Джеймс Лео Херлихай

Полуночный ковбой

Часть I

ГЛАВА 1

В новых сапогах Джо Бак подрос до шести футов и одного дюйма. Жизнь прекрасна! Шагая из магазина в Хьюстоне, он почувствовал в себе силу, о которой раньше и не подозревал. Теперь благодаря ей мир ощущался по-новому. Сила играла в мускулах ног, заставляя совершенно иначе смотреть на прохожих. Мир лежал где-то внизу, Джо стоял на вершине. Прекрасный, диковинный зверь держал дистанцию между ним и окружающими. Этим зверем был он сам — Джо Бак. Он был силен. Он ликовал. Он был готов.

— Я готов, — сказал он себе и удивился, — что же это значит?

Джо думать не любил — это его утомляло. Думать было легче, уставившись в зеркало. Он пошарил глазами в поисках чего-нибудь подходящего. Поблизости оказалась витрина магазина. «Клик-клак, клик-клак» — цокали сапожки по бетонной мостовой, а Джо слышалось «си-ла», «си-ла».

Он подошел к витрине и увидел чужого и в то же время знакомого парня — широкоплечего, невозмутимого, красивого и нарядного.

— Я — это ты, — сказал он тихонько отражению. — Вот здорово! Ну и расфуфырился же ты! К чему бы?

И тут он вспомнил.

* * *

В убогой гостинице без названия, где ему пришлось остановиться, Джо сразу понял: это захолустье — не место для такой шикарной и сильной личности.

Он взбежал на третий этаж, прыгая через две ступеньки, и заторопился в свой номер в конце коридора. Там лежал большой коричневый пакет. Джо развернул его и положил на кровать чемодан из черно-белой лошадиной шкуры.

Сложив руки на груди, он отступил на шаг, смотрел на чемодан, покачивая головой от избытка чувств, и наглядеться не мог. Мягкая кожа казалась живой, а само изделие — творением рук Божьих, а не человеческих. Джо проверил, чистые ли у него ладони, и смахнул с чемодана несуществующую пылинку, а точнее — отмел саму возможность ее появления.

Он принялся раскладывать сокровища, приобретенные за последний месяц: шесть новехоньких ковбойских рубашек, новые черные вельветовые брюки, новое белье, носки (шесть пар, еще в целлофановых упаковках), два шейных шелковых платка и серебряное мексиканское кольцо для них, транзистор, который без помех брал даже Мехико, новую электробритву, четыре пачки сигарет «Кэмэл», жевательную фруктовую резинку и туалетные принадлежности. Были в чемодане и пачка старых писем, и другие вещи.

Потом он принял душ и вернулся в комнату — экипироваться в дорогу.

Он побрился новой бритвой, тщательно почистил ее, прежде чем положить на место; протер лицо, подмышки и промежность душистой водой; щедро смазал бриолином каштановые волосы, отчего они еще больше потемнели; освежил рот пластинкой жвачки; натер сапоги особой жидкостью для блеска; надел новую рубашку за семь долларов — черную, украшенную белой вышивкой, — она обтянула его стройный широкоплечий торс, словно вторая кожа; завязал на шее синий шелковый платок; с намеренной небрежностью заправил отвороты брюк в заблестевшие сапоги так, чтобы были видны сверкающие бляшки на голенищах; и, наконец, облачился в спортивную замшевую куртку кремового цвета, нежную и мягкую, словно девичья щека. Настала пора оценить конечный результат. Пока Джо колдовал над собой, он сознательно отказывался от удовольствия лицезреть свою персону целиком. Он позволял себе глядеть только на лицо, когда брился, или на голову, когда причесывался, ибо не желал лишаться радости посмотреть на законченный шедевр. В нем было что-то от матери, готовящей ребенка к встрече с некоей важной особой, от которой зависит судьба дитяти. Теперь же, когда пришла пора оценить дело рук своих, Джо Бак повернулся спиной к зеркалу, повертел плечами, чтобы расправить складки, сделал несколько глубоких вдохов, пару раз присел и похрустел суставами. Потом он принял позу, которую считал привлекательной (она и в самом деле ему шла) — ссутулился и выставил ногу вперед.

Воображение нарисовало ему образ хорошенькой девушки с огромными глазами. Джо подарил видению снисходительную усмешку, сунул в рот «Кэмэл», прикурил, а большие пальцы заткнул за ковбойский ремень, низко сидящий на бедрах.

Теперь, готовый полюбоваться собой, он так резко обернулся к зеркалу, словно кто-то из Зазеркалья неожиданно крикнул: «Джо Бак!»

То, что Джо увидел, ему очень понравилось. Он удивился и обрадовался, усмотрев в засиженном мухами гостиничном зеркале лихого смуглого чертушку — берегись, да и только!

На кровати лежал великолепный чемодан, а в заднем кармане брюк покоились сложенные вдвое купюры — двести двадцать четыре доллара. Никогда в жизни он не имел столько денег сразу. Все принадлежало ему: сапоги, облегавшие ноги, мускулы, покорные воле хозяина, красота и сила, здоровье и молодость. Он купил билет в дорогу к собственному блестящему будущему. Его переполняло счастье. А ведь еще вчера из зеркала на него глядел мрачный, потрепанный, одинокий парень, вечно недовольный жизнью. Но теперь тот парень исчез, сгинул без следа, и Джо видел перед собой нового человека. Больше он не мог выносить своего великолепия, оно давило его.

Он почувствовал — еще секунда упоения собственным взлетом, ощущения полноты бытия, и он разрыдается и испортит весь вид.

И потому Джо собрал свое добро и рванул из гостиницы навстречу своему счастью.

* * *

Часы над дверью кафе «Солнечный луч» показывали без двадцати семь. На циферблате, сделанном в форме огромного желтого солнца, красовалась надпись: «Самое время закусить».

Джо приближался к кафе, а в голове его разыгрывалась следующая сцена.

Он входит в зал. Красномордый хозяин кафе в сером костюме, обсыпанном перхотью, стоит у двери, держа в руке карманные часы, и тычет пальцем в Джо: «Ты должен быть здесь в четыре утра, забыл?» Посетители прекращают есть и смотрят на них. Джо Бак берет красномордого за ухо и ведет мимо изумленных едоков на кухню. Повар, официанты, мойщики прекращают работать, они видят, как Джо припер хозяина к посудомоечной машине. Джо не спеша зажигает сигарету и ставит ногу в блестящем сапоге на корзину с грязными тарелками.

Затем, выпуская клуб дыма, произносит: «Интересная штука эта посудомоечная машина. Давненько она меня занимает. Любопытно, сумеет ли она отполировать тебе задницу? Ну-ка, нагнись». Красномордый отбивается: «Чего? Нагнуться? Ты что, псих?»

Джо кидает на него убийственно-спокойный взгляд из-под темных бровей: «Ты назвал меня психом?» «Нет-нет, я только хотел сказать…» «Нагнись», — говорит Джо. Хозяин нагибается. Джо замечает бумажник, торчащий из заднего кармана. «Пожалуй, я возьму свой заработок, — сообщает Джо, доставая деньги, — плюс маленькую надбавку за вредность». Он кладет внушительную пачку денег в карман и покидает кафе. Посетители ошеломленно глядят на него во все глаза. Никто не осмеливается броситься в погоню за Джо или преградить ему путь. А красномордый, перепуганный до полусмерти, не в состоянии разогнуться еще несколько дней после отъезда ковбоя.

Так тешил свое воображение Джо. А вот что случилось на самом деле.

Он прощелкал подковками через улицу, толкнул вращающуюся дверь кафе, пронес себя в новом качестве мимо столов к служебному входу. Там кончалось царство свежего воздуха и начинались владения жары и пара. Миновав еще одну дверь, он прошел на мойку. Негр средних лет заставлял поднос грязными тарелками. Джо подождал, пока тот поставит полный поднос на ленту транспортера посудомоечной машины. Негр улыбнулся Джо и кивком указал на громоздящиеся на полу проволочные корзины, заполненные тарелками.

— Видал, сколько дерьма? А?

Джо подошел к официанту и закурил.

— Слышь, я тут на Восток решил податься.

Негр посмотрел на чемодан Джо.

— Выходит, не на работу пришел?

— Нет, попрощаться. В общем, рву в Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк?

— Ну да, не врубился, что ли? Вот думал попрощаться, зашел напоследок.

Дверь распахнулась, на пороге возникла полная женщина с лицом в пятнах и закричала во все горло:

— Чашки давай!

Затем дверь снова закрылась. Негр протянул Джо руку.

— Ну, счастливо.

Джо подал свою и на мгновенье почувствовал, что не хочет прерывать рукопожатие. Он чувствовал необъяснимое желание надеть фартук и приняться за работу. Но об этом и речи быть не могло.

— Да какого черта я тут торчал, верно?

— Верно, — отозвался негр, смотря на свою ладонь, которую сжимал Джо. — Ну и что ты собираешься делать в Нью-Йорке?

— По бабам пойду, — ответил Джо. — По тамошним бабам. В Нью-Йорке их много и, говорят, они за это платят.

— За что платят? — Негр, наконец, освободил руку.

— Мужики там, — сказал Джо, — почти сплошь гомосеки. Так что женщинам приходится покупать то, что они хотят. Они и рады заплатить за это самое, потому что только так и могут это получить.

Негр помотал головой.

— Ну и бардак же там, если не врешь! — Он достал пустой поднос и начал ставить на него чашки.

— Точно, бардак. А мне оттуда денежки закапают. Верно я говорю?

— Почем я знаю? Да и откуда мне знать…

— Как не знаешь? Я же тебе все объяснил.

— Объяснить-то объяснил, да кто его знает…

— И все равно тут ошиваться без толку. Такой парень, как я, нигде не пропадет. Верно?

— Может, и так. Но все равно, удачи тебе.

Неожиданно для себя Джо обнял негра и срывающимся голосом проговорил:

— Спасибо тебе, папаша. Счастливо оставаться.

Он сказал это так, как будто негр был и вправду его отцом.

* * *

Подошел автобус, и Джо влез внутрь. С автобусной станции доносились звуки музыкального автомата. Певица нежным, грудным голосом пела песню «Колесо фортуны крутится, крутится, крутится».

Джо казалось, что певица понимает его и желает удачи в пути на Восток.

Он криво улыбнулся, блеснув зубами, и пошел по проходу. Улыбка не сходила с лица, его переполняли чудесные предчувствия, которые он не смог бы выразить словами. Бывают моменты, когда ощущаешь власть над миром, над всем, что тебя окружает. Щелк — и все крутится в нужном направлении: музыкальный ящик выдает песню под настроение, все подлаживается под тебя, даже автобус дальнего следования. Только спроси на станции: «Когда отходит автобус на Нью-Йорк?» И тебе ответят: «Прямо сейчас». Остается лишь влезть внутрь.

Весь мир играет мелодию для тебя, а ты задаешь ей ритм. И даже не нужно его отбивать, ритм в тебе самом. Не успеешь подумать о нью-йоркских женщинах, а эта бабенка из ящика тут же подпоет в лад: ох тоскуют, ох томятся. Это все про них, которые в Нью-Йорке. О’кей, леди, вот он я, уже лезу в автобус, уже еду!

А вот и местечко для меня, нет, два местечка: на одно плюхнемся, на другое ножки примостим, платить не надо, за все уплачено, весь мир в кармане. Чемодан — на верхнюю полку… Поехали! Думаете, шофер ведет автобус по своему графику? Нет, по моему. Он только крутит баранку, а заказываю музыку я!

ГЛАВА 2

Когда Джо Бак решил уехать на Восток ловить счастье, ему исполнилось двадцать семь лет. Но жизненного опыта у него было не больше, чем у восемнадцатилетнего юнца, а может, и поменьше.

Он рос на руках у разных блондинок. Первые три воспитывали его до четырех лет и были молодые и хорошенькие.

В доме постоянно царила суета, толкалась масса народа. Джо всегда путал своих нянек, всех называл мамами, пока не узнал, что его матерью была лишь одна, а две другие были просто ее подружки. Но все три блондинки были ласковы с ним, позволяли вести себя, как заблагорассудится, покупали подарки и тискали сверх всякой меры. А одна из них (да, кажется, одна) целыми днями пела «Жду любимого домой», «Женщина в красном платье», «У него за спиною два серебряных крыла» и другие песни.

Вспоминая детство, Джо всегда думал, что эта певунья и была его настоящей матерью.

Тогда шла война, и блондинки по мере сил в ней участвовали. Надев спортивные брюки, накинув платки и прихватив свертки с обедом, они шли на панель в любое время суток.

Иногда были десанты на автобусе в Хьюстон и Детройт. Джо помнил, как они жили в этих городах некоторое время. Где бы они ни останавливались, в дом всегда приходили мужчины в форме, ненадолго оставались, затем исчезали. Некоторые из них назывались мужьями, но Джо что-то не припоминал ни одного, которого бы звали его отцом. Позже он сообразил, что его родители не позаботились узаконить свои отношения.

В один прекрасный день, когда небо казалось белесым, выгоревшим от зноя, Джо перевезли к четвертой блондинке, в Альбукерке, штат Нью-Мексико. Остальных трех он с тех пор никогда не видел, а когда вспоминал о них, на память приходило белесое небо. Он думал, что блондинки прячутся там.

Четвертая блондинка, тощенькая простушка по имени Салли Бак, была его бабушкой. Однако худоба делала ее привлекательнее трех бывших блондинок, вместе взятых. У нее были огромные серые глаза с черными, как гуталин, ресницами и колени, в которые хотелось уткнуться и зарыдать, до того они беззащитно выглядели.

Всякий, кто любит, приходит в умиление, созерцая какую-либо часть тела у предмета своего обожания. Джо плакал над костлявыми коленями Салли Бак.

Она держала магазин косметики и пропадала там по десять — двенадцать часов в день, поэтому мальчик проводил часы после школы в компании клиенток. Эти женщины не были блондинками, не носили платьев цвета лаванды, лимона или незрелых яблок, глаза и ресницы у них были самые заурядные. На Джо они почти не обращали внимания.

Воскресенья не слишком отличались от будней. Салли обычно отправлялась на свидания. Мужчины, особенно приезжие, были ее слабостью. Ну как откажешь ковбою в техасской шляпе? И поток широкоплечих загорелых великанов с Запада в апартаменты крошки Салли не иссякал.

С одной стороны — эфемерность, аромат духов и маникюр; с другой — кожаные штаны, мускулы и запах лошадиного пота. Не одно мужское сердце колотилось от такого контраста.

Иногда Джо брали на свидания. Он восхищался многими мужчинами Салли, но только один из них уделил ему большее внимание, чем обязывало положение.

Этого мужчину с иссиня-черной бородой и блестящими глазами звали Вудси Найлз. Он научил Джо ездить верхом, мастерить рогатки, жевать табак, курить сигареты. Показал, как можно, справляя нужду, пустить струю выше головы. Вудси Найлз был складным и ухватистым малым, это сквозило даже в походке. Да, он ходил так, словно был уверен, что ни секунды жизни не должно пройти без удовольствия. И он получал его, даже когда просто ходил по комнате или открывал загон для скота. А еще Вудси Найлз знал много песен, пел, как настоящий певец, аккомпанируя себе на гитаре. Иногда, ночуя на ранчо, Джо просыпался в три часа ночи от пения, доносившегося из спальни, где располагались Вудси и Салли. Джо всегда думал, что Вудси не давало спать по ночам переполнявшее его чувство молодости, силы и мужской полноценности. Он просто не желал тратить время на сон, искал выход избытку чувств в песне загонщиков скота и так рычал в припеве, что Салли хихикала, а когда Вудси доходил до куплета, где поется о том, что на небе животных считают и клеймят, Джо был готов тихонько подхватить песню. Он еле сдержался, чтобы не побежать в спальню к этим прекрасным людям. Джо начал понимать, как вести себя с женщиной в постели — надо петь для нее. И ей хорошо, и тебе, да и всем в доме приятно.

Но в конце концов Салли разругалась со своим кавалером — впрочем, так случалось со всеми, рано или поздно. Джо скучал по Вудси не меньше, чем по родному отцу. Ведь как раз в то время, когда Вудси был рядом, Джо начал думать про себя, что он тоже в какой-то мере ковбой.

* * *

После романа с Вудси Салли Бак зачастила по воскресеньям в церковь и всегда брала с собой Джо. «Гвоздем» этого мероприятия был путь до храма и обратно — Салли демонстрировала свои наряды. Стоит признать, что, проводя почти все время в магазине, у нее было не так уж много поводов покрасоваться в своих премилых шляпках. А мальчик при ней был очень даже к месту — все говорили, что они смотрятся как мать и сын. Такие разговоры бальзамом лились на душу Салли.

Для Джо посещения церкви имели свой резон. После службы взрослые пили кофе с булочками в церковном притворе, а подростков посылали в воскресную школу наверху. Именно там Джо перенес свою любовь к Вудси Найлзу на Христа. Молодая приветливая учительница с веселыми и добрыми глазами сказала Джо, что Иисус его любит. На классной доске всегда висела картина — Иисус, идущий с мальчиком. Спутник Христа изображался со спины, был виден лишь его затылок, но Джо чувствовал, что этот мальчик — он сам.

И все ученики вокруг пели о том, как Иисус гуляет с Джо, разговаривает с ним, называет его сыном.

А однажды молодая учительница рассказала ребятам о той жуткой пятнице, когда доброму бородачу так здорово не повезло[1], а потом подарила всем по цветной открытке; с нее Иисус смотрел прямо в глаза Джо, словно говоря: «Слушай, парень, я в жизни хлебнул горя предостаточно, но, знаешь, это очень здорово, когда в приятелях — настоящий ковбой, вроде тебя». Может, Христос говорил так, а может, как-то иначе, но его страдающий взгляд вызвал у Джо сильное желание помочь бедняге, хоть чем-то облегчить его муки.

Джо долго рассматривал образок, и ему пришло в голову, что Иисус, если его подстричь, был бы чем-то похож на Вудси. Он стал думать, в чем же они еще могут быть похожи. Несколько ночей подряд Джо клал на комод перед образком кусок жевательного табаку и пачку «Кэмэл», а по утрам проверял, не заходил ли Бог пожевать или покурить. Но никто не приходил. Вскоре Джо перестал верить в спутника, называющего его сыном. Иисус присоединился к людям, навсегда ушедшим из жизни Джо, — он отправился на небеса, где жили три блондинки и Вудси Найлз.

Походы в церковь благополучно закончились, как только Салли закрутила с новым кавалером — телефонным мастером. Он пришел в магазин ставить новый телефон. Его широкий кожаный ремень, набитый инструментами, низко болтался на бедрах. Девушки-продавщицы при виде мастера обменялись многозначительными взглядами, а миниатюрная сероглазая хозяйка обрушила на него весь груз своего обаяния. Когда монтер вышел из магазина, он был уже обречен.

В течение следующего года Джо почти не видел бабку. Впрочем, тогда он вообще мало кого замечал. Ближе к пятнадцати годам им овладело полное равнодушие ко всему, и вскоре он бросил ходить в школу — просто не мог заставлять себя приходить в класс и слушать урок. Несколько таких же лоботрясов ушли в тот год. Кое-кто из них подыскал работу, но Джо этот путь не привлекал.

Нельзя сказать, чтобы Джо в городе не любили; на него просто никто серьезно не обращал внимания. Он был самым обычным парнем с «заячьими» передними зубами — иногда его называли «Бак-Зубак». Он мало говорил, знал еще меньше, никогда не вылезал вперед. Время от времени к Салли в магазин продолжали наведываться учителя, но эти визиты ни к чему существенному со стороны Салли и Джо не привели. Джо был предоставлен самому себе. Он просыпался в полдень, усердно прилизывал волосы, курил, ел арахисовое масло и сардины и усаживался перед телевизором в гостиной смотреть бесконечные фильмы.

Этому занятию он мог предаваться с утра до ночи.

Разлука с телевизором, хотя бы ненадолго, выбивала его из колеи. Он уже не мог обходиться без экранных героев. А поскольку Джо почти всегда окружала тишина и порой он начинал просто ее бояться, звук телевизора помогал рассеять полчища безмолвных врагов.

А еще на экране мелькало множество блондинок, и каждая из них походила на тех, что жили с ним. Казалось, в любом дилижансе или крытом фургоне, во всяком салуне и лавке, если приглядеться, непременно сидело по блондинке. Распахивались двери, раздергивались шторы, и входила Клэр Тревор, или Барбара Стэнвик, или Констанс Беннет; ну вылитые его знакомые блондинки!

А кто же этот высокий всадник, приподнявшийся в стременах и повернувший загорелый лик к солнцу? Выпяченная челюсть ясно показывает стремление к добру и справедливости. Его прямо-таки распирает от собственного мужества, силы и целеустремленности. Его образ воплощают великие актеры — от Тома Микса до Генри Фонда. Кто же это? Да Джо Бак собственной персоной! Ну, может, не совсем, но что-то есть. Пока длилась эта «телелюбовь», с Джо происходила удивительная перемена. День за днем, потихоньку, почти незаметно он делался таким же высоким, сильным и привлекательным, как ковбой на экране. В один прекрасный день, когда вроде бы ушедшее лето вновь ненадолго вернулось, Джо купался и неожиданно обнаружил, что его тело стало телом взрослого мужчины. Он вылез из воды и оглядел себя: да, на илистый берег ступил новоиспеченный мужчина, со сверкающей от капель кожей на сильных ногах. На торсе и руках играли мышцы, а грудь и конечности покрывала солидная растительность. Неожиданное открытие чрезвычайно взволновало Джо, и он заторопился на велосипеде домой, чтобы как следует все изучить в зеркале, висевшем в спальне Салли. Тут Джо ждал еще один сюрприз: его лицо, оказывается, тоже изменилось. Скулы обозначились резче, рот увеличился, и там удобно разместились «заячьи» зубы, которые выглядели теперь как осколки белого мрамора. Зрелище привело его в восторг. Джо быстренько оделся и с важным видом отправился по соседям, надеясь, что и другие оценят по достоинству происшедшие в нем перемены. Но триумфа не вышло. Тогда он пошел в магазин Салли. Она всплеснула руками: «Боже мой, деточка! Как ты одет, на тебе же вся одежда села!» «Да нет, — пробурчал Джо, — одежда-то как раз та же, что и раньше». «Нет, я же вижу — села», — настаивала Салли и дала ему денег на новую.

Ближе к вечеру Джо продефилировал по улицам Альбукерке в ярко-синих джинсах, оранжевой куртке и малиновых сапожках с застежками на лодыжках.

Салли, по ее выражению, «слегка прибалдела», увидев внука: «Да ты просто красавчик, девочки небось по тебе сохнут!»

Дома Джо до рези в глазах продолжал изучать себя в зеркале. Он был поражен: радости от самосозерцания больше не было. Нет, мужчина, родившийся в тот день, не исчез, он был столь же красив, но переполнявшее Джо восхищение спало, ликование улетучилось, и теперь он испытывал чуть ли не муку. И внезапно понял, почему это случилось: в тот день он со всей остротой осознал свое одиночество.

* * *

У Джо никогда не было друзей, он даже не знал, как это — дружить, и пришел к выводу: надо просто выбрать симпатичного человека и как можно чаще попадаться ему на глаза, а там и дружба придет. Он опробовал свой метод на вдове бакалейщика, двух работниках бензоколонки, девушке, выписывающей счета в аптеке, старом иммигранте-сапожнике, билетере в кинотеатре «Мир». Но они, наверное, не понимали, чего он хочет. Постепенно Джо осознал, что дружба — дело тонкое и без разговоров тут не обойтись, но беда в том, что говорить он был не мастак. В тех же редких случаях, когда Джо удавалось выдавить несколько слов, собеседник, как правило, просто пропускал их мимо ушей, так что усилия пропадали зря. Нет, для бесед Джо явно не годился. Больше всего любил он разговаривать с Салли, но ей было постоянно некогда. Ну какой мог быть разговор, когда он, скажем, сидит на краю ванной и смотрит, как она мажется перед зеркалом над раковиной.

В этот момент Салли занимала глобальная стратегическая задача: обновить лицо минимум лет на двадцать. На Джо внимания практически не оставалось.

А ему было уже почти семнадцать, и он буквально задыхался от желания быть кому-то небезразличным. И вот в таком состоянии духа Джо как-то вечером зашел в кинотеатр «Мир», где началось его короткое, приятное и вместе с тем ужасное знакомство с девушкой по имени Анастасия Пратт.

ГЛАВА 3

Анастасии Пратт было всего пятнадцать лет, но это имя гремело среди молодежи Альбукерке. Такая слава редко несет в себе только правду, обычно ее раздувает людская молва.

Однако, начиная с двенадцати лет, Анастасия откалывала такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Самый заядлый лгун не смог бы насочинять того, что происходило на самом деле.

У нее было прозвище «Страж порядка» — так бдительно она следила, чтобы никто не нарушал очереди, установленной ею самой. В этой очереди, как правило, стояло с десяток парней, которых она ухитрялась качественно удовлетворить за какие-нибудь полчаса.

За серебристым экраном кинотеатра «Мир» была большая комната, где хранились афиши, униформа билетеров, мыло, полотенца и прочее барахло. В одном углу были навалены куски обивки, оставшейся от недавнего ремонта. Именно в этом углу и родилась легенда об Анастасии Пратт. Впрочем, она одинаково добросовестно трудилась на квартирах, в автомобилях, в гаражах, на школьных площадках и даже в укромных уголках под открытым небом, если погода была хорошая. Но именно на куче обивки в кладовой кинотеатра «Мир» Анастасия дарила свою благосклонность особенно часто, а очереди здесь были самыми большими.

Не хорошенькая, но и не дурнушка, она выглядела самой заурядной школьницей. Если бы человеку, увидевшему ее впервые, сообщили о ее художествах, он с негодованием прогнал бы клеветника.

И по одежде она ничем не отличалась от других девочек — юбка, блузка, свитер, короткие носочки и туфли на защелках. Прямые каштановые волосы зачесаны назад и собраны в хвостик. Она почти не пользовалась косметикой, только подщипывала брови и слегка касалась губ помадой.

В школу и обратно она ходила всегда одна, держа учебники в руках, смотря всегда прямо перед собой. Вид замкнутый, чуть сосредоточенный, как у всякой невинной и скромной девочки. В общем, и смотреть-то не на что, если, конечно, не знать о некоторых теневых сторонах ее натуры. Но человека осведомленного контраст между воображаемой распутницей и пай-девочкой перед глазами просто потрясал.

Один остряк из молодых назвал ее «девственница Джекилл и подстилка Хайд»[2].

Несмотря на славу Анастасии, нашлось, по крайней мере, три человека, до которых она не донеслась. Двое из них, как водится, были ее собственные родители — отец, строгий раздражительный банковский кассир-трудяга, и мать — тонкогубая церковная органистка с бегающими глазами. Третьим был Джо Бак. Он понятия не имел об этой девушке, пока ему не пришлось столкнуться с ней как-то октябрьским вечером в пятницу.

* * *

Они сошлись у фонтана в фойе кинотеатра «Мир». Джо пропустил ее вперед и подержал кран. Она напилась и благодарно улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Анастасия спросила:

— Хочешь, сядем вместе?

Они уселись в третьем ряду, с края. Анастасия тут же начала тереться коленом о колено Джо, явно провоцируя его на ответные действия. Их руки сплелись. Только Джо начал беспокоиться, что ладонь вспотеет, как она положила его руку себе на бедро и стала водить ею. Затем своей ручкой без околичностей проверила степень его возбуждения. Обнаружив, что оно соответствует ситуации, девушка обвила его шею и прошептала:

— Поцелуй меня.

Джо настолько растерялся от волнения, что ему самому это не пришло в голову. Но девушка уже не просила, а молила, и в голосе звучало отчаяние. Он поцеловал ее.

Анастасия впилась в него губами так, словно хотела высосать из Джо все жизненные соки. Да и он чувствовал, будто бы делает искусственное дыхание через рот смертельно раненому человеку.

Какие-то парни спустились по проходу, расселись за Джо и Анастасией.

— Елки-палки! Да это Анастасия Пратт!

— Да ну?

Третий поинтересовался:

— А этот с ней, он кто?

— Он ее целует!

— Эй, глядите, Анастасию Пратт целуют!

— Да кто же он? Что за поцелуйщик такой?

— Анни, привет, кого это ты подцепила?

Анастасия повернулась и томно протянула:

— Заткнитесь вы там, Бога ради. Раз в кои-то веки попался хороший парень…

— А я что, плохой?

— И я хороший.

— А я еще лучше! Я бы даже сказал — у меня еще лучше. Хочешь постучу им пару раз по спинке кресла? Говорят, от сглазу помогает — деревом по дереву…

Джо все в толк не брал, что же творится. В зале сидело полно обжимающихся парочек, но к ним никто не приставал. Он смутился и даже немного испугался. Он явно по неопытности делал что-то не то, но что именно — понятия не имел и как себя вести в ситуации, разворачивающейся у него на глазах, он и подавно не знал.

Один из задир встал, перегнулся через ряд и узнал Джо, с которым вместе учился в школе.

— Да это же Бак, ребята, это Джо Бак, — объявил он и сел на место.

Джо не различал голоса позади и не решался оглянуться и взглянуть на обидчиков.

— Слышь, Джо, — прошептал тот же голос за спиной, — нацеловался с Анастасией, теперь беги рот прополощи. Я серьезно. Она же со всяким дерьмом в Альбукерке путалась.

Шепот не был враждебным, скорее настойчивым, но дружелюбным. Джо повернулся и увидел смуглого паренька, похожего на итальянца. Это был его бывший приятель по школе Бобби Десмонд.

Анастасия Пратт резко поднялась и шмыгнула в проход. Парни рванули за ней. Бобби Десмонд задержался и похлопал Джо по плечу — дескать, пойдем с нами. Джо встал. У выхода, загораживая его, стояли шестеро подростков, по возрасту старшеклассников. Анастасия попросила дать ей пройти, но как-то неуверенно. Высокий, кожа да кости, блондин с прыщавым лицом громко крикнул:

— Эй, Анни, Гарри Эмбергер тут, наверху, и до смерти хочет с тобой повидаться.

— Неправда, — ответила Анастасия, но в глазах ее мелькнула надежда.

— Ну и ладно. Я вот пойду и скажу ему, что его, видите ли, здесь нет.

— Да нет, я хотела сказать… наверно, ты врешь, что он хочет меня видеть…

Дело кончилось тем, что Анастасия в сопровождении парней направилась к двери слева от экрана, где горела красная лампочка. Джо тушевался, держась за спиной Бобби Десмонда. Когда он проходил мимо экрана, до него донесся голос киноактрисы: «Послушай, мы уже никак не можем повлиять на развитие событий. Нам остается только делать вид, что ничего не случилось».

Подростки гуськом поднялись по узкой лестнице и прошли в кладовку. Кто-то зажег свет. Анастасия воскликнула:

— Где он? Где Гарри Эмбергер?

Белобрысый верзила, которого звали Адриан Шмидт, ответил:

— Он спрятался в куче обивки, Анни. — И направился в тот угол, приговаривая: — Вылезай, Гарри, Анни пришла.

— Ты врешь! Вы меня надули, чтобы затащить сюда. Знаю я вас, кобелей, — крикнула девушка. — Гарри! Гарри! Если ты здесь, отзовись!

С экрана раздавался нудный женский голос: «Подуй на свечки, милая, и загадай желание». — «Нет, — пропищал голос маленькой девочки, — мы еще не спели «С днем рождения». С экрана донеслось урчание, гости хором грянули «С днем рождения».

— Пустите меня. — Анастасия схватилась за ручку двери — дверь была закрыта. Впрочем, все знали, что она не очень-то рвется уйти. — Не верю, что Гарри здесь, — гнула свое Анастасия. — Но я хочу сама посмотреть.

В углу на обивке уже расположился голый Адриан, похлопывая себя по ляжкам, другие парни тоже стали раздеваться. Затем улеглась Анастасия, капризно потребовав, чтобы начал кто-нибудь посимпатичней, не то вообще ничего не выйдет. Адриану было велено встать в хвост очереди — чтобы не врал насчет Гарри Эмбергера. По правде сказать, Анастасия прекрасно знала, что Гарри в кладовке нет и быть не может — еще три года назад он переехал жить в штат Мичиган. Это было известно всем.

Ребята по очереди пристраивались к ней, Анастасия, повернув голову набок, лениво покусывала ногти и относилась к происходящему совершенно равнодушно. Ее можно было сравнить с раковым больным, проходящим курс рентгенотерапии. Толку от облучения никакого, но больной безропотно принимает лечение — ему уже все равно.

— Ну, что возишься? Я тут всю ночь торчать не намерена, — поторопила она очередного партнера. Но замечание было брошено вскользь, как бы по обязанности.

Когда пришел черед Джо, она, казалось, стряхнула дремоту, вероятно, почуяв новичка.

— Бьюсь об заклад, он сейчас ее опять целовать станет, — заржал один из ребят.

— Не мешай парню, — оборвал его Бобби.

— Дайте закурить, что ли, — попросил кто-то.

— Ох, доберусь я до нее, будет знать, как оттирать меня, — зашипел Адриан Шмидт.

Бобби Десмонд вмешался:

— Заткнитесь, а не то она вильнет задом — и привет.

А Джо шептал Анастасии:

— Тебе хорошо?

— Что?

— Ну, нравится?

— А тебе не все равно?

Снова раздалось шипение Адриана:

— Что он там, заснул, что ли? Ребята, нужно, по-моему, время засекать. Сделал свое дело — и уходи. А то будут тут некоторые шуры-муры разводить. Верно, ребята? Ну, засекаю…

И вдруг Анастасия Пратт охватила ладонями голову Джо и, притянув его к себе, зашептала на ухо:

— Ты единственный, единственный, один-единственный после Гарри Эмбергера, честно, только ты, я не вру. Обычно я ничего не чувствую. Ты самый лучший. Поцелуй меня. Прошу. — Джо почувствовал, что тело девушки ожило, а дыхание участилось, словно она взбиралась на высокую гору. И на этой горе ей, казалось, стало не хватать кислорода, и она тянулась к губам Джо, стремясь добыть из них живительный глоток воздуха.

А в голове Джо неотвязно вертелась мерзость, которую ему нашептал Бобби Десмонд.

— Ну, поцелуй, — умоляла Анастасия, — поцелуй.

Ее лицо было мокрым от слез. И тут Джо испытал нечто, заставившее его забыть обо всем на свете. В порыве благодарности он крепко поцеловал ее в губы, отчего все тело Анастасии содрогнулось, а руки вцепились в него мертвой хваткой. Пик экстаза миновал, но Анастасия не отпускала его. Она тихо всхлипывала, а ногти все сильнее впивались в спину Джо.

— Ну ладно, — встрял Адриан Шмидт, — мне надоело. Эта парочка меня достала. За то время, что они тут барахтаются, я бы уже десять раз управился…

С экрана донесся голос пожилой дамы: «Помните, дети, мы — единственные родственники бедняжки Сары и наш христианский долг…»

После чего послышалось оглушительное хлопание двери.

Анастасия быстро оделась, так и не подпустив к себе Адриана. Он было замахнулся на нее, но приятели его удержали. Она вышла из кладовой, спустилась по лестнице и зашагала по направлению к залу, неестественно запрокинув голову и пошатываясь, будто была навеселе.

Когда она входила в зал, на экране звучала бравурная музыка. Она приветствовала ее возвращение в темноту кинотеатра «Мир».

ГЛАВА 4

В юности непременный признак влюбленности — прогулки около мест, где обитает предмет твоих чувств. Мы, не решаясь открыто признаться даже самим себе, а тем паче — другим, выдумываем всевозможные предлоги, лишь бы быть поближе к божеству, надеемся на чудо или, вернее, на его призрак.

Джо изнывал от желания по-настоящему подружиться с ребятами, которые привели его в кладовку кинотеатра. Но их вожак Адриан Шмидт, блондинистый прыщавый верзила, считал, что в тот вечер Анастасия Пратт отказала ему из-за Джо. И когда Джо принялся топтаться у газетного киоска, где обычно собирались подростки, Адриан подарил ему взгляд, от которого у любого душа бы в пятки ушла. А потом ему удалось настроить всех остальных, кроме Бобби Десмонда, против Джо, и в один прекрасный день, когда тот проходил мимо, ребята высыпали на тротуар и стали чмокать губами, изображая страстные поцелуи.

В то же время Анастасия Пратт, влюбившись в Джо Бака, принялась прохаживаться мимо его дома. Каждый день после занятий она шла туда. Он наблюдал за ней сквозь жалюзи в комнате Салли и заметил, что она баюкает свои учебники на руках, точно младенца. Его поразило совершенно бесстрастное выражение ее лица — она смотрела прямо перед собой, лишь краешком глаза буравя окрестности. Так налетчик присматривается к ценностям на витрине ювелира. И вот однажды она появилась на улице и принялась звонить в каждый дом, предлагая купить билеты церковной лотереи.

— Ой, — воскликнула она, притворившись удивленной, когда Джо Бак открыл дверь, — я не знала, что ты тут живешь. Я мимо шла, а тут… в общем, наша церковь лотерею затеяла, ну, в общем, у вас звонок, так я и… А ты давно тут живешь? Ой, что я такое говорю… в общем, билет брать будешь?

Она говорила, а Джо смотрел на ее губы, но потом отвел глаза, вспомнив гнусное чмоканье Адриана Шмидта, и замотал головой, дескать, не нужны мне ваши билеты.

Девушка поняла, что Джо отказывается отнюдь не от билетов. Чуть не плача, она подалась к нему и грустно прошептала:

— Правда, не хочешь?

Джо кивнул. Анастасия резко повернулась, спустилась с крыльца и пошла прочь.

Она покачивала бедрами при ходьбе, да так, что внутри у Джо что-то перевернулось. Он внезапно заметил, как печально опустились ее плечи, как сгорбилась спина, и тут против воли он громко и довольно красноречиво кашлянул. Она обернулась. Джо выдавил:

— Не знаю, есть ли у меня мелочь.

Анастасия стрельнула глазами из-под ресниц и поразила его в самое сердце.

* * *

Пятнадцатилетняя Анастасия Пратт стала первой женщиной Джо. Они прятались, как воры. Он стыдился и за себя, и за нее. Она давала ему свою любовь, но требовала тех самых страстных поцелуев, из-за которых все и началось. Он видел ее желание, сам трепетал, целуя ее, и ненавидел себя за это.

Часто в часы безделья Джо размышлял об их любви.

Сто раз он давал себе зарок развязаться с ней, но стоило им увидеться, как благие намерения исчезали. Он представлял себе линии ее живота и бедер, думал о ее одиночестве и беззащитности. Эти мысли разбивали в пыль все клятвы, и он ощущал себя полным идиотом.

А затем, в один прекрасный день, родители Анастасии Пратт получили анонимное письмо, в котором расписывались не только пиршества плоти, которые девушка закатывала в кладовой кинотеатра, но и ее встречи с Джо. Мистер Пратт однажды вечерком заявился к дому Джо с намерением «вышибить дух из этого парня». Но из-за природной хилости передумал и направился в полицейский участок. Джо так и не узнал, что они там порешили, но на следующий день Салли позвонила из города: «Доигрались, деточки, теперь бедняжку кладут в дом хи-хи». Последним выражением Салли называла клинику для нервнобольных.

Крах карьеры Анастасии Пратт вызвал бурю кривотолков. Значительная часть, и не самая лучшая, пришлась на долю Джо Бака — их имена связывались неразрывно.

Но свидетельства рассказчиков во многом расходились. По одной версии, Джо принуждал ее отдаваться другим из собственных меркантильных соображений, по другой — Анастасия забеременела от него. Третьи намекали на невероятные мужские способности Джо, отчего девочка и повредилась в уме.

Джо понимал, что в городе к нему теперь относятся по-иному, и сгорал со стыда.

А вскоре пришли мысли о том, что, в сущности, он ничто — бездельник, повеса, бабушкин внучек.

Ему было противно просить кого-либо в городе дать ему работу, впрочем, он имел полную возможность не делать этого. Магазин Салли процветал, и внук не был для нее обузой. Не работает в двадцать лет — неважно. Она продолжала кормить и одевать его, давала на карманные расходы, но, как и прежде, не баловала вниманием. Джо подметал во дворе, иногда мыл бабкину машину, как-то раз покрасил дом и кое-как залатал крышу. Иногда он встречался с женщинами, со стыдом понимая, что его просто используют, как последнего козла. А он мечтал о настоящем друге.

Тут и подвернулся Бобби Десмонд. Он уже давно откололся от своих приятелей, топтавшихся у газетного киоска, и целую неделю усиленно обхаживал Джо: приглашал покататься в своей машине или заезжал к нему домой, прихватив ящик пива. Потом оказалось, что Бобби просто хотел получить от Джо то же удовольствие, которое тот доставлял Анастасии Пратт в кладовке кинотеатра. Джо, по доброте душевной, не сумел отказать товарищу, но был неприятно удивлен, что Бобби Десмонд не пригласил его на свою свадьбу, которая состоялась три недели спустя.

Мужчины и женщины, все, кто желал попользоваться его прекрасным телом, казалось, не замечали, что это тело живого человека — Джо Бака.

А мечты Джо были далеко. Страдая от одиночества в детстве, он научился думать, что в сегодняшнем дне ничего хорошего произойти не может, он тосклив и уныл, как осенний дождь. Уверовав в это, он отправлял свои помыслы в прекрасное завтра, туда, где действительно стоит жить. Даже когда он был с женщиной и стремился доставить ей такую радость, чтобы она забыла все ради него — в этом он сначала видел смысл общения с женщинами, — даже в эти минуты мысли обгоняли реальность, рисуя сладостные картины не теперешних, но грядущих наслаждений с ней.

Так, плывя по течению, Джо миновал двадцатый год своей жизни без особых радостей, которые могли бы заставить его стать мужчиной. В двадцать три года его призвали в армию. Он предвидел, что хорошего солдата из него не выйдет, и оказался прав, но неприятностей по службе удавалось избежать. Джо часто писал Салли Бак:

«Дорогая Салли, сдается мне, что до капрала я тут не дослужусь, наш полк дерьмо, да и вся армия тоже, меня тут посадили водить грузовик. Что новенького в добром старом Альбукерке, как время проводите, мне вечно спать хочется, я тут особо не напрягаюсь, чего и тебе желаю. Целую, Джо. Постскриптум — меня тут все зовут ковбоем».

Так оно и было: какой-то сержант приклеил ему эту кличку, а остальные подхватили. Джо был польщен — он отработал соответствующую походку и завел привычку засовывать большие пальцы в задние карманы брюк, словно за ремень с револьверами.

У каждого солдата есть на что пожаловаться, и Джо не был исключением. На этой почве он в конце концов и сошелся с однополчанами.

Молодые солдаты собирались за большим столом в казарме, над столом порхали матюги вперемежку с излюбленным обращением друг к другу — «старик». Один рядовой родом из «Цинциннать-его-так»[3], как он любил выражаться, обладал неповторимой способностью ввертывать матерщину в самых неожиданных местах.

Джо взял его манеру речи на вооружение. Так, потихоньку, он формировался как личность, обретал собственный стиль.

По большому счету служилось ему неплохо и время летело быстрее, чем обычно в армии.

В октябре второго года службы он писал бабушке:

«Милая Салли, ну вот, лямку тянуть осталось всего пятьдесят девять дней, там и на сверхсрочную податься можно. Здорово пошутил, а? Так и со смеху лопнуть недолго. Вчера была инспекция. Делать этим олухам нечего, вот и шляются с проверками, больше нового ничего, так что веди себя хорошо и топи печку, чтобы твоему любимому внучку было тепло, как он нагрянет домой, я по тебе чертовски скучаю, ну да что я рассопливился, а инспекцию я в конце концов прошел. Делов-то раз плюнуть. Ну пока, целую. Джо».

