Элла Вашкевич

Фаина Раневская. Психоанализ эпатажной домомучительницы

Предисловие

Мое отношение к Фаине Георгиевне Раневской раз и навсегда определил фильм «Подкидыш» (киностудия «Мосфильм», 1939 г.).

Мне было шесть лет, и я разбила коленку. Именно эта разбитая коленка и явилась причиной того, что мне разрешили посмотреть кино после 21.00 — официального, положенного детям отбоя. И вот я сижу в просторном кресле рядом с дедом, а на черно-белом телевизионном экране разворачиваются приключения девочки, сбежавшей в летний день из дому на прогулку. Я задаю глупые вопросы (А почему детский садик не в отдельном доме, а где-то в многоэтажном наверху? А что такое полевой шпат? А почему у дяди-геолога камни лежат прямо в комнате, а мне нельзя их приносить домой?). Вопросов много, и дед терпеливо отвечает. Но вот он замирает и шипит: «Тише!» Я тоже замираю и вижу чудо — через толпу, окружившую девочку, пробивается Ляля — габаритная дама с уверенным выражением лица. У меня приоткрывается рот — Ляля потрясает с первого взгляда. Но вот она добирается до центра происшествия, непринужденно опирается на кого-то и вздыхает: «Я так переволновалась!».

Вот так я впервые увидела Фаину Раневскую на экране. Ее Ляля впечатлила меня до глубины души. Я, почти не дыша, смотрела, как она одергивает несчастного безответного Мулю («Муля, не нервируй меня!» — фраза, ставшая крылатой), забирает у него стакан газировки («Тебе вредно много жидкости!»), грозится уехать к маме («А ведь обещал на руках носить!»), уговаривает маленькую героиню фильма ехать на дачу («Наташенька, чего ты хочешь — поехать на дачу или чтоб тебе оторвали голову?»)…

Когда Ляля покупала для девочки горн, я подумала, что эта грозная тетя неплохо разбирается в детях. Наверное, она сама еще немножко ребенок, потому что только ребенку дано понять, как привлекателен роскошный горн, в котором плавится золото солнечных лучей. И вдруг внезапным озарением я поняла ее всю! Не только Лялю, но и саму Фаину Раневскую… И когда Ляля обнаружила пропажу девочки, я расплакалась в три ручья. Мне было очень, очень жалко Лялю! Она была страшно, непоправимо одинока, и даже покорный Муля не скрашивал это ужасающее одиночество…

Фаина Раневская — сплошное противоречие. В ней переплелось все сразу: беспардонное хамство и нежная беспомощность души, умение обзаводиться врагами чуть не на каждом шагу и умение находить удивительных и верных друзей, необразованность с одной стороны и мощный интеллект с другой, умение делать карьеру и регулярное сиденье без ролей… И — одиночество. Рвущее душу одиночество.

Фактически можно говорить о «феномене Раневской». Обратите внимание: она была актрисой театра роли, которые Раневская сыграла в кино, можно пересчитать по пальцам, да и были они в основном эпизодическими. А скольким людям удалось посетить театр и увидеть Раневскую на сцене? Относительно немногим. И тем не менее у нее — всесоюзная известность, ее знают и любят миллионы! Но вот уже выросло поколение, которое не видело фильмов с участием Раневской. Это поколение росло на американских боевиках, зачитывалось фантастикой и детективами и не всегда уверенно отличает Гоголя от гоголь-моголя (по крайней мере, некоторые считают, что гоголь-моголь получил свое название в честь писателя). Казалось бы — вот оно и пришло, забвение… Скольких талантливейших актеров театра уже забыли, ведь память человеческая довольно коротка и действует чаще всего по принципу «С глаз долой — из сердца вон». Разве что Станиславский упрямо держится в людской памяти, да и то больше благодаря знаменитой фразе «Не верю!»

Так ничего подобного! Даже это поколение знает о Фаине Раневской. Правда, не как об актрисе, а как об авторе великолепных афоризмов. Вот уж чего наверняка не ожидала Фаина Георгиевна!

И очень хочется разобраться: как так получилось? Что же такое было в Фаине Раневской, что сделало ее блистательной актрисой? И что определило ее одиночество в жизни? Откуда взялись противоречия, составившие ее характер? И — как они повлияли на ее талант?

Эта книга — попытка разобраться. Попытка выяснить истоки возникновения таланта. Фактически — попытка влезть в душу и посмотреть, а как же она тикает. Представьте, что Фаина Раневская входит в кабинет психолога, устраивается на кушетке и начинает говорить. Что же она скажет?

Здесь все — правда. Ровно настолько же, насколько правдив портрет, в котором столько же от художника, сколько от модели. Бывают книги-фотографии на паспорт, предлагающие удивительную точность черт. Но нередко даже «паспортная» точность не позволяет увидеть личность, заменяя ее набором примет. Я предлагаю вам не фотографию, но художественную картину. Может быть, именно так и нужно рассматривать если не лицо, то душу. И кисть, проходя по холсту, иногда вздрагивает, пытаясь передать любовь и сострадание…

Всю свою жизнь Фаина Раневская сражалась с судьбой-шлюхой, убегала от нее, старалась переломить. Казалось, эта дама легкого поведения все же ухитрилась взять свое. Не зря ведь в своем последнем — и единственном! — интервью актриса назвала себя кладбищем несыгранных ролей. Но вот что удивительно: сражение продолжается по сей день, даже после смерти актрисы. И знаете, мне кажется, что Раневская выигрывает!

Явление героини

Кабинет Психолога был обыден и скучен. Достаточно просторный, но так туго набитый мебелью, что казался тесным, он ловил солнечные лучи из высокого окна, занавешенного яично-желтой шторой. Пара кресел, обширный стол, покрытый толстым стеклом, под помутневшей от пыли поверхностью которого можно было увидеть множество бумажек с неразборчивыми надписями. Книжный шкаф времен развитого социализма — страшно неудобный, с узкими полками, перекошенными стеклянными дверцами и массивной нижней тумбой, о которую Психолог ежедневно ушибал ноги. Шкаф был полон книг — толстых и солидных — с мудреными психологическими названиями и скучными монотонными корешками. Попадались там и яркие краски популярной литературы, а также несколько фантастических и детективных романов с дарственными надписями — подарки Психологу от пациентов. Была еще пара спокойно-пузатых тумбочек, на одной из которых стояли графин с водой и пыльный стакан, а на второй красовался новенький электрочайник, рядом с которым ярко блестела цветастая объемистая чашка. В тумбочках лежали разные игрушки, листы бумаги, карандаши и множество других мелочей, которые Психолог иногда использовал в работе.

Кабинетом своим Психолог гордился. Не у каждого есть собственный кабинет. Но пациенты в святая святых не допускались. Так было не всегда, но однажды Психолог взялся помочь знакомой художнице, страдавшей то ли от детской психологической травмы, то ли от зависти к более удачливым товарищам по цеху, и, не подумав о последствиях, посоветовал ей расслабиться и выпустить пар.

— Вы слишком зажаты, — сказал тогда Психолог художнице. — Позвольте говорить вашему подсознанию, и мы докопаемся до сути проблемы.

Художница послушно кивнула, жалобно всхлипнула, утерлась мокрым уже платочком и неожиданно разнесла кабинет в клочья. Она разбила стеклянные дверцы книжного шкафа, растерзала несколько книг, вылила на стол воду из графина… Но самой большой потерей Психолог считал коллекцию фарфоровых собачек — он успешно использовал эту дивную свору далматинцев в диагностике, но увы, после визита художницы остались лишь разрозненные лапки, ушки и хвостики. Потом художница принесла в подарок довольно неплохую картину — осенняя парковая аллея, усыпанная палыми листьями, уходящая к рассветному солнцу вместе со свежеокрашенными скамейками, но картина никак не могла заменить фарфоровых собачек. И Психолог перестал допускать пациентов в кабинет.

Вместо этого он оборудовал «помещение для приемов». Небольшая светлая комната, мгновенно затеняющаяся уютными зелеными шторами, мягкий диван, два кресла, журнальный столик с непременным водяным графином и граненым учрежденческим стаканом. Тут же — высокая, с низкой талией бутылка «Боржоми». Люди в этой комнате нередко плачут, просят пить. Замучишься готовить кому чай, кому кофе. А «Боржоми» пьют все — и аристократы, и дегенераты.

Домашний уют комнате придавали несколько симпатичных кактусов на подоконнике. Иногда они даже цвели, и это было удивительно красиво. Психолог ни за что не признался бы даже себе, но кактусы он выбрал по одной причине — если вдруг опять попадется буйный пациент, то за растения можно не волноваться, кактусы могут постоять за себя. Рядом с графином он пристроил часы в форме стеклянной пирамиды — единственный потенциально опасный предмет, если бы у кого-то хватило сил оторвать его от столика. Часы были намертво прикручены к столешнице мощными болтами и насмешливо скалились циферблатами на все четыре стороны света. Они не тикали — в помещении для приемов царила благостная расслабляющая тишина.

Обнаружив, что многие пациенты предпочитают не усаживаться в кресло, а укладываться на диван на западный манер (не удивительно, ведь все импортные фильмы, в которых фигурирует психолог, имеют обязательную «психологическую» кушетку), Психолог обзавелся несколькими подушками-думками и начал предлагать пациентам брать с собой простыню.

Вот в этой-то спокойной комнате он и находился, когда началась вся история. Психолог мирно стоял у окна, поправлял штору и ожидал очередного пациента. Он не присаживался в кресло — сначала нужно помочь пациенту устроиться как можно удобнее, ну а затем размещаться самому.

Психолог художественно расположил складки шторы, стараясь, чтобы они чередовались равномерно. С правой шторой не возникло никаких проблем, но левая упрямо цеплялась за что-то вверху и некрасиво задиралась снизу. Психолог осторожно потянул ткань, затем, рассердившись, дернул. Вверху что-то хрустнуло, и на Психолога, сбивая его с ног, обрушился карниз, и яичные шторы окутали его мягким пыльным облаком.

— Вот же бесовское отродье! — сердито буркнул Психолог, выпутываясь из штор. Где-то в коридоре кто-то ехидно хихикнул, и издали донесся звон бьющегося стекла.

Немедленно разболелась голова, а на лбу вспухала совсем неэстетичная, не подходящая к уютной комнате шишка, уже окрашивающаяся приятной синевой. И конечно же, именно в этот момент распахнулась дверь. Психолог беззвучно вспомнил всех родственников упавшего карниза, особый упор делая на его родителей. Естественно, пациент должен был появиться в самый неудачный момент — это известный всем психологам «Закон пациента». Психолог попытался придать лицу спокойное и даже благостное выражение, совершенно не сочетающееся с глупым положением, в которое его вогнал карниз.

— Оригинально! — заявила женщина, вплывающая в дверь. — Теперь психологи принимают, сидя на полу? Что вы там расселись, молодой человек? И что это за тряпки на вас?

Психолог онемел. Это была Она! Великая актриса, перед которой психолог преклонялся с детства. Любой фильм, где она играла даже крошечную роль, становился для него праздником — ведь он мог увидеть своего кумира. Но почему-то даже в комедиях он чувствовал жалость к ней. Как в цирке к белому клоуну, которого рыжий клоун всегда бьет и обижает, а зрители смеются. Она не была похожа на белого клоуна, ее не били и не обижали, но ему все равно хотелось плакать, когда остальные смеялись. И за это противоречие он любил ее еще больше.

Психолог даже представить себе не мог, что когда-нибудь увидит ее в своем кабинете. А уж тем более — на диване, облокотившуюся на подушечки.

Психолог почувствовал, как что-то задрожало внутри. Он одернул себя — это было проявлением непрофессионализма. Пациент есть пациент, и неважно, что он — великий артист, кумир твоего детства. Но предвкушение не уходило. Скоро, очень скоро он поймет, откуда взялось противоречие. Узнает, почему ему хотелось плакать, хотя фильмы были смешными. Поймет, что же именно очаровало его в ней. И черт с ним, с профессионализмом. В конце концов, он тоже человек!

Психолог постарался придать лицу бесстрастное выражение и взглянул на посетительницу внимательнее. Он ошибался! Это была вовсе не Она! Растерянная худая старушка, неловко поправляющая розовую трикотажную кофточку, стояла в дверях. Понурые плечи, унылый взгляд. Ничего общего с той, что смотрела на него с экрана в любимых фильмах. Разве что прическа — те же всчесанные, приподнятые надо лбом волосы, изображающие густую шевелюру.

Но тут старушка повела плечами, блеклые губы ее сложились в ехидную усмешку, и Психолог увидел перед собой совсем другую женщину. Выше ростом, даже как-то мощнее. Исчезла старческая тощесть, взгляд стал острым, проникающим прямо до затылка с такой силой, что начинали шевелиться волосы. И зазвучал знаменитый низкий, с прокуренной хрипотцой голос:

— Что, молодой человек, вы думаете, что вас посетила удача? Воображаете наплыв пациентов. Еще бы, у вас ведь консультировалась Раневская! «Муля, не нервируй меня!» Так не надейтесь. Все, что вас посетило, это жопа. Да-да, большая, старая дряблая жопа. Попробуйте-ка прожевать эту мысль. Застревает в горле? То-то же…

Великий Тролль

Как-то Психолог забрел на вечеринку. Вообще-то он не был любителем ходить по гостям, но день был сер и уныл, а соседи, возясь с ремонтом, ухитрились обесточить его квартиру. И Психолог отправился в гости, утешаясь тем, что увидит новых людей, а может, и новые психопатологии. Психопатологии он любил, как иные любят красивые цветы.

Но ему не повезло. Нет, различных психологических проблем вокруг было предостаточно. Вот только были это известные и поэтому неинтересные комплексы. Чаще всего попадался комплекс неполноценности, расцветающий на любой, даже самой каменистой почве, чрезвычайно пышно, и Психолог, давно привыкший к этому сорняку, тихо скучал в углу. Грохотала музыка. Спаянная компания уже распалась на отдельные группки, и Психолог лениво переводил взгляд от одного мини-сообщества к другому. Вон в том углу играют в карты, а в противоположном — в интеллектуальные шахматы, и рядом с каждым игроком своя команда болельщиков… А вот стриженная до прозрачности черепа девица в слишком тесных джинсах и широченном свитере флиртует сразу с тремя мужичками при галстуках, требуя то шампанского, то конфет, то миллион алых роз к подъезду… А вот и неспешная подтанцовка под музыкальный гром — эти уже дофлиртовались до объятий, и конфеты, судя по всему, не потребуются…

— Муля, не нервируй меня! — с этой фразой рядом с Психологом плюхнулся на диван молодой человек, вооруженный бутылкой пива. — Какая же скука! Правда, пиво хорошее, — и он мотнул в сторону Психолога запотевшей бутылкой.

Психолог с любопытством посмотрел на нежданного соседа. Типичное дитя компьютерной эпохи: худой, будто и не кормили с рождения, покрасневшие глаза, тонкая оправа очков… Лет двадцать пять-тридцать, хоть и выглядит так, что не в каждом магазине ему сигареты продадут.

— Программист, — уверенно сказал Психолог.

— Ну да, — весело кивнул сосед. — Программист. А что, у меня на лбу написано?

— Элементарно, Ватсон! — развеселился и Психолог. — Не на лбу, а в глазах. Глазки-то красненькие, чисто вампир. На страдающего бессонницей вы не похожи. Значит, остается монитор компьютера, которым вы любуетесь сутками напролет. У вас глаза программиста.

— По этому поводу нужно выпить! — В руках программиста волшебным образом появилась еще одна бутылка пива, темная и прохладная.

Наконец-то Психолог нашел собеседника.

Их разговор был комфортен для обоих. Один рассказывал о психологии, второй — о программах и компьютерах, и никто никого не слушал. Психолог знал, что на следующий день они даже не вспомнят, о чем говорили. И вдруг секундное воспоминание кольнуло его.

— А что, вам нравится Фаина Раневская? — спросил Психолог.

— С чего вы взяли? — удивился программист.

— Ну, вы, когда сели на диван, сказали «Муля, не нервируй меня!», — пояснил Психолог. — Это же ее фраза из фильма. Известная фраза, прямо крылатое выражение.

— Надо же! — Программист весело отхлебнул пиво. — А я и не знал. Мама все время так говорила, вот и запомнилось. А я-то сам для Раневской как бы молод.

— Ну да, ну да, — покивал Психолог. Насчет возраста собеседник был, безусловно, прав. — Значит, вы о Раневской ничего не знаете?

— Почему же? — неожиданно заявил программист. — Знаю, конечно. Фильмы не смотрел, врать не буду. А вот афоризмы ее читал. В Интернете, знаете ли, чего только не найдешь.

— Вот как?! — Психологу стало совсем интересно. — И что вы о ней думаете? О Раневской…

— Классная тетка, — хмыкнул программист. — Веселая. Далеко не дура.

— Любопытно… очень любопытно, — протянул Психолог. — Значит, классная и веселая, да еще и не дура…

— Именно. — Программист отставил пустую пивную бутылку. — Говорят о ней, что она — великая актриса. Но я думаю, что это не совсем так. Я бы сказал, что она — Великий Тролль!

От неожиданности у Психолога открылся рот. Про троллей он знал из сказок. Это были громадные существа с серо-каменной кожей, неопрятные и дурно пахнущие. Убить тролля можно было только солнечным светом: судя по всему, у них была аллергия на ультрафиолет аж до окаменения. Как-то это описание не очень было похоже на Фаину Раневскую.

— Так я ж не о тех троллях! — засмеялся программист, которому Психолог изложил свое недоумение. — Я о тех, что в Интернете. Погуглите, о них много написано.

— По… что? — уточнил психолог.

— Ну, через поисковик посмотрите интернет-мемы. — Программист вздохнул, объясняя очевидные для себя вещи. — Увидите, что я прав. Скольких людей она затроллила! И как красиво! Это уметь надо. Талант не пропьешь! — И в его руках вновь материализовалась пивная бутылка.

Дома, терзая компьютер, Психолог узнал, что интернет-тролли отнюдь не бугристые и каменистые. Они вполне человеческого облика и даже поведения. Вот только поведение их по большей части деструктивно. Любимое занятие троллей — стравить людей, заставить их ссориться, спорить до хрипоты, отстаивая свою правоту. Тролль унижает жертву, оскорбляет ее прямо либо скрыто. И некоторые считают троллинг явлением того же порядка, что и энергетический вампиризм: тролль питается чужими эмоциями, но ему в пищу годятся только эмоции со знаком минус.

Психолог нашел в холодильнике зачерствевший бутерброд с трагично завернутым подсохшим ломтиком сыра, откусил, пожевал, не замечая пенициллинового привкуса. Поведение троллей было любопытным. Зачем им все это нужно? Задать провокационный вопрос, бросить оскорбительную — и обязательно провоцирующую! — фразу… Все это похоже на компенсирование какого-либо комплекса. Например, комплекса недолюбленного ребенка.

Вот они сидят, все такие умные и самодовольные. А вот я — тролль, и никто не обращает на меня внимания. Я — тролль, я — гадкий утенок, я никому не нужен и неинтересен. Но посмотрим, как они запоют, когда я — тролль, гадкий утенок, никому не нужный и неинтересный! — возьмусь за них как следует!

Что характерно для тролля? Эпатаж, оскорбляющее окружающих поведение и соответствующие высказывания…

Фаина Раневская — тролль?

Да, она не была самым приятным в общении человеком и вряд ли выиграла бы конкурс популярности среди тех, кто знал ее лично. Но — тролль? Или — недолюбленный ребенок, который всю жизнь протестовал, желая, чтобы его любили, считая, что это несправедливо, когда тебя не любят? Или что-то еще…

Психолог задумался…

Урод

Психолог застыл у окна. Проклятый карниз лежал у стены, вольготно протянувшись и демонстрируя массивные металлические шары на концах, а шторы, сложенные аккуратной стопочкой, яично поблескивали на подоконнике. Рука Психолога потянулась к кактусу — в детстве, волнуясь, он всегда обрывал листья с любых растений, что попадались под руку, растирал их в пальцах. Однажды так оборвал до голого стебля любимую фиалку матери. Привычка эта исчезла давно, но вот вернулась неожиданно, выскочила из-за угла. Из-за того самого угла, из-за которого в его кабинет ворвалась Фаина Раневская. Великая актриса. Автор убийственных афоризмов. Великий Тролль. И… кем еще она была?

Но кактус — не фиалка, и Психолог больно укололся. И так же, как в детстве, он непроизвольно потянул уколотый и кровящий палец ко рту, не сводя глаз с Раневской, устраивающейся на диване.

Не следует думать о Психологе как о нервной барышне. Среди своих коллег он прославился еще будучи студентом: во время ритуального ежегодного вызова Беса в общаге Психолог оказался единственным, кто не впал в ступор от удачи эксперимента. Пока остальные пытались прийти в себя и определить, куда бежать и как спасаться, Психолог подхватил Беса под мохнатый локоток и огорошил его вопросом о несчастливых детских годах. Узнав же, что детство Бес провел, будучи помощником Главного Истопника Преисподней, Психолог посочувствовал страдальцу, который вынужден был слабыми еще ручонками, обламывая не затвердевшие толком коготки, ворочать тяжкие куски угля и сучковатые поленья. Бес, не успев опомниться, уже лежал на чьей-то панцирной кровати, провисая в металлической сетке, и, смущенно улыбаясь, бормотал:

— Ну что вы, что вы… начальство у нас положено любить и есть глазами. Один вот ел без особого рвения, так теперь работает на добыче льда. А вы представляете, что такое добывать лед в нашем климате? Ведь чем глубже роешь, тем температура выше. Геотермальная энергетика, знаете ли…

Кстати сказать, отношения Беса и Психолога отнюдь не закончились с финалом глупой студенческой истории. По сей день Психолог поддерживает со своим первым пациентом связь дружескую и профессиональную: Бес, побывав на психологическом сеансе, сделал неплохую карьеру в Преисподней в качестве целителя душ. И конечно, не забыл своего нежданного благодетеля. Личный кабинет у Психолога появился немалыми стараниями Беса.

— Вы так и будете стоять столбом? — басовито рявкнула Фаина Раневская, которая в бесов не верила в принципе, разве что в тех, что грызут душу каждого человека. — Неужели я должна все делать сама? Ну хоть подушки подайте, что ли!

Психолог засуетился, подсовывая ей подушечки. Он остро ненавидел себя за эту растерянность, но ничего не мог поделать. Детское преклонение оказалось сильнее всех рациональных размышлений. Но он знал, что справится с этим. Должен справиться.

— Ну вот так вроде и неплохо, — одобрила Раневская. — Знаете, ваш диван гораздо удобнее того, что у меня дома. Правда, мой совсем старый. Вы знаете, зачем я к вам пришла? — огорошила вопросом.

Психолог откашлялся. С этим кашлем из него выходила детская растерянность, и он вновь становился профессионалом, спокойным и деловитым. Тем более, что именно этого ожидала женщина на диване.

— Я догадываюсь, — кивнул он. — Поэтому говорить будете вы, а я послушаю. Ведь вам очень, очень нужно выговориться. Здесь — самое подходящее для этого место. А я, вот увидите, прекрасный слушатель.

— Вы даже можете иногда подавать мне реплики, — усмехнулась актриса. — Это очень важно, знаете ли, вовремя поданная реплика. Хороший партнер в нашем деле — это все!

— Договорились, — Психолог опустился в кресло, поерзал слегка, устраиваясь поудобнее. Сидеть придется долго. — Давайте начнем.

— Даже не знаю, с чего и начинать, — задумалась Раневская. — Давайте так. Я начну с чего-нибудь, а там куда-нибудь и придем.

— Хорошо, — согласился Психолог и приготовился слушать. Именно для этого он тут и находился — внимательно слушать.

— Автобиографию я пыталась начать так: «Мой отец был небогатым нефтепромышленником». Не смейтесь, в те времена можно было быть именно таким — небогатым и нефтепромышленником. Это сейчас если сел на нефть, значит, непременно стал богатым. Да, у него были какие-то интересы в ювелирном деле. А еще имелся собственный пароход. Кстати, на этом пароходе потом моя семья и уплыла от большевиков, ускользнула, как кусок мыла в унитаз. Собственный пароход пригодился.

Но в те времена наличие собственного парохода означало лишь крепкое купечество. Понадобились восемь десятков лет отсутствия частной собственности, чтобы личный пароход стал невообразимым чудом.

Кроме парохода у нашей семьи был двухэтажный дом в Таганроге и дача под городом. Правда, лето в Таганроге такое невыносимое, что на даче мы бывали редко. Вы пробовали выживать в пыльном провинциальном городке, когда столбик термометра упирался в 45–50 °C? Не удивительно, что летом улицы были пустынны, и лишь редкие нищие прятались в тени деревьев, чтобы выпросить копейку у проходящего мимо точильщика или прачки. Наша семья уезжала за границу. Мы бывали в Италии, Франции, Швейцарии. Лучшие местечки Европы были к нашим услугам.

И все же из всей собственности семьи мне больше всего нравился пароход. Он представлялся свободным, независимым, мог бросить вызов самому океану! Он бывал в тех странах, о которых я только грезила, начитавшись романтической литературы. Это потом жизнь сделала меня грубой и циничной, а в детстве я была натурой чувствительной, верящей в сказки и романтику. Еще хорошо, что не начала писать стихи. Это были бы ужасные стихи!

Да, но что это я все о пароходе… Я, собственно, пытаюсь сказать совершенно другое. Я начинала автобиографию таким образом, будто именно это и было самым главным. То, что мой отец был небогатым нефтепромышленником. На самом-то деле главным было другое. Что? То, что я была нелюбимым ребенком в семье. В семье, где все всех любили.

Но представьте, как выглядела бы автобиография знаменитой актрисы, начинающаяся словами: «Я была нелюбимым ребенком…» Фу! Это некомильфо! Наверное, именно поэтому дальше первой фразы автобиография и не пошла. Написать правду — немыслимо, врать — невозможно. Во вранье всегда запутываешься, начинаешь сам себе противоречить. А что еще хуже — реальные события противоречат твоим лживым утверждениям.

Вы знаете, что такое быть нелюбимым ребенком? Видеть каждый день, как любят других детей, и выпрашивать кусочек любви для себя…

Нас было трое: красавица Бэлла, умница Яков и я. Урод. Был еще четвертый, Лазарь, но он умер еще малышом. Я очень любила маленького брата. Честно сказать, я надеялась, что именно он станет гадким утенком, заменив меня на этом посту. Но он умер. Это было огромным разочарованием. Да, я жалела его. Ведь он был такой маленький, такой одинокий в своей смерти. Но больше я жалела себя. Теперь уже не осталось никого, кто смог бы снять с меня проклятие нелюбимого ребенка, семейного разочарования. А ведь в каждой семье должен быть свой гадкий утенок. Недаром же говорят: в семье не без урода. То есть кто-то должен быть уродом! Обязан! В нашей семье уродом была я.

Знакомые отца частенько восхищались красотой Бэллы. Я помню, как ее просили читать стихи или просто трепали по розовой щечке, не забывая сказать, что она очень похорошела с тех пор, как ее видели в последний раз, даже если это было всего день или два назад. Особенно старались в комплиментах партнеры отца. Похоже, они думали, что коммерческие дела пойдут легче, если сказать господину Фельдману о красоте его старшей дочери. Кстати, так оно и было. Помнится, однажды отец даже сделал солидную скидку на товар купцу, который восхитился Бэллой. Все знали, что Гирш Фельдман обожает Бэллу, и, конечно, осыпали ее приятными словами, а то и подарками.

Мне никогда комплиментов не говорили. Ладно, что не восхищались моей красотой. Ее ведь и не было. Но почему бы не восхититься моим умом? Я тоже умела читать стихи, и даже получше Бэллы. Но гости, бывавшие в нашем доме, не обращали на меня внимания. Ведь в этом не было никакого смысла. Говоря мне комплименты, нельзя было добиться ни лучших условий сотрудничества с господином Фельдманом, ни даже его поощрительной улыбки.

Вы знаете, что говорил обо мне папа? «Фанечка у нас не красавица, да еще и заикается. Бедная девочка!» Не красавица… Знаете, как это было обидно! Это обо мне Надсон написал:

Бедный ребенок, — она некрасива!

То-то и в школе и дома она

Так несмела, так всегда молчалива,

Так не по-детски тиха и грустна!

Зло над тобою судьба подшутила:

Острою мыслью и чуткой душой

Щедро дурнушку она наделила,

Не наделила одним — красотой…

Ах, красота — это страшная сила!.. [1]

Через долгие годы, снимаясь в фильме «Весна», я произносила эту фразу: «Красота — это страшная сила!» По сюжету фильма фраза должна была подчеркивать интеллигентность моей героини, которая легко цитирует Надсона и берет с собой «Идиота» Достоевского, «чтобы не скучать в очередях». Но кто теперь помнит Надсона? Он слишком давно умер. Фразу приписывают мне. Конечно, лестно, но за Надсона обидно. Хотя сейчас даже и Пушкина не все знают. А ведь о Надсоне упоминал даже Маяковский. Помните: «Куренье во сне — причина пожаров, на сон не читайте Надсона и Жарова!» [2]Но даже это забыли…

Да, но я, собственно, не о Надсоне сейчас и даже не о Маяковском… Я все о себе. Вы же понимаете, что каждому человеку ближе все-таки своя жопа, а не чужая, пусть даже и гениальная.

Иногда я думаю, что все дело в том, что я была лишней. Все лучшие места уже были заняты. Бэлла была красавицей, и это признавали все. Яков — наследник, продолжатель дела отца. А я… Зачем нужна была я? Я не могла быть наследницей, коммерсант из меня не получился бы никогда в жизни, ну а красавицей я просто не родилась. Да и потом, кому нужны две красавицы?

Ладно еще, что я не была красавицей. В конце концов, не всем же быть фифочками, должны быть и обычные женщины. Но я-то была еще и дурой! Вы знаете, что я училась в гимназии? Не так-то часто в те времена девочек из еврейских семей отдавали в гимназию. Практически всех девочек тогда чуть не с пеленок готовили к замужеству, ну а в еврейских семьях тем более. Да еще мой отец был старостой синагоги! Правда, он был еще и образованным человеком и не самым мелким коммерсантом в Таганроге. И его дочери, чтобы сделать хорошую партию, должны были получить соответствующее образование. То есть нам с сестрой полагалось знать не только домоводство.

Ну так я ухитрилась разочаровать родителей не только внешностью. Получив возможность учиться, я так и не смогла ею воспользоваться. Я оказалась непроходимой дурой. Математика не давалась вообще. Идиотские задачи! Купец купил отрез ткани за десять рублей, а продал дороже… Скажите, где здесь романтика? Где движение чувств? Голая прибыль. Это было скучно, а потому и неинтересно. Я плакала, когда решала такие задачи. Да и остальные предметы шли не намного лучше. А тут еще и мое заикание…

Весь класс начинал счастливо смеяться, когда я пыталась отвечать урок. Я так боялась ляпнуть что-нибудь глупое, что горло пережимало от страха, а слова выталкивались с хрипом, вперемешку с каплями слюны. Не удивительно, что меня дразнили. Вряд ли бы я сама удержалась, чтобы не подразнить такого нелепого уродца, представься мне подобная возможность.

С возрастом я поняла интереснейшую вещь: когда ребенок, задыхаясь от слез и обиды, кричит своему обидчику: «Ты жопа! Ты жопа!» — все воспринимают это как смешные и бессильные потуги отомстить более сильному, но когда солидная дама с папиросой в зубах ласково произносит: «Ну, милочка, вы и жопа!» — это великолепное оскорбление, приводящее адресата в состояние смешного ступора. Так что по большей части все мои «убийственные характеристики», которых так боялось театральное сообщество, да и не только оно, сводятся все к тому же пресловутому детскому «Ты жопа!». Очень многое зависит не только от того, что именно говорится, но — кто и как это говорит.

В детстве я ужасно страдала из-за того, что не могла вовремя найти нужных слов, чтобы ответить обидчикам. В гимназии меня дразнили за неказистую внешность, но особенно — за заикание. Иногда мне кажется, что внешность была и вовсе ни при чем и мне только мерещилось, что каждый норовит указать на то, что я некрасива. Но вот за заикание дразнили на самом деле, это-то уж точно мне не мерещилось. А я могла только жалко выкрикнуть: «Сам такой!» или «Дура!». Хотя почему «сам такой» — не имею ни малейшего понятия. Мои обидчики совершенно не заикались. Потом ночами лежала без сна, кусая краешек одеяла, беззвучно плакала и сочиняла гигантские остроумнейшие отповеди, смешивающие обидчиков с грязью. Иногда мое остроумие поднималось до таких высот, что становилось смешно самой. Но, посмеявшись, я вновь начинала плакать. И все потому, что это остроумие было безнадежно запоздавшим, а потому неуместным. Его уже нельзя было использовать, момент ушел.

Но с годами я не забыла ничего из того, что родилось в те слезные ночи. И иногда из меня выскакивают эти «домашние заготовки» по различным поводам. А вы считаете их афоризмами, родившимися в один момент. Может, и в момент, но когда он был и какими муками сопровождалось рождение, никто, кроме меня, не знает.

Что удивляло меня всегда, так это то, что дразнящим меня все обидные словечки и выражения давались легко. Они буквально на лету придумывали смешные считалочки, стихи и просто фразы, которые били точно в цель, заставляя окружающих смеяться надо мной, а меня — горько плакать. Мне же приходилось долго и трудно шевелить мозгами, чтобы выдавить из себя хоть что-либо. Такое впечатление, что я всю жизнь страдаю запором мысли. Понимание многих вещей доходит до меня с изрядным опозданием.

Помнится, учительница вручила мне медаль с надписью «Лень — мать всех пороков». Это было что-то вроде дурацкого колпака, медаль нужно было носить, чтобы все знали — обладатель ее ленив и нерадив в учебе. Я носила медаль с гордостью, потому что считала ее чем-то вроде награды за героизм. Ну да ежедневное посещение гимназии и было героизмом с моей стороны. Естественно, видя мою гордость медалью, окружающие смеялись надо мной еще больше. Интересно, что сейчас иногда пишут, будто эта медаль была вручена в качестве поощрения. Мол, учительница пожалела ребенка, которого все дразнили. Хотелось бы мне знать, кому таким образом пытаются сделать комплимент — мне или учительнице?

Частенько, вспоминая по ночам свою детскую глупость, я до сих пор плачу от стыда. Такие воспоминания не смешны, а болезненны. От них хочется спрятаться.

Так что с гимназией ничего не вышло. Я так плакала, так умоляла родителей избавить меня от этой пытки, а учителя были столь категоричны в своем мнении о моих способностях, точнее, об их полном отсутствии, что из гимназии меня забрали. Образование я получала дома, ведь дочь Гирша Фельдмана не могла остаться неграмотной недоучкой.

Домоводство и иностранные языки, немного математики, которую я все равно не могла осилить, география… В общем, стандартный набор наук, которые по представлению моего отца полагалось изучить девушке из хорошей семьи. Самое обидное, что родители не слишком интересовались моей учебой. Отец обеспечил наличие преподавателей, исправно оплачивал их титанический труд, но результат его не особенно волновал. Иногда я думаю, что прояви родители больше интереса к моим успехам и неудачам, я училась бы с большим рвением.

А может, и не училась бы. Это сейчас девушка может стать кем угодно. Хоть трактористкой, хоть академиком. А в то время… Ну, могла пойти в гувернантки. Но это же невозможно! Дочь Гирша Фельдмана — в гувернантки! Да и не так уж я любила детей… Что еще? Сестрой милосердия… Одно время меня привлекала эта мысль. Я представляла себя на поле боя рядом с раненым, который стонет: «Сестра, воды… воды…» Но для такой работы я была слишком чувствительна. Ведь далеко не все больные, нуждающиеся в уходе, милые и симпатичные люди. У сестер милосердия должны быть ослиное терпение и чувствительность носорога. Это только кажется, что они такие воздушные и нежные. У меня не было ни терпения, ни носорожьей шкуры.

Знаете, у нас была собака с дивным ароматным именем Букет. Она так пахла! Нет… она воняла. Я забиралась к ней в будку, гладила, обнимала, но запах раздражал. Хотя я изо всех сил делала вид, что он мне совершенно не мешает. Честно признаться, я терпела эту вонь только потому, что Букет никогда не заявлял, что я некрасива или глупа. И мое заикание не вызывало у него смеха. Он любил меня, и я была готова простить его отвратительный запах. Но больные редко любят сестер милосердия, а пахнут зачастую еще хуже Букета.

Да, я знаю, и в те времена женщины работали. Но — какие женщины? Только низшие классы! Работа от нищеты, а не ради самоудовлетворения, самореализации. Прачки, горничные, уборщицы, продавщицы в модных магазинах… Правда, в продавщицы нужно было еще пробиться. В общем, работа унизительная и мало оплачиваемая. И потом, стирать тоже нужно уметь. А что умела я? Вышивать крестиком, да еще и кривобоким… Девушек моего круга воспитывали совершенно не приспособленными к жизни. Собственно говоря, наша приспособленность выражалась лишь в умении удачно выйти замуж, а все практические вопросы должен был решать муж.

А гордость! Это очень, очень существенно. Я, не просто грамотная, но читающая стихи наизусть, плачущая над рассказами Чехова, знающая иностранные языки, тонко чувствующая натура и так далее — и в прачки?! Рядом с простыми бабами, которые вместо подписи ставят крестик?! Нет, они мне нравятся, эти бабы. Я уважаю их тяжкий труд и жалею их несчастные жизни. Но я всегда чувствовала, что способна на большее. Может, это была не гордость, а та самая гордыня, от которой предостерегает Библия, не знаю. Но поверьте, графине, оставшейся без средств к существованию, проще пойти на панель, чем стать прачкой. В качестве шлюхи она может воображать, что мстит всему миру, своему классу, в конце концов. А в качестве прачки нет и такого утешения. Но я-то и в шлюхи пойти не могла — не та внешность. Одно дело — дорогая проститутка для элитного общества, содержанка, дама полусвета. Другое дело — шлюха в рабочем квартале, чьи клиенты неграмотны, дурно пахнут, дурно одеваются и никогда не слышали о Пушкине. Это та же проблема, что и с прачкой…

Как видите, для меня просто не находилось никакого места в этом мире. Ни в сердцах родителей — все было занято, ни где-то в другом месте — я оказалась ненужной и неподходящей. Может, я потому и стала актрисой, что ни на что другое попросту не годилась…

Кстати, если верить вашим пирамидальным часам, мне уже давно пора уходить. Подруга обещала прийти в гости. Так что уж простите, но я побежала…

Нелюбимый ребенок

Психолог тасовал картонные прямоугольники, а затем раскладывал их на столе, все время изменяя порядок. Старые фотографии напоминали ему гадальные карты, и, вглядываясь в изображения, подернутые рыжиной времени, он, подобно гадалке, пытался прочесть по ним прошлое и будущее, угадать настоящее.

— Не понимаю! — воскликнул Психолог. — Ну не доходит до меня! Тупой я совсем, что ли?

Где-то в здании громыхнуло, будто кто-то хлопнул тяжелой дверью, послышался нежный звон бьющегося стекла, с настольной лампы порхнула маленькая фиолетовая молния. Психолог усмехнулся.

— Ты не можешь без эффектов. Нет чтоб тихо и мирно войти, сесть в кресло… Так будешь стекла бить!

Бес перебросил длинный хвост через кресельный подлокотник, сморщил пятачок усмешкою.

— Да ладно тебе, на этот раз я ничего не разбил. Только звуковое сопровождение, чтоб предупредить тебя о визите.

