Екатерина Черкасова

Сладкая ночка

ГЛАВА 1

Жара, царящая в Каире в это время года, напоминает плавящийся ад. Но по сравнению с ней атмосфера залов Каирского национального музея — просто рай, овеваемый дуновением средиземноморского бриза. Все дело в том, что бесценные музейные экспонаты боятся чрезмерной сухости, колебаний температуры. Отчаянные туристы, приехавшие в сумасшедший африканский мегаполис, задыхающийся от выхлопных газов автомобилей, испарений Нила, горячего дыхания Ливийской пустыни, ошалело бродили по полутемным залам, лениво обмахиваясь буклетами музея и отхлебывая из пластиковых бутылочек местную минералку Бараку. Жара не позволяла им сосредоточиться на монотонных пояснениях гидов, и они слонялись из угла в угол, с трудом поворачивая головы в сторону бесценных раритетов. Правда, раритеты, например Розеттский камень, выглядели не так впечатляюще, как такие, с точки зрения египтолога, «новоделы», как сокровища Тутанхамона. Но именно здесь туристы оживлялись, включали камеры, переговаривались, видимо, обсуждая вес той или иной золотой вещицы.

Не могу сказать, что я гуляю по музею из чистого любопытства. Я бываю здесь три-четыре раза в году, знаю наизусть каждую царапинку на когте у сфинксов при входе и порой сожалею, что не выбрала для изучения историю какой-нибудь страны с менее экстремальным климатом. Надо сказать, что я египтолог. Зовут меня Лиля Давыдова. Есть еще одна причина моих частых приездов в Египет. Мой папочка, бизнесмен Хуссейн Аззет, живет в респектабельном пригороде Каира. От него мне достались слащавое имя Лейла, смуглая кожа и вьющиеся черные волосы. А от мамы — зеленые рязанские глаза, бесшабашный характер и непокорный нрав. Зеленые глаза — не такая уж редкость среди египтян, а вот характером я сильно отличаюсь от мусульманских женщин.

Когда мои родители учились в Университете дружбы народов, между ними завязался страстный роман. Темнокожий нубиец из Асуана не мог не влюбиться без памяти в светловолосую задорную провинциальную девчонку с глазами цвета нильской воды. Потом родилась я — сладкая папина Ночка, как он меня называл. А когда папа окончил аспирантуру и засобирался домой, вдруг выяснилось, что на родине у него уже есть жена и двое ребятишек — мальчик Рашид и девочка Мириам, мои брат и сестра.

И уж как папочка ни уговаривал маму поехать в Египет, подолгу объяснял ей, что быть второй женой в зажиточном арабском доме не так уж плохо, что жены дружат между собой, как сестры, мама, гордая рязанская девушка, не согласилась. Но папу она все-таки любила, замуж больше не вышла, а нашему с ним общению не препятствовала. Папа приезжал в Москву, привозил горы экзотических подарков, а на каникулы забирал меня в Египет. Сейчас у него в Каире есть фармацевтический завод. Отец рад помочь мне деньгами, но я унаследовала материнскую гордость и считаю, что могу заработать себе на жизнь. Правда, я с радостью останавливаюсь в его большом и шумном доме, заполненном запахами еды и детскими воплями — у моего братца Рашида уже четверо детей. Моя старшая племянница Хайят на десять лет моложе меня и сама собирается замуж.

К своим тридцати годам я уже успела побывать в скоропалительном и скоротечном браке с однокурсником Леней Давыдовым, защитила кандидатскую диссертацию по истории Египта и давно перестала комплексовать по поводу своего экзотического имени и внешности. Мои арабские родственники, семейственные и чадолюбивые, открыто жалели меня, слово «развод» вызывало у них священный ужас. Поэтому они с некоторых пор назойливо предлагали мне в мужья «прекрасного парня, друга семьи». Они совершенно искренне не понимали, как можно не хотеть замуж. В то же время гордились моими успехами в изучении истории их страны и отчаянно хвастались перед многочисленными знакомыми родством со мной.

Я вытащила мобильный и набрала номер. Телефон запищал, и на дисплее высветилась надпись: «Сеть перегружена». Это меня не удивило. Учитывая количество абонентов, главный египетский оператор Мобинил не справлялся со шквалом звонков. Кроме того, в этом сезоне любимым развлечением египтян было звонить друг другу, но не разговаривать. Определитель номера сообщал хозяину имя или телефон звонившего, и это считалось равносильным приветствию. Поэтому телефонные трели раздаются здесь повсюду и беспрерывно. Собственно говоря, я только хотела, чтобы мой братец заехал за мной в музей. Я сама неплохо вожу машину, но по Каиру разъезжать не рискую. Не верьте тому, кто говорит, что самое безумное движение и самые непредсказуемые водители — в Москве. Это неправда, потому что все они в Каире.

Жара еще не спала, и выходить на улицу под жгучие лучи солнца было страшновато. Я осуждала себя за нежелание покидать кабинет с кондиционером: ведь я все же наполовину египтянка, а мой папа родом из самой жаркой части Египта у границы с Суданом. Мой дедушка Махмуд жил в глинобитной хижине, прикрытой пальмовыми листьями, с крошечными незастекленными окнами и даже не знал, что такое кондиционер. Крышу в таких домах не сооружали специально. Когда семья разрасталась, постепенно достраивался второй и, при необходимости, третий этаж. А семьи на юге не такие, как в европеизированном Каире. В провинции чем больше жен и детей, тем лучше. Пару раз я навещала дедушку Махмуда в Асуане и не могу сказать, что чувствовала себя там вполне комфортно. Но папе было приятно, что русская дочка чтит арабские традиции. Он даже соврал дедушке, что я мусульманка, чтобы не огорчать его, и обрядил меня в длинное платье с рукавами и платок. Ну, один день в году можно и так походить, ничего страшного не случится. Видел бы старик, с каким удовольствием я зимним вечером опрокидываю рюмочку и закусываю бледно-розовым кусочком сала! Куда же денешь рязанские гены?

Завтра утром я уезжаю в Луксор, чтобы встретиться с местными коллегами-египтологами и получить от них некоторую информацию. Через неделю мне предстоит сделать на Королевском обществе в Лондоне доклад, посвященный культу Осириса и религиозным обрядам эпохи Среднего и Нового царства. Честно говоря, чем больше я узнавала о своих предках, тем больше мне казалось, что главной их заботой была жизнь после смерти. Реальная же жизнь их мало волновала. Эпоха фараонов оставила огромное количество храмов, гробниц и других захоронений, но ни одного дворца! Ведь египтяне, воздвигая грандиозные ритуальные сооружения, руководствовались не столько желанием прославить свое имя в веках, сколько обеспечить себе достойное существование в воображаемом загробном мире! А может, действительно земной жизнью все только начинается…

Я открыла файл с незаконченным текстом доклада на английском языке. Надо сказать, что моя полукочевая жизнь помогла мне овладеть английским, арабским и французским языками. Кроме того, я освоила египетскую иероглифику. Когда понимаешь основные принципы этого письма, использование его напоминает игру в шарады. Переписываться таким образом было весьма популярно в годы моего студенчества. Естественно, среди тех, кто потрудился выучить иероглифы.

Культ Осириса — один из основополагающих в египетской мифологии. Это бог умирающей и воскресающей природы, ее производительных сил. Царствуя в Египте, он научил людей сеять злаки, сажать виноградники, выпекать хлеб, приготавливать вино и пиво, добывать и обрабатывать медную и золотую руду. Он обучил людей врачеванию, строительству городов. Но его брат, злой бог пустыни Сет, задумал погубить Осириса. После победоносного возвращения с войны Осирис устроил пир. Сет явился на праздник с подарком. Своим единомышленникам он велел внести в помещение роскошно украшенный саркофаг. При этом заявил, что саркофаг достанется тому, кому придется впору. (В этом древнеегипетское отношение к смерти и ее атрибутам.) Естественно, саркофаг оказался как раз по бедняге Осирису, злобные приспешники предателя братца Сета тут же захлопнули крышку и бросили саркофаг в воды Нила. Верная сестра Осириса и одновременно его жена Исида нашла тело, чудесным образом извлекла семя и зачала от мертвого Осириса сына. Так Исида родила Гора. Когда мальчик вырос, то вступил в битву с Сетом. Сначала он терпел поражения и даже потерял в битве глаз — волшебное Око Гора. Однако потом все же победил Сета. Гор отобрал потерянный глаз, дал проглотить его мертвому Осирису, и тот ожил. Правда, Осирис не захотел оставаться на земле, а стал править в загробном мире.

Живые фараоны отождествлялись с Гором, мертвые — с Осирисом. Поэтому земные правители были обязаны участвовать во всех ритуалах и мистериях, связанных с земледелием: с наступлением времени подъема вод Нила фараон бросал в реку свиток — указ о том, что начало разлива могучей реки наступило. Он первым торжественно начинал подготовку почвы для посева, срезал первый сноп на празднике жатвы, за всю страну приносил благодарственную жертву богине урожая.

Главной причиной моего нынешнего приезда в Луксор была инсценировка мистерии, обычно проходившая в Древнем Египте в месяце тиби, когда в драматической форме воспроизводился миф об Осирисе. И самое главное, что особенно лестно, на роль Исиды пригласили меня! Остальные роли собирались исполнить ученые, сотрудники и гости местного музея.

Наконец-то я дозвонилась своему братцу Рашиду. Жара постепенно спадала, город очень быстро погружался в сумерки. Я сложила в папку документы, которые могли мне завтра понадобиться. Возле музея было необычно пусто и тихо — туристы, утомленные экскурсиями и пеклом, разбрелись по своим отелям. Я фамильярно потрепала холки сфинксов и огляделась в поисках Рашида. Буквально в ту же минуту приехал братец и посигналил. Я его едва услышала, потому что в Каире все непрерывно сигналят, звуки сливаются в общий рев, смешивающийся с усиленными динамиками призывами муэдзинов к вечерней молитве.

Я с облегчением погрузилась в прохладное чрево автомобиля и поцеловала Рашида в щеку. Надо сказать, обладая довольно темной кожей — наши предки были нубийцами, — мой братец все же был очень красив. Я еще раз с удовольствием отметила, какие у него густые волосы, бархатные глаза с длинными ресницами и стройное, поджарое в отличие от большинства обеспеченных египтян тело. В египетской ветви моей семьи мы были самыми близкими. Мариам, не успев получить образование, выскочила замуж, нарожала кучу ребятишек и жила с мужем в Александрии. Мы с ней встречались только по большим семейным праздникам. Зато блестяще образованный Рашид хотя и отдавал много времени управлению своим заводом, но находил возможность преподавать в Каирском университете.

— Поедем домой? — спросил Рашид. — Мина приготовила баранину на ребрышках. Да и дети скучают, редко тебя видят.

— А может, погуляем? — предложила я. — А давай поедем в Хан-эль-Халили! — Я не могла без сопровождения мужчины появиться на этом огромном каирском рынке, этом настоящем городе с улицами и переулками.

— А что! Посидим, выпьем кофе, я выкурю кальян, — поддержал меня Рашид.

Конечно, выкурить кальян можно было и дома, но по восточной привычке Рашид любил вечером посидеть в кафе, поболтать с мужчинами. Наверное, поэтому арабские мужчины такие отчаянные сплетники и болтуны.

Мы прошлись по узким проходам между лавочками, торгующими специями, сувенирами, золотом и серебром, национальной одеждой и изделиями из крокодиловой кожи. На каждом шагу жарили шаурму, варили кофе, разливали чай каркадэ из цветов гибискуса. Мы выбрали столик в заведении, где было не слишком людно, и заказали кофе и кальян с яблочной водой для Рашида. Так как я была одета по-европейски, внимания на нас не обращали. Я сделала глоток обжигающего кофе с ароматом кардамона и такой густоты, что его можно было есть ложкой. В Москве я варю такой же и славлюсь этим умением среди своих знакомых. Впрочем, кроме кофе, ничего готовить я не умею. Проходивший мимо разносчик цветов с корзиной одуряюще пахнущего африканского жасмина подошел к нам, вероятно, приняв за влюбленную пару. Рашид купил ожерелье из цветов и повесил его мне на шею.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра утром улетаю в Луксор. Там, наверное, пробуду дня два-три. Потом вернусь домой, ведь скоро доклад в Лондоне, надо подготовиться.

— Жаль, что твой дом не здесь. Ты знаешь, я всегда по тебе скучаю.

— Я тоже, Рашид. Но кто привык жить в Москве, тот не может жить ни в одном другом городе мира.

— Да, русские особенные, — согласился Рашид. — Но я все-таки очень жалею, что твоя мама отказалась ехать в Египет.

ГЛАВА 2

В Луксоре тяжелый воздух, наполненный испарениями Нила, вливался в мои легкие, словно вода. Серо-бежевый, иссушенный ветром и занесенный песком Египет в долине Нила был совсем другим. Только здесь росли пальмовые сады, от запаха цветущих кустарников кружилась голова, неторопливые ослики, такие же неторопливые, как их хозяева, везли корзины фруктов и овощей на рынок. По Нилу плыли туристические теплоходы и египетские фелюги. Если восточный берег Нила олицетворял жизнь, то выжженный пустынный западный — смерть. Там никто не жил, кроме изгоев, потомков осквернителей захоронений, там погребены правители стовратных Фив. Редко кто решался посетить западный берег после захода солнца. Я бросила свои вещи в отеле и поехала в музей, находившийся неподалеку от комплекса величественных древних храмов Карнака. Я много раз бывала здесь, но так и не смогла привыкнуть к его подавляющему великолепию. Именно здесь, у подножия одного из храмов, будем играть древнюю мистерию.

Абдул Азиз, знаменитый на весь мир египтолог, встретил меня, как всегда, радушно. Это был красивый сорокалетний мужчина, похожий на Омара Шарифа. Он не пользовался кондиционером, и в его кабинете было настежь открыто окно. Горячий западный ветер трепал белые занавески.

— Горячего каркадэ? — предложил он.

Я отрицательно покачала головой. Честно говоря, я не понимаю, как в такую жару можно пить что-то горячее.

— Как добралась, Лейла? — спросил Абдул Азиз. Лилей меня называли только в Москве.

— Прекрасно. Привезла предварительный вариант доклада на Королевском обществе, взглянешь? — По старой привычке, еще с тех времен, когда писала диссертацию, я обратилась к нему за советом.

— Конечно, моя девочка, но я думал, что больше не нужен тебе. Ты уже взрослый самостоятельный ученый, и я очень тобой горжусь, как гордился бы Ра своей дочерью золотой львицей Хатор, его солнечным Оком! «Фивы исполнены ликования, и весь Египет радуется. Идет Хатор к своему дому. О, как сладостно, когда она приходит!» — легко процитировал Абдул Азиз древний гимн.

— Но в образе львицы Хатор она чуть не уничтожила род людской, — рассмеялась я.

— Это была месть за ее отца Ра, — почему-то тихо сказал Абдул Азиз, внимательно глядя на меня.

— «Когда Ра состарился, кости его стали из серебра, плоть из золота, волосы из чистой ляпис-лазури, люди перестали почитать бога и даже замыслили против него злые дела…» — я продолжила, а вернее, начала читать текст легенды о Солнечном Оке.

— Как всегда, блестяще, — удовлетворенно заключил египтолог. Он обнял меня и заглянул в глаза совсем не по-учительски. — Я скучал по тебе, моя золотая богиня…

Абдул Азиз — вот последняя, но главная причина моего приезда в Луксор. Мы познакомились шесть лет назад, когда я писала диссертационную работу, и Абдул Азиз здорово мне помогал. Египтяне вообще с трепетом относятся к тем, кто изучает их культуру и историю. Но здесь было не просто сотрудничество ученых. Я, как могла, сдерживала себя, боясь повторения судьбы моей матери. Несколько лет я бредила Луксором, рыдала в аэропортах, без сна бродила по квартире долгими зимними вечерами. Я вспоминала наши прогулки на фелюге по Нилу, заброшенные гробницы Долины Царей, куда не пускают туристов, низкое звездное небо благословенной Нут, покровительницы любовников, горячий влажный ветер в окна — он терпеть не мог кондиционеров… Сейчас, спустя годы, боль притупилась, разлуки стали привычными настолько, насколько это возможно, я перестала вздрагивать от длинных телефонных звонков и сходить с ума от их отсутствия. Но я любила Абдул Азиза и была уверена в его любви, спокойной и надежной.

— Но я хочу познакомить тебя с участниками мистерии. — Профессор взял меня под руку и повел длинным темным коридором.

Вскоре мы вошли в залитый солнцем кабинет. Из-за стола поднялся высокий араб средних лет и почтительно с нами поздоровался. Его арабский несколько отличался от нашего. Абдул Азиз пояснил:

— Наш гость из Триполи, профессор университета Ибрагим Джами. Правда, его специализация — период Римского владычества, династия Птолемеев. Обычно его интересует Александрия, но раз уж он здесь, в Фивах, то я пригласил его принять участие в нашем празднике. Ибрагим будет Сетом. Конечно, ему придется немного поносить маску осла, но, я думаю, это не страшно.

Мы дружно улыбнулись.

— Лейла — египтолог из Москвы, — представил меня ученый.

— Не может быть, — изумился Ибрагим. — Я бы руку дал на отсечение, что вы египтянка. И ваш язык…

— А я и есть египтянка. По отцу. Так что вы почти не ошиблись, — пояснила я. Обычно мне приходилось это делать по нескольку раз на дню.

Ливиец пригласил меня выпить кофе на набережной. Мы сели в тени, разложили перед собой сценарии и попытались порепетировать. Мы увлеченно произносили древние тексты, подкрепляя свои слова жестами, пока не заметили, с каким изумлением на нас смотрят официанты и немногочисленные посетители. От смеха я едва не выплеснула кофе на свой белый костюм, что было бы непоправимо…

— А кто будет Гором, Осирисом и Нефтидой? — поинтересовалась я.

— Насколько я знаю, Гором будет Абдул Азиз, Осирисом — директор музея, Нефтидой — точно не знаю, кажется, кто-то из аспирантов. Но это такая маленькая роль, что неважно.

Мы медленно пошли по аллее в сторону храма. За нами тащилась повозка, на которой обычно катают туристов, и извозчик довольно навязчиво предлагал нам свои услуги. Он обогнал нас, только когда мы пришли. Я удивилась, что в повозке, оказывается, кто-то сидел.

— Я слышал, вы будете выступать с докладом в Лондоне, — сказал Ибрагим.

— Да. А вы тоже там будете? — обрадовалась я.

— Непременно, — уверенно ответил он.

— А потом в Триполи?

— А потом в Триполи.

— Ну и как вам там живется?

— В Ливии настоящая власть народа, — заученно произнес Ибрагим.

Он напомнил мне меня саму, зубрящую материалы последнего съезда для поступления в комсомол. Поэтому я не стала продолжать этот разговор, не хочет, ну и не надо.

* * *

Я развернула роскошное одеяние Изиды. Абдул Азиз и здесь побеспокоился: все было точно впору. Я надела тяжелую нагрудную пластину с чеканным текстом гимна Осирису — настоящую музейную редкость, узкое, облегающее платье, шитое блестящими пайетками, сандалии. Прежде чем надеть парик и корону с коровьими рогами, держащими луну, я занялась макияжем.

Современная косметика плохо приспособлена для того, чтобы сделать меня похожей на древнюю египтянку, но я постаралась. Для этого пришлось подводку для глаз наложить на толстый слой пудры, чтобы линии не оплыли. Глаза получились огромными и длинными, почти до висков, золотые тени оттеняли их глубину и роскошь одежд. Губы я сделала очень четкими и темными, словно иссушенными пустыней. Наконец я водрузила на свою голову парик и корону, посмотрела в зеркало и осталась вполне всем довольна.

Площадку в центре храма, обрамленную гигантскими колоннами, упирающимися в черное небо, ярко освещали прожектора. Резкие перепады света и тени вычерчивали причудливую резьбу на колоннах. Кроме освещенной площадки, колоссальное храмовое сооружение тонуло в ночи. Я часто бывала здесь, но впервые мне стало страшно. Я убеждала себя, что знаю в Карнаке каждый камень, каждую колонну, каждый проход, но меня колотила нервная дрожь.

Кто-то тихо подошел сзади и молча тронул меня за плечо. Я вздрогнула, резко обернулась и увидела ослиную морду. Слава богу, это был всего лишь Ибрагим в маске Сета. В отличие от меня и Гора, задействованных позже, уже был его выход.

— Удачи! — ободряюще сказал Ибрагим и шагнул на свет.

Надо отметить, высокий, мускулистый Ибрагим смотрелся прекрасным Сетом, злым богом войны, пустыни и разрушений.

На сцене уже действовали Осирис в роскошном одеянии и массовка из служащих музея. Текста у них не было. Участники изображали пир. Появился Сет со свитой, которая несла роскошный саркофаг. Слуги откинули крышку и пригласили желающих примерить его. Я смотрела, как статисты по очереди пытались улечься в саркофаг, но все было бесполезно. Наконец подошла очередь Осириса. Едва он лег в саркофаг, как крышку тотчас же захлопнули и саркофаг стали уносить. Все действие сопровождалось песней о том, как мертвый Осирис плывет по водам Нила.

Наступила моя очередь. Я нашла глазами стоящую у соседней колонны Нефтиду, и она согласно кивнула. Мы одновременно вышли в круг света и затянули скорбную песнь, оплакивая Осириса. Все это длилось довольно долго, мы изображали поиски саркофага с телом Осириса. Наконец я нашла его, легла на саркофаг и обняла, что символизировало зачатие. Первое действие мистерии кончилось.

Массовка спела тексты о том, что Исида родила Гора, и вот сын Осириса подрос и решил отомстить Сету, который после убийства Осириса правил на Земле. Гор — Абдул Азиз в костюме бога-сокола, с соколиной головой, вышел из тени. Я была немного обижена тем, что он не подошел ко мне перед началом спектакля, но, возможно, он был слишком занят. Я невольно залюбовалась посадкой его головы, легкими и сильными движениями. Враги начали битву, размахивая ритуальными ножами, как я подозревала, сделанными из папье-маше. Хор комментировал их битву, нараспев читая древние тексты. Тут Гор нанес решающий удар, и Сет, почему-то ухватившись за меня, стал падать. Он был очень тяжелый, и я растерялась. Было глупо пытаться его удержать, и я попробовала сделать шаг назад. Но Сет все еще цеплялся за мое платье, которое было готово вот-вот разорваться. Он сделал неуловимое движение и вложил в мою руку что-то гладкое и довольно тяжелое, затем упал сначала на колени, потом очень естественно рухнул ничком на каменные плиты. Хор запел хвалу Гору, мы с Нефтидой присоединились к нему. Честно говоря, я не поняла, что за сцену смерти изобразил Ибрагим. Я шепнула Гору:

— Ты просто великолепен!

Но Гор вместо того, чтобы оживить Осириса, молча развернулся и исчез в черноте за колоннами. Я растерялась, но решила, что смогу сыграть воскрешение Осириса сама.

И вдруг воздух потряс страшный крик, от которого у меня заломило в висках. Кричала Нефтида. Я обернулась. Нефтида, а вернее, аспирантка Абдул Азиза с выражением неописуемого ужаса на лице стояла над неподвижным телом Сета. Рядом расползалась лужа почти черной крови, и сандалии Нефтиды были испачканы ею.

— Абдул Азиз! — выдохнула я и помчалась в темноту, срывая на ходу парик и корону. Узкое платье треснуло по шву, и я придерживала его рукой.

Самые страшные мои опасения подтвердились, когда я влетела в кабинет ученого. Абдул Азиз, мужчина, которым и ради которого я жила все это время, был мертв. Он лежал на полу посреди кабинета. Я не стала вынимать из его груди нож с резной рукоятью, похожий на тот, которым убили Сета. У моего любимого было спокойное умиротворенное лицо спящего человека. Я погладила его по еще теплой щеке и поцеловала в губы. Я прощалась с этим человеком. За моей спиной собиралась молчаливая напуганная толпа…

Прибывшая полиция обыскала все закутки Карнака и музея, но не нашла ничего, кроме валявшейся маски Гора с головой сокола. Никого из участников спектакля не отпускали, допрос длился до утра. Но, кроме того, что Сета играл коллега из Триполи Ибрагим Джами, а Гора должен был изображать Абдул Азиз, они ничего не узнали. Видимо, убийца пробрался в музей перед представлением, убил Абдул Азиза, переоделся в костюм Гора, а затем расправился с Ибрагимом. Неясно было только одно — кому могли помешать ученые-египтологи.

На рассвете я поехала в отель. Лавочники открывали магазины, поднимая металлические жалюзи, раскладывали товар. Восходящее солнце освещало западный берег Нила, город мертвых. В этом свете он не казался зловещим, а выглядел просто позолоченной утренним солнцем скалистой грядой. Долина Смерти. Абдул Азиз ушел туда навсегда. Я знала, что мы никогда не будем вместе, но мысль о том, что мне придется жить без него, ужаснула меня.

Я попросила у портье ключи. Он как-то странно поглядел на меня, и только потом я поняла, почему. На мне все еще был грим Исиды, слегка размытый слезами. Я разделась и легла в постель, надеясь уснуть. Вместо сна меня преследовали какие-то видения: Сет с ослиной мордой тянул ко мне руки и требовал дать обещание вернуть подарок хозяину, потом меня слепило солнце, и я слышала голос Абдул Азиза: «Ведь ты отомстишь за меня, мое Солнечное Око, моя львица, моя Хатор…»

Только потом я рассмотрела то, что мне сунул в руку раненый Ибрагим. Это был просто базальтовый скарабей, черный, тяжелый и гладкий, на его спинке — иероглифы. Словом, скарабей, который можно купить в любой сувенирной лавке. Я решила, что оставлю его себе на память. Плохие воспоминания — тоже воспоминания. Абдул, мой милый, ну как я могу за тебя отомстить, если даже не знаю, за что тебя убили?

ГЛАВА 3

В шумном Шереметьеве на меня навалилась усталость от пережитого, и я почти в полуобморочном состоянии в толпе веселых пьяных туристов, хвастающих красноморским загаром, медленно двигалась в очереди на паспортный контроль. У меня страшно болела голова, ноги подкашивались, и мне казалось, что я вот-вот упаду. Я уже жалела, что не улетела днем позже, но оставаться в Луксоре после всего, что произошло, я не хотела.

Видимо, я сильно побледнела, вернее, как все южане, не столько побледнела, сколько посерела и прислонилась к стене. Все вокруг плыло, сливалось в пестрый хоровод, шум доходил до меня будто издалека. Кто-то взял меня под локоть и повлек в зону паспортного контроля.

— Не беспокойтесь, — сказал незнакомец по-арабски. Меня это не удивило, потому что моя внешность не оставляет сомнений. Было бы странно, если бы он обратился ко мне по-русски. — Я вам помогу. Кажется, вы неважно себя чувствуете…

Я кивнула и послушно поплелась за этим человеком, прижимая к груди сумочку с документами.

Благодаря незнакомцу мы быстро прошли паспортный контроль и направились получать багаж. Мы долго ждали, пока появится моя синяя дорожная сумка, но ее все не было. От всего этого я окончательно расстроилась и расплакалась.

— У вас там было что-то ценное? — сочувственно произнес мужчина, понимая, что мои шансы получить вещи обратно невелики.

— Только слайды, дискеты, копии древних текстов да мой доклад. Остальное — ерунда.

Действительно, я привыкла ездить налегке, потому больше всего мне было жаль моих бумаг.

— Представители компании утверждают, что такая пропажа в аэропорту Луксора или Каира практически невозможна, но они, конечно, готовы выплатить вам компенсацию. — Незнакомец был чрезвычайно предупредителен. Вряд ли после всех передряг я была уж очень хороша собой, чтобы кому-либо хотелось мной заниматься.

Мужчина принес мне пластиковый стаканчик кофе, и я выпила горячую безвкусную жидкость. Как это ни странно, мне стало легче.

— Меня зовут Саид, — представился мой спаситель.

— Я уже догадалась, — улыбнулась я, намекая на его имя. Саид по-арабски значит добрый. Странно, но я сохранила какую-то способность шутить.

— А я Лейла. — Я протянула ему ладошку, и он осторожно пожал ее.

Только теперь я рассмотрела этого человека. Высокий привлекательный мужчина с типичной арабской внешностью и странной улыбкой: она мгновенно вспыхивала, озаряя лицо, и так же быстро гасла. От этого выражение его лица было трудно определить.

Словно продолжая делать добрые дела, Саид сказал:

— У меня машина на стоянке. Я довезу вас.

К хорошему быстро привыкаешь, и я согласилась, не задумываясь над причиной его любезности.

Он усадил меня в темный не слишком новый «Мерседес» и выехал со стоянки.

— У вас усталый и измученный вид, — пожалел меня Саид. — Что-то случилось?

— Просто устала, — уклончиво ответила я, не желая вдаваться в подробности моих переживаний. — Кроме того, пропажа вещей тоже не поднимает настроения.

Саид сочувственно покивал головой.

— Не могу привыкнуть к московской погоде, — сказал он, закрывая окно и включая кондиционер. — Как будто бы прохладнее, чем в Каире, но дышать все равно нечем.

Тут я была с ним совершенно согласна: Москва — город, вообще не приспособленный к жаре.

— Где вы живете? — спросил Саид.

Я удивилась, он словно знал, что я живу, именно живу, в Москве, а не приехала сюда по делам и не забронировала номер в гостинице. Но я так устала, что выяснять что-либо у меня совершенно не было сил.

— Малая Грузинская, ближе к Пресне.

— Через Садовое? — спросил Саид, демонстрируя неплохое знание города.

— Можно, — коротко бросила я. Можно, конечно, и по-другому, но разговаривать мне совсем не хотелось.

— Я работаю в египетском посольстве, — сообщил Саид, хотя я его ни о чем не спрашивала. — Знаете, где это?

— В Кропоткинском переулке.

— Правильно, — обрадовался мужчина. — Мы увидимся еще? — спросил Саид напрямик. Как и все арабы, он был мало искушен во флирте и любовных играх в стиле «шаг вперед, два шага назад». Им проще задать женщине прямой вопрос, чем кружить вокруг нее, дразня и соблазняя. Впрочем, в исламском мире это искусство мужчинам не нужно.

Я взглянула на него, отметив, что в другое время непременно обратила бы на него внимание: уверенные мягкие движения, холеные нервные руки, тонко вылепленное лицо и неповторимая улыбка, быстро меняющая его выражение от по-детски наивного до хищного. Все в нем привлекало и настораживало одновременно. Но я была еще не готова к тому, чтобы впустить в свою жизнь другого мужчину.

Поэтому не ответила, а просто пожала плечами.

— Хотя бы номер телефона, — попросил он, многозначительно глядя мне в глаза. И после паузы добавил: — Вы очень красивая…

Памятуя о том, что он для меня сделал, отказать ему было бы просто невежливо. Я порылась в сумке и извлекла визитную карточку. Принимая ее, Саид прикоснулся к моим пальцам и пожал их. Это было равносильно признанию. Я никак не отреагировала и вышла из машины. Саид открыл окно и вдогонку мне прокричал:

— Я сам позвоню в офис «Иджиптэйр» насчет вашего багажа и все выясню!

Я обернулась и благодарно кивнула.

Дома было очень душно. Через окно, выходящее на юг, солнце заливало жаркими лучами квартиру. Я открыла окна, тщетно пытаясь устроить нечто вроде сквозняка, и задернула тяжелые шторы. Я так любила свой дом, так самозабвенно вила гнездо, что теперь он был предметом моей гордости. Все было тщательно продумано, ни одной лишней детали. Интерьер я замыслила в своем излюбленном «фараонском» стиле: дверные проемы без дверей обрамляют стилизованные колонны, увенчанные цветком лотоса (кто бы знал, чего мне стоило объяснить строителям-молдаванам, что я хочу), стены цвета песчаника украшены папирусами (настоящими, не банановыми) с моими любимыми сюжетами, где центральное место занимает огромная Хатор в облике львицы (подарок Абдул Азиза. О, Абдул Азиз! Знаешь ли ты там, в царстве песьеголового Анубиса, как я люблю тебя, как скучаю по тебе?). Все кресла в доме были на скрещенных ножках и обтянуты полосатым шелком, такие легкие и изящные (копия трона, зеленые и кремовые полоски, в тон шторам); повсюду стояли большие напольные светильники из алебастра, изображающие Баст, богиню-кошку (светили дивным молочно-золотистым светом). А еще у меня были целый пантеон богов, коллекция скарабеев, огромный ключ жизни на стене и сияющий глаз Ра (еще одно воспоминание об Абдул Азизе). Зато спальня (она же кабинет) была устроена совершенно по-другому. Три четверти комнаты занимала огромная кровать, а на остальном пространстве разместились рабочий стол с компьютером и полки с невообразимым количеством книг по египтологии.

Мой бывший муж Леня Давыдов всегда говорил, что в этом доме нельзя жить: в гостиной все время боишься раздавить хрупкое кресло, плюхнувшись в него, или расколотить один из светильников-кошек. В спальне рискуешь наступить на дискету и вынужден выуживать из постели книги. И в обеих комнатах, и даже на кухне того и гляди получишь болезненные ушибы от падающих на голову небольших, но увесистых скарабеев из базальта, ляпис-лазури, оникса и алебастра. А еще, уходя, Леня сказал, что жить со мной в таком доме — все равно что в гробнице с мумией. Но мне нравится. Да и на мумию я вовсе не похожа. Даже наоборот. Я задумалась, что такое «мумия наоборот», но существенного объяснения не подобрала. Просто живая, теплая, красивая и вовсе не засушенная.

Есть совсем не хотелось, но вот немного ледяной минеральной воды с лимоном… Я облизала пересохшие губы и отправилась на кухню. Увы, холодильник был чисто вымыт и девственно пуст. Наверное, в мое отсутствие приезжала мама с ее манией чистоты и выбросила все, что завалялось в холодильнике. Мама искренне считает, что ни один продукт, включая минеральную воду, не может храниться дольше трех дней. А я ведь отсутствовала целых две недели!

Из крана заструилась тепловатая, пахнущая хлоркой жидкость. Со вздохом я завернула кран, натянула шорты и майку и спустилась вниз в магазин. Там я купила много минеральной воды и лимонов. Есть по-прежнему не хотелось, и вид желтого сыра и розовой ветчины вызывал отвращение. По дороге домой я позвонила соседке Марье Игнатьевне, которая во время моих отъездов следит за почтой, и с благодарностью забрала целый ворох рекламных буклетов и писем.

Приготовив огромный стакан с напитком — вода, лимон и лед, — я с наслаждением выпила его. Затем я отправилась в душ. Прохладные водяные струи взбодрили меня. Я завернулась в махровый халат, с трудом расчесала непослушные вьющиеся волосы — спасибо, папочка, за такой роскошный подарок! — и плюхнулась на диван, размышляя о том, какие дела требуют немедленных действий.

На автоответчике уместились послания мамы, ближайшей подруги Киры Эйдельман, троих коллег, нескольких пожелавших остаться неизвестными молчунов и чей-то смутно знакомый голос, говоривший на арабском.

Мама сообщала, что постоянно обитает на даче. Судя по бодрому голосу, с новым бойфрендом, как принято теперь говорить, у нее было все в порядке. Мама продиктовала номер только что купленного мобильника. Я старательно записала его.

Кира, как всегда экзальтированно, сообщала, что у нее куча новостей, все рушится и одновременно все строится, и настоятельно требовала, чтобы я с ней связалась.

Коллеги просили уточнить информацию по Лондону, а последним, к моему изумлению, оказался Саид, который успел позвонить, пока я была в магазине. Он недоумевал, куда я могла пропасть, и с придыханием сообщал, что уже по мне соскучился. Не обременяя себя поисками подходов, он настойчиво спрашивал, когда же мы встретимся. Такие признания и явный напор насторожили меня, хотя, учитывая, что Саид — араб, такое поведение было вполне естественным. Ведь если им кто-то понравился, они открыто демонстрируют свои чувства, изображая крайнюю степень восхищения, нетерпения и влюбленности, а зачастую делают предложения, которые считаются неприличными. Впрочем, в такие минуты они, как правило, искренни, верят во все, что говорят. Тут самое главное — не воспринимать происходящее всерьез. Но сейчас я не могла воспринимать вообще никого и ничего.

В ворохе почты я наткнулась на длинный конверт с логотипом Луксорского музея. Не решаясь его вскрыть, я прижала конверт к груди, словно пытаясь унять биение сердца. Письмо, которое держишь в руках, пишешь своей рукой, хранит тепло пальцев и запах тела, сообщает гораздо больше, чем послания электронной почтой или факсы с исчезающим через некоторое время текстом. Вскрывая это последнее письмо, пришедшее после смерти Абдула, я соглашалась с моим любимым. Да, письма можно хранить и перечитывать, представляя, как Абдул Азиз пишет его в залитом солнцем кабинете, как белые шторы раздирает горячий ветер (ведь Абдул не признавал кондиционеров), как он откидывается в кресле, обдумывая следующую фразу. Я знала каждый уголок, каждый предмет в его кабинете, я помнила каждую морщинку на его лице, его каждый жест… Неудивительно, что подобная, сцена так живо встала у меня перед глазами, что я выронила письмо и упала лицом в шелковую полосатую подушку.

«Моя царственная богиня!

Я так скучаю по тебе, так жду твоего приезда в Луксор! Божественный Ра сжигает все вокруг, и я мечтаю о твоем теле, прохладном и нежном, словно вырезанном из алебастра, твоих губах, алых, как цветы гибискуса. Я думаю о тебе, мое Золотое Око, моя смелая львица, о том, как хороша, как гармонична ты будешь, какой предстанешь в роли Исиды. Я приготовил тебе наряд и заранее знаю, что за тысячелетия существования этой мистерии не было и не будет лучшей Исиды. Только ты, богоподобное создание, в чьих жилах течет огонь Ра, чей разум освящен мудростью луны и звезд и благословлен самой Нут, ты, символ слияния Севера и Юга, совершенное создание…»

Честно говоря, сейчас мне никому не хотелось звонить. Да и доклад в Королевском обществе надо было восстанавливать. Однако я понимала, что с мамой нельзя не повидаться, а Кира меня все равно в покое не оставит. Я набрала номер маминого мобильного.

— Приехала? — обрадовалась мама. — Когда тебя ждать? Если хочешь, Сергей за тобой заедет. Твоя машина здесь. Будешь уезжать, сможешь забрать. Она ведь тебе нужна?

Сергей был последним маминым увлечением. В общем, я с ним дружила, но всерьез не воспринимала — он был ненамного старше меня.

— Нет, мам, не надо. Доберусь на электричке, быстрее будет. — Я вспомнила кошмарные пробки вечера пятницы на Носовихинском шоссе.

— Что тебе приготовить? Запеченной свининки? — забеспокоилась мама.

Но мне по-прежнему ничего не хотелось, кажется, с момента смерти Абдул Азиза я ничего не ела.

Я вытащила из шкафа спортивную сумку, бросила туда ноутбук, дискеты, пару чистых маек, что-то из косметики, последнее больше по привычке — краситься в такую жару было бессмысленно. Затем в сумку я сунула роскошный шелковый платок ручной работы, подарок маме от отца (я знала, что он никогда ее не забывал), и чудесное портмоне из крокодиловой кожи, выбранное мной для Сергея. Этим я словно признавала за ним право на почти родственные отношения.

Оглянувшись вокруг, я схватила сумку, с которой приехала из аэропорта, и вытряхнула ее прямо на кровать. Мне понадобятся сотовый, бумажник, записная книжка, документы. И не забыть бы права, ведь обратно я поеду на машине — чудесной «Тойоте Ярис», подарке отца.

Из сумки выпал тяжелый базальтовый скарабей. Я медленно опустилась на кровать, уронив руки на колени. Тот самый. Я вспомнила, как Сет сползал на землю, цепляясь за мою одежду, окровавленные сандалии, неожиданную тяжесть каменной игрушки в ладони… Я зажмурилась, как будто это могло избавить меня от видения смерти Абдул Азиза…

Куда же положить этого скарабея? Я видела, что он не представляет никакой ценности — обычная поделка, сотнями продающаяся в сувенирных лавках туристического Египта. Конечно, он не годился для моей коллекции, но… Я получила его от убитого Сета в день смерти любимого… Я все-таки была слишком египтянкой, чтобы пренебрегать такими знаками из царства Анубиса. Поэтому я бережно поместила каменного жука на полке между большим серебряным жуком, на спинке которого был вычеканен отрывок текста «Книги мертвых», и нарядным скарабеем, выполненным из разноцветной смальты. Рядом с ними базальтовый скарабей казался бедным родственником, но только я знала ему цену.

В электричке было душно, вагон был переполнен дачниками, направлявшимися на свои убогие, но нежно любимые «фазенды» с чадами, домочадцами, собаками и набитыми каким-то барахлом рюкзаками. Я пыталась почитать купленную на вокзале газету, но меня без конца толкали, а над ухом орали продавцы всякой бесполезной всячины. Я удивлялась, как эти люди умудряются протискиваться сквозь битком набитые пассажирами вагоны. К счастью, ехать мне было недалеко, и минут через двадцать пять я вывалилась из вагона, прижимая к себе сумку.

Наша дачка была старенькая, деревянная, двухэтажная. Мы купили ее у отбывшего на Землю обетованную директора магазина. В наследство нам он оставил протекавшую крышу, долги за газ и родственничка Мишу Генделя, занимавшего другую половину дома с женой, детьми и глупым спаниелем. Когда я подошла к дому, он как раз сидел под яблоней в растянутых белых трусах, над которыми нависал живот, играл на синтезаторе «Шолом алейхем» и пил пиво. Он дружелюбно меня приветствовал, не прекращая игры. Затем заявил, что если я куплю мясо и водку, то он готов организовать шашлыки, тем более что к детям сегодня приедут гости. Я вежливо отказалась.

Нам принадлежали две комнаты и кухня на первом этаже и комнатка под крышей на втором. Она считалась моей. Там жутко скрипели полы и подтекал потолок, но иногда я там ночевала, чтобы не обидеть маму, которая за что-то любила эту нелепую развалюху на четырех сотках.

Маме, Нине Васильевне, было пятьдесят пять, но она сохранила подтянутую фигуру и пружинящую походку молодой женщины. Наверное, дело было в характере, молодом, задорном, со стремлением ко всему новому и интересному. Глаза мамы всегда ярко блестели, она охотно и часто улыбалась и обожала кружить мужчинам голову. Глядя на ее вечную готовность к флирту и обольстительные улыбки, мужчины подозревали в ней легкую жертву, но натыкались на сильный и даже жесткий характер и такую последовательность в поступках, что окончательно теряли голову от желания завоевать ее и, сами того не замечая, попадали в рабство. Возможно, если бы у мамы был более покладистый характер, я бы провела детство в Египте и была бы примерной мусульманской девушкой, вышла бы замуж за хорошего парня из семьи друзей и нарожала бы кучу ребятишек на радость папе Хуссейну. Впрочем, папа был единственным мужчиной, вырвавшимся из маминых бархатных лапок, но в тот период она была еще слишком молода. Однако я подозреваю, что папа до сих пор любит ее.

Интерес со стороны сверстников мама решительно отвергала, довольно грубо именуя их «старыми пердунами». По ее, врача-терапевта, компетентному мнению, они все буквально нафаршированы болячками, к которым относились с явным трепетом и нежностью, и дурными привычками. К тому же были отягощены заботами о детях и внуках от разных браков и были совсем не парой ей, красивой и молодой. И я могу поклясться, что это так и было. А парой был бизнесмен от медицины Серега, возрастом чуть постарше меня. Собственно, у Сереги была дачка покруче нашей, но мама по никому неведомым причинам предпочитала нашу халупку, в которой Серега покорно занимался ремонтными работами. Мама считала, что физический труд на свежем воздухе укрепляет здоровье. Слава богу, родительница не была фанатом садоводства и огородничества. Однажды, правда, по весне она что-то посадила, а потом, когда зелень проклюнулась, решила прополоть сорняки, чтобы не мешали расти благородным культурам. Впоследствии выяснилось, что как раз нарождавшиеся овощи она и прополола. С тех пор с сельскохозяйственными экспериментами было покончено.

Я поднялась на веранду. Судя по запаху, мама готовила что-то вкусное и исключительно полезное. Моя мама всегда ела только полезное. Она стояла у плиты — красивая, румяная и молодая, и вовсе не старше Сереги, который крутился тут же, намереваясь попробовать блюдо первым. Вид у парня был голодный, наверное, от очередной диеты. Мама обожала держать всех своих поклонников на диете и апробировать на них новые модные лекарства. Авторитетом у мужчин она пользовалась непререкаемым, поэтому они послушно выполняли ее предписания, утешая себя тем, что это просто необходимо для сосудов, сердца или печени.

Мама, увидев меня, кинулась мне на шею, стараясь все же не испачкать мокрыми руками. Всякий раз после расставания наша встреча происходила очень бурно, словно кто-то из нас минимум десять лет просидел в тюрьме.

— Лилечка, солнышко! — восклицала мама, разворачивая меня к свету. — Замечательно выглядишь! Немного даже загорела. Ты всегда приезжаешь из Египта в отличной форме.

Это замечание было немного комичным, учитывая натуральный цвет моей кожи. А если еще вспомнить, что мне пришлось пережить за последние двое суток… Но я не хотела портить маме настроение. Мы по-родственному обнялись с Серегой, и я подарила ему бумажник. Кажется, он остался доволен. Мама получила шелковый платок, что это от папы, я шепнула ей на ушко. Серега был изрядно ревнив, как, впрочем, и все ее поклонники. Видимо, она умела держать их в состоянии неуверенности и нестабильности, внушала страх потерять ее.

Мы уселись за стол и с аппетитом принялись за замечательную телятину с баклажанами, обильно приправленными зеленью. Даже не представляю, как ей удается приготовить такую вкуснотищу почти без масла.

— Кстати, а где же моя машинка? — вспомнила я.

— Так во дворе в «треугольнике», — сказал Серега. — Там железные ворота запираются.

«Треугольником» у нас называлось частное владение автослесаря Миши, где круглосуточно кучковались желающие починить автомобиль, позвонить по телефону или просто выпить водки. Назвать его владение домом и двором язык не поворачивался, так как все здесь более всего напоминало автомастерскую, уставленную автомобилями различной степени целости — от моей новенькой японочки до полуразобранного трупа «Победы» без двигателя. Говорили, что ее хозяин готов был даже приплатить за ее вывоз. Летом этот монстр служил спальным местом для подвыпивших гостей. А полностью местность именовали Бермудским треугольником. Только в местном Бермудском треугольнике исчезали не суда и самолеты, а нетрезвые деятели.

По-видимому, Серега откатил машину в «треугольник» как раз для того, чтобы под благовидным предлогом тайком от мамы время от времени приобщаться к великому алкогольному братству. Я поняла, что близка к истине, когда Серега увязался за мной «навестить» мою «Тойоту».

Металлические ворота были широко распахнуты. Я сразу увидела мою японочку цвета половозрелого скарабейчика — перламутрово-зеленого с синим отливом. Во дворе кучковались мужики в разной степени алкогольного опьянения. Под чудом выжившей в промасленной почве грушей был накрыт стол: бутылка водки, бутылка «Буратино», черный хлеб и живописный пучок растения, именуемого чилийским луком и похищенного с огорода Мишиной мамы. Сам хозяин давал желающим пояснения по поводу моей машины. До меня долетало: «Не смотри, что малявка, двигатель крошечный, а резвая, что твой бумер! Во дают косорылые!» Человек по кличке Цветмет рыскал по двору в поисках пригодного к сдаче металла. Нетрезвый сосед, сбежавший на десять минут от жены якобы за дрелью, призывал народ немедленно выпить. Он красноречиво постукивал по ручным часам, всем видом давая понять, что время не ждет.

— Привет, Лилька! Привет, Серега! — нестройным хором поздоровались мужики.

— Привет, привет! — отозвались мы.

— Вот, говорю мужикам, какая у тебя тачка классная, — сказал Миша, — мягкая, легкая, резвая.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовалась я.

— Так мы на ней только что за водкой ездили, — встрял Цветмет, за что получил чувствительный тычок в бок.

— Да нет, Серега сказал, что ему какой-то звук не понравился. Так я проверил. Правда, Серега? — Миша в упор посмотрел на моего спутника.

— Ага! — охотно согласился Серега, с удивительной скоростью засасывая стопку и закусывая чилийским луком.

— И что? — спросила я.

— Не двигатель, а сказка, не работает, а мурлычет! — восхитился эстет Миша.

Сереге совершенно не хотелось идти домой.

— А ты знаешь, как мы задержали опасного преступника? — с надеждой спросил он, справедливо полагая, что интересный рассказ позволит ему еще немного продлить пребывание в замечательной компании.

Я со вздохом согласилась, понимая, что очередного возлияния не избежать.

— Хорошо бы пузырек, — намекнул Миша, подтверждая мои предположения. — Что всухую-то рассказывать…

Я покорно уселась за руль «Яриса» и, медленно преодолевая ухабы, добралась до магазина. Когда я вернулась, обитатели «треугольника» уже успели как могли «культурно сервировать» багажник ремонтируемой «шестерки». На пластиковом пакете лежали разрезанный помидор, перышки знаменитого чилийского лука, откуда-то появились даже не очень чистые одноразовые стаканчики.

— Так вот, — торжественно начал Миша. — Сидим мы с Серегой. Четвертинку мучаем, ну никакого настроения. Скучно. Погода, что ли, не задалась. Вдруг слышим за стенкой, где Марик живет, грохот, стук. Ясное дело, вышли полюбопытствовать. Глядим — окно высажено! Ну, мы, ясное дело, люди мирные, на рожон не лезем. Культурно так спрашиваем: «Кто дома?» Наглый и пьяный голос заявляет: «Хозяин!» Мы с Серегой переглядываемся — какой такой хозяин?! А то мы Марика не знаем! Короче, залезаем мы, а там бомжара барахлишко в мешок пакует! Так, мало того, еще на нас с кулаками лезет!

Миша сделал паузу и точными движениями разлил водку.

— Ну, за героизм! — подытожил он, и все дружно выпили. Миша с аппетитом захрустел сочным луковым перышком.

— Так вот, приложил я его пару раз в челюсть, — продолжил рассказчик, расслабляясь от выпитого. — Кричу Сереге, чтоб он связал подлюгу, а Серега интеллигентно так: «Пожалуйста, лежите и не двигайтесь до приезда милиции!»

Присутствовавшие весело заржали, а Серега покраснел и возмущенно возразил:

— А кто его, рискуя жизнью, связал старыми штанами Марика?!

— Ты, ты, — примирительно сказал Миша, разливая огненную воду. — Короче, преступник пойман, обездвижен. Звоним в ментовку. И тут начинается цирк. Салтыковские менты заявляют, что этот дом по Четвертому Кривому переулку принадлежит славному городу Железнодорожному. Стало быть, отвечать за него должны тамошние менты. В Железке же твердят, что дом относится к Салтыковке. Ну мы взвыли: «А с бомжом нам что делать?!» А они так спокойненько: «А что хотите! Хоть убейте. Дом ваш находится в пограничной полосе. Кому охота к вам ехать из-за какого-то бомжа!» А у Сереги на мобиле денежка кончается.

— Короче, патовая ситуация! — заметил Серега, пытаясь отчистить помидорное пятно с рубашки.

— Во-во! — согласился Миша. — Она самая. Слава богу, потом приехали сразу все менты. Типа стрелку забили, чтобы определить наконец сферы влияния. А заодно и бомжа забрали. Не хотели, правда, предлагали оставить его нам для хозяйственных работ и трудового воспитания. Но мы их уговорили. У нас в «треугольнике» своих хватает. А менты ничего, душевные, с понятием…

Начинался дождь. Я поднялась на второй этаж и включила свет. Прямо в окно старая яблоня засунула мокрую ветку. Дождевые капли гулко барабанили по металлической крыше. Я включила ноутбук, но работать не хотелось. Опустившись на узкую кушетку, застеленную истершимся пледом, я просто задумалась о том, где же в действительности мой дом? В знойной африканской пустыне черной страны Кемт или здесь, где сочные яблоки гулко падают на траву, от прохладных дождевых капель мои волосы вьются так сильно, что их невозможно расчесать, спасаясь от дождя, в дом забегают соседские мужики, черными от автомобильной смазки ладонями прикрывая стопки, чтобы туда не попала вода… Лестница заскрипела, и вошла мама.

— Что-то случилось? Я же вижу, просто не хотела спрашивать при Сереже. Что-то с папой? Он болен? — Мама, как всегда, демонстрировала потрясающую интуицию.

— У папы все в порядке.

— Ты поссорилась с Абдул Азизом?

Я подняла на нее глаза и почувствовала, как они опять наполнились слезами, тяжелые капли потекли по щекам…

— Абдул Азиз умер. Его убили.