Случилось так, что это письмо к Салли оказалось последним. Джо даже не был уверен, что она его получила, ибо в это время в Альбукерке произошло нечто ужасное.

Бабушка подцепила нового кавалера, владельца большого ранчо. Он был на несколько лет моложе Салли, а разница в годах неизбежно влечет за собой стремление женщины скрыть некоторые неприятные истины. Так, она уверила поклонника, что ей сорок пять лет и она вполне может ездить верхом (что вряд ли полезно даже сорокапятилетним женщинам). Потом уже люди говорили: этому парню стоило трижды подумать, прежде чем позволять Салли оседлать даже кошку. Ведь с первого взгляда было ясно, что бедняжка хрупка, как соломинка. Однако утром в воскресенье Салли, которой уже исполнилось шестьдесят шесть, взобралась на ретивого скакуна в яблоках и ускакала в степь со своим возлюбленным.

Таков был конец четвертой блондинки, вырастившей Джо. Лошадь сбросила ее, и старушка переломала все кости.

Известие об этом обрушилось на Джо, когда он после обеда чистил свой грузовик в гараже. К нему пришел помощник полкового священника и протянул ему телеграмму от продавщицы, работавшей в магазине Салли: «Дорогой Джо, твоя любимая бабушка разбилась насмерть, упав с лошади. Дай тебе Господь силы, скорбим с тобой. Похороны в пятницу. Марита Бронсон».

Джо прочел телеграмму несколько раз. Помощник священника попытался узнать, что случилось, но Джо, казалось, не понимал его слов. Он зашел за грузовик и не показывался оттуда. Спустя некоторое время другой солдат заглянул под машину и увидел там Джо. Обхватив тело обеими руками, тот пытался унять сотрясавшую его дрожь. Телеграмму он зажал в зубах. Солдат растерялся.

— Эй, парень, что с тобой?

Джо молчал.

— Вылезай оттуда!

Джо не двигался. Глаза его обезумели. Помощник священника испугался, побежал за подмогой, привел врача и двух рядовых, те вытащили Джо из-под грузовика, отвели в госпиталь. Несколько дней ему делали инъекции успокоительного. На похороны Салли он, конечно, не попал.

Спустя три недели Джо вернулся в строй. Когда срок службы истек, Джо пожелал остаться на сверхсрочную, но армия не нуждалась в солдатах, распускавших нюни из-за смерти какой-то бабки. Его демобилизовали. Он отправился в Альбукерке, все еще не осознав, что там его никто не ждет, остановился в гостинице и принялся названивать друзьям Салли. Она не оставила завещания. Джо в первый раз услышал, что у покойницы была сестра, которая жила в штате Айдахо. Сестра также понятия не имела о Джо. Она приехала, распорядилась имуществом погибшей косметички, продала дом, где Джо рос с семи лет, и укатила с деньгами в Айдахо. Больше о ней никто ничего не слышал.

Теперь, в двадцать пять лет, еще не оправившись от потери, Джо понял, что надо шевелить мозгами. Но дело это было для него явно непривычным. То есть думать он, конечно, мог, но острота мысли, присущая другим людям в чрезвычайных ситуациях, была ему чужда.

Он пробыл в отеле несколько дней, в основном сидя в номере, задернув шторы. Он забывал есть, перепутал день и ночь. Джо много спал, но мучился кошмарами. И во сне и наяву он тосковал по Салли Бак, иногда звал ее. Как-то ночью он явственно ощутил, что она вошла в комнату, пока он спал, и присела на край кровати. Он проснулся, а она сидит, пальцы сжала, живая, настоящая. Он залюбовался ее лицом. Она сидела в профиль, устремив взгляд в ночное небо, Джо воззвал: «Салли, что мне делать?» Она, казалось, не слышала. Затем произнесла что-то непонятное, то ли: «Я не могу отдать свой дом», то ли: «Я не могу скакать верхом».

Джо ничего не понял, но обрадовался ее появлению.

А однажды ему приснился сон, который потом стал повторяться. Бесконечный людской поток плыл по краю земли, вытекая из-за горизонта. Джо наблюдал за шествием из какого-то сырого и темного закутка, а тела людей были залиты золотым светом. Это было невероятное смешение представителей рода человеческого — в едином строю шли шоферы, монахини, музыканты, солдаты, продавщицы, китайцы, летчики, толстяки, рыжеволосые женщины, шахтеры, банковские клерки, миллионеры, частные сыщики, дети, старухи, воры. Кого только не было в этой купающейся в золотых лучах толпе — вон проститутка, вон карлик, а вот святой, сумасшедший, полицейский, учитель, журналист, красотка, бухгалтер, сторож, старьевщик… В строю шагали все, кроме Джо. Он пытался слиться с этими людьми, бросался к золотым шеренгам, надеясь отыскать в них свое место и втиснуться в строй. Но лишь только мелькал просвет в рядах, люди смыкались, строй становился монолитным, попасть в него было невозможно, и неудачник был обречен возвращаться в темный и холодный закуток.

После этого сна Джо был не в силах оставаться в номере. Оделся, вышел на ночные улицы Альбукерке и поразился: исхоженные вдоль и поперек улицы казались совершенно незнакомыми. «Ты, может, нас и знаешь, — ухмылялись здания, — но мы-то тебя и знать не хотим». Он шел по родным с детства местам и остановился у дома Салли, пустого, с темными окнами. Джо обошел кругом и постучал в окошко спальни Салли. Он был почти уверен, что кто-то отзовется. Ждал он долго. «Вот что, — решил наконец Джо, — надо уматывать отсюда ко всем чертям и как можно скорее».

Он вернулся в гостиницу, запихал свои немногочисленные пожитки в сумку. Вся прожитая жизнь не заполнила сумку доверху.

ГЛАВА 5

В Хьюстоне Джо надеялся отыскать парикмахера Натале, своего армейского дружка. Но у Натале была длинная итальянская фамилия, и Джо битый час проискал ее в телефонной книге на автобусной станции. Потратив доллар мелочью на звонки по разным телефонам, Джо понял, что его усилия безнадежны, и решил осмотреть город. «Твою-то мать, — думал он, — такой же дерьмовый городишко, что и мой. Сдается мне, что тут я тоже не пришей кобыле хвост. А плевать, я приехал, и все тут».

Он добрел до гостиницы. На вывеске была сбита буква «О», дешевые номера были темны и плохо проветривались, а полы в ванной вечно заливало водой. Стоял холодный январский день, Джо размышлял, как выйти из положения, в котором он очутился. Впрочем, само положение было ему не до конца понятно.

Сидя на краешке кровати, Джо ясно представил себе будущее и вдруг понял: через пятьдесят лет, когда его седая борода будет пол подметать, он попадет в такую же дыру и там опять задастся вопросом: что же это за чертова жизнь и почему он так и не смог найти в ней себе места?

Единственное окно в номере выходило во внутренний двор, шум транспорта долетал издалека. К тишине прибавлялось чувство вечной неопределенности, и все это ввергло Джо в какой-то дурман, продолжавшийся несколько часов. Нечто похожее он испытал в детстве, когда впервые посмотрел телевизор. Время тяжким грузом давило на Джо, сковало движения, облепило плотной массой, и пробиться сквозь нее было невозможно, немыслимо. Его охватил озноб, но не простуда и не холод гостиничного номера были тому виной — казалось, сама смерть обдала его ледяным дыханием.

Джо провалился в долгий, крепкий сон, и это его спасло. Проснулся он среди ночи. Память о липком, знобящем кошмаре минувших часов, подобно пальцам призрака, сжимала затылок. Он оделся, прошелся по волосам расческой и пулей выскочил из гостиницы, словно за ним гнались болотные черти.

Неподалеку сияли яркие уличные огни, Джо рванул к ним — так же во сне он бежал от мрака к золотой толпе, туда, где бурлила жизнь. И безмолвие уступило место свету и шуму улицы. Через несколько минут он очутился перед кафе «Солнечный луч», над дверью которого красовался желтый циферблат.

Войдя в кафе, Джо попал в живую струю тепла, света и звуков — словно и не было давящей темноты за дверью. Народу в кафе было много, но Джо казалось, что он знает в лицо каждого. Люди сидели парами и в компаниях, кто-то болтал, другие молчали, одиночек было мало, женщин тоже. Мужчины курили, уткнувшись в чашки кофе. Были там и бродяги, и рабочие, закончившие ночную смену, и те, кто только собирался на работу, ну и, конечно, скучающие бездельники — а где их нет? Сидели в кафе и парни особого сорта — из тех, кого можно встретить по всему миру, а в Америке — везде.

Сначала может показаться, что эти парни просто убивают время сообща — они частенько сидят за одним столом или кучкуются у стойки. Однако каждый в этой компании сам по себе, и так сплошь и рядом — и в кафе, и на улицах, и в глухой степи. У каждого в глазах сквозит неизбежная безысходная печаль, словно этих людей объединяет некая общая потеря. Можно подумать, у них выхватили из рук что-то ценное, да при этом так толкнули, что они не могут вспомнить, чего же они лишились.

Джо потоптался у порога, словно высматривал в толпе знакомого. Найди он его, подошел бы и сказал: «Привет, старик, где же ты пропадал?» Но знакомых не было, хотелось завязать разговор хоть с кем-нибудь, но он не решался.

Джо направился к стойке, заказал кофе с бутербродом. Ожидая заказ, он высмотрел наконец лицо, которое пришлось ему по душе. Оно смотрело на него из зеркала за стойкой. «Здорово, дружище, — тихонько сказал Джо своему отражению, любуясь приятным, темноглазым, белозубым парнем, который так сердечно и тепло улыбнулся ему в ответ. — Где же ты пропадал?» «Кто? Я? — отвечало отражение. — А пес меня знает! Но я вернулся!» И они оба весело рассмеялись. С той поры Джо стал каждую ночь приходить в кафе, где он нашел друга по душе.

* * *

Как-то раз он разговорился с иммигрантом, смазливым парнишкой-мексиканцем.

— Слышь, старик, — деньги у Джо к тому времени были на исходе, — похоже, я на мели. Вот ты тут посуду трешь, тебе за это капает?

— Не слишком тут разживешься, — пожал плечами парнишка. — Доллар в час.

— Да уж. Но ведь харчиться тут можно задарма, — заметил Джо. Идея в его голове принимала осязаемые очертания. — Ведь верно? Подкормиться тут можно?

На следующее утро он нанялся в «Солнечный луч». Его поставили работать во вторую смену, которая кончалась в полночь. Джо так понравилось в кафе, что после работы он остался, наелся от пуза и почти до утра курил за чашкой кофе.

Следующей ночью мексиканец остановился у стола Джо, скользнул по нему быстрыми черными глазами и бросил:

— Я-то сперва думал, что ты котяра еще тот.

— Чего-чего? О чем это ты?

Когда парень снова шмыгнул мимо, Джо спросил:

— Как ты меня назвал?

— Как?

— Ну ты там чего-то про меня подумал…

— Ты о чем?

Джо проявил ангельское терпение.

— Ну что ты раньше сказал про меня, помнишь?

Мексиканец пожал плечами.

— Я по-вашему не очень понимаю, — пробормотал он и ушел вместе с подносом.

Вернувшись с кухни, он остановился и сказал:

— Я думал, что ты кот.

— Во-во, точно. А это ты в каком смысле?

— Про кота-то?

Мексиканец сперва подумал, что Джо придуривается, но в конце концов убедился, что тот и вправду не знает.

— Ну кот — это… — Он повилял бедрами взад и вперед и потер при этом пальцами, словно мусоля банкноты.

— Дошло?

Джо начал смутно о чем-то догадываться, но до конца так ничего и не понял.

— Брось дурака валять, — рассердился мексиканец. — Все ты понимаешь. — И, тряхнув головой, перешел к другому столу, где собрались его друзья.

Эту компанию из пяти парней Джо приметил давно. Четверо были не примечательны, много смеялись, болтали, размахивая руками. Одеты они были «под мальчиков», а глаза их метались по кафе, как птицы, не находящие жердочки.

Пятый был другим: серьезен, молчалив. Одет неряшливо: старые джинсы, застиранная рубашка, грязные белые носки. Пшеничные волосы небрежно зачесаны на сторону, в глазах — покой и отстраненность. Он не без удовольствия прислушивался к беседе, но явно не испытывал желания принять в ней участие. И эта обособленность почему-то возвышала его над прочими. Можно было подумать, что он попросту убивает время и не испытывает потребности в обществе.

Мексиканец задержался у стола, где сидели пятеро, что-то пошептал и проследовал на кухню. Четверо повернули головы к Джо, пятый оставался безучастен. Но вскоре он встал, взял со стойки чашку кофе и прямиком пошагал к столику Джо.

— Можно присесть?

Джо смутился и порозовел от удовольствия.

— Д-да, конечно. — Он вскочил, задвигал стульями без всякой нужды, чувствуя себя явно неловко в роли хозяина.

Гость протянул руку:

— Перри.

— Что?

— Меня зовут Перри.

— A-а, понял.

Джо пожал ему руку.

— Джо Бак, — назвался он в свою очередь. — Курить будешь?

Они закурили. Джо заметил, что Перри смотрит на него в упор. Глаза были выразительные, со смешинкой, но и с каким-то мертвенным оттенком: такими глазами юноша, погибший из-за нелепой случайности, мог бы смотреть на зрелище собственных похорон.

Не зная, как реагировать на подобный взгляд, Джо рассмеялся и передернул плечами. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке. Перри слегка улыбнулся и отвел глаза, откинувшись на спинку стула. Казалось, он полностью расслабился и ушел в себя. Теперь он принялся изучать улицу сквозь витрину кафе, хотя там ничего особенного не происходило: изредка мелькали прохожие, временами проезжало такси. Джо посчитал, что ему чертовски повезло. Впервые со службы в армии он сидел за столом не один. Он жаждал общения, но не знал точно, чего от него ждет сосед. Джо гадал, как завязать разговор. Но что если Перри подсел к нему, чтобы просто вместе помолчать? Тогда Джо может все испортить своей болтовней. Он быстро проникся глубоким и неизъяснимым восхищением к незнакомцу по имени Перри. Если бы некий волшебник предложил Джо перевоплотиться в этого человека в старых джинсах, Джо не колебался бы ни минуты, хотя, пожалуй, и не смог бы объяснить почему.

Но объяснение тем не менее есть: такие люди, как Перри, имеют особый статус в обществе. Когда они появляются, все начинают искать их расположения. Нередко они красивы, но дело не в этом. На них лежит печать судьбы, и они несут ее с обреченностью смертников. Это придает их поведению нечто мистическое, что и отличает их от обычных граждан.

Джо и смущался, и радовался обществу незнакомца. Через несколько минут компания Перри, живописная четверка парней, встала и направилась к выходу. Высокий рыжий, явный коновод, повел их мимо столика, где расположились Перри и Джо, бросил на ходу «Доброй ночи, голубки» и пошел дальше. Второй и третий захихикали, а четвертый, коротышка с двойным подбородком, присовокупил: «Желаю удачи». Джо уставился на них, но Перри не повернул головы. Он бросил на Джо быстрый безразличный взгляд и продолжал смотреть в окно.

* * *

Та ночь положила начало таинственной и молчаливой дружбе, длившейся несколько недель. Всякий раз, когда Джо заканчивал работу и принимался за полуночный ужин, Перри появлялся неизвестно откуда и тихо присаживался рядом. Сначала их беседы сводились к двум-трем ни к чему не обязывающим просьбам подлить кофе, передать сахар, а многие ночи вообще проходили в полном молчании. Вместе смотрели в окно, иногда разглядывали посетителей, привлекших внимание. Время от времени их взгляды на мгновение встречались, но в основном они просто сидели вместе в кафе до утра. Со стороны можно было подумать, что они и вовсе незнакомы. Вместе сидят, вместе проводят время, а почему — кто знает?

Нельзя было предугадать, когда Перри уйдет и когда вернется. Он мог просидеть и несколько минут, и до утра, мог попрощаться, а иногда шел к выходу, даже не кивнув.

Джо постепенно вообразил, что Перри обладает какой-то тайной, и если он откроет ее, Джо ждет удача. Эта тайна, наверное, скрыта в той жизни Перри, откуда он приходит и куда возвращается на рассвете. Когда-нибудь Джо получит доступ в эту неизвестную жизнь; ему позволят прикоснуться к тайне, прячущейся за дверью кафе, и тогда изменится и жизнь Джо, прекратятся блуждания в потемках. Пустота его существования, долгие тоскливые сны в гостинице, бессмысленные часы, проводимые за мытьем посуды, закончатся. Он смотрел в глаза Перри и мечтал о том, что этот человек даст ему новую жизнь, просто поманит к ней пальцем. И томительное ожидание, молчаливое питье кофе либо окупятся сторицей, либо прекратятся совсем.

Мысли Джо путались, да и были то не мысли, а скорее ощущения. Для него Перри был не просто человеком, а судьбой, и воспринимал его Джо не разумом, а нутром.

Перри был мессией, а Джо подсознательно ощущал себя неким избранником, которому пришелец, в удобное для себя время, явит чудо.

* * *

Как-то раз, глядя прямо в глаза Джо, Перри неожиданно проронил:

— Как ты живешь?

Но вопроса в его словах не чувствовалось.

Джо покрутил головой.

— Черт его знает, — что означало «ответь сам, ты же знаешь».

В другую ночь, так же неожиданно, Перри обратился к нему:

— А знаешь ли ты, как надо жить? — Это уже смахивало на вопрос, но Джо растерялся и не знал, что ответить.

— Да, в общем, знаю, — пробормотал он. — Конечно, черт возьми, знаю. — И соврал. Он понятия не имел, как собирается жить дальше.

В тех редких случаях, когда Перри раскрывал рот, его голос звучал низко и глубоко, чуть громче шепота, и завораживал, как пение сирены.

Как-то раз на рассвете он произнес:

— Джо, а что такое жизнь вообще? — и тут же покинул кафе. Было ясно, что ответа он и не ждал.

Однажды он взглянул на Джо своим особенным долгим взглядом, как в ночь их знакомства.

Джо напрягся. Настал его час. Час перемен, каких — неважно. Он жутко волновался, не зная, чего от него ждут. В надежде, что его осенит, он глубоко вдохнул табачный дым и задержал дыхание. Потом с шумом выпустил воздух, рассмеялся, понимающе закивал головой и забарабанил пальцами по столу. Вдруг, почти непроизвольно, он прекратил суетиться, сел спокойно и взглянул в глаза своему соседу.

Взгляд явно молил — помоги, но Джо вовсе не был уверен в своих телепатических способностях.

Перри едва заметно кивнул. В его глазах светилось понимание, они стали веселее, чем обычно. И вдруг взгляд подернулся дымкой. Он снова погрузился в свои мысли и принялся смотреть в окно. В этот момент, словно по чьему-то сценарию, вращающаяся дверь крутанулась и на пороге появился человек невысокого роста в зеленом галстуке и коричневой спортивной куртке из твида.

ГЛАВА 6

Посетитель был молод, лет тридцати, но почти лыс, с неправдоподобно высоким лбом. Толстые линзы очков в несколько раз увеличивали блестящие глазки-бусинки. Он напоминал психа-изобретателя из немого кинофильма.

Подойдя к столику, где сидели двое, он позвал:

— Перри.

Тот и ухом не повел.

— Я прошу, Перри, послушай, ты знаешь, что сейчас очень поздно? — Голос пришедшего был мягкий и приторный, как тянучка. Длинный столбик пепла с сигареты шлепнулся Перри на брюки. Он отряхнулся и продолжал курить.

— Перри, ну пожалуйста.

Молчание.

— Перри, я просто спрашиваю, знаешь ли ты, который час?

Приставала сменил тактику: оттащил стул от соседнего стола, поставил его напротив стула Перри и уселся с таким видом, словно вознамерился досидеть до второго пришествия. Руки он сложил на коленях, глазами пожирал Перри. После долгого томительного молчания Перри спросил Джо:

— Кофе хочешь?

Джо не успел ответить. Перри повернулся к гостю и, не глядя на него, произнес:

— Марвин.

— Да, Перри, — отозвался тот, не сводя с него глаз.

— Две чашки кофе, Марвин.

Кинопсих качнулся вперед, словно был готов упасть на колени. Казалось, он собирается просить о чем-то, а о чем — не знает сам.

— Перри, прошу тебя…

— Один черный, Марвин, один со сливками.

Марвин сжал губы, взметнул тонкие черные брови, что придало ему весьма импозантный вид, вздохнул и направился к стойке. Джо улыбнулся.

— Перри, держу пари, этот парнишка — твой брат!

— Проиграл.

Вернувшись с кофе, Марвин поставил обе чашки перед Перри, совершенно сознательно игнорируя присутствие Джо.

— Обслужи моего друга, Марвин.

Марвин пододвинул одну из чашек к Джо.

— Спасибо, — поблагодарил Джо, — большое спасибо.

Он испытал непреодолимое желание нарисовать что-нибудь на плешивой голове гостя или нахлобучить ему шляпу на глаза. Мысль была настолько нелепой, что Джо улыбнулся. Гость снова плюхнулся на стул и уставился в глаза Перри.

— Мой друг благодарит тебя, Марвин.

— Не за что. Угощайтесь, сэр.

Голос Перри не изменился: та же мягкая волна, убаюкивающая, как наркотик.

— Марвин, его зовут Джо.

— Угощайтесь, Джо.

Наступило недолгое молчание.

— Марвин, — снова заговорил Перри.

— Да?

По-прежнему не глядя на собеседника, Перри протянул руку. Он, видимо, считал, что его взгляд способен осчастливить человека на всю жизнь, и поэтому зря им не бросался.

— Покажи мне свой бумажник, Марвин.

— Но, Перри… я…

— Покажи немедленно. — Перри не убирал руку. — Когда я что-то говорю, это нужно выполнять немедленно. Немедленно или тогда, когда я скажу.

Марвин положил бумажник на ладонь Перри.

— Пожалуйста.

Перри пересчитал деньги — четыре долларовых банкноты.

— Сколько у тебя в кармане, Марвин?

— В каком кармане? — Марвин быстро отдернул руку от бокового кармана твидовой куртки.

— В этом самом.

Ни жестом, ни взглядом Перри не уточнил, в каком именно. Марвин вынул пачку банкнот. Перри взял ее, не считая.

— Сколько?

— Семьдесят, — прошептал Марвин.

— Марвин, забери свои гроши. — Перри отдал бумажник. — А это я возьму. — Семьдесят долларов перекочевали в карман Перри.

— А теперь — ключи от машины, Марвин.

— Нет… я не могу… послушай, Перри…

— Извини, Марвин, я плохо слышу. Что ты сказал? Ты ведь что-то сказал секунду назад? Повтори.

— А как я доберусь до дому?

— Как все. Ногами.

— Перри, зачем ты так? Хочешь произвести впечатление на своего друга? Я уверен, ты уже добился этого.

— Я хотел заехать к тебе домой завтра после обеда. Но ты ведешь себя так скверно, что я, пожалуй, изменю свои планы.

— Когда ты хочешь заехать? Сразу после обеда или ближе к вечеру?

— Ключи, Марвин.

— Дам я их тебе, дам. Но скажи, когда ты приедешь?

— Не стоит торговаться, Марвин.

— О-о-о!

— И не хнычь, Марвин, противно.

Марвин улыбнулся и попытался рассмеяться, но сумел выдавить лишь несколько судорожных всхлипов. Джо тем временем твердо решил, что бы он хотел нарисовать на большом лбу Марвина: маленькую девочку с длинными густыми ресницами.

Марвин вынул ключи от машины и положил на стол перед Перри.

— Бери. Значит, в пять?

— Благодарю, Марвин. Ты весьма добр. Я, право, забываю иногда высказать тебе свою признательность, но от этого она не становится менее сердечной.

Перри встал.

— Пойдем, Джо.

Джо медленно вылез из-за стола, потрясенный разыгравшейся сценой. Он почему-то подумал, что если бы он смог посмотреть Марвину в глаза, все бы стало ясно. Но очки, казалось, приросли к лицу как кожа или мышцы и убрать их было невозможно. Марвин вскочил и схватил Перри за руку. Тот даже не обернулся. Голос его звучал совершенно бесстрастно.

— Убери руку, Марвин, и сядь на место.

Обе команды были выполнены немедленно.

— Ну скажи, когда, — канючил Марвин, — около пяти? После пяти? Когда?

Впервые Перри поднял на коротышку свои чарующие глаза. Взгляд был презрительным, но в нем, как ни странно, проскальзывало что-то вроде нежности.

— Завтра после обеда. А сейчас сиди спокойно, пока я не ушел. Понимаешь?

— Ох, — вздохнул Марвин, — ладно, Перри.

Перри не отводил глаз, пока Марвин покорно не повторил его слова.

— Ладно, Перри. И спасибо тебе, — вроде бы не к месту добавил Марвин.

Перри вышел через вращающуюся дверь. Джо — за ним. Проходя мимо окна, Джо бросил взгляд на неподвижную фигурку изобретателя из немого кинофильма. В его молчаливой покорности было что-то жутковатое. Свет от лампы отражался в стеклах очков, и они сверкали, как два прожектора. Их лучи словно провожали Перри.

ГЛАВА 7

На стоянке машин Перри облокотился о крыло белого автомобиля. Джо стоял поодаль, сунув большие пальцы в задние карманы брюк. На его лице блуждала неуверенная улыбка, он никак не мог понять, что же, собственно, произошло. Ночь была ясной и прохладной. Казалось, звезд стало больше и сияли они ярче. «Это вроде как возможности у человека — тоже, думаешь, много и все тебе светят», — подумал Джо и вдруг расхохотался. Перри взглянул на него со снисходительной усмешкой, как на ребенка, и покачал головой.

— Джо, — это имя он произносил часто и ласково, зная, что собеседник воспринимает его голос не только на слух, но и сердцем. — Почему ты смеешься?

Джо замотал головой, смех рвался из него.

— Трясет меня что-то. — И рассмеялся еще громче.

Он изо всех сил пытался принять участие в происходящем, но понимал, что выглядит глупо.

— Тебе надо успокоиться, Джо. Ведь надо, правда?

— Ну да, черт возьми, это как раз то, что нужно.

— Ты ведь не понимаешь, о чем я говорю, верно, Джо?

— Как это не понимаю?.. Ну, не совсем… — У него снова вырвался смешок.

— Совсем не понимаешь, Джо. Ты вообще многого не понимаешь. Но это как раз хорошо. Начинать учиться лучше с нуля. Ты ведь хочешь учиться?

— Конечно, хочу, даже очень.

— Вот видишь, значит, хорошо, что ты ничего не знаешь.

Джо передернулся, подавляя очередную волну смеха.

— Джо, ты мне веришь?

Джо энергично закивал, желая выразить тем самым искреннее уважение и дружественные чувства к Перри. Потом услышал собственный лепет:

— Господи, конечно, верю. Но я в городе недавно, так что…

Джо пытался разъяснить что-то очень важное своему новому другу, но выходила полная бессвязица.

— В общем, я тут новичок, а приехал я из…

Совсем не то, что же он несет?

— Не надо говорить, откуда ты приехал. Ты ведь здесь, Джо, и этим все сказано.

— Что? Здесь? Ну да, точно, ей-Богу…

В армии Джо таких разговоров вести не приходилось. Там, если случалось не понять собеседника, достаточно было ухмыльнуться и состроить подобающую рожу. С Перри все было иначе — разговор с ним держал в постоянном напряжении.

— Я хочу помочь тебе, но прежде нужно, чтобы ты успокоился и доверился мне. Ты близко живешь?

— Прямо рядом, в гостинице.

— Пойдем туда. Какая гостиница?

— Там буква «О» на вывеске пропущена.

— Где это? Дойдем пешком или нужно ехать?

— Да можно и так, и эдак…

— Далеко гостиница, Джо?

— Да вроде через несколько кварталов.

— Тогда поехали.

Они поставили машину напротив гостиницы, прошли мимо закутка портье и поднялись в номер. Перри присел на край кровати.

— Джо, я не вижу радио.

— Нет его у меня. Нет и все тут. Но хочу купить.

— Чувствуй себя как дома, Джо. Это ведь твоя комната. Рядом с тобой друг. Расслабься.

Джо уселся на стул с прямой спинкой.

— Будь тут радио — совсем другое дело.

— Пожалуй. Плохо, что его нет.

— Я бы транзистор купил. Ты в них что-нибудь понимаешь?

— Да.

— Я вот тут денег хочу подкопить и куплю.

— И когда начнешь копить?

— С завтрашнего дня.

Они помолчали, и Джо заговорил снова:

— Я чего хочу, приемник хочу купить и помощней, а не какую-нибудь пискушку.

Он окинул взглядом темные стены.

— Ты понимаешь?

— Понимаю, — отозвался Перри. — Ты хочешь купить мощный приемник. Тебе не нужны изящные безделушки.

Он сунул в рот толстую самокрутку, причмокивая, неглубоко затянулся, задержал дым в легких и передал сигарету Джо. Тот попытался сделать так же, как Перри, но выдал свою неопытность, сразу выдохнув весь дым.

— Неверно, Джо, я научу тебя, и ты все поймешь. Тут, — он зажал сигарету в пальцах, — не табак. Это, Джо, особая сигарета. В ней набиты высушенные листья и цветки индийской конопли, по-научному — cannabis sativa. Ее можно сравнить с очень мощным, высококачественным радиоприемником, на который ты с завтрашнего дня начнешь копить. Нет, пожалуй, не совсем так. Ты и я — это радио, a cannabis sativa — энергия, батарея, которая нас питает.

Перри замолчал, снова глотнул дыму и показал Джо, как правильно затягиваться. Они вместе докурили сигарету и несколько минут молчали. Потом зажгли новую. Джо встал, чтобы закрыть окно, но Перри остановил его. Тут Джо понял, что каждое движение доставляет ему какое-то необычное удовольствие. Это открытие вызвало у него улыбку.

— Отличная штука. Успокаивает лучше некуда.

Перри собрал крошечные окурки выкуренных сигарет, раскрошил на мелкие кусочки и выбросил в раковину.

— В отличие от обычных сигарет, Джо, эти окурки оставлять нельзя. Так-то.

— Елки-палки! — завопил Джо. — Так это же марихуана! В сигарете-то!

— Верно.

— Эх, твою так! — Джо был в восторге. — Вот почему я как чокнутый. Ну, Перри, ну, черт лысый!

Джо забегал по комнате. Способности двигаться, видеть, чувствовать раскрывались перед ним в новом, значительно лучшем, обостренном качестве. Его довольство собой перерастало в восхищение.

Перри прилег на кровать. Ему потребовалось немало времени, чтобы устроиться поудобнее: нога на ногу, руки под голову.

— Тебе хорошо, Джо?

— Здорово, — отозвался Джо, но внезапно почувствовал, что это вовсе не так. Что-то тяготило его, а что именно — он не знал. Какая-то незримая опасность тихо вползала в комнату из щели под дверью, из трещин в оконном стекле, а Джо не мог ни остановить ее, ни даже точно сказать, что же это такое.

— Ты хочешь чего-нибудь, Джо?

— Нет-нет.

— Но я же вижу.

— Да?

— Тебе нужна помощь.

— Ты думаешь?

— Уверен. И я, и cannabis sativa пришли сюда именно за тем, чтобы помочь тебе понять, что ты хочешь, и научить, как обрести желаемое.

Джо чувствовал, что сердце как бы распирает изнутри, еще немного и оно лопнет. Он прижал ладонь к груди слева. Не помогло. Тогда он схватил коробок спичек и стал крутить, стараясь отвлечься от охватившего его страха. И помогло — коробок уводил от видений в мир реальных вещей. Джо мял его, перебрасывал из руки в руку, швырял на стол и брал вновь.

А Перри все вещал:

— Ты ведь не только сегодня вечером не знаешь, куда деваться. Вся жизнь для тебя — сплошное неудобство. Ты часто грустишь, Джо, все бросаешь, но вынужден поднимать снова.

Перри указал на коробок.

— Ты хочешь перевернуть мир, но хватаешься за все сразу и только тратишь силы и время зря. Нужно быть разумнее, понять, что именно тебе нужно, и отбросить все остальное. Тогда ты постигнешь этот мир. Итак, что ты должен делать?

— Понять, чего мне надо.

— Правильно. Потом?

— М-м-м…

— Отбросить… — подсказал Перри.

— Отбросить все остальное.

— Верно, повтори еще раз.

— Понять, чего мне надо, и отбросить все остальное.

— Джо, ты понемножку начинаешь понимать. Это урок номер один. Теперь первое упражнение: наша комната. Есть в ней что-нибудь, что ты хочешь? Назови все, что угодно, и я позабочусь, чтобы ты это получил.

Джо принялся шарить глазами по комнате. Перри промолвил:

— И смотри на меня, это тебе поможет. Вот так. Теперь я снова задам вопрос: есть тут что-нибудь, что ты хочешь?

Джо уставился на Перри, изо всех сил надеясь на подсказку. Но ее не было.

— Знаешь, Джо, есть люди, и их много, которые дорого бы заплатили, лишь бы очутиться на твоем месте: закрытая комната, я и исполнение всех желаний.

У Джо закружилась голова — так он зашевелил мозгами. Прошло несколько томительных минут. Вдруг Перри резко спрыгнул с кровати и подскочил к Джо. Покой в комнате и в душе Джо рухнул. Его странный приятель вцепился в рубашку Джо, заставляя смотреть себе прямо в лицо. Джо удивился: в глазах Перри не было ни гнева, ни жестокости, что противоречило его действиям. Он смотрел мягко и проницательно, смотрел долго, а потом сказал:

— Если мы хотим стать друзьями, Джо, усвой одно правило…

Джо почувствовал, что свершается чудо: этот умный, красивый утонченный человек с манерами повелителя дарит свою силу, внимание, дружбу ему, совершенно ничтожному субъекту. Конечно же, он просто ошибся. Сейчас он это поймет, и все кончится. Джо дрожал от ужаса, что сделает неверный жест, ляпнет глупость, и это ускорит исчезновение Перри.

Он лихорадочно искал способ оттянуть неизбежный крах, искал слова, которые могли бы продлить дружбу. И не находил их. И понимал, что не сможет найти. Перри слишком умен, он знает все на сто ходов вперед, его не обманешь.

— А правило такое — не темнить. Говорить и действовать в открытую. И только так. Я ненавижу людишек, которые знают, чего хотят, и не удовлетворяют свои желания, даже не осмеливаются заговорить о них. Когда я спрашиваю: «Что ты хочешь, Джо?», — ты должен ответить. Просто скажи, что именно ты хочешь. Понимаешь меня?

— Да, понимаю, Перри, конечно.

— Отлично. — Лицо Перри постепенно смягчилось, он улыбнулся, отпустил Джо и уселся на краешек кровати, не сводя с него взгляда. Их глаза встретились.

— Теперь говори. Скажи, чего ты хочешь.

«Кретин, ублюдок, — твердил себе Джо. — Скажи что-нибудь, открой рот, ты что, язык проглотил? Настолько отупел, что не знаешь, чего тебе надо? Говори что-нибудь, неси все, что в голову взбредет, только говори…»

— Я… я думаю, мне… — Джо сморщил лоб, закрыл глаза и вдавил подбородок в грудь, словно то, что он хотел, было спрятано где-то в животе, и он старался усилием воли извлечь его оттуда.

— Ну говори, — подбадривал его Перри, — любое желание.

«Нет, я безнадежный идиот, Боже мой, — думал Джо. — Я же просто сопливый недоносок».

Он вобрал голову в плечи, желая от души, чтобы она провалилась в желудок.

Когда он открыл глаза, он был почти уверен, что Перри уходит. Но встретил доброжелательный, как и прежде, взгляд. Пожалуй, сейчас Перри смотрел на него даже с большим участием.

— Что же ты молчишь, Джо? Говори.

— Я вот что думаю, Перри. Я просто болван. Глуп как пробка. И в кого я такой уродился? Слова путного сказать не могу, и мозги у меня набекрень.

Джо рассмеялся, хотя ему было не до смеха. Он чувствовал, что между ними выросла глухая, толстая, высокая стена непонимания. Ее надо было разрушить, и он таранил ее своим смехом. Но его усилия были тщетны. Чем больше он смеялся, тем толще она становилась.

Внезапно он представил себе такой пейзаж: белый камень на могиле Салли Бак, пустой, без надписи. Воображение быстро подсказало, что следует изобразить на камне — собственную глупую рожу. Теперь все в порядке, можно и передохнуть, снова вернуться к Перри.

— Я вот думаю, — он с удивлением прислушался к собственным словам, — что я так всю жизнь буду мыть посуду, а мне ее все будут подтаскивать и каждый раз все больше, а я все мою, мою…

— А дальше?

— Потом приду сюда и посплю, потом опять примусь за мытье, а потом…

— Что потом?

— Потом я… — Он вытянул ладонь вперед, словно ощупывая еще непроизнесенное слово.

— Так что же потом?

— Потом я умру.

«Черт возьми! Что же за стена между нами? Я сломаю ее! Разобью! Разнесу!»

Джо снова попытался рассмеяться. Нет, так стену не прошибешь. Да и никак ее не прошибешь. Уж слишком она огромна, слишком толста.

И тут он увидел призрака с лопатой в руках. И стал тот призрак копать яму рядом с могилой Салли. А потом появился открытый гроб, в нем лежал красивый парень — Джо Бак. «Ох, черт возьми, — подумал Джо, — неужели это все, что меня ждет? Такой молодой, сильный, красивый — и в ящик?» Его охватила тоска, и неожиданно он рухнул на колени и заплакал. Он задыхался, ловил ртом воздух и видел рядом с собой грязные ботинки незнакомца. Ему очень хотелось, чтобы тот ушел, и он выдохнул: «Убирайся!» Больше он не смог ничего сказать. Внутри него, в легких, распускалось нечто огромное, что переполняло его, перекрывало дыхание. Потом оно вышло из легких, заползло в печень, сердце, повсюду, впилось в тело, как сотня ножей. Грязные ботинки… в них был обут человек. Что он хочет от меня? Что они все хотят от меня? Что нужно этому сукину сыну? Вопрос не давал покоя, колотил в мозг. Разве он не понимает, что я… я…

Вдруг незнакомец с силой схватил его за плечи и опрокинул на спину. Он уселся верхом на Джо, обхватив его ногами. Внезапность нападения выбила из Джо тяжкий, бесформенный страх, что вполз внутрь и царапал душу. Джо теперь мог снова дышать. Он постанывал при каждом выдохе и понял — значит, жив, только живые могут стонать.

Лицо его было мокрым, он, наверное, плакал, но слез своих не стыдился. Это все марихуана, ее штучки, а он тут ни при чем. Он посмотрел на Перри, прижимавшего его к полу, увидел его лицо совсем рядом со своим. Потом услышал голос — дружеский, глубокий, чарующий, как наркотик.

— Пари держу, теперь тебе гораздо лучше, а?

Джо почувствовал, как волна дружелюбия, мудрости и спокойствия подхватила и понесла его. Прекрасно. Наконец-то! И что теперь?

— А теперь, — заговорил Перри, — тебе стоит только сказать, всего лишь намекнуть, что же ты хочешь. Иначе я не смогу выполнить твое желание.

«Кто же он? — думал Джо. — Бог? Санта-Клаус? Волшебник? Даст мне, что я хочу?.. Он спятил? Он все время твердит: «Скажи, чего хочешь…» Ладно, я скажу, пусть знает. Я скажу, что хочу блондинку, и чтобы она меня любила и заботилась обо мне всю жизнь, блондинку с длинными ресницами и с полными коленками, и чтоб ямочки на них, и не худышку какую-нибудь, а чтобы носила желтое платье и за пазухой было за что подержаться, не то что у бедной старушки Салли, ей вечно приходилось подпихивать в лифчик всякую дрянь, и сидим мы дома, она стряпает, а я смотрю какую-нибудь муру по телевизору, и подходит она ко мне, шепчет: «Ковбой, я от тебя без ума» и еще долго про любовь говорит, а я отвечаю: «Вот уж не думал, что можно любить так, как ты меня любишь. Интересно, за что?» А голос у блондинки такой же мягкий, как ее грудь: «Хочешь знать, почему я люблю тебя? Потому что ты — ковбой, Джо Бак, и мне с тобой здорово, ведь выкладываешься ты только со мной в постели, а не на какой-нибудь паршивой работе. Уж что-что, а любить ты, ковбой, умеешь, и времени на это дело тебе не жалко. Так что садись поудобнее, милый, и скажи, что тебе принести поесть. Пирожок с кремом? А может быть, персик и жареную куриную ножку? Погрызи ее, моя радость, а я тебе спою. А потом мы займемся любовью прямо здесь, на полу, а после ты запоешь свою любимую песню про щенка, который бежал далеко… далеко… далеко…»

ГЛАВА 8

— Ничего особенного, — произнес Перри. — После марихуаны всегда хочется есть. — Друзья сидели за стойкой закусочной где-то на шоссе — там кормили круглые сутки. Перри курил и пил кофе, Джо приканчивал второй бифштекс.

— Еще заказать? — спросил Перри.

Джо помотал головой, его рот был забит до отказа. Ему было очень хорошо — как младенцу, который получил порцию шлепков, а потом сытый ужин. Он испытывал к Перри невыразимо теплое чувство.

— А кто такая Салли? — поинтересовался Перри.

— Салли? Откуда ты знаешь про Салли?

— Ты без конца твердил ее имя, когда с тобой приключилась истерика. Это твоя старая подружка?

— Да! Подружка! — Опять соврал. А ведь Перри говорил, что признает одну лишь правду. Так-то оно так, но какой взрослый парень признается, что лепетал о своей бабушке?

— Чем бы ты хотел заняться, Джо? Сейчас всего четыре утра.

— Чем заняться? Я? Стоит ли об этом, Перри… Поступай как знаешь, а уж за мной дело не станет.

— Нет, Джо, сегодня твой день. Итак, говори.

— Да чем скажешь, тем и займемся.

— Нет уж, выкладывай.

— Но, Перри, я понятия не имею…

— Не прибедняйся. Каждый человек должен знать, что ему хочется.

— Ну я говорил тебе, как было у нас в армии. А больше мне развлекаться никак не приходилось. Ну что мы делали? Ехали в Колумбус, там снимали шлюх, ну дальше сам понимаешь. Вот и все. И так каждый раз.

— Так ты сейчас этого хочешь?

— Сейчас?

— Да, сейчас. Хочешь женщину?

— Да брось ты, не нужна мне баба. Мне и так хорошо и ничего такого не надо.

Джо помолчал, помешивая кофе. Потом обратился к Перри:

— А чего ты спросил? Может, тебе хочется?

— Обо мне не беспокойся. Итак, ты хочешь женщину?

— Ну…

— Хочешь, правда?

— Ну если бы рядом сидела и за локоток держала, я бы своего не упустил… Но, знаешь, особо дергаться по этому поводу не стоит. — Джо помолчал и добавил с надеждой: — Разве что ты сам хочешь…

— Нет, — ответил Перри.

— Ну и черт с ними… вот если кто просто под руку подвернется… чтоб не бегать далеко… Тогда, конечно, можно.

— Пойдем, — поднялся Перри. Он протянул кассирше пять долларов, но Джо забрал их, дал десять, а пятидолларовую банкноту положил Перри в задний карман брюк. Тот улыбнулся и промолчал.

Сбоку от автомобильной стоянки была телефонная будка. Перри зашел, оставив дверь открытой. Джо прислонился к стенке и слушал. Набрав номер и дождавшись ответа, Перри заговорил:

— Хуанита? Это Перри. Да, Перри. Он самый. Хуанита, слушай, что надо сделать. Да не кричи так, Хуанита, в ушах звенит. Держи трубку подальше, а то я оглохну. Слушай, Долорес у тебя? Нет, разговаривать с ней я не буду. Да, разбуди. Я привезу ей хорошего парня… Просто красавчика. Не горячись, Хуанита, слушай внимательно. Разбуди ее, пусть примет ванну, а мы через полчаса подскочим.

