

Попс обхватил внука рукой за шею:

— Не против, если мы прокатимся?

Она хотела возразить, но передумала, увидев, с какой надеждой глядит Чарли. Угрюмый подросток исчез — перед ней стоял прежний мальчишка.

— Запасной шлем есть?

— О чем речь! — Попс подмигнул внуку. — Вдруг попадется девчонка, замороченная на безопасности? А я готов.

— Возвращайтесь не поздно. Может, сперва всех предупредить?

— О чем?

— О том, что дочерей надо посадить под замок. Что вы двое вышли на охоту.

Попс и Чарли стукнули друг друга кулак в кулак.

— Оооо дааа!

Мужчины.

Уэнди проводила их до порога, еще раз прижала к себе и поняла, что кроме прочего ей не хватало простого присутствия мужчины и спокойствия, какое испытываешь в объятиях. Она посмотрела вслед взревевшему «кабану» и уже собралась идти обратно, когда к дому подъехала машина.

Не распознав автомобиль, Уэнди решила подождать и увидела, как из передней пассажирской дверцы выскочила женщина с красными от слез глазами. Дженна Уилер, бывшая жена Дэна Мерсера.

Впервые они встретились на следующее утро после передачи о Дэне. Уэнди приехала к ней домой, села на ярко-желтый диван с узором из ярко-голубых цветов и, послушав, поняла, чего той стоит открыто и энергично защищать прежнего мужа. Горожане — Дженна жила от Уэнди меньше чем в паре миль, ее дочь ходила в ту же школу, что и Чарли, — само собой, страшно переживали: Дэн Мерсер постоянно бывал у Уилеров, даже сидел с их детьми, поэтому поражались, как заботливая мать могла впустить в свой мир этого монстра и как смела защищать его теперь, когда вскрылась правда?

— Вас известили, — промолвила Уэнди.

— Да. Я указана как его ближайший родственник.

Они стояли на крыльце и молчали.

— Дженна, я не знаю, что сказать.

— Вы были там?

— Да.

— Вы подставили Дэна?

— Что?

— Я задала понятный вопрос.

— Нет, я его не подставляла.

— Тогда зачем приехали?

— Он сам позвонил и сказал, что хочет встретиться.

Дженна взглянула недоверчиво:

— С вами?

— Говорил, есть новые доказательства его невиновности.

— Но судья и так закрыла дело.

— Знаю.

— Тогда… А что за доказательства?

Уэнди пожала плечами.

Солнце село. Вечер стоял теплый, но дул пронизывающий ветер.

— У меня есть и другие вопросы, — сказала Дженна.

— Тогда пойдемте внутрь? — предложила Уэнди не вполне бескорыстно. Ужас от убийства прошел, и в ней снова заговорил репортер. — Хотите чаю или еще чего-нибудь?

Гостья отмахнулась.

— Все равно не понимаю, что произошло.

И услышала всю историю от звонка Дэна до возвращения в трейлер с шерифом Уокером. Уэнди не стала упоминать, что накануне приезжал Эд Грейсон — полиции рассказала, но тут подливать масла в огонь не решилась.

Дженна слушала, готовая расплакаться, и наконец спросила:

— Взял и застрелил его?

— Да.

— И ничего не сказал сначала?

— Нет, ни слова.

— То есть просто… — Она оглядела комнату, будто ища поддержки. — Как человек может сделать такое с человеком?

Уэнди знала ответ, но промолчала.

— Вы видели Эда Грейсона? Сможете свидетельствовать?

— Он был в маске. Но думаю, стрелял Эд Грейсон.

— Думаете?

— Маска, Дженна. Маска.

— То есть лица совсем не разглядели?

— Совсем.

— Тогда как вы поняли, что это он?

— По часам. По росту, по телосложению. По тому, как двигался.

Дженна нахмурилась:

— Суд убедят такие показания?

— Понятия не имею.

— Вы ведь знаете — полиция за ним наблюдала.

Она не знала.

Гостья опять заплакала. Уэнди растерялась, однако успокаивать было бы слишком, поэтому решила подождать.

— А Дэн? — спросила Дженна. — Вы видели его лицо?

— То есть?

— Когда пришли — видели, что сделали с его лицом?

— А, синяки? Синяки видела.

— Они из него всю душу вытрясли.

— Кто?

— Дэн скрывался, как только мог. Но куда бы он ни уезжал, соседи его находили и устраивали травлю. Звонили, угрожали, на стенах писали… И избивали, конечно. Кошмар. Только сменит место — снова разыщут. — Дженна посмотрела Уэнди прямо в глаза. — Его жизнь превратилась в ад.

— На меня хотите все свалить?

— А вы считаете себя невинной?

— Я не хотела, чтобы его били.

— Нет. Просто хотели засадить в тюрьму.

— Ждете от меня извинений?

— Вы — репортер, а не судья и не присяжный. Передача вышла в эфир. Думали, все станет иначе, раз судья сняла обвинения? Думали, Дэн сможет спокойно вернуться к нормальной — да хоть к какой-нибудь — жизни?

— Я просто сообщила о событии.

— Чушь собачья, сами знаете. Вы выдумали эту историю. Вы его подставили.

— Дэн Мерсер заигрывал с несовершеннолетней… — Уэнди замолчала. Ни к чему повторять то, о чем уже не раз переговорили. Эта женщина — до чего же наивная — скорбит. Так пускай скорбит в покое. — Мы закончили?

— Он ни в чем не виноват.

Уэнди даже не стала отвечать.

— Я прожила с ним четыре года. Я была за ним замужем.

— И развелись.

— Ну и что?

— По какой причине?

— В этой стране распадается каждый второй брак.

— А ваш почему?

Дженна удивленно помотала головой.

— Полагаете, я узнала, что он педофил, и подала на развод?

— Так все-таки узнали?

— Он крестный отец моей дочери. Сидит с моими детьми. Те зовут его дядя Дэн.

— Ну да. Особенные отношения. Так почему же развелись?

— Мы оба так решили.

— Угу. Вы его разлюбили?

Дженна задумалась.

— Не совсем.

— Не совсем? Тогда, может — понимаю, вряд ли признаете, — вы почувствовали, что с ним не все в порядке?

— Нет, не так.

— Ну а как?

— Тот темный угол в его душе, до которого я не могла достучаться… Не спешите с выводом — нет, не извращения, такого за ним не водилось. У Дэна было трудное детство: сирота, отфутболивали из одной приемной семьи в другую… — Она замолчала.

Сирота, приемные семьи. Возможно, надругательства. Покопайся в прошлом педофила — обязательно найдешь нечто подобное.

— Он всегда словно… Не знаю, как объяснить. В колледже с ним что-то произошло. Вы же знаете, он учился в Принстоне.

— Знаю.

— Бедный сирота своим трудом пробился в «Лигу плюща».

— Ну и?..

Дженна замолчала и посмотрела ей в глаза.

— В чем дело?

— Вы перед ним в долгу.

Уэнди не ответила.

— Что бы вы там себе ни думали, — продолжила ее гостья, — в чем бы ни была правда, одно верно на все сто.

— А именно?

— Убили его из-за вас.

Наступила пауза.

— Дэна оправдали. Наверняка это вас расстроило.

— Даже не начинайте.

— Почему? Вы испытывали злость, считали, что суд ошибся. Потом устроили встречу с моим бывшим мужем, и тут вдруг — поразительное совпадение — возникает Эд Грейсон. Без вас — как минимум сообщницы — не обошлось. Либо вас подставляют. — Она внезапно умолкла.

Уэнди немного подождала и спросила:

— Хотите сказать «как Дэна»?

Дженна пожала плечами:

— С ума сойти, какое совпадение.

— Думаю, вам пора.

— Пожалуй.

Уже в дверях бывшая жена Мерсера сказала:

— И еще вопрос.

— Давайте.

— Дэн сообщил вам, где находится. Да? То есть как-то же вы нашли трейлер.

— Да.

— А Грейсону вы называли это место?

— Нет.

— Тогда откуда он там возник, причем в то же самое время?

Уэнди задумалась.

— Понятия не имею. Следил за мной, наверное.

— А с чего бы ему следить?

Уэнди припомнила пустынное шоссе, как постоянно посматривала в зеркало заднего вида и никого в нем не видела.

Каким образом Эд Грейсон нашел Дэна Мерсера?

— Вот! Самый очевидный ответ: вы ему помогли.

— Я не помогала.

— Ну да. Только кто вам поверит?

Дженна ушла.

Уэнди посмотрела вслед машине и хотела уже идти в дом, как вдруг замерла на месте.

Колесо. «Колесо бы подкачать». Кажется, Эд Грейсон именно так сказал?

Она выбежала на подъездную дорожку, увидела, что с колесом все в порядке, наклонилась, стала ощупывать задний бампер, но тут же сообразила: «Отпечатки!» — второпях совсем о них не подумала; отдернула руку, присела и заглянула под машину.

Пусто.

Вариантов немного. Она легла на спину, как настоящий автомеханик. Стоявшая у дорожки лампа, которая срабатывала на движение, давала достаточно света. Уэнди поводила пальцами по замасленному днищу, только подумала: «Вряд ли далеко, где-то рядом» — и тут же увидела ее — маленькую, не больше спичечного коробка, вещицу, которая крепилась на магните (на такой обычно вешают запасные ключи в укромном месте). Только это были не ключи.

Многое прояснялось.

Эд Грейсон приседал не колесо проверить. Он прятал под бампер датчик джи-пи-эс.

ГЛАВА 9

— Желает ли ваш клиент дать показания?

Адвокат Эстер Кримстайн, сидевшая в главном полицейском отделении округа Сассекс в комнате для допросов вместе с Эдом Грейсоном, громадным шерифом Микки Уокером и молодым копом по имени Том Стэнтон, ответила:

— Не поймите меня неправильно, но это же просто смешно.

— Вам весело? Рад.

— Да, весело. Не арест, а цирк какой-то.

— Ваш клиент не арестован, — сказал Уокер. — Мы просто хотели с ним побеседовать.

— То есть обычное плановое мероприятие? Как мило. Однако вы выдали ордер на обыск его дома и машины, разве нет?

— Выдали.

Эстер кивнула:

— Хорошо. Великолепно. Тогда, прежде чем начнем… — Она пододвинула к ним бумагу и ручку.

— Что это? — спросил Уокер.

— Запишите, пожалуйста, ваши имена, звания, рабочие и домашние адреса, телефоны, где любите и где не любите бывать — в общем, все, что поможет судебному администратору прислать вам повестки, когда мы возбудим дело о незаконном аресте.

— Я же сказал: мы никого не арестовываем.

— А я, дорогуша, сказала: вы все-таки выписали ордер на обыск.

— Думаю, ваш клиент хочет дать показания.

— Думаете?

— У нас есть свидетельница, которая видела, как ваш клиент казнил человека.

Эд Грейсон уже открыл рот, но Эстер Кримстайн тут же положила руку ему на плечо:

— Молчи.

— Надежная свидетельница.

— Ваша надежная свидетельница видела, как мой клиент казнил — слово-то какое! не убил, не застрелил! — некого человека?

— Именно.

Эстер приторно улыбнулась:

— Шериф, давайте все по порядку, шаг за шагом, хорошо?

— Давайте.

— Во-первых, о ком речь? Кого казнили?

— Дэна Мерсера.

— Педофила?

— Кто он — не имеет значения. Тем более что обвинения сняли.

— Ну, по крайней мере последнее — правда. Ваши приятели профукали дело. Впрочем, не об этом речь. Значит, Дэна Мерсера казнили?

— Именно.

— Шаг первый: покажите тело.

Молчание.

— Проблемы со слухом, великан? Тело. Пусть мой медэксперт осмотрит тело.

— Эстер, не лукавьте. Сами знаете — его еще не нашли.

— Не нашли? — Она притворно изумилась. — Тогда хотя бы скажите, какие вообще есть доказательства смерти Дэна Мерсера. Нет, забудьте, я слишком спешу. Тела нет — так?

— Пока нет.

— Хорошо. Далее. Не имея тела, вы заявляете: Дэна Мерсера казнили.

— Да.

— Полагаю, при помощи некоторого орудия? Можем мы его увидеть?

Снова молчание.

Эстер приложила ладонь к уху:

— Э-эй!

— Его мы пока не нашли, — сказал Уокер.

— Орудия нет?

— Орудия нет.

— Ни тела, ни орудия. — Эстер развела руками и улыбнулась во весь рот. — Почему я и говорю: это просто смешно.

— Мы полагали, что ваш клиент захочет рассказать…

— О чем? О роли солнечной энергии в двадцать первом веке?.. Подождите, я не закончила. Тело, орудие — что же еще? Ах да, свидетельница.

Молчание.

— Она видела, как мой клиент «казнил» Дэна Мерсера, правильно?

— Правильно.

— И рассмотрела его лицо?

Снова заминка.

Эстер в очередной раз приложила к уху ладонь:

— Ну, давай, большой парень, говори.

— На нем был маска.

— Прошу прощения?

— На нем была маска.

— Это которая закрывает лицо?

— Так заявила свидетельница.

— Тогда как она опознала моего клиента?

— По наручным часам.

— По наручным часам?

Уокер откашлялся и прибавил:

— Также по росту и телосложению.

— Шесть футов, сто восемьдесят фунтов. И редчайший «Таймекс». Понимаете, почему мне теперь даже не до улыбок, шериф Уокер?

— Наверняка сами поведаете.

— Потому что слишком уж все просто. Знаете, сколько стоит мой час? За такие деньги я заслуживаю настоящих задачек, а эта — оскорбление какое-то. Пока дело проще, чем дважды два. Не хочу больше слушать о том, чего у вас нет. Выкладывайте что есть.

Эстер подождала. До сих пор шериф не сказал ничего нового, а она приехала по единственной причине — узнать, какие улики полиция действительно накопала против Грейсона.

— Мы надеялись, ваш клиент сделает заявление, — повторил Уокер.

— Не сделает, если у вас больше ничего нет.

— Есть.

Пауза.

— Ждете барабанную дробь? — поторопила Эстер.

— Есть вещественное доказательство, которое связывает вашего клиента и с Дэном Мерсером, и с местом преступления.

— Ах ты Боже мой. Рассказывайте скорее.

— Результаты тестов, конечно, предварительные. Подробности будут через несколько недель, но и так ясно, что они покажут. Поэтому мы и привезли сюда вашего клиента — пускай пояснит, какое он имеет отношение к делу. Не хотим терять время.

— Какие старательные.

— В трейлере обнаружена кровь. Ее следы есть и в «акуре MDX» мистера Грейсона. На полное исследование ДНК уйдет время, но первые результаты показывают: образцы совпадают. То есть кровь с места, где, по словам свидетельницы, застрелили Мерсера, — та же, что и в машине вашего клиента; первая отрицательная, как у жертвы. Кроме того, имеются волокна ковра. Без лишних подробностей: и в трейлере, который снимал Мерсер, и в «акуре», и на подошвах вашего клиента — все одинаковые. Наконец, следы пороха — мы нашли их на руках мистера Грейсона. Он стрелял.

Эстер молча глядела на Уокера.

— Мисс Кримстайн?

— Я жду. Это еще не все, конечно?

Шериф не ответил. Тогда она повернулась к Эду:

— Мы уходим.

— Ваши доводы?

— Какие доводы?! Мой клиент — пристав в отставке, отмечен наградами, он — семейный человек, опора общества, судимостей не имеет, вы же тратите наше время на какую-то ерунду. В лучшем случае, самом лучшем, если тесты подтвердят ваши предположения, а я не разнесу в пух и прах так называемые улики с помощью экспертов и обвинений в нанесении ущерба репутации и в некомпетентности — если тут у вас все сложится, в чем я сильно сомневаюсь, то есть шанс — совсем небольшой — обнаружить связь между моим клиентом и Дэном Мерсером. Все, точка. И это по-прежнему смешно: ни тела, ни оружия, ни свидетеля, который явно опознал бы мистера Грейсона. Вам нечем доказать даже сам факт преступления и уж тем более причастность моего клиента.

Уокер откинулся на стуле, и тот скрипнул под мощным натиском.

— То есть вы можете объяснить кровь и волокна?

— Объяснить? Зачем мне это?

— Вдруг захотели бы помочь нам и заодно снять все подозрения с вашего клиента.

— Я вот как поступлю. — Эстер набросала на листке несколько цифр и протянула шерифу.

— Что это?

— Телефонный номер.

— Вижу. И попаду я?..

— …на стрельбище «Большие стволы». — Эстер увидела, как с лица Уокера спадает краска. — Позвоните им. Мой клиент был там сегодня днем, за час до того, как вы его задержали, практиковался. — Она махнула пальчиком: — Пока-пока, следы пороха.

Шериф раскрыл было рот, потом взглянул на Стэнтона, изобразил спокойствие и заметил:

— Удобная отговорка.

— Не отговорка. Мистер Грейсон — отмеченный наградами пристав, помните? Он регулярно практикуется в стрельбе. Мы закончили?

— Так вы сделаете заявление?

— Заявление? Не учи ученого!.. Идем.

Эстер и Эд встали.

— Расследование продолжится, имейте в виду. Мы выясним, где мистер Грейсон был, найдем тело, оружие. Понимаю, почему он так поступил, но самосуд — не игрушки. И дело я раскрою, не сомневайтесь.

— Можно откровенно?

— Конечно.

Она посмотрела на камеру над головой шерифа:

— Выключите.

Уокер оглянулся, кивнул; красный огонек погас.

Эстер уперла кулаки в стол и склонила голову, но совсем немного — даже сидя шериф был с нее ростом.

— Имей вы даже тело и оружие… да, черт возьми, хоть запись, где он стреляет в педофила на огромном стадионе при восьмидесяти тысячах свидетелей, я за десять минут сниму любые обвинения!

Она выпрямилась. Эд уже открывал дверь.

— Всего хорошего! — сказала Эстер.

В десять вечера Чарли написал: «Попс спрашивает, где ближайший стрип-бар».

Уэнди улыбнулась — так сын давал знать, что с ним все в порядке; молодец, всегда держал связь.

«Не знаю. И стрип-барами их уже никто не называет. Теперь правильно: клуб для джентльменов».

«Попс говорит, что ненавидит это политкорректное „г“».

Она снова улыбнулась, и тут зазвонил телефон — шериф Уокер получил сообщение.

— Я нашла кое-что на своей машине.

— Что именно?

— Джи-пи-эс. Думаю, поставил Эд Грейсон.

— Я тут неподалеку. Поздно уже, но вы не против, если я заеду взглянуть?

— Конечно.

— Буду через пять минут.

Уэнди встретила его снаружи, и пока он приседал посмотреть под бампер, снова рассказала о визите Эда, упомянув, как тот осматривал колесо, хотя в первый раз это показалось ей не важным. Шериф изучил приборчик и с трудом распрямился.

— Пришлю кого-нибудь сфотографировать и убрать.

— Слышала, Грейсона арестовали?

— Кто вам сказал?

— Бывшая жена Мерсера, Дженна Уилер.

— Ошибается. Просто хотели взять показания. Никто его не арестовывал.

— Он еще у вас?

— Нет, отпустили.

— А теперь задержите?

Уокер откашлялся.

— Теперь мы продолжим расследование.

— Ух, как официально.

— Вы — репортер.

— Уже безработная. Скажите неофициально.

— Неофициально никакого дела нет. У нас ни тела, ни оружия. Только свидетельница, то есть вы, которая не видела лица стрелявшего, а потому не в состоянии его точно опознать.

— Чушь.

— Это почему?

— Будь Дэн Мерсер знаменитостью, а не подозреваемым в педофилии…

— Будь я легче на сто фунтов, белее и красивее, меня бы приняли за Хью Джекмана. Только правда в том, что пока тело или оружие не найдены, у нас ничего нет.

— Сдаетесь?

— Нет. Но начальству это дело совсем не интересно. Как мне сегодня заметили и шеф, и адвокат, в лучшем случае мы предъявим обвинения госслужащему в отставке, над сыном которого сексуально надругалась жертва.

— …что не на пользу карьере.

— Цинично.

— А как еще тут можно?

— Можно адекватно. У нас ограничены ресурсы. Один мой коллега — совсем старик, Фрэнк Тремонт — до сих пор разыскивает ту пропавшую девушку, Хейли Макуэйд, но прошло столько времени, и все снова упирается в ресурсы. Кто станет перебрасывать силы на, во-первых, не стоящего внимания подонка и, во-вторых, на явно проигрышное дело, поскольку присяжных точно не убедишь?

— Повторяю: похоже, вы сдаетесь.

— Не совсем. Хочу выяснить, где сегодня побывал Грейсон и где жил Мерсер.

— Разве не в трейлере?

— Нет. Я разговаривал с его адвокатом и с бывшей женой. Он постоянно переезжал — подозреваю, осесть не давали. В любом случае Мерсер снял фургон этим утром — его вещей там нет, даже одежды.

Уэнди скептически поморщилась:

— Узнаете, где жил, и что вам это даст?

— Да черт его знает.

— А потом?

— Посмотрю, что за джи-пи-эс такой. Даже если совсем повезет, если приборчик действительно принадлежит Грейсону… ну, докажем: он за вами следил. Нас это мало продвинет.

— Надо найти тело.

— В первую очередь. И определить маршрут Грейсона. Тогда хоть что-то станет яснее. Известно одно: через два часа после трейлера он был на стрельбище.

— Да ладно!

— Вот и я удивился. На самом деле ловкий ход. Свидетели подтверждают: палил по мишеням, то есть наш тест на порох — ноль без палочки. Мы проверили оружие, с которым он туда приехал, — само собой, гильзы со стрельбища и из трейлера — разные.

— Надо же, Грейсону хватило ума испортить вам тест?

— Бывший пристав — знает, что делает. Вы вдумайтесь: надел маску, избавился от тела, от оружия, лишил нас улики и нанял Эстер Кримстайн. Понимаете, с чем я имею дело?

— Понимаю.

— Ясно, что труп он выбросил по дороге, вот только неизвестно, где провел несколько часов, а территория вдоль трассы огромная.

— И у вас нет людей ее прочесать?

— Как я уже говорил, это не пропавшая девушка, а труп педофила. Если Грейсон все хорошо спланировал — а похоже, так и есть, — он мог выкопать яму еще до того, как убил Мерсера. Тогда…

Уэнди отвела взгляд и покачала головой.

— В чем дело?

— Провел как дурочку. Грейсон хотел переманить меня на свою сторону. Не смог, стал следить, а я вывела его прямо на Мерсера.

— Вы не виноваты.

— Не важно. Не люблю, когда меня используют.

Уокер промолчал.

— Дрянная вышла развязка, — промолвила Уэнди.

— А кто-то сказал бы: такая, как надо.

— С чего бы?

— Педофил избегает закона, но не правосудия. Прямо библейская история.

— Неправильно это.

— Что именно?

Она не стала отвечать, а про себя подумала: «Все неправильно». Вдруг Дженна не ошибалась? Вдруг дело с самого начала дурно пахло? Вдруг с самого начала стоило доверять своей женской интуиции, шестому, черт бы его побрал, чувству…

Внезапно Уэнди показалось, что с ее помощью убили невинного человека.

— Найдите тело. Кем бы Мерсер ни был, он того заслуживает.

— Постараюсь. Только поймите: это расследование всегда останется на втором плане.

ГЛАВА 10

К несчастью, Уокер ошибся.

О страшной находке Уэнди узнала только на следующий день, когда ту пустили главной новостью по всем каналам. Попс и Чарли отсыпались, а Уэнди, у которой из головы не шли слова Дженны о Принстоне, решила начать собственное расследование — подумала, что пора как следует прояснить прошлое Дэна Мерсера. И лучше всего начать с Фила Тернбола, его университетского соседа по комнате.

В то самое время, когда она входила в «Старбакс» в Инглвуде, штат Нью-Джерси, двое полицейских — Уокер, шериф округа Сассекс, и его новобранец-помощник Том Стэнтон — находились от нее в двадцати пяти милях, в Ньюарке, и обыскивали двести четвертый номер «Роскошных люксовых апартаментов Фредди». Совершенный клоповник. Уокеру подумалось, что этот Фредди — большой шутник: настолько в мотельчике не пахло ни роскошью, ни люксом, ни апартаментами.

Уокер постарался и выяснил передвижения Дэна Мерсера в последние две недели жизни. Подсказок нашел немного — по мобильному тот звонил лишь троим: адвокату Флэру Хикори, бывшей жене Дженне Уилер и накануне журналистке Уэнди Тайнс. Флэр не спрашивал, где живет его клиент, — хотел знать как можно меньше, Дженна тоже оставалась в неведении, ну а Уэнди — та до вчерашнего дня связи с ним вообще не поддерживала.

Тем не менее проследить оказалось несложно. Да, Мерсер скрывался, но, судя по словам адвоката и экс супруги, не от полиции, а от угрожавших ему чрезмерно бдительных горожан — видеть хищника в своем районе не хотел никто. Поэтому он переезжал из отеля в отель, расплачиваясь наличными, снятыми в ближайшем банкомате, а покинуть штат не мог — ждал суда.

Шестнадцать дней назад Мерсер остановился в «Отеле-6» в Уайлдвуде, потом трое суток провел в «Корт майнор инн» в Форт-Ли, затем в «Фэйр мотель» в Рэмзи, а до вчерашнего дня жил в номере 204 «Роскошных люксовых апартаментах Фредди» в центре Ньюарка.

Окно выходило на приют, который называли «Прибежище» (как в песне «Последнее прибежище»), где Дэн работал.

— Интересно, что мы тут найдем, — сказал Уокер. Стэнтон кивнул, и шериф продолжил: — Хочу тебя спросить…

— Ага.

— Никто больше со мной не пошел. Все решили: нет подонка — и слава Богу.

— А я вызвался.

— Да.

— И вам интересно почему.

— Да.

Стэнтон закрыл верхний ящик комода, выдвинул следующий и сказал:

— Может, я молодой еще, может, потом мне станет все равно. Но суд оправдал парня. Точка. Не нравится — меняй закон. Мы охраняем порядок и должны быть беспристрастными. Если ограничение скорости пятьдесят пять миль в час — штрафуй за пятьдесят шесть. Думаешь: «А ладно, не шестьдесят же пять» — переписывай закон на шестьдесят пять. Точно так же наоборот: судья по всем правилам освободила Мерсера. Не нравится — меняй закон. Не поворачивай, как удобнее, а официально меняй.

— Действительно молодой еще, — улыбнулся Уокер.

Стэнтон, продолжая перебирать одежду, пожал плечами:

— Дело не только в этом.

— Я уж понял. Давай рассказывай.

— У меня есть старший брат. Пит. Отличный парень, потрясающий спортсмен. Два года после учебы был тайт-эндом[12] в команде тренировочных партнеров «Буффало Биллз».

— Понятно.

— Лагерь команды, начало третьего сезона. Пит качает мышцы и тренируется как ненормальный, у него все шансы попасть в основной состав. Человеку двадцать шесть, без пяти минут игрок «Буффало Биллз». Однажды вечером встречает девушку. В «Беннигане». Сетевой ресторанчик — знаете, наверное?

— Знаю.

— Пит заказывает себе крылышки. Тут подкатывает к нему такая вся томная и спрашивает: «Можно мне одно?» «Бери», — говорит. И она устраивает целое представление. Понимаете? Ест, облизывает, а сама так и сверкает вырезом. В общем, бомба. Начинают заигрывать, слово за слово, Пит ведет ее к себе, ну и задает жару. — Стэнтон для ясности жестом изобразил, что значит «задать жару». — Потом оказывается: девчонке — пятнадцать, второй год в старших классах. Но не дашь ей пятнадцати. Представляете, как сейчас школьницы ходят. На ней прикид, будто в «Хутерсе»[13] клиентов обслуживает. Понимаете, да? — Он замолчал и взглянул на Уокера.

— Понимаю-понимаю. Продолжай.

— Ну так вот, ее папаша узнает, съезжает с катушек и заявляет: мол, Пит совратил малышку, — хотя та, похоже, сама хотела натравить моего брата на своего отца. Пита обвиняют в изнасиловании несовершеннолетней, закон берет его в оборот — закон, который я люблю. Понятно — такие правила. Теперь на нем ярлык: совратитель, педофил и тому подобное. Но это чушь. Он ответственный гражданин, отличный парень, только теперь ни один футбольный клуб к нему на выстрел не подойдет. Так, может, этот Дэн Мерсер… его ведь спровоцировали… может, стоит ему поверить? Может, все-таки человек невиновен, пока не доказано обратное?

Шериф отвел глаза — не хотел показывать, что отчасти согласен. В жизни всякое происходит, так жаждешь ясности, четкого деления людей на ангелов и чудовищ, а почти всегда имеешь дело с оттенками, и это, если честно, не фонтан. С крайностями куда проще.

Теперь-то как раз стоит поделить все на белое и черное и не лезть в моральный релятивизм. Пропал человек. Возможно, убит. Найди его, и все. Кто он, в чем виноват — не важно. Просто разыщи.

Шериф вошел в ванную, осмотрел туалетный столик: зубная паста, щетка, лезвие, крем для бритья, дезодорант. Бесценный материал, конечно.

— Бинго! — раздалось из комнаты.

— Что там?

— Мобильник под кроватью.

«Отлично», — едва не завопил Уокер.

Зная номер Мерсера, он с помощью триангуляции по сотовым вышкам уже выяснил: последний звонок совершили незадолго до убийства с пятнадцатого шоссе милях в трех от стоянки трейлеров, то есть в часе езды от мотеля.

Тогда откуда здесь телефон?

Подумать он не успел — Стэнтон тихо, со стоном произнес:

— О нет…

По спине Уокера пробежал холодок.

— Говори!

— Боже мой…

Шериф торопливо вышел из ванной:

— В чем дело?

Побледневший Стэнтон держал в руке телефон, не сводя глаз с картинки на экране.

Ярко-розовый корпус. Айфон. У Уокера была такая же модель.

— Что там?

Экран погас. Стэнтон молча нажал кнопку, изображение возникло снова.

Шериф подошел поближе, взглянул…

И замер.

При загрузке айфона появлялась фотография. Обычный кадр семейного отпуска: четверо — трое детей, один взрослый — улыбаются, хохочут. В центре — Микки Маус. А справа, сияя самой ослепительной улыбкой, — пропавшая Хейли Макуэйд.

ГЛАВА 11

Уэнди позвонила домой бывшему соседу Мерсера по университетскому общежитию Филу Тернболу. Окончив Принстон, тот прямиком отправился на Уолл-стрит в мир больших денег и теперь жил в фешенебельном квартале Инглвуда.

Когда в программе «Пойман на месте» показали сюжет о Дэне, Уэнди попыталась побеседовать с Филом; тот отказался от любых комментариев, и она решила не настаивать, однако теперь, после смерти Мерсера, рассчитывала на бо́льшую открытость.

Трубку подняла жена Фила. Уэнди, так и не вспомнив имени миссис Тернбол, назвала себя и сказала:

— Да, помню, в прошлый раз он меня спровадил, но, поверьте, сейчас точно захочет побеседовать.

— Его нет дома.

— Где я могу его найти?

Миссис Тернбол замялась.

— Это очень важно.

— У него встреча.

— В манхэттенском офисе? Тогда у меня сохранился адрес…

— В «Старбаксе».

— Прошу прощения?

— Встреча не деловая. Он в «Старбаксе».

Уэнди оставила машину напротив «Бомгарта» — ресторана, куда заглядывала при любой возможности, — и пешком, мимо четырех магазинов, дошла до «Старбакса». Миссис Тернбол рассказала: во время кризиса мужа сократили, а встреча была скорее кофейными посиделками отставных хозяев жизни — основанного Филом «Клуба отцов», где внезапно потерявшие работу ищут «сил и товарищеской поддержки в наши очень непростые времена». Уэнди расслышала в ее словах сарказм. Кровососы-яппи с непомерной зарплатой и такой же самооценкой плакались по поводу экономики (которую сами же погубили своим паразитством) и попивали при этом кофе по пять долларов за чашку.

Ну прямо растрагедия.

Уэнди вошла в кафе и заметила в правом углу Фила Тернбола: одетый в свежевыглаженный деловой костюм, он сидел в тесной компании троих мужчин. Первый — в белом теннисном костюме — покручивал ракеткой так, словно ждал подачи от Федерера, у второго спереди висел слинг… да, с ребенком, которого он покачивал вверх-вниз, чтобы малыш не плакал. На голове третьего — именно его все напряженно слушали — непонятно каким образом удерживалась огромная бейсболка с плоским козырьком, задранным вверх и вправо.

— Разве плохая идея? — спросил Задранный козырек.

Вблизи Уэнди рассмотрела, что он очень походил на Джей-Зи — если бы знаменитый рэппер внезапно постарел лет на десять, начисто забыл о спорте и оказался рыхлым белым парнем, который копирует Джей-Зи.

— Нет, Флай, пойми меня правильно, — сказал Теннисный костюм. — Отпад, конечно. Полный отпад.

Уэнди удивленно подняла брови. «Отпад»?

— Только, по-моему, «тряхни щеночками» — неудачная фраза.

— Хм… Слишком натуралистично?

— Пожалуй.

— Я обязан быть самим собой, согласен? Сегодня в «Бленде» у открытого микрофона рубить правду. Только так.

— Согласен, Флай, согласен. Ты забьешь им баки. Но вот ожерелье на шею… — Костюм развел руками. — Оно не в тему. Надо другой намек на щенков. Собаки ведь не носят ожерелья, да?

Остальные одобрительно загудели.

Тут Флай-нисколько-не-Джей-Зи заметил Уэнди и подался ближе к столу.

— Йоу, зацените красаву на пять часов.

Все, кроме Фила, повернули головы. Разглядев их, Уэнди удивилась, хотя миссис Тернбол предупредила, что за люди входят в эту компанию бывших хозяев жизни.

— Э, а я вас знаю, — сказал Костюм. — Новости на «Эн-ти-си», Уэнди чего-то-там, да?

— Да, Уэнди Тайнс.

Не заулыбался только Фил.

— Хотите сделать репортаж о выступлении Флая?

«Кошмарная идея», — подумала она.

— В другой раз. Я приехала к Филу.

— Мне нечего вам сказать.

— Говорить и не придется. Пойдемте. Хочу кое-что вам рассказать с глазу на глаз.

По дороге из «Старбакса» Уэнди спросила:

— Вот, значит, какой этот «Клуб отцов».

— От кого вы о нем узнали?

— От миссис Тернбол.

Фил промолчал, тогда она продолжила:

— А что это был за Ванилла Айс?[14]

— Норм? Вообще-то он просит звать его Флаем.

— Флаем?

— Сокращенное от «Тенефлай» — такое у него рэп погоняло.

Уэнди сдержала вздох. Тэнефлаем назывался соседний городок тут же, в Нью-Джерси.

— Норм, то есть Флай, — талантливейший маркетолог, работал в «Беневисти Венс». Уже года два как без работы. Думает, что нашел в себе новый талант.

— Какой?

— Читка рэпа.

— Шутите?

— Каждый переживает по-своему. Флай вот уверен, что обнаружил новый рынок.

Уэнди отперла двери своей машины.

— Читка рэпа?

Фил кивнул.

— Флай — единственный в округе белый взрослый рэппер. По крайней мере сам так считает. — Они устроились в салоне. — Так о чем вы хотели рассказать?

Понимая, что такой удар не смягчить, Уэнди начала без предисловий:

— Вчера убили Дэна Мерсера.

Тернбол слушал молча, побледнев и уставив покрасневшие глаза в лобовое стекло. Уэнди обратила внимание на гладко выбритые щеки, идеальный пробор, завиток над бровями и легко представила Фила в детстве. Она немного подождала, давая осмыслить сказанное, потом спросила:

— Дать вам что-нибудь?

Тернбол помотал головой.

— Помню нашу встречу в первый день в университете. Мы, только поступившие, пыжились, производили впечатление, а он был как рыба в воде, шутил, вел себя совершенно свободно.

— Свободно?

— Словно все уже повидал и понял, что не стоит париться. А еще Дэн хотел изменить мир к лучшему. Понимаю, избитая фраза, но ему в самом деле это удалось. Он, как остальные, отрывался по полной, однако всегда говорил: «Хочу нести добро». У каждого имелись виды на будущее — да у всех. А теперь…

— Сочувствую.

— Вы разыскали меня не только ради этой новости?

— Не только.

— Слушаю.

— Я собираю сведения о жизни Дэна…

— Нечего больше собирать. — Фил посмотрел на Уэнди. — Осталось только найти труп.

— У меня другая цель.

— Какая же?

— Я звонила вам однажды, когда мы в первый раз дали разоблачительный материал о Дэне.

Он промолчал.

— Почему вы не вышли со мной на связь?

— И что бы я сказал?

— Что угодно.

— У меня жена и двое детей. Публичная защита обвиненного в педофилии — пусть и ложно — вряд ли принесла бы кому-нибудь пользу.

— Думаете, Дэна обвинили ложно?

Фил зажмурился. Уэнди захотела утешить его, но подумала: «Не к месту» — и сменила тему:

— А почему вы пришли в «Старбакс» в деловом костюме?

Он сдержал улыбку.

— Ненавижу ходить по пятницам в неформальной одежде.

Уэнди смотрела на этого красивого, но сдавшегося, опустошенного, почти обескровленного человека, который искал поддержки в роскошном костюме и отполированных до блеска туфлях.

Внезапно — так что перехватило дыхание — она вспомнила другое лицо, лицо своего обожаемого отца; закатав рукава фланелевой рубашки, тот сидел за кухонным столом и вкладывал в конверт тощее резюме. В пятьдесят шесть он впервые остался без работы. Отец, который двадцать восемь лет отвечал за печатный станок одной из главных газет Нью-Йорка, возглавлял местный профсоюз и выбивал хорошие условия на переговорах, лишь однажды, в восемьдесят девятом, поддержав забастовку. Коллеги души в нем не чаяли.

Потом случилось слияние, каких много происходило в начале девяностых; белые воротнички с Уолл-стрит вроде Фила Тернбола, плюя на подробности, очень любили подобные сделки — акции после них взлетали на несколько пунктов. Отец внезапно стал никому не нужен. Вот так, в одно мгновение он впервые в жизни остался без работы, а на следующее же утро засел за кухонный стол и начал отправлять резюме с тем самым выражением на лице, какое теперь Уэнди наблюдала у Фила.

— Разве ты не зол? — спросила она тогда у отца.

— Злость — пустая трата сил, — ответил тот, складывая очередной листок, и взглянул на дочь. — Хочешь совет? Или ты уже взрослая и сама все понимаешь в жизни?

— Не все.

— Работай на себя. Никаким другим начальникам доверять нельзя.

Сам он так и не смог воспользоваться своим советом — работы не нашел. Два года спустя, в пятьдесят восемь, отец умер от сердечного приступа за тем же столом, по-прежнему обводя объявления в газетах и раскладывая резюме по конвертам.

— Вы не хотите помочь? — спросила Уэнди.

— Чем? Дэн умер, — ответил Фил и потянулся к дверце.

Она положила руку ему на плечо:

— Последний вопрос, прежде чем уйдете. Почему вы считаете, что его ложно обвинили?

Тернбол немного подумал.

— Видимо, когда с тобой такое происходит, просто чувствуешь, где правда.

— Не понимаю.

— И не надо. Не важно.

— С вами что-то произошло? О чем молчите?

Он невесело усмехнулся:

— Без комментариев.

— Но…

— Не теперь. — Фил открыл дверцу. — Мне надо пройтись, подумать о старом друге. Дэн заслужил хотя бы это.

Тернбол вышел, одернул костюм и зашагал на север — прочь от Уэнди и от своих друзей в «Старбаксе».

ГЛАВА 12

Очередная мертвая проститутка.

Фрэнк Тремонт, следователь округа Эссекс, подтянул на себе брюки, взглянул на девушку и вздохнул. Снова-здорово. Ньюарк, район Саут-Уорд, местечко неподалеку от больницы «Бет Израэл» — сцена будто из прошлой жизни. Пахло разложением, но не от тела; просто тут никогда не убирались. Ни у кого даже мысли такой не возникало — все лишь равнодушно примечали гнилой душок.

И вот — очередная мертвая проститутка.

Сутенера уже арестовали. Подопечная то ли нахамила ему, то ли еще что. Он решил: надо показать, кто тут главный, и перерезал ей горло. Даже нож не выбросил — сообразительный парень, прямо гений. Раскололся секунд за шесть. Фрэнк всего-то и сказал:

— Слабак ты, говорят. Руку на женщину не поднимешь.

Гений так и взвился: мол, мужик он.

Тремонт смотрел на мертвую девушку (пятнадцать ей или тридцать — тут было не разобрать), которая валялась среди уличного мусора, смятых банок, оберток из «Макдоналдса», пивных бутылок, и вспоминал прошлое дело об убийстве проститутки. Не расследование вышло — катастрофа. Сам же все испортил: сделал неверные выводы и напортачил. Хорошо еще избежали новых жертв. Он провалил задание, за что и потерял работу — настояли окружной прокурор и главный следователь. Предложили уйти на пенсию.

А потом подвернулось дело пропавшей Хейли Макуэйд.

Фрэнк попросил у начальства остаться до конца расследования, начальство вошло в положение. За три месяца он сделал все возможное: подтянул федералов, полицейских, которые разбирались в Интернете, умели искать там людей и собирать сведения, — каждого, способного хоть чем-то помочь. Его не интересовала слава. Фрэнк хотел одного — найти девушку.

Но дело оказалось настоящим «глухарем».

Эка невидаль, мертвая проститутка!.. В полиции ты постоянно видишь, как наркоманки и шлюхи просаживают жизнь — напиваются, укуриваются, сидят на шее у семей, а потом их либо колотят, либо бросают, словно хлам, с бог знает сколькими детьми от бог знает скольких отцов. Большинство кое-как продолжают апатично тянуть один жалкий год за другим, не оставляя после себя почти никакой памяти, а если их и замечают, то не по доброму поводу. Но в основном выживают. Отбросы общества, однако Всевышний отпускает им срок порой до старости.

А поскольку он, Всевышний, — псих, то вместо них забрал дочь Фрэнка.

За желтой лентой толпились люди, правда, не слишком много — подходили, заглядывали, шли дальше.

— Фрэнк, ты закончил? — спросил медэксперт.

— Да. Приступай.

Кейси, его малышка. Семнадцать лет. Такая славная, умная, любящая. Не зря говорят про улыбки, от которых делается светлее — у нее была именно такая: раз — и любой мрак отступал. Хоть бы раз кого обидела или заставила нервничать. К наркотикам не прикасалась, на мальчиках не висла, не залетала. Кругом стадами бродили наркоманки и шлюхи, а умерла Кейси.

Одним словом «несправедливость» тут ничего не выразишь.

В шестнадцать ей поставили саркому Юинга, рак костей. Опухоли возникли в тазу, а оттуда расползлись дальше. Девочка умирала болезненно, на глазах у Фрэнка. Тот сидел у постели, не плакал, цеплялся за хрупкую ладошку дочери и за остатки собственного рассудка; чувствовал приступы жара, вспоминал, что в раннем детстве Кейси часто снились кошмары — она, дрожа, влезала в кровать между ним и Марией, разговаривала во сне, ворочалась, но едва врачи поставили диагноз, настал покой. Возможно, ночной ужас отступил перед дневным. Так или иначе, ее сон сделался тихим, будто девочка репетировала свою смерть.

Фрэнк молил Бога, однако сознавал: без толку. Ведь Он понимает, что делает, у Него есть план, верно? Если в самом деле веришь в Его всемогущество и всезнание, с какой стати твои жалкие просьбы вдруг изменят великий замысел?.. В госпитале Тремонт повстречал еще одну пару, которая молилась за своего сына: та же болезнь несла ему ту же смерть. Потом их второй ребенок погиб на войне в Ираке. Как, узнав такое, можно верить в священное слово, которое ему не помогло?

Улицы засорены бесполезными созданиями… а умирает Кейси. Поэтому: да, девочки вроде Хейли Макуэйд и Кейси Тремонт, те, у кого были любящие семьи и жизни — настоящие, которые не прошли бы бездарно, — вот кто значил больше. Вот в чем заключалась правда. Хотя вслух такого не говорили. Безвольные лицемеры сказали бы вам: к убитой проститутке, которую складывают в полиэтиленовый мешок, следует относиться точно так же, как к Хейли или Кейси. Да только мы понимаем: брехня это все. Втираем ее другим, а сами чувствуем, где истина. Лжем, а себе признаемся.

Так хватит лукавить. Мертвой шлюхе, может, и отведут пару абзацев на двенадцатой странице местной газеты — исключительно в качестве страшилки. А о Хейли Макуэйд часами рассказывали по национальному ТВ. Выходит, мы все всё понимаем. Тогда почему не скажем честно?

Девочки вроде Хейли Макуэйд важнее.

Никто не говорит, что погибшая проститутка — пустое место. И дело не в расе или других ярлыках, которые пытаются повесить. Назови человека фанатиком — чего уж проще. Только чушь это. Белый, черный, азиат, латино — какая разница? «Менее важный» значит «менее важный» — любой понимает, даже если боится признать.

Фрэнк в который раз за последние дни вспомнил Макуэйдов — Маршу и убитого горем Тэда. История проститутки, которую теперь поднимали с земли, кончилась. Может, где-то и тревожатся о ней, но в девяти случаях из десяти таких никто не искал: родители, если она вообще их знала, давно поставили на дочке крест. А Марша и Тэд до сих пор ждали — в страхе и надежде; вот что было важно. Возможно, тут и крылась разница между мертвыми проститутками и девочками вроде Хейли — не в цвете кожи, толщине кошелька и заборчике вокруг дома, а в любящих людях, в переживавших трагедию семьях, в отцах и матерях, чья боль никогда не исчезнет.

Поэтому Фрэнк решил не уходить, пока не выяснит судьбу Хейли Макуэйд.

Он снова подумал о Кейси, хотел представить радостную девчушку, которая любила океанариумы больше, чем зоопарки, и голубой цвет больше, чем розовый, но тот образ поблек, будто назло не желал всплывать. Вместо него вспомнилось, как дочь таяла на больничной койке, как проводила рукой по голове, как глядела на застрявшие в пальцах клочья волос и плакала, а ее отец сидел рядом, бессильный и беспомощный.

Медэксперт закончил осмотр, и двое помощников закинули тело на каталку, словно мешок картошки.

— Полегче, — сказал Фрэнк.

— Да ей не больно, — обернулся один.

— Просто полегче.

Носилки отъехали. У Тремонта завибрировал телефон.

Он поморгал, разгоняя влагу, и нажал «ответ».

— Тремонт на линии.

— Фрэнк?

Звонил Микки Уокер, шериф соседнего округа Сассекс, крупный темнокожий парень, с которым они вместе работали в Ньюарке. Надежный мужик, хороший следователь, один из тех, кого Фрэнк уважал. Уокеру попало дело об убийстве педофила. Скорее всего проблему решил кто-то из родителей с помощью пистолета, и, на взгляд Тремонта, решил чертовски здорово, но он понимал: Уокер докопается до сути.