— Совершенствуешься, — заметил Психолог.

— Noblesse oblige, — Бес торжественно поднял когтистый палец и помахал им для пущей убедительности. — То бишь положение обязывает.

— Латынь изучать начал? — удивился Психолог.

— Да ну, какую там латынь… — Бес немного смутился, пошаркал копытцами под креслом. — Нашел, понимаешь ли, книжицу. Латинские цитаты, афоризмы… ну и заучил оттуда кое-что. К месту вставленная цитата делает чудеса, сам знаешь.

— Знаю, знаю, — покивал Психолог и только в этот момент заметил, как парадно выглядит старый приятель. — А что это ты такой напомаженный? Прямо как этот… кот ученый, что все ходит по цепи кругом.

Бес и в самом деле выглядел очень импозантно. Дорогой костюм-тройка из настоящей шерсти, из-под бритвенно отглаженных брюк выглядывали лакированные копытца, а воротничок белоснежной рубашки аж похрустывал при соприкосновении с узлом модного широкого галстука. Прическа — аккуратно подстриженные и уложенные кудряшки, в которых при наклоне лобастой головы видны были полированные рожки. В общем, красавец.

— У тебя настолько презентабельный вид, что твою голову немедленно хочется повесить на стену в качестве охотничьего трофея, — буркнул Психолог.

— Ну, друг, надо же соответствовать! — довольно засмеялся Бес. Он был польщен комплиментом. — Недавно меня пригласили для консультации к Самому. Ты ж понимаешь, какая это ответственность!

— Смотри, ответственность и в самом деле велика, — предостерег Психолог. — И ежели что напортачишь, то и отвечать придется не по-детски.

— Дальше преисподней не сошлют, — пошутил Бес и тут же придал своей игривой физиономии строгое выражение. — Давай все же вернемся к нашим баранам. Чего это ты не понимаешь? Да так громко не понимаешь, что даже я там у себя услышал.

— Баран-то один, и это я, — признался Психолог. — А не понимаю… Ну да вот, посмотри сам, — он бросил Бесу пачку фотографий, которую тот легко поймал внезапно удлинившимися пальцами. — Смотрю и не могу сообразить, с чего она взяла, что некрасива?

— Мало ли что вам, людям, приходит в голову, — философски заметил Бес. — Тебя вообще не должны интересовать такие вопросы. Красива, некрасива… Да какая разница?

— Разобраться хочу, — Психолог взъерошил и без того торчащие в стороны волосы. — Понять хочу, как это человек исхитрился заплевать собственную жизнь, исходя из ложного убеждения.

— Это как раз легко. Было бы убеждение, а уж изгадить жизнь — это как пописать под душем. Легко и просто.

— Да ты на фотографии хоть посмотри, — Психолог вздохнул. — Ну да, нельзя сказать, что у нее идеальная внешность. На девушку с конфетной коробки она не похожа. Нос, опять же, несколько подводит. Носом она в отца пошла. Но вот какая штука… Была у меня одноклассница, так у нее нос — всем носам нос! Чистый орел, да еще и красноватая шишечка на конце. Но ей же этот нос замуж выйти не помешал! Трое детей, муж пылинки с не сдувает! Встречаемся иногда, живем-то по соседству, — счастливый человек! У однокурсницы такое косоглазие было, что без слез не взглянешь. Да еще и бифокальные очки. Наши красавицы ее очень жалели. И пока они жалели, она благополучно выскочила замуж. И тоже — счастливый человек! А этой что помешало? Ведь она куда как красивее моих соучениц. А главное — гораздо интереснее. Да и вообще, если бы для счастливого брака требовалась идеальная внешность, человечество уже давно вымерло бы!

Бес развернул фотографии веером, вгляделся.

— Да, не Мона Лиза. Но что-то в ней есть. Неудержимо привлекательное, — согласился он. — Но дело ведь не в этом. Кстати, я помню те времена. Тогда требования к внешности были несколько иными. Это уже потом ваша Мухина со своей скульптурой «Рабочий и колхозница» испортила мужчинам вкус. А до того в моде были девушки миниатюрные, стройненькие. А эта твоя как бы великовата.

— Можно подумать, что только миниатюрные замуж выходили, детей рожали, — фыркнул Психолог. — И почему Мухина? А как же Некрасов? Слона на скаку остановит, горящую избу снесет… Стройненькая и миниатюрная как-то не вписывается.

— Слонов, к твоему сведению, несколько в иных социальных кругах останавливали, — нравоучительно сообщил Бес. — А тут — девушка из приличной интеллигентной семьи. Она и избу-то крестьянскую наверняка только на картинке в книжке видела. И мужчины в ее окружении были соответствующие. Наверняка она им казалась нескладной и слишком… хм… габаритной.

— Между прочим, ее сестра, которая считалась красавицей, еще повыше, чем она сама, — заметил психолог. — Так что насчет миниатюрности можно поспорить.

— У сестры черты лица помягче, — сказал Бес, пощелкивая когтем по фотографии. — Вот ее можно легко представить замужней дамой определенного круга. А твоя протеже… не тянет, я бы сказал, не тянет.

— Да ну? — Психолог внезапно рассердился, схватил книгу, резко зашелестел страницами. — А что скажешь на воспоминания современников? Не тех, кто знал ее уже знаменитой и старой, а тех, кто видел ее молодой.

— Ну и что они там видели? — Бес скучающе зевнул, прикрыв дипломатично зубастую пасть ладошкой.

— А вот! — Психолог звонко хлопнул по раскрытой книге. — «Очаровательная жгучая брюнетка, одета роскошно и ярко, тонкая фигурка утопает в кринолине и волнах декольтированного платья. Она напоминает маленькую сверкающую колибри…» Ты понял? Маленькая сверкающая колибри! А ты говоришь — габариты не те…

— Да ведь это писал какой-то провинциальный театральный критик в те времена, когда твоя протеже начинала свою театральную карьеру. А что взять с провинции? Их дело — реклама. А уж насколько она соответствует действительности… — Бес пренебрежительно отмахнулся, будто гонял назойливую муху.

— Реклама рекламой, но ведь в первом ее театральном контракте русским по белому указано амплуа. Угадай какое! — Психолог торжествующе потряс книгой. — Героиня-кокетт! Понимаешь ты это, чудак? Героиня-кокетт! Не инженю, не характерные роли… а — героиня-кокетт!

— Можно подумать, что если ты повторишь это четыре раза, она станет писаной красавицей, — засмеялся Бес. — Напомню, что это — провинциальный театр. Может, у них не хватало молоденьких актрис. А все молоденькие девушки милы в определенных обстоятельствах, — Бес плотоядно ухмыльнулся, мелькнул раздвоенный кончик алого языка.

— Ладно, провинциальный критик, провинциальный театр… Но ведь есть и другие свидетельства, — упрямо сказал Психолог. — Да, ее не считают классической красавицей, и вряд ли с нее кто-нибудь стал писать Венеру Милосскую. Но ее называют интересной, отмечают, что глаза были необычайной красоты… Да ведь она гораздо красивее многих, кого признавали красавицами! Вот, к примеру, воспоминания Нины Сухоцкой… Уж ее-то ты не будешь обвинять в пристрастности как критика. Актриса Камерного театра, племянница Алисы Коонен… Какой ей интерес рекламировать восторженную провинциалку? Тем более, что воспоминания Сухоцкой относятся к тому времени, когда Раневская еще не выходила на сцену. Евпатория, 1910 год, то есть Раневской в то время 16 лет. Она тогда только что не молилась на Коонен, бегала за ней, как собачонка. Не удивительно, что запомнилась Сухоцкой. Не так уж часто дочери нефтепромышленников делают из актрис кумиров.

— Уговорил, Сухоцкой не было интереса рекламировать Раневскую. На сборы это никак не влияло. Хотя, может, лестное описание дочери Фельдмана могло дать какой-то бонус, — не преминул уколоть Бес. — И не забудь, что свои воспоминания о внешности провинциальной девочки Сухоцкая изложила уже тогда, когда эта девочка стала достаточно известной, да еще и была ее подругой. Так что кто знает, где истина…

— Нет, ты послушай! — упрямо наклонил голову Психолог, сердито постукивая по страницам книги. — Послушай! «Сухоцкая говорит о Фаине как об обаятельной, прекрасно, иногда несколько эксцентрично одетой молодой девушке, остроумной собеседнице, приносившей в дом атмосферу оживления и праздника. Сухоцкой Фаина казалась очень красивой, даже несмотря на неправильные черты ее лица. Огромные лучистые глаза, столь легко меняющие выражение, чудесные пышные, волнистые, каштановые, с рыжеватым отблеском волосы, прекрасный голос, неистощимое чувство юмора и, наконец, природный талант, сквозивший буквально в каждом слове Фаины, в каждом ее поступке, — все это делало ее обворожительной, привлекательной и притягивало к ней людей».

— Замечательно! — Бес зааплодировал. — Если бы из Сухоцкой не получилась актриса, то она могла бы смело идти в рекламные агенты. А еще лучше — в брачную контору. По ее описаниям женихи слетались бы стаями. Кстати, ты обратил внимание, что провинциальный журналист описывает жгучую брюнетку, а Сухоцкая — девушку с каштановыми волосами, с проблесками рыжины. Может, речь идет о разных людях? И если Сухоцкая несомненно описывает юную Раневскую, то вот насчет журналиста я бы не был так уверен.

— Да тебе ничем не угодишь! — рассердился Психолог. — В конце концов, у тебя же собственные глаза есть. И ты видишь фотографии! Не понимаю, почему ты задался целью доказать, что она была нехороша собой!

— Вот что, друг, — Бес стал серьезным. — Кто-то должен тебе это сказать, так пусть уж лучше это буду я. Ты ведешь себя крайне непрофессионально. Что ты мечешься, будто заяц, пойманный в свет фар на дороге? Рассматриваешь эти фотографии… — Бес схватил фотографическую колоду, щелкнул верхним снимком, дунул — и фотографии исчезли бесследно. — Вот ты рассуждаешь о красоте. Ломаешь голову — действительно ли твоя пациентка была некрасива. Ищешь доказательства того, что она была хороша собой. Но ведь отлично знаешь, что это неважно. Красива она была или нет — неважно, важно лишь то, во что она сама искренне верила. А верила она в свое уродство. Причем как внешнее, так и внутреннее. Так что выбрось из головы своих одноклассниц, эти примеры тут не сработают.

— Да я просто пытаюсь понять, что было на самом деле, а что является плодом ее воображения, — смущенно сказал Психолог.

— Что было? Давай я тебе покажу…

Бес негромко хлопнул в ладоши, и яичные шторы на окне приподнялись, открывая невесть откуда взявшийся экран. Резво замелькали титры на неведомом языке, откуда-то послышался негромкий зуд киноаппарата.

…В просторной светлой комнате поднимались шторки будочки кукольного театра. В креслах удобно устроились мужчина с орлиным носом и женщина романтической наружности. Рядом с ними чинно сидели дети — мальчик и девочка. Позади явно хозяйского семейства стояла прислуга: горничные в белоснежных наколках и кружевных передничках, бонна в цветастой шляпке, пожилая женщина, в мягкости черт которой сразу угадывалась няня…

На кукольную сцену выскочил Петрушка и заговорил тонким пронзительным голоском с явственным заиканием. Театральное действие началось.

Зрители не сводили глаз со сцены. В нужных местах раздавался искренний смех, аплодисменты. Когда пьеска закончилась, устроили овацию. При этом из-за театральной будочки вышла черноволосая девочка в белом кружевном платьице с бантиками в непокорно торчащих косичках. Она вспотела от возбуждения, глаза ее блестели. Девочка чуть не плакала от счастья. Зрители продолжали восторженно аплодировать. Девочка неловко раскланялась и убежала обратно за будочку. Аплодисменты не утихали, а глава семейства даже поднялся и аплодировал стоя…

По киноэкрану вновь побежали невнятные титры, Психолог уловил запах перегревшейся пленки. Яичные шторы опустились, и Психолог знал, что если он сейчас вновь их поднимет, то не будет никакого экрана, а только обычное окно, выходящее на стену соседнего дома.

— Ну что, похоже это на нелюбимую дочку? — поинтересовался Бес.

— Ты прав, не особенно, — неохотно признал Психолог.

— А ты заметил, как отец гордился ею? Он же прямо в восторге был от этого представления! А ведь прямо скажем, ничего особенного не было. Нормальное детское творчество. Нормального, хорошо развитого ребенка. Не гения. Подобные представления устраивают дети во все времена в этом возрасте. Правда, не каждому ребенку достается в личную собственность настоящий кукольный театр, но суть-то от этого не меняется, — в когтистых пальцах Беса материализовалась пухлая сигара, и по кабинету поплыл тяжелый дым. Бес с удовольствием затянулся, да так, что сразу половина сигары стала серым пеплом, который, впрочем, немедленно исчез в неведомом направлении. — А этот ребенок еще и заикался. И потом, еще нюанс… Она сама ссылается на описание отца: «Фанечка у нас не красавица, да еще и заикается. Бедная девочка!» — и это выставляет подтверждением нелюбви. А как по-моему, так как раз любовь. Если судить по этой фразе, то отец ее любил и жалел. И, возможно, даже больше, чем старшую дочь-красавицу.

— Ну, в общем-то да… — промямлил Психолог. — Ты бы это… не кури тут особенно. Пациенты запах дыма не любят, даже те, которые сами курят. Они считают, что уж кто-кто, а психолог должен быть свободен от вредных привычек.

— Да не вопрос! — Бес взмахнул рукой, прищелкнул пальцами, при этом между когтями проскользнула вездесущая фиолетовая молния. — Был дым — и нет дыма!

Воздух в кабинете действительно очистился, даже потянуло лесными пряными ароматами, острым и нежным запахом хвои, к которому невесть как примешивались запахи фиалок и полыни.

— Отличная у тебя техника, — похвалил Психолог. — Быстро и качественно.

— Да, — согласился Бес. — Но это не избавляет нас от проблемы.

— Это от какой же? — Психолог демонстративно приподнял брови и переложил бумажку на столе слева направо.

— От твоего непрофессионального отношения к пациентке, — вздохнул Бес. — Мало того, что в твоих действиях полностью отсутствует профессионализм, так ты еще становишься в самую невыгодную в данном случае позицию — Восторженного Поклонника.

— Да нет, ну какой из меня поклонник, — смутился Психолог. — Просто я вырос на ее фильмах. Знаешь, еще в детстве смотрел и восхищался. Какой талант! И какая несчастливая личная жизнь…

— И тебе ее жалко, да? Хочется спасти, защитить от всех бед и невзгод… Так?

— Ну, насчет защитить от всех бед тут я как бы немного опоздал. Но да, жалко! И что с того? Думаешь, если мне ее жалко, так я уже и не профессионал?

— Когда-то ты мне рассказывал про такую интересную штуку, как Треугольник судьбы. Помнишь? Есть три вершины треугольника: Спасатель, Жертва, Преследователь. И стоит только стать в одну позицию, как неизбежно начнешь перемещаться. От Спасателя — к Жертве, от Жертвы — к Преследователю, и так до бесконечности. Если, конечно, не хватит сил переместиться в точку равновесия, которая находится как раз в центре. Кстати, твоя протеже — классический пример человека, бегающего от вершины к вершине такого треугольника. Сначала она — Жертва, ее не любят родители, не понимают окружающие. Затем она — Спасатель. Ну, об этом она тебе еще расскажет… И наконец, Преследователь. Об этом тоже еще расскажет. При всех ее недостатках она — человек честный. Кстати, она тебя с самого начала пыталась поставить в позицию Жертвы, пробуя роль Преследователя. Помнишь ее первую фразу? Вместо «здрасте!». Пока ты видишь в ней только Жертву и жаждешь стать Спасателем. Не станешь ли ты потом Преследователем? И ладно, если твоей Жертвой станет кто-то другой. А вдруг даже и она сама?

— Полная чушь, — смущенно сказал Психолог. — Я не Спасатель. Я вообще не лезу в ситуацию. Наблюдаю, делаю выводы.

— Да какие выводы ты можешь сделать? — Бес ехидно засмеялся. — Ты ж на нее смотришь, как фанатик на Солнце. Причем в совершеннейшем убеждении, что на Солнце нет и не может быть пятен. Вообще. В принципе. А если и видишь какое пятно, то немедленно находишь виновных, которые испачкали Солнце. В твоих глазах убеждение, что пятна — это не результат активности Солнца, а продукт чьей-то недобросовестности и неаккуратности.

— Не понимаю, чего ты от меня хочешь, — огрызнулся Психолог. — То тычешь в нос Треугольником Судьбы, то рассуждаешь о пятнах на Солнце. Ты что, астрономией начал увлекаться?

— Злишься, — удовлетворенно констатировал Бес. — Значит, не все потеряно. Чувствуешь, что я прав. Тебе это не нравится, но ты знаешь, что это так.

— Ладно, ладно! — Психолог поднял руки, изображая полную капитуляцию. — С тобой спорить бесполезно. Ты же душу вытащишь, но докажешь свою правоту.

— Души — специализация нашей фирмы, — сообщил Бес. — Но я рад, что ты начинаешь говорить, как вменяемый человек.

— Только не бросай в меня больше тухлые помидоры, — попросил Психолог. — Я готов выслушать твои предложения и даже советы.

— Если и брошу, то только свежие, — рассмеялся Бес. — По крайней мере, сгодятся на салат. Говорят, для здоровья полезно. А вот насчет предложений и советов… Послушай, друг мой, отбрось свою восторженность, забудь о том, как поклонялся с детских лет любимой актрисе. Здесь не может быть ни любимой актрисы, ни ее поклонника. Здесь — психолог и человек, нуждающийся в помощи. Поэтому отнесись к ней соответственно. Посмотри на Солнце не так, как смотрят солнцепоклонники, а как ученый, как астроном. Пересчитай все пятна и пойми природу их возникновения. Узнай, как они влияют на функционирование Солнца… В общем, начинай делать свою работу, наконец!

— Уговорил, красноречивый, — улыбнулся Психолог. — Поклонник или нет, но работать и в самом деле надо. Итак, что мы имеем с гуся?

— Жир? — ядовито предположил Бес. Его пятачок аж лоснился от удовольствия — наконец-то он оказался лучше своего друга и наставника. Более профессиональным. Бес ужасно гордился собой и даже подумывал, не похвастаться ли таким великолепным достижением в конторе начальника, но вовремя вспомнил, что начальство не слишком одобряет дружеские отношения с людьми. Мало ли что можно сболтнуть в дружеской беседе. А их контора любит конфиденциальность.

— И жир тоже… — задумчиво протянул Психолог. — Значит, у нас на руках имеется проблема недолюбленного ребенка. И ты был прав, совершенно неважно на данном этапе — любили этого ребенка или нет. Главное, что она этой любви не чувствовала и искренне была убеждена, что ее не любят. Отвратительное ощущение.

— Я кое-что тебе скажу, мой друг, — вздохнул Бес. — Ты думаешь, что самое страшное там, у нас, это котлы, вилы, серные озера и прочие орудия пыток? Или — ледяная пустота, которую так живописно описал Данте? Ничего подобного! Самое ужасное — это когда ты не ощущаешь присутствия сам знаешь кого… Вы, люди, так привыкли к этому ощущению, что даже не замечаете его. И только лишившись его, спохватываетесь. И тогда вам холодно, страшно, одиноко…

— Такое впечатление, что ты тоскуешь по этому ощущению, — заметил Психолог. — Может, хочешь вернуться обратно? Говорят, что Он — прощает…

— Это немного похоже на то, как скучаешь по жене, с которой развелся давным-давно, — засмеялся Бес. — Дороги назад нет, у тебя уже другая жизнь, другая семья, но иногда ты вспоминаешь лучшие моменты, связанные с той, оставленной жизнью. И скучаешь по ним, хоть и не собираешься возвращаться. Ладно, давай ближе к телу. То бишь к твоей милейшей протеже. Подумай, каким растет ребенок, который постоянно чувствует себя одиноким. Представил?

— Ты хочешь сказать, что ощущения ребенка в такой ситуации подобны тому, что чувствуют люди, оказавшиеся вашими… хм… гостями? — удивился Психолог.

— Ты сам это сказал, — кивнул Бес. — Ведь ребенок не знает другой любви, кроме любви родителей. А если он ее не чувствует? Если он ощущает постоянное одиночество, считает, что его никто не понимает, не ценит, не любит? Что с ним происходит?

— Каждый реагирует по-своему. В нашем случае мы имеем внутренний конфликт, сочетание страха и гнева. С одной стороны — страх перед родительской нелюбовью и семейной отверженностью, с другой стороны — гнев на родителей, на семью за эту отверженность и отсутствие любви. Отсюда, кстати, и заикание — результат имеющегося внутреннего конфликта. Между прочим, она очень завидовала сестре. У сестры было все то, чего она хотела для себя: красота и любовь родителей. Если вспомнить о Треугольнике Судьбы — спасибо, кстати, что напомнил, — то получается, что по отношению к сестре она становится в позицию Преследователя, делая ее Жертвой. И, конечно же, сама перемещается в позицию Жертвы по отношению к родителям, точнее — к отцу, который становится Преследователем.

— Значит, недолюбленный ребенок? — уточнил Бес.

— Исходя из той информации, что имеется сейчас, да, — кивнул Психолог. — Но не думаю, что все так просто. Хотя несомненно, что этот несчастный ребенок, который считал, что никому не нужен, остался с ней на всю жизнь.

— Откуда такие выводы? — удивился Бес. — Вполне уверенная в себе дама, довольно острая на язык. Настолько острая, что ее языка боялись все. А ты говоришь о ней, как о маленькой девочке, которая потерялась в теле взрослого человека.

— Так оно и есть, — улыбнулся Психолог. — Вот ты говоришь — острая на язык. А ты обратил внимание на то, какого рода выражения она использует, высказывая кому-либо отрицательное отношение? Практически всегда — детские. Любимое слово — жопа. Употребляет его с завидной регулярностью. Прямо как ребенок.

— Вообще-то да… — протянул Бес и подумал, что хвастаться своими успехами рановато. Надо бы еще подучить теорию и надежнее посадить приятеля в лужу.

— Когда один взрослый человек, обращаясь к другому, говорит: «Ты — какашка!» — он фактически обращается к тому ребенку, который живет внутри каждого взрослого. И подобным обращением не просто отказывает оппоненту во «взрослом» статусе, а говорит: «Ты — щенок и сопляк, твой интеллект остановился в развитии еще в младенческом возрасте, ты даже не смог дорасти до приличного дерьма, а так и остался маленькой гнусной какашкой». И это, конечно, ужасно оскорбительно и обидно. Когда же что-то подобное говорит один ребенок другому, он даже не слишком обижает. Ведь дети в возрасте «какашкиных» оскорблений еще не претендуют на то, чтобы называться взрослыми.

— И ты хочешь сказать, что в данном случае мы не имеем дело с перекрестной транзакцией? — уточнил Бес. — То есть нет обращения взрослого к ребенку, а есть обращение одного ребенка к другому? И соответствующий отклик. Прямая транзакция?

— Ни в коем случае. Как раз вся проблема отношений именно в том, что транзакция является перекрестной. С одной стороны — обращение одного ребенка к другому, но слышит это обращение и реагирует на него взрослый. Даже, скорее, родительская компонента личности. И эта компонента обращается к другому взрослому или родителю, считая, что общается именно с ним. Но попадает все к тому же ребенку, который сказал «Ты — жопа!». Вот и обиды, обвинения в грубости и хамстве.

— Теперь-то у тебя все сложилось? Больше не удивляешься противоречиям? — поинтересовался Бес, сладко потягиваясь. Он чувствовал приятную усталость, как после хорошо выполненной работы.

— Как сказать… — пожал плечами Психолог. — Я думаю, что это — только верхушка айсберга. И нужно копать дальше. Доверяться первому впечатлению можно, но и проверить его не мешает. Особенно в этом случае.

— А что такого особенного в этом случае? — насторожился Бес.

— А то, что она стала великой актрисой, несмотря на полное отсутствие данных к этому. Несмотря на убежденность в своей некрасивости, и даже несмотря на заикание! Много ты знаешь людей, страдающих комплексом недолюбленного ребенка, заикающихся и при этом ставшими великими артистами?

— Уел! — захохотал Бес. — Нокаут. Ученых — знаю. Даже бизнесменов знаю. А вот с актерами и в самом деле туговато. Не тот набор данных. У актеров множество разных комплексов, но не этот. По крайней мере не в таком виде.

— Значит, работаем дальше, — подвел итог беседе Психолог. — В Треугольнике Судьбы три вершины. Пока мы видим две: Преследователь и Жертва. А где же Спасатель?

— Я к тебе еще загляну, — пообещал Бес и традиционно щелкнул пальцами. Проскочила фиолетовая молния, и Бес исчез, оставив лишь лесной аромат, к которому примешивался явственный запах сероводорода.

— А ароматерапия ему еще не вполне дается, — фыркнул Психолог и распахнул окно.

Люди и дельфины

— Вы любите животных? — неожиданно спросила Раневская.

— Смотря каких, — признался Психолог. — Например, собаки мне нравятся больше, чем кошки.

— Нет, я имею в виду просто животных. Диких, — пояснила Раневская. — Не тех, которые считаются друзьями человека, разделяют нашу жизнь. А вот просто животных, как часть дикой природы.

— Как-то не задумывался, — ответил Психолог. — Помню, в детстве с удовольствием смотрел передачу «В мире животных». Очень нравилось. Но любить? Наверное, я их недостаточно знаю и уж совсем мало понимаю, чтобы действительно любить. Хотя когда читал «Рассказы о животных» Сетон-Томпсона, то очень любил всех четвероногих героев, что домашних, что диких. А почему вы спросили?

— Вам приходилось бывать в зверинцах? — Раневская сморщилась. — Не в зоопарках, вроде того, что в Москве, где просторные вольеры, хороший уход за животными. А вот в передвижных зверинцах. Где грязь, вонь, тесные клетки, облезлая шерсть…

Психолог кивнул. В детстве его водили в такие зверинцы, и он помнил мучительное чувство тошноты от отвратительного запаха, помет, смешанный с опилками, раскисающий в мокром снегу под ногами, — почему-то все эти походы были зимой, — посеревшую от грязи маленькую лису, забившуюся в угол клетки и скалящую оттуда зубы… Выходя из зверинца, он всегда испытывал облегчение, а пирожное, которое ему потом покупал отец, воспринимал как награду за то, что выдержал этот поход без слез и нытья.

— У вас стало интересное выражение лица, — заметила Раневская. — Такое впечатление, что вы вспомнили что-то очень неприятное.

— Да нет, не особенно, — соврал Психолог. — Просто однажды меня повели в зверинец на каникулах, а я простудился, и потом все каникулы пролежал в обнимку с малиновым вареньем и манной кашей. Чего уж приятного!

А перед его глазами стояла та лисица, он видел ее свалявшуюся комьями шерсть, затравленное выражение глаз, беспомощный оскал, которым она пыталась угрожать своим мучителям… Зверь часто приходил в его детские сны, и Психолог ненавидел лисьи шапки, шубы, воротники — их вид сразу напоминал ему о зверинце, и почему-то думалось, что это изделие из той самой лисы, которую сначала заморили в клетке, а потом ободрали шкуру, чтобы сделать шапку или воротник.

— Ну, простуда — действительно не особенно приятно, тем более для ребенка во время школьных каникул, — улыбнулась Раневская.

— А вам, похоже, повезло со зверинцами еще меньше, — сказал Психолог. — Не зря ведь вы о них заговорили.

— Все-то вы знаете, догадливый мой! — Раневская засмеялась и поудобнее подоткнула маленькую подушечку под локоть. — А я вот думаю, что такие зверинцы нужно вовсе запретить. Из-за жестокого обращения с животными. Ведь даже если персонал там старается изо всех сил, все равно невозможно обеспечить нормальные условия для животных. Они мучатся, и мучатся страшно. Неволя вообще ужасна для любого живого существа, но передвижные зверинцы — это нечто особенное, это противно природе. И уж всяко нельзя приводить туда детей. Нельзя, чтобы дети видели все эти ужасы, чтобы они осознавали кошмар клетки.

Мне было шесть лет, когда я впервые увидела такой передвижной зверинец. Там воняло, но не это было самым жутким. Настоящим ужасом были замученные звериные глаза, которые смотрели на суетящуюся и шумящую человеческую толпу сквозь толстые железные прутья. Я удивилась — мне обещали веселую прогулку, волшебных зверюшек, а привели в очень неприятное место, где я всей кожей чувствовала боль и страх. Не помогали ни яркие афиши, ни шарики мороженого — даже они сочились болью и страхом.

Гвоздем программы зверинца были дельфины — посмотреть именно на них сбежался весь город. Я видела дельфинов на картинках в книжках, и это были гордые, свободные создания. В этом же зверинце были два маленьких дельфиненка, которые медленно плавали в жестяной ванне. Вода была грязная, мутная, в ней плавали куски сосисок, размокшие булки — посетители бросали весь этот мусор, воображая, что подкармливают дельфинчиков.

Глядя на едва шевелящихся дельфинят, я чувствовала страх, смешанный с разочарованием. Они были совсем не такими, как на книжных картинках, и это казалось обманом. А вокруг шумела празднично разодетая толпа, и рафинированные дамы строили глазки кавалерам из-под низко опущенных полей кружевных шляп, и отцы поднимали повыше маленьких детишек, чтобы те смогли разглядеть диковинных рыб получше, и краснощекие мамаши резкими голосами предупреждали мужей, чтобы те держали ребятишек покрепче, да не зашибли ненароком, и оборванцы терлись около господ, то незаметно подрезая кошелек, то плаксиво выпрашивая копеечку… И никому не было дела ни до ужасающей вони, ни до тоскливой безнадежности в глазах животных.

А потом к ванне с дельфинчиками подошла пьяная компания, и один из мужчин начал тыкать пальцем в дельфиненка, требуя, чтобы тот плавал резвее. В винной одури он кричал, что содержатели зверинца подсовывают снулых рыбок, выдавая их за дельфинов, и ткнул пальцем прямо в жалобный глаз дельфиненка. Из глаза потекла кровь, но пьяному это показалось очень смешным, он хохотал и все давил, давил пальцем…

Я начала плакать, кричать, мне казалось, что кровь, текущая из дельфиньего глаза, заливает все вокруг, что сама вода в ванне стала кровавой. Из-за проклятого заикания все было еще хуже — слезы смешивались с обрывками слов и каплями слюны.

Гувернантка вытащила меня из толпы, отвела домой, где я была наказана. За что? Ну как же, ведь я устроила сцену на глазах чуть не у всего города. Я пыталась объяснить отцу, в чем было дело, но получалось лишь невнятное мычание, прерываемое бесконечными всхлипываниями. Потом я долго не могла спать — по ночам, стоило мне закрыть глаза, как тут же появлялась гнусная жестяная ванна, в которой плавал маленький дельфинчик с окровавленным глазом…

Почему вас интересует мама? Маму не беспокоили такими пустяками. Она была женщиной очень впечатлительной, и ее старались не расстраивать из-за мелочей.

Да, мама моя была женщиной необыкновенной. Особенно заметно это было рядом с отцом. Он — типичный коммерсант, человек крайне практичный и практический, и в лице его всегда выражалась твердость. И рядом с ним мама — романтическая, витающая в облаках, иногда путающая мечты и реальность. Мама могла плакать, если ей снился плохой сон, или радоваться весь день, если сон был хорош, отец с одинаково спокойным выражением лица встречал как успехи, так и неудачи. Отец отлично знал, откуда берутся деньги, мама об этом никогда не задумывалась. Они были схожи, как день и ночь — и то, и другое можно наблюдать из одного и того же окна.

Иногда, вспоминая об отце, я думаю — а не ошибалась ли я в его оценке? Я помню, что к нему в гости захаживал Натан Богораз [3], и они с отцом подолгу разговаривали на иврите, рассуждая на библейские темы — Богораз был отъявленным атеистом, а мой отец, как я уже говорила, старостой хоральной синагоги. Если же отец был настолько практичен, как я думала всегда, то что же интересного находил в нем Богораз, писатель и поэт, в котором практичности не было ни на грош? Не за чаем же с бисквитами он приходил в наш дом!

А вы знаете, что то самое благотворительное еврейское общество, председателем которого был отец, купило чеховский дом? Тот дом, что был построен отцом Антона Павловича. Купец Селиванов, которому дом достался за долги, продал его втридорога — ему дом достался за шестьсот рублей, а получил за него пять тысяч! — а благотворительное общество устроило там еврейскую богадельню.

Маму не интересовали ни библейские темы, ни богадельни — все это было слишком серьезно или слишком приземленно для ее романтического характера. В детстве я очень хотела быть похожей на маму — романтизм ее казался мне привлекательным. И потом, мама была красива. Бэлла пошла в нее, а я настолько похожа внешне на отца, что один мой знакомый, увидев как-то фотокарточку отца, решил, что видит мой снимок в гриме для мужской роли! Но внешность, которая у мужчины расценивается как привлекательная мужественность, для женщины является почти что уродством.

Мама не особенно внимательно занималась нашим воспитанием, а тем более — образованием. Няни, горничные, гувернантки, бонны, приходящие учителя — в общем, весь штат полагающихся небедному дому «людей» был в нашем распоряжении. Контролировал все отец. Ну а мама читала книги, составляла букеты, музицировала и мечтала. Вот за чем она следила, так это за нашей одеждой, особенно у девочек. И естественно, мы должны были быть умыты и сыты. Все остальное в ее представлении складывалось само собой. Легкость и поразительную неловкость в отношении быта я унаследовала от нее. Жаль, что к этому не прилагался нос.

От матери же я унаследовала любовь к чтению. Отец, читающий Тору и канцелярские книги, никак не мог вдохновить на чтение, но мама…

Знаете, когда она прочла в газете о смерти Чехова, то кричала и плакала. Она не представляла мира без Чехова, без его книг. Мне было восемь лет, и я изрядно испугалась, услышав крики матери и надрывный плач. Узнав, в чем дело, я схватила первую попавшуюся книгу Чехова и убежала в парк — читать. Я часто читала в парке, там меня никто не видел. Если я плакала над книгой дома, то меня наказывали, ну а в парке можно было плакать, не боясь наказания.

Мне попалась «Скучная история» — совершенно неподходящее чтение для восьмилетней девочки. Но как-то так получилось, что я не только прочла книгу, но даже смогла понять ее. И на этом детство закончилось. Понимаете, невозможно до такой степени прочувствовать одиночество и остаться ребенком…

Ну а когда умер Толстой, то мама и вовсе заболела. Лежала, откинувшись на кружевные подушки — изысканная и элегантная даже в болезни, с романтическими кругами под глазами, и вздыхала о том, что вот теперь ушла совесть России, и как можно жить в подобной пустоте…

Это не было игрой, мама была совершенно искренним человеком, она действительно так чувствовала.

Удивительно, как изменяются люди в зависимости от внешних обстоятельств! Во времена моего детства было естественным оплакивать Чехова и Толстого, это называлось чувствительностью, обостренным чувством сострадания, интеллигентностью и так далее. То есть весьма лестными словами. Теперь подобному поведению дается совершенно другая оценка.

Помню, как мне пришлось обратиться к психиатру. Это было тяжелое время — Камерный театр закрыли, и Таиров [4]сошел с ума, а затем и умер, не вынеся такого кошмара. Я помню, как он говорил мне: «Везде висят мои афиши, расклеены по всему Тверскому бульвару, разве театр закрыт?!» Он никак не мог поверить… Ну а я после его смерти плакала по ночам, плохо спала, чувствовала себя постоянно разбитой. И в конце концов отправилась к психиатру. Психиатром оказалась усатая толстая армянка — южные женщины с возрастом отращивают совершенно мужские усики и расплываются, как тумбы. И она долго спрашивала у меня, на что я жалуюсь. Я отвечала, что жалуюсь на бессонницу, плачу по ночам, постоянно вялая, ничто меня не веселит. Она спрашивала и о причинах слез. А когда я сказала, что мне жалко друга, которого я очень любила, немедленно поинтересовалась: «Сношения были?» Боже мой! «Сношения»! Слово-то какое… «Сношения» — и трагедия Таирова… Когда я ответила, что «сношений» не было и быть не могло, эта усатая дама немедленно поставила диагноз: «Не спит. Плачет. Любила друга. Сношений не было. Диагноз: психопатка!»

Представляю, что бы эта дама-психиатр сказала о моей маме, которая долго болела из-за смерти Толстого. Наверняка отправила бы прямиком в сумасшедший дом. По ее понятиям невозможно оплакивать человека, с которым не было «сношений». Не люблю психиатров. У них нет ласковых рук, чтобы успокоить болящую душу. Они лезут в эту душу со скальпелем…

Повышенную чувствительность, необходимую актрисе, я тоже унаследовала от матери. Отец обладал шкурой гиппопотама, ее невозможно было пробить даже из пушки. Мама чувствовала малейшее дуновение ветерка, как андерсеновская принцесса на горошине — крохотный твердый шарик под горой перин.

Невозможно стать актрисой, не обладая повышенной чувствительностью. На сцену может выйти только принцесса на горошине. Актриса должна чувствовать всей кожей, всей душой. Нельзя играть роль, нужно прожить персонажа. Иначе зрители не поверят.

С другой стороны, у актрисы должно быть терпение Русалочки, которая ухитрялась не только ходить, но и танцевать в то время, когда ноги ее болели, будто их режут ножами — если помните, именно так ей удружила морская ведьма. Зрителю плевать, как чувствует себя актер, болит ли у него голова или, может, мучит несварение желудка. И актер, страдающий от поноса, должен хоть затычку в жопу себе вставить на время спектакля, но не обмануть зрителя.

Когда я сбежала в Москву, чтобы поступить в театр, мама посылала мне деньги на жизнь, тайком от отца. Сейчас я думаю: действительно ли он не знал, что она посылает мне деньги? Или просто делал вид, что не знает, чтобы не показать, что поддерживает блудную дочь, чтобы я вернулась домой. Ведь отец был настоящим коммерсантом и отлично умел считать деньги. Ну не мог же он не замечать дополнительных расходов?

А я вот, как и мама, так и не научилась считать деньги за всю свою долгую жизнь. Еще в двенадцать лет я поняла, какое это наслаждение — просто швырнуть деньги, отбросить их, как ненужную вещь. Тогда я впервые увидела цветной фильм, кажется, сцену с балконом из «Ромео и Джульетты». Конечно, это был не настоящий цветной фильм, как снимают сейчас, его раскрашивали вручную, но какая же это была неописуемая красота! Чудесная сцена так меня впечатлила, что дома я немедленно разбила копилку и отдала деньги соседским ребятишкам. Деньгам не было места в мире совершенной красоты, которую показали на экране. А еще мне хотелось сделать что-то значительное, хотя бы немного приближающее меня к тому цветному чуду…

Скажите, как может в одном и том же мире существовать такая красота и передвижные зверинцы?

Знаете, я часто вспоминаю того дельфиненка в зверинце. Столько лет прошло, а я все еще в ночных кошмарах вижу его жалобный взгляд, глаз, из которого течет кровь, грубый палец, тычущий в него…

Как-то мне попалась статья в журнале, и там писали, что дельфины разумны. Будто ученые исследовали дельфинов и пришли к такому выводу. И разум дельфинов чуть ли не такой, как у человека.

