Владимир Першанин

Прорыв «Зверобоев». На острие танковых ударов

Глава 1. Карпаты, июль сорок четвертого

Стрельба впереди понемногу смолкала. Прозвенела, набирая высоту, мина, и взорвалась, раскидав сноп камней. Отстучала одна-другая пулеметная очередь, хлопнули несколько выстрелов, и наступила временная тишина.

К старшему лейтенанту Чистякову, командиру батареи тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152, подошел танковый комбат Антон Болотов.

– Ты видел? Разведка накрылась.

Капитан мог бы об этом не сообщать, Александр Чистяков наблюдал все сам. Головная «тридцатьчетверка» получила попадание в лоб и сразу вспыхнула. Вторая машина крутнулась, уходя от удара, но болванка врезалась в башню, сорвав ее с погона. Механик-водитель сумел загнать танк под скалу, однако «тридцатьчетверка» поймалала еще один снаряд.

Третья машина во взводе разведки, легкий Т-70 горел посреди извилистой каменистой дороги, рядом лежало тело одного из танкистов, комбинезон на нем дымился, а затем вспыхнул.

От «тридцатьчетверки» с накренившейся башней, прижавшейся к скале, бежал стрелок-радист. Механик оставался возле полуразбитой машины с сорванной гусеницей. В руках он держал автомат и наблюдал за поворотом. Командир танка и башнер, видимо, погибли. Стрелок-радист, тяжело дыша, пытался доложить о случившемся, но из горла вырывалось лишь хрипение.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил капитан Болотов.

– Воды ему дайте, – хмуро посоветовал Александр Чистяков. – Пусть отдышится.

Старшему лейтенанту не нравилась торопливость, с которой комбат сунул в эту дыру между скал танковый взвод. Немецкая артиллерия разнесла его в считаные минуты. Хорошо, хоть роту не бросил!

Наконец отдышавшийся радист доложил, что командир танка погиб, а башнера всего смяло, лежит без сознания. Машина вышла из строя, уцелел лишь курсовой пулемет.

– На хрен мне твой пулемет! – переступал с ноги на ногу Антон Болотов. – Кто стрелял по вам? Сколько огневых точек видел?

– Стреляли, – кивнул контуженный паренек. – Шарахнуло так, что я на минуту отключился. Очухался, а сверху кровь течет. Лейтенанта снарядом разорвало.

Радист снял танкошлем. Волосы на затылке слиплись от крови, пальцы сбиты. Что он мог видеть в своем закутке рядом с рацией через узкую смотровую щель?

– Слушай, Болотов, ты бы людей послал башнера вытащить, – сказал Чистяков.

Капитан отдал распоряжение, и вдоль скалы побежали к «тридцатьчетверке» двое санитаров.

– Дырка от снаряда большая? – спросил старший лейтенант.

– Средняя… вот такого размера. Но броню пробила, и лейтенанта, считай, на две половинки.

Парень стал показывать на пальцах примерный калибр немецкого снаряда. Выронил шлем, а когда стали его поднимать, шатнулся и едва не упал. Радиста подхватили и уложили на куртку. Санинструктор, быстро ощупав тело, сказал:

– У него сотрясение мозга и ребра сломаны. В санроту надо срочно.

– Уносите, – отмахнулся комбат.

Мгновенная гибель разведки вызвала у Болотова растерянность и одновременно раздражение.

– Пушка калибра 75 миллиметров сработала, – заметил Чистяков.

– Какая теперь разница? Три машины в момент. Вот сволочи.

– Разница в том, что если там орудие «восемь – восемь» установлено, то к нему не подсунешься. Впрочем, на таком расстоянии и «семидесятипятка» любую броню возьмет.

Тем временем немецкие минометчики исхитрились и запустили несколько мин, стараясь достать подбитый танк. Машину защищала скала, но фосфорный заряд разлетелся о камни шагах в десяти от «тридцатьчетверки».

Комки горящей зеленой массы усеяли дорогу, шипя пожирали краску на борту танка. Механик-водитель, судя по всему, не из робких, спихивал их с брони подобранной веткой. Ветка вспыхнула, как факел, обдав брызгами механика. Тот с руганью отбросил ее прочь. Санитаров, резво тащивших на носилках раненого, обстреляли из пулемета. Пули их не достали, но прошли совсем рядом, выбив фонтанчики искр из битого в крошево камня.

Санитары шарахнулись ближе к скале, едва не выронив носилки. С минуту стояли неподвижно.

– Чего застыли? – крикнул Болотов. – Бегом!

Тем временем механик, кого-то увидев, дал несколько очередей из автомата. В ответ снова заискрилась от пуль каменистая дорога.

– Добьют они его или в плен возьмут, – закуривая, проговорил Чистяков. – Группа подберется, мы их и не увидим за танком. Дай команду поджечь машину, ее под огнем не вытащишь. А парень пусть уходит, пока не поздно.

– Разбросался ты чужими танками, – огрызнулся Болотов. – Исправную машину бросать. Надо…

Закончить фразу комбат не успел. Немцы все же подобрались к «тридцатьчетверке». Механик их разглядел, дал очередь и, бросив в люк гранату, стал отступать вдоль скалы. Граната танк не подожгла, а немец в массивной каске догнал механика-водителя длинной очередью. Все это происходило на глазах у командиров и кучки десантников.

– Стреляйте, чего ждете? – закричал Болотов. – Танк поджечь!

По немцу открыли огонь из автоматов и пистолетов, но фриц хладнокровно добил механика. Штурмовая группа, не сумев взять русского танкиста живьем, заложила мину и скрылась. Раздался взрыв, сдетонировал запас снарядов, башню сорвало, из круглого отверстия хлестало пламя.

Кто-то матерился, кто-то продолжал стрелять непонятно куда. Танк был обречен, это понимали все. А вот механика-водителя можно было спасти.

– Ну что, еще один взвод по дороге пустишь? – ядовито спросил старший лейтенант Чистяков, разозлившись на комбата за гибель смелого парня, защищавшего до последнего свой полуразбитый танк.

– Может, и пущу, – завелся Антон Болотов. – Под прикрытием твоих «зверобоев». У них броня в два раза толще.

– Хрен я тебе своих ребят гробить дам. Башкой сначала надо поработать, а потом лезть.

Конечно, разведка была необходима, однако капитан Болотов явно поторопился. И без того было ясно, что основная дорога простреливается насквозь, а возвращения двух мотоциклетных разведгрупп, посланных на фланги, не дождались.

В очередной раз сказалась спешка, вечное «давай-давай!», угробившая за войну огромное количество солдатских жизней. И вот сегодня за несколько минут сгорели три танка, и снова проклятая спешка унесла жизни еще девяти человек. Командир десантной роты как предчувствовал, сняв своих людей с брони. А то бы не девять, а все тридцать накрылись.

Наступление 1-го Украинского фронта, которое в штабных документах именовалось как Львовско– Сандомирская наступательная операция, начиналось в целом успешно. За первые два дня с 13 июля сорок четвертого года войска продвинулись с боями на 20–30 километров. Для горной местности это было не так плохо, хотя потери несли большие.

Южнее, на Львовском направлении, наступление тормозилось. Горная местность, бетонные укрепления, высокая плотность артиллерии вермахта. Там сгорали, как в топке, целые полки и батальоны. Командующий фронтом маршал Конев вводил в действия новые подразделения, не считаясь с потерями. Чего на них оглядываться, когда есть приказ Верховного!

Командование всех уровней торопило войска. Танковому батальону с двумя десантными ротами, предписывалось выбить хорошо укрепленный немецкий заслон с каменистого гребня, который держал под обстрелом извилистую горную дорогу. В помощь была придана батарея тяжелых самоходок.

Хорошо сказано: выбить врага решительным ударом, двигаться дальше, а следом уже готова развивать наступление мотострелковая бригада, пехотный полк и еще какие-то части.

– Товарищ комбат, – махал Болотову танкист. – Из штаба вас вызывают.

На связи был командир танкового полка Полищук.

– Ну, вы долго там копаться будете? – шипело и трещало в трубке. Рация в горах работала плохо. – Я что-то не вижу ваших коробочек на холме.

– Принимаем все меры, товарищ подполковник, – отозвался комбат. – Разведка вступила в бой, потеряли три машины. Группируемся.

Болотов, сознательно или не задумываясь, говорил неправду. Никакого боя, если не считать смелого отпора погибшего механика-водителя, не было. Танки просто расстреляли.

– Быстрее группируйтесь, – не стал вдаваться в детали командир полка. – Сил у тебя достаточно. Артподготовку провели, авиация отбомбилась. Чего тебе еще надо? Действуй и не тормози остальных. Выполняй приказ.

Вернулись разведгруппы на мотоциклах. Обе были обстреляны, погиб один боец. Старшие групп жаловались, что на мотоциклах тут не покатаешься. Сплошные камни и стреляют со всех сторон. Кроме жалоб, сержанты толково показали на карте еще одну дорогу, по которой можно подобраться к гребню и немецким укреплениям. Офицеры склонились над картой. В совещании принимали участие также командиры десантных рот и начштаба батальона.

Артиллерийская подготовка была проведена так себе. Гаубицы стреляли издалека и особого урона немцам не нанесли. А про бомбежку командир полка мог и не вспоминать. Налетела шестерка штурмовиков, сбросила двенадцать стокилограммовых бомб, выпустила ракеты и спешно ушла, не дожидаясь «мессершмиттов». Наших истребителей для прикрытия не хватало.

Александр Чистяков после окончания учебных курсов воевал с мая сорок второго года. Начинал службу в артиллерии. Несмотря на молодой возраст (в январе исполнилось двадцать один), был опытнее большинства других командиров. Понял сразу, что единственный путь к высоте и немецким укреплениям проходит для наступающих частей по основной дороге, и миновать ее не удастся.

Вторая дорога, которую имели в виду разведчики, представляла из себя колею, пробитую повозками и лошадьми. По ней передвигались когда-то люди, предпочитавшие делать свои дела скрытно.

По ней можно было с риском двинуть пару самоходок и танковой взвод, чтобы нанести удар с фланга. Тащить весь батальон с десантом было бы слишком опасно.

Совещание толклось на одном месте. Оба командира десантных рот потихоньку хлебнули водки и заявили, что у их бойцов брони нет, в мясорубку они не полезут.

– Давайте подведем итог, сколько их и чем фрицы располагают, – не выдержал Чистяков.

Загибая пальцы, начали перечислять данные разведки и свои наблюдения. Пушечный и два пулеметных дота, закопанный в землю танк, две-три противотанковых 75-миллиметровки, тоже хорошо упрятанные в каменных капонирах. Несколько минометов, пулеметные гнезда. Этих сил хватит, чтобы перекрыть дорогу, а, уничтожив еще пару машин, наглухо перекрыть ее.

Капитан Болотов, кивая, выслушал предложение Чистякова зайти во фланг по обнаруженной разведкой колее и прямой наводкой уничтожить доты, артиллерию и закопанный танк.

– Танковый взвод ты мне выделяешь, – скорее не спрашивая, а утверждая, глядел на Болотова старший лейтенант.

– Ну, выделяю…

– С собой я возьму самоходку лейтенанта Щукова. Третья останется с батальоном. Когда мы подавим основную часть артиллерии, дам сигнал ракетами. Двинешь батальон по дороге и добьешь остатки.

– Мне не остатки добивать, а вперед двигаться, – недовольно буркнул комбат Болотов. – Справишься сам со своими «зверобоями». У тебя калибр шесть дюймов да еще три танка в придачу.

– Ладно, видно будет, – не стал продолжать спор Чистяков.

Антон Герасимович Болотов начал службу еще в начале тридцатых годов в кавалерии. В сороковом году закончил полный курс танкового училища. Служил в Юго-Западном военном округе и принял участие в первых летних боях.

Отступал, видел, какие потери несут наши части, действуя несогласованно, хотя и смело. Болотов, тогда командир взвода, хорошо запомнил, как комбриг приказал поджечь два десятка исправных танков (в том числе новейшие Т-34) – закончилось горючее и почти не оставалось боеприпасов.

Уходили, оглядываясь на огромный костер, уносили на плечах снятые с машин пулеметы. В сорок втором, после тяжелого ранения, Болотов служил в ремонтном батальоне, затем получил роту. А месяц назад неожиданно стал комбатом.

Командир полка Полищук пошел на этот шаг из-за острой нехватки опытных офицеров. А у Болотова какой-никакой опыт имелся. Кроме того, он не умничал, не лез с ненужной инициативой и приказы выполнял без лишних разговоров.

В разговорах с начальством бывший кавалерийский старшина Болотов больше молчал. В боях за спины подчиненных не прятался, хотя в принятии решений был медлительный.

Пока стояли в резерве, Болотов привел в порядок, починил, покрасил танки, организовал учебу механиков-водителей. Когда на полковом смотре занял первое место, Полищук приблизил его к себе, хвалил. Даже намекал на будущую должность зампотеха полка. Вечный командир взвода Антон Герасимович Болотов воспрянул духом, стал покрикивать на подчиненных. Особенно на тех, кого считал слишком грамотными. К числу таких был отнесен и старший лейтенант Чистяков.

Начавшееся наступление показало, что по своим деловым качествам до уровня командира танкового батальона Болотов не дотягивает.

Уже на второй день, пустив колонну по открытой местности, нарвался на эскадрилью истребителей-штурмовиков «Фокке-Вульф-190». Две машины сгорели от попаданий бомб. Две другие, поврежденные, Болотов сумел за ночь восстановить.

И вот сегодня, еще не начав бой, он лишился трех танков и трех лучших экипажей разведчиков. Сейчас его преследовало видение, что на этой проклятой извилистой дороге сгорит, как в ловушке, весь батальон. Он слышал, случалось такое. Тогда только и остается, что пулю в лоб. Но ведь ждет жена, трое детей.

– Если по дороге… по дороге наступать, – выдал растерянный комбат навязчивую мысль, – батальон потеряем.

– А две сотни десантников? О них ты подумал? – напирали командиры пехотных рот.

Пустые разговоры всем уже надоели. Звонили из штаба дивизии, торопили. Поинтересовался, как идут дела, и командир тяжелого самоходно-артиллерийского полка Пантелеев.

Чистяков, в отличие от Болотова, вел себя более решительно, да и Пантелева знал давно, еще с военного училища в Челябинске. Вместе с очередным выпуском Иван Васильевич Пантелеев ушел на фронт, с тех пор воевали вместе.

– Товарищ подполковник, – доложил он, – этот гребешок еще та штучка. В лоб его не возьмешь. Нашли тут обходную дорогу. Все детали обсудили, выступаем.

Капитану Болотову оставалось только кивнуть. Тем более в спину ему дышала мотострелковая пехотная бригада на своих «ЗИСах» и «студебеккерах», нетерпеливо ожидавшая, когда танки и самоходки прорвут очередной узел немецкой обороны.

Разведанная колея оказалась хуже, чем ожидал Чистяков. По существу, это было скопление камней, бугров и даже трещин, шириной до метра. В одном месте предстояло круто разворачиваться на краю обрыва, и Александр с трудом переборол желание вылезти из машины. Тем более три танка, идущие впереди, благополучно миновали опасный поворот.

Но самоходки весили сорок шесть тонн, а «тридцатьчетверки» лишь двадцать семь и были более маневренные. На таком подъеме многое зависело и от механиков-водителей.

Механик в машине командира батареи, старшина Матвей Колесник дело свое знал, был спокоен и взвешен. В самоходке, которой командовал лейтенант Миша Щуков, механик тоже воевал давно и машиной управлял умело.

Лишь бы не появились самолеты. Танки и самоходки на узкой колее не имеют возможностей для маневра, и дело может закончиться плохо.

Здесь, на холмах Подольской возвышенности (северной оконечности Карпатских гор), с утра обычно наплывал туман. Сейчас он рассеялся, и на смену ему шли облака.

Если начнется дождь, тяжелым машинам придется на размокшем подъеме несладко. Вот и думай, что выгоднее. Ясная погода и риск нарваться на немецкие самолеты или скользкая земля. Лучше не загадывать!

Впереди взревел на полных оборотах двигатель «тридцатьчетверки». Из-под быстро вращающихся гусениц ползла земля вперемешку с камнями. Механик дал слишком сильный газ. Танк развернуло поперек колеи и потащило вместе с землей прямо на самоходку Чистякова.

– Он что творит, мля! – орал Колесник, давая задний ход.

«Тридцатьчетверка» завалилась в яму, двигатель заглох. Чистяков выскочил наружу. Танк порвал гусеницу и накренился набок. Подбежал взводный, обматерил командира «тридцатьчетверки».

– У меня стрелок-радист руку сломал, – вытирая пот с лица, твердил младший лейтенант.

– Лучше б ты башку свернул, – надрывался Колесник, чудом избежавший столкновения. – Нас едва под откос не столкнул.

На машинах оставили по пять-шесть десантников. Они успели вовремя спрыгнуть и не пострадали. Сейчас они растерянно топтались вокруг.

– Занять места на других машинах, – приказал Чистяков. – Радисту оказать помощь, экипажу устранять повреждения.

Уходило время. Они и так потеряли его слишком много. Пять машин приближались к повороту, за которым будут видны немецкие укрепления. Лишь бы не преградила путь какая-нибудь широкая трещина или провал. Если мотоциклисты не проверили путь до конца, то вполне можно ждать чего-то подобного.

Головной танк остановился. Взводный добежал до поворота, затем вернулся и почему-то шепотом доложил Чистякову:

– Можно проехать. Укрепления как на ладони.

Старший лейтенант сходил сам, осмотрел в бинокль немецкие позиции. Было решено, что самоходка Михаила Щукова открывает огонь по пушечному доту, а Чистяков уничтожает закопанный в землю Т-4, цель едва заметную, но опасную. «Тридцатьчетверки» ведут огонь по артиллерийским капонирам.

Машины миновали поворот, узкую полоску сосняка и открыли огонь с коротких остановок. Снаряд, выпущенный самоходкой Чистякова, взорвался перед торчавшей из земли башни танка Т-4 с длинноствольным орудием. Машину встряхнуло взрывной волной, ствол орудия согнуло.

Серая бетонная коробка пушечного дота сливалась с такой же серой скалой. Дот немецкие специалисты построили, не жалея первосортного цемента. Фугасный снаряд весом сорок три килограмма рванул с такой силой, что посыпались вниз отколотые куски скалы.

Двадцатилетний лейтенант Миша Щуков, пришедший из гаубичного полка, где воевал около года, имел неплохой опыт и стрелял довольно точно.

В метре над амбразурой образовалась выемка. От нее змеилась вниз, к темному отверстию с торчавшим пушечным стволом, извилистая трещина. Вложить еще один снаряд в это же место, и бетон лопнет.

Лейтенант Щуков целился в амбразуру, попасть в которую с шестисот метров, да еще под начавшимся ответным огнем, было не просто. Второй фугас прошел впритирку над серой коробкой дота и, разметав уступ скалы, завалил крышу грудой камней.

Узкая амбразура на мгновение осветилась вспышкой ответного выстрела. Подкалиберный снаряд расплющился о толстую лобовую броню, а раскаленный вольфрамовый сердечник, разогнавшийся до скорости девятисот метров в секунду, прошил металл, тело лейтенанта Щукова и врезался в боеукладку.

Зашипел и вспыхнул порох в объемистой гильзе. Заряжающий сделал попытку выбросить ее в открытый люк. Вспышка сожгла рукавицы, мясо на руках до костей, а рядом вспыхивали пороховые заряды в других шестидюймовых стаканах.

Пламя живьем пожирало заряжающего, добило наводчика, а через минуту рванули фугасные боеголовки.

Успел выскочить лишь механик-водитель. Взрыв разорвал рубку по швам, раскидав все, что находилось внутри: куски человеческих тел, смятые гильзы, мелкие обломки. Вспыхнула нагретая солярка, поглотив разбитую машину куполом маслянистого дымного пламени.

– Мишка накрылся! – кричал заряжающий в машине Чистякова Василий Манихин.

Танк, в который они стреляли, стоял в своей яме со свернутым стволом. Добивать его времени не оставалось. Дот, хоть и получил крепкое попадание, ударил из своей «семидесятипятки», целясь в машину Чистякова.

В сумрачной тени окружающих скал огненный шар прочертил искристую полосу от щели дота и до борта самоходки. Удар встряхнул тяжелую машину, а светящаяся от жара болванка, отрикошетив от боковой брони, с воем ушла в ущелье.

– Федор, бьем по доту! – выкрикнул Чистяков.

Секунды, в течение которых наводчик, старший сержант Хлебников, ловил в прицел амбразуру, а заряжающий Вася Манихин бросал в казенник снаряд и гильзу, растянулись до бесконечности.

У гаубицы раздельное, слишком медленное заряжение. Противотанковая пушка калибра 75 миллиметров способна выпускать свои снаряды каждые пять-семь секунд плюс несколько секунд на поправку прицела.

– Быстрее, – почти стонал механик-водитель Матвей Колесник.

Орудие наконец выстрелило. Расчет «семидесятипятки» наверняка бы опередил самоходку, но, скорее всего, был контужен двумя взрывами фугасных снарядов, выпущенных самоходкой Михаила Щукова. Горевшая машина лейтенанта спасла своих товарищей, дав им время прицелиться и сделать точный выстрел.

Снаряд взорвался, отколов угол амбразуры. Пламя и взрывная волна хлестнули в глубину бетонной коробки, сорвав со станка пушку, раскидав расчет. Спасаясь от огня и дыма, в заднюю дверь успели выскочить двое артиллеристов. Остальных смяло и сплющило, а к телам подбиралось пламя от горевшего хламья и снарядных ящиков.

«Тридцатьчетверки» разбили одну из пушек в капонире. Для этого пришлось вложить с десяток снарядов. Капониры были защищены каменной стенкой, скрепленной бетоном. Вторая пушка била часто, но не слишком точно. Танки маневрировали, уходя от снарядов. Ударили минометы, десант побежал от смертельно опасных для них осколочных взрывов под защиту сосен.

Оба танка без команды понеслись вперед, чтобы расстрелять полуразбитые вражеские позиции с близкого расстояния.

Эта торопливость обошлась одной из «тридцатьчетверок» дорого. Снаряд перебил гусеницу, вывернул ведущее колесо. Командир танкового взвода стрелял на ходу, пытаясь помочь обездвиженному экипажу.

Лучше бы он остановился. Неточная стрельба на ходу позволила немецкой пушке точным снарядом добить «тридцатьчетверку», которая, перекошенная, осыпаемая минами, продолжала вести огонь. Экипаж не имел права покинуть ее, пока было исправно вооружение. Когда машина загорелась, сумели выбраться башнер и стрелок-радист.

Взводный достал немецкую пушку, вложив снаряд в верхнюю часть щита. Взрывная волна и осколки трехдюймового снаряда искромсали щит, приборы наведения, раскидали расчет. Почти все артиллеристы были убиты или тяжело ранены. Уцелевший подносчик отползал, не в силах оторвать взгляд от исковерканных тел камрадов.

Это была месть за горевшую «тридцатьчетверку», из которой сумели выпрыгнуть двое ребят. Командир танка, старый друг взводного лейтенанта, и механик-водитель горели вместе с машиной.

Немецкий Т-4 с вывернутым орудием выбрался задним ходом из капонира. Лейтенант, его командир, хотел спасти машину. Уйти от тяжелых снарядов огромной русской самоходки, которую прозвали «дозеноффнер» – консервный нож.

Фугасы их шестидюймовых орудий вскрывают толстую броню «тигров» и «пантер», как консервную банку. Не зря сами русские называют эти самоходные установки «зверобоями» – охотниками за хищниками. Если консервный нож не опередить…

Но опережать было уже некому. Т-4 с переломанной пушкой сделать ничего не мог. Дот горел, обе «семидесятипятки» в капонирах были разбиты. Вели огонь лишь минометы и зенитная 20-миллиметровка.

Изредка хлопали легкие гранатометы, но расстояние для них было велико. Кумулятивные гранаты не долетали до русских машин. Взрывались, разбрасывая огненные брызги, а в стрелков летели снаряды «тридцатьчетверки» и пулеметные трассы.

Понимая, что жизни его «панцеру» остались считаные минуты, немецкий лейтенант дал команду экипажу покинуть машину. Успели выскочить лишь двое. Лейтенант уже скатывался по броне, шепча слова молитвы или прощания. Страшное диковинное зрелище предстало перед ним в последние секунды жизни. Лязгающий зеленый монстр надвигался на него. Черное отверстие огромного, как бревно, орудия полыхнуло вспышкой.

Грохота выстрела он не услышал и не понял, что с ним происходит. Фугас врезался в основание башни, взрыв разнес все, что находилось внутри. Сдетонировали снаряды, опрокинув исковерканную башню и подняв в воздух горящие обломки. Тело лейтенанта безжизненной грудой упало на камни.

«Тридцатьчетверка» добивала зенитную пушку, вели огонь оба пулемета. Из траншей и укрытий выскакивали немецкие солдаты. Кто-то успевал скрыться, другие падали. Вася Манихин, заряжающий в экипаже Чистякова, высунулся с автоматом в руках.

Мина рванула в десяти шагах, осколок лязгнул по крышке люка.

– А ну, на место! – сдернул сержанта вниз Чистяков и захлопнул люк. – Пушку я заряжать буду?

– Фрицы там… хотел прикончить, – не мог успокоиться Манихин.

Колесник гнал машину к разбитым дымящимся укреплениям, горящему танку. Сейчас это было самое безопасное место. Следом шла уцелевшая «тридцатьчетверка». Обе машины, стреляя с коротких остановок, заставили замолчать минометы и пулеметные точки.

Дот, размером поменьше, дал очередь из крупнокалиберного пулемета. Расчет выскочил наружу, но угодил под взрыв тяжелого снаряда.

Приотставшие было десантники резво бежали, догоняя самоходку и танк. Добравшись до вражеских позиций, где не осталось никого, кроме убитых и тяжелораненых, стреляли, не жалея патронов, во все подозрительные амбразуры и щели. Быстро обшаривали траншеи, блиндажи и трупы в поисках трофеев.

Молодой унтер-офицер с развороченным бедром приподнялся, опираясь на пулемет, из которого успел выпустить три ленты.

– Не стреляйте, я…

Он попытался снять часы и протянуть их, прося о пощаде. Не успел. Автоматная очередь перебила руку, прожгла грудь. Унтер упал рядом со своим помощником.

Десантник резво отстегнул часы, достал из кармана сигареты, складной нож. Кивнул приятелю:

– Старательно сучонок воевал. Весь окоп гильзами засыпан.

Радист передал Чистякову наушники. Комбат Болотов сообщил, что батальон вместе с оставшейся самоходкой продвигается по дороге вперед, мимо укреплений.

– Спешить надо. – И добавил после паузы: – Тебе помощь не нужна?

– Нет, сами справились.

– Тогда догоняй нас.

На этом связь оборвалась. Чистяков увидел, как, обтекая гребень, на полном ходу движется батальон, следом грузовики мотопехотной бригады.

– Хоть бы поинтересовался, целы его танки или нет, – бурчал старшина Колесник. – Про спасибо я уже не говорю. Небось, расхвалился своему начальству, что укрепления подавлены, батальон развивает успех.

– Как же, – подхватил наводчик Хлебников. – Командир штурмового батальона. За умелый прорыв на «майора» рассчитывает.

Чистяков выбрался наружу. В ушах звенело от пальбы, затекли ноги. Савин Леша, самый молодой и самый грамотный из экипажа, ковырялся в траншее, искал трофеи. К нему присоединился заряжающий Вася Манихин. Бывалый сержант знал, где искать. Выбил сапогом дверь просевшего блиндажа, цыкнул на десантников, кинувшихся следом:

– Не лезть! Вы свое собрали. Лешка, а ну со мной. В блиндаже всегда что-нибудь найдется.

Следом, на правах однополчан, протиснулись двое танкистов. Против них Манихин не возражал.

– Неплохо повоевали, Сан Саныч, – зевая, потягивался на солнце старшина Колесник. – Только Мишку Щукова и остальных ребят жалко. Одни головешки остались.

Впрочем, особой печали в его голосе не слышалось. За два с половиной года Колесник успел привыкнуть к смертям. Их машина могла также догорать, как СУ-152 веселого лейтенанта Мишки Щукова и «тридцатьчетверка», воевавшая рядом.

Матвей Колесник был старше всех, ценил жизнь, всегда помнил о семье и сейчас отходил от напряжения короткого, но тяжелого боя. Он и за трофеями не пошел, считая, что по сравнению с удачно закончившимся боем это сущая ерунда.

Трофейный пистолет у него имелся, часы тоже (даже вторые в запасе), а консервы и ром достанутся всем.

– Перекурим и двинем догонять Болотова, – сказал Чистяков. – Пойду, гляну на машину Мишки Щукова. Ты как себя чувствуешь, Федя?

Хлебников, которого снаряд тряхнул сильнее других, растянулся на бушлате.

– Голова чегой-то болит… полежать бы немного.

– Лежи, отдыхай.

– Саня, не ходил бы туда, – окликнул старшего лейтенанта Матвей Колесник. – Чего душу травить?

– Схожу. Вроде кто-то успел выскочить.

– Если кто и выскочил, под мины или пулеметы угодил. Сам видел, какая стрельба шла.

Колесник оказался прав. Самоходка лейтенанта Михаила Щукова догорала. Успевший выскочить механик-водитель был мертв, пробитый осколками мины. Чистяков достал документы, снял с комбинезона медаль «За отвагу». Оглянулся еще раз на машину, ставшую последним пристанищем сразу для четверых ребят, и зашагал к себе.

Михаил Щуков был постарше его года на три, имел семью, детей. В батарею Чистякова пришел после госпиталя, и вот, во втором бою погиб вместе с экипажем.

Вернувшись, молча стал сворачивать самокрутку. Колесник понял его без слов, протянул зажигалку. К ним присоединился Вася Манихин. Наводчик Федор Хлебников лежал на бушлате, накрыв лицо чистой тряпкой.

Подошел танкист – взводный, младший лейтенант, имени которого Чистяков не помнил, а может, не успели познакомиться. Тоже закурил. Вытирая слезящиеся от дыма глаза, сообщил, что из экипажа сгоревшей «тридцатьчетверки» уцелели башнер и стрелок-радист. Пожаловался, что погиб старый друг, командир танка. Вместе учились, вместе воевали, и вот сгорел вместе с машиной.

– Такая она, жизнь на войне, – посочувствовал Матвей Прокофьевич Колесник. – У нас экипаж целиком накрылся. Сразу пять душ.

Сейчас Колесник больше всего переживал за сына, которого недавно призвали в армию. Старший погиб под Ростовом год назад, и боль от потери не проходила. А дома, в деревеньке под Тамбовом, кроме жены и матери, оставались еще трое детей. Младшему сыну уже четырнадцать, в колхозе работает.

– Суетились вы слишком, – оценил действия взводного Вася Манихин, который тоже воевал давно, а Чистякова знал с весны сорок третьего, занимая должность заряжающего в его экипаже. Тогда Саня Чистяков был еще младшим лейтенантом.

Взводный стал оправдываться, что действовали решительно. Их танк тоже едва под снаряд не угодил, а за товарищей он отомстил. Прикончил пушку-гадюку.

– И механиков своих плохо готовишь, – добавил Манихин. – Одна машина в яму свалилась, вторая сгорела. Один за троих воевать будешь?

– Умный ты слишком, – огрызнулся младший лейтенант.

– Умный не умный, а дот и танк фашистский прикончили.

Вася еще раз полюбовался на новые часы, которые раздобыл в блиндаже. В экипаже часы имелись у всех. Малость поколебавшись, Манихин протянул свои старые часы младшему лейтенанту.

– Прими на память от «зверобоев».

Командир танкового взвода подарок принял, а Вася предложил перекусить. Кроме автомата и гранат, они вместе с Савиным принесли несколько банок консервов и что-то спиртное.

– Какая еда? – оборвал слишком самостоятельного сержанта Чистяков. – Бой еще не закончился. Собираемся.

Подошел командир десантного взвода. Сообщил, что у него погибли двое бойцов. Надо бы их похоронить. И раненых трое.

– Без нас похоронят. Некогда.

– Так нельзя, – начал было младший лейтенант, не отошедший от первого своего боя.

– Раненые тяжелые?

– Не сильно. Оказали помощь, перевязали.

– Тогда сажай на броню. По дороге что-нибудь придумаем. Водки им дай.

В этот момент затрещала рация, высунулся Леша Савин:

– Товарищ старший лейтенант, вас капитан Болотов вызывает.

На этот раз комбат был настроен не так благодушно.

– Где вы там застряли?

– Ты бы сначала спросил, сколько у нас машин осталось.

– Сколько ни есть, гоните сюда. Стрельбу, наверное, слышите?

– Выступаем, – коротко закончил разговор старший лейтенант Чистяков. – Эй, десант, по местам!

– Отдохнули, – сплюнул в сердцах Матвей Колесник. – Снова воевать катим. Когда только все кончится?

Кряхтя, поднялся Федор Хлебников. Экипаж, переживший тяжелый бой, явно не рвался вперед. Десантники понесли сравнительно небольшие потери, разжились трофеями, хлебнули рома или водки. Оживленно переговариваясь, рассаживались на броню.

Отчетливо слышались орудийные выстрелы, взрывы. Обе машины, взревев моторами, двинулись мимо разбитого узла немецкой обороны.

Глава 2. «Пантера» – опасная «кошка»

Танковому батальону Болотова сегодня не везло. После гибели взвода разведки он действовал осторожнее. Дождался, когда вступила в бой группа Чистякова. Тяжелые гаубичные разрывы внушали надежду, что решительный командир батареи разобьет укрепления и повторная атака будет удачной.

Отчасти испортил настроение командир «тридцатьчетверки», свалившийся в яму и нуждавшийся в ремонте. Количество машин таяло на глазах. Сейчас Болотов располагал двенадцатью танками, в том числе двумя новыми Т-34-85 с сильными орудиями калибра 85 миллиметров.

Но командир полка приказал их беречь и вводить в бой только в острой ситуации. А с кем тогда воевать? Из двенадцати машин четыре были легкие Т-70, их тоже вперед не пустишь – сгорят как свечки.

Как бы то ни было, а Болотов, дождавшись, когда стихнет стрельба тяжелых орудий на фланге, приказал батальону втягиваться в ущелье, где погибла разведка. Вместе с танками шла тяжелая самоходная установка лейтенанта Степана Авдеева.

Поначалу все шло вроде нормально. На обочине дороги прятались две замаскированные пушки «семидесятипятки». Расторопный командир первой роты вовремя их разглядел. Головные танки расстреляли обе пушки, получив лишь небольшие повреждения.

Смахнули минометный взвод, добивая расчеты пулеметными очередями. Втащили на броню уцелевший миномет, несколько ящиков мин. Десантники резво снимали с убитых часы, подбирали автоматы (половина десанта была вооружена винтовками).

Далее дорога раздваивалась. Справа горели укрепления, разбитые самоходками Чистякова. Делать там было нечего. И здесь Антон Болотов совершил ошибку. Сыграло роль самолюбие. Все же он был командир батальона, а Чистяков всего лишь командовал батареей.

Оборона размолота тяжелыми шестидюймовыми фугасами. Задерживаться и совещаться времени нет. Осторожный начальник штаба посоветовал связаться с Чистяковым, узнать, как и что, но капитан отмахнулся:

– Свяжемся позднее!

Тем более холмы впереди были пологие, с редкими островками леса и кустарника. Есть место для маневра. Решительность комбата усилилась при виде спешно кативших прочь двух немецких грузовиков. За ними спешили конные повозки, трусцой бежали пехотинцы. Отступают фрицы!

Болотов не ошибся. Немцы спешно эвакуировали тылы, вывозили раненых. Разбитые укрепления, уничтоженные пушки, вид отступающего противника еще больше подогрел настрой капитана. Он и сам не раз отступал и вырывался из окружения за годы войны. Был уверен, что в такой момент фрицам не до сопротивления. Быстрее бы ноги унести. Значит, надо догонять и решительно добивать врага.

Комбат забыл то, с чем не раз сталкивались наши войска. Немецкие части редко убегали очертя голову. Отступали, как правило, организованно, нанося в удобных местах внезапные контрудары.

– Ходу, Гоша! – весело подбодрил капитан своего механика-водителя. – Прижмем гадам хвост!

Механик прибавил газ, а наводчик внимательно всматривался в холмы и дорогу. Экипаж не разделял оживления своего командира. Слишком подозрительной была тишина, а среди холмов их могла поджидать засада.

Вой летящих гаубичных снарядов услышали все. Взрывы ударили довольно точно – дорога была пристреляна. Танки, как по команде, уходили на обочину. Вели огонь три гаубицы калибра 105-миллиметров, самое массовое орудие дивизионной артиллерии вермахта. Стреляли они издалека, попасть в быстро двигающийся танк им было сложно.

Взрывы снарядов, которые весили пятнадцать килограммов, поднимали высокие столбы каменистой земли и дыма. Крупный осколок звякнул о броню. Антон Болотов выругался:

– Чем испугать решили, мля. Вперед!

Фугасы, летящие с закрытых позиций, не могли остановить стремительную танковую атаку. «Тридцатьчетверку» они сумели бы подбить либо прямым попаданием, либо если снаряд взрывался почти вплотную. Такой точностью гаубицы не обладали, да и стреляли издалека.

Тяжелее приходилось легким танкам. Бортовая броня Т-70 не превышала двадцати миллиметров. Взрыв проломил нижнюю часть корпуса одного из легких танков, порвал гусеницу. Машина не загорелась, но застыла на обочине.

Остальные машины пронеслись мимо брошенной траншеи, блиндажа. Немцы спешно оставляли свои позиции.

– Маневр, натиск и только вперед!

Такие слова успел произнести довольный собой комбат Болотов, когда началось непонятное. Танк 34–85, один из тех, которых приказывал беречь командир полка Полищук, вдруг дернулся и замедлил ход. С него, а заодно с соседних машин посыпался десант.

Лязгающий удар услышал наводчик. Высунувшись из люка, оглянулся:

– Товарищ комбат, «восьмидесятипятка» горит.

Новейший танк, недавно поступивший на вооружение, выделялся своими размерами. На полтора метра длиннее обычной «тридцатьчетверки», более широкий корпус и характерная длинноствольная пушка. Он пока еще не горел, но из пробоины и приоткрытого люка выбивался дым.

Через верхний люк вылезли и скатились по броне наводчик и заряжающий. Следом вырвались языки пламени из люков и жалюзи мотора.

– Вон, с холма бьют! – крикнул наводчик в машине Болотова. – С километр от нас. Кажись, закопанный танк.

Командир первой роты тоже увидел цель, и дважды выстрелил с короткой остановки. Зная, что задерживаться нельзя, приказал уйти под защиту придорожного бугра.

Не успели. Приближающийся вой бронебойного снаряда оборвался резким ударом металла о броню. Снаряд угодил в толстую орудийную «подушку», но она не спасла машину.

Сержант-десантник, пробегавший мимо, на секунду остановился, глядя на дымящуюся пробоину. Танк продолжал двигаться. Откинулся передний приоткрытый люк, из него пытался вылезти механик-водитель. В ту же секунду внутри башни рвануло, сорвало ее с погона, а пламя хлынуло через щель и люк, сжигая заживо механика. Впрочем, в тот момент он уже был мертв, так же как и остальной экипаж.

– «Тигр» бьет! – кричал кто-то. – Вон, пушка длиннющая с набалдашником.

Надо отдать должное Болотову, он быстро выводил машины из-под огня. Рации, которые капитан зарядил и настроил перед наступлением, работали четко. Танки скатывались в низину под прикрытие кучки берез.

Вызвал командира самоходки Степана Авдеева. Уже определили, что обе «тридцатьчетверки» были уничтожены одним танком – «пантерой». Других вражеских машин поблизости не было, но от этого легче не стало. Ее пятиметровое орудие калибра 75 миллиметров и первоклассная оптика позволяли поражать наши танки на дистанции полтора километра, а хорошо бронированные корпус и башня защищали от снарядов «тридцатьчетверок».

Лейтенант Степан Авдеев, среднего роста, худощавый, кивал головой, слушая инструкции Болотова. Он воевал с сорок второго года. Имел достаточный опыт, и наставления комбата, который с «пантерами» или «тиграми» не сталкивался, считал излишними. Надевая танкошлем, на секунду задержался.

– Товарищ капитан, вызовите Чистякова. «Пантера» – кошка опасная. Неизвестно, как оно повернется.

Авдееву могла бы очень помочь новая «тридцатьчетверка» с ее сильной пушкой, однако он знал, Болотов машину не даст – боится командира полка.

– А ты не робей, – назидательно повысил голос комбат. – Что, на вашем Чистякове свет клином сошелся? Справимся и без него.

В свои двадцать три года Степа Авдеев выглядел гораздо старше. Последнее ранение было тяжелым, он отлежал в госпиталях месяца четыре. Сильный удар повредил печень, правое легкое. Лицо так и осталось серо-желтым, костлявым.

Непонятно, как его снова направили в бронетанковые войска. В лучшем случае он был годен по состоянию здоровья на штабную или хозяйственную работу. Но так получилось, и Степан Авдеев от судьбы не бегал.

Вот и сейчас, козырнув, лейтенант занял место в своей машине, где его ждал экипаж.

– Не дали в помощь новую «тридцатьчетверку»? – спросил наводчик Николай Лагута.

– Нет. Говорят, сами справимся. Или не так? Чего прижухли?

Авдеев засмеялся кашляющим, совсем не веселым смехом. Однако экипаж верил в своего опытного, хоть и не слишком молодецкого на вид командира.

Тем временем «пантера» после первых удачных выстрелов, уничтоживших два русских танка, сменила позицию и заняла место в другом капонире.

Для самоходки Авдеева никто капонира не приготовил. Она стояла за небольшим бугром в редкой березовой роще, а командир и наводчик искали исчезнувшую вражескую машину.

Болотов, возбужденный быстрым продвижением вперед, не до конца осознал опасность положения. Два выстрела с расстояния километра, и два разбитых горящих танка. Плюс гаубицы, которые лишь изредка выпускали снаряды, словно чего-то выжидая.

– Авдеев, – торопил он по рации лейтенанта. – Чего телишься?

Болотов, сам не замечая, повторял слова командира полка. На пустой вопрос много чего повидавший Авдеев ответил коротко:

– Ищу цель.

В сознание капитана закрадывалась тревога. С «пантерой» шутить опасно. Откуда она вынырнет и нанесет новый удар? Он невольно оглянулся на горящие танки. На каждый понадобилось всего по одному снаряду. Самолюбие мешало ему срочно вызвать Чистякова. Комбат непростительно медлил, не зная, что делать дальше.

Авдеев разглядел наконец крышу, командирскую башенку и почти незаметный в траве, закамуфлированный ствол пушки с массивным дульным тормозом. Беспокойно зашевелился наводчик Николай Лагута, тоже увидевший цель.

– Степа, сейчас она…

Авдеев и сам отлично понимал, что через несколько минут прозвучит выстрел. Немец их заметил, башня и пушка разворачивались в сторону самоходки.

Вряд ли фриц промахнется. А вот их гаубица, пожалуй, не сможет на таком расстоянии вложить снаряд в цель, которая почти полностью укрыта в земле.

– Выстрел, – негромко скомандовал лейтенант.

Полторы секунды требовалось фугасу, чтобы преодолеть километр до цели, и еще десяток секунд занимала перезарядка.

Столб разрыва поднялся с перелетом метров на пятнадцать. Экипаж обреченно ахнул, а механик-водитель Иван Крылов отпустил сцепление, рывком уводя машину в сторону.

Подкалиберный снаряд, выпущенный в ответ, летел со скоростью 1100 метров в секунду. Брызнул в стороны мелкий березняк на том месте, где только что стояла самоходка. Дернулся от удара и стал медленно заваливаться толстый березовый ствол, языки огня побежали по смолистой коре.

– Выстрел!

На этот раз фугас взорвался рядом с башней, обвалил капонир. Мощная взрывная волна сбила прицел наводчика «пантеры», а судьба подарила экипажу Авдеева третий, наверное, последний шанс, одержать верх в поединке. Никогда еще заряжающий и наводчик не действовали так быстро, загоняя в казенник заряд и подводя к цели отклонившийся от отдачи ствол.

Лейтенант шевелил губами, не вмешиваясь в действия подчиненных. Чему надо, он их научил, сейчас руководить было поздно. Выстрел прозвучал без команды. Ожидая ответного снаряда, Авдеев крикнул механику Крылову:

– Назад.

Самоходка откатилась метров на семь, подламывая деревья, и в том числе горящую березу. Массивный ствол свалился на жалюзи, полетели огненные брызги. Полыхали огромным костром смолистые ветки и сушняк вокруг.

Вдруг заглох двигатель, когда Крылов попытался вывести машину из огня. Все подумали, что угодили под снаряд. Первым опомнился Авдеев.

– Всем, кроме механика, наружу! Гасите огонь. Иван, что с двигателем?

– Сейчас… сейчас…

Иван Крылов был моложе большинства своих коллег-механиков, но с пятнадцати лет работал на тракторе, управлял танком и неплохо освоил самоходку.

– Ваня, быстрее!

Старший сержант пытался включить зажигание. Стартер звенел, но двигатель не заводился.

– Не нервничай. Уделали мы «пантеру». Теперь из этого костра бы выбраться.

– Выберемся!

Авдеев вылез наружу, глянул в бинокль. Фугас смял боковину и верхушку башни, длинноствольное орудие нелепо вздернулось вверх. Внутри башни что-то дымило. Механик, хоть и контуженный, но еще способный управлять машиной, выгонял сорокапятитонную «пантеру» из ловушки узкого капонира.

– Лезь не лезь, а рога мы тебе обломали!

Степан Авдеев спрыгнул вниз и присоединился к экипажу. Обжигаясь, раскидывали горящие ветки, затаптывали сушняк. Пригодились топор и лопата, рубили и отбрасывали истекающие смолистым пламенем, толстые ветки. Навалившись, дружно спихнули березовый ствол, прожигая комбинезоны.

Иван Крылов завел наконец двигатель и рывками выполз из опасного места. Через минуту двигатель снова заглох.

«Пантера» выползла из своего капонира и замерла. Танк, который многие специалисты считали лучшей машиной Второй мировой войны, не выдержал удара шестидюймового русского фугаса. Башня была смята, лопнула броня, а из щели вместе с дымом выбивалось пламя. Сумел открыть свой люк и вывалиться наружу механик-водитель. Остальной экипаж, контуженный или мертвый, оставался внутри горевшего танка.

Боезапас «пантеры», составлявший 90 снарядов (небольшую часть она израсходовала), взорвался, сбросив на землю исковерканную башню и перекосив опорную плиту.

Лейтенант Авдеев, не сводивший взгляда со смертельно опасной для него и всего батальона немецкой машины, снял танкошлем и вытер пот, стекавший крупными каплями по морщинистому лицу. Он хотел похвалить наводчика Николая Лагуту, но горло перехватило от напряжения.

Командиру протянули флягу. Он жадно глотал теплую воду, потом покачал головой.

– Вот и познакомились с «пантерой». Крепко ты ее, Коля, уделал.

Наводчик, сержант Лагута, возбужденный, тоже отхлебнул из фляжки. Он воевал около года, был ранен, имел на счету два немецких танка, но с «пантерой» вступил в поединок впервые.

– Точно лупит, гадина. Снаряды впритирку шли.

– За «пантеру», небось, к ордену представят, – намекнул лейтенанту заряжающий.

Наградами экипаж избалован не был. Впрочем, как и вся батарея. Имел орден лейтенант Авдеев, недавно получил медаль «За отвагу» механик Крылов. Остальные представления терялись, оседали в штабах, где даже машинистки носили медали «За боевые заслуги».

– Кого-то представят, – скучным голосом отозвался Крылов.

– Танки атакуют, – вдруг закричал Лагута.

– Чьи? Немецкие?

– Наши. Комбат вперед пошел.

– А чего ж нам не сообщил?

– Торопится наверстать… не до нас ему.

Пока вела огонь «пантера», Болотов не рисковал передвигаться дальше, понимая, что его машины будут выбивать одну за другой. Он решил выждать в низине под прикрытием деревьев.

В эти минуты, нащупав скопление русских танков, открыли огонь гаубицы. Немецкие артиллеристы хоть и не видели цель, но место сосредоточения определили точно. С дальнего расстояния снаряды шли, рассеиваясь. Но вскоре близкий взрыв разбил легкий Т-70. Экипаж успел выскочить, а машина горела дымным костром, указывая гаубицам цель.

Еще один снаряд встряхнул и надорвал гусеницу «тридцатьчетверки». Десант спрятался среди деревьев, некоторые танки стали переползать с места на место в поисках более надежного укрытия.

Огонь усилился. Болотов понял, что ждать дальше нельзя. Неизвестно, чем закончится поединок самоходки Авдеева и «пантеры». За четверть часа гаубицы уничтожат остатки батальона. Комбат связался с Чистяковым и, не объясняя ситуации, крикнул:

– Двигай быстрее следом за нами. Тут жарко…

В этот момент загорелась «пантера». Капитану доложили, что самоходка Авдеева тоже в огне, но это для Болотова уже не имело значения. Погиб лейтенант Авдеев со своим экипажем или нет – главное, он выполнил приказ. Болотов дал команду немедленно продолжить атаку.