Перри повесил трубку. Джо, открыв рот, медленно покачивал головой, не веря, что все происходит наяву. Он напоминал ребенка, перед которым неожиданно предстал ангел.

— Ну и ловкач ты, Перри, — промямлил он дрожащим от признательности голосом.

В машине, склонившись к рулю, Перри заявил:

— Знаешь, Джо, а ведь ты мне испортил вечер.

— Как? Это почему? — встревожился Джо.

— Знаешь, я получаю удовольствие главным образом от того, что трачу деньги Марвина на других людей. А ты не дал мне такой возможности.

Джо рассмеялся с облегчением.

— Зря смеешься, я серьезно. Впредь знай это и веди себя соответственно.

— Скажи-ка, Перри, а этот парень, Марвин, он кто, родственник твой, что ли?

— Нет, он мой хозяин. Я на него работаю.

— A-а. Он — твой босс.

На секунду Джо показалось, что после ответа Перри все становится ясно. Но затем он вспомнил сцену, разыгравшуюся в кафе, и понял, что слова его друга нагоняют еще больше туману.

— Хозяин, значит?

— Ну да, хозяин. Правда, служба у меня несколько необычная. Он нанял меня, чтобы я постоянно напоминал ему, насколько он гадок, и размер моего жалованья зависит от того, насколько я преуспею в этом деле. Мне уже приходилось заниматься подобным на Востоке, несколько лет назад. Это меня многому научило, а в первую очередь — распознавать желания людей не по их словам, а по их душам, и давать им то, чего они на самом деле хотят, но в чем не смеют признаться даже самим себе. Прикури мне, пожалуйста.

Он протянул Джо сигарету. Тот нагнулся к зажигалке, опершись о ветровое стекло, раскурил сигарету и вставил ее в рот Перри. Тот затянулся, вынул сигарету и продолжал свою речь:

— К примеру, я понял, что люди, которые жалуются на недостаток нежности, на самом деле хотят, чтобы с ними обходились жестоко. Они попросту не знают, как выразить это подсознательное стремление. Те, кто действительно нуждается в нежности, предпочитают молчать. Но на тех, кто треплется об этом на каждом углу, я ручаюсь, любое проявление доброты или просто вежливое обращение подействует как рвотное. Но и подвергнуть их открыто жестокому обхождению тоже нельзя, хотя они перед ним и преклоняются. Они настолько трусливы, что не решаются взять то, что им действительно нужно. Приходится учиться сохранять спокойствие, отмерять свои эмоции микроскопическими дозами и не называть вещи своими именами. В сущности, все просто. Даже когда они, трясясь от страха, ползают перед тобой на коленях, им хочется верить, что это и есть высшая любовь. Поэтому их нужно гладить время от времени по головке, но не слишком часто. А потом — прикинуться, что этой ласки и вовсе не было. То же и со страхом. Не стоит пугать их слишком часто. Они должны бояться любого твоего взгляда, любого жеста… только до крови доводить не стоит. Никогда.

Теперь о Марвине. Думаю, что тут я справляюсь весьма неплохо. До встречи со мной он считал себя чем-то вроде червяка — и по положению, и по сути. Но это для него слишком много, бремя такого величия для него непосильно, оно постоянно давило его, как тяжелая мантия, и из-за этого он пребывал в отчаянии. А сейчас, спустя несколько месяцев общения со мной, он ощущает себя всего лишь недоразвитой личинкой, и вполне доволен. Какой прогресс! Что, скажешь, он не счастлив? Но надолго его не хватит. Боюсь, Марвин чересчур честолюбив. В конце концов он потребует, чтобы я наступил на него каблуком и уничтожил окончательно. Я, однако, на это не пойду. Мне намного лучше удаются промежуточные стадии, здесь требуется тонкая игра. Молотки, кинжалы и прочее — не моя стихия. К тому же Марвин не сможет себе позволить такую роскошь — погибнуть от моей руки, — это дорого стоит. Думаю, что ему повезет, если кто-нибудь в один прекрасный день выйдет из себя и прикончит его бесплатно. Но не я. Я по другой специальности.

— Да уж, — вставил Джо. — Умный ты парень, ничего не скажешь. А сколько тебе лет, Перри?

— Двадцать девять — почти вечность.

— Ну, а мне двадцать пять, а я дурак дураком. Я, например, по-настоящему так и не врубился, о чем ты толкуешь. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что это замечательно, Джо. Именно твое целомудрие мне и нравится.

— Ох нет, Перри. Какое там целомудрие! Ума, может, у меня маловато, но уж по бабьей части…

— Я не об этом.

— Тогда объясни, о чем. Давай, учи меня, Перри. Мне хочется научиться всем этим штучкам, ей-Богу!

Перри взглянул на Джо и смотрел так долго, что тот заволновался, как бы они на полном ходу не врезались в столб. Затем Перри отвел глаза, медленно покачал головой, словно отгоняя мираж, и сдавленно произнес:

— Научишься, научишься.

В страстном порыве признательности Джо крепко обнял Перри за плечи:

— Ты самый лучший друг на свете!

Но этого признания было мало, оно не выражало и сотой доли того, что чувствовал Джо. Ему хотелось выложить всю правду, говорить безудержно, пока он не выговорит все, что питает к Перри.

— Слушай, ты не просто мой лучший друг… я трубил в этой вонючей армии, а там было много хороших ребят, но того, что сделал для меня ты, никто не делал. Ну, я имею в виду, что ты везешь к бабе, кормишь, но это все ерунда, то есть не ерунда, конечно, но главное-то в том, что ты беседуешь со мной, черт возьми, растолковываешь мне, дураку, всякое. Да я никогда нигде не слышал, чтобы так получалось, черт, как бы это сказать… Ну, дружба, в общем, понимаешь, чего я толкую?

— Прекрасно понимаю. Но теперь помолчи. Ладно?

Джо медленно убрал свою руку и уставился прямо перед собой. Потом вздохнул и произнес:

— Слишком много наболтал?

— Да нет, все в порядке. Но сейчас я хочу, чтобы ты помолчал. Ладно?

— Ладно, Перри. Это самое малое, что я могу для тебя сделать.

ГЛАВА 9

Маленькая спортивная машина свернула с шоссе в лабиринт из стоянок грузовиков, складов стройматериалов, старых построек и полукустарных заводиков. Все вместе это называлось — городок Ньювилл, штат Техас. Затем она подъехала к огромному пустырю — ни деревьев, ни кустов; на голой земле стоял старый бревенчатый домище. И ни дороги, ни даже тропинки, чтобы подъехать, — создавалось впечатление, что дом на пустыре оказался случайно. Он выглядел как огромная игрушка, которой ребенок-великан позабавлялся, да и бросил где попало. А завтра, быть может, он придет и вовсе сломает надоевшую забаву.

Перри поставил машину у дома. Взойдя на крыльцо, они увидели, как на веранде зажегся свет. Дверь распахнулась, и на пороге, загораживая вход, показался длинный нескладный субъект. Его звали Том, а по прозвищу — Крошка-Босоножка. Крошка Том был белолицый, светловолосый метис. Сложен он был весьма нелепо — крошечная голова, узенькие плечики, а ниже пояса — слон да и только. Он носил серый спортивный пуловер с надписью «Гарвард», линялые поношенные джинсы и тапочки. В ушах болтались золотые сережки.

— Привет, Перри, — поздоровался он.

Голос был писклявый, с техасским акцентом.

Из глубин дома послышалось раздраженное ворчание:

— Принцесса, погаси свет на веранде.

Крошка Том улыбнулся.

— Мамочка хочет, чтобы вы отбили себе задницу на этих ступеньках. Очень мило с ее стороны, не правда ли?

Он пожал руку Перри, потом Джо.

— Познакомься, Джо, это Крошка-Босоножка.

— Очень приятно, — осклабился склеенный из двух половинок метис.

— Здорово, Крошка, — ответил Джо.

Метис повел их через прихожую в дом, покачиваясь на ходу, как слон, страдающий ревматизмом. Казалось, он вот-вот рухнет на четыре точки. Пройдя в дверь, он отступил в сторону и провозгласил:

— Добро пожаловать во дворец чертовой матери!

Комната была заставлена массивной громоздкой мебелью времен «великого подъема»[4]. В те годы такой стиль считался модерном. На каминной доске стояла ваза, из которой торчал американский флаг, а рядом — фотографии каких-то личностей, с виду явно государственных мужей, хотя опознать их было невозможно. Все фото были с автографами.

На стенах с ободранными полосатыми обоями красовались гравюры в рамках — фрагменты росписи потолка Сикстинской капеллы, в основном руки, груди и зады крупным планом.

В углу, на кушетке, в позе Будды восседала сморщенная старая карга в атласном алом кимоно. Огромные бледно-голубые глаза были воспалены и слезились. На старушечьем лице они смотрелись совершенно не к месту — хищные, рыщущие по сторонам. Они, казалось, принадлежали не тщедушной женщине, а злому великану из кошмарного сна. Губы ее покрывал толстый слой пурпурной помады, будто вместо рта на ее лице зияла страшная рана. Из раны торчал тлеющий окурок.

— Перри! — заорала она, как ни странно, мужским басом.

— Добрый вечер, Хуанита, — поздоровался тот.

— Какой он, в задницу, добрый, — проворчала Хуанита и обратилась к Джо: — Привет, сынок.

Пока Джо представляли хозяйке, чье полное имя было Хуанита Коллинс Хармеер, а попросту — Босоножка, ее сынок развалился в кресле-качалке, скрестив руки на животе.

— Вставай, вставай, — скомандовала Хуанита, замахав руками. — Залезь-ка в бар, Принцесса. Всем — виски.

Крошка встал с резвостью, удивительной для его габаритов.

— Виски так виски, — согласился он.

У двери, в которую тот вышел, Джо приметил замечательную штуку — огромного мягкого игрушечного жирафа. Джо мысленно посадил Крошку на жирафа, и тот вылетел не только из комнаты, но и из Техаса. Но тут жираф ослаб под своей ношей и рухнул, ломая кости.

В своем воображении Джо переживал эту трагедию все время, пока он и Перри рассаживались на массивных стульях перед Хуанитой, восседавшей за зеркальным столиком для коктейлей.

— Я как чувствовала, что ты сегодня вечером нагрянешь, — обратилась она к Перри.

— Ты всегда это чувствуешь, — улыбнулся тот.

— На, посмотри! — Ведьма вытянула грязную руку с желтыми от никотина, обкусанными до мяса пальцами. На ней алели две свежие глубокие царапины. — Это она сотворила, когда я ее будила, чертова кошка. — Внезапно Хуанита вскинула свои огромные глаза на Джо: — Ты любишь кошек, а?

Джо ухмыльнулся, но ему стало не по себе. Он представил клетку, в которой металось странное изголодавшееся существо: полуженщина-полутигр. Нет уж, он обойдется без этого, кошки ему ни к чему. Ему бы кого-нибудь помягче, потолще, понежнее, с уютными складочками на теле, где можно спрятаться.

— И тебе тоже обломится! — пообещала Хуанита и повернулась к Перри. — Это еще не самое скверное. — Хуанита показала на царапины. — На прошлой неделе она укусила меня. Кровь мне пустила.

Крошка-Босоножка вернулся с бутылкой виски и немытыми стаканами.

— Ну и как ты отреагировала, мамочка? Поведай нам, это очень интересно.

— Что он там несет? — спросила Хуанита у Перри. — Острить пытается, тоже мне шутник! — И прикрикнула на метиса: — Не трепись, болтун. Придержи язык!

Крошка наполнил стаканы, один подал Перри, другой — Джо, отхлебнул из своего и потопал в кресло-качалку.

Хуанита вооружилась тяжелым хрустальным блюдом.

— Принцесса! — рявкнула она, угрожающе замахиваясь.

— Ах! — Крошка притворился удивленным. — Прости, мамочка, я и позабыл про тебя.

Он поставил перед Хуанитой свой стакан и налил себе другой.

Хуанита отложила блюдо и взяла виски.

— И музыку давай, — велела она. — Что тут у нас — бардак или похоронное бюро?

— Вопрос непростой. Поскольку, мамочка, ты здесь главный персонаж, то поневоле начнешь думать, что у нас тут нечто среднее…

— Заткнись! — Крик Хуаниты разнесся по всей комнате. Крошка шмыгнул вон. — Ты, парень, тут новичок, я тебе поясню, — обратилась Хуанита доверительно к Джо, — этот толстозадый петух с выемкой вместо мужской гордости (это точно, ты уж мне поверь) и мячиками от пинг-понга вместо яиц вовсе мне не сын, ну вот ни на столечко. А все потому, что эта чокнутая сука — нянька в больнице генерала Джонса, что в Шривпорте, ошиблась той ночью. Она перепутала младенцев. Думаешь, я шучу? Нисколько. Я помню как сейчас ту ночь, когда мне заделывали того ребенка, все помню, никто уже ничего не помнит, а я помню все подробности, и где было, и в какой позе я была, и что чувствовала, и как потом Дарлингтон Босоножка и я лежали на веранде, и как нам было хорошо: выпивка рядом с кроватью, а над нами — луна. Все помню, каждое движение, словно это было десять минут назад. И что ж, по-вашему, в такую ночь я могла зачать такого урода, как Крошка? Я точно помню, у моего ребеночка были черные как смоль волосики. Я ведь не отключилась, когда он вылезал из меня, и видела черные кудряшки. Каким же еще должен быть сын Дарлингтона Босоножки из Браунсвила? Рыжим, что ли? Черта с два! А что я увидела на следующее утро, когда его принесли кормить? Огрызок какой-то — только рот да задница! У меня от такого безобразия грудь тут же высохла, глянь-ка! — Хуанита распахнула алое кимоно и показала обвисшие груди. — Думаешь, шучу? С того самого дня ни капельки молока! Ни единой!

Крошка вернулся из гостиной, сопровождаемый песней «Волны качают лодку моей мечты», и вмешался в разговор:

— Всю эту кошмарную историю мамочка рассказала для того, чтобы в итоге продемонстрировать вам свое увядшее вымя. Она здраво рассудила, что вы ее об этом просить не станете, и решила проявить инициативу.

Хуанита нахмурилась, словно прислушиваясь:

— Я ведь всю твою брехню слушала, шут гороховый. Дальше ехать некуда. Ну держись, теперь тебя сам Господь не спасет.

— Но, мамочка, ты неправильно поняла. Я имел в виду, что гостей могло бы заинтересовать другое зрелище — то, что у тебя пониже. Ты готова? Музыка — туш…

— Что он болтает? Что? Перри, растолкуй.

— Он говорит, — Перри тщательно произносил слова, — что Долорес скоро будет готова и присоединится к нам.

— Да-да. Ну, так вот, Дарлингтон Босоножка разок взглянул на этого урода, потянул носом — а воняло от него страшно — и дал деру. Улетел как молния, смазанная салом. И что ж, он виноват? Он ведь как думал, его папаша, Дарлингтон то есть, был мужик суровый. Чего же было делать, — взять этот кулек с дерьмом, меня в придачу и заявиться к своему папаше — дескать, прошу любить и жаловать? Дудки!

— Впоследствии, — добавил Крошка, — мамочка, которая имела кое-какой опыт общения с мужчинами, не испытывала трудностей по части заработка, правда, ей пришлось из-за сильной конкуренции специализироваться на Богом обиженных — слепых, алкоголиках и так далее. — Он застенчиво подмигнул Хуаните и помахал ей рукой. — Я рассказываю им, — он повысил голос, — сколько трудов ты, мамочка, положила, чтобы вырастить меня.

Алый рукав кимоно резко взметнулся, и стакан с виски влетел в кресло-качалку. Но огромный белокурый метис успел вскочить. Он подхватил пустой стакан, который не разбился, и обратился к матери:

— Тебе что, выпивки не жалко?

Хуанита разговаривала с Джо:

— Как ты думаешь, почему я так вожусь с ним? Да потому, что полюбила его как родного сына. Можешь звать меня полной идиоткой и будешь прав.

— Я тоже люблю тебя, мамочка, — ответил Крошка. — А еще люблю змей, полицию, войну, огромных волосатых пауков и… что же еще? Ах да, рак прямой кишки.

— Что бы он ни болтал, пусть даже всякие гадости, но я знаю, в душе он меня любит и уважает. Верно, Крошка?

Теперь пластинка запела фальцетом: «Когда ползут вечерние тени, из-за тебя я теряю сон». Где-то в глубине дома сильно хлопнула дверь.

— Это колокольчик Долорес — она вызывает тебя, — сказал метис матери.

— Скажи, что я велела прийти ahora mismo[5]. Если надо — пятки ей подпали.

Крошка ушел, а Хуанита начала плакаться:

— Что-то с ним будет, Перри! Бедняжка, я так боюсь за него. Всякий раз, когда он отправляется в Новый Орлеан, или Даллас, или куда там еще, и пытается зашибить деньгу, легавые его хватают и приводят обратно к мамочке. Всю душу вымотали. Так что я его пристроила работать тут. А может, я слишком добра к нему? Он торчал в Пенсаколе целых три месяца. Я подумала, ну, слава Богу, избавилась от него наконец, но нет, приперся на прошлой неделе. Понятия не имею, что уж там случилось в Пенсаколе, он словно в рот воды набрал. Он ведь уродлив, как смертный грех, настоящий гадкий утенок, от его вида всех блевать тянет. Кроме меня. А мне что делать? Я его в ученики к парикмахеру пыталась устроить, так он толком ножницы держать в руках не умеет, хорошо еще никому уши не пооткромсал. Только представь, чего я натерпелась, а ведь он мне не родной. Я тебе скажу, кто здесь виноват — дурная кровь, да, дурная кровь, и ты хоть тресни, ничего с ней не сделаешь. — Из коробки на столе она извлекла тряпицу и трубно высморкалась. — Да я понимаю, вам-то что за дело. А я — женщина чувствительная, чтоб мне пусто было, но веду себя, как хочу, а кому не по нраву, может уматывать на все четыре стороны.

Хуанита прикончила стакан. Спиртное на нее подействовало. Она сгорбилась, запрокинула голову, зажмурилась и поджала губы. Затем, словно жрица таинственного культа, глубоко вздохнула и принялась тыкать пальцами в голову, шею, грудь, приговаривая при этом:

— Тут болит, тут, тут и тут. А всем плевать! И мне тоже. Мне не больно. Налей мне из той бутылки, Перри.

Крошка, приторно улыбаясь, появился в комнате и опустился в качалку.

— Долорес поинтересовалась, — сообщил он с чувством глубокого удовлетворения, — сколько лет сеньору. Я ответил, что приблизительно семьдесят три. И теперь она рыдает.

Хуанита потребовала, чтобы сын повторил. Тут до нее дошло. Она вытянула ноги и встала. Краем глаза Джо углядел, как мелькнули ее коленки — совершенно непохожие на Саллины. В худобе Хуаниты не было ничего трогательного и не брало за душу.

— Эй, — обратилась она к Джо, — ты извини, конечно, но я заберу Перри на кухню. Мы с ним посекретничаем.

Джо по-свойски помахал рукой и скорчил понимающую рожу — дескать, знаем, о чем можно секретничать на кухне в бардаке, знаем.

Хуанита пошла к двери, но остановилась рядом с Джо и принялась разглядывать его в упор. Потом кивнула:

— Жеребец первый сорт. Будь у меня такой парень, я б его послала на Восток, в Нью-Йорк. Там баб голодных и педиков навалом, деньги лопатой загребать можно. Я б такого жеребчика холила и нежила. — Она передернула плечами и отошла. — А у меня вон что, полюбуйтесь. — Хуанита ткнула пальцем в Крошку. Затем она и Перри удалились на кухню.

Джо прекрасно понимал, что хозяйка — просто мерзкая старуха. От ее слов он бы, на месте Крошки, сто раз провалился сквозь землю. Она жадная, бессердечная, сварливая. Он понимал также, что у Крошки, который развалился в качалке, по-старушечьи скрестив руки на животе, язык — что поганое помело, а сердце полно яда. Да и сам дом, с его темными закоулками на каждом шагу, вызывал страх, походил на змеюшник. Но если бы Джо предложили поселиться здесь, с этими людьми, он бы, не раздумывая ни секунды, согласился. Ведь их в доме двое, они не одиноки, они терпят и этот дом, и друг друга.

Что их связывает? Любовь? Ненависть? Как родилось это чувство? К чему оно приведет?

И была еще в единении этих двух людей некая особенность, за которую Джо отдал бы все на свете, — они, как ни крути, были нужны друг другу.

Джо почувствовал на себе взгляд метиса и поднял свой стакан.

— Ну поехали, Крошка! — Стакан Крошки был пуст. Он нервно шевелил пальцами на животе, смотрел на Джо и криво улыбался:

— Давай!

И все смотрел, все улыбался.

Едва с пластинки зазвучала песня о гробнице Святой Цецилии, на пороге появилась Хуанита.

— Сынок! — Она поманила Джо пальцем. — Иди-ка сюда. Мы тебе кое-что приготовили.

Джо пошел за Хуанитой через гостиную, а потом по длинному темному коридору.

Хуанита остановилась перед закрытой дверью и постучала.

— Он здесь, Долорес. — Она кинула взгляд на Джо. — Ну давай, сынок, развлекайся. — Нажала ручку двери и мягко подтолкнула Джо вперед.

В углу комнаты стояла девушка не старше семнадцати лет, невысокая, темноволосая, с гладкой кожей. Длинный синий халат плотно облегал ее тело, словно оберегая его. В глазах девушки смешались страх и враждебность, она, казалось, только и думала, как избавиться от непрошеного гостя. Джо закрыл за собой дверь и сделал шаг к девушке. Она тут же сжалась.

— В чем дело, мисс?

Девушка молчала. Джо, смутившись, хотел было ретироваться, но стоило ему взяться за дверную ручку, как раздался ее голос:

— Не уходи!

Они посмотрели друг на друга. Постепенно страх и враждебность исчезли с лица девушки, сменившись покорностью. Она повернулась спиной к Джо и принялась неторопливо развязывать пояс. Сбросив халат, она кинулась к кровати. У Джо возникло ощущение, что он совершает нечто постыдное. Девушка лежала на спине не шевелясь, устремив глаза в потолок.

Выждав минуту, Джо приблизился к кровати и заглянул ей в лицо. Она и глаз не подняла.

Джо старался не смотреть на ее тело. Он чувствовал, что у него нет права обладать им, но полностью совладать со своим взглядом не мог. Помимо воли он пожирал глазами соблазнительные округлости оливкового цвета, таившие в себе радость и негу. Два бугорка были увенчаны розочками, а третий, самый нежный, таинственно темнел внизу.

— Послушайте, мисс. — Джо протянул руку. Ему хотелось поговорить с девушкой, рассказать ей что-то важное, сокровенное о себе. Например, про то, как еще подростком он понял, что в любви нельзя искать только собственного наслаждения, иначе ничего не выйдет. Но думать об этом — одно, а сказать — совсем другое. Язык не поворачивается. — Я вот что думаю, мисс, если, конечно, вы не возражаете, мы могли бы просто…

— Не говори ничего.

Джо обошел кровать, поднял с пола халат и накрыл девушку. Она вытаращила глаза от изумления. Он замотал головой, стараясь показать ей, что не стремится к близости. Девушка пристально наблюдала за ним, ожидая подвоха. Джо предложил ей сигарету. Она отказалась, и он закурил сам. Не отводя глаз от Джо, она подняла голову, лежащую на локте, и похлопала ладошкой по кровати, рядом с собой. Джо подошел и присел. Она забрала у него сигарету и потушила ее об изголовье, оставив черный след на дереве.

Долорес взяла Джо за руку, поцеловала ее и улыбнулась. Джо сделал то же самое. Тогда девушка снова взяла его руку и поцеловала пальцы, каждый по очереди. Джо повторил и вдобавок поцеловал ее ладонь. Они долго глядели друг другу в глаза, и тут Долорес всхлипнула, на ресницах заблестели слезы. Должно быть, ей тоже хотелось рассказать многое и тоже о самом сокровенном. Но она ничего не скажет — ни Джо, никому.

Джо наклонился и губами осушил ее слезы. Затем откинул голову и улыбнулся, сверкнув великолепными белыми зубами. Долорес рассмеялась и подергала его за одежду.

Через минуту они лежали рядом, нежно лаская и целуя друг друга. И наступил момент, когда они перестали дышать, последний, самый важный, самый тревожный миг перед соединением. Он овладел ею очень нежно, и дыхание их слилось воедино, тела сплелись в тесном объятии и стали двигаться вместе, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Глаза Долорес затуманились. Джо не торопился, он вынудил ее кричать от любви. Она кричала на своем языке, но Джо понимал каждое слово. И когда он почувствовал, что больше она не в силах ждать, он повел ее к вершинам наслаждения.

И вдруг он остановился. Долорес впилась ногтями в его плечи. Джо насторожился, вслушиваясь. Потом резко отпрянул от девушки, заставив ее вскрикнуть от боли, и соскочил с кровати. Он, не отрываясь, смотрел в угол комнаты. Там была дверь, и она была приоткрыта. Долорес села на кровати:

— Эй! Ты с ума сошел?

Но Джо смекнул, что к чему. Метнувшись к двери, он распахнул ее. Там на стуле восседал Перри, рядом примостилась Хуанита, а над ними возвышался Крошка-Босоножка. Перри улыбался:

— Продолжай, Джо! Не обращай на нас внимания.

В ту же секунду Перри очутился на полу, а обнаженный Джо, усевшись на него верхом, замолотил кулаками, стараясь согнать улыбку с его лица. Долорес завизжала, но Перри не сопротивлялся. Он глядел прямо в глаза Джо так, словно просил его продолжать избиение. Хуанита бессвязно и хрипло выкрикивала английские и испанские ругательства. Джо, на секунду перестав избивать Перри, поднес кулак к его лицу.

— Хватит улыбаться, — почти умолял он, — не надо, прекрати, ну прошу тебя… — Но Перри не внимал, и удары посыпались градом. Сзади Долорес изо всех сил пыталась оттащить Джо за плечи. Потом Хуанита и Крошка вцепились в него и оторвали от окровавленного, распростертого на полу Перри. Джо сопротивлялся как мог, но удар в солнечное сплетение лишил его дыхания. Удар нанесла Хуанита. Джо рухнул у кровати, согнувшись пополам, стараясь глотнуть воздуха. Вокруг его головы, подобно прутьям тюремной решетки, стояли чьи-то ноги, много ног. Он чувствовал, как потные руки ощупывали его обнаженное тело, скользили по спине, по бедрам. Эти прикосновения и боль в желудке вызывали отвращение. Начались спазмы, его вырвало. Чужие руки, однако, продолжали шарить по телу, спускались все ниже. Джо охватил ужас, казалось, что он видит кошмарный сон. Ему удалось вдохнуть немного воздуха, чуть восстановить силы, и он решил драться дальше. В эту минуту раздался громкий шепот Хуаниты:

— Ну давай, Крошка, иначе ты этого красавчика не возьмешь.

Комната поплыла перед глазами Джо, на минуту он лишился сознания, а когда очнулся, окружающие его предметы приобрели другие очертания.

Комната превратилась в воронкообразный колодец, на дне которого лежал Джо. Вернее, на самом дне находилась только его голова, а тело — на кровати. А еще выше вздымались две фигуры — метис и ведьма. Они о чем-то спорили, но голоса еле звучали. Джо почти не слышал их, будто уши забили ватой. Потом женщина уплыла из виду, и Джо Бак остался один на один с огромной желтой тушей, склонившейся к кровати. Туша протянула Джо обе руки и вдруг закрыла собой устье воронки. Джо провалился в темноту. Казалось, туша вытеснила и воздух, но, открыв рот и глотнув, Джо понял, что немного воздуха все-таки осталось. Он жаждал вылезти из темноты, изо всех сил вытягивая шею, пробиваясь к свету.

И тут он почувствовал, как кто-то, находящийся над ним, тянет его вверх. Какая-то чудовищная сила медленно вытаскивала Джо к краю воронки, вцепившись ему в бедра. Но по мере того, как он приближался к свету, он чувствовал все усиливающуюся боль. Он все еще пытался помочь тому, кто его тянул, напрягая все мускулы, чтобы наконец освободиться. И тут ему показалось, что его внутренности рвутся — он наконец понял причину боли. Джо охватила страшная слабость, словно жизнь мощной струей хлынула из его тела. И когда все закончилось, он, к своему стыду, испытал огромное облегчение. Он не вышел победителем, не сумел предотвратить содеянного. Никто больше не заслонял свет, проникавший в колодец, а Джо по-прежнему валялся на дне. «Это Перри спихнул меня, — стучало в его мозгу, — мой дружок Перри спихнул меня в эту дыру».

ГЛАВА 10

«Ни черта у них не вышло! Я, может, и дрянь, но я выкарабкался. Вся эта шушера словно сговорилась запихать меня под лавку. Ну, это им даром не пройдет!»

Сначала Джо не мог даже смотреть на себя в зеркало. Два дня он не выходил из номера, осунулся, желудок сводило от голода, затылок ломило. Но, несмотря на недомогание, он теперь ясно осознавал: в этом мире есть лишь один-единственный человек, который о нем позаботится, кто принимает близко к сердцу его интересы. «Ковбой, — обратился он к своему отражению с любовью и волнением, — я для тебя все сделаю, ладони в кровь сотру, в лепешку расшибусь, а уж мы с тобой вылезем. Разве это комната? Дерьмо собачье! На днях непременно съедем отсюда. Мы им еще покажем!» Новые нотки, прозвучавшие в голосе, понравились Джо. Да и в глазах появилось что-то новое, дикое, как у зверя, но это Джо тоже пришлось по душе.

Уже несколько дней Джо заряжался гневом на весь мир, как горючим, перебирал в уме обиды большие и малые, старые и новые.

Обида на Перри была не столь уж и велика, она лишь явилась искрой, воспламенившей другие обиды, и теперь огромный костер его ненависти на весь свет горел ясно, ровно, мощным пламенем. Джо вытаскивал из души и памяти все обиды минувших лет, как вещи из чемодана, тщательно сортировал их, как поленца, и подкладывал в костер, жар которого придавал ему все новые и новые силы. Что бы он не вспоминал, все как нельзя лучше подтверждало: с миром они враги, всем на Джо просто наплевать. Он не знал, почему так случилось, наверное, и в нем самом было что-то, что отвращало людей. И Джо пронизывало страшное, не укладывающееся в мозгу ощущение — он для всех чужой, даже для тех, кто живет с ним бок о бок, чужой с самого рождения, и нет ему места в этом мире.

Сморщив лоб от напряжения, он вглядывался в укромные закоулки своего прошлого, мучительно пытался понять людей, обращавшихся к нему, и не понимал их. Прошлое казалось зыбким, как болото: углубляясь в него, Джо шел с опаской. Он не задумывался над событиями минувших лет, а просто перебирал их в памяти.

И вот, прокрутив мысленно всю жизнь, он пришел к убеждению, что с самого рождения некие силы объявили его чужаком и постоянно вдалбливали эту мысль в его голову. И Джо сделал страшный для себя вывод — все, кого он знает или знал раньше, принадлежат к этим силам. Даже партнерам по любовным утехам — им, пожалуй, в первую очередь — было глубоко плевать на Джо. Получив удовольствие, они давали деру, да еще и посмеивались над тем, как искренне Джо шел им навстречу. И на них обрушился гнев Джо, ну, конечно, не только на них. Он загнал в один угол всех, против кого ополчился: учителей из школы, армейских командиров, красномордого хозяина кафе, шайку Адриана Шмидта и многих других — перечислять устанешь. В загон попадали и его однокашники, и хамоватые клерки, и незнакомые люди, грубившие, унижавшие и просто не замечавшие его.

Список разрастался, туда уже попали конторы, банки и библиотеки. Джо не понимал, чем там занимаются, а служащие, в свою очередь, смотрели на него с подозрением — то ли обворует, то ли просто грязи натаскает. В конце концов в список попал весь Альбукерке. Тут Джо решил копнуть глубже: если Хьюстон ничем не лучше Альбукерке, можно пари держать, что Гонконг, или Де-Мойн, или там Лондон, ничем не лучше Хьюстона. Наверняка так оно и есть. Джо развивал свою идею, и гнев скоро захлестнул всю карту мира. Но в этом потоке мыслей и воспоминаний возникали перепады и провалы. Какая-то махровая сволочь играла с его памятью в кошки-мышки. И вдруг он вспомнил Салли Бак.

Вот она звонит ему: «Джо, радость моя, как ты там? Ну и хорошо, слушай-ка, у меня поздно вечером свидание, я, наверно, устану, так что загляну в кабачок выпить пивка».

Или: «Милый, ну как твои дела? Твоя бабушка отправляется в Санта-Фе, вернусь после четвертого. Похоже, что у меня завелся новый поклонник. Неплохо для старушки, а? Ну, а ты будь умницей, ладно?»

Салли на пороге спальни: «Дорогой мой, я совершенно вымоталась, пойду на боковую, высплюсь хорошенько. Как ты день провел, неплохо, а? Утречком мне все расскажешь обязательно, а сейчас я устала, просто ничего не пойму».

Салли в магазине: «Сокровище мое, эта комнатка для женщин, так что сам понимаешь… Забирай-ка журнальчик домой, если хочешь, и смотри себе на здоровье, а теперь не шуми».

Еще воспоминание: «Слушай, миленький, ты меня не дожидайся. Я, наверное, заскочу по делам к приятелям. А ты там не балуйся, ты уже большой мальчик».

«Твой дневник? Разве я не подписывала неделю назад? Неужели шесть недель? Бог мой, как летит время, ну, давай его сюда. Где подписать? Внизу? Готово. А теперь беги, малыш, мне нужно кое-что обдумать».

Салли Бак… Джо не мог вспомнить, за что он так сильно любил ее, глупенькую, вертлявую пустомелю со сморщенным личиком, вечно надушенную, чтобы заглушить запах перегара, а все равно от нее разило. Ему вспомнилось, как Салли лихорадочно тащила банкноты из сумочки, чтобы оплатить старые счета, как нетерпеливо крутила в пальцах пудреницу или теребила подол платья всякий раз, когда Джо пытался поговорить с ней по душам. И только одно вызывало в Джо симпатию — ее худые ноги, большие костлявые коленки, на которые нельзя было смотреть без жалости.

Но даже теперь, когда ее призрак витал в номере хьюстонской гостиницы, она почти не уделяла внимания Джо — все болтала, то ли как получить обратно свой дом, то ли как поездить верхом, — в общем, о всякой чепухе. «Верхом так верхом, — думал Джо. — Давай, Салли, скачи, старая дуреха, скачи прямо к черту, ему и пудри мозги. Ох, как на душе паскудно». Так кто же все-таки считал его человеком, а не игрушкой? Если ответить честно, жить станет еще хуже, но все существо Джо требовало ответа. Кто же в конце концов? В памяти всплыли двое, но он прогнал эти воспоминания. Первой была Анастасия Пратт, которую заперли в сумасшедший дом. Другого Джо никогда не видел воочию, и никто не видел вот уже две тысячи лет. Да и существовал ли он вообще? А потом зазвучала ковбойская песня про щенка, который бежал далеко… далеко…

Вудси Найлз!

Вудси Найлз, конечно, любил его. Но чем он мог помочь Джо сейчас? Он остался в памяти слишком идеальным, слишком безупречным — так не бывает. Он превратился в улыбающуюся куклу, которая пахла табаком и играла на гитаре. Слабый отзвук давно минувшего лета — что толку от него теперь?

Поэтому он запретил себе вспоминать о загорелом чернобородом лице Вудси Найлза и больших костлявых коленях Салли: эти образы были для него опасны, они смягчали душу, гнали злобу прочь. А Джо уже решил, что, если он хочет преуспеть в этом мире, ему понадобится много-много злости.

Джо приналег на работу в посудомойке. С каким-то остервенением он нагружал подносы тарелками и громоздил их на ленту транспортера. Он словно задался целью скормить миллион тарелок машине, жадно оскалившей зубы.

А когда он накормит ее досыта, она подобреет и выплюнет ему в руку много денег, а уж потом…

Он точно не знал, что будет потом, на что потратит деньги, только чувствовал, что их нужно получить, иначе ничего не выйдет. Джо двигался к своей цели словно в темноте, на ощупь. Конечную цель он представлял себе пока весьма смутно.

Три раза в неделю он ходил в спортивный зал укреплять мускулатуру — колотил грушу, проплывал бассейн туда и обратно восемь раз. Тело Джо наливалось силой, приобретало сноровку. Он массировал кожу на голове, уделял много внимания прическе. Джо очень хотелось купить ковбойский костюм, эта идея не отпускала его ни днем, ни ночью. Он истово верил, что все изменится к лучшему, стоит лишь предстать перед людьми в новом обличье — обличье ковбоя. Однако Джо не задумывался, как именно новое обличье изменит его жизнь. Есть индейская легенда: юноше однажды ночью снится маска. Утром он должен вырезать из дерева точно такую же и надевать, отправляясь на войну. Тогда он победит. Похоже было, что этот сон приснился Джо, и теперь он старательно делал себе маску.

В эти дни его не тянуло ни к новым знакомствам, ни к размышлениям. Если всем вокруг на него плевать, то и ему на них тоже.

Теперь, закончив работу, он блуждал по ночным улицам, казалось, без всякой цели. Но она тем не менее была. Спроси его — чего ты бродишь, и он отмахнется от любопытного: тебе, дескать, не понять, и вопросы у тебя дурацкие.

Он пытался исследовать город, искал там что-то для себя. Гуляя по ночному Хьюстону, он, как разведчик, держался настороже, примечая все. Немногое из того, что он видел, стоило внимания. Почти все скользило мимо глаз, как скользит отражение прохожего в витрине.

Тем не менее во время своих блужданий он отметил для себя три эпизода, вернее, их глубинный смысл. Они постоянно всплывали в памяти, сменяя друг друга. Первый — огромная афиша кинотеатра с молодым голливудским актером, ярко освещенная прожектором. Загорелый парень надменно смотрел на Джо сверху. Он стоял, расставив ноги, выпятив подбородок, нацелив свой кольт прямо в Джо. Толстый, блестящий ствол пистолета, казалось, вот-вот полыхнет огнем.

Вторым экспонатом его коллекции ночных впечатлений стала уличная сценка. На красный сигнал светофора остановился длинный белый автомобиль с откидным верхом. Женщина за рулем смотрела на высокого красивого парня в ковбойском костюме, стоявшего на тротуаре. Мотор заглох, но женщина не отрывала взгляда от молодца.

— Вы не поможете мне завести машину? — сказала она наконец.

А парень ответил:

— Я тебя саму, красотка, завел бы с удовольствием.

Третью картинку, подсмотренную им в ночи, он впоследствии вспоминал неохотно. Но тем не менее она осталась в его коллекции и заняла в ней свое место. Это был большой плакат с молодым бородачом, в глазах которого словно была собрана вся скорбь человеческая. Поверх головы красовалось какое-то изречение, написанное готическим шрифтом, а внизу плаката малиновой губной помадой было накорябано похабное ругательство.

С этими воспоминаниями Джо вступал на новый путь в своей жизни.

Часть II

ГЛАВА 1

Мощь автобусного мотора сразу же произвела на Джо впечатление. На первой сотне миль он только и делал, что прислушивался к переключателю скоростей, скрипу тормозов, глубокому басовому гудению двигателя, который, казалось, не только не уставал от пройденных миль, а, наоборот, черпал в них силу. Впереди, у кабины водителя место пустовало, и Джо, закурив, угнездился там. Дорога завораживала: шоссе будто само стелилось под колеса, автобус заглатывал мили, и это шло ему только на пользу. Перед тем как вернуться на свое законное место, Джо захотел перекинуться парой слов с шофером:

— Мощная у тебя пыхтелка, верно?

Но водитель даже не взглянул на него.

Идя по проходу, Джо чувствовал себя как цирковой акробат, пляшущий на спине у лошади. Он ощущал некое родство с огромной машиной, в чреве которой он передвигался, но эта мысль заняла его ненадолго — Джо был слишком поглощен собой.

И все же это родство дало ему хозяйскую власть над временем, дорогой, над своей судьбой; чувство сопричастности с окружающим миром.

Усевшись в кресло, он улыбнулся своему новому ощущению, послал воздушный поцелуй новым сапожкам, и скоро веки сомкнулись, он погрузился в глубокий сон — так сладко мог спать только младенчик в утробе матери.

Так и прошла большая часть его великого похода на Восток. Временами он открывал глаза, но удостаивал пейзажи за окном лишь мимолетного сонного взгляда — настолько он был уверен в себе, в своем будущем.

Они ехали уже вторые сутки, прибытие намечалось на пять часов дня. И тут Джо заволновался. Все шло уж слишком хорошо, а это было подозрительно.

Ему стало казаться, что он участвует в каком-то колоссальном мошенничестве, где он и преступник, и жертва одновременно. Ну вот, скажем, приедет он в Нью-Йорк, а что там делать? Как себя повести? Утешили его вещи — он стал поглядывать на свой чемодан из черно-белой лошадиной шкуры, где лежала масса чудесных штучек, и поминутно щупал карман, где лежали деньги. Джо изучал лица пассажиров, гадая, есть среди них родная душа или все же все, как и он сам, замкнулись в себе, слегка волнуясь перед прибытием в самый большой и богатый город мира.

Последняя большая остановка — Говард Джонсон в штате Пенсильвания. Джо захватил чемодан, пошел в туалет и двадцать минут проторчал там, прихорашиваясь перед Нью-Йорком. Он побрился, побрызгался одеколоном, надел свежую рубашку, плюнул на сапожки и навел глянец. В туалете приводили себя в порядок и другие, но Джо не мог отказать себе в удовольствии поиграть с зеркалом — отошел на несколько шагов, соответственно настроился, сделал подобающую мину на лице. Затем чуть потоптался в стороне, чтобы застать свое отражение врасплох. То, что он увидел, ему ужасно понравилось. Когда он процокал сапожками из туалета, почти все пассажиры уже сидели в автобусе. Две молоденькие девушки, сидевшие спереди, те самые, что всю дорогу украдкой бросали на него взгляды, карабкались по лесенке впереди Джо. Одна из них, явно довольная, что находится с ним рядом, тихонько хихикнула. Джо был рад дальше некуда. Пробираясь мимо их кресел, он приподнял шляпу и наградил девушек своей неотразимой кривой ухмылкой, которую выработал загодя.

Реакция превзошла все ожидания. До конца пути девушки млели от восторга, повизгивали в кулачок, прятали лица за носовыми платками и толкали друг дружку. Джо вновь осмелел и забыл о своих недавних треволнениях. Что делать в Нью-Йорке? Да нет ничего проще: прямиком на Таймс Сквер, а дальше — держи нос по ветру. Неожиданно впереди возникла линия манхэттенских небоскребов. Они напоминали памятники на переполненном кладбище. Джо похлопал себя по низу живота и пробормотал: «Вот уж я достану свой причиндал, раскручу его, как лассо, и заарканю ваш вонючий городишко!»

ГЛАВА 2

В отеле «Палас» на Таймс Сквер Джо встретил старый сморщенный коридорный и оттащил чемодан в номер. При этом он постоянно величал Джо «сэр». Джо дал ему доллар на чай, запер дверь и обозрел комнату. Номер стоил раза в два дороже, чем в хьюстонской гостинице, но был гораздо уютнее и вдобавок с ванной. Стены зеленели свежей краской, коричневое покрывало на кровати было чистым, мебель кленовая. Над кроватью висела акварель с манхэттенскими небоскребами, а рядом на тумбочке стоял телефон. Джо подумал — первоклассное местечко.

Он распаковал чемодан, поставил радиоприемник на тумбочку, закурил и уселся у окна. Его окружал новый, поразительный мир: спереди, за окном — Сорок вторая улица, богатая, шумная, бурлящая; сзади, за спиной — шикарный номер отеля, где его тело найдет отдых, а шляпа — гвоздик в шкафу.