Так скажите, почему же дельфины до сих пор развлекают толпу? Почему их ловят для дельфинариев, и они за рыбу должны прыгать через кольца, играть в мяч и делать разные другие фокусы? А человеческая толпа при этом радостно аплодирует, маленькие дети смеются, их мордашки, измазанные мороженым и кремом, светятся от удовольствия. Если дельфины разумны, то какое люди имеют право сажать их в клетку? Потому что они не плавят металл, не ведут войн и не признают государственных границ? Из меня как-то тоже не получилось сталевара. Может, стоило и меня посадить в клетку? Не кажется ли вам, что это очень многое говорит о человечестве…

Жажда любви

— А можно я что-нибудь разобью? — с надеждой поинтересовался Бес. Он умел восстанавливать небольшие поврежденные предметы, если куски были достаточно крупными, и Психолог иногда, чтобы стимулировать мышление приятеля, позволял ему разбить граненый стакан или порвать календарь. Психолог резонно полагал, что даже если у Беса не получится все это восстановить, то беды большой не будет. Подумаешь, граненый стакан! Зато выплеснется подавляемая агрессия, что только на пользу.

Бес же мечтал как-нибудь под шумок украсть картину, украшавшую стену кабинета. Тоскливая сине-рыжая аллея, уходящая к нежным закатным краскам солнца, багровые отблески на скамейках, кружащиеся золотистые листья — все это завораживало Беса, и при взгляде на картину ему хотелось то плакать, то смеяться. Он неоднократно пробовал создать дубликат картины, но даже самые искусные бесы не в состоянии повторить уникальное изделие, их потолок — типовой ширпотреб. И у Беса получались лишь не слишком качественные копии.

Однажды он даже набрался нахальства и попросил свою мечту у Психолога. Но приятель, несмотря на то, что не особенно ценил картину, — сказывалось то, что он так и не простил художнице уничтоженную свору далматинцев, отказал, считая, что подарки отдавать нельзя. Правда, он не представлял, насколько картина нравится Бесу, иначе отдал бы не задумываясь.

— Давай сегодня без разбиваний обойдемся, — нахмурился Психолог. — Если хочешь, можешь разорвать пару плакатиков, мне тут рекламу прислали, — и он положил перед Бесом несколько глянцевых картинок, с которых смотрели длинноногие блондинки, предлагающие то ли купальники, то ли кухонные принадлежности — Бес так и не понял. Но картинки все же разорвал. От бумажного хруста ему стало полегче, и он подумал, что в следующий раз обязательно сможет добраться до любимой картины. За пазухой у него давно лежали ярко раскрашенные куски холста, которые он думал подсунуть Психологу.

— Ты не в настроении, что ли? — Бес дернул за краешки еще один плакатик, с наслаждением вслушался в негромкий, но дивно резкий «чпок».

— Да нет, все в порядке, — отмахнулся Психолог. — Все настолько гладко идет, что даже страшновато. Так и жду какой-нибудь засады. Вот как выскочит из-за угла…

— И как заорет: «Кошелек или жизнь?!» — расхохотался Бес. — Да нечему там выскакивать, нечему.

— У меня предчувствие, — мрачно сказал Психолог. — Пока все ясно. Идем по схеме недолюбленного ребенка. Более того, совершенно ясно, что она очень ценила мнение отца, и самым главным огорчением было то, что отец ее не понимал и не любил — по крайней мере, она так думала. Обрати внимание, о чем бы она ни говорила, всегда возвращается к мысли об отце. Мысли о матери — это фон, а главной является фигура отца. И это при том, что, по ее словам, она вовсе не хочет быть на него похожей, а напротив — жаждет быть похожей на мать. У матери — все достоинства. Она красива, романтична, нравится мужчинам. У отца — сплошные недостатки. Он слишком прагматичен, слишком коммерсант, слишком строг и так далее. И внешность подкачала: именно его нос так ее огорчает. Но при всем этом она в своих поступках ориентируется на его мнение, хотя и со знаком минус. То есть делает все наоборот. Как и любой ребенок, отчаявшийся привлечь внимание родителей хорошими поступками. Не хотят хвалить за хорошее? И не надо! Добьемся, чтобы ругали за плохое! Пусть отрицательное, но все же внимание. Все лучше, чем вообще ничего.

— Женская логика, — фыркнул Бес. — Надо было делать так, как требовал отец, тогда бы он ее любил.

— При чем тут женская логика? — Психолог даже удивился. — Ты пойми, она не могла быть такой, как отец. Он — коммерсант, погруженный в расчеты, думающий о прибылях, занимающийся покупкой и продажей. Она — не в ладах с математикой, а задачи коммерческой тематики доводят ее до слез. В результате она выбирает единственный, как ей кажется, доступный путь: нужно стать такой, как мать. Романтичной до экзальтации, беспомощной в быту и так далее. Но из этого ничего не получается. Когда мать плачет над книгой или газетной статьей — ее утешают, за ней ухаживают. Когда то же самое делает Фаня — ее наказывают. Возникает достаточно неприятная ситуация: быть такой, как отец, она не может — не тот склад ума, но невозможно и быть такой, как мать — это не приносит никакой пользы. На фоне комплекса недолюбленного ребенка мы получаем противоречивый характер: нежность и беззащитность с одной стороны, резкость, доходящая до хамства, ядовитая насмешливость и даже некоторая склонность к карьеризму — с другой стороны. Я думаю, что заикание оказалось не только на физическом, но и на психологическом уровне. Можно сказать, что оно было душевным…

— Как и у каждого недолюбленного ребенка, — Бес с наслаждением хрустнул очередным плакатиком.

— Не совсем так, — поправил Психолог. — Но ты прав, психологическое «заикание» не противоречит диагнозу, а подтверждает его. С учетом остальных особенностей. И все же нужно смотреть дальше. Какие-то симптомы проявляются уже в детстве, а другие появляются позже. И с чем мы имеем дело, можно будет с уверенностью сказать, узнав все до конца.

— Узнавай, никто ведь не против, — пожал плечами Бес. Он собрал все бумажные обрывки, рассовал их вокруг себя в кресле, устраивая шуршащие подушечки, затем расслабил галстучный узел и задремал.

— Вот так всегда, — вздохнул Психолог. — Кто-то спит, а кто-то работает. А потом ведь еще скажет, что проголодался. Куда ж я бутерброды-то засунул?..

Свидания

— Честное слово, молодой человек, у вас терпение осла! — заявила Раневская, удобно подталкивая подушечку под локоть. — Изо дня в день вы тащите тяжелую тележку, даже толком не понимая, зачем это делаете. Просто знаете, что так надо. Что вы родились, чтобы таскать эту тележку. И в глазах у вас печаль раввинов. Это от мудрости или безнадежности?

— Скорее от терпения, — засмеялся Психолог. — И это не печаль, Фаина Георгиевна, а сосредоточенность. Может, и у раввинов тоже она?

— Может быть, я не очень разбираюсь в раввинах. Понимаете, мне ни разу не пришлось сыграть раввина, — Раневская чуть прищурилась и резко сменила тему: — Вы опять хотите слушать про мое детство? Папа, мама, наши отношения и прочая ерунда?

— Я хочу слушать обо всем, о чем вы захотите рассказывать, — Психолог заметил, как она сцепила пальцы в глухой замок, отгораживаясь им от него и всего мира. — Вы можете рассказывать о том, что считаете интересным. Или о том, что считаете малозначащим. На ваш выбор.

— Все ясно, вы влюблены в мой голос! — Раневская фыркнула, но замок из пальцев так и не расслабился, держался крепко. — А знаете, однажды я упала в обморок, только услышав голос одного человека…

— Это был настоящий обморок? — уточнил Психолог.

— Ну как вам сказать… — Раневская улыбнулась и наконец разжала пальцы. — В молодости мне нравилось падать в обморок. Мне очень хотелось быть утонченной. Моя мама, видите ли, была утонченной. Ну и я хотела соответствовать. А еще хотелось переплюнуть сестру. Она — красавица, а я — утонченная. Как-то вот так. Ну а утонченной девице полагается падать в обморок не только при виде голой жопы, но даже при одной мысли, что она существует. И я падала.

Нет, не подумайте, все было очень изящно. Это не какой-нибудь бух кучей. Это — тщательно отрепетированное действо, элегантное и изысканное. Красиво падать в обморок — это целое искусство, и я его освоила досконально. Пришлось довольно долго тренироваться перед зеркалом, ходить в синяках, но результат того стоил. Мои обмороки были изысканнее и утонченнее, а главное — правдоподобнее, чем даже обмороки мамы.

По большей части обморочное искусство использовалось глупо, но тогда с помощью обморока мне удалось познакомиться с любимым человеком. И этот единственный случай окупил все мои синяки и страдания обучения. Знаете, главным ведь было даже не то, что мне удалось упасть прямо в его объятия, а то, что он меня запомнил. И потом, через годы, вспомнил об этом случае, и мы стали друзьями.

— А в тот раз не стали? — удивился Психолог. — Разве вам так и не удалось с ним познакомиться во время этого обморока?

— Ну что вы! — засмеялась Раневская. — Он был известный артист, столичная знаменитость, его обожали все, и не только женщины. А я — восторженная поклонница, упавшая к его ногам. Знаете, сколько у него было таких поклонниц? Он помог мне и ушел, а я осталась приводить в порядок растрепанные чувства. В конце концов, мне удалось гораздо больше, чем другим его почитательницам: я дотронулась до него, он нес меня на руках… Всю жизнь я буду помнить эти счастливые мгновения.

— Разве это единственные объятия, которые стоило запомнить? — спросил Психолог. — А как насчет первой любви? Первого свидания? Первого поцелуя?

— Свидания… — лицо Раневской мгновенно сжалось, и Психолог увидел обиженного ребенка, сдерживающего слезы. Но тут же все прошло, и на него снова смотрела уверенная в себе актриса, и улыбка ее была насмешливой. — Мне всегда не везло со свиданиями, знаете ли. С самой ранней юности. То ли дело было в заикании, то ли в моей потрясающей красоте. Бывают красавицы признанные и непризнанные. Я — из непризнанных. Меня так и не внесли в Книгу Первых Красавиц Королевства, несмотря на все знаки внимания высочайших особ.

Психолог послушно засмеялся, показывая, что оценил шутку.

— Ну да, вы смеетесь, и это правильно. Из меня красавица как сами знаете из чего пуля. Видимо, в этом и было все дело. Представьте, однажды меня пригласил на свидание гимназист. Я была просто счастлива. Наконец-то и у меня будет свидание. А то все Бэлла, Бэлла… уж ее-то приглашали постоянно. Гимназисты буквально протирали наше крыльцо. Но — не все ей. Оказывается, у меня тоже могут быть свидания! Вам снова смешно? Правильно.

Я стащила у Бэллы ленты. Мне казалось, что с ее лентами я буду красивее. Я вычистила платье, а мои туфли прямо сверкали, так я их натерла бархоткой. В общем, покрутившись перед зеркалом, я осталась вполне довольна своим видом. Только нос несколько подводил, но тут уже ничего нельзя было поделать.

Свидание было назначено на парковой скамейке, в лучшем духе гимназической романтики. Я пришла раньше. Просто не могла дождаться нужного времени. Я знала, что Бэлла всегда опаздывает на свидания, и подруги ее тоже — это считалось хорошим тоном. Джентльмен должен подождать даму! Но им хорошо было опаздывать, ведь их-то приглашали на свидания постоянно. А у меня — единственное приглашение.

Представьте, я оказалась на скамейке не одна. Нет, это не мой гимназист пришел раньше. Это была какая-то незнакомая девочка, одного со мной возраста. У нее была гимназическая форма, но я ее не знала. Видно, из другой гимназии. Она расположилась на скамейке с таким видом, будто купила ее. Да еще начала требовать, чтобы я ушла. Мол, у нее тут назначено свидание, а я могу помешать. Я объяснила, что мне тоже назначили свидание на этой скамейке, поэтому уходить никуда не собираюсь. Она, конечно, обиделась, но прогонять меня перестала. Я чинно сидела на скамейке и смеялась про себя: надо же, такое глупое совпадение! Два свидания в одно время на одной и той же парковой скамейке! Может, это такая специальная скамейка для свиданий?

Увы, когда явился мой гимназист, выяснилось, что это вовсе не совпадение. Оказывается, у меня и незнакомки была не только одна скамейка на двоих, но и один на двоих герой романа. Он пригласил на свидание нас обеих! Может, думал, что одна не придет… Не знаю. Но он сидел между нами, даже не думая извиняться, а мы переругивались. Каждая требовала, чтобы соперница удалилась. Я не собиралась уходить, ведь это было мое первое свидание, первый поклонник, и отдавать его просто так было нельзя. Но когда они начали шептаться, я поняла, что поклонник все же не мой. А потом она начала бросать в меня камни и комки земли. А он даже слова не сказал в мою защиту! Ни единого словечка! И я расплакалась.

Это было самым ужасным. Когда я плачу, то мой нос краснеет. А он такой выдающийся, что не заметить его в этом случае просто невозможно. Огромный сопливый красный нос… Кошмар! Я вскочила со скамейки и убежала, оставив победительницу с кавалером. Правда, вскоре вернулась и торжественно сообщила им, что Господь обязательно их накажет за такую подлость. Они посмеялись надо мной.

И я поняла, что это вовсе не было свиданием, а лишь очередной насмешкой. И в самом деле, кому бы пришло в голову всерьез пригласить меня на свидание? С этим носом… такую нескладную… с заиканием… Да кому я вообще была нужна?

Тогда я еще этого не понимала. Винила гимназиста и его подружку. Думала, что они просто решили посмеяться надо мной и поэтому придумали свидание. По ночам представляла, как они веселились после моего ухода, и скребла ногтями одеяло. Воображала для них множество несчастий, а воображение у меня всегда было богатым. В конце мои враги обязательно должны были умереть, но просто смерть казалась мне слишком легким, быстрым и банальным выходом. Сначала требовалось помучиться. Помню, самое большое мучительство, которое я придумала для соперницы, — заболеть оспой. Оспа оставляет следы на всю жизнь, и я улыбалась в темноте, представляя ее хорошенькое личико, обезображенное ямками. Как-то я видела бабу-молочницу, переболевшую оспой, и ее лицо показалось мне таким страшным, что я даже плакала по ночам и долго отказывалась пить молоко. Мне казалось, что если пить молоко, которое приносит эта баба, я тоже стану такой же страшной…

Я знаю, что вы скажете. Что в детстве у многих была несчастная безответная любовь. Что, к примеру, вы были влюблены в самую красивую девочку в классе, а она на вас не обращала никакого внимания, разве что когда нужно было списать контрольную. И что такие случаи не исключение, а, скорее, правило. Но у меня-то этот случай был не единичным! Ладно бы детское разочарование… тем более, что я вовсе не была влюблена в того гимназиста. Мне просто хотелось, чтобы у меня тоже было свидание, как у Бэллы.

Самое страшное разочарование случилось, когда я уже работала в театре. Правда, это был провинциальный театр, но я выходила на сцену и поэтому воображала себя настоящей актрисой. Роли мне доверяли исключительно бессловесные.

Он был по моим тогдашним понятием красавцем, но больше всего меня очаровывала его игра. Я воображала, что вижу перед собой действительно великого артиста, и, конечно, влюбилась без памяти. Он на меня не обращал ни малейшего внимания. Таких, как я, всегда много крутится около театральных трупп, и лица сливаются в одно, стандартное и обыденное. Я утешала себя тем, что мое лицо достаточно нестандартно и должно запоминаться. Для сцены нет ничего хуже безликости. И я надеялась, что оригинальность лица даст мне шанс понравиться предмету моих воздыханий.

Мечты — прерогатива молодости. В молодости способность мечтать означает надежду, а надежда толкает вперед, к вершинам. Мечты молодых огромны, в них — простор, воздух, солнце, сверкающие звезды. С возрастом мечты съеживаются, покрываются морщинами, начинают выглядеть будто шарик, из которого выпустили воздух, а потом остается только маленькая резиновая тряпочка, ни на что не годная. Вы думаете, что старость — это седые волосы? Ничего подобного! Старость — это когда мечтаешь не описаться ночью, а успеть добежать до сортира. Когда вместо того, чтобы перед спектаклем мечтать об аплодисментах зрителей, мечтаешь, чтобы от огней рампы не разыгралась мигрень. Когда, глядя на заваленную цветами гримерку, испытываешь не гордость, а страшную усталость и думаешь, что сейчас вот все эти веники придется тащить домой, а они ведь тяжелые… Старость — это отсутствие мечтаний, время, когда все мечты сводятся к мелким бытовым удобствам.

Старость — это невежество Бога. Невозможно и неправильно — так унижать человека, позволяя ему доживать до старости.

Да, ну так вот, я была молода, и я мечтала. Мне даже удалось убедить себя, что я могу понравиться мужчине. В молодости можно убедить себя в чем угодно, а уж в возможности любви — совсем легко. Молодые только и думают что про любовь. Я не была исключением.

А еще я поняла, что сам он никогда не обратит на меня внимание. Мы, как планеты, ходили по разным орбитам, не пересекаясь друг с другом. Поэтому я решила сделать первый шаг.

Это было странное время. Мораль домостроя уже уходила, и как обычно бывает при смене власти, в головах царил настоящий бардак. Татьяна Ларина считала себя чуть не падшей женщиной только из-за того, что первая объяснилась в любви с Онегиным. Для нас же подобное объяснение было лишь признаком нового мышления, свободы, которую, по нашему мнению, заслуживал каждый человек. Мы не желали сдерживать чувства, не видели в этом смысла. Феминизм и сексуальная революция буквально дымились в головах, и мы, молодые, были как в угаре.

Поэтому я, набравшись храбрости, подошла к предмету своих мечтаний и пригласила его на свидание. К себе домой — я тогда снимала квартирку неподалеку от театра. Предложение было очень откровенным. Можно сказать, что я предложила себя в любовницы этому человеку, и он это прекрасно понял.

Получив его согласие, я целый день чувствовала крылья за спиной. Оказывается, меня тоже можно любить! И у меня наконец-то будет самое настоящее свидание. Не какие-нибудь слюнявые поцелуи гимназистов на парковой аллее, а самое настоящее! Я воображала себя раскинувшейся на подушках и чувствовала поцелуи возлюбленного на горящих щеках…

Вы смеетесь? Нет? Напрасно. Это действительно смешно.

Я купила бутылку вина, фруктов, свежего хлеба, сыра… я даже зажгла свечи и украсила стол цветами. Белые салфетки, хрупкие белые хризантемы, пухлые белые подушки в глубине полутемной комнаты… Обстановка была самая наивная и романтическая. Я сидела в своем самом нарядном платье и считала часы. Потом я считала минуты. Потом я начала делать то, что делают все женщины, когда мужчина опаздывает, — придумывала ему оправдания. Мало ли, задержался с друзьями, задержал режиссер — предложил новую роль в новой пьесе, испачкал костюм и пришлось переодеваться… Я нашла множество причин, по которым он мог опоздать, но в конце концов начала сердиться. Все сроки вышли, была уже ночь, свечи некрасиво оплыли, а его все не было.

И вдруг случилось чудо — в дверь осторожно постучали. Я летела к двери на крыльях счастья. Он все же пришел! Но когда дверь распахнулась, я замерла в недоумении. Мой возлюбленный был изрядно пьян и пришел не один. Цепко, хищно, как свою несомненную собственность, его держала за руку незнакомая девица. Она была изрядно потаскана, глаза блудливо и пьяно блестели, но даже это не портило ее красоты. Настоящая кукла с золотыми волосами и очень аккуратным, симпатичным носиком, немного вздернутым — именно так, как нравится мужчинам.

— Деточка, может, ты погуляешь где-нибудь пару часов? — ничуть не смущаясь, поинтересовался мой любимый.

Он совершенно не чувствовал в этой ситуации неловкости. Девица резко хохотнула и окинула меня оценивающим взглядом. Мое нарядное платье сразу же показалось убогим, ну а красотой я никогда не отличалась. На ее лице нарисовалась такая ядовитая насмешка, что я выскочила за двери, не дожидаясь, что она скажет.

Я оставила им фрукты и свечи, хрустящие белые салфетки и пухлые подушки, мягкий белый хлеб и солнечно-желтый сыр… Все, что я приготовила для своего праздника. И до утра плакала, сидя на лестнице. Было холодно, мерзко, и очень хотелось умереть.

Наутро, проходя мимо меня по лестнице, он остановился.

— Какая умница, — сказал и потрепал по щеке, и я почувствовала его жалость и презрение.

Девица вовсе на меня не смотрела, она изучала что-то вверху, будто разыскивала какую-то очень важную истину.

В тот день я не пошла в театр, сказавшись больной. И я действительно была больна — голова просто опухала от болезненных мыслей. Наконец-то я убедилась, что обречена на одиночество.

И вновь я завидовала сестре. Страшно, до зубовного скрежета, до боли в сердце. Почему ей досталась красота, а мне нет? Почему у нее всегда были свидания, она вышла замуж, а у меня ничего и никогда не будет? Мне казалось это несправедливым, нечестным. И я плакала. Тихо, почти без слез, безнадежно, не ожидая облегчения.

Вот тогда-то я и отказалась от любви. Мне это не дано, и точка. Незачем мучиться, не на что надеяться. Больше я не собиралась выставлять себя на посмешище. А еще я решила, что больше ни один мужчина не сможет сделать мне больно. Никогда.

Я была очень наивна. Потом уже, спустя годы, поняла, что друзья могут причинить боль еще худшую, чем любовники. Их любишь, к ним привыкаешь, перед ними раскрываешь душу, а они — умирают, бросая тебя одну… И в конце концов они уходят все, а ты остаешься ждать своей очереди, перебирая в воспоминаниях счастливые дни рядом с ними, будто сухие осенние листья…

Свободная любовь

Психолог опустился в кресло. Болела голова, мысли суетились, как студенты перед экзаменом. Он ясно понимал свою проблему. Не стоило составлять четкий, ясный образ личности пациентки. Но он не просто нарисовал для себя такой образ, это был не обычный эскиз, карандашный набросок. Это был настоящий кумир, идол, возведенный на пьедестал. И теперь, когда пьедестал рушился, а идол при ближайшем рассмотрении оказался совсем не таким, как представлялось раньше, Психолог почувствовал себя обманутым. Он понимал, что это глупо, но все равно чувствовал разочаровывающую пустоту и унылую усталость.

Хлопнула оконная рама, звякнуло стекло — граненый стакан покатился по тумбочке, торжественно побалансировал на краю и упал, разлетевшись льдистыми осколками по полу. Разбитым он выглядел даже изящно.

— А говорил, что больше не будешь ничего разбивать, — вздохнул Психолог. — И вот, пожалуйста, минус один стакан.

— Не удержался, — ухмыльнулся Бес, появляясь в своем любимом кресле. — Лучше скажи, что опять с тобой происходит? Вроде все выяснили уже.

— Мало ли, что выяснили, — огрызнулся Психолог. — А картинка все равно не складывается.

— И что именно не складывается? — полюбопытствовал Бес. Из кармана пиджака он добыл маленький гребешок и принялся расчесывать кисточку на хвосте. — Или опять какие-то противоречия, которых ты не ожидал?

— Да, противоречия, — Психолог шлепнул ладонью по столу, зацепил карандаш, который немедленно покатился и упал прямо в корзину для мусора. — Она рассказала о двух неудачных свиданиях, которые привели ее к убеждению, что мужчины — зло, интимные отношения — зло, или даже не зло, но нечто такое, что — не для нее. Так?

— Ну, так, — согласился Бес. — Не вижу тут никаких противоречий. Она не первая женщина, которая делает такой вывод в подобной ситуации. Сам знаешь, что многие отказываются от отношений, боясь боли, которую им могут причинить.

— Оно-то да, — кивнул Психолог и сморщился. — Ты, конечно, прав. Но разве ты не заметил, что она рассказала две абсолютно одинаковые истории. Двое мужчин, каждый из которых привел на свидание другую женщину. Как-то мне это не внушает доверия. Один раз — да, но не два же!

— Ты считаешь, что она придумала эти истории? — фыркнул Бес. — Для чего?

— Чтобы как-то оправдать свое одиночество. Чтобы кто-то другой был виноват в том, что она осталась одна. Так делает множество людей, что женщин, что мужчин. Говорят о собственной некрасивости, маленькой зарплате, нехватке времени… Приводится множество объективных и веских причин, по которой человек не может найти партнера. Но на самом деле это просто нежелание его искать. Так поступают те, кому комфортно в одиночестве, если окружающая среда настаивает на том, что партнер должен быть. Например, когда родители, друзья, знакомые начинают говорить что-то вроде: «Пора бы уже жениться» или «Все твои подруги уже замужем, и тебе тоже пора, ты ведь не хочешь остаться старой девой?». Вот тогда-то в ход идут всяческие оправдания.

— То есть на самом деле одиночество — это ее осознанный выбор? Не стечение обстоятельств, не неудачная внешность, а именно — выбор? Хотела остаться одинокой — и осталась? — удивился Бес. — Но она ведь всю жизнь жаловалась на одиночество.

— Жаловалась, да, — вздохнул Психолог. — Потому что все вокруг считали, что одиночество — это плохо. Ну вот, она с ними и соглашалась, придумывая для своего одиночества различные оправдания.

— Ну надо же! — присвистнул Бес. — А ведь вполне может быть, что ты прав. Но я тебе по секрету скажу: мне приходилось слышать другую версию ее второго свидания. Будто не она пригласила мужчину, а он подошел к ней сам, поинтересовался живет ли она около театра, а затем заявил, что заглянет вечерком в гости. Ну а дальше и правда — пришел пьяный и с бабой.

— И в чем эта версия отличается от первой? — отмахнулся Психолог. — Все то же самое. Он ведь не сказал ей: «Деточка, не позволите ли воспользоваться вашей комнатой? Очень надо, свидание у меня!» А дал понять, что именно она является предметом его интереса. Так что, мой друг, это те же яйца, только вид сверху.

— Ну… да… — неохотно согласился Бес. Он-то воображал, что сейчас выдвинет новую теорию, но оказалось, что лишь подтвердил старую. Обидно было, что сразу сам этого не понял. «Учиться, учиться и учиться, — подумал Бес. — Этот их лысый был прав по крайней мере в данном отношении».

— Меня больше беспокоит то, что она упорно утверждает, что никаких личных, интимных отношений у нее ни с кем не было. Этакая старая дева, которая мужскую анатомию видела лишь на картинках, и то зажмуривалась, когда их показывали. Но ведь это категорически не так! — Психолог сердился. Он знал, что это неправильно, непрофессионально, видел насмешливый взгляд Беса, но ничего не мог с собой поделать. Детское восхищение кумиром пересиливало профессионализм. К тому же его приводила в бешенство кисточка на хвосте приятеля. Так и хотелось дернуть за этот хвост, выдернуть из кресельного уюта.

— А с чего ты взял, что отношения были? — Бес сощурился с явственной ехидцей. — Может, в самом деле старая дева, и только. Раз неудачное свидание, два неудачное свидание, три… И плюнула на всех мужчин разом. Знаешь ведь эту категорию: все мужики — сволочи и козлы, подпускать их к себе нельзя. И не подпускала всю жизнь.

— Да были отношения, были! — Психолог потряс книгой так, что вспушились страницы. — Вот, смотри, что она сама пишет: «В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому».

— Хм… у нее негативное отношение к современному театру, — заметил Бес. — А еще она терпеть не может однообразия. Для нее каждая роль — это не раз и навсегда застывший образ, а нечто живое.

— Ну ты прямо гений! — восхитился Психолог, делая большие глаза. — Но я ведь совершенно о другом! Забудь о театре. Обрати внимание на выражение: «…как в молодости шла на аборт…» Не «как в молодости ходят на аборт», а — «как… шла»! Спрашивается, откуда такой опыт при отсутствии интимных отношений? Значит, был жир в колбаске! Бы-ыл!

— Похоже, что был, — кивнул Бес. — А что тебя удивляет? Сам ведь говорил, что она вполне симпатичная и должно было быть достаточно мужчин, которые находили ее очень даже привлекательной. А потом вспомни, какое было время ее молодости. Это ж повальное стремление к свободной любви! Все как с ума посходили. Женщина — не рабыня, поэтому незачем связывать ее брачными узами. Да и вообще какими-либо обязательствами. Провели время вместе, получили удовольствие да и разбежались, как собаки после свадьбы. И все друг другом довольны. Как это там мечтал Нестор Иванович… что по лугам будут ходить свободные кони и женщины? Ну вот… И не смотри на меня так, будто мы на партсобрании аморалку обсуждаем! С точки зрения того времени аморалки никакой не было.

— То есть с твоей точки зрения секс без обязательств является высокоморальным? — удивился Психолог. — А мне всегда казалось, что ты этакий консерватор, приверженец брачных отношений.

— Да при чем тут моя консервативность или твоя мораль? — отмахнулся Бес. — Они ж тогда не только политическую, но и сексуальную революцию делали. Чернышевского помнишь? «Что делать?» в школе проходил? Сочинение про четвертый сон Веры Павловны писал? Эк, друг, как тебя перекосоебило! Сразу видно, что писал. Вот и вспомни, о чем там речь шла. Если не о свободной любви, то я съем свой хвост!

— Похоже, твой хвост останется при тебе, — сказал Психолог задумчиво. — Как-то с этой точки зрения я данный вопрос не рассматривал.

— Вот! Не рассматривал… а зря. Их-то от Чернышевского не перекашивало. Для них это был ветер свободы. Этакий приятный сквознячок в летнюю жару. Духоту развеять. А знаешь выражение «ветром надуло»? Вот как раз тот самый случай. Тот самый ветер, которым многим женщинам надуло… Не удивительно, что потом потребовались услуги врача. О контрацептивах-то Чернышевский ни слова не написал. Напрасно они его портреты на стены вешали.

— Ну, ладно, Чернышевский Чернышевским. Но как же большевики? Они ж за аморалку готовы были горло переесть. Помнится, нам в школе твердили, что Чернышевский писал о свободе духовной, и под это дело все эротические сновидения Веры Павловны подводили.

— Друг мой, ты плохо знаешь историю, — сморщился Бес. — Слушай папочку, папочка тебе все расскажет. Когда большевики пришли к власти, то первое, чем они занялись, — это моралью. Старорежимной моралью, которая требовала почитать родителей, запрещала инцесты, считала неприемлемым так называемую свободную любовь, свальный грех и так далее. Ты знаешь, что писал Троцкий? «Пролетариат отметает старую мораль враждебных ему классов. Ему не нужна никакая мораль. Он живет практическим умом, который во сто крат выше и чище, чем лицемерная буржуазная мораль…» А знаешь, что предлагалось взамен буржуазной морали?

— Боюсь даже представить, — буркнул Психолог. — Потому как — что же останется, если убрать эту мораль? Пустое место.

— Ну-ну, пустое… не такое уж и пустое, — оскалился Бес. — Ты ж должен помнить: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…» Старый мир — это значит тот самый, с буржуазной моралью. Сначала — его до основания… А затем… затем начался конкретный бардак. Был, например, такой случай в одной деревне. Девушка отказала жениху в интимной близости. При этом жених заявил, что брак — это буржуазный предрассудок, он уже не собирается на ней жениться, а желает, чтобы она отдалась ему прямо сейчас и немедленно. Когда девушка попыталась убежать от излишне озабоченного парня, он позвал на помощь приятелей, и они все вместе изнасиловали ее до смерти.

— Групповые изнасилования и сейчас случаются, так что мораль тут не при делах, — заметил Психолог. — Извращенцы присутствуют в любом обществе, даже самом высокоморальном.

— Э, нет, друг мой, тут совсем другое дело, — Бес сморщился, будто понюхал что-то очень и очень неароматное. — Видишь ли, насильников арестовали и отправили в город для суда. Они вернулись оттуда через два дня. И — слушай внимательно, я тебе зачитаю, чтоб не ошибиться! — в руках Беса появилась книга, сама открылась на нужной странице, и Бес когтем пометил нужное место: «Вернувшись, мальчишки вели себя вызывающе, дерзко и хвастались тем, что их оправдали и даже — похвалили за то, что они наказали девушку, отказавшуюся выполнять обязанности свободной пролетарской женщины, равной мужчине. Она не имела права отказывать возжелавшим ее коммунистам».

— Да, дела… — присвистнул Психолог. — Конечно, и в наше время случается, что преступников отпускают. Но это если за очень большие деньги. И уж всяко не хвалят.

— Правильно, — кивнул Бес. — А ведь это типичный случай для того времени. Отнюдь не какое-то исключение, а само правило. А вот еще здесь же рассказывается о женщине, которая пыталась жаловаться на мужа. Нет, не на то, что пьет и бьет, как ты думаешь. А на то, что их дочь беременна от собственного отца! Знаешь, что ей сказали, когда она приехала в город к коммунистическому начальству со своей жалобой? Вот, тут написано: «Эй, старая! Неужели ты думала, что у твоего мужа нет глаз? Он предпочел молодую дочку такой старой кляче! Мы не видим в этом никакого преступления. Это старые глупые предрассудки! Возвращайся домой и смотри, как любят друг друга отец и дочь. Что же ты, Ветхого Завета не знаешь? В нем такие случаи описаны. Чем же твой старик хуже каких-то пророков? Он еще горячий и имеет желание! Поклонись ему от нас, женщина, и не морочь голову глупостями. Подумаешь — дочка! Баба, как любая другая…»

— Слушай, я вот подумал… А как насчет свободной пролетарской женщины, равной мужчине, которая, по идее, должна иметь право послать куда подальше всех, желающих ее тела? Ну вот не хочет она, и все тут! Ее ж воля. Хочу — дам, хочу — пошлю куда следует.

— Да где ж ты видел свободного пролетарского мужчину, который примет в качестве весомого аргумента женское «не хочу»? — расхохотался Бес. — Это и есть свобода для пролетарской женщины: выполнять указания свободного пролетарского мужчины. Все его желания. Добровольно и с песнями. В точности как кот, который добровольно и с песнями жрет горчицу… если ею намазали его гениталии.

— Нет слов! — Психолог побарабанил пальцами по столу. — Хотя с точки зрения психологии — гениальный ход. Разрушив мораль, можно легко разрушить и общество, и государство. Люди, лишенные морали, не будут заботиться о легитимности власти, им по душе революция, которая позволяет делать все что угодно, благоволит самым темным движениям души…

— Да, больше всего работы в нашем заведении было именно в эти времена, — заметил Бес. — Даже ваши бурные девяностые не были столь богаты на отбраковку в стаде. А ты еще удивляешься, что твоя протеже упоминает об аборте. Было бы удивительно, если бы ее миновали все эти веяния свободной любви. Конечно, она не была безграмотной деревенской девкой, которая верила всему, что напечатано в газетах — а в газетах того времени писали сам представляешь что… Но для таких образованных был Чернышевский с романтической Верой Павловной. А ведь твоя артистка — натура романтическая, увлекающаяся…

— Почти согласен с тобой, — Психолог достал из ящика стола очередной томик, раскрыл его. — Вот тут есть в ее воспоминаниях: «Приглашение на свидание: «Артистке в зеленой кофточке», указание места свидания и угроза: «Попробуй только не прийтить». Подпись. Печать. Сожалею, что не сохранила документа, — не так много я получала приглашений на свидание». А вот еще куда интереснее: «Не подумайте, что я тогда исповедовала революционные убеждения. Боже упаси. Просто я была из тех восторженных девиц, которые на вечерах с побледневшими лицами декламировали горьковского «Буревестника», и любила повторять слова нашего земляка Чехова, что наступит время, когда придет иная жизнь, красивая, и люди в ней тоже будут красивыми. И тогда мы думали, что эта красивая жизнь наступит уже завтра». А вот и еще: «Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду».

— То, что я тебе и говорил, — закивал Бес. — Не миновали ее эти веяния, это «дыхание свободы». Честно говоря, я думаю, что она и понятия не имела, к чему может привести этот самый гомосексуализм в сочетании с политкорректностью и толерантностью. Ей бы посмотреть на современные законы, на ювенальную юстицию, на официально разрешенные кое-где однополые браки — вот тогда бы она узнала, что хоккей на траве — это еще не извращение. Но тогда все виделось иначе, да и законы были другими. И была свободная любовь со всеми вытекающими из нее последствиями. Так что не понимаю, что тебя опять не устраивает. Какие противоречия ты обнаружил?

— Да я понимаю, что время было сложное, а уж с психологической точки зрения тем более, — Психолог сложил пальцы домиком, аккуратненько — палец к пальцу, слегка постучал ими друг о друга. — И конечно, все эти веяния сексуальных революций и прочих размахиваний лозунгами не могли миновать такую впечатлительную натуру. Меня не удивляет то, что у нее были сексуальные партнеры. Удивило бы, если бы их вообще не было в годы ее молодости, особенно учитывая все эти веяния свободной любви. Но проблема в том, что я не могу понять: как она, такая романтичная и впечатлительная, может просто походя упоминать об аборте? Почему в ее воспоминаниях нет тоски по несостоявшемуся материнству? По несостоявшемуся партнерству в браке — сколько угодно. По утерянным друзьям — пожалуйста, на каждом шагу. Но вот несостоявшееся материнство ее вообще не волнует. Совершенно.

— Ты все пытаешься видеть только хорошее, отбрасывая плохое, — вздохнул Бес. — Ты упорно не замечаешь минусов, а если и замечаешь, то тут же ищешь им оправдание. Мы уже говорили об этом, забыл? Это — позиция Восторженного Почитателя, а не профессионального психолога. Или ты не знаешь, что даже самые лучшие люди, самые духовные, имеют свои минусы? И при всей своей положительности твои кумиры едят, пьют и, соответственно, отправляют естественные надобности. Или ты думаешь, что в сортире они гадят исключительно фиалками, и эти фиалки пахнут «Шанелью № 5»? А ведь у души тоже есть естественные надобности… Подумай об этом. Не все, исходящее от наших кумиров, является фиалками, мой друг.

— Как я посмотрю, ты прямо специалист по фиалкам, — ехидно заметил Психолог.

— Приходится, — ухмыльнулся Бес. — Знаешь, это ведь наша работа.

— А я думал, что это не в ведении вашей конторы. Этим, по-моему, занимаются в другом месте, — и Психолог выразительно ткнул пальцем вверх.

— Естественно! — радостно закивал Бес. — И там, и там. Вопреки существующему мнению, мы с конкурентами даже и не ссоримся особенно. Ты пойми, ведь ни мы, ни представители сам знаешь кого не заставляем человека выбирать тот или иной путь. Мы можем только показать ему варианты. А уж далее он выбирает сам. В полном соответствии со свободой воли, которая ему дарована.

— Да ну? — Психолог изобразил удивление. — А мне-то казалось, что ваша задача как раз подталкивать к плохому. Разве нет?

— Подталкивать! Какой примитив! — Бес даже всплеснул ладонями в возмущении. — Ты забыл, для чего мы были созданы? С самого начала, еще до того, как открыли свою фирму? Пасти стадо, дорогой друг, пасти стадо человеческое. И мы продолжаем это делать. Против природы не попрешь, сам знаешь. И все мы — родом из детства. Что в нас вложили, то мы из себя и представляем. С изменениями, конечно, не без этого… растем, развиваемся. Но программа закладывается в детстве. И в нас — тоже. Сказано пасти, вот и пасем. Причем, обрати внимание, нам досталось самое неприятное — отбраковка. Постоянно приходится иметь дело с отбросами.

— Открыли свою фирму… Эка ты дипломатично выражаешься, дружок! — Психолог покачал головой. — А я, помнится, читал где-то, что был бунт, чуть не военные действия, попытка переворота… В общем, неприятная такая история. И речь шла не о создании собственной фирмы, а о наказании хулиганов и бандитов! Чуть не террористов.