С трудом собрали часть десанта. Люди не верили комбату. На дорогу продолжали падать гаубичные снаряды, лежали погибшие бойцы, догорали несколько танков.

– Ребята, хватит носом землю рыть. Прыгайте на броню, – призывал своих людей лейтенант, командир десантной роты. – «Пантеру» подбили, теперь только вперед!

Гаубичный снаряд, взорвавшийся рядом, подбросил лейтенанта и ударил о накатанную дорогу. Бойцы, кинувшиеся на помощь, увидели, что он мертв. Уходя от взрывов, кинулись снова в сосняк.

– Вот тебе и вперед!

– Расшибло в лепешку нашего ротного.

– А танковый комбат сам не знает, что делать…

Танки двинулись с половинным десантом. Капитан Болотов мало верил в удачу после таких потерь. Он с ненавистью смотрел на рацию. Снова начнет подгонять его командир полка и отчитывать своим скрипучим голосом, обещая снять с батальона.

Болотов сейчас хотел только одного: побыстрее выбраться из гибельной низины и на полной скорости атаковать. А там будь что будет.

После уничтожения «пантеры» атака пошла успешно. До этого батальон терял одну машину за другой. Сейчас, вытянувшиеся цепочкой «тридцатьчетверки» и Т-70, развив полный ход, стали трудной мишенью и для гаубиц.

Командир десантного взвода, младший лейтенант Архипов, сумел навести порядок и поднять прятавшихся в березняке людей. Под его командой десантники побежали вслед за танками.

Болотов снова обрел уверенность. Восемь машин ворвались на позицию гаубичной батареи. Здесь же находились несколько минометов, пехотный взвод и зенитная 20-миллиметровка. Артиллеристы разворачивали гаубицы на прямую наводку, но не так просто сдвинуть и навести на цель орудие весом две тонны, да еще под огнем.

Расчет одной из гаубиц успел развернуть «стопятку» и всадил почти в упор фугасный снаряд в «тридцатьчетверку». Танк взорвался вместе со всем экипажем. Огненный клубок, в котором горели товарищи, лишь подстегнул остальных. Вторую гаубицу расстрелял танк Болотова, третью разнесла 85-миллиметровым снарядом новая машина Т-34-85.

Зенитный автомат бил со скоростью четыре выстрела в секунду, посылая трассы в приближающийся Т-70. Лобовая броня искрилась от попаданий бронебойно-зажигательных снарядов, но держала удары.

Внутри легкого танка все сотрясалось и пахло гарью. Его командир, старшина, упрямо гнал машину навстречу вспышкам. Десять тонн металла гусеницами сплющили, перемололи установку и двоих зенитчиков. Пулеметные очереди догнали и свалили двух других зенитчиков.

«Тридцатьчетверки» рушили траншеи, смешивая с землей не успевших выскочить солдат. Стремительная атака не дала использовать несколько имевшихся в немецком взводе «фаустпатронов», способных прожечь танковую броню.

Кто-то высунулся со своей реактивной трубой. Десантник, знавший, что это такое, не жалея, всадил в немца длинную очередь. Пули ППШ, имевшие большую пробивную силу (патрон по образцу маузеровского), просадили массивную каску и голову.

Минометные расчеты вели огонь из глубоких окопов, где парами стояли четыре трубы калибра 82 миллиметра. Их окружили десантники. Сначала забросали увесистыми гранатами РГД-33, затем спрыгнули и добили выстрелами в упор. Два миномета достались в качестве трофеев.

Из амбразуры приземистого дзота, сложенного из шпал, вел огонь скорострельный пулемет МГ-42, упали сразу несколько десантников. Бойцы шарахнулись в разные стороны, один уползал, волоча перебитую ногу.

– Помогите…

– Танк нужен! Он в момент гадов разнесет! – кричал молодой боец.

– Чего глотку дерешь? Мы и без танка справимся, – матерился обозленный сержант, уже имевший дело с дзотами. – Сейчас заткнем ему пасть.

Вскочив на крышу, опустил в вентиляционную трубу «лимонку». Затем расчетливо, делая секундные паузы, швырнул еще две в амбразуру. Выбравшийся из задней дверки унтер-офицер был убит автоматной очередью, а десантники полезли в задымленный дзот за трофеями.

– Эй, герои! – крикнул вслед сержант. – Резво за чужой добычей лезете. Часы и фляжка шнапса мои.

Нагнувшись над убитым унтером, он отстегнул вместе с кобурой массивный «вальтер», забрал документы и часы.

– Часы себе оставьте, – разглядывая добротный хронометр со светящимися стрелками, сказал сержант. – Шнапс не забудьте!

В траншеях добивали остатки гарнизона. Тех, кто пытался убежать, достали пулеметы с танков. В плен немцы не сдавались, отстреливались до последнего. Впрочем, в ходе такого жестокого боя вряд ли кто-то мог рассчитывать на пощаду.

Младший лейтенант Толя Архипов больше всего боялся, что его обвинят в трусости. Он подоспел с десантниками, которые вначале прятались и не решались идти в атаку.

Тяжело дыша, столкнулись с группой солдат, отступавших под прикрытием ручного пулемета. Открыли огонь на бегу. Целились, как попало, сумели свалить двоих или троих, и тут же угодили под встречный огонь. Упали несколько убитых и тяжелораненых. Остальные залегли, спасаясь от пулеметных очередей.

– Что, опять кверху задницей! – орал запаленный от бега и возбуждения младший лейтенант Архипов.

С колена опустошил остаток диска, свалив пулеметчика. Матерясь, вставил запасной. Опомнившись, открыли огонь десантники, кинулись догонять фрицев. Огнем из автоматов уложили еще несколько человек, остальные скрылись в кустарнике.

Как водится, подбирали трофеи, кто-то пил ром из фляжек, передавая их друг другу. Рассматривали трофейный пулемет, который Архипов приказал вместе с лентами забрать с собой.

– Крепко врезали, – хвалился конопатый ефрейтор, приложившийся к фляге.

Человек восемь немецких солдат втиснулись в небольшой вездеход БМВ. Скоростная машина успела отъехать метров двести. Снаряд «тридцатьчетверки» рванул с перелетом, осколки издырявили капот и передние колеса. Солдаты выскакивали и, пригнувшись, убегали. Но огонь был слишком плотный, стреляли из всех стволов. Почти все убегавшие остались лежать в траве.

Антон Герасимович Болотов не спеша вылез из танка. Обходил перепаханные позиции. Впервые за последние дни он испытывал гордость. Постоял возле искореженной гаубицы.

– Сильная штука, а слаба оказалась против наших «тридцатьчетверок».

– Куда уж ей, – поддакнул кто-то из окружающих. – Пока развернется, да пока прицелится, ее два раза раздавят.

Сурово оглядел отставших десантников, подоспевших к концу боя. Спросил, будто не узнавая:

– Кто такие?

– Четвертая рота 914-го стрелкового полка, – козырнул младший лейтенант Архипов.

– А где ваш ротный?

– Убило снарядом.

– Чего отстали? Струсили?

– Было маленько, – не стал кривить душой Архипов. – Обстрел сильный. Но потом догнали. Немецкое отделение уничтожили, пулемет захватили.

– Пулемет… нашли, чем хвалиться. Ты, лейтенант, принимай десантную роту. И чтобы больше никаких отставаний.

– Так точно, – снова козырнул Архипов.

– В следующий раз так легко не отделаетесь, – погрозил кулаком Болотов.

Впрочем, настроен комбат был благодушно. Приказ командования выполнен, уничтожены два узла обороны, достигнут в установленные сроки намеченный рубеж.

Приказал радисту соединить его с командиром полка. Оправдываться было не за что. Поэтому докладывал спокойно, намеченный рубеж взят. В настоящее время на нем закрепляются.

– Уничтожены три дота, две артиллерийские батареи и два немецких танка, – в этом месте капитан сделал паузу и добавил: – «Пантеру» сожгли.

– Немецкие потери в живой силе более ста человек, – подсказал помощник.

Болотов не рискнул повторять откровенное вранье. Снизил цифру до семидесяти, перечислил трофеи:

– Три миномета с запасом мин, два пулемета МГ-34, стрелкового оружия с полсотни единиц, гранат ящиков десять.

Увидев две подходившие самоходки и «тридцатьчетверку», добавил:

– В строю остались семь танков и две приданных самоходных установки.

В душе все же ожидал привычного разноса. Угробил батальон, с кем воевать будешь? Однако командир полка весело проговорил:

– За взятый рубеж спасибо. О «пантере» в штаб дивизии особо доложу. Готовь представления к наградам. Потери большие, людей надо подбодрить. Кстати, кто «пантеру» уничтожил?

– Самоходчики, – выдавил Болотов.

– Но под твоим руководством, – подвел итог подполковник. – Ладно, закрепляйся на захваченном рубеже. Отдохните пока и ждите приказа.

– Ремонтников бы подослать. Пару-тройку машин можно за сутки восстановить.

– Пришлю.

– А тебя, Антон Герасимович, командир полка ценит, – тут же отметил начальник штаба. – Прорвали оборону, только брызги летели.

– Да уж, повоевали, – согласился Болотов. – Намылили ряшку фрицам.

– Орден или майорские погоны наверняка светят.

– Не за награды сражаемся, – солидно отозвался комбат. Глядя на приближавшиеся самоходки и танк, вдруг изменился в настроении. – Ну, Чистяков, сукин сын. Угробил мне два танка. Копошился где-то, прибыл наконец. Встречайте героя!

– И свою вторую машину на буксире тянет, – обратил внимание комбата его начальник штаба. – А третью, наверное, тоже потерял.

– Долго он нам на подмогу тащился. Я с него за два угробленных танка спрошу. Вот, доверься таким.

– Больше шума, чем дела, – охотно подтвердил начштаба, тоже ожидавший очередного капитанского звания.

Глава 3. Командир батареи Чистяков

Командиру батареи тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152 Александру Александровичу Чистякову исполнилось в январе двадцать один год. Своей должностью и коллективом старший лейтенант гордился. Не зря их машины получили прозвище «зверобой».

Были специально разработаны в сорок третьем году против новых немецких танков «тигр» и «пантера» и зачастую выходили в поединках победителями, размалывая гордость вермахта тяжелыми шестидюймовыми фугасами.

Родом Саня Чистяков был из села Коржевки, что в глубинке Ульяновской области. Закончил десятилетку и даже поступил в техникум, но отучиться не успел ни одного дня, началась война. Работал в МТС, где некоторым специалистам давали бронь. К тому же директор МТС, которому нравился самостоятельный грамотный парень, хотел выдать за него замуж младшую дочь Катю.

Катя была хороша собой, уже приходили сваты. Но директор, мужик проницательный, не хотел повторить ошибки со старшей дочерью. Прилип городской из управления сельского хозяйства, увез из села, а жизнь толком не сложилась. Запойный и никудышный мужик оказался.

Для Кати он такой судьбы не хотел. Но Саня Чистяков намеки пропускал мимо ушей, а к младшей дочке относился равнодушно. Даже нос задирал, когда ловил ее взгляды. Влюбленными глазами смотрела на него Катя, хотела понравиться.

Потом лишь понял, что хорошая, не избалованная девка, хоть и директорская дочка. Обидевшись на показное равнодушие, Катя на фронт ему не писала до осени сорок третьего. Прислала лишь короткое письмо, когда погиб призванный в железнодорожные войска ее отец.

Вроде и не на переднем крае служил, только смерть на войне кругом ходит. Попал под бомбу через месяц после призыва, а был командиром батальона, в капитанском звании.

Саню Чистякова призвали на фронт в марте сорок второго. После короткой учебы попал в артиллерийский полк. Воевал на Юго-Западном фронте, выходил из окружения. Закончил училище в Челябинске, а в июле уже снова воевал на Курской дуге в качестве командира тяжелой самоходно-артиллерийской установки СУ-152.

Под Орлом был ранен и контужен – едва выбрался из горящей самоходки. Второе ранение получил за Днепром в начале сорок четвертого. За уничтожение двух «тигров» и смелость в боях был награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги».

Самым большим везением старший лейтенант Чистяков считал, что воюет в полку Ивана Васильевича Пантелеева. Получилось так, что Пантелеев командовал взводом, когда Саня учился в Челябинском танковом училище, затем стал командиром самоходной установки. А когда в сорок четвертом капитана Пантелеева выдвинули на должность командира полка тяжелых СУ-152, тот без колебаний назначил на должность батареи лейтенанта Чистякова.

Замполит полка, бывший заместитель горисполкома, возражал – слишком молодой, да и в партию еще не вступил.

– Примешь, если надо, – подвел черту Пантелеев. – Зато на передовой два года. Два «тигра» на счету, «пантеру» вместе с ним под Орлом прикончили, да и многое другое на счету имеет. Парень самостоятельный, с характером. Потянет батарею. И «старшего лейтенанта» присвоим сразу. Заслужил.

Замполит как раз лейтенантов с характером недолюбливал. Однако с командиром полка спорить не рискнул.

Из старых товарищей у Чистякова остался Вася Манихин, который был заряжающим в его экипаже с прошлого года. С Пашей Рогожкиным закончили Челябинское училище. Но у Рогожкина служба шла не слишком успешно.

За слабый характер (а может, за трусость) снимали с машины. Воевал в качестве десантника, где проявил себя и снова возглавил экипаж самоходки. С тех пор так и оставался командиром машины, получив недавно «лейтенанта» и первую свою награду, медаль «За боевые заслуги».

Просился в батарею к Чистякову, но Александр отказал.

– Не получится, Пашка, у нас с тобой. Мне ведь не только воевать, но и людей в бой посылать придется, а ты на меня оглядываться будешь. Обиды пойдут… служи там, куда определили. Глядишь, скоро сам командиром батареи станешь.

– Как же, стану! Скорее снаряд немецкий в лобовину получу.

– Хватит ныть, – разозлился Саня. – У тебя экипаж, чего тоску нагоняешь? Снова очко перед наступлением играет?

– Зато ты герой, – огрызнулся старый дружок и направился было в свою батарею.

– Постой!

Обнял за плечи, посидели, покурили. У обоих на душе вроде легче стало.

На захваченные немецкие позиции подтянулась пехота. Хоть и не слишком грамотный, но быстрый прорыв танков уберег ее от больших потерь. От танкового батальона осталась одна треть, да и оставшиеся машины имели повреждения.

Самоходка старшего лейтенанта Чистякова требовала ремонта. Снаряд, ударивший в боковую часть рубки, смял броню, лопнул шов. Кроме того, крупным осколком погнуло тягу. Ее кое-как привели в порядок, но без помощи ремонтников не обойтись.

Степа Авдеев хоть и не отошел от последней тяжелой раны (а всего четыре раза был контужен и ранен), но поединок с «пантерой» провел грамотно. И вообще, кроме всякой мелочи, имел на счету штук пять уничтоженных немецких танков, за что удостоили его недавно первой награды – ордена Красной Звезды. Хоть и сорок четвертый год, а награждают скупо. Особенно рядовых да лейтенантов. Правда, за «пантеру» что-то должен получить и Авдеев, и его экипаж.

От смертельных попаданий сумели уйти. Но упавшая на жалюзи горящая береза и вспыхнувший сушняк хорошо лизнули пламенем двигатель. Броня сильная, но везде масло, солярка – загораются быстро.

Раскидали горящие ветки, спихнули тяжелый березовый ствол. Кое-как, на глохнувшем двигателе вывели машину в безопасное место. А дальше тащил «зверобоя» на буксире командир батареи Чистяков.

Пока тушили огонь, получил ожоги весь экипаж, а стрелка-радиста и наводчика пришлось отправить в санитарную роту. Ходивший туда вместе с ними Степан Авдеев рассуждал:

– На что эта «кошка» метко садила, но сумели уйти от попаданий и прихлопнуть гадюку. А тут какая-то горящая береза да сушняк едва машину не сожгли и двух ребят на санитарные койки уложили.

Начальник санчасти, майор-хирург, перевязав Авдееву обожженные кисти рук, вгляделся в землисто-желтое нездоровое лицо лейтенанта. Ощупал пальцами живот, оттянул веки, рассматривая зрачки:

– Тебе бы, парень, в госпиталь на обследование. Печенка дает о себе знать?

– Бывает, – закашлявшись, ответил Степан.

– И легкие тоже просветить бы…

– Это я дыма наглотался.

– Нет, это последствия сильного удара. Лечиться тебе надо. Курево бросить и спирт не хлебать.

– И баб не трогать, – подхватил Авдеев.

– Трогай. На большее, судя по всему, сил у тебя не хватит. Нет, паря, поговорю с Пантелеевым и отправлю тебя в госпиталь.

– Помирать, что ли, там? Уж лучше на свежем воздухе, в бою, чем на больничной койке.

– Шутник… ладно, иди.

Когда вернулся на батарею с перевязанными руками, попросил Чистякова, морщась от боли:

– Саня, налей граммов сто пятьдесят. Рука ноет, сил нет. Мы все свои запасы сгоряча прикончили. Да еще хирург на нервы действует, в госпиталь обещает отправить.

– Нормально, полежишь, отдохнешь. Плохо, что ли? – сказал заряжающий Вася Манихин. – Мне бы кто предложил, я бы не отказался.

Степану налили полкружки разбавленного спирта, отрезали хлеба и сала. Чистяков приказал Манихину отнести спирта ребятам из экипажа Авдеева.

Опрокинув хорошую порцию спирта, Степан повеселел, грыз черствый хлеб с салом. Посмеивался над собой.

– Это ж надо! От снарядов спаслись, а горящая береза и сушняк едва нас, как курят, не поджарила. И двигатель, как назло, сдох. Кое-как запустили. Молодец Иван Крылов, не растерялся.

– Экипаж у тебя крепкий. Надо в представлении обязательно наводчика Колю Лагуту указать. Ну, и на Крылова я бумагу подпишу. Хоть чем-то ребят подбодрить.

Саня, тоже выпивший, свернул для товарища цигарку. Протянул, чтобы тот языком склеил скрутку.

– Насчет того, что вы чуть не сгорели, чему удивляться? Бронебойные болванки летят, от жара аж светятся. В момент все вокруг поджигают. На войне многое глупо. Помнишь командира третьей батареи? Два раза в легких танках горел, воевал с лета сорок второго. А погиб в прошлом месяце в километре от передовой. Фугас такую же березу в щепки разнес, ему обломок голову пробил. Даже до санчасти не успели донести.

– Если бы танкошлем носил, может, и контузией бы отделался, – сказал Колесник.

Вася Манихин, знавший эту историю, вмешался:

– В него полено с полпуда весом летело. Никакой танкошлем не помог бы.

Какой величины была деревяшка, погубившая командира батареи, никто толком не видел. Спор сам собой прекратился, а Степан Авдеев, вздохнув, заявил:

– Опасные эти «кошки». Оптика хорошая, метко «пантера» бьет. Снаряды впритирку шли, машину сжатым воздухом едва не подкидывало, а у нас вес сорок с лишним тонн.

– Скорость большая, – сказал Чистяков. – Ствол длиной пять с лишним метров, разгоняет болванку хорошо. Я видел под Орлом, как «тридцатьчетверки» мгновенно вспыхивали.

– Они и сейчас не хуже горят, – щелчком отбрасывая самокрутку, отозвался Болотов. – Две штуки сегодня «пантера» уделала. Сгорели машины вместе с экипажами.

Авдеев хотел обругать Болотова, но раздумал. Комбат тут ни при чем. «Пантера» в засаде сидела. Это после майор растерялся, пока экипаж Степана с немецкой «кошкой» поединок вел.

Остатки танкового батальона и самоходки стояли в редком сосняке.

Защита так себе, но лучше, чем открытое место. Пехотинцы восстанавливали обрушенные траншеи, окапывалась противотанковая батарея.

Основная часть пехоты, в том числе и на грузовиках, находилась здесь же, в лесу. Отдыхали и ждали команды. Наступать без поддержки танков опасно. Уцелевшие экипажи по приказу хозяйственного капитана Болотова рыли капониры.

Понемногу копали укрытия и самоходчики. Только работников не хватало. Почти весь экипаж Авдеева получил ожоги, механик Крылов ковырялся в двигателе.

У Чистякова контуженный наводчик Хлебников прилег отдохнуть. В санроту он не пошел, сказал, что пройдет и так. Но и без контузии Федор Хлебников, вдоволь перекопавший земли на стройке еще до войны, это дело не любил.

За троих работал бывший колхозник, начинавший свой путь в пехоте, Вася Манихин. Старался стрелок-радист Леша Савин, работал и Чистяков. В таких вопросах все были равны.

Подошел комбат Болотов. После приятного разговора с комполка, он тоже выпил и обходил свое хозяйство, куда временно входили обе самоходные установки. Настроен капитан был благодушно. В разговоре с Полищуком он уловил намек на майорское звание, которое полагалось ему и по должности, и по выслуге.

Угостил папиросами Чистякова и Авдеева. Посочувствовал Степану Авдееву.

– Болят ожоги?

– Ноют, мать их так!

– Знакомое дело. Меня тоже крепко под Киевом прижало. Два месяца в госпитале отлежал. Ну, «пантеру» ты мастерски накрыл. Считай, орден тебе обеспечен.

– Я не против, – засмеялся Авдеев. – Экипаж только не забудьте. Воюем вместе.

– И экипаж представлю. К медалям. Опасная штука, я подъезжал. Хотя боковая броня так себе. А ты, Александр, капониром занялся, – капитан наконец обратил внимание на Чистякова. – Нужное дело.

Старший лейтенант подрубил лопатой корень. Выбросил наверх очередную порцию песчаной земли и, разогнувшись, ответил:

– Кому танки подбивать, а кто землю рыть умеет. Каждому свое.

И снова заработал отточенной лопатой. Шанцевый инструмент в его батарее содержался в порядке. Оба экипажа самоходчиков насторожились. Своего комбата (то бишь командира батареи) они уважали за решительность в бою, меткую стрельбу и простоту в обращении. Если разобраться, то Болотову следовало сказать ему спасибо за успешный прорыв обороны.

По каменистой никудышной колее, рискуя свалиться с откоса, Чистяков вывел четыре машины во фланг немецкой обороны. Разбили три дота, закопанный в землю Т-4, три пушки и минометы.

Узелок еще тот! Разведку фрицы в момент прикончили. А двинулся бы напролом батальон, сожгли бы его орудийным огнем из своих каменных укрытий.

Болотов потоптался, похвалил еще раз Авдеева. Он знал, что несправедлив к командиру батареи, но сумел убедить себя, что сам сыграл главную роль. А Чистяков лишь немного помог.

Скоро подъедет командир полка, дотошный хохол Полищук, начнет расспрашивать, что и как. И получается, что пришлый командир батареи взял инициативу в свои руки. Размолотил основные укрепления и дал возможность батальону развить успех.

Портил настроение и другой факт. Бежавшие из укрепления расчеты орудий, минометов и остальной гарнизон, отсидевшись в укрытии, незаметно отступили. И ушли бы безнаказанно, если бы не угодили под удар мотопехотного полка.

Танков у пехоты не было, зато имелись в достатке пулеметы. Да и что для штурмового полка какая-то сотня отступавших фрицев? Побили-постреляли на ходу и еще хвалились трофеями.

И будто нарочно, чтобы подразнить Болотова, подарили Чистякову в благодарность за разбитые укрепления пятнадцатизарядный автоматический «вальтер», который тот передал своему наводчику. У Чистякова имелся штатный ТТ и трофейный «парабеллум». В третьем пистолете он не нуждался. Мог бы догадаться и подарить Болотову. Не захотел, гордый слишком!

На самом деле Саша Чистяков о подарке сильно не задумывался. Увидел, что Васе Манихину понравился вороненый, хорошо отделанный пистолет, да еще с таким емким магазином, вот и подарил. Тот обрадовался, нацепил кобуру сразу на пояс и обещал поставить на ужин фляжку спирта.

Наводчик Хлебников, дремавший в тени, приоткрыл один и другой глаз, перевернулся с боку на бок.

– Лейтенант Авдеев – молодец. Совершенно справедливо вы это, товарищ капитан, заметили. Наводчик у него, Лагута Иван, метко бьет. И остальной экипаж наград достоин. Миша Щуков отличным командиром был. Погиб в атаке вместе со всем экипажем, как герой.

Хлебников, кряхтя, поднялся и, загибая пальцы, стал перечислять:

– Мы двумя самоходками и с вашим взводным хорошо укрепления покрошили. Дот был, стены метр толщины. Вдребезги! Два пулеметных дота тоже в пыль. Всю артиллерию и танк закопанный раскатали.

Болотов понял, что самоходчики специально не упоминают своего командира. Издеваются над капитаном или ждут, что он сам заслуги Чистякова отметит.

Комбат посопел, хотел сказать что-то доброе в адрес Чистякова. Мешало самолюбие. В мозгу туго провернулась другая мысль. Он отрывисто приказал, ни к кому не обращаясь:

– Поглубже капониры ройте. Ваши «сушки» покрупнее танков. Их укрыть надежнее надо.

– Не «сушки», а «зверобои», – поправил капитана обычно молчавший лейтенант Авдеев. – Товарищ Чистяков два «тигра» под Орлом уделал, а мы «пантеру» сегодня, не считая мелочовки.

Болотов ничего не ответил и зашагал в сопровождении помощника к себе. Поговорили, как меду напились.

Подошли основные силы. Тяжелые самоходно-артиллерийские полки, насчитывающие ранее по штату двенадцать машин, укрупнялись. Планировалось увеличить число машин в батареях до пяти вместо трех и довести численность полка до двадцати одной самоходной установки.

Но все это были лишь планы. В связи с нехваткой техники полк Пантелеева, понесший значительные потери, получил лишь четыре машины. Одну из них подполковник передал Чистякову.

День клонился к вечеру. Ремонтники занимались поврежденными самоходками. Подвезли боеприпасы, горючее, неподалеку окапывалась пехота.

– Четыре получили, а три сгорели, – подводил итог Пантелеев. – Еще три ремонтируют. Две машины в тыл отправили, повреждения слишком тяжелые. Погибших больше двадцати человек.

Вместе с начальником разведки майором Фоминым он ненадолго задержался в батарее Чистякова, одного из немногих старожилов в полку. Говорили о сложившемся положении. На их участке дела шли пока неплохо, но южнее, на подступах к Львову, наступление буксовало.

– Видимо, часть войск туда перебросят, – сказал Пантелеев. – Насчет нас приказ к ночи должен подойти. Слышал, сегодня вы неплохо действовали.

– Одна машина вместе с экипажем сгорела, – отозвался Чистяков. – Механик успел выскочить, его миной накрыло. Но хоть опознали. А от четырех человек головешки остались. Завернули в плащпалатки и вместе с танкистами похоронили.

– Кстати, как у тебя с ними взаимодействие?

– Нормально.

Пантелеев был проницательным человеком и догадывался, что у командира батареи с комбатом Болотовым дружбы не получилось. Ничего особенного в этом не было. Между самоходчиками тяжелых батарей и танкистами нередко возникали споры. Танкисты старались вытолкнуть вперед хорошо защищенные САУ с их мощными пушками.

Считали, что им безопаснее пробивать оборону (броня 75 миллиметров) и орудия шесть дюймов. При этом не учитывали, что и у самоходок достаточно уязвимых мест. При массе в сорок пять тонн двигатель был лишь немногим мощнее, чем у «тридцатьчетверок», что сказывалось на скорости (на 12–15 км в час меньше, чем у Т-34).

Кроме того, самоходные полки имели втрое (а то и вчетверо) меньше боевых машин, чем танкисты. А те немногие приданные танковым бригадам и полкам самоходки предназначались для действий на сложных участках, уничтожения укреплений и тяжелых танков противника.

Да и усиленная броня уже зачастую не спасала от новых немецких орудий, подкалиберных и кумулятивных снарядов. Старший лейтенант Чистяков свою задачу выполнил, но и цену заплатил немалую.

Одна машина сгорела, ремонт двух других обещали закончить к утру. В санчасти находились двое обожженных самоходчиков. Туда же пришлось отправить наводчика Хлебникова, которому к вечеру стало плохо после контузии.

Пантелеев направился дальше по своим делам.

– Отдыхай, Сан Саныч, – и подмигнул. – Ужин скоро подвезут.

Пока ждали ужин, познакомились с новым командиром самоходки Кузнецовым Никитой. Среднего роста, с волнистыми русыми волосами и мягкими, почти детскими чертами лица, он стоял по стойке «смирно».

– Не надо тянуться, – сказал Александр. – Ты теперь не в училище, а на передовой. Садись, рассказывай, откуда прибыл.

Оказалось, что новому командиру девятнадцать лет. На что сразу отреагировал Вася Манихин.

– Молодежь присылать стали. В прошлом году обкатанные ребята приходили.

– Помолчи, Василий. Сходи, насчет ужина узнай. Савина с собой возьми, котелки и фляжки для всех трех экипажей. У Степана Авдеева люди ожоги получили, некому идти.

– Ясно. Я для новичков харчи за счет погибшего экипажа Щукова получу.

– Не мудри. Кузнецова с экипажем уже на довольствие поставили.

– Но водку, которая ребятам погибшим положена, я все равно заберу. Помянем, как следует.

– Шагай, шагай… Значит, Никита, в боях еще не участвовал?

– Не приходилось, – почти виновато пожал плечами лейтенант.

Действительно, в 1943 году, когда тяжелые самоходные установки только появились в войсках, их укомплектовывали, как правило, опытными специалистами. Не просто самоходки, а «зверобои», оружие против «тигров» и «пантер». Экипажи состояли из офицеров и сержантов, имевших боевой опыт. Уже в первых столкновениях немецкие тяжелые танки стали нести значительные потери от огня самоходных установок СУ-152.

Сейчас, когда самоходно-артиллерийских установок стало больше (а сколько было потеряно в боях!), командирами машин ставили зачастую молодых выпускников училищ, выбирая по возможности лучших.

Оказывается, Никита Кузнецов, родом из города Чусовой, после семи классов работал полтора года на военном заводе в Челябинске. Закончил танковое училище, а затем пятимесячные курсы усовершенствования комсостава бронетанковых войск.

– Сколько же тебя натаскивали? – удивился Авдеев.

– Одиннадцать с половиной месяцев.

– Да ты академик, а не командир. Небось, все науки постиг?

Никита растерянно улыбнулся и развел руками.

– Так получилось.

– Боевые стрельбы проходили?

– В училище так-сяк. А на курсах, перед окончанием, шесть раз по мишеням стрелял. Больше на теорию налегали.

– В цель-то хоть попал?

– На «хорошо» отстрелялся.

– Ну, все! Плакали «тигры».

Вернулся с полными котелками, вещмешком и несколькими фляжками сержант Вася Манихин, который брал в помощь стрелка-радиста Лешу Савина.

– В честь прорыва шрапнель с тушенкой сварили, пропади она пропадом, – ругнулся заряжающий.

Как и большинство в армии, он терпеть не мог перловку, которой пичкали чаще всего. Правда, в придачу к перловке выдали сало, компенсацию за обед. Водки Манихин выбил двойную порцию. Долго и сварливо спорил, что вчера водку не выдавали, и своего добился.

– Чего, по двести граммов много, что ли? Сало, хлеб, консервы трофейные имеются. Прочитай, Лешка, что там написано.

Грамотный стрелок-радист, шевеля пухлыми мальчишескими губами, сказал, что в банках тунец и сосиски.

– Сосиски мы и без тебя видим, – вскрывая банку ножом, заметил механик Колесник.

В самый торжественный момент, когда разлили по кружкам водку, а новый экипаж лейтенанта Кузнецова пускал слюни, глядя на такое изобилие, явился посыльный от Болотова. Вежливо козырнув, сообщил:

– Вас, товарищ старший лейтенант, комбат на ужин приглашают.

– У нас свой ужин, не хуже, – заявил Матвей Колесник. – Друзей погибших поминаем. Пятерых ребят сегодня похоронили. Можем за них выпить?

– Конечно, – растерялся посыльный. – Только товарищ комбат очень ждут, картошки с мясом нажарили.

– За что такое высокое приглашение? – не отставал от парня Колесник. – Вы герои, вам картошка с мясом положена, а мы шрапнелью обойдемся.

Зловредный механик не мог простить Болотову пренебрежения к своему командиру и экипажу.

– Ладно, хватит человека мурыжить, – вмешался Чистяков. – Пойду, схожу на полчаса. А вы не ждите, ешьте-пейте.

– Если там слабо угостят, – крикнул вслед Матвей Колесник, – мы тебе водки оставим. Не задерживайся, будем ждать.

Комбат Болотов сидел с компанией на куске брезента. Среди присутствующих был еще один комбат, начальство, какой-то майор. Командиров своих рот Антон Герасимович Болотов на ужин не пригласил. Это Чистяков заметил сразу и козырнул майору, который был здесь старшим по званию и наверняка по должности. Скорее всего, из штаба танкового полка.

– Не тянитесь, старлей, – небрежно махнул Чистякову майор. – Не на плацу. Присаживайся.

Компания уже изрядно хватила. Налили Сане, провозгласили тост за победу. За день Чистяков крепко проголодался. Зачерпнул из банки ложку тушенки, намазал на кусок хлеба.

– Мясо с картошкой ешь, – сказал комбат. – Еще теплое. К твоему приходу подогрели. Ну, давайте за друзей-самоходов выпьем.

– А они того заслужили? – вроде в шутку спросил майор слегка заплетающимся языком.

– Заслужили, – заверил Болотов. – Воевали, как надо. Без них туго бы пришлось. Укрепления раздолбали, противотанковую батарею, «пантеру» сожгли.

Выпили. Санинструктор танкового батальона Егор Долгов подвинул Чистякову ложку:

– Ешьте, пока не остыла. Со свининой жарили.

– Спасибо, – отозвался Саня. – Я на десяток минут к вам зашел. Меня там экипажи ждут, товарищей поминать будем.

– А здесь тебе не товарищи? – вскинулся майор. – У тебя одна самоходка накрылась, а у Антона половина батальона. Вот кого помянуть надо. Его танки в упор расстреливали, а он прорывался. И «Красное Знамя» заслужил по праву.

Пришлось выпить еще, чтобы не раздражать майора. Капитан Болотов, видя, что Чистяков чувствует себя не в своей тарелке, поднялся.

– Пойдем, провожу, Александр, – когда отошли на десяток шагов, крепко пожал руку. – Иди, отдыхай. Спасибо за поддержку. Не обижайся, если что не так…

– Нормально, – ответил Чистяков и зашагал к своей батарее.

Все три экипажа успели хватить и по первой и по второй. Оживленные, встретили командира, тут же набухали полкружки. Подняли тост за погибших, затем за победу.

Смахнули трофейные консервы, надоевшую перловку. Перебивая друг друга, вспоминали детали сегодняшнего боя. Экипаж Кузнецова больше молчал. Новички, они пока себя ничем не проявили и слушали, что говорят бывалые бойцы.

– Правда, что Болотова к «Красному Знамени» представили? – закуривая, спросил Матвей Колесник.

– Говорил что-то такое майор из штаба, – ответил Чистяков.

– Интересно, за какие такие заслуги? Две трети батальона угробил, мыкался туда-сюда, не знал, что делать. Укрепления, считай, мы разбили. Одна «пантера» могла его танки добить. Степа Авдеев ее уничтожил. Значит, капитану орден, а нам…

– Хватит, Матвей, – морщась, перебил его старший лейтенант. – Чего делить? Вместе воевали. Не мы, а танки впереди шли. Сколько ребят из батальона сгорели.

– Я насчет ребят молчу. Просто не понимаю, за какой хрен из Болотова героя сделали? Суетился без дела, сколько танков впустую потерял.

– Если не прекратишь свои дурацкие счеты, я спать пойду. Мало сегодня всем досталось? Ты еще склоки добавляешь.

На Колесника дружно обрушились Авдеев и Манихин. Чистяков приказал прекратить свару, понемногу успокоились, допили остатки и отправились спать.

С утра Матвей Колесник заварил два котелка иван-чаю. В травах механик разбирался, и чай получился не хуже настоящего, тем более сахар имелся.

Вчерашний спор не вспоминали. Налетели два «мессершмитта», сбросили несколько мелких бомб. Но разгуляться им не дали. Открыли огонь крупнокалиберные пулеметы, которые имелись в самоходно-артиллерийском полку и у пехоты.

Сбить никого не сбили, но «мессеров» прогнали.

– Это вам не сорок второй год, – погрозил вслед кулаком Вася Манихин.

До полудня занимались ремонтом, маскировали машины. Вместе с обедом пришла почта. Саня Чистяков получил сразу два письма. Одно от матери, другое от Кати.

Всегда радуешься письмам из дома и всегда невольно ждешь плохих новостей, хотя мать старалась не расстраивать сына. Отец, после тяжелого ранения еще в сорок втором году, служил старшиной в саперном батальоне.

Хотели комиссовать, но раздумали. По-прежнему командовал взводом. Какие потери несут саперы, Саня нагляделся, когда их саперная рота под огнем разминировала проходы в минных полях и наводила переправы. За год с небольшим на три четверти состав сменился.

А каково там отцу в его сорок девять лет, да еще с перебитой ногой? Больше всего беспокоила судьба младшего брата Феди. Он закончил пару месяцев назад училище связи, получил «младшего лейтенанта» и воевал где-то севернее.

Короткая жизнь на фронте у этих «шестимесячных» лейтенантов. Рвутся вперед, стараются доказать свою смелость, а опыта никакого. Бесполезно учить в письмах осторожности, не лезть без нужды на рожон. Федя, хоть и в отца, рассудительный, не такой шустрый, как Саня, но война есть война.

Хуже всего, если попадет под начало дурака-командира, вроде майора Швыдко, танкового комбата, совместно с которым действовала их батарея летом сорок третьего.

Тому чужая жизнь – копейка. И танкистов в лобовую атаку гнал, прячась за их спинами. А уж если связь нужна, погонит в пекло весь взвод, пусть хоть все там останутся.

Писала мать о погибших односельчанах. Некоторые вернулись. Матери до смерти рады, а на ребят смотреть, слезы льются. Пришел после госпиталей сосед по улице, Миша Шуваев. Получил тяжелую контузию, руки-ноги ходуном ходят, едва шагает с костылем под мышкой. Без ноги вернулся другой приятель. Пьет с тоски, места себе не находит.

И обязательная приписка в конце: «Береги себя, Санечка. Богу молюсь за тебя с Федей и отца. Без вас жизнь мне не нужна». И клочок бумаги с молитвой-заговором. Носи ее, Саня, всегда в левом кармане напротив сердца и не потеряй.

В сорок втором еще неизвестно, как бы цензура посмотрела. Могла и выкинуть молитву с крестами. Но теперь много церквей пооткрывали. Даже в Москве главные патриархи в соборах за победу русского оружия молятся. Бумажку с заговором положил, как было велено матерью, в карман гимнастерки.

Распечатал письмо от Кати, несостоявшейся невесты. Другая бы обиделась, а девчонка пишет. Правда, ни о каких чувствах речи не идет. Исчезла былая глуповатая влюбленность, которая читалась когда-то в глазах. Может, прошли чувства, может, скрывала. Но письма продолжала слать регулярно, хоть и не часто.

Ровным ученическим почерком рассказывала о друзьях и знакомых. Напомнила, что недавно была годовщина со дня гибели отца. Работала Катя нарядчиком в МТС. Людей и техники осталось мало, сама на станцию за горючим и запчастями ездит, а на посевной работала в поле. И суховатое окончание: «Желаю встретить победу и вернуться домой. Катя».

Саню, то бишь командира батареи Чистякова Александра, эта сухость задевала. К чему отвечать на такие школьно-комсомольские послания? Но знал, ответит или нет, месяца через два-три придет очередное письмо. Хоть бы фотокарточку выслала. Жду, мол, встречи, помни обо мне. В отца Катя характером пошла. А если пишет, то ответить надо.

Второй день простояли в этом же лесу. Пару раз налетали немецкие самолеты, но их отогнали наши истребители. Все три самоходки починили. Ребята из экипажа Степана Авдеева вернулись из санчасти. Ожоги не слишком сильные, хоть и болезненные.

– Мы их спиртиком потихоньку лечим, – сообщил белорус Николай Лагута, светловолосый, улыбчивый парень.

Его тут же поддержал наводчик командира батареи Федор Хлебников:

– И мне для головы полезно.

– У тебя сотрясение мозга, – заявил Чистяков. – Нельзя спирт пить.

– Мало мою башку за два года трясли, – отмахнулся Федор. – Крепче будет.

Саня с Хлебниковым спорить не стал. На отдыхе все считали законным делом принимать «наркомовские» и сверх того. Но меру знали. А в бой танкисты и самоходчики выпивши не ходят. Верная гибель, когда реакция ослаблена. Ни один командир в машину пьяного не допустит.

Хотя тот же комбат Швыдко, чей батальон прикрывали самоходки в сорок третьем году на Курской дуге, трезвым не воевал. Но танк майора всегда находился за спинами подчиненных. Капитан Болотов в этом отношении более порядочный. Идет в бой в первых рядах, хотя не хватает ему быстроты в принятии правильных решений и нередко идет на поводу у начальства.

Полищук в нем особых талантов не видел, но выдвинул в комбаты, как послушного командира. Старается беречь свои экипажи Болотов. Ребята в них ровесники его сына. Только чего эта жалость стоит, если за день столько танков угробил? Где не надо – торопится, а где быстро действовать следовало, раздумывает, медлит, глядя на горящие машины.

А с другой стороны, на войне жалость порой бедой оборачивается. Лучше меньше задумываться об этих вещах. Сам Чистяков тоже не ангел, поначалу лез напролом, куда и не следовало бы. Сейчас немного опыта поднабрался.

Пришел начальник разведки полка Фомин Григорий Иванович. Молодой, энергичный, в двадцать семь лет уже майор и три ордена на груди. Спросил Чистякова, в каком состоянии находятся машины.

– В нормальном, – ответил старший лейтенант. – Чего-то новое сообщить хотели?

Хотя и дали временную передышку, но наступление фронта продолжалось. Где успешно, а где помедленнее. Все понимали, долго загорать не дадут. Наверняка не сегодня-завтра бросят снова в бой.

– Подо Львовом буксуют наши, – доставая папиросы и угостив Чистякова, негромко рассказывал обстановку начальник разведки, хотя это не было новостью.

Поглядел на механика Колесника, подошедшего к ним.

– Чего надо?

– Да я насчет ремонта. Успеем тяги поменять?

– А что, они не в порядке?

– В порядке, но лучше бы заменить…

– Знаешь, Матвей, не морочь голову, – разозлился Чистяков. – Иди, делом занимайся.

– Ну, тогда папироской угостите.

Матвей Прокофьевич Колесник не был таким бесцеремонным, как могло показаться. Воевал на танках, хорошо водит самоходку, медалью «За отвагу» награжден. Получив папиросу, вежливо поблагодарил и снова вернулся к машине.

– Нервы у людей играют, – оправдываясь, проговорил командир батареи. – Каждый час ждут приказа выступать, а начальство все тянет.

– Тянет, потому что ткнулись и хорошо морду разбили. Вместо «ура» впору остановиться да подумать.

Начальник разведки полка в обращении простой. Там, где не требуется, секреты не громоздит. Рассказал, что южнее Львова наступление идет неплохо. Севернее города наши войска тоже продвигаются, но с сильными боями. Ну, а перед Львовом, как Чистяков уже знал, движение застопорилось.

– Пока с флангов пути отхода немцам не заблокируем, – продолжал Фомин, – они зубами город держать будут. Лишь когда опасность окружения почувствуют, тогда отходить начнут.

Майор помолчал, закурил новую папиросу.

– В стратегию вдаваться не будем, это дело высшего командования. У нас своя конкретная задача. Меня назначили командиром разведывательно-штурмовой группы, предстоит рейд в направлении реки Сан. По прямой это около ста километров. Будем прокладывать путь войскам на северном фланге.

– Большая группа?

– Танковый батальон Болотова, две батареи наших самоходок, в том числе твоя батарея. Саперы, десант, ну и разведка – два бронетранспортера и мотоциклы.

– Кроме Болотова, никого не могли найти? – спросил Чистяков.

Фомин внимательно поглядел на старшего лейтенанта.

– Не заедайся, Александр. В танковом полку большие потери. Одним батальоном вчерашний командир роты командует, на фронте без году неделя. В другом вообще непонятно кто. А Болотов, худо-бедно, справляется и на рожон без нужды не лезет. В общем, готовься. Кстати, танковый батальон усилили, довели штатную численность до полного состава.

– Кроме моей, чья батарея пойдет?

– Первая, капитана Глущенко.

– Нормально, – отреагировал широкой улыбкой Чистяков.

Сергей Назарович Глущенко служил в армии лет десять – кадровый военный. Когда решался вопрос, кого ставить командиром полка, выбор был между Глущенко и Пантелеевым. Поставили Пантелеева, учитывая его умелые действия на Курской дуге и под Киевом.

Глущенко был спокойным, сдержанным по характеру. Опыта имел достаточно, Саня часто наведывался к нему и по делам, и в гости. Сейчас он был рад, что пойдет в паре с первой батареей.

После разговора с начальником разведки сходил к Глущенко. В первой батарее тоже шла срочная подготовка. Как назло, барахлил двигатель одной из машин. Капитан вместе с экипажем спешно занимался ремонтом.

– Пять минут, Саша, – сказал он, вытирая ветошью замасленные руки. – Некогда. Скорее всего, в ночь выступим.

Покурили. У Чистякова вертелся на языке вопрос:

– Слушай, Назарыч. Почему в группу аж две батареи самоходок включили, а танков всего батальон? Мы же поддержка, а не основная сила.

– Сюрпризов по пути много предвидится. И доты, и новые танки. Немцы «пантеры» активно производят, хоть и недешевая машина.

– И «тигры» тоже.

– Ну, «тигров» гораздо меньше. Зато их используют умело. Сам знаешь, одна машина из засады порой роту «тридцатьчетверок» почти полностью уничтожала.

– Видел такое дело под Орлом.

– Ну ладно, пошел я ремонт заканчивать.

Было приказано загрузить полуторную норму снарядов, то есть тридцать вместо положенных двадцати. Боезапас «зверобоев» был невелик (у Т-34 – 77 снарядов по норме). Обещали, что в колонне пойдут два «студебеккера» с боеприпасами.

Экипаж уже знал все новости. Настрой у механика Колесника и заряжающего Манихина был кислый. Наводчик Хлебников над обоими посмеивался.

– Чего хвосты поджали? Наступать будем, а не удирать. Радоваться надо.

– Фрицам дают прикурить, – поддакнул грамотный радист Савин.

– Иди лучше фляги водой наполни, – буркнул Колесник, протягивая радисту две трехлитровые алюминиевые посудины.

Прыгая как кузнечик, жизнерадостный Леша Савин умчался за водой. Вскоре получили сухой паек на пять суток, а в ночь двинулись на юго-запад.

Впереди шли три мотоцикла и два американских бронетранспортера «Скаут» с разведкой и саперами. На бронетранспортерах имелось по одному крупнокалиберному пулемету и одному обычного калибра. Громыхал дополненный до полной штатной численности танковый батальон – двадцать одна машина.

В середине двигались два «студебеккера» с боеприпасами. Замыкали колонну шесть тяжелых самоходных установок.

В темноте светились, искрили самокрутки десантников, слышались голоса, даже смех. Война войной, но анекдоты и шутки дело неплохое. Поднимают настроение.

Через пару километров майор Фомин остановил колонну, обошел ее, убедился, что машины в порядке. Курение приказал прекратить. Фары выключили, оставив тусклые синие фонари. Встречу с немцами можно было ожидать в любой момент.

Глава 4. Рейд на юго-запад

За небольшой рекой Сан, притоком Вислы, уже лежала Польша. Конечной точки маршрута, кроме майора Фомина, никто не знал. Это могли быть города Ярослав, Перемышль или любая другая точка, где сомкнутся в восьмидесяти километрах западнее Львова южный и северный фланги 1-го Украинского фронта.

Таковыми представлялись Фомину планы командования, но как будут развиваться действия, никто угадать пока не мог.

На рассвете миновали оставленные немцами позиции. Саперы не меньше часа прокладывали коридор в минной полосе. Не обошлось без жертв.

Мин было много. Часть из них, вывинтив взрыватели, оставляли в земле, обозначив местонахождение флажками. Молодой сержант-сапер решил убрать противотанковую мину, оставшуюся посреди обезвреженного коридора.

Лейтенант, командир взвода, проходя мимо, посоветовал:

– Не трогай ты ее. Сейчас вернусь, вместе глянем.

– Я быстро…

Что произошло дальше, можно было только догадываться. Сержант старательно обкопал лопаткой массивную металлическую тарелку, но, видимо, не заметил провода, ведущего к противопехотной мине небольшого размера. Она пряталась под широким корпусом и взорвалась, едва сержант стал поднимать противотанковую мину. Ахнул оглушительный взрыв. Молодого сапера разнесло, нашли лишь ботинок с торчавшим обломком кости.

– Мы с таким грохотом далеко не продвинемся, – заметил Фомин, обращаясь к лейтенанту-саперу. – Почему не проследил, чтобы твои люди самодеятельностью не занимались?

