«Тритон»

(Наследие Сирен #2)

Анна Бэнкс

Глава 1

Я не могу открыть глаза. Мои ресницы, будто закованные в железную тушь, не дают разлепить тяжелые веки. Тяжелые, как после наркоза.

Не понимаю, где нахожусь. Часть меня отошла ото сна и словно пытается всплыть со дна океана, но тело мое легко и, кажется, что качается в колыбели его волн.

Пытаюсь понять, что чувствую.

До слуха доносятся перешептывания шин с асфальтом, низкосортные куплетики с радио восьмидесятых, сопение кондиционера, который давно пора починить.

Мой нюх улавливает тонкий букет маминых духов, аромат прохладной кожи салона машины, запах сосны от освежителя, качающегося на зеркале заднего вида.

Ощущаю как ремень безопасности давит на шею (она потом точно будет болеть). Чувствую, как от кожи на сиденье по ногам течет липкий пот.

Похоже, мы куда-то едем.

Раньше мне всегда нравилось, что придешь, бывало, домой после школы, а родители уже подготовили машину. И мы — я, мама и папа, иногда моя лучшая подруга Хлоя, отправляемся путешествовать куда глаза глядят. Просто едем, глазеем, и останавливаемся, где хотим: у заповедников, музеев, маленьких магазинчиков, продающих гипсовые отпечатки следов Снежного человека. Папино звание фотографа-любителя вынуждало нас позировать для туристических фото на память. И по сей день наш дом завешан снимками из поездок так, что не видно обоев. На фото мы ставим друг другу рожки, косим глаза и высовываем языки, как ненормальные.

Машина подпрыгивает и мои мысли уносятся одна за другой в туманную даль. Воспоминания перемешиваются и вихрем проносятся мимо, оставляя в фокусе несколько кадров из моей жизни: вот мама готовит, вот Хлоя улыбается, папа сидит за кухонным столом, Гален удаляется через черный ход.

Стоп. Гален..

Теперь все картинки моей памяти выстраиваются в стройный ряд, и я смотрю свою жизнь, как кино. Фильм о том, как я оказалась заперта в маминой машине в полуобморочном состоянии. Теперь я понимаю, что это не одно из путешествий семьи Макинтош. Такое просто не возможно.

Мой отец умер от рака два с половиной года назад.

Три месяца назад, в Дестине на побережье Флориды, Хлоя погибла от зубов акулы. Значит, и со знакомства с Галеном прошло три месяца.

Но я не уверена, сколько времени прошло с тех пор, как Гален и его друг Тораф отправились на поиски Грома. Грома — короля Тритонов и старшего брата Галена. Грома, который должен был стать мужем моей матери. Грома — Сирены, полу-мужчины и полу-рыбы. Человека-рыбы, который должен был жениться на маме. Моей маме, которая оказалась Налией, считавшейся мертвой принцессой из рода Посейдона, давно пропавшей и жившей все эти годы на поверхности, потому что...

Потому что моя мамочка, ее морское величество... совсем выжила из ума!

Она меня похитила.

Глава 2

Всю дорогу к пляжу Джерси, Гален посматривает на Грома в надежде поймать взгляд благодарности или радости. Взгляд, что подтвердит правильность его решения приплыть сюда. Что-то, что уверит Галена в стойкости брата, после того, как он ему рассказал, где, с кем и зачем виделся.

Но, как обычно, Гром скрывает, что творится у него внутри. И, как обычно, Гален не знает, как вскрыть эту молчаливую устрицу. Даже подплывая к берегу, безучастный Гром напоминает прибитое на мель бревно.

Отыскав плавки в расщелине скалы, одном из тайников неподалеку от дома Эммы, Гален протягивает их Грому. Пока тот разглядывает гавайский рисунок, Гален и Тораф отыскивают и надевают свои. Гром расправляет плавник и растирает его кулаками прежде, чем принять человеческий облик. С тех пор, как они покинули территорию Тритонов, его плавник ныл из-за волнения от грядущей встречи с Налией.

И от близости разгадок, которые они давно искали.

Наконец, Гром перевоплощается в человека и начинает натягивать плавки так осторожно, словно их края прошиты акульими зубами. Гален хочет сказать ему, что одеть шорты проще простого, но вместо этого произносит:

— Дом совсем рядом, на берегу.

Гром кивает и опускает голову в воду, чтобы смыть водоросли с лица. Тораф быстро отряхивается, как полярный медведь, выбравшийся из воды. Если сейчас Тораф помчится к дому, Гален не удивится, ведь там осталась Рейна.

Гром не поверил бы своим брату и сестре, изгнанным из обоих королевств, а Торофа послушал. Им повезло — Юдор раньше добрался до короля Тритонов с новостью о том, что засек биение сердца Налии. Юдор был учителем всех Ищеек Сирен и в нем никогда не сомневались.

И все же, было бы легче всех убедить, поплыви Налия с ними в королевство Тритона. Заверить Грома в том, что она жива, было почти так же сложно, как убедить его подняться на землю. Но, как и Гром, Налия спряталась в свою раковину и не хотела ничего говорить о случившемся много лет назад. Все, что удалось у нее выудить были слова "Можете привести Грома ко мне".

Видя, как Налия упирается и кричит от его попыток отвести ее к берегу, Гален решил и растроенную Эмму, и её матушку оставить под ответственность Рейны. Правда, слово "ответственность" всегда принимало весьма расплывчатое значение, если дело касалось его сестры.

Но они не могли терять ни минуты. На поиски собирался или уже отправился отряд во главе с Юдором. Гален не мог — и не хотел — рисковать, чтобы они нашли Эмму. Прекрасную, упрямую полу-Сирену.

И он до сих пор злится от того, что из-за Налии, Эмма подвергается такой опасности.

Трое мужчин подходят к крыльцу с торца дома, оставляя три дорожки следов на песке рядом с еще чьими-то — наверное, это следы Эммы, вернувшейся с пляжа. Гален знает, что эта минута навсегда запечатлится в его памяти. Момент, когда его брат, правитель королевства Тритона, облачившись в человеческую одежду, входит в построенный человеческими руками дом, щурясь от непривычного солнечного света.

Что он скажет Налии? Что сделает?

Ступеньки скрипят под их босыми ногами. Тораф открывает дверь перед Галеном и Громом. И сердце Галена тонет на дне желудка.

Кем бы ни был тот, кто привязал Рейну к барному стулу — тому самому, на котором она сидела в их последнюю встречу, — он постарался, чтобы она хорошенько ударилась, если попытается сдвинуться с места. Руки девушки связаны проводом за спиной, а ноги ремнями пристегнуты к стулу. Кусок широкого алюминиевого скотча едва сдерживает бешенство, читающееся в ее глазах.

Тораф бросается к возлюбленой.

— Принцесса, кто это сделал? — спрашивает он, аккуратно отлепляя краешек скотча. Рейна отдергивает голову и сдавлено ругается на Торафа.

Гален шагает вперед и одним рывком срывает скотч. Рейна вскрикивает и пронзает его пламенным взглядом.

— Ты это нарочно!

Гален комкает скотч и бросает его на пол.

— Что случилось?

Рейна выпрямляется. — Теперь я точно убью Налию.

— Договорились. Так что случилось?

— Она меня чем-то накачала.

— Трезубец меня пронзи, что тут произош..?

— Налия сказала, что ей надо в туалет и я отправила ее в ванну на первом этаже. Она уже успокоилась, так что я решила развязать ее. Мне показалось, что Налия засиделась там, — указывает Рейна пальцем на дверь под лестницей, — и я решила ее проведать. Постучалась разок-другой и, не услышав ответа, открыла дверь. Мне надо было догадаться по незапертой двери и выключенному свету, что что-то не так. Она набросилась на меня со спины и закрыла рот. Последнее, что я видела — это Эмму, стоящую в дверях и кричащую на Налию. Потом я очнулась, привязанная к стулу, как какой-то человек.

Наконец, Тороф развязывает Рейне руки. Разглядывая и потирая красные от проволоки запястья, она морщится от боли.

— Я ей какую-нибудь гадость сделаю. Я изобретательная, сами знаете. —И тут она хватается за живот. — Ой-ой, кажется, меня сейчас...

Надо сказать, она пытается отвернуться от Торофа, присевшего, чтобы развязать ей ноги. Все же он попадает под фонтан рвоты, будто и был мишенью.

— Ой, извини, — шепчет запачканная рвотой Рейна. И, оскалив зубы, как пиранья, добавляет: — Ненавижу ее.

Отряхнувшись от завтрака Рейны, Тораф нежно берет ее на руки и шепчет:

— Принцесса, давай приведем тебя в порядок.

Поудобнее взяв ее, он искоса смотрит на Галена.

— Серьезно? — не веря своим ушам, уточняет Гален. — У нас нет на это времени, слышал, что сказала Рейна? Эмма и Налия пропали.

Тораф хмурится.