— Смотря с какой стороны посмотреть, — Бес совершенно не смутился, смотрел все так же уверенно и даже нагловато. — Вот представь, что к главе фирмы приходит его заместитель и говорит, что собирается создать собственную компанию. Мол, вырос он уже из заместителей. И что сделает глава? Может, конечно, благословить на подвиг, а может и выразить протест. Конкуренты-то никому не нужны. Ну а дальше — обычная борьба за клиентуру. У вас, людей, это происходит направо и налево. Думаешь, у нас что-то иначе? А как же — созданы по образу и подобию?

— Ты хочешь сказать… — медленно заговорил Психолог, не сводя глаз с собеседника.

— Ни в коем случае! — резко прервал его Бес. — Я ничего не хочу сказать. По крайней мере на эту тему. Если ты помнишь, мы обсуждали твою подопечную. Давай-ка вернемся к этому вопросу. А все остальное оставим сам знаешь кому. Философам, в смысле.

— Ладно, философам, так философам, — легко согласился Психолог. — Так какими это достоинствами я пытаюсь наделить пациентку, которыми она, по твоему мнению, не обладает?

— Любовью к детям, — засмеялся Бес. — Ты думаешь, что если она — хороший человек, то должна любить детей. Будто ты не живого человека рассматриваешь, а портрет строителя коммунизма. Комсомолка, спортсменка, активистка — и только после этого красавица. Фу! С чего ты взял, что она должна любить детей? А уж тем более — страдать от их отсутствия?

— Хотя бы потому, что она все время страдала от одиночества, — огрызнулся Психолог. — А дети являются избавлением от одиночества. Ни одна мать не чувствует себя одинокой.

— Ой ли? — Бес ехидно прищелкнул когтями и немедленно загасил фиолетовую молнию. — Да к тебе толпами ходят матери, мучающиеся от одиночества.

— Ходят, — кивнул Психолог. — Но ведь те, у кого нет детей, обычно считают, что сам факт наличия ребенка избавляет от одиночества. Поэтому столько женщин, которые рожают детей «для себя». Так почему же ей это не пришло в голову? Ни разу!

— Да потому, что в этом отношении она так и осталась девчонкой, мечтающей о романтическом принце! — рявкнул Бес. Он удивлялся, что приятель, всегда тонко чувствующий и понимающий, вдруг перестал видеть очевидное и вместо того, чтобы оперировать фактами, старается подогнать их под созданный идеальный образ.

— Ну, не сердись так, — смутился Психолог и, будто прочтя мысли Беса, добавил: — Ты же понимаешь, что тяжелее всего ломать себя.

— Но тебе придется это сделать, если ты хочешь понять ее и помочь ей, — заметил Бес.

— Понимаю… — Психолог в очередной раз взъерошил волосы, превращая свою прическу в настоящее воронье гнездо. — Значит, не доросла до женщины, до материнского инстинкта, а остановилась на эмоциях юной девушки, для которой брак — это держать любимого за руку и иногда целоваться. По большому счету это все тот же комплекс недолюбленного ребенка, зависть к сестре, у которой были свидания, за которой ухаживали симпатичные молодые люди. И все это на фоне веяний сексуальной революции, свободной любви и прочих реалий того времени, когда формировался характер.

— Ну так что? — подмигнул Бес. — Никаких больше противоречий?

— Будем считать, что пока никаких, — согласился Психолог.

— Тогда я подброшу тебе идею об ее личной жизни, — Бес пошевелил когтями, пропустив на этот раз любимую свою фиолетовую молнию, посчитав не нужным тратить силы на театральные эффекты, и в руке его появился потертый журнал. — Вот, полюбуйся. Здесь есть кое-что интересное.

Психолог схватил журнал.

— Вот это да! — воскликнул он, пробежав глазами статью. — Так в этой колбаске было больше жира, чем я думал!

— А ты говоришь — никакой личной жизни, — Бес насмешливо задергал пятачком. — Если кто-то чего-то не знает, то это не значит, что данное «что-то» не существует вообще.

— Ну да, ну да, — бормотал Психолог, водя пальцем по журнальной странице. — Как говорили на уроках физики: если где-то нет кого-то, значит, кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда о мог залезть… А вот и наш кто-то! — победно воскликнул Психолог. — Кто бы мог подумать! Толбухин! [5]

— А что тебя удивляет? — Бес прищелкнул по фотографии маршала, появившейся невесть откуда. — Вполне симпатичный товарищ. При погонах. Женщины любят военных.

— Да, для многих женщин военные представляются квинтэссенцией мужественности, то есть успешными самцами, пригодными для размножения, — сообщил Психолог рассеянно, продолжая вчитываться в статью. — Тут ведь дело такое, мы-то из пещер выбрались, а наше подсознание еще нет. Вот и выставляет условия. Но это все ерунда. Куда как интереснее то, о чем пишут: «С Толбухиным Раневская встретилась в Тбилиси. Ее рассказы о Федоре Ивановиче были проникнуты удивлением, нежностью и совершенно лишены свойственной Раневской иронии. По-видимому, она нашла в маршале черты, каких не встречала раньше у военных. Сохранилась удивительная фотография Фаины Георгиевны той поры. Она стоит в парке, высоко над городом, лицо в широкополой шляпе волнующе прекрасно. И еще одна фотография с Толбухиным: сидят за столом, обедают, смотрят друг на друга. Оба молодые, счастливые…»

— Ничего себе молодые! — присвистнул Бес. — Обоим за полтинник!

— Возраст — понятие относительное, — наставительно сообщил Психолог. — А женщины с романом изумительно хорошеют. И молодеют, кстати, тоже.

— Значит, ты думаешь, что роман все же был? — уточнил Бес.

— Свечку, конечно, никто не держал, а если кто и держал, то не рассказывает. Но где-то я видел косвенное подтверждение того, что роман все же был, — Психолог резво начал рыться в бумагах на столе, извлекая то один книжный томик, то другой. — А! Вот, ее собственные воспоминания: «Еду в Ленинград. На свидание. Накануне сходила в парикмахерскую. Посмотрелась в зеркало — все в порядке. Волнуюсь, как пройдет встреча. Настроение хорошее. И купе отличное, СВ, я одна. В дверь постучали.

— Да-да!

Проводница:

— Чай будете?

— Пожалуй… Принесите стаканчик, — улыбнулась я.

Проводница прикрыла дверь, и я слышу ее крик на весь коридор:

— Нюся, дай чай старухе!

Все. И куда я, дура, собралась, на что надеялась?! Нельзя ли повернуть поезд обратно?..»

— Вот видишь, — Бес торжествующе пристукнул ладонью книжный лист. — Судя по этой записи, роман все же был. Значит, не все так безнадежно, не все так одиноко было в ее жизни.

— Как сказать, — задумался Психолог. — Роман — дело эпизодическое, а жизнь-то длится и длится… в одиночестве…

Он попытался представить счастливую жизнь Фаины Раневской, Раневскую в роли матери, бабушки, окруженную детьми и внуками. Картинка не желала складываться, было в ней нечто противоестественное. А была бы такая жизнь для нее счастливой? А понадобился бы талант другой, счастливой Раневской людям? Какую Лялю сыграла бы она тогда? Психолог никак не мог ответить на этот вопрос.

Игровая зависимость

Психолог волновался перед каждым визитом. Иногда он даже посмеивался над собой: ожидание пациентки было схожим по ощущениям с ожиданием свидания. Так же вздрагивало мелко что-то внутри, щемило под сердцем — то ли нежностью, то ли гастритом, и все время хотелось взглянуть на часы — долго ли осталось ждать, а еще хотелось смотреть на дверь, потому что казалось — она вот-вот распахнется и ожидание завершится.

— Как мальчишка, честное слово, — бормотал Психолог, в очередной раз поймав себя за рассматриванием циферблата часов. — Придет она, придет, никуда не денется.

Но волнение проходило лишь тогда, когда дверь наконец-то открывалась и скромная старушка проскальзывала в комнату, решительно направляясь к дивану. За эти несколько шагов — от двери до дивана — она поразительно изменялась, будто молодела, приобретала уверенность в себе. Психолог думал, что эти изменения объясняются просто: его пациентка, завидев публику, немедленно начинала играть очередную роль. Там, за дверью, публики не было — коридор обычно пустовал, а посетители Психологического Центра быстро просачивались по кабинетам, умело распределенные по времени так, чтобы не сидеть в очередях. Но в помещении для приемов был Зритель — Психолог, и Раневская не могла не играть. Артист вообще не в состоянии не играть, если на него смотрит Зритель.

Психолог вдруг вспомнил, как, будучи еще студентом, увлекся изучением любителей онлайн-игр — ему на глаза попался документальный детектив, где преступником оказался молодой парнишка, любитель онлайн-игр, убивший такого же зеленого паренька из-за кражи рыцарских доспехов в игре. Поэтому Психолога особенно интересовали ролевые игры, и он часами просиживал перед компьютером, болтая в игровых чатах. Его собеседниками были мужчины и женщины, школьники и пенсионеры, академики и дворники. Были владельцы крупных компаний и те, кто едва тянул от зарплаты и до зарплаты, постоянно путаясь в долгах. Объединяло их всех одно: страсть к выбранной игре. Все свободное время они проводили в игре, убивая монстров, сражаясь с враждебными расами, добывая драгоценные камни, торгуя, строя дома… В игровом нарисованном мире кипела бурная деятельность, почти как в реальной жизни. Там даже влюблялись, женились и выходили замуж, и нередко сложно было понять — кто же дороже игроку: то ли реальный супруг, разделяющий с ним постель по ночам, то ли виртуальный, разделяющий игровой чат. В игры вливались колоссальные деньги, многие игроки ради нарисованных доспехов готовы были вложить в любимую игрушку весь семейный бюджет, не думая даже о собственных детях.

Потеревшись по разным играм и даже потратив на одну из них немного денег, Психолог понял, что большинство его собеседников в игровых чатах были откровенными неудачниками. Также попадались неудачники, которые тщательно скрывали свои комплексы, выставляя на всеобщее обозрение вывеску «Я крут! У меня все отлично!». Но за этой вывеской скрывались все те же банальные проблемы: денежный дефицит, внешняя некрасивость, нелюбимая и неинтересная работа, недостаток любви окружающих. Бес смеялся, что, именно общаясь с такими людьми, Ильф и Петров придумали бессмертную фразу Паниковского: «Меня девушки не любят! Я год не был в бане!» Мужья, не любящие своих жен, жены, которым изменяли мужья, старые девы и патологические холостяки, боящиеся даже познакомиться с кем-то, не то что установить какие-либо отношения, подростки с проблемами в семье, матери семейств, уставшие от бытовой рутины, отцы семейств, жаждущие вырваться из шкуры вьючного осла… Люди с той или иной основой комплекса неполноценности — вот кем были товарищи Психолога в играх.

Конечно, встречались и другие. Обычные люди, вполне довольные своей жизнью, которые приходили в онлайн-игры в поисках развлечений так же, как ходили в театр или смотрели новый фильм. Они не становились фанатиками игры, всего лишь заходили иногда, проводили в игре немного времени и уходили назад, в привлекательную реальность. Эти Психолога не интересовали — нормальные люди, с ними ему было не о чем говорить.

Его главным интересом были те, кто не состоялся в реальной жизни и пытался хотя бы в нарисованном мире стать таким, каким не смог стать на самом деле. В игре все просто. Тощий ботаник с отсутствующей мускулатурой предстает крутым мачо, веснушчатая курносая толстушка — изысканно-стройной женщиной-вамп… Не нужно сидеть на диетах или посещать тренажерные залы, все заменяет картинка, которая может быть любой, по желанию игрока. И вот уже у ботаника толпы поклонниц — правда, в игре, но в жизни у него вообще никого нет, а толстушка пачками получает объяснения в любви… Не удивительно, что они уже не могут оторваться от игрового мира. Именно там — их настоящая жизнь, а реальный мир становится чем-то вроде отбывания обязательной повинности, источником финансирования «настоящей жизни» в игре.

У Психолога тоскливо заныло сердце. На память пришли слова Раневской о том, как она с детства любила играть кого-либо, воображать себя кем-то другим. С мечтательно-ласковой улыбкой она рассказывала, как изображала дворника и мороженщика, знакомых и друзей отца, приятелей и подруг сестры и брата… И ее знаменитая фраза о том, что в театре нельзя играть, каждую роль нужно прожить.

Психолог нервно зашуршал книжными страницами.

— Это было где-то здесь, я же помню, — бормотал он. — А! Вот оно! — и начал читать сам себе вслух: — «Я не запоминаю слова роли. Я запоминаю роль, когда уже живу жизнью человека, которого буду играть, и знаю о нем все, что может знать один человек о другом».

— А почему меня не позвал? — спросил Бес, появляясь в кресле. В руке он держал стакан, который успел подхватить с тумбочки. — Мне, может, тоже интересно!

— Да нет тут ничего интересного. — Психолог сунул книгу в ящик стола. — Все то же самое, ничего нового.

— Тогда что ж ты сидишь взъерошенный, как воробей, только что близко познакомившийся с котом? — ухмыльнулся Бес. — Давай уж рассказывай, что надумал.

— У нее игровая зависимость, подобная той, от которой сейчас начали лечить современных геймеров. Ну, знаешь, этих любителей всяких онлайн-игрушек, которые сутками не отрываются от компьютера и путают реальный мир с виртуальным, — неохотно сказал Психолог.

— То есть ей настолько неприятно быть самой собой, что она готова быть кем угодно, лишь бы только не собой? — уточнил Бес.

— Да, она себя не любит, более того, считает, что ее и любить-то не за что, — вздохнул Психолог.

— Не понимаю, что тебя удивляет? — Бес поставил стакан на тумбочку и лениво потянулся. — Нормальное дело для недолюбленного ребенка. Классический комплекс неполноценности. А насчет игровой зависимости… Ну да, метод компенсации. Тоже обычное дело. Если бы в те времена был Интернет, то нашей подопечной не понадобился бы театр. Нашла бы себе игрушку по душе и сидела бы перед компьютером сутками, прерываясь лишь на походы в сортир.

— Знаешь, вот не уверен, — возразил Психолог. — Механизм компенсации, конечно, аналогичный. Но мне кажется, что игрушки бы ее все равно не удовлетворили. Она всегда хотела чего-то реального, настоящего, такого, что можно потрогать руками. В каком-то смысле она не менее прагматична, чем ее отец.

— Да уж, — засмеялся Бес. — Какие гены, такие и крокодилы.

— Ей необходимо что-то живое, — сказал Психолог. — Ее комплекс не желает обманываться обычными картинками, даже супер-дорогими и красивыми. Знаешь, я раньше думал, что она предпочитает играть в театре, а не в кино, исключительно из-за консерватизма. Ну вот вроде тех людей, которые не признают скороварки или СВЧ-печи по той причине, что предки обходились без них, значит, они и не нужны. И при этом свято уверены, что готовить в обычной кастрюле лучше, чем в скороварке. Теперь считаю, что дело совсем в другом.

— И в чем же? — заинтересовался Бес.

— В изменчивости, — ответил Психолог. — Театр — живой организм. Пьеса, даже та, что идет из года в год каждый день, на каждом представлении играется по-новому. У одного актера заболела голова, второй собрался жениться, третий переживает из-за двоек сына, а у четвертого на носу вскочил прыщ… И все это влияет на их игру. А ведь есть еще и более глубокое вхождение в роль. Сама Раневская говорила о том, что случается: пьеса уже снята, и только тут актер понимает, как именно нужно было играть. И еще говорила, что каждый раз играет по-новому. Но ведь это возможно лишь в театре! Кино — совсем другое дело. Лента отснята, и изменить больше ничего нельзя. Фильм — это нечто застывшее, замороженное, неизменное. Он не развивается, не живет. Для нее же сама мысль об отсутствии развития была непереносимой. Она жаждала изменений.

— Для чего? — Бес фыркнул. — Как по мне, так кино лучше театра. У фильма миллионы зрителей, у театральной пьесы — сотни, в лучшем случае тысячи. Кино — это слава и деньги.

— Думаешь, ее когда-нибудь интересовала слава и деньги? — засмеялся Психолог.

— Обычно именно это интересует людей, — авторитетно заявил Бес. — Уж я-то знаю. Насмотрелся.

— Друг мой, да если бы она была обычным человеком, мы бы тут не ломали головы! — Психолог насмешливо прищелкнул пальцами перед пятачком Беса. — А ты как был бесом, так им и остался. И мыслишь соответственно.

— Ну, я ж не волшебник, я только учусь, — смущенно ответил Бес и тут же озорно оскалился. — Но славу-то она все равно получила.

— Да, как побочный эффект, — отмахнулся Психолог. — Она все время искала любовь. И логика тут простая: если нельзя найти любовь, как у всех, то пусть это будет хотя бы любовь зрителей. Поэтому так и переживала за свою игру. Мучилась: «Ужасная профессия. Ни с кем не сравнимая. Вечное недовольство собой — смолоду и даже тогда, когда приходит успех. Не оставляет мысль: а вдруг зритель хлопает из вежливости или оттого, что мало понимает?» Она не доверяла даже восторгу зрителей!

— Чего ты от нее хочешь, она ведь не доверяла даже любви своего отца, — заметил Бес. — А уж он-то был близкий, родной человек, не то что зрители, которых она и в лицо-то не различала.

— Типичное следствие из ее комплексов, — согласился Психолог. — Тем более при убежденности, что родные ее не любят. Сразу ведь напрашивается вывод: если не любят родные и близкие, то тем более не будут любить и чужие, незнакомые.

— А ведь ее любили. И любят. Не поверишь, но даже мне она нравится, — признался Бес. — Уж на что я равнодушен к тому, что вы называете искусством, но она меня просто завораживает. Начинает дрожать что-то внутри, будто щекочут, но не щекотно. А ведь вроде ничего особенного… Ну вот что в ней такого, а?

— Так ведь именно на этот вопрос мы и пытаемся ответить, — сказал Психолог с улыбкой.

— Вот вечно ты так, — вздохнул Бес. — Ладно, скажи лучше — там претендентов на диван в ближайший час не предвидится? Нет? Тогда я на нем посплю.

С легким щелчком и неизменным сероводородным ароматом Бес исчез. Психолог услышал, как он ворочается за стенкой, устраиваясь на диване.

— Вот же… — Психолог устало откинул голову на спинку кресла. — А ведь я сам собирался там подремать. Говорят, что во сне приходят счастливые мысли…

Он закрыл глаза и тут же увидел калейдоскоп образов, сменяющих друг друга. Роза Скороход пила чай с миссис Сэвидж, монументальная Ляля раскрывала просторный зонтик над головой Люси Купер, Злая Мачеха спорила о чем-то с фрекен Бок, а по Красной площади победно вышагивала Маргарита Львовна с «Идиотом» под мышкой, за ней торопилась чеховская Мамаша с периной в руках… Образы мельтешили, а потом что-то звякнуло, и все лица, такие разные на первый взгляд, вдруг слились в одно лицо — уставшей, печальной женщины, и Психолог отчаянно зааплодировал ей.

Метаморфоза

Раневская вошла в кабинет практически бесшумно, тихо прикрыла за собой дверь и заговорила сразу от порога:

— Говорят — «любопытен, как кошка», но вам, молодой человек, похоже, досталось любопытство целой кошачьей стаи. Или прайда. Между прочим, кошки живут стаями или прайдами? Львы — те прайдами, а вот у кошек никогда не поймешь… Кстати, я давно хотела вам сказать, что было бы неплохо добавить к подушкам плед. Ну, или какую-нибудь шаль, на худой конец. Старая кровь холодна и течет медленно, и пока я тут рассказываю вам о своей жизни, то просто замерзаю. Так что будьте добры — плед. Ни в коем случае не обогреватель. От этих обогревателей дышать становится нечем. А вот хороший шерстяной плед — это то что нужно. У меня был такой. Поразительно уютная вещь, в серую и белую клетку. С бахромой. Договорились? Можно даже без бахромы.

Психолог начал было что-то отвечать, но она уже махнула рукой, отметая мысль о пледе, и устроилась на диване.

— Так о чем вы хотите услышать сегодня? Я так думаю, что о моем псевдониме. Об этом всегда спрашивают. «Ах, как это вам пришло в голову взять псевдоним? А почему именно Раневская?» — и так далее, и тому подобное. Всем любопытно, как кошкам.

Когда на меня нападал приступ скромности, или я считала, что аудитория не слишком подходящая для душевных откровений, то говорила, что выбрала псевдоним «Раневская» по той причине, что всегда все роняла. Вот такая я неловкая. А так как все знали, что я — типичная бытовая дура, которая совершенно беспомощна в быту, то даже и верили.

Но причина в Чехове. Я обожала Чехова с детства, его «Скучная история» изменила всю мою жизнь, а «Вишневый сад» всегда считала одним из лучших произведений русской литературы. Играть в «Вишневом саде» — это мечта. Честное слово, я бы согласилась даже на роль садовой скамейки в этой пьесе!

Удивительное дело — жизнь всегда выбрасывала меня на обочину. И если у всех в тарелке был куриный бульон, то мне доставалась мучная затирка. О чем я? О 1913-м… Этот год считается самым удачным для России. Сытые крестьяне, рабочие, выезжающие летом на дачи, дамы в волшебно-воздушных платьях и шляпах — произведениях искусства… Расцвет всего, что только может расцветать. Казалось, в тот год цвели даже кактусы. Ну а я решила покорить Москву.

Да, мне было семнадцать лет, я была восторженной дурочкой, заикающейся, без образования. Но я видела Алису Коонен на сцене и числилась в свите ее поклонниц, я умела передразнивать всех, начиная от дворника и заканчивая классной дамой, и была уверена, что хотя бы маленькое местечко в каком-нибудь из московских театров для меня найдется. Тем более, что театры расцветали в то время еще обильнее кактусов.

Я ошибалась. Места мне не нашлось, даже самого крошечного. Отец присылал деньги, и это было унизительно, ведь каждый раз он напоминал о том, что я — вопиющая бездарность, не годящаяся в актрисы, требовал моего возвращения домой. А что ожидало дома? Помнится, как-то с братом мы решили сбежать в путешествие. Но не добрались даже до вокзала — были изловлены по дороге жандармом и препровождены домой. Помню унизительность этого препровождения: жандарм вел нас, как малолетних преступников, стащивших кошелек; уличные мальчишки, видя это зрелище, свистели и улюлюкали нам вслед, а взрослые смотрели во все глаза, упиваясь нашим позором. Отец поблагодарил жандарма — я слышала, как хрустнула бумажка, а затем повернулся к нам. Нет, никаких объятий и слез радости по тому случаю, что дети благополучно вернулись домой. Нас встретила жестокая порка. Отец вообще был скор на наказания. Он всегда следовал заповеди «не уставай, бия младенца», считая, что строгость воспитания необходима.

Не подумайте, что я в семнадцать лет боялась, что отец меня выпорет. Что вы! В этом возрасте пороть не полагалось. Ведь я уже была как бы взрослая барышня. Но иногда телесная боль куда как менее значительна, чем боль душевная. А уж душевную боль мой отец умел причинять как никто. И конечно, я вовсе не рвалась домой. Только выхода другого не было. Деньги вышли, жить было решительно не на что, а в театры меня не брали. И я написала отцу, что согласна вернуться. Он немедленно выслал деньги.

Помню предзимнюю слякоть московских улиц, грязь, едва прикрытую быстро тающим мокрым снегом. Помню афиши, истрепанные ветром, клочки бумаги, летящие вдоль каменных улиц, как осенние листья. Помню руку спутника, поддерживающую меня под локоть… Кстати, лица его я не помню, только одно осело в памяти — он мне очень нравился, и наш поход на почту я рассматривала как свидание. Помню легкое движение пальцев, которое позволило ветру вырвать у меня купюры, унести их вслед за другими бумажками. Знали бы вы, как это сложно — сыграть случайность! Какой требуется точный расчет, чтобы уловить тот самый порыв ветра, который сможет унести деньги, разбросать их вдоль улицы! Как трудно сделать так, чтобы спутник не заметил, что это сделано специально…

Помню, как томно и медленно я произнесла тщательно отрепетированную фразу:

— Посмотрите только — как красиво они летят!

И мой спутник немедленно подхватил игру. Сказал мне восторженно:

— Фаиночка, вы так романтичны, вы совершенно ничего не понимаете в деньгах, вы не цените их. А ваша фраза достойна чеховской Раневской!

Это было крещение. Мой спутник дал мне новое имя, которое я приняла на всю жизнь. Позже, в 1918 году в Симферополе я официально сменила фамилию, став из Фаины Фельдман Фаиной Раневской. Гусеница, куколка, бабочка… я прошла весь цикл метаморфоз. Хотя бабочка из меня получилась довольно необычная.

Нет, тогда, в 1913-м, я стала только куколкой, пройдя стадию гусеницы. Я уже не была той Фаиной Фельдман, которая родилась и выросла в Таганроге, но еще и не стала Фаиной Раневской. Я была ни то ни се, ни рыба ни мясо. Что-то вроде лягушачьих лапок — вкус, напоминающий курицу, обильно приправленную рыбой.

Я вернулась из Москвы домой. Вернулась неудачницей, дав отцу очередной повод презирать меня. Но теперь я точно знала, что мое место именно в театре. Единственное место, которое я когда-либо смогла бы назвать своим домом.

Понимаете, мне всегда нравилось играть. Точнее, представлять, что я — не я, а кто-то другой. Я изображала дворника, нищего, мороженщика, барыню из соседнего дома, девиц из дома напротив, путающихся с офицерами, учительниц, знакомых отца… Всех, кто попадался мне на глаза.

Может быть, дело в том, что эмоции, которые я испытывала, были совсем не такими, каких от меня ожидали. Когда умер маленький Лазарь, я плакала целый день. На самом деле мне не очень хотелось плакать. Я была слишком мала, не понимала еще, что такое смерть. Для меня это выглядело так — Лазарь уснул и больше не смог проснуться. Смерть — это такой долгий, долгий сон. А еще я знала, что когда человек умирает, то он уходит к Богу. И не могла понять: почему все плачут? Ведь уходить к Богу — это хорошо! Или не хорошо? Меня мучили разные вопросы, но задавать их взрослым было нельзя. Они ждали не вопросов, а проявления горя. И я плакала. Ведь именно этого от меня ожидали.

Помню, что пока я оплакивала Лазаря, мне было очень любопытно — а как же я выгляжу в слезах? К тому времени я уже знала, что Бэлла гораздо красивее меня, что я — дурнушка, особенно рядом со старшей сестрой. И я подумала: а вдруг слезы добавляют мне привлекательности? Говорят, что плачущая женщина похожа на обезьяну, но красота некоторых раскрывается именно со слезами. Это — великое женское искусство и великая тайна.

Я помню, как тайком отодвинула занавеску от зеркала. Мне строго наказали, что занавески на зеркалах и мебели трогать нельзя, потому что Лазарь может сильно огорчиться, увидев, что не отражается в зеркалах и стеклах. Я не хотела делать больно маленькому мертвому братику, но любопытство было сильнее. И я отодвинула занавеску, чтобы посмотреть — идут ли мне слезы?

В тот день я поняла, что есть женщины, которых слезы совсем не украшают. Я отношусь именно к ним. Мой длинный нос смешно краснел от слез, странно и неэстетично мок, на щеках появлялись пятна, а глаза опухали. Я действительно становилась похожа на обезьяну. И, рассматривая в зеркале свое зареванное лицо, в очередной раз до боли душевной позавидовала таким красавицам, как Бэлла. Она даже плакала изящно! А я была неловкой во всем, в том числе и в слезах.

Я поняла тогда еще кое-что важное. Оказывается, эмоции можно сыграть! Изобразить! Даже если на самом деле ничего не чувствуешь, можно заставить других поверить в то, что чувства есть. Можно очень правдоподобно изобразить любовь и ненависть, горе и счастье, гордость и унижение, равнодушие и душевный порыв… Все что угодно. И если все сделать правильно, то люди поверят. Особенно если изображать те эмоции, которых ждут.

Проще всего было «рисовать с натуры». То есть не корчить гримасы, стараясь выразить таким образом движения души, но изобразить какого-либо человека, который на самом деле испытывал нужную эмоцию. Например, слезы горя по Лазарю я позаимствовала у мамы. Мама вообще была человеком очень эмоциональным, ее легко было изображать, потому что все ее эмоции лежали на поверхности.

Но самым большим открытием было то, что тогда, когда я играла, я переставала быть Фаней Фельдман, а перевоплощалась в другого человека. Понимаете, это было для меня очень важным — стать другой… Ведь кто такая была Фаня Фельдман? Заикающаяся некрасивая девочка, которую не слишком любили родители, глупая и неловкая. Разочарование семьи. Но оказывается, я могла стать кем угодно! Умной. Красивой. Любимой. Любой, какой мне только хотелось!

Не удивительно, что я играла при каждом удобном случае, пробуя свои силы в разнообразных перевоплощениях. С каждым разом получалось все лучше и лучше. И я играла постоянно, с утра до вечера и с ночи до утра. Играла, отбрасывая образ неудачницы Фани Фельдман…

Знаете, ведь по-настоящему только с животными не нужно играть. Животным плевать, как ты выглядишь. Им все равно, знаешь ли ты правила арифметики. Они любят тебя такой, какая ты есть. Я знаю, что в глазах моего Мальчика я — первая красавица, и нет никого красивее и лучше меня. Мальчик — это моя собака, единственная родная и близкая душа, оставшаяся рядом со мной в старости.

Да, так о чем это я?.. А, о псевдониме!

Болтают, что я назвалась Фаиной Раневской потому, что это звучит лучше, красивее, чем Фаина Фельдман. Но я не понимаю — а чем плохо звучит «Фаина Фельдман»? В конце концов, это ж не какая-нибудь «Аделаида Пупкина»! И запоминаемость хорошая, и произносится легко. По крайней мере, гораздо легче, чем «Вера Коммисаржевская» или «Матильда Кшесинская». А их имена помнят до сих пор! Запомнили бы и Фаину Фельдман. Но все дело в том, что Фаина Фельдман решительно не могла быть актрисой.

В 1913 году я назвалась Фаиной Раневской, но все еще продолжала оставаться Фаней Фельдман. Мне пришлось вернуться домой, так и не использовав новообретенное имя. Но я его не забыла. Фаня Фельдман, как всякая уважающая себя гусеница, занялась накоплением всего, что может понадобиться для превращения в прекрасную бабочку. То есть в Фаину Раневскую.

Тогда я воображала, что уже почти что бабочка, но на самом деле была всего лишь гусеницей. Но я старалась. Сдала гимназические экзамены, ходила в театральную студию и даже сыграла несколько ролей на любительской сцене. У меня получалось и бороться с заиканием. Всего-то и требовалось — говорить медленно, чуть растягивая слова. Буквы перестали сталкиваться друг с другом, а в голосе появилась уверенная артистичная звучность.

Отец был доволен мною настолько, что даже оплачивал мое обучение в театральной студии. Но его теплые чувства продержались ровно до того момента, когда я заявила, что хочу вновь отправиться в Москву и поступать на работу в настоящий театр.

Боже мой! Что тогда началось! Можно было подумать, что я сказала, будто мечтаю стать проституткой! Мне выложили все аргументы против: начиная от «что скажут люди?!» до «умрешь нищей под забором!». Я только смеялась. Какая разница, что и кто скажет? Ну да, с точки зрения успешного коммерсанта и старосты синагоги дочь, выходящая каждый день на сцену, это не просто нонсенс, но даже и позор. Ну а как же знаменитые актрисы, которым кланялись даже царствующие особы?

— Да какая из тебя актриса?! — воскликнул отец, выведенный из себя недейственностью своих аргументов и моим смехом. — Посмотри на себя в зеркало!

Это было ужасно. Мне не нужно было смотреть в зеркало, чтобы понять, что именно имел в виду отец. Моя проклятая внешность! В самом деле, разве меня можно сравнить с теми актрисами, чьи имена произносили с почтительным придыханием, на чьи спектакли было не достать билетов, с теми, кого публика буквально носила на руках… Они были — красавицы. А я… гадкий утенок. Гусеница, которая так и не стала бабочкой, пусть даже и невзрачной.

Удивительное дело, но возможно, если бы не эта фраза отца, я бы осталась дома и покорно приняла бы ту судьбу, к которой меня готовили с рождения. Но отец разозлил меня. Мне никогда не хотелось быть Фаней Фельдман, глупой, некрасивой и нелюбимой Фаней Фельдман, и слова отца прозвучали как реквием. В тот момент Фаня Фельдман умерла окончательно и бесповоротно. Я не жалела о ней. Все равно ее ничего хорошего не ждало впереди. Фаина Раневская — другое дело. Ее судьба была только в моих руках.

В общем, я ушла из дома. И никакой жандарм не остановил меня по дороге к вокзалу. Я — Фаина Раневская — отправилась навстречу своей судьбе, зная, что буду актрисой. Обязательно буду. Любой ценой.

Так что в Москву в 1915 году вернулась уже не наивная Фаня Фельдман, а подготовленная ко всяким неожиданностям Фаина Раневская. Готовая на все — на унижения, нищету, голод. Лишь бы только играть. Нет, не играть — жить на сцене.

Да, тогда я еще не меняла документы, и в паспорте у меня по-прежнему значилась фамилия «Фельдман». В глубине души я еще надеялась, что отношения с семьей восстановятся и когда-нибудь я вернусь в наш дом в Таганроге. По ночам, вспоминая слова отца, я плакала и обещала себе, что вернусь знаменитой актрисой, и тогда он очень пожалеет о том, что наговорил мне. Я воображала его изумленное лицо, когда он увидит меня на сцене, осыпанную цветами, когда ему будут говорить комплименты как отцу такой знаменитой и талантливой женщины… Ну что вы хотите! Мне было девятнадцать, я была наивна, романтична и мечтательна. К тому же я была одинока. А одинокие люди просто обязаны мечтать — это наполняет их жизнь смыслом.

Потом было много всякого и разного, роскошь и голод, хорошие и плохие дни, знакомства с замечательными людьми. Если захотите, я расскажу потом и об этом тоже. А сейчас закончу о псевдониме.

Говорили, что я изменила фамилию по той причине, что оставаться в революционной России дочери Фельдмана было попросту опасно. Полная чушь! Можно подумать, никто не знал, кем был мой отец! Чекисты не дремали. Я могла изменять фамилию сколько угодно, но они-то знали, в какой семье я родилась. Как тогда говорили — буржуазное происхождение. Я официально стала Раневской вовсе не из-за мифической или даже реальной опасности носить отцовскую фамилию.

Меня можно называть рожденной революцией. Может быть, если бы не революция, то сбылись бы глупые ночные мечтания. Но в 1918 году стало опасно быть успешным коммерсантом, нефтепромышленником и старостой синагоги. Моего отца арестовали, и освобождение обошлось ему в пятьдесят тысяч рублей золотом. Огромная сумма! Отец всегда знал, с какой стороны бутерброд намазан маслом, и быстро понял, что с большевиками ему каши не сварить. Оставаться в Таганроге было немыслимо. Взяв один раз пятьдесят тысяч, в следующий раз могли потребовать сто, а может, и саму жизнь. Так что мое семейство быстро упаковало чемоданы, погрузилось на пароход — тот самый, собственный, — и отправилось подальше от бушующей революционной России, ища более спокойные воды. Мать, отец, брат — все уехали, старый дом в Таганроге опустел. Ну а Бэлла уже давно была замужем за французом и благоденствовала в Париже.

Я могла уехать вместе с ними. Могла! Но для этого нужно было отказаться от мечты о театре. Скажите, кому бы я нужна была за границей? Только русскому театру нужны были роли, которые я могла сыграть. А конфетно-пряничный французский театр был совсем не для меня. Так что же оставалось? Вновь явиться к отцу неудачницей? Признать, что он был прав и я никогда не смогу стать актрисой? Да лучше было бы умереть!

Так что я осталась, а они уехали. Фактически я лишилась семьи. В то время подобный отъезд был равнозначен смерти для того, кто оставался. Они — уехали, я — осталась. И для каждого из нас началась новая жизнь, не связанная с предыдущей. Они — сами по себе, я — сама по себе. Будто и не было никогда Фани Фельдман.

И я решила — раз так, значит, сделаем, чтобы ее и не было. И сменила фамилию уже совершенно официально, приняв в качестве фамилии сценический псевдоним.

Вот так она и вылупилась, бабочка. Я отказалась от своего отца, от всей семьи. И все ради того, чтобы стать Фаиной Раневской, актрисой.

О чем это вы задумались, молодой человек? Надеюсь, вы обдумываете, где достать клетчатый плед, желательно с бахромой. Потому что я ужасно замерзла, пока тут болтала с вами. Налейте-ка мне чаю, чтоб хоть немного согреть старые кости и разогнать кровь.

Брак с театром

Бес с размаху плюхнулся в кресло и замер, с подозрением прислушиваясь к скрипу.

— Дружище, тебе нужно бы сменить мебель, — посоветовал он. — Вон, креслице-то уже поскрипывает. Как-нибудь сяду, а оно возьмет и развалится. А вдруг развалится, когда в него сядет нервный пациент? Ты представляешь, какой это будет шок!

— А ты садись аккуратнее, — посоветовал Психолог, взбалтывая ложечкой растворимый кофе в объемистой фаянсовой чашке.

— Аккуратист, — пробурчал Бес и непринужденно взял чашку с кофе из рук Психолога. — Спасибо, это как раз то, чего мне сейчас не хватало.

— Вообще-то, мне тоже, — вздохнул Психолог и достал еще одну чашку. К беспардонности Беса он давно привык, да и не считал нужным устраивать какие-то разбирательства или лекции о правилах поведения из-за чашки кофе. Бес ведь не человек, его не переделаешь.

— Что на этот раз тебя беспокоит? — Бес с наслаждением понюхал кофе, высунул длинный тонкий язык, лизнул горячую жидкость. — Как-то ты подозрительно серо выглядишь. И кофе вот пьешь. Обычно-то все травяными чаями для здоровья организм мучишь.

— Вот то и беспокоит, что ничего не беспокоит, — признался Психолог. — Все ясно, все понятно. Даже как-то подозрительно.

— Это ты о псевдониме, что ли? — шумно всхлюпывая, Бес глотал кофе, и глазки его сладко жмурились. Кофе был тайной страстью Беса, и он считал изобретателя этого напитка величайшим гением человечества.

— Ну да, о псевдониме, — кивнул Психолог. — Хоть тут нет никаких противоречий.

— А откуда бы им взяться? — Бес с наслаждением тщательно облизал чашку, подбирая последние капельки. — Псевдоним ведь обычное дело для артиста или там писателя. Все им неймется, все поблагозвучнее жаждут назваться.

— Ну, тут как раз другой случай, и благозвучие не имеет к нему отношения, — заметил Психолог. — Псевдоним здесь выполняет две функции. Что и следовало ожидать.

— Не для благозвучия? — удивился Бес. — Зачем же тогда столько телодвижений?

— Смена фамилии, взятие актерского псевдонима — своеобразный акт заключения брака. Выходя замуж, девушка меняет фамилию своей семьи на фамилию мужа, обозначая этим свой новый статус — замужней женщины. То же сделала и Раневская, посвящая себя театру. Можно сказать, что она вышла замуж за театр.

— Получается, что все писатели, журналисты, артисты, которые пользуются псевдонимами, заключают брак со своей профессией? Как-то это не на всех похоже.