— Да, Микки, слушаю.

— Знаешь «Роскошные люксовые апартаменты Фредди»?

— Теплые постельки на Уильямс-стрит?

— Именно. Срочно приезжай.

У Фрэнка засосало под ложечкой. Он переложил телефон в другую руку.

— А что? В чем дело?

— Мы нашли кое-что в номере Мерсера, — похоронным голосом сказал Уокер. — Похоже, это вещичка Хейли Макуэйд.

ГЛАВА 13

Когда Уэнди вернулась, Попс готовил на кухне яичницу.

— Где Чарли?

— Спит.

— Час дня уже.

Он взглянул на часы.

— Угу. Есть хочешь?

— Нет. Вы, мальчики, где были прошлой ночью?

Орудуя сковородкой, словно всю жизнь проработал в закусочной, Попс только приподнял бровь.

— Сговорились молчать?

— Вроде того. А ты где была?

— Заехала с утра в «Клуб отцов».

— А поподробней?

Она рассказала.

— Грустная история, — заметил Попс.

— Которая, пожалуй, немного подняла мне самооценку.

Он пожал плечами.

— Если больше не можешь прокормить семью — считай, достоинство отрезали. Не чувствуешь себя мужиком. Потерять работу — катастрофа хоть для грузчика, хоть для паразита-яппи. Для яппи, наверное, хуже — тех общество приучило: вы — это ваша работа.

— А теперь работы нет.

— Угу.

— Может, следует иначе понимать, что значит быть мужчиной.

— Глубокая мысль.

— И ханжеская, да?

— Именно, — согласился Попс, посыпая яичницу тертым сыром. — Но с кем тебе еще поханжествовать, если не со мной?

Уэнди улыбнулась:

— Больше не с кем.

Он отошел от плиты.

— Точно не хочешь попробовать уэво?[15] Фирменное блюдо. Я тут на двоих сготовил.

— Да, попробую.

Перекусили. Она рассказала о Филе Тернболе, «Клубе отцов» и о том, что Фил, похоже, чего-то недоговаривает. Вскоре явился Чарли — в драных трусах-боксерах, огромной белой футболке и с классическим вороньим гнездом на голове. Уэнди как раз прикидывала, насколько мужской вид у ее сына, когда тот разлепил глаза и хрустнул костяшками пальцев.

— Ты как себя чувствуешь?

— Хреново поспал, — пояснил сын.

Уэнди закатила глаза и пошла наверх к компьютеру, погуглила Фила Тернбола — почти никаких упоминаний, только взнос в политфонд и — по поиску в фотографиях — групповой снимок двухлетней давности: Фил, его жена — миниатюрная блондинка Шерри и компания на благотворительной дегустации вина. Тернбола отметили как сотрудника фирмы по ценным бумагам «Барри бразерс траст». Надеясь, что пароль еще не сменили, Уэнди вошла в базу данных СМИ, которой пользовался ее канал. По идее все должно быть в открытом доступе, но на самом деле получалось иначе. Хочешь раскопать нужную информацию — плати.

В разделе новостей пусто. Хотя пару раз в нелестных статьях всплыла «Барри бразерс» — в основном по поводу того, что съезжала из родного офиса на углу Парк-авеню и Сорок шестой улицы, где провела много лет. Уэнди узнала адрес: здание «Лок-Хорн», улыбнулась, достала телефон — ну да, за два года номер никуда не делся, — посмотрела, заперта ли дверь, и нажала «вызов».

Ответили мгновенно:

— Весь внимание.

Человек говорил надменно, свысока — одним словом, лицемерно.

— Привет, Уин. Это Уэнди Тайнс.

— Ты определилась.

И тишина.

Она почти видела это невозможно красивое лицо, светлые волосы, ладони домиком и пронзительные, словно бездушные серые глаза.

— Хочу попросить об услуге. Нужна информация.

Он молчал.

Уин — Уиндзор Хорн Локвуд-третий — не спешил помочь.

— Знаешь что-нибудь о «Барри бразерс траст»?

— Что-нибудь знаю. Тебя именно это интересовало?

— Какой же ты зануда.

— Люби меня и за мои недостатки.

— Случалось разок.

— Ах да. Мурр.

И снова тишина.

— «Барри бразерс» уволили сотрудника по имени Фил Тернбол; хочу выяснить почему. Поможешь?

— Перезвоню.

Щелк.

Уин. В светской хронике о нем чаще писали — и Уэнди с этим соглашалась — как о всемирно известном плейбое. Голубая кровь, наследник старого капитала — очень старого, из тех, чьи владельцы, едва сойдя с «Мэйфлауэра», немедленно затребовали расписание гольф-клубов. Уэнди встретила его два года назад на официальном мероприятии, где Уин свежо выделялся своей открытостью. Он предложил секс — без церемоний, обязательств и драм, всего на одну ночь. Поначалу ошарашенная мисс Тайнс подумала: черт возьми, почему нет? С ней такого еще не случалось, а тут невозможно красивый и обаятельный мужчина предлагает безупречный шанс (живешь только раз, верно?) одинокой современной женщине. Человеческим особям, как заметил Попс, нужен секс. Поехали к нему, в апартаменты «Дакота» на Сентрал-Парк-Уэст. Уин оказался чудесным — милым, внимательным, забавным. Вернувшись утром домой, она прорыдала два часа подряд.

Зазвонил телефон. Уэнди посмотрела на часы и удивленно заморгала: не прошло и минуты.

— Алло?

— Фила Тернбола уволили за растрату двух миллионов. Приятного дня.

Щелк.

Как назывался тот клуб? «Бленд»? Это в Риджвуде. Она припомнила, что однажды была там на концерте, открыла сайт с афишей — точно: вечером там «открытый микрофон»; даже приписали «Специальный гость — новая рэп-сенсация Тенефлай».

В дверь постучали.

— Заходи.

Просунув голову внутрь, Попс спросил:

— Как дела?

— Нормально. Рэп любишь?

Он наморщил лоб:

— Рыб? Каких рыб?

— Нет. Музыку. В стиле рэп.

— Лучше уж послушаю, как коты шерсть выплевывают.

— Давай сходим на концерт. Пора тебя просвещать.

С края касселтонского поля для лакросса Тэд Макуэйд наблюдал за своим девятилетним сыном Райаном. Солнце уже зашло, но площадку с новомодным искусственным газоном заливали светом настоящие стадионные прожекторы. Тэд приехал на игру — а что еще оставалось? Сидеть в четырех стенах и плакать? Бывшие друзья («бывшие» — неприятное слово, но он не ощущал в себе благодушия) кивнули ему при встрече, отведя глаза, и теперь даже не подходили, словно пропажа детей — заразная болезнь.

Райан выступал за выездную команду третьеклассников, в которой владение сачком находилось, мягко говоря, где-то между отметками «есть, куда расти» и «полный ноль» — почти все время мяч лежал на земле, подолгу удерживать его в сетке не умели, и игра напоминала свалку хоккеистов, решивших сыграть в регби. Мальчишки носили непомерно большие шлемы, как Великий Газу во «Флинтстоунах», и кто из них кто, было не разобрать. Тэд, пораженный успехами сына, весь матч громко подбадривал Райана, пока тот не снял шлем и оказался вовсе не Райаном.

Стоя особняком от других родителей, Тэд думал о прошедшем дне и почти испытывал радость. Потом, сдавив горло, нахлынуло остальное. Так всегда: за редкое забытье надо платить.

Глядя на поле, он вспоминал Хейли, которая пришла сюда в день открытия и с тех пор часами работала тут над левой. Она постоянно занималась на тренажере в дальнем углу площадки, потому что должна была развить руку: именно на нее станут смотреть отборщики, именно чертова левая — слабое место, не разработаешь левую — не возьмут в Виргинский университет. Хейли беспрестанно тренировала руку — и на поле, и бродя по дому; даже чистить зубы, писать домашние задания стала левой. Все родители в этом городке днем и ночью наседали на детей: «Старайся, учись лучше, чаще ходи на спорт», — лишь бы те попали во вроде бы более престижный колледж. Но Хейли — та подстегивала себя сама. Возможно, слишком сильно. В Виргинский так и не взяли. Левая стала изумительно хороша. Человека с такой ловкостью позвали бы и в команду старшеклассников, а то и на начальный уровень университетской лиги. Но не в Виргинский. Хейли была раздавлена и безутешна. Почему не приняли? Да какая разница — что по большому счету изменилось бы?

Тэду ее страшно не хватало.

И не столько походов на лакросс — в памяти чаще всплывало то, как вместе смотрели телевизор, как она хотела, чтобы он «въехал» в ее любимую музыку, как делилась смешными, на ее взгляд, клипами из «Ю-тьюба»; скучал по всяким глупостям: как Хейли закатывала глаза, когда он изображал на кухне лунную походку, как нарочно при всех смачно целовал Маршу, а дочь не выдерживала и возмущенно вопила: «Фууу! Совсем вы что ли? Тут же дети!»

Супруги по взаимному молчаливому согласию не прикасались друг к другу уже три месяца — слишком остро переживали боль. Это не вызывало напряженности; Тэд чувствовал, как между ними растет пропасть; однако было не до нее — по крайней мере теперь.

Неизвестность давит. Хочешь получить ответ — уже не важно какой — и оттого лишь сильнее мучаешься виной. Тэда глодала совесть, заставляла ворочаться по ночам. В конфликтах он всегда терялся — слишком нервничал. В прошлом году, поспорив с соседом о границе участка, несколько недель не мог спокойно спать — вел мысленный спор, подбирал слова.

Это была его ошибка.

Отцовский закон номер один: в твоем доме дочери ничто не угрожает. Семью бережешь ты. Как ни взгляни на этот кошмар, ясно одно: Тэд не выполнил свои обязанности. Разве кто-то вломился и утащил Хейли? Случись так, вина лежала бы на нем, разве нет? Родитель обязан защищать. Это одно. А если она сама тайком сбежала из дому? Тоже отвечать ему, раз не сумел стать хорошим отцом, которому дочь рассказала бы, что с ней происходит.

Мысли кружили возле одного и того же. Тэд хотел вернуться в прошлое, поправить его, изменить структуру времени. Хейли всегда была сильной, независимой, самодостаточной. Он поражался характеру девочки, явно унаследованному от матери. Не сыграла ли тут свою роль эта ее натура? Не потому ли Тэд заботился о Хейли меньше, чем о Патрисии или Райане?

Беспрестанные и бесполезные мысли.

Он никогда не замечал за собой склонности к депрессиям, но в самые черные дни вспоминал об отцовском пистолете. Сначала выяснить, что никого нет, войти в дом, где прошло его детство и до сих пор жили родители, достать оружие из обувной коробки с верхней полки чулана, спуститься в подвал (седьмой класс, Эмми Стейн, первый поцелуй), потом в прачечную комнатку с цементным полом, а не ковром (проще мыть), сесть, привалившись спиной к стиральной машине, положить дуло в рот и прекратить боль.

Тэд никогда не сделал бы этого со своей семьей, не прибавил бы им страданий. Отцы так не поступают. Он уже все для себя решил, но в страшные моменты откровенности с самим собой думал: почему его так манит мысль об избавлении?

Мяч попал Райану. Тэд попробовал сосредоточиться на матче, на скрытом решеткой шлема лице и искривленном капой рте сына и уловить радость в этом вроде бы незамутненном моменте детства. Он до сих пор не понимал правила лакросса для мальчиков, которые, похоже, полностью отличались от женских, но знал: Райан играет в нападении, в позиции, с которой больше всего шансов забить гол.

Тэд сложил ладони рупором:

— Давай, Райан!

Последний час остальные родители кричали постоянно, но его голос звучал так нелепо и неуместно, что самому делалось неприятно. Тогда он хлопал, но тоже выходило неудобно, будто ладони вдруг стали не того размера.

Тэд на секунду обернулся и увидел его.

Фрэнк Тремонт брел с трудом, словно по щиколотку в снегу, а рядом шагал большой черный парень, явно тоже коп. На мгновение вспыхнула надежда. Но только на мгновение.

Фрэнк плелся, понурив голову; вблизи по одному его виду все сделалось ясно. Тэд почувствовал, как задрожали колени. Тем не менее он взял себя в руки и сам пошел навстречу, лишь бы не тянуть время.

— Где Марша? — спросил Фрэнк.

— У своей матери.

— Надо ее найти. Немедленно.

ГЛАВА 14

Улыбка до ушей засияла на лице Попса, когда он вошел в «Бленд».

— Ты чего? — спросила Уэнди.

— Тут у бара больше пум, чем на всем канале «Дискавери».

Тусклый свет отражался в мутных зеркалах, все посетители носили черное. Насчет клиентуры Попс в чем-то был прав.

— Вообще-то пумами называют взрослых женщин, которые ходят по клубам и снимают мужчин моложе себя.

— Но некоторые при этом и папиков любят, разве нет?

— В твоем возрасте лучше уж рассчитывать на женщин с неразделенной любовью к отцу. Даже так: к дедуле.

Попс посмотрел на нее с кислым видом — шутка вышла совсем плоской. Уэнди виновато кивнула.

— Не против, если я тут сам поброжу? — спросил он.

— Что, малину порчу?

— Среди местных пум ты — самая горячая штучка, поэтому да, портишь. Хотя некоторым так даже интересней. Вроде как возможность отбить.

— Только к нам никого не приводи. Мой подросток очень впечатлительный.

— У меня правило: на их территории. Незачем знать, где я живу. Самим же лучше — не надо утром брести домой во вчерашней одежде.

— Какой ты заботливый.

Возле дверей в «Бленде» находилась стойка бара, в середине — ресторан, клуб — в дальней части. Там-то и устроили «открытый микрофон». Входная плата включала пять долларов за напиток джентльмену и один — даме. Оказавшись внутри, Уэнди услышала голос Норма, то есть Тенефлая:

Эй, девчонки,

Пусть вы не в Тэнефлае,

Но Тенефлай будет глубоко в вас…

«Ого», — подумала Уэнди.

Вокруг сцены одобрительно покрикивали человек пятьдесят. На Тенефлае висело столько золотых цацек, что позавидовал бы сам Мистер Ти,[16] плоский козырек бейсболки смотрел вверх под углом в сорок пять градусов; одной рукой он поддерживал мешковатые штаны (по причине либо их чрезмерно большого размера, либо полного отсутствия у него пятой точки), а из другой не выпускал микрофон.

После особо лиричного опуса про Тенефлая, который «будет в тебе так глубоко, что не забудешь про Инглвуд любой», толпа — люди лет по сорок — устроила ему овацию. Женщина в красном из первых рядов кинула на сцену какую-то вещицу, в которой Уэнди с ужасом распознала трусики.

Тенефлай схватил их, прижал к носу и глубоко вдохнул.

— Йоу-йоу, дамочки, люблю вас, горячие малышки. Тенефлай и «КО» зажигают!

Все та же фанатка вскинула руки, выставив напоказ, помоги ей Господи, футболку с надписью «Главная телка Тенефлая».

Подошел Попс со страдальческим видом:

— Смилуйтесь, силы небесные…

Уэнди осмотрела зал и заметила у сцены Фила и остальных из «Клуба отцов» (это и есть «КО»?), которые буйными криками поддерживали своего лидера, потом увидела одиноко сидящую за дальним столиком миниатюрную блондинку — та не поднимала глаз от бокала.

Шерри Тернбол, жена Фила.

Уэнди протолкалась к ней сквозь толпу.

— Миссис Тернбол?

Женщина медленно подняла голову.

— Я — Уэнди Тайнс. Мы разговаривали по телефону.

— Журналистка.

— Да.

— Я не сразу поняла, что это вы делали передачу о Дэне Мерсере.

— Знали его лично?

— Видела однажды.

— При каких обстоятельствах?

— Он и Фил жили в одной комнате в Принстоне, а встретила я Дэна в прошлом году на акции по сбору денег для политической кампании Фарли.

— Фарли?

— Тоже их однокурсник. — Шерри сделала еще глоток.

Тенефлай со сцены попросил тишины.

— Вот какую историю хочу рассказать…

В зале зашикали.

Он сорвал с лица солнечные очки, будто разозлившись на них, попытался сделать страшные глаза, но вышла гримаса человека, измученного запором.

— Значит, сижу это я в «Старбаксе» с пацанами из «КО»…

«Отцы» радостно загикали.

— Сижу, значит, пью типа латте. Тут входит такая красава, что держите меня семеро, и у нее ого как выпирает… ну, вы поняли.

— Поняли!

— А я как раз жду вдохновения типа для новой темы, смотрю на эту бомбу, на тонкие лямочки, и тут в голове — раз! — и фраза: «Тряхни своими щеночками». Вот прямо так. Она проходит мимо, голову задрала, все у нее выпирает, а я думаю: «Да, детка, тряхни своими щеночками».

Он сделал паузу, давая оценить мысль. Все молчали. Наконец кто-то проорал:

— Гениально!

— Спасибо, братан. И я о том же. — Тенефлай замысловатым жестом, будто изображая пальцами повернутый набок пистолет, показал на догадливого фаната. — В общем, пацаны из «КО» помогли мне сделать из этого настоящий рэп. Для вас, парни. Ну и, конечно, для всех девчонок, у которых выпирает. Вы вдохновляете Тенефлая.

Ему захлопали.

— Вы, наверное, думаете: «Ну и жалкое зрелище», — сказала Шерри Тернбол.

— Не мне судить.

Рэппер начал то, что некоторые считали танцем, хотя врачи разглядели бы судороги или эпилептический припадок.

Йоу, девчонка, тряхни щеночками,

Тряхни! Дай посмотреть на них.

Тряхни щеночками.

Тряхни! Ты для меня круче других.

Йоу, у меня есть кость — можешь покусать,

Тряхни щеночками,

Давай, защитники животных не будут возражать…

Уэнди протерла глаза и снова уставилась на сцену. «Отцы» вскочили с мест и хором подпевали:

— Тряхни щеночками!

Тенефлай:

— Не вопи, не кричи, и будет на шее…

«Отцы»:

— Тряхни щеночками!

Тенефлай:

— Как ошейник, жемчужное украшение.

Уэнди поморщилась и стала разглядывать «отцов». Тот, что в прошлый раз носил белый теннисный костюм, теперь был в актуальном зеленом поло. Фил — в хаки и голубой рубашке с пуговицами на воротнике — хлопал в ладоши, явно забыв текст.

Шерри отвела глаза.

— Все в порядке? — спросила ее Уэнди.

— Хорошо видеть Фила веселым.

Песня продолжалась. Попс беседовал в углу с двумя дамами. В предместьях редко встретишь байкера, а кое-кто из модных тусовщиц всегда не прочь подцепить плохого парня.

— Видите женщину за столиком в первом ряду? — спросила Шерри.

— Ту, которая бросила трусики?

— Да. Это жена Норма, то есть Тенефлая. Скоро им придется продать дом и вместе с тремя детьми переехать к ее родителям. Но она во всем поддерживает мужа.

— Молодец, — сказала Уэнди, однако, присмотревшись, разглядела в немного натужной улыбке скорее попытку убедить себя в радости, чем саму радость.

— Зачем вы здесь? — спросила Шерри Тернбол.

— Хочу узнать правду о Дэне Мерсере.

— Не поздновато?

— Может, и поздновато. Фил сказал мне сегодня одну странную вещь: он понимает, каково это — быть несправедливо обвиненным.

Миссис Тернбол молча поигрывала бокалом.

— Шерри?

Та подняла глаза.

— Не хочу, чтобы ему снова делали больно.

— Я пришла совсем не за этим.

— Каждое утро Фил встает в шесть, надевает костюм, галстук, будто собрался на работу, покупает местные газеты, едет в «Пригородное кафе» на семнадцатом шоссе, сидит, ни с кем не разговаривает, пьет кофе и просматривает объявления. Совсем один, в костюме и галстуке. И так каждое утро.

Уэнди снова вспомнился отец, кухонный стол, резюме и конверты.

— Я пытаюсь убедить его: мол, все нормально, — но когда предлагаю переехать в дом поменьше, он воспринимает идею как личный крах. Вот ведь мужчины, да?

— Что с ним произошло?

— Фил любил свою работу. Финансовый советник, инвестиционный менеджер!.. Часто говорил: «Люди доверяют мне сбережения всей своей жизни». Вдумайтесь: заботился о чужих деньгах. Ему отдавали годы трудов, образование детей, будущие пенсии. А еще говорил: «Представь, какая это ответственность и какая честь». Вот в чем суть: в доверии к нему, в честности и чести.

Шерри замолчала. Продолжения не последовало, и Уэнди сказала:

— Я кое-что выяснила.

— Снова пойду работать. Фил против, но я пойду.

— Шерри, послушайте. Я знаю об обвинениях в растрате.

Миссис Тернбол вздрогнула будто от пощечины.

— Откуда?

— Не важно. Фил имел в виду именно это?

— Его оговорили, сфабриковали полную чушь, нашли повод уволить одного из самых высокооплачиваемых сотрудников. А если правда, где тогда официальные обвинения?

— Я хотела бы сама все с ним обсудить.

— Зачем?

Уэнди открыла рот, но так ничего и не сказала.

— В любом случае к Дэну это не имеет отношения, — продолжила Шерри.

— Может, и имеет.

— Каким образом?

Хороший вопрос.

— Могу я попросить вас поговорить с мужем?

— О чем?

— О том, что хочу ему помочь. — Тут Уэнди внезапно вспомнила сказанное и Дженной, и Филом, и самой Шерри — нечто о прошлом, о Принстоне, о Фарли. Теперь следовало бы поехать домой, сесть за компьютер и выяснить некоторые детали. — Просто поговорите с ним. Хорошо?

Тенефлай завел новую песню — поэму некой пуме по имени Харизма, передирая собственный каламбур о том, что в нем нет харизмы, но сам в Харизме побывал бы.

Уэнди поспешила к Попсу:

— Ну все, пойдем.

Он махнул рукой пьяненькой даме с манящей улыбкой и глубоким вырезом и пояснил:

— Работает тут.

— Дай ей свой номер и пусть тряхнет тебе щеночками в другой раз. Пора уходить.

ГЛАВА 15

Цель номер один для следователя Фрэнка Тремонта и шерифа Микки Уокера — найти связь между растлителем малолетних Дэном Мерсером и пропавшей Хейли Макуэйд.

Телефон последней пока принес мало пользы — ни новых сообщений, ни писем, ни звонков, однако Том Стэнтон, молодой коп из округа Сассекс, имевший кое-какой опыт в работе с техникой, продолжал копаться в аппарате. Впрочем, с помощью слезливого Тэда и стальной Марши вскоре выяснили: Хейли училась в средней касселтонской школе в одном классе с Амандой Уилер, приемной дочерью Дженны Уилер, прежней жены Дэна. Сам Мерсер сохранил дружеские отношения с бывшей и, предположительно, проводил в ее доме много времени.

Связь.

Уилеры сидели напротив Тремонта на диване в гостиной своего стандартного двухэтажного дома. Судя по распухшим векам, Дженна недавно плакала. Это была миниатюрная женщина с крепким, видимо, хорошо знакомым со спортом телом — эффектным, если бы не заплаканное лицо. Ее муж Ноэль, как выяснил Тремонт, возглавлял отделение кардиохирургии в медицинском центре «Вэлли». Длина его буйных темных волос скорее подходила концертирующему пианисту, чем врачу.

«Снова плюшевый диван, — подумал Фрэнк, — снова милый пригородный домик. Все, как у Макэуйдов. Тоже красивая и, похоже, дорогая софа. Только эта — ярко-желтая, в голубой цветочек, весенняя». Он представил, как супруги (Ноэль с Дженной или Тэд с Маршей) едут за город в мебельный магазин где-нибудь на четвертом шоссе, испытывают гору диванов — думают, какой подойдет их чудесному жилищу, убранству комнаты, их привычкам, будет удобным и крепким, не станет ли контрастировать с дизайнерскими обоями, восточным ковром и безделушками из поездки в Европу. Мебель привозят, долго двигают с места на место, усаживаются сами, потом зовут детей и, вполне возможно, однажды поздно вечером, тайком спустившись из спальни, решают его опробовать.

За спиной Фрэнка Тремонта солнечным затмением темнела массивная фигура Микки Уокера, шерифа округа Сассекс. Два расследования пересеклись, и разделение юрисдикций больше не мешало работать вместе, поскольку речь шла о пропавшей девушке. Решили, что говорить станет Фрэнк.

Он кашлянул в кулак.

— Спасибо за согласие побеседовать.

— Есть новости о Дэне? — спросила Дженна.

— Я хочу узнать, как вы оба относились к Мерсеру.

Она озадаченно подняла бровь. Ноэль сидел неподвижно, чуть подавшись вперед, — руки на бедрах, скрещенные пальцы между колен.

— Относились? — переспросила Дженна.

— Да. Тепло?

— Тепло.

— И вы? Все-таки бывший муж вашей супруги, — обратился Фрэнк к Ноэлю, но ответила снова Дженна:

— Да, все тепло относились. Дэн — крестный нашей дочки Кэрри… Был крестным.

— Сколько ей лет?

— При чем тут это?

— Пожалуйста, ответьте, миссис Уилер, — сказал Тремонт чуть жестче.

— Шесть.

— Ее оставляли наедине с Дэном Мерсером?

— Что за намеки…

— Всего лишь вопрос, — оборвал Фрэнк. — Оставалась ли ваша шестилетняя дочь наедине с Дэном Мерсером?

— Да. — Дженна вздернула голову. — И очень его любила. Называла дядей Дэном.

— У вас ведь двое детей?

На этот раз ответил Ноэль:

— Да, еще Аманда. Моя дочь от прошлого брака.

— Она сейчас дома? — Впрочем, Фрэнк и так знал ответ.

— Она у себя наверху.

Дженна посмотрела на Уокера, который стоял молча, скрестив руки.

— Не понимаю, как это связано с убийством Дэна Эдом Грейсоном.

Шериф только взглянул на нее в ответ.

— Дэн часто приходил в этот дом? — продолжил Тремонт.

— Какая разница?

— Миссис Уилер, вы что-то скрываете?

Она так и раскрыла рот:

— Прошу прощения?

— Зачем вы усложняете мою задачу?

— Ничего я не усложняю. Просто хочу знать…

— А зачем? Так важно, к чему этот вопрос?

Ноэль примирительно положил руку на колено жене.

— Он приходил часто. Где-то раз в неделю до того, как… как показали ту передачу.

— А потом?

— Потом редко. Заглянул всего раз или два.

Фрэнк пристально посмотрел на Ноэля.

— Почему редко? Вы поверили тому, что о нем рассказали?

Уилер задумался — Дженна глядела на мужа, напряженно застыв, — и наконец ответил:

— Нет, не поверил.

— Но?..

Ноэль молчал. И на жену не смотрел.

— Но береженого Бог бережет, да?

— Дэн думал, что ему лучше сюда не приходить, — объяснила Дженна. — Иначе соседи стали бы шептаться. — Ноэль не поднимал глаз от ковра, и она продолжила: — Все-таки я хочу знать, при чем здесь это.

— Нам надо побеседовать с Амандой, — сказал Фрэнк.

Тут они среагировали. Дженна вскочила первой, но отчего-то остановилась и взглянула на мужа. «Почему? — подумал Тремонт. — Наверное, синдром мачехи. Как-никак он — настоящий родитель».

— Детектив… Тремонт, да? — уточнил Ноэль.

Фрэнк кивнул и не стал уточнять должность — он служил следователем, а не детективом, хотя сам через раз путал все эти звания, чтоб их.

— Мы готовы были помогать, и я отвечу на любой ваш вопрос, но теперь вы вовлекаете еще и мою дочь. У вас есть ребенок?

Краем глаза Тремонт заметил, как беспокойно замялся Уокер — Микки все знал, хотя прямо Фрэнк никогда не рассказывал ему о Кейси.

— Нет.

— Если хотите поговорить с Амандой, я обязан знать, что происходит.

— Хорошо. — Тремонт немного потерзал их паузой и, поймав момент, произнес: — Вам известно, кто такая Хейли Макуэйд?

— Конечно, — ответила Дженна.

— Мы полагаем, ваш бывший муж что-то с ней сделал.

Наступила тишина.

— Под «чем-то» вы…

— Похищение, растление, удерживание силой, убийство — так вполне конкретно, миссис Уилер? — резко оборвал ее Фрэнк.

— Я всего-то хочу знать…

— Мне без разницы, чего вы хотите. А еще мне глубоко плевать на Дэна Мерсера, его доброе имя и даже на его убийцу. Он интересен постольку, поскольку может иметь отношение к Хейли Макуэйд.

— Дэн никому не причинил бы зла.

Фрэнк почувствовал, как у него на лбу играет жилка.

— Так что же вы сразу не сказали-то? Я немедленно успокоился бы и поехал к себе домой!.. «Да не смотрите вы, мистер и миссис Макуэйд, на кучу улик, доказывающих, что Мерсер похитил вашу дочь. Ведь сказала же его бывшая жена: он никого бы не обидел».

— Это не повод говорить с нами резко, — произнес Ноэль тоном, каким, наверное, беседовал с пациентами.

— Вообще-то, доктор Уилер, поводов масса. Вы, как сами ранее заметили, отец?

— Да.

— Тогда представьте, что Аманда пропала и ее нет уже три месяца, а Макуэйды гоняют меня в хвост и в гриву. Как бы вы себя вели?

— Мы просто хотим понять… — начала Дженна.

Ноэль снова положил ей на колено ладонь, посмотрел в глаза, покачал головой и крикнул:

— Аманда!

Дженна откинулась на спинку. Сверху донесся недовольный подростковый голос:

— Иду!

Подождали. Дженна смотрела на Ноэля, Ноэль — на ковер.

— Вопрос вам обоим, — продолжил Фрэнк Тремонт. — Дэн Мерсер знал или встречал когда-либо Хейли Макуэйд?

— Нет.

— Доктор Уилер?

Уилер помотал буйной шевелюрой, и тут пришла его дочь. Аманда была высокой, тощей, тело и голова казались вытянутыми, как у глиняной фигурки, которую с обеих сторон сплющили огромные руки. Девочка стояла, держа перед собой большие ладони, словно голый человек, стремящийся прикрыться, и смотрела куда угодно, только не в глаза остальным.

Ноэль встал, пересек комнату, приобнял дочь, подвел к дивану, усадил между собой и Дженной — та тоже положила руку на плечо падчерицы. Фрэнк немного подождал — пускай пошепчутся, успокоят — и начал:

— Аманда, я следователь Тремонт. Это шериф Уокер. Мы хотим задать несколько вопросов. К тебе — никаких претензий, поэтому не беспокойся. Просто отвечай нам насколько возможно честно и прямо, хорошо?

Аманда отрывисто кивнула. Ее глаза метнулись, как две напуганные птички, которые ищут укрытие. Родители сильнее прижали девочку к себе и чуть заслонили, словно прикрывая от удара.

— Ты знаешь Хейли Макуэйд? — спросил Фрэнк.

Аманда сжалась под его взглядом.

— Угу.

— Откуда?

— Мы в одной школе.

— Как по-твоему, вы подруги?

Она угловато пожала плечами:

— Работали в паре на лабораторных по химии.

— В этом году?

— Угу.

— А как так вышло?

Она не поняла вопроса.

— Вы сами друг друга выбрали?

— Нет, нас миссис Уолш вместе поставила.

— Понятно. Хорошо ладили?

— Конечно. Хейли — классная.

— Она когда-нибудь приходила к тебе в гости?

Аманда замялась.

— Угу.

— Часто?

— Нет, один раз только.

Фрэнк Тремонт откинулся на спинку и спросил, чуть обождав:

— Когда именно?

Девочка посмотрела на отца. Тот кивнул:

— Да, говори.

— На День благодарения.

Фрэнк взглянул на Дженну Уилер — та молчала, но явно с трудом.

— А зачем Хейли пришла?

Аманда снова неуклюже пожала плечами:

— Позависать вместе.

— В День благодарения? Праздничный ужин не с семьей?

Дженна пояснила:

— Это было потом. Ужин девочки провели по домам, а собрались позже — на следующий день занятия в школе тоже отменили.

Ее голос теперь звучал отстраненно, тускло.

Фрэнк не сводил глаз с Аманды.

— В котором часу вы собрались?

Она подумала.

— Не знаю. Хейли пришла примерно в десять.

— Сколько вас было?

— Четверо. Мы, Бри и Джоди. Тусовались в подвале.

— После праздника?

— Угу.

Фрэнк немного подождал. Остальные молчали, тогда он задал очевидный вопрос:

— Дядя Дэн тоже присутствовал на Дне благодарения?

Ноэль Уилер наклонился вперед, опустив лицо в ладони.

— Да. В День благодарения Дэн был здесь.

ГЛАВА 16

Всю дорогу домой Попс ворчал.

— Эх, прямо из рук уплыла красава.

— Ну, извини… Красава?

— Всегда слежу за тем, как сейчас называют девчонок.

— Похвально.

— А вот еще…

— Давай без подробностей.

— Хорошо. Ты выяснила что-то важное?

— Угу. Прости, помешала тебе с красавой.

Попс только пожал плечами:

— Это как рыбалка — то клюет, то нет.

Уэнди торопливо вошла в дом. Чарли с двумя приятелями — Кларком и Джеймсом — щелкали по каналам, сидя так, как умеют только подростки: будто вынули из себя скелеты, повесили в шкаф и растеклись по ближайшей удобной поверхности.

— Привет, — сказал Чарли, шевельнув одними губами. — Ты рано.

— Нет-нет, не вставай.

Он ухмыльнулся. Кларк с Джеймсом пробубнили: «Здрасте, миссис Тайнс» — и тоже не сдвинулись с места, но хотя бы повернули головы. Чарли оставил «Эн-ти-си» — канал, который внезапно стал бывшим для его матери. Шли новости. Мишель Файслер — неприятная, новенькая и совсем молодая ведущая (вот кого стоило уволить вместо Уэнди) — рассказывала о развитии позавчерашней истории с Артуром Лемэйном — тому прострелили оба колена на выходе со стадиона «Саут-Маунтин» в городке Уэст-Ориндж.

— Ой… — сказал Кларк.

— Как будто одного колена мало.

— В Артура Лемэйна, — Мишель излагала с той псевдосерьезной новостной интонацией, которую Уэнди всегда боялась подцепить, — стреляли поздно вечером по пути с тренировки. — Дали панораму стадиона, захватив даже баннер «Здесь тренируются „Нью-Джерси дэвилз“», будто это имело большое значение.

Снова показали студию и уместно суровое выражение лица Мишель Файслер.

— Ненавижу ее, — сказал Джеймс.

— И голова огромная, — подхватил Кларк.

Голосом, от которого свернулось бы молоко, Файслер продолжила:

— Артур Лемэйн по-прежнему отказывается давать показания в связи с инцидентом.

«Ну надо же, — подумала Уэнди. — Если тебе прострелили оба колена, уж наверное, лучше держать на замке рот, а заодно глаза и уши».

Даже Джеймс все понял — мафиози. Чарли переключил канал.

Джеймс обернулся и сказал:

— Эта девка вам в подметки не годится, миссис Ти.

— Ага, — поддакнул Кларк, — нервно курит в сторонке.

Ясно, что Чарли успел рассказать о ее неприятностях с работой, но все равно было приятно.

— Спасибо, мальчики.

— Серьезно, — прибавил Кларк. — У нее голова размером с пляжный мяч.

Чарли промолчал. Как-то раз он объяснил: его друзья считают мать «взрослой секси», причем сказал спокойно, без смущения, и она не поняла, хорошо это или плохо.

Уэнди пошла наверх к компьютеру. Фарли — довольно редкое имя. Шерри Тернбол говорила о сборе денег для его политической кампании. А еще на память пришло что-то по поводу сексуального скандала.

Привычная скорость получения и доскональность данных из Интернета иногда все-таки поражали — два щелчка мышкой, и вот оно: полгода назад Фарли Паркс выдвигался в конгресс от Пенсильвании, но помешал скандал с проституткой. Писали об этом немного (подобные случаи с политиками в наше время не такая уж редкость), однако Фарли сошел с дистанции.

Уэнди просмотрела несколько верхних результатов поиска.

По всей видимости, «исполнительница эротических танцев» (читай «стриптизерша») Дизайр (имя, вероятно, не настоящее) рассказала местной газете свою историю, которую потом подхватили другие СМИ. Дизайр завела блог, где описывала свидания с Фарли Парксом в неприятнейших подробностях.

Фу, еще и видео. Прикрыв глаза, Уэнди нажала кнопку «воспроизвести». Слава Богу, никакой обнаженки. Дизайр — только силуэт — сидела и излагала красочные детали хриплым, нарочно искаженным голосом. Просмотрев с полминуты, Уэнди остановила видео.

Хватит. Все ясно. И довольно скверно.

Так, сбавь обороты. Репортеров учат выискивать подтекст, и, хотя картина выглядела ясной, следовало копнуть глубже. Первая страница по запросу «Фарли Паркс» выдавала только историю со скандалом. На второй нашлась просто биография.

Ага, вот оно: Фарли Паркс окончил Принстон двадцать лет назад, в один год с Филом Тернболом и Дэном Мерсером.

Совпадение?

За последний год скандалы разрушили жизни трех человек одного выпуска элитного университета. Богатые и влиятельные имеют свойство притягивать подобные неприятности. Возможно, так случилось и с ними — всего лишь совпадение. Если забыть, что они могли быть больше чем сокурсниками.

«Соквартирники», — называл их Тернбол. В общежитии Фил с Дэном делили один номер, а номер — это больше двух человек, иначе говорили бы «сосед по комнате». Если соквартирники, то речь шла минимум о троих.

Как выяснить, жил ли с ними Фарли Паркс?

Уэнди знала только домашний номер Тернболов. Сами они наверняка еще не вернулись из «Бленда». Кто еще мог бы подсказать?

Дженна Уилер, бывшая жена Дэна.

Наступил поздний час, но Уэнди решила: теперь не до телефонного этикета.

Ответил мужчина — видимо, муж, Ноэль.

— Алло?

— Это Уэнди Тайнс. Будьте добры Дженну.

— Ее нет.

Щелк.

Она посмотрела на трубку — «хм, довольно резко», — пожала плечами, отложила аппарат и, взглянув на компьютер, поймала себя на странной мысли: «Фейсбук». В прошлом году из-за дурацкой настойчивости людей примерно одного с ней положения Уэнди завела аккаунт, добавила и запросила в друзья пару человек, а потом все забросила. Винить ли в том возраст — хотя в соцсетях общалось огромное количество людей и постарше ее, — но вот раньше (нет, она не старая перечница) у слова «тыкать» было, как бы сказать, иное значение, чем теперь в «Фейсбуке». Умные уважаемые люди постоянно слали ей идиотские тесты, «кидались» чем-то, приглашали в игру «Мафиозные войны», писали на ее стене. Уэнди чувствовала себя героем Тома Хэнкса из фильма «Большой» — тот постоянно тянул руку и говорил: «Не понимаю».

Ее выпуск из Университета Тафтса завел себе страницу со старыми и новыми снимками, с информацией об однокурсниках. А вдруг такую же устроили и те, кто окончил Принстон двадцать лет назад?

Она ввела пароль, зашла в поиск.

Золотое дно.

Девяносто восемь участников. На главной странице — крохотные фотографии восьмерых. Нашлась доска объявлений, ссылки. Уэнди задумалась, как вступить в группу и получить полный доступ, но тут прожужжал телефон. Судя по иконке, пришло голосовое сообщение — видимо, звонили, когда она была в «Бленде». Однако последним в списке оказался вызов с бывшей работы — вероятно, по поводу ее смехотворного выходного пособия.

Нет, набирали меньше часа назад. Отдел кадров не стал бы беспокоить так поздно.

Уэнди нажала несколько кнопок и с удивлением услышала голос Вика Гаррета, который ее уволил… неужели всего два дня назад?

— Привет, драгоценнейшая, это Вик. Срочно перезвони. Крайне важное дело.

Ей стало не по себе — бывший босс без повода не преувеличивал. Она набрала его личный офисный номер; если уже ушел — звонок переключится на мобильный.

Вик поднял трубку мгновенно.

— Слышала уже?

— Что?

— Тебя могут снова взять на работу как минимум сдельно. В любом случае я хочу, чтобы эту тему раскрутила ты.

— Какую тему?

— Копы нашли телефон Хейли Макуэйд.

— А я тут при чем?

— …в номере Дэна Мерсера. Уж не знаю, что за дрянь с ней приключилась, но, похоже, твой парнишка тут замешан.

* * *

Эд Грейсон лежал в пустой постели.

Мэгги, на которой он был женат шестнадцать лет, собрала вещи и ушла, пока его допрашивали в связи с убийством Дэна Мерсера. Их браку пришел конец, и, на взгляд Эда, уже давно; жили по привычке, надеялись, а теперь исчезла и надежда. Он не сомневался: Мэгги бы этого не признала — закрывала глаза на неприятности, действовала по принципу «Сложить беду в чемодан, засунуть на верхнюю полку самой дальней кладовки памяти, запереть дверь и налепить на лицо улыбку». Любимой присказкой ей служили слова жившей в Квебеке матери: «Погода на пикнике зависит от тебя». Они обе много улыбались, да так роскошно, что о пустоте их улыбок часто забывали.

Прием безотказно работал много лет, в свое время очаровав и обезоружив молодого Эда Грейсона, который принял его за признак доброты и захотел всегда быть рядом с этой сердечностью. Потом стало ясно: улыбка — фасад, маска, которой Мэгги отгоняла от себя проблемы.

Когда всплыли фотографии их обнаженного сына, Э-Джея, реакция жены — не обращать на снимки внимания — ошеломила Эда.

— Об этом не должны знать, — сказала она. — С Э-Джеем все хорошо. Ему только восемь.

Физически мальчика никто не трогал, а если и трогал, на нем это никак не сказалось. Педиатр ничего не нашел. Э-Джей вел себя как обычно, в кровать не мочился, от кошмаров не страдал, повышенной тревожности не выказывал.

— Забудь, — настаивала Мэгги. — Сын в полном порядке.

Эда чуть удар не хватил.

— По-твоему, пусть этот подонок гуляет на свободе? Пусть делает то же самое с другими детьми?

— Другие меня не волнуют.

— Ты чему его учишь? «Забудь» — хорошенький урок!

— Так лучше всего. Зачем кому-то знать, что с ним произошло?

— Но сам-то он ничего плохого не сделал.

— Я разве не понимаю? А вот люди станут косо на него смотреть и думать только об одном. Если не поднимать шум, никому ничего не говорить… — Мэгги сверкнула улыбкой, от которой Эда впервые в жизни покорежило.

Он сел, налил себе еще виски с содовой, посмотрел спортивные новости. Потом закрыл глаза и подумал о крови, о боли; подумал о кошмаре, который учинил во имя справедливости. Эд верил в каждое слово, сказанное им той журналистке, Уэнди Тайнс: правосудие должно вершиться — если не судом, то такими, как он сам. Но это не значило, что сами вершители не отвечали за свои поступки.

Часто говорят: за свободу надо платить. За правосудие тоже.

В ушах Эда до сих пор стоял перепуганный шепот встретившей его дома Мэгги:

— Что ты натворил?

Он не стал долго объясняться и ответил просто:

— Все кончено.

Не касались ли эти слова их самих — Эда и Мэгги Грейсон? Если так, то на ум приходила мысль: любили ли они когда-нибудь друг друга? Вину за то, что произошло с Э-Джеем, легко было бы возложить на их погибшие отношения, но нет ли тут ошибки? Трагедия вызвала разлом — или только пролила свет на существовавшее уже давно? Возможно, мы живем во тьме, ослепленные улыбками и показной любезностью, а драма лишь срывает с наших глаз шоры.

В дверь позвонили. Поздновато. Тут же раздался нетерпеливый стук. Почти не задумываясь, Эд вскочил и схватил с ночного столика пистолет. Снова позвонили и стали колотить кулаками.

— Мистер Грейсон! Полиция. Откройте.

Он выглянул в окно: два копа в коричневых униформах, оба из округа Сассекс, но без того большого черного шерифа Уокера.

«Быстро».

Эд отложил пистолет, спустился вниз и открыл дверь.

Полицейские показались ему двенадцатилетними подростками.

— Мистер Грейсон?

— Федеральный пристав Грейсон, сынок.

— Сэр, вы арестованы за убийство Дэниела Джея Мерсера. Руки за спину, пожалуйста. Я оглашу ваши права.

ГЛАВА 17

Уэнди, ошарашенная новостью, кое-как договорила с бывшим (или опять нынешним?) начальником Виком Гарретом и повесила трубку.

Айфон Хейли Макуэйд нашли под кроватью Дэна Мерсера.

Она попробовала осознать свои переживания. Самое первое и самое очевидное: ей стало до тошноты больно за Макуэйдов — прежде она со страшной силой надеялась, что для них каким-то чудом все обойдется. «Так, смотри глубже. Потрясена. Именно потрясена — может, даже слишком. Разве не до́лжно испытывать что-то вроде мрачного облегчения, чувства собственной правоты? Ведь все это время ты была права по поводу Мерсера. Свершилось какое-никакое правосудие, ты не стала винтиком в машине уничтожения невинного человека, который хотел добра».

Но прямо перед ней на мониторе висела страница принстонского выпуска. Уэнди закрыла глаза и представила лицо Мерсера в день их первой встречи на интервью в приюте, свою радость за детей, которых он спас от улицы, вспомнила, с каким обожанием те смотрели на Дэна и как сама увлеклась им; потом всплыл вчерашний чертов трейлер, жуткие синяки все на том же лице, погасший взгляд и ее желание помочь вопреки всему, что знала.

«Вот так запросто проигнорируешь собственную интуицию?»

С другой стороны, зло, само собой, прекрасно маскируется. Ей раз десять приводили в пример знаменитого серийного убийцу Тэда Банди, но разница в том, что его Уэнди совсем не находила симпатичным. Возможно, она увидела в глазах Банди пустоту, поскольку знала правду и сомнений не испытывала: и так приняла бы его за скользкого, мерзкого типа, который шармом скрывает свою подлость. Зло чувствуешь. Просто чувствуешь. Наверное.

Так или иначе, в Дэне она не разглядела и не ощутила ничего подобного, даже в день его смерти она испытывала к нему симпатию; теперь стало понятно: не интуитивно. Был Фил Тернбол. Был Фарли Паркс. Тут явно что-то происходило — нечто более темное и коварное.

Уэнди открыла глаза, села прямо.

Итак, «Фейсбук».

Она ввела логин и пароль, отыскала страницу принстонского выпуска… Как вступить в группу? Ведь как-то можно?

«Спроси специалиста, который не вылезает из „Фейсбука“» — пришла мысль.

— Чарли!

Снизу:

— Чего?

— Поднимись сюда!

— Не слышу!

— Поднимись!

— Чего? — Потом: — Зачем?

— Просто поднимись.

— А крикнуть не можешь? Чего надо-то?

