Лариса Васильева

Альбион и тайна времени

Рассказы

Е. Шевелева. Ее открытие Англии

Еще в девятнадцатом веке известный английский публицист и теоретик искусства Джон Рескин сказал, что поскольку жизнь очень коротка, а свободных часов очень мало, мы не должны тратить ни одного из них на чтение малоценных книг. А великий Гете высказался даже более определенно: «Слишком много читают посредственных книг и теряют на них время. Собственно, следовало бы читать только то, чему удивляешься».

Темп жизни сейчас, уровень занятости человека неизмеримо превысил нормы прошлого столетия. Книг о раньше невиданном и невообразимом очень много. Однако «Альбион и тайна времени» Ларисы Васильевой выдерживает строгий критерий Гете: книга эта о стране, которая столько раз была описана авторами разных эпох и, наверно, всех литературных жанров, удивляет как новое открытие Англии.

Скептик может усомниться: новое открытие? После бессмертных творений самих английских классиков? После монументальных образов Шекспира, мощных, как морской прибой, строф Байрона, после густо насыщенных жизнью романов Диккенса и Теккерея? Новое открытие после прославленных произведений Шоу, Голсуорси, Честертона, Уэллса, Беннета, которые, обладая характерными для истинного таланта прозорливостью и мужеством, критиковали викторианскую Англию, убежденную в несокрушимости своего могущества.

Да, конечно, трудно высмеять ханжей-моралистов более хлестко, чем это сделал Шоу или более глубоко, и всесторонне разоблачить стяжательство, чем это сделал Голсуорси. Трудно проявить более мастерски выраженное презрение к складу жизни и образу мыслей английской буржуазии, чем это сделал поздний викторианец Моэм, и трудно дать социальный анализ английского общества двадцатого века столь же сильный и яркий, как в произведениях нашего современника Джеймса Олдриджа.

И тем не менее Лариса Васильева сумела показать нам Англию заново. Как могло произойти это удивительное открытие уже много раз открытой страны?

По-видимому, главный секрет в том, что на страницах книги Ларисы Васильевой, среди многих интересных, талантливо нарисованных людей, есть совершенно особенный образ. Не имевший возможности появиться ни у кого из уже названных здесь столпов английской и мировой литературы, — советский человек, удивительное творение Великой Октябрьской революций. В книге, среди других персонажей, — сам автор, Лариса Васильева, точнее, ее двойник или, согласно широко известной терминологии, лирическая героиня.

В советской художественной литературе есть великолепный пример использования такого приема, — когда писатель создает как бы своего двойника и помещает его «на равных» среди других героев. Я имею в виду одно из лучших произведений классической советской прозы — роман «Вор» Леонида Леонова и одного из персонажей, писателя Фирсова, в котором без большого труда угадывается двойник автора романа. Естественно, двойнику позволительно быть и, допустим, непоследовательным в суждениях, и наивным, а потом — более граждански зрелым; словом, двойник живет, действует по законам развития образа в художественном произведении. Это в полной мере относится к двойнику автора в книге Ларисы Васильевой.

«Альбион и тайна времени» написана от первого лица со всей непосредственностью рассказа человека о себе лично. Но перед нами именно двойник, лирическая героиня, а не автопортрет писательницы, широко образованного филолога, дочери знаменитого советского конструктора, энергично вошедший в поэзию сборником «Льняная луна», а ныне — известной поэтессы, написавшей первую книгу прозы. Только что названных биографических данных в книге нет. Вполне понятно. Они были бы нужны для автопортрета, но не обязательны для лирической героини.

Кстати, автор, как несомненно отметят читатели, уже заявил себя в «Альбионе…» талантливым прозаиком, но лирическая героиня с первой и до последней страницы книги сохраняет важнейшее качество «цеха поэзии» — темперамент поэта. Она бывает и восторженной, и дерзкой, и озорной, и задорной. Причем проявление этих ее качеств «работает» не вхолостую, а на обрисовку Англии, англичан. Например: «Улучив однажды момент, когда один из львов был не занят ребятишками, я на глазах у всей площади забралась на его еще теплую от предшествующего седока спину и заболтала ногами. Никто не засмеялся. Никто не сказал: «Здоровая тетка, а ведет себя, как девчонка». Никто не согнал. Никто не порадовался. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания». А позже наблюдение уточнено и сформулировано кристально четко: «…достоинство и равнодушие — столь типичные для англичанина». И еще в одной главе, вслед за похожими на стихи в прозе строчками о чувстве весны «в себе и вокруг», сходная характеристика обитателей Альбиона: «Жадно гляжу я в эти весенние лица. Англичане. Что ваши глаза и губы, подбородки, и лбы могут сказать такого, о чем я не знала бы прежде и им как ключом смогла бы открыть тайну вашей медлительности и сдержанности, секрет вашей былой власти над миром, загадку вашей невозмутимости и спокойствия, за которыми без явного к тому основания мне чудится темперамент большой силы?»

Англия совсем не первая зарубежная страна, с которой познакомилась Лариса Васильева. Она, например, путешествовала по Америке. Но на страницах «Альбиона…» ожили лишь те американские впечатления автора, которые буквально врезались в современную английскую действительность. Например, внезапно протягивается пульсирующая живая нить от лондонского района Сохо к… Чили. Цитирую:

«— Иногда я прохожу через Сохо-рынок и покупаю там что-нибудь экзотическое для своих ребятишек, — говорит Антони Слоун. — Совсем недавно, в ноябре, я принес им из Сохо «Кастард-эппл». Не знаете, что это? В Латинской Америке этот фрукт называется «чиримойа».

Чиримойа! Боже мой, чиримойа!.. Чили шестьдесят девятого года. Ноябрь. Весна в южном полушарии…

Выхожу на солнечную главную улицу Сантьяго и у самого подъезда гостиницы вижу огромную платформу с фруктами: бананы, яблоки, бананы, черешня, бананы, сливы, бананы… а это что? Темно-зеленое, чешуйчатое, похожее на кедровую шишку, мягкое на ощупь.

— Чиримойа, чиримойа! — чирикает в ответ на мой немой вопрос смуглый черноглазый паренек, торговец. — Чиримойа, чиримойа».

И дальше идет горячий рассказ о Чили и трагедии чилийского народа. Рассказ — как вихревой полет в прошлое и возвращение обратно, в Лондон, в Сохо:

«Да, я смотрю на Сохо совсем другими глазами, чем миссис Кентон, мистер Вильямс, Антони и многие другие. В Сохо всегда спасались люди от насилия, гнета, нищеты, эмигранты из других стран…»

Она, советский человек, приехавший в Англию на довольно долгий срок, действительно смотрит на все «другими глазами». Смотрит зорко, пристально, вкладывая ум и сердце в острый изучающий взгляд. Смотрит даже в какой-то степени отрешенно от своего личного прошлого и будущего, даже как бы перевоплощаясь в давние-давние образы своих соотечественников (отличная глава «Владимир Мономах и Мария Гастингс»)… Так похоже на любовь, когда кажется, что самое главное во всей твоей жизни — понять другого человека, быть с ним рядом, жить его жизнью, как бы войти в его плоть и кровь. И никого не было до того, и никого не будет потом. А потом вполне может случиться, что время все расставит по своим местам, расширит горизонт, неизбежно суженный от пристального взгляда чуть прищуренных глаз (как в главе «Владимир Мономах…»), докажет, что его заслонял, допустим, не великолепный корабль, уверенно идущий своим курсом, а утлое, болтающееся на волнах суденышко. Словом, «неужели была любовь?». Однако, наверно, за всю историю человечества не написано ни одной по-настоящему хорошей книги (картины, симфонии) без сосредоточенной острой зоркости и напряженного лирического динамизма, характерных для любви. Недаром Александр Блок цитировал Афанасия Фета: «Любить есть действие, — не состояние».

В «Альбионе и тайне времени» лирическая героиня действенна, и в то же время она — носительница исторически заданного драматизма, пронизывающего повествование, заключенного в самой его сути, как сжатая пружина. Ведь старается понять Англию женщина из совершенно другого мира, которой эта Англия в целом чужда, которая сомневается:

«А увидела ли я Англию? Неужели же нет. Столько дорог исходила, стольких людей повидала…»

Кстати, такая искренность не отпугивает читателя, наоборот, еще более заинтересовывает: «В самом деле, посмотрим, проанализируем, увидела или нет?» Мы порой забываем, что читатели наши действительно выросли. Говорим об этом, но обращаемся с ними, как с людьми, мало способными мыслить, рассуждать: вталкиваем или, лучше сказать, пытаемся втолкнуть в читательские головы отштампованные «истины». Ничего похожего на такую практику у Ларисы Васильевой нет. Она думает вместе с читателями — о переплетении судеб России и Англии, о новом звучании в нашу эпоху научно-технической революции некоторых «вечных понятий», о важнейшей глобальной задаче сбережения природы, о ленинских нормах жизни, о борьбе за мир и достойное человека пребывание на планете Земля и отлично владеет богатством интонаций, в том числе доверительной интонацией. Вот один из многих примеров: «Часто человек даже не замечает вовсе момента своего счастья. Сознание, что оно было вот тогда-то, вот в ту минуту, приходит потом, иногда спустя много времени. И необратимо. Впрочем, Трафальгарская площадь в этом не виновата. Она вообще к этому рассуждению никакого отношения не имеет».

Вопросы нравственного состояния человека, его духовного развития, вопросы бытия, жизни и смерти — традиционные для великой русской литературы, — занимают большое место в книге Ларисы Васильевой. Да, не проскользнет внимание читателя мимо главы «Тайны Темпля», одной из тех, в которых особенно уверенно выявляется талант писательницы. Как великолепно противопоставлена бесконечная широта и красота природы уродливой узости церковничества! Как тонко сопоставлены внешняя благопристойность горожан на улицах Лондона и отвратительные пороки, изъявляющие род человеческий. Лирическая героиня «Альбиона…» в своем отважном и дерзком поиске ответа на «вечные вопросы» как бы прорывается сквозь столетия, в таинственные сферы мифов и легенд:

«…Я подняла глаза от надгробья графа Пемброка и двинулась на стену. В ту же секунду я ощутила перед собой непреодолимый барьер — множество взглядов впилось в меня… Да, все они глядели своими мраморными белками с пробуравленными дырочками зрачков, и каждый взгляд настойчиво пронизывал меня каким-то одним чувством, какой-то одной волей, у каждого они были разные, и это так действовало, что я перестала ощущать себя самой собою.

Трусость колыхала мраморные складки жалких щек.

Открыто хохотал обман, довольный своей удачей.

Лесть расползалась по свиному рылу.

Равнодушие, почти смертельное, стыло на одутловатых щеках.

Властно гремело торжество силы…»

Обрываю цитату: отличных страниц в «Альбионе…» много, и читатели сами найдут их.

Итак, по-моему, главный секрет драматизма и увлекательности «Альбиона и тайны времени» — в удаче образа лирической героини, двойника автора. Однако как бы талантливо ни был решен этот образ, книга Ларисы Васильевой не имела бы бесспорной художественной ценности, если бы рядом с лирической героиней не жили другие мастерски написанные персонажи. К ним вполне применима оценка, которая хотя и звучит азбучно, однако не устарела: типические характеры в типических обстоятельствах. Шахтер из Уэльса, инженер автомобильного завода, художница по костюмам, старый клерк, журналистка, домашняя хозяйка именно живут в книге. Они не описаны, нет, и тем более (как говорится, упаси нас боже от агрессивной вторичности) не нарисованы аналогично мечте пресловутой невесты из гоголевской «Женитьбы» — от одного нос, от другого подбородок, — они созданы автором по таинственным законам сотворения человека в художественном произведении. «Таинственным» потому, что истинная литература, как и истинная живопись, музыка, архитектура и все другие сферы творчества, склонна подчиняться только законам своенравного, дикого, как необъезженный скакун, «бога» — таланта, (Отсюда, к слову сказать, и сложность идеологической воспитательной деятельности в среде писателей, художников, музыкантов…)

Думается, моя уже более чем сорокалетняя работа в литературе позволяет процитировать несколько строк из моего собственного выступления на VI Всесоюзном съезде советских писателей:

«…утверждать ценности художественные и ценности человеческие. Помочь «вырастать» произведениям и самим авторам. Задача эта сложная хотя бы потому, что она включает извечную проблему посредственности и таланта. Она также включает вопрос о литературной нравственности. Например, судьба рукописи всегда должна быть независимой от свойств характера автора, от его «локтей и зубов», от того, «баловень он судьбы» или нет, от того, замечала ли его критика или… замолчала. Рукопись должна быть в этом смысле впереди автора. И кроме того, не должна нуждаться в том, чтобы автор и в дальнейшем защищал и охранял».

Говоря так, я, разумеется, имела в виду талантливую рукопись, талантливую книгу. И мой нынешний читатель, конечно, уже заметил, что я высказывала пожелание: таким должно быть отношение к рукописи, книге. Продолжу сейчас свое тогдашнее высказывание применительно к совершенно конкретному явлению, к «Альбиону и тайне времени».

К сожалению, еще бывает так, что книгу оценивают по критериям, навязываемым таланту вторичной компилятивной «литературой» или, лучше сказать, попросту макулатурой. Она наловчилась производить килограммы и тонны мозаики, скрупулезно собранной, надерганной, натасканной отовсюду. В таких «произведениях» имеется абсолютно все. Ничто не пропущено. А талант в своем проявлении избирателен, в соответствии со своими законами творческой увлеченности, озаренности, смелости, принципиальности…

Бывала я в Англии, жила в Лондоне и могла бы дать целый список того, о чем Лариса Васильева не рассказала. Но — обращаюсь к читателям — давайте попробуем оценить книгу по тому, что в ней есть, а не судить ее за то, чего в ней нет!

Например, обратите внимание на великолепный по своей выразительности и лаконизму рассказ о ленинских местах в Лондоне, на рассуждение рабочего о Ленине. Обратите внимание на то, как максимально точно, четко, тактично, правдиво нарисованы люди, рассказана их судьба. Думается, что способность писать так — одна из решающих для подлинного успеха современной книги о жизни другой страны. Ведь если лет тридцать назад литератор, взявшись описывать Англию, США, Францию, Индию или еще какую-либо страну и побуждаемый понятным чувством возмущения чуждой нам социальной системой, мог позволить себе дать волю темпераменту в ущерб точности, то сейчас надо все время помнить о высоком уровне вашей информированности, дорогие читатели.

А как остро заявлены с первых же страниц «Альбиона…» его персонажи! Причем интересен сам этот прием «заявки» героя и затем наполнения «чертежа» дыханием жизни. Вот одна из «заявок»:

«Пегги Грант — художница по костюмам. Худенькая блондинка. Почти ничего не ест, потому что «бока не в моде». Всегда одета в одни и те же вылинявшие джинсы и майку. Зимой набрасывает еще легкую курточку. Из богатой семьи. Живет одна — снимает комнату на чердаке. Хозяйка очень глубоких и голубых глаз. Зубки чуть торчат вперед. Волосы густые, разбросаны по плечам. Говорит мало, но всегда по существу. Замужество считает пережитком… Ей двадцать лет».

Лариса Васильева в прозе оказалась хорошим портретистом, умеющим выписать деталь:

«Я видела кошелек мистера Вильямса. Он напоминал лабораторию ученого или, скорее, пульт управления электростанцией. Довольно объемистый, со множеством отделений, но вмещал в себя точно разложенные чековые книжки, карточки, листки с нужными пометками, членские билеты разных клубов и немного денег, разложенных точно согласно достоинству каждой купюры».

Не правда ли, что за этими несколькими строчками уже отчетливо виден характер! Умение создать образ по одной лишь детали позволило Ларисе Васильевой плотно и эффективно заселить сравнительно небольшую площадь своего «Альбиона…»

Есть парадоксы, справедливость которых доказана историей. К ним, по-моему, относится утверждение, что ни одна книга не может претендовать на долголетие, если она не отвечает требованию своего времени. К ним относится и аналогичное наблюдение — что лишь книга жизненно необходимая определенному поколению нужна всему народу.

У ровесников Ларисы Васильевой до «Альбиона и тайны времени» не было «своей» книги об Англии. Но она должна была появиться. Должна была хотя бы потому, что ровесники писательницы стали участниками таких исторических событий недавнего времени, таких сдвигов в общественно-политической жизни нашей планеты, как, например, Европейское совещание в Хельсинки.

Книга Ларисы Васильевой отвечает требованию времени — создавать в рамках так называемой международной тематики подлинно художественные произведения, выражающие ленинскую политику мира, неуклонно проводимую нашей партией, нашим государством.

Терпеливо изучают советские государственные деятели мнения, позиции представителей других стран, спокойно и настойчиво ищут возможностей для договоренности, добиваются соглашений… А иные авторы книг, написанных о других странах, ограничиваются в лучшем случае лишь констатацией того, сколь различны наши социальные системы, а в худшем — вариациями известной «формулы»: «А у вас негров вешают!» Понятно, что задача утверждения принципов мирного сосуществования не снимает задачи разоблачения капитализма. Но не путем высокомерного самодовольного и зачастую лицемерного назидания, а подлинно художественным словом. В «Альбионе…» многие образы нарисованы, по существу, убийственно для буржуазного общества. Но очень важно и другое…

Есть ли у нас писательские книги, которые, рассказывая о капиталистических странах, продолжали бы средствами художественной литературы, по, так сказать, своей линии, в своем аспекте те гигантские усилия утвердить на земле отношения, основанные на принципах мирного сосуществования, которые предпринимаются руководителями партии и правительства Советского Союза? Есть, конечно, но еще маловато. А книга Ларисы Васильевой именно такая книга.

В ней — настойчивый поиск того, какие духовные качества, культурные ценности, глобальные задачи и т. д. могут стать основой дружбы между народами. И не только поиск, а утверждение найденной основы. Очень характерна в этом смысле глава «Поступь механического зверя» с важнейшими для оценки всей книги строчками:

«Ошалело и оглохло сижу я на концерте популярной поп-группы в Лондоне, окруженная орущими, ревущими, свистящими подростками.

— Безобразие! — хочется кричать в первую минуту. — Остановите безобразие!

Это дети, такие добрые и мягкие, такие упрямые и настойчивые, такие понятные и сложные, родные всего лишь за полчаса до концерта. Через полчаса после концерта, остыв и обсохнув, они станут такими же, какими мы знаем и любим их. Сейчас в минуты этого крика, рева, исступления что движет их порывами? Я хочу это понять, не осудить, а лишь понять».

«Какими мы знаем и любим их», — говорит советский человек, глядя на английских подростков. «Наши дети», — думает советская мать о детях всех народов Земли…

Передо мной на письменном столе «Правда» со статьей ТАСС о приеме Л. И. Брежневым глав дипломатических представительств.

«Пользуясь случаем, — сказал Леонид Ильич, — прошу вас передать главам Ваших государств, лидерам ваших стран следующее: «В мире в сущности нет такой страны и народа, с которыми Советский Союз не хотел бы иметь добрые отношения;

не существует такой актуальной международной проблемы, в решение которой Советский Союз не был бы готов внести свой вклад;

нет такого очага военной опасности, в устранении которого мирными средствами Советский Союз не был бы заинтересован;

нет такого вида вооружений, и прежде всего оружия массового уничтожения, которые Советский Союз не был бы готов ограничить, запретить на взаимной основе, по договоренности с другими государствами, а затем изъять из арсеналов.

Советский Союз всегда будет активным участником любых переговоров, любой международной акции, — направленной на развитие мирного сотрудничества и укрепление безопасности народов».

Книга Ларисы Васильевой — вклад в осуществление этих принципов.

Екатерина Шевелева

Природа — сфинкс. И тем она верней

своим искусом губит человека,

что, может статься, никакой от века

загадки нет и не было у ней.

Ф. И. Тютчев

Альбион…

(Вместо предисловия)

…Снится детство: в тесной кухоньке, до потолка наполненной тошнотворным запахом свиной тушенки, я, полуодетая, жую на ходу. Окна черны, но это утро. Наспех застегнув шубу и замотавшись в платок, выбегаю. Мороз в лицо. Уральская зима. Запах тушенки, медленно убывая, вьется за мной. Я огибаю дом, перебегаю через дорогу — вдали на дороге видны два огня: приближается машина, — и, оступаясь, ныряю в сильно пересеченное снежное поле. Летом здесь была немощеная дорога, разрытая колесами грузовиков, и теперь рытвины — снежные горы. Одна из них — самая глубокая, я норовлю миновать ее и все в нее попадаю. Вот она, опять! В досаде топаю валенком и поднимаю вверх глаза. Мне кажется, я одна в мире на дне огромной белой чаши и надо мной лишь бездонная чернота неба с единственной звездой в нем. Свет звезды бел, колюч, завораживает. Хочется смотреть на нее, думая о том, что, когда кончится война, грянет свет, и я в этом свете — Золушка, царевна, Василиса…

— Эй, где ты?

Ритка зовет меня. Я выкарабкиваюсь из ямы, и мы бежим в школу вместе.

Она маленькая, большеголовая. И никогда не мечтает о всяких глупостях. Она будет математиком, потому что нет задачки в учебнике второго класса, которой бы не смогла решить. От Ритки слабо пахнет той же свиной тушенкой, и я отворачиваюсь от нее — ненавижу этот запах.

Просыпаюсь… Сначала трудно понять — где я. Ну да, Англия, лондонская квартира, но почему пахнет тушенкой, как в детстве? Вся комната наполнена этим запахом. Он словно выплыл вместе со мною из сна. Оказывается, просто-напросто моя соседка миссис Кентон жарит мужу на завтрак яйцо и свиную котлетку, это она пахнет точь-в-точь как те английские консервы моего военного детства. И в ту самую минуту я вдруг понимаю, что непременно буду писать книгу об Англии.

Несколько лет в чужой стране. Ни на минуту не уходящее сознание, что я участвую в какой-то посторонней пьесе. Ведь где-то в эту самую минуту без меня идет моя драма или комедия, в которой не ощущается отсутствие персонажа.

Как прекрасно приехать в Англию туристом, из окна автобуса увидеть кружево Вестминстера и мрамор Трафальгара, удовлетворить страстное желание постоять на мосту Ватерлоо, ничем не замечательном мосту, связанном в нашей памяти с сентиментально-популярным фильмом военного времени, постоять у гробниц владык и владычиц, перебирая в памяти освеженные перед поездкой страницы учебника истории средней школы, подивиться на торговые улицы; краем уха, от гида, услышать, что фунт стерлингов поднялся или упал на бирже, но не обратить на этот факт почти никакого внимания, ибо не тебя он касается; посмотреть по телевизору, с трудом разбирая слова, хотя всю сознательную жизнь по школьным и университетским программам учила этот язык, вечерний фильм о заброшенном доме с привидениями, куда приезжает молодая чета и где юной жене приходится стать жертвой черных сил, но в конце концов отвагой мужа все устраивается; замирая пройти по плитам Стратфорда, где якобы жил Шекспир, и, сев в самолет на обратный путь, точно знать, что Англия увидена, понята и даже, если кое-что почитать дома, касающееся Политики, экономики, культуры, можно написать очерк или даже серию очерков — этакие живые зарисовки с натуры с хорошим, добротным названием «На уровне гринвичского меридиана», или «Британские перемены», или несколько романтичнее и шире — «Туманный Альбион без тумана».

А тут — повседневная жизнь. Вестминстер видишь, лишь когда показываешь город заезжему гостю. Да разве вольным туристским взором глядишь на него? Торопишься, думаешь о чем-то будничном, постороннем, необходимом. Мост Ватерлоо служит элементарным ориентиром: «К врачу на прием нужно ехать в сторону моста Ватерлоо — от него налево». И даже вечерний фильм — попадаются среди них презанятные, особенно если с юмором, — чаще всего смотреть некогда. Зато уж политика и экономика страны, как говорится, в печенках у тебя сидят — все вокруг них здесь сосредоточено.

Буду писать книгу… А увидела ли я Англию? Неужели же нет. Столько дорог исходила, стольких людей повидала. Верно — исходила и повидала. Откуда тогда странные два чувства: первое — словно живу здесь уже тысячу лет, очень давно и очень одиноко, и тут же второе: кажется, только вчера приехала и от суеты, множества дел кругом идет голова. И я еще ничего здесь не видела. Какое же из них верно? Оба? Удивительно. Необъяснимо.

Зачем писать книгу, если об этой стране написаны тома историй и социологических исследований, журналисты, жившие здесь подолгу, непременно отмечали свое пребывание в Англии книгой. И отметят еще, ибо «нельзя объять необъятное». Зачем писать книгу о стране, из которой мечтаешь скорей уехать домой, язык которой учишь лишь по необходимости? Да к тому же мне представляется весьма скучной задача рассказывать советским людям, что за люди англичане. Возьми-ка с полки Диккенса, Голсуорси, Сноу, Гольдинга, Мердок, — куда интереснее и вернее, чем журналистские измышления, подкрепленные быстро стареющими фактами.

Во всяком случае, подлинно.

И чем больше уверяю себя в том, что ни к чему лирическому поэту, занятому своими темами, писать книгу об Англии, тем больше «наступает» на меня эта книга и требует к себе внимания и сил.

Бьет волна в меловые скалы западного побережья острова. Шторм утихает. Неужели земля? Напряженно смотрит большой сильный римлянин на белую полосу впереди.

— Альбион! — кричит он своим спутникам. — Альбион![1]

Все дальше в глубь острова продвигается римский отряд, встречая на пути встревоженных аборигенов.

— Альбион! — утверждают имя римляне, глядя на белобрысых жителей острова. — Альбион!

Смотрю в те дни из своего времени. Одно космическое мгновение — века событий, страстей, побед и поражений. Набеги данов, нашествие англосаксонских, германских племен, нормандцы… Божественное искусство Ренессанса, возникшее на развалинах Рима? Не так уж мало. Скорее, неизмеримо много. Распад Древнего Рима шел долгие века, и окончательная смерть его совпала с рождением новой — Британской империи.

Сегодня мир стоит перед задающей Британией. Сколь долог будет путь ее падения? Ныне время акселерации — все совершается много быстрее, чем прежде. Оставит ли нам падающая сила свой Ренессанс? Пока нет оснований для такого рода утверждений.

— Альбион! — провозглашал римлянин, неосознанно передавая свою эстафету.

— США! — хочет и не находит в себе сил произнести Англия. Дитяти уже не надобно материнского благословения.

Но — «что я Гекубе, что Гекуба мне»? Или мало мне своих забот?

А Британия не спрашивает, наступает из дверей и окон, подсовывает человеческие типы и характеры — один интересней другого, искушает историческими аналогиями, завлекает пейзажами.

Сдаюсь…

Здравствуй, Британия. Прошу тебя на эти страницы главным персонажем, дабы в этой книге ты иллюстрировала собой мою главную тему — Время. И знаю, что во всех своих попытках лишь задену ее, приоткрою над ней покров, но не решу, не отвечу на сложнейшие ее вопросы, не разберусь в ней до конца. Смешно бы и предполагать такое: разобраться во Времени — значит ответить на вопрос, что есть Вселенная, что есть Истина, и даже на более легкий, столь волшебно сформулированный гением поэзии:

«Жизнь, зачем ты мне дана?!»

Здравствуй, Британия. Если ты поможешь мне подступиться к теме Времени, значит, не зря я подметала подолом твои улицы, наблюдала, как переживаешь свои неудачи, и даже, привыкнув, по-своему полюбила тебя, как свое прошлое, когда ты стала им.

«Ай, моська, знать, она сильна…»

Сильна не сильна ли, но дух задиристый и заносчивый по отношению к Альбиону я вполне могу в себе объяснить.

Не далеко нужно ходить, чтобы увидеть, как тянулись к России щупальца Британского спрута во времена оные, вот-вот ухватят — не ухватили. И не в том дело было, что далеко лежал лакомый кусок: Индия — та еще дальше была, — а в том, что на куске лакомом своя империя росла и наливалась — чужую ухватку по своей чуяла: требует королева Елизавета в 1567 году экономических привилегий для своей торговли в России, а Иван Грозный в ответ на это политический союз предлагает — на равных. Ударит хвостом со зла британский зверь, подождет немного: время идет, цари умирают — а снова тянет лапу.

«Расширить английские привилегии на всю территорию Российского государства, включая Сибирь, дать английским торговым судам право неограниченного движения по Волге, способствовать устройству на всей территории России, где это будет нужно, промышленных станций для торговли Англии с Персией, Индией, Китаем»— таково было желание Британии, переданное в 1617 году царю Михаилу Романову английским послом Джоном Мерином и получившее отказ.

Но иду к Альбиону с добром, твердо зная, что нет никого на свете добрее, умнее, интереснее человека из народа, какой бы народ ни был. И Альбион отвечает мне на это людьми, людьми, людьми. И каждая — капля океана, воплощение всех черт, составляющих страну.

— Люди-то людьми, но будь осторожна, именно потому, что это люди. Вспомни, как обошлась с тобой англичанка?! — говорит мне, нашептывает, предостерегает какой-то голос. И я вспомнила.

Было это года за два до моего отъезда в Англию. Объявилась в Москве молодая, красивая и приветливая английская писательница. Она не скрывала своего намерения написать книгу о России и просила меня познакомить ее с самыми разными людьми — рабочими, студентами, литераторами. Она приезжала несколько раз, мы виделись, разговаривали, я показывала ей Москву, и это стало напоминать нечто похожее на дружбу, если предъявлять дружбе не самые высокие требования, а называть ею доброжелательность и отзывчивость.

В то время я и в мыслях не имела, что буду жить когда-нибудь с нею в одном городе.

Книга подвигалась. Англичанка в письмах советовалась со мною. Однажды я получила увесистую бандероль из Лондона, распечатала и увидела готовую книгу своей приятельницы о нашей стране. Удивилась — так быстро! И тут же запоздало пришло опасение — а что можно написать за три коротких посещения?!

Опасение было не напрасно. Материала у нее явно не хватило. Но, как я понимаю это теперь, поварившись в лондонском котле и познакомившись с английскими принципами издательского дела, моей знакомой нужно было быстро ковать железо, ибо условия тогда складывались в ее пользу.

За отсутствием ли фактов жизни, за отсутствием ли чувства меры и такта, пустилась она в описания мелких деталей, которые попались ей на глаза. Так как со мною она провела много времени — то и я оказалась одной из главных ее героинь.

Я нисколько не обиделась на свою знакомую — она расписала меня в общем доброжелательно, не сердиться же на нее за то, что она заметила некоторый беспорядок в моей квартире — верно, было такое.

И все же я была ранена в самое сердце: из добрых отношений состряпалось забавное «стори», из дружеского участия были сделаны деньги, из сердечных встреч — литературный материал.

«Ну, погоди, чертовка, — подумала я, — будет случай — отплачу!»

Все мои друзья и недруги в этой стране могут не беспокоиться: из дружбы я не сделаю забавного «стори» и не предам их имен на позор. Но я не могу написать ни строки без их присутствия, без их участия на страницах: ибо они — все вместе составят образ моего главного героя по имени Альбион. Но вряд ли хоть один из тех, кого я тут описала, — смог бы узнать себя.

Мне кажется, читателю весьма полезно будет познакомиться с главными героями, дабы сразу войти в курс дела и не тратить лишнего времени на отступления.

Итак —

Миссис Кентон — седая, высокая англичанка за пятьдесят. Жена скромного служащего из очень приличной фирмы. Мать двоих взрослых детей. Домашняя хозяйка. Женщина с сильным, решительным, уверенным и смелым характером. Женского равноправия безусловно не признает. Все знает, даже то, чего не знает. Обо всем имеет сугубо индивидуальное суждение, которое почти всегда совпадает со мнением ежедневной лондонской газеты «Таймс». Читает «Таймс» с юности. Обладает замечательным талантом давать советы и делать замечания. На улице у ее лица строгий неприступный вид — это потому, что мозг непрерывно занят хозяйственными подсчетами и проблемой домашней экономии. Заботы такого рода, как известно, не способствуют миловидности лица. Очень добрый человек.

Мистер Вильямс — старый философ. Разрешил мне списывать с него образ типичного патриота, что я и сделала — под псевдонимом.

Пегги Грант — худенькая блондинка. Почти ничего не ест, потому что «бока не в моде». Всегда одета в одни и те же вылинявшие джинсы и майку. Зимой еще набрасывает легкую курточку. Хозяйка очень глубоких и голубых глаз. Зубки чуть торчат вперед. Замужество считает пережитком.

Антони Слоун — инженер автомобильного завода. Бледнолицый, лысоватый человек за тридцать. Худощав. Всегда тщательно одет, умыт, выбрит. Если ассоциировать человека с каким-нибудь цветом, то Антони — синевато-серый. Здесь я не имею в виду того, что принято подразумевать под словом «серый человек», а говорю лишь о цветовых ассоциациях. Кстати, если идти по этому пути — то миссис Кентон в моем представлении коричневая, а Пегги Грант — зеленая.

Раджат Бративати — индиец, дворник, отец огромного семейства. Очень деликатный и благородный.

Гленн Браун — шахтер из Уэльса. Простой рабочий человек.

Леа Арнольд — журналистка. Типичная представительница желтой прессы. Готова, по собственным словам, «заработать на имени родной бабушки». В нерабочее время очень приятна в общении.

Остальные возможные действующие лица имеют второстепенное значение и составляют фон для главных.

Мне очень трудно самой определить жанр этой книги. Оставляю право тем, кто захочет быть моими критиками. Заранее благодарю их за все замечания, которые уже нельзя будет учесть.

Считаю все же невозможным выпускать ее в свет, не определив, что же это такое, осмеливаюсь на следующее определение: реалистические юмористические романтические патетические и саркастически-философские рассказы.

Бефстроганов с золотым драконом

Гостей я всегда любила. Помню себя лет двенадцати в радости, что завтра гости, а значит — сегодня же вечером можно будет обсосать кости от холодца, полакомиться хрящиками, особенно нежными слизистыми волокнами с поросячьих ножек. Этот же вечер приносил радость от общения с миской, взбивалкой и ложкой, только что оттрудившихся над изготовлением сладкого торта. Весь следующий день всеми нитями вязался с предстоящим событием, и, бросив школьный портфель, сладко было припасть к салатной миске, из которой только что вывалили по вазам содержимое, и она — вся твоя с ее краями, щедро облепленными остатками. В доме волнение и беготня, пахнет сразу всей приготовленной едой, а всего сильнее пахнет свежестью белая накрахмаленная скатерть, с хрустом развертываемая мамой над столом.

Вот уже стол заставлен, и отца посылают открывать бутылки, и мама отправляется переодеваться, и вот-вот зазвонит звонок у входной двери, а ты, воровским взглядом оглядев стол и не найдя на нем ни одного плохо лежащего кусочка, вдруг вспоминаешь, что ОНИ еще в кухне, стоят на столе, укутанные в полотенце и одеяло, то самое маленькое одеяльце, которым тебя укрывали, когда началась война и когда ты себя едва помнила, а голубой заяц на нем — самое твое первое впечатление от жизни, сейчас перевернутый вниз головой, — сторожит их. И ты, скользнув ладонью по зайцу, запускаешь руку под одеяло — вот он, первый попавшийся, ах, если бы с мясом, но он оказывается с картошкой, что тоже очень вкусно. Как раз в эту минуту и раздается звонок в дверь, ты вздрагиваешь, пойманная на месте преступления, и жуешь пирожок что есть мочи, и весело тебе, и смешно, и жутко, хотя точно знаешь, что наказания за это не будет, не будет, не будет!

Воспоминания порхали и кружились вокруг меня, пока я суетливо и не без волнения готовилась встретить первых своих английских гостей.

Прошла всего неделя с того дня, как мы приехали. Вернувшись накануне вечером с официального приема, муж сказал:

— Понимаешь, так получилось, я позвал гостей. Познакомился с одним англичанином, лордом кстати, он сказал, что никогда не бывал у русских и не едал наших блюд. Завтра у них с женой неожиданно оказался свободный вечер.

Я всполошилась и полезла в закрома. Селедка и шпроты — дело простое, однако же не последнее: люди, жившие прежде в Англии, давая мне советы перед поездкой, рекомендовали не забывать, что в Англии нет ничего похожего на наши селедочные засолы, а успех у них — наивысший.

Среди множества банок, привезенных из Москвы, лежала, обвивая их и благоухая, длинные низки сушеных белых грибов, из которых я приготовляю свой семейно-фирменный салат — гордость стола.

Весь вечер я трудилась: заливала грибы кипящим молоком, дабы к утру, завернутые в теплое, они разбухли и стали почти такие, как были под деревом в лесу, заводила тесто для пирожков, пекла коржи для торта. Весь следующий день, не приседая, тоже готовилась к приему: резала салаты, жарила, парила, варила. Расставляла на столе. Едва успела переодеться к приходу гостей.

Гости откушали всего. Очень хвалили. Перебегая из кухни в столовую, я едва успевала подносить. Они о чем-то говорили с мужем, даже смеялись, но я плохо соображала о чем. Уходя, гости долго благодарили, уверяя, что провели незабываемый вечер.

Через день почтальон принес изящный, конверт. Письмо содержало восхищенные отзывы и слова благодарности. В конце стояла фраза: «И еда была изысканнейшая!»

Я ликовала. Победа! Как, однако, приятно сознавать, что удалось не ударить в грязь лицом. А ведь я только приехала! То ли еще будет! Кажется, эта гостья милая, и, хотя совсем немолодая, возможно, мы подружимся: в ней есть что-то такое приятно-располагающее.

Нежно-коровьи мечтания были прерваны телефонным звонком. Миссис Кентон хотела узнать, как называется та рыбка в баночке, что я ей на днях подарила. Она намеревалась открыть баночку нынче вечером к приезду мужа из Уэльса, где он был по делам службы.

— Милая! — закричала я радостно. — Приходите ко мне чай пить!

Мне хотелось поделиться с соседкой своей победой, а также остатками яств, которые до сих пор заполняли не только холодильник, но и всю кухню.

— Да, но… сейчас еще два часа дня.

— Ах, я забыла, что тут пьют чай ровно в пять. Жду вас.

Миссис Кентон явилась ровно в пять прямо из парикмахерской, где ей тщательно завили негустые седые волосы. К приезду мужа. От нее пахло гиацинтами.

— Вы принимали гостей и прежде не посоветовались со мной? — Завитые букольки закачались, как колокольчики.

— Чего тут было советоваться, все прошло великолепно. Вот, — протянула я ей письмо, — неоспоримое доказательство моей победы.

Она мельком пробежала его и равнодушно бросила на стол:

— Письмо еще ни о чем не говорит. Надеюсь, когда они пришли, вы рассадили их в кресла и предложили слегка выпить?

— Зачем, у меня все было уже готово, пирожки остывали, я сразу позвала их к столу.

— Так! — Глубокие, блеклые глаза миссис Кентон блеснули острым светом. — Так. Полагаю, что за столом вы рассадили своих гостей удобно и продуманно с учетом пола, языкового различия и профессии?

— Никак специально не рассаживала. Их было двое, муж и жена, рядом и сидели.

— Всего двое?! — почти закричала миссис Кентон. — Вы уверены, что всего двое?

— Да вы что, дорогая, смеетесь надо мной. Двоих и звали.

— Пусть так. Надеюсь, с едой-то было все в порядке?

— Еще бы! Крупинке негде упасть — весь стол закусками заставила. Видите, в письме: «и еда изысканнейшая». Значит, так: три сорта салатов, холодец, рыбное заливное, разного сорта селедки, паштеты, огурчики и квашеная капуста, язык и ветчина и еще всякие мелочи, потом борщ с пирожками, потом горячее…

— Какое?

— Я приготовила по грузинскому рецепту цыплят-табака. Знаете, довольно сложно готовить: заранее маринуешь птицу, обсыпаешь луком и перцем, даешь ей пропитаться специями, а потом, перед самой подачей на стол, жаришь под прессом на раскаленной сковороде. И непременно без масла.

— Не хотите ли вы сказать, что кормили своих гостей курами?

— Да… — протянула я, все более чувствуя, как мой рассказ встречает у соседки глубокое неодобрение.

— Не будете ли вы добры показать мне тарелки, на которых подавали гостям.

Я принесла ей нечто восхитительное, известное в Москве под волшебным названием «Голубые кареты». На белом фоне, сплошь усыпанном голубыми цветами, куда-то мчались голубые лошади с голубыми каретами и голубыми седоками. Это было мое первое приобретение в Лондоне. Я увидела «кареты» в окне какого-то магазина и замерла — ведь точно такие же продавались у нас в Москве и, как говорится, «вся Москва» гонялась за ними, да не всем досталось. Я купила их не раздумывая. И вот теперь эта сухопарая англичанка почему-то с презрением глядит в тарелку и говорит:

— Так я и знала, боже мой, так и знала! Почему вы не посоветовались со мной, прежде чем принимать гостей?

— Вы хотите сказать, что я принимала гостей не совсем правильно?

— Совсем неправильно, просто ужасно.

И, не обращая внимания на мое угасающее лицо, миссис Кентон холодно перечислила, как засудила:

— Во-первых, нужно было пригласить еще одну пару — гостями здесь угощают так же, как едой. Вы лишили своих гостей не только возможности общения, ибо сами толклись на кухне, но и возможности написать в письме фразу: «гости, которые были приглашены вместе с нами, оказались очаровательными людьми».

Во-вторых, вы сразу загнали их за стол, не дали посидеть уютно в креслах и немного выпить, а главное, начать разговоры о погоде, о кризисе, о газетных новостях. Кстати, это очень было бы удобно и для вас — пока бы муж разливал напитки и гости разговаривали, вы бы между разговорами незаметно расставили закуски.

— У меня было приготовлено много закусок, очень много, я бы не успела их расставить…

— А куда спешить? И много закусок совершенно не нужно. Баночки шпрот, легкого салата, нескольких соленых огурчиков, вашей, как вы мне объяснили, печенной в духовом шкафу картошки, рассчитав по две штучки на каждого, вполне бы хватило. И элегантно, и красиво, и ненавязчиво, и, главное, экзотично: типичный русский стол.

— Совсем не типичный, — начинала я подниматься из развалин, — типичный как раз такой, какой я устроила.

— Англичанам, — урезонила меня миссис Кентон, — не важна ваша типичность, они поймут ее, если она будет типично английская с легким вашим колоритом в виде шпрот и печеной картошки. Бедная гостья, как она, должно быть, металась между необходимостью есть и невозможностью есть так много.

— Ничего не бедная! — снова воспряла я. — Сама просила еще. В особенности салат с белыми грибами.

— Какими грибами?

Вместо ответа я принесла миссис Кентон из кухни пахучее ожерелье — беленькие были один к одному.

— Что это? — в ужасе обнюхала грибы соседка.

Я начала было рассказывать, как приготовляю салат с грибами, но она не слушала меня.

— Это яд. Все грибы, кроме выращенных в темноте шампиньонов, в Англии считаются ядовитыми. Видимо, — она снова обнюхала и поскребла ногтем твердую сухую шляпку, — видимо, эти грибы специально обработаны и обезврежены…

«Два мира, — думала я, — черт возьми, два мира. Эта Кентонша никогда в жизни не видела белых сухих грибов. Ну ничего, сейчас я угощу ее остатками грибного салата. Посмотрим, что она запоет, — не было человека, которому не понравился бы мой салат».

Я стала звать гостью к столу, но она словно не слышала меня:

— Все ваши просчеты — пустяки в сравнении с главной непростительной ошибкой — вы подали в качестве горячего кур!!!

— Позвольте, это уже какая-то ерунда! — возмутилась я. — У нас очень любят цыплят табака, и вообще курица считается одним из самых любимых блюд.

— Это у вас. А в Англии от того, что вы подадите в качестве горячего, зависит очень многое. Именно горячее говорит гостям о вас более всего — насколько умеете вы показать, что уважаете своих гостей и даже в дни такого жестокого кризиса способны угощать их говядиной.

— Почему именно говядиной???

— Потому что именно говядина — самое дорогое, как говорится, престижное мясо. Курицу, свинину, баранину, сосиски вы можете есть сами хоть каждый день. А говядина — пища для гостей. Что вам стоило приготовить бефстроганов?

— Бефстроганов? Это у нас самое рядовое блюдо, как сосиски?

— Как? Бефстроганов — рядовая еда? — удивилась уже миссис Кентон. — Что же, в таком случае, вы подаете гостям?

— Разное. Можно, если попадется нежирная утка, начинить ее яблоками. Можно налепить пельменей по-сибирски. Это такие крохотные вареные пирожки с мясом — в Англии их, наверно, не знают. Весьма довольны бывают мои друзья, если я потчую их свининой, шпигованной чесноком. А уж если попадется осенью на рынке целый поросенок — это повод для серьезнейшего собрания.

Я оживилась, ободрилась и чувствовала, что от сильного преувеличения с поросенком кровь быстрее побежала по жилам.

Миссис Кентон пожала плечами и пошла к столу. Накладывая на тарелку грибной салат, она заключила свои урок:

— А посуду, на которой вы подавали, спрячьте или пользуйтесь ею в повседневной жизни, для гостей, же купите что-нибудь получше. У нас то обстоятельство, на какой посуде вы подаете, тоже имеет огромное значение и о многом говорит. Конечно, никто и виду не подаст — мы народ воспитанный, но про себя гости отметят, что ели с аляповатых тарелок из дешевого магазина. Запомните, чем меньше рисунков наляпано на тарелке — тем она изящнее и изысканней. Ко всему прочему, вы лишили их возможности похвалить за столом ваши дорогие тарелки: «Ах, какой красивый сюрприз! Это фирмы «Веджвуд»? Сразу видно. Дэвид, дорогой, посмотри, какая прелесть!»

— Хорошо, — начала я наступление, краем глаза наблюдая, как дешевая тарелка перед миссис Кентон вновь обильно наполнилась моими неприличными приготовлениями, — хорошо, но факт этого письма. Ведь мои гости… никто не заставлял их писать, уходя, они поблагодарили, и этим вполне можно было ограничиться. Не свидетельствует ли письмо о том, что им все-таки понравилось?

— В общем-то понравилось, — закивала головой миссис Кентон, поддевая паштет куском пирожка с капустой, — конечно, необычно, интересно, непривычно, порой неприлично: отсутствие других гостей, курица, дешевые тарелки, но письмо ни о чем не говорит. Письмо — традиционная акция английского лицемерия.

«Караул!» — захотелось мне закричать и еще захотелось домой в свой ясный, простой, непретенциозный и, как я только теперь понимала, поистине не мещанский мир, где чем богаты, тем и рады, а если и небогаты, то, гости, все равно приходите, голодными не оставим: можно занять у соседа, накупить, что найдется в ближайшем магазине, и, вдосталь наевшись, вдосталь наговориться не о погоде, не о деньгах, а о таком чем-то и важном, и главном, от чего, как тебе кажется в момент разговора, жизнь всего человечества зависит. И писем никаких потом не будет, лживых писем со льстивыми, неверными словами!!!

Кажется, миссис Кентон поняла всю бурю чувств, отразившуюся на моем лице. Запивая чаем большой кусок торта, который у нас называется «Наполеон», она вдруг весело подмигнула мне и улыбнулась:

— А в общем, не беспокойтесь, ничего страшного не произошло. Вам просто впредь следует отнестись к нам, как к туземцам: узнать обычаи и следовать им сообразно обстановке. И потом, вам, выросшей совсем в иных условиях всегда должно здесь помнить: вы попали в очень классовое общество. Приглашая гостей, учитывайте, из какого класса будут люди. Те, что были у вас, относятся к привилегированному сословию. Меня и моего мужа вы можете угостить курицей с дешевых тарелок — во-первых, потому, что мы соседи, а значит, в какой-то степени свои, во-вторых, потому, что мы простые люди. Почти простые, — мгновенно поправилась она, — и то я бы предпочла у вас в гостях хоть ненадолго почувствовать себя леди, такой же, как та, что была у вас первой гостьей.

Моих уверений, мол, я отношусь к людям не по классовому признаку, но что все же благодарна ей за советы, миссис Кентон уже не слышала, она допила чай и собиралась уходить — через час ее муж должен прибыть домой.

Уже за порогом она прокричала:

— Да, послушайте, я забыла самое главное: ведь все, чем вы меня угощали сегодня, было очень вкусно, я никогда не ела ничего подобного! И наелась до завтра!

— Прикажете расценивать это заявление как очередной акт английского лицемерия? — перегнулась я через порог.

Миссис Кентон погрозила мне пальцем.

По особенности своего характера — долго и трудно переживать всякие пустяки, а в минуту серьезной невзгоды хранить спокойствие, дабы утешать близких, я долго и трудно переживала свой провал с обедом. Никакие уверения доброй миссис Кентон мне не помогали. Вспоминались самые мелкие и неприятные подробности: и как икрой было измазано нарядное платье гостьи и как ушли оскорбительно рано. Гостья моя почему-то стала казаться неприятной, неестественно накрашенной пустой куклой. Да как могла я вообразить, что между мною и ею возникнет подобие дружеского чувства? С чего бы?

Нет, забыть, забыть и никогда не вспоминать больше об этих «лордах», черт бы их побрал.

Я уже начала забывать, что «лорды» сами напомнили о себе, прислав письмо с приглашением на обед примерно за месяц до дня обеда.

Да, в этом типичном английском доме с узкой прихожей и лестницей, начинающейся прямо от порога, наши пальто были не повешены, небрежно брошены на перила лестницы; мы, шагнув влево от лестницы на полшага, очутились в большой гостиной, где, конечно, уже сидели гости — муж и жена, возрастом чуть поболее нашего. Едва мы сели, как хозяин дома предложил на выбор разные напитки. Получив свои бокалы, все мы с улыбками расположения друг к другу начали разговор… о погоде. Я похвалила лондонский климат. Это было очень удачно — гости и хозяева заудивлялись, заволновались, и минут семь — десять шла приятнейшая перепалка о дождях и туманах. Потом незаметно разговор переметнулся к росту цен: накануне подорожали сыр и помидоры. Гостья — высокая блондинка с зубами такой величины, что, глядя на них, невольно хотелось воскликнуть: «Не может быть!», воздела руки к потолку и воскликнула:

— Нет, если дальше так будет продолжаться, придется сделать революцию!

Мне показалось, что о революции она сказала исключительно для того, чтобы польстить нам.

Хозяйка тоже участвовала в разговоре, выходя иногда в соседнюю столовую, где уже был накрыт стол.

Спустя полчаса после прихода все были званы к столу. Хозяйка рассадила нас так, что я попала рядом с хозяином, муж мой с гостьей-«революционеркой», а ее муж оказался рядом с хозяйкой.

«Запоминай, — говорила я себе, — запоминай, надо!»

На столе к началу обеда стояли цветы в двух вазах, солонка и перечница, а на скромного вида закусочных тарелках перед каждым местом лежал большой, во всю тарелку, но чрезвычайно тонкий кусок лососины, по краям украшенный большим салатным листом. Сквозь лососину просвечивал изящно-витиеватый маленький рисунок в самом центре тарелки: золотом на темно-зеленом был выведен крылатый дракон.

Мне захотелось поднять лососину с дракона, поднести тонкий розовый ломоть к глазам и посмотреть, какое при этом будет выражение на лицах у гостей.

Вместо этого я мягко, покорно разрезала розовый папиросный листок. Разговор после похвал лососине, она и в самом деле была молодцом, переметнулся на ее цену, и, узнав, что за последние полгода она вздорожала вдвое, я почувствовала себя как-то неловко от того, что вот сижу обсуждаю то, что съела, да еще и наношу урон хозяйскому кошельку, ем такую дорогую рыбу.

Однако, кроме меня, никто неловкости не ощущал.

«Вам следует отнестись к нам, как к туземцам: узнать обычаи и следовать им сообразно обстановке», — зазвучали во мне вещие слова миссис Кентон.

Мы ели протертый суп из помидоров. Зачерпнув последнюю ложку из суповой чашки, я увидела на дне ее знакомого дракона.

— Какой красивый сервиз! — сказала я, отдавая хозяйке пустую чашку и обращая внимание всех на большую тарелку перед собой, где дракон был уже довольно большой и я могла даже разглядеть выражение его морды — свирепое выражение. — Очень красивые тарелки. Это, видимо, фирмы «Веджвуд»?

Хозяйка одобрительно и несколько удивленно улыбнулась:

— Не правда ли, красиво? И вы уже знаете фирму «Веджвуд»? (Спасибо, миссис Кентон, милая, спасибо. Вы — молодец!) Как приятно. Это, правда, не «Веджвуд», а всего лишь «Минтон». (Ах, миссис Кентон, простите, рано я вылезла с вашим «Веджвудом», не поучилась, не пригляделась.)

— Всего лишь! — воскликнула зубастая гостья. — «Минтон» — самая дорогая марка фарфора, — объяснила она мне, — притом заметьте, это фамильный «Минтон» с вензелями и драконом, который есть в гербе семьи нашего дорогого хозяина.

«Скорее, скорее бы кончилась эта мука! Чушь! Ерунда! Абсурд! Сидеть и обсуждать какие-то тарелки. Да побейся они все! И как дальше-то — неужели несколько лет жить, говорить про сервизы и погоду, писать ничего не значащие письма…»

— Очень вкусно! — слышу я голос мужа и возвращаюсь в действительность — на тарелке передо мной, украшенный зеленым вареным горошком и вареной морковью (встречали ли вы человека, который искренно без мыслей о пользе, любил бы вареную морковь? Я не встречала) лежит он самый, обыкновенный плавающий в белесо-коричневой жиже старый знакомый бефстроганов.

— О, да! — подхватывает гостья, его соседка. — Необычайно вкусно, дорогая, вы — замечательная кулинарка. Кажется, между прочим, — обращается она к моему мужу, — я слышала, что бефстроганов — блюдо русского происхождения…

Кончился обед десертом — яблочным пирогом, политым сливками, и хотя я точно знаю, сама покупала такой пирог в кондитерском магазине, все гости хвалили хозяйкин кулинарный талант, а она улыбалась.

— О, я бесконечно благодарна вам за приятнейший вечер, мне было необычайно хорошо у вас, очень, очень рада, спасибо, чудесно, — говорил кто-то в моем облике, моими губами, но уже почти не моим слащаво-льстивым высоким голосом, прощаясь в узкой прихожей у лестницы.

Утром следующего дня не без помощи словаря сочинила я письмо, где последней стояла фраза: «и еда была изысканнейшая». Отослала — задумалась: какой бы извлечь урок?

И решила я избрать золотую середину: так выкладываться, как умеем мы, здесь совершенно не нужно — и все же принять безоговорочно эту манеру приема гостей не позволял мне мой национальный характер: вот уже и приготовить мало, а в самую последнюю минуту «страх объемлет члены»: ведь люди придут и, как же так, из моего дома уйдут голодными!

Со временем выработался опыт: печеная картошка — без счета по две на каждого, легкие салаты и разная рыбка, а потом, пожалуйста, бефстроганов, подумаешь, бефстроганов, это ведь не утку яблоками начинять. И никаких холодцов, никаких пирогов.

Приехав в отпуск домой и созвав самых близких друзей, решила я с ними поэкспериментировать. Рассадила по углам и говорю:

— Какие напитки будете пить?

А они, несколько оторопев, сами стали наливать себе. На столе в маленьких четырех вазочках была разложена легкая закуска.

Мои дорогие друзья молча переглянулись, но не сказали ни слова. В одну минуту один из них смахнул себе в тарелку содержимое одной вазочки, другой — другой, а пятому и шестому вообще не досталось. В полной тишине, подняв полную рюмку над пустой тарелкой, шестой мой гость сказал:

— Слушай, там у вас, в Англии, конечно, кризис, мы понимаем, жрать нечего. Но сейчас мы все, слава богу, дома. Посему позволь нам сбегать за угол в магазин «Комсомолец», там выбор неважный, да и поздно уже, но кусок колбасы и несколько банок консервов всегда найдется.

Я счастливо расхохоталась и бросилась на кухню за спрятанными там бесчисленными яствами.

Жизнь вошла в свои берега.

Лицо Лондона

Прежде чем увидеть что-то или кого-то, человек обычно пытается представить себе кого-то или что-то. Всегда ли представления совпадают с реальностью?

Я не могу сказать, в чем тут дело, но Париж открылся мне таким, словно знала его едва ли не с рождения, Ленинград оказался неизмеримо богаче всех моих представлений, от Москвы, попав в нее впервые из маленького уральского городка, я ожидала большего, а Лондон был ничем не похож на тот город, который связывался в моем представлении с этим именем.