— Так ведь и браки бывают разные, — засмеялся Психолог. — Кто-то женится или выходит замуж, отдавая всего себя, а кто-то — «время пришло», «надо бы как-то жизнь устраивать», «мы это сделаем ради ребенка», «надоел бардак в квартире»… Причин, а уж тем более поводов для заключения брака множество. То же и с псевдонимами.

— А если псевдоним не взял? Получается, что уже не брак, а так, сожительство? — Бес явно веселился: он счастливо скалился, пятачок его морщился от удовольствия, а между когтями сновали фиолетовые крошечные молнии.

— Не во всех случаях, — Психолог улыбался. Рассуждения Беса изрядно его забавляли. — Вот тут мы подходим к еще одной причине, по которой был взят псевдоним в данном случае. Смена фамилии при заключении брака — это объявление всему миру о возникновении новой семьи. Но в данном случае это — еще и отказ от старой. И более того — отказ от отца. Псевдонимом утверждается: я — Фаина Раневская, а ты — Гирш Фельдман, и больше ты не имеешь ко мне никакого отношения. Можно сказать, что в тот день, когда Фаина Раневская официально приняла свой псевдоним как фамилию, семья Фельдманов лишилась младшей дочери.

— Ты хочешь сказать, что она настолько жаждала уесть родного отца, что готова была плюнуть ему в лицо таким образом? — Бес задумчиво погладил рожки, затем незаметно подхватил чашку Психолога и лизнул ее. Тут же сморщился — приятель, оказывается, пил вовсе не кофе, а все тот же опостылевший Бесу травяной чай.

— Отец был главой семьи, и это сразу заметно, — ответил Психолог. — И маленькая Фаина всеми силами старалась заслужить его одобрение. Ее не столько беспокоил недостаток любви со стороны матери, сколько — со стороны отца. Мать ее была женщиной эмоциональной, даже экзальтированной, вечно витала в облаках. Обрати внимание, она легче перенесла смерть своего сына, чем смерть Толстого! Ее горе от смерти Толстого было таково, что она даже слегла, больная, на несколько месяцев. О сыне она так не горевала. И не потому, что не любила его, нет. Просто беды мира она воспринимала куда как глубже, чем личные. Иное дело Гирш Фельдман. Уж он-то был человеком сугубо практическим. И вся его любовь и привязанность была земной, а никак не облачной. И именно вот этой привязанности жаждала его дочь.

— Ну да, и никак не могла поверить в то, что отец ее все же любит, — заметил Бес. Он не выдержал, поднялся, подошел к чайнику. Очень хотелось кофе. Психолог, увлекшись своей мыслью, продолжал говорить, не обращая внимания на манипуляции приятеля с кофейной банкой:

— Не просто не могла поверить, а жизнь прожила в убеждении, что отец ее не любил! А ведь она мечтала доказать, что достойна любви. Сначала в том, что родители ее не любят, она обвиняла себя. Мол, родилась такой вот — некрасивой, заикающейся, нескладной, за что тут любить? А потом решила, что может измениться, став актрисой. И ей очень хотелось поддержки отца. Она жаждала этой поддержки. И — не получила ее.

— Как — не получила? — Бес замер с полупустой банкой кофе в когтях. — А кто же тогда оплачивал все ее поездки в Москву? Обучение в театральной студии? Да и все остальное!

— Ну как же ты не понимаешь! — воскликнул Психолог. — Это же деньги, а она искала доброе слово!

— То, которое и кошке приятно? — уточнил Бес, вытряхивая в пасть последние кофейные крупинки.

— А хоть бы и кошке! — Психолог разгорячился так, что даже хлопнул ладонью по столу. — Обрати внимание, она все время возвращается в своих воспоминаниях к отцу. И даже когда утверждает, что его мнение не ценилось, то на самом деле имеется в виду совершенно обратное. Она себя пытается уговорить, что его мнение ничего не стоило. Подтверждение через отрицание. Именно поэтому ей было так больно, когда отец сказал, что у нее неподходящая для актрисы внешность. Скажи это любой другой — и она просто пожала бы плечами. В конце концов, ей прекрасно было известно, что черты ее лица отнюдь не соответствуют идеалу красоты. Но это сказал отец, и слова были настолько невыносимо болезненны — именно потому, что его мнение было важнее других! — что оставалось только уйти из дому. И первое, что было сделано после ухода — принятие псевдонима в качестве фамилии. Правда, еще не официально, без смены паспортных данных, но уже обозначилось четкое разделение «я — сама по себе, вы — сами по себе». Раневская отдельно от Фельдманов.

— Вот она, благодарность! Папочка из шкуры выпрыгивал, обеспечивал дочке образование, воспитание, тряпки дорогие покупал, за границу возил. А доченька при первом удобном случае папе комбинацию из трех пальцев продемонстрировала. Типа — ты мне не папа, я тебе не дочь. И все из-за чего? Против шерсти погладили! Не понимаю! Иногда я действительно вас, людей, не понимаю! — воскликнул Бес.

— Да не в том дело, что против шерсти погладили, — поморщился Психолог. — Ты очень упрощаешь. Помнишь — комплекс недолюбленного ребенка? Она ведь была твердо уверена, что отец ее не любит, не ценит. А когда семья уехала, оставив ее в России, то этот комплекс прямо завопил диким голосом: «Видишь! Так оно и есть! Не любят! Бросили!» И ей захотелось сделать им что-то такое же болезненное, отплатить за ту боль, которую они причинили своим отъездом. И вот она уже идет и меняет документы, официально принимая псевдоним в качестве фамилии.

— Но ведь она понимала, что ее отцу нельзя было оставаться? — уточнил Бес. — Сама ведь об этом говорила.

— Конечно, — согласился Психолог. — Умом-то понимала, а чувства куда деть? Больно ей было очень. Недаром ведь она повторяет, что могла бы уехать с ними. Что это она не захотела поехать, а не они ее по какой-то причине не взяли с собой.

— Я как-то слышал, что ей и не предлагали поехать, — заметил Бес. — Будто бы даже не знали, где она находится, а уезжать нужно было быстро.

— Может, так и было, — Психолог вновь поморщился, будто от этих разговоров что-то ныло у него внутри. — Тогда еще больнее. Рассуждая логически, она прекрасно понимала, что не было времени ее искать, да и какие поиски, когда тут белые, там — красные, кругом — полный бардак… Но то логически, а чувства не имеют с логикой ничего общего, я тебе это уже неоднократно говорил. А наша подопечная — человек чувств, а не логики. Практически все ее поступки подчиняются исключительно душевным порывам, а не являются результатом каких-либо рассуждений. Рассуждать она начинает потом, когда уже все сделано. Подводит, так сказать, теоретическую базу под готовый практический результат. Например, не поехала с родными за границу вовсе не потому, что была очень обижена на отца и стремилась доказать ему, что он ошибался и что она достойна его любви. А потому, что не мыслила жизни именно без русского театра.

— А вдруг правда? — спросил Бес. — Может, в самом деле не мыслила. Русский театр — это явление исключительное. Собственно, как и русский менталитет, как и сама Россия. Которую, как известно, умом не понять.

— Ты забываешь, что в те времена за границей было полно русских театров, — Психолог увидел пустую банку из-под кофе и вздохнул. Каждый раз, когда Бес добирался до его кофейных запасов, то уничтожал их до последней крошки. — Тогда уезжали многие известные актеры, целые театральные труппы. В России было голодно и опасно. В России были большевики и красный террор. Впрочем, как и белый террор. Так что она могла получить место в русском театре и за границей, причем даже легче, чем в России.

— А как же свежий воздух революционной свободы? — удивился Бес.

— Думаю, что к тому моменту он изрядно повыветрился из головы, — усмехнулся Психолог. — Когда холодно и голодно, можно рассуждать о революции и ожидать, что вот-вот на месте пепелища возникнет город-сад. Но вот когда стреляют, когда твоих знакомых и родственников сажают в тюрьму, когда их расстреливают без суда и следствия только за то, что они не у станка стояли, а, скажем, в банке работали… Когда начинают управлять невежды и хамы, когда ты видишь, что командуют настоящие бандиты, и именно они являются новыми носителями закона… Поверь, в таких условиях очень быстро понимаешь, что свежий ветер ощутимо пахнет гнилью.

— Ну, я рад, что по крайней мере в этом пункте тебя ничто не смущает, — сказал Бес. — Это хорошо, когда полная ясность. Я уж опасался, что ты с псевдонимом будешь мучиться, рвать себе шерсть на пятках в лучшем твоем стиле. А ты так быстренько все разложил по полочкам.

— Кое-что все же смущает, — признался Психолог. — Разночтения в датах и местах. Разные источники называют разные даты взятия псевдонима и разное место, где произошел знаменитый случай с улетевшими банкнотами. Одни говорят, что это было в Москве, другие — в Керчи, а по датам — то 1913 год, то 1915, то 1918… Но не позже 1918-го, потому что именно тогда была официальная смена фамилии. Причем все ссылаются именно на слова самой Фаины Георгиевны. То есть разным своим друзьям и знакомым она рассказывала историю псевдонима различным образом. И насколько правдиво то, что она рассказала мне, — сложно судить.

— Ну а независимые какие-нибудь свидетельства есть? Или все только с ее слов? — спросил Бес, лениво потягиваясь. От кофе его всегда клонило в сон, и Бес любил это состояние расслабленного блаженства, в котором мерещились перистые пальмы под глянцево-голубым небом, пухлый золотой солнечный шар и шуршащие по песку морские волны. Он думал уже лишь о том, как бы потихоньку, пока нет пациентов, переместиться на диван к уютным подушкам. А приятель пусть себе голову ломает. В конце концов, ему за это зарплату платят.

— Есть тут кое-что, — Психолог уткнулся в книгу. — Вот тут есть оригинальное рекомендательное письмо, датированное 1915 годом. Сейчас прочту, повеселишься. Антрепренер Соколовский пишет директору подмосковного театра: «Дорогой Ванюша, посылаю тебе эту дамочку, чтобы только отвязаться от нее. Ты уж сам как-нибудь деликатно, намеком, в скобках, объясни ей, что делать ей на сцене нечего, что никаких перспектив у нее нет. Мне самому, право же, сделать это неудобно по ряду причин, так что ты, дружок, как-нибудь отговори ее от актерской карьеры — так будет лучше и для нее, и для театра. Это совершенная бездарь, все роли она играет абсолютно одинаково, фамилия ее Раневская».

— Как ты это назвал? Рекомендательное письмо?! — Бес развеселился так, что с него слетел весь сон. — Да с такой рекомендацией у нас и ночные горшки мыть не берут! Вот это да! Вот это удружил господин Соколовский! А больше всего мне понравилось — «совершенная бездарь»! Нет слов.

— Ну, когда-то и Шаляпина не приняли в церковный хор по причине отсутствия голоса, — улыбнулся Психолог. — Причем Горького приняли, а Шаляпина нет. Талант — штука сложная. Бывает, что он вылупляется мгновенно, еще в раннем возрасте. Вот, к примеру, Моцарт уже в три года писал музыку. А бывает, что нужно время на развитие. Или время на то, чтобы научиться пользоваться своим даром. По-своему господин Соколовский был прав. На тот момент.

— Все равно смешно, — фыркнул Бес. — У Шаляпина не нашлось голоса для церковного хора. У Фаины Раневской — артистического дарования для заштатного театра. Потешные вы существа, люди! Видите только то, что под носом, а чуть вперед посмотреть вам просто лень.

— Лень или нет, но благодаря этой рекомендации господина Соколовского теперь можно утверждать, что к 1915 году псевдоним уже был в наличии, — пожал плечами Психолог.

— Но разночтения-то источников все равно остаются, — заметил Бес. — Похоже, что она каждый раз рассказывала эту историю по-разному.

— Да, похоже, — согласился Психолог. — И почему она так делала — нужно еще как следует подумать.

— Ну, ты думай, а я пока перемещусь на диван. Пациентов нет, так я там, с твоего разрешения, вздремну, — и Бес с легким хлопком исчез из кресла.

Устраиваясь на диване, Бес старательно удерживал сладостный образ морского берега, прогреваемого золотым солнцем, но в приятное видение откуда-то вплетались каменные узкие городские улицы, наполненные грязновато-серым туманом, обшарпанные стены домов, сухая снежная поземка, хватающая редких прохожих за ноги, и худая девушка в легком пальтишке, опасливо пробирающаяся к громоздкому зданию.

— Ну вот же привязалась, — ворчал Бес, крутясь на подушечках. — Брысь отсюда, иди в соседний кабинет, Психолог там. А я тут отдыхаю!

Хищно чавкнула тяжелая дверь, закрываясь за девушкой, ветер бросил пригоршню острых ледяных осколков в пятачок Беса, и наконец пришел морской сон — глянцево-яркий, наполненный солнцем и морем, и только кое-где из-за пальм вдруг выглядывали серые обшарпанные стены домов…

Главные люди

Психолог аккуратно сложил плед и пристроил его рядом с подушечками на диване. Он обегал все магазины, но все же нашел именно такой, о котором говорила Раневская, — в серую и белую клетку, с длинной, закрученной бахромой. Плед был мягкий и даже какой-то пушистый на ощупь, и Психолог надеялся, что его требовательная подопечная останется довольна. Чем спокойнее и свободнее она себя чувствовала, тем больше рассказывала, а именно это и требовалось Психологу.

— Мне кажется, что он не сочетается с подушками, — знакомый голос, раздавшийся за спиной, заставил Психолога вздрогнуть. Он так и не привык к внезапным появлениям пациентки. — Вот посмотрите, подушечки коричневые с зеленым, а плед — серый с белым. Явный диссонанс.

— Но вы же такой просили! — воскликнул Психолог.

— Разве? — удивилась Раневская. — Что-то не припомню.

Она потрогала плед, развернула его, положила на диван, затем устроилась на подушках полулежа и набросила плед на колени.

— Ну да ладно, — махнула рукой. — В конце концов, он теплый и мягкий. А цвет в данном случае — не главное.

Психолог почувствовал себя обиженным. Он так старался, а его усилия не были оценены должным образом!

— Не будь дураком, — шепнул в ухо невидимый Бес. — Она тебя просто провоцирует.

Психолог кивнул. Непрофессионально — ждать благодарности от пациента. Это все отзывается детское преклонение перед талантом актрисы. Но здесь и сейчас он находится вовсе не для того, чтобы восхищаться ею.

— О чем бы вы хотели рассказать сегодня? — спокойно спросил он, усаживаясь в кресло.

— Мне приснилась сегодня Павла Леонтьевна [6], — отозвалась Раневская. — Мы с ней шли по улице в Симферополе, кажется, в театр, и было сумрачно, холодно и грязно вокруг. Кажется, я даже видела скорчившийся труп какого-то оборванца в подворотне. И вдруг навстречу нам — Волошин! [7]Пухлый, белый, весь какой-то чистый до прозрачности, странно не соответствующий окружающей грязи. И так радостно протягивает к нам руки, говорит, что счастлив нас видеть, что искал нас… Проснулась в слезах.

Знаете, всю жизнь мне везло на хороших людей. Более того, мне везло на замечательных людей. Например, в пятнадцатом году, когда я буквально умирала от голода в Москве, меня подобрала Екатерина Гельцер [8]. Только представьте — сама Гельцер! Обычно юных дурочек, оказавшихся в такой ситуации, как я, подбирают содержательницы борделей. Ну а меня подобрала Гельцер… Сказочное везенье! Подобное я видела потом только один раз, и то в сценарии фильма. Помните, в «Мечте»? Когда отчаявшаяся героиня уже готова пойти на панель и разыскивает клиента, но сталкивается с непутевым Лазарем Скороходом, что совершенно изменяет ее судьбу. Такое же чудо произошло и со мной, и судьба моя тоже изменилась совершенно и бесповоротно.

Я тогда в самом прямом смысле оказалась на улице. Работы не было — в театры меня упорно не брали, как я ни старалась. Иногда удавалось попасть в массовку, но это было редко, да и платили сущие копейки. Денег не было, из комнаты, которую я снимала, выгнали за неуплату. На последнюю мелочь я купила пирожок с капустой — обжигающе-горячий, и масло текло по пальцам! — и съела его под колоннами Большого театра. Пирожок был изумительно вкусный, то ли от голода, то ли театральная изысканность добавляла ему вкуса. Так я осталась без гроша в кармане и все, что могла делать, это плакать.

Я рыдала совершенно по-детски, оплакивая свои неудачи. Особенно обидной была мысль, что отец был прав — актрисы из меня не получилось. Не могло получиться. С моей-то внешностью! И надо было возвращаться домой, в Таганрог. Но денег на билеты не было. А писать отцу, просить выслать деньги… А потом услышать: «Я же тебя предупреждал!». Или пусть даже не услышать, ведь он мог и промолчать, но взгляд! Отец обязательно посмотрел бы на меня пронзительным взглядом, тем самым, которым он насквозь видел всех, от коммерсантов до горничных, и были бы в его глазах презрение и жалость. От одной мысли об этом хотелось утопиться. И, воображая свой хладный труп, выловленный из Москвы-реки, с распущенными русалочьими волосами, в которых с тихим шелестом лопались бы воздушно-водяные пузырьки, я плакала еще пуще.

Мысль о самоубийстве была и глупой, и излишне романтичной. Но в те времена многие романтически настроенные девицы хватались то за снотворное, то за бритву, чтобы вскрыть вены, а то и топились в ближайшей реке или озере. Мои русалочьи мечтания немного охлаждало лишь то, что вода в Москве-реке была грязной, в ней всегда плавал какой-то мусор, замасленные бумажки, а волны отливали радужными бензиновыми пятнами. Быть вытащенной из реки с полосами грязи на моем выдающемся носу совершенно не хотелось, а на снотворное не было денег. Оставалась бритва — ее мог заменить и бесплатный осколок бутылки, но тут требовалась теплая ванна, а платить в гостиницах нужно было вперед…

Какой я тогда была глупой и несчастной! Сейчас даже смешно и неловко вспоминать об этом. Но, когда я рыдала под колоннами Большого театра, под теми самыми колоннами, которые помнили великих артистов, мое сердце разрывалось от мучительной боли, от осознания своей никчемности и неудачливости. И самым жутким было то, что боль было не с кем разделить. Мне даже некому было пожаловаться!

Не знаю, чем бы закончился тот день да и как бы сложилась вся моя жизнь, если бы не Гельцер.

Екатерина Гельцер — это тогда было имя! Она была известна, ее знала вся Москва. Нарядная, как кукла, одухотворенно-красивая… Любая другая на ее месте прошла бы мимо плачущей дурочки. Она — не прошла.

Через много лет я подобрала Мальчика — больного, никому не нужного. Может быть, в ее глазах в тот момент я была такой же бездомной собачонкой, а, может, ей польстило мое наивное восхищение, не знаю. Но Гельцер взяла меня с собой. Она была настолько очаровательна, что легко преодолела мое смущение. Гельцер была изумительна. Мы дружили сорок лет, до самой ее смерти.

Гельцер показала мне театральную Москву. До этого я могла только стоять в толпе других поклонниц у театральных подъездов, издали смотреть на знаменитых артистов, а иногда, если везло встать поближе, получалось дотронуться до рукава — и это уже было небывалым счастьем. А с Гельцер я вошла в этот круг. Конечно, на вторых ролях — похоже, мне с самого начала были предназначены именно вторые роли! — в качестве ее почитательницы. Но я видела их всех вблизи, я могла разговаривать с ними! Мы ездили в «Яр», и я услышала, как поют совершенно настоящие цыгане — и это было чудесно. Гельцер брала меня на спектакли, и я пересмотрела все, что могла предложить Москва. «Мои университеты» — иначе то время и назвать нельзя.

Самым потрясающим были встречи с тогдашними знаменитостями. Знаете, я познакомилась с Маяковским, слышала, как он читает свои стихи. Такой одинокий, чуждый рафинированному окружению… Он читал сердцем, душой, всем существом своим. Он искренне верил в то, что писал, и это было тем более удивительно на фоне псевдоискренности вокруг. Маяковский был — титан, и стихи его были так же титанически, как он сам. Через много лет я услышала, как Качалов читал те же стихи, и сказала ему, что он «обомхатил» Маяковского. Я видела, как огорчился Качалов — не обиделся, он был слишком велик и добр, чтобы обижаться! — но губы его дрогнули, и дернулась бровь, он был расстроен. Я сама расстроилась из-за этого чуть не до слез, но даже великий Качалов не имел права так обращаться с Маяковским…

Актрису из меня сделала моя дорогая Павла Вульф, но это было позже. А вот с Гельцер я поняла, чего мне не хватало. Естественности! Именно Гельцер научила меня простой истине: роли нельзя играть, их нужно жить! Как просто звучит, и как сложно это сделать…

У Александра Грина есть рассказ о самоубийце, там главный герой изображает самоубийство перед кинокамерой. Он стреляет в себя, размахивает руками, корчит гримасы, бьется в судорогах… А потом встает и уходит. И уже после, рассказывая другу об этом, говорит, что однажды видел, как человек выстрелил в себя. Выстрелил — и упал плашмя. Молча. Просто. Упал — и все. И это было страшно, потому что — настоящее. Естественное.

Помню, как дико, до истерических слез, завидовала подругам сестры, которые приходили к ней читать стихи. Как они рыдали при этом, заламывали руки, закатывали глаза! Это казалось мне невыразимо прекрасным, и я мучилась от того, что сама так не могла. А однажды ее знакомый гимназист читал стихотворение Морица Гертмана «Белое покрывало». Сюжет был прост и душераздирающ, за что это стихотворение обожали гимназисты и студенты: молодого венгерского графа австрийцы приговаривают к смертной казни, а мать графа собирается просить короля о помиловании. При этом старая графиня обещает сыну, что если помилование будет подписано, она выйдет на балкон в белом платье, а если нет, то в черном. И вот король отказывается помиловать молодого графа, но графиня выходит на балкон в белом.

В стихотворении этом были такие строки:

Зачем же в белом мать была?

О, ложь святая!.. Так могла

Солгать лишь мать, полна боязнью,

Чтоб сын не дрогнул перед казнью!

Видели бы вы, как гимназист читал эти строки! Он вращал глазами и выпучивал их, лицо его краснело, искажалось жуткими гримасами, руки молотили воздух, как мельничные лопасти… В конце он обессиленно падал в кресло, свешивал голову набок и тяжко сопел, будто в изнеможении, а живой темный глаз выглядывал украдкой из-под опущенного века, любопытствуя впечатлением, которое произвело чтение. Вы будете смеяться, но я впечатлялась буквально до слез!

Любопытно, но Бэлла перед смертью вспомнила эти чтения. Она спросила, помню ли я того гимназиста и то, как он читал «Белое покрывало»…

Вот именно это чтение и было для меня долгое время образцом театрального искусства. Только Гельцер удалось окончательно повернуть меня к естественности. В жизни не заламывают рук и не корчат диких гримас. Настоящие эмоции окрашены в пастельные тона для стороннего наблюдателя, все кипение происходит внутри. И задача настоящего артиста — передать это внутреннее кипение, страшный жар с помощью совсем неярких, естественных красок. Гельцер умела делать это потрясающе. Она была естественна от макушки до пуантов. Знаете, однажды Гельцер прогулялась по Москве в немыслимо модной по тем временам французской шляпке и роскошной норковой шубке, к которой был приколот орден Красного Знамени — потрясающее зрелище для того времени, куда как более удивительное, чем если бы на Красной площади приземлились инопланетяне. Но для Гельцер это было естественно, и орден на норковой шубке смотрелся совершенно органично!

Я до сих пор слышу ее голос: «…Какая вы фэномэнально молодая, как вам фэномэнально везет!..» Только Гельцер могла позвонить среди ночи и спросить, сколько было лет Евгению Онегину — в какой-то момент ей этот вопрос показался настолько жизненно важным, что она бросилась к телефону, не глядя на часы. Таких, как она, теперь нет. Иногда мне кажется, что нынешние настолько утратили естественность, что пытаются играть, даже сидя в сортире с бумажкой в руках. И играют так же, как тот гимназист читал «Белое покрывало»…

Именно благодаря Гельцер я убедилась, что мой отец ошибался — я все же буду актрисой. Убеждение это уже было не просто упрямством балованной девицы, но имело под собой твердое основание — Гельцер устроила меня в малаховский Летний театр.

Это сейчас Летний театр не котируется, считается почти что и не театром, а так, чуть не клубом, где на сцену выходят любители, а в те времена в Летних театрах играли знаменитые актеры, а в дачной Малаховке на сцену выходили настоящие знаменитости. Яблочкина, Садовская, Коонен, Остужев, Тарханов, Шаляпин, Собинов, Нежданова, Вертинский… Вы знаете, что такое — играть в подобном театре? Это все равно что музыканту взять скрипку, на которой играл Паганини. Огромная ответственность! И я ее ощущала в полной мере.

Конечно, роли мне доставались не просто эпизодические, но еще и бессловесные. Этакая «Кушать подано», появляющаяся на сцене на несколько секунд, чтобы принять стакан у главной героини или подать шляпу главному герою. Платили гроши, но зато я была официальным членом труппы и даже могла воображать себя настоящей актрисой.

Но актрисой я стала не в малаховском Летнем театре, хотя именно там великий Певцов [9]предсказал мне будущую известность. Это случилось после того, как мы вместе играли в спектакле «Тот, кто получает пощечины» [10]. «Вместе» — это, конечно, сильно сказано. Моя роль была, как обычно, эпизодической и без слов. И я никак не могла понять, что мне делать с этой ролью. Певцов дал мне совет: «Ты просто крепко люби меня и волнуйся из-за всего, что со мной происходит». И я любила! Я так любила, что, начав плакать над его несчастьями еще на сцене, не могла остановиться и после окончания спектакля. Увидев это, Певцов сказал окружающим: «Вспомните меня потом — она будет настоящей актрисой…»

Слова Певцова поддерживали меня во многих неудачах. А я очень, очень нуждалась в поддержке. Неоднократно, расшибая нос о сложности театрального искусства, хотела бросить все, уйти со сцены. Играя влюбленную девушку в пьесе Сумбатова, ухитрилась обрушить декорацию на голову партнера. Желая украсить свой туалет, выкрасила белую лисицу в черный цвет, нацепила ее к розовому платью, и несчастный мех отчаянно линял всю сцену, и моя шея была такая черная, что это видел не только партнер, но и зрители, покатывающиеся со смеху. Счастье еще, что мы играли комедию.

После таких случаев хочется умереть. Лежишь ночью без сна, вспоминаешь свой конфуз во всех подробностях, и он предстает огромным настолько, что останавливается сердце. И кажется — нельзя больше выйти не то что на сцену, но даже на улицу. Все будут тыкать пальцами и хохотать: «Вон она идет, та дура с черной шеей!» Кажется — проще отравиться, лишь бы окончательно загладить позор. Так ведь даже отравиться страшно, потому что скажут, что отравилась из-за черной шеи. Получалось, что нужно сначала сбежать подальше, а потом отравиться… Но я вспоминала слова Певцова и не могла обмануть его ожидания. И выходила не только на улицу, но и на сцену. Вновь и вновь.

Но на одних словах Иллариона Николаевича я бы, конечно, не продержалась. Рядом со мной была Павла Вульф, и именно она сделала из меня актрису. Я до сих пор считаю, что она совершила настоящее чудо: создала бриллиант не просто из неограненного алмаза, но из обычного куска угля.

Мне везло, мне просто неправдоподобно везло на хороших людей. Я с грацией бегемота вламывалась в их жизни, а они даже не замечали битой посуды. Принимали меня такой, как я есть, вместе с гиппопотамьими замашками. Увидев Павлу Леонтьевну на сцене, я поняла, что она нужна мне, и в лучшей своей манере постучала в ее дверь.

Удивительно, но она не прогнала меня, даже когда я нахально попросилась к ней в ученицы. Только дала пьесу и сказала, чтобы я, выбрав роль, показала ей, как умею играть. А потом приняла меня в свою жизнь, в свою семью… Она была для меня самым близким, самым родным человеком. Я думаю, что была ей ближе, чем даже Ирина [11]. Вместе мы прошли огонь, воду и провинциальные театры. Мы пережили революцию, Гражданскую войну, военный коммунизм, нэп, Вторую мировую и даже мирное время. Она поддерживала меня во всем. Рядом с ней я нашла ту самую любовь, которой мне всегда не хватало. Любовь и чувство защищенности…

Знаете, я ведь и к Ахматовой явилась так же — просто пришла и сказала: «Вы — мой поэт». И она позволила мне остаться рядом на долгие годы. Она была не просто талантлива, но — гениальна. Ей трудно было жить, как и любому гению. Бывали времена, когда она сидела в холодной квартире и не было даже куска хлеба. Я помню, как искала дрова, чтобы затопить печь… Я помню времена ее славы, помню и гонения. Горжусь тем, что была с ней рядом не только в счастливые дни, но и разделяла горе…

И Качалов… Ему, правда, я свалилась не на голову, а упала в обморок на руки. Но и он не прогнал меня. Мы стали большими друзьями.

А одно воспоминание я храню особенно бережно. Встреча со Станиславским. Нет, мы не были знакомы, но однажды мне удалось подкараулить его около дома. Понимаете, я, как и многие другие восторженные поклонники таланта, поджидала своего кумира то около дома, то около театра. Я не навязывалась со знакомством — он был так велик, а я так ничтожна… Но хотя бы посмотреть издали. Ведь и червяк может смотреть на солнце, если обзаведется глазами.

Однажды мне сказочно повезло: я увидела Станиславского, выезжающего из ворот дома на пролетке. Что-то перевернулось во мне, и я, не задумываясь, побежала за пролеткой, крича: «Мальчик мой! Мальчик мой ненаглядный!» И посылала ему воздушные поцелуи. Удивительно, но он не рассердился, не отвернулся от меня. Напротив, засмеялся и тоже стал посылать воздушные поцелуи. Так он и доехал до угла — со смехом и поцелуями…

Это была наша единственная встреча. Наверняка он не запомнил смешную девицу, которая выкрикивала глупости и бежала за его пролеткой. Но для меня это было событием, запомнившимся на всю жизнь. Он был истинно велик, Станиславский, велик во всем, даже в отношении к глупой поклоннице. Я считаю себя его ученицей…

Я перебираю воспоминания, как сухие осенние листья. Я перебираю в памяти ушедших от меня дорогих людей, как фотографии в альбоме, и каждый снимок оживает, стоит лишь прикоснуться к нему.

Помню, как столкнулась с Шостаковичем в больничном коридоре и тут же радостно ляпнула: «Как хорошо, что вы здесь!» А он смеялся…

Помню, как в Крыму Волошин жарил на касторке мелкую рыбешку. Кажется, бычков… Он подкармливал наше семейство — меня, Павлу Леонтьевну, Ирину и театральную костюмершу, которая тоже жила с нами. Вонь от касторки стояла невыносимая, и я убегала на соседний двор, чтоб хоть как-то отдышаться. А Волошин страшно расстраивался, переживал, что я останусь голодной. Через годы, узнав об ужасах блокадного Ленинграда, я плакала, вспоминая эту рыбку в касторке. Мне было стыдно. Наверное, я была не так уж голодна, если могла отказаться от еды только из-за касторового запаха.

А однажды мы упросили Волошина остаться у нас переночевать — в тот день было много выстрелов, и нам было просто страшно. Я даже помню дату: 21 апреля 1921 года… Он не спал всю ночь, а утром показал нам стихотворение, которое написал. Это знаменитая его «Красная Пасха». Я вам прочту…

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулемёты,

Свистя, как бич, по мясу обнажённых

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые… Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш — тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнём и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом.

А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутолённой жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу…

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

А мы жили в этом ужасе и каждый день ходили в театр, репетировали, играли… Это было странное время…

Помню эвакуацию, Ташкент, оборванца на базаре, который пытался стащить кошелек у Ахматовой. Я сказала ему: «Как же тебе не стыдно! Она из Ленинграда, голодная…» И он исчез, а через десять минут принес горячий пирожок, ткнул его в руки Ахматовой: «Ешь!» И пропал в базарной толпе окончательно, навсегда. Он украл пирожок для нее!

Я плачу, когда вспоминаю, как Ахматова лежала на кровати с посиневшими губами, а вокруг глаз ее была прозрачная предсмертная темнота. Это было после постановления в 1946 году [12]. Она сказала мне тогда: «Фаина, я не понимаю, зачем нашей великой стране, победившей фашизм, понадобилось проехать всеми своими танками по грудной клетке одной старой женщины?» Она ошибалась. Она не была просто «одной старой женщиной», поэтому понадобилась тяжелая артиллерия, чтобы заставить умолкнуть ее музу.

Я улыбаюсь, когда вспоминаю, как поддразнивала Любочку Орлову. Она так любила наряды! И я дразнила ее этой любовью. Помню, как-то после поездки Любочки в Америку сказала, изображая ее: «Ах, опять жена Чаплина была в своем «беременном» платье! Напрасно съездила, придется ехать еще раз!» Любочка не обижалась. А однажды мне пришлось держать ее у себя больше трех часов — она забежала на полчасика, но Лизе [13]очень хотелось блеснуть перед ухажером в Любочкиной норковой шубке. Мы думали, что Любочка ничего не заметит, да и по правде говоря, Лизе шубка была куда нужнее — внешностью она обладала весьма невзрачной, а замуж очень хотела. Но, видимо, впечатление, произведенное на ухажера, было совершенно убийственным, так как Лиза прогуляла три часа вместо тридцати минут, на которые мы договаривались. Я извивалась, как глист в унитазе, чтобы Любочка ничего не заподозрила, так как вышло бы неловко.

Знаете, мне всегда говорили, что Любочка очень уважает мой талант, считает меня выдающейся актрисой. Но я думаю, что она просто меня жалела. Мы были такие разные! Она — ухоженная красавица, всегда по моде одетая, и я — старая уродка, давно забывшая о моде и следившая лишь за тем, чтобы на одежде не было прорех. Честно говоря, я ей завидовала. Мало того, что она была красива, но ее готовили в актрисы чуть не с младенчества. А ведь Орловы — старинный дворянский род. Но никто не всплескивал руками, восклицая: «Как можно? Дочь Орловых — и будет кривляться на потеху толпе? Что скажут люди?» Наоборот, Любочку учили театральному мастерству, пению, игре на фортепиано… Ею гордились. Может, это потому, что она была красива? И брак ее с Александровым [14]был очень удачен. Они были такой гармоничной парой! Она помогла ему стать известным режиссером, а он сделал ее примой советского кинематографа. Но главное — они любили друг друга всю жизнь. Прав был Надсон. Красота — действительно великая сила…

Помню первую встречу с Твардовским [15]. Удивительного таланта человек! Он забрел ко мне поздно ночью. Сказал, что вернулся домой без ключей, а никто не открывает, видимо, уехали на дачу. А ему очень, очень нужно в туалет! Свое появление на пороге моей квартиры оправдывал моей интеллигентностью, чем рассмешил меня до слез. Потом нередко забегал попить чаю, просто поговорить. Часто просил водки, но я ему не давала, нельзя ему было пить.

А вот Качалова могла выручить рюмкой-другой, когда он, тайком от жены, хотел выпить. Но Качалов выпивал рюмку и останавливался. Ему больше и не требовалось. Твардовский — дело другое…

Они были такими разными, мои друзья. Но все — талантливы до невозможности, все — остро-замечательные люди. Невозможно перечислить их всех. Начинаю и сбиваюсь. Это так же, как расставлять книги в новом книжном шкафу. Сначала начинаешь разбирать потрепанные томики, разделять их по авторам или содержанию. Поэтов — к поэтам, романы — к романам… А потом случайно открываешь какую-нибудь из них и вот уже сидишь на полу, читая, а вокруг — сплошной книжный развал…

Я знала и любила многих, и многие знали меня, а некоторые даже любили. Но все они ушли, остались лишь листья-воспоминания. Я — как брошенная под дождем собачонка, оставленная хозяином в одиночестве. Хозяин обещал вернуться, и собачонка верно ждет, не зная, что хозяина уже и нет вовсе, и никто не заберет ее из-под дождя. Вся разница между мной и такой собачонкой: я знаю, что за мной никто не вернется, и осталось мне лишь одиночество…

Конечно, есть и новые друзья, молодые, полные сил. Но это все не то. Они слушают мои воспоминания, смотрят мне в рот, но разве это мне нужно? Я не хочу передавать воспоминания, я хочу разделить их. Мне бы поговорить с кем-нибудь, кто помнит то же, что и я. А молодые мои друзья представляются мне неандертальцами. У них совсем другие воспоминания! И я — динозавр, последний динозавр, которого почитают как музейный экспонат, и именно поэтому до сих пор не съели.

Я бы отдала все, чтобы поговорить хотя бы с Завадским [16], хотя многие годы нашего знакомства мы буквально ели друг друга поедом. Я зло дразнила его, издевалась над ним, а он отказывал мне в ролях… Но даже он лучше бы понял меня, чем нынешние…

Остался разве что Леша [17], мой эрзац-внук. Помню машинку, которую как-то передал для него Федор Иванович [18], а теперь этот мальчик, когда-то игравший с машинками, строит что-то непонятное в далеком Кабуле. Ну скажите, зачем он Кабулу? Лучше бы был где-нибудь рядом. Мы могли бы поговорить о Павле Леонтьевне.

Но даже Леша не понимает меня полностью. Уж очень молод, а я очень стара. Он все пытается научить меня чему-то. Старую собаку — новым фокусам. Его Таня как-то пыталась мне объяснить, почему, когда я сажусь в ванну, вода выплескивается. Что-то там, связанное с Архимедом. По-моему, все дело в моей большой жопе. Скажите, разве Архимеду хоть когда-нибудь было дело до моей жопы? Да и не только до моей…

Это Леша дал мне прозвище «Фуфа». Мы все вместе были в эвакуации, в Ташкенте, жили в одном доме. Моя комната была в бельэтаже. Однажды я уснула с папиросой в руках, ну и загорелось одеяло, а матрац страшно задымил. Леша был маленький, только учился говорить. Клубы дыма его очень впечатлили, и он начал называть меня Фуфой. Прозвище прилипло. Близкие так и обращались ко мне: Фуфочка!

Как же давно это было! Эвакуация, Ташкент, Павла Вульф, прогулки с Анной Ахматовой… Вспоминаются почему-то слова Павлы Леонтьевны: «Фаиночка, вы можете лучше!» — она всю жизнь оставалась моей учительницей. Мы были очень счастливы вместе.

Когда Леша приезжает в отпуск, всегда привозит какие-нибудь подарки. Вот, привез модный японский термос. Конечно же, я восхитилась. Я так же восхищалась бы и простой глиняной кружкой, лишь бы — не забывали, не бросали одну. Мы с ним утешаем друг друга — ему не хватает матери.

А мне особенно не хватает троих: моей дорогой Павлы Вульф, неповторимого Качалова и, конечно, Анны Ахматовой. Я ведь так и не сходила на ее могилу. Не смогла. Не захотела запоминать это. Лучше помнить ее живую улыбку…

Воспоминания разлетаются, как осенние листья. И чудится мне: скоро придет дворник, сгребет все эти листья в кучу и поднесет огонь. Все сгорит, все… А по окрестным дворам поплывет характерный терпкий аромат горящей листвы. Вы никогда не замечали, что горящие листья осенью пахнут тоской?

В поисках любви

Психолог достал маленькую жестяную коробочку с изображением алого цветка на крышке. Открыл, вдохнул аромат и покачал головой. Он любил чай из лепестков суданской розы, но на этот раз ему, похоже, достался не слишком качественный — аромат был лишен обычной прозрачной чистоты, к нему примешивался запах гари, да и листья имели темный оттенок.