ГЛАВА 4

Утром я засобиралась в город. Было ясно, что здесь работать не смогу. Не люблю делать ту же самую работу второй раз. И хотя я прекрасно помнила свой доклад, и восстановить его не представляло никакого труда, я была не в состоянии заставить себя открыть ноутбук. К тому же мама проявляла преувеличенное сочувствие и носилась со мной как с писаной торбой. От ее забот мне становилось еще хуже, на глаза снова и снова наворачивались слезы, и я тоже начинала жалеть себя. Провожая меня, мама сунула в машину небольшой пакетик и пояснила:

— Ты должна немного себе помочь, я же вижу: ты и плачешь, и раздражаешься по пустякам. Здесь легкий антидепрессант нового поколения. Изумительный, сразу почувствуешь себя свежей, бодрой, и настроение улучшится. Еще французское снотворное — наверняка у тебя нарушен сон. И замечательный ноотроп — улучшает ассоциативные связи мозга, тебе ведь надо много работать. Принимай, не ленись, я приеду, проверю.

Я опять почувствовала себя маленькой девочкой и в который раз удивилась маминой предусмотрительности: казалось, у нее всегда есть все на все случаи жизни.

— Не волнуйся, мам, я позвоню. — Я возвращалась в душную Москву…

Когда Кире нужно, она достает меня из-под земли. Так и вышло: она поймала меня в момент, когда я трогалась на светофоре, понукаемая гудками нетерпеливых водителей. Я терпеть не могу разговаривать по телефону за рулем, но от Киры было не так просто отделаться. Она завопила в трубку своим высоким легкоузнаваемым голосом:

— Наконец-то! И где тебя черти носят? Вернее, не черти, а шайтаны и иблисы! Почему ты не перезвонила? Я же оставила сообщение, что это срочно! — В поток Кириных беспорядочных выкриков я не могла вставить и слова.

— Послушай, я только вчера приехала, безумно устала, надо было поехать к маме… — я, как обычно, принялась оправдываться. До сих пор не понимаю, как моя подруга умеет заставить меня оправдываться, когда я вроде бы ни в чем перед ней не виновата.

— Ты вечно исчезаешь именно в тот момент, когда нужна мне больше всего! Михаил сделал мне предложение! — объявила Кира, намереваясь ошеломить меня этим сообщением. Я сделала вид, что действительно поражена, но на самом деле к Мишиным предложениям я в отличие от самой Киры уже успела привыкнуть.

— А он уже развелся? — прагматично поинтересовалась я.

— Еще нет, но разведется в ближайшее время, — оптимистично уверила Кира.

С Кирочкой мы выросли в одном дворе и подружились на почве ксенофобии пролетарского населения наших домов. Если мама рекомендовала мне поменьше обращать внимание, а в случае чего давать сдачи распоясавшимся отпрыскам, то в Кириных родителях жила генетическая память о еврейских погромах и страх перед нетрезвым гегемоном. Кира до обмороков боялась дворового хулиганья, и я часто дожидалась ее после уроков, хотя учились мы в разных школах: я — в обычной, Кира — в математической.

Как принято в хороших еврейских семьях, у Кирочки стали активно искать таланты. Естественно, решено было начать с музыки. Ей купили скрипочку, и в течение года Кира изводила обитателей соседних квартир, а летом и всего двора чудовищными звуками, которые извлекала из музыкального инструмента. Выяснилось, что у ребенка полностью отсутствуют слух и чувство ритма. С танцами тоже дело не заладилось: маленькая и щуплая, Кира умудрялась сметать все на своем пути, расшибалась о дверные косяки, падала, ибо отличалась редкой неуклюжестью. Ее рисунки повергали в ужас художников, приглашенных для оценки Кириных способностей. По их единодушному мнению, ребенку с ТАКИМ чувством прекрасного, цвета и перспективы просто нельзя давать в руки карандаш.

Но тут Кира пошла в школу, и выяснилось, что у нее совершенная память, абстрактное мышление и неординарная логика. Опустившие было руки родители воспряли духом и перевели Киру в математическую школу. Там девочка блистала, на нее сыпались похвалы и награды на олимпиадах. Но обнаружилась одна чрезвычайно сложная проблема: Кира оказалась необыкновенно влюбчивой. В ее классе было всего две девочки, и моя подруга за годы учебы умудрилась по очереди влюбиться во всех представителей сильного пола. Кира, маленькая, щуплая, с острым личиком, большим носом и огромными скорбными библейскими глазами, вряд ли могла рассчитывать на безусловный успех у молодых людей. Поэтому все свои любовные страдания несла ко мне. Она часами рыдала у меня на плече, звонила среди ночи, чтобы прочитать стихи, посвященные очередному избраннику, требовала у меня совета и упрекала в холодности и бесчувственности.

Теперь Кирочке тридцать, она дважды выходила замуж по большой любви и дважды разводилась, так как встречала новую большую любовь. Последней ее любовью был Миша, ее коллега, сидевший за столом напротив нее. Участь стать Кириным возлюбленным настигла его именно потому, что она влюблялась во всех, на ком задерживался ее взгляд. Миша был спокойным сорокалетним мужчиной с лысиной, пивным животиком, скандальной женой и двумя детьми. Так как Кира никогда не скрывала своих отношений, слухи об этом романе быстро дошли до Мишиной жены. Женщина примчалась в институт выяснять отношения. Очевидцы утверждают, что это было забавное зрелище: крупная и толстая крашеная блондинка пыталась добраться до головы лохматого черненького воробышка. Кира своим высоким и визгливым голосом орала, что у них с Мишей любовь, и требовала у законной жены отдать ей мужа. Миша пытался их разнять, мечтая, чтобы все это поскорее кончилось, потому что на самом деле никуда уходить не собирался.

С тех пор роман то затухал, то вспыхивал, естественно, по Кириной инициативе. А Мишино предложение скорее всего выглядело так: Кира в очередной раз потребовала, чтобы Миша на ней женился. Миша же в очередной раз промямлил, что, может быть, когда дети подрастут…

Поэтому я ничего нового от Киры не узнала. Я обещала забрать ее возле метро «Баррикадная».

Кирочка стояла на краю тротуара. На ней была майка неоново-зеленого цвета, поэтому я сразу ее заметила. Подруга близоруко щурилась и морщила нос, выглядывая мою машину. Она плюхнулась на сиденье, достала из сумки бутылочку минеральной воды и сделала большой глоток.

— Боже, какая жара, — простонала она, протягивая мне воду.

Я закрыла окна и включила кондиционер. Кира блаженно откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Тебе хорошо, ты привычная к жаре, в египетских пустынях еще круче, — завистливо сказала она.

— Можно подумать, ты происходишь от викингов, и твои предки жили на Северном море, — не удержалась я.

— Ты на что намекаешь? — возмутилась подруга. — На мою национальность? — Кира до сих пор считала, что ее национальность кого-то волнует, и во всем искала признаки дискриминации.

— Давай не будем устраивать арабо-израильский конфликт, — миролюбиво предложила я.

— Вот из-за таких, как ты, — заявила непримиримая Кира, — срывается мирный процесс на Ближнем Востоке.

— Это почему же? — искренне изумилась я.

— Ну не любите вы нас, евреев… — грустно произнесла Кира, уже едва сдерживая смех.

— Слушай, а где ты раздобыла такую отпадную майку? — сменив тему, поинтересовалась я.

— Что, нравится? — довольно спросила Кира. — Мишка с конференции «Математика и современный мир» привез.

Она расправила майку на груди, чтобы я могла прочитать надпись. Кира всегда трепетно относилась к подаркам возлюбленных. Так было и с этой нелепой майкой. Скорее всего она досталась Кире, потому что Мишкиной корове была просто мала. Но я не стала расстраивать подругу. В конце концов ей тридцать лет, она кандидат математических наук и ученый с блестящими перспективами. А что по жизни дура-дурой, не бросать же из-за этого подругу, с которой знакома всю жизнь.

Мы зашли в магазин и купили всякой еды — Кира, несмотря на худобу, была постоянно голодна и готова поглощать несметное количество пищи. Груженные пакетами, мы поднялись на мой этаж и вошли в квартиру.

Раньше я думала, что такое бывает только в кино: герой открывает дверь и видит картину, от которой теряет дар речи и столбенеет. Однако мы обе впали в подобное состояние, когда увидели, что случилось с моим домом. Боже мой! Мои замечательные кошки были перевернуты, коллекция скарабеев валялась на полу, папирусы сорваны со стен, многие исчезли, все было перевернуто вверх дном. В ужасе я вбежала в спальню и увидела развороченные шкафы, разбросанные книги и бумаги. Исчезли все дискеты, а еще кто-то лазил в мой компьютер. Хорошо, что я не устанавливаю пароль, а то аппарат наверняка бы унесли. Сумка, с которой я приехала из Египта, была вывернута, подкладка изрезана. Я уселась на кровать и обхватила голову руками.

— Что это? — свистящим от страха голосом спросила Кира. — Грабители? Ты все проверила? Никого нет?

— Не знаю, — пробормотала я, — мне кажется, что-то искали.

— Проверь деньги, драгоценности, — посоветовала Кира, оглядываясь.

Я вытащила шкатулку. Мои золотые побрякушки, даренные папой, Рашидом и Абдул Азизом, лежали на месте. Значит, искали явно не ценности. Предположить, что грабителей интересовали мои научные труды, я не могла. Но определенно искали какую-то информацию. Иначе зачем им бумаги, дискеты и даже кассета из автоответчика.

Кира молнией метнулась на кухню в поисках следов пришельцев. Но, похоже, там их ничего не заинтересовало.

— Что же такое происходит? — возмущенно завопила Кира. — Порядочному человеку нельзя дом и на час оставить! А может, это проделки Леньки?

— Ну ты вспомнила, — усомнилась я. — Мы же развелись пять лет назад и встречаемся только по делу. Это раз. У нас нормальные отношения, зачем ему делать мне гадости? Это два. И потом, ты же знаешь этого тюфяка. Более мирного и слабохарактерного мужчины в жизни не встречала. Это три.

— Да, правда, — согласилась Кира. — Ленька тюфяк. Не то что мой Мишенька, настоящий русский медведь — сильный, отважный, благородный… — Кира мечтательно закатила глаза.

Я тактично промолчала. Видела я этого жирного лысого медведя, боящегося как огня своей медведицы.

— Давай, Лиль, я помогу тебе убраться, — неожиданно предложила подруга. Неожиданно потому, что я прекрасно знала неприязнь Киры ко всякого рода хозяйственным делам. Предложение подруги меня несколько насторожило.

Кира взяла меня за руки и почти насильно усадила на развороченную кровать. Она просительно заглянула мне в глаза и трогающим до слез тоном произнесла:

— Только ты можешь меня понять, только ты, моя лучшая подруга. Родители постоянно читают мне нотации, требуют, чтобы я немедленно вышла замуж за хорошего мальчика из порядочной еврейской семьи. — Кира тяжело вздохнула. — А самому молодому из приличных мальчиков, Науму Ефимовичу, уже пятьдесят четыре. У него диабет, больная печень и мамочка, с которой он советуется по любому поводу. Посуди сама, ну как тут жить? — Кира распахнула огромные глаза, в которых читалась неизбывная скорбь.

— Да… — неопределенно, но сочувствующе протянула я, все еще не понимая, к чему она клонит.

Наконец Кира приблизилась к цели своего монолога.

— Понимаешь, родители вернулись с дачи, а я… Словом, нам с Мишей негде… Короче, могла бы ты уступить квартиру, а я тебе помогу убраться?

Я обреченно кивнула. Меня так и подмывало спросить, помогла бы она мне, в случае если бы ей ничего не было надо. Но я удержалась. Мне все-таки уже тридцать, и я прекрасно знаю, какие вопросы надо задавать, чтобы потерять друзей.

Липкая жара навалилась на меня, когда я вышла из подъезда. Лишь десять шагов — и я включила в машине кондиционер, и с наслаждением стала ловить прохладные струи воздуха.

Надо заехать на работу, забрать кое-какие бумаги, встретиться с шефом, показать ему текст доклада. Из-за этого мне пришлось надеть костюм и туфли. Теперь передвижение по расплавившемуся, мягкому асфальту улицы, среди пышущих жаром каменных стен превращалось в тяжкое испытание. Я сочувствовала водителям, которые глотали горячий воздух, открыв окна и люки машин. Но с тех пор как Москва превратилась в одну гигантскую транспортную пробку, движение по городу стало просто пыткой.

Моя сумка осталась почти не распакованной. Я бросила туда еще шорты и майку, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет содрать с себя деловой костюм и скинуть туфли.

Шеф был просто душка. Ему все понравилось, он все одобрил. А может, у него просто не было сил меня критиковать. Он поминутно вытирал лицо большим клетчатым платком и маленькими глотками цедил холодную негазированную минералку.

— Роскошно выглядишь, — отметил шеф, — свежа, как цветок лотоса, ни капли пота на лбу. А ведь на улице, — он привстал и глянул на термометр за окном, — батюшки! Тридцать семь! Просто Африка какая-то! Хотя тебе-то что, генетически родной климат!

Я не стала разубеждать его и сообщать, что тоже страдаю от жары. В конце концов, должна же я отличаться от всех хотя бы чем-то!

— Как там Абдул Азиз? — поинтересовался шеф. Их связывала та дружба ученых, которая вырастает из научной переписки и встреч на конференциях. Они ревниво следили за успехами друг друга, но шеф утверждал, что соперник находится в гораздо более выигрышных условиях.

Я помолчала, соображая, что сказать, чтобы не пуститься в пространные пояснения и не разрыдаться. Наконец я собралась с духом и сказала:

— Виктор Федорович, Абдул Азиз… Он умер.

Шеф непонимающе уставился на меня:

— Что за дурацкие шутки?! Он здоров как бык и на двадцать лет моложе меня! Вы что, поссорились? Детка, такими вещами не шутят.

— Это правда. — Я отвернулась и уставилась на настенные часы с боем, которые как раз отбивали два пополудни.

Шеф молчал, всем видом показывая, что ждет объяснений.

— Несчастный случай. — Я заговорила короткими, отрывистыми фразами, чтобы унять предательскую дрожь в голосе. — Его убили. По ошибке. Вместо кого-то другого. Больше я ничего не знаю.

Я вылетела из кабинета, вытирая слезы. Попавшаяся навстречу молоденькая научная девушка Ниночка поняла ситуацию по-своему и сочувственно спросила:

— Ой, Лилька, неужели все так плохо? Переделывать? Да, Витя сегодня не в духе. Жара, наверное, действует.

Я согласно покивала, давая понять, что действительно получила от шефа нагоняй.

— Он всю неделю нас ну просто мучает! — пожаловалась отличавшаяся непосредственностью Ниночка, поправляя белокурые волосы, уложенные в прическу типа «сельская учительница». — А ты когда в Лондон?

— Через пять дней.

— Везуха тебе. Каир, Лондон… А тут сидишь у Витька целыми днями секретаришь, слепнешь над иероглифами. От «Книги мертвых» уже блевать тянет. — За кажущейся простоватостью Ниночки скрывалось умение ловко расшифровывать тексты любой сложности. И что самое удивительное, прекрасные познания в иероглифическом письме и тонкое чутье на перевод специфических оборотов сочетались с неважнецким владением русским языком. Шеф морщился, читая ее переводы, хватался за учительский красный карандаш, но снова и снова поручал ей тексты, с которыми мало кто бы справился.

Тут сотканная из противоречий Ниночка вспомнила:

— Ой, тебя тут искали! Мужик какой-то, по-русски говорит — тихий ужас! Зверский акцент. Кажись, Саидом зовут.

— А телефон оставил?

— Не-а, сказал, еще позвонит. Слушай, а что ты мне из Лондона привезешь?

— Биг-Бен, — пошутила я.

— Ой, ну какой еще Бен, не надо мне никакого Бена! Знаешь что, привези мне такой сувенир, ужасно модный в Лондоне, где принцесса Диана вместе с Доди аль Файедом на пепельнице!

— Ты ж не куришь, — развеселилась я.

— И хорошо, и никому не дам. Вот еще! Тебе приятно, если бы об твою физию бычки тушили и пепел на тебя трясли? — простодушно возмутилась Нина.

Я была вынуждена согласиться, что таки да, неприятно.

Телефон египетского посольства я помнила наизусть. Секретарь долго выясняла, какой Саид, собственно, мне нужен, так как в миссии два Саида. Далее девушка подробно описала мне внешность каждого из них, проявляя при этом изрядное чувство юмора (слышали бы эти Саиды, как они выглядят в глазах сотрудницы!). Судя по этим описаниям, я поняла, что мой Саид в посольстве определенно не работает. И зачем ему было врать? Теперь придется самой звонить и выяснять насчет багажа, Анубис его побери!

Как и следовало ожидать, мой багаж найден не был. Я вздохнула, села в машину и покатила по шоссе Энтузиастов, надеясь добраться до места до того момента, когда вся Москва ринется за город.

Неожиданно хлынул ливень, вокруг все потемнело, и я перестала что-либо видеть. Зажженные фары ничего не меняли. Я съехала на обочину и остановилась. Дождь грохотал по крыше автомобиля, где-то совсем близко раздавались раскаты грома, от чего у стоявших машин срабатывала сигнализация. Если бы предок моего асуанского дедушки увидел такое, он наверняка решил бы, что богиня неба Нут обезумела, а священный Нил теперь течет по небу.

ГЛАВА 5

Меньше всего мне хотелось объяснять маме, почему я вернулась. Не то чтобы она была ханжой и яростно осуждала внебрачные связи, но Кирино умение влипать в неприятные ситуации и безнадежные романы изумляло и просто раздражало ее. И вообще мама неоднократно заявляла, что ей было непонятно, как и почему мы с Кирой дружим. Мне кажется, потому, что мы знакомы с пеленок и воспринимаем друг друга как сестры. А родственников не выбирают: что выросло, то выросло. А Кирочка выросла именно такая. Порой я даже завидовала ее умению бросаться в омут головой, влюбляться без оглядки, видеть в своем порой никчемном избраннике самого-самого.

Поэтому я сказала маме, что вернулась потому, что особенно сейчас мне трудно оставаться одной. И потом, мы так давно не сплетничали… Готовясь к этому процессу, обычно жарилась сковорода семечек и вынималась коробка в обычное время запрещенных конфет. Потом мы лежали на животе на широченном старом диване и самозабвенно грызли семечки и конфеты, перемывая кости всем подряд. Мама считала, что это оказывает на наши организмы и нервную систему потрясающий психотерапевтический эффект сродни катарсису. В такие минуты позволялось говорить абсолютно все, и признания не имели никаких последствий. Существовало негласное правило, что сведения, полученные во время посиделок с семечками, в дальнейшем использовать запрещено, а уж тем более критиковать собеседника.

Ради такого случая мама пожертвовала антиалкогольными принципами и позволила довольному Сереге скоротать вечерок с мужиками в «треугольнике».

Никто не жарит семечки так, как мама. На старой чугунной сковороде маслянисто поблескивают черные семена, она неутомимо и методично их помешивает, чтобы не подгорели. Мерный звук ложки, скребущей по дну сковороды, монотонное шуршание пересыпающихся семечек возвращали меня в детство. Тогда, давно, я так же сидела на кухне, подперев голову рукой, и наблюдала за мамиными неторопливыми действиями.

Мама переложила семечки в большую миску, мы плюхнулись на диван и погрузили пальцы в горячую, пахнущую маслом массу…

Ночью меня разбудил мобильник. Я не сразу поняла, где я, не сразу нашла телефон. Видимо, мерный звук барабанящих дождевых капель подействовал и на меня, как мамино французское снотворное. Я посмотрела на дисплей: звонила Кира из моей квартиры. Я вздохнула, наверное, от меня опять потребуется сеанс утирания соплей. Миша либо не пришел, либо ушел. Может, они опять поссорились, но скорее он не хочет на ней жениться. Нажав кнопку голубой телефонной трубки, я прижала аппарат к уху. Вместо пронзительного Кириного голоса я услышала какой-то шум и грохот. Затем произошло разъединение. Неужели Мишка ее избил? Я представила себе флегматичного Мишку, поднимающего руку на экспансивную Киру, и решила, что скорее было все наоборот. Мой домашний номер был занят наглухо. Я набрала функцию автодозвона и, чертыхаясь и проклиная все на свете, принялась одеваться. Зачем-то же подруга звонила мне среди ночи!

Тихонечко спустившись, я написала маме записку, что, мол, позвонили соседи: неожиданно дали горячую воду, и я их заливаю. Наверное, это был единственный приемлемый для мамы повод, чтобы мне сорваться куда-то среди ночи.

Я вдохнула полной грудью воздух, очищенный дождем от пыли и гари. Скоро взойдет солнце-Pa, и все, до чего оно дотронется своими горячими золотыми руками, раскалится. А пока благословенная Нут все еще украшает звездами небосвод и дает короткую, передышку — влагу и прохладу — всему живому. Могущественная Нут, выгнувшись дугой, концами пальцев рук и ног касается земли, и тело ее — небосвод. На память пришли «Тексты пирамид»: «Нут, ты сияешь, как царица Нижнего Египта, и властвуешь над богами, души их — твои, и наследие их — твое, жертвы их — твои… Могуче сердце твое, о Великая, ставшая небом. Наполняешь ты всякое место своей красотою. Земля вся лежит перед тобою — ты охватила ее, окружила всю землю и все вещи своими руками».

Остро пахло скошенной травой, жасмином и какими-то ночными цветами. Тишину поселка нарушали только голоса просыпающихся птиц да хор лягушек из ближайшего пруда. «Треугольник» тоже спал. Я открыла металлические ворота и села в машину. Бдительный Пират подал хриплый голос, но тут же признал своих. Я открыла окно и по совершенно пустой дороге понеслась в сторону Москвы, думая о том, что только в это время и нужно ездить.

На то, чтобы добраться до дома, я потратила всего полчаса. Вокруг было очень тихо, и мне показалось, что я взбежала по лестнице с жутким грохотом.

В квартире повсюду горел свет. Я негромко позвала Киру, но ответа не получила.

Осторожно заглянув в гостиную, я чуть не закричала, а может, и закричала. На полу возле дивана лицом вниз лежала Кира в моем шелковом халатике. Видимо, она сползла с дивана, потому что на его зеленой с кремовым обивке отчетливо виднелись кровавые полосы.

Я почувствовала внезапную слабость и дрожь в коленках. Тошнота подкатила к горлу, я понимала, что придется подойти к Кире и увидеть, что она мертва. А в том, что это так, я не сомневалась. Любимая подружка погибла. Эти неестественно подогнутые ноги, распахнутый халатик… Даже роскошные блестящие волосы потускнели и напоминали клок нечесаной шерсти.

Всхлипывая и держась за стену, я двинулась к телу. Неожиданно Кира пошевелилась и застонала. Я метнулась на кухню и схватила бутылку минеральной воды. Почему-то мне казалось, что она захочет пить…

Кира пыталась привстать. Она подняла голову и, казалось, совсем не удивилась, увидев меня. В глаза мне бросилось разбитое лицо подруги, спутанные, слипшиеся от крови волосы.

— Боже мой, Кира! — завопила я, бросаясь к ней и помогая встать. — Неужели этот изверг так тебя изуродовал?!

Однако вместо того, чтобы разразиться проклятиями в адрес любовника, Кира неожиданно разрыдалась. Стуча зубами о стакан с водой, подруга сообщила, что Миша, наверное, погиб.

— Все было так замечательно, — продолжала она дрожащим голосом, — но тут ворвались какие-то типы, я выскочила в коридор…

— Подожди, какие типы? — перебила я ее страшный рассказ.

Кира окинула меня критическим взглядом:

— Ну… Вроде тебя, наверное.

— Что значит вроде меня?! — возмутилась я.

— Ну что, почти черные. Прости, Лиля, — спохватилась подруга. — Наверное, арабы. Трое. Жутко злые. Быстро-быстро клекотали по-арабски, как будто что-то требовали, а я им говорю: не понимаю, говорите по-русски. Они перешли на ужасный английский, спрашивали, где я это спрятала.

— Да что это?

— Слушай, раз ты не знаешь, почему я должна знать?

— Ладно, а потом?

— Что потом? — довольно зло выпалила подруга. — Потом они поняли, что я — не ты. Не представляю, как можно было меня принять за арабку!

— Да ты на себя посмотри, — обиделась я, — чем ты так уж от нас отличаешься, кроме того, что не чтишь пророка Мохаммеда?!

Я его тоже не особенно чтила, но антиарабские выходки Киры мне надоели. Тоже мне, белокурое и белокожее создание! Тоже мне, Валькирия!

Кира почувствовала, что перегнула палку, и примирительно сказала:

— Да и у меня с Яхве как-то не сложилось… — и обняла меня за шею.

Я растаяла и принялась прикладывать к ее лицу лед, завернутый в марлю.

— Но самое ужасное, я думаю, они убили или похитили Мишу, — произнесла Кира дребезжащим от волнения голосом. В ее глазах, окруженных багровыми припухлостями, стояли слезы.

— Да он-то им зачем? — недоумевала я.

— Они, верно, думают, что он твой, и взяли его в заложники. Хотят, чтобы ты им отдала что-то.

— Вряд ли, — я с сомнением покачала головой.

— А потом, поняв, что я — это не ты, бандиты страшно разозлились, избили меня, а напоследок стукнули по голове твоей кошкой, будь она неладна.

Я с сожалением посмотрела на осколки богини Бает. Конечно, Кирину голову было жалко, но и светильник тоже.

В спальне я увидела беспорядок, но особенных следов борьбы не отмечалось. Я подняла свой жакет, кем-то сброшенный со стула, и раздвинула створки шкафа-купе. Но повесить его на место я не смогла: на меня смотрел перепуганный, дрожащий и голый Мишка. Мне кажется, он не понимал, что происходит, глаза его были широко раскрыты, по лицу стекали крупные капли пота.

— Кира! — позвала я подругу. — Иди полюбуйся на свое сокровище!

Переступив порог комнаты, Кира застыла в недоумении. Затем ее серое личико исказила гримаса отвращения: оказывается, пока ее избивали, отважный любовник банально прятался в шкафу.

Я вытолкнула Мишу из шкафа и бросила ему одежду:

— Одевайся и убирайся! А я пока проверю, не перепачкал ли ты мой шкаф от страха.

— Не надо, Лиля, — тихо попросила Кира. — Пожалуйста, дай ему одеться и уйти.

— Да черт с ним! — Я развернулась и вышла на кухню варить кофе. Густой кофе, рюмка коньяку и ломтик лимона было тем, что нам сейчас нужно.

Через несколько минут пришла Кира, грустная и потерянная. Она коротко сообщила:

— Он ушел… — А я поняла, что вместе с ним ушла и любовь.

Мы сели на кухне, разлили приготовленный мной кофе и опрокинули по рюмке коньяку. Одним глотком, как лекарство.

— Лиль, — уже спокойно обратилась ко мне Кира, — что-то случилось? Ты недоговариваешь. Я же понимаю, что квартиру перевернули неспроста и ночью приходили что-то требовать. То, что ты не знаешь…

Эти слова Кира произнесла с укоризной. Да, она имела право обижаться. Последние двадцать пять лет у нас не было секретов друг от друга.

Я немного помедлила, отхлебнула кофе.

— Да, кое-что случилось. Прости, Кира, но ты была так занята своим Мишей и тем, что он сделал тебе предложение, что просто слова не давала вставить.

— Не надо о Мише, ладно? — попросила Кира. — Я даже рада, что все так случилось. Я как будто прозрела. Сейчас мне кажется, что я просто долго болела, а теперь выздоровела.

— Ну и слава богу.

— Ой, Лилечка, что же я опять о себе. Ты ведь хочешь что-то рассказать?

Я глубоко вздохнула, не зная, с чего начать. Так ничего и не придумав, начала с главного:

— Абдул Азиза убили. — Эта фраза была, как прыжок в холодную воду, как удар бритвой по тонкой коже запястья. Я пыталась держать себя в руках, но в носу предательски защипало, я быстро налила себе коньяку и залпом выпила его. Слезы из глаз все равно хлынули, но теперь можно было сослаться на резкий вкус напитка.

— Боже мой, какой ужас! — эмоциональная Кира кинулась мне на шею и расплакалась. — Но как же это случилось?

— Я сама еще не до конца поняла. Я приехала в Луксор принять участие в празднике, ну, ты знаешь… — Не перебивая, Кира покивала головой. — Абдул Азиз должен был играть Гора, я — Исиду, приглашенный ученый из Ливии — Сета. У всех нас были маски: у Гора — голова сокола, у Сета — голова осла. У Гора в первой части не было текста, действие комментировал хор. Гор вообще появлялся позже, в конце первого действия, и должен был вступить в борьбу с Сетом. Для этого у него был ритуальный нож. Никто ничего не заподозрил, пока строго по сценарию Сет не упал на землю. Замертво. Он был по-настоящему убит Гором. Гор же как сквозь землю провалился. Я бросилась в кабинет Абдул Азиза, но он был уже мертв. Убит ударом ножа в сердце. Но на сцене я была ближе всех к умирающему Сету, то есть я, конечно, тогда не думала, что он умирает. Падая, он схватился за мою одежду и вложил мне в руку вот это…

Я вышла и вернулась со скарабеем. Кира осторожно взяла его в руки.

— Что это?

— Скарабей из базальта, новодел, художественной ценности не представляет.

— Ты думаешь, они его ищут? — спросила Кира, осторожно рассматривая жука, как будто это была мина.

— Не знаю, не похоже. Посмотри, ничего особенного, такие сотнями продаются в любой сувенирной лавке Египта.

— А что на нем написано? — заинтересовалась она иероглифами на спинке скарабея.

— Ничего, беспорядочный набор иероглифов, вырезанных безграмотным феллахом.

— Но какая-то хитрость должна же быть! — не унималась Кира.

— Должна, — согласилась я. — Но не в скарабее. Вероятно, было еще что-то, что могло оказаться у меня, но не оказалось. Они этого не знают. Поэтому в аэропорту у меня пропал багаж, квартиру обыскали, тебя избили, а еще за мной следил человек по имени Саид…

— Что значит следил? Откуда тогда ты знаешь его имя? — вопрошала дотошная Кира.

— Он помог мне в аэропорту, представился, сказал, что работает в египетском посольстве. Отвез домой, звонил, обещал выяснить насчет багажа. Когда же мне было нужно его найти, оказалось, что такой человек в посольстве Египта не работает.

— Ничего себе! А они там в посольстве не ошиблись?

— Уверена, что нет. У меня с самого начала появились подозрения, что неспроста этот человек подошел ко мне в аэропорту. Вряд ли его привлекла моя неземная красота.

— А что, — откликнулась Кира и критически меня осмотрела, — ты у нас вполне. Можешь и в аэропорту склеить.

— Не тот случай. Не знаю даже, что теперь делать…

— Значит, надо понять, кто они и что им надо, и показать, что ты не должна их интересовать.

— Но как?!

— Очень просто. Сперва выяснить, кто такой этот ливийский ученый. А может, он вовсе и не ученый. Затем попытаться разыскать этого Саида, раз ты его знаешь. И, наконец, ты уверена, что скарабей действительно просто рыночная поделка?

— Абсолютно.

Надо сказать, когда Кира не была влюблена, она могла неплохо соображать.

ГЛАВА 6

Утром мы с Кирой выбросили остатки несчастной богини Бает. Вторая кошка-светильник, оставшаяся без пары, грустно взирала на наши действия. Кира стонала и периодически хваталась за голову, требовала таблеток, льда и врача, желательно молодого и красивого. У нас в семье не было принято жаловаться, мама все попытки погрузиться в свои болячки пресекала на корню, поэтому очень скоро разбитую о Кирину голову кошку я стала жалеть больше, чем саму голову.

Чем больше я размышляла над тем, что со мной приключилось, тем явственнее понимала, что вляпалась в крайне неприятную историю, смысл которой мне был пока непонятен.

— Знаешь что, — вдруг заявила подруга, попивая свежевыжатый грейпфрутовый сок, который я приготовила по ее требованию (якобы этот сок облегчал тошноту, вызванную ударом кошкой по голове), — а поживу-ка я пока у тебя. Ведь тебе одной оставаться теперь опасно. Я могла бы тебя подстраховать.

— Это как? — недоверчиво спросила я, не в восторге от перспективы выжимать Кире грейпфрутовый сок по утрам.

— Ты забыла, что вместо меня ты должна была валяться здесь с проломленной головой. — Кира явно пыталась вызвать у меня чувство вины.

— Кажется, это тебе нужна была моя квартира на ночь. И под удар тебя никто не подставлял, — твердо заявила я. — Кроме того, через два дня я уезжаю в Лондон.

— И очень хорошо. Я в отпуске. Давно мечтала побывать в Лондоне, посовершенствовать свой английский, побродить с тобой по городу… — мечтательно произнесла Кира.

Я не стала напоминать подруге, что ее английский так ужасен, что его совершенствование может продвигаться только в сторону ухудшения. Как многие талантливые математики, Кира была абсолютно бездарна в освоении языков.

— А что, здорово! — внезапно согласилась я. — После всего этого ужаса надо прийти в себя. Слушай, в Лондоне самая потрясающая ночная жизнь, никакой Нью-Йорк или Париж в подметки не годится! Сейчас же закажем билет, а с гостиницей проблем нет — номер уже заказан.

Я позвонила в «Бритиш эйруэйз». Сегодня мне везло, и я попала на рекламную акцию. На два билета с учетом возврата после выходных полагалась скидка.

— Да, а что же мне делать? — вдруг забеспокоилась Кира.

— Ты о чем?

— Ну мне же совершенно нечего надеть!

Наглое вранье. У Киры не было недостатка в тряпках. Правда, ее экстремальные вкусы… Но, может, для Лондона это и ничего. Но в Москве порой смотрелось диковато.

— Лилечка, золотко, — заныла Кира. — Давай сходим в магазин. У меня денежки есть, папа к дню рождения подарил штучку баксов.

— Сходим, — согласилась я. — А виза у тебя есть? Ты же знаешь, как в британском посольстве пьют кровь!

— Нету… — расстроилась Кира. — А что же делать?

— Ладно. — Вздохнув, я принялась звонить сначала в Лондон, чтобы получить приглашение, а затем в знакомую турфирму, которая ловко добывала визы и оформляла загранпаспорта невыездным. — Но учти, это будет стоить денег!

— Лилечка, но я же сказала, что у меня есть денежки! — возбужденно завопила Кира.

— Ладно, беги домой за паспортом, а на работе я получу факс с приглашением и поедем к девчонкам за визой.

— Слушаюсь, — шаловливо козырнула Кира и принялась натягивать джинсы и кошмарную ядовито-зеленую майку.

На работе никого не было, но факс работал в автоматическом режиме. Добрейший Ричард Крейн, которого я попросила о приглашении для Киры, был по-английски четок и обязателен. Я выхватила из аппарата листок и уже запирала дверь, когда пронзительно зазвонил телефон. Я поколебалась, но подошла. К моему удивлению, это был Леня, мой бывший муженек.

— Ой, здорово, что застал тебя, — затараторил он. — Мобила заявляет, что ты недоступна. Кстати, это правда? — двусмысленно захихикал бывший муж. — Дома тебя нет, ну а раз так, то где же тебе, пчелке трудолюбивой, быть? На работе, конечно!

— Ладно, что надо? — не слишком любезно прервала я его. Мой бывший никогда не звонил просто так. Последние годы он работал переводчиком, считался неплохим специалистом по странам Ближнего Востока, кроме того, проворачивал какие-то гешефты с арабами.

— Ну-ну, не так грубо! — обиделся Леонид. — Мы все ж таки родственники.

— Бывшие. Говори, а то я спешу.

— Надо встретиться, поговорить. Можно к тебе заехать вечерком? Надеюсь, меня не вышвырнет другой мужчина?

— Ладно, приезжай, — согласилась я, решив, что от него просто так не отделаться.

Кирина мама Юдифь Соломоновна была настоящей еврейской мамой: хлопотливой, заботливой, чадолюбивой. Ей все время казалось, что ее деточку кто-то может обидеть и она нуждается в постоянной опеке. Поэтому появление Киры в плачевном виде вызвало у нее бурю эмоций. Одновременно она хотела бежать в милицию, к врачу делать компьютерную томографию и к знакомому экстрасенсу — снимать с ребенка порчу. Мое появление вызвало новый всплеск причитаний, потоки слез и заламывание рук.

— Деточка, Лилечка, что случилось! Вы видели весь этот ужас?! Как вам это нравится?!

Я объяснила, что все это мне совсем не нравится.

— Кира говорит, что в темноте упала с лестницы. Но я же чувствую, что она обманывает свою старую маму!

Кира стояла в дверном проеме и корчила рожи, видимо, сигнализируя мне, что я, мол, не в курсе.

— Так вот, деточка, я знаю, что на дочь напали бандиты, и только надеюсь, что мою Кироньку, мою розу не изнасиловали! Ах, Лилечка, вы же понимаете, это такая психотравма, такая психотравма! А моей деточке ведь еще раз выходить замуж. Конечно, теперь не те времена… Но все-таки… Что скажут люди? Скажут, ребенок рос не в порядочной семье… Вы представляете?!

Я изобразила на лице глубокое понимание вопроса и покосилась на подругу. Кира покраснела и, похоже, была готова задушить свою излишне болтливую мать.

— Мама, мы с Лилей едем в Лондон. Она на конференцию, у меня отпуск, — ошеломила мать Кира.

— Как же так? — растерялась Юдифь Соломоновна. — Ведь ты же каждый год ездишь к тете Фире и дяде Изе в Одессу! Они обидятся…

— Мама, ну сколько можно! И вовсе они не обидятся, будут только счастливы. Знаешь, как им надоел кагал из родственников, которые приезжают каждое лето купаться и загорать и непременно останавливаются у них?

— Ты так считаешь? — растерянно произнесла женщина. Видимо, это простое предположение не приходило ей в голову.

— Деточка, ну а твой вид, твоя травма? — забеспокоилась Юдифь Соломоновна.

— Пройдет, — уверенно заявила подруга. — Я уже и специальную мазь купила, гематомы рассасывает.

— Лилечка! — обратилась ко мне Юдифь Соломоновна. — У меня надежда только на вас. Дайте мне слово, что позаботитесь о моей девочке!

Я дала слово, но клянусь небесной всевидящей Нут, что лучше бы я этого не делала!

Агентство, куда мы с Кирой направились за визой, располагалось недалеко от метро «Октябрьская». Совсем близко располагался известный магазин дубленок, и мы с удивлением наблюдали несчастного вида негра, работавшего живой рекламой: на спине и груди он таскал щит, призывавший покупать дубленки. По-моему, негр принимал эти мучения совершенно зря: кому придет в голову в тридцатиградусную жару покупать шубы и дубленки! Но работа есть работа, и страдалец уныло бродил по тротуару, время от времени прикладываясь к баночке пива.

Девчонки, как всегда, сработали оперативно, и мы немедленно получили информацию, когда будет готова виза и сколько это стоит.

— А раньше вы подсуетиться не могли, — упрекнула нас Марго, хозяйка агентства, — недельку бы в запас, и никаких проблем бы не имели.

— Я только из Египта вернулась, — пояснила я. — А Кира только три часа назад сообразила, что мечтает поехать со мной в Лондон.

— Только бы избежать собеседования, — проговорила Марго, вынимая из холодильника бутылочку «Мартини».

— А чем это я им плоха? — возмутилась Кира. — И приглашение у меня есть, настоящее, между прочим.

Марго и менеджер, смешливая и подвижная Маня, дружно расхохотались. Маня даже повалилась на диван, всхлипывая и утирая слезы от смеха.

— А ты себя в зеркало видела? — спросили они почти хором.

Кира подошла к зеркалу и принялась изучать свое изображение.

— С лестницы упала, — буркнула она, — что тут такого?

— Девочки, но вы же ее знаете, — вступилась я. — Кира сшибает косяки, выбивает стекла, и вообще — сладкий клиент травматолога. Ничего не поделаешь.

Мы еще немного посидели, перемыли косточки знакомым, я вспомнила, что ко мне вечером напрашивался в гости Леня. Мы дружно переключились на Леню. Я выслушала заявление Марго о том, что она якобы всегда говорила мне, что за него замуж выходить нельзя. Я выступила с встречным заявлением: напомнила, что когда-то именно Марго была от него просто в восторге и, не помешай я, стала бы мадам Давыдовой. Маня с интересом слушала нас, изредка вставляя лишь отдельные междометия.

Тем временем Кира внимательно пересчитывала деньги. По ее лицу было видно, что она соображает, насколько дешевле обошлась бы ей виза, займись она этим делом заранее. Наконец подруга преодолела порыв бережливости и аккуратно вложила в папку свой паспорт, приглашение и деньги.

Появился курьер. Ему тоже налили «Мартини» с соком, чтобы было не так жарко стоять в очереди в посольстве.

— Только не говори мне, что не собираешься готовить для Ленечки специальный ужин, — ехидно заметила Кира, видя, как тщательно я выбираю продукты в супермаркете.

— Когда я живу одна, мне много не надо. Но теперь у меня живешь ты, и я должна заботиться о гостье, — терпеливо пояснила я. Кира всегда ревновала меня к Лене, считала его помехой нашей дружбе. Однако в разгар своих бесчисленных романов она неделями у меня не появлялась.

Честно говоря, Леня мне совсем не был нужен, но по необъяснимой причине я хотела прекрасно выглядеть и казаться отличной хозяйкой. Может, чтобы вызвать у него сожаление? Но ведь я сама от него ушла. Правда, когда узнала, что Леня ходит развлекаться к девчонкам в общежитие.

Мы считались самой красивой парой в институте. Такие разные, но именно это притягивало к нам взоры людей. Леня — высокий блондин с очень светлой кожей, девичьим румянцем и прозрачными, почти бесцветными глазами. Иногда казалось, что у него нет радужки, только зрачки, и поэтому в его взгляде было что-то неприятное. Змеиный глаз, говорила мама, недолюбливавшая зятя.

Хотя мы расстались пять лет назад, мы следили за успехами друг друга и даже периодически встречались. Я знала многих его пассий, которых он менял примерно раз в два месяца. С Кирой же они тихо ненавидели друг друга.

И все же подруга потащила меня по магазинам, несмотря на мое нежелание забираться в центр. Мне едва удалось уговорить ее не покупать черный костюм из латекса — последний писк, сумасшедшие деньги! Я убедила, что в нем она выглядит, словно в черном презервативе. Видимо, Кира обладала воображением и с отвращением содрала с себя модный прикид. В итоге мы купили короткое открытое черное платье с блестками (страсть к блесткам в крови и у нее, и у меня), шелковый палантин ручной работы, чтобы прикрыть ее цыплячьи плечики, и черные замшевые туфли на головокружительных каблуках.

— Прям королева! — довольно бубнила подруга, вертясь перед зеркалом.

Я критически оглядела ее и тоже осталась довольна.

— Знаешь, — мечтательно произнесла Кира, — может, я встречу в Лондоне какого-нибудь потрясающего мужика…

— Обязательно встретишь, — заверила я подругу и ужаснулась: она созрела для нового романа. Ну и неделька предстоит мне в Лондоне! И я была права. Как я была права!

ГЛАВА 7

Дома я заставила Киру готовить салат, а сама занялась мясом — это дело подруге ни за что нельзя было поручать. Но оказалось, что и с салатом я погорячилась: Кира вскрикнула и затрясла рукой. С пальца упала яркая капля крови.

— Кто в доме точил ножи? — грозно спросила Кира.

— Сама точила! А что?

— Просто у тебя никогда не бывает таких острых ножей! Вот я и обрезалась!

— Ладно, — примирительно сказала я. — Промой холодной водой и посиди. Я все сделаю, а ты меня развлекай.

Но максимум, чем могла меня развлечь Кира, были воспоминания о прежних любовниках и мечты о будущих.

Руки у меня были в тесте, когда зазвонил телефон.

— Кира, ответь, — попросила я.

Подруга послушала и сообщила, что говорят по-арабски. Пришлось мыть руки. Звонил Рашид. Просто так. Братец объявлялся не реже раза в неделю. Я передала привет всем: папе, дедушке, сестре Мариам, зятю, невестке, племянницам и племянникам. Арабы вообще очень болтливы и деньги на разговорах не экономят. Тем более я знала, что Рашид действительно меня очень любит. Внезапно я вспомнила:

— Рашид, узнай, пожалуйста, был ли на борту рейса, которым я летела, человек по имени Саид и что о нем известно.

— Ах, хабиби, — довольно засмеялся братец, — да ты никак влюбилась! Давно пора подыскать тебе хорошего парня из приличной каирской семьи. Ваши русские мужчины безответственны и не заботятся о семье. Ты уже была замужем за русским.

Я вспомнила, что Рашид еще на свадьбе поссорился с Леней. А вообще что-то в его тираде напомнило мне высказывания Кириной мамы, ее рассуждения о хорошем парне из приличной еврейской семьи.

— Не скажу, что влюбилась, но тем не менее этот человек мне очень нужен. Сможешь прямо сегодня?

— Для тебя, хабиби, все что угодно, — пообещал Рашид.

— Твой арабский братец? — спросила Кира. Она услышала его имя. — Ты передала ему привет от меня?

— Не успела. Вспомнила, что могу через него поискать Саида. Мы ведь летели одним рейсом, значит, можно выяснить его данные.

— Если он действительно Саид, а не Мохаммед или Ахмед, — резонно заметила Кира.

— И то правда, — расстроилась я.

— Погоди, мужчины не любят представляться чужими именами, если, конечно, их зовут не Сысоями или Акакиями.

Тут пришел Леня, и мы принялись накрывать на стол.

Он по-хозяйски сунул шампанское в холодильник, а цветы — в вазу. Наверное, привычка осталась с тех времен, когда он здесь жил.

— Хелуа, красивая, — произнес он по-арабски, разворачивая меня к свету. — Еще похорошела, если это возможно.

Надо сказать, Леонид умел льстить женщинам. С другой стороны, без умелой лести на Востоке многого не добьешься, а мне говорили, что мой бывший на работе на хорошем счету.

— Неужели это ради меня?! — преувеличенно восхитился он, имея в виду накрытый стол.

— Не только. У меня Кира.

— Ах, Кирочка, — Леня сделал вид, что только что заметил ее. — Прекрасно выглядишь, и даже синяки тебя нисколько не портят.

За сегодняшний день Кире столько раз напомнили про синяки, что она не выдержала, грохнула на стол тарелки и выбежала из комнаты.

— Зачем ты так? — недовольно пробормотала я. — Знаю, что ты ее не любишь, но, раз уж вы оба у меня в гостях, соблюдай элементарные приличия.

— А по-моему, я сказал комплимент, — притворился Леня, невинно глядя мне в глаза.

— Не обижай Киру, на нее напали какие-то сволочи и избили.

— Да ну?! Какие романтические приключения. Надеюсь, изнасиловали?

— Как ты можешь?! — возмутилась я.

— А что, мне кажется, она была бы только рада. Еще бы, приключение в разбойничьем стиле. А потом по закону жанра она должна бы влюбиться в главного бандита.

Конечно, Ленька — сволочь, но, надо отдать ему должное, Киру он раскусил.

Внезапно мой бывший муж привлек меня к себе и поцеловал.

— Боже мой, как я по тебе скучаю!

Я освободилась из его объятий.

— С каких пор? Кажется, ты никогда не скучаешь. Или женщины стали обходить тебя вниманием?

— Лиля, ну кто же сравнится с тобой? Умна, красива, экзотична… Все при тебе, о чем только может мечтать мужчина. Я же помню, какой белой казалась моя рука на твоей темной коже, такой нежной и шелковой…

— Отправь свою подружку в солярий, и она станет такой же, — сбила я его романтический порыв.

Вошла Кира, и Леня продолжил разговор на арабском:

— Я хочу тебя. Можно я останусь сегодня?

— У меня живет Кира.

— Так скажи ей, пусть отправляется домой.

— Не могу.

— Прекратите говорить на тарабарском языке, — возмутилась Кира. — Вы здесь не одни.

— Если бы мы были одни, нам не пришлось бы говорить на арабском, — дерзко заявил Леня.

— Я могу и уйти, — Кира встала и посмотрела на меня. Глаза подруги начали наполняться слезами.

— Да прекратите же, — вспылила я. — Раз сидите за одним столом, не ссорьтесь. Лучше выпейте шампанского.

— Действительно лучше, — покладисто согласился Леня и отправился на кухню.

— Что ему нужно? — спросила Кира.

Я пожала плечами:

— Говорит, что я.

— Не верь, — угрюмо сказала Кира.

— А я и не верю. — А я и действительно не верила.

В остальном ужин прошел вполне мирно.

Уже за мороженым Леня спросил:

— Ты ведь недавно приехала? Я звонил, оставлял сообщение на автоответчике.

— Знаю.

— А что ж не перезвонила?

— Некогда было, — буркнула я.

— И как поездка? — словно пропустив мимо ушей мой ответ, спросил он.

— Как обычно, — индифферентно ответила я. — Каир, Луксор, музеи, древности, папа, Рашид. Все как всегда.

— Ничего интересного?

— Много интересного по работе.

— Совсем не обеспокоена личной жизнью, — мягко улыбнулся Леня. — Только работа. А ведь ты молода, красива. Или, может, еще помнишь, как мы любили друг друга?

— Я все помню. И с чего ты взял, что у меня никого нет?

— Я же вижу. Такое всегда заметно. Ты одинока. Давай попробуем еще раз, — он протянул руку и прикоснулся к моему плечу.

Кира закашлялась:

— Эй, ничего, что я здесь?

— Ничего, ничего, — не поворачивая головы, обронил Леня. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Слишком поздно. — Я стряхнула его руку.

Леонид внезапно посерьезнел:

— Выйдем, сваришь кофе. Кира, пожалуйста, посиди здесь, нам надо поговорить.

Кира обиженно промолчала.

На кухне Леонид достал сигареты и закурил. Я удивилась. Я хорошо знала своего бывшего мужа, чтобы понять, что он нервничает. Ясно, что нанес он этот визит неспроста, ему что-то нужно.

Собираясь с мыслями, он выпустил кольцо дыма, затем напряженно произнес:

— Лейла, ты взрослый человек и подвергаешь себя и своих близких опасности. Ко мне обратились люди, неважно кто, но, поверь, очень влиятельные люди. Они утверждают, что к тебе в руки попала какая-то вещь. Для них она очень важна, и, чтобы получить ее, эти люди не остановятся ни перед чем. — Подчеркивая сказанное, он повторил: — Ни перед чем. Они готовы даже заплатить тебе, если ты добровольно вернешь эту вещь. Но если ты не согласна, они все равно отберут это у тебя.

Я молчала, помешивая кофе.

— Ты понимаешь?

— Нет, — я резко обернулась.

— Верни то, что им надо, прошу тебя, — его белоснежная кожа от возбуждения покрылась красными пятнами.

— Не понимаю, о чем ты. У меня ничего нет, — спокойно произнесла я, разливая кофе по чашкам.

— Пойми, они ТОЧНО, — Леонид выделил это слово, — знают, что это у тебя.

— Тогда пусть скажут, что это!

— Что ты привезла из Египта?

— Ничего. Абсолютно ничего. Только бумаги и пару сувениров. Кстати, мой багаж твои дружки украли еще в аэропорту.

— Это не мои дружки, Это очень опасные люди.

— Кто они?

— Ничего я не могу сказать, — Леня поморщился, — но, поверь, эти люди не банальные преступники и даже вовсе не преступники. Это политика, а она перемалывает всех, кто попадает в ее жернова. Во имя политических интересов жертвуют жизнями тысяч людей, а уж жизнью девчонки-полукровки…

Леня махнул рукой, демонстрируя, как легко со мной расправятся.

— Погоди. У меня правда ничего нет. Правда. Я приехала с папкой документов и сумочкой, в которой может поместиться разве что носовой платок. Ты можешь объяснить этим людям, что они ошибаются? — я почти умоляла его.

— Они точно, — Леня опять сделал акцент на этом слове, — точно знают, что это у тебя. Думай.

Он раздраженно погасил сигарету и одним глотком выпил остывающий кофе.

После его ухода я вернулась в комнату. Кира сидела тихо, как мышь, чувствуя, что у меня неприятности.

— Кто-то пытался выйти на меня через него. — Я плюхнулась на диван, обессиленная разговором.

— А они-то кто? — Кира села рядом, участливо заглядывая мне в лицо.

— Не сказал мне. Плел что-то о политике, говорил, что им, мол, меня стереть с лица земли — раз плюнуть, просил что-то им отдать.

— А что?

— Если бы я знала! Говорит, отдай ЭТО по-хорошему, даже деньги предлагал.

— Мы должны узнать, что им надо! — решительно заявила Кира. — Думай, что ты привезла. Годятся любые предположения.

— Да я думаю, думаю!

Наши размышления прервал Рашид. Мой дорогой братец все узнал.

— Лейла, хабиби, только один Саид был на борту. Саид аль Джанаби. Только он не египтянин.

— Да? Ты уверен? А кто же?

— Ливиец. А с чего ты взяла, что он египтянин?

— Он так сказал.

— Сестренка, держись от него подальше. С ливийцами вообще трудно иметь дело. Надеюсь, у тебя с ним не серьезно? — забеспокоился Рашид.

— Не волнуйся, у меня с ним вообще ничего. Просто в самолете случайно взяла его книгу, надо вернуть, — успокоила я брата.

— Какую книгу? — допытывался подозрительный Рашид.

— Коран, — зачем-то ляпнула я, — книга подписана «Саид». Но ничего не случится, если она останется у меня. Просто дорогое издание.

— У тебя золотое сердце, хабиби, — удовлетворенно сказал Рашид. — Приезжай поскорее опять, мы все по тебе скучаем, особенно Хайят.