«Лондон… — думала я всегда, — Лондон — нечто хмурое, темно-серое, иногда краснокаменное, острокрышее, причем крыши толпятся, теснятся, нечто узкое — не разойдешься, по-своему сурово-красивое, вечно дождливое или туманное — нечто».

Город разметал передо мною ослепительно белые крылья улиц в районе Риджент-парка, завлек на свои сдобные холмы, покрытые вечнозеленой травой и кудрявыми, неохватными каштанами и буками, ошеломил решительными поворотами домов, являющих былое величие империи, погрузил в пучину нищеты и грязи в Брикстоне и Уайтчепеле — нет — он не был похож ни на какие представления о нем, ни на какие описания.

Растерянно бросилась я к Герцену:

«Нет города в мире, который больше бы отучай от людей и больше приучал бы к одиночеству, как Лондон».

Эти слова вполне подходили к моему старому понятию о Лондоне и, видимо, известные мне давно, тоже формировали представление, но совсем не показалась верными в определении того города, который был передо мною и великодушно позволял познавать себя.

Здесь предстояло жить и понимать чужую жизнь, И чем дольше я живу, тем, казалось, меньше знаю и понимаю Лондон.

Он — существо со множеством лиц. Лондон деловой ничем не похож на Лондон развлекательный. Здесь разные и архитектура, и цвета зданий, и краски одежд, и люди, и выражения на их лицах. Лондон торговый это совсем не то же самое, что Лондон спальный — районы, где в основном жилые дома.

Лондон правого берега Темзы совершенно другой город, чем Лондон левого берега. Мосты столь же соединяет эти города, сколь и разъединяют. Западный конец, где и парламент, и королевский дворец, и площадь Трафальгара, где вся лицевая история и гордость страны, тоже необычайно разнообразен — разные лица Лондона мирно соседствуют и так быстро сменяют друг друга, что уследить за ними невозможно.

Только что я шла мимо богатых особняков, свернула за угол — бедный негритянский район, облезлые дома, грязь, мусор, еще за угол — высотные жилые кубы и параллелепипеды — новый район, где живет средний класс, где и занавески на окнах и машины у подъездов именно такие, какие должны быть у среднего англичанина.

И при всем этом разнообразии, при всей пестроте, есть люди, утверждающие, что Лондон — чрезвычайно однообразный и монотонный город.

«Как похожа эта улица на Килборн», — думаю я, проходя по Кентиштауну — линии прижатых домиков, одинаковой архитектуры, витрины магазинов: «Маркс энд Спенсер», «С энд А», «Теско», «Сэйнсбэри» — точь-в-точь такие, как в Килборне.

«Да не в Кентише ли я?» — озираюсь на центральной улице Северного Финчли.

— Это что, Северный Финчли? — спрашиваю водителя такси, проезжая невдалеке от Шеппердс-буша, который от Финчли на расстоянии двадцати миль.

Даже кварталы богачей в Лондоне похожи между собой. Белые дворцы Белгревиа я научилась отличать от таких же в районе Риджент-парка лишь благодаря обилию зелени в последнем.

Что уж тогда говорить о новых районах, во всем мире сегодня выстроенных одинаково. В Лондоне я отличать их не берусь — не могу. Единственное, что может помочь, — это названия домов.

Вот где необозримое поле для фантазии. Англичане привыкли часто вместо номера обозначать дом тем или иным именем. Думаю, в основе этой традиции лежит стремление выйти из укоренившейся системы архитектурного однообразия.

Название дома, как правило, берется не с потолка. Перед этим белым строением в прошлом веке росли три дуба. Поэтому оно и называется «Три дуба». А соседний дом назван «Два каштана» исключительно потому, что хозяин его, когда строился, перенял архитектуру «Трех дубов», и в этих дубах все так нравилось ему, что и название он в некотором роде тоже позаимствовал. Он даже посадил перед крыльцом два каштана. Один умер, не выдержав какой-то холодной зимы, а другой стоит, и у него весенние свечи густо золотистой окраски.

А этот дом называется «Красным», у него крыша выложена красной черепицей. Рядом «Зеленый дом» (уже только по названию), дальше «Голубой домик»…

Есть, правда, улицы, где принцип наименований иной — хозяева не следовали друг за дружкой, а изощрялись один перед другим. «Русалочий домик», а рядом «Чертова кухня»; «Оплот тишины», а через несколько кварталов «Приют весельчаков».

Вся эта игра — прерогатива богатых районов. Никаких названий нет там, где закопченные строения. Да и кому пришло бы в голову издеваться над собственной бедностью, вывешивать перед ветхим крыльцом витиеватой вязью написанное «Прибежище радости».

Однако — примета нашего времени — вставные челюсти города — высотные жилые дома-близнецы, построенные муниципалитетом и предоставляемые людям в порядке очереди — переняли опыт богачей: я иду между ними и отличаю их только по названиям. В том районе, по которому сейчас иду, преобладают писательские имена: вот башня зовется «Дом Фильдинга», точно такая же слева — «Дом Бронте», — интересно, какая из трех Бронте имелась в виду, жаль не додумались те, кто называет, ведь можно было сэкономить названия, как красиво звучали бы три башни: Шарлотта, Эмилия, Анна.

В попытке нарисовать лицо Лондона во всем его многообразии и однообразии мне придется прибегнуть к форме, наиболее отвечающей предмету моего внимания: поскольку город мозаичен, то посредством мозаики я и попробую изобразить его.

Сити

Человек в длинном черном смокинге. Поверх длинное черное пальто. На голове черный котелок. На руках черные перчатки, а в руках черный зонтик. Теплое, солнечное апрельское утро. Мы с ним идем вдоль темно-серых и бледно-желтых стен банков — бастионов величия империи. Он называет мне каждый и о каждом знает все — какой капитал вложен, какова история его возникновения и даже, что особенно интересно, — каковы его дела на сегодня.

— Мистер Вильямс, вам жарко, снимите пальто.

— Всю мою жизнь я носил эту одежду, мне не жарко, мне приятно идти, осознавая, что я жив и все еще всем своим существом принадлежу Сити, не то что вот эти…

Он с пренебрежительной гримасой обвел рукой вокруг себя, предлагая осмотреться. Улица кишела народом — в светлых одеждах, в серых костюмах, в голубых измятых брюках.

— И это клерки Сити! — вздохнул мистер Вильямс. — В мои времена весь наш банковский город был одет, как один человек. Как я сейчас. Когда в часы ленча или после работы все выходили на улицы — вот было внушительное, почти ритуальное зрелище.

— Наверное, все это напоминало похороны, — осмелилась я.

— Напоминало. Однако я нахожу, что в ритуале похорон есть большая торжественность. Причастность к деньгам и причастность к смерти, если задуматься очень сходные причастности, и та, и другая не оставляют иллюзий, величественны в своей сути, и обе, в конечном итоге, тлен.

Мистер Вильямс очень стар. В своем похоронном одеянии с бледным морщинистым лицом, удлинившимся от худобы и старости носом, глядящим в рот, во всем этом он удивительно похож на…

Нет, нет, неприятное сравнение исчезает, едва этот человек начинает говорить: лик смерти озаряется изнутри светом ума и остроумия, а также вы сразу же замечаете, как он бодр, несмотря на восемьдесят лет.

Он до сих пор спортсмен. Каждое утро его можно увидеть бегущим по дорожкам Холланд-парка. Бегает мистер Вильямс в белых трусах и белой майке, какая бы дождливая погода ни была. Этим, да еще умеренным и строго по часам питанием он объясняет свое долголетие, которым гордится более всего на свете. Есть у него еще одно объяснение, на мой взгляд, несколько спорное, но, коли уж начала я рассказывать о мистере Вильямсе, умолчать об этом значило бы обеднить его столь необычный и, все же осмелюсь утверждать, весьма типичный английский облик.

Мистер Вильямс — холостяк.

— Конечно, когда я смотрю в парке на резвящихся детей и думаю, что на смертном одре мне решительно некому будет передать все то немногое, в смысле денег и опыта, что я нажил за долгую жизнь, бывает грустно. Но ведь в жизни всегда что-то за счет чего-то. Зато каких тяжких испытаний не прошли мои нервы от ежедневного активного соприкосновения с женским характером, от ежедневного взаимонепонимания и необходимости скрывать его.

— Хорошо, но…

— Держу пари — знаю, о чем вы хотите и стесняетесь спросить. О, да, подруги у меня были. Представьте, даже теперь есть.

Мистер Вильямс снял на мгновенье котелок и провел ослепительно белым платком по редкому серебристому перелесу. Наверно, у Грина, просидевшего тридцать лет столом к столу с Вильямсом, есть основания для таких утверждений. Мистер Вильямс делает исключение для меня. Совсем не от любви ко мне, хотя относится ко мне неплохо: я нарушила его привычное представление о людях из далекой и загадочной страны. Он представлял себе нас другими: хмурыми, жестокими, воинственно настроенными. Недобрыми. Никакой его вины в этом нет. Он — исправный читатель газеты «Дейли телеграф», а та не жалеет бочки с надписью «Черная краска», когда рисует облик «готовой напасть на нас России».

Справедливости ради должна сказать, что мистер Вильям не переменил своих мнений. Мою «нетипичность» он первобытно объясняет тем, что меня «специально подготовили» перед поездкой, как и тех других, с кем я норовила его познакомить в надежде переубедить. Но именно с этой, «обработанной для поездки на долгое жительство», старый господин и развязывает язык. Он — прежде всего гражданин своей страны. Патриот. И ему хочется, чтобы пришелица издалека поняла его страну такой, какова она есть.

Это вполне совпало с моими намерениями, и мы с мистером Вильямсом являли собой весьма дружную пару на улицах Сити.

— Последние тридцать лет… Какая это была работа?

Старый человек долго смотрел на меня:

— Считайте, что я был клерком. В это словцо умещаются все профессии Сити.

— Я понимаю, клерком. Но что именно вы делали?

В чем состояла тридцать лет ваша работа?

Он опять долго смотрел на меня.

— Не забивайте себе голову тем, чего вы никогда не сможете понять. Лучше зайдем вот сюда.

Мой принцип: будь внимателен к женщине, дари цветы и никогда не позволяй ей подмести полы в твоем доме. Как только женщина взяла в руки щетку, считай, что ты пропал. Оглянуться не успеешь, как ты женат и она говорит тебе: «Подмети, дорогой, в доме грязно». Мои подруги, их две, навещают меня очень редко. Чаще всего я бываю у них. Одна, Джулия, — моя сверстница. Мы в детстве были соседями. У нее внуки и даже правнуки. Но теперь она живет одна на скромнейшую пенсию Для нее, представьте, большая радость, пообедав со мной в маленьком ресторанчике, где она до сих пор любит пропустить рюмочку-другую, потом пойти посмотреть комедию. А мне приятно вспомнить с ней молодость и раз в неделю пообедать в ее крохотной кухоньке — она замечательно готовит пирог с мясом и почками, почти так же, как готовила когда-то моя незабвенная мама. Вторая моя подруга — Эмма — полуирландка. Она еще молода — ей шестьдесят. И хотя я порой устаю от ее разговорчивости и несколько шумного нрава, мне приятно бывать с нею в кино. Жаль только, не могу познакомить Джулию с Эммой. Обе почему-то отказываются. — Мистер Вильямс указывает на пятое с краю окно третьего этажа одного из темно-серых зданий. — Вот за этими стеклами я просидел последние тридцать лет.

Вы заметили, что мистер Вильямс довольно словоохотлив. На самом деле это не так. По свидетельству его, тоже пока еще живого, сослуживца мистера Грина, Вильямс «проклятый молчун».

Он пропустил меня перед собой, и мы очутились в крохотном кафе за столиком, стоящим у самого окна. Мистер Вильямс спросил меня, что я буду есть, и заказал официантке лишь мои яства. Однако она принесла нам обоим.

— Вы, наверно, уже тридцать лет в этом кафе пьете кофе с бутербродом?

— Всего пятнадцать. Прежде я сорок лет пил свой кофе с бутербродом в премилой итальянской лавчонке. Ее держала хорошенькая неаполитанка. Я вышел на пенсию, но все продолжал каждый день являться к ней на ленч. Неблизко от моего дома. Когда она прогорела, я одно время пил двенадцатичасовой кофе дама. Но это оказалось так скучно! И вот опять хожу в Сити. Посмотрите, нам повезло, мы вовремя успели.

У дверей закусочной выстроился «хвост» желающих перекусить. Мистер Вильямс медленно обвел взглядом очередь, она была за стеклом в каких-то миллиметрах от нас.

— И это клерки Сити! — презрительно повторил он.

Клерки стояли, длинноволосые и молодые. Вид их, непосредственный и веселый, вызывал у меня определенную симпатию.

— Почему же мне будет трудно понять, что такое клерк?

— Вы на редкость неспособны в финансовых вопросах.

— Откуда вы знаете?!

Старый человек попал в точку. Мы были знакомы уже месяц. Никаких разговоров на «финансовые темы» не вели. О политике говорили и спорили много. Любимым предметом споров был покойный Черчилль. Он — герой мистера Вильямса. Все поступки и высказывания Черчилля не подлежат, по мнению старого клерка, никакой критике.

— Откуда вы знаете?

Вместо ответа мистер Вильямс взял мою сумку, лежавшую на краю стола, взглядом спросив позволения ее открыть достал мой кошелек с деньгами и вывалил его содержимое на стол так ловко, что ни одна монетка не упала на пол. Звон металла о поверхность стола мгновенно обратил внимание всех, кто густо заполнял кафе. Старый клерк ответил на все взгляды спокойным взором, который говорил: «Занимайтесь своим делом». Его поняли.

Я смотрела на груду своих измятых бумажек — автобусные билеты, ненужные чеки из продовольственных магазинов, деньги, старые записки, мелочь.

Мистер Вильямс аккуратно разглаживал голубой листок пятерки. Длинные белые пальцы нежно скользили по спокойному, невыразительному лицу Елизаветы Второй. Он смял ненужные листки, разгладил все фунты стерлингов и мягко, плотно уложил их в кошелек, мигом похудевший вполовину.

— Я давно обратил внимание на ваш кошелек. Тот, у кого он в таком состоянии, не может состоять в каких бы то ни было хороших отношениях с деньгами. Это всего деталь, но я на эту деталь обращаю внимание прежде всего. Если бы вы были тоже клерком Сити, — о, в настоящее сумасшедшее время женщина настолько быстро и решительно проникла в политическую и финансовую жизнь страны, что я не удивлюсь, если завтра Управляющей банком Англии станет какая-нибудь предприимчивая дама из мира торговцев рыбой или овощами. Так вот, если бы вы тоже были клерком Сити и я увидел бы ваш кошелек, я бы никогда не стал иметь с вами дела. Человек финансового мира начинается с чувства бережливости и любви к деньгам, конкретным их выражениям — пенсу, фунту, шиллингу.

Я видела кошелек мистера Вильямса. Он напоминал лабораторию ученого или, скорее, пульт управления электростанцией. Довольно объемистый, со множеством отделений, он вмещал в себя точно разложенные чековые книжки, карточки, листки с нужными пометками, членские билеты разных клубов и немного денег, разложенных точно согласно достоинству каждой купюры.

— Поэтому, дорогая, пойдемте лучше просто гулять по Сити.

Вообще-то, честно говоря, мне не очень хотелось весенним апрельским днем забивать свою и вправду неспособную к финансовым вопросам голову всеми невероятными сложностями, из которых состоит золотое и бумажное нутро Сити. Но отповедь мистера Вильямса весьма уязвила самолюбие.

Вскоре мы с ним очутились в галерее биржи. Я видела то, о чем много слышала и читала: сквозь стекло глядела вниз, где сновали люди, вспоминала какой-то немой фильм, где тоже сверху был показан зал биржи, точь-в-точь такой и скорей всего тот же самый, ибо биржа, где мы с моим гидом стояли, была не что иное, как «Лондон сток эксчендж» — главная фондовая биржа.

— Дорогая, — жалостливо говорил мистер Вильямс, — вы ничего в этом не поймете, и стараться не надо. Запомните только, что здесь идет торговля акциями. Вот там, в центре, торгуют акциями нефтяных компаний. Люди, которых вы видите, — клерки Сити, но у них есть свои названия, это брокеры и джобберы. И те и другие представляют здесь не самих себя, а те компании, которым они служат. Брокеры от имени компаний покупают и продают акции. Джобберы — это чисто английское дело, в других странах их нет — посредники между брокерами, они назначают цены акций. Вам понятно?

— Нет!

— Мне тоже! — вдруг сказал мистер Вильямс. — Я начинал как джоббер, и хотя Сити у меня в крови, далекий предок еще был менялой на берегу Темзы, а отец даже достиг хорошего чина в главном Банке, джоббер из меня не вышел. Я недостаточно по характеру предприимчив и небыстр в разного рода ситуациях. После года этой работы по ночам приходили кошмары, я посоветовался с отцом, и он сказал мне: «Точно выбранная профессия — залог долголетия. От работы нужно получать радость, а не кошмарные сны. Ну, пусть не радость, но хотя бы спокойное удовлетворение».

— Скажите, — спросил меня старый человек, уже когда мы с ним шли по узкой Трогмортон-стрит. — Вам не кажется Сити узким, угрюмым, темно-серым даже в такой хороший день, как сегодня.

— Да Сити и есть узкий, угрюмый, темно-серый.

Мистер Вильямс весело потер ладонями и убыстрил шаги. Узкие изгибы тесных улиц вели нас, вели, становясь то еще уже, то чуть расширяясь и сужаясь опять. Наконец мы попали в такой тесный проход, что даже идти рядом между серых стен было невозможно. Мистер Вильямс, попросив разрешения быть впереди, быстро пробежал до конца прохода и, пропуская меня, сказал: — Взгляните, это тоже Сити!

Огромные лужайки с вековыми деревьями окаймляли старинные строения, прямо перед глазами был храм, дальше опять лужайки. Вдали, в стене одного из домов были проделаны ворота, и мы, пройдя их, опять попали в царство лужаек. Пахло скошенной травой, которую тут косят чуть ли не каждый день, на траве валялись люди. Это был какой-то совсем другой мир, другой город, английский, типичный, но никак не вяжущийся с Сити.

— Я очень люблю читать книги иностранцев об Англии, в особенности о Сити и в особенности журналистов. Последние такие, должен сказать, верхогляды, что я читаю их писанину, как юмористические рассказы. Сначала, примерно так же, как вы, разбираясь в акционерных делах, они с видом знатоков плетут чепуху, а потом описывают этот тесный Сити, не давая себе труда свернуть в одну из узких улочек. А ведь в Сити на одной квадратной миле не один такой простор, где мы с вами стоим, их целых три. Это старинные колледжи, где выковывается армия знаменитых английских адвокатов — барристеров и солисетеров. Вам, быть может, рассказывали, что нет ничего более сложного и запутанного, чем английские законы?

Мимо нас прошли два молодых человека. Они быстро окинули взглядом мистера Уильямса, совсем не заметив меня, один что-то сказал другому — и оба засмеялись.

— И это люди Сити! — сказала я.

— Да, дорогая, совершенно с вами согласен. В мое время англичане считали позорным глазеть на мимо проходящих людей. Вы поняли, над чем смеялись эти два де била? Над моей традиционной одеждой. Бедная моя страна, теряя силу, теряет облик. Но что самое тяжелое — она теряет достоинство. Я, в сущности, счастлив, что сэр Уинстон не дожил до сегодняшнего дня. Он был бы несчастлив видеть то, что вижу я.

— Но ведь в какой-то степени доля вины его есть в этом. Он стоял у руля этого корабля и правил.

— Вы не понимаете одной простейшей формулы английской жизни. Здесь не очень многое зависит от того, какого рода личность занимает сегодня квартиру на Даунинг-стрит, 10. Англия падает в пропасть не только потому, что ею правят не те люди. А люди, увы, не те. В консервативной партии, к которой я принадлежу, вообще какие-то парадоксы, а не личности: то женщина в брюках, то мужчина в юбке, иначе и не назовешь Хита и Тэтчер. Но Англия падает не поэтому, Дело в том, что сегодня на исходе двадцатого века объективно наступил последний кризис нашего мира. Скоро конец. Наши политики и дельцы не хотят в этом признаться самим себе, окончательно и спокойно принять новые времена, новые системы.

Он говорил уверенно и спокойно. Даже без оттенка печали, столь естественного для приверженца консервативной партии с 1920 года. Плоть от плоти своей страны и своей системы. Человек, переживший свое время и самого себя. Я ничего ему не ответила, ни о чем более не спросила. Да меня в эту минуту как будто и не было для него. Он говорил это не себе, не кому-то, так, в пространство, без желания и надежды быть услышанным.

Мы вышли к берегу Темзы. Здесь когда-то на деревянной скамье сидел предок мистера Вильямса, разменивал деньги, давал взаймы под проценты, отсюда началась история Сити.

— А знаете, — заключил нашу прогулку старый человек, — откуда пошло слово «банк»? Среди менял было много пришельцев из Италии. По-итальянски скамья — «банко». На скамьях шли все денежные операции, так словцо и застряло, а потом выросло в чине и вон каких высот достигло. По-русски «банк» тоже банк?

— Тоже.

Мистер Вильямс улыбнулся. Законное чувство гордости, что слово, к которому он столь исторически причастен, завоевало мир и все-таки пока еще живо, озаряло его белое лицо.

Тайны Темпля

Кто не любит чувства весны в себе и вокруг! По свойству климата у нас, континентальных людей средней полосы России, оно возникает однажды на исходе февраля или в начале марта, когда еще ни единого признака весны в природе нет, кроме разве чуть приподнятого над зимой солнца, да и его чаще всего не видно за сплошной облачной пеленой. Чувство весны где-то рядом, в воздухе, в необъяснимом запахе, побеждающем даже бензинный городской дух, запахе слабом, слабейшем и сильном тем превращением, которое он производит в человеке.

На английском острове с его ровным климатом чувство весны не так сильно. От того, что нет резких перемен и снега никогда не покрывают землю, а один градус по Цельсию хором признается всеми англичанами сибирскими морозами, первое чувство весны у меня здесь появилось где-то в середине января, попросту в первый солнечный день, после серых дождей, туч, плывущих почти по земле. Люди распахнули пальто, развязали шарфы, и ко мне вернулось любопытство к лицам, несколько притуплённое в дни дождей.

Кто не знает фразы: «лицо — зеркало души». Всегда она мне казалась красным словцом, как и всякое другое красное словцо — отчасти точным, отчасти приблизительным, отчасти несправедливым.

«Душа — объясняет словарь С. И. Ожегова, — есть внутренний психический мир человека, его сознание, мышление». Даже если принять за истину это объяснение «души», столь упрощенное, то и тогда трудно будет согласиться с тем, что коли уж лицо — зеркало, то оно лишь отражает. А не маскирует ли чаще, чем отражает? Или уж на худой конец всеми своими разнообразными выражениями о душе и вообще ничего не говорит? А если заполнить понятие «души» еще и чувствами, еще и свойствами характера, еще исторической ретроспективой развития той или иной индивидуальности — обо всем этом словарь не упоминает, — то лучше всего оставить нам рассуждение о душе, дабы не попасть в область неразрешимых задач и неответных вопросов. Согласимся хоть и не зеркало души лицо, все же многое в нем говорит о человеке.

Жадно гляжу я в эти весенние лица. Англичане. Что ваши глаза и губы, подбородки и лбы могут сказать кого, о чем бы я не знала прежде и чем как ключом смогла бы открыть тайну вашей медлительности и сдержанности, секрет вашей былой власти над миром, за которыми без явного к тому основания мне чудится темперамент большой силы?

Полно, какие тут англичане. Лондонская весенняя толпа — поистине вавилонское столпотворение. Все типы лиц и цвета кожи. Постепенно, не без ошибок, глаз приучается отличать — тонкий овал, глубоко посаженные светлые глаза, прямой нос, заметно выдающиеся вперед узким мысом обе челюсти и зубы, лодочкой сходящиеся к центру губ, длинная шея, и каждый волос толстый, ровный, блестящий, как струна или рыболовная леска.

И все же сколько бы ни наблюдала я и ни делала выводов — не могу сказать, что с успехом безошибочно определяю англичан. Ошибаюсь на каждом шагу. Ибо англичане — понятие ой какое широкое. Жители Корнуола это совсем не то же самое, что жители Ланкашира, люди с заметным ирландским колоритом черт лица и характера, отличаются от тех, кто населяет южное побережье главного острова. Что тогда говорить об уэльсцах, в чьих жилах течет кровь древнейших обитателей острова, или о шотландцах…

Окончательно захлебнувшись в волнах типов и черт, оставила я эту полупустую затею — искать англичан на улицах Лондона. А любопытство к весенним лицам осталось, перейдя в стадию чистого созерцания.

Так однажды, созерцая, прошла я насквозь центральные площади города, свернула в сторону Сити, немного не доходя, повернула вниз к набережной, миновала узкий проход между домами, дважды спустилась, один раз поднялась по ступеням каких-то лестниц и очутилась на площади, со всех сторон замкнутой домами, перед старинным храмом, одна часть которого была продолговата, другая кругла. Сердце замерло, как бывает всегда перед входом в святилище, о котором знаешь давным-давно и много, а вот теперь наконец-то предстоит главное — увидеть. Темпль. Самая знаменитая из всех круглых церквей Англии, самая красивая. Ранняя английская готика. Чудом уцелевшая в дни Великого Пожара 1666 года, но получившая раны от фашистских бомбардировщиков в мае 1941 года. Храм ордена тамплиеров.

Что помним мы об этом некогда могущественном и таинственном рыцарском ордене. Основан в 1118 году во время крестовых походов. Его члены — богатейшие владельцы обширных земель на Востоке и в Западной Европе, в особенности во Франции. Несколько веков подряд орден держит славу крупнейшего ростовщика Европы, чем, естественно, вызывает к себе много ненависти. Французский король Филипп Красивый в 1307 году конфискует богатства тамплиеров, а спустя несколько лет римский папа упраздняет этот орден.

В Англии тамплиеры строят свой круглый храм на исходе 1185 года и процветают так же, как и в Европе. Упразднение ордена церковью поставило Англию перед необходимостью тоже жестоко расправиться с тамплиерами, как того требовал папа. Однако правивший страной в то время Эдуард II сначала колеблется, он пишет папе, выражая свое доверие правоверию и нравственности ордена, а более всего желая в собственных интересах оставаться на уровне хороших отношений с этими богатыми, таинственными, хищными и сильными людьми.

Колебания Эдуарда кончились тем, что 20 декабря 1307 года он, уступив настоянию папы, внезапно арестовал всех храмовников.

И началось следствие, в ходе которого вдруг выплыло наружу то, о чем полтора века простые религиозные горожане шептались по углам.

Семь свидетелей показали, что прием в орден тамплиеров был секретным.

Трое свидетелей донесли, что о тайне ордена нельзя было говорить даже между собой.

Четверо присягнули, что храмовникам запрещено было исповедоваться кому бы то ни было, даже папе, и разрешено только священникам их ордена.

Что же это была за тайна? Что за страшные секреты? Один свидетель рассказывал о бдениях членов ордена, на которых они плевали на крест, говоря: «Христос умер не за наши грехи, а за свои», поклонялись… кошке, медной голове, золотому тельцу.

Некто Роберт Отерингам однажды подсмотрел в щелку бдения храмовников и спросил одного из них, какому святому они молились. Тот стал бледен: «Если хочешь быть жив, не спрашивай ни о чем».

Свидетель Вильям Верней рассказывал об одной из тайных доктрин ордена: «У человека душа такая же как у собаки».

Рыцарь ордена по имени Кентериль провозглашал: «У нашего ордена три обета, известные Богу, Дьяволу и нам!»

Ходили слухи об одном храмовнике, который убил своего сынишку, случайно увидевшего и услышавшего, как одного из новообращенцев ордена заставляли «отречься от всего человеческого».

Рассказывали о жестоких расправах храмовников со всеми, кто нарушал обеты Темпля: чаще всего, поиздевавшись всласть, надругавшись самыми изысканнейшими надругательствами, виновного зашивали в мешок и топили.

Женщина, жившая неподалеку от Темпля, как все женщины — воплощенное любопытство, утверждала в суде, что довольно долго, никем не замеченная, наблюдала она в дверную щель, как тамплиеры поклонялись в своем храме идолу со светящимися глазами и занимались при этом грязными оргиями.

Три дезертира ордена увенчали все эти и множество других показаний признанием в отступничестве, кощунстве и противоестественных пороках всех без исключения членов ордена.

Орден был уничтожен.

Какие страсти! Вхожу в храм, где по слухам и доносам многовековой давности происходило страшное, прохожу под изящными стрельчатыми сводами к алтарю, разглядываю яркую мозаику сводчатых окон. Пусто. Перед скамьями прихожан лежат молитвенники. Церковь как церковь. Таких в этой стране множество. Через час, если верить объявлению у входа, начнется обыденная служба. Паства здесь немногочисленна и однородна: в основном адвокаты и преподаватели колледжей Сити.

Я шла к выходу из храма и уже у самых дверей вспомнила, что не была в его круглой части.

Скульптуры рыцарей со скрещенными ногами на плитах надгробий — девять фигур, лежащих на полу в центре круглого зала, большей частью немного повреждены от бомбежки 1941 года. Среди них нашла я надгробья «последнего великого феодального барона» Вильяма Маршала, графа Пемброка и двух его сыновей. Он, правоверный советник короля Иоанна Безземельного, убеждавший последнего дать вассалам «Великую Хартию Вольностей». Он был выбран регентом Королевского Совета в царствование Генриха III. Значит, он и был тамплиером? Вечером этого дня я нашла в одной из старых английских исторических книг упоминание о том, что граф Пемброк покровительствовал ордену, не будучи его членом, за что с огромной помпой прах его был положен в круглой части Темпля в 1219 году.

Эти рыцари со скрещенными ногами, у одного левая по колено отвалилась, у другого совсем стерлись черты лица третий обезносел, почему-то вселили в меня тревогу, необъяснимую потому, что доселе вид надгробии в английских храмах не вызывал никаких волнении, разве что любопытство к имени и судьбе того, кто лежал передо мной, окаменев, и чье сомнительное изображение могло послужить разве что пищей для фантазий, единственной и точной и которой на самом-то деле нет. Привычная сознанию картина мира представилась гладкой, расшитой, хотя и чуть обветшалой ширмой, окружившей меня. Острое желание заглянуть за ширму, дабы увидеть все тайные и явные пружины истинного, неприкрытого механизма жизни было столь сильно, что я подняла глаза от надгробья графа Пемброка и двинулась на стену. В ту же секунду я ощутила перед собой непреодолимый барьер — множество взглядов впилось в меня и остановили…

Пятьдесят шесть лиц бесновались на круглой стене Темпля. И всего-то было — традиция ранней готики — изображать химер, адских чудовищ для устрашения человека Страшным судом. В туристской книжонке «Церковь Темпль» про эти головы на стене так и сказано: «По традиции они должны изображать души в аду и души в раю, но, глядя на них, думаешь, что они еще проходят чистилище». Но в том то и штука, что со стен Темпля смотрели на меня скульптурно безглазые не химеры и абстрактные души, а живые люди, лица. И при взгляде на них никаких ассоциаций с душами в раю или в аду у меня не возникло. Совсем другое возникло.

Да, все они глядели своими мраморными белками с пробуравленными дырочками зрачков, и каждый взгляд настойчиво пронизывал меня каким-то одним чувством какой-то одной волей, у каждого они были разные, и это так действовало, что я перестала ощущать себя самой собою.

Трусость колыхала мраморные складки жалких щек.

Открыто хохотал обман, довольный своей удачей.

Лесть расползалась по свиному рылу.

Равнодушие, почти смертельное, стыло на одутловатых щеках.

Властно гремело торжество силы.

И тихо похихикивала над торжеством соседняя с ним подлость.

Женщина в пароксизме боли раздирала свои губы руками.

Сладострастие высовывало язык и подставляло для забав ухо звероподобному бесу.

Ненависть сжигала грубые черты мужского лица.

Тупость заливала собою лицо, уже почти лишенное человеческих черт.

Мерзко ухмылялось победившее предательство.

Сытость преступно предлагала себя на обзор.

Ложь изгибала тонкие брови.

И бессмысленно чугунным взором глядела правда.

Все это, как стрелы, пронзило меня и, освобожденное, омертвело, зато во мне случилась буря неуживающихся черт, и глубоко, слабея, теплилось во мне сознание, что не выдержу я, не вынесу тяжестей. Вот уже весь круглый Темпль был полон мною, оставалось лишь преодолеть стены, но я уже знала, что эта преграда преодолима. И я проходила сквозь них, почти не ощущая их каменного холода, проходила, дабы постичь, что там, за ширмами, постичь и наконец-то открыто крикнуть всему человечеству…

За ширмами был весенний лондонский деловой день. Вежливый старенький пастор, поддерживая меня за локоть, мягко улыбался:

— Вы, видимо, туристка, устали, много впечатлений…

— Разве я сделала что-нибудь непозволенное?

— О нет, нет, не волнуйтесь. Вы просто странно размахивали руками, словно хотели взлететь. Мне казалось, что вы вот-вот потеряете сознание, я и вывел вас на улицу. Извините.

— Это вы извините меня.

Мы ласково расстались. Я влилась в поток толпы и пошла своей дорогой. Сильно колотилось сердце, глаза рассеянно блуждали по встречным лицам…

Я ничего не берусь утверждать, ничего никому доказывать, но после посещения этого удивительного храма средневековые сплетни о тайнах тамплиеров уже не кажутся мне глупыми. Легко могу себе представить какое-нибудь бесовское бдение в этом круглом зале с его немыми зрителями.

Трафальгарская площадь

Светло-кремовый ее камень, как тяжелая драпировка, спадает по ступеням. На верхней ступени колоннада Национальной галереи, чуть ниже — балюстрада, внизу — венец площади — триумфальная колонна в честь адмирала Нельсона, победителя в битве при Трафальгаре в 1805 году.

После грохота окрестных улиц, Трафальгарская площадь почему-то поражает тишиной, хотя народу на ней всегда множество. Мне кажется, что все шумы поглощены здесь шелестом падающей из фонтанов воды. Четыре темно-серых льва, бронзовые создания резца сэра Эдвина Ландсира, сторожат колонну Нельсона.

Из всех узлов Лондона Трафальгарская кажется мне главным. От нее расходятся лучи — к Вестминстеру, к Сити, к королевскому Букингемскому дворцу, к торговым улицам Оксфорд и Риджент-стрит, к увеселительному району Сохо.

Не знаю, согласится ли со мной кто-нибудь, но главная английская площадь, когда я впервые ступила на ее плиты, показалась мне очень французской. Высоко взлетевший маленький Нельсон в треуголке издали похож на Наполеона, а разноперая туристская толпа у подножья колонны, легкомысленно распластавшая свою усталость и переполненность впечатлениями, живо дополняла «вид Парижа».

И все же, если бы я родилась англичанкой, то, возможно, любила бы Трафальгарскую площадь более всего. Но я не англичанка, и люблю ее просто так. Долго хотела я и не решалась исполнить одно свое, мягко говоря, не взрослое желание: забраться на льва верхом и поболтать ногами, поглядывая по сторонам. Улучив однажды момент, когда один из львов был не занят ребятишками, я на глазах у всей площади забралась на его еще теплую от предшествующего седока спину и заболтала ногами.

Никто не засмеялся. Никто не сказал: «Здоровая тетка, а ведет себя, как девчонка». Никто не согнал. Никто не порадовался. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

С одной стороны, это было приятно — первое чувство неловкости прошло, и я ощущала себя победительницей, право, не знаю над чем и над кем, скорей всего над собственной робостью.

С другой стороны, это было обидно — ну что за равнодушный народ вокруг, и ведь не только англичане толкутся около львов, тех можно было сразу же обвинить в безразличии ко всему, что не они. Здесь туристы со всего мира, занятые фотографированием, кормлением голубей, просто разговорами на ступеньках лестницы.

Я неуклюже слезала со льва, думая, что человеку всегда чего-то не хватает для полного счастья. Часто человек даже не замечает вовсе своего счастья. Сознание, что оно было вот тогда-то, вот в ту минуту приходит потом, иногда спустя много времени. И необратимо.

Впрочем Трафальгарская площадь в этом не виновата. Она вообще к этому рассуждению никакого отношения не имеет.

Улица принца Уэльского

Она на восточной стороне Темзы и против парка Баттерси. Восточная сторона — совсем другой Лондон рабочий, задымленный, серый. Но эта улица еще несет на себе следы западного Лондона. Маленький Мартин Мелвилл живет на расстоянии пяти автобусных остановок от нее. Как и большинство домов «той» стороны дом Мартина беден: разрушенное крыльцо — нет денег чинить, лампочка без абажура — нет денег купить, в трехэтажном доме один туалет и одна ванна на девятнадцать человек соседей; Отец Мартина — рабочий механических мастерских периодически сидит без работы. Мать ходит убирать квартиру небогатых, но позволяющих себе эту роскошь преподавателей колледжа, на улицу принца Уэльского. Иногда она берег с собой кого-нибудь из трех детей. Впрочем, чаще Мартина, потому что Эми и Фэй не любят там бывать.

Для Мартина такой день праздник. Утром, встав раньше всех в доме, он без материнских напоминаний идет в ванную, где долго моется. Потом надевает свой лучший пиджачок — голубенький на молнии.

Прежде, пока мать убирала, он ходил по квартире, разглядывал и трогал предметы, многие из которых видел впервые: письменный стол с кожаной зеленой поверхностью, настольную лампу, на туловище которой нарисованы уютные домики, снимал трубку с телефона и напряженно слушал гудок. Потом ребята во дворе сказали, что по телефону можно, набрав определенный номер, послушать сказку или музыку. И он стал набирать этот номер, пока мать однажды не застала его за этим делом.

Сначала она кричала на него, потом обнимала и плакала. Из всего этого шума он понял одно, хозяева квартиры должны платить за каждую минуту работы этого телефона, и пока Мартин слушал сказку, деньги хозяев телефона утекали из их карманов.

Мать хотела отдать им деньги или отработать бесплатно, но они были хорошие люди и простили Мартину его невинные проказы. Он больше не снимал трубки.

— Папа, — сказал однажды шестилетний Мартин, когда вся семья сидела за столом, — мы не могли бы жить на улице принца Уэльского? Мне там очень нравится жить.

Отец засмеялся, а мать сказала:

— Пора мальчика отвести за реку, показать настоящий город.

Независимая Фэй, старший ребенок в семье, в свои семнадцать уже участвовавшая в демонстрациях за равноправие женщин, потрепала Мартина по голове:

— У нашего братца определенно буржуазные наклонности.

— Это не так уж плохо, Фэй. Может быть, даст бог ему повезет больше, чем твоему отцу, — вздохнула мать.

— Когда он подрастет, я думаю, мы уже расправимся с буржуазией! — объявила Фэй тоном хозяйки этой жизни. Ее дружок Ричард Дэви носил ей политическую литературу.

— Ну вот и решился вопрос, — пошутил отец, — Фэй с Ричардом сделают нам революцию, и вся семья переберется на принца Уэльского.

После этого разговора Мартин стал смотреть на Ричарда с нескрываемым любопытством. Фэй даже не было теперь необходимости выгонять его из комнаты, когда приходил Ричард. Мальчик сам плотно прикрывал за собой дверь, чтобы не мешать старшим делать революцию.

Сохо

«Шумный район узких, большей частью безвкусных улиц известный своими иностранными ресторанами и лавчонками, а также развязной ночной жизнью» — так безжалостно аттестует этот, лежащий в самом центре столицы кусок ее мира популярный справочник «Иллюстрированный гид Британии».

— Вы бродили по Сохо? — гримасничает миссис Кентон. — Страшное место. Наш позор. Когда же наконец там все снесут и пусть хоть «вставные челюсти» построят, но уничтожат этот рассадник заразы! Верите, в Сохо у меня по коже мурашки пробегают, и я испытываю непреодолимое желание скорей очутиться дома и стать под душ.

— Прелестные есть местечки в Сохо! — улыбается своим воспоминаниям мистер Вильямс. Помню, в двадцатых годах неподалеку от «Китай-города» была греческая таверна. Какой я там ел шашлык! — Ничего подобного за всю мою долгую жизнь больше не пробовал. А в тридцатых, по вечерам, я захаживал в ночной ресторан «Ласточка». Там в представлении участвовала одна моя подруга тех лет. О, нет, Нэнси была честная девушка. Но она происходила из бедной семьи и непременно хотела выучиться на медицинскую сестру. Вечерами подрабатывала в «Ласточке». Ее взяли туда за красивую фигуру. Ее номер, Нэнси участвовала в канкане третьей слева, был первым в программе. После выступления мы садились с нею за свободный столик, выпивали свое виски, ее виски было для нее бесплатным в «Ласточке», и шли гулять или ко мне. К Нэнси было нельзя, она снимала крохотную комнатенку, и ее злющая хозяйка не одобряла мужчин.

— Я не бываю в Сохо по вечерам и вообще не замечаю его реклам, о которых столько досужих разговоров. Что в Сохо действительно замечательно — это овощной рынок. Лучший в Лондоне. Иногда я прохожу через Сохо-рынок и покупаю там что-нибудь экзотическое для своих ребятишек, — говорит Антони Слоун. — Совсем недавно, в ноябре, я принес им из Сохо «Кастард-эплл». Не знаете, что это? В Латинской Америке этот фрукт называется «чиримойа».

Чиримойа! Боже мой, чиримойа! Чили шестьдесят девятого года. Ноябрь. Весна в южном полушарии. Всего три дня назад в осенней Москве чилийский чиновник посольства, выдавая мне паспорт и желая успеха, сказал: «Вы увидите очень красивую страну и очень спокойную, у нас уже тридцать один год не было никаких волнений». Зачем он сказал про волнения, мне было непонятно. Я тут же забыла его слова.

Выхожу на солнечную главную улицу Сантьяго и у самого подъезда гостиницы вижу огромную платформу с фруктами: бананы, яблоки, бананы, черешня, бананы, сливы, бананы… а это что? Темно-зеленое, чешуйчатое, похожее на кедровую шишку, мягкое на ощупь.

— Чиримойа, чиримойа! — чирикает в ответ на мой немой вопрос смуглый черноглазый паренек, торговец. — Чиримойа, чиримойа.

Я покупаю одну шишку и тут же на виду у прохожих вонзаю зубы в золотистую мякоть плода. На что это похоже? На все и ни на что. Яблоко, и ананас, и дыня и что-то цитрусовое. Накупаю целую корзину этого неведомого фрукта, через час машина с нашей молодежной делегацией движется в горы по узкой дороге, а потом из машины пересаживаемся мы в вагончики железной дороги, которые доставляют нас на высокогорный медный рудник.

Жаркий, звенящий аплодисментами вечер встречи с рабочими рудника, песни и танцы, и в разгар веселья врывающаяся новость: в стране начинается первая за тридцать один год всеобщая забастовка Ночью гости, не спим, взбудораженные, взволнованные и все вместе едим мою чиримойю, просто, быстро, без восхищения ее божественным вкусом, так, как, проголодавшись, ели бы хлеб или холодную картошку.

Чилийские события тех дней, ставшие началом новой жизни, закружили в своем водовороте. Комсомол повезли нашу делегацию в один из пригородов Сантьяго, где пыльный кусок пустующей земли накануне захвати ли бездомные семьи и раскинули свои шатры. Здесь намерены они были начать новую жизнь. Никогда до сих пор не видела я такой леденящей душу нищеты: дети-полускелетики с язвами на коже, с изъеденными молочными зубами, сгорбленные старухи, уже почти ползущие по земле а старухам тем не более сорока — пятидесяти.

— Ты должна выступить, — сказали мне комсомольцы, — смотри, как много здесь женщин, пусть они послушают женщину из страны, где победил народ.

Впервые в жизни я хотела, хотя не знала, о чем буду говорить…

Смерть Альенде. Первое выступление чилийского посла перед телезрителями. Демонстрация протеста прогрессивных англичан против незаконного переворота. Я пришла к зданию посольства задолго до начала демонстрация, но там уже стояли толпы молодых людей со знаменами и плакатами. Из окон посольства смотрели растерянные лица вчерашних его сотрудников.

Я плакала, не стесняясь, об Альенде, которого знала.

— У этой женщины, наверно, кого-то убили в Чили, — сказал юношеский голос за моей спиной.

Погиб Виктор Хара. А ведь он пел нам однажды всю ночь в молодежном клубе Сантьяго.

Долго еще ждала я хоть какой-нибудь вести о Луисе. Вестей не было. Потом я узнала, что его расстреляли на стадионе в первые дни путча. Так я и думала: он был из первых везде, и пуля от врага полагалась ему из первых. В Сохо, кроме чиримойи, я теперь встречаю иногда чилийцев, которым удалось спастись от преследований хунты.

Да, я смотрю на Сохо совсем другими глазами, чем миссис Кентон, мистер Вильямс, Антони и многие другие. В Сохо всегда спасались люди от насилия, гнета, нищеты, эмигранты из других стран, а их судьба в Англия, как правило, предопределена и расклассифицирована точно.

Здесь еще можно найти потомков французских протестантов, тысячами перебежавших в 1685 году через канал после отмены Нантского эдикта. Здесь греки, ушедшие от режима черных полковников, индийцы, спасшиеся от голода.

О происхождении названия «Сохо» есть в Англии две версии: по одной, «Со-хо!» — был клич повстанцев, последователей мятежного графа Монмауса.

«Со-хо!»— также охотничий трубный крик.

Последняя версия наиболее популярна в Лондоне.

Опять Трафальгарская площадь

Прохладно. Ветрено. Трепещет белый шарф на белом платье невесты, сидящей на корточках невдалеке от колонны Нельсона. Чуть поодаль жених пытается сфотографировать невесту, терпеливо ждет, пока голубь сядет на ее ладонь, и — будет желанный снимок: она, птица и колонна Нельсона. Невдалеке столь же терпеливо ждет их свадебный кортеж.

Фотограф и его объектив так увлечены своим собственным делом, что совершенно не обращают внимания на бурлящую вокруг толпу, не слышат зычных голосов.

В тени колонны Нельсона на трибуне женщины. Идет митинг «За подлинное женское равноправие». Недавно был принят закон о равноправии, но он оказался, по мнению демонстрантов, пустым провозглашением, в нем не было никаких серьезных решений.

Женщины-ораторы говорят о своих проблемах, толпа поддерживает их одобрительными криками. Рядом со мной — высокая светловолосая девушка. Время от времени, сложив ладони лодочкой и поднеся их ко рту, она кричит одобрение той или иной выступающей.

— Подумайте, — в запале обращается она ко мне. — На бумаге одно, на деле другое!

Мы затеваем разговор, и я узнаю, что она вот уже год как окончила медицинский колледж и работает врачом.

— Со мной практикует мой муж, мы вместе учились. Представляете себе — у него вдвое, если не втрое больше пациентов, чем у меня. Мужчина!

— И даже женщины стремятся пойти к нему на прием, а не к вам?

— В том-то и дело. Это какой-то порочный замкнутый круг. Женщина, которая сейчас выступает, говорит как раз об этом, но случись ей самой пойти к нам на прием, я не уверена, что она не проявит дискриминации.

Словно обгорелые деревянные идолы стоят между колонной и толпой и позади толпы лондонские полицейские. Они — невозмутимы.

На трибуне растрепанная маленькая женщина:

— Не от хорошей жизни я бросила школу и пошла на завод. Женщин-рабочих используют на самой плохой работе. Знаете, как нас неофициально называет начальство? «Резерв низкооплачиваемой рабочей силы». Да если бы мне дали возможность получить хорошую квалификацию, ни один мужчина бы за мной не угнался!

Маленький мальчишка вертится у ног выступающей, мешает, дергает за платье. Она берет его на руки.

— Вот, полюбуйтесь, я воспользовалась исконным материнским правом родить ребенка. Но права вернуться после родов на свою прежнюю работу мне никто не гарантировал. «Знаете, — сказали, — женщина с ребенком слишком большая обуза для такого небольшого предприятия, как наше. Дети так часто болеют. И мать на работе больше думает о своем малютке, чем о деле. Конечно, это понятно, однако невыгодно».

Полицейские глядят, но не видят. Однако по правилам, предписанным им, они всегда начеку. Чуть что — тут как тут.

Легкой серой тенью скользит в пестрой женской толпе худенький черноволосый юноша. Он раздает какие-то листовки. Я протягиваю к нему руку и получаю белый листок с черным крупным заголовком: «Турция сегодня».

— А при чем здесь Турция? — спрашиваю его.

— Ни при чем. Просто на площади много народу, может быть, кому-нибудь интересно узнать про то, что происходит в Турции.

— А что вы думаете об этом митинге?

Он усмехается:

— Ничего. Поговорят — и разойдутся. Ведь закон о равноправии уже принят.

Невеста все позирует. Жених раздражен — толпа мешает ему запечатлеть любимую так, как хочется: с какой стороны ни подойдет, все чужие женщины в объективе. Сегодня они совершенно ни к чему этой счастливой паре: их будущее безоблачно.

Но погода в Англии переменчива…

Гайд-парк

Стоит только войти за ограду и сделать несколько шагов вглубь по серой бетонной дорожке, как утихают за спиной автомобильные шумы и запах свежей травы обволакивает и пьянит. Трава ярко-зеленая. Цветов нет. Многие деревья стоят голые. Многие, особенно кустарники, зелены. Конец января. Зима. Утро. Небо безоблачно, лишь туманен слегка застит купы деревьев.

Сегодня суббота. Я вошла в парк с угла улицы Бейзуотер, в том месте, где неподалеку один из королевских дворцов, где живет сестра королевы принцесса Маргарита, в том месте, где парк не называется «Гайд-парком», а носит название «Сады Кенсингтона». Здесь нет дорожек для верховой езды, здесь самое чистое и парадное место всего этого зеленого массива.

В центре «Садов Кенсингтона» круглый пруд. Днем на пруду плавают утки и запускаемые детьми кораблики, по круглой бетонной дорожке прогуливаются туристы. А на траве за дорожкой отдыхают в шезлонгах пожилые лондонцы с очками на носу и книгой в руках.

Но пока утро и народу нет. Я сажусь на первую скамью у пруда и вижу, как издали, в мою сторону, с разных сторон идут две фигуры. Я спокойно вздыхаю — все правильно, сейчас снова повторится то, ради чего прихожу сюда по субботам.

Одна фигура — дворник с метлой. Худой, немолодой англичанин, очень приветливый, начинает свою, ежеутреннюю привычную работу — метет асфальт вокруг пруда.

Вторая фигура — толстый, совершенно седой индиец, чьи белые волосы резко контрастируют с одутловатым темным лицом. Кивнув мне, он садится на мою скамью и долго набивает табаком старую трубку, долго зажигает ее, долго раскуривает.

— Наконец! — громко вздыхает он, и в эту минуту на звук его голоса дворник поднимает голову от земли и здоровается с моим соседом. Тот в ответ привстает и кланяется.

Молчание. Долгое молчание. Лишь слышно поскребывание метлы об асфальт. Когда дворник удаляется от нас со своей работой на такое расстояние, откуда не может слышать, о чем говорим мы, старый индиец начинает речь:

— В человечестве кругом обман и подлость. В прошлые времена хотя бы честно было: люди знали, кто раб, кто господин. А теперь все перепутали, перемешали. Выдумали игрушки: равенство, братство. Какое может быть равенство, когда все люди разные. Вон у меня пятеро детей — все пятеро не похожи. Я про характеры и нравы говорю. Это в одной-то семье. А в другой семье и совсем не похожи. А если взять нацию. Тот добрый, тот злой, тот подлый, тот честный, а тот и честный и подлый, и злой и добрый — всего намешано. Это в нации. А если взять разные нации. Это же как с разных планет существа. Как же можно говорить, что все равны. Равны лишь в одном — жить на земле. Это равенство нам свыше дано. А другого никакого равенства нет. Чем выдумывать глупую и бессмысленную борьбу за равенство, лучше уж все законы неравенства усовершенствовать, сделать их более человечными. Братство! Чушь! Какой он мне брат! — кивок в сторону метущего англичанина. — Я сорок лет мел метлой, он метет, а думаете, он меня братом считает? Нет. И правильно, честно. Его народ пришел к моему и без оружия голыми руками взял. У него передо мной вековое превосходство. И справедливое. Мой народ, как женщина, нежный, слабый, его голыми руками только и брать. Вы думаете, я не чувствую его превосходства над собой? Чувствую. А думаете зачем сюда хожу по субботам? Свое превосходство над ним почувствовать — я, старый индиец, сижу, а он, англичанин, метет.

Мистер Бративати очень славный человек. Его предки были завезены в Лондон в середине позапрошлого века, и всегда Бративати были дворниками. Этот отмел свое и наслаждается по субботам видом метущего англичанина. Не очень, конечно, благородные чувства, но я бы не стала осуждать мистера Бративати. Когда английский дворник, завершив круг, доходит до нашей скамьи, Бративати встает покряхтывая, выбивает золу из трубки и отнимает у англичанина метлу. Тот всегда сопротивляется, смеется, но уступает настойчивому желанию старого индийца. Англичанин садится рядом со мной, закуривает:

— Это не человек — чистое золото. Добрый и умница. Мы живем неподалеку друг от друга. Вся улица его обожает. Он какую лекцию сегодня читал вам?

— О равенстве и братстве.

— А-а, старая тема. Вы только слушайте и не возражайте. Бративати удивительный пример того, как можно говорить одно, а делать другое. Все его убеждения противоречат всем его действиям. Я не знаю человека, у которого бы чувство братской любви было развито более, чем у этого индийца. Но знаете, я должен вам сказать, что в его рассуждениях ведь много жестокой истины. Он говорит то, о чем другие молчат. А поступает так, как должны поступать те, кто умеет говорить красивые слова.

Бративати вернулся. Англичанин заспешил куда-то, и мы с индийцем остались одни в парке. Какое-то насекомое зашевелило траву у наших ног. Старик заметил это:

— Кто мы для этой твари? Нечто непостижимое. Ее горизонт — край пруда. Наш горизонт — конец Гайд-парка. А что все это вокруг нас, что значат все эти планеты и галактики? Кто их смастерил? Какими инструментами? Кто управляет их точным движением? Как назвать, как представить себе эту силу? Все это непостижимое и есть бог, а Будда, Христос, Магомет, Ягве — просто наши жалкие человеческие приспособления к себе божественных, непостижимых понятий.

Для вселенской силы мы с вами и весь наш земной мир то же самое, что для нас этот муравей. А может, еще меньше. Этой силе неведомо наше с вами представление о добре и зле. И почему, спрашивается, — сильная власть — это зло? Посмотрите на Англию. Когда она была сильна своей властью — весь мир в руках держала Было чем гордиться. А сейчас вообще в ней никакой власти нет, болтовня одна. Сильная власть — насилие? А в государстве без насилия нельзя. Оно должно защищать себя, значит, ограждаться от тех, кто хочет его ваз рушить. А это значит — насилие. И правильно Только прямо говорить надо, а не заслоняться словечками о свободе. Никаких свобод на свете нет. Англия-великая врунья! Любимое занятие английских политиков поврать о свободе. Я дворник, знаю, какая свобода: у полиции на счету в моем районе все парни, которые состоят в революционных кружках. Все до одного! И к ним всегда протянуты руки — чуть что — схватят. И правильно, нужно хватать, они государство разрушить хотят а государство не они строили и не тяп-ляп, большие умы им в веках управляли. Жалко только — парни хорошие…

Я не успевала за противоречивой речью мистера Бративати. Мне казалось, что в нем сидят и ожесточенно спорят два совершенно противоположных человека.

Он, взглянув на часы, оборвал свою речь:

— Очень сожалею, больше мне некогда вас слушать. (Ах, он, оказывается, слушал меня, а не я его! Занятно.)

До свидания. В следующую субботу я сюда не приду, занят буду.

Он был здесь в следующую субботу и в последующую.

А пока я осталась одна и неторопливо пошла наискось от пруда прямо в сторону Найтсбридж.

Какое это сладкое чувство ступать по мягкой траве, чувствовать землю ногою, быть плотью от плоти земли, черно-зеленой, дышащей. Как сладко в теплый день раскинуться на этом ковре и ловить солнце. Помню, однажды весной я водила по Лондону одного известного и важного нашего советского писателя. Он заметил лежащих на траве людей.

— А нам можно?

— Нужно! — строго сказала я.

Мы смеясь повалились на клумбу у памятника, почти на самой главной лондонской набережной. Мимо шли люди, бежали автомобили, слышались пароходные гудки на реке, а мы молча глядели в белое небо над нами. И никому на свете не были нужны.