— Пересушили, — грустно сказал Психолог, разглядывая содержимое коробочки. — Точно пересушили.

Но его мучила головная боль, и он подозревал, что простудился, бегая под дождем без зонта. А суданскую розу он считал отличным заменителем аспирина и витамина С, то есть чудесным средством как от простуды, так и от мигрени.

— Ну, пересушено — это еще не испорчено, — уговаривал он сам себя. — Да и потом, другого-то нет!

Психолог влил кипяток в чашку и накрыл блюдечком.

— Ну ты же не кролик, чтобы листья жевать, — сморщил пятачок Бес, появляясь в кресле. На этот раз он обошелся без эффектов: не было ни фиолетовой молнии, ни битых стекол. — Дались тебе эти цветочные и травяные чаи! Давай лучше кофе выпьем.

Он с надеждой порылся в тумбочке, добыл из ее глубин пачку раскрошившегося от старости печенья, неодобрительно посмотрел на нее.

— И где кофе? — спросил сердито.

— Так ведь ты сам его уничтожил, до последней крупинки, — усмехнулся Психолог и потрогал пальцем чашку с чаем. Тут же палец отдернул, чашка была до безобразия горячей.

— Мог бы, между прочим, и купить, — проворчал Бес.

— Мог бы, между прочим, хотя бы раз принести с собой, — парировал Психолог. — Или сотворить, что ли.

— Да ты что?! — возмутился Бес. — Сам ведь знаешь, проблемы у меня с ароматизацией. Представляешь, какой кофе может получиться? Ты ж потом замучишься кабинет проветривать.

Психолог отчетливо представил сероводородную вонь, так напоминающую общественные уборные, и с тяжелым вздохом достал банку кофе из ящика стола.

— На, проглот! — отдал банку Бесу. — Наслаждайся.

Бес, счастливо отфыркиваясь, схватил банку, быстро свинтил крышку и лизнул коричневый порошок.

— Что новенького? — спросил, негромко, вежливо чавкая.

— Да вот, кажется, нашел Спасателей, — задумчиво отозвался Психолог. — Помнишь, говорили о Треугольнике Судьбы? Триада: Спасатель-Преследователь-Жертва. И Спасателя не было. Так вот, теперь есть.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее! — заинтересовался Бес, но чавкать кофейным порошком не прекратил.

— Для недолюбленного ребенка Спасателем может стать тот, кто его полюбит, — пояснил Психолог. — Вот наша подопечная всю жизнь провела в поисках таких Спасателей. Ей жизненно важно, чтобы ее любили. К тому же ей очень хотелось семейной любви.

— А как же ее знаменитая фраза: «Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья»? — удивился Бес. — Я как раз думал, что она полностью отказалась от семьи в пользу театра. Ну, вроде того, что театр заменил все, стал семьей.

— С одной стороны да, — согласился Психолог. — Ее «всем» был театр. Компенсация отсутствующих семейных отношений…

— Мне вот интересно — что это на самом деле? — перебил Бес. — Осознанный акт самопожертвования: я отдаю себя театру и отказываюсь от личной жизни? Или результат невозможности создания семьи, невозможности какой-либо личной жизни?

— Ты дослушай, — поморщился Психолог и, обжигаясь, глотнул чай. Как он и подозревал, лепестки оказались пересушенными, и чай неприятно пепельно горчил. — Театр — понятие очень обширное. Это примерно то же, что сказать: моя семья — весь мир. Так что о полном исключении семейных отношений речи не идет. В театре и рядом с театром она искала идеальную семью, которой ей так не хватало в детстве. В результате на роль матери она приняла Павлу Вульф, Анна Ахматова стала идеальной старшей сестрой, а Качалов — идеальным братом. Сначала на роль матери примерялась Екатерина Гельцер, но не сложилось. У Гельцер был совсем не материнский характер. Подругой, сестрой могла быть превосходной, но не матерью.

— Так почему же в сестры не взяла? — Бес послюнявил палец, сунул его в банку и облизал прилипший порошок. Психолог сделал вид, что ничего не заметил.

— Разница в возрасте, с одной стороны, — пояснил Психолог. — Но это не главное. Сестра ведь должна была быть старшей. Главной оказалась разница в положении на момент их знакомства. Гельцер тогда была знаменитой балериной, а Раневская — театральной неудачницей-дебютанткой, ее скорее даже можно отнести в том периоде просто к плеяде поклонниц театральных талантов, чем к начинающим актрисам. При таком раскладе Гельцер должна была бы стать матерью, но, как я уже говорил, это было не в ее характере.

— А ты уверен, что Павла Вульф стала этой самой идеальной матерью? — уточнил Бес. — Вдруг тоже что-то вроде старшей сестры или даже просто покровительницы таланта. Учительница. Любимая учительница, не спорю, но все же не мать.

— А вот, послушай… — Психолог открыл книгу. — Вот она писала ей в 1958 году: «Дорогая моя мамуля! У меня было впечатление от сегодняшней репетиции как от чего-то безнадежно и непоправимо кошмарного…» — классическое письмо любящей дочери маме. Или вот, в 1960 году: «Мамочка, золотиночка, нет под рукой бумаги, поэтому пишу на Ванечке (открытка с изображением Ван Клиберна. — Прим. авт. ). Все мои мысли, вся душа с тобой, а телом буду к 1 июля…» И еще интересное: «…Не сплю ночи, целые ночи не сплю. Тоскую смертно по Павле Леонтьевне. Если бы я писала что-то вроде воспоминаний, была бы горестная книжка. В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части. В жизни меня любила только П.Л. П.Л. скончалась в муках. А я все еще мучаюсь, как в аду».

— Да, ты прав, — согласился Бес. Он уже ополовинил кофейную банку и ощущал приятную расслабленность. — Она нашла себе идеальную мать, о которой мечтала.

— А также сестру и брата, то есть полный семейный набор, — заметил Психолог.

— Не полный! — Бес наставительно задрал палец. Острый коготь был испачкан кофе. — А где же папа?

— Станиславский! — не задумываясь, ответил Психолог. — Это идеальный отец, о котором она мечтала всю жизнь, как об идеальной матери.

— Но они ведь даже не были знакомы! — поразился Бес. — Ну, одна мимолетная встреча, да и то на бегу. У Станиславского таких встреч наверняка было множество, поклонницы его осаждали.

— А у нее — единственная, — парировал Психолог. — И он стал для нее отцом. Мало ли что она его совсем не знала. Это ведь и не обязательно. Тут та же ситуация, что и с детьми, чьи родители умерли, когда дети были еще маленькими. Эти дети не помнят родителей, но рассматривают их фотографии и воображают какие-то идеальные семейные отношения. Вроде того: если бы папа был жив, он бы научил меня драться и играть в футбол… И Раневская так же примерялась к Станиславскому, отведя ему в своей «семейной системе» место отца.

— А другие режиссеры не годились? — поинтересовался Бес.

— О! Это — отдельная история! — засмеялся Психолог. — Она ведь на остальных режиссеров перенесла свое отношение к настоящему отцу. Помнишь, каким она представляла господина Фельдмана?

— Самое главное, что она знала о своем отце: он ее не любит, — сказал Бес. — Остальное уже было вторичным. Если бы она думала, что он ее любит, то простила бы ему все что угодно, даже нос на макушке.

— В общем да, — кивнул Психолог. — Значит, не любит, а в дополнение к этому еще и авторитарный, жестокий, не умеет слушать, часто бывает неправ, крайне прагматичен, думает только о деньгах.

— Малоаппетитный портретик, — заметил Бес.

— Ну да, куда господину Фельдману до кофе, — усмехнулся Психолог, выразительно глядя на почти пустую кофейную банку. — Только не забывай, что портрет пристрастный и художник был склонен пользоваться исключительно черной краской, слегка разбавляя ее серой.

— Учту, — пообещал Бес и вновь запустил палец в кофе.

— А теперь подумай, какими неаппетитными представлялись ей режиссеры, если она наделяла их чертами своего отца, — вздохнул Психолог. — Не удивительно, что она с ними постоянно воевала.

— А как же утверждения о том, что режиссеры сами во всем виноваты? Они не понимают ее стремлений, не учитывают ее мнение и так далее? — поинтересовался Бес.

— Слышал я такую историю, — начал рассказывать Психолог. — Участников поименно не помню, но суть такова: репетировали пьесу, и режиссер, боясь обидеть Раневскую, все свои пожелания высказывал в исключительно вежливом тоне. Например: «Фаина Георгиевна, не будете ли вы любезны сделать шажок вправо. Но если вы считаете, что там вам стоять неудобно, то можно шажка и не делать…» В общем, облизывал как мог. А вечером Раневская позвонила подруге и спросила: «Ты тоже считаешь, что я плохо играю?» Та, разумеется, поспешила заверить: «Ну что вы, Фаиночка! Вы играете великолепно, как всегда!» И Раневская на это, чуть не плача в трубку, сказала: «Но как же я могу работать с режиссером, который считает, что я говно?»

— Ничего себе! — воскликнул пораженный Бес. — И это все из-за того, что он вежливо пытался донести до нее какую-то свою мысль?

— Вот именно, — кивнул Психолог. — Все дело в том, что она изначально настроена враждебно, и любое пожелание, любые слова режиссера воспринимались как личное оскорбление. Более того, сомнительно, чтобы она слышала, что ей говорят. Это как испорченный телефон: говорят одно, а слышится-то другое.

— Ага, — Бес потер ладони. — Как в той истории. Мужчина присаживается на скамейку, на которой уже сидит одинокая дама. При этом говорит: «Рыбонька, подвинься». Дама освобождает место и думает: «Рыба — значит щука. Щука — значит зубы. Зубы — значит собака…». И уже во весь голос, со слезами: «Това-ааарищи! Он меня сукой обозвал!!!»

— Именно! Тот же принцип. Можешь представить, как с ней мучились режиссеры, — Психолог печально покачал головой. — Но беда в том, что она тоже мучилась. Ведь она была искренне уверена, что каждое обращение «рыбонька» означает «сука». Понимаешь, ведь она ставила режиссеров в позицию Преследователя и, конечно же, сама тут же становилась Жертвой. Все тот же пресловутый Треугольник Судьбы.

— Настоящий кошмар, — согласился Бес. — Как вообще можно было работать в таких условиях?

— Но в других условиях она бы работать не смогла. Отказалась же она от роли миссис Сэвидж! [19]А ведь спектакль имел грандиозный успех! И за роль эту пришлось побороться. И все шло великолепно, но уже через год Раневская начала скандал. В августе 1967 года потребовала от руководства театра восстановить спектакль в первом составе, провести несколько репетиций с Варпаховским [20], угрожала, что если требования не выполнят, то она уйдет из спектакля. Требования были приняты, и она протянула в «Странной миссис Сэвидж» еще два года. Но все время была чем-то недовольна. И в конце концов отказалась от роли! А ведь эту роль называют одним из самых главных ее театральных успехов!

Ей был необходимо отец, которому она всю жизнь хотела доказать его неправоту. И если режиссеры не давали необходимой обратной реакции на ее выпады, она просто терялась, а затем эту реакцию воображала. Вот как в том случае, что я тебе рассказал, — Психолог покачал головой. — Зато теперь я понимаю, почему она столько лет проработала с Завадским, хотя у них был постоянный конфликт, доходящий до скандалов. Просто он выдавал столь необходимую ей «отцовскую» реакцию: постоянно твердил, что она делает что-то не так, не то, неправа и так далее. И она ругалась с ним так, как мечтала бы ругаться с настоящим отцом, да только не имела возможности.

— Мне даже жалко Завадского, — хмыкнул Бес. — Он же, бедняга, буквально жил на вулкане, который не спал, а периодически поджаривал ему тазобедренные суставы. Это ж все равно что пытаться заткнуть извержение собственным задом — больно и бесполезно.

— Однажды Завадский сказал ей, что своей игрой она сожрала весь его режиссерский замысел. На что Раневская ответила: «То-то у меня ощущение, что я наелась дерьма!» — Психолог помахал книгой, подтверждая, что ничего не придумал.

— Я очень сочувствую Завадскому, — признался Бес. — Его режиссерский путь не был устлан розовыми лепестками.

— Это еще ведь не все, — сказал Психолог. — Она ведь находила в театре не только отца, но еще и сестру, которой, по собственному признанию, отчаянно завидовала.

— Так ты же говорил, что место идеальной сестры заняла Ахматова!

— То идеальной, а была ведь еще и реальная Бэлла, которой страшно хотелось отомстить. Ведь это Бэлла заняла все место в сердцах родителей, она была красива, вышла замуж… У нее было все то, чего не было у Раневской. А так как по ряду причин настоящей Бэлле она мстить не могла — между прочим, она ее действительно любила, то вся месть обрушилась на головы тех, кто хоть немного был похож на сестру. То есть на красивых женщин, которые попадались на пути Раневской.

— Что-то такое я слышал, — задумчиво сказал Бес, вылизывая кофейную банку. — Говорили, что молодые актрисы в театре, которым приходилось работать с Раневской, в три ручья плакали, так она их доводила своим острым язычком. При этом чем красивее была актриса, тем больше ей доставалось.

— Вот именно, — кивнул Психолог. — Каждая из этих девушек была «Бэллой». По отношению к ним она была Преследователем, а они — Жертвой. Ты же помнишь, что в Треугольнике Судьбы человек обречен бегать от одной вершины к другой, переходя с позиции Жертвы на позицию Преследователя, затем Спасателя и вновь по кругу…

— А как же Орлова? Марецкая? Да множество других! — удивился Бес. — Красивые женщины…

— Ну ты сравнил! — Психолог даже засмеялся. — Это ведь были примы! Над ними особенно не поиздеваешься. К тому же они могли позволить себе определенную дозу насмешек. А могли и ответить, чего не позволяли себе обычные актрисы. Молоденькой актрисе спорить, а уж тем более ссориться с Раневской было невозможно. Ну а с той же Орловой Раневская не стала бы ссориться сама. Тут можно говорить об определенном равновесии, то есть о выходе из Треугольника Судьбы. Хотя и не совсем, конечно. Ведь она их все же поддразнивала, и не всегда безобидно.

— Какое жуткое противоречие, — поежился Бес. — С одной стороны, она ищет любовь, хочет, чтобы ее любили, более того — даже пресмыкается ради любви. А с другой — делает все, чтобы завести врагов.

— Ты не забывай, она ведь не верила в добрые чувства к себе. Была убеждена, что ее любить невозможно, не за что, — ответил Психолог. — Между прочим, поэтому у нее всегда была гипертрофированная реакция на проявление добрых чувств. Стоило только кому-то проявить к ней добрые чувства, выказать любовь, привязанность, как она немедленно преисполнялась благодарности к этому человеку. Она наделяла такого человека всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, готова была простить ему все недостатки, возводила его на пьедестал. Самым главным для нее было именно то, что ее наконец-то сочли достойной любви и дружбы. Это как много битая собака — сначала не верит в ласку, а уж если поверит, то за этого человека перегрызет горло, умрет ради него. А он, может, просто проходя мимо, ее погладил…

— Я вот чего не могу понять, — Бес почесал затылок, с трудом протискивая коготь между тугими кудряшками. — Если она так боялась нелюбви, то как же могла набраться храбрости, чтобы прийти к Ахматовой, например? Или к той же Павле Вульф? Обрати внимание, у нее много таких случаев в жизни, когда она являлась к известным людям, а потом между ними завязывалась самая настоящая дружба. Но при этом опасалась знакомиться с обычными людьми, опасалась дружбы, я уже не говорю о других отношениях.

— Ты сам сказал ключевые слова, — заметил Психолог. — Все это были известные люди. Титаны, можно сказать, с ее точки зрения. Если бы они ее отвергли, это было бы нормальным явлением. Титаны не обязаны замечать простых смертных. А вот если бы отверг обычный человек — это больно, это страшно. Что дозволено Юпитеру, то не позволено быку, как говорили в старину. А ведь титаны ее не отвергали, так как она сама была человеком незаурядным. Просто никак не могла в это поверить.

Психолог глотнул остывший чай и сморщился. Холодный привкус пепла был еще отвратительнее. Он отставил в сторону чашку и вновь заговорил:

— Она прожила жизнь, постоянно ожидая подвоха от окружающих. Это как с тем режиссером, который был вежлив безупречно, но все равно был обвинен во всех смертных грехах. Она постоянно ждала удара, как все та же много битая собака. Когда к такой собаке приближаешься с куском мяса, она не верит. Она считает, что мясо отравлено. Потому что всю жизнь ее преследуют удары и отравленное мясо.

Очень характерна сцена в «Свадьбе» [21], где Раневская играет мать невесты — женщину весьма недалекую, довольно зловредную, старающуюся командовать мужем. Недаром, кивая на нее, муж интересуется у греческого купца: «А что, тигры в Греции есть?» Желая подшутить над «тигрой»-женой, он наливает в бокал водку и селедочный рассол и все это щедро сдабривает перцем. После чего предлагает жене, мотивируя тем, что неплохо бы выпить за здоровье молодых.

И вот тут ключевой момент, раскрывающий характер не столько чеховского персонажа, сколько самой Раневской: «тигр» расчувствовался! Да буквально до слез на глазах. Малейшее проявление доброго отношения — и вместо тигра мы видим безобидную кошку, немного облезлую из-за нехватки ласки. И, утирая слезы, она целует мужа, купца Дымбу, и — выпивает бокал! Муж и Дымба, радостно хихикая, уходят, а несчастную, выпившую адскую смесь, перекашивает. Но в искаженном лице можно заметить обреченность: все вышло так же, как и всегда, ласка оказалась обманом, предлогом, чтобы ударить как можно больнее.

Любопытно, что в выражении лица нет разочарования, хотя именно его можно было бы ожидать от человека, обманувшегося в своих ожиданиях. Но нет. Очевидно, ожидания как раз обмануты и не были, подсознательно именно такого поведения окружающих ожидала если не героиня, то сама Раневская.

— Интересная трактовка, — задумался Бес. — А я, признаться, в этой мамаше невесты видел только злющую бабу. Но действительно, есть в ней что-то жалкое… жалобное. Но что же тогда получается? С одной стороны, она ставит себе отрицательную оценку и готова пресмыкаться перед теми, кого считает выше себя, с другой стороны — ее оценка завышено-положительная, и тех, кто оказывается ниже, она унижает еще больше?

— Об одной певице она сказала: «У нее прекрасный голос! Но когда она поет, то создается впечатление, будто кто-то ссыт в жестяной таз», — сказал Психолог. — Как думаешь, сколько у нее прибавилось друзей после этой фразы?

— А фраза хороша! — засмеялся Бес. — Хотя на месте той певицы я б глаза выцарапал автору.

— Вот именно. И ведь старались выцарапать, — вздохнул Психолог. — Что не удивительно. Людям не нравится, когда их унижают. Но при этом сама Раневская утверждала, что ей не давали жить завистники таланта… И многие ее доброжелатели тоже говорили о том, что ее затирали, не давали ролей, и так далее, исключительно из зависти к таланту. Никто не пожелал сказать вслух, что во многом это «затирание» было обусловлено ее собственным характером, ее манерой обращения с окружающими.

— Ну да, у недоброжелателей не спрашивали, а поклонники никогда бы такого не сказали, — фыркнул Бес.

— Естественно. — Психолог отобрал у Беса пустую кофейную банку, вылизанную до блеска. — Послушай, ты опять выжрал весь кофе. В следующий раз приходи со своим. Мне ж никакой зарплаты не хватит — снабжать тебя каждый день банкой!

— Жадный ты, — укоризненно заявил Бес. — Баночку кофе пожалел… Эх ты, а еще друг!

Хочу домой

За окном нудно, как царевна-несмеяна, плакал осенний дождик, и мокнущие листья деревьев из последних сил цеплялись за ветки, не желая падать в раскисшую грязь. Психолог был не в настроении: по дороге на работу проезжающая мимо машина обдала его фонтаном мутной глинистой воды, и на костюме остались противные пятна, никак не желающие подсыхать. От мерзкого внутреннего озноба не помогал горячий чай, и Психолог подумал, что простудился. Наконец очередной стакан крутого кипятка избавил его от дрожи, и он отправился в комнату для приемов. Поправил подушечки на диване, заботливо достал плед, развернул его.

Раневская немного опоздала. Вошла, отфыркиваясь и встряхиваясь, как собака после дождя, тряхнула большим серым зонтом с деревянной рукоятью.

— Я тут в уголке его поставлю, — пробасила, пристраивая раскрытый зонт посреди комнаты. — Пусть просохнет как следует.

Удивительно, но этот зонт, загромоздив комнату, неожиданно придал ей какой-то домашний уют.

Психолог расставил на журнальном столике фарфоровых кошечек. Кошечки — на любой вкус. С одинаково-изысканными персидскими мордочками и пышными хвостами, они стоят на лыжах и костылях, уютно сворачиваются в клубок, носят кроссовки и нарядные платья…

— Фаина Георгиевна, выберите ту, что больше всего нравится, — предложил, подвигая столик поближе к дивану.

— Предпочитаю собак! — отрезала Раневская. На кошечек она даже не взглянула.

Психолог с тоской вспомнил погибшую коллекцию далматинцев. Он тоже всегда предпочитал собак, ведь ни одна собака не зашипела на него и не исцарапала, чего нельзя сказать о кошках.

— А почему вам нравятся собаки? — поинтересовался Психолог, переставляя кошек. Раневская внимательно наблюдала за его манипуляциями из-под опущенных ресниц.

— Собаки преданы безусловно, — вздохнула Раневская. — Они любят хозяина всегда, даже если этот хозяин плох. Собственно говоря, для собаки вообще не существует такого понятия, как «плохой хозяин». Есть «ее человек», и этому человеку собака отдает всю свою любовь и преданность. И какую любовь! Собака умрет ради Своего Человека. Кошки — совсем другое дело. Кошка еще подумает, а достоин ли человек ее любви, не говоря уже о преданности. Да и любовь кошки неглубока, в первую очередь она думает о себе, а уж потом о человеке. Если бы вы познакомились с моим Мальчиком, то поняли бы, о чем я говорю.

— Я понимаю, — кивнул Психолог. — Но все же выберите фигурку. Представьте, что это такие собаки.

Раневская засмеялась. Она наклонилась над столиком, перебирая кошек. Покрутила в пальцах нарядную киску в кокетливой шляпке с цветами в лапах, отставила в сторону. Взяла кошечку-лыжницу, погладила пышный хвост, провела пальцем по помпону на шапочке, но тоже отставила в сторону. Туда же отправилась и дачница — симпатичная киска в резиновых сапожках и цветастом фартучке с грабельками в лапах. Сердитая кошка, оскалившаяся, выгнувшая спину дугой, грозно взъерошенная, явно не понравилась — Раневская отставила ее с гримасой неодобрения. Но тут же убрала и ласковую…

В конце концов осталось только две статуэтки. Одну из них Психолог называл «Просто Кошка» — обычная кошка сидела, обернув лапки хвостом. Не было ни платьев, ни шляпок, ни цветочков, ни футбольных мячей. Хоть сейчас за мышами. Вторая носила имя Калека — обмотанная бинтами, с загипсованной задней лапкой, с костылями под мышкой… В общем, действительно калека.

Психолог затаил дыхание, ожидая, какой же фигурке будет оказано предпочтение. Он предугадывал ответ, но все же продолжал надеяться.

Раневская покрутила Просто Кошку, даже улыбнулась ей, но затем решительно взяла Калеку.

— Вот эта, — подала статуэтку Психологу. — Я выбираю эту.

— Спасибо, — Психолог поставил статуэтку около пирамидальных часов, а остальные сложил в коробку.

— Что-то вы не проявляете любопытства, — заметила Раневская. — Даже не спросили, почему я выбрала эту, а ведь там много гораздо более симпатичных фифочек.

— И почему же? — Психолог улыбнулся. — Они вам не понравились?

— Мне вообще не нравятся кошки, — безапелляционно заявила Раневская. — Но вот эту стало жалко. Надо же было так над ней поиздеваться! Живого места нет. Неужто мало было просто одной загипсованной лапы?

— Сложно сказать, — Психолог поскреб затылок. — Я ведь их не делаю, эти статуэтки. Ну а за художника не отвечаю. Он так увидел эту кошку.

— Сегодня плохой день, — сказала Раневская, меняя тему, но рука ее протянулась к Калеке, пальцы погладили фарфоровую головку. — Тоскливый, нудный. В такую погоду я часто просыпаюсь по ночам с одной мыслью: «Хочу домой!» Это желание преследует меня с давних пор. Я нигде не могла почувствовать себя дома. Всегда были какие-то чужие углы, которые почему-то назывались моими. Был даже домашний уют, но ощущения родного дома не было никогда.

Что такое родной дом? Это там, где безопасно. Где никогда с тобой не может случиться ничего плохого. Вообще ничего! Даже мелкой простуды. А если случилось — ну должны же быть и гадости для равновесия, чтобы сделать хорошее более заметным! — то оно безобидно и быстро проходит.

Как-то мне снился наш дом в Таганроге. Дом моего отца. Снился долго, чуть не два месяца, каждую ночь. Мне снилось, что его разбили на квартиры и в каждой квартире живет семья. Но одна маленькая двухкомнатная квартирка была свободна, и я знала, что она — моя. Это была наша бывшая детская, разделенная фанерной перегородкой на две комнаты. Я входила туда, усаживалась в старое продавленное кресло, покрытое пылью — ведь в него много лет никто не садился, — и чувствовала, что я дома.

Я была там одна. Никто, ни отец, ни мать, ни брат, ни сестра не входили в дом, а тем более в эту квартирку. Я знала, что они очень далеко и квартирка полностью моя. Более того, она дожидалась именно меня, поскрипывая стенами и потрескивая отклеивающимися цветастыми обоями.

Один раз мне приснилось, что я иду по совершенно незнакомой улице, и вдруг впереди возникает мой дом. Он появился там, как появляются в сказках дворцы, построенные волшебством за мгновение. Вокруг лежали сугробы, и не было ни одной протоптанной тропинки к подъезду, ни единого следа к входной двери. Да и сама дверь была страшно потертая, обшарпанная, с облупившейся пузырями краской. Дом выглядел заброшенным и нежилым, окна были плотно заколочены, но меня тянуло к нему неимоверно. Проваливаясь в сугробы, я пробралась к двери, с трудом отодвинула ее, протиснулась в небольшую щель.

И вдруг — очередное чудо! — дом оказался полон людей, света и запахов. Пахло свежими булочками и убежавшим молоком, тянуло сытным запахом настоящего куриного бульона — золотистого, с алыми морковными кружочками, сливочными тянучками и густым, бодрящим кофейным ароматом, к которому примешивалась пряная коричная нотка. А из-за множества приоткрытых дверей на меня настороженно смотрели глаза.

Потом кто-то сказал, что нехорошо получается — дверь открыта, к подъезду ведут следы, и теперь все узнают, что в доме живут. Из одной квартирки выскочил мальчишка в цигейковой шубке и сползающем на глаза лисьем малахае, ссыпался по лестнице дробной рысью, высунулся на улицу и замахал веником. Он заметал мои следы. А затем тщательно закрыл дверь.

Проходя мимо меня, мальчишка буркнул, что нужно в следующий раз быть аккуратнее. То, что в доме живут, большая тайна. И нужно быть очень внимательной и ни в коем случае не оставлять следов. Я только молча кивнула. Мне было ужасно стыдно, и я чувствовала себя виноватой, будто вломилась в чужой дом без спроса, да еще и нагадила на любимый ковер хозяйки.

Но квартирка на месте нашей бывшей детской была свободна и дожидалась именно меня. Старый буфет, продавленное кресло, мутное зеркало с облезшей амальгамой в вычурной кованой раме, тахта с выпирающими под обивкой пружинами… все это было моим, родным и знакомым. Стол со сломанной и укрепленной двумя криво прибитыми дощечками ножкой торжественно удерживал на себе тонкую стеклянную вазочку с ромашками — и откуда ромашки посреди снежного города? — и тарелку с горячими, плывущими маслом булочками. Рядом с вазочкой стояла чашка с густым горячим шоколадом. Все это было мое и для меня. И квартирка выглядела ухоженной и уютной, несмотря на всю потертость и колченогость мебели. Но за ветхими кружевными занавесками прятались заколоченные окна — через них не пробивалось ни единого лучика света.

Странно, но то, что окна были заколочены, вселило в меня чувство уверенности и безопасности. «Тут меня никто не найдет», — говорила я себе, хотя кто бы стал вообще меня искать? Но там, во сне, я знала, что именно здесь, в этой глупой квартирке, полной старой мебели, с глупыми булочками и ромашками, со мной не может случиться ничего плохого. Что именно там — настоящая радость.

А еще я знала, что в квартирах по соседству живут мои друзья. Просто они еще не знают о том, что они — друзья, и я с ними еще не познакомилась. И я не спешила со знакомством, оставляя его на потом, как десерт. Там могли жить и те, кого я знала раньше, с кем дружила, кого любила. Но в этом удивительном доме, который притворялся нежилым, нужно было начинать все сначала и заново знакомиться со своими любимыми.

После таких снов я просыпалась в слезах. Мне хотелось немедленно ехать в Таганрог. Туда, где ждет мой дом. Но, окончательно стряхнув сон, я начинала соображать, что никто и нигде меня не ждет. Нет никакой квартирки из нашей бывшей детской, и не стоит там старое кресло из гостиной, и нет давно кухонного буфета… Ничего этого уже нет. Остались только стены дома, но это не то, что нужно.

Иногда перед сном, ощущая все старческие боли в теле, я говорю себе: «Я хочу домой!» Почему-то мне представляется, что как только я попаду домой, то старость немедленно отступит, тело вновь станет гибким, кожа — гладкой, а в душе поселится радость. И тут же соображаю, что сказала неимоверную глупость. У меня нет и не может быть дома. Только временные обиталища.

А однажды я нарисовала наш старый дом. Окна, балкончик с гнутой решеткой, густую зелень вокруг. И себя рядом — девчонкой в платье гимназистки. Глядя на рисунок, я даже чувствовала запах травы и листьев, будто только что прошел дождь и летнее солнце нагревает мокрые тротуары, а цветы начинают сказочно благоухать…

Вот только почему-то на том рисунке все окна были забраны такими учрежденческими решетками. Совершенно глупыми и грубыми. А еще, посмотрев на картинку через несколько дней, я поняла, что вся моя семья находится в доме, запертая за этими решетками. И только я стою на улице. Они — там, а я — тут… И никогда нам не быть вместе.

А ведь мы встречались. Конечно, не в Таганроге. Но когда в 1947 году в Чехословакии снимали «Весну» [22], я видела маму и брата. Почти каждый день я бывала у них. Но вот какая странность: как только прошла первая радость встречи, мне стало неловко, неуютно в их обществе. Мы были очень разными, прожили разную жизнь, долгие годы в разлуке. И я, конечно, знала, что вот они — мои близкие и родные люди, которых я должна любить, потому что они — моя семья, но… Я не чувствовала этого. Все было в голове, а в сердце — почти что ничего.

Больше всего это было похоже на встречу с друзьями детства. Когда ищешь во взрослых лицах стершиеся детские черты и поражаешься: неужели вот этот человек был твоей самой близкой подругой много лет назад? Вам же совершенно не о чем говорить! Вы рассказали друг другу основные события вашей жизни — кто, где и кем работает, замужем или нет, есть ли дети, и на этом все! А из общих воспоминаний лишь куличики из песка… И понимаешь, что детство давно ушло и говорить о душевных порывах с этим, посторонним в сущности, человеком не хочется, и мучительно ищешь повод побыстрее распрощаться.

Мама была ужасающе старая, брат — слишком взрослым, общие воспоминания у нас быстро иссякли, а рассказать тридцать лет жизни невозможно. Да и не хочется, уж слишком многое приходится объяснять. Мы жили в разных странах, в совершенно разных условиях, и то, что для меня являлось естественным — для них было непостижимым, и наоборот. В Москве во время войны мы, полуголодные, в разгромленной неотапливаемой студии делали веселые фильмы, падая от усталости и даже не имея сил снять грим после съемки. Мы получали копейки, и я вечно была в долгах. Как можно было объяснить это моей семье, если Barrandov Studio, где мы снимали «Весну», была полной различной техникой, о которой там, в Москве, мы могли только мечтать? Множество декораций, шикарные костюмерные… А мы в Москве шили костюмы чуть не из дерюги, а для съемок «Золушки» тащили из дому различные вещи, чтобы украсить интерьер. Если второразрядные актрисы носили бриллианты, и это было естественным? Как рассказать, почему мы с Ахматовой смеялись, когда она сказала: «Фаина, вы можете представить меня в бриллиантах?» Мы были слишком разными, слишком далеко развели нас прошедшие тридцать лет…

Потом я делала еще одну попытку. Моя сестра овдовела, и я пригласила ее в Москву. Знали бы вы, сколько порогов пришлось обить, сколько бумажек подписать, чтобы получить для Бэллы разрешение вернуться! Но я была стара и очень известна, поэтому моей сестре было позволено приехать в Москву.

Мне казалось, что двухкомнатной квартиры нам хватит с избытком, ну а о деньгах я никогда особенно не беспокоилась. Как-то по поводу денег я сказала, что среди моих бумаг нет ничего, напоминающего денежные знаки, и эта фраза стала крылатой. Но так оно и было: денег никогда не было, но всегда все как-то устраивалось.

Бэлла приехала. Какая же она была красивая! Старше меня, и я ожидала, что она будет совсем старухой. Но и в старости она сохранила красоту, и мужчины оборачивались ей вслед. Она даже ухитрялась быть кокетливой, несмотря на возраст, и это получалось у нее совершенно естественно.

Я вновь позавидовала сестре. Мне тоже вслед оборачивались, но вовсе не из-за моей красоты. Все дело было в моей известности. Меня преследовал проклятый Муля, и даже мальчишки свистели мне вслед, крича: «Муля! Не нервируй меня!» Бэлле не нужен был Муля, чтобы на нее обратили внимание.

Вынужденные жить в одной квартире, мы трагически не понимали друг друга. Между нами непреодолимым барьером стояли все те же долгие годы, проведенные в совершенно различных условиях, — так же, как с мамой и братом. Пытаясь вспомнить адрес аптеки, где она заказала очки, Бэлла говорила: «Это находится на улице какого-то там сентября…» Оказалось, что речь идет об улице имени 25 Октября, но эта дата ни о чем не говорила моей сестре! Поймите, это не мелочь, это основа всей жизни, и она оказалась у нас различной.

Бэлла удивлялась моей бедности. По ее понятиям столь знаменитая актриса, имеющая правительственные награды, да еще и так узнаваемая на улицах, должна была жить в собственном особняке, иметь множество прислуги, а не одну вороватую домработницу, ездить на собственном роскошном автомобиле. Она не могла принять мои платья, которые я носила по нескольку лет. Мало того, что в ее глазах эти платья были давно вышедшими из моды — знаменитостям прощают такие причуды, но они ведь были старыми! Три года платью — немыслимо! Три дня подошло бы куда как больше.

А еще Бэллу удивляла моя любовь делать подарки — при такой-то бедности! Вы будете смеяться, но я все свои деньги тратила на подарки, а потом сидела чуть не голодная, одалживалась у друзей, не отдавала долги, потому что было нечем. Однажды из-за этого даже поссорилась с Танечкой Тэсс [23]. Понимаете, Танечка никогда не бедствовала, и я как-то попросила у нее одолжить денег. А она вежливо так мне сказала: «Фаиночка, вам будет трудно отдать». Милый такой отказ! Я очень, очень обиделась. Потом, конечно, мы помирились.

Помню, как однажды я получила в театре гонорар за спектакль. И что-то много денег там было. Главная роль… Увесистая такая пачка купюр. И так мне показалось это неловко, стыдно, что у меня столько денег. А вокруг множество людей, которым позарез деньги нужны. И я бегала по театру, спрашивая у всех подряд: «Вам не нужны деньги? Возьмите, у меня есть». И раздавала, не считая. А уже потом, когда почти ничего не осталось, я вспомнила, что хотела купить себе новое платье, да еще нужны деньги на хозяйство, и домработнице заплатить… Самым обидным было то, что, вспоминая, кому я раздала деньги, я сообразила, что все это были неприятные мне люди!

Конечно, все это поражало Бэллу и казалось ей неправильным.

Мы недолго были вместе, всего четыре года. Бэлла умерла, и я опять ей позавидовала. Ей было дано то, в чем отказали мне, как в красоте: умереть на руках близкого и родного человека. А все мои близкие и родные уже давно ушли, и я совсем одна, и умирать мне — одной, и никто, кроме Мальчика, не понимает весь трагизм этого. А Мальчик — всего лишь собака…

Вместе с Бэллой окончательно ушло чувство защищенности, которое и так-то бывало у меня редко, но рядом с близкими друзьями я все же испытывала его. После смерти сестры я больше нигде и никогда не могла почувствовать себя защищенной, спокойной. Я нигде не была дома. Вы даже не представляете, как это тяжело — не иметь собственного дома, настоящего дома, а не просто четыре стены, к которым прислоняется мебель…

А через год после Бэллы умерла Ирина Вульф, одиночество стало бесповоротным, а собственная квартира превратилась в настоящий склеп. Знаете, я даже перестала запирать двери — пусть входит кто хочет, лишь бы кто-нибудь захотел войти!

Но двери открываются редко. Гости приходят, но иногда мне кажется, что все обо мне забыли, бросили меня. И в такие моменты до дикой боли в сердце мне хочется домой. Как будто где-то на земле есть такое чудо — Мой Дом…

Костыли для тирана

Психолог расставлял на столе фарфоровых кошечек. Леди с зонтиком, Кокетку в кружевной шляпке, Цветочницу с корзинкой фиалок… Кошечек было много, на любой вкус.

— Опять ты кошачий тест делал? — спросил Бес, для разнообразия входя в дверь, а не возникая в кресле. Он считал, что иногда нужно отказываться от эффектов, чтобы не утратить элемент неожиданности.

— Делал, — буркнул Психолог, рассматривая кошачью стаю.

— По-моему, собаки были лучше, — заметил Бес, повернул к себе Просто Кошку и щелкнул ее по носу.

Психолог скрипнул зубами. Воспоминания о фарфоровых собачках все еще были болезненными.

— И кого она выбрала? — Бес почесал Просто Кошку за ухом, и Психологу на мгновение показалось, что фарфоровый зверек счастливо прижмурился.

— Вот эту, — Психолог поставил перед Бесом Калеку.

— Худо дело! — присвистнул Бес. — Хотя следовало этого ожидать.

— Да, следовало, — согласился Психолог. — Вот такой она себя видит…

— Малоаппетитно, но для недолюбленного ребенка естественно, — сказал Бес. — Послушай, а кофе нет?

— Тебе бы только кофе, — возмутился Психолог. — Я тут голову ломаю, а ты хочешь, чтобы я по магазинам бегал, твой любимый сорт искал.

— Да чего тут ломать еще? Диагноз есть, все понятно. Вечно тебя что-то не устраивает! — обиженный Бес развалился в кресле, поскреб копытцами по полу. — Да выкладывай уже, что там у тебя в голове тикает. Очередная бомба?

— Ну, бомба или нет, еще не знаю, — задумчиво буркнул Психолог. — Но у нее противоречие в поведении. То она ведет себя высокомерно, то напротив — униженно, будто чувствует себя гадким утенком, которому не суждено стать лебедем. Понимаешь, когда она сказала про то, что любит делать подарки, меня как ударило.