Я положила трубку.

— Кира, этот Саид не египтянин. Он ливиец.

— Какая разница? Египтянин, ливиец… Арабы.

— Большая разница. Ведь убитый ученый в маске Сета тоже был ливийцем. И именно он сунул мне в руку этого скарабея.

— Неси его сюда, — приказала Кира.

Я протянула ей тяжеленького каменного жука.

— Теперь лупу!

Я повиновалась. Иногда в Кирину головку приходят хорошие мысли, особенно если рядом нет мужчин.

С видом опытного ювелира или часовщика Кира принялась разглядывать жука. Внезапно моя подруга издала победный вопль, отбросила лупу и принялась осторожно откручивать скарабею голову. К моему изумлению, голова жука легко отделилась. Кира потрясла обезглавленным сувениром, и на стол выпало что-то крошечное…

— Микрочип, — Кира подняла голову. — Здесь содержится какая-то информация.

— Можешь прочитать? — спросила я. — Всегда надо знать, с чем имеешь дело.

— Теоретически да, но информация наверняка закодирована, а чтобы взломать код, нужно время. А его у нас нет. Скорее всего мы увидим просто набор цифр. Если тебе так хочется, давай после Лондона. Все равно нас здесь не будет. А жуку опять привернем голову, и все оставим как было. Если они его не нашли, то уже не найдут.

В ее словах была логика, и я согласилась.

— И все-таки, может, отдать им жука? — опять засомневалась я.

— Да ты что? — завопила Кира. — Не отдавала, а теперь отдашь? Раньше уверяла, что у тебя ничего нет! Они могут решить, что ты скачала информацию! И тебе не жить! Нам не жить! Я ведь тоже в курсе!

Я опять была вынуждена согласиться с подругой. Потом мне пришла в голову еще одна мысль. Я позвонила Ирочке, младшей сестренке Лени.

— Ой, Лилька! — обрадовалась девчонка. — Ты чего так редко звонишь?

— Занята, мотаюсь по командировкам, дома почти не бываю.

— Хорошо тебе, новые люди, новые страны! — по-детски завистливо сказала Ирочка. — А я все дома да дома.

— Я тебе что звоню. Понимаешь, купила в Париже без примерки брючки, а они малы. Вот вспомнила о тебе. Наверняка будут впору.

— Круто! — обрадовалась Ира. — Я всегда знала, что ты классная девчонка. Зря наш дурак с тобой развелся!

Я улыбнулась ее непосредственности.

— А как Леня? У него все в порядке? Давно его не видела, — поинтересовалась я.

— Так его долго и не было. Сидел в какой-то дыре на краю пустыни, приехал, не поверишь, красный, страшный! Он же совсем загорать не может, идет волдырями. А там жара сумасшедшая, сухой закон, все за всеми следят, да и наши какие-то запуганные. Местного КГБ, не помню, как называется, боятся. Вот тебе и загранкомандировка! Лучше бы на даче под яблоней сидел.

— И где же он был? — замирая, спросила я, хотя и знала ответ.

— В Ливии, знаешь? Конечно, знаешь. Это же где-то рядом с Египтом, мне Леня говорил.

— Опять эта страна, — сказала я Кире, которая внимательно слушала наш разговор. — Леня недавно вернулся из длительной командировки в Ливию.

— Ну и что?

— Ужас! — искренне ответила я.

— А как насчет брючек?

— Придется купить, — вздохнула я.

ГЛАВА 8

Весь следующий день мне пришлось посвятить сбору Кириных вещей. Я в очередной раз удивлялась ее бытовой беспомощности, она не могла толком собрать даже косметичку. И еще пример: находясь под впечатлением рассказов о знаменитых лондонских дождях и туманах, она приготовилась взять с собой плащ, зонт и даже резиновые сапоги. Я тяжело вздохнула и выкинула все ненужное без лишних комментариев.

Кирина бестолковость вкупе с бесполезной суетой ее мамы настолько утомили меня, что я благодарила бога за то, что успела восстановить свой доклад и теперь, вернувшись домой, могу просто рухнуть в постель.

Дома я собралась в течение получаса. Скарабей притягивал меня как магнит. Я вынула из него чип, бросила в косметичку с полезной дамской чепухой, выпила чаю, вызвала наутро такси и буквально провалилась в тяжелый сон без сновидений.

«Бритиш эйруэйз» — одна из лучших авиакомпаний мира. Кире нравилось абсолютно все. Подруга была полна радужных надежд в связи с этой поездкой. Ей казалось, что стоит ей ступить на британскую землю, как весь разноцветный и разноязыкий люд, населяющий ее столицу: англичане, индусы, ямайцы, африканцы и прочие — будут у ее ног. Я не стала разочаровывать Киру и снисходительно слушала ее болтовню. Действительно, чем черт не шутит? Кира была так оживлена, что казалась просто хорошенькой, и даже проглядывавший сквозь пудру синяк не портил ее.

В Лондоне шел дождь. Не тот проливной, летний, после которого ярко сияет солнце, а небо очищается от городского смога, а по-осеннему противный, обложной, проникающий повсюду. Такой дождь вызывает чувство безнадежности, депрессию. Кажется, что солнце никогда уже не выглянет, а темно-серое небо, затянутое облаками, просто убивает все краски и радость жизни.

Кира вовсе не огорчилась, а, напротив, возликовала.

— Ну, конечно, я так и знала! — радостно завопила она. — А ты заставила меня выкинуть все, что могло бы спасти нас от дождя! Остался только лак «Тафт три погоды», который, согласно рекламе, убережет наши прически!

Кира наивно верила рекламе, и я поморщилась, представив себе, что сделает с моими волосами этот непрекращающийся дождь. К счастью, сегодняшний день можно было посвятить своим делам, мой доклад поставлен на завтра.

Я не любила Лондон, не любила лондонскую толпу, лондонский климат, лондонский снобизм. В одном этому городу нельзя отказать: в умении развлекать своих жителей и гостей — бесспорно, это была столица мировых тусовок. И именно на бессонные ночи, походы по ночным клубам и дискотекам была настроена моя подруга. Я не любитель такого времяпрепровождения, но чего не сделаешь ради дружбы…

Мы поселились в роскошном и старинном отеле «Ройял Гарден» неподалеку от Кенсингтонского парка. Ничего не скажешь, Королевское научное общество бедным не назовешь. Кира, как ребенок, носилась по просторному номеру, крутила бронзовые ручки, ощупывала резьбу на настоящей деревянной мебели, гобелены, рассматривала картины XIX века. Честно говоря, я и сама впервые жила в такой роскоши.

— Давай сегодня никуда не пойдем, — попросила я Киру. — Завтра доклад, а я так устала, да еще на голове черт знает что…

— Давай, — легко согласилась подруга. — Примем ванну, приведем себя в порядок, закажем ужин в номер, будем как белые богатые леди…

— Ну не такие уж белые и вовсе не богатые, — рассмеялась я, — но, пожалуй, не хуже.

— И даже лучше!

Доклад прошел на «ура». Я стояла на кафедре в деловом костюме из тонкой шерсти, с гладко причесанными волосами (только Кира знает, чего это мне стоило), отвечала на вопросы коллег, которые сыпались со всех сторон. Я казалась себе очень деловой ученой дамой, восхищающей учителей и старших коллег своим интеллектом. Жаль, Абдул Азиз не видит моего триумфа… А может быть, и видит…

В первом ряду сидела Кира, одетая соответствующе научному мероприятию, и страшно мною гордилась. Это было заметно по торжествующим взглядам, которые она бросала вокруг, ревниво наблюдая, так ли все восхищены мною, и по ее сияющей улыбке. Когда я спустилась в зал и села рядом, подруга не удержалась и чмокнула меня в щеку, чем явно шокировала чопорных научных дам и мужей, не привыкших к таким открытым проявлениям чувств. А мне было приятно.

В перерыве подходили коллеги, поздравляли, передавали приветы моему шефу. Многие вспоминали Абдул Азиза, но я избегала участия в этих разговорах, боясь не сдержаться.

Сначала Кире все нравилось, она разглядывала окружающих, строила глазки приглянувшимся мужчинам. Но ученые мужи не обращали никакого внимания на ее призывы. Кира ничего не понимала, начала ныть и через каждые десять минут спрашивала, когда все это кончится. Пришлось пообещать ей ночной поход в какой-нибудь клуб. Кира сразу же повеселела и довольно спокойно просидела до конца заседания.

Вечером Кира нарядилась в новое черное платьице, искусно раскрасила свое худое неправильное личико, непостижимым образом превратившись в женщину вамп. Я рядом с ней казалась темнокожей дылдой с непослушными курчавыми волосами, к тому же одетая в неженственные брюки и топ и напрочь игнорирующая каблуки. Как Кира ни уговаривала меня надеть вечернее платье, я не согласилась, сославшись на отсутствие желания кого-либо соблазнять. По крайней мере сегодня. Кира вздохнула и смирилась.

— А я готова к приключениям, новой жизни, богатым, экзотическим мужчинам! — экзальтированно восклицала она, совершая пируэты перед огромным зеркалом.

Предчувствие говорило мне, что такое настроение до добра Киру не доведет. Но расстраивать ее мне не хотелось…

Я не слишком хорошо знаю ночную жизнь Лондона, поэтому назвала таксисту клуб, в котором мы не раз бывали с Абдул Азизом. Я старалась об этом не думать, опасаясь, что моя жизнь превратится в лавку воспоминаний: это кольцо подарил Абдул Азиз, в этом ресторане мы обедали с Абдул Азизом, в этом музее перед констеблем Абдул Азиз украдкой поцеловал меня, на этой лестнице я чуть не упала, а Абдул Азиз поддержал меня. Я до сих пор не покупаю клубнику, потому что у Абдул Азиза на нее аллергия… Словом, пока что не вспоминать о прошлом у меня не получалось.

В клубе гремела музыка, глаза ослепляли разноцветные вспышки. Посетителей было не слишком много, публику разогревала лишь парочка профессиональных танцовщиц. Мы сели за столик и заказали сухой «Мартини». Его я, правда, терпеть не могла, но решила, что Кира в таком настроении, что с радостью мне поможет.

Помещение постепенно наполнялось публикой. Я потягивала минеральную воду, а Кира допивала мой бокал. Подруга с интересом поглядывала по сторонам, комментируя внешние данные входящих. К часу ночи народ подвыпил, развеселился и принялся осваивать танцевальную программу, надо сказать, весьма пеструю, учитывая вкусы многонациональных посетителей. К этому времени Кира приканчивала четвертый бокал, а я наконец-то созрела для «Маргариты». По опыту я знала, что текила несколько взбадривает меня. И вдруг Кира весьма чувствительно толкнула меня и весьма выразительно указала глазами на соседний столик.

— Только резко не оборачивайся и пристально не смотри, — громко прошипела подруга.

— Не очень-то интересно, — безразлично бросила я, отодвигаясь от острого подружкиного локтя.

— Ой, ну там такой красавчик, такой красавчик, вернее, даже двое красавчиков! И смотрят в нашу сторону! — застонала Кира, чувствительная к мужской красоте.

— Ползала в нашей стороне! — резонно заметила я.

— Нет, ну я же чувствую, он во мне просто дырки глазами прожигает! Вот здесь! — Кира резким движением скинула шелковый палантин и приложила ладонь к худой груди, куда якобы бросал пламенные взгляды красавчик, сидевший сзади меня.

Я медленно, демонстративно обернулась, не реагируя на Кирины протестующие возгласы, и бросила взгляд на парочку черноволосых парней. Один из них воспринял мой взгляд как приглашение, улыбнулся, что-то сказал напарнику и направился в нашу сторону.

— Ой, ну что ты наделала! — притворно застонала Кира. — Теперь они подумают, что мы их снимаем!

— А разве не так? Разве ты не этого хотела? — осадила я подругу. — Но учти, я уверена, что они арабы, которых ты, кажется, терпеть не можешь!

— Ой-ой! — сокрушенно замотала головой Кира, — ну везде, везде арабы! Я же не виновата, что среди них столько красавчиков, аж сердце плавится!

— По-моему, у тебя другое место плавится!

— Ну и это место тоже, — беззлобно согласилась Кира, — а у кого бы не плавилось?

Действительно, парень был потрясающе хорош: кошачья грация, юное лицо в сочетании с уверенностью зрелого мужчины. Неудивительно, что Кира просто таяла при виде него.

Парень на арабском попросил разрешения присесть.

— Меня зовут Омар, моего друга Осама. Мы из Кувейта. В Лондоне по делам. Только сегодня прилетели, и так приятно в первый же день встретить таких очаровательных девушек. Вы ведь тоже арабки?

— Извините, — на всякий случай я сделала вид, что не поняла. — Вы говорите по-английски?

— О, простите, я был уверен, что вы если не соотечественницы, то хотя бы из стран Залива… — произнес Омар на приличном английском, — иначе я бы никогда не посмел…

«Еще как бы посмел!» — подумала я.

Парень повторил свой текст по-английски.

— Меня зовут Лиля, мою подругу Кира, мы русские из Москвы.

Кира напряженно улыбнулась уголками рта, пялясь на красавчика. Не разжимая губ, она прошептала:

— Чур, это мой!

— Да ради бога! — ответила я ей.

Парень непонимающе улыбнулся.

— Ваша подруга не говорит по-английски?

— Говорю! — смело заявила Кира, чудовищно коверкая язык Шекспира и Байрона.

— Прекрасно! — обрадовался Омар.

По Кириному взгляду я поняла, что в моих услугах переводчика она больше не нуждается.

Тем временем к нашему столику подошел его приятель, вполне симпатичный, но не такой ослепительно красивый молодой человек. Поняв расклад, он подсел ко мне и принялся непринужденно болтать, щедро рассыпая комплименты. Больше всего его интересовало, почему это я русская, а так похожа на арабку. Я отшучивалась. Невесть откуда взявшийся официант принес шампанское в серебряном ведерке, на мой взгляд, из самых дорогих.

— Такую замечательную встречу обязательно надо отметить, — многозначительно произнес Омар, поглаживая под столом Кирино бедро. Подружка выглядела вполне счастливой и, похоже, своего русского медведя Мишу не вспоминала.

Я ради приличия отпила кисловатого шампанского, чувствуя, как оно соединяется внутри меня с текилой, образуя смертельный вариант «текилы бум». В голове зашумело, поплыло, и я вспомнила ценный совет: «Не понижать градус». К сожалению, вспомнила слишком поздно. Что уж говорить о Кире, и без горячительного готовой к веселым романтическим приключениям. Омар и Осама казались мне классными ребятами. Кира уже откровенно обнималась с красавчиком. Они танцевали, и Омар прятал руки под шелковым палантином, без сомнения, исследуя худощавые Кирины прелести. Она закидывала голову и беззвучно смеялась. Возможно, небеззвучно, но слышны были только громкие звуки медленного хита Мэрайи Кэри.

Осама извинился и отошел. Через несколько минут он вернулся и торжественно протянул мне руку, приглашая встать. Мне вовсе не хотелось танцевать, я пыталась отказаться, но музыка заглушала мои слова. Поэтому я вздохнула и поднялась. Осама крепко сжал мою руку сухой горячей ладонью и повел к центру зала, где скрещивались разноцветные огни. Он почти прижался губами к моему уху и, обдавая меня запахом виски и терпкого одеколона, сказал:

— Это сюрприз, специально для нас. Пожалуйста, не смущайтесь, у вас непременно получится. Я вас научу.

После секундной паузы зазвучал легко узнаваемый хит Амра Диаба. Этим летом его мелодия доносилась из каждого кафе, дискотеки, открытого окна и автомобиля Каира. Публика замерла и расступилась, наблюдая, как Осама показывает мне основные движения, кто-то пытался их повторить.

— Давай! Ялла! — подбадривал меня Осама, приглашая к танцу.

— Ну давай же! — проорала мне на ухо Кира, которой не терпелось изобразить прежде ненавистный ей арабский танец. Она не слишком ловко покачивала бедрами и переминалась с ноги на ногу.

Алкоголь и музыка ударили мне в голову, и я резким движением сорвала с шеи подруги палантин и обернула его вокруг бедер. Посетители расступились и начали аплодировать. Я ни о чем не думала, просто мое тело вспомнило все то, чему учили меня в детстве тетушки по отцу и что с малолетства умеет каждая египетская девчонка. По телу пробежала теплая волна, каждая мышца вибрировала. Я закрыла глаза и представила пламя костров под звездным небом, ветер из пустыни треплет волосы и легкие одежды танцовщиц, звенят металлические побрякушки в такт быстрым движениям бедер, каждое движение сопровождают гортанные выкрики, похожие на птичий клекот…

Потом еще какие-то люди нас угощали, требовали танец на «бис». Я охотно согласилась, отобрала у какого-то изумленного клиента трость и уж тут показала все, что умела: ловко вертела ее в пальцах и притягивала ею за шеи безропотных, изумленных мужчин…

Потом Кира жарко шептала мне на ухо, что наконец-то нашла мужчину своей мечты и остается с ним. Обещала вернуться утром. Я не слишком о ней беспокоилась, просто сунула ей в сумку визитку отеля — позвонит в крайнем случае.

Осама в такси в романтичных выражениях признавался мне в любви, собирался жениться, умолял принять ислам, расписывал красоты своего дома в Эль-Кувейте. Он даже пытался встать передо мной на колени. В машине это не слишком удавалось, и он целовал мне колени — единственное, до чего мог дотянуться. Мы перешли на арабский, и он упрекал меня, что я сразу не призналась в своей принадлежности к Великому Арабскому Миру. На мои протесты и заявления, что я считаю себя русской, Осама смеялся, рекомендовал мне посмотреть в зеркало и высокопарно заявлял, что любой, в ком течет хоть капля арабской крови, должен считать себя арабом. Я глупо хихикала и напевала песню Амра Диаба.

Наконец мы подъехали к отелю. Осама, слегка пошатываясь, но по-прежнему галантно открыл мне дверцу машины.

— Милая, — бормотал он, держа меня за руки, — позволь остаться с тобой, любить тебя… — в доказательство своих чувств он впился в меня горячими губами, пахнущими виски, шампанским и дорогим табаком.

— Боюсь, что после такого количества спиртного я буду храпеть, — пошутила я, отстраняясь от своего кавалера. — У меня завтра тяжелый день, — уже серьезно сказала я, — надо выспаться.

— Уже шесть утра, — грустно заметил Осама и с надеждой посмотрел на меня, — все равно не выспишься…

— Хотя бы попытаюсь. — Я поцеловала его в щеку. — Мой номер триста двадцать пять.

— Я обязательно позвоню, — пообещал Осама, не отпуская мою руку.

— Я вернусь около пяти, — я осторожно освободила руку и попыталась легко взбежать по ступеням. Легкость походки удавалась с трудом.

— Доброе утро, мадам, — с некоторым осуждением произнес швейцар, распахивая передо мной дверь.

— Доброе утро, — вежливо ответила я, думая о том, какие, в сущности, снобы эти англичане.

Утром меня разбудил портье. Я вспомнила, что просила позвонить в восемь утра. Получалось, что я проспала всего полтора часа. Я была совершенно разбита, голова трещала, во рту было отвратительно. Вспомнив жителей нашего «Бермудского треугольника», я открыла мини-бар, выудила оттуда бутылку пива и вместе с ней отправилась в душ.

Сидя перед зеркалом, я расчесывала мокрые волосы, тут же завивавшиеся тугими кольцами, и думала о том, как повезло Кире. В это время подруга наверняка сладко спит на плече у красавчика Омара, а я, бедолага, не выспавшаяся и еще не протрезвевшая, вынуждена плестись в конференц-зал и слушать доклады, посвященные артефактам Среднего царства.

ГЛАВА 9

Весь день я проклинала себя за невоздержанность. Мучимая похмельными угрызениями совести, я живо представляла себе, что бы сказали папа и дедушка. Ну еще бы, пьющая девушка из хорошей каирской семьи! Маму я и вовсе боялась представить: ее осуждение, ледяной взгляд, полное неприятие алкоголя и презрение к людям, его употребляющим, были мне слишком хорошо известны.

В перерывах между докладами я жадно пила минеральную воду, в беседах с коллегами путала английские слова с арабскими, на особенно скучных выступлениям клевала носом и мечтала о постели в роскошном номере отеля. К несчастью, на каждом шагу попадались знакомые. Парочка египтологов из Питера, выглядевших скорее как романтические разбойники, чем респектабельные ученые: всклокоченные бороды, взлохмаченные шевелюры, неистребимый загар на лицах и полное пренебрежение к одежде, бросились ко мне с объятиями и поцелуями, привлекая всеобщее внимание:

— Лилька! Как здорово! Пойдем скорее выпьем, а тут от скуки мухи дохнут!

Я подставила им для поцелуев щеки, уворачиваясь от источаемого ими запаха перегара. Впрочем, не исключено, что я тоже не облагораживала атмосферу. Мысль об алкоголе приводила меня в ужас и вызывала неприятные физические ощущения тошноты, потливость и головокружение. Поэтому я, вздохнув, сказала:

— Нет, ребята. Простите, не могу. Я вчера и так… До сих пор не пришла в себя. Еще и не выспалась.

— Да ты что, Лилька, как не родная! — хором возмутились египтологи Паша и Гриша. — Ну как не русская, честное слово! Ты что ж, дожила до тридцатника, а лечиться не умеешь?

— Да все я знаю, — скривилась я, — выпила утром бутылку пива, но… — я пожала плечами, демонстрируя отсутствие результата от такого лечения.

— Эту голову пивом не обманешь! — авторитетно заявил Гриша, постучав себя по лбу. При постукивании раздавался подозрительно гулкий звук. Я знала, что Паша и Гриша ничего, кроме водки, не пили и, даже отправляясь в экспедиции, всегда прихватывали с собой ящик-другой водки, «чтобы не пить местной гадости» вроде виски или джина.

— Лиль, решено, мы отсюда линяем, едем к нам, а у нас в холодильничке… — Паша мечтательно закатил глаза, — холодненькая, запотевшая, вкусненькая… Знаешь что?

— Водка! — выпалила я. Паша так живописал качества напитка, что даже у меня потекли слюнки.

— А как ты догадалась? — разочарованно протянул Паша.

— Потому что ничего другого у вас в холодильнике и быть не может, — заявила я и скромно добавила, — конечно, насколько я вас знаю.

— Ну давай, поехали! — Паша и Гриша тянули меня за руки и даже забрали мой портфельчик с документами и программой докладов.

— Ладно, — согласилась я, не в силах сопротивляться их натиску.

Паша и Гриша остановились в более скромной, но вполне приличной гостинице недалеко от нового Скотланд-Ярда. Из окна была видна его вращающаяся вывеска. На двери почему-то болталась табличка «Не беспокоить». Паша пояснил, отпирая дверь:

— После их уборки вообще ничего не найдешь!

Я вошла и остолбенела. Создавалось впечатление, что в комнате делали обыск и перевернули все вверх дном. Кровати напоминали место сражения, которое зачем-то забросали бумагами и слайдами, стол был завален остатками вчерашнего пиршества. На тисненных золотом словах Royal Society программы докладов конференции красовалось гигантское жирное пятно. В номере пахло дешевыми сигаретами, вчерашним алкоголем и килькой в томате. Я поморщилась и включила кондиционер.

— Ты что? — завопил Гриша. — Намерена нас простудить? Хочешь, чтобы мы заболели и не выступили с докладами?! Какая жестокая конкуренция! Ты-то уже выступила!

— Ничего с вами не случится! А вот я могу здесь упасть в обморок, — заявила я, выкручивая до упора ручку кондиционера.

Паша и Гриша картинно затряслись, демонстрируя, что здесь, в центре Лондона, мороз похлеще, чем на Северном полюсе.

Несмотря на это, Паша вытащил из холодильника бутылку «Столичной» и похвастался:

— Ледяная!

Он попытался водрузить ее среди остатков пищи, но я воспротивилась и стала наводить относительный порядок. Не думаю, что я достигла в этом особенных успехов, но стол приобрел более пристойный вид. Паша и Гриша разлили водку по вымытым мною стаканам. Я огляделась в поисках какого-нибудь питья.

Паша поймал мой взгляд:

— Ой, какие мы нежные! Наверное, ищешь свежевыжатый грейпфрутовый сок?

— А его у нас нету! — поддержал друга Гриша. — Но лично я никогда не запиваю. Так забирает круче.

Молодые ученые посмотрели друг на друга и согласно покивали бородами.

— А в холодильнике? — с надеждой спросила я.

— Водка! — хором ответили друзья.

Я все-таки открыла холодильник и выудила оттуда пакетик сока из остатков мини-бара.

Мы выпили, повеселели, номер не казался мне уже таким грязным. К шести вечера я вспомнила, что приехала в Лондон не одна, а с подругой и затребовала у хозяев телефон. Визитку отеля я отдала вчера Кире, поэтому мне пришлось звонить портье и просить соединить меня с отелем «Ройял Гарден». В номере никто не отвечал.

Я по возможности прилично обругала Киру, которая наверняка никак не могла покинуть объятия своего кувейтского красавчика.

Паша и Гриша заинтересовались Кирой. Приятели высказали мне свое негодование по поводу того, что я, оказывается, приехала с подругой, которую скрываю, а ведь мог получиться такой чудный квартет. Я представила себе эту компанию и в душе ужаснулась. В свое оправдание я заявила, что вчера еще не знала, что Паша и Гриша, лучшие парни на Земле, тоже находятся в Лондоне. Кроме того, я неосторожно добавила, что Омар, с которым уехала моя подруга, такой красавец, что устоять не было ну никакой возможности. Паша и Гриша заметно погрустнели.

Где-то около семи вечера я услышала писк своего мобильного телефона. Долго не могла его найти, пока наконец не выудила из кармана жакета, который валялся на постели среди ужасающего беспорядка.

Приятный мужской голос осведомился, на каком языке — английском или арабском — я желаю говорить. Мне было все равно.

— Ваша подруга у меня! — сказал он.

Я поняла, что это Омар, и довольно любезно ответила:

— Я рада, что Кира хорошо проводит время, а то я уже начала волноваться. Я могу с ней поговорить?

— Конечно, но сначала вы поговорите со мной, — сказал Омар по-прежнему любезно, и я не поняла, о чем я должна с ним говорить.

— Ваша подруга останется у меня.

— В смысле с вами? — перебила я его. — Несколько неожиданно, правда, но я за нее рада.

На самом деле ничего неожиданного в таком обороте дела не было, наоборот, такие поступки абсолютно в Кирином стиле. Но я сочла необходимым изобразить удивление, чтобы он не думал, что Кира готова остаться с кем угодно после одной ночи.

— Вы не поняли, — сухо сказал Омар. — Она останется здесь до тех пор… — он сделал многозначительную паузу, — пока вы не вернете нам то, что вам не принадлежит. Уверен, вы понимаете, о чем идет речь. Надеюсь, вы разумный человек и дорожите жизнью своей подруги. Должен сказать, что у вас не слишком много времени. Даже если вам для этого придется вернуться в Москву, ваша подруга будет находиться здесь. Вы хорошо меня поняли?

— Да… — растерянно пробормотала я. Чувствуя, как меня охватывает паника, готовая захлестнуть остатки здравого смысла, я попыталась взять себя в руки. — Дайте ей трубку. Я хочу знать, что с Кирой все в порядке.

Я услышала, как Омар велел подруге говорить по-английски.

— Это я, — тихо сказала Кира на своем ужасном английском, — пожалуйста, сделай так, как они хотят, или они меня убьют.

— Ты ничего не рассказала? — быстро спросила я по-русски.

— Нет, со мной все в порядке, — вяло и заученно ответила Кира, коверкая слова.

— Посмотри в окно. Что ты видишь? — продолжила я по-русски.

Кира помолчала, а затем истерично завопила:

— Нет! Нет! Никакой полиции! Никакого Скотланд-Ярда!

Затем у нее, видимо, вырвали трубку, и Омар повторил:

— Вы слышали? Никакой полиции!

Я упала на кровать, лицом прямо в разбросанный завтрашний доклад Паши и Гриши, и зарыдала.

— Это я, я во всем виновата! Это из-за меня! Что я скажу ее маме?!

Паша и Гриша прекратили мою истерику, налив мне рюмку водки. Когда я пришла в себя, ребята приступили к расспросам, как-то вдруг протрезвев и посерьезнев. Мне пришлось поведать им всю историю в общих чертах. Смысл моего рассказа сводился к тому, что я вляпалась в серьезные неприятности, неясно какие, но определенно связанные с Ливией. А теперь еще втянула в это свою лучшую подругу. Хотя, если честно говорить, она попала в нее еще в Москве, когда получила вместо меня кошкой по голове. Я рыдала и испытывала угрызения совести.

Паша и Гриша внимательно выслушали мой рассказ и заключили:

— Ты, дорогуша, похоже, находишься в центре какой-то шпионской заварушки. И здесь два трупа — это тьфу! Надо быть готовым к худшему!

— Ну, спасибо! — разозлилась я. — Успокоили, обнадежили! Мне, между прочим, и так страшно.

— Да мы тебя не пугаем, просто ты должна быть готова к худшему.

— Мне кажется, худшее уже наступило, — пессимистично заявила я.

Паша и Гриша заставили меня в подробностях пересказать разговор с Кирой. Затем они думали, вяло жевали сухарики «три корочки» с чесноком, привезенные из дома, и пускали в потолок кольца дыма.

Я слонялась из угла в угол, пытаясь найти какое-нибудь решение. Однако ничего, кроме того, чтобы слетать домой и привезти им этого чертова скарабея, в голову не приходило. Я поделилась этой мыслью с Пашей и Гришей, но они раскритиковали ее в пух и прах. По их мнению, даже если я верну жука, наши с Кирой жизни все равно будут в опасности…

— Надо выручать девчонок! — твердо заявил Паша.

— Ясное дело, но как? — Гриша был настроен не так оптимистично.

— Слушай, — обратился ко мне Паша, — а что за чушь твоя подруга несла про полицию и Скотланд-Ярд?

— Наверное, ей велели это сказать. Хотя раньше я спросила ее, что она видит из окна…

Мы все подхватились и рванули к окну. Прямо перед нашими глазами на фоне большого офисного здания вращалась надпись «New Scotland Yard».

ГЛАВА 10

Мои друзья решили, что у меня слишком приметная внешность, поэтому меня надо замаскировать. Паша выдал мне свои джинсы, в которые я, надо сказать, едва поместилась, майку с иероглифической надписью, которую можно перевести как «пошел ты…». Гриша же выделил темные очки и бейсболку, под которую я убрала длинные кудрявые волосы. После этого в зеркало на меня смотрело существо неопределенного пола, национальности и возраста.

Когда стемнело, мы вышли на улицу, прихватив с собой все, что могло считаться оружием: раскладной ножик, которым Гриша вскрывал шпроты, тяжеленную ножку от настольной лампы, ловко выкрученную Гришей, и баллончик с перечным газом. Баллончик доверили мне как слабой женщине. По-моему, все это была абсолютно идиотская затея, и я предложила все же вызвать полицию. Однако любители приключений Паша и Гриша решили, что мы должны сами освободить Киру. Я попыталась возражать, но друзья хвастливо заявили, что все иностранные спецслужбы против них — что выпускники детского сада против героев революции. Рвение моих египтологов было все равно лучше, чем бездействие, и я была Паше и Грише благодарна просто за то, что они принимают такое участие в моей жизни.

Мы прошли под окнами зданий напротив Скотланд-Ярда. Рядом с отелем здесь стоял дом, в котором сдавались апартаменты. Во многих окнах горел свет. Меня просто-таки умилило, что кто-то гвоздиком нацарапал код замка, совсем как дома в Москве, поэтому мы свободно вошли в подъезд. Здешние квартиры вряд ли относились к разряду дешевых, лестницу устилал ковер, повсюду висели зеркала, а на листьях искусственной пальмы не было следов пыли.

Я сняла очки и бейсболку, чтобы не напоминать мелкого грабителя, и направилась к консьержке. Это была милая английская старушка с седыми кудряшками и розовыми морщинистыми щечками. В руках у нее мелькали спицы, что полностью соответствовало образу образцовой матери и бабушки.

Я широко улыбнулась и произнесла с сильным арабским акцентом:

— Я ищу своих знакомых, они арабы. Но потеряла листок с номером квартиры. Вы мне не поможете?

Консьержка внимательно осмотрела меня.

— Вы земляки? — ей определенно хотелось поболтать.

— Да, они друзья моего брата. Школьные друзья, — охотно пояснила я. — Я заканчиваю университет. Уже давно в Британии.

— Университет! — восхитилась старушка. — Учиться — это просто замечательно! А что же вы изучаете?

— Древнюю историю, — почти не соврала я.

— Ах, как это, должно быть, интересно! — консьержка отложила вязание и явно хотела продолжить разговор, что не входило в мои планы. — Не собираетесь остаться в Лондоне?

— Что вы! Я так скучаю по родине! — довольно искренне воскликнула я, зная, как здесь не любят эмигрантов. — Вот встречаемся с земляками, поем песни…

— Да, да! — старушка затрясла седыми кудряшками. — Каждый должен жить там, где родился, где его народ!

Наконец я удовлетворила ее любопытство, и она сообщила, что арабы живут в двух квартирах под номерами 13 и 21.

Ожидавшие меня под лестницей Паша и Гриша уже успели покурить, окончательно протрезветь и соскучиться.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчали они.

— Арабы снимают 13-ю и 21-ю квартиры, — сообщила я, не обращая внимания на их недовольство.

— Начнем с 21-й, — решил Гриша, — 13-е — несчастливое число.

Я была уверена, что Кира находится как раз в несчастливой квартире, но промолчала.

Мы пешком поднялись на пятый этаж и приблизились к двери 21-й квартиры.

Паша прижался к ней ухом и долго и внимательно прислушивался. Затем выпрямился и произнес:

— Ничего не слышно.

Не знаю, как в Лондоне, а в Москве нет такой двери, за которой нельзя ничего не услышать. Я не поверила Паше и прислонилась к теплому дереву, нагретому его щекой. И сразу же услышала отдаленные звуки арабской музыки, телефонный звонок и детский плач. Словом, обычные звуки квартиры, где живет семья, а не держат заложника. Я сообщила свои соображения ребятам, но они заявили, что должны все проверить. Гриша позвонил в дверь, а мы спрятались. Дверь открыла молодая беременная женщина. За ее подол цеплялся черноглазый малыш, еще один выезжал на велосипеде в коридор из гостиной, заваленной игрушками. Вкусно пахло домашней едой. Мне показалось, что хозяйка квартиры ливанка или палестинка.

— Мужа нет дома, — сообщила она Грише вместо приветствия.

— Я из телефонной компании. Поступило сообщение о неисправности, — сказал Григорий.

— Минутку, проходите, — сказала женщина, открывая пошире дверь и пропуская мнимого телефонного мастера. — Проверяйте, но, кажется, все работает.

Она подхватила на руки малыша и смотрела, как Григорий набирает первый попавшийся номер и якобы с кем-то разговаривает.

— Все в порядке, — он положил трубку, — просто диспетчер ошибся.

— Бывает, — мягко улыбнулась женщина, закрывая за ним дверь.

— Обычное арабское семейство, — констатировал Григорий.

— Да мы уже поняли.

Соблюдая осторожность, мы спустились на два этажа и приблизились к двери, где, мы теперь точно знали, скрывали мою Кироньку.

Как обладающую самым тонким слухом, меня поставили к двери и с напряжением следили за выражением моего лица. Сначала я вообще ничего не слышала. Затем уловила негромкий разговор по-арабски между двумя мужчинами. Затем кто-то из них, видимо, говорил по телефону, но уже громче и по-английски. Вероятно, он ходил по квартире с трубкой, потому что звук то приближался, то удалялся. В какой-то момент мне удалось разобрать:

— Да, три. Две с томатами и пармезаном, одна с грибами и ветчиной. Нет, только одна с грибами и ветчиной! — раздраженно произнес мужской голос.

Я отстранилась от двери:

— Ну, они хотя бы собираются ее покормить! — прокомментировала я услышанное.

Паша и Гриша уставились на меня.

— Это они. Их как минимум двое. Во всяком случае, разговаривали двое. Они заказали три пиццы. Надеюсь, третья — для Киры.

— Значит, живая, — вздохнул Гриша.

— Что будем делать? — поинтересовалась я.

— А что, есть предложения?

— Есть. — Мне действительно пришла в голову идея. — Ждем разносчика пиццы, и вместо него кто-то из нас входит в квартиру. Дальше пока не знаю, смотря по обстановке.

Мы уселись на подоконник. Паша и Гриша закурили паршивые сигареты. Но делать им замечания я не могла. Ведь ради меня и моей подруги они рисковали жизнью.

Через полчаса открылась дверь лифта, и оттуда выкатился рыженький толстячок лет восемнадцати в яркой курточке с надписью Pizza Giovanni. Парнишка нес три большие плоские коробки. Я представила себе горячую пахучую пиццу, и у меня потекли слюнки. Сегодня я еще ничего не ела…

Навстречу ему вышел Паша и добродушно спросил:

— Парень, хочешь заработать десятку?

Толстячок испуганно вздрогнул и уставился на Пашу.

— Да ты не бойся. Так как?

— Ну-у, — протянул парень, — а почему не двадцатку?

— Потому что! — рявкнул Гриша, сползая с подоконника.

— Да вы что, ребята, я согласен! — мгновенно перестроился парень. — А что нужно?

— Твоя куртка и пицца, — коротко бросил Гриша. Парень быстро стянул яркую куртку и протянул ее Григорию. Тот, сохраняя зверское выражение лица, напялил униформу. Она была велика, но, если не застегивать, могло сойти. Григорий протянул руку за пиццей, и толстяк послушно отдал коробки.

— А деньги? — нахально спросил рыжий.

— Какие деньги?! — возмутился Гриша.

Парень расстроился. Но я полезла в карман и вынула мятую десятку.

— На. — Я повернулась к Грише. — Обещали же!

— Лучше бы пропили, — прокомментировал Паша.

Гриша, держа перед собой плоские коробки, коротко позвонил в дверь. Какое-то время его, видимо, изучали в глазок, а затем открыли. Нам с Пашей не было видно, кто.

— Пиццу заказывали? — спросил Гриша.

— Давай, — отозвался, как мне показалось, Омар.

— Наличные или карточка? — сказал Гриша первое, что пришло на ум.

— Наличные.

Гриша сделал шаг вперед и неожиданно с размаху опустил коробки на голову Омара. Раздался треск, проклятия на арабском языке, а затем еще один удар и звук падения чего-то тяжелого. Мы выскочили из-за лифта и ворвались в квартиру. На полу коридора валялись пиццы и остатки картонных коробок. Среди них — Омар. Удивительно, даже кусочки помидоров из пиццы не испортили его красоты. Похоже, он был без сознания. Паша удивился:

— Это ты пиццей его?

— Да что ты! — Гриша показал тяжелую металлическую ножку от настольной лампы.

— Идиоты! — зашипела я. — Там же еще один!

Однако было уже поздно. Осама появился из-за двери, которую я приняла за стенной шкаф, в руках у него был пистолет. Пока Паша открывал заржавевший ножик, я брызнула в лицо Осаме перечным газом. Но он был недостаточно близко, а я недостаточно далеко от струи, распыленной в тесном коридоре, поэтому досталось нам обоим. Осама на время опустил пистолет, пытаясь унять слезы и перестать чихать. Пошатываясь, он вломился в комнату, натыкаясь на кресла, и широко распахнул окно. Мы последовали за ним, спасаясь от отвратительного газа.

— Брось пистолет и отпусти Киру! — потребовала я, кашляя.

Осама не ответил, пытаясь продышаться. Сквозь слезы я почти ничего не видела, но странная тишина позади меня заставила насторожиться.

Ну неужели Гриша не мог стукнуть красавчика чуть-чуть посильнее?! Отчаянию моему не было предела, когда я увидела Пашу и Гришу в сопровождении Омара с пистолетом. Негодяй оклемался от удара ножкой лампы.

— Оружие! — приказал Омар.

В центр комнаты полетели ножка от лампы и складной ножик. Я подумала и бросила туда же баллончик с газом.

Осама расхохотался. Он продолжал держать Пашу и Гришу на прицеле. В общем-то, он был прав, от них можно было ожидать чего угодно.

— Кира, иди сюда! — велел Осама.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась, и показалась Кира, одетая все в то же черное платье на бретельках, только изрядно измятое. Вид у моей подруги был достаточно бледный.

— Посмотри, кто пришел тебя спасать! — с издевкой произнес Омар. — Как трогательно! Близкая подруга и два придурка! И где ты их только выкопала! А это их оружие! — он указал на жалкую кучку на ковре.

Конечно, Паша и Гриша не профессиональные спасатели или телохранители, но они мои друзья, и мне стало за них обидно.

— Подонки! — процедила я сквозь зубы, обращаясь преимущественно к Осаме, который не далее чем вчера клялся мне в вечной любви и дружбе. — Подонки! — повторила я. — И что ты нашла в этом подонке?! — бросила я Кире. — Если бы не твоя слабость, ничего этого не было бы!

Кира опустила глаза. Вид у нее был несчастный и виноватый. Омар понял, что говорят о нем, и довольно захохотал, не опуская оружия.

— Черт! — выругалась я. — Какой позор!

Паша и Гриша молчали, переводя взгляды с Киры на меня.

— Свяжи этих красоток, а я позабочусь о кавалерах, — велел Омар Осаме.

Красавец достал скотч и принялся с треском заматывать ленту вокруг моих запястий. Я пыталась поймать его взгляд, но он на меня не смотрел.

Кира села на пол у моих ног. Вид у нее был такой затравленный, что мне стало ее жалко.

— Эй, не падай духом, прорвемся, — попыталась я подбодрить подругу.

Она подняла голову и молча посмотрела на меня огромными грустными черными глазами. Я видела ее худые выступающие ключицы, обтянутые кожей позвонки, безвольно брошенные на колени тонкие руки и чуть не заплакала.

— Кир, прости меня. Я же знаю, что ты тут ни при чем. Это все из-за меня. Но мы обязательно, обязательно что-нибудь придумаем.

Кира придвинулась ко мне и прижалась щекой к моим рукам, стянутым скотчем.

Осама резко поднял ее за плечо. Кира послушно протянула руки. Я ее не узнавала! Это была сломленная, подавленная жертва, готовая к унижениям и выполнению любых требований.

Омар торопил Осаму:

— Что ты копаешься! Еще нужно решить, что делать с этими двумя придурками!

— О каких двух придурках говорите? — вдруг раздался откуда-то голос, показавшийся мне ужасно знакомым. Я с изумлением увидела, как сразу же изменилось выражение лица Омара. Он медленно опустил пистолет, затем бросил его на середину комнаты. В шею Омара упиралось дуло пистолета. Но человек, неожиданно пришедший нам на помощь, был мне не виден.

— И ты тоже, — велел он Осаме.

Осама вытащил пистолет из-за пояса и отбросил его.

— О! Оружия становится больше! — прокомментировал человек и толкнул вперед Омара. Я одновременно узнала его голос и увидела его. Это был Саид.

— Саид! — я бросилась к нему и хотела обнять, но мешал скотч, стягивавший руки.

Паша наконец-то открыл свой нож и перерезал липкую ленту.

— Погодите! — остановил меня Саид. — Отсюда надо уходить. Здесь опасно. Я следил за вами и удивлялся, как вы рискнули полезть в это логово, да еще с перочинным ножом. Правда, предварительно приняв несколько порций водки, — то ли с восхищением, то ли с завистью добавил он. — Все же вы, русские, удивительные люди!

Паша и Гриша скромно потупились.

— Выходите из квартиры и ждите меня, — приказал Саид. — Мне же нужно здесь кое-что закончить.

Омар поднял голову и в упор глянул на Саида.

— Я знаю тебя…

— Что? — не поняла я.

— Потом объясню, — сухо бросил Саид. — Иди, жди меня там.

— Ты их убьешь? — догадалась я. У меня похолодело все внутри.

— Они меня знают. Если не я, то они нас убьют. Иди.

Я повернулась и, напоследок встретившись со спокойным взглядом Осамы, вышла из квартиры. Почти сразу же послышались два негромких хлопка. Кира рванулась к двери, и я не успела ее удержать. Она наклонилась над телом Омара. Его красивое лицо почти не изменила смерть, только на виске поблескивала маленькая круглая дырочка. Казалось, человек просто спит. Саид обнял Киру за плечи и повел.

— Идем, девочка, — сказал он мягко на плохом русском.

ГЛАВА 11

Мы вернулись в отель за моей одеждой. Паша и Гриша умирали от любопытства, но помалкивали, исподтишка наблюдая за нашим избавителем. Кира напоминала зомби — вялая, молчаливая, с замедленными движениями. Меня ее состояние пугало. Саид заметил, что такая реакция вполне естественна для людей, побывавших в заложниках. Наверняка мама сунула мне какие-нибудь чудодейственные таблеточки от стресса, надо будет поискать.

В номере моих приятелей Саид внимательно огляделся.

— Кто вас видел в доме? — спросил он.

— Меня — консьержка. Я сказала, что учусь в университете, ищу земляков, но потеряла записку с номером квартиры. Мы немного поболтали, и она сказала, что арабы живут в двух квартирах.

— Я позвонил и представился телефонным мастером. Мне открыла женщина. Наверное, она могла бы меня узнать, — предположил Гриша.

— Когда вы возвращаетесь в Москву? — поинтересовался Саид.

— Завтра у нас доклад, вечером банкет, а послезавтра утром… — хором ответили Паша и Гриша.

— Что ж, надеюсь, это не слишком поздно. — Саид подошел к окну и распахнул его.

— А у меня вы не спрашиваете? — удивилась я.

— Нет, — спокойно ответил Саид. — Вы не возвращаетесь в Москву.

— Да?! — я от изумления округлила глаза. — Это еще почему?!

— Потом объясню. А вот ваша подруга может возвращаться, — невозмутимо продолжил Саид, игнорируя выражение моего лица.

— Я без Лильки не поеду, — неожиданно запротестовала молчавшая до сих пор Кира.

— Хорошо. Можете остаться в Лондоне, я не против, — легко согласился Саид.

Кира успокоилась и опять замолчала. И все-таки она крепко схватила меня за руку, как будто боялась, что я исчезну и она останется одна. Свободной рукой я погладила ее по волосам. Почему-то я чувствовала себя виноватой перед ней.

Саид вызвал такси и привез нас в «Ройал Гарден». Переступив порог номера, я испытала облегчение, как будто отель был моим домом. Саид зажег все светильники и заказал в номер ужин.

— Могу поклясться, что вы сегодня еще не ели, — улыбнулся он.

Я попыталась вспомнить, но не смогла. Кажется, основным источником энергии для меня сегодня была водка.

— Действительно. Кира, ты голодна? — спросила я подругу. Она сидела на диване и делала вид, что рассматривает пейзаж на стене. Кира отрицательно покачала головой. Она так сидела уже минут десять, не меняя позы.

— Пока принесут ужин, приготовьте ей ванну, — посоветовал Саид. — Вашей подруге станет лучше. А нам надо поговорить.

Я послушно поднялась и отправилась в ванную. Когда все было готово, я вернулась за Кирой. Она все так же сидела на кровати, уставившись на картину.

— Пойдем, — я обняла подругу за плечи и заставила подняться.

Ее худенькое тело было вялым и послушным. Кира позволила раздеть себя и погрузилась в горячую воду.

— Тебе что-нибудь принести? — спросила я. — Воды, соку, что-нибудь выпить?

— Нет, — коротко ответила Кира и прикрыла глаза.

Увидев меня, Саид спрятал трубку мобильного телефона.

— Я так беспокоюсь о ней. Она совсем на себя не похожа, — поделилась я своей тревогой.

— Ничего, это пройдет. Я видел такое много раз. Ей надо поесть и лечь спать. Завтра утром все покажется не таким трагичным.

— Завтра вечером мы собирались улетать… — начала я.

— Послушайте, Лейла, — Саид бросил лед в стакан и добавил виски. — Будете?

Я покачала головой. Мысль об алкоголе ужасала.

— Так вот… Вы должны помочь нам.

— Кому нам и в чем помочь? — я уже чувствовала, что ввязываюсь в очередную авантюру.

— Я знаю, что вы недавно потеряли близкого человека. Смерть его была тем более ужасной, что он не имел к этой истории никакого отношения. Просто убийце понадобилась его маска Гора.

— Чтобы убить Сета, то есть ученого из Триполи? — продолжила я.

— Совершенно верно. Чтобы убить Ибрагима Джами.

— А он действительно ученый историк? — поинтересовалась я.

— Да, это правда. Но не только. Вы спросили, кто такие «мы». Мы — это люди, недовольные положением дел в нашей стране, люди, которым надоело жить в изоляции от остального мира, подчиняться прихотям диктатора, смотреть, как огромные средства тратятся впустую, на сумасшедшие проекты. Люди, которым надоело бояться сказать лишнее слово, надоело постоянно чувствовать слежку… — Саид задохнулся и замолчал. Было видно, что эта тема очень болезненна для него.

— Это нам хорошо знакомо… — вздохнула я, заполняя паузу. — Мы сами много лет так жили. Я понимаю.

— Так вот, теперь вы знаете, кто мы такие. Профессор Ибрагим Джами был один из нас. Одним из лучших… Наш человек получил очень важные сведения о заводах химического оружия в пустыне. Факт производства такого рода вооружения власти всячески скрывают. Поэтому любая информация находится под строжайшим секретом. Одному из наших людей удалось добыть ее и переправить со связным в Луксор. Не буду занимать ваше время рассказом о том, как этот человек шел через пустыню, какие трудности преодолел и как сумел выжить, но он выполнил задание. Далее кто-то, не вызывающий подозрений, должен был с ним встретиться. Эта миссия, как вы понимаете, не могла быть поручена случайному или плохо проверенному человеку. Поэтому был избран Ибрагим. Его поездка в Египет, в Луксор, по приглашению египетских ученых вызывала наименьшие подозрения. Что случилось потом, мы не знаем. Наш человек был найден в дешевом отеле на окраине Луксора с перерезанным горлом. Ибрагим Джами убит. Неизвестно, успели ли они встретиться и передал ли связной информацию. Но спецслужбы, видимо, считают, что успел. И еще они считают, что эти сведения каким-то образом попали к вам, — Саид замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

Я промолчала.

— Я совершенно откровенен с вами, потому что нам нужна ваша помощь.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь.

— Человек, ликвидировавший связного и убивший Ибрагима и Абдул Азиза, с которым вас связывали, — с нажимом произнес он, — не только деловые отношения, — предатель. Это кто-то из нас. Слишком ограниченный круг людей знал о встрече в Луксоре. На наших глазах гибнет дело нашей жизни, свободы, дело, за которое сложили головы многие наши соотечественники. Предатель среди нас, и в ближайшее время будут арестованы наши люди в Триполи, а затем и здесь, в Лондоне. Правда, не арестованы, а убиты. Вы знаете, как работает наша служба разведки!

Я чувствовала, что тучи надо мной сгущаются. Я взяла из рук Саида стакан и сделала большой глоток виски. Мне было страшно. Даже стиль разговора, который использовал Саид — стиль лозунгов и газетных передовиц, — подчеркивал значимость сказанного и пугал меня.

— Кроме того, — продолжил Саид, — пока все обстоит именно так, вы тоже подвергаетесь опасности. Я бы не дал за нее и динара.

Я не знала долларового эквивалента этой монеты, но, судя по всему, ничего существенного на нее не купить.

— Поэтому помочь нам и в ваших интересах. Кстати, а почему они считают, что данные о химзаводах попали к вам?

— Они правильно считают, — поколебавшись, решилась я. Кому-то надо было доверять, а Саид ведь спас нам жизнь. — Ибрагим перед смертью сунул мне в руку скарабея, прямо посреди действия. Я долго не понимала, что это, но потом нашла внутри жука микрочип.

— И где он? — заинтересованно спросил Саид.

— В Москве, дома, на полке, — зачем-то соврала я.

— А-а… — разочарованно протянул Саид.

— Так что же я должна сделать?

— Всего лишь поехать в Триполи.

— Чтобы меня там убили? — закричала я.

— А вы предпочитаете, чтобы вас убили здесь? — насмешливо спросил Саид.

Я промолчала. Похоже, выбора у меня не было.

— Вы поедете с нашим человеком по другим документам. Вы — французы арабского происхождения мсье Патрик Амир и мадам Мишель Амир. Я знаю, вы прекрасно говорите по-французски. Ваш муж — представитель нефтяной компании «Тоталь», у которой давние отношения с Ливией. Вы — любопытная домохозяйка. Пока ваш муж занимается делами, вы будете гулять по городу, посещать музеи, развлекаться.

— Но зачем? — я все еще не понимала.

— Предатель знает вас. И обязательно выйдет на вас. А мы выйдем на него. Другого шанса быстро вычислить его у нас нет. А потом может быть слишком поздно…

— Быть приманкой?! — возмутилась я. — Да меня же просто убьют!

— Вы будете под надежной охраной. Вам не о чем волноваться.

Я схватилась за голову и сделала еще один большой глоток виски.

— Кроме того, разве вам не хотелось бы отомстить убийце вашего возлюбленного? — напоследок спросил Саид.

— Прекратите! — я едва сдерживала слезы. Но уже знала, что согласна. Это понял и Саид.

