Татьяна Чекасина

Облучение. Маленький роман

Об авторе

Биография – это материал писателя, от богатства которого зависит богатство его творчества. Я предпочитаю на эту тему не распространяться. В моих произведениях и так видно не вооружённым глазом, что написать то, что в них написано, невозможно без основы, которой и является сама жизнь. Но есть публичные факты. Например, я являюсь автором оригинальной концепции преподавания писательского мастерства. Изложение этой концепции имеется в докладе, прочитанном мной на конференции по экспериментальной драматургии, прошедшей в Киеве в 1994 году, где были представители нескольких стран, в том числе филологи из США. Нашу страну представляли преподаватели Литературного института имени Горького. Или такой факт: в 2009 году, когда я работала в аппарате Союза писателей России, на конференции, посвящённой итогам писательского года, мною был сделан доклад под названием «Погром в литературе…», который можно легко найти в Интернете.

Что касается моих взглядов на жизнь, то они тоже обнародованы на всех страницах социальных сетей, где я периодически выступаю со своими заметками о политике и о литературе. Особенно меня волнует тема разрушения русской литературы, которое случилось в 90-ые годы, когда писателей повсеместно заменили любителями, их книжки и до сих пор читатель видит всюду вместо книг писателей. Я ничего не имею против любителей, но они не способны заменить профессионалов в писательском деле. Именно разрушение пространства писателей, даже почти их физическое уничтожение, вызвали эффект домино: обрушилась культура. Писателей уничтожили под видом борьбы с «советской идеологией». Но это именно тот случай, когда «свято место пусто не бывает». На смену пришла тоже идеология, которая агрессивно господствует у нас в стране и по сей день. Это идеология стяжательства и разрушения.
Только возрождение современной русской традиционной литературы, признание её гуманитарной созидательной роли и помощь ей на государственном уровне способны остановить процесс нравственного падения общества, который, к сожалению, продолжается и теперь.
Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)

Предисловие

Татьяна Чекасина – традиционный писатель. Не в значении «реакционный», «застойный» или «советский». Здесь речь идёт не о каких-то политических взглядах, а о взглядах на искусство: что считать таковым, а что – нет. Слова «традиционное» и «нетрадиционное» по отношению к искусству появились вместе с так называемой «нетрадиционной эстетикой». Тогда и произошла подмена понятий. Стали называть «эстетикой» то, что ею не является (помойки, матерщину, всяческие извращения).

Этим занялась некая «новая писательская волна». Представители этой «волны» так назвали сами себя. Объявили: будут «делать искусство» в литературе, не базируясь на эстетике.

Но в литературе такого быть не может по определению. Это же созидательная сфера, сродни фундаментальной науке, но даже ещё более традиционная, так как речь идёт не о законах физики, а о человеческой душе. Она не изменилась со времён Аристотеля, труд которого «Эстетика» до сих пор является одной из основ литературного искусства.

Отменить эти законы, по которым живёт искусство литературы уже века, – одно и то же, что отменить электричество и вместо лампочек начать жить снова при свечах, но объявить это прогрессом. Для искусства литературы таким электричеством является открытая раньше электричества система координат духовных ценностей.

Все слышали слова: вера, надежда, любовь, истина, красота. Но не все понимают, что без соблюдения этих параметров создать что-либо в области искусства литературы просто нереально. Как только человечество получило соответствующие знания, так и стали появляться произведения искусства в области литературы. Это – фундамент, без которого любая постройка рухнет как искусство. Так что правильней называть не «традиционные», а «настоящие», «истинные» писатели.

Татьяна Чекасина работает именно в той системе координат, о которой было сказано ранее. Традиция автора Татьяны Чекасиной идёт от русских писателей: Льва Толстого, Максима Горького, Михаила Шолохова, Ивана Бунина. Её предшественники среди зарубежных писателей: Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн…

Татьяна Чекасина – автор шестнадцати книг прозы.

«День рождения» (рассказы).

«Чистый бор» (повесть).

«Пружина» (повесть и рассказы).

«Предшественник» (роман).

«День рождения» (одна история и шесть новелл).

«Обманщица» (один маленький роман и одна история).

«Облучение» (маленький роман).

«Валька Родынцева» (Медицинская история).

«Ничья» (две истории).

Маленький парашютист» (новеллы).

«Маня, Манечка, не плачь!» (две истории).

«Спасатель» (рассказы).

Кроме этих книг выпущено четыре книги романа «Канатоходцы»: Книга первая «Сны»; Книга вторая «Кровь»; Книга третья «Золото»; Книга четвёртая «Тайник». Персонажи этого романа жили при советской власти и поставили себе цель её свергнуть. Для осуществления своих очень серьёзных амбиций они пошли очень далеко. У персонажей были прототипы. В основу легло громкое дело тех лет. Этот роман пока не издан целиком, впереди его продолжение: выход ещё восьми книг. Это произведение поражает масштабом, не только огромным объёмом текста и огромным охватом огромного пространства жизни нашей страны, но и мастерством исполнения. Практически не было ещё создано в мире удачных по форме больших произведений. Здесь мы сможем восхититься не только содержанием, но и отточенностью форм, что уже со всей силой проявилось в первых четырёх книгах. Тут хотелось бы заметить, что творчество настоящих писателей, как правило, ретроспективно. Лев Толстой написал «Войну и мир» значительно позже свершения тех событий, о которых он писал. Писателю свойственно смотреть на прошлое как бы с высоты времени.

Произведения Татьяны Чекасиной вошли в сборники лучшей отечественной прозы и заслуженно заняли своё место рядом с произведениями таких выдающихся писателей нашей современности как Виктор Астафьев, Василий Белов, Юрий Казаков и других. Повесть «Пружина» признана в одном ряду с произведениями Василия Шукшина, Мельникова-Печёрского, Бажова и Астафьева по широчайшему использованию народных говоров, этого золотого фонда великого русского языка.

Почти все новеллы Татьяны Чекасиной выдержали много переизданий. Почти все они были прочитаны по радио и много раз были прочитаны перед благодарной читательской аудиторией, вызывая в ней смех и слёзы, заставляя задуматься о себе и о других. Но и другие произведения написаны так, словно они прожиты автором, либо самим писателем, либо очень близкими ему людьми. Это всё написано самой жизнью.

А по форме каждое произведение – отлитый, огранённый кристалл, через который можно увидеть не только душу человека, но и все аспекты бытия. Даже география представлена широко. Ни одно произведение не повторяет обстановку предыдущего, будто автор жил всюду, бывал всюду и знает о людях и о жизни буквально всё. Это и не так уж удивительно, ведь Татьяна Чекасина работает в литературе без малого тридцать лет, не стремясь к поверхностной славе.

В настоящее время Татьяна Чекасина – это настолько активно работающий автор, что практически все опубликованные произведения получили новые авторские редакции. Даже нет смысла читателю обращаться к их старым версиям.

Татьяна Чекасина – это острый социальный писатель. Напомню, что писатель советский и писатель социальный – довольно разные авторы. Например, все великие писатели являются социальными писателями. Но среди советских писателей было много графоманов. Куда больше их сейчас среди буржуазных сочинителей, которые никогда не бывают писателями истинными.

Не только глубокой философией бытия проникнуто каждое произведение Татьяны Чекасиной, но и трепетным отношением к жизни людей вокруг. Как у каждого истинного писателя. Её произведения – это хорошая, крепкая, настоящая русская литература.

Сычёва Е.С.

кандидат филологических наук,
преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова

Облучениею Маленький роман

«… Чтобы, испытывая желание, она пылко

отдавалась любовному наслаждению и

оно пронизывало её насквозь»

Марон Публий Вергилий («Георгики». «Земледельческие стихи»)

«… и завидовать мёртвым»

(из библейских пророчеств)

Пролог

Раскалённый шар упал рядом с ней в Казахстанской степи. Жаром тянуло от него. Рыжий-рыжий жар… Золотое сквозь веки свечение. «Я счастлива», – сказала она. «Пока нет», – ответили ей. «Неужели можно быть ещё счастливей?..»

Когда её подобрали, никакого шара не было: зрение вернулось. Никто не поверил. Голоса?! Ты перегрелась! Не удивительно, если идёшь без шляпы под палящим солнцем из Кызыл-орды в Кызылжар…

I

Мы с Кукурузовой сидели, как всегда рядом за плотно сдвинутыми столами. Зашла Дуськова, а с ней та, которая до зимы будет главным предметом наших разговоров, загадок и открытий. День был мощно-солнечный, апрель.

– Познакомьтесь, новенькая…

– Лёка Воробьёва! – представилась она, звонко «пролёлёкав» это интимное, как мне слышится, «ё».

У нас (за редким исключением) принято называть друг друга по именам-отчествам, воинским званиям, у кого они есть. О том, что нам хотят навязать новый кадр, узнали мы лишь накануне. «Кто такая?» «Да, вроде, дочка генерала». И вот начальница знакомит. А мы разглядываем во все глаза. Вид у неё, как и ожидали, оказался кукольным. Лицо из чего-то неземного отлито, гладкостью облито, светится молочно-фруктовой пропиткой. Кудри – устремлённые ввысь антенны. Тряпки, у непривычных вызывающие косоглазие. Запах – куст райских цветов. Воздух у нас в «спецчасти» (так именуется помещение) разрядился лёгкой грозой, и на серой стене у портрета навечно застывшего вождя блеснула радуга.

– Работа у нас тут несложная, но требует знаний пунктуации, орфографии, – прогнулась я, будто гувернантка.

Она, свободная, повелительно наблюдала за объяснениями. Нужны они ей, а не мне. На столе, только утром отмытом целой ротой солдат, покорно раскладываю бумаги:

– Вот, пожалуйста: ди-сло-ка-ция, де-мар-ка-ция, ре-ко-гнос-ци-ров-ка…

– А кто-то может неправильно написать эти слова? – наивно выплеснулось из жеста её рук, сверкнувших ногтями, длина и декадентская окраска которых, ввергли меня в лёгкий ступор.

Кукурузова задышала (пыхтит, сопит, выдаст):

– Хорошо нигде не работать?

– О, да! – кивнула новенькая, будто иностранка. О чём спросили, не поняла, но согласилась, боясь показаться невежливой.

– Я бы побездельничала, но денег мало, – продолжила Кукурузова.

– О, да, – Лёка неприятно удивилась, будто к ней в трамвае пристал пьяный.

– Без матери-отца я с пятнадцати лет, почту разносила, потом – техникум; институт заканчивала с трудовым стажем.

– А целина, Казахстан, – напомнила я главную гордость Кукурузовой.

– На целине я трактор водила, – с небрежностью аса уточнила она. – Земля оттает – пахать поедем, без огородов никак – дети. А вы не знали радости труда?

– Да-да-да! – прозвенела Лёка, механически подхватив последний слог или, будто кнопку нажав, перешла в некий «автоматический» режим… – Извините!

Мы уставились на неё завороженно. Так отпала «тема труда», но впереди полно других… Нам бы уразуметь, с кем имеем дело, и не держаться стереотипа: молодая-глупая, нигде не работавшая, мы – немолодые, научим. Наши дети, например, натерпелись от нас немало добра. И тут второе дыхание обрели, стали давать рекомендации нашему общему будто ребёнку – новенькой сотруднице по имени Лёка… Освоилась она быстро, благодаря (так решили, позже выяснилось, – неверно решили) прилежанию, не встреченному мной в средней школе, где я отбарабанила три года учителем русского и литературы. Изготовясь полюбить эту девицу материнской любовью, подняли, несмотря на неудачу «темы труда», вопрос о «внешнем облике молодой труженицы». Пример перед ней – мы, одетые, как надо в старобезобразные юбки и блузки (если прохладно, – поверх такие же кофты, жакеты). А в чём ещё? Мы на территории воинской части, где каждая особа женского пола на виду! Причёски у нас скромно-мерзковатые. У Кукурузовой – химическая завивка из мелких кудряшек, делающая её огромное лицо толще. У меня – хвостик на затылке, стянутый аптечной резинкой (при тонковатом носе – вылитая крыса). Никакой косметики. Лёка согласилась с нашими замечаниями («Спасибо-спасибо»). На другой день – юбка ещё `уже, серьги ещё длиннее, глаза подведены, о волосах не говорю – фейерверк.

Вошёл начальник штаба майор Толя Звягинцев, можно сказать, наша подружка. Попросим: «Вывези на природу!» «Есть», – подан его «москвич» с ним за рулём. Минуем город, шоссе, располагаемся на поляне для солнечных ванн. Сами себя захватившие врасплох, без купальников в неприглядном бельишке, «подружка» в стороне, сняв китель, выкатив пузо, подставив лысину свежести ветерка. Отдохнули часок – пора и обратно на рабочие места.

– Это – Нефертити? – разглядел майор серьги сквозь очки.

Другие офицеры, которые заходят к нам по долгу службы, но всегда рады поболтать (мы жалуем лишь давно служащих) даже никаких вопросов про серьги и про остальное не смогли задать, а просто уставились и на минуту-другую забыли о служебных делах. Подобного не бывало никогда. Слово «никогда» звучит, как Воинский Устав, лимитируя жизнь, но создавая в ней приятную чёткость.

Что ж, придётся ещё одну тему поднять, тему духовной жизни: легкомысленная внешность – результат её полного вакуума.

– Вы чем заняты на досуге? – врубаю «учительскую» – по определению Кукурузовой, улыбку. – Наверное, одни танцульки на уме, да киношка: фильмы индийские… Так проводим досуг?

Лёка, игнорируя сказанное, заслоняет рукой глаза, будто прячась, и этим провоцирует меня на громкий учительский монолог:

– Рекомендую чтение серьёзной литературы: «Как закалялась сталь» Николая Островского, Макаренко «Педагогическая поэма»…

…– с Пушкина надо начинать любое чтение литературы, – возражает довольным басом Кукурузова. – Я всегда, если нужен ответ на важный вопрос, смотрю: а что Пушкин рекомендует? Учитель жизни.

Тут Лёка, для нас неново, отключилась от действительности, войдя в «автоматический режим». Сие явление (вообще-то) – хохот.

– Ах, простите! – и закатилась.

Смех её особенный я слышу до сих пор. Звучит он, будто не во мне даже, а под куполом цирка, которым и является жизнь. Одним судьба – с метлой на арене, другим – полёты в вышине. У Лёки этой был даже не смех, а будто другой язык, на него переходила она, улетая, о чём мы, к сожалению, получили сведения довольно поздно.

Мы её побаиваться стали, уж не только потому, что родня начальственная, а – странная она какая-то, загадочная, непредсказуемая.

Из дневника: «Разбилась реторта», – они послушались Ашота Меружановича: сенсорная недостаточность, отсюда эти состояния; наконец-то найден выход… Накануне приснился такой чудный сон: будто я нахожусь в центре стеклянного шара (пробирка гомункулуса?), и вдруг раздаётся звон (я пугаюсь осколков, летящих мимо). Между острых зазубрин разбитого стекла вижу открытое пространство с ландшафтом, напоминающим гогеновский: краски чистые, яркие. Проснулась радостно. Толкование вдовы: посуда бьётся не только наяву, но и во сне к счастью.

2

Мы с Кукурузовой обычно начинаем день с проклятий. Она, что считает нужным, ругает, поносит, обкладывает. Потом я: сволочу, кляну, посылаю подальше… Закончив это, приступаем к вычитке. Новенькую мы как-то так не стали брать во внимание. Она показалась нам похожей на глухонемую, взирающую на обычных людей без сожаления, что ничего не слышит.

– Зарраза, кто придумал номера на руках?! – Кукурузова врывается в «спецчасть» с опозданием. – Встала засветло, прибегаю, а там уже пишут. Мне достаётся триста двадцать шестой номер. Возвращаюсь собирать в школу Димку. Он зря время не терял: пролил на новый палас гуашь. Давай отчищать, забылась…

Я сочувственно вытягиваюсь, напрягая тощее тело навстречу пациентке (в этот миг я целитель).

– Возвращаюсь в магазин, – продолжает жалобно гудеть Кукурузова, – а там толпа. Мой номер (видишь рядом с большим пальцем цифра «три» сохранилась?) на втором закруте от прилавка (крайние – на улице). «Надо было вам номерок-то беречь!» – укоризненно орёт очередь. Так и не пустили! Пришлось снова занять. Не жизнь, зарраза!

Очереди в советской стране, где мы живём, за всем: за мебелью, коврами, холодильниками, импортной одеждой, обувью. С продуктами не легче. И я поведала в ответ, как, встав тоже раненько, пришла к открытию в молочную за солёным маслом, а продавец к несолёному разворачивается…

– Вы что даёте, оно прогорклое, вчера купила – зря деньги потратила, мне того, что привезли сейчас, свежее!

Увлекшись, мы не засекли: девушка-то не как слабослышащая. На личике фарфоровом (маска театра Кабуки) нет эмоций. Но флюиды от неё идут… Парапсихология, – да простит меня мой бывший профессор, поставивший мне, тогда, – студентке, «отлично» по «диамату» [1] …

– Вы читаете «Литературную газету»? – спрашиваю без надежды на утвердительный ответ – не «Мурзилка» [2] , всё-таки…

Выщипанные брови чуть поднялись.

– Статью о «телефонах доверия» читали? – Ответа нет, и я пускаюсь в объяснения, вдохновенно вдалбливая, как в своё время литературные образы из программы средней школы.

– Пока в нашем городе не работает эта полезная служба, мы сами применяем на практике нечто похожее. Для нас это, – лекарство, такое же необходимое, как инсулин для диабетика, чтобы не оказаться в коме…

– В какой… ко-ме? – оторопела девушка, кажется, впервые сказав что-то членораздельное, кроме, конечно, своего имени Лёка в момент знакомства.

– Психологической! – господи, до чего она – далёкое от земных тягот существо! – Мы готовы и вам помочь, если вы расскажете о своих огорчениях (какие у тебя огорчения, не жизнь, а малина, – злобствую про себя).

Вдруг вижу: мелькнуло в этом лице замкнутом (от тупости замкнутом, – решили огульно, за что поплатились в скором будущем) нечто близкое мне, умудрённой опытом (смерти родителей, свои болезни, не говоря о детских детей). Страдальческое выражение мне померещилось на лице этой девицы. Но буквально в следующий миг её глаза заводные округлились весельем:

– Ах, простите!

Далее последовала переключка. Да, зря мы «не брали» её «во внимание»! Отcмеявшись, она продолжила работу. А мы-то опозорены. Почему? Не знаю. Но то, что посрамлены, абсолютно точно. А как же теперь коллектив? – подумали мы с Кукурузовой. Как наш «телефон доверия»? Мы же тут не просто сидим над нудными воинскими циркулярами, выправляя в них массу ошибок по орфографии и пунктуации, мы занимаемся в коллективе своим главным делом – «психологической помощью»! У нас клиентура. И не малая. Мы помогаем людям в трудных ситуациях! И как быть теперь? Где мы будем проводить комплекс процедур для наших дур? В кабинете психологической помощи, то есть, в «спецчасти», теперь находится какой-то не прояснённый объект, может, и космического даже происхождения. В земной жизни она дочка начальственная. Как мы будем проводить беседы «автоответчиков» с «абонентами» на темы: «Муж-пьяница» или «Муж загулял на стороне» в присутствии постороннего лица?