Уэнди схватила телефон и отправила сообщение: мол, нужна срочная помощь с компьютером, а если сын не поспешит, она сотрет все его сетевые учетные записи (хотя понятия не имела, как это делается). Через несколько секунд раздался утомленный вздох, и Чарли просунул голову в дверь.

— Чего?

Уэнди показала на монитор:

— Хочу вступить в эту группу.

Он прищурился:

— Ты же не училась в Принстоне.

— Спасибо за верное наблюдение. Я-то не знала.

— Обожаю, когда ты язвишь.

— Яблочко от яблоньки. — Боже, как она любит этого мальчишку!.. На Уэнди накатило; на всех родителей, бывает, внезапно нахлынет: обнять бы свое чадо и никогда не отпускать.

— Что надо-то?

Она отогнала обуявшие ее чувства.

— Как мне вступить в группу, если я не училась в Принстоне?

— Шутишь? — скривил физиономию Чарли.

— А похоже?

— Непонятно. Только что язвила.

— Не шучу и не язвлю. Как мне вступить?

Сын вздохнул, склонился вперед, показал на правую часть страницы:

— Видишь ссылку «Вступить в группу»?

— Да.

— Кликни. — Он выпрямился.

— А потом?

— Что «потом»? Все.

Теперь скривилась Уэнди:

— Но как ты глубокомысленно заметил, я не училась в Принстоне.

— Какая разница. Группа-то открытая. Это в закрытые надо подавать заявки. А тут любой может войти. Кликнул — и готово.

Она с сомнением наморщила лоб.

Чарли снова вздохнул.

— Давай уже.

— Ладно, подожди.

Уэнди щелкнула по ссылке и — оп! — тоже стала выпускницей Принстона, по крайней мере по версии «Фейсбука». Чарли сделал мину «Я же говорил», покачал головой и побрел к себе вниз. Она снова подумала, до чего же любит сына, потом представила, как Марше и Тэду Макуэйд докладывают об айфоне (Хейли, наверное, визжала от радости, когда его получила), который нашелся под кроватью чужого человека.

Страница прогрузилась — пора за работу. Сначала Уэнди просмотрела список из девяноста восьми человек: ни Дэна, ни Фила, ни Фарли. Логично: скорее всего они держались в тени. А если и заводили аккаунты в «Фейсбуке», то к этому времени позакрывали. Знакомых фамилий среди остальных она не нашла.

Что дальше?

Просмотрела объявления: одно о больном сокурснике — предлагали помощь, другое о местных встречах выпускников — тоже пусто, третье — об общем сборе. Наконец отыскала многообещающую ссылку: «Фотки из общежития — первый курс!»

На пятом снимке слайд-шоу Уэнди увидела всех троих. На кадре с названием «Стернс-Хаус» перед кирпичным зданием стояло около сотни студентов. Первым она разглядела Дэна. Годы на него мало повлияли — тот лишь укоротил вьющиеся волосы, а в остальном почти не изменился; симпатичный парень, без сомнений.

Имена проставили под снимком. Фарли Паркс (всегда имел на уме политику) стоял в первом ряду по центру, Фил Тернбол — справа. На Дэне были джинсы с футболкой, а Фарли и Фил разоделись как для обложки журнала «Мой недешевый колледж»: светлые брюки, рубашки, мокасины на голую ногу — не хватало только свитера, наброшенного на плечи.

Итак, название общежития выяснила. Что дальше?

Могла бы погуглить каждого с фотографии (список имелся), но только потратила бы время, и, вероятно, зря — зачем кому-то выкладывать в Интернет список своих соседей?

Уэнди продолжила копаться на странице «Фейсбука» и через десять минут набрела на золотую жилу: «Наши юные лица на этой странице!»

Ссылка вела на файл, который открылся программой «Адоб акробат». Фотоальбом первокурсников. Она улыбнулась воспоминаниям. В Тафтсе на выпуске делали такой же снимок: название города, школы и — как нельзя более кстати — номер первой комнаты в общежитии. Уэнди выбрала «М», пролистала две страницы и нашла Дэна Мерсера. Под фотографией стояла подпись:

Дэниел Дж. Мерсер

г. Риддл, штат Орегон

средняя школа г. Риддла

«Стернс», номер 109.

Дэн смотрел с ухмылкой — видимо, предчувствовал впереди целую жизнь. Ошибался. На снимке ему было лет восемнадцать. Улыбка говорила миру: «Я принимаю вызов». Да, предстояло окончить Принстон, жениться, развестись и… что потом? Стать педофилом и погибнуть?

Все к тому и шло? Педофил уже к восемнадцати годам? Надругался над кем-то? В студенческие годы лишь проявлял свою склонность или не только? В самом деле похитил девочку-подростка?

И почему ей в это не верилось?

Уже не важно. За дело. Нашелся номер в «Стернс Хаусе» — 109. Уэнди перелистала на «П» — окончательно убедиться. Само собой, Фарли Паркс (Пенсильвания, лоренсвильская школа) жил в сто девятом. Фил Тернбол (Массачусетс, Эндовер, Академия Филипса), который на снимке выглядел почти так же, как сегодня, — да, тоже сто девятый.

Уэнди ввела в поиск «Стернс, номер 109».

Пять совпадений.

Филипп Тернбол, Дэниел Мерсер, Фарли Паркс и еще двое незнакомых: Кельвин Тилфер, афроамериканец со сдержанной улыбкой, и Стивен Мичиано с большой бусиной на шейной веревочке.

Два последних имени ей ни о чем не говорили. Уэнди открыла новый браузер и вбила «Кельвин Тилфер».

Пусто. Буквально ничего. Только строчка в списке выпускников Принстона, и все. Ни «Линктина», ни «Фейсбука», ни «Твиттера», ни «Майспейса».

Как быть дальше? Даже о самом незаметном человеке в Сети что-нибудь бы да нашлось, но Кельвин Тилфер, учитывая его соседей, оказался прямо-таки призраком.

Что это могло означать?

Вероятно, ничего. Рано строить гипотезы. Собери сначала побольше информации.

Уэнди набрала в поисковике «Стивен Мичиано» и, увидев только заголовки, все поняла.

— Черт!

— Что? — раздался сзади голос Чарли.

— Не важно. Что хочешь сказать?

— Не против, если мы заглянем к Кларку?

— Конечно.

— Отлично.

Он ушел. Уэнди вернулась к делам. Первая ссылка вела на статью четырехмесячной давности в «Уэст-Эссекс трибюн»:

«Местный житель Стивен Мичиано, хирург-ортопед из медицинского центра Святого Варнавы в Ливингстоне, штат Нью-Джерси, был арестован накануне вечером за хранение наркотиков. По словам работавших по наводке полицейских, в багажнике его машины обнаружена крупная партия полученных незаконным путем рецептурных болеутоляющих средств. Доктора Мичиано отпустили под залог до слушания в суде. Представитель медицинского центра заявил, что до окончания расследования доктор Мичиано отстранен от должности».

Вот оно.

Уэнди просмотрела следующие номера «Уэст-Эссекс трибюн» — ни слова больше; вернулась к поиску и обнаружила ссылки на блоги и даже на сообщения в «Твиттере»: то бывший пациент рассказывал, как Мичиано тайком выдавал ему рецепты, то писал «поставщик», который пошел на сделку с правосудием и дал показания против доктора. Еще один пациент жаловался, что врач «вел себя несдержанно» и «словно был под кайфом».

Уэнди стала делать заметки, просматривать блоги, читать твиты, форумы, сообщения в «Майспейсе» и «Фейсбуке».

Безумная выходила история.

Пятеро первокурсников-соседей по общежитию в Принстоне — все как один. О Кельвине Тилфере на минуту можно забыть. Но жизни остальных — финансового консультанта, политика, соцработника, а теперь еще и медика — загублены скандалом за последний год.

Невероятнейшее совпадение.

ГЛАВА 18

Тем самым «одним телефонным звонком» Эд Грейсон разбудил своего адвоката Эстер Кримстайн и рассказал об аресте.

— В другой раз я сказала бы, что это полная ерунда и отправила бы вместо себя кого-нибудь из молодняка, — заметила она.

— Но?

— Но мне не нравится то, как быстро все произошло.

— Мне тоже.

— Только промыла Уокеру мозги, а он таки тебя арестовал. С чего бы? — Эстер замолчала. — Я что, хватку теряю?

— Вряд ли.

— Выходит, появились новые улики.

— Сделали анализ крови?

— Этого бы не хватило. — Помешкав, она спросила: — Уверен, что они не могли найти чего-то более… м-м… обличительного?

— Никак не могли.

— Точно?

— Абсолютно.

— Ладно. Что делать — знаешь: молчать. Вызову водителя. Только поздно уже — буду не раньше чем через час.

— Тут еще одна штука…

— Какая?

— Я не в сассекском отделении, как в прошлый раз, а в Ньюарке. Округ Эссекс, другая юрисдикция.

— А почему — известно?

— Понятия не имею.

— Ладно. Держи оборону. Одеваюсь и еду. Теперь я им покажу класс. Порву этих придурков!

Сорок пять минут спустя она сидела возле Эда Грейсона в маленькой комнате для допросов со столом, прикрученным к полу из жаропрочного ламината. Ждали. Ждали долго. Эстер закипала.

Наконец вошел одетый в форму шериф Уокер, а с ним пузатый человек лет шестидесяти в словно специально измятом пиджаке бурого цвета.

— Извините, что заставили ждать, — сказал Уокер и облокотился о дальнюю стену. Второй сел за стол напротив Грейсона.

Эстер, не переставая мерить шагами комнату, объявила:

— Мы уходим.

Уокер сделал ей ручкой:

— Пока-пока, советник. Будем скучать. Ах да, ваш клиент остается. Он арестован, его допросят и задержат. Уже поздно — утром, наверное, первым делом рассмотрим вопрос о залоге, но вы не волнуйтесь — у нас тут уютные камеры.

Эстер и ухом не повела.

— Шериф, у вас ведь выборная должность?

— Да.

— А теперь представьте: я бросаю все силы на то, чтобы вашу задницу выкинули с работы. Вам понравится? Арестовать человека, чей сын — жертва мерзкого…

Тут заговорил сидевший напротив:

— Давайте пока отложим угрозы. Делайте что угодно, мисс Кримстайн, — мне без разницы. У нас есть вопросы. Либо вы на них ответите, либо ваш клиент крепко тут увязнет. Ясно?

Эстер прищурилась:

— А вы?..

— Фрэнк Тремонт, следователь округа Эссекс. И если вы ненадолго прекратите спектакль, узнаете, ради чего приехали.

Эстер уже изготовилась к атаке, но передумала.

— Ладно, начальничек, выкладывай.

Уокер кивнул и звонко бросил на стол папку.

— Анализ крови.

— И?..

— Как вам известно, ее обнаружили в машине вашего клиента.

— Известно с ваших слов.

— Она полностью совпадает с кровью жертвы, Дэна Мерсера.

Эстер изобразила широкий зевок. Шериф продолжил:

— Может, объясните?

— А вдруг они ехали вместе? А вдруг у Дэна Мерсера кровь носом пошла?

Уокер скрестил руки на груди.

— Ничего лучше придумать не в состоянии?

— Что вы, шериф, еще как в состоянии. — Эстер захлопала глазками и проговорила голоском наивной девочки: — Разрешите пару допущений?

— Предпочел бы факты.

— Прости, дорогуша, но уж как умею.

— Ладно, давайте.

— Вот, с позволения, первое: у вас есть свидетель предполагаемого убийства Дэна Мерсера, верно?

— Верно.

— Допустим, я ознакомилась с заявлением этой самой тележурналистки Уэнди Тайнс.

— Невозможно, — сказал Уокер. — И заявление, и личность свидетеля засекречены.

— Ух ты, ух ты, оплошала. Допустим, заявление, допустим, тележурналистки. Позволите продолжать?

— Слушаем, — разрешил Фрэнк Тремонт.

— Замечательно. Согласно ее предполагаемым словам, при встрече с Дэном Мерсером — еще до стрельбы — было очевидно, что его недавно избили.

Все молчали.

— Скажите хоть слово. Кивните кто-нибудь.

— Считайте, мы оба кивнули, — ответил Фрэнк.

— Хорошо. Теперь опять-таки предположим, что за несколько дней до этого Дэн Мерсер встретил отца одной из жертв. Допустим, произошла драка. Допустим, до крови. И допустим, пара капель попала в машину. — Она замерла, развела руки и вопросительно подняла бровь.

Уокер посмотрел на Тремонта.

Тот сказал:

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»?

Он натянуто улыбнулся:

— Если допустить драку, то у вашего клиента, очевидно, появляется мотив, разве нет?

— Простите, как уж вас зовут?

— Фрэнк Тремонт, следователь округа Эссекс.

— Вы недавно на этой работе?

Теперь он развел руками:

— А похоже?

— Нет, Фрэнк. Похоже, что вы уже лет сто делаете неверные выводы, но вот этот, о мотиве, — им какой-нибудь коп-салага, страдающий от асфиксии, может, и убедил бы больного на всю голову ассистента адвоката. Во-первых, заметьте: возмездия обычно требует тот, кто проиграл, верно?

— Как правило.

— А теперь, — жестом ведущей телевикторины Эстер показала на Эда, — посмотрите на этого пышущего здоровьем богатыря, которого я зову своим клиентом. Видите вы на нем синяки или ссадины? Нет. Случись физическое выяснение отношений, он бы победил, вам так не кажется?

— Это ничего не доказывает.

— Поверьте, Фрэнк, в спор о доказательствах вам со мной лучше не лезть. В любом случае проиграл, победил — не важно. Найти мотив — какая свежая и толковая мысль! Вы мало знакомы с делом, поэтому позвольте помочь: Дэн Мерсер фотографировал восьмилетнего сына моего клиента — голого. Вот он, мотив, понимаете? Над вашим ребенком надругались — чем не повод желать мести? Вы запишите. Опытный следователь должен знать такие вещи.

Фрэнк недовольно проворчал:

— Не в этом дело.

— К сожалению, именно в этом. Думаете, результаты анализа крови — огромный прорыв; настолько им впечатлены, что тащите нас сюда среди ночи. Так вот: ваша якобы улика — я уж молчу о том, как разгромлю и работу криминалистов, и обращение с моим клиентом (у Уокера есть запись нашего первого рандеву), — ноль без палочки, и найти ей объяснение очень просто. — Она взглянула на шерифа: — Неужели вы действительно думаете, что этот тупейший анализ крови — повод незаконно арестовать моего клиента за убийство?

— Не за убийство, — сказал Тремонт.

Эстер запнулась.

— Нет?

— Нет, не за убийство. Я бы сказал, за последующее соучастие.

Она посмотрела на Эда Грейсона — тот пожал плечами, — потом снова на Тремонта.

— Будем считать, я ахнула и тут же спросила: что за «последующее соучастие»?

— Мы обыскали номер Дэна Мерсера в мотеле и нашли… — Фрэнк передал по столу фотографию восемь на десять: розовый айфон.

Эстер изучила снимок, показала Эду, положив тому руку на плечо, будто предупреждая: «Никак не реагируй». Она молчала (Грейсон тоже), понимая кое-какие главные принципы: есть время идти в бой, а есть время выжидать. У адвоката Кримстайн имелась привычка (кто бы мог подумать) постоянно напирать, говорить слишком много, но теперь от нее хотели ответных действий, не важно каких, и она решила: «Не дождутся, я их пересижу».

Прошла минута, прежде чем Фрэнк Тремонт сказал:

— Телефон нашли под кроватью Мерсера в номере мотеля в Ньюарке — это неподалеку отсюда.

Эстер и Эд по-прежнему молчали.

— Он принадлежит пропавшей девушке по имени Хейли Макуэйд.

Грейсон, бывший пристав, человек, казалось бы, с выдержкой, охнул. Эстер увидела, как лицо Грейсона побледнело, будто кто-то выбил затычку и разом спустил всю кровь, снова сжала его руку, пытаясь привести в чувство, и попробовала выиграть время:

— Неужели вы думаете, что мой клиент…

— Знаете, что я думаю? — Голос Тремонта зазвучал грозно. — Ваш клиент убил Дэна Мерсера, поскольку Мерсер ушел от наказания за то, что сделал с его сыном. Думаю, ваш клиент решил сам творить правосудие, и в каком-то смысле мне это понятно. Случись такое с моим ребенком, я бы тоже устроил охоту (говорю как на духу), а потом нанял бы лучшего адвоката, потому что жертва настолько не вызывает сочувствия, что застрели его на глазах у целого стадиона — никто тебя не осудит. — Тремонт посмотрел на Эстер — та молчала, сложив руки на груди. — Но в том-то и проблема: когда берешь правосудие в свои руки, неизвестно, к чему это приведет. В итоге — ах да, мы же только допускаем, верно? — ваш клиент убил единственного человека, который мог рассказать, что случилось с семнадцатилетней девушкой.

— Господи… — Эд уронил голову на ладони.

— Оставьте меня наедине с клиентом, — сказала Эстер.

— Зачем?

— Да выйдите же вы вон! — Но она тут же передумала их выгонять, склонилась к уху Грейсона, спросила шепотом: — Тебе об этом что-нибудь известно?

Эд отпрянул и с ужасом на нее посмотрел:

— Нет, конечно.

— Хорошо.

— Послушайте, — продолжил Фрэнк, — мы не думаем, что ваш клиент причинил вред Хейли Макуэйд. Дэн Мерсер — вот кто виновен. Нам нужна любая информация, которая помогла бы найти Хейли. Любая. Например, о том, где тело Мерсера. Время играет против нас. Насколько известно, Дэн ее где-то прятал. Возможно, она связана, напугана, ранена — кто знает? Мы перекапываем двор его дома, опрашиваем соседей, сотрудников, друзей и даже бывшую жену — выясняем, где он бывал. Но часы летят. А вдруг девочка одна, взаперти, голодает?

— По-вашему, труп подскажет, где она? — спросила Эстер.

— Да, вероятно. На теле или в карманах могут найтись подсказки — хоть какие-то. Ваш клиент обязан рассказать, где Дэн Мерсер.

— Вы в самом деле надеетесь, что я позволю ему дать показания против себя?

— Надеемся, он поступит как следует.

— А по-моему, вы хотите нас обдурить.

— Что? — Фрэнк встал.

— Видела я уже эти полицейские штучки: признайся, и мы спасем девушку.

Тремонт навис над столом:

— Посмотрите мне в глаза и скажите: я вру?

— Возможно.

— Нет, не вру.

— То есть надо поверить вам на слово?

Оба полицейских смотрели на нее молча. И они, и Эстер с Эдом понимали: это не обман, так правдоподобно не сыграл бы сам Де Ниро.

— Тем не менее я не позволю клиенту давать показания против себя.

Лицо Тремонта побагровело.

— Вы, Эд, тоже думаете, что молчать — правильно?

— Со мной говорите, а не с клиентом.

Фрэнк даже не взглянул на нее и склонился к Грейсону, который сидел, повесив голову:

— Если вы убили Дэна Мерсера, то, возможно, виноваты и в смерти Хейли Макуэйд.

— Ну-ка полегче, — повысила голос Эстер.

— Как вы будете с этим жить? Совесть не замучает? Думаете, я стану тратить время на юридические тонкости…

— Стоп, — неожиданно спокойно сказала Эстер. — Вы делаете выводы только по этому телефону?

— Что?

— Больше у вас ничего нет? Один телефон из гостиничного номера?

— По-вашему, мало?

— Я спрашиваю о другом, Фрэнк. Я спрашиваю: есть ли у вас что-то еще?

— Какая разница?

— Просто ответьте.

Тремонт взглянул на Уокера, тот кивнул.

— Бывшая жена — Мерсер посещал ее дом. Хейли Макуэйд, судя по всему, тоже.

— Полагаете, там он и встретил эту девушку?

— Да.

Эстер кивнула. А потом сказала:

— Пожалуйста, отпустите моего клиента.

— Забавная шутка.

— Сейчас же.

— Ваш клиент уничтожил единственный ключ к разгадке!

— Ошибаетесь! — рявкнула Эстер так, что в комнате загудело. — Если все сказанное правда, Эд Грейсон не уничтожил, а дал единственный ключ.

— Вы что несете-то?

— А когда вы, криворукие идиоты, нашли телефон?

Никто не ответил.

— Когда обыскали номер Дэна Мерсера. А почему обыскали? Потому что думали, что Мерсера убил мой клиент. Иначе ничего бы у вас не было. Три месяца расследования, а результатов ноль. До этого самого дня, до того как мой клиент всучил вам единственную подсказку.

Все молчали, но Эстер еще не закончила.

— И раз уж об этом зашла речь, Фрэнк, я знаю, кто вы. Следователь округа Эссекс Тремонт, запоровший пару лет назад громкое дело об убийстве и с треском выгнанный за лень и некомпетентность, так? И вот оно — ваше последнее дело. Но разве мы видим попытку спасти себя и свою жалкую репутацию? Нет. Вы даже не почесались обратить внимание на известного педофила, который очевидно пересекался с жертвой. Как такое вообще можно проглядеть? — Теперь побледнел Фрэнк Тремонт. — И как у настолько ленивого копа хватает наглости обвинять моего клиента в пособничестве? Да ему спасибо надо сказать! За несколько месяцев не нашли ничего, а теперь как никогда продвинулись в поисках бедной девочки благодаря именно тому, в чем обвиняете моего клиента!

Фрэнк оседал у них на глазах.

Эстер кивнула Грейсону, они встали.

— Куда это вы собрались? — спросил Уокер.

— Мы уходим.

Шериф взглянул на Тремонта, ожидая возражений, но тот все еще пораженно молчал. Тогда Уокер решил действовать сам:

— Ни черта вы не уходите. Ваш клиент арестован.

— Послушайте, — произнесла Эстер спокойным, почти извиняющимся голосом, — вы тратите свое же время.

— С чего бы?

Она впилась в него взглядом:

— Знай мы хоть что-то, что помогло бы этой девочке, — сказали бы.

Молчание.

Уокер попытался говорить напористо, но уже не нашел в себе сил.

— Давайте мы сами решим, что ей поможет, а что — нет.

— Угу. — Эстер встала, посмотрела на Тремонта, потом на Уокера. — Вы оба своими действиями пока особой веры не внушаете. Лучше бы искали бедную девочку, чем пытались засадить, похоже, единственного героя во всей этой истории.

В дверь постучали. В комнату заглянул молодой полицейский.

— В чем дело, Стэнтон?

— Нашел кое-что в ее телефоне. Вам стоит взглянуть.

ГЛАВА 19

Фрэнк Тремонт и Микки Уокер вышли за Стэнтоном в коридор.

— Эстер Кримстайн — хищница. От ее моральных принципов даже уличная девка покраснела бы, — сказал Уокер. — А вся эта чушь про некомпетентность — лишь бы выбить нас из седла.

— Угу.

— Да ты из кожи вон лез, пока вел расследование. Никто бы не сделал больше.

— Верно.

— И ФБР, и другие профи, и весь твой отдел тоже старались. Такие вещи нельзя предвидеть.

— Микки…

— Да?

— Если я захочу, чтобы меня пожалели, найду кого-нибудь посимпатичнее и, желательно, женского пола, ладно?

— Ладно.

Стэнтон отвел их к спецам по технике в угловую комнату цокольного этажа и показал на экран компьютера, к которому был подключен айфон Хейли Макуэйд.

— Вот ее телефон, только выведенный на большой монитор для удобства.

— Ясно. Ну и?.. — спросил Фрэнк Тремонт.

— Я нашел кое-что интересное в одном приложении.

— Где?

— В приложении. В программе.

Тремонт подтянул брюки.

— Представь, что я ископаемый ящер, который до сих пор не умеет программировать свой видеомагнитофон на запись.

Стэнтон нажал клавишу — на почерневшем экране возникли три аккуратных ряда маленьких иконок.

— Это приложения для айфона. Тут календарь с расписанием — домашние задания, лакросс. Тетрис — игра, мотогонки — тоже. Сафари — веб-браузер. Ай-тюнс — скачивать песни, Хейли любит музыку. Вот еще одна похожая программа — Шазам, для…

— Ясно, суть мы уловили, — перебил Уокер.

— Да, извините.

Фрэнк глядел на айфон и думал: какую песню она слушала последней, любила больше энергичный рок или слезоточивые баллады? Как и положено старикану, Фрэнк посмеивался над подобными аппаратами и над детишками, которые пишут эс-эм-эс, электронные письма и расхаживают в наушниках, но этот телефон в каком-то смысле был жизнью Хейли: в адресной книге — друзья, в календаре — школьное расписание, в плейлисте — любимые песни, в папке с фотографиями — снимки (вроде того с Микки-Маусом), которые ее радовали.

Вот в чем его обвиняла Эстер Кримстайн. Да, за Дэном Мерсером не числилось ни жестоких выходок, ни изнасилований; предпочитал он вроде бы девочек помладше, ну а то, что его бывшая и Хейли жили в одном — большом — городе, едва ли могло насторожить. Но слова о некомпетентности язвили Фрэнка, в них ему слышались отголоски правды.

Он должен был заметить все сам.

— В общем, — говорил Стэнтон, — в дебри не полезу, а странность вот в чем: Хейли, как любой подросток, скачивала уйму песен, но после исчезновения — ни одной. То же и с Интернетом. Мы знаем каждую страницу, куда она ходила с айфона, — все это есть на сервере. Я поглядел в истории браузера — интересного мало: смотрела кое-что о Виргинском университете. Злилась, наверное, раз туда не попала, да?

— Да.

— Еще искала некую Линн Жаловски из Уэст Оринджа — та тоже играет в лакросс, но ее в университет приняли. Хейли, похоже, хотела навести справки о конкурентке.

— Все это нам известно, — заметил Фрэнк.

— Так вот, сервер… Про мгновенные сообщения и тому подобное вы знаете — кстати, Хейли переписывалась гораздо меньше, чем большинство ее друзей. И нашлось тут одно приложение (мы не сразу поняли, к чему оно) для «Гугл-Земли» — вы, наверное, в курсе, что это.

— Уж растолкуй, — попросил Фрэнк.

— Смотрите. В общем, это встроенный джи-пи-эс. — Стэнтон взял айфон и нажал на иконку Земли. Огромный шар крутанулся, камера со спутника увеличила картинку, планета стала приближаться — сперва США, потом восточное побережье, Нью-Джерси — пока все не замерло ярдах в ста над их зданием. Возникла надпись: «Вест-Маркет-стрит, 50, Ньюарк, Нью-Джерси».

Фрэнк так и раскрыл рот.

— То есть можно выяснить все места, где был этот айфон?

— Хорошо бы. Увы, эту функцию надо включать, а Хейли не включала. Зато можно задать любое место и посмотреть на карте его снимок из космоса. В общем, я озадачил пару экспертов, но, похоже, «Гугл Земля» — самостоятельная программа, и на сервере запросы Хейли не найти. В истории тоже нельзя узнать, когда сделан запрос, но что именно искала — можно.

— А она вводила какие-то адреса?

— Всего два с тех пор, как загрузила программу.

— И?

— Первый — ее дом. Видимо, скачала, запустила и решила посмотреть, где находится. Так что это не в счет.

— А второй?

Стэнтон нажал на иконку. Огромный шар «Гугл Земли» снова завертелся, показал Нью-Джерси и замер над лесом с единственным строением посередине.

— Парк «Рингвуд-стейт», — объявил Стэнтон. — Милях в сорока отсюда. Самый центр гор Рамапо. А здание — усадьба «Скайлэндз». Вокруг него тысяч пять акров леса, не меньше.

На секунду-другую наступила тишина. Фрэнк, почувствовав, как колотится сердце, посмотрел на Уокера. Им все стало ясно. Ясно без слов. Когда узнаешь такое, то понимаешь сразу. В этом довольно крупном парке — Фрэнк помнил, как пару лет назад там больше месяца скрывался один выживальщик,[17] — не составило бы труда построить маленькое, незаметное за деревьями и кустами жилище и держать кого-нибудь взаперти.

Или закопать, где никто не найдет.

Первым на часы посмотрел Тремонт. Полночь. До рассвета далеко. Он быстро набрал номер Дженны Уилер. Не поднимает трубку — въедет к ней в дом прямо на машине и получит ответ.

— Алло?

— Дэну нравились пешие походы, да?

— Да.

— Любимые места?..

— Одно время был маршрут в Вотчанге.

— А парк «Рингвуд-стейт»?

Молчание.

— Дженна?

— Да… — проговорила она тихо. — Давно — еще жили вместе — мы постоянно ходили по тропе вдоль ручья Капсо.

— Одевайтесь. Машину высылаю. — Фрэнк Тремонт повесил трубку и посмотрел на остальных. — Вертолеты, собаки, бульдозеры, прожектора, лопаты, отряды спасателей, смотрители парка, все, кто не занят, местные добровольцы. Выдвигаемся.

Уокер и Стэнтон кивнули.

Тремонт снова открыл телефон, сделал глубокий вдох, припомнил досадные слова Эстер Кримстайн и набрал домашний номер Макуэйдов.

Пронзительный звонок разбудил Уэнди в пять утра. Она уснула всего пару часов назад — бродила по Интернету, понемногу увязывая факты. О Кельвине Тилфере ничего не нашлось, и пока было не ясно, служил ли он тем самым исключением, подтверждающим правило. Но чем больше Уэнди узнавала об остальных, чем подробнее выясняла их истории, тем более странным выглядели скандалы с этими однокурсниками по Принстону.

Она на ощупь взяла телефон и выдавила хриплое «алло».

— Парк «Рингвуд-стейт» знаешь? — без лишних церемоний спросил Вик.

— Нет.

— Это в Рингвуде.

— Тебя в свое время, наверное, ценили как потрясающе толкового репортера.

— Езжай туда.

— Зачем?

— Копы ищут тело известной тебе девушки.

Она села.

— Хейли Макуэйд?

— Да. Думают, Мерсер закопал ее в лесу.

— А почему они так считают?

— Мой источник говорил что-то о «Гугл-Земле» в ее айфоне. Съемочную бригаду пришлю.

— Вик!

— Что?

Она запустила руку в волосы, собираясь с мыслями.

— Жутковато мне на такое ехать.

— Ой-ой, страсти-мордасти… Вперед!

Уэнди встала с кровати, приняла душ, накинула одежду и начала наносить телевизионную косметику, кейс с которой всегда держала под рукой, — нездоровое занятие, учитывая место, куда предстояло ехать. Добро пожаловать в мир теленовостей. Как поэтично заметил Вик, страсти-мордасти.

Она прошла мимо комнаты Чарли. Бардак: вчерашние шорты с рубашкой — кучей на полу. Когда теряешь мужа, приучаешь себя не обращать внимания на такую ерунду. Уэнди посмотрела на спящего сына, подумала о Марше Макуэйд, которая точно так же проснулась, точно так же заглянула в комнату к ребенку и увидела пустую кровать. А теперь, спустя три месяца, Марша Макуэйд ждала новостей от полиции, прочесывающей парк в поисках тела пропавшей девочки.

Вот чего не понимали люди вроде Арианы Насбро — хрупкости жизни, волн, которые могут пойти всего от одного кошмарного эпизода; того, как беспечный поступок способен бросить тебя в колодец отчаяния; непоправимости не понимали.

В который раз Уэнди прочла безмолвную молитву всех родителей: пусть беда его не тронет, пусть опасности пройдут стороной.

Потом она села в машину и поехала в парк, где полиция разыскивала девушку — ту, которой утром не оказалось в своей постели.

ГЛАВА 20

Солнце встало в пять сорок пять.

Патрисия Макуэйд, младшая сестра Хейли, неподвижно стояла посреди бушевавшей вокруг поисковой операции. Полиция нашла айфон, и словно вернулось оцепенение первых дней, когда развешивали объявления, обзванивали друзей Хейли, заходили в ее любимые места, обновляли сайт о пропавшей, раздавали фотографии в торговых центрах.

Следователь Тремонт, всегда такой обходительный с их семьей, а за последние несколько дней будто постаревший лет на десять, вымучил улыбку и спросил:

— Как дела?

— Хорошо, спасибо.

Он похлопал ее по плечу и зашагал дальше. Так поступали многие. Патрисия ничем не выделялась, но из-за этого не переживала. Большинство людей тоже не особенные, хотя и думают иначе. Ее свое положение устраивало, по крайней мере прежде. Она скучала по Хейли, и внезапное внимание девочку не радовало, поскольку в отличие от старшей сестры Патрисия ненавидела соревноваться и служить центром внимания. Теперь же она стала в школе главным объектом сострадания — популярные девочки беседовали с ней, держались поближе, чтобы потом на вечеринках говорить: «Та пропавшая-то? А я дружу с ее сестрой!»

Мать Патрисии помогала организовывать поисковые отряды. Она, как и Хейли, была воплощением силы. Во время походов обе своей тигриной энергией заряжали остальных. Хейли вела. Всегда. Патрисия шла следом. Некоторые думали, что ее это беспокоит — неправда. Мать иногда упрекала: «Будь решительнее», — но Патрисия не видела смысла — не любила принимать решения. Она с удовольствием смотрела фильмы, которые нравились Хейли, ее не заботило, ели они китайскую или итальянскую пищу — какая разница? Если подумать, что хорошего в решительности?

Полицейские загоняли фургоны с телевизионщиками на огороженную лентой площадку, как ковбои в фильмах скот. Она заметила ту женщину с кабельного канала — мелированные волосы, визгливый голос. Один журналист проскользнул за ограждение и окликнул Патрисию по имени, сверкнул улыбкой и показал микрофон — будто конфету, которой хотел заманить к себе в машину. Тремонт подошел к нему и велел идти… обратно.

Возле еще одного фургона, где выставляли камеру, Патрисия увидела ту красивую журналистку, с чьим сыном, Чарли Тайнсом, она ходила в одну школу. Отца Чарли, когда тот был еще маленьким, сбил насмерть пьяный водитель — это мама как-то рассказала. Всякий раз, когда миссис Тайнс встречалась им на игре или в супермаркете, Макуэйды немного притихали то ли от уважения, то ли от страха — видимо, думали, каково было бы жить, если бы такое произошло с их отцом.

Подъехали еще полицейские. Ее папа встречал их, через силу улыбался и пожимал руки, как кандидат во время предвыборной. Патрисия больше походила на него — плыла, куда нес поток. Но отец изменился. Изменились, пожалуй, все, только в нем произошел какой-то надлом, и кто знает, стал бы он прежним, даже если бы Хейли нашли. Выглядел как раньше, улыбался как раньше, пробовал шутить, дурачиться… остались и те мелочи, что делали его самим собой, но вел себя отец так, словно опустел, словно его выскребли изнутри или превратили в персонажа тех фильмов, где инопланетяне подменяют людей их бездушными клонами.

Патрисия заметила служебных собак — немецких догов — и подошла поближе.

— Можно погладить?

Полицейский, чуть помешкав, разрешил.

Она почесала пса за ухом, и тот благодарно высунул язык.

Говорят, личность формируют родители, но для Патрисии главным человеком служила сестра. Когда во втором классе Патрисию стали задирать девчонки, Хейли поколотила одну в острастку остальным. Когда в «Мэдисон-Сквер-Гарден» (старшая взяла младшую на концерт популярной исполнительницы кантри) какие-то парни при виде их присвистнули, Хейли, загородив сестру, приказала им заткнуться. Как-то вечером в «Дисней уорлде» родители отпустили дочерей одних, те повстречали мальчиков постарше себя и отправились выпить с ними в спортивный отель. Хорошей девочке это ничем бы не грозило. И не то чтобы Патрисия не была хорошей девочкой. Была. Но оставалась при этом подростком. После первой в жизни порции пива она стала целоваться с каким-то Паркером, а Хейли следила, как бы тот не позволил себе лишнего.

— Начнем из глубины парка, — услышала Патрисия следователя Тремонта, обращавшегося к кинологу.

— Почему? — спросил тот.

— Если она жива, если этот ублюдок построил что-то вроде лачуги и спрятал ее там, то наверняка подальше от троп, иначе бы уже нашли. Но если девочка рядом с дорогой…

Тут Тремонт замолчал — заметил слишком близко стоявшую Патрисию. Она, продолжая гладить пса, посмотрела в сторону леса и сделала вид, что ничего не слышала — все три последних месяца не впускала страшные мысли. Хейли сильная, Хейли выживет; просто уехала в сумасшедшее путешествие и уже скоро вернется домой.

Но теперь, глядя на лес и почесывая собаку, Патрисия представила до этого невообразимое: брошенную, напуганную, раненую, плачущую сестру — и зажмурилась. Подошел Фрэнк Тремонт, встал рядом, кашлянул, стал ждать, пока она откроет глаза. Наконец открыла, готовая услышать слова утешения. Но тот молчал, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

Тогда Патрисия снова зажмурилась, не переставая гладить пса.

ГЛАВА 21

Уэнди стояла перед оградительной лентой и говорила в микрофон с логотипом «Эн-ти-си», стараясь придать словам вес, при этом избегая излишней телевизионной драматичности:

— Итак, мы ждем известий. Из парка «Рингвуд-стейт» на севере Нью-Джерси Уэнди Тайнс, новости «Эн-ти-си».

Она опустила микрофон.

— Наверное, надо переснять, — сказал оператор Сэм.

— Зачем?

— У тебя хвост растрепался.

— Ничего.

— Да брось, затяни потуже, дел на две минуты. Вик захочет другой дубль.

— К черту Вика.

Сэм закатил глаза:

— Ты серьезно?

Она не ответила.

— Не ты ли была готова порвать за кадр со смазанным макияжем? С чего вдруг принципы поменяла? Идем снимем еще раз.

Уэнди отдала ему микрофон и пошла прочь. Сэм, конечно, прав. Она тележурналист. Все, кто думает, что внешний вид тут не важен, или простаки, или идиоты. Важен. Она приводила себя в порядок для камеры, снимала дубль за дублем и при не менее мрачных обстоятельствах.

Одним словом, в ее растущий список недостатков можно добавлять лицемерие.

— Ты куда? — спросил Сэм.

— Если что — мобильник у меня с собой. — Уэнди зашагала к машине.

Она собиралась звонить Филу Тернболу, но вспомнила слова его жены Шерри: Фил по утрам в одиночестве листает объявления в «Пригородном кафе» на семнадцатом шоссе. Ехать туда минут двадцать.

У классических стародавних кафе Нью-Джерси были чудесные полированные стены из алюминия; у тех, что поновее (года шестьдесят восьмого), — фасады искусственного камня, вызывавшие у Уэнди тоску по тому самому алюминию. Впрочем, интерьеры изменений почти не претерпели: все те же маленькие музыкальные автоматы у каждого столика, вертящиеся стулья у стойки, пончики под стеклянным колпаком (под таким Бэтмен держал телефон), выгоревшие на солнце фотографии с автографами местных знаменитостей, о которых никто никогда не слышал, и угрюмый парень с мохнатыми ушами за кассой.

В автомате звучал хит восьмидесятых «Правда» группы «Спандау балет» — странный выбор для шести утра. Фил Тернбол сидел в угловой кабинке — серый костюм в тонкую полоску и желтый галстук (такие называли «галстук власть имущих»). Газету он не читал, а вглядывался в чашку с кофе, будто та скрывала ответ.

Уэнди подошла и стала ждать, когда на нее посмотрят. Не дождалась.

Не поднимая глаз, Фил спросил:

— Как вы меня нашли?

— Ваша жена упомянула это место.

— Выходит, знает? — Он грустно улыбнулся.

Уэнди промолчала.

— А что именно она сказала? Наверное, «разнесчастный Фил каждое утро сидит в кафе и жалеет себя»?

— Совсем не это.

— Ну да, ну да.

Уэнди интересовали совсем другие подробности.

— Не против, если я присяду?

— Мне нечего вам сказать.

Газета была открыта на статье об айфоне Хейли, найденном в номере Мерсера.

— Читаете о Дэне?

— Угу. По-прежнему его защищаете? Или с самого начала дурили мне голову?

— Не поняла.

— Вдруг вы и до вчерашнего дня знали, что Дэн похитил эту девушку? Вдруг решили — раскроете свои планы и я не стану говорить, поэтому притворились, будто хотите восстановить его репутацию.

Уэнди села напротив.

— Такого я никогда не говорила. Я хочу выяснить правду.

— Очень благородно.

— Почему вы так враждебно настроены?

— Видел вчера, как вы разговаривали с Шерри.

— Ну и что?

Фил Тернбол взял чашку обеими ладонями: один палец — на ручку, другим придерживал.

— Просили убедить меня пойти вам навстречу?

— Тот же вопрос: ну и что?

Он отпил, осторожно поставил кофе на место.

— Я растерялся. То есть вы говорили — Дэна подставили, и это было похоже на правду. Но теперь-то… — он подбородком указал на статью, — о чем нам говорить?

— А вдруг вы поможете найти девушку.

Фил помотал головой и закрыл глаза.

— В чем дело?

Официантка (отец Уэнди называл таких подстилками) — дородная блондинка с грушевидным телом и карандашом за ухом — спросила:

— Что закажете?

— Ничего, спасибо.

Дама неторопливо отошла. Тернбол так и сидел с закрытыми глазами.

— Фил?

— Только между нами, хорошо?

— Да.

— Как бы так объяснить, чтобы вы не поняли неправильно…

Уэнди не стала подгонять.

— В общем, Дэн и вся эта ерунда с сексом…

Она чуть не вспылила — «ерунда с сексом»? Вот так просто назвать «ерундой» попытки устроить встречу с одной несовершеннолетней и, возможно, похитить другую? Однако ситуация не подходила для чтения морали, и Уэнди вновь промолчала.

— Поймите правильно — я не хочу сказать, что Дэн был педофилом, совсем нет. — Фил опять умолк, но теперь она сомневалась, заговорит ли сам, если не подтолкнуть.

— Тогда кем?

— Ну… Дэн не возражал подцепить девчонку, пока та еще молоденькая.

Уэнди похолодела.

— Подцепить, пока молоденькая?..

— Одно время — не забывайте, прошло уже двадцать лет — он предпочитал девушек значительно моложе себя. Нездорового за ним не замечали. Просто любил ходить на вечеринки к старшеклассницам, приглашал их в кампус на разные мероприятия. Вот как-то так.

У Уэнди пересохло во рту.

— Насколько моложе?

— Не знаю. Документов не спрашивал.

— Насколько, Фил?

— Я же говорю: не знаю. — Он заерзал. — Мы-то были первокурсниками, лет по восемнадцать-девятнадцать, а те девчонки, наверное, старшеклассницами. Разница небольшая. Дэну где-то восемнадцать, им — где-то на три-четыре года меньше.

— Четыре? Выходит, лет по четырнадцать?

— Не знаю, это я к примеру. Как будто сами не в курсе, что некоторые четырнадцатилетние выглядят гораздо старше. Видите же, как одеваются и все такое — привлекают внимание взрослых парней.

— Даже не начинайте.

— Вы правы. — Фил потер лицо обеими ладонями. — Господи, моей дочке столько же. Я его не защищаю, я хочу объяснить. Дэн не извращенец и не насильник. Конечно, засматриваться на молоденьких — да. Но схватить, выкрасть, причинить боль? Нет, такого даже представить не могу.

Фил замолчал и откинулся на спинку. Уэнди вспоминала все, что знала об исчезновении Хейли Макуэйд: ни вторжения, ни насилия, ни звонков, ни сообщений, ни электронных писем, ни признаков похищения. Даже кровать осталась неразобранной.

Возможно, все ошибались с самого начала.

В голове начала складываться гипотеза — пусть разрозненная и основанная на массе допущений, но ее было необходимо проверить. Следующий шаг — поехать в лес и разыскать шерифа Уокера.

— Мне пора.

Фил поднял глаза:

— Думаете, девочку похитил Дэн?

— Теперь даже понятия не имею. Ни малейшего.

ГЛАВА 22

Уэнди набрала номер Уокера из машины.

— Где вы? — спросила она.

— В лесу.

Пауза.

— Есть что-нибудь?

— Нет.

— Пять минут найдется?

— Я возвращаюсь в усадьбу. Там есть человек — ведет дело Хейли Макуэйд. Зовут Фрэнк Тремонт.

Она вспомнила это имя — когда-то снимала репортажи о его расследованиях. Всю жизнь в полиции, довольно умный, непомерно циничный.

— Знаю такого.

— Отлично. Там и встретимся.

Уэнди доехала до Рингвуда, оставила машину в зоне для прессы и подошла к копу, охранявшему проход на место преступления. Сэм схватил камеру, побежал следом и озадаченно замер, когда Уэнди его остановила. Назвала свое имя — пропустили. Остальным журналистам это не понравилось — подбежали, стали требовать доступа. Она даже не обернулась.

У палатки сказали:

— Шериф Уокер и следователь Тремонт просили вас ждать здесь.

Уэнди кивнула и стала ждать на складном матерчатом стуле — во время футбольных игр на таких вдоль поля сидят родители. Кругом как попало стояли десятки служебных машин с маркировкой и без, ходили полицейские в обычной и патрульной форме, некоторые щеголяли в стильных фэбээровских ветровках, многие держали в руках ноутбуки, слышался далекий треск вертолета.

У самой опушки Уэнди заметила девочку — Патрисию Макуэйд, младшую сестру Хейли. Решение пришло быстро — вспомнила принцип «Не упускай возможность» и пошла навстречу, уговаривая себя: это не ради сенсации, главное — выяснить, что на самом деле произошло с Дэном Мерсером.

В голове зудела новая идея, а Патрисия могла дать информацию, которая подтвердила бы ее или опровергла.

— Привет.

Девочка чуть не подпрыгнула от неожиданности и обернулась.

— Здравствуйте.

— Меня зовут Уэнди Тайнс.

— Знаю. Вы из нашего города, работаете на телевидении.

— Так и есть.

— А еще вы рассказывали о человеке, у которого нашли айфон Хейли.

— Да.

— Думаете, это он с ней что-то сделал?

Уэнди удивилась такой прямоте.

— Не знаю.

— А если бы пришлось предположить?

Уэнди немного поразмыслила.

— Наверное, ничего он с ней не делал.

— Почему?

— Мне так кажется. А думать иначе причин нет. Я же говорю — не знаю.

— Ну да, пожалуй, — кивнула Патрисия.

Уэнди прикидывала, с чего начать. С какой-нибудь мелочи вроде «Хорошие ли у вас были отношения?» — такое обычно помогало завязать любую беседу. Начинаешь со спокойных вопросов, даешь расслабиться, устанавливаешь контакт, вовлекаешь. Но даже если бы не поджимало время (Тремонт и Уокер могли прийти в любую минуту), такой путь казался неподходящим — девочка говорила прямо, следовало ответить тем же.

— Твоя сестра когда-нибудь упоминала Дэна Мерсера?

— Полицейские задавали такой вопрос.

— И?

— Нет, не упоминала.

— А был у Хейли парень?

— И такой задавали, в первый же день. Следователь Тремонт потом миллион раз спрашивал. Словно я скрывала.

— А ты скрывала?

— Нет.

— Так был парень?

— Похоже. Точно не знаю. Хейли вроде как секретничала.

Уэнди насторожилась:

— Секретничала? Это как?