– Сержант правильно действовал. А вот мне с ним остаться надо было. Я бы проводок наверняка заметил. Оставь эту тарелку посреди дороги, флажок бы ночью не заметили, и танк мог подорваться. Он там один торчал, трудно разглядеть.

Майор молча отошел. Спустя два часа разведчики на мотоциклах разглядели укрепления на холме. Там суетились фигурки людей, рыли траншеи, сгружали бревна. Фомин на одном из мотоциклов подъехал поближе и, пройдя через лес, долго наблюдал.

На холме, кроме противотанковых пушек и минометов, располагалась батарея тяжелых орудий. Майор, неплохо разбиравшийся в немецкой технике, определил, что это дальнобойные пушки калибра 150 миллиметров. Они входили в артиллерию резерва Главного командования вермахта и были способны поражать цели на расстоянии двадцати четырех километров.

Фомин получил инструкции не ввязываться в бой с крупными узлами обороны. Но здесь имелась своя загвоздка. Обочина по правую сторону дороги представляла обширную болотистую низину. Слева, среди меловых бугров и промоин, шел лесистый участок.

По обочинам могли пройти лишь отдельные машины, а наступающая масса войск сможет продвигаться лишь по дороге. Дальнобойная батарея несколькими залпами уничтожит головные машины и перепашет дорогу. Машины смешаются в кучу, а дальше откроют огонь противотанковые пушки, минометы, и начнется мясорубка.

И выход из ловушки на любом расстоянии перекроют те же дальнобойные орудия глубокими воронками от своих тяжелых снарядов. Пехота хоть как-то сможет укрыться в кустарнике и среди деревьев, но технику уничтожат быстро. Да и пехоту достанут минами и шрапнелью. Захлебнется в этом месте наступление.

– Вот и решай, как хочешь, – советовался с командирами Григорий Иванович Фомин. – Если оставим их в тылу, завтра-послезавтра наши под снаряды обязательно попадут. Понаделают фрицы дел.

– Танки точно не пропустят, – заметил командир первой батареи Глущенко. – Там еще две пушки 88 миллиметров и не меньше батареи «семидесятипяток». Укрыты все хорошо.

– А обойти эту высоту нельзя? – спросил комбат Болотов.

– Наши три десятка машин обойдут, – согласился Фомин. – Крюк километров двадцать сделаем, день потерян. Да и не в нас дело. Танковые полки и пехота так просто сменить маршрут не смогут. Время поджимает, бросят на штурм.

– В любом случае сообщить надо.

– Вот для штаба новость, что мы укрепленную высоту обнаружили! Мы же не только разведка, а броневое соединение. Двадцать семь танков и самоходок.

– Авиацию надо срочно вызывать, – предложил кто-то из командиров. – Завязнем, машины потеряем. И закончится наш рейд, не начавшись.

В этих рассуждениях была немалая доля истины. Но отряд, который возглавлял Фомин, именовался разведывательно-штурмовым. Окопавшийся танковый или артиллерийский полк он приказал бы объехать стороной, сообщив по рации его местонахождение.

Но этот заслон оставить просто так майор не мог. С авиацией пока свяжутся да согласуют вопрос в нескольких инстанциях, больше мороки получится. И в результате будут штурмовать этот холм такие же танки и самоходки, как в отряде Фомина. Да еще пехоты несколько рот положат.

Колонна пережидала пока в лесу. Но немецкая авиация в ближайшие часы ее обязательно заметит. Времени на рассуждения не оставалось. Приняли решение, что батарея Чистякова вместе с танковой ротой обойдут холм с левого фланга. Откроют огонь по дальнобойной батарее. Остальные танки атакуют немецкие позиции под прикрытием тяжелых снарядов батареи Глущенко.

Начальник разведки тяжелого самоходно-артиллерийского полка Фомин хорошо понимал, что главная зубная боль будет с 88-миллиметровками (хотя их всего две) и с хорошо замаскированными «семидесятипятками». Здесь потребуется спокойная рассудительность капитана Глущенко, который не поведет под прицельный огонь противотанковых пушек «тридцатьчетверки» и свою батарею.

Хотя Чистяков был моложе Глущенко и уступал капитану в вопросах тактики, но как артиллерист считался одним из лучших в полку. Не зря имел на личном счету больше всех уничтоженных танков, да и Авдеев от него мало отставал.

А ведь за два «тигра», которые Чистяков сжег под Орлом еще в сорок третьем году, никакой награды он не получил. Раскидали его победу на командиров рангом повыше, а Чистякова, командовавшего всего лишь самоходкой, оттеснили в сторону. Чего там какого-то лейтенанта вспоминать, когда наступление на Орел на три недели затянулось.

Вспомнив про этот случай и чувствуя неловкость перед Чистяковым, начальник разведки (по существу зам командира полка) пообещал старшему лейтенанту:

– Выбьешь тяжелую артиллерию, орден Отечественной войны за мной. Сегодня же представление подготовят.

Престижный высокий орден, который получить очень непросто. Награждают им за конкретные боевые операции. Мало кто мог похвалиться в полку этим орденом.

Имелся он у кого-то из командиров машин и у Григория Фомина. Смелого заслуженного майора, который лично участвовал в разведывательных операциях и не боялся лезть к черту в зубы. Поэтому и ранений имел не меньше, чем наград.

Саня Чистяков, командир батареи (комбат!), смотрел на начальника разведки газами много чего повидавшего человека, которому не дашь двадцать один год. Блеснули под выгоревшими ресницами белки сощуренных глаз.

– Спасибо вам, товарищ майор. Буду об этом мечтать. Меня уже много за что представляли. Спасибо, вот «Красная Звезда» и медаль имеются. Так что не хлопочите. Что положено – получил.

– Сашка, не паясничай! – оборвал его Сергей Назарович Глущенко. – Да и бой еще пережить надо. Может, не за что награждать будет.

Наверное, командир первой батареи хотел произнести слова «некого», но не стал нагонять тоску, а спросил:

– Комбат Болотов с кем пойдет?

– С Чистяковым, – резко ответил майор.

Повисло короткое молчание. Офицеры ждали уточнения. Антон Болотов, не говоря о возрасте, был старше по званию и должности Чистякова. Значит, по Уставу ему положено командовать и танками, и самоходками.

Только что из этого получится? Все знали, комбат принимает решения туго. В острой ситуации начнет тормозить, и операция может провалиться. Неловкое молчание прервал сам Болотов:

– А чего нам с Александром делить? Он молодой, шустрый, а я, в случае нужды, что-то подсказать смогу.

Фомин никак не отреагировал, молча соглашаясь с тем, что командовать будет Чистяков. После короткого обсуждения некоторых мелочей был дан приказ приступить к выполнению поставленной задачи.

Неприятные неожиданности случаются чаще, чем их ждут. Когда делали трехкилометровый крюк через лес, пришлось перебираться через скользкий от прошедших дождей овраг. Танки и самоходки миновали его благополучно, зато, по закону подлости, перевернулся «студебеккер» с боеприпасами.

Все замерли, когда, ломая борт и разрывая брезент, посыпались ящики с тяжелыми шестидюймовыми снарядами для «зверобоев» и трехдюймовыми для танков Т-34. Если рванут, достанется ближним машинам, будет утеряна внезапность маневра.

Интендант, сидевший рядом с шофером, отбежал шагов на двадцать и замер, глядя, как разваливаются ящики, катятся толстые, как поросята, снарядные головки к гаубицам самоходных установок. Остроносый танковый снаряд подскочил и воткнулся в жижу на дне оврага. Интендант ахнул и закрыл лицо ладонями.

– Помогите шоферу, – негромко приказал Чистяков.

Водитель, напуганный не меньше интенданта, отделался ссадинами и ушибами. Снаряды загружали на самоходки и танки, «студебеккер» поставили на колеса и вытащили на буксире из опасного места.

Немецкие наблюдатели заметили движение в лесу. Послали несколько мин, которые взорвались в стороне. Теперь медлить было нельзя. Машины выходили на огневой рубеж, откуда хорошо просматривались дальнобойные орудия. Формально командовал комбат Болотов, но распределил цели и дал команду открыть огонь старший лейтенант Чистяков. Одновременно открыла огонь батарея Глущенко и вторая танковая рота.

Что происходило там, неизвестно, но первыми же выстрелами самоходки Чистякова накрыли одно из тяжелых орудий. Расчет другой 150-миллиметровки развернул ствол и послал ответный снаряд. Фугас поднял огромный столб земли, кувыркаясь, взлетел тополь, разламываясь в воздухе на куски.

Два тяжелых орудия были развернуты в сторону дороги. Угол горизонтального поворота составлял шестьдесят градусов, и вести огонь по самоходкам и танкам они пока не могли. Самоходки Глущенко и танковая рота стреляли, не высовываясь из-за лесистого бугра. Для дальнобойных орудий они были тоже недосягаемы.

Расчеты с помощью тягачей спешно поворачивали двенадцатитонные махины. Прикрывая орудия, ударили минометы. «Тридцатьчетверки» посылали осколочные снаряды, пытаясь вывести из строя орудийную прислугу и тягачи.

Очередной снаряд взорвался шагах в десяти от самоходной установки новичка Кузнецова. Машину встряхнуло, в броню ударило несколько крупных осколков. Лейтенанта сбросило с кресла, а наводчик, сделав выстрел, снова ловил цель.

Никита Кузнецов с трудом поднялся и приказал менять позицию.

– Сейчас врежу еще один фугас, тогда сменим, – отозвался припавший к прицелу старший сержант, который считал себя опытнее слишком ученого лейтенанта, еще не нюхавшего войны.

Сразу несколько 80-миллиметровых мин рванули возле самоходки. Три с половиной килограмма металла и взрывчатки не пробьют броню. Но одна из мин взорвалась едва не под днищем. Механика-водителя подбросило. Рвануло прямо под его ногами, броня вздрогнула и зазвенела от попаданий целого роя осколков. Матерясь, механик погнал машину, меняя позицию. Он опасался, что мина порвет гусеницу, а неподвижную самоходку добьют быстро, несмотря на толстую броню.

Внезапный огневой налет с фланга давал свои результаты. В туче пыли сверкнула вспышка. Чистяков или Авдеев достали второе тяжелое орудие.

Дымил один из тягачей, но обе полугусеничные машины уже развернули две оставшиеся пушки. Снаряды были в стволах, выстрелы ударили одновременно. В этой контрбатарейной стрельбе самоходки имели преимущество, постоянно меняя позиции. Но прицельность немецких дальнобойных пушек К-39 была значительно выше, а оптика более совершенная. Со стороны эта дуэль выглядела, словно кадры замедленного фильма.

Тяжелые орудия с обеих сторон делали 2–3 выстрела в минуту. На фоне их грохота трехдюймовые танковые пушки работали, как автоматы, выпуская снаряд за снарядом.

Два вступивших в бой орудия сразу изменили обстановку. Редкие, но мощные фонтаны взрывов взлетали, глуша своим грохотом экипажи машин.

Очередной немецкий фугас шарахнул в пяти шагах от самоходки Авдеева, разорвав гусеницу. Тяжелая зазубренная половинка фугасного стакана врезалась в борт с такой силой, что лопнул сварочный шов. Ощущение было, как от удара гигантского молота. Экипаж оглушило, а мелкие осколки треснувшей изнутри брони пробили голову и шею заряжающему.

Наводчик Коля Лагута невольно отодвинулся от окровавленного тела товарища. Помочь ему никто бы не смог. В составе брони наших танков и самоходок не хватало никеля для вязкости. Сильные удары вышибали целый сноп осколков, которые нередко оказывались смертельными для кого-то из экипажа.

Стреляную гильзу выбросил в открытый люк лейтенант Авдеев и загнал в ствол новый заряд.

– Не телись! – крикнул он наводчику. – Огонь!

Мина обрушилась на жалюзи «тридцатьчетверки» и разметала решетку. Двигатель задымил. Экипаж гнал поврежденную машину под деревья. Самоходка Авдеева с порванной гусеницей застыла на месте. От удара заглох двигатель, и механик пытался его запустить.

Видя, как выходят из строя дальнобойные орудия, а расчеты несут потери от осколочных снарядов «тридцатьчетверок», командир оборонительного узла вывел свой резерв – два штурмовых орудия «хетцер».

Точнее, они именовались «истребители танков» и название свое оправдывали. Приземистые, высотой чуть больше двух метров, «хетцеры» имели на вооружении 75-миллиметровую удлиненную пушку и лобовую броню толщиной шесть сантиметров.

Сразу оценив опасность, Чистяков крикнул по рации Болотову и Кузнецову:

– Сосредоточить огонь на немецких самоходках!

Затем переключился на Авдеева:

– Степан, уходи любым способом в укрытие.

– А ты подскажи, как? – прозвучало в ответ.

Мощный «зверобой», механик которого наконец запустил двигатель, сминая разорванную гусеницу, пытался рывками сползти в низину. Чистяков хорошо понимал, что такую цель немцы не упустят. Авдеев и прицелиться как следует не мог – слишком малым был угол поворота орудия.

Все же он вел огонь, не имея права по Уставу покидать машину с исправным вооружением. И его товарищ, командир батареи Саша Чистяков, не мог дать ему команду спасать себя и экипаж от неминуемой гибели.

Снаряд «хетцера» пробил башню «тридцатьчетверки», она вспыхнула через минуту. Успели выскочить двое. Немцы опасно пристрелялись, а «хетцер» вложил бронебойный снаряд в поврежденную машину Авдеева. Сноп искр брызнул из лобовой брони самоходки, там, где сидел механик-водитель. Машина задымила.

– Атакуем! – скомандовал в мегафон Чистяков и добавил, срываясь на крик: – Степан, мать твою, прыгайте!

Из отверстия в нижней части машины Авдеева выбивалось пламя. Лейтенант перевалился через край люка, следом выпрыгнул наводчик, Коля Лагута.

Трое ребят из экипажа остались в горевшей машине, контуженные или мертвые. Через минуту «зверобой» взорвался. Тяжелая пушка-гаубица уткнулась стволом в землю.

Крышу и боковые листы брони выгнуло, в некоторых местах разорвало по швам детонацией полутора десятка снарядов. Пламя хлестало через отверстия жгутами, выталкивая черный густой дым. Солярки в баках было много, она сжигала железо, тела погибших, землю вокруг боевой машины.

Заряжающий Вася Манихин, загоняя в казенник очередной снаряд, кричал Чистякову в ухо:

– Саня, двое спаслись. И Степка Авдеев среди них. Слышишь меня?

Наводчик Федор Хлебников тоже хотел что-то сказать, но его толкнул в плечо Чистяков.

– Немца видишь? Вон, правее. Бей в него.

Федор лихорадочно завертел ручку горизонтальной наводки. «Хетцер» на склоне холма прятался за кустами. Снаряд «тридцатьчетверки» скосил пучок кустов, другой отрикошетил от брони.

Раскаленная болванка приложилась хорошо, но шестисантиметровая броня выдержала удар, а машина, как ошпаренная, отпрыгнула на скорости назад, подставляясь под прицел наводчика Хлебникова.

Фугасный снаряд взорвался перед «хетцером», подняв столб земли и дыма, в котором кувыркались вырванные с корнем, перемолотые кусты и пучки травы. Когда дым отнесло ветром, увидели, что у «истребителя» порваны обе гусеницы. Застывшую машину добила «тридцатьчетверка».

Второй «хетцер» мгновенно отреагировал и следующим выстрелом поджег «тридцатьчетверку» кумулятивным снарядом. Она вспыхнула сразу, успел выскочить лишь один танкист из экипажа.

Командир немецкой машины, не теряя времени после удачного выстрела, уже поймал в прицел громаду русского «дозеноффнера», но его опередила «тридцатьчетверка» Болотова.

Комбат сам сел за прицел. Если командир батальона из него получался посредственный, то стрелял он хорошо. Снаряд, летевший со скоростью 1200 метров в секунду, прошил на расстоянии четырехсот метров скошенную лобовую броню «хетцера», рядом с массивной орудийной подушкой, которые сами немцы называли «свиное рыло».

Этот броневой нарост мог бы спасти штурмовое орудие, но капитан угодил, куда целился. Раскаленная болванка воспламенила содержимое тесной рубки «хетцера», где за толстой броней находился опытный экипаж из четырех человек. Одновременно вспыхнул бензин и рванули снаряды в боеукладке.

Компактная и опасная, как гадюка, машина исчезла в клубящемся, словно живое существо, огненном клубке. Взлетели, кувыркаясь, оба вырванных верхних люка, зенитный пулемет, снарядные гильзы, мелкие обломки. Вынесло заднюю стенку рубки вместе с человеческим телом и грудой горящего тряпья.

Атака была дружной. Впереди шли «тридцатьчетверки», следом две самоходки Чистякова. Пехота, спрыгнувшая с брони, догоняла машины. Две «тридцатьчетверки» и самоходная установка лейтенанта Авдеева горели. Еще один танк стоял с поврежденным двигателем. Пламя экипаж сумел погасить.

Теперь против атакующих действовали два дальнобойных, но не слишком поворотливых орудия, и минометы, непрерывно сыпавшие мины.

И Болотов, и Чистяков, приближаясь к немецким траншеям, знали, что их подстерегает еще одна опасность – «фаустпатроны». В сорок четвертом году этими гранатометами активно вооружали пехотные части вермахта. Они не обладали высокой точностью стрельбы и дальнобойностью, но на расстоянии пятидесяти метров пробивали кумулятивными зарядами любую броню.

Это было качественно новое оружие врага, которое уже наносило нашей бронетехнике ощутимые потери. Особенно в населенных пунктах, среди траншей и окопов, где можно было подпустить танк на расстоянии выстрела.

К сожалению, как это часто бывало, в среде высокого командного состава относились к «фаустпатронам» с долей пренебрежения. Наши генералы на передовых позициях бывали редко, предпочитая руководить из хорошо укрепленных блиндажей за километры. Подумаешь, реактивная труба! Она на полста шагов всего бьет. На появлении этого сильного оружия внимание командиров и бойцов долго не акцентировали (чего панику разводить!).

Многие красноармейцы, особенно из недавнего пополнения, даже не знали о существовании «фаустпатронов». Зато быстро оценили опасность таксисты и самоходчики. Выход в ближнем бою имелся лишь один – действовать совместно с пехотой, которая уничтожала «фаустников», не давая приблизиться к боевым машинам.

Десант, спасаясь от сильного минометного огня и тяжелых снарядов, отстал. Машины временно остались без прикрытия, поджидая пехоту и маневрируя, чтобы не угодить под орудийный выстрел и не нарваться на гранатометчиков.

– Эй, скоро вы там? – кричали командиры, высовываясь из люков и торопя десантников. – Чего плететесь!

Самоходка Чистякова накрыла фугасным снарядом капонир с тяжелым орудием. Взрыв выбил колесо, смял откатное устройство, раскидал расчет. Последнее из четырех тяжелых орудий готовилось выстрелить, целясь в машину старшего лейтенанта.

Чистяков понял, что экипаж не успеет перезарядить свою пушку. Матвей Колесник уставился на массивный ствол с огромным черным отверстием. Сейчас оттуда вырвется вспышка, и снаряд, выпущенный с двухсот метров, разнесет самоходку. Превратит в пыль весь экипаж и его, Матвея Колесника, которого ждут трое детей и жена.

– Стреляй, мля! – орал он на Хлебникова, теряя выдержку.

И в то же время лихорадочно искал выход из смертельной ситуации. Вряд ли другой механик сумел бы среагировать так же быстро, опережая расчет немецкого орудия. Матвей Колесник, рискуя сжечь сцепление, дал полный газ.

Машина взревела и, подпрыгнув, понеслась прямо к наблюдательному пункту, покрытому маскировочной сеткой. Трехслойный бревенчатый накат и толстый слой земли выдерживали попадания снарядов среднего калибра. Но несущаяся бронированная глыба весом сорок пять тонн, выбрасывая из-под широких траков комья земли, кроша в щепки бревна, провалилась вниз, смяв трубы-опоры.

Там, выполняя свой долг, находились офицер и радист. В последний момент попытались выскочить, но это удалось лишь радисту. Офицер с криком исчез под огромной русской машиной.

Фугас, предназначенный самоходке Чистякова, прошел за кормой и со зловещим шелестом летел в сторону десантной цепи. Мощный взрыв заставил залечь бойцов, но через минуту они вскочили и побежали дальше.

Расчет шестидюймовки загонял очередной снаряд, осознавая, что выстрелить не успеют. Наводчик орудия, унтер-офицер, воевавший с русскими еще в ту войну, ловил в прицел юркую «тридцатьчетверку». Фельдфебель, командир расчета, матерясь, пристраивал на бруствере «фаустпатрон».

– Шайзе! Славянское дерьмо! Быстрее копайтесь, сейчас этот танк пальнет.

«Тридцатьчетверка» угодила фугасным снарядом в станины, разбросав в стороны троих человек из расчета. Массивное орудие осталось невредимым. Заряжающему оставалось втолкнуть в казенник гильзу с пороховым зарядом. Есть! Замок с лязгом захлопнулся, но русский танк выпустил следующий снаряд.

Взрыв опрокинул наводчика. Орудие стояло, готовое к выстрелу, который разнесет русский танк. Но следом за танком появилась другая самоходка. Реактивная мина, выпущенная фельдфебелем из «фаустпатрона», прошла мимо – расстояние было велико. Целясь в русские машины, стреляли еще двое гранатометчиков. Сапер, пригибаясь, бежал по траншее с магнитной миной в руках. Фельдфебель встал за прицел орудия, рядом ворочался наводчик с оторванной ногой.

Командир СУ-152 лейтенант Кузнецов наблюдал за происходящим, порываясь давать какие-то команды. Но этот бой был для него первым, а экипаж знал, что ему делать. Механик резко тормознул, наводчик надавил на педаль спуска.

Фугас весом сорок пять килограммов, взорвавшись между колес, подбросил многотонный ствол, раскидал в стороны колеса. Пушка распласталась на земле, тело фельдфебеля отбросило на несколько метров.

«Тридцатьчетверка» вела огонь из пушек и пулеметов вдоль траншеи, отгоняя гранатометчиков. Из люка самоходки высунулся заряжающий и длинными очередями из ППШ уложил сапера с миной в руках.

Батарея дальнобойных орудий, способная разгромить, уничтожить полковую колонну, перекрыть дальние подходы своими тяжелыми снарядами, перестала существовать.

Самоходная установка лейтенанта Кузнецова стояла на бугре, готовая отражать возможную танковую атаку. «Тридцатьчетверки» вели огонь по траншеям и блиндажам, поджидая десантников. Подходить ближе танки не рисковали. Один из гранатометчиков, вынырнув из узкого хода сообщения, почти в упор выстрелил из «фаустпатрона» в «тридцатьчетверку».

Некоторые из танкистов впервые видели действие этого оружия. Огненная стрела ударила в башню, и танк вспыхнул. Успел выскочить лишь механик-водитель, через несколько секунд машина взорвалась.

Быстрота, с которой был уничтожен танк и погибли три человека из экипажа, произвела тягостное впечатление на остальные экипажи. Гранатометчик исчез, оставив на бруствере дымившуюся трубу. В двадцати шагах огромным костром горел разбитый танк с отброшенной в сторону башней.

Подоспела десантная рота и выбила остатки немецкой пехоты из траншей. На гребне холма встретили самоходки капитана Глущенко и вторую танковую роту, сильно поредевшую. Они потеряли подбитыми и сгоревшими четыре машины – слишком плотным был огонь противотанковых пушек.

Капитан Болотов, пользуясь тем, что Чистякова поблизости нет, поторопился доложить Фомину об уничтожении батареи тяжелых орудий и двух «хетцеров».

– Где наши самоходки? – отрывисто спросил майор, не дослушав доклад.

– Одна сгорела, вторая здесь, а Чистяков в яму провалился.

– В какую еще яму? Командир батареи жив? – не выдержав, закричал майор.

Он переживал за старшего лейтенанта, с которым вместе воевал больше года.

– В наблюдательный пункт угодил, – снисходительно пояснил Болотов. – Выбираются.

В эти минуты Чистяков и его экипаж работали лопатами, освобождая выход из ямы, куда влетела их машина, спасаясь от тяжелого снаряда. Закопали смятого ударом немецкого офицера, подобрали пистолет, вынули из карманов документы. Растаскивали обломки бревен, мешавшие выбраться.

Фомин подошел к краю ямы. Увидев, что экипаж цел и невредим, весело спросил Чистякова:

– От кого прячешься, Саня?

– Слишком резвый маневр делали, когда от снаряда убегали, – вытирая пот с лица, задрал голову старший лейтенант. – Зато командный пункт уничтожили. Офицерика вон закопали, а рацию вдребезги. Документы фрица возьмете?

– Давай. Посмотрим, что за часть, – полистав бумаги, сунул их в карман. – Долго выбираться будете?

– Вылезем через полчаса. Машина вроде в порядке, а самоходка Степана Авдеева сгорела. Не знаю, жив он или нет.

– Живой. Ладно, работай.

Фомин осмотрел разбитую дальнобойную батарею. Орудия были искорежены, развалены на части взрывами тяжелых снарядов «зверобоев». Несмотря на разрушительность прямых или близких попаданий, массивные стволы у трех пушек остались почти неповрежденными.

– Крепкая сталь, – кивнул капитан Глущенко. – Оставь эту батарею здесь, они бы на расстоянии крепко наших потрепали. Орудия эффективные, но для ближнего боя не слишком приспособлены.

Тем временем подсчитали общие потери. Одна сгоревшая самоходка, пять танков. Еще три танка получили повреждения, которые своими силами не устранишь.

Фомин связался со штабом, доложил результаты боя и обстановку. Одобрения не ждал, хотя с ходу разгромили довольно крепкий укрепленный узел. Его выслушали, что-то записали.

– Это хорошо, что ты тяжелую батарею уничтожил. Но не следовало так долго задерживать весь отряд. Не забывай про разведку. Оставь на высоте поврежденную технику и продвигайся вперед. Танковый полк тебе уже в затылок дышит.

– Задачу понял, – только и оставалось сказать майору. – Продолжаем движение.

Легко сказать. Срочно надо было решить множество дел. Главное из них – помощь раненым. Сорок с лишним человек – из них половина тяжелые, много обожженных, без чего не обходились танковые бои. Раньше эту проблему решал опытный начальник санчасти. Теперь в распоряжении майора имелись два санинструктора и несколько санитаров. Работали они быстро, перетягивали жгутами простреленные руки-ноги, перевязывали раны, накладывали на перебитые кости шины.

Старший из них, бывший сельский ветеринар Егор Долгов, быстро перевязывал заряжающего из экипажа Авдеева. Поймав вопросительный взгляд Фомина, безнадежно махнул рукой:

– Три осколка череп пробили. Без сознания. От силы час-полтора протянет. Обожженные сильно мучаются. Некоторым я морфий вколол, другим спирта дал. Эвакуировать их срочно надо.

– В «студебеккер» погрузим. Безнадежных много?

– Вон парнишка из десанта две разрывные пули в живот получил. Уже почернел. Так мучился, но после морфия заснул. Еще одному миной ноги по колено оторвало и в живот несколько осколков. Вряд ли выживет…

– Отправлять будем всех тяжелых, – отрывисто проговорил Фомин. – А там, как кому повезет.

– Само собой. Побыстрее бы только.

В кузов «студебеккера» погрузили двадцать с чем-то человек. Хватило бы места и для других, но обожженные и тяжело раненные могли только лежать. Еще несколько человек втиснули в кабину. Кроме санитара, дали в сопровождение двух автоматчиков. Мало ли что в пути произойдет.

«Студебеккер», переваливаясь на ухабах, тронулся с места. Сразу раздались крики:

– Не гони ты сильно! Тут люди от боли сознание теряют.

Егор Филиппович Долгов сунул в кузов две фляжки разбавленного спирта.

– Пейте и не скулите. Вам быстрее к врачам надо.

Две поврежденные «тридцатьчетверки» и один Т-70 оставили вместе с остальными ранеными на захваченных позициях. Мотоциклистов и бронетранспортер уже выслали вперед. Люди торопливо перекусывали сухим пайком и трофейными консервами.

Погибших снесли в одно место, их похоронят экипажи поврежденных танков и легкораненые. Двадцать три мертвых тела и еще более десятка предстояло достать из догорающих разбитых машин.

Григорий Фомин, всегда уверенный в себе, умеющий принять быстрые и правильные решения, сейчас сомневался, надо ли было штурмовать эту высоту. Неожиданным ударом опорный узел был уничтожен, но и потери оказались велики. Впрочем, они были бы гораздо больше, натолкнись на укрепления идущие следом войска.

Он не хотел обсуждать этот вопрос ни с кем. Что сделано – то сделано. Подошел Болотов и доложил:

– У «тридцатьчетверки» во второй роте башню заклинило.

– Почему раньше не доложил?

– Она поворачивалась, а сейчас, когда снова проверили, погон лопнул.

– Пойдем глянем.

Танк получил попадание в лобовую броню, но снаряд отрикошетил. Последствия сильного удара (погибший от осколков стрелок-радист, смятый пулемет) продолжали проявляться. Башню слегка перекосило, но было ясно, что вести огонь из пушки рискованно. Отдача может сорвать башню и покалечить людей.

– Оставляй машину здесь, – приказал Фомин. – На крутом подъеме или от отдачи слетит башня. Чего лишний хлам тащить.

– Танк совсем новый, – обиделся за слово «хлам» комбат. – Если еще эту «тридцатьчетверку» оставить, то у меня в строю всего двенадцать машин останется. Из них три легких Т-70. Чем воевать?

– Что осталось, тем и будем воевать.

Предстояло решить вопрос с лейтенантом Авдеевым. Он был опытный командир. На пришедшего недавно Никиту Кузнецова майор не слишком надеялся. Во второй батарее осталось и так две машины, одной из которых командует новичок.

– Кузнецов, – не вступая в долгие разговоры, приказал Фомин. – Машину сдашь лейтенанту Авдееву, а сам займешь место в моем бронетранспортере.

Предупреждая растерянный вопрос лейтенанта, постарался смягчить тон.

– Вторая батарея ослаблена. Твое место временно займет Авдеев, а ты назначаешься моим помощником. Толковый офицер необходим, станешь вроде начальника штаба, чтобы мне по мелочам не распыляться.

– Есть, – козырнул лейтенант.

Разведывательно-штурмовой отряд двинулся дальше. Колонна заметно уменьшилась. Старательно приготовленные к маршу танки и самоходные установки были исклеваны осколками, кое-где виднелись вмятины от снарядов, обгорела краска. Поредели отделения десантников.

Желая подбодрить Фомина, с ним связался командир самоходно-артиллерийского полка, Иван Пантелеев:

– Лихо вы с узлом обороны расправились. Если бы не ты, пришлось бы нам кашу расхлебывать. Внезапный удар многого стоит. Больше не задерживайся, двигайся без остановок.

В этих словах молодой самолюбивый майор почувствовал не одобрение, а скорее упрек.

– Вас понял, – отозвался Фомин. – Раненых и поврежденную технику забрать бы побыстрее. Фрицы кругом, всякое может случиться.

– Заберем.

На этом разговор закончился, а нехорошие предчувствия сбылись быстрее, чем кто-либо ожидал. Судьба экипажей подбитых танков и большинства раненых, оставшихся на холме, оказалась трагичной. Старший группы, лейтенант, командир танкового взвода, тоже предчувствуя опасность, предложил нескольким легкораненым:

– Ребята, наши недалеко. Кто не хочет ждать, идите в санбат своим ходом. Дорога свободна, через несколько часов будете у докторов.

Дорога действительно оказалась свободной. Семь бойцов и офицеров, способных передвигаться, двинулись к своим. Спустя сутки встретились с передовыми частями и были переправлены в санбат. Наводчик из экипажа Авдеева, старший сержант Николай Лагута, получивший несколько осколков от разорвавшейся мины, тоже мог шагать. Не захотел задерживать группу, так как хромал.

– Пойдем, Коля, – уговаривали его. – Костыль вырежем.

– Идите, я своих дождусь.

Но, как и другие, оставшиеся на холме, он не дождался своих. Наступление фронта охватывало широкую полосу в четыреста с лишним километров. На многих участках войска наталкивались на упорную оборону, которую приходилось буквально прогрызать. Поэтому наступление шло не так быстро, как рассчитывали.

Откатывались на запад большие и мелкие немецкие части, выбитые со своих позиций и понесшие серьезные потери. Одно из таких подразделений, наполовину разбитый моторизированный батальон, выбралось на дорогу и оказалось возле холма. Командир батальона торопился вывести людей и уцелевшую технику из-под удара наступающих русских танков.

Возможно, они прошли бы мимо, но с холма по немцам открыли огонь. Слишком много ненависти накопилось к ним за три года войны. Лейтенант, командир танкового взвода, потерял двух братьев. Белорус Николай Лагута недавно узнал, что почти вся его семья погибла в оккупации. Имели свои счеты и другие бойцы.

Дали залп три танка, в том числе легкий Т-70 (у четвертого было неисправно орудие). По прорывающейся на запад колонне били несколько пулеметов. Николай Лагута вел огонь из трофейного миномета.

В потрепанном немецком батальоне остался один танк Т-4, полдесятка бронетранспортеров и несколько грузовиков. «Тридцатьчетверка» с поврежденной ходовой частью попала бронебойным снарядом в борт Т-4. Машина задымила, но ответным выстрелом пробила башню нашего танка, и он загорелся.

Группа на холме переоценила свои силы. Рассчитывали, что после нескольких удачных попаданий колонна будет рассеяна и обратится в бегство. Сыграла свою роль не слишком умная пропаганда армейских политических органов, утверждающих, что отступающая немецкая армия слаба духом, а многие части деморализованы.

Однако это было не так. В июле сорок четвертого года вермахт, понесший ряд серьезных поражений, несмотря на мощные удары Красной Армии и открытие союзниками второго фронта, не утратил своих боевых качеств.

Гибкая и одновременно жесткая пропаганда нацистского руководства сумела убедить немецких солдат, что у них нет выбора. Надо драться в полную силу. Русские несут гибель Германии и жестокую азиатскую месть за все то, что успели натворить немцы в Советском Союзе. И хотя в головах многих солдат и командиров вермахта царило смятение, они продолжали воевать организованно и умело.

Легкий Т-70 с его 45-миллиметровой пушкой успел выпустить несколько снарядов. Уже дымившийся Т-4 достал его бронебойной болванкой. Легкий танк с бензиновым двигателем сразу вспыхнул.

«Тридцатьчетверка» с лопнувшим погоном добила Т-4, но отдача после второго выстрела сорвала тяжелую башню с погона, раздавила командира и его помощника.

На дороге, огибающей холм, горели тяжелый Т-4 и один из бронетранспортеров. Остальные обрушили огонь нескольких пулеметов, в том числе крупнокалиберных. Имелись у отступавших и два-три миномета с небольшим запасом мин, которые вели довольно точную стрельбу.

Под прикрытием огня с полсотни немецких солдат перебежками двинулись в атаку. Среди них были остатки роты СС, состоявшей из украинцев и прибалтов. Кроме желания пополнить боеприпасы и найти что-то съестное, ими двигала ненависть. Отступая, они знали, что навсегда покидают землю, ставшую для них чужой. Не было в войсках СС более жестоких и обозленных солдат, чем выходцы из Западной Украины и Прибалтики.

Если земля чужая, то пусть она станет мертвой. Их руками жгли деревни, стреляли пленных в лагерях. Сейчас они твердо решили покончить с кучкой красноармейцев на холме.

Экипажи танков и десяток раненых сопротивлялись упорно, зная, что пощады им не ждать. Они погибали возле перегревшихся от быстрой стрельбы пулеметов, снятых с подбитых машин. Кто-то продолжал отстреливаться из трофейных винтовок и бросать гранаты. Николай Лагута подтащил последний ящик и выпускал мину за миной. Одна из них взорвалась возле бронетранспортера «Бюссинг», искромсав осколками переднее колесо. Техники у отступающих не хватало. Меткое попадание вызвало шквал ругани и стрельбы.

Николая приметили. Его светлые волосы выделялись на фоне закопченного, местами обгоревшего лица.

– Эй, ты, белобрысый! – кричали снизу. – Прекращай, иначе яйца отрежем.

Ящик опустел. У белоруса были прострелены горло и рука, говорить он не мог. Зажимая между коленями трофейные гранаты-«колотушки», одной рукой вывинчивал колпачки, а другой махал, подзывая эсэсовцев ближе. В его хрипении и невнятных фразах можно было вблизи разобрать:

– Идите, жду… Беларусь жгли… здесь, суки, и останетесь.

У него хватило сил бросить три-четыре гранаты. Одна из них хлестнула осколками крепкого широколицего оуновца из-под Ровно.

– Грицко убили! – закричал кто-то.

Поднялась суматошная стрельба. Автоматные очереди добивали последних защитников холма. Пуля угодила Николаю в лицо. Из последних сил сержант выкручивал колпачок из рукоятки гранаты. На него с тоской смотрел раненный в грудь лейтенант-танкист с пистолетом ТТ в руке.

– Кажись, конец, – с усилием произнес он. – Прощай, браток. Дергай свой шнур побыстрее. Я с пистолетом не справлюсь, руки онемели.

– Ничего, нам одной гранаты на двоих хватит. Прощай.

Лейтенант угадал смысл невнятных слов. Ему было девятнадцать, и в смерть он до последнего не верил. Когда сержант выдернул шнур, танкист невольно сжал губы, считая последние секунды.

Через минуту после взрыва в обвалившуюся траншею спустились трое. Немец-ефрейтор осмотрел умирающих, подобрал с земли ТТ лейтенанта и сунул его за пояс.

Оуновец, воевавший с русскими с начала войны, достал из ножен штык, попробовал пальцем остроту лезвия.

– Ты что, мясником работаешь? – насмешливо спросил немец. – Добей из автомата.

– Пули для них слишком мало, – пробормотал бывший житель Львова.

Он воткнул нож уже в мертвое тело Николая Лагуты, затем наклонился над лейтенантом.

– Боишься, москаль? Сейчас глотку резать буду. Как барану.

– Кончай… чего тянешь.

– Хочу глянуть, как ты пощады просить будешь. Может, и оставлю в живых.

Хлопнул выстрел. Лейтенант дернулся и замер. В руке немецкого ефрейтора дымился трофейный ТТ.

– Пошли… и гранаты, вон, подбери.

Оуновец все же ударил штыком лейтенанта в лицо и, забрав гранаты, зашагал к машинам.

Отряд Фомина ночевал в брошенном хозяевами хуторе, недалеко от дороги. Перед этим произошла стычка с отступавшей немецкой ротой. Немцы не приняли боя, но и не убегали. Приземистая «штуга» (штурмовое орудие) прикрывала отход, а солдаты группами, отстреливаясь на бегу, исчезли в лесу.

Сумела уйти и «штуга», получившая попадание в лоб. Снаряд срикошетил, возможно, убив кого-то из экипажа, а в отряде хоронили двоих погибших.

В подвале обнаружили вино и самодельные консервы. Бойцы поймали бродившего подсвинка и варили суп. Фомин, комбат Болотов, командиры батарей и десантных рот сидели в просторной комнате. Было решено дать людям отоспаться, отдохнуть после гонки по дорогам, боев и стычек. Бойцы не спали две ночи и падали с ног.

Хозяин зажиточного хутора сбежал от греха подальше, оставив управляющего, жившего с семьей во флигеле. Управляющий, дядька лет пятидесяти, сидел на лавке у входа и отвечал на вопросы Фомина, пытаясь каждый раз встать.

– Сиди ты, не вставай! – с досадой отмахнулся майор. – Немцы поблизости есть?

– Проезжали часа два назад. Сильно торопились.

– А чего хозяин сбежал?

По лысине управителя скатилась крупная капля пота.

– Он мне не докладывал. Приказал стеречь дом, скотину и уехал с семьей.

– Мы мирных жителей не трогаем, – сказал комбат Болотов, хвативший кружки две вина. – Наплели тут вам всякой ерунды. Красная Армия с фашистами воюет.

– Так, пан, – послушно кивал управляющий.

– За те продукты, что мы взяли, расписку оставим, – проговорил Фомин. – Предъявите ее в комендатуру, вам оплатят.

– А где она, эта комендатура?

Чистяков перехватил проницательный, не слишком напуганный взгляд управляющего. Знает прекрасно, что никаких комендатур пока нет.

– Что, думаешь, фрицы вернутся? – закурил Фомин.

– Мы люди маленькие. Откуда нам знать. Наверное, не вернутся. У вас танки, пушки, вон какие громадные.

Старшина внес кастрюлю с дымящимся супом. Управляющий поднялся, комкая в широких натруженных ладонях картуз.

– Мне можно идти, пан полковник?

– Я не полковник, а майор, – ответил Фомин. – Спите спокойно, никто вас не тронет.

– Так, так, – кивал управляющий. Помялся и, не удержавшись, спросил: – В колхозы сгонять всех будете?

Слово «сгонять» неприятно резануло слух. Григорий Иванович Фомин был сам из деревенских. Когда создавались колхозы, ему было тринадцать лет. Жили так себе, бедновато. Ни мать, ни отец в колхоз не рвались, хотя обещали там райскую жизнь. Когда уводили в общественное стадо корову, с матерью сделалось плохо.

Глядя на нее, в голос заревели младшие братья и сестренки. Райской жизни в колхозе не получилось, работали, считай, задаром. Об этом периоде Григорий старался не вспоминать, тем более через три года поступил в военное училище. Там языки распускать не давали.

Политруки читали на занятиях газетные статьи, где описывалась сытная колхозная жизнь и веселый коллективный труд. Попробуй, ляпни что-нибудь лишнее!

Поэтому Фомин на эту тему говорить ничего не стал. Обронил коротко:

– Живите, как живете. Рано еще загадывать, война идет.

– Как не рано? – вскинулся управляющий. – Людям рот не закроешь. При германцах несладко было, а чего от вас ждать, неизвестно.

Когда управляющий ушел, Фомин удрученно покачал головой:

– Наши колхозы для них как пугало.

– Темный народ, – не очень искренне проговорил комбат Болотов.

– Чем же он темный? Вон пианино стоит, чистота кругом. Дорожки песком посыпаны, а в коровнике чище, чем в нашем сельском клубе.

Болотов закашлялся. Он не любил таких разговоров. Мало ли людей за длинные языки пострадали? Старшина разливал суп по цветастым фаянсовым тарелкам. Подняли стопки с водкой:

– Ну, за победу!

– За нее самую.

Уставшие бойцы заснули. Дежурили командиры машин, офицеры-десантники, сержанты. Короткие ночи в июле, но неуютно среди чужих лесистых холмов. Самые бандеровские места.

Очередь Чистякова дежурить наступила во второй половине ночи. Обошли вместе с младшим лейтенантом Толей Архиповым посты. Назначенный вчера командиром десантной роты Архипов проверял посты строго:

– Не вздумайте спать. Бандеровцы в момент весь отряд вырежут.

Бойцы зевали, терли кулаками глаза, но службу несли бдительно. Чистяков и Архипов присели на бугорок, вслушиваясь в ночные звуки. Поговорили о том о сем. Архипов закончил пару месяцев назад пехотно-пулеметное училище, родом был из Астрахани.

– Ты с юга, я – с севера, – негромко засмеялся старший лейтенант. – А встретились чуть ли не в Польше. Как там у вас жизнь, возле Каспия?

– Как везде, – пожал плечами младший лейтенант. – Работа по двенадцать часов, похоронки идут. Страшно представить, сколько людей гибнет.

Чистяков промолчал. Толя Архипов подумал, что командир батареи, по слухам, уничтоживший два «тигра», решит, что он боится. Стал торопливо убеждать Чистякова в обратном:

– Бойцы на победу настроены. Гоним фрицев, удирают гады во все лопатки.

– Не бегут фрицы. Во всяком случае, я такое редко видел. И драться будут упорно. В танковом батальоне две трети машин потеряли. Сгорели, как свечки, или повреждения получили. Не настраивайся, Толян, на легкий лад. Война в самом разгаре. А вся эта болтовня, что немцы сломлены, только во вред идет.

– Но мы все равно побеждаем?

– Наступаем. До победы еще далеко.

Младший лейтенант Архипов не понимал, чем недоволен командир батареи. Чистяков опередил очередной вопрос, хлопнул его по спине.

– Пошли вон туда покурим. Здесь место слишком открытое.

С разных сторон доносились отзвуки далеких орудийных выстрелов. Небо на юго-востоке вспыхивало непрерывными зарницами. Там был Львов, где не прекращались бои.

– Вы правда два «тигра» подбили? – спросил младший лейтенант, закуривая трофейную сигарету.

– Не подбили, а сожгли со всеми потрохами. Это еще в июле прошлого года. Только они так просто не дались. Самоходку и четыре наших танка сожгли. Прямо на моих глазах. Впрочем, «тигров» у немцев не так и много. Больше всего Т-4 и штурмовых орудий вроде тех «хетцеров».

– А «пантеры»?

– «Пантеры» они активно выпускают. Орудие сильное, с длинным стволом, баллистика хорошая, ну и прицелы качественные.

– Лучше наших? – вырвалось у девятнадцатилетнего командира роты.

– Лучше – хуже… ты на эту тему сильно не распространяйся. Парень ты смелый, а привяжутся за неосторожное слово.

– Я знаю, что не лучше, – почти по-детски стал убеждать Чистякова младший лейтенант. – За последнее время у нас и танки новые появились. Самоходки в вашем полку не зря «зверобоями» называют. Так ведь?

– Так, – согласился Саня и сменил разговор. – У тебя невеста или подружка в Астрахани осталась?

– Осталась. Целовались, когда меня в училище провожала. Письма до сих пор идут. А у вас, товарищ старший лейтенант, жена или невеста есть?

Саня растерялся от неожиданного вопроса.

– Есть… девушка знакомая. Но как дальше сложится, не знаю. Война не завтра кончится.

– Ну, что вы. Наши уже к Польше вышли, а там до Берлина рукой подать.

– Ладно, пошли еще раз посты проверим, – поднялся Чистяков. – Перед рассветом самое время. И спать людей тянет, и нападают в конце ночи.

Но думал он о другом. Слишком много болтовни – победа, бьем врага, скоро Берлин возьмем. Вспомнилось, как покойный лейтенант Миша Щуков рассказывал о своих товарищах.

Он закончил Саратовское училище в марте сорок третьего. Учебный взвод подобрался дружный, многие из Саратова или ближних областей. На вечере в честь окончания училища хорошо выпили, обнимались, обещали писать друг другу, приезжать после войны в гости.

– Ты знаешь, как мы жалели, что не успели принять участие в Сталинградской битве? – с грустной улыбкой рассказал Михаил. – Самое важное событие пропустили. Трагедия! Немцев без нас побеждают, на запад гонят. Война к зиме закончится, мы и ордена не успеем заслужить. Вот дураки были! А недавно в мае встретился с дружком, вместе учились. Начали вспоминать наш взвод. За год с небольшим восемнадцать человек из тридцати пяти погибли. Еще человек семь сгинули, ни слуху ни духу. А мы боялись на войну не поспеть.

И вот Миша Щуков из того же дружного взвода погиб. Даже тела от него не осталось. Сгорел целиком в самоходке.

На рассвете колонна тронулась в путь. Говорят, плохая примета на войне о будущем вслух говорить. Думать можно, а загадывать нельзя.

Через несколько часов младший лейтенант Толя Архипов, успевший провоевать считаные дни, лежал на траве, и ему торопливо перевязывали прострелянную грудь. А самоходка Сани Чистякова, едва избежав прямого попадания снаряда, ловила цель, торопясь опередить вражеский выстрел. Рядом горел танк, и пахло жженой человеческой плотью.

Глава 5. Бой с бронепоездом

Насыпь железной дороги тянулась с северо-запада на юго-восток. Польский город Люблин, украинский городок Рава Русская, старинный Львов, Станислав, прочие города и станции. Не просто дорога, а важная артерия, по которой перебрасываются немецкие войска.

Перекроенная на европейский, зауженный стандарт колея пролегала как одна из оборонительных полос на пути сразу нескольких фронтов, пробивающих путь на запад: 1-го Белорусского, 1-го и 2-го Украинского.

Разведывательно-штурмовой отряд под командой майора Фомина двигался по проселку вдоль насыпи, выискивая переезд. Один, отмеченный на карте, был окружен бетонными надолбами, широким противотанковым рвом. Из-за насыпи ударили гаубицы-«стопятки», перекрывая фонтанами взрывов дорогу.

– Там и противотанковые пушки, минометы, – сообщил сержант-разведчик, которому санинструктор перевязывал пробитую осколком ладонь. – Второй мотоцикл издырявили и пулеметчика убили. Укрепились фрицы.

Фомин принял решение искать другой переезд. Радист передал в штаб сообщение, и машины двинулись дальше. Вскоре впереди застучали пулеметные очереди. Бронетранспортер и два мотоцикла наткнулись на дорожный пост.

Разведка действовала хладнокровно. Бронетранспортер «Скаут» приблизился на малом ходу. Из кабины махал лейтенант в немецкой плащ-накидке. И хотя постовые были настороже, крупнокалиберный пулемет «браунинг» расстрелял и поджег полугусеничный «Бюссинг». Вырвавшиеся вперед мотоциклисты смахнули из «дегтярева» постовых. Одного взяли в плен.