Вот-вот заявится какая-нибудь жена такого мужа и сегодня. Жена такого мужа обычно приходит на работу злая и тихая. Иногда буйствующая и в слезах. Зависит от её характера, возраста и степени пьянства и загула. В «кабинете доверия» (так окрестили постоянные пациентки «спецчасть») обстановка всегда располагала: садись на гостевой стул, – «свет в морду» и «докладай» (из лексикона подполковника Дуськова). В других помещениях нет такой доверительной обстановки. Остальные женщины в «казарме». Название соответствует функции этого помещения в прошлом. Даже главная канцеляристка Дуськова, даже инспектор «особого отдела» Недостреляная за перегородками, но там же. Мы с Кукурузовой отдельно. От нас зависит грамотность в документах (пунктуация, орфография). Но теперь мы тут не одни: Лёка.

Не успели ничего решить насчёт коллектива, ба, на порог с плачем-воем жена лейтенанта Подзаборина. И сразу «докладает», как говорит комбат: в минувшую субботу она с детьми поехала навестить маму и закрыла мужа на ключ в квартире, чтоб не смог он уйти в магазин, купить бутылку и напиться. Но тот всё равно исполнил задуманное. Перелез по балконам к соседу, с которым и накачался. На обратном пути, уже не будучи хорошим эквилибристом, лейтенант Подзаборин одеревенел от страха на перилах. Вызов пожарных и приказ о принудительном переезде этой семьи с пятого на первый этаж офицерского дома.

– Он что говорит: «Я пью не больше других».

Мы с Кукурузовой в этот момент наркологи, даём совет:

– …значит, ему надо меньше других. Другие не ходят по балконным перилам и по карнизам…

В итоге эта офицерская жена приободрённой покидает исповедальню, но её сменяет капитанша Ухарева, шипя гадюкой:

– Вчера пошёл на службу утром – майка была под кителем (точно помню) надета на правую сторону, вечером вернулся, а майка-то уже на левую сторону надета. У соперницы среди дня побывал! Отравить бы стерву да уехать в Мелитополь…

Травить не надо, а уехать с детьми на юг обязательно! Напоминаем: в прошлое лето её муж тотчас последовал за семьёй, отпросясь у начальства.

– Детей он любит, – светлеет лицо офицерской жены.

Батальон, где мы служим, – орган, искусственно вживлённый в тело города. Это – проходной двор. Офицерские семьи (канцеляристок, как правило, набирают из жён), словно бы протаскиваются мимо нас, уволакиваясь за черту нашего специфического участия в их судьбах. Но некоторые иногда задерживаются на годы. Прибывшие из учебных заведений молодые офицеры, бывает, служат старательно. Но особенно старательны служаки, прибывшие из глубокой провинции, часто неказистые с виду (пример – майор Звягинцев, подружка наша).

Все старательные служаки считаются «глядящими в загранку», в благополучное тихое «зэгэвэ» [3] . Но не все туда продолжают глядеть, так как есть препятствия на боевом пути. В основном, два: пьянство и женщины. Иные сдерживают натуру из последних сил. «Не глядящим» путь туда отрезан навсегда.

Среди таких есть и те, кто сослан в наш гарнизон наоборот из загранки. Эти, сосланные, как правило, имеют внешний лоск, полностью соответствуя идеалу военного, если не считать побитости, отражённой в глазах. У одних проходит, у других – никогда, и в итоге они скатываются ещё ниже, вплоть до отправки в отдалённые гарнизоны (Чирчик, а там и Кандагар…)
Когда уходит следующая «клиентка», мы с Кукурузовой, получив заряд бодрости, не в силах управлять порцией новой энергии, бьющей наружу, давимся смехом, который сегодня был вынужден оборваться: перед нами – Лёка с видом свидетельницы. И свидетельница она не помощи людям, а чёрт знает чего. И ощущение, будто она на вершине, а мы в помойке. У меня желудок свело, кислотность подскочила, хлынула кислота, обжигая внутренности.
Из дневника: О, сколько новых лиц! Передо мной развернулась человеческая комедия (она же трагедия)… А меня явно принимают за кого-то другого, нечто от гоголевского ревизора. Самочувствие великолепное! Если так пойдёт и дальше, можно ответить на вопрос некоторых пессимисток: «Зачем тебе этот батальон?

3

Первого мая по традиции всем коллективом мы едем в лес! Устраиваемся на однажды облюбованном местечке. На разостланный брезент выкладываем пакеты с колбасой и варёной картошкой, банки с домашними соленьями, выставляем бутылки с квасом, минералкой и, конечно, водку… Мы с Кукурузовой водку почти не пьём, так, символически. Мы наблюдаем. И уже подметили: капитан Морковников без жены, а новенькая девушка Лёка, будто сумасшедшая.

– Какая звёздочка зажглась в «спецчасти»! – говорит он, разливая водку.

– Не на вашем погоне, товарищ командир! – отвечает она неожиданно не по-детски.

– Насчёт погон ещё посмотрим, – хмурится он.

– «Капитан, никогда ты не будешь майором», – опять парирует она, перекрикнув Высоцкого, хрипящего из магнитофона.

– Кто так режет хлеб, сал-лага! – он отбирает у неё огромный тесак, появившийся раньше времени реквизит предстоящей вендетты.

Разгоралась, нарастала беготня пыльным лесом. Мы сидим привычно на бревне, будто в театральной ложе. Перед нами раскинулась поляна, на ней костёр среди жухлой травы и новой, остренько зеленеющей, а также берёза, соком из которой запивают водку добытчики. И особо в нашем поле зрения двое: капитан Морковников и новенькая. Он настойчиво глядит на свои кеды, отводя тяжёлый взгляд из-под чёлки цвета грибов-лисичек от главного «объекта по курсу», от Лёки в узких жёстких голубых брюках (все с катушек: джинсы!) У меня дома вой, по воскресеньям – на толкучку, последние рубли, дико обтянутый зад (дочки нынче пошли – я такой не была). Да и теперь я – образец скромности: денег накопила на туфли югославского производства, купить не решаюсь, а надо хватать, пока есть они в нашем магазине на территории военного городка.

– «Где ж ты мой сад, вешняя заря!» – отчаянно завыли наши женщины.

Их пение прогнало от костра всю (более или менее) молодёжь для игры в мяч. Я тоже в молодости любила: пальцы «в замок» сцепишь, а голову закинешь, глядя в небо, с которого летит мяч обещанием скорого счастья.

В ельнике были остатки снега, а над поляной сверкало солнце (катастрофически радиоактивное). Офицеры, молоденькие жёны и Лёка были охвачены общим азартом, в котором мы распознали азарт индивидуальный. Мяч-заряд, попав в Лёку, возвращался к Морковникову, ударив и его. Электричество. Оба под напряжением. Когда они приблизились друг к другу метра на два, удивительно было, как не скрутила их космическая сила в один клубок и не унесла с земли… До раздевания дошло: парни – по пояс (только не Морковников, стеснительный наш). В синем спортивном костюме он похож на волейболиста на тренировке. А вот Лёка стянула свитер, оставшись в маячке, проделав «стриптиз» с решительным видом. Морковникова качнуло не от пойманного мяча, от белого сияния голых плеч и рук. Теперь он пасовал осторожно, будто она, разоблачившись, оказалась живым, но бьющимся предметом. Все выдохлись, а Лёка всё играла с Морковниковым. У костра и на бревне решили: спортсменка.

На обратном пути сумеречным лесом мы притащились к поджидавшей у дороги бортовой машине со спящим, но разбуженным солдатом. Когда все расселись по лавкам, привинченным к полу кузова, в полутьме (но мы-то заметили) Морковников набросил свою куртку этой девице на плечи и даже приобнял её, чтоб, значит, меньше толкало её на ухабах. Его лицо было отворённым, просящим коллектив не настучать… У контрольно-пропускного пункта нас высадили. Морковников не пошёл домой, а куда-то побрёл он рядом с этой Лёкой. Мы с Кукурузовой живём не в военном городке, но до самой остановки трамвая не смогли проследить, куда эта парочка делась. Раннелетняя жара первомайского дня сменилась дождиком. Накрапывало, и вскоре грянула первая гроза (в «начале мая»): сверкало, грохотало. Я лежала дома без сна.

…Сергей Морковников прибыл из военного училища несколько лет назад. Он был длинным, худым. В новенькой охрового цвета форме выглядел в точности недозрелой морковкой бледного цвета. Фамилия казалась подходящей. За эти годы он превратился, пардон, в хрен, не в старый (ему нет сорока). Он остался таким же стеснительным, это главная черта его характера. Он никогда не орёт песен в подпитии, не рассказывает пикантных анекдотов, говорит мало… Из этих данных следует поверхностная характеристика: стыдлив. Но, несмотря на целый спектр покраснений-смущений от рыжего до терракотового, его никто в батальоне не считает стыдливым. Мы так думали в самое первое время после его приезда. Мы удивлялись, как и все: ляпнем что-нибудь, даже и не скабрёзное, а так, с маленькой фривольностью, а он, терновый куст, вспыхнет. После более близкого знакомства с этой семьёй супруга этого военнослужащего поведала нам некоторые тонкости их интимной жизни, приведшие нас с Кукурузовой в девичье смущение. С тех пор – шутки в сторону.

Я всё лежала без сна. Едкая кислота отчаяния буквально затопила меня под ехидный шёпот дождя. В голове крутилось одно: пасовка по кругу, «генеральская дочка» с высоко поднятой молодой грудкой, капитан Серёжа… А в машине по пути домой она – покорная, он – опасно-робкий… Н-да… «Звёздочка слетела…»

На кухне окно скрипит! Закрыла со злобой, поранив палец о ржавый гвоздь (тут не только ногти лаком покрасить, лет десять назад маникюр делала в последний раз…) Вовка спит, вечно развалившись, всё место занял, кровать пора другую, но: «Где деньги, Зин?» И… месячные (опять задержка? О, только не это!) Дождь косой с ветром ударил в окно…

Из дневника:

Мы шли. Хлынул дождь, я промочила ноги. У нас во дворе лужа, угодила и в эту. Смеялись, напугав охранника (высунулся). В лифте в зеркале на стене: мы двое. Я вспомнила тренировки в спортивной школе, соревнования, призовой кубок, дрожащий в моей детской, но капитанской руке. Под мужской курткой я, будто в коротеньком пальтишке, похожая на девчонку, которую не отпускали, но она стащила куртку брата. У меня никогда не было брата, я никуда не сбегала. Мне разрешали «от сих и до сих», и я возвращалась, как солдат, сменяющий другого на посту.

Едем на третий этаж три минуты, но это – перемещение во времени. Дверь под коричневой кожей, перетянутой крест накрест ремнями (портупея на груди гигантского вояки). Медная табличка сверкает золотом денщицкого труда. Мраморная площадка устлана зелёно-красным ковром, напоминающим фуражку пограничника, заставу среди песков и скал, живых маму и папу. Здесь – полоса демаркации, через неё перевожу своего спутника.

Хватит описывать лужи у дома, лифт, дверь, ковёр, надо звонить, чтоб открыли! Мы входим. На бесстрастном лице вдовы майора Турсинa лишнее выражение на миг: «О, вы с мужчиной». Тут же вымуштрованное: «Как хорошо, что вы с гостем».

Смотрю ей в глаза чуть дольше.

– Тим Кузьмич в штабе, – сообщает в ответ.

В моей комнате есть ванная за перегородкой, – личное удобство, подмеченное гостем. Вдова вкатывает горячее молоко и булочки, но мужчине надо поесть и выпить, и вкатывается целый гастроном. Взгляд вдовы спрашивает: «Неужели вы будете тоже что-нибудь из этого есть и пить?» Когда едим (я тоже), с ногами плохо: синюшно-фиолетовые, пробую растирать, движения замечены. Садясь на ковёр у дивана, он берёт мою ступню. Она словно подобранная на дворе в мороз птичка, умещается в длину в его руке, это нас смешит. Греет обе ноги попеременно, растирая руками. Его глаза делаются упавшими (от цвета моих ног?):

– Что с вами, товарищ капитан?

– Дверь закрыть? – (Не из-за ног, ура!)

Делаем вид, что слушаем магнитофон, «Битлз». Я смотрю ему в глаза, ничего не желая совершать самостоятельно. Я ему доверяю, доверяюсь, отдаю и свои ноги, и свои руки, которыми он распоряжается по своему усмотрению.

– Ты – хороший руководитель, – хвалю сдавленно.

– …с таким подчинённым, – откликается он, будто сквозь сон.

Передо мной не врач, но я его не стесняюсь (врачей до сих пор). Повторяю за ним движения, разделяя его интерес. В этом – спокойствие, естественность. Для меня, ставшей зеркалом, важно не исказить реальности, в которой главное – он, действующий. Не умею быть чьей-то, боюсь в дуэте исполнить не свою партию. Иду по карнизу: неточное движение погубит нас обоих, выведя из сна, как лунатиков, не достигших слухового окна. Он побаивается, что я сорвусь, и осторожен: мы ведём диалог обрывочных фраз, слов, движений. Я не имею я, но в этом высшее проявление моего я. Сейчас, когда нет отдельно моей жизни, отданной другому, пусть играет мной (на мне, как на инструменте). Я тоже учусь играть на нём, у меня получается всё лучше.

– …Together! [4] – возвещает магнитофон.

Новое облучение состоялось (сверкание было). Раскалённый жар его тела, шёлкового от рыжих волос. О, радостное земное облучение, распечатавшее мою жизнь, превращённую в консервы для космического употребления.

– Никогда бы не подумал, с виду такая весёлая девица…

Такая весёлая девица проводила его в четыре утра в переднюю спящим, а, скорее, в ужасе затаившимся домом. Такая весёлая девица сама впервые отворила дверь в такое время суток на лестничную площадку, отразившую гостя безжалостно во всех зеркалах: его кеды прошли по нейтральной полосе, которую уже переступил. О, милый преступник, ломающий застарелые льды!

Я подошла к окну ванной комнаты: он шёл двором, огромная тень впереди. Вышел за ворота… Я счастлива. Разве можно быть ещё счастливей?
Проснувшись утром, увидела на полу полотенца голубые и розовые, и два халата на ковре в обнимку. А из окна я увидела пионеров у забора, целый отряд. Засмеявшись, отворила дверь в коридор: домашние бросились ко мне, сделав вид, что хотят пригласить к завтраку (такого не водилось, чтоб человека целой толпой звали к столу!) И говорят: «Иди, остынет». Им хватило ответа в одном моём взгляде! Как я их люблю!

4

Мы с Кукурузовой после праздника на работе поджидали новую сотрудницу с огромным нетерпением.

– Извините, заспалась! – вбежала опоздавшая Лёка в белой блузке, в кружевах (как невеста).

И «жених» влетел, слишком смело и небрежно. Бумаги в его руках дрожали, будто сердце – компрессор, вроде того, что за окном долбил асфальт (каждую весну на том же месте).

– Здравия желаю! – нам, и – к Лёке. Что сказал – не слышали, заглушил треск с улицы.

Её ответ в промежутке работы отбойного молотка:

– Нормально.

Он – к дверям. Мы с Кукурузовой успели проорать:

– Документы, Сергей Григорьевич!

Швырнул папку на край моего стола. Лёка выскочила следом. Мы – к окну. Видим, парочка идёт двором порознь, но близость крайняя. Остановились возле клумбы, где проросла вольная трава. Жестикулируют: она – обеими руками, он – скованно одной. Вторая его рука в кармане брюк. Это против Устава: если старший по чину, нечем будет отдать честь. У них всё произошло – переглядываемся мы, скорость космическая.

Вернувшись с перерыва, слышим:

– Мне давно надо было в батальон! Всё великолепно! Позвоню вечером. Милка, не плачь.

Ей «давно надо было в батальон»… «Милка, не плачь» (подружка, видимо, тоже чья-то дочурка). Делать обеим нечего, только висеть на телефонах, и домашние у них, наверняка, имеются. Нам – шиш поставят. Кукурузова (её все боятся) запыхтела, ну, в точности паровоз, готовый к отправке:

– Сергей Морковников прочно женат.

– О, да!

Было приятно видеть, что Лёка тоже испугалась Кукурузову, а, может быть, притворилась в надежде, что отвяжемся. Чего захотела! В конце концов, мы несём моральную ответственность за то, что происходит на пространстве «спецчасти»! В нашем тандеме я – амортизатор:

– К сожалению (надо бы – к счастью, да оговорилась), он любит жену. Она – идеал женщины. Во всём военном oкруге – первая красавица. «Сдобная»: здоровье, мощь.

– О, да, – повторила девица с ученической покорностью.

Вдохновившись реакцией (в душе я наставник), начинаю обрисовывать деток нашего героя: дочку, похожую на Инну Викторовну, «красивенькую булочку», мальчика, – копия Сергей Григорьевич («Мой папа – товалищ капитан»). Кстати, сынишку тоже зовут Серёжей.

– Дети без отца – наполовину сироты. Вот я потеряла родителей рано, – заводит суровую песню Кукурузова.

– Конечно, – одёргиваю её взглядом. В мои обязанности входит управление этим асфальтовым катком. – Дети – цветы. И незачем разрушать крепкую офицерскую семью, тогда как есть холостые. Эдуард Носырев, например, молодой лейтенант.

– Счас пожалует за своей писаниной, – небрежно обещает Кукурузова.

С этим офицериком мы не вступаем в разговоры, и без того он болтлив, на сей раз интересуюсь:

– Как успехи, Эдуард Трофимович, попали на концерт Магомаева?

– Да! Были трудности, которые удалось преодолеть, выйдя с честью, но я всегда, если надо ради великого искусства. Понимающие люди, как я, в своё время учившиеся в музыкальной школе на фортепианном отделении… Бабушка, помню, взяла за ручку, отвела, – так может долго. Взгляд смастерил не армейский. Внешне красив, нос похож на клюв глупой птицы.

И, вдруг, понимаю, что Лёка этого офицера не узнала. На поляне вместе играли в мяч, не один же там был Морковников… Эдуард даже прокричал: «Лёка, вам не взять мой пас!» В ответ отбила, отправив этого Эдуарда на поиски мяча, и тот надолго пропал в кустах, развеселив нас, зрительниц.

– …билет продала старушка. Её мужа-старичка перед самым концертом увезли на «скорой» с приступом стенокардии, но он умолял, чтоб его жена пошла на концерт, ведь такие гастроли… Моя бабушка…

– Чем же кончилось? – Лёка, не глядя на Эдуарда, разглаживала на крышке стола дерматин, тиснёный мелкими ромбиками.

– Арией Фигаро.

– Нет, со старичком.

– С… каким?

– С тем, по чьему билету вы были на концерте, сами же сказали: приступ. Умер или жив?

Оцепенение лейтенанта Носырева. А Лёка – в автоматический режим:

– Ах, простите! – откинулась на спинку стула. Руки дёрнулись, включая хохот, брызгами с них – сверкание колец и браслетов.

Кандидат в женихи удалился обиженно.

– Бу-бу-бу, гу-гу-гу, ду-ду-ду, – громоподобно просмеялась Кукурузова, добавив непедагогично: – Такой зану-ну-да…

– Эрудит, холостой, – напоминаю нашу цель.

– …грамматика в порядке, пунктуация, орфография, – опоминается она.

Мы нарочно подсунули Лёке: пусть поймёт девушка, каков предмет её воздыханий. Смотрим: корпит, мы рады – померк в глазах… Морковников лёгок на помине. Дверь – настежь, плечи – вразброс, китель – нараспашку:

– Где тут моя сводка по стрельбам завалялась?

– Дочитывают, – киваю на Лёку.

Он от меня отвернулся (посадили её тут: не работа, бардак).

– Что ж вы так медленно, надо по-военному: раз-два, – басит ласково.

– Все предлоги у вас, товарищ капитан, написаны слитно со словами, – говорит она.

– …но «с водка» написана правильно: «с» отдельно.