Потом Джо долго копался в гардеробе. Он до сих пор не мог поверить, что здесь, на полках, лежат его вещи, хотя только что сам разложил их. В голове мелькнула мысль — оказывается, если вещь не видишь, значит, она и не существует по-настоящему. И заторопился к зеркалу. Увидев свое отражение, Джо успокоился, но все-таки решил до конца убедиться, что это на самом деле он. Ему пришлось помахать отражению рукой, улыбнуться и пустить в зеркало облако табачного дыма. Затем Джо пошарил в ящиках комода и в стенном шкафу. Приободрившись, он вернулся к окну, не забыв, однако, по дороге еще раз улыбнуться отражению и шепнуть: «Все в порядке, ковбой. Мы дома и вот-вот разбогатеем». Для пущей убедительности он помахал бедрами, изображая любовный акт, потом уселся и докурил сигарету. «Вот ты какой, Нью-Йорк», — проговорил Джо, глядя на улицу. Жирная, невероятно грязная старуха сидела на тротуаре под тентом у входа в кинотеатр. Она поливала чем-то из бутылки свои замызганные босые ноги и свободной рукой втирала жидкость. Никто не обращал на нее внимания, только полицейский глянул с любопытством, но ничего не сказал и пошел дальше.

«Вот твоя комната», — сказал Джо радиоприемнику и включил его в надежде, что звуки помогут почувствовать себя по-настоящему дома.

Высокий женский голос с истеричными нотками вещал: «Это и есть мой способ». Послышался нервный смешок. Мужской, профессионально поставленный голос отвечал: «Да что вы? В жизни не слышал ничего подобного! Значит, когда у вас бессонница, вы просто встаете с кровати?» «Да!» — взвизгнула женщина, явно выходя из себя. «Объясните же, Бога ради, что вы делаете дальше?» — настойчиво вопрошал мужчина. «Я зажигаю везде свет, — пыхтела женщина. — Одеваюсь! Занимаюсь по хозяйству. Что-нибудь готовлю! Пеку, наконец!» — Она явно притомилась и была не в состоянии продолжать. «Ну, а утречком вы с ног не валитесь?» — поинтересовался мужчина. «Никогда! — Женщина произнесла это с таким пылом, словно открещивалась от обвинения в симуляции. — Честью клянусь, никогда!»

Джо посочувствовал даме, но одновременно и порадовался — то, что он раньше слышал про нью-йоркских женщин, подтверждалось. «Я понял, киска, что с тобой творится. Двигай ко мне со своей радиостудии, и я живо приведу тебя в порядок». «Но теперь, — продолжала женщина, — я чувствую, что могу свалиться прямо перед микрофоном!» В голосе послышались сдавленные рыдания. «Ну, — затарахтел ведущий, по-дурацки хихикая, — надеюсь, что этого не случится, пока вы нам не споете».

Заиграла музыка. Женщина, слегка успокоившись, запела «Мое глупое сердце».

Во время пения Джо открыл ящик стола, где обнаружил шариковую ручку и две открытки с видом отеля.

Поломав голову, он нашел свое окно, обвел его ручкой и на обратной стороне открытки вывел «Дорогая». Кто — дорогая? Джо не знал. Он порвал карточку и выбросил в окно.

Дама в радиоприемнике распевала, что на этот раз к ней пришла любовь, а не простое увлечение.

Джо вытащил другую открытку, опять обвел свое окно и написал сверху — «Это я». На этот раз он даже и не пытался найти, кому написать — просто нацарапал: «Я поселился здесь. Нью-Йорк мне показался так себе, но я нашел местечко, довольно чистенькое…» А на месте адресата вывел большими буквами: «Дерьмо». Затем снова порвал карточку и подумал вслух: «Эх, мать твою, я что, сюда приехал открыточки сочинять?» Джо кинул клочки за окно и вспомнил, кому бы он мог дать знать о себе — негру из посудомойки «Солнечного луча». Он высунулся из окна и проводил взглядом летящие обрывки. Один из них явно приземлялся на голову зазевавшегося моряка, но тот встрепенулся и влился в поток пешеходов, начинавших заполнять вечерние улицы.

ГЛАВА 3

Джо приноравливал шаги к встрече с богатой дамой у перехода. Если повезет, будет красный свет, он встанет рядом, как-нибудь завяжет разговор, и в конце концов дамочка даст приличную цену за его товар. Парк Авеню не оправдала надежд — прохожие лишь изредка скользили по нему безразличным взглядом. А он, прямо сказать, был и так не слишком уверен в своем предприятии. Значит, теперь стоило подсуетиться — и сомнения прочь!

Но дама, за которой он следовал, судя по всему, не проявляла желания бросаться на Джо с распростертыми объятиями. И все же он решил, что, если спасует перед ее безразличием и чувством собственного достоинства (а оно сквозило во всей ее внешности и даже в походке), шансы на дальнейший успех будут равны нулю.

Богатая дама — изящная шатенка среднего роста — шла вниз по Парк Авеню, а Джо восхищался ее стройными ножками. Они, казалось, пели: «Мы штучки нежные, но крепенькие, да и денежки у нас водятся».

На углу Тридцать девятой улицы у светофора Джо снял шляпу и прижал ее к груди.

— Извиняюсь, мадам, — проговорил он, пытаясь изо всех сил изобразить на лице снисходительную улыбку победителя. — Я тут недавно, приехал из Хьюстона, что в Техасе, как бы мне к Статуе Свободы выйти?

Богатая дама стояла к нему боком. Джо залюбовался ее нежным и тонким профилем. Но она, казалось, и не слышала его.

Загорелся зеленый свет, дама пошла по переходу. Джо — за ней. На другой стороне улицы она остановилась.

— Насчет Статуи Свободы вы пошутили? — говорила она равнодушно, в ее тоне не чувствовалось ни дружелюбия, ни вражды.

— Пошутил? Нет, мадам. Такое дело — штука серьезная.

— Ну тогда простите, — извинилась женщина. Джо ее явно не убедил, но по каким-то соображениям она предпочла не возвращаться к этому. — Я думала, вы… впрочем, неважно. — Она улыбнулась. Джо был тронут ее увядающей красотой: дама была далеко не первой молодости, но годы еще скрывали себя, скрывали до поры до времени. Его пленили синие, совсем молодые глаза, в которых тем не менее пряталось куда больше тепла, чем у юной девушки.

— Я вообще-то близко к Статуе не подходила, видела только с парохода. Вам, пожалуй, следует сесть в метро на Седьмой Авеню и проехать до конечной. Впрочем, я не уверена. На всякий случай спросите кого-нибудь еще.

Джо любовался женщиной и почти не слушал ее, но сами звуки голоса, движения губ казались ему верхом совершенства.

— А вы женщина — что надо! — неожиданно сказал он и сам удивился. Ошеломленная дама повернулась к Джо и покраснела так, что тот даже испугался.

— Ах! — воскликнула она, пытаясь сделать сердитое лицо, но у нее ничего не вышло. — Вам, оказывается, не Статуя Свободы нужна!

— Нет, мадам, не она.

— Но тогда… это в высшей степени отвратительно. Как вам не стыдно! — И тут она улыбнулась, отчего по лицу побежали морщинки. Глаза засинели, потеплели, в них засверкали огоньки. Весь ее вид словно говорил: «Ты и я — чудные люди, мы понимаем всю прелесть мира, недоступную для других, это, конечно, очень приятно, но дальше ничего не будет».

Вслух она просто сказала:

— Прощайте.

И зашагала прочь. Джо смотрел ей вслед. Ее походка была полна достоинства. Это приятно. Но тут же у Джо засосало под ложечкой. Он всегда ценил женщин, способных уйти от мужчины гордо, а не вилять задом напоследок. Такие уходят, высоко подняв голову, а мысли у них где-то далеко, эдак на Северном полюсе, потому от них таким холодом и веет. Джо восхищался женщиной, но одновременно почувствовал слабость внутри, словно что-то оборвалось. Ему пришлось собраться с силами, чтобы не упасть, а пальцы ног судорожно вжались в подметки.

«Бабец — высший сорт! И, видать, в карманах не пусто», — произнес он нежно вслух, глядя, как она отходит, медленно идет по противоположной стороне улицы. Он проникался к ней все большим восхищением. «Такой, пожалуй, покупать это дело не приходится», — добавил он, наблюдая, как она повернула и взошла на крыльцо большого дома.

Он видел, как женщина открыла входную дверь, зашла внутрь. У Джо вырвался звук, непохожий на человеческую речь, словно сердца коснулось что-то холодное. Дверь закрылась. Он уселся на крыльце неподалеку и продолжал глядеть на ее окна, удивляясь — откуда такая боль? Потом в темных окнах гостиной беззвучно и мягко вспыхнул свет — янтарный, теплый, как плоть, но Джо не мог понять, отчего ему так горько смотреть на освещенные окна. Он понимал лишь, что опустились сумерки и позарез надо выпить.

Джо заставил себя подняться и зашагал прочь. Но очень скоро ему пришлось познакомиться с другой разновидностью богатых дам.

ГЛАВА 4

Вторая богатая дама выгуливала белого французского пуделя по Лексингтон Авеню. Джо столкнулся с ней у цветочной лавки — она глазела на какие-то желтые цветы, похожие на помпоны.

Пудель был малюсенький, словно игрушечный, но сама дама — весьма внушительных размеров. Она смахивала на кинозвезду — из тех, кто покидает кино в угоду обжорству. Волосы черные, ресницы торчат вперед сантиметра на два, косметика толстым слоем, на ногтях — щедро наляпанный маникюр.

По окрасу она напоминала наручную куклу, которой, однако, управляла не рука, а уж как минимум целый человек. И маленькие зеленые глазки женщины беспокойно бегали на широком лице — дескать, что за мелюзга там внутри у меня прячется? Пока она обнюхивала помпоны, Джо притворился, что его внимание привлекли розы. Потом до него дошло, что дама давно его заметила.

— Поторапливайся, малыш, — сердито заорала дама на пуделя, который, натянув поводок, крутился под прилавком. — Быстренько кончай свои дела. Мамочке пора за покупками. Давай-давай!

Джо приподнял шляпу.

— Прошу прощения, мадам. Я у вас тут впервые. Приехал из Хьюстона, что в Техасе. Вот хочу поглядеть на Статую Свободы.

— Чего-чего? Что вы хотите посмотреть? — Дама подняла брови, ее рот недоверчиво приоткрылся.

— Статую Свободы. — Джо выдал улыбку, способную затмить солнце. Он умел слегка подергивать ртом, так что улыбка появлялась внезапно, словно случайно, и ценность ее от этого намного возрастала.

Но на даму эти штучки не подействовали.

— Она присела только что под кустик в Центральном парке справить нужду. — Теперь она говорила громко и грубо. — Если поторопишься, застанешь потрясное зрелище. А теперь испарись.

Богатая дама пошла прочь, но обернулась и подмигнула Джо, а вдобавок улыбнулась явно ободряюще. Сбитый с толку, Джо провожал ее взглядом. Дама в обтягивающем черном платье и розовых туфлях на высоких каблуках шла по Лексингтон Авеню, зазывно помахивая бедрами. Собачонка едва успевала следом.

На переходе она вновь оглянулась, чуть задержалась, улыбнулась и подхватила пуделя на руки. Бедный песик бился в ее объятиях, а она, сюсюкая, успокаивала его, как ребенка.

Джо поспешил за угол и нагнал ее у подъезда жилого дома. Дама, уверенная, что Джо следует за ней, направилась внутрь.

Джо проскочил через двойные двери из чистого золота. Ну, наверное, все-таки не золотые, но уж точно позолоченные, в общем, любой входящий понимал, что живут здесь далеко не бедные люди.

Он зашел в обитый коврами лифт. Богатая дама смотрела в другую сторону, словно Джо и не было рядом. Но стоило дверям сомкнуться с мягким шипящим звуком, похожим на шорох банкнот, как женщина немедленно впилась в Джо губами и стала об него тереться. Потом скорчила рожицу, как малышка (это при ее-то габаритах) и пропела: «Приве-ет». Джо задрожал. Пудель тявкнул, снова прошелестела дверь. Они очутились в квартире, сплошь устланной пушистыми белоснежными коврами.

Дама подхватила Джо под руку и подтолкнула к белому с золотом рабочему столу:

— Позвонить надо, вот дерьма-то!

Одной рукой она набирала номер, другой расстегнула Джо пуговицу на брюках и начала дергать «молнию». Дальнейшие события, происходившие весьма быстро, затмили самые сладостные и смелые мечты Джо.

— Это Кэсс Трехьюн, — проворковала дама, расстегнув, наконец, «молнию» и запустив руку внутрь. — Есть для меня что-нибудь? А кто у телефона? Имельда? Привет, моя прелесть. Ну что там для меня? Нидлман, так. Ясно. Давно получили? Я говорю, когда? Ладно-ладно. Перезвонить ему? Поняла. Да поняла я, Имельда, поняла, черт тебя дери! Спасибо, привет.

Не опуская трубки, дама нажала на рычаг и скосила глаза на сокровище, которое нащупала левой рукой.

— Ух ты! — с уважением воскликнула она и, пока набирала следующий номер, не выпускала добычу из рук.

— Будьте добры мистера Нидлмана!

Наступила пауза — тут она отпустила Джо, задрала юбку, повернулась и стала к нему спиной, заставив обнять себя за талию.

— Здравствуйте, мистер Палмбаум, а вы-то что там делаете? Благодарю, я себя прекрасно чувствую. Просто превосходно! Позовите Мори, пожалуйста. — Снова пауза. Женщина прижалась губами к уху Джо: — Не так сильно, Бога ради. Я не выдержу, я умру… Мори, это ты? — Голос дамы стал мягким и нежным: так ребенка заманивают в западню, обещая конфетку.

— Мори, приветик. Мне передали, что ты звонил. А я прогуливала Малыша. Нет, сладенький, я сидела дома все время и только раз вышла с Малышом. Ну надо же собаченьке сходить по своим делишкам. Ну около трех я тоже его выводила. И по службе была занята, так что ни с кем не была, ей-Богу! Ну а ты ведь ничего не просил передать. Верно? Хорошо! Да, именно это я и сказала! Ах, ты сводишь меня с ума! Да, я с ума сойду… Если ты повесишь трубку, я тут все вверх дном переверну… Мори, знаешь, ты мне надоел! Да знаю я, чего тебе от меня надо — все того же! А вот попробуй сам себя обслужить… — Она хихикнула: — Да не это я имела в виду, старый дурачок. А теперь прикинь, когда сможешь приехать ко мне?

Дама повернулась к Джо и втолкнула язык ему в рот. Это была отнюдь не страсть, ею двигало скорее профессиональное любопытство, как у дантиста, которого интересует лишь форма боковых резцов у пациента.

Неожиданно прекратив это занятие, она снова заговорила:

— Ладно, твое дело, но ты меня огорчил.

Дама подмигнула Джо, давая понять, что эти слова относятся вовсе не к нему.

— Мори, я, пожалуй, посплю часок, потом пообедаю, посмотрю телевизор и буду одеваться долго-долго, ну так, чтобы время убить. Согласен? Ну и хорошо, мой миленький, а вечером встретимся у Джилли.

Она издала в трубку непристойный звук и засюсюкала:

— Не-е, ты у меня один-единственный. Я тебя тоже ужасно люблю.

Она положила трубку и обрушила на Джо и страсть, и тело — неизвестно, чего было больше.

* * *

Дальнейшие события, свидетелем которых стал пудель, разворачивались последовательно в трех комнатах. Начавшись у письменного стола, действие переместилось на столик для коктейлей, захватив еще два стула и пуфик. Потом они перекочевали к сушильной доске на кухню. Тут пудель заскучал и удалился. Когда богатая дама и Джо наконец добрались до спальни, выяснилось, что собака заняла кровать. Не теряя зря времени, они расположились на полу. Там их сморил сон, и они проспали на белоснежном пушистом ковре до вечера.

Джо пробудился оттого, что ему показалось, будто пудель покусывает его за ногу. Он осторожно убрал ногу, однако кто-то вцепился в нее руками. Раскрыв глаза, он понял, что покусывала его женщина. Он сел и потянулся к ней, но она шаловливо вскочила и, обнаженная, побежала на балкон. Джо — за ней, снова поразившись ее крупной фигуре. Он был в восторге от того, что дебют произошел в роскошной квартире с настоящим балконом. Он гонялся за женщиной до тех пор, пока она сама не позволила поймать себя. Запыхавшись, она прислонилась к парапету, который не позволял упасть с пятнадцатиэтажной высоты.

— Тихо! — зашептала женщина, вглядываясь вверх. — Звездочка летит в тумане, загадаю я желание. Вот, готово!

Она навалилась животом на парапет, явно приглашая Джо оценить ее необъятные достоинства. Тот встал за спиной.

— Ах, — заверещала женщина, — я так боюсь, боюсь высоты!

Джо взял ее сзади обеими руками, наслаждаясь упругостью мышц, игравших под ладонями: «Ишь ты, разлетелась», и крепко прижал к себе, овладевая ею.

— Эй, парень! — заорала она. — Что ты там творишь? Куда… не надо… я не… — и тут умолкла.

А Джо обозревал тем временем просторы острова Манхэттен. Неожиданно он посмотрел на себя как бы со стороны: голый, на балконе небоскреба, под сияющими звездами, рядом с женщиной. Впечатление было ошеломляющее: словно было два Джо — один он сам, а другой — тот, каким он хотел стать. Эти двое блуждали разными тропками и вот сегодня ночью на балконе наконец стали единым целым. Он замер от чуда встречи с самим собой. Глаза Джо увлажнились. Он был счастлив.

Но тут дама нетерпеливо задвигалась, что заставило Джо вернуться к прерванному занятию.

ГЛАВА 5

Джо опрометчиво судил о богатстве Кэсс Трехьюн по следующим признакам: во-первых, пудель был очень маленький, стало быть, чтобы песик не отдал концы, надо тратить уйму денег; а во-вторых, на браслетах Кэсс сверкали огромные фальшивые камни, которые Джо по наивности принимал за бриллианты. Уверенность подкреплялась и размерами квартиры: Джо полагал, что такой дворец по карману разве что папе римскому. Как выяснилось, предположение это было весьма шатким.

Так или иначе, в двенадцатом часу, пока Кэсс принимала душ, готовясь к полуночному свиданию с мистером Нидлманом, Джо репетировал речь перед зеркалом в спальне:

— Слышь, Кэсс, я у тебя сегодня чудно провел время. Ей-Богу, так здорово, лучше не бывает. Вот провалиться мне, не вру. Так здорово, что даже о деле говорить неохота…

Честно рассудив, что начало получается неважное, он подумал и решил пойти напрямик. Опершись руками о туалетный столик, он пристально глянул в зеркало:

— Слышь, кисуля! Двадцатку подкинешь?

«Конечно, милый, — зазвучал голосок в его голове. — Да возьми все пятьдесят! А стоишь ты, ей-Богу, целую сотню!»

Джо сложил губы в трубочку и послал зеркалу воздушный поцелуй, сопроводив его пленительной улыбкой.

Кэсс вышла из ванной, накрашенная, но без одежды. В порыве ложной скромности она замоталась в полотенце.

— Не смотри, — протянула она, направляясь к гардеробу.

— Эй, Кэсс, — отважился наш ковбой, — я… м-м… мне здорово с тобой понравилось.

— И мне тоже, милый, — отозвалась она из-за дверцы.

— Честно, так здорово мне ни с кем не было.

Через минуту монумент, облаченный в черное платье с побрякушками из бисера, надвинулся на Джо.

— Застегни мне «молнию», техасец!

Джо застегнул и продолжал мямлить:

— Но вообще-то я хотел сказать, что все, конечно, хорошо, но и про дело забывать не надо…

— Ох, бедненький, все дела, дела!.. — воскликнула женщина, усаживаясь за туалетный столик и брызгая на волосы лаком. — Вон Мори на своих делах язву заработал.

— М-да. — Джо задумался. — Ну не знаю, что там за дела у твоего Мори, я-то совсем по другой части.

Кэсс оценивающе взглянула на него.

— Да уж, вы мало похожи. И в делах, и в кое-чем другом. Можешь мне поверить. — Она не отрывала глаз от зеркала. Посчитав, что губы плохо покрашены, она потянулась к помаде.

— Вообще-то, — выдавил из себя Джо, так и не решаясь выложить суть, — вообще-то у меня дела по женской части…

Ну вот, сказал!

Кэсс ничуть не удивилась. Она вытянула верхнюю губу и мазала ее помадой.

— Узыку ада зазабасывать.

— Чего?

Кэсс закрыла помаду.

— Говорю, мужику надо зарабатывать.

Джо засмеялся.

— Ты что, не поняла меня?

Кэсс промолчала. Но Джо явно приободрился, когда она встала из-за столика, снова направилась к гардеробу и достала сумочку из золотой парчи.

— Извини, милый. Я слушала вполуха. Так что ты там сказал?

Она раскрыла сумочку. Джо заволновался. Примостившись на кровати, он старался не показывать своей радости, поэтому стал подтягивать голенища сапог. Краешком глаза он наблюдал, как она идет к нему с раскрытой сумочкой. Но там ничего не было.

— Слушай, техасец, дай-ка мне мелочи на таксюшку. Я сегодня не успела сходить в банк.

Кэсс потрепала Джо за подбородок и бросила на него плотоядный взгляд:

— Какой же ты красавчик, прямо куколка! Я ненавижу деньги, но что делать! А ты прав, действительно здорово было! Телефон запишешь?

Джо был разочарован до глубины души, но быстро пришел в себя и даже выдавил смешок:

— Вот потеха, что ты денег просишь! Я ведь сам хотел у тебя попросить. — Джо снова попытался хихикнуть, чтобы подсластить свои слова, но смех застрял в горле. Все вокруг замерло, как перед грозой.

Джо зажмурился, ожидая удара грома, и он не заставил себя ждать. Не выпуская подбородка Джо, Кэсс яростно зашипела:

— Ты хочешь от меня денег? Ты просишь денег? Так, что ли?

Джо не мог вымолвить ни слова, но Кэсс прочла ответ у него в глазах.

— Мерзавец! — Она вцепилась ногтями в его подбородок. — Негодяй, сукин сын! Думаешь, подцепил старую шлюху? Да ты разуй глаза: мне тридцать один! Решил, твои дерьмовые штучки здесь пройдут? Дудки! Я женщина хоть куда, мне тридцать один, вот так-то! Убить тебя мало!

Слезы брызнули из ее глаз. Она взвизгнула и повалилась на постель, причитая: «Да я никогда в жизни…» Прочее Джо не разобрал — она стала кусать пальцы.

Джо встал. Он понятия не имел, что говорить, что делать. Зажег сигарету, сунул спичку в пепельницу, глубоко затянулся. Он стоял над распростертой женщиной и мучительно размышлял, как повести себя дальше. Обнаженные плечи Кэсс сотрясались от рыданий. Она напоминала кита, бьющегося на мелководье в смертельной агонии. Поразительно, но в истерике Кэсс казалась еще крупнее.

Джо опустился на кровать поближе к женщине и легонько погладил ее по спине.

— Ну, Кэсс… Да не это я имел в виду, не деньги. Я просто пошутил. Черт, а я-то думал, что у тебя с юмором все в порядке. Вот уж нет!

Он приподнялся, разыгрывая оскорбленную невинность.

— Да ты сама рассуди. И нечего тут реветь. Ну, сколько тебе нужно на такси? — Джо вынул деньги, всю пачку. — Ну, сколько же, радость моя? Пять? Десять? Говори!

Наклонившись, он вертел деньгами у нее под носом.

— Во, гляди! Смотри сюда! Чего я у тебя одалживаться буду, когда у самого такая уйма? Пошевели мозгами! Я, барышня, из Техаса, а папаша мой там нефтью ворочает. У меня всего с избытком, так-то. Ну кончай сопли распускать.

Но рыдания лишь усилились. Джо сунул ей пачку салфеток с тумбочки. Кэсс прижала их к лицу, но продолжала плакать. Тогда Джо тихонько прошептал ей в ухо: «Милая» — провел рукой по мокрой щеке.

— Ты женщина что надо, Кэсс. Все мужики озвереют, стоит лишь на тебя глянуть.

Кэсс раскрыла глаза. Джо кивнул:

— Ей-Богу, не вру.

Потом взял двадцатидолларовую банкноту и сунул в вырез вечернего платья.

— На, держи.

Кэсс Трехьюн села и высморкалась.

ГЛАВА 6

Уйдя от Кэсс, Джо отправился в бар неподалеку хлебнуть стаканчик. Он устал, в голове стоял туман. Почему-то все время лезла на ум ведьма из техасского борделя — мать Тома-Босоножки. Джо не понимал, чего эта старая карга залезла в мозги, но она постоянно напоминала о своем присутствии.

Он выпил еще стаканчик, надеясь прояснить мысли. Потом вышел пройтись, глядел на уличные указатели, но понятия не имел, куда идти.

К полуночи он очутился в баре «У Эверетта». Это огромное, размером со склад, заведение стояло на углу Бродвея и Сороковой улицы. Телевизор и музыкальный автомат орали вовсю, перебивая друг друга, как два психа, столкнувшихся на узкой дорожке. Звуки отскакивали от посыпанного песком пола и бились в высокий, обитый жестью потолок. Однако никто из почти двух десятков посетителей, казалось, не обращал внимания на эту какофонию.

Джо залпом осушил две рюмки чистого виски и запил пивом. Затем закурил и стал искать зеркало, чтобы полюбоваться на единственного своего родного человека.

А Хуанита-Босоножка, оказывается, прочно засела в голове и явно не собиралась вылезать.

Она приветственно махала ему рукой, сидя на корточках, — вылитый сатана в своей штаб-квартире.

Джо видел, как двигаются ее губы, слышал голос, но слов не разбирал. Тут он отыскал маленькое зеркальце на автомате с сигаретами и, получив ненужную пачку «Кэмэл», глянул в свои тоскливые глаза. Он по-прежнему думал о Хуаните. Послушался ее и сунулся в этот чертов Нью-Йорк… Эх, кто бы подсказал, что делать дальше…

Кто бы подсказал…

Совет нужен просто позарез. Эта мысль завладела им целиком: ничего он не сможет сделать, пока не найдет умного человека, знающего здесь все ходы и выходы. Он-то и наставит Джо на путь истинный.

Окончательно утвердившись в своей мысли, Джо вернулся на место и заметил, что его в упор разглядывает некто, появившийся в его отсутствие. Тщедушный, низкорослый парень, лет эдак двадцати двух, расположился рядом с Джо. Увидев, что тот поймал его взгляд, незнакомец улыбнулся и слегка помахал рукой.

— Ты прости, что я на тебя так уставился. — Он говорил с нью-йоркским акцентом. — Но уж больно рубашка на тебе хороша!

Незнакомец одобрительно покивал.

— Отличная рубашка, черт возьми! Пари держу, ты за нее немало отвалил! — Он говорил шуршащим шепотом и напоминал заговорщика. Не раздумывая ни секунды, Джо уверовал, что перед ним тот человек, который ему нужен.

— Да, она не из дешевых, — скромно согласился Джо. Он подбоченился, оценивающе окинув себя взглядом. — То есть я хочу сказать, рубашка что надо. Я, знаешь, не люблю таскать дешевку. Верно я говорю?

Да, именно этот парень может дать ему дельный совет.

Джо протянул руку и представился:

— Джо Бак из Хьюстона, штат Техас. Как насчет выпить? Я угощаю.

Они обменялись рукопожатием. Грязноватый карлик с курчавой белобрысой шевелюрой назвался Рико Риццо из Бронкса. Казалось, он знает все на свете, что стоит знать, — такой ум и понимание светились в карих глазах. А еще он умел слушать: большие уши торчали перпендикулярно к голове, словно их оттопыривали невидимые руки. Такие ни звука не пропустят.

Во время беседы Джо неустанно подливал Рико и угощал его сигаретами. Чувствуя себя хозяином, он изо всех сил старался ублажить гостя — не позволял ему платить за пиво и подносил огоньку. Джо сделал приятное открытие относительно действия выпивки на свою особу: она не только придала ему непринужденность в общении, но и обогатила речь: он выложил Риццо самые деликатные подробности своего положения, да так лихо, что тот был восхищен. А когда Риццо заинтересовался финансовым положением Джо на сегодняшний день, отчет был дан с бухгалтерской точностью: остался всего девяносто один доллар. Наличными, в левом заднем кармане брюк.

Риццо предложил пересчитать. На всякий случай.

Тут новый приятель Джо отвлекся. В бар вошли два парня и уселись рядом со стойкой, Риццо явно избегал встречи с ними. Он попросил Джо перейти в место поукромней.

Когда Джо шел за Риццо, в глаза ему бросились две вещи. Во-первых, новообретенный друг был калекой. Левая нога у Риццо была короче правой и ссохшаяся, вероятно, из-за болезни в детстве. Тело его с каждым шагом швыряло из стороны в сторону, словно колесо с «восьмеркой». Во-вторых, со спины казалось, что Риццо лет двенадцать, не больше. Джо так и подмывало ущипнуть его за ухо или дернуть за сальные волосы.

Сесть пришлось рядом с ревущим музыкальным автоматом. Джо видел, как Риццо взялся за левую ногу и обеими руками примостил ее под стол, стиснул при этом зубы и побледнел.

Джо чувствовал себя неудобно: он понял, что его знакомому больно, может быть, больно всегда. Они так чудесно сидят вместе — и вдруг этакая неприятность!

Спиртное обострило чувствительность Джо, он увидел прежде скрытую истину: даже когда тебе очень хорошо, жизнь может повернуться своей неприглядной стороной.

Вот славно сидишь с приятным человеком, но тут заметишь кое-что, и хорошего настроения как ни бывало, и все кругом — грусть и печаль. Эти мысли, а также сознание собственного бессилия помочь другу выправить его изуродованную ногу вызвало у Джо лютый гнев, он еле сдерживался, прямо кипел от ярости и все искал, на кого бы ее выплеснуть. Тут на глаза попался орущий музыкальный автомат. Джо сперва обложил его трехэтажным, а потом вспомнил, как в одном фильме здоровый ковбой крушил направо и налево всю эту светомузыку.

Джо вскочил, решив сделать то же самое, но что-то в лице Риццо остановило его: страх и удивление.

Джо смущенно улыбнулся и отправился в туалет. По пути он понял, что у выпивки есть и неприятные побочные явления: его тошнило, голова кружилась.

Он заторопился, чтобы его не вырвало в коридоре.

Прополоскав горло над раковиной, он решил поговорить по душам с зеркалом и удивился, услышав бас Хуаниты-Босоножки, шедший из его собственного тела: «Ты, ковбой, на это пойло не налегай, тебе еще работать». «Заткнись, старая карга! Сам знаю, что мне делать», — заорал Джо, стараясь перекрыть чужой голос.

Вернувшись за стол, он предупредил Риццо:

— Больше не пью. С меня хватит.

Риццо думал о своем. Прищурившись, он кивнул.

— Я тут все обдумал. — Голос словно прорывался сквозь шуршащий песок. — Тебе, Джо, повезло. Дай сигарету.

Джо быстренько зажег ему «Кэмэл». Предчувствуя, что наступает кульминация разговора, он и сам закурил, глубоко затянулся и наклонился к собеседнику.

Риццо выдохнул облако дыма. Он все поглядывал на Джо, одобрительно покачивая головой и мыча нечто нечленораздельное.

— Тебе нужен, — наконец изрек он, — мистер О’Дэниел.

Тут музыкальный автомат завопил как резаный, и оглушенный Джо не расслышал имени, столь ему необходимого.

Риццо старательно удалял с языка табачную крошку. Потом стал ее разглядывать, зажав в пальцах.

Джо сжал его руку.

— Чего-чего мне нужно? — проорал он.

— Мистер О’Дэниел, — повторил Риццо.

— Кто?

— Мистер О’Дэниел.

— Громче!

— Тебе нужен импресарио! — крикнул Риццо. — Ты знаешь, что это такое?

— Ну, скажи!

— Ладно, слушай. — Риццо наклонился к Джо так, чтобы тот смог разобрать каждое слово. — Эти бабы, ну твои кошечки, они в основном старые, богатые, да и в обществе не последние шишки. Дошло? Поэтому им нельзя, ну не могут они бегать по Таймс Сквер и выбирать товар. Тут нужен посредник, агент, в общем, импресарио. Усекаешь, Джо?

— Да-да. — Джо энергично закивал, а потом снова приблизил ухо вплотную к губам Риццо.

— Ну и хорошо. А мистер О’Дэниел и есть тот самый посредник! — Он раскинул руки в стороны, повернув ладони вверх. — Так-то вот!

На Джо снизошел блаженный покой, он откинулся на спинку стула. Она была жесткой, но Джо в тот момент казалось, будто ее слепили из пуха. Он, улыбаясь, тряхнул головой, выругался от души и радостно рассмеялся.

— Вот, например, — продолжал Риццо, — две недели назад я свел с ним одного парня. Так теперь он как сыр в масле катается. Здорово прибарахлился, машину купил. В банк шляется каждый день — деньги кладет. А ведь далеко не жеребец, прямо скажем, мужичонка так себе.

Джо подался вперед.

— Эх, мне бы, черт побери, пораньше тебя встретить!

— Да, позор-то какой, что парень вроде тебя выкладывает двадцать долларов какой-то толстухе. Надо совсем ума лишиться. Но я тебя за это не виню. Ей-Богу, я сам такой. Пожалуй, еще хуже. Стоит бабе заплакать, я ей все отдам, что ни попросит. Чуть слезу пустит, я готов сердце из груди вырвать.

— Что ж, операция несложная, — вмешался кто-то в разговор. — Я бы сказал, плевое дело.

Подошли двое парней, которых Джо заметил раньше. Говорил тот, что повыше — с загорелым лицом и голубыми глазами. Его можно было принять за фермера, если бы не выщипанные в узкую полоску брови.

— По мне, так у тебя сердечко вырезать, — продолжал высокий, — то же, что нарыв вскрыть.

— Джо, пошли отсюда, — взвизгнул Риццо, но с места не двинулся. Парень преграждал ему дорогу.

— В самом деле, — не унимался высокий, — ты посиди спокойненько, а я тебя ковырну пилочкой для ногтей. И резака не нужно. Ну как, согласен, Крыс?

— Меня зовут Риццо.

— Риццо или Крысцо — какая разница?

Тут встал Джо Бак. В его движениях угроза непостижимо смешивалась со снисходительным добродушием — точь-в-точь, как у героев вестернов.

— Здорово, ребята! — Улыбка, предназначенная долговязому, говорила: «Я редко убиваю, но если уж на то пошло…»

Парни смотрели на Джо с явным уважением. Тогда он медленно обвел их презрительным взглядом, дескать, не на того напали.

— Ладно тебе, Джо. Я привык, что калек дразнят. Особенно в таких забегаловках.

— Извиняюсь. — Похожий на фермера парень очень вежливо обратился к ковбою: — Можно задать вопрос?

Тот многозначительно опустил веки в знак согласия.

— А вопрос такой: вы сидите здесь, а он, — жест в сторону Риццо, — сидит тут. Как вы думаете, он сумеет запустить руку вам в карман? Впрочем, — «фермер» пожал плечами, — я уверен, что он уже все продумал. — Он повернулся к Риццо. — Спокойной ночи, голубки.

Парни удалились. Риццо посмотрел на Джо широко распахнутыми глазами, полными горечи.

— Ну вот, теперь ты подумаешь, что я — нечестный человек. — И не дав Джо рта раскрыть, продолжал: — А я нечестный и есть. Так что брось меня здесь и иди. У нас свобода.

— Да никуда я не пойду, — с жаром возразил Джо. — Подумаешь, маленько на руку нечист, меня, брат, не обманешь!

Тут в голове Джо снова мелькнула Хуанита-Босоножка: она выла, задрав морду на луну.

— Кроме того, — на ведьму Джо не обращал внимания, — ты тут все знаешь, так что подсоби из этого дерьма выбраться, а уж за мной дело не станет.

Риццо успокоился, облизал губы и прошуршал:

— Это ты хорошо сказал.

Джо перегнулся через стол:

— Вот и отведи меня сейчас к этому типу, ну к мистеру… как ты его там назвал?

— Прямо сейчас? — Риццо удивился. — Ночью? — Он нахмурился, изображая напряженную работу мысли. — Предположим, отведу, но… — Тут Риццо посмотрел на Джо с вызовом. — А что я с этого буду иметь? Ты, конечно, классный парень, ну выпивку поставил… Это все здорово, но мне нужно потратить уйму времени, чтобы разыскать этого прощелыгу. Побегать придется, а с моей кривулькой это, знаешь, не радость. А мне и не обломится ничего: вымотаюсь как собака, а в кармане не зазвенит. Сейчас-то ты со мной. А завтра? Будешь прохлаждаться во дворце на Пятой Авеню, а какая-нибудь богатая шлюха станет тебе спину царапать. А что Риццо? Пойдет сухой корочкой питаться?

— Ну ты даешь! — Джо негодовал. — Ты за кого ж меня держишь? Думаешь, я такая сволочь, все под себя загребу и не поделюсь? Думаешь, тебе не обломится? Сукин ты сын после этого! Болтаешь тоже…

Джо разрезал рукой разделявшее их пространство, словно вбивая в землю возникшее недоразумение.

— Спасибо, Джо, — сказал Риццо. — Я был уверен, ты хороший парень, и сейчас ты это доказал. Но… мне нужны гарантии. У меня тоже есть свои принципы. Ясно?

— Какие тебе еще к черту гарантии? Я сказал, что дам тебе кусок, — решительно объявил Джо. — Говори, сколько?

— Нет-нет, так не пойдет, Джо. Я никому не доверяю, так что «завтраками» меня не корми. Не в обиду тебе будет сказано, ты с виду человек честный! Но и я тоже. Верно? Я ведь честный?

— Да честный, честный, черт тебя дери!

— Так! — Риццо щелкнул пальцами и шутливо погрозил Джо: — Вот ты и признаешь, что я прав. Лицо-то у меня честное, а сам я плут, каких поискать. Так что с какой стати я должен тебе доверять? Ну-ка скажи?

Насупившись, Джо напряженно размышлял. Он вынул сигарету изо рта и сунул руку в задний карман.

— Могу тебе и сейчас кое-что подкинуть, вот прямо сию же минуту.

— Подожди, Джо, — отвечал Риццо, — сперва подумай.

Он напустил на себя обиженный вид, словно то, что он собирался сказать, вызывало горькую муку. Потом, покачав головой, пропищал:

— Ты не должен мне доверять. Это ясно. — Риццо съежился и так выкатил глаза, что веки, казалось, вот-вот треснут по краям. — Я ведь легко могу тебя обмануть…

— Да брось ты… — отмахнулся Джо. Он разложил деньги по столу. — Сколько возьмешь? Только чтоб по-честному!

Уже согласный на сделку, Риццо склонился к столу.

— Тебе решать, Джо.

— Да, в таких расчетах можно и голову, и задницу поломать. Сколько я смогу содрать за ночь с богатой бабы?

— Чего? За ночь? Ох, дите невинное, — возмутился Риццо. — Мистер О’Дэниел такими мелочами не занимается. Он тебя на постоянную работу будет устраивать. Ну первый раз, может, и не сработает, в смысле чтоб на долгий срок. Кто его знает, вдруг и со второй не получится, а может, даже и с третьей. Тебе уж сразу придется постараться на совесть, чтобы дамочка взяла тебя к себе надолго. Но за первую пробу выложат пятьдесят или сотню, а может, и больше. Это уж как себя покажешь.

— За пробу?

— Ну называй как хочешь: испытание, эксперимент, пробная ночь.

Джо удивился.

— Пятьдесят долларов? Или даже сто? — Он похлопал по столу, где лежали деньги. — Бери. Сколько хочешь? Десятки хватит?

Риццо презрительно ухмыльнулся и, снисходительно улыбаясь, произнес:

— Ах, Джо, брось. Знаешь, сколько я могу заработать за то время, что буду искать этого типа? Впрочем, не будем об этом. Я человек покладистый. Значит, так, десятку я возьму. — Риццо сунул купюру в карман с таким видом, будто это была простая бумажка. — Но когда я сведу тебя с мистером О’Дэниелом, ты дашь мне еще десятку. По-моему, справедливо. Если нет — забудем наш разговор.

— Ответь-ка, — потребовал Джо, — сколько шансов, что твой знакомый поставит меня на работу сегодня же?

— Какие шансы? О чем ты говоришь? Ты будешь сегодня работать. Заметано. Если уж мы беремся за дело, то делаем его быстро. Ты просто еще не понял, что такое Нью-Йорк. Тут надо ковать железо, пока горячо. Знаешь, что такое рыночная конъюнктура?

Джо не знал.

— Ну, это когда спрос намного превышает предложение. Дошло?

Джо нахмурился.

— Ну давай по-другому — сучек тут гораздо больше, чем кобелей, так что ты неплохо заработаешь.

Джо вскочил, не медля ни секунды.

ГЛАВА 7

Спеша по Бродвею к Таймс Сквер, Джо успел заметить, что Риццо, несмотря на искалеченную ногу, неплохо ходит, если нет толпы. Он намечал цель, скажем, ближайший угол, и ковылял к ней, кренясь, как корабль в бурю, но довольно резво. Джо даже побаивался, вдруг Риццо не сумеет затормозить перед светофором и угодит под колеса.

На Сорок второй улице Риццо остановился.

— Сначала проверим, нет ли его в гостинице. Если нам чертовски повезет, что маловероятно, то застанем мистера О’Дэниела в номере.

Они проталкивались через толпу. Люди вокруг, если судить по цвету кожи, никогда не видели солнца — только фальшивые лучи неоновых ламп дневного света.

Такой свет проникает под кожу даже сквозь косметику и придает лицам страшные, неестественные оттенки хворей и немощей: синеватый — усталости, зеленоватый — болезни, серый — наркотического похмелья, белесый — бессонницы и, наконец, багровый — близкой смерти.

— А если его не будет в отеле, мне придется, понимаешь, таскаться с больной ногой по всем барам Сороковых улиц. И чего, собственно, я мучаюсь? Деньги сейчас вроде и не особенно нужны…

Они вошли в вестибюль отеля на Таймс Сквер, и тут Джо изумился:

— Елки-палки, да ведь я тут живу!

Риццо резко затормозил и внимательно посмотрел на Джо.

— Живешь здесь? — визгливо переспросил он.

Джо кивнул.

— Ну да.

— А ты случайно не знаком с кем-нибудь из отеля?

— Вроде нет. Я только сегодня приехал.

— Точно не знаком?

— Говорю же, нет!

— Ну что ты скажешь! — Риццо как-то неуверенно улыбнулся. — Бывают же совпадения!

Он набрал внутренний номер.

— Мистера О’Дэниела, пожалуйста. Да, мне нужен мистер О’Дэниел.

Риццо подмигнул Джо и жестом показал, дескать, дело в шляпе.

— Мистер О’Дэниел? Здравствуйте, сэр. С вами говорит Энрико Риццо. Да, но я-то вас помню. Да, сэр, и не раз, это было незабываемо… Мистер О’Дэниел, я тут внизу вместе с молодым человеком… очень достойным юным ковбоем. И он хочет… ну, в общем, сэр, он только что с Запада и ему нужна ваша помощь, очень нужна. Думаете, есть возможность помочь ему сегодня ночью? Он так хочет… Я говорю, он горит желанием работать с вами. О! Замечательно! Да, сэр… если можете…

Риццо прикрыл микрофон рукой и прошептал Джо:

— Ты нужен ему позарез и именно на сегодня. Я думаю, он завален заказами, а послать некого. Ты не передумал?

Джо так отчаянно замотал головой, что она чуть было не слетела с плеч.