— Иногда уходила тайком. Встречалась.

— А ты откуда знаешь?

— Сама мне сказала. Чтобы прикрыть ее, если родители спросят.

— Часто уходила?

— Раза два-три.

— А в ту ночь, когда пропала, тоже просила прикрыть?

— Нет. Последний раз — где-то за неделю.

Уэнди задумалась.

— Ты полиции рассказала?

— Конечно. В первый же день.

— Парня нашли?

— Наверное. Говорили — да.

— Можешь сказать, кто это?

— Керби Сеннет из нашей школы.

Пролетел вертолет. Патрисия сложила ладонь козырьком, подняла голову и напряженно, с трудом сглотнула.

— Все равно не верится. Словно ушла в поход и однажды утром постучит в дверь.

— Патрисия…

Девочка опустила глаза.

— Думаешь, Хейли сбежала?

— Нет.

Вот так просто.

— Ты в этом будто уверена.

— А с чего ей сбегать? Пусть она и выпивала иногда тайком и все такое, но она была счастливой, понимаете? Любила школу. Любила лакросс, друзей. Нас любила. Зачем ей сбегать?

Уэнди обдумала ее слова.

— Мисс Тайнс.

— Да?

— А вы как считаете?

Лгать девочке не хотелось, но и другое говорить — тоже. Уэнди молчала, глядя в сторону, и тут ее размышления довольно кстати прервали.

— Что здесь происходит?

Они повернули головы и увидели мрачное лицо следователя Фрэнка Тремонта — тот бросил быстрый взгляд на подошедшего вместе с ним шерифа Уокера, Уокер кивнул, пригласил Патрисию с собой и увел ее к полицейской палатке.

Тремонт наедине с Уэнди хмуро спросил:

— Очень надеюсь, это не уловка ради разговора с семьей.

— Нет.

— Так что у вас?

— Дэн Мерсер любил девушек помоложе.

Тремонт посмотрел на нее с кислым видом:

— Необычайно полезная информация.

— Меня с самого начала что-то смущало в деле Мерсера, — продолжила Уэнди. — Сейчас нет смысла вдаваться в детали, но представить его стопроцентным хищником я не могла. Только что говорила с его однокурсником по Принстону. Он не верит в способность Дэна кого-то похитить.

— Спасибо, это тоже очень помогло.

— Зато подтвердилось: Дэн любил девушек помоложе. Не самый приятный тип. Однако суть в другом: он действовал скорее с согласия, без принуждения, что ли.

Ее слова не произвели особого впечатления на Тремонта.

— И?

— А Патрисия говорит — Хейли тайно встречалась с парнем.

— Не так уж и тайно. С местным недохулиганом Керби Сеннетом.

— Уверены?

— В чем? — Тут Тремонт задумался. — Стоп. Как вы сказали?

— По словам Патрисии, Хейли, не говоря родителям, иногда уходила из дома — последний раз за неделю до исчезновения — и просила сестру прикрыть ее.

— Ну да.

— Вот вы думаете, она встречалась с Керби Сеннетом.

— Ну да.

— А Керби это подтвердил?

— Неявно. Послушайте, есть свидетельства их отношений: сообщения, электронные письма и тому подобное. Хейли нравилось держать их связь в тайне — видимо, из-за того, что парень — хулиган. Ничего странного. Тот спрятался за адвокатами — обычное дело, даже если человек невиновен. Богатые родители, испорченный ребенок — сами понимаете.

— Именно Сеннет — парень Хейли?

— Похоже. Но Керби заявил, что они расстались за неделю до исчезновения. Совпадает с ее последней тайной отлучкой.

— Вариант с ним вы, конечно, рассмотрели.

— Само собой. Увы, Керби — всего лишь мелкий придурок. Не поймите превратно — Сеннета изучали долго и тщательно, только он в то время уезжал в Кентукки. Алиби железное — сто раз перепроверили. Никакого отношения к похищению парень не имел, если вы об этом.

— Я совсем не об этом.

Тремонт подтянул брюки.

— А теперь расскажите всему классу.

— Дэн Мерсер встречается с молоденькой девушкой. Хейли сбегает из дома — никаких следов взлома или насилия. Я вот к чему: а вдруг ее загадочный парень — не Керби Сеннет, а Дэн Мерсер?

Тремонт стал размышлять, двигая челюстью так, будто жевал что-то гадкое на вкус.

— По-вашему, Хейли сбежала с этим извращенцем по собственной воле?

— На такой вывод я пока не решусь.

— Вот и ладно. — Голос Тремонта зазвучал жестко. — Потому что она хорошая девочка. В самом деле хорошая, и ее родители не должны выслушивать такую чушь — не заслужили.

— Я не хочу на нее наговаривать.

— Слава Богу.

— И все-таки в порядке обсуждения представим, что она сбежала с Мерсером. Это объяснило бы отсутствие следов насильственного похищения, а возможно, и айфон в номере.

— Каким образом?

— Хейли сбегает с Мерсером, а когда его убивают, покидает мотель, про все забыв. Вот подумайте: зачем Дэну, если он похитил и убил девушку, оставлять себе ее айфон?

— Как трофей.

Уэнди изогнула бровь:

— Сами-то верите?

Тремонт не ответил.

— Этот парк вы нашли по отметке в ее «Гугл-Земле», да?

— Да.

— Вообразите себя Хейли — стали бы вы искать то место, где похититель будет вас прятать, хоронить или не знаю еще что делать?

— …но она стала бы искать место, где намерена встретиться с парнем, с которым убежит, — закончил за нее Тремонт.

Уэнди кивнула.

— Хейли — хорошая девочка, — вздохнул Фрэнк.

— Мы сейчас не обсуждаем ее моральные качества.

— Разве?

Она пропустила эти слова мимо ушей.

— Допустим, вы правы, — продолжил Тремонт. — Тогда где Хейли сейчас?

— Понятия не имею.

— И почему оставила телефон в номере?

— Вдруг ей пришлось срочно сбежать? Вдруг по какой-то причине она не могла вернуться, а теперь испуганно затаилась, потому что Дэна убили?

— Срочно сбежала, — повторил Тремонт, склонив голову. — А телефон специально сунула под кровать?

Уэнди подумала, ответа не нашла, и он продолжил:

— Давайте по порядку: сначала я пошлю парней в мотель — во все клоповники, где Дэн останавливался, — и попрошу узнать, не видел ли кто с ним девочку-подростка.

— Хорошо. Однако есть еще кое-что.

— А именно?

— Я видела Мерсера перед убийством — его сильно поколотили.

Тремонт понял, куда она клонит.

— То есть если Хейли была с ним, то могла видеть, как Дэна избили, и потому сбежала.

Теперь, когда эти слова прозвучали, Уэнди засомневалась, почувствовала в них изъян. Всплыли еще вопросы — например, при чем тут скандалы с жильцами сто девятого номера «Стернса». Она хотела показать Тремонту и эту часть истории, но поняла: пока слишком рано, стоит покопать еще, то есть съездить к Филу и Шерри Тернбол, возможно, позвонить Фарли Парксу и Стивену Мичиано, попробовать найти Кельвина Тилфера.

— Не стоит ли вам разобраться с тем, кто избил Мерсера?

Тремонт чуть улыбнулся:

— По этому поводу у Эстер Кримстайн есть интересная теория.

— Кримстайн? Судья с телевидения?

— Та самая. Одновременно адвокат Эда Грейсона. Она допускает, что Мерсера избил как раз ее клиент.

— Это почему?

— В его машине мы нашли кровь Дэна и заявили: мол, эти следы плюс показания свидетеля (то есть ваши) ясно доказывают — Мерсера убил Грейсон.

— Понятно.

— А Кримстайн — молодец, все-таки! — говорит: свидетель, то есть вы, сказал, что Мерсера избили. А вдруг, спрашивает, Грейсон и Мерсер подрались за пару дней до того и кровь таким образом оказалась в машине?

— И вы верите?

Тремонт пожал плечами:

— Не особо, но суть в другом.

— Блестящее объяснение, — заметила Уэнди.

— Да. Кримстайн с Грейсоном придумали неплохой способ опровергнуть улики. Есть ДНК из образца крови, однако драка все объясняет. Есть следы пороха на руках Эда, но владелец стрельбища «Большие стволы» подтвердил: Грейсон практиковался в стрельбе через час после преступления — один из лучших снайперов. Вы видели, как Эд убил Мерсера, но нет ни тела, ни оружия, а стрелявший был в маске.

Какая-то мысль тревожила Уэнди — смутная и пока не осознанная.

— Догадываетесь, о чем я хочу попросить? — спросил Тремонт.

— Похоже, да.

— Макуэйды прошли через ад. С них достаточно. Ничего им не говорите.

Она промолчала. Фрэнк продолжил:

— Что мы можем предъявить, кроме пары бредовых идеек? Обещаю: как только что-то узнаю — вам расскажу первой. А пока — ради следствия и ради семьи Хейли — молчите. Уговор?

Беспокойная мысль не исчезла. Тремонт ждал.

— Уговор, — ответила Уэнди.

Она не очень удивилась, увидев за полицейской лентой облокотившегося о ее машину Эда Грейсона. Тот изображал непринужденность: вертел в пальцах сигарету, прикладывал к губам и глубоко втягивал дым, как водолаз воздух.

— Снова цепляете джи-пи-эс к бамперу?

— Понятия не имею, о чем вы.

— Ну конечно. Проверяете, не спустило ли колесо.

Грейсон жадно затянулся. Небритый (впрочем, как и половина мужчин, приехавших сюда в этот ранний час), с красными глазами, он ничем не напоминал человека, который еще накануне убежденно отстаивал перед ней идею самосуда. Уэнди припомнила вчерашний визит.

— Вы правда думали, что я помогу вам его убить?

— Честно?

— Уж окажите любезность.

— Возможно, вы согласились с тем предположением, которое я сделал. И упоминание Арианы Насбро, наверное, помогло. Но нет, на помощь не рассчитывал.

— То есть вы решили: попытка не пытка?

Он не ответил.

— Или на самом деле заезжали только поставить джи-пи-эс?

Эд Грейсон медленно покачал головой.

— Что такое? — спросила Уэнди.

— Вы и в самом деле ничего не понимаете?

Она подошла поближе к водительской двери.

— Зачем вы здесь, Эд?

Грейсон посмотрел в сторону леса:

— Хотел помочь в поисках.

— Не разрешили?

— А как по-вашему?

— По-моему, вас совесть гложет.

Эд затянулся.

— Сделайте одолжение — не анализируйте.

— Тогда чего вы от меня хотите?

— Мнение.

— О?..

Он поглядел на сигарету, которую держал двумя пальцами так, словно в ней крылась разгадка.

— Думаете, Дэн ее убил?

— Как вы поступили с его телом?

— Сперва вы. Дэн убил Хейли Макуэйд?

— Не знаю. Возможно, держал взаперти, а теперь из-за того, что вы сделали, она умирает с голоду.

— Ну-ну. — Эд поскреб щеку. — Копы уже давили мне на совесть.

— Не помогло?

— Не-а.

— Так скажете, что сделали с телом?

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

Беседа никуда не вела. А выяснить предстояло многое. Та ее беспокойная мысль каким-то образом касалась принстонцев. Дэн и Хейли сбежали вместе? Пусть так. Тогда при чем тут скандалы с его бывшими соседями? Возможно — и даже очень вероятно, — ни при чем. И все-таки Уэнди явно упускала огромную часть истории.

— Так чего же вы от меня хотите? — спросила она.

— Пытаюсь выяснить, действительно ли Дэн похитил эту девушку?

— Зачем?

— Помогаю следствию.

— Чтобы спать спокойней?

— Возможно.

— И какой именно ответ улучшит ваш сон?

— Не понял.

— Если бы Дэн убил Хейли, вам бы стало легче на душе за свой поступок? Сами же говорили: он обязательно сделает это еще раз. Вы его остановили, хотя и поздновато. А если не убивал, все равно уверены: нашел бы другую жертву, так? То есть убийство было единственным способом его остановить. А единственная причина вам терять сон — это если Хейли жива, то есть из-за вас подвергается еще большей опасности.

Эд Грейсон покачал головой, повернулся и бросил через плечо:

— Забудьте.

— Я чего-то не знаю?

— Как я уже сказал, — Грейсон на ходу отбросил сигарету, — вы даже не догадываетесь.

ГЛАВА 23

Что теперь?

Уэнди могла и дальше искать доказательства добровольных, хотя и сомнительных отношений Дэна и Хейли, но зачем? Она передала свою версию полиции — там проверят. Стоило зайти с другого бока.

Пятеро соседей из Принстона.

За последний год четверых подкосили скандалы. Возможно, и пятого, только в Сети об этом ничего не писали. Поэтому продолжать расследование Уэнди отправилась снова в инглвудский «Старбакс».

Она вошла и еще не успела заметить «Клуб отцов», как из динамиков под потолком громыхнул тенефлаевский рэп:

Люблю тебя, Харизма Плотник.

Не плотник о тебе мечтает,

И ты — не плоская доска,

Непросто болт в тебя всадить…

— Йоу, здорово.

Сам Тенефлай. Уэнди остановилась.

— Привет.

Рэппер был одет в модный голубой балахон с капюшоном, натянутым поверх красной бейсболки с настолько огромным козырьком, что даже дальнобойщик в семьдесят восьмом году постеснялся бы вести в таком переговоры по рации. За рэппером Уэнди разглядела бешено стучавшего по клавишам ноутбука парня в белом теннисном костюме, чуть дальше ходил из стороны в сторону со слингом и молодой папаша агукал.

Тенефлай тряхнул побрякушкой на запястье, напоминавшей украшение к Хэллоуину.

— Видел вас вчера на концерте.

— Да.

— Ништяк?

Уэнди кивнула:

— Клево… чувак.

Довольный таким ответом, Тенефлай приветственно выставил кулак, Уэнди послушно ответила тем же.

— Так вы тележурналистка?

— Верно.

— Хотите сделать обо мне репортаж?

— Давайте-давайте, — вставил Теннисный костюм и показал на экран. — У нас тут жизнь кипит.

Уэнди обогнула стол и взглянула на монитор.

— Это вы на «И-бэе»?[18]

— Зарабатываю на жизнь, — ответил Теннисный костюм. — С тех пор как уволили…

— Дуг работал в «Леман бразерс», — встрял Тенефлай. — Видел, что наступают плохие времена, но его никто не слушал.

— Да не важно, — заскромничал Дуг, махнув рукой. — В общем, держусь на плаву с помощью «И-бэя». Сначала продал кучу своих вещей, потом стал ходить на гаражные распродажи, скупать разное, чинить и выкладывать на аукцион.

— И что — хватает?

Он пожал плечами:

— Да не очень. Но хоть какое-то занятие.

— Вроде тенниса?

— Нет, я не играю.

Уэнди молча посмотрела на Дуга.

— Играет жена. Вторая жена на самом деле. Про таких иногда говорят: «По статусу положено». Ноет, что бросила свою расчудесную карьеру ради детей, а сама постоянно на корте. Когда я потерял место и предложил ей выйти на работу, она сказала: «Уже поздно». С тех пор так и играет каждый день. Меня ненавидит. Вот и хожу, как она, в белом теннисном костюме.

— Зачем?

— Трудно сказать. В знак протеста, наверное. Прогнал хорошую женщину — столько причинил ей боли — ради секс-бомбы. А теперь она, первая, даже забыла на меня злиться. Видимо, получил по заслугам, да?

Уэнди, которую это мало интересовало, посмотрела на экран.

— А что продаете сейчас?

— Тенефлаевские сувениры. То есть его диски, конечно.

Несколько копий лежало на столе: Тенефлай, одетый как Снуп Дог, гнул пальцы в гангстерских знаках, правда те не столько устрашали, сколько заставляли думать о параличе. Диск назывался «Нетронутый пригородный афедрон».

— Афедрон? — переспросила Уэнди.

— Сленг жителей гетто, — пояснил Дуг-Теннисный костюм.

— Что означает?..

— Не стоит вам знать. В общем, продаем диски, футболки, бейсболки, брелоки, постеры. А сейчас выкладываю эксклюзив. Вот, например, бандана, в которой он вчера выступал.

Уэнди глазам своим не поверила.

— Шестьсот долларов?

— Уже шестьсот двадцать. Говорю — жизнь кипит. Трусики, которые фанатка бросила на сцену, — тоже популярная вещица.

Уэнди посмотрела на Флая:

— Разве это не ваша жена?

— Какая разница?

Хороший вопрос.

— Совершенно никакой. Фил здесь? — И тут же заметила того у стойки беседующим с баристой. Он улыбался, но едва повернул голову и увидел Уэнди, веселье как ветром сдуло. Оба зашагали навстречу друг другу.

— Вы зачем пришли?

— Надо поговорить.

— Уже разговаривали.

— Нужно еще.

— Я ничего не знаю.

Уэнди встала ближе.

— Вы что, не понимаете? Пропала девушка.

Фил закрыл глаза.

— Да понимаю. Просто… не знаю ничего.

— Пять минут. Ради Хейли.

Он кивнул.

Сели за угловой столик — прямоугольный, со значком инвалидной коляски и надписью «Предложите это место нашим клиентам с ограниченными возможностями».

— Кто еще жил с вами и Дэном в одном номере на первом курсе Принстона?

— Это здесь при чем? — нахмурился Фил.

— Просто ответьте.

— Нас было пятеро: я, Дэн, Фарли Паркс, Кельвин Тилфер и Стив Мичиано.

— В остальные годы тоже квартировали вместе?

— Вы серьезно?

— Прошу вас.

— Ну да. На втором курсе… или на третьем?.. Стив на семестр уехал в Испанию — то ли в Мадрид, то ли в Барселону. А Фарли вроде бы на третьем поселился в общежитии студенческого братства.

— Вы в братство не вступали?

— Нет. А, вот еще: первый семестр четвертого курса я провел в Лондоне по программе обмена. Довольны?

— Вы общаетесь?

— Не очень.

— А как дела у Кельвина Тилфера?

— С самого выпуска ничего о нем не слышал.

— Знаете, где он живет?

Фил помотал головой. Бариста принес и поставил перед ним чашку кофе.

— Кельвин из Бронкса. Может, туда и вернулся.

— А остальные? Связь поддерживаете?

— С Фарли — иногда. Хотя уже давно не было вестей. Мы с Шерри собирали для него средства в прошлом году — избирался в конгресс, но не вышло.

— В этом-то все и дело.

— В чем?

— Не вышло — ни у кого из вас.

Он обхватил чашку обеими руками, но поднимать не стал.

— Не понял.

Из желтого конверта Уэнди достала и выложила на стол распечатки.

— Это что? — спросил Фил.

— Начнем с вас.

— С меня?

— Год назад вас увольняют за растрату двух с лишним миллионов долларов.

У него глаза полезли на лоб.

— Откуда вы знаете сумму?

— Есть источники.

— Обвинения — полная ерунда. Я этого не делал.

— А я и не утверждаю. Вы пока послушайте, хорошо? Итак, увольняют за растрату. — Она открыла другую папку. — Через два месяца из-за скандала с проституткой рушится политическая карьера Фарли. — Следующая папка. — Примерно через месяц на моем шоу хватают Дэна Мерсера. Проходит еще два месяца, и за незаконное хранение рецептурных лекарств арестовывают доктора Стива Мичиано.

Фил, не отрывая ладоней от стола, разглядывал разложенные перед ним распечатки интернет-страниц.

— Ничего себе совпаденьице, а? — подытожила Уэнди.

— А что с Кельвином?

— Пока не знаю.

— Вы выяснили все это за один день?

— Много времени не потребовалось — просто набрала фамилии в поиске.

Из-за спины раздался голос Тенефлая:

— Можно, я посмотрю?

Уэнди повернула голову. Весь «Клуб отцов» был тут.

— Вы что, подслушивали?

— Не сердитесь, — сказал Дуг. — У нас даже самые личные дела обсуждают во весь голос — думают, вокруг купол тишины. Привыкаешь прислушиваться. Фил, так тебя выкинули из-за выдуманного обвинения в растрате?

— Нет. Обвинение — только повод. А уволили так же, как и всех вас.

Тенефлай взял один листок, нацепил очки, вчитался.

— Все равно не понимаю, при чем тут пропавшая девушка, — сказал Фил.

— Может, и ни при чем, — ответила Уэнди. — Но давайте по очереди. Вас подловили на скандале. Не виноваты?

— Не виноват. Иначе почему я на свободе? Будь у моей компании доказательства, сидел бы за решеткой. Ведь понимают: дело шито белыми нитками.

— Это же подтверждение! Возьмите Дэна — до суда не дошло. И насколько мне известно, Стив Мичиано с Фарли Парксом тоже не в тюрьме. Ни одно обвинение против вас, ребята, не доказано, однако их как раз хватило разрушить карьеры.

— Ну и?..

— Фил, да ты что? — удивился Дуг.

Уэнди кивнула.

— Четверо парней с одного курса в Принстоне, жили в одном номере; в течение года с каждым — по скандалу.

Фил задумался.

— Но не с Кельвином.

— Это пока неясно, — заметила Уэнди. — Надо его найти, тогда узнаем.

Оуэн, молодой папаша, так и расхаживавший с ребенком, предположил:

— А вдруг Кельвин-то все и устроил?

— Устроил что? — спросил Фил, потом посмотрел на Уэнди: — Шутите? С чего бы ему нам вредить?

— Погоди! — воскликнул Дуг. — Я видел такое в кино. Вы не вступали в какое-нибудь тайное общество типа «Черепа и костей»?[19]

— Куда?.. Нет, — ответил ему Фил.

— А вдруг вы убили девушку, похоронили, а теперь она вам мстит — прямо как в том фильме…

— Хватит, Дуг.

— А почему нет? — вставила Уэнди. — Если отбросить всю эту киноерунду, разве не могло тогда, в Принстоне, произойти что-то похожее?

— Например?

— То, что заставило бы кого-нибудь мстить вам спустя годы?

— Нет.

Ответил он слишком быстро.

Тенефлай, который разглядывал документы сквозь полукруглые очки для чтения (дикий вид для рэппера), окликнул парня со слингом:

— Оуэн!

Тот подошел. Флай вырвал из папки страницу.

— Это видеоблог. Посмотри в онлайне — вдруг найдешь интересное.

— Хорошо.

— Так что вы скажете? — спросила Уэнди Тенефлая, но тот продолжал копаться в бумагах. Тогда она снова посмотрела на глядевшего в пол Фила: — Вспомните.

— Ничего не было.

— Врагами там не обзавелись?

— Какие враги у простых ребят из колледжа? — удивился Фил.

— Тем не менее. Вдруг с кем-то крепко поссорились, или один из вас увел чью-то девушку?

— Нет.

— Не припоминаете?

— Нечего припоминать, уж поверьте. Не там вы роете.

— А что насчет Кельвина Тилфера?

— При чем тут Тилфер?

— Он не чувствовал себя обиженным в вашей компании?

— Нет.

— Все-таки единственный темнокожий.

— И?..

— Просто перебираю версии. Может, с ним что-то тогда случилось?

— В университете? Нет. Кельвин был чудиком, математическим гением.

— Что значит «чудиком»?

— Повернутым, не от мира сего. Жил непонятно по какому графику. Гулять любил ночью, когда думал над задачами, разговаривал сам с собой вслух. Чудик, безумный математический гений. Обычное дело в Принстоне.

— То есть во время учебы никаких происшествий с ним не припомните?

— Таких, из-за которых он устроил бы подобное? Нет.

— Может, позже что-то случилось?

— Я же говорил: не общался с ним с самого выпуска.

— А почему?

Фил ответил встречным вопросом:

— Сами вы в какой колледж ходили?

— В Тафтс.

— Сейчас держите связь?

— Нет.

— Вот и я тоже. Сначала дружили, потом каждый пошел своей дорогой — как и девяносто девять процентов других приятелей по колледжу.

— А на встречи выпускников и прочие собрания хоть раз приходил?

— Нет.

Уэнди задумалась, не стоит ли обратиться в отдел выпускников Принстона — вдруг помогут.

— Есть кое-что, — произнес Тенефлай.

Он по-прежнему сидел в нелепом наряде — мешковатых джинсах, бейсболке с козырьком размером с канализационный люк и футболке от Эда Харди, — однако нельзя было не поразиться тому, насколько человека определяет его отношение к делу: рэппер исчез, возник Норм.

— И что же?

— До увольнения я работал маркетологом, занимался раскруткой фирм. Нам ставили задачу: создать компаниям хорошую репутацию, поднять шумиху, особенно в Интернете. Поэтому мы постоянно занимались вирусным маркетингом. Знаете, что это такое?

— Нет, — ответила Уэнди.

— Это гнать большую волну, за которой не видно, что ее вызвало. Метод до сих пор работает — даже применяем его к моему рэп-персонажу. Например, выходит фильм — и тут же появляются положительные обзоры или комментарии к трейлерам на «Ю-тьюбе», форумах, в блогах. Говорят, отличное, мол, кино и тому подобное. Самые первые отзывы — ненастоящие, их пишут маркетинговые группы, нанятые киностудией.

— Ясно. А при чем здесь наша история?

— Если вкратце, тут устроили то же самое, только наоборот. Кто-то создал подставные аккаунты в блогах и «Твиттере», проплатил поисковым системам, и теперь на запрос в первую очередь выдаются вирусные сообщения. Тот самый маркетинг, только разрушающий.

— Выходит, если я, например, задаю «доктор Стив Мичиано»…

— …на вас вываливают кучу негативных упоминаний — десятки страниц. Это не считая твитов, постов в соцсетях, анонимных писем…

— Что-то похожее было в «Лемане», — вставил Дуг. — Некоторые писали на форумах хорошие отзывы о первичном размещении акций — анонимно или под придуманным именем, но обязательно те, кто имел свой интерес. Ну и наоборот, само собой, — например, слухи о банкротстве сильного конкурента. А еще такое было: один сетевой обозреватель сообщил, что у «Лемана» дела плохи. И знаете? Тут же в блогах его стали оговаривать налево и направо.

— То есть все эти обвинения — вымышленные? Мичиано не арестовывали? — спросила Уэнди.

— Нет, — ответил Флай. — Тут все по-настоящему — информация из официальной газеты, с официального сайта. Но остальное… Посмотрите на сообщение про наркодилера, на блог проститутки из дела Фарли Паркса — самые обычные страницы из «Блоггера», причем в журналах только эти записи с компроматом и больше ничего.

— Всего лишь поклеп, — сказала Уэнди.

Тенефлай пожал плечами:

— Я никого не оправдываю. Возможно, они и в самом деле виновны. Кроме тебя, Фил, — уж мы-то знаем. Я говорю: кто-то хотел, чтобы о скандалах стало известно.

А это, насколько понимала Уэнди, соответствовало ее теории заговора, по которой скандал вел к краху.

Тенефлай вытянул шею:

— Оуэн, есть что-нибудь?

Не отрываясь от ноутбука, тот ответил:

— Возможно. Подождите.

Тенефлай снова погрузился в чтение распечаток. Один бариста выкрикнул замысловатый заказ (что-то насчет габаритного полубезкофеинового однопроцентного), другой черкнул пометку на чашке. Кофемашина издала паровозный свист, заглушивший «Афедрон».

— А что насчет того педофила, которого вы поймали? — спросил Тенефлай.

— В смысле?

— Против него тоже использовали вирусный маркетинг?

— Я об этом не задумывалась.

— Оуэн?..

— Уже смотрю. Дэн Мерсер, говорите? — Получив утвердительный ответ, он нажал несколько клавиш. — Немного, только пара постов. Да и ни к чему — про парня рассказывали во всех новостях.

— Верно, — согласился Тенефлай. — А как вы вообще о нем узнали?

Она уже сама думала над этим вопросом, и выводы совсем не радовали.

— Пришло анонимное письмо по электронной почте.

Фил медленно покачал головой, остальные молча уставились на Уэнди.

— И что в нем?

Она достала свой блэкберри, открыла сохраненное сообщение и протянула аппарат Тенефлаю.

Привет. Я видела вашу программу. Думаю, вам стоит знать про одного парня, которого я встретила в онлайне. Мне тринадцать, и я была в чате на «Соушл тин».[20] Он вел себя как будто сам такого же возраста, но оказалось, что старше. Лет сорок. Рост как у моего папы, то есть шесть футов, зеленые глаза и курчавые волосы. Такой милый, когда мы встретились в кино, а потом заставил пойти к нему. Это было ужасно. Я боюсь, что он сделает больно другим детям, потому что работает с детьми. Пожалуйста помогите, пусть он больше никого не обидит.

Эшли (не настоящее имя, извините!)

P.S. Вот ссылка на чат в «Соушл тин». Его имя «Люблюбарабаны17».

Письмо читали молча, по очереди. Уэнди стояла как громом пораженная.

Наконец Тенефлай протянул телефон и спросил:

— Вы ей написали?

— Никто не ответил. Пробовали выяснить, откуда прислали — ничего не нашли. Но я полагалась не только на письмо, — прибавила Уэнди. — То есть с него начали, отреагировали. Мы всегда так поступаем: идем в чат, изображаем молоденьких девочек и смотрим, что за извращенцы вылезут на свет. В тот раз, как обычно, зашли на «Соушл тин» — там был «Люблюбарабаны17», прикидывался семнадцатилетним барабанщиком. Договорились о встрече. Пришел Дэн Мерсер.

Тенефлай кивнул:

— Помню, читал. Мерсер, с его слов, ждал встретить там другую девочку?

— Да. Дэн работал в приюте для бездомных. Потом говорил, что в наш подставной дом его вызвала девушка, которой он помогал. Только не забывайте, у нас есть надежные улики: логи «Люблюбарабаны17» и письма на откровенно сексуальные темы нашим вымышленным тринадцати-четырнадцатилетним были найдены на ноутбуке в доме Мерсера.

Никто не отвечал. Дуг помахивал ракеткой. Фил имел такой вид, будто его огрели доской. Не успокаивался один Тенефлай, который взглянул на Оуэна и спросил:

— Ну что там?

— Нормально проанализировать видео смогу только на стационарном компьютере.

Она решилась сменить тему:

— А что вы ищете?

Ребенок на груди Оуэна спал, так запрокинув голову, что Уэнди стало неспокойно. А потом в памяти всплыл Чарли, которого в слинге нес Джон. Подумала, каким бы муж воспитал сына — уже почти мужчину, и захотелось плакать при мысли о том, чего Джон лишился. Сильнее всего ранило (в день рождения, на родительском собрании после каникул, просто вечером вдвоем перед телевизором — не важно когда) не то, сколько забрала у них Ариана Насбро, а то, без чего по ее вине остался Джон.

— Оуэн работал техспециалистом на дневном телешоу, — пояснил Фил.

— Попробую рассказать так понятно, как умею, — сказал Оуэн. — В цифровых камерах есть параметр «мегапиксели», знаете?

— Да.

— Скажем, вы сделали снимок и выложили его в Сеть. Допустим, четыре на шесть. Чем больше мегапикселей, тем больше файл. В большинстве случаев два пятимегапиксельных кадра одинакового размера будут, грубо, одного и того же «веса», особенно если сняты одной камерой.

— Так.

— То же касается и цифрового видео вроде этих роликов. Дома я смогу поискать следы спецэффектов и прочие подсказки, а тут вижу только размер файлов, который могу поделить на длительность. Короче, при их записи использовались устройства одинакового типа. Это мало что дает — камер с похожими характеристиками сотни и тысячи.

Весь «Клуб отцов» был теперь в полном сборе: рэппер Тенефлай-Норм, Дуг-Теннисный костюм, Оуэн-Слинг и Фил-Галстук власть имущих.

Тенефлай объявил:

— Мы хотим помочь.

— Чем? — спросила Уэнди.

— Докажем, что Фил невиновен.

— Норм… — начал тот.

— Ты наш друг, Фил.

Остальные согласно загудели.

— Просто разреши нам, хорошо? Заняться-то больше нечем — зависаем тут, жалеем себя. Хватит ныть о поражении, давайте сделаем что-то толковое, используем свои умения.

— Я не могу просить вас об этом.

— И не надо. Мы сами хотим. Может, черт возьми, даже больше, чем ты.

Фил промолчал.

— Для начала надо раскопать этот вирусный маркетинг — вдруг узнаем, откуда что взялось. Поищем твоего последнего соседа Кельвина. Понимаешь, у нас у всех дети. Если бы пропала моя дочь, я бы согласился на любую помощь.

— Ладно, — кивнул Фил. И прибавил: — Спасибо.

У любого есть талант — так сказал Тенефлай. «Используем свои умения» — Уэнди встрепенулась от этой фразы. Умения. Каждого из нас тянет к тому, в чем он хорош, разве нет? Уэнди рассматривала скандал глазом журналиста, Норм — маркетингового гуру, Оуэн — объективом камеры…

Провожая ее к двери пару минут спустя, Тенефлай сказал:

— Будем на связи.

— Я бы на вашем месте не винила себя так.

— В каком смысле?

— Все эти разговоры про поражение. — Она кивком показала на ноутбук. — У проигравших не покупают старые банданы по шестьсот долларов.

Тенефлай улыбнулся:

— Внушает, а?

— Да.

Он встал поближе и спросил:

— Хотите небольшой секрет?

— Конечно.

— Покупатель — моя жена. На самом деле изображает сразу двух, которые перебивают друг у друга ставки, — создает видимость хорошего торга. Думает, я не знаю.

— Это лишь доказывает мою правоту.

— Как?

— Когда человека так любит жена, разве его можно назвать неудачником?

ГЛАВА 24

Небо над парком «Рингвуд-стейт» потемнело. Марша Макуэйд брела сквозь чащу в нескольких шагах позади Тэда и рассчитывала, что дождь все-таки не пойдет, хотя без слепящего утреннего солнца стало лучше.

Они не увлекались походами и всем тем, что обычно называют вылазками на природу. Раньше (теперь всегда было это «раньше» — чудесный и наивный погибший мирок) Макуэйды больше любили музеи, книжные магазины и ужины в модных ресторанах.

Когда Тэд повернул голову направо, Марша разглядела его профиль и удивилась: они вели самые страшные поиски, какие только можно вообразить, а на красивом лице мужа играла чуть заметная улыбка.

— О чем ты думаешь?

Тэд молча шел дальше и продолжал грустно улыбаться, хотя в глазах, как и все три последних месяца, стояли слезы.

— Помнишь тот ее танец на сцене?

Единственное выступление. Хейли было шесть.

— Последний раз, когда я видела ее в розовом.

— А костюм?

— Такой не забудешь — сказали нарядить сахарной ватой. Странное воспоминание. В смысле она мало походила на саму себя.

— Именно.

— Ты это к чему?

Тэд остановился перед склоном.

— А сам концерт помнишь?

— Да, его устроили в актовом зале.

— Точно. Мы, родители, сидим. Выступление часа на три, и такое скучное, что лишь бы дождаться, когда выпустят твоего. Помню, наша сахарная вата стояла то ли восьмой, то ли девятой из двадцати пяти или тридцати. Наконец выходит. Мы пихаем друг друга локтями, и на несколько секунд меня накрывает абсолютная радость, на душе делается светло. Гляжу на ее личико: недовольная, морщит носик, потому что, сама знаешь, Хейли — она всегда Хейли, все хотела делать безупречно. Каждый шаг точный — ни ритма, ни экспрессии, но не ошибается. Смотрю на это маленькое чудо и только не лопаюсь от счастья.

Тэд взглянул на жену, будто ища подтверждение своим словам. Марша кивнула, и, видимо, в этот самый момент вопреки их страшной миссии на ее лице тоже возникла улыбка.

— Сидишь, — продолжил он, — в глазах слезы, думаешь: ну что за волшебный момент. А потом — вот самое поразительное — смотришь по сторонам и осознаешь: остальные родители чувствуют к своим детям то же самое. То есть это очень понятно, но все равно потрясает. Я никак не могу поверить, что такая мощная волна любви не только у нас, что и другие ее ощущают. А она от этого становится еще сильнее. Гляжу на остальных: улыбки, мокрые глаза, жены берут мужей за руки — молча. Я испытал настоящее благоговение — такое, что… ну, не знаю. Даже подумалось: как так — в одном этом зале столько чистой любви, неужели он вот-вот не взмоет в воздух?

Марша хотела что-то сказать, но не нашла слов. Тэд пожал плечами, встал к ней спиной и пошел вверх по склону.

Наконец Марша проговорила:

— Мне страшно.

Их улыбки растаяли. Небо сделалось темнее. Пролетел вертолет. Тэд протянул руку, помог Марше, и они продолжили поиски дочери.

Два дня спустя на краю парка «Рингвуд-стейт» кинологи нашли неглубокую могилу с телом Хейли Макуэйд.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 25

Все похороны в общем похожи: те же молитвы, выдержки из Библии, слова, которые вроде бы должны утешать, но для постороннего, особенно в таких ситуациях, звучат не то как нелепейшие объяснения, не то как оскорбительные оправдания; с кафедры говорят штампами. Атмосфера зависит лишь от реакции присутствующих.

Похороны Хейли Макуэйд мрачным свинцовым одеялом накрыли район. Несчастье давило, сковывало по рукам и ногам, всыпало в легкие стеклянное крошево так, что дышать становилось мучительно. Люди испытывали боль, однако Уэнди знала: ненадолго. То же чувствовали и после безвременной смерти Джона — опустошительное, все затмевающее горе. Но оно редко посещает друзей, даже самых близких. Гораздо дольше, возможно, навсегда поселяется в семье. Наверное, так и должно быть.

Уэнди простояла службу в задних рядах — в церковь пришла поздно, ушла рано и ни разу не взглянула на Маршу с Тэдом; рассудок приказывал, как любил говорить Чарли — ее настоящий, живой Чарли, — не лезть. Защитный механизм — простой и ясный. Это тоже было нормально.

Солнце сияло — на похоронах, похоже, так всегда. Ее мысли снова вернулись к Джону, к закрытому гробу. Уэнди отогнала их, зашагала по улице, замерла на углу и запрокинула голову, подставляя лицо лучам. Одиннадцать утра — пора ехать на встречу к шерифу Уокеру в бюро судмедэкспертов.

Лаборатория, расположенная в унылой части Норфолк-стрит в Ньюарке, обслуживала округа Эссекс, Гудзон, Пассаик и Сомерсет. В последнее время город начал понемногу оживать, хотя замечалось это лишь в нескольких кварталах к востоку. Да и незачем располагать судмедэкспертов в людном месте.

Уокер встречал снаружи. Он всегда немного стеснялся своих размеров, сутулил широкие плечи. Уэнди подумала: чтобы поговорить с ней шериф вот-вот присядет, как присаживаются перед ребенком — детям так комфортнее, — и оттого испытала к нему еще большую симпатию.

— Плотные у нас с вам выдались деньки, — сказал Уокер.

Смерть Хейли Макуэйд реабилитировала Уэнди: Вик принял ее обратно на работу, повысил до ведущей новостей по выходным. Информагентства норовили взять интервью, поговорить о Дэне Мерсере, о том, как она, героическая журналистка, повергла не просто педофила, а убийцу.

— Где следователь Тремонт?

— Ушел на пенсию.

— И даже дело не закончил?

— А что тут заканчивать? Хейли Макуэйд убита Дэном Мерсером, Мерсер мертв. Искать тело мы продолжим, но у меня есть другие занятия. Да и кому интересно судить Эда Грейсона за то, что он прикончил подонка?

— Значит, убийца — Дэн Мерсер? Уверены?

— А вы нет? — приподнял бровь Уокер.

— Просто спрашиваю.

— Во-первых, дело не мое — Тремонта. А Фрэнк уверен. Оно, правда, еще не совсем закрыто: копаемся в биографии Мерсера, просматриваем остальные случаи исчезновения. Если бы не телефон Хейли в том номере, на Дэна никогда не подумали бы, а ведь он мог творить такое многие годы. Возможно, есть связь с другими пропавшими, мы не знаем. К тому же я — окружной шериф, эти преступления в мою юрисдикцию даже не попадают. Ими заняты федералы.

Неприметное бюро судмедэксперта Тары О’Нил порадовало тем, что больше напоминало кабинет директора школы, чем заведение, где обследовали трупы. Уэнди уже встречала Тару О’Нил, когда делала репортажи об убийствах. Та носила элегантные черные платья — уж куда лучше хирургической одежды — и всегда поражала своей ослепительной красотой, которая, правда, наводила на мысли о Мортисии Адамс.[21] Высокая, с длинными прямыми, невозможно черными волосами и бледным, спокойным, будто светящимся лицом — к ней подошло бы описание «потусторонне-готичная».

— Здравствуйте, Уэнди. — О’Нил привстала из-за стола и пожала руку — крепко, официально.

— Привет, Тара.

— Не совсем понимаю, почему мы беседуем приватно.

— Считайте это одолжением.

— Но здесь даже не ваша юрисдикция, шериф.

Уокер развел руками.

— Мне обязательно проходить через все инстанции?

— Нет. — Тара села сама и предложила гостям. — Чем могу помочь?

Ее деревянный стул никак нельзя было назвать удобным. Она выпрямила спину и стала ждать — абсолютный профессионал с чувством такта, идеально подходившим для общения с мертвыми. Кабинету не помешал бы косметический ремонт, но, как в той старой шутке, клиенты не жаловались.

— Мы уже говорили по телефону: нам нужна вся информация по Хейли Макуэйд.

— Хорошо. Начнем с процедуры опознания?

— Да, пожалуйста.

— Во-первых, в том, что тело, обнаруженное в парке «Рингвуд-стейт», принадлежит пропавшей Хейли Макуэйд, сомнений нет. Отмечено существенное разложение, однако скелет цел, так же как и волосы. Проще говоря, она была очень похожа на себя, только без кожи. Хотите увидеть фотографии?

Уэнди бросила быстрый взгляд на Уокера — того, кажется, замутило — и ответила:

— Да.

Тара передала по столу фотографии так, словно это меню в ресторане. Уэнди обхватила себя руками — от вида крови ей делалось дурно, подташнивало даже на фильмах «для тех, кому за 18» — и мельком посмотрела на снимки.

— Оба родителя, — ровным тоном продолжила О’Нил, — настаивали на личном осмотре, и оба дали положительный ответ: это их дочь. Проверили еще кое что. Рост и размер скелета совпали. В двенадцать лет Хейли Макуэйд сломала руку — пястную кость под пальцем, обычно называемым безымянным. Та срослась, но рентген показал спайку. Разумеется, сверили и ДНК с образцом, взятым у ее сестры Патрисии, — они также совпали. Проще говоря, сомнений нет.

— А что насчет причины смерти?

Судмедэксперт О’Нил положила перед собой сцепленные в замок ладони.

— В данных обстоятельствах причину определить нельзя.

— Когда вы будете знать точно?

Тара потянулась через стол, забрала фотографии.

— Если откровенно, то, наверное, никогда. — Потом осторожно поместила снимки обратно в папку, закрыла ее и устроила справа от себя.

— Стоп. То есть вы думаете, что вообще не выясните причину?

— Именно так.

— Это очень необычно.

На лице Тары О’Нил впервые возникла улыбка, которая ослепляла и вместе с тем отрезвляла собеседника.

— Вообще-то нет. К несчастью, нас вырастили на сериалах, где судмедэксперты творят чудеса: смотрят в микроскоп и тут же находят ответы. Увы, в реальной жизни все иначе. К примеру, зададимся вопросом: была ли Хейли Макуэйд застрелена? Во-первых, исходим из данных с места преступления, где пуль не обнаружено, — как и в теле. Я провела внешний осмотр, сделала рентгеновские снимки на предмет отверстий и отметин на костях, которые указывали бы на следы от пули, — ничего. Однако полностью исключить огнестрельные раны нельзя — кости могло не задеть. Поскольку бо́льшая часть тела разложилась, вполне допустимо не заметить нужных признаков, если пуля прошла сквозь мягкие ткани. Поэтому достоверно могу заявить лишь одно: свидетельств огнестрельных ран нет, смерть от них маловероятна. Понимаете?

— Да.

— Хорошо. То же скажу и о ножевых ранениях, хотя и не с абсолютной уверенностью. К примеру, если злоумышленник проткнул артерию…

— Да-да, я поняла.

— Само собой есть еще масса вариантов. Жертва могла погибнуть от удушения — классического: подушкой на лицо. Даже если тело находят через несколько дней, а не месяцев, установить это довольно трудно, а в данном случае — после, по-видимому, трех месяцев в земле — вообще невозможно. Кроме того, я провожу ряд тестов на некоторые химвещества — нет ли их в теле, но на данной стадии разложения ферменты крови высвободились, и многие исследования уже бесполезны. Говоря простым языком, в тканях происходит своего рода брожение, поэтому тесты на наркотики ненадежны. Стекловидное тело — гель между сетчаткой и хрусталиком — распалось, искать в нем следы веществ нельзя.

— Выходит, вы даже не можете сказать наверняка, было ли это убийством?

— Как судмедэксперт — нет.

Уэнди взглянула на Уокера, тот кивнул.

— Зато мы можем. Подумайте сами: у нас нет тела Мерсера, однако я видела, как в суд отправляют дела и без тел. Как сказала Тара, обычная история в случае с трупом, найденным после такого большого срока.

О’Нил встала, явно давая понять, что разговор окончен.

— Хотите знать что-нибудь еще?

— Над ней совершалось сексуальное насилие?

— Тот же ответ: неизвестно.

— Спасибо, что уделили нам время, Тара.

Еще одно крепкое официальное рукопожатие.

Когда они уже шли по Норфолк-стрит, Уокер спросил:

— Хоть чем-то помогло?

— Нет.

— Я же говорил: бесполезно.

— То есть все? Дело закрыто?

— Как шериф могу ответить: да.

Уэнди оглядела улицу:

— Все говорят, Ньюарк оживает…

— Только не тут.

— Н-да.

— А для вас, Уэнди?

— Что «для меня»?

— Для вас дело закрыто?

Она мотнула головой:

— Не совсем.

— Готовы поделиться своими мыслями?

— Пока нет. — Уэнди снова помотала головой.

— Ну что ж, честный ответ. — Шериф, этот крупный человек, шаркал по асфальту и не отрывал от него глаз. — Можно еще вопрос?

— Конечно.

— Чувствую себя полным идиотом. Совсем это не к месту…

Она ждала.

— Когда все закончится, пройдет неделя-другая… — Уокер робко взглянул на нее, — можно, я вам позвоню?

Улица внезапно показалась Уэнди еще более пустынной.

— Да, насчет «не к месту» вы не шутили.

Уокер стиснул руки в карманах, пожал плечами.

— Никогда не умел выражаться деликатно…

— Получилось вполне, — ответила Уэнди, вопреки себе сдерживая улыбку. Вот она — жизнь, разве нет? Смерть заставляет жаждать жизни. Мир — всего лишь набор линий, разделяющих то, что мы понимаем как крайности. — Если вы позвоните, я буду не против.