— Знаю. —И, повернувшись к Грому продолжает: — Знайте, Ваше Высочество, мне жаль, что принцесса Налия так поступила с Рейной.

Гален запускает руку в волосы. Он знает, что пока Рейна не успокоится и снова не повеселеет, на Торафа можно не надеяться. Тратить ценное время на уговоры друга заняться другими насущными делами бесполезно. Немыслимо.

— В комнате Эммы на третьем этаже есть душ, — говорит Гален, кивая в сторону лестницы.

Гален и Гром провожают взглядом Торафа, поднимающегося по лестнице с их сестрой на руках.

— Не переживай, принцесса, — шепчет он. — У Эммы так много ароматного мыла, помнишь? И столько платьев, что ты обожаешь носить...

Гром вопросительно поднимает голову.

Гален понимает, как ужасно все это выглядит: он привел Грома на встречу с давно потерянной любовью, а его давно потерянная любовь связала его сестру и сбежала.

К тому же, все это выглядит противозаконно: Рейна, как человек, принимает душ с мылом, носит людскую одежду и ест их пищу. Все указывает на то, что жизнь на поверхности гораздо ближе Рейне, чем то полагается.

Но Галену нет дела до впечатлений Грома. Эмма пропала.

Казалось, каждый нерв его тела обмотал сердце и сжимает его в бесконечной боли. Гален движется через кухню в гараж — машины Налии нет на месте. Он хватает трубку стационарного телефона и звонит Эмме на сотовый. Аппарат вибрирует на полке, где лежит мобильник ее матери. От волнения у Галена скручивает живот. Он набирает номер своей помощницы-человека. Верной, надежной, находчивой Рейчел. Дождавшись гудка автоответчика, он говорит:

— Эмма и ее мать пропали, помоги их найти.

Потом вешает трубку и облокачивается на холодильник. Нетерпение захлестывает его, как цунами. Когда звонит телефон, он бросается к трубке и едва не роняет ее.

— Слушаю?

— Привет, красавчик. Когда ты сказал, что Эмма и ее мать пропали, что ты имел в виду?

— Машина ее матери исчезла, а в доме мы нашли связанную Рейну.

Рейчел вздыхает.

— Я же говорила, надо было на машину поставить жучок с GPS-навигацией.

— Сейчас это уже не важно. Ты можешь их найти?

— Приеду через десять минут. Только не наделай глупостей.

— Например? — спрашивает Гален, но Рейчел успевает повесить трубку.

Гален поворачивается к брату, который рассматривает фотографию. Гром водит пальцем по контуру лица Налии.

— Как такое возможно? — тихо спрашивает он.

— Это называется фотография,— отвечает Гален. — Любой момент жизни люди могут зафиксировать штукой, которую называют...

Гром мотает головой.

— Нет, я не это имею в виду.

— А что тогда?

Гром протягивает фото. Студийный черно-белый портрет Налии.

— Это Она, — Гром запускает руку в волосы — эту привычку они с братом унаследовали от отца. — Как могло случиться, что я только сейчас узнал, что Налия жива?

Гален тяжело вздыхает. Он не знает, что сказать. А будь у него ответ, то не он должен дать его Грому, а Налия. От Налии все ждут объяснений. Знать бы еще, как их вытянуть на поверхность.

— Извини, Гром, она нам ничего не сказала.

Глава 3

Чем дольше я смотрю на потолок, покрытый декоративной зернистой штукатуркой, тем больше он кажется мне украшенным изысканной мозаикой. Желтые круги от дождевых потеков добавляют шика неуклюже нанесенной белой массе. А подсветка от фар машины, припаркованной у нашего отеля, добавляет абстракционизма. Пытаюсь придумать название этому чудо-произведению..." творожный потолок во всей красе".

В эту секунду я понимаю, что отвлеклась от мыслей о переворотных событиях моей жизни. Вот бы узнать, вернулся ли Гален, о чем он сейчас думает? Как там Рейна, у нее тоже разрывается голова от боли? Интересно, хлороформ на Сирен действует так же, как и на людей? Могу поспорить, теперь Рейна насадит мою мамочку на гарпун. И я снова прокручиваю в голове сумасшедшие события этих суток.

Картины вчерашнего вечера встают у меня перед глазами — те кадры, что память сделала между ударами сердца.

Тук-тук.

Гален опускает руки в воду в раковине и говорит:

— Вам придется многое объяснить, Налия.

Тук-тук.

Вспышка: Гален хватает маму за мыльную руку.

Тук-тук.

Еще кадр: мама брыкается в руках Галена.

Тук-тук.

И снова: мама запрокидывает голову, ударяя Галена.

Тук-тук.

Фотовспышка... и Гален врезается в холодильник, сшибая на лету кучу магнитиков.

Тук-тук.

Тук-тук, тук-тук., тук-тук.

Кадры сливаются в единое живое действо.

Мама отчаянно хватает Галена и заносит нож для удара, в готовности выпотрошить его, как селедку. Я вскрикиваю. Что-то за моей спиной громко разбивается, и звук падающих осколков заглушает мой вопль.

Это спасает Галена. Он уворачивается от ножа, когда мама оглядывается на шум, и лезвие пронзает холодильник. Нож выскальзывает из мыльной руки и звонко падает на пол.

Тук-тук... тук-тук.

Мы смотрим, как приземляется нож, будто то, как он ляжет, определит следующее мгновение. А тот, на кого укажет лезвие, должен будет сделать первый ход. Вот он — шанс остановить весь этот бред... Как бы не так.

Мимо меня проплывает Тораф с блестками оконного стекла в волосах. Последняя надежда прекратить это безумие уплывает, как напуганная рыбка. Тораф сбивает маму с ног и они, хрипя, валятся на линолеум, отвратительно скрипящий от их потных тел. Гален пинает нож подальше и наваливается на дерущихся. Водоворот рук, ног, локтей и кулаков скрывается на кухне. Не знаю, как еще держусь на ногах.

Со стороны я наблюдаю, как на космической скорости сталкиваются два моих мира. Теперь мама против Галена, люди против Сирен, Посейдонцы против Тритонцев. Но что я могу сделать? Кому должна помочь? Матери, которая лгала мне восемнадцать лет, а пару минут назад пыталась полоснуть моего парня? Галену, который забыл о всяком такте и назвал мою маму беглой принцессой русалок? Торафу, который... какого лешего он вообще сюда ввязался? И неужели он посмел поколотить маму, как боксерскую грушу?

Срочно надо что-то делать, сейчас же! Надо погромче закричать. Эта безобидная уловка всех отвлечет, это всегда срабатывает.

Я открываю рот, чтобы завопить, но меня опережает Рейна. И она не просто верещит на одной ноте, а угрожает:

— Остановитесь, или я вас всех убью! — она пробегает мимо со старым ржавым гарпуном какого-то седого века. Наверное, нашла его, когда лазила по затонувшим кораблям. Рейна размахивает оружием, как сумасшедший рыбак из фильма "Челюсти". Надеюсь, никто не заметит, что она держит гарпун задом наперед и, если выстрелит, то убьет только диван, да стеганное бабушкино одеяло.

Получилось — все затихли, то ли от страха, то ли от удивления.

Над барной стойкой появляется голова Торафа со словами:

— Принцесса, я велел тебе ждать снаружи, — говорит он, запыхавшись.

— Эмма, беги! — вопит мама.

Голова Торафа скрывается под аккомпанемент проклятий, пинков и тумаков.

Рейна поднимает глаза к потолку, что-то бормочет и направляется на кухню. Потом перехватывает гарпун как надо, попутно оставляя на потолке ржавую царапину от стрелы и белоснежную пыль от штукатурки на полу, и произносит:

— Один из вас сейчас умрет, и мне все равно, кто это будет.

Слава богу, Рейна вмешалась. Такие люди, как она, действуют, пока такие люди, как я, наблюдают за их поступками. А потом такие люди, как я, выходят из-за барной стойки, будто тоже помогали. Будто совсем не смотрели, как их родные друг из друга дух вышибают.

Я наклоняюсь к этой куче-мала и пытаюсь изобразить ярость, почти как у Рейны на лице. Уверена, по мне читается только недоумеващее "что, черт возьми, тут произошло"?

Мама смотрит на меня, ее ноздри трепещут, как крылья бабочки.

— Я же тебе велела бежать, — успевает она процедить перед тем, как дать Торафу локтем в зубы, а потом хватить Галену по ребрам.

Он успевает, воя от боли, перехватить ее ногу перед новым ударом. Тораф сплевывает кровь на линолеум и фиксирует мамины руки. Она вся извивается, и, ощетинившись, как еж, ругается словно сапожник.

Да, мама никогда не была женственной.

Наконец, поверженная, она без сил валится на пол. Ее глаза наполняются слезами.

— Отпустите ее, — всхлипывает мама. — Эмма тут ни при чем, она ничего не знает. Не ввязывайте ее в все это, и я сделаю все, что скажете.

Эти слова напоминают мне о том, что моя мать — Налия. Да уж, Налия — моя мама...