Риццо говорил по телефону:

— Я понял, сэр, в триста семнадцатый. Благодарю вас, сэр, большое спасибо. — Риццо повесил трубку. — Мистер О’Дэниел ждет тебя с нетерпением и прямо сейчас.

— Ну, и чего делать-то? Подняться к нему?

— Номер триста семнадцать. Дай-ка гляну, как ты… — Риццо отступил, окинув Джо оценивающим взглядом. — Превосходно, а теперь выкладывай остальные десять. Ну, все честно?

— Держи, паренек. — Джо отдал десятку и взял руку Риццо в свои. — Ты вот что пойми — я ценю помощь и, когда дела пойдут, я тебя не забуду. Можешь на меня положиться, я не из тех, кто бросает слова на ветер.

— Да брось ты. Ничего мне не надо. Я рад, что сумел помочь. — Риццо щелкнул пальцами и сунул деньги в карман.

— Нет уж, где тебя найти? Я как сказал, так и будет. Давай адрес.

— Да ладно, оставь.

— Давай адрес, — настаивал Джо.

— Ну, уговорил. Я живу в отеле «Нидерланды», а теперь пошевеливайся. Он ждет!

Джо отпустил руку Риццо, зажмурился и, потирая виски, забормотал: «Нихренланды, Нихренланды… Так. Запомнил!» Когда он открыл глаза, Риццо уже скользнул сквозь стеклянную дверь и торопливо заковылял по улице.

Джо глянул в зеркало напротив лифта. Что-то лицо бледновато. Он наклонился, встряхнул головой и руками, чтобы прилила кровь. Потом причесался, застегнул рубашку, поиграл мышцами и для уверенности пощелкал каблуками по кафельному полу. Улыбнулся отражению и вошел в лифт.

* * *

Едва дверь распахнулась, Джо почувствовал себя малолетним ребенком, ибо обитатель номера триста семнадцать годился ему в отцы. Не то чтобы старый, но пожилой, он был одет в пестрый дешевый, застиранный халат. Такие вещицы любящие чада обожают дарить своим папашам ко дню рождения.

Мистер О’Дэниел был толст, с обвислой кожей на лице — следствие усердной диеты или недавней болезни. Но самым примечательным были глаза, прятавшиеся в кустистых бровях и набрякших складках. Они были блекло-голубые, как у старого морского волка, наполовину ослепшего от изучения горизонта. Чуть приоткрыв рот, он пытливо всматривался в Джо и при этом весьма смахивал на человека, потерпевшего кораблекрушение, который потерял своих детей. «Живы ли они? — вопрошали глаза. — Не один ли ты из них?»

Джо представился, словно пытаясь ответить на немые вопросы:

— Здравствуйте, сэр. Меня зовут Джо Бак.

Мистер О’Дэниел кивнул, повторил имя Джо и опять кивнул. Его глаза вещали: в несчастливый час ты вернулся домой, но, слава Богу, живой. А вслух он снова пробормотал:

— Джо Бак…

Джо почувствовал, что его оценивают, и постарался изобразить на лице как можно больше достоинства.

— Мне говорили — ты ковбой, это правда?

— Нет, сэр. — Джо удивился, что сказал правду.

И тут же решил схохмить:

— Никакой я не ковбой, зато по бабьей части — сущий мастер.

Однако шутка не пошла. Мистер О’Дэниел явно оскорбился.

— Сын мой, — голос звучал твердо, — негоже осквернять свою речь такими словами. Можешь войти.

Джо сразу же заметил, что комната мрачная, зеленые стены грязны, а единственное окошко выходит в узкий дворик, и оттуда несет сыростью и гнилью. Но ему и в голову не пришло, что мистер О’Дэниел живет в такой комнатенке по бедности. Конечно же, он выбрал ее по каким-то своим соображениям, связанным с профессией.

— Впрочем, — отечески произнес хозяин, усаживаясь на кровать, — к чему притворяться? Мне кажется, человек ты бесхитростный и тебе надо излить душу, потому ты и пришел сюда. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, сэр, — ответил Джо. Он не совсем понимал, о чем толкует мистер О’Дэниел, но очень хотел, особенно после своей неудачной шутки, произвести приятное впечатление.

— Ты… гм… — Мистер О’Дэниел все смотрел на Джо оценивающе. — Ты непохож на отроков, что приходят ко мне. По большей части они, гм, смущены, озабочены. А ты вроде бы точно знаешь, что хочешь.

Старик вещал убеждающе, как домашний врач, подвывал, как умелый оратор, но в его речи сквозил простонародный говор уроженца западных штатов.

— Это уж точно, сэр.

— Но я уверен, что есть у тебя с ними и нечто общее: ты страждешь от одиночества. — Мистер О’Дэниел явно входил в раж. — Я прав? Ты ведь одинок, так?

— Сэр, я… — Слова застревали у Джо в горле. Он в толк не брал, что от него хотят. — Не так чтоб уж очень одинок. Ну, есть немного…

— Вот! Я знал это, знал! Вы так всегда оправдываетесь: «Я одинок». — Он заговорил плаксивым голосом: — «Я одинок и потому пью. Я одинок и потому курю травку. Я одинок и потому я вор, прелюбодей, сутенер». Глупцы — отвечаю я вам! Глупцы! Я это уже сто раз слышал, и во всем виновато одиночество: я, дескать, одинок, вот и… Надоело, до смерти надоело!

Неожиданно Джо осенило: этот мужик, вне всякого сомнения, сводник высшего класса, как Риццо и обещал, но явно слегка не в себе. А ведь карлик мог бы предупредить заранее…

— А путь к блаженству нам ведом.

Мистер О’Дэниел воздел глаза к потолку и задекламировал:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное. Блаженны плачущие…

«Интересно, — размышлял Джо, — дойдет до этого старого психа, если я снова заговорю о деле?»

— Блаженны гонимые за правду, ибо их есть царствие небесное. Так! — заключил мистер О’Дэниел с видом человека, который отстоял свою точку зрения и теперь может быть великодушным.

— И где же одинокие среди блаженных? Их нет! Ты слышал о нищих духом, о кротких, о милосердных, о жаждущих правды. — Мистер О’Дэниел наклонился к собеседнику, облокотившись о колени и сцепив пальцы. В глазах, нацеленных на Джо, пылал фанатичный огонь.

— Не упоминает Господь об одиноких ни словом, ни намеком. А знаешь, почему? Потому что им не дано вкусить блаженства. В Библии не сказано, что одинокие — блаженны. Нигде!

Мистер О’Дэниел явно был готов взорваться снова.

— Одиночество — это то, что выбираешь для себя сам. Выбираешь! Это твой выбор!

Он выпрямился и обхватил себя обеими руками, словно почувствовал внезапный озноб. Казалось, он наконец-то узнал правду о детях, потерпевших кораблекрушение: все утонули.

— Они мечутся из стороны в сторону, ведут праздную жизнь, тратят себя по пустякам, потакают своим причудам и думают, что это хорошо, просто замечательно, и все потому, что они, видите ли, одиноки. Гм… гм… гм… А это вовсе не хорошо.

Голос угас. Выступление закончилось. Мистер О’Дэниел встал и принялся мерить шагами комнату, бормоча быстро-быстро:

— Читай главу пятую… Евангелие от Матфея. Там все сказано. Читай пятую. До шестой ты еще не созрел. Потом и до нее дойдем. А теперь к делу. Ты ковбой?

Довольный тем, что они наконец-то спустились с небес, Джо откликнулся:

— Да, сэр. Я ковбой.

— Ну, ковбои нам нужны. Все нужны, кто идет к нам. — Мистер О’Дэниел опять осмотрел Джо и кивнул. — Красивый парень, молодой, сильный, видный. Работы для тебя — непочатый край.

Джо обрадовался и успокоился, почуяв, что дело на мази. Он расплылся в улыбке, теперь ему было гораздо легче в обществе этого безумца с важным видом и отеческим голосом.

— Сын мой, знаешь ли ты, чем мы будем заниматься?

— Чем скажете, сэр. Я готов.

— Я верю тебе. — На плечо Джо легла тяжелая рука, а в душу проник взгляд влажных, внимательных синих глаз.

— И мне кажется, я понимаю тебя, Джо Бак. Да, понимаю. И думаю, ты выдержишь испытание лучше, чем другие.

— И я вас понимаю, сэр. — Джо кивнул и улыбнулся еще шире. — А уж как я рад — будто деньги из дома получил.

— Деньги из дома? — Мистеру О’Дэниелу выражение понравилось, и он повторял его на разные лады. И все разглядывал Джо, словно высмотрел в нем большого поэта.

— Вот и еще одна твоя сильная сторона. Ты говоришь обо всем земными, обычными словами, которые понимает всякий. Сын мой, предупреждаю, тебе придется здорово потрудиться, я на тебе воду возить буду! Ты готов к тяжелой, трудной работе?

Джо сделал успокаивающий жест, мол, за мной дело не станет.

Теперь и мистер О’Дэниел заулыбался:

— Ты чудесный мальчик. Мы с тобой сработаемся, клянусь Богом! И радости у нас будут. Обязательно. А теперь… — Он вытянул руку вперед, словно государственный муж, требующий внимания, и шепотом произнес: — Начнем сейчас же, ты не против? Итак, преклоним колена!

Наступила полная тишина — ни слова, ни дыхания. До Джо окончательно дошло то, о чем он смутно догадывался еще у дверей номера триста семнадцать.

Прозрение входило в Джо постепенно, по капле, словно отрава в кровь. Он все не хотел верить, что свалял такого дурака. Понять-то понял, а вот поверить не мог. Не мог и повести себя по-другому.

После долгого молчания Джо, наконец, выдавил:

— Где преклонять-то? — Во рту у него пересохло, из горла шел лишь слабый писк.

— Прямо здесь. Почему бы и нет? — отвечал мистер О’Дэниел. — Ведь мы в церкви. Каждый клочок нашей земли — церковь, я молюсь в барах, на улицах, не стыжусь молиться где угодно. Хочешь, я открою тебе тайну?

— Какую тайну, сэр?

— Недавно я молился в общественном туалете! Богу неважно где. Ему важна молитва.

Джо кивнул и, ничего не соображая, встал на колени и приступил к молитве. Однако благость душевная на него не снизошла.

ГЛАВА 8

Джо в который раз обдумывал дурацкое положение, в котором очутился. Все-таки поверить было выше его сил, поэтому он снова и снова прокручивал случившееся в голове. Тут он услышал слова мистера О’Дэниела, что Иисус войдет в его сердце, и, наконец, осознал все до конца.

Джо молча вскочил с колен и ринулся вон из комнаты, даже не оглянувшись, когда мистер О’Дэниел возопил ему вслед:

— Сын мой! Сын мой! Не пугайся, не надо!

Джо не стал дожидаться лифта и, прыгая через две ступеньки, выскочил прямо на Сорок вторую улицу. Оттуда — на Шестую Авеню, потом на Восьмую, заранее зная, что шансов найти Риццо практически никаких. Он пытался вспомнить, как называется отель, где жил Риццо, но только зря ломал голову.

Джо даже не хотелось вернуть свои двадцать долларов, он желал лишь упиться местью и больше не чувствовать себя последним дураком. На Таймс Сквер у Бродвея он вообразил следующую сцену: нескладная фигура выруливает из-за угла и скользит в дверь табачной лавки. Джо перебегает улицу и хватает коротышку. Риццо и не думает раскаиваться, напротив, он глумится над простофилей. Джо выхватывает нож и приставляет его к горлу обманщика. Нет, сразу он его не зарежет, заставит помучиться.

Но и в мыслях Джо не может даже поцарапать кожу Риццо. Он отбрасывает нож и душит ублюдка голыми руками. Собирается толпа, прибывает полиция и…

И тут фантазия уступила место реальности: Джо увидел собственную фотографию на первой полосе газеты. Он замер, зажмурился и взглянул опять. Нет, газета была настоящей, не менее реальной, чем его ковбойские сапоги. Или киоскер с зеленым солнцезащитным козырьком. На первой полосе бульварной газетенки была фотография молодчика, которого уводят двое полицейских. Джо подумал: «Не может быть, я никого не убивал!»

Но фотография была. Джо купил газету и укрылся в закусочной. Изучая фотографию при свете, он понял, что парень, очень похожий на Джо, почти двойник, был убийцей — маньяком из Западной Виргинии. Он перестрелял всю свою семью — одиннадцать человек. Они запрещали ему играть на губной гармошке.

Джо основательно струхнул, увидев своего двойника под конвоем, да еще в газете — прессу он весьма уважал.

Он отправился на поиски зеркала и наткнулся на него у выхода.

«Я никого не убивал, — сказал Джо отражению. — И не собираюсь». Он сурово кивнул головой и отошел, стуча подковками. Их звук доносился как бы издалека и был лишен всякого смысла.

В номере он припал к другому зеркалу, висящему над столом. Джо изучал свое лицо, словно встретился с собой впервые.

«Нет, — решил Джо, — у меня лицо не убийцы. А может быть, все-таки… Нет, сэр, никак нет. Даже крысу не могу прикончить. Даже Крыса. Да, так те подонки его называли. Крыс. Крыса-Риццо. Да черт с ним». Джо лег спать, не гася света.

Утром Джо просыпался несколько раз, последний — незадолго до полудня. Но даже тогда он некоторое время лежал в полудреме, притворяясь перед самим собой, что еще спит.

Кстати, и в тот день, и в последующие Джо жил, как сомнамбула: ходил, разговаривал, ел, принимал ванну, в общем, с виду был как все, но при этом почти ни о чем не думал. Он сознавал, что деньги утекали с ужасающей быстротой, но ничего не предпринимал, пока в конце следующей недели от управляющего не пришло последнее предупреждение погасить счет за номер.

По ночам его преследовали кошмары: то он пассажир поезда, летящего в пропасть; то жертва неумолимой травли; то одинокий путник на опасной горной тропе; то измученный пловец в бескрайнем океане. А днем он погружался в апатию, отгораживаясь от реальности глыбами пустых фантазий и шелухой мелких забот.

Он без устали бродил по боковым улицам Бродвея, прижав к уху транзистор, висящий на плече. Как ни странно, Джо чувствовал себя в относительной безопасности, погрузившись в невидимый мир радиоволн. Больше всего он любил слушать разговорные программы и частенько вмешивался в них.

«Итак, вы утверждаете, — гнусил бесполый голос, — что Вселенная произошла из ничего?» «Отнюдь, — напыщенно и раздраженно отвечал старик, — это бы противоречило законам природы. Я имел в виду феномен духа…»

— А я, джентльмены, — вмешался Джо, — имел в виду вас обоих. Сейчас вы узнаете, кто тут хозяин. — Щелчок. Джо переключил волну.

«Люди, — бубнил слабый старческий голос, — когда вас скрутит очередной приступ ревматизма или ишиаса, или вы просто почувствуете, что стареете, не отчаивайтесь. Подумайте тогда о тех, кто в нашем прекрасном обществе не может даже дожить до старости». «Однако, — откликнулся голос, сладкий, как сироп. — Ну и советы вы даете, хоть караул кричи. Как думаете, парни, ваши прабабки смогут этим утешиться?»

— Да уж вряд ли, — заорал Джо сквозь аплодисменты. — А я вот чего у старичка хочу спросить. Ты небось свою старушку уже давно по-другому утешать разучился, так теперь и пудришь ей мозги про старость. А пошли тебе Бог силушку, глядишь, иначе бы запел?

Ну и в том же духе.

Однажды в закусочной его облили соусом — на бежевой замшевой куртке осталось безобразное пятно. Джо стал думать, как бы избавиться от этой неприятности, и не придумал ничего лучше, чем достать еще соуса и намалевать поверх пятна какую-нибудь картинку. Он дошел до того, что своровал соус из закусочной и пронес в мужской туалет. Но не сумел выбрать, что же нарисовать. От своей нерешительности Джо расстроился и пробыл в таком состоянии до вечера. И так было все чаще — мозг погружался в какое-то затмение.

Сентябрьским вечером Джо выставили из гостиницы — земля ушла из-под ног.

— Не волнуйтесь, вещи в камере хранения, — сообщил ему администратор о судьбе черно-белого чемодана из лошадиной шкуры. — Когда заплатите по счету, мы вам обязательно их вернем.

Джо попытался поторговаться и даже предложил администратору взять вещи, но только вернуть сам чемодан и письма Салли, которые она присылала ему в армию.

— Нет, — отказался тот. — Мы храним все вещи, такой у нас порядок.

Теперь Джо ломал голову, где бы заночевать. Но это было не главным. Больше всего он страдал от разлуки с чемоданом.

Джо пошел на подземную стоянку машин для проката у Таймс Сквер. Он хотел понять, на самом ли деле все случилось так, как случилось, или это очередной мираж. Для этого надо было посмотреть в глаза отражению. И один взгляд, брошенный в автомобильное зеркальце, взбодрил его.

«Ладно, ковбой, — успокоил он парня, таращившего отупевшие глаза из Зазеркалья. — Хватит киснуть. Знаешь, что надо делать?»

Джо кивнул сам себе.

«Знать-то знаю, а вот как?»

«Чемодан обратно хочешь?»

Он снова кивнул.

«Ну, так действуй!»

ГЛАВА 9

Местные педики обычно толкались на углу Восьмой Авеню и Сорок второй улицы. У каждого были свои маленькие хитрости в обращении с клиентами, но, в сущности, все сводилось к одному: и мысли, и манеры, и взгляды, в общем, все поведение играло на «захват» клиента, пробуждение его интереса и извлечение максимальной выгоды. Здесь важно было завязать разговор, что-то сказать, а о чем-то промолчать, знать, когда можно поторговаться, а когда и нет.

Джо в этой «науке» был полным профаном, даже не знал, как начать, и вдобавок не мог сосредоточиться; ему было противно, он догадывался, что этот вечер — лишь начало долгого падения вниз.

Сознание того, что успех в этом деле для него куда хуже неудачи, свинцом давило голову, парализовало мозг.

Но чемодан надо было вернуть любой ценой.

Стоя у витрины аптеки, Джо старался убедить себя, что чемодан и письма — сущая ерунда, ничего не значащая безделица.

С письмами вроде получилось. Он столько раз их перечитывал, что давно выучил наизусть, извлек из них весь запас душевности. Теперь это были просто мертвые листки бумаги.

Но чемодан — совсем другое дело. С тех пор как его изъяли в отеле, Джо готов был за него полцарства отдать. Он попытался разобраться, с чего бы это. Мысленно он раскрывал чемодан и заглядывал внутрь. Там было пусто и темно, но именно это и придавало чемодану такую ценность. Ведь в этой загадочной, теплой и уютной пустоте можно было жить: Джо в мечтах проскальзывал в нее и захлопывал крышку над головой. Темноту населяли запахи, и постепенно он научился их различать: сначала запах лошадиной шкуры, потом навоза, а за ним — все запахи ранчо, где он мальчишкой бывал по воскресеньям. Тут вспоминались шоколадные конфеты, жевательный табак, Рио-Гранде, сумочка Салли, чей-то старенький «форд». Невероятно, но чемодан, купленный в Хьюстоне несколько месяцев назад, собрал всю эту прелесть воедино. И не было в мире ничего важнее, чем получить его обратно, снова держать в руках.

* * *

Джо маялся на углу уже два с лишком часа, но заговорить решился только с двумя клиентами. Он сразу же выкладывал им про чемодан, а те ничего не понимали, пугались и тут же теряли интерес к Джо.

А может, их пугала слишком большая сумма, которую Джо задолжал в отеле, — двадцать семь долларов. Джо уже был готов сбавить цену, но тут ему попался толстый, очкастый, перепуганный старшеклассник лет семнадцати.

К немалому удивлению Джо, он согласился выложить всю сумму. Джо испытал одновременно и отвращение, и облегчение — в конце концов хоть что-то стало ясно, однако подозрительно поинтересовался:

— А откуда у тебя, сопляка, такие деньги?

— Мамочка дала, — ответил тот.

Паренек с учебниками под мышкой вел ковбоя по кварталу с выразительным прозвищем «Адова кухня» минут пятнадцать. Там, по его словам, он знал «одно местечко». Они свернули на боковую улочку за Десятой Авеню и вошли в большой жилой дом.

На нижних этажах воняло так мерзко, словно в каждой квартире выжившие из ума старухи варили зелье из кошачьей мочи. Но уже на пятом этаже зловоние уступило место чистому воздуху, мягкому и по-сентябрьски свежему. Они вышли на крышу. Стоял чудный вечер, луна лила на Землю свой янтарный свет. Там, на крыше, и совершилось поспешное и постыдное действо, во время которого Джо старался думать о чем-то другом. А потом толстого паренька стошнило прямо на сапоги Джо.

— Малыш, мне чертовски жаль, что тебя от этого рвет, но ничем помочь не могу. Ну, выкладывай деньги, как договаривались, — потребовал Джо.

— У меня нет денег, я соврал. Что вы теперь со мной сделаете? — залепетал парнишка.

Джо еле сдержался, чтобы не врезать ему по морде.

— Выворачивай карманы! — скомандовал он.

Школьник выполнил приказ с каким-то сладострастным пылом. Подчиняться чужой воле ему, казалось, нравилось гораздо больше, чем то, что произошло раньше. В карманах не нашлось ничего мало-мальски стоящего: потертый дешевый бумажник с семейными фотографиями, грязный носовой платок, два жетона на метро — вот и все. Однако Джо приметил часы на руке.

— Сколько стоит эта штука?

Парень перепугался до смерти и захныкал.

— Я не могу прийти домой без часов, их мамочка мне подарила в день рождения. Она умрет, если я приду без часов, честно, умрет, а потом убьет меня! — Толстяк плюхнулся на колени. — Только не часы! Вот книги, возьмите, пожалуйста!

Джо повернулся и пошел, но даже на лестнице до него доносилось хныканье: извините меня, ну, пожалуйста, честно, мне жаль, что так получилось…

Джо ему поверил.

* * *

Долгое время Джо брел, куда глаза глядят. Ему хотелось побыть одному, но в Нью-Йорке это почти невозможно. И за одиночество здесь приходится платить.

В конце концов он двинулся в западном направлении, ибо помнил, что там есть река. И связана эта река с другими реками, так что можно плыть, плыть, плыть и добраться до самой старушки Рио-Гранде. Джо мечтал посидеть на бережку, поболтать ногами в воде. Но он все шагал и шагал, пока не стало ясно, что река отгорожена складами пароходных компаний — до воды не дойти. Он побрел на юг под эстакадой, очень скоро пришел на стоянку, забитую грузовиками, нырнул в этот лабиринт и, приметив грузовик с откинутым бортом, залез в него. Сначала он вообразил, что поехал, и заболтал ногами, сидя на краю кузова, потом улегся на дно и стал смотреть в небо. Насмотревшись, стащил сапоги и понюхал их — насквозь пропахли потом. И он понимал, что так и будет, пока не настанут лучшие времена.

Итак, Джо лениво размышлял о своих потных ногах, о ночном небе, о том, что валяется на заплеванном полу, и вдруг с потрясающей остротой осознал: он никто, ему нет места на Земле, он выпал из времени и всем на него наплевать. Это было чудовищно; это не могло сразу ужиться в сознании и вползало в мозг постепенно, угнездившись в самых укромных уголках. И пока эта мысль завладевала его существом, Джо думал о всякой ерунде, к примеру, о том, считал ли кто-нибудь звезды и из чего они сделаны, наверно, из серебра, иначе с чего бы им блестеть? Из мерцающего серебра, а кто же те три женщины с серебряными голосами, блондинки из далекого детства, еще до Салли Бак? Наверно, все-таки они были шлюхи…

Маленький транзистор на груди легонько покачивался в такт биению сердца.

Слава Богу, эти сукины сыны не забрали радио, хрен им в зубы, вот он, приемничек, тут висит. Джо берег батарейки и не включил приемник, лишь вдохнул запах кожаного футляра и зажал транзистор в руках.

Глядя на звезды и луну, Джо утратил чувство реальности. Он не спал, но как бы грезил наяву и видел в грезах себя, лежащего в грузовике.

Впрочем, грузовик был ни при чем — с таким же успехом Джо мог в ту ночь лежать где угодно, хоть в пещере на далекой планете. Он лишился имени и облика человека, превратился в мельчайшую частицу, оторванную от всего.

Джо действительно вообразил, что он на другой планете, а желтый шар, висящий над ним, — это Земля. И ему вспомнился старый сон — по краю Земли идет бесконечный поток людей.

Но людей вокруг не было.

ГЛАВА 10

Джо понятия не имел, куда податься. Он как лунатик бродил по улицам, а сентябрь меж тем утверждался в своих правах.

Скоро станет холодать, а еще раньше кончатся деньги.

Пока, однако, было еще тепло, а оставшиеся деньги — семь долларов — Джо распределил с рачительностью бедной вдовушки. Теперь он мог позволить себе только самое необходимое, да и то не все. Он научился питаться почти задаром: автомат выдавал порцию вареных бобов или макарон с сыром всего за двадцать центов; потом можно податься к зеленщику и набить карманы изюмом и морковкой за четверть доллара, а яблоки, персики и сливы — просто спереть в лавчонках на Девятой Авеню; были еще и еврейские раззявы-булочники с их пахучим товаром. Джо никогда не был склонен к полноте, сейчас он потерял в весе всего несколько фунтов и оставался в хорошей форме. Но вокруг глаз начала проступать предательская синева, а сами глаза запали. И все из-за ночевок в неудобных местах — грузовиках, кинотеатрах, на вокзальных скамейках, автобусных остановках.

На лице Джо появилась некая светлая печаль, как у святых на иконах. Теперь он не искал встреч с отражением — каждый взгляд в зеркало напоминал о крахе надежд.

Но следить за своей внешностью Джо не бросил и чистоте тела уделял даже больше внимания, чем раньше.

Мыло и бритву он носил в кармане, зубную щетку затыкал за голенище, а мыться и чиститься ходил в туалеты, кафе и бары. Он ежедневно обтирался и не упускал возможности снять сапоги и ополоснуть ноги. Когда его заставали за этим занятием, Джо, скрывая смущение, полоскался еще пуще. С некоторых пор он уверовал, что лишь вода и мыло помогут ему остаться человеком.

В общем, весь день проходил в трудах. Он часами шатался по дешевым лавчонкам, околачивался у прилавков, обмирая от восторга перед грудами чистых носков и прикидывая, как бы половчее стянуть пару. Заходил в парикмахерские и сосредоточенно думал, не пора ли постричься и не влетит ли это ему в копеечку. Короче говоря, мелочи, о которых Джо раньше и не думал, вдруг приобрели важнейшее значение в его жизни.

Мысли пойти работать порой посещали его, но никогда не были ему свойственны, поэтому в голове надолго не задержались и на этот раз.

Нельзя сказать, что Джо вообще не интересовала работа, но он воспринимал ее как нечто отвлеченное. Он частенько глазел на работающих. На Бродвее наблюдал, как готовят пиццу, и это представлялось какой-то странной игрой, смысл которой Джо не мог до конца постигнуть. Зачем человек работает? Ради денег. На что он их тратит? На жилье, еду, семью. Проще не бывает. Но Джо такое объяснение не удовлетворяло. Мозг не воспринимал кажущейся простоты, а искал глубинных, скрытых, истинных причин.

И всегда за простым ответом, который напрашивался, у Джо возникало более глубокое объяснение.

Оно появлялось в потайных уголках сознания и казалось светом, озаряющим истинный смысл окружающего.

* * *

Однажды дождливым вечером — как оказалось, это был последний вечер его одиночества — Джо решил за шестьдесят пять центов отоспаться в кинотеатре на Сорок второй улице. Там показывали фантастический фильм про землян, которые очутились на далекой планете, где властвовал Голос. Он был бестелесен и исходил вроде бы из ниоткуда. За вечер фильм прокручивали несколько раз, и сны Джо прекрасно уживались с сюжетом.

Например, время от времени Голос взывал: «Земляне! Земляне!» — и Джо тут же просыпался, словно обращались к нему: «Джо Бак! Джо Бак!» Выспавшись, он решил посмотреть, что же это все-таки за Голос. Ему смутно казалось, что, разгадав эту загадку, он прояснит что-то и для себя. Но, конечно, выяснилось, что голос шел из диковинной машины, сделанной специально для этого фильма.

На следующее утро, как всегда, бродя по городу, Джо ощутил, что смотрит на людей по-новому.

Новое чувство было странным, но приятным — понимание общности людей с планеты Земля. Джо воображал, что все вокруг, да и он сам тоже, когда-то жили на Земле, но потом покинули ее, переселились на другую планету и тем не менее сохранили привязанность к старому дому. И вот теперь, заметив какую-нибудь старушку на улице, или бегущего ребенка, или ювелира в мастерской, шептал им: «Земляне, земляне». Теперь он видел их лица, тела, кожу, волосы сквозь призму чудесного чувства, рожденного в тот вечер.

Переполненный новыми переживаниями, он вдруг совершенно неожиданно, впервые за долгое время, столкнулся со своим отражением. Это случилось на Восьмой Авеню. Высокий красивый парень надвигался на него. Большие темные глаза смотрели пытливо — это был взгляд бывалого охотника. Через несколько секунд Джо, разумеется, понял, что это его собственное отражение, и все же в подсознании он питал смутную надежду наладить с этим охотником какое-то безмолвное взаимопонимание. Против воли он остановился и позвал самого себя: «Землянин! Землянин!» Но ответа не последовало, понимания не возникло, отражение, как и прежде, осталось плоским двойником, сказанное слово не вернулось к Джо.

На Сорок второй улице перед банком он увидел мистера О’Дэниела, упрекавшего кучку собравшихся людей в грехе одиночества.

— Я объездил нашу великую страну вдоль и поперек. — Правой рукой мистер О’Дэниел жестикулировал, а в левой держал американский флаг. — И я потрясен тем, что увидел. Улицы полны одинокими: мальчики и зрелые мужчины, девочки и женщины, люди всех рас — весь народ погряз в пучине одиночества. Я видел школьные дворы, где играли дети. И свет померк предо мною: я узрел в глазах резвящихся чад семена того же ужасного греха — одиночество уже пустило в них корни. Если его не выкорчевать, да-да, не вырубить безжалостно, страна рухнет в бездну, по сравнению с которой Содом и Гоморра покажутся пикником на лужайке. Вы слышите? Я призываю вас — придите в ряды Блаженных!

Джо понял, что проповедник завелся всерьез и надолго, и отправился дальше. А вслед неслось:

— Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленой? Так сказал Иисус. И я обращаюсь к Господу: помоги нам! Помоги, прежде чем одиночество отнимет у нас силу.

Постепенно слова проповедника потонули в уличном шуме. Джо обернулся — мистер О’Дэниел все размахивал руками. Джо заметил, что проповедник смотрел не в глаза людям, собравшимся на тротуаре, а поверх голов, словно ожидая явления Господня. Но Господь не являлся, и Джо подумал, а может, мистеру О’Дэниелу нужно совсем другое? Ведь он размахивает флагом совсем как затерянный в пустыне человек, который стремится дать знать о себе кому-то далеко-далеко. Но кому? Женщине? Ребенку? И откуда ожидать помощи? Из Нью-Джерси? С Восьмой Авеню? С Запада? Или с неба?

Зрелище тронуло Джо: старик с глазами фанатика бередил людям душу, потрясал кулаками, призывал Бога. Но тот не шел. И не придет.

Джо вздрогнул. Он послал мистеру О’Дэниелу свой пароль «Землянин» и отправился по своим бесцельным делам, стремясь забыть то, что видел.

И вот тогда случилось нечто, изменившее всю жизнь Джо. Он вновь встретил калеку — мошенника Крыса Риццо.

ГЛАВА 11

Проходя по Гринвич-Виллидж, Джо поймал из ближайшего кафе взгляд больших карих глаз. Увидев Джо, Крыс зажмурился, съежился, явно мечтая сделаться невидимым.

Но Джо, который три недели болтался по улицам, чужой среди чужих, задрожал от волнения, увидев знакомое лицо. Он замер, неожиданно обрадовавшись, что встретил знакомца, и не сразу вспомнил, что Крыс обманул его. Джо вошел в кафе. Когда его рука опустилась на плечо Крыса, тот затрясся и вобрал голову в плечи.

— Не бей убогого, — пропищал он.

— А я и не собираюсь, — зарычал Джо. — Я тебя просто придушу.

Но гнев в голосе был наигранный, радость при виде знакомого лица еще не прошла.

— Сперва выверни карманы. Давай, не задерживай.

Крыс молча повиновался и выложил на стол шестьдесят четыре цента, две целые пластинки жевательной резинки и один огрызок, семь сплющенных окурков, спичечный коробок и какие-то бумажки.

— А может, ты деньги в носках прячешь? — спросил Джо, зная, что Крыс — мужик ушлый.

— Да ни цента, ей-Богу. — Крыс воздел руки и глаза к нему. — Матерью клянусь!

— Ну, если что утаил — не жить тебе на свете. — Джо подвинул содержимое карманов обратно к Крысу. — Забирай свое барахло.

— Джо, возьми шестьдесят четыре цента. Прошу, возьми.

— Тьфу, какие монеты липкие, ты их что, слюнявил, что ли? Я и в руки их не возьму, суй обратно.

Было ясно, что с этого мерзкого крысенка взять нечего — надо было уходить. Но Джо почему-то не торопился. Он мучился: по всему выходило, что перед ним — злейший враг, а мстить совершенно не хотелось. Джо слишком долго был один, и это сказывалось — он испытывал непонятную самому себе радость.

А Крыс все болтал про первую их встречу, все клялся и божился, что он хотел как лучше, в общем, выгораживал себя как мог. Джо перебил его:

— Хочешь бесплатный совет, как прожить подольше? Заткнись про тот вечер.

— Ладно-ладно, — согласился Риццо. — Забудем. Ты где теперь живешь? Все в той же гостинице?

Тут Джо вспомнил то, о чем запрещал себе думать — о чемодане из лошадиной кожи, запертом в гостиничной камере хранения. Джо относился к нему почти как к живому существу, он был оплотом в зыбком мире, окружавшем ковбоя. Джо знал, что ему не суждено снова увидеть свое сокровище, и непонятная радость от встречи с Крысом неожиданно уступила место горечи. Он стиснул зубы, чтобы не выдать своих чувств, и вышел из кафе.

На Девятой улице кто-то его окликнул. Обернувшись, он увидел торопливо ковылявшего Крыса. Его тело при каждом шаге раскачивалось, пребывая в неустойчивом равновесии. Казалось, карлик убегает от риска сломать себе шею. Джо хотелось быть одному, но он знал, что, если зашагает быстрее, Крыс все равно не отстанет. Устраивать гонки у Джо не было ни малейшего желания, поэтому он остановился. Крыс догнал его, и тут Джо заорал:

— Эй, вонючка, отвали от меня. Ясно?

— Где ты сейчас, Джо? Жилье у тебя есть?

— Ты что, не понял? Брысь отсюда.

— А у меня есть.

— Вали, тебе сказано. Я не шучу. Еще раз сунешься, шею сверну.

— Да я тебя приглашаю, черт возьми! Приглашаю к себе жить.

— Тоже мне, хозяин, мать твою…

— Представь себе.

— Ну, и где ты живешь?

— Пойдем посмотришь.

Они вместе направились к жилым кварталам. Джо сказал:

— Не нравишься ты мне. Небось думаешь, я дурак — поманили и поперся.

Крыс пропустил его слова мимо ушей.

— У меня не топят, — предупредил он. — Но когда станет холодать, я смоюсь во Флориду. Так что наплевать, верно?

Джо гнул свое:

— Я, наверно, совсем спятил. Лягу спать, а ты меня до нитки оберешь…

— Кровати тоже нет, зато одеял — навалом. Слона упаковать можно.

— Вот, значит, что задумал, ублюдок! Тебе волю дай, ты меня и упакуешь в лучшем виде. Только попробуй!

— И света нет. Ну и черт с ним, я свечками запасся.

Мало-помалу Джо сообразил, в каких условиях жил Крыс.

В Нью-Йорке много жилых домов, предназначенных к сносу. Постепенно жильцы съезжают. На окнах пустых квартир домовладелец лепит большой белый крест из полосок бумаги. В таких квартирах и обитал Крыс, свои жилища он так и звал — «кресты». Жил он там с тех пор, как сбежал из дома в шестнадцать лет. Разыскивая жилье, он шатался по улицам и высматривал дома, где на окнах стали появляться белые кресты. Иногда приходилось ломать замок, но чаще дверь была настежь. Временами Риццо доставалось от съехавшего жильца кое-что из мебели. Он перетаскивал свои скудные пожитки на новое место и жил там до тех пор, пока домовладелец не узнавал о его присутствии или пока не съезжал последний квартиросъемщик и не отключали воду.

Сейчас он обитал в пуэрториканском квартале. Крыс и Джо поднялись на пустой этаж и прошли через холл к маленькой квартирке в задней части дома. Лучи заката неярко освещали комнату. Джо отметил, что это местечко получше, чем углы, где он ночевал в последние недели. У Крыса из мебели были только стул и стол. Но одеял и вправду хватало — целая груда в углу около окна. Самые разные одеяла — стеганые, ватные, солдатские, даже индейские — служили Крысу мягкой, теплой постелью.

Крыс вовсю хвастал жилищем перед Джо. Он предложил гостю стул, а сам наполнил водой кастрюльку и принялся разводить огонь в ведре, чтобы приготовить кофе. Джо пошел было к стулу, но свернул и лег на груду одеял, забормотал, что, мол, жестко, но, не докончив, погрузился в глубокий сон без сновидений.

* * *

Джо спал несколько часов и проснулся в холодном поту. Он осмотрелся и понял, что лежит на полу лицом к стене в незнакомой полутемной комнате, на куче одеял. Пламя свечи отбрасывало на стены и потолок слабые тени. Где же он? У постели чьи-то ноги в вельветовых штанах. Джо узнал хромого.

Крыс сидел, прислонившись к стене, курил и вертел в руках приемник Джо.

Джо сел, выхватил радио, включил — вроде не испорчено. Потом выключил и прижал к себе.

— Где мои сапоги? — спросил он.

Крыс показал под стол.

— Как они туда попали?

— Я их с тебя стащил.

Джо посмотрел на сапоги, потом — на Крыса.

— А зачем?

— Чтобы было удобнее спать.

Джо поднялся и пошел к столу за сапогами.

— Пожалуй, самое лучшее — унести отсюда ноги, и поскорее.

Джо сел и принялся натягивать сапоги.

— Да почему? Почему? — закричал Крыс. — Какая муха тебя укусила?

Джо держал сапог в руке, словно взвешивая. Прищурившись, он смотрел на Крыса, как бы соображая, кто больше потянет — Крыс или сапог. «Крыс, конечно, жулик, — думал Джо, — но с ним опасно иметь дело, только если есть, что у тебя украсть. Если предстоит провести ночь здесь, можно положить транзистор под подушку. А сапоги… Зачем они колченогому? На что ему еще польститься? На педераста Крыс вроде не похож». В общем, Джо смотрел на своего соседа и не видел ничего особо опасного — хилый калека на груде старых одеял на полу боится остаться один. Почему бы тут не заночевать? Вроде все просто, но каждый раз, когда Джо принимал простые решения, это ему всегда боком выходило. И все же хорошенько выспаться не повредит. Но сначала этого сукиного сына нужно как следует припугнуть. На всякий случай. И Джо начал:

— Эй, Крыс, слушай, чего скажу. Только сперва дай закурить.

Тот достал окурок из кармана и подержал свечку, чтобы Джо прикурил. Джо посмотрел прямо в глаза карлика.

— В общем, слушай внимательно. Тебе же лучше будет. Ты хочешь, чтобы я тут переночевал, верно?

Крыс пожал плечами.

— Я не заставляю, дело твое.

Но голос звучал неубедительно, а плечами он пожал вяло, с деланным безразличием. Джо понял, что, несмотря на свои слова, Крыс очень хочет, чтобы он остался. Тогда Джо решил набить себе цену.

— Мое дело, говоришь. — Джо надел сапог. — А я-то подумал, что ты и вправду хочешь, чтобы я тут остался. Видать, ошибся я.

— Ну хочу, хочу. — Крыс чуть не сорвался на крик. — Хочу, чтобы ты остался. Я же тебя пригласил, сколько повторять можно…

— А не боишься?

— Чего?

— Что я останусь. Я ведь человек опасный. Для меня пришить кого — что свинье хрюкнуть.

Джо смотрел, как среагирует Крыс, но тот был спокоен.

— Что, не веришь? Один тип сделал мне подлянку, ну вроде как ты в тот вечер. Так я только и думаю, как ему кишки выпустить… Ну, я тебя предупредил, так что решай.

— Да я уж давно решил.

— А может, до тебя не дошло? Может, я плохо объяснил?

— Лучше некуда. Я уже все понял и уже трясусь от страха. Как же — опасный человек, убийца!

Джо кивнул.

— Зря сомневаешься. — И подумав, добавил: — Ну, ты по-прежнему хочешь, чтоб я остался здесь на денек-другой? Хочешь или нет?

Крыс нахмурился и рявкнул:

— Да, черт побери, хочу!

Джо был доволен. Он жестом успокоил Крыса.

— Не ори. — Он снял сапоги и пошел к одеялам. — Подумаешь, спросить его нельзя. Мне ведь одолжений не надо. Терпеть этого не могу.

Улегшись на одеяла, Джо стал оглядывать комнату, привыкая к новому месту. И он, и хозяин молча курили. Крыс спросил:

— Ты что, серьезно кого-то убил?

— Пока нет. Но тому парню от меня здорово досталось.

Джо поведал историю драки с Перри в публичном доме у Хуаниты-Босоножки.

— Я тогда как с цепи сорвался. Голову потерял, весь разум в кулаки ушел. Если бы меня не оттащили, я б того сукиного сына насмерть уходил. И тебя тоже. Я ведь тебя той ночью с ножом искал, так-то. И будь уверен, пустил бы его в ход, не раздумывая.

Джо перевел дух, прикидывая, чем бы еще пронять Крыса.

— Тогда меня легавые повязали и ткнули в каталажку — если бы не они, тебя уже черви сглодали бы.

— Ха! Думаешь, я испугался?

— Так что теперь, — продолжал Джо, — как легавого увидишь — поклонись ему в ножки. — Он ткнул сигарету в пепельницу, сделанную из консервной крышки, и улегся. — Ну вот, я тебя предупредил. Так что близко не топчись. Я этого не люблю.

Крыс отодвинулся и окликнул его:

— Джо?

— Чего тебе?

— Раз уж ты остался, сделай мне одолжение, а?

— Фиг тебе. Одалживать всяким, знаешь ли…

— Да нет, я о другом. Поскольку ты тут вроде у меня в гостях…

— Наодалживал я вам — по горло сыт.

— Ладно, ладно. В общем, раз ты здесь, ты меня Крысом не зови. Договорились? У меня, между прочим, имя есть — Энрико Сальваторе. Энрико Сальваторе Риццо.

— Ну и имечко, язык сломаешь.

— Тогда — Рико. Зови меня Рико — уж доставь мне такую радость в моем собственном доме.

— Спи давай, — огрызнулся Джо.

Карлик не отставал:

— Договорились?

Джо приподнял голову и прорычал:

— Ну Рико! Рико! Доволен? — Он отвернулся к стене. — И приемник мой больше не лапай.

Крыс пропищал:

— Спокойной ночи.

Но Джо пока что-то не слишком хотелось любезничать с этим типом. Он притворился, что спит.

ГЛАВА 12

В тот сентябрьский день и возник союз Джо Бака и Крыса Риццо. Парочка примелькалась на нью-йоркских улицах: хилый, белобрысый карлик, дергающийся, как полураздавленный кузнечик, с трудом семенил за мрачным высоченным ковбоем. Они вечно куда-то торопились, точно шалуны, ловящие птиц, — необходимо было выжить в лабиринтах Манхэттена.