Из окон «Бертон и Кримстайн», адвокатского бюро Эстер Кримстайн, расположенного в высотке посреди Манхэттена, открывался потрясающий вид на деловой район и реку Гудзон. Кримстайн смотрела на переделанный в музей военный транспортник «Неустрашимый», на огромные круизные лайнеры, забитые отпускниками — по три тысячи человек на каждом, — и думала, что лучше родит, чем взойдет на борт одного из них. По правде говоря, этот вид, как и любой другой, стал не более чем видом — посетители ахали, но от ежедневного созерцания, как ни отрицай, необычайное делается обыденным.

В этот раз у окна стоял Эд Грейсон, и если испытывал восторг, то втайне.

— Эстер, я не знаю, как быть.

— Зато я знаю.

— И как же?

— Послушайте моего профессионального совета: не делайте ничего.

Не отводя глаз от окна, Эд улыбнулся:

— Понятно, почему вам столько платят.

Эстер только развела руками.

— Что же, вот так просто?

— В данном случае — да.

— А от меня жена ушла. Хочет уехать вместе с Э-Джеем обратно в Квебек.

— Очень жаль.

— Сам виноват, наворотил дел.

— Дэн, поймите меня правильно, но вы ведь знаете: сочувственно вздыхать и успокаивать всякими банальностями я не умею.

— Да уж, знаю.

— Поэтому поясню: наворотили вы по-крупному.

— Я никогда никого не бил.

— А теперь избили.

— И не стрелял ни в кого.

— А теперь выстрелили. И что?

Настала пауза. Эду Грейсону молчать было удобно, а Эстер Кримстайн — нет. Она стала покачиваться на стуле, поигрывать ручкой, потом театрально вздохнула, наконец встала и пересекла кабинет.

— Видите?

Грейсон повернул голову и взглянул на статую правосудия.

— Да.

— Знаете, кто это?

— Конечно.

— И кто же?

— Шутите?

— Так кто это?

— Богиня правосудия.

— И да и нет. Богиня правосудия, слепое правосудие, греческая Фемида, римская Юстиция, египетская Маат. Или даже Дике и Астрея, дочери Фемиды.

— Это вы к чему?

— Когда-нибудь рассматривали статую внимательно? Большинство в первую очередь замечают повязку на глазах — это очевидный символ беспристрастности. А еще это абсурд, потому что пристрастны все, тут ничего не поделаешь. В правой руке — меч. Таким даст — мало не покажется. Он означает скорое, часто жестокое наказание — вплоть до смертной казни. Но видите ли, только она, система, имеет такое право. Какой бы в ней ни царил бардак — только она. А не вы, друг мой.

— Хотите сказать, я не должен был брать правосудие в свои руки? — Грейсон удивленно поднял бровь. — Ух ты, я потрясен.

— Посмотрите на весы, тупой вы человек. В левой руке. Кто-то считает, что ими обозначены две стороны суда — обвинение и защита, кто-то — что справедливость и беспристрастность. Но задумайтесь. Весы — это равновесие, согласны? Я адвокат, репутацию профессии знаю хорошо. Люди думают, что я извращаю закон, ищу лазейки, угрожаю, злоупотребляю. Так и есть. Однако я всегда остаюсь в рамках системы.

— И поэтому все в порядке?

— Да. Поскольку создается равновесие.

— А я, если говорить вашим языком, его нарушил.

— Именно. Вот в чем красота нашей системы: ее можно подстраивать под себя, гнуть (видит Бог, я так постоянно делаю), но пока остаешься в рамках — прав ты или нет, — она работает. Выходишь за пределы даже с самыми лучшими намерениями — теряешь равновесие, а в итоге хаос и катастрофа.

— Похоже на грандиозное самооправдание, — кивнув, сказал Эд Грейсон.

На это замечание Эстер ответила улыбкой.

— Не исключено. Тем не менее я уверена в своей правоте. Вы хотели восстановить справедливость, но только нарушили равновесие.

— Может, мне надо сделать что-то еще и все исправить.

— Так не бывает, сами теперь понимаете. Баланс, вероятно, наладится, если его не трогать.

— Даже если злодею сойдет с рук?

Эстер развела руками.

— Вот только кто теперь злодей, Эд?

Молчание.

Он не знал, как лучше сказать, поэтому начал прямо в лоб:

— Полиция даже не догадывается насчет Хейли Макуэйд.

— Как знать, — ответила Эстер, поразмыслив. — Вдруг именно мы ни о чем не догадываемся.

ГЛАВА 26

Вышедший в отставку следователь округа Эссекс Фрэнк Тремонт жил в доме колониального стиля с двумя спальнями, небольшой, но безупречно подстриженной лужайкой и флагом футбольного клуба «Нью-Йорк джайнтс» справа от входной двери. Пионы в цветочных ящиках имели такой насыщенный оттенок, что Уэнди подумала, не искусственные ли они.

Свернув с тротуара и сделав десяток шагов, она постучала. Дрогнула занавеска в эркере, через несколько секунд открыли дверь. Похороны уже несколько часов как закончились, но Фрэнк до сих пор не снял черный костюм, хотя ослабил галстук и расстегнул две верхние пуговицы сорочки. На шее виднелись невыбритые места. Уэнди обратила внимание на его хмельные глаза и почуяла спиртной душок.

Тремонт молча, с тяжелым вздохом отошел в сторону и кивком пригласил гостью внутрь. Та проскользнула в проем. Темную комнату освещала единственная лампа. На старом кофейном столике ждала полупустая бутылка «Капитана Моргана». Ром. Фу. На диване валялись разобранные газеты, на полу стояла картонная коробка — по-видимому, личные вещи с работы. По телевизору брызжущий бодростью атлетичный тренер рекламировал спортинвентарь. Уэнди посмотрела на бывшего следователя — тот пожал плечами:

— А что, вышел на пенсию, самое время подкачать живот.

Она слабо улыбнулась.

На другом столике стояла фотография девочки-подростка с прической по моде пятнадцати-двадцатилетней давности; первой бросалась в глаза улыбка, яркая, широкая — чистый свет. От таких щемит родительское сердце. Уэнди знала историю Фрэнка и понимала: на снимке — его дочь, которая умерла от рака. Взгляд снова упал на бутылку, и она подумала: «Как Тремонт вообще выкарабкался?»

— Что нового, Уэнди?

— Значит, — она стала тянуть время, — официально вышли на пенсию?

— Да. С шумом и треском. А вы как думали?

— Мне жаль.

— Приберегите жалось для семьи жертвы.

Она кивнула.

— Фамилия «Тайнс» во всех газетах. Вы теперь знаменитость. За вас! — Он саркастично изобразил тост.

— Фрэнк.

— Что?

— Не говорите глупостей, о которых потом пожалеете.

— Да, здравая мысль, — кивнул Тремонт.

— Значит, дело официально закрыто?

— По нашей линии, в общем, да. Преступник мертв — зарыт где-нибудь в лесу. Человек поумней меня увидел бы в этом иронию.

— Вы пробовали еще раз надавить на Эда Грейсона, выяснить, где тело?

— Давили как могли.

— И?

— Молчит. Я хотел обещать ему неприкосновенность, но мой главный босс, Пол Коупленд, не дал согласия.

Уэнди подумала, не пойти ли снова к Грейсону — вдруг теперь он разговорится. Тремонт смахнул с дивана газеты, предложил сесть, а сам рухнул в кресло с подставкой для ног и взял пульт от телевизора.

— Знаете, что сейчас будет?

— Нет.

— «Суд Кримстайн». В курсе, что она защищает Грейсона?

— Да, вы говорили.

— Точно, забыл. Так вот, Кримстайн сказала несколько интересных вещей, когда мы допрашивали Эда. — Фрэнк налил себе немного «Капитана Моргана», предложил Уэнди; та отказалась.

— Каких именно?

— Во-первых, Грейсону за убийство Мерсера медаль дать надо.

— За правосудие?

— Не совсем. Она глядела шире.

— То есть?..

— Не случись убийства, мы бы никогда не нашли айфон Хейли. — Фрэнк протянул пульт и выключил телевизор. — Кримстайн заметила, что следствие три месяца стояло на месте, а Грейсон дал нам единственную наводку, где искать девушку. А еще — что хороший детектив обязательно обратил бы внимание на известного извращенца, который связан с районом, где проживала жертва. Знаете, о чем я думаю?

Уэнди помотала головой.

— Эстер права. Как я проглядел человека, попавшего под суд за сексуальное преступление и имевшего контакты в городе той девочки? Вдруг Хейли погибла не сразу? Вдруг я мог ее спасти?

Уэнди посмотрела на самодовольного, если не сказать, жуткого капитана Моргана с этикетки — пьянеть в такой компании, наверное, страшно — и уже хотела возразить, однако Фрэнк жестом оборвал ее.

— Только давайте без снисходительного сочувствия. Вряд ли вы пришли смотреть, как я занимаюсь самобичеванием.

— Ну, не знаю, это довольно увлекательное зрелище.

Фрэнк едва заметно улыбнулся.

— Чего вы хотите, Уэнди?

— Почему вы думаете, что ее убил Мерсер?

— Интересует мотив?

— Именно.

— Вам весь список по алфавиту? Сами же отчасти доказали: Мерсер — сексуальный хищник.

— Хейли Макуэйд было семнадцать, а в Нью-Джерси совершеннолетие наступает в шестнадцать.

— Вдруг боялся, что она расскажет?

— О чем? Все законно.

— Тем не менее. В той ситуации это бы его погубило.

— То есть убил, лишь бы молчала? — Уэнди покачала головой. — А нашлись хоть какие-то намеки на знакомство Мерсера и Хейли?

— Нет. Я помню, вы еще в парке продвигали идею: мол, они встретили друг друга в доме его бывшей, и у них завязалось. Возможно. Но доказательств ноль, а я ради спокойствия ее родителей вряд ли стану выяснять. Да, скорее всего Мерсер увидел Хейли в доме Уилеров, заболел ею, похитил, что-то там сделал и убил.

— Ой, не верю.

— Почему? Помните ее парня Керби Сеннета?

— Да.

— Когда тело нашли, адвокат позволил Керби, так сказать, пооткровенничать. Да, тайно встречались, хотя все шло не очень. Хейли была на взводе, особенно после отказа из Виргинии. Сеннет даже думал — не начала ли употреблять.

— Наркотики?

Фрэнк пожал плечами.

— И об этом родителям знать не надо.

— Все равно не понимаю. Почему он сразу не рассказал?

— Адвокат посоветовал. Узнай мы, что у них за отношения, — возьмем парня в оборот.

— Но если Керби нечего было скрывать?

— Во-первых, кто сказал, что нечего? Он мелкий дилер. А если Хейли в самом деле употребляла, то, по моему, ясно, кто поставлял. Во-вторых, вам любой юрист объяснит: «невиновность» не значит «отсутствие вины». Если бы Керби заявил: «Да, роман вышел так себе, она покалывала или покуривала то, что я давал», — мы бы ему в задний проход влезли и разбили там лагерь, а найдя тело, взялись бы за процедуры по-настоящему. Ну, вы понимаете. Теперь Керби вне подозрений и говорить может спокойно.

— Изящная система. Я уж промолчу об анальной аналогии.

Фрэнк лишь пожал плечами.

— Уверены, что он не имел никакого отношения к делу?

— А по-вашему, телефон в номер Дэна Мерсера подбросил Сеннет?

— Нет, пожалуй, — подумав, ответила Уэнди.

— К тому же у него железное алиби. Это типичный богатенький поганец, который считает себя настоящим отморозком, раз однажды на Хэллоуин забросал чей-то двор туалетной бумагой. Сеннет тут ни при чем.

Уэнди откинулась на спинку дивана, случайно посмотрела на фотографию дочери Тремонта и быстро отвела глаза. Наверное, слишком быстро — Фрэнк заметил.

— Моя дочь.

— Знаю.

— О ней не говорим, хорошо?

— Хорошо.

— Так что же не дает вам покоя в этом деле?

— Я хочу понять причины.

— Взгляните иначе. — Он сел прямо и пристально посмотрел на Уэнди. — Часто — да, наверное, чаще всего — причин вообще нет.

* * *

Вернувшись в машину, Уэнди увидела сообщение от Тенефлая и перезвонила.

— Вроде есть кое-что о Кельвине Тилфере.

Последние несколько дней «Клуб отцов» разыскивал однокурсников по Принстону. Легче всех обнаружился, конечно, Фарли Паркс. Уэнди набирала номер бывшего политикана шесть раз, однако тот на связь не вышел. Ничего удивительного: жил он в Питсбурге, куда между делом не заедешь, а потому о Парксе на время забыли.

Второй — доктор Стив Мичиано. Уэнди дозвонилась, попросила о встрече. Доктор ни о чем не спрашивал. Сказал, что сейчас на смене, освободится на другой день после обеда, и она решила: время терпит.

Но вот о третьем и, на ее взгляд, главном персонаже — Кельвине Тилфере — пока ничего не нашлось. Он, если судить по Интернету, вообще покинул планету Земля.

— Что есть? — спросила Уэнди Тенефлая.

— Есть брат. Рональд Тилфер работает доставщиком в «Ю-Пи-Эс» на Манхэттене. Единственный родственник, какого мы разыскали. Родителей уже нет.

— Где живет?

— В Квинсе. Но можно проще. Когда Дуг работал в «Лемане», его компания постоянно сотрудничала с «Ю-Пи-Эс». Он позвонил знакомому в отдел продаж и получил график доставки. Все компьютеризировано, поэтому Рональда можно отследить в онлайне, если хотите.

— Хочу.

— Хорошо. Тогда езжайте в город в сторону Верхнего Вест-Сайда, а я буду вам писать по электронной почте о перемещениях Тилфера.

Сорок пять минут спустя перед рестораном «Телепэн» на Шестьдесят девятой улице чуть в стороне от Коламбус-авеню Уэнди обнаружила припаркованный во втором ряду коричневый грузовик и встала на часовую стоянку, бросив в аппарат несколько четвертаков. На ум пришла реклама «Ю-Пи-Эс», в которой парень с длинными волосами рисует на доске, и если логотип и коричневый цвет она запомнила, то что именно там изображали, забыла начисто. Когда ролик показывали по телевизору — обычно в самый ответственный момент футбольного матча, — Чарли мотал головой и говорил: «Врезать бы ему».

Удивительно, какие вещи приходят на ум.

Рональд Тилфер (судя по коричневой одежде с эмблемой «Ю-Пи-Эс», именно он) вышел из ресторана, улыбаясь и помахивая кому-то на прощание. Это был невысокий человек с коротко остриженными седеющими волосами и стройными, подчеркнутыми форменными шортами ногами. Уэнди преградила ему путь к грузовичку:

— Рональд Тилфер?

— Да.

— Уэнди Тайнс, журналист, новости «Эн-ти-си». Я разыскиваю вашего брата Кельвина.

Рональд прищурился:

— Для чего?

— Делаю сюжет о его выпускном курсе.

— Ничем не могу помочь.

— Мне с ним только побеседовать, всего пару минут.

— Не выйдет.

— Почему?

Он попробовал обойти Уэнди, но она сделала шаг и снова встала на пути.

— Скажем так: связаться с ним нельзя.

— В каком смысле?

— Он не может с вами поговорить. Помочь тоже.

— Мистер Тилфер…

— У меня дела, спешу.

— Неправда.

— Простите?

— Это ваша последняя доставка на сегодня.

— Откуда вы знаете?

«А вот пускай погадает».

— Давайте не станем тратить время на загадочные «нельзя связаться», «не сможет поговорить» и тому подобное. Мне крайне важно с ним побеседовать.

— О выпускном курсе?

— Не только. Кто-то серьезно вредит его соседям по комнате.

— Думаете, это Кельвин?

— Я такого не говорила.

— Да он и не может.

— Так помогите мне это доказать. Людям разрушают жизнь… А что если и вашему брату грозит опасность?

— Не грозит.

— Тогда вдруг он захочет помочь старым друзьям?

— Кельвин? В его положении — вряд ли.

Снова загадки. Они уже начинали злить Уэнди.

— Говорите так, будто он умер.

— Не исключено.

— Не хочу драматизировать, однако речь в самом деле идет о жизни и смерти. Не желаете говорить со мной — приду с полицией. Я сейчас одна, но в другой раз приведу всю большую новостную команду — с камерами, с микрофонами.

Тилфер тяжело вздохнул.

— Значит, о том, что Кельвин ничем не поможет, на слово не верите?

— Извините, нет.

— Ну ладно. — Он пожал плечами.

— Что «ладно»?

— Отведу вас к Кельвину.

Уэнди смотрела на Кельвина Тилфера сквозь толстое бронированное стекло.

— Давно он тут?

— В этот раз? Недели три. Дней через семь выпустят.

— И куда?

— Обратно на улицу, пока опять не натворит чего-нибудь — тогда снова заберут. Государство больше не верит в пользу долгого лечения в психиатрических клиниках, вот и выпускают.

Кельвин Тилфер яростно строчил в блокноте, держа его почти у самого носа, и что-то невнятно выкрикивал. Выглядел он куда старше своих однокурсников: седые волосы, седая борода, выбитые кое-где зубы.

— А был очень умным, — продолжил Рональд. — Безумный гений, особенно в математике. Ими, задачами, исписана вся книжка. Черкает дни напролет. Никогда не умел отключать мозги. Мама по мере сил старалась сделать его нормальным. В школе предлагали перепрыгивать через классы — она не разрешала. Заставляла ходить на спорт. Чего только не пробовала, лишь бы рос нормальным. Как будто знала, куда его несет. Пыталась сдержать сумасшествие, но это как останавливать океан голыми руками.

— Что с ним?

— Шизофрения с приступами бешенства. Иногда впадает в дикую ярость.

— Нет. Что с ним случилось?

— То есть как — что случилось? Он болен. Причин нет.

«Нет причин» — уже второй раз за день ей говорили эти слова.

— Откуда у людей рак? Думаете, все идет от побоев в детстве? Химический дисбаланс.

Уэнди припомнила слова Фила: чудик, математический гений.

— А лекарства помогают?

— Успокоительные-то ему дают. Знаете, это как пулей с транквилизатором в слона. Все равно не понимает, кто он и где. Когда окончил Принстон, получил работу в фармацевтической компании, но стал прогуливать. Уволили. Стал бродяжничать. Мы восемь лет его искали. А нашли в картонной коробке среди собственных экскрементов со сломанными и не сросшимися нормально костями. Без зубов. Вообще не представляю, как он выживал, добывал еду, через что прошел.

Кельвин снова завопил:

— Гиммлер! Гиммлер любит стейки тунца!

Уэнди взглянула на Рональда:

— Гиммлер? Нацист?

— Вот и я о том же — всегда несет бред.

Кельвин вернулся к блокноту и стал черкать еще яростнее.

— Можно с ним поговорить? — спросила Уэнди.

— Шутите?

— Нет.

— Это бесполезно.

— Но и безвредно.

Рональд посмотрел в окошко.

— Теперь он даже меня почти не узнает — глядит как на пустое место. Я хотел взять его к себе, однако жена, ребенок…

Уэнди промолчала.

— Мы в детстве ходили на «Янки», и Кельвин знал статистику каждого бейсболиста, даже мог объяснить, при каких условиях биту отдают другому игроку. По моему, гений — это проклятие. Некоторые думают: мол, блестящие умы понимают мир так, как остальным не дано, видят истину, а действительность настолько ужасна, что они теряют рассудок. Осознание ведет к сумасшествию.

Уэнди смотрела прямо перед собой.

— Кельвин когда-нибудь рассказывал о Принстоне?

— Мама им гордилась. Все гордились, конечно, — ребята из нашего района в «Лигу плюща» не попадают. Мы переживали, как он туда впишется. Но друзей нашел быстро.

— А теперь эти друзья в беде.

— Вы взгляните на него, мисс Тайнс. Думаете, Кельвин в состоянии им помочь?

— Все-таки я бы попыталась.

Рональд пожал плечами.

Им дали на подпись бумаги об ответственности, посоветовали не подходить слишком близко и вскоре ввели в комнату со стеклянными стенами. Санитары остались у двери. Уэнди с Рональдом усадили довольно далеко от Кельвина, который продолжал черкать в блокноте, — по другую сторону широкого стола.

— Привет, брат.

— Лентяи не понимают сути.

Рональд взглянул на Уэнди и показал жестом: приступайте.

— Кельвин, вы ведь учились в Принстоне?

— А я говорю, Гиммлер любит стейки тунца, — не отрываясь от блокнота, ответил тот.

— Кельвин?

Он продолжал писать.

— Помните Дэна Мерсера?

— Белый мальчик.

— Да. А Фила Тернбола?

— От неэтилированного бензина у жертвователя болит голова.

— Ваши друзья из Принстона.

— О да. Из «Лиги плюща». Там один носил зеленые туфли. Ненавижу зеленые туфли.

— Я тоже.

— Из «Лиги плюща».

— Точно. Ваши друзья из «Лиги плюща» — Дэн, Фил, Стив и Фарли. Помните их?

Кельвин наконец отложил карандаш, поднял глаза — абсолютно пустые глаза — и уставился на Уэнди, совершенно ее не замечая.

— Кельвин?

— Гиммлер любит стейки тунца, — встревоженно прошептал он. — А мэр? Мэр ничуть не меньше.

Рональд безнадежно вздохнул.

Уэнди кое-как поймала взгляд Кельвина.

— Я хочу поговорить о тех, с кем вы проживали в одном номере в колледже.

Кельвин хохотнул:

— Прожевали?

— Да.

— Смешно. — Он захихикал как… как сумасшедший. — Прожевали. Как будто мы там сидели и жевали. Жевали и чавкали. Проживали-прожевали, понимаете?

По крайней мере забыл о кулинарных предпочтениях Гиммлера.

— Так вы помните своих соседей?

Смех тут же прекратился, словно кто-то щелкнул выключателем.

— Они в беде, Кельвин. Дэн Мерсер, Фил Тернбол, Стив Мичиано, Фарли Паркс — у них неприятности.

— Неприятности?

— Да. — Уэнди повторила имена, потом еще раз.

Лицо Кельвина начало меняться, черты вдруг перекорежило, он заплакал.

— Нет, о Господи, нет…

Рональд вскочил, потянул к брату руки и замер от вопля — внезапного, пронзительного. Уэнди отшатнулась.

Кельвин выкатил глаза.

— Лицо со шрамом! — Он быстро встал, опрокинув стул, увидел приближающихся санитаров, которые на ходу вызывали подмогу, снова завопил и отбежал в угол. — Лицо со шрамом! До всех до нас доберется. Лицо со шрамом!

— У кого лицо со шрамом? — тоже во весь голос спросила Уэнди.

— Да отстаньте вы от него! — потребовал Рональд.

— Лицо со шрамом! — Кельвин зажмурил глаза и обхватил голову, словно та вот-вот развалится на части. — Я говорил им! Предупреждал!

— Кого? О чем?

— Хватит! — приказал Рональд.

Кельвин, увидев наступающих медбратьев, заорал:

— Прекратите охоту! Прекратите охоту! — потом рухнул на пол и побежал на четвереньках.

Рональд, плача, попробовал успокоить брата. Тот встал, и тут же на него, как игроки в американский футбол, накинулись санитары — один крепко схватил за пояс, другой за плечи.

— Осторожно! Не пораньте!

Кельвина на полу уже чем-то связывали, Рональд все умолял не поранить брата, а Уэнди протискивалась поближе. Наконец она поймала взгляд больного.

— Объясните, Кельвин.

— Я говорил им, — прошептал тот, — предупреждал.

— О чем?

Больной заплакал. Рональд схватил Уэнди за плечо, попробовал оттащить, но она отбросила его руку.

— О чем предупреждали?

В комнату вошел третий санитар и шприцем с тонкой иглой сделал Кельвину укол в плечо. Тот посмотрел Уэнди прямо в глаза и проговорил неожиданно спокойным голосом:

— Не охотиться. Мы должны прекратить охоту.

— Какую охоту?

Но вещество уже начало действовать, Кельвин говорил вяло:

— Вообще нельзя было начинать охоту. Лицо со шрамом расскажет. Вообще нельзя было начинать охоту.

ГЛАВА 27

Рональд Тилфер понятия не имел, о каком лице со шрамом и о какой охоте говорил его брат.

— Он и раньше о них болтал. Так же как и о Гиммлере. Бессмыслица какая-то.

По дороге домой Уэнди думала, как быть с этой сумбурной информацией, и чувствовала себя в еще большей растерянности, чем утром.

Чарли сидел на диване и смотрел телевизор.

— Привет, — поздоровалась она.

— Что на обед?

— У меня хорошо, спасибо. А у тебя?

— Ну зачем нам дома весь этот фальшивый этикет? — вздохнул сын.

— Обычную вежливость, видимо, тоже отменим?

Чарли и ухом не повел.

— Как ты? — спросила она чуть более озабоченно, чем собиралась.

— Я? Хорошо. А что?

— Хейли Макуэйд училась вместе с тобой.

— Да, но я ее по большому счету не знал.

— Многие твои друзья и одноклассники пришли на похороны.

— В курсе.

— И Кларк, и Джеймс.

— В курсе.

— А ты почему не захотел?

— Потому что не знал ее.

— А Кларк? А Джеймс?

— Тоже. — Чарли сел прямо. — На душе паршиво. Это трагедия. А людям, даже моим друзьям, нравится чувствовать себя при делах. Они пришли не уважение проявить. Они подумали: «Клево же!» — вот и все. Хотели участвовать. Ради себя явились, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Уэнди.

— Обычно ничего страшного. Но тут девушка умерла, и я так не могу, извините.

Чарли откинул голову обратно на подушку и уставился в телевизор.

Уэнди продолжала смотреть на сына. Тот, даже не взглянув в ее сторону, опять вздохнул и спросил:

— Чего?

— Говоришь как твой отец.

Чарли промолчал.

— Я тебя люблю, — сказала Уэнди.

— А если я снова спрошу, что у нас на обед, это тоже будет «как отец»?

Она засмеялась.

— Сейчас посмотрю в холодильнике. — Впрочем, там пусто, придется заказывать на дом. Например, японские роллы с бурым рисом — здоровая пища. — Да, вот еще, знаешь Керби Сеннета?

— Ну так, не очень.

— Хороший парень?

— Козел он.

Уэнди улыбнулась.

— Говорят, мелкий наркоторговец.

— Крупный поганец. — Чарли сел прямо. — К чему вопрос?

— Да просто с другого бока рассматриваю эту историю с Хейли Макуэйд. Ходят слухи, они встречались.

— И?..

— Можешь разузнать?

Чарли посмотрел на мать круглыми глазами:

— Типа быть твоим помощником-журналистом под прикрытием?

— Что, плохая мысль?

Сын даже не ответил. И тут Уэнди пришла на ум другая идея. Она поднялась наверх, села за компьютер и в быстром поиске по картинкам отыскала идеальный вариант: девушку лет восемнадцати, европейско-азиатской внешности, в ботанских очках, откровенной блузке и с роскошным телом.

Отлично подойдет.

Уэнди завела аккаунт в «Фейсбуке», поместила туда снимок, взяла имя одной своей лучшей университетской подруги, фамилию другой — получилось Шэрон Хайт. Так, хорошо. Оставалось позвать в друзья Керби.

— Что ты делаешь?

Подошел Чарли.

— Создаю подставной профиль.

Он нахмурился:

— Зачем?

— Заманю Керби. Добавит в друзья, а там, может, разговорится.

— Шутишь?

— А не сработает?

— С этой фотографией — нет.

— Почему?

— Слишком шикарная. Больше похожа на рекламного бота.

— На кого?

Чарли вздохнул.

— Такие используют, чтобы рассылать спам. Найди какую-нибудь симпатичную, только более настоящую. Понимаешь?

— Вроде да.

— И город напиши, например, Глен-Рок. Если из Касселтона, он не поверит.

— Ты что, знаешь всех местных девушек?

— Если красивых, то, в общем, да. Ну или слышал о них. Поэтому укажи соседний город, но не из самых близких. Напишешь Керби, что услышала о нем от подружки или увидела его, например, в торговом центре «Гарден-Стейт-плаза». Кстати, возьми имя настоящей девушки из того города — вдруг спросит кого-нибудь или станет искать ее номер. Да, важно, чтобы «Гугл» не выдавал других ее фотографий. Скажешь: только завела «Фейсбук» и начала добавлять друзей, иначе он удивится, почему, кроме него, у тебя в списке никого нет. Добавь пару подробностей: пару любимых фильмов, рок-групп.

— Вроде «U2»?

— Вроде кого-нибудь, кому меньше ста лет от роду. — Чарли назвал несколько совершенно незнакомых команд. Уэнди записала.

— Думаешь, сработает?

— Сомневаюсь, но кто знает. По крайней мере в друзья он тебя добавит.

— А что толку?

И снова вздох.

— Ну мы же обсуждали — это как с Принстоном. Тебя добавили — видишь всю страницу: картинки, стену, друзей, посты, во что играет и все такое.

Тут Уэнди кое-что вспомнила, зашла на страницу выпускников, отыскала ссылку «админ» и нажала кнопку «отправить письмо». Администратор, которого звали Лоренс Черстон («наш бывший президент курса», как сам скромно себя рекомендовал), на фотографии был в принстонском оранжево-черном галстуке. Ничего себе. Она написала просто: «Привет! Я тележурналистка. Делаю репортаж о вашем курсе. Очень хотела бы встретиться. Пожалуйста, свяжитесь со мной. Контактная информация ниже».

Едва Уэнди нажала кнопку «отправить», зажужжал мобильный. Сообщение. От Фила Тернбола.

«Надо поговорить».

Она ответила: «Конечно, звони».

Небольшая пауза. Потом: «Не по телефону».

Не зная, как поступить, Уэнди напечатала: «Почему?»

«Через полчаса в баре „Зебра“?»

Прямо не ответил — любопытно.

«Почему нельзя по телефону?»

Еще большая пауза.

«Не стоит им сейчас доверять».

Уэнди нахмурилась. Все это напоминало шпионские игры, однако, сказать по правде, Фил был не из тех, кто драматизирует без повода. Впрочем, гадать нет смысла, скоро все выяснится. Она ответила: «Хорошо» — и взглянула на Чарли.

— Чего?

— Убегаю по делам. Сам обед закажешь?

— Вообще-то…

— В чем дело?

— Сегодня вводная встреча по проекту «Выпускник».

Она чуть не хлопнула себя по лбу:

— Черт, совсем забыла!

— В школе через… — Чарли взглянул на запястье, хотя часов не носил, — меньше чем через полчаса. А ты в комитете по закускам или вроде того.

На самом деле она отвечала за сахар (либо искусственный подсластитель) и молоко (либо немолочный заменитель) к кофе, но хвастаться не позволяла скромность.

Махнуть рукой труда бы не составило, однако к проекту «Выпускник» в школе относились очень серьезно, к тому же Уэнди в последнее время как минимум мало уделяла внимание сыну, поэтому отписала Филу: «Перенесем на 10 вечера?»

Ответ все не приходил. Тогда она пошла к себе в спальню, переоделась в джинсы, зеленую блузку, поменяла линзы на очки, убрала волосы в хвост — обычная женщина.

Зажужжал телефон.

«Хорошо», — написал Фил Тернбол.

Попс сидел в гостиной в красной бандане. Банданы (реже — в мужском варианте — «косыны») мало кому шли; Попсу — с горем пополам.

Заметив Уэнди, он удивился:

— Что за старушечьи очки?

Та только пожала плечами.

— Так ты никогда мужика не подцепишь.

Можно подумать, ей хотелось на школьную встречу.

— Очки, мужики — не твое дело. Хотя, между прочим, именно сегодня меня пригласили на свидание.

— После похорон-то?

— Да.

— Не удивила.

— То есть?

— Лучший секс в моей жизни был как раз после похорон — на заднем сиденье в лимузине. Полный отвал башки.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее.

— Сарказм, да?

— Еще какой.

Уэнди чмокнула его в щеку, попросила проследить, чтобы Чарли поел, и уехала. По дороге заглянула в супермаркет за провизией к кофе, а когда добралась до школы, обнаружила, что все парковочные места заняты. С трудом удалось разыскать одно на Беверли-роуд, причем в опасной близости от запрещающего знака. К черту, этим вечером мисс Тайнс — рисковая дама.

Войдя внутрь, Уэнди поспешила к сиротливо стоявшему кофейнику, возле которого толкались родители, и, доставая разнообразные припасы, стала извиняться. Милли Хановер — глава экзаменационной комиссии, мать, проводившая образцовые внешкольные художественные занятия по досконально продуманному графику, — глядела хмуро. А вот отцы великодушно прощали припозднившуюся Уэнди. Даже слишком великодушно — отчасти поэтому она и предпочитала наглухо застегнутую блузку, свободные джинсы, не идущие ей очки, прическу-хвостик и никогда подолгу не разговаривала с женатыми — ни-ког-да. Пусть уж зовут высокомерной стервой — все лучше, чем слышать «кокетка», «проститутка», если не кое-что похлеще. Жены в этом городе и так, спасибо большое, смотрели на нее косо, а в подобные вечера Уэнди хотелось надеть футболку с надписью «Мне действительно не нужны ваши мужья».

На встрече обсуждали колледжи, а точнее, то, куда чей ребенок поступил, а куда — нет. Одни родители хвастали, другие шутили, третьи (этих Уэнди любила особенно нежно), как проигравшие в споре политики, вдруг полностью меняли мнение и начинали петь хвалу заведениям, куда гарантированно проходили, словно те были лучше выбранных с самого начала. Возможно, она относилась слишком жестоко к этим людям, которые всего лишь хотели смягчить свою неудачу.

Спасительный звонок напомнил Уэнди о школьных годах. Все пошли в центр помещения. В одном боксе родителей призывали ставить дорожные знаки «Сбросьте газ. Мы ♥ своих детей» (на ее взгляд, убедительно, но двусмысленно — якобы ты, водитель, своих не любишь), в другом раздавали оконные наклейки, говорившие соседям, что наркотикам сюда путь заказан (благообразная избыточная вывеска вроде «Ребенок в машине»). Третью акцию устроил Международный институт борьбы с алкоголизмом по поводу своей кампании «Не в нашем доме» против родителей, устраивающих вечеринки со спиртным. В четвертом боксе тем временем предлагались особые контракты: подросток обещал не садиться за руль пьяным и не ездить в одной машине с выпившим, а родители, в свою очередь, забирать его по первому звонку домой в любое время суток.

Уэнди устроилась в тылах; рядом сел непомерно дружелюбный отец со втянутым животом и улыбкой ведущего игрового шоу, показал на боксы и заметил:

— Меры безопасности массового поражения. Уж слишком мы заботливые, вам не кажется?

Она не ответила (рядом с мужчиной хмурилась его жена), первым делом сказала «здравствуйте» недовольной супруге, назвала себя и сообщила о своем сыне Чарли, старательно избегая взгляда небезопасного господина Улыбка.

На кафедру поднялся директор Пит Зекер и поблагодарил за то, что смогли прийти «на такой тяжелой неделе». Настала короткая пауза — вспомнили о Хейли Макуэйд. Некоторых удивляло, почему встречу вообще не перенесли, но график школьных мероприятий был слишком плотным — другого «окна» не нашлось бы. Да и сколько следовало выжидать? День? Неделю?

Еще несколько неловких мгновений, и Зекер дал слово Милли Хановер, которая восторженно объявила: тема проекта «Выпускник» в этом году — супергерои. Вкратце (а Милли излагала пространно) спортзал средних классов оформят в духе жилищ знаменитых персонажей комиксов: пещеры Бэтмена, Крепости одиночества Супермена, особняка Людей-Икс, штаб квартиры Американской лиги правосудия. В прежние годы брали «Гарри Поттера», телесериал «Выжившие» («Сколько уже лет прошло», — подумала Уэнди) и даже «Русалочку».

Проект «Выпускник» имел своей целью организовать бал и вручить аттестаты без происшествий: школьников привозили на автобусах, а всех сопровождающих оставляли за бортом. Само собой, никаких наркотиков и выпивки, хотя в прежние годы подростки проносили. И все же такой вариант казался удачной заменой старомодным вечеринкам.

— Хотелось бы выразить признательность самоотверженным главам комитетов, — провозгласила Милли Хановер. — Встаньте, пожалуйста, те, чьи имена я назову. — Она представила главных по оформлению, по напиткам, питанию, транспортировке, связям с общественностью — каждый получил по порции жидких аплодисментов. — Остальным предлагаю подключаться — помощь необходима. Это чудесная возможность устроить своим детям замечательный выпускной. Помните, речь идет о вашем ребенке и полагаться надо только на себя. — Вряд ли Милли могла бы говорить еще более покровительственным тоном. — Спасибо за внимание.

Затем директор Зекер представил полицейского Дэйва Пекору, городского уполномоченного по вопросам безопасности, который начал стращать последствиями выпускных: говорил о том, что героин возвращается, о том, как дети устраивают химвечеринки — утаскивают из дома рецептурные лекарства, сваливают в блюдо и вытягивают наугад. В прошлом году Уэнди хотела сделать репортаж на эту тему, но, сколько ни расспрашивала, услышала лишь пару случайных упоминаний, а сотрудник отдела по борьбе с наркотиками сказал: мол, химвечеринки, скорее, городской миф.

Пекора тем временем пугал пьянством среди несовершеннолетних:

— Четыре тысячи детей в прошлом году умерли от алкогольного отравления!.. — Впрочем, он не уточнял, только в США или по всему миру и сколько им было лет. — Родители оказывают детям медвежью услугу, когда устраивают вечеринку с выпивкой. — Пронзительно глядя, полицейский говорил о случаях, когда взрослых судили за непредумышленное убийство и сажали, даже вдавался в детали тюремной жизни — прямо родительская версия того документального фильма, где заключенные объясняли неблагополучным подросткам, каково за решеткой.

Уэнди — снова как в школе — тайком посматривала на часы. Девять тридцать. В голове вертелись три мысли. Первая: сбежать отсюда и выяснить, почему Фил Тернбол внезапно стал таким загадочным. Вторая: записаться в какой-нибудь комитет. Хотя проект «Выпускник» и вызывал у нее сомнения (с одной стороны, он служил лишь очередным способом угодить детским прихотям, с другой — имел большее значение для родителей), было бы нечестно, как снисходительно заметила Милли, заставлять других полностью организовывать то, в чем примет участие Чарли.

И третья — наверное, главная и самая неотвязная мысль — об Ариане Насбро. О том, как из-за пьяницы за рулем погиб Джон. Все думалось: если бы родители Арианы сходили хотя бы на одну такую встречу, если бы все эти бьющие через край разговоры о мерах предосторожности не забывались и могли спасти чью-то жизнь, чьей-то семье не пришлось бы переживать того же, что и ей с Чарли.

На кафедру снова взошел Зекер и распустил собрание. Уэнди поискала вокруг знакомые лица и упрекнула себя — она знала совсем немногих родителей тех, кто учился с Чарли. Макуэйды, само собой, отсутствовали. Дженна и Ноэль Уилер тоже. Защита Дженной своего возмутительного бывшего сильно испортила отношение соседей к ее семье, но убийство Хейли Макуэйд сделало жизнь в округе просто невозможной.

Все разбрелись записываться в комитеты. Уэнди пошла прямиком к Бренде Трейнор, главной по связям с общественностью, припомнив, что та неплохо относилась к Дженне и была при этом страшной сплетницей — идеальное сочетание для обитательницы пригорода.

— Привет, Бренда.

— Рада тебя видеть! Запишешься?

— Конечно. Думаю, я могла бы помочь насчет связей с общественностью.

— Чудесно. Кто же еще, если не знаменитый репортер?

— Про знаменитого я бы не сказала.

— А я бы сказала.

Уэнди через силу улыбнулась.

— Где оставить автограф?

Бренда показала на лист.

— Собрания по вторникам и четвергам. Проведешь как-нибудь встречу?

— Конечно.

Уэнди склонилась над бумагой, вписала свою фамилию и осторожно, очень издалека начала:

— Как думаешь, Дженна Уилер подошла бы для комитета?

— Шутишь?

— У нее вроде есть журналистский опыт, — соврала Уэнди.

— Какая разница? Она впустила на наш порог это чудовище!.. Да все равно их уже нет.

— Нет?

Бренда кивнула и подалась вперед.

— Возле дома табличка «Продается».

— Вот как…

— Аманда даже не придет на выпускной. Жалко девочку — не ее вина, наверное, — но вообще это правильно, иначе испортили бы всем праздник.

— И куда они переезжают?

— Говорят, Ноэль нашел работу в какой-то больнице в Огайо. В Коламбусе, что ли, или в Кантоне, или в Кливленде — всё у них там на «К», с толку сбивает. Нет, вроде в Цинциннати.

— Так Уилеры уже съехали?

— Вроде нет… А, ладно. Талия рассказала… Знаешь Талию Норвич? Добрая такая женщина. Дочку у нее Элли зовут. Та, полненькая. Ну вот, Талия рассказала, что она слышала, будто они сейчас подыскивают дом, а сами живут в «Мариотт Корт-Ярд».

Есть.

Уэнди вспомнила слова Дженны о темном недоступном закоулке в душе Дэна. «В колледже с ним что-то произошло». Похоже, настало время снова побеседовать с Дженной Уилер.

Она попрощалась, кое-как выбралась наружу и поехала на встречу с Филом Тернболом.

ГЛАВА 28

Фил сидел в относительно спокойном углу спортбара. Относительно, поскольку в таких местах не уединишься, не поговоришь и не поразмышляешь. Здесь не водилось понурых, хлюпающих носом парней и забитых мужчин, которые топили горе у стойки. Посетители и не думали вглядываться в пустеющие стаканы — за их внимание воевали бесчисленные широкоформатные экраны, передававшие винегрет из спортивных и околоспортивных передач.

Бар назывался «Любите зебр», и здесь сильнее пахло жареными крылышками и соусом сальса, чем пивом. Было шумно. Корпоративная команда по софтболу отмечала успешный матч. Показывали игру «Янки», несколько девушек в футболках с фамилией знаменитого игрока улюлюкали чересчур восторженно, на что их молодые люди поглядывали неодобрительно.

Уэнди подсела в кабинку к Тернболу. Из-под двух расстегнутых пуговиц его ярко-зеленой толстовки выглядывали седые завитки. Фил изобразил слабую улыбку, думая о чем-то далеком.

— Я играл в команде по софтболу, — сказал он. — Давно. Когда только устроился. После матчей мы тоже ходили в бары. И Шерри с нами. В секси-маечке. Знаете, обтягивающая такая, белая, с черными рукавами на три четверти.

Уэнди кивнула. Язык у Фила заплетался.

— Ох, какая же она была красивая!..

Уэнди стала ждать продолжения. Секрет хорошего интервью — не спешить заполнить паузу. Прошло несколько секунд. Потом еще. Хватит. Иногда собеседника надо подтолкнуть.

— Шерри и теперь красавица.

— Да-да… — Вялая улыбка не сходила с его лица, глаза блестели, лицо сделалось красным. Стакан опустел. — Только она не смотрит на меня так, как раньше. Поймите правильно — поддерживает, любит, говорит и делает правильные вещи. Но глаза-то не врут — для нее во мне стало меньше мужского, чем раньше.

Уэнди подумала, как ответить, не обидев покровительственным тоном, но фразы «Конечно, это не так» и «Мне очень жаль» не годились, и она снова решила обождать.

— Хотите выпить? — спросил Фил.

— Да.

— Я тут налегаю на «Бад лайтс».

— Тогда и я возьму, но обычный.

— Начос?

— Сами уже ели?

— Нет.

Тогда она кивнула — закуска ему не помешала бы.

— Начос — это хорошо.

Фил подозвал официантку в судейской рубашке (так здесь подчеркивали название бара — «Любите зебр») с глубоким вырезом. На бейджике значилось «Ариэль», на шее висел свисток, глаза для полноты образа были подведены черным. Уэнди, правда, никогда не видела подобной раскраски у арбитров — только у игроков, но эта мешанина не могла служить поводом для серьезных придирок.

Заказали.

— А знаете… — начал Фил, глядя вслед официантке.

Уэнди опять не стала торопить.

— Я ведь работал в таком заведении. Ну, не точно в таком — в сетевом, там бар по центру. Видели, наверное, внутри все в зеленых тонах, и стены украшены в духе беззаботных времен.

Она кивнула: видела.

— Там я, когда стоял за стойкой, и встретил Шерри. Бойкая; такие тут же представляются и спрашивают: «Не хотите ли начать вот с этой закуски?» — компании вечно что-то продвигают.

— Разве вы не из богатой семьи?

Фил чуть усмехнулся и запрокинул уже пустую бутылку, извлекая последние капли. «Сейчас еще по дну похлопает», — подумала Уэнди.

— Видимо, родители считали, что мы должны работать. А где вы сегодня были?

— У ребенка в школе.

— Зачем?

— Подготовка к выпускному.

— В колледж уже приняли?

— Да.

— В какой?

Уэнди заерзала.

— Фил, для чего вы меня вызвали?

— Неудобный вопрос? Извините.

— Просто предлагаю перейти к делу — поздно уже.

— Извините, ударился в размышления. Смотрю на нынешних детей — им продают ту же идиотскую мечту, что и нам: учитесь прилежно, получайте хорошие оценки, готовьтесь к выпускным экзаменам, занимайтесь спортом (в колледже это любят), обязательно посещайте внеклассные занятия. Делайте все, лишь бы попасть в самый престижный университет из возможных. Будто первые семнадцать лет жизни — подготовка к приему в «Лигу плюща».

Верно. Уэнди и сама это знала. Для любого жителя пригорода последние школьные годы — сплошной караван писем из колледжей. Одни с отказом, другие с согласием.

— Вот мои бывшие соседи, — продолжал Фил. Его язык стал заплетаться еще сильнее. — Принстон. Элита. Кельвин — черный. Дэн — сирота. Стив — нищий. Фарли — один из восьмерых детей (большая семья, католики, синие воротнички). Всем нам удалось поступить. И все мы не были ни спокойными, ни счастливыми. Самый счастливый, кого я знал в школе, пошел в ближайший к дому университет, бросил на втором курсе и до сих пор работает в баре. Из моих знакомых это самый довольный жизнью сукин сын.

Фигуристая официанточка принесла пиво.

— Начос — через пару минут.

— Конечно, дорогая. — Фил улыбнулся — улыбнулся мило, и пару лет назад ему бы ответили тем же. Увы, не теперь. Он задержал взгляд на девушке чуть дольше положенного («Не заметила», — подумала Уэнди), а когда та ушла, поднял бутылку. Чокнулись.

«Хватит прелюдий».

— «Лицо со шрамом» вам о чем-нибудь говорит?

Фил постарался никак себя не выдать. Стал тянуть время: нахмурил лоб и даже спросил:

— Чего?

— Лицо со шрамом.

— И?

— Говорит это вам о чем-нибудь?

— Ни о чем.

— Врете.

— Лицо со шрамом? — Фил задумчиво сморщил нос. — Кино вроде? С Аль Пачино, да? — Он изобразил жуткий акцент и, пробуя отшутиться, не менее скверно спародировал: — «Скажи „привет“ моему маленькому другу».

— А что такое охота?

— Откуда это все?