— Наверное, я туго соображаю без кофе, — сказал Бес. — Чему тут ударять? У нее — отсутствие защищенности, она страстно желает, чтобы ее любили, поэтому пытается хотя бы купить любовь, если уж не получается, чтобы любили просто так. Ты же читал воспоминания ее эрзац-внука? «Хорошевка была для Раневской домом, где жили люди, которым ей всегда хотелось помочь, где она чувствовала себя чуть-чуть триумфатором, волшебником, приносящим сюрпризы, подарки, неожиданности».

— Да, к этой же категории относятся ее подарки в театре, раздача денег и прочее, особенно тем людям, которые ей неприятны, — согласился Психолог. — Это обычная попытка задобрить потенциальных врагов, предложение капитуляции и дружбы.

— Все складывается, не понимаю, над чем еще тут голову ломать? Бомба-то где? Что там у тебя тикало?

— А вот смотри… История с Татьяной Тэсс, — Психолог запустил пальцы в прическу, несильно дернул, будто хотел стимулировать таким образом мыслительный процесс. — Раневская обижается на Тэсс из-за того, что та отказывается одолжить ей денег. При этом и Раневская, и Тэсс прекрасно знают, что долг возвращен не будет. И если в первом случае мы имеем дело с поведением гадкого утенка, то тут уже — высокомерный творец. Два разных комплекса! Причем поведенческие особенности у этих комплексов противоположные!

— Ты еще поройся, так найдешь и третий, — пообещал Бес.

— Мне кажется, что хватит и того, что уже нашлось, — поморщился Психолог. — Я бы сказал, что в данном случае мы имеем дело с довольно сложным комплексом — раболепствующий тиран.

— Это еще что за зверь? — Бес вздернул брови, пятачок его удивленно задвигался вверх-вниз. — Нет ли здесь противоречия? Тиран не может быть раболепствующим.

— Еще как может, — вздохнул Психолог. — У тебя за спиной стоит книга. Посмотри сам. Только не рви страницы, эта книга мне еще пригодится.

— Ты об этой, что ли? — Бес, не глядя, протянул руку, и в его ладонь ткнулся корешок. — «Если хочешь быть счастливым», М.Е. Литвак? Оно?

— Именно, — Психолог в очередной раз удивился ловкости Беса. То ли мысли он читал, то ли сверхчувствительным нюхом своим улавливал какие-то невербальные сигналы, недоступные человеку, но всегда угадывал книгу, фильм или в какой руке монетка. А уж кофейную банку за спиной чуял за километры.

Бес покрутил книгу в руках, погладил обложку.

— Ты в самом деле это читаешь? — с подозрением спросил.

— И представь, даже получаю от этого удовольствие, — улыбнулся Психолог. — Да ты посмотри, посмотри, не чеши обложку, внутрь загляни. Там как раз очень хорошо про раболепствующего тирана написано.

— Как скажешь, — вздохнул Бес и открыл книгу. Психолог заметил, что и страницей он не промахнулся. — Тут написано, что это — нестабильный личностный комплекс… Слу-ушай, а я вот тут совсем интересное нашел: «Мои потребности определяют три инстинкта: пищевой, оборонительный и сексуальный. Они перечислены по степени важности для организма. Если я голоден, не нахожусь в безопасности, мне не до секса». Может, именно поэтому у твоей подопечной были проблемы с личной жизнью? Просто все ее силы уходили на зарабатывание денег и обеспечение безопасности. А?

— Не совсем так. Она не была настолько голодной или настолько в опасности, чтобы стало не до секса, но тщательно всю жизнь убеждала себя в этом, — Психолог потер виски пальцами и подумал, что придется выпить аспирин. Голова опять разболелась. — Ты не там смотришь. Если хочешь читать с самого начала, то я не против. Но, пожалуйста, без меня. Пойдешь вот отдыхать на диван, можешь прихватить книгу с собой. А пока давай про раболепствующего тирана.

— Да я уж посмотрел… Прямо шерсть дыбом, даже на хвосте! — признался Бес. — Например вот, частое мнение носителей данного комплекса: «Моя жизнь кончилась, я доживаю». Да в любой книге цитат Раневской можно найти эти слова! А вот еще: «…раболепствующие тираны не получали образования, соответствующего их способностям, у них просто на это не хватало сил. Среди них было много лиц с незаконченным высшим образованием, обычно незащищенной кандидатской или докторской диссертацией. На даче они никак не могли завершить строительство дома, а в квартире — ремонт. Их книги оставались недописанными…» И вот то, во что ты меня пытаешься ткнуть носом, — Бес подмигнул приятелю. — «Поведение таких клиентов и больных отличается противоречивостью. То они робки и застенчивы… то заносчивы и высокомерны. Кроме того, в одних и тех же ситуациях они могут вести себя по-разному: то тихо и незаметно, то претенциозно и конфликтно».

— Вот именно, — кивнул Психолог и поморщился. Любое движение головы вызывало боль. — Нестабильный комплекс, перескакивающий из одного положения в другое. То она ставит на пьедестал других, то себя… Ну и все остальное так же. То театр — единственное счастье в жизни, то — жуткая клоака и поэтому на памятнике нужно написать «Умерла от отвращения»…

— И при этом она считает, что с ней что-то сильно не в порядке, — добавил Бес. — То есть ее «Я» чаще всего находится в позиции «минус». Ну, это я сужу по тому, какую кошку она выбрала.

— Между прочим, у меня есть подозрение, что именно это и способствовало ее успеху, — сказал Психолог к удивлению Беса. — Понимаешь, у раболепствующих тиранов обычно «Я» находится в плюсовой позиции и изредка переключается в минусовую. А тут — прямо наоборот. Переключения, к огорчению окружающих, не так уж редки, но тем не менее основная позиция по отношению к собственной личности — отрицательная. Как она говорила: «Успех — глупо мне, умной, ему радоваться. Я не знала успеха у себя самой…»

— А при отрицательной позиции «Я» труд становится в положительную! — обрадовался Бес. — И она все силы свои вкладывает в роли. А при ее таланте не удивительно, что это дает такой потрясающий результат! Знаешь, миллионы зрителей выиграли от наличия у нее этого комплекса.

— Как сказать, — задумался Психолог. — Мы ведь не знаем, что потеряли. А если бы у нее такого комплекса не было, если бы она не делала все, чтобы избавиться от многих ролей — бессознательно, конечно! — то, может, нам, как зрителям, было бы лучше? Ты подумай, ведь она сыграла совсем немного, совсем… Пару-тройку десятков ролей, что в кино, что в театре, и по большей части это эпизоды. Она сама о себе говорила: «Я — кладбище несыгранных ролей». Считала, что способна на гораздо, гораздо большее. И это ведь чистая правда! С ее талантом — и такой мизерный результат… Да, мы радуемся, потому что получили хоть что-то, когда могли не получить вообще ничего. Но, может быть, мы радуемся рассыпанным крошкам, а каравай даже и не видели.

— Могу предложить тебе другой вариант, — фыркнул Бес. — Нет комплекса, и вообще нет актрисы Фаины Раневской. Вообще! Так что лучше: радоваться крошкам или сетовать из-за отсутствия каравая, который то ли есть, то ли нет?

— Ну да, ну да, синица в руках, журавль в небе, а мы должны есть манную кашу с комками, потому что другой у нас нет, — засмеялся Психолог и тут же сморщился — смех отдавался в голове неприятной болью. — Вообще-то ты прав. Но знаешь в чем беда? Мне все равно ее жалко…

Старая мебель

— За окном дождь и слякоть, и осенние листья, мокнущие, как мои воспоминания. Сейчас бы хорошо устроиться где-нибудь около огня. Около камина, но сгодится даже обычная печка-буржуйка. Лишь бы только шли волны тепла. Я уже говорила вам, молодой человек, что у вас тут очень удобный диван? Не продавлен, никаких выпирающих пружин. Моя-то тахта совсем уже… состарилась, как и я сама. И так же пытается рассыпаться на части. Вот держится, пока еще нужна мне. А умру — и от нее даже щепки не останется, труха и пыль.

Вас интересует моя старая мебель? Точнее — почему она старая? А если я скажу, что все дело в ужасающей нищете, вы отстанете от меня с этим вопросом? Я так и думала, что нет…

Ну, отсутствие денег, конечно, тоже играет свою роль. Я ведь, знаете ли, ужасающе непрактична. Деньги у меня не задерживаются, а кроме всего прочего, я вечно кому-то что-то должна. Долги виснут на шее, как мельничные жернова, вызывают мысли о смерти. Да-да, хочется умереть, чтобы только избавиться от долгов. Я даже как-то высказалась на эту тему. Может, и не раз. Просто больное место. Должна друзьям, а отдавать не из чего. Казалось бы — хорошая зарплата, но она всегда утекает, как вода между пальцев, оставляя лишь мокрые пятна. Мне должны кругом и всюду, но напоминать об этом не могу. Ведь если не отдают, значит, нечем! Ну не буду же я забирать последнее…

Чтобы заработать, я даже как-то согласилась написать мемуары. И взяла часть гонорара вперед. Думала — куплю зимнее пальто. Да только ничего не вышло с этой затеей. Деньги потратились, а мемуары я так и не написала. В результате осталась еще должна и издательству. Странно, что вы не смеетесь. Многих это смешит.

А мемуары я начинала писать несколько раз. Бралась и бросала. Но однажды все-таки написала до конца. Три года потратила на писанину! А потом прочла… порвала все и выбросила. Пусть кто-то другой пишет мемуары. Пусть даже пишет о том, как был знаком со мной. Хотите, можете и вы написать мемуары. Мне уже будет все равно, а вам, возможно, приятно.

Всем интересно — почему это я уничтожила свои воспоминания. Особенно тогда, когда уже взяла задаток у издательства. Я ведь тогда действительно хотела написать. А почему бы и нет? Все пишут, а я ничем не хуже остальных. Тем более, что мне есть что вспомнить. С какими людьми я была знакома! Сейчас это идолы современной культуры. И я могла бы написать многое. Да и гонорар за книгу — не последнее дело. Долги уже давно стали моей хронической болезнью. Но поймите, нужно или писать все, или ничего. Я думала, что можно что-то обойти. Но когда начала писать, то поняла — так не получится. Все считают, что я не захотела писать нечто этакое о своих друзьях. Я не разубеждаю. На самом деле я не захотела писать о себе.

Вы думаете, я такая вся из себя уверенная? Точно знаю, что нужно делать? И всегда во всем права? Да у меня полно воспоминаний, о которых я сама могу думать только глубокой ночью, в полной темноте, с головой накрывшись одеялом и зажмурив глаза — чтобы случайно не увидеть собственной физиономии. Мне стыдно! Мне хочется плакать, вспоминая, какой я была дурой.

Многое я просто не хочу помнить. Когда некоторые моменты всплывают в памяти, я стараюсь немедленно отвлечься, начинаю думать о другом, чтобы только не вспоминать. Забыть. Затолкать эти воспоминания в дальний шкаф, закрыть дверь, потерять ключ, а для верности еще и замуровать этот шкаф в какую-нибудь стену и забыть, где она находится.

Вот Ромм… Он снял фильм «Обыкновенный фашизм» [24]— и это убивало его. Он взял с меня слово, что я никогда не буду смотреть этот фильм. Там ведь — настоящая хроника из немецких киноархивов, там использовался личный фотоархив Гитлера, снимки эсэсовцев… И все это ужасно. Все, кто видел материалы для фильма, мучились потом всю жизнь. Ромм отобрал те, которые хоть как-то можно смотреть, и то считал, что для меня и это будет слишком… Ромма убивали воспоминания. Пусть даже и не свои, но жуткие воспоминания, в которых ему пришлось копаться.

А я за долгую свою жизнь поняла, что кровавость — это еще не самое страшное. Могут убить и совершенно безобидные на первый взгляд воспоминания.

Воспоминания о собственной глупости — что может быть хуже? А их не избежать, когда начинаешь писать о своей жизни или даже о жизни своих друзей. Потому что то, что ты пишешь о друзьях, всегда связано с тобой. А, значит, и с твоей глупостью. С тем самым, что должно быть закрыто и замуровано.

Лучше уж громко пукнуть в общественном месте. Тут по крайней мере можно сделать вид, что это не ты. А от собственной глупости никуда не спрячешься, и сделать вид, что она не твоя, не получится.

А вот обрывки и огрызки — это хорошо. Это вырванные кусочки из глупости. И они выглядят умными. Значительными. Главное — не думать, откуда они были вырваны. Не вспоминать.

Да, так это я отвлеклась. Мы же говорили о старой мебели.

Вы правы — отсутствие денег вовсе не главная причина тому, что я держу старую, разваленную мебель. Такую, которую другие уже давно выбросили бы на свалку. Но… Я просто не могу!

Представьте, что у вас есть собака. Она всю жизнь рядом с вами. Когда-то она была молодой и резвой, но состарилась. Неужто вы выбросите ее из дому только потому, что она уже не может бегать и прыгать, как раньше? Потому, что у нее облезла шерсть? Вы сможете выбросить собаку, изуродованную старостью, и взять вместо нее молодую, породистую и красивую?

Вот поэтому я не могу выбросить старую мебель. Она для меня — все равно что собака, прослужившая верой и правдой всю жизнь. Как же я могу отправить ее на свалку? Нет уж, мы будем доживать вместе.

Я и домработницам своим никогда не могла сказать резкого слова. Упрекнуть в воровстве — а воровали они все беззастенчиво. Но я их могу понять. Что я платила домработницам? Тридцать рублей в месяц. А сама получала триста пятьдесят. К тому же мне, старухе, нужно совсем не много. А они молодые, денег не хватает…

Но поймите, сказать живому человеку в глаза, что он — вор! Сказать только потому, что ему хочется бананов или буженины, которые есть у меня. Или просто конфет! Одно дело, когда ворует зажравшийся хам, жопа которого уже вываливается из начальственного кресла. Другое — деревенская девчонка, ошалевшая от вида городских прилавков и не имеющая возможности что-либо купить.

И потом, что я буду делать без домработницы? Я ведь всегда не ладила с бытом. Прогнать-то легко, а вот найти сложно. Домработницы в наше время исчезли, как микробы в хлорном больничном растворе. Иногда, приходя в театр, я думаю, что все домработницы ушли в актрисы…

Но мне без домработницы остается только разводить тараканов. Кстати, однажды я это делала. Не смейтесь! Дело в том, что гораздо проще говорить, что разводишь тараканов как домашних любимцев, как лекарство от одиночества, чем признаться в собственном бытовом идиотизме.

А еще меня останавливает призрак Розы Скороход. Когда она выгнала Ганку, той совершенно некуда было пойти, она попросту оказалась на улице. Может, и моей домработнице некуда будет пойти, если я ее выгоню? И, уже собравшись обвинить в воровстве и растяпстве, я каждый раз закрываю рот. Мне представляется Роза Скороход, я думаю о бродячих несчастных собаках и — не могу!

Знаете, в детстве я мечтала совершить подвиг. Любой! Спасти кого-нибудь при пожаре, наводнении, урагане. От взбесившейся собаки. Вытащить из-под извозчичьей пролетки. И при этом умереть. Я воображала, как буду лежать, красиво раскинув руки, вся в интересной бледности, и ресницы картинно выделяются полукружьями, и бледный — обязательно бледный! — высокий лоб, и завитки волос… Я прямо видела это со стороны. Этакая носатая Офелия. И спасенного человека, который, стоя рядом на коленях, оплакивает мою безвременную кончину. И речи, которые будут произносить над моим гробом, я тоже воображала. В этих речах обязательно говорилось, что жестокая смерть вырвала у общества яркую индивидуальность, расцветающий могучий талант, удивительную красавицу и так далее… Господи, каких только глупостей не воображают дети!

Не подумайте, умирать-то я как раз и не хотела. Даже ради всех этих замечательных речей. Но мне представлялось, что я вот так полежу некоторое время, послушаю, а потом каким-то чудом воскресну. Потом, когда я узнала, что просто так воскреснуть не получится, что умирают насовсем, я охладела к мысли о героической смерти.

Но о подвиге продолжала мечтать все равно. Особенно хотелось получить медаль — зримое доказательство совершенного подвига. У нашего дворника была медаль, и я воображала, что это за какие-то героические заслуги.

Только знаете, что я узнала, прожив долгую жизнь? Подвиги никому не нужны. Точнее даже не так. Они нужны. Как и герои. Но только пока подвиг не совершен. А когда уже все сделано — милости просим на выход, вам тут больше делать нечего. Вы смотрели фильм «Осторожно, бабушка!»? Наверняка смотрели. Вы ведь готовились к этим беседам, а там у меня практически главная роль.

Да-да, именно тот фильм, где я играю этакую бывшую героиню-революционерку, которая теперь занимается выращиванием элитных кур на птицеферме с тем же энтузиазмом, с которым когда-то в молодости делала революцию. У нее внучка, которая работает директором местного дома культуры. Недостроенного. И вот он, главный конфликт фильма — дом культуры нужно достроить. Это то самое общественное дело, которое должно быть превыше всех личных. Из-за этого герои фильма отказываются от любви, дружбы… В общем, ведут себя так, как положено идеальным молодым людям советской эпохи, которых хоть сию секунду на любой плакат, рекламирующий здоровый образ жизни.

И никогда в жизни этот дом культуры не был бы достроен, и сидела бы молодежь по медвежьим углам, если бы не бабушка и ее команда стариков. Именно эти давно бывшие, давно пенсионеры, выбивают материалы, сами строят… Молодежь же спохватывается, что можно было бы и руки приложить, только когда видит работающих стариков. Да…

Но для меня самым главным был финал фильма. Когда дом культуры уже построен, все любовные истории пришли к благополучному завершению и вот-вот состоится первый концерт на свежепостроенной сцене. Вы помните, что тогда происходит? Да, всех стариков с почетом провожают к выходу! Моя героиня говорит: «Ну вот, теперь можно и уходить», — и все уходят! Да, с цветами. Да, с наилучшими пожеланиями. Да, с уверениями, что эти старики — самые-самые и лучше них нет никого. Но — они уходят, а молодежь остается в новеньком доме культуры. Героям же там нет места. Мавр сделал свое дело, мавра просят выйти вон и не загромождать сцену.

А что же остается старикам? Такой, понимаете ли, оптимистичный финал… Но загляните чуть дальше. За те двери, которые закрылись за героями. И вы увидите, как они сидят в одиночестве в холодных темных комнатах и вспоминают совершенные ими подвиги. Но эти подвиги не зажигают свет, не наполняют дома теплом и уютом. Там — одиночество.

Так кому он нужен, этот героизм, если потом все равно приходится сидеть в темноте и одиночестве? А кто-то слушает концерт, кто-то веселится в доме культуры, который ты построил. Но тебе там нет места.

Вы хотите сказать, что для моей героини в этом фильме все закончилось иначе? Что она не осталась одна? У нее ведь есть внучка, обожающая бабушку. Помилуйте! У внучки ведь любовь! Она нашла там себе молодого человека, и дело уже сильно пахло свадьбой. Значит, героическая бабушка ей уже не нужна. Так что никакого «иначе». Темнота и одиночество.

Включить свет? А зачем? Кому он нужен? Что осветит включенная лампочка? Пыльную старую мебель? Продавленный диван? Кресло с облупленной обивкой? Разлохматившуюся бахрому у скатерти на столе? Какой смысл на все это смотреть? Другое дело, если бы можно было посмотреть в чьи-то глаза. Но их-то как раз и нет! Поэтому лучше свет не включать. В темноте по крайней мере можно вообразить себе хоть царские палаты. А на свету сразу видно все убожество одиночества.

Одиночество всегда убого, вы не замечали? Вы можете нарядить его в шелк и бархат, украсить бриллиантами, но никогда не сможете спрятать взгляд потерявшегося, много битого щенка — первый признак одиночества. И можно задирать нос, говоря, что тебе никто не нужен, что одному быть гораздо лучше, что именно одиночество дает необходимую свободу, особенно творческому человеку, но взгляд выдает сразу. Мгновенно. Поэтому темные очки — это изобретение одиноких людей. Скрывшись за темными очками, можно рассуждать о комфорте одиночества.

Когда я умру, моя старая мебель будет ужасающе одинока. И к ней никто не придет в гости, как приходили ко мне. Придут только мусорщики, чтобы вынести все на свалку и сжечь. Что-то будет с моей последней домработницей?

Ключ к изменениям

— Ты обратил внимание, что она все время возвращается к воспоминаниям детства? — спросил Психолог. — Будто ищет там какой-то ключ, тот момент, который изменил всю ее жизнь, явился причиной того, что она прожила долгие годы именно так, как прожила, а не как-то иначе. Она оправдывает это старостью. Мол, в старости всегда хочется вспоминать о молодости. Но на самом деле просто не хочет видеть своих ошибок, а напротив — убеждает себя, что была права во всем и по-другому никак жизнь сложиться не могла.

— Но при этом говорит, что если бы писала книгу воспоминаний, то это была бы жалобная книга, — заметил Бес. — То есть ее не удовлетворяет собственная жизнь.

— Еще бы она ее удовлетворяла! Жить с сознанием того, что ты — урод, который не нужен собственным родителям… Да такие травмы не проходят никогда! — воскликнул Психолог. — А к старой мебели она относится как к себе самой. Переносит на нее свои переживания. Ставит себя на место старой тахты. И все время приходит к одному выводу: она никому не нужна.

— Хорошо жилось всем ее домработницам, — заметил Бес. — Иметь хозяйку с такими комплексами — это же мечта и сказка. Можно беззастенчиво воровать, а у хозяйки даже язык не поворачивается упрекнуть, не говоря уже о том, чтобы выгнать.

— Да уж… — Психолог откинулся в кресле. — Давай, друг, сегодня коньяку выпьем. Не будем ни о чем думать, ни о чем говорить. Просто — коньяк с лимоном.

— Шустовский? — Бес аж вытянул шею в предвкушении.

— Я тебе что, Черчилль, что ли? — расхохотался Психолог и достал бутылку армянского коньяка. — Пять звезд, давно берег для особого случая.

— А что, сейчас какой-то особый случай? — удивился Бес. — Почему я не знаю?

— Да нет случая. Просто я подумал — а почему бы и не выпить? Мало ли, вдруг у этой бутылки от лежания в ящике стола тоже развиваются какие-то комплексы…

Секрет успеха

Психолог изучающе поглядывал на Раневскую. Было видно, что настроение у нее нехорошее, глаза слишком возбужденно блестели, рот часто кривился сердитой гримасой. Психолог ожидал взрыва. Но к его удивлению, она спокойно прошла к дивану, устроилась на подушках и завернула ноги в плед, не сказав при этом ни одного резкого слова. Потом посмотрела на Психолога и фыркнула с насмешкой. Лицо ее тут же расслабилось, и недовольная гримаса исчезла. Будто она задала себе какой-то вопрос, помучилась некоторое время в поисках ответа, и вот готово — задача решена, можно выбросить проблему из головы.

Она заговорила с напористой резкостью, но без агрессии:

— Сейчас вы будете подобно журналистам или молоденьким актрисам спрашивать, в чем секрет моей известности. Я же вижу! У вас то самое выражение лица, с которым задают этот вопрос. И не отнекивайтесь, я слишком стара и поэтому вижу несколько больше, чем полагается. Вы выглядите как хирург, который уже занес скальпель над несчастным пациентом. Приготовились разрезать и поставить диагноз? А может, не надо резать? Может, я сама все скажу. Хотите?

По глазам вижу, что хотите. Так вам правду сказать или соврать красиво? Опустите скальпель, молодой человек! Я ведь уже сказала, что будет только правда. Или вы думаете, что я пришла сюда, чтобы врать?

Когда мне задавали такой вопрос, я всегда говорила, что нужно много и упорно работать ради популярности. А еще — не нужно играть на сцене, на сцене нужно жить! Каждую роль нужно проживать внутри себя, каждого персонажа, даже «Кушать подано!». Молоденькие актрисы слушали раскрыв рот. Они буквально ловили каждое слово, а потом вздыхали о собственном неумении проживать роли.

Но знаете, это ведь только часть правды. Вы можете выпрыгнуть из шкуры, испукаться, старательно вживаясь в роль. Вы вживетесь в нее настолько, что перестанете быть собой, превратившись в своего героя. И при этом — не станете популярным. Вас не будут узнавать на улицах, хотя ваше лицо смотрит чуть не с каждой киноафиши. Вашу фамилию будут забывать, и, обсуждая фильм, зритель будет нетерпеливо щелкать пальцами, объясняя: «Да там этот играл… ну этот, да как же его фамилия? Вылетело из головы! Да это и не важно…»

А можно сыграть крошечную роль. Малюсенькую настолько, что даже в титрах фильма вас не сразу заметят. И проснуться известным на весь Советский Союз. Из-за двухминутной роли. Спросите у кого угодно о фильме «Подкидыш». И знаете, что вам скажут? «Это там, где “Муля! Не нервируй меня!”… Потерявшаяся девочка, перипетии сюжета, мальчик, готовый сбежать из дому… Все это неважно. В историю прочно вошло только это: «Муля! Не нервируй меня!»

Понимаете, люди любят тех, кто на них похож. Или хотя бы на их родственников, знакомых. Если они узнают в персонаже какие-то родные черты, то немедленно чувствуют близость. Этакое родственное чувство. Все мои героини были такими. В каждой из них любой человек мог найти что-то свое, близкое и родное, или хотя бы знакомое. Конечно же, я была просто обречена на популярность.

Лялю можно встретить чуть не на каждом углу. И пусть современные Ляли не носят таких зонтиков с кисточками, пусть у них другие шляпки или они вовсе обходятся без них, пусть модные сумочки… Пусть! Но это все внешние отличия, и Ляли по-прежнему победно шествуют по нашим улицам. И люди их узнают. И, увидев Лялю на экране, они немедленно аплодируют. Потому что среди их знакомых есть не одна такая Ляля.

Вы помните Розу Скороход из «Мечты»? Никого уже не интересует просоветская подкладка фильма, беды и мечтания глупой деревенской девчонки или инженера-неудачника. Могут забыть и о ней, и обо всех других героях фильма. Могут забыть даже о самом Ромме, хотя он был режиссер удивительного таланта. А вот Розу Скороход будут помнить. Потому что их много в мире, таких Роз.

Знаете, а у меня из-за этой роли чуть не возникли крупные неприятности. Ведь по сценарию Роза — отрицательный персонаж. Этакая злобная и жадная хозяйка меблирашек, которая душит все прогрессивное и нещадно эксплуатирует безответную прислугу. А моя Роза вышла довольно симпатичной. Более того, вызывающей сочувствие! Немыслимо для советского фильма.

Но сами подумайте, ведь для любой женщины Роза Скороход — персонаж близкий и понятный. Мать, которая выпрыгивает из шкуры, чтобы вырастить единственного любимого сына. Работает на износ, чтобы обеспечить ему образование. Не ради себя она копит деньги, дерет три шкуры с постояльцев и шпыняет служанку. Нет! Все — ради сына. И мечта Розы Скороход понятна любому человеку: ей хочется, чтобы у сына все было хорошо, чтобы он был счастлив. А кто ж не хочет хорошего для своих детей? Кто не желает им счастья? И эта бывшая прачка, перестиравшая горы солдатского белья, добившаяся в конце концов «успеха», став хозяйкой гнусных меблирашек, готова перегрызть горло всему миру ради своего сына — и это понятно зрителям!

Говорят, что Теодор Драйдер избавился от убивающей его депрессии, когда познакомился с мадам Скороход. Я не удивляюсь.

Вы знаете, почему зрители до сих пор аплодируют Отелло? Потому что каждому близка история мужа, подозревающего жену в неверности! «Анну Каренину» будут читать и перечитывать еще поколения. Кто-то — зачитывая до дыр историю несчастной любви Анны, а кто-то — историю счастья Кити Щербацкой, выискивая в страницах рецепты для себя. Вы обращали внимание, что большинство людей, читавших «Войну и мир», пропускали батальные сцены, и даже переживания князя Андрея на поле битвы, когда он лежит раненый и рассматривает блеклые краски неба, многим не слишком интересны. Зато до боли в глазах все вчитываются в сцены великосветской жизни. Думаете, дело в том, что кого-то в Советском Союзе интересует, что ели на завтрак графья? Ничего подобного! Интересует их всех личная жизнь: в кого и как влюблялась Наташа Ростова, почему не вышла замуж Сонечка… Те, кто читает впервые, гадают — а за кого же выйдет замуж Наташа? А помирится ли князь Андрей с Наташей? И тут же примеряют на себя этот костюмчик: а если бы я был на месте князя Андрея — простил бы неверную невесту? Или: а если бы я была на месте Наташи — да никогда в жизни не изменила бы такому жениху, как князь Андрей!

Вы никогда не задумывались, почему так тяжело для многих читать Достоевского? Тут все очень, очень просто: Достоевский — это лупа, через которую нам показываются все наши недостатки, все темные стороны нашей души. А ведь даже признаться себе в существовании внутри этой темноты очень тяжело, не то что рассматривать через лупу… И все равно читают, потому что эта темнота живет в каждом.

Как видите, секрет успеха очень прост. Достаточно всего лишь показать людям их самих. Ведь по большому счету каждому интересен лишь он сам. Помните Пушкина? «Евгений Онегин»…

Кого ж любить? Кому же верить?

Кто не изменит нам один?

Кто все дела, все речи мерит

Услужливо на наш аршин?

Кто клеветы про нас не сеет?

Кто нас заботливо лелеет?

Кому порок наш не беда?

Кто не наскучит никогда?

Призрака суетный искатель,

Трудов напрасно не губя,

Любите самого себя,

Достопочтенный мой читатель!

Предмет достойный: ничего

Любезней верно нет его.

Я — последняя буква алфавита. Так учат детишек, приучая их к жизни в обществе. Но сколько бы ни учили, все равно «Я» всегда будет для каждого человека на первом месте. И даже героически бросаясь на амбразуру, герой делает это для себя — защищая своих детей, например. То есть обеспечивая себе бессмертие в собственных детях…

Вы же психолог, молодой человек. Вы должны знать, что если вы будете говорить с человеком о нем самом, то прослывете прекрасным собеседником. Если о себе — эгоистом, с которым и поговорить-то не о чем.

Поэтому, обдумывая роль, вживаясь в нее, я всегда делала очень простую вещь: искала прототип в реальной жизни. Как-то в провинциальном театре мне довелось играть акушерку Змеюкину в чеховской «Свадьбе» [25]. Когда я готовила роль, всплыло воспоминание детства. Напротив нашего дома был другой дом, и видно было через окна все, что там происходит. Я наблюдала за балом в офицерском собрании. Это была квинтэссенция пошлости. И я клялась, что никогда не буду так взвизгивать, обмахиваться носовым платком или веером, так противно хохотать и гримасничать. Но все это пригодилось — для Змеюкиной. Она взвизгивала, обмахивалась веером, хохотала и гримасничала, как те дамы в офицерском собрании…

А во время Гражданской войны одна дама пригласила нас на чтение своей пьесы. Заманила, пообещав пирог с чаем. Было голодно, и, конечно, на пирог мы не то что пошли, а побежали резвой рысью. И она читала… читала и читала… всхлипывая и смеясь собственным строкам, не видя даже, что ее гости не слушают ни единого слова, а лишь глотают слюнки — в квартире одуряюще пахло печеным хлебом. Она измучила нас до невыносимости. Я была готова убить ее, разделать тут же на месте, зажарить и съесть — в назидание всем сочинителям дурных пьес. Ее Христос, страдающий в Гефсиманском саду, вызывал лишь омерзение, потому что пахло хлебом, а она, столь тонко «понимающая» Христа, не могла сообразить страдания проголодавшихся людей… Между прочим, пирог был с морковью. Есть и более неподходящая начинка для пирога, но я затрудняюсь ее придумать.

Через много лет мне довелось играть даму, читающую свою пьесу [26]— такую же уродливую, как та, что я слушала в молодости, сходя с ума от запаха еды. Я вспомнила пирог с морковью, рыдания и смех авторши пьесы — и роль была готова! Честное слово, если бы Чехов не умер задолго до Гражданской войны, я бы поклялась, что он был знаком с этой любительницей морковных пирогов!

Каждый человек любит себя, озабочен собой, и об этом должны помнить актеры. Только жизнь, настоящая жизнь может заставить зрителя плакать или смеяться. Покажите зрителю эту жизнь — поворачивая подзорную трубу то так, то этак, уменьшая или увеличивая какие-то черты по необходимости, но так, чтобы все было узнаваемым, — и зритель наградит аплодисментами и запомнит актера. Даже если этот актер произнес всего лишь одну фразу. Или не произнес вообще ни одной…

Одиночество в толпе

Психолог разложил на столе старые фотографии, всмотрелся в них, задумчиво перевернул, смешивая на столе в кучу, как карты. Внезапно что-то заинтересовало его. Он поднял сначала одну фотографию, потом другую, но смотрел отчего-то не на лицевую, а на оборотную сторону.

— Думаешь, с обратной стороны она красивее получилась? — полюбопытствовал Бес, возникший в кресле. Он резво выбросил руку в сторону и подхватил стакан, который уже покачивался на самом краю тумбочки.

— Это хорошо, что сегодня без битой посуды, — заметил Психолог. — А то уборщица жаловалась. Что же до фотографий, то сам посмотри.

Бес аккуратно наколол на коготь несколько снимков, покрутил их перед глазами. Пятачок его удивленно сморщился.

— Ну и что тебе здесь не так? — он сбросил снимки на стол. Странное дело, никаких проколов от когтя на них не осталось.

— А ты подписи видел? — Психолог постучал пальцем по фотографиям. — «Моя мама», «Мой папа»…

— Не понимаю, что тут такого? — пожал плечами Бес и откинулся на спинку кресла. Вновь раздался протестующий скрип. — Ну, мама, папа… И что? Что ты крутишь эти фотографии, будто увидел неизвестную истину?

— Да кому в голову придет так подписывать фотографии?! — воскликнул Психолог. — Ну, сам подумай! Бывают, конечно, фотографии с подписями, но это или дарственные надписи по типу «Дорогому сыночку/доченьке/племяннику» или отметка даты, когда был сделан снимок. В крайнем случае — «Я с Рокоссовским на параде, 19… год»! Это если с посторонним для семьи человеком. Но тут-то фотографии семейные. Ты бы подписал так снимок своей матери? Чтобы, значит, не забыть, что это твоя мама, а?

— У меня и мамы-то никогда не было, — фыркнул Бес. — Но вообще я идею уловил. Действительно странно. А где ты накопал эти снимочки-то?

— Ну, сами фотографии стандартные. Используются во всех книгах о Раневской, во всех документальных фильмах, — вздохнул Психолог. — Ничего особенного. А вот оборотную сторону я впервые увидел в «Серебряном шаре» [27]. В мозгах и застряло. Странные ведь подписи.

— Всякое бывает, — помотал головой Бес. — Вас, людей, иногда и не поймешь. Полное отсутствие логики. Зачем то или иное делаете — и сами не знаете.

— Ошибаешься. Тут как раз присутствует внутренняя логика, и такие подписи были сделаны неспроста.

— Похоже, ты сейчас лопнешь от желания изложить свеженькую идею, — заметил Бес. — У тебя озарение? На голову упало яблоко? Давай выкладывай, не страдай!

— Знаешь, мне недавно предложили еще одно объяснение «феномена Раневской», — смущенно сказал Психолог. — Оригинальное объяснение, правда, его сложно назвать научным. Но в него отлично вписываются все известные факты, в том числе и эти подписи на обороте фотографий. Теория, которая объясняет, почему у человека иногда возникает такое сильное эмоциональное отторжение от семьи, что ему приходится напоминать себе даже о том, кто изображен на семейных фотографиях. Ведь фактически такие подписи — это уговаривание себя, что вот это — мама, а не какая-то посторонняя женщина, пусть даже и хорошо знакомая, а это — папа, а не случайно встреченный мужчина…

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Бес. — Давай это объяснение на стол. Иногда самое интересное находится вне науки.

— Да тут вообще парапсихология, чтоб не сказать эзотерика, — махнул рукой Психолог. — Полет фантазии.

— Но похоже, что этот полет тебя очень зацепил, — отметил Бес. — Не скромничай, как девушка на первом свидании. Выкладывай. Иначе ведь не успокоишься, я тебя знаю.

— Ладно. Но если будешь смеяться, я с тебя шкуру сниму. И повешу на стенку, чтоб кабинет украсить. Или коврик сделаю, — предупредил Психолог почти сердито. Ему очень хотелось рассказать все Бесу, но он боялся насмешки.

— Не буду! Вот честное слово, не буду смеяться! — Бес обезоруживающе выставил перед собой ладони. — Рассказывай!

— В общем, речь идет о подмене души. — Психолог метнул на Беса испытующий взгляд, проверяя — не смеется ли приятель. Но выражение лица Беса было абсолютно серьезным, даже пятачок не морщился. — Теория такая: при зачатии вселяется душа. Но случается, что через несколько месяцев по каким-то причинам душа может уйти, а на ее место вселяется другая. Вот тогда рождается ребенок, у которого с родителями возникают психологические проблемы. Они совершенно чужды друг другу. Родители подсознательно знают, что это — не их дитя, и соответственно не могут любить такого ребенка, как любили бы своего. Ну а ребенок, с одной стороны, ощущает недостаток любви от родителей, а с другой — эмоциональное одиночество, более того — эмоциональную чуждость тех, кто является его семьей. Что и является причиной возникновения различных комплексов, в том числе и комплекса недолюбленного ребенка.

— Душа, значит, — медленно сказал Бес, закуривая сигару. — Вы в своем материализме уже дошли до того, чтобы приплетать душу к психологии. Оригинально.

— Ну, назови это частью всемирного информационного поля, — пожал плечами Психолог. — Знаешь ведь эту теорию, так? Поле, которое окутывает всю Землю. Говорят, что некоторые люди могут подключаться к нему, получать информацию. Будто бы Менделеев именно так открыл свою периодическую систему. И Никола Тесла был постоянным пользователем этого информационного поля.

— Еще одна удобная теория, — кивнул Бес и разогнал сигарный дым ладонью. При этом запахло грозой, а Психолог почему-то подумал о прохладных горных вершинах, укрытых снежными шапками. — Подтвердить эту теорию пока не смогли. Но и опровергнуть с уверенностью тоже. Мало ли что информационное поле никто не видел, не трогал и не зафиксировал никакими приборами! В конце концов, радиацию когда-то тоже не могли фиксировать приборами, так как приборов таких попросту не было. Но радиация-то была…

— Между прочим, уж ты-то мог бы или подтвердить, или опровергнуть, — заметил Психолог. — И в том, что касается души, подселения и так далее, и в том, что касается всемирного информационного поля. Уж ты-то знаешь наверняка и без всяких приборов.

— Ты что, думаешь, что мы — дикие твари, живущие без правил и законов? — возмутился Бес. — К твоему сведению, у нас строжайшие каноны. И особо оговорены правила обращения и общения с людьми. И нарушать я их не собираюсь. Так что придется тебе, друг мой, самостоятельно выяснять, где истина — есть ли информационное поле, нет ли его, есть ли душа, или то, что упорно взвешивают ваши ученые, таковой не является.

— Струсил, значит? Сказать боишься? — Психолог попытался взять Беса «на слабо».

— Струсил, — легко согласился Бес. — Я, конечно, понимаю, что дальше Преисподней не сошлют. Но ты даже не представляешь, какие у нас имеются гнусные местечки!