Тот рассказал, что переезд находится километрах в четырех впереди. На вопросы пленный отвечал, нервно подергивая головой. О своей судьбе догадывался. Хоть молчи, хоть расстилайся, русские в живых его не оставят. А если будет молчать, то и легкой смерти не жди, живьем изрежут.

По словам немца, крепкого парня с волнистыми светлыми прядями, переезд охраняет противотанковая пушка и отделение солдат. Там же дислоцируются ремонтники, но их может и не быть. Мотаются на дрезине, проверяют пути. Фомин пленному не верил. Тот отводил глаза от тяжелого взгляда русского майора.

– Чего героя из себя строишь? Возиться с тобой никто не будет.

Помолчав, подбросил нехитрую уловку:

– Там же еще танк имеется.

Лицо пленного (всего лет двадцать парню) дернулось чуть сильнее.

– Был танк, но его перебросили. Вас пока не ждут.

Сержант с перевязанной кистью, уловив недоверие в глазах Фомина, подошел к немцу сзади, сдавил пальцами горло.

– Брешешь, сучонок. Сейчас глотку в момент раздавлю.

Слов немец не понял. Смысл уловил и тоскливо произнес, старательно выговаривая русские слова:

– В живых вы меня не оставите.

– А если отпустим, – прищурился Фомин, который уже потерял на войне брата, и погибла под бомбежкой половина семьи. Жалости к немцам он не знал, как и покойный Николай Лагута. – Может, еще чего сообщишь?

– Нечего мне добавить. Простой солдат… отпустите, если можете.

– Простой, говоришь? Ничего не видел, ничего не знаешь. А кой тебя хрен в Россию потащил?

– Приказ…

Фомин не верил солдату, а немец не верил Фомину. Сержант, угадав взгляд своего командира, подтолкнул пленного.

– Пошли, фриц.

На ходу, не размахиваясь, точно всадил трофейный нож и поддержал оседающее тело. Вытирая лезвие о рукав немецкого кителя, бормотал:

– Приказ тебе, сволочь, дали. Наши деревни жечь и баб насиловать…

А Григорий Фомин отрывисто инструктировал командиров:

– Врет немец. Знает, что через насыпь войска быстро не перевалят. Переезды наверняка укреплены. Вперед пойдут мотоциклы, их треском никого не удивишь. Танки и самоходки шумят, гусеницами лязгают, за километр слышно. Всем быть наготове.

Двинулись дальше. Навстречу попалась повозка. Хотели остановить, но ездовой, с карабином через плечо, свернул на обочину и резво погнал прочь, нахлестывая рослого артиллерийского коня. Стрелять не стали. И так на посту пошумели достаточно.

За месяцы и годы войны любой повоевавший солдат начинает инстинктивно чувствовать приближающуюся опасность. В этом нет ничего необычного. Просто что-то меняется в окружающем мире, исчезают или появляются какие-то звуки, меняются голоса птиц.

Пулеметчик в бронетранспортере Фомина настороженно оглядывал насыпь, степь, обочины дороги. Крупнокалиберный «браунинг» с массивным стволом послушно следовал за его взглядом, готовый открыть огонь. И второй пулемет позади, мельче калибром, тоже был изготовлен к стрельбе. Фомин, стоя во весь рост, время от времени подносил к глазам бинокль. Самоходчик Никита Кузнецов, определенный в офицеры по особым поручениям, держал наготове трофейный автомат МП-40.

Дорога оставалась пустынной, поездов видно не было.

– Тихо как, – невольно прошептал девятнадцатилетний командир десантной роты Толя Архипов, сидевший на броне самоходки.

– Самое поганое дело, когда тишина, – отозвался сержант-десантник.

Орудийный выстрел ударил сзади. Залпом ахнули еще три пушки, а чей-то голос кричал:

– Со спины, гад, подкрадывается!

Лейтенант Никита Кузнецов крутил головой, пока не видя цели, а стрельба в хвосте колонны уже шла вовсю.

Его и правда было трудно разглядеть. Приземистый, словно припавший к рельсам, покрытый неяркой камуфляжной раскраской, бронепоезд неторопливо догонял колонну. Приглушенный звук дизеля был почти не слышен.

Майор, командир бронепоезда, воевавший еще в Первую мировую, излишне не рисковал. Он разглядел танки (в том числе новые Т-34-85), тяжелые штурмовые орудия, и в поединок с передовым русским отрядом вступал с неохотой. Но у него был приказ нанести удар и остановить бронетанковую колонну, которая могла перекрыть железную дорогу. Бронепоезд имел на вооружении четыре скорострельных 88-миллиметровых зенитных орудия, 20-миллиметровые автоматы и несколько крупнокалиберных пулеметов.

Огонь был открыт на повороте, когда по колонне могла ударить вся артиллерия бронепоезда. Расстояние до цели составляло километр с небольшим.

Первой жертвой стала замыкающая «тридцатьчетверка». Бронебойный снаряд, способный пробить на таком расстоянии плиту толщиной шестнадцать сантиметров, ударил точно. Десять килограммов твердосплавной стали, летевшей со скоростью девятьсот метров в секунду, разнесли одно из колес Т-34 и пробили нижнюю часть корпуса.

Снаряд прошел под ногами механика-водителя, не задев его, но сержанту показалось, что ноги перешибло бревном. Возможно, на несколько секунд он потерял сознание. Снова открыв глаза и не чувствуя ног, механик продолжал давить на педали, уводя машину с линии огня.

Десант уже спрыгнул. Командир танка разворачивал башню, когда вторая болванка ударила сверху вниз в кормовую часть, мгновенно воспламенив двигатель.

– Покинуть машину! – кричал лейтенант, успев выпустить снаряд.

Башнер и командир танка, выскочив наружу, тянули за руки механика-водителя с бессильно волочившимися ногами. Следом лихорадочно выбирался к люку стрелок-радист, которого преследовало гудевшее, как в топке, пламя.

Огненный язык хлестнул парня, насквозь прожигая одежду и кожу. От нестерпимой боли вырвался такой пронзительный крик, что механика выдернули одним рывком. Попытались схватить стрелка-радиста. Мелькнула ладонь с растопыренными пальцами, крик угас, а из квадратного люка выкатился клубок пламени.

Если экипажу этого танка в значительной мере повезло (спаслись три человека), то новый Т-34-85, который так берег капитан Болотов, вспыхнул от попадания в борт, не успев сделать ни одного выстрела из своей сильной 85-миллиметровой пушки. Боекомплект, семь десятков снарядов, взорвался через считаные секунды, не дав возможности никому из пяти танкистов выскочить наружу.

Если бы немец-майор рискнул подогнать свой хорошо вооруженный бронепоезд поближе, он бы добился куда большего успеха. Но расстояние в тысяча двести метров до ближнего танка оказалось далековатым для точной стрельбы.

Танки и самоходки, лавируя, открыли ответный огонь. Фугасные снаряды взрывались на насыпи, пролетали в опасной близости от бронепоезда.

– Ах ты, черепаха хренова! – орал комбат Болотов, не в силах видеть, как гибнут люди и танки.

Пересев за прицел, он вторым выстрелом угодил в наблюдательную площадку. Офицера-корректировщика вмяло, ломая кости, в железную стенку. Взрывная волна и осколки хлестнули по расчету спаренной пулеметной установки. Крупнокалиберный ствол вышибло из креплений, убило осколками унтер-офицера. Двое других пулеметчиков лежали, закрыв головы руками.

Чистяков уже развернул свою машину и, наводя орудие на цель, вызывал Авдеева:

– Степан, прижимайся ближе к насыпи! Ты меня слышишь?

Болванка, пролетевшая рядом, толкнула самоходку Чистякова волной сжатого, как резина, воздуха. Раскаленный снаряд выбил крошево щебня из покрытия дороги и закувыркался, оставляя в траве обугленный след.

Фугас, выпущенный Хлебниковым, тоже прошел мимо. Колесник заложил резкий вираж, и сержант не успел толком прицелиться. Суета первых минут уступала место быстрым, но осмысленным действиям командиров машин.

Танковый снаряд врезался в основание железнодорожной колеи, раскидав куски расщепленных шпал. Шестидюймовый фугас из орудия Авдеева поднял фонтан щебня на обочине, проломил крупным осколком стенку броневагона и сбросил со своих мест двоих артиллеристов.

«Тридцатьчетверки» стреляли азартно. Трехдюймовый калибр их орудий не мог на большом расстоянии нанести бронепоезду существенные повреждения, однако некоторые снаряды били в уязвимые места. Фугас угодил в тендер. Из пробоины выплескивалось дизельное топливо, следующее попадание могло вызвать пожар.

Тем временем снаряд 88-миллиметровки пробил броню одной из самоходок батареи Глущенко. Машина остановилась, были контужены наводчик и заряжающий, остальные тушили огонь. Командир бронепоезда не хотел упускать такую добычу и приказал добить тяжелую самоходную установку. Болванка врезалась в щебень дороги и, отрикошетив, огненным шаром ударила механика, оторвав обе ноги.

Умирающий сержант пережил свою машину на считаные минуты. Очередной снаряд, скорее всего кумулятивный, прожег боковую броню. Самоходка вспыхнула почти сразу. Сдетонировал боезапас, разорвав прочную броню. В пламени горевшей солярки исчез весь экипаж.

– Ну, сволочь, держись! – орал наводчик Хлебников.

Но у «черепахи» были опасные зубы. С бронеплощадки вели огонь все орудия и пулеметы. Густой веер трассирующих крупнокалиберных пуль хлестнул по десантникам, лежавшим практически на открытом месте. Одна из пуль угодила в голову бойцу, пробив ее насквозь вместе с каской. Удар бронебойной пули весом шестьдесят граммов сорвал каску, которая, бряцая, покатилась по щебню.

Бойцы, находившиеся рядом, видели выходное отверстие размером с пятак и затылок товарища, облепленный бурой массой. Двое-трое десантников, из молодого пополнения, вскочили, заметались.

– Всем лежать! – кричал, размахивая пистолетом, такой же молодой, как его подчиненные, младший лейтенант Архипов.

Трассирующие пули при солнечном свете были не видны, но младший лейтенант угадал очередь, летящую в него. Сделал движение, чтобы нырнуть в кювет, но удар в грудь, под правую ключицу, опрокинул его на спину.

– Ротного убили!

– Ранили, – расстегнув гимнастерку, сказал сержант. – Давай еще один пакет, грудь насквозь просадило.

– Санинструктора надо.

Стащив гимнастерку, перевязали рану. Архипов открыл глаза, хотел что-то сказать, но изо рта текла кровь.

– Санинструктор не поможет. Эвакуировать срочно в санбат.

Самоходка Авдеева вырвалась вперед и выстрелила с короткой остановки. Снаряд угодил в ремонтную площадку, прицепленную в голове бронепоезда. Там находились запасные шпалы, обрезки рельсов, инструмент, кран-стрела. Все это разнесло, раскидало по обочинам железнодорожного полотна, вместе с обломками высокой задней стенки, отчасти защищавшей передний броневагон.

– Уходим, – дал команду немецкий майор.

Он воевал с тридцать девятого года, был дважды тяжело ранен и не хотел больше рисковать. Русские пришли в себя от неожиданного удара, их ответный огонь делался все точнее, и дальнейшее промедление могло обойтись дорого.

Майор выполнил приказ обстрелять прорвавшуюся вражескую колонну и подбил три машины. У него имелась веская причина начать отход – пробило тендер, снаряды могли вывести из строя дизель. Остановить русских он все равно не сможет. Броня вагонов уступает танковой. Даже его командный пункт имеет лишь узкий броневой пояс, толщиной четыре сантиметра.

Хватит геройствовать, надо отступать. Наблюдатель насчитал четыре тяжелых самоходных орудия. Шестидюймовые снаряды русских «зверобоев» слишком опасны.

Командир бронепоезда в душе лицемерил. Четыре 88-миллиметровые зенитки с их точностью стрельбы могли бы потягаться с русскими самоходными установками. Уничтожить одну или две, а может, и все четыре.

Зенитки легко пробивали семь сантиметров брони «зверобоев», но не так просто было попасть в маневрирующие машины. А их экипажи дрались смело и не собирались уступать. Григорий Фомин дал команду на отход. Он не мог позволить себе терять и дальше танки и самоходные установки, необходимые для продолжения рейда.

Александр Чистяков, как и все, услышав команду, ответил: «Есть!», но в казеннике орудия уже находился снаряд, и отступать он не торопился.

– Уходим, комбат? – нетерпеливо спросил механик Колесник.

Стонал и вздыхал Вася Манихин. Стальная «черепаха» набирала ход, усилив огонь, чтобы избежать преследования.

– Уйдем, когда надо будет. Пусти, Федор.

Прежний Саня Чистяков, шустрый командир машины в батарее Пантелеева, крутил ручку наводки. Когда ахнул выстрел, экипаж невольно вздрогнул. Рядом, за компанию со старшим лейтенантом, выстрелил Степан Авдеев. Снаряды, выпущенные опытными артиллеристами, нашли свою цель.

Чистяков угодил в бронеплощадку, где суетился, вел огонь расчет длинноствольной 88-миллиметровки. Стальной барбет не спас орудие. Фугас прошил его и взорвался в основании пятитонной зенитки, напичканной лучшей оптикой и приборами точного наведения.

Орудие сорвало с креплений и опрокинуло. Его командир и наводчик исчезли в облаке взрыва (пламя полыхнуло лишь на доли секунды). Остальной расчет смяло, изломало мощной взрывной волной. Изогнулся и лопнул барбет. Через секунды сдетонировали несколько остроносых массивных снарядов к зенитке, доламывая и сжигая все, что находилось на площадке.

Удар встряхнул бронепоезд, оглушил машиниста, который прибавил скорость, уже не заботясь, долго ли выдержат цилиндры. Главное – уйти от русских «дозеноффнеров».

Скорость помогла бронепоезду избежать попадания тяжелого снаряда самоходки Степана Авдеева. Фугас взорвался на полотне, выбив глубокую воронку, из которой торчали обломки шпал и скрученный разорванный рельс.

– Путь закрыт, – пробормотал лейтенант Авдеев.

Хотя люки были распахнуты, его тошнило. Усилилась боль, которая донимала Степана после ранения. Он высунулся по грудь и жадно вдыхал легкий ветерок. Мелькнуло в голове, что надо все же сходить к хирургу, который направлял его в госпиталь. Сплюнув на ладонь, посмотрел на зеленое пятно слюны и вытер ладонь о замасленный комбинезон.

– Что с тобой, Степан? – спросил наводчик Николай Лагута. – Газами траванулся?

– Наверное. Пройдет…

Спешно отступивший немецкий бронепоезд позволил подобрать часть погибших. Несколько тел остались в горевших машинах. Их останки можно будет извлечь лишь через несколько часов, когда остынет раскаленный металл.

Переезд в трех километрах от места боя (куда пытался не пропустить их бронепоезд) взяли с маху, со злым упорством. Люди еще не отошли от ожесточенной схватки с бронепоездом, подгоняло желание отомстить за погибших и сгоревших в машинах товарищей.

Дот с 75-миллиметровой пушкой разнес двумя тяжелыми фугасными снарядами капитан Глущенко. Вторую пушку, спрятанную в капонире, расстреляли танкисты. Они же раздавили траншею, где занимал оборону пехотный взвод.

И снова не обошлось без потерь. Погибли несколько десантников. Бронебойный снаряд пробил ствол пушки Т-34 у основания. Сильный удар заклинил башню. Экипаж отделался контузиями.

Еще один снаряд ударил по броне самоходки Чистякова и ушел рикошетом, оставив вмятину. Здесь обошлось без последствий. Лишь долго не проходил звон в ушах у заряжающего Васи Манихина. Осмотрев вмятину, Манихин сначала похвалил толстую броню, затем пожаловался Колеснику:

– Нарвемся мы когда-нибудь…

Механик, который был сыт по горло долгой войной, ничего не ответил, только сопел.

Копали могилы, подсчитывали потери, имеющиеся боеприпасы. В строю остались четыре самоходки и восемь танков. Пока целы были оба американских бронетранспортера, «студебеккер», с которого сгрузили и распределили по машинам снаряды. Уцелели, хоть и получили несколько пулевых пробоин, два мотоцикла разведки.

Наскоро перекусили. Фомин связался со штабом, доложил обстановку. Получил команду оставить на переезде две самоходки и два танка, а остальными силами продвигаться вперед. Приказ был категоричен:

– Переезд держать до подхода наших частей. Иначе уткнемся мордой в насыпь, и будут нас гвоздить навесным огнем.

– Тут бронепоезд. Мы его маленько подковали, но, может, вышлите авиацию. С воздуха легче уничтожить.

– Ты свою задачу выполняй. Не хватает авиации.

В кузове «студебеккера» разместили одиннадцать раненых и контуженных бойцов. Младший лейтенант Архипов позвал Чистякова. Саня пожал руку бледному от потери крови парню.

– Я ведь доживу до санбата?

– Доживешь. Кровь остановили, только духом не падай.

– Так и не успел я повоевать, – тоскливо проговорил Толя Архипов. – И ротой всего пару дней командовал.

– Быстрее, – торопил санитаров водитель. – Налетят самолеты, у меня брони нет.

«Студебеккер» двинулся по прямой дороге в сторону наступающих частей. Спустя полчаса поредевшую колонну повел на запад майор Фомин.

Старшим на переезде оставили Чистякова с его двумя самоходками и взводом десантников из семнадцати человек. Насчет танков Фомин поскупился. Передал одну исправную «тридцатьчетверку», а вторая, с пробитой пушкой и заклиненной башней, могла вести огонь лишь из пулеметов.

– Александр, приказ ты знаешь, – прощаясь, хлопнул по плечу Чистякова начальник разведки. – Переезд держи зубами и всем, что имеешь. Место для обороны неплохое. Если оставим фрицам, они здесь укрепятся. Людей сотни положим, пока снова отобьем. Ясно?

– Ясно, Григорий Иванович.

Спешно рыли капониры для всех четырех машин и могилу для погибших бойцов. Предстояло ждать подхода главных сил.

– А далеко наши отсюда? – спросил Чистякова командир десантного взвода.

Саня, отложив лопату, глянул на него. Взводный был удивительно похож на Толю Архипова, такого же «шестимесячного» младшего лейтенанта с пухлыми юношескими губами. Архипова, единственного сына в семье из Астрахани, увозил сейчас к своим «студебеккер». И неизвестно, довезет ли живым с простреленной грудью.

– Тебя зовут-то как?

– Олег. То есть младший лейтенант Пухов Олег, – вытянулся и козырнул взводный.

– С Архиповым не вместе учились?

– Нет. Он в Саратовском, а я в Камышинском. В одной роте служили. От роты сорок человек осталось. Первый взвод вперед пошел, а меня здесь оставили.

– Не знаю, где наши, – отвечая на вопрос младшего лейтенанта, свернул цигарку Чистяков. – Близкой стрельбы пока не слышно. Неизвестно, сколько времени им понадобится. Раньше завтрашнего дня вряд ли подойдут. Сейчас нам окапываться как следует надо. Траншеи готовые достались, углубляйте, приводите в порядок.

– Так точно.

– Оружие какое во взводе?

– Пулемет всего один, «дегтярев» ручной. Миномет нам оставили, мин к нему сотни две. Кроме наших автоматов, трофейные имеются. Ну а винтовок даже в избытке, гранат тоже. Отобьемся, если что.

– Крепкая у нас оборона, – усмехнулся Степан Авдеев. – С такими ребятами не пропадешь.

Не понимая, шутит или нет лейтенант-самоходчик, взводный Пухов на всякий случай тоже улыбнулся.

– Иди, Олег, занимайся взводом. А мы тут поговорим, посоветуемся.

Подошли оба командира танков, обсудили, как действовать в случае вражеской атаки. Когда подойдут основные силы, не загадывали. Отзвуки орудийной стрельбы доносились издалека. Слева, на подступах к городку Рава-Русская, и справа, где-то на границе с Польшей. Там шли встречные бои с немецкими частями из группы армий «Северная Украина».

– Километров тридцать от нас, – прислушивался один из танкистов. – К ночи могут здесь быть.

– Иной раз тридцать километров одолеть, дней пять надо, – возражали ему.

– Ты скажешь, пять дней! Целая лавина на прорыв идет.

Чистяков поморщился, он не любил громких фраз. Прекратив спор, стал перечислять, что следует предпринять. В первую очередь выставить посты боевого охранения на железнодорожной насыпи и на дороге. Удар можно было ожидать с любой стороны. Поезда не ходили. Видимо, путь уже был перерезан нашими войсками. Но с левого фланга мог появиться бронепоезд.

– Насчет танков у немцев на этом участке, судя по всему, негусто, – сказал Чистяков. – Иначе бы уже пустили в ход. А вот бронепоезд появиться может.

– Не раньше, чем утром, – заметил Авдеев. – Пока дырки не заштопают, вряд ли эта черепаха появится.

– Степан, пройди на своей машине вдоль полотна, только с дороги не съезжай. Вложи пару фугасов под рельсы, чтобы путь перекрыть.

– Сейчас сделаем, – поднялся Архипов.

– И осторожно разворачивайся, чую, что подходы заминированы. Это ко всем относится. За пределами переезда не шататься. Постам передвигаться по шпалам или по дороге.

Вскоре раздались два выстрела и следом взрывы. Архипов вернулся и доложил, что вывернул снарядами рельс и раскидал шпалы.

– Воронка метров пять.

– Снарядов много у тебя осталось.

– Тридцать две штуки.

– Ну, и у меня примерно столько же. Сильно не размахнешься.

Танкисты жили богаче. На «тридцатьчетверку» с исправным орудием загрузили боезапас с поврежденной машины. Всего около сотни осколочно-фугасных и бронебойных снарядов.

– На вас вся надежда, – оглядев «тридцатьчетверку», усмехнулся Авдеев. – Любую атаку отобьете.

– А что, пусть только сунутся, – улыбался во весь рот рыжеволосый младший лейтенант, командир машины. И, не удержавшись, похвалился: – Это мы в тендер снаряд вложили. Жаль, что не подожгли.

– Подожжешь еще. Рыжие, они бедовые. Хоть в бою, хоть насчет девок.

Рыжий командир заулыбался еще шире. Было ему лет восемнадцать. Повоевать он немного успел, а насчет девок, вряд ли. Мальчишкой в училище поступил.

Глава 6. Держать переезд. Гибель друга

Спокойный и тихий выдался вечер. Кто-то из хозяйственных бойцов сварил в двух ведрах картошку с консервами. Ужинали, наблюдая, как на запад идут тройки наших бомбардировщиков СБ-2. Насчитали восемнадцать двухмоторных машин и с десяток истребителей сопровождения. Отложив ложки, вслушивались в гул груженных под завязку самолетов.

– Тонны по две бомб несут, – предположил Манихин.

Стрелок-радист Леша Савин, хорошо разбиравшийся в технике, поправил его.

– Грузоподъемность тысяча шестьсот килограммов. Ну и этого хватит, чтобы хорошо врезать.

– Истребителей сопровождения маловато, – заявил Матвей Колесник.

– Ничего, отобьются.

Один из танкистов, встав в рост, размахивал шлемом и выкрикивал:

– Вложите гадам по полной!

Судя по голосу, он был крепко на взводе. Начали праздновать! Захватив с собой рыжего командира «тридцатьчетверки», Чистяков обошел с ним позиции. Выпивши были почти все, но сержант-танкист и один из десантников, возрастом постарше, хлебнули больше, чем надо.

К счастью, запасы спирта и трофейного рома уже заканчивались. Боец-десантник угомонился и отправился спать, а танкист бил себя в грудь кулаком и кричал:

– Мне что, выпить нельзя? Я полтора года в этом железном гробу отвоевал. Горел, аж кости сквозь мясо видны были. Имею право!

– Имеешь, – не стал заводить канитель Чистяков. – Попей водички и ложись отдыхать.

– Может, я товарищей еще хочу помянуть. Водка есть, старлей?

Младший лейтенант, командир танка, приказал:

– Геннадий, иди спать. Не развращай мне тут молодежь.

Оправдываясь, объяснял Чистякову:

– Парень неплохой. Смелый, наводчик хороший. Сегодня его «тридцатьчетверка» сгорела. Он да механик выбрались. Механик весь обожженный, в тыл отправили.

– Ночью нас, как курят, передушат, если все так поминки справлять будут, – сказал старший лейтенант. – Твой хороший парень без задних ног дрыхнуть будет, а кому-то вместо него всю ночь на посту стоять. Вылить остатки спирта и проверить посты.

Остальные танкисты угомонили сержанта, а Чистяков приказал выдвинуть «тридцатьчетверку» с неисправной башней на триста метров западнее разъезда. Младший лейтенант, командир машины, помялся. Дежурить ночью одному на дороге ему не очень хотелось. Тем более башня не вращалась, и оба пулемета имели ограниченный сектор обстрела.

– Может, мою машину в охранение поставим? – предложил командир второй «тридцатьчетверки». – В случае чего я могу из пушки врезать. Снарядов хватает.

– Твоя пушка здесь, на разъезде нужна. А ты, герой с дырявой пушкой, будешь связываться по рации с моей самоходкой. Пропустишь время, пеняй на себя. Один нажрался, второй боится один ночью дежурить.

– Я не боюсь, – обиделся младший лейтенант.

– А если не боишься, вытащишь на броню оба пулемета, вот тебе круговой обстрел. Гранаты есть?

– Так точно.

– Попробуй только засни!

– Честное слово, товарищ комбат…

– Я не комбат, а командир батареи. Двигай вперед.

Позже, обходя вместе со взводным Олегом Пуховым посты, Чистяков признался парню:

– Душа у меня неспокойная. Мало того, что в немецком тылу сидим, да еще переезд держим. Всего можно ожидать ночью.

– На меня можете надеяться, – уверенно заявил десантник. – Я всю ночь дежурить буду. Водку почти не пил, так что на сон не тянет.

– Тебя мать как в детстве называла? Олежка?

– Да, Олежка. Откуда вы это знаете?

– Тебе годов-то сколько?

– Девятнадцать… в ноябре исполнится.

– Ладно, иди к своим ребятам, Олежка.

На ночь обе самоходные установки и танк Чистяков приказал выгнать из капониров, чтобы обеспечить свободу маневра. Степану Авдееву приказал держать под прицелом северную часть железнодорожного полотна.

Свою машину развернул стволом на юг, в направлении Равы-Русской, откуда мог появиться бронепоезд. Часа в два ночи прикорнул, предупредив Авдеева и своего наводчика Хлебникова.

– В случае чего, сразу будите. Может, посплю хоть пару часов.

Но поспать в эту ночь старшему лейтенанту Чистякову не удалось.

Младший лейтенант, командир Т-34 с продырявленной пушкой, сидел на краю открытого люка с автоматом на коленях. Будь он поопытнее, не стал бы громоздиться так высоко – слишком приметная цель для вражеского стрелка.

Ночь выдалась темная. Горбушка луны то появлялась, то исчезала среди облаков. Сверху открывался неплохой обзор, а если включить фары, то метров за двести все будет видно, как на ладони.

Сержант, командир башни, или, проще говоря, башнер, имел опыта побольше и выбрал место шагах в десяти от танка, на бугорке в густой траве. Если фрицы ударят из темноты, то главной целью будет одиноко торчавшая на обочине дороги русская «тридцатьчетверка». Конечно, в этих рассуждениях присутствовала доля эгоизма, но если лейтенант не возражал, почему бы не обезопасить себя. Под рукой сержанта лежал пулемет, а в двух сумках запасные диски и гранаты.

Стрелок-радист, из недавнего пополнения, сидел у рации и курсового пулемета. Место для наблюдения было у него никудышное – узкая смотровая щель, сквозь которую и днем толком не прицелишься.

Но младший лейтенант считал более важным, чтобы возле рации постоянно находился человек. Рядом, на своем сиденье перед открытым люком, дремал механик-водитель. Бывший колхозный тракторист, лет на десять старше остального экипажа, воевать среди ночи ни с кем не собирался. Наган лежал в кармане комбинезона, а сам механик сквозь дремоту иногда трогал рычаги, готовый сразу запустить двигатель.

Каждый думал о своем. Механику виделось родное село, дом, семья. Еще он жалел, что не смог удержаться в ремонтной роте, где провел в стороне от передовой последние полгода. В линейных частях не хватало механиков-водителей, и его внезапно перевели в батальон Болотова. Командира, по мнению механика, никудышного, способного лишь смотреть в рот начальству и гробить людей.

Младший лейтенант думал о знакомой девушке-связистке. Она принимала его ухаживания, мелкие подарки, иногда позволяла себя целовать, но дальше этого дело не продвигалось. По слухам, девушка встречалась с зампотехом полка. Слово «спала» ему претило. Младший лейтенант был из интеллигентной семьи и не верил, что девушка может так просто отдаваться без любви человеку на двадцать лет старше, да еще женатому.

Приятно возбуждающие воспоминания о последней встрече и надежды, что после рейда все у них будет по-настоящему, понемногу расслабили командира танка. Он погрузился в дрему, даже всхрапнул, что сразу услышал чуткий механик-водитель.

– Не спать! – встрепенувшись, окликнул экипаж младший лейтенант.

– Нет… наблюдаем, – ответил механик.

Растолкали заснувшего радиста, который вышел на связь с самоходкой Чистякова и доложил, что у них все тихо.

– Это хорошо, – важно ответил радист Леша Савин, дежуривший на рации.

И Чистяков, и его заместитель Степан Авдеев осознавали, что за ними наверняка ведут наблюдение. Авдеев, нервничая, ожидал нападения ночью. Хотя тревога казалась ему излишней. Это же не кинофильм «Чапаев», где коварные казаки обкладывают штаб славного комдива.

Между тем комендант этого участка пути еще с вечера получил задание внезапным ударом выбить русских с переезда. Пока было светло, сделать это не удалось. У русского отряда имелись две тяжелых самоходных установки с шестидюймовыми орудиями и два танка.

Комендант имел в своем распоряжении несколько полевых пушек, гаубиц-«стопяток», минометную батарею и две роты солдат железнодорожной охраны. Все эти силы были растянуты, охраняли несколько переездов, небольшой мост, а русские приближались широким фронтом.

Бронепоезд, отчасти подчинявшийся коменданту, мог внезапным налетом уничтожить четыре машины, но после дневного боя срочно ремонтировался.

– Атакуйте ночью, – было приказано коменданту.

– У меня железнодорожная охрана. На роль штурмовой группы они не годятся. Возраст, отсутствие подготовки…

– У вас есть саперы. Они-то умеют взрывать. Мины, кажется, остались?

Взрывчатка, мины разного назначения имелись на складе в достатке. Но это добро надо доставить на место, исхитриться сунуть под танки и взорвать. Чушь собачья! У коменданта имелись также в запасе штук семь «фаустпатронов», но ими мало кто умел пользоваться. Изучали в теории, а как получится на практике, комендант не знал.

– Атакуйте, не ждите до утра, – подвело итог начальство. – Или надеетесь на бронепоезд? Оставьте его на случай русского наступления.

Были срочно сформированы два взвода и отдан приказ уничтожить прорвавшийся отряд до рассвета. Комендант мало верил в успех. Без артиллерии и танков этот крепкий узелок не ликвидируешь. Оба взвода будут уничтожены огнем орудий и пулеметов, прежде чем приблизятся на расстояние гранатометного выстрела. Но другого выхода не оставалось.

Ночной бой, по мнению многих командиров разных уровней, предприятие бестолковое и малоэффективное. Хотя летом сорок первого отступавшие от границы красноармейские части не раз устраивали успешные ночные налеты на немецкие штабы и тыловые подразделения, потерявшие осторожность от успехов.

Старший лейтенант Чистяков, прикорнувший в блиндаже, с трудом открыл глаза. Светящиеся стрелки трофейных часов показывали половину четвертого утра. Он имел в запасе еще полчаса, но знакомое предчувствие тревоги заставило его встать, вылезти наружу.

Взрывы ручных гранат, а следом автоматные очереди, прозвучавшие на южном участке железнодорожного полотна, не стали для Чистякова неожиданностью. Трофейная ракетница была при нем. Он выстрелил вверх, приходя в себя и окончательно стряхивая остатки сна.

– В ружье! Тревога!

Пальба шла уже с нескольких сторон. Взревев на высоких оборотах, завелся один, другой двигатель. Звенел стартер третьей машины. Взлетели вверх еще несколько осветительных ракет. Началось!

Два взвода, спешно укомплектованных бывалыми солдатами, служившими еще при кайзере, саперами и молодыми добровольцами, спешившими отличиться, заработать награды (возможно, отпуск на родину), имели шансы на успех.

Двое крепких спортсменов, прошедших хорошую подготовку в учебных лагерях «гитлерюгенда», сумели бесшумно подползти к одному из постов. У них были отличные ножи, зауженные по всей длине лезвия. Они с легкостью вошли в тела задремавших перед рассветом русских постовых. Все происходило практически бесшумно. Лишь коротко всхрапнул, расставаясь с жизнью, один из бойцов. Вытерев кинжалы о траву, добровольцы сделали знак остальному отделению следовать дальше.

«Тридцатьчетверку», стоявшую в боевом охранении, окружило с трех сторон еще одно отделение. Приближаться не рисковали, опасаясь поднять шум раньше времени. Лишь осторожно подползал опытный сапер с «фаустпатроном» и гранатами. Остальные держали наготове карабины и автоматы, готовые добить танкистов.

Взвод, под командой молодого немецкого лейтенанта, рассыпался цепью в полутора сотнях метрах от переезда. Это было удачное место для атаки: бугры, высокая трава, извилистая канавка, по которой сбегала весной талая вода. Взвод имел на вооружении пулемет, три-четыре «фаустпатрона» и должен был нанести главный удар.

Комендант участка собрал своих лучших солдат, неплохо их вооружил. Но допустил ошибку, типичную для многих немецких командиров. Он видел в прорвавшихся русских тех неполноценных солдат и туповатых офицеров, которых били и тысячами захватывали в плен в сорок первом и сорок втором году. Хотя и тогда это было не совсем так, а победы первых лет войны обошлись вермахту дорого.

Сейчас слишком многое изменилось. Начальник разведки Фомин оставил держать переезд опытных, хорошо повоевавших командиров, да и большинство экипажей и бойцов-десантников уже понюхали пороху. Взять врасплох их было не просто.

Два спортсмена, уничтожив пост, уверенно шагали вперед с автоматами на взводе. Полтора десятка солдат железнодорожных войск, треща сухой травой, шли следом.

Степан Авдеев, обходивший посты, услышал шум шагов и сразу залег, приготовив «лимонки» и трофейный автомат МП-40. Он был готов к таким внезапным нападениям и действовал хладнокровно.

Спортсмены, гаденыши из «гитлерюгенда», в качестве боевого опыта имели за спиной карательную экспедицию, расстрел заложников, а после этого им разрешили изнасиловать пойманных на хуторе нескольких девушек. Для них это стало и первым сексуальным опытом. Они гордились собой и считали себя мужчинами.

Лейтенант Авдеев имел за плечами атаки, бои, стычки, долгие месяцы госпиталя после тяжелого ранения. Он с трудом сдерживал кашель, рвущийся из пробитого легкого, когда готовил «лимонки» к броску.

В голове мелькнуло, что будет глупо, если он, командир тяжелой самоходки, погибнет в ночной стычке, действуя, как простой пехотинец. Но так складывалась ситуация. Степан дождался, когда силуэты вражеских солдат четко возникнут на фоне тусклого лунного света, и бросил обе гранаты, делая каждый раз секундную задержку.

«Лимонки» – не такое уж сокрушающее оружие, смертельно опасное на двести метров, как иногда их изображают. Заряд тротила разносит чугунный корпус наполовину в пыль, ограничивая радиус поражения.

Но в умелых руках рубчатые Ф-1, да еще брошенные точно в цель, срабатывают как надо. Две мгновенных вспышки, треск взрывов и крик смертельно раненного человека. Один из спортсменов был убит наповал, второго хлестнуло чугунным крошевом в лицо, грудь, руки. Он стоял, раскачиваясь, зажимая окровавленные глазницы ладонями, и стонал, призывая мать спасти его.

– Мутти… мутти…

Авдеев уже вел длинную строчку автоматной очереди, но пожилые солдаты-железнодорожники бросились на землю с завидной быстротой. Магазин вылетел за считаные секунды над их головами. Внезапность атаки была утеряна.

Экипаж боевого охранения на танке с поврежденной пушкой ударил сразу из двух пулеметов и автомата ППШ. Механик запустил двигатель и включил фары. Сапер с «фаустпатроном», залитый желтым электрическим светом, выстрелил, хотя понимал, что сто метров расстояние слишком большое.

Он промахнулся. Искрящийся заряд взорвался с недолетом, загорелась трава. У сапера хватило выдержки никуда не бежать, а распластаться на земле. Отделение за его спиной отползало, ожидая, что русская «тридцатьчетверка» бросится вдогонку и раздавит их. Но танкисты, следуя инструкции, уже заняли свои места, и Т-34 на скорости пошел к переезду.

С двух сторон нападение было отбито. Но, пользуясь суматохой и шумом, лейтенант из прусских решительных офицеров повел свой взвод в атаку. Четыре десятка солдат и унтер-офицеров бежали молча, без стрельбы, стараясь как можно быстрее приблизиться к переезду и открыть огонь из «фаустпатронов», а затем из остального оружия. Имелись также магнитные мины и противотанковые гранаты.

Они приблизились в тот момент, когда спешно заводились двигатели. Открыли огонь десантники, а Т-34, оставшийся на переезде, послал первый снаряд, и сразу же заработали пулеметы.

Чистяков спрыгнул в люк своей самоходки. Фары освещали умело наступавшую вражескую цепь. Прусский лейтенант сколотил взвод из таких же молодых решительных парней, как и он сам. Василий Манихин уже зарядил орудие осколочным снарядом. Хлебников выстрелил, опустив ствол до нижней отметки. Взрыв подкинул чье-то тело, повисла завеса пыли, а Хлебников закричал:

– Сейчас они будут в мертвой зоне!

Все же не зря Чистяков приказал вывести с вечера все машины из капониров.

– Задний ход!

Самоходка уходила от наступающей цепи. Вели огонь все три машины и десантники. Из дымовой завесы вылетела одна и другая огненная стрела. Машина Авдеева осветилась вспышкой кумулятивной струи.

В дыму и облаке пыли трудно поймать цель. Мина, выпущенная из «фаустпатрона», прожгла, расплавила гусеницу, разбила ведущее колесо. Второй заряд прошел мимо. Лейтенант с «фаустпатроном», презирая опасность, бежал к самоходке Чистякова. Он знал, какие машины надо уничтожить в первую очередь, и был готов сжечь русский «дозеноффнер» ценой своей жизни.

Близкий взрыв гранаты сбил его с ног. Лейтенант упрямо поднялся, вскинул «фаустпатрон». Чистяков среагировал быстрее. Он уже высунулся по грудь из люка и стрелял в немца из автомата.

Но столько упрямства и ненависти было в немецком лейтенанте, что пробитый полдесятком пуль, он из последних сил успел нажать на спуск. Как последнее торжество в своей жизни, увидел вспыхнувшую огромным костром русскую самоходку и лишь после этого выпустил из рук трубу «фаустпатрона».

Он уже не чувствовал, как его тело разрывают и плющат тяжелые стальные траки. Вперед продолжал мчаться подожженный им Т-34. Он возник в прицеле «фаустпатрона», заслонив собой «зверобоя». Младший лейтенант, командир танка, вел свою машину прямо на наступающую немецкую цепь. Он видел в ней главную угрозу для небольшого гарнизона переезда и тяжелых самоходок, способных обеспечить его защиту, отразить танковую атаку или нанести удар по бронепоезду.

Немецкий офицер выстрелил точно. «Тридцатьчетверка», ведущая непрерывный огонь из пушки и двух пулеметов, дернулась от удара кумулятивной гранаты «фаустпатрона», которая прожгла лобовую башенную броню. Командир Т-34 и башнер погибли сразу. Из распахнутых люков вырывались языки огня.

Механик-водитель был контужен, стрелок-радист ворочался у своего пулемета, теряя сознание от густого дыма. Механик понимал, что ему надо немедленно выпрыгивать. Он пытался это сделать, но тело ему не повиновалось. Ноги, которыми он хотел оттолкнуться и вылезти, продолжали давить на газ. Горящая «тридцатьчетверка» описывала полукруг на скорости сорок километров, давила атакующих, не успевших увернуться.

Наступающий взвод шарахнулся от огненного клубка, затем раздался сильный взрыв. Сдетонировали снаряды, которыми под завязку была загружена «тридцатьчетверка». Взрывная волна, осколки, смятые снарядные гильзы, разлетавшиеся в разные стороны, убили и ранили несколько атакующих.

Добивая взвод, вели огонь пулеметы второй «тридцатьчетверки», стреляли десантники. Раза три подряд тяжело ухнули осколочные снаряды, выпущенные самоходкой Чистякова. Авдеев и его наводчик, высунувшись из люков, опустошали диски своих автоматов.

Затем стрельба понемногу затихла. В тусклом свете рождающегося дня догорала разорванная взрывом «тридцатьчетверка». Остатки двух немецких взводов уже исчезли, унося своих раненых. Ночной штурм был отбит.

У Чистякова не было достаточно мощной рации, чтобы связаться со своими. Она находилась в одном из бронетранспортеров. После оглушающего ночного боя, новых потерь, гибели «тридцатьчетверки» со всем экипажем люди бродили, как шальные. Некоторые сидели на брустверах, курили, обмениваясь редкими фразами. Что будет дальше, никто не загадывал. На это уже не хватало сил.

Чистяков собрал командиров, совещались, осматривали следы попадания заряда «фаустпатрона» в машину Авдеева. Экипаж не пострадал, но правая гусеница была разорвана, ведущее колесо и металл вокруг оплавились от высокой температуры.

Без ремонтников, электросварки, запасных частей самоходку вернуть в строй было невозможно. Слишком малый угол горизонтального поворота орудия делал мощную пушку бесполезной для боя. Завели двигатель.

– А ну, провернись на одной гусенице, – приказал механику лейтенант Степан Авдеев.

– Гусеницу окончательно сомнем, – заявил механик Крылов. – Тут всего метр заменить, колесо новое поставить, и кати хоть до Берлина.

– Нам сегодняшний день хотя бы прожить, – оборвал его Чистяков. – Делай, что говорят.

Двигатель, работая тяжело, с надрывом, немного развернул сорокапятитонную машину.

– Теперь в другую сторону, – командовал Авдеев.

– Сейчас все доломаем, – бурчал Иван Крылов, двигая рычагами и прибавляя газ.

Скручиваясь, громко, как выстрел, лопнула еще в одном месте гусеница. Но главного добились – самоходная установка, а значит, и орудие могли кое-как поворачиваться на одном месте градусов на тридцать.

– Хоть что-то, – пробормотал Авдеев.

С помощью двух тросов Матвей Колесник помог развернуть машину Авдеева стволом на юг. Теперь она была способна обстреливать участок железнодорожного пути, откуда мог появиться бронепоезд.

– Много мы на одном месте навоюем, – нервничал механик Иван Крылов. – Живая мишень. Не первым, так вторым снарядом прикончат.

Остальной экипаж солидарно молчал и курил. Авдеев мужик неплохой, всегда жили дружно. Но стать мишенью для снарядов… это уже слишком.

– В капонир бы, что ли, затащили, – подал голос радист.

– Это танк в капонир можно спрятать, – встал на сторону командира наводчик. – У него башня вращается. А нам всем корпусом придется.

– Умный ты, – сплюнул механик.

Но весь экипаж понимал, что воевать в любом случае придется. Разве что наши части подойдут. Но и фрицы ждать не станут. Наверняка организуют повторную атаку.

Авдеев приказал нагрести перед самоходкой метровый бруствер, который хоть отчасти будет защищать машину. За работу взялись дружно, в четыре лопаты. Послышались даже смешки и веселая ругань.

– Где наша не пропадала!

– Ударим и отсюда, лишь бы наводчик не промахнулся.

После того как решили вопрос с самоходкой Авдеева, у старшего лейтенанта появилась возможность заняться остальными делами. Взводный Олег Пухов доложил, что во время ночного боя погибли трое десантников, двое тяжело ранены. Несколько человек получили легкие ранения и контузии, но остались в строю.

– Весело вчера было? – не сдерживая злости, проговорил Чистяков. – Хлебали от души. Вот двоих, как сонных курят, ножами на тот свет и отправили.

– Мои не слишком налегали…

– А на посту заснули. Где этот сержант-герой?

Подвели сержанта-танкиста, который вчера напился. Козырнув, он вытянулся по стойке «смирно».

– Проспался? Знаешь хоть, что ночью бой был?

– Обижаете, товарищ старший лейтенант. Я атаку отбивал, три автоматных магазина выпустил.

– Ладно, пошел к черту! Все безлошадные танкисты поступают в распоряжение младшего лейтенанта Пухова. Олег, как с боеприпасами?

– Есть пока. Ночью хорошо постреляли, но штук по сто патронов на каждого осталось. Кроме того, фрицы девять своих убитых оставили. Оружие частично забрали, а патроны и гранаты не сумели. Позже разделю на всех.

– Ладно, пойдем раненых глянем.

Постояли возле лежавшего без сознания сержанта-пулеметчика. Пули угодили ему в лицо и грудь. Он часто и тяжело дышал, было ясно, что долго не протянет. У другого десантника перебило руку. Перевязали, наложили шину, но парень, мучаясь от боли, не мог ни лежать, ни спать.

– Водка осталась? Или всю вчера выпили?

– У меня немного есть, – ответил младший лейтенант. – И трофейного рома ребята фляжку принесли.

– Через час-два снова промойте раны. А парню налейте полкружки, пусть хоть поспит.

Чистяков и Авдеев обошли переезд, который им предстояло защищать до конца. Небо затягивало облаками, все вокруг выглядело мрачным и тоскливым. Рядом со вчерашней братской могилой рыли новую, для троих, погибших в ночном бою.

– Немцев отнесите в дальнюю траншею и присыпьте землей, – распорядился Чистяков.

Глянули на плащпалатку, покрытую засохшей кровью. Здесь двое немецких солдат убили ножами задремавший пост. Наших бойцов унесли, а двое крепких парней в камуфляжных куртках лежали шагах в десяти друг от друга.

Оба тела были избиты осколками, торчали клочья вырванной ткани. У ближнего солдата смяло взрывом ногу и бок. Пожелтевшее, как воск, лицо принадлежало парню не старше семнадцати лет. Над правым карманом висел значок со свастикой. На рукаве распластанный алюминиевый орел с такой же свастикой в когтях.

– Добровольцы, – кивнул на трупы Авдеев. – Наверное, и пороху не нюхали, а пост ножами в момент сняли. Такие воевать будут крепко.

Второй солдат, с иссеченным чугунным крошевом лицом и пустыми глазницами, видимо, в последние минуты жизни куда-то уползал.

– Крепко ты их, – сказал Чистяков.

– Две «лимонки» вложил. Думал, наповал, а этот мать звал перед смертью: «мутти… мутти…». Вот тебе и мутти!

– Тренированные гаденыши. Двух вооруженных бойцов в момент ножами прикончили.

Подошли к «тридцатьчетверке». Она еще дымила, пахло жженой резиной и горелой человеческой плотью. От раскаленного металла несло печным жаром. Даже спустя два часа было невозможно приблизиться вплотную. Трава метров на пять вокруг полностью выгорела, все было засыпано пеплом.

Слабо потрескивал остывающий металл. Чистяков и Авдеев сняли танкошлемы. В круглом отверстии на месте сорванной башни угадывались останки сгоревшего человека. Еще одного танкиста выбросило наружу. Он лежал черный, как головешка, возле сизой от окалины башни, ноги по колено были оторваны.

– Эх, ребята, – только и сказал Саня Чистяков, снова надевая танкошлем.

– Мою «тридцатьчетверку» так же сожгло и раскидало, – закурил Степан Авдеев. – Меня на лед взрывной волной выбросило, а остальные ребята внутри остались. Чувствую, что горю, а сдвинуться с места не могу. Сапоги задымились, в общем, чуть не поджарился. Спасибо, пехотинцы оттащили.

– Пошли, Степан.

Но что-то стронулось в памяти лейтенанта, и он продолжал говорить, показывая рукой на сгоревший Т-34:

– Я весь этот экипаж помню. Молодые, двадцати никому не было. Напролом шли, никаких «фаустпатронов» не боялись. Про героев в газетах пишут, а они вот лежат. Сгорели, как головешки, не угадаешь, кто кем был. К высшим орденам этих ребят представлять…

Морщинистое, серое лицо лейтенанта Авдеева, так и не отошедшего от последнего тяжелого ранения, кривилось в странной гримасе. Он закашлялся и вытер рукавом клейкую нитку слюны.

Степан Авдеев, родом из степной заволжской деревни на окраине Сталинградской области, за свои двадцать четыре года пережил столько, что хватило бы на троих.

В голодном двадцать первом году, когда два сезона подряд царила сильнейшая засуха, в деревне из младенцев его возраста умерли от истощения и болезней две трети. Вымирали все подряд, особенно малышня и взрослые, вроде здоровые мужики. Многие куда-то уезжали: в Ташкент – город хлебный, в Саратов, в Царицын. Большинство сгинули бесследно в чужих краях.