— Ау, Эмма, ты не будешь меня игнорировать вечно. Посмотри сюда.

Это пугает меня. Я перевожу взгляд с ветхого потолка и фокусируюсь на своей матери.

— Я не игнорирую тебя, — говорю я правду. Я в курсе каждого мельчайшего движения, которое она сделала. С тех пор, как я проснулась, она шесть раз скрестила и выпрямила ноги, сидя на мини-столике у двери. Она сжала свой конский хвостик восемь раз. И двенадцать раз она выглянула в окно. Я полагаю, что это мой долг, как пленницы, следить за своим похитителем.

Мама снова закидывает ногу на ногу, наклоняется вперед и, подперев голову, устало произносит:

— Нам надо все обсудить.

Сначала я фыркаю. Но абсурдность этого заявления и всего, что под ним кроется, берет верх, и я начинаю смеяться. Я захожусь в истерическом хохоте, и с каждым моим новым вдохом, изголовье кровати бьется о стену. Она дает мне успокоится и ждет довольно долго, пока я не хватаюсь за живот и пытаюсь отдышаться, после чего наступает естественная пауза. Я вытираю результат безрадостного смеха — слезы, до того, как они оставят пятно на жутком, жестком покрывале.

Мама начинает качать ногой — ее вариант нетерпеливого постукивания ботинком.

— Ты закончила?

Я сажусь в смятой постели, которая, словно замерзшая рябь на озере, раскинулась вокруг меня. Комната кружится, но это не худший вариант.

— С чем именно?

— Побудь, пожалуйста, серьезной.

— Похоже, ты зря меня накачала.

Она закатывает глаза и отрицательно машет рукой.

— Это хлороформ, ты отойдешь.

— А Рейна?

Она понимает, о чем я, и одобрительно кивает.

— Она, должно быть, как раз сейчас приходит в себя, — мама откидывается на кресло. — Эта девчонка просто акула.

— И это говорит мать, отравившая собственного ребенка хлороформом.

Тяжело вздохнув, она отвечает:

— Наступит день, и ты меня поймешь.

Но похоже, сегодня еще не тот день.

— Нет, нет, нет, — говорю я, вздымая в воздух палец в жесте "даже и не думай". — Не смей изображать ответственную мать. Не будем забывать значение прошедших чертовых восемнадцати лет, Налия.

Ну вот. Я это сказала. В конечном счете, этому разговору быть. Вина проступила на ее лице, отразившись в изгибе губ.

Налия, принцесса рода Посейдона, складывает руки на коленях с раздражающим спокойствием.

— Как будто ты сама не скрывала пару тайн. Я готова поделится своими, если ты сделаешь тоже самое.

Я откидываюсь назад, опираясь на локти.

— Мои секреты — твои секреты, помнишь?

— Нет,— она качает головой. — Я не говорю о том, кто ты. Я говорю о твоем парне и его друзьях. И о том, что они рассказали тебе.

— Гален все рассказал перед тем, как отправиться за Громом. Я знаю не больше твоего.

— О, Эмма, — с жалостью в голосе отвечает мама. — Они врут про Грома. Он мертв.

Неожиданный поворот.

— С чего ты это взяла?

— С того, что это я его убила.

Чувствую, как мои глаза округляются.

— Что-что?

— Это было давно, несчастный случай. Уверена, твои новые друзья думают иначе. Эмма, Гален и Тораф не за Громом пошли. Они приведут Сирен, чтобы меня арестовать. Зачем, по-твоему, они велели Рейне не спускать с меня глаз?

— Ну, может, ты вела себя как ненормальная?

— Если бы дело было только в этом.

Нужно несколько минут, чтобы переварить все это, и мама дает мне передышку от болтовни. Снова и снова я повторяю себе — мама думает, что Гром мертв. Будто и в правду верит в это. Что заставляет меня задуматься о нескольких вещах.

В принципе, я никогда не видела Грома. Все, что я о нем знаю — это то, что рассказал мне Гален. Но Гален врал мне и раньше. Все внутри меня сжимается от одной лишь мысли, что, возможно, он все еще врет. Но зачем ему это? Чтобы убедиться, не дам ли я маме сбежать?

Неужели Гален и Тораф могут быть настолько ужасными, чтобы обмануть меня ради ареста мамы?

С другой стороны, я не могу упустить и тот факт, что мама тоже врала мне. На протяжении чертовых восемнадцати лет. Потом она накачала меня, выкрала из дому и поселила в каком-то дешевом мотеле, пахнущем прошлым веком. Но сейчас — середина недели, а это значит, — я пропускаю школу, а она работу. Она бы не вырвала нас из нормальной жизни, если бы не думала, что это серьезно.

Более того — этот разговор изматывает ее, словно старит: губы поникли, глаза впали, а сама она глубоко осела в кресле. Она действительно верит, что Гром мертв.

Когда она сохраняет молчание, я обращаюсь к ней.

— Не могла бы ты рассказать все по порядку, пожалуйста. Меня убивает, что приходится тянуть информацию клещами. Правда.

— Да. Прости, — она в девятый раз затягивает хвост. — Ладно. Раз уж ты знаешь о Громе, я думаю, ты знаешь, что мы должны были быть связаны.

— Да. И я знаю о вашей ссоре и о взрыве мины.

Нижняя губа мамы задрожала. Мама не плаксива. Тяжело поверить, что что-то случившееся так давно, до сих пор бередит ее сердце. И это возмутительно, по отношению к папе. Как бы то ни было, она оплакивает другого мужчину. Ладно, мужчину-русалку. Но она не ведет себя так, когда говорит о папе, а он умер чуть больше двух лет назад. Гром же был мертв для нее десятилетиями.

— Дай-ка угадаю. Они сказали, что Гром выжил во взрыве, правильно? — Ее практически трусит от злости. — Но поверь мне, это не так. Когда я пришла в себя, его уже не было. Я больше не чувствовала его.

— В точности то же самое рассказывал Гален о тебе. Что они нигде не могли тебя найти.

Она думает над этим с минуту, а потом говорит:

— Эмма, когда Сирена умирает, ты больше не можешь чувствовать ее. Гром и я чувствовали друг друга через полмира, милая. Мы просто.... мы были связаны таким образом.

Это задевает меня. Гален говорил, что Гром и Налия были словно созданы друг для друга. Я считала это безумно романтичным. Но это было до того, как я узнала, что Налия и моя мама — это один и тот же человек. Ей что, папа был вообще безразличен?

— Так ты что, даже искать его не стала? Подумала о самом худшем и ринулась на берег?— Почему-то, сказав это таким образом, мне стало легче.

— Эмма, я больше не чувствовала его...

— Тебе не приходило в голову, что взрыв мог повлиять на твое чутье? — выпаливаю я. — Потому что Гален говорил, у Грома было неважно с этим после взрыва. Но тебя перестали ощущать даже Ищейки.

Она моргает. Закрывает и открывает рот. Затем ее лицо краснеет и, насколько я могу видеть, тронувшийся было лед снова встал на место. Время откровений окончено.

— Гром мертв, Эмма. А Гален использовал тебя, чтобы подобраться ко мне.

Я сбрасываю ноги с кровати.

— Что ты имеешь в виду?

— Эмма, я пытаюсь сказать, что Гален просто разыграл всю эту романтическую историю, чтобы завоевать твое доверие и настроить тебя против меня. Гален из королевского дома Тритона, милая. Он никоим образом не связал бы себя с....

— Полукровкой, — заканчиваю я и злость с обидой вскипают у меня в желудке. По стандартам Сирен, полукровки — это мерзость. Я вспоминаю о всех тех поцелуях, прикосновениях, о тех разрядах, что пробегали между мной и Галеном. Том огне, который я чувствовала, просто от его случайного прикосновения. Смог бы он и в правду разыграть все это по отношению к человеку, которого на самом деле ненавидит? Он врал и раньше. Возможно, это еще одна ложь? Неужели он просто извратил собственную историю, чтобы подцепить меня?

Все, что я знаю — кто-то из близких мне людей врет и единственный возможный вариант узнать правду — свести их лицом к лицу.

Достоверный факт в том, что если Гален пошел на этот шаг, и вправду соблазнил меня ради доступа к моей матери, он точно отправит свою гончую Рейчел разнюхать, где мы. Гален придет за нами, я уверена. И когда он придет, он или приведет Грома, как и обещал, или приведет шайку Сирен, чтобы арестовать маму.

Если я позволю маме догадаться об этом, она опять ударится в бега. Она считает, что она в опасности, и я в опасности вместе с ней. Она никогда не остановится. Каким-то образом, я должна свести их всех и в то же время, обезопасить нас.

Да, жить становится сложнее.

Настоящие слезы застилают мои глаза, но не от того, чего ждет мама. Она кивает, в ее глазах блистает нотка симпатии и кажется, я обвела ее вокруг пальца.

— Мне жаль, милая, я знаю, он тебе очень нравится.