— Примерно так я и думал, — вздохнул Психолог. — А знаешь, что мне больше всего понравилось в этой теории с подменой души? Говорят, что такие подмены чаще всего происходят на переломах истории. Войны и революции — вот среда, в которой одна душа подменяет другую. И случается это будто бы для того, чтобы выполнить какую-то задачу. Даже — сверхзадачу. Чаще всего подмена является попыткой создать новую линию. Например, династию ученых, артистов, писателей и так далее. Но бывает, что речь не идет о потомстве, а задачу должен решить тот самый первый, подмененный…

— Любопытно, — усмехнулся Бес. — Получается, что у твоей протеже была некая сверхзадача. И она ее решала всю жизнь. И в чем же задача состояла, по-твоему? Какие задачи могут быть у артиста? Сыграть тень отца Гамлета? Офелию на балконе, выслушивающую серенады юного Ромео?

— Показать нам нечто… — Психолог привычным жестом взъерошил волосы, глаза его блестели. — Нечто очень, очень важное.

— И что же это? — Бес наклонился вперед, заглядывая в лицо приятеля.

— Одиночество, — Психолог вздохнул. — Одиночество среднего человека. Обыкновенного. Ничем не выдающегося. Обычное такое, банальное одиночество среди множества других людей. Понимаешь?

— Не совсем, — признался Бес. — Как это может быть — одиночество среди людей?

— А как может быть та пустота внутри, о которой ты рассказывал? — тут же парировал Психолог. — Помнишь, ты как-то говорил, что самое страшное там, у вас — это то, что не ощущается Его присутствия. А ведь вас там множество. Есть с кем пообщаться.

— Ну, в общем-то да, — согласился Бес. — Но ты сравнил! Он — и люди…

— Фаина Георгиевна прекрасно сформулировала такое одиночество, — задумчиво сказал Психолог. — Она говорила, что человек одинок, когда ему некому рассказать свои сны. А еще она утверждала, что ребенка с первого класса школы нужно учить науке одиночества. Понимаешь, она считала одиночество — наукой! Обязательным предметом, который необходимо изучать каждому.

— Интересная мысль, — усмехнулся Бес, но усмешка была невеселой, скорее — печально-задумчивой, будто вспомнилось ему что-то очень личное и болезненное, чем невозможно поделиться ни с кем, даже с самым близким, а необходимо пережить, переболеть самому.

— Ты посмотри, кого она играла всю жизнь! — Психолог потряс списком ролей, как оружием. — В кино, в театре… Ну, за исключением периода заштатных, периферийных театров. Там она играла все подряд, множество ролей. Но в московских театрах и кино — только одиноких людей. Плохих или хороших — неважно. Главное — одиноких. Вот, посмотри… Манька в «Шторме» — ну совершенно отвратный персонаж. Бандитка, спекулянтка, пробы поставить негде. Сыграно, кстати, блестяще. Так вот, даже она определяет себя как сироту. Говорит, что родители умерли. А на вопрос о наличии мужа отвечает, смущаясь: «Барышня я…» [28]И видно, что неуютно ей от того, что она так одинока, и не к кому прислониться. И пусть она — гадина, но одиночество делает ее жалкой, уязвимой и даже в чем-то симпатичной. Недаром многие зрители приходили на спектакль только ради того, чтобы посмотреть на Маньку, а потом, когда эпизод заканчивался, уходили, не дожидаясь окончания пьесы. Да вот, взгляни…

Психолог быстро ткнул диск в ноутбук, защелкал клавишами. На экране появилось черно-белое изображение — Манька-спекулянтка, обмотанная платками, объяснялась с комиссаром, постоянно переспрашивая: «И че вы сказали?»

— Действительно блестяще, — согласился Бес. — Ты был прав, когда говорил, что она великая актриса.

— Можно подумать, что ты сомневался, — фыркнул Психолог. — Ты на руки ее посмотри! Как двигаются… руки — играют! У нынешних актеров по большей части даже лица играть не могут, а тут руки выражают весь характер человеческий… Обрати внимание, какой хищный захват пальцев. Так бы и схватила, так бы и унесла в зубах, так бы и вцепилась… В этих руках видится морда гиены, питающейся падалью, но имеющей очень мощные челюсти. Опасный зверь. Но что интересно, тот же хищный захват продолжается, когда она говорит и о своем сиротстве, и о своем девичестве. Не сжимаются пальцы, не расслабляются, а продолжают все так же двигаться с одной целью — схватить и удержать. Будто хочется ей, чтобы хоть кто-то был рядом, чтобы избавить от одиночества. Такое счастье схватила бы и удержала всей силой, какая есть у челюстей гиены…

— Да ты прямо поэт, друг мой! — засмеялся Бес. — Но в твоих словах есть что-то. Как там было у Ильфа и Петрова? Великая сермяжная правда!

— Угу, только что сермяжная, — отмахнулся Психолог. — А вот посмотри еще сценку…

Он нажал еще несколько клавиш, и изображение сменилось. Теперь экран показывал разряженную в пух и прах даму перед зеркалом, рядом с которой стояла девушка. Лицо у девушки было испачкано.

— Мачеха в «Золушке», — представил Психолог очередного персонажа [29]. — Что интересно, Мачеха в исполнении Раневской — не просто злая женщина, которая душит безответного мужа и добрую падчерицу. Она еще и любящая мать, жаждущая для своих дочерей самого лучшего. Когда она подсчитывает знаки внимания высочайших особ на балу, обещает дочерям внести их в имена в Книгу Первых Красавиц Королевства, то ею движет не просто тщеславие, но именно — любовь к своим детям. Ведь признанные красавицы королевства могут рассчитывать на самые лучшие партии. Возможно, даже на самого принца!

— Так где тут одиночество? — удивился Бес. — Вполне себе состоявшаяся особа. С детьми, опять же при муже.

— Оно-то да, если на первый взгляд, — кивнул Психолог. — Но посмотри чуть глубже. Муж готов сражаться с чудовищами, лишь бы не заниматься домашними делами. Падчерица, конечно, делает все по хозяйству, но она — на роли служанки, а наличие служанки вовсе не избавляет от одиночества. Конечно, есть дочери, но они — предмет заботы. И во всех заботах и хлопотах она — трагично одинока. Вот посмотри…

Картинка на экране задвигалась. Золушка подала Злой Мачехе роскошные перья. Мачеха примерила их, вздыхая:

— Работаю как лошадь: бегаю, хлопочу, выпрашиваю, выспрашиваю, упрашиваю, очаровываю… Добываю и добиваюсь. У меня такие связи, что сам король может мне позавидовать…

— Понимаю, что труд Золушки выглядит куда как привлекательнее, но мы ведь говорим сейчас об отрицательном персонаже, — пояснил Психолог, нажимая на клавишу и останавливая просмотр. — Но ты даже не представляешь, у скольких женщин в душе отзываются эти слова Мачехи… Муж-растяпа, дети, о которых нужно заботиться, и все самой, все самой. Самой бегать, хлопотать, уговаривать… Кстати, этот монолог придумала Раневская, его не было в сценарии. Шварц разрешил ей исполнить таким образом сцену примерки перьев, но в изданный сценарий монолог не вошел. Но где тот сценарий, а где фильм! Монолог вошел не в сценарий Шварца, а в историю…

— Ты хочешь сказать, что Мачеха Раневской привлекательна для зрителей именно потому, что в ней есть совершенно узнаваемые и близкие для них черты характера? Вот это самое бытовое одиночество, о котором ты говоришь? — уточнил Бес.

— Именно! — подтвердил Психолог. — Между прочим, ты отлично сформулировал. Бытовое одиночество! Да! Знаешь, может, Мачеха Золушки была злой именно потому, что у нее — муж-растяпа, который гвоздя в стену вбить не может, зато отлично охотится на чудовищ для своего удовольствия. Тебе ведь знаком такой тип: взвалил на жену все заботы о семье и может оставаться милым, добрым и пушистым, пока она надрывается и превращается в стерву.

— Ну, друг мой, подобные превращения — дело рук обоих, — ухмыльнулся Бес. — Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Миллионы людей узнавали в такой подаче или себя, или соседей. Твоя подопечная сыграла не просто сказочного персонажа, но вполне жизненный образ.

— Да, и показала при этом новую грань одиночества, — заметил Психолог. — Фактически каждый сыгранный ею образ открывает проблему одиночества с какой-либо стороны. Например, Ляля из «Подкидыша» [30]. Этакая решительная дама, скандалистка, бодро командующая мужем — и трагично одинока в желании иметь детей. Не удивительно, что в Лялю были влюблены и взрослые, и дети. А Люси Купер! [31]Вот где одиночество явное, разрывающее душу. Недаром на спектакле зрители плакали. Женщина, вырастившая пятерых детей и преданная ими. У нее — любящий муж, дети, а последние дни свои она проведет в доме престарелых… А Этель Сэвидж — еще одна героиня Раневской — вообще предпочла остаться в психиатрической лечебнице, так как за ее пределами чувствовала себя одинокой. Да, это довольно веселая пьеса, но какой трагизм одиночества скрывается за клоунским гримом! А Роза Скороход! Думаешь, зря Рузвельт, посмотрев «Мечту» [32], назвал Раневскую величайшей актрисой эпохи? И так — каждая роль, даже бессловесная роль таперши! [33]Как она играет на рояле, при этом курит, жует конфеты, здоровается с посетителями! И поет романс «Разорватое сердце» — между прочим, она его написала специально для этой роли. Персонаж смешной, гротескный, но это же — настоящий крик одиночества!

— Ты хочешь сказать, что сверхзадачей Раневской, для которой она вообще появилась на свет, была — показать людям одиночество? — Бес поскреб когтем между полированных рожек, привычным жестом поймал маленькую фиолетовую молнию и потушил затлевшую кудряшку. — Неужели это настолько важно? По-моему, одиночество — не такая уж великая проблема в вашем мире. У вас есть куда более глобальные вопросы. Войны, экономические кризисы, экологические катастрофы, новые смартфоны, наконец!

— Но об этом ведь всем известно. А вот одиночество — куда как более глубинная, скрытая проблема. Ее как бы и не существует, ведь вокруг — множество людей, так о каком одиночестве мы можем вообще говорить?! — воскликнул Психолог. — А ведь большинство людей, которые приходят ко мне за помощью, страдают не столько от различных фобий и комплексов, сколько именно от одиночества! Мне редко приходилось видеть людей не одиноких, которым бы комплексы мешали радоваться жизни.

— Ладно, соглашусь. Одиночество — чума нашей эпохи, — полунасмешливо мотнул головой Бес. — И папе-Фельдману подменили дочку, чтобы человечество смогло увидеть эту чуму собственными глазами.

— Кто знает… — понурился Психолог. — Но я вот подумал… Только не смейся, ладно? Я думаю, что невозможно во всей полноте ощутить трагедию отсутствия Его, если никогда не чувствовал одиночества среди людей…

Фаина Раневская: человек, которого не было

Психолог задумчиво вышагивал по кабинету. Каждый раз, когда перед ним стояла сложная задача, требующая напряжения мысли, он начинал ходить, уверяя себя и других, что физическая активность способствует активности клеток головного мозга. Так это или нет на самом деле, психолог не знал, но на ходу ему действительно думалось лучше.

Мебельная теснота мешала широте шага, но психолог привычно огибал острые углы, лихо разворачивался, меняя направление, и путь его был так же извивист, как у змеи, выискивающей самое теплое местечко на проселочной дороге, чтобы вволю покачаться в пыли.

Мысль тоже извивалась, бросаясь из стороны в сторону, ощупывая пыльные залежи информации. Пазл решительно не складывался. Вроде бы все было правильно и все кусочки на месте. Но почему-то каждый раз либо оставались лишние, либо наоборот — не хватало некоторых фигурок.

Психолог вспомнил, как в детстве разобрал дедушкины часы — солидный тикающий агрегат трофейного происхождения. Ему очень хотелось посмотреть, что же тикает там внутри. А потом собрал вновь. Часы были в точности как прежде, вот только упрямо отказывались тикать. Он разбирал и собирал их снова и снова, и каждый раз оказывалось, что у него на руках остается несколько лишних деталек, или наоборот, было видно, что нескольких деталек не хватает. Пришлось бежать к старому Хаиму — часовщику, который был древен настолько, что помнил погромы Гражданской войны. Старик быстро разобрался в лишних и исчезнувших детальках, а психологу строго наказал, чтобы тот больше никогда не пытался разбирать часы.

— Ты не чувствуешь механизма, — сказал Хаим. — Часы — как музыка, где у каждой ноты свое место. Ты же безбожно фальшивишь.

И теперь психолог мучился с подобной проблемой — деталек, которые никак не становились на место. Неужели он так же неудачлив в психологии, как в часовом деле? Неужели он перестал чувствовать человека?

Психолог налетел на книжный шкаф, больно ушиб бедро о тумбу. Потер больное место и присел, откинув голову так, что затылок касался туго запиханных томов. Он называл это «соприкосновение разумов» и верил, что таким образом впитывает из книг нечто неуловимое, что-то вроде тени настроения теней авторов.

Особенно беспокоило его заикание. Почему оно то исчезало, то появлялось? Никогда психолог не видел, чтобы Раневская заикалась на экране. А вот на уютном диване, расслабившись, подробно рассказывая о себе, она вдруг в какой-то момент начинала заикаться, но это быстро проходило, и рассказ вновь лился плавно и уверенно, без малейших признаков дефекта речи. С одной стороны, вроде бы все ясно: комплекс, который обусловил наличие заикания, есть, соответственно, и заикание на месте. Но Психолог чувствовал тут нечто большее, чем просто комплекс.

А откуда берутся противоречия? Один и тот же случай преподносится различным образом… Будто… будто…

Психолог вывернул на стол кучу кассет из коробки, начал рыться, отбрасывая в сторону ненужные пластмассовые прямоугольнички. То, что он искал, было где-то в этой куче. Вот! Вот тут!

Щелкнула кнопка магнитофона, и в кабинете зазвучал густой голос Фаины Раневской:

– Однажды произошла такая встреча… В пору Гражданской войны, прогуливаясь по набережной Феодосии, я столкнулась с какой-то странной, нелепой девицей, которая предлагала прохожим свои сочинения. Я взяла тетрадку, пролистала стихи. Они показались мне несуразными, не очень понятными, и сама девица косая. Я, расхохотавшись, вернула хозяйке ее творение. И пройдя далее, вдруг заметила Цветаеву, побледневшую от гнева, услышала ее негодующий голос: «Как вы смеете, Фаина, как вы смеете так разговаривать с поэтом?!»

Психолог улыбнулся, вытряхнул кассету из магнитофона, вставил другую. Вновь зазвучал знакомый голос:

– Есть такие, до которых я не смею дотронуться, отказалась писать о Качалове, а уж об А.А. подавно. В ней было все. Было и земное, но через божественное… Однажды я рассказала ей, как в Крыму, где я играла в то лето в Ялте — было это при белых, — в парике, в киоске сидела толстая пожилая поэтесса. Перед ней лежала стопка тонких книжек ее стихов. «Пьяные вишни» назывались стихи, и посвящались стихи «прекрасному юноше», который стоял тут же, в киоске. Герой, которому посвящались стихи, был косой, с редкими прядями белесых волос. Стихи не покупали. Я рассказала Ахматовой, смеясь, о даме со стихами. Она стала мне выговаривать: «Как вам не совестно?! Неужели вы ничего не предпринимали, чтобы книжки покупали ваши знакомые? Неужели вы только смеялись? Ведь вы добрая! Как вы могли не помочь?!» Она долго сердилась на меня за мое равнодушие к тому, что книги не покупали. И что дама с ее косым героем книги относили домой.

Одно и то же происшествие со стихами. Ну никак их не могло быть два аналогичных! И косоглазие это… Ахматова и Цветаева… И обе в воспоминаниях Раневской — прекрасны, благородны, человечны, лишены даже малейших недостатков. Каждая по-своему. Цветаева готова принять любого поэта только за то, что в душе его звучат рифмы, пусть даже понятные и внятные только для него одного. Ахматова — сочувствующая неудачникам, готовая подобрать и накормить бродячую собаку, отдать ей последнее, а потом голодать… Обе — невозможно замечательные, и эту замечательность оттеняет грубость самой Раневской, отсутствие у нее сочувствия к поэтессам-неудачницам… Но как же могли произойти оба события, одно — с участием Цветаевой, другое — с участием Ахматовой?

Психолог замер. Пальцы его, нервно ерошащие волосы, застыли, скрюченные паучьими лапами. И вдруг психолог начал хохотать. Он понял все. С едва слышным щелчком последняя деталька встала на строго отведенное только для нее место, и картина открылась во всей полноте.

Все еще смеясь, психолог схватил с полки книгу. Там был любопытный момент, подтверждающий его идею. Он резво зашуршал страницами, дошел до нужного места и сосредоточился: «Жаров вспоминал потом: “Началась репетиция, я вбегаю наверх — большой, одноглазый, в шинели, накинутой, как плащ, на одно плечо, вооруженный с ног до головы, — и наступаю на Зинку, которая, пряча мальчишку, должна наброситься на меня, как кошка. Я тоже волнуюсь, поэтому делаю все немного излишне темпераментно. Когда вбегал по лестнице, декорация пошатывалась и поскрипывала. Но вот я наверху. Раневская действительно, как кошка, набрасывается на меня, хватает за руку и перепуганно говорит: “Ми-ми-шенька! По-о-жалуйста, не уходите, пока я не отговорю весь текст! А-а потом мы вместе спустимся! А то мне одной с-страшно! Ла-адно?”».

Заикающаяся актриса! Нонсенс. Но Жаров точно передал заикание. То самое заикание, которое отравило детские годы Фани Фельдман. Получается прямо как по учебнику. Фаина Раневская не заикалась никогда. Заикалась Фаня Фельдман. Маленькая девочка, убежденная, что родители ее не любят, верящая, что она — лишний ребенок в семье. Заикалась от страха перед этой нелюбовью и гнева за недополученную по ее мнению нежность. Она заикалась, пока не придумала Фаину Раневскую. Это же классический метод борьбы с заиканием! Удивительно, что она освоила его самостоятельно.

А ведь Фаины Раневской никогда не существовало! Это вообще не человек! Это — всего лишь персонаж, очередная роль, которую сыграла талантливая девочка Фаня Фельдман. Она использовала эту маску не только для борьбы с заиканием, но — для избавления от всех своих комплексов. Заикающийся нелюбимый ребенок мгновенно превращался в грозную даму, которую боялись, любили и уважали. Экзальтированная восторженная девочка Фаня Фельдман — и суровая, требовательная Фаина Раневская… Небо и земля! Это же каким нужно было обладать талантом, чтобы настолько убедительно сыграть сложнейшую роль. И ведь это не просто несколько часов на сцене, а ежеминутное напряжение всех способностей на протяжении долгих лет.

Вот и объяснение всем разночтениям воспоминаний. Большинство из них — всего лишь части сценария, сочиненного Фаней Фельдман. А ведь она всегда любила импровизировать на сцене, и сценарий, конечно же, изменялся при каждой импровизации. Может быть, именно поэтому мемуары Фаины Раневской так и не были написаны? Да помнила ли она сама где подлинные события, а где части сценария, сочиненные ею для любимых своих персонажей?! Могла ли она через годы различить то, что было, от того, что ей рассказала фантазия долгими бессонными одинокими ночами, когда она вспоминала своих героев, украшала их разными добродетелями, подчеркивала эти добродетели подвигами, которые никогда не были совершены…

И подарки в сочетании с хамством… Подарки любила делать Фаня Фельдман, которая очень, очень хотела нравиться. А вот ругалась и хамила уже Фаина Раневская, которой необходимо было поддерживать грозную репутацию.

И вечный конфликт с режиссерами — оттуда же. Она сама была режиссером, талантливым режиссером, который ставил спектакль. А народная мудрость не зря гласит, что две хозяйки на одной кухне не уживаются.

И эпатажность… Ведь Раневская — это театральный грим, а он всегда немного «слишком». Человек, загримированный для огней театральной рампы, при обычном освещении выглядит странным, излишне раскрашенным. Но стоит только загореться волшебным огням — и картина изменяется. Обычные люди становятся бледными тенями, и лишь он один — настоящий. Конечно, Раневская могла жить только в ролях…

Не удивительно, что она за долгие годы так и не смогла оправиться после смерти Павлы Вульф, и до последних дней своих тосковала по умершей подруге. Ведь это была единственная подруга Фани Фельдман. У Фаины Раневской было много друзей и знакомых, врагов, недоброжелателей и обожателей. А вот у Фани Фельдман была только Павла Вульф. Единственный человек, который знал, кто прячется под маской уверенной в себе, хамоватой и грубоватой Фаины Раневской, первой матерщинницы Советского Союза.

Психолог задумчиво ткнул пальцем в кучу кассет. Мы все носим маски. Разве он сам не пользуется перед пациентами маской уверенного в себе профессионала, хотя зачастую за ней скрывается студент, панически боящийся экзамена? Разве это не он тщательно приспосабливает маску «У меня все хорошо», даже когда на душе кошки скребут и хочется взвыть от муторной тоски? Да-да, мы все носим маски по тем или иным причинам, личным или профессиональным. А некоторые маски используются настолько часто, что даже могут прирасти очень плотно. Бывает даже, что эти приросшие маски приобретают известность, становятся популярными.

Но какая же пустыня одиночества окружает такую маску! Особенно когда рядом не остается тех, кто помнил бы человека, а лишь те, кто знаком только с маской. И попытка снять маску вызывает недоумение и растерянность.

Психолог опять раскрыл книгу, пошуршал страницами, разыскивая нужное место. Вот тут это было, воспоминание Бориса Ефимова…

«Помню, как-то после спектакля «Дальше — тишина» мы с женой и внуком Витей зашли за кулисы с цветами для Фаины Георгиевны. Я захватил с собой и незадолго до того вышедшую книгу своих воспоминаний.

— Спасибо вам, Фаиночка, огромное. Вы играли потрясающе.

— А вы думаете, что это легко дается? — спросила Раневская и вдруг заплакала. — Ах, как я устала… От всего, от всех и от себя тоже».

Ефимов так растерялся при виде слез Раневской, что только и смог сделать, что сменить тему разговора. Он даже не сообразил, что это были слезы Фани Фельдман, девочки, которая устала все время прятаться и очень хотела, чтобы кто-то посочувствовал ей самой.

Растерянность Ефимова можно понять. Плачущая Раневская — это же нонсенс! Та самая Раневская, которая скомандовала детям, стремящимся выразить восхищение любимой актрисой и кричащим ей «Муля, не нервируй меня!» (ну откуда же детям было знать, как она ненавидела эту фразу!): «Пионэры! Стройтесь попарно и идите в жопу!» Та самая женщина, которая доводила до слез театральные труппы в полном составе, начиная от режиссера и заканчивая осветителями, резкая и бескомпромиссная, уверенная в себе и всегда знающая, чего хочет… и вдруг — слезы и усталость от жизни… Немыслимо!

Но ведь это была и та самая Раневская, которая как-то, увидев гримерку, полную цветочных букетов, грустно сказала: «Боже мой, сколько любви, а в аптеку сходить некому…» Та самая, которая читала по ночам стихи Пушкина дворняжке — потому что это была единственная родная душа. А ведь это по-настоящему страшно, когда единственная оставшаяся родная душа — собака…

Бедная Фаня Фельдман! Она настолько не доверяла этому миру, считала его таким жестоким и несправедливым, что была вынуждена спрятаться за широкими плечами, громким голосом и папиросным дымом Фаины Раневской. Спряталась так надежно, что не смогла выбраться даже когда захотела.

Психолог сел за стол, привычным жестом взъерошил волосы и вдруг расплакался, как в далеком детстве, когда впервые увидел на экране громогласную Лялю. Он знал, что больше никогда не увидит свою пациентку, разве что опять на телевизионном экране, и между ними будет это проклятое стекло, разделяющее окончательно и бесповоротно… А ему так нужно было ее увидеть! Хотя бы на минуту. Увидеть, чтобы сказать — не знаменитой актрисе Фаине Раневской, нет! — маленькой потерявшейся девочке Фане Фельдман…

Сказать, что она вовсе не была неудачницей и нелюбимым ребенком. Сказать, что ее любили и ценили. И что она — настоящий талант. Именно она, Фаня Фельдман, а не придуманный ею персонаж. Ведь она смогла стать знаменитой актрисой не вопреки, а благодаря своим комплексам! Она научилась их использовать! И роль, которую она играла более шестидесяти лет, принесла многим людям радость, а у многих вызвала такие движения души, которые никогда не состоялись бы, не увидь они Фаину Раневскую — чудесного персонажа, придуманного Фаней Фельдман.

Как психологу хотелось бы объяснить Фане Фельдман, что она гениальна! Автор пьесы, режиссер спектакля, актриса — все в одном лице. Добавим еще гримеров, декораторов, рабочих сцены и прочую театральную публику, участвующую в создании спектакля… И все это была она одна — Фаня Фельдман. И спектакль ее не имел антрактов и продолжался десятилетиями. И никто не догадался, что, общаясь с Фаиной Раневской, тоже становится частью спектакля, разыгрываемого Фаней Фельдман…

Но что он может сделать сейчас? Что остается психологу, чей пациент давно умер? Поехать на кладбище, где в скромной могиле рядом со своей сестрой покоится Фаня Фельдман — а на памятнике значится «Фаина Раневская», и это правильно, ведь персонаж ушел вместе с автором…

Хуже всего было то, что психолог отчетливо понимал: он мог бы сделать Фаню Фельдман счастливой, мог бы избавить ее от комплексов, отравивших ее жизнь. И одним радостным человеком стало бы больше. Фаня Фельдман вышла бы замуж, у нее были бы дети, внуки… И — никакой одинокой старости, согретой лишь маленькой зловредной собачкой. И Пушкина она читала бы не собаке, а внукам, а то и правнукам…

Но психолог понимал еще и то, что если бы Фаня Фельдман переступила через порог его кабинета, он отказался бы ее лечить. Да, это было бы крайне непрофессионально, но он не мог представить, как можно было бы жить, если бы никогда не было Фаины Раневской! Мир потерял бы слишком много, слишком!

Психолог вспомнил вопрос, который Роза Скороход задала своему неудачнику-сыну: «Скажи мне, ты же умный. Скажи — за что пропала моя жизнь? Потому что я сама не могу понять…» Он знал ответ для Фани Фельдман. Потому что сам психолог считал себя человеком эпохи Фаины Раневской и точно знал, что жизнь Фани Фельдман вовсе не пропала напрасно.

Поэтому он мог сделать только одно: поехать на кладбище, рассыпать цветы по надгробию и сказать все, что понял. И может быть, неяркий луч предзакатного солнца сложится в тихую неуверенную улыбку Фани Фельдман…

Такой же, как тот, что проник через оконное стекло и уколол Психолога в глаз. Голова немедленно отозвалась острой болью, и Психолог охнул, потирая лоб пальцами. Нащупалась солидная шишка, которая все еще продолжала набухать.

Психолог крепко зажмурился, а потом резко открыл глаза. Он находился вовсе не в своем кабинете, а сидел на полу в помещении для приемов. Рядом лежал проклятый карниз, нагло поблескивая металлическими шарами, один из которых и ударил Психолога прямо по лбу.

— Хорошо еще, что обошлось только шишкой, — пробормотал Психолог, оценивая увесистость шаров.

Дверная ручка начала медленно поворачиваться, и Психолог замер. Он знал, что произойдет дальше: дверь распахнется, и в комнату вплывет Она, великая актриса, которой он поклонялся с детства…

Дверь распахнулась.

— Ой, а что это у вас тут упало? — секретарша Психологического Центра впорхнула в комнату, таща за собой шлейф приторного аромата духов. — Я там сижу у себя, на звонки отвечаю, отвечаю, а потом слышу — ка-ак бумкнет!

— Карниз упал, — буркнул Психолог.

— Ой, то-то я смотрю, что на вас что-то желтенькое! — обрадовалась неведомо чему секретарша. Она по-птичьи крутила аккуратно причесанной головкой, рассматривая неловко сидящего на полу Психолога. — А на работу вы в сером костюме приходили, я помню.

— Ну да, в сером, — подтвердил Психолог, выпутываясь из штор. — Вот он, цел и невредим. — Он продемонстрировал слегка измявшийся в борьбе с карнизом серый костюм с тонкими черными полосками. — И даже галстук на месте.

— Да, галстук — это очень важно, — подтвердила секретарша. — А что, карниз теперь так и будет на полу лежать?

— Конечно будет! — рявкнул Психолог. — Если вы не позвоните и не вызовете мастера. Пусть придет и повесит на место.

— Сейчас позвоню, — прощебетала секретарша, упархивая в дверь. Общаться с различными мастерами, рабочими и сантехниками ей нравилось больше, чем с сотрудниками Психологического Центра. Психологов девушка побаивалась. Ей казалось, что взгляды у них слишком пронзительные, что они могут влезть прямо в голову и узнать все-все мысли, даже самые тайные, которые страшно доверить близкой подруге. Правда, именно у этого психолога было два неоспоримых достоинства: он был молод и холост. Поэтому секретарша решила, что нужно будет попробовать подкормить его салатиками и свежими булочками. Чем бесы не шутят, а вдруг и получится… К тому же у него есть собственный кабинет!

А Психолог, не зная о планах секретарши, уныло складывал яично-желтые шторы на подоконнике. Он уже понял, что его знаменитая пациентка не придет. Совсем. Он никогда ее не увидит, разве что на экране. И от этой мысли было невыносимо грустно, тоскливо и очень хотелось плакать…

Послесловие

Мелкий моросящий дождик сопровождал Психолога на Новое Донское кладбище. Через водяную пыль, висящую в воздухе, пробивались редкие солнечные лучи, и Психологу казалось, что это начинают зажигаться огни рампы, заливая все вокруг неправдоподобным, слишком красивым светом. Тем самым светом, который, как хороший микроскоп, увеличивает недостатки, позволяя их рассмотреть, определить и классифицировать, но также способен помочь разглядеть и достоинства, заставляя их радужно играть, подобно бриллиантам. В этом свете было то неуловимое «слишком», которое делает актерскую игру правдоподобной, превращает дерюгу в бархат, а стекло — в драгоценные камни. И вот уже не старый пыльный платан склоняется над кладбищенской дорожкой, а дивной красоты экзотическое растение, сверкающее свежими листьями, приветствует посетителя, указывая путь.

Психолог прошел мимо будки охраны, свернул на дорожку, протянувшуюся вправо от Центральной аллеи кладбища, дошел до первого поворота налево.

— Это где-то здесь, — сказал он себе и зашагал по блестящему от водяной пыли асфальту, внимательно вглядываясь в надгробия.

Слева от дорожки заметил простую плиту черного гранита, на гладко полированной поверхности которой были выбиты золотистые и белые, некрашеные, буквы: Фаина Георгиевна Раневская, Народная артистка СССР, 1896–1984, Изабелла Георгиевна Аллеен… Может, там было написано что-то еще, но весь низ плиты был закрыт цветочными букетами. Рядом с памятником прикорнула маленькая бронзовая собачка — грустная дворняжка с лохматым хвостом и вислыми ушами.

Психолог вздохнул. Почему-то он ожидал более монуметального, более торжественного памятника, а не банальную гранитную плиту в сочетании с простым земляным холмиком, усаженным цветами. А потом вдруг понял, что иначе и быть не могло. И дело вовсе не в стоимости памятника или одиночестве актрисы. Но всю жизнь она играла простых, понятных, близких и знакомых людей, и памятник на ее могиле должен быть так же прост и понятен, как и ее персонажи. Он просто обязан быть обыденным, иначе — напрасно ее персонажи заставляли людей плакать и смеяться, заглядывать в самые потаенные уголки души, видеть там свет и тьму. Эта могила — такая же часть персонажа, как и неизменная папироса… В ней нет пафоса, в ней только то, что должно быть: неизбывная тоска.

— Сколько цветов, а в аптеку сходить некому, — грустно улыбнулся Психолог, глядя на букеты, принесенные почитателями актрисы к ее последнему дому. — Ты тоже об этом думаешь, Мальчик?

Следуя за внезапным движением души, он отделил от своего букета две гвоздики и положил их перед бронзовой собачкой. Песик заслужил подношение. Ведь он был единственной близкой, родной душой последние годы актрисы. Он терпеливо слушал стихи Пушкина по ночам, бодро облаивал всех, кого считал врагами любимой хозяйки, в конце концов, он любил ее — преданно и верно, и единственный из всех знал о ней правду. Эта маленькая дворняжка, которую все считали зловредной и испорченной собачонкой, знала то, что не знали и не видели другие: хозяйкой Мальчика была не Фаина Раневская, а Фаня Фельдман, и именно ее пес любил всеми силами своей собачьей души.

— Уж тебя-то она не смогла обмануть, правда, Мальчик? — сказал Психолог. — Животные видят человека насквозь. Через все маски, роли и комплексы.

Ему показалось, что бронзовый лохматый хвост слегка шевельнулся.

Психолог рассыпал гвоздики по холмику, постоял немного молча, стирая с лица то ли дождевую морось, то ли слезы.

— Прощайте, Фаина Георгиевна, — выговорил наконец. — Вы были отличной пациенткой. И если вдруг… когда-нибудь… В общем, клетчатый плед я положил в шкаф. На всякий случай…

Он повернулся и пошел по мокрой асфальтированной дорожке к выходу, а моросящий дождик упрямо шел за ним, то обгоняя, то слегка отставая, и крупные капли, собирающиеся на листьях деревьев, иногда падали к его ногам. Одна, особенно большая, вдруг шлепнулась Психологу на нос.

— Вот же бесовское отродье! — рассердился Психолог, смахивая воду с лица.

Откуда-то послышалось насмешливое хихиканье, и издали донесся звук разбивающегося стекла.

Примечания

1

Раневская цитирует стихотворение «Дурнушка» С.Я. Надсона, 1883 г.

2

Имеется в виду сатирическая комедия Владимира Маяковского «Клоп», написанная в 1928–1929 годах.

3

Речь идет о Натане Менделеевиче (Владимире Германовиче) Богоразе, революционере, выдающемся этногеографе, лингвисте, североведе и писателе. Богораз был гимназическим товарищем Чехова.

4

Речь идет об Александре Яковлевиче Таирове (Корнблит), создателе и художественном руководителе Камерного театра, который был закрыт в 1949 году в ходе компании по борьбе с космополитизмом.

5

Психолог говорит о Федоре Ивановиче Толбухине, маршале Советского Союза.

6

Имеется в виду Павла Леонтьевна Вульф, актриса и театральный педагог, которая была лучшей подругой Фаины Раневской.

7

Речь идет о Максимилиане Александровиче Волошине (Кириенко-Волошин), поэте, художнике, критике.

8

Раневская говорит о Екатерине Васильевне Гельцер, известной балерине, артистке Большого театра.

9

Раневская говорит об Илларионе Николаевиче Певцове, известном русском актере и театральном педагоге.

10

Имеется в виду пьеса Леонида Андреева «Тот, кто получает пощечины», в которой Певцов исполнял роль человека, подозреваемого в убийстве лучшего друга.

11

Раневская говорит об Ирине Вульф, дочери Павлы Леонтьевны Вульф.

12

Имеется в виду Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» от 14 августа 1946 года, резко критиковавшее творчество Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, в результате этого постановления оба были исключены из Союза советских писателей.

13

Раневская говорит о своей домработнице Лизе, которая стала героиней многих веселых историй.

14

Речь идет о Григории Васильевиче Александрове (Мормоненко), советском кинорежиссере, актере и сценаристе.

15

Раневская говорит об Александре Трифоновиче Твардовском, советском писателе и поэте.

16

Речь идет о Юрии Александровиче Завадском, советском российском актере, режиссере и театральном педагоге.

17

Раневская говорит об Алексее Валентиновиче Щеглове, сыне Ирины Вульф.

18

Федор Иванович Толбухин, маршал Советского Союза.

19

Речь идет о пьесе Дж. Патрика «Странная миссис Сэвидж», впервые в СССР поставленная в Театре имени Моссовета в 1966 году. После Фаины Раневской роль миссис Сэвидж исполняла Любовь Орлова, а затем роль была передана Вере Марецкой, и именно с Марецкой спектакль был записан для телевидения.

20

Психолог говорит о Леониде Викторовиче Варпаховском, театральном режиссере и сценаристе, который был режиссером-постановщиком спектакля «Странная миссис Сэвидж».

21

Имеется в виду фильм «Свадьба», снятый режиссером Исидором Анненским по одноименной пьесе А.П. Чехова в 1944 году.

22

Речь идет о музыкальной комедии «Весна» режиссера Григория Александрова, киностудия «Мосфильм», 1947 год, где Раневская исполнила роль Маргариты Львовны, тетушки главной героини.

23

Раневская говорит о Татьяне Тэсс (Татьяне Николаевне Сосюра), советской писательнице, журналистке, публицистке, сотруднице газеты «Известия».

24

Раневская говорит о документальном фильме «Обыкновенный фашизм» («Мосфильм», режиссер и автор сценария Михаил Ромм), снятом в 1965 году.

25

Раневская говорит о спектакле, а не о фильме, в фильме по пьесе Чехова «Свадьба» она играла мать невесты.

26

Раневская говорит о короткометражном художественном фильме «Драма», снятом в 1960 г. Центральной студией телевидения, режиссер Герман Ливанов, по одноименному рассказу А.П. Чехова.

27

Психолог имеет в виду документальную программу Виталия Вульфа «Мой серебряный шар», режиссер Светлана Кокотунова. Фильм «Фаина Раневская» выходил в этой программе в 2004 году.

28

Психолог говорит о пьесе В. Билль-Белоцерковского «Шторм», которая ставилась в Театре имени Моссовета в 1951 году, Фаина Раневская в этой пьесе играла эпизодическую роль Маньки-спекулянтки.

29

Психолог показывает Бесу сцену из фильма «Золушка», который был снят на киностудии «Ленфильм» в 1947 году, автор сценария Евгений Шварц, режиссеры — Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро, Фаина Раневская в фильме сыграла роль Мачехи.

30

Психолог говорит о комедии «Подкидыш», снятой на киностудии «Мосфильм» в 1939 году режиссером Татьяной Лукашевич по сценарию Агнии Барто и Рины Зеленой. Именно в этом фильме прозвучала знаменитая фраза «Муля, не нервируй меня!», которая впоследствии стала чуть не визитной карточкой Фаины Раневской.

31

Люси Купер — главная героиня пьесы «Дальше — тишина» Вина Дельмара, поставленной Анатолием Эфросом в 1969 году в Театре имени Моссовета, партнером Раневской в спектакле был Ростислав Плятт.

32

Речь идет о фильме режиссера Михаила Ромма «Мечта», снятом на киностудии «Мосфильм» в 1941 году, Фаина Раневская исполнила в фильме роль Розы Скороход, хозяйки меблированных комнат.

33

Психолог имеет в виду фильм «Александр Пархоменко», снятый в 1942 году режиссером Леонидом Луковым на Киевской киностудии, роль Фаины Раневской эпизодическая.

Content

Элла Вашкевич
Фаина Раневская. Психоанализ эпатажной домомучительницы

Предисловие

Явление героини

Великий Тролль

Урод

Нелюбимый ребенок

Люди и дельфины

Жажда любви

Свидания

Свободная любовь

Игровая зависимость

Метаморфоза

Брак с театром

Главные люди

В поисках любви

Хочу домой

Костыли для тирана

Старая мебель

Ключ к изменениям

Секрет успеха

Одиночество в толпе

Фаина Раневская: человек, которого не было

Послесловие

Примечания