Риццо грыз ногти, потреблял весь кофе и табак, что удавалось достать, не спал по ночам, хмурился и кусал губы. В их союзе он был мозговым центром, и на нем лежала ответственная задача выискивать новые способы выживания.

Джо Бак примирился со второй ролью, но вечно брюзжал и хаял все планы Крыса.

Однажды Крыс услышал, что в одном городке в Нью-Джерси на автостоянке висят ветхие автоматы-счетчики; их можно было вскрыть простой отверткой и неплохо поживиться. Джо не верил в успех и не скрывал этого, однако все же заложил транзистор, чтобы добыть деньги на дорогу. Добравшись до места, они узнали, что слухи неверны — там стояли новые автоматы и с отверткой делать было нечего. Джо разозлился, но проявил посильное великодушие: по крайней мере не раскрывал рта, пока Крыс изливался в оправданиях.

Но вообще-то ковбой вел себя по отношению к карлику достаточно безобразно. Джо и сам понимал, что действует приятелю на нервы, но особо об этом не задумывался. Он вообще мало о чем задумывался, потому что был счастлив.

Впервые в жизни ему не надо было строить кривые ухмылки, выламываться, чтобы привлечь внимание окружающих, и тосковать, не получая его. Сейчас его общество было жизненно необходимо Крысу. Ощущение своей нужности бальзамом лилось на сердце Джо, принося блаженное успокоение исколотой и исцарапанной душе.

Слава Богу, Джо наконец-то напал на существо, которое явно преклонялось перед ним. Никогда раньше Джо не обладал властью над людьми и не умел ею пользоваться.

Теперь он упивался этой властью, осязал, обонял, пробовал на вкус — так ведет себя ребенок, годами лишенный сладкого, когда попадает на конфетную гору. Он обрушивал на Крыса лавины ругани и нытья и наслаждался безропотностью, с которой тот все принимал. Ибо, как и всякий человек, неожиданно получивший большую власть, он не обошелся без злоупотреблений. Власть чаровала, порой вызывала пресыщение, но остановиться Джо не мог. Единственной привилегией карлика было прятаться в случае опасности за спину ковбоя. Джо и этим был доволен и с особым удовольствием расправлял плечи.

А еще ему нравилось слушать Крыса. Пока они слонялись по городу, пили одну чашку кофе на двоих в дешевых забегаловках, дрожали от все усиливающихся холодов, Джо выслушал от приятеля не одну историю и постепенно узнал всю его жизнь.

Крыс был тринадцатым ребенком в семье иммигрантов, замордованных нуждой. Он помнил отца, работягу-каменщика, который, придя с работы, валился с ног от усталости и мог заснуть в самом неожиданном месте. Мать, измученная постоянными родами, вечно болела, хозяйство вела, не вставая с постели. В доме при ней жилось как при доброй, но сумасшедшей королеве — сегодня один указ, завтра другой. Временами она все же набрасывала халат и ходила по квартире, стараясь разгрести путаницу, которую сама же наворочала. В одну из вылазок она нашла семилетнего Крыса с тяжелым воспалением легких под кухонной плитой. Провалявшись несколько недель и еле-еле оклемавшись, он тут же подхватил детский паралич. Вышел он из больницы только на следующий год, а к тому времени мать уже похоронили. Три сестры и двое братьев покинули отчий дом — кто завел семью, а кто просто ушел, куда глаза глядят. Оставшиеся восемь мальчишек плевать хотели на то, что творится в доме. Папаша Риццо тоже не забивал голову заботами о семье, для него все сводилось в основном к добыванию пищи. Раз в неделю он заваливал кухонные полки солониной, банками свинины с фасолью, а холодильник — сыром, мясом и молоком. Шесть дней мальчишки хватали, что под руку подвернется, а на седьмой папаша Риццо закатывал настоящий воскресный обед в ближайшем ресторане, где подавали спагетти. Когда семья была еще в полном сборе, ее глава устраивал пиры в том же ресторане, но только по большим праздникам. Он гордился своим громадным выводком, и его чувства вполне разделял хозяин заведения, всегда обращая внимание посетителей на то, что для семьи требуется самый огромный стол в зале. «Ecco che arriva Rizzo! — приговаривал хозяин. — Occupa la tavola piu grande del locale!»[6]

Даже теперь, когда у папы осталось только восемь сыновей, требовалось составлять вместе два обычных стола. Однако через пару месяцев количество воскресных едоков еще сократилось — у каменщика к старости стал портиться характер, теперь редкий обед не кончался перебранкой. Сыновья решили, что лучше уж самим добывать пропитание, чем слушать ругань старого брюзги, и один за другим ушли из дома. И, наконец, в одно прекрасное воскресенье папаша привел на семейный обед только Крыса. Когда хозяин посадил их за столик на двоих, отец засмущался, потом разозлился, но сдержал себя.

Он ел молча и был как-то церемонно вежлив по отношению к хилому тринадцатилетнему сыну-калеке.

В конце концов старый Риццо хорошенько надрался и, словно подводя итог обеду, впечатал огромный кулак в накрытый клеенкой столик. Он напомнил Богу и людям, кто он такой, что, дескать, он привык сиживать за столами побольше этого: «Sono Rizzo! Io prendo la tavola piu grande del locale!»[7] Прибежал хозяин, и оба старика, обнявшись, всплакнули. Потом Крыс повел отца домой. В квартире старик огляделся и издал жуткий вопль, словно неожиданно проснулся и увидел, что семью вырезали бандиты, а стены дома забрызганы кровью. Уставившись поверх головы Крыса, будто того и не существовало, старый каменщик, рыдая, вопрошал снова и снова, где его дети: «Dove sono i miei ragazzi terribili?»[8] С той поры Крыс стал единственным для отца; впрочем, здесь не последнюю роль сыграла его физическая немощь. Но так или иначе, жизнь ему улыбнулась. Отец многое спускал Крысу и никогда не бранил. Обеды по воскресеньям продолжались. Разговоров за маленьким столиком почти не велось, зато там царила внутренняя близость, мирная любящая атмосфера. Папаше Риццо перевалило за шестьдесят, он погрузнел, облысел, ослаб здоровьем и стал напоминать облезлого добродушного медведя. За обедом он выпивал литр кьянти, а по дороге домой все гладил последнего сына тяжелой рукой по голове или обнимал его за плечи. И вот однажды летом, возвращаясь из ресторана, отец всей тяжестью обрушился на Крыса, придавив его к земле.

Когда Крыс, барахтаясь, вылез из-под отца, он понял, что тот мертв. Он скончался мгновенно на глазах у толпы, запрудившей залитые солнцем улицы Бронкса.

С тех пор Крыс остался один-одинешенек.

Ему было шестнадцать, он в жизни ничему не учился, но от природы быстро соображал и, как многие дети, выросшие в больших семьях, умело врал без зазрения совести.

С этим «багажом» он и вошел в жизнь.

Крыс мог часами болтать о Бронксе, о Манхэттене, да и почти обо всем на свете. Но любимым коньком была Флорида, и, хотя он там ни разу не был, рассуждал он на эту тему с гораздо большим апломбом, чем на любую другую.

Он частенько листал цветные проспекты туристических компаний и собирал газетные вырезки. Еще у Крыса имелась книга «Курорты Флориды и Карибского моря». В этом очаровательном (по его выражению) месте есть все условия, чтобы жить припеваючи, — солнце и кокосовые орехи, причем в таком изобилии, что не знаешь, куда от них деваться. Ну, с солнцем попроще — нужна только широкополая шляпа, очки и кремы. А вот с кокосами прямо беда — их столько на улицах валяется, что тамошние власти вынуждены нанимать огромные колонны грузовиков, чтобы их собрать и дать дорогу транспорту. А кокосовые орехи — это тебе и завтрак, и обед, и ужин, любому ребенку ясно. Как проголодаешься, сорви орех, вскрой ножом и — в рот. Расписывая прелести этой пищи богов, Крыс всегда сопровождал свои слова выразительнейшими жестами.

— Тут одна загвоздка, — втолковывал он Джо, плотоядно причмокивая, — такая штука, понимаешь… Теплое молочко по роже течет и прямо за шиворот. И тут надо от этой вкусноты оторваться и ряху обтереть. А отрываться неохота. Вот ты смог бы? Я-то смогу.

А уж насчет рыбы Крыс разливался таким соловьем, что и Джо уверовал — там для этого дела ни удочка, ни леска, ни крючок не нужны. Перед глазами витала сладостная картина — вот он и Крыс у воды весело галдят: «Рыбка, рыбка! Плыви сюда!» И тут же из волн выпрыгивают прямо в руки две здоровенные рыбины, уже зажаренные. Глупо, конечно, но Джо ясно ощущал аромат жареной рыбы.

Иногда, чтобы не оборвать столь приятную беседу, Джо подбрасывал вопрос:

— Старик, а ты обдумал, где мы будем ночевать? У них ведь там «крестов» нету, это уж как Бог свят.

Но у Крыса был готов ответ на все. Он начинал расписывать бесконечные мили песчаных пляжей, прогретые солнцем, с беседками, павильонами, бунгало на любой вкус, скамейками, устланными мягкими подушками. Там, защитившись от дождя и ветра, можно спать, как у Христа за пазухой.

Однако чаще всего приходилось думать и говорить о деньгах.

Крыс был просто не способен зарабатывать на жизнь сколько-нибудь честным путем. Оба они порядком поистрепались — значит, на стоящую, хорошо оплачиваемую работу их не возьмут. Да и квалификация у друзей была не та. Вдобавок, им не улыбалось вкалывать целый день. Крыс, например, даже разговоры об этом воспринимал, как оскорбление. Но жить мелким жульничеством было тоже нелегко — уж слишком много конкурентов, приходилось постоянно подыскивать что-то новенькое, а где гарантия, что не попадешь впросак? Как с теми автоматами на стоянке, черт бы их драл! Что касается возможностей Джо делать деньги по прямому призванию, то Крыс безапелляционно заявил, что с бабами этот номер не пройдет. Там работали свои специалисты с соответствующей экипировкой, манерами и внешностью.

Образ ковбоя в Нью-Йорке не проходил, на него не ловились даже гомосексуалисты, разве только сугубо специфическая их группа, проявлявшая склонность к мазохизму. («А что это за субчики, я тебе и рассказывать не хочу, все равно не поверишь».) Тем не менее временами, когда совсем уж донимал голод, Крыс переступал через свои принципы и устраивал Джо свидания с «субчиками» за пять — десять долларов. От того требовалось только не возмущаться в течение нескольких минут. Но от этих «свиданок» у Джо делалось мерзко и муторно на душе. Он как бы становился на одну доску со своими партнерами — отсюда и душевное смятение, и гнев. Крыс признавал, что делать деньги таким путем — довольно погано. Он утверждал, что любая проституция — самое тяжкое дело в мире, конкурентов всегда навалом, а сейчас и подавно нелегко — все бесплатно дать норовят. Единственное, на чем можно еще погреть руки, — это обобрать клиента, но тут нужны хитрость и тонкий расчет. Крыс понимал, что именно этих качеств его другу-ковбою и недостает, поэтому не подбивал его выступать в таком качестве. Сам Крыс был достаточно хитер и ловок, но его шансы на успех резко снижались из-за сухой ноги («Ты возьми, к примеру, обычного педераста: кто захочет иметь дело со мной, убогим?»).

У Крыса была более подходящая для него специальность — он промышлял по карманам. Но ему обычно не везло. «Объекты», как правило, раза в два выше и толще Крыса, частенько хватали его за руку и уже давно могли бы сдать в полицию, но Крыс, попавшись, начинал канючить, взывать к милосердию пострадавшего, вовсю спекулируя на своем уродстве. Несколько лучше ему удавался другой вид жульничества, который, однако, требовал больше времени и приносил меньше прибыли. Крыс усаживался в баре, завязывал разговор с посетителем и потом, улучив момент, пытался украсть кошелек собеседника. Иногда он так просиживал битый час, а уходил всего лишь с какой-нибудь мелочишкой в кармане и парой кружек пива в животе.

Джо от этой самодеятельности просто тошнило («Тоже мне, дело!»). Он презирал медяки, нажитые таким путем, и Крысу частенько приходилось сочинять небылицы, чтобы объяснить их происхождение. А иначе Джо отказывался есть и ходил голодный, с вытянувшимся лицом.

Все же Джо по-прежнему радовался дружбе с Крысом. В эти недели ничто не страшило его больше, чем перспектива снова остаться одному.

Казалось, он зажил по-новому, стряхнув с плеч груз одиноких лет, но он чувствовал, что эти годы притаились где-то поблизости, бросая тень на настоящее, как существа из ночных кошмаров: черные, безжалостные, готовые снова утащить его своими щупальцами в безбрежное море одиночества.

* * *

Так, плывя по течению, друзья прожили октябрь и окунулись в мерзкую погоду ноября. В жизни не происходило ничего особенного.

Схожесть дней и отсутствие всяких надежд на лучшее рождали в Джо все возраставшее беспокойство и тревогу, которая временами перерастала в панику.

Ему чудилось, что Манхэттен — его тюрьма, а стены ее сжимаются с кошмарной скоростью. Джо мерил шагами все суживающееся пространство, а скоро стены сомкнутся и раздавят его в лепешку.

Оба страдали от бесконечных простуд, особенно Крыс. Голос стал басовито сипеть, что не соответствовало его малому росту и смешило Джо. Он поглощал массу лекарств и микстур, вечно ходил вялый и жаловался на головокружение. Аппетит у Крыса совсем пропал. Лишь изредка он проглатывал несколько ложек супа или перекусывал в баре. Но от кофе не отказался. Пить кофе и курить он мог постоянно. Всякий раз, как Джо видел Крыса с сигаретой, он верил, что в табаке есть некий жизненный эликсир, который Крыс умело извлекает.

Ноябрь жесток к тем, кто не имеет крыши над головой. Холод, ветер, снег обрушились на их плечи, но странное дело, чем хуже делалась погода, тем больше времени друзья проводили на улице. И это при соблазне смешивать ночь и день в укромных уголках «крестов». Но теперь каждый по-своему боялся этого места, и всякий лишний час, проведенный там, вызывал омерзение. Было что-то угрожающее в сознании неизвестности того, что их ожидает, решись они укрыться в «крестах» надолго. Никакой добрый чародей не постучит в дверь и не предложит волшебное средство, способное изменить жизнь, да что там, даже пожрать не принесет. Это уж точно. В общем, отоспаться в этой развалюхе можно было сравнительно спокойно, но когда утром, проснувшись, они видели, что тень от большого белого креста на окне падала в комнату, словно перечеркивая их судьбу, спокойствие становилось зловещим. Друзья не спорили, оставаться или нет. В этом не было нужды. В любую, самую мерзкую погоду, невзирая на простуду и мрачный покой квартиры, на то, что грядущий день не нес ничего хорошего, оба не возвращались до темноты.

На улицах в витринах магазинов стали появляться приметы Рождества. Но ни Крыс, ни Джо не радовались празднику — для них продолжались серые будни. В один прекрасный день Крыс притащил огромный овчинный тулуп Джо в подарок, пояснив, что владелец магазина никак не мог его продать и отдал ему в благодарность за небольшую услугу. Но Джо сразу заподозрил, что приятель просто спер тулуп в каком-нибудь кинотеатре. Он закатил Крысу выволочку, дескать, негоже воровать зимние пальто, если не знаешь наверняка, что у владельца есть по крайней мере еще одно. В конце концов Крыс настолько устыдился, что запихал тулуп в шкаф. Джо по-прежнему носил свою заляпанную бежевую куртку из замши. Он божился, что ему не холодно, но на улице его колотила дрожь. При каждом удобном случае он норовил нырнуть погреться в магазин или подъезд.

Иногда Джо догадывался, что его беспокойство не имеет ничего общего с монотонностью жизни. Он был убежден, что одинаковых дней не существует. Можно каждый день делать одно и то же, ходить по одним и тем же улицам и даже в голову могут приходить одни и те же мрачные мысли, но душа человека постоянно меняется, меняется до тех пор, пока не наступает кризис, заставляющий думать и действовать по-другому, полностью, до неузнаваемости менять собственную жизнь.

Но, как всегда, Джо не развивал эти мысли и уж подавно не делал из них выводов. Они лишь мелькали на мгновение и тут же улетучивались из головы. У них была своя жизнь, у Джо — своя. Поэтому Джо по большей части тревожился неизвестно почему, и это его злило. И лишь когда он начинал думать, страх становился осознанным — это был страх перед будущим. А потом, в начале декабря, всем ожиданиям пришел конец.

ГЛАВА 13

— Этот? — спросил парень.

— Не спеши, дай посмотреть, — ответила девушка и похлопала Джо по плечу, чтобы тот обернулся.

Стоял декабрьский вечер. Джо пил кофе в баре на Восьмой улице и услышал голоса сзади. Он повернулся — его рассматривали двое очень молодых людей, одетых одинаково: обтягивающие черные джинсы и черные свитера с высоким горлом. Похоже, брат и сестра, даже близнецы. Кто есть кто, разобрать трудно — у нее стрижка слишком коротка для девушки, а у него — слишком длинна для парня. Оба белокурые, сероглазые и вообще симпатичные. И никакой косметики. Девушка явно была побойчей брата. Она взяла Джо за подбородок, заглянула в глаза.

— Да, конечно. Берем его, — подтвердила она. — Именно его.

Брат рассеянно улыбнулся и вручил Джо свиток из оранжевой бумаги, запечатанный серебряной звездой.

Молодые люди ушли, а Джо, пораженный непринужденностью и в то же время изысканностью их манер, не срывал звезду, пока они не скрылись из глаз. Послание, тщательно выписанное черным, гласило: «Вас ожидают к полуночи в адовой кухне по адресу: верхний этаж дома на углу Бродвея и Хармони-Стрит. Там вас отравят. Гензель и Гретель Макальбертсоны».

Джо выскочил из бара, огляделся, но Макальбертсонов и след простыл. Он снова глянул в записку, прочитал «к полуночи» и посмотрел на башенные часы рядом с женской тюрьмой — уже одиннадцать. Он закурил и возблагодарил судьбу в виде этих странных ребят — хоть какая-то перемена. Зажегся зеленый свет, пешеходы заторопились через улицу, толкая Джо, чтобы не угодить в сугробы на обочине.

Он снова и снова перечитывал приглашение, наконец понял, что дело темное и одному тут не разобраться.

А Крыс небось шарашит в каком-нибудь баре на Шестой Авеню. Джо было рванул туда, но заметил товарища под зеленым навесом продавца газет. Крыс щеголял в том самом злосчастном тулупе, поэтому, увидев Джо, приготовился защищать свои права. Но Джо, однако, стало приятно, что друг больше не страдает от холода. Он протянул свиток Крысу.

— Если уж тебе приспичило почитать, читай лучше вот это, — и объяснил, как попало к нему приглашение. — Из всего народа в баре его дали только мне, — в словах звучала плохо скрываемая гордость.

Крыс поднял огромный воротник.

— Пошли.

— Нет уж, погоди. — Джо догнал приятеля. — Ты мне сперва объясни, что все это значит.

— Может, реклама какая, а может, они сектанты? Раз мы не знаем, то какого черта ходить?

— Ну, наверно, они День Всех святых[9] отмечают.

— Это в декабре-то? А, какая разница? Люди чего-то празднуют и нас пригласили.

— Нас? Что-то я не помню, когда тебя приглашали.

— А мне плевать, — отмахнулся Крыс.

— Старик, — произнес Джо. — Тут ведь какая штука — они сперва меня со всех сторон обнюхали, только потом сунули эту штуку.

Приятели шли по Восьмой улице в сторону Бродвея.

«Да, — размышлял Джо, — действительно они долго примеривались. Как там парень сказал? Этот? А она: берем именно его. Интересно, почему меня? Может, им мои сапоги или шляпа приглянулись? А может, лицо? Или девка на меня глаз положила? Что же, в самом деле?»

Мысль о том, что он понравился женщине, развеселила его, и он громко расхохотался. Они проходили мимо булочной, там в витрине стояло пожелтевшее от времени зеркало. Джо мельком бросил взгляд — он уже давно не видел улыбки на своем лице. Но отражение ему не понравилось. И неожиданно он сказал Крысу:

— А знаешь, ведь совсем недавно я сидел у бабки в гостиной и смотрел телевизор.

— Ну и что? — Крыс посмотрел на Джо. — Чего это ты вспомнил?

— Так ведь это было еще в Альбукерке, у черта на куличках. А теперь я в Нью-Йорке. Вляпался в дерьмо по шею и сейчас вот топаю черт знает куда… в общем, понимаешь, о чем я толкую?

— Нет.

Сам-то Джо прекрасно понимал, что хочет сказать, и решил, что Крыс над ним просто издевается.

— Все ясно, — сказал он, — я так думаю, что тебе лучше со мной не ходить. Так что, макаронник паршивый, давай, отчаливай.

Крыс схватил Джо за руку и повис на ней.

— Ты чего? Обиделся на меня, что ли?

— С чего ты взял? Тебе просто дадут пинка прямо с порога…

— Спорим, нет?

Перед книжным магазином на Восьмой улице слонялись студенты. Джо очень хотел, чтобы все знали, куда он идет, но орать об этом на всю улицу все же воздержался.

— Ладно уж, я скажу им, чтобы тебя впустили, — дескать, без тебя и сам не пойду.

— Ну, спасибо!

— Так что не бойся.

— Вот еще!

— Считай, что ты уже там. В самом деле, с виду ты вроде приличный…

— Еще бы!

— Ну, конечно, постричь бы тебя не мешало, да подкормить маленько — и будешь парень на все сто.

— Вот уж разуважил!

— Вот так и скажу — без моего дружка я к вам не сунусь.

Целый квартал они шли в молчании. На углу Юниверсити Плейс задул холодный ветер, и они перебрались на другую сторону улицы, под защиту домов.

Тут Крыс сказал:

— И все же ты не хочешь, чтобы я туда шел, верно?

— Я этого не говорил.

— Не говорил. А вот послушай, что я скажу. Извини, но у меня накипело, так что тебе придется меня выслушать. Ты, Джо, глуп как пробка и беспомощен как дитя малое. Ты же без меня пропадешь! Задницу не сможешь подтереть, если я бумажку не подам. Теперь тебя, видите ли, неизвестно почему пригласили на какую-то пьянку, а ты уж и нос выше крыши задрал. Вот теперь слушай главное: начхать я хотел на это гульбище. Тоже мне, дерьмо — Гензель и Гретель Макальбертсоны! — Крыс произнес имена, нарочито сюсюкая, и сплюнул: — А ты, лопух, уши развесил! Смотреть противно! Если хочешь знать, я туда намылился только насчет пожрать — ну, думал, сосиску слямзить можно или там печенья. Нет уж, дудки! Пропади они пропадом со своей шамовкой. Будем считать, что у меня аппетит пропал. Ну, пока!

Крыс повернул назад.

— Адрес отдавай! — потребовал Джо. Он вырвал у Крыса оранжевую бумажку и зашагал прочь, но, не успев пройти квартал, опомнился. На Бродвее он остановился и обернулся назад.

Крыс все стоял на том же месте и, кутаясь в тулуп, смотрел вслед Джо.

Джо помахал рукой, и Крыс резко поковылял к нему, молотя воздух руками, как раненая птица — крыльями. Джо так и подмывало крикнуть: «Осторожнее!» Но вместо этого он намеренно отвернулся. Подошвы Крыса шлепали все ближе и ближе, и, когда он поравнялся с Джо, оба по молчаливому согласию забыли перебранку.

Вот угол Бродвея и Хармони-Стрит. В подъезде большого здания они отыскали нужную табличку: «Макальбертсоны. Второй этаж».

На лестнице Крыс вдруг обмяк и повис на перилах. Лицо и волосы были совершенно мокрые, дыхание свистело, как ветер в печной трубе. Джо настолько привык к вечному кашлю друга, к его голосу, шуршащему, как железный лист, который тащат по немощеной дороге, к выражению боли, порой появлявшемуся на его лице, что уже несколько недель не обращал на все это внимания. Теперь Джо увидел, что лицо Крыса покрылось крупными каплями пота, пожелтело и даже приобрело какой-то серо-зеленоватый оттенок, в глазах появился нездоровый блеск, а губы посинели, и их обметало белым по краям.

— Тебе плохо?

— Мне? Ничего подобного.

Джо, однако, видел, что дело неладно, и продолжал разглядывать Крыса. Тот немедленно взъерошился:

— Ну, чего уставился? Что у меня, кровь из носу течет?

— Кровь не кровь, а вспотел ты порядком. Платок есть?

Крыс вытер лоб полой тулупа.

— Волосы тоже вытри.

Крыс пригладил волосы руками. Джо вытащил рубашку из брюк.

— Подставляй башку.

— Пошел ты… — Крыс заворчал.

Джо повысил голос.

— Давай!

Крыс подставил голову, и Джо стал тереть ее полой рубашки.

— Нельзя к людям с мокрой головой идти. Вот теперь порядок. Расческа есть?

— На фиг она мне? — Крыс пустил в ход пальцы. Джо протянул ему свою.

— Чешись как следует, ну а если дюжину-другую вшей мне подаришь — не страшно.

Но расческа не брала плотный колтун давно немытых волос, и несколько зубьев сломалось. Крыс вернул гребешок и руками соорудил некое подобие прически.

— Ну, как я? В порядке?

Джо долго и внимательно рассматривал его. Сказать, что Крыс в порядке, значило покривить душой. Тем не менее Джо уже готов был солгать и тем самым замять дело, но что-то необъяснимое заставило его прикусить язык.

Что же это было?

Ни Джо, ни Крыс не смогли бы ответить вразумительно. Но что-то неуловимое, пугающее, висело в воздухе, как скелет на веревках. Зловещий призрак вселил в Джо ужас, стеснил дыхание, и почему-то вновь подумалось об одиночестве.

Крыс вроде бы тоже видел призрак, но воспринял его почти спокойно, как нечто неизбежное. Он просто отвернулся и, как бы нехотя, уткнул лицо в воротник тулупа. Он был спокоен, как человек, знающий свою судьбу.

Джо раскрыл рот, собираясь, наконец, заговорить, но Крыс как-то резко дернулся, словно сбрасывая оцепенение, и стал карабкаться по широким ступеням, забираясь в темноту.

Джо смотрел ему вслед. Крыс уже добрался до середины лестницы, и тут Джо крикнул:

— Эй, постой! Погоди!

Крыс остановился и глянул вниз. Джо ясно прочел в его глазах — «умоляю, молчи», но с виду Крыс бодрился и задиристо бросил:

— Ну, идем мы на эту чертову вечеринку, или как?

Еще не придя в себя, Джо не двигался. Ведь только что здесь, на лестнице, он видел призрак. Или нет? Джо окончательно сбился с толку.

— Все в порядке, да? — спросил он.

— Пошли! — Крыс уже не ёрничал, он просил: — Пожалуйста, пойдем!

Он дождался, когда Джо зашагал вверх, потом схватился за перила и стал карабкаться по ступенькам.

Часть III

ГЛАВА 1

На лестничной площадке были грудами навалены пальто, шубы, свитера, шарфы, шапки — словом, всякая зимняя одежда. Крыс шмякнул тулуп поверх общей кучи и оглядел ряды сапог, галош и резиновых бот.

— На обратном пути надо пару ботиков прихватить.

Дверь была широко распахнута, и Крыс немедля юркнул внутрь. Джо задержался: он был смущен и не знал, как себя повести. Наконец принял развязный вид и нахмурился, готовясь дать отпор любому насмешнику.

Комната поражала размерами — казалось, она одна занимала весь этаж. Народу собралось много, но шума было не слишком. Кое-где вспыхивал смешок, разговаривали негромко, в речь робко вплетались звуки флейты и маленьких барабанов — музыканты явно не разыгрались. Одна пара пыталась танцевать, но тоже как-то нерешительно, словно стесняясь. Народ в основном разбился на группки, состав которых постоянно менялся. Одни стояли, другие сидели прямо на полу, а многие просто поодиночке слонялись по комнате или жались к стенам; двое юношей, с виду студентов — белый и мулат, — сидели на полу посреди комнаты, взявшись за руки. Однако это была не столько демонстрация единства двух рас, сколько попытка сближения двух сгустков одиночества и отчаяния. Сплелись руки, но не взгляды: каждый думал о своем и хмурился этим мыслям. Были парни и девушки, которые, казалось, смущались своего одиночества. Они старались избавиться, оторваться от него, растворить одиночество в глотках спиртного, в сигаретном дыму, в беседе с незнакомым человеком, в улыбке, брошенной собеседнику.

Вдоль стены стоял большой стол, щедро заставленный тарелками с сыром, мясом, печеньем, хлебом. Рядом на полу — кастрюли со льдом и ящики пива.

В дальнем углу Джо разглядел Макальбертсонов. Оба сидели на полу у ног худой, сильно накрашенной старухи с длинными седыми волосами. Позади троицы, закрывая стену от пола до потолка, висели длинные полосы оберточной бумаги, на которых черным было намалевано: «Наше время истекает», а рядом стояло ведро с краской и малярная кисть.

Джо не отрывал глаз от Макальбертсонов. Они застыли под надписью, словно молящиеся перед алтарем. От них веяло тем спокойствием и отрешенностью от всего, что привлекло внимание Джо еще в баре.

Еще большее любопытство разжигала в нем старуха. Он старался не смотреть на нее, но она притягивала взгляд помимо воли. Чем же? Веки густо намазаны черной тушью, маленький рот покрыт толстым слоем алой помады. Старуха часто моргала, веки были словно на ниточках, за которые дергал какой-то растяпа. Голова болталась из стороны в сторону, как у испорченной марионетки. Издалека она казалась не женщиной, а чучелом, делом рук двух зловеще молчавших детей, примостившихся у ее ног. Она возвышалась над ними как идол далекого предка, наскоро слепленный из палок, соломы и конфетных оберток.

Перед Гензелем стояло несколько банок. Он взял одну, вытряс что-то вроде паука или червяка и дал красавице-негритянке. Девушка сунула подношение в рот, запила пивом, а потом, комически изображая чувственное возбуждение, вытянула руки, изогнула гибкое тело и заскользила через комнату в объятия мускулистого черного гиганта. Все собравшиеся смотрели на нее во все глаза. Только Джо наблюдал за Гензелем; тот по-прежнему возился со своими баночками. Джо подошел, пытаясь разглядеть, что там внутри, но заметил, что Гретель кивает ему и манит к себе. Джо метнулся было к Крысу за советом, но приятель уже ошивался возле стола с закусками, украдкой набивая карманы колбасой.

А Гретель поднялась с пола и сама подошла к Джо. Ее лицо было лишено всякого выражения, так же звучал и голос. Вблизи она казалась не столь зловещей, а отстраненность можно было принять за обычную скуку.

— Ты пришел… — произнесла она. — Хочешь чего-нибудь? Есть пиво, а еще… — Гретель разжала кулак и показала Джо большую коричневую таблетку. — Вот это. — Увидев на его лице недоумение, она пояснила: — Этой бомбочки хватит часа на четыре.

Джо посмотрел на таблетку, потом на девушку, улыбнулся, пытаясь скрыть смущение, и не знал, что делать.

Гретель слегка нахмурилась.

— Ну, бери же! — Она и предлагала, и приказывала одновременно.

Джо взял таблетку, сунул в рот, набрал слюны и проглотил. Гордясь собой, ухмыльнулся и снова посмотрел на девушку, ожидая одобрения. Но от его куража ей, казалось, стало еще скучней. Она вяло показала на стол с закусками.

— Запей пивом, и все будет в порядке.

На этот раз в тусклом голосе прозвучали какие-то теплые нотки.

Тут подошел Крыс с двумя открытыми банками пива и дал одну Джо. Тот попытался представить товарища:

— Это, хм, это вот Крыс Риццо, так что…

Крыс перебил:

— Рико Риццо.

Но подобные церемонии, видимо, утомляли Гретель, и она удалилась.

Джо основательно хлебнул пива и подумал, как будет действовать таблетка.

— Я тут прикинул, что это за братец с сестренкой, — разглагольствовал Крыс. — Он, по-моему, гомик, а девка тут своих хахалей собрала. Впрочем, нам-то что? — Крыс кивнул на стол. — Там колбаска имеется. Набей карманы — пригодится.

Джо почувствовал, что на него кто-то смотрит, и обернулся. Рядом с дверью в ванную стояла женщина в оранжевом платье. Она загадочно и призывно улыбалась Джо, облокотившись о дверной косяк с таким видом, будто ванная была шатром в пустыне из какого-то голливудского боевика. Так и казалось, что из-за ее спины появятся и другие обитательницы гарема.

Она смело встретила взгляд, блеснула зубами и мелодично рассмеялась. Перебирая пальцами густые черные волосы, она подошла к Джо. Ему понравилось чувственное тело незнакомки, стройные крепкие ноги.

— Ну что, заметано? — спросила она.

— Ага, — ответил Джо, хотя ни черта не понял.

— А раз так, — продолжала женщина, — что будем делать? Сейчас уйдем или обождем? У тебя есть квартира? Я-то живу с подружкой, черт бы ее драл. Впрочем, неважно, ради такого дела можно и договориться. Боже! Я как на тебя посмотрела, сразу все поняла. И ты небось сразу подумал?

— Чего подумал?

— Что мы будем вместе.

Тут встрял Крыс.

— Ну что, мадам, будем дело делать?

Она, очевидно, не сразу заметила Крыса и удивилась.

— Кто это? Боже! Только не говорите, что вы любовники.

— Я импресарио, — заявил Крыс. — А его зовут Джо Бак — жеребчик, который дорого стоит.

— Дорого, говоришь? — Женщина даже рот приоткрыла от изумления. Она отвернулась, поморгала, снова уставилась на Крыса, потом на Джо.

— Это правда?

Джо попытался увильнуть от ответа.

— Ну, в общем-то…

— Боже! — застонала женщина. — Значит, правда! Поверить не могу!

Она отпрянула, но не убежала. Затем открыла банку пива, облокотилась о стол с закусками, еще раз оглядела здоровяка-ковбоя и, зажмурившись, затрясла головой.

— Дело сделано! — заключил Крыс. — Думаю, десятку выложит без писка. Но я запрошу двадцать.

Джо ответил:

— Ладно тебе про деньги. Девка, видать, стоящая…

— Ах, ну да, ты же у нас богатенький! Иди потолкуй с ней, а я подойду попозже. — Крыс заковылял прочь.

Джо показалось, что он теряет вес. Он медленно поводил плечами, словно проверяя, не разучился ли двигаться, и обнаружил, что тело подчиняется ему гораздо лучше. Джо прямо восхищался своим изяществом и силой и даже впервые за много дней захотел посмотреться в зеркало.

Брюнетка все стояла в стороне и глядела на него, как маленькая девочка на громадного дядю.

— Ну, удивил ты меня, — сказала она. — Первый раз в жизни такое вижу. Да что там, даже слыхать о таком не слыхала. Просто потрясающе. Рассказать моему дружку — не поверит, да и встретимся мы только в понедельник… Ну и положеньице! Слушай, а вот любопытно, что будет, если я скажу: «Покупаю!» Ах!

Женщина неожиданно задрожала. Ноздри прямого красивого носа раздувались. Она часто задышала.

— Извини, меня аж затрясло. Но это не от декседрина! После декседрина я чувствую себя нормально и никакой трясучки. А это что-то новенькое, надо бы запомнить — дышать трудно, сердце колотится, желудок… Вот погляди! Мурашки по коже.

Она показала Джо руку, тот смущенно улыбнулся.

— И с чего все это? Да с того, что мне предлагают купить мужчину. По-моему, просто потрясающе! Вроде как невинности лишиться; но это, конечно, одно, а купить любовника — совсем другое. И все же это два конца одной палки, хоть палка и предлинная. Понимаешь? Ясное дело, я уже давно не девочка, хоть с этим у меня теперь проблем нет. А ведь когда-то, очень давно, я думала, что нужно непременно выйти замуж за каждого, с кем переспишь. Ерунда, верно?

Женщина рассмеялась и продолжала сквозь смех:

— Я трижды была замужем, ну да, трижды, и потом мой дружок мне наконец вбил в башку, что я стала ходячим тоскливым символом нашей ханжеской морали. Понимаешь? Это меня проняло, но я не придумала ничего лучше, чем пытаться превращать случайные постельные удовольствия в более или менее постоянную связь. Вот дура! Та же мораль, только чуть пошире. Согласись, ведь любовная связь и брак — это, в сущности, одно и то же, только без всяких дурацких обрядов. А что с мужем мыкаться, что с любовником — один черт. Согласен? Вот и хорошо. Поехали дальше. И тут я подумала: а что, скажи на милость, плохого в простом старом добром сексе? Уверена, именно на это и намекал мой дружок. Конечно, прямо об этом не говорят, нужно допереть самому. А если по глупости своей не допрешь — а я порой бываю глупа как пробка, — это дорого может обойтись. Не будем говорить, во что это обошлось мне. Ладно? В общем, я пару-тройку раз попробовала и, знаешь, ничего не получалось, хоть ты тресни! Но вот сегодня, когда я вышла из ванной и увидела тебя, я подумала: да ты такой же ходячий символ, как и я была когда-то, да-да, чистый символ, ни убавить, ни прибавить, только противоположный моему. Не думал об этом? Не верю. Во всяком случае, я поняла, что ты — это то, что мне нужно. Никаких глубокомысленных рассуждений, только инстинкты и чувства. Все как на ладони. Вспомни, я сама, первая, подошла к тебе. Признаюсь, со мной такого раньше не случалось. Ты обо мне, наверное, невесть что думаешь? Но у меня к тебе влечение, я ничего не могу с ним поделать, да и не хочу. Конечно, в свое время я спрошу себя, во-первых, почему я захотела ковбоя, а во-вторых, почему я выбрала ковбоя-шлюху. Но не сегодня! Нет, сэр. Думать и рассуждать сейчас — смерти подобно. Все удовольствие пропадет. Поцелуй меня! А потом мы обсудим остальное. Да, вот еще что! Тебя не смутит, если я включу полный свет у себя в спальне и хорошенько рассмотрю тебя? Я никогда не изучала мужское тело, все ваши укромные уголки, а страсть, как хочется! Можно? Тебе ведь по роду твоих занятий, наверное, приходится выполнять и не такие просьбы? И кстати, скажи, сколько ты стоишь?

ГЛАВА 2

Женщина все говорила, Джо все смотрел на нее. Но между ними словно поставили стекло, в которое ее слова бились, словно капли дождя. Джо слышал речь, видел движения губ, но смысл слов до него не доходил.

Все забивал высокий, тонкий, пронзительный звук — он шел от проглоченной таблетки. В сущности, это и звуком назвать было нельзя, это было нечто зримое, напоминавшее туго натянутый канат на большой высоте. Джо быстро скользил по канату, и полет непостижимо переплетал воедино все его чувства — зрение, осязание, слух.

С высоты полета он увидел участников вечеринки, слившихся в безликую массу, и ковбоя, устремившего взгляд в угол комнаты, где на полу у ног старухи сидели двое молодых людей, одетых в черное.

Но с высоты было видно, что в этой троице не хватало четвертого. Четвертым был он сам. Он и эти трое — одно целое. Итак, их четверо: он — ковбой Джо Бак, рядом — женщина с белыми волосами, чуть поодаль — юноша и девушка в блеске своей красоты.

Теперь он понял, почему пригласили именно его: он был разлучен с этими людьми, но сейчас вернулся, и теперь все будет хорошо.

В углу комнаты возникло оживление. Головы присутствующих повернулись туда, где, судя по всему, готовилось какое-то представление. Барабанщик выбил дробь, а девушка попыталась извлечь из флейты трубные звуки.

Тем временем Макальбертсоны помогли старухе встать. Казалось, она либо пьяна, либо наглоталась наркотиков. Но на ногах еще держалась, шла без посторонней помощи, хотя и шаталась, как кукла, ведомая неумелой рукой. Ее шаги сопровождали нестройный звон побрякушек, нашитых на платье, и доброй дюжины браслетов, украшавших руки от запястий до локтей.

Старуха прошествовала в центр комнаты.

Джо уверовал, что настал момент, когда все поймут, зачем собрались, так же, как это понял он. Происходило нечто, напоминавшее подготовку к венчанию, хотя нет, скорее к воссоединению людей, между которыми пролегла более глубокая и таинственная связь, нежели обычное родство. То, что он до нынешнего вечера не был знаком с этими тремя людьми, не имело значения: мысли Джо строились так причудливо, что все, противоречащее формальной логике, немедля обретало некий высший смысл.

К примеру, то, что последовало далее, не укладывалось в рамки здравого смысла и тем не менее произошло. Седая женщина пристально оглядывала собравшихся, взгляд на секунду коснулся Джо и проскользил дальше. Джо задрожал всем телом, похолодел от страха — на него смотрели глаза Салли Бак.

С тех пор как он видел ее последний раз, она сильно постарела, стала выглядеть еще более нелепо. И все же это была Салли, живая Салли, какой он помнил ее.

Теперь Джо понимал, что его бабка восстала из гроба и послала двух потусторонне-прекрасных, печальных, как вестники смерти, отроков на улицы Нью-Йорка отыскать его. Зачем? Разумеется, чтобы сообщить ему нечто важное. И вот сейчас он узнает, что именно.

Макальбертсоны, изящные и бесполые в своих черных одеждах, и впрямь казались духами из сновидений, посланцами с того света. Они придвинулись поближе к старухе, словно желая подхватить ее, если она начнет падать.

Старуха воздела руки, требуя внимания, а когда шум затих, ее ладони метнулись к лицу, она хрипло закашлялась. Казалось, она совсем забыла, что хотела говорить. Макальбертсоны быстро переглянулись.

Одалиска в оранжевом платье, увидев покрытый испариной лоб Джо, спросила, что с ним, но тот не реагировал. Тогда она предложила:

— Тебе бы пожевать надо, после таких таблеток нужно все время есть, не знал? Дать тебе бутерброд?

Джо что-то пробормотал, и она отошла.

Старуха и Гретель тем временем простерли руки к Гензелю. Все гости, не отрываясь, смотрели, как он выводил огромный черный крест, перечеркивая лозунг «Наше время истекает». Потом он снова сунул кисть в ведро и вместе с сестрой обратил свой взор на старуху, переключая на нее внимание собравшихся. Та позвенела браслетами, закашлялась, сплюнула в платок, заткнутый у пояса, затем взмахнула рукой, требуя тишины. Когда стало тихо, она заговорила. Голос был громким, монотонным; по вибрирующим тягучим интонациям можно было распознать уроженку Среднего Запада.

— Наше время истекло, времени больше нет!

Она помолчала, втягивая щеки и причмокивая, словно внезапно пересохшие губы мешали ей продолжать. Похоже было, что она рассыпала скучающей публике воздушные поцелуи. Гретель протянула ей банку пива. Старуха выпила, облизала губы, перевела дух и снова выкрикнула:

— Время!

Руки ее были воздеты вверх, они словно держали время — ненужную безделицу. Тут старуха вновь забилась в кашле.

Гости сперва хранили молчание, но мало-помалу по рядам побежал шепоток. Джо слышал, как кто-то произнес:

— Пусть уж лучше кривляется здесь, чем на улице. Она совсем выжила из ума — не понимает, что они с ней творят.

Ему ответила женщина:

— Все она понимает. И, по-моему, это жестоко. Они, может, и психи, но хоть какое-то соображение иметь надо!

Старуха вновь принялась шушукаться с Макальбертсонами; очевидно, те ей пытались что-то втолковать. Потом она снова оглядела собравшихся и неожиданно возопила:

— Время вытекает из нас! Его больше нет!

Она оскалилась, обнажив мелкие желтые зубы. На лице застыла улыбка — достойное творение умелого кукольника.