Да — это одно из чудес Лондона, может быть, самое чудо: люди на траве. И город, украшенный ими, начинает казаться одним большим и добрым домом.

Я шла по траве, пересекла автомобильную дорогу, разделяющую Сады Кенсингтона и Гайд-парка, снова шла по траве. И вдруг я подумала, что каждый мой шаг приминал множество травинок, быть может, убивал их. А сколько зерен было уничтожено моей пятой, пока я шла по траве! А сколько невидимых мне насекомых!

Наверно, все эти мысли были внушены впечатлением от мистера Бративати. Наверно, я попала в плен его противоречивых рассуждений и сама стала мыслить несколько необычно.

Как прекрасно, когда человеческая жизнь озарена идеей, во имя которой и самой жизни не жаль. И как страшно, когда человеческая жизнь озарена идеей, во имя которой и самой жизни не жаль. Никаких противоречий здесь нет. Великое счастье выпало каждому живому существу — познать свет солнца, запах травы, вкус воды. Чем за это каждый из нас отблагодарил Природу, которая милостиво позволяет нам мучить и убивать ее? Но милостиво ли? Наказание подстерегает на каждом шагу. И главное Ее наказание, когда Она неизбежно навсегда вдруг отнимает возможность видеть свет — всегда впереди. Значит, здесь все квиты. И не надо ханжества, а также самоунижения, а также нарочитой жестокости к Природе. Она неизмеримо умнее нас, ибо ее закон — закон последовательности и неизбежности.

Ах, мистер Бративати, куда это вы завели меня — выхода не найду?

Субботний Гайд-парк наполнялся народом. Вдали показался первый всадник. Его появление придало парковому пейзажу вид старинной английской акварели.

Грозовая туча над холмом

Первыми ее учуяли собаки. Медный красавец сеттер на миг остановился и заметался беспорядочно, тревожно. Ни с того ни с сего залаяла беленькая собачонка на руках у хозяйки; той — пудель, с выстриженным утиным носиком, с розовым бантиком между ушами. Вскочил неторопливый белый Лабрадор, подошел к хозяину и потыкался мордой ему в бок. Небо было безоблачно. Холм усеян людьми, лежащими, сидящими идущими, бегущими. На западном пологом склоне играли футболисты. По дорожкам бегали спортсмены всех возрастов. Дети возились в траве с мячами, игрушками, скакалками. Кто-то закусывал, отвинчивая головку термоса. Открыто целовались влюбленные.

Старичок понаблюдал за собаками и поднялся со скамьи. Я села на его место. Скамья была на самой верхней точке Примроуз хилла, — холма, венчающего Риджент-парк в центре Лондона.

Отсюда был виден город, та его часть, которая размножена по свету на цветных открытках, прославлена в веках. Слева виднелась «опрокинутая чаша» собора святого Павла, за ним смутно угадывались черты пышного Тауэр-моста. Ближе ко мне темнели крыши вокзалов. Справа остро впивались в небо шпили Вестминстера. Однако все это английское великолепие тонуло в лесу современных небоскребов-горилл — они были и справа, и слева, и сзади. Лишь под ногами лежал Риджент-парк, горящий сегодня всеми цветами. Распустились почки на деревьях, зацвели яблони и декоративные вишни, и это сиренево-розово-бело-зеленое царство, казалось, стремилось прочь от серых громадин, бегущих за ним.

Налетел ветер. Двое мальчишек, сидевших у моих ног на склоне холма, вскочили и, мгновенно развернув змея, запустили его. Алое полотнище с изображенной на нем черной бабочкой быстро уменьшалось, улетая и железно трепеща крыльями.

Туча выползла оттуда, откуда ее приближения совсем было не видно, из-за деревьев и небоскребов. Она была одна-одинешенька, круглая, как огромный шар с оборванными краями, сине-черная.

Туча накрыла холм, и хлынул град.

Такое бывает на исходе апреля нечасто. Англия и не помнит случая града в апреле. Футболисты разбежались под деревья. Те, у кого не было зонтиков, тоже. Люди с зонтами развернули их и не двинулись со своих мест. Я потерпела несколько секунд и спряталась под вязом. Мальчишки, привязанные к своему змею, втянув головы в плечи от крепких градин, бьющих их, повизгивая, плясали на склоне холма.

Град прошел, и вышло солнце. И все возвратились к своим занятиям.

Я спустилась с холма в сторону Риджент-парка, мимо молодого дубка, посаженного актерами Лондона в честь и память Вильяма Шекспира.

Свадьба и ссора

Накануне миссис Кентон сказала, что придет ко мне, если я хочу этого, на весь день. Мы будем смотреть телевизор, и она подробно все расскажет и объяснит.

Передача была объявлена по всем трем программам телевидения, но по двум Би-би-си она была одинаковая, а по Ай-ти-ви — коммерческому каналу — своя.

— Я предпочитаю Ай-ти-ви, — расположилась в кресле моя соседка, — программа неофициальная, в ней больше интересных подробностей. Впрочем, иногда мы будем переключать.

Весь день 14 ноября 1973 года был посвящен королевскому событию — дочь королевы принцесса Анна выходила замуж за капитана Марка Филиппа.

Задолго до свадьбы газеты в подробностях описали и обсудили жениха и невесту. Я узнала, что они познакомились в клубе верховой езды, оба увлекаются конным спортом, оба участвуют в соревнованиях. Несколько дней, ничуть не смущаясь, газеты, как заправские сплетницы, обсуждали жениха и охали, не находя в нем не то чтобы королевской, но ни капли более или менее «благородной крови».

— Принцесса выходит за простого офицера!

— Человек из народа в Букингемском дворце!

— Демократизация королей! — истошно кричали заголовки со всех первых газетных полос. Одна, не самая заметная газетка, в результате продолжительных поисков нашла в роду капитана Филиппа предка, служившего в королевских конюшнях, и на основании этого «сенсационного открытия» пыталась приписать жениху баронский титул.

Еще одной важной темой прессы было свадебное белое платье невесты. В центре внимания оказалась фирма, где его шили. Представительницы фирмы не жалели красок в описании форм и линий этого выдающегося наряда.

Накануне назначенного дня состоялось сенсационное телеинтервью. Интервьюер проник в покои Букингемского дворца и в комнате принцессы беседовал с нею и счастливым капитаном.

— Вы заметили, — позвонила мне после интервью миссис Кентон, — какая скромная обстановка в ее комнатке, точь-в-точь как у девушки-студентки. И вообще, что ни говорите, она прелесть. Как вы думаете, он правда влюблен в нее, она ведь не очень хорошенькая, или как судачат некоторые, женится по расчету?

— Откуда же мне знать это, миссис Кентон! Об этом ведь даже у самого капитана не спросишь. Кстати меня поразил в интервью один факт — принцесса совершенно невежественна: она, не смущаясь, призналась, что не любит книг, ничего не читает, не интересуется музыкой, живописью, равнодушна к политике и единственное ее увлечение — скакать на лошадях!

— Видите ли… — ноты достоинства и непререкаемости загудели в голосе стопроцентной англичанки, — наша страна в это сложное и смутное время двадцатого века одна из немногих сохранила великую реликвию прошлого — королевскую семью. Дочь королевы может себе позволить ничего не читать и не интересоваться тем, чем обязана интересоваться рядовая ее сверстница. Ей не нужно делать карьеры, стремиться к богатству или знатности с помощью знаний и умений. Мы пока еще можем позволить себе любоваться девушкой, увлеченной истинно королевским занятием — лошадьми. Это — свидетельство очень хорошего тона. Кстати, вы знаете — сама королева начинает свое утро не с политических газет, а с чтения спортивных известий о скачках. Вот истинно королевское поведение!

Ничего не могла я сказать ей в ответ на это, у меня никакого ответа не было, и она, поняв мое молчание, как желание слушать ее и слушать, пообещала прийти в день свадьбы и вместе смотреть процессию.

Сначала показывали королеву. Она улыбалась в Токио, в Канберре, Оттаве и Париже. Досужие репортеры подсчитали: во время посещения одной из стран Латинской Америки ей пришлось 2500 раз пожать руку… Потом показали пикник королевской семьи, Елизавету Вторую, склонившуюся над жаровней. Ее же в деревенской лавочке, покупающей сыну мороженое.

— Жаль, не показали, как она стоит в очереди в кассу продовольственного магазина. Ведь это же неправда, королева не жарит шашлык и не ходит по деревенским лавчонкам.

— Разумеется, нет. И все это знают. Просто королева немного попозировала перед камерой, несколько минут побыла как все. И всем это приятно.

— Ну, наверно, далеко не всем.

— Не знаю, — раздраженно сказала миссис Кентон, — я говорю о себе и таких, как я. А нас немало.

Пока мы спорили, экран показывал покои Букингемского дворца, простыни королевы Виктории, одеяло Генриха IV, серебро Карла И. Диктор долго рассказывал об огромном штате прислуги дворца, о том, как накануне свадебного обеда обсуждалось меню и возникла необходимость для высокочтимых гостей из разных стран приготовить яства в их национальном вкусе.

— Ах, как трогательно! — воскликнула миссис Кентон и поглядела краем глаза на мое молчание.

Чем увлекаются сегодняшние короля? Принц Филипп, муж королевы, пишет картины. Королева — иногда, в Виндзорском парке, — водит машину. Принц Чарльз, наследник престола, по утрам играет на виолончели, а также увлекается вождением самолетов.

— Ну, это уже громадный скачок от скачек! — заметила я миролюбиво.

Миссис Кентон не успела ответить, раздался резкий звонок у двери моей квартиры. На пороге стояла Пегги Грант.

— Чашку кофе! — приказала она, тряхнув светлой своей головкой. — Еле пробилась через центр. Такое столпотворение из-за этого свадебного спектакля.

— Как приятно видеть вас. Надеюсь, все в порядке. Как вы поживаете? — пропела миссис Кентон, которая уже встречала художницу в моем доме и терпеть ее не могла.

Пегги не обратила никакого внимания на ее слова и села пить кофе.

Мы занялись с ней разглядыванием рисунков для книжки, которую она оформляла.

— Ах, да смотрите же, смотрите. Сейчас начинается самое главное: королева выезжает из дворца в Вестминстерское аббатство! — волновалась соседка.

Пегги повернулась к телевизору.

— Вы смотрите эту ерунду? И охота тратить время. Впрочем, с непривычки, возможно, интересно.

Плечи миссис Кентон сказали весьма определенную фразу, но Пегги не услышала.

— Вот родители жениха. Какой чудесный цвет платья у матери капитана Филиппа. Они ведь фермеры я не без средств. Ах, ах, это Грейс, принцесса Монако. Боже, как хороша! И как молодо выглядит! Осанка! И прическа, вы заметьте, прическа! И как смело — белое платье — пальто с белым мехом.

— Чертовски устала. Сброшу эту книжку и поеду в Йоркшир. Там есть кое-какая работенка по оформлению интерьера квартир. Если мне хорошо заплатят, можно будет вызвать туда Дональда и побродить с ним по йоркширским аббатским развалинам. Мечтаю увидеть аббатство Ривокс — это целая Помпея в ущелье между горами. Может быть, попишу его маслом. Кстати, вам бы тоже не мешало съездить туда.

Я была между двух речей, двух огней, двух миров Альбиона. Всецело будучи на стороне Пегги, я могла понять миссис Кентон. Но они не могли понять друг друга. Впрочем, я не беспокоилась, зная воспитанность своей соседки и добродушие молодой художницы. И потом — все-таки одна порода…

— Ах, не болтайте, пропустите самое главное! Посмотрите, какое платье у невесты! Превзошло все мои ожидания! Сколько нежности! Какое благородство линий. Какая тонкость!

Близорукая Пегги сильно сощурила глаза и уткнулась в телевизор. Платье — это уже было по ее специальности.

Две фигуры, белая и алая, медленно шли по ковровой дорожке к алтарю Вестминстерского аббатства. Пегги долго смотрела.

— Отвратительное платье. Скучное и безвкусное. Впрочем, к такому лицу…

Чайник вскипел мгновенно. Он гудел и присвистывал, клокотал и выпускал пары. И захлопал крышкой.

— Необычайно приятно слышать столь смелое суждение. И столь безапелляционное. В особенности приятно, что вы говорите это в доме и в присутствии иностранки, которая воочию может убедиться, сколь велика у нас свобода слова: можно позволить себе не быть патриотом, и никто не осудит.

— Патриотизм вовсе не в том, чтобы расслюнявливаться при виде этих иждивенцев, — наплевала на изысканный тон моей соседки решительная Пегги, — патриотизм вообще не в словах. А я говорю правду. Все знают, в какую копеечку стала стране эта семейка с их дворцами, слугами и свадьбами. Вы знаете, с завтрашнего дня принцессе, в связи с новым положением в семье, увеличат годовой доход.

— Вы говорите о народе. О, да! Наш народ поистине счастлив сегодня. В газетах писали, что многие стояли с восьми вечера у ворот дворца, чтобы сегодня утром увидеть процессию! — Миссис. Кентон словно не слышала того, о чем говорит Пегги.

— Лабрадорские собаки, специально натренированные, тоже с вечера дежурили у Вестминстера, обнюхивая ваших «патриотов» на предмет взрывчатки! — отмахивалась Пегги.

Это продолжалось еще минут пятнадцать. Пожилая англичанка словно не замечала дерзко-вызывающего тона молодой. Она была выше всех возможных нападок на устои, незыблемость которых лежала в основе ее жизни, она еще чувствовала себя в силе игнорировать, о, только внешне игнорировать чуждый взгляд, неприемлемое отношение, противоположное суждение. В эту минуту она казалась каплей океана, песчинкой дюны. Эта черта упрямой терпимости, в которой есть грань непреступаемая, представляется мне чрезвычайно характерной для англичан. Типическая физиология души, сильно, конечно, изменившаяся от времени событий, еще жива и еще правит страной: мы Британия — настолько великолепны и образцовы, весь образ нашей жизни, многовековые ее устои настолько достойны хвалы и подражания, что если кто-то, даже кто-то свой, английский и недоволен тем, чем невозможно быть недовольным, он — бедный человек и достоин сожаления.

— Не понимаю, — сказала мне Пегги, прощаясь в коридоре, — как вы можете выносить общество, этой ханжи и буржуазки. Ведь со скуки можно издохнуть.

— Очень милая девушка, — сказала мне миссис Кентон, когда я вернулась к ней, проводив Пегги. — Она, конечно, бедняжка, несчастна и озлоблена от своих неудач. Но, надеюсь, ей повезет, и она станет с возрастом мягче, терпимее.

— У Пегги нет никаких неудач, — возразила я — она сама ушла из дома своих обеспеченных родителей она убежденная бунтарка, и ей нравится жизнь в борьбе.

— Да, очень милая, — стояла на своем миссис Кентон, — она, видимо, страдает и оттого, что ее возлюбленный младше ее на целых пять лет. Двадцать и двадцать пять это все-таки разница.

Я далее не могла ей возражать, тем более что свадьба совершилась и молодые, появившись в последний раз на балконе Букингемского дворца, отправились на свадебный обед. Миссис Кентон последовала их примеру — она принимала пищу строго по часам.

Лошадь и телега

Если бы передо мной была задача — нанести на карту Лондона точками места расположения всех публичных баров (сокращенно пабов) этого города, то через час карта была бы сплошь усеяна мельчайшими точками, теснящимися друг к другу.

Паб — великое изобретение нации, институт общественного развлечения за кружкой пива или стаканом разбавленного джина.

Основное время работы пабов от шести до двенадцати вечера, хотя днем они тоже бывают открыты с двенадцати до трех.

Вечерами пабы, освещенные, как правило, притемненными красными лампами, набиты битком: люди сидят и стоят, прислонившись к стенам, гул веретеном вьется в накуренных комнатах. Здесь собираются соседи или друзья — выпить, поговорить, скоротать вечерок. Многие тихо напиваются, и нередкое зрелище: две мерно раскачивающиеся фигуры в углу паба вот-вот осядут на пол со своих стульев, драки в пабах — явление довольно редкое — паб в понятии англичанина нечто вроде храма дозволенного вечернего наслаждения.

Пабы в Англии, и в частности в Лондоне, есть на каждой улице. А так как улица может быть в северной своей части очень богатой, в средней — средней, а в южной очень бедной, то три паба, расположенных на ней, служат трем социальным слоям.

Захожу в «Половинку луны» — название пабов — самые удивительные, я стала собирать их и теперь обладаю немалой коллекцией — и озираюсь. С первого взгляда вижу, что паб средней руки: черные лавки, стилизованные под старинные рыцарские скамьи, темно-красные обои на стенах, большое зеркало. Публика проходящая, случайная, кое-где видны постоянные посетители, сидят удобно расположившись, пустые кружки теснятся рядом с полными.

«Солдатский герб» — расположен недалеко от армейских казарм — тоже небогат собою, тоже красный свет и красные обои, уютный полумрак. На стенах картинки из военной жизни прошлого века. Здесь шумно, много солдат-отпускников с девушками. Жарко от молодости и пива.

«Шерлок Холмс» — знаменитый бар для туристов. В центре Лондона. Всегда полон. Далеко не все пьют. Многие заходят просто так посмотреть. На втором этаже можно увидеть в окошко изображение комнаты Шерлока Холмса со многими предметами, принадлежащими этому, никогда не существовавшему английскому герою-детективу. А вот и его восковая фигура в дальнем углу комнаты — сыщик сидит в кресле, задумавшись, и его длинный нос бросает тень на стену.

«Красная корова» — бар в районе Хаммерсмита. Здесь живут ирландцы и собираются по вечерам не только выпить и поговорить, а и поспорить, поупражняться в политике, да и попеть вместе народные ирландские песни. Это совсем, совсем другая Англия. Здесь почему-то чувствуешь себя почти как дома, в России: Люди распахнуты и дружелюбны; они принимают тебя в свой круг, не спрашивая, кто ты, откуда, если тебе хорошо с ними, весело… Главное — не принеси сюда зла, его и без тебя хватает.

«Воронье гнездо» — новый паб в богатом районе. Приглушенного света нет, залы ярко освещены. Здесь собирается зажиточная молодежь. Сюда приезжают издалека, потому что здесь свое общество, многие знакомы, переходят от группки к группке. Автомобили, тесно сгрудившись у входа, похваляются друг перед дружкой своими марками. Здесь никто не поет — это считается вульгарным, простонародным. Смешаны запахи косметики и дорогих сигарет. Сюда никогда не зайдет постоянный посетитель «Красной коровы» или «Солдатского герба» хотя никто, упаси бог, никогда, ни за что не запрещает никому заходить сюда.

«Плуг» — нищий паб в беднейшем негритянском районе. Какой уж там красный свет, голые лампочки, голые столы, старые забрызганные черт знает чем стулья.

«Адам и Ева» — паб, где собираются актеры. Здесь совсем темно, на стенах живопись в стиле арт-нуво атмосфера расслабленности, нервного покоя.

А вот «Белый олень». Здесь всегда собираются работяги. Паб стоит на скрещении нескольких жилых улиц, прилегающих к заводам в бедной, южной части города. Женщин бывает мало, и когда я села со своей кружкой рядом с очень пожилым человеком, он повернулся ко мне, подмигнул и сказал:

— Кавалера искать пришла? Не туда пришла. Тут все старые либо усталые. Иди вон в «Голову черной лошади». Туда и солдаты захаживают.

Я не стала объяснять ему, кто и зачем тут, уселась, сказала только, что не ищу кавалера, просто зашла.

Он по выговору признал во мне иностранку, и я в нем тоже. Посмеялись. Оказалось, он из Уэльса, приехал к сыну на праздники — это были дни нового года, — а работает он шахтером. Звали его Гленн Браун.

— Слушайте! — говорил он мне, и лицо его горело. — Я не могу поверить, что вы из Советского Союза. Удивительно! Ну-ка, ну-ка, подробнее про ваших шахтеров.

У вас, говорят, наш брат за свой собачий труд как человек получает. И бесплатно отдыхать его возят. Правда? Неужели правда? И еще молоком отпаивают каждый божий день, чтобы пыль промывать? И доктора чуть не каждый месяц легкие проверяют?

Он был совершенно свой, этот Гленн Браун. Я даже ощущала некоторую противоестественную неловкость от необходимости говорить с ним по-английски и все незаметно для себя сбивалась на русский язык.

— Слушайте, — говорил он, — а вы знаете, именно мы, шахтеры, к чертовой матери пошлем этот весь островок с его буржуями, если не добьемся прибавки к зарплате. Вы приезжайте ко мне поглядеть, как я живу, как другие живут. Вы не смотрите, что я немного выпил. Я все помню и соображаю. Так вот, Англия — самая плохая страна для шахтеров. Я уже много лет на двадцать процентов нетрудоспособный: пыль в легких. Вот я ее пивом и прополаскиваю. Знаете, мне пиво помогает: выпью — и чувствую: намокло внутри, сухотка проклятая ушла. Я эту пыль знаешь как в себе чувствую. Вы видели страну? В Уэльсе были? Я из Уэльса. Приезжайте непременно, весь свой Аммндорф покажу. Смотреть там нечего. Дыра. Вот только паб у нас хороший. Куда лондонским! Приезжай — увидишь. Называется «Лошадь и телега». Одни шахтеры сидят, сухотку пивом, заливают. А мы и есть лошади, британскую телегу тянем. Ты видела эту страну? Как тут буржуи живут. И ведь их тут много. Даже со всего света едут сюда — пожить в мягком климате. Как они визжат, когда мы прибавку к зарплате требуем. Ани один из них еще не пожелал на наше местечко. В преисподнюю. Никто не хочет быть шахтером. Дьявольская несправедливость. Знаешь, как нам пенсию дают — как божью милость. А я эту проклятую пенсию сам себе всю жизнь выплачивал, всю жизнь выдирали из зарплаты хороший процент в счет будущей пенсии. Через три года получим мы с женой на двоих пятнадцать фунтов в неделю. Смешно! Приезжайте, что я вам покажу! Знаете, в нашей «Лошади и телеге» есть одна комнатка…

Он озирается по сторонам. Никто, разумеется, не обращает на нас никакого внимания. В пабе шумно, людно, над нами стоит целая толпа, мы с шахтером совсем закрыты от всех спинами стоящих.

— Нет, нет, больше ничего не скажу, вот приезжай. Ох, расскажу приятелям в «Лошади», что вас встретил, — не поверят. С мужем приезжайте. Мы его закидаем вопросами. И ему все расскажем. Вы что — думаете, я коммунист? Нет, нет. Я не дорос до него. Так мне один коммунист оказал. Видно, не дорасту. Старый стал. И больной. Но я про коммунизм кое-что соображаю. Вы не сомневайтесь. Вот адрес.

Понимаете, никто здесь не хочет быть шахтером. А все хотят зимой угольком согреваться. Сами подумайте, до чего дойдет человечество, если все сядут у камина. Никто в поле работать не хочет. А есть, да еще как следует, все хотят. Сейчас за собой в доме убрать-то никто не хочет. Обленилось человечество…

Да… о чем только не говорят люди в пабах Лондона. Каких только встреч не бывает здесь.

Мертвые и живые призраки Тауэра

Зловещий замок, темно-серый бегемот стоит на голом зеленом поле коротко стриженной травы. Кажется — он врос, и главная его часть где-то в подземелье, ее никто не видит. Отправиться на экскурсию в Тауэр — значит простоять в нескончаемых очередях, медленно продвигаясь по узким проходам, дабы увидеть орудия пыток, рыцарские доспехи и драгоценности, принадлежавшие царственным особам. Ныне — все это достояние нации.

Итальянцы и греки, французы и японцы, турки и датчане, американцы и индийцы — все типы и народности нашей планеты, как сквозь мясорубку, проходят сквозь внутренности серого бегемота, со смешанным чувством жадности и отвращения глядя на пытательные станки и «ворота предателей». Уже давно Тауэр не тюрьма, а музей тюрьмы, и мне представляется, как в свое время, совсем недавно, если чуть расширить масштабы времени, в свой день и час здесь проходили безвестные юноши, позднее прославившиеся на весь мир под именами Гитлера и Муссолини, Франко и Трухильо.

Ах, как хотелось бы знать, что думал хотя бы один из них, глядя на примитивные щипцы для удушения и «ногтедеры» для подноготной. Извлекали пользу на будущее? Посмеивались над первобытностью приспособлений?

Я не люблю Тауэр, веду туда московских друзей, лишь когда они с ним, как с ножом к горлу, пристанут. После него в душе темно и мрачно. Во мрачном состоянии есть свои чудеса, но этот мрак особый, безнадежный, бессмысленный. Никакого урока из казней и пыток не извлечено — пустой предмет досужего любопытства. Земля полна тюрьмами и пытками, мир человеческий трагичен и несовершенен сегодня. А те счастливые, проползающие сквозь Тауэр по собственной воле, стекаются сюда, порой мне кажется, для острого ощущения и последующего успокоения: выйдут из темных казематов, содрогаясь, на солнечный простор площади, вздохнут глубоко и порадуются: «А я-то жив и счастлив! Как хорошо!»

Чего бы хотелось мне, так это прийти в Тауэр ночью, когда там пусто и, как говорят, призраки казненных блуждают повсюду.

Англичане очень серьезно относятся к своим призракам, я даже бы сказала — любят их — во всяком случае всех регистрируют, классифицируют, распределяют.

Среди заслуженных привидений Тауэра славится «белое видение», призрак несчастной леди Джэйн Грей, невестки одного знатного интригана, который, воспользовавшись некоторым общественным замешательством после смерти Генрика VIII, возвел ее на английский престол, используя ее знатное происхождение. Однако, по законам о престолонаследии, оно не являлось основанием, для воцарения. Всего девять дней Джейн Грей была королевой. В Тауэре ей отрубили голову. Но «белое видение» с 12 февраля 1554 года в день казни появлялось ежегодно. Его факт регистрировался. По непонятным и никем не объясненным причинам призрак недавно исчез. Последнее его появление было отмечено в анналах Тауэра в 1957 году.

Один из популярных призраков Тауэра — герцог Монмаус, незаконный сын Карла П. В конце семнадцатого века он поднял мятеж в графстве Сомерсет, надеясь захватить престол у Якова II.

Его восстание было потоплено в крови, а сам он казнен в этих стенах. Герцог, по донесениям, появляется в качестве привидения и по сей день. Ведет себя прилично.

Некоторые, особо отмеченные, привидения раздваиваются. Так, Анна Болейн, казненная в Тауэре жена Генриха VIII, женщина, из-за которой произошло отделение английской церкви от Рима, появляется и в Тауэре, и на востоке Англии в «Бликлинг-холле», где родилась, и в замке «Хивер», где Анна и Генрих впервые встретились. Анна — одно из самых занятных привидений Тауэра — по свидетельствам охранников, выкидывает коленца. Так, в 1933 году Анна-дух бродила по Тауэру и невежливо не откликалась на пароль часовых. В самом деле — безобразие: сверхъестественная сила не может не знать такой простой вещи, как пароль охраны, значит, Анна-дух подчеркнуто не хотела общаться с живыми. Часовой, погнавшийся за призраком, пытался проткнуть его штыком. Штык прошел сквозь тело духа и не причинил ему, естественно, никакого вреда. Но все же дух обиделся и погнался за часовым, который, спасаясь выскочил на улицу за ограду. Только тогда, привидение отстало.

Но, пожалуй, самое беспокойное — это привидение графини Солсбери, казненной в шестнадцатом веке за попытку возвести на престол своего сына. В отличие от других знатных претендентов и интриганов, осаждающих в течение веков английский трон, эта старая леди не пожелала принять смерть на коленях. Она бегала вокруг эшафота с криками, а палач гонялся за ней и, улучив секунду, отсек ей голову.

Даже самый спокойный аттракцион зловещего Тауэра, самый привлекательный — коллекция драгоценностей — озарен совсем не спокойным светом. История каждой короны — история крови и подлости, обмана и предательства.

Как и в каждом музее, в коллекции драгоценностей есть свой «гвоздь» — корона с центральным бриллиантом Кох-и-Нур. Это — «Гора света», самый большой бриллиант мира. Он принадлежал индийской королеве, для которой был построен Тадж-Махал.

Скорей из тюрьмы, к солнцу, к миру, к людям! Я выхожу на площадь перед замком и вижу невдалеке толпу. Она окружает троих: один, завернутый с головой в мешок и обвязанный цепью, лежит на земле. Другой; невысокий человек с глазами алкоголика, стоит в стороне, а вниманием толпы владеет толстый коротышка с курчавой головой, пастью Гаргантюа и одутловатыми щеками:

— Посмотрите на цепи, которыми обвязан мой друг Педро! Он сейчас освободится от них и выйдет из мешка. Но вы думаете, он может освободиться от тех цепей, которыми его обвязала жизнь? Люди, оглядитесь! Разве вы не в плену цепей? Разве вы все не связаны? Я говорю ведь не только о бедности. На богатых тоже цепи, только они хоть могут есть и пить как люди. Вон в Тауэре вельможи в цепях сидели. За интриги. А простые люди за что цепи носят? Педро, ты там еще жив?

Мешок слабо откликается.

— Сейчас Педро покажет, как надо освобождаться от цепей. Вот как много народу пришло на наше представление. Я никогда не видел столько интеллигентных лиц. Это вселяет в меня надежду: уважающие себя люди не побрезгуют опустить в мешочек немного презренного металла. Прошу вас, не стесняйтесь. И не смущайтесь, если мешочка не хватит — у меня их много. Пустых. И не пугайтесь меня. Я грязный. Но это лишь снаружи. Я чище многих грязных изнутри.

Он обходит толпу с мешочком: Кто-то бросает в него мелочь. Кто-то долго шарит по карманам, вроде бы ищет, а на самом деле выжидает, когда его минует просящий. Кто-то просто отворачивается.

— Ай, ай, ай, как вам не стыдно воротить нос, а еще в очках (Честное слово, точь-в-точь, как у нас, когда стыдят: «А еще в шляпе»).

Собрав подаянье, коротконогий уродец велит Педро освобождаться. Мешок начинает кататься по земле, извиваться, цепи гремят, мешок колотится, люди смотрят молча. Минуты через три, какими-то необъяснимыми движениями, человек в мешке сбрасывает цепи и встает. Он бледен, лицо его худо и нервно. Похож на испанца. Быстро набросив на голые плечи пиджак и кокетливо завязав грязную тряпку на голой груди, он отходит в сторону.

Он поднимает с земли цепь, предлагая толпе смотреть, как он будет ее заглатывать. Огромная трехметровая грязная цепь исчезает в зеве бедняги, и вот лишь конец ее у него в руке. Он просит полюбоваться звуками грохочущей в его животе цепи. После представления, красный, травмированный, дрожащий, он обходит толпу, а она уже наполовину разбежалась. Вся его голая спина в кровоподтеках и ссадинах. Это от аттракциона, который он показывает после «цепеглотания»: ложится на доску, утыканную гвоздями, и лежит, напевая.

Сегодня он не будет лежать на гвоздях: они работали с утра, устали, через десять минут открывается их паб «Роза и корона», и все трое пойдут пить. «Роза и корона» — грязная забегаловка, но уличные артисты не изменяют ни своему ремеслу, ни своим привычкам.

Поступь механического зверя

Бойкий перекресток Авеню роуд, Аделаид роуд, Финчли роуд и Лес Святого Джона стрит видывал виды: сколько машин настоялось тут в длинных очередях. Вот и сейчас наступало то утреннее время, когда весь город бешено устремлялся на автомобилях по всем направлениям.

С Аделаид на Финчли по прямой стекал серенький «фольксваген» на хорошей рабочей скорости. Желтый «форд» с брезентовым верхом на полном ходу поворачивал с Авеню на Аделаид. Какие-то сантиметры имели значение. Но неотвратимо… Скрежет тормозов, треск, лязг. Идущие по тротуарам люди, как по команде, отозвались на звук поворотами голов в одну-единственную сторону — к месту происшествия. Мгновенно образовался «хвост», автомобили замедлили движение, потоками обходя этот внезапный остров — две обезображенные машины. Удар был сильный, но не смертельный. Оба шофера вышли из машин, каждый обошел свою, оглядел повреждения, оба, с разницей в секунду, сокрушенно покачали головами и пошли друг другу навстречу. Люди на тротуарах, увидев, что водители невредимы, потеряли всякий интерес к происшествию. Ни один человек не подошел поглядеть, посочувствовать, посоветовать.

Встретившись, шоферы улыбнулись. Каждый достал записную книжку, какие-то бумаги. Они обменялись этими бумагами, что-то отметили в книжках, один что-то сказал другому. Оба засмеялись. После чего состоялось рукопожатие, и оба вернулись к своим рулям. Через минуту казалось, никакого столкновения, здесь не было, шел ровный поток машин, прибывая с каждой секундой.

— Какие еще нужны эмоции? — пожал плечами Антони Слоун.

Я не удержалась, выразила ему удивление по поводу того, как спокойно и равнодушно реагируют лондонцы на аварию.

— Будьте уверены, водители достаточно испугались. Быстро успокоились, поняв, что живы, а это — главное. И дальше все пошло как надо. Они, конечно, огорчены, но случилось, что поделать. Теперь все эмоции будут у страховых компаний — не зря же у каждого владельца автомобиля ежемесячно вынимается из кармана кругленькая сумма на страховку. Начнется разбирательство, выяснение обстоятельств. Вы удивляетесь, что не было полицейского? Это не обязательно. Полицию зовут, если проблема спорная. Тогда дело может дойти до суда, и суд все решит, учитывая обстоятельства и показания. А если один пострадавший признал себя виновным, его компания должна оплатить страховку и ему, и другому.

— Ну, а если оба не считают себя виновными и оба согласны, что никто не виноват?

— Тогда каждая компания оплачивает убытки своему члену. Англия — автомобильная страна и при всех сложностях, неминуемо возникающих на дорогах, многое здесь учтено, продумано и взвешено.

Автомобильная страна. Остров, как кокон, перепеленутый бинтами автодорог. Обочины тротуаров днем и ночью сплошь утыканные четырехколесными существами, которым в таком мягком и теплом климате не страшны ночи без крыши над головой.

— Антони, вам не кажется, что именно автомобиль более всего изменил внешний облик страны в двадцатом веке? Вообразите на мгновение, что автомобилей нет Лондон становится таким, как при королеве Виктории.

— Вы забыли убрать высотные дома, бензоколонки люминисцентное освещение и еще очень многое. Но в сущности, вы правы — автомобиль очень изменил вашу внешность. И внутренний облик тоже.

— То есть?

— А то, что мы попали в рабство к свеем у рабу-автомобилю. И конца этому нет, а есть все большее порабощение. В эту вот минуту, пока мы говорим, великое множество англичан думает об одном: о своем автомобиле.

— Ну что ж, это приятные думы.

— Весьма. Особенно, если человек понимает, что остаться без автомобиля ему невозможно, но еще более невозможно содержать его. Впрочем, слава богу, это не моя проблема. Я пока еще не имею права на автомобиль. И потом, как инженеру автомобильного завода, мне настолько близко приходится стоять к этому чудовищу, что всякое чувство интереса притуплено.

— Рабочему на шоколадном конвейере тоже совершенно не хочется сладкого.

Антони засмеялся, а я задумалась: если автомобиль так изменил внешний и внутренний облик страны, он заслуживает к себе внимания.

Не могла бы я не заметить множество бензозаправочных станций: «Тексако», «Эссо», «Шелл», «Блю стар»… Залив бензин в машину, в какой только пожелаете фирме, вы можете здесь же, на станции воспользоваться автоматической мойкой, наполнить аккумулятор, проверить манометром давление в шинах и, если нужно, подкачать их.

Бензозаправочные станции в конкурентной борьбе всеми возможными и невозможными путями стараются привлечь к себе и только к себе летящие по дорогам автомобили.

Фирма «Тексако», например, каждому покупателю бензина презентует вместе со сдачей «грин шилдс» — зеленые марки — число марок зависит от количества залитого бензина. Марки должны наклеиваться в специальные книжки. Собрав несколько таких книжек, владелец автомобиля может отправиться в магазин «грин шилдс», где, предъявив книжки, получает бесплатно тот или иной предмет. За пять книжек — шесть пластмассовых стаканов для пикника, за двадцать — гладильную доску, а за одну тысячу пятьсот книжек — автомобиль марки «Форд-кортина».

Последний «подарок» особенно трогателен: найдись безумец, желающий получить его, ему пришлось бы накупить бензина у «Тексако» на сумму значительно превышающую цену «форда» в магазине. Стоит ли овчинка выделки? Насколько мне известно, никто в Англии такого «подарка» еще не получил.

Собственно говоря, бесплатность «подарков» «Тексако», конечно, видимая. Фирмой все учтено и взвешено: бензин продается по цене, сильно превышающей ту, по которой он закуплен фирмой, и для пользы дела можно отвести тысячную долю процента на «подарок». Торговые фирмы, поставляющие «подарки» для «Тексако», тоже не в убытке — за сходную сумму избавиться от явно залежалого товара вполне имеет смысл. Соответственно приятно и автомобилисту, не вдающемуся в мелкие подробности этого невинного в сущности обмана, да и не обмана вовсе, а так, элегантной сделки.

Далее — для удобства автомобилистов в стране создано несколько ассоциаций. Член каждой ассоциации вносит ежегодную плату в размере десяти фунтов и получает во владение «ключик». Если в пути с машиной что-нибудь случится, водитель всегда может подойти к небольшой будке с телефоном, которых множество при дорогах, и вызвать ремонтную службу. Те же ассоциации продают своим членам по сниженной цене карты и путеводители, упрощающие жизнь автомобильных путешественников.

Все эти и многие другие удобства по обслуживанию машин, ежедневно рекламируемые по телевидению, радио, на уличных щитах, должны вселять радужные надежды в сердца жаждущих ощутить автомобиль своей собственностью.

Статистики подсчитали, что в стране каждая пятая семья поставлена на колеса. В субботу и воскресенье, после полудня, когда зажиточные горожане разъезжаются по паркам «глотнуть свежего воздуха», а незажиточные сидят в доме, открыв форточки, когда тротуары безлюдны, а мостовые забиты автомобилями, из окон которых глядят детишки и собаки, кажется, что не каждая пятая, а все семьи здесь поставлены на колеса.

В будние дни это впечатление рассеивается: двухэтажные автобусы битком набиты, хвосты очередей на остановках, оживленное движение публики в метро давка там же в «часы пик» — начинает казаться что цифра «каждая пятая» сильно преувеличена.

И все-таки, окажись я здесь туристкой, вывод был бы таков: «Машина в Англии не роскошь, а средство передвижения».

— Какая чушь!

Маленькая одинокая женщина живет на окраине Лондона в маленьком домике с маленькой собачкой. У ее чугунной калиточки стоит маленький красненький автомобильчик. Он так и называется «мини». Каждое утро маленькая женщина отправляется на работу в центр города. Она проходит мимо своего «мини», ласково проведя рукой по его полированной поверхности, исчезает в черном зеве метро. Вечером, вернувшись на свою улицу, она слышит заливистый лай черно-белого терьера, нюхом чуящего приближение хозяйки, и опять, проведя рукой по гладкой поверхности автомобиля, отворяет калитку. Маленькая женщина никогда не была замужем, у нее нет ни родителей, ни детей, надеется она только на самое себя и на бога, дом которого навещает по утрам каждое воскресенье. После церкви она, если погода солнечная, открывает дверцу своего красного автомобиля и, запустив внутрь обезумевшего от радости пса, садится за руль. Они едут в парк: если время весеннее — в Кью гарденс — там, как нигде, замечательно буйно цветут деревья и кустарники, если летнее — в Ричмонд-парк — там просторно и легко дышится, если осеннее — в Вирджинию вотерс — там полыхает закат природы всеми цветами радуги. С трудом устроившись на стоянке и радуясь, что ее милый «мини» так мал, что может приткнуться где угодно, маленькая женщина, не выходя из машины, достает сверток с едой и термос, медленно жует, кормит терьера, пьет кофе и, закончив еду, выходит из машины. Они гуляют часа два-три, потом возвращаются: долго стоят в очереди машин, стремящихся попасть в город, и, наконец, «мини» у знакомой калиточки. Хозяйка запирает его до следующей недели, а то и месяца. Это она рассердилась на меня, услышав, как я говорю, что автомобиль в Англии не роскошь, а средство передвижения.

— Не роскошь?! Для кого как. Вот для него действительно роскошь, — она показала рукой в сторону бледно-голубого «роллс-ройса»: за рулем сидел шофер в форменной фуражке, а сзади худощавый господин, всем видом не оставляющий сомнений в его значительности. А я позволила себе роскошь непозволительную. Конечно мне повезло: «мини» стоил совсем недорого и для подержанной машины он еще в хорошем состоянии, но содержать его мне почти не по карману: профилактика, ремонт, а главное — бензин, ведь бензин скоро будет дороже золота, если уже не дороже. Я называю свои расходы по машине «кормлением механического зверя». И самое удивительное — я крайне редко пользуюсь автомобилем, как вы правильно заметили. Почему? Сейчас объясню.

От моего дома до места работы я добираюсь на метро, учитывая, что поезда ходят редко, за сорок минут. Билет метро стоит мне двадцать пять пенсов в один конец. Я работаю пять дней в неделю, билет туда и обратно ежедневно — пятьдесят пенсов — за неделю 2 фунта 50 пенсов, за четыре недели — 10 фунтов. И никаких хлопот. Теперь представьте, что я, хозяйка автомобиля, желаю ездить на службу только в нем. Заметьте, я опускаю главную статью расхода бензина и говорю лишь о второстепенной — стоянке. За час двадцать — это точно высчитано мною — добираюсь я до ближайшего от места моей работы гаража-паркинга. Вам ведь известно, что в центре любого британского города невозможно оставить машину просто так, у обочины — все места заняты автомобилями, стоящими по праву — или это частные машины владельцев фирм, или служебные, принадлежащие фирмам. Посему — выход для меня один — спрятать «мини» в гараж, под землю. Вы, конечно, знаете, что за стоянку в гараже надо платить и тем больше, чем ближе к центру города гараж. К сожалению, я работаю в самом центре и ближайшая стоянка стоит сорок пенсов в час Мой рабочий день — шесть часов — два фунта сорок пенсов я должна выложить в конце рабочего дня, при выезде — из гаража-паркинга. Пять дней в неделю работаю, пять дней в неделю ставлю машину в гараж — выкладываю двенадцать фунтов за неделю и сорок восемь за четыре недели. Теперь скажите, могу ли я позволить себе такое, получая сто пятьдесят фунтов стерлингов в месяц и тратя только на квартирные услуги более трети своей зарплаты?!

— Хорошо, — возразит на это не сведущий в английской жизни советский человек, — по-вашему получается, что поставить машину в центре Лондона невозможно? Невозможно. Есть, правда, чаще всего вокруг скверов, разрешенные стоянки со счетчиками — пять пенсов в час. Но их мало, и они, как правило, всегда заняты, а если вам повезло, то через час, где бы вы ни были, вы должны стремглав бежать на стоянку и опускать еще деньги, на следующий час.

Если же вы просто поставите машину на границе тротуара и мостовой, где непременно проведена будет запретительная желтая полоса, то, вернувшись спустя некоторое время к машине, найдете на ветровом стекле бумагу, длинный листок, аккуратно завернутый в прозрачный целлофан. Это штраф на шесть фунтов стерлингов за нарушение правил уличного движения. По всему городу разгуливают штрафовальщицы — женщины в форменных одеждах и фуражках с желтым околышем. От их зоркого глаза не ускользнет и самое малое, невинное нарушение.

— Нет сомнений — автомобиль — роскошь, — заключила миссис Кентон, без которой редко обходилась я в своем познании Британии. — Тут дело не только в стоянках, как вы выяснили, но и во многом другом. Самое главное, приобретя его, вы приобретаете верного разрушителя нервной системы. Подумайте — сидеть за рулем своей автомашины, раздражаясь на то, что медленно продвигаешься по забитому машинами городу, быть в напряжении, ведь каждую секунду соседний автомобиль может двинуть твою собственность в бок так, что и костей не соберешь, знать, что каждое движение шин по асфальту — это ручей пенсов и фунтов, текущих по серой асфальтовой ленте из твоего кармана, простите меня, — это не то же самое, что сидеть за пятнадцать пенсов на втором этаже красного автобуса, и пусть водитель нервничает — он за это зарплату получает.

В нашей семье много перебывало машин, скромных конечно. И сколько всегда хлопот! Трижды попадали мы в аварии. Однажды у нас из гаража украли машину со всем, что в ней было, и лишь через месяц полиция вытащила ее из реки, можете себе представить, в каком состояний. А эти цены на бензин!

— Милая, продайте машину, — заметила я ей не без ехидства, — и нервы будут в сохранности, и деньги в кармане.

Она на миг задумалась:

— Да, это был бы выход. Но я пойду на это только в крайнем случае. Пока машина есть, пусть она будет. Ведь мы можем на ней в любую минуту, когда захотим, поехать за город. (Миссис Кентон, в отличие от маленькой женщины, презирает загородные поездки, считая, что если воздух испорчен в городе, то и за городом не лучше, ведь для воздуха нет запретов и преград — он распространяется свободно.)

Нет, нет, нет — ни за что, покуда это возможно, не продадут ни маленькая женщина, ни миссис Кентон своих «механических зверей». Жаловаться будут, клясть дороговизну, но не продадут. Прежде всего потому, что автомобиль здесь — роскошь.

— У вас есть автомобиль?! О! (Восклицание означает, что вы сообщили нечто, внушающее уважение.) Какой марки?

Если марка оказывается скромная, развертывается оживленная и непритворная беседа о том, как хорошо, удобно и дешево иметь маленькую машину.

Если же марка внушительная, после секундной паузы, порой свидетельствующей о том, что собеседник, не могущий похвалиться тем же, несколько смущен вашей пышностью, возникает приятная, непритворная беседа о том, как дорого иметь хорошую машину, даже если здравый смысл подсказывал бы купить что-нибудь подешевле, вряд ли следовало бы это делать, в конце концов слепому ясно: то, что дешево, — то не столь добротно, надежно и долговечно, как то, что дорого.

Автомобиль в Англии прежде всего и самое главное — лицо обывателя, отражение его благосостояния, своего рода входной билет в гостиные того класса, к которому он хочет принадлежать.

У мистера Вильямса, например, никогда не было автомобиля — он слишком хорошо знает цену деньгам и не считает возможным тратить их по пустякам: за деньги покупать себе хлопоты, которых и даром хватает?

И все же, все же…

Стою на перекрестке Авеню роуд, Аделаид роуд Финчли роуд и Лес Святого Джона. В Англии почти нет регулировщиков уличного движения. В тех местах, где толпы людей пересекаются автомобильным движением например, на Оксфорд-стрит, роль регулировщиков выполняют женщины-штрафовальщицы: они попросту попеременно пропускают народ и автомобили, заметно отдавая предпочтение пешеходу.

Хочу перейти Аделаид роуд. Стою и жду, потому что — красный свет. Жду терпеливо, знаю, что сейчас сменится свет. Но что это: белый автомобиль, старенький и грязноватый, тормозит почти что у моих ног. Водитель из окна жестом предлагает мне перейти. Перехожу и, естественно, не могу не ответить ему улыбкой на улыбку. Вопреки, всем правилам движения, он пропустил меня. Это случается уже не первый раз, и всегда после такого случая невольно веселеешь и кажешься себе красивой и молодой, и англичане, хотя, быть может, за рулем сидит совсем не англичанин, тоже премилый, пресимпатичный народ…

Машина ваша стоит на повороте и ждет, пока пройдет поток. Непременно найдется в потоке третья, четвертая или пятая машина, водитель которой затормозит и пропустит вашу машину, показав рукой: мол, будьте любезны, уступаю. Вы не замедлите поднять ладонь и, непременно тоже улыбнувшись, жестом поблагодарите. При этом, заметьте, чувство собственного, достоинства испытывают оба — и пропустивший, и пропущенный.

Еще зебра. Белые полосы на асфальте, которые есть во всех странах мира. Не буду себя ругать — у нас, по-моему, зебра существует просто так, по традиции, и ничего для пешехода не означает, но не буду ругать — в Италии, на улицах Неаполя и Флоренции, в Копенгагене и Хельсинки, как правило, шоферы «плевали на зебру» и не пропускали меня, когда я ступала на расчерченный асфальт.

Совсем другое дело — Англия. И хотя на зебре порой случаются несчастья — чего не бывает с людьми — как правило, как закон — если зебра — вся власть пешеходу. Поначалу я испытывала даже некоторые угрызения совести, когда передо мной останавливался огромный, набитый пассажирами автобус, а за ним тормозил и весь «хвост» машин, автобусов, грузовиков. И всего-то переходила одна я. Поначалу угрызения были. Но человек быстро привыкает к удобству. Во всяком случае, когда однажды в Лондоне я попыталась ступить на зебру, но автомобиль не дал мне этого сделать, промчавшись передо мной, я весьма рассердилась на него и даже поворчала себе под нос. Привыкла, видите ли, к уступкам.

— Все едут, едут, куда они едут, за смертью своей гонятся, боятся не успеть! — размахивает руками мистер Бративати.

Мы переходим с ним улицу по зебре, остановив поток.

— Проклятые автомобили. Подумать только, что они сделали с воздухом в городе! Жена каждое утро снимает тряпкой с подоконника слой не то чтобы пыли, какого-то черного сала. Я, когда оказываюсь за городом, через пятнадцать минут начинаю ощущать, что у меня кружится голова и горят щеки. Это почему? Да потому, что человек — тоже машина. Он работает на топливе — воздух топливо. И все мое существо привыкло работать на отравленном, испорченном, засоренном топливе. Чистое топливо уже непривычно, и бедный организм активно на него реагирует. Он уже с трудом его принимает!

Парадокс, совершенный парадокс — автомобиль засоряет городской воздух, а человек покупает автомобиль, чтобы с его помощью убежать от засоренного города и подышать свежим воздухом! Чем больше автомобилей, тем хуже воздух. Чем хуже воздух — тем больше нужно автомобилей, дабы убежать от него. Колесо!

Мы идем с мистером Бративати на демонстрацию членов общества защиты городского воздуха от загрязнения. И в эту минуту мой эмоциональный спутник кажется ничем на свете более не озабочен, кроме проблемы городского воздуха?

— Все мои дети выросли на лондонском асфальте. Конечно, я сам виноват, мог бы жить в ладу с природой, работать в поле. Но так сложилась жизнь. Может быть, я и не так уж сам виноват: у меня ведь не было выбора, какую ферму покупать или в какой колледж пойти учиться. Выбор был один-единственный — метла. И асфальт. Вот дети и выросли. Ничего здоровые дети, черт бы их побрал, и умные. А все же гадость — автомобиль.

Мы вливаемся в колонну демонстрантов у площади Пикадилли. Пешая процессия, мешающая автомобильному движению, довольно внушительна. Люди несут плакаты и лозунги. «Не убивайте детей автомобильным газом», «Нужны лесные лагеря для детей больших городов». Идут рабочие, мелкие служащие, домохозяйки.

— Пустое дело, пустое! — ворчит мистер Бративати, тяжело дыша со мною рядом. — Конечно, святое дело — пойти поддержать, но пустое, ничего не выйдет. Сколько раз уже хожено, а никогда никакого результата. И правильно. Какой может быть результат? Прогресс не остановишь. Человечество должно себя перемолоть. Жерновами, которые само создало. Мы сами себя убьем, вот что. Но историю не повернем. Глупая эта демонстрация. Незачем правительству швырять деньги на очистку. И если бы вышвырнуло, толку бы не было — как это все очистишь — ведь заводы не закроешь, машины не остановишь. Да и все эти (он тычет пальцем в медленно ползущий рядом с нами «мерседес»), они от проблем простого человека находятся знаешь на каком расстоянии? Миллионов световых лет!

Мистер Бративати гордо улыбается, он ждет, что я оценю его ум и знания. Я оцениваю. И мы идем дальше, чтобы спустя три километра разойтись в разные стороны, словно и не было никакой демонстрации.

— А знаете, — говорит мне вечером этого дня мистер Вильямс, посмеиваясь, — я уверен, нашему правительству нужно додуматься сделать один незначительный жест — на главной площади повесить плакат «Воздух очень засорен автомобилями. Просим прощения». И все. Так в каждом городе. Страна мигом успокоится. Нам, англичанам, ведь важно общепризнание какого-то факта, сочувствие, и мы удовлетворены. Вы заметили, в каждой пачке сигарет «Бенсон и хеджес» всегда лежит бумажка с правительственным предупреждением о вреде табака. Я точно знаю — большинство англичан предпочитает эти сигареты именно из-за правительственного листка. Вот так-то.

«Механический зверь», расползаясь по этому, в сущности, совсем небольшому острову, приобретает все более и более разрушительную силу. Он способен угрожать целым городам. И каким городам — Бату!

Бат лежит на Эйвоне, том самом Эйвоне, что протекает и через шекспировский Страсфорд. Более чем где бы то ни было в Бате видны следы дерзкого древнего Рима — здесь еще живы полуразрушенные римские бани (Бат — баня по-английски), построенные некогда на источнике целебных вод. Зелено-изумрудная цвель, жаркий серый запах бассейнов и камни — серые камни былого, красноречиво молчащие: вот большой бассейн для знатных, римлян, вот небольшой, квадратный, для самых знатных, а эта круглая ванна уж не Юлия ли Цезаря желала принять в свое лоно?

Чего-чего только нет в этом городе для туриста. Здесь все музеи — и дома, и улицы. Время словно остановило свой бег на этом месте и замерло. Архитектура — одно из самых благородных и долговечных искусств — чрезвычайно громоздкая вещь. Книгу можно держать на полке, картину на стене, музыку в памяти. Высокое произведение архитектуры невозможно переставить с места на место, — впрочем, при современной технике возможно, но я говорю не о техническом приеме перестановки, а об эстетическом: в облике города прежде всего изменяется вместе со временем человек, а в последнюю очередь архитектура.

Не боясь быть кощунственной, скажу, что в таких городах, как Ленинград, Львов, Суздаль, Черновцы — человек далеко ушел от города и не сливается с ним, они не являют собою единого целого. Такие города, как Москва, Нью-Йорк, Неаполь, очень изменившие с эпохой свой облик, вполне соотносятся с человеческим потоком, стремящимся по их улицам. Есть города, где сосуществование человека и города взаимопроникновенно — такими мне видятся Париж, Лондон, Рим, Киев.

Но Бат как раз таков, как Суздаль, хотя ничем на него не похож. Толпы туристов, глазеющие и трогающие, как нечто случайное, как массовка на сцене, попавшая не в тот спектакль. И при этом Бат — большой город где живет несколько сот тысяч человек, занятых в основном в сфере обслуживания туристов. Время от времени над седой головой Бата проносятся шквалы двадцатого века: то химический комбинат планируется поставить неподалеку от города на приэйвонских холмах то о металлургическом заводе поговаривают. Для немалой армии безработных, живущих в районе Бата и в самом городе, это решение несет с собою гибель старинному городу.

Однако ходят слухи, Бат оказался под совсем иной угрозой: «механический зверь» готов налететь на него и смести с лица земли большую часть.

Дело в том, что город опоясан множеством автомобильных дорог. Движение на них с каждым годом становится все оживленнее. Уже сегодня автомобилисту приходится, проезжая через это чудо архитектуры и истории, «положить» три полных часа на стояние в хвосте.

По плану реконструкции Бата предполагается постройка в городе полукилометрового тоннеля и новой сети автодорог, что повлечет за собой снос целых старинных улиц.

— Ах, ну стоит ли вам так волноваться из-за нашего Бата, — облила меня своим холодком миссис Кентон, у которой на все случаи жизни были решения и безапелляционность. — Вы придаете слишком большое значение тому, что пишет наша пресса. «Спасем Бат! Спасем Бат!» Раскричались. Чуть ли не в каждом номере газеты за эту неделю статья о Бате. Вот увидите, покричат и успокоятся. Выявятся разные общественные мнения, поработают статистики — и все быстро заглохнет. Очередная кампания. Причем время сейчас летнее, политическая жизнь в состоянии отпусков, болтать не о чем, вот и «всплыл» Бат. Вот увидите — в ближайшее время ничего не будут перестраивать.

Со дня того разговора прошло три года. И в самом деле. Бат как стоял, так и стоит. «Механические звери» проползают по нему по-прежнему медленно. Водители про себя, если это англичане, и вслух, если люди какой-нибудь другой национальности, чертыхаются, но Бат стоит.