Я киваю и заставляю себя произнести следующую фразу. Слова, которые могут быть как правдой, так и ложью.

— Мам, я была такой глупой. Я верила всему, что он говорил. Прости, что не рассказала тебе.

Мама встает с кресла и садится рядом со мной, обнимая меня рукой и притягивая к себе.

— Милая, тебе не за что извинятся. Это была твоя первая влюбленность, и Гален этим воспользовался. Я бы и рада сказать, что на это способны только Сирены, но такое могло случится с любым другим мальчиком тоже. Но я рядом. Мы должны держатся вместе, ты и я.

Искренность в ее голосе заставляет меня чувствовать себя ничтожеством. Дело ведь не только в том, что она переживает за себя, за утрату Грома, но она страдает и из-за меня тоже, считая, что я потеряла Галена. Возможно, моя утрата Галена и вправду проявляет себя, но я позволяю ей держать меня в объятиях просто потому, что мне не хватает духу взглянуть ей в глаза. Наконец, она говорит:

— Я собираюсь принять душ и смыть дорожную пыль. Потом сообразим что-нибудь на ужин и придумаем, чем заняться дальше. Согласна?

Я киваю, и она сильнее сжимает мое плечо. Она улыбается "маминой улыбкой" и идет в ванную. Когда я слышу, как закрывается занавеска в ванной, я хватаюсь за телефон.

Гален отвечает встревоженным голосом.

— Алло?

— Привет. — Осторожно говорю я. На фоне я слышу приглушенное жужжание и мне становится интересно, где он.

С выдохом в телефон он произносит:

— Эмма.

То, как он произносит мое имя, одновременно ранит меня и воодушевляет. Ранит — а вдруг мама права и он использует меня? Воодушевляет — а если она ошибается, и я ему небезразлична настолько, что его голос звучит так, будто мой звонок — самое важное в его жизни?

— Что произошло? — спрашивает он.

Прежде, чем я могу ответить, я слышу голос Рейны на фоне:

— Я же уже рассказала тебе, что случилось. Ее мама — бешеная, как рыба в неводе.

Я хихикаю, но потом кидаю взгляд на ванну и вина накатывает снова. Понизив голос, я говорю:

— Да, в принципе, так и есть. Мы в мотеле в...

Я стараюсь как можно тише пошарить по прикроватной тумбочке в поисках какой-нибудь фирменной канцелярии, обычно присутствующей в мотелях. Вытягивая блокнот, я говорю ему:

— Мы в Аптауне. В мотеле "Эконом".

— Я знаю, — отвечает он. — Рейчел отследила вас по кредитке твоей мамы. Мы на полпути.

Конечно же, Рейчел нашла нас. У бывшей хранительницы тайн мафии в арсенале, наверное, масса вещей, о которых обычные люди и знать не знают. Я вот и предположить не могла, что она сделает это так быстро. Но я не стану больше недооценивать ее.

Такое впечатление, что Гален закрыл телефон рукой. Я слышу, как что-то клацает в ванной и засовываю блокнот обратно в ящик.

— У меня совсем немного времени, — шепчу я в телефон. — Мама в душе, но она скоро выйдет.

Сейчас я понимаю, что мама принимает душ очень быстро вовсе не потому, что она медсестра неотложки и ее в любой момент могут вызвать, а потому что она, как и я, не может насладиться прелестями горячей воды. Ее кожа Сирены слишком прочная, чтобы почувствовать тепло. Для нее, как и для меня теперь, душ просто вопрос гигиены. Нет больше того томного удовольствия.

— Гален — выпаливаю я. — Мама думает, что Гром мертв. Она думает, что ты хочешь арестовать ее за его убийство.

Я хотела сохранить это пока в тайне, чтобы увидеть его реакцию воочию. Но большая часть меня не смогла бы скрывать этого. Теперь у него есть время придумать хорошую историю-отговорку. Если он, конечно, уже не говорит правду.

Тишина. И после:

— Эмма, Гром сидит рядом со мной. Он не мертв. Почему она так думает?

Но все же, есть в его голосе что-то странное. Какое-то несоответствие. Или нет? Может, у меня разыгралась паранойя?

— У меня нет времени на объяснения. Кажется, она уже выходит из душа.

— Как ты думаешь, она смогла бы поверить, если бы поговорила с ним по телефону?

Я думаю об этом секунду. Возможно, мы могли бы покончить с этим безумием просто сейчас. Дать Грому трубку и заставить их поговорить, пока она не будет уверена в нем. Но мама так непреклонна в том , что Галену нельзя верить, что она просто посчитает это какой-то уловкой. И она узнает, что я звонила Галену и не станет мне больше доверять. И она узнает, что Гален может отследить нас. Лучший способ убедить ее — это привести Грома во плоти, — если он, конечно, жив.

Больно даже от того, что приходится думать в таком контексте. Что Гален может врать и пытаться обвести меня вокруг пальца. Вот почему нужно физическое доказательство — Гром собственной персоной.

— Она не поверит, что это он. Тебе нужно привести его.

Гален выдыхает прямо в телефон.

— Эмма, послушай меня, — говорит он, и я прижимаю телефон сильнее к уху, будто от этого что-то изменится. — Ты должна задержать свою маму. Мы в двух часах езды от вас. Не позволяй ей забрать тебя еще раз.

Я закатываю глаза.

— Угу. Как глупо с моей стороны было позволить ей накачать меня в прошлый раз. Мне и правда нужно было это предвидеть.

Я практически могу видеть, как Гален скривился.

— Ты уж постарайся, ангельская рыбка. Мы скоро будем.

Я вешаю трубку и таращусь на телефон пару секунд, на грязь у каждой цифры. Этот телефон, этот ветхий номер мотеля, вероятно, многое повидали. Но я сомневаюсь, что им довелось быть свидетелями подобного разговора. Разговора, в котором рыбий принц пытается поймать утраченную всеми рыбью принцессу и ее дочь-получеловека, используя суперспособности своей помощницы — бывшей мафиози.

— Я надеялась, что мы могли доверять друг другу, милая.

Я уставилась на маму, которая стоит возле двери в ванную, скрестив руки на груди. Полностью одетая и абсолютно сухая. Душ все еще шурует на полную. Она, наверное, слышала все до последнего слова.

— Ты же не можешь быть уверена на все сто, что он врет, — говорю я, пытаясь незаметно поглотить ком в горле.

— Собирайся. Мы уходим.

— Гром в машине с Галеном, — я беру трубку телефона и протягиваю ее маме. — Сама с ним поговори, если мне не веришь.

Она подходит ко мне и берет телефон. Смотрит на трубку достаточно долго, чтобы гудок превратился в прерывистое жужжание. И с размаху опускает ее на рычаг.

— Это просто уловка, Эмма. Собирайся.

— Я никуда не пойду.

— Да куда ты денешься.

И тут я впервые понимаю, что мне не справиться с ней в драке. Она Сирена чистой крови. Ее кости прочнее, кожа толще, она более мускулиста. Она отбилась от Галена и Торафа. К тому же, этот взгляд на ее лице. Из разряда инстинкта выживания. Из серии " не заставляй меня сделать все по-плохому". И она уже продемонстрировала, на какие меры готова пойти, чтобы обеспечить мою "безопасность".

Такое странное чувство, оценивать свою маму в подобном ключе. Я решаю, что это настолько странно и неестественно, что я не стану больше об этом думать. Итак, задержать маму здесь не получится. Шанс появится сам собой еще раз, я в этом уверена. Каким-то образом, но я все же сделаю так, чтобы она встретилась с Галеном снова. И я узнаю правду.

— Они найдут нас, ты же знаешь.

— Это мы еще посмотрим.

Глава 4

Гален смотрит в зеркало заднего вида на Рейну и Торафа на заднем сидении. Они облокотились друг на друга и тихо посапывают. Неплохо, наверное.

Но если Гален и не был бы сейчас за рулем, он все равно не в силах заснуть. Не в одной машине с Громом. С Громом, одетым в человеческую одежду и пристегнутым ремнем безопасности в джипе. С Громом, слегка склонившим голову в сторону двери к акустической колонке, и пытающимся слушать человеческую музыку. Пусть и без проявления чрезмерной заинтересованности.

С Громом, который не произнес ни единого слова после того, как они покинули дом Эммы.

— Налия думает, что ты мертв, — говорит Гален, не глядя на него. — Она считает, что убила тебя. Почему она могла так подумать?

Краем глаза он замечает, как Гром бросает взгляд в его сторону. Тем не менее, он не ожидал, что тот и в самом деле ответит.

— Она, вероятно, винит себя в случившемся. Во взрыве.

— Так выходит, она решила жить на суше из-за чувства вины?

— Она всегда взваливала на себя ответственность за то, в чем не было ее вины. — Тут его брат и вправду улыбается. — Ну, большая часть, конечно, была по ее вине, но даже если это было не так, она хотела нести за все ответственность.

Спустя какое-то время, он говорит:

— Я бы хотел увидеть, как она связывает Рейну. Когда она чего-то хотела, не было практически ничего, что встало бы у нее на пути.