— У вашей подруги, наверное, уже холодная вода в ванне, — поднялся он. — Ужинайте, отдыхайте. Обо всем поговорим завтра. Не беспокойтесь, здесь вы в безопасности. Если хотите, ваша подруга может остаться в Лондоне и дожидаться вас.

Вода в ванне действительно остыла. Я взяла большое полотенце и укутала Киру. Затем надела на ее безвольное тело белый махровый халат и отвела в комнату.

Меня беспокоил микрочип в косметичке. Не тащить же его с собой! Я аккуратно переложила его в шкаф на верхнюю полку под запасные одеяла, куда наверняка не добирается горничная.

— Надо поесть, — сказала я.

Кира послушно взяла вилку и принялась ковырять в тарелке.

Затем я расстелила постель и уложила ее, заботливо подоткнув одеяло.

— Тебе погасить свет? — спросила я.

— Пожалуйста, не уходи, — вдруг попросила Кира, поднимая на меня огромные черные глаза.

— Не ухожу, не волнуйся. — Я присела на край кровати.

Кира обняла меня и беззвучно зарыдала, впервые с тех пор, как нас освободили. Я гладила ее худенькие вздрагивающие плечи, спутанные волосы, чувствовала на своей шее ее горячее дыхание и слезы и плакала вместе с ней, разрываясь от жалости к своей умной, глупой Кире.

— Он ведь мне понравился с первого взгляда, ты знаешь. Сначала все было хорошо, а потом… Он использовал меня, чтобы добраться до твоего скарабея! Это так унизительно. Они смеялись надо мной. Он предлагал меня тому, другому… А я ведь почти влюбилась! Даже совсем влюбилась! А потом его убили… Все равно не надо было его убивать… — Кира бормотала все менее разборчиво, всхлипывала, шмыгала носом, но продолжала цепко держать меня за шею.

— Только ты не бросай меня, ладно? Не уходи… Мне страшно! — требовала она, вытирая нос рукавом халата.

Я кивала и не знала, как ей сказать, что я скоро улетаю.

Богиня Маат положила на чашу весов страусиное перо и взяла в руки сердце. Я почему-то знала, что оно принадлежит Абдул Азизу. Наверное, я так любила его, что безошибочно узнала его сердце. Как ни странно, я чувствовала какое-то умиротворение, как будто была древней египтянкой и считала, что со смертью все только начинается. Богиня Маат положила на другую чашу весов сердце Абдул Азиза, чтобы оценить его земные деяния. Затем она произнесла, глядя черными без блеска глазами прямо мне в душу:

— Он не может уйти на Запад, пока ты не отомстишь за него. Анубис будет ждать. Возьми это, — она протянула мне перо. — Оно не позволит тебе забыть.

Впервые за последнее время я думала об Абдул Азизе и не плакала. Я знала, что должна делать, чтобы дать ему уйти в страну мертвых. Я еще чувствовала в ладони шелковистое легкое перо богини Маат…

Утром Саид принес газету с заметкой «Разборки спецслужб».

«Вчера вечером в снимаемой квартире были застрелены двое граждан Ливии, как предполагается, сотрудников спецслужб. Как удалось выяснить, накануне девушка арабской наружности выясняла у консьержки, где живут арабы. Она представилась студенткой, их соотечественницей. Рано утром трупы были обнаружены уборщицей, внимание которой привлекла неплотно закрытая дверь. Ведется расследование, составлен фоторобот девушки. Примечательно, что дом, где произошло убийство, находится напротив здания нового Скотланд-Ярда…»

ГЛАВА 12

Патрик Амир, не знаю, как его звали на самом деле, оказался приятным мужчиной лет сорока с наметившейся лысиной и упитанным брюшком. Меньше всего он походил на заговорщика. Собственно, толком познакомились мы уже в самолете. Он, улыбаясь, сообщил, что мы — семья алжирского происхождения, я родилась в Марселе, он — в Константине, а в пятилетнем возрасте был увезен во Францию. У нас двое детей: семилетний Жером и трехлетняя Мина. Но я люблю сопровождать мужа в поездках, поэтому дети остались в Париже с няней. Я окончила университет, изучала филологию, но после замужества не работаю.

Триполи оказался совсем не таким, каким мне представлялся. Я слышала о бомбежках американской авиации, экономическом эмбарго и представляла себе арабское захолустье с осликами на пыльных дорогах и ветхими домами с полуразрушенными крышами. Но вместо этого увидела современный город с высотными зданиями, дорогими магазинами и не менее дорогими автомобилями. На набережной, усаженной пальмами, запах моря смешивался с запахом жареного мяса, кофе и специй. Спокойные, улыбающиеся люди неторопливо возвращались с работы, занимали столики в открытых кафе, приветствовали знакомых. Как принято у арабов, мужчины бурно выражали радость по поводу встречи, обнимались и целовались. Они заказывали чай и кальяны, готовясь к длительным посиделкам. Женщин на улице почти не было. Я даже усомнилась, действительно ли все так плохо в Джамахирии, как рассказывали. Во всяком случае, Триполи выглядел цивилизованной столицей богатого арабского государства, а ливийцы — вполне довольными жизнью. Конечно, во всем чувствовалась какая-то патриархальность, но многие восточные страны остаются традиционными и гордятся этим.

Мы поселились в «Гранд-отеле», построенном еще во времена короля и сочетавшем восточную роскошь с современным комфортом. Мы с Патриком были почти незнакомы, и я испытывала неловкость, понимая, что нам придется остановиться в одном номере. Я нерешительно посмотрела на огромную, но единственную кровать. Патрик поймал мой взгляд и улыбнулся. Прежде чем я успела открыть рот, он схватил со столика листок бумаги и ручку. Сделав предупреждающий жест, он написал: «Не беспокойтесь, я постараюсь доставить вам как можно меньше хлопот и неудобств. Будьте внимательны — мы семейная пара, нас наверняка подслушивают».

Честно говоря, не представляю, как он собирался не беспокоить меня.

Затем он сказал:

— Дорогая, нужно позвонить домой, Мина вчера неважно себя чувствовала, — и подвинул ко мне листок с номером телефона.

Я послушно набрала номер с парижским кодом. Ответил приятный женский голос. Невидимая собеседница изобразила радость:

— Здравствуйте, мадам! — воскликнула она. — Все в порядке, не беспокойтесь, Мине уже лучше, температуры нет, она только немного кашляет. Жерома утром забрали родители месье, они собирались в Диснейленд. Приходил наниматься садовник, я сказала, что вы будете через неделю. Все верно?

— Да, да, — подтвердила я. — Спасибо, милая.

Я положила трубку и вопросительно посмотрела на Патрика. Он одобрительно покивал головой. Кажется, я начинала вживаться в роль парижской домохозяйки.

— Мине уже лучше, — сообщила я своему «мужу».

— Я знал, что на Жизель можно положиться, — удовлетворенно произнес Патрик. — Хорошо, что ты не отказалась от поездки.

— Ты же знаешь, я люблю с тобой ездить, — подыграла я.

Патрик подошел и чмокнул воздух у моей щеки, изображая добропорядочный семейный поцелуй. Мне стало смешно, и я зажала рот ладонью. Патрик преувеличенно серьезно приложил палец к губам, призывая меня к молчанию.

Мы не спеша распаковали вещи, обмениваясь ничего не значащими фразами. Затем Патрик написал что-то и протянул мне листок.

«За нами постоянно следят. Будьте внимательны. Говорите только по-арабски и по-французски, не забывайте, что вы всего лишь домохозяйка».

Я прочитала и вернула ему листок.

— Дорогой, я хотела бы искупаться, — немного капризно протянула я.

Был уже вечер, однако стояла одуряющая жара, и мне отчаянно захотелось купаться. Я распаковала сумку и вытащила купальник. Предусмотрительный Саид позаботился о гардеробе, необходимом для поездки. В самом деле, не ехать же мне было в строгом деловом костюме, в котором я выступала с докладом. Я вздохнула и пошла в ванную переодеваться.

Море было чистейшее, прозрачное, бирюзовое. Я с наслаждением проплыла несколько сот метров и решила, что все складывается не так уж плохо. Во всяком случае, нужно уметь находить положительные стороны в любых событиях.

Патрик спросил, где я хотела бы поужинать и как провести вечер.

— На рынке. Давай пойдем вечером на рынок, — я вспомнила свой любимый каирский Хан-эль-Халили, его запахи специй, африканского жасмина, дыма от кальянов, маленькие ресторанчики, веселых зазывал… — закажем баранину на гриле, обязательно на косточках, свежевыжатого клубничного или апельсинового сока, бутылочку розового тунисского вина…

У Патрика загорелись глаза.

— Да! Только я больше люблю молочный коктейль с бананом. И еще. Вина не будет, здесь сухой закон.

Я совершенно не разочаровалась. За два дня в Лондоне я, похоже, выбрала годовую норму потребления алкоголя.

Патрик оказался отличным компаньоном: веселым, милым, остроумным. Не знаю, где на самом деле он воспитывался, его французский был безупречен.

Он прихлебывал мятный чай из маленького стеклянного стаканчика и сыпал шутками и анекдотами. И вообще мой «муж» производил впечатление несерьезного человека. Настолько несерьезного, что я окончательно расслабилась и почти забыла о цели нашего приезда.

Со стороны мы, наверное, походили на благополучную иностранную пару, совмещающую деловую поездку с местными экзотическими удовольствиями.

В отель мы возвращались на такси. Может, я стала излишне подозрительной, но мне показалось, что таксист, пожилой араб в белой галабийе, внимательно прислушивается к нашему разговору.

В отеле мы устроились на разных сторонах широченной кровати. Мне это, конечно, не очень нравилось, но я понимала, что выхода нет, мы должны изображать семейную пару. Патрик пошуршал газетой и произнес:

— Мишель, я утром отправляюсь в офис нефтяной компании, когда вернусь, не знаю. Я заказал для тебя машину напрокат, поезжай, посмотри город, окрестности. Обедай без меня. Жаль, что мобильный здесь не работает, нет роуминга. Постарайся вернуться к трем, будет очень жарко.

— Ты же знаешь, я не боюсь жары, дорогой, — возразила я. — Но все равно, спасибо за заботу.

Утром я купила в отеле путеводитель, карту и взяла напрокат машину. Я узнала, что Триполи был основан финикийцами в первой половине первого тысячелетия до нашей эры под названием Эа и носит следы греческого, римского и арабского владычества. Греками он вместе с городами Сабрата и Лептис-Магна был назван Триполи — три города.

Я села в машину и направилась в старый город, где на скалистом мысе возвышалась старая арабская крепость Медина. Наверное, любовь к подобным романтическим местам определена моими генами. Иначе объяснить, почему я так люблю бродить по узким кривым улочкам меж двухэтажных глиняных домиков почти без окон, единственным украшением которых были мушарабии — резные решетки, — просто невозможно.

Затем я отправилась в Сабрату. Путеводитель рекомендовал осмотреть там развалины древнего римского города. Я долго бродила среди руин форума, курии, базилики Юстиниана, храма, прикасалась к нагретым солнцем камням, к вечности… Я представляла, как в порт Сабраты приходят корабли, груженные товаром, как на площади собираются люди, оживленно торгуются, рабы носят кувшины с вином и маслом, матроны хвастаются друг перед другом золотыми украшениями… Но в седьмом веке пришли арабы и разрушили город…

Недалеко от города Хомс я заметила неотступно следовавший за мной черный «Мерседес». Он двигался несколько в отдалении, но не отставал. Я даже засмеялась, глядя в зеркало заднего вида, настолько нелепо выглядела большая черная машина на раскаленных солнцем пыльных улицах. Видимо, спецслужбы всего мира предпочитают большие черные машины. А с другой стороны, такая открытая слежка могла быть намеренной, чтобы показать, что они знают, кто я.

Я попыталась поразмышлять над возможной шпионской интригой, но вскоре окончательно запуталась. Право, расшифровывать древние египетские тексты гораздо интереснее и, я бы даже сказала, проще.

Но главное, что в Лондоне меня ждет Кира, которую я должна в целости и сохранности вернуть ее маме. Иначе мне точно не жить, несмотря ни на какие шпионские страсти.

Я постаралась не обращать внимания на «Мерседес» и отправилась обедать. Стояла жара, есть не хотелось, но было очень интересно выманить из машины преследователей. Крошечный ресторанчик всего на три столика не позволял мне затеряться среди публики. И, если преследователи не решили остаться в раскаленной машине, я их сразу увижу. А судя по открытым окнам автомобиля, кондиционера у них не было.

Я устроилась поудобнее за дальним столиком и, стараясь не упустить ничего важного, заказала рыбу гриль сегодняшнего улова и кувшин сока со льдом. Через окно я увидела зеленую корейскую малолитражку, паркующуюся рядом с «Мерседесом». Странно, оказывается, маленький придорожный ресторанчик пользовался повышенным спросом.

Тем временем мои преследователи оставались в машине, предпочитая не показываться мне на глаза. Я даже пожалела их, подумав, что к концу моей трапезы ребята могут заживо испечься в духовке черного «Мерседеса».

В харчевню вошли двое мужчин в легких хлопковых брюках и рубашках и заняли один из двух остававшихся свободными столиков. Новые посетители посмотрели на меня со спокойным интересом, видимо, несколько удивившись, что арабка в одиночестве обедает в ресторане. Я знала, что здесь это не принято. Они заказали национальное блюдо кускус и прикурили сигареты. Было видно, что мужчины никуда не торопятся. Впрочем, арабы вообще никогда не торопятся.

Время от времени я поглядывала на «Мерседес», казавшийся нелепым черным монстром на фоне ослепительно голубого моря. Меня так и подмывало подойти к машине и предложить беднягам стаканчик ледяного сока. Как вытянулись бы у них физиономии!

Мужчины за соседним столиком обсуждали подробности футбольного чемпионата, время от времени выкрикивая имена футболистов. В мою сторону они не смотрели, и я сосредоточилась на поглощении свежайшей и нежнейшей рыбы. Я аккуратно отделяла небольшие кусочки, макала их в злющий соус и с наслаждением отправляла в рот. Наслаждение сменялось нестерпимым пожаром на языке и в горле, и я гасила его ледяным соком.

Парни за соседним столиком расплатились по счету и поднялись. Высокий кудрявый молодой араб прикоснулся бумажной салфеткой к губам и бросил ее на пол, почти у моих ног. Я с удивлением подняла голову. Можно быть неряшливым, но не настолько же! Впрочем, на мою реакцию мужчины не обратили никакого внимания, безразлично скользнув по мне взглядом, и неторопливо вышли из ресторанчика. Я немного посидела, наблюдая, как они садятся в машину и отъезжают. Затем заплатила за обед похожими на простыни ливийскими динарами и отправилась в отель. «Мерседес» проводил меня до въезда в «Гранд-отель». Говорят, что ливийские спецслужбы Истихбарат одни из лучших в мире, но, честно говоря, их откровенная слежка нервировала меня. Да и роль подсадной утки мне не нравилась.

Патрик вернулся с переговоров усталый и измученный.

— Как провела день, милая? — спросил он довольно безразлично, видимо, у него не было сил изображать любящего мужа.

— Прекрасно! — с воодушевлением откликнулась я, и принялась рассказывать о посещении Медины и окрестностей Триполи. — И вообще мне здесь очень нравится. Красивый город, милые люди, — последнее заявление было адресовано вовсе не Патрику.

— Рад за тебя. Не слишком устала?

— Нет, вовсе нет. Приняла душ, поспала под кондиционером. А вот ты, я вижу, не в лучшей форме.

— Да… Плохо переношу жару, особенно в сочетании с кондиционерами. Кажется, уже простудился.

Я хотела было задать ему пару специальных медицинских вопросов из маминого арсенала, но вовремя вспомнила, что о собственном муже я должна знать все.

— Прими душ, станет легче, — посоветовала я Патрику.

Через несколько минут он вышел, вытирая влажные волосы полотенцем.

— Ты, как всегда, права, Мишель. Почувствовал себя человеком. Как дети, ты не звонила?

— Ждала тебя, они ведь всегда требуют папочку к телефону, — улыбнулась я. Кажется, из нас получилась вполне гармоничная семейная пара.

Мы позвонили в Париж, и я пощебетала с «няней» моих несуществующих детей. Самих детей, естественно, дома не оказалось.

— Вечером идем на прием, — сообщил Патрик, развалясь на широченной кровати и разворачивая местную газету. — Не хочется. Лучше бы провели с тобой вечерок вдвоем, но работа есть работа…

Мне показалось, что он посмотрел на меня с нескрываемым сожалением. Он очень милый, этот Патрик. Интересно, кто он на самом деле? Почему он участвует во всем этом?

— А куда мы идем?

— О, Мишель, это очень ответственное мероприятие. Прием устраивает сам, — он так выразительно произнес эти слова, что сразу стало ясно, что речь идет о Главном Лице страны. — Приглашены представители нефтяных компаний, участвующих в тендере на ее разработку. Речь идет об очень, очень больших деньгах, поэтому он лично контролирует процесс. Не знаю, где это будет происходить, и никто заранее не знает, где. Сотрудники службы безопасности приедут за гостями и отвезут их на прием.

— А как следует быть одетой? — задала я резонный женский вопрос.

— Вечернее платье, но очень скромное, закрытое, с длинными рукавами.

Я открыла чемодан и извлекла оттуда длинное черное шелковое платье, расшитое мелкими стразами. Что ж, надо отдать Саиду должное, у него отменный вкус. Я не собиралась его примерять, но не удержалась и влезла в прохладный шелк. Придерживая волосы собранными на затылке, я вышла к Патрику и повертелась перед ним, подражая движениям манекенщиц.

Патрик восхищенно оглядел меня:

— Ты очень, очень красивая… Мишель, — проговорил он после паузы.

Мы долго ехали через город, а затем по пустынной дороге, углубляясь на юг. Свет высоких звезд поглощали казавшиеся бархатными пески пустыни. Я чувствовала себя нелепо в длинном вечернем платье. Патрик молчал, держа меня за руку и чуть сжимая мои пальцы. Он волновался, мне казалось, что я даже чувствую биение его сердца и учащенное дыхание. Его волнение передавалось мне.

Внезапно из темноты выплыл сияющий огнями огромный зеленый шатер. Видимо, это и был своеобразный зал приемов. На импровизированной стоянке из утрамбованного песка уже стояли машины. Поодаль виднелся черный силуэт вертолета, вероятно, принадлежавшего хозяину. Темнокожие охранники проводили нас внутрь, и я поразилась роскошному убранству, изобилию ковров, изысканно накрытым столам. Мужчины были в смокингах, многие из них — без дам. Я чувствовала, что на меня обращают внимание, и приосанилась. В конце концов я не только героиня шпионской истории, но и интересная женщина.

Патрик направо и налево расточал улыбки, был очарователен и любезен, здоровался с представителями других нефтяных корпораций. Создавалось впечатление, что это просто светская вечеринка, а не решающий раунд борьбы за крупный подряд. Я небрежно держала Патрика под руку, помалкивала и только улыбалась.

Внезапно из-за какой-то занавеси появился человек средних лет в экстравагантном и эклектичном полуарабском-полуевропейском одеянии. На нем был белоснежный костюм, зеленый тюрбан и коричневый бурнус. Дополняли его облик солнцезащитные очки. По тому, как горделиво и с каким чувством достоинства он держался, какая наступила неожиданная тишина и как напряглись многочисленные охранники, я поняла, что это и есть Хозяин. В этом человеке было что-то пугающее, но одновременно и достойное восхищения.

Он закинул на плечо край бурнуса и принял позу древнеримского оратора. Удивительно, даже при этом он совершенно не выглядел смешным. Все почтительно молчали. Выдержав паузу, он произнес краткую экспрессивную речь, посвященную тому, что его страна — свободная и демократическая, открытая для всех людей доброй воли. Она богата и способна предоставить рабочие места гражданам других государств… если, конечно, они лояльны по отношению к его стране. Он закончил на оптимистичной ноте, в том смысле, что черное золото ждет, и представил группу ливийских бизнесменов из нефтедобытчиков.

Послышались аплодисменты, а сам лидер исчез так же неожиданно, как и появился. Через несколько минут гул голосов перекрыл шум вращающихся лопастей его вертолета.

Этот человек, несомненно, произвел на меня впечатление, но я еще не поняла, какое. Пока я над этим раздумывала, кто-то тронул меня за локоть. Я резко обернулась и с ужасом увидела знакомые голубые глаза, светлые непослушные волосы, красноватую от африканского солнца кожу — все то, что я имею честь знать больше десяти лет. Более того, даже побывала замужем за этим персонажем.

— Привет, — шепотом сказал мой бывший, — какая неожиданная встреча!

В голосе Лени звучала неприкрытая издевка.

Патрик с изумлением посмотрел на него.

— Извините, вы, вероятно, ошиблись, — ответила я по-английски. — Я не понимаю.

— Ах, не понимаешь… — протянул Леонид и добавил уже по-английски, — извините, мадам, я обознался.

Он корректно поклонился Патрику и отошел. На нас смотрели по меньшей мере три пары глаз.

Мне очень хотелось все объяснить озадаченному Патрику, и я с трудом дождалась окончания приема.

В отеле я без сил рухнула на кровать.

— Мишель, давай прогуляемся к морю. Сегодня удивительный вечер, бриз, жара спала, — попросил меня Патрик.

Я вздохнула и согласилась, понимая, что нам надо поговорить.

У моря действительно было прохладно, дышалось легко, почти невидимое в темноте, спокойное море сливалось с таким же темным небом. Но мне было не до морских красот.

— Это был мой бывший муж, он переводчик-арабист. И у меня есть основания полагать, что он связан с вашими противниками.

— И, конечно же, он не случайно на этом приеме, — прокомментировал Патрик. — Если они хотели раскрыть карты, то сделали это слишком рано, что еще хуже. Если же его присутствие случайность, то фортуна явно не на нашей стороне…

ГЛАВА 13

Патрик утром уехал на очередные переговоры, а я, приняв душ, стала думать, чем бы себя занять. Очень хотелось позвонить маме, я знала, что она привыкла к тому, что я всегда сообщаю, где нахожусь. Сейчас она, верно, волнуется. Повздыхав, пришлось признать, что сообщить ей что-либо совершенно невозможно.

Я надела купальник, завернулась в парео — здесь, в отеле, уголке европейских нравов, это было естественно, и отправилась к бассейну. По дороге я попросила портье сообщить мужу, когда он вернется, где я.

Жаркий воздух казался густым и осязаемым, он обволакивал тело, прилипал к коже, и даже близость пустыни не делала его сухим. Я выбрала тенистое местечко под деревом на газоне. Несмотря на зной, трава была свежей и зеленой, наверное, ее поливают с утра до вечера. Больше сумасшедших, желающих загорать в такое пекло, не было. За стойкой бара парень в униформе утирал пот со лба, вид у него был вареный. Наверное, обидно: и клиентов нет, и уйти нельзя. Я бросила полотенце на шезлонг и почти рухнула в бассейн, погрузившись в прохладную воду с головой и не заботясь о состоянии прически. Кажущаяся ледяной после обжигающего воздуха вода взбодрила меня, и я ловко, даже грациозно выбралась на бортик бассейна. Кроме бармена, зрителей не было, но и он среагировал, восхищенно округлив глаза.

Я махнула ему рукой и, когда бармен приблизился, заказала сухого «Мартини».

— Увы, мадам, у нас нет спиртного, — с сожалением напомнил мне парень.

— Ах, да! — с досадой произнесла я. — Тогда, пожалуй, молочный коктейль со свежей клубникой.

— Сию минуту! — бармен умчался, довольный, что для него нашлась хоть какая-то работа.

От вида огромного запотевшего стакана, заполненного густой бело-розовой жидкостью, у меня потекли слюнки. Я взяла с подноса ледяной коктейль.

— Простите, мадам, откуда вы? — полюбопытничал бармен. — Египтянка?

— Почему египтянка? — делано изумилась я.

— Я неплохо разбираюсь в диалектах и произношении арабского, — с гордостью заявил парень.

— Не угадал! Я из Парижа, — сказала я, недовольная, что меня так легко разоблачили.

— Простите, мадам, но происхождение ваше все-таки из Египта! — не отставал парень. — Я марокканец, лингвист, окончил университет в Касабланке. Просто работаю здесь по контракту, в Марокко проблемы с работой…

Я отхлебнула коктейль, собираясь с мыслями. Вот чертов лингвист-специалист, происхождение у меня, видите ли, египетское. Поди ж ты разбери, какое оно на самом деле, египетское или рязанское!

— Я родом из Алжира, но совершенно его не помню. А произношение… Париж — арабский Вавилон, кого там только нет, чего только не наберешься!

— Да, да, — с сомнением покачал головой марокканец.

Я улеглась на шезлонг и прикрыла глаза, демонстрируя, что не намерена продолжать разговор.

Довольно долго я слышала только шелест пальмовых листьев на ветру, легкий звон протираемых бокалов, мелодичные телефонные звонки. Затем уловила два мужских голоса, говоривших на арабском. Они заказали чай с мятой. Я приоткрыла глаза и увидела парней из придорожного ресторана. Странная идея, однако, прийти в бар у бассейна, чтобы выпить стакан чая! Боже, как мне надоели все эти слежки, непонятные люди со своими шпионскими страстями!

Обслужив гостей, марокканец подошел ко мне и протянул тарелку, на которой лежала пара плодов манго даже на вид необыкновенной спелости и остро заточенный нож.

— Это бесплатно, мадам, от администрации. Вам очистить или вы сами? Извините, ножом для фруктов здесь не справиться, — он смущенно улыбнулся.

У меня потекли слюнки. Надо сказать, я большой любитель манго, только спелых, с ярко-оранжевой нежной, сладкой и одновременно терпкой мякотью, с легким запахом хвои.

— О! Спасибо, я сама! — оживилась я и выхватила из его смуглых рук тарелочку.

Я очень ловко разрезала плоды, размышляя о том, какой здесь замечательный сервис и любезная администрация. Как только я расправилась с плодами, бармен появился передо мной с горячей влажной махровой салфеткой, чтобы я могла вытереть руки. Я немедленно воспользовалась этим. Мои шпионские приключения начинали мне даже нравиться.

Тем временем мужчины выпили чай и направились к входу в отель. Я понадеялась, что хоть здесь они не станут швырять салфетки и другой мусор куда попало. Я живо представила себе горы мусора, плавающие в бассейне и покрывающие газон. Но не тут-то было. Проходя мимо меня, один из них выронил пачку сигарет. Пачка красно-белого «Мальборо» упала прямо мне на полотенце. Ну что за неуклюжее создание!

— Прошу прощения, мадам, — пробормотал один из них. Он наклонился и поднял сигареты. На полотенце остался клочок бумаги. Только теперь я, кажется, начала соображать.

Бармен, протирая бокалы, пялился на меня. Видимо, я была здесь единственным развлечением.

Поправляя бретельку купальника, я сунула бумажку за вырез, как сделала бы на моем месте любая женщина независимо от национальной принадлежности. Читать записку под пристальным взглядом бармена-марокканца (а может, и не бармена, и не марокканца) было бы непростительной глупостью. Поэтому я прикрылась парео и улеглась на шезлонге.

Густое, как мед, солнце, от которого не спасала даже тень деревьев, одновременно обжигало и ласкало мою кожу. Перед закрытыми глазами плыли то сужающиеся, то расширяющиеся фиолетовые и зеленые круги на алом фоне. Они гипнотизировали меня, погружали в дрему.

Я думала об Абдул Азизе, чья нелепая, почти случайная смерть привела меня сюда.

О, Абдул Азиз, любимый, божественный Ра, согревающий своим теплом мою душу, озаряющий своим светом мою жизнь! Как жить без тебя? О ком думать, мечтать? К чему стремиться? Зачем рваться в Египет, в Луксор, если я больше не увижу тебя, не загляну в твои черно-золотистые глаза, не обниму… Если я больше никогда не войду в твой кабинет, где горячий желтый ветер с западного берега Нила рвет белые занавески, чтобы встретить твой радостный взгляд, увидеть твой жест, которым ты расстегиваешь верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, словно тебе при виде меня вдруг стало душно. Мы никогда не жили вместе и никогда не жили бы вместе, не обсуждали покупок на рынке к обеду, не ссорились из-за того, какую передачу смотреть, не приглашали на праздники твою многочисленную родню. Короткие дни, проведенные вместе на конференциях, в Каире, когда слишком мало времени, чтобы говорить о пустяках, и слишком мало времени, чтобы говорить о серьезном… Когда лучше просто молчать, обняв друг друга, потому что мы чувствовали: все равно не найти слов… Мы так мало были вместе. Но почему, почему сделалось так пусто, когда тебя не стало? Почему моя жизнь вращалась вокруг тебя, если я так редко видела тебя?

Я не знаю, сколько прошло времени, звуки и приглушенный голос бармена, разговаривавшего по телефону, слышались, словно сквозь вату.

— Мадам, ваш муж просит вас подняться в номер. Звонили из рецепции, — теперь голос звучал почти над ухом.

Я открыла глаза:

— Спасибо. Давайте я подпишу счет…

Я неторопливо поднялась и отправилась в номер. Портье приветливо помахал мне рукой из-за стойки. В холле было пусто и прохладно, работал кондиционер.

Глянув в зеркало лифта на свое отражение, я осталась вполне собой довольна: стройное тело, смуглая кожа, оттененная ярким купальником и парео.

Дверь в номер была не заперта. Конечно, ведь Патрик ждал меня. Я вошла и, входя в роль домашней хозяйки и примерной жены, крикнула:

— Милый, ты где? Ты меня искал?

Было очень тихо. Только равномерно гудел кондиционер, обдавая меня холодным воздухом, отчего по обнаженным плечам сразу же побежали мурашки. Может, не от холода, а от страха. Запах. Этот смутно знакомый запах страха, который я не могла определить. Он навязчиво лез в ноздри, заставлял сердце биться часто-часто, покрывал кожу холодной испариной. Только потом я поняла, что это был за запах. Запах крови…

На кровати среди окровавленных простыней лежал Патрик. Мне не надо было приближаться, чтобы понять, что он мертв. На полу у кровати валялся нож. Бедняге просто перерезали горло. Я с ужасом представила, что было бы, вернись я на полчаса раньше. Скорее всего я составила бы ему компанию. В ту же секунду море, шикарный отель и бесплатные манго перестали казаться мне привлекательными, я осознала, в какую опасную игру меня втянули.

Оставаться в номере было нельзя. Я сорвала с себя парео и купальник и швырнула их прямо на пол. Сверху упал сложенный клочок бумаги. Я лихорадочно развернула его и прочитала: «В восемь вечера на Вторничном рынке. Золотая лавка Нур-базар. Не опаздывай».

Я оделась, натянула джинсы, майку, сунула в карман бумажку. Выглянула в окно: к отелю подъезжали полицейские машины. Мне не надо было объяснять, что это за мной. И тут я сообразила, что в этом подчеркнуто европейском виде я буду заметна, как араб в национальной одежде в московском метро. Тем более на восточном базаре. В мгновение ока я выскочила из джинсов и напялила на себя длинное платье и повязала платок, низко надвинув его на лоб. Но в дверь уже ломились, оглашая коридор воплями, понятными на всех языках мира: «Откройте, полиция!» Каждый удар набатом отдавался у меня в голове. Я не понимала, какую игру со мной затеяли, ясно было только одно — надо отсюда выбираться. Я схватила сумочку с документами и деньгами и выскочила на балкон. К счастью, соседняя балконная дверь была открыта. Демонстрируя чудеса ловкости и бесстрашия, я перебралась туда.

Хозяева отсутствовали, на кровати была аккуратно разложена принесенная из чистки одежда: белая мужская и черная женская. Вероятно, моими соседями были саудовцы. Не веря своей удаче, я схватила длинный шелковый абай и сменила свой платок на черный, оставлявший открытыми только глаза. Слава богу, я не блондинка, и глаза у меня не голубые. Одетых саудовских женщин можно отличить только по росту.

Я изо всех сих сдерживала себя, чтобы не побежать. В холле было полно полицейских, но я степенно и спокойно, как подобает замужней мусульманской женщине, проследовала мимо них. При виде меня портье несколько удивился — ведь саудовской даме не полагается выходить одной. Я неопределенно махнула рукой в сторону машин, стоявших на улице, давая понять, что меня ждут. Самой большой неприятностью было бы столкнуться нос к носу с настоящей саудовкой, чью одежду я позаимствовала от безвыходности.

Я села в первое попавшееся такси и потребовала, чтобы меня отвезли в торговый центр. Я понимала, что в абае и парандже я выгляжу еще более нелепо, чем в джинсах. Но не переодеваться же мне прямо здесь, в машине!

Невозмутимый таксист тронулся с места. Время от времени я посматривала в зеркало, но слежки не заметила.

В магазине я набрала разной одежды и отправилась в примерочную. Наряд саудовской леди я оставила под банкеткой и осталась в своем скромном длинном платье с длинными рукавами. С притворным сожалением, сделав вид, что ничего мне не подошло, я повесила обратно ворох одежды и ограничилась покупкой большого шелкового платка, в который немедленно и закуталась. В итоге я почти ничем не отличалась от толпы домохозяек и служащих, которые сновали по торговому центру.

До восьми оставалось два часа. Я заказала в кафетерии чашку кофе, села за столик и погрузилась в раздумья.

ГЛАВА 14

Без четверти восемь я села в такси. Рынок был рядом, в центре, но появиться там одной значило привлечь к себе внимание. Расплачиваясь, я обратилась к таксисту:

— Заплачу двадцать долларов, если сходите со мной в золотую лавку. Муж заказал для меня браслеты, но уехал по делам. Не хочется идти одной, сами понимаете. А деньги надо отдать именно сегодня. Так как?

— Ладно, — легко согласился таксист. — Вы правильно решили. В это время там можно встретить только марокканских и сирийских проституток. Одной порядочной женщине там делать нечего.

— Я знаю, поэтому и прошу. Дело в том, что все наши родственники живут в Бенгази, мы сами оттуда…

— Понятно, понятно, — прервал меня таксист. — А что за лавка?

— Нур-базар.

— Кажется, знаю, — таксист наморщил лоб. — Ну да ладно, найдем.

Мы отправились по узким улочкам огромного города-рынка, пропитанного запахами специй, ароматических масел, выделанной кожи и шаурмы. Мне кажется, внимания на нас никто не обращал. Мой спутник неплохо ориентировался, и вскоре мы оказались у сияющей витрины, где были выставлены всевозможные украшения, выполненные в арабском стиле: массивные, аляповатые, но по-своему привлекательные. Может, правда, для меня, ведь в моих жилах течет половина арабской крови.

— Вас подождать? — спросил таксист. — Не возвращаться же одной.

— Нет, нет, — поспешно отказалась я, протягивая ему обещанную двадцатку. — Все в порядке, за мной приедут.

Я открыла дверь, над моей головой звякнул колокольчик. В магазине было прохладно и пусто. Слышался только мерный гул кондиционера.

— Месаахир! — крикнула я, поздоровавшись на всякий случай.

Мне никто не ответил. Часы показывали десять минут девятого. Внезапно за моей спиной раздались какие-то звуки, и, обернувшись, я увидела, как какой-то усатый человек запирает снаружи дверь магазина. Я кинулась к витрине и принялась стучать. Магазин был хорошо освещен, и глупо было бы думать, что он меня не видит. Мужчина невозмутимо стал опускать металлические жалюзи, словно меня и не было в магазине.

Я заорала, затем стала отчаянно ругаться по-арабски так, что мой асуанский дедушка Махмуд получил бы удар. Когда жалюзи полностью опустились и я поняла, что усатый незнакомец меня не видит и не слышит, я стала ругаться уже по-русски. Почему-то стресс снимают только русские ругательства.

В довершение всего в магазине погас свет, и я оказалась в полной темноте и тишине. Кондиционер тоже замолчал. Неужели те парни заманили меня в ловушку? Но зачем? Зачем я им нужна? Ведь едва ли не проще было меня убить! Когда эта мысль пришла мне в голову, я села на пол, развязала платок и заплакала.

Было совершенно темно, и я на ощупь попыталась найти выключатель. Мои руки долго скользили по гладким стенам, пока наконец я не нащупала его. Но мои старания были бесполезны, магазин был обесточен. Я порылась в своей сумочке и нашла зажигалку. Вспыхнул слабый огонек, освещавший не более десяти сантиметров вокруг. Толку от этого было мало, но мне почему-то стало легче. Я обошла помещение в поисках телефона, но его здесь не было. Хотя кому я могла здесь позвонить? Мне пришло в голову, что здесь обязательно должен быть запасной выход. Не знаю, почему я так решила, вероятно, сработал советский стереотип представлений об обязательном черном ходе. Можно себе представить, как какая-нибудь дамочка отоваривается золотишком по блату с черного хода арабской лавки, в то время как негодующая очередь пишет на ладонях порядковые номера. И все это сопровождается воплями: «Не больше килограмма в одни руки!»

Эти мысли немного отвлекли меня. Во всяком случае, в магазине никого не было, что уже хорошо. Нужно было только придумать, как отсюда выбраться. Я обошла помещение по периметру и обнаружила дверь, ведущую в соседнее помещение. Казалось, от огонька зажигалки стало еще темнее, я передвигалась мелкими осторожными шажками. Постепенно я нащупала сейф, большой письменный стол, а затем споткнулась обо что-то мягкое и большое. Наклонившись, я щелкнула зажигалкой и заорала. Мой единственный источник света выпал из рук и погас. Я находилась в темном магазине наедине с трупом!

Некоторое время я пребывала в ступоре, боясь пошевелиться, чтобы опять не наткнуться на тело. Затем способности мыслить и двигаться ко мне вернулись. Преодолевая страх, я принялась за поиски зажигалки. Наконец я нашла ее и снова зажгла. Все же это лучше, чем полная темнота.

Я осторожно поднесла огонек к лицу покойника. Это был довольно красивый мужчина лет тридцати выраженного семитского типа. Несмотря на то что смерть искажает черты лица, я все же узнала его: это он написал мне записку и назначил здесь встречу. На груди его белой рубашки виднелась маленькая черная дырочка. Крови почти не было. Я осторожно прикоснулась к его щеке — она была еще теплая. Значит, его убили незадолго до моего появления. Рядом лежал какой-то темный предмет. Я взяла его в руки, почувствовав тяжесть и холод металла. Оружие, из которого его убили. Я вздрогнула и отшвырнула пистолет от себя, как гремучую змею. К брючному ремню был прикреплен мобильный телефон. Я аккуратно отцепила его и нажала кнопку. Клавиши и экран загорелись приветливым зеленым светом, и я стала немного успокаиваться. Полистав записную книжку мобильника, я обнаружила там множество арабских имен, но ни одно из них ничего мне не говорило. Звонить было некому. Ну не маме же! «Мама, я тут заперта в лавке наедине с трупом. Приходи, открой меня!»

Что же произошло? Почему убили Патрика и этого парня? Я не сомневалась, что это дело рук одних и тех же людей. И что за игры они ведут со мной? Что за ловушки расставляют? Как они узнали, что здесь назначена встреча?

Вдруг меня осенило. Ну конечно! Ведь это проще простого! Перед моими глазами возникла картина: номер отеля, окровавленный Патрик на кровати, я в панике срываю с себя парео, купальник, записка падает на пол. Я поднимаю ее, читаю. Затем надеваю джинсы. Записку кладу в карман. Соображаю, что в джинсах буду слишком заметна, переодеваюсь. Записка остается в кармане.

Я села на край стола и принялась ругать себя последними словами. Из-за моей глупости я в западне, а незнакомый парень убит!

Корить себя мне пришлось недолго. Внезапно зажегся свет, и в магазин вошли несколько мужчин.

Ослепленная ярким светом, я не сразу поняла, кто это и сколько их. Я сощурилась, пытаясь их разглядеть. Мужчин было трое, один из них в форме полицейского.

Я отшатнулась к массивному сейфу, не зная, чего от них ожидать. Полицейский быстро, но осторожно, двумя пальцами поднял с пола пистолет.

— Оружие убийства, — прокомментировал он, демонстрируя его присутствующим.

— Потерпевший, безусловно, мертв, — отозвался другой, но на всякий случай отработанным жестом пощупал покойнику пульс на сонной артерии. — Да, как я и думал. Убит, вероятно, выстрелом в сердце. — Он на секунду задумался. — Часа три назад. Точнее сказать не могу.

Полицейский приблизился ко мне и протянул руку за моей сумкой, которую я прижимала к груди. Я послушно отдала ее. Он защелкнул наручники на моих запястьях, хотя я не представляла для них никакой опасности.

Офицер вытряхнул содержимое моей сумочки на стол и взял в руки паспорт.

— О, гражданка Франции! — удивленно воскликнул он. — Готов поклясться, что она арабка, а паспорт фальшивый. Имя! — внезапно громко и грозно выкрикнул он.

С моих губ было готово сорваться: «Лейла Хуссейновна Давыдова, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения», но я сдержалась и с достоинством, максимально возможным в данных обстоятельствах, произнесла:

— Мишель Амир, гражданка Франции.

Если честно, я была в ужасе, о кошмарах, творящихся в восточных тюрьмах, я слышала неоднократно.

— Проверим, — с угрожающими нотками в голосе, но спокойно произнес офицер. — Поедете с нами.

Меня затолкали на заднее сиденье полицейской машины и увезли. Камера, в которую меня поместили, напоминала пенал. Здесь можно было только сидеть или стоять. Однако через полчаса вынужденной позы тело затекало, и приходилось как-то перемещаться. К утру, а я догадалась о том, что наступило утро, по серому квадратику под потолком, тело болело так, будто меня били всю ночь. А еще здесь было влажно, сыро и душно. Я велела себе не раскисать, хоть понимала, что перспективы мои сомнительны.

Действительно, полиции я точно не нужна. Обвинить меня не в чем, все быстро выяснится, а вот другие… Эти, пожалуй, будут похуже полиции. Так что в каждом положении есть свои выгоды.

Сделав такое заключение, я встала и потянулась, пытаясь расправить затекшие конечности. Я могла ориентироваться во времени только по тому, как квадратик под потолком становился то черным, то голубым. И еще раз в день мне в камеру швыряли миску с отвратительной похлебкой и тепловатую воду в старой пластиковой бутылке.

Все мои вопли, требования позвать начальство, угрозы Европейским судом оставались без ответа. Попытки обдумать создавшееся положение тоже ни к чему не привели. Я решительно не понимала, что происходит, кому я понадобилась и где меня держат. То, что задержавший меня человек был в форме полицейского офицера, не значило ровным счетом ничего.

По моим расчетам, прошло трое суток. За это время я превратилась из ухоженной и даже, возможно, красивой молодой женщины в исхудавшее создание без возраста. Грязное, со спутанными волосами создание. Ведь у меня здесь не было даже зубной щетки. А воды, которую мне выдавали на весь день, едва хватало, чтобы утолить жажду.

Однажды, когда квадратик, именуемый здесь окошком, превратился из серого в голубой, послышались шаги в коридоре, дверь громыхнула замками и отворилась. Молоденький полицейский жестом показал мне: на выход. Не знаю, почему он со мной не разговаривал, может быть, ему сказали, что я иностранка.

Я поправила на себе одежду, пригладила волосы: нужно было стараться выглядеть лучше. Полицейский проводил меня по длинному темному коридору до двери, которая показалась мне приличнее остальных. Мы вошли, и парень закрыл дверь, оставив меня наедине с человеком в форме. Он стоял, отвернувшись к окну.

Я огляделась: типичный чиновничий кабинет, ничего особенно устрашающего. Я сделала шаг вперед и села на стул, сложив руки на коленях. Вид у меня, наверное, был несчастный.

Мужчина обернулся, оглядел меня и внезапно гаркнул:

— Встать!

От неожиданности я подскочила.

— Имя! — заорал он.

— Мишель Амир, — выпалила я. — Я хочу знать, по какому праву меня задержали и в чем меня обвиняют!

— Здесь только я имею право хотеть и знать! — резко прервал он меня.

Я подавленно замолчала и опустила глаза. Офицер подошел ко мне, я чувствовала его несвежее дыхание и запах пота. Он схватил меня за подбородок и приподнял мою голову, заставляя смотреть на него. Я увидела его черные глаза с пигментированными подглазьями и тяжелыми мешками.

— А теперь еще раз имя, год рождения, гражданство, место жительства, цель приезда.

— Мишель Амир, семьдесят первого года рождения, гражданка Франции, сопровождала мужа в его служебной командировке, — выпалила я без всяких интонаций, хотя больше всего мне хотелось разрыдаться.

— Отлично, — почему-то удовлетворенно произнес мой мучитель. — А теперь, Мишель Амир, я думаю, вам пора узнать, почему вы здесь. Можно сесть, — милостиво разрешил он.

Я присела на краешек стула. Предчувствия мои были ужасны.

— Вы обвиняетесь в убийстве вашего супруга Патрика Амира, совершенного в номере «Гранд-отеля». Также вы обвиняетесь в убийстве гражданина, личность которого сейчас устанавливается. Оба преступления были совершены вами семнадцатого июля сего года.

Я ошеломленно молчала. Я была так потрясена, что еще не понимала всего ужаса своего положения.

— Вы признаете себя виновной в данных преступлениях? — казенным тоном спросил полицейский.

— Нет! Конечно, нет! — воскликнула я. — Ну зачем, зачем мне было их убивать?

— Вообще-то об этом надо спросить у вас, — ухмыльнулся офицер. — Но у следствия есть версия. Вы приехали сюда с мужем, заранее договорившись с любовником о встрече. У нас есть свидетель вашего контакта с ним в отеле и ресторане. Надеюсь, факты вы отрицать не будете. Вероятно, ваш муж обо всем узнал и устроил вам скандал. В процессе ссоры вы перерезали ему горло.

— Я?! Перерезала горло?! — от возмущения у меня сел голос, и возглас был похож на воронье карканье.

— А что? Современные женщины совершают такие же преступления, как и мужчины, — заявил полицейский.

— Но я не могла! Я в это время находилась у бассейна! Есть свидетель, бармен. Я ушла, когда позвонили из рецепции и сказали, что муж меня ждет. Когда я вошла в номер, муж был уже мертв! А полиция приехала буквально через пять минут!

— Повторяю, — устало произнес офицер и вытер салфеткой пот с лица. — В четыре часа пополудни господин Амир вернулся в отель и попросил вас найти. В четыре десять портье позвонил в бар у бассейна и попросил вам это передать. В четыре пятнадцать вы вошли в отель и отправились в свой номер, у нас есть показания бармена и портье. В четыре сорок пять поступил звонок от соседей, сообщивших, что в номере семьсот шестьдесят один, то есть в вашем, громко ссорятся и кричат. В пять ноль пять полиция была в отеле. Вы, мадам, чувствуя свою вину и скрываясь от правосудия, покинули номер через соседнюю комнату, воспользовавшись одеждой постояльцев. Скажите спасибо, что мы не инкриминируем вам кражу.

— Спасибо, — механически прошелестела я, потрясенная сказанным.

— Хотите прокомментировать эту часть обвинения? — довольно вежливо поинтересовался офицер.

— Только одно: и бармен, и портье лгут. Я пришла в отель за пять минут до вашего приезда, я просто физически не могла убить его!

— И зачем же служащим отеля это делать? — саркастически спросил полицейский.

— Не представляю, — призналась я.

— Тогда я скажу вам самое главное, — торжественно заявил мужчина. — На орудии убийства, то есть на ноже, ваши отпечатки пальцев!

Мое сознание от услышанного отключилось, и я провалилась в душную, влажную черноту.

Я пришла в себя, лежа на полу с мокрым лицом. Видимо, полицейский приводил меня в чувство доступными ему средствами.

— Ну-ну, — он по-отечески похлопал меня по щеке и бросил несколько бумажных салфеток. — Нельзя быть такой чувствительной, право же, а уж если такая нежная, то зачем убивать?

Я молчала, понимая, что возражать бесполезно. Затем в голову мне пришла разумная мысль, и я спросила:

— А увидеть этот нож можно?

— А почему нет? — полицейский открыл сейф и вынул оттуда нож, упакованный в целлофан и снабженный биркой. — Узнаете?

Перед глазами у меня возникла картина: я сижу в шезлонге у бассейна, и любезный официант протягивает мне тарелочку с парой спелых манго и нож. Я еще удивилась, что нож не фруктовый.

— Спросите у бармена, это его нож, я ела манго у бассейна и сама чистила фрукты. Он должен помнить!

— Если вы настаиваете, спросим, — безразлично произнес мужчина и что-то черкнул в блокноте.

Я все яснее понимала, что это грандиозная подстава, а вовсе не недоразумение…

— Так вот, — продолжил полицейский. — Вы должны были встретиться в восемь с вашим любовником. Кстати, кто он?

— Я его не знаю! — в отчаянии выкрикнула я. — Почему любовник?

— Ну а какие же еще отношения могут быть у молодой женщины и молодого мужчины? — ухмыльнулся полицейский, похотливо оглядывая меня.

— Да не было у нас никаких отношений!

— Да? А записка? — резонно заметил офицер. — Или ее тоже не было?

— Записка была, — согласилась я. — Но это какая-то ошибка! Она не имела ко мне никакого отношения!

— И все же вы поехали на встречу, — язвительно заметил полицейский.

— А что мне оставалось делать? Мне нужна была помощь! Это был хоть какой-то шанс.

— Законопослушные граждане, не совершившие ничего дурного, обычно не скрываются от полиции. Своим побегом вы косвенно признали свою вину. Мы нашли в ваших вещах записку, но, к сожалению, не смогли предупредить второе преступление, — твердо заявил он.

Я подняла на него глаза, наполнившиеся помимо моей воли слезами.

— Только не это, — поморщился он, — ненавижу эти ваши женские штучки. Сколько видел здесь женщин, все сразу начинают рыдать, как будто это может что-то изменить.

Этим и вправду ничего нельзя изменить. Но что я могла поделать? Слезы так и катились из моих глаз.

— Так за что же вы его убили? — жестко спросил он.

Я не удержалась и зарыдала в голос.

Взяв себя в руки, я задала вопрос:

— Если все так и было, то кто меня запер в лавке снаружи? Может, убийца? И где хозяин лавки?

— Хозяин в отъезде, лавка была закрыта. Об этом знают многие. Вы вошли туда через черный ход. Вас ждал любовник. Почему он выбрал это место, нам пока неизвестно. Ясно только, что вы застрелили его из пистолета, кстати, на нем отпечатки ваших пальцев. Он что, не хотел на вас жениться?

— Я не знала этого человека! — закричала я. — Я вошла через главный вход! Какой-то человек запер меня снаружи и выключил свет. Я нашла труп и, возможно, взяла в руки пистолет, который валялся у трупа. Если бы все было так, как говорите вы, то почему, почему я не ушла через черный ход вместо того, чтобы сидеть в темноте с трупом и дожидаться вас?!

Полицейский открыл дверь и крикнул:

— Проводите задержанную в камеру!

ГЛАВА 15

Потолок камеры был покрыт трещинами, мокрыми пятнами и плесенью. Я лежала, поджав ноги, и смотрела на голубенький квадратик неба под потолком. Я чувствовала, как превращаюсь в забитое безвольное существо, с которым можно делать все что угодно.

Чтобы как-то отвлечься, я принялась вспоминать классические египетские тексты, но тут выяснилось, что на ум приходят только отрывки из «Книги мертвых», «Книги часов бдений», «Книги о том, что в загробном мире». И теперь, в моем нынешнем положении, то, что казалось мне прекрасными и возвышенными образцами древней литературы, лишало меня надежды, жизненных сил, обращало мой взгляд на западный берег Нила, в Царство Смерти…

А впрочем, что же здесь плохого? Ведь жизнь есть только приготовление к смерти, к бесконечному пути, который ждет меня впереди… Там мой возлюбленный, там мы соединимся, как Осирис и Исида… Я оторвала несколько полосок от подола моей длинной юбки и сплела веревку. Подергав и растянув ее, убедилась, что она достаточно прочна, чтобы выдержать мои шестьдесят три килограмма. Надо только найти, за что ее зацепить…

Не знаю, что было раньше в этом помещении, но из стены сантиметрах в десяти выше моего роста торчал огромный ржавый гвоздь. Я накинула веревку на гвоздь, укрепила ее, затем затянула петлю вокруг шеи. Постояла, собираясь с мыслями и обращаясь к маме, отцу, братьям и сестрам, Кире… Простите меня, я не вижу другого выхода. Не плачьте обо мне слишком долго. От жалости к себе из глаз брызнули слезы, я резко поджала ноги и съехала по грязной стене.

Я видела себя, поблекшую, в погребальном одеянии, странствующую по каким-то темным лабиринтам, пещерам и подземным рекам. То и дело на меня нападали чудовища: гигантские летучие мыши с уродливыми мордами и глазами, горящими кровавым пламенем, огромные пауки, покрытые жесткой черной шерстью. Они были без глаз, но у них были устрашающие челюсти. Отвратительные зловонные гиены с кожистыми крыльями и стальными когтями… Я истово молилась, громко произнося слова из «Текстов саркофагов», и они исчезали. Это было мое Ка, моя душа, путешествующая по лабиринтам загробного мира.

Внезапно я оказалась на ярком, ослепительном свету. Божественная Маат — богиня истины и порядка, — я сразу ее узнала.