— От Кельвина.

Молчание.

— Я видела его сегодня.

Тут удивил уже Фил:

— Да, я в курсе.

— В курсе?

Он подался вперед. Позади радостно завопили:

— Давай! Давай!

Двое раннеров «Янки» кинулись к базам. Первый добежал легко, а второго у «дома» едва не коснулся соперник, но он успел проскочить, вызвав еще один вопль болельщиков.

— Не понимаю, — сказал Фил. — Чего вы хотите?

— В каком смысле?

— Та бедная девочка умерла, Дэн тоже.

— И?..

— И все. Все кончено, разве нет?

Уэнди промолчала.

— Теперь-то что выяснять?

— Вы действительно растратили деньги?

— Да какая разница?

— Так растратили или нет?

— Неужели хотите доказать мою невиновность?

— И это тоже.

— Не надо мне помогать, ладно? Ради меня же. Ради себя. Ради всех. Забудьте.

Он отвел глаза в сторону, нащупал бутылку, торопливо приложил к губам и сделал большой жадный глоток. Уэнди на миг разглядела то, что, наверное, видела Шерри: раковину, внутри которой погас свет, потухла искра — как ни назови. Она припомнила слова Попса о мужчинах, потерявших работу. На память пришла одна пьеса и фраза о человеке, который не мог держать голову гордо и смотреть в глаза своим детям.

— Оставьте, забудьте, прошу вас, — настойчиво шептал Фил.

— Не хотите знать правду?

Он машинально начал отскребать наклейку с бутылки, следя за своими пальцами, будто скульптор мраморщик.

— Думаете, нам навредили? — продолжил Фил еще тише. — Нет. Пока это так — легкая пощечина. Забудем — все прекратится. Станем давить — точнее, если вы станете давить, — будет гораздо, гораздо хуже.

— Совсем не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Уэнди.

— Слушайте меня, слушайте внимательно: нам сделают хуже.

— Кто?

— Не важно.

— Еще как важно.

Официанточка принесла начос — гору размером с ребенка, — шумно поставила тарелку, спросила:

— Еще чего-нибудь? — получила отрицательный ответ и ушла.

Теперь на стол навалилась Уэнди.

— Кто за всем стоит?

— Не в том дело кто.

— Не в том? А вдруг именно они убили девочку?

Фил помотал головой:

— Это был Дэн.

— Точно?

— Абсолютно. — Он посмотрел Уэнди в глаза. — Можете мне поверить. Не трогайте — и все кончено.

Ответа не последовало.

— Уэнди?..

— Объясните, что происходит. Я никому не скажу. Ни единой душе.

— Забудьте.

— Хотя бы, кто за этим стоит.

— Не знаю.

Она выпрямилась.

— То есть как?

Фил бросил на стол две двадцатки и начал вставать.

— Вы куда?

— Домой.

— Вам нельзя за руль.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Да?! Теперь вдруг забеспокоились, все ли со мной хорошо?! — Фил напугал ее криком — и внезапно заплакал. В обычном баре на него бросили бы пару удивленных взглядов, но тут ревели телевизоры, люди смотрели игру, и никто ничего не заметил.

— Какого черта вообще происходит? — спросила Уэнди.

— Бросьте. Слышите меня? Бросьте. И ради нас, и ради себя.

— Меня?

— Вы и себя подставляете под удар, и своего сына.

Она вцепилась в его руку. Фил попытался встать, но алкоголь сделал свое дело.

— Вы угрожаете моему ребенку?

— Совсем наоборот. Это вы подвергаете опасности моего.

Уэнди разжала пальцы.

— Как так?

Он покачал головой.

— Просто забудьте эту историю, хорошо? Мы все забудем. И Фарли со Стивом не ищите — все равно не станут говорить. И Кельвина оставьте в покое. Нечего тут выяснять. Конец. Дэн умер. А будете давить — умрут и другие.

ГЛАВА 29

Фил замкнулся и не сказал больше ни слова. В итоге Уэнди отвезла его домой, а приехав к себе, застала Попса с Чарли перед телевизором.

— Спать пора.

— Нууу… Можно, я досмотрю-ю… — заканючил Попс.

— Очень смешно.

— Да так себе. Но я сегодня не в форме.

— Чарли?..

— А по-моему, у него забавно вышло, — ответил сын, даже не повернув головы.

«Прекрасно. Прямо комедийный дуэт».

— Спать.

— Знаешь, что за кино?

Уэнди взглянула на экран.

— Похоже на тот весьма неприличный «Гарольд и Кумар уходят в отрыв».

— Именно! — сказал Попс. — А в нашей семье его на середине не прерывают — это непочтительно.

Он был прав. Уэнди сама любила «Гарольда и Кумара», поэтому устроилась рядом и за смехом попробовала забыть о мертвых девушках, педофилах, принстонцах, угрозах сыну… Паникерство Тернбола ее не заразило, однако Фил явно не хотел, как опять же говорят подростки, соваться. Похоже, он прав. Дело касалось Дэна Мерсера и, вероятно, Хейли Макуэйд, а эта часть истории закончена. Уэнди вновь получила свою работу и, в общем, вышла из ситуации неплохо — репортером, который изобличил не просто педофила, а убийцу. Возможно, стоило бы пойти именно таким курсом — вместе с полицией выяснить, нет ли других жертв.

Чарли, вытянувшись на диване, хохотал над какой-то фразой Нила Патрика Харриса, которого играл Нил Патрик Харрис. Уэнди обожала смех сына. А кто из родителей не обожает? Она все смотрела, думала о Тэде и Марше Макуэйд, о том, что им уже не услышать голос дочери, пока не заставила себя отбросить эти мысли.

Когда утром прозвенел будильник, Уэнди (спала будто минут восемь) выволокла себя из постели и окликнула сына. Тишина. Позвала снова. Ничего.

Она так и подскочила.

— Чарли!

Никто не ответил.

Едва дыша от ужаса, с бешено колотящимся сердцем Уэнди промчалась по коридору, свернула за угол и без стука распахнула дверь.

Само собой он лежал в кровати, натянув одеяло на голову.

— Эй!

— Уйди, — промычал Чарли.

— Вставай.

— Дай поспать.

— Я ведь вчера предупреждала. Поднимайся.

— Первый урок — здоровый образ жизни. Можно, я прогуляю, а?

— Вста-вай.

— «Здоровье» же. Нас, впечатлительных юношей, учат сексу, чем только пробуждают нездоровый интерес к беспорядочным половым связям. Хотя бы ради моего душевного спокойствия дай поспать.

Она с трудом сдержала улыбку.

— Вставай!

— Ну пять минут. Пожалуйста!

— Ладно. Пять минут. Не больше.

Спустя полтора часа, когда урок здоровья уже закончился, Уэнди везла сына в школу. Да какого черта — последний год в школе, в колледж приняли. Пусть отдохнет немного.

Вернувшись домой, она проверила электронную почту. Пришло сообщение от Лоренса Черстона, администратора сайта принстонских выпускников. Писал, что будет «чрезвычайно рад» встретиться «при первом же удобном для вас случае». Адрес: Принстон, Нью-Джерси. Перезвонила, поинтересовалась, удобно ли в три. Лоренс снова ответил: «Буду чрезвычайно рад».

Затем Уэнди решила проверить свой подставной аккаунт в «Фейсбуке» — страницу Шэрон Хайт. Естественно, что бы там ни напугало Фила, к делу Керби Сеннета оно не имело никакого отношения. Вообще ни к чему не имело. Да и где тут опасность? Всего-то зайти в «Фейсбук». Она ввела пароль и с удовольствием заметила: Сеннет добавил ее в друзья. Так, хорошо. Что дальше?

Еще старина Керби прислал приглашение на вечеринку «Ред булла». Ссылка вела на фотографию, где он с довольным видом протягивал большую красно-синюю банку. Рядом со временем и местом значилось: «Привет, Шэрон! Будет здорово, если придешь». Ничего себе траур у парня.

Любопытно, что за вечеринка такая. Наверное, ничего особенного — пьют энергетический напиток, разве только разбавляют чем покрепче. Надо бы спросить у Чарли.

Как поступить дальше? Наладить контакт — вдруг заговорит? Нет. Гадость какая. Одно дело представляться юной девочкой, чтобы поймать извращенца, и совсем другое — быть матерью подростка и изображать школьницу ради беседы с одноклассником своего сына.

Тогда зачем все это?

Без понятия.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: офис «Эн-ти-си».

— Алло?

— Мисс Уэнди Тайнс? — спросил насморочный женский голос.

— Да.

— Отдел кадров беспокоит. Не могли бы вы прийти сегодня ровно в двенадцать?

— По какому поводу?

— Мы находимся на шестом этаже, офис мистера Фредерика Монтегю. Ровно в двенадцать. Без опозданьиц, пожалуйста.

Уэнди подняла бровь:

— Как? «Без опозданьиц»?

Щелк.

С какого перепуга ее вызывают? И что это еще за девчачье «без опозданьиц»? Она откинулась на спинку стула. Наверное, ничего особенного — какие-нибудь бумаги о приеме на работу. И почему в отделах кадров все такие навязчиво-услужливые?

Уэнди обдумала следующий шаг. Дженна Уилер переехала в «Мариотт» неподалеку от дома. Пора вспомнить репортерские навыки и выяснить, в какой именно. Поиск в Интернете показал: три ближайших находились в Секокусе, Парамусе и Махве. Сначала Уэнди позвонила в Секокус.

— Соедините, пожалуйста, с постояльцем по фамилии Уилер.

Вряд ли Дженна с Ноэлем зарегистрируются под вымышленными именами.

Попросили произнести по буквам. Уэнди повторила.

— Таких у нас нет.

Потом она набрала Парамус, снова спросила Уилеров и через три секунды услышала:

— Подождите, соединяю.

Есть.

После третьего гудка ответила Дженна:

— Алло?

Уэнди положила трубку и пошла за машиной. До «Мариотт Корт-Ярд» всего десять минут езды, а такие разговоры лучше вести лично. Подъезжая к гостинице, она вновь набрала нужный номер.

— Алло? — Теперь голос Дженны звучал настороженно.

— Это Уэнди Тайнс.

— Чего вы хотите?

— Встретиться.

— А я не хочу.

— Я не собираюсь вредить вам или вашей семье.

— Тогда оставьте нас в покое.

Уэнди уже сворачивала на гостиничную парковку.

— Извините, не выйдет.

— Мне нечего вам сказать.

— Очень жаль. — Свободное место было найдено, мотор заглушен. — Спускайтесь. Я в холле. Все равно ведь дождусь.

«Мариотт Корт-Ярд» в Парамусе стоял в живописном месте у пересечения семнадцатого шоссе и трассы «Гарден-стейт». Окна одних номеров выходили на магазин электроники «П.К. Ричард», другие — на глухую стену оптовой базы «Симс», украшенную лозунгом «Лучший покупатель — образованный покупатель».

Совсем не курортное местечко.

Уэнди вошла внутрь и стала ждать в холле среди целого моря бежевых стен, оттененных блекло-зеленым ковром, среди преснейших оттенков и цветов настолько понятных, что те разве только не кричали: отель приличный, но роскоши не ждите. На кофейном столике вразброс лежали номера «Ю-эс-эй тудей». Уэнди взглянула на заголовок и открыла страницу с опросом читателей.

Пять минут спустя появилась Дженна в мешковатой толстовке. И без того заметные скулы казались опасно острыми из-за волос, туго утянутых в хвост.

— Позлорадствовать приехали?

— Да, именно позлорадствовать. Сижу это утром, думаю о мертвой девушке из леса и понимаю: хочется чего-то приятного — то ли глазури с тортика, то ли позлорадствовать. И вот приехала. Сейчас оторвусь, а потом пойду щенков душить.

Дженна присела.

— Извините, зря набросилась.

Уэнди вспомнила вчерашний вечер, бессмысленное собрание, отсутствие на нем Уилеров, представила, как им, наверное, хотелось прийти.

— И вы меня. Наверное, вам очень непросто.

— Знаете, каждый раз, когда начинаю себя жалеть, думаю о Тэде и Марше. Понимаете?

— Да.

Помолчали.

— Слышала, переезжаете?

— От кого слышали?

— Городок у нас маленький.

Дженна безрадостно улыбнулась:

— А какой не маленький?.. Переезжаем. Ноэля зовут главой отделения хирургии сердца в Мемориальную больницу Цинциннати.

— Быстро нашел место.

— Он очень хороший специалист. На самом деле мы решили уже несколько месяцев назад.

— Когда стали защищать Дэна?

Дженна снова изобразила улыбку.

— Скажем так: мои слова не пошли на пользу нашему положению. Рассчитывали дождаться конца учебного года, чтобы Аманда выпустилась со своим классом. Но видимо, не судьба.

— Мне жаль.

— Вспомните Тэда с Маршей. Так что ерунда.

Уэнди так не сказала бы.

— Зачем вы все-таки приехали?

— Вы защищали Дэна.

— Угу.

— Настойчиво, с самого начала, с тех пор как вышла та передача. И даже не сомневались в его невиновности. А в прошлый раз заявили мне, что я уничтожила честного человека.

— А каких слов вы ждали? «Простите, оплошала»? «Я ошибалась, вы — нет»?

— А это так?

— В смысле?

— Ошибались?

Дженна изумленно посмотрела на Уэнди:

— Что вы хотите сказать?

— Думаете, Дэн в самом деле убил Хейли?

В холле стало тихо. Дженна покачала головой:

— Ничего не понимаю. По-вашему, Дэн невиновен?

Уэнди не знала, как ответить.

— По моему, тут есть белые пятна.

— Какие?

— Вот это я и хочу выяснить.

Дженна, похоже, ожидала большего. Теперь глаза отвела Уэнди, подумав, что ее собеседница заслуживает лучшего ответа. До сих пор она занималась делом исключительно как репортер, но теперь все будто стало иначе. Возможно, пришла пора принять правду и проговорить ее вслух.

— Хочу вам кое в чем признаться, хорошо?

Дженна кивнула и стала ждать.

— Я основываюсь на фактах, а не на интуиции. Обычно моя интуиция все поганит. Понимаете?

— Больше чем можете представить.

Увидев в ее глазах слезы, Уэнди почувствовала, что вот-вот заплачет сама.

— Дэн пытался совратить моего виртуального персонажа — тринадцатилетнюю девочку. Явился в указанное место. Потом эти вещи у него дома и на компьютере. Даже его работа — знаете, сколько подонков крутится возле подростков? Вроде как помогают. Все говорило против него. Но моя интуиция вопила: что-то тут не так.

— Хотя стояли на своем вы очень уверенно.

— Даже слишком уверенно, не правда ли?

Дженна, чуть улыбнувшись, заметила:

— Если подумать, мы обе упорствовали. Само собой, одна точно не права. Наверное, нельзя быть уверенным в другом человеке. Помните, я говорила о скрытности Дэна?

— Да.

— Похоже, вы тогда верно предположили: он что-то от меня скрывал. И я это понимала. У каждого есть тайны, мы никому не открыты полностью. В общем, избитая мысль: даже близкого человека нельзя узнать до конца.

— То есть все это время вы ошибались?

Дженна прикусила губу.

— Полагаю, причина таится в детстве без родителей, в неумении доверять. По-моему, именно это нас окончательно и развело. Однако теперь я все чаще задаю себе вопрос…

— Какой?

— Не было ли дело еще и в другом: не случилось ли с ним плохого, не скрывал ли Дэн в себе нечто темное?

Дженна встала, отошла к столику с большим термосом, налила кофе в пластиковый стаканчик. Уэнди поступила так же, а когда обе вернулись на место, почувствовала, что момент откровений растаял, но переживать не стала — хватит интуиции, пора возвращаться к фактам.

— В прошлый раз вы упомянули Принстон и некое происшествие с Дэном.

— Да.

— Можно поподробнее?

Дженна удивилась:

— Считаете, Принстон имеет какое-то отношение?..

Уэнди не хотела выкладывать подробности.

— Хотелось бы выяснить.

— Не понимаю. Да и при чем тут университетские годы?

— Это всего лишь деталь, которую неплохо бы уточнить.

— Для чего?

— Просто поверьте мне. Вы же сами упомянули какое-то происшествие в колледже. Так расскажите, что с ним произошло.

Некоторое время Дженна молчала.

— Даже не знаю. Это тоже было его тайной — самой большой, как мне теперь думается. Потому и упомянула.

— Вы хотя бы представляете ее суть?

— Не очень. Да и кончилось все ничем.

— Но рассказать-то мне можете?

— Не вижу смысла.

— А вы сделайте одолжение.

Дженна поднесла к губам стаканчик, подула, осторожно пригубила.

— Ну ладно. Когда мы только начали встречаться, Дэн стал куда-то пропадать каждую вторую субботу.

— Вы, конечно, задали вопрос.

— Да. Он ответил сразу: мол, одно давнее занятие, на которое уходит только его личное время. Еще сказал: беспокоиться не о чем. И попросил понять, что ему это необходимо.

Дженна замолчала.

— И как вы поступили?

— Ведь я любила. Поначалу придумывала объяснения. Говорила себе: ну, играют парни в гольф, в боулинг, ходят с друзьями в бар — имеют право. Тем более в остальное время Дэн был таким внимательным. Я взяла да и махнула рукой.

В дверях возникло семейство из пяти человек — потоптались у входа, пошли к стойке регистрации. Отец назвал фамилию и протянул администратору кредитку.

— Поначалу?

— Да. Хотя какое «поначалу» — со свадьбы прошел примерно год, когда я спросила снова. Дэн сказал: «Не беспокойся, ерунда». Но меня распирало от любопытства. И как-то в субботу я решила пойти за ним.

Дженна умолкла и чуть улыбнулась.

— А дальше?

— Никогда никому не говорила. Даже Дэну.

Уэнди отпила кофе и устроилась поудобнее.

— Да и рассказывать-то не о чем. Ехала следом час или полтора, чувствовала себя дурой. Он свернул к Принстону, оставил машину в городе, заглянул в кофейню, посидел там минут десять. Один. Я ждала — сейчас явится другая женщина, какая-нибудь сексапильная профессорша — очки, черные волосы и все такое. Никого. Допил кофе, пошел дальше. Сама понимала: следить за Дэном — дикость. Ведь я любила этого человека, даже не представляете как. Но тот темный закоулок в его душе — помните? Теперь вот прячусь, не попадаюсь на глаза, а сама чувствую: еще немного — и узнаю наконец правду. И мне страшно.

Дженна снова отпила кофе.

— Так куда он ходил?

— В двух кварталах, в самом центре преподавательского района, стоял симпатичный викторианский дом. Дэн постучал, вошел, пробыл там час, потом вернулся в город, сел в машину, поехал обратно.

Администратор сообщил семейству, что заселение не раньше четырех, и ни в какую не хотел пускать раньше.

— Кому принадлежал дом?

— Вот это самое забавное: шефу службы по делам студентов, Стивену Слотнику. Он тогда уже развелся и жил с двумя своими детьми.

— Что Дэн у него забыл?

— Понятия не имею. Никогда не спрашивала. Вот и вся история. Я о ней больше не заговаривала. Главное — не интрижка. Секрет какой-то. Захотел бы — рассказал.

— Он так ничего и не объяснил?

— Нет.

Они стали пить кофе, задумавшись каждая о своем.

— Вам не в чем себя винить, — сказала Дженна.

— Я и не виню.

— Дэн умер. В одном мы сходились: не верили в загробную жизнь. Умер — значит умер. И плевать бы хотел на возвращение доброго имени.

— Не этого я хочу.

— Тогда чего?

— Черт меня знает. Наверное, ответов.

— Иногда самый очевидный ответ и есть верный. Вдруг все правы насчет Дэна?

— Возможно. Но это не решает одну из главных загадок.

— Какую?

— Зачем он ходил к шефу студслужбы своей альма-матер?

— Без понятия.

— А вам самой не интересно?

Дженна призадумалась.

— Хотите выяснить?

— Да.

— Эта его тайна могла разрушить наш брак.

— Вероятно.

— А могла быть совершенно ни при чем.

— Еще вероятней.

— По-моему, ту девочку убил Дэн.

Уэнди ничего не ответила, но продолжения не услышала. Признание лишило Дженну сил — она облокотилась о спинку кресла и застыла, не в состоянии пошевелиться.

Через некоторое время Уэнди сказала:

— Возможно, и так.

— Но вы все равно хотите разузнать про шефа студслужбы?

— Да.

Дженна кивнула.

— Если что-нибудь выясните — расскажете?

— Конечно.

ГЛАВА 30

По дороге от лифта к кабинету шефа Уэнди прошла мимо новой ведущей Мишель Файслер, работавшей в своем офисном боксе в окружении фотографий Уолтера Кронкайта, Эдварда Мерроу и Питера Дженнингса.[22] Невольно подумалось: «Ой-ей».

— Привет, Мишель!

Та, на секунду оторвав пальцы от клавиатуры, едва взмахнула рукой. Уэнди посмотрела на экран из-за ее плеча. «Твиттер». Кто-то написал: «На прошлой передаче ваши волосы выглядели потрясающе». Мишель переслала сообщение, добавив: «Новый кондиционер. Подробности позже. Следите за новостями!»

Эдвард Мерроу, безусловно, гордился бы.

— Как тот парень с простреленными коленями? — спросила Уэнди.

— Да, история в вашем духе.

— То есть?

— Вроде извращенец. — Мишель на мгновение отвлеклась от компьютера. — Это ведь ваша специализация?

«Иметь специализацию — неплохо».

— Что значит «извращенец»?

— Ну, разве не вы по ним главная?

— В смысле?

— Ой, простите. — Мишель снова начала стучать по клавишам. — Некогда.

Теперь и Уэнди обратила внимание: голова у Мишель, как заметил Кларк, в самом деле была огромная, особенно при ее хилом тельце. Словно воздушный шар на нитке — шея вот-вот не выдержит.

Часы показывали без трех двенадцать, и Уэнди поспешила в кабинет к шефу, где поприветствовала его секретаршу:

— Привет, Мэвис!

Дама на нее почти не взглянула.

— Чем могу помочь, мисс Тайнс?

Такое обращение приходилось слышать впервые. Возможно, после увольнения Уэнди кто-то спустил разнарядку вести себя с ней официальнее.

— Я к Вику на секундочку.

— Господин Гаррет занят. — Обычно дружелюбная Мэвис говорила ледяным голосом.

— Скажешь, что я пошла на шестой этаж? Скоро вернусь.

— Я передам.

Уэнди зашагала к лифту. Возможно, пошаливало воображение, но воздух казался наэлектризованным.

Она бывала в здании телеканала миллион раз, но на шестом этаже — еще никогда. В углу ослепительно белого офиса, этого шедевра кубизма, журчал небольшой водопад, три стены пустовали, на четвертой висела картина с черно-белыми спиралями, притягивающими взгляд. За стеклянным столом сидели трое в костюмах: двое мужчин (один черный) и женщина (азиатка). Равномерное распределение, хотя командовал у них, сидел посередине и вел разговор белый.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, затем представился и назвал всех троих.

Уэнди пропустила имена мимо ушей.

— Мне не трудно. — Ей предложили занять кресло как минимум на два дюйма ниже остальных — классический, хотя и дилетантский способ подавить собеседника. Она скрестила руки на груди, сильнее опустила сиденье (пусть думают, что у них преимущество) и невозмутимо спросила: — Итак, уважаемые, чем могу помочь?

Белый взглянул на азиатку, та протянула через стеклянный стол лист бумаги.

— Ваша подпись?

Уэнди узнала свой трудовой договор.

— Похоже, да.

— Тут ваша подпись или нет?

— Моя.

— Сам документ вы, конечно, читали.

— А вы как думаете?

— Меня не интересует…

Она оборвала его жестом.

— Читала-читала. В чем проблема?

— Обратите внимание на пункт семнадцать точка четыре на третьей странице.

— Смотрю… — Уэнди начала перелистывать бумаги.

— В нем идет речь о строгих ограничениях на романтические и/или сексуальные отношения на рабочем месте.

Она напряглась:

— И в чем же дело?

— Прочли?

— Да.

— Поняли?

— Да.

— Итак, — продолжил белый, — до нашего сведения дошло, что вы, мисс Тайнс, нарушили это правило.

— О нет. Уверяю вас, что не нарушала.

Мужчина откинулся на спинку кресла, скрестил руки и напустил на себя вид судьи.

— Вам знаком человек по имени Вик Гаррет?

— Вик? Конечно. Редактор новостей.

— У вас были с ним сексуальные отношения?

— С Виком? Бросьте!

— Да или нет?

— Не просто «нет», а НЕТ. Вызовите его и спросите сами.

Троица засовещалась.

— Мы так и поступим.

— Не понимаю, с чего вы взяли, что Вик и я… — Она попробовала скрыть отвращение.

— Поступила информация.

— От кого?

Внезапно все стало ясно. Разве не об этом предупреждал Фил Тернбол?

— Мы не имеем права говорить, — заявил белый.

— Тогда, к сожалению, ваше серьезное обвинение ничего не стоит, поскольку показания либо есть, либо их нет.

Черный взглянул на азиатку, азиатка — на белого, белый — на черного.

Уэнди развела руками:

— Повторить?

Все трое склонили головы и стали шептаться, как сенаторы во время слушаний. Наконец азиатка открыла очередную папку и подтолкнула по стеклянной столешнице:

— Ознакомьтесь.

Это была распечатка блога. Уэнди читала и начинала закипать.

«Я работаю на „Эн-ти-си“. Назвать свое имя не могу — уволят. Уэнди Тайнс — полный ужас. Бездарная примадонна, которая забралась на верх старым проверенным способом — через постель. Сейчас она трахается с нашим боссом Виком Гарретом и творит что хочет. Неделю назад ее уволили за некомпетентность, но взяли обратно, потому что Вик боится обвинений в домогательстве. Уэнди — это сплошная „пластика“: нос, глаза, грудь…»

И так далее.

Она вновь вспомнила слова Фила, подумала, чем кончилась атака вирусным методом для Фарли Паркса, Стива Мичиано и чем может грозить ей самой. Понемногу проступила перспектива потерь: карьера, заработок, возможность заботиться о сыне. Слухи превращаются в факты. В глазах людей обвинения — уже доказательство. Ты виновен, пока не доказано обратное.

Разве не об этом говорил ей Дэн Мерсер?

Белый откашлялся.

— Итак?

Уэнди напустила на себя самый смелый вид и выпятила грудь:

— Настоящие. Можете пощупать, если хотите.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь, я предлагаю вам опровержение того вранья. Давайте, щупайте. Только не сильно.

Мужчина гулко прочистил горло и указал на папку:

— Вы комментарии прочитайте. Там, на второй странице.

Уэнди, хоть и храбрилась, почувствовала, как ее мир покачнулся. Она перевернула лист, отыскала глазами первую запись.

«Комментарий: Раньше работала у нас. Все то же самое. Босса уволили, от него ушла жена. Тайнс — дрянь».

«Комментарий: В колледже спала по крайней мере с двумя преподавателями, а с одним из них — беременной. Разбила ему брак».

Лицо Уэнди пылало. На том месте она трудилась, когда уже была замужем. Джон погиб за несколько недель до ее ухода оттуда. Это вранье — грязное, незаслуженное — взбесило особенно.

— Итак? — снова спросил белый.

— Наглая ложь, — процедила она.

— Пишут по всему Интернету. Кое-что увидели наши спонсоры и пригрозили снять свою рекламу.

— Это ложь.

— Кроме того, мы попросим дать одну расписку.

— Какую?

— Господин Гаррет — ваш руководитель. И хотя до этого еще не дошло, вы вполне можете подать на него в суд за домогательства.

— Шутите?

Белый указал на папку:

— В одном из блогов сказано: однажды вы судились по этому поводу с начальником. Где гарантии, что такое не произойдет снова?

Уэнди по-настоящему рассвирепела, однако сжала кулаки и заговорила спокойно:

— Мистер… Простите, забыла фамилию.

— Монтегю.

— Мистер Монтегю… — Глубокий вдох. — Послушайте меня очень внимательно. Необходимо, чтобы вы действительно поняли. — Она приподняла папку. — Все это ложь. Ясно излагаю? Вымысел. Судилась с прежним работодателем? Ложь. Спала с начальником или преподавателем? Опять ложь. Спала с кем-то, кроме мужа, когда была беременна? Делала пластику? Абсолютная ложь. Не преувеличение, не искажение фактов, а наглое вранье. Понимаете меня?

Монтегю откашлялся.

— Ваша позиция нам ясна.

— В Интернете могут написать что угодно. Неужели не очевидно? Сетевые лгуны. Да вы на дату посмотрите — написали только вчера, а вон уже сколько комментариев. Фальшивка! Кто-то целенаправленно меня топит.

— Так или иначе, — начал Монтегю бессмысленной фразой, раздражавшей Уэнди, как никакая другая, — на наш взгляд, на время расследования вам лучше взять отпуск.

— Вряд ли.

— Прошу прощения?

— Если заставите меня уйти, я разведу такую грязь, что вы никогда не отмоете свои нарядные пиджачки. Подам в суд на компанию, на студию, на каждого из вас лично. А любимым спонсорам разошлю ссылки на блоги с рассказами о том, как вы двое… — Уэнди показала на черного и белого, — устраивали дикие оргии на офисной мебели, а она… — на азиатку, — смотрела и нахлестывала себя. Пусть и неправда, но в блоге появится. И не в одном. А с других компьютеров понапишу комментариев вроде «Монтегю любит по-жесткому». Или «с игрушками». Или «со зверушками». Защитников животных натравлю. А потом разошлю все это вашим семьям. Чуете, чем пахнет?

Они молчали.

Уэнди встала:

— Иду работать.

— Боюсь, что нет, мисс Тайнс.

В дверь вошли двое охранников в униформе.

— Вас проводят наружу. Пожалуйста, не общайтесь ни с кем из сотрудников компании, пока мы не закончим разбирательство. Любая попытка вступить в контакт с лицами, имеющими отношение к делу, будет расценена как желание повлиять на расследование. А угрозы мне и моим коллегам внесем в протокол. Благодарю за внимание.

ГЛАВА 31

Уэнди позвонила Вику, но Мэвис отказалась соединять. Ну и ладно. Пусть так.

Все полтора часа дороги до Принстона она кипела от злости и пробовала понять, что происходит. Махнуть рукой на нелепые, пустые слухи не стоило больших усилий, однако было ясно: чем бы дело ни кончилось, на карьере останется пятно, и хорошо если не вечное. За спиной шептались и прежде: каким образом не самая красивая женщина так выросла в этом бизнесе? Теперь, когда какой-то идиот оговорил ее в блоге, сплетни внезапно приобрели вес. Добро пожаловать в компьютерную эпоху.

Ладно, хватит.

Подъезжая, Уэнди вновь стала думать о деле: о вечно всплывающей связи с Принстоном и о том, как сразу четверых — Фила Тернбола, Дэна Мерсера, Стива Мичиано и Фарли Паркса — подставили в течение одного года.

Интересно кто?

Почему бы не начать с Фила Тернбола? В его случае что-то уже наклевывалось.

Она вложила в ухо гарнитуру и набрала личный номер Уина.

Удивительно, как всего в два слова можно вместить столько надменности:

— Весь внимание.

— Можно попросить тебя об одолжении?

— Можно, если чувствуешь на то моральное право.

— Этические тонкости мне теперь необычайно интересны.

— Рад слышать.

— Помнишь, я спрашивала о Филе Тернболе, которого уволили за растрату двух миллионов?

— Припоминаю.

— Давай допустим, что денег он не брал.

— Допустим.

— Тогда каким образом его могли подставить?

— Ни малейшего понятия. К чему вопрос?

— Я практически уверена: Фил ничего не крал.

— Понятно. А скажи-ка мне, почему ты «практически уверена»?

— Он сам сказал, что не виноват.

— Ну тогда само собой.

— Не только поэтому.

— Слушаю.

— Если Фил Тернбол украл два миллиона, то почему его не посадили и не потребовали вернуть деньги? Если без подробностей, то еще несколько человек — его прежние соседи по университетскому общежитию — недавно тоже попали в бредовые истории. В одном случае меня, похоже, сделали лохушкой.

Уин промолчал.

— Уин?

— Я слышу. Мне нравится слово «лохушка», а тебе? Очень верно описывает женщину, которую одурачили.

— Да, точное словечко.

Даже вздыхал он высокомерно.

— Каким образом я мог бы тебе помочь?

— Разузнай подробности. Хочу выяснить, кто подставил Фила Тернбола.

— Устроим.

Щелк.

Внезапный отбой удивил уже не так сильно; правда, ей хотелось договорить, пошутить насчет таланта Уина быстро ставить точку, но увы — трубка молчала. Уэнди подержала телефон в руках, отчасти рассчитывая на скорый ответ, однако в этот раз его не получила.

Показался дом Лоренса Черстона — галечные стены, белые ставни, розовая клумба вокруг флагштока, на нем — черное знамя с оранжевой буквой «П». О Боже. Хозяин встретил в дверях, потряс ладонь Уэнди двумя руками. Глядя на такие мясистые пунцовые лица сразу представляешь толстых котов и прокуренную комнату. Лоренс был в голубом блейзере с эмблемой Принстона на лацкане, в том же принстонском галстуке, что и на фотографии в «Фейсбуке», в наглаженных светлых брюках, сияющих мокасинах и, само собой, без носков. Выглядел он, словно этим утром ходил на занятия, а по дороге постарел лет на двадцать. Внутри дома Уэнди заметила шкаф с одеждой: дюжина таких же блейзеров и брюк.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. — Лоренс предложил выпить — она отказалась; поставил тарелку с тонкими сандвичами-«пальчиками» — из вежливости попробовала. А хозяин дома уже вовсю трещал о сокурсниках.

— …двое получили Пулитцеровскую премию. — С этими словами он подался вперед. — Одна из них — женщина.

— Женщина. — Уэнди заморгала, натянуто улыбаясь. — Ух ты.

— Кроме того, всемирно известный фотограф, несколько гендиректоров, само собой. Ах да, еще номинант на «Оскар». Правда, статуэтку он не получил, но тем не менее. Кое-кто в правительстве, одного взяли в «Кливленд Браунс».[23]

Уэнди кивала как идиотка, опасаясь, что улыбка приклеится к лицу навечно.

Черстон достал газетные вырезки, снимки, выпускной альбом и список первокурсников; говорил уже о себе, о своей полной преданности альма-матер — будто хотел удивить.

Настал момент идти дальше.

Уэнди взяла фотоальбом и начала перебирать страницы в надежде найти кого-нибудь из своей принстонской пятерки. Не повезло. Черстон все бубнил. Так, пора действовать. Она открыла список первокурсников, перелистала сразу на букву «М», показала на снимок Стивена Мичиано и, не дожидаясь конца фразы, вставила:

— Смотрите-ка, доктор Мичиано!

— А? Да.

— Он лечил мою маму.

Черстона будто слегка покоробило.

— Вот как?

— Неплохо бы и с ним побеседовать.

— Неплохо бы. Только я не знаю его адреса.

Уэнди вновь посмотрела в каталог и разыграла еще один удивленный возглас:

— Надо же — доктор Мичиано жил в одном номере с Фарли Парксом! Это не тот ли, который выдвигался в конгресс?

Черстон улыбчиво посмотрел на гостью.

— Господин Черстон?..

— Лоренс.

— Хорошо. Разве не Паркс выдвигался в конгресс?

— Могу и я называть вас по имени?

— Можете.

«Привет, Уин».

— Спасибо. Уэнди, давайте перестанем играть в игры?

— В какие?

Он покачал головой, будто преподаватель, разочарованный любимым студентом.

— Поисковики работают для всех. Неужели, по-вашему, я хотя бы из любопытства не погуглил журналиста, который хочет взять у меня интервью?

Она промолчала.

— Поэтому я уже знаю, что вы подписались на страницу выпускников Принстона. И более того, делали репортажи о той истории с Дэном Мерсером. А кое-кто сказал бы — сами ее и придумали. — Лоренс в упор посмотрел на Уэнди.

— Изумительные сандвичи.

— Их готовила моя жена, и они ужасны. Полагаю, цель вашей уловки — сбор информации.

— Если знали, зачем соглашались на встречу?

— А почему нет? Вы делаете репортаж о выпускнике Принстона, а мне нужна уверенность, что факты не исказят, не будет нелепых домыслов.

— Спасибо за встречу.

— Пожалуйста. Итак, чем могу?

— Вы знали Дэна Мерсера?

Лоренс откусил самый краешек сандвича.

— Знал когда-то, не очень близко.

— Какое он производил впечатление?

— То есть не походил ли на педофила и убийцу?

— Пожалуй.

— Нет. Не походил. Хотя, должен признаться, я очень наивен — вижу в людях только хорошее.

— Расскажите о нем.

— Дэн был серьезным студентом — умным, трудолюбивым. И бедным. Я-то выпускник Принстона в четвертом поколении, то есть вращались мы в разных кругах. Обожаю этот университет — тут все очевидно, но Дэн перед ним просто благоговел.

Уэнди кивнула, будто получила информацию бесценную, а не бесполезную.

— А водились ли у него близкие друзья?

— Двоих вы уже упомянули, поэтому ответить можете сами.

— Его соседи?

— Да.

— Вы знали всех?

— Немного. С Филом Тернболом вместе пел в хоре на первом курсе. Кстати! Вам, вероятно, известно, что первокурсников расселяет университет. Это, конечно, чревато катастрофой. Мой сосед — гений в своей науке и идиот в остальном — дни напролет курил дурь. Я сбежал через месяц. Но эти пятеро годами держались вместе.

— Есть что о них рассказать?

— Например?

— Может, вели себя странно, были изгоями, имели врагов или занимались чем-то подозрительным?

Лоренс Черстон отложил сандвич.

— К чему такой вопрос?

— Составная часть сюжета, — неопределенно ответила Уэнди.

— Не понимаю. Почему вы расспрашиваете о Мерсере — ясно. Но желание как-то увязать его соседей с теми демонами, которые обуревали Дэна…

— У меня нет такого желания.

— Тогда какое есть?

Вдаваться в подробности Уэнди не хотела и, чтобы выиграть время, начала листать выпускной альбом, чувствуя на себе взгляд Лоренса. Вскоре она отыскала фотографию Дэна с Кельвином и Фарли: Дэн стоял в центре, все трое сияли. Дипломированные специалисты. Сумели.

Черстон по-прежнему не сводил с нее взгляда.

«Хуже не будет», — решила Уэнди.

— Каждый из его соседей недавно попал в беду.

Он промолчал.

— Фарли Паркса вынудили свернуть выборную кампанию.

— Мне это известно.

— Стива Мичиано арестовали по делу о наркотиках. Фил Тернбол потерял работу. О Дэне знаете.

— Да.

— Ничего необычного не видите?

— В общем-то нет. — Лоренс ослабил галстук, словно тот внезапно стал удавкой. — То есть вот как вы намерены подать: у соседей по принстонскому общежитию начались проблемы?

Отвечать на этот вопрос Уэнди не захотела и сменила тему:

— Дэн Мерсер часто приезжал сюда — в смысле в Принстон?

— Да, я встречал его в городе.

— Что он тут делал, не знаете?

— Нет.

И тут, взглянув в альбом на алфавитный список выпускников, она обнаружила странность. Под буквой «Т» последним значился Френсис Тоттендам.

— А где Фил Тернбол?

— В смысле?

— Тут нет Фила Тернбола.

— Он с нами не выпускался.

Уэнди словно что-то кольнуло.

— Брал отпуск на семестр?

— Мм… нет. Его заставили уйти раньше.

— Стоп. То есть он не закончил университет?

— Насколько мне известно. Я так и сказал.

— А почему заставили? — Во рту у Уэнди пересохло.

— Точно не знаю. Слухи, конечно, ходили. Но дело провернули очень тихо.

Ровным, очень спокойным голосом она попросила:

— Расскажите.

— Вряд ли стоит…

— Это может быть очень важно.

— Столько лет прошло. И по-моему, университет переборщил.

— Все останется между нами. Не для огласки.

— Ох…

Дипломатия себя исчерпала. После пряника настало время кнута.

— Повторяю: строго между нами. Не скажете — выясню сама. И уж я раскопаю. Вытащу на свет все тайны до последней, но тогда никакой приватности не ждите.

— Не люблю, когда мне угрожают.

— А я — когда втыкают палки в колеса.

Лоренс вздохнул.

— Ничего особенного там не случилось. Да и соврать боюсь.

— Слушаю.

— В общем, поговаривали, что Фила поймали после отбоя не в общежитии. Проще говоря, взлом и проникновение в университетское здание.

— Он воровал?

— Да Бог с вами! — воскликнул Лоренс, будто в жизни не слышал ничего нелепее. — Это забава такая.

— Взлом? Интересные у вас забавы.

— Мой друг учился в Гемпширском колледже — знаете такой? Не важно. Заработал пятьдесят баллов за то, что угнал автобус, который ходил по студгородку. На две недели отстранили от занятий. Правда, хотели исключить. Но ведь он, как и Фил, всего лишь играл. И я, надо признаться… Моя команда разукрасила машину преподавателя. Тридцать баллов. Однажды приехал знаменитый поэт — друг стащил ручку с его стола. Играл весь кампус, все общежития принимали участие.

— Участие в чем?

Лоренс Черстон улыбнулся:

— В охоте, конечно. В охоте за трофеями.

ГЛАВА 32

«Мы должны прекратить охоту».

Так сказал Кельвин Тилфер.

В его словах начал появляться смысл. Уэнди еще порасспрашивала Лоренса об игре, о лице со шрамом и об остальном, но больше ничего не узнала. Фила Тернбола поймали в недозволенном месте во время охоты и исключили. Точка.

Уэнди вернулась в машину, взяла телефон, хотела набрать номер Фила…

Шестнадцать сообщений.

Сердце ухнуло в пятки: «Чарли».

Она торопливо вызвала через меню голосовую почту. При первых же словах страх отпустил, зато нахлынуло другое мерзкое чувство. Хотя речь шла не о сыне, услышанное совсем не обрадовало.

«Привет, Уэнди. Это Билл Джулиано, „Эй-би-си ньюс“. Хотел бы побеседовать о выдвинутых в твой адрес обвинениях в неподобающем поведении».

Пиик.

«Мы делаем сюжет о вашем романе с боссом. Жаждем услышать вашу версию».

Пиик.

«Один из обвиненных вашей программой в педофилии требует нового суда в свете известий о вашей сексуальной агрессии. По его утверждению, он поплатился за то, что отверг мисс Тайнс».

Пиик.

Уэнди решила не слушать остальное и уставилась на телефон. Черт. Очень хотелось быть выше этого, не обращать внимания.

До чего же крепко влипла.

Наверное, стоило внять совету Фила и не лезть. Однако пути назад уже нет. Что ни делай, такие заявления оставят отметину. Даже если отловить ту дрянь или того мерзавца, который это написал, заставить признаться в прямом эфире перед миллионом зрителей, что сказанное — ложь, все равно не очистишься. Правда ли, вранье ли — пятно не ототрешь. Возможно, никогда.

Слезами горю не поможешь, верно?

Тут ее ошарашила новая мысль: то же можно сказать о тех, кого она сама обличала в своей программе.

Даже если полностью их оправдать, разве смоется когда-нибудь поставленное телевидением клеймо злодея? Наверное, вселенная платит той же монетой. Наверное, у кармы такой вот сволочной характер.

Впрочем, сейчас не до кармы. А может, все это одна история? Реши одну часть головоломки — остальное встанет на место.

Хотела она того или нет, но увязла крепко. Не сбежишь.

Тернбола выгнали за охоту на трофеи.

То есть в лучшем случае Фил соврал, когда Уэнди упомянула вопли Кельвина об этой охоте, а в худшем… впрочем, худшего она пока себе не представляла.

Мобильный Фила не отвечал. Набрала домашний — то же самое. Пришлось оставить сообщение: «Я знаю об охоте за трофеями. Перезвоните».

Пять минут спустя Уэнди постучала в дверь шефа службы по делам студентов. Тишина. Постучала еще — без толку. Ох, не стоит, конечно… Обошла дом, заглядывая в темные окна, потом прижала лицо к стеклу.

Что-то шевельнулось.

— Эй!

Ей не ответили. Постучала в окно — никто не подошел. Тогда она вернулась к двери и опять стала в нее колотить.

Прямо за спиной произнесли:

— Могу я вам помочь?

Первая мысль, которая пришла ей в голову: «Пижон». Длинноватые волнистые волосы, твидовый пиджак с заплатами на локтях, галстук-бабочка — такие обитают лишь в горнем мире высшего образования.

— Я ищу шефа…

— Меня зовут Шеф. Луис Шеф. Слушаю вас?

«Забавное совпадение. Однако есть дела поинтереснее».

— Вам знакома фамилия Мерсер?

Он помешкал, словно припоминая.

— Что-то смутно… Полагаете, я его знаю?

— Да уж. Последние двадцать лет Дэн Мерсер посещал ваш дом каждую вторую субботу.

— Ах вон что! — Шеф улыбнулся. — Я здесь всего четыре года, раньше тут жил мой предшественник, шеф студслужбы Пашаян. Впрочем, теперь я догадываюсь, о ком вы говорите.

— Так зачем вас навещал Мерсер?

— Он не навещал. Точнее, он приходил, но не ко мне. И кстати сказать, не к Пашаяну.

— Тогда к кому?

Шеф сделал шаг вперед, отпер и приоткрыл дверь — та звучно скрипнула, — просунул голову в темный проем:

— Криста?..

Он сделал знак следовать за ним. Уэнди вошла и замерла посреди большой прихожей.

— Луис? — донесся женский голос. Затем послышались шаги.

Шеф словно бы предостерегающе посмотрел на Уэнди («Что это еще значит?..» — подумала она) и сказал в темноту:

— Мы в холле.

Снова раздались шаги, а за ними — голос:

— Вашу встречу на четыре часа отменили. А еще просили…

Слева из столовой возникла Криста и застыла на месте.

— Не знала, что к вам пришли.

— Не ко мне.

— Нет?

— Скорее, к тебе.

Женщина склонила голову набок, как собака, которая прислушивается к незнакомому звуку, и спросила:

— Уэнди Тайнс?

— Да.

Криста кивнула так, будто давно ждала этого визита, шагнула вперед, и на ее лицо упал свет — совсем слабый, но уже разгонявший тени. Уэнди чуть не ахнула. Не из-за увиденного, хотя при обычных обстоятельствах хватило бы и этого. Нет, она чуть не ахнула потому, что еще одна часть головоломки встала на место.

Даже в помещении Криста носила очки, однако в глаза бросались совсем не они, а широкие, крест-накрест, алые шрамы на лице.

Лицо со шрамом.

Кристе Стоквелл — так она представилась — было лет сорок, хотя вряд ли кто-то смог бы точно назвать ее возраст; хрупкая, с тонкими руками, невысокая и очень стройная.

Сели за кухонный стол.

— Оставим неяркий свет, хорошо?

— Конечно.

— Люди все равно разглядывают… Да я и не против — лишь бы не делали вид, будто ничего не замечают. Мое лицо — как слон в доме. Понимаете?