Таких откровений Гален не ожидал. До этого момента, Гром всегда вел себя с ним как...ну, как старомодный зануда. Не то, что бы у его брата был выбор — он с рождения был обречен на брак с перворожденной наследницей дома Посейдона в третьем поколении. Это вовсе не значило, что Грома должен был радовать союз с Налией, но, судя по всему, — она сразила его наповал. А на Грома, которого знал Гален, это вообще не похоже. Большинство мужчин-Сирен ищут себе в спутницы спокойных и миролюбивых девушек. Здесь же, все сходится к тому, что благородный Гром влюбился в свою полную противоположность — Налия сама строптивость. И если в ней есть хоть доля той же строптивости, что и в Эмме — Гром испытал всю прелесть таких отношений еще много лет назад. Добро пожаловать в наш клуб, как говорит Рейчел.

— А взрыв был ее виной? — вдогонку спрашивает Гален. Он уже жалеет о сказанном, как только фраза слетает с его губ. Но Грома это, кажется, не задевает.

— Ох, уверен, она считает именно так. Но это была только моя вина, — его брат смеется, но смех звучит больше, как всплеск отвращения, чем юмора. — Знаешь в чем ирония, братец? В том, что причиной нашего спора в тот день стало ее желание изучить сушу. Она была в восторге от людей. И как только она открылась мне, я разбил ее мечты вдребезги. Чтобы защитить ее.

Тишина, проследовавшая за этими словами, наполнена воспоминаниями, которые принадлежат только Грому и Налии. Их последний день вместе. Последние сказанные слова. Взрыв. Гален может сказать, что его брат заново переживает те эмоции, но детали оставляет при себе, там, где хранил их все эти годы. Такое впечатление, что он разглядывает где-то вдали обломки корабля сквозь мутную воду. Вот очертания и видны повреждения. Но как это произошло, как он достиг дна океана — все еще неизвестно для всех, кроме тех, кто пережил крушение.

Отвлекшись от воспоминаний, Гром проясняет мутную воду.

— Я отказался исследовать землю вместе с ней. Более того, я запретил ей заниматься этим вообще.

— Вообще?

— У нее была спрятана человеческая одежда на острове недалеко от материка. Она переодевалась на острове, а потом на шлюпке добиралась до суши и гуляла среди людей. Она даже приносила безделушки маме, для ее коллекции человеческих реликвий.

Челюсть Галена падает чуть ли не до колен.

— Мама знала, что она нарушает закон?!

Гром пырхает, потом трясет головой.

— Знала и поощряла. Ты же знаешь, как она любила всю эту человеческую хрень.

Да, Гален знал. Она оставила полную пещеру вещей после смерти, и Рейна забрала все, когда мать их покинула. Дочери всегда так похожи на матерей? Рейна такая же, как и мама, практически во всем. И, по всей видимости, Эмма тоже взяла многое от Налии. Например, Гален уже знает, что запретить Эмме что-то — все равно, что заставить ее это сделать.

— Именно поэтому она разозлилась и уплыла от тебя, — говорит Гален, большей частью, сам себе. Он представляет, как Эмма поступает точно также. И практически давится словами: — Просто на мину.

— Ну, не просто на мину. Сначала, она позволила мне погонятся за ней по всей территории. Конечно, я мог бы остановиться. Мог отпустить ее, дать ей немного времени остыть. Это предотвратило бы тот королевский спектакль, который мы устроили. Но то, что я прочел у нее в глазах, не позволило этого сделать. Разочарование, будто я провалил очень важное испытание.

Он устраивается в кресле так, чтобы видеть Галена.

— Ты должен знать, не она устроила тот взрыв. Это сделали люди. В то время казалось, что люди были везде, по всему миру, воюя друг с другом, и принесли свои склоки и на наши территории. Они строили огромные лодки, которые могли плавать под водой, а не на поверхности.

Гален уже знал об этом. Когда он рассказал историю Рейчел и сказал, когда это было, она провела исследование для него. Согласно записям людей, Налия пропала в разгар Второй Мировой Войны. Это было не лучшее время, чтобы быть человеком. Ему интересно, знала ли Налия о ходе дел у людей до того, как решила стать одной из них.

— Но она же знала, что бродить по суше с людьми незаконно. Она могла догадаться, что ты будешь против.

Гром поднимает бровь, критически осматривая все вокруг, начиная с надетой на нем одежды, затем смотрит на окно, пейзаж за ним, и в конце концов, останавливает взгляд на Галене.

— Скажи-ка братец, сильно ли тебя самого заботил закон, когда ты собирал такую значительную коллекцию человеческих вещей?

Гален кривится.

— Верно подмечено. Но ты должен знать, что меня всегда заботил закон, даже когда я его нарушал.

Особенно некоторые его аспекты.

Его брат не упускает контекста.

— Закон о полукровках существует уже очень давно, Гален. Он глубоко укоренился в сердцах нашего народа.

— Это не тот ответ, которого я искал.

— Я знаю.

— Я не смогу жить без нее.

— Я знаю.

Судя по выражению лица, Гром и вправду знает. Но что можно сделать? Если был шанс обойти закон о полукровках, кто, как не Гром, показал бы его, предложив выход? Но даже если закон есть закон, дает ли Гром негласное одобрение быть с Эммой, не смотря ни на что? Или он негласно дает Галену понять, что он должен закончить эти отношения?

Гален хочет спросить, хочет решить все вопросы, пока ситуация не усложнилась до нельзя, и пока Гром уязвим, пока он в настроении говорить о тайном. Но Гален не следил за дорогой с того момента, как начался этот разговор. Даже сейчас, очередной съезд — возможно, их съезд, — пролетает мимо незамеченным. Он немного завидует людям-водителям, которые умудряются решать свои проблемы любого сорта и сложности за рулем. По всей видимости, Галену не дано вести простой разговор и следить за дорогой одновременно. Самое худшее в том, что они могут добраться до места в любой момент, может, прямо сейчас. И опять же, Гален даже не может ехать в пределах скоростного ограничения. Каждый раз, когда ему приходится набирать скорость, Гром косится на него с таким напряжением, что ему приходится сбрасывать ее снова. Старик, что с него возьмешь.

Внезапно, Гален замечает их съезд и сворачивает в него. Он сбрасывает скорость до минимума, пока проезжает по кривой, и, по-видимому, это очень раздражает водителя сзади. Но тому водителю ведь не придется прожить еще сотню-другую лет с Громом.

Гален осматривается по дороге, ища глазами указательный знак к мотелю "Эконом"; по словам Рейчел, именно там Налия использовала свою кредитку при регистрации. Волнение охватывает его, когда он замечает облезлый указатель, из-за выгоревших лампочек на буквах "о", смахивающий на беззубую улыбку. Одноэтажный отель, выстроенный по форме буквы "Г", оказывается куда запущеннее собственной вывески. Одни окна в нем заклеены клейкой лентой, на других — красуются одеяла вместо занавесок. Он гадает, почему Налия решила выбрать подобное место.

Уже у входа, он понимает, каким подавленным был, когда не нашел Эмму дома, где ее оставил. Бурлящее разочарование от того, что он не увидел ее и не обнял, как того хотелось. Он смотрит на брата и пытается понять, как это было для него — потерять Налию тогда, в прошлом. Если Гром чувствовал к Налии то же, что Гален чувствует к Эмме, наверное, это было равнозначно собственной смерти. Живой мертвец. И так каждый божий день.

Он должен знать, что я не смогу ради одного маленького закона расстаться с ней.

Гален въезжает на темную стоянку мотеля, когда Тораф с Рейной одновременно просыпаются, словно двойняшки.

— Мы уже на месте ? — зевая, спрашивает Рейна, из-за чего ее слова почти неразличимы.

Гален кивает. Он ползет на машине мимо одной комнаты к другой, затаив дыхание и параноидально боясь, что Налия каким-то образом определит по хрусту гравия под колесами его внедорожник. Но он мог бы даже посигналить в гудок и Налии на это было бы плевать. Потому что автомобиля Налии здесь нет.

Где они? Он хватает телефон и набирает Рейчел, затем ждет, когда она перезвонит. Дождавшись, Гален пытается не выдать отчаяние в голосе.

— Их здесь нет.

— Ох, хороша чертовка,— отвечает Рейчел. — Держись, дорогой. Дай-ка мне проверить еще кое-что и я тебе перезвоню.

Она перезванивает через десять минут

— Так, — переходит она сразу к делу. — Полчаса назад она сняла немного денег из банкомата в Честерфилде. Она наверняка знает, что ты ее ищешь.

— Почему ты так уверена ?

— Потому что теперь она расходует наличные деньги, мой хороший. Возможно, она просто зарегистрировались в отеле, чтобы сбить тебя с толку. Наличные расходы труднее отследить, и она сняла достаточно, чтобы прожить на них несколько дней, если бережно тратить. Если она достаточно умна, то съедет с автомагистрали и поедет проселочными дорогами, куда бы она там ни направлялась. Именно так я бы и поступила. Поэтому тебе лучше тоже съехать с автомагистрали, когда доберешься до Честерфилда. А затем держи глаза широко открытыми.