— Крала ли ты, посягала ли ты на храмовое имущество, не восставала ли, не говорила ли зла против царя, чиста ли ты? — нараспев проговорила Маат хрустальным голосом.

Я обернулась: за мной, алчно открыв пасть, сидело чудовище Амт — лев с головой крокодила, готовый сожрать грешника. Я вздрогнула и четко произнесла ритуальное:

— Я чиста, я чиста, я чиста!

Страшно болело и саднило горло, голова раскалывалась, перед глазами стелился красный туман. Я пошевелилась, не понимая, где я и что со мной произошло. Одежда была засыпана серой штукатуркой. О боже! Умереть и то не удалось! Выдержали и гвоздь, и веревка. Слабой оказалась стена, из которой вывалился огромный кусок вместе с гвоздем.

Я содрала с шеи веревку. То же мне, самоубийца-неудачница! Сложила лапки, проливает слезки, жить не хочет! Нашла выход! Что-что, а умереть всегда успеется. Я встала и хриплым голосом, но артистично при этом жестикулируя, принялась читать отрывок мистерии о воскрешении Осириса. Даже в Карнаке в роскошных костюмах и при стечении народа я не смогла бы играть лучше.

Но мой актерский дар оценили не все. Глазок на двери открылся и так же быстро захлопнулся. Через некоторое время в камеру вошел мужчина в полицейской форме, но в накинутом на плечи грязноватом белом халате.

— Вот, — прокомментировал охранник. — Наверное, джинн вселился. Говорит на неизвестном языке. Я сам в школе английский учил, — гордо добавил он.

Я замолчала и остановилась.

— Какой еще джинн?

— Как вас зовут, где находитесь, какой сегодня день, помните? — быстро и профессионально спросил мужчина в халате, по-видимому, врач.

— Да помню, помню, — успокоила я его.

— А что с вами, с кем вы разговариваете?

— Я не разговариваю, я читаю древнеегипетские тексты. Я египтолог, а не сумасшедшая. Хотя в вашей каталажке недолго и рехнуться.

Врач внимательно посмотрел на меня и внезапным отработанным движением запрокинул мне голову, оттянул нижние веки и осмотрел глаза. Затем так же быстро расстегнул пуговицу и ощупал шею. В общем, я представляю, что он там увидел.

— Это последнее средство? — тихо спросил он. — Неужели дела так плохи?

— Хуже некуда, — вздохнула я. — Два убийства и в перспективе, видимо, казнь.

— Признала?

— Нет.

— Тогда лучше признать, — посоветовал врач.

— Но я их не совершала! — воскликнула я и закашлялась, горло еще сильно саднило.

— Тебе виднее. Могу чем-то помочь?

— Не знаю… Я даже прав своих не знаю. Мне положен адвокат?

Врач только вздохнул.

— Можете передать записку? — внезапно мне в голову пришла мысль.

— Ну… Это не положено, — замялся врач. — Ладно, пиши.

Он вытащил из кармана ручку и листок бумаги.

Я минутку подумала, сосредоточилась и написала египетским иероглифическим письмом:

«Меня зовут Лейла Давыдова. Я египтолог из Москвы. Меня обвиняют в убийстве, которого я не совершала. Нахожусь в тюрьме. Если кто-то ищет Мишель Амир из Парижа, это тоже я».

— Пожалуйста, передайте соратникам покойного профессора Ибрагима Джами из Национального исторического музея, — попросила я.

Доктор молча взял записку и положил в карман халата.

— Как вас зовут? — спросила я напоследок.

— Абдул, — ответил он, закрывая дверь.

Мне показалось, что это добрый знак.

Надежда… Как странно, что человек продолжает надеяться, хотя знает, что часы его сочтены. На что надеется приговоренный к казни, которого на рассвете ведут на расстрел? Умирающий от рака, благодарно принимающий лекарства? Женщина над гробом любимого? Раб, много лет подряд таскающий гигантские каменные блоки на строительстве пирамид?

Почему-то я считала, что моя примитивная записка может меня спасти. Но кто будет меня искать? Я только пешка в какой-то игре. И мной легко, легко пожертвуют. А Кира останется в Лондоне без копейки денег и будет звонить маме и рыдать. Если не наделает еще бог знает каких глупостей.

На следующий день меня привели в уже знакомый кабинет. Кроме офицера, проводившего дознание, там находился холеный господин европейской внешности. Я автоматически отметила прекрасно сшитый костюм, свежайшую, несмотря на жару, рубашку, легкий запах туалетной воды, кажется, от Хуго Босса. Я прикрыла глаза. Этот человек был из моего безмятежного прошлого, его безупречный вид только подчеркивал мою собственную запущенность и неухоженность, весь тот кошмар, в котором я нахожусь.

Я машинально стянула на горле ворот, пытаясь скрыть безобразную синюшную полосу от веревки и одновременно пряча грязные обкусанные ногти. Но это не могло спасти меня: глаза были красные, в мелких кровоизлияниях, подол юбки оборван, курчавые волосы, все эти дни не знавшие воды и расчески, свалялись. Наверное, потом придется их отстричь. Хотя как глупо! Мертвецам не нужна красивая прическа…

— Это господин Морис Дюваль, из французского консульства, — сообщил офицер. — Мы пригласили его, так как вы являетесь французской гражданкой, а мы, несмотря на все обвинения, строго соблюдаем права человека.

Господин поклонился.

— Мадам Амир, если позволите вас так называть, — вежливо начал дипломат.

Его «если позволите» сразу не понравилось мне.

— К нам обратились власти и сообщили, что по подозрению в убийстве задержана французская гражданка, то есть вы.

— Да, месье, вы очень любезны, что приняли во мне участие, — сказала я.

Дипломат поморщился:

— Мадам, это не любезность, это мой долг. Я был бы очень рад оказать вам посильную помощь, но…

— Но? — прервала я паузу, наполненную самыми дурными предчувствиями.

— Все дело в том, что ваши документы на имя Мишель Амир принадлежат вовсе не вам. Видите ли, настоящая Мишель Амир, супруга покойного Патрика Амира, в данный момент находится в Париже. Мы сообщили ей о смерти мужа. По ее словам, он отправился в служебную командировку. Но мы не сказали ей, что он был здесь не один, чтобы не травмировать вдову.

Я сжала ворот так, что у меня побелели костяшки пальцев.

— Так что, мадам, если вы все же гражданка Франции и можете сообщить нам свое имя, мы, несмотря на сомнительные обстоятельства, постараемся помочь вам. В противном случае позвольте откланяться.

Я промолчала, в отчаянии глядя в спокойные и усталые глаза дипломата.

— Что скажешь, детка? — ехидно поинтересовался офицер, когда за дипломатом захлопнулась дверь.

— Вы проверили показания бармена насчет ножа? — спросила я, игнорируя его интерес.

— Он говорит, что знать не знает никакого ножа и не мог подать клиентке никакой другой нож, кроме фруктового. Да ты меня в сторону не уводи. Значит, подделала паспорт и под видом жены поехала с любовником? Хороша! А потом еще его и убила! Еще лучше! Ну и ушлая же ты девица, как я погляжу, — почти развеселился страж порядка.

Я подавленно молчала, решительно не зная, что делать. Государство, чьи документы я имела, от меня отказалось. И здесь нет никого, кто бы меня знал и мог бы помочь. Кругом одни врага!

— Ну так и кто же мы есть, ну и как же нас зовут, — сладенько произнес полицейский. — Могу поклясться, ты ливийка с юга, где-то из пустыни. Подцепила богатенького француза, ну а нравы у нас не такие, чтобы с мужиками по койкам валяться без брачного контракта! Вот вы и решили документик состряпать, чтобы никто вам здесь не мешал развлекаться. Понравилось тебе иностранку изображать? Ишь ты, и по-арабски с акцентом говорить вздумала! Ловка, ничего не скажешь! Ну что, я прав?

Я не отвечала, мучительно соображая, что делать.

— Конечно, я прав, — продолжал веселиться полицейский. — Так что, дорогуша, светят тебе, кроме убийства, еще две статьи: проституция и подделка документов. Хотя вряд ли это уже изменит твою судьбу.

— Я не ливийка! — заявила я, твердо решив, что быть ливийкой мне и вовсе невыгодно.

Полицейский грязно выругался в мой адрес. Его примитивную вежливость как ветром сдуло. Он схватил меня за волосы и рванул. Голова запрокинулась, я застонала.

— Ты у меня сейчас во всем признаешься! Быстро, имя!

— Лейла!

— О! Это дело! — удовлетворенно сказал он, отпуская меня. — Лейла, а дальше?

— Давыдова…

— Это что еще? — неподдельно изумился офицер.

— Русская.

— Какая русская? — искренне возмутился мой мучитель. — Ты на себя в зеркало смотрела?! Или время тянешь, теперь русского консула потребуешь? Хватит, поиграли в права человека, и хватит.

— Смотрела… Сейчас в Триполи находится Леонид Давыдов, он переводчик. Он может подтвердить мои слова.

— И кто он тебе? — с нескрываемым сарказмом спросил полицейский. — Братишка?

— Бывший муж.

Офицер застонал и схватился за голову.

Я вовсе не была уверена, что сделала все правильно, но паника плохой советчик. А Леня… Все-таки он был моим мужем, любил меня, мы провели вместе столько восхитительных ночей, да и после развода мы не ссорились. Просто наш брак умер сам собой, пришел к своему логическому завершению.

К тому же гражданку России вряд ли бросят на произвол судьбы, если, конечно, мне удастся это доказать.

Я совершенно забыла о том, ради чего приехала в эту страну, да еще и по чужим документам. Я пребывала в плену идиллических настроений, что скоро все выяснится, Леня подтвердит мою личность, с меня снимут все обвинения, в российском посольстве мне выдадут документы, и я немедленно вылечу в Москву, к маме. Только через Лондон, где заберу Киру и куплю для Нинки дурацкую пепельницу с принцессой Дианой и Доди аль Файедом…

Леня вошел в кабинет и огляделся. Я подпрыгнула на стуле, пытаясь поймать его взгляд. Но он безразлично скользнул по мне и остановился на хозяине кабинета.

— Вы очень любезны, что согласились прийти сюда, господин Давыдов, — вежливо сказал офицер.

— Считаю своим долгом оказать посильную помощь, — так же любезно откликнулся Леонид на прекрасном арабском.

— Дело в том, — полицейский сделал пренебрежительный жест в мою сторону, — что эта особа утверждает, будто бы она русская и ваша бывшая жена. И якобы вы можете подтвердить это.

— Неужели? — Леонид повернулся и с интересом оглядел меня. — А в чем она обвиняется?

— В двух убийствах, подделке документов и проституции.

— Вот как? — поднял брови Леонид. — Неужели вы думаете, что эта грязная шлюха может быть моей женой?!

Они оба цинично расхохотались.

— Странно только, откуда она меня знает?

— О, господин Давыдов, эти шлюхи держат на прицеле симпатичных иностранцев… Непонятно только, на что она рассчитывала. Но я очень благодарен вам за то, что вы нашли время…

ГЛАВА 16

Я почти потеряла интерес к тому, что со мной будет. Перспектива выглядела настолько плохо, что мне уже было все равно, что мне грозит. Я сидела, часами уставившись на дырку в стене, образовавшуюся после моего неудачного самоубийства. Ни о чем не думала. И о самоубийстве тоже не думала: для этого надо было напрягаться, соображать, что-то предпринимать. А сил у меня уже не осталось. А еще казалось, что все это происходит не со мной, не в реальной жизни. Что стоит открыть глаза, и я увижу обитую вагонкой стенку моей дачной комнаты, почувствую запах семечек, которые мама жарит внизу. А потом она отпустит Серегу в «треугольник», и мы с ней залезем с ногами на старый диван и будем болтать… Ну что я, научный сотрудник, египтолог, москвичка, делаю в этой ужасной дыре? Ведь это не может быть правдой! Потому что слишком напоминает плохое кино.

Меня перестало беспокоить, что я давно не мылась и дурно пахну, мое белье превратилось в рванье, под ногтями — грязь, волосы сбились в колтуны. Какая разница? Ведь это неправда. Стоит проснуться — и…

И ничего не происходило. Я по-прежнему сидела на полу крошечной камеры, несколько раз в день поднимаясь, чтобы размять онемевшее тело. Еду я оставляла нетронутой, теплую воду с неприятным запахом выпивала. Я уже перестала считать, сколько раз квадратик неба под потолком становился голубым.

Иногда меня вызывали на допрос, о чем-то спрашивали, но мне было все равно, и я безразлично молчала. Как-то я услышала, что скоро суд и хорошо бы узнать мое настоящее имя. Я расхохоталась, ведь я называла им свое имя, а они ничего не поняли. Мой смех несказанно их удивил, наверное, они приняли меня за сумасшедшую.

В один из дней, когда меня опять привели на допрос, я увидела незнакомого человека, одетого, несмотря на жару, в черный костюм. Он оглядел меня с интересом и жалостью.

— Я забираю ее, — бросил он офицеру.

По тому, как полицейский подобострастно поклонился и бросился выполнять приказание, я поняла, что посетитель — важная птица. Но зачем я ему нужна?

Но меня это не слишком испугало: когда все идет так, как идет, никакие перемены не страшны.

Меня везли куда-то из города в закрытой машине, по тому, как изменилась дорога, я поняла, что мы движемся по пустыне. Сквозь все щели просачивался песок, забивался в глаза, ноздри, хрустел на зубах. Было очень жарко и душно.

Наконец мы остановились.

Человек в военной форме открыл дверь и жестом велел мне выходить. Я ступила на плотный утрамбованный песок и огляделась. Меня окружала величественная, неприветливая, равнодушная пустыня. Пески простирались до горизонта, а монотонное однообразие барханов оказывало гипнотическое воздействие. Здесь не надо было сажать пленников под замок, охранять их. Сбежать отсюда некуда, все равно что из лодки, качающейся без паруса и весел посреди океана. Я люблю пустыню. Я много раз бывала там, всегда изумляясь сдержанному многоцветию известняков, причудливым каменным изломам, пескам, меняющим свой цвет от белого до красного через все оттенки кремового, бежевого, коричневого и терракотового. И всегда любовалась низким ночным небом с необыкновенно яркими и близкими звездами, свет которых превращал дюны в складки черно-фиолетового бархата. Я помнила, как замечательно сидеть у костра прохладной ночью, закутавшись в шерстяное покрывало, пропитанное запахом животных и полуденного солнца, и слушать песни, перемежающиеся хриплыми гортанными выкриками бедуинов.

Но здесь было все по-другому. Сильные порывы ветра рвали на мне одежду, все вокруг дышало враждебностью. Я находилась в центре военного лагеря. Утрамбованную площадку окружали большие брезентовые палатки защитного цвета. Ходили люди в военной форме с автоматами.

— Идите за мной, — бросил мне провожатый, и я покорно поплелась в одну из палаток. Там находилась женщина, одетая в выгоревшую камуфляжную форму. В отличие от нашей в этой преобладали бежевые и коричневые пятна, как краски пустыни. Определить ее возраст и национальность было невозможно. Ее дочерна загорелое лицо покрывали морщины, волосы прятались под кепкой. В мужеподобной фигуре чувствовалась сила. Ей можно было дать одновременно и тридцать, и пятьдесят. Истина, наверное, находилась посредине.

— Займись ею, — сказал мужчина, — видишь, в каком она состоянии. Пусть вымоется, дай ей одежду.

Он откинул полог и вышел. Я осталась молча стоять, не проявляя ни к чему особенного интереса.

Женщина обошла вокруг меня, приподняла мою голову за подбородок, брезгливо, двумя пальцами прикасаясь к моей коже, затем коротко бросила:

— Пойдем.

Импровизированный душ представлял собой тесную кабинку с баком воды, которую в течение дня нагревало солнце. Воду здесь экономили. Женщина выдала мне кусок мыла и застиранное полотенце.

— Мойся, — так же коротко приказала она.

Я вошла в кабинку и впервые за последние недели принялась стаскивать с себя одежду. Я старалась на нее не смотреть и так знала, что она грязная и заскорузла от пота. Женщина собрала мои лохмотья в пластиковый мешок и положила передо мной брюки и рубашку цвета хаки и тяжелые солдатские ботинки.

Вода из крана текла тоненькой горячей струйкой. Я с наслаждением подставила под нее лицо и намылилась. Только сейчас я поняла, что болезненно худа: я ощупала торчащие повсюду кости, выступающие ребра, от чего моя грудная клетка стала напоминать стиральную доску, оглядела тощие руки с синими венами, видневшимися прямо под кожей. Да, о прекрасной фигуре с тонкой талией, высокой грудью и полными бедрами, что так нравилась Абдул Азизу, придется забыть. Пока забыть, утешила я себя.

С меня текла черная от грязи вода, и я намыливалась и намыливалась, терла тело жесткой мочалкой, словно пыталась содрать с себя налет последнего времени, ужасной тюрьмы, предательства, отчаяния. Я не знала, куда и зачем меня привезли, но по крайней мере меня не собираются убивать, дали мне вымыться, а может, еще и накормят. Впервые за последнее время я почувствовала страшный голод.

Вода закончилась, и я растерлась полотенцем, а затем надела простое солдатское белье и форму. Она была велика. Рубашка болталась на мне, как на вешалке, брюки, лишенные ремня, съезжали на бедра. Женщина ждала меня на улице.

— Мне нужен ремень, — попросила я ее, — брюки не держатся.

Я стояла перед ней, зажав в кулаке пояс брюк. Она махнула мне рукой и пошла впереди. В палатке она указала на мою шею:

— Никакого ремня!

Я поняла, что следы моей неудачной попытки свести счеты с жизнью все еще видны. Вместо ремня женщина дала иголку с ниткой и предложила ушить брюки.

Надо сказать, что иголку с ниткой я держу в руках не чаще раза в год, если вдруг понадобится пришить пуговицу. Но я послушно разделась и принялась соображать, как сделать брюки размера на два меньше. Крупными неуклюжими стежками я соорудила защипы и примерила одежду. Выглядели брюки, наверное, ужасно, но с меня не сваливались.

Женщина подошла ко мне и пощупала мои длинные волосы.

— Их не расчесать. Придется состричь. — Она взяла ножницы и несколькими резкими движениями отрезала их, оставив неровные короткие пряди. — А теперь расчешись! — Женщина бросила мне гребенку.

Когда, с ее точки зрения, я была в порядке, мне дали поесть. Я жадно набросилась на то, что мне принесли, и, когда металлическая миска опустела, жалобно посмотрела на женщину.

Стражница поставила передо мной кружку воды и сказала:

— Хватит, тебе может стать плохо.

— Спасибо, — тихо поблагодарила я. Все же здесь со мной обращались гораздо лучше, чем в тюрьме.

— Идем, — женщина пошла вперед, не дожидаясь меня.

Мы подошли к одной из палаток, поменьше других.

— Заходи, — коротко бросила она.

В палатке никого не было. Впрочем, можно сказать, и ничего. В углу валялось старое одеяло солдатского образца.

— Будешь здесь. Тебя охраняют. Бежать не пытайся, бесполезно, — словоохотливостью эта дама не отличалась.

Я посидела на одеяле, размышляя о том, куда попала. Понятно, что новая тюрьма мало чем отличается от старой. Но здесь меня хотя бы помыли и накормили. Я не представляла, где мы находимся. По моим расчетам, здесь не было ничего, кроме пустыни.

Я отодвинула полог и выглянула. Площадь, если можно так ее назвать, была пуста, откуда-то доносились женские голоса, слаженно произносившие что-то речитативом. Слова сливались, их было не разобрать. Я попыталась осторожно выбраться из палатки, чтобы оглядеться. Но путь преградил автомат…

— Назад! Нельзя выходить! — резко сказал бородатый араб, почему-то похожий на молодого Фиделя Кастро.

Я попятилась и села на одеяло. Это тоже была тюрьма.

Два дня прошли в одиночестве. Мною никто не интересовался, никто не приходил. Трижды в день приносили простую, но сытную пищу и воду. Я видела только бородатого араба, который охранял палатку. Ночи были очень холодные, я куталась в старенькое одеяло и мечтала о восходе солнца, которое согреет меня. Но наступал день, и я изнывала от зноя. От него не было спасения, за день палатка раскалялась так, что я мечтала о приходе холодной ночи.

На исходе третьей ночи, когда я сжалась в плотный клубок, чтобы не потерять ни калории драгоценного тепла, появилась девушка. Вернее сказать, она не появилась, ее грубо втолкнули в палатку, и она, не устояв на ногах, повалилась прямо на меня. Тут же вскочив на ноги, она отбежала в угол и уставилась на мое напоминающее кокон тело.

— Эй, — тихо позвала девушка, — ты кто?

— Это ты кто? — возмутилась я. — Я здесь живу!

— Живет! — грустно рассмеялась девушка, скорее всего молодая арабка с роскошными волосами и огромными черными глазами. Она была в такой же одежде, как и я. — Это же местная тюрьма! Разве можно жить в тюрьме!

— Я уже привыкла, — вздохнула я.

— К этому нельзя привыкнуть! — вздернула подбородок гостья-пленница.

— А ты попробуй! — обиделась я.

— Ну, ладно, — примирительно сказала девушка. — Тебя как зовут?

Я поколебалась. Мои хозяева наверняка уже знают, что я не Мишель Амир. Но знают ли они, что я Лейла Давыдова? Мой бывший муженек так ловко от меня открестился, что в полиции не приняли всерьез мое заявление, что я русская. Ну, почти русская.

— Мишель, — на всякий случай сказала я.

— Ясмина, — представилась девушка.

Я хихикнула.

— Что смешного? — напряглась она.

— Да, в общем, ничего. Просто так зовут принцессу в мультфильме про Аладдина. Смотрела?

— Мультфильмы? Нет, нам не показывали.

— Родители, — изумилась я, — не давали смотреть мультфильмы? А что же вы смотрели?

— Ну, разные учебные фильмы о выживании, о тактике ведения партизанской войны, а также основы медицины, взрывотехника, рукопашный бой, иностранные языки. Ну и, конечно, фильмы о Великом Лидере.

Я ошеломленно замолчала.

— Так тебя воспитывали родители? — продолжала изумляться я.

— Я не знаю своих родителей. В три года меня забрали из сиротского дома. Потом я находилась в разных лагерях. Я умею почти все! Еще немного, и, возможно, счастье улыбнулось бы мне, меня бы взяли в охрану важных персон. Я уже готова, я была одной из лучших. Но… — Ясмина погрустнела, глаза ее потухли.

— А что случилось? — осторожно спросила я.

Ясмина схватила меня за руки и горячо прошептала:

— Скажи, ты любила когда-нибудь?

Я вспомнила Абдул Азиза, на глаза навернулись слезы, и я только молча кивнула.

— Я была так счастлива! Он замечательный, самый замечательный! — Ясмина закрыла лицо руками.

— И что же, что в этом плохого? — не поняла я.

— Что ты! Неужели не понимаешь?

Я покачала головой.

— Мы же Пантеры! Девственницы! Теряя девственность, мы теряем силу, способную защитить Самого!

Видя мою растерянность, Ясмина уселась поудобнее, мы накрылись единственным одеялом, и девушка стала рассказывать, перемежая свое повествование экспрессивными выкриками, взмахами рук и горестными стонами.

Опасаясь за жизнь, Лидер постоянно находил изъяны в своей охране. При хорошей профессиональной подготовке людей фанатично преданных было немного. Тогда была создана система обучения телохранителей-девушек, сильных, отважных и верных, как собаки. Их отбирали в сиротских домах. Одним из условий было отсутствие семьи и близких. Девочки получали образование, сравнимое с умениями десантников, владели несколькими видами рукопашного боя, метко стреляли из всех известных видов оружия. Они владели несколькими иностранными языками. Но самое главное — их воспитывали в беззаветной преданности и всепоглощающей любви к Лидеру. При малейшей для него опасности они должны были любой ценой защитить его, даже ценой своей жизни, и надо сказать, что Пантеры отдавали ему свои жизни без колебаний. С ними занимались лучшие психологи, им показывали соответствующие фильмы.

Когда им исполнялось шестнадцать, они должны были пройти серию тестов на выживание. Никто не знал, что им достанется. Можно было оказаться в темной комнате с ядовитыми змеями, яме с леопардами, болоте с крокодилами… Фантазия устроителей была безгранична. Ясмину сбросили с вертолета в центре пустыни без оружия, еды, воды. Она была босиком, почти без одежды. В течение недели девушка бродила по пустыне, питаясь ящерицами и змеями, выпаривая собственную мочу и собирая конденсат. Она ориентировалась по звездам и спустя несколько дней, обессилевшая, истощенная и оборванная, добрела до лагеря.

Большинство девушек погибали во время этих испытаний. Но прошедшие их считались готовыми для роли охранников. Лагерь, где мы находились, был последним в этой подготовке. Здесь были и иностранные инструкторы, шлифовавшие мастерство Пантер.

Кроме того, существовало еще одно условие, делавшее Пантеру Пантерой. Они были девственницы. Они не должны были знать мужчин, думать о мужчинах, мечтать о любви. Все их помыслы должны быть о безопасности Лидера, вся их жизнь должна быть посвящена ему.

— А в чем же твоя вина? — спросила я.

— Влюбилась в инструктора, — призналась Ясмина и прибавила витиеватое русское ругательство.

Очнувшись от шока, я спросила:

— Ты сама-то поняла, что сказала?

— А что, Ваня всегда так говорит, разве это что-то плохое?

По тому, как она произнесла имя Ваня, нежно, нараспев, я поняла, что Ваня и есть тот самый предмет любви Ясмины.

— Он у нас вел рукопашный бой… — мечтательно продолжила она, — я таких еще не видела.

О боже, а что она вообще видела?!

— Красивый, сильный, волосы золотые… Когда он на меня смотрел, я дрожала, не могла провести ни один прием. Понимаешь меня?

Еще как я ее понимала.

— А когда он ко мне прикасался, я почти умирала… А потом нас застукала Катуса.

— Катуса? Кошка? — переспросила я. — Кто это?

— Воспитатель-инструктор. Наверняка ты знаешь ее. Старая злобная перечница, палестинка, участвовала еще в первой арабо-израильской войне. Ненавидит мужчин, да и женщин тоже. Ее настоящее имя неизвестно, Катуса — кличка из-за ее силы, ловкости и коварства. А еще у нее девять жизней. Она сама говорит, что пять из них истратила в войне с евреями. Пять раз умирала. Но кошки, они живучие. Когда она нас застукала, Ваня так просил ее не наказывать меня…

— Он русский? — спросила я, хотя и так знала ответ.

— Ага, его взяли в плен в Чечне в 1995 году, потом он был в Турции, Иордании. Теперь здесь. Слыхала про Чечню?

— Кое-что… — неопределенно ответила я. — А что же теперь будет с тобой?

— Убьют, — спокойно ответила Ясмина, только в темноте блеснули ее глаза. — Или дадут смертельное задание.

ГЛАВА 17

Наутро за мной пришла Катуса — немолодая женщина, которую я видела в первый день. О ней мне рассказывала Ясмина.

— Одевайся, — велела она мне.

Я отодвинула руку спящей Ясмины, по-детски обнимавшей меня, и вылезла из-под одеяла. Я спала одетой, поэтому только пригладила волосы и заправила рубашку.

Катуса привела меня в большую палатку, напичканную какой-то техникой. Вокруг были разложены карты, какие-то бумаги. Потрескивала рация. Я огляделась. Внезапно откуда-то возник мужчина лет сорока пяти, араб. Он был тоже в военной форме без опознавательных знаков принадлежности к роду войск или званию. От нас он отличался тем, что форма на нем была новенькая, с иголочки, отглаженная. Его неожиданное появление напугало меня. Видимо, это местная привычка — внезапно появляться и так же неожиданно исчезать.

— Полковник Диаб, — мужчина протянул мне сухую сильную руку. Я осторожно пожала ее. — Здравствуйте, Лейла.

Я почти не удивилась, что он так меня назвал. В глубине души я была уверена, что они все знают и интересует их Лейла Давыдова, а не домохозяйка Мишель Амир.

— Здравствуйте, — вежливо ответила я.

— Если хотите, можем поговорить по-русски, хотя я давно не практиковался, — улыбнулся полковник.

— О! Знаете русский? Бывали в России? — формально удивилась я.

— Да, приходилось. Правда, не в России, а в Советском Союзе. Окончил военное училище. Потом несколько месяцев обучения в специализированном лагере в Балашихе. Я знаю, у нас плохой имидж, но, поверьте, это все американская пропаганда, и мы всего лишь защищаем свои интересы.

— Я понимаю, — легко согласилась я. — Но чем я могу быть вам интересна?

— Давайте не будем играть в прятки. Мы знаем, что вы Лейла Давыдова, египтолог, совершенно случайно попали в эту историю. У вас в руках оказалась вещь, вам не принадлежавшая. Она была позарез нужна нашим врагам, а мы пытаемся сделать все, чтобы она в их руках не оказалась. Все это произошло во время праздника в Луксоре, где вы играли одну из главных ролей. Удивительное зрелище! Так уж случилось, что нашему человеку понадобился костюм Гора. Поверьте, никто не собирался убивать вашего возлюбленного, просто он неожиданно вошел… Мои соболезнования, мадам. Но государственные интересы ценятся больше простой человеческой жизни, даже такого в высшей степени достойного человека, как профессор. Я, ни минуты не колеблясь, отдал бы и собственную жизнь, если бы потребовалось.

По фанатичному блеску его глаз я поняла, что это не слова.

— Мы вышли на вас, — продолжил Диаб, немного помолчав. — Но враги нам помешали. Они получили то, что хотели?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — вяло сопротивлялась я.

— О мадам, вы играете с огнем! — резко сказал полковник. — Я попробую вам объяснить, что происходит на самом деле. Если вы хоть немного в курсе мировых событий, то вы должны знать, что раньше Ливия была прогнившей насквозь страной, сырьевым придатком Запада. Король Идрис, безвольный человек, марионетка, не мог и не хотел никаких реформ. Ему было вполне комфортно сидеть в своем дворце, наслаждаться роскошью, проводить время в Лондоне и Париже, когда народ голодал, был совершенно безграмотен, а черное золото пустыни уходило из страны, ничего ей не давая. Наконец-то нашелся сильный лидер — вы понимаете, кого я имею в виду, — который сумел все изменить. Сегодня Ливия — самая богатая страна Африки, с самым высоким уровнем жизни. К нам едут в поисках работы люди со всего мира. У нас истинно народное правление, настоящая демократия! Но есть и силы на Западе, которым не по душе экономическая и политическая независимость нашей страны. Конечно, все упирается в богатейшие запасы нефти, в деньги. Эти силы финансируют оппозицию из бывшей ливийской аристократии. Возможно, нами в свое время были приняты жесткие меры, наследный принц был изолирован, потом мы позволили ему выехать в Лондон… С тех пор оппозиция плетет интриги, пытается дискредитировать нашу страну в глазах Запада. Мы не успеваем раскрывать заговоры.

Я внимательно следила за словами полковника Диаба, продолжая не понимать, зачем я им.

— Так вот, дорогая Лейла, мне нужна ваша помощь.

— Но я не знаю, чем я могу вам помочь, — недоумевала я.

— Объясню. Наши противники прислали вас, как я понимаю, чтобы выявить предателя в их стане. Вас использовали как приманку, как ни прискорбно это звучит. Но мы разгадали их планы и использовали вас, простите, по-своему. По ходу операции нам еще удалось убрать пару их агентов, так, — небрежно добавил он, — мелких пешек.

Видимо, он имел в виду Патрика и того парня, что назначил мне встречу. Он так легко и обыденно произнес это, что я с внезапной ясностью поняла, что они не остановятся ни перед чем и моя жалкая жизнь не стоит ничего.

— Но, мадам, зато вы почувствовали, что такое местная тюрьма, и, я надеюсь, будете посговорчивее. Кстати, та записка, которую вы передали доктору, нас немало повеселила, неужели вы считаете, что в этой стране делается хоть что-нибудь без нашего ведома? Вам придется немного поработать на нас, в противном случае вас опять ждет камера, суд и… ну, вы понимаете.

Я понимала. Неясно было только, чего именно они хотят от меня.

— Вы смотрели фильм «Солдат Джейн»? — вдруг спросил полковник.

— Ну да, — изумилась я.

— Вам на ближайшую неделю придется превратиться в нее.

— Мне в солдата?! Да я в жизни ничего тяжелее ложки в руках не держала!

— Ничего, это поправимо. У нас своя система подготовки, — утешил меня Диаб.

— Но зачем?! У вас ведь есть подготовленные люди!

— Безусловно, но нам нужны именно вы.

— Но почему? — недоумевала я.

Полковник прошелся вокруг стола, заваленного бумагами, разлил в две чашки остывший мятный чай. Одну из них протянул мне.

— Вы должны убить одного человека.

— О боже! — застонала я, проливая чай на колени. — И зачем же вам я?

— Вы недогадливы, мадам. Сеть наших людей в Лондоне обширна, но есть персона, до которой нам пока не добраться. Вы найдете и убьете этого человека.

От охватившего меня ужаса я не могла пошевелиться.

— Но, может, — робко предложила я, — вы сами справитесь?

— Он очень хитер и осторожен и близко к себе никого не допустит. А вам он будет доверять.

— А если я откажусь? — осмелела я, глядя ему в глаза.

— Придется вернуться в тюрьму и быть осужденной за уголовное преступление, — спокойно произнес Диаб.

— А если я сбегу в Лондоне?

— Мы сдадим вас властям за убийство двух мужчин. Свидетели вас легко опознают, — парировал он.

— О! После здешней тюрьмы это вовсе не страшно! — заявила я.

— Ну хорошо, — вздохнул он. — Это последний козырь.

Полковник приблизил к губам рацию и произнес только одно слово:

— Приведите!

В помещении повисла напряженная пауза. Он молчал, нехотя перебирая бумаги, я нервно грызла ногти. Что за сюрприз приготовил мне этот лис?

В палатку втолкнули худенькую девицу в нелепом измятом вечернем платье. Я узнавала ее, и с каждой секундой в моей груди рос крик, который сначала заполнил все мое существо, а затем выплеснулся наружу:

— Кира!!!

Сколько раз я проклинала себя, что вообще взяла подругу в Лондон! Больших неприятностей мне не доставлял никто!

Кира разрыдалась и бросилась мне на шею. Я гладила ее по голове и повторяла, что все будет хорошо. Просила ее не плакать. Полковник Диаб наблюдал за нами, как мне показалось, растроганно.

— Снова вместе! — иронично прокомментировал он. — Но ненадолго!

Кира, захлебываясь слезами, пыталась мне что-то сбивчиво рассказать. Но я и так знала, что здесь не обошлось без мужчины. Это ее судьба влипать в различные истории с разными мужиками. И они это очень хорошо понимали.

Из сумбурного рассказа подруги стало ясно, что после моего отъезда она оказалась в Лондоне предоставлена сама себе. Саид был слишком занят, чтобы заниматься ею, она его практически не видела. Он только оплатил гостиницу и оставил ей изрядную сумму денег. О боже, бедный Саид не знал, что Киру нельзя оставлять одну. Она тут же влипает в какую-нибудь историю!

К счастью, ей хватило ума написать письма моей и ее маме, сообщить, что из Лондона мы направляемся в археологическую экспедицию, откуда практически нет связи, и передать их с египтологами Пашей и Гришей. Сделав это, моя подруга пустилась во все тяжкие, не слишком обо мне беспокоясь. Только через месяц ее начали терзать сомнения. Кира пыталась выяснить что-то у Саида, но он мрачно молчал. По его виду было понятно, что все пошло не так, как он планировал. Но он пытался успокоить Киру и говорил, что во всем разберется, просто его люди не выходят на связь.

Кира решила не брать все это в голову и продолжала веселиться, неважно, на чьи деньги. Лондон не зря считается тусовочной столицей мира. Кира быстро обросла знакомыми, которые так же весело тратили денежки в ночных клубах. Ее даже посещала крамольная мысль: хорошо бы я подольше не возвращалась. С мыслительными способностями у моей подруги всегда было напряженно, особенно если вокруг кружили красивые мужчины. Она утверждала, что всячески избегала арабов, и водила знакомство только с американцами и европейцами. Однажды Кира познакомилась с потряса-а-ющим мужчиной, красивым, уверенным, интеллектуальным, богатым. Он представился бизнесменом из Франции. Кира влюбилась, как всегда — с первого взгляда. Он так отличался от тех юнцов, с которыми Кира проводила время на дискотеках! Роман развивался стремительно, то есть в течение суток Кира была уже согласна на все. Он пригласил ее в свой дом в Каннах, завалил цветами и увез в аэропорт, где стоял его частный самолет. Она не успела даже переодеться или собрать вещи, не говоря уже о том, чтобы сообщить что-либо Саиду. Время пролетело незаметно, они пили шампанское, ели шоколад и целовались, оставляя друг на друге липкие сладкие следы.

Наконец самолет приземлился, и, к ее изумлению, она оказалась не на цветущем и праздном Лазурном берегу, а на военном аэродроме, затерянном в пустыне. Ей пришло в голову, что их похитили, самолет угнали, но по собранному и деловому виду своего спутника она поняла, что опять попала.

— Попала!! — заревела Кира, все еще обнимая меня за шею.

— Да не реви ты! — Рассказ Киры, надо сказать, возмутил меня. Особенно о том, как она развлекалась, пока я парилась в арабской тюрьме. — Мы здесь не одни.

— Боюсь, что у вас не будет другого времени поговорить. Катуса! — позвал он. — Хоть ваша подруга и еврейка, а она ведь еврейка, я попрошу Катусу, чтобы она обращалась с ней получше. А то, знаете ли, Катуса — палестинка, она ненавидит евреев и всю жизнь с ними воюет.

Прижимая к себе Кирину голову, я вопросительно посмотрела на него.

— Она побудет здесь, пока вы не выполните задание в Лондоне.

Катуса вошла, с презрением оглядела Киру, ее потрепанный вечерний наряд и замерла в ожидании приказаний.

— Посадишь ее в яму, — жестко сказал полковник. — Знаю, тебе это доставит особое удовольствие. Вода и хлеб. И сними с нее этот наряд шлюхи!

Жесткие руки Катусы оторвали от меня Киру. Подруга не поняла того, что по-арабски сказал полковник.

— Это обязательно? — спросила я его в отчаянии.

— Так я буду уверен, что вы все сделаете быстро и точно. Если вопросов нет, можете идти. Вас проводят.

— Есть, — решилась я.

— Слушаю, — полковник внимательно посмотрел на меня.

— Эта девушка, Ясмина… Что с ней будет? Разве она совершила преступление?

— Ох уж эти русские, — рассмеялся полковник, и вид у него был почти добродушный. — Вам до всего есть дело. Лезете в душу, всех жалеете. О себе бы подумали! А девчонка… Она знала, на что шла.

— Но если это любовь! — патетически воскликнула я.

— Какая любовь! Просто тест, который она прошла. Все они подвергаются такой проверке на заключительных этапах. Что ж, видимо, в ваших русских мужчинах что-то есть. Я же считаю, что все вы неисправимо романтичны, во вред себе и делу.

— И что, — я была потрясена этой расчетливостью, — этот инструктор, он знал об этом?

Я напряженно смотрела на Диаба, как будто от его ответа зависела моя судьба.

— О, нет! Он не смог бы сыграть, если бы знал. У нас работают опытные психологи, они умеют моделировать ситуации и управлять людьми.

Я облегченно вздохнула.

— И что с ней теперь будет?

Полковник неопределенно пожал плечами.

ГЛАВА 18

Всю следующую неделю меня учили стрелять из разных положений, драться, заставляли бегать, отжиматься, в общем, мне приходилось делать все, что я так ненавидела. Честно говоря, солдат Джейн из меня получался никакой. Мышцы мои были мягонькие и слабые, годные разве что для дискотеки, меня мучили одышка, сердцебиение, боли в спине. К тому же от упражнений в стрельбе я стала плохо слышать на правое ухо.

Катуса, которая руководила тренировками, только презрительно усмехалась. Эта женщина была словно высечена из камня. И одновременно стремительна и гибка. Я всегда гордилась своей фигурой, походкой, но сейчас сама себе напоминала аморфное существо вроде медузы или пластиковый пакет, наполненный киселем. У Катусы же, похоже, ни разу не участился пульс, не выступило ни росинки пота. Я с мольбой заглядывала ей в глаза в поисках хоть капельки сочувствия и разрешения передохнуть, но моя мучительница была неумолима.

Однажды она позволила мне понаблюдать за тренировками Пантер, и я совсем пала духом. Девушки действительно напоминали больших кошек, так грациозно, легко, красиво они выполняли сложные упражнения. Но в конце концов меня всю жизнь учили не этому и не готовили к их миссии.

С Катусой у нас образовалось что-то вроде дружбы. С одной стороны, она глубоко презирала меня как существо безвольное, слабое, лишенное целей и идеалов. С другой — я готовилась выполнить поручение, занимавшее очень важное место в иерархии ее ценностей. Она не понимала, почему избрали именно меня, но уважала уже за это.

Катуса не была излишне любопытна, но иногда расспрашивала обо мне. Она удивлялась, что я русская, но имею типично арабскую внешность и говорю на арабском без акцента. Я, не жалея красок, рассказала романтичную и грустную историю любви моих родителей. Катуса качала головой и соглашалась, что по-другому и быть не могло, в том плане, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток…». Странно, что эта немолодая женщина, проведшая жизнь в военных тренировочных лагерях, цитирует Киплинга» Уловив мое удивление, Катуса улыбнулась и сообщила, что в свое время окончила американский университет в Бейруте.

Значит, не всегда она была такой. Я представила себе молоденькую хорошенькую девочку из обеспеченной семьи бейрутского адвоката. По словам Катусы, Бейрут в те годы представлял собой богатый, роскошный город, цивилизованный и европеизированный. Здесь было все: бутики от кутюр, казино, рестораны, учебные заведения, в которых преподавали американцы и французы, представительства всех мировых банков и даже, страшно сказать, публичные дома. Его называли восточным Парижем.

Во время учебы она познакомилась со студентом-палестинцем и вскоре не представляла себе жизни без него. Ее родители возражали: палестинец был беден. Старший сын в многодетной семье, которую с трудом тянула его овдовевшая мать. Разве такого мужа они видели для своей дочери? А увлекавшаяся молодежными движениями Катуса считала, что сама хозяйка своей судьбы и мужа выберет сама. Но Ливан все-таки исламская страна, хотя и с изрядным налетом европеизации и свободы нравов. Все кончилось ужасным скандалом, разрывом с семьей и уходом из дома. А паренек-палестинец оказался членом одной из экстремистских исламских группировок, и через полгода его убили. Катуса домой не вернулась, а осталась в лагере. Жажда мести оказалась сильнее родственных чувств и здравого смысла.

Я была впечатлена ее рассказом и ждала подробностей и продолжения. Но она не дала мне расслабиться, гоняя по кругу, как лошадь.

Иногда казалось, Катуса готова пойти мне навстречу, казалось, мои вопросы будут восприняты благосклонно. Кира. Я с ужасом представляла свою подругу, избалованную и не приспособленную к лишениям, в яме, одну, без еды, без элементарных удобств, к которым с детства привыкает любой человек.

— Катуса, — осторожно попросила я женщину, — ты не могла бы мне помочь?

Палестинка развернулась и внимательно посмотрела на меня. Ее жесткое обветренное лицо застыло.

— Кира… Она сидит в яме. Она моя подруга, очень близкая, можно сказать, единственная. Мы можем что-нибудь для нее сделать?

— Еврейка? — презрительно выплюнула Катуса. — Даже если бы могла, не стала бы облегчать ей жизнь. И еще: есть приказ полковника. Она будет в яме, пока ты не сделаешь то, что должна. Если мы будем нарушать приказы, все наше движение погибнет.

Из ее слов стало ясно, что этот вопрос больше не подлежит обсуждению. Но я обязана была что-то придумать. Я чувствовала себя виноватой в том, что Кира угодила в эту историю.

Вечером меня под конвоем приводили в палатку, вернее, я приползала и падала на старое одеяло, не в силах двигаться, говорить, есть. Тело ломило и болело, словно меня каждый день пропускали через гигантские жернова. Я охала и стонала, а Ясмина только посмеивалась, ведь она прекрасно знала, что это такое.

— Ладно, не преувеличивай, все не так уж страшно, — уговаривала она меня. — Я видела и хуже. Ты проходишь курс для начинающих. Это полная ерунда. Неясно только, зачем они тебя готовят, ведь любая из Пантер считала бы за честь…

— Ой, ну какая честь! — раздраженно перебила я. — Меня вынудили, моя лучшая подруга у них в заложниках! И уж не приходится сомневаться, что они ее убьют, если я сделаю что-нибудь не так.

— Так кто же ты, что именно от тебя они потребовали?

Я вздохнула и поколебалась. Кажется, скрывать что-либо уже не имело смысла.

— Поверь, Ясмина, если бы еще недавно кто-нибудь сказал мне, что я попаду в такой переплет, я бы рассмеялась ему в лицо. Я русская, ну, не совсем русская, из России. Мое имя — Лейла, но друзья зовут меня Лилей, так привычнее.

— Русская?! Как Ваня? Но ты вовсе не похожа… И ты можешь с ним разговаривать? Ах, какая счастливая! И ты научишь меня говорить по-русски? Я так хотела бы сказать ему на его языке: «Я люблю тебя! Я твоя!» — Внезапно Ясмина погрустнела и добавила: — Только я больше никогда его не увижу и никогда ему этого не скажу…

Я погладила девушку по волосам, ну чем я могла ее утешить?..

— Я ученый-египтолог, — продолжала я, — расшифровываю древние тексты, занимаюсь историей Среднего Царства. Знаешь, что это?

Потрясенная Ясмина покачала головой:

— Ну, конечно, древняя история ни к чему суперохранникам и боевикам. Словом, как ты понимаешь, я не имею никакого отношения к заговорам, террористам, политике вообще в любом виде.

Ясмина в полутьме только сверкала глазами, ожидая продолжения.

— В Египте со мной случилась очень странная история. Погиб человек, которого я любила, — я не стала останавливаться на этом подробнее, чтобы сосредоточиться на фактах. Мысли об Абдул Азизе разрывали мне сердце. — Ко мне в руки попала вещь, представлявшая большую ценность для определенных сил, ну, ты понимаешь.

— Для врагов Лидера? — с замиранием спросила Ясмина.

— Можно сказать и так. Я не поняла тогда, что это. Но со мной стали происходить разные неприятные вещи. Потом я поехала в Лондон на конференцию, и вот с тех пор начался совершенный кошмар…

— Лондон, гнездо врагов! — злобно выкрикнула Ясмина. Наверное, ей все-таки здорово промыли мозги.

— Ну да… — я не стала ей перечить, все равно невозможно разрушить то, что вколачивалось годами. Просто эта девочка видела только то, что ей хотели показать, и слышала только одну сторону. — Мне пришлось приехать в Триполи под чужим именем, а потом меня обвинили в убийстве и посадили в тюрьму. Выхода не было.

— А ты действительно убивала? — с любопытством спросила Ясмина. В ее словах не звучало ноток ужаса, который испытал бы в подобной ситуации любой человек. Она спрашивала как специалист, интересующийся, способен ли собеседник выполнять такую работу.

— Нет, конечно! Меня подставили, чтобы не было другого пути, чтобы я была счастлива уже тем, что нахожусь здесь, а не в полицейских застенках! А теперь они хотят, чтобы я убила одного человека в Лондоне.

— Врага? — для Ясмины весь мир делился на врагов и сторонников Самого. Интересно, к кому она отнесла бы меня?

— Для них — врага. А чтобы я сделала все, как им надо, они привезли сюда мою лучшую подругу и посадили ее в яму.

— Да… — сочувственно вздохнула Ясмина, — и что же ты собираешься делать? Убьешь?

— Не знаю, — честно призналась я.

Катуса продолжала тренировки со мной, но я больше ее ни о чем не просила. От нее веяло такой непоколебимостью и жесткостью, что казалось, любые проявления человеческих чувств ей чужды. Я знала, что это не так. Но мне Катуса помочь не могла. И не хотела. Сидящая в яме еврейка ее волновала не больше, чем овца, привязанная перед лавкой мясника.

— Полковник Диаб хочет видеть тебя, — произнесла Катуса непривычно длинную для нее фразу. Обычно она ограничивалась лаконичным: «Идем».

Я отряхнула с себя пыль, утерла рукавом пот, заливавший глаза, поправила неровно остриженные волосы. Вряд ли я от этого стала выглядеть лучше, но сила привычки…

Полковник Диаб был необычайно приветлив, он поздоровался, усадил меня напротив, велел принести мятного чаю. Его форма была отглажена, и мне даже показалось, что я почувствовала легкий запах туалетной воды. Несомненно, светские манеры были ему не чужды.

— Минутку, — сказал он мне и повернулся к Катусе, — готовь девушку на послезавтра. Оставаться здесь она больше не может, надо принимать какое-то решение. А наши палестинские друзья готовят акцию, она может им пригодиться.

Катуса молча кивнула и вышла.

Я вздрогнула. Нет сомнений, речь шла о Ясмине. Я вспомнила ее слова о том, что ее либо убьют, либо отправят на задание с заведомо смертельным исходом. Значит, ей приготовили роль камикадзе! Я вспомнила репортажи о террористах-самоубийцах, обвешанных взрывчаткой, которые погибают в людных местах, унося с собою другие человеческие жизни. Представила юную красавицу Ясмину, разорванную в клочья ради призрачной идеи…

Заметив мой испуг, полковник похлопал меня по руке, успокаивая:

— Вас это не касается, Лейла. Вы поедете в Лондон через день. Через Тунис с паспортом тунисской гражданки. Вас будет сопровождать наш человек. Но я уверен, вы будете благоразумны, ведь вы дорожите вашей подругой? Как только выполните задание, вашу подругу отправят в Лондон или Москву.

— Как я могу быть в этом уверена?

— Мы держим свое слово… Кроме того, милая, у вас нет выбора…

— Случилось что-то плохое? — спросила Ясмина, глядя на меня. Я никогда не умела скрывать свои чувства.

— Ясмина, послезавтра тебя отправляют для выполнения какой-то акции! — выпалила я.

— Ну… Я знала, что так или иначе смерть… — равнодушно сказала Ясмина. — Жаль только, Ваню больше не увижу.

На глазах ее появились слезы, и от напускного равнодушия не осталось и следа.

— И еще, — продолжила я, полная решимости сказать все сразу. — Послезавтра меня отправляют в Лондон, — произнесла я как можно спокойнее. Но как мне давалось это спокойствие!

— Уже! — выдохнула Ясмина.

Я видела, что ее съедает беспокойство, как будто она хочет что-то мне сказать. Девушка подсела ко мне поближе и обняла, уткнувшись лицом в ямку над ключицей. Я почувствовала на коже теплую влагу.

— Ты что? — отстранила я ее. — Ты плачешь?

— Лейла, я не хотела тебе говорить… — сказала Ясмина, по-детски размазывая слезы по смуглому личику, — но они ни за что не оставят в живых ни тебя, ни твою подругу! Я знаю!

— Эх ты, Пантера, — тыльной поверхностью ладони я осторожно вытерла ее слезы. — Полковник Диаб обещал мне, что, как только я выполню задание, я сразу же стану свободной, и он отправит Киру куда угодно, хоть и в Москву. Я решила: ну что мне жизнь какого-то неизвестного человека, почему я должна об этом заботиться!

— О Аллах, вразуми ее! — застонала Ясмина. — Да неужели ты думаешь, что после всего, что вы видели, вас оставят в живых?!

— А что же делать? — растерялась я. — Выходит, в любом случае — мы покойники?

— Нет.

Ясмина очень тихо встала и подошла к выходу. Через щелку был виден охраняющий их боевик.

— Так что же? — в нетерпении повторила я.

— Побег.

ГЛАВА 19

Все утро я была сонная, несосредоточенная, любое задание удавалось из рук вон плохо. Катуса покрикивала на меня, ее раздражали мои расхлябанность и невнимательность. Но после бессонной ночи, проведенной в разговорах с Ясминой, я не могла работать лучше. Наконец она объявила перерыв на обед и велела меня накормить.

— Надеюсь, после обеда ты будешь справляться лучше, — недовольно сказала она.

Молодая женщина, одетая, как все, в форму, поставила передо мной металлическую миску с мясом и овощами, отрезала толстый ломоть серого хлеба. Я принялась есть, несмотря на отсутствие аппетита. Но нужны были силы, и я механически пережевывала острую еду. Во рту жгло, и я отправилась поискать воды. Мне было запрещено перемещаться по лагерю, но жажда пересиливала страх наказания. Люди словно вымерли, прячась от полуденного зноя, но я знала, что это впечатление ошибочно. Стоило мне сделать хотя бы шаг за пределы лагеря, я тут же была бы поймана.

Наконец я увидела что-то похожее на колодец и направилась туда. Наперерез мне откуда-то выскочил боевик в выгоревшем камуфляже и угрожающе крикнул:

— Назад!

Я послушно остановилась и сказала:

— Я только ищу воду, очень пить хочется.

— Здесь воды нет. Иди на кухню, — сказал он с резким акцентом. Он снял головной убор и вытер пот со лба. На солнце светлым золотом вспыхнули его волосы, резко контрастируя с дочерна загорелым лицом.