— Пожалуй.

— После того случая глаза стали очень чувствительными, и мне комфортнее в темноте. Весьма кстати, не правда ли? Не тема, а раздолье для здешних философов и психологов. — Криста встала. — Сделаю чаю. Хотите?

— Да. Вам помочь?

— Спасибо, не нужно. С мятой или обычный?

— С мятой.

— Очень хорошо, — с улыбкой сказала Криста, потом включила электрический чайник, достала пару чашек, положила пакетики. Уэнди обратила внимание, что женщина часто склоняет голову вправо.

Прежде чем сесть Криста ненадолго замерла, будто давая возможность рассмотреть свое лицо. Выглядело оно жутко — шрамы покрывали все пространство от лба до шеи, безобразные, воспаленные алые и пурпурные полосы бугрились на коже, как на рельефной карте, а редкие нетронутые места густо краснели, словно по ним прошлись наждачной бумагой.

— Договор запрещает мне обсуждать случившееся, — сказала Криста Стоквелл.

— Дэн Мерсер умер.

— Обязательств это не снимает.

— Все останется строго между нами.

— Вы репортер.

— Репортер, но даю вам слово.

Криста покачала головой:

— Какое теперь это имеет значение…

— Дэн умер, Фила Тернбола уволили, обвинив в хищении, Кельвин Тилфер угодил в психиатрическую клинику, у Фарли Паркса недавно тоже возникли неприятности.

— То есть мне надо их пожалеть?

— Что они с вами сделали?

— А так не заметно? Или включить свет поярче?

Уэнди потянулась через стол, взяла ладонь Кристы в свою.

— Расскажите, что произошло.

— Не вижу смысла.

Над раковиной тикали часы. За окном на занятия шли студенты — юные, бодрые, те, которых, как принято говорить, будущее ждет за ближайшим поворотом. Через год среди них окажется и Чарли. Сказать бы этим детям, что время бежит быстрее, чем они думают: моргнуть не успеют, как пролетят университетские годы, и еще десять лет, а потом еще десять. Только не захотят слушать, да и понять не смогут. Наверное, так и надо.

— Что бы они тогда с вами ни сделали — с этого все и началось.

— Как?..

— Не знаю. Однако следы, похоже, ведут к тому происшествию. Каким-то образом его последствия зажили собственной жизнью и до сих пор тянут за собой цепь жертв. А теперь и я попала в эту историю, стала ее частью. Ведь это по моим обвинениям — справедливым или нет — схватили Дэна Мерсера.

Криста Стоквелл, лицо которой словно вывернули наизнанку, вытащив наружу все хрящи и сосуды, подула на чай.

— Они тогда учились на последнем курсе. Я закончила годом раньше и начала писать работу на степень магистра по сравнительному литературоведению. Испытывала тогда большие финансовые трудности. Кстати, как и Дэн. Мы оба учились и работали одновременно. Он — в прачечной спортфака, я — тут, в этом самом доме, у шефа студслужбы Слотника, помогала по хозяйству, разбирала документы и тому подобное, сидела с его детьми (сам был в разводе, а я хорошо с ними ладила). Пока писала работу, жила здесь, в дальней комнате. Так тут и осталась…

За окном захохотали двое проходивших мимо студентов. Их звучный, мелодичный смех прилетел словно из другого мира.

— Однажды в марте Слотник уехал с лекциями, оставив детей у их матери в Нью-Йорке. Вечером мы с моим женихом выбрались на ужин. Марк учился на втором курсе медфака. На следующее утро его ждал серьезный экзамен по химии, и если бы не экзамен — слишком много «если бы», правда? — мы бы поехали к Марку или даже сюда — дом-то пустовал. Но не вышло. В общем, он высадил меня тут, сам — в библиотеку, а я — заниматься своими делами. Принесла сюда ноутбук, то есть прямо сюда, за этот стол. Потом сделала себе чаю, села, уже собралась писать эссе — и тут слышу наверху шум. Я уже говорила, что в доме, насколько я знала, кроме меня, никого. Мне бы испугаться, да? Слышали ту историю? Преподаватель английского предлагает студентам назвать самый страшный звук на свете. Те гадают: крик мужчины, когда ему больно? Вопль женщины, когда ей страшно? Выстрел? Плач ребенка? Нет, говорит преподаватель, самый страшный звук такой: ты один в темном доме, знаешь, что больше никого нет, на целые мили вокруг — ни души, и вдруг в туалете наверху спускают воду.

Криста с улыбкой посмотрела на Уэнди.

— В общем, страха я не испытала. Хотя, наверное, стоило. Снова это «если бы»: что, если бы я позвонила в полицию? Все сложилось бы иначе, разве нет? Тогда у меня был чудесный, милый мужчина. Теперь он женат на другой — трое детей, счастлив.

Она отпила чай, держа чашку двумя руками и стараясь не думать о несбывшемся.

— Так вот, я пошла на шум, уже стала разбирать шепот и даже хихиканье. Ну, подумала, все ясно — студенты. Даже если испытывала какой-то страх, то тут уж совсем перестала. Хулиганье, решили подшутить. Поднялась по лестнице — стало тихо. До этого разговаривали вроде бы в спальне Слотника. Свернула туда, открыла дверь, посмотрела по сторонам — никого. Протянула руку к выключателю…

Голос дрогнул. Алые шрамы, казалось, потемнели. Уэнди хотела снова коснуться Кристы, но, заметив, как та оцепенела, передумала.

— Даже не знаю, что произошло потом. Тогда не знала. Теперь-то мне известно. А в тот момент — громкий треск, и лицо словно взорвалось — такое было ощущение. Приложила ладони к щекам — а там стеклянные осколки. Порезала пальцы. Кровь заливала и нос, и рот; не могла дышать. Первые секунды две никакой боли, потом нахлынуло, будто кожу срезали. Я вскрикнула, потом упала.

У Уэнди гулко забилось сердце, захотелось обрушить целую гору вопросов, узнать все детали, но перебивать Кристу она не стала.

— Лежу на полу, кричу. Слышу, кто-то пробегает мимо. Вытянула руку наугад, и бежавший споткнулся. Упал, выругался. Я схватила его за ногу. Не знаю зачем — наверное, инстинктивно. И тут он начал брыкаться. — Криста заговорила почти шепотом: — В тот момент я не понимала, что у меня все лицо в осколках, в кусках разбитого зеркала. Он пнул и пяткой загнал их еще глубже, до кости. — Криста судорожно сглотнула. — А самый большой торчал под правым глазом. И без того могла бы потерять зрение, а тут еще удар…

Она помолчала.

— Больше ничего не помню — отключилась. Пришла в себя дня через три, хотя еще несколько недель провела как в тумане. Операции делали одну за другой. Болело дико, не успевала отходить от препаратов. Но это я уже забегаю вперед. Полицейские услышали крики, во дворе дома поймали Фила Тернбола, обувь в моей крови. Мы все знали, что он был не один — тогда шла охота за трофеями, а за трусы шефа студслужбы назначили сразу шестьдесят баллов. За ними и вломились. Я же говорю — обычное хулиганство.

— Вы же сказали, кто-то шептался, хихикал.

— По словам Фила, он действовал в одиночку. Его друзья, само собой, подтвердили. А я разве могла спорить в том состоянии? Да и что я на самом деле знала?

— То есть всю вину взял на себя Фил?

— Да.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Что он все-таки с вами сделал? В смысле откуда порезы?

— Когда я вошла в спальню, Фил прятался за кроватью. Увидел, как я тянусь к выключателю, и, наверное, решил отвлечь внимание: швырнул в мою сторону большую стеклянную пепельницу. Видимо, я должна была обернуться на шум, а Фил бы в этот момент выбежал. Только она попала в старинное зеркало, и осколки полетели мне прямо в лицо. Несчастный случай.

Уэнди промолчала.

— Три месяца я пролежала в больнице, потеряла один глаз. Второй тоже сильно пострадал — травма сетчатки. Какое-то время я вообще не видела. Постепенно зрение вернулось. Официально я до сих пор слепая, хотя рассмотреть могу уже достаточно. Только все размыто, и не переношу яркий свет, особенно солнечный. Опять же, очень кстати, да? Врачи говорят, что мое лицо буквально срезало — кусок за куском. Теперь все не так плохо. Я видела первые снимки — просто фарш, по-другому не скажешь. Будто лев обглодал.

— Сочувствую… — Уэнди не смогла найти других слов.

— Марк, мой жених, он молодец. Остался рядом. Если подумать, вел себя по-геройски. Я была красивой — теперь-то можно сказать, в нескромности уже не обвинят. Да, красивой. А он — страшно симпатичным. Но не сбежал. Хотя тоже стал отводить взгляд. На такое не подписывался. — Криста умолкла.

— В чем же дело?

— Я заставила его уйти. В тот день я по-настоящему поняла, что такое любовь. Все осколки не причинили столько боли… но я любила Марка достаточно сильно — меня хватило его прогнать. — Она отхлебнула чай. — Остальное, пожалуй, и так понятно. Семья Тернбола заплатила за молчание. Вы, наверное, решили — круглая сумма? Все лежит в фонде, перечисляют каждую неделю. Заговорю — денег больше не увижу.

— Я никому не скажу.

— Думаете, меня это волнует?

— Не знаю.

— Нисколько. У меня скромные запросы. Живу по прежнему здесь. Одно время работала на Слотника, но уже не с детьми — те боялись лица. Стала его помощницей. Он умер — преемник Пашаян, спасибо ему, предложил ту же должность. Теперь у Луиса Шефа. А деньги в основном отдаю на благотворительность.

Помолчали.

— Так при чем тут Дэн? — спросила Уэнди.

— А как вы сами считаете?

— Видимо, тоже приходил сюда тем вечером?

— Они все тут были. Все пятеро. Это я потом узнала.

— Как?

— Дэн рассказал.

— А Фил взял всю ответственность на себя?

— Да.

— Почему?

— Видимо, считался за главного. Хотя, возможно, дело не только в этом. Он — богатый, остальные — нет. Мог подумать: зачем сдавать друзей?

«Резонно».

— Значит, Дэн вас навещал?

— Да.

— Для чего?

— Поддерживал. Мы беседовали. Страшно переживал из-за случившегося, из-за того, что сбежал. Когда явился в первый раз, я взбесилась. Потом мы стали друзьями. Часами разговаривали за этим самым столом.

— Вы же говорите, что взбесились.

— Поймите, в тот вечер я потеряла все.

— И имели полное право злиться.

На лице Кристы возникла улыбка.

— А, понимаю…

— Что именно?

— Дайте угадать: злилась, сходила с ума от ярости, всех ненавидела, поэтому готовила месть. Двадцать лет вынашивала планы и нанесла удар — так вы полагаете?

Уэнди пожала плечами:

— Похоже, их карают.

— А я, значит, главный подозреваемый? Тетка со шрамом и топором за пазухой? Смахивает на фильм ужасов… — Криста вновь склонила голову. — Хотите выставить меня злодеем?

— Вообще-то нет.

— И еще кое-что.

— Да?

Криста развела руками. Очки не помешали слезинке скатиться с единственного уцелевшего глаза.

— Я их простила.

Настала тишина.

— Всего лишь мальчишки, играли в охоту за трофеями. Они не хотели меня ранить.

Вот она — мудрость простого слова, истина, которую чувствуешь по голосу и ни с чем не спутаешь.

— Мы живем в этом мире, сталкиваемся с другими людьми… Именно сталкиваемся — и потому иногда причиняем боль. Они лишь хотели стащить те дурацкие трусы, но все пошло не так. Я их ненавидела. Недолго. Сами подумайте — чего ради? На ненависть уходит столько сил — вцепишься в нее и упустишь более важное, разве нет?

Уэнди почувствовала, как подступают слезы, схватила чашку, отпила. Мятный чай приятно растекся по рту. «Отпусти свою ненависть» — что на такое ответишь?

— Возможно, тем вечером они навредили кому-то еще.

— Вряд ли.

— Или кто-то решил отомстить за вас.

— Мама умерла, — сказала Криста. — Марк счастлив в браке с другой. Больше некому.

Тупик.

— Что сказал Дэн, когда пришел в первый раз?

Криста улыбнулась.

— Это останется между нами.

— Но должна же быть причина, по которой их губят?

— Так вот какой у вас повод прийти ко мне — хотите спасти их жизни?

Уэнди промолчала.

— Или совесть мучает, поскольку нечаянно подставили невинного человека?

— Пожалуй, и то и другое.

— Надеетесь получить прощение?

— Надеюсь получить ответы.

— Хотите мое мнение?

— Да.

— Я неплохо знала Дэна.

— Похоже на то.

— Вот за этим столом мы обсуждали все. Он рассказывал о работе, о том, как встретил Дженну, о том, как винил себя в развале брака, о том, как сохранил дружбу с женой. А еще о своем одиночестве — тут мы хорошо друг друга понимали.

Уэнди ждала. Криста поправила очки, словно желая взглянуть гостье прямо в глаза.

— По-моему, Дэн Мерсер не был педофилом. И по моему, никого не убивал. Да, Уэнди, я считаю, что вы погубили невинного человека.

ГЛАВА 33

Выйдя из темной кухни на лужайку перед домом, Уэнди заморгала и стала смотреть на студентов, гулявших по солнечной улице. Они проходили тут каждый день, но, вероятно, не догадывались, какая тонкая линия отделяет их от женщины со шрамом.

Уэнди постояла еще немного, подставив лицо лучам, но глаз не закрывая. Потекли слезы. Черт возьми, как хорошо.

Криста Стоквелл простила своих обидчиков. Уэнди отогнала напрашивавшиеся выводы и параллели с ее собственной историей и задала себе более актуальный вопрос: если главная жертва простила и забыла, то кто не смог?

Заглянула в телефон — снова сообщения от журналистов. Даже прослушивать не стала. Пропущенный вызов от Попса. Перезвонила. Тот взял трубку мгновенно.

— Толпа журналистов — идут один за одним.

— Знаю.

— Понимаешь, почему я против запрета на оружие?

Кажется, впервые за целую вечность Уэнди рассмеялась.

— Так чего им надо?

— Кто-то распускает обо мне слухи.

— Например?

— Например, о том, что я сплю с боссом. Ну и тому подобное.

— Им-то какое дело?

— Видимо, какое-то есть.

— А это правда?

— Нет.

— Черт.

— Н-да. Сделаешь одолжение?

— Вопрос риторический.

— Я тут крепко влипла. Похоже, за меня взялись.

— Зато я вооружен до зубов.

— Не понадобится, — ответила она, рассчитывая, что Попс шутит. — И все-таки увези Чарли куда-нибудь на пару дней.

— Думаешь, он в опасности?

— Надеюсь, нет, однако по городу поползут слухи, и в школе ему не дадут прохода.

— Ерунда. Переживет пару насмешек — парень не хлипкий.

— Не надо ему сейчас проявлять силу.

— Ладно-ладно. Устрою. Съедем в отель.

— Только выбери место поприличнее — без почасовой оплаты и зеркальных потолков.

— Все понял, не беспокойся. Понадобится помощь…

— Конечно, не вопрос.

— Поосторожней там. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Затем Уэнди еще раз набрала номер Вика. Не дозвонилась. Этот гад начинал злить. Куда теперь? Она уже знала тайну принстонской пятерки, хотя до сих пор не понимала, почему все закрутилось двадцать лет спустя. И этот вопрос следовало кое-кому задать.

Филу.

Телефон не отвечал. Пустая трата времени. Уэнди поехала домой к Тернболам. Дверь открыла жена Фила.

— Его нет.

— А вы знали?

Шерри промолчала.

— Знали о Принстоне? О том, что там произошло?

— С недавнего времени.

Уэнди хотела задать следующий вопрос, но осадила себя — не важно, когда и какие именно подробности выяснила Шерри. Следовало поговорить с Филом.

— Где он?

— С «Клубом отцов».

— Не предупреждайте его, хорошо? — Пришло время доставать кнут. — Если предупредите, опять приеду к вам домой, только буду очень злая, прихвачу камеры, других репортеров и подниму такой шум — ни соседи, ни ваши дети в стороне не останутся. Вы меня поняли?

— Изложили вполне доступно.

Уэнди не желала грозить этой женщине, но вранья и бестолковых поездок с нее хватило.

— Не переживайте, звонить ему не стану.

Уэнди собралась уходить, когда Шерри прибавила:

— И еще кое-что.

— Да?

— Он очень ранимый. Вы с ним побережнее.

Уэнди хотела заметить, что ранить Кристу Стоквелл труда не составило, но передумала — все-таки не у себя дома.

Она доехала до «Старбакса» и оставила машину у паркомата с надписью «Только монеты по 25 центов». Таких не нашлось. Жаль. Значит, снова рисковать. Опять подкатили слезы. Постояла у дверей, взяла себя в руки.

Компания была тут как тут: Норм, он же Тенефлай, при полном рэпперском параде, Дуг в белом теннисном костюме, Оуэн с ребенком, Фил в пиджаке и при галстуке — даже теперь, даже в этот час. Все они, тесно облепив круглый стол и склонив головы, шептались. Судя по языку жестов, дела обстояли скверно.

Фил первым заметил Уэнди — мгновенно спал с лица, прикрыл глаза. Это ее мало озаботило — она подошла, посмотрела сверху вниз, и Тернбол словно сдулся.

— Я только что имела беседу с Кристой Стоквелл.

Ей ответили молчанием. Уэнди поймала взгляд Норма, тот покачал головой: — «Не надо», — но она сделала по-своему:

— Теперь взялись и за меня.

— Уже знаем, — сказал Норм. — Следим за слухами в Интернете. Даже обезвредили кучу сайтов, где их распространяли, хотя не все.

— Так что теперь это и моя битва.

— Могла не стать вашей, — произнес Фил, не поднимая головы. — Я предупреждал, умолял не лезть.

— А я-то не послушала, ай-ай-ай. Итак, расскажите, что происходит.

— Нет.

— Нет?

Фил встал, пошел к двери, а когда Уэнди преградила путь, сказал:

— Уйдите с дороги.

— Не уйду.

— Значит, говорили с Кристой Стоквелл?

— Да.

— Что рассказала?

Она замешкалась — помнится, обещала молчать. Фил улучил момент, проскользнул мимо, зашагал к двери, Уэнди — за ним, но тут же рассерженно взглянула на Норма, который ухватил ее за плечо.

— Что вы задумали? Возьмете его в оборот на улице?

— Я кое-что сегодня выяснила.

— Его исключили из Принстона. Университет не закончил — знаем. Сам рассказал.

— А о том, что сделал, тоже рассказывал?

— По-вашему, это важно?

Уэнди осеклась, вспомнила слова Кристы о прощении, о мальчишках, которые играли в охоту за трофеями.

— Кто его преследует — говорил?

— Нет, но просил не лезть. Он — наш друг. Мы на его стороне, а не на вашей. И по-моему, Фил достаточно страдал. Вам не кажется?

— Не знаю, Норм. Не представляю, кто травит Тернбола, его бывших соседей, а теперь и меня. Более того, даже не уверена, убивал ли Дэн Мерсер Хейли Макуэйд. А вдруг преступник до сих пор на свободе? Понимаете, как все серьезно?

— Да.

— И?..

— Наш друг просил не соваться. Это больше не наша война.

— Прекрасно. — Кипя от злости, Уэнди сердито зашагала к двери, но тут же обернулась — ее окликнул Норм. До чего же нелепо он выглядел в своем наряде: дурацкая черная бейсболка поверх красной банданы, наручные часы размером со спутниковую тарелку… Тенефлай. Без слез не взглянешь. — Слушаю.

— Мы получили снимок.

— Какой еще снимок?

— Из видео с той девушкой, проституткой, которая говорила, что ее совратил Фарли Паркс. Оуэн смог сделать стоп-кадр и вытащил изображение из тени. Повозился, конечно, зато вышло довольно четко. Хотите посмотреть?

Фотография восемь на десять дюймов перешла из рук Оуэна Норму, от него — Уэнди.

— Такая молодая, — заметил Норм.

И без того шаткий мир Уэнди покачнулся еще сильнее.

Действительно молодая. Даже очень.

А еще точь-в-точь Кинна с наброска полицейского художника — та девушка, к которой Дэн, по его словам, шел на встречу в подставной дом.

Вот все и прояснилось. Снимок дал ответ: их действительно подставили.

Но кто и зачем?

Возле своего дома Уэнди застала последний телевизионный фургон и глазам не поверила. Хватает же наглости — родной канал, «Эн-ти-си»! Снаружи стоял ее оператор, Сэм, а рядом — шароголовая Мишель Файслер.

Журналистка поправляла прическу, зажав микрофон локтем. Уэнди захотела крутануть руль вправо, сбить ее и посмотреть, как эта тыква треснет от удара о бордюр. Однако лишь дистанционно открыла гаражную дверь, въехала внутрь и вышла из машины.

— Уэнди! — снаружи стучала Мишель.

— Убирайтесь. Тут частная собственность.

— Я одна. У меня ни камеры, ни микрофона.

— А у моего друга в соседней комнате пистолет и большое желание пострелять.

— Всего секунду, хорошо?

— Не хорошо.

— Вам стоит знать — это о Вике.

Уэнди помешкала.

— Слушаю.

— Откройте дверь.

— Рассказывайте о Вике.

— Он вас предал.

Сердце ушло в пятки.

— В каком смысле?

— Откройте дверь. Ни камер, ни микрофонов — только между нами, обещаю.

Услышать новости о Вике хотелось; если ради них надо вытерпеть визит дурочки-журналистки — ну и ладно. Уэнди перешагнула через велосипед сына, брошенный, как водится, в самом неудобном месте, и повернула ручку замка. Открыто. Чарли вечно забывал запереть.

— Шагайте к черному ходу.

Уэнди вошла в кухню. Попс уже уехал, оставив записку. Чарли был с ним. Хорошо. Открыла заднюю дверь.

— Спасибо, что впустили, — поблагодарила Мишель.

— Рассказывайте о Вике.

— Боссы жаждут крови, и на него крепко насели.

— И?..

— Надавили как следует, вынудили сказать, мол, вы за ним приударяли. С намеком на то, что помешались на своем начальнике.

Уэнди замерла.

— Распространили вот такое заявление. — Мишель протянула листок.

«Ситуацию с Уэнди Тайнс „Эн-ти-си“ не комментирует. Однако хотели бы окончательно прояснить: редактор Виктор Гаррет не предпринимал никаких незаконных или аморальных действий и пресекал любые поползновения в свой адрес со стороны подчиненных. В наши дни сексуальное преследование стало серьезной проблемой, от которой страдают многие невинные люди».

— Преследование? — Уэнди подняла глаза от бумаги. — Они это серьезно?

— Ловко завернули, правда? Сформулировали — ни один юрист не придерется.

— Тогда чего вы хотите? Не думаете же, что я стану говорить на камеру?

— Нет, такой глупости я не жду.

— Так зачем приехали?

Мишель помахала бумагой.

— Вот это неправильно. Мы с вами не подруги, я знаю, как вы ко мне относитесь… — Она поджала густо напомаженные блеском губы и прикрыла глаза, словно обдумывая следующие слова.

— Верите заявлению?

Глаза широко распахнулись.

— Нет! Бросьте, честное слово. Вы? Преследовали Вика? Не смешите мои каблуки.

Если бы Уэнди не была так ошеломлена и обезоружена, бросилась бы ей на шею.

— Как ни банально, я стала журналисткой, потому что хотела говорить правду. А вот эта бумажка — брехня. Вас подставили. А я решила объяснить вам, в чем тут суть.

— Ух ты.

— Что?

— Нет, ничего. Просто удивлена.

— Я всегда вами восхищалась: тем, как вы себя подаете, как делаете репортажи. Искренне говорю.

Уэнди остолбенела.

— Нет слов.

— И не надо. Потребуется помощь — дайте знать. Ладно, мне пора — делаем сюжет про… помните, я рассказывала? Про того извращенца Артура Лемэйна, которому прострелили колени.

— Есть что-то новое?

— В общем, нет. Получил по заслугам. Но все равно удивительное дело — осужденный за детскую порнографию тренирует детскую хоккейную команду.

У Уэнди по спине пробежали мурашки.

«Хоккейную?»

Вспомнился репортаж, который она видела вместе с друзьями Чарли.

— Это не его ранили перед стадионом «Саут-Маунтин»?

— Его.

— Ничего не понимаю. Я же где-то читала: там проверяют биографии тренеров.

— Проверяют, — кивнула Мишель. — Но в случае с Лемэйном информация о судимости не всплыла.

— Почему?

— Потому что запрашивают данные о преступлениях, совершенных в США. А он канадец. По-моему, из Квебека.

ГЛАВА 34

Остальное сложилось быстро.

Помогла Мишель Файслер, которая — вот так сюрприз — уже знала массу всего о секс-преступнике Артуре Лемэйне, даже родословную. Проделанная ею работа впечатлила Уэнди. Да, возможно, голова Мишель и выглядела великоватой, но скорее из-за контраста с очень узкими плечами.

— Что дальше? — спросила молодая журналистка.

— Думаю, надо связаться с шерифом Уокером. Он ведет дело Дэна Мерсера.

— Хорошо. Лучше звоните вы, раз уж лично с ним знакомы.

Уэнди отыскала в телефоне нужный номер, нажала кнопку «вызов». Мишель уселась рядом и взяла на изготовку блокнотик с карандашом.

Шериф поднял трубку после четвертого гудка, откашлялся.

— Шериф Микки Уокер.

— Это Уэнди.

— А! Хм. Привет. Как дела?

«„А! Хм. Привет“? Не очень радушно».

— Похоже, новости обо мне уже дошли.

— Ага.

— Прекрасно. — Она решила не вдаваться в подробности. Да и какая разница? Ну их всех к черту. Хотя заноза в душе засела… — Вы в курсе дела Артура Лемэйна? Того, которому прострелили колени?

— Да. Только оно не в моей юрисдикции.

— А что его судили за детскую порнографию — знаете?

— Кажется, слышал.

— А слышали, что он — шурин Эда Грейсона?

Уокер замолчал ненадолго, потом произнес:

— Ого.

— Действительно «ого». Еще «ого» хотите? Лемэйн тренировал хоккейную команду своего племянника. Для тех, кто путается в родственных связях: речь об Э-Джее, сыне Эда Грейсона, жертве детской порнографии.

— В самом деле снова «ого», — согласился Уокер.

— И еще удивлю: колени Лемэйну прострелили с большого расстояния.

— Работал снайпер.

— А как хозяин «Больших стволов» называл Грейсона?..

— Точно!.. Все равно не понимаю. Вы же сами видели, как Грейсон убил Дэна Мерсера за то, что тот фотографировал его сына?

— Видела.

— Выходит, он подстрелил и того и другого?

— По-моему, да. Помните, как Грейсон приехал в парк «Рингвуд-стейт» помогать в поисках тела Хейли Макуэйд?

— Помню.

— Он тогда сказал мне: вы ничего не понимаете. Зато теперь я сообразила: его мучает совесть за убийство невинного человека.

Мишель беспрестанно строчила в блокноте. Что — Уэнди даже не могла представить.

— Думаю, было так, — продолжила она. — Дэна Мерсера освобождают, Эд Грейсон слетает с катушек, убивает его и прячет улики. Мэгги, жена, понимает, в чем дело. Как там дальше — не знаю. Возможно, Мэгги устраивает истерику. Возможно, говорит: «Ты что наделал? Это не Дэн, это все мой брат». Или Э-Джей наконец выкладывает правду о своем дяде… Понятия не имею. Но представьте, какой взрыв случился в голове у Грейсона — месяцами ходит на каждое слушание, дает интервью, говорит от имени жертв, требует наказать Мерсера…

— …и тут соображает, что убил не того.

— Именно. Причем Артура Лемэйна, его шурина, никогда не привлекут. А если вдруг и станут судить — конец его, Грейсона, семье.

— Заставить родных снова пройти через все это, открыто признать, что ошибался, — настоящий позор. Выходит, он решил только покалечить Лемэйна?

— Вряд ли ему хватило духа на второе убийство. После первого — сомневаюсь.

— К тому же как-никак брат жены.

— Верно.

Уэнди бросила взгляд на Мишель — та негромко говорила по телефону.

— Слышал, от Грейсона ушла жена. И детей забрала.

— Видимо, это ему за Дэна.

— Или за стрельбу в брата.

— Да.

Уокер вздохнул.

— И как станем доказывать?

— Понятия не имею. Лемэйн вряд ли заговорит. Разве только вы на него надавите.

— А толку? Стреляли в темноте, свидетелей нет. К тому же мы знаем, как ловко Грейсон умеет избавляться от улик.

Замолчали. Мишель отложила телефон, сделала еще несколько пометок, провела несколько длинных стрелок и нахмурилась, разглядывая блокнот.

— В чем дело? — спросила Уэнди.

Молодая журналистка снова стала писать.

— Пока не пойму. Но что-то в вашей версии не так.

— А именно?

— Может, это и не важно, однако порядок событий не сходится — в Лемэйна стреляли за день до убийства Мерсера.

Тут у Уэнди зажужжал телефон. Она посмотрела на номер: Уин.

— Позже договорим, шериф. Мне звонят.

— Вы уж простите меня за неприветливость.

— Ничего страшного.

— По-прежнему хотел бы пригласить вас, когда все закончится.

Сдержав улыбку, она повторила:

— Когда закончится. — Потом ответила на другой вызов: — Алло?

— Касательно твоего вопроса, — произнес Уин. — Я изучил историю с увольнением Фила Тернбола.

— Узнал, кто его подставил?

— Где ты сейчас?

— Дома.

— Приезжай ко мне в офис. Думаю, стоит взглянуть лично.

Уин был богат. Сказочно богат.

«Уин» — сокращенное прозвище Уиндзора Хорна Локвуда-третьего. Его офис размещается в высотке с названием «Лок-Хорн» на углу Сорок шестой улицы и Парк-авеню.

Дальше объяснять нужно?

Уэнди оставила машину на стоянке здания «Метлайф». Ее отец в свое время работал неподалеку. Вспомнилось, как он всегда ходил с закатанными рукавами и делал так с двойным умыслом: в любой момент мог взяться за дело и не хотел казаться офисным клерком. В его могучих руках Уэнди чувствовала себя защищенной. Даже теперь, спустя многие годы после смерти отца, хотелось спрятаться в его объятиях и услышать: «Все хорошо». Перерастаем ли мы когда-нибудь это желание?

Джон тоже умел успокаивать. Феминистки возмутились бы, но трудно оспорить теплое ощущение безопасности, которое исходит от твоего мужчины. Попс, конечно, замечательный, однако защищать Уэнди — не его дело. Чарли… Чарли всегда останется ее маленьким мальчиком. Оберегать сына — забота матери, и никак не наоборот. Два человека, с которыми она чувствовала себя спокойно, умерли. Эти двое никогда не подводили, но теперь посреди бури тихий голосок, казалось, спрашивал: «А не подвела ли их ты?»

Двери лифта раскрылись напротив надписи «Агентство МБ»,[24] и секретарша высоким голоском проверещала:

— Добро пожаловать, мисс Тайнс.

Уэнди чуть не отскочила обратно в лифт. Дама могучего телосложения, втиснутая в черное трико, походила на демонический вариант героини Адриен Барбо из фильма «Гонки „Пушечное ядро“». Макияж на ее лицо наносили, похоже, лопатой.

— Ой, здрасте.

Тут возникла азиатка в сшитом на заказ белом костюме: высокая, стройная, модельной внешности. Обе женщины на секунду замерли рядом, и Уэнди ясно представился шар для боулинга, который вот-вот собьет кеглю.

— Господин Локвуд вас ждет, — произнесла азиатка, провела гостью по коридору, открыла дверь офиса и объявила: — Пришла мисс Тайнс.

Из-за стола поднялся Уин. Несмотря на длинные светлые волосы, почти нежные черты и образ мальчика-красавчика, в серых глазах Локвуда поблескивала сталь, в нем чувствовалась тихая мощь, а в спокойных движениях — туго сжатая пружина, готовая в любой момент нанести сокрушительный удар.

— Спасибо, Ми. Сообщи господину Барри, что мы готовы.

— Да, сэр.

Азиатка удалилась.

Уин прошагал через весь кабинет и чмокнул Уэнди в щеку. Настала неловкая пауза. Полгода назад у них произошел фееричный секс, и если красота Уина могла позабыться, та ночь — нет.

— Выглядишь изумительно.

— Спасибо. Самой бы в это поверить.

— Насколько я понимаю, ты попала в переплет.

— Попала.

Уин сел поудобнее, раскинул руки:

— Предлагаю утешение и поддержку.

— Под утешением и поддержкой ты подразумеваешь?..

Он поиграл бровями.

— Полноценный коитус.

Уэнди удивленно заморгала.

— Ты выбрал самый неподходящий момент, чтобы за мной приударить.

— Неподходящих моментов не существует. Впрочем, понимаю. Бренди хочешь?

— Нет, спасибо.

— Не против, если я выпью?

— Пожалуйста.

В кабинете Уина имелись антикварный глобус с хрустальным графином внутри, массивный рабочий стол вишневого дерева, картины со сценами охоты на лис и роскошный восточный ковер. На стене висел большой телевизор.

— Итак, расскажи мне, в чем дело.

— Не возражаешь, если мы эту часть опустим? Мне действительно надо узнать, кто подставил Фила Тернбола.

— Хорошо.

Открылась дверь. Вошли Ми и старик в галстуке бабочке.

— А, Ридли! — приветствовал его Уин. — Спасибо, что пришли. Уэнди Тайнс — Ридли Барр. Господин Барр — один из основателей «Барри бразерс траст», где прежде работал твой Тернбол.

— Рад знакомству, Уэнди.

Расселись.

— До того как начнем, — сказал Уин, — и господин Барри, и я должны убедиться: ничто из сказанного не покинет этих стен.

— Я — репортер.

— Значит, знакома с фразой «Не для публикации».

— Хорошо. Не для публикации.

— Кроме того, уже как друг хочу попросить твоего обещания не передавать услышанное кому-либо еще.

Уэнди посмотрела на Ридли Барри, потом снова на Уина.

— Даю слово.

— Прекрасно. — Уин взглянул на Барри и, когда тот кивнул, положил руку на кипу бумаг. — Вот материалы по Филу Тернболу. Он, как тебе известно, служил финансовым консультантом в «Барри бразерс траст».

— Известно.

— Последние несколько часов я их просматривал, причем обстоятельно. Кроме того, изучал проведенные Тернболом электронные торги, исследовал почерк его операций купли и продажи, его, так сказать, индивидуальные особенности. Скрупулезнейшим образом анализируя работу Фила, я пытался понять, как его могли подставить.

— И?..

Уин посмотрел Уэнди прямо в глаза, и та похолодела.

— Два миллиона долларов? По моим оценкам, речь почти о трех. Проще говоря, сомнений нет. Ты хотела знать, как его подставили? Его никто не подставлял. Фил Тернбол срежиссировал мошенничество, которое длилось по меньшей мере пять лет.

Уэнди помотала головой.

— А вдруг это не он? Не работал же Фил в вакууме? Партнеры, помощник… кто-то из них…

Не сводя с нее глаз, Уин достал пульт и нажал на кнопку. Включился телевизор.

— Господин Барри любезно позволил мне просмотреть записи камер видеонаблюдения.

На экране возник офис, камера снимала высоко сверху. Фил опускал бумаги в шредер.

— Вот Тернбол уничтожает выписки со счетов клиентов, пока они не попали к своим хозяевам.

Экран мигнул, ракурс сменился: Фил встал из-за стола, подошел к принтеру.

— Вот распечатывает поддельные выписки, которые затем отправят вместо настоящих… Можно еще долго смотреть, однако сомнений нет: Тернбол обманывал, крал деньги у своих клиентов и у господина Барри.

Уэнди откинулась на спинку кресла и спросила:

— Если он такой уж крупный мошенник, почему его не арестовали?

Некоторое время все молчали. Ридли Барри взглянул на Уина — тот кивнул:

— Можно. Никому не расскажет.

Старик откашлялся, поправил галстук. Низенький сморщенный человечек — некоторые называют таких трогательными, славными дедушками.

— Мы с братом Стэнли основали «Барри бразерс траст» сорок с лишним лет назад. Тридцать семь из них день за днем проработали бок о бок, сидели друг напротив друга. Вдвоем создали бизнес с оборотом свыше миллиарда долларов, у нас трудятся более двух сотен человек. В названии — наша фамилия, и потому я чувствую большую ответственность. Особенно теперь, когда брата нет. — Он замолчал и посмотрел на часы.

— Господин Барри…

— Да?

— Все это замечательно, но почему Фила Тернбола не наказали за воровство?

— У меня он не воровал. Крал у своих клиентов. И у моих тоже.

— Какая разница?

— Большая. В самом деле большая. Позвольте дать вам сразу два объяснения. Во-первых, отвечу как расчетливый бизнесмен, во-вторых, как старый человек, сознающий свои обязательства. Итак, во-первых: в мире, узнавшем Мэдоффа,[25] где, по-вашему, окажется «Барри бразерс траст», если станет известно, что один из наших главных консультантов организовал финансовую пирамиду?

Ответ был так очевиден, что Уэнди поразилась своей недогадливости. Тот же вопрос Фил Тернбол оборачивал в свою защиту, доказывая им, что его подставили: «Тогда почему меня не арестовали?»

— С другой стороны, — продолжил Барри, — я несу ответственность перед теми, кто доверился мне и моей компании. А потому сам разбираюсь со счетами и намерен возместить клиентам потери из своих личных средств. Проще говоря, принимаю удар на себя. Выплачу каждому полную компенсацию.

— И сделаете это тайно, — подытожила Уэнди.

— Да.

Вот почему Уин потребовал неразглашения.

И тут один за другим у нее в голове начали складываться кусочки головоломки.

Она поняла. Поняла многое, если не все.

— Что-нибудь еще? — спросил Уин.

— Как вы его поймали?

Ридли Барри заерзал.

— Финансовую пирамиду долго не утаишь.

— Понятно. Но почему особое внимание вы обратили на Фила?

— Два года назад я нанял одну компанию проверить истории своих работников. Совершенно обычная процедура. Однако в деле Фила Тернбола обнаружилась нестыковка.

— Какая?

— Он солгал в резюме.

— Где именно?

— В графе «Образование». Написал, что окончил Принстон. Но это не так.

ГЛАВА 35

Вот теперь она знала.

Уэнди позвонила Филу на мобильный — по-прежнему только гудки. Набрала домашний — то же самое. По дороге от Уина остановилась у дома Тернболов в Инглвуде — никого, заехала в «Старбакс» — «Клуб отцов» не застала. Потом начала раздумывать, рассказать новости Уокеру или лучше Фрэнку Тремонту, который вел дело Хейли Макуэйд. Вероятность того, что Дэн Мерсер не убивал девушку, теперь выросла, и как будто прояснилась личность убийцы — впрочем, без доказательств.

Когда Ридли Барри ушел, Уэнди выложила все Уину — во-первых, требовался умный слушатель и трезвый взгляд со стороны, а лучшего кандидата не существовало. Во-вторых, следовало знать кому-то еще — на всякий случай, для защиты и ее самой, и информации.

Дослушав, Уин открыл нижний ящик стола, достал несколько пистолетов и предложил один Уэнди. Та отказалась.

Чарли и Попс пока не приезжали, в доме стояла тишина. Она представила, что так будет постоянно, после того как в следующем году сын уедет в колледж. Плохо одной в большом доме; возможно, пора подумать о переезде в жилье поменьше.

В горле пересохло. Уэнди выпила стакан воды, набрала еще один, затем поднялась наверх, села и открыла ноутбук. А еще пора проверить новую теорию и поискать в «Гугле» имена принстонцев в порядке, обратном произошедшим с ними скандалам: Стив Мичиано, Фарли Паркс, Дэн Мерсер, Фил Тернбол.

Теперь все встало на место.

Она ввела свое имя, прочитала сообщения о «неприемлемом сексуальном поведении», покачала головой. Хотелось лить слезы, но не по себе, а по остальным.

Неужели все началось с той студенческой охоты за трофеями?

— Уэнди!

Как ни странно, страха она не испытала. В двери стоял Фил Тернбол.

— Я уже рассказала другим людям.

Фил улыбнулся. Его лицо характерно, по-пьяному лоснилось.

— Думаете, я хочу вам навредить?

— А разве уже не навредили?

— Пожалуй. Но я здесь не за этим.

— Как вы вошли?

— Гараж открыт.

Чарли с его треклятым велосипедом!.. Как быть? Возможно, стоило вести себя тихо, достать телефон, набрать, например, 911, послать электронное письмо — своего рода сигнал «SOS».

— Бояться нечего.

— Тогда можно я позвоню другу?

— Не стоит.

— А если я настаиваю?

Фил вынул пистолет.

— Я не хочу причинить вам вред.

Уэнди оцепенела. Когда достают пистолет, кроме него уже ничего не видишь. Она с трудом сглотнула и постаралась не раскисать.

— Фил!

— Что?

— Полагаете, что лучший способ доказать безвредность намерений — показать оружие?

— Надо поговорить. Только не знаю, с чего начать.

— Может, с того, как вы загнали осколок зеркала в глаз Кристы Стоквелл?

— Домашнюю работу вы выполнили хорошо.

Она промолчала.

— Вообще-то верно — с этого все и началось. — Фил вздохнул, опустил пистолет. — Выходит, вы все знаете? Я прятался, когда Криста Стоквелл закричала. Рванул к выходу, а она схватила меня за ногу. Я не хотел ее ранить — просто пытался сбежать.

— А в дом шефа студслужбы пришли на охоту за трофеями?

— Мы все там были.

— Но вину взяли на себя вы.

Его взгляд затуманился. Уэнди подумала, не рискнуть ли (дуло смотрело в пол — возможно, самый подходящий момент), однако осталась сидеть. Наконец Фил ответил:

— Да, взял.

— Почему?

— Тогда я решил: так правильно. Понимаете, я имел столько преимуществ, когда поступал в университет, — деньги, известная фамилия, дорогие подготовительные курсы. Остальные пробились по́том и кровью, а меня просто привели. Они ведь мои друзья. Я все равно попал бы в неприятности, но их-то зачем за собой тянуть?

— Похвально.

— Конечно, я не представлял масштаба ждущих меня неприятностей. Было темно, я думал, Криста вопит от страха. Когда делал признание, понятия не имел, как ей досталось. — Он склонил голову вправо. — Хочу надеяться, что я в любом случае поступил бы так же — принял бы весь удар на себя. Но не уверен.

Уэнди украдкой бросила взгляд на монитор, пытаясь сообразить, куда бы щелкнуть мышкой, как быстро позвать на помощь.

— Что произошло потом?

— Сами знаете.

— Вас исключили.

— Да.

— А родители заплатили Кристе Стоквелл за молчание.

— Они пришли в ужас. Заплатили и велели мне убираться. Семейный бизнес отдали моему брату. Кто знает, возможно, и к лучшему.

— Вы почувствовали себя свободным.

— Да.

— Стали, как ваши соседи по номеру. Как те, кем восхищались.

На лице Фила возникла улыбка.

— Именно. И, как они, я стал пробиваться потом и кровью. Отметал любую помощь. Получил место в «Барри бразерс», нашел собственных клиентов, пахал изо всех сил. Женился на Шерри — совершенно изумительной женщине. Появилась семья, чудесные дети, красивый дом. И все сам, без мам и пап.

Он замолчал. Потом снова улыбнулся.

— В чем дело?

— В вас.

— Во мне?

— Вот мы: у меня пистолет, я рассказываю о своих гнусных делишках. Вы заговариваете мне зубы, рассчитываете на полицию, которая успеет приехать в последний момент.

Она не ответила.

— Но я пришел не ради себя, а ради вас.

Уэнди посмотрела Филу в глаза, и вдруг вопреки обстоятельствам, вопреки пистолету в его руке страх исчез.

— То есть как?

— Сейчас поймете.

— А может, лучше…

— Вы ведь хотите получить ответы?

— Ну да.

— О чем я говорил?

— Брак, работа, без мам и пап…

— Точно, спасибо. Значит, вы познакомились с Ридли Барри?

— Да.

— Чудесный старик, правда? Обаятельный, честный… Как и я в свое время. — Фил посмотрел на пистолет, словно тот невесть откуда вдруг возник в его руке. — Поначалу все невинны. Могу поспорить, даже Берни Мэдофф не был вором. Стараешься изо всех сил ради клиентов. Но наш мир беспощаден. Теряешь на неудачных торгах, думаешь, что еще возместишь, берешь деньги с одного счета, переводишь на другой — на следующих торгах отыгрываешься. И даже с прибылью. Это не кража. Вот так, по чуть-чуть переступаешь черту, ну а потом куда деваться? Стоит признать — тебе крышка: либо уволят, либо посадят. Выбора нет. Занимаешь у Петра, чтобы заплатить Павлу, а сам молишься Деве Марии: лишь бы получилось, лишь бы выкарабкаться.

— В общем, крали у своих клиентов.

— Да.

— Назначив себе хорошую зарплату.

— Следовало выглядеть солидно.

— Ясно.

Фил улыбнулся:

— Конечно, вы правы. Я лишь пытаюсь объяснить со своей точки зрения… Ридли объяснил, почему стал за мной присматривать?

Уэнди кивнула:

— Вы наврали в резюме.

— Да. Та ночь в доме шефа студслужбы опять начала меня преследовать. Из-за того, что произошло столько лет назад, мой мир внезапно зашатался. Представьте, каково это — одному ответить за все? И разве я виноват? А потом, спустя годы, вновь страдать за то же самое.

— Что значит «разве я виноват»?

— То и значит.

— Вы же там были. Ударили Кристу Стоквелл ногой в лицо.

— Началось-то с другого. Она рассказала о пепельнице?

— Да. Вы ее бросили.

— Прямо так и заявила?

Это подразумевалось, но действительно ли Криста говорила, что кинул именно Фил?

— Швырнул не я — кто-то другой. И разбил зеркало.

— Тогда кто?

Фил помотал головой.

— Каждый утверждал, что не он. Вот и спрашиваю: разве я виноват? Меня опять всего лишили. Родители, когда узнали об увольнении, отреклись от меня окончательно — для них это была последняя капля. Шерри с детьми стали смотреть на меня по-другому. Я погиб, оказался на дне — и все из-за проклятой охоты за трофеями. Пошел к прежним соседям по общежитию. Фарли со Стивом, конечно, испытывали ко мне благодарность — ведь я тогда взял вину на себя, но теперь-то что они могли сделать? Я уже начал думать: не стоило их прикрывать. Признались бы все пятеро, разделили бы ответственность — университет обошелся бы со мной мягче. Смотрю на них, на своих старых друзей, которые не хотят помочь, — такие богатые, такие успешные…

— В общем, решили проучить.

— Осуждаете? Я, единственный заплативший за тот случай, вдруг стал для них конченым человеком, которого и выручать-то не стоит. «У тебя, — сказали, — богатые родственники — вот их и проси о помощи».