Половину большой семьи Авдеевых отнесли на погост, где людей укладывали в ямы сразу по несколько человек, накрыв покойников ветхим тряпьем и кое-как присыпав сухой землей. На большее сил не хватало.

Вторую половину семьи спасли дед и бабка. Ловили в степи сусликов, выливая их из норок водой из бочонка, которого едва хватило сил катить на тележке. Бабка попутно собирала травы и съедобные корни. В удачный день приносили домой десяток, а то и полтора, мелких жирных тушек. Варили суп с корешками, бульоном поили самых маленьких. Их же заставляли глотать вытопленный суслиный жир. Соседи тоже пытались добывать мясо таким же способом, но не хватало умения.

Еще дед с бабкой, хорошо знавшие окрестные места, ловили в пересыхающих озерах рыбу. В основном, мелочовку, но тоже еда. Приносили ракушки, корни чакана, горького, почти несъедобного, однако тоже дающие какие-то нужные соки.

И второй голод, в тридцать третьем году, пережил Степан Авдеев, костлявый, но шустрый, в деда, мальчишка. В тот год похоронили мать и обоих дедов, сильно постаревших. Закончив пять классов, работал пастухом, затем плотником. В армию пошел добровольцем, закончил семилетку заочно – учеба командирами поощрялась. Затем, как старательный и смышленый красноармеец, был направлен в танковое училище. В период учебы женился, родился сын.

Первые полгода войны учил молодых в запасном полку, а с весны сорок второго воевал, командуя «тридцатьчетверкой». Продвинуться выше по должности и званию просто не успел. За два с небольшим года несколько раз горел, лежал в санбатах и госпиталях.

Набравшись опыта, дрался умело, имел на счету четыре подбитых немецких танка, несколько пушек и грузовиков. В конце сорок третьего был переведен в самоходную артиллерию, где и подружился с Саней Чистяковым.

После тяжелого ранения получил месячный отпуск на родину для поправки здоровья. Но радости отпуск не принес. Удар немецкого снаряда что-то сильно повредил в его организме. Спал с женой, как брат с сестрой. На большее сил не хватало. Жена успокаивала, сводила к врачу. Тот, осматривая лейтенанта, видел глубокие шрамы на теле и только головой качал. Выписал какие-то лекарства, посоветовал лучше питаться.

– Не переживай, – сказал врач. – Со временем все восстановится. Отдохнешь, успокоишься.

Но Степан врачу верил мало. А ласковые и утешительные слова молодой жены казались неискренними. Обнимал пятилетнего сына, избегая смотреть на жену. Мало ли вокруг мужиков? Погорюет месяц-другой, кого-нибудь найдет. Вот с таким настроением вернулся Авдеев в свой полк. Война стала главным делом его жизни, а друзья и экипаж заменяли все остальное.

Своими переживаниями поделился только с Саней Чистяковым.

– Слышал я, у других ребят тоже такая проблема случалась, – сказал тот. – Со временем проходит. Только не нервничай и себя не хорони.

Вроде успокоил друг. Письма от жены приходили часто. Настроение у Степана улучшилось, поверил, что все будет нормально.

Поредевший гарнизон переезда торопливо перекусил, и люди снова заняли свои места. Немцы оставили несколько постов и вели огонь из миномета. Иногда начинал стрельбу пулемет, но, опасаясь ответных снарядов, посты и минометная позиция располагались довольно далеко.

Чистяков снова обошел траншеи. Отметил напряженность на лицах бойцов. Они ожидали от него известий, что наконец приближаются наши танки и вот-вот будут здесь. Однако наступающие части находились за пределом приема радиостанций. Да и отзвуки орудийных выстрелов звучали редко.

Олег Пухов чистил свой ППШ. Рядом лежал трофейный автомат МП-40, стояла винтовка, а в нише находились гранаты и винтовочные обоймы.

– Оба диска к ППШ расстрелял, – вставая, сказал младший лейтенант. – Трофейным оружием воевать придется.

– Сиди, – опустился рядом с ним Чистяков. – Гляжу, настроение у ребят на нуле.

Младший лейтенант наморщил лоб, раздумывая, что ответить. По существу, он жил еще понятиями военного училища, где полагалось быть всегда бодрым и уверенным в победе. Откровенность там не приветствовалась. Но командир батареи Чистяков вызывал у него доверие. Ответил, что думал.

– С чего им радоваться? В удачный исход мало кто верит. Всего одна исправная самоходка осталась. Пустят фрицы полдесятка танков и смешают нас с землей.

– Не так это просто. Да и проблема для них столько танков найти. Все на передний край брошены.

– А если все же найдут? На вашу пушку остается надеяться? Так она всего одна.

Чистяков молча порылся в нише, достал немецкую гранату-колотушку и три наших РГД-33.

– Давай, снимай с них осколочные рубашки, – кивнул он на увесистые РГД-33.

– Зачем?

– Затем, чтобы вес облегчить.

Когда младший лейтенант снял с корпуса гранат рубчатые осколочные рубашки, Чистяков принес обрывок телефонного провода и скрутил связку из четырех гранат. Взвесил в руке.

– Тяжеловато. Но шагов на десять бросишь.

– Танк этим не возьмешь, – заявил сержант, подошедший поближе.

– Если на жалюзи попадешь, то двигатель из строя выведешь. Гусеницу можно разорвать.

– В нее еще попасть надо.

– Захочешь жить, попадешь. Понял меня, Пухов? Не кваситься, а делать связки. От дурных мыслей немного отвлечетесь.

Не поднял ему настроение и близкий друг Степа Авдеев. Он дописывал письмо жене.

– Прощаешься, что ли? Чего торопишься? Фрицы пока прижухли, да и наши должны скоро подойти.

– На всякий случай, Саня, – глянул на Чистякова лейтенант Авдеев. – Предчувствие у меня нехорошее.

– Мало мне десантников, теперь ты похоронную затянул.

– Эх, Санька, друг ты мой дорогой, – складывая письмо в треугольник, улыбнулся Степан. – Все будет хорошо, и победа будет за нами. Но с женой хочу по-человечески попрощаться. Ты же мою историю знаешь. Уезжал в таком состоянии, что доброго слова для нее не нашел. А она мне пишет.

Посидели, покурили. Разговор не клеился. Пришел Вася Манихин, протянул обоим лейтенантам по ломтю хлеба с заветренным желтым салом.

– Не хочется что-то, – отозвался Авдеев.

– Да и я не голодный, – сказал Чистяков.

– Жрите, не ломайтесь, – не соблюдая субординацию, пытался он по-своему поднять настроение обоим командирам. – На всех разделили, вам больше всех досталось.

В этот момент послышался вой летящего снаряда. Бронебойная болванка смела бруствер пустующего окопа, подскочила, отрикошетив от сухой земли, и упала в зашипевшую от жара траву. Следом послышался звук отдаленного орудийного выстрела, и тут же истошно закричал наблюдатель:

– Бронепоезд! Бронепоезд идет!

– Слышим мы, не голоси, – отозвался Авдеев. – А ты, Васька, куски нам суешь. В бой надо идти с пустым брюхом.

Вместо разбитой зенитки в головном броневагоне за ночь спешно установили на вращающейся платформе 105-миллиметровую гаубицу. Бронепоезд остановился в двух километрах от переезда и сразу открыл огонь. Немецкий майор, командир бронепоезда, после вчерашнего боя не собирался излишне рисковать. Длинноствольные зенитки калибра 88-миллиметров пробивали на таком расстоянии двенадцать сантиметров брони. Этого было достаточно, чтобы уничтожить тяжелую русскую самоходку, не говоря о танках.

Гаубица не обладала высокой точностью стрельбы и вела огонь осколочно-фугасными снарядами. Ее задачей было серией взрывов внести сумятицу, выбивать пехоту и не давать самоходкам и уцелевшему танку нормально целиться. То, что у Т-34 продырявлена пушка, немецкие артиллеристы не знали.

Уже с первых минут стало ясно, что в поединке с бронепоездом трудно рассчитывать на победу. Хорошая прицельность 88-миллиметровых зениток позволяла класть бронебойные снаряды все ближе к цели.

Получила попадание неподвижная машина Степана Авдеева. Снаряд угодил в орудийную подушку, где броня была толще, не пробил ее, но удар получился сильный. Наводчика сбросило с сиденья и оглушило. Текла кровь из носа у радиста. Лейтенант приказал им покинуть машину.

– Вылезайте… здесь толпа не нужна. Справимся втроем.

Гаубичный снаряд взорвался в траншее, тяжело ранив одного из десантников. Ответный огонь обеих самоходок пока не достигал цели. Зато через несколько минут снаряд из зенитки угодил в «тридцатьчетверку», стоявшую в капонире. Погиб башнер, который ночью не рисковал дежурить в танке. Смерть догнала его за броней в узком капонире, где он сидел за пулеметом, готовый отражать атаку вражеской пехоты.

Контуженный командир танка старался не смотреть на разорванное стальной болванкой тело товарища, кое-как выбрался наружу. Вместе с механиком вытащили обожженного стрелка-радиста.

Пока несли его к выезду из капонира, сами попали под языки пламени. Когда бежали наверх по аппарели (пологому спуску), за спинами уже полыхал огромный чадный костер. Лопнул топливный бак, расплескивая горящую солярку. Внутри трещали, взрывались диски с патронами, затем рванули несколько гранат, выбросив из открытых люков горящие клочья и облако крупных искр.

– Кой черт мы там высиживали, – матерился механик, ощупывая прожженный рукав. – Пушка все равно не работает.

– Думаешь, в траншее слаще? – отозвался командир танка, глядя, как взрыв гаубичного снаряда сносит бруствер ближней траншеи. – Бежим в укрытие, пока не изжарились.

– Какое на этом пятачке укрытие? – подхватывая за плечи стрелка-радиста, продолжал бурчать механик. – Стрельбище сплошное, а мы в роли мишени.

Зенитки бронепоезда били, как автоматы, выпуская десятка два снарядов в минуту. В основном это были бронебойные, реже – кумулятивные снаряды. Они неслись, рассекая воздух, заставляя людей своим зловещим шелестом вжиматься в дно траншей. Раскаленная болванка ударила в рельс, разорвала его и рассыпалась роем крупных осколков. Хлебников вел огонь, а Чистяков, спрыгнув на землю, побежал к машине Авдеева.

В капонире горела «тридцатьчетверка», застилая пятачок переезда маслянистым черным дымом. Светящийся от жара бронебойный снаряд вылетел из завесы и пронесся метрах в трех от старшего лейтенанта. Саня невольно бросился на землю.

Сразу же вскочил и, добравшись до самоходки Авдеева, заглянул в открытый люк.

– Степан, слышишь меня?

– Ну, – высунулась голова в танкошлеме.

– У тебя все в порядке?

– Нормально, снаряды пока есть. Мы, кажись, гаубицу в головном вагоне сковырнули.

– Неважно. Они нас зенитками достанут. Гляди, что творится!

Очередной снаряд пропахал бруствер. Другой отрикошетил от укатанной щебенки и ударил плашмя в машину Чистякова.

– Степа, – сгребая друга за шиворот, быстро говорил старший лейтенант Чистяков, – выпускай побыстрее оставшиеся снаряды, и покидайте машину. Я рвану через поле и попробую поджечь дизель. Эту дуэль нам не выдержать. Надо с фланга прямо в яблочко фугас засадить. Понял меня?

– Понял. Давай, Саня.

– Как выпустишь последний снаряд, сразу выскакивайте.

Степан кивнул и напомнил:

– Письмо не забудь жене передать, если что…

– Никаких «если»!

Когда вернулся к своей самоходке, столкнулся с младшим лейтенантом Пуховым. На каске виднелась вмятина, на лице – кровь. В глазах метался неприкрытый мальчишеский страх. Восемнадцатилетний командир взвода говорил торопливо, захлебываясь в словах:

– Что делать? Стрелять не в кого, снаряды сплошняком летят, у фрицев опять миномет заработал. Наш «самовар» вдребезги прямым попаданием на куски. Снаряд в метре от меня пролетел. Как раскаленной волной из топки обдало, я на ногах не устоял.

– Олег, беги к своим. Готовьтесь…

Младший лейтенант его не слышал. Наверное, он мало что соображал в эти жуткие минуты.

– С ног меня сбило, и лицом прямо в разорванные куски…

Чистяков рванул Пухова за плечи:

– Угомонись! Мне с тобой некогда возиться. Беги к своим, скоро фрицы в атаку пойдут. Атаку отбить! Понял меня?

– Так точно, – приходя в себя, козырнул Олег. – Отбить атаку ружейным и автоматным огнем.

– И гранатами!

Шмыгнув носом, младший лейтенант снова побежал к траншее, а Чистяков нырнул в открытый люк самоходки. Федор Хлебников ловил в прицел вспышки орудий бронепоезда, затем надавил на педаль спуска. Фугас, выпущенный им, взорвался на железнодорожной насыпи, подняв фонтан земли и щебня. Вася Манихин, вталкивая в казенник очередной снаряд, пожаловался командиру:

– Помирать нам тут. Давеча в боковину так шарахнуло, я думал, конец всем. И «тридцатьчетверка» горит.

– Васька, ты ныть не устал? – с досадой оборвал его Чистяков и дал команду Колеснику, показав направление: – Матвей, полный ход.

– Куда направляемся? – сразу поинтересовался наводчик Хлебников.

– Куда бы ни ехать, лишь бы подальше отсюда, – бормотал заряжающий Вася Манихин.

– Сколько снарядов осталось, Федор?

– Шестнадцать.

– Мы что, половину израсходовали?

– Если б не израсходовали, нас бы сожгли к чертовой матери. Куда двинемся-то?

– Бронепоезд из-за бугров попробуем взять.

Выжимая полную скорость, самоходка описывала широкий полукруг, заходя во фланг бронепоезду. Их заметили, открыла огонь одна из тяжелых зениток. Но попасть в машину, которую вел Матвей Колесник, было сложно.

Оберегая себя и весь экипаж, старшина выбирал низины, делал зигзаги, прятался за буграми. Немцы занервничали. По самоходке ударила одна и вторая 88-миллиметровка. Но расстояние и виражи не позволяли артиллеристам бронепоезда поймать цель. Снаряды пролетали мимо или врезались в землю на расстоянии двадцати-сорока метров и дальше.

Чистяков высунулся из люка, пытаясь разглядеть, цела ли машина Степана Авдеева. Толком ничего увидеть не смог, пятачок переезда заслоняла пелена дыма. Горел подбитый танк в капонире и будка у шлагбаума. Занялась огнем кладка просмоленных шпал, добавляя клубы черного маслянистого дыма.

Может, уцелеет Степан. Сейчас по его самоходке ведет огонь лишь одно орудие. Но бьет оно по неподвижной цели. А чертова черепаха, кажется, невредима, если не считать разбитой гаубицы в головном вагоне.

За ночь мастера не только заменили пушку (впрочем, ее уже разнесло попаданием из орудия Авдеева), но и прицепили платформу, заполненную мешками с песком. Укрепили броневыми листами дизель, командный пункт. Мешками с песком были обложены тяжелые зенитки и 20-миллиметровые автоматы.

Майор, командир бронепоезда, внимательно следил за ходом боя. Пока, кроме попадания в гаубицу, русские не добились серьезных успехов. Видимо, они испытывали недостаток в снарядах. Но неподвижно застывший «дозеноффнер», кажется, пристрелялся. Взрыв вывернул гору щебня едва не под колесами броневагона. Вмятая броня треснула по шву, контузило двоих артиллеристов.

Майор высматривал в бинокль заходящую со стороны бугристой равнины вторую русскую самоходку. Через несколько минут она окажется на расстоянии прицельного выстрела ее тяжелого орудия, а цепочка вагонов будет как на ладони. Не отрываясь от бинокля, он потянулся к телефону, чтобы дать команду усилить огонь по приближающейся русской машине.

В этот момент оглушительно грохнуло, как показалось, над головой. Фугас, выпущенный с переезда, угодил в мешки с песком, в пяти метрах от командного пункта. Майора сбило с ног, окуляр бинокля рассек бровь.

Заместитель, молодой капитан, помог ему подняться, промокнул рану носовым платком и вызвал фельдшера. Майор выглянул наружу. Снаряд вывернул и искромсал спаренную 20-миллиметровую установку. В луже крови лежал ее командир с оторванными ногами, рядом шевелился наводчик, тоже тяжело раненный. Защитную стенку из мешков с песком развалило, песок рассыпался по площадке.

Если бы снаряд взорвался немного поближе, он бы сплющил рубку командного пункта. И тогда лежали бы в луже крови не артиллеристы, а майор с заместителем.

– Клаус, – позвал он капитана. – Иди, встань сам к орудию и прикончи эту самоходку на переезде. Она, кажется, уже подбита и не способна передвигаться.

– Так точно, – козырнул тот. – У вас течет кровь из уха, господин майор.

– Неважно. Добивай ее.

Исполнительный капитан побежал к одному из орудий. Фельдшер, протерев бровь и ухо спиртом, накладывал пластырь.

– Быстрее, – торопил его майор. – Надеюсь, раны не смертельные?

– Конечно, нет. Мы еще переживем всех этих русских, – отозвался фельдшер, тоже старый солдат.

Майор заглянул в боковую смотровую щель и замер. В течение тех считаных минут, пока он приходил в себя и посылал капитана добивать самоходку, вторая нырнула из-за бугра и застыла на его вершине. Расстояние до нее составляло около километра, а темное отверстие ствола перемещалось по вертикали. Это означало, что через секунды выстрелит шестидюймовое орудие.

«Зверобой» Степана Авдеева получил еще одно попадание. Болванка смяла, как бумагу, подкрылок, разорвала правую гусеницу, вышибла верхний каток. Удар встряхнул самоходку, запахло горелым маслом.

– Товарищ лейтенант, – в отчаянии крикнул механик Иван Крылов. – Машина горит, двигатель не запускается.

– Выбирайся, – коротко отозвался Степан, не отрываясь от прицела.

Сержант Крылов отбежал десяток шагов. Пламени он не увидел. Масло, вспыхнувшее от удара, погасло и лишь чадило. Он замер, не зная, что делать дальше. В любом случае, обе гусеницы порваны, и машина полностью обездвижена.

Раздался выстрел. Крылов невольно проследил, куда попал снаряд. Взрыв угодил в головной вагон, где, кроме разбитой гаубицы, находилась зенитка. Но определить результат попадания сержант не смог из-за большого расстояния. Зато в метре от самоходки с воем пронеслась бронебойная болванка. Крылов снова влез на броню и крикнул Авдееву:

– Степан, огонь погас, но обе гусеницы порваны. Уходим!

– Уходи, я сейчас, – видя, что механик не решается бросить машину, обозленно махнул рукой. – Не мешай… есть возможность, живи, Ваня.

Двадцатилетний сержант Крылов медленно пятился прочь от своей обреченной самоходки. Очередной снаряд с бронепоезда, лязгнул о боковую броню, высекая сноп искр. Иван ускорил шаг. Орудие «зверобоя» успело выстрелить два раза. Крылов уже подбегал к траншее, когда раздался еще один лязгающий удар. Механик понял – этот смертельный.

Машина стояла на том же месте, ничего, кажется, не изменилось. Но внутри нее даже на расстоянии ощущалась давящая тишина. Затем из открытых люков поплыл дым, он становился все гуще. Вымахнул язык пламени.

Взводный Пухов, схватив сержанта за рукав, втащил в траншею.

– Чего застыл? Сейчас взорвется.

– Ребята там…

– Все, нет ребят.

Еще один бронебойный снаряд встряхнул горевшую самоходку. Затем взорвались несколько оставшихся фугасов, и вспыхнула солярка в баках. Огонь, скручиваясь жгутами, жадно облизывал избитый корпус, где остались лейтенант Авдеев и заряжающий.

Орудие, смотревшее в лицо немецкому майору, выстрелило. Фугас взорвался с недолетом возле бронированного дизеля. Но от шести дюймов русского «дозеноффнера» эта броня не станет защитой.

Еще один фугас прошел впритирку над тендером, заполненным пятью тоннами дизельного топлива. Послышался хлопок удара спрессованного, как резина, воздуха. Сорвало защелку и вывернуло из креплений один из люков, под которыми колыхалась солярка.

– Огонь всех орудий по самоходке!

Три зенитки и без команды вели беглую стрельбу. Шансов уцелеть у старшего лейтенанта Чистякова и его экипажа не оставалось. Саня ловил в прицел цистерну, отодвинув Федора Хлебникова. Он надеялся поджечь проклятую черепаху.

Но бронебойный снаряд одной из зениток опередил его. Ударило в верхнюю часть скошенной лобовой брони. Машину тряхнуло с такой силой, что Чистякова отшвырнуло от орудия. Отчаянно вскрикнул радист Леша Савин, запахло горелым железом. Матвей Колесник, оглушенный, собрав все силы, гнал машину задним ходом к низине между двумя буграми.

– Стой! – вставая на колени, кричал ему Саня Чистяков. – Стой, тебе говорят.

– Куда стоять? Горим… взорвемся к черту.

Но все же на несколько секунд остановился. Не выполнить приказ командира в бою он побаивался, кроме того, дымило пока не сильно. А самое главное, бронепоезд, и до этого не стоявший на месте, спешно набирал ход и покидал поле боя.

Шестидюймовый фугас, выпущенный вслед ему Чистяковым, взорвался на насыпи, возле зенитки, из которой вел огонь немецкий капитан. Взрывная волна обрушила на расчет груду щебня, кого-то сбросило на площадку.

Крупный осколок продырявил откатник орудия, ствол съехал вниз. Между опор растекалась струя бурого масла. Капитан удивился, что масло имеет такой цвет. Потом он увидел старшего унтер-офицера, наводчика орудия. Еще один осколок пробил каску и голову, кровь смешивалась с маслом.

Бронепоезд набирал скорость, а капитан шарил по карманам, нащупывая зажигалку. Сигарету он уже достал. Кто-то помог ему прикурить. Расчет тяжело дышал, как после быстрого бега. Они старались, площадка была засыпана стрелянными гильзами. Жаль было наводчика. Но радость, что наконец закончился бой с упрямыми русскими самоходками, пересиливала остальные чувства. А переезд? Черт с ним. Он не первый и не последний.

Остановились в ложбине между буграми, вынесли тело Леши Савина. Маленький радист был без сознания, комбинезон пропитался кровью и лохматился мелкими дырками, словно шарахнули из ружья.

Разрезав одежду, взялись было перевязывать, но лицо младшего сержанта бледнело на глазах, началась агония.

Снаряд пропахал верхнюю скошенную часть брони под рубкой. Плиту толщиной семь с половиной сантиметров вмяло, виднелась узкая трещина. Именно отсюда брызнул веер осколков брони, изрешетивший радиста. Правый подкрылок изорвало, как картонку, торчали скрученные острые лепестки металла.

Можно сказать, экипажу повезло. Бронебойный снаряд 88-миллиметровой зенитки, способный пробить за километр 160 миллиметров брони, ударил под острым углом и не вошел внутрь. Но и этого попадания хватило, чтобы смертельно ранить радиста и в разной степени контузить остальных.

Федя Хлебников глотал воздух, как выброшенная на песок рыба, пальцы скребли сухую землю. У Чистякова стоял звон в ушах. Он обходил самоходку, осматривая повреждения. На несколько секунд замер. Глаза слепило солнцем, но когда Саня их закрыл, почувствовал, что его шатает и он может упасть. Опустился рядом с остальными. Старшина Колесник снял танкошлем и подложил под голову. Из носа сочилась кровь. Вася Манихин, державшийся крепче других, сунул Матвею лоскут фланели.

– На, приложи, – и, сворачивая самокрутку, покосился на мертвое тело Савина. – Вот как смерть приходит. Понять ничего не успеваешь. Удар, словно трехпудовым молотком, в глазах темно, и ты уже на том свете.

Понемногу приходили в себя. Хлебников попросил закурить. Пальцы у него тряслись, и самокрутку свернул заряжающий Манихин.

– Не дыми на меня, – отодвинулся в сторону Колесник. – И так тошно.

– Матвей, ты до переезда машину доведешь? – спросил его Чистяков.

– Не знаю… в глазах все плывет.

– Тогда я сам за рычаги сяду. Надо спешить.

Никто не сказал ни слова, что там горит огромным костром машина Степана Авдеева, а сам он, наверное, погиб.

– За прицел садись, – кряхтя, поднялся с земли Колесник. – Доведу как-нибудь.

Тело младшего сержанта Алексея Савина плотно завернули в шинель и положили на жалюзи.

– Бронепоезд-то отогнали, – подал голос, молчавший до этого Федя Хлебников. – Зубастая тварь, но мы по зубам ему хорошо врезали. Раза три в цель попали. Последним выстрелом зенитку свернули.

– Герои, напугали фрицев. Небось в штаны наложили, – морщась от быстрой тряской езды, сварливо рассуждал Матвей Колесник. – Выпить бы… никаких нервов не хватает.

Часа через три переезд миновал на полном ходу передовой танковый батальон с десантом на броне. Прошли, не задерживаясь, еще какие-то войска, судя по всему, недавно брошенные в наступление.

Позже подошел поредевший танковый полк Полищука и остатки тяжелого самоходно-артиллерийского полка Ивана Пантелеева – всего пять «зверобоев».

– Живой, Саня? – спросил подполковник своего командира батареи.

– Жив, – моргая обгоревшими ресницами, отозвался старший лейтенант. – А Степана Авдеева убили. Как машина остынет, вытащим, что осталось. Надо похоронить. Без этого нельзя.

Подполковник вгляделся внимательнее в пошатывающегося командира батареи.

– Контузило?

– Может, быть. Но не сильно. Спать хочется.

Глава 7. Плацдарм

Разный был настрой у людей. Для тех, кто сумел удержать переезд и остаться в живых, появление передовых частей стало праздником. Они отважно дрались, потеряли многих товарищей и рассчитывали на что-то особенное. Их, конечно, будут хвалить, возможно, представят к наградам, дадут отдохнуть.

Но для наступающих полков этот крошечный переезд стал всего лишь короткой остановкой в набирающем силу наступлении. Они пробивали немецкую оборону, несли большие потери и не видели ничего особенного в действиях группы старшего лейтенанта Чистякова. Лишь командир самоходно-артиллерийского полка Пантелеев похвалил его и остальных:

– Молодцы, ребята. Да у вас ни одной целой машины не осталось. Как же вы тут оборону держали?

– Не только держали, но и за бронепоездом гонялись, – ответил Чистяков. – Зенитки у него сильные. Штук пять машин пожег, но и мы ему вломили. Жаль, что уполз.

Сане хотелось рассказать о Степане Авдееве, своем друге, который вел огонь до последнего, о ночном бое, но Пантелеев уже говорил о другом.

– До утра мы здесь точно простоим. Ремонтники должны подъехать и снабженцы. У тебя машина на ходу?

– На ходу. Только еще раз проверить надо. Все же такой снаряд в лоб словили. Удивительно, что броня выдержала.

У Пантелеева не было времени удивляться. Он мельком оглядел вмятину и неопределенно покачал головой.

– Давай, проверяй. Устраняй мелкие повреждения, машина должна быть на ходу. Сам видел, сколько нас осталось. С твоей самоходкой по две штуки в батарее. Примешь к себе машину Павла Рогожкина. Вы же с ним вместе учились?

– И учились, и воевали.

– Ну, хорошо. Кухня на подходе, горячим перекусите. В общем, работай.

Саня поговорил с командирами двух других батарей, затем взялся за дела. Что его сразу задело – реакция старого приятеля Паши Рогожкина. Не так давно он сам просил Саню взять его в свою батарею. Сейчас оглядел машину Чистякова с оплавленной вмятиной от снаряда, вздохнул и спросил:

– Что, опять один остался? Угробилась батарея.

– Слова выбирай. Две самоходки сгорели в бою.

– Вместе с экипажами…

– Экипажи частично уцелели. Я что, перед тобой отчитываться обязан? Доложить о состоянии своей машины!

Рогожкин подтянул отставленную в сторону ногу в разбитом сапоге, выпрямился, изображая стойку «смирно».

– Вверенная мне самоходно-артиллерийская установка СУ-152 находится в исправном состоянии. Экипаж готов к выполнению приказов командования. Снарядов осталось четырнадцать штук, горючего тоже немного. Требуется дозаправка.

– Немного! – фыркнул Вася Манихин, который Рогожкина знал давно. Помнил, как того год назад снимали за трусость с машины. – Да у тебя почти полный комплект. У нас всего четыре штуки осталось. Остальные по фрицам выпустили. Что-то твой экипаж мало стрелял.

– Полный комплект, это двадцать снарядов, – ровным голосом заметил лейтенант. – А в бою мы участвовали наравне с другими.

Неожиданно возникла проблема с механиком Матвеем Колесником. Увидев, что прибыли машины полковой санитарной роты, он сразу сгорбился, подошел к Чистякову и попросил:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите отбыть в санчасть ввиду контузии.

– Матвей, ты чего так официально? Иди, если надо.

– Надо, – не скрывал облегчения старшина. – Снаряд в метре от меня по броне шарахнул. Все нутро перевернулось, и голова не своя – как котел гудит.

Наводчик Федя Хлебников и заряжающий Вася Манихин смотрели на него понимающе. Может, в душе жалели, что сразу после попадания снаряда не заявили о контузии, а сейчас уже поздно. Надломился старшина Колесник за три года войны. Не зря последнее время все чаще вспоминал о ремонтной роте, жаловался на старые раны и болячки. Возраст уже за сорок, нет здоровья.

В механики Чистяков присмотрел Ивана Крылова. Не сказать, что тот сильно обрадовался. Но все же среди своих лучше служить. И радиста взяли из экипажа Степана Авдеева. В отличие от погибшего Леши Савина был он более сдержан и возрастом постарше.

Сразу взялся за дело. Осмотрел рацию, достал ее и потряс перед старшим лейтенантом. Внутри звякали разбитые лампы, смяло корпус.

– Пойду к зампотеху. Может, заменит.

Звали радиста Гнатенко Михаил.

– Ты не из хохлов? – спросил его Манихин.

– А что?

– Расторопный шибко.

– Может, из хохлов. Под Ростовом семья осталась.

– Воюешь давно?

– Второй год. Нет больше вопросов? Тогда я пошел.

– Серьезный мужик, – сказал Василий. – Связь точно наладит.

– Иван, ты занимайся машиной, а мы с Василием сходим, достанем, что от Степана Авдеева и его заряжающего осталось. Десантники братскую могилу копают.

С ними увязался Павел Рогожкин. Он жалел, что не сдержался, психанул при встрече с Чистяковым. Тот уже старший лейтенант, командир батареи, ходит в любимчиках у Пантелеева. Не сегодня-завтра «капитана» получит. Ни к чему с ним ссориться. Разозлится, будет совать в каждую дыру.

Сам Рогожкин, проявив еще год назад трусость в бою, авторитетом не пользовался. А может, ему так казалось. Наградами обходили, имел всего лишь медаль, выше «лейтенанта» тоже не двигали. Сейчас ему хотелось рассказать старому приятелю, что он воевал наравне со всеми. Вчера уничтожил дот, разнес точным выстрелом немецкий бронетранспортер, а до этого раздавил две пушки.

Чистяков и Манихин слушали лейтенанта молча, а когда подошли к разбитой обгоревшей самоходке, Василий, не обращая на него внимания, заговорил с Чистяковым.

– Ты, командир, снаружи оставайся. Нечего там толпой делать. Я сам вытащу, что осталось.

И полез в люк, откуда шел стойкий дух жженой человеческой плоти и горелого металла.

– Я Степана хорошо знал. Мы с ним… – пытался продолжить разговор Рогожкин.

– Помолчи, Паша, – перебил его Чистяков, присаживаясь на землю. – И без тебя тошно.

Рогожкин обиделся и, сопя, закурил самокрутку. Вскоре послышался голос Манихина:

– Принимайте груз.

Мало что осталось от Степана Авдеева и сержанта-заряжающего. В две плащпалатки собрали ведра полтора золы, горку ломаных обгорелых костей, подошву от сапога. Рогожкин поднял с земли оплавившуюся звезду, в которой угадывался орден. Протянул Чистякову.

– Этот орден Красной Звезды Степану принадлежал. Считай, опознали.

Молча связали два тючка и отнесли к похоронщикам, которые уже отрыли просторную могилу. Сюда положили десантников, танкистов, самоходчиков. Останки некоторых сложили в такие же брезентовые или шинельные тючки.

Ремонтники заварили снарядную вмятину, заменили подкрылок. Залили горючее, получили снаряды, а с рассветом двинулись вперед.

На второй день вышли к реке Сан. Передовые части уже заняли несколько плацдармов на западном берегу. На один из них предстояло переправиться танкистам Полищука и остаткам полка Пантелеева.

Мост, длиной метров сорок, был полуразбит. По нему цепочкой перебегали пехотинцы, навьюченные боеприпасами. Некоторые несли на плечах снаряды к противотанковым пушкам. Саперы еще работали, но их вскоре отвели в прибрежный лес – слишком сильный обстрел продолжался из-за реки.

Все шесть самоходок стояли здесь же, метрах в двухстах от берега, немного поодаль располагались танкисты. Ждали, когда восстановят переправу. Никогда еще Чистяков не видел такого обезображенного, избитого леса. Вокруг не осталось ни одного целого дерева. Земля была усеяна срезанными ветвями, часть тополей и вязов стояли без верхушек. Некоторые рухнули от прямых попаданий. Обгоревшие черные сучки тянулись, как пальцы, к низкому облачному небу.

Сеял мелкий дождь, а ночью прошел хороший ливень. Только это и спасало крошево ветвей и древесины от пожара. Фосфорные снаряды с западного берега иногда падали вблизи самоходок. Но пламя быстро гасло, лишь шипела, выжигая мелкие плешины, фосфорная начинка. Ядовитый дым плыл над землей, вызывая сильный кашель.

Мокрыми бинтами и марлевыми повязками прикрывали рты, носы. Но если к дыму можно было привыкнуть, то снаряды разного калибра заставляли быть в постоянном напряжении. В основном доставалось переправе и берегу. Немцы делали все возможное, чтобы не дать восстановить мост.

Били и по лесу, зная, что людей и техники здесь хватает. Гаубичный снаряд калибра 105 миллиметров взорвался шагах в десяти от самоходки Чистякова. Сорвало остатки латаной-перелатаной маскировочной сети. На рубку, громыхая, свалилась крупная тополиная ветка.

Люки были закрыты. В соседней батарее мина угодила прямо в крышу самоходки. Пробить броню она бы не смогла, но по ушам экипажу ударило крепко. Изредка прилетали тяжелые снаряды 150-миллиметровых гаубиц. Это уже было посерьезнее. Прямое попадание могло закончиться плохо.

Очередной «чемодан» ахнул неподалеку. Взрыв встряхнул самоходку снизу. Манихина, пытавшегося подремать, подкинуло и ударило всем телом о металлический пол. Василий ругнулся и снова пристроился на бушлате.

Новый радист Михаил Гнатенко беспокойно шевелился в своем закутке.

– Спи, пока время есть, – сказал Иван Крылов. – Как попадет чушка, разбудим.

Впрочем, и сам механик чувствовал себя неуютно. Захлопнул приоткрытый люк, в машине сразу стало темно.

– Открой на четверть, – подал голос Федор Хлебников. – Или боишься, что в щелку снаряд залетит.

Иван, круглолицый, с носом-нашлепкой, тоже новый человек в экипаже, открыл люк и лихо сплюнул.

– Чего здесь-то бояться? Вот на том берегу узнаешь, почем груши продают.

Крылов промолчал, а бывалый наводчик продолжал рассуждать, загибая пальцы:

– Самое поганое на войне что? Бомбежка, вши, холодрыга зимой. Живым сгореть тоже неприятно. Но хуже плацдарма явления не существует. Клочок земли, а по нему день и ночь огонь ведут. Гаубицы, минометы, бомбы сыпятся. Я уже разок это на себе испытал.

– Попей водички, – оборвал словоохотливого наводчика Чистяков. – И успокойся.

– Я всегда спокойный, – гордо заявил Хлебников.

Вой тяжелого снаряда прервал его слова и заставил сжаться, как и всех остальных членов экипажа, хотя все понимали, что снаряд, который ты услышал, уже пролетел мимо. Снаряд, предназначенный тебе, услышать не успеешь.

– Тьфу, зараза, – не выдержав, поднялся со своей лежанки Вася Манихин. – Командир, давай пожуем, что ли? Еда от дурных мыслей отвлекает.

Горячего не предвиделось, кухня наверняка укатила в более спокойное место. Достали консервы, мятую буханку хлеба и сахар в газетном кульке. Хлебников бултыхнул фляжкой, вопросительно глянул на командира. Старший лейтенант и сам был не против выпить, но не знал, как долго продлится стоянка. Скорее всего, их перебросят на другое место, такой обстрел рано или поздно найдет свои цели. Перекусили без особого аппетита. Затем Чистяков надел танкошлем и сказал, что сходит к Пантелееву, узнать, как обстоят дела.

– Во-во, узнай, командир, – сказал Хлебников. – На переезде снаряды вокруг летали, и здесь не лучше.

– Маскировку обновите. Ты, Федор, за старшего.

Когда вылез наружу, из узкой защитной щели высунулись мокрые каски десантного взвода во главе с Олегом Пуховым. Впрочем, взвод лишь название – десантников осталось человек двенадцать на две машины.

– Не голодные? – спросил Чистяков.

– Перекусили. Чайку бы горячего.

– Костры разжигать запрещено. Немец по любому дыму бьет.

Но самый главный вопрос был, когда двинемся дальше. В этом гиблом лесу под снарядами долго не высидишь. Пока мимо проносило, а у танкистов снаряд угодил в «тридцатьчетверку», кто-то погиб.

– Пока переправу не восстановят, будем здесь находиться. А точнее скажет командир полка.

Подполковник Пантелеев разговаривал с кем-то по телефону. Жестом показал Чистякову на лавку у стола. Затем приказал адъютанту вызвать других командиров батарей.

– Что, надоело сидеть? – весело спросил он.

– А куда деваться?

– В общем, получен приказ, саперы начинают снова наводить переправу. Нам дана задача поддержать их огнем. С западного берега будут передавать координаты цели.

– Что, артиллерии не хватает? – спросил командир третьей батареи.

– Сами увидите.

Когда перегоняли самоходки на новое место, поняли, что имел в виду Пантелеев. На скорости миновали открытый участок, невольно оглядываясь на речку и место переправы. Здесь шел непрерывный обстрел. То ближе, то дальше поднимались фонтаны мутной илистой воды. Угадывался знакомый калибр немецких 105-миллиметровых гаубиц. Порой грохало в полную силу – работали тяжелые орудия.

Снаряд шарахнул, обвалив кусок берега. Вяз, стоявший на обрыве, с минуту раскачивался, затем с плеском рухнул кроной вниз. Корни, облепленные мокрой землей, торчали, как щупальца. Еще один фугасный снаряд разнес понтон, раскидав в сторону саперов.

Для автомашин и пехоты переправу частично восстановили, но Чистяков видел, что вряд ли она долго продержится. От близкого разрыва настил накренился, пополз к краю груженный ящиками «ЗИС-5». Из кабины едва успели выскочить шофер и офицер интендантской службы. Машина перевернулась и, рассыпая ящики, исчезла в воде.

Берега Сана были сплошь исковыряны воронками и усеяны обломками техники. Из воды торчала башня и ствол «тридцатьчетверки». Другая машина, сизая от окалины, застыла на берегу. Грузовики сгорали до основания, оставались лишь каркасы. Сплющенная противотанковая пушка ЗИС-2 нелепо задрала длинный ствол к небу. На лесистом бугре, где деревья были сплошь переломаны, увидели разбитые артиллерийские позиции.

Судя по всему, здесь размещался дивизион 122-миллиметровых гаубиц. Капониры, траншеи были сплошь размолоты тяжелыми снарядами калибром не меньше шести-семи дюймов. Из рыхлой земли торчали обломки гаубиц: смятые щиты, колеса, стволы. Виднелись тела погибших артиллеристов, хоронить их было некому.

Неподалеку упрямо вели огонь несколько тяжелых минометов, прикрывая переправу. Рядом с ними, за деревьями, разместили все шесть самоходок. До вечера вели обстрел немецких позиций. В ответ летели снаряды, но обошлось без потерь.

Ночью при тусклом свете синих фонариков перебирались по восстановленной переправе на западный берег. Одна из самоходных установок, последняя в небольшой колонне, угодила под разрыв гаубичного снаряда. Остальные машины, не останавливаясь, двигались по размолотой жидкой колее в лес. Задерживаться возле переправы было категорически запрещено.

Рассвет застал пять уцелевших «зверобоев» полка в редком таком же избитом лесу.

– Добро пожаловать на плацдарм! – выскочил из окопа какой-то капитан с артиллерийскими эмблемами. – Мы вас давно ждали. Сейчас покажу место дислокации.

Река Сан на границе с Польшей – это не Днепр и не Дон. Так, небольшая речка. Но выход на нее и взятие плацдармов стало успехом Красной Армии.

В военно-исторической литературе отмечалось, что, прорвав оборону частей 1-й и 4-й немецких танковых армий, наши войска образовали брешь в стыке этих армий. Были созданы выгодные условия для продвижения вперед и взятия Львова. Одновременно отмечалось, что противник предпринял ряд настойчивых контратак, чтобы уничтожить или отбросить наши части на восточный берег.

Радостным событием стала встреча с группой Фомина, которая находилась на плацдарме уже два дня. У майора остались лишь четыре танка и одна самоходка. Обнимались, как после долгой разлуки. Начальник разведки жадно курил привезенные папиросы и рассказывал обстановку.

– Утром обстрел, затем атака. С обеда снова обстрел или попытка прорваться. На следующее утро продолжение. Так и живем.

Показал на несколько сгоревших немецких танков, в том числе одну «пантеру».

– Эту кошку капитан Глущенко уделал. С восьмисот метров фугас под брюхо вложил. А Болотов со своими танкистами добил. Так что не знаю, кого и награждать.

– Лейтенант Кузнецов жив? – спросил Саня.

– А что с ним сделается? На правом фланге командует. Посмотрю, может, к себе в разведку его заберу.

– Нет уж. У меня людей и так не хватает.

– У вас и машин всего ничего осталось. Мы на десяток хотя бы рассчитывали, а всего пять самоходок прикатили.

– Зато танков почти три десятка.

День выдался относительно спокойный. Немцы атаковали рано утром, но были отбиты противотанковой артиллерией. Дважды налетали небольшие группы «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Здесь им тоже не удалось добиться успеха. В небе дежурили «яки» и «лавочкины». Они отогнали немецкую авиацию, сбили два «юнкерса» и одного «мессера». Ненавистные каждому бойцу «лаптежники» Ю-87, сбросив бомбы куда попало, сразу развернулись и ушли к себе.

Хорошие времена, когда эти бомбардировщики наводили страх воем своих сирен и точной бомбежкой с пикирования, закончились. Малая скорость (всего 400 километров в час) делали их сравнительно легкой добычей наших истребителей. Бронирование уже не помогало, «яки» и «лавочкины» были вооружены пушками.

Зато отчаянно дрались пилоты «мессершмиттов». Сумели сбить два наших истребителя, но фрицев загнали на высоту, откуда вскоре вывалились обломки горящего «мессера».

– Хоть первый раз увидел, что ястребки нас прикрывают, – рассуждал Вася Манихин. – А то одни фрицы в небе.

– Веселое место, – оглядев остовы нескольких сгоревших «тридцатьчетверок», мрачно заметил Федор Хлебников. – Неизвестно, что через час будет.

А через час позицию обстреляли шестиствольные минометы, обрушившие десятки тяжелых двухпудовых мин. Рев и грохот стоял дикий. Не зря эти реактивные минометы окрестили «ишаками». Близким разрывом перебило гусеницу одной из самоходок, неподалеку горела «тридцатьчетверка». Еще одна мина взорвалась в пехотной траншее, убив и покалечив несколько бойцов. Настроение Манихина резко изменилось.

– Еще пару залпов поточнее дадут, и полетят от нас ошметки, – заявил он. – Это ты, Федор, накаркал.

Хлебников только посмеивался, но чувствовал себя неуютно. Вечером Пантелеев собрал командиров батарей. Спросил у комбата-3 Николая Зарудного:

– Гусеницу восстановил?

Старший лейтенант, высокий, кудрявый, с двумя орденами на груди, кивнул в ответ:

– Так точно. Шарахнуло крепко, у меня наводчик никак не отойдет. Оглушило. Но ничего, держится.

– Плацдарм, – невесело заметил капитан Глущенко. – Его надо либо расширять, либо нас в речку спихнут.

Все невольно поглядели в сторону немецких позиций. До них было метров шестьсот. Поле, заросшее травой, редкие холмы и овражки, кое-где кустарник. Наши пытались здесь наступать. На поле стояли три сгоревших танка, виднелись тела погибших бойцов. Отчетливо тянуло запахом разложения. Жаркая влажная погода быстро делала свое дело.

– Почти угадал, Сергей Назарович, – сказал Пантелеев. – Сейчас Полищук подойдет, утром будем наступать. Народу и техники подкинули, высиживать нечего.

Вечером появилась полевая кухня, всех покормили одновременно обедом и ужином. Выпили граммов по двести водки, а кто и больше. Знали, что ночью дадут отдохнуть, атака начнется с рассветом. Олег Пухов получил пополнение – пять бойцов, в основном новобранцев.

– Вас хоть чему-то учили? – скептически спросил младший лейтенант.

Оказалось, что учили. Все пятеро закончили трехмесячный курс подготовки, даже стреляли из автоматов. В танковый десант направляли более-менее обученных солдат. Зато командир соседней пехотной роты, пришедший к Чистякову согласовать некоторые вопросы, не скрывал разочарования.

– Крепко мы навоюем. Из тридцати человек пополнения два десятка – западники. Привели с пустыми винтовками, приказали раздать по десять обойм перед атакой.

Чистяков рассеянно кивнул, у него хватало своих проблем.

– Ну, разбавь их по взводам, – посоветовал он.

– У меня в роте всего сорок бойцов осталось. Кем я разбавлять буду? Рассовал прибывших кое-как, а половина делает вид, что по-русски не понимает.

Затем пригласил Чистякова к себе Болотов. Саня взял с собой Рогожкина.

– Ты же теперь мой заместитель. Познакомишься с танковым комбатом.

Капитан, размякший от выпитой водки, пустился в рассуждения. Просил, чтобы самоходчики не отставали в бою.

– У меня ведь всего двенадцать машин в батальоне, из них три легких Т-70.

– Новые Т-34-85 не получал? – спросил Чистяков.

– Один получил, и один с рейда остался. А что?

– Ничего. Машины сильные, пушка любую броню возьмет, пускай их вперед. Башенная лобовая броня миллиметров семьдесят?

– Вроде того.

– Ну вот. Нашей самоходовской не уступает. А у меня всего две машины в батарее.

Сильно меняет людей обстановка. Антон Болотов, проделав стокилометровый путь в составе отряда Фомина, заметно изменился. В разговоре с Чистяковым исчезла снисходительность и желание командовать без нужды.

– Говорят, у фрицев на этом участке «пантеры» есть?

– Вполне может быть. Ну и что теперь? У тебя танки с пушкой 85 миллиметров. Они за километр «пантеру» возьмут.

– Возьмут, – недоверчиво протянул Антон Болотов. – Если первыми разглядят. У немца оптика будь здоров. Ладно, давайте по сто граммов выпьем и отдыхать пойдем.

Паша Рогожкин, неудачник, которого по старой памяти не очень-то жаловали, почувствовал себя на равных. Выпил предложенную водку и заявил:

– Не переживайте, товарищ капитан. Наши «зверобои» рядом будут.

Когда возвращались к себе, обоих командиров окликнул часовой.

– Мы это, – отозвался Чистяков. – Не узнал?

– Узнал, товарищ старший лейтенант. Говорят, атака в шесть утра?

– Не проспишь. Разбудят и водки нальют.

– Нальют, – как эхо, откликнулся часовой. – Фрицы тоже не спят. Чуют наступление.

Немцы ударили раньше. Минут пятнадцать длился короткий, но плотный артиллерийский налет, затем двинулись вперед танки и штурмовые орудия. По всей линии шла быстрая и звонкая стрельба танковых пушек. В рассветном легком тумане виднелись быстро приближающиеся немецкие машины. Чистяков разглядел несколько Т-4 с защитными экранами по бортам, приземистые «штуги» (штурмовые орудия), позади вроде мелькнул характерный длинный ствол «пантеры».

Через четверть часа с обеих сторон дымили или горели несколько машин. Затем немцы стали быстро отступать, и это не слишком понравилось Чистякову, который уже сталкивался с такими фокусами. Наверное, какую-то уловку видело и командование, но плацдарм было необходимо расширять любой ценой. Взвились несколько зеленых ракет, сигнал к атаке.

– Саня, слышь, – только не спеши, – нервно потирал ладони наводчик Хлебников. – Мы за танками. Незачем вперед лезть.

Такая суетливость была несвойственна Федору. В бою он вел себя хладнокровно, и Чистяков всегда на него надеялся. Он не знал пока, как будет вести себя в бою новый механик-водитель Иван Крылов. Погибший Степан Авдеев его хвалил, машину он вел уверенно. Заряжающий Вася Манихин, высокий, мосластый, был, как всегда, флегматичен. Оружие заряжено, готов выдернуть из боеукладки новый снаряд. Запищала рация. Капитан Болотов напомнил, что его танки уже двинулись.