— Стоит-то он, стоит, но проблема остается и все увеличивается со временем, поэтому я советую, если есть возможность, побывайте еще раз в Бате, — говорит мне сегодня Антони Слоун. — Мне становится страшно, когда я думаю, что могут снести большую улицу Платени.

Она, как улица Росси в Ленинграде, состоит из двух параллельно идущих классических зданий и венчается дворцом классической архитектуры. Дома темно-серые с черными подпалинами времени.

Прекрасный наш двадцатый век. Он придумал множество игрушек не только забавных, но и чрезвычайно полезных человеку, он освободил и продолжает освобождать его время, одновременно забивая голову так, что время, освобожденное им, благополучно и с лихвой уходит на заботу об этих игрушках, на желание и осуществление владеть ими, если их нет, и на усилия в приобретении их.

Прекрасный талантливый, наш двадцатый век. Его нельзя сравнить ни с каким другим временем, и особенность его, возможно самая яркая, в размножении по земле «механических зверей» для сокращения расстояний, для разных надобностей и удобств человеческих.

Неуемные искатели вечного двигателя. Это вам обязано человечество «открытиями в области науки и техники». Можно ли быть неблагодарными к памяти тех, кто наградил нас телефоном и телевизором, автомобилем и электроплитой? Да разве все перечислишь! У человека нашего времени есть хорошее иждивенческое чувство по отношению к предметам и «зверям», облегчающим жизнь. Есть у него, у определенной и немалой категории людей, и отрицание технического начала в быту, но это всего лишь инерция косности.

Мне мерещатся слабые очертания огромного замкнутого круга: мы освобождаем свое время с помощью техники от многих трудностей и тягот, мы освобождаем его, и оно, свободное, немедленно заполняется чем-то иным. Но чем? Нельзя точно дать определения на все случаи жизни, учтя все характеры и ситуации, но одно несомненно: много рук сегодня освобождается на горе себе — современная Англия дает этому положению красноречивые иллюстрации и слово «безработица» стоит здесь неподалеку от словосочетания научно-техническая революция.

В Англии сегодня несметное количество народу занято в так называемой сфере обслуживания — в магазинах, ресторанах, турбюро и многом другом. Господин Великий Быт царит полновластно и прочно. Все хотят быть хорошо одетыми, сытыми, не бояться завтрашнего дня, не пугаться инфляции и безработицы. Все хотят быть равными. Но многовековые принципы человеческого леса — свобода, равенство, братство — гармонически прекрасные, существуют лишь в идеале, а правят лесом — несвобода, неравенство, небратство. И некое начало хаоса видится мне в том, что все менее на земле рук производящих и все более ртов пожирающих.

А человек, освободивший время, чем он заполняет его? Наилучшим заполнителем для поколения, которому сегодня между пятнадцатью и сорока, стала суперсовременная музыка.

Не хочу бросать камни в это новое явление жизни, не хочу, хотя «руки чешутся». Я даже согласна принять его и уж, конечно, дозволить повсеместно, ибо, недозволенное, оно все же проползает через любые малые отверстия, уродливо деформируясь при проползании.

Ошалело и оглохло сижу я на концерте популярной поп-группы в Лондоне, окруженная орущими, ревущими, свистящими подростками.

— Безобразие! — хочется кричать в первую минуту. — Остановите безобразие!

Это дети, такие добрые и мягкие, такие упрямые и настойчивые, такие понятные и сложные, родные всего лишь за полчаса до концерта. Через полчаса после концерта, остыв и обсохнув, они станут такими же, какими мы знаем и любим их. Сейчас в минуты этого крика, рева, исступления что движет их порывами? Я хочу это понять, не осудить, а лишь понять. Древние зовы леса? Ой ли? Откуда взяться им вдруг ни с того ни с сего. Инстинкты полового созревания?

Другой, совсем другой голос подспудно слышу я в звуках, несущихся с эстрад и возбуждающих сегодня западный мир. Это же поступь «механического зверя»: скрежет тормозов, удар ветра о стекло при резком повороте, выдох выхлопной трубы, вой сирены.

Вот, оказывается, чем заполняется время, освобожденное с помощью «механического зверя» — его звериной эстетикой, его звуками, то есть, иначе говоря, «зверь» заполнил собою то, что освободил. Круг замыкается.

Неуемные искатели вечного двигателя! Мир вам и слава именам вашим. Пускаясь в свои великолепные поиски, вы искали его на земле, среди ее тайн. Отправляясь на поиски, вы, как правило, порывали с небом, и не ваша то была вина: у врат его стояли грешные земные стражники, не умевшие постичь его высот, что само по себе не позор, ибо чего не дано человеку понять, того не поймет человек. Но стражники эти все же даже узурпировали ее. Такое, естественно, было противно вашим ищущим умам и вы, приняв посредников за голоса Неба, не пытались постичь его тайну, не тайну бороды Саваофа, а тайну Времени: лишь оно Вечный Двигатель и лишь ему люди должны смиренно поклониться и вглядеться в него пристально — не прочтем ли того, что оно хочет сказать нам и говорит, говорит уже много веков, а мы не можем понять его слов, ибо не пытались постичь языка Времени. Возможно, поэтому благородные поиски искателей вечных двигателей увенчались столь большими успехами для плоти человеческой, а духа его не коснулись, возможно, отсюда и выросли противоречия мира, которые разрастаются все более.

— Милая, — сказала миссис Кентон, — что это такое вы написали? Какой-то оккультизм. Какую тайну и какого Времени вы провозглашаете? Это область, конечно, заманчивая, но по-моему не очень доступная, в особенности для женских мозгов. Что-то там на эту тему успешно делал Энштейн. Я видела по телевизору передачу о нем. Симпатичный старичок, лохматый, настоящий ученый. Но и он не прав: время есть время: очень понятно — сейчас пять, пора пить чай. Вам с молоком или без молока?

А что касается усовершенствований нашего века — они прекрасны. Удобство — всегда хорошо. Не нужно притворяться — так приятно растянуться в кресле перед телевизором…

— И посмотреть, как где-то люди умирают от голода.

— Ах, но чем я конкретно могу им помочь. Эти призывы к гражданской совести всегда беспочвенны. Скажите мне, что я, миссис Кентон, должна сделать для умирающих — я сделаю, но попусту не мешайте смотреть телевизор.

Владимир Мономах и Мария Гастингс

Осенними утрами, когда тучи ходят над Лондоном, оставляя на волосах мельчайшие капли теплой и все же прохладной влаги, осенними утрами, ровно в половине девятого раздается этот звук — цокот копыт по мостовой. Впервые я услышала его утром четырнадцатого октября 1973 года.

Бывают удивительные совпадения чисел и событии. Порой даже волнующие своей загадочностью. В это утро я собиралась, несмотря на хмурое небо, отправиться в Гастингс — городок в южной оконечности острова, на море, ничем не примечательный, кроме того, что немногим более девятисот лет назад именно четырнадцатого октября вблизи Гастингса решилась судьба Англии: нормандский герцог Вильгельм Завоеватель победил последнего короля английской расы Гарольда.

В чем секрет — не знаю, но если в день какого-то события я настою на своем и окажусь на месте, где все случилось, мне кажется, что представление о событии перестает быть представлением и только — я называю это эффектом соучастия: земля, небо, очертания холмов и долин, реки и ручьи — все это мало изменилось с веками, и если чуть-чуть прищурить глаза и задуматься…

Застучали копыта. Конница Гарольда…

Копыта стучали слишком звонко — по земле так не стучат — это была мостовая, отлично замощенная лондонская мостовая. Я бросилась к окну: белобрысый всадник в кепке цвета хаки неторопливо удалялся на каурой в сторону Риджент-парка.

Спустя два часа после того, как он проехал, я была уже в Гастингсе.

Поле гастингской битвы — просторная, окаймленная холмами долина. Прежде на холмах росли деревья андеридского леса. Годы и события вырубили их, и стало угадываться вдали море, откуда некогда пришли нормандские корабли. Волнуясь, поднималась я на холм Сенлак, к аббатству Святого Мартина, построенному Вильгельмом в честь своей победы на месте, где пал Гарольд.

Почему я волновалась? Зачем это русскому человеку волноваться в связи с фактом чужой истории, да еще случившимся девять веков назад?

История — это и увлекательное чтение, с годами я стала предпочитать исторические исследования художественным книгам: сюжеты истории богаче придуманных — не зря Шекспир ворочал историческими личностями и их жизнями — в истории, если читать ее долго и глубоко, всегда заложены ответы на многие сегодняшние вопросы и еще, для меня это последнее — главное, — я всегда ощущаю невидимую связь времен так, словно в какой-то неблизкой жизни была участницей всех событий. Порой это чувство обостряется — и кажется мне — «я на свете пять жизней чужих прожила». Однажды я заговорила об этом своем чувстве со старым ученым историком. Он добродушно и понятливо усмехнулся:

— Ничего удивительного, это кровь говорит — вы ведь не на пустом месте выросли — за вами века.

Потянула я нитку из клубочка английской истории, § привел меня клубочек… к себе же домой. Помните ли вы эпоху Владимира Мономаха? Этот князь помимо всего прочего был знаменит своими семейными связями едва ли не со всеми властвующими домами Европы. Он-то и женился на дочери Гарольда Годвина, которую звали Джитой.

Я сижу на камне среди развалин аббатства. Листья плюща и ползучие розы полузакрыли серые камни. В руках у меня книга английского историка Грина, И оживает холм Сенлак:

«Ранним октябрьским утром Вильгельм повел свои войска по возвышенности от Гастингса к устью Тельгема. С этого места увидели нормандцы английскую армию, тесно построенную за окопами и частоколом на высотах Сенлака. Ее правый фланг был прикрыт болотом, а левый, самую опасную часть позиции, защищали телохранители Гарольда в полном вооружении и с громадными секирами… Остальная позиция была занята густыми толпами полувооруженных крестьян, собравшихся по призыву Гарольда для борьбы с врагами.

Своих рыцарей Вильгельм направил на центр этой грозной позиции, а фланги велел атаковать французским и бретонским наемникам. Атака нормандской пехоты открыла сражение: впереди пехоты ехал менестрель Тайлефер, бросая в воздух и ловя свой меч и распевая песнь о Роланде. Он первый из нормандцев нанес удар — первый и пал.

Тщетно пытались нормандцы овладеть крепкой изгородью, из-за которой сыпались дротики и удары секир и слышались дикие крики: «Вон! Вон!»

За отражением пехоты последовало отражение конницы. Несколько раз водил Вильгельм войско к роковой изгороди. Весь боевой пыл, клокотавший в его нормандской крови, вся беззаветная храбрость соединились в этот день с хладнокровием, стойкостью и неистощимой находчивостью.

Бретонцы с левого фланга попали в болото и пришли в расстройство: паника охватила все войско, когда разнесся слух, что герцог Вильгельм убит. «Я жив! — закричал он, сдернув с головы шлем. — Я жив и с божьей помощью одержу еще победу!»

Взбешенный неудачей Вильгельм ринулся прямо на королевский штандарт, его сбили с коня, но он своей тяжелой палицей сразил брата короля Гирта. Выбитый опять из седла, он своею рукою поверг на землю всадника, не согласившегося уступить ему коня. Среди грохота и шума битвы он видит бегство части своей армии, останавливает ее и пользуется этим для победы. Хотя частокол был порван его бешеной атакой, но стена из щитов, стоявших за ним воинов, все еще удерживала нормандцев; тогда притворным бегством Вильгельм выманил часть англичан из их неприступной позиции, затем обратился против пришедших в беспорядок преследователей, прорвался сквозь покинутые линии и овладел центром позиции. Тем временем французы и бретонцы удачно поднялись на флангах.

В три часа дня холм был взят. В шесть битва еще кипела вокруг штандарта, и дружинники Гарольда стойко бились на том месте, где впоследствии был воздвигнут главный алтарь Аббатства Битвы.

Наконец герцог выдвинул вперед стрелков, и тучи их стрел сильно разредили густые массы, столпившиеся вокруг короля; при закате солнца стрела поразила в правый глаз самого Гарольда; он пал среди знамен, и битва закончилась отчаянной схваткой над его трупом. Ночь прикрыла бегство англичан. Завоеватель расставил свою палатку на том самом месте, где пал Гарольд, и «сел есть и пить среди трупов».

Это был конец и начало. Битва при Гастингсе для истории Британии важна не менее, чем для нас битва на Куликовом поле, хотя поводы их совершенно разные.

После Гастингса аборигены этого острова, привыкшие прежде к чужеземным вторжениям, до сегодняшнего дня не видели в своей стране неприятельского лагеря.

Набирая с веками силу, эти островитяне зато сами распространились по миру.

К вечеру тучи над долиной разбрелись, заголубело небо. Солнце садилось в море. Вот блеснул последний луч, последний луч Гарольда. Быстро темнело. В полумраке забелели тонкие туманцы. И возникло поле битвы. Дымно. Душно. Шорохи и стоны.

Как знать, по какой дороге пошли бы отношения России и Англии, не случись битвы при Гастингсе, не умри Гарольд на поле боя. Мало, конечно, поводов предполагать идиллию в этих отношениях в том несвершившемся варианте, а все же мысль человеческая ищет и надеется, а вот если бы, тогда бы!

Смех и шепот зашевелили кусты Сенлака — две девочки забрели в развалины. Они, наверно, были ученицами школы, выросшей здесь на холме. Вспыхнул фонарь у входа в ресторан, построенный невдалеке от развалин на том месте, где монахи аббатства некогда раздавали подаяния нищим и паломникам. Вспыхнул фонарь и рассеялись все мои видения. Ресторан называется «Отдых пилигримов». Моторизованные пилигримы и впрямь любят это место — возвращаясь вечером с пляжей Гастингса, удобно завернуть сюда на ужин. И романтичное место. Весьма.

Прошла неделя — настало воскресенье. И снова утреннее цоканье копыт: тот же всадник на той же лошади удалялся в сторону Риджент-парка. Несколько месяцев по воскресеньям провожала я его незамеченная. Но однажды лошадь взбрыкнула прямо перед моими окнами, всадник повозился с нею, успокоил, поднял голову, увидел меня в окне. Взгляды встретились. Я махнула ему рукой — он ответил. С тех пор это повторялось каждое воскресенье.

Невинное приключение заметно украсило мою лондонскую жизнь. И не то чтобы жаловалась я на отсутствие дел и забот — их было сверх меры, и не то чтобы одинока была я здесь, но к естественной и непроходящей тоске по дому, по своей жизни там, примешивалось ощущение некой пустоты внутри, некой незанятости души. Впрочем, ностальгия — предмет разговора совсем другого рассказа, и я упомянула о ней здесь лишь в связи с появлением всадника.

Конный спорт, как известно, прерогатива этой страны, а посему, что бы я ни придумывала, мне было достоверно известно одно: в Лондоне каждый член какого-либо клуба верховой езды, каждый умеющий управлять конем может взять его напрокат на час, два или более. В парках встречаешь не только одиноких наездников или пары, но и целые семьи: отец, мать, все дети — самая маленькая трясется позади всей кавалькады на пони. Удовольствие дорогое, но, судя по количеству наездников, настолько большое, что и денег не жаль.

Стирка белья в Британии — дело в основном мужское. Как правило в субботу отец семейства загружает корзину для провизии целлофановыми мешками с бельем и везет их на колесиках в прачечную. Там, запустив деньги в машину, он сыплет порошок, пускает воду и садится читать, пока машина не сделает своего дела. Выстиранное белье, опять прежде запустив деньги, муж-прачка сушит точно с такими же удобствами.

— Если я все-таки защищу свою многострадальную диссертацию, — пошутил как-то Антони Слоун, — то будет это исключительно благодаря прачечной: вот где продуктивно работается, шум машин и беготня детей совершенно не мешают. Я вообще заметил, что чужие дети не действуют на нервы.

Должна сказать, я возила белье в прачечную сама. Случались в прачечных кроме меня и другие женщины, но все же мужчины преобладали. И еще должна сказать, нисколько не жалею, что возила белье: это было самым удобным местом для чтения по методу Антон и, а кроме того мне посчастливилось именно там продолжить, и все же не дописать до конца одну страницу своей жизни…

Я уже запустила машину и обернулась к скамье сесть с книгой. Он читал свою книгу перед своей работающей машиной, он был поглощен чтением, он — мой всадник, которого я воображала известным спортсменом, актером, графом Эссекса.

— Здравствуйте! — сказала я ему громко и радостно.

И стояла перед ним, открытая этому романтическому знакомству, готовая рассказать, как первые увидела его, как жду по воскресеньям…

Он сухо кивнул и углубился в книгу.

Не узнал. Ну, конечно, не узнал. Снизу не видно лица машущей с пятого этажа. Он попросту не знает меня в лицо: привычно машет темной фигуре за занавеской.

— Вы не узнали меня? По воскресеньям из окна дома на улице Святого Джона я машу вам…

— Да, я вас узнал, — равнодушно ответил он.

Я и растерялась, и расстроилась. Чтобы это значило? Почему он так приветливо машет мне по воскресеньям и так сух теперь. Ну, конечно, самолюбие! Ему неприятно, что я застала его за таким неделикатным делом, как стирка. Да, явно не хватило мне такта сделать вид, что не узнаю его. Нехорошо.

Мы стирали в глубоком молчанье. Читали. Перед каждым в иллюминаторах бешено вертелись трусы, рубашки, полотенца. Смывалась пыль дорог, накипь тревог и волнений, пятна неловкости. Смывалось то, что можно отмыть.

Я запустила глаза в его книгу. Это был исторический роман.

— Вы любите историю? Что за книга?

— Глупый роман из времен битвы при Гастингсе, — холодно ответил он, не поднимая глаз от страницы.

— Зачем же вы читаете, если глупо? — не отставала я.

— Я читаю все, что касается дома Годвина. Я имею честь быть в прямом родстве с Гарольдом Годвином.

И все это говорилось в той же холодной манере, носом в книжку. Потомок Гарольда, стирающий подштанники в итальянского производства стиральной машине. Красиво!

Внезапное озорство повело меня вдруг в ту же сторону:

— Какое приятное совпадение: я имею честь быть в родстве с домом Владимира Мономаха.

— Да, — сказал он, словно ничего удивительного не услышал, — если бы тогда в Гастингсе победил мой предок, все теперь было бы по-другому.

— Ах, вы почти думаете, как я. И отношения России с Англией возможно развивались бы более ровно.

— Тогда все было бы по-другому! — повторил он подчеркнуто. — Нормандцы, слившись с нами, дали нашему национальному характеру склонность к захвату. Конечно, приятно сознание, что владеешь половиной мира, но каково все это терять, как теряем сегодня мы!

Мне казалось, что он начинает вдохновляться. Голос становился все громче и резче, соседи уже поглядывали на нас, и я в душе кляла себя за то, что ввязалась в разговор с сумасшедшим. А всему виной моя, развивающаяся лишь здесь, привычка вступать в разговоры с незнакомыми людьми, оправдывая себя тем, что я, мол, познаю страну, общаясь с ее гражданами. Вот и распутывайся теперь с потомком Гарольда.

Но распутываться не пришлось. Он умолк внезапно, как только его машина окончила стирку. После стирки праправнук Гарольда затеял сушку, и пока сушил, читал, больше со мной не общаясь. Я, конечно, новых разговоров не затевала.

Когда пришла пора ему уходить, он аккуратно сложил в свою корзину чистые тряпки, прямо взглянул мне в глаза небесно-голубыми холодными очами, попрощался и повез колесики.

Мне долго помнился этот взгляд — не было в нем никакого безумия, никакой странности, а было достоинство и равнодушие — столь типичное для англичанина.

Это была суббота. А завтра он должен проехать мимо моих окон.

Почему-то казалось мне, что он не проедет. Но он не только прогарцевал мимо, а, как обычно, поднял голову и, увидев меня, с прежней ласковой и доброй улыбкой кивнул. Удаляясь, он обернулся и махнул хлыстом.

— Нетрудно проверить, — заметил Антони Слоун, когда я рассказала ему о своем странном приключении, — в Британии принадлежность к тому или иному роду выяснена до деталей. Существуют геральдические книги, целые тома. Впрочем, скорей всего он просто сумасшедший.

— Знаете, Антони, не проверяйте моего всадника, не надо, — сказала я.

— Вы не хотите убедиться, что он впрямь сумасшедший?

— Не хочу…

— А может быть, и правда…

— Может быть. Это не имеет значения. Зато каково мне будет вспоминать, что я стирала белье в обществе потомка самого Гарольда.

— И при этом была почти что внучкой Владимира Мономаха.

— Не смейтесь, Антони, в этой истории есть некоторые, довольно романтические совпадения: я увидела всадника четырнадцатого октября, в день гастингской битвы — он оказался прямо связанным с нею. И вообще со словом «Гастингс», если бы вы занялись историей, то увидели бы сами, не раз было связано нечто роковое и не очень благоприятное для отношений России и Англии.

— Вы, конечно, имеете в виду Марию Гастингс?

— Мария Гастингс — лишь деталь. Но сколь многое скрыто за той историей, если разобраться.

В Лондоне одна из главных улиц живет под названием «Уайт-холл». Когда-то здесь стоял дворец с таким названием, остатки его сохранились до сих пор. Дворец строили при Якове Первом, из него везли на казнь короля Карла Первого.

Все эти факты хорошо известны и широко описаны. Но мало кто знает, что несколько раньше, при двоюродной бабушке Якова Первого Елизавете на месте «Уайтхолла» стоял другой дворцовый дом, известный тогда в Лондоне под именем «Йорк-хауз». В саду этого дворца и произошли на исходе шестнадцатого века удивительные события.

Орлиным взглядом окидывая мир, завоевывая без меча и пожара хитростью и миссионерством целые народы, Британия обратила внимание на далекую, но чрезвычайно лакомую для нее Россию. Неисчислимые богатства этой загадочной земли не зря тревожили сны тех, кому не терпелось прибавить к своему добру чужое.

1553 год. Устье Двины. С любопытством смотрят жители рыбацкой деревушки на невиданный доселе корабль, приставший к их берегу. Первое английское судно под предводительством капитана Ченслера. Последнего по приказу самого Ивана Грозного доставляют в Москву, где принимают с почестями и дают право свободной, беспошлинной и бесконтрольной торговли.

Ох, как! На Руси иначе и быть не могло: коль дружить, так уж дружить и ни о каком контроле речи быть не может! И развернулось на русской земле английское торговое общество «Московия», так широко и быстро развернулось, что и года не прошло со дня его основания, как пошли в царский приказ челобитные от русских купцов, где черным по белому были жалобы: и обманы, и каверзы чинят, и лишь свою выгоду понимают, а о нашей заботы нет, и подвохом действуют, и прямой грубости не забывают, когда что-то не по нраву их выходит. Сначала челобитные просто обиду сообщали, а потом в них люди криком кричать начали: «Помогите! Сил нет терпеть!»

Иван Грозный заморских купцов чуть урезонил, однако союзом с Англией дорожил, надеялся он, что России, едва окрепшей после монгольского ига, Англия может быть подспорьем в обороне от Швеции и Польши. Однако Англии не было интереса в политических союзах с Россией — здесь она искала лишь экономических выгод и втайне надеялась на обстоятельства, могущие способствовать полному подчинению ей России.

Я держу в руках статейный список Ф. А. Писемского, посла Ивана Грозного в Англию для урегулирования отношений:

«Да королевна ж (Елизавета) Федора и Неудачу спрашивала: «Земля-де ваша Русская и государство Московское по-старому ли? И нет ли в вашем государстве в людях какие шатости?»

И Федор и Неудача говорили: «Земля наша и государство Московское, дал бог, по-старому; а люди у государя нашего в его государеве твердой руке; а в которых людях и была шатость, и те люди, вины свои узнав, государю били челом и просили у государя милости, и государь им свою милость показал. И ныне все люди государю служат прямо, а государь их жалует».

И королевна говорила: «Мне-де то, по брата своего любви за честь, что дал бог, в его земле шатости нет».

Уже и века прошли, и Россия теперь другая, и Англия изменилась, а нынешним утром открою я лондонские газеты, наткнусь на любую статью о моей стране и вижу все тот же жадный и выдающий себя с головой вопрос: «Нет ли в вашем государстве в людях какие шатости?» И сколько злобной радости, обобщений и преувеличений, если что найдется. А уж если и найти нечего — другая крайность — запугивание: вот, мол, Советский Союз — самый что ни на есть агрессор, и сила у него, и оружие.

— Вспомните! — сказал мне Антони, как мы подружились.

Я и вспомнила. Разговорились мы с ним, встретившись в гостях, спросил он, сколько лет моему сыну, и, узнав, что он живет здесь со мной в Лондоне, учится в посольской школе, изучает английский язык, дружит с чешским мальчиков, вдруг прямо, Как в воду прыгнул, задал мне вопрос:

— Вы, наверно, живя здесь и воспитывая сына, показываете ему страну и говорите, что когда он будет взрослым, вся Англия тоже будет его?

Если бы я сразу поняла его вопрос и дала мгновенный отпор, возможно, Антони бы мне и не поверил — привык к своей прессе, но я даже не поняла, о чем он меня спросил, и растерялась:

— Как Англия его? Почему его?

— Ну, вы завоюете нас, ведь мы теперь не то что прежде, нас голыми руками взять можно.

Я искренне расстроилась, и мне не захотелось ничего отвечать этому симпатичному англичанину с добрым йоркширским лицом.

— Видимо, я чего-то не понимаю, — мягко, извинительно сказал мне Антони, сел рядом, и мы начали говорить и спорить, не заметили, как стали расходиться гости, и, прощаясь, условились, непременно продолжить этот разговор. Вот уже несколько лет мы его продолжаем. За это время Антони, как он сам говорит мне, очень изменил свои взгляды, побывал в Советском Союзе, и хотя остался самим собой, уже не думает, как прежде.

Но хотела бы я вернуться к «Йорк-хаузу», Ивану Грозному и Марии Гастингс.

Еще в расцвете сил русский царь подумывал о том, чтобы закрепить весьма шаткий союз с Британией каким-нибудь серьезным семейным актом. Так как он, в силу своего характера, привык менять жен, то комплекс Синей Бороды потянул его мысли к самой Елизавете.

Долго живший при русском дворе британский путешественник Джереми Горси, оставивший потомству чрезвычайно интересную книгу «Путешествие в Московию», рассказывает.

Царь расспрашивал некого Елисея Бомелия и других о том, каких лет была королева Елизавета. Может ли он ожидать успеха, если будет свататься? Хотя имея причины сомневаться в успехе, ибо две его жены были еще живы, а также и потому, что королева отказала в сватовстве многим королям и государям, он не терял надежды, считая себя выше всех прочих государей по личным своим достоинствам, по мудрости и богатству.

Елизавета отказала. Правда, отказ ее был смягчен уверениями в дружбе и сестринской любви.

Шли годы. Незадолго до смерти Иван вновь возвращается к идее английского брака. В это время он женат в седьмой раз на молоденькой Марии Нагой. Мария беременна. Царь много болеет. У его постели неотлучно доктор Якоби, английский врач, присланный Елизаветой. Забавляя царя рассказами, Якоби возбуждает в нем интерес к племяннице Елизаветы Марии Гастингс.

Это имя западает в бредовую голову царя. Он готовит Федора Писемского к отправке в Англию и среди прочих дает ему тайное поручение: конфиденциально просить у Елизаветы руки ее хорошенькой племянницы, разглядеть невесту как следует и, если можно, привезти Ивану ее портрет, писанный маслом.

Джереми Горси по-своему, Писемский по-своему излагает эту историю, внося всевозможные разночтения.

Горси опровергает утверждение Якоби, будто бы Мария была племянницей Елизаветы. Родство, по его мнению, состояло в том, что дед Марии по матери был троюродным братом отца Елизаветы Генриха Восьмого.

Горси так описывает смотрины:

«Королева приказала леди Марии Гастингс прибыть на смотр посла в сад Йоркского дворца. Мария явилась с величественным видом. Посланник в сопровождении многих дворян был приведен перед нею, опустил глаза в землю, пал ниц к ее ногам, встал, отбежал назад, не спуская с нее глаз, что очень удивило ее и всех присутствующих. Потом сказал через толмача, что он достаточно нагляделся на ангела, которого надеется видеть супругою своего государя. Впоследствии приближенные друзья Марии Гастингс звали ее при дворе императрицею Московской».

Горси пишет, что родственники Ивана и Годуновы помешали ему осуществить эту идею.

По донесениям посла Ф. А. Писемского видно, что Елизавета сама не склонна была отдавать племянницу Синей Бороде, а скорей всего не хотела связывать себя с Россией узами более тесными, дабы не чувствовать перед ней никакой ответственности в своих действиях, чаще всего явно двоедушных.

Как бывает в таких случаях, об этом сватовстве сохранился изустный апокриф. В нем, конечно, менее истины, чем в документах очевидцев, но есть здравая и не без юмора мысль о том, что и земли наши разные и понятия тоже.

Вернувшись со смотрин, — по апокрифу, — Писемский сел писать царю письмо, где сообщал, что видел невесту которая полна, дородна, бела телом, и хотя немного рябовата, вполне хороша собою.

Коварная Елизавета, боясь за свою племянницу, подсунула послу для смотрин рябую служанку.

Этой же ночью к послу Писемскому проник некто и за хорошую сумму вызвался показать настоящую Марию Гастингс, сообщив Писемскому, как его надули. Они вдвоем пробрались в сад к Марин и при свете луны посол разглядел ее. Второе письмо излагало обман и рисовало Марию так: «А племянница ее страшным страшна, бела, как смерть, как смерть худа — упаси бог взять такую в жены».

В Британии Мария Гастингс слыла образцом женской красоты.

Этот апокриф вспоминается мне здесь, если мои представления о красоте не совпадают с английскими.

В истории отношений между нашими странами было множество куда более серьезных событий. Но я рассказала об этих, самых отдаленных от нас, самых забытых и неопределенных, самых таинственных и от того прекрасных. В них чего-то не произошло, чего-то не случилось и что-то случилось так, что повернуло историю по иному пути. По какому пошла она — мы знаем. По какому могла пойти — не узнаем никогда. Можно лишь предполагать и догадываться.

А меня в свободное время всегда тянет в Гастингс — маленький прибрежный курортный городок южной Англии. Я все словно что-то ищу на его мостовых. Городок как городок. На холмах. Белые двухэтажные домики жмутся к холмам и друг к другу. Прижатые, они так и выбегают к бетонному молу, к самому морю и застывают, мигая названиями отелей. Берег летом густо усеян телами, упрямо ловящими переменчивое, уходчивое британское солнце. Мороженщики бойко торгуют своим товаром. Бармены своим горячительным питьем. Неподалеку от пляжа пристанище игральных автоматов. Пахнет жареной картошкой и свежей рыбой. Автомобили тесно стоят у тротуаров, уткнувшись носами друг другу в зады. В часы ленча из окон смутно виднеются жующие англичане — здесь принято есть в машине, закрыв окна. Двадцатый век. И никакого намека на далекие времена.

Хотя… Я вижу невдалеке закусочную с громким названием «Аппетит Вильгельма». Это ли не напоминание о нормандском завоевании?

А по Лондону воскресным утром мимо окон проезжает на каурой все тот же всадник. Потомок Гарольда Смелого. И «правнучка» Владимира Мономаха по-прежнему машет ему рукой.

И так много изменяется на этой земле каждый день, каждый час, каждую минуту. А то ли еще впереди.

Миллионер

Что греха таить: желание увидеть его, настоящего, и, главное, быть уверенным, что это вот он, настоящий, притча во языцех, гидра капитализма, паук и кровопийца, могущественный, колеблемый и непоколебимый, предмет проклятий и зависти, мешок с деньгами в человечьем обличье — миллионер — это желание совершенно естественно для того, кто живет жизнь в Британии, соприкасаясь с понятием капитала, и для того, кто залетит сюда ненадолго, зная о капитале по книгам и учебникам.

— Ах, я уже совсем немолодая женщина, а никогда не видела настоящего миллионера! — сказала миссис Кентон. — То есть я видела их, конечно, в спектаклях и кино, выдуманных; на страницах газет и в телевизионных интервью реально существующих. Думаю, что многих я видела в «роллс-ройсах», проезжающих по улицам. И все же никогда не сидела я рядом и сама не разговаривала с настоящим миллионером. Собственно, я не умру, если этого не случится, и все же интересно, было бы о чем вспомнить и рассказать.

Настоящий миллионер — это такая же достопримечательность в Британии, как Тауэр, живая королева или Британский музей, тем более что миллионеров, как говорят, становится в этой стране все меньше и меньше. И все же именно Британия — колыбель миллионеров, их историческая кухня, откуда они в свои времена быстро расплодились во всех странах. Встретить настоящего британского миллионера — это все равно что смотреть бриллиант Кох-и-Нур не в Тауэре, а в Индии. Достоверно и примечательно. Подлинно.

Моя первая встреча с настоящим миллионером была совсем неинтересной: на каком-то официальном приеме кто-то познакомил меня с каким-то господином, мы обменялись ничего не значащими фразами и разошлись в полном взаимном равнодушии. А спустя десять минут кто-то из знакомых сказал мне: «Вот тот миллионер, с которым ты говорила, потерпел недавно большие убытки и близок к разорению».

Ах, ох, а миллионер уже ушел с приема. Утешало, правда, то, что он близок к разорению, значит, вроде как бы уже и не совсем миллионер.

Один из университетов средней Англии пригласил меня выступить перед студентами с лекцией о советской литературе. Антони Слоун тоже собирался в этот город по своим инженерным делам, и мы договорились совместить наши поездки — вдвоем веселее.

Решено было встретиться на вокзале перед отходом поезда. Билеты брал Антони. Он явился чуть позже меня, но секунда в секунду в назначенное время, держа в одной руке два билета, а в другой огромный чемодан ярко-желтого цвета с увесистыми медными застежками.

— Я не согласовал заранее, видите ли, я взял билеты в вагон второго класса.

— Прекрасно. Какое это имеет значение?

В вагоне, набитом до отказа, едва усевшись, Антони уткнулся в газету, а я стала оглядываться по сторонам. Какое разнообразие лиц и типов!

Вот строгая монахиня в черной робе с белым воротничком и в черной косынке. Совсем молодая, почти девочка, лицо узкое, худое, на тонком носике огромные очки, которые уродуют ее, старят. Она — вся сосредоточенность и углубленность — прильнула ухом к маленькому красному транзистору. Что слушает она — молитву или музыку?

Двое — оба в застиранных, модных своей линялостью, заношенных джинсах, оба с длинными лохматыми волосами — не разберешь, кто юноша, кто девушка, сидят обнявшись и целуются; а публика видит и равнодушно отводит глаза — замечать неприлично. В нашем вагоне непременно нашлась бы вредная старушонка и разворчалась бы: «Ах, страмота, люди добрые. Поглядите, чего эти делают! На глазах! И что же это за молодежь, пошла нынче!» Так и втянула бы старушонка в дискуссию весь вагон, и, глядишь, добилась бы своего — выбежали бы двое на первой остановке. А тут и старушонка есть, тоже по виду вредная, и сидит она так чтобы видно ей было целующихся, а занята старушонка разговором с подругой, которая ни дать ни взять моя миссис Кентон, высокая и седая, и подруге твердит старушонка о каком-то гараже, который она сдала внаем; а съемщик требует, чтобы она отремонтировала гараж, а ей ремонт делать не на что, и если уж она сделает ремонт, то поднимет арендную плату за гараж вдвое. Так все теперь делают.

Муж и жена, индийцы, она в сари и на ногах сандалии, а ноги без чулок, хотя день осенний, холодный. Трое детишек, один другого меньше, висят на руках и коленях матери, и она вся яркая, как праздничная елка, только лицо печальное, глаза огромные, а во лбу это индийское красное пятно, знак касты.

Старый джентльмен с хорошенькой светловолосой девушкой сидят молча, каждый погружен в свои мысли, только иногда она поглаживает узкой ладошкой серый рукав его пиджака, и он отвечает ей глазами. Кто они? Отец и дочь, только что похоронившие мать и жену? Я ищу в их лицах сходства и не пойму — похожи они или нет. А может быть, не отец и дочь, а совсем, совсем другое между ними…

Антони свернул газету и повернулся ко мне.

— Скажите мне, Антони, почему вы взяли билет второго класса?

— Я взял билеты в вагон второго класса прежде всего потому, что здесь ехать дешевле. Выбрасывать деньги на ветер глупо. Пусть разница невелика, но ведь из мелочей складывается весь мой бюджет, и я не имею права швыряться деньгами попусту. Но даже если бы я решил не жалеть денег, по недолгом размышлении я все равно взял бы билеты во второй класс.

— Антони, почему?

— Потому что пословица говорит: «Каждый сверчок должен знать свой шесток». Не хочу брать того, что мне по классовой принадлежности не положено. Могу, но не хочу. Оскорбительно вылезать из собственной кожи и чувствовать на себе взгляды людей точно гадящих, что ты птица не их полета.

— Да как же они это видят, полно вздор болтать?! Вы интеллигентный человек, инженер, вид достаточно солидный.

— Э-э, не знаете вы англичан. Англичанин, как пес, натренирован видеть, кто к какому кругу принадлежит. А если рот откроешь и заговоришь, англичанин без ошибки окажет, из каких ты мест, где учился и каков твой годовой доход.

Я оглядела вагон. Монахиня и двое влюбленных, вредная старушонка с соседкой, индийцы, старик с девушкой поплыли перед глазами, затуманились, и проступили из тумана совсем другие лица, другая вагонная картина, где вперемежку сидели на пути в Мытищи или Дубну рабочий с закопченным лицом, сильными широкими ладонями и насмешливыми бледно-голубыми глазами, от него пахло металлом, пивом, и пышная дама в кримпленовой душной блузе, на которой был разрисован целый пестрый огород.

— Как отвратительно ваше английское понятие «своего места». И это вы-то, англичане, похваляетесь своей пресловутой свободой. А есть она у вас только в музее свободного слова, на углу Гайд-парка, по утрам в воскресенье. В сущности, вы, быть может, самый несвободный народ на свете!

— Как всегда, вы преувеличиваете, — миролюбиво ответил мне Антони, — но что касается предрассудков, то мы, правда, — самые предрассудительные люди на свете.

Он помрачнел и затих. Я почувствовала свою бестактность и, чтобы как-то исправить положение, в конце концов Антони не хочет и не может все в своей стране переменить по моему желанию, ухватилась за тему его чемодана, желтевшего в сетке над нашими головами, как перезрелая тыква.

— Антони, вы едете всего на два дня, зачем такой огромный чемодан? Я женщина, мне более одежды нужно, и посмотрите, я ограничилась небольшим баулом. Там, наверно, какие-нибудь нужные по работе бумаги или образцы?

Он засмеялся, немного подумал:

— А ведь я не знаю зачем. Привычка. Наша английская дурость. В чемодане бритва я две рубашки. Он пуст. Все это можно было уложить в небольшой портфель. Впрочем… Это еще дедушкин чемодан. Потом он перешел к отцу. Меня отправили с ним в колледж. С детства, куда бы я ни ехал, он едет со мной.

— Хорошо. Но в следующий раз, перед поездкой, вы, быть может, вспомните наш разговор и возьмете что-нибудь поудобнее?

— Вряд ли. Я привык. Будет его сильно недоставать.

Мы благополучно доехали до места и расстались, отправившись каждый по своим делам. Хотя мы и намерены были возвращаться вместе, в последний момент перед отъездом Антони позвонил оказать, что вынужден задержаться по делам службы, очень сожалеет и желает мне хорошего путешествия.

— Вам какого класса билет? — спросил меня пожилой билетер из своего окошечка.

— Первого! — сказала я назло Антони и английским предрассудкам и пожалела о своем поступке, едва уселась в бархатное кресло шестиместного купе. Одна. Скучно. А там, в следующем вагоне, во втором классе жизнь бурлит и переливается красками. Не каждый день приходится путешествовать по английским железным дорогам, можно ли упускать возможность сидеть среди простых англичан, наблюдать их. К тому же вспомнила я, как мой друг, Владимир Осипов, автор прекрасной журналистской книги «Британия. Шестидесятые годы», предупреждал, что англичане в вагонах первого класса совсем неразговорчивы. Даже если кто и войдет, промолчит.

Я уже собиралась совершить перебежку — поступок совершенно непонятный английскому образу мысли: уж если заплатил за удобство, зачем его лишаться, — как в купе один за другим вошли двое: высокий, бородатый, полный, в бархатной куртке с бантом почти не оставлял сомнений: коричневый бант — непременная часть униформы художника, который словно хочет, чтобы люди сразу же по банту угадывали род его занятий. Ошиблась я немного: он оказался архитектором, путешествовавшим по делам строительного общества, в котором проектировал жилые дома. Общество было богато и оплачивало даже первый класс в вагонах. Это он сообщил мне, едва мы с ним разговорились.

Второй господин был худощав и узколиц, со следами загара; загар — непременный признак обеспеченности, загар посреди зимы на лице означает либо возможность даже зимой посещать курорты, либо, на худой конец, возможность, приобретя лампу с ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами, ежедневно устраивать себе сеансы облучения на дому. Лицо его было тонко чертами, приятно, даже красиво, и не содержало в себе ни одной сколько-нибудь выраженной национальной черты. Ему было лет тридцать пять, улыбка его была вежлива. Он слушал нашу с архитектором беседу, но не произносил ни слова. Лишь, услышав, что я из Советского Союза, перегнулся через архитектора и внимательно долго смотрел на меня. Вскоре ему захотелось курить. Он вышел в коридор и стоял у окна, лицом к нам. Я спросила архитектора:

— Как вы думаете, кто этот человек?

— Не знаю, — почесал он в затылке, — какой-нибудь выскочка. Видно, что с деньгами.

Покурив, приятный господин вернулся и, воспользовавшись паузой в разговоре, наклонился в мою сторону.

— Простите, но я впервые встречаю человека из Советского Союза, мне интересно кое-что узнать у вас. Например, наша пресса пишет, что у вас закон преследует стремление человека к накоплению денежных сумм. И даже, обнаружив эти суммы, изымает их насильственным путем.

— Ваша пропаганда, — сказала я ему, не преминув свести счеты с тенденциозной буржуазной прессой, — представляет нас какими-то чудовищами. А между тем в нашей стране никто не отнимает насильственным путем денег, которые заработаны честным трудом…

— Я не совсем о том вас спросил, — мягко прервал меня собеседник. — Я говорил об очень больших денежных суммах. Видите ли, я — миллионер…

Он сделал паузу, явно желая, чтобы сказанное им было основательно осознано. Наступило мгновенное молчание.

— Поздравляю! — разрушила я тишину. И был в этом слове оттенок насмешливости и язвительности, вернее, не был, а хотела я вложить этот оттенок, но лег ли он в сознание миллионера — и так и не поняла.

— Благодарю вас! — он улыбнулся в ответ с заметным торжеством. — Я — миллионер, и горжусь этим!

Тут-то мне и показалось, что вот-вот он встанет, снимет с полки чемоданчик и, щелкнув замком, покажет нам с архитектором аккуратно сложенный миллион — повторится сцена, описанная Ильфом и Петровым в иных обстоятельствах, на иной почве, с иными героями, и — самое обидное — что никто не поверит мне, начни я рассказывать кому-либо из соотечественников, а тут же обвинят в плагиате: «Плоско, дорогая, было!»

Но миллионер за чемоданчиком не полез. Он стал подробно расспрашивать меня о чертах нашей жизни, связанных с деньгами, деньгами, деньгами. Куда мы их тратим? Почему, как ему известно, мы очень расточительны в быту и хлебосольны? Узнав, что я литератор, он засыпал меня градом вопросов о доходах с моих произведений. Вот где была мука! Никак не могла я втолковать ему, что я не считаю доходы, а в лучшем случае подвожу итог расходам, что, выпустив в свет восемь поэтических книг (Восемь?! Тиражи — 10, 20, 40 тысяч! Неслыханно! И у вас нет миллиона? Кто читает ваши книги? И не только ваши? Раскупаются моментально? Зачем читать столько поэзии?), я никогда не подсчитывала — сколько мною получено за каждую книгу, сколько удержано налогов, какова общая сумма моих заработков за всю жизнь, за десятилетие, за год. Почему не подсчитывала? Не видела необходимости так бездарно тратить время. Во что я вкладывала эти деньги? Да в быт свой, разве упомнишь: книги, одежду покупала, на юг ездила, друзьям взаймы давала…

Последнее про «друзьям взаймы» отняло много времени.

— Да, да, я что-то слышал. Не понимаю — ваши друзья что, бедствуют?

— Почему бедствуют? Но если у них нет денег, а у меня есть, значит, что и у них есть, — даю сколько им нужно. И они, в свою очередь, если я «на мели», обо мне побеспокоятся.

— Непостижимый народ! — миллионер провел рукой по волосам, и лицо его просветлело. — Есть какая-то пока еще мне непонятная прелесть во всем, что вы мне рассказываете, — хотел бы я хоть немного пожить так же материально беззаботно, как вы: не считать каждый пенс, тратить куда захочу, надеяться на друзей и не бояться остаться без денег завтра.

«Вы, советские люди, — народ крайне избалованный, в сравнении с нами», — вспомнились тут мне недавние слова Антони, и собственная моя жизнь показалась отсюда совсем иной, чем вблизи: как же я прежде не ценила этой легкости нашей жизни, когда отсутствие денег — не самая большая проблема, есть друзья, которые по первому зову приходят на выручку. Но как это все растолкуешь английскому миллионеру, да и зачем? И потом, что это все он меня да он меня расспрашивает. Пора переходить в наступление.

— Вот вы — миллионер, — резко свернула я на другую дорогу, — и, как я заметила, вам приятно сознавать себя миллионером. Вероятно, миллионерство приносит массу удобств, вы живете в роскоши, с автомобилями, слугами, и райские птицы поют в саду, где цветут розы и орхидеи…

— Напрасно вы издеваетесь надо мной, — впервые отреагировал на мой иронический тон собеседник, — вы ведь живете в этой стране более года, поэтому в курсе всех ее проблем. Дом у меня не роскошный — это квартира, большая и удобная, в многоквартирном доме в районе с очень хорошим адресом.

Хороший адрес стоит отдельного разговора. Сколько раз замечала я, протягивая свою визитную карточку англичанам, как лица их значительно и уважительно вытягивались при виде адреса на карточке и что-то невидимо изменялось в них по отношению ко мне: если это был простой человек, рабочий, бедный студент, мелкий служащий, то некий налет разочарования ощущала я: советский человек, а живет в Англии в буржуазном районе «Лес святого Джона». И я всегда стремилась объяснить, что живу там как жена представителя газеты «Известия», что наша квартира одновременно и корреспондентский пункт, что, несмотря на адрес, я простой человек, и мы равны. Если же мой адрес попадал в руки респектабельного буржуа, он, одобрительно кивая, похваливал мой район, давая понять, что посредством адреса между нами установилось некое подобие равных положений.

Я встречала людей, которые из последних усилий оплачивают дорогостоящую квартиру, только бы не потерять адреса «Мейфейер», «Челси» или «Хемпстед». И не только из собственного буржуазного снобизма: некоторые из них ведут свои дела — торгуют антикварными вещами или держат косметические клиники, и от того, по какому адресу они будут принимать покупателей или пациентов, зависит многое в их бизнесе. Потерять антиквару помещение лавки в районе «Мейфейер» и переместиться хотя бы в «Кенсингтон» — означает потерять всех клиентов «Мейфейера» — то есть лондонскую знать.

Моя добрая миссис Кентон надувается от гордости, сообщая новым знакомым, что живет на улице Лес святого Джона, а мне плачется чуть ли не каждый день, проклиная тот час, когда связалась с этой дорогостоящей квартирой, которая ее семье не только не по карману, но и не по общественному положению. Плакаться-то плачется, а переехать в район попроще ни за что не переедет.

Хороший адрес моего миллионера означал, что он живет среди бизнесменов, крупных книгоиздателей и крупных правительственных чиновников, что окна его гостиной выходят на Темзу, а спален — в тихий зеленый парк, где можно гулять только жителям этого дома — у каждого свой ключик; что с балкона с одной стороны видны дома парламента, а с другой — купол собора святого Павла.

— Слуги? Да, по утрам приходит женщина убирать квартиру. Жена сама приготовляет завтрак мне и детям: содержание повара стоило бы нам очень дорого, да в этом и нет необходимости, — если у нас гости, я заказываю ужин из ресторана…

— Но если вашим друзьям надоела ресторанная еда и хочется чего-нибудь приготовленного дома?..

— Я сказал не друзья, а гости. Люди, которые приходят по делу.

— А если не гости, а друзья, ваши близкие друзья! — наступала я, чувствуя стеклянную стену между собой и собеседником, проклятую, банальную, ходульную стеклянную стену — неодушевленный образ употребляемый всеми, кому не лень, для описания полного взаимопонимания.

— Странная эта ваша русская идея — друзья, — вдруг сказал миллионер раздраженно. — Я прожил на этом свете сорок лет и никогда не испытывал необходимости иметь друзей. Были в детстве мальчики, с которыми я играл и проказничал, а потом мне, право, не до дружбы было. Я работал.

— Но как же! — все во мне протестовало против бездушия этого человека. — Ведь вы — живое существо, можно ли прожить без близких, дорогих людей, без задушевного разговора с другом, без его поддержки; без своей помощи ему.

— Ах, как сентиментально то, что вы говорите! — все более раздражался миллионер. — Покончим с этим: повторяю — я не признаю дружбы, не имею друзей. Думайте обо мне что угодно.

— Хорошо. Вернемся к вашему быту. Вы ничего не имеете против моих расспросов?

— Помилуйте! Во-первых, я сам вас довольно подробно расспрашивал, во-вторых, мне хочется, чтобы вы знали ситуацию таковой, какова она есть. Ваша пропаганда представляет нас чуть ли не какими-то чудищами (вернул он мне пулю), но ведь согласитесь — пока что я не рассказал вам ничего из ряда вон выходящего: живу в хорошей квартире, вынужден экономить деньги, много занят по работе… Я не позволяю себе роскоши, потому что имею капитал.

Видите ли, изучая профсоюзные проблемы в нашей стране, я понял, что мне совершенно не подходит то социальное устройство, в котором живете вы. Сам приход вашей системы несет в себе заряд, я бы сказал, экономической жестокости и репрессий. Поясню — если завтра в Британии на выборах или, к несчастью, каким-либо другим путем победят коммунисты, они просто отнимут у меня все, что я нажил, отнимут, прикрывшись лозунгами о «народном достоянии» и «экспроприации у эксплуататоров».

— Отнимут. Но не себе в карман, а впрямь народу, как достояние. Если у вас есть загородная вилла на берегу моря, там устроят детский сад какого-нибудь завода, лежащего вблизи, в квартиру поселят семью рабочего или простого служащего. Миллионы переведут на счет государства, и это будет справедливо, потому что они нажиты нечестным путем.

Я сказала невежливо. Очень. Миллионер вспыхнул и почему-то шепотом быстро заговорил:

— Ваше суждение нечестно. Мне не принесли мои миллионы в наследство, ввернутыми в цветную рождественскую бумагу с розовой ленточкой. Я трудился, не жалея сил.

— Что же вы делали?

— Я начинал с маленького магазинчика. Мы с партнером были совсем молодые, почти мальчишки, ездили с ним в одно захолустье, там две старухи вязали шарфики и шили салфетки. Мы придумали им узор, который разрекламировали в местной газете того городка, где жили. Шарфики и салфетки мы красили особым составом (это было изобретение партнера, он учился на химика), чтобы они дольше сохраняли «новый вид», и продавали, естественно, по хорошей цене. Дело шло отменно, товар — нарасхват. Это и положило начало моему капиталу, это…

Это звучало странно. Да, видимо, я разбираюсь в моральной структуре его общества и в его подоплеках не более, чем он в структуре моего.

— В чем же тогда состоит ваше миллионерство?

— В миллионах, — улыбнулся он, — в миллионах, которые очень хорошо, правильно и надежно вложены.

Улыбка его была гордой.

— А вы не боитесь, что сейчас, в период кризиса, ваши миллионы могут разлететься?

— Нет, они в хорошем деле. Конечно — чего в нашей жизни не случается, но я обезопасил себя максимально. Однако как гражданину своей страны мне больно видеть, в какой переплет попала Британия. Вы знаете, я поймал себя на том, что мне стыдно ездить в «роллс-ройсе», я его продал и купил «мерседес». Кстати, он обходится много дешевле.

Миллионер не чувствовал в своих словах ни фальши, ни перегиба.

— Разве я похож на чудовище? (Видимо, сравнение с чудовищем случалось в его жизни и мучило его.) Эти профсоюзные упреки нам, владеющим капиталами, порой просто оскорбительны. Я покровительствую молодому музыканту, пока он учится, он получает от меня стипендию. И это не оскорбительная подачка, а сделка: когда он начнет выступать с сольными концертами, часть его заработков будет поступать на мой счет. Видите ли, я сам хотел в юности стать скрипачом, но пришлось выбрать бизнес; в этом молодом человеке я как бы удовлетворяю свои неудовлетворенные желания. Согласитесь, я не похож на чудовище?

«По-моему, очень похож!» — жгло мне язык. Но я удержалась. Зачем же ссориться через стеклянную стену.

— Это, — подхватила я, — у нас называется спекуляцией, и в своде законов есть на этот счет соответствующие статьи и указания.

— Да, да, я слышал, что в вашей стране ни в чем не повинных людей за склонность к удачному бизнесу хватают и сажают в тюрьму. Ужас! А чего стоят ваши представления о нас, миллионерах: райские кущи, роскошные особняки, гидры капитализма, ползающие среди роз и глициний! А все не так! Мы не купаемся в шампанском, не жжем деньги на свечке, как любили некогда ваши русские купцы, мы потому и миллионеры, что умеем делать деньги, а еще более — их ценить. Я знаю одного дурака, просадившего папочкины миллионы и смеющего презирать меня за мою умеренность и аккуратность. Так вот, я, в свою очередь, презираю его, ибо легко тратить то, чего не нажил своим горбом. Всем, что я имею, я обязан только себе…

— И своей системе! — вставила я.

— …и системе. Она дала мне возможность сделать деньги, я их вкладываю и намерен дальше вкладывать в ее укрепление. Я — такой же труженик, как тот, что стоит у станка! Ну, хорошо, хорошо, пусть не совсем такой, — заспешил поправиться он, перехватив мое желание — кинуться с ним в новый спор, — пусть нет, мы несравнимы, но я порой ночей не сплю в заботах. Да, я могу позволить себе вместе с семьей отправиться на экзотическое побережье, но именно позволить, а не прожигать там жизнь, по полгода в бездействии и наркомании, как тот, о котором я только что упоминал, папенькин сынок! Более того, скажу вам, что в прошлом году мы с женой поехали не на Ямайку, а в Италию именно из соображения экономии!

У нас есть знакомые, наши деньги вложены в общее предприятие, они, простите, тоже миллионеры. Так вот, когда они приезжают из Ливерпуля, где живут, в Лондон, то никогда не останавливаются в гостинице, а живут в пустующей квартире своего дальнего родственника, довольно запущенной и неудобной. Почему? Да потому, что не могут позволить себе гостиницу из-за дороговизны. Платить-то приходится из собственного кармана, своими собственными деньгами! А у миллионеров, как и у бедняков, каждый пенс на счету.

Он так горячо защищал свою могущественную касту, что мне и впрямь стало жаль его. Бедный миллионер! Всего, чего угодно, могла я ожидать от «гидры капитализма», только не жалоб на тяжелую жизнь.

Он словно угадал мои мысли:

— А сегодня, когда страна задыхается в кризисе, когда эти проклятые забастовки могут довести бог знает до чего, — можем ли мы, люди капитала, быть спокойными. И нас еще клеймят, от нас требуют уступок!

Миллионер волновался. Я, обычный, скромный человек, видимо, начинала мерещиться ему неким обобщенным образом той силы в мире, которая противостоит его классу. И мне казалось, что он боится этой силы.

Поезд подходил к Лондону.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — сказала я миллионеру, прощаясь с ним на перроне ливерпульского вокзала, — и даже посочувствовать не могу — это было бы неоткровенно с моей стороны: с детства я приучена к мысли, что быть миллионером в наше время очень стыдно. К сожалению, вы не убедили меня в обратном.

Но миллионер уже не вникал в мои слова. Он выговорился и словно опустел. Его взгляд немного растерянно блуждал по перрону, пока к нам не подскочил человек в фуражке — шофер миллионерского «мерседеса».