— Широко открытыми?

Рейчел смеется.

— Широко открытыми, раз тебе придется выглядывать ее машину. На АЗС, возле ресторанов, мотелей. Рано или поздно, она где-нибудь остановится, плюс — она не станет отклоняться слишком далеко от главной дороги, если она так умна, как я о ней думаю. Тем не менее, если она снова сглупит и воспользуется кредиткой, еще раз снимет деньги или оплатит что-нибудь — я дам тебе знать.

— Мы никогда их не найдем, — Гален опускает голову на руль. Гром застывает рядом с ним.

— Конечно, найдем,— возражает Рейчел. — Вот что я тебе скажу. Я вылетаю в Канзас, там арендую машину и на ней поеду к тебе на встречу. Таким образом, мы выследим ее.

Гален усмехается. Он как раз не уверен, что "выследим " — подходящее слово, ведь дельфины используют подобную технику, описанную Рейчел, загоняя рыбу в ловушку. Просто окружая ее со всех сторон.

— Хорошо. Спасибо.

— Без проблем.

Как только Гален вешает трубку, Гром осыпает его вопросами.

— Почему они не здесь? Что сказала Рейчел? Налия в порядке?

Так странно, что Гром спрашивает его о Рейчел. Эти разные миры, думал Гален, никогда не будут иметь ничего общего. Но с самого начала у них есть кое-что общее. Он.

— Вот это да,— произносит Tораф. — Когда это он заговорил ?

— Мне нужно облегчиться, — заявляет Рейна. — Прямо сейчас. А это место выглядит отвратительно. Поищи какую-нибудь чистенькую заправку.

Гален смотрит на сестру в зеркале заднего вида.

— С каких это пор тебе нужен человеческий туалет, чтобы облегчиться?

На деле, ей ничего бы не стоило найти первые попавшиеся кустики для решения этой проблемы. При всей ее любви к человеческим вещам, некоторые из людских обычаев явно не подходят ее нетерпеливому характеру.

Она пожимает плечами.

— Еще я хочу печенья. Неужели так сложно сделать еще одну остановку?

Гален зажимает пальцами переносицу. Налия в долгу передо мной. В колоссальном долгу.

Глава 5

Большинство городов выглядят одинаково. Ветхие заборы, облупленные сарайчики, крошечные продуктовые магазины, с единственным автомобилем на стоянке, принадлежащем, скорее всего, самому владельцу магазинчика. И ни одного телефона-автомата. Подумать только, с таким огромным количеством старомодных вещей, которые эти города сохранили, они, по крайней мере, могли спасти хоть один телефон-автомат от вымирания.

Я даже не знаю, зачем я хочу воспользоваться телефоном-автоматом. Я до сих пор не разработала план Б о том, как столкнуть маму и Галена один на один, не рискуя нашей безопасностью. Если Гален обманывает и приведет за собой отряд Сирен, я могу подвергнуть маму опасности ареста, а себя... Мне даже страшно подумать , что они могут сделать, поймав полукровку вроде меня. И если бы у меня и был план Б для побега, ведущий план А — устроить им встречу лицом к лицу — стал чертовски трудным для выполнения, раз уж мама раскусила мои намерения действовать у нее за спиной. И нет никаких шансов, что она позволит мне сделать это снова.

Все равно, большая часть меня не уверена в том, что Гален лжет. Наверное, я отнекиваюсь, но он кажется таким искренним, таким открытым со мной, чтобы это было ложью. Но, в то же время, я не думаю, что мама обманывает. Я бы скорее сказала, она искренне верит, что убила Грома и нашей жизни угрожает опасность. Возможно, она ошибается. Не исключено, что Гром действительно жив, и они действительно отправились за ним. Может быть, существует очередное безумное объяснение, почему они считали друг друга погибшими в течении доброй половины века.

Дело в том, что я не могу рисковать. Я не могу просто быть рядом и окутывать маму в паутину лжи, будучи единственной, кому она сейчас доверяет. Я чувствую себя ужасно из-за звонка Галену. Но мне также плохо из-за того, что я его бросила.

Мне просто нужно придумать, как добраться до правды, не подвергая никого опасности. А пока мне ничего не приходит в голову, нет никакого смысла звонить Галену.

И это хорошо, потому что в этих захолустьях явно более важно сохранить пожароопасные заправки с переворачивающимися табличками-ценниками, чем что-то более нужное, —например, телефон-автомат.

На автостраде, по крайней мере, были приличные фаст-фуды на выбор. Здесь же, по проселочным дорогам, которые выбрала мама, приходится выбирать между закусочными с домашней кухней— с разношерстными столиками и подставками для зубочисток из старых банок от соуса, — и самопальными фаст-фудами — с сомнительной кухней и санитарными условиями.

Мой желудок протяжно урчит уже в одиннадцатый раз. С маминым старанием проложить как можно большее расстояние между мной и Галеном, я успела пропустить и завтрак, и обед.

— Я тоже проголодалась, — говорит мама, не отрывая взгляда от дороги. — Я думаю, мы можем взять перекусить с собой в каком-нибудь из окошек в придорожной забегаловке.

Когда я закатываю глаза, она добавляет:

— Помнишь нашу поездку в Атланту, как мы наткнулись на ту захолостную закусочную прямо за городом? Ты еще сказала, что у них самый вкусный персиковый пирог в мире. Можем попробовать отыскать ее снова, — но судя по ее лицу, она не слишком на это надеется, пристально разглядывая дорогу в поисках другого варианта.

Она останавливает свой выбор на оштукатуренном здании со здоровенной вывеской "Завтраки круглый день" на витрине. Когда мы открываем дверь, висящие над ней колокольчики оповещают о нашем прибытии. Мы занимаем столик с диванчиками у окна и мама заказывает кофе.

Я выглядываю из-за меню, наблюдая, как она ложит сахар в дымящуюся чашку. Все это я видела уже тысячу раз; она всегда пьет чуть-чуть кофе с целой кучей сахара. Но я никогда не видела этого, зная, кто она. Раньше она была просто мамой с кофеиновой зависимостью. Теперь же она Налия, принцесса дома Посейдона. В мире Сирен нет сахара. Как нет и кофе. Галена стошнило бы от одного вкуса и того, и другого.

Мама замечает мой задумчивый взгляд.

— Не легче ли просто спросить? — замечает она, будто размешивание ложкой сможет растворить всыпанный туда фунт сахара.

Я разворачиваю салфетку с приборами.

— Мне просто интересно, сколько тебе понадобилось времени приспособиться к человеческой пище? — я бросаю взгляд на ее чашку.

— А, это.

В этот момент, официантка с именем "Агнес" на бейдже, возвращается к нам принять заказ. Будто для большей иронии, мама заказывает блинчики с двойной порцией сиропа. Я заказываю бургер. В ресторанчиках вроде этого, обычно всегда подают увесистый бургер.

Когда Агнес уходит, мама обхватывает кружку обеими руками, словно стараясь удержать ее тепло.

— Я пью кофе не ради вкуса. Но ведь это же не причина не любить сахар, верно?

— Гален не ест ничего сладкого. Вернее, он вообще не берет в рот ничего, кроме морепродуктов.

Мама улыбается, словно она терпит упоминание имени "Гален" только ради разговора о сахаре.

— На это уходит какое-то время. Я прожила на суше приличный отрезок времени, Эмма. — Она наклоняется ко мне, понижая голос. — Со Второй Мировой войны. Если прикинуть, то я прожила человеком намного дольше, чем Сиреной.

Она говорит это так, будто я знаю ее настоящую дату рождения. Не верю своим ушам. Я уже знала, что Сирены живут сотни лет и медленно стареют. Конечно, у мамы есть проблески седины в волосах и кое-какие морщинки в уголках глаз. Но хоть убейте, она не выглядит на свои официальные сорок лет.

Она сжимает губы, пока официантка ставит бутылку сиропа на нашем столе. Когда она снова уходит, мама говорит:

— И это все? Больше нет вопросов?

Да нет же, полным-полно.

— Как ты на самом деле познакомилась с с папой?

Я осознаю, что полна чувств разобщенности с моей жизнью. Если мама не та, за кого она себя выдавала , то и папа мог поступать точно также. История всегда звучала так: они повстречались в колледже и это была любовь с первого взгляда. Теперь я понимаю, что полная история смахивает на заурядную, универсальную романтику. Избитое клише для одурачивания.

Мама кивает, словно я задала ей верный вопрос.

— Мы повстречались спустя многие годы моей жизни на побережье. Я продавала сувениры на набережной в Атлантик Сити, а по ночам работала в шоу уродов, — она ухмыляется. — Как русалка.

Я закашливаюсь, а она смеется.