– Вижу, – коротко отозвался Саня.

Высунулся из люка. Десант сидел на броне и смотрел на горевшую неподалеку «тридцатьчетверку». Немецких танков пока никто не видел, зато, не слишком торопясь, двигался легкий Т-70.

– Нас дожидается, – сказал Хлебников. – Прячется от снарядов.

– А что еще ему остается? – рассуждал Вася Манихин. – Броня слабенькая. Непонятно, зачем их вообще в атаку гонят. Для количества?

– Пошли, – негромко подал команду Чистяков.

Сначала танки двигались осторожно, прощупывая путь. Затем увеличили ход, открыв огонь неизвестно по какой цели. С вражеской стороны хлопали редкие орудийные выстрелы.

– Словно в ловушку заманивают, – нервничал Федор Хлебников. – Может, пальнуть?

– А ты цель видишь?

– Пока нет. Мелькает что-то непонятное.

Немецкие пушки молчали, зато густо сыпались мины. Чистяков потянулся закрыть люк и встретился с напряженным взглядом младшего лейтенанта Пухова, сидевшего на броне.

– Мы спрыгиваем. У меня уже одного бойца осколками ранило.

– Подожди, Олег. На земле вас тоже достанут. Сейчас проскочим зону огня.

Танковый десант в основном соскочил с брони. Одни бойцы залегли, другие делали мелкие перебежки. Пять-шесть «тридцатьчетверок» приближались к траншеям, невольно сбавляя ход.

– Что они делают! Николай, соедини меня с комбатом.

Потянулся к трубке, которую протягивал радист, но дружный залп заставил его изменить решение. Болотов и сам уже все видел.

Стреляли одновременно несколько замаскированных противотанковых пушек и штурмовых орудий. Две «тридцатьчетверки» застыли на месте, одна из них дымилась. Три другие резко прибавили скорость, которую не следовало снижать. Получив попадание в гусеницу, бестолково закрутился еще один Т-34.

Два танка вели беглый огонь. Хлебников выстрелил, снаряд поднял облако дыма, заслонившее цель. Кроме того, с подбитых танков бросали дымовые шашки, спасая неподвижные машины от прицельного огня немецких пушек.

– Иван, бери левее.

Подбадривая себя, десантники палили из автоматов. Чистяков увидел приземистую, похожую на припавшего к земле паука, немецкую самоходку – «штугу». Хлебников выстрелил. Дым мешал как следует прицелиться, попал или нет, было непонятно.

Танки, не останавливаясь, перемахнули траншеи. Все вели огонь на ходу, но тут же дала знать о себе другая ошибка – отсутствие пехоты. Из узких нор ударили гранатометчики. Заряд «фаустпатрона» поджег одну «тридцатьчетверку», из люка второй высунулся танкист и открыл огонь из автомата. Возможно, он кого-то успел достать торопливыми очередями, но машину спасти не сумел. Искрящаяся стрела ударила в борт, выбив сноп огненных брызг. Из люков успели выскочить двое, остальные остались в горевшей «тридцатьчетверке».

Хлебников поймал в прицел «штугу», но всех опередил лейтенант Рогожкин. Фугас, выпущенный его самоходкой, проломил броню, мгновенной вспышкой вскрыл крышу, снес лобовую защиту. Пушку вырвало из креплений и уткнуло стволом в землю.

Экипаж Т-34-85, достаточно опытный, стрелял из орудия и пулеметов, поджидая десант. В дымной пелене разрастался багровый клубок. Скорее всего, танкисты из своей сильной пушки накрыли еще одну «штугу».

– Матвей, гони вперед. Федор, ты чего мух ловишь? – Чистяков подгонял одновременно механика и наводчика. – Мне за прицел сесть?

Рядом вспыхнул легкий Т-70, танкисты успели выскочить, а старший лейтенант увидел в сотне шагов башню Т-4. Она разворачивалась в их сторону. Длинноствольное орудие шевелилось, готовое поймать цель.

Хлебников стрелял сегодня плохо. Такое случается, когда даже опытный боец предчувствует что-то нехорошее для себя и слишком нервничает. Снаряд, выпущенный им, даже с такого малого расстояния не попал в цель. Лишь сорвал люк командирской башенки и взорвался в воздухе позади танка. Манихин, ахнув, лихорадочно вышвырнул горячую гильзу в люк и спешно перезаряжал орудие. При этом он матерился, брызгая слюной в наводчика:

– Нас убьют, мля… меня прикончат… трое детей.

Саня хотел сам сесть за прицел, но понял, что смена наводчика займет слишком много времени. Возможно, Хлебников все же опередит фрица. Немецкий наводчик наверняка бы не промахнулся, но удар в командирскую башенку был силен и, скорее всего, оглушил тех, кто сидел за орудием. Да и взрыв метрах в семи за спиной крепко тряхнул Т-4, не слишком тяжелую машину.

Снаряд калибра 75 миллиметров прошел рядом. Чистякову показалось, он разглядел огненную полосу, но это было не так. Увидеть бронебойный снаряд, летящий со скоростью восемьсот метров в секунду, человеческий глаз не способен.

Хлебников наконец попал в цель. Фугас взорвался в основании башни, приподняв ее и сбросив с погона. Через несколько секунд из круглого отверстия вырвалось пламя. Одновременно взорвался боезапас в «ящике Роммеля», коробе в задней части башни. Массивную башню, раздирая по швам, кувыркнуло с борта на землю. Танк горел, как скирда сухой соломы. Но и сержант Хлебников бессильно откинулся на сиденье. Возможно, дали знать о себе недавние контузии. Их было две подряд, но Федор остался в строю и воевал, как мог.

Танки и самоходные установки, а следом пехота продвигались вперед. Сказывался возросший опыт экипажей, налаженная радиосвязь, сильные пушки новых танков Т-34-85. В боекомплекте «тридцатьчетверок» уже имелось немалое количество подкалиберных снарядов, эффективно пробивающих броню немецких машин.

Тяжелые установки СУ-152 считались лишь поддержкой, однако получилось так (как это бывало и раньше), что они вырвались вперед и прокладывали путь огнем своих тяжелых орудий.

Хотя самоходок было всего шесть, но в них находились четверо опытных командиров батарей, один из «зверобоев» вел сам командир полка Иван Васильевич Пантелеев. Шестидюймовые снаряды разнесли бетонный пушечный дот, накрыли противотанковую батарею, а теперь посылали фугасы в танки и штурмовые орудия.

Попадания тяжелых фугасов порой разламывали немецкие машины, превращая за считаные секунды в огромные костры. Но и снаряды немецких «панцеров» (в том числе кумулятивные и подкалиберные) находили свою цель.

Загорелась машина командира третьей батареи. Успели выскочить двое, вытащили командира, Николая Зарудного. Самоходка Чистякова проходила в десятке метров. Он ничем бы не мог помочь товарищам, но невольно остановился. Старший лейтенант Николай Зарудный, Микола, как его чаще называли, пытался подняться, рвался из рук механика и наводчика. Комбинезон рослого кудрявого командира был изорван и окровавлен.

– Ребята, несите его срочно в тыл, – крикнул Чистяков.

Оглушенный снарядом наводчик лишь кивал головой. Механик, разрезав комбинезон, доставал индивидуальный пакет. Чистяков увидел глубокую рану на правом боку, сразу несколько ребер были вмяты и сломаны. Грудь Миколы Зарудного быстро вздымалась и опускалась, на губах закипала розовая пена.

– Доходит, – тихо проговорил Манихин, высунувшийся вслед за командиром.

Чистяков ничего не сказал и дал команду двигаться вперед. Сам сел за прицел, приказав Хлебникову вести наблюдение. Наводчик вяло ответил «есть» и, взяв автомат, выставил его в открытый люк. Прошли мимо дымившегося немецкого танка. Из него тоже успели выскочить трое танкистов и спрятаться в воронке.

Хлебников подскочил от злости и с запозданием дал очередь – немцы успели залечь.

– Ванька, стой, я их добью! – кричал он. – Они наших жгут, а сами…

Чистяков дернул его за комбинезон.

– Вперед смотри… оживел, вояка.

Среди кустов пряталась зенитная 37-миллиметровка. Броню самоходки она пробить была не в состоянии, но, обладая скорострельностью два выстрела в секунду, могла разорвать бронебойным снарядом гусеницу. Хорошо замаскированную зенитку, можно сказать, прозевали.

Дисциплинированный расчет не побежал. Бледные при свете дня трассы полетели именно в гусеницы. Кто-то ломился через кусты, возможно, гранатометчик с «фаустпатроном». Чистяков надавил на педаль спуска. Фугас прошел выше, зенитный автомат находился слишком близко – в мертвой зоне.

Воздушная волна сшибла со своего места командира, а оглушенный наводчик потерял цель. Мелкие снаряды пошли вверх, нанесли несколько сильных быстрых ударов по броне, словно молотком.

– Иван, дави их!

Крылов, резко увеличив скорость, шел прямо за зенитку. Двое или трое из расчета побежали прочь, один пытался отползти. Механик ударил, смял пушку, под гусеницами оборвался крик контуженного немецкого наводчика.

Сразу же дал задний ход, выбираясь из капонира. За ревом двигателя не сразу заметили другую опасность. Гранатометчик с «фаустпатроном» целился с расстояния тридцати шагов в борт самоходки. Хлебников стрелял в него длинными очередями, ранил, свалил с ног. Но немец упрямо поднимался, держа на плече трубу с набалдашником.

У Федора кончился диск. Он шарил в карманах, пистолет куда-то подевался. Среагировал Вася Манихин. Высунувшись в люк, ахнул при виде «фаустпатрона», который мог в любую секунду уничтожить машину вместе с экипажем. С завидной быстротой выдернул из кармана комбинезона дареный «вальтер» и выстрелил несколько раз подряд. Гранатометчик, падая, успел нажать на спуск. Заряд ударил в землю, шагах в семи от машины, осыпав ее огненными брызгами.

Крылов развернул самоходку и вместе с Чистяковым выскочил наружу. Осмотрели гусеницы, правая была надорвана.

– Выдержит? – спросил механика.

– Должна бы. В бою ремонт не проведешь.

Запищала рация. Командир полка Пантелеев вызывал Чистякова.

– Здесь «пантера». Два танка подбила и самоходку. На склоне холма прячется. Обходи ее вместе с Рогожкиным слева. Ориентир – березовый перелесок.

Пантелеев отключился, а в рации звучали возбужденные русские и немецкие голоса, доносился мат. В эти минуты Манихин обрушился на Хлебникова.

– Ты чего на ходу спишь? Фриц бы нас сжег к чертовой матери.

– Диск кончился, – оправдывался наводчик.

Чистяков прекратил свару и приказал экипажу занять свои места. Пристально оглядел Хлебникова.

– Очухался или нет?

– Очухался, – буркнул Федор, перезаряжая автомат.

Впереди горела «тридцатьчетверка» и самоходная установка, одна из шести машин, оставшихся в обескровленном самоходно-артиллерийском полку. Еще одна «тридцатьчетверка», поврежденная, с дымившимся двигателем, отползала в низину и посылала снаряды в березовый перелесок.

Проследив направление, Чистяков разглядел длинный ствол и башню «пантеры». До нее было метров шестьсот. Неподалеку от «пантеры» меняла позицию «штуга». Комбат Болотов (Саня узнал его танк по номеру) вместе с новым Т-34-85 тоже вели огонь, но высовываться не рисковали. Правее стреляли другие танковые орудия, и наши и немецкие.

Крылов оказался умелым и хладнокровным механиком. Подогнал машину точно к указанному Чистяковым месту. Самоходка Рогожкина слегка отстала и заняла позицию в низине неподалеку от подбитого танка.

– Он же ничего оттуда не увидит! – воскликнул Хлебников.

Танкисты тушили пожар, выбивавшийся из жалюзи. Рогожкин, высунувшись из рубки, давал команды своему наводчику. Его орудие открыло навесной огонь, малоэффективный при стрельбе по одиночным целям.

Между тем две «тридцатьчетверки», в том числе новая Т-34-85, несколькими выстрелами подбили «штугу». Штурмовое орудие, дымя, уходило под защиту деревьев. Несколько танков теснили немецкие машины, развернувшись в цепь. Их поддерживала самоходная установка Пантелеева. Чистяков выстрелил в «пантеру». Снаряд взорвался с недолетом. Когда дым рассеялся, она исчезла.

На склоне загорелась одна из атакующих «тридцатьчетверок». Остальные увеличили скорость и уходили под защиту деревьев. Чистяков увидел сразу три немецких танка, в том числе «пантеру». Развернули машину, ударили в головной Т-4.

В ответ получили два снаряда. Один ударил в борт, отрикошетил, запахло горелым железом. Саню опрокинуло с кресла. Рядом ворочался Федя Хлебников, зажимая ладонью шею. Между пальцев текла кровь.

– Я знал, – выплевывал красную слюну сержант. – Этот день добром не кончится… отбегался.

Манихин бегло осмотрел наводчика. В Хлебникова угодило несколько мелких осколков брони, пробило щеку, плечо, один полоснул по шее.

– Не скули, жить будешь. Вот пакет, перевязывайся.

Чистяков наводил орудие на «пантеру», которая находилась дальше, но была более опасным противником, чем Т-4. Манихин напряженно ждал выстрела, чтобы перезарядить орудие. Фугас взорвался рядом с «пантерой», которая успела поджечь еще один атакующий танк.

– Мимо, – почти простонал старший лейтенант. – Вася, давай снаряд.

Сержант выбросил в открытый люк горячую гильзу, достал из боеукладки новую.

– Михаил, – позвал радиста Чистяков. – Свяжись с Рогожкиным, пусть выползает из своей ямы…

– Готово, – крикнул Манихин, защелкивая затвор. – «Пантеру» ведь мы подковали. Дергается на одном месте. Добивай ее, Саня.

Фугас, взорвавшийся рядом с «пантерой», смял одно или два колеса, разорвал гусеницу. Лучший танк вермахта имел надежную броню, дальнобойную пушку и мощный двигатель, который не пострадал. Но смятые колеса и разорванная гусеница не давали механику-водителю сдвинуть с места сорокапятитонную машину.

Двигатель ревел, стреляя сизыми выхлопами. Пушка «пантеры» не шевелилась, видимо, экипаж крепко контузило взрывом. Но и старший лейтенант Чистяков, оглушенный попаданием снаряда, никак не мог прицелиться – перед глазами мелькали темные пятна. Все же он нажал на педаль спуска.

Внезапно вынырнул из-за деревьев Т-4. Расторопный механик-водитель Ваня Крылов, сцепив зубы, резко сдал назад, уходя из-под прицела немецкого танка. Машину развернуло на скользкой плешине, но Крылов сумел уйти от смертельного удара в лоб. Бронебойный снаряд угодил в верхнюю часть двигателя позади рубки. Вскрыл решетку жалюзи, разметав в стороны мелкие обломки. От жара сразу воспламенилось топливо.

Крылов по инерции давил на педаль газа, но двигатель замолк. Он торопливо выбрался наружу. Чистякова вытащили под руки радист Гнатенко и заряжающий Манихин. Механик помогал выбраться Федору Хлебникову, в рубку уже пробивалось пламя из моторного отсека.

Придя в себя от боли, Федор оттолкнул Крылова и выскочил из люка сам. Экипаж старшего лейтенанта Чистякова дружно отползал от горящей машины, помогая друг другу.

– Успели, – бормотал Вася Манихин. – Как курята могли поджариться. Ванька молодец, увернулся от лобового удара, а то бы горели все вместе.

Наводчик Федор Хлебников был весь в крови, Манихин кое-как ковылял, у него не сгибалась нога. Но это не мешало заряжающему хвалить Ивана Крылова, материть сволочей-фашистов и радоваться собственному спасению.

Чистякова шатало. С трудом удерживая равновесие, он остановился и смотрел на дымившуюся «пантеру». Куда он угодил последним снарядом, Саня не знал, но это было неважно. Смертельно опасная немецкая кошка была обездвижена и застыла с открытыми люками.

Горел Т-4, который поджег их самоходку. Его уничтожила новая «тридцатьчетверка» Т-34-85. Выскочив на бугор, она молодецки добивала обездвиженную «пантеру». Немецкий экипаж ее уже покинул, не желая геройски умирать в обреченной машине. Снаряды калибра 85 миллиметров крушили броню, из люков показались языки пламени.

– Испеклась сучка, – грозил кулаком в сторону загоревшейся «пантеры» Василий Манихин.

Но их собственная машина полыхала вовсю, затем ахнул взрыв, на мгновение погасивший огонь. Чистяков увидел разваленную, смятую рубку, огромную дыру на месте крыши. Затем пламя заревело с новой силой, пожирая разбитую самоходку. Лейтенант Рогожкин бежал к ним.

– Все живы?

– Выползай наверх. Не видишь, немецкие танки сюда идут?

Чистяков закашлялся, все же наглотался дыма.

– А вы как? – растерянно топтался Рогожкин.

– Отвоевались… не видишь?

Прячась за кустарником и буграми, приближались два Т-4 с длинноствольными пушками и знакомое по недавнему бою приземистое штурмовое орудие «хетцер». Все три немецких машины сосредоточили огонь на новой «тридцатьчетверке». Ее экипаж отважно отбивался, но силы были неравные. Танк получил одно, второе попадание и отступал, огрызаясь редкими выстрелами.

– Чего ждешь? Беги к машине, выручай «тридцатьчетверку».

– Там три немецких «панцера», – выдавил Рогожкин. – А у меня снарядов всего восемь или девять штук осталось.

– Торопился все побыстрее выпустить? Бегом!

Наводчик его «зверобоя», не дожидаясь возвращения командира, вел огонь самостоятельно. Взрывы тяжелых фугасов заставили немецкие машины замедлить ход, искать укрытия. Это позволило новой «тридцатьчетверке» отступить. Ее орудие молчало, видимо, вышло из строя.

Зато бегло стрелял Т-34 с поврежденным двигателем, застывший в низине. Вскоре он загорелся, выскочили трое танкистов. Рогожкин быстрыми вихляющими шагами спешил к своей самоходке. Его словно подталкивал в спину взгляд старого приятеля, а теперь командира, Сани Чистякова.

– Бегом! – снова крикнул старший лейтенант. – Совсем башку от страха потерял.

Василий Манихин тронул Чистякова за плечо.

– Уходим… там и пехота следом.

К ним присоединились трое уцелевших танкистов. Восемь человек, контуженных, обожженных, с кое-как перевязанными ранами, отходили к островку леса. Чистяков видел, как несколько раз выстрелила самоходка Рогожкина, а затем стала быстро пятиться назад.

– Куда, гад! – орал Хлебников, весь в крови, но снова оживший. – А нас кто прикроет?

Неподалеку рванул снаряд. Когда подбегали к деревьям, мимо пронеслись два Т-4, поднимая клубы пыли. Затем показалась наступающая немецкая пехота. Передовой взвод охватывал краем опушку редкого леса. Офицер, увидев группу русских танкистов, приказал одному из командиров отделений:

– Не дай им уйти. Если выскользнут живыми, снова сядут в танки и будут нас убивать.

– Так точно, господин лейтенант, – кивнул унтер-офицер. – Этих упускать нельзя.

Отделение, человек двенадцать, ускорили шаг, а затем побежали, стреляя на ходу. Сержант-танкист, успевший снять с подбитой машины пулемет, махнул рукой остальным:

– Бегите, я прикрою!

– Некуда бежать, – опустился рядом Чистяков. – У меня двое едва ковыляют.

Он забрал у запасливого Васи Манихина ППШ, кивнул радисту Гнатенко, у которого имелся трофейный автомат МП-40:

– Останешься с нами. Остальные пусть уходят.

– Пропадете вы, – размазывая копоть по лицу, тоскливо проговорил Вася Манихин. – Да и мы далеко не уйдем. Надо всем вместе ударить, может, отобьемся.

Двое солдат из немецкого штурмового взвода быстро установили на сошки легкий пулемет «зброевку» с торчавшим сверху магазином. По ним сразу открыл огонь танкист из своего «дегтярева». Короткими очередями стреляли Чистяков и Гнатенко. Еще у троих имелись пистолеты, от которых толку было мало.

Сержант сумел прижать к земле немецкий пулеметный расчет, кого-то ранил. Чистяков срезал очередью выскочившего вперед солдата. Отделение залегло, ударили прицельные выстрелы из винтовок и частые автоматные очереди.

Сержант-пулеметчик погиб первым, пуля угодила в лицо. Ранили лейтенанта, командира танка, который пытался перехватить «дегтярева» и продолжить огонь. Чистяков с колена добивал диск короткими очередями и получил пулю в руку. Отбросив в сторону ППШ с расстрелянным диском, достал из кармана комбинезона потертый ТТ, выданный еще в училище.

Все они были обречены, и Саня это хорошо понимал. Пока немецкое отделение удерживал от броска огнем трофейного автомата радист Михаил Гнатенко. Раненый лейтенант-танкист опустошил диск «дегтярева» и тоже достал пистолет.

Пулеметные очереди «зброевки» выкашивали траву, щелкали о кору деревьев. Пуля угодила Чистякову в бок, еще одна досталась лейтенанту, выронившему трофейный «парабеллум».

– Добьешь меня, – попросил он Чистякова. – Эти суки живьем нас изрежут.

Но как нередко случается на войне, обстановка резко изменилась. Введенная в бой резервная танковая рота с ходу вклинилась в немецкие боевые порядки. Штурмовой взвод, оставшись без прикрытия, увидел русские «тридцатьчетверки» и быстро начал отступать в тот же редкий перелесок.

У лейтенанта-танкиста не выдержали нервы. Еще минуту назад он был уверен, что погибнет. Сейчас, подобрав «парабеллум» и кое-как сжимая его в руках, он стрелял по бегущим немецким солдатам. Руки слушались плохо, пули летели куда попало, а по щекам лейтенанта скатывались слезы. Обидно и тяжело умирать, когда тебе всего лишь девятнадцать. Но, кажется, на этот раз смерть отступила.

Старший лейтенант Чистяков, зажимая рану в боку, медленно валился на траву, засыпанную стреляными гильзами. Остатками уходящего сознания он цеплялся за этот зеленый лес, голубое небо, но глаза застила пелена, и он провалился во что-то мягкое и темное.

Глава 8. Санбат

В большой брезентовой палатке лежали на складных кроватях три десятка раненых. Ночью поступили еще несколько человек. Кровати сдвинули теснее, а прибывших разместили на матрасах. Рядом с Саней Чистяковым лежал пехотный лейтенант Митин Андрей.

Коротко стриженный, с круглой, как мячик, головой, он без конца ворочался. Лежал лейтенант уже целую неделю и порядком изнудился. У него были прострелены обе ноги, и вставать ему разрешили только вчера.

– Пойду воды принесу, – сообщил он, нашаривая костыли.

– Заодно Людмилку проведай, – имея в виду медсестру, – сказал второй сосед, танкист Юрий Шаламов. – Она на тебя с интересом поглядывает. Не иначе, глаз положила.

Андрей (чаще его называли Андрюха) важно запыхтел и заковылял по узкому проходу к бачку с кипяченой водой. Лейтенант был совсем мальчишкой, и по возрасту, и по жизненному опыту.

Закончив ускоренные пятимесячные курсы младших лейтенантов, в первом же бою был ранен. Когда выписался, какой-то сердобольный майор, отбирая в запасном полку офицеров, взял восемнадцатилетнего парня в штаб. Было это в период весеннего наступления в Карпатах, когда потери пехотных частей были несчитанные.

Можно сказать, Андрюхе Митину повезло. Получил в штабе очередную звездочку на погоны, так и служил бы дальше в тепле, но парня подвел язык. Говорил, что думал, а чаще, что слышал от фронтовиков. Сидячую штабную работу считал делом никудышным и с гордостью вспоминал свое недолгое пребывание на передовой.

Большинство штабников были о себе высокого мнения, имели непонятно за что медали и ордена, утверждали, что именно в штабах решается судьба войны. Болтливый лейтенант всех раздражал. Его от окопов спасли, а он ни хрена удачу свою не ценит. Шагай тогда опять в окопы! На передовой Андрюха пробыл снова недолго и, командуя взводом, нарвался в разведке на пулеметную очередь.

Больше всего лейтенанта расстраивало, что он не успел уничтожить ни одного фрица. Повзрослеть он так и не сумел даже после второго ранения, но считал себя бывалым командиром.

Второй сосед, капитан Юрий Федотович Шаламов, воевал года два с половиной. Последнее время командовал танковой ротой и возможности отдохнуть в санбате был рад. Начиная с сорок второго года раза три горел в «тридцатьчетверках», однажды едва выжил после ранения в голову. Сейчас попал в санбат, угодив под разрыв мины, когда бежал от своего горящего танка. Вот в такой компании лежал уже дней пять старший лейтенант Александр Чистяков.

Сделали две операции. Хирург удивлялся:

– Ты же батареей тяжелых самоходок командовал, а угораздило под пули попасть.

– Фрицы самоходку подожгли и нас добить хотели. Спасибо, танкисты выручили.

Рана на левой руке была полегче. Пуля прошила навылет мышцу повыше локтя, кость не задела. Перебило ребро и чудом не задело легкое. Тот же хирург удовлетворенно заметил:

– Повезло тебе. Если бы легкое пробило, так просто ты бы не отделался. Самые дрянные ранения, а то и хуже того.

Что – хуже, Саня понял и без дополнительных разъяснений. С первого дня на его глазах то из одного, то из другого угла большой палатки, выносили умерших. Не говоря о тех бедолагах, которые считались безнадежными и лежали в крошечном изоляторе у входа.

В этой палатке находились в основном бойцы и офицеры с поврежденными руками-ногами. Вроде не смертельные ранения. Тем более самых тяжелых отправляли в госпиталя. Но люди умирали. Как понял Чистяков, главной причиной была несвоевременно оказанная помощь.

Раненые порой лежали под огнем и сутки, и двое, эвакуировать не было возможности. Вот и получались заражения, от которых могло иногда спасти американское чудо-лекарство пенициллин. Но пенициллин был большим дефицитом. Говорят, его привозили для немногих больших командиров, лежавших отдельно.

Приковылял Андрюха Митин, похвастался, что целых полчаса побыл рядом с медсестрой Людмилой, которая, кажется, не совсем к нему равнодушна.

– Что, и за задницу подержался? – бесцеремонно спросил танкист Шаламов.

– Я не хам, чтобы так сразу.

– Ну, хоть приобнял?

– Просто душевно поговорили. Готовлю почву…

– Для посева, – заржал одубевший, по мнению Андрея, капитан. – Милка, паря, не про тебя товар. К ей комбаты подкатываются, майоры. А таким, как ты, понюхать только позволяется.

Лейтенант его не понял, и Шаламов доходчиво объяснил:

– Есть кобели, а есть кобельки. Последним только нюхнуть, чем под юбкой пахнет, удается.

– Я не кобель, а Людмилка не против со мной посидеть.

Здесь Андрюха был прав. Медсестра снисходительно разрешила лейтенанту заполнить кое-какие бланки, измерила температуру, а когда заявился какой-то майор, велела отправляться в койку. С удовольствием шевеля босыми ступнями, лейтенант рассуждал о последних фронтовых новостях. Поговорить Андрюха любил.

Пришла медсестра Людмила. Ее можно было назвать привлекательной, но портил впечатление массивный подбородок и толстоватые ноги. Было ей двадцать с небольшим. Скучающим голосом объявила:

– Вам, Чистяков, завтра с утра надо сдать мочу и кровь натощак. Шаламову тоже кровь. А тебе, Митин, – кал. Второй раз напоминаю, Митин. Коробочки, что ли, не найдешь?

Андрея такие прозаические вещи вгоняли в краску. Образ девушки, в которую он был готов влюбиться, как безнадежно влюблялся до этого много раз, совсем не вязался с какими-то анализами.

– Не забудь, – повернулась она к лейтенанту, а затем спросила Чистякова: – Вы как себя чувствуете? С утра температура была повышенная. Надо бы еще раз измерить.

– Давайте измерим, раз надо, – пожал плечами Саня.

– Ладно, после завтрака.

Температуру перед сдачей смены измеряла другая палаточная медсестра, Вера. Термометр показал тридцать семь и две десятых. Вера добросовестно передала данные по смене, но не слишком разворотливая Людмила вспомнила о Чистякове только сейчас. Ничего особенного, у большинства недавно поступивших еще идет воспаление. Отсюда и температура.

Потом ходячие пошли на завтрак в такую же палатку-столовую, только распахнутую. Можно было есть и на свежем воздухе, но в Закарпатье летом часто дожди.

Давали молочную кашу, по кусочку масла и сладкий чай. Саня жевал неохотно, ныли раны. Зато с аппетитом прибрал свою порцию Андрей Митин.

– Давай, давай, набивай кишки, – подбодрял его капитан Юрий Шаламов. – Завтра утром наберешь побольше в коробочку и Милке отнесешь. Чего не порадовать девку, особенно если нравится.

Лейтенант, которому завтрашний анализ портил настроение, вздохнул:

– Ну и отнесу. Чего тут такого? Все сдают.

– А потом про любовь поговоришь… чем не повод для веселой беседы?

– Ладно вам насмехаться, Юрий Федотович!

На обратном пути не спешили. Сели на лавочке перекурить. Четвертым в компании был лейтенант Олейник Петр, артиллерист. Широкоплечий, с граблястыми сильными руками, выглядел он старше своих тридцати с чем-то лет. Пока сворачивали самокрутки, возле них остановился пропагандист Суханов.

– Как чувствуют себя раненые командиры? – И, не дожидаясь ответа, выдал сразу несколько новостей: – Наши Львов взяли, Станислав, бои в Польше идут. На сто пятьдесят километров войска углубились.

Новости были не такие и свежие. Шаламов сказал, что все об этом знают.

– Во Львове митинг в честь освобождения состоялся, семьдесят тысяч человек собралось. Товарищ Хрущев, маршал Конев присутствовали.

– Рады, значит, западники освобождению? – с подковыркой спросил Шаламов.

Пропагандист Виль Суханов в звании старшего лейтенанта подтвердил:

– Как же иначе. От немецко-фашистского рабства людей освободили.

– А ты сам там был? Откуда знаешь?

– Мое место здесь. Вот, в газетах пишут. Пару штук я оставлю. Только на курево не рвите, когда прочитаете, передайте другим раненым.

– Значит, здесь, в тылу твое место, – принимая газеты, сказал бывалый танкист. – От ранений никак не отойдешь?

– Я офицер-политработник, – гордо заметил Суханов. – Куда нас партия направила, там и служим. Так, что ли, лейтенант Митин?

– Так, – ответил растерявшийся Андрюха.

– Читайте, выздоравливайте…

И поспешно зашагал прочь, чувствуя, что ехидный капитан-танкист обязательно ляпнет что-то обидное. Он не ошибся. Шаламов сплюнул и, затягиваясь махоркой, сказал:

– До чего в тылу всякой-разной вшивоты развелось! Больше чем учетчиков да счетоводов в хреновом совхозе. Даже медаль «За боевые заслуги» получил.

– Он еще и орден получит, – заметил Чистяков.

– С такой мордой ему бы штурмовым взводом командовать!

– Пусть лучше здесь языком чешет. На передовой только людей зря погубит. Насмотрелся я на эти рожи.

Шаламов согласно кивнул. Фронтовики понимали друг друга без лишних слов.

Наступление продолжалось. В Москве уже прогремели праздничные салюты в честь освобождения городов Львова и Станислава. Первый секретарь ЦК компартии Украины, Член военного совета 1-го Украинского фронта Никита Хрущев без устали проговаривал на митингах и перед войсками свои бесчисленные речи.

Не слишком грамотные и связные, но горячие, пестрящие громкими фразами, призывами. Этот маленький суетливый человек в генеральской форме, будущий глава Советского Союза, умел зажигать людей. Точнее, даже не людей, а толпу.

В сорок четвертом он обещал стремительное крушение фашизма, в шестидесятых годах будет обещать скорую победу коммунизма. Наломает немало дров и тихо угаснет от тоски, снятый со всех постов, на своей персональной даче. Напишет мемуары, в которых будет оправдываться за ошибки, о многом умолчит. Например, о том, как вместе с маршалом Тимошенко бездарно угробил в 1942 году под Харьковом 200 000 бойцов и командиров. Правды и искренности в этих воспоминаниях окажется немного.

В первых числах августа в санбат прибыла делегация для награждения солдат и офицеров, отличившихся в боях за Львов и Станислав. Генералов в делегации не было, санбат сравнительно небольшой, дивизионный. Возглавлял его полковник, начальник политотдела дивизии.

Большинство раненых были ходячие. Имелась возможность собрать людей под тополями, на агитплощадке, где имелись скамейки и трибуна. Тем более августовский день был ясный. Однако всех загнали в палатки, где было душно. Процедура награждения, утвержденная политотделом, предполагала заботливый обход раненых, индивидуальные поздравления. Кроме того, люди в кроватях вели себя спокойнее. Соберешь толпу на агитплощадке, шум-гам пойдет.

Принесли новые тумбочки, убрали из крошечного изолятора умирающих, кое-кому заменили вконец истрепанную больничную одежду. Делегацию прождали часа два. Начальник санбата уговорил гостей немного отдохнуть после дороги и опрокинуть по стопке коньяка. Одной стопкой дело не ограничилось, и ожидание затянулось.

Танкист Шаламов, в числе других представленный к награде, не выдержав, тоже хлебнул из заранее припасенной бутылки. Мокрый от жары и выпитой водки, на чем свет костерил начальство, а затем решительно направился покурить. Шаламова стали удерживать, капитан заявил, что ему надоело париться. Когда явится делегация, пусть его позовут.

В этот момент забежал пропагандист Суханов в начищенных зеркальных сапогах, засуетился, стал уговаривать Шаламова успокоиться и лечь в койку.

– Что, зассал, клубный командир? Товарищ комиссар осердятся, вылетишь с теплого места.

В палатке дружно заржали. Бесшабашный капитан вносил разнообразие в нудную больничную жизнь. Когда явилась делегация, он уже лежал на своем месте, подводить санбатовское начальство Юрий Федотович не хотел.

Двое, Шаламов и Чистяков, получили ордена Красной Звезды. Лейтенант Олейник и сержант-пехотинец – медали «За отвагу». Начальник политотдела каждому награжденному пожимал руку, справлялся о здоровье. Все, кроме Шаламова, коротко ответили, что нормально. Капитан, кряхтя, жаловался:

– Какое тут здоровье. Четвертое ранение, а мне уже под сорок.

Увидев испуганное лицо санбатовского замполита, добавил:

– Лечат и кормят хорошо. Скоро поднимемся и будем бить без пощады немецко-фашистских захватчиков. А вам спасибо за награды, товарищ комиссар.

Институт комиссаров был давно упразднен, но политработники всех рангов любили, когда их называли комиссарами. Начальник политотдела дивизии, грузный полковник с полным набором орденов, еще раз пожал Шаламову руку:

– Выздоравливай, капитан. Такие, как ты, на передовой нужны. А вы, товарищ майор, – обратился он к начальнику санбата, – проявляйте больше заботы о ветеранах. Они ее заслужили.

Обратил полковник внимание и на Андрюху. Тот с детским любопытством разглядывал увешанную наградами делегацию с большими звездами.

– Где был ранен, сынок?

– Под городом Рава-Русская.

– В бою?

– Так точно, товарищ полковник. Разведку боем проводили, а тут пулемет немецкий. Мне по ногам досталось, а троих ребят наповал.

– Фашистских пулеметчиков уничтожили?

– Нет… то есть да, – растерялся лейтенант.

– Молодец! – одобрил несвязный ответ лейтенанта начальник политотдела и, пожелав всем выздоровления, удалился вручать награды в других палатках.

Лейтенант Андрюха лежал красный от волнения. Полковнику он соврал. Пулеметчиков его взвод не уничтожил. Едва выползли из-под огня, даже не всех раненых подобрали. Лейтенанта, своего командира, бойцы сумели спасти.

Через час состоялся обед. Для награжденных накрыли отдельный стол. Но и остальных покормили хорошо: украинский борщ, тушеное мясо, по стакану красного вина. А Саня сидел в компании с двумя десятками офицеров и бойцов.

На столе стояли несколько бутылок хорошей московской водки, вино в графинах, нарезанная копченая колбаса, крупные яблоки. Чистякова очень удивило, что среди мужиков присутствовала и молодая женщина в офицерской форме.

Темноволосая, довольно миловидная, но что Саню удивило еще больше, это два ордена Красной Звезды и две медали «За боевые заслуги». Может, снайпер? Но петлицы были войск связи. Где же она их нахватала? Судя по накрашенным ногтям, по передовой не ползала. Но девушка-женщина тоже была из числа раненых, под правым рукавом гимнастерки угадывалась повязка, и выглядывал краешек бинта.

Саня глянул на нее еще раз и поспешно отвернулся. Вокруг девушки суетились двое офицеров, что-то шептали на ухо, подливали вино. Потом один из ухажеров поднял тост за девушку – героя Марину.

– Красавица, ей бы на сцене выступать, – заливался соловьем капитан, сидевший с ней рядом. – А она сражается с фашистами наравне с мужчинами.

Все захлопали в ладоши, зазвенели стаканы. Марина, может, и не красавица, но привлекательная, знающая себе цену, лишь сдержанно улыбалась. Когда капитан разошелся и предложил за нее еще один тост, Марина положила ладонь на его руку:

– Довольно, Борис. Здесь все герои. Вот за них и выпьем.

Юрий Федотович Шаламов пил и водку, и вино, но держался крепко. На Марину он не смотрел, а когда сосед негромко спросил его, за что, интересно, получила эта девушка два ордена и две медали, ответил:

– За особые заслуги… или услуги. Ура!

Голос у Шаламова был хриплый, привык выкрикивать команды в громыхающем танке. Девушка, наверное, услышала его слова. Глянула на него, на Саню Чистякова, коротко усмехнулась, но промолчала.

После обеда, уложив спать хорошо выпившего танкиста, Чистяков и Олейник сели покурить. Под легким ветром плыли облака, шумели ветки на тополях, казалось непривычно тихо.

– Умаялись все да выпили. Спят без задних ног, – сказал лейтенант Олейник.

Понемногу завязался разговор, и Саня узнал непростую историю лейтенанта, которому по годам (Олейнику было за тридцать) полагалось быть никак не меньше, чем капитаном.

– Носил я уже капитанские звездочки, – невесело улыбнулся артиллерист. – Теперь вот лейтенантом стал, глядишь, скоро «старшего» получу.

Иван Григорьевич Олейник закончил артиллерийское училище лет за шесть до войны. Женился, родились сын и дочь, служба тоже шла неплохо. Войну встретил командиром гаубичной батареи в звании капитана.

Как и многие, попал в окружение. К своим выйти не смог, получив ранение в ногу. Его приютила женщина-вдова в небольшом поселке.

– Я уже через неделю понял, надо любым способом к своим пробираться, – рассказывал Олейник. – Иначе не расхлебаюсь потом. А фронт все дальше, холода подступили. В общем, не решился.

Так и жил с приютившей его женщиной как с женой. Через год родила от него сына. Работал, где придется, затем устроился механиком на хлебозавод. Летом сорок третьего поселок освободили наступающие части Красной Армии. Попал в фильтрационный лагерь, где выясняли, чем он занимался во время оккупации, не работал ли на немцев. Почему в партизаны не ушел?

Ситуация для Олейника складывалась незавидная. Артиллерист, капитан Красной Армии, два года прятался от войны, да и хлебный завод не только местных жителей хлебом снабжал, но и немцев.

– О партизанах слухи ходили, – закуривая новую самокрутку, рассказывал Иван Григорьевич. – Места вокруг степные. Может, имелись какие-то отряды, но далеко от поселка. Спасло то, что в начале сорок третьего обратили на меня внимание подпольщики. Была небольшая организация. Поезда, как в газетах пишут, они не взрывали, но какую-то активность проявляли. Я их хлебом понемногу снабжал, ну и готовились ударить по отступающим фрицам, оружие собирали. Только армия без нас обошлась. Утром проснулись, а в поселке ни одного немца или полицая. Ура, наши пришли! А я в особый отдел явился. Как в тюрьму. Узелок с бельем, сухари. Пригодилось, пока в лагере куковал.

Олейника спасла справка за подписью секретаря райкома партии о том, что он активно участвовал в работе подпольной организации. Особисты хмыкали, вертели справку так и эдак. Не один Олейник им подобные справки представлял.

В конце концов его освободили, но разжаловали до младшего лейтенанта и снова направили в артиллерию. Командовал он теперь не батареей, а взводом 122-миллиметровых гаубиц. Со временем получил «лейтенанта», теперь вот медаль «За отвагу».

– Глядишь, дорасту опять до командира батареи, – невесело рассуждал Иван Григорьевич. – Но не в этом дело. Куда после войны возвращаться? К семье в Самару или к другой семье в Белгородскую область? Два года там прожил, сын подрастает. И второй мальчишка, который у той женщины от покойного мужа, ко мне как к родному привязался. Да и бабенка – добрая, заботливая. Ждет, что я к ней вернусь. Тебя, мол, прежняя жена забыла, здесь твой дом и семья.

Что мог ответить Чистяков человеку старше его лет на двенадцать?

– Война закончится, решишь, как душа подскажет.

– Эх, Саня, хороший ты парень. Но я в этих делах так запутался, что и думать не хочется. Пишу в два адреса письма и получаю от двух жен ответы. Боюсь имена перепутать.

Вечером состоялись танцы. Первый раз на них Чистяков пошел. Юрий Шаламов уговорил.

– Да в чем я пойду? – упирался Саня. – Ладно, куртку и штаны новые выдали, да еще орден, как дурак, нацепил. В тапочках людей смешить?

Капитан успел похмелиться и настроен был по-боевому. Уговорил, заставив выпить для уверенности граммов сто самогона. Несмотря на костыли, увязался с ними и Андрюха Митин. Иван Олейник идти наотрез отказался:

– Полежу, газетки почитаю.

Саня его понимал. Разжалованному капитану, запутавшемуся в семейных делах, было не до веселья.

Играл баянист, пришли свободные от работы санитарки и медсестры. Местные девушки из ближних хуторов не приходили. Западная Украина, свои законы. Приходу Красной Армии радовались не слишком. Да и матери, по слухам, дочек не отпускали. Боялись оуновцев, бандеровцев, которых в здешних лесистых местах хватало.

Увидел Марину, которая сидела в сторонке с двумя подругами, тоже ранеными. Только те в халатах и простеньких туфлях, а девушка-лейтенант по-прежнему в аккуратно пригнанной военной форме, сапожках да еще с маленькой кобурой на поясе.

Оружие в санбате разрешали оставлять лишь старшим офицерам, от майора и выше, ввиду неспокойной обстановки в тылу. У остальных наганы и пистолеты временно изымали и выдавали при выписке. Опасались, что у кого-то нервы не выдержат или по пьянке стрельбу устроят. А санбат охранял комендантский взвод.

Получалось, что Марина была на особом положении. Возле нее, как и на обеде, крутился какой-то капитан и подходил раза два бравый пропагандист Суханов в начищенных яловых сапогах и с блестящей медалью. Марина его отшила. Возможно, тоже не любила тыловых героев.

– Охота вам с ранеными девушками общаться? От меня йодом да мазью пахнет, а за таким видным офицером наверняка санитарки толпой бегают.

И капитан что-то сказал пропагандисту, отчего тот сразу пошел по своим делам. Смотреть, все ли в порядке, даже баянисту какое-то распоряжение отдал. Старшина с баяном, наигрывая «Амурские волны», на своего начальника даже не посмотрел.

А медсестра Людмила, проходя мимо, сказала всем троим, Шаламову, Чистякову и Митину Андрюхе:

– Что же вы девушек не приглашаете?

Была Людмила в красивом голубом платье (не иначе, кто-то подарил), в туфлях на каблуке, волосы завиты.

– Вот я тебя сейчас и приглашаю, – тут же заявил танкист Шаламов.

– Вы разве вальс танцуете?

– Еще как! Пойдем, Милка!

Медсестра растерялась. Она себя высоко держала, и закопченный грубый солдафон Шаламов ей был совсем не нужен.

– В другой раз, Юрий Федотович. Я подружку ищу.

– Кобеля с большими звездами она ищет, – буркнул капитан, когда Людмила двинулась дальше.

– Брось ты, Федотыч! – с досадой проговорил Чистяков. – Охота тебе всех хаять?

– Так оно и есть.

– Ну тебя, – отмахнулся Саня.

Он смотрел на Марину, а та, глянув на него, неторопливо отвела взгляд. Одернув больничную фланелевую куртку, старший лейтенант Чистяков решительно направился к баянисту. Тот закончил вальс и настраивался на другую мелодию.

– Слышь, браток, – по-свойски попросил он выздоравливающего после ранения старшину. – Сыграй для самоходов и танкистов танго. Что-то вроде «Отцвели уж давно хризантемы в саду».

– «В том саду, где мы с вами встречались», – пропел старшина первую строфу популярного танго и подмигнул Чистякову: – Сделаем!

А Саня, откашлявшись, решительно зашагал к Марине. Девушка сразу сделала скучающий вид и преувеличенно оживленно заговорила с соседкой.

– Позвольте, Марина, вас пригласить на танго, – Саня сделал даже движение, чтобы лихо козырнуть, но вовремя спохватился. К пустой голове руку не прикладывают.

Марина не успела ответить, как нравоучительно заговорил капитан. Он был в кителе и тоже с орденом.

– Вы что, не видите, что девушка с кавалером? Культурные люди сначала разрешения спрашивают. Может, я…

– Не якай, ты, культурный капитан, – обрезал его командир батареи Чистяков. – Извините, Марина.

– А вы кто по званию? – продолжал кипятиться капитан, года на два старше Сани.

Но Чистяков уже осторожно вел девушку под руку.

– Я осторожно… вижу, что правая рука у вас задета. Пуля, осколок?

– Осколок. Но рана уже заживает.

– А у вас?

– Самоходку подбили, а когда выбирались, под пулемет угодили.

Саня невольно спешил сообщить, что он не абы кто, а самоходчик.

– А самоходку кто подбил?

– Танк немецкий. Т-4, длинноствольный такой, с бронированными экранами по бортам. Может, видели?

Но девушка перевела разговор на другую тему.

– Мелодию вы больно слезливую выбрали… «но любовь все живет в моем сердце больном», – насмешливо пропела она. – Только не надо про любовь, хорошо?

– Хорошо. А меня Саней зовут, то есть Александром.

– Ну вот и познакомились. Кстати, музыка уже кончилась, а вы меня не отпускаете.

Проводив Марину на место, он заявил:

– Я вас еще приглашу. Можно?

– Можно. С вами легко танцевать, тапочками ногу не отдавишь. Только дайте немного отдохнуть.

Марина засмеялась. Заулыбались две ее подруги, а капитан в кителе, догнав Чистякова, дернул его за плечо.

– Ты чего чужих девушек отбиваешь?

– Она не чужая. А тебе, видать, ничего не светит. Больше не путайся под ногами, понял?

Капитан был высокого роста, худощавый, с тонкими, правильными чертами лица. Старший лейтенант Чистяков – ниже на полголовы, белобрысый, скуластый, с широкими плечами и крепкими кистями рук. В кожу въелись солярка и масло. Он сразу понял, что капитан хоть и лечится в санбате, но прибыл сюда не с передовой.

В свою очередь, капитан безошибочно угадал в своем сопернике фронтовика. По шрамам на шее и лице, следам давнего ожога и по выражению сощуренного уверенного взгляда.

Тут уж не могла обмануть мешковатая больничная куртка или стоптанные тапочки, совсем не вязавшиеся с орденом Красной Звезды. Да и не в ордене дело. Точно такой получил сегодня и капитан, офицер по особым поручениям штаба дивизии, попавший десяток дней назад под обстрел и поймавший шальной осколок. Но капитан фронтовиком не был, испытывал чувство неуверенности в разговорах с такими, как старший лейтенант Чистяков, и больше к нему не привязывался. Да и Марина, вначале улыбавшаяся капитану, сейчас явно заинтересовалась старшим лейтенантом.

Саня молча вернулся к себе, покурили с Андрюхой. Танкист Шаламов закадрил санитарку, возрастом постарше других. Не отходил от нее, прижимая за талию и что-то нашептывая в ухо.

– Ну, ты даешь, – только и покачал головой лейтенант Митин. – Самую красивую девку выбрал и капитана отшил.

– Брось, Андрюха. При чем тут красивая? Есть и другие не хуже. Вон, глянь на ту санитарочку.

– Да она совсем школьница.

– А тебе бабища нужна? Подойди, познакомься.

– Я танцевать не могу, – заявил Андрюха.

– Просто поговоришь, проводишь после танцев.

– В другой раз, – ответил Андрюха, который, как огня, боялся знакомиться с девушками. Подумав, ляпнул: – Что с этой школьницей делать? Ты-то не просто так бабенку выбрал. Сегодня ночью и огуляешь.

Чистяков с удивлением посмотрел на Андрюху. Тот поерзал, стал сворачивать самокрутку, закашлялся.