— Иван? — догадалась я.

Соотечественник ошеломленно употребил уже знакомое мне от Ясмины выражение.

Я ответила ему в тон. Не надо думать, что я знаю только древнеегипетские ругательства.

Парень кинулся ко мне:

— Да ты никак русская! Ни за что бы не сказал! Откуда ты здесь? — Он явно готовился засыпать меня вопросами.

— Подожди, Ваня, послушай, — пыталась я перебить его.

— Да какой я Ваня! Я Денис Воробьев. Просто для них любой русский — Иван. Привык уже.

— Неважно, Иван, Денис… Ты можешь нам помочь?

— Кому нам и что надо делать? — деловито спросил Иван-Денис.

— Мне, Ясмине и моей подруге, которая сидит в яме из-за меня.

— Ясмина?! — парень схватил меня за руки и сжал их так, что я вскрикнула. — Ты знаешь, где Ясмина?

— Мы с ней сидим в местной тюрьме.

— По-моему, ты не сидишь, а разгуливаешь по лагерю, — недоверчиво заметил он.

— Не разгуливаю. Неважно, я потом объясню.

— Но они сказали, что перевели Ясмину на другую базу.

— Соврали, — резко бросила я. — Завтра они собираются переправить ее к палестинцам и сделать из нее камикадзе. Разве ты не знал, что за отношения с мужчинами Пантерам полагается смерть?

Иван закрыл лицо руками.

— Так ты поможешь? — повторила я вопрос.

— Что надо сделать? — коротко спросил он.

— Вытащить мою подругу из ямы, добыть оружие, прикрыть наш побег. Как — решай сам. Кстати, где она, эта яма?

— Прямо перед тобой, — он указал на сооружение, которое я приняла за колодец. — Но чтобы открыть крышку, нужен ключ. Ладно, что-нибудь придумаю… Здесь, у ямы, в три часа. За час до обхода. Должны успеть.

— А что тебе будет за это? — запоздало поинтересовалась я.

— Ничего, я пойду с вами. С Ясминой…

Мое нетерпение и напряжение, наверное, было заметно. Катуса задумчиво на меня поглядывала. Однако списала мое волнение на мандраж перед предстоящим заданием.

— В молодости я тоже так нервничала, — сказала она. — Не волнуйся. Мы все обсудим, все распишем по минутам, выберем место, время, способ. Тебе не о чем беспокоиться, ведь с тобой буду я.

Так вот кто должен сопровождать меня в Лондон!

Я согласилась, что, наверное, это нервы.

— Если ты будешь демонстрировать свою тревогу, тебя быстро вычислят, — заметила Катуса.

— О боже, — не сдержалась я, — но меня же учили не на террориста, а истории и языкам!

— Ничего, теперь придется научиться и этому. Мало ли что в жизни пригодится!

Но я знала, что после этого задания мне уже ничего не могло пригодиться. И Катуса это знала, потому что наверняка именно она должна будет меня убрать.

— Смотри, — Катуса вытащила паспорта, — Абир и Лейла Бурауи, мать и дочь, из пригорода Туниса Гаммарта.

Я посмотрела. Для моего паспорта они использовали фотографию с документов Мишель Амир.

— Тебе будет легче со своим собственным именем, по себе знаю, — сказала Катуса.

— А твое настоящее имя Абир? — изумилась я. Более неподходящего для Катусы имени трудно было себе представить, ведь Абир означало «звезда»!

Катуса только сверкнула глазами.

— Можешь взять паспорт с собой, привыкай к новому имени.

— А я могу увидеться с Кирой? — с надеждой спросила я, рассчитывая предупредить подругу.

— Нет, — отрезала Катуса. — Выполнишь задание, тогда и увидишься. Больше занятий не будет. Отдыхай до завтра.

В палатке, когда бородатый охранник задернул полог, я с порога бросила Ясмине свой паспорт. Она внимательно его изучила:

— Неплохо сработано!

— А ты разбираешься в этом? — изумилась я.

— Конечно, — снисходительно сказала Пантера.

— Я видела Ваню.

Ясмина стиснула руки, ее и без того огромные глаза сделались еще больше.

— Он любит тебя. Он поможет и пойдет с нами. Вернее, с тобой.

Девушка закусила руку, чтобы не закричать. Наверное, боли она не чувствовала.

Запретная любовь, любовь, расплата за которую — смерть, любовь без надежды, без будущего, всего лишь короткая ослепляющая вспышка. Можем ли мы в нашем мире, где все доступно, все позволено, так ценить это короткое мгновение? Способны ли мы на такие жертвы?

— Мы будем вместе. Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, я теперь уверена, — горячо зашептала Ясмина, словно в молитве.

О Ра, сияющее божество, как бы я хотела в это верить!

Ясмина разодрала старенькое одеяло, под которым мы спали, и сплела из него две прочные веревки.

Мы сидели молча, в напряженных неподвижных позах, ожидая ночи. Постепенно жара спала, ночь наступила, как всегда на юге, неожиданно. Но еще было не время. Надо ждать, ждать…

Когда, по нашим расчетам, было около двух ночи, Ясмина расстегнула военную рубашку и обнажила белую полную грудь, никогда не знавшую солнца. Знаком она показала мне сделать то же самое. Я поколебалась, но последовала ее примеру.

— Эй, Халим, — тихонько позвала она.

— Что надо? — откликнулся грубоватый мужской голос.

— Подойди, Халим! Нужна твоя помощь! — настойчиво звала его Ясмина.

Я увидела черную тень, уменьшавшуюся по мере приближения к входу в палатку.

— Посмотри, Халим, нравится? — сладким хрипловатым голосом спросила Ясмина. Если бы я не знала истинной цели ее действий, я могла бы поклясться, что она сгорает от желания.

Мужчина промолчал, только глубоко вздохнул, выпуская воздух сквозь зубы.

— Ах, подстилка русская! — видимо, весь лагерь знал все о Ясмине. — Но хороша…

Я видела, как тень протянула к Ясмине руки.

— Хочешь нормального арабского мужика, обрезанного, большого? Он у меня всегда готов! — от вожделения мужчина охрип, было слышно, как охранник сглатывает слюну.

— Хочу тебя, хочу, — жарко зашептала Ясмина, — мне терять нечего, сам знаешь… Возьми меня, дай мне почувствовать, какой он у тебя… Говоришь, большой?

— Очень! Может, даже слишком, но не для тебя! — Голос невидимого Халима срывался. Затем он, видимо, собрал остатки разума и произнес уже громче: — Эй, ты что, не положено! Знаешь, что мне будет?! Это тебе все равно!

— О-о, — застонала Ясмина и положила руку ему на брюки, как будто не слыша его слов. — Да-а, огромный, твердый, как я хочу его! Потрогай, как напряглись у меня соски…

— Выходи, — наконец-то решился охранник.

— Нет… — протянула Ясмина, расстегивая ему брюки. — Я не одна, я должна поделиться с подругой. Она тоже хочет арабского жеребца. Да, Лейла?

— Да-да, — малоубедительно пробормотала я, принимая по знаку Ясмины соблазнительную позу.

— Или тебя не хватит на двоих? — продолжала провоцировать охранника девушка.

— Меня хватит на десятерых до рассвета, — почти зарычал Халим и ворвался в палатку, куда входить ему строжайше запрещалось.

Он облапил Ясмину за грудь и укусил ее за плечо. Она скривилась и якобы сладострастно застонала. Халим сорвал с нее рубашку и принялся за свои брюки, отрывая от нетерпения пуговицы.

— Ну что ты, дикарь, сколько лет не видел женщин?

Халим только сопел, лихорадочно освобождаясь от одежды.

— Сначала она, — скомандовала Ясмина, указывая на меня. — Хочу насладиться зрелищем.

Халим рухнул на меня, жесткими пальцами терзая мою грудь и обдавая меня несвежим дыханием и запахом едкого мужского пота. В живот мне уперлось нечто каменно-твердое. Я застонала от отвращения. Мужчина мой стон воспринял по-своему:

— Сейчас, сейчас ты будешь счастлива… И твою подружку… перед смертью, — он омерзительно захохотал.

Его смех оборвался внезапно, и парень обмяк у меня на груди после сокрушительного удара Ясмины. Учили Пантер на славу!

Я выбралась из-под его тяжелой вонючей туши и застегнулась.

— Помоги, — прошептала Ясмина, пытаясь его перевернуть.

Вдвоем мы справились, связали голого охранника одной из заранее приготовленных веревок и заткнули ему рот кляпом. Для этого Ясмина оторвала штанину от его брюк. Вид у Халима был жалкий, он уже не напоминал арабского жеребца.

— Мы его не убили? — осторожно спросила я.

— Да если бы убили, то стали бы связывать? — справедливо возмутилась Ясмина.

— Прости, прости, я просто от страха почти ничего не соображаю, — призналась я.

— А чего бояться? Бояться нечего, — деловито и спокойно Ясмина проверила автомат Халима, посмотрела на его часы и застегнулась. — Иншалла!

— Иншалла! — автоматически повторила я. — Все в руках господа!

Было три часа. Час до проверки и пересменки. Мы выскользнули из палатки, через несколько секунд добрались до ямы.

Иван, как и обещал, уже ждал нас. У его ног лежал оглушенный или мертвый охранник. В темноте было не разобрать, и я не хотела об этом думать.

Ясмина бросилась к нему, и они коротко и молча обнялись. Я отвернулась, хотя все равно ничего не было видно.

— Я забрал ключи у охранника, — Иван показал связку ключей. — Один из них от ямы.

Он принялся открывать замок по очереди разными ключами. Время шло, но у него ничего не выходило. У меня дрожали руки, я испуганно оглядывалась при каждом шорохе. Сердце билось где-то в горле, и с каждой минутой мои надежды на спасение таяли.

От напряжения лоб Ивана покрылся испариной, волосы липли ко лбу.

— Черт, ничего не получается, здесь нет этого ключа. Надо уходить, иначе все погибнем.

— Нет! — шепотом закричала я, если только возможно кричать шепотом.

— Дай я попробую. — Ясмина мягко отстранила Ивана. Она разогнула проволоку, на которой держались ключи, сунула ее в замочную скважину, и через несколько минут раздался щелчок.

— Есть! — воскликнула Ясмина.

Иван сдвинул тяжелую крышку.

Я наклонилась в пустоту, тьму и сырость.

— Кира! — тихо позвала я. — Это я. Ты только не кричи. Мы тебя сейчас вытащим.

Кира что-то пропищала в ответ.

— Какая здесь глубина? — спросила Ясмина.

— Три-четыре метра.

— Тогда сгодится. — Ясмина протянула Ивану вторую сплетенную ею веревку.

Иван бросил ее вниз.

— Держись крепче, мы тебя вытащим, — сказал он по-русски и с напряжением стал выбирать веревку.

— Она что, толстая? — спросил он меня. На руках парня набухли вены, он тяжело дышал.

— Да что ты, совсем худая, — мне стало смешно.

— А так и не скажешь.

Раздался гулкий стук, а Иван едва удержался на ногах — веревка болталась свободно.

— Мне больно, я упала, — заныла Кира.

Я разозлилась и зашипела в темноту ямы:

— Держись крепче, не то мы оставим тебя здесь.

На этот раз Кира была более цепкой, и Иван вытащил ее из ямы.

Она вылезла, похожая на тощую птицу, ради смеха одетую в военную форму гигантского размера, и шепотом застонала, показывая на ушибленный зад и ободранные ладони.

Иван оглядел ее и хмыкнул. Вероятно, он считал, что тащил из ямы нечто гораздо более увесистое и привлекательное.

— У нас сорок минут, чтобы уйти подальше. За мной! Ясмина, ты — замыкающая, чтобы наша спасенная не потерялась. — Видимо, Иван уже разобрался в особенностях Кириного характера. — Есть только один путь, чтобы уйти не замеченными охраной.

Иван указал на проход между двумя большими палатками штаба, которые примыкали к колючей проволоке. Густая тень полностью скрывала его.

Стараясь держаться в тени и периодически замирая, мы двинулись к штабу.

Кира пискнула, видимо, собираясь что-то спросить, но Ясмина зажала ей рот рукой.

Между палатками Иван остановился. Он вытащил из кармана толстые резиновые перчатки и аккуратно, не торопясь, надел их. Затем осторожно раздвинул проволоку так, чтобы можно было пролезть.

— Будь внимательна, не коснись проволоки, она под напряжением, — шепнула мне Ясмина.

Я последовала ее совету, осторожно, стараясь не задеть смертельную проволоку, перебросила ногу, затем туловище и вторую ногу. Цела. Я облегченно вздохнула.

— Поняла, как? — спросила я Киру. — Осторожно, если не хочешь получить две тысячи вольт.

Кира с ужасом уставилась на меня. Кажется, она хотела отказаться. Но Ясмина сзади крепко взяла ее за локти и подвела к забору.

— Ялла, — сказала она одуревшей Кире.

Кира справилась, молодец, правда, в последний момент чуть не зацепилась коленом. Но все обошлось.

Иван направился, обходя лагерь по периметру, в сторону хозяйственных построек, которые находились вне опасного ограждения. Видимо, обитатели боялись пожара и взрыва боеприпасов и горючего.

— Нам нужна машина, пешком далеко не уйти. До ближайшего поселка на запад больше сотни километров.

— Как же мы ее возьмем? — с недоумением спросила я.

— Оттолкаем руками. Заводить здесь нельзя.

Он вынул из высокого солдатского ботинка нож:

— Там охранник.

Я промолчала, хотя все мое существо протестовало против убийства.

Через минуту Иван выглянул из-за угла и махнул нам рукой. Ясмина открыла ворота. Мы вчетвером толкнули и покатили тяжелый джип.

— Эй, долго еще толкать? — спросила я Ивана, окончательна запыхавшись.

— Долго, — коротко бросил Иван, — в пустыне слышен каждый звук.

Я сосредоточилась и представила себя могущественной Хатор в облике белой коровы, толкающей колесницу фараона. На время полегчало. Пока Кира не свалилась лицом в песок со стоном:

— Не могу больше!

ГЛАВА 20

Кто не был в Сахаре, тот не испытал иссушающего, изнуряющего ветра, от которого через пять минут начинают слезиться и резать глаза, через десять — трескаются губы, через пятнадцать — кожа покрывается сухой шелушащейся коркой. Ветер дует непрерывно, взметая тучи песка, и каждая песчинка сечет и режет тебя, а вместе они — миллиарды маленьких злых ос, превращающих путника в израненное существо, мечтающее о смерти. Звук ветра напоминает заунывное монотонное пение, но вскоре сводит с ума, и ты опять мечтаешь о смерти.

Спрятаться некуда, ветер гуляет над поверхностью песков, чтобы завтра на рассвете превратить пустыню в причудливое застывшее море.

Пустыня притягивает и убивает, она прекрасна и ужасающа одновременно, она скупа и враждебна, не даст ни пищи, ни воды, ни крова. И горе тем путникам, которые вынуждены скрываться в ней, бежать через нее, если, конечно, они не были зачаты в шатре под заунывную песню ветра. Мать носила их под палящим солнцем, когда обоим не хватало воды, а мерная поступь покачивающегося верблюда убаюкивала их. И первое, чему они научились, было поиском воды и пути к оазису…

— Ветер, — произнес Иван. — Нам повезло.

— Повезло?! — изумилась я. — У меня такое ощущение, что мои легкие забиты песком, я не могу дышать!

— Следы наших ног исчезают на глазах. Какое-то время враги не будут знать, где нас искать. В ста километрах отсюда, на юге, есть поселок. Было бы логично отправиться туда, чтобы пополнить запасы еды и питья.

— Пополнить? А у нас они есть? — осторожно спросила Кира.

— Конечно, я позаботился об этом. Немного. Надо экономить. Двинуться на юг было бы логично, поэтому мы не пойдем туда. Мы отправимся на северо-запад, в сторону тунисской границы. Если нам удастся пересечь ее, мы будем в относительной безопасности. Но это около четырехсот километров. Через пару часов наступит рассвет, и двигаться станет тяжело.

— Может, передохнем? — робко пискнула Кира, которую приключения такого рода вообще не привлекали, кроме того, единственный мужчина, как она поняла по нежным взглядам Ивана и Ясмины, был занят.

— Нет, нам надо уйти подальше. Нас уже хватились и, возможно, кинулись в погоню.

В подтверждение его слов вдалеке в черном небе взметнулись лучи прожекторов, напоминая светящиеся кинжалы факира-великана.

Ясмина пробормотала начальные слова молитвы, села за руль и завела джип.

— Слава богу! — закричали мы, радуясь, что наш титанический труд не был напрасен.

— Нам повезло еще в одном, — сказал Иван, усаживаясь рядом с Ясминой на переднее сиденье. — Полковник Диаб улетел в Триполи, и у них нет вертолета. Несомненно, он уже знает о нашем побеге, поэтому запас времени все-таки невелик.

Мы с Кирой понимающе покивали головами и уселись сзади. Ясмина, не включая фар, развернула машину и медленно поехала.

— Черт, — расстроенно сказала она, — по песку выше второй передачи не пойдешь, а кое-где и на первой. Расход топлива сумасшедший. Какой объем бака?

— Сто литров. — Иван посмотрел на слабо освещенную приборную панель. — Бак почти полный, литров восемьдесят пять. Можно сказать, нам опять повезло.

— Расход, я думаю, литров восемнадцать… — продолжила Ясмина. — Так что повезло нам, честно говоря, так себе.

— И две канистры в заначке, — не согласился Иван. — Кроме того, дальше дорога должна быть потверже, можно будет ехать быстрее, на повышенной передаче.

— Иншалла! — хором сказали мы с Ясминой.

Не знаю, что Ясмина видела в темноте, но мы уверенно перебирались с бархана на бархан. Кира положила голову мне на плечо и, похоже, уснула.

Впереди все еще было черно, а сзади, на востоке, небо посерело. Вскоре над темными барханами показался огромный красно-золотой диск. С каждой секундой он становился все светлее, поднимался все выше, и вскоре на него невозможно стало смотреть из-за ослепительного сияния.

Нам, жителям средней полосы, привыкшим к долгим и прекрасным рассветам и закатам, такой стремительный восход, словно какой-то гигант выстрелил Солнцем из ракетницы, казался нереальным. Небо было прозрачным и блеклым, жара наваливалась, перед глазами плыли красные круги, кровь стучала в висках. Кира была босиком и поджимала под себя грязные ноги. Я тоже разулась, оторвала рукава рубашки, сделала подобие чалмы для себя и для Киры. Я с жалостью смотрела, как лицо подруги, не бывавшей южнее Сочи, краснеет под беспощадным солнцем. Я не хотела ей говорить, но знала, что волдыри на коже ей обеспечены.

Кира с трудом пошевелила потрескавшимися губами и жалобно попросила пить. Я видела, что и Ясмина устала от напряженной езды.

— Остановись, — велел Иван. — Дальше я поеду.

Мы вышли из машины, и я зарыла босые ноги в бархатистый песок, похожий на пудру. Он был еще прохладный, но очень скоро его температура достигнет восьмидесяти градусов. Жар песка и жар небес нарисуют коварные и причудливые миражи озер, оазисов и городов…

— Не смей! Немедленно обуйся! — закричала Ясмина.

— Но почему? — не поняла я. — Еще не горячо.

— Скорпионы! Здесь полно скорпионов!

Я подпрыгнула и залезла в машину, действительно, жара — не единственная опасность Сахары.

Иван вытащил флягу с водой и протянул ее сначала Кире. У нее был такой вид, что, если не дать ей глотка воды, она немедленно умрет.

— Только один глоток, — предупредил он ее. — Воды мало, надо растянуть на несколько раз. Впереди триста километров.

Кира сделала глоток, затем еще, еще…

— Эй, у тебя совесть есть?! — крикнула по-арабски Ясмина, вырывая из рук моей подруги фляжку. — Ты здесь не одна!

— Что за инфантилизм! — зашипела я. — Ты что, не понимаешь, мы не на прогулке, здесь нет киосков с холодной газировкой! В пустыне от воды зависит жизнь! А ты кого-то из нас обрекла на смерть от обезвоживания, — преувеличила я. Воды было слишком мало, чтобы спасти жизнь.

— Но я хотела пить, не удержалась… — заскулила Кира, — я не буду больше.

— Да, больше воды ты не увидишь, — жестко сказал Иван. — Увидишь, каково это.

— Надо было бросить ее в яме, — спокойно проговорила Ясмина.

— Что она сказала? — забеспокоилась Кира.

— Что лучше было бы оставить тебя в яме, — безжалостно перевела я.

Ближе к полудню дышать стало горячо и больно, каждый вздох обжигал горло. Иван был прав: песок стал тверже, и мы смогли продвигаться быстрее.

Обиженная Кира молчала, закутав лицо в оторванный рукав рубашки. Ясмина и Иван тихонько переговаривались. Судя по тому, что до меня доносилось, они говорили о любви…

Небо над нами было чистым, прозрачным, раскаленным. Наверное, Иван был прав, и преследователи направились к ближайшему поселку. Но они уже должны были понять, что нас там нет.

Когда солнце висело в зените, а воздух тек, плавился и дрожал, как живой, из-под капота повалил дым. Ясмина принялась выкрикивать все известные ей ругательства на русском языке, которым ее научил Иван. Впрочем, и он не отставал. Они выскочили из машины и открыли капот.

— Закипела, — прокомментировал Иван. — Дальше ехать нельзя.

Ясмина задумчиво ходила вокруг джипа, чертя ногой на песке какие-то знаки.

— Вот и кончилось везение, — расстроилась я. Слишком хорошо все складывалось.

— Ты что? Если так будешь говорить, точно подохнешь в пустыне! — закричала на меня Ясмина.

Кира предусмотрительно молчала, переводя взгляд с меня на Ясмину. Она пока не понимала, что произошло.

— Ждать мы не можем, поэтому придется дальше идти пешком, — принял решение Иван.

— Далеко? — несмело подала голос Кира.

— Далеко.

Я подняла голову к ослепительному жестокому небесному светилу — пусть лучше они думают, что слезы выступили от солнца. Я дала себе обещание не раскисать. Я выживу, я обязательно выживу! Разве я не египтянка, разве эта безбрежная пустыня не мой дом тоже?! Я вспомнила прохладный деревянный домик в Салтыковке, дождь, барабанящий по крыше, под мерный стук которого так уютно засыпать, запах мокрой травы, крапиву в человеческий рост, кислые яблоки средней полосы, падающие на влажную землю. Так было хорошо стоять под дождем, слизывая с губ капли, кусать кислое яблоко и ощущать, как рот наполняется соком и слюной, идти по мокрой траве по колено в росе… Я думала только о воде. О бесцветной, пресной, холодной воде! Мое пересохшее горло, потрескавшиеся губы, деревянный язык посыпали в мозг сигналы бедствия, и мозг порождал прекрасные освежающие фантазии, извлекал из уголков памяти самые дивные воспоминания о влажном, сыром, прохладном, мокром, бокалах, бутылках, цистернах воды, о ручьях, источниках, ключах, реках и озерах. Мне казалось, что если меня положить в воду, мое тело будет впитывать ее, как пересохшая губка, пока не выпьет всю…

Черная точка в бесцветном небе напоминала насекомое. Но Ясмина схватила Ивана за рукав и закричала:

— Они нашли нас! — Сразу же женщина принялась руками рыть песок метрах в пятидесяти от машины.

Иван понял ее намерение и коротко бросил нам:

— Закапывайтесь в песок, мы успеем. Теневая сторона дюны.

Я поняла, что так мы были бы менее заметны. Я принялась с остервенением разгребать песок и вписываться в вырытое ложе. Руки жгло, песок уже сильно раскалился, но я не замечала этого. Кира вскрикивала и жаловалась, но на нее никто не обращал внимания. Наверное, если бы существовал чемпионат по выкапыванию песчаных могил руками, мы стали бы чемпионами. Самое страшное, что эти норы действительно могли стать нашими могилами…

— Я последний! — крикнул Иван, разравнивая над нами песок.

Лицо закрывала ткань, не дававшая песку задушить нас. Дышать было очень тяжело, но возможно.

Звук вращающихся лопастей быстро приближался, на какое-то время вертолет завис над нами. Я представила взметаемые лопастями тучи песка и стала молиться всем известным мне богам, прося, чтобы сильный ветер, поднятый вертолетом, не смел песок и не обнажил наши тела. Но Иван выбрал правильное место, и масса песка, поднятая с вершин дюн, только еще больше засыпала нас. Я чувствовала это по тяжести и темноте, навалившейся на меня, по тому, как трудно, почти невозможно стало дышать. Я делала судорожные вздохи, но боялась пошевелиться, слыша неутихающий гул вертолета. Затем захлопали выстрелы, вернее, раздалась автоматная очередь, оглушительный взрыв и жар, по сравнению с которым полуденный зной Сахары показался вечерней майской прохладой в Подмосковье.

Я попыталась сделать еще один вдох обожженными легкими, но погрузилась в ослепительно-красное небытие…

Прошло какое-то время, я уже могла дышать, слышать, открыв глаза, поняла, что могу видеть. Значит, я жива. Надо мной склонились Ясмина и Кира, лица у обеих были озабоченные. Увидев, что я открыла глаза, женщины с облегчением вздохнули и одновременно заговорили, одна по-русски, другая по-арабски.

Хоть я и пришла в себя, но соображала еще плохо. И все же я поняла, что вертолет расстрелял машину, видимо, одна из пуль попала в бензобак или канистры, и автомобиль взорвался. Так как я находилась ближе всех к джипу, меня оглушило и едва не изжарило. Иван был ранен в плечо, и сейчас придется заняться им.

Я привстала, несмотря на головокружение, и увидела Ивана, зажимающего окровавленную руку. Ясмина оставила меня и бросилась к раненому.

— Лиль, — вдруг сказала Кира, — ты прости меня за воду…

Она сидела на песке, поджав под себя ноги с красными обожженными подошвами.

— Где твои ботинки? — только и спросила я.

— В яме остались. Не успела обуться, — просто сказала Кира.

Джип догорал, в воздухе дрожали почти прозрачные языки пламени, иногда становясь черными из-за едкого дыма. Стоял удушающий запах горелой резины и пластмассы.

Я встала и побрела к Ивану. Я хоть и не врач, но дочь врача, возможно, моя помощь пригодится. Но я поглядела, как ловко управляется Ясмина, и решила, что в таких условиях никто не смог бы сделать лучше. Она ловко затянула на плече импровизированный жгут, остановив кровотечение, и достала из кармана швейцарский нож.

— Иди прокали его, — велела она мне.

Я подошла к горящей машине так близко, как только смогла, и, уклоняясь от нестерпимого жара, подержала лезвие над огнем.

Когда нож немного остыл, Ясмина сделала надрез и вынула пулю. Иван только тихо застонал. Пуля попала как раз в татуировку, изображавшую надпись ВДВ с крылышками. Видно, Ивану ее сделали в армии. Только сейчас я поняла, как он молод, ему едва было двадцать пять. И пять из них он провел в плену. Не в тюрьме, конечно, но в плену.

Ясмина перебинтовала рану, использовав свой второй рукав. Выглядели мы, как оборванцы.

— Надо идти, — сказал Иван, медленно вставая и морщась от боли. Даже сквозь загар было видно, что парень очень бледен. Ясмина подставила ему плечо и обняла, позволяя на нее опереться.

— Подождите, — я указала на сидящую на песке Киру. — Она не может идти. Она босиком.

Кира поняла, что я говорю, и мелко закивала.

Ясмина оставила Ивана, вздохнула и присела перед Кирой. Двумя резкими движениями она оторвала рукава ее рубашки. Кира испуганно вскрикнула. Девушка ловко соорудила на Кириных ногах нечто, напоминающее портянки.

— А теперь вставай.

Кира поняла, что от нее хотят, и поднялась. Мы медленно побрели по пескам, шатаясь от слабости, мучимые жаждой и изнывающие от жары.

Вскоре стало ясно, что дальше идти невозможно.

— Нужна вода, — вздохнула девушка.

— А где же ее взять? — обреченно спросила я.

Ясмина промолчала. Она внимательно смотрела себе под ноги, словно пытаясь разглядеть какие-то только ей известные знаки. Зараженная ее примером, я тоже стала вглядываться в песок, по которому шла. Ничего особенного я не видела: песок и песок, мелкие камешки, засохшие колючки, юркие ящерицы. Но, казалось, Ясмина знала, что ищет.

Внезапно, уловив какое-то шевеление песка, она наклонилась и быстро схватила что-то, пока мне невидимое. Я ужаснулась: в руке у нее извивалась метровая змея красивой золотисто-коричневой окраски, наматывая кольца на ее кисть и пытаясь укусить. Но Ясмина держала ее близко от головы, на безопасном расстоянии от зубов.

— Ядовитая? — спросила я, замирая от ужаса. О Кире и говорить нечего, она превратилась в изваяние.

— Ага, — спокойно подтвердила Ясмина. Свободной рукой она вытащила уже знакомый ножик и точным движением отсекла ей голову. Хлынула яркая кровь, но девушка быстро пережала сосуды, прекратив доступ крови.

— Кровь надо беречь, — пояснила она. — Это для Вани, он слабый после ранения.

Она поднесла змею к губам Ивана, и он принялся жадно глотать кровь. Кира отвернулась, явно сдерживая позывы к рвоте.

— Переведи ей, что, если она хочет остаться живой, ей придется забыть о брезгливости, научиться есть змей и ящериц и пить собственную мочу!

Я сказала это Кире, немного смягчив текст.

Ясмина вежливо предложила нам полакомиться змеиным мясом, но мы отказались. Я понимала, что пока отказались.

— Здесь есть вода, — сказала Ясмина, расправившись со своей частью змеи. Почему-то в ее голосе я не услышала особенного энтузиазма.

Мы молчали, вопросительно глядя на нее. Даже Иван знал о пустыне меньше Пантеры.

— Но она глубоко. А копать нам нечем.

— Но ты уверена? — переспросила я.

— Конечно, — Ясмина указала на невзрачные живые колючки у нас под ногами. — Их корневая система достигает двух метров.

— А может быть, ближе? — с надеждой спросила я.

— Может. Но вряд ли.

Кира, встав на колени, принялась руками рыть плотный песок. Все присоединились к ней. Ясмина сначала разбивала ножом и разрыхляла почву, а мы выбирали ее. Помогал даже Иван, насколько ему позволяло ранение. Руки саднило, под сломанными ногтями выступила кровь, но мы, как землеройки, вгрызались в песок, пока он не стал влажным.

На донышке ямы очень медленно скапливалась жидкость, нехотя просачиваясь сквозь песок. Может, всего маленькое блюдечко за четверть часа. Но это была вода! Настоящая вода! Мы мочили в ней край одежды и высасывали из него воду, ожидая, пока она снова выступит в вырытой ямке. Мы брали в горсти мокрый песок и прикладывали к обожженным лицам. Набирали воду в горсть и медленно выпивали, и обсасывали мокрые пальцы. Реки, озера, моря пресной воды не могли сравниться с этими тепловатыми каплями…

Ночью мы сидели, прижавшись друг к другу, опасаясь зажечь костер. Зной сменился холодом, к счастью, было безветренно. Звезды казались такими крупными и яркими, что протяни руку — и собирай их горстями.

Ясмина положила голову на колени Ивана и спала, как ребенок, спокойно и безмятежно, как будто весь день играла, а не бежала от смерти через пустыню. Я завидовала ей. Иван бережно гладил ее волосы, осторожно разбирая запутавшиеся пряди. Кира прижалась к моему плечу и пыталась согреться. Она дрожала и просовывала мне под мышку ледяные руки.

— Попробуй уснуть, — посоветовала я ей.

— Да что ты! В Москве при такой температуре я пальто надеваю. И шерстяные носки… — мечтательно произнесла подруга и с сожалением посмотрела на свои ноги, обернутые в тряпки.

— Девчонки, а давайте споем, — вдруг предложил Иван. — Я ведь русской речи несколько лет не слышал…

Мы посовещались, что будем петь. Оказалось, единственная песня, которую знал каждый из нас, была «Подмосковные вечера».

— А я ведь из Подмосковья, из Ногинска, знаете?

— Знаем, — сказали мы хором.

— А у меня дача по той же дороге, в Салтыковке, — добавила я.

— Здорово, земляки, — удовлетворенно хмыкнул Иван.

— Слушай, может, нам тебя Денисом называть? — вдруг спохватилась я.

— Да ладно, я привык уже.

Мы спели. У Ивана оказался мягкий несильный баритон, и даже Кира умудрялась петь, не фальшивя. Наши голоса звучали как-то по-особенному, чисто и звонко в сухом холодном воздухе. Я чувствовала, что Кира плачет, и обняла ее, чтобы подбодрить. Наверное, это была сюрреалистическая картина: трое обессилевших людей в изодранной одежде сидят ночью в центре Сахары и поют «Подмосковные вечера» — о шорохах в садах, застывшей речке, любовном свидании…

— А как ты попал в плен? — спросила я, когда мы закончили. Кира перестала дрожать, кажется, засыпала, поэтому мы говорили вполголоса.

— Как все. Призвали в армию, попал в Чечню. Через месяц попали в засаду, почти всех наших убили. Меня отправили к арабскому полевому командиру. А потом… Пришлось принять ислам, меня переправили в Турцию, там прошел подготовку. Воевал с курдами. Потом Иордания, тренировочный лагерь палестинцев. Там уже был инструктором. Полгода в Южном Ливане. А уже оттуда — Ливия. Сам Диаб меня присмотрел, пригласил в качестве инструктора. Как и Катусу. С девчонками не так давно работаю, они вообще-то молодцы. Собранные, организованные, дисциплинированные. Лучше мужиков. Только зацикленные на своем Лидере. Ну это их так воспитывают. А тут Ясминка… Встретились взглядами — думаю, все, пропал. Ну не знал я, что им за это — смерть! Сволочи! Катуса нас и сдала.

— Это был один из тестов для Пантер.

— С чего ты взяла? Не может быть! Я же сразу в нее влюбился, — недоверчиво сказал Иван.

— Мне полковник Диаб сказал. Поэтому тебя и поставили работать с Пантерами.

— Суки! — Иван подобрал сухую колючку и с ожесточением сломал ее.

— Как ты думаешь, зачем они взорвали джип? Они же видели, что там никого нет, — спросила я.

— Мы могли прятаться под машиной. А если даже и нет, могли вернуться к машине. Так было для них надежнее. Тем более они понимают, что далеко нам не уйти, а до ближайшего селения еще очень, очень далеко. Но они вернутся, обязательно вернутся за нашими трупами или за нами живыми…

— Что будешь делать, если все обойдется? — спросила я. — Вернешься домой?

— Не знаю… Там все меня давно похоронили… И Ясмина, что она захочет, — неопределенно ответил парень. — А ты? Ты что здесь делаешь?

— Я не имею никакого отношения ни к этой стране, ни к спецслужбам, ни к боевикам. И вообще я историк, египтолог, научный сотрудник. А Кира математик. Она сюда попала из-за меня. Но если ты хочешь, я тебе расскажу.

— Валяй, все равно не уснуть, руку ломит.

Я стала рассказывать, заодно пытаясь еще раз для себя разобраться, что же произошло.

Иван слушал внимательно, иногда присвистывая, а в особо захватывающие моменты забористо ругаясь.

— Ни фига себе, история! — высказался он. — Одно тебе скажу: не ожидай, что она для тебя закончится, даже если ты выберешься отсюда.

— Да я понимаю, — грустно согласилась я.

Мы помолчали.

— Знаешь, — странно напряженным голосом сказал Иван, — если я не выберусь, мало ли что случится, запомни: Ногинск, улица Полевая, дом 8. Маркина Зинаида Павловна. Расскажи ей все, чтоб не ждала больше.

Его голос дрогнул.

ГЛАВА 21

На следующий день Ясмина, словно следопыт из старых немецких фильмов про индейцев, остановилась и взволнованно сказала:

— Люди близко.

— Но на карте нет селения, — возразил Иван. Рука беспокоила его, и он болезненно морщился при движениях. Но Ясмина оказалась отличным полевым хирургом, и рана не воспалилась. Да и парень был молод и здоров.

— Это Сахара, — рассмеялась Ясмина, — селения исчезают и появляются, карты здесь ни при чем. Я вижу следы верблюдов и коз, много следов. Значит, здесь живут люди. Значит, где-то здесь есть вода.

— Это опасно? — спросила я.

— Не более опасно, чем умереть от жажды и голода в пустыне, — резонно заметил Иван.

Через несколько часов пути мы уже могли видеть несколько одноэтажных глиняных строений, над которыми возвышалась, если так можно сказать о здании шестиметровой высоты, местная мечеть. Гигантами выглядела парочка пальм, непонятно как выживших на этой засушливой земле. Как оказалось, строили жилища здесь из навоза, смешанного с песком и глиной. Сооружения были недолговечными, но кто здесь заботился о долговечности? А местную мечеть, наверное, можно было бы внести в Книгу рекордов Гиннесса как самую высокую в мире мечеть, построенную из навоза.

Солнце палило нещадно — самая середина дня, — и людей на улице не было видно. Впрочем, как и животных, о которых в этих жестоких краях заботились едва ли не больше, чем о людях.

Говорят, что большинство жителей пустыни могли бы переехать в города, поселиться в благоустроенных домах с водопроводом, электричеством, телефоном и спутниковым телевидением, но они предпочитают оставаться здесь, жить, как жили их предки двести и пятьсот лет назад. Здесь их дом.

Выше раскинувшегося в низине поселка мы заметили какое-то нагромождение скал, из-за которого виднелись кроны пальм. Мы с Ясминой одновременно поняли, что это, и с криком: «Вода! Много воды!» — бросились туда. За нами едва поспевали Кира в своих опорках и раненый Иван.

Чудо! Чудо, которое мы даже не ожидали встретить в пустыне! Перед нами открылась удивительная картина — водопад среди скал! Его воды с упоительным плеском рушились в маленькое прозрачное озерко. Вокруг этого дивного места росли пальмы, кустарники, трава. Трава! Я даже забыла, какого яркого изумрудного оттенка она бывает! Мир, открывшийся нам, казался нереальным после монотонной пустыни, царства бежевого и серого. Может быть, жители Бразилии или Аргентины презрительно усмехнулись бы, тоже мне, водопад! Не Игуасу! Но мы…

Забыв о стеснении, мы мигом содрали с себя грязную, пропотевшую, рваную одежду и бросились в объятия прохладной, чистой, благословенной воды. Ясмина повернулась лицом на восток, молитвенно сложила руки и замерла.

Какое счастье было горстями пить эту изумительную сладковатую воду, плескаться, дразнить друг друга, обдавая веером хрустальных брызг, стоять под падающими струями воды, ловить ртом, руками, каждой клеточкой тела живительную влагу.

Иван и Ясмина радовались и резвились, как щенята, а затем вдруг замолчали, медленно приблизились друг к другу и обнялись. Я завороженно смотрела на два прекрасных обнаженных тела в сверкающих брызгах, потом спохватилась и потащила Киру за руку.

— Пойдем, оставь их. Надо постирать и высушить одежду.

Мы подхватили свое тряпье и скрылись за большим камнем.

Стиркой этот процесс, наверное, назвать можно было только условно. Но мы старательно потрепали обноски в воде и аккуратно разложили их на горячем камне.

— Эх, жалко утюжка нет, — шутливо посетовала Кира.

— Да, сейчас бы расчесаться, — я запустила руку в свои неровно стриженные спутанные волосы, — крем для тела, крем для лица, какой-нибудь увлажняющий, маникюр, педикюр… — я с сожалением посмотрела на обломанные ногти и загрубевшие ноги.

— Ага, массажик с кокосовым маслом или маслом сандалового дерева, которое ты всегда привозишь мне из Египта, — поддержала меня Кира.

Мы растянулись на травке, в тени деревьев. До нас доносились шум водопада и пение птиц. Я закрыла глаза и почти уснула. Мне пригрезилось, что я нахожусь во дворце фараона, лежу на шитых золотом подушках возле большого бассейна с фонтаном в центре, занимающего почти всю комнату. Моя рука опущена в воду, и я лениво вожу ею в воде. Рабыня натирает мое тело маслами, я жду моего господина, Абдул Азиза… Но вместо него входит чернокожий гигант. Его черное мускулистое тело блестит от пота, он издает запах возбужденного животного.

— Что будем дальше делать? — разбудила меня Кира.

— Откуда я знаю? — вздохнула я. — Нам бы живыми остаться.

— Останемся! — со странной уверенностью сказала Кира.

Только сейчас я поняла, что она совершенно перестала ныть и жаловаться!

Я опять погрузилась в дрему, одновременно наслаждаясь плеском воды, шелестом листвы и нежными прикосновениями воды. Мой сон был грубо нарушен тычком чего-то холодного и твердого в бок. Я подхватилась и открыла глаза, инстинктивно прикрывая грудь руками. Из допотопного ружья в нас целился высокий почти черный мужчина лет сорока в грязноватой галабийе. Я попыталась дотянуться до своей одежды, но он засмеялся и покачал головой, продолжая держать меня под прицелом.

— Кира, — тихонько позвала я.

Подруга спала как убитая. Я открыла было рот, чтобы позвать на помощь Ивана, но африканец, поняв мои намерения, приставил к моему лбу дуло. Одновременно он прижал руку к губам, призывая меня к молчанию.

Он больно схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Не выпуская ружья, отвел мои руки от груди и стал меня разглядывать. Абориген казался мне исчадием ада в раю, этот здоровенный черный мужик, от которого разило потом и чем-то животным. От страха у меня подгибались колени, я дышала часто и прерывисто. Он осматривал меня, как верблюдицу на базаре: открыл мне рот, грубо пощупал груди, похлопал по заду. Все происходило в странном тягостном молчании, от которого леденела кровь. Ну, кажется, он хотя бы не собирался меня убивать.

Мужчина вдруг широко улыбнулся, демонстрируя большие желтоватые зубы, и потрепал меня по щеке. Еще раз окинул меня с ног до головы взглядом, и что-то изменилось у него в лице, он стал мять мне грудь жесткими заскорузлыми пальцами, и я застонала от боли. Африканец удовлетворенно хмыкнул, зажал мне рот грязноватой ладонью и положил мою руку себе на пах, показывая, как он возбужден. Я пыталась вырвать руку, но он был очень силен, поэтому удерживал меня, не прикладывая усилий. Внезапно резким движением он развернул меня к себе спиной и сильно прижал к себе. Абориген пытался одновременно удерживать меня, зажимать мне рот и поднимать свою длинную галабийю. Видимо, эта задача была не из легких, мужик ослабил хватку, и мне удалось укусить его за руку. Он не вскрикнул, только схватил меня за горло. Я сопротивлялась, била его пяткой по ногам. Эффект был таким же, как если бы я дубасила в каменную статую. Он боролся со мной и своей галабийей, но внезапно замер, прижал меня так, что на миг я перестала дышать, а затем длинно и удовлетворенно выдохнул. Его хватка ослабела, и я вырвалась из его рук. Кажется, в этот момент опасность быть изнасилованной миновала.

Но мужчина быстро нагнулся и подхватил брошенное ружье. Я опять оказалась под прицелом. Не спуская с меня глаз, он сгреб с камня почти высохшую одежду, жестом велев одеваться. Пока я дрожащими руками натягивала то, что раньше было военной формой, африканец присел на корточки перед Кирой, а затем потряс ее за плечо, зажимая рот. Я только увидела ее огромные, черные, широко распахнутые глаза, обезумевшие от страха. По-прежнему угрожая ружьем, мужчина швырнул ей одежду.

— Боже, кто это? — срывающимся шепотом произнесла Кира, с трудом попадая в штанину и косясь на черного гиганта.

— Видимо, местный житель, — так же шепотом ответила я.

— А где ребята?

— В озере. Я хотела закричать, но он чуть меня не убил, — я не стала уж говорить, что еще и чуть не изнасиловал, чтобы не испугать подругу окончательно.

Мужчина махнул рукой, пропуская нас вперед. Мы медленно пошли. В спину мне упиралось ружье. Кажется, он вел нас в поселок.

Мы прошли по пыльному подобию улицы. Из крошечных окон на нас смотрели любопытные темные лица. Все происходило в странной гнетущей тишине, от которой становилось еще страшнее. Если бы он кричал, произносил какие-то слова, с ним можно было бы вступить в контакт, что-то объяснить.

Наконец мы вошли в одноэтажный дом и оказались во внутреннем дворике, по которому бродили в пыли тощие пестрые куры и расклевывали навоз. По периметру располагались темные комнаты с низкими дверными проемами. Некоторые были занавешены истрепанной выцветшей тканью. Посреди двора стояла грубо сколоченная кровать, покрытая сухими пальмовыми листьями. Видимо, она принадлежала хозяину. Из-за одной из занавесок торчали чумазые детские мордочки, с любопытством смотревшие на нас.

— Фатима! — крикнул мужчина, и я наконец услышала его голос, низкий и, в общем-то, красивый.

Вышла невысокая женщина, темнокожая, но светлее мужа, в темной бесформенной одежде, полностью скрывавшей фигуру. Она вопросительно посмотрела на нашу живописную группу.

— Эту, — он толкнул Киру, — запри в хлеву. А этой, — указал он на меня, — дай приличную одежду, чтоб не ходила почти голая и прикрыла голову. И отведи в комнату.

Слава богу, комнаты у них не запираются, даже нет дверей. Как-нибудь выберусь и вызволю Киру.

Женщина молча взяла меня за руку и повела в так называемую комнату. На вид этой Фатиме было лет сорок, лицо круглое, негроидное, но симпатичное. Здесь, в Сахаре, живут настоящие чернокожие африканцы, хотя и называют себя арабами.

В темной комнате было на удивление прохладно. Косые солнечные лучи падали через крохотное оконце, выходящее на улицу, в их свете танцевали легкие пылинки. На земляном полу — грубые домотканые коврики и не слишком чистые подушки.

— Тебя зовут Фатима? — нарушила я молчание, решив познакомиться с женщиной.

Она молча кивнула. Похоже, они тут не отличаются разговорчивостью.

— А как зовут хозяина? — не отставала я.

— Махмуд. Он самый богатый человек в деревне, — похвасталась она.

— Твой муж?

— Муж, — покивала она головой, усаживая меня на коврик и устраиваясь напротив.

— А меня зовут Лейла.

— Откуда ты, как сюда попала?

Я задумалась, как ей объяснить, откуда я. Не уверена, что она когда-нибудь слышала о России и Москве.

— Из Египта, — я пошла по пути наименьшего сопротивления.

— Знаю, очень далеко. Две недели пути. — Фатима неопределенно махнула рукой в сторону запада.

— А попала случайно в руки бандитов, мы от них убегали, набрели на вашу деревню. Спасибо, что приютили, — вежливо сказала я.

Фатима поднялась и вышла, оставив меня одну. В двери мгновенно нарисовались детишки, бесцеремонно разглядывавшие меня.

— Хватит! — крикнула им вернувшаяся Фатима. Она принесла одежду: — Одевайся!

Под ее пристальным взглядом я разделась.

— Красивая, — сказала женщина. — Махмуд таких любит.

Ее слова напомнили мне ужасную сцену у водопада, и мне стало зябко. Я быстро набросила на себя длинное и широкие серое платье, повязала платок, превративший меня в типичную мусульманскую женщину. Я надеялась только на то, что Махмуд не станет насиловать меня в доме, где живут его жена и дети.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила я.

— Я думаю, он хочет взять тебя второй женой, — невозмутимо ответила Фатима.

ГЛАВА 22

Я застыла, вцепившись руками в жесткую подушку.

— Но зачем? Зачем я ему? Разве нет местных девушек, которых их родители с радостью отдадут за богатого мужчину?

— Нет, — коротко ответила Фатима. — Свободных девушек больше нет. Есть две вдовы, но не жениться же ему на вдове, которая побывала в постели другого мужчины и родила ему детей.

— А как ты сама к этому относишься? — осторожно спросила я. — Ты не ревнуешь?

Фатима неприязненно посмотрела на меня.

— Какая жена радуется, когда муж приводит в дом другую? Я не могу больше рожать детей. Надеюсь, ты сможешь.

Я чуть не закричала, такую замечательную перспективу рисовала Фатима.

— Но у вас же есть дети, я видела. Зачем еще? И с чего ты взяла, что больше не можешь? — я пыталась уцепиться за любую соломинку. — Ты же еще молодая, не больше сорока.

— Мне двадцать шесть, — мрачно заметила Фатима.

Лучше бы я откусила свой болтливый язык! Я смущенно замолчала.

— Я родила ему четверых, но уже два года, как я не могу забеременеть. Последние роды были очень тяжелыми, я чуть не умерла…

— Разве четверых не достаточно? — удивилась я. Хорошо зная исламский мир, я считала, что четверо — это неплохо.

— Он мужчина. Он хочет постоянно доказывать свою мужскую силу. Для этого я должна постоянно рожать детей, а то люди скажут, что он больше ни на что не годен.

— Но их надо кормить, воспитывать, учить, наконец!

— Вырастут, — Фатима равнодушно пожала плечами. — Но тебе повезло, Махмуд — мужчина сильный, ты будешь довольна. Он купит тебе золотой браслет и кольцо на рынке в городе.

— А город далеко? — уцепилась я за ее слова.

— Нет, рядом, три дня пути всего. Мы ездим на рынок продавать сыр, шерсть, верблюдов, коз. Махмуд богатый. У него много верблюдов и коз. Ему тоже с тобой повезло. Ты одна, некому платить выкуп.

— А сколько выкуп?

— За тебя? — Фатима оценивающе оглядела меня. — Верблюдов пять. За меня отдал восемь, но мне было пятнадцать, и я была очень, очень красивая.

— И когда же свадьба? — спросила я, обдумывая возможности побега.

— Завтра. Чего тянуть. Придут тетушки, зарежем и испечем козленка, приготовим сладостей, кускус. Повеселимся.

— А что с моей подругой?

— Махмуд решил, будет по хозяйству, с козами, за детьми присмотрит.

— В рабстве? — с ужасом в голосе воскликнула я.

— Рабство? У нас нет рабов. Она может уйти, если хочет, только куда она пойдет? Махмуд и так был очень добр, что решил вас не разлучать.

— Спасибо, — ядовито произнесла я, но Фатима не поняла моего тона.

— Да-да, очень добр, — подтвердила она.

Я просидела в комнатке до вечера, обдумывая свое положение. Я очень надеялась на Ивана и Ясмину, наверняка они догадались, что с нами что-то случилось.

На закате вернулся Махмуд. Он вошел в комнату, удовлетворенно посмотрел на меня:

— Теперь другое дело, одета как человек.

— Это правда, что вы собираетесь на мне жениться? — спросила я в лоб.

— Да, — кивнул он с достоинством. — Ты рада? Я самый богатый человек в округе. Со мной ты не будешь знать, что такое голод. Я куплю тебе золотые украшения.

Что бы я ни сказала в этот момент, он все равно не понял бы меня. Этими людьми правит рациональность, без которой нельзя выжить в пустыне. Если жениться, то на молодой, сильной, здоровой, способной рожать детей, которые будут помогать по хозяйству, заниматься верблюдами и овцами. Если выходить замуж, то за сильного, крепкого хозяина, который будет кормить и даже покупать украшения. Впрочем, последнее уже баловство.

Я понимала, что любые доводы были бы бесполезны. Это все равно что разговаривать с инопланетянином.

— И вы даже не хотите спросить, кто я, откуда и вообще мусульманка ли я?

— Я вижу, что ты арабка, а значит, мусульманка. Все остальное меня не интересует. Ты красивая. — Он подошел вплотную ко мне, прижал мою руку к своему телу. — Чувствуешь? Он хочет тебя.

Я повернула голову, на пороге стояла Фатима и осуждающе смотрела на нас. Ревнует, еще как ревнует!

Махмуд выпустил мою руку.

— Пора ужинать, — сказала Фатима и вышла.

Мы ели руками пшено с овощами из большой общей миски, запивали козьим молоком. Оно неприятно пахло животными. Руки едоков были не особенно чистыми, но я старалась не обращать на это внимания.

— Можешь отнести своей подруге, — Фатима сунула мне миску с едой и кружку воды. — Это там, — она махнула рукой.

Махмуд открыл запертую дверь, и ко мне из дурно пахнущей темноты бросилась Кира.

— О господи, Лилька, что происходит, куда мы попали?!

Я сунула ей в руки миску.

— Помолчи пока, — сказала ей и обратилась к Махмуду: — Поймите, пожалуйста, Кира — моя подруга. Она не может находиться здесь. Позвольте ей спать в комнате.

— Сегодня она останется здесь. Завтра, в день свадьбы, я ее выпущу, — сказал Махмуд тоном, не терпящим возражений.

— Утром тебя выпустят, — сообщила я Кире. — Извини, больше ничего сделать не могу. Потом все объясню.

Махмуд взял меня за плечи и вывел из хлева. Бедная Кира! Сначала яма в лагере террористов, потом хлев с козами… Но моя участь страшила меня еще больше. Этот чернокожий человек огромного роста и его жена, сгорающая от ревности, пугали меня еще больше.