— Какие, однако, несчастные люди, ваши британские миллионеры, — сказала я архитектору, подошедшему попрощаться.

Он засмеялся:

— А что вы думаете! Им теперь куда труднее, чем тем, у кого ничего нет. Впрочем, так было во все времена.

«Мерседес» медленно разворачивался. Человек без друзей, улыбаясь, махнул нам на прощание. Лицо его снова было миловидно и приятно. Ой удалялся таял в тумане, бедный британский миллионер.

Три двери в царство моды

Посвящаю Марине Соболевой, которая открывала эти двери вместе со мной и не даст соврать…

— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте вы все свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.

— Погляди, какие я тебе принес черевики! — сказал Вакула, — те самые, которые носит царица.

— Нет, нет, мне не нужно черевиков! — говорила она, махая руками и не сводя с него очей, — я и без Черевиков… — Далее она не договорила и покраснела.

Н. В. Гоголь. «Ночь перед рождеством»

Представилось мне однажды человечество, лишенное страсти к моде во всех областях своей жизни. Все в этом обществе было устроено и предопределено: быт людей подчинялся лишь законам максимального удобства и стандартной эстетики: просто, без раздражения глазам. Никому в голову не приходило отличиться перед другими формой туфель особенного покроя. Ничья зависть не бывала возбуждена убранством соседского дома. Радостно вошла я в этот воображенный мною мир и почувствовала себя в нем легко с первой минуты. Как много времени освободилось у всех для благородных дел, возвышенных устремлений, долгожданных, необходимых человечеству открытий. Люди духовно опередили самих себя на несколько веков.

В мире царила гармония. Но почему так быстро стало нудно внутри этой гармонии? Зачем, громко захлопнув пухлый том своих видений, вернулась я к реалиям жизни, где всего было через край?

Да, оскучнела бы жизнь человечества в нивелировке и однообразии. Скольких приятных и тяжких забот оно бы лишилось! Столько таинственного флеру было бы потеряно! Эпохи размыли бы границы своих очертаний и, одинаковые, превратились в сплошной серый муравьиный поток. Нет, явись тщеславие, приходи зависть, торжествуй мода!

— Что носят в Лондоне? — жадно спрашивали меня московские модницы. — Платформа отошла? Вечернее платье-мешок еще в моде? Будут ли носить этим летом юбки и блузы типа марли? Какой формы каблук идет? Пелерина на пальто в моде? Какова точно, только, пожалуйста, точно, длина юбки?

Я не могла ответить ни на один из этих вопросов. Скажу более — они казались мне очень далекими от английской жизни.

— Что это? — удивленно вопрошает меня москвич, сошедший с самолета в аэропорту Хитроу. Я встретила его, и мы направляемся с чемоданами к автомобилю. — Что это?

— О чем вы? — озираюсь я вокруг и ничего удивительного не вижу.

— Да вот девушка. В пончо. Действительно, неподалеку сидит девушка.

— У нас в Москве пончо уже давно не носят! Хотела бы я посмотреть на лицо этого человека, окажись он однажды, как попала я, в кругу знаменитых лондонских антикваров, богатых актрис с изысканным вкусом, экстравагантных преуспевающих художниц.

На одной было черненькое платье с лямочками, причем левая лямочка порвана и завязана узлом на плече. При близком взгляде на это платье я не могла не заметить, что оно очень старое, ветхое, и темно-серый чехол, на котором обвисал гофрированный прозрачный старый шифон, был заметно порван в нескольких местах.

Хозяйка платья весело улыбнулась мне:

— Я купила его в аукционе «Кристи». Платью шестьдесят лет. Оно принадлежало одной из знаменитых в свое время актрис немого кино. В нем она даже снималась в фильме. Не правда ли, смешно и мило. И модно.

Я вежливо, но не очень искренно согласилась с нею.

Другая гостья поразила мое воображение тоже старым и рваным одеянием — балахоном из ярко-красного плюша, сплошь вышитого золотистым шелком.

— Это афганская одежда, — объяснила мне его хозяйка, — муж мой — вы ведь знаете, он антиквар, — был в Афганистане и там совершенно случайно набрел на этот восхитительный, не правда ли, наряд начала девятнадцатого века. И представьте — совсем недорого.

Она назвала сумму, за которую в Англии можно купить маленький автомобиль.

Я видела на этом вечере старинный китайский халат, используемый как вечернее платье и перехваченный над талией, наряд модниц времен наполеоновских войн; обволакивающий шелк стиля «а-ля Мери Пикфорд» и кружевное облако времен королевы Виктории.

И все это красовалось на изящных длинных телах современных женщин, спокойно и любезно говорящих об английской погоде, магазинных ценах и профсоюзных требованиях.

— Чему вы удивлялись? — резюмировала моя подруга Пегги Грант. — Вы попали в круг экстравагантно-артистический, изысканный и изломанный. Скажите еще спасибо, что голые не пришли. Это у них такая мода. Я их не выношу. Куда приятнее ходить в музей одежды. Там манекены одеты точно так же, но не претендуют прослыть особенными. И вообще молчат.

Дамы, бывающие в гостях у миссис Кентон, всегда одеты достойно и прилично: если они приходят вечером, то как по команде наряжены в длинные юбки и яркие кофточки с непременным каким-нибудь украшением у ворота и на шее. Украшения служат неисчерпаемой темой для разговора, который вдруг начинает угасать. И все они, с точки зрения их мелкобуржуазного круга, одеты модно.

— Пегги, я хочу купить себе пару туфель на платформе.

Она долго смотрит на меня:

— Вам не восемнадцать лет.

— А что, разве только в восемнадцать?..

Я гляжу вокруг. Да, Пегги права. В туфлях на платформе волокут свои ноженьки девушки-школьницы и студентки.

— Еще и девицы из Сохо, — дополняет Пегги, — чтобы привлекать к себе внимание клиентов.

Лучше всех, по-моему, одеваются друзья и подруги самой Пегги. Все — и женщины и мужчины — в линялых джинсах и свитерках, никто не говорит об одежде, никто не интересуется одеянием другого. Глядя на их одинаковость, я снова подумала, что есть истина в мысли об отсутствии моды. Эти люди — молодые художники, врачи, учителя, актеры, как правило только вступающие в жизнь и пробующие в ней свои силы, не хотят выделиться друг перед другом с помощью блузки или галстука, ибо они совершенно уверены, что это не те предметы, которые выделяют личность из окружения.

— Пегги, вам не кажется, что с годами и с ростом благосостояния вы и ваши друзья обретете типично благообразно-буржуазный английский вид? Как люди круга миссис Кентон? Или повыше.

— Не знаю. Ведь вот я ушла из своей буржуазной семьи. Все это мне претит. Мне кажется — весь мир идет к простоте.

— Но как можете вы так рассуждать, — вы, художница по костюмам. Ваше воображение создает модную линию — она должна стать предметом любования. И вам не хочется примерить это на себя?

— Во-первых, я не по костюмам, а книжный график. На графику не проживешь, слишком большая конкуренция и невелик круг применения. А костюмы — по необходимости. Я это не очень люблю. И с удовольствием заброшу, как только станет возможно.

— Но пока не забросили, помогите мне, пожалуйста, понять, что есть мода в Англии, кто ее определяет, каковы ее тенденции и перспективы? И еще — какой урок я могу извлечь для себя из всего, что узнают.

Она немного подумала:

— Лицо нашей моды и всех ее перипетий составили в последние годы три имени, три художницы. Это же и три отношения к жизни, три мироощущения. Это же и три человеческих судьбы.

Три двери готовы были открыться навстречу моему любопытству. Я подошла к первой:

Мери Куант

У нее мягкие, крупные черты лица, которое не очень запоминается. Молодящая челка по самые глаза. Одни считают ее ловкой, другие предприимчивой, третьи — человеком с сильным характером. Все правы.

Дочь школьных учителей из Уэльса Мери Куант, рано проявив склонности к прикладным и изобразительным искусствам, окончила колледж искусств в Лондоне. В колледже она познакомилась с молодым человеком — Александром Планкет-Грином. Они поженились. В 1955 году, после двух лет работы, похожей на работу, которую делает моя Пегги: они создавали модели по частным заказам модных фирм, Мери и Александр открыли свой небольшой магазин женской одежды в Челси, районе, где живут актеры, художники, богема. Магазин назывался «Базар» и с первого же дня стал широко популярен в городе.

Спустя два года они открывают второй «Базар» в районе «Найтсбридж». Успех растет. В 1963 году Мери Куант делает свое самое знаменитое профессиональное «открытие». Невероятно простое. Однако никому до нее не пришедшее в голову. Решительным взмахом ножниц она обрезает подол у женской половины человечества. Так возникает мода «мини-юбок», — которая мгновенно прививается среди молодежи Англии и победно идет по миру, не очень быстро, но весьма прочно, завоевывая и средний женский возраст.

«Открытие» Мери Куант принесло ей всемирную славу и огромные деньги, которые она не замедлила пустить в дело. Сегодня имя Мери — символ огромной фирмы, целой промышленной корпорации, которая занимается не только моделированием и шитьем одежды по заказам модных магазинов разных стран, но и продает косметику, бижутерию, постельное белье, материю для платьев. Все более расширяя горизонты торговых операций, фирма «Мери Куант» даже стала продавать вина под своей маркой.

Сама Мери не только знаменита, но и осыпана государственными почестями. В 1966 году она стала обладательницей ордена Британской империи. Он был получен ею из рук самой королевы. Этим орденом награждаются в Англии люди, совершившие героический поступок, отличавшейся знаменательным поведением. Именно таким поступком сочли награждающие явление «мини-юбок».

В 1963 году Мери была единодушно избрана Женщиной Года. В 1969 году ее провозгласили Королевским дизайнером для Индустрии Академии искусств.

Венцом славы Куант стала выставка «Лондон Мери Куант», состоявшаяся в 1973 году в Лондонском музее дворца Кенсингтон. Мэри — первый дизайнер Англии при жизни удостоившийся персональной выставки.

Однако все, что я до сих пор говорила, — лишь факты. Они достаточно красноречивы, но вряд ли люди] знакомясь с ними, могут уловить, в чем, собственно, помимо обрезанных подолов, состоит стиль «Мери Куант», Попробуем разобраться.

Я ходила по залам выставки «Лондон Мери Куант», с первой же минуты ощущая, что нахожусь в мире ограниченного колорита, приглушенных красок, неуловимой с первой минуты индивидуальности рисунков на тканях — сочетание крупных Горохов с мелким горошком. Смелое соединение полосы с клеткой, игра разношироких полос. Что касается линий и форм одежды Куант, то они подчеркнуто просты, удобно применимы в повседневной служебной жизни и чрезвычайно разнообразны. Если вдруг встречается вычурный наряд, его воспринимаешь скорей как шутку художницы, как автопародию. Стиль «Мери Куант» может нравиться и быть совершенно неприемлемым. Я легко представляю себе миссис Кентон, которая морщится при виде платья «от Мери»: «Как убого, ненарядно, нет ощущения, что хорошая вещь!»

Я также легко представляю себе молодую женщину, служащую офиса, для которой марка «Куант» звучит как пароль: «А ну-ка, посмотрим, «Куант» — это всегда интересно!»

Я ходила по залам выставки «Лондон Мери Куант», думая о том, что успех этой художницы, заметно сегодня идущий на убыль, закономерен и справедлив. Она с самого начала своей деятельности задалась целью, заведомо обреченной на победу: дать каждой девушке со скромными средствами ощущение, что она одета элегантно, современно, удобно, эффектно. И при этом — недорого.

Но я обмолвилась, что успех Мери идет на убыль. И это так. Объективно прошло ее время. Имя Мери вписано в историю мировой моды. Во многих странах мира и сегодня ее модели мгновенно раскупаются. Англия же испытывает охлаждение. Пустовато у стендов с тканями фирмы «Мери Куант». Все чаще появляются они в грудах материалов, предназначенных для распродажи по сниженным ценам. Мини-юбка после долгой и упорной борьбы уступила место широким ниспадающим складкам платьев длины «миди». Мери использует и «миди» в своей работе, однако это уже не ее «открытие».

Наиболее горячие ее поклонники утверждают:

— Погодите, Мери еще скажет свое слово. Она — удивительно изобретательна.

Пылятся на полках магазинов бутылки и баночки с косметикой «Мери Куант». Постельное белье в трогательных мелких цветочках, как правило бежево-палевого цвета, лежит высокими стопками: оно несколько дороже сегодня, чем белье других фирм, и не очень популярно.

«Мери уходит! Уходит!» Вот уже закрылся салон «Мери Куант», где в течение нескольких лет происходили триумфальные показы новых моделей и закупки их фирмами. Салон перекупила хозяйка магазина модных вязаных одежд.

И все же Мери пока никуда не уходит. Почти во всех крупных универмагах Лондона есть стенды с ее платьями.

Как бы то ни было — Мери не зачеркнешь. Она стала первой английской модельершей, завоевавшей мир. Самодовольные пышные французские модные дома, сначала с презрением глядевшие на эту «выскочку», вынуждены были потесниться, дабы имя Мери оказалось рядом с их именами, и на какое-то время, не без явного участия Мери Куант, Англия стала законодательницей мировой моды. Это признавали даже французы.

Я ходила по залам выставки «Лондон Мери Куант» вместе со своей любимой Пегги. Та, разумеется, зевала, потягивалась, всем своим видом давая мне понять, что находится здесь исключительно из любви ко мне, иначе ни за что бы!

— Пегги, почему вам не нравится стиль «Куант». Нет ли здесь некоторого оттенка зависти?

— Вообще есть. Завидно, что у нее так легко и быстро все пошло. Она ухватила «дух времени». Другие были куда талантливее ее, а «духа» не ухватили и провалились к чертям.

— Но что не нравится вам в стиле «Куант»?

— Затхлость.

— Пегги, объясните, пожалуйста, как это — затхлость?

— Не могу объяснить. Затхлость, и все. Именно в этом и есть «дух времени». Затхлость у нас сейчас всюду — в жизни, во вкусах, в политике — ни одного интересного политического деятеля, затхлость в нашем положении на мировой арене. Затхлость — наше будущее, и в этом отношении — Мери — модельер будущего.

— Ох, и злая же вы!

— Совсем не злая, правду говорю. Я вообще-то могу позавидовать Мери только на мгновенье. Могу ее пожалеть — очень ей хлопотно жить со своей славой и необходимостью ее разжигать. А потом… я ведь художник-модельер по необходимости, а не по призванию. Мне бы книжечки перышком расцарапывать, графику делать. Пойдемте отсюда, мы уже насмотрелись.

Мы вышли на улицу в солнце, ветер, зелень. После неярких одежд Мери Куант мир ослепил своей пестро той и многообразием.

«Биба»

Осенний Лондон семьдесят третьего года оставлял желать лучшего. Кризис чувствовался везде. Взлетели цены на бензин — заметно уменьшилось автомобильное движение. Некоторые магазины в целях экономии по вечерам не зажигали света, работали при свечах. Многие фирмы «горели» — на всех торговых улицах слепо темнели опустевшие витрины вывесками: «Продается».

И вот по унылому серому небу многоцветным хвостом взметнулась комета. Вопреки объективным законам развития капиталистического кризиса, вопреки предупреждениям умных людей, вопреки здравому смыслу, словно пир во время чумы, было это изысканное, ирреальное, красивое, печальное, необычайное явление — «Биба».

Всего-то магазин. Так же, как и в истории Мери Куант, начавшийся с маленького магазинчика, разросшийся до двухэтажного универмага на шумной улице «Кенстингтон-хай стрит». «Биба» привлекает всех, кто слышал о ней или проходил мимо. Там было тесно и шумно, от вещей, не умещающихся на прилавках и стендах, и людей, перебирающих, разглядывающих, ищущих.

Атмосфера «Бибы» обволакивала с первой секунды. Мягкий приглушенный свет ламп из темного стекла, одежда и мебель из искусственного меха, стилизованного под шкуры леопарда, искусственные лилии и плачущие пальмы.

Все это напоминало декоративный стиль конца двадцатых — начала тридцатых годов нашего века, недаром журналисты окрестили «Бибу»: «Тридцатые в шестидесятых», а потом «в семидесятых». Как бы то ни было, двухэтажная «Биба» слыла забавным местом, народ валил, и многие, особенно туристы, выходили из «Бибы» не без свертков.

С 1964 до 1973 года история «Бибы» была историей одной женщины, Барбары Хуланики, Это ее странное и талантливое воображение рисовало модели одежд, в которых женщины должны были выглядеть «плачущими ивами», «умирающими лебедями», «волнующими пантерами». Барбара — художница с размахом, развивая декоративный стиль, расширяла границы своих возможностей, вводя его в убранство жилищ и даже в кухню.

Воображению Барбары становилось тесно на двух этажах ее магазина, и ею завладела мечта. Мечта зияла громадными черными витринами, сверкала облупленным фасадом. Год назад здесь «прогорел» большой пятиэтажный универмаг «Дерри и Том». Место было хорошее, людное, имя у «Бибы» весьма шумное. Барбара и ее муж и помощник Стефан Фитцсаймон решили пойти на риск.

— «Биба» переезжает! Вы слышали? В «Дерри и Тома».

— Да! Там будет роскошный магазин и кафе на пятом этаже. В умопомрачительном стиле!

— Сумасшедшая Барбара. Что она делает? В такое время!

— Она сломает себе шею?

— Она непременно сломает себе шею.

— Никто не сомневается — она сломает себе шею!

И вот двери нового универмага, какого еще не знал Лондон, тяжело, но мягко раскрылись.

Меня встретила симфоническая музыка, которая прервалась, как только я миновала утопающий в мягком ковре вестибюль и вошла в полутемный огромный зал первого этажа. Здесь уже гремел поп-гром-концерт, «перья страуса, склоненные», качались, овевая пряными благовониями. Все четыре этажа нового универмага были скорее похожи на огромную квартиру с черными стенами и черными потолками, где первый этаж, заставленный мягкими леопардовыми диванами у витринных окон, явно выглядел как гостиная. Лондонцы и туристы быстро поняли удобство этого полумрака — здесь у витрин под пальмами назначались свидания, сюда заворачивали отдохнуть и поразвлечься, оглядывая из окон прохожих, усталые провинциалы. Им совсем не подходили; товары этого странного нереального магазина, но почему не зайти, если можно посидеть на мягком, и ничего не стоит. Здесь на диванах познакомилась не одна молодая пара из тех, чьи дети уже бегают по улицам английских городов.

«Биба» предлагала стиль жизни, расслабляющий, убаюкивающий, совершенно не подходящий к тому, какой диктовала Англии действительность. Люди смотрели, многие восхищались, многие, из тех, чья молодость падала на тридцатые, подносили платочек к глазам, но мало кто следовал за «Бибой». Время не возвращается. Нарочитый эклектизм Барбары Хуланики был обречен в самой своей идее. Вряд ли она этого не понимала.

Высокая красавица с флорентийским профилем, с двумя тяжелыми белыми косами вокруг головы, где бы ни появлялась, приковывала к себе всеобщее внимание: значительная личность, характер.

Все, чем был интересен новый универмаг, продумывалось, взвешивалось, устраивалось самой Барбарой. Все, вплоть до меню в кафе, где пища была витаминной и малокалорийной, ибо хозяйка проповедовала стройность и лишь к ней применяла свой талант.

Да, если вы невелики ростом, широки в плечах или бедрах, если у вас нет длиннейшей талии и длиннейших ног, вы можете бродить по «Бибе» сколько вам угодно, но купить что-либо очень приглянувшееся — увы…

Барбара — художница, люто ненавидящая практицизм, торгашество, приспособленчество — это понятно. Но Барбара — хозяйка магазина, ненавидящая торгашество и приспособленчество — это катастрофа.

Видимо, Стефан Фитцсаймон был наиболее здравой головой в этом союзе — с самого начала идеи большого универмага он связал свое дело с несколькими крупными старыми торговыми фирмами. Но как только необузданное и богатое воображение Барбары воплотилось в пяти этажах, как только вошли первые покупатели, возник конфликт между мечтой и действительностью.

— Во всех магазинах Лондона воровство достигает трех процентов общей суммы. «Биба» далеко вырвалась и опередила всех. У них двенадцать процентов. Нужно зажечь свет в залах. Такой полумрак необычайно удобен для воришек! — требовали совладельцы «Бибы».

— Ни за что! Приглушенный свет основа стиля! — стояла на своем непрактичная хозяйка.

— Но все разворуют!

— Пусть воруют! Но свет зажигать не позволю!

Продавщицы «Бибы» поражали всех, кто их видел.

При выборе девушек непременным условием было — тонкая изящная фигура, длинные ногти, которые нужно было окрашивать непременно в черный цвет, и томное равнодушие к покупателю.

— Я всегда ненавидела этих алчных старух-торговок в лондонских магазинах, — учила продавщиц Барбара, — они как голодные шакалы набрасываются на покупателя и норовят воткнуть хоть что-нибудь. Не нужно никому ничего навязывать. Кто хочет, подойдет и скажет, чего хочет. И тогда вы обслужите.

Барбару обожал весь штат магазина. Она знала всех по именам. Люди понимали, что с такой удивительной хозяйкой вряд ли им придется долго быть вместе. Но никто не решался уходить, ожидая, что же будет.

А было все просто, просто. И быстро, быстро. Барбаре-художнику наскучило свое детище, его терпкий стиль уже раздражал ее, она тянулась к чему-то другому, стала мучить вторичность стиля, слова «тридцатые в шестидесятых», приятные в начале, действовали раздражающе, звучали обидно, хотя и справедливо. Барбара-хозяйка понимала, что нельзя бросать дело, уже равнодушная, холодная, она связывалась с поставщиками, старалась снизить цены, придумывала новые фасоны. Все чаще передоверяла она дела партнерам и, наконец, сдалась. Партнеры перекупили у нее все дело. И продержались недолго. Летом семьдесят пятого года шумно была объявлена распродажа «Бибы».

И началась вакханалия. В беспомощно распахнутые двери «Бибы» ринулся весь город. Позолоченные платья; соломенные шляпы с перьями и цветными лентами; украшения из слоновой кости; игральные карты с эмблемой «Бибы»; шубы «под леопарда»; широченные кружевные юбки золотого, серебряного, химически-малинового и зеленого цветов; узкие шерстяные туники, серые, полосатые, под зебру, под кенгуру; чулки всех возможных и всех невозможных цветов; чемоданы «под жирафа»; длинные пальто до пят из прорезиненного тяжелого материала с высокими плечами; узкие платья с огромными пуговицами разных цветов; китайские халаты, расшитые райскими птицами и цветами; мыло с эмблемой «Бибы»; куски материй, раскрашенные под шкуры всех зверей на свете; блокноты, ручки, плакаты с эмблемой «Бибы»; огромные сундуки, доверху набитые пуговицами, змейками, туфлями с пятками и без пяток, с платформами и без платформ; причудливо изогнутые вилки и ложки; перья страуса; стаканы из притемненного стекла; супницы в форме петуха; салатницы в форме капустных листьев; пепельницы — вороньи клювы; абажуры во множестве, неяркие, серо-черно-бежевые с кистями; кружевные мрачные покрывала; черные тарелки с золотыми ободками; плетеные корзины и хлебницы в форме тюльпанов; пояса-змеи; искусственные лилии, пыльные и поникшие; кадки с пальмами; круглые вешалки; духи особого пряно-дразнящего запаха; черные лаки для ногтей; черные, темно-бордовые, голубые и зеленые помады для губ; черная краска для щек; пустые бутылки для парфюмерии с эмблемой «Бибы»; расчески в форме звериной пасти; шнурки со змеиными головами; раскрашенные деревянные скульптуры, нарочито базарной работы; зеркала с черной амальгамой; огромные бархатные подушки причудливых форм; сушеные цветы и листья, похожие на китовые усы или космические локаторы, — бедные скелеты некогда пахнущих зеленых существ; подсвечники в форме подков, разинутых пастей, ладоней, где все пять пальцев — свечи; ползучие растения в горшках; всецветные катушки ниток; бюсты манекенов, уже лысых, с жалкими, типично Бибиными черными губами…

Все это, согласно объявлению, должно было уйти. И удивительно: все, прежде вызывающее лишь любопытство, многим недоступное и ненужное по ценам, или по фигурам, или по вкусам, — вдруг стало почти задаром нужно всем. Толстые и худые, высокие и маленькие, старые и молодые, нервничая, суетясь, перехватывая друг у друга, брали, брали, брали. И все прибывал, прибывал поток с улицы. Никто ни за кем не следил, воровство становилось массовым. Казалось, дух Барбары — безумный, странный, вольный дух — витал над всем этим дозволенным разбоем.

Женщины ползали на корточках перед сундуками, наполненными пуговицами, лихорадочно перегребая груды шелестящих, текущих между пальцев кружочков и ромбиков, призванных к такому простому делу: застегивать и расстегивать. Их лица горели, пальцы судорожно ныряли в пуговичное море, выхватывая что попало — ненужный цвет, ненужную форму, ненужный размер.

Удивительно. Необъяснимо. А впрочем… Огромный зал был набит совсем не нищенками, это были хозяйки, продавщицы, мелкие служащие.

Маленькая, чисто одетая негритянка, оторвавшись от сундука со змейками, пробиралась сквозь толпы ползающих и роющихся к выходу, из кармана ее пальто щедро сыпались пуговицы, переполнившие карман, и какая-то старушка зашептала ей, озираясь без всякой надобности: «Сыплется! Сыплется!» И они обе стали подбирать пуговицы, а они сыпались еще больше, и негритянка, махнув рукой, вдруг сказала: «Да ну их, пойду. Домой пора».

«Биба» падала в пропасть так же широко, распахнуто и нелепо, как и поднималась на свою сомнительную высоту.

И сразу же, на следующий день после первой грандиозной распродажи-растаски Лондон стал городом «Бибы» — все оделись в ее туфли и шляпы, в ее леопардовые воротники. На какую-то долю мгновения сбылось уже после катастрофы желание художницы — город стал почти таким, каким она хотела его сделать. Но не течет река вспять. Тряпицы «Бибы» быстро растворились в огромном потоке одежд.

У меня осталась от «Бибы» колода маленьких карт с ее эмблемой на обратной стороне: на черном фоне в золотом кругу, в страстно изогнутой позе танго, застыли две фигуры. Когда я гляжу на эмблему того, чего уже нет, мне чудится обреченность, какой-то сарказм в этих фигурах. И приходит мысль, а не посмеялась ли над Анлией эта красивая, вызывающая женщина, Барбара Хуланики?

И вспоминаю слова журналиста Филиппа Нормана, написавшего о крахе «Бибы»: «Это был конец иллюзии, которой нет места в стране, сползающей в Армагеддон».

Лора Эшли

Казалось, в Лондоне гастролирует народный ансамбль танцев и песен, который называется как-нибудь так: «Добрая старая Англия», и участницы ансамбля разгуливают по улицам в тех же платьях, в каких выступают.

Платья были длинные, из парусины, хлопка, полотна, вельвета, с оборками и рюшами, блузы в кружевах, грубых, домотканых. Подолы щедро мели лондонские мостовые, и от обилия этих нарядов становилось тепло и уютно: неуместными вдруг оказывались не они, а линялые джинсы и мужские блузы на женских грудях. Восстановилась гармоническая справедливость разнополой природы: женщины шли как женщины, более того, как английские женщины: платья подчеркнули национальный характер, разжиженный, разбавленный, разъеденный бытом и нравами двадцатого века с его лозунгами братства наций, никак не воплощающимися в жизнь.

Во всех этих разного покроя платьях, блузах, юбках чувствовалась одна рука.

«Лора Эшли», так же, как «Куант» и «Биба», — семейный комбинат, с тою лишь разницей, что ни сама Лора, ни ее муж Бернард не могут похвалиться ни экзотическим происхождением, как Барбара, дочь польского дипломата, родившаяся в Палестине, ни высоким художественным образованием, как Мери Куант. Семья Эшли из английской глубинки.

«Мы, по сути, деревенские люди, приехали из деревни в Лондон, а теперь снова вернулись в деревню. И вся наша жизнь, все, чем мы занимаемся теперь, окрашено любовью к деревне», — признается Бернард Эшли.

Лора и Бернард Эшли поженились в 1949 году, Бернард был молодой инженер, работал в Сити, Лора собиралась посвятить себя домашним и семейным заботам. Еще девушкой она посещала ассоциацию для женщин сельских областей. Ассоциация поощряла интерес женщин к разного рода прикладным искусствам и ремеслам. Сначала для своего дома, потом для друзей и знакомых, начала Лора шить лоскутные одеяла, которые удивляли всех окружающих красотой и оригинальностью. Еще более удивлялись друзья Лоры, когда узнали и увидели ткани, которые она стала расписывать вручную, настольные подставки ее работы, разрисованные ею посудные полотенца.

— Послушай, ты можешь хорошо заработать, продав свою продукцию! — пошутил кто-то из друзей.

Так вот «шутки ради» предложила Лора несколько своих поделок одному придирчивому изысканному лондонскому магазину и, к ее удивлению, магазин не только взял ее работу, но тут же сделал ей заказ. Пришлось его выполнять.

Изделия Лоры начали расходиться с такой быстротой и успехом, что чета задумалась над проблемой покупки набойной машины для производства больших кусков тканей.

Эшли перестали шутить, когда увидели, что первые платья модели Лоры люди расхватали в пять минут, они поняли, что нужно выбирать между дилетантизмом и профессионализацией.

Сначала в Кенте, а теперь в Уэльсе Эшли завели фабрику по производству тканей и мастерскую платьев по моделям Лоры.

Удивительная история — горят огромные фирмы, трещат по швам испытанные в кризисных боях концерны, а маленькое деревенское производство Лоры Эшли набирает силу: что ни год — в Англии открывается еще один магазин «Лора Эшли». И всегда в них множество девушек, присматривающихся, примеряющих, покупающих. Проблемой «секрета Лоры Эшли» занимаются журналисты, модельеры, досужие сплетницы и завзятые модницы.

Ненадолго займемся и мы, зайдя для этого в один из ее магазинов, ну, к примеру, на «Фуэлм роуд».

Маленькое помещение, все завешанное платьями. У входа женщина, непременно с вежливой улыбкой, отнимает у вас большую сумку, если она с вами, и выдает вам номерок. Дело в том, что фирма зорко следит за тем, чтобы модели не разворовывались, популярность их велика, а воришек в последнее время прибавилось. Так вот, чтобы вы не поддались соблазну сунуть в сумку особенно понравившиеся платья, вас лишают сумки, и вы можете спокойно любопытствовать и, если пожелаете, купить что нужно.

Платья «от Лоры Эшли» висят в магазинчике не так, как принято в Лондоне: здесь нет манекенов, нет простора, дабы вам удобнее было выбирать. В узком зальчике перед грудами висящих на одной длинной вешалке платьев толпится множество молодых женщин. Мягко толкаясь перед узенькими и неудобно повешенными зеркалами, они прикладывают к себе синие в мелких цветочках с оборками и рюшами, блекло-серые в синих разводах, обшитые кружевом, грязно-желтые в бледно-сиреневых кружочках, ярусами спускающиеся вниз платья, блузы, юбки.

В тесной и очень неудобной примерочной женщины переодеваются в Лорины платья и подолгу, не спеша, крутятся перед зеркалом. Примерочная одна на всех, никто здесь не стесняется, при тесноте все же никто никому не мешает. За шторками примерочной терпеливо ждут те, кто еще не примерял. Никто никого не поторапливает..

Для того чтобы платья Лоры Эшли произвели впечатление с первого раза, нужно иметь «натренированный глаз».

При первом взгляде на них у советской женщины, привыкшей восторгаться яркими цветами, смелыми сочетаниями фиолетового с красным, зеленым и синим на синтетических тканях, которые мы на сегодня предпочитаем всем другим, — при первом взгляде у нее возникает «законное чувство разочарования»— так ткани Лоры похожи на те, которые у нас принято называть «старушечьими», которых пруд пруди в сельпо в каждой русской деревеньке.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила у меня в Москве одна практичная Люся, едва увидевшая меня в платье от Эшли. — Ты вынула эту тряпку из бабкиного сундука, желая продемонстрировать всем свое равнодушие к одежде и к моде, которыми всегда кичилась? Довольно глупо с твоей стороны. Все знают, что ты приехала из Лондона, и это тряпье будет осуждено.

Кажется, бесполезно было уверять ее, что именно это платье «из бабкиного сундука» в моде в Лондоне, если считать модой то, что полгорода ходит в этих одеждах, легких, нежарких, романтичных и милых.

Не знаю, в чем собственно состоит главный секрет успеха Лоры Эшли, столь процветающей в такие сложные дни для Англии, когда почти никто здесь не процветает. Может быть, и, безусловно, в этом есть резон, секрет успеха в немалой степени связан с тоской по «добрым старым временам», что, быть может, и не были столь уж добрыми, но, отдалившись, стали казаться таковыми на фоне недоброго сегодня. Тоска по прошлому вообще, как мне кажется, есть необходимое и непременное свойство человеческой натуры, стремящейся к своим сегодняшним истинам, ищущей гармонии красоты, правды и справедливости.

В самом деле, какие бы суровые документы и факты ни оставило людям их прошлое, они все же смотрят в него с подобием надежды, ища и находя созвучное себе и потерянное в своем времени нечто. Сколько мы знаем успешных и неудачных попыток идеализации прошлого. А сколько удачных попыток охаивания, что само по себе часто в основе своей несет попытку тоже приблизиться к гармонии, правде, истине, если не спекулятивно в своей основе. И все же в человечестве более добра к своему прошлому, нежели зла.

Вот и платьица эти нехитрые — в чем секрет — сформулировать не возьмусь, но знаю, на себе испытала: сначала я глядела на них с явной насмешкой, потом с сомнением, но стоило лишь надеть, как из человека двадцатого века немедленно превращалась я в женщину: оборки качались, обвивались, складки падали и обтекали — все это меняло выражение лица, походку, взгляд. Я чувствовала себя великолепно, совершенством, лишенным недостатков, ибо в платье Лоры Эшли все недостатки не имели значения.

Смелая индивидуальность Лоры Эшли наложила заметный отпечаток на всю современную моду. Это Лора, никто иной, первой ввела длинные юбки, хотя и не прославилась так, как Куант с короткими. Это Лоре обязан мир моды обилием оборок и кружевных прошв в своих моделях. Наши женщины, понашившие себе ситцевых длинных платьев в середине семидесятых, обязаны этим начинанием Лоре Эшли.

Как истинный и уверенный в себе художник, Лора не боится конкуренции и, как мне кажется, не падка на рекламу. Во всяком случае, я ни разу за годы жизни в Лондоне не встречала нигде рекламы ее фирмы, чего не могла бы сказать ни о Куант, Хуланики и других, менее известных и нашумевших.

Лора — подлинный народный характер — меньше слов, больше дела. Я вижу, как другие модельеры используют идеи Лоры, и, будучи ее поклонницей, беспокоюсь, не обошли бы.

Но саму художницу это нисколько не волнует, переняли кружева, и пусть — не до кружев сейчас, вот новая идея кроя юбок, такая идея, такая!

— Нам сейчас очень подражают, — соглашается со мной Бернард Эшли, — но нас это мало беспокоит, ведь наши цены вне всякой конкуренции.

Вот еще одна черта секрета успеха «дела Эшли»: цена платья, как говорится, божеская. Платье с длинной юбкой, высоким воротником, пышными рукавами и турнюром на спинке, такое романтичное, так молодящее и так идущее любой женщине, стоит совсем недорого, много дешевле подражаниям Лоре в дорогих магазинах.

— Мы убедились, что можно быть счастливыми оттого, что приносишь людям радость своей работой и не наживаешься на них. Конечно, мы должны быть очень аккуратными, чтобы не вылететь в трубу, но и алчности в нашей семье пока не заметно, — рассказывает Бернард, — бывает, Лора создаст модель и так она нам нравится, так хочется, чтобы все ходили в таких платьях, что мы начинаем ломать голову, как бы сделать платье подешевле, не в ущерб его качеству. Чаще всего, если платье обходится нам дороже других, мы все же приравниваем его цену к ним, надеясь, что компенсируем где-нибудь в другом месте. И ничего, живем, не падаем. Возможно, мы теряем, но в конце концов чем больше женщин носит наши платья, тем больше людей их видит и хочет купить.

Захлопнулась третья дверь, и мы остались с Пегги наедине.

— А теперь, — сказала Пегги, посмеиваясь, — оглядитесь вокруг и скажите мне честно, положа руку на сердце: что вы видите на улицах Лондона? Я говорю о моде.

Мы стояли в том месте Оксфорд-стрит, торгового чрева английской столицы, которого не минует никто, попавший на эту улицу, — справа был магазин готового платья, знаменитый на весь мир «Маркс и Спенсер», слева самый крупный универмаг на Оксфорд-стрит по имени «Селфриджес», правее, через дорогу — виднелись сине-красные буквы магазина «Си энд Эй», а над головами прохожих на карнизе «Селфриджеса» покачивался в сторону тротуара мужской манекен, поминутно снимающий шляпу. Его, беднягу, никто не замечал, поток шел, взгляды текли по витринам, откуда глядели на народ элегантно-вульгарно изогнутые манекены, одетые по законам и правилам сегодняшнего дня — дорого, модно, добротно.

— Я вижу, что люди не следуют за манекенами, а наряжены, как говорится, во что бог послал.

— Вот именно. Заметьте при этом, здесь на Оксфорде сейчас собственно лондонцев меньше половины. По Оксфорду здесь ходят туристы, провинциалы, приезжие со всего света. Я очень люблю смотреть на публику и угадывать, кто, откуда, зачем. Хотите?

День был нежаркий, дымчато-солнечный. Температура воздуха по Цельсию стояла на десяти градусах тепла. Весна немного запоздала, и еще только пробивались почки на деревьях, а был уже конец марта. И — очень типично для лондонской толпы — разнобой в одежде был поразительный. Вот женщина в меховом пальто нараспашку и в босоножках, а вот девушка в кофточке с короткими рукавами и длинным шарфом на шее, вот молодой человек в ковбойских сапогах, а вот пара в каких-то живописных лохмотьях, в сандалиях на босу ногу. Мы с Пегги тоже были хороши: я в меховом пальто и шапке — все мне было зябко в Лондоне, все казалось, что ветер прошивает насквозь, а моя подруга в джинсах и свитерке, с непокрытой головой, в стоптанных башмаках без задников.

— Тут и летом ходят в шубе и зимой без пальто, такой климат, всегда десять градусов тепла, чуть больше, чуть меньше. Вот дама в коричневой норке направляется вниз по улице. Она не зайдет к «Марксу и Спенсеру», она скорее всего минует «Селфриджес», а войдет в универмаг «Дэбенхэмс». Эта дама, жена директора небольшого промышленного предприятия, ну, скажем, в Сассексе. Она приехала сегодня за покупками в универмаг, в котором покупает уже более двадцати лет. У нее уже взрослые дети, прекрасная охотничья собака в доме, она играет в бинго по вечерам и презирает женщин, стремящихся к равноправию.

Мы с Пегги частенько «играли» в эту игру, и после того, как в трех случаях из пяти Пегги оказывалась совершенно права, а в остальных двух почти права, — я поначалу требовала, чтобы мы шли следом за «поднадзорной» и, знакомившись, узнавали, права ли Пегги. Так вот, я скоро перестала «проверять» свою подругу и поверила ее интуиции и знанию своей народной жизни на все сто процентов, если доверие возможно мерить процентами.

— Эти три итальянки приехали в Лондон за кашмировыми кофтами, они здесь несколько дешевле, чем в Риме, — сейчас они зайдут к «Марксу» и накупят что надо.

А этот мучительно морщит лоб перед витриной с обувью — турист. Ему явно не хватает на туфли.

Вот целое стадо туристов. Они все тоже повалят к «Марксу и Спенсеру». Где советские туристы, как правило, покупают подарки семье?

— У «Маркса и Спенсера».

— Вот видите. Отдаю должное администрации этого концерна: сумели наладить поток. Очень точно отработаны все размеры, в меру модны фасоны, точно отработаны все цвета, и, главное, если не подходит покупка, вы, померив дома, можете принести ее назад в магазин обменять или получить деньги.

— Не кажется ли вам, что мода здесь есть вообще, а в частности нет? — спросила я у Пегги, соскучившись слоняться по торговой улице в этом бессмысленном потоке жаждущих одеться.

— Что говорить, вы сами все сказали. Понимаете, я считаю, в наше время чем люди культурнее и образованнее, тем меньше они заботятся о туалетах. — Пегги бросала слова как бы мимоходом, казалось, они были давно обдуманы и заготовлены ею, и оставалось самое малое — произнести. — Тут нет никакого парадокса. Не приводите мне в качестве опровержения слова любимого в Англии Чехова о том, что в человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и мысли, и одежда. Хотя… Чехов был прав — смотря как понимать это: «прекрасная одежда». Простая, удобная, то, что называется к лицу, и есть прекрасная. А потом, время Чехова и наше время — разные времена. Тогда у нас была пышная эпоха королевы Виктории, и народ мечтать не мог быть одетым, как королева. Двадцатый век сильно демократизировал мир. Сегодняшняя наша королева одета — точь-в-точь буржуазная дамочка из состоятельного района. И люди могут быть одеты, как королева. А раз могут, то многие и стремятся к этому. Но кто стремится? Кому или не черта делать, или спеси хоть отбавляй. Или кто в общем-то духовно не развит — читать не любит, ничем, кроме быта, не интересуется. А показаться хочется. Заменить духовный вакуум внешним видом. Вот и все. Довольно просто.

О, да, милая Пегги, все довольно просто, так просто, что сложно передать и объяснить, зачем все же такое множество народу во всем мире так озабочено такими пустяками, как одежда. Я уже не говорю о своей стране, где в последние годы стали складываться весьма своеобразные обычаи и требования в отношении быта и одежды. Мне не хочется осуждать людей, переживших Великую Отечественную войну и множество других трудностей и тягот, в их естественных желаниях выглядеть ярко, красочно, нарядно. Не хочется осуждать их и в стремлении более печальном, нежели смешном, — быть одетыми «по-заграничному». Наша торговая система пока еще не дает возможности людям без особых усилий удовлетворить такое, в сущности, житейское желание и даже необходимость: купить что хочется. От этого сильно изуродовано у нас понятие этого «хочется». Хочется пестрой, грубо размалеванной синтетической ткани на платье, потому что ее нет в магазинах, и никто не может объяснить, что «по-заграничному» это как раз в хлопке и во льну, в шелку и шерсти, которые у нас продаются в изобилии. А то, что мы понимаем под «заграничным», не что иное, как наидешевейшая продукция, выбрасываемая на западные рыночные развалы, где толпами бродят туристы со своей мелочью в карманах.

Моя семья плыла в отпуск на теплоходе «Балтика». В первый же вечер на палубе познакомилась я с Мишей из Бирмингема. Трехлетним ребенком он был угнан в Германию с матерью и — типичная судьба невольного эмигранта — менял страны и города, наконец осел в Англии, женился, образования не получил, работает разнорабочим. Миша «плыл» в поселок Белая Калитва под Ростовом, где его жену и двоих детей с нетерпением ждали родственники. Вся семья волновалась. Жена-англичанка, ни слова не говорящая по-русски, зазвала меня к себе в каюту и показывала подарки, которые она везла: они долго собирали на эти подарки; очень уж хотелось угодить.

Через полтора месяца, подходя к борту теплохода «Михаил Лермонтов», который должен бы вновь увезти меня в Англию, я услышала громкий крик:

— Эй! Мы опять вместе плывем!

Миша из Бирмингема возвращался от родственников. В первый момент я не узнала всю семью: они стали сильно загорелые и все толстые. Дети весь день ревели, пока к вечеру Миша не занял их какой-то игрой.

— Ну как? — спросила я его, когда мы остались вдвоем.

Он махнул рукой, закручинился. И заговорил на смеси языков — русского, украинского, которые каким-то чудом сохранил, оставшись ребенком на чужбине без отца и матери:

— Ох, и не говори! Кабы не дети, не семья, остался бы. А теперь поздно. Свое оно, свое, душу рвет. А люди какие! Весь город перебыл в доме, я все ночи не спал! А живут как! Они сами не понимают, как живут! Взять еду — разве они едят, как тут? Кавун тут разве кавун? Зацеллофаненная скибка, одна вода, без вкусу и запаху и стоит немало. А в Калитве вносят целого, режут, он аж скрипит и брызжет, сахарный. Дети мои первые дни животами переболели, объелись, сестры мои им все — ешь да ешь, ишь ты какая бледненькая.

А как одеты! Все в хлопке ходят да во льну. И веришь, как придурки, с моей Кэйт-английки все ее копеешные кримплены поснимали, в ситцы одели. Она в ум взять не может, что делается, меня грызет, родня твоя, говорит, в убытке от меня, отдала мне дорогие материалы, а мою дешевую синтетику забрала. Я к ним, а они мне говорят, что за синтетикой вся Калитва гоняется, и в пояс Кейт, спасибо за ее платья, удобно, не мнутся.

Так я понимаю, не мнутся, но жарко в том кримплене, проклятом, не продувает он. Вот ты и там жила и там, можешь это понять?

Да, теперь я понимала всех — и Мишу, и его родню, теперь я могла многое объяснить не только про кримплен и кавун, но и про то, что невозможно объяснить разницу миров тому, кто не испытал ее на себе.

— А почему дети ревут?

— Не хотят в Бирмингем. Ни слова по-русски не знают, а хотят жить в Калитве. Я сыну говорю: «Англия родина твоя, что ты, на родину ехать не хочешь?» Вот паршивец! Ох, если бы не Кейт, и думать бы не стал. Понимаешь меня?

Я его понимала, но для этого понимания мне понадобилось уехать в Англию на долгое жительство, испытать ностальгию, вести хозяйство., стоять перед проблемой жесткой экономии и еженедельным движением цен все более вверх. Все мои рассказы, все попытки нарисовать более или менее точную картину английской жизни порой наталкивались на приятную лицемерную улыбочку, в которой была немалая доля злого скепсиса: «Мели, Емеля, туфельки-то на тебе веревочную подошву имеют. Сюда бы такие, мне бы такие».

Не без горечи думаю я, проходя по громадному залу «Маркса и Спенсера», набитому ничем не выдающимися удобными недорогими одеждами, развешанными по цветовым гаммам: «Неужели так трудно наладить такое вот подвижное и быстрое массовое производство тряпья, одеть людей, провести предварительную разъяснительную работу по телевидению — уж что-что, телевизор не кримплен, в каждой дыре теперь есть».

Что греха таить — самой захотелось руки приложить к этому, хоть совсем, совсем я не профессиональна в такого рода делах и стараюсь всегда помнить Крылова: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать — пирожник».

Положение мое в этой главе — пренелегкое. Практичные женщины меня не поймут и закидают тухлятиной: «Тоже пропагандистка, кроет заграницу, чтобы там жить и покупать что хочет».

Мои близкие друзья просто посмеются: «Куда ты с этими размышлениями? Ты всю жизнь писала о Родине да о природе. Вот и пиши об этом…»

Напоследок скажу, что, разобравшись с помощью моей чудесной Пегги кое в чем, что касается моды, я, покупая в Москве в дни отпуска сувениры для английских друзей, зашла в прозрачный аквариум Ленинградского рынка, что неподалеку от моего дома. Зашла и прикупила там в отделе «Ткани» три куска материи: малиновый вельвет, мелкоцветный «старушечий» ситчик и крепдешин, такой расцветки, о которой наши модницы говорят: «Просто страшно смотреть».

Все три куска я подарила миссис Кентон — из моих знакомых она была одна, кто придавал значение туалетам и модам. Она долго щупала подарки, прикладывала их к лицу, потом сказала:

— У меня два вопроса: первый — вы в самом деле дарите это все мне? Второй — это в самом деле сделано в Советском Союзе?

После моих утвердительных ответов миссис Кентон сделала свой обычный, точный и безапелляционный вывод:

— Наши газеты мерзко врут, когда пишут, что в Советском Союзе люди одеты много хуже нашего. Я всегда знала, что они врут, но чтобы так нагло!

Миссис Кентон сама сделала этот вывод. Я ничего не сказала в ответ.

— Что носят в Лондоне? Что носят? — жадно пытала меня пышнотелая практичная москвичка сверкая желтым платьем из трайсела, которое сильно обтягивало ее выросшее из пятидесятого размера тело. — Что носят?

— Хорошую фигуру, — безжалостно и подло отвечала я, зная на собственном опыте, как трудно в Лондоне со славянскими формами найти во множестве магазинов не «чего-нибудь особенного», а «хотя бы что-нибудь». Если вы победили себя и сильно похудели, вам легче: «Маркс и Спенсер» всегда готов приодеть вас прилично, соответственно возрасту — юбка, блузка, скромное платье, брюки; цветовая гамма вся, но без промежуточных оттенков. Правда, все это от сорок второго до сорок восьмого размера. Очень редко попадается пятидесятый.

Если же вы молоды и можете похвалиться фигурой вполне английского свойства: узкие бедра, широкие плечи, высокая пышная грудь, длинные ноги, длинная шея, и при этом размер ваш соответствует нашему сороковому или тридцать восьмому (я сомневаюсь, есть ли у нас такие размеры для взрослых женщин), если вы непременно желаете быть модно одетой, — молодежные магазины Лондона раскинут перед вами такое множество брюк, платьев из материи «деним» (из нее делают джинсы), что никакой проблемы у вас нет — всегда одеты модно, современно, удобно.

А теперь о черевиках. Как много гоголевских Вакул пришлось мне за эти годы сопровождать по Оксфорд-стрит с одной-единственной целью: привезти своей Оксане «те самые черевики». Выступая почти что в роли черта, ибо направляла и давала советы, я узнавала множество тончайших подробностей о конечностях женщин, большинство из которых мне никогда не придется увидеть: у меня даже создался некий обобщенный образ такой Оксаны: непременно высокий подъем, широкая ступня, полная щиколотка — хорошие, добротные, сильные ноги. Им подобали удобные, просторные, непретенциозные туфли. Но ни один Вакула на моей памяти не стремился к таким — все искали пресловутую «платформу», разноцветную кожу или аппликацию, перепонку на подъеме. И сколько я ни убеждала, что перепонка скорей всего не сойдется, что «платформа» слишком высока для широкой ступни, что кожа в пять цветов, как на попугае, вряд ли скроет полноту щиколотки, В акулы твердо стояли на своем: «Сказано такие, значит, такие!» Оксаны, видимо, точно знали, какие черевики должна носить царица.

Эпиграф этой главы, — поневоле тянет взглянуть на ноги ее величества Елизаветы Второй. Но тут мы не найдем ни «платформ», ни прочих излишеств. Королевы и царицы в наш век стали таким анахронизмом, что могут себе позволить стремление к простоте и удобству. Их места прочно заняли кинодивы, чья молодость и экстравагантность позволяют им с узкими ступнями, с тонкими щиколотками ломать свои ноженьки, как того захочется обувным модельерам.

— В Лондоне трудно купить нужную пару обуви?! Какую чушь ты плетешь! — возмутилась практичная москвичка. — Наверно, в универмаге на Ленинградском рынке легче!

Труднее, милая, успокойся, труднее…

Я жила в Лондоне месяц и уже знала, что на Оксфорд-стрит сто двадцать четыре обувных магазина. Отправляясь за первой парой черевиков, я была уверена, что в первом же магазине куплю то, что мне надо. В первом же магазине, сев на диванчик для примерки, увидела рядом знакомую мне женщину, жену сотрудника посольства. Тяжко вздыхая, она освобождала широкую ступню из узкой ладьи туфли.

— Ужас! Весь Оксфорд-стрит обошла, еле жива, ничего не могу себе подобрать.

— Вам пора домой, — не без ехидства сказала я, точь-в-точь как потом мне сказала практичная москвичка.

Она равнодушно взглянула на меня:

— Подождите, через месяц не то запоете.

Я «запела» в этот же день. Все сто двадцать четыре были к моим услугам. Во всех ста двадцати четырех было примерно одно и то же: достаточно хорошо изучить одну витрину, чтобы легко и просто ориентироваться во всех остальных — пять-шесть торговых фирм владеют монопольным правом продажи обуви: «Саксон», «Дольсис», «Равель», «Лили и Скиннер», «Балли».

О да, то, что мне нужно, я нашла в момент, это были туфли мягкой кожи, простого фасона — лодочкой, на среднем каблуке, правда, не совсем того цвета, какой бы я хотела, но ничего. Примерив несколько пар этого фасона, я наконец-то выбрала такую, что не жмет, не давит. Но не суждено мне было купить эти туфли — их простота и мягкость стоили так дорого, что были мне совершенно не по карману.

После первого неудачного опыта я прежде всего стала смотреть на цену и снова довольно быстро нашла очень недорогую, почти такую же пару, как первая, даже более подходящего цвета. Правда, примерка отняла больше времени, чем в первый раз: что-то, не могу даже объяснить что, мешало мне, — в каких-то местах какая-то часть туфли слишком сильно впивалась в кожу щиколотки, почему-то неудобно было большому пальцу. Ко всему выяснилось, что туфли сделаны не из натуральной кожи, а из заменителя. Да, конечно, как же я забыла наставление практичной москвички: «Там очень много обуви из заменителей, она хорошо сделана, но очень быстро изнашивается, теряет вид и вообще гадость».

Теперь поиски упрощались. По ценам, глядя в витрину, я могла определить, какие туфли из кожи, какие нет: кожаные были много дороже. Среди кожаных тоже следовало разграничить модные «платформы», с грубыми носами и броскими переливами цветов — их я не признала сразу и бесповоротно. Оставались — туфли традиционных фасонов из кожи, более или менее недорогие.

Круг сузился еще более, когда я поняла, что при всей точности, с которой продавец определил длину и полноту моей ступни, есть еще и некоторое необъяснимое отличие в построении колодки: из пяти пар примеренных туфель мне подходила одна, но, как назло, или цвет не тот, или фасон настолько непростой, что покупать не хотелось.

И всего-то нужно было: простые серые лодочки на среднем каблуке.

Однако практичную москвичку мне ни в чем убедить не удалось. Думаю, найдутся скептики и среди тех, кто никогда не был в Лондоне и прочитает эту книгу. Думаю также, что те, кто жил в этом городе, при чтении этих страниц не только поверят мне, но и вспомнят свои странные мучения в ста двадцати четырех магазинах Оксфорд-стрит.

А мне по-прежнему нужны серые лодочки. Вот только некуда послать за ними своего Вакулу: ведь я доподлинно знаю, что там, где они должны быть, их нет.

Права, права была Оксана, решившая окончательно и бесповоротно: «Нет, нет, мне не нужно черевиков… я и без черевиков…»

Пегги выходит замуж?

Британский музей и его знаменитая библиотека расположены в одном огромном здании. Поднявшись по ступенькам широкой лестницы, миновав колоннаду перед входом, вы попадаете в руки стражей порядка: два пожилых господина непременно проверят вашу сумку ИЛИ портфель на предмет бомбы.

— Ко мне, молодая леди! Ко мне, красавица! — покрикивает один из стражей, пухленький и добродушный. Второй, всем своим видом высказывая равнодушие к посетителям мельком заглядывает в сумку.

Этот ритуал стал сейчас в Лондоне нормой: в зависимости от напряженности политических отношений с ирландцами-католиками охрана разных учреждений города то ослабевает, то усиливается. В дверях же наиболее важных заведений всегда стоит контроль.

Он типично английский, этот контроль, и устроен специально для тех, кто никогда, ни за что, никуда не собирается проносить никакую бомбу. Служба у пухленького контролера поэтому весьма приятная, он зазывает девушек, заглядывает в их сумочки, перебрасывается приветствиями. Собственно, он не так уж и заглядывает: по моим наблюдениям его куда более интересуют девичьи мордашки, чем бомбы, которых — он безусловно знает — нет в сумочках и быть не может. Но, коль уж придумали такое правило — заглядывать, да еще в наше трудное время дают за это зарплату, отчего же не заглянуть.

Я всегда думаю, проходя контроль, что бомба с успехом может быть пронесена под полою пальто, ведь входящих не ощупывают, внутри пальто под мышкою и даже просто завернутая в газету — контроль осматривает только сумочки, сумки, портфели. Но то-то и оно-то, ведь это Лондон и англичане. Если они видят, что чего-то нельзя делать там-то, они не станут пытаться обмануть стражей порядка. Им легче поискать места, где можно сделать то, что им нужно, где, конечно, не разрешено, однако и запрещающего контроля нет.