– Ты эту ахинею сам придумываешь или в своем штабе нахватался?

– При чем тут штаб? Я оттуда давно ушел.

– Тогда следи за языком и не пори всякую чушь.

– Ладно, извини…

А Саня после танцев пошел провожать новую знакомую. В свою палатку она не торопилась, но и дала понять, что лучше ему на многое не рассчитывать.

– Надоело, – просто сказала Марина. – Если женщина в армии, то каждый ее глазами раздевает, того и гляди, в кусты потащит. Дичаете вы здесь, мужики.

– А ты по-другому хотела? – резко отозвался Саня. – Со мной рядом капитан-танкист лежит, он уже раза четыре горел, в госпиталях да санбатах год отвалялся. Андрюха, сопляк еще, войны не нюхал, два раза в атаку сходил, и каждый раз на руках уносили с простреленными ногами. Да я не к тому, что кого-то в кусты тащить. Просто крепко нас война по мозгам бьет.

– У тебя невеста или девушка есть? – по своей привычке, сразу поменяла тему Марина.

– Сам не знаю. Нет, наверное.

– Есть. Если пишет, то кто-то ждет.

– А надо ли о других сегодня вспоминать? И у тебя кто-то есть. Но вот встретились, и мне никого больше не нужно.

– Сегодня? – насмешливо спросила Марина.

– И завтра тоже. А на большее загадывать не берусь. У меня батарея два раза за время наступления поменялась. Друга лопатой от брони отскребал.

Помолчали, затем заговорили спокойнее. Вспоминали разное, даже смеялись. И целовались, когда прощались до завтра у небольшой палатки, стоявшей как бы особняком.

– Ты где служишь? – спросил Саня. – В форме ходишь, оружие разрешают носить.

– Ну, оружие и тебе выдадут, если сильно попросишь. Места бандеровские, хотя нас и комендантский взвод охраняет. А служу я помощником начштаба батальона связи.

– Понятно…

– Чего тебе понятно?

Девушка прижалась к нему всем телом. Так, что у Сани перехватило дыхание. Целовались снова, с жадностью, и было видно, что Марина готова и на большее. Но, оттолкнув его, засмеялась, поправила волосы.

– Хватит на сегодня. Я хоть тебе нравлюсь?

– Нравишься.

– Может, влюбился?

– Вряд ли. Слишком быстро. Да и затаскали все эти слова про любовь. Нравишься, хорошо мне с тобой. А дальше, как получится.

– До завтра, комбат!

– До завтра, Марина!

Обычное дело – санбатовские романы. Жизнь, она везде свое берет. Бесшабашный капитан Шламов, вернувшийся под утро, спал без задних ног. Когда его попыталась разбудить медсестра Людмила, он, приоткрыв глаз, буркнул:

– До обеда не кантовать. Сил надо набраться, чтобы фашистов бить.

И снова заснул. Людмила, вчера хорошо погулявшая, зевнула, прикрыв рот ладошкой. Обратила внимание на Чистякова:

– А ты как огурчик. Рано вернулся?

Из женского любопытства хотелось узнать, что там получилось у молодого командира батареи с высокомерной (по мнению Людмилы) лейтенанткой. Сменщица Таня не из болтливых, да и не очень они ладят. Татьяна слишком правильная. Людмилу считает ленивой и легкомысленной.

– Вернулся, как положено, – коротко ответил Чистяков, видя, что медсестра от него не отстанет.

– На наших ты не слишком внимание обращаешь, хотя парень видный. Обязательно с офицершей познакомиться решил.

– Брось, Людмила. Не в этом дело.

Любопытная медсестра и дальше продолжила бы интересный разговор, но близился врачебный обход, надо было срочно наводить вместе с санитарами порядок.

Майор-хирург, появившийся в сопровождении молодого врача-лейтенанта, бесцеремонно разбудил Шаламова, осмотрел раны. Увидев проступившее розовое пятно сквозь бинты на предплечье, весело поинтересовался:

– Гульнул вчера, герой?

– Отметил малость, – хрипло отозвался капитан. – Ордена не каждый день вручают.

– Где-то ты крепко перестарался. Рана, видать, открылась. Придешь в процедурную через часок, глянем, что там.

– Нормально все.

– И веселились в меру?

– Где мне еще веселиться? – с непривычной для Шаламова тоской, отозвался он. – В танке, что ли? В этот железный гроб трезвым лезешь, иначе в бою в момент сгоришь. Все равно четыре раза подбивали, едва выскакивать успевал.

– И фрицам от тебя доставалось, Юрий Федотович? – спросил хирург.

– Конечно. За все четыре танка рассчитался. В последнем бою от роты всего ничего осталось. Батарею раздавили, два «панцера» уделали да отступающих фрицев с полсотни постреляли и подавили. А потом меня шарахнули. Вчера с хорошей женщиной познакомился. То да се… видать, руку натрудил. Ты за меня, Родионыч, не волнуйся. В положенный срок выпишусь, я за больничную койку не держусь.

Хирурга звали Егор Родионович. Почти всех, кто находился в палате, он лично оперировал. Да и в людях хорошо разбирался.

– Никто тебя не торопит. Лечись, набирайся сил, но с водкой поаккуратнее.

– Ладно. Больше двух стаканов ни-ни!

Не выдержав, захрюкал, глядя на помятую физиономию танкиста, взводный Андрюха. Он вчера, набравшись смелости, все же познакомился с молоденькой санитаркой. Сейчас был оживлен, весь под впечатлением знакомства и нескольких робких поцелуев.

Осмотрев лейтенанта Митина, хирург сказал, что он молодец. Надо больше двигаться, раны заживают, но недельки две-три полежать придется. Андрюху это вполне устраивало. Две-три недели казались огромным сроком. За это время и война чуть ли не к победе подойдет, и он разберется в своих чувствах к санитарке Оле. На которой он был готов жениться и собирался написать матери о своих серьезных намерениях.

Хирург-майор еще раз оглядел мальчишку и вздохнул. Тот был ровесником его сына, заканчивающего курсы младших лейтенантов. Эти вчерашние школьники вызывали в нем чувство боли и жалости, хотя за три года войны вроде бы должен был привыкнуть и очерстветь.

У майора была хорошая память. Он помнил, что в этой палате из тридцати с небольшим офицеров лишь один, лейтенант Олейник, воевал с сорок первого. Но он два года находился в оккупации. Остальных почти полностью подмела война.

Даже воевавших с сорок второго насчитывалось не больше пяти человек. Основной состав – новички, начавшие свой путь в сорок четвертом. Поэтому, жалея мальчишку Митина, майор со скрытым чувством настороженности относился к Ивану Олейнику. Отлеживаться он ему не даст, и так два года от войны прятался.

Но лейтенант Олейник ни на что не жаловался, раны понемногу заживали. Хирург бегло осмотрел самоходчика Александра Чистякова. Молодой, а уже командир батареи.

– Как дела, Александр?

– Нормально.

– А здесь? – он слегка надавил на ребра рядом с пулевой раной.

– Ноет немного.

– Температура нормальная? – спросил он у медсестры Людмилы, которая опять не успела ее измерить.

– Слегка повышенная, – вывернулась та.

Хирург не стал вдаваться в подробности и коротко приказал:

– Чистякова тоже в процедурную. Посмотрим бок, как ребро срастается.

Это были нормальные хорошие ребята – фронтовики. Имелись и другие. Старший лейтенант, командир минометной роты, явно тянул с выпиской. В разговоре упоминал, что у него двое детей, а ранение по счету третье. Вот и сейчас он стал жаловаться на боли и плохо повинующуюся руку.

– Ее же разрабатывать надо, а вы лежите, не вставая. Так она совсем гнуться не будет, – сказал хирург.

– Разрабатываю…

– Вы уже месяц лежите. На следующей неделе готовьтесь к выписке.

– Так ведь рука!

– Разрабатывайте. Раны зарубцевались, ну, а болеть еще долго будут.

Когда хирург ушел, минометчик стал жаловаться, что эти мясники готовы людей с незажившими ранами хоть сейчас на фронт отправлять. Кто-то его поддержал, кто-то посоветовал разрабатывать руку, а Шаламов, признанный авторитет в коллективе, сочувственно вздохнул:

– Это страх перед выпиской возвращается. Знакомое дело. Ты ведь, старлей, 82-миллиметровыми «самоварами» командовал?

– Чем же еще!

– Знаю, вы вместе с пехотой находитесь. По полной от фрицев получаете. Только деваться некуда, бери себя в руки и готовься.

– У меня в последнем бою, – торопился выговориться старший лейтенант, – из восьми минометов всего три осталось. Взводного, такого же мальчишку, на куски разнесло. Ноги, руки, все в стороны разлетелось. Один из расчетов по стенкам размазало. Ты можешь представить? Сплющенная труба, кровью все забрызгано, а вместо людей месиво. Я хотел…

– Знаешь что, – крикнул, выходя из себя, Шаламов, – давай прекращай истерику. Здесь тебе любой страхов понарасскажет, тот же Санька Чистяков. Вместо экипажей головешки в сгоревших машинах остаются. Все, заткнулся!

В наступившей тишине слышалось, как стонет кто-то из недавно поступивших и громко, с бульканьем, пьет воду минометчик.

– Я ведь тоже боюсь, – тихо признался Андрей Митин, когда вышли вместе с Чистяковым покурить. – Снится, как бегу по полю, а навстречу желтая трасса. Как косой по ногам. И так два раза подряд. А товарищу поперек живота. Лежит рядом со мной, и бурое с зеленым на траву сочится.

– Хватит, Андрюха, – перебил его Саня. Вернувшись, матом обрушился на минометчика: – Всех взбудоражил, Андрюху довел. Попробуй еще сопли распустить. Выкину из палатки под дождь – охладишься, успокоишься.

– А я помогу, – пробурчал Шаламов, которому так и не дали отоспаться после ночного гуляния.

Марина Емченко работала на телефонной станции, в небольшом районном городке. Мать (отец погиб на фронте), двое младших братишек и сестра. Был и жених, только пропал без вести. В сорок третьем году была призвана в армию, куда пошла охотно.

Измотали бесконечные долгие смены на телефонном узле. После многих часов работы звенело в ушах от непрерывных зуммеров. Казалось, не стихали голоса подруг, соединяющих абоненты и пытавшихся докричаться по старой линии до отдаленных точек.

В учебном полку Марину приметил «покупатель» из дивизии, командир роты. Взял вместе с группой связисток к себе. Вскоре рота стала отдельным батальоном, а ротный, получив капитана (следом и майора), влюбился в хорошенькую девушку. Побыв недолгое время на передовой, намерзлась в мокрых землянках. Командуя отделением, ползала на передовой, налаживая связь, сама попадала не раз под обстрел.

Комбат пристроил ее в своем штабе. Подразделение немалое, три роты, техника, делопроизводство. Батальон обслуживал дивизию, комбат был вхож к командиру дивизии, и жизнь Марины сказочно переменилась. Остались позади холодные траншеи, землянки, где воды по колено, артиллерийские обстрелы.

Учитывая образование (техникум связи), Марину поставили на офицерскую должность, вскоре стала помощником начштаба, получив вторую звездочку на погоны. Вначале болезненно прислушивалась к сплетням и злому шепоту за спиной. ППЖ, походно-полевая жена, спит с женатым мужиком на двадцать лет себя старше.

Потом привыкла. Первую медаль, полученную неизвестно за что, долго не решалась носить, затем получила орден, недавно – второй. За умело налаженную связь и личную храбрость в решении боевых задач. Так отмечалось в наградных листах. И правда поверила, что приносит пользу. Тем более в штабе батальона перед ней заискивали, хвалили.

А что говорят в ротах, она не слышала, да и не хотела слышать. Собачья работа у связистов на линии. В любую погоду иди, налаживай связь. Молодые девчонки порой плакали от страха и жалости к себе, когда ползли под разрывами мин, сращивая перебитый провод. Чаще боялись не смерти, а что искалечит падающая мина, оторвет ногу или руку.

От девчонок да и мужиков-связистов Марине за спиной доставалось немало язвительных слов. Пригрелась на теплом месте, только успевает награды получать. Правильно говорят, кому война, а кому мать родна! Офицерские звездочки и близость к начальству изменили ее характер, добавив самомнения, снисходительной жалости к тем, кто не смог устроиться на войне.

С молодым светловолосым самоходчиком, Саней Чистяковым, сошлась в санбате без особых раздумий. Любовь не любовь, а привязалась к нему быстро. Проводила время и спала, не боясь своего майора. По характеру тот был мягкий. Подвыпив, обещал жениться, говорил, что не мыслит без нее жизни.

– Уедем мы с тобой, Маринка, после войны в теплые края. Родишь мне сына, дочь. Заживем свободно, ни на кого не оглядываясь. Кроме тебя, никто мне не нужен.

Наутро молчал, а когда приходили письма от жены и взрослых детей, ходил растерянный. Тайком от Марины писал ответы: люблю, целую. Такая жизнь становилась ей в тягость, но деваться было некуда. Отпросится, уйдет на другую должность, тоже появится начальник, покровитель. С одним спала, и с этим спать придется. Да и куда уходить от сытой благополучной жизни?

Снова в окопы? В грязь, холод, под обстрелы, где жизнь гроша ломаного не стоит? Жила, не думая о будущем, а встретив Саню Чистякова, вообще про все забыла.

Дни в санбате летели быстро. Чистяков получил несколько писем из дома, одно от Кати. Отложил в сторону, было не до ответов. Увлекся не на шутку Мариной.

Приехали навестить его капитан Сергей Глущенко и Вася Манихин. Сообщили последние новости. Когда в полку остались всего две избитые, помятые в боях самоходки, вывели остатки полка на переформировку. Количество машин собираются увеличить, командиров не хватает. Комполка Пантелеев ждет Чистякова, место держит. Наводчик Федя Хлебников попал в госпиталь (ранение головы), но скоро выписывается, просится в прежний экипаж.

– Возьмешь Федора? – разливая водку в кружки, спросил сержант Манихин со второй медалью на груди.

– Чего ж не взять. Наводчик опытный, хоть и не в себе был последнее время.

У Глущенко новенький орден Отечественной войны. Рассказал, что Степан Авдеев получил посмертно такой же. Переформировка идет полным ходом, поступает техника, приходят новые люди. Обязанности командира второй батареи временно исполняет Павел Рогожкин.

– Кто же его назначил? – вырвалось у Сани.

– Парень, конечно, не орел, – сказал Глущенко. – Но в последних боях вроде неплохо себя проявил. Был контужен, остался в строю. Ты долго еще здесь лечиться будешь? Что Пантелееву передать?

– Через недельку выпишут.

Ребята уехали, оставив кое-какие харчи, фляжку водки. А у Сани защемило сердце, так не хотелось расставаться с Мариной. Собрались вместе с Шаламовым, Олейником и Андрюхой. Выпили, закусили трофейными консервами и хорошим салом. Иван Олейник, которого тоже готовили к выписке, неожиданно попросил Саню:

– Поговори со своим начальством. Может, меня к себе возьмете. Я ведь и гаубицу МЛ-20 неплохо знаю, командовал одно время взводом этих орудий. Тягач умею водить, так что освоюсь, не сомневайся.

Сразу вмешался Шаламов:

– Куда ты лезешь? Самоходка – тот же танк. Горят, как свечки. Командуй своими гаубицами и не ищи приключений.

Обычно молчаливый Олейник огрызнулся.

– Я капитаном на войну ушел, а сейчас лейтенантом хожу. Самый старый взводный командир в полку. Молодежь пальцами тыкает, мол, всю войну под юбкой просидел.

– Дуракам рот не закроешь…

– Не только дураки так считают, – горячо рассуждал Иван Олейник. – А я ведь кадровый офицер, мечтал о многом. «Зверобои» всегда на острие, хочу заплатить за все свои грехи. А если что, то смерти не слишком боюсь. Поговоришь насчет меня, Саня?

– Поговорю. Только не знаю, что получится.

Проницательный Шаламов в тот же вечер, отозвав Чистякова в сторону, мрачно заметил:

– Ерунда все это. Я знаю статус тяжелых самоходных полков. Вы же в резерв Главного командования входите. Абы кого туда не берут. Иван хороший мужик, но на нем два года оккупации висят. Повезло, что до рядовых не разжаловали, а к вам его точно не примут.

– Если просит, поговорю, – ответил Саня. – Я бы его к себе в батарею взял.

Но вскоре произошло сразу несколько событий, которые ускорили выписку Чистякова из санбата. Аукнулось оно и на судьбе не раз горевшего и битого танкиста Шаламова.

Мир не без добрых людей. Кто-то из таких «добрых» и настучал командиру отдельного батальона связи, что его молодая подруга спуталась с таким же молодым старшим лейтенантом.

Полдня гнал до санбата на своем «виллисе» майор. Нашел Чистякова и, дергая щекой, пересеченной старым шрамом, кричал, хватался за кобуру:

– Пока мы воюем, такие хлыщи чужих жен охмуряют. Да я тебя, сопляка…

– Тут сопляков нет! – отпихнув в сторону майора и набычившегося старшего лейтенанта Чистякова, заорал Шаламов. – Убери руки с кобуры, пока их не выдернул. Развели баб на фронте, поделить не могут. Пошел отсюда! Тебе впору внуков нянчить, а ты, как петух, в драку из-за девки лезешь.

Спокойнее всех вела себя в этой ситуации Марина Емченко.

– Не кричи, Семен. Я собираю вещи, уезжаем. Наслушался сплетен, примчался порядки наводить.

Пожилой, лет за сорок пять, майор утих, подруге ничего выговаривать не стал. Опасался, что психанет и бросит его. Но пока Марина собиралась, оформляла документы, отыскал замполита санитарного батальона и, захлебываясь, выложил:

– Распустили вы своих подопечных. Некоторые уже давно выздоровели, жеребячьи игры устраивают. На баб у них сил хватает, а на фронт не торопятся.

– Вы что, специально проверяли? – насмешливо спросил замполит.

Санбатовский замполит в майорском звании тоже в свое время повоевал, был дважды ранен. Фронтовиков понимал и с лишними нравоучениями не лез. Он знал, с какой целью примчался ревнивый комбат. Совсем не мужская склока, которую раздувал немолодой майор, раздражала замполита.

– Проверял! Да-с, проверял. Ваш капитан-танкист меня так за руку схватил, что чуть не оторвал. Это называется раненый! И второй, как его там, Чистяков… плечищи широкие, морда круглая, а все отлеживается.

– Ты этих ребят не трогай. Они повоевали дай бог каждому. Оба награждены недавно.

– И что теперь, до конца войны в койках валяться?

Пока шел этот разговор, Марина торопливо оформила выписку и на несколько минут забежала попрощаться. Обняла, крепко поцеловала Чистякова:

– Живи, Саня, не погибай. Прости, что так получилось. И вам, ребята, удачи.

Вечером с тоски Саня напился вместе с Шаламовым, а на следующий день получил письмо от младшего брата Феди. Тот написал восторженное письмо, что закончил училище, получил «младшего лейтенанта», пистолет и направлен на фронт. Как прибуду на место, пришлю адрес своей полевой почты.

Саня глянул на штемпель. Три недели шло письмо. Наверное, братишка уже на передовой. Может, в бою побывал, а может, что и похуже случилось. Не откладывая решение в долгий ящик, направился к хирургу, проситься на выписку. Тот осмотрел заживающие раны и поинтересовался:

– Сам додумался или уже знаешь?

– Что знаю? – начал догадываться Чистяков.

– Приезжал вчера один дятел. Слюной брызгал, обвинял, что мы тут выздоровевших неделями держим, а они с чужими бабами гуляют. Сегодня комиссия назначена. Шаламов тоже наверняка вылетит, да и другие не залежатся.

– Вот ведь сволочь, – выругался Саня. – При чем тут Шаламов?

– Бабы до добра не доведут. Особенно чужие. Ладно, иди в строевую часть, оформляй документы.

Получил на руки справку о ранении, переоделся и сходил попрощаться с ребятами. Обещал Ивану Олейнику сразу же сообщить о результатах разговора со своим начальством. Юрий Федотович Шаламов, не терявший присутствия духа, весело объявил:

– Мы здесь тоже не задержимся. Сегодня комиссия будет, меня и вон того отважного минометчика точно выпишут. Да и Олейник, наверное, не дождется твоего ответа. Увидимся еще, Санька! Вместе воевать будем.

Если бы знал танкист Шаламов, как близок он к своему предсказанию!

Когда Чистяков на старом «ЗИС-5» выехал на проселочную дорогу, увидел два встречных грузовика с ранеными бойцами. Передняя машина была исклевана осколками, в бортах виднелись свежие пробоины.

Раненые сидели и лежали. В задней части кузова виднелись тела, накрытые плащпалатками, – умерли в дороге. Где-то шла война, к которой надо было снова привыкать после нескольких недель тишины.

Глава 9. Снова война

Двадцать девятого августа 1944 года завершилась Львовско-Сандомирская наступательная операция. Она проводилась с целью разгрома группы немецких армий «Северная Украина», освобождения западных областей Украины и юго-восточных районов Польши.

Войска 1-го Украинского фронта, при поддержке соседних фронтов, продвинулись за полтора месяца боевых действий на 350 километров. Были освобождены города Львов, Станислав, Рава-Русская, Перемышль и ряд районных центров.

Советские войска форсировали Вислу и захватили несколько плацдармов на ее западном берегу. По официальным данным, было разгромлено сорок немецких дивизий. Лукавая наша статистика даже спустя много лет, давая сведения о людских потерях в этой операции, учла потери лишь 1-го Украинского фронта. Они составили 65 тысяч погибших и 220 тысяч раненых. К исходу 29 августа 1944 года измотанные боями войска фронта перешли к обороне.

Тяжелый самоходно-артиллерийский полк подполковника Пантелеева проходил переформировку в лесном массиве, недалеко от польского города Жешув, километрах в сорока от линии фронта. Снова встреча со старыми друзьями, приподнятое настроение, хотя многих уже не было в живых или лечились в госпиталях.

Иван Васильевич Пантелеев обнял Чистякова, оглядел старую потертую форму с двумя орденами и тремя нашивками за ранения. Знали друг друга с ноября сорок второго года, когда сержант Чистяков был курсантом Челябинского танкового училища, а капитан Пантелеев командовал их учебной батареей.

– Ну как настроение, Саня?

– Нормальное, Иван Васильевич.

– Наслышан, как ты за немецким бронепоездом гонялся, – сказал Пантелеев. – У него зенитки любую цель за два километра берут. Крепко рисковал.

Саня озабоченно посмотрел на командира полка и осторожно заметил:

– Он бы всех ребят на том переезде перебил. А так хоть какой-то шанс. Я локомотив хотел поджечь.

– Не каждый бы решился, смелый ты парень. Представляли тебя к Красному Знамени, но политотдел не утвердил. Вот если бы Чистяков бронепоезд уничтожил, тогда бы заслужил.

– Это же не грузовик или танк, – удивился Саня. – Как его уничтожишь одним орудием?

– Политотдел в такие мелочи не вникает, – засмеялся командир полка. – Поэтому ограничились Красной Звездой. Не в обиде?

– Конечно, нет. Все нормально.

Посидели, поговорили, вспомнили тех, с кем воевали с лета сорок третьего на Курской дуге. В блиндаж подполковника без конца заходили люди, звенел телефон. Спокойно посидеть не удалось.

– В общем так, Саня, – сказал Пантелеев. – Поговорить нам все равно не дадут. Иди, принимай батарею. Сходи вначале к старшине, получи новую форму, комбинезон. Пока у тебя две машины, остальные получишь по мере поступления техники. Обещают по четыре самоходки в каждой батарее и одну командирскую. Так что в полку, если не обманут, семнадцать машин будет.

Встретил начальника разведки Григория Ивановича Фомина. Он стал заместителем командира полка. К старым наградам прибавился орден Красного Знамени. Тоже посидели, покурили, вспомнили рейд.

– Вас из старых командиров батарей двое осталось: Глущенко Сергей Назарович и ты. Одну должность укомплектовали, ну и четвертого комбата ждем из резерва.

– Микола Зарудный жив?

– Живой. Только до сих пор в госпитале лежит. Всего изрезали, три ребра удалили. Если и выйдет, то к строевой службе вряд ли пригоден будет.

Саня вспомнил о просьбе Ивана Олейника, рассказал ситуацию Фомину. Тот выслушал внимательно. Протягивая Чистякову папиросу, отрицательно покачал головой:

– Кадры и политработники его не пропустят. Два года в оккупации – не шутка. А справкам, что капитан Олейник подпольщикам чем-то помогал, наши особисты не слишком верят. Он же не в партизанском отряде с оружием воевал. На немцев работал, хлеб выпекал. Как его еще звездочек не лишили. Пусть воюет, куда направят.

– Не очень это справедливо, – начал было Саня, но Фомин отмахнулся.

– Чего ты его защищаешь? Всякое в жизни случается, но такие вещи не скоро прощают. Олейник капитанское звание носил, и спрос с него не как с рядового бойца. Все, закончим про Олейника разговор. Кстати, слышал про новые самоходки ИСУ-152? В Белоруссии они себя неплохо показали. Броня девяносто миллиметров, двигатель усовершенствованный. Обещали и нам несколько новых машин.

Саня понял, что заместитель командира полка прав. Хороший, простой человек Иван Олейник, но на войне этого мало.

В своей родной второй батарее встретил командиров самоходных установок, Рогожкина Павла и Кузнецова Никиту. Прежний экипаж сохранился почти в полном составе: заряжающий Вася Манихин, механик Иван Крылов и радист Михаил Гнатенко. Наводчик Федор Хлебников долечивался в госпитале.

Если с лейтенантом Кузнецовым и остальными ребятами встреча прошла тепло, то Павлу Рогожкину Саня лишь пожал руку и задал несколько вопросов о состоянии машин. Чистяков не мог забыть, как тот прятался в низине, а потом спешно отступил, бросив своего командира и его экипаж.

Об этом в полку знали. Рогожкина спасло лишь то, что отступали и танки, а сам он в этом бою подбил немецкую «штугу» и был контужен. Поэтому никаких наград по завершению операции он не получил, хотя и был назначен временно исполнять обязанности командира батареи.

– Вечером отметим твое прибытие, – подмигивал Вася Манихин. – Мы спиртом запаслись, картошки с тушенкой нажарим. Только Рогожкина не зови.

Павла Рогожкина Чистяков все же пригласил, как и Кузнецова Никиту. Воевать вместе, да и экипаж Рогожкина обижать не хотелось. Сами они не напрашивались, но если бы их командира не позвали, восприняли бы это как общую обиду.

В течение последующих двух недель полк укомплектовался техникой и личным составом. Были сформированы две батареи по четыре машины (первая и третья), вторая и четвертая батареи имели по-прежнему три самоходные установки в каждой.

Большинство машин были старые, испытанные в боях СУ-152. Капитан Глущенко, как самый опытный из командиров, получил две новые установки ИСУ-152. Размерами и внешним видом они мало чем отличались от прежних «зверобоев». Однако имелись и существенные отличия.

Броня, опоясывающая переднюю и боковую стенку корпуса, была толщиной девяносто миллиметров. Был установлен более совершенный двигатель В-2ИС. Мощностью он уступал прежнему, и потому максимальная скорость новых машин была 35 километров в час, на восемь километров меньше, чем у самоходок СУ-152.

Новенькие, только что сошедшие с заводского конвейера машины прогнали по кругу. Пантелеев и Глущенко сели за рычаги и преодолели небольшой холм, подминая деревья и густой кустарник. Перевалили через одну-другую старую траншею и, вернувшись, заключили:

– Машины хорошие.

А Сергей Назарович Глущенко добавил:

– Чувствуется броня. Даже звуки по-другому доносятся.

Про уменьшенную скорость ничего не сказали. Не было принято искать недостатки в советской технике.

– Ну что, Назарыч, новую машину возьмешь? – спросил зампотех полка.

– Конечно. Обкатаю как следует, гляну, чего двигатель стоит.

– Скажи, что усиленная броня больше всего понравилась.

– И это тоже, – засмеялся капитан.

Третью ИСУ-152 забрал Пантелеев. Он нередко принимал личное участие в боях, хотя это не слишком приветствовалось начальством. В горячке могли накричать, приказать лично возглавить атаку. Но в основном командиров полков старались беречь, и машина комполка являлась резервом.

– Проси тоже новую самоходку, – пихал Чистякова локтем в бок Вася Манихин. – Вы же с Пантелеевым старые друзья. Уважит.

– Василий, брось, – обернулся к заряжающему старший лейтенант. – Думаешь, пятнадцать лишних миллиметров брони большую роль сыграют?

– К прежним «зверобоям» мы уже привыкли, – поддержал командира механик Ваня Крылов. – Зато у нас скорость выше и двигатель мощнее.

Вернулся из госпиталя Федор Хлебников. По этому поводу экипаж снова устроил торжественный ужин. Направление у Хлебникова было в другой полк, но он самовольно вернулся в свой родной, надеясь, что его защитят, если кто начнет придираться.

Опытные наводчики ценились. Поэтому в штабе полка сразу дали добро и зачислили Хлебникова в штат второй батареи. Если пришел, пусть воюет!

Трудно было также укомплектовать должности командиров батарей. Их ведь училища не выпускают, а выдвигаются комбаты в ходе боев. Полк Пантелеева понес такие потери за полтора месяца наступления, что и опытных командиров машин почти не осталось.

Третью батарею возглавил капитан Лучко, пришедший после ранения из госпиталя. Воевал с сорок второго на «тридцатьчетверке», затем переучивался на самоходчика, участвовал в боях за Киев, а последнее ранение получил под Львовом.

Леонид Борисович Лучко, единственный в полку имевший орден Ленина (представляли к Герою Советского Союза), сразу вписался в коллектив и взялся за подготовку экипажей.

Получили грузовые машины и тягачи взамен потерянных в боях. Со станции Жешув пригнали несколько американских бронетранспортеров «Скаут» для командира полка, разведки и саперов. На двух «Скаутах» были установлены спаренные 20-миллиметровые установки. В полку впервые появилась своя зенитная защита, особенно необходимая во время маршевых переходов.

Жизнь на формировке была заполнена всевозможными хлопотами, но оставалось и свободное время. За пределы дислокации полка разрешалось выходить только по специальным разрешениям и группами, не меньше четырех человек.

Однажды особист собрал всех офицеров и довольно откровенно обрисовал обстановку в Польше.

– Тридцать девятый год поляки не забыли, так что особой радости не высказывают. Учтите это.

На стороне Красной Армии воевала с июля сорок четвертого года 1-я польская армия. В немецком тылу действовали партизанские отряды разной политической направленности. Отряды Армии Людовой большей частью относились к советским войскам лояльно, но сложные отношения складывались с многочисленными отрядами Армии Крайовой.

Напряженность добавляли отряды и группы бандеровцев и ОУН, наносивших удары в спину частям Красной Армии. И удары эти были довольно болезненными. 29 февраля 1944 года украинскими националистами был тяжело ранен командующий 1-м Украинским фронтом генерал армии Николай Ватутин. Спустя полтора месяца он умер в госпитале от полученного ранения.

Обстоятельства смертельного ранения генерала Ватутина долгое время были засекречены. Старались не поднимать лишний раз сложную обстановку на Западной Украине. Это означало, что против Красной Армии действуют значительные силы националистов, и сводило на нет пламенные речи секретаря ЦК партии Украины Хрущева о братском единстве и всеобщем ликовании на Западной Украине.

Понятно, что о гибели Ватутина особист не упомянул, но рассказал о нескольких случаях нападения польских националистов на солдат и офицеров нашей и соседних дивизий. Бесследно пропадали делегаты связи, убивали выстрелами в спину офицеров, рискнувших оказаться за пределами своей воинской части.

– Я бы тоже с удовольствием холодного пивка в Жешуве попил, – говорил особист. – Но лучше не надо, ребята. Обидно после таких жестоких боев получить пулю в спину от бандеровца.

Он имел в виду повстанцев из Армии Крайовой, но хватало здесь и бандеровцев, и прочих наших врагов. Офицеры его хорошо поняли. Тем более совсем недавно дивизию взбудоражило жуткое, даже по военным меркам, событие.

Двое лейтенантов познакомились с местными девушками. Договорились о свидании и улизнули самовольно в лесной хутор. Туда они дошли, провели какое-то время, а на обратном пути их подстерегли.

Лейтенанты отчаянно отстреливались, о чем говорило множество гильз. Кого-то из нападавших убили или ранили. Обоих офицеров, израненных и избитых, приколотили гвоздями к дереву, где они провисели сутки, пока не нашли их изрезанные тела.

Все обитатели хутора (виновные в этом или нет) исчезли, угнав скотину, забрав вещи и одежду. Суток трое прочесывали окрестные леса, проверяли подозрительных лиц. Семьям лейтенантов сообщили, что они погибли в бою, выполняя свой долг, и указали местонахождение братской могилы.

Масла в огонь подливали события, происходившие в августе – сентябре 1944 года в Варшаве.

Руководители Армии Крайовой, по разработанному эмигрантским правительством плану, решили захватить власть в Польше до вступления советских войск в столицу. Восстание было подготовлено плохо и не учитывало положение на советско-германском фронте.

К августу войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов прошли с ожесточенными боями за сорок дней 700 километров, вели тяжелые бои севернее и южнее Варшавы. Действия повстанцев поддерживала наша авиация, сбрасывая оружие, боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Части Войска Польского сделали несколько попыток форсировать Вислу в районе Варшавы, но они закончились неудачей.

Наши военные историки утверждают, что Красная Армия в тот период была измотана боями, и продолжать наступление на Варшаву не имела возможности. Поляки считали, что их бросили на произвол судьбы. Отношение к Советскому Союзу и его армии резко ухудшилось.

Так или иначе, не споря о тех событиях, следует привести несколько цифр. В боях за освобождение Польши погибли 600 тысяч советских солдат и офицеров. 970 тысяч пало при освобождении Украины. Ни в той, ни в другой стране эти огромные жертвы стараются не вспоминать. Ветшают, а порой уничтожаются памятники на могилах освободителей от фашизма. Сейчас там новые герои, и свастика нередко становится их символом.

Командира полка Пантелеева торопили. Главной проблемой оставалась укомплектованность экипажей. Не хватало командиров машин и опытных наводчиков.

Зачастую присылали танкистов. Но тяжелые гаубицы МЛ-20, установленные на «зверобоях», требовали особой подготовки. Вести из них огонь, в том числе навесной, было сложнее, чем из танковых пушек.

Наводчиков набирали из артиллерийских полков, и они быстро осваивали специфику стрельбы. Но самоходно-артиллерийских училищ не хватало, а офицер-танкист, в случае ранения или гибели наводчика, не всегда мог обеспечить точное ведение огня из гаубицы. Хорошей новостью стало прибытие трех молодых лейтенантов, закончивших самоходно-артиллерийское училище..

Проходя мимо штаба, Чистяков увидел их, поджидающих командира полка. Лицо одного показалось знакомым, но узнать сразу мешали усы. Остановился и невольно ахнул:

– Серов… Колька!

Это был наводчик его первого экипажа, с кем он воевал на Курской дуге. Расстались в начале августа, когда в бою на подступах к Орлу их самоходка была подбита, а Чистяков получил ранение. Обнялись, долго хлопали друг друга по спине.

Оказалось, Серов вскоре был тоже ранен, воевал в другом полку, а затем закончил офицерское училище в Челябинске. Вспомнили старых товарищей, большинство из которых погибли. В этот момент пришел Иван Васильевич Пантелеев, тоже узнал Серова.

– Ты чего усы отрастил? Для солидности?

– Девки усатых больше любят, – широко улыбался круглолицый лейтенант. – Вот уж не думал, что старых товарищей встречу.

– Я гляжу, тебе лейтенанта сразу присвоили, – сказал Пантелеев.

– Я же с сорок второго воюю, учли опыт, награды.

Чистяков сгоряча тут же предложил взять Серова к себе в батарею.

– Твоя батарея полностью укомплектована, – возразил командир полка, – а четвертой машины для тебя пока нет.

– У меня Рогожкин, командир слабоватый. А Кузнечик, то бишь Никита Кузнецов, считай, опыта никакого не имеет.

– А ведь ты заелся, Сашка, – подал голос замкомандира полка Фомин. – Кузнецов парень смелый, я в этом убедился. А Рогожкин хоть и не слишком решительный, но воевал тоже неплохо. Не всем же героями вроде тебя быть!

– Чистяков и правда герой, – продолжая улыбаться, заявил Серов. – Два «тигра» в августе сорок третьего уделал.

– Ладно, помолчи, усатый. Без тебя все его заслуги знаем. Поэтому и комбатом в двадцать один год стал.

– В третьей батарее командиром бывший танкист назначен, – сказал Пантелеев. – Вот ему Серова и дадим. Все, иди, Чистяков. Мы с молодыми сами тут поговорим.

Вечером выбрали время, отметили встречу. Долго вспоминали батарею, где служили вместе, а командовал ей капитан Пантелеев.

– Я гляжу, Василий, – тормошил Манихина Коля Серов, – ты от Сани Чистякова ни на шаг. Сколько вы уже вместе?

– С мая сорок третьего.

Манихин, высокий, мосластый, с невозмутимым выражением лица, неторопливо разливал водку.

– Куда же он без меня? – двигая кружку Серову, продолжал Василий Манихин. – Трех механиков сменили, двух радистов, а командир и заряжающий все те же.

– Волос только седых на башке у тебя прибавилось, – заметил Коля Серов.

– Я ж постарше вас. Двадцать семь в ноябре стукнет. А самое главное, служба на самоходках нервная. Когда на переезде с бронепоездом схватились, думал, конец нам. Снаряды из зениток так в землю били, что машину подкидывало. И нам досталось. Повезло, что болванка под острым углом шла.

– А с Пашкой Рогожкиным ты не очень дружишь? – спросил Николай. – На ужин даже не пригласил.

– Чего его приглашать, – вскинулся заряжающий. – Нас подбили, фрицы цепью идут, а он удирает.

– Там немного по-другому было, – сказал Саня. – Он один остался, а на него несколько танков и штурмовых орудий шли. На его месте и я бы, наверное, отступил.

– Но товарищей бы не бросил!

– Ладно, чего теперь вспоминать.

Между тем переформировка подходила к концу. Советские войска с боями продвигались на запад широким фронтом от Прибалтики до юга. Со дня на день ждали приказа о наступлении самоходно-артиллерийский, танковый полк, мотопехотная бригада. В глубине леса была сосредоточена артиллерия.

В один из дней перед личным составом выступил замполит. Он служил в самоходно-артиллерийском полку с момента его образования, успел получить «полковника» и несколько орденов. Политотделы своих работников не обижали, награждали регулярно.

За полтора года Чистяков хорошо изучил привычки и речи замполита. К словам о мужестве и героизме, которых ждут от славных самоходчиков, прибавлялась осторожная оценка политической обстановки в Польше. Хотя страна жестоко пострадала от фашистов, разрушена Варшава, но многие поляки находятся под влиянием антисоветской пропаганды. Этим людям надо доходчиво объяснять цели и задачи Красной Армии.

– А если в спину стрелять начнут, что делать? – спросил кто-то из командиров. – Огнем отвечать можно?

– Можно, – подумав, объявил полковник, – но осторожно.

По рядам офицеров пробежал смех. Можно, но осторожно! Во сказанул комиссар. Как та премудрая мать своей дочке. Мужикам иногда давать можно, но с выбором, осторожненько.

Чтобы окончательно не запутаться и не ляпнуть лишнего, замполит скомкал речь и представил слово заместителю командира полка по разведке Фомину. Тот из пустого в порожнее не переливал, говорил по делу, и слушали его с интересом.

– Насчет ударов в спину долго распространяться не буду, – короткими, рублеными фразами говорил майор. – Там, где дисциплина и нормальные сторожевые посты, бояться нечего. В Польше нас с цветами вряд ли будут встречать, хотя многие с нетерпением ждут освобождения. Фашисты здесь много крови пролили. Самые крупные концлагеря, массовое уничтожение евреев. О другом хочу сказать. Не нравится мне настроение некоторых командиров, особенно молодых. Ура, мы наступаем, завтра победим, фрицы бегут.

– А что, не так разве? – значительно двинул густыми бровями замполит.

– Не так. Редко я наблюдал, чтобы немцы бежали. Бегущих насмерть бьют, и фрицы это хорошо знают. За Польшей находится Германия, это они тоже помнят. Наступать будем по лесистым, болотистым местам. Постоянная разведка и еще раз разведка. Драться будем порой в упор. Про «фаустпатроны» не забывайте. Сейчас они имеются в каждом германском взводе. Появились новые образцы этого оружия. Поражают цель за сто метров, и броня толщиной девяносто миллиметров для них не преграда.

– Бросьте, товарищ Фомин, – вновь вмешался замполит. – Вы смелый офицер, не надо молодых пугать. А то и правда шарахаться от каждого куста будут.

Все же Григорий Иванович Фомин довел свою речь до конца. Драться в тесном взаимодействии с пехотой и бросить всякие разговоры о шапкозакидательстве.

– Все понятно, – расходились командиры, оживленно обмениваясь впечатлениями. – Наш майор молодец. Полезно иногда горячие головы остуживать. Поняли вы, лейтенанты?

– Чего не понять, – снисходительно улыбались молодые.

– Ни хрена не поняли, – сплюнул Чистяков. – Ничего, в первом же бою настоящая учеба начнется. Быстро сообразите.

Он сочувствовал Глущенко, у которого два экипажа из четырех возглавляли «шестимесячные младшие лейтенанты».

Между тем на территории Польши продолжались бои. За Польшей находилась ненавистная фашистская Германия. Немцы понимали, что польская территория станет плацдармом для броска советских войск на Германию. Бои, в которые вступила дивизия и тяжелый самоходно-артиллерийский полк подполковника Пантелеева, приняли с первых дней ожесточенный характер.

Батарея старшего лейтенанта по-прежнему поддерживала танковый батальон Болотова, который, кроме ордена Красного Знамени, получил майорское звание, чем очень гордился. Соседним танковым батальоном командовал капитан Шаламов.

Встретив его в полку, он не очень удивился. По приказу Верховного все танкисты и самоходчики направлялись после излечения в бронетанковые войска. Вот и попал Юрий Федотович Шаламов в полк Полищука, да еще с повышением. Встрече оба были рады, выпили, вспомнили санбат. В то же время, глядя на бывалого капитана, Саня испытывал чувство настороженности. Не выдержав, спросил:

– Юрий Федотович, а чего тебя в прежнем полку выше роты не двигали?

Шаламов рассмеялся, хлопнув Саню по колену:

– Исполнял обязанности. А назначать комбатом меня начштаба не хотел. Боялся, что займу должность командира полка и заставлю его воевать, а не бумаги перекладывать.

Трудно было понять, шутит капитан или так и было. Ничего не скажешь, энергичный и наверняка смелый в бою танкист. Однако бесшабашный характер во время пребывания в санбате вызывал у Чистякова невольную настороженность. Не обернется ли это стремлением Шаламова любым путем укрепить свой авторитет на новом месте?

Чистяков откровенно рассказал о своих сомнениях Сергею Назаровичу Глущенко, которому предстояло действовать совместно с батальоном Шаламова.

– Шебутной мужик, – согласился самый опытный в самоходном полку командир батареи. – Но Полищук в людях разбирается, хвалил его. Глянем, как поведет себя в бою. Болотов тоже в свое время дров наломал, а сейчас вроде успокоился, нормально воюет. Все мы эту школу проходили.

Топкие низины, поросшие кустарником, сырой лес, а местами каменистые холмы, где цеплялись за тонкий слой почвы березы и ели. Да еще октябрьские дожди, превратившие редкие дороги в месиво грязи.

В батальоне хозяйственного, следившего за своей техникой Антона Болотова вышла из строя еще до первых боев «тридцатьчетверка». Заклинило старый, не раз побывавший в ремонте двигатель. Танк пытались вытащить буксиром. Рвались тросы, захлебывались от перегрева сразу две машины, но «тридцатьчетверка» намертво погрузилась по самую башню в холодную топь.

Времени на раздумья не было. Майор боялся, что за потерянную машину с него крепко спросят. Сгоряча оставил было экипаж, отдав неопределенный приказ:

– Вы тут подумайте… может, выберетесь как-нибудь. Я тягач попозже пришлю.

Сразу показал свой характер капитан Шаламов, хотя занимал такую же должность комбата, и Болотов ему не подчинялся.

– Тебе экипаж не жалко? Ночью перебьют их лесные братья. Знаешь ведь, какой тут только швали не водится.

– Не могу я машину просто так бросить!

– Нет ее. Вон, одна крыша торчит.

Действительно, «тридцатьчетверка», пока суетились и пытались выдернуть ее, погрузилась еще на полметра, башня не проворачивалась, даже вручную. Вмешался командир полка и приказал оставить танк, забрав пулеметы и боеприпасы, которые можно вытащить.

В этот же день к вечеру натолкнулись на немецкий узел обороны. Хорошо, что вовремя предупредила разведка. Один мотоцикл утопили, а второй, облепленный грязью, вернулся. Сержант-разведчик толково показал на карте и объяснил обстановку:

– Вот здесь, на подъеме из низины, дот замаскированный. Судя по размерам, там не меньше чем 88-миллиметровка упрятана. Два бронеколпака разглядели и пушки-«семидесятипятки». Штуки три-четыре.

– Танки не видел?

– Нет, – шмыгал носом промокший насквозь разведчик. – Если и есть, то наверху. Нам туда не удалось пробраться.

После короткого совещания решили, что в лоб двигаться нельзя. До ночи искали дорогу, пока не нарвались на мины. Подорвался легкий Т-70 и сразу вспыхнул. Из темноты ударили минометы, а в черном облачном небе пачками загорались и гасли осветительные ракеты.

Саперы проверили дорогу, сняли несколько десятков мин. Перед рассветом прибыл представитель дивизии, передал приказ наступать без промедления.

– Вы что, хотите, чтобы они там целый артиллерийский полк собрали, пока чухаетесь?

Рядом взорвалась мина, и подполковник из штаба невольно присел. Взрывы еще нескольких мин тяжело ранили двух десантников. Затем заработала автоматическая пушка «собака», рассеивая десятки мелких снарядов. Люди спасались, бросаясь в мокрую траву, в лужи. Бронебойный снаряд лязгнул о броню танка, другой врезался в кузов «студебеккера», убив наповал десантника.

Представитель штаба оказался мужик понимающий. Слишком не торопил и над душой не стоял. Своему начальству сообщил, что передовые части разворачиваются для нанесения удара.

– Пусть поспешат, – звучал чей-то голос по рации. – Или после отдыха никак к войне привыкнуть не могут?

– Все будет нормально, – заверил подполковник.

«Тридцатьчетверки» Болотова на малом ходу ползли через туман начинающегося пасмурного рассвета. Двигатели работали ровно, но выдавало лязганье гусениц. Затем, когда поднялись наверх, туман прорезали солнечные лучи. Ветер разогнал облака, клочья тумана, и сразу поднялась стрельба.

Наступающую танковую роту и батарею Чистякова хорошо поддержали гаубицы Глущенко. «Тридцатьчетверки» вырвались с десантом вперед, вслед за дымовой завесой сгоревшей взрывчатки. Самоходки первой батареи перенесли огонь глубже, а танки приближались к траншеям.

Следом двигались три самоходки Чистякова. Старший лейтенант шел на правом фланге, туда, где, по сведениям разведчиков, находился бетонный дот. Массивная полукруглая коробка дала о себе знать вспышкой, прорезавшей завесу дыма.

Это была новая, недавно поступившая на вооружение тяжелая противотанковая пушка калибра 88 миллиметров с удлиненным стволом и улучшенной баллистикой. Часть этих орудий из-за большого веса устанавливали в дотах, откуда они могли поражать практически все советские танки на дистанции два километра и больше.

Пушка промахнулась своим первым снарядом, помешал дым. Но уже второй снаряд врезался в лобовую часть «тридцатьчетверки» на скорости тысяча сто метров в секунду. Возле люка механика-водителя вырос огненный куст.

Раскаленная болванка весом десять килограммов прошила броню, разрывая тела людей. Прошла насквозь боевую часть машины и мгновенно воспламенила двигатель. Полуторный запас снарядов (более ста штук) сдетонировал двумя мощными взрывами, сбросив башню и превратив «тридцатьчетверку» в огромный костер.

Ахнул в своей самоходке молодой лейтенант Никита Кузнецов. Другая «тридцатьчетверка» уходила в сторону от черного прямоугольного отверстия дота, стреляя на ходу из пушки и обоих пулеметов. Новый танк Т-34-85 ударил довольно точно из своей 85-миллиметровой пушки, но пробить метровую стенку армированного железобетона не смог.

Удар фугаса выбил край амбразуры. Гарь взрывчатки заполнила дот. И хотя сильные вентиляторы выгоняли ядовитый дым, расчет на какое-то время замешкался.

Наводчик Федор Хлебников не мог взять прицел на ходу, а остановиться самоходка не могла из-за летевших сбоку 75-миллиметровых снарядов. Один с лязгом ударил под острым углом, встряхнул машину и ушел рикошетом. Механик-водитель Ваня Крылов с руганью гнал машину, выводя ее из-под огня. Хлебников выстрелил на ходу, промахнулся. Заряжающий Вася Манихин загнал в ствол очередной фугас.