Он наклоняется, «интересуясь текстом», положив на стол руку, покрытую с внешней стороны кисти огненными волосами, будто выкрашенными хной. Не могу отвести взгляда от этой руки. Другая рука на спинке её стула, а, может быть, на спине, на замке лифчика, слегка просвечивающего под блузкой…

– Только одно слово вы написали верно, – Лёка смеётся тонко, как от щекотки (рука там, где я подумала).

– Какое? – «ищет» он, – неужели нецензурное проскочило?..

Она опускает глаза.

– Какое слово, Лёка? – таким тоном! Невозможным в «спецчасти»!

– Потом скажу, – поднимает на Морковникова взгляд, в нём – распластанность перед ним, мужчиной.

Из дневника: Не чувствую ни малейшей вины. Хотя источник любовной энергии в женщине. Это её поражает нечто свыше. Мужчина становится заложником силы, охватившей женщину, но и она – заложница. Себе на радость.

5

Мы с Кукурузовой следуем привычным маршрутом за колбасой русской по два девяносто за килограмм. И Дуськовой, и Толе Звягинцеву обещали, чтоб это начальство нас и дальше отпускало во время рабочего дня шастать за продуктами.

– …На тебя взять? – спросила я шедшего по коридору навстречу Морковникова.

– Возьмите, – сделал одолжение.

– Ты ему – бюро добрых услуг? – проворчала Кукурузова на подходе к «стекляшке», куда и завезли сегодня свежий товар.

– А Инна Викторовна? – изворачиваюсь я, мол, Серёжка – пустое место, его жена – наш единственный блат. – Безграмотный казак… – Дополняю ни с того ни с сего.

– «Г» произносит фрикативно, – соглашается Кукурузова.

На улице она тоже, будто гора. Руки кажутся маленькими и, словно вывернутыми, выпихнутыми мясом боков. Мне неловко: брякнула. Опустив голову, вижу мостовую под обутыми в потрёпанные босоножки своими ногами в матовых старушечьих колготках. Очередь в духоте: лезут фронтовики, используя привилегии. Прут ненасытные пенсионерки. Мы – плечом к плечу, озлобляясь. Когда втиснулся кудрявый громкоговорящий еврей, завопили: «Этот не стоял!» Но откуда-то вынырнула старушка, и я узнала в ней ту, за которой занимала лично, мамаша, видно… На обратном пути вопрошала: разве национальность имеет значение? Русский, еврей, турок, – жрать хочется на равных…

Кукурузова ответила стыдливо:

– Они редко в очередях, не мудрено ошибиться.

Входим в «спецчасть»: капитан Морковников – прыг от стола, где Лёка с ножками под взлетающей юбкой не вместе, а врозь! Смущённо соскочила, а герой исчез с места происшествия, не спросив про колбасу. От Кукурузовой пошёл трубный пыхтёж (приступ астмы грянет!), а потому я скрепила себя:

– Погодка хорошая, прямо лето.

– Ещё черёмуха не цвела, – взяла и она себя в руки.

– Всё уж отцвело, – подала реплику, будто из пьесы, Лёка, сама в облаках, на дереве, как птичка на ветке.

Тоскливо опершись головой о кулачок, другой рукой водит по крышке стола: дерматин натянут слабо, под ним – доски.

– Вы что, любви не знали?.. – мой материнский вопрос.

– В общем, да, – пальцы проминают борозды между досок, образуя «кюветы» вдоль «дорог».

Кукурузова, готовая атаковать, надула щёки. Лицо у неё – шар с нарисованными глазами, носом, вялыми губами. Всё большое, безразмерное. Она никогда не была девочкой, сразу – тёткой, такой родилась, живёт:

– Вы что же, девушкой ему достались? – выстрел прямой наводкой в цель.

Лёка смахнула продавлины на столе, и стол стал гладким. Поднялась и вышла. В окно мы увидели, как она идёт по двору беззаботной походкой. Перед будущим цветником остановилась. С ненормальной сосредоточенностью глядит в клумбу, хотя смотреть не на что. Почва вспахана, разбросан привезённый вчера неестественный для округи, серовато-каменистой, жирный, влажный чернозём, похожий на театральный бархат. Лёка смотрит туда, будто ждёт: «занавес» раздвинется, и на волшебной опрокинутой навзничь сцене явятся цветы и какие-нибудь сказочные существа.

– Медитирует, – усмехнулась Кукурузова. – Самовнушение. Помнишь Иноземцева? Его жену встретила: йога, говорит, «пытался выйти в астрал». Теперь в психушке. Давай пожуём колбасы…

Меня трясёт, я чуть не плачу. Едкая кислота отчаяния: что Лёка делала, сидя на самом краешке стола?! Тебе стол поставили для работы, а не для того, чтобы вытворять на нём чёрт знает что! Она в колготках? А, случайно, не в чулках ли с поясом она?! Если в них… А Морковников (его руки у неё на бёдрах) был застёгнут? Полностью? Конечно, конечно, застёгнут, иначе бы не смог столь резво отскочить от неё. «Всё отцвело»! Нахалка!

– Плевать! – бодрится Кукурузова, самой тоже не по себе: съела, тихо шевеля подбородками, маленький кусочек.

Она может за раз умять триста граммов колбасы с белым хлебом. Она поглотительница пищи. И не только этой… Когда отмечаем дни рождения или закатывается кем-нибудь из военных пирушка по случаю звёзд, то, конечно, покупаем торты. Если есть на столе среди прочих торт «наполеон», то Кукурузова спокойно объявляет: «Мне четверть». Отрезают, съедает… Я мало ем: желудок, а потому мы с ней, как «толстый и тонкий». Обсудили бывшего сокурсника: и раньше был с приветом, с «идеалистическим мировоззрением», невозможным ни у кого в нашей атеистической стране. Провели успокаивающую процедуру, начав с меня:

– Соседи опять нас залили: потолок с пятном, словно пододеяльник с круглой дыркой для одеяла. Ремонт делали, как ты знаешь (Вася организовал), прошлым летом… Вызвала инженера из домоуправления…

– Надо на них подать в суд. У нас пенсионерка отсудила у верхних алкашей, но когда заплатят, – предлагает не слишком оптимистично Кукурузова и, чтобы чуть разрядить мрак, смешит: – До двенадцати не могла уснуть: в подъезде подростки с гитарой. Выглянула к ним, говорю: как котят повышвыриваю. Не поверили, – хохот, музыка. Вышла я, взяла одного из них под мышки и вынесла во двор. «Молодец, “Жеботинская”!» – дружно проорали.

– А Вася?

– Васю приберегала на тот случай, если бы сама не справилась. Он уж спал. Да и послушались ребята.

– Будить Васю сложно! – напоминаю семейный пикник, который он проспал у костра.

Мы работаем, вычитываем тексты, но ещё какое-то время улыбаемся общими улыбками нашей похожей жизни. Кислота нейтрализовалась.

Из дневника:

Лежала у окна, глядя в небо: там плыли облака. Подали облака «знак».

Стараясь жить в диалоге с Высшей Силой, которая, конечно, Бог, я сделала попытку расшифровать эту подсказку свыше. И вот что получилось. Ещё какое-то время будет мне очень хорошо, а после… солнце уйдёт за плотную, будто чёрная дверь, тучу. И не вернётся. Никогда.
Из книги (притащила Милка) под названием «Записки у изголовья» (автор – древняя японка Сэй-Сёнагон): «Однажды слуга, посланный придворным, принёс мне ветку сливы. Цветы с неё осыпались. К ветке была привязана записка: “Что вы скажете на это?” Ответила двумя словами: “Осыпались рано”. Придворные, толпившиеся возле Чёрной двери, принялись скандировать китайскую поэму, из которой я взяла мой ответ: “На вершине горы Даюй сливы давно облетели”…»

6

Мы с Кукурузовой ожидали событий и от следующего праздника – Дня Победы, вскоре наступившего и отмечаемого всегда, если хорошая погода, позади военной территории, где оживлённая улица является одновременно подножием горки, поросшей берёзами и кустарником. На самой вершине небольшая полянка. Она, будто комната с мебелью «обставлена» плоскими камнями, на некоторых, подложив газеты и куртки, можно сидеть, как на скамьях, а другие использовать как столики. Нынче в День Победы стояла небывалая жара, но «на горке», как мы зовём это укромное местечко, прохлада и сумрак… Стали выпивать, закусывая купленными в кафетерии бутербродами: на кусочке хлеба – пласт колбасы, сверху тонкий ломтик крутого яйца, а поверх него – широкий «листик» солёного огурчика.

Торжественную часть отвели в актовом зале. Офицеры в парадных цвета морской волны мундирах. Женщины принарядились: на мне выходное синее платье, в котором я менее «синий чулок». Морковников подсел ко мне немного сзади (камень полукруглый), держа в руке начатую бутылку. Вижу, если скосить глаза, его одно колено (второе – ноги широко расставлены, – уже не в поле зрения). Чувствую тепло за своей спиной. Близко его слегка улыбающееся лицо, ровные зубы. Когда у него улыбка в полную силу, ещё та улыбочка…

– С победой вас!

– И вас, Сергей, с победой.

– С «победами» у тебя всё «хоккей», – не удержалась Кукурузова.

– Мы пьём за победу нашего народа, за его доблестную армию, – спешу исправить, поднимая стопочку над своим праздничным платьем и над его парадкой.

Стемнело в этом небольшом леске, ставшем похожим на сказочный, но я храбрая: рядом мужчина – стена. Мы с Кукурузовой имеем успех: смеются над рассказанным ею, принесённым Васей из Стройуправления, где он работает прорабом, анекдотом: персонаж – копия Подзаборин. Общий гомон, наш комбат подполковник Дуськов в обнимку со своей половиной (против неё – он треть) произнёс тост за крепкую офицерскую семью. Весело! Главное: Лёки нет. От десяти граммов, принятых с отвращением лекарства, у меня пошла голова кругом. Камень, на котором мы сидели с Морковниковым, приобрёл наклон в его сторону, и я с ужасом падения начала сползать по его поверхности, готовая натолкнуться плечом, но обнаружила: я на краю, опереться не на кого. Сбежал! Радость праздника выключили. Уходим!

Спуск по тропинке к улице преодолеваю почти бегом, за мной стадом рогатого скота – Кукурузова. Выйдя на тротуар, столбенеем: под ярким фонарём капитан Серёжа, у него на шее висит Лёка в кремовых брюках и в коротенькой блузочке, задравшейся до грудей, обнажившей верх её белого живота (жара, конечно, но здесь – не только). Они никого и ничего не видят. Нас, прошедших мимо, тоже не заметили. Что же они так торчат на хорошо освещённой остановке? Транспорт поджидают? К ней ехать в центр.

В центре, как и во всех городах, у нас все видные здания: оперный театр, в котором во время войны, в эвакуации, пело немало знаменитостей, и до сих пор гастролируют на радость Эдуарду-меломану. Неподалёку штаб округа, обнесённый металлической цепью, протянутой в кольца чугунных болванок. «Дом офицеров» со шпилем на крыше, напоминающий огромный танк, пушку которого запроектировали не на том месте. Ну, и, конечно, тихий квартальчик из капитальнейших домов за капительным ограждением, – «дворянское гнездо».

Я не верю! Морковников не до такой степени разудалый: другая должна быть дислокация! Через пятьдесят метров оглядываемся: они стоят там же! (трамвай пробренчал мимо). В каких-то двадцати метрах начинается военный забор, за ним наш батальон: казармы, офицерская пятиэтажка из белого кирпича… Батюшки-светы, навстречу нам из-за этого забора выбегает женщина в тапочках на босу ногу, в плащ-палатке, волосы – космами. Мы – к ней, ведь это сама Инна Викторовна Морковникова! До мужа в обнимку с Лёкой несколько шагов!

– Девочки, милые, не выдержу! – кидается к нам она, никакая не «сдобная» нынче, серая квашня.

Из-под чёрной полы её военного одеяния (прямо часовой на посту, заметивший нарушителя границы) падает тесак для резки хлеба. Прогнувшись, я чуть не подняла, да вовремя спохватилась – отпечатки пальцев! Но Инна Викторовна стыдливо и сама подобрала орудие замышленного убийства (мужа? соперницы?) К убийствам ей, конечно, не привыкать. Она, можно сказать, Косая с «косой» в абортном отделении. Делает каждый день операции по удалению человеческого плода (конвейер смертей). Она – заведующая, и могла бы не оперировать, но рук не хватает. Народ в стране советов плодиться способен, да вырастить большое количество детей не под силу. Предохранительных нет.

– Эта дочка генеральская ему жизнь испоганит. О-о! Не могу: реву третьи сутки. Я маршалу напишу!

– Какие маршалы, Инна Викторовна, – забурчала Кукурузова.

– Ничего особенного не произойдёт: дело обычное.

Сказав так, я засомневалась в своих же словах. В голове включили магнитофон, а на нём Лёкин беззащитный, но и достаточно твёрдый почему-то голосок: «Милка, не плачь…» Господи, голова, будто стиральная машина, куда побросали чёрное бельё с белым вперемешку. Какое имеет отношение эта Милка к чете Морковниковых?!

– Вы думаете, что и на этот раз, как всегда? – переспросила офицерша с надеждой.

Киваю, сама оную потеряв.

– Убедите её, – дала задание Инна Викторовна (для нас она – генерал).

– Попробуем, – соглашаюсь нетвёрдо.

– Так убедим – поймёт! – самоуверенность Кукурузовой меня насторожила.

– Если надо, звони, и ты звони, – зоркость врачебная вернулась к нашей влиятельной собеседнице, властное «ты» слетело с поджимаемых после каждого словечка губ, ещё чуть: вместо плащ-палатки забелеет профессиональный халат.

Впрочем, речь о смерти и о жизни. Наш выбор до конца нашей жизни – смерть.

Не допустив ненужного столкновения, проводив до подъезда благодетельницу, идём, обсуждая (не приказ, который, понятно, безо всяких обсуждений надо выполнить) – метод.

– Всё выложить, – отрубает Кукурузова.

– Может, не надо «всё»?

– «Надо, Федя, надо», фу, чёртова жара…

– … и про… «инструкцию»?

– Про неё-то в первую очередь! – веско говорит Кукурузова, но, будто и не она говорит, а я сама внутренним голосом, резонатор которого в низу живота.

– «Инструкцию», – взвизгиваю жалобно (позор – эта «инструкция» для капитана Серёжи!) – на крайний случай!

– Это и есть крайний.

– Тебе что… приспичило? – начинаю догадываться я.

– Девять недель, – трагический ответ.

– А этот «лисикурин», добытый племянницей? – сочувствие к ней, рикошетом – к себе. Одно лекарство принимали, и результат, скорей всего, одинаковый.

– От этих таблеток – пользы ноль, зато астма…

О, боже, рассказывала, бедная: Вася чуть не перевернул телефонную будку с бабкой (трепалась, но от страха выскочила), и он успел вызвать жене неотложку…

– И я всегда готова сделать доброе дело Инне Викторовне, – говорю задумчиво, свои подозрения о задержке месячных, можно сказать, подтвердились.

– Тут не только «доброе дело» Инне Викторовне, фу, жара, тут ещё и Леонелле этой Аполлинарьевне, чёрт бы её побрал вместе с жарой.

Сии слова Кукурузовой легли в основу будущего «сценария». Насчёт «доброго дела» для Лёки я бы лично не торопилась: пусть крылышки немного обгорят. На её месте я бы… Какое «её» место? Я что перегрелась? Или, как незажжённая свечка стосковалась об огоньке (как и всякая свечка)? Но от костра, разведённого возле, начала эта свеча незажжённая уже плавиться с угрозой стать лужицей парафина! Раньше такого не было, думала – не будет никогда.

…Первый батальонный роман Морковникова развернулся довольно давно. Машинистка, нанятая из цивильного мира, мечтавшая так же, как и Лёка о первой любви, угодила к тому, кто в этом знает толк, но о чём не подозревал коллектив. Поразились (не только мы) поведением неизвестного робкого молодого офицера. Дочка маленькая, сынишка родился, жена красавица. Завопили: скромный, застенчивый, мальчик… И вот те на! К слову говоря, мы с Кукурузовой не родственницы военных. Она устроилась случайно, потом я по её протекции. Мы поставили себя так, что уважения больше, чем к иным офицерским вдовам. Есть тут одна, Ривьера Чудакидзе – посмешище общевойсковое. Мы умеем вести себя, знаем, что и где можно говорить. Флирт, боже упаси! Потому и сидим за военным забором столь приличный срок.

Та дурочка проговорилась у нас на исповеди… Каков извращенец! – возмутились мы с Кукурузовой, и вскоре созвали руководство профсоюзной ячейки, состоящей из нас, особистки Недостреляной и председателя, этой самой Ривьеры, тогда немного уважаемой, так как её дочь Алёна ещё только подрастала для своей позорной деятельности. Накануне заседания профячейки оповещённая о нём Инна Викторовна притащила «вещественное доказательство»: «Вот, нашла в его воинских бумагах среди инструкций…» Мы с Кукурузовой ознакомились (ксерокс с фотографиями: «Сто позиций»). «Не могу я такое!» – прошептала Морковникова. «А кто может!» – выкрикнули мы. «Всё понимаю: я врач, но ещё мать. Дети спят за тонкой стенкой…» «При чём тут дети, перед собой стыдно», – пробурчала Кукурузова, как о само собой разумеющемся. Мы же с Инной Викторовной переглянулись. «Нет, я и сама не могу», – исправилась Морковникова. И я! Пусть хоть на необитаемый остров уедем с мужем! – заверила я поспешно.

За окном было лето, и так потянуло на природу! Уговорили «подружку» майора Звягинцева. Когда у Дуськовой отпрашивались, особистка подслушала, выразив желание тоже «проветриться». Ривьеру Чудакидзе проигнорировали. «Москвич» и так перегружен – Кукурузова тонну весит. Толя её на заднее сиденье усаживает, как трудный для перевозки груз: «Посерёдке сядьте, Сталина Пантелеевна, чтоб машину не перевернуло!»

И вот «в тени под дубом» вспомнила я почти «остров»: наш с Вовкой трёхдневный поход без детей, с которыми уломали остаться свекровь, более не остающуюся с ними никогда. Деревья и кусты в проёме палатки исчезли. А земля, такая близкая тут, выехала из-под меня, из-под нас. Мне сделалось страшно. Всё страшнее становилось, будто я боялась эту землю под собой потерять. Закричала от страха, но ничего не случилось: в теле заработала сама по себе машинка, вроде той, что аборты делают, но вместо боли она производила наслаждение (до этого не знала, после не испытывала никогда)…

Тот разговор с Инной Викторовной закончился так: «Эта чушь, – поддела ксерокс Кукурузова толстеньким мизинцем, – инструкция для вакханок… Любовь, она, конечно, “не вздохи на скамейке”, но… есть народные традиции, в том числе – стеснительность, – и в подтверждение своих слов она одышливо процитировала:

“Ты предаёшься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемля ничему,

И оживляешься всё боле, боле —

И делишь, наконец, мой пламень поневоле”»

Мы с Инной Викторовной поддержали Кукурузову и Пушкина, разумеется, «учителя жизни». «Инструкцию» с тех пор держим у себя. А вот чем закончился этот первый прошедший на наших глазах роман капитана Серёжи:

Из протокола заседания: СЛУШАЛИ: о распространении обиженной женщиной, которой не удалось разбить крепкую офицерскую семью, сколько она ни пыталась, домыслов, порочащих имя офицера. ПОСТАНОВИЛИ: поставить на вид.