Поступая так, они всем своим поведением обязывают тех, кто не является англичанами, кто, однако, живет в стране, следовать их правилу. Они не заставляют, не требуют, а мобилизуют собственным примером, исполненным истой чисто показной вежливости. К примеру: стоит контроль при входе, — значит, бомбу проносить не следует; хотя и пронести под полою ее ничего не стоит. Лучше взорвать голубушку там, где сегодня нет контроля. Во всяком случае, статистика говорит, что бомбы последних лет в Англии никогда не взрывались там, где был входной контроль.

Еще одна, чисто британская черта: в помещении, где был взрыв, а взрывы последних лет явления чисто демонстративного порядка, — тут же устанавливается контроль, и его не снимают довольно долго. Статистика говорит также, что ни разу взрыва не было дважды в одном месте. Статистика статистикой, а свои порядки — порядками.

Итак, благополучно минуя стражей, вы оказываетесь в просторном, всегда прохладном мраморном холле Британского музея. Прямо перед вами вход в библиотеку.

Стать постоянным читателем этого гигантского кладезя мудрости сейчас очень трудно: так велик наплыв желающих, что администрации приходится всеми возможными путями сдерживать его. Для получения туда билета вам необходимо сообщить темы, над которыми вы работаете, ваш общественный статус, а также предъявить рекомендацию учреждения или достаточно высокого лица, знающего вас по службе. После этого где-то на административных верхах будет вынесено решение, и в положительном варианте вам выдадут билет, который нужно продлевать ежегодно. Если вы покидаете Англию, билет необходимо вернуть в администрацию, где он будет благополучно лежать до того самого дня, пока вы снова не приедете в Лондон и вам не понадобится прийти в библиотеку.

Таким образом — вы читатель навечный. Могу представить себе, какие имена значатся на карточках библиотеки, сданных по отъезде из Англии, — все билеты хранятся здесь со дня основания Британской библиотеки. Достаточно сказать, что в свое время здесь работал великий Ленин.

При входе в главный читальный зал — еще один контроль: проверка читательских билетов, тут же при выходе проверяется сумочка уже на предмет воровства, что в отличие от бомбы случается в библиотеке довольно часто. Основной принцип, который я порой возвожу едва ли не в национальный характер: коли контроль, проносить нельзя, книжными ворами нарушается непременно: книги уносятся из библиотеки под полою и под мышкою, особенно страдают от воровства справочные отделы — справочная литература стоит в огромном круглом зале по стенам, и ее можно взять без всяких карточек и запросов.

Здесь в круглом зале, от входа направо третий ряд, стол под номером Н-3 я выбрала себе для занятий. Приходя к открытию, я всегда находила этот стол свободным, а за столом Н-4 всегда уже сидела белокурая девушка с длинными волосами в линялых джинсах и неприметном свитерке. Так я познакомилась с Пегги Грант.

Собственно говоря, познакомились мы не сразу. Месяца два сидели молча рядом. Иногда к ней подходил высокий, очень худой юноша, и они ненадолго исчезали — шли пить кофе. В этой библиотеке заказанные книги служащие разносят по местам сами. Если вас нет, они просто оставляют стопку перед вашим местом. Когда я однажды, отлучившись выпить кофе, вернулась, то увидела, что мои книги «пришли», а соседка углубилась в чтение заказанной мною книги Рональда Хайли «Цари», большого богато иллюстрированного справочного тома о династии Романовых.

— Простите, — смутилась она, возвращая мне книгу, — я вначале думала, что это мои книги, открыла первую — и так интересно. Какие гравюры!

Мы разговаривали с ней шепотом, но в тишине зала этот шепот был слышен и мешал. На нас оглядывались. Ближайший сосед смерил презрительным взором. Однако никто ничего не сказал, никто не сделал замечания. Тоже — чисто английское дело. Помню, магазин, торгующий старыми книгами, объявил «сейл» — распродажу по сильно сниженным ценам. Я примчалась к открытию — у дверей уже стоял такой хвост, словно «давали тюль в ГУМе». Обойдя очередь, я поняла, что мне ничего сегодня не светит — самое интересное, объявленное в газетах расхватают в первый момент. И тогда я пошла на поступок, который не осмеливалась совершать дома, в России, где к нему отнеслись бы резко отрицательно и просто не дали бы мне совершить. Но все же дома есть дома, там все проще и естественней, чем в гостях. Когда секунда в секунду в девять часов утра открылись двери магазина, я решительно прошла вместе с тем, кто стоял впереди. Никто не закричал. Никто меня не остановил. Никто не закричал: «Куда лезешь без очереди! Безобразие! Тут старые люди с семи часов стоят, а она явилась! Нахалка! Не пускайте ее!»

Никто как будто не заметил моего поступка. Я, конечно, не смотрела в тот момент на липа, но уже в магазине перехватила один презрительный стариковский взгляд. Все, я знала, все очень сурово в душе осудили меня. Все вынесли приговор. И все оставили мой поступок на моей совести. Если мне не стыдно было так поступить, о чем можно говорить?!

Так и в библиотеке. Боясь суровых взглядов, я прошептала Пегги:

— Пойдемте пить кофе.

С этого дня началась наша дружба с Пегги. Если я когда-нибудь буду скучать об Англии, а, наверное, такое случится, если я когда-нибудь буду вспоминать о ней — ведь здесь прошло несколько лет моей жизни — одним из самых дорогих воспоминаний будет Пегги, не только потому, что она была здесь близким человеком и на многое открыла мне глаза, многое показала и объяснила, многое помогла понять. В ней для меня воплотилось все лучшее, что есть в этом народе, хотя именно она, по-моему, была типичным исключением из английских правил, как известно, подтверждающим правило. Она уехала из родительского дома в восемнадцать лет. Когда она объявила отцу, что ей нужно сообщить им с матерью нечто важное, отец пригласил ее в гостиную на беседу. Выслушав, что ей бы хотелось поступить в школу искусств — она рисовала с детства, а для этого намерена навсегда покинуть живописные края Ланкашира, отец посмотрел на мать, та кивнула, и, получив одобрение, он сказал:

— Прекрасно, надеюсь, что мы сделали все, дабы ты могла вступить в самостоятельную жизнь без страха. Желаем тебе счастья и успехов. Прошу тебя, запомни, что мы всегда рады видеть тебя здесь. Твоя комната сохранится в том виде, в каком ты ее оставишь, прибранная разумеется, ведь в ней всегда беспорядок. Прошу тебя, запомни также — ты нам ничем не обязана: мы растили тебя для собственного удовольствия, не заботясь о том, что готовим себе кормилицу. Ты уходишь в нелегкую жизнь и старайся рассчитывать только на собственные силы — ты уже не дитя. Если тебе придется туго, мы не откажем в помощи, разумеется, но старайся не попадать в тяжелые обстоятельства — это может очень огорчить меня и твою мать. Мы всегда будем рады видеть тебя дома в дни праздников.

Я заставила Пегги вспомнить эту сцену и все последующие сцены отъезда до мельчайших подробностей, — я понимала, что там, в добротном, богатом доме Ланкашира, происходило нечто совершенно британское, западное, островное, нам, русским, плохо понятное.

Пегги припомнила, как после разговора она пошла, собрала чемодан и сумку, позвонила в Лондон знакомым, узнать, может ли она несколько дней прожить у них. Следующим утром она отправилась на вокзал в сопровождении своих родителей. Они купили билет, выпили в буфете кофе, она уселась в вагон второго класса, поцеловавшись перед вагоном с отцом, потом с матерью, махнула им из окна, и они пошли домой, а она тут же углубилась в книжку — какую, не помнит.

Ей повезло — в Лондоне она быстро сняла комнатенку в мансарде под самой крышей, где жила до последнего времени. Знакомые помогли получить работу по оформлению книги в одном маленьком издательстве — оно недавно сгорело, — и она поступила в художественную школу, которую благополучно окончила.

— Не понимаю, что такого удивительного и любопытного в моем уходе из дому. Обычное дело. Меня очень давно раздражала буржуазность образа жизни и мысли моих родителей. Разумеется, я никогда им этого не демонстрировала. Глупо. Они жизнь прожили, как хотели, И мне не мешали развиваться, как я хочу.

Я очень, впрочем, их люблю. Мама добрая. Она чрезвычайно милая, вот увидите, когда мы поедем к ним на праздники. А отец тоже добрый. Он, правда, педант, но это не очень заметно.

— Пегги, вы пишете им?

— Что вы, зачем? О чем? Какая им разница, где я, что делаю, с кем общаюсь. У них свои заботы — мама ходит в хоровой кружок. Там у нас прекрасный самодеятельный хор. Они поют народные песни. Она также играет в бинго. А отец — тому хватает дел со своим заводом — ведь он во главе большого предприятия. Целый автомобильный завод.

Стеснительный Дональд прерывает нашу беседу. Он приходит к Пегги ровно в семь вечера. Он обедает у нее, потому что у него нет денег, потому что у него язва, а Пегги быстро научилась готовить для него диетическую еду, потому что негде ночевать и потому что он любит Пегги. Разница в возрасте — Дональд моложе Пегги на пять лет: ей теперь двадцать пять, а ему только что стукнуло двадцать — очень заметна: кажется, что Пегги с ее решительной ясной головкой годится этому долговязому дитяти в мамочки. Впрочем, внешне это совершенно не заметно — Пегги мала и субтильна, а Дональд так зарос волосами, что трудно вообще понять, какого пола и возраста существо медленно жует вареную котлету за столом в крохотной кухоньке, с трудом упрятав длиннющие ноги под узкий стол.

О, нет, они оба не просто так, молодые люди, коротающие время вдвоем. У них общие идеалы, оба озабочены проблемами социального переустройства общества. И здесь первая роль принадлежит Пегги — это ей пришло в голову уговорить несколько бездомных семей захватить пустующие особняки в одном из самых богатых районов города. Они с Дональдом и еще несколькими друзьями провели операцию блестяще, и семьи около полугода жили в этих особняках, пользуясь старинным правом захвата пустующих помещений. Это право записано в своде английских законов. Его выкопал Дональд — он ведь студент юридического колледжа.

— Пегги, почему бы вам не пожениться?

Она смеется. Смех у нее серебристый, легкий, светлый, как она сама. Чуть-чуть театральный.

— Брак — предрассудок. В наше время он даже смешон. Мне вполне удобны такие отношения, какие есть у нас с Донни на сегодня. Почему я непременно должна идти в мэрию и ломать какую-то странную комедию, после которой мы с Донни будем считаться мужем и женой? Ничего ведь в нашей жизни от этого не изменится: я буду, как всегда, готовить паровые котлетки. Или вы думаете, что с большей любовью? Сомневаюсь.

— А родители знают про Дональда?

— Да, совершенно случайно. Папа как-то по делам был в Лондоне, зашел ко мне, мы вместе пообедали.

— И Дональд ему понравился?

— Конечно, нет. Почему он должен ему нравиться? Вы разве не замечали, что отцам крайне редко нравятся мужчины их дочерей. И потом — у Донни очень плохие объективные данные по понятиям моего папы: молод, непрактичен, беден.

— Пегги, отец так и сказал: молод, непрактичен, беден?

— Ну что вы, он воспитанный человек. Он вообще мне ничего не сказал про Донни. Они прекрасно поговорили. Папа иногда передает ему приветы.

— Странно… А если вы захотите выйти за Дональда замуж, то будете спрашивать благословения родителей.

Пегги вскинула головку, показав блестящие белые зубки, чуть выдвинутые вперед, лодочкой к центру губ. Она провела рукой по волосам — гладким и блестящим, очень светлым и густым, которые просто падали по плечам ровным дождем и, видимо, не знали никогда никаких завивок, укладок и красок. На лице у Пегги около прямого тонкого носика и на скулах были чуть заметные веснушки — в каком-то далеком колене у нее в роду были ирландцы.

— Ох, какая глупая! Неужели не ясно, что я никогда не выйду за Дональда? Опять начинать объяснения: брак — предрассудок, в наше время — это смешно…

— А что думает обо всем этом Дональд?

— О чем об этом? О чем вы говорите? Ничего «этого» нет. А значит, и думать ему решительно не о чем. Он думает, конечно, о своих экзаменах, о стипендии, о работе, о Союзе Помощи бедным.

— Но вы любите его?

Мы чуть было не поссорились. Среди знакомых мне англичан Пегги была самой нетерпеливой и эмоциональной: она даже умела выражать свои чувства открыто. Несколько раз я заставала ее плачущей из-за каких-то неудач в помощи беднякам и безработным. Она непосредственно хохотала, размахивая своей светлой гривой. Она была даже суетлива порой, когда надо было спешить: чего-чего, а суетливости я никогда не наблюдала во всех разных характерах островитян. Немного зная Пегги, я вполне могла предположить в ней пылкость чувств и склонность к самопожертвованию — черты непременные для тех людей, кому дано любить.

— А вы знаете, что такое любовь? Вы можете мне сказать точно, определенно, по пунктам, чтобы я, проверив все пункты, знала, люблю ли Дональда? — набросилась она на меня. — Не вздумайте мне только подсовывать рецепты этого сумасшедшего Фрейда. (Я и не собиралась.) Вот кто навредил людям своими дегенеративными измышлениями, вывернул наизнанку психику, и в сущности от его «теорий» пошла та распущенность, которую вы так не любите и критикуете на Западе. Знаю я ваши стихи: «в горе — счастье», «страданье возвышает душу», «любить, не требуя в ответ», «чем дольше разлука — тем больше любовь!» Может быть, вы и в самом деле так чувствуете, но мы — другие. Не обижайтесь, но я вполне понимаю издателей, которые хотят печатать ваши стихи об Англии, а то, что вы считаете главным — стихи о любви, — отодвигают. Здесь эти чувства просто непонятны. Их даже нельзя перевернуть по-своему, как мы это сделали с Чеховым: прочли по-английски и очень полюбили. Ведь вы сами говорите, что Чехов в английской интерпретации — это совсем не то, что настоящий Чехов.

— Ох, не то… — замотала я головой, — но ведь мы сейчас не о Чехове…

— Не задавайте мне дурацких вопросов. Откуда я знаю, люблю я его или нет? В чем должна выражаться любовь повседневности? В том, что я стараюсь сварить ему эту пресную котлетку повкуснее? Если в этом, то я люблю Дональда!

Она стала в позу, схватилась за сердце и закатила глаза, изображая «страсть».

— По совести говоря, Донни раздражает меня черт знает как, Он замечательный парень, но я устала нянчить его, как малютку. Это тяжело при его великовозрастности.

Мы шли с нею по летнему Риджент-парку, усеянному розами в влюбленными парами, открыто целующимися на траве. Озираясь по сторонам, я ощущала, что прекраснее фона для нашего разговора, пожалуй, не найти, но только я замечаю этот фон, Пегги, привыкшая к нему, не обращает никакого внимания.

— Вот, поглядит на этих, — словно отгадала она мои мысли, — это любовь?

Юноша и девушка лежали голова к голове, их тела были раскинуты в противоположные стороны, и только губы соприкасались.

— Почему же нет? Любовь…

— А я не уверена, что они не познакомились сегодня утром, часа два назад. Вот-вот, вы уже нахмурились, уже не нравится, ваше упрямое, суровое, русское понимание любви оскорблено — ах, какой ужас, только познакомились… Но поймите, люди тоже дети природы, как кошки, собаки и прочая тварь. Два пола притягиваются друг к другу внезапно, сильно, чаще всего внезапно. Ведь вот вы идете по улице, мимо — толпа, далеко не каждый останавливает на тебе взгляд, может быть, один из тысячи. Но уж если остановил, что-то в этом есть. Это не значит, что вы пойдете друг за другом, скорей всего нет: в нашей житейской суматохе вспомнится, что продукты к обеду не куплены, а то еще что-нибудь, совсем уж прозаическое. Но это будет неправильно, куда вернее пойти по зову природы друг за другом. Ах, ах, ведь это ужасно стыдно! А кто сказал, что стыдно? Люди! А люди не ошибаются? Не более ли стыдно не пойти, поддаться скуке и ханжеству, чем естеству?

Пегги пылала. Она говорила громче, чем говорят англичане на улицах, и прохожие иногда оглядывались на нее.

После этого спора прошло время…

Я только что вернулась из Москвы, полная впечатлений моей настоящей жизни. Поздно вечером, разобрав чемоданы и прибрав в доме, я ощутила привычную здесь пустоту и бессмысленность своей лондонской жизни, но дабы не давать воли этим чувствам, столь рано проявившимся, я пошла звонить Пегги, о которой три месяца ничего не знала. Она сразу сняла трубку:

— Ах, это вы! — какое-то разочарование мелькнуло в ее голосе. — Сколько сейчас времени? У меня стали часы. А, еще не так поздно. Простите меня, позвоните, если можно, завтра.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного. Просто Дональд запил и три дня уже не появляется. За минуту до вашего звонка мне звонил один из наших подопечных безработных и сказал, что видел его полчаса назад в районе «Уайтчепеля». Донни еле стоит на ногах и бормочет, что идет бросаться с крыши. Я сейчас иду его искать.

Ее голос был удивительно спокоен. Я сказала ей, что буду у нее через пятнадцать минут. Она никак не отреагировала, но когда я подъехала, она ждала меня на улице. В том же такси мы отправились к «Уайтчепелю».

Общая нервозность не помешала мне ощутить в Пегги что-то новое, но что, я как-то ясно не поняла. Мы сразу заговорили о Дональде, и я узнала, что он в последние дни был вполне спокоен — ничто не предвещало катастрофы.

Черные кварталы бедноты с редкими огнями в окнах — время было позднее — встретили нас зловещим мраком.

— Подождите, — шепнула Пегги и позвонила у какой-то низенькой двери, которая открылась, и стало видно лестницу, ведущую в подвал. Растрепанная пожилая женщина что-то долго говорила Пегги, потом пошла вниз, крича:

— Том, Том, она уже здесь!

Том вышел, позевывая. Он говорил на кокни — языке лондонского простонародья, я почти не понимала его, но мне и не обязательно было понимать, Пегги знала этот язык…

Он долго вел нас какими-то тесными закоулками, потом пустырем, где гулял довольно сильный ветер, гоняя бумажки и консервные банки, где в каком-то танце кружилась посреди пустыря белеющая в темноте большая тощая собака, Лабрадор.

— Том говорит, что это бешеный пес, он днем спит, а ночами бегает по улицам и пугает людей. Удивляется, как его до сих вор не пристрелили, — перевела мне зачем-то Пегги слова Тома.

Внезапно мы вынырнули у огромной высотной стройки. Остов дома был почти закончен, а на заборе, огораживающем его, висела большая одинокая лампа, освещающая первые этажи. В ее свете я взглянула на Тома. И в эту минуту я подумала о том, что лица помимо национальных черт несут на себе ярко выраженные классовые черты, и, быть может, они-то и есть главные.

— Он полез туда. — Том указал рукой в проход, ведущий на этажи стройки.

— Спасибо, — сказала Пегги. — Вы не ходите, пожалуйста. Мне так удобнее. Мы сами.

— Я подожду здесь, — кивнул головой Том. Он понял, что Пегги не берет его из-за ноги, и не обиделся. Она права.

Спотыкаясь о строительный мусор, доски и щебенку, шаря руками перед собой, поднимались мы с Пегги все выше и выше. Сначала мы шли в полумраке, свет лампы провожал нас, медленно убывая на каждом этаже. Глаза привыкали к темноте постепенно, я уже различала стены длинных коридоров и между ними клетушки комнат. Почему-то совершенно забыв о Дональде — главной цели нашего восхождения, я думала о том, как очень скоро дом этот заполнится людьми и станет мозгом и сердцем какой-то деловой силы. Сюда будут по утрам стекаться люди со всех концов города и пригородов, а вечером станут быстрым потоком вытекать из него, и он будет ночевать пустой, полный бумаг и дел, спрессованных в банкноты. Зачем строится еще один небоскреб, ведь известно всей стране, что эти стройки прекращены? Видимо, его начали до постановления, и уже не было резона останавливать стройку, в которую вложен капитал. И может статься, судьба небоскреба будет столь же печальной, сколь не весела она у его старшего брата небоскреба «Тотэма», венчающего восточный конец шумной Оксфорд-стрит. Он пустует уже добрый десяток лет с самого первого дня своего существования. Гарри Хаймс, владелец «Тотэма», богач и крупный делец, земельный спекулянт вычислил, что сдавать небоскреб и обслуживать его стоит дороже, чем держать пустым. Не кто иной, как Пегги и Дональд были участниками демонстративной акции против пустующего «Тотэма», а вернее всего против спекулянтов землей в стране, где тысячи людей ночуют на улице, не имея жилья. Дональд даже был среди тех, кто хитростью пробрался в нутро «Тотэма» забаррикадировался там на несколько дней, выбросив из окон плакаты и лозунги: «Дома для людей, а не для спекуляции», «Лондон принадлежит народу», «Человеку нужна крыша». В назначенный день, когда демонстранты должны были покинуть здание, завершив свою демонстративную акцию, мы с Пегги пришли на площадь перед «Тотэмом». Остановилось движение, люди все прибывали. Пегги оставила меня на тротуаре, пробившись к высокому крыльцу «Тотэма», и через минуту я увидела ее уже на крыльце в окружении молодых людей — организаторов всей операции. Под громкие одобрительные крики толпы демонстранты вышли из небоскреба. Был долгий митинг. Речи звучали гневные, умные, справедливые. Когда я потом присоединилась к Пегги и Дональду, мы зашли в ближайшее кафе съесть чего-нибудь, Дональд был хмур:

— Ничего у нас не выйдет. Выпустили пары и успокоимся. Люди будут спать на улицах, а богачи процветать.

— Капля долбит камень, — привела я пословицу, и Пегги ухватилась за нее.

— Если ты и тебе подобные, — набросилась она на Дональда, — будете впадать в пассивную панику, ничего вообще не выйдет из наших попыток. Ненавижу это настроение! — ударила кулаком по столу.

Итак, я все же вернулась к Дональду. «Почему он вдруг запил и пошел бросаться с небоскреба? — запоздало подумала я. — Почему я не волнуюсь, ведь возможно, уже случилось нечто страшное и, наверно, надо было сначала обойти стройку и поискать тело на земле». Я не волновалась, совершенно внутренне уверенная в том, что никакой Дональд никуда не бросился, а скорей всего спит где-нибудь в углу этого пустого великана.

— Пегги, вы думаете, что ничего не случилось с ним? Как мы его тут найдем? Может быть, походим по этажам?

Она остановилась и повернулась ко мне. Дышала легко, словно и не преодолела уже добрых двух десятков этажей:

— Он на самом верху. Он любит высоту и простор, когда напьется. Он никуда не бросится, не волнуйтесь.

— Но разве Дональд пьяница?

— Дональд напивается с горя или с радости два раза в год.

Мы продолжали подъем. Камень соскользнул из-под ступни Пегги, больно ударил меня по ноге и с грохотом полетел вниз по лестнице. Все здание мгновенно наполнилось эхом, оно перекатывалось и гремело. И навстречу ему возник другой шум: трепеща крылами, над нашими головами заметались, забились птицы. Это были голуби, облюбовавшие здесь ночлег. Они натыкались на наши руки и головы, в испуге отпрядывали, исчезали в пролете лестницы и вновь возникали над нами. Стало страшно, мы с Пегги, не сговариваясь, замерли и присели на корточки, прикрыв головы руками. Черная ночь в небоскребе, взметнувшиеся птицы, лестница в никуда и тревожная неизвестность впереди там, наверху — не слишком ли много для двух женщин, пусть даже и не робкого десятка. Сердце во мне колотилось, сильно и гулко, не страх это был, а нечто подобное ужасу, который возникает у детей, когда перед сном гасят свет, а ребенок только что прочитал страшную сказку, и на него из угла начинают глядеть мерцающие глаза дикого зверя; потрескивание шкафа чудится приближением чудища, а очертания предметов тоже не предвещают ничего приятного, и дитя натягивает одеяло на голову, долго слушает биение своего сердца и, наконец, обессиленно засыпает.

Но вот мы на крыше. Несмотря на поздний час и безлуние, там наверху было почти светло. Темно-кирпичного цвета небо, я бы даже сказала рыжего, висело над нами близким и плотным потолком. Далеко внизу был ночной город, и был он полон тоже рыжих огней, видимо, они-то и окрашивали небеса. Этот цвет освещения заведен в стране издавна против туманов, кое-где он смешивается с белыми огнями, но все же преобладает. Длинные гирлянды, иногда прямые, как струны, иногда извивающиеся причудливо, были похожи на неведомые письмена — азбуку ли давно ушедших племен или алфавит вечности, хранящий в себе тайну Времени, А были это фонари улиц, по которым я хаживала и знала которые вдоль и поперек, улиц, точно предназначенных и уж если хранящих тайны, то человеческие, земные, отнюдь не секреты Высокого Космоса.

У стены квадратного строения, которые всегда бывают на крышах, с подветренной стороны, мы нашли Дональда. Он мирно спал, похрапывая, опустив голову на грудь. Спутанные волосы совсем закрыли ему лицо. Пегги присела на корточки и тормошила его. Дональд проснулся, что-то пробормотал и норовил снова уснуть, но мы не дали ему и потащили вниз. Наше тревожное восхождение с трепещущими над головами птицами было сущим пустяком перед нашим спуском с такой тяжелой и неуправляемой ношей. Дональд упирался, падал, бормотал невнятное, безвольно обвисал на наших не очень сильных руках. Мне казалось — это мучение не кончится никогда.

— Простите меня, — сказала чуткая Пегги, — но ведь вы сами потащились со мной. Простите, пожалуйста. Уже скоро.

И мое раздражение мигом прошло. Как удивительно просто устроен человек. Как, в сущности, легко управлять его чувствами, будучи чутким и снисходительным. И как удивительно люди не умеют этого, делать, часто живя в тесной близости, а в сущности на разных планетах. Как многое зависит в отношениях человеческих от интонации сказанного. Люди вообще придают куда большее значение словам, чем поступкам. Открытия науки и технические революции изнеживают, истончают душу человека, точно знающего, что никакого бога нет и не будет, и не надо, а есть реалии единственно полученной от природы жизни. Если вам не посчастливилось посвятить себя служению высоким идеалам, а вы всего-навсего живете на земле, что само по себе — великое счастье, вы чаще всего озабочены в связи с собственной персоной желанием тепла и уюта: удовольствие от общения с людьми сводится к разговорам, и в них вы достигаете порой больших успехов. Однако почему-то словесные упражнения чаще всего направлены к самоутверждению личности. Наконец мы на земле, А тут оказывается проблема посложнее. Том, правда, помогает там вывести Дональда на улицу, где, может быть, посчастливится поймать машину, но машин нет. Три часа ночи. Иногда проносятся такси, но все они «идут в парк». Я использую испытанный дома прием взвинчивания платы и предлагаю двойной тариф, но ни один таксист и слушать не хочет. Другая нация. Странно. А ведь у них инфляция, и они считают каждый пенс, зачем же упускают возможность заработать? Я не спрашиваю Пегги, ей не до моих любопытств, и оставляю эту черту островитян пока что не изученной.

Пытаясь поймать хоть что-нибудь, мы идем в сторону дома Пегги. Он очень далеко отсюда, но все же движение к нему обнадеживает. Дональд еле плетется. Он становится агрессивен, вырывается, кричит невнятное. Невесть откуда навстречу нам не очень быстро движется великолепный «роллс-ройс» с шофером в форменной фуражке. Я останавливаю этот движущийся дворец, и наглый водитель, узнав, куда нам нужно ехать, подозрительно оглядев всю компанию, называет неслыханную сумму.

— Ни за что! Ни в коем случае! Ни копейки в толстую суму! — кричит Пегги. И пока я пытаюсь втолковать ей, что заплатим-то мы не богачу-капиталисту, владельцу автомобиля, а его шоферу, в общем-то хотя, видимо, неважному, но небогатому человеку, пока я все это говорю, «роллс-ройс» уезжает, и мы остаемся опять одни.

И все же находится добрая душа. Толстый итальянец, хозяин потрепанного «форда», дважды проехав мимо нас, в третий раз выходит из машины и говорит:

— Вам куда? Садитесь.

Мы втискиваем Дональда, который послушно складывается втрое и моментально засыпает, благодарим Тома, прощаемся с ним и мчимся по пустой лондонской ночи. И вот уже Пегги тащит своего незадачливого дружка по лестнице, а я протягиваю деньги итальянцу. Тот улыбается:

— Бросьте. Это не моя профессия.

— А какая ваша? — не удерживаюсь я даже тут со своим желанием собрать литературный материал.

— Я хозяин публичного дома. Тайного. Вот, если захотите!..

Он протягивает мне карточку, и я, посмеиваясь, поднимаюсь по лестнице, нехорошо думая, что повез он нас тоже не без желания сделать бизнес.

Пегги укладывает Дональда, а я звоню домой, где моя семья уже не знает, что и подумать. Пока я жду когда за мной придут, Пегги поит меня горячим кофе и говорит:

— Ничего, завтра все будет в порядке. Он позвонит вам, извинится. Вы его извините. Это он мое замужество переживает.

— Какое замужество?!

— Выхожу замуж. Через месяц. Ну что вы на меня уставились?

— Пегги… Брак — предрассудок… В наше время он даже смешон… Почему я должна идти в мэрию и ломать комедию… Вы не за Дональда выходите?

— Нет, разумеется. И чтобы вы окончательно растерялись, знайте — я выхожу за капиталиста. Идите домой, за вами приехали.

«Тут что-то не то», — подумала я и решила совсем не гадать о том, что она сказала. Но разве возможно? Я возвращалась к этой мысли поминутно в течение трех дней. Лукавая Пегги на все мои телефонные приставания отнекивалась и говорила: «Потом».

Мне приходили в голову разные варианты: она совершает это по требованию родителей. Такое объяснение было самое простое, но плохо вязалось с обликом Пегги. Скорей всего она решилась на брак из идейных соображений — это какой-нибудь богатый старик, который вот-вот умрет, и она пустит его капиталы на помощь бедным. Весьма бредовая эта идея вполне вязалась с той Пегги, которую я знала.

Лишь одно-единственное не пришло мне в голову:

— Я влюбилась. Просто без памяти. Думаю, что это вы со своими дурацкими проповедями чувств на меня повлияли. Знаете, смешно, я даже стихи ваши лирические перечитала.

— Но что будет с Дональдом?

— Ничего с ним не будет. От этого еще никто не умирал. Он сейчас в порядке.

В ближайшие две недели я ничего не слышала о ее женихе. Бывая, как всегда, у Пегги, я встречала там того же Дональда, который в первую встречу долго и нудно извинялся за свое нехорошее поведение. Никакого страдания не было написано на его безразличном, анемичном, волосатом лице. Он, как всегда медленно, жевал свою котлетку. Перемена была лишь в том, что он не просто вышел проводить меня, когда я собралась идти, но ушел вместе со мной. — Где вы теперь живете?

— Пегги договорилась с одним приятелем. Тут недалеко. Удобно. Жена приятеля уехала на три месяца, а там дальше что-нибудь подвернется.

Ни слова о предстоящем браке Пегги, о женихе, о себе.

Меня немного раздражала эта английская история, которой я не могла понять и найти объяснения. Масла в огонь подлила миссис Кентон:

— Девочке повезло. Я рада. Теперь она бросит свои не слишком достойные занятия политикой. Представляю, как довольны почтенные люди, ее родители. Мистер Ричард Картер, его имя иногда попадается в газетах — солидный джентльмен.

Я стала избегать Пегги и уж, конечно, не выражала желания видеть жениха или присутствовать на торжестве бракосочетания. Она, конечно, почувствовала это, но нисколько не стремилась объясниться со мной. В конце концов каждый живет своею собственной жизнью, Пегги — типичная разумная англичанка, ей уже не восемнадцать, пора прибиваться к постоянному причалу. Она достаточно поиграла в «борьбу за народные интересы», а все же она — плоть от плоти своего класса, и он не мог не взять в ней верх. О мистере Картере я узнала, что он не бог весть какой капиталист: один из директоров-администраторов железной дороги. Но ничего, вполне буржуазный жених.

Свадьба была тихая, приехали ее родители из Ланкашира и его из Йоркшира. В церковь они не ходили, ограничились мэрией. Сразу после свадьбы молодые уехали на две недели в Абердин. Последнее немного удивило меня: была поздняя осень, Абердин — север острова, совсем не место для свадебных путешествий в такое время года. В Абердине у Пегги, правда, было много друзей и целое отделение общества борьбы за народные интересы, в котором она состояла. Но при чем тут общество?

Спустя месяц я звонила куда-то и машинально по привычке набрала номер телефона старой квартиры Пегги: это был один из немногих телефонов в Лондоне которые я помнила наизусть. Подошла она, Я замерла от неожиданности, и тысячи самых невероятных мыслей пронеслись в голове.

— Наконец-то соизволили объявиться. Простили, значит? Что я здесь делаю? Я прибираю. Донни будет здесь жить. Жена нашего приятеля неожиданно возвращается домой раньше времени, и Дональду надо вытряхиваться оттуда.

— Да, но…

— Что «но»? Неизвестно еще, кто из нас двоих буржуазнее. Вы думаете, я не понимаю, что вы презирали меня за измену народным интересам. Но вам еще будет стыдно. Приходите сегодня вечером.

Она сказала адрес. Это было совсем близко от меня, в добротном, благопристойном районе.

Ну, конечно, гостиная в доме мистера Ричарда Картера была большой и красивой комнатой с мягкими креслами того грязно-розового и серого цвета, который принято считать изысканным и утонченным. На стенах вперемежку со старинными картинами, ранней голландской школы и акварелей Тернера, щедро были развешаны гравюры Пегги. Это была новость: она сама в своей крохотной комнатенке никогда не вывешивала своих гравюр.

Наконец-то настала пора рассказать о Пегги-художнице. Тончайшими разноцветными перьями наносила она на белые листы причудливо-фантастические видения. Это не были абстракции, это не было конкретное искусство. Во всех изящнейших переплетениях линий и форм угадывались явным намеком очертания лиц и фигур, сцепления рук и нагромождения крыш. Если долго смотреть на них, вглядываясь я дополняя воображением то, что было не досказано художником, можно было находить все новые и новые намеки на сюжеты и образы. Все эти рисунки вызывали во мне, да не во мне одной, — странную, безотчетную тревогу, и думалось при рассматривании их о человечестве слабом и сильном, скованном цепями и разрывающем их, о неопределенности будущего, о том, что все проходит.

Посреди этой гостиной, среди картин и рисунков, на полу, на креслах, даже на подоконнике сидели лохматые, небритые молодые люди, девушки в длинных оборчатых юбках, одна женщина была с малюткой. И, о чудо, здесь же, на полу, протянув длинные ноги ела, сидел Дональд. К плечу его прижималась девушка в очках со схваченными резинкой серенькими волосами. По всему видно было, что друзья Пегги обосновались прочно.

Через несколько минут пришел муж Пегги, Ричард, и я сразу же отдала ему должное — это был статный англичанин лет сорока, чуть седоватый, с большим лицом, глубоко и далеко друг от друга посаженными глазами, большим пухлым ртом. Все в его фигуре было добротно и прочно, спокойно и уверенно. Он не производил впечатления делового человека, он, видимо, был из породы тех людей, которые зовутся «хорошими», что бы они ни делали в жизни и чем бы ни занимались. Впрочем, именно такие люди никогда не занимаются ничем плохим. Мне еще не было стыдно за мои нехорошие мысли, но я уже понимала, что такого Ричарда можно полюбить без памяти.

Пегги казалась неуловимо изменившейся. Она двигалась и говорила мягко, тихо. Она была как во сне. Она была счастлива.

Вскоре после прихода Ричарда Пегги вместе с девушкой, что прижималась к Дональду, стала обносить всех тарелками с ужином. Все сладко жевали, сидя на полу. Молодая мать кормила ребенка грудью, не смущаясь окружением — она была одной из сторонниц движения за пропаганду материнского молока, одной из противниц молочных смесей, которыми в Англии успешно кормят детей.

Дональд получил свои паровые котлетки и, как всегда, долго меланхолично жевал их. Ричард участвовал в общем разговоре с видимой охотой, и хотя чувствовалось, что он всем остальным чужой, но в доброжелательности ему отказать было нельзя.

— Но ведь вы — англичане, — сказала я Пегги, когда мы наконец остались одни в прокуренной и наполненной объедками элегантной гостинице. — Ваш муж — примите мои поздравления — он производит впечатление с первой минуты-был сегодня очень терпим к этому табору, но неизвестно, что он на самом деле думает.

— Известно, — кивала Пегги, — он пока что думает весьма неважно.

— Он говорил вам об этом?

— Что вы? Он — англичанин. Чем он доброжелательней к моему табору, тем хуже он о нем думает. Но он точно знает, что это все не его дело. И потом… — ее глаза блеснули детской надеждой, — он со временем все поймет и примкнет к нам.

— Этого не будет, Пегги, неужели вы не понимаете, не будет.

— Понимаю. Ну что ж. А может быть, будет.

— Он не знает про Дональда?

— Я с ним не говорила об этом, по-моему, он знает. Ему нравится Донни. Я, кажется, понимаю природу этого чувства. У Троллопа Плантагенет Пализьер говорит своей жене Гленкоре о том парне, который ее любит: «Я видел, как искренне он боготворит тебя, и чувствовал, что от этого мы с ним братья». Это тоже совсем по-английски. Впрочем, возможно, что я и ошибаюсь, просто почему-то стала немного сентиментальной.

Она вскочила, убежала наверх. Там, в нескольких комнатах располагались на ночлег молодая мать с ребенком и еще трое друзей. Нужно было стелить постели, раздавать полотенца и ночные пижамы.

Я осталась одна. Мне чуть было не стало стыдно. И все же я решила повременить со стыдом. Пусть пройдет время, ведь только оно отвечает на вопросы человека, запутывает, темнит, ставит перед сложностями, а в конце концов отвечает. И хотя я понимала, что сроки нашей тесной дружбы с Пегги ограничены моим пребыванием, но даже за это время можно было бы что-то понять и сделать выводы.

Ричард зашел в гостиную. Несколько минут мы сидели молча.

— Как вам нравятся работы Пегги?

— Не знаю, что сказать. Вообще Пегги и ее творчество для меня трудно соединяются: Пегги в жизни слишком горячий человек, а в этих рисунках — слишком изысканный.

— Вот как? — Ричард поднял брови. — Я так не думаю. Пегги вообще удивительная и очень богатая натура.

— Как вы познакомились?

Он улыбнулся самому приятному воспоминанию:

— Она пришла ко мне с защитой женщин-жен бастующих железнодорожников. Женщины бунтовали у ворот депо, и их пришлось отвести в полицию. Она явилась их освобождать и с первой же минуты набросилась на меня. Страшно ругала.

— А что вы подумали о ней?

— Я мгновенно влюбился и подумал, что она уже сказала мне все самые ужасные слова, которые я мог бы услышать от жены за всю мою жизнь.

— А как вы относитесь к ее друзьям?

— Пегги предупреждала меня, что вы любите задавать не очень тактичные вопросы, изучая с помощью ответов нашу английскую жизнь. Я отношусь к ним хорошо, они все симпатичные люди.

— Это ответ англичанина.

— А я и есть англичанин. Впрочем, — его лицо, доброе и светлое, как-то потемнело, устало, — впрочем, если хотите ответа честного — я искренне завидую им, они люди будущего, а я — прошлого. У них есть цель, ради которой стоит жить. Я бы так не смог.

— Но ведь и вы тоже работаете, руководите не без цели.

— Я служу. Мои цели утилитарные. Это совсем другое дело.

— Но вас не раздражает, что посторонние люди поселились в вашем доме, и вы, наверное, понимаете, что Пегги от своего не отступит?

— Все я понимаю, — Ричард резко поднялся с кресла и пошел спать.

Мне еще не было стыдно. Рано было еще стыдиться.

Одна новогодняя ночь

Сколько людей — столько любви. Столько характеров, привычек, принципов. Столько же отношений к жизни, к будням и праздникам. И как бы различны ни были устройства быта народов, в какое разное время ни справляли они разные свои праздники, есть один день для общечеловеческого удобства: сутки с тридцать первого декабря по первое января — Новый год.

В молодости любила я убегать из дому, дабы новогоднюю ночь провести с друзьями совсем новыми, недавно встреченными, или — чего лучше — встреченными впервые этой же ночью — нечто подобное символу: новый год, новые друзья и, возможно, почему бы нет — в новогоднюю ночь та главная встреча с тем главным в жизни человеком, которого ждет не дождется все твое существо.

Наспех обняв стариков-родителей, еще не достигших сорока, я втайне сочувствовала им и удивлялась, замечая, что не в тоске они, а в приятнейших хлопотах собираются сидеть дома в кругу самых наитеснейших — неужели же ненадоевших — своих друзей и родственников и заговорщически готовят им подарки, точно зная, чего кому хочется… Вот ведь удивительные люди — точно знают, чего хочется, — как же можно знать такое, как знать можно и не подыхать от скуки своей жизни?!

Чересчур, быть может, долго норовила я убежать из дому в новогоднюю ночь, а когда наконец осел песок и поняла я всю прелесть домашних новогодних бдений, осталось во мне привычкою молодых лет одно желание: после часу ночи, когда старый год провожен, а новый встречен с непременным загаданным желанием, которое чаще всего не сбывается, сорваться с места и — в ночь, мороз, слякоть (последняя чаще всего бывает в Москве этой ночью) — по домам к друзьям и знакомым, ненадолго, лишь винца прихлебнуть и дальше, дальше, чтобы увидеть в короткий срок как можно больше народу. Тут и встречи внезапные, и разговоры неожиданные. Кажется — весь мир с тобой, весь твой. Долго потом память такой ночи веселым, счастливым хмелем живет в тебе, пока не вытряхнет ее какое-нибудь обидное или горькое событие жизни.

Зимой, если можно назвать зимою сухую или мелко дождливую погоду с температурой около семи-восьми градусов выше 0° по Цельсию, с порывистым ветром, зимой в Англии разница во времени с Москвой в три часа: если в Москве двенадцать ночи, в Лондоне еще девять вечера. Само собой является желание отпраздновать новый год дважды.

— Послушайте, — сказала миссис Кентон, — послушайте меня, не делайте глупостей. Нельзя соединять несоединимое. Невозможно смешивать в салате несовместимое — салат будет несъедобен. Это азбука. Я первая не приду к вам в девять часов, зная, что здесь будут и советские люди, и семейство лордов, и рабочий из Уэльса, и прочие.

Что, скажите мне, общего у этого, готова с вами согласиться, весьма занятного индийца с мистером Вильямсом — английским снобом от головы до пят? (Мне мистер Вильямс снобом не казался, но я молчала, слушала — миссис Кентон знала своих лучше.) Вам хорошо, легко с каждым из них отдельно, потому что вы стоите в стороне от той иерархической лестницы, на которой они размещены. Совместимость с вами еще не означает совместимости их между собой. В лучшем случае вы поставите всех в неудобное положение.

— Да, но…

— Не возражайте. Слушайте и принимайте к сведению.

— Так что же вы предлагаете?

— Ничего, кроме чаю. С молоком?

Миссис Кентон нужно слушать. Даже если она не права, совершенно не права со своей мелкобуржуазной, извращенной точкой зрения. Именно с этой «точкой» она никогда не ошибается, будучи совершенно неправой, потому что, потому что, потому что… мир очень сложно устроен, особенно тот мир, в котором живет она по мере своих сил и возможностей.

Миссис Кентон нужно непременно слушать.

Подавив желание — благо о своем намерении соединить несоединимых знакомых я еще не успела широко раззвонить, — решила я встретить свой новый год в девять часов в посольстве среди друзей и знакомых, а потом пуститься, встречая английский новый год, в поход по городу, обходя несовместимых и совмещая их лишь в сердце своем.

Решить-то решила, но забыла совершенно, что «на руках» у меня должен был оказаться в эту ночь Гленн Браун, шахтер из Уэльса, которого я пригласила давно-давно, задолго до нового года. Именно в связи с ним и его приездом возникло у меня впервые решение, от которого предостерегала миссис Кентон. Гленн должен был приехать днем тридцать первого декабря и провести в моей семье два последующих дня.

Миссис Кентон о своем намерении я не сказала во избежание новых изощренных ее поучений.

Неожиданно возразил сам Гленн Браун в пять часов пополудни по лондонскому времени тридцать первого декабря, прихлебывая чай с молоком из большой фарфоровой кружки, привезенной мною из дому. На кружке среди фиолетовых цветов золотой вязью было выведено слово «КРАСНОДАР». Гленн очень любил эту кружку: пьешь, — говорил, — и конца чаю не видно, напиваешься вдоволь.

— Спасибо тебе, конечно. И друзьям твоим тоже, — растроганно басил Гленн, — но в посольство к вам я ни за что не пойду.

— Боишься, Гленн?

— Боюсь, дорогая. Не за себя. Комьев грязи боюсь. Их легко бросить в чистых людей. Все не так просто. Мое появление в посольстве — перед ним, сама знаешь, днем и ночью стоит полицейский — не останется незамеченным. Кто я? Рабочий, из тех, что на заметке. В стачках участвую. Лозунги противоправительственные ношу. И вот ни с того ни с сего появляюсь у вас в посольстве на Новый год. Это может бросить ненужную тень на твоих друзей. Нет, нет, ничего мне не говори, не пойду я. Ты сходи, сходи. Я посижу тут, телевизор посмотрю. Ты сходи. Это твой мир, твои люди. Мне скучно не будет, я привык один. Сходи к девяти, а к двенадцати — сюда, вместе английский Новый год отметим. И мужу твоему надо там быть. Сходите.

Ничего общего у Гленна с миссис Кентон не было. А в рассуждениях общее было. Это еще раз подтвердило мою мысль о том, что осторожно и тонко нужно вести себя в сложном современном британском мире со своим таким простым и таким невыполнимым желанием — соединить разных людей под одной крышей.

Однако чем больше доводов возникало против моего незрелого желания, тем более, вопреки здравому смыслу, хотела я его осуществить.

В посольство мы с семьей не пошли — оставить Гленна одного скучать у телевизора не хотелось. Где-то около половины девятого по лондонскому времени я собрала на стол, муж нашел по приемнику Москву. Шла предновогодняя музыкальная передача из тех, которые я не очень люблю, какие-то новые песни — редкая из них остается жить в наступающем году. Но чувство прямой и жаркой связи с тем миром, откуда неслась теперь посредственная эта музыка, было сильнее всех моих интеллектуальных предрассудков — я почти с восторгом внимала пошленькой мелодии.

Гленн — политическая голова — перечислял мужу победы рабочего класса над капиталистами и констатировал, что в этом году их было мало.

Тут же вспомнила я о том, кого потеряла навсегда в этом году и чье отсутствие ощущала, как образовавшуюся пропасть. Защемило сердце.

Время утекало в пространство. Минуты отделяли нас от нового отсчета с его привычным графиком дней, недель, месяцев, с его привычной сменой тепла и холода, с его неизвестностью, непривычностью, новизной.

Всегда что-то неуловимо меняется в нас, когда мы переступаем рубеж нового года, подводя итог миновавшему и встречая будущее. Этот рубеж, быть может, наиболее ощутимое выражение Времени, отведенного каждому из нас на жизнь в земном мире. Во всех делах своих, начинаниях и завершениях человек четко разумеет пределы года и загадывает в его пределах. Нам просто говорить и думать о Времени, заключенном в двенадцати месяцах, где зима отводится на труды и согрев, лето на отдых, весна подсознательно на восторги обновления перезимовавшей плоти, а осень тоже на труды.

И так в эту ночь у нас уже намечено и рассчитано на год вперед, пусть приблизительно, пусть неточно, но этот забег в завтра всегда придает силы.

Провожая старый год, пробегаем мы по «мыслену древу», вспоминая, что было, чего не было, и даже в самом ужасном, полном потерь годе находится свой светлый день, а у кого не находится, то, может, не во дне-то изъян, а в нем самом. Вот звуки и шумы Красной площади, такие особенные, ни на что не похожие, ни с чем не спутываемые. И наконец — первый бой курантов — начало нового отсчета!

Взлетает пробка из шампанской бутылки, пена выплескивается, а с нею первые минуты нового времени упадают на пол — джинн нового года выпущен из бутылки — здравствуй!

Я целую шершавую коричневую щеку старого уэльсца, одной рукой бессмысленно пытаюсь оттереть следы шампанского с его пиджака. Он смеется, и слезы поблескивают в глазах его, почему не знаю, только мельком пробегает мысль, что ему, наверно, хорошо в семье, вдовцу, дети которого разбрелись по свету, — и с нами он как бы среди детей своих.

Полчаса еще едим, говорим, но я все сильнее начинаю чувствовать, что пора двигаться, идти, что-то делать. Особенно разжигают звонки от друзей, собравшихся в посольстве: «Ну, как поживает твоя идея воссоединения несоединимых островитян? Идите к нам, тут весело!»

Так как идти туда не могу, а идти куда-то чувствую явную необходимость, то предложение Гленна: «А не заглянуть ли нам к одному моему, дружку-ирландцу, он живет неподалеку от Портобелороуд?» — кажется мне удачным. И с той минуты, когда мы втроем оказываемся на улице, я чувствую себя несомой одним каким-то неостановимым течением и понимаю, что нужно плыть по нему, ни в коем случае не останавливаясь, не сопротивляясь.

— Мой приятель — маляр, жена его — уборщица. Хорошие люди, добрые. Он — голова, в политике смыслит, — рассказывает Гленн, пока мы добираемся до дома его знакомца. Гленн жмет на кнопку, и мы долго ждем; Гленн опять жмет, но дверь глуха, окна темны. Гленн соображает, что хозяева скорей всего ушли, и не куда-нибудь, а в паб «Принцесса Александра», который здесь же, за углом.

Паб — битком. Душно, накурено и пивные пары, кажется, реально воплощены в нечто палево-бежевое, округло плавающее между столиками и людьми. Молодые и старые, не выряженные по случаю Нового года, а одетые как попало, все больше в линялые джинсы или затертые брюки юноши, девушки, и лишь женщины средних лет кажутся несколько приодетыми, пришли эти люди сюда после обычного, ничем не примечательного ужина выпить пивка, а также заодно в двенадцать поднять бокал за Новый год.

По случаю Нового года пабы Лондона открыты не как обычно, а до часу ночи. Хорошо, явное разнообразие будет внесено сегодня в монотонную жизнь питейного заведения.

— Здесь собираются только ирландцы, — шепчет мне Гленн, пока мы пробираемся сквозь шумную толпу к столику, где сидит приятель Гленна с женой. Перед ним красуется высокая мельхиоровая пивная кружка. — Видишь, какие рыжие и конопатые.

И правда, рыжих и конопатых в пабе большинство. Все здесь в своем привычном мире, все знакомы. Между людьми свои, совершенно ирландские отношения, о которых я никогда не узнаю, ибо человек здесь временный и случайный.

Тем не менее случайным людям добродушные ирландцы рады. В один миг рядом с приятелем Гленна освобождаются для нас места, и право первой покупки пива для гостей предоставляется тому, к кому пришли гости.

И вот уже первая кружка пива перед нами. Мы начинаем знакомство с приятелем Гленна. Приветливо улыбается его большая рыжеволосая жена. И вот уже мы знаем друг друга по именам. Сыплются нескончаемые вопросы о стране, которую мы представляем. И вот уже чисто ирландский доверительный разговор о том, как трудно быть ирландцем в собственно Англии.

— Мы никогда не забудем, — блестит глазами жена Гленнова приятеля, — никогда не забудем, как встретили нас англичане. Мы с другими семьями приехали сюда двадцать лет назад. О, как хорошо известно нам это проклятое, вежливое «возможно», которое означает — «нет», эти невозмутимо-холодные улыбочки хозяев положения! А за всем жестокость, о, какая жестокость, если бы вы знали! Жуткое чувство людей второго сорта!

— Полно, не надо, — обрывает ее муж, — не надо, праздник сегодня, Новый год, не порти себе и людям настроения.

Она не одинока в своем оскорбленном национальном чувстве. За соседним столом выпорхнувшее из уст женщины слово подхватывается, и возникает свой разговор о том же. И совсем в другом конце паба взрывается песня:

Каменистая дорога в Дублин, как ты тяжела…

Стол перед нами весь в пивных кружках. Их подносят и подносят. Каждый ирландец, узнав, что в пабе сегодня русские, хочет внести свою лепту в гостеприимство.

— Куда столько! Этого невозможно выпить! — ужасаюсь я.

— Да никто и не заставляет, — успокаивает меня жена Гленнова приятеля, — вы только успевайте улыбаться и спасибо говорить. Мы, ирландцы, такие, нам улыбнись, поблагодари нас, мы и рады.

Нестройная песня оборвалась, потом снова протекла между людьми. К половине двенадцатого песня окрепла, выстроилась и разлилась на разные голоса долго, монотонно, лишь временами взрываясь каким-то почти криком боли.

«Хорошие люди ирландцы, — думаю я, — сколько в них доброты, широты. Беда народная ощутима. Даже не верится, что сижу я не где-нибудь, а в Лондоне, Паб «Принцесса Александра» — это совсем другая Англия. Ирландская. И впрямь, народ, узнавший боль потерь, прошедший и все еще проходящий сквозь беды, узнавший, что такое бесправие, неравенство, насилие над национальным чувством, народ, все это испытавший на себе, достоин уважения. Он всегда будет чуток к беде другого народа».

В открывшуюся и тут же затворившуюся дверь вбежал холодок и согрелся где-то у ног, под столиками. Секунда — смолкла песня, оборвались нитки разговоров — повисли на веретенах тел. Тела напряглись. Мускулы сжались. Глаза сузились.

В паб вошел негр. Молодой человек, невесть куда идущий, в черном, наброшенном на плечи пальто, забрел на огонек чего-нибудь выпить. Войдя, споткнулся о кинувшееся ему навстречу молчание, смутился. Понял — ошибся дверью. Отступать было некуда. И он улыбнулся, как показалось мне, жалкой просящей улыбкой. Она говорила: «Я понимаю, простите, вы — белые, но я все же выпью, нельзя так вот повернуться и уйти, только выпью и тут же исчезну».

Простые люди, не артисты-профессионалы были в пабе, но, как в древнегреческой трагедии хорошо отрепетированный хор, в знак того, о чем они сами знали, повернулись все сидящие и стоящие спинами ко вновь пришедшему.

По узкому коридору спин-стен прошел негр к стойке и тихо спросил виски без содовой, немного, чтобы выпить одним глотком и вон.

Красивый весельчак владелец — да он ли это был, с брезгливо-обрюзгшим лицом протянувший негру рюмку?

Гленн смущенно глядел на меня и смущенно улыбался.

Пусть тот, кто читает сейчас эти строки, думает обо мне все что угодно. Пусть обвинит в самовлюбленности и желании показать себя лучше других, пусть. Не знаю, какие еще обвинения возможны в подобной ситуации — заранее принимаю их все, — но в тот самый миг за пятнадцать минут до Нового года в кругу ирландцев, обиженных англичанами и обижающих негра, хотелось мне броситься на середину этого небольшого зала и закричать:

— Опомнитесь! Все вы люди! Вас самих угнетают и оскорбляют! Зачем вы обижаете себе подобного?!

Не склонна я приписывать это, так и не воплотившееся желание хорошим чертам собственного характера. Уверена — очень многие люди испытали бы то же самое в подобной ситуации.

Негр исчез внезапно, как и появился. И в ту секунду, когда новый холодок, впущенный им в дверь, уже согревался у ног завсегдатаев паба, я сказала женщине, жене Гленнова приятеля то, что хотела закричать минуту назад. Сказала уверенно и спокойно. Она забеспокоилась:

— О, сразу видно, что вы их не знаете! Они такие расисты! Так мнят о себе! Они нас ненавидят! У них тут есть свои пабы, пусть туда и идет. Там только они. Знаете, сколько среди них убийц и бандитов! Ужас!

Женщина заговорила быстро, словно боясь быть прерванной. Я пыталась парировать фактами истории, где кровь и насилие были судьбой негров. Припомнила историю рабства.

Женщина кивала головой, твердя: «И все-таки вы не жили среди них, не знаете. Мы несовместимы!»

Крики и музыка заглушили наш спор. Било двенадцать. Наступал английский Новый год, и хотя все новогодние чувства я уже испытала три часа назад, они не замедлили прийти снова, не совсем, правда, такие, как были: появилось в них нечто от чужой жизни и чужих проблем.