– Иван, дорожка! – крикнул Чистяков.

Машина остановилась. Шестидюймовый фугас ударил в основание дота, там, где бетон особенно толстый. Но даже этот, не слишком меткий выстрел расколол стенку, трещина пересекала лобовую часть и упиралась в амбразуру. Неизвестно, что творилось внутри, но гарнизон дота медлил с очередным выстрелом.

Это дало возможность Хлебникову вложить еще один фугас, расширив трещину и отколов кусок бетона возле амбразуры. Скорее всего ствол орудия был поврежден, вели огонь лишь два пулемета.

«Тридцатьчетверка» с 85-миллиметровым орудием разбила капонир и опрокинула пушку-«семидесятипятку». Самоходка Рогожкина вела огонь по другому капониру. Десант, воспользовавшись дымовой завесой, бежал к траншеям.

Когда Хлебников третьим попаданием развалил лобовую часть дота, все увидели сквозь огромную пробоину шестиметровый ствол, выбитый из креплений. Остатки расчета выбежали через задние ворота, успев спастись от взрыва боезапаса.

Из низины появились новые танки и самоходки, охватывая подковой узел обороны. Батальон капитана Шаламова можно было угадать по почерку. Полтора десятка машин (остальные находились в резерве), рассыпавшись веером, смяли минометную батарею, раздавили две пушки. Шаламов, остановившись на пригорке, двумя выстрелами поджег Т-4. Удачно вложил снаряд в боковой защитный экран второго танка. Броневой лист выгнуло от удара, из пробоины показался дым. Т-4 пятился, огрызаясь торопливыми выстрелами.

Его поддержали три-четыре «штуги» и несколько танков. Остановилась и неуверенно ползла «тридцатьчетверка», получив удар в лобовую часть башни. Встречный огонь усилился, и комбату Шаламову пришлось бы туго, не вмешайся капитан Глущенко со своей усиленной батареей из четырех «зверобоев».

Шестидюймовые снаряды разбили еще один немецкий танк. Штурмовое орудие «хетцер» с броней толщиной в шесть сантиметров вело огонь из засады, оставаясь какое-то время незамеченным. Снаряд «зверобоя» взорвался у него под брюхом, проломил броню и разнес ходовую часть. Из завалившейся набок дымившей машины сумел вылезти лишь один человек.

Немецкие танки и «штуги» медленно отступали, давая возможность вырваться из кольца гарнизону опорного узла.

Десантная рота забрасывала гранатами траншеи. Взводный Олег Пухов с двумя бойцами обходил с фланга пулеметный расчет. Скорострельный МГ-42 прижимал плотными трассами десантников. Рычащий звук пулемета, выпускающего двадцать пуль в секунду, не давал бойцам даже приподняться.

Удары утяжеленных пуль прошивали бугры, брустверы воронок. Казалось, все вокруг заполнено этим рычанием и светящимися хлесткими трассами. Неосторожно поднявший голову десантник рядом с младшим лейтенантом успел лишь сдавленно вскрикнуть.

Летевшая пучком трасса сорвала с головы каску, верхушка черепа была снесена. Другой боец, мимо которого, звякая, катилась издырявленная каска, замер, глядя на мертвого товарища. Олег Пухов во время рейда и наступательных боев много чему научился. Толкнув в плечо застывшего бойца, скомандовал:

– Ползем дальше… нельзя останавливаться.

Самоходка Чистякова прошла рядом. Олег хотел показать направление, но старший лейтенант видел вспышки. Машина с ходу обрушилась на пулеметное гнездо. Успел выскочить унтер-офицер и побежал вдоль траншеи.

– Нет, гад, тебя мы не упустим!

Олег хотел взять унтера живым, не сомневаясь, что тот, чудом выскочив из-под гусениц, не способен на активное сопротивление. Дал одну-вторую очередь на бегу:

– Стой, тебе говорят! Хенде…

Взводный еще плохо знал врага и закончить фразу «руки вверх» не успел. Унтер, прошедший Грецию, Югославию и третий год воевавший на Восточном фронте, выдернул из кобуры «парабеллум». Пули прошли рядом, одна обожгла бок, вырвав клок гимнастерки.

Все это было настолько неожиданно, что Пухов не успел испугаться, а лишь машинально нажал на спуск автомата. Затвор, лязгая, подавал в ствол патроны, вспышек при солнечном свете видно не было. Унтера сбило с ног, пистолет отлетел в сторону, а младший лейтенант все давил на спуск.

Он не чувствовал боли и никак не мог прийти в себя от близкого дыхания смерти. Кое-как вставил запасной диск, пальцы дрожали и не слушались. Унтер-офицер лежал в пяти шагах в излохмаченном пулями мундире. Сержант подобрал «парабеллум», снял часы, достал из кармана убитого документы, протянул все это младшему лейтенанту.

– Часы себе оставь, – хрипло проговорил Пухов. – У меня есть.

– Надо бы гимнастерку снять, – сказал сержант. – Зацепил он вас, гад. Давайте помогу.

Вдвоем стянули гимнастерку. Пуля прошла вскользь, надломила ребро. На перевязку ушли два пакета. Снова одеваясь, младший лейтенант Пухов почувствовал тошноту и слабость. Заметив это, сержант предложил:

– Может, в санчасть проводить?

– Нет, нет… потом.

Пехота уже хозяйничала в траншеях и блиндажах, добивая сопротивлявшихся немцев и собирая трофеи. Нескольких солдат взяли в плен. Их торопливо допрашивали Фомин и начальник особого отдела.

Танки и самоходки продвинулись еще километра на три и уткнулись в заболоченную пойму. Отступая, немцы взорвали бревенчатую гать, а из глубины леса вели огонь гаубицы-«стопятки». Машины рассредоточились, укрываясь от густо летевших снарядов.

Один из фугасов весом пятнадцать килограммов «обновил» самоходку ИСУ-152 из батареи Глущенко. Удар был крепкий, но броня толщиной девяносто миллиметров выдержала попадание. Оглушенный экипаж выскочил наружу. У наводчика текла кровь из ушей, остальные получили легкие контузии.

Несмотря на то что наводчика пришлось отправить в санчасть, экипаж новой машиной остался доволен.

– Хрена с два такую плиту на дурака пробьешь, – хлопал ладонью по вмятине заряжающий.

А Шаламов, который не мог просто так сидеть без дела и задавал тон, как петух в курятнике, приказал своим «тридцатьчетверкам» открыть огонь по гаубицам. Били наугад, не видя вспышек, и толку от такой стрельбы получалось немного. Вмешался Фомин, дал указание танки замаскировать.

– Угомонись, Шаламов. Побереги машины для наступления.

Нашли двух толковых корректировщиков. Они с высоких тополей определили примерное местонахождение вражеских гаубиц. По ним открыли огонь первая и вторая самоходные батареи. Били не так часто, как скорострельные танковые пушки, но тяжелые осколочно-фугасные снаряды заставили немецкие гаубицы замолчать.

Вскоре над головой пронеслась девятка штурмовиков Ил-2 в сопровождении истребителей. В лесу начали взрываться стокилограммовые бомбы, оставляя дымный след, летели ракеты. Затем ударили скорострельные пушки и пулеметы. Впереди что-то горело, ахнул раскатистый взрыв (видимо, накрыло склад боеприпасов), ветер тащил хвост маслянистого дыма.

Бомбежку приветствовали с энтузиазмом! Подкидывали вверх шлемы, каски, десантники орали и всаживали автоматные очереди в сырой осенний лес.

– Чего радуетесь? – выскочил из своей машины комбат Антон Болотов. – А ну, прекратить стрельбу!

Настроение у майора было паршивое. Утонул один танк, сгорел другой. Третий, с порванной гусеницей и выбитым колесом, ремонтировали, но сумеют ли поставить на ход, комбат сомневался. Потеря трех машин в самом начале наступления портила настроение. Раздражал слишком бодрый и энергичный комбат Шаламов.

– Чего радуешься? У тебя тоже три танка подбили, а ты того и гляди запляшешь.

Однако зубастый капитан за словом в карман не лез.

– В бою подбиты, а не в болоте утонули. Заметь это, Антон Болотин. Фамилия у тебя говорящая. Экипажи большей частью уцелели, а за погибших товарищей мы отомстили. Два немецких «панцера» сожгли, орудий штук пять, минометную батарею. – Юрий Шаламов не спеша загибал пальцы, перечисляя славные дела своего батальона. – Фрицев с полсотни передавили да из пулеметов постреляли…

– Там у немцев всего пушек-то две батареи было. Ты, что ли, все подавил?

– Не все, но большую часть.

Подъехал полковник Полищук и прекратил спор. Батальон нового командира Шаламова действовал активно. Полищук это отметил, похвалили капитана. А некоторые офицеры, глядя на расторопного комбата, переговаривались между собой – этот далеко пойдет.

– Если на снаряд не нарвется, – желчно вставил Антон Герасимович Болотов.

Прибыл саперный батальон. С ходу взялись прокладывать гать. Оттаскивали в сторону измочаленные, переломанные бревна, валили сосны и укладывали их в холодную жижу. Хилые осины и мелкий подлесок для настила не годился. Приходилось подвозить деревья из соседнего леса и окрестных холмов.

Пару раз налетали истребители-штурмовики «Фокке-Вульф-190». Скоростные машины, кроме бомб-«полусоток», имели по четыре авиапушки и два крупнокалиберных пулемета.

Первый налет оказался неожиданным. «Фоккеры» шли на высоте трехсот метров. Были убиты и тяжело ранены человек двадцать саперов, сгорел «студебеккер». Вторую четверку «фокке-вульфов» встретили огнем спаренные 20-миллиметровки, установленные на бронетранспортерах «Скаут».

Штурмовик нарвался на трассу пушечных снарядов, дернулся, стал набирать высоту, затем штопором пошел вниз, взорвавшись где-то посреди болота. Но три остальных «фоккера» разбили близким попаданием бронетранспортер и повредили бомбой одну из самоходных установок.

Мстя за погибшего летчика, все три штурмовика, не обращая внимания на огонь с земли, спикировали еще дважды, выстилая полосу светящихся трасс. Когда самолеты улетели, насчитали более сорока человек погибших, догорали «студебеккер» и тягач. Срочно эвакуировали раненых, которых оказалось около сотни.

Удачно пробитая брешь в немецкой обороне, уничтоженные танки и пушки, чему радовались поначалу бойцы, сменилась на угрюмую решительность.

– Держитесь, сволочи! Саперы гать проложат, вломим вам как следует.

Наблюдатели, взобравшись на высокую ель, рассмотрели в вечернем тумане каменный городок на возвышенности за болотистой низиной. Каких-либо укреплений не увидели. Командир дивизии, не дожидаясь, пока полностью проложат бревенчатую гать, приказал провести разведку силами танковой роты.

Выбор пал на батальон майора Болотова.

– Тебе не привыкать в болоте тонуть, – вроде в шутку заметил комполка Полищук. – Возьмешь штук двенадцать танков, десант, мотоциклы разведки и отправляйся выполнять задачу.

– Прямо сейчас? Ночью? – переспросил комбат.

– Хоть прямо, хоть криво, – разозлился полковник. – Приказ слышал?

Антон Болотов был опытным и рассудительным командиром батальона. Поэтому послали именно его. Смягчая тон, комполка добавил:

– Действуй осторожно. Ну, а если выбьешь фрицев из городка, орден за мной.

– У меня их хватает, – с непривычным для него вызовом ответил комбат. – Людей бы не погубить.

Полковник промолчал, дав понять, что разговор закончен.

Болотов сумел ночью перебраться через сырую низину, оставив в трясине лишь один танк, у которого расплавились подшипники. Остальные с десантом на броне и три мотоцикла разведки осторожно приближались к городку.

Последнее сообщение, которое приняли от комбата, было коротким:

– Вижу дома. Фрицы, похоже, отступили. Двигаемся вперед.

На какое-то время установилась тишина, а затем обрушились приглушенные ночным туманом звуки боя. Стреляли орудия, пулеметы, раздавались взрывы. На рассвете прибыл разведчик-мотоциклист. В коляске находились двое раненых. Голова сержанта была обмотана окровавленной тряпкой.

– Побили роту. И танки, и десантников, – жадно глотая холодную воду, докладывал он. – Засада там.

– Комбат Болотов жив?

– Не знаю. Послал меня вывезти раненых и сообщить вам, что жителей эвакуировали, а фрицы в домах прячутся. Стены толстенные, бьют из «фаустпатронов» и пулеметов. Мясорубка сплошная.

С танками майора Болотова пытались связаться по рации. Ни одна машина не отвечала.

Глава 10. Город-ловушка

Первая рота батальона Шаламова выбралась из месива грязи, ломаных бревен и выползла наверх. Следом шла батарея самоходных установок Чистякова. За ними следовала вторая рота, состоящая из семи танков.

Утренний туман еще не рассеялся, но уже отчетливо виднелись каменные дома, узкие улочки. Там поднимались столбы дыма, что-то горело, но стояла тишина. Не было слышно выстрелов, урчания моторов, людских голосов.

Мертвый город выплывал из тумана. В небо вонзалась островерхая крыша кирхи. Виднелись башни какого-то строения, похожего на замок. И стояла та зловещая тишина, которая на войне бьет по ушам не слабее орудийных залпов. Колонна остановилась у въезда в городок. В другом месте капитан Шаламов, не задумываясь, рванул бы вперед, но исчезновение танковой роты и давящая тишина заставили его действовать осторожнее.

– Чистяков, – связался он по рации с батареей самоходок. – Будь готов открыть огонь. Двигаться придется через городок.

– Мы готовы, – коротко отозвался Саня.

Посланная разведка уже определила, что с флангов городок не обойдешь. Слева тянулась та же болотистая низина с размочаленной, практически непроезжей дорогой. Справа, возле поросших мхом остатков крепостной стены, находился обрыв и речка, густо поросшие березняком и кустарником.

Судя по всему, когда-то это была крепость или хорошо укрепленный замок какого-то польского шляхтича. Со временем крепость разрушилась, на ее месте стояли кирпичные и каменные дома с узкими окнами. Уцелела покрытая мхом сторожевая башня на въезде.

Вторую роту Шаламов послал через низину, чтобы попытаться обойти город с левого фланга. Моторы «тридцатьчетверок» ревели в полную силу, преодолевая колдобины, болотную жижу, наматывая на гусеницы пучки водорослей.

– Двигаем помалу, – дал команду капитан, всматриваясь в ближние дома.

Навстречу его «тридцатьчетверке» бежали разведчики. Старший из них торопливо докладывал:

– Танки там сгоревшие… Еще дымят. И десант пострелянный.

– Немцев не видно?

– Попрятались гады.

Ничего нового Шаламов для себя не услышал. Он с самого начала был уверен, что танковая рота и десантники остались на узких улочках города-крепости. Не наступить бы еще раз на те же грабли!

Сторожевая башня оказалась пустая. Центральная улица раздваивалась. В левую, более узкую улочку, Шаламов направил три танка, которые поддерживала самоходка лейтенанта Кузнецова. Сам, вместе с семью танками и двумя самоходными установками Чистякова и Рогожкина, осторожно двинулся между высокими домами.

Со стороны это выглядело так. Впереди, прижимаясь к стенам домов, медленно шагала пешая разведка и десантный взвод. За ними, также по обочинам, шли два танка. Третья машина, Т-34-85 капитана Шаламова, неторопливо, но уверенно продвигалась посреди улицы по мостовой, выложенной из брусчатки. Эту тройку машин поддерживала самоходка Чистякова. За ними следовали остальные машины и две цепочки десантников.

Рискованное дело загонять бронетехнику в лабиринт городских улиц. Это испытал на себе фельдмаршал Паулюс, лишившись в Сталинграде большей части своих «панцеров». Позже огромных потерь будет стоить массовое применение танков и самоходок при штурме Берлина.

Ну а в новейшей истории, в девяностых годах, с легкостью угробит на улицах Грозного сотни танков и боевых машин, вместе с экипажами, вороватый министр обороны Павел Грачев по прозвищу Паша Мерседес.

Но это будет позже. А осенью сорок четвертого у нас еще накопилось мало опыта освобождения европейских городов, превращенных нацистами в крепости. Мы постигали эту науку собственной кровью. И я не имею права судить ошибки командиров бронетанковых полков и батальонов Красной Армии. Они сражались как умели и брали эти проклятые города-крепости, продвигаясь к победе.

Чистяков следил за продвижением машин через открытый люк своей самоходки. Он понимал, что подвергает себя лишней опасности и рискует получить пулю снайпера. Но ему важнее было видеть все, что происходит, и первым заметить врага.

Улица польского городка, затаившегося в недобром молчании, напоминала картину из книги Герберта Уэллса «Война миров». Люди бежали от пришельцев, оставив прямо на мостовой тележки с ручной кладью, предметы домашней утвари. В некоторых окнах торчали белые флаги, другие валялись на брусчатке.

– Поджидают, – прошептал заряжающий Вася Манихин. – Ты бы голову спрятал, товарищ комбат.

Сержант редко называл своего командира по званию или должности, чаще по имени – все же старые друзья. Сейчас Манихин явно нервничал, впрочем, как и остальные. Наводчик Федор Хлебников не отрывался от прицела, молчал механик Иван Крылов.

Вскоре они увидели сразу три тела наших погибших бойцов. Они лежали без оружия, а у лейтенанта-десантника были вывернуты карманы. «Тридцатьчетверки» Шаламова объезжали трупы, но не везде это было возможно.

Подальше, расстрелянные из окон и чердаков, десантники лежали разбросанной кучкой. Погибло целое отделение. Танки были вынуждены переезжать через них, расплющивая ноги, кровь из которых уже не шла.

Младший лейтенант Олег Пухов, шагавший рядом с самоходкой Чистякова, узнал в одном из погибших земляка сержанта. Бойцы его взвода тревожно вертели головами, держа пальцы на спусковых крючках автоматов. Хотелось выстрелить, дать длинную очередь по темным окнам, чтобы расколоть эту хрупкую тишину. Но стрелять никто не решался, да и целей видно не было.

Зато увидели впереди две «тридцатьчетверки». Одна взорвалась и слабо дымила, тлела резина на колесах, влажное тряпье. Танкист, смятый и обгоревший, лежал ничком, разбросав руки.

Вторая машина казалась невредимой. Она стояла с плотно закрытыми люками, пушка была поднята под углом сорок градусов, продолжая ловить цель. Подъехав ближе, Чистяков увидел небольшое оплавленное отверстие в башне. Сработал «фаустпатрон», который мгновенной вспышкой выжег весь кислород внутри закрытой машины, убил экипаж. И произошло это настолько быстро, что не успел сдетонировать боезапас.

О том, что «тридцатьчетверка» мертвая, говорили закопченные смотровые отверстия. Металл вокруг них, опаленный тысячеградусной вспышкой, стал фиолетовым. Зеленая краска, которой недавно покрыли машину, местами выгорела и висела бурыми лохмотьями. Зрелище было тяжкое, особенно, если представить сожженные тела экипажа.

– Что с ними случилось? – тревожно спрашивал Манихин. – Машина целая, а как неживая.

– Кумулятивная струя. «Фаустпатрон»…

– Черт! Нам тоже может достаться.

Чистяков не ответил. Он чувствовал, тишина вот-вот взорвется. Но прежде Саня увидел третий подбитый танк и определил по номеру, что это «тридцатьчетверка» комбата Болотова. Возле сковырнувшейся башни лежали два смятых, обгорелых тела. Был ли среди них Антон Герасимович Болотов, разглядеть не успел.

Тишину разрезали автоматные очереди десантников. Они стреляли по окнам, звенели стекла. В ответ ударил пулемет, и пронеслась огненная струя «фаустпатрона», уткнувшаяся в один из головных танков. Вспышка, грохот, ответные выстрелы танковых пушек и пулеметные очереди.

– Федор, второй этаж, окно над подъездом. Видишь?

Ваня Крылов слегка довернул самоходку. Орудие грохнуло, пробив дыру в толстой метровой стене. Снаряд, взорвавшийся внутри, выбросил из развороченного окна груду кирпичей, смятое тело, обломки мебели, военное тряпье.

В «тридцатьчетверку» капитана Шаламова ударила безоткатная пушка и «фаустпатрон». Экипажем бывалый танкист управлял умело. Механик резко затормозил, уходя к стене дома. Заряд «фаустпатрона» врезался в брусчатку. Огненная стрела выбила сноп раскаленных камней в пяти шагах от «тридцатьчетверки». Снаряд безоткатной пушки, выпущенный из окна первого этажа, отрикошетил от брони. Шаламов, развернув башню, открыл огонь из 85-миллиметровки и обоих пулеметов.

– Федор, третье окно слева, – показывал цель Чистяков. – Там безоткатная пушка.

– Понял.

Фугасный снаряд разнес помещение, пушку с расчетом, обрушил потолок в квартире. Облако известковой пыли клубилось, мешая обзору. Молочную пелену прорезали искрящийся заряд «фаустпатрона» и пулеметная очередь. Танки и обе самоходки вели непрерывный огонь, двигаясь рывками, чтобы сбить прицел «фаустникам».

На головную «тридцатьчетверку» из верхних окон сбросили две противотанковые кумулятивные гранаты. Одна угодила в моторную часть, вспыхнул двигатель. Из люков выскакивали танкисты. Двое были убиты автоматными очередями, двое успели отбежать.

– Пухов, – высунулся из люка Чистяков. – Чего ты к нам, как к мамке, жмешься? Прочесывай с десантниками подъезды, кроши гадов.

Пули лязгнули по броне, заставив Саню захлопнуть люк. Самоходка двигалась вперед, посылая снаряды в окна, откуда велся огонь. Выстрелы «зверобоев» звучали реже, чем частые звонкие хлопки танковых пушек. Но попадания шестидюймовых снарядов проламывали стены, сметая перегородки и уничтожая засады, которыми был напичкан мрачный город-ловушка.

Семь танков второй роты батальона Шаламова с трудом продвигались сквозь месиво грязи, болотной жижи и заросли кустарника. Двигатель одной из машин заклинило от перегрева, и ее вытащили на бугор буксирными тросами.

Здесь встретили группу партизан. Человек десять, одетые в польские военные мундиры, гражданские бекеши и теплые куртки. На шапках и «рогатывках» (высоких скошенных фуражках) виднелись серебристые польские орлы, на рукавах красные повязки. У двоих на шапках были приколоты украинские трезубцы.

Старший лейтенант, командир танковой роты, настороженно оглядел вооруженных людей. Кто они? Если из Армии Людовой, то свои. Отряды Армии Крайовой нередко совершали нападения на советских бойцов, и хотя открытая война не велась, предписывалось быть при встрече осторожными. Старшему лейтенанту было двадцать три года, он не слишком разбирался в хитросплетении польской политики. Командир группы на довольно чистом русском языке объяснил, что они из отряда польских и украинских коммунистов.

– Союзники. Вместе бьем швабов, – заявил высокий светловолосый поляк с погонами подпоручика и автоматом ППШ на плече.

– А чего тогда здесь торчите? – недоверчиво спросил танкист. – В городе бой идет.

– Отряд тоже участвует в бою. Мы охраняем фланги. Да и вы пока не воюете.

Сказано было с добродушной улыбкой, но старший лейтенант не слишком доверял этим людям, вооруженным русскими и английскими автоматами, немецкими винтовками. Настораживали трезубцы на шапках украинцев. И все же, поколебавшись, ротный спросил:

– Здесь есть другая дорога?

– Да, да, – кивнули сразу несколько партизан, а поручик объяснил: – Возьмете правее, там снова низина, но танки пройдут. Затем накатанная колея, по ней доберетесь до окраины.

Подпоручик угостил танкистов сигаретами, сказал, что есть водка.

– Выпьем за боевую дружбу?

У поляка были голубые славянские глаза и открытая улыбка. Старший лейтенант, родом из деревни под Вологдой, где жили простые, чуждые хитростей люди, тоже улыбнулся в ответ.

– Перед боем пить нельзя, реакция притупляется. Подобьют фрицы…

– Так, так, – согласно кивал парень с трезубцем на бараньей шапке, а подпоручик еще шире расплывался в открытой улыбке.

– Мы будем неподалеку от вашего поврежденного танка. В случае чего, поможем, – сказал светловолосый польский офицер.

– Нельзя. Ближе двухсот метров не приближаться. Иначе наши откроют огонь. Инструкция…

Эти слова вырвались у старшего лейтенанта невольно. Предчувствовал он что-либо или нет? Наверное… В километре высился островерхий чужой городок, где погибла ночью усиленная танковая рота во главе с комбатом Болотовым, и сейчас снова шел бой.

Когда «тридцатьчетверки» повернули на указанную подпоручиком дорогу, поляк козырнул оставшемуся экипажу и повел свою группу в сторону леса.

– Инструкция, – бормотал западный украинец из Львова. – Нажретесь, москали, нашей земли. Думаете, умные?

А подпоручик, красивый белокурый парень, безмятежно продолжал улыбаться. Улыбка не сходила с его лица, когда взорвался направленный им по заминированной дороге первый танк. Затем рвануло снова. Хлопнули подряд несколько легких противопехоток, убивая, калеча десантников и спасавшиеся экипажи двух подорвавшихся «тридцатьчетверок».

– Может, сходим, добьем краснопузых? – предложил украинец в бараньей шапке.

– Не будем рисковать. Там еще много мин понатыкано.

Действительно, пока остатки роты выбирались с заминированного участка, потеряли еще один танк. Старший лейтенант приказал вынести раненых, оставил охрану и пересел на одну из оставшихся «тридцатьчетверок». Его собственная машина была взорвана и догорала. Ротный не был мастером говорить. Потрясая кулаком, он коротко пообещал:

– У нас остались всего три танка. Но воевать будем за всю роту. Не ждите пощады, сволочи!

Три машины шли на полном ходу, готовясь нанести удар с фланга, помочь сражавшемуся батальону, батарее Чистякова и десантникам.

В помутневших от злости глазах командира роты все еще стояли широкие улыбки белокурого поляка и бандеровца в бараньей шапке. Его обманули, и он поддался на обман. Хотя роте в любом случае предстояло выползать из низины к проклятому городку, где непрерывно вели огонь орудия, раздавались взрывы и продолжался бой.

Старший лейтенант знал, что ему придется отвечать за свою доверчивость, которую наверняка признают преступной. На минной ловушке подорвались три танка, один из которых сгорел. Погибли двенадцать десантников и танкистов. Но молодой ротный командир не боялся суда. Им двигала ненависть и желание мстить за погибших товарищей.

Три танка из первой роты и самоходка лейтенанта Кузнецова продвигались с боем по окраине городка. Справа возвышались высокие дома, похожие на крепостные стены. Слева тянулось одноэтажное предместье, огороды, сады, уже частично сбросившие листву.

Десантники, под прикрытием танковых пушек и пулеметов, расчищали путь. Оттеснили и частично уничтожили взвод немецких пехотинцев с «фаустпатронами». Отступая, те вынуждены были стрелять издалека, и ни один кумулятивный заряд пока не попал в машины.

Но командира танкового взвода, опытного сержанта, получившего офицерскую должность за опыт и смелость, не покидало ощущение, что немцы слишком легко сдают позиции. Он приказал одной из «тридцатьчетверок» развернуться и прикрывать тыл. Одновременно посоветовал по рации лейтенанту Кузнецову:

– Никита, будь готов тоже развернуться на сто восемьдесят градусов. Не нравится мне тишина позади.

– Ясно.

Лейтенант Кузнецов, худощавый, с мягким мальчишеским подбородком, еще не избавился от своей прежней клички Кузнечик. Не обращая внимания на пули, летящие с крыш и окон, он высунулся из люка, держа наготове автомат.

Через несколько минут опасения взводного подтвердились, а предусмотрительность позволила сохранить несколько жизней.

Два немецких штурмовых орудия медленно, почти бесшумно, выползали из-за домов предместья. Следом артиллерийские расчеты выкатывали две противотанковые пушки. Четыре ствола калибра 75 миллиметров были способны в течение считаных минут уничтожить танковый взвод и тяжелый русский «зверобой». Немецкие артиллеристы рисковали, так как видели, что одна из «тридцатьчетверок» развернута в сторону тыла.

Но передвижение осуществлялось настолько бесшумно и слаженно, что немцы рассчитывали опередить русских, которые уже потеряли ночью танковую роту. Все одиннадцать машин и десант были перебиты за короткое время, практически не успев оказать сопротивления.

Но крайне опасно рассчитывать на удачу дважды. В сорок четвертом году командиров вермахта слишком часто подводила эта самоуверенность и нежелание признать, что русские «Иваны» чему-то научились. Многие немцы продолжали верить в победу и свое превосходство.

События развивались стремительно. «Тридцатьчетверка» открыла огонь первой и пробила пять сантиметров лобовой брони штурмового орудия. Вторая «штуга» ответила не слишком точным выстрелом на ходу и промахнулась. Расчеты противотанковых пушек готовились к залпу прямо с того места, где их застали первые выстрелы. В эти же секунды, скрежеща и выворачивая камни из мостовой, быстро разворачивался «зверобой» лейтенанта Кузнецова.

Продырявленная «штуга» застыла, из нее торопливо выбирался экипаж. Т-34 успел выстрелить еще раз, но сразу два снаряда из противотанковых пушек угодили в покатую броню возле люка механика-водителя. В тесной коробке ворочались, пытаясь вылезти, оглушенные, контуженные танкисты. Их душил дым, из моторного отсека выбивалось пламя. У командира «тридцатьчетверки» хватило сил открыть люк, кое-как выбраться наверх и вытянуть башнера.

Самоходка Кузнецова выстрелила с разворота, наводчик не успел толком прицелиться. Шестидюймовый снаряд из накренившегося «зверобоя» взорвался шагах в семи от противотанковой пушки. Осколки и камни обрушились на нее, взрывная волна перевернула пушку и раскидала расчет.

Уцелевшая «штуга» и 75-миллиметровка пробили верхнюю часть рубки «зверобоя» и, словно молотом, ударили по массивной орудийной подушке. Наводчик был убит, лейтенант Кузнецов, оглушенный, мало что соображая, ворочался, пытаясь встать.

До этого получалось так, что опытный наводчик редко подпускал молодого командира к прицелу и вел огонь всегда сам. Сейчас Никите Кузнецову предстояло занять его место. Лейтенанта торопил заряжающий:

– Ну, быстрее, товарищ командир. Снаряд в стволе…

Никита целился старательно. Он даже не почувствовал удара бронебойного снаряда, отрикошетившего от боковой стенки рубки. Когда прицел совместился с лобовиной, стоявшей в двухстах метрах «штуги», Кузнецов надавил на педаль спуска.

Девятнадцатилетний лейтенант не слышал выстрела, собственного крика и, тем более, испуганных голосов экипажа обреченной «штуги». Грохот победного салюта рассыпался огненным клубком. Смерть Никиты Кузнецова была мгновенной, кумулятивная головка немецкого снаряда прожгла его насквозь.

Он не видел, как взорвалось от прямого попадания штурмовое орудие, как детонировали снаряды, выламывая крышу рубки, выкидывая горящие обломки и тела вражеского экипажа. Из его горевшей самоходки успели выскочить механик и заряжающий, отбежали в сторону и залегли.

Позади горела еще одна «тридцатьчетверка», из окон вели огонь пулеметчики. Прилетели и разбились с недолетом огненными клубками два заряда «фаустпатронов». Вторую пушку уничтожил командир танкового взвода. Его «тридцатьчетверка» стояла посреди улицы, башня вращалась, посылая снаряды во все стороны.

Замолк перегревшийся «дегтярев». Наружу выскочил стрелок-радист со вторым пулеметом и пытался торопливыми очередями не подпустить близко солдат штурмовой группы с огнеметом.

Десантников теснили, и они невольно сбивались возле единственного уцелевшего танка. Два других и «зверобой» Кузнецова горели огромными кострами, ввинчивая в небо вихрь дыма, пепла и раскаленного воздуха. Командир взвода знал, что вряд ли продержится более десяти минут. Проклятый серый город сожрет его, как сожрал ночью танковую роту, ее экипажи, десант и комбата Болотова.

Древние дома крепостной постройки, узкие улицы замыкали несколько веков один из путей с востока на запад, горловину между обширной болотистой низиной и высоким берегом, бьющейся внизу речки. Город-ловушка, перемалывающий тех, кто хотел прорваться.

Это хорошо понимал командир танкового взвода, его экипаж, бойцы десанта и двое уцелевших самоходчиков, расстреливающие обоймы своих пистолетов.

Но на войне спасение приходит порой так же внезапно, как и смерть. Остатки второй танковой роты батальона Шаламова, проломившись сквозь немецкую оборону на окраине, остановились возле уцелевшей «тридцатьчетверки» и кучки израненных, контуженных бойцов.

– Что, не ждали? – высунулся из люка старший лейтенант. – А мы уже здесь. Правда, от роты всего три машины остались.

Не дожидаясь ответа, он повел три своих громыхающих танка дальше.

Комбат Шаламов тоже вел оставшиеся танки в сопровождении двух «зверобоев» к западной окраине. Надо было вырываться из тесноты домов, сохранить как можно больше машин и людей. На выходе из городка их наверняка поджидают укрепления и укрытые в засадах танки и орудия.

Это был прорыв, который Чистяков видел впервые, и его придется повторять не раз, штурмуя города Западной Европы, превращенные в крепости и ловушки не желающим сдаваться Третьим рейхом и его вождями.

Пять «тридцатьчетверок» и две самоходки шли, непрерывно ведя огонь. Из окон и крыш летели противотанковые кумулятивные гранаты, пулеметные и автоматные трассы. Реже сверкали вспышки смертельно опасных «фаустпатронов».

Сопротивление слабело. Плотный огонь «трехдюймовок» и танковых пулеметов, непрерывно стрелявший десант не давали немцам высунуться и хорошо прицелиться. Снаряды «зверобоев» прошивали и обваливали куски стен, глуша взрывной волной все живое. С крыш градом сыпалась выбитая черепица, часть домов уже охватил огонь.

Следом в город входил третий танковый батальон, остальные самоходки и пехотная бригада. Они избежали таких потерь, как передовые роты и батареи. Зажатый в тиски гарнизон огрызался огнем, поджигая машины и убивая бойцов. В плен никто не сдавался, да и вряд ли в этой мясорубке кого-то могли пощадить.

Младший лейтенант Олег Пухов и его бойцы закидали гранатами угловую комнату, где укрывалось пехотное отделение с «фаустпатронами» и станковым пулеметом МГ-42.

Несколько «лимонок» и РГД-33 исковеркали, раскидали тела солдат. Стены, потолок были густо забрызганы кровью. Унтер-офицер зажимал ладонями разорванный живот. Рядом вжимался в угол парнишка-доброволец лет семнадцати с перебитой ногой. Он со страхом смотрел на русских солдат.

Десантники подбирали гранаты, некоторые сменили автоматы ППШ, к которым кончились патроны, на трофейные МП-40 и новые немецкие автоматы «Хенель» с деревянными прикладами и удлиненными стволами. Обнаружили корзину с вином и пили его, как воду, отходя от горячки боя. Открытую бутылку протянули Пухову:

– Выпейте, товарищ лейтенант. Как компот, жажду хорошо утоляет.

Олег сделал несколько глотков, перехватил взгляд сержанта, глядевшего на замершего немчонка с перебитой ногой. За спиной хлопнул выстрел, прикончили унтер-офицера. Насчет добровольца ждали команду взводного.

Пухов видел сгоревшие ночью танки, десантников и экипажи машин, расстрелянные, добитые ножами и прикладами.

– Чего на него смотреть? Этот уже отвоевался, – с вызовом проговорил младший лейтенант. – Гитлер капут, гаденыш? Ладно, двинули дальше.

Взвод скатился по крутой лестнице и побежал вдоль улицы, прижимаясь к домам.

Город-ловушка, охваченный во многих местах огнем, остался позади. Танки Шаламова и самоходки Чистякова прошли его насквозь. Часть гарнизона была уничтожена, другие покинули свои позиции. Тех, кто продолжал сопротивляться, добивали десантники и наступающие части.

Огонь вырывался из развороченных окон, снарядных проломов в стенах, горели чердаки, где укрывались снайперы и пулеметные расчеты. Горели или чадили танки, подбитые в бою. Те, которые были сожжены из засады ночью, стояли уже остывшие, сизые от окалины.

Лежало много погибших. Шинели и телогрейки десантников смешались с комбинезонами танкистов и серо-голубыми куртками немцев. Санитары подбирали раненых и обожженных, вели несколько пленных. Они оглядывались на тела погибших, подбитые танки и тревожно ловили выражения лиц своих конвоиров. Отведут подальше и постреляют возле какой-нибудь канавы.

Батальон Шаламова (вернее, его остатки) и две самоходки остановились на западной окраине города. Единственная дорога, по которой могла продвигаться тяжелая техника, находилась под обстрелом массивного дота и укрытого в капонире «тигра».

«Тридцатьчетверка» и два мотоцикла разведки, рванувшие сгоряча вперед, горели на дороге. Дальше, на холме, спешно окапывалась противотанковая батарея. Шаламов оторвался от бинокля и отрывисто проговорил:

– Тянуть время не будем, иначе фрицы новую линию обороны построят. Они это быстро делают. Чистяков, выдвигайся со своими подчиненными вперед и раздолби обе цели. Моим коробочкам они не по зубам.

– Поддержи огнем, Юрий Федотович. Из своих пушек, минометов трофейных. Чтобы больше шума и грохота.

– Поддержу.

Чистяков быстро распределил цели. Рогожкину приказал уничтожить дот. На себя взял танк Т-6, знаменитый «тигр», который за последний год снискал мрачную славу, хотя и не казался таким страшным, как в первые дни боев на Курской дуге.

– До целей восемьсот метров. Сблизимся еще шагов на триста и открываем огонь.

Рогожкин кивнул и непроизвольно сглотнул. Хорошо, что «тигра» взял на себя Чистяков, но и в доте установлена та же пушка калибра 88 миллиметров. «Тридцатьчетверку» буквально разнесло, догорает груда обломков. Семь сантиметров брони от такого снаряда не спасут. Хоть бы появилась еще одна самоходная батарея. Но старший лейтенант уже захлопнул люк, и машина двинулась вперед.

Шаламов помогал, как мог. Вели огонь, выскакивая из-за домов его «тридцатьчетверки», летели мины из трофейных минометов, стреляли с полдесятка пулеметов. «Тигр», словно сытый хищник, молча затаился в своей норе. Дот отвечал очередями крупнокалиберного пулемета – его орудие тоже пока молчало.

Когда самоходка Рогожкина вышла на открытое пространство, он почувствовал себя голым. Инстинкт самосохранения кричал, убеждал его искать какой-то безопасный выход. Но такого выхода не существовало. Начинался поединок, за которым наблюдали десятки людей, ждущих от него решительных действий.

От жалости к себе у лейтенанта невольно выкатилась слеза. Он шмыгнул носом, вытирая закопченное лицо. Видел ли экипаж его слабость? Неизвестно. Все четверо подчиненных сосредоточенно и молча ожидали команды открыть огонь.

Капитан Шаламов долбил дот с присущим ему азартом. Немцы были вынуждены опустить броневую заслонку. Танковые снаряды выкалывали брызги армированного железобетона, взрывы вырыли несколько воронок у подножия дота, два снаряда лязгнули о толстую заслонку. Но повредить дот они были не в состоянии.

Доставалось и «тигру», который ответил точным ответным выстрелом и поджег особенно активную «тридцатьчетверку». Шаламов приказал танкам не высовываться. Теперь сыпались лишь трехкилограммовые мины, и стучали пулеметные очереди.

Лейтенант Рогожкин присмотрел укрытие за насыпью дороги и открыл огонь. Он приблизился к доту всего метров на сто. Навесной огонь тоже оказался не слишком эффективным. Толком не видя цели, наводчик раза два промахнулся, затем дважды попал в цель, однако толстую стену дота не пробил.

В ответ получили три быстрых, но довольно метких выстрела. Бронебойный снаряд прошел так близко, что спрессованная воздушная струя ударила по корпусу самоходки, словно молот. Другой снаряд выбил в щебне канаву и, отрикошетив, кувыркнулся возле смотровой щели, заставив Рогожкина отшатнуться.

– Ближе! – кричал по рации Шаламов. – Сближайся, или он тебя прикончит!

И еще слышался чей-то голос из трубки: «Да ссыт он! Это же Рогожкин». Радист и наводчик посмотрели на командира. Бывают минуты, когда страх либо окончательно побеждает человека, либо он берет себя в руки, подгоняемый злостью, самолюбием, другим страхом, более сильным – прослыть трусом.

– Полный ход вдоль насыпи! – хрипло крикнул лейтенат Павел Рогожкин.

«Зверобою» Чистякова тоже приходилось несладко. Экипаж «тигра», не выдержав напряжения, выстрелил. Командир Т-6 был молод (старую гвардию крепко проредили на Курской дуге и Днепре), нервничал и теребил наводчика. Бронебойная болванка прошла позади самоходки, которая делала полукруг, дерзко заходя с фланга на глазах у немецкого экипажа.

– Врежь еще! – подгонял наводчика лейтенант.

– Русские на виду. Ждете, когда…

Молодой лейтенант из Лотарингии не успел закончить фразу. Чистяков, сидевший за прицелом, остановил на несколько секунд машину и нажал на педаль спуска. Фугасный снаряд взорвался с недолетом, но фонтан каменистой земли обрушился на немецкий танк, привалив его в капонире и перекрыв обзор.

– Выскакиваем, – продолжал командовать лейтенант.

Он не видел ничего даже сквозь перископ и чувствовал себя, как в гробу. Механик считал, что лучше отсидеться, а опытный наводчик поддержал командира. Тем более открыли огонь с холма сразу четыре противотанковые 75-миллиметровки. Хоть издалека, но быстрый и энергичный.

«Тигр» выскочил наверх одним рывком. Башня крутнулась, сбрасывая землю, а возле машины Чистякова с воем пронеслись два снаряда, выпущенные с расстояния километра. Вася Манихин сжался возле боеукладки. В голове мелькнула давно знакомая таблица: снаряд калибра 75 миллиметров пробивает с такого расстояния восемь-девять сантиметров брони.

Чистяков выстрелил в застывший на секунду «тигр». Расстояние было великовато, он надеялся подойти ближе, однако времени не оставалось. Фугас взорвался возле широких усиленных гусениц самого грозного танка вермахта. Сорок пять килограммов металла и взрывчатки смяли сразу несколько колес, надорвали гусеничную ленту.

Механик, из бывалых унтер-офицеров, сделал единственный разумный в этой ситуации шаг. Напрягая мощный двигатель в 700 лошадиных сил, снова нырнул в капонир. Гусеница лопнула, а пушка, повернутая под углом к корпусу танка, зацепилась за гребень воронки и вывернула, как рычагом, башню из погона.

Чистяков выстрелил снова. Цель, верхняя половина башни, была слишком мала, и снаряд прошел мимо. Зато в борт самоходки угодила одна из болванок, которые лихорадочно посылала с холма противотанковая батарея. Броню она не пробила, но врезала крепко. Саню Чистякова, словно бревном, ударило по ноге, сбросило с сиденья. Рядом ворочался Василий Манихин. Механик Крылов, не дожидаясь очередного снаряда, дал полный газ, уходя под прикрытие кустарника.

«Тигр» вышел из строя. Зато поединок лейтенанта Рогожкина с бетонным пушечным дотом затянулся. Его самоходка вложила два снаряда в основание массивного колпака, но образовались лишь выбоины. Длинноствольное орудие «восемь – восемь» вело ответный огонь, и механик едва успевал уклоняться от снарядов.

Немецкие артиллеристы достали бы «зверобой» Павла Рогожкина, но мешали частые взрывы мин и снаряды танковых пушек. Чистяков приказал развернуть машину в сторону дота.

– Почему «тигр» не добиваем? – кричал самолюбивый наводчик Федя Хлебников. Он знал, что за его уничтожение экипаж наверняка получит награды. – Сейчас кто-нибудь врежет по нему, и плакала наша победа. Ведь мы…

– Заткнись, – коротко оборвал сержанта Василий Манихин, доставая из боеукладки новый снаряд. – Командир лучше знает.

Чистяков с трудом умостился за прицелом. Ныла, отдавала острой пульсирующей болью левая ступня, сапог стягивал ногу, как обручем. Он выстрелил в боковую часть дота, целясь в пулеметную амбразуру. Снаряд взорвался немного ниже, выбив сноп бетонного крошева и прочертив узкую ломаную трещину. Манихин загнал в ствол снаряд. В этот момент довольно точно ударил Павел Рогожкин, приблизившийся к доту на пятьсот метров.

Удар отколол увесистый кусок бетона над орудийной амбразурой. Чистяков выстрелил снова, оставив на боковой стене еще одну глубокую отметину. Наводчик в машине Рогожкина не нуждался в помощи и крепко вцепился в цель. Очередной снаряд пробил истонченную стену с торчавшими прутьями арматуры.

– Есть! – выдохнул Вася Манихин.

– Есть, – дернувшись от удара, подтвердил механик Ваня Крылов. – Кажись, нас еще разок подковали.

Он высунулся наружу, увидел вывернутое нижнее колесо, надорванную гусеницу.

– Что делать, командир?

Скашивая жидкий кустарник, пронеслась еще одна болванка. Батарея на холме пристрелялась по неподвижной самоходке и торопилась добить ее.

– Уходи в промоину. Вон, в двадцати шагах, – показал Чистяков.

– Гусеница накроется, – растерянно бормотал ошалевший от близкого удара Крылов.

– Гони… иначе сами накроемся.

Сельский тракторист Ваня Крылов, заслуживший в боях две медали, рывками гнал машину, не обращая внимания на скрежет металла и треск рвущейся, скрученной гусеницы. Когда самоходка, шипя перегревшимся двигателем, завалилась в промоину, он с облегчением выдохнул.

Ваня не слышал даже воя запоздалого снаряда, врезавшегося в землю в пяти шагах, и возмущенный крик наводчика Федора Хлебникова: «Нашего «тигра» добивают!»

Комбат Шаламов в свое время потерял в бою с «тигром» четыре машины из своей роты и сам едва выбрался из горящей «тридцатьчетверки». Сейчас, не выдержав, он выскочил на открытое место и вторым выстрелом пробил башню застрявшего в капонире, дымившего «тигра».

Впрочем, это уже не имело значения. Экипаж покинул мощный Т-6, выведенный из строя снарядами Чистякова, а немецкий лейтенант успел поджечь оставленную машину. Увидев пламя, выбивающееся из люков, Шаламов повел свой танк вперед, следом двинулись остатки его батальона.

«Тридцатьчетверки», стреляя на ходу, торопились выбить немецкую артиллерию с холма, пока не подоспела подмога. Павел Рогожкин всадил в горевший дот еще один снаряд, убедился, что с ним покончено, и приказал радисту связаться с командиром батареи Чистяковым.

Старший лейтенант, с трудом стащив сапог, шевелил синей опухшей ступней, гадая, перелом это или сильный ушиб.

– Давай я за санинструктом сбегаю, – предложил Василий Манихин.

– Где ты его найдешь? В городе стрельба еще идет. Успеется. Что там, Ваня, с нашим «зверобоем»?

Механик Крылов показал на скрученную, порванную гусеницу.

– И двигатель перегрелся, пока ползли. Аж шипит.

– Это не горе. Главное, все живы, а машину починим.

– Без ремонтников не обойдемся.

Радист Михаил Гнатенко высунулся из люка:

– Товарищ старший лейтенант, вас Рогожкин вызывает.

Кое-как поднявшись, Саня взял трубку.

– Какие будут приказания? Вражеский дот разбит вместе с орудием, гарнизон уничтожен, – пыжась от гордости, докладывал Павел Рогожкин.

– Ну, разбей его еще раз, – выдал в сердцах Саня. Затем взял себя в руки. – Молодцы, действовали смело. Надо Шаламову помочь. Поддержи атаку.

– Так точно, – в полный голос крикнул Паша Рогожкин. – Я это и собирался сделать.

«Зверобой» старого приятеля двинулся к холму. Выстрелил на ходу раз и другой, затем увеличил скорость, догоняя «тридцатьчетверки». Комбат Шаламов твердо решил оседлать холм и снести вражескую батарею.

– Ну, дает, Пашка, – покачал головой Манихин. – Прет напролом, герой, мать его! А нам что делать?

– Своих дожидаться. Курите, пока время есть. Вон майор Фомин сюда катит.

За их спинами горел город-ловушка. Из улиц выскакивали танки, самоходки, грузовики мотопехотной бригады и шли вперед. Война не кончалась.

Саня Чистяков сидел на пожухлой траве, подставив лицо и ноющую ногу лучам еще теплого октябрьского солнца. Это были минуты, когда не надо было никуда спешить, просто греться на солнце и слушать голоса своих товарищей.

Content

Владимир Першанин
Прорыв «Зверобоев». На острие танковых ударов

Глава 1. Карпаты, июль сорок четвертого

Глава 2. «Пантера» – опасная «кошка»

Глава 3. Командир батареи Чистяков

Глава 4. Рейд на юго-запад

Глава 5. Бой с бронепоездом

Глава 6. Держать переезд. Гибель друга

Глава 7. Плацдарм

Глава 8. Санбат

Глава 9. Снова война

Глава 10. Город-ловушка