— Заметь, не по-настоящему, — говорит она со взглядом, полным ностальгии. — Они напялили на меня нелепый костюм с блестящим плавником и заставили плавать кругами в огромном резервуаре, махая рукой туристам. Главарю шайки, — которого звали Оливер, — понравилось, что я задерживаю дыхание на длительный период времени. — Она пожимает плечами. — Все выглядело довольно по-дурацки, но так я зарабатывала легкие деньги.

— Значит, ты не училась в колледже.

— Нет, не училась, — она делает еще глоток. — Твой отец учился. Он приехал туда на весенние каникулы. И я его ограбила.

— Ты его что?

— Ты должна меня понять, я не зарабатывала достаточно денег, даже на двух работах. Мне едва хватало на еду. Я не могла охотиться, потому что...

— Ты не хотела, чтобы кто-то смог ощутить тебя в воде.

Иначе, она смогла бы прекрасно обходиться и без работы.

Она кивает.

— Однажды, я увидела компанию нахальных студентов колледжа, швыряющихся деньгами направо и налево. Вытягивающих купюры пачками из карманов, расплачиваясь за какую-то мелочевку, вроде мороженого, — она закатывает глаза. — Они светили деньгами повсюду, желая всем показать, насколько они богаты.

— Но это же не значит, что они хотели быть ограбленными, — бормочу я.

Мама пожимает плечами.

— Нет, но они пытались привлечь к себе внимание девушек, так что я решила им подыграть. Твой папа был среди них и я уже видела его раньше. Он приходил на шоу уродов и все время там сидел, не сводя с меня глаз. Господи, как же он мне действовал на нервы. Спустя какое-то время, он собрался с духом и пригласил меня на свидание, но для меня это было не более, чем отличным шансом поужинать за чужой счет. Он сводил меня в хороший ресторан и кино, а потом настоял на том, чтобы проводить меня домой. Поскольку дома у меня не было, я просто назвала первый попавшийся адрес и позволила себя туда отвести. Вот там-то он мне и сказал, что видел, как я дышу под водой, изображая русалку.

Официантка прерывает рассказ, ставя перед мамой тарелку с блинчиками, а передо мной — башню из хлеба, ветчины и сыра.

— Пока все? — спрашивает она.

Мы с мамой киваем.

— Дайте мне знать, если захотите что-нибудь еще, — продолжает Агнес. — Лестер только что достал из духовки клубничный пирог, и просто грешно его не попробовать, — она подмигивает и уходит.

— Я хочу клубничный пирог, — говорю я маме, вытряхивая кетчуп из бутылочки на свою картошку фри. — В счет морального ущерба.

Мама улыбается и стягивает пару ломтиков картошки у меня с тарелки.

— Идет. Пожалуй, я тоже возьму себе кусочек.

Я с сомнением разглядываю гору ее блинчиков.

— И что же? Что значит он увидел, как ты дышишь под водой?

— Ты же знаешь, что мы заполняем водой легкие и извлекаем кислород из нее, верно? — она понижает голос почти до шепота.

Я киваю. Доктор Миллиган рассказал нам об этом после изучения Галена. Интересно, обнаружил ли папа эту же особенность легких Сирен во время изучения мамы.

— Я пыталась дышать, как можно незаметнее, — ну, знаешь, — делать маленькие вдохи или уплывать на противоположную сторону резервуара. Но каким-то образом он умудрился это заметить.

Она так усердно поливает блинчики сиропом, что кажется, проходит целое десятилетие, прежде чем она наконец-то берется за вилку с ножом.

— Короче говоря, на этом моменте наше свидание и подошло к концу. Вместе с моей жизнью на побережье — я не могла больше там оставаться. Я не могла рискнуть и позволить ему меня разоблачить — правда, задумываясь над этим сейчас, я не уверена, как бы он смог что-либо доказать. Тем не менее, я оставалась без средств к существованию. Поэтому я наставила на него пистолет и потребовала его бумажник.

Газировка вместо горла попадает мне в нос, и я давлюсь.

— У тебя был пистолет?! — я откашливаюсь и сплевываю в салфетку.

Мама округляет глаза и прижимает палец к губам.

— Тсс!

— Где ты взяла пистолет? — шиплю я

— Оливер мне его одолжил. Он всегда присматривал за мной. Сказал — стреляй первой и беги, а вопросы и разглагольствования — оставь полиции, — она ухмыляется, видя мой шок. — Разве это не должно прибавить мне очков крутизны?

Я ковыряюсь ломтиком картошки в горке кетчупа на тарелке.

— Ты считаешь, это очень круто — наставить пистолет на моего отца? — говорю я с надлежащими ситуации снисхождением и неодобрением одновременно. Но глубоко в душе, мы-то обе знаем — это просто круче некуда.

— Да ладно, — она махает рукой. — Я даже не знала, выстрелит он или нет. В любом случае, он не отдал мне свой бумажник. Вместо этого, он сделал мне предложение.

— Предложение?..Фу!

— Да не такое предложение, испорченный ты ребенок. Он рассказал, что уже видел мой вид однажды, на Аляске, когда плавал подо льдами, и никогда не рассказывал об этом никому, будучи уверенным, что ему никто не поверит.

Он спросил меня, не позволю ли я ему себя изучить. Сказал, что учится на врача и пообещал мне кров над головой и плату за исследование.

— Обмен. Вроде, как у доктора Миллигана и Галена.

— Кого?

— А, — говорю я. — Доктор Миллиган — морской биолог, который работает в Дельфинариуме во Флориде.

Мама поднимает бровь.

— Вы же ездили туда навещать умирающую бабушку Галена? Так это было ради встречи с доктором?

Я киваю, не потрудившись скрыть свой страх.

Мама кладет свою вилку.

— А как много этот человек знает о нас?

— Все. Но тебе не нужно беспокоиться об этом. Они с Галеном знакомы уже много лет.

— Да?

Я закатываю глаза, не желая отрываться от этой увлекательной истории ради очередной перепалки о честности Галена. К тому же, мама лицемерит. Она доверяла человеку — моему папе — так почему Гален не может доверять доктору Миллигану?

— Значит... это не была любовь с первого взгляда? У вас с папой? Вы полюбили друг друга позже?

Я не знаю, почему чувствую такое разочарование. Я ведь даже не верю в любовь с первого взгляда. Но только, если это не касается моих родителей, казавшихся просто идеальной парой. В конце концов, разве это не та сказка, в которую хотят верить все дети?

— Дорогая ... Это никогда не было любовью.

Болезненное разочарование. Такое чувство, будто мне заехали под дых.

— В смысле не было любовью? Но вы же должны были... Тогда как я...?

Мама вздыхает.

— Ты стала... результатом... случайной...слабости с моей стороны, — она долго подбирает слова.

Интересно, что она хотела сказать сначала вместо "слабости"? Жалости? Глупости? Мама прикладывает салфетку к воображаемой капельке сиропа в уголке рта.

— Единственный момент слабости, который между нами когда-либо был — исключение из правил. Но я об этом не жалею, — быстро добавляет она. — Я бы ни на что тебя не променяла. Ты же знаешь это, верно?

Любопытно, а это "я бы ни на чтобы тебя не променяла" — тоже одна из сказок, которой потчуют детей?

— Выходит, мое появление на свет — случайность. И даже не неожиданность из разряда "одной ночи" или "упс, я забыла принять мои таблетки". Я неожиданность типа " ой, я нечаянно переспал с моим научным экспериментом". — Я закрываю лицо руками. — Прекрасно.

— Этот человек любил тебя, Эмма, с того самого момента, как ты появилась на свет. Он был бы очень расстроен, услышав сейчас твои слова. Честно говоря, я тоже расстроена. Я не была каким-то там экспериментом.

Я кусаю губы.

— Я знаю. Это просто ... чересчур, тебе не кажется?

— Вот почему мы собираемся взять только два куска клубничного пирога, Агнес, — говорит мама напряженным голосом.

Я провожу рукой по лицу и принуждаю себя улыбнуться.

— Да, пожалуйста, — говорю я. Я начинаю подумывать, что Агнес — не та официантка, которая крутится ради чаевых. Мне кажется, она преуспевает, добывая сплетни. Невозможно, чтобы обычная официантка была такой внимательной.

— Перестань себя жалеть — упрекает мама, когда Агнес уходит. — Твой отец и я были очень хорошими друзьями.

— Просто все это так странно.

Мне обидно за папу, но обижаться здесь глупо — ведь он пришел к соглашению с мамой и был в курсе всей этой дерьмовой дружбы. И судя по всему, с ним все было в порядке.

— Ты когда-нибудь рассказывала папе о Громе ?

— Я рассказала ему обо всем. Он всегда считал, что мне стоит вернуться. Попытаться со всем разобраться. Но после твоего рождения, передумал. Папа не хотел рисковать, чтобы они меня поймали или узнав о тебе, пришли за тобой.