«Фил не мог откреститься от своей семьи, от богатства и положения, — подумала Уэнди. — Пусть даже хотел быть, как его борющиеся за выживание друзья, но те-то всегда понимали разницу».

— О вирусном маркетинге вы узнали в «Клубе отцов».

— Да.

— Видимо, это и навело меня на мысль — как раз искала в Интернете. Фарли раздавили, Стива раздавили, меня — тоже. Даже о Дэне много чего есть. Но о вас, о вашей растрате — ни слова. Почему? Если кто-то хотел избавиться от всех, где записи в блогах о том, как Фил Тернбол воровал у своей фирмы? На самом деле никто вообще ничего не знал. Вы рассказали «Клубу отцов» о своем увольнении, но не раньше, чем мой друг Уин сообщил мне о краже двух миллионов. Потом я съездила в Принстон, однако вы и тут опередили — поведали друзьям об исключении из университета.

— Да.

— Теперь давайте о вашем плане. Сначала нашли девушку, которая сыграла Кинну в случае с Дэном и проститутку в случае с Фарли.

— Именно.

— Где вы ее взяли?

— Обычная продажная девка. Нанял исполнить две роли, ничего сложного. Если говорить о Стиве… полагаете, трудно подбросить наркотики в багажник и намекнуть полиции? А про Дэна…

— Вы меня использовали.

— Ничего личного. Однажды увидел вашу программу и подумал: ого! Если хочешь наказать кого-то — есть ли способ лучше?

— И как вы все устроили?

— А чего тут сложного, Уэнди? Написал то первое письмо от имени тринадцатилетней Эшли из чата «Соушл Тин», потом стал общаться там же от лица Дэна. Когда был у него в гостях, рассовал по дому фотографии, спрятал ноутбук. Проститутка притворилась Кинной, неблагополучной девочкой-подростком. Когда вы предложили моему персонажу «педофилу Дэну», — Фил изобразил пальцами кавычки, — прийти туда-то и тогда-то, Кинна всего лишь назвала ему то же время и место. Дэн явился, а там вы с камерами… — Он пожал плечами.

— Ничего себе.

— Сожалею, что втянул вас. Еще больше — что поползли все эти слухи. Перегнул палку, ошибся. Страшно виноват. Поэтому и пришел — загладить вину.

Уэнди начинало злить его постоянное «не ради себя».

— То есть все это — травлю друзей — вы устроили из мести?

Фил склонил голову и ответил неожиданно:

— Нет.

— Не оправдывайте себя. Вы все потеряли и решили утянуть за собой невиновных.

— О нет. — В его голосе впервые зазвучала злоба. — Еще каких виновных!

— В чем? В том, что случилось с Кристой Стоквелл?

— В другом. Я о другой вине говорю.

— О какой? — поморщилась Уэнди.

— Как вы не понимаете? Фарли ходил по шлюхам. Он страшный бабник, все это знали. Стив пользовался своей врачебной лицензией: нелегально продавал и выписывал рецептурные лекарства. Спросите полицию — там давно за ним следили, только поймать не могли. Я их не подставлял, я их раскрыл.

Замолчали — тяжело, напряженно. Уэнди почувствовала, как ее трясет.

— А при чем здесь Дэн?

Дыхание Фила сбилось.

— Вот затем я и пришел.

— Никак не могу взять в толк. Вы только что сказали: Фил — бабник, Стив — наркоторговец…

— Да.

— Возникает очевидный вопрос: Дэн в самом деле педофил?

— Хотите знать правду?

— Нет. Лучше солгите. Вы его подставили, чтобы свершилось правосудие?

— С Дэном, — медленно проговорил он, — все пошло не так.

— Пожалуйста, скажите наконец прямо — педофил или нет?

Фил посмотрел куда-то влево, собрался с духом и произнес:

— Не знаю.

Такого ответа Уэнди не ожидала.

— То есть как?

— Когда я готовил ему ловушку, сомнений не было. Но теперь не уверен.

У нее голова пошла кругом.

— Я уже ни черта не понимаю. Объясните.

— Если помните, я обращался к Фарли и Стиву. Помочь они не пожелали.

— Помню.

— Тогда я навестил Дэна. — Фил переложил пистолет в другую руку.

— И как?

— Зашел в его жалкий домишко… Зачем я вообще вспомнил о Мерсере? Чем он мог выручить? Денег — ноль, работал с бедными… Так вот, Дэн предложил пива. Я взял. Потом объяснил, что со мной случилось. Он слушал, сочувствовал. А когда я закончил, посмотрел мне в глаза и говорит: очень рад, что я заглянул. Почему, спрашиваю. Оказывается, все эти годы Дэн ходил к Кристе Стоквелл. Я был потрясен. И тут он рассказывает, как было на самом деле.

Уэнди поняла. Догадалась, о чем промолчала Криста Стоквелл.

«Что сказал Дэн, когда пришел в первый раз?»

«Это останется между нами».

Она посмотрела Филу в глаза:

— Пепельницу бросил Дэн.

— Да. Увидел, как я прячусь за кровать. Остальные — Фарли, Стив, Кельвин — выскочили и уже сбегали по лестнице, когда Криста протянула руку к выключателю. Дэн хотел отвлечь ее и бросил пепельницу.

— Попал в зеркало, осколки полетели в лицо…

— Да.

Уэнди вообразила ту сцену, затем представила признание Дэна — и Кристу. Всего лишь студенты, игравшие в охоту за трофеями. Неужели прощение далось так просто? Возможно, Кристе — да.

— Долгие годы вы ничего не знали.

— Не знал. Ведь Дэн обманывал. А теперь объяснил почему. Мол, бедняк, боялся потерять грант и лишиться образования. Мне бы ничем не помог, а себя бы погубил — какой смысл?

— Вот и помалкивал.

— Решил, как остальные: у Тернбола деньги, семья, связи — откупится. Поэтому не сказал ни слова, позволил мне взять на себя вину за то, что натворил сам. Ну понимаете? Не такой уж Дэн невинный. По сути, ответственности на нем больше, чем на других.

Уэнди представила, в какую ярость пришел Фил, узнав, что заплатил за преступление Дэна.

— Но растлителем малолетних-то он не был?

Фил задумался.

— Полагаю, не был. По крайней мере сначала.

Уэнди попробовала раскопать смысл в его словах и тут вспомнила Хейли Макуэйд.

— О Господи. Что ж вы наделали?

— Да, я — конченый человек. Если во мне и было хорошее, то теперь уже нет. Все месть. Месть съедает душу. Не стоило открывать ту дверь.

Уэнди перестала понимать, о какой двери он говорит — о той, в доме шефа студслужбы, или о той, что привела к ненависти и жажде мщения. Вспомнила слова Кристы: «Когда поглощен ненавистью, теряешь все остальное».

Однако они еще не закончили. Оставалось прояснить историю с Хейли Макуэйд.

— Когда Дэн избежал наказания, то есть когда его отпустила судья…

Улыбка на лице Фила напугала ее.

— Продолжайте. Вас интересует Хейли Макуэйд, правда? Хотите знать, при чем тут эта девочка? — Не дождавшись ответа, он произнес: — Ну так вперед — задавайте свой вопрос.

Лицо Фила стало спокойным, почти умиротворенным.

— Да, я навредил им. Но нарушил ли закон? Вряд ли. Нанял девушку, которая соврала о Фарли Парксе и подыграла в деле Дэна. Это преступление? Скорее, мелкий проступок. Представился в чате кем-то другим… А вы разве нет? Говорите, Дэна освободила судья — ну и что? Я не собирался непременно отправлять их всех за решетку. Им полагалось лишь страдать. Так и вышло, согласны?

Фил замолчал.

— С чего бы мне выставлять Дэна убийцей?

— Не знаю.

Он подался вперед и прошептал:

— А я и не выставлял.

Перехватило дыхание. Уэнди попыталась привести мысли в порядок, как-то отмотать их обратно, подумать спокойно. Хейли Макуэйд нашли через три месяца после смерти. Что же выходило: Фил прикончил ее на случай, если Дэна отпустят и тот поймет, кто виноват?

Где логика?

— Я — отец. Я не смог бы убить девочку.

Уэнди начала понимать, какая пропасть лежит между вирусным маркетингом и уничтожением человека, между местью старым приятелям и убийством подростка.

Проясняясь, истина оглушала.

— Вы не могли подбросить айфон в его номер, поскольку не знали, где Дэн. — Голова по-прежнему шла кругом. Уэнди попробовала собрать все воедино, понять, но ответ пришел сам. — Значит, это не вы.

— Именно. — Фил улыбнулся, его лицо вновь стало спокойным. — Вот почему я здесь. Помните? Не ради себя — ради вас. Это мой вам последний подарок.

— Какой подарок? Постойте. Но как тогда ее телефон попал в номер Дэна?

— Сами знаете. Вы переживали, что погубили невинного человека. А это не так. Есть только одно объяснение: айфон все время был у него.

Уэнди ошарашенно взглянула на Фила:

— Дэн убил Хейли?

— Конечно.

Она не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть.

— Теперь вы знаете. А я за все прошу прощения. Не уверен, что смог загладить свою вину перед вами, но очень надеюсь. Как я сказал в самом начале, затем и пришел — помочь вам.

Фил Тернбол поднял руку с пистолетом, закрыл глаза. Его лицо стало почти безмятежным.

— Передайте Шерри: мне жаль.

Уэнди вскинулась, закричала, побежала к нему.

Слишком далеко.

Фил прижал дуло к подбородку снизу и спустил курок.

ГЛАВА 36

Пять дней спустя.

Полиция привела комнату в порядок.

Выяснить, как у Уэнди дела, послушать ее историю приезжали и Уокер, и Тремонт. Она изложила все в мельчайших подробностях. Пресса тоже весьма заинтересовалась. Фарли Паркс выступил с заявлением, где осудил «скорых на суд», но на выборы больше не пошел. Стив Мичиано напрочь отказался от интервью, уведомив, что прекращает врачебную практику и «меняет характер свой деятельности».

Фил Тернбол был прав на их счет.

Жизнь быстро вернулась во вроде бы нормальное русло. «Эн-ти-си» снял все обвинения в проступках сексуального характера, однако ходить на работу стало невыносимо. Вик Гаррет не мог смотреть ей в глаза, все задания поручал через личную помощницу Мэвис — да и задания-то дрянные.

Попс объявил: к выходным тронется в путь. До сих пор он не спешил — присматривал за Уэнди и Чарли, но, как сказал сам: «Я же бродяга, перекати-поле. Не по мне долго сидеть на одном месте». Она понимала. Но Боже, как его будет не хватать.

Поразительное дело — хотя телекомпания признала, что все те слухи в Интернете — ложь, многие касселтонцы так не думали. Уэнди игнорировали в супермаркете, на парковке у школы другие мамаши держались подальше. А на пятый день за два часа до встречи пиар-комитета проекта «Выпускник» позвонила Милли Хановер:

— Ради блага наших детей предлагаю вам оставить свой пост.

Уэнди швырнула трубку. Позади раздались аплодисменты — Чарли.

— Молодец, мам.

— До чего же предвзятая.

Чарли хохотнул.

— Помнишь, я говорил, не хочу на урок здоровья — там пробуждают нездоровый интерес к беспорядочным половым связям?

— Помню.

— Кэсси Хановер тоже пропускает занятия — ее мама считает, что девочку испортят. Самое интересное — прозвище Кэсси: ручных дел мастер. Она шлюха, каких мало.

Уэнди обернулась, посмотрела, как ее долговязый сын шагает к компьютеру, садится, начинает печатать, не сводя глаз с экрана, и произнесла:

— Кстати, о шлюхах…

— М?.. — Он взглянул на мать.

— Тут обо мне ходят слухи — в Интернете, в блогах.

— Мам…

— Что?

— Я, по-твоему, в глухом лесу живу?

— Так ты видел?

— Конечно.

— А почему ничего не сказал?

Продолжая печатать, Чарли пожал плечами.

— Ты должен знать: все это неправда.

— То есть ты не спишь с кем попало ради повышения?

— Не умничай, а?

Он вздохнул:

— Да знаю я, что неправда. Можно было и не говорить.

Уэнди чуть не заплакала.

— А друзья? Друзья не дразнят?

— Нет. — Сын помолчал, а потом прибавил: — Ну, Кларк и Джеймс только спрашивают, как ты насчет ребят помоложе.

Она насупилась.

— Да шучу я.

— Подловил.

— Не кисни. — Чарли снова застучал по клавишам.

Уэнди пошла к двери — пускай занимается своими делами. Главное обсудили. Ответы получены: Фил подставил друзей, Дэн обезумел и убил Хейли. Досадно, что мотив не нашли, но в жизни случается и такое.

На душе было тоскливо и одиноко, уходить не хотелось. Поэтому она спросила:

— Чем занят?

— В «Фейсбуке» сижу.

Тут Уэнди подумала о своем подставном аккаунте на имя Шэрон Хайт, с помощью которого попала в друзья к Керби Сеннету.

— А что за вечеринка «Ред булла»?

Чарли перестал печатать.

— Где ты о ней слышала?

Она напомнила, как связалась с Сеннетом.

— Керби пригласил туда Шэрон.

— Покажи-ка.

Чарли вышел со своей страницы, уступил место, Уэнди села, ввела имя Шэрон Хайт, почти не задумываясь напечатала пароль («Чарли») и отыскала приглашение.

— Идиоты.

— То есть?

— Знаешь про школьную политику нулевой терпимости?

— Да.

— Директор Зекер на этот счет настоящий нацист: увидит, как кто-то пьет, — и прощай участие в спортивной команде и походы на соревнования. А еще напишет в приемную комиссию колледжа — в общем, по полной программе.

— Понимаю.

— А знаешь, какие есть идиоты? Выкладывают в Сеть — вот хоть на «Фейсбук» — фотографии, где пьют.

— Да.

— Ну так вот, кто-то придумал заредбулливать снимки.

— Заредбулливать?

— Угу. Например, идешь на вечеринку, пьешь пиво, а поскольку ты неудачник с низкой самооценкой, думаешь: «Какой я крутой — пусть все видят». Просишь кого-нибудь сфотографировать тебя с пивом, чтобы потом выложить в Сеть и показать своим друзьям — таким же идиотам. А если на снимок наткнется Зекер или его нацистская свита, ты попал. Вот поэтому в «Фотошопе» правят пивные банки на «Ред булл».

— Ты шутишь.

— Нисколько. Все логично, если подумать. Вот смотри. — Чарли склонился над компьютером, щелкнул мышкой — всплыла куча фотографий Керби Сеннета — и начал их перелистывать. — Видишь, сколько раз он сам, его приятели и их телки пили «Ред булл»?

— Не говори «телки».

— Ладно.

Уэнди начала просматривать снимки.

— Чарли…

— Что?

— Ты когда-нибудь ходил на вечеринку «Ред булла»?

— Их поезд едет в Лузер-Сити.

— То есть нет?

— То есть нет.

— А на вечеринку, где подавали алкоголь?

Чарли потер подбородок:

— Да.

— Пил?

— Один раз.

Уэнди снова принялась рассматривать снимки с Керби Сеннетом и его непомерно румяными друзьями с «Ред буллом» в руках. На некоторых фотографиях был заметен монтаж: банка оказывалась то слишком большой, то слишком маленькой, то криво лежала в руке.

— Когда?

— Ну брось. Один раз только. В десятом классе.

Уэнди раздумывала, стоит ли копать глубже, когда увидела снимок, который все перевернул. На переднем плане по центру — Сеннет, за ним, спиной к камере, две девушки. Керби сияет, держит в руке банку «Ред булла». На нем футболка баскетбольной команды «Нью-Йорк Никс» и черная бейсболка. Но не это заставило запнуться и посмотреть на фотографию снова, а диван.

Ярко-желтый диван с голубыми цветами.

Сам по себе снимок ни о чем не говорил, но вспомнились последние слова Фила Тернбола о его «подарке», о том, что ей не придется больше себя казнить за гибель невинного человека. Фил верил в это, Уэнди тоже очень хотела. Дэн — преступник, а значит, все в порядке. Не то что ошиблась — поймала целого убийцу.

Тогда откуда тень сомнения?

Интуиция — та, что намекала: «Зря трогаешь Мерсера» — и беспокойно возилась в подкорке с того момента, когда Уэнди впервые открыла красную дверь и вошла в подставной дом, — последние несколько дней дремала.

Теперь она встрепенулась.

ГЛАВА 37

Перед домом Уилеров стоял грузовик с эмблемой транспортной компании. По небольшому пандусу, проложенному к передней двери, двое грузчиков в темных перчатках и широких кожаных поясах скатывали комод. Один грузчик, словно мантру, повторял: «Тихонько, тихонько». Табличку «Продается» со двора не убрали, хотя подписи «Покупатель найден» нигде не было.

Уэнди пропустила комод, поднялась по пандусу, просунула голову в дверь.

— Есть кто?

— Я тут.

Из гостиной вышла Дженна — тоже в темных перчатках, а еще в голубых джинсах, мешковатой фланелевой рубашке поверх белой футболки — рукава закатаны на запястьях и предусмотрительно обернуты тканью. «Мужнина». Девочки часто надевают старые отцовские сорочки как рабочий халат, а когда вырастают — одежду супруга, если хотят почувствовать его присутствие. Так же и Уэнди — любила ощущать запах своего мужчины.

— Нашли покупателя?

— Пока нет. — Несколько прядей выбились из хвоста на затылке, и Дженна заправила их за ухо. — Но Ноэлю выходить на работу в Цинциннати уже на следующей неделе.

— Быстро.

— Да.

— Видимо, он сразу начал искать место.

Дженна немного замешкалась.

— Наверное.

— Из-за клейма «защитник педофила»?

— Так и есть. — Дженна встала руки в боки. — В чем дело, Уэнди?

— Вы были когда-нибудь в «Роскошных люксовых апартаментах Фредди» в Ньюарке?

— В чем в роскошном?

— Это мотель. Итак?..

— Нет. Нет, конечно.

— Надо же. Я показала администратору вашу фотографию, и он подтвердил: видел. Причем в день убийства Дэна. Более того, вы просили ключ от номера своего бывшего мужа.

Уэнди отчасти блефовала — служащий действительно узнал Дженну Уилер, но не смог точно назвать день, в который та приходила. Парень, не задавая лишних вопросов, выдал ей ключ (кто же во «Фредди» требует документы у красивых женщин?), а вот от какого номера — не помнил.

— Администратор ошибся, — сказала Дженна.

— Лично я сомневаюсь. Что важнее, сомневается полиция.

Женщины стояли, не сводя друг с друга глаз.

— Вот этого и не учел Фил Тернбол, — сообщила Уэнди. — Наверное, слышали о его самоубийстве?

— Да.

— Он решил, что убийца Хейли — Дэн, поскольку других подозреваемых себе не представлял. Дэн скрывался в мотеле, о его убежище никто не знал, следовательно, никто не мог подкинуть айфон. Но Фил забыл о вас. И я забыла.

Дженна стянула кожаные перчатки.

— Это еще ничего не значит.

— Правда?

Тут Уэнди протянула снимок с Керби Сеннетом. Ярко-желтый диван с голубыми цветами, завернутый в полиэтилен и готовый к отправке в Цинциннати, стоял у нее прямо за спиной.

— Дочь рассказывала вам о вечеринках «Ред булла»?

Дженна вернула фотографию, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем следовало.

— Ничего не доказывает.

— Еще как доказывает. Ведь теперь мы знаем правду, верно? Я сообщу полиции, и там уже всерьез возьмутся за детей, раздобудут новые снимки. Мне известно: Керби здесь был. Его отношения с Хейли кончились после крупной ссоры. Наедине он признался, что приходил сюда, в ваш дом, на алкогольную вечеринку в тот самый вечер, когда пропала Хейли. По его словам, тогда заявились только четверо ребят. Теперь полиция надавит на них и все выяснит.

Уэнди снова немного лукавила: это Уокер с Тремонтом заманили Керби на приватную беседу и чем только не грозили, лишь бы его разговорить, но тот рассказал о вечеринке не раньше, чем адвокат добился гарантии неприкосновенности.

Дженна скрестила руки на груди.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Знаете, что меня поражает? Когда исчезла Хейли, ни один из тех ребят даже намеком не помог. С другой стороны, их и было-то немного. Керби потом расспрашивал вашу приемную дочь Аманду. По ее словам, Хейли ушла вскоре после него, не расстроенная. А зная о политике нулевой терпимости, кто бы стал сам говорить о выпивке? Керби боялся, что его прогонят из бейсбольной команды. Другая девочка — что вылетит из списка ожидания Бостонского колледжа, если туда доложит директор Зекер. Вот и молчали, дети это умеют. Тем более, по словам Аманды (а с чего бы им ей не верить?), Хейли покинула вечеринку в хорошем настроении.

— Думаю, вам пора.

— Я как раз собираюсь. Причем в полицию. Там легко восстановят события, детям пообещают неприкосновенность, узнают, как вы в тот вечер ездили в мотель — возможно, просмотрят записи с соседних камер. Поймут, что телефон подбросили вы. Медэксперт еще раз исследует тело Хейли. И вашу ложь разнесут в пух и прах.

Уэнди повернулась к двери.

— Стойте. — Дженна тяжело сглотнула. — Чего вы хотите?

— Правды.

— На вас «жучок»?

— Вы слишком много смотрите телевизор.

— Так есть на вас «жучок»?

— Нет. — Уэнди расставила руки в стороны. — Можете — как это называется? — прощупать.

Вошли грузчики.

— Миссис Уилер, мы займемся детской, хорошо?

— Конечно. — Она посмотрела на Уэнди. — Поговорим на заднем дворе. — И провела гостью через дом, раздвинув стеклянные двери.

В бассейне одиноко плавал синий надувной матрас. Дженна недолго посозерцала его и начала оглядывать все остальное, словно прицениваясь.

— Это был несчастный случай. Я расскажу. Искренне надеюсь, что вы поймете. Ведь вы тоже мать.

У Уэнди похолодело сердце.

— Аманду не очень любят. Обычно говорят: подумаешь, можно найти себе увлечение или дружить с такими же непопулярными. Но с ней иначе — ее часто дразнили, никогда не приглашали на вечеринки, а когда я начала защищать Дэна, все стало только хуже. Впрочем, мой поступок вряд ли сыграл большую роль. Аманда из чувствительных — запиралась у себя, плакала. Мы с Ноэлем не знали, как быть.

Дженна замолчала.

— И решили устроить вечеринку, — подытожила Уэнди.

— Да. Если без подробностей, то идея подвернулась очень кстати. Знаете, что в ту неделю старшеклассники ездили в Бронкс? Отыскали место, где наливают несовершеннолетним. Спросите у Чарли.

— Вы моего сына не впутывайте.

Дженна подняла руки в притворном страхе:

— Ладно-ладно. Но это правда. Они все ходили в тот клуб, напивались, а потом ехали домой. За рулем. Вот мы с Ноэлем и придумали: устроим что-нибудь здесь, оставим пиво, а сами засядем наверху и мешать не будем. То есть не получится так, словно мы их подталкиваем. Но вы тоже ходили в школу и понимаете — дети пьют. Мы решили: уж лучше под присмотром.

Уэнди вспомнила встречу проекта «Выпускник», кампанию «Не в нашем доме» против родителей, которые устраивают такие вечеринки. «Меры безопасности массового поражения», — сказал тогда сидевший рядом.

— Хейли Макуэйд, надо полагать, присутствовала.

Дженна кивнула.

— Она не очень-то любила Аманду, к нам практически не заглядывала. А в тот вечер пришла, видимо, ради спиртного. Хейли была расстроена — страшно переживала, что не попала в Виргинский университет, да еще поссорилась с Керби. Кстати, потому он рано и ушел.

Дженна замолчала, снова начала разглядывать бассейн.

— Так что же случилось? — спросила Уэнди.

— Хейли умерла.

Как же просто она это сказала.

На лестнице грохнуло, ругнулся грузчик. Уэнди и Дженна стояли рядом. На них светило солнце. Дворик притих, словно затаившись.

— Выпила слишком много. Передозировка алкоголем. Хейли же маленькая. Нашла в шкафу запечатанную бутылку виски — и всю до дна. А Аманда решила: просто в отключке.

— В «Скорую» не звонили?

— Нет. Ноэль сам доктор. Все перепробовал, лишь бы оживить бедняжку. Но было поздно. — Дженна наконец отвела взгляд от воды и умоляюще посмотрела на Уэнди. — Поставьте себя на наше место — ну хоть на секунду. Девочка умерла. Ее бы уже ничто не спасло.

— Умерла — значит умерла. — Повторила Уэнди слова, которые в прошлый раз Дженна сказала о своем бывшем муже.

— Зря язвите. Хейли скончалась. Произошло страшное, однако вернуть ее мы уже не могли. Стояли над телом. Ноэль делал и делал искусственное дыхание, массаж сердца — бесполезно. Подумайте сами — вы журналистка, наверняка снимали репортажи о таких вечеринках.

— Снимала.

— Тогда знаете, что родителей отправляют в тюрьму, да?

— Да, по статье «Непредумышленное убийство».

— Но ведь это несчастный случай, неужели не ясно? Перепила. Такое случается.

— Четыре тысячи раз в год. — Уэнди вспомнился уполномоченный по безопасности Пекора с его статистикой.

— Вот лежит Хейли. Мертвая. А мы не знаем, что делать. Позвоним в полицию — попадем за решетку. Расследование проведут — моргнуть не успеем. И всему конец.

— В тюрьме, зато живые.

— А толку? Она уже скончалась. Можно загубить наши жизни, но ее это не воскресит. Мы дрожали от страха. Не поймите неправильно — чувствовали себя ужасно из-за того, что произошло с Хейли. Но как поможешь мертвому? Мы боялись, понимаете?

— Понимаю, — кивнула Уэнди.

— Вот поставьте себя на наше место. Еще немного — и вашей семье капут. Как вы поступите?

— Я-то? Закопаю тело в парке.

Дженна умолкла.

— Не смешно.

— Но ведь вы именно так и поступили?

— Представьте: ваш дом, сидите у себя в комнате, приходит Чарли, ведет вниз, а там — его друг. Мертвый. Которого вы не заставляли пить, спиртное в рот не вливали. Но сядете за это в тюрьму. Или Чарли сядет. Надо защищать семью. Ваши действия?

Теперь промолчала Уэнди.

— Да, растерялись. Да, запаниковали. Мы с Ноэлем уложили тело в багажник. Понимаю, звучит дико. А позвоним в полицию — нам конец. И девочка от этого не воскреснет — так я себя уговаривала. Да я бы отдала свою жизнь, лишь бы вернуть ее! Но разве такое возможно?

— Значит, закопали Хейли в лесу?

— Сначала хотели иначе: отвезти в соседний город — в Ирвингтон, например, ну и… оставить там, где быстро найдут. Затем сообразили: при вскрытии обнаружат алкоголь, и полиция нас вычислит. То есть надо прятать. Я ужасно мучалась — из-за Хейли, из-за Тэда с Маршей, которые ничего не знают… Но что оставалось? А потом, когда возникла версия о побеге… Не сомневаться в смерти своего ребенка — разве так не лучше? — Ответа она не получила. — Уэнди?..

— Предлагали мне встать на ваше место?

— Да.

— А я поставила себя на место Тэда и Марши. Вы в самом деле рассчитывали, что Макуэйды не узнают правду? Вот дочь есть — и вот ее нет, а им, по-вашему, до конца жизни бегать к двери на каждый стук и вздрагивать от телефонных звонков?

— То есть лучше наверняка знать о смерти?

Уэнди даже не стала отвечать.

— Поймите, мы тоже жили как над пропастью. Кто-то постучит или позвонит — сразу думаем: полиция.

— Ух. Как мне вас жаль.

— Я не ради сочувствия рассказываю. Я хочу объяснить, что произошло потом.

— Думаю, и так понятно. Вы ближайшая родственница Дэна. Тут приходит полиция и сообщает о его смерти — вот так совпадение, правда?

Дженна опустила глаза, плотнее закутала себя в полы фланелевой рубашки, словно искала в них защиты, и показалась Уэнди еще меньше.

— Я любила его. Эта новость меня уничтожила.

— И все-таки умер — значит умер. Сами сказали. Дэна заклеймили педофилом, а с ваших же слов, возвращение доброго имени его не волновало — в загробную жизнь он не верил.

— Это правда.

— По отчетам, Дэн звонил лишь вам и своему адвокату Флэру Хикори. А доверял только вам. Вы знали, где он, и все еще хранили айфон Хейли. Так почему нет? Почему не свалить на мертвеца?

— Это уже не причинило бы ему вреда, как вы не понимаете?

В ее словах была хоть и жуткая, но правда: мертвому не повредишь.

— В «Гугл-Земле» в айфоне вы пометили заповедник «Рингвуд» — еще одна зацепка. Зачем он Хейли, если Дэн закопал ее там? Непонятно. Единственное объяснение, какое я нашла: убийца хотел, чтобы тело обнаружили.

— Не убийца. Произошел несчастный случай.

— Эти тонкости меня сейчас не интересуют. Зачем вы пометили заповедник на карте?

— Думайте как угодно, но я не чудовище. Я видела Тэда и Маршу, их муки, понимала, как выматывает неизвестность.

— То есть поступили так ради них?

Дженна взглянула на Уэнди:

— Я желала им хоть какого-то успокоения, а девочке — нормальных похорон.

— Очень благородно.

— Этот ваш сарказм…

— Чем-то не нравится?

— Вы им себя прикрываете. Мы совершили ужасное. Но вы как мать отчасти с нами согласны: ради защиты детей надо делать то, что надо.

— Мертвых девочек в лесу не хоронят.

— Нет? И вы бы не стали? Ни при каких обстоятельствах? А если бы на кону стояла жизнь Чарли? Я знаю, вы потеряли мужа. Однако представьте: его хотят посадить в тюрьму за несчастный случай. Как бы вы поступили?

— Уж не закапывала бы ее под деревом.

— И все-таки ответьте. Я хочу знать.

Уэнди промолчала, но на секунду позволила себе вообразить: Джон жив, в комнату входит Чарли, на полу лежит мертвая девушка. Нет, не обязана она представлять, как повела бы себя, нет причины погружаться так глубоко.

— Ее смерть — несчастный случай, — негромко повторила Дженна.

— Я знаю.

— Понимаете, почему мы сделали то, что сделали? Я не прошу с нами соглашаться. Но вы хотя бы понимаете?

— До некоторой степени.

Дженна подняла заплаканные глаза:

— Как вы поступите дальше?

— А вы бы на моем месте?..

— Оставила бы все как есть. — Дженна взяла гостью за руку. — Пожалуйста, умоляю — оставьте как есть.

Уэнди задумалась. Она пришла сюда совсем с другими чувствами — неужели мнение изменилось? Снова представила: Джон жив, входит Чарли, на полу — мертвая девушка.

— Уэнди!

— Я не судья и не присяжные. — В памяти всплыл Эд Грейсон с его поступком. — Не мне вас наказывать. Но и не мне прощать.

— Что это значит?

— Простите, Дженна.

Та отступила.

— Ничего вы не докажете. Я стану отрицать, что мы вообще разговаривали.

— Попробуйте. Только вряд ли это поможет.

— Почему? Ваше слово против моего.

— Нет. — Уэнди махнула в сторону ворот. Из-за угла вывернул Фрэнк Тремонт с двумя полицейскими. — Я соврала, — сказала она, приоткрыв рубашку. — «Жучок» на мне есть.

ГЛАВА 38

Вечером, когда все закончилось, она сидела на веранде. Чарли в своей комнате наверху стучал по клавишам компьютера. Вышел Попс, встал возле ее кресла, держа в руках бутылку пива. Уэнди потягивала белое вино. Оба начали разглядывать звезды.

— Я готов ехать.

— Какое «готов» после пива?

— Да я только одну.

— Не важно.

Он сел.

— Все равно сперва надо поговорить.

Уэнди сделала глоток. Так странно: спиртное убило ее мужа, убило Хейли Макуэйд. Однако же вот — выпивают ясным прохладным весенним вечером. В другой раз на трезвую голову она, возможно, попробовала бы разыскать в этом глубокий смысл.

— О чем?

— Я приезжал в Нью-Джерси не только посмотреть, как вы тут.

— Тогда зачем?

— Мне пришло письмо от Арианы Насбро.

Уэнди молча уставилась на него.

— Я встречался с ней на этой неделе. Несколько раз.

— И?..

— И решил простить. Отпущу, не стану больше цепляться. Джон бы одобрил. Если в нас нет сострадания, то что есть?

Уэнди промолчала, вспомнив Кристу Стоквелл, которая простила причинивших ей боль ребят-студентов. Она сказала тогда: «На ненависть уходит столько сил — вцепишься в нее и упустишь более важное». Фил Тернбол дорого заплатил за этот урок. Месть, ненависть — цепляешься за них и рискуешь упустить главное.

С другой стороны, Ариана Насбро — не студентка, учинившая безобидный розыгрыш. Это человек, который пьяным сел за руль, причем не в первый раз, и убил Джона. Но мысль о Дэне не отпускала: будь он жив, простил бы? Можно ли вообще сравнивать их ситуации? А если можно — что с того?

— Извини. Не могу ее простить.

— Я и не прошу. Уважаю твои чувства, но и ты уважай мое решение. Сумеешь?

Уэнди поразмыслила.

— Вроде бы да.

Некоторое время они молчали; слов не требовалось.

— Я жду, — сказала Уэнди.

— Чего?

— Что насчет Чарли?

— То есть?

— Ты объяснил ему, зачем вернулся?

— В этом доме решаешь ты. — Попс встал, отправился укладывать последние вещи, а через час уехал.

Включили телевизор. Уэнди недолго посидела рядом с сыном, глядя на мерцающий экран, потом сходила на кухню и вернулась, протягивая конверт.

— Что это? — спросил Чарли.

— Тебе письмо. От Арианы Насбро. Читай. Захочешь поговорить — я наверху.

Она приготовилась ко сну, но дверь не закрыла, стала ждать. Вскоре услышала шаги на лестнице, обхватила себя руками. Чарли заглянул в комнату.

— Я — спать.

— Ты в порядке?

— В полном. Сейчас говорить не хочу, ладно? Мне надо подумать.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, Чарли.

Два дня спустя перед матчем окружного чемпионата по лакроссу — встречались женские команды риджвудской и касселтонской школ — на поле устроили памятную церемонию. Во время минуты молчания на табло вспыхнула надпись: «Парк Хейли Макуэйд».

Тэд с Маршей, естественно, пришли. Их дети — теперь лишь двое, Патрисия и Райан, — стояли рядом. У Уэнди, которая наблюдала издалека, разрывалось сердце. Под именем Хейли возникла новая строчка: «Не в нашем доме», — напоминавшая родителям не устраивать у себя вечеринок со спиртным. Марша тут же отвела глаза от табло, стала рассматривать толпу, заметила Уэнди, слегка кивнула. Та ответила тем же. Вот и все.

Когда началась игра, Уэнди зашагала прочь со стадиона. Поодаль стоял уже вышедший на пенсию следователь Фрэнк Тремонт — в том же жеваном костюме, что и на похоронах.

Уокер, явившийся на церемонию в полном обмундировании и при оружии, беседовал с Мишель Файслер, которая делала репортаж для «Эн-ти-си». Она заметила Уэнди и отошла, оставив ее наедине с шерифом. Тот стал неловко переминаться с ноги на ногу и спросил:

— Как вы?

— Хорошо. А Дэн Мерсер ни при чем.

— Да.

— Эд Грейсон убил невинного человека.

— Знаю.

— Этого нельзя так оставить. Его надо отдать под суд.

— Даже если он считал Мерсера педофилом?

— Даже «если».

Уокер промолчал.

— Вы слышите меня?

— Конечно. Сделаю все возможное.

Шериф не прибавил «но» — незачем. Уэнди изо всех сил восстанавливала доброе имя Мерсера, но это мало кого волновало; в конце концов, умер — значит умер. Она взглянула на Мишель, которая наблюдала за толпой, делая пометки в том самом блокнотике, и кое о чем вспомнила.

— Послушайте, что вы тогда говорили о порядке событий?

— Он у вас перепутан.

— Точно. Эд Грейсон сначала стрелял в своего шурина Лемэйна, а потом в Мерсера.

— Да. По-моему, это ничего не меняет, — сказала Мишель.

Уэнди задумалась, теперь никуда не спеша.

Это меняло все.

Она взглянула на Уокера, заметила пистолет в кобуре и на мгновение замерла.

Шериф поймал ее взгляд:

— В чем дело?

— Сколько пуль вы нашли на стоянке трейлеров?

— Прошу прощения?

— Криминалисты прочесали стоянку, где убили Дэна Мерсера, так?

— Само собой.

— Сколько пуль они отыскали?

— Одну. В шлакоблоке.

— Ту, которая проделала дыру в стене трейлера?

— Да. А в чем дело?

Она зашагала к парковке.

— Постойте! Что происходит?

Уэнди не ответила. Дошла до своей машины, осмотрела — ничего: ни вмятины, ни царапины, — зажала ладонью рот и еле сдержала крик.

Эд Грейсон, который выпалывал сорняки на заднем дворе своего дома, испугался ее внезапного появления.

— Уэнди?

— Кто бы ни убил Дэна, он стрелял по моей машине.

— Что?

— Вы меткий — так все говорят. Я видела, как вы прицелились в мою машину и несколько раз выстрелили. Но на ней ни следа. Более того, нашли лишь одну пулю — первую, которая пробила стену, — в самом заметном месте.

Эд, сидевший у грядки, посмотрел на нее снизу вверх:

— Вы о чем?

— Как мог снайпер промазать по Дэну с такого близкого расстояния? Как мог не попасть по машине? По земле как он мог не попасть, черт возьми? Да никак. Это все обман.

— Уэнди…

— Да?

— Забудьте вы уже.

— Ни за что. Смерть Дэна пока на моей совести.

Эд промолчал.

— Если подумать, вышел парадокс. Там, в трейлере, я застала Дэна в синяках. Копы подумали: какая Эстер Кримстайн хитрая — с помощью моего же заявления о том, что вы его поколотили, объяснила, как кровь Мерсера оказалась в вашей машине. Одного полицейские не поняли: она говорила правду. Вы отыскали Дэна и попробовали выбить из него правду. Только он не признался, да?

— Да, — подтвердил Эд. — Не признался.

— Мало того, вы начали ему верить. Поняли, что он, возможно, не виноват.

— Не исключено.

— Ну а теперь подскажите: вернулись домой — и? Надавили на Э-Джея?

— Бросьте, Уэнди.

— Нет уж. Сами знаете, не брошу. Э-Джей сказал правду? Его фотографировал дядя?

— Нет.

— Тогда кто?

— Моя жена, понятно? Увидела на мне кровь, объяснила, в чем дело: снимал ее брат. Умоляла забыть — мол, Э-Джей уже справился, а Лемэйн обратился за помощью.

— Но вы не собирались это так оставлять.

— Нет. Но и сына не заставил бы давать показания против собственного дяди.

— Поэтому прострелили шурину колени.

— Я не буду отвечать на такой вопрос.

— Не важно. Мы оба знаем правду. И что потом? Звонили Дэну, просили прощения, да?

Эд промолчал. Тогда Уэнди продолжила:

— Судья закрыла дело, но это не имеет значения. Моя передача разрушила ему жизнь. Даже теперь, после того как я публично оправдала Дэна, люди считают его педофилом. Нет дыма без огня, так? Мерсеру не оставили шансов, его загнали и раздавили. Себя вы, наверное, тоже немного винили — преследовали же. Захотели все исправить.

— Уэнди, забудьте.

— И не просто исправить. Вы судебный пристав, а как раз эти ребята занимаются программой защиты свидетелей, верно? Вы умеете сделать так, чтобы человек исчез.

Эд Грейсон не ответил.

— Значит, решение простое: инсценировать его смерть. Ни найти другое тело, ни составить фальшивый полицейский отчет, как это обычно делается, не вышло. А если нет тела, нужен надежный очевидец — из тех, кто никогда не встал бы на сторону Мерсера. То есть я. Вы отмерили правильное количество улик — убедить полицию в моей правоте их хватило (пуля, кровь, человек, видевший, как вы выносили ковер, ваша машина на месте преступления, джи-пи-эс на моей, даже та поездка на стрельбище), а обвинить вас — нет. В пистолете был один боевой патрон — его вы всадили в стену. Остальные — холостые. Видимо, Дэн дал вам образец крови или специально порезался — отсюда ее следы. Хотя нет, еще хитрее: вы подыскали такую стоянку трейлеров, где не ловят мобильные. То есть свидетелю пришлось бы сначала отъехать подальше, а вам хватило бы времени увести Дэна. А вот когда в мотеле нашли айфон, занервничали, правда? Потому и явились в заповедник. Потому и хотели знать подробности. Пусть недолго, но испугались: вдруг своими руками помогли бежать настоящему убийце?

Уэнди ждала ответа. Эд смотрел на нее изучающе.

— Сказки сказочные.

— Я ничего не могу доказать…

— Конечно. Потому что это чушь. — Он почти улыбался. — Или вы рассчитывали и меня провести с помощью «жучка»?

— Нет на мне «жучков».

Эд лишь покачал головой и зашагал к дому, Уэнди — следом.

— Как вы не понимаете? Ничего я не хочу доказывать.

— Тогда зачем приехали?

В ее глазах стояли слезы.

— Я в ответе за то, что с ним произошло. Я погубила его той своей передачей. Из-за меня все считают его педофилом.

— Пожалуй.

— Если вы убили Мерсера, вина на мне. Навсегда. Ничего не исправить. Но если вдруг — только допустим! — вы помогли ему сбежать, то с ним все нормально. Возможно, Дэн сумел бы понять и… — Уэнди умолкла.

Они уже были в доме.

— И?..

Слова не шли, слезы лились градом.

— И что? Что?

— И даже, возможно, простить.

Эд Грейсон поднял телефонную трубку, набрал длинный номер, произнес нечто вроде пароля, дождался щелчка и протянул аппарат Уэнди.

ЭПИЛОГ

— Господин Дэн!

Живу я в палатке, тут же, по программе «Литуорлд»,[26] учу ребятишек чтению.

— Что?

— Рация. Вас.

В деревне нет телефона. Связь с этой частью ангольской провинции Кабинда только по рации. Давно, еще после Принстона, я служил тут неподалеку в Корпусе мира. Вы ведь слышали пословицу: «Когда закрывается одна дверь, где-то открывается другая»? Так вот, когда я открыл красную дверь, то и подумать не мог, что распахнется еще одна.

Спас меня Эд Грейсон. У него есть подруга, Тереза Коллинз, которая давно уже работает в такой же деревне по ту сторону гор. Правда известна лишь им двоим. Для остальных Дэн Мерсер мертв.

Где-то так оно и есть.

Я уже говорил: жизнь Дэна Мерсера кончилась. Началась жизнь Дэна Мейера — не очень большая перемена, но ее хватило. Удивительно — особой тоски по прошлому нет. Нечто происшедшее тогда (может, дело в жестокости приемной семьи, может, в том, что я сотворил с Кристой Стоквелл, или в том, что позволил Филу Тернболу взять всю вину на себя) сделало эту работу моим призванием. Скажете: во искупление — и, наверное, не ошибетесь. Только, по-моему, такое передается с генами — есть же дар лечить людей, ловить рыбу, бросать мяч в корзину.

Со своим я долго боролся. Стал мужем Дженны. Увы, как говорил в самом начале, моя судьба — быть одному. Теперь я ее принял. На самом-то деле… избитые слова, конечно, но когда видишь улыбки этих детей, ты не одинок.

Я не оглядываюсь. Все считают Дэна Мерсера педофилом — ну и пусть. Интернета у нас тут нет, как дела дома узнать не могу. Да и вряд ли захочу. Скучаю по Дженне и Ноэлю, по детям. Но это ничего. Рассказать бы ей правду — Дженна единственная, кто станет искренне меня оплакивать.

Не знаю. Может, когда-нибудь.

Беру приемник. Я тут недавно, мне еще ни разу не звонили. Номер есть лишь у Терезы Коллинз и Эда Грейсона, поэтому удивляюсь, слыша знакомый голос:

— Простите меня.

Мне бы ненавидеть даже саму ее интонацию, злиться… Однако же нет — улыбаюсь. В каком-то смысле именно она сделала меня в итоге счастливее, чем я когда-либо был.

Говорит торопливо, плачет, объясняется… Слушаю вполуха — ничего не хочу знать. Уэнди позвонила ради трех моих слов. Жду. Наконец она умолкает, и я с невероятным облегчением произношу:

— Я вас прощаю.

Примечания

1

Ассоциация самых престижных университетов США. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Игра, в которой команды забивают мяч в ворота соперников с помощью кросса — особого сачка, напоминающего одновременно клюшку и ракетку.

3

Имеется в виду Владзи Валентино Либераче (1919–1987) — американский пианист и шоумен, знаменитый, помимо прочего, эпатажными костюмами.

4

Харви Фирстайн (р. 1954) — американский сценарист и актер, активист гей-движения.

5

Имеются в виду конкурсы, во время которых читаются стихи, как правило, на остросоциальные темы, при этом часто важнее подача, чем содержание, и поэты пользуются любыми выразительными средствами.

6

Синди Шерман (р. 1954) — известная американская фотограф и режиссер.

7

Итальянский сандвич.

8

Сеть продуктовых магазинов.

9

Частный университет в Северной Каролине.

10

Эта шестилетняя участница детского конкурса красоты была убита в 1996 г. Громкое дело осталось нераскрытым.

11

Имеется в виду традиционное гавайское платье — длинное, свободное и, как правило, пестрое.

12

Боковой нападающий в американском футболе.

13

«Хутерс» — сеть ресторанов, известная официантками модельной внешности, которые работают в откровенных нарядах.

14

Ванилла Айс (р. 1967) — американский рэппер.

15

Здесь: яичница (исп.).

16

Американский актер и рестлер, известный в том числе любовью к массивным золотым украшениям.

17

Имеется в виду сурвивалист — человек, активно готовящий себя к ожидаемым им стихийным бедствиям и техногенным катастрофам.

18

Интернет-аукцион.

19

Это общество основано в Йельском университете в 1832 г. В него приглашают самых выдающихся студентов.

20

Подростковый интернет-сайт.

21

Героиня «черной» кинокомедии «Семейка Адамс».

22

Знаменитые американские ведущие и журналисты середины — второй половины XX века.

23

Известная команда по американскому футболу.

24

МБ — Майрон Болитар, в прошлом знаменитый баскетболист, владелец агентства — представителя спортивных знаменитостей. Как и Уиндзор Хорн Локвуд-третий — персонаж нескольких книг Харлана Кобена.

25

Бернард Мэдофф (р. 1938), бывший глава фондовой биржи NASDAQ. В 2009-м осужден за создание финансовой пирамиды — одной из крупнейших в истории.

26

Американская некоммерческая организация, занимающаяся обучением африканских детей письму и чтению.

Content

Харлан Кобен
ЛОВУШКА

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ЭПИЛОГ

Примечания