Длинной вереницей, держась друг за друга, в центр вереницы поставив нас, гостей, начали ирландцы новогодний ход из одной двери паба в другую через пустую спящую улицу. Несколько раз с песнями шли мы из дверей в двери, проходя весь паб насквозь. Красавцы братья, хозяева паба, тоже были в общей веренице. Громкие крики будили улицу. Открывались окна, заспанные люди показывались в них, но не сердились. Иные выбегали на улицу и присоединялись к ходу. Иные просто махали из окон руками.

«Хорошо бы, — загадывала я второе новогоднее желание, — если бы гармония, понимание, доброта царили всюду». И тут же обрывала себя. Уж очень расплывчаты, сентиментальны, нежизненны были эти хмельно-добросердечные мысли в начале первого ночи на лондонской мостовой.

Окончив ход, паб с новой силой принялся за пиво, и тут-то, где-то около половины первого звук разбитого стекла перестроил сцену. Довольно увесистый камень влетел в окно, раскрошив его, и люди в пабе мигом столкнули всех женщин в дальний безопасный угол, окружили их теми же спинами, которые так щедро показали негру, стали лицом к двери. Ждали нападения, битвы. Все были готовы к отпору, крови, жертвам. Все были начеку.

Очутившись за спинами ирландских мужчин, я вновь испытала к этому на роду, горячее сочувствие.

Но битвы не состоялось. Случайный ли прохожий-пьяница бросил камень или какой-нибудь мелкий провокатор — так и не было ясно. Но прежнего шумного веселья уже не было: в пабе стало почти тихо. Окно забили картоном. Целый месяц, проезжая мимо этого места, я видела картон на окне, потом братья все же вставили стекло.

Мне стало казаться, что пора уходить. Все вроде было здесь исчерпано. Ощущалась усталость, пустота. Было желание простора, воздуха, воли…

Всего происшедшего, да ко всему еще и некоторого опьянения, иначе не объясню, оказалось достаточно для окончательного созревания во мне моей сомнительной, но упорно желающей воплотиться мысли: этой ночью, и никогда больше, хотела я соединить несоединимое, нарушить какие-то писаные и неписаные законы человеческой жизни в пользу романтической, дурацкой, бессмысленной и невыполнимой затеи.

— Сейчас, — шепнула я Гленну, — пойду позвоню из автомата.

Что-то усмотрел Гленн в моей решимости. Внимательно глянул в глубину зрачков своими углями-глазами, провел ладонью по лысине и ничего не ответил.

Я позвонила миссис Кентон, мистеру Вильямсу, Антони, Пегти, мистеру Бративати, Леа Арнольд и еще многим несовместимым людям. Ожидала я, что большинство, особенно пожилой народ, уже спит, но все бодрствовали и почти все согласились повидать меня и «рабочего друга из Уэльса». Не думаю, что все сделали это с удовольствием, некоторые, используя испытанные английские фразы обтекаемого смысла, согласившись, давали мне понять, что их согласие скорее следует понять как несогласие. Но я не хотела сегодня быть достаточно сообразительной.

Как ни странно, один лишь мистер Бративати долго ворчал и ломался, говоря, что стар, устал и хочет спать. Я уже готова была пожертвовать им, да вовремя вспомнила, что старый индиец всегда говорит одно, а делает совершенно другое.

Приятель Гленна, его жена и один из красавцев братьев пошли с нами.

Первой мы навестили Пегги, в которой я не сомневалась. Успех с нею непременно должен был придать мне храбрости в моем, мягко говоря, странном начинании.

Как я и ожидала, у Пегги толклись друзья. Все вместе мы минут пять кричали, шумели, перебивая друг друга, и докричались до того, что, собрав всю компанию, отправились на Трафальгарскую площадь, где в новогоднюю ночь собирается народ со всего города. И впрямь ночные улицы, обычно мертвые в своем добропорядочном сне, были оживлены. Обгоняя друг друга, со смехом, шутками, песнями шли люди в сторону центра. В большинстве это была молодежь. И не только шли. Улицы были запружены автомобилями. Казалось, весь город бодрствует, как днем. Таким я никогда еще не видела Лондона.

«Не такой уж я первооткрыватель, — приходило мне в голову, — видимо, не мне одной хочется соединения несоединимого».

В компании Пегги, среди знакомых мне людей была — о, ужас, негритянская пара. Прежде я их не видела в доме Пегги. С некоторой опаской поглядывала я поначалу в сторону приведенных мною ирландцев, но ничего ужасного не произошло. Не могу сказать, что они не заметили негров, но мне казалось, что они не замечают, что эта пара — негры. Во всяком случае, прежнего фасона они не держали.

Бледнолицый Антони уже ждал нас у дверей своего дома, сказав, что жена и дети спят, а он готов гулять хоть до утра. Должна сознаться, что смущение Антони в присутствии Пегги я заметила давно, но никогда не давала ему понять этого. Антони был слишком корректен и не допускал лишних слов.

Мистер Бративати, недавно недовольно ворчавший по телефону, радостно завел шумную орду в свою крохотную квартирку и быстро напоил всех каким-то сладким тягучим зельем, от которого те, кто был трезв, слегка опьянели, а кто был под хмельком, стали чуть трезвей. Он потащил за собой в наш поход жену, во та, пройдя два квартала, разохалась, стала жаловаться на какую-то железу и тихо исчезла у поворота.

Леа Арнольд встретила нас разнаряженная и, захлебываясь от радости, твердила, что счастлива, счастлива проболтаться всю ночь, это так нужно, так необходимо для вдохновения, так необыкновенно…

Мистер Вильямс без лишних слов снабдил всю компанию тремя бутылками отличного сухого «шерри». Оно тут же было раскупорено, и невесть откуда появившиеся бумажные стаканы отлично заменили прозрачные рюмки с тонкими талиями, в которых англичане обычно пьют свой «шерри».

Какую, однако, огромную толпу удалось мне собрать! Иногда, по дороге, я, прервав разговор, чуть отставала и поглядывала на свой дружный полк со стороны издали; потом бежала, догоняя, и шла не по тротуару, а по мостовой, сбоку, как собака, охраняющая стадо. Впереди оставалась миссис Кантон.

Достойнейшая особа, мудрейшее существо — она сразу поняла мою затею, но, не моргнув глазом, пригласила всех к себе и предложила — бьюсь об заклад, что впервые в жизни, — предложила всем чаю. Это в два-то часа ночи! Вопреки своим принципам — все делать вовремя!

— Дура, — шепнула она мне, протягивая чашку очередному желающему, — сумасшедшая. Я, конечно, поплетусь с вами. В конце концов, я ведь была когда-то молодой. Неужели же мне нечем тряхнуть?! Притом любопытно поглядеть — чем кончится ваша кутерьма.

Острым взором очевидца окинула она всю ту часть компании, которая попала к ней в дом, — часть оставалась ждать на улице. Не ускользнули от ее взора пожилой индиец и старый клерк, тихо между собой переговаривающиеся.

К половине третьего вся компании достигла Трафальгарской площади.

Откуда столько света? Да, тысячи лампочек на новогодней елке, огромном дереве, раскинувшем, солидные, пушистые лапы за колонной Нельсона, под балюстрадой, чуть ближе к правому углу балюстрады, если смотреть на площадь, стоя лицом к Национальной галерее. Тысячи лампочек на фасадах зданий, составляющих площадь. Фейерверки — нежданные, негаданные, непланированные, то там, то там над толпами, текущими и колышущимися, запрудившими площадь и артерии, что ведут к ней… Ах, алая комета фейерверка! Ах, зеленая, желтая, фиолетовая! А вот и целый сноп! При каждом взлете волна вскрика по площади — острая, гулкая, цветная волна. Бенгальские огни, шипящие брызги и визги тех, кто оказался вблизи этих брызг, И снова волна с перекатами крика. Смех, взволнованно-горячий плотский смех…

И все же — откуда столько света?

Ах, знаю. Его излучают глаза. Как же я раньше этого не замечала? Искры всего того, что есть в нас, в каждом — искры доброты, веселости, искренности, отпущенные каждому Природой в той мере, в какой она не поскупилась на каждого; порой неосознанные, порой уж очень осознанные, состояния радости жизни — уж если они не светлы, не светом выплескиваются из нас, из двух окон, откуда мы смотрим на мир, то что же тогда?!

Они самые — глаза, очи, окна, фонари, источники света — ими сейчас освещена и осветлена набитая народом Трафальгарская площадь.

— Не потеряться бы в толпе, — сказала рассудительная миссис Кентон, — здесь, я вижу, почти весь город. Как странно, прежде не было этой традиции стекаться в новогоднюю ночь к Трафальгарской. Странно… Так вот, мы потеряемся, повторяю…

— Ничего, — откликнулся мистер Вильямс, — каждый знает свою дорогу домой. — И поплотней прижал к себе локоть мисс Арнольд.

Правда, мы все потерялись, едва лишь слились с толпой. Она закружила и разнесла на щепки мой корабль.

Это был какой-то общий безумный, неоглядно счастливый танец жизни. Откуда-то гремела музыка, все время меняясь в характере: то темпераментно-быстрая, то нежно-воркующая, то брызжущая весельем, то грусти полная. Откуда была она и была ли в самом деле, может быть, чудилась мне? Но если мне чудилась, то и другим тоже — люди неслись в пляске, кружаясь и замедляя бег, неслись, сталкиваясь и разлучаясь, не успев встретиться.

Сотни лиц — белых, черных, желтых, бронзово-красиых — мелькали и проносились, оставляя одно впечатление непреходящей ослепительной улыбки счастья.

Неужели в них может жить злоба и ненависть, расовые предрассудки и позор неприятий?

Какое-то время рядом со мной плыли Леа и мистер Бративати. Они о чем-то спорили. Могу себе представить — старик пытался заморочить голову разумной и трезвой женщине. Скоро я потеряла их.

Миловидный юноша-индонезиец, оказавшись рядом со мной, закружил меня в танце, и я зачем-то узнала, что он живет в Лондоне со дня рождения, а отец его родом из Джокъякарты. Сам юноша хочет попробовать силы в большом торговом бизнесе. Он смеялся довольно, освобожденно. — Русская, как удивительно, русская! — повторял он то ли с недоумением, то ли с восторгом. — Никогда не видел русских!

Скоро я потеряла его. Мимо меня пронеслась Пегги в обнимку с каким-то огромным белобрысым дядькой. Он был толст и отдувался, весь потный, тяжелый, а она хохотала, волосы разметались, глаза горели.

Вот мелькнул мистер Бративати. С ним была ирландка, жена Гленнова приятеля и Леа Арнольд. Все трое смеялись.

Антони Слоун, ища глазами Пегги, кого же еще, продвигался в людском море. Вот он натолкнулся на мистера Вильямса, и нечто возникло между ними — Антони перестал искать в толпе.

Оказавшись у балюстрады, почти рядом с елкой так, что запахи хвои обволокли меня и опьянили, решила я взобраться на балюстраду и посмотреть как бы сверху на море, бьющее у ног колонны Нельсона.

Сверху зрелище было еще более великолепным Карнавал лиц, одежд, красок, звуков. Сверху люди обобщались, осмыслялись не множеством капель, а единым потоком жизни.

Вот они, несоединимые. Сложны переплетения их жизней, пути судеб. Вот они мчатся в пляске новогоднего дурмана, в парах хмеля, они — такие разные. Скрещиваются пути нескрещиваемые. Никаких проблем нет сейчас у этого моря с его блистательным шумом и музыкой единой радости.

Кажется мне: тесно прижавшись, проносятся в согласном вихре танца негр и ирландка. А почему бы и нет?! Молодцы, молодцы, что в самом деле делить им, обездоленным, иль мало у каждого своих забот и печалей.

А это не Леа ли Арнольд с Бригиттой замерли невдалеке от меня под елкой? Что-то доказывает экспансивная Леа, и с улыбкой добра слушает ее умница Бригитта. Никаких пропастей нет между ними.

Вот опять мистер Бративати. Теперь с ним мистер Вильямс.

Хорошо мне, хорошо и весело. Да как не быть тому, если легко и просто, подобно волшебнице, содеяла невозможное, слила несливаемые ручьи или, как говорит миссис Кентон, смешала в салате несоединимые ингредиенты. И салат вышел! И, не помня о ней, в новогодней пляске кружилось невдалеке на празднике и дыбе своей жизни сегодняшнее человечество. Бывало оно в этих залах! Задумывалось об уроках истории! Любило вспомнить былое с ужасом или восторгом! Преклониться перед былым умело!

— Ах, я, кажется, порядком утомилась! — перевела дух миссис Кентон, водружаясь на балюстраде рядом со мной. — Но занятно, занятно. Будет о чем вспомнить и рассказать мужу. Зря он не пошел.

— Вот видите, — не преминула я насладиться своей победой, — не всегда, оказывается, вы правы. Соединились несоединимые люди. И очень неплохо себя чувствуют. Жаль только, нельзя остановить время, дабы дать людям понять, что всегда следует относиться друг к другу как они относятся сейчас, тут.

Миссис Кентон поджала свои не очень пухлые губы. Она была ненавистна мне в эту минуту непререкаемостью авторитета и той беспощадной правотой, которая стояла за ее словами:

— Вы знаете, что такое анестезия? То, что происходит сейчас здесь, я иначе назвать не могу.

За моей спиной освещенная снаружи и спящая в своих прохладных залах стояла Национальная галерея — вместилище сокровищ мировой живописи. История жизни и страданий человечества, запечатленная кистью и красками, была за спиной и странно тревожила своим молчаливым присутствием.

Апофеозом утонченной красоты и естественности мерцали зеленовато-жемчужные мадонны Леонардо. Спорили с ними плотские многокрасочные женщины Рафаэля. На темный простор полотен выбегали нежные нагие красавицы Лукаса Кранаха. Отстранение ото всего житейского смотрели очи святых Эль Греко. Великолепно-величественно стояли мужчины Веласкеса. Били копытами по телу жизни краснозадые, толстомясые кони Учелло. В переливах света и тени несли страдания люди Рембрандта. Дьяволом припахивал Босх. Прозрачным светом сияли профили Филиппо Липпи.

Непреходящие мотивы жизни и смерти человека, любви и доброты, преданности и предательства (подумайте — общий корень в каких словах!) тонкими ручьями крови текли от полотна к полотну, переливаясь в сюжет. Лежали в яслях новорожденные младенцы то пухло-добродушные, то уже при рождении умудренно-старообразные, то предчувственно-страдательные. Горели звезды над младенцами. Склоняли над ним головы седовласые пастухи. Бежала пустынею семья, спасаясь от преследований, и переводила дух в случайной тени деревьев. Погрязал мир в грехах. Каялся. Обновленною выходила грешница после раскаянья.

Книга жизни была за моей спиной на стенах Национальной галереи, сборник предупреждений и назиданий, учебник поступков и на время в винных парах утопили остроту своих переживаний. Но, как вам известно, действие анестезина преходяще — едва он перестает действовать, все возникает с новой силой. Эти люди завтра проспятся и встанут теми, какими были до площади. Иные подумают о себе с отвращением.

— Подумайте, какой-то мальчишка-индонезиец все совал мне свою бутылку, чтобы я пила с ним из одного горлышка! Мало ли чем он может быть болен?!

Сравнение с миссис Кентон при всем уважении к ней не казалось мне лестным.

Веселье заметно устало. Редели ряды танцующих. Те из моих знакомых, кто заметил меня на балюстраде, подошли к нам.

— Ну и толкучка! — сказал мистер Бративати. — Обалдеть можно. А сколько мусору останется, когда все разойдутся! Люди сорят, как свиньи. Хуже. Достанется моему коллеге поутру.

Эти слова означали, что мистер Бративати доволен проведенным временем.

Пегги подмигнула мне и показала глазами на здание Национальной галереи:

— Мне казалось, что они все повыбежали с полотен и заполнили площадь.

Я подивилась каким-то совпадениям в мыслях, но ничего не ответила.

Старый Гленн Браун сильно устал. Он так устал, что я испугалась и попросила Антони отвезти его ко мне домой.

— А ты разве не собираешься спать сегодня? — прокашлял Гленн.

— Я приду, попозже…

Трафальгарская опустела. Не верилось, что час назад все здесь гремело и сверкало. Бративати не зря сердился. Как мертвые птицы, лежали на сером асфальте обрывки бумаг и всяческий мусор. Невесть откуда слетел на площадь к моим ногам жирный голубь. Он, наверно, страдал бессонницей и жаждал чего-нибудь из человеческих рук. Мне нечего было дать ему. Вдалеке, на улице, ведущей к Темзе, забелело. Я пошла навстречу утру.

Речной ветер осыпал мельчайшими крупицами прославленного лондонского полудождя, полутумана. Я вышла к Вестминстерскому мосту. Слева от меня, в самом начале моста осадила бронзовых коней величественная Боадицея. Ее каменная одежда вилась на ветру. Она была невозмутимо холодна.

Эти каменные фигуры, удостоенные чести остаться в памяти веков. Каждая, помимо прямой истории одной жизни, воплощает символ того или иного времени, племени, идеи.

Живое существо порой подходит к камню с вопросом или восклицанием. Магически тянет к себе камень. Знает Дон-Жуан, что смертельно объятье каменного Командора, но сила превыше разума влечет его.

Сколько стояла я перед Боадицеей, не знаю, а только едва взглянула в темные незрячие очи — многажды проходила мимо, мельком поглядывала, некогда было задерживаться, — едва взглянула — холод веков и жар воспоминаний, пусть не моих, а все же живых, человеческих, мне принадлежащих, потому что существо земля я, дитя своего Времени, и прошлое мое за мной как крылья за плечами, холод и жар соединились вместе, и возникло…

Бедняга Евгений, обезумевший от потери возлюбленной, совсем ставший вровень едва ли не с бездомною собакой, бродя по городу, останавливается перед Медным Всадником, символом того, кто поставил город на топи, прорубил пресловутое окно в Европу и «Россию поднял на дыбы». В ослабшем сознании Евгения возникает намек протеста: зачем?!

Знаменитое «Ужо тебе!». Жизнью платит Евгений за вызов Памятнику. Кончается короткая пушкинская поэма — начинается жизнь ее в России, жаждущей поиска, ищущей ответов, несущей толпами «Ужо тебе!» сквозь время и события двух веков. Велик и легок соблазн наложить «Ужо!» на жизнь поэта: сказал гений это слово и — пуля.

А дальше — больше. Новое время рождает своего Евгения, совсем уж не безумца, а борца, героя, мыслителя. Вырастает он, наливается силой и встает с этим возгласом перед той чугунной глыбой, в какой видит главное зло. Обмякает, слабнет чугун, тает под взором огненных глаз. Теперь — человек — камень, а камень-глина. Убивает малое словцо величие державной воли. Памятник становится лишь исторической реминисценцией. О другие чугуны бьется дальше слабый звук евгеньевского «Ужо!».

Но зачем я стою перед Боадицеей? Королева иценов — племени, жившего на восточном побережье Британского острова в начале первого тысячелетия нашей эры, подняла восстание против римлян. В Риме тогда был Нерон. Боадицею возмутила огромная мера римских поборов с ее подданных. За отказ подчиниться римлянам Боадицея получила неронову месть: дань римляне взяли еще большей мерой, самое королеву вместе с дочерьми схватили, избили, изнасиловали и, уходя с данью, бросили, как падаль.

Боадицею подняла ненависть к Риму. Она собрала силы и, сказав свое «Ужо!», разгромила, разграбила римскую колонию Камулодонум (ныне Колчестер).

Торжество ее было недолгим: в 62 году нашей эры армию Боадицеи разбил римский префект Светоний Паулин. Боадицея предпочла отравиться, дабы не попасть снова в руки врагов.

Зачем стою перед Боадицеей с грузом тягот своего Времени? Ничего не выстою — чужая она моим переживаниям — сама была в племени своем силой и властью и ее единоборство с Римом было боем двух зверей — кто кого. А у меня на плечах с рождения мозоли от этих амбиций. Я света ищу, откровения, доброты, гармонии…

Куда пойти? Какой глыбе чугунной, медной, бронзовой бросить «Ужо тебе!», собрав свет очей тех, кто был нынче ночью на Трафальгарской площади?

Злой, дребезжащий, ухающий, чугунный смех прекрасной топколикой Боаднцеи несся за мной до самого дома. Он гремел и перекатывался в ушах, пока я пыталась заснуть, задернув шторами утреннее окно. Проснувшись, первое, что я услышала, был ее режущий ухо смех.

Я прислушалась. Он как будто стал мягче, эдакий мелкий смешок с переливом. За дверью смеялась миссис Кентон.

— Мы с вашим другом, — кивнула она в сторону Гленна, — вспоминаем вчерашнюю ночь.

Оба сидели за столом в моей кухне. Гленн ел яичницу, миссис Кентон уже позавтракала ровно в восемь как всегда.

— Очень вчера было славно, — продолжала она — людям необходимо иногда переключаться из реалий в иллюзии. Полезно. Непременно на будущий год пойду в новогоднюю ночь на Трафальгарскую площадь!

Смерть человека

…Причастность к деньгам и причастность к смерти, если задуматься, очень сходные причастности: и та, а другая не оставляют иллюзий, величественны в своей сути и обе, в конечном итоге, тлен.

Вильям-Джон-Герберт Вильямс, эсквайр

Порой человек представляется мне спрессованным сгустком Времени: как на часах отмечены на его лице, фигуре, в характере и в судьбе временные категории собственного возраста и возраста его времени: того отрезка дней, месяцев, десятилетий, в которые ему посчастливилось жить на земле.

Меня всегда волновала и удивляла, а с годами удивляет и волнует куда больше точность такого совпадения:

Детство — молодость — зрелость — старость

Весна — лето — осень — зима

Стою посреди британской зимы, бесснежной, сухой — дождей не было уже более двух недель, да и какие здесь дожди, набежит туча, посыплет водичку, как из пульверизатора, и нет ее. Порой висит туча низко, почти на голове лежит, и не дождь, а влага мельчайших капель не падает, а распространяется вокруг. Зимой, голых деревьев много, но много и вечнозеленых, поэтому есть ощущенье большего простора, чем в пору всеобщего цветения, и нет полного ощущения зимы.

И все же это январь. Стою на кладбище, маленьком кладбище при небольшом английском храме. Светлосерый мрамор аккуратных могил, лишь изредка осененных крестом, чаще холмик в прямоугольной мраморной рамке с небольшой плитой, скупо сообщает «выходные» данные того или той, кто лежит здесь:

«Дорогому отцу».

«Незабываемой подруге жизни».

А вот черным по мрамору необычное:

«В надежде!»

Ну конечно, в надежде встретиться на небесах.

Встречаются надписи-характеристики:

«Он был безукоризненный джентльмен».

«Ее доброта равнялась ее красоте».

«Он был лучше многих, еще живущих».

Я вспоминаю Преображенское кладбище в Москве и тоже надписи. В них звучат совсем другие голоса:

«Память о тебе уйдет из нашей жизни вместе со смертью».

«Не перестану оплакивать незабвенного мужа».

«Любимой доченьке навсегда осиротевшие родители».

Или в Грузии, на Мтацминде на памятнике Грибоедова слова — апофеоз любви и горя:

«…но зачем пережила тебя любовь моя?!»

Зачем живые пишут на могилах? Ведь когда приходят они к своим холмикам, погружаются в воспоминания, нужно ли им читать, что покойный «был безукоризненный джентльмен» или «память о тебе уйдет от нас вместе со смертью»? Они ведь это и без того знают.

В безотчетной ли жажде бессмертия для того, кто ушел, пишут люди на мраморе или дереве, в неосознанной ли надежде удержать дух ушедшего человека?

Церковь стоит высоко на холме. И кладбище уступами спускается с холма — могилы смотрятся ступенями. Ветер. Очень зябко. Далеко внизу крыши каких-то поселков в сером тумане и тучах. Худенький священник с добродушным домашним лицом провинциала читает последние надгробные слова, славит волю божью, и гроб опускают в могилу. Несколько человек, пришедших на эти похороны, проходят в последнем прощании, бросая в могилу землю.

Рядом с этой новой ямой несколько уже забытых могил, они заросли травой, и вазочки-шары с дырками для цветов покосились, почернели, проржавели. Другие, ухоженные могилы, усыпаны зеленоватыми камешками — это необработанное стекло — зеленый цвет — цвет травы, цвет вечной жизни, самый теплый и миротворящий цвет. А зеленые стеклышки — очень полезная вещь — их ковер самый надежный, ухода не требует, поливать не надо, не разлетается на ветру и дешев — десять пенсов мешок. На могилу нужно два мешка. А то и меньше.

Я ухожу последняя. Я была «последней подружкой» мистера Вильямса, так он назвал меня по телефону за месяц до кончины. Старый клерк умер той смертью, какая, мне кажется, ему подобала. Он упал на дорожку Холланд-парка во время утренней пробежки, за секунду до этого улыбнувшись девушке, идущей навстречу. Испуганная девушка бросилась к нему, и улыбка, обращенная к ней, была последним выражением лица мистера Вильямса.

Смерть этого человека была для меня большой потерей. Оказывается, я успела полюбить его в Англии, и Англию в его лице. Но именно после смерти мистер Вильямс открылся мне во всем своем чисто английском своеобразии.

Еще до похорон все мы, немногие, кто собирался принять участие в его последнем пути, узнали, что для этого нам придется поехать в небольшой городок графства Кент, где пожелал лежать на вечном покое старый лондонский клерк. Нет, он не родился в том городке, родители его тоже были коренными лондонцами, а он не жил там долгие годы, но именно там в 19… я не знаю каком году, старый клерк впервые собственными глазами увидел своего кумира Черчилля, и тот, проходя, поздоровался с мистером Вильямсом за руку.

На главной площади этого городка большой серый массивный сэр Уинстон, чуть подавшись вперед, сидел в кресле, а по левую его руку, поодаль, стояла церковь и начиналось уступами вниз с холма то кладбище — новое жилище мистера Вильямса.

Когда-то Черчилль был депутатом в парламент от этого городка, и мистер Вильямс, специально приехав туда в дни предвыборной кампании, провел там несколько восхитительных дней — днем присутствуя на встречах будущего депутата с народом, а по ночам читая его речи и изучая телеологическое древо его семьи.

Священник сказал прочувствованно: он отметил благородную щедрость покойного, ежегодно жертвовавшего на нужды его прихода немалые суммы денег, и пообещал перед гробом, что блаженство ждет его. После этих слов Эмма слегка всхлипнула, а Джулия лишь глазами холодно повела в сторону Эммы. Обе они приехали проводить своего друга, но так как не были знакомы, то стояли в равнодушном отдалении друг от друга. Был еще сослуживец, мистер Грин, вполне похожий на покойного старичок, только с палочкой, адвокат мистера Вильямса, худой, остроносый, с прищуренными злыми глазками. Еще какие-то люди были, но они выпадали из поля моего зрения, составляя общий похоронный фон.

«Мистер Вильямс жертвовал на церковь немалые суммы. Как странно, — подумала я. — Впрочем, если подумать… Он был одинок, знал цену деньгам, умерен в житейских привычках, — наверно, у него что-нибудь собралось».

Уходя с кладбища последней, я еще раз взглянула на живописную даль внизу, под горою, где отныне лежать моему приятелю.

Так получилось, что Эмма и Джулия оказались со мной в одной машине. Я приехала вместе с Эммой и, полагая, что этим женщинам ровно нечего уже делить, предложила престарелой Джулии свободное место в автомобиле, дабы ей не утруждаться ждать поезда, который придет через полтора часа.

Все же Джулия заколебалась и в машину села неохотно. Она сидела впереди и за всю двухчасовую дорогу не промолвила ни слова. Эмма была куда дружелюбнее. Она говорила без умолку, обращаясь ко мне, и только ко мне, но вся ее двухчасовая безостановочная болтовня безуспешно имела целью расшевелить миссис Джулию Вишард.

И уже из будущего поглядела я в жизнь мистера Вильямса, остывающую сегодня на вильтширском холме. Милый, милый, прозорливый мистер Вильямс, большим опытом жизни были продиктованы вам слова, сказанные мне однажды:

— Мой принцип: будь внимателен к женщине, дари цветы и никогда не позволяй ей подмести полы в твоем доме. Как только женщина взяла в руки щетку, считай, что ты пропал. Оглянуться не успеешь, как ты женат, и она говорит тебе: «Подмети, дорогой, в доме грязно».

Прошло время. Я получила письмо от мистера Блюма, адвоката покойника, с просьбой посетить его контору по случаю оглашения завещания мистера Вильямса.

Контора была в Сити. И мистер Вильямс снова незримо прошел со мной по зеленой лужайке старинного колледжа «Линкольн инн», пересек Флит-стрит и поднялся по узкой лестнице, ведущей в контору Блюма.

Там уже сидели Эмма, Джулия, мистер Грин и средних лет незаметного вида господин. Я вспомнила, что и он был на похоронах.

Некоторое странное беспокойство владело мной. Почему я должна быть на оглашении завещания? Неужели милый старик что-то оставил мне? Это трогательно, однако как-то неловко. Я надеялась все-таки, что это что-то достаточно незначительное — уж не та ли старинная чугунная чернильница, стоявшая на его столе и восхищавшая меня всякий раз, когда я приходила к старому клерку?

С моим приходом все были в сборе. И Блюм начал.

Джулия получила пенсион, до конца ее дней позволяющий жить без забот.

Грин — все личные вещи покойного, вместе с моей чернильницей.

Эмма унаследовала квартиру мистера Вильямса и деньги на оформление квартиры на ее имя. Деньги на налог. Довольно большой.

Остальное наследство скромного клерка, состоящее из ценных бумаг и акций, фунтов стерлингов, нескольких домовладений в Лондоне и его пригородах, получил маленький городок в округе Кент, окончательно приютивший тело Вильямса. Незаметный господин был представителем городских властей, и ему надлежало получить права владения.

Блюм назвал общую сумму, в которую оценивалось богатство умершего, и она оказалась столь высокой, что эмоциональная Эмма ахнула, не удержавшись, мистер Грин укоризненно покачал головой, и даже невозмутимая Джулия широко раскрыла выцветшие, почти белые глаза.

Скромный, бережливый, аккуратный, умеренный во всем на протяжении долгой-долгой жизни, ординарный клерк-пенсионер был богачом. Удивление, поразившее все собрание, было столь велико, что Блюму пришлось призвать ко вниманию, ибо завещание имело еще несколько пунктов.

Мистер Вильямс просил всех, кто будет причастен к его завещанию, сделать все, дабы «эта история» не попала в прессу. Подпольный богач не хотел широко разглашать своей тайны.

Средства, оставленные им маленькому городку в Кенте, он просил распределить так, чтобы они помогли благоустройству дома престарелых на окраине этого городка, школе слепых, и далее по усмотрению городского совета.

Он просил также разрешения у властей города поставить в сквере на центральной площади — у самых ног каменного Черчилля деревянную скамью, вырезав на ней надпись: «В память о Вильяме-Джоне-Герберте Вильямсе, эсквайре, родившемся в 1896 году, скончавшемся в 1976 году».

Когда все расходились, Блюм попросил меня остаться. И, выждав, пока все ушли, протянул мне конверт:

— Мой клиент дал мне это письмо для вас за месяц до катастрофы, попросив передать вам в случае его смерти. Наедине.

Скамья на набережной. Я осторожно открыла конверт. Письмо было напечатано на машинке собственной рукой автора — он не раз признавался мне, что находит в последние годы большое удовольствие в занятии машинописью.

«Дорогой друг!

Сейчас половина второго ночи. Стариковская бессонница и внезапно налетающий на город ветер не дают мне уснуть уже вторую ночь. Вчера еще было ничего, я читал и даже подремал немного. А сегодня меня впервые в жизни навестила Она. И я понял, что уже скоро. Рассказываю Вам, зная, какая Вы любопытная во всем, что касается этих вечных категорий Жизни и Смерти. Я вдруг, полчаса назад, почувствовал, как мне стало страшно холодно; не коже холодно, а изнутри. Как будто во мне была ледяная пустыня. Это длилось мгновенье, но так внушительно и сильно, что я не сомневаюсь в причине. И даже, вспоминая некоторые свои ощущения последнего года, думаю, что Она давно во мне — удивляться нечему, возраст мой позволяет Ей вполне получить свое. На прошлой неделе доктор, а он очень хороший врач, был совершенно мною доволен. Но ведь это ничего не значит.

Поняв, что Она на пороге, я испугался и даже засуетился по квартире, а потом хлебнул виски и попытался взять себя в руки. Смешно, правда, восьмидесятилетний старик боится смерти. Много лет убегает от нее по дорожкам Холланд-парка. Но куда убежишь?

Сейчас мне тепло и даже весело. Я только что просмотрел воображаемый фильм о своих похоронах. Мне стало очень скучно. И захотелось написать одному из тех, кто, возможно, будет меня хоронить.

Вы были первой и единственной, кто пришел в голову в качестве адресата. Странно, не правда ли. Я старик рядом с Вами не только по возрасту, но и Ваш русский характер видится мне детски непосредственным, наивным, молодым в сравнении с нашей английской душевной ветхостью, всезнающей перезрелостью и ледяным равнодушием. Наверно, именно поэтому я выбрал Вас. Кого еще? Все, кто как-то был причастен к моей жизни, — умерли. Джулия и Грин сами едва дышат, и бестактно затевать с ними «смертельные» мотивы. В милой головке Эммы умещаются только хозяйственные расчеты и беспокойства по случаю дороговизны. Блюм — мой адвокат, нанятой человек, прежде чем обратиться к нему с таким письмом, я должен был бы заплатить ему за время, истраченное на прочтение письма и возможный ответ. Не смейтесь, я почти не шучу.

Я немного виноват перед Вами — играл роль «типичного старого клерка» слишком старательно, а я не совсем таков, каким мог показаться. Вы так наивно искали во всех вокруг типичное, так порой смешно старались втиснуть явление в заготовленное понятие, суждение, вывод, что мне жаль было огорчать Вас своими нетипичностями. Мне удался этот номер. Англичане вообще хорошие актеры.

Убедить Вас в том, что клерк-старикашка любит деньги и умеет их ценить, не составляло особенного труда, тем более что я их и вправду люблю. Но и ненавижу. Я прожил слишком долгую жизнь и видел слишком много подлостей вокруг денег, чтобы не отравиться ими. У меня несомненно был талант делать их, и поначалу я воспользовался им, а потом стало скучно и противно. Я взял лишь то, что приплыло само. И того оказалось много. Как Вы видели, жил я скромно, и желания жить иначе у меня не возникало. Странно, не правда ли? Ведь я мог стать во главе хорошего дела и теперь иметь облик вполне респектабельного буржуа. Во мне победило самолюбие. Встречать взгляды равных по кошельку, но не равных по положению в высоких сферах — одна эта мысль бросала меня в жар. Она тоже буржуазна, эта мысль, ведь беспокоила она меня не от ненависти к буржуа, а от любви к себе. Как бы то ни было, я умру «скромным клерком», не воспользовавшимся своим богатством. Пусть его получат те, кому плохо, кто боится завтрашнего дня.

Вам незнакомо это чувство — страх перед завтрашним днем. Вы легкомысленно не боитесь остаться без работы и без денег — вы даже не понимаете, что это не от легкомыслия Вашего характера, а от особенностей общества, в котором Вы живете. О, нет, я не поклонник его. В нем есть угроза всему, что составляет фундамент моего мира, и каков бы этот мир ни был, я прожил в нем восемьдесят лет, он мой и я его плоть от плоти. Я не поклонник, но и не могу не поклониться.

Вы знаете мою любовь к сэру Уинстону Черчиллю. Не думайте, что я любил его слепо. Как политик он, по-моему, иногда совершал ошибки. Много лет в тиши своей скромной квартиры я разыгрывал политические партии Черчилля в сторону, противоположную той, которую выбирал он. Это было увлекательнейшее занятие. Я держал в руках судьбы страны и, в какой-то мере, — судьбы мира, я ощущал себя великим политиком и стратегом. В ходе игры, не любя и не принимая социализма, я вынужден был по условиям игры, которые мне, сам того не подозревая, диктовал сэр Уинстон, идти навстречу Советской России, доверять ей, когда не доверял Черчилль, а он почти никогда не доверял. И удивительная вещь — в моем варианте Англия избежала кризисов, удержала колонии и укрепила капиталистический статус Это не всегда было связано с Вашей страной, но иногда было.

Возможно, что я был абсолютно не прав во всех своих выводах — я ведь ни с кем не делился ими: мысль, что между мной и сэром Уинстоном мог стать кто-то третий, способный доказать мою неправоту, была мне невыносима. Я, в отличие от моего кумира, владел миром без всякой опасности для него и мог себе позволить не причинять лишних травм своему сердцу.

Помните, мы однажды говорили с Вами об отношениях между нашими странами, и Вы сказали: «Альбион всегда хотел жениться на России». Я продолжу эту мысль: невеста казалась ему простоватой, и взять ее не представляло большого труда. Но все это лишь казалось. Она не хотела выходить ни за кого. У нее была своя идея и свой предначертанный путь. А наш женишок, устроивший гарем, исповедуя ври этом христианство, растерял своих жен, и сегодня на старости лет некому подать ему стакан воды…

Ну вот, пошутил — и легче стало. Вчерашней ночью я читал Нострадамуса. При всем своем недоверии к предсказателям не могу не скрыть удивления ничем не объяснимого, что в начале шестнадцатого века Нострадамус предсказал лондонский пожар 1666 года, Наполеона и Гитлера (он только называл его Гистером), трагедию Нагасаки и Хиросимы. Мне очень хотелось бы иметь его талант и предсказать двухтысячный год, которого я уже не увижу. Особенно приятных предчувствий у меня нет: жизненный опыт подсказывает горькие истины: люди, при всех их достижениях и победах, самые неразумные существа на земле. У пчелиного роя и муравьиной кучи нет претензий на владение планетой, каждая тварь в куче точно выполняет жизненную функцию. А мы?

Зачем Бог создал нас? Что желал получить он от человеческого племени, вкладывая ему в голову ум? Неужели он хотел всей той глупости обманов, свар, войн и разрушений, которую совершили люди за время своего управления землей?!

Вот видите, жизненный опыт отвечает не на все вопросы. Я умру, пройдя жизнь, зная людей наизусть, все умея понять и объяснить в этом мире, умру, ни в чем не разобравшись, не ответив на главный вопрос Природы: «Зачем я дала тебе жизнь?»

С удовольствием, хотя и не без испуга, смотрю я на ваш мир. Вы кажетесь мне наивными в стремлении сделать жизнь другой. Но вы чувствуете, что живете, а я всю жизнь совершал лишь отправления, отпущенные мне природой и обществом.

Понимаете ли Вы, что я хочу сказать? Ведь я не марксист, у меня нет железной логики, с которой вы все на свете объяснили. Я умираю дураком. Голова моя, как Вы однажды о ком-то выразились, «набита мусором». Я считаю, что Христос родился 1976 лет назад. И ежегодно праздную его день рождения. Я верю басням Нострадамуса и Апокалипсиса и жду, уже не для себя, нового антихриста с Дальнего Востока.

Не обольщайтесь, Вы со своими взглядами ни в чем меня не убедили. Я ухожу консерватором и монархистом. Но человечеству мои взгляды безразличны. Я все же очень рад, что на исходе своих дней имел возможность говорить с Вами и даже быть Вам полезным в роли «старого клерка», каким я в сущности и был всю мою жизнь. Я полюбил вашу молодость, не Вашу личную, Вы уж и не так молоды, как Вам хотелось бы, а молодость вашего мира, вашего народа. В мире торжествующей пошлости это отрадно видеть. Я даже настолько наивен, что склонен думать: со своими идеалами вы, чего доброго, и спасете мир. Но не забывайте, что Зло заманчивей и слаще Добра. К нему тянет больше.

Не кажется ли Вам, что я заболтался? Так оно и есть. Ослабевающий старик в страхе перед смертью сам с собой на бумаге бормочет уже почти в беспамятстве обрывки чего-то, чего уже нет. А может быть, и есть что-то? А?

Скорей всего, я не пошлю Вам письма. Но велико было искушение поговорить на бумаге человеческими словами. Мы, англичане, настолько растеряли все нити неоткровенным разговорам, заменив их выражениями по случаю, что скоро вообще разучимся говорить.

Прощайте, существо из другого мира. Если в самом деле ваш мир знает истину и принесет ее человечеству — чего еще желать. Но я все же рад, что не увижу иных времен. С меня довольно.

И еще одно. Что оставить Вам на память при «разделе имущества»? Деньги капиталиста вы презрите, они, Вы скажете, Вам «ни к чему». Какую-нибудь безделицу? Но какую. В ней должен быть понятный нам обоим смысл. И повод для воспоминаний. Пожалуй, я оставлю Вам любимую монету с изображением сэра Уинстона. Она была отлита в день его юбилея и — хотя по форме является монетой — денежного, материального выражения не имеет. Пусть у Вас будет от меня образ того, в ком воплотилась вся моя любовь к людям. Все было в этом чувстве, и, быть может, очень хорошо, что сэр Уинстон умер, даже не узнав, как был любим и почитаем.

Еще один подарок Вам. Для Вашей книги. Я жалею, что так мало успел помочь. И чтобы Вы все-таки не очень пострадали с нею из-за меня, разрешаю, конечно, если Вы решите, что это может быть хоть сколько-нибудь интересно вашим людям, в любой удобной Вам форме вывести меня в качестве персонажа. Можете даже это письмо использовать. Разумеется, я хотел бы стать Вашим героем под вымышленным именем. Именно Вашим, а не героем нашей прессы. Ее я ненавижу, и у меня с ней старые счеты, но это уже другая тема.

В окне светлеет. Мне захотелось спать. Не буду перечитывать все это — если перечитаю, порву. Поверьте: мне восемьдесят лет, но я пишу Вам — и душа дрожит, сердце бьется, как у молодого.

Очень не хочется расставаться с жизнью!

Ваш Вильям Вильямс».

Я заглянула в конверт. Круглая монета с пухлым профилем Черчилля лежала в нем. Никогда Черчилль не вызывал во мне никаких особых чувств. Я знала его имя, как необходимость истории, и не имела к его персоне никакого интереса.

Но отныне он связывал меня с таким англичанином, которому я не могла не отдать дани уважения и память о котором уйдет из моей жизни вместе со смертью.

Пейзажи

С небом наедине если бы я остался,

сердце открыл бы небу — чистый родник возник:

алой ольхой горел бы и тростником качался,

благоухал жасмином — чувствовал — я велик!

Джордж Мередит

Земля притягивает к себе и не отпускает. Она требует рук, жаждет усилий. Она — божество капризное и своенравное, беспредельно щедрое и жестокое. Мы так мало знаем о том, что сокрыто под ее тонким покровом, который она подарила нам для забот и тягот, для наших урожаев и недородов. Ее большая часть — огненный шар — равнодушна к нам, да и может ли знать слон, что за микробы сидят на внешней стороне его пятки. Мы берем Ее милости и вряд ли имеем право сказать, что благодарностью платим за них. Не нужна Ей никакая благодарность в космических измерениях, в которых, как мы дошли своими великими умами, даже Она не есть центр Вселенной.

Невелик на теле Ее главный Британский островок. Исполосованный дорогами, заставленный комодами промышленных и гражданских зданий, стиснутый морями и проливами — он — лодочка в океане, легкая яхта, наплывающая на Европу. Или убегающая от нее? Мне чудится множество канатов, привязанных ко всем выступам этого островка, канаты держат материки и страны — вот смоленое вервие, на котором дрожит Индия, а вот напрягается Американский континент; самая длинная, завязанная узлами — веревки не хватило — держит Австралию. А между ними канаты и канатики, веревки и веревочки, короткие и длинные, а вот уже и совсем ниточки — не тратить же толстую веревку на то, что и без нее прекрасно держится.

Не только это канаты. Они же и артерии, питающие маленькое тельце. И так густ и плодороден витаминный поток со всех сторон в одну сторону, что взбухает, жирея, тельце, и распирает его, и вспучивает оно садами в парками, дворцами и каменными громадами.

Теперь, когда оборванные канаты безвольно болтаются в соленых водах морей, тело все же не мертво еще. Оно медленно ослабевает, и щупальца канатов слабо продвигаются без особой надежды, ища, за что бы ухватиться снова.

Остров расчерчен и культивирован до предела. Девять веков никто не нарушал его суверенности. Не будь в наш век авиации, а будь все же Гитлер, он вряд ли направил бы свой сапог через Ла-Манш. Самолеты принесли бомбы на головы нескольких городов. Как не оплакивать судьбу Ковентри, сильно пострадавшего от бомбардировок, но можно ли это сравнить с теми ранами, которые нанесла последняя война нашей земле? Любое сравнение бестактно, но я не могу удержаться от него, когда знакомые мне англичане вспоминают войну и подсчитывают свои раны, не упоминая наших.

Холмистая земля с редкими деревьями на склонах холмов, узкие реки, соединенные каналами, небольшие перелески, которые здесь все же зовутся лесами, как игриво зовется деревней купа каменных дорогостоящих строений, стилизованная под времена Тюдоров, где каждый дом — благоустроенная барская квартира с гаражом для автомобиля и садиком для удовольствия разводить в нем цветы.

Порой мне кажется, что в Англии траву стригут не только во всех парках, примерно так же часто, как мужчины бреют свою щетину, то есть почти каждый день, но я в перелесках и на всех холмах, что лежат по обе стороны шоссе до самого неба.

Да, здесь каждый камень умыт и причесан, но есть здесь и своя дикость, свои непроходимые чащи, скалистые горы, своя пустынность — не похожие ни на что на свете, разве что на музей Природы, где под вывеской «Ущелье» демонстрируется миниатюрное ущелье реки Винон, необычайно живописное, изящное, почти как настоящее, сильно уменьшенное в масштабах. Миниатюрность пейзажей здесь долго не дает к себе привыкнуть и ощутить Природу. Но, привыкнув, ощущаешь полной мерой.

Замок Саттон

Крутой поворот. Двое мужчин в форменной одежде, служители госпиталя «Сент Джон», любезно склоняются к каждому водителю, объясняя и без того понятную дорогу.

Асфальт ведет по лужайкам, усеянным фиолетовым дымом знаменитых весенних английских колокольчиков — блю-беллс, по мосту, через серебристую узенькую речку, по которой как раз проплывает каким-то чудом умещающийся меж берегов большой белый семейный катер с шестью пассажирами, глядящими в сторону замка. Перед замком на большой лужайке уже стоит многое множество автомобилей. Здесь тоже, размахивая руками, распоряжаются, одетые в форму, госпитальные работники.

Замок, и лужайки, и причудливо стриженные вечнозеленые кустарники, образующие то колонны, то ворота, то шары, то кубы, и розарий, где уже распустились первые розы и благоухают, — все это так похоже на нечто уже виденное не раз, не два. Все это — неотъемлемая часть пейзажа Англии: чем-то похожи на Саттон замок и парк, построенные в Вейдздоне в восемнадцатом веке бароном Фердинандом Ротшильдом, старинные замок и парк Хивер, по законам архитектуры не должны быть похожими, как похожи между собою совершенно непохожие Ростов Великий и Суздаль, на Саттон и Рейдсдон. И Хэмптон, и Хэтфильд, и Кливден — при всей разнице стилей типичные английские дворцы и парки. Так похожи между собою совершенно непохожие Ростов Великий и Суздаль, Псков и Новгород… Как разные песни одного народа, они похожи чем-то главным: русские города широтой размаха и устремлением куполов, отливающих золотом на солнце, а английские дворцы и парки знатных вельмож и богатых выскочек — благопристойной чинностью, подчеркнутой чистотой, нарочитым благообразием всего, на что может упасть человеческий взгляд.

Каждое из поместий заслуживает отдельного рассказа, но я пишу не книгу об английских родовых гнездах и передо мной стоит выбор — одного из многих.

Я не колеблясь выбираю Саттон.

Если все уже перечисленные замки и парки и те, что остались неназванными, в Англии можно увидеть с весны по осень каждый день недели, исключая вторник, ибо они сейчас в большинстве своем отданы бывшими владельцами за невозможностью их содержать во владение организации под названием «Нешнл траст» — нечто вроде общества охраны памятников; если другие, вроде Хивера, бывают открыты их хозяевами для посетителей каждые субботу и воскресенье, — то в Саттон много лет попасть практически было невозможно: владелец его никогда не нуждался в поддержке Саттона со стороны, он мог содержать его без особого труда. И еще десяток таких Саттонов, не говоря о дворцах и домах попроще. Его имя — Поль Гетти. Нефтяной король. Самый богатый человек в мире.

Объявлений о том, что в воскресенье шестнадцатого мая 1976 года с двух часов дня до шести вечера двери Саттона будут открыты для всех, не было нигде. Лишь в одной газете, затерянные среди множества анонсов и реклам, еле заметно темнели строчки: «Сбор денег за посещение поместья и замка Саттон пойдет в пользу госпиталя «Сент Джон».

Я бы никогда не увидела этого объявления. Не знала о нем даже Леа Арнольд, которая по долгу службы замечает все, что касается богачей, кинозвезд и скандальных персон. Но Леа живет неподалеку от Саттона. Ей позвонила одна премилая пожилая дама, которой сказала одна очень важная леди, которой в свою очередь сообщила другая леди, что Саттон будет открыт всего на четыре часа.

— Такого нельзя пропускать. Мы поедем вместе. Я ведь много раз интервьюировала Гетти и по дороге расскажу вам разные подробности.

Мы подходим к замку. Он построен в форме буквы.

Что я знаю о Саттоне? Дворец построен в начале шестнадцатого века для сэра Ричарда Вестона, фаворита Генриха Восьмого. Инициалами первого владельца украшен весь первый этаж двухэтажного строения По свидетельствам историков здание очень мало изменилось за четыре столетия — лишь прежде оно по форме представляло собой квадрат — четвертая сторона сгорела два века назад и не восстановлена.

Эти стены помнят Генриха Восьмого, Елизавету Первую, Карла Второго, бывших здесь гостями. Говорят, что изнутри стены украшены замечательными старинными гобеленами, картинами, мебелью времен Тюдоров и Ланкастеров. Я знаю одного лондонского искусствоведа, специалиста по фламандской живописи, который много лет мечтает попасть в Саттон с одной целью: посмотреть собственными глазами большой натюрморт работы Снайдерса, которым Поль Гетти наслаждается единолично.

Очередь продвигается медленно, и пока мы с Леа стоим, я оглядываю оба «хвоста». Никогда прежде не видела я такого количества богато наряженных людей, теснящихся в очереди. Норковые пальто и накидки всех цветов, одна дама даже в полупальто из шиншиллы — самого дорогого в мире серебристо-серо-голубого меха. Норки искоса поглядывают на шиншиллу с завистью, непривычно чувствуя себя вторым сортом. Аккуратно, волосок к волоску, причесанные головы — видно сразу, что дамы посетили парикмахера сегодня утром специально по случаю поездки в Саттон, мужчины — только что не в смокингах — в лучших своих дорогих костюмах; кисти рук посверкивают камнями, груди брошами и цепями — все это благоухающее дорогостоящей косметикой общество стоит чинно, почти не разговаривая. Некоторые кланяются друг другу — знакомы. Но никто не подходит друг к другу. Очень тихо, словно это похоронная очередь.

Все эти люди одного примерно класса: они богаты, некоторые очень богаты. И вот сегодня все они имеют счастливую возможность одним глазком взглянуть на то, как живет самый богатый человек. Ведь именно благодаря таким, как он, держится в их кругу престиж богатства. Он — эталон всего, потому что его карманы самые полные. Он — шиншилла среди норок, золото среди других металлов. Он их знамя. Мне кажется — они даже не завидуют ему, а поклоняются, как Тельцу в образе человека. Но каков он? Ведь за его несметным богатством, сделанным собственными руками, стоит человеческая личность, характер, нравы. Конечно же интересно понять, какими качествами должно обладать существо — сегодняшний символ золота.

— Мистер Гетти сейчас здесь, в правой половине дома. Он нездоров, — вежливо улыбаясь и взимай плату, говорит стоящая на контроле представительница госпиталя «Сент Джои». Перед нею большой таз, наполненный бумажными и металлическими деньгами. Весь сбор за билеты идет сегодня в фонд госпиталя. Билет стоит дорого — он, в сущности, есть форма благотворительности. Пройдя контроль и получив проспект, за отдельную плату, тоже идущую в фонд госпиталя, мы оказываемся уже недалеко от входа в дом, но нас не впускают, ожидая, когда выйдет предыдущая партии.

— Самый богатый в мире человек мог бы не собирать деньги с других, а сам отсыпать госпиталю хорошую сумму, — шепчу я Леа. Она поднимает на меня свои лукавые, умные глаза:

— Какие вы говорите глупости. Гетти — самый большой жадина в мире. Именно поэтому он богаче всех. Разве вы не знаете истории с ухом?

Ну, конечно, я забыла: несколько лет назад весь мир облетела сенсация — украден внук Поля Гетти. Похитители угрожают убить мальчика, если дедушка не раскошелится. Сумма была названа внушительная. Самый богатый никак не реагировал на требования шантажистов. Он даже не заявил в полицию, тогда похитители, желая показать, что они не шутят, прислали дедушке в конверте отрезанное ухо мальчика, пригрозив, что если Гетти не даст денег, они отрежут внуку голову. И тут Гетти открыл рот. Он сказал:

— У меня очень много родственников, детей, внуков, племянников, внучатых племянников. Если я буду вынужден платить за каждого, которым пожелают поиграть разного рода вымогатели, — у меня не хватит денег. А я всю жизнь свою делал деньги не для того, чтобы их так глупо терять. Вы — отрезавшие ухо — не получите ни гроша. Если вы убьете ребенка — вас будет искать полиция и, поймав, вас осудят по всей строгости. Моих денег вы не увидите.

Бандиты, поняв, что «пострадавший» дедушка зверь куда более сильный и несокрушимый, чем они, сдались — отпустили мальчика. Уголовные круги капиталистического мира, имеющие огромный опыт подвохов и шантажа, знают, что самый скверный «клиент» — Поль Гетти. С ним лучше не связываться. Он действует, их приемами, живет по их законам, и ему бы лучше служить, чем быть с ним в конфликте.

Наконец мы во дворце. Большая зала, очень старая, с каменными стенами, наверху побеленными, с камином и охапкой дров перед камином, с длинным рыцарским столом, несколько картин на стенах залы. Вправо и влево от нее расходятся крылья. Правое закрыто — там болеет Гетти — поток мехов и брошей направляют влево. Пол залы покрыт ковром, поверх ковра расстелены уже затоптанные листы целлофана — аккуратный хозяин не желает, чтобы стадо протирало своими копытами его собственность. Я наклоняюсь и отгибаю край целлофана. Традиционный текинский рисунок, я помню его с детства, этот коврик и сейчас живет в моем доме, но, обветшав, превратился в половичок у порога. На рыцарском столе в рамке цветная фотография хозяина Саттона. Я впиваюсь в нее глазами и хочу прочесть лицо: фотография давняя, и Гетти, которому сегодня восемьдесят, на ней еще довольно молодой человек. Ничем не примечательная внешность. Густые брови. Холодно глядящие глаза. Худощав. Тонкие губы, тесно сжатые.

Вот этот человек лежит сейчас в постели на расстоянии ста метров от меня. Может быть, умирает. О чем он думает? Как думает?

— Он думает уже много лет только о двух вещах: о деньгах и долголетии, — говорит мне всезнающая Леа. — Поверьте мне, я ведь лично знакома с ним, много раз брала у него интервью, в те дни, когда у него была разные семейные перипетии. Более скупого человека, чем Гетти, и не встречала. Вот уже тридцать лет он сидит на диете: съедает всего лишь одну картофелину в день. Да, да, одну картофелину, запеченную в мундире, И всегда при этом капризничает, что она неправильно запечена. Кто-то сказал ему, что на такой диете он будет жить всегда.

Я не очень верю Леа. Более того — я совсем не верю ей. Она обещала не писать обо мне, даже клялась. Но недавно опять не выдержала.

— Послушайте, Леа, ведь вы же наврали: я совсем не презираю Англию и не пишу стихов против нее. Разве я говорила вам, что я не разделяю марксизма?

— Нет. Но ведь вы беспартийная.

— Да, но ведь это не одно и то же.