Но тот, кто «поставлен на вид», готов на вылет. Вскоре и эта случайная женщина Морковникова вылетела через наш контрольно-пропускной пункт. Приказ есть приказ. Мы с Кукурузовой полюбили воинскую дисциплину, воинские порядки: нравится безоговорочное, необходимое в армии доверие к вышестоящему лицу. В этом – честность, тогда как в любой, якобы, демократии, сплошная ложь: никакой власти демоса в мире нет и не может быть. На другой день узнав о принятых мерах, Морковников, разумеется, ни в каких этих бабских разбирательствах не участвовавший, покраснел до самого тёмного оттенка, до корней волос, коротко остриженных, вспыхнувших, озаривших темноту «спецчасти». Прикрыв глаза, я ощутила сквозь веки этот жар, это золотое свечение… Пойдя на плац, он начал стрелять по мишеням… День стрелял, другой стрелял… Ну, и всё, успокоился.

Его жена гинекологиня считает, что муж болен. Отклонение. Патология. Горько признать, мол, но факт. Мы и сами замечали не раз. Уж очень тяжёлым горячим взглядом иногда он провожает какую-нибудь молоденькую офицерскую жёнушку, вырядившуюся в коротенькую юбчонку, но супруги коллег для него – табу. Я бы на месте комбата не допускала к работе в подобных нарядах. Мы с Кукурузовой об этом страстно судачим, иной раз зубами скрежеща. Так одеваться, это всё равно, что выходить на красный свет перед движущимся на полной скорости автомобилем. А, вдруг, у водителя откажут тормоза! Были у него и другие подобные срывы, когда дело доходило до разбора ситуации на профячейке, до стрельбы по мишеням… Так живёт Сергей Григорьевич между долгом, любовью к детям и жене, и любовью (если так можно назвать) ко всякой, если в его вкусе. Вкус, надо сказать, не требовательный: чтоб при фигуре, при мордашке, да тряпки помоднее. Сия неразборчивость также странность: в этом смысле трудно найти лучше его благоверной. Может, в самом деле, болен?

Почему-то ещё первого мая на поляне, сидя на бревне, я подумала о Лёке немного растерянно: невысоко ты, птичка, взлетела. Был бы какой-нибудь принц неземной, а тут – как «сто позиций» откатает, – на плац: стрельба по мишеням… Бывало так и безо всяких разбирательств. И зачем богиня-гинекологиня всякий раз «точит нож» (на мужа? на соперницу?), грозя «дойти до штаба округа» (как минимум)? А нам приходится в обмен на свою бабскую пользу спасать карьеру её затейливого мужика, добиваясь, чтоб очередная партнёрша по «Камасутре», не дождавшись естественного финиша, с плачем покинула батальон.
Притаскиваюсь домой: осколки по всему полу (дети стекло высадили из кухонных дверей). Вовка спит крепким не совсем трезвым, но больше усталым от работы сном. Мастер цеха на военном заводе. Наорала на всех (Вовка не слышал), накормила, отправила спать, вымыла посуду, пол, легла. Перед глазами Сергей Морковников, его руки, сцепленные на Лёкиной талии. Как крепко держит её, какой он сильный… А мы с ним? Я – с ним! До чего дружно сидели на камушке: тепло шло на меня от его горячего близкого тела в распахнутом кителе; это колено, обтянутое парадной брючиной цвета морской волны, готовой меня захлестнуть… Выбежала на балкон в ночной рубашке. Внизу два мужских пьяных голоса. («Неужели нецензурное проскочило?») Рука размахнулась, да как врежет по балконным перилам, и опять ссадина. Одиноко: пустыня… Пустынно – пустырник. Выпила полфлакона: «Где ж ты мой сад, вешняя заря?» – спросилось с остервенением, с ведьминским азартом.
Из дневника: Это новое отклонение, уже земное облучение… От моих бывших «ухажёров» (говорит вдова Турсина), «кавалеров» (тётя), начитанных и эрудированных, не происходило «зажигания» (как в автомобиле, мотоцикле). Точнее, сама не вручала им ключ, которым меня, как игрушку, можно заводить. Думала, что моё равнодушие к противоположному полу – следствие главной моей проблемы. Но, к счастью, нет. Хотя проблема от этого не решится.

7

Отсалютовали праздники, отгремели парады, мы с Кукурузовой ищем ответы на унылые вопросы: кто виноват и что делать.

– Он не виноват! – выпалила я.

– Ты сегодня прямо в столбняке, – монотонным голосом психиатра отвечает Кукурузова, делает попытку переключить внимание: – А у меня Димка кота на цепь посадил после чтения: «…там кот учёный всё ходит…» Осуществил на практике. Пришлось освободить животное.

Улыбаюсь, мне легче.

… – Извините, заспалась! – вбегает наша сотрудница.

– Что-то вы, прямо, как сурок, – гудит добродушно Кукурузова.

– О, да! Я ночами бодрствую.

Вроде, бесхитростный ответ, но я в запальчивости понимаю на свой лад: поддразнивает меня, счастливая:

– Вам что, пьяные под окном мешают спать?.. – выпаливаю очевидную глупость. Это у меня пьяные матерятся под окнами, а у неё – генеральский дом, охрана…

– Я – сова, ночное существо, – объясняет миролюбиво.

Платье на ней яркое, абстрактный рисунок не отечественной выделки. Попугай ты разноцветный – злобствую про себя. Вскоре звонит по телефону Морковников. Ей. Наверное, просит выйти на прогулку: в скверик или на плац (он учит девушку стрелять в нарушение всех инструкций).

– Не могу, товарищ капитан, сверяю ваш текст, теперь у вас все частицы отдельно… – (Жаль, ответ не слышно). – …Нет, что вы, справлюсь сама… Ваше руководство здесь не поможет… Я не говорю, что вы плохой руководитель. Но здесь я подчиняюсь майору Звягинцеву… Нет, вы не правы, он «ориентируется». В своём деле, – трубку кладёт. Взявшись за голову, улыбается, ничего не видя.

– Любовь – это жизнь, – подстёгнутая двусмысленностями телефонного разговора, приступает к выполнению боевого задания Кукурузова. Веки её тяжело нависают над глазами размером не меньше, чем у тёлки. – Я со своим Василием Константиновичем познакомилась во время трудового семестра. Мы работали на равных: по очереди водили один трактор на целине. Свадьба была в студенческой столовке, живём мы вместе немало лет, уважаем друг друга. Он ценит во мне личность.

Лёка прищурилась, – от высокомерия или оттого, что близорукая? Читая, она надевает «стрекозиные» очки.

– Мы давно знаем Сергея Григорьевича, – зашептала я, оглядываясь на дверь, – у него… как бы это выразиться поделикатней, есть одна… интимная особенность…

Лёка потеряла высокомерие вместе с прищуром не оптического назначения.

– Болезнь эта есть в медицинской литературе, называется… – Кукурузова готова сообщить детали, но я пихнула её в мягкий бок: не время!

Сам «болящий» входит без стука, улыбаясь, помня их недавнюю телефонную болтовню. Садится на гостевой стул, развалясь:

– Почему вы не поите меня чаем? – во взгляде отблеск любовной лихорадки, предназначенный другой, иллюзия, будто мне.

– Ваша служба, Сергей Григорьевич, столь интенсивна, что вы нас совсем не видите.

Я спешу (вдруг, передумает) под осуждающим взглядом Кукурузовой, экономящей на чае, покупаемом в складчину, слить ему всю заварку (он любит крепкий). Его взгляд поверх чашки, специально для таких чаепитий подаренной мной ему, устремлён на Лёку. Она от чаепития отказалась и делает вид, что завалена работой: открывает один словарь, другой, но очевидно, что не столько работает она, сколько обдумывает полученную от нас горяченькую информацию. Хотя лично я не люблю двойных, тройных смыслов, признаю ясность. Белый и чёрный – мои любимые цвета. Но жизнь заставит иной раз намекнуть покруче, чтоб достало.

– Как поживает Селёженька, наш товалищ капитан? – говорю, ломая язык, не в силах сдержать эмоции: его ребёнок рыженький восхищает меня. Мой сынок старше и огорчений уже приносит больше, чем радостей.

– Ничего, растёт… Стал выговаривать «р». Играет в солдатики: «Ррота, стрройся!» Ладно, я пошёл… – Чай не допит.

Почти сразу и Лёка выпорхнула следом.

– Выяснять побежала! – Кукурузова довольно улыбается.

– Я – на разведку!

Тихо выскальзываю в коридор, крадусь до поворота. Из темноватого уголка слышу:

– Какая ещё «интимная особенность»? Самый я обычный… Лёка, ну, Лёка…

Возня, её смех. И, едва успеваю скрыться за дверью туалета, как появляется Лёка, явно вырвавшаяся из его объятий. Не видя меня, она проносится мимо, стуча каблучками. На коротенькой юбочке бантики. Ноги голые, ровные и, как у статуэтки, сверхъестественно гладкие. Я выхожу из укрытия и заглядываю в уголок. Морковников сидит на деревянном ящике для песка, прислонясь к длинному баллону огнетушителя. Наши глаза встречаются: у него шальной вид скатившегося с горы мальчишки, но чувствующего себя ещё на высотке. Закуривает, будто для того и находится здесь под табличкой: «Место для курения». Рядом на стене «Памятка»: «В случае возгорания…» Как правило, по кабинетам дымят без зазрения совести.

– Сигарету? – спрашивает довольно ехидно.

– Как вам известно, я не курю, к тому же я – общественный инспектор пожарной охраны.

– Ну-ну… Огнетушитель никто не украл?

Какой же ты «обычный», – хочу крикнуть я, ты – лучший в нашей стране мужчина! Слёзы откуда-то взялись, просто град. Убегаю. Так бесславно закончился «подвиг разведчицы». А что за чушь о «лучшем мужчине», которого знать не знаю, правда, свидетельства имеются? В туалете плещу водой из холодного крана в разгорячённое лицо. Пузырёк с валерьянкой (стала заваривать целые коренья: пропах весь шкаф на кухне, весь дом) наготове в кармане жакета. Он болен! Ему надо лечиться! Диагноз поставлен Инной Викторовной, ох, до чего она права! Возвращаюсь решительной:

– До-ку-мент!

– Вначале дверь закрой покрепче, – балагурит Кукурузова, выбрасывая из ящика своего стола «Красную звезду». Между газетных страниц – сцепленные металлической скрепкой грязноватые листки.

Я, сидящая с краю, передаю их Лёке:

– Ознакомьтесь, пожалуйста. Если кто войдёт, спрячьте.

Она, быстро проглядев, снимает очки, и смотрит нам в лица. Впервые внимательно с каким-то вопросом, но почему-то без смятения и без испуга, которых мы ожидали.

– Это его, – торопится Кукурузова, – и вас это ждёт в самом скором будущем…

Бумаги сии, скреплённые скрепкой, Лёка возвращает с удивительной для нас лёгкостью, не пытаясь углубиться. Другие даже уносили домой. Дуськова, та изучала в течение суток (всё же целых сто позиций, иные требуют от исполнителей невозможной с её комплекцией акробатики). Кукурузова брезгливо прячет «вещественное доказательство». Мы отправляемся на обед нашим чётко ухоженным двором в соседнее здание:

– Думаешь, проняло?

– Расчёт покрупнее калибром, скандала жди! – обещаю вдохновенно я, ослепшая.

В офицерской столовой, где по полу на линолеуме звёзды и пушки (военная символика) и над каждым окном – лепнина (герб страны), над раздаткой плакат: «Советские воины, берегите мирный покой…», Лёка нагло подсела за столик, где в одиночестве обедал капитан Морковников, смутившийся при её подсадке. Не дай бог, начнутся выяснения прямо тут: еда мне в горло не лезла (мясо вываренное, маленький кусочек). У Кукурузовой – блинчики с творогом – двенадцать штук. Лёка стала ему рассказывать, нетрудно догадаться, о чём. Он кивнул и – широкая улыбка озарила его лицо. Эта широкая улыбка – зеркало души капитана Серёжи. В отличие от внешней робости улыбка полна мужской самоуверенностью. И ужас: они смеются! Она – звонко, раскованно, он – низко, зажато. Ему иначе и нельзя смеяться с чужой женщиной, хоть и в столовой, он на службе, офицер. Солнце блестит на его погонах, попадая в кольца и браслеты на её подвижных руках, игриво дающих понять, что умрёт она от смеха, ей богу, умрёт. Посмеявшись, но (казалось), осмеяв нас, она умчалась. Вскоре и он выбросился бравой военный походочкой, идеальный офицер, впереди светит «зэгэвэ»… Не достало! Права Кукурузова: случай крайний. Нечего сказать, удружили Инне Викторовне! А я вздрагивала – мера крута! Что ж, умеем покруче! Идём двором после обеда в «спецчасть». Догоняет нас Ривьера Чудакидзе:

– Вы заметили, девочки, в столовой…? Не предупредить ли Инну Викторовну (мне-то не скоблиться уж, – старость), а вот Алёна опять в положении…

При этих словах запыхтела Кукурузова, готовая высказать нелицеприятности по адресу Алёны. В прошлый раз именно мы организовали ей прерывание беременности. Потом Инна Викторовна укорила: «Одиннадцать недель! Пришлось рисковать! Ни в одной больнице не стали бы с таким сроком: надо не более восьми». Но то, что и Ривьера подметила, утвердило меня: эх, была, не была, проведём «капитальное мероприятие»! Оно-то действует всегда с большим эффектом!

Из дневника: Ночью хлестал дождь, грохоча крышей лоджии первого секретаря горкома. Почему не замечала раньше? До чего же гремит эта жесть… Столько дождей пролилось… А сегодня дождь выстукивал ритм… И это был самый настоящий барабан полинезийского племени. Закрыв глаза, я слышала ритм их танца, но видела нас. Прислушиваясь к дроби, думала о нём, ушедшем под дождь… Мы сходим с ума друг от друга на улице, на плацу, в коридоре штаба, в «спецчасти». И мои комната и ванная – чудо-остров: под душем, в воде, без воды… На земле и над землёй (жаль, не в тропиках: дождь не тёплый). Чудный барабан! Неужели можно быть ещё счастливей? Но… «нельзя судить: счастлив ли кто-нибудь, пока он не умер» (Монтень).

8

Мы с Кукурузовой едва успели закончить организационную работу, как появилась Лёка. Спектакль накатанный, в успехе нет сомнения, ожидаем выхода актёров. Волнуемся, конечно. Хоть и верное дело, но от сегодняшнего зависело многое (плевать на Алёну – я тоже подзалетела). Лёка тихо приятным голоском напевала, листая словарь:

– «Один раз в год сады цветут…»

Счас тебе будут сады, – подумали мы с Кукурузовой. Чтение мыслей друг друга у нас отмечено давно, я Кукурузовский голос иногда принимаю за собственный, чревовещательный.

Зазвонил телефон; я вся на нервах, даже вздрогнула. А это Лёку. После приветствия сразу откровение:

– …я счастлива, Милка. Больше ни о чём не могу думать, будто летаю над землёй. Ладно, вечером позвоню, если… опять не буду занята. Ха-ха-ха! Милка, не плачь…

Тишина, но кратковременная. Стук в дверь. Я опять вздрагиваю, но на сей раз в предвкушении радости от предстоящей акции… Кстати, Лёка никогда не входит без стука, зная (?) о тайных от неё разговорах. После «да-да!» влетает с извинениями: «Простите, заспалась! Добрый-добрый день!» Голосок у неё звонкий, молодой, в нём – учтивость рoбота и никакой теплоты. А тут ждут ответа (наши вваливаются и вообще без предупреждения). Мы кричим: «Пожалуйста!» и запланированно на «сцене» Инна Викторовна, робкая, словно опасающаяся получить сверху, что практически вскоре и произойдёт.

Ей мы оказываем высшие почести, выбираемся из-за столов: не только я, сидящая с краю, но с лучшего места вылезает Кукурузова, грохоча мебелью и тарахтя приветствие. «Дуплетом» (из лексикона особистки) наблюдаю за Лёкой. Она игнорирует местных визитёрок, но на сей раз, будто предчувствуя неладное, останавливает свой взгляд на гостье, которую мы усаживаем спиной к окну (и зря!) Похолодало, ночью шёл дождь и, видимо, собирается новый, за стеклом от ветра беснуется вековая липа, немало повидавшая людских страстей на своём веку.

– Значит, Лёкой тебя звать? – переспросила (сегодня – богиня беломраморная) Инна Викторовна, несмотря на то, что я с улыбкой китайского дипломата представила соперниц по именам-отчествам.

Только я успела подумать: ничего, пусть, свойский тон бабьей солидарности в русле главной концепции, как наша девушка отчеканила неожиданно:

– Леонеллой Аполлинарьевной!

И, что за странность, кукольное личико Лёки, вдруг, потеряло упругость. Явление необъяснимое, о котором скажет Кукурузова постфактум: «Сплошная система Станиславского», с чем я не соглашусь, но другого вывода не смогу подыскать.

– Извини, – грубовато (эх, не так!) отреагировала Морковникова. – Собственно, я о муже… Не разрушайте нашу семью. – И – в слёзы!

Я молниеносно подключаюсь. Наша главная актриса (она же клиентка, для которой мы небескорыстно взялись уладить её семейные дела) готова изгадить спектакль напрочь. Нынешняя-то разбираловка имеет нюансы с учётом социального положения разлучницы:

– Ничто вашей семье не угрожает, опасность есть, но для другого человека! – эти слова суфлёрские я сопровождаю гипнотическим взглядом режиссёра, глядя Инне Викторовне в глаза, уже потёкшие слезливо краской для ресниц.

Вспомнив свою роль в этом спектакле, она исправляется. Подняв голову, как из камня вытесанную, перевоплощается Морковникова в счастливую женщину, помогающую спастись мотыльку, устремившемуся на жар огня.

– Психология (есть такая наука) мужчин отличается от женской: что для женщины всерьёз, для мужчины лишь забава. Надо знать об этом, иначе для такой девушки, как ты, грустно может кончится…

Тон жестковат, и я с иронической улыбкой (мол, не обижайтесь, Леонелла Аполлинарьевна, ведь Инна Викторовна – врач) хочу мягко вклиниться, но не успеваю. Над головой медпросветительницы падает фрамуга размером в половину оконной рамы. Наша лекторша как завизжит! Что уж так визжать: не по голове же, визг такой, будто по макушке! Эх, напрасно усадили мы её спиной к окну! Большая форточка, даже, можно сказать, фрагмент рамы (так бывает при сильном ветре), сорвавшись с крючка, зависает на шарнирах безопасно, но пугая и тех, кто относительно далеко от окна. Только Кукурузова, находясь в непосредственной близости, способна даже и не вздрогнув, тихо попросить: «Подними-ка эту зарразу». И я привычно вскакиваю на подоконник, чтобы закрепить фрамугу до следующего срыва.

Так грустно оборвалась лекция о различии психологий, а «капитальное мероприятие» в самом его начале приобрело оттенок фиаско. Собирая снесённые сквозняком бумаги, пересаживая с извинениями Инну Викторовну, чуть, было, снова не взвывшую рёвом обманутой жены, цепляю боковым зрением полуулыбку на Лёкином лице и холодею от ужаса. Так, наверное, поражает сдвигание искусной маски, принимаемой за кожный покров. Эта посильнее Кукурузовой! – мелькает в моей голове, но, вместо того, чтобы попридержать других участников спектакля за кулисами, да пораскинуть мозгами, на вопросительный телефонный звонок даю добро. И сцена начинает заполняться.