Старуха повернулась к Макальбертсонам: ну как, мол? Те энергично закивали. Тогда, словно сломавшись пополам, она уронила корпус вперед под нестройный перезвон браслетов. Поклон под занавес.

Макальбертсоны зааплодировали, за ними остальные. Поднялся дикий шум, люди кричали, визжали, свистели, топали ногами.

Крыс пихнул Джо локтем:

— А ты чего ладони отбиваешь? Что, она тебе спела или сплясала? Я думал, она хоть отчебучит что-нибудь интересненькое.

Джо отошел от приятеля и стал осторожно пробираться сквозь толпу, перешагивая через вытянутые ноги, обходя сидящих на корточках, столики для коктейлей и скамейки. Он уже миновал музыкантов и шел напрямую к старухе, которая опять села рядом с Макальбертсонами. Неожиданно ему преградила дорогу брюнетка в оранжевом. Она протянула Джо огромный толстый бутерброд.

— Я думала, ты голоден.

Джо поблагодарил, но бутерброд не взял. Легонько отодвинув ее в сторону, он вновь устремился к старухе.

Джо чувствовал, что вечер для него испорчен. Лишь недавно он знал что-то очень важное про себя, а теперь забыл. Или только подбирался к этому важному, а перед ним хлопнули дверью. Вот эта самая старуха и хлопнула. Кто же она в конце концов?

Теперь он изучал ее вблизи и увидел, что она еще более дряхлая, чем казалась во время представления. Она явно страдала от боли, и, по-видимому, это отражалось на ее мозгах. Лоб покрывала сетка морщин и складок. Толстый слой пудры скрывал какие-то язвы на лице. Глаза безостановочно мигали. Не знающие отдыха веки трепетали, как диковинные цветы на ветру, цветы, выросшие из бесконечного страдания, истоки которого затерялись во времени. Иногда приступ боли вынуждал старуху морщиться, словно от тычков. Веки на мгновение смыкались, лицо превращалось в ворох крашеных складок, напоминало смятую бумажку от конфеты.

Джо силился вспомнить, что он хотел спросить у старухи или у Макальбертсонов. Вон он перед ними, но они не обращают на него никакого внимания, будто у них достает сил смотреть только друг на друга. Да и сам Джо не мог больше смотреть на них. Зародившиеся в нем чувства умерли. Он более не чувствовал внутреннего родства с хозяевами. Просто симпатичные молодые люди вместе с больной старухой захотели устроить вечеринку. Джо давно мечтал побывать на таком собрании, ну вот, дождался, его пригласили, а удовольствие — ниже среднего. Если все вечеринки такие, то лучше уж по улицам бродить.

Здоровый мужик с лоснящимся круглым лицом схватил Джо за руку.

— Ты что, не слышал, что сказала Мать-вещунья? Времечко-то твое вытекло. Так что брякайся, малыш, на пол, ты уже дохленький!

Мужик расхохотался и повернулся к другому гостю:

— Слыхали? Этот парень, оказывается, не понял, что Мать-вещунья говорила. А она сказала…

Джо, словно очнувшись, быстро сцапал мужика.

— Ты чего ко мне прицепился?

— Прицепился? — удивился круглолицый. — Ты это о чем?

— Я спрашиваю, что ты там болтал? В чем дело?

— Псих ненормальный! — Мужик стал вырываться. — Отпусти руку!

— Не отпущу. Давай, отвечай! — не отступал Джо.

Появилась Гретель Макальбертсон.

— Спасибо, что пришел, — проговорила она, — но сейчас, пожалуйста, уходи.

Вылез Крыс.

— Балдеешь, дружок? — спросил он Джо, а Макальбертсонам пояснил: — Он дозу принял, мозги набекрень, а так ничего.

Крыс повел Джо через комнату в прихожую, а тот все повторял:

— Нет уж, дудки, были у меня мозги набекрень, да только теперь все прошло…

Тулуп Крыса завалили грудами одежды; он принялся за раскопки.

— Дерьмо все это, — жаловался Джо, — кругом дерьмо, и я в нем по шею. А выбираться надо.

— Мне тоже погано, — отозвался Крыс, — прилечь бы.

На пороге замаячило оранжевое платье. Женщина спросила:

— Итак, сколько?

Джо мрачно взглянул на нее.

— Крыс, скажи ей.

— Двадцать долларов.

— Продано, — провозгласила женщина. — Подай шубу. Вот ту, коричневую, под серым пальто. И пошли.

— А мне на такси, — добавил Крыс. — Ему двадцатку, а мне на такси. Ладно?

— Знаешь что? — проговорила женщина. — Мне кажется, что ты здесь лишний. Понял? Исчезни.

— Я-то исчезну, — сказал Крыс. — Но за это прошу доллар. На такси.

Женщина вытащила из сумочки доллар и протянула Крысу.

— Когда я досчитаю до десяти — чтоб духу твоего здесь не было. Раз, два, три…

Крыс заковылял вниз.

Джо помог женщине надеть шубу.

— Слушай, дорогая, а как тебя зовут?

— Ах, ты не знаешь? Это же замечательно! А вот я знаю твое имя: Джо! Просто сказка! Джо — ведь так могут звать любого. Целуй меня, Джо, обними меня, Джо, отойди от меня, Джо, убирайся, Джо. Прекрасно! Самое подходящее имя для мужчины, все равно, как Роза для девушки.

Вдруг они услышали, как кто-то внизу упал с лестницы. Джо ринулся туда, прыгая через две ступеньки, и наткнулся на Крыса. Он воевал с перилами, стараясь подняться на ноги, но свалился снова. Джо поднял друга. Крыс сказал, как лучше поставить его на пол, и Джо опустил приятеля на здоровую ногу. Побледнев и стиснув зубы, Крыс уцепился за перила.

Женщина спускалась вниз. Не дойдя до приятелей несколько ступенек, она спросила:

— Что случилось?

— Он упал, — пояснил Джо.

— Не расшибся?

— Скажите, какая заботливая, — пробормотал Крыс и тут же передразнил женщину.

— Ну, если с тобой все в порядке, что ж за перила цепляешься? Идти можешь?

— Спрашиваешь! Конечно, могу. — Крыс спустился на три последние ступеньки и пошел к выходу. — Видали?

— Это все ерунда, а как до метро дойдешь? — поинтересовался Джо.

— Ах, не смогу! Немочь грызет мои члены. — Крыс выламывался под капризную девочку. — Понеси меня!

Вмешалась женщина.

— У него же есть на такси. — Она повернулась к Крысу. — Ты действительно не расшибся?

— Сказано — нет, — заорал Крыс.

— Пойдем, — позвала она Джо, — он доберется.

ГЛАВА 3

Прошел час. Женщина, заложив руку за голову, коснулась плеча Джо другой рукой.

— Бывает, — сказала она, — не расстраивайся. Ты, наверно, совсем нос повесил? Не стоит. Давай просто полежим, а там видно будет. А может, вздремнем?

Джо потянулся к тумбочке и взял сигарету.

— Такого со мной никогда не бывало. Можешь мне на слово поверить. Где спички, мадам?

— В верхнем ящике.

Пока Джо прикуривал, она попросила:

— Не называй меня «мадам», мы еще не прощаемся.

Лежа на спине, Джо пускал дым в потолок.

— В первый раз так опростоволосился, черт побери.

Женщина усмехнулась. Джо повернулся к ней.

— Что, думаешь, вру?

Она постаралась согнать усмешку.

— Верю, конечно, верю. Просто забавно…

— Чего забавно?

— Ничего. Так, ерунда.

— Ерунда, говоришь?

— Конечно. Честное слово.

Джо кивнул и снова уставился в потолок.

— Хорошо, я расскажу, — решилась женщина. — Я просто вдруг поставила себя на твое место и поняла, что тебя, как профессионала, это и в самом деле должно серьезно беспокоить. Конечно, всякий нормальный мужчина заволновался бы, но ты… Представь себе трубача без горна, полицейского без дубинки, ну и прочее в этом духе. Жутковато, правда? Вот я и… Впрочем, давай не будем, тебе и без меня неважно.

Джо крепко задумался над причинами своей неудачи. Что это он так ослабел с приездом в Нью-Йорк? И он почувствовал, что слабость и усталость прочно поселились в нем, текут в его жилах вместо крови. Мало-помалу, постепенно, по глотку, город выпил из него все жизненные соки. Сила уходила поминутно; бесконечные тротуары тянули ее через ноги, шум транспорта — через уши, огни реклам выпивали ее из глаз. А восстановить силы было нечем — все эти случайные чашки кофе, тарелки супа, бутылки пива, слипшиеся спагетти, бифштексы, напоминавшие по вкусу перченые опилки, лишь прибавляли усталости и слабости.

* * *

Когда Джо проснулся, солнечный свет уже пробивался между штор. Все те же мысли о себе, о собственной слабости и усталости проносились в голове, словно продолжение кошмарного сна. Его грабили, обманывали, доводили до истощения всякими изощренными способами. За каждую улыбку приходилось платить бешеные деньги, каждый приветливый взгляд, брошенный незнакомому, вытягивал из Джо очередную порцию жизненных сил. Даже тиканье часов, даже дуновение ветерка — казалось, все высасывает жизнь из его тела. И колеса автомобилей крутились не от силы моторов — они крали силу Джо.

Почти раздавленный этими мыслями, Джо, к своему удивлению, обнаружил, что во время сна свершилось чудо — к нему вернулась его мужская мощь. Он лихорадочно ощупал свое тело и с облегчением убедился, что так оно и есть. Джо охватила радость, граничащая с истерикой. Впрочем, она быстро улетучилась, на смену пришло желание мстить. Он захотел доказать, что еще кое-что значит, что с ним еще стоит считаться, что он еще всем нос утрет. Он почувствовал в себе способность написать на небесах черными буквами свое имя, чтобы в страхе задрожали все его враги.

Рядом, лежа на спине, спала женщина. Он дотронулся до нее ладонью, погладил живот…

Спустя мгновение их тела сплелись. Теперь каждый вздох женщины сопровождался стоном. Джо врывался в нее, рассчитывая каждое движение, но делал это не для собственного удовольствия, а лишь желая отомстить за себя. Но женщине такая игра понравилась. Она впилась зубами ему в плечо, словно провоцируя еще больший всплеск его ярости. Джо пришлось крепко зажать ей рот ладонью. Вновь и вновь тела бились друг о друга, и глаза женщины стали дикими, и стоны прорывались сквозь ладонь. Она кусала руку Джо, увлажняя ее слюной. Ее тело подчинялось Джо во всем, казалось, оно превратилось в сплошной стон. Между ними словно шла упорная, беспощадная борьба, но женщине все было мало, и она царапала ногтями его спину так, что Джо чувствовал, как кровь течет по бокам. A-а, так теперь они и кровь его хотят выпить? На этот раз он их поймал, ну, сейчас он им покажет. И Джо рванулся вперед, сокрушая все на своем пути. Слезы брызнули из глаз женщины, дыхание ее рвалось наружу с дикими всхлипами, чем-то напоминавшими звериный рык. Джо убрал ладонь и глянул ей в лицо. Оно было нечеловечески перекошено. У Джо вырвалось грязное ругательство, и это словно привело женщину в чувство, ей стало легче, она издала смех пополам с рыданием. Плача и смеясь одновременно, она напоминала сумасшедшую. Джо понял, что она ждет завершения этого бурного соития и со всей страстью бросился помогать ей не потому, что сам желал того же, а потому, что хотел, чтобы здесь все зависело от него, от его силы, которая вновь играла в его теле. И вот женщина испустила долгий хриплый крик, а Джо все продолжал, словно стремясь втиснуть ей в плоть и кровь свое имя и свое деяние, но тут неожиданно пришел конец и его страданиям. Тогда он рухнул на женщину всей тяжестью своего тела. Она не разжала объятий, размазывая пальцами кровь по его изодранной спине, и все твердила самое короткое слово, которым зачастую пользуются люди, называя то, что произошло между ними. Она выкрикивала это бранное слово, будто оно могло как-то улучшить, продлить или даже увековечить завершившийся акт. Джо отдыхал, уткнув лицо в подушку, а перед глазами ясно вставала пара молодых людей в черном, белокурых и стройных — Макальбертсоны.

И пока женщина возносила к небесам свой непристойный псалом, он разглядывал этих отроков и вдруг в какой-то момент постиг их тайну. На его глазах они родились уже взрослыми и теперь рука об руку прогуливались по краю небытия. Они были рядом, но не вместе, лишенные отца и матери, лишенные даже пола, ничем не связанные с миром и с собственным земным обличьем. Джо наблюдал, как они брели в поисках других, тех, кто с рождения был обречен на одиночество и отчужденность от людей. И тут Джо смог наконец ответить на вопрос, кто они такие. Да это же его собственные дети! Да-да, его отпрыски, родившиеся уже взрослыми в результате союза, заключенного этой ночью.

ГЛАВА 4

Перед тем как уйти от женщины, Джо плотно поел, выпил горячего кофе, побрился, принял ванну и вылил изрядное количество дорогого одеколона в сапоги, чтобы перебить дурной запах. Он ушел, унося в кармане двадцать долларов.

В магазине на Таймс-Сквер он купил носки и нижнее белье. Переодеваться пришлось в туалете. Прежние носки и трусы были в плачевном состоянии, поэтому Джо, чувствуя себя Крезом, вышвырнул их в мусорную корзину. Потом решился потратить еще пятьдесят центов и почистить сапоги. Пока чистильщик наводил глянец, Джо пересчитывал деньги, прикидывая, как лучше их потратить. Ему пришло в голову, что надо бы купить белье и носки для Крыса. А также лекарства и что-нибудь поесть.

В аптеке на Восьмой Авеню он купил аспирин, микстуру от кашля и витамины. Потом в магазине для военнослужащих приобрел теплое белье и две пары красных шерстяных носков — побольше и поменьше, помня, что у Крыса разные ноги.

Нагруженный покупками, Джо почти бежал по Восьмой Авеню, распевая песню загонщиков скота в темпе марша. Прохожие таращились, но он не обращал внимания.

Полуденное солнце растопило кучи грязного снега на обочинах, так что Джо приходилось искусно лавировать между лужами, чтобы не испачкать свежевычищенные сапоги. Попадавшиеся на пути витрины и зеркала отражали ковбоя во всей красе. Иногда он замедлял ход и улыбался отражениям, напрягая мышцы, чтобы лучше ощутить вновь обретенную силу. Последнюю покупку — пакет горячего куриного бульона в еврейской лавке — Джо сделал уже подходя к Тринадцатой улице.

Придя в «кресты», Джо постоял на лестнице и еще раз оглядел покупки: носки, белье, лекарства, бульон, сигареты. Потом вытащил обе пары носков из бумажного пакета, долго рассматривал их, растягивал, снова прикидывая размеры Крыса, — не ошибся ли? Перебирая покупки, он испытывал странное волнение. С чего бы это?

Джо снова сгреб покупки и вошел в квартиру.

Крыс сидел, завернувшись сразу в несколько одеял и крепко стиснув зубы, чтобы не дрожать. Он проглотил сразу две таблетки аспирина, с трудом запил водой, но бульон пить не мог, пока не прекратился озноб. К тому времени Джо пришлось опять подогревать его в кастрюльке на ведре с угольями. Наконец с Крыса ручьями хлынул пот, он захотел сбросить одеяла.

Спор, возникший из-за того, стоит ли это делать, перерос в поиски названия для болезни Крыса.

Джо утверждал, что это, скорее всего, кошачья лихорадка — так Салли Бак окрестила все болезни, которыми Джо переболел в детстве. Она считала, что вся зараза исходит от кошек. Однако Крыс возразил, что кошки тут ни при чем и вообще у него грипп.

Пока Крыс хлебал бульон, Джо показал ему носки и белье. Крыс глянул и покачал головой.

— Что, не нравится? — спросил Джо.

— Нравится. Просто если бы мы пошли вместе, я бы мог спереть носки, пока ты выбирал белье. Ну, да ладно, — Крыс подумал и добавил: — Спасибо, Джо. — Потом помолчал и заговорил снова. — Я тебе сейчас кое-что скажу, но ты особо в голову не бери. Обещаешь?

— Угу.

— Точно?

— Ну, сказано же.

— Знаешь, я, кажется, не могу ходить. — Крыс смущенно отвернулся к стене. — Я все время падаю… и…

— Что «и»?

— Я боюсь.

Крыс поставил кастрюльку с бульоном рядом с кучей одеял. Его снова била дрожь. Он крепко стиснул зубы и обхватил себя руками.

— Чего боишься?

— А ты не понял?

— Не совсем.

— Всякое может случиться, — попытался пояснить Крыс. — То есть, если я не смогу… Ну, ты понимаешь… они за меня возьмутся…

— Да кто «они»?

— Ну, мало ли кто. Легавые или… да найдутся гады.

— Это если тебе ноги откажут?

Крыс кивнул.

— И тогда, думаешь, тебя за жабры возьмут?

Крыс опять кивнул. Тут Джо вскочил на ноги и заорал:

— А легавые-то здесь при чем? Какое их собачье дело, можешь ты ковылять или нет? Лепечешь черт знает что, как щенок сопливый! Подумаешь! Смоемся во Флориду и начхать на всех!

— Во Флориду? Не трепись!

— Надо только деньги на автобус достать и все.

— Как же, вот прямо сели и поехали. Молчи уж лучше. — Крыс, прищурившись, смотрел на Джо, как на последнего идиота.

— Я все обдумал, — сказал Джо, — нам ведь сейчас что главное? Чтобы тепло было. Так? Вон у тебя зуб на зуб не попадает. И еще — чтобы пожрать без проблем, верно? Ну вот, во Флориде кокосов навалом, солнца еще больше, и нечего тут голову ломать. Шевели мозгами, Крыс, ты же мужик с башкой, мы с тобой тысячу раз все обсосали, забыл, что ли?

Джо вытащил деньги и помахал у Крыса перед носом, точно веером.

— Это только так, для начала. Ночью заработал. А сегодня добуду остальное, я уже договорился, хотел сразу сказать, да как-то к слову не пришлось. Теперь вот что: помнишь, мы прикидывали, что место в автобусе стоит тридцать восемь долларов. Вроде так? Тогда два раза по тридцать восемь это сколько будет?

— Так ты и меня с собой возьмешь? — изумился Крыс.

— Да. Значит, сколько?

— Семьдесят шесть. А у меня есть девятнадцать. В ботинке лежат.

— Где взял?

Джо подобрал ботинок Крыса и вынул деньги.

— По шубам пошарил.

— По каким еще шубам?

— Да на вечеринке этой, черт возьми! Помнишь, барахло всякое на лестнице лежало? Ну я и попользовался.

— Ладно. И у меня девять. Сколько всего? И сколько еще нужно?

Крыс прикрыл глаза и на секунду задумался.

— Пятьдесят. Да, пожалуй, пятьдесят. Что, много?

— Ерунда, плевое дело. Во мне сейчас такое творится, что море по колено. Привет, до скорого.

У порога Джо оглянулся.

— Кальсоны надень. И носки перемени. Нас ни в какой автобус не пустят, если у тебя от ног будет вонять.

Крыс смотрел на Джо невидящими глазами.

— Не верю. Не могу поверить. Черт возьми, не могу и все!

Крыс подался вперед, мотнув головой.

— Погоди, Джо! Смотри, не сморозь чего-нибудь, а то быстро в каталажке очутишься!

— Заткнись. Можешь помолчать? Хоть раз в жизни посиди и не рыпайся, а я делом займусь. Что, может, закон такой написали, что Джо Бак должен непременно сесть в тюрягу, если у него завелась мыслишка? Малюсенькая такая… дерьма-то, всего ничего.

Джо завершил свою тираду виртуозным ругательством, вернулся в комнату и плюхнулся на стул, глухо бухнув об пол каблуками.

— Черт тебя за язык тянул, все настроение испоганил!

Однако тут же встал и быстро подался обратно к двери.

— А ладно, меня такими штучками не проймешь, фиг тебе! Мы сегодня же смоемся!

Он хлопнул дверью и побежал вниз, прыгая через две ступеньки.

ГЛАВА 5

В поисках прибыльного дела Джо шлялся по подворотням, кинотеатрам и магазинам на Таймс-Сквер целых два часа, но ничего стоящего не подворачивалось. К тому же было холодно, на одном месте не постоишь. Наконец на Даффи-Сквер Джо заговорил с каким-то типом, но тот перепугался и обратился в бегство. Потом привязался к хорошенькой женщине, шел за ней до Центрального вокзала, а там она села в ньюхейвенскую электричку. Джо снова вернулся на Таймс-Сквер, дошел по Бродвею до Пятидесятой улицы, спустился на Восьмую Авеню и опять пошел по Сорок второй улице. По этому маршруту он прошел трижды, обогреваясь в лавчонке, где торговали книжками с порнографией, и в зале игровых автоматов «Прелесть». Там Джо проиграл доллар и двадцать центов.

Около восьми часов он на минутку позабыл, зачем шатается по улицам, и стал лениво разглядывать витрины магазинов. И тут обнаружил, что вожделенная дичь, за которой он охотился весь вечер, крутится буквально у него под носом.

В двух шагах от Джо низенький толстячок лет пятидесяти разглядывал ту же самую витрину. У него было круглое, приятное лицо, которое украшала широкая улыбка, — можно было подумать, что она не исчезает даже во сне. Но взгляд из-под черных густых бровей был беспокойный и какой-то неуверенный.

Щеки у толстяка были красные, волосы и шелковое кашне — снежно-белые, а глаза и куртка — ярко-синие. В общем, он напоминал ходячее олицетворение Америки[10] из какого-нибудь водевиля.

Джо давно усвоил, что первому заговаривать не следует — лучше предоставить это клиенту. На то были свои причины: во-первых, если первым раскроешь рот, значит, ты, выходит, заинтересованная сторона и на хорошие деньги рассчитывать уже не приходится, а во-вторых, любой «клиент» мог оказаться переодетым полицейским, а стало быть, привод за приставание к прохожим неминуем.

Но долго ждать тоже было нельзя — мороз уже пробирал Джо до костей. А когда он замерзал, у него сводило челюсти, соображалось с трудом, исчезала обычная непринужденность. Он выглядел каким-то забитым, а с такими никто не хочет иметь дело.

Поэтому Джо решил наплевать на осторожность, выдал широкую улыбку, взглянул толстяку прямо в глаза и уже собрался что-то сказать, как незнакомец заговорил сам.

— Здравствуйте.

Рот толстяка разъехался чуть ли не до ушей, обнажив красные десны и отличные белые зубы. Он схватил ладонь Джо и потряс обеими руками.

С самого начала толстяк повел себя необычайно радушно. Случайный прохожий с полным правом мог бы подумать, что давние друзья нежданно встретились после долгих лет мучительной разлуки.

Новый знакомый Джо заговорил, и сразу стало ясно, что это надолго. Голос у него был низкий, глубокий, но с какими-то истеричными подвываниями, напоминавшими мычание холеного телка.

Он тут же сообщил, что зовут его Тоунсенд Педерсон Локки («Зовите меня просто Тони»), что родом он из Чикаго, занимается бумажным бизнесом, а в Нью-Йорк приехал на съезд предпринимателей, «ну и, конечно, повеселиться чуть-чуть, черт возьми», — добавил он с видом человека, принявшего твердое решение.

— Сегодня мой первый вечер в Нью-Йорке, и я подумаю, что какой-то злой дух решил омрачить все десять дней, которые я намерен пробыть здесь, если вы не согласитесь сегодня поужинать со мной. Пожалуйста! Это очень важно для меня. Согласны? Соглашайтесь, прошу вас.

Джо почувствовал, что особого согласия и не требуется: он едва успел слегка кивнуть, как толстяк чуть ли не волоком потащил его по Сорок второй улице. Тони не умолкал ни на секунду. Он принадлежал к тому типу болтунов, которым нужны слушатели, а не собеседники. Он, словно бабочка, порхал от темы к теме: Чикаго, еда, мамочка, съезд, Нью-Йорк, человечество, ковбои, желание развлечься, снова мамочка, Дикий Запад, рестораны, религия, Мичиган Авеню, искусство беседы. («Что мне в вас нравится, так это то, что вы — превосходный собеседник», — заявил он. Джо широко раскрыл глаза и в изумлении кивнул.)

— Где бы вы хотели поужинать? Выбирайте любой из ресторанов Манхэттена. Да что там, любой на Восточном побережье, если у вас есть любимое местечко, где-нибудь в Нью-Джерси, на Лонг Айленде или даже в Филадельфии, мы возьмем такси. Говорите же! «Шамбор»? «Лу»? Ваш костюм не имеет значения, меня там все знают. Я скажу, что вы с родео, в Нью-Йорке ведь есть родео? Вид у вас вполне представительный, тем более в действительно хороших ресторанах не станут придираться из-за галстука или прочей чепухи.

— О! — Он щелкнул пальцами. — Черт возьми, вот что мы сделаем — поужинаем у меня в номере. Видите ли, в полдесятого я жду звонка. Мамочка всегда звонит мне перед тем, как лечь спать, и я обязан быть на месте. Ей девяносто четыре года, а если человек в этом возрасте звонит, чтобы пожелать вам спокойной ночи, лучше быть на месте. Согласны? Итак, едем ко мне? А ужин нам пришлют в номер. У меня очень скромный, но прекрасно обставленный номер в отеле «Европа», рядом с Девятой Авеню. Все мои богатые друзья останавливаются у «Пьера» или в «Плазе» и довольны! Они спрашивают: «Тоунсенд, почему ты, скажи на милость, живешь в «Европе»?» Но я-то знаю, да и вы, конечно, знаете, что пятьдесят лет назад «Европа» была единственным отелем на Манхэттене. Высокие потолки, мраморные ванные… Мы с вами знаем, что значит настоящий шик. — Он сжал руку Джо. — Это не просто дань моде. Вот и пришли. Поглядите!

В вестибюле парень с тонким бесстрастным, отрешенным лицом сунул Джо в ладонь листовку: «Ваш дом горит, и только Иисус сможет погасить пламя». Джо смял ее и сунул в карман.

— Взгляните, какой великолепный вестибюль, — дернул его Локки.

В вестибюле «Европы» жизнь кипела и бурлила. Один угол отгородил для себя фотограф, в другом обосновались инструкторы по спорту. Повсюду стояли автоматы для продажи леденцов, сигарет и прохладительных напитков. Кафельный пол с выбоинами недавно мыли, но наспех, так что виднелись полоски высохшей грязи. В воздухе стоял слабый запах нашатырного спирта. Коротышка-администратор с отсутствующим выражением на сером лице сидел за стойкой. Казалось, хозяева отеля наняли его потому, что ему было глубоко плевать, что за люди здешние постояльцы, когда они приходят и уходят.

Локки и Джо вошли в скрипучий, медленно ползущий лифт. Локки трещал без умолку до пятого этажа, не замолчал и в коридоре. «Центральный Парк, Гринвич Виллидж, огни реклам, миллионы приезжих со всех концов света…» Он перечислял, что больше всего поразило его в Нью-Йорке, «…полная и абсолютная свобода… как бы лучше выразиться… напор прогресса буквально во всем. Понимаете, о чем я говорю? Чувство времени в Нью-Йорке совершенно меняется. Это вам не Чикаго, хотя, знаете ли, Чикаго — это не только скотобойни. Но в Нью-Йорке каждую секунду ощущается движение вперед. Прислушайтесь! Прислушайтесь и вы услышите сами. Время — великан, марширующий по Бродвею. Разве вы не слышите его шагов?»

Они стояли у окна гостиной в номере Локки и смотрели вниз на Сорок вторую улицу. Джо слышал тот шум, которому Локки пропел вдохновенный гимн. Это был всепроникающий пульсирующий рокот, словно говор миллионов людей и рев миллионов машин слились в унисон, зазвучали в едином ритме и действительно превратились в великана, обладающего огромной силой.

— И мы с вами, — продолжал Локки, — часть этой силы, этого дыхания. Да! Вас это не волнует? Только вдумайтесь: стучит ваше сердце, стрекочет проектор в кинотеатре, ревут моторы, а все вместе… Нет, я волнуюсь даже при мысли об этом! Хотите выпить? У меня есть неплохой джин. Впрочем, если вы предпочитаете что-нибудь другое, я закажу. Может быть, ирландское виски или сакэ? Говорите, не стесняйтесь.

— Сойдет и джин.

— Это и в самом деле чрезвычайно сильное ощущение — гнул свое Локки, — чувство времени в Нью-Йорке. Однако, с другой стороны, нельзя им злоупотреблять — выбивает из колеи. У меня, видите ли, нервы не совсем в порядке, бывают депрессии, и все они связаны с моим ощущением времени. Например, в Чикаго мне частенько представляется, будто время остановилось двадцать лет назад. А все, что было потом, — просто плод дурацкой ошибки. Ну, разве это не патология? Par exemple[11], в такие минуты мне кажется ужасной нелепостью, что где-то в мире существует седой старик — вы его видите сейчас перед собой. На самом деле его нет! Просто была война, был черноволосый мальчик в солдатской форме, красивый, как Бог, и ему было суждено погибнуть на войне! А он не погиб. Кто-то глупо ошибся там, на небесах, и я все еще жив. Забавно, правда? Ладно, что я о себе, да о себе. Весь вечер не даю вам рта раскрыть. Вот джин. А теперь расскажите про себя, как там живется на Западе, как ваш скот? Но сначала я кое в чем признаюсь. Запад увлекает меня до чрезвычайности, это царство прерий и романтики, перекати-поле и коровьих шкур. Даже если бы вы не были таким замечательным юношей — а я знаю, вы такой, я это сразу понял, у вас тонкий, чувствительный нестандартный ум, — но даже если бы вы не были таким, я бы все равно почувствовал, что между нами есть… есть… — Локки поводил ладонью около сердца, будто оно было магнитом, способным притянуть нужное слово, — есть rapport[12].

Он протянул ладонь к Джо, словно в ней лежало пойманное слово.

— Я бы это почувствовал просто потому, что вы с Великого Запада. И мамочка тоже так думает, можете мне поверить, она бы сразу полюбила вас, и когда она позвонит, — он посмотрел на часы, — в половине десятого, я попрошу вас подойти к телефону и сказать: «Привет, Эстелла, я…», как вас зовут?

— Джо.

— Значит, скажете: «Привет, Эстелла, я — Джо. Ваш Тоунсенд — славный парень». Ну, или что-то в этом роде. Я вас сначала представлю, скажу, что вы — ковбой, она будет в восторге. Ей девяносто четыре, но какой ум! Острый, как бритва! Хотите, расскажу, что я устроил на ее день рождения? Впрочем, что это я? Вы же мамочку и в глаза не видели, так что вряд ли вам будет интересно…

— Да нет, валяйте, послушаю.

Джо даже порадовался, что его новый приятель болтает без умолку. Ему надо было собраться с мыслями. У Локки явно водились денежки, не миллионы, конечно, но и не гроши. Джо догадывался, почему Тони выбрал именно этот отель, хотя мог бы жить в местечке и почище: здесь всем было наплевать, извращенец он или нет.

Они сели, Джо — на кушетку, Локки — на мягкий стул. Сколько же он еще будет трепаться, гадал Джо, пока в конце концов не подойдет к кушетке, не положит ему руку на колено… ну, и так далее. И как тут лучше себя повести? Прямо, без обиняков, заговорить о плате? Или просто намекнуть, дескать, не могли бы вы оказать такую любезность… Джо решил, что Локки в общем-то парень симпатичный, но старался об этом не думать. Дело есть дело.

— …А там стоял струнный квартет. Представьте, почтенная леди сидит в постели, покрывало бледно-голубое и все в кружевах, волосы мелко завиты — я сам ее причесываю два раза в неделю, а у ног ее — венский струнный квартет играет «С днем рожденья…». — Тут Локки заголосил: «С днем рожденья, Эстелла, с днем рожденья тебя-a!» Боже мой! — В ярко-синих глазах блеснули слезы. — А ведь предыдущим вечером они играли Бетховена, и их слушали две с половиной тысячи людей! Это и был мой подарок мамочке. Чем же еще порадовать женщину, которая старше, чем само время? В ней весь смысл моей жизни. Все говорят: как ты добр к ней! Чепуха, отвечаю я им, я добр сам к себе!

Последние слова Локки произнес с силой, почти яростно. Потом наклонился к Джо и продолжал уже спокойно:

— Я поясню: у мамочки редчайший дар понимать своих ближних. Возможность быть рядом с ней стоит любой жертвы. Поймите меня правильно, я вовсе не желаю ее расхваливать, лишь отдаю должное, хотя и может показаться, что я сильно преувеличиваю. Поэтому я обычно не говорю на эту тему, молчу, как рыба, ибо знаю, что обычный, заурядный человек не в состоянии постичь вершины возможностей человеческого духа и не может… Вот, кстати, я уж отвлекусь, мне частенько говорят… ох уж мне эти ограниченные люди, просто грустно делается… так вот, даже близкие друзья мне говорят, что у нас с мамочкой ненормальные отношения. И знаете почему? Потому что я, видите ли, до сих пор не женат. Ну и что, я и не хочу, да и почему я обязательно должен жениться?

После этой тирады Локки умолк и, казалось, забыл о своем госте. Уставясь куда-то за спинку кушетки, он нахмурился и стиснул зубы. Потом неожиданно вспомнил о стакане, который все еще держал в руке, и так быстро поднес его ко рту, что добрая половина содержимого пролилась на брюки. Локки смущенно улыбнулся, стряхнул капли со штанин, провозгласил тост «За Дикий Запад», выпил и снова затрещал, как пулемет.

— Знаете ли, в свое время я серьезно подумывал о женитьбе, но мы живем в такую эпоху, когда чувствам доверять нельзя. На старые, добрые человеческие чувства теперь налепили эти жуткие ярлыки, прямо патология какая-то: верность — значит просто деваться некуда, долг — реализация подсознательного чувства вины, а любовь — вообще что-то вроде комплекса. Вам бы Эстеллу послушать, вот кто по-настоящему понимает! А всю эту ерунду я не от психиатров слышал, нет, а от своих близких друзей. Но разве может интеллигентный человек так грубо судить об интимной жизни своего ближнего? Вот вы бы смогли, например? Разумеется, нет. А теперь я вам скажу, что думает по этому поводу настоящий специалист. Его гонорар — пятьдесят долларов в час, так что судите сами. И вот, он считает, что у нас с мамочкой все очень хорошо. А почему? Да потому, что в наших отношениях есть смысл! Все очень просто. Идеал каждого сына — навсегда сохранить любовь матери. Мне это удалось, я воплотил идеал в своей жизни. Конечно, здесь тоже есть проблемы, например, то, что она умрет раньше меня. А может быть, и нет! Да-да, самое лучшее в мамочке то, что она не умрет!

Локки ударил кулаком по спинке стула.

— Воистину не умрет. Такие женщины, как мамочка, не поддаются смерти, они всеми силами держатся за бытие. Они гонят смерть от себя, ибо слишком любят жизнь, чтобы так просто отказаться от нее. На это нужно большое мужество. Таким мужеством обладали переселенцы, когда двигались на Запад в своих крытых фургонах. Это было время, когда женщины типа моей мамочки направляли и ободряли мужчин, заботились о них. Вот потому-то мы смяли и покорили дикие племена. Вы только представьте себе — и это я не для красного словца говорю, в этом как раз вся суть — мамочка в крытом фургоне приехала в Миннесоту. Сейчас вы поймете, почему я обращаю ваше внимание именно на этот факт: за время ее жизни наша страна прошла путь от первых пионеров до полного процветания, которое окружает нас сегодня. Мы с вами, Джо, сейчас собираем урожай в этом райском саду. А семена бросили в землю именно те женщины, да-да, они. Мы все им обязаны, вся наша цивилизация, мельчайшая ее часть — творение их рук. И они не просто сделали свое дело. Учтите также и темпы! Милый юноша, за всю историю человечества ни одна страна не добилась прогресса столь быстро, не прошла от уровня дикарей до высшей ступени цивилизации столь стремительно и легко. И в этом их заслуга. — Локки застенчиво показал на фотографию Эстеллы. Старушка благосклонно приняла комплимент.

— До чего мила! Вылитая покойница королева Виктория! Наш загородный дом выстроен в викторианском стиле, везде розовое дерево и алый бархат. Мы живем в великолепной башне с видом на озеро. Вот где подлинный шик, настоящее изящество! Когда мамочка пожелает, я везу ее в театр или на концерт в инвалидной коляске. Правда, мамочка? — обратился Локки к фотографии. Затем послал ей воздушный поцелуй и заявил, что пора бы и поужинать.

* * *

Дальше был долгий разговор по телефону. Дежурный клерк разъяснил Локки, что ресторана в отеле нет, а тот настырно талдычил, что здесь какая-то ошибка и ресторан обязательно должен быть, потому что есть очень хочется.

Потом, прикрыв рукой трубку, он доложил гостю о ходе переговоров.

— Джо, вы не поверите, но этот бедняжка серьезно полагает, что во всем отеле нет ресторана. С этими людьми просто невозможно иметь дело. Кстати, на железных дорогах то же самое. Понимаете теперь, почему я предпочитаю самолет?

В конце концов дежурный сдался, «признал», что по соседству есть китайский ресторан, и пообещал послать кого-нибудь за бараньими отбивными и яйцами вкрутую.

До, во время и после еды, даже с отбивной во рту, Локки тараторил без умолку. Он словно возводил из своих слов какую-то нелепую башню — такие рушатся, прежде чем их успевают достроить. Свою башню Локки строил для Джо (тот по-прежнему предпочитал отмалчиваться). Каждый «кирпичик» закладывался с тем расчетом, чтобы дать понять, что гость Локки — идеальное существо, обладающее всевозможными добродетелями, совершенное сочетание мужества и самоотверженности раннего Гари Купера с культурой, чувствительностью и внутренней чистотой Рональда Колмэна[13].

Локки, казалось, боялся, что, если Джо вставит в поток его речей хоть одну фразу, башня тут же рухнет.

А Джо уже давно не слушал трескотню своего нового знакомого. Он лишь время от времени поднимал брови и корчил сочувственную мину. Когда Локки улыбался, Джо возвращал ему улыбку и согласно кивал. Иногда он ловил отдельные фразы, вроде «моя мамочка никогда не унывает» или «разумеется, вы, скотоводы, разбираетесь в этом гораздо лучше, чем я, простой коммерсант, бумажная душа», или «как я уже говорил, страна покорилась грубой силе первопроходцев, но тех, в свою очередь, покорили женщины. У них задача была потрудней, но они с ней отлично справились, не так ли?»

Джо все думал, как бы от слов перейти к делу, то есть к деньгам, но мысли в голову не шли. Словоизлияния Локки действовали на него как снотворное, почти парализующе. Он прилагал все усилия, чтобы окончательно не обалдеть от скуки: ерзал на кушетке, вытягивал шею, сжимал кулаки, щурился.

Телефон зазвонил только после одиннадцати. Джо воспользовался случаем и юркнул в ванную. Ему захотелось посоветоваться со своим отражением. А Локки громко, растягивая слова, вещал в трубку:

— Знаешь, какое совпадение… Мама, сов-па-де-ни-е. Отгадай, о ком мы только что говорили? Кого обсуждали, когда зазвонил телефон? Об-суж-да-ли… Да не осуждали… Об-суж-да-ли! Ну, говорили о ком? Ах, мамочка! Опять не включила слуховой аппарат? Какой ты надела? Этот не годится, носи «Акустикон»… А-кус-ти-кон! Мама, черт возьми, ну так же нельзя!

В ванной Джо ополоснул лицо и шею холодной водой и почувствовал себя лучше. Потом ткнулся носом в зеркало и, глядя в глаза своему двойнику, прошептал: «Когда этот сукин сын повесит трубку — действуй! Это приказ!»

ГЛАВА 6

Джо оглядел ванную — нельзя ли чего стибрить. На полочке лежала электробритва, но в кармане ее не унесешь — слишком большая. Да и не тащить же ее с собой во Флориду? В аптечке тоже не было ничего стоящего. Зато одеколону Джо воздал должное — снял сапоги, расстегнул рубашку и облился от души.

Потом прислушался. Локки заливался соловьем и, судя по всему, давать отбой не собирался. Джо снова повернулся к зеркалу — решил порепетировать.

— Слышь, мистер… как там тебя, Тони, что ли? Я вроде уже говорил, что у меня сынишка болеет. На юг его везти надо и скоренько. Вот. Да откуда я знаю, чем он болен? Еще младенчиком его паралич хватил. А сейчас из носа течет, дрожит, как осиновый листок, и весь мокрый. Да еще нога кривая. Вот я и думаю, Тони, что надо бы ему на юг, да побыстрее, а теперь слушай сюда. Слушай, сукин ты сын, слушай-а-ай!.. Тихо! — оборвал себя Джо и продолжал репетировать шепотом.

— Так вот, Тони, я чего сказать-то хочу. Мне, конечно, с тобой было чертовски приятно, аж уши опухли от твоей трепотни. Чуть ли не двое суток тебя слушал, удовольствия получил — выше задницы. А теперь ты меня послушай. Выкладывай денежки, да по-быстрому, если хочешь получить то, зачем меня позвал. В общем, кончай верещать, давай дело делать.

* * *

Локки сидел на кушетке, зажав рукой подбородок. Другая рука все еще лежала на телефоне. Он только что повесил трубку. Из глаз сочилась тоска.

— Ах, Джо, — пролепетал он, когда тот вернулся в гостиную, — я вел себя как дитя малое: кричал и, кажется, даже надерзил мамочке. Может, перезвонить и извиниться? Она терпеть не может, когда я так себя веду. Это нарушает ее душевный покой. Как вы считаете, я действительно нагрубил ей? Знаете что, давайте-ка выпьем по глоточку. — Локки потянулся к бутылке джина на столике для коктейлей.

— Я сам разолью, Тони, — предложил Джо.

— Благодарю, очень мило с вашей стороны.

Он налил полстакана чистого джина и сунул Локки. Теперь Джо стоял прямо перед хозяином, чуть не упираясь животом ему в лицо. Наступила тишина. Мало-помалу Локки забыл о Чикаго и стал возвращаться мыслями в Нью-Йорк. Молчание не нарушалось. Тут Локки понял, что прямо у него под носом — молодое крепкое тело, и на его лице отразилось овладевшее им возбуждение.

Джо улыбнулся и посмотрел на Локки. Тот встретил взгляд и тоже выдавил смешок. Джо удовлетворенно кивнул.

— Ну, Тони, что делать будем?

Тот поднял черные брови.

— Что вы сказали?

Джо похлопал себя по ширинке.

— Ты ж меня за этим сюда позвал?

— Ах! — воскликнул Локки, прижав руку к сердцу. На его лице читалось неподдельное страдание. — Как все сложно! Мне очень трудно, я не могу… Вы, молодые, просто безжалостны. И ты тоже… ты так красив… это какое-то мучение. Я знаю, ты — отличный, замечательный парень, Джо. Я это сразу понял еще на улице. А теперь… это неприличный жест… и в сочетании с твоей чистотой… это так мучительно… но так прекрасно! Ах, я этого не вынесу. Я не должен был звать тебя. Мне так хотелось быть порядочным, я старался изо всех сил, чтобы не стать отвратительным самому себе. Я думал, мы побеседуем, поймем друг друга, я, как старший товарищ, поделился бы с тобой своими мыслями… Пойми меня правильно, мне казалось, что мы воспарим над суетой… А, смешно!

Локки основательно хлебнул джина и, почти мгновенно опьянев, страстно заговорил:

— Я ненавижу жизнь, все в ней ненавижу. — Он рассмеялся, словно пытаясь обратить все в шутку, но тут же осекся. — Уходи, прошу тебя. Боже, как все сложно! Мои силы на исходе, умоляю, уходи, не мучай меня!

— Как это «уходи»? — опешил Джо. — Ты что, серьезно хочешь, чтобы я отчалил?

— Пойми меня и уходи… нет, останься… о нет, уходи, прошу тебя, заклинаю!