— Ах, понимаете, нашим читателям очень интересно будет узнать, что в Советском Союзе не все марксисты и тех, кто не марксист, за это не преследуют. Ведь вы же видите, какой ужас пишут здесь в газетах о Советском Союзе: можно подумать, что полстраны сидит в тюрьмах, все евреи за колючей проволокой, а те, кто на свободе, не сегодня-завтра умрут с голоду, потому что нечего есть. А я как раз на вашем примере показываю, что это — ложь: вы — не марксистка, но не только не преследуетесь, а даже известная писательница, награждены орденом и посланы с мужем представлять свою страну в Англии. И на это вы обижаетесь?!

У меня не хватало сил возражать.

Леа была неисправима. Я бы не стала говорить и о печеной картошке Гетти, если бы слышала это только от Леа. Но диета самого богатого в мире человека, оказывается, была общеизвестна и даже изучалась в специальных центрах борьбы с полнотой.

Два этажа левого рукава буквы «П» представляли собой две колоссальных комнаты. Наверху я увидела знаменитые гобелены, мебель стиля барокко, мало ценную на мой взгляд, два прекрасных натюрморта Снайдерса, несколько типично английских портретов анемичных графинь.

Норки и броши разочарованно блуждали по галерее. Их как будто надули. Конечно, каждый гобелен стоит… Но ведь не интересно. Вот если бы выставка драгоценностей!

Впрочем, были среди посетителей и знатоки. Конечно же у картин Снайдерса я встретила специалиста по фламандской живописи. Его совершенно не интересовали ни Гетти, ни его богатства, он был вполне счастлив, что увидел наконец желанные натюрморты.

Нижняя галерея — библиотека.

Разглядывая корешки книг Гетти, я заметила одну деталь: у него много книг о разных сильных личностях мира сего: тут монографии о Наполеоне, Александре Македонском, Эйнштейне, Колумбе, Ротшильде, Макиавелли, Игнатии Лойолле, Онассисе. Похоже, что иные порой служили ему учебниками.

Трехтомные пуды «Истории Сассекса» — поместье Саттон находится в графстве Сассекс.

Художественная литература — только великие произведения: «Король Лир» Шекспира, «Ад» Данте Алигьери, «Карьера Ругонов» Золя, «Война и мир» Толстого, пьесы Шоу, «Тихий Дон» Шолохова.

— И это все? — разочарованно спрашивают некоторые посетители у стоящего близ выхода служителя госпиталя. — Больше ничего нет?

— Есть, конечно есть — пожалуйста: парк, розарий, маленький зоосад.

Типичный выстриженный английский парк, желтые розы в розарии, два явно нервничающих льва в клетке на заднем дворе. Они не привыкли к такому количеству глазеющей публики.

Шесть часов близятся. Пора ехать. Я прохожу мимо невысокого одноэтажного строения и заглядываю в окна. Голые стены, конторские столы с бумагами на них, сейфы, полки с картотекой. На одной стене — огромная карта с разноцветными обозначениями. Так вот оно что — это контора Гетти, его «мозговой центр управления нефтяными делами», его «кузница черного и желтого золота».

Мы с Леа долго молчим в машине. Я все пытаюсь назвать самой себе свое впечатление от Саттона. Чувство холода, неприязни, ощущение пустыни, бесполезности суеты, стыд за человечество, способное творить кумира из ничтожества, — все это заслоняет впечатление, полученное от трех картин и пяти гобеленов.

— Вы будете писать о Саттоне? — спрашивает Леа.

— Видите ли, возможно… впрочем… не знаю… — уклоняюсь я, боясь стать завтра героиней очередной вдохновенной болтовни Леа.

— А я бы написала о том, как вы, советская писательница, приехали в Саттон и что там увидели. Но я, к сожалению, не напишу. Нет, точно не напишу.

— Почему же? — радуясь, что не напишет, спрашиваю я.

— Вот если бы вам понравилось, если бы вы были в восторге, тогда бы можно было раздуть сенсацию. Но разве такое может понравиться? Я говорю не о дворце — он сам по себе чудный, а обо всей этой атмосфере Гетти.

Жалкий он все-таки человек. Мне кажется, он скоро умрет — я носом чую это.

Так и было. Спустя две недели газеты запестрели его фотографиями, сообщениями о наследниках и наследницах. Гетти умер в Саттоне. Возможно, наследники отдадут замок и он станет народным достоянием. А может быть, продадут второму в мире самому богатому. В любом случае я никогда больше не увижу Саттона таким, каким он был в дни агония Гетти: толпы богачей, санитары облагодетельствованного госпиталя, гобелены и Снайдерс и надо всем этим дух смерти, всепобеждающий дух, перед которым Гетти с его миллиардами — лишь бедный старик, достойный жалости.

Поезд идет в Ливерпуль

Сначала за окнами бегут задворки Лондона — его трущобы, очень искусно замаскированные для туристов великолепием центральных площадей и парков — это нескончаемо длинные ряды серо-темно-кирпичных жилых строений, облупленных, кое-где разрушенных наполовину. Чаше всего ряды эти стоят перпендикулярно к железной дороге и можно видеть обе стороны дома — убогий фасад и страшный внутренний дворик, крошечный, настоящая свалка, над которой уныло висит белье, а в мусоре свалки копошатся ребятишки. Такое длится добрых полчаса и, кажется, уже никогда не кончится. Но внезапно поезд вырывается на холмистый простор, где редкими купами стоят премилые домики, течет река, вдали виднеется бывшая старая мельница, удачно и прибыльно перестроенная под ресторан, вот проносятся развалины с колоннадой — конечно, это остатки древнейшего римского поселения, они бережно охраняются. У развалин, чуть в стороне — билетная касса. Снова домики с гаражами и цветниками под окнами. Чистенькие, игрушечные. Храм на холме с узким высоким шпилем, а спустя минут пять снова храм, совсем другой архитектуры — темно-серый бульдог. Старинный.

Ощущение некоторой нереальности — одна премилая открытка сменяется другой. И все на них изображено миниатюрное, изящное. Снова приходит мысль о музее Природы. Почему такая благополучно прибранная Англия напоминает мне некий макет, которому следует подражать? Почему она напоминает мне его, не давая забыть про другую, черно-закопченную Англию?

А вот и снова она. Трубы заводов, серая пыль цемента, оседающая на заводские строения и стоящие очень близко к ним здания рабочего поселка. Да, этот поселок будет пострашнее того, который я видела некоторое время назад на окраинах Лондона. Провинция. И все здесь, даже бедность, классом пониже столицы. Старуха роется и куче объедков. Она поднимает глаза навстречу проходящему поезду и машет. Лицо ее, обезображенное нищетой, забывшее о мыле и воде, обвисшее от худобы, выражает какую-то нелепую радость. Она жует что-то беззубым ртом, улыбается в машет, машет. Безумная.

Стайка негритянских ребятишек бегает друг за дружкой мимо домов, где нет ни единого кустика — только серый камень да красно-грязный кирпич. Две негритянка сидят на крыльце одного из таких домов. Чуть подальше — группа старых негров сгрудилась над Столом — играют во что-то.

И снова благополучные пейзажи, умилительные речушки, овцы на уютных склонах холмов, кудрявые деревья, растущие поодиночке на склонах. Снова божьи храмы — много их, разных, и все хороши собою.

Вот амфитеатром спускается со внезапно возникших плоскогорий серо-белый лес современных жилых домов, высотные башни, чуть ниже семи-восьмиэтажные дома, пониже с волнистой общей крышей здания типа «змеи». Между ними и следующими семиэтажными на ладан дышащие острые кирпичные трущобы. Это пригороды Шеффилда — одного из самых крупных индустриальных центров страны. Вдали, на другом плоском отроге, видны дымящиеся трубы заводов и теплоцентралей, а под ними снова стада унылых домов.

Скоро Ливерпуль. Два с половиной часа езды от Лондона до Ливерпуля — это как от Москвы до Калинина. Совсем близко, по-нашему. На другом конце острова — по-английски.

Сноудония

Просыпаюсь в большой комнате с эркером. Шторы задернуты, темно, но свет проникает. Понимаю — уже утро, пора вставать. Под одеялом тепло — оно пуховое, толстое, грелка в ногах даже не совсем остыла за ночь. Открытым плечом чувствую холод в комнате. Дышу — пар идет изо рта. Спальня огромная, со старинным шкафом, который скрипит при открывании, с большим зеркалом у окна и подзеркальником, на нем гордо стоит белый с синими цветами ночной горшок. В углу умывальник.

Вскакиваю. Дрожа, обливаюсь холодной водой из кружки, которая стоит на умывальнике, — хозяйка предупредила, что водопровода в доме нет, и любезно с вечера занесла кувшин. Быстро напяливаю на себя все теплое, что есть в моем чемодане, подхожу к окну, раздвигаю шторы и замираю…

Ущелье. Внизу синей, кипящей, крутящейся ниткой бежит река. Мое окно высоко над рекой, я вижу противоположный склон. Там растут удивительные деревья. Они называются здесь «обезьяньи хвосты». Длинные мохнатые ветви переплетаются, как щупальца, как змеи, стволы толстые и высокие, а ветвей множество и деревья похожи на головы медуз. И так много голов растет по склонам ущелья реки Винон. День обещает быть то солнечным, то облачным. Тени ходят по склонам, меняя цвета домов и деревьев, и кажется мне из моего окна, словно волны ходят по той стороне склона. Ветер колышет «обезьяньи хвосты».

Долго не могу оторваться от этого пейзажа. Голос хозяйки за дверью:

— Вы просили разбудить. Завтрак на столе.

Я спускаюсь вниз и заранее знаю, что сейчас буду жевать залитый молоком корнфлекс, потом она принесет мне яичницу из одного яйца с жареным помидором и кусочком жареной ветчины, и еще кофе с подрумяненным теплым хлебом, намазанным маслом и мандариновым джемом.

Радуясь, что угадала все, кроме джема, он оказался не мандариновый, как я предполагала, а вишневый, я быстро съедаю то, что она подала, и спешу вниз. Сегодня я своими глазами увижу Сноудонию — край гор, облаков и красот. Швейцарию северного Уэльса, Швейцарией, как известно, во всем мире называется все, что очень гористо и живописно.

То голые, то покрытые буйными кустарниками склоны, речки, бурлящие внизу, овцы, щиплющие траву, горные озера с холодной, рябой на ветру водой, туманы, хлопьями блуждающие по горам, ветры, визжащие в щели окон автомобиля, маленькие городки — все это картинно красиво, но дальше возникает немного другой пейзаж с крутой дорогой вверх и голым склоном горы, на котором обнажены срезы пород, составляющих ее, и в этой открытости среза есть своя здоровая красота жизни камня, мало известная мне.

В Швейцарии я не была. Если буду и увижу пейзаж, похожий на уэльский, для меня Швейцария будет Сноудонией.

Ферма а-ля Тюдор

Когда-то Джон купил сарай. Правда, хозяин, продававший его, пытался внушить Джону, что сарай этот, если хорошенько присмотреться, вроде бы вполне дом, и должен быть продан, как дом. Джону ничего не стоило доказать, что сарай есть сарай и цена ему соответственная, несмотря на то что он был построен при Тюдорах.

Джон окончил сельскохозяйственный колледж и несколько лет работал в Экзетере по специальности. Мечтой его была собственная ферма, купить которую он не имел никакой возможности. У него не было денег, зато были золотые руки и упрямый крестьянский характер. Для кого-нибудь купленный ям сарай мог показаться чудовищной развалюхой. Джон увидел в нем будущую ферму.

На участке земли, прилегающем к сараю, Джон обнаружил останки дома — полусгнившие балки, куски крыши, кирпичи. Они с женой и первенцем поселились в сарае, и Джон целыми днями то чертил что-то на бумаге, то перестраивал сарай. И своей сметки, ловкости и умения приложить руки Джон за полгода на месте развалины соорудил жилище. Архитектура его несколько странновата — она не имеет цельности и законченности зданий такого типа, она скорее похожа на случайно забытую пристройку к какому-то более внушительному зданию, но бывший сарай побелен и разрисован черными перекладинами в тюдоровском стиле.

Джон — большой рыжий молодец, очень краснощекий, работает с утра до поздней ночи. В его хозяйстве помощники лишь жена и двоюродный брат. Втроем они обслуживают 85 коров.

Девон — молочные края. Пшеничные поля. Теплый, близкий и морю климат, отсутствие зимы, много солнечных дней в году, всегда зеленый свежий корм для скота. Лучшего и желать не надо.

— А все же жить и работать стало трудно: хотел водопровод в дом провести — денег не хватает, электричество вздорожало, а ведь наша «елочка» хорошо его ест. Хотел я своего «Тюдора» расширить, сделать пристройку — все же трое детей, тесновато, посчитал, прикинул по домашнему бюджету — не выходит.

А тут еще с картошкой просчитался. Есть у меня картофельное поле. В прошлом году много посадил я картошки, урожай был везде хороший, она дешевая была, я половину не продал. Ну ее, думаю, к черту, ни за что на будущий год возиться не буду. Посадил немного, только для себя. А гляди — урожай был плохой, цены взлетели, и я в убытке.

— Джон, вы когда-нибудь бывали в других странах?

— Некогда мне по странам разъезжать. Да я и в Лондоне раз всего был, два дня прожил, на третий сбежал — не могу, сумасшедший дом, и только — людей, машин, магазинов — куда они все бегут? И как там только люди живут.

Вспомнился мне тут какой-то другой голос, показалось, что уж где-то от кого-то слышала я нечто подобное, только не Девон это был, а Краснодарский край, и не Джон, а тетя Марфа говорила, и не о Лондоне, а о Москве, где больше двух дней не выдержала.

Похожи люди между собой на белом свете.

Ньюстедский призрак

Говорят, что Байрон своей родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта; напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему мелочные оскорбления, часто унижавшие благородного барона, передавая имя его на произвол молве.

А. С. Пушкин. «Байрон»

Экскурсионный автобус въезжал на территорию Ньюстедского аббатства. Еще несколько минут — и я увижу места, где Байрон бегал мальчишкой, где он любил и страдал, где в тишине родился Чайльд Гарольд, где были написаны многие восточные поэмы.

— Любите ли вы Байрона? — спрошу я у начитанного своего знакомого москвича.

— Ах, — скажет он, — Байрон! Байрон, конечно, чудо! Байрон это Байрон!

Скажет и не постесняется. Байрона стыдно не любить, как позорно не любить Данте Алигьери тому, кто сдавал его бессмертный триптих по сокращенному курсу обязательной программы, как нехорошо быть равнодушным к имени Гете — с последним все же дело обстоит полегче — оперу «Фауст» слушали многие, вот если бы «Фауста» еще и в кино сняли, удивляюсь, почему не снимают — очень кинематографический сюжет с дьяволом, вальпургиевой ночью, страданиями и страстями — если бы сняли, тогда бы Гете знали все.

Буду честной — у меня с Байроном всегда были отношения сложные. Покуда я читала его по-русски, бедность переводов не давала возможности осилить и двух страниц.

Конечно, я любила стихи Пушкина «Погасло дневное светило», не зная, что это переложение «Прощальной песни» Байрона. «Есть наслаждение и в дикости лесов», строки, принадлежащие Батюшкову, были интерпретацией одной из байроновских тем, но я не связывала их с Байроном. Даже «Шильонский узник», поэма Байрона, переведенная Жуковским, была для меня всегда сочинением Жуковского.

Образ Байрона, образ его поэзии, мятежный и прекрасный, не возникал передо мной. Я скучно верила учебникам, что он был великий английский поэт, повлиявший на всю мировую литературу.

У очень талантливого переводчика и поэта Георгия Шенгели есть интересное суждение о том, почему Байрон «не вошел» в «алмазный фонд» русского читателя. Шенгели объясняет эту несправедливость слабостью переводов. Сравнивая языки английский и русский, Шенгели очень убедительно показывает, как надо переводить Байрона. Читая его, я соглашалась с каждым положением статьи, возмущалась приведенными примерами халатности переводчиков. И неминуемо последовало желание прочесть Байрона в переводах Шенгели. Он перевел «Восточные поэмы» и, начав читать их, я не прочла и двух страниц, поняв, что при всем уме и точности переводчика и тут не случилось чуда.

Склонна я думать, что Байрон столь же непереводим на русский язык, сколь Пушкин на английский. Чтение английских подлинников Байрона лишний раз убеждает меня в этом. Ведь главное — индивидуальность поэта Байрона не в темах, а в духе его поэзии.

Так почему же все-таки я вступила в аббатство Ньюстеда с трепетным волнением? Причиной был Пушкин. Он, любивший Байрона, боготворивший его, никогда и мечтать не мог не то чтобы увидеть поэта (Пушкину было двадцать пять лет, когда Байрон умер), но хотя бы побывать уже зрелым человеком в местах, связанных с Байроном.

Я шла по дорожкам Ньюстедского парка, и незримо Пушкин шел рядом.

«В 1798 году умер в Ньюстеде старый лорд Вильгельм Байрон и маленький Георгий Байрон остался единственным наследником имений и титулов своего рода… И восхищенная мистрисс Байрон осенью того же года оставила Абердин и отправилась в древний Ньюстед с одиннадцатилетним своим сыном и служанкой».

Была ранняя осень. Просторный холмистый парк Ньюстеда пылал огнями умирающей листвы. Дорога долго вела в гору, потом покатилась с горы, и внизу блеснула вода. Пруд был окружен плакучими ивами. На противоположной его стороне серебряным каскадом бежал водопад. Дорога превратилась в большую засыпанную гравием лужайку, на которой слева от пруда высились развалины старинного аббатства, а к ним примыкал ньюстедский замок.

«Лорд Вильгельм был человек странный и несчастный. Некогда на поединке заколол он своего родственника и соседа Г. Чаворта. Они дрались без свидетелей, в трактире, при свечке, — читаю я у Пушкина, — дело это произвело много шуму, и палата пэров признала убийцу виновным. Он был, однако же, освобожден от наказания и с тех пор жил в Ньюстеде, где его причуды, скупость и мрачный характер делали его предметом сплетен и клеветы. Носились самые нелепые слухи о причине развода его с женою. Уверяли, что он однажды покусился ее утопить в ньюстедском пруду».

Над прудом, едва не поглотившим бедную жертву, важно и медленно гуляют павлины, то распуская, то складывая свои фиолетово-синие веера.

И снова Пушкин: «Сомнения нет, что память, оставленная за собою лордом Вильгельмом, сильно подействовала на воображение его наследника — многое перенял он у своего странного деда в обычаях, и нельзя не согласиться в том, что Манфред и Лара напоминают уединенного ньюстедского барона».

Пушкин никогда не был в Ньюстеде, но Пушкин никогда не ошибался. Я беру поэму «Лара» в переводе Шенгели и впервые вижу торжество переводчика:

…сквозь переплет окна на плитный пол сиянье льет луна.

И лепка потолка, и ряд святых,

что молятся на стеклах расписных,

как призраки наполнили покой,

казалось — жили…   жизнью сверхземной.

А Лара, с черной гривой, хмурым лбом,

с колеблющимся на ходу пером,

сам походя на призрак, воплотил

весь ужас, что исходит из могил.

Да, почти фотографически передано ощущение, которое овладевает тобой, когда ты входишь внутрь ньюстедского замка.

Толпы туристов, как могут раздражать они, когда я — сама — овца из того же стада? Успокаиваю себя тем, что их я тоже раздражаю, как часть толпы, мешающая созерцать.

И все же чувство неловкости от того, что Байрон меня сюда не звал, не приглашал, не покидает до тех пор, пока я наконец не оказываюсь за пределами каменных ворот Ньюстеда. Спустя некоторое время я попытаюсь выразить это в стихах:

Аббатство Ньюстеда, где барин

мог наслаждаться красотой,

вечнозеленой и густой…

Но это был безумец Байрон —

восстал на мир из тишины

достопочтенного аббатства.

свободы, равенства и братства

неся несбыточные сны,

и в наказание за то

он получил бессмертья чашу

и даже во словесность нашу

вошел в распахнутом пальто,

и на такого повлиял,

чье мог бы испытать влиянье,

родись другой немного ране

и воссияй, как он сиял.

В аббатство люди трепеща

идут, чтобы застыть в поклоне.

фотографируясь на фоне

его осеннего плаща,

и судят, какова жена

у хромоногого поэта.

А кто еще такая эта

висит на стенке у окна?

Бессмертье — горестная кара

за вдохновенные стихи,

потомки знают все грехи,

не помня строчки из «Корсара».

Поэт, в твой дом я не войду,

а брошу в ньюстедскую воду

судачить и судить свободу

и молча мимо побреду.

Но что за призрак из воды

идет навстречу со словами:

«Насколько помнится, на «ты»

мы никогда не пили с Вами?»

Прошу у читателя великодушного прощения за собственное стихотворение, но мне трудно было бы в прозе выразить дух того впечатления, которое оставил во мне Ньюстед.

Экскурсионный автобус волновался: люди видели все: в пруд, и замок, и развалины, и любовные весьма поэта, которые он таил ото всех на свете, даже близких. Оставалось самое главное — место захоронения праха — церковь городка Хакнелл в четырех милях от Ньюстеда.

Не понимаю, какое чувство владеет людьми, стоящими перед урной с прахом и думающими — вот он, пепел от великого человека сокрыт в изящной вазочке. Вряд ли они делают из этого созерцания полезные выводы для своего будущего. Но любовь к посещению великих могил общечеловечна. Скорее всего, я думаю, она часто инстинктивна, как неосознанный намек самому себе, который, впрочем, тут же забывается.

Бедняга Хакнелл, окруженный промышленными предприятиями, лежит в стороне от главных туристских троп. И все же Хакнелл не желает забывать, чей прах он хранит в своем соборе. При въезде в город название кинотеатра ярко напоминает вам о том, куда вы въехали. Он называется просто и скромно: «Байрон». А чуть пониже этого названия более мелкими буквами еще проще: «байроновский увеселительный центр». На главной площади рядом с собором цепь зданий, а в центре цепи деревянная, дурно раскрашенная скульптура великого поэта со свитком в руках. Бедный Байрон, романтический красавец похож здесь на толстую сытую кошку, почему-то поднявшуюся на задние лапы. Под скульптурой надпись: «Возведено в мае 1903 года Элиасом Лейси, жителем этого города». В общем-то трогательно. Простим, наверно уже покойному, мистеру Лейси полное отсутствие художественного вкуса.

Загадка Стоунхэнджа

Плато Солсбери ровное. Ни деревца на нем. Поэтому каменно-серый цирк Стоунхэнджа виден издали и по мере приближения, он вселяет В сердце непонятное волнение, быть может, некоторый ужас.

В четко очерченном огромном круге стоят камни-великаны. Стоят они по два рядом, и сверху два покрыты третьим, что образует ворота. Рядом такие же ворота. Верхние камни упали с некоторых ворот, обнажив два столба. Внутри этого круга еще круг поменьше, но того же принципа: на колоннах столпов покоится камень.

Множество легенд витает над Стоунхэнджем. Говорят, что более четырех тысяч лет назад эти камни были доставлены сюда из Пемброкшира и составили, быть может, первую на земле обсерваторию.

Летописец двенадцатого века Джеффри Монмаус говорит, что камни привезли из Африки по морю, как посуху, гиганты, некогда обитавшие на земле.

Говорят также, что сам Дьявол, их величество, перелетал через Ирландское море, держа в руках камни. Он получил их в подарок от старой ирландской ведьмы. И мало-помалу составил человечеству каменный ребус на плато Солсбери.

Есть и другие легенды: это был храм солнца, построенный из камней, которые языческие боги сбросили на землю с небес, ибо людям не под силу было бы их перенести.

Садится солнце. Камни Стоунхэнджа отбрасывают тени, они не причудливо переплетаются, а четко совпадают одна с другой. И я думаю о том, что Стоунхэндж не что иное, как круглые часы, точно отсчитывающие время: ту часть Всемирного, великого Времени, которая отпущена планете Земля.

Конечно же эти часы соорудили люди. Мы никогда не узнаем, над чем они плакали, над чем смеялись. Но они хотели постичь категорию Времени, проникнуть в его тайну. Они не проникли в нее точно так же, как не проникаем мы, куда более совершенные, искушенные и оснащенные существа. Зато мы свели наши часы к крошке футляру на руке — и наше время удобно стало всегда с нами.

От Брэдгейт-парка до Урала

Холмы парка покрыты папоротником и множеством пней. Парк не похож на благополучные, пышные парки Англия с их множеством цветущих кустарников. В папоротнике есть что-то зловещее — всегда кажется: зашевелятся его острые листья, и выйдет из их низкой чащи громадный ящер с крохотной головкой, который спал в листьях и вот проснулся для добычи. А пни. Откуда столько пней на этих почти голых холмах, ведь это когда-то были деревья, и когда они были — парк стоял густой и зеленый? Пни очень старые, они заросли растениями, многие рассыпались, и лишь небольшой бугор порой напоминает о пне.

По легенде, великое множество деревьев было вырублено в день казни несчастной леди Джейн Грей, которую пытались против ее воли незаконно возвести на английский престол. Эта та леди, чей белый призрак по ночам беспокоит стражу Тауэра.

В день ее казни многие горожане Лейстера, откуда она была родом, в знак протеста против убийства пришли в пышный парк с топорами и вырубили почти весь. Странная месть. Бессмысленность и безнадежное отчаяние в ней.

Я стою на самом высоком холме Брэдгейт-парка. Внизу пни и папоротники, редкие деревья. Раннее утро. Легкий туман застилает даль, и смутно сквозь него виден вдали город, как именуют его справочники: «бывшее римское поселение Коританорум с полуразрушенной стеной времен римлян посреди городской площади. Крупнейший сельскохозяйственный центр средней Англии».

Город Лейстер и король Лир Шекспира — что может быть общего между ними? Оказывается, есть прямая связь. Во времена кельтов по всему острову были разбросаны храмы кельтских богов. Бога Моря, Тьмы и Смерти кельты звали — Лиир. Место, на котором стоит сегодня Лейстер, было главным капищем бога Лиира. Шекспировский же король назван этим именем чисто символически, ибо стоял перед проблемой Тьмы и Смерти.

Застилает туман очертания Лейстера, ничем внешне не примечательного, ординарного среднеанглийского города.

Если бы тумана не было и возможно было видеть далеко, — говорят жители Лейстера, с некоторой гордостью, — то с этого самого высокого холма Брэдгейт-парка можно было бы увидеть очертания Уральских гор.

Нет, нет, не смейтесь, они правы: между этой точкой и Уралом, если провести кратчайшую прямую линию, лежит равнина. И ни одной горы, кроме высотных зданий, способной заслонить холм Брэдгейта от Уральского хребта.

Где бесстрашный Робин Гуд?

Вековые вязы Шервудского леса. Солнце просеивает сквозь туман золотую пыльцу своих лучей. Чувствительное сердце замирает в этих местах от наслаждения открыточными видами Шервуда. И как только мог этот бесстрашный мужественный Робин скрываться в Шервудском лесу, да он ведь насквозь просматривается!

Ан, нет, мог. Пускай просматривается. Робин Гуд — парень ловкий, то за ствол дерева спрячется, то за бугорком укроется, а когда бежит по лесу, наполненному туманом, как стакан молоком, никто его не поймает, и уж тем более этот дурак, шериф Ноттингема.

— Да ничего подобного, откуда взялся Шервудский лес? — шелестят дубы Брансдейлского леса. — Бегал он по Шервуду, конечно, бегал, но любил он меня. Конечно, я бедный, не так сохранился, как этот привилегированный Шервуд, вырубили меня безжалостно и лесом труб опоясали, но жив я еще, жив, быть может, для того, чтобы восстановить справедливость: сыном брансдейлского лесника был великий Робин!

— Не знаем, по каким лесам бродил Робин, но родился он здесь, — перешептываются камни йоркширского городка Вейкфилда.

— Неправда! — злится тихая деревенька Локсли, вблизи Шеффилда. — По моим улицам он бегал ребенком.

А есть еще одно место на земле Йоркшира у самого моря, которое почему-то не участвует в спорах, но единственное — носит имя легендарного героя: залив Робин Гуда.

Рыбацкая деревенька над заливом называется тоже Заливом Робин Гуда. Узкие ее средневековые хижины так тесно прижаты друг к другу, что двое не могут разминуться на улице деревеньки. Издавна здесь жили рыбаки. Живучи теперь. В холодные и ветреные дни идет дым из труб, люди ведут почти ту же первобытную жизнь, какая была у них во времена Робина. Это какая-то необычайная резервация, окруженная современными поселками-курортами восточного побережья острова. Туристы совершенно замучили жителей: каждому хочется пройти по улочке, на которой нельзя разминуться. А при чем же здесь Робин Гуд?

А туризм? Какой турист не захочет свернуть в сторону поселка с таким названием?

И работает имя на новые времена, совсем уж вопреки принципам того, кому оно принадлежало, принадлежит и будет принадлежать, пока жив народ Англии.

Путь из Витби в долину Пикеринга

Это Йоркшир — один из самых плодородных углов главного острова Британии.

— Ах ты, йоркширская свинья! — помню, говаривала мне в детстве тетя Таня Егорова, мамина подруга, жившая в нашей семье в годы войны, сердясь на мой неуемный аппетит, с которым трудно было сладить в голодное время.

— Ах ты, порося йоркширская! — сердилась она на меня, увидев беспорядок в комнате. Потом как будто забыла я это прозвище. А вынырнуло оно, когда сына своего я воспитывать принялась.

— Поросенок ты йоркширский! — само собой естественно выскочило у меня впервые, когда я рассердилась на него.

И вот сижу в автомобиле с этим самым «йоркширским поросенком» рядом, и не кто иной, как он, требует показать ему знаменитых свиней Йоркшира, своих, как он говорит, родственников. А свиней-то и не видно. Овец много на невысоких холмах и плоскогорьях, часто можно видеть стреноженных лошадей, а то стадо коров преимущественно бело-черной окраски. Свиней не видно.

— О да, конечно, свиноводство развито у нас, — сказал мне еще в Лондоне Антони, йоркширец по рождению, — это понятно, у нас края сельскохозяйственные, но каких-то особых свиней, по-моему, нет. Никогда не слышал о них.

Только что отъехали мы от Витби, рыбацкого городка на северо-восточном побережье Англии. Запечатлелись в памяти руины аббатства Витби — три огромных каменных, связанных воедино арки алтаря, на утесе над морем. И вот уже совсем другой пейзаж — уходящая ввысь дорога между зеленых голых холмов. Даже странно видеть на этом густонаселенном куске земли такую зеленую пустыню. Но вот поворот — и все меняется. Я, вообще, заметила, что очень крутые повороты дорог всегда знаменуют собой перемену пейзажа. Поворот — и впереди темно-красные холмы. Это знаменитые «йоркширмуурс». Вересковые горы.

Все выше поднимаемся. Дорога петляет. Горы безлесы, время года осеннее, вереск гол, но он повсюду, и его темные ветви рисуют причудливые узоры на красновато-бурой земле. Пусто. Ощущение марсианского пейзажа. Оглядываюсь — позади исчезла зеленая пустыня, пропало аббатство Витби, есть только этот ни на что не похожий йоркширский Марс. И — ах! Впереди, далеко, завершая впечатление, показываются на некотором отдалении друг от друга три гигантских шара, сверкающих алюминием даже в бессолнечный день.

— Антиракетная станция. Радары, — отрывисто бросает мой сын.

Минут пятнадцать продолжается путешествие по Марсу. Но вот шары позади, и дорога чуть заметно наклоняется.

Внизу зеленеют поля, видны строения. Там — долина Пикеринга, живописнейшее место Йоркшира.

А здесь вереск потрескивает от сильных порывов ветра.

И здесь, в границах марсианского пейзажа, где не встретили мы ни одного живого существа, на повороте является нам серокаменный дом, сложенный грубо, по-горному. В окнах дома цветы. У входа скамья. Над дверью большой щит, типичный щит паба.

А на том щите желтовато-розовое, оплывшее, теплое, домашнее изображено знакомейшее животное. И надпись — название паба:

«Йоркширский поросенок».

— Вот где довелось встретиться с братцем! — острят за моей спиной его четырнадцатилетний родственник.

Куда вели следы Ван Гога

Улица Хэкфорд в южной части Лондона. Длинные ряды монотонных строений. Ни деревца. Но вот на бледно-голубом цоколе круглый темно-голубой знак: «Винсент Ван Гог, художник, жил в этом доме в 1872–1873 годах».

Лондонский период жизни художника известен. Девятнадцатилетний Винсент появился здесь как ученик торговца картинами. Юноша подавал надежды. «Всем нравится иметь дело с Винсентом», — отзывался о нем хозяин.

Ван Гог снял комнату в семье Лойер. Известны строки из письма его матери: «Винсент посылает домой маленькие рисунки дома, где живет, улицы и даже его комнаты, так что мы можем представить себе, как это выглядит. Такие прекрасные рисунки!»

С Винсентом в Лондоне случилось то, что неизбежно случается с юношами, оторванными от дома и попавшими в атмосферу чужой семьи: он влюбился. В дочку хозяйки. Евгению Лойер.

«Я теперь счастливее, чем когда бы то ни было. Полюби ее ради меня», — пишет он сестре. Но девушка отказала Винсенту. Биографы Ван Гога связывают с этим отказом начало кризиса, который позднее привел художника к тяжелому душевному заболеванию.

Английский журналист Кеннет Уилки, несколько лет занимавшийся изучением мест, связанных с жизнью Ван Гога, решил пуститься на поиски следов жестокосердной Евгении.

Пути вели к Полу Чолкрофту. Он — почтальон и художник. Всю жизнь посвятил копированию полотен Ван Гога. Ничего не знает прекраснее этого занятия. Собирает все, что только связано с именем великого голландца. Однажды, в дни длительной забастовке почтовиков, Чолкрофт решил не терять зря свободное время. Он пошел в городские архивы, зная, что где-то в южном Лондоне у неких Лойеров квартировал Ван Гог.

Перебрав множество бумаг, Чолкрофт нашел сертификат о рождения некой Евгении Лойер, а также имена ее родителей. Она родилась в 1854 году, а значит, в момент встречи с Винсентом ей было около восемнадцати лет. Подходяще.

В документах, просмотренных Чолкрофтом, нашелся акт бракосочетания Евгении Лойер с двадцатишестилетним инженером Самуэлем Плауменом. Брак был заключен спустя четыре года после отказа Винсенту. В этой бумаге указывался адрес молодоженов: Хэкфорд-роуд, Ламбет, Южный Лондон. Находка сертификата о рождении их сына Фрэнка Плаумена принесла Чолкрофту окончательную победу — точный адрес: 87, Хэкфорд-роуд. Городские власти установили на доме мемориальный знак.

Отсюда начались поиски журналиста Кеннета Уилки, после того, как Чолкрофт дал ему адрес.

Дом 87 сейчас стоит последним в ряду георгианских террас. На его дверях табличка с именем: Смит.

Семья Смит, живущая в давно перестроенном доме, ровно ничего о старых жильцах не знает.

И разочарованный журналист побрел снова к почтальону. У того, как это и должно быть у настоящего собирателя, нашелся еще один документ: копия сертификата о смерти Фрэнка Плаумена, сына Евгении, скончавшегося в Биггин-хилле в 1966 году в возрасте 87 лет. Документ содержал подпись в правом углу некой Кетлин Е. Мейнард. Дочь его? А что означает «Е»? Евгения? В память бабки?

Журналист видел для себя один лишь путь поисков: звонить по телефону всем Мейнардам, населяющим Южный Лондон.

Разные это были Мейнарды. Одни удивлялись, другие восхищались, третьи подолгу расспрашивали Уилки о Ван Гоге и Евгении Лойер, чтобы потом сказать: «Извините, мы ничего об этом не знаем»; некоторые (таких было мало) сердились, что их побеспокоили. Некто не знал о Кетлин Е. Мейнард.

«После пятнадцатого звонка я начал чувствовать иронию ситуации: пытаюсь найти потомков женщины, отказавшей Винсенту, — должен же я быть готов к тому, что мне тоже будут отказывать».

Уилки все же продолжает звонить. И миссис Мейнард номер девятнадцать отвечает:

— Кетлин? Она здесь не живет.

— У вас есть родственница с таким именем?

— Дальняя. Она жила в Биггин-хилле до смерти своего отца.

— Как звали отца?

— Не помню.

— Куда она уехала?

— Куда-то в Девон…

— У нее есть дети?

— Конечно, замужняя дочь, Энн. Живет в Девоне.

— У вас есть ее адрес?

Так Уилки стал обладателем адреса Энн Шоу. И позвонил ей, в Девон:

— Ваша мать Кетлин Е. Мейнард? Что означает «Е»? Евгения?

— Да, откуда вы знаете?

— Ее отец, Фрэнк Плаумен умер в Бигг-хилле?

— Да… Что все это значит? Кто вы?

Уилки успокоил встревоженную Энн, сообщив, что имеет для ее матери сообщение, касающееся жизни ее бабки Евгении Лойер. Сообщение чрезвычайно интересное.

Энн долго молчала в трубку. Скорей всего в ней боролись законное женское любопытство и законнейшая английская черта — не лезть не в свое дело. Победила последняя.

Так Уилки удалось сберечь сенсацию для самой Кетлин Мейнард.

И вот он сидит перед нею.

— Знаете ли вы, что Винсент Ван Гог снимал комнату в доме вашей прабабушки, был влюблен в вашу бабушку, но она отказала ему, что повергло художника в глубочайшую депрессию.

— О, боже мой, не всё сразу! Я ничего об этом не знаю! Смутно помню какой-то фильм с Кёрком Дугласом, там был какой-то эпизод с девушкой в Лондоне. Так это моя бабуля?

— Есть ли у вас ее фотографии?

— Разумеется.

Уилки у цели. Тонкое красивое лицо женщины с прической викторианской эпохи смотрело на него из овала старого медальона. Тут же увидел он и ее мужа, Самуэля, счастливого избранника.

Долго Уилки и миссис Мейнард перебирали старинные фотографии и среди них, на самом дне ветхой коробки, обнаружили рисунок…

Это было поразительно… Маленький кусок картона, измазанный пятнами то ли чая, то ли кофе. Улица. Ряд домов, чем-то очень знакомых Уилки. Ну, конечно, это дом 87 по Хэкфорд-роуд. Тот дом, где жила Евгения, где квартировал Висент.

— Вы знаете, что это? — спросил Уилки у хозяйки.

— Этот рисунок? Нет. Я помню, отец что-то говорил мне о нем давно, в детстве. Вспомнить не могу. Неужели вы думаете?

И возникло письмо матери художника: «Винсент посылает домой маленькие рисунки дома, где живет…»

Нетрудно предположить, что он собственноручно подарил обожаемой Евгении один из таких рисунков.

Уилки изучал рисунок с помощью лупы. И невооруженным глазом. Ясно было одно: дом тот же, но в ряду георгианских террас он стоит четвертым, в то время как теперь он угловой. Лупа помогла разглядеть надписи на табличках, которые изобразил художник на угловых стенах дома. Одна надпись, как и следовало ожидать, была «Хэкфорд-роуд», другая — «Рассел-стрит».

Сейчас Рассел-стрит нет в Лондоне. Но на старых городских картах она указана перпендикулярно Хэкфорд-роуд. А четыре террасы, предшествовавшие дому, где жил Винсент, видимо, были снесены, когда перестала существовать Рассел-стрит.

Получив разрешение миссис Мейнард взять фотографию для копии, а рисунок для экспертизы, Уилки покинул Девон.

Рисунок не носит черт столь характерного для Ван Гога экспрессивного стиля. Тем не менее, профессор Джаффе из Амстердамского университета, проведя его изучение, сказал:

— Я, не колеблясь, признаю рисунок работой Ван Гога его лондонского периода.

…И тайна времени

…а на меня, на мой удел и разум

Ужель никто не глянет с высоты…

Глеб Горбовский

Ветер поднялся внезапно, резко. Он завопил по щелям, затрепетала занавеска на окне, сильно хлопнула дверь. Слышалось, как гнутся и шелестят ветви с листьями за окном, свет качающихся фонарей блуждал по потолку, и на душе было тревожно. Только что по сну бродили милые лица матери, отца, я все куда-то уходила от них, они все чему-то учили меня, и еще некто, из давно забытых времен, собирал со мною грибы в осеннем лесу, одною спичкой зажигал костер. Закипал чай в котелке, я смотрела на его ловкую фигуру, прямые волосы над молодым лбом и думала, что все это лишь преддверье к счастью, а оно само где-то еще далеко-далеко. Да, так было когда-то в моей жизни — и лес, и грибы, и все остальное, но теперь во сне я видела себя тамошнюю уже из сегодняшнего дня и думала, что, мол, вот оно и было тогда счастье: мне вновь повезло вернуться к нему и ощутить его полностью, ибо теперь я знаю, что там, в пути, которым шла после этого леса, уже не было больше такого щемяще-предчувственно счастливого дня. И человек этот с его ослепительной улыбкой, вот он поворачивается: «Смотри, какой гриб!» — здесь, со мной, во сне, но я вижу его из другого Времени и знаю, что его уже нет на земле, что он упал с неба и разбился, зная все это, страстно хочу, выйдя из леса, пойти в его сторону, то есть сделать то, чего не сделала тогда. Но, глядя из нового времени, понимаю, как это невозможно…

Ветер метался по комнате. Мне казалось, он разбудит сейчас весь город. И правда, напротив зажглось и погасло окно. Мое семейство не проснулось. Я лежала, глядя, как тени снуют по потолку, в чувстве бессильной злобы на себя, попавшую в чужой и чуждый мир, на свои дни, в которых живу не так, как хочется, с отсутствием любого желания, кроме одного — лежать, плакать и снова ждать сна, чтобы увидеть ту, свою настоящую жизнь.

Я уже хорошо знала, что такое состояние — есть болезнь — ностальгия. Ею болеет подавляющее большинство людей, оказавшихся вдали от родины.

Вдруг мне показалось, что в комнате по соседству кто-то есть. Прислушалась. Ни единого шороха. Но там был кто-то; Я закрыла глаза и, казалось, видела — над креслом возвышается чья-то лохматая голова.

Ни единого шороха. Я встала. Оделась. Не выходить же к незнакомому человеку в халате. Причем оделась тепло, так, словно заранее знала, что буду сидеть и разговаривать с кем-то в холодной комнате, где гуляет ветер.

Лохматая голова явно виднелась над креслом, повернутым ко мне спиной. Испуга никакого: в комнате было почти светло, непонятно почему, ведь шел третий час осенней ночи. И потом — лондонское телевидение своими ночными фильмами-ужасами так хорошо натренировало мои нервы; я понимала, что главные герои в такого рода произведениях никогда не погибают от руки привидения — иначе зачем было затевать весь сюжет.

— Способная. Чувствует меня на расстоянии, — сказала лохматая голова и очень гулким голосом, таким, как будто бы он звучал не в набитых мебелью стенах, а в пустой пещере.

Кресло повернулось.

Я уже хотела пойти спать: лучше Булгакова о Воланде не расскажешь, и потом — у меня к Нему не было никаких вопросов. Я еще в себе не разобралась окончательно и хотела дожить до собственных выводов без посторонней, пусть даже такой могущественной помощи. И потом, я все-таки была воспитана в традициях, материалистического мировоззрения.

— Зачем тогда ты беспокоила меня своими дурацкими размышлениями о Времени и желанием понять его? — сказала лохматая голова. — Меня не интересу ют твои литературные страхи эпигонства. Талант ничего не боится — это азбука. Лучше садись. И смотри.

Он протянул ко мне ладонь, на которой был шарик величиной с теннисный мяч — крохотный макет земного шара. Когда и приблизила к нему глаза, шар заметно увеличился в размерах и стали видны материки, моря, обозначения гор, рек, равнин.

— Мы сейчас здесь! — указал Он пальцем на маленький остров. — Ты не можешь видеть, что сию секунду происходит здесь?

Палец уткнулся в Москву.

О, нет, увы, я не могла.

— Немногие существа на земле могут видеть, не глядя. Это зрение не результат интуиции или ума. Его можно было бы назвать умением видеть во Времени, Я сейчас вижу все, что происходит на земле, но как я это вижу — ты понять не можешь, ибо Природа не наделила тебя таким видением. Но и мое умение видеть — совсем не самый зоркий взгляд. Есть еще глаз самой Природы. Она видит Землю с огромной высоты, и асе, что происходит с тобой сейчас, ей было видно уже аз день, когда эта крохотная планета стала тем, что она есть теперь. Впрочем, вряд ли Природа заметила ее возникновение.

— Это очень, очень сложно для меня. И совсем не нужно, — заволновалась я. — Чего не может понять человек, того он понять не может. Я слишком мала для ваших категорий.

— Я тоже мал для тех категорий, о которых только что говорил. Но ты хотела знать тайну Времени…

— Можно, я буду задавать вам вопросы, если вы так любезно согласились поговорить со мной об интересующей меня тайне, — подумала и сказала я одновременно, хотя говорить, как я понимала, не было никакой необходимости. Он читал мысли.

— Пожалуй!

— Могу ли я думать, что все происходящее, например, сейчас со мной, для взгляда Природы уже произошло? И не только со мной, со всей Землей!

— Да, это так.

— Значит, уже сегодня сверхсиле Природы виден весь дальнейший путь Земли.

— Да, это так.

— Но если Природа видит путь Земли и возможную ее катастрофу, может ли она с помощью своих сверхсил ее предотвратить?

— Разве можешь ты, ступая по траве, не убить миллионы зерен и сотни насекомых? Ведь эта трагедия не зависит от твоего хочу — не хочу — ты ступаешь бессознательно, по закону Природы.

— Значит, у Природы от живого существа, ею созданного, нет тайн?

— Никаких. Есть лишь непознанная и непознаваемая живым существом большая Природа.

— Но Вы все-таки обладаете умением видеть завтра?

— Обладаю.

— Тогда скажите, что ждет человечество в ближайшем столетии?

— Ишь ты какая! — ответил Он и исчез.

Через секунду Он возник снова в том же кресле:

— Я забыл сказать тебе, что тайна Времени все-таки есть.

— Как же так?!

— Она есть для тебя. Непознанное — есть тайна. Очень просто.

Утром, проснувшись, я в первую же секунду вспомнила приход моего ночного гостя и сразу же назвала Его по имени: меня навестил Нострадамус, знаменитый предсказатель, живший в шестнадцатом веке. Я могла бы втайне очень гордиться такого рода визитом во сне, если бы предсказатель оставил мне на память хоть какой-нибудь факт из будущего. О, я могла бы рассказать об этом людям и, возможно, предупредить человечество. Но, видимо, и скорей всего совершенно справедливо, я была совсем не той фигурой, в уста которой Нострадамус мог бы вложить предвестие. И потом… Как предупредишь человечество? Разве внемлет оно голосу разума, объявись я с таким голосом?

Куда проще, и в общем-то нужнее, разобраться в том, какую тайну предлагает миру разгадать угасающий Альбион, что оставляет он человечеству всем опытом своего взлета и падения.

Могла ли я не задать своего любимого вопроса о тайне Времени людям, которым пришлось быть героями на страницах этой книги.

Миссис Кентон:

— У меня кухонный образ мыслей: держи собственный дом в чистоте и порядке, поменьше суй нос в дела соседа, не мети свой сор к чужим дверям — он вернется к тебе вместе с мусором от чужих дверей — и вообще — поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они с тобой поступали. Про тайну Времени я понимаю мало в особенности если это касается не Жизни, а философских категорий — мне ясно одно: человеку отпущено природой время его жизни. Природа не спрашивает нас, когда вы желаете родиться и как желаете прожить отпущенное вам время. Поэтому человек сам должен в меру возможностей, которые складываются в каждом отдельном случае по-разному, строить свою жизнь, при этом отчетливо сознавая, что зависит от него в его собственной жизни, а что от него не зависит. Что же касается всяких философских категорий о тайне Времени, которые вас так беспокоят, я бы о них никогда не думала: пустое и бесполезное времяпрепровождение. Подумайте, даже, может быть, и вредное, потому что отвлекает мысли от реальных дел и повергает в абстракцию.

Вы заметили, сейчас и без того во всем мире люди слишком много заняты своими мыслями, а руки при этом порой болтаются без дела. Куда проще купить булку, чем посеять, собрать, измолоть и испечь хлеб. Все хотят покупать, и никто не хочет сеять.

Да-а, время… Время — это всего навсего то, что отмечено на часах. И у меня, например, его с каждым днем все меньше и меньше и меньше. Грустно, однако факт неопровержимый.

Мистер Вильямс:

— Тайна Времени? О, да, эта страна ее разгадала. Безусловно уверен — разгадала более, чем любая другая страна. Какая это была тайна? Как из маленького островка стать Великобританией? Заметьте, эта страна брала мир без боя, и в основе ее миссионерства было заложено желание дать черты цивилизации племенам, находящимся в состоянии детства. Я не отрицаю и элементов хищничества в миссионерстве этой страны, но ведь мы сейчас говорим не о нем. Согласитесь, однако, что последние пять веков мир несет на себе в той или иной степени печать Англии, поверьте мне, хотя Англия и падает в пропасть, эта печать долго не исчезнет, если миру суждено будет оставаться в том виде, в каком он существует сейчас.

Мистер Бративати:

— Зачем вы говорите, что я своими рассуждениями повлиял на вас и вы задумались о тайне Времени? Я вообще про Время не думаю и тайн его не берусь разгадывать. А уж если хотите — самая большая тайна Времени — человек. Ведь вот я умру, а себя самого не познаю, где уж познать других. У каждого моего поступка по меньшей мере пять возможностей было. Почему я не мог продумать все пять? Почему, когда выбирал путь, выбирал не самый верный? Почему на одного слабого человека столько правил наложено? А на каждое правило множество исключений! Где уж тут о космических временах размышлять, дай бог внутри самого себя порядок навести.

И все же надо, надо думать о большом Времени. На то мы и люди — высшие существа, чтобы к высоте стремиться. А знаешь ли ты, в чем она состоит, тайна Времени? Не знаешь? И я не знаю. Подумай сама, как это знать-то можно. Я только подумаю — в голове мутится: что это, откуда галактики, по каким законам это все живет? И все же надо думать. Вспомни Икара: не взлети он — и Гагарина бы твоего не было. Надо думать — а вдруг додумаемся. Хотя, с другой стороны, — Землей человеку заниматься должно, — он и себя-то самого не постиг, и Землю свою не изведал, не изучил… Не знаю, в чем тайна нашего времени. Понимаю одно: человек всегда стремился к созданию идеального мира. Вот уж в нашем столетии есть, и довольно четкий, рисунок этого мира. А до него далеко. Весь секрет в самом человеке. Оглянись назад — можно ли увидеть совершенное человеческое общество? Нет. Любые попытки идеализации — вредная забава.

Наше сегодня — сложно, запутанно и опасно. Хотя именно сегодня, как никогда, человечество имеет более или менее четкий рисунок будущего мира. Образец для подражания. Но никогда жизнь не будет идеальна, ибо сам человек несовершенен. Он смотрит на мир с позиций собственного живота и этим животом оценивает меру справедливости мира. Он хочет обмануть других своих современников, устраивая свои дела успешно и благополучно за счет чужого живота или даров Природы. Но обманывает этим лишь себя, ибо другие, с большим или меньшим успехом, заняты тем же. А страдает от этих бесчисленных приспособленчеств то самое красивое будущее, которое неизвестно наступит ли…

Пегги Грант:

— В чем секрет времени? В борьбе. Надо бороться, надо шатать капитализм до тех пор, пока он не рухнет или сам не расползется по швам. И тогда с великой осторожностью, с максимальным соблюдением всех достижений демократии, которые выработало человечество, строить новые миры.

Леа Арнольд:

— Люди думают, что они могут что-то изменить в этой жизни. Сколько веков уже наивность не находит себе подтверждения, а они все никак, не научатся. Если бы каждый человек старался совершенствовать самого себя, быть может, и мир бы стал лучше. В прочему у меня нет определенных суждений. По характеру я ведь очень ассимилятивна и слишком поддаюсь влияниям, порой самым противоположным.

Антони Слоун:

— Я не позволяю себе задумываться над столь беспредметными вопросами. У каждого человека своя функция. Пусть философы и политики решают временные тайны. Я со своей стороны буду стараться для них в области усовершенствования автомобилей.

Гленн Браун:

— Никакой тайны Времени нет. Забивать себе голову подобными пустяками — значит намеренно отвлекаться от насущных вопросов дня. Я бы всех, кто занят подобными беспочвенными размышлениями, отправил на месячишко в шахту: двойная бы польза была: голова от глупостей очистилась и уголька прибавилось….

— Ну а сама-то, сама ты, что думаешь? — невесть откуда слышится мне гулкий голос Нострадамуса…

Хмурое лондонское утро. Брызжет дождик, и ржавчиной листвы покрыты тротуары. Хочется спать, или плакать…

Солнце сжигает траву. Асфальт плавится, под ногами Лондона задыхается от жары. Сладкие воды не утоляют жажды. Льдинка из холодильника спасительным куском тает на губах…

Прохладный вечер весны. Пьянят запахи распускающихся акаций. Раскидываю руки и медленно начинаю взлет. Сначала это прыжок с замедленным опусканием на землю, потом снова прыжок чуть выше, выше, выше, выше, выше. Лечу!

Вечерний Лондон удаляется, становясь темными пятнами на кирпичном полотне. Морской ветерок треплет мое пальто, и вот уже вижу я весь остров, похожий на присевшую на задние лапы мышь, повернувшую морду к небу. А вот уже и его не видно, и я одна между двумя великими нераскрытыми тайнами Земли и космоса, лечу малой песчинкой, готовая ежесекундно упасть, разбиться, улететь, исчезнуть в глубине одной из этих тайн: в земле по закону природы или в космосе, как исключение. Лечу домой.

На мгновение — уж не щедрый ли подарок Нострадамуса — не глазами вижу, а всем существом ощущаю раскинувшийся внизу человеческий мир — микрокосмос каждого существа, такой одинаковый и такой непохожий. Ощущаю, и только. Нет сил охватить, постичь, проникнуть.

Минует мгновение, и лечу дальше, сознавая свою малость — невозможность совершить невозможное.

— Проснись, проснись, ты уже не маленькая, чтобы летать во сне, — говорит мне мама, и я открываю глаза.

Дом. Москва. Родина. Мир привычных понятий и представлений. Жизнь, в которой я люблю и ненавижу, ищу, нахожу, не могу найти.

И радостно, и страшновато в этом родимом мире. Я вошла в него, словно и не выходила, но лишь войдя, почувствовала, как неуловимо что-то изменилось: мама, что ли, постарела или соседская девочка из ребенка в невесту превратилась?

Нет, не в этом дело. Это на мне невидимый тонкий слой чужести, словно пыль легкая, как ни смахивай ее, малая малость в порах остается.

Но свой мир, властный и сильный, он не дает времени впадать в тонкости неуловимых ощущений: отдохнула немного и подставляй плечи — жизнь твоя желает на тебя навалиться с новой, как говорят, силой.

И скоро, ох как скоро, словно и не было в моей жизни Англии, словно и люди все те приснились мне в длинном чужом сне, словно и не мучилась я над загадками времени.

К чему мне здесь эта тайна? До нее ли занятому человеку? И правы те, кто говорит, что нет ее вовсе и быть не может, а есть жизнь твоя, однажды данная: живи по ее законам своего времени и общества — вот и все.

На том и хочу я поставить точку с благодарностью жизни за все ее дары, среди которых Альбион не самый малый.

На том я ее и ставлю.

Но откуда это на моем столе, совсем свободном от бумаг и заметок, появился листок? В центре его заглавными буквами напечатано на машинке:

ТАЙНА ВРЕМЕНИ и АЛЬБИОН

Примечания

1

Альбус — белый (лат.).

Content

Лариса Васильева
Альбион и тайна времени

Е. Шевелева. Ее открытие Англии

Альбион…

Бефстроганов с золотым драконом

Лицо Лондона

Сити

Тайны Темпля

Трафальгарская площадь

Улица принца Уэльского

Сохо

Опять Трафальгарская площадь

Гайд-парк

Грозовая туча над холмом

Свадьба и ссора

Лошадь и телега

Мертвые и живые призраки Тауэра

Поступь механического зверя

Владимир Мономах и Мария Гастингс

Миллионер

Три двери в царство моды

Мери Куант

«Биба»

Лора Эшли

Пегги выходит замуж?

Одна новогодняя ночь

Смерть человека

Пейзажи

Замок Саттон

Поезд идет в Ливерпуль

Сноудония

Ферма а-ля Тюдор

Ньюстедский призрак

Загадка Стоунхэнджа

От Брэдгейт-парка до Урала

Где бесстрашный Робин Гуд?

Путь из Витби в долину Пикеринга

Куда вели следы Ван Гога

…И тайна времени

Примечания