Занесла свой бюст Дуськова. Строгие глаза матери-героини: у них с батальонным командиром Иваном Егоровичем четверо детей, уже взрослых. Просочилась худобой особистка Недостреляная с информацией о каждом. Правда, насчёт Лёки показала она себя так, что мы вспомнили о её партизанском прошлом. Но, оправдывая старуху, рассудили: в конце концов, генеральская дочь, а мы, так сказать, даже и не титулярные советники. Шумновато (от особой открытости натуры) ворвалась Ривьера Чудакидзе. Этой многое прощаем, зная её трагедию в прошлом с мужем и нынешний кошмар с дочерью.

Расселись. И снова незадача. Лёка, увидев входившую публику, выскочила из-за стола и примостилась на подоконнике в темноватом уголке. Не та мизансцена! Подсудимая должна быть на свету, чтоб в глазах её виноватых читалось малейшее движение! В зависимости от этого можно либо остановить действо, либо, наоборот, подбавить ему темпа и жару. Но обратного хода, к сожалению, не было: Дуськова (начальница!) уселась за Лёкин стол. Может, по субординации оно и верно, но плану – осечка. Мало того, Дуськова тотчас небрежно обратилась к Лёке:

– Извините, за вашим столиком посижу, – и понеслась: – Эти отношения с капитаном Морковниковым, перспективным офицером, для которого любые неприятности на личном фронте могут отразиться на представлении его к званию майора…

Господи, кто ей дал такие слова!? У неё какой текст: «Вы молодая-красивая, мы за вас переживаем, так как от одного известного нам человека вам грозит опасность!» Катарсисом должна быть ласка материнская! Всё катилось не туда! Вступила Недостреляная:

– Вы сами из семьи военного и знаете, что для женатого офицера общение на работе с девушкой может обернуться неприятностью по службе: ваши отношения (чистые и дружеские) могут быть поняты иначе…

Ривьера последовала примеру «старших по званию»:

– Девицы такого поведения становятся для мужчин переходным вымпелом!

На это рассмеялись все, включая Лёку.

– …да в больницу они попадают, в абортное! – поддержала Инна Викторовна, вспомнив, как ей самой казалось, весьма кстати, своё место

работы.

На сей раз никто не улыбнулся, кроме Лёки. Она стала заливисто хохотать. Ни в каком не в «режиме», а так, если бы по её адресу отмочили комплимент. И подумалось запоздало: расчёт на стереотип, нами созданный (неженка, избалованная), – неверен. Она – зомби, и способна выдержать куда большие нагрузки, чем нормальный живой человек. То, что Лёка мне тут показалась мёртвой, потом ещё вспомнится.

– Он же ночует у тебя! – простовато выкрикнула врач Морковникова.

– Тихо-тихо-тихо! – выпаливаю я пулемётно, желая просто физически заткнуть рот этой богине-гинекологине.

– За ноги никто не держал, – прогудела аварийным гудком сбившегося с пути паровоза Кукурузова.

Но останавливать было поздно…

– А кто вам сказал, что…ночует? – спросила с тревогой Лёка.

– Сам! Он сам мне сказал! – мчалась экспрессом на красный семафор Инна Викторовна.

– Не может быть, – прошептала Лёка.

– Ещё как может! Говорит: «Пьяный я был, а тут женщина подвернулась, не знавшая земного счастья». Его слова. Хочешь, позовём его самого да спросим?

– О, нет, простите, – ответила Лёка не мягким юным голоском, а жёстким, старческим. – Спасибо. – И неожиданно для всех покинула помещение.

– Пусть генерал свою дочь держит в ежовых рукавицах! – с глупым протестом революционерки пропищала от страха Ривьера.

– Да, заткнись ты, – Дуськова с досады пальцами обеих рук оттянула бретельки бюстгальтера (если эластичные, то хорошо тянутся через трикотажную кофту), да как щелканёт ими себя по плечам!

Ну, тупоголовые! Как же я просила их помнить: Лёка не безродная, нанятая из цивильного мира канцеляристка. Она – важная птичка, ей дoлжно выказывать почтение, и никаких дурацких нотаций! Да, это непривычно, но можно отойти от схемы? Ругать надо. Но не её! И вообще никого конкретно! А, тем более, не упоминать имён и званий! Ругать мужиков! Нещадно, но абстрактно. Это они, изверги, заманив девушку, а иногда и умудрённую опытом женщину в порочные сети всяких «камасутр», вскоре охладевают. Отношения, принимаемые ею за неземные, могут угрожать карьере. А военный никогда не променяет звезду на погоне на «звёздочку», зажегшуюся в «спецчасти». Так было всегда, на этом стоит мир мужчин и женщин, и, в частности, мир созданного для войны батальона, где мужики-офицеры изнывают без войны! Что вы хотите, – военные! И перестать быть таковыми из-за пусть и миленькой девушки, не по их правилам. В общем, не переходя на личности, планировалось составить истинный портрет нашего героя, портрет устрашающий, и тем самым охладить отношения, при этом, как правильно подметила Кукурузова, сделав «добро Леонелле Аполлинарьевне». В результате не придерёшься: той некого будет винить, кроме себя, которой «давно надо было в батальон». Сама же и придёт к мысли покинуть оный. Это бы произошло наверняка, если бы все, включая «понимающую» в психологии врачиху Морковникову, следовали разработанному нами с Кукурузовой сценарию.

Но не удалось над Лёкой проделать кровавую операцию с большой дозой обезболивания, обычно вливаемой по блату. На подобную и сами рассчитываем в больнице, где работает Инна Викторовна. А что вышло? Из коридора донеслись стенания… Все, кроме Кукурузовой, без особой причины неподъёмной, и убитой горем Инны Викторовны, выскочили за дверь. Дуськова вынесла свои «боеголовки». Особистка незаметно выветрилась (боец невидимого фронта) с «беломориной» пылающей. Ривьера выпала с выпученными глазами от полной потери разумного начала. Все кинулась в направлении дамской комнаты, возле которой обнаружили несчастного и злого Морковникова. Хорошо, не попала ему под горячую руку его жена, правильно затаившаяся в «спецчасти» за чёрной дверью из сплошного металла.

– Прошу вас, пойдите же к ней! – попросил он.

Лёку обнаружили над раковиной, куда хлестала из крана вода: попытка умыться. Вид у девушки был невменяемый. Вывели покорную, препроводили на рабочее место. Виновник представления, наверняка, недопонявший случившегося, скрылся у себя в кабинете. А бабьё кинулось умасливать эту куклу, чтоб папеньку на нас не натравила. Дуськова – с лаской материнской (раньше надо было!) Ривьера – с похвалой «красивенькой кофточке». Недостреляная – с заискиванием:

– …мы хотели, как лучше, – и с ехидством по нашему адресу: – Страсти в «спецчасти». – От её «Беломора» не проветришь, хоть сто фрамуг жахнет с высоты…

Лёка никого не видела, говорить не могла. Выкрикнет: «Извините!» и – снова в плач. Наконец, позвонила:

– Неважно себя чувствую…

Вскоре с «капэпэ» доклад: прибыла машина. Покидав в сумочку косметику, сильно напудренная, она прошествовала на выход, сделав вид, что ничего не случилось. А мы в трауре разбрелись: эти – в «казарму», мы – провожать незадачливую «клиентку» до ворот, где солдат на посту безмятежно глядел через стекло домика контрольно-пропускного пункта.

– Ладно, приходи всё равно, – небрежно бросила Инна Викторовна.

Щёки Кукурузовой затрепетали от благодарности за обещанную экзекуцию. Огромное желе её тела прошибла дрожь, будто уже всадили в него без анестезии эту жизнеудаляющую машинку, вытягивающую эмбрион.

Погода продолжала: ветки на липе рвал ветер, бросивший нам в лица всю пыль со двора.

Из дневника:

О, боже! Приходили требовать уворованное. Непоправимый скандал. Как всегда в бытовой ситуации, я оказалась на уровне своей бытовой сущности, то есть, не на высоте: истерику закатила. Видимо, уволюсь. Хотя этим не поправишь.

Любовь – нечто третье, появляющееся у двоих, как дитя и, если не считаться с ним, вырастишь преступника. Сила, изначально созидательная, станет разрушительной. Вот почему любовь можно предать, как человека. Мужчины это делают чаще. Они же, в основном, авторы глобальных разрушений: войн, убийств. Мужчина любящий – великий строитель, воюющий – уничтожитель всего, застреливший своё дитя – любовь.
Моё состояние вплотную у Чёрной двери. Жутко, но придётся переступить порог.

9

Она не явилась на службу, а день выдался кипучим. Собеседники менялись в «спецчасти» каждые пять минут. Одни считали: так их, господ советских! Другие пугали: можно считать Морковникова разжалованным или сосланным (Чирчик, а там и Кандагар…) Мужики сетовали: зря бабы. Бабы, наоборот, одобряли смелость неудавшейся попытки. Инна Викторовна тут богиня для всех женщин. Такой профессии как гинеколог, согласитесь, в батальоне нет. О Лёке судили-рядили, путая в запале: «Почему у неё фамилия Воробьёва? У неё же не Воробьёва должна быть фамилия!» Генерала Вохрина все видели, парад принимает. «Представительный, ни за что не подумаешь, что у него такая дочь…» «Кто сказал – дочь? Она же не Вохрина, а Воробьёва!» «Ага! Ненастоящая генеральская дочка, поддельная!» Лакейски восторгались: «Машина-то за ней чёрная прикатила из штаба округа!» Весь день, даже надоело: Кукурузовой, жаль, не было…

Через три дня она на посту: похудевшая от боли. А вот так! Инна Викторовна «не проследила», и обезболивание практически не сделали (ну, как всем). «Расстроилась» врачиха: карьеру мужа считает законченной, жизнь загубленной.

– И я, вытерпев физические мучения, принимала психические атаки, отдуваясь за всех, – страдальческим голосом жаловалась Кукурузова.

Квалифицированное, не то, что с другими сотрудниками, обсуждение (материала много) слегка компенсировало весь этот негатив. Вывод: любая пропесочка не произвела бы на Лёку ни малейшего впечатления. Она бы так и прохохотала (нам и самим было смешно), если бы Инна Викторовна не ляпнула о том, что её муж заложил свою любовницу, признавшись в измене. Видимо, Морковников был единственным в батальоне, а, может быть, и во всём мире единственным объектом, на который Лёка реагировала серьёзно. Ко всем прочим она относилась, как мы решили, с молодёжным легкомыслием. В итоге образ вышел чересчур устрашающим. Неделя кончилась, началась вторая, а нашей сослуживицы всё нет. Морковников на плацу. Но это всегда так после «капитальных мероприятий». Шутим с Толей Звягинцевым:

– Стреляет?

– Ага.

– Долго палить будет?

– Пока патроны не кончатся.

– Там не одна обойма…

Зашла Дуськова: никаких распоряжений Ивану Егоровичу насчёт Морковникова не поступило. Скорей всего, поведение дочурки известно папе-генералу и он решил не наказывать ни в чём не повинного младшего по званию… Переглядываемся, довольные полученным результатом, а Дуськова, вдруг, говорит:

– Болеет она.

Как? Чем? – прямо стресс, а эта клуша (лифчик пятьдесят восьмого размера) спокойненько уточняет:

– Вторую неделю…

– Василиса Макаровна, а что с ней? – пытаюсь прочесть по довольной роже матери-героини правильный ответ, а та – зырк в сторону:

– Не знаю диагноза, какая-то тайна, покрытая мраком.

– Надо навестить, – сказали мы с Кукурузовой.

Начальница поддержала. Для депутации выбрали Ривьеру Чудакидзе как наиболее безобидную вследствие природной глупости. Да и должность – курьер, с такой спросу мало. Собрали денег на цветы и фрукты. Вспомнив роковое отступление от «сценария», снабдили чётким инструктажем: отдаёт прислуге дары, спрашивает о здоровье госпожи и с поклонами исчезает. Если Лёка выйдет, опять – с поклонами и моментально на выход. Для нас главное узнать реакцию: если злобная, то цветы и фрукты полетят в морду (не обязательно в прямом смысле). Возвратилась Ривьера с победой. В генеральскую переднюю вышла ей навстречу прислуга, как и Ривьера, офицерская вдова, оставляла пить чай. О скандале, произошедшем в батальоне, служанка не знает ни сном ни духом. Лёка (туши свет) не дома, а в больнице! Но прислуга дала любезно записочку с адресом, по которому и помчалась посыльная, проявив личную инициативу.

– Захожу, – тараторила Ривьера, – шикарные апартаменты: кресла, пальмы, туалет и ванная, будто люкс в гостинице. В похожем номере мы останавливались с Максиком. Тут – мы, а тут – наш генерал. – Её этот «Максик» короткое время служил адъютантом, конечно, не у Лёкиного папаши, а у другого генерала, Ривьера вечно вставляет его во все разговоры. – Лёка мне обрадовалась.

– Что сказала?

– Ничего, поблагодарила за цветы и фрукты. У неё и без наших полно: всюду вазы. Одета – высший класс: кофточка с оборочкой, брючки с разрезиками, босоножки на платформе. Где такие достать, мне Алёне… Причёсочка, личико полненькое, курорт! А больница-то рядовая…

– Ничего себе! – Кукурузова всегда неровно дышит, когда про Максика, но готова задохнуться, когда про Алёну. – Уфф! Вы что-то не поняли…

– Всё разглядела! – не словами, интонацией своего жалобного голоска заоправдывалась Ривьера и за себя блаженную, и за чудище – Алёну, и за мало пожившего Максика, убитого среди мира во время счастливой загранкомандировки в Бангладеш. – Я прошла насквозь все отделения, где многоместные палаты (духотища и двери настежь). Туалеты по два на этаж, больные в арестантских халатах, из пищеблока несёт, ну, как во всякой нормальной больнице для трудящихся! Но есть привилегированное отделение. Входит врач, сочный такой армянин. Лёка рядом с ним, будто Дездемона. Отелло этот (в бороде и в очках) потрогал лоб, потрепал по щёчке: «Всё гостей принимаешь, Лёкушка?..» Где это видано, чтобы так ласково обращались с больными красавцы-врачи? Мне сразу всё стало ясно, девочки!

На морщинистой мордёнке Недостреляной промелькнуло скептическое выражение. Вот загадка свалилась в батальон, словно летающая тарелка грохнулась возле нашего «капэпэ» [5] ! «Лечат», когда сама захочет! В окружении цветов, в обществе шикарного мужчины!

Дуськова говорит:

– Странно, но больничный ей опять продлён.

– Этот лечащий армянин её любовник! – в своём стиле прострекотала Ривьера.

– А Морковников? – напоминаю.

– А что ей мелочиться, можно хоть с тремя!

Эта Ривьера Пименовна сама невинная, как лошадь, но дочь у неё… И не сходит с мамашиного языка: «Алёна сумочку отхватила…», «Алёне шубку подарили…», «Алёна едет в Сочи (мы шутим: «на три ночи») с финном»; «Алёна едет в Ялту (на неделю) с финном, но уже с другим». Это такие финны завалящие на строительстве спичечной фабрики в какой-то Нижней Щекочихе. Вот уж где «переходный вымпел»…

Особистка проскрипела:

– «Не судите да не судимы будете», – и в коридор со своей папиросой вышмыгнула.

Дуськова: бюст – туда, бюст – сюда, для всех желает быть какой-то всемирной матерью, нет, чтоб прищучить Недостреляную. Но, может, боится она с ней связываться: Иван-то Егорович – знатный поддавальщик и в качестве комбата висит на волоске. Все свалили, мы с Кукурузовой погрузились в отчаяние, в кислоту едкую. Кто выдумал, что женщину роды омолаживают? Самки некоторых живых существ умирают тотчас после родов. У меня от второго ребёнка и печень, и варикозное расширение вен, потому и летом в чулках. Ноги, вроде, неплохие, но в синих жилах, на операцию боюсь. Моей матери такую сделали, близкий пример. У Кукурузовой после первых родов астма, наболтали – после вторых пройдёт. Прошла? После вторых – ещё пуще! И никто нас не лечит, хоть подыхай! Эта жизнь Лёкина нас допекла, да ещё неохристианка сексотская: «Не судите да не судимы будете»!..

Из дневника:

Я в больничке. Всё прекрасно. За окном цветут сады. Вернее, не сады, а скверик, но в песне, которую жалобно поёт Анна Герман, «цветут сады». Вдова говорит, что я на неё похожа. Они поспорили, и тётя сказала, что я – копия Марика Рок. Диалог с вдовой:

– Вам звонил мужчина.

– Голос какой? Высокий?

– Нет, густой.

– Выговор какой? Южный? «Гхекает»? Речь мягкая?

– Да-да! Речь была мягкой, хоть и грубый голос…

Мягко стелете, капитан!

Перечитала «Солнечный удар» Бунина. Думаю, страх остаться одному, как перед пропастью, отвращает мужчин от любви, подстерегающей даже в адюльтере. Они осторожней женщин, не умеющих прогнозировать, отдающихся чувствам от беспечности.

– Вам снова звонил этот мужчина. Спросил: «Кохгда я ещё могу позвонить?» Вы это имели в виду, когда говорили про “южную” речь?
«Поверила, поверила, и больше ничего!» – поёт Анна. И я пою. Ибо – что ж ещё остаётся на этой, пока не покинутой мною Земле?..

10

Не только Кукурузова жестоко расплатилась за чреватую разбираловку. Инна Викторовна, настроенная пессимистично («Да не уволится она!» – о Лёке), хоть и сделала мне обезболивание, но операция прошла на грани прободения: стенки от постоянных скоблёжек истончились. Выгоняя меня, еле стоящую на ногах, из абортария, где в десятиместной палате ни вентиляции, ни минимальных удобств, наедине в ординаторской гинекологиня опять завела разговор:

– Когда я училась в мединституте, две студентки с нашего потока заманили парня (тоже медик, гулял с обеими, врал и той и другой), подпоили его хорошенько да кастрировали. Жаль,

срок дали девчонкам: операцию они сделали чисто, ни сепсиса, ничего у этого парня не было…

До чего баба достукалась, ещё подпоит мужа, да «сделает чисто…» Одна надежда: запер бы дочку генерал, у них (высмотрела Ривьера) дверь – только противотанковым снарядом…

Возвращаюсь с больничного и кого я вижу (права Инна Викторовна) – Лёка! У Кукурузовой взгляд: не взыщи, девушка вернулась. Разгар лета. На клумбе – маки. Лёка сама, будто цветок, в сарафане, красный жар которого обварил вошедшему Морковникову лицо до слёз. Его взгляд, намертво приклеившийся к её открытым плечам цвета молочной сгущёнки, сверкнул безысходностью:

– Ах, так! – вместо приветствия. Знал, что сегодня она здесь, но не предполагал, что с видом победительницы.

– Здравствуйте, Сергей Григорьевич! – оглядела она его безразличным взором, который был принят за чистую монету, как нами, так и Морковниковым.

«Земфира… охладела». Молодец, отомсти ему за всех… Стол, этот паршивый гроб, сколоченный каким-то деревенским прапорщиком, проходившим службу в ЧМО [6] , стал магнитом для Сергея Морковникова. Один из гостевых стульев теперь стоял возле этого стола стационарно. Садясь верхом, он отодвигал в сторону словари, чтобы видеть Лёку. Она перекладывала книги, прячась:

– Здесь служебное помещение, прошу его покинуть, вас ждёт ваша рота. Я вам не рота, не надо мной командовать.

В ответ он, будто во сне, не стыдящийся, отвечал хрипло:

– …а счастье подчинённого?..

– Товарищ командир, мне довольно того «земного счастья», которое вы мне уже дали!