Постель мне приготовили просто: Фатима бросила одеяло на ковер, видимо, посчитав, что этого достаточно. Я пролежала без сна всю ночь, строя различные планы и время от времени выглядывая через маленькое окошко в ночь, надеясь увидеть Ивана и Ясмину. Я была уверена, что они нас не бросят. Еще я очень боялась, что придет Махмуд. Но он, видимо, как истинный мусульманин, решил дождаться свадьбы. Не знаю, к чему он относил эпизод у водопада. Может быть, считал, что в тени деревьев Аллах его не видит. Я тихонько вышла во двор, надеясь, что входная дверь не заперта и мне удастся улизнуть. Но все было наглухо закрыто, дом напоминал крепость. Сзади на землю упала черная тень.

— Что ты ищешь? — спросила Фатима.

— Просто не спится…

— Возвращайся к себе и ложись. Нечего бродить по ночам.

— А можно воды?

Фатима показала мне металлическую кружку, висевшую на цепи у бака с питьевой водой.

Рассвет наступил незаметно. Оказывается, я все-таки уснула. Меня разбудило кудахтанье кур и женские голоса во дворе. Я накинула платок и выглянула: во дворе толпились почти одинаково одетые женщины разного возраста, они громко и экспрессивно обсуждали обязанности по хозяйству. Наверное, это жительницы деревни пришли помогать готовиться к свадьбе. Они увидели меня и замолчали.

Фатима взяла меня за руку и вытащила на середину двора.

— Это Лейла.

Женщины тихонько загалдели, рассматривая меня с нескрываемым любопытством.

— Идем, я дам тебе завтрак. — Фатима усадила меня и поставила кружку с молоком и лепешку. — Финики будешь?

— Нет, спасибо. Я хотела тебя попросить…

— О чем? — настороженно спросила женщина.

— Выпусти, пожалуйста, Киру и дай ей какую-нибудь одежду.

Фатима стояла в нерешительности.

— Но Махмуд вчера обещал. Правда.

— Ладно, идем, — Фатима направилась к хлеву и открыла дверь.

— Кира, выходи! — позвала я, входя в темное душное помещение, пропитанное запахами животных.

Кира спала на соломе. Она подняла голову, в ее волосах запутались травинки.

— Как ты могла меня здесь бросить? Я боялась всю ночь, что козлы забодают меня… Глаз не сомкнула, — сонным недовольным голосом пробормотала она.

— Вставай, выходи скорее, пока женщина не передумала, — поторопила я Киру.

Кира, пошатываясь, побрела к свету.

Фатима дала ей выцветшую, но чистую одежду.

— Я должна это надеть? — недовольно спросила Кира.

— Да не спорь, ты не можешь здесь разгуливать в таком виде.

— А что здесь происходит? — Кира имела в виду оживление, царившее в доме.

— Свадьба, — коротко ответила я.

— Чья? — не поняла Кира.

— Моя! — зарычала я.

— Ну, у тебя и шуточки, — недоверчиво засмеялась Кира. Но что-то в моем голосе ее напугало.

— Какие здесь шуточки… Он вбил себе в голову, что хочет взять меня второй женой, и решил не тянуть со свадьбой. Он же правоверный мусульманин, не может просто так привести меня к себе в дом, — злобно высказалась я.

— Ужас! — сказала Кира, делая круглые глаза. — А ты?

— А что я? Что я могу сделать? — заплакала я. Только теперь я осознала, что мне предстоит, и отчаяние и безнадежность овладели мной. — До ближайшего города два дня пути на верблюдах. И не убежишь… Он просто пристрелит нас.

— Не плачь, мы обязательно что-нибудь придумаем. И ребята где-то рядом, я чувствую, — Кира демонстрировала удивительное присутствие духа. Что ж, по сравнению с моими неприятностями ночевка в козлятнике казалась забавным приключением.

— Что она умеет делать? — спросила меня Фатима, указывая на Киру.

— Боюсь, что ничего, — честно призналась я.

— Ладно, — Фатима поманила Киру за собой и посадила перед ручным жерновом, — давай, работай.

— Что с этим делать? — Кира подняла на меня свои прекрасные глаза.

— Крути, и крупа будет перемалываться в муку.

Кира попыталась. Жернова были тяжелые, и Кира натужно вздыхала, а через час у нее на ладонях появились кровавые мозоли. Она оттопырила нижнюю губу, как ребенок, готовый заплакать, и с несчастным видом продемонстрировала мне свои несчастные маленькие ручки.

— О Аллах, и это работница! — посетовала Фатима и смазала Кирины ладошки какой-то резко пахнущей мазью. — Раз уж ничего делать не можешь, иди хотя бы покорми детей.

Все женщины были заняты приготовлением огромного количества разнообразных сладостей на основе фиников, меда и орехов. Четверо чумазых ребятишек от двух до восьми лет носились по двору, путаясь у всех под ногами.

— Она хочет, чтобы ты занялась детьми, — перевела я Кире.

— Кошмар! — ужаснулась Кира. — А что мне с ними делать?

— Там на кухне молоко, лепешки и финики. Накорми их.

— Попробую. Только сначала надо отмыть их. Нельзя же садиться за стол такими грязными! — деловито сказала Кира и пошла ловить ребятишек.

Это дело оказалось сложным и неблагодарным. Как только она ловила одного, разбегались остальные, при попытке их поймать не оставалось никого.

— Возьми малышей и идите завтракать, — обратилась я к старшей девочке.

К моему удивлению, она послушалась, строго выговорила младшим, и они чинно отправились на кухню. Я видела, что Кире пришлось выдержать еще одну маленькую войну, когда она, намочив грубую домотканую тряпку, попыталась оттереть от грязи их ручонки и мордочки. Дети сопротивлялись, но в конце концов сдались, морщась и повизгивая. Хотя, с моей точки зрения, детишки от этого чище не стали. Окончательно они вывели Киру из терпения, когда принялись швыряться финиками. Кира разразилась пламенной речью о том, что скудные пески Сахары посылают им свои дары не для того, чтобы швырять ими в братишек, что эти дары надо ценить и благодарить бога за то, что они не умирают от голода.

Детишки ничего не поняли, но экспрессия Кириной речи впечатлила их, и они безропотно выпили по кружке козьего молока.

Зашла Фатима, оторвавшаяся от предсвадебных хлопот, и удовлетворенно покивала головой.

— Пойдем, нужно подготовить тебя к церемонии, — позвала она меня за собой.

Мы вошли в большую и довольно светлую для этого дома комнату. Там уже находились пять пожилых женщин.

Видя, что я в нерешительности остановилась, они зашумели:

— Проходи, проходи. — Они усадили меня на ковер в центре комнаты.

На большом подносе стоял кувшин с водой, флакончики с ароматическими маслами, мисочка с хной, лежали деревянные палочки и губка, настоящая средиземноморская губка, неизвестно как оказавшаяся здесь, в центре пустыни.

— Раздевайся, хабиби, — сладенько сказали женщины. — Приготовим тебя для мужа, чтобы ты стала нежной, мягкой, благоуханной, как цветок.

Ловкими движениями они стащили с меня платье.

— Хорошее, красивое тело, — комментировали они. — Жаль, худовата. Но ничего, нагуляет, Махмуд — хороший хозяин.

Они обсуждали меня, как животное. Какое-то безразличие лишило меня воли, и я покорно подчинялась мозолистым, но легким рукам, которые щупали, гладили меня. Их голоса раздавались как будто издалека, я почти не понимала смысл их разговоров.

Женщины приготовили горячие тягучие лепешки из расплавленного сахара и с их помощью удалили все волосы на моем теле. Было очень больно, кожа горела, как будто меня искупали в кипятке. Но ненадолго, губка, смоченная в настое из каких-то трав с легким запахом мяты и лимона, охладила меня. Чьи-то умелые руки принялись втирать масло, если я не ошиблась — белую амбру. Одуряющий тяжелый аромат поплыл по комнате, и мне кажется, я даже забылась. В памяти всплыл сон у водопада. Все сбылось: тело облагораживают благовониями, входит огромный черный мужчина…

Спутанные волосы больно раздирал гребень с длинными костяными зубьями. По виду ему было лет сто. Женские пальцы втирали масло в волосы, пока они не стали мягкими и гладкими. Моими руками и ногами занимались остальные, рисуя деревянными палочками, смоченными в хне, замысловатый свадебный узор. Так прошло часа четыре.

После очень короткой церемонии, которую провел местный мулла — сморщенный старичок с дребезжащим голосом, — мы вернулись домой. По всему двору были расстелены ковры и расставлены низкие столы. На вертеле жарили козленка, отчего мой рот наполнился слюной. Я вспомнила, что ничего не ела сегодня, не считая выпитой кружки молока. Мужчины расселись отдельно, а женщины отдельно. Кира испуганно смотрела на меня, покрытую татуировками, и прижимала к себе кого-то из детей. Видимо, она уже свыклась с ролью няньки.

Столы ломились от обильной, но простой еды, которую подавали пожилые тетушки. Похоже, на праздник к Махмуду пожаловала вся деревня. Тут же возились ребятишки, не докучая взрослым. От шума, гама, нервного напряжения у меня кружилась голова. Махмуд выглядел довольным и вполголоса переговаривался с мужчинами, иногда прерывая разговор взрывами хохота. Женщины разглядывали меня и шушукались. Черная в Москве, здесь, среди темных лиц, я казалась Белоснежкой. Фатима часто куда-то выходила. Вид у нее был невеселый.

Затем мужчины принесли барабаны. Завораживающий магрибский ритм лишал меня желания двигаться, думать, я сидела, безвольно сложив руки на коленях и покачиваясь в такт ударам. Женщины пели свадебные песни, перемежая их резкими и пронзительными гортанными выкриками. Иногда мне казалось, что я нахожусь на фольклорном вечере, через час за нами приедет автобус и отвезет в комфортабельный отель с кондиционером и ванной, в цивилизацию и безопасность…

Незаметно все разошлись, тетушки убрали столы и скатали ковры. Дети, привязавшиеся за день к Кире, потребовали укладывать их спать. Я слышала, что она даже спела им первый куплет колыбельной «Спят усталые игрушки». Для меня же самое страшное было впереди.

Мы остались вдвоем посреди внутреннего дворика, где только что шумел праздник. Я заметила, что широкая кровать застелена, и удивилась:

— Разве мы будем спать здесь?

— Да, — коротко ответил Махмуд. В темноте сверкали только белки его глаз.

Я присела на краешек кровати, чувствуя себя глупо, как в нелепом сне.

— Что же ты, раздевайся, — приказал Махмуд. — Ты теперь моя жена.

Он стянул с головы белую плоскую шапочку, как бы подавая мне пример. Я развязала огромный праздничный платок, внезапно почувствовав себя голой под взглядом блестящих черных глаз.

Махмуд поднял меня и почти сорвал с меня одежду. Я стояла нагая, расписанная магрибскими татуировками, без единого волоска на теле, и молила богиню Нут, чтобы она спрятала меня от этих глаз, этих рук, окутала чернотой ночи. Но Нут не слышала меня, луна и звезды светили ровно и ярко, выставляя меня напоказ перед этим огромным черным дикарем, ставшим сегодня моим мужем.

Махмуд не спеша снял белоснежную галабийю из тонкого хлопка и положил руку мне на плечо. Он напоминал скульптуру из черного дерева, ожившую по воле древних африканских богов. От него пахло черной амброй и мускусом, почитаемыми на Востоке.

Он прижался ко мне гладким твердым телом и положил меня на жесткую кровать с шуршащими листьями. Его прикосновения были сильными, лишенными нежности. Жесткими сухими пальцами он сжал мои груди и коленом раздвинул бедра. Он не целовал, не ласкал меня, но и не требовал ласк. Огромный член вошел в меня, причиняя боль. Я непроизвольно напряглась, и Махмуд похлопал меня по бедру, как пугливую кобылицу, призывая расслабиться. Резким и сильным движением он наконец-то проник до конца, отчего у меня возникло ощущение, что меня насадили на кол. Махмуд сделал еще одно движение вперед, тесно прижался ко мне и замер, тело его окаменело. Он длинно выдохнул и расслабился, я с отвращением почувствовала внутри пульсацию и волну горячей жидкости. Слава богу, все кончилось так быстро.

— Разреши, — попросила я его, — мне нужна вода. — Казалось, его семя жгло меня изнутри.

— Нет, я только начал. И ты все должна сохранить в себе и понести ребенка в первую же ночь, чтобы все сказали, что Махмуд — настоящий мужчина! — он удовлетворенно захохотал.

Я ожидала, что он откатится и уснет, но Махмуд медленно и ритмично задвигался во мне, сохраняя эрекцию. Я разочарованно вздохнула и уставилась на звезды над своей головой. Мое участие в процессе было минимальным, но его это устраивало. Я не знаю точно, сколько раз он останавливался, замирал и удовлетворенно вздыхал, чтобы затем возобновить медленные, но все ускоряющиеся движения. Кажется, его вовсе не интересовало, что я чувствую. Он больно сжимал мне грудь, по мне скользило сильное тело, влажное от пота и ароматического масла. Я прикрыла глаза, представив Абдул Азиза, его руки, губы, нежную силу, с которой он входил в меня, счастье чувствовать его в себе, и волна острейшего удовольствия родилась где-то возле копчика, разлилась и затопила всю меня. Я застонала, прикусив губу почти до крови.

— Я знал, что тебе понравится, — довольно сказал мужчина, почти разрывая меня пополам жесткими и грубыми руками и огромным напряженным членом.

Я не сумела сдержать слез. Вместо Абдул Азиза судьба подбросила мне грубого дикаря из сердца Сахары.

Я заметила в дверном проеме метнувшуюся тень Фатимы.

ГЛАВА 23

Утром Фатима ходила мрачная, искоса поглядывая на меня, и почти не разговаривала. Она занималась хозяйством.

— Тебе помочь? — робко спросила я. Почему-то я чувствовала себя перед ней виноватой.

— Нет. Иди к себе, всю ночь не спала, — желчно произнесла женщина.

— Послушай… Я знаю, тебе все это неприятно. Но я не хотела вторгаться в твой дом, ты же знаешь, Махмуд практически захватил нас в плен, — попыталась я поговорить с ней. Меньше всего я хотела, чтобы эта женщина во мне видела врага.

— Мужчина имеет право на четырех жен, если может их содержать, — сказала Фатима.

— Да, я знаю Коран… Но мы же люди, я понимаю тебя. — Я коснулась ее руки.

— Он был с тобой всю ночь, я знаю, тебе понравилось! Ты появилась, теперь он не будет спать со мной, — Фатима тихо заплакала.

Я обняла ее:

— Пожалуйста, не надо. В Коране сказано: если не можешь делить свою любовь поровну, имей одну жену.

— Кто заставит его лечь со мной, если есть ты, молодая, белая?

Я только вздохнула, предпочитая, чтобы Махмуд проводил ночи с Фатимой. К тому же я была старше ее, но, конечно, не сказала об этом.

Махмуд ушел. Кира играла с ребятишками. Кажется, ей это понравилось. Удивительно, как они друг друга понимали. Я вернулась в комнату и опустилась на ковер.

— Эй, — тихий голос со стороны улицы заставил меня вскочить и подбежать к окошку. Иван тревожно оглядывался по сторонам. Но по улице одиноко бродила только курица.

— Иван! — воскликнула я. — Как ты меня нашел?

— В деревне праздник, Ясмина сказала, что наверняка свадьба. Ну мы и заглянули. И как это тебя угораздило?

— Пока вы купались, местный чернокожий взял нас в плен, а потом почему-то решил, что хочет на мне жениться.

— Ну и как, понравилось? — засмеялся Иван.

— Ты еще и издеваешься?! — возмутилась я.

— Ладно, прости, — посерьезнел парень. — Мы придем за вами ночью, будьте готовы.

И он исчез так же неожиданно, как и появился.

Я повеселела и отправилась искать Киру.

Вернулся Махмуд, и мы стали накрывать ужин. Быстро темнело, и с наступлением ночи приближалось наше избавление.

Поднимался ветер, похолодало, и Фатима дала нам по теплому темному платку, чтобы мы могли согреться. К шуму ветра примешивался еще какой-то нарастающий звук. Он приближался, и вскоре стало ясно, что это вертолет. Он сел на площади, если можно было назвать площадью пространство утоптанного песка между домами. Мы с Кирой переглянулись.

Местные жители пугливо выглядывали из своих домов, удивляясь и опасаясь гремящую гигантскую стрекозу. Из вертолета выпрыгнули четверо с автоматами. Они разделились и принялись методично обходить дома.

— Это за нами, — сказала я Махмуду, — ты нас отдашь?

— С какой стати я буду отдавать мою жену? — невозмутимо ответил мужчина.

— А Кира?

— Фатима, спрячь ее, — велел Махмуд.

Фатима взяла Киру за руку и повела в козлятник. Похоже, это кармическое место для Киры. Она жестами показала, что надо залезть по хлипкой лесенке наверх, где лежали охапки сухих пальмовых листьев и травы.

Фатима замотала мне голову платком так, что остались видны только глаза.

Мужчины вошли во двор и остановились. Махмуд направился к ним, неторопливо и с достоинством.

— Мы ищем троих женщин, две из которых арабки. С ними мужчина. У них может быть оружие. — Парни говорили спокойно, но в голосах все же проскальзывали угрожающие нотки.

— Сами видите, — Махмуд сделал плавный жест рукой, — мы живем уединенно, далеко от всех, любой чужак здесь на виду. Можете сами посмотреть. В моем доме только я, две мои жены да четверо детей.

Махмуд повелительно махнул нам рукой, и мы засеменили к нему, скромно прикрывая лица платками. Не привыкшие к чужим, дети испуганно жались к нашим юбкам.

Мужчины мельком взглянули на нас:

— Это все?

— Да, моя мать умерла два месяца назад, упокой Аллах ее душу! — Махмуд молитвенно сложил ладони и прикрыл глаза. — Впрочем, если хотите, можете сами убедиться…

Вооруженные парни обошли двор, комнаты, заглянули в хлев, явно не рассчитывая найти нас там.

Когда они ушли, я разрыдалась от напряжения, ведь стоило им сорвать с меня платок… Но они мусульмане, и вид прячущих лица женщин был им привычен.

Вместе с Махмудом мы вышли на улицу. Яркий резкий свет вертолета разрезал ночь, делая ее еще чернее. Человеческие тени метались в этом свете, напоминая насекомых, роящихся у лампы. Раздавались какие-то крики, звуки выстрелов. Я похолодела: это могло значить только то, что они наткнулись на Ясмину и Ивана! Я принялась истово молиться всем богам моих предков, призывая их помочь.

Кажется, мои молитвы были услышаны, раздался грохот и рев мотора, оглушительный свист лопастей, разрезающих воздух, в котором потонули остальные звуки и шум выстрелов. Вертолет поднялся в воздух, вздымая тучи песка и пыли, еще выше. Грохот удалялся, на этом фоне я снова стала различать автоматные очереди и крики.

Но вертолет был уже слишком далеко, он терялся в черном небе, шум сливался с завыванием ветра. Слава Осирису, они ушли! В этот момент я не думала, что будет с нами, откуда ждать спасения нам… Главное, ребята живы!

Моя благодарственная молитва была прервана: яркий огненный цветок распустился в черном небе Сахары. Осветив на мгновение бесконечные пески, раскат далекого грома, которого никогда не бывает в этих, местах, докатился до маленькой затерянной деревни… Это был взрыв.

Я упала на колени и зарыдала… Я проклинала и обвиняла богов, допустивших такую несправедливость. Только в голливудских боевиках добро торжествует, негодяи наказаны. От бессилия я колотила кулаками по песку, утирала слезы, размазывая по лицу грязь. Ясмина и Иван погибли в этих беспощадных песках, в этот миг мне казалось, что и мы останемся здесь навечно…

Сильные руки подняли меня с колен. Махмуд заботливо, но грубовато вытер мое лицо краем платка.

— Почему они тебя ищут? Что ты сделала? — требовательно спросил он.

— Нас хотят убить, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — В вертолете погибли мои друзья, им удалось его захватить, а потом что-то случилось.

— Зачем ты им? — Махмуд не понимал, зачем военным может понадобиться женщина, конечно, кроме секса, детей и ведения хозяйства. Но не станут же из-за этого мужчины прилетать на край света на вертолете!

— Случайно кое-что узнала, теперь представляю для них опасность, — уклончиво сказала я.

— Теперь ты моя жена, и с тобой ничего не может случиться, — уверенно заявил Махмуд и поправил мой платок.

— Да ты хоть знаешь, на ком женился, кто я?! — разозлилась я. Невозмутимость Махмуда меня бесила.

— Конечно. Я нашел тебя. Ты красивая, молодая, нравишься мне. Лейла… — он произнес мое имя довольно нежно и обнял меня за плечи. — Тебе ведь было хорошо со мной прошлой ночью? Я заботился о тебе… Что ты еще хочешь? Поедем через месяц на рынок, куплю тебе золотые браслеты на руки и щиколотки, таких ни у кого в деревне нет.

— А где рынок? — нарочито незаинтересованно спросила я.

— Два дня пути на верблюдах, совсем близко. Поедем продавать сыр, шкуры и козлят, сама увидишь. Это ближайший. Есть еще, но туда добираться почти неделю.

— А сюда кто-нибудь приезжает? — с надеждой спросила я.

— Нет. Можно только заблудиться, специально приехать — нет. А почему ты спрашиваешь? Кто тебе нужен, кроме меня, твоего мужа?

— Мои родители не знают, где я. Они беспокоятся. Мне нужно позвонить или послать телеграмму…

— Через месяц, когда поедем на рынок. Там большой город, тысяча жителей, может быть, есть почта.

— Но не наверняка?!

— Нет, — отрицательно помахал головой Махмуд. — А где твои родители?

— Мама в Москве, — расстроенно произнесла я.

— Москва, Москва… Это недалеко от Джагбуба, на востоке Сахары? — сосредоточенно наморщил лоб Махмуд.

— М-да, на востоке Сахары, — неопределенно протянула я. — Послушай, а может, подругу мою отпустишь? Она-то тебе зачем?

— Так а куда ей идти? — недоуменно спросил Махмуд. — Пусть пока живет. Кстати, а на каком языке вы с ней разговариваете? Я понимаю язык туарегов на юге, но вроде не похоже.

— На русском, — коротко ответила я.

— А-а, — с пониманием протянул Махмуд.

Мы освободили Киру из козлятника. Она сразу заметила мои заплаканные глаза и вопросительно посмотрела на меня.

— Ребята погибли. Угнали вертолет, а он взорвался, я сама видела, — я замолчала, чтобы не разрыдаться опять.

Кира потрясенно замерла, перестав стряхивать с себя солому и сухие листья.

Мы обнялись, наверное, вспоминая одно и то же: горячий ветер, песок, секущий лицо, иссушающая жажда, разделенные поровну капли воды. Вспомнили и заботливые руки Ясмины, наматывающие ткань на обожженные ноги; их с Иваном влюбленные сияющие глаза. Прекрасно и неповторимо чувство единения, которое возникает, только когда вы пересекаете пустыню, пьете змеиную кровь, делитесь последним, поете под черным звездным небом Сахары «Подмосковные вечера», а арабская девчонка отчаянно матерится, не выговаривая букву «б» и плохо представляя, что же, собственно, она говорит…

— Что же мы будем делать? — с отчаянием спросила меня Кира.

— Не знаю… Через месяц поедем в город на рынок, что-нибудь придумаем… Отсюда бежать бесполезно, — тоскливо произнесла я.

Ночью пришел Махмуд и мучил меня почти до рассвета. Кажется, ему было все равно, что я чувствую. Я расслабилась и пыталась думать о своем. Но огромное черное тело внушало ужас и причиняло боль. Если так будет весь месяц, пока мы не поедем на рынок, я умру раньше, чем сумею сбежать. Мне стало себя отчаянно жалко, я всхлипнула и прикусила губу, чтобы не расплакаться. Махмуд принял это за проявления моего удовлетворения и удвоил старания. Слезы текли по моим вискам, но я не вытирала их…

Когда он наконец ушел, я закуталась в грубое шерстяное одеяло и забылась беспокойным сном. Тело ныло и горело, как будто меня всю ночь избивали, а напоследок проехались паровым катком.

Я шла по нескончаемому болоту: оно булькало, пузырилось, выбрасывало фонтаны дурно пахнущей жижи. Я нащупывала плотные кочки и перепрыгивала с одной на другую. Была только одна странность: вместо воды в болоте был зыбкий сыпучий песок. Внезапно я оступилась и стала тонуть, медленно погружаясь в вязкий песок. Я отчаянно барахталась, но от этого погружалась еще глубже. Прямо перед собой я увидела страшное чудовище Амт — льва с головой крокодила. Он широко разинул пасть, намереваясь перекусить меня, а затем неожиданно протянул широкую лапу, покрытую желтоватой шерстью, и вытащил меня.

Я открыла глаза. Надо мной наклонилась женщина, она что-то держала в руке. Женщина занесла руку над головой, и я увидела блеснувшее в лунном свете лезвие.

Уроки Катусы не прошли даром: я мгновенно откатилась и перехватила ее руку, готовую нанести удар. Я сжала ее запястье так сильно, что женщина застонала и выронила нож.

— Фатима, ты что?! — потрясенно спросила я. — Ты… хотела меня убить?..

— Не могу… — женщина закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

Я отняла от лица ее руки и заглянула ей в глаза:

— Но за что? Что я тебе сделала?

— Ты отняла его у меня! Зачем ты здесь появилась?! Теперь он проводит ночи с тобой… А что я? Быть нянькой для ваших детей и прислугой? — захлебываясь от слез, говорила Фатима.

— Фатима… — Я обняла ее. — Не плачь… Я не отбираю его у тебя… Поверь мне.

— Значит, ты не любишь его? — Ее глаза на черном лице блеснули надеждой.

— Нет, Фатима, он твой.

— Но он… — грустно сказала Фатима, — он хочет тебя… Лучше бы я тебя убила! Я знаю, потом убили бы меня, но я не могу жить в таких мучениях, видеть, как он смотрит на тебя, прикасается к тебе, приходит к тебе ночью, слышать вздохи, стоны, вспоминать, как он делал это со мной! О! Лучше умереть!

— Фатима, Фатима, — зашептала я, — лучше помоги нам бежать, и он опять будет только с тобой!

— Как, ты хочешь бежать?! — изумилась женщина. — Но ты его жена, он заботится о тебе, кормит, купит золотые украшения в городе. Почему ты хочешь уйти?

Я вздохнула. Как ей объяснить? По ее мнению, я добровольно покидаю рай.

— Мне надо, очень надо. Поможешь?

— А что скажет господин? — испугалась Фатима.

— Что-нибудь придумаешь…

— Ладно, — внезапно решилась Фатима, — на рассвете, Махмуд уйдет, деревня еще спит. На рассвете.

До рассвета оставалось часа два. Я провела их в напряженном ожидании, сидя на ковре и раскачиваясь. Квадратик неба медленно серел. Рассвет — время, когда мысли приобретают ясность, напрасные надежды умирают, очарование исчезает. Все видится в естественном свете. Это время отрезвления и реальности. Грустное и ясное до прозрачности. То, что ночью казалось доступным и выполнимым, сейчас выглядело утопией, чем-то вроде побега из Алькатраса. Я не знала, что задумала Фатима, но какая-то идея у нее определенно была.

Я услышала, как поднялся Махмуд, ходил по двору, вполголоса разговаривал с Фатимой. Его шаги приблизились, мое сердце застучало, я улеглась и притворилась спящей. Он наклонился надо мной, сжал грудь, может быть, надеясь, что я проснусь, просунул руку под одеяло, ощупывая меня. Только не это, только не сейчас! Я чуть не выдала себя, пытаясь избежать его рук. Но я сонно заворочалась и повернулась на бок. То, что я не просыпаюсь, не смутило Махмуда. Он лег рядом и прижался ко мне. Я молилась только о том, чтобы Фатима не передумала…

Он ушел. Я была уверена, что Фатима находилась рядом и наблюдала эту сцену. По ее глазам, полным тоски и ненависти, я поняла, что все так и было.

— Идем, — бросила она мне, — разбудим Киру. Сонная Кира долго не понимала, что от нее требуется.

— Потом все объясню, — торопила я ее, — скорее одевайся.

Мы вошли в хлев, и Фатима стала разгребать сваленное в углу сено.

— Что стоите? Помогайте, — велела она нам.

Через несколько минут мы увидели в стене дверь. Фатима открыла ее. Из темноты пахнуло машинным маслом. Я вошла и наткнулась на что-то металлическое. Это был старый военный джип!

— О боже! Это машина! — изумленно воскликнула я. — Откуда?

— Господин привез с рынка, обменял на верблюда.

— Сам приехал?

— Нет, он не умеет, притащили. Не знаю, зачем ему. Забирайте, — решительно велела Фатима.

— А бензин в нем есть? — возбужденно спросила я.

— Вонючая жидкость в квадратном сосуде?

— Есть! — воскликнула я, нащупывая ключи, торчащие в замке зажигания.

Панель осветилась, и я увидела, что в баке есть примерно на четверть бензина, масло в норме.

Фатима уже открывала ворота, выходящие на улицу.

— Пойдемте, свяжете меня. Я скажу, что Кира, пока сидела в хлеву, нашла его, а вы меня связали и уехали.

Мы уложили Фатиму на ковер и связали ей руки и ноги.

— Спасибо тебе, — сказала я ей на прощание.

— Уходи, — ответила она угрюмо.

Фатима спасала свою любовь.

ГЛАВА 24

Знаете, что такое вырваться на свободу после того, как тебя держали в козлятнике и две ночи подряд тебя насиловал огромный черный дикарь, который почему-то считал тебя своей женой. После того, как его ревнивая жена едва тебя не убила! После ужасной перспективы окончить свои дни в крошечной деревушке в центре пустыни в нескольких днях пути от ближайшего крошечного городка. Перспективы провести остаток жизни с мужчиной, который считает, что Москва — это деревня недалеко от городка Джагбуба. Это чудовище намеревалось сделать тебе десяток детей и думало, что предмет твоих мечтаний — грубый золотой браслет на щиколотку. Вместо того чтобы расшифровывать древние тексты, выступать на конференциях, путешествовать по миру, любить умных, изысканных мужчин, ухаживать за козами, готовить немудреную еду и козий сыр на продажу, принимать участие в ревнивых склоках с Фатимой, которая готова выцарапать тебе глаза за каждую ночь, которую ее ненаглядный Махмуд провел с тобой.

Словом, освобождение от этого кошмара заставило нас орать песни противными голосами, обниматься, подставлять и без того темные лица иссушающему ветру, потому что это был ветер свободы!

Мы двигались на северо-запад, туда, где, по моим расчетам, находился город. Следуя наставлениям Фатимы, я старалась не упустить из виду полоску утоптанного верблюжьими ногами песка, которая здесь считалась дорогой. Без Ясмины, читавшей пустыню, как открытую книгу, мы, если собьемся с пути, погибнем. Была еще опасность: ветер хамсин, который, когда задует, заметает совершенно все вокруг. И тогда нам отсюда ни за что не выбраться. Ехали мы медленно, переваливаясь через дюны. К вечеру бензин кончился, и я долила из канистры. Но двадцати литров вряд ли хватит надолго. Когда стемнело, я остановилась. В темноте легко сбиться с пути. Мы обнялись, чтобы согреться, и попытались уснуть. Но ни я, ни Кира не спали. Я чувствовала это по ее быстрому дыханию, легкому напряжению тела.

— Как думаешь, мы вернемся домой? — нарушила она молчание.

— Обязательно, — уверенно ответила я, хотя совсем не была в этом уверена.

На рассвете мы съели по паре фиников и кусочку козьего сыра, который дала нам с собой Фатима, запили остывшей за ночь водой.

К полудню бензин кончился и машина заглохла. Но это было уже не страшно: вокруг виднелось множество следов, в том числе от колес, а значит, мы совсем близко от какого-то города!

Еще через два часа мы вошли в этот город, если можно было так его назвать. Больше всего он напоминал деревню, из которой мы сбежали, только домов было побольше. Грязные мальчишки бегали по улицам, степенные мужчины в галабийях вели верблюдов и ослов с поклажей. Мы пошли следом и попали на большой рынок верблюдов. Животные бродили за изгородями, хозяева расхваливали товар:

— Верблюды черные суданские, выносливее их не найдете! Почти не пьют и не едят! Нет помощника лучше! Проходят всю пустыню, не выпив ни капли! — кричал один.

— Верблюды белые, аравийские! Священное животное, благородное и доброе! Станет членом вашей семьи! — кричал другой.

Задрав головы и выгнув шеи, верблюды горделиво взирали на покупателей. Казалось, это они выбирают себе владельцев, а вовсе не их покупают.

— Ну и вонь! — Кира сморщила нос и попыталась снять платок, в который я ее предусмотрительно закутала.

— Замолчи! И не смей снимать платок! — зашипела я на нее. — На нас и так обращают внимание! Ты видишь здесь хоть одну женщину?

Кира осторожно посмотрела по сторонам.

— А где же они все? — спросила она.

— Дома сидят! — коротко ответила я. — Надо найти другой рынок. Нам нужен бензин.

— А на что мы его купим? — резонно спросила Кира.

Я повертела на пальце чудом сохранившееся кольцо — подарок Абдул Азиза: прекрасный сапфир с бриллиантами.

— Ну, надеюсь, за это нас заправят…

Мы вошли в золотую лавку. Хозяин, маленький, сухощавый, юркий араб кинулся нам навстречу:

— Вы правильно пришли, замечательно, у Хассана вы найдете все, что вам надо… — затараторил он.

— Мы не покупать, — прервала я словесный поток, — нам нужно продать кое-что.

— Извините, госпожа, я ничего не покупаю, я продаю, — поскучнел Хассан.

Я протянула ему кольцо.

Хассан словно нехотя посмотрел на него.

— И что вы за него хотите? — спросил он, изо всех сил скрывая свой интерес.

— Полный бак бензина и его доставку к моей машине, — определила я.

— Вот как! — удивился Хассан, вынул пачку денег и протянул их мне.

Я мельком взглянула на них.

— Тунисские динары?

— Почему тунисские? Алжирские! — удивился Хассан. — Мы же в Алжире! А вам нужны тунисские?

— Мне нужен Тунис, — застонала я. — О боже, я была уверена, что мы в Тунисе!

— Тунис на севере, не очень далеко, километров четыреста отсюда. У вас неприятности? — сочувственно спросил он.

— Можно так сказать… — неопределенно ответила я. — Значит, так, кольцо за бак бензина, карту и доставку его к машине. Это часа два пешком. Да, и еще немного тунисских динаров.

— У нас только одна машина в городе, мадам, — сказал Хассан. — У Хамада, который привез ее, когда однажды был в столице. Если у кого-то есть бензин, то только у него. Я узнаю.

Он приготовил нам чай и ушел. Вскоре послышалось тарахтение мотора, и у лавки остановился древний, наверное, начала шестидесятых годов «Ситроен». Правда, он был вылизан и ухожен.

Хамад, вероятно, был местным франтом и считался богатым человеком. Он был одет по устаревшей лет десять назад европейской моде, как же, ведь он единственный, кто был в столице!

— Это вам нужен бензин? — спросил он меня.

Я кивнула.

— Учтите, от сердца отрываю, самому позарез нужно!

Я посмотрела на Хассана. Он ободряюще кивнул мне, показывая, что обо всем договорился.

— Можете доставить его на рассвете? — Я знала, что договариваться с арабами о точном времени бесполезно: они никуда не торопятся, презирают точность и ориентируются по небесным светилам. Действительно, зачем кочевнику, пересекающему пустыню, точно знать, который час? Рассказывают историю, что однажды Антуан де Сент-Экзюпери, служивший военным летчиком в этих краях, решил похвастаться перед арабами и сказал, что может за три часа полета преодолеть расстояние, которое караван проходит за две недели. «И что же ты делаешь остальное время?» — сочувственно спросили арабы. Пустыня не терпит суеты, торопливости, несобранности. Более того, она не прощает этого и наказывает за это.

Хамад и Хассан пожали друг другу руки, скрепив договор, и Хамад умчался, подняв клубы пыли и распугав кур.

— Где мы можем переночевать? — поинтересовалась я.

— Я спрошу жену, — любезно согласился Хассан, — можете до утра остановиться у нас. Здесь есть постоялый двор, где ночуют торговцы и покупатели с верблюжьего рынка, но двум одиноким женщинам там делать нечего, уж поверьте.

Я поверила и согласилась. В конце концов кольцо, которое я сняла с пальца, стоило много дороже бака бензина.

На рассвете мы сели в антикварную колымагу Хамада и отправились туда, где я оставила машину.

— Ха! — воскликнул Хамад, открывая бак и заправляя старый джип. — Эта тачка мне вроде знакома! Не ее ли обменял год назад Махмуд, который приводит на рынок верблюдов и коз, на пару верблюдов?

— Не думаю, — коротко ответила я.

— А я думаю и даже знаю, — почему-то радостно заявил Хамад. — Ничего себе, вы ее что, угнали?

Его радость была понятна: мы были нежданным развлечением в этой беспросветной глуши.

— Мы ее купили. Он все равно не умеет ездить, — сказала я.

— Так научили бы!

— Слушай, мы, кажется, договорились! Тебе Хассан заплатил, ты нас заправляешь и даешь карту! А остальное не твое дело! — разозлилась я.

— Ну-ну, детка, — развязно проговорил местный законодатель моды, завинчивая крышку бензобака. — Я ведь могу вернуть тебя мужу, кажется, ты вся в свадебных татуировках! Или в полицию заявить!

— Да-а? — делано изумилась я. — У вас тут есть полиция? Пусти! — Я открыла дверцу и села за руль. — Кира!

Ее не надо было упрашивать.

Я рванула с места, засыпав ноги Хамада песком.

Кира разложила на коленях карту и простонала:

— Ничего не понимаю, тут все по-арабски!

— Дай, — я отобрала у нее карту и развернула ее правильно. — Мы здесь, — я ткнула пальцем в нарисованную чернилами точку, так как городок на карте отсутствовал, — а нужно нам сюда, в Тозер. Это уже Тунис.

— А как же граница? — робко спросила Кира.

— Какая граница? Где ты тут видела границы? Все бродят между селениями, оазисами и рынками, им наплевать, где это, Ливия, Алжир или Тунис!

ГЛАВА 25

Почти самодельная карта с прочерченным чернильным пунктиром маршрутом не помогла нам. Я пыталась ориентироваться по солнцу и ехать на север, но какую дорогу можно найти здесь, среди бесконечных однообразных песков? Машина монотонно переваливалась с дюны на дюну, которым не было видно конца. К палящему солнцу мы почти привыкли, вода в пластиковых бутылках, запасенная в городке, почти закипала. Надо отдать должное Кире: она не стонала, не жаловалась и никого не обвиняла. Мы молчали, из-за сухости в горле голос походил на скрип несмазанной телеги, любой произнесенный звук вызывал першение. Кира крутила бесполезную карту и пыталась что-то на ней разглядеть.

В этих местах не было ни следов животных, ни кустарников, только мертвая пыль и почти белый мелкий песок, похожий на пудру…

На очередном подъеме двигатель старенькой машины взвыл, зачихал, джип затрясло, и он заглох. Тяжелая машина стала медленно сползать по сыпучему склону и остановилась. Все мои попытки оживить машину ни к чему не привели. Чертыхаясь на всех известных мне языках, я открыла капот и заглянула под него, впрочем, не надеясь найти поломку. Кира напряженно следила за мной, возможно, несколько преувеличивая мои познания в автослесарном деле. По правде, единственное, что я умею, — это проверить уровень масла, да и то всегда забываю это сделать.

Я с тоской посмотрела на переплетение шлангов и проводов, подергала за них на всякий случай, как делают мои знакомые автомобилисты. Безрезультатно. При повороте ключа машина чихала и замирала.

— Что там? — с тревогой спросила Кира, наблюдая за моими действиями.

— Да кто ж его знает! Думаю, что красавчик Хамад залил нам какой-то дряни или разбавил бензин. С этой поломкой нам не справиться…

Кира сжалась в комочек и так крепко обхватила себя руками, что пальцы побелели. Она тоже понимала, что нам предстоит путь пешком. Я прикинула расстояние: мы ехали примерно девять часов со скоростью 30-40 километров в час. Значит, если я выбрала правильное направление, мы уже близко.

— Кира, надо идти.

— Я не могу, я больше не могу, — подруга подняла голову, и я увидела, что она плачет. — Бесконечные обманы, плен, ямы, козлятники, эта проклятая пустыня!..

Она была на грани истерики.

— Кира, все в порядке, приди в себя! Мы почти у цели! Нельзя раскисать, когда мы так близко! — попыталась я приободрить ее.

— Лиль, ты уверена? — спросила Кира, глядя на меня трогательными и беспомощными глазами олененка.

— Конечно, — твердо сказала я, хотя ни в чем не была уверена.

Мы взяли последнюю пластиковую бутылочку с водой и побрели по дюнам, по щиколотку увязая в рыхлом бархатистом песке.

Небо стремительно темнело, его краски быстро переходили от серо-синих к фиолетовым, но не было никаких признаков близкого жилья. Становилось прохладно. Кира поминутно спрашивала, долго ли еще идти, и брала меня за руку ледяными пальцами. Но что я могла сделать?

— Посмотри, видишь? — внезапно оживилась Кира, вглядываясь в густые сумерки.

Я сощурилась и напрягла зрение, как это делают близорукие люди. Глядя в направлении, куда указывала Кира, я заметила желтую точку.

— Это огонь! — возбужденно закричала Кира. — Это огонь, люди! Побежали!

Сказать, что мы побежали, было бы преувеличением, но мы оживились и двинулись с удвоенной энергией, не теряя из виду разрастающуюся яркую точку.

Это был костер. Подойдя еще ближе, мы разглядели палатку и лежавших верблюдов. У костра сидели люди. Мы остановились. Трое мужчин были освещены красноватым светом костра, нас же видно не было.

— Ну что? — шепотом спросила Кира.

— А разве у нас есть выбор? Вряд ли это бандиты…

У сидящих у костра, во всяком случае, у двоих из них, вид был, надо сказать, довольно бандитский. То есть бандитский по нашим российским меркам. Это означает, что они в отличие от дочерна загорелых, сухих, поджарых бандитов-арабов, сверкающих зубами и кинжалами (так в моем представлении должен выглядеть арабский бандит), были изрядно упитаны и вальяжны. Наряд их поражал эклектичностью. На них были просторные шорты до колен, кроссовки, огромного размера майки и популярные в Салтыковке и примыкающих регионах жилеты с множеством карманов. Довершали наряд арабские клетчатые платки, именуемые в народе арафатками. Третий, безусловно, был арабом в белой галабийе с типичной тунисской внешностью.

Подобравшись еще ближе, мы сумели расслышать их разговор.

— Ну что, старичок, думал когда-нибудь, что заночуешь в Сахаре? — спросил огромных размеров мужик на чистом русском языке. Конечно, его язык филолог вряд ли назвал бы чисто русским, но мы с Кирой возбужденно сжали друг другу руки.

— Красота… — мечтательно потянулся второй.

— Мустафа, по стопарику примем? Холодает… — предложил один из наших, почесывая голову под арафаткой.

— Нет, хватит уже. Не могу больше. — Мустафа определенно уже нарушал заветы Корана. Он переворачивал жарившееся на углях мясо.

— Давай, Василий, — распорядился крупный мужик, расставляя стаканы.

Запах жареного мяса и знакомый вид выпивающих мужиков окончательно расслабили меня, и я вышла на свет, держа за руку Киру, испытывающую определенные сомнения.

— Ребята, водочкой не угостите? — как ни в чем не бывало спросила я, подсаживаясь к костру, — а то холодает.

От изумления тот, которого называли Василием, лил водку мимо стакана.

— Оба-на! — отреагировал второй. — А ты мне втюхивал, что на сотни километров ни души!

Его возмущение было адресовано проводнику.

— Вы кто, в натуре? От трехдневного каравана отбились?

Проводник решительно замотал головой:

— Это невозможно! Гиды и проводники за туристов отвечают головой! Это все равно что я бы вас потерял!

— Нас захочешь, не потеряешь, — очнулся Василий.

— Ну, короче, нам нальют здесь или кого другого искать? — нагло спросила я.

Мужики заржали.

— А реально клево девчонок наших встретить, а то что по пустыне чисто мужской компанией париться! — восхитился большой. — Меня Вова зовут, его Василий, а это Мустафа, он из турагентства.

— А я Лиля, она — Кира.

Кира до сих пор не произнесла ни слова.

За знакомство мы приняли по рюмке и закусили мясом.

— Девчонки, а что вы, в натуре, здесь делаете? — спросил Вова. — И одежка, гляжу, на вас местная. Неужто пешком потерялись? А мы думали, у нас самый крутой экстремальный тур — три дня по Сахаре на верблюдах.

— От мужа сбежали, — сказала я почти правду.

— А как же вас угораздило? — поинтересовался Василий. Он бросал на меня недвусмысленные взгляды и подливал водку.

— Да, — принялась врать я, — когда учились, говорил богатый, дом большой, денег немерено, буду, как султанша, жить. А сам привез в пустыню, в деревне пять домов, ну он, конечно, самый богатый — пара верблюдов, десяток коз да куры. Ни света, ни телевизора, вообще ничего. Заставил меня за животными ухаживать, я, что ли, для этого философский факультет заканчивала?

— Надо же, философский! — восхитился Василий, подбираясь поближе ко мне. — Ну, солнце мое, ты даешь!

— Да, философский. Через год привез еще одну такую же дурочку — вот ее, — показала я на Киру. — Нравится ему, видите ли, жениться на русских, долгими сахарскими вечерами Москву вспоминать. Заставил нас финиковый самогон делать. А ему, мусульманину, много не надо, стакашку принял — и давай куролесить!

— А что же вы, девчонки, на пару его устроить не могли? — спросил Вова.

— Ах, — вздохнула я, — если бы только его. Еще когда он меня привез, оказалось, есть у него уже жена! Ведьма, мало поискать… Его мамаша, недовольная, что привез неместных, на пару с этой ведьмой чуть со свету нас не сжили. Ее вот, — я показала на Киру, — заставляли жить с козами в хлеву, да?

Кира вспомнила козлятник и энергично закивала:

— Звери! А муж, когда финиковой водки напьется, драться лезет… — Кира продемонстрировала старый синяк, полученный при падении в яму.

— Суки! — эмоционально воскликнул Вова.

— Надо будет жене рассказать, как иностранцы со своими бабами обращаются, — решил Василий. — А то моей все не так: летишь не так, свистишь не так…

Мустафа с недоверием на нас посматривал.

— Что, и водку пил? — спросил он.

— Как насос! — уверенно подтвердила Кира.

— Он же мусульманин…

— Так в Москве ж учился! — хором воскликнули мы, свято веря, что после нескольких лет, проведенных в России, никакие религиозные или нравственные запреты не удержат от употребления спиртосодержащих напитков.

— Так! — поднялся Вова. — Едем туда и разбираемся и с мужиком, и с его бабами!

— Правильно! — присоединился к нему Василий. — Будут знать, как наших девчонок обижать!

Мустафа схватился за голову:

— Нет, мы не можем!

— Слабо?!! — завопили мужики.

— Нет, у нас расписание, завтра мы должны вернуться в Тозер и присоединиться к остальным туристам. Для любого передвижения в пустыне нужно разрешение полиции… Нет-нет и еще раз нет!

— Ты че, пацан, мы тебе денег дадим, реально, — надвинулся на него своим огромным телом Вова. — Сколько надо?

— Нисколько! — в отчаянии закричал Мустафа, отодвигаясь от массивного Вовы. — Это невозможно, никак невозможно!

Я решила поддержать несчастного проводника и сказала:

— Нет, ребята, спасибо, конечно, но это очень далеко, на верблюдах не добраться.

— А вы как же добрались?

— Мы у него джип угнали. Просто он сломался.

— Ну ладно… — разочарованно протянул Вова, которому явно очень хотелось применить свою силу и умение убеждать. — Тогда надо выпить за счастливое избавление!

За счастливое избавление выпил и Мустафа.

Мы с трудом поместились в тесной палатке. Кажется, впервые мы спали спокойно, почему-то уверенные, что все обойдется. Правда, Василий время от времени как бы невзначай клал на меня руку и пытался прижаться, словно во сне, но эти неприятности были сущей мелочью по сравнению с тем, что мы пережили…

Утром погрузились на верблюдов. Вова, учитывая его выдающиеся габариты, ехал один. Мы с Кирой взобрались на не слишком хорошо пахнущее животное. Я привыкла к верблюдам, к резким движениям, когда они поднимаются сначала на задние ноги, а затем на передние. При этом тебя бросает сначала вперед, затем назад, и ты оказываешься на довольно значительной высоте.

Но, оказалось, для Киры это было впервые, она завизжала и крепко ухватилась за меня. На ее пронзительный крик верблюд медленно и недовольно повернул голову и скосил на нас огромный карий глаз в обрамлении длинных ресниц. Он словно упрекал нас, был недоволен, что мы его побеспокоили своими криками.

— Успокойся, — попыталась образумить я подругу. — Я думала, тебя ничем уже не испугаешь.

— Я высоты боюсь, — жалобно пропищала Кира, ерзая на не слишком удобной спине верблюда.

К счастью, до Тозера мы добрались без приключений и довольно быстро. Вова и Василий выразили проводнику недовольство:

— Реально нас обули. Мы думали, настоящий экстремальный тур, а оказалось, ты таскал нас по пустыне в трех часах от города.

— Господа, господа, — попытался урезонить их Мустафа, — прежде всего мы беспокоимся о безопасности туристов. Пустыня полна неожиданностей: близко алжирская граница, могут появиться берберы, и тогда никто не ручается за вашу жизнь. Они в целом мирные, но слишком далеки от цивилизации.

Я мысленно согласилась с ним насчет цивилизации: еще триста километров, и столетие, в котором ты живешь, не имеет значения…

— Так надо ж предупреждать! — возмутился Вова. — Хочется настоящих приключений…

Вид у него был мечтательный, он определенно грезил об авантюрах в стиле Индианы Джонса.

— Хорошо, хоть девчонок встретили, будет что рассказать пацанам, — сам себя утешил парень.

— Конечно, — поддержала я его, — вы же нас спасли. Мы не знали дороги, могли умереть от голода и жажды.

Я, конечно, сильно преувеличивала, но ребятам было приятно. Тем более что с ними действительно было безопаснее.

Небольшой очаровательный городок в Сахаре, разросшийся вокруг оазиса, где выращивают лимоны, гранаты, бананы, финики. Город поэтов и художников, а еще туристов. Они бродили по Тозеру толпами, катались на запряженных лошадьми повозках, охапками скупали финики на веточках, увязанные как веники, делали татуировки хной, галдели и пили из бутылочек минеральную воду. Они радовали глаз крепкими загорелыми телами, разноцветными шортами и майками, разноязыкой речью. Мы словно попали в другой мир и поразились тому, как отличается жизнь здесь, на севере Сахары, туристического Туниса от тех мест, откуда мы бежали, где время, казалось, остановилось, а жизнь за сотни лет вовсе не изменилась.

Наша запыленная длинная одежда и платки бросались здесь в глаза, надо было переодеться. Мы зашли в первую попавшуюся лавку и на оставшиеся динары купили майки и шорты. Наши кавалеры порывались заплатить, но мы убедили их, что это последние наши траты, и в дальнейшем мы обязательно перейдем на их полное попечение.

Мустафа с изумлением взирал на нашу четверку, но помалкивал. Кажется, он не слишком поверил в нашу историю.

Нас ожидал не автобус, набитый туристами, они уже уехали вперед, а джип. Именно такой вид передвижения предпочитали земляки. Кроме того, Вову и Василия интересовали не кейруанские ковры, первая в Северной Африке мечеть или красоты мертвого соляного озера Шотт эль Джерид, где разноцветные кристаллы соли, испаряясь, рождают миражи, а придорожные лавки мясников с привязанными у входа блеющими баранами и висящими на крюках тушами.

— Что-то мы проголодались, — решили Вова и Василий и велели притормозить у такой лавки.

Ах, ничего нет замечательнее зажаренных на углях бараньих ребрышек, особенно если их запивать красным тунисским «Шато Могнаном»! Конечно, жалко, что мы миновали знаменитый Кейруан без остановки, но, в общем-то, я ребят понимала! Мустафа тоже был доволен, ему изрядно надоело изо дня в день рассказывать о красотах и достопримечательностях Магриба.

Некоторый интерес у наших спутников вызвали величественные виды холмов Матматы, ничьей земли, где берберы и по сей день живут в пещерах, как и две тысячи лет назад. Они пережидали в них набеги, завоевания, владычества Карфагена, Рима, Арабского Халифата, Порты, Франции. Эпохи совершенно не отразились на их жизни: те же пещеры в холмах, выбеленные известью, ручные жернова, глиняные бутыли с маслом, белые берберские ковры с черным геометрическим узором. Черные войлочные палатки пастухов-кочевников то и дело попадались на склонах, поросших редким блеклым кустарником. Но ребятам больше всего понравилось, что здесь Джордж Лукас снимал свои «Звездные войны». Им это было более понятно, чем эпоха владычества Карфагена, и они восторженно засвистели и с уважением оглядывали ландшафты. Ближе к побережью замелькали возделанные поля, персиковые сады, оливковые рощи, виноградники.

Жизнь уже представлялась не такой уж плохой, мы с Кирой переглядывались и с надеждой подмигивали друг другу. Почему-то нам казалось, что все позади, что мы почти дома…

ГЛАВА 26

Мы приближались к Суссу, крупному городу и туристическому центру.