Локки схватил Джо за руку и сжал.

— Пожалуйста, не мешай мне стать на путь истинный, — взмолился он. — Иначе будет так, как прошлым летом, а я этого не хочу.

Джо кивнул. Разочарование было велико, но все же он понял слезные мольбы Локки. Он двинулся было к двери, но Локки вцепился в его руку.

— Джо, подожди. Приходи навестить меня завтра, договорились?

— Чего это я приду завтра, коли сегодня ничего не вышло? — буркнул Джо.

— Завтра все будет по-другому. И я буду другим. Я успокоюсь. Понимаешь, внезапно я почувствовал себя так плохо… трудно объяснить, ну, словно на меня летит бомба. Я и хочу, чтобы она упала, и боюсь этого! — Локки силился засмеяться, и опять ничего не вышло. — Ужасно! Слышишь, как бьется сердце? — Он сунул руку Джо себе под пиджак. — Все смешалось: транспорт ревет, на ужин приносят всякую дрянь, а я так хотел, чтобы все было хорошо, потом еще этот жуткий телефонный звонок… Поэтому я прошу, пожалуйста, приходи завтра!

Джо вырвал руку и пошел к двери.

— Я уезжаю во Флориду, — отрезал он. — Понял?

— Но так же нельзя! — Локки вскочил и потрусил за Джо. — Стоило встретить человека, который понимает меня, как никто другой, и вот он уходит… Послушай! Подожди! Мне хочется подарить тебе кое-что на дорожку. Можно? — Локки побежал в спальню.

Такому обороту Джо удивился и обрадовался. Он тут же расслабился, предвкушая наживу, и стал гадать, что же может подарить ему человек, у которого дом с видом на озеро, а на дне рождения мамочки играет струнный квартет.

Джо услышал, как в спальне открыли и закрыли ящик.

На пороге появился сияющий Локки. В кулаке у него было что-то зажато.

— Я буду очень рад, если мой подарок тебе понравится.

Джо уже подыскивал слова благодарности, хотя подарка еще не видел. Локки разжал пальцы. На ладони блеснул образок Святого Христофора.

— Пожалуйста, возьми.

Джо рассматривал образок.

— Бери. Может быть, ты не католик? Так это неважно. Он защищает всех путешественников.

Джо покачал головой.

— Ну, прошу тебя, — канючил Локки, — бери, ведь ты помог мне стать лучше.

Джо не сопротивлялся, когда Локки сунул образок ему в карман, но продолжал качать головой, даже после того, как обеспокоенный хозяин спросил, что с ним.

ГЛАВА 7

Джо уходил от Локки далеко не в лучшем настроении. Поднимаясь в «кресты», он гадал, как бы получше рассказать все Крысу.

«Знаешь, Крыс…», — начал он ласково, остановившись на четвертом этаже и глядя в окно на зимнюю луну. «Нет, лучше Рико. Значит, какое дело, Рико, — мысленно продолжал он, — не сработала моя мыслишка. Целый вечер угробил на эту паскуду и все без толку. Но зато подыскал дельце на завтра, так что поедем самое позднее дня через два. Ну, что скажешь?» Джо помотал головой. Нет, так не пойдет. Может, сказать, что часть денег достал, а остальное — завтра? Да, лучше так: Крыс, завтра будет еще двадцать и дело в шляпе.

Он вошел, уже готовясь выложить свою выдумку. Крыс не спал, просто лежал, глядя в потолок. Джо думал, что тот сразу же засыплет его вопросами о вечернем промысле, но Крыс даже не шевельнулся. Он молчал.

Джо прошелся по комнате, поглядывая на Крыса сверху вниз. Но тот почему-то все время отворачивался — как будто знал всю правду — и продолжал глядеть в потолок. Потом томно протянул:

— Приснится же такая хреновина. — Голос был слабым, шуршащие интонации исчезли.

— Ну, и чего ж ты не спросишь, как я скоротал вечерок?

Крыс поднял на него глаза, но было видно, что он думал о чем-то другом. На лице безразличие, взгляд какой-то мутный, как у слепого. Нет, Крыс не потерял способность видеть, но прежняя живость взгляда пропала без следа.

— Никуда я не поеду.

— Чего? В свою любимую Флориду, да не поедешь?

— Нет. Ложись поспи.

Джо глянул на обещающую блаженное тепло груду одеял рядом с Крысом, и ему ужасно захотелось прилечь. Но тут он увидел потное, изнуренное, бледное лицо приятеля, его запавшие глаза, и в ушах раздался скрип ящика в спальне Локки.

И тогда Джо понял: надо запустить руку в этот ящик. Вот так. Все очень просто.

— Эх, чтоб тебя!.. — воскликнул Джо. — Я надрывался, все устроил, а он ехать не желает!

— Что же, интересно, ты такого устроил?

— Все в лучшем виде, ну, правда, должен еще забежать кое-куда, но это на пару минут. В общем, на ближайший автобус успели бы. Но раз ты не хочешь, я поеду один.

Джо обвел глазами комнату.

— Барахла тутошнего я и даром не возьму. Локти у меня крепкие, задница еще крепче — что еще человеку нужно?

Джо пошел к двери.

— Ну пока, Крыс, может, когда и увидимся.

Крыс быстро сел. У него отвалилась челюсть, глаза широко раскрылись. Несколько секунд он и Джо смотрели друг на друга, потом Крыс сказал:

— Прощай!

Но оба не двигались с места. Немного погодя Джо заговорил:

— Значит, не поедешь, так?

Крыс облизнул губы и насупился.

— Поеду, конечно.

Джо быстро подскочил к нему:

— Ну, так обувайся живо, мать твою так! Опаздываем!

Крыс мгновенно расшвырял одеяла и заковылял к ботинкам.

До автобусной станции они добрались на такси. Вещей не было, так, всякая мелочь из «крестов», да еще Крыс тащил индейское одеяло. В дороге тяжко дышал, жаловался, что в глазах жжет. И все спрашивал Джо: «С чего бы это? Ты не знаешь?»

В зале ожидания Джо помог приятелю дойти до скамейки. Легче было донести на руках, но Крыс не позволил.

— Жди тут. Минут через десять буду.

— А вдруг меня легавые зацапают — скажут, бродяга?

— Сдурел, что ли? У тебя автобус на Флориду в двадцать три пятьдесят. Бродяга, скажешь тоже!

— Ладно, а если тот парень тебе денег не даст?

— Как это не даст? Что, думаешь, я вру? Не веришь мне? Ну так и говори. Давай, не стесняйся!

— Да верю я, только…

— Ну и молчи в тряпочку.

Уже на выходе Джо оглянулся — Крыс сидел, завернувшись в одеяло. Он подождал, пока Крыс его заметит, и помахал рукой. Тот махнул в ответ. Джо быстро вышел, а на Восьмой Авеню побежал.

ГЛАВА 8

Джо бежал сломя голову и остановился только у дверей номера Локки — на пятом этаже отеля «Европа». Он старался ни о чем не думать — чувствовал, что первая же мысль вдребезги разнесет все его планы.

Постучав в дверь номера, Джо прислонился к дверному косяку, чтобы перевести дух. Из-за двери вяло донеслось: «Кто там?»

— Открывай, Тони.

— Кто это?

— Я, Джо.

— Какой Джо?

— Ты что, забыл? Я ж у тебя весь вечер проторчал.

Щелкнул замок, и дверь распахнулась. Локки стоял босой, в халате на голое тело.

— Боже, это ты? — воскликнул он.

— Поговорить надо.

Локки глядел на Джо, недовольно помаргивал. Потом кинул быстрый взгляд на замок, словно сожалел, что открыл дверь.

— По правде говоря, время позднее…

— Знаю, но дело важное.

— И что же за дело?

— Ну… не на пороге же говорить.

— Я не могу тебя пригласить… уже так поздно…

— Эх ты, а еще заливал, будто мы друзья. Что, не было такого?

— Друзья, разумеется, но…

— Вот так-то лучше.

С этими словами Джо прошел мимо Локки в гостиную. Тот насупился и остался у двери.

— Ну-с, в чем же дело?

— Дверь закрой.

— Закрыть?

— Ну да. Не понял, что ли?

Локки тяжело вздохнул и запер дверь.

— Мне деньги нужны, — сказал Джо.

— А-а! — заулыбался Локки. — Ну, конечно. Разумеется, тебе нужны деньги. И как я раньше не понял? Извини, пожалуйста… Тебе пришлось просить… о, мне так неловко… Я ведь прекрасно понимаю… Для вас, молодых, это… ну да, естественно. В конце концов вы, если можно так выразиться, живете этим. И я-то хорош — надо было самому предложить тебе денег. Но подожди здесь. Я сейчас!

Локки прошел в спальню, Джо за ним. Между двумя кроватями стояла тумбочка. Локки выдвинул ящик, достал бумажник и вытащил купюру. Потом задвинул ящик обратно и тут увидел Джо, стоящего в дверях спальни.

— Ах!

Рука Локки, напоминавшая жирного голубя, метнулась к горлу. В испуге он шагнул назад, наткнулся на тумбочку, сбил настольную лампу, но успел вовремя ее подхватить.

— Как ты меня напугал! Я думал, ты в гостиной. — Испуг в голосе смешался с раздражением.

— Да я подумал — чего тебе туда-сюда мотаться лишний раз.

Локки протянул ему десять долларов.

— Это мне?

— Конечно, ты их честно заслужил — просидел со старым брюзгой целый вечер. Так что не стоит благодарностей.

— Тони, — проговорил Джо, — боюсь, этого мало, мне нужно больше.

— Да ты что? — Локки внезапно сбился на фальцет. Лицо его замерло, Джо с трудом узнавал прежнего бодрячка. — Ах, как жаль! А у меня больше нет наличных.

— Мне нужно полсотни.

— Пятьдесят долларов?

— Мы с тобой неплохо скоротали вечерок, Тони, ты же сам говорил. Да, неплохо, хоть ты и решил себе воли не давать.

— Но, Джо… у меня действительно нет.

— Некогда мне с тобой рассусоливать. Что, я тут всю ночь, думаешь, буду торчать, да на тебя любоваться? У меня семья, черт возьми, ее во Флориду надо везти, и по-быстрому. Давай лезь в ящик и отстегивай полста.

Локки загородил тумбочку своим телом.

— Я все понимаю, Джо, честное слово. Я сделаю все…

Джо шагнул к тумбочке.

— Что ты хочешь сделать?

— Брысь с дороги!

— Ты зря тратишь время. Там ничего нет.

Джо ударил Локки по лицу. Тот свалился на кровать не столько от удара, сколько от неожиданности. Потом вскочил, плюхнулся на коленки и обхватил тумбочку руками, заслоняя ящик. Он втянул голову в плечи, глядя на Джо исподлобья, и по-бабьи заскулил. Джо схватил его за волосы и повернул лицом к себе.

— Отвали от тумбочки!

— Нет, нет. Не пущу! Там нет денег, только мои вещи.

Джо с размаху влепил ему пощечину.

Локки скулил и хныкал не переставая, но с места не двигался. Тут Джо снова ударил его, на сей раз кулаком, со всей силы.

Локки закричал.

— Я заслужил! Да, я это заслужил! — Он уже выл во весь голос, но по-прежнему цеплялся за тумбочку обеими руками. — Я этого хотел! Бей еще! Весь вечер я в мыслях желал мерзкого, отвратительного. Что это, кровь? — Он лизнул струйку, текшую из носа. — Боже мой, это моя кровь. Благодарю тебя, Господи! Ты ниспослал мне мучение!

— Пусти ящик, сука!

И тут Джо начал понимать, что перед ним не просто человек, защищающий свое добро. В исступлении Локки сквозило какое-то сладострастное ликование. Глаза засверкали, рот перекосился в идиотской ухмылке. Он напоминал бьющуюся на песке жирную рыбину. Лицо побагровело, кровь струилась из носа, текла по губам, по подбородку.

Джо схватил лампу и замахнулся.

— Давай полсотни или башку проломлю!

По лицу Локки было ясно, что он сделал выбор. Он вожделенно смотрел на лампу и все теснее прижимался к тумбочке. Джо понял, наконец, что происходит, и его чуть не вытошнило. Ему показалось, что они поменялись местами; теперь жертвой стал он, Джо, — у Локки появилось свое оружие. И если сейчас Джо изобьет Локки, то это в конечном итоге обернется против него самого.

— Мистер, да пусти ты ящик, Христом-Богом прошу!

Локки отчаянно замотал головой. Джо сделал вид, будто собирается нанести удар, но остановил руку в нескольких дюймах от лица противника. Локки завопил, но это был крик удовлетворенного желания. Тело его обмякло, он ослабил хватку. Джо сперва не понял, что случилось. Он не ударил врага, и все же тот отступал. Однако, посмотрев на ковер рядом с тумбочкой, Джо увидел, что Локки удовлетворился сполна. А тот продолжал содрогаться в сладострастных корчах. Джо так и не понял, плачет он или смеется. Зато в том, что этот румяный голубоглазый старикан из Чикаго просто использовал его определенным образом, он был абсолютно уверен. Поэтому, взяв бумажник из ящика и найдя в нем сто двадцать один доллар, Джо без колебаний сунул в карман все и пошел из спальни. А Локки все бормотал ему вслед: «Спасибо тебе, спасибо».

Проходя через гостиную, Джо внезапно вспомнил, что там, в спальне, где Локки сидит на полу, откинув голову на постель, кровавый рот оскален в дикой ухмылке, а рядом на тумбочке… телефон!

Джо метнулся в спальню: Локки на карачках полз к телефону.

— Эй, — окликнул его Джо.

Локки вскрикнул от неожиданности, обернулся и увидел Джо. Они уставились друг на друга, словно одновременно догадались, что самое худшее еще впереди.

— Я не хотел никому звонить, — залепетал Локки, — честное слово, не хотел…

— Осади назад!

— Честное слово. Я только…

— Заткнись.

Джо пытался собраться с мыслями, но ничего не получалось. Перед глазами маячили телефон и Локки, Локки и телефон. Джо понимал, что кого-то из них надо вывести из строя и надолго, чтобы спокойно уйти. Он рванул к тумбочке и швырнул телефон об пол, но тот не разбился. Тогда Джо вырвал шнур. Потом поднял телефон, проверил — гудков не было.

Локки воспользовался передышкой и попытался улизнуть. Он уже миновал гостиную и подбирался к двери, как тут на пороге появился Джо с мертвым телефоном в руках. Увидев убегающего Локки, Джо закричал и швырнул в него телефоном. Локки обернулся на крик, аппарат угодил ему прямо в лицо и разбил вставную челюсть. Локки замычал, рухнул на колени, стал плеваться; изо рта посыпались зубы.

А у Джо все крутилось в голове: Локки и телефон, телефон и Локки. Оказывается, одного вывести из строя мало, надо бы обоих, хотя ох как не хочется! И все же он опрокинул Локки на пол, уселся ему на грудь и воткнул телефонную трубку в широко открытый беззубый рот.

Руки Джо были в крови, и он безотчетно, не думая о последствиях, вытер их о свою куртку. Встав на ноги, он огляделся. Локки забрызгал кровью всю комнату: ковер, мебель, не говоря уже о том, что был весь вымазан ею сам. Казалось, нечто жуткое, какой-то кровожадный дракон влетел в комнату и оставил везде омерзительные следы своего пребывания.

Локки безуспешно пытался встать, халат распахнулся, обнажив тело. Окровавленными пальцами он хватался за телефонную трубку, забившую ему рот.

Локки напоминал огромного ребенка, которого строго наказал суровый педагог.

Это было последнее, что заметил Джо, выбегая из номера.

ГЛАВА 9

В дорогу друзья взяли напрокат подушки. Водитель залез в кабину, двери закрылись. Через микрофон объявили, что в пути будут регулярные остановки для отдыха, что прибудут они в Майами через тридцать один час, и пожелали приятного путешествия.

Джо слушал внимательно, но в смысл не вникал: его просто радовал сам голос водителя — сильный, доброжелательный и спокойный.

— Хорошие парни, эти шоферы, — сказал Джо Крысу.

— Точно, — отозвался Крыс. Он опять начал стучать зубами.

Автобус тронулся.

— Поехали, — произнес Крыс.

— Угу.

— Тридцать один час, значит.

— Чего тридцать один час?

— Не понял, что ли?

— Все я понял, а чего тридцать один-то?

— Да в пути мы будем тридцать один час. Приедем во Флориду послезавтра, полдевятого утра.

Выезжая из города, автобус несколько раз свернул, миновал туннель и, спустя несколько минут, выехал на скоростную трассу.

— Ну, теперь поверил? — спросил Джо.

— Что мы, наконец, едем во Флориду?

— Да.

— Нет, до сих пор не могу. Не могу и все тут.

— Знаешь, а я тоже, пожалуй, не могу, — признался Джо.

Несколько миль проехали в молчании. Джо вертелся, разглядывал пассажиров и в душе считал их чуть ли не родными. В автобусе было немало свободных мест — стало быть, можно как следует разлечься и поспать.

— Чем мы там первым делом займемся? — спросил Джо.

— Чем займемся, говоришь?

— Ну да, как приедем.

— Надо где-нибудь плавки спереть.

— И прямиком купаться, — подхватил Джо. — С автобуса слезем и на пляж. И жить там будем?

— А где же еще?

— Да почем я знаю, это ж ты у нас дока по Флориде. Кто тебя разберет, чего ты там придумаешь? Вот я и спрашиваю. Да видать, зря… Слушай, ты чего все дрожишь?

— Дрожу и все тут.

Проехали еще несколько миль.

— Первые пальмы мы увидим в Южной Каролине, — сказал Крыс.

— Почем ты знаешь?

— Слыхал.

— Откуда? — не унимался Джо.

— Да водитель же говорил, не помнишь, что ли?

— Ну и черт с ней, с этой Южной Каролиной, — огрызнулся Джо, — мы-то во Флориду едем. А ежели тебя трясет, завернись в одеяло.

— Джо, какая муха тебя укусила?

Джо ответил, что никто его не кусал, отвернулся, но чувствовал на себе взгляд друга.

Затем Крыс придвинулся поближе и шепнул Джо на ухо:

— Ты ведь не убил его, правда?

Джо резко отпрянул и тревожно покосился на женщину, сидевшую через проход. Та спала, прислонившись головой к окну. Джо повернулся к Крысу и прошипел:

— Заткнись, чего разорался!

— Ну, мне-то можешь сказать, — настаивал Крыс.

Джо снова придвинулся к нему и зашептал:

— Я ему только трубку телефонную в пасть засунул, говорил ведь уже. И она застряла, — Джо прищелкнул языком, — вот так.

— Это я все слышал, — ответил Крыс, — но у тебя на куртке кровь!

— Да это из носа кровь, я же говорил, у него из носа хлынуло. И что ты в конце концов ко мне привязался?

— Никто тебя не трогает. Что, спросить нельзя?

— Можно, но за каким чертом? По-твоему, если я где-то кровью заляпался, значит, точно мокрое дело?

Наступило молчание. На этот раз первым заговорил Джо.

— Так ты думаешь, он этой трубкой подавился?

— Нет, не думаю.

— А потом, значит, задохнулся до смерти?

— Да с чего ты взял? Этого быть не может. Чего ты мучаешься, все мозги себе на этом деле заплел. Брось! Не стоит. Ты лучше о Флориде думай. — Крыс по уши завернулся в одеяло и уткнулся в подушку.

Миля бежала за милей.

— Крыс, ты понимаешь, что уже послезавтра, да-да, послезавтра, растудыть его так, тамошнее солнце здорово поджарит наши с тобой бледные задницы. Я прямо сам не свой, а тебя это, видать, не колышет?

Крыс промолчал.

— Оглох, что ли?

Крыс посмотрел на Джо, потом, задумавшись, пощелкал себе пальцами по зубам.

— Ты чего? — спросил Джо.

— Интересно…

— Что интересно?

— Как ты ухитрился засунуть трубку? Зубы же мешают.

Джо вскипел:

— Да у него уже зубов не было!

— Ты их вышиб, что ли?

У Джо даже дух перехватило от возмущения.

— Вот тупой! Ведь говорил — у него вставная челюсть!

Разговор прекратился.

Через час Крыс вспотел и сбросил одеяло. Джо снова его накинул, полагая, что Крыс раскрылся во сне. Однако тот не спал и тут же спросил:

— Знаешь, о чем я думаю?

— Ты бы закутался получше, — посоветовал Джо.

— Я все думаю, что во Флориде ты меня все-таки по имени зови. Там ведь мы совсем по-другому жить будем, не то что в Нью-Йорке. Вот представь себе: бегает парень по пляжу, загорелый, как черт, и только собирается искупаться, а тут его окликают: «Эй, Крыс!» Как, хорошо? По-моему, паршиво. И мне это даром не надо. Я — Рико. Так-то вот… Ох, зажарился я в этом одеяле, как поросенок в духовке, пот прямо ручьями льет.

— Сам вижу, — отозвался Джо. — Ну, сними одеяло. И рубашку сними, открой окно пошире, высунись. Воспаление легких по первому разряду обеспечено.

— С чего ты взял, что я хочу снять одеяло? Я сказал только, что вспотел. Джо, так мы договорились? Заметано? Всем новым знакомым скажем, что меня зовут Рико.

Джо кивнул и прикрыл глаза, стараясь заснуть. Но сны пришли какие-то мерзкие. Джо даже не мог сказать, спит он или грезит наяву. В нахлынувших видениях отразилась вся грязь и скверна его жизни.

Он снова и снова переживал дикую картину минувшего вечера, и всякий раз, когда лампа останавливалась буквально в миллиметре от головы Локки, Джо в ужасе раскрывал глаза, озирался вокруг, но быстро успокаивался, увидев, что едет в автобусе и что Крыс рядом.

А потом ему пригрезился старый дружок Салли — Вудси Найлз, только почему-то покойником. Действие происходило прямо в автобусе и было до жути реальным. Покойник колобродил вовсю: сначала он уселся на место шофера и повел автобус по крутой дороге, а пассажиры визжали: «На помощь! Спасите! Труп за рулем!» Эту картину сменяла другая, не менее жуткая: автобус приехал в Майами, пассажиры забрали багаж и вышли. Все, кроме одного. Шофер решил, что тот, по-видимому, спит, прошел к нему и стал расталкивать, но вдруг отшатнулся:

— Эх, мать твою, да я, оказывается, покойника потеребил!

И тут Джо понял, что шофер — это он сам, а покойник — его старый друг Вудси. Он обнял труп и затянул песню погонщиков скота. Пел он мягко и протяжно, не то как колыбельную, не то как заупокойную молитву.

От всех этих ужасов Джо окончательно пробудился и стал проверять, а не помер ли часом и Крыс. Он даже поднес ладонь к его носу, чтобы почувствовать дыхание друга. Тут Крыс проснулся.

— Какого хрена? — выругался он, недоуменно глядя на Джо.

Тот лишь рассмеялся.

В половине четвертого утра автобус сделал первую остановку где-то в Мэриленде. Многие пассажиры спали. Крыс решил остаться в автобусе, а Джо вышел и принес кофе в картонных стаканчиках. Оба курили и попивали кофе.

— Слушай, Джо, тут какое дело… Когда ты выходил, я попытался встать и… — Крыс вобрал голову в плечи, нахохлился и мрачно закончил: — И не смог.

Джо не перебивал.

— Я серьезно. Не смог встать, понимаешь, не смог и все тут. Я старался, здорово старался, но встать не смог.

Джо кивнул.

— Что же теперь делать? — спросил Крыс.

— Ну, приедем в Майами, пойдем прямиком к доктору.

Крыс покачал головой и скорчил гримасу:

— Ха-ха. Они ни черта в этом не смыслят, пощупают, постукают, потом пожмут плечами, цапнут десятку, а толку чуть.

— А солнце? — возразил Джо. — Мы же завтра на солнышке будем греться. Что, забыл?

— Так что у этих жуликов-докторов есть масса способов вымогать деньги у нашего брата, — продолжал Крыс. — А с чего ты про солнце вспомнил? Думаешь, поможет?

— Ну, конечно!

Крыс помолчал, потом сказал:

— А если нет?

— Тогда достанем тебе… ну, как это называется…

— Костыль, что ли? — спросил Крыс.

— Как скажешь, — Джо кинул быстрый взгляд на приятеля. — Захочешь, будет и костыль.

— А если не захочу, тогда что?

Джо раскрыл было рот, чтобы ответить, но понял, что сказать-то ему нечего.

Он хотел заговорить еще несколько раз и наконец решился:

— А знаешь, Крыс… то есть Рико. Я решил — как приедем в Майами, я пойду устроюсь на работу.

Это вырвалось как-то неожиданно для самого Джо. Секунду назад он об этом и не думал, так что то, что он сказал, было для него новостью не меньше, чем для Крыса. Автобус тронулся, и Джо продолжал:

— Да, работать надо, потому что котяры из меня не получилось, бродяжить я тоже, видать, не выучусь. Так что я вообще никто. Вот и пойду на работу, подметать буду, тарелки мыть или еще чего. Нам ведь там надо не просто жить, а хорошо жить, верно? Ну а без работы ничего хорошего не выйдет. Ты что, серьезно думаешь, что во Флориде живешь-поживаешь, да кокосовые орешки щелкаешь? Бьюсь об заклад, там такое же дерьмо, как и везде. И, скажу по-честному, мне на пляже спать не улыбается. Мне и ванную нужно, и чтоб там на полочке одеколон и зубная паста. И смену обуви, хоть одну! Мне на эти сапоги, черт бы их взял, смотреть уже тошно! Надоели! Приедем — в океан их зашвырну! Ты посмотри на меня! Я же весь в рванье! А куплю себе все новое, даже если придется в каком-нибудь задрипанном кафе мушиное дерьмо из солонок выковыривать.

Крыс очень серьезно посмотрел на Джо. Потом часто-часто закивал.

Джо положил ладонь ему на колено, но смотрел мимо, на темный пейзаж, проносящийся за окном.

— А главное — если я пойду работать, то смогу и о тебе позаботиться. Не все же о себе думать, верно?

Крыс молчал. Автобус миновал мост, и снова за окном замелькали деревья, облитые лунным светом. Наконец Крыс отозвался:

— Верно.

Стараясь не смотреть друг на друга, они поудобней улеглись на подушках и закрыли глаза. Каждый думал о своем.

Джо удивлялся, как это он ляпнул Крысу, что будет о нем заботиться? Но самое удивительное было то, что он и в самом деле этого хотел.

Итак, теперь у него есть свой крест — ответственность за другого человека, хворого калеку. Однако, как ни странно, Джо это нравилось. Необычный крест; не давит, а скорей возвышает тебя, согревает душу. Джо показалось, что и кресло в автобусе стало удобней, и подушка мягче. Теперь он чувствовал, как близко ему все, что его окружало. Очень быстро он заснул, и ему опять приснились люди в потоках золотого света.

Однако старый и новый сны разительно отличались друг от друга. Теперь люди шли под бравурный марш, вроде тех, что играют на родео. И золотые лучи, заливавшие их, на этот раз были необычайно яркими и прозрачными, так что Джо мог разглядеть каждого участника шествия. Один из них заинтересовал его больше всех. Это был ковбой, крутящий лассо из того же золотого луча, в котором купались все идущие. Джо во все глаза всматривался в ковбоя, страстно желая привлечь его внимание. Но с каждой минутой возрастало беспокойство: уж больно знакомым казалось это лицо. И вдруг, о чудо! В какой-то момент Джо понял, что это лицо — его собственное.

Джо так удивился новому обороту, который принял его сон, что проснулся. Холодный зимний рассвет вставал за окном, заливая пейзаж серым.

Крыс не спал. Его лицо, мокрое от слез, было жалким.

— Эй, что с тобой? — спросил Джо.

Крыс посмотрел на него, отвел глаза и прошептал чуть слышно:

— Я обмочился.

— Чего?

— Обмочился! В штаны надул!

— Ну и что? С кем не бывает.

— Я весь мокрый. И сиденье мокрое.

— Ладно, старик, не распускай сопли.

— Я еду во Флориду, а у меня ноги болят, спина болит, грудь болит, голова болит. Так, видать, мало этого, я вдобавок струю под себя пустил!

Джо рассмеялся. Он понимал, что смешного тут, конечно, мало, но сон вселил в него благодушное настроение, так что неприятность с Крысом показалась ему забавной.

— Я тут чуть не плаваю, а тебе смешно? — обиделся Крыс.

Джо кивнул. А через секунду Крыс и сам рассмеялся.

— Просто расписания остановок у тебя и у автобуса не совпали, — заливался Джо.

Оба расхохотались, словно Джо отмочил что-то необыкновенно остроумное.

Они смеялись без передышки несколько минут. Крыс посинел, глаза налились кровью и обессмыслили. Он с трудом выдавил, что ему больно смеяться. Но стоило Крысу чуть прийти в себя, как Джо снова стал отпускать прибаутки, смакуя во всех подробностях прискорбный случай. И снова приятели посмеялись от души.

Последние три-четыре шуточки у Джо вышли довольно плоскими, но все равно, похохотали и над ними, как будто уже сам смех доставлял удовольствие.

Наконец Крыс поперхнулся, стал задыхаться и согнулся пополам. Джо пришлось хорошенько похлопать его по спине. Когда приступ кашля прошел, Крыс ослаб и, казалось, задремал. Смех снял нервное напряжение, но истощил силы. Джо сказал, что в автобусе полно свободных мест и на следующей остановке они пересядут, где сухо. Он также пообещал другу, что по пути купит ему новые брюки. Так он, мало-помалу, утешал Крыса, дескать, все будет в лучшем виде, и, когда автобус сделал остановку неподалеку от Ричмонда, умиротворенный Крыс уже крепко спал. Джо задернул шторки, чтобы солнце не било в глаза спящему, и решил пойти позавтракать.

ГЛАВА 10

Когда Джо вылез из автобуса, то увидел, что утро полностью вступило в свои права. Он вспомнил, что ему снился прекрасный сон, но подробности в памяти не удержались. Утро обладало какой-то утонченной, пронизывающей красотой, ею был пропитан даже воздух, она проникала повсюду. А все потому, подумал Джо, что мы смылись из Нью-Йорка. Там такая красотища и не снилась. В закусочной Джо заказал оладьи с черничным вареньем и, пока ждал, испытал странное чувство, которое он сначала принял за обычную свою тоску. Очень быстро оно усилилось настолько, что Джо почувствовал позывы к тошноте. Он заторопился в туалет, заперся в кабинке, нагнулся над унитазом и сунул пальцы в рот, но ничего не вышло. И тут Джо заплакал. Он плакал и удивлялся: с чего бы эти слезы, да еще в такое прекрасное утро? Но скоро слезы кончились, и Джо, высморкавшись, вернулся в зал доедать завтрак. Оладьи были хорошие, но он совсем не ощущал их вкуса, ибо то неуловимое, что сквозило в утреннем воздухе, просочилось и в зал закусочной, заполнило его полностью, обволокло Джо, и он совсем забыл о еде. Он думал только о красоте и свежести наступившего нового дня и поэтому, не допив кофе, быстро вышел, чтобы поскорей ощутить всем телом эту прелесть.

И все же в прелести этого субботнего утра был какой-то жутковатый оттенок, наложивший свою печать на все вокруг. Он витал в воздухе, да так ощутимо, что Джо казалось, будто его можно пощупать руками.

Да что же это за утро такое? Джо пошел к краю автобусной остановки, смотря под ноги. Земля была покрыта слоем подмерзшей бурой грязи, из нее упрямо выпирали бесцветные стебли сорняков, которые зима пощадила до поры до времени. Вдали торчали голые стволы деревьев. Над Джо простиралась мягкая, спокойная голубизна небес — можно любоваться, ничуть не щуря глаз. Воздух был прохладный, даже очень, но не холодный, и, казалось, с каждым глотком в Джо вливался тонкий голубой аромат неба, вся его целебная сила. Джо подошел к краю остановки, и тут слезы снова навернулись на глаза. В растерянности и смущении он тряс головой, а слезинки все катились по лицу. Что такое? Ведь утро, если все же вдуматься, самое обычное, так что же с ним происходит, что за странная грусть напала на него? В сущности, это была не грусть, но как назвать это чувство, Джо не знал. Он смахнул слезы рукавом и вернулся в автобус.

Крыс все еще спал.

Автобус мчал вперед, но магическое действие субботнего утра не исчезало. Оно по-своему ощущалось в каждом городке, что проносился мимо. А действующими лицами этой субботней мистерии были жители городков. Отцы семейств тащили домой субботние покупки; дети бегали, катались на велосипедах или на роликах и полной грудью вдыхали субботнюю свободу; завитые и накрашенные девушки торопились в магазины, прикупить нарядов и украшений, чтобы порадовать своих субботних кавалеров, а те осаждали парикмахерские или толпились на центральных улицах, побрякивая мелочью в карманах, — ждали, пока им почистят обувь или сделают новые набойки на башмаки. Их переполняло предвкушение субботнего вечера, который приближался медленно, но неотвратимо, как часовая стрелка.

Они верили в этот вечер, знали, что он придет, и уже сейчас вожделенно пытались уловить в воздухе его аромат. Встречались и субботние старушки, по двое и группками. Они чесали языками на каждом углу, говорили в основном о смерти, а любой бодрый старичок приводил их в уныние своей живучестью.

Джо наблюдал все это из окна, и, когда автобус сделал остановку в Роли, столице Северной Каролины, он был счастлив с головой окунуться в эту бурлящую жизнь.

В универмаге Джо купил новые джинсы для Крыса, а себе — дешевую куртку, темно-синюю с белыми пуговицами. Конечно, подумал он, вещица далеко не шикарная, но пока сойдет. Старую заляпанную куртку он кинул в мусорный ящик.

Джо попытался вытащить Крыса из автобуса, чтобы отвести в туалет и помочь переодеться, но тот не просыпался.

Джо втолковывал ему, что скоро они приедут в Южную Каролину — надо же, дескать, на первые пальмы поглядеть. Крыс не реагировал. Он на секунду раскрыл глаза, но, казалось, ничего не видел.

Через два часа в Баннетсвиле вышли почти все пассажиры: размяться, выпить кофе или по нужде. Джо отнес друга на заднее сиденье. Его теплое белье было мокро насквозь и слезало с большим трудом. Крыс лежал беспомощный, как ребенок. Раньше Джо никогда не видел его обнаженным. Маленький половой член торчал трогательно и казался бесполезным для мужских забав — так, признак пола, пригодный только для того, чтобы мочиться.

Правая нога, худая и изогнутая, как коряга, от бедра до колена была покрыта огромными черными, зеленоватыми и багровыми синяками — следами частых падений в последние несколько дней. Крыс смахивал на тщедушного цыпленка, из тех, кому в курятнике достаются самые плохие куски и кто раньше всех ложится кверху лапками и отдает концы. Вся жизнь Крыса была выписана на его теле, и Джо читал ее с доселе неведомым трепетом. Мысленно он представил себе, как заворачивает это обнаженное, искалеченное дитя человеческое в одеяло, ласково берет на руки и убаюкивает весь остаток пути, напевая песню про щенка, который бежал далеко-далеко. Но эта картина быстро исчезла.

Они разместились на заднем сиденье. Автобус мчал все дальше и дальше, все глубже проникая в этот шумный и загадочный субботний день.

Крыс крепко спал, и Джо полагал, что это ему на пользу. Они приехали в Саванну, солнце село, настало время ужина, а Крыс все не просыпался.

Джо не стал выходить — есть ему особо не хотелось. Он сидел возле Крыса и все вспоминал и переживал заново странные и удивительные события минувших суток.

О многом он думал, но прежде всего о неожиданных для него самого планах, которыми он поделился с Крысом, — о нормальной жизни, постоянной работе, о новых ботинках, о собственной ванне. И Джо знал, что в один прекрасный день все это у него будет. У него будут свои настоящие выходные дни, вроде как тот, что он сегодня целый день наблюдал из окна. Он станет мыть посуду или заделается клерком, будет работать бок о бок с другими людьми. Сначала они его и замечать не станут, полагая, что он им не ровня, но со временем сочтут за своего. Они заметят, что у Джо не одна пара ботинок, как-нибудь узнают, что живет он не в гостинице, а в своей квартире, да еще с ванной. А потом они станут ходить друг к другу в гости, и вот однажды среди гостей, конечно, случайно, окажется женщина, не обязательно блондинка или писаная красавица, но уж точно с кудряшками и накрашенными губами, они ведь теперь все такие, и она обрадуется, что нашелся мужчина, который о ней позаботится, да и в постели будет неплох. А Крыс будет у них вроде как сын, и пусть голову моет по крайней мере раз в неделю, ну а если расхворается, что ж, сами ему все вымоем. Но чтобы все это взаправду получилось, нужно много работать и уметь ждать. Если просто сидеть сложа руки и бормотать «ах, ничего не получится», то ничего и не получится, нужно всю жизнь идти к своей цели, даже когда ноги заболят, а седая борода станет пол подметать. Раз в жизни, тогда, в Хьюстоне, Джо строил планы — решил стать ковбоем-проституткой и поискать счастья на Востоке. Что ж, он сделал, что хотел, и заслужил свою судьбу. Чего хотел, то и заслужил, вот так-то. А сейчас, возможно, ему будет нелегко, но, черт возьми, он будет упорно работать, он будет бороться за себя, за свое счастье, и не отступать до последнего, до смертного часа.

Тут Джо пришло в голову, что он думает, а ему совсем не нужно зеркала. Неплохо! Значит, он на верной дороге.

Весь оставшийся путь он проспал. Сквозь сон он слышал, как водитель объявил: «Джексонвиль», потом, уже другой шофер, — «Дентона». Он замечательно выспался, если учесть, что спал в автобусе. Ночью он не чувствовал и не слышал ничего, кроме объявления двух остановок. И все же, как ни странно, утром Джо совсем не удивился, увидев следующую картину.

Крыс напоминал куклу, выброшенную на помойку. Он наполовину сполз с сиденья, изогнувшись под страшным, невероятным углом. Голова свесилась набок, будто шею сломали, неестественно вывернутые руки торчали, как бесполезные палки. Невидящие глаза широко распахнуты. Порядок, гармонически организующий человеческое тело, был полностью нарушен.

Крыс был мертв.

ГЛАВА 11

А над головой ясное голубое небо, а вокруг качаются и шумят пальмы. Точь-в-точь как на рекламных плакатах или в путеводителе «Курорты Флориды и Карибского моря», что так бережно хранил Крыс.

Не до этого теперь.

Надо похоронить Крыса, а похороны, конечно, влетят в копеечку. Джо пересчитал деньги — сорок восемь долларов с мелочью. Все уйдет на погребение, но раз уж ты решил заботиться о других, то об их трупах позаботиться сам Бог велел.

Джо казалось, что он думает не так, как должно в таких случаях. Надо бы скорбеть, а то и зарыдать, выкрикивая «ах, помогите, помогите, мой друг умер, я остался один-одинешенек». Но ничего подобного Джо, однако, и не чувствовал. Не чувствовал и все тут, и ничего не поделаешь. Как будто он заранее знал, что Крыс умрет. Кто-то (интересно, кто? уж не сам ли Крыс?) нашептывал ему об этом в ухо все последние дни на особом языке смерти. Его понимают не сразу, а лишь когда произойдет неизбежное. А до этого в тебе живет смутное ощущение, которое невозможно объяснить до поры до времени.

Пришла пора, настало то время.

Надо устроить похороны, найти гробовщика, такого, чтобы сделал все по правилам, но дешево и в кредит.

Нет. Прежде всего надо вытащить тело из автобуса, а потом… а потом они…

А кто «они»?

Пассажиры автобуса, конечно. Им просто придется помочь Джо. Они проводят его к гробовщику, а уж там Джо сам договорится насчет похорон в рассрочку. (А кого хоронить? Крыса, что ли? Он что, взаправду умер? Да, умер, умер и все тут. Вот же он лежит, мертвый.) Потом надо найти работу. И удержаться на ней. Главное — удержаться. Постепенно накопить деньжат и поставить надгробие на могилу, не какое-нибудь роскошное, конечно, а обычный камень, и высечь на нем имя — Рико, Рико, а не Крыс! А как правильно писать «Риццо», Джо не знает, так что придется подыскать кого пограмотней. Ведь на могиле непременно нужно написать фамилию правильно. Тогда прохожие скажут: «Смотрите-ка, кто здесь похоронен, — Рико Риццо!»

Впрочем, заметит ли эту могилу хоть кто-нибудь? Неважно. Все равно написать надо правильно. Но сейчас главное не это. Сейчас самое главное — немедленно сообщить о трупе. Лучше всего водителю. Он тут главный.

Джо встал и побрел по проходу к кабине шофера. Автобус шел по бульвару Саншайн, и Джо, пригнувшись, тупо взирал на великолепный пейзаж. Водитель наконец заметил, что кто-то стоит за спиной.

— Слушаю вас, сэр.

Джо заговорил:

— Там, на заднем сиденье, мой друг, мертвый, а я не знаю, как правильно писать его фамилию.

— Как вы сказали? Что с вашим другом? — переспросил шофер.

— Мертвый он. Покойник.

— Что вы мне… — Водитель бросил быстрый взгляд на Джо и стал опять следить за дорогой.

Он посмотрел в зеркальце заднего вида, сбавил ход, свернул на обочину и остановился. Потом слез с сиденья и отправился за Джо в конец салона, повторяя натренированным голосом:

— Полный порядок, господа, полный порядок. Меньше, чем через час, прибудем в Майами.

Однако пассажиры догадывались, что порядок далеко не полный. Многие вытягивали шеи, словно журавли, пытаясь выяснить, в чем дело, но безуспешно. Те же, кто сидел вблизи, вмешиваться не пожелали — мало ли что…

Шофер взглянул на Крыса и сокрушенно покачал головой. Он хотел было снять шляпу, но передумал.

— Это ваш родственник? — спросил шофер.

Джо кивнул.

— Надо бы ему глаза закрыть.

— Как это?

— Очень просто. Положите на веки руку и закройте.

Джо закрыл Крысу глаза.

— Так, — проговорил шофер, чувствуя себя явно неловко, — ну надо ехать, я так думаю. Тут уж больше ничем не поможешь.

— Конечно, сэр, — согласился Джо.

— Легкий обморок, господа, ничего страшного. В Майами мы приедем, — он взглянул на часы, — через сорок минут.

Джо шаг за шагом продумал все свои действия, потом еще и еще раз, пока наконец не понял, что он действительно сделал все, что мог.

И тогда он поступил так, как давно хотелось, еще с самого первого вечера, когда он познакомился с Крысом в баре «У Эверетта» на Бродвее, — он обнял тело Крыса и прижал к себе. Немного времени им осталось быть вместе.

Джо понимал, что его ласка Крысу не поможет, но для него самого она значила очень много. Потому что сейчас Джо переполнял страх.

Он боялся смерти.

Примечания

1

По библейскому преданию, Христос был распят в пятницу.

2

Аналогия с персонажами романа Р. Л. Стивенсона «Необычайные приключения доктора Джекилла и мистера Хайда» — о раздвоении человеческой личности.

3

Имеется в виду город Цинциннати.

4

Середина 30-х годов.

5

Сейчас же (исп.).

6

Вот идет Риццо! Он занимает самый большой стол в ресторане! (ит.)

7

Я — Риццо! Я занимаю самый большой стол в ресторане! (ит.)

8

Где же мои сыночки, черт бы их побрал? (ит.)

9

День Всех святых отмечается 1 ноября.

10

Красный, белый и синий — цвета национального флага США.

11

Например (фр.).

12

Связь, взаимная близость (фр.).

13

Гари Купер и Рональд Колмэн — голливудские «звезды» 1930–1950 гг. игравшие также в вестернах.

Content

Джеймс Лео Херлихай
Полуночный ковбой

Часть I

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

Часть II

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

Часть III

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

Примечания