Получив, он уходил не своей лёгкой походкой, а уплетался безвольной, штатской, еле передвигая ноги. Однажды ноги у него, кажется, чуть не отнялись. Возвращаемся мы с Кукурузовой из магазина и видим Морковникова на коленях. Лёка посмеивается, раскачиваясь вместе со стулом. К выходу он проследовал, впрочем, уверенно, а она, словно пьяная, поглядела на нас, вошедших, свысока. После «капитального мероприятия» такого никогда не было: пойдет, постреляет, да и шабаш. А тут, став жертвой сам, тянулся в «спецчасть», делая вид, что по службе.

Входя, он каждый раз взглядывал на Лёку, и с каждым разом всё потерянней. «Не позорился бы!» – вздыхала Кукурузова. Но немного погодя прояснело: коллизия другая, распределение ролей тоже. Моё, было, проклюнувшееся злорадство «мести за наших» сменилось разочарованием. Она просто играла с ним, на словах не прощая, но так кокетничала, что прощение было не за горами. Комната напиталась её любовью в форме отказов. Он смущался (такого спектра давно мы не лицезрели), но, целеустремлённый, тоже играл. Роль грешника, не устающего каяться:

– Ох, Лёка, ах, Лёка, эх, Лёка, – имя её повторял однообразно, этой ритмичной монотонностью была его страсть.

Если б мы с Кукурузовой не знали, что Инна Викторовна уехала в Шевченко (море, бахча, а на бахче бабушка и дедушка Морковниковы), то подумали бы, что нож, наточенный ею (или скальпель) на Сергея Григорьевича, оказался бумерангом. В наших казённых стенах разыгралась вспышка любви, невиданная здесь вообще, а для этих двоих наиболее сильная. Дружно, словно молодожёны, уходили они куда-то вдаль, это стало привычным. Мы с Кукурузовой, обжигаясь чаем, наблюдали из окна. Вот они вышли в наш двор, миновали ворота, идут посреди безлюдной улицы, называвшейся когда-то Новым тупиком (неплохое название), а теперь – Народной власти (тоже – ничего, особенно в сравнении со старым). Морковников в походной форме, в сапогах, сутулится (Лёка средняя ростом), и они почти одинаковы. Любовь сближает духовно, но больше – телесно, недаром супруги становятся похожими друг на друга. Она подросла, он уменьшился. Подпрыгнув, она сдёргивает с бойца фуражку. Он в ответ – её красную кепочку с козырьком, надевает себе на голову. Но это лишь миг, и вот уж шагают чинно каждый в своём головном уборе. Скрылись в скверике. Как-то раз они просто стоят во дворе, болтают. В ворота въезжает «Волга», из неё выходит Дуськов. Морковников вытягивается, козыряет старшему по званию, а после здоровается с ним за руку. Втроём смеются: подполковник, капитан и эта дочка генерала, поощряющего безнравственную связь. Наше дело теперь – сторона, пусть тешатся, им виднее, и это общее мнение коллектива от курьера до комбата.

– Всё! Разведётся с Инной, женится на Лёке, уедут в «зэгэвэ», – говорит Кукурузова (я говорю).

Да, сей горизонт углядели не только мы. «Чем кончится» – эта тема стала одной из наиболее животрепещущих тем, поднимаемых в «спецчасти» в Лёкино отсутствие. Мнения разошлись. Наш прогноз был таким: Морковников женится на Лёке, сделает скачок в своей карьере. Эту версию поддержала (и это для нас, умных, странно) самая глупая в коллективе Ривьера Пименовна. Дуськова предположила: Лёке надоест батальонная любовь, она уволится и забудет Морковникова. Были и другие похожие мнения. Лишь особистка сохраняла твёрдость – Сергей бросит Лёку первым. И даже уточнила: «Когда из отпуска приедет его жена». От нас с Кукурузовой теперь ничего не зависело, ситуация вышла из-под контроля. Весь коллектив втянут, «страсти в “спецчасти”» кончились, выплыв за её пределы. Мы превратились в рядовых зрителей многосерийного фильма, хоть с работы не уходи. По телевизору, кроме надоевшего «Штирлица», ничего не показывают. Осталось ждать, теряясь в догадках. Впрочем, развязка приближалась. Скоро наступит сентябрь, октябрь придёт в срок, а там и последний акт представления – одиннадцатое ноября.
Несколько настораживало в сюжете, не давая поверить целиком в хэппи-энд, подозрительное ускорение, которое и раньше замечали. То, что в обычной земной любви тянется год, здесь длилось не больше недели. Например, они так быстро научились читать по лицам друг друга, угадывая желания друг друга, миновав ребячливую стадию молодого супружества, превратившись в зрелых мужа и жену, но не потерявших интереса друг к другу! Иногда их помрачневшие взгляды, бросаемые одним на другого, говорили, скорей, о ещё большей силе притяжения и о гордости, что они этой властью каждый над другим обладают.
Из дневника:

Нынче не видела Серёжу. День тянулся в сплошной скуке.

Сегодня видела Серёжу. Вошёл и будто запнулся. О, как он меня любит!

Надо же: чем дольше живёшь с мужчиной физически, тем больше спрашиваешь с него духовно. А Серёжа… Один-то раз я «спросила»! Но – Серёжа! Ушёл в три утра.

Мне кажется, я всю жизнь двигалась к встрече с ним, потому-то всё и оттянулось (и Ашот Меружанович тут не при чём: у каждого свой срок).

Что болтают в батальоне… О, Серёжа!

О, Дон Жуан, Казанова… Вы честны. И только вы любите, только вы любимы, только вы нравитесь «юной красоте бесстыдством бешеных желаний».

Пушкин был из них, он был «страдальцем чувственной любви», так как «поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст»; и «в крови горел» «огонь мучительных желаний»; а «счастлив тот», «кто в страсти сам себе без ужаса признаться смеет»; и, наконец: «Пускай умру, но пусть умру любя!»

Анатоль Франс в «Саду Эпикура» хотел бы перевернуть пирамиду жизни, чтобы люди, как мотыльки, не старыми гусеницами умирали, а юными бабочками и сразу после любви.

Отбыла его жена с детьми. Встретились у «капэпэ» и пошли… Я вся зацелована. Дрожь по всему эпителию. Вся кожа – распаханная почва, можно засевать.
«Смертные перенимают жизнь один у другого и, словно скороходы, передают один другому светильник жизни» (Лукреций). Жаль, мне передать некому.

11

Мы с Кукурузовой, уже ни на что не надеясь, ни на какое улучшение самочувствия, проклинали с утра пораньше (пока Лёки нет) нашу житуху: всё тяжело – общий вывод. И куда ни кинь…

– У неё одних сумочек штук семь, – горестно хлюпнула жабой Кукурузова.

– Посчитай одежду, – прожужжала я полупридавленной пчелой.

От такой «процедуры» не становилось нам лучше, и наше терпение лопнуло (плевать на этот батальон связи с его связями, уйдём в мотострелковый). Первой я поражаю цель:

– Лёка, вы ещё молоды, любите поспать утром, но напоминаем: рабочий день не с девяти тридцати, а с девяти ноль-ноль.

– Молодость тут не играет роли: я и в шестнадцать лет не опаздывала на почту за корреспонденцией для доставки, – грохочет пушкой Кукурузова.

Вообще-то мы никакой реакции не ожидали, кроме банальной: «Ха-ха-ха»… И, когда она заговорила, мы оторопели: впервые услышали не реплику, а членораздельную речь, обращённый к нам монолог.

Для доходчивости повествования она расположилась у окна, опершись одной ручкой о подоконник. Я в этой позе засекла родное преподавательское и вздрогнула предчувствием позорного открытия. Другая её рука принялась ораторски жестикулировать… И мы узнали, что этими ручками она работала во время летней практики (совсем, как Кукурузова!) на целине… Она, эта Лёка гоняла, с чем сопоставились её «кручёные» подачи при игре в мяч, из одного посёлка в другой, снабжая кухню продовольствием, на мотоцикле(!) Однажды в Кызыл-орде не завёлся мотоцикл. И Лёка пошла пешком в Кызыл-жар Казахстанской степью, целиной…

Меня освободили от работы в студенческом отряде на целине из-за инвалидности матери. А Лёка не была освобождена. В степи что-то случилось с ней. Она сама считает: рядом с ней приземлялся космический корабль(!) В результате «под влиянием мутагенных факторов ионизирующей радиации» она заболела лейкемией, но не раком крови, от которого умирают в три-четыре года. Её лейкемия не злокачественная, такая болезнь позволяет жить, сколько угодно, лишь надо подлечиваться, правда, вредны отрицательные эмоции… Кукурузова, ещё не врубившись в главный смысл, и в то, что это толковый ответ на наш перманентный вопрос, бубнит, мол, если вредно, оставь в покое капитана… Проговорив это, про Казахстан, Лёка нам уже знакомо постарела за несколько секунд на несколько лет: глаза заводные потускнели, губы загнулись уголками вниз. Да, получили мы по мозгам столь удивительной новостью! Ладно, больная хронической болезнью, каких у всех полно. Не каждый, конечно, сделает из болезни удобство, не каждый имеет условия для превращения этой болезни в райскую жизнь… Но возраст!

Припёрли мы скрывающуюся под должностью особистки партизанку во вражеском тылу Недостреляную, чуть не застрелив аргументацией: зря она хранит тайну, создавая прецедент недостаточного уважения Леонеллы Аполлинарьевны! Молодость Лёкина давно казалась неестественной. Удивляла особая белизна кожи (не только лица, но и плеч, и рук, и статуэтково-ровных ног). Химия, алебастр. Личико, будто глазурью облитое… Часто встречаются такие у молоденьких? А как, если у старух? Ладно, не буду пугать… Из особого отдела мы шли пружинисто от прозрения. До конца дня пружинили внутренне, ловя момент. Как только Лёка из комнаты, – сбрасываем пары: фантастика, умопомрачительно! Как сохранилась девушка-то? Ну, разумеется, безмужняя, бездетная… Но ещё что-то должно быть? Особистка тоже девица (видели бы вы это чудовище).

– Мы – замученные жизнью бабы, она прелестное дитя, – стонала я (дундела Кукурузова). Тонус от «процедуры» не повышался.

Удивление переплавилось в отчаяние, да что скрывать, – в тривиальную, разъедающую душу, как кислота язву желудка, зависть, предполагающую неполноценность завидующего и охватившую не только нас двоих. Новость с нашей помощью быстро разнеслась. Всю бабскую часть коллектива поразила зависть, словно инфекция. А я, надо сказать, только и думала об этом. И как-то перед сном сошло на меня озарение: её на-ка-чи-ва-ют. Препаратами, изобретёнными на западе, чтобы иметь шикарный вид (а генерал-то достал!) Если прекратить это «накачивание», обернётся наша красотка не на миг, а на продолжительное время Кукурузовой: кожа обвиснет, посереет, под глазами набрякнут мешки, лоб разметится морщинами.

Наутро догадка показалась, не то чтобы нереальной, но неполной. Медикаментозные вливания – само собой, но есть и основная причина. Вспомнила я себя боевую-молодую (жизнь только начиналась). Перед глазами – мать, обезножившая и обозлённая, отец, ею затурканный, «мало приносящий» в дом… Конечно, я считала, что мне уготована другая судьба. Знала бы, глупая, что «социальность», как национальность, передаётся по наследству. Если родился в самом низком общественном классе, так и останешься в нём. Но я, ещё не знавшая этой истины, однажды вдохновенно накатала некий «трактат» под названием: «Что есть бабство».

…Бабство – это такое состояние женщины, когда она не человек. Баба – не мыслящее существо. Ей уготована примитивная работа по нижайшей квалификации: стирка, кухарство, уборка помещений. В бабство влипаешь, как муха в липучку. Бабой становишься в результате собственной неприглядности (ты не мечта поэта), от безденежья, то есть отсутствия приданого. В итоге – избранник, вернее, тот, кто согласился быть твоим мужем, – менее развит, а любви изначально нет. Если и мелькнёт, то лишь «улыбкою прощальной». Муж доволен: осчастливил тебя, избыточную невесту, заслужил заботу и может, сидя у телевизора и потягивая пиво, бодро орать: «Бей, балда, бить надо, мазила!» Вскоре эта баба уже и рабыня. Умнее те мухи, которые родят ребёнка, а мужа выгонят, они не целиком прилипли на липучку (хитрость служанки, увильнувшей от одного из господ). Выход из этого положения один: превратиться в ведьму. Ведьмы сопротивляются, они – лучшие женщины нашей страны. Современная ведьма – не баба, и о ней надо написать другой трактат.

Выкопав эту самонадеянную бумажку из старья, принесла на работу и дала прочесть Кукурузовой:

– Бу-бу-бу, гу-гу-гу, ду-ду-ду, – Отсмеялась она и добавила привычное: – не жизнь, а зарраза!

Да, надо признаться, что мы с Кукурузовой ведьмы. Под видом «психологической службы» мы честим своё существование, поднимаясь над ним, а над толпой баб – на разбираловках с выворачиванием кого-нибудь наизнанку в «исповедальне», где желающие «поделиться» (любимое бабье словцо) «докладают» охотно обо всём, что происходит с ними и с их мужьями на кухнях и в спальнях. Не догадываются они, беспробудные бабы, на какой сарказм мы способны, мы, в их понимании «добрые девочки». Называть старых хрычёвок «девочками» – такой же дурной тон, как «поделиться». Слышали бы они! Когда очередная откровенница покидает «спецчасть», какой истинно ведьминский хохот сотрясает нас за толстой, стерегущей «грамотность в документах» дверью!
Лёка – не баба и не рабыня, ей не грозит превратиться в ведьму. Она – барыня. Так раньше жили все образованные женщины. Окончив гимназии или институты благородных девиц, отдыхали на балах, в театрах, устраивали приёмы и кавалькады, вели дневники… И в этом именно секрет её молодости. Не химия, не жратва. Наши батальонские заклинились: «Одна чёрная икра!» Стиль жизни, уроды! Мы так не живём, так жить не будем… Никогда. Слово «никогда» звучит, как слово «старость», где мало радостей, зато много запретов.
Из дневника:

Мне двадцать один. Меня все любят, обожают. И тот, другой, теперь знаменитый, навек ушедший, любит меня больше всех. А я? Я, не успевшая его полюбить в ответ, увозимая на ужасном «студебекере» по ужасной пустыне навсегда! О, Милка, как мы с тобой плакали! Выверялась другая, прямая дорога, и какая ясная… Вдруг, отклонение от траектории. И кто его допустил, неужели я сама? А разве человек не сам выбирает себе путь? Иногда бессознательно. Вот живёт некто, у него ноет зуб, но он не идёт к врачу, глотая вредные для здоровья анальгетики. Он уже и на этом маленьком отрезке жизни выбрал (и не жизнь, а смерть).

Тётя считает: всё дело в шляпе… Люди, у которых большое жизненное предназначение, пекутся и о мелочах: у них отлаженно работает инстинкт самосохранения. А те, у кого нет дел на земле, уходят на небо, а потому бредут каждый своей Казахстанской степью без шляп под палящим солнцем (Кызыл-орда – Кызыл-жар…) Они идут своей дорогой, и эта дорога открыта небу, с которого они ожидают скорых вестей.
И весточка приходит…

12

Мы с Кукурузовой расстались. Она отправилась на огород, где фигурируют: «паразит-сосед-справа», «захватывающий воду», и «паразитка-соседка-слева», пускающая своих кошек по грядкам Кукурузовой, старательной огородницы. Как и всегда бывает летом в пору отпусков, я почувствовала себя одинокой без привычного своего двойника. Раньше давали на подмогу Ривьеру Чудакидзе, способную довести до белого каления трескотнёй об Алёне, успешно продвигающейся в карьере проститутки, а потому даже обрадовалась, что вместо неё Лёка.

С этой (следовало ожидать) – никаких привычных тем: о химчистке, испортившей плащ, о домоуправлении, отказавшемся ремонтировать канализационную трубу, о колбасе, всё больше похожей на пластмассу, о служащих батальона с функционированием «исповедальни» (в этом вопросе коллектив понял – перерыв). Как два, запущенных на разные орбиты спутника, мы не рассчитывали на стыковку, но она почти состоялась.

– …любовь равна таланту. Она посещает избранных. Бойтесь любви, товарищ капитан. Любовь заканчивается вознесением. Христов круг – это и есть круг любви. Любящий бывает распят. Высшая сила, выхватывая из толпы намеченную жертву, делает её вместилищем любви.

Я вхожу в «спецчасть» под этот монолог, но Лёка, кажется, не замечает меня, вошедшую. На линии моего рабочего стола находится её «четвёртая стена». Одета она соответственно, в театральный костюм, подходящий для данного монолога, не рассчитанного на бытовую реакцию, а лишь на зрительскую (овации, крики «брава» и «бис»): посреди белого льняного полотняного поля вышит шёлком золотой крест, будто мишень на рубахе средневекового смертника.

Ко мне спиной, оседлав гостевой стул, вплотную придвинутый к Лёкиному столу, сидит Морковников, молчаливую реакцию которого я определила как благоговейную, а потому по учительской привычке готова выправить неправильное отношение слушателя к тому или иному предмету. Спросила не без иронии:

– И по какому же принципу эта Высшая сила «выхватывает» из толпы?

Заметив меня, Лёка вежливо улыбнулась. Но ответила неожиданно и серьёзно:

– Наверное, происходит облучение. Ненужные клетки погибают, необходимые остаются: чтоб любить, желательно не только иметь какие-то черты, каких-то лучше не иметь.

Можно сказать, я аплодирую.

– И чего ты такая умная, Лёка! – с «галёрки» раздаётся «свист» непонимания. – Я тебе говорил: книжки читать вредно (я не читаю). – Он разворачивается ко мне – насмешливо-радостные жёлтые глаза с теплом близкого огня.

– …кроме индийских, – весело напоминает Лёка («инструкция», «Камасутра»!)

Холодный ужас окатывает меня: а каково такое слышать ему, Серёже, ведь он так смущается при разговорах на такие темы! Но, вдруг, вижу, он улыбается! Немного смущённо, искренне. В моей груди лопается что-то, словно клапан открылся, стало легче дышать, и я тоже… улыбаюсь! Мы смеёмся… Втроём. Липа за окном кивает нам своими ветками, листьями зелёными, одобряя.

– Любовь – чувство аристократическое, – робко соглашаюсь я.

Они заинтересованными взглядами точно сдирают с меня чёрную кожу.

– В молодости я «трактат» сочинила под названием «Что есть бабство».

Пока я говорю свой «монолог», мои слушатели неоднократно всхохатывают, поощряя.

– Современная ведьма! – восклицает Лёка. – Вы читали Плутарха «Застольные беседы»?

– Нет, – теряюсь (ученица, не выучившая урок).

– Тогда ваш «трактат» гениален.

Наутро продолжения не последовало: Лёка оказалась, словно на глубине реки. Так и промолчали, работая весь день, но под вечер пришёл Морковников, и она вынырнула.

– …о чём этот твой фильм? – обращает он внимание не только на неё, но и на меня.

– Не мой, Тарковского. О жизни и смерти, – отвечает она с небрежностью профессионала-критика, отлично разбирающегося в сложном кино.

На этот фильм я тоже ходила недавно. Кукурузова провела через нашу бывшую сокурсницу на закрытый просмотр. Мы обе поняли этот фильм не столь абстрактно (о «жизни и смерти»), а как небольшую правду о политической обстановке в стране в тридцатые и в начале пятидесятых годов. «Это про моих родителей», – сказала Кукурузова. И тут, в разговоре с Лёкой и Серёжей, я, вдруг, вспомнила со стыдом: «Танцульки, индийские фильмы, так проводим досуг?» Надо же было быть такой непрозорливой, чтобы этой интеллектуальной дамочке задать столь глупый вопрос! Но задала. В один из первых дней после её появления у нас в батальоне.