— Куда вас отвезти? — осторожно спросил Мустафа, мечтавший, видимо, поскорее от нас избавиться.

— Как куда? — возмутились наши спасители. — Они с нами, поселятся в нашем отеле. Мы ж заплатим, ты знаешь, не боись.

— А документы у вас есть?

Мы отрицательно покачали головами.

— Ничего! — оптимистично заявил Василий, беря меня за руку и терзая ее. — Завтра возьмем машину напрокат, съездим в Тунис в посольство, скажем, они потеряли документы. Если что, денег дадим.

— Дадим! — подтвердил Вова. — Не бросать же своих девчонок, которых достал муж-араб! Вот бы рыло ему начистить!

— Их не поселят в отеле без документов, — заявил Мустафа.

— Ничего. Ты скажешь, что это твои туристки, у них украли все вещи, деньги и документы.

— В Тунисе не воруют, — скривился Мустафа.

— Ничего, скажешь, еще в Москве украли, в аэропорту. Ну что нам тебе объяснять надо?! — угрожающе спросил Вова.

— Вы сохранили российское гражданство? — поинтересовался тунисец.

— Конечно, конечно! — горячо заверили мы его.

— Вот видишь! — торжествующе произнес Василий. — Наши девчонки гражданства не меняют!

Мне кажется, мы так смешались с загорелой толпой туристов, что при всем желании найти нас было бы невозможно. А то, что нас будут искать, я не сомневалась.

Впервые за много дней мы приняли душ, завернулись в белые махровые полотенца и улеглись в огромную койку. Кира раскинула руки и прикрыла глаза. Честно говоря, я уже даже забыла, что существуют роскошные ванны, облицованные кафелем, с горячей водой, душистые шампуни, гели и кремы, белоснежные махровые халаты, кровати кинг-сайз, застеленные шелковистыми простынями, мерно гудящие кондиционеры, овевающие прохладным воздухом.

Я взяла в ванной крем для тела с логотипом отеля и с наслаждением принялась втирать его в огрубевшую от солнца и ветра кожу. Чуть ли не впервые я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Загорелая до черноты кожа, торчащие ключицы и впалые щеки, неровно стриженные курчавые короткие волосы, обгрызенные ногти… Вряд ли кто-то смог бы назвать меня сейчас хотя бы привлекательной. Единственное, что осталось во мне хорошего, это египетские глаза, ставшие от худобы еще больше, горящие зеленым славянским цветом…

Не знаю, что уж приглянулось Василию, может быть, он просто почувствовал себя героем-спасителем, который непременно должен влюбиться в спасенную девушку. Но я постоянно ловила его призывные взгляды, он брал меня за руку и пытался прижиматься коленом. Дальше этих подростковых знаков внимания, слава богу, дело не шло.

Как только я задремала, в дверь постучали. Я накинула халат и впустила в номер официанта, который тащил на подносе ведерко с шампанским, бокалы, гору фруктов и еще ведерко со льдом.

— Мы не заказывали, — начала было я.

— От номера 318, — пояснил парень, расставляя все это на столике.

Практически сразу же позвонил телефон.

— Ну как? — спросил довольный Василий.

— Шикарно! — ответила я, проявляя явно недостаточный энтузиазм.

— Будем через десять минут! — бодро заявил он.

— Вставай, — разбудила я Киру. — Они уже идут.

— Куда? Зачем? — заворочалась Кира.

— Мужики, водку пить! — нетерпеливо пояснила я.

Кира потянулась:

— А этот толстенький, Вова, он ничего! В моем вкусе…

— Ничего себе толстенький! Это ж гора мышц, только подернутых жирком! Он, наверное, раза в три тяжелее тебя. Впрочем, а кто не в твоем вкусе?

— Да-да, именно в моем вкусе, — довольно подтвердила Кира, выбираясь из постели. — Такой большой, грубый мужлан, но очень добрый… И очень сильный. Если обнимет, косточки захрустят и дыхание остановится… — мечтательно проговорила она.

Я только вздохнула. Никакие невзгоды, опасности, ужасы не могут отвлечь Киру от главного увлечения ее жизни — мужчин. Но Вова хотя бы не представлял опасности в силу того, что не был ливийцем, алжирцем и арабом вообще.

— И потом… — Кира покрасовалась перед зеркалом, выпятив грудь и зад, — ты провела безумные ночи с огромным сексуальным негром, а я? Что делала я в это время, лишенная мужской любви и ласки? Ночевала в козлятнике!

— Черт! — разозлилась я. — Ты хотя бы иногда думаешь, что говоришь?

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказала Кира. — Я просто не думала, что тебе это неприятно.

Я промолчала. Если она еще раз скажет про огромного сексуального негра, я ее убью.

Нас выручили Вова и Василий, сияющие улыбками и ослепительные в белых костюмах и золотых цепях. Вова нес трехлитровую бутыль виски с черной этикеткой. Стало ясно, для чего принесено ведерко со льдом.

— Дамам шампанское, мужчинам — виски! — широко улыбнулся Вова, усаживаясь в заскрипевшее под ним кресло.

— А можно я тоже виски? — я подняла руку, как школьница на уроке.

— А я — шампанское! Обожаю шампанское! — восторженно воскликнула Кира, глядя Вове прямо в глаза.

— Отлично! Честно говоря, я не особенно люблю виски, — поделился с нами Василий, — самогон самогоном. Но весь мир пьет, значит, что-то в этом есть! Надо приобщаться к мировым ценностям.

Я поразмыслила над тем, можно ли виски отнести к мировым ценностям, и решила, что все-таки можно.

Уровень жидкости в бутыли постепенно снижался, было заказано еще одно ведро льда, и Кира плавно присоединилась к нам, вылакав одна бутылку шампанского.

Надо сказать, что употребление спиртных напитков неповторимо только в компании русских. Сначала нам было очень весело, потом мы стали необычайно романтичными и любвеобильными, потом на нас напала грусть, и мы плакали друг у друга на плече. Кажется, я пыталась объяснить Василию что-то об Абдул Азизе. Все кончилось тем, что размякший Вова увел Киру к себе в номер под мнимым предлогом продемонстрировать ей розу пустыни, якобы найденную им лично в том самом походе, когда мы познакомились. Василий было обрадовался и облюбовывал уютное местечко на невиданной ширины кровати, но я изобразила нетрезвую капризную даму. Нетрезвой я таки была, а капризы, если они и имели место раньше, в течение последних двух месяцев куда-то испарились. Но я встала в позу разгневанной жены, уперев руки в бока, и заявила, что мечтаю продолжить вечер на дискотеке. Василий нехотя подчинился и поплелся за мной в ночной клуб при отеле.

Танцевать мне вовсе не хотелось, но Василий, едва держась на ногах, попытался изобразить эротический танец, чем вызвал оживление и небывалый интерес в рядах лошадеподобных, вечно голодных немок. Василий весьма эротично расстегивал рубашку на груди, обнажал плечо и высовывал язык, красноречиво облизывая губы. При этом он двигался довольно пластично, покачивая бедрами, как истинный испанский мачо. Иногда координация его подводила, и он падал на столики, роняя стаканы, и на колени довольных немок, которые с удовольствием ощупывали его плотный зад и гладили волосатую грудь в расстегнутой рубашке. Пользуясь моментом, я оставила его в объятиях разгоряченных туристок и отправилась в свой номер, спать.

Под утро заявилась растрепанная Кира с горящими глазами. Прошептав: «О! Он даже лучше, чем я думала, мой сладенький медвежонок…», — она, одетая, рухнула на кровать и мгновенно уснула.

К десяти пришли наши кавалеры. Вид у обоих был помятый, но довольный. Я решила предупредить возможные претензии Василия, устроив ему предварительно сцену ревности.

— Что же ты меня, Василий, променял на немок, этих сексуально озабоченных кобылиц?! — притворно возмутилась я.

Василий потупился и смущенно произнес:

— Прости, Лиля. Я почти ничего не помню. Я что, там тебя бросил?

— Да! — с надрывом воскликнула я. — Именно бросил! Пошел с ними зажиматься! Я всю ночь проплакала…

Кажется, с ночными рыданиями вышел перебор, потому что Василий бросился ко мне, прижал к груди и принялся бессвязно оправдываться, дыша в лицо смесью височного перегара и утреннего пива.

— Ну ладно, ладно, прощаю, — я освободилась из его объятий.

— Ты лучше спроси, где он был всю ночь? — ехидно сказал Вова.

— И где же? — грозно спросила я, вновь входя в роль жены.

— В постели с тремя немками! — заржал Вова, не обращая внимания на предупреждающие знаки, которые ему подавал Василий из-за моей спины. — Пошел утром его искать, чтобы пивка попить, поправиться, значит. Спрашиваю на ключах типа: «Братан, где мой кореш?» А они мне: номер 211, плиз. И ржут. Я им: «Вы чего, пацаны?» А они мне: мол, мы раньше думали, только тунисцы — ходоки по бабам, а теперь видим, что и русские тоже. Ну я вроде как не понял и пошел в этот 211-й. Стучу. Дверь открывает лахудра голая. И говорит: «Битте». Ну я же понимаю, в школе немецкий учил, говорю: «Данке шен» — и захожу. А там Василий с двумя голыми бабами в койке! А эта, голая, — третья! Честно говоря, страшные! И как у тебя на них встал?

— Не помню, — смущенно пробормотал Василий, — а может, и не встал вовсе…

— А вид у них был довольный, — многозначительно заметил Вова.

Через час мы погрузились во взятый напрокат «Пежо» и отправились в Тунис. Дорога заняла часа два, посольство мы нашли быстро.

Клерк оторвался от своих бумаг и недовольно посмотрел на нас.

— У нас украли вещи, деньги и документы. Мы хотим домой, — пожаловались мы.

— Оформление документов стоит сто пятьдесят долларов, с двоих — триста, — безразлично произнес клерк, типичная канцелярская крыса, которому наплевать на чужие проблемы.

— Мы заплатим, — выступил Вова.

— Заполняйте анкеты, — клерк протянул нам бумаги. — Скажите название принимающей туристической компании и где вас найти. Все будет готово через неделю.

— Видишь, как все просто, — порадовался Василий. — Надо бы это отметить.

Мы были не против. Рыбный ресторанчик в порту радовал изобилием морепродуктов и обширной картой вин. Огромный Вова и маленькая Кира смотрелись комично, но не отрывались друг от друга.

По русской привычке парни заказали столько, что съесть это было практически невозможно. Жареная на гриле рыба, креветки, устрицы, и ко всему этому море белого холодного вина! Мы смеялись и представляли, как по приземлении в Шереметьево сразу же закатимся куда-нибудь отмечать возвращение домой. Доводы вроде того, что у нас нет одежды, кроме той, в которой мы сейчас, не принимались. Вова вынимал внушительный лопатник, помахивал им и утверждал, что «когда есть ловэ, нема проблем». Кира держала его огромную руку, заглядывала ему в рот и счастливо смеялась. Наверное, они были правы. Я тоже заразилась всеобщим весельем, хихикала, представляя, какую пьянку мы устроим еще в самолете, нет, даже еще раньше, после прохождения паспортного контроля…

— Извините, это ваша машина припаркована у входа? Синий «Пежо»? Она мешает выезду. Переставьте ее, пожалуйста, — попросил по-французски подошедший официант.

Все переглянулись. Кроме меня, его никто не понял.

— Какие проблемы, старичок? — грозно спросил Вова.

— Все в порядке, — отозвалась я. — Надо машину переставить, кто-то не может выехать. Давай ключи, я сама.

Вова бросил через стол ключи. Я вышла в узкий переулок, где стоял «Пежо». Действительно, машина позади меня не могла выехать. Я открыла переднюю дверь. Но чьи-то сильные руки схватили меня, оттащили назад и сунули в салон автомобиля. Кажется, того самого, которому я мешала выехать…

ГЛАВА 27

Молчаливые смуглые мужчины усадили меня между собой на заднее сиденье автомобиля. Это происходило, как в американских боевиках: руки заломлены, голову пригибают так, что подбородок касается груди, одним движением копы отправляют несчастного внутрь машины, швыряя следом на заднее сиденье мощные тренированные тела. Только теперь в роли этого несчастного выступала я.

Я попыталась заговорить с ними, но безрезультатно.

Мы въехали в богатый пригород столицы. Судя по тому, что роскошные белые особняки в пальмовых садах соседствовали с древними развалинами, это был Карфаген. Машина почти бесшумно проскользнула в ворота глухого высокого забора, которые так же бесшумно закрылись за ней. Почему-то все происходило в полной тишине, как будто выключили звук. Мне жестом велели выйти из машины и так же молча пригласили в дом, если это можно было считать приглашением.

Я вошла, и бессловесные мужчины остались снаружи. Это был типичный богатый арабский дом: резные решетки, мрамор и дерево, ковры, в центре — фонтанчик с журчащей водой. В течение какого-то времени, показавшегося бесконечно долгим, хотя прошло, наверное, минут пять, я рассматривала узоры на коврах. Затем — я прислушалась — мягкие неторопливые шаги, приглушенные коврами, приближались и становились отчетливее. Звук был какой-то странный, шаркающий.

Я не повернула головы, подставив руку под струи фонтана. Нападать на меня не будут, не убивать же меня сюда привезли.

— Здравствуйте, Лейла! — произнес знакомый голос у меня за спиной. Я уже знала, кого увижу.

— Здравствуйте, полковник Диаб, — сказала я непринужденно, словно мы расстались вчера после приятного ужина: он проводил меня до двери дома и поцеловал на прощание руку.

Наконец я обернулась. Полковник улыбался приветливо, изображая из себя радушного хозяина. Впрочем, это ничего не значило. За его спиной стояла Катуса. Мне стало ясно происхождение легкого звука, сопровождавшего шаги полковника — Катуса двигалась почти бесшумно, как кошка.

— Ну что ж, наш план остается в силе, — как ни в чем не бывало произнес Диаб. Казалось, он забыл о побеге, поисках, взорванном вертолете. Однако его хищный оскал, который нельзя было спутать с милой улыбкой, не позволял расслабляться. Я понимала, насколько опасен этот человек. Во всем этом был только один плюс — кажется, Кира их больше не интересовала, и я надеялась, что ей удастся вернуться домой.

Полковник уехал, и я осталась с Катусой и невидимой охраной. Палестинка рассказала, что найти нас было не слишком трудно, надо было только набраться терпения и дождаться нас в Тунисе. Очевидно, что если мы не погибли в песках, то отправились туда. А в Тунисе нам не миновать крупных туристических центров. Следовательно, все сведения о проживающих в отелях фиксируются. Так что с момента нашего появления в Суссе мы были как на ладони. Как выяснилось, не последнюю роль в этом сыграл и гид Мустафа, не слишком поверивший в нашу романтическую историю о дамочках, сбежавших от тирана мужа. Знали бы они, что это почти правда!

Раздобыть сведения о нас при наличии умения и денег не представляло трудностей. Чего-чего, а разнообразных умений моим тюремщикам было не занимать.

Легенда прибытия в Лондон оставалась прежней. Меня смущала только некоторая задержка — мы находились в особняке уже четыре дня. Объяснений этому я не находила, видимых причин оставаться здесь будто бы не было. Мы праздно проводили время, иногда перекидывались парой нейтральных фраз, листали старые журналы, оставшиеся от прежних жильцов особняка, с ленцой занимались в прекрасно оборудованном тренажерном зале.

Еще через два дня все стало ясно. Из своей комнаты я услышала внизу шум и голоса. Осторожно приоткрыв дверь, я высунула голову и попыталась рассмотреть, что происходит внизу. Был виден только фонтан и краешек ковра с типичным кейруанским бело-зеленым рисунком стилизованных цветов жасмина. Разглядеть приехавших не удалось, охранник втолкнул меня в комнату и запер дверь, но я все уже поняла.

— Оставьте меня в покое, сволочи! — завопил противный и родной голос на чистейшем русском языке.

Больше меня из комнаты не выпускали, ужин принесли наверх. Я попыталась вспомнить расположение комнат и сообразить, где же может находиться моя подруга. По моим расчетам, через комнату от меня.

Я едва дождалась, когда наступит ночь. Еще через час, надеясь, что Катуса и охрана спят, я осторожно открыла решетчатые ставни и выглянула в окно. Тишину нарушало только пение цикад да шелест пальм, потревоженных свежим ветром с моря. Ночные цветы пахли одуряюще. Я на мгновение поддалась очарованию средиземноморской ночи на исходе лета и с наслаждением вдохнула густой пьянящий воздух, пропитанный запахами моря, водорослей, олеандров, жасмина, нагретых за ночь древних камней, помнивших завоевание страны Римом и смерть Ганнибала. Я тряхнула головой, освобождаясь от наваждения, и с трудом протиснулась в узкое окно. Под ногами у меня оказался узкий карниз, украшенный арабесками — я заметила его еще в первый день. Мое осторожное продвижение в сторону предполагаемой комнаты Киры, кажется, осталось незамеченным. Луна светила ярко, но я, к счастью, оказалась на теневой стороне.

Ставни Кириной комнаты были плотно закрыты. Я постучала едва слышно, затем сильнее. Кажется, мое сердце колотилось еще громче, так я боялась, что в окне я увижу бесстрастное темное лицо Катусы. Поэтому, когда ставни наконец распахнулись, я едва не заорала от радости и облегчения: знакомая растрепанная голова принадлежала моей подруге.

— Тихо! — зашипела я, предупреждая возможные вопли неосторожной Киры. — Это я. Где они тебя поймали?

— У посольства. Я только успела получить паспорта. Мы с ребятами пытались тебя найти. Я решила, что ни посольству, ни полиции незачем знать, что происходит, поэтому хотели сами. В общем, выхожу я с новыми паспортами, мужики сидят в машине, курят. К ним подходит полицейский, спрашивает документы. Я открыла свой, смотрю, как дура, как будто другого времени нет. Вдруг меня хватают и увозят. Мужики, по-моему, ничего и не поняли. А когда поняли, было уже поздно. А мы где?

— Где, где! Там же, где и были, вернее, у тех же, — злобно зашипела я. — Хватит базарить, давай вылезай, будем сматываться.

Кира послушно протиснулась в окно. Надо сказать, это ей удалось гораздо легче, чем мне.

Немного постояв на карнизе и собравшись с силами, мы спрыгнули. Второй этаж был довольно высокий, и мы чудом не переломали себе ноги. Я успела сгруппироваться: уроки Катусы не прошли даром. Кира угодила в небольшой куст олеандра, растущий под окном. Раздались негромкий треск и сдавленные проклятия в адрес арабов, террористов, чертовых кустов и всей Северной Африки. Кира высунулась, ухватилась за мою протянутую руку и со стоном вылезла из куста.

Теперь надо было думать, как преодолеть высоченный гладкий забор. И тут меня ослепил такой яркий свет, что проблема забора отпала сама собой. Откуда-то появились те же молчаливые молодцы, взяли нас под белы рученьки и растолкали по комнатам.

Утром Катуса ни словом не обмолвилась о случившемся, и я еще раз поразилась ее выдержке. Только покидая мою комнату, она, обернувшись, бросила:

— Даже и не думай об этом. Завтра вылетаем. Твоя подруга останется здесь. Как только выполнишь задание, она со своим новым паспортом вернется домой. — Катуса помолчала и добавила: — К мамочке.

По дороге в аэропорт мы молчали. Катуса в одежде добропорядочной арабской дамы и платке выглядела непривычно. С моей точки зрения, камуфляж и солдатские ботинки шли ей гораздо больше. В аэропорту царил привычный разноязыкий гул. До меня долетали вперемешку итальянские, немецкие, английские, русские слова. Я с завистью смотрела на загорелую и веселую очередь русских туристов, вылетающих в Москву рейсом Аэрофлота. Мужчины радостно обсуждали, какую выпивку они сейчас купят в магазине «Дьюти фри», чтобы лететь было не так страшно. Хотя по их физиономиям вовсе не было заметно, что им страшно.

Навстречу попались белокожие, только что прибывшие русские. Они растерянно оглядывались в поисках гида с табличкой нужной турфирмы. Катуса была занята заполнением карточек, причем она решила сделать это за двоих, не слишком мне доверяя. Я быстро подошла к ближайшему туристу и спросила:

— В Сусс?

— Ага, — закивал мужчина. — Не знаете, хорошо там? А то одни говорят — только Хаммамет, другие — только Сусс, Хаммамет, мол, скучища.

— Хорошо, хорошо, — перебила я его. — Умоляю, зайдите в отель «Эль Муради Палас»…

— Ой, а я туда и еду! — обрадовался мужчина.

— Тем лучше! Найдете Вову и Василия, они немного тянут на братков. Скажите, Кира в Карфагене, особняк за самым высоким в округе белым забором. Пусть выручают, но будут осторожны, там охрана. Запомнили? — уже в панике спросила я, глядя на приближающуюся Катусу. — Повторите!

— Кира в Карфагене, особняк с высоким белым забором… — ошалело повторил турист.

— О чем беседуете? — спокойно, но с угрозой спросила подошедшая Катуса.

— Он почему-то решил, что я из турфирмы.

Катуса внимательно посмотрела на меня:

— Идем на регистрацию.

ГЛАВА 28

В Лондоне мы поселились в квартале, который облюбовали выходцы из Азии и Африки. Приметная в Европе восточная внешность здесь не бросалась в глаза. Вокруг было полно арабских ресторанчиков с вывесками, написанными замысловатой вязью, в определенные часы доносились заунывные крики муэдзинов, зазывающих правоверных на молитву, в воздухе витал запах специй, кофе и дыма кальянов, совсем как в Каире, Бейруте или Триполи. Женщины были в платках и длинных темных платьях, окруженные выводками детишек. Я не очень понимала, зачем надо уезжать в Европу, в Лондон, чтобы жить так же, как их родители.

Мы заняли квартиру с двумя спальнями и крошечной кухней. Впрочем, никто из нас готовить не собирался. Катуса была напряжена, ее состояние передавалось мне, я не могла сосредоточиться, бесконечно прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Меня собирались использовать, а потом скорее всего убрать. Вот на этом завершающем этапе операции мне надо было что-то предпринять. И еще одно: Кира. Я только могла надеяться, что крепкие русские парни не бросят ее в особняке за высоченным белым забором. Ах, Кира, сколько раз за последние два месяца ты побывала в заложниках?!

Катуса постоянно вела переговоры по телефону. Как я ни старалась, расслышать что-либо я не могла. От нашей былой доверительности, установившейся в лагере, не осталось и следа. Еще бы, с тех пор я совершила побег и еще попытку побега. Я чувствовала себя оружием, крепко зажатым в ее сухих цепких руках. В детали предстоящей операции меня не посвящали.

Ежедневно она приносила ворох газет на арабском, которые издавались в Лондоне, внимательно перечитывала их и отчеркивала что-то в разделе объявлений. Затем заполняла бланки и отправляла с посыльным в редакцию. Как-то я заметила, что Катуса, видимо, оставшись недовольной сочиненным текстом, смяла бланк и в раздражении отбросила его. Пока она разговаривала по телефону, я прошла мимо стола и, кажется, незаметно подобрала смятую бумажку. Запершись в ванной, я прочитала: «Девушка, мусульманка, из хорошей семьи, получившая образование в Каирском университете, вернулась из длительного путешествия по Магрибу и ищет друзей и единомышленников».

Катуса продолжала разговаривать, когда я положила смятый комок на место.

На следующий день телефон не умолкал. Катуса вежливо отвечала, задавала несколько вопросов и клала трубку. Я так и не поняла, позвонил ли тот человек, ради которого она давала объявление.

Как оказалось, позвонил. Вечером Катуса усадила меня на диван, а сама устроилась напротив, в мягком большом кресле. Было заметно, что такая мебель для нее не слишком привычна. Она была очень мила и даже собственноручно сварила кофе, кажется, впервые за это время подойдя к плите. Крошечные чашечки стояли на низком журнальном столике, но я почему-то не решалась к ним прикоснуться. Было ясно, что предстоит серьезный разговор. Во рту пересохло, руки дрожали. Катуса была, как всегда, невозмутима, сдержанна и собранна, как большая кошка на охоте перед прыжком.

— Завтра ты встретишься с некими людьми, которых ты должна убедить в том, что тебе необходимо лично поговорить с принцем. Ты должна попасть к нему для беседы. Наши люди не знают, где он находится, у него очень серьезная и сильная охрана. Ты — единственный, человек, который может к нему проникнуть. Я дам тебе бумаги, кстати, настоящие, за которые они готовы на многое.

— А почему ты считаешь, что мне поверят?

— Поверят! Ведь тебя завербовали еще раньше и отправили с заданием в Триполи.

— С заданием! — фыркнула я. — Просто ловили на живца…

— Можно и так сказать. Но тогда какой от тебя был прок, ты ничего не умела, тебя использовали с единственной возможной целью. И шантажировали, чтобы ты не отказалась. Ведь так? Ты, кажется, находишься в розыске по убийству двух ливийцев?

— Не только… — тихо сказала я.

— Ну конечно, — сухо рассмеялась Катуса. — Они взывали к памяти твоего любовника и к чувству мести.

— Перестань, — попросила я ее. Мне было больно.

— Мы по крайней мере честны с тобой.

Катуса осторожно взяла чашку, сделала глоток, прикрыла глаза. После паузы она начала говорить. Это был инструктаж. Я слушала внимательно, стараясь не пропустить ни одного ее слова.

Двое смуглых мужчин в безукоризненных костюмах более всего напоминали банковских служащих. Они приехали на респектабельном черном «Мерседесе», дорогом, но не бросающемся в глаза. Они уверенно вошли в квартиру, внимательно оглядев меня и бросив мимолетный взгляд на Катусу. Я была поражена произошедшей в ней перемене: внезапно эта сильная женщина, напоминающая сжатую пружину, сгорбилась, на лице появилось заискивающее выражение, походка стала шаркающей. Словом, передо мной была женщина лет на двадцать старше. Ее легко можно было принять за прислугу, приживалку или дальнюю родственницу, обитающую в доме из милости.

— Пожалуйста, проходите, присаживайтесь, — засуетилась Катуса, проявляя невиданное гостеприимство.

Разместив гостей, она тихонько вышла и прикрыла дверь. Но я не сомневалась, что палестинка все слышит.

— Мы знаем, кто вы и с какой целью вы были в Триполи. Знаем, что вас обвинили в убийстве. Потом мы потеряли ваши следы, — произнес один из гостей.

— Да. Мне угрожали смертной казнью. А затем ваши политические оппоненты перевезли меня в свой лагерь в пустыне. Я там была довольно долго.

— Зачем вы им были нужны?

— Не знаю. Наверное, чтобы использовать в какой-нибудь грязной игре… Они меня в свои цели не посвящали, — довольно честно ответила я, на самом деле не совсем понимая, что вокруг меня происходит.

— И как же вам удалось вырваться? — с подозрением спросил гость.

— Я бежала с помощью девушки из отряда Пантер, приговоренной к смерти, и пленного русского парня. Сама я, конечно, никогда не пересекла бы пустыню.

Второй араб молчал, делал какие-то пометки в блокноте.

— Откуда там русский? — недоверчиво спросил мужчина.

— Несколько лет назад был взят в плен в Чечне, прошел лагеря боевиков в Турции и Иордании. Он погиб. Пытался угнать вертолет, и машина взорвалась. Или ее взорвали… — с неподдельной горечью сказала я.

Потом я рассказала о том, как добралась до Туниса, опустив историю с Махмудом и нашими парнями.

Внимательно выслушав меня, мужчина, который, кстати, так и не представился, сказал:

— Что ж, немного фантастично, напоминает дешевое американское кино, но в целом может быть правдой. Вам повезло, не все выживают в пустыне. Но мы все проверим. Кстати, а откуда у вас тунисский паспорт?

Я сказала, как мне велела Катуса:

— Наверное, меня для чего-то готовили… Поэтому сделали паспорт и даже поставили британскую, американскую и шенгенскую визы. Я выкрала его вместе с некоторыми бумагами, думаю, очень для вас ценными. Собственно, поэтому я прошу о встрече с принцем.

— Почему именно с принцем? — поинтересовался мужчина. — Передайте их нам.

— Меня столько раз обманывали, что я не могу никому доверять, — правдиво объяснила я.

— А зачем вы решили украсть эти документы? — недоверчиво поинтересовался собеседник. — Разве вы так уж сочувствуете нашему движению?

— Я ненавижу их. Они заставили меня страдать, — коротко ответила я, чувствуя, как во мне на самом деле закипает гнев.

— Ваши чувства мне понятны… — согласился мужчина. — Что ж, мы все проверим и позвоним вам завтра ровно в полдень.

Я видела, что Катуса с утра находится в тревожном ожидании. Она не металась из угла в угол, не курила одну сигарету за другой, не вскакивала поминутно к телефону. Но я видела, как лихорадочно блестят ее глаза, как каменеют скулы и сжимаются губы.

Без двух минут двенадцать она подошла к телефону и встала около него, как часовой. Ровно в двенадцать телефон зазвонил. Я подняла трубку, пытаясь унять сердцебиение и дышать реже. Говорить практически не пришлось. Низкий голос сообщил мне, что в шесть вечера приедет машина, черный «Мерседес», который я уже видела, и меня отвезут на встречу.

Я положила трубку и передала его слова Катусе.

Она огляделась по сторонам, как будто что-то искала, хрустнула пальцами, чего за ней раньше не водилось.

— Садись. Повтори все, что ты должна сделать, — велела она.

Я почти спокойно пересказала инструкции. Спокойно, наверное, потому, что я не верила, что я это сделаю, не верила даже, что я должна это сделать. Вчерашний ливиец был прав: все слишком напоминало дешевый боевик. И что я, историк, египтолог, не имеющая ничего общего с этой страной и ее политическими проблемами, здесь делаю?! И где Саид, Саид, который уже спас меня однажды? Почему он не нашел меня? Разве он не читает объявления в арабских газетах? Но раз они все обо мне знали до момента, как меня забрал полковник Диаб, значит, он рассказал им. Он, и только он, больше некому… Я не сомневалась, что, если сделаю, что велела Катуса, за мою жизнь нельзя будет дать и тунисского миллима… О Ра! Освети мне путь! Что делать? Есть же выход! Молю тебя, Ра, укажи мне дорогу!

— Что ты там бормочешь? — спросила Катуса, прислушиваясь к незнакомому языку.

— Молюсь…

ГЛАВА 29

Машина миновала ближайшие пригороды Лондона и покатила по дороге между еще зелеными холмами и полями, которые так радовали глаз после безжизненной монотонной пустыни. Начало осени ощущалось в какой-то особенной прозрачности воздуха, прохладных порывах ветра, лиловых тенях. Наверное, за машиной следят люди Диаба, но делают это так профессионально, что заметить их невозможно. Кажется, мы были одни на пустынной дороге.

На мне было светло-серое трикотажное платье, в котором нельзя спрятать не то что оружие, но скрыть застежку от лифчика. Катуса решила, что так охранникам будет спокойнее. Несмотря на дизайнерский минимализм моей одежды, меня дважды подвергли унизительной процедуре досмотра. Тяжелые чеканные магрибские серебряные браслеты казались слишком массивными для тонких запястий, от таких же тяжелых серег начинала болеть голова. Зато они безукоризненно гармонировали с жемчужно-серым оттенком платья. Мне было велено оставить сумочку, даже очень маленькую, в которую с трудом поместились бы помада, пудреница и ключи. Но и это охранникам казалось источником опасности. Поэтому в моих руках была только тонкая папочка с двумя страничками. Собственно, эти странички и представляли особую ценность.

Спустя полтора часа мы подъехали к охраняемым воротам. Внимательно оглядев нас, здоровенные смуглые парни открыли ворота. Еще примерно километр мы ехали по аллее, обсаженной тополями. Двухэтажный особняк, у которого остановился «Мерседес», представлял собой ничем не примечательное здание в типично английском стиле конца прошлого века. Мои сопровождающие отворили высокую тяжелую дверь и пропустили меня в просторный холл. Я остановилась в нерешительности. Хозяин дома, вероятно, был страстным охотником. На стенах висели охотничьи трофеи, старинное оружие. Наверное, хозяин дома не араб, иначе преобладали бы мечи, сабли и кинжалы. Здесь же красовались пистолеты, мушкеты, ружья. Скорее всего жилище принадлежит обедневшему английскому аристократу, сдающему дом предков внаем.

Я подошла и потрогала тигриную морду, скалившую со стены длинные желтоватые зубы. В моем воображении возник офицер в пробковом шлеме, подстерегающий в индийских джунглях добычу.

— Нравится? — раздался у меня за спиной глубокий мужской голос.

Я резко обернулась.

Я никогда не видела такого красивого мужчины. Но… Нервный подергивающийся рот, слишком порывистые движения, болезненная бледность лица выдавали в нем человека с надломленной психикой, проведшего в заточении годы. Я представила, каково провести в тюрьме лучшие годы детства, юности… Каково быть запертым в четырех стенах вместо того, чтобы играть со сверстниками в футбол, слушать музыку, назначать свидания девушкам. Ему было уготовано блестящее будущее: обучение в самой привилегированной школе Англии и Королевской военной академии, престол богатой страны, купающейся в нефти… Но едва ему исполнилось семь лет, молодой лейтенант с группкой единомышленников изменил судьбу не только его семьи, но и этой страны. И потянулись долгие годы заточения. Я так сочувствовала ему. Даже недели, проведенные в африканской тюрьме, сломали меня.

— Почему вы хотели со мной встретиться? — спросил принц, пытливо глядя мне в глаза.

— У меня есть для вас важные документы, — ответила я, протягивая ему тонкую папку. — Насколько я знаю, это списки людей полковника, внедренных в ваше окружение.

— Откуда это у вас? — спросил он, беря папку в руки, но не открывая ее.

— Я бежала из лагеря в пустыне и взяла это в штабной палатке. Думаю, вы знаете мою историю.

— Знаю, — кивнул он. — А зачем вы отдаете список мне?

— Я никому не верю, и этот список — подтверждение этому. Они убили человека, которого я любила. А он не имел отношения ни к политике, ни к Ливии.

— Я понимаю, — сочувственно произнес принц. — Я знаю, что такое потерять близких.

Он положил папку на столик.

— Выпьете со мной кофе?

— С радостью, — согласилась я, оттягивая решающий момент и лихорадочно раздумывая, что же делать дальше.

Мы прошли в кабинет. Один из невидимых до сих пор телохранителей принес кофе и бесшумно поставил его на стол.

Когда он вышел, я решилась и тихо сказала:

— Вас хотят убить.

— Я знаю, — грустно рассмеялся хозяин. — Меня хотят убить уже много лет. Я уже привык к этой мысли.

— Но сейчас, мне кажется, опасность особенно реальна, — настойчиво продолжила я.

— Почему? Эта опасность существует всегда. Пока есть наследник престола, всегда находятся люди, желающие восстановить монархию.

— Потому что сейчас я должна это сделать, — бросилась я в омут с головой.

— Неужели? — улыбнулся мой собеседник, откидываясь на спинку кресла. — И что же?

Он оглядел мою фигуру, затянутую в трикотаж, и иронично спросил:

— И как вы собираетесь это сделать? Задушить голыми руками?

Я сняла массивный серебряный браслет и сдвинула чеканную пластинку одного из звеньев. В углублении было спрятано немного белого кристаллического порошка.

— Яд. Через три дня вы погибли бы. А охрана ничего не заподозрила бы. Я бы спокойно вернулась в Лондон. К моменту вашей смерти я была бы уже далеко.

— А если бы я не предложил вам кофе или выпить? — спокойно поинтересовался хозяин кабинета, все же отставляя от себя чашку. Его ноздри побелели и раздулись.

— Вот так, — я очень осторожно повертела браслет, и на нем появились зазубринки, которые можно было принять за плохую работу мастера-чеканщика. — Достаточно как бы случайно вас оцарапать…

— И что теперь? — спросил принц, не отводя глаз от смертоносного браслета. — Что заставило вас согласиться?

— Они захватили меня после того, как я действительно совершила побег. А мою подругу держат в заложниках.

— Что вы хотите от меня?

— Я ухожу беспрепятственно. Более того, ваши люди помогают мне выбраться из этой передряги. Не знаю как. Правда в том, что вашим противникам после сегодняшней встречи я больше не нужна. Я меняю вашу жизнь на свою.

— Согласен.

— И еще одно. Если вы поможете мне выбраться из этой ситуации, я скажу вам, где находится тот микрочип, из-за которого я попала в эту историю.

— Так он все же у вас? — удивился принц.

— Считайте, он у меня.

Принц хлопнул в ладоши, и словно из-под земли появился молчаливый охранник.

— Начальник моей охраны Абу, — представил его принц. Он вкратце объяснил, в чем дело.

— С кем вы приехали? — спросил Абу.

— Меня привезла Катуса, палестинка, инструктор в лагере. Она очень опасна. У нее документы на имя Абир Бурауи, гражданки Туниса.

— Та самая пожилая женщина, которую мои люди приняли за прислугу, — недовольно констатировал Абу.

— Вовсе не пожилая, очень сильная и хитрая, — не согласилась я.

— Возможно, — не стал спорить Абу. — Так им показалось. Что вы должны делать, выполнив задание?

— Полковник Диаб обещал, что меня немедленно отправят домой, так же, как и мою подругу, которая находится в заложниках в пригороде Туниса. Но я им больше не нужна, поэтому я не сомневаюсь, что они немедленно избавятся от меня.

— Логично, — спокойно согласился Абу, с интересом рассматривая браслет. — Неплохая работа. Собственно говоря, их план не так уж и плох. Они нашли человека — вас, — которого меньше всего можно было заподозрить в дурных намерениях. Ваша история легко проверялась и подтверждалась. Документ, принесенный вами, действительно важен для нас… А зачем вас тренировали в лагере?

— Не знаю. Возможно, первоначально у них был другой план относительно меня. Но если бы не тренировки и друзья, с которыми мы вместе бежали, вряд ли я бы выжила в пустыне.

— А что за друзья? — заинтересовался принц.

— Девушка — Пантера, приговоренная к смерти из-за любовной связи с русским инструктором, и он сам. К сожалению, они погибли…

— Да, я слышал о Пантерах. Говорят, они — само совершенство.

— Если судить по Ясмине, то да, — подтвердила я.

Абу мерил шагами кабинет, произнося резкие, отрывистые фразы.

— Ни о чем не беспокойтесь. Я немедленно свяжусь с нашими людьми в Тунисе, и они освободят вашу подругу. Обещаю. Вы возвращаетесь в Лондон с охраной. Как бы ловка ни была ваша Катуса, мои ребята с ней справятся. Завтра утром вы вылетите из Лондона, а ваша подруга из Туниса. Можете на меня положиться, у вас есть паспорт?

— Даже два, тунисский и российский. Оба у Катусы.

— Отлично. Завтра будете дома. А как мне получить обещанное? — поинтересовался Абу.

— Когда я буду уже дома, я скажу вам, где это взять. Здесь, в Лондоне.

Абу достал мобильник:

— Этот телефон запрограммирован только на один номер. Мой.

Принц внимательно следил за нами. Затем поднялся и обратился к охраннику:

— А мне здесь оставаться больше нельзя. Собирайся, Абу.

Я с наслаждением вдохнула чистый холодный воздух английской осени. Кажется, впервые за последнее время я смогла наслаждаться тихим вечером, пастельным европейским закатом, так отличающимся от сумасшедших африканских красок. Стемнело. Яркий голубоватый свет фар разрезал густые сумерки. Я задремала на заднем сиденье, расслабленно мечтая о Москве, своей маленькой квартирке, даже о работе. Кстати, насчет работы, как же объяснить всем мое такое длительное отсутствие? Я попыталась представить, что скажу добрейшему шефу Виктору Федоровичу. Только не правду. Он все равно не поверит. Мои размышления о шефе прервала яркая вспышка и последовавший за ней грохот. Казалось, взорвался оружейный склад. Водитель уронил голову на руль и замер. Его рука безвольно соскользнула с рычага передач. Телохранитель выпрыгнул из машины, но его прошила автоматная очередь. Я упала на пол, с ужасом слушая, как над моей головой летают пули и сыплются стекла. Я закричала скорее от ужаса, чем от боли, когда что-то обожгло плечо. Наверное, я ранена. Рукав быстро пропитывался кровью, наполняя салон машины специфическим запахом.

Когда все стихло, кто-то открыл дверь машины и выволок меня наружу, грубо схватив за плечо. Я закричала и едва не потеряла сознание от боли.

— Сука! Ты не выполнила задание! — злобно выплюнула Катуса. Свет уцелевшей фары бил мне прямо в лицо, и я не могла ее разглядеть.

— Я сделала все, как вы хотели! Я всыпала яд в кофе! Он умрет через три дня!

— Идиотка! Если бы ты это сделала, он умер бы немедленно! И тогда ты бы не ехала спокойно в его машине! Кто бы стал ждать три дня! Они бы прихлопнули тебя на месте!

От такого вероломства я даже задохнулась. Одним движением я повернула браслет и изо всех сил полоснула им по лицу женщины. В свете фары метались какие-то тени. Вспомнив уроки Катусы (теперь не спарринг, все по-настоящему!), я прикрылась обмякшим, ставшим тяжелым телом и выхватила короткоствольный автомат из рук палестинки. Тут же прогремела длинная очередь, пули вырывали куски плоти из уже мертвого тела. Спасибо тебе, Катуса, за науку. Прости меня! Я продолжала стрелять, и, кажется, довольно удачно: один из нападавших упал прямо перед машиной, освещаемый ближним светом.

Я не могла поверить своим глазам! Осама! Бизнесмен из Кувейта, спутник в Лондонском ночном клубе, горячий поклонник, похититель Киры, ливийский террорист, убитый спасителем Саидом! Но как же так! Я сама слышала выстрелы, видела мертвые тела… О боже! Кому же верить! Я села и заплакала, потрясенная предательством Саида. Я плакала, пока в затылок мне не уперлось холодное дуло. Кажется, я знала, кто держал оружие.

— Зачем все это было нужно? Так сложно… Может, объяснишь?

— Что ж… — Саид обошел меня. Я видела его хищную улыбку, блестящие глаза. — Грех было не воспользоваться ситуацией. То, что было у тебя в скарабее, не должно попасть в их руки. Не думал, что у них хватит фантазии спрятать его там. Будем надеяться, жучок так и простоит на полке твоей чудесной московской квартирки, если его не выбросит новый хозяин. Но раз уж все так случилось, с твоей помощью мы могли вскрыть тайную сеть наших противников на всех уровнях. Даже у меня нет доступа ко всей информации, ко всем лицам… Ты уже поняла, что этот принц боится покушений и общается только с начальником своей охраны.

— Так ты и есть тот самый предатель, которого я должна была обнаружить?

— Наконец-то сообразила! — довольно захохотал Саид. — Ты — романтичная идиотка, которую так легко убедить играть в нашу игру. Так, кстати, случилось с твоей подругой, влюбляющейся в первого встречного! Небольшая инсценировка с заложницей и ее киношным освобождением. Как ты могла в это поверить? Стоило подойти ближе… Чуть-чуть пафоса, чуть-чуть идейных соображений, любовь, месть и прочие бредни — и ты спеклась. А кроме того, тебя якобы ищет полиция.

— А как же газета? — растерялась я.

— Я тебе любую газету за десять минуту на компьютере сделаю без проблем. Так вот, с твоей помощью несколько человек из оппозиции в Триполи были раскрыты. А сама ты оказалась под прессом. Чтобы была послушной девочкой, не брыкалась и делала все, что тебе говорят. Наши тюрьмы и не таких ломали. Кстати, как тебе полковник Диаб? Не положил на тебя глаз? Ну ладно, значит, не до того ему было. Потом, как обычно, подружку — в заложники, чтоб ты вела себя хорошо. А ты взяла и неожиданно сбежала. Мы сразу не особенно беспокоились: деваться-то тебе некуда. Но пробегала ты долго.

— Но почему именно я вам нужна?

— В том-то и дело, что не нужна, тобой можно легко пожертвовать, — цинично заявил Саид, явно наслаждаясь своим превосходством, прижимая ко мне пистолет. — Но перед этим тобой воспользовались, закинув необходимую информацию, я имею в виду те самые списки — над ними Абу долго будет думать, они, несомненно, внесут недоверие и раскол в их ряды. А вот с ролью киллера ты не справилась. Ну да хватит разговоров… — Саид рывком поставил меня на ноги, сильно прижав к себе. — А ведь ты была бы не прочь, ведь так?

Я промолчала, глядя ему прямо в глаза.

— А уж как хороша ты была в костюме Изиды! Так бы и употребил тебя прямо посреди храма. Правда, другие дела были, ты понимаешь, о чем я. Но и сейчас еще не поздно. — Не выпуская оружия, Саид рванул на мне платье от ворота.

Меня словно ослепила яркая вспышка, сменившаяся тяжелым красным туманом. В ушах звенело, в мозгу кто-то прокручивал картинки: Сет, падая, пытается ухватиться за край моей одежды, тяжелый каменный скарабей в моей руке, Абдул Азиз… Его голова на моих коленях… Я задохнулась от боли, гнева, ненависти и…

Я лежала возле чьего-то тела. С трудом пошевелилась. Господи, что случилось? Жгло плечо, ноги были ватными и подгибались. От слабости я не могла стоять. Какое-то опустошение, безразличие… Ах да, Саид… Я тупо посмотрела на распростертое тело. Лицо Саида было располосовано и изодрано в клочья. Я посмотрела на запястья. На тускло поблескивающем серебре браслетов запеклась кровь. Значит, это я. Ничего не помнила, абсолютно ничего. Только картинки того дня в Луксоре, только гнев и ярость… Я наклонилась над телом: рваные дыры на одежде и кровь, повсюду кровь… Значит, я еще и стреляла в него.

Я достала мобильник и нажала кнопку вызова. А потом запахнула ворот разодранного платья и медленно побрела по дороге.

ГЛАВА 30

На регистрацию рейса «Бритиш эйруэйз» до Москвы толпился разношерстный деловой и туристический люд. Я с наслаждением вслушивалась в звуки русского языка. Домой! И никакой Африки, Алжира, Туниса, Ливии и даже Лондона. Если только принц сдержал слово и Кира уже дома. В самолете я развернула свежую газету.

«Лондон стал прибежищем террористов.

Вчера ночью на не слишком оживленной дороге в 60 километрах от Лондона обнаружен изрешеченный пулями «Мерседес» и тела четверых мужчин и женщины. Все они, как полагают, арабы. Женщина опознана по картотеке Интерпола как известная палестинская террористка Абир Фаррах по кличке Катуса. Полиция разыскивает молодую женщину, предположительно арабку, которую видели на этой трассе… До каких пор Лондон будет оставаться ареной разборок экстремистов всех толков и национальностей?..»

Как хорошо дома! Я упала на свой любимый полосатый диванчик и сняла трубку.

— А Кирочки нет дома, — защебетала ее мама, в очередной раз изумляя меня неповторимым акцентом. — Ой, спасибо вам, Лилечка, моя девочка так замечательно отдохнула, загорела, глаза сияют. А что же вы не одним рейсом? Билетов не было? Ну ничего, ее такие замечательные мальчики привезли, Вася и Вова. Лилечка, вы не в курсе, мне показалось, что у нее с Вовой роман? Да?! Ой, я так рада, такой замечательный мальчик! Только что же вы так редко звонили? Забрались в такую глушь, что там даже не было телефона? Ну, ничего, мы, конечно, волновались, но самое главное — дети довольны. Ваша мама тоже волнуется, мы с ней перезваниваемся. Но, я думаю, археологическая экспедиция — это так безумно интересно! А что, Василий и Вова тоже археологи?

— Археологи, — согласилась я и положила трубку, изумляясь догадливости Кириной мамы.

Одним нажатием кнопки мобильник выдал длинную комбинацию цифр. Трубку сняли немедленно.

— Отель «Ройял Гарден», номер 325. Верхняя полка шкафа, правый угол, — проговорила я.

— Ясно. Нашла где спрятать! — откликнулся Абу.

— Виктор Федорович, ну поверьте, не было никакой возможности. Меня сбила машина, я лежала в больнице, без сознания, потом пока вернулась память… Ну не верите, спросите у Паши и Гриши из Питера, это почти у них на глазах было… Ну да, ведь я даже их фамилии вспомнить не могу, память еще не восстановилась… Да, очень голова болит, раскалывается. Отпуск, пожалуй, не помешает… Нет, нет. Только не Египет! Лучше на даче, в Салтыковке, яблоки созрели, варенье варить буду…

— Конечно, Нинок, не забыла… Вот тебе твоя пепельница, Доди и Диана. В Лондоне? Какой роман, что ты… В аварию попала, лежала в больнице. Загорела? Ты забыла, у меня же папа нубиец. Похудела? Так без сознания под капельницей… С рукой? Тоже после аварии. Ой прости, забыла, что в эту пепельницу пепел не стряхивать… Совсем с памятью плохо…

— Кира, золотко мое, горе мое, жива!!!

Мы кинулись друг другу на шею и зарыдали. За сценой нашей встречи смущенно наблюдал Вова, покручивая на пальце ключи от шикарного «BMW».

— Это все они с Василием! — с гордостью и любовью Кира окинула взглядом могучее Вовино тело.

— Да ладно, вам спасибо, — застенчиво пробормотал гигант, — хоть отдых получился, будет что вспомнить, даже помахаться удалось. Вспомнили с Василием десантную молодость! Вот и с вами познакомились… — Он с восхищением посмотрел на маленькую Киру.

— Только вы, девки, замуж за арабов больше не ходите! Вам что, своих русских мужиков мало? — Вова выпятил грудь.

— Нет, нет! — закричали мы с Кирой хором. Только русские мужики!

— И правильно! — успокоился Вова.

— Ах, Лилечка! Ты даже не представляешь, что это было за зрелище! — закатила глаза Кира. — Весь Карфаген на уши поставили! Камни стонали!

— Да ладно, чего уж там… — покраснел скромняга Вова. — Мы с Василием в Афгане и не такое проворачивали… А тут так, пустяки…

— Кира, надо в Ногинск съездить, к маме Ивана, — я посмотрела на подругу. Ее глаза медленно наполнялись слезами.

В Москве стоял теплый, непривычно солнечный сентябрь. Я поехала в Салтыковку, надеясь в такую замечательную субботу застать там маму.

Мама сидела на диванчике-качелях под грушей и читала книгу, наверное, свой любимый детектив.

При виде меня она отложила книгу, встала и нарочито грозно нахмурилась. Не обращая внимания на выражение ее лица, я кинулась ей на шею:

— Мам, я так скучала! Прости, пожалуйста!

— Совесть у тебя есть? — строго спросила мама. — Ты же знаешь, что мы волнуемся! Неужели трудно позвонить?

— Мам, ну мам, в самом деле не могла! Это же экспедиция!

— Даже Кира домой позвонила… — обиженно продолжала мама. — И потом, кажется, ты собиралась в Лондон.

— Так вышло, мамочка, прости, я больше никогда-никогда не буду! — заныла я.

— А почему рука забинтована?

— С аквалангом ныряла, порезалась о кораллы. Надо было гидрокостюм надевать.

— С тобой всегда так! Ну ладно, — смилостивилась мама, — есть хочешь?

— Ужасно! Мам, я правда скучала…

Как мне было объяснить, что я скучала по ней, нашей болтовне, жареным семечкам, мокрой траве, ночному дождю, когда казалось, что умру в пустыне от жары, жажды, палящего солнца или навсегда останусь в страшной ливийской тюрьме…

Калитка отворилась, и вошел Миша, пропахший моторным маслом, бензином и вчерашней водкой.

— Слышь, Лилька, там, кажись, по твою душу пришли, — заявил он. — Спрашивают, где девчонка живет, наполовину арабка. Ну а у нас в округе это только ты.

— А кто спрашивает? — настороженно спросила я.

— Парень с девкой. Девка чернявая, навроде тебя.

Я оттолкнула ошалевшего Мишу и кинулась к его дому.

Иван, загорелый до черноты, выгоревший до белизны, со страшными следами ожогов на плече и груди, распивал с местными жителями огромный, как минимум литровый, пузырь. Ясмина подпрыгивала, пытаясь сорвать самое краснобокое яблоко. Я прислонилась лбом к металлическим воротам и заплакала по-бабьи, в голос, как можно плакать только от облегчения…

* * *

Я взяла в руки тяжелого каменного жука, выглядевшего крестьянином среди аристократов. Абдул Азиз! Доволен ли ты мной? Не были ли эти жертвы напрасны? Готова ли божественная Маат выполнить свою миссию? Я приложила ко лбу его последнее письмо. Твоя Хатор, твое Золотое Око, твоя львица с тобой. Я люблю тебя, Абдул Азиз… Ты чувствуешь? Когда-нибудь мы встретимся… поплывем вместе в лодке Осириса…

ОБ АВТОРЕ

Екатерина Черкасова — врач-психиатр, кандидат медицинских наук, любительница путешествий. Куда только не заносил ее ветер странствий, в каких только переделках не пришлось побывать! Но Екатерина всегда с блеском из них выпутывалась. Все это она решила описать в своих романах. Тем более детектив — не история болезни, можно кое-что и приукрасить!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Екатерина Черкасова
Сладкая ночка

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30