На Лёке опять странное одеяние: половина платья вдоль – чёрная, другая – белая, похоже на флаг. Руки раскидывает, охватывая стол (сейчас он – кафедра). Одна её ручка, та, что близко к Морковникову, отбивает ритм, браслеты названивают:

– Человек живёт, страдает, радуется, умирает… Может, улетает… – Смолкла, склонив голову, ждёт внутренней подсказки, но приходит извне:

– …«а превратились в белых журавлей».

– Не верю я в животные перевоплощения, – Лёка сейчас, будто молодая учительница, шутливо щёлкает пальцами по руке посредственного, но не противного ей ученика. – То, что происходит с душой человека после его жизни – необъяснимо. Ответ в космосе: как две параллельные прямые, имеющие пересечение за пределами нами видимого пространства. Точка пересечения есть, но она вне нашей видимости и понимания. Возможно, что и тут математика будет первой, а после найдётся гуманитарный ответ (не исключено, что он уже найден). А те, кто до сих пор не знают его, – гости, не понимающие порядков в доме. Словно в психбольнице они прогуливаются по территории. Больные спокойны, им всё равно. В детстве и здоровые люди безмятежны: вот сад, вот ручей. Но с возрастом начинает удивлять забор: своей высотой, полным отсутствием ворот, калиток и дырок. Но самое жуткое открытие наступает где-то в ранней юности: оказывается, нас могут забрать отсюда вопреки нашей воли, иногда внезапно, а иногда предупреждая о том, что посланный за нами корабль уже находится в пути.

Морковников слушает, его рука тянется к её ручке, трепещущей на краю стола. Наконец, тихонько сжимает её, будто пойманную птичку, но выпускает, томясь желанием снова сжать.

– Во вчерашнем фильме были такие стихи. Могу напомнить, я их давно знаю наизусть:

«… и рыбы поднимались по реке,

и вечность развернулась пред глазами,

когда судьба по следу шла за нами,

как сумасшедший с бритвою в руке…» [7]

– Но бывает куда проще, куда обыденней, но и куда вероятней: идёшь полем из Кызыл-орды в Кызылжар, тащишь ребятам семь банок бараньей тушёнки, вдруг, теряешь сознание…

Щека Морковникова дёрнулась, будто к оголённому нерву притронулись иглой. Изображая из себя «публику с галёрки», слушал-то он напряжённо. И, скорей всего, именно такие Лёкины монологи были тем горючим, которое питало эту его страсть.

Ещё раз я со стыдом вспомнила наше с Кукурузовой агитационное мероприятие по пропаганде «духовной жизни», о том, какие книги должна читать девушка… «Как закалялась сталь», «Педагогическая поэма»… Здорово мы прокололись, приняв за глупенькую школьницу эту преподавательницу философии.

Для меня вновь наступило то наше время, когда мы, восторженные девочки, вслед за нашими восторженными мальчиками громили на коллоквиумах культ личности. Осмелевшая, как и все мы, Кукурузова, поминая репрессированных отца и мать, решила сменить имя. Со Сталины на Эллину. В сокращённом варианте оба имени Лина, этим последним она и прозывается мной и прочими близкими и друзьями. Но муж её, Вася, не позволил, и осталась она навечно с полным именем Сталина. В то время появился воздух, после форточку захлопнули, – и ни ветерка! Об этом мы тоже говорим втроём…

Из дневника:

Смотрели «Зеркало». Провела Милка. Всё тот же маленький зал на киностудии. О, сколько здесь пролетело прекрасных часов моей жизни: Бергман, Антониони, Бунюэль, Куросава, Феллини, Годар… И на сей раз уходила под таким впечатлением, что даже не пригласила Серёжу домой. Он, кажется, обиделся. Да и по дороге спорили: стихи за кадром, говорит, воспринимал отдельно от изображения, одно мешало другому. (А что? Тонкое замечание).

Придумала «трактат» о пользе языческого подхода к любви. Трактаты – это по части одной из моих канцелярских коллег. Их две. У одной фантастическая фамилия – Кукурузова. Она огромная, толстая, неглупая, но наивная, как дитя. Вторая (с трактатами) – худая, высокая, довольно красивая. Она интеллектуалка, и она – ещё одна, не считая жены Сергея, моя соперница. Обе несчастные. Эта, влюблённая в Серёжу, сочинила «трактат», как она сама назвала, про «бабство», не ведая вторичности написанного. Мы все вышли из греков и римлян… И у Плутарха уже всё об этом есть: «…обабившиеся, это лишённые слуха, художественного вкуса и понимания прекрасного».

Насчёт язычества: любовь может быть только свободной (от партийности, чинов, званий, прочих регламентаций сверху), но «седьмое ноября» – грустный «день календаря».
Чтение подаренной Милкой книжки про буддизм подвигло на такую космогонию: …представим некий «океан» душ, выходящих то и дело на планеты, где они воплощаются в тела. Выйдя из «океана» при рождении человека, душа огибает над «простором воды» дугу, и, завершив земной путь, точно звезда, падает в море. И у каждой души своя траектория: у одной – короткая, у другой – длинная, и своя высшая точка – пик жизни. Тот, кто, выйдя из воды небытия, вскоре плюхнулся обратно в «океан», пожил мало, его высшая точка недалеко над водой. Я иногда думаю, что мой пик находится очень близко к океану, в возрасте шестнадцати лет. Если сравнить с тем, кто проживёт сто лет, то у него пик жизни должен быть пятьдесят. Что-то так горько… А, что, если нынешний год – просто добавка, отсюда и спешка, хоть что-то успеть… «Ещё один звонок и…уезжаю я». Но Милка не дремлет! Она меня затащила к какому-то гипнотизёру, который себя называет экстрасенсом. И он устроил нам медитации по реинкарнации! Это было что-то! Выяснилась отличная перспектива! Моя душа, как и Милкина, как и все души, уже воплощалась на Земле. С моей душой это было давненько. До новой эры в районе Греции (Пелопоннес, Коринф). В жизни нынешней я там никогда не была. Но теперь почти уверена: вернусь.

13

За эти дни без Кукурузовой я изменилась. Я ощутила непонятную лёгкость (раньше этого не было). Подумала: что это я всё с ней, а не с… Лёкой? Во мне не тонна веса и один, а не множество подбородков. Если волосы распустить, джинсы надеть, маячку молодёжную… Со стыдом от лёгкого предательства созналась: хорошо с ними без Кукурузовой.

…Мы втроём, тёплый вечер, получил звание старшего лейтенанта Эдуард Носырев, наливший узкому кругу офицеров в кабинете главного, откуда Морковников пришёл навеселе. Сам он в таких случаях угощает весь коллектив, магнитофон приносит с Высоцким («Чуть помедленнее, кони»…) Такого я не ждала, столько лет не понимая, что с его стороны расстояние между нами куда больше, чем с моей. Будто смотрели мы с ним в разные оптические прицелы. В тот, в который смотрела я, – близкая видимость. А через его прицел, увы, далековато. Но в эти дни обнаруживаю с трепетом: его оптика различила меня. Поняла я это по необычной для него остроте взгляда, лишённого безразличия. Однажды поглядев на меня, он будто озадачился. Впрочем, может, почудилось.

– Девчонки, я не пьян, у Носырева не напьёшься.

Какой он пьяный, известно: пьяный он ещё более зажатый, чем трезвый. У него даже походка, у пьяного, строго по одной половице, точно по карнизу. Нет, он не пьян нынче, но в чём-то не похож на себя. Вот, например, такое слышу впервые:

– Галка чаю нам заварит, я за пирожными… Кому каких?

Не сразу прошептала: мне эклер, ошарашенная (вместо «Галины Александровны»!) Я-то и раньше называла его без отчества, иной раз «тыкая» (мы почти ровесники). Он раньше никогда. Сердце моё при имени (ну, и что – не литературное произношение, южнорусское «г» мягче северного «взрывного»…) задрожало, признав рассудку вопреки, возрасту и всей моей жизни, что долгое время не носила я имени, и вот вернулось мячом из юности, упавшим в руки долгожданным счастьем. С этого дня валерьянку и пустырник хлестать прекратила: вспомню на сон грядущий: «Гхалка» и скорее засыпаю, чтоб и завтра услышать… Наши чаепития стали, можно сказать, ежевечерними. Нам некуда идти. В нашей стране для простых людей не существует ресторанов и кафе, где можно вечером с удовольствием посидеть в приятной компании. И остаётся неизменное «место встречи» – «спецчасть».

Как-то выходим вдвоём: Лёка не дождалась, пока Морковников поможет мне запереть дверь. То, что Лёка так стремительно выскочила, не удивительно, и раньше замечали. При всей её энергии (впоследствии стал понятен её неестественный источник) скажет: «Не хватает воздуха!» и – на волю, где маки на клумбе сменили астры, более холодные цветы. В коридоре ни души, все разошлись. Наконец, замок поддался. Опечатывая дверь наподобие сейфа, слышу:

– Уволят меня, блин, из армии нaхрен.

Мои пальцы вздрагивают, печать криво. Повернувшись по какой-то игре магнетизма, смотрю в глаза напротив. Недавно купившая туфли на каблуках (волосы уже выкрашены и по плечам), кажусь высокой. Дотрагиваюсь до его погона, будто желая закрепить этот погон на его остром металлическом плече.

– Всё пройдёт, – шёпотом (так только в постели шепчут).

– Инка приедет, и опять, – отвечает также, глядя в пропасть и будто туда его тянет. – Пройдёт, говоришь?

– Да… Серёженька…

Мы вдвоём в безлюдном коридоре. Неожиданно его рука обхватывает меня за спину, сжимаясь на плече:

– Спасибо тебе, только думаю: нет…

К сожалению, любовь поразила обоих, но по-разному: Лёка парила, отплывая от распахнутого на высоте окна, возвращаясь на подоконник, норовя утянуть в полёт любимого. Он летать не умел (может быть, ему было рано летать), он жил на земле, она же была инопланетянкой.

На улице я поскорее села в трамвай. Еду, а будто всё ещё: его рука тяжело лежит на моих худых податливых плечах. Радость непосильная закончилась естественно ночной истерикой, заваркой валерьяновых корений… Как быстро мы прошли коридор! Одна мечта: разлюбит генеральскую дочку, и мы как-нибудь… Пусть в «спецчасти», по пьянке, на столе… Неужели – никогда?

Ехать в отпуск (неизбежное с выходом на работу Кукурузовой) не хотелось. А надо… В дальнюю деревню, вкалывать на свекровкином огромном огороде. Единственная отдушина – с закатом сесть у реки, вспоминая «спецчасть», наши чаепития втроём, шёпот доверительный, руку на плече…

Выйдя на работу, застала тишину.

Не потому, что Кукурузова без меня – мебель. Отношения этих двоих перекочевали в следующую фазу, более закрытую ото всех. Ко мне они переменились. Однажды Лёка, ответив на телефонный звонок, рассеянно пролепетала: «Кукурузову? Пожалуйста…» Заметив, что я не спешу брать трубку из её руки, поправилась: «Ах, простите (извинение предназначалось больше мне, чем абоненту), Кукурузова вышла, здесь есть Клецких, не хотите ли с Клецких поговорить?» Мне показалось: шевелит губами, запоминая, чтоб в следующий раз не перепутать. Общение с ней (да и с ним) превратилось в нервотрепку. Он, мрачный, не спрашивал советов, не нуждался в подсказках. О том, чтоб «Гхалка» и почти объятия – забудь… Значит, не повторится? Никогда? Слово «никогда» звучит, как «смерть»… Посмотрела сбоку на Кукурузову, монотонно бубнящую про Васю, Димку и Наташку, про урожай огурцов, и позавидовала. Ей, наверняка, не снятся такие сны… Опять увидела Морковникова голым, таковым его никогда не видела. Я и своего мужа почти не вижу так в «прозрачной» нашей квартирке с двумя подрастающими детьми за некапитальной стеной. Во сне Серёжа просит, чтоб я сняла платье. Голос, как с Лёкой – ласковый, настойчивый. Дёргаю подол, но выше колен никак не задирается платье: ткань приросла к коже. Просыпаюсь с тоской: не только не увижу наяву мужского тела, но и своего. Никогда.

Из дневника:

В Библии вычитала текст для «современной ведьмы»: «…Что скажешь, дочь Сиона? Ты надеялась на ложь. За то будет поднят подол твой на лице твоё, чтобы открылся срам твой. Видел я прелюбодейство твоё и неистовые похотения твои…» (Иеремия, Ветхий завет). Ещё оттуда же: «Может ли ефиоплянин переменить кожу свою? Так и вы можете ли делать доброе, привыкнув делать злое?»

Я думаю, что добро, истина, надежда, вера, любовь – эти высшие проявления человека, неразделимы. Либо даётся всё – либо ничего. Имея одно, можно вытащить всю цепочку. У кого злая душа, того не посетит любовь, ему не на что будет надеяться, и не во что верить…
Молюсь и слышу ответ. Мне отвечают. Кто? Видимо, Бог. Я не устаю молиться, это помогает мне жить… И – умирать.

14

Мы с Кукурузовой поразились (лето к финишу) – Инна Викторовна загорелая (вот отпуск у человека – три наших!) вернулась из Шевченко и, как бывало, заскочила поболтать… Девять тридцать – время появления сотрудницы («Извините, заспалась»). Не исправилась она после нашей выволочки, которая закончилась новым знакомством с ней, неожиданными деталями биографии: возраст у «девицы» оказался, можно сказать, старушечий, а мы-то её за молоденькую держали. Не только мы с Кукурузовой, все. Вот почему она так хохотала, когда ей Морковникова на нашей глупой разбираловке напомнила про своё место работы! «Такие девицы вот куда попадают…» Лёка радовалась, конечно, веселилась, что её считают такой юной…

Вот и десять утра. Мы с Инной Викторовной продолжали болтать о детях (наши дочери – одногодки). Что касается Кукурузовой, то эта глыба не способна притворяться и нервно шуршала бумагами с вычиткой. Удалилась гинекологиня, оставив после себя запах свежих духов и таинственную радость победительницы, а мы одновременно:

– Куда делась Лёка?!

День прошёл в догадках. Под вечер Дуськова:

– На больничном она. Опять. Звонила от них Лида Турсина, помню её мужа, умер от инфаркта на боевом посту…

– А-а, – сказали мы с Кукурузовой в нетерпении, еле выслушав абсолютно неинтересную нам историю генеральской служанки.

Просто забавно: что случилось? Инна Викторовна (самоуверенность во взгляде) подцепила на бахче какого-то мужика, охладев к мужу с его надоевшей ей «странностью»? Или они сговорились поделить Морковникова? Наверняка знала эта, что та сегодня не выйдет на работу… Надо навестить! Дома Лёки не оказалось. Она опять в больнице! Из гематологического отделения нас направили в «научно-исследовательское». Вот под какими благородными вывесками скрывается социальная несправедливость! Проскочили мы коридоры и коридорчики: в одно помещение сунулись, – никого, в другое… Небольшой зал с непонятными механизмами, посреди – операционный стол, на нём кто-то лежит под простынёй, натянутой до дико-синего лица, в носу трубки. Эксперименты над мертвецами (живой бы подал признак жизни!) Поглядев от порога, вышли мы обратно в холл. Я цветы держу огорчённо веником, у Кукурузовой сетка с фруктами провисла в ослабевшей руке.

– Вы как сюда попали? – откуда-то вывалилась толпа врачей.

Конвоировали нас до запасного выхода, передачу никто не взял. Приехав в батальон, получили от Ривьеры запоздалое разъяснение: свиданий и приёма передач в этот день нет, нашу пациентку могли отпустить домой, наверное, мы с ней просто разминулись. Она «болеет» на свободном режиме: звонок выдаст из палаты в гараж – автомобиль подан. Мертвец нас напугал… А Лёка… Звонит на другой день ленивым голосом: заспалась, мол (ну, как обычно). Нельзя ли Морковникова подозвать к нашему телефону (его телефон не отвечает)?

– Скажи: не сводни мы, – даёт направление Кукурузова, но зачем же так просто?

Я отвечаю по-ведьмински:

– К Сергею Григорьевичу пришла супруга. Наверное, отпросился и вместе отчалили.

– Спасибо, – совсем увяла Лёка.

Только я трубку хлобысть на рычаг, а наш герой тут как тут. Вид у него безрадостно-сосредоточенный (таким стал по приезду жены):

– Вы навещали в больнице Воробьёву?

– Нет, – допускает ложь во имя спасения Кукурузова, и напрасно (все в курсе, если в курсе Ривьера).

– Как она? – надеясь увидеть Лёку сквозь непроницаемость наших лиц (два испорченных дисплея – включение есть, картинка отсутствует).

– Там покойник был… в реанимации, – не выдержав вранья, ляпает Кукурузова.

– …в реанимации? – вцепился Морковников, ну, будто не о чужом мертвеце речь, будто он вполне даже допускает, что именно Лёку мы и застигли в столь плачевном состоянии.

– Как наш маленький Серёженька, как наш «рротный командирр»? – надо же человека отвлечь от порочащей его связи, вернуть в лоно семьи.

Он вышел, не ответив.

– Довела его генеральская дочка! – просипела Кукурузова.

Из дневника:

Рыдала я о том, что «медовый месяц» когда-то кончится. Серёжа утешал.

Какой дядя! А какая тётя! Какие они добрые, хорошие и настоящие! Я их всех люблю! Милка отдала свои новые модели, самой носить нечего.

Лил холодный дождь, показалось – кончилось наше лето. Но ещё нет!
О, господи, как тяжело! Молила Бога скорее прекратить мои земные страдания. Когда Серёже рассказала, он не удивился, будто знал (откуда?) «Аэлита моя», – проявил «эрудицию» советский офицер.
«А сегодня идут без конца

те же тучи, гряда за грядой…»

Поняла: конец. До чего быстро! Как так можно!

Утром солнце, и я благодарила Бога за то, что тут побывала, и за такое счастье (Серёжа).
«Считай всякий день, что тебе выпал, последним, и будет милым тот час, на который ты не надеялся» (Гораций).

15

Это, второе возвращение Лёки, было далеко не триумфальным. Внешне, – будто весенний розовый шарик увял после праздника. Да и поведение стало не таким. Во всегдашнюю бодрость добавилось нездоровой суеты. Её причину поняли не сразу, удивляясь смене дислокации в рабочей обстановке: выйдет она – и нет её. Но как-то, посетив кабинет, где в числе двух других офицеров обычно находился Морковников, подозрительно не забиравший который день свои бумаги, обнаруживаю с неприятнейшим чувством Лёку, ибо такое, чтоб канцеляристки шатались по офицерским кабинетам – боже сохрани. Войдя, кладу на край стола папку с надписью его почерком: «с водка по стрельбам» («с» – маленькая, все восторгаются этой рискованной для нашего военного общества шуточкой). Разворачиваюсь «кругом» и «вперёд с песнями». Лёка, оставшаяся в кабинете, продолжает что-то быстро говорить, так, как она говорила и до моего появления. Понимаю вдруг: не авторитетно говорит она, судя по настроению присутствующих офицеров, один из которых странно молчаливый Эдуард Носырев. Улавливаю: я не одинока в том, мгновенно возникшем во мне чувстве стыда, до конца не осознанном и не обоснованном пока… Разгадка близко. Буквально на другой день холодина. Ещё сентябрь и, вдруг, пошёл густой унылый снежище, несвоевременный, нелепый! Глядя в окно на этот снег, Лёка спела опереточным голосом, подсмеиваясь (над собой? над погодой?):

«Мой самый близкий человек,

Смотри со мной на этот снег…»

И… разрыдалась. Плакала, парализовав нашу работу до обеда. В столовой мы обедаем со своей «подружкой» (и начальником) майором Звягинцевым. И этот женатый стеснительный служака говорит тихо, чтоб не услышали за другими столиками:

– Галя и Лина, – так зовёт нас без свидетелей, выговаривая слитно, будто одно имя Галина на двоих, – вы побеседуйте с Леонеллой. Сегодня старший лейтенант Носырев доложил, что он опять её выгнал…

– Как это «выгнал»?! – чуть не заорали мы с Кукурузовой.

– …сказал, чтоб уходила, за руку дёрнул… Вы с ней поговорите по душам…

– Хорошо, Анатолий Иванович!

– Есть, товарищ майор!

Эту информацию мы поспешно приняли за добычу для своей исповедальни. Решили, что, как обычно, выполнив задачу, погогочем в отсутствие «пациентки», на сей раз, не добровольной, а навязанной для принудительного лечения.

– Надо вам послать его, – с проникновенностью пробасила Кукурузова…

– А я бы на вашем месте, – подключилась я радостно (это «место» Лёкино под жарким, облучающим рыжим солнцем, олицетворением коего у нас Сергей Григорьевич, похоже, становилось вакантным), – я бы на вашем месте закрутила роман с Эдуардом Носыревым, да и замуж бы за него выскочила… – Как-то запамятовали мы: перед нами не баба… Не будет она с нами, «добрыми девочками» «делиться» своим горем.

– Ах, простите!

С ужасом мы смотрели на неё хохочущую. Ни тени улыбки не промелькнуло на ещё более расплывшемся лице Кукурузовой. Моё небольшое личико от кислоты свело в один мускул (ни дать ни взять – временный паралич). Нет, зомби и в горе зомби! Поверх жизни. Общаться с нами напрямую без Морковникова не хочет, а, может, навыка нет контактировать с людьми, утратила от долгой ненадобности. Когда назвала её так впервые, сама же удивилась, вспомнив, что по чьим-то народным поверьям зомби – это воскрешённый (искусственно, посредством колдовства) мертвец.

Догадка подползла стыдом: Лёка – та единственная собеседница, которая, и, не исповедуя нас, знала нашу подноготную, вытаскивая из запасника любую нашу глупость, чтоб разразиться хохотом… Кукурузова эту идею отвергла, мол, всё проще: ей нет дела до нас. Да, скорей всего, так оно и было. Лёка мчалась мимо нашей жизни (да и своей), глядя из окна убегающего в дальнюю даль стремительного поезда, никого не замечая, не видя никого, сперва – за своей любовью, потом – за своим падением.

Она падала у нас на глазах.

Серёжа-то перевернулся. Это народное слово считаю здесь наиболее подходящим, в нём нечто от слова «оборотень», в данном контексте уместного тоже, но слишком негативного. Он больше не вбегал, не вступал в разговоры, а, тем более, не стоял на коленях. Он теперь глядел на Лёку с ленивым спокойствием. На щебет ласковый, всё более интимный при свидетелях, отвечал зевками, шутливыми вздохами. Видимо, он грубил ей по телефону, потому что иной раз страдальчески мертвело её лицо, делаясь похожим на «покойника» из научно-исследовательского института «Крови и лимфы».

В последнюю неделю в «спецчасти» Лёка Воробьёва была просто непереносимой: ежедневно смех и слёзы, радость и горе… Мы, большие поклонницы чужих неприятностей, ценимых в качестве добротного театрального зрелища, признались: слишком! Она была то лихорадочно весёлой, то жутко мрачной. Весь коллектив, все шарахались от неё, укрываясь работой, только бы не слышать её смеха, её восклицаний о «Серёженьке», а также всхлипов, переходящих в рёв. Уж ненавидели её, шипя злорадно по углам, заметив, как бежит она за «Серёженькой», а тот, отмахнувшись от неё, прячется у комбата. Туда без разрешения она, видимо, стеснялась заходить (хотя, какое уж тут стеснение!)

Он прекратил посещать «спецчасть», передавая и забирая свои документы через других, но Лёка подкарауливала его возле укромного закутка-курилки, куда он её более не затаскивал. Её нарочито бойкий голосок слышали все, ужасаясь и злясь:

– Сергей Григорьевич, что же вы не зайдёте! В слове «рекогносцировка» проскочила ошибочка! – начинала официально, но быстро сползала на «Серёженьку», на жалобы, что давно не видит его, думает о нём. Голос делался совсем детским, беззащитным, но раздавался на весь наш батальон!

– Стыдобище, – сопела Кукурузова.

…– Почему ты не мог прийти, милый? – вопрошала по телефону. – Ты же говорил: постараешься вырваться… Я прождала до десяти, «не отходя от двери». Села в передней с книжкой, прислушиваясь, боясь, что ты столкнёшься с дядей…

…– Серёжа, родной… Ладно, не буду называть тебя «родной», в этом есть что-то глупое. Прошу, не сердись же! Хорошо, не буду тебе надоедать и звонить не стану. Ты сам знаешь, сам позвонишь…

Но, не выдержав до конца дня, снова:

– Серёжа, ну, что такое, наконец! Мне же неловко заходить к тебе в отдел! Может, прогуляемся до парка? Мне надо сказать тебе нечто важное. Не могу по телефону. Серёженька, это невозможно по телефону! Ну, хорошо-хорошо. Только ты знай: я люблю тебя. Бесконечно люблю…

Иногда после такого общения она надолго умолкала, тихо плача. Листы с её вычиткой коробились от слёз… Теперь не нам жаловались, мы жаловались заходившим и забегавшим по службе офицерам. Канцеляристки праздно притаскивались, держа нашу сторону, жалея нас, оказавшихся на линии огня. Надо было что-то предпринять, и Дуськова практически дала боевую вводную (исходила она от самого Ивана Егоровича) попросить Морковникова «не быть таким жестоким». Я с удовольствием взяла на себя задачу провести конфиденциальную беседу. И вот мы вдвоём на ящике для песка, и я, поглаживая длинный красный огнетушитель, смотрю преданно в глаза, глядеть в которые хотела бы вечно:

– Надо же иметь жалость, – говорю я учительски, понимая, что никогда ещё не чувствовала себя столь неподходящим объектом для чьей-то жалости.

Обутая в новенькие туфельки, покачиваю ногой, перекинутой на другую, и ловлю скользнувший заинтересованно-удивлённый взгляд.

– У меня есть жалость, – сцепив зубы, не желая что-либо объяснять, говорит Морковников. – И вдруг, объясняет по-мужицки грубо, что у него пропало к ней влечение, что он с ней больше «не может»…

Я краснею в цвет противопожарного инвентаря (какое-то облучение, обжигание солнцем, возгорание…)

– …Понятно тебе, Гхалка? – его рука ложится на моё колено, плохо прикрытое «официальной» юбкой, в последнее время укороченной и потерявшей своё официальное назначение.

Рука у него до того тяжёлая, что придавливает меня к крышке противопожарного ящика, на котором мы сидим. Молчу и двинуться не могу, будто в состоянии полнейшей каталепсии, – девочка, получившая урок по мужской физиологии, положенная на спину загипнотизированная курица… Он понимает… Да, он знает, узнал даже раньше меня самой! Мне делается легко: передо мной не врач, но я его не стесняюсь (врачей до сих пор…) И мечта, будто вспышка: делась бы куда-нибудь его эта врач, эта врачиха-палачиха… Да и мой Вовка с пьянкой и со своей мамкой на её огромном огороде… И мы бы вдвоём с капитаном, который скоро будет майором, воспитали бы всех четверых детей, один из которых такой рыженький «рротный командирр»… Ухожу, улетая, стуча каблучками с надеждой, ощущая спиной тяжёлый горячий взгляд.

На силу мил не будешь, – развёл руками коллектив, набравшись терпения. Оставалось немного.

Задолго до седьмого ноября (но так уж близко к одиннадцатому!) Лёка принялась за пошив бального платья («к празднику»). На службу приволокла материал, всем его показывала. Не обошла даже особистку, «щеголяющую» лет двадцать в кителе, сохранившим отпечатки споротых погон. Впрочем, не в стиле Лёки интересоваться мнением, да и хвастовство отсутствовало. Она просто самоутверждалась под предлогом, что ей нужен портной. У самой, как мы уже знали – директриса Дома моды какая-то родня. Заказ приняла дуськовская подружка, офицерская жена, обшивавшая батальонских модниц, но тут её сочли камикадзе. В итоге (по Лёкиному первому мнению) материю она испортила. Принесённое Дуськовой одеяние Лёка примерила в «спецчасти», сняв одежду и ослепив нас импортным бельём. Платье было сшито броско, и непонятно было, зачем столь пышные рукава, так много складок. Лёка пояснила: этой моделью (Пьер Карден) «предвосхищает грядущий стиль» (смотрела в завтрашний день). После демонстрации у нас и в «казарме» ринулась она к мужикам… У Морковникова платье, явно, имело успех, а потому заказчица, уже не ворча на портниху, отсчитала сумму, равную месячному окладу.

– Шикарная жизнь, шик, блеск, – загундосила Кукурузова. – В пассаже я увидела блузку сатиновую в горошек фабричного пошива. Моего размера, конечно, не было, а на заказы денег нет. Не жизнь, зарраза…

Из дневника:

Сегодня (такой ужас!) пошёл снег! В сентябре! Вот «знак», так «знак»!

О, как бы я хотела положить руки ему на погоны! Фраза, подходящая для сентиментального дневника дамы, соблазнённой гусаром. Мой гусар идёт мимо, он меня больше не любит… Мне кажется, любит. Просто он помертвел.

Сегодня я поймала Серёжку за рукав на плацу – капитан стрелял по мишеням. И что же? Вряд ли и нынче придёт! Но главное… как он стал смотреть! Не притягивающим долгим взглядом. Он стал мигать. Мигает, будто смигивая каждый мой взгляд, каждый наш общий, несостоявшийся!

Полдня ревела. «Хватит валять дурака в этом батальоне» (Дядя за ужином). О, добрый дядя! Я люблю их всех!

Сон. Чёрная адская лаборатория: много приборов, которых я смертельно боюсь, словно они (колбы, шланги, приводные ремни, какие-то колесики, шестерни и вращающиеся ножи) – орудия моих будущих скорых пыток. Кончился гогеновский, полный чистых красок ландшафт, я снова в «колбе», эта новая реторта непроницаемо-черна.

Моя жизнь… Не хотела записывать… Тётя с дядей думают: не догадываюсь.

Проплакала полдня. Себя жалко: мудрости-то нет. Почему так бывает, что одного метит провидение? Ничего не ожидаешь, идёшь степью под палящим солнцем, вдруг, коллапс… Гравитационный коллапс – это катастрофически быстрое сжатие тела звезды с возможным превращением её в чёрную дыру. Люди – звёзды? Неужели смерть – сжатие до состояния чёрной дыры?

О, Серёжа! О, милый, Серёжа! Сегодня (Кукурузовых не было) вбежал, лицо такое… Такое же! И весь такой же! Говорил быстро, но чётко (готовил слова заранее, а, главное, хотел, чтобы я их запомнила): «Мне тебя не хватает!» И что особенно ценно: «Мне тебя не хватает вообще». Как заклинание. Пока мы в «спецчасти» обнимались, повторял эти слова, произнося моё имя на все лады.

Отдала шить платье.

Платье сшила.
Милка, не плачь. Лёка.

16

Конец октября нам ещё подарил несколько тёплых, расцвеченных листьями старой липы деньков, а Лёка оказалась опять в «Центре крови…»

«Терминальная стадия» (злокачественная) началась ещё раньше, в середине августа. Смотри приезд Инны Викторовны из Шевченко, встречу, о которой мы не знали, с «Ашотиком», в ординатуре учились вместе. И мы позднее побывали в этом научно-исследовательском институте, и Ашот Меружанович пояснил, что, как правило, «развёрнутая стадия» продолжается четыре года, но, написав на Лёкиной болезни диссертацию, он значительно продлил ей жизнь. Больше для современной науки продлить было, к сожалению, невозможно.

К седьмому ноября – повышение температуры до «фебрильных цифр», кровоизлияние в мозг – и всё было кончено. После праздников – последний акт драмы: Лёка опять оказалась, будто на «сцене», и этот её монолог был самым удивительным…

Милка, то есть Эмилия Тимофеевна Вохрина, настоящая генеральская дочка, Лёкина двоюродная сестра, не плакала, она просто рыдала…

Над Лёкиной головой, неподвижно, чинно лежащей затылком на маленькой подушечке, жёсткой, сделанной не с той целью, с какой делают обычные пуховые и перовые подушки (в них можно с наслаждением зарываться лицом, подвёртывать под себя руками и вообще всячески мять и приспосабливать для своего сладостного живого состояния), торчала не к месту её улыбающаяся фотография. Лежавшая под этой фальшивой фотографией Лёка казалась старше нас с Кукурузовой. Перевоплощение испугало, вызвав недоверие к происходящему. Лёку можно было узнать теперь только по «бальному» платью, надетому как-то напоказ. Сборки выплеснуты поверх белого покрывала. Мы постояли в актовом зале, поглядели недоумённо и вернулись в «спецчасть». Не работалось. Смотрели в окно. На улице Народной власти закрутилась метель, снег липкий нёсся к земле. «А снег идёт, а снег идёт», – услышала я в ушах её опереточный голосок, песенку нашей с ней общей юности, общей в том смысле, что современницы мы, почти одногодки. Мы-то с Кукурузовой считали себя в тридцать пять старухами. Лёке осталось навечно тридцать три. «Христов круг» в возрасте Иисуса был ею завершён. Кто бы поверил, что можно так маскироваться… Ворота распахнули двое солдатиков, подали катафалк. Во двор вывалился, сверкая трубами, военный оркестр. На него тотчас нападало полно снегу, заиграл он зловеще. Мне хотелось заткнуть уши, но голос Кукурузовой комментировал, будто был это голос не другого существа, а мой внутренний:

– И кто она такая, чтоб её так хоронить! Шикарные похороны. Шик! Блеск! Вся жизнь шик-блеск…

Мы надели шубейки неприглядные, не пропустить бы выноса, да в автобус, на кладбище… Морковникова не было: просто так совпало, что гарнизонное начальство угнало многих офицеров на полигон. Когда он вернулся, то стало заметно, что радости у него никакой нет. Казалось – умирает. Инна Викторовна прибегала с новостью: «А мне кажется, он выздоровел». Тоже мне, болезнь! – хотела сказать я со злостью, – этим же «страдали» Дон Жуан, Казанова, да и Пушкин был из них… «Всё, гиперсексуальность прошла», – говорит врачиха… А мне показалось, что он просто постарел, пройдя как мужчина свой взлёт.

Через какое-то время застолье в честь майорских погон (магнитофон: «Что-то воздуху мне мало…») Все перепились. И Сергей прервал своё молчание:

– …Служба дурацкая, так и уйдёшь в отставку! Офицеру без войны нельзя. Офицер без войны – даже не милиционер. Только и думаешь: напиться бы да пострелять… – Глядел он мимо, в своё скорое будущее: Чирчик, а там и… Кандагар. – Мне её не хватает, – сказал, наконец, то, ради чего затеял разговор.

– Войны? – не успела с одной темы на другую переключиться, всегда трезвая, не уловившая пьяной логики Кукурузова.

– Лёки! – врезал Морковников с размаху по столу, за которым не столь давно та сидела.

Крышка треснула. Чёрная дыра появилась между досок, прорвался дерматин. Поднялся майор Серёжа, не замечая пораненной руки зашагал на выход, слишком прямо, как обычно, если пьян, словно по карнизу…

Эпилог

За ней явились ночью. Лежащая без сна, с искусственным питанием, увидела она знакомое золотое сквозь веки свечение (Пелопоннес, Коринф…) «Нельзя судить, счастлив ли кто-нибудь, пока не умер». Чёрная дверь, порог.

«Хорошо, что это ночью: не так жарко в вышине», – подумала она, покидая Землю, оставляя внизу своё немощное тело и свою первую любовь.

Трагикомедия любви. Послесловие автора

Сюжет маленького романа «Облучение» взят из жизни. В жизни было всё, что произошло и в этом романе. Но никогда бы этот материал не стал произведением литературного искусства, если бы не было отстранения от жизни. Оно здесь произошло благодаря необычному для такой вещи ракурсу: трагическая ситуация буквально со всех сторон освещена юмором. В жизни происходит подобное всегда. Всё, что происходит в трагическом произведении, как и в жизни не имеет права быть только трагическим. В результате получим скуку и глупость. Я рада, что нашлась эта парочка ведьм Кукурузова-Клецких. Их жизнь, кстати, тоже нелёгкая, сделала эту тяжёлую вещь воздушной, подняла её туда, где она и должна быть, на уровень карниза у окна высотного дома, от которого можно было отплывать и возвращаться обратно.

Я совершенно автономно работаю в литературе, я никому никогда не подражала, и всегда ищу всё, что мне нужно для моих книг, внутри себя. То, что довелось пережито во внешней жизни, откристаллизовывается в душе. Только после окончания этого процесса материал художественного произведения обретает свою готовность. Но именно маленький роман «Облучение» встаёт чётко в традиционный ряд двух произведений, написанных до меня. Это в какой-то степени новелла Бунина «Солнечный удар», но в большей степени повесть Куприна «Поединок». На одном из творческих вечером в Центральном доме литераторов, прошло обсуждение маленького романа «Облучение». Именно коллеги-писатели и заметили схожие корни с повестью Александра Куприна. И там, и там есть всеохватывающая на грани жизни и смерти любовь, которая разворачивается на территории гарнизона, воинской части. Но, конечно, ни о каком подражании речи не может быть. Все события имели место в жизни, и от этой конкретики я шла в создании этой довольно сложной вещи. «Облучение» – широкое по материалу произведение. Оно даёт представление о тех годах, из которых взят для него материал. Там не только сам «солнечный удар», не только само это «облучение», но и жизнь страны в довольно широком аспекте бытия. Не быта.

Ещё такая сторона затронута в этом произведении: не только любовь в жизни, но достаточно чётко передана идея секса. Сексом, эротикой насыщена проза этого маленького романа предельно. Те, кто занимаются профессионально искусством литературы, прекрасно знают, что подача эротики в ткани художественного произведения – нелёгкая задача. Буквально единицы писателей смогла это сделать качественно. О том, что в советской стране «секса не было», неправда. Это домыслы манипуляторов из-за рубежа. Цель этих пропагандистов была развратить наш народ, заменить любовь извращениями, что и сделали массовым порядком, породив огромное количество преступлений на сексуальной почве.
Можно сказать, что «Облучение» – произведение о взрослой любви, любви, которая и вечна, и современна. Любовь, говоря на языке военных, дислоцируется в душах, которые, согласно идеалистической концепции бытия, и вечны, и бессмертны.
Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)
Примечания

1

диалектический материализм.

2

название детского журнала.

3

Западная группа войск.

4

Вместе (англ.)

5

контрольно-пропускной пункт.

6

часть материального обеспечения.

7

Арсений Тарковский.

Content

Татьяна Чекасина
Облучение. Маленький роман

Об авторе

Предисловие

Облучениею Маленький роман

Пролог

I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Трагикомедия любви. Послесловие автора