Мы закончили разговор. Может быть, потому что я достигла предела восприятия сногсшибательной информации. Может быть, потому что мама подвела черту под своей уязвимостью. Так или иначе, мы обе, видимо, в один и тот же момент осознали, как мы на самом деле сблизились, и теперь вдвоем чувствовали себя неловко, совсем как в прежние времена. И если мы задержимся здесь подольше, вероятно, некая недосказанность затруднит нам сблизиться вновь.

— Агнес, мы возьмем несколько коробок для пирога и чек, пожалуйста.

* * *

Через несколько часов взойдет солнце, и будут уже сутки, как мы непрерывно едем, делая остановки только на заправках — выпить кофе и сбегать в туалет. Мои руки словно вросли в руль. Когда я наконец оторву их от него, мои пальцы наверняка навсегда останутся скрюченными.

Туман парит над дорогой тонкими полосками, напоминая плавающие слои марли над дорожным полотном. Восходящее солнце развеет всю эту мглу в ближайшее время. После завтрака, наступит очередь мамы вновь сесть за руль. Я бросаю взгляд на нее, задремавшую на пассажирском сиденье. Либо она опять мне доверяет, либо она заведомо способна понять, если я захочу свернуть с намеченного курса.

Но сейчас она может мне доверять. Я не могу позволить Галену найти нас, по крайней мере, пока не буду к этому готова, пока не разработаю четкий план "Б", на случай, если он врет. Но то, что мне можно доверять, не значит, что я не могу сойти с курса. У нас нет телефонов, а значит нет навигатора, а значит я должна внимательно следить за дорожными указателями, а не моргать по две секунды за раз, что сейчас и происходит.

Самая обычная дорога, прямая и скучная, с крайне незначительным количеством других автомобилей. Нет возможности включить радио, потому что мама спит, а так как мама спит, то и поговорить не с кем и...

Ух ты. Мои глаза должно быть, сыграли со мной злую шутку.

Мы только что проехали мимо Рейчел?

Нет, этого не может быть. Это была даже не машина Рейчел; Гален только-только купил ей первоклассную, компактную белую БМВ. А та, что мы проехали — голубое нечто с четырьмя дверьми, — в такую Рейчел не села бы ни за что в жизни. За тем исключением, что водитель выглядит, как ее сестра-близнец. Та же копна волос, красная помада и умопомрачительные акриловые ногти, с угрозой нависшие над рулем.

Я поправляю зеркало заднего вида и, не моргая, слежу за голубой машиной, пока мои глаза не начинают слезиться. Стоило мне подумать, что все обошлось и у меня просто разыгралось воображение, как голубая легковушка останавливается. Делает неуклюжий поворот. И набирает скорость, летя в нашу сторону с сигнальными огнями.

О-бал-деть. Я выжимаю газ.

— Мам, проснись. У нас проблема.

Она вздрагивает и с подозрением осматривается вокруг, словно это я ее похитила. Прекрасно.

— Где мы?

— Я не знаю, но Рейчел—женщина, которую мы представили тебе, как маму Галена —нашла нас. Она за нами в том голубом автомобиле. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Мама оборачивается назад и сдавленно ругается.

— Кто эта женщина? Как она нас нашла?

— Она бывшая мафиози, — я вздыхаю, словно только что призналась, будто это я экс-мафиози или что-то в этом духе. Это не помогает — мама смотрит на меня так, словно это и впрямь я.

— В смысле, бывшая мафиози? То есть, она из мафии?

Я киваю.

— Борода Посейдона, — бормочет она.

К чему-чему, а к моей маме, использующей подводные ругательства, я точно привыкну не скоро.

— Попытайся оторваться от нее.

— Это длинная и прямая дорога без всяких поворотов.

— Тогда прибавь скорости!

Она лезет в бардачок. И вытягивает оттуда чертов пистолет.

— Мам...

— Не начинай. Это чтобы ее отпугнуть. Обычно, все что нужно сделать — это показать кому-нибудь, что у тебя есть пистолет и ты не собираешься терпеть...

— Ты слышала, что я сказала? Она бывшая гангстерша. И ее пушка должна быть как три этих.

Мама щелкает пистолетом, как профи, и три пули падают ей в ладонь. Наблюдать, как твоя мама проделывает нечто подобное, просто невероятно — даже в таких обстоятельствах.

— Три, — выдыхает она. — Должно сработать.

Паника накрывает меня с головой.

— Что будет, когда ты его покажешь?

— То и будет. Раз уж она экс-мафиози.

— Ты не можешь в нее стрелять. Ты просто не сможешь.

Но она заряжает пистолет, как раз доказывая, что сможет. Я с трудом придерживаюсь на своей полосе на этой длинной, прямой дороге.

— Я не собираюсь ее застрелить. Я просто собираюсь в нее выстрелить, — моя свихнувшаяся родительница опускает окно. — Кроме того, если бы я и хотела кого-то пристрелить — так это Рейну, — она высовывает голову в окно и тянет следом пистолет.

Выбирай, выбирай, выбирай. Иногда, возможность выбора — недоступная роскошь. Иногда, в твоем расположении только один вариант и он, как правило, довольно-таки отстойный. Как собственно говоря, сейчас.

Поэтому я выбираю единственный верный вариант и сворачиваю с дороги.

Я слышу выстрел прямо перед ударом.

Глава 6

Гром играет в игру на мобильном телефоне Галена, когда тот внезапно разражается мелодией. От неожиданности, он роняет его, словно обжегшись. Гален смеется прежде, чем успевает себя остановить. Гром бросает ему сердитый взгляд, но протягивает телефон.

— Привет, Рейчел, — Гален все еще ухмыляется.

— Где вы? — Ее голос дрожит — чего Галену еще не приходилось слышать.

— Мы только что проехали город под названием Фрипорт. А что?

— Тогда вы совсем рядом. Хорошо. Я нашла Эмму и ее маму.

Облегчение наполняет его, но он ему не поддается. Не сейчас, когда голос Рейчел звучит так напряженно.

— Где? Они с тобой?

— Гален! — Рейчел никогда не зовет его Галеном, только "мой хороший" или "сладенький". Даже когда она на него дико злая, то просто обращается к нему сквозь стиснутые зубы. Его сковывает страх.

— Что? Что случилось?

— Они попали в автомобильную аварию. Ее мама... кажется, она выстрелила в себя, — последние слова прозвучали скорее как вопрос, чем утверждение.

— Что?

— Да, я уверена, она выстрелила в себя. В плечо. Она не сделала этого нарочно, и я не думаю, что это опасно для жизни, хоть я еще не видела рану вблизи. Но там определенно есть кровь. Я решила не вызывать “скорую помощь” в силу... обстоятельств и физиологии. Или ты думаешь, что мне все-таки следует?

Галин бессильно стонет в трубку. Ее мама подстрелила сама себя. Вызов "скорой" с последующим осмотром врача — очень плохая идея. Рентген тут же обнаружит специфическое строение костей Сирены, разительно отличающееся от человеческого. Они не могут допустить осмотра Налии, будь-то рентген или забор крови на анализ.

Что еще могло пойти не так?

— Есть кое-что еще, — говорит Рейчел и волоски на его шее встают дыбом.

Гален нетерпеливо ворчит.

— В меня тоже стреляли. Я не смогу вести машину.

Если бы они не ехали, он бы бился головой об руль. Сильно.

— Как далеко мы от тебя находимся?

Рейчел дышит быстро и прерывисто. Пожалуй, это худший звук, который он слышал за всю свою жизнь.

— Примерно в тридцати минутах езды.

Он надеется, что дорога занимает тридцать минут только с ограниченной скоростью.

— Мать Эммы — медсестра. Может быть, она поможет тебе.

— До сих пор она не приходила. Думаю, она собирается удрать.

— А удирать — это плохо?

— Это значит, что она собирается убежать снова, и я не смогу за ней последовать.

— Попробуй задержать их. Я буду скоро, обещаю.

Гален вешает трубку и давит на педаль газа, игнорируя руку Грома, когда он хватает его за предплечье.

— Налия была ранена, Гром. Нам нужно как можно быстрее добраться к ней, — к его облегчению, брат отпускает.

И Гален вжимает педаль в пол.

Глава 7

Я наблюдаю, как Рейчел отключает телефон и оседает вниз, соскальзывая по пассажирской двери машины в траву. Она прижимает руку к своему животу, отчего у меня внутри все холодеет. Ее лицо белее мела, а губы дрожат. Первый раз я вижу ее в слезах. И мне это ужасно не нравится.

Мама закрывает капот нашей машины и хлопает ладонью о ладонь, чтобы струсить с них грязь и машинное масло. Я стою у багажника, когда она подходит ко мне и дотрагивается до моей руки.

— Попробуй завести ее сейчас. По-моему, контакт аккумулятора просто отошел из-за толчка.

Когда я не отвечаю, она смотрит на Рейчел вместе со мной.

— Она же только что сообщила им, где мы находимся, ты ведь это понимаешь. Нам нужно ехать.

Я отхожу от нее.

— Она ранена. Ты должна ей помочь.

— Нам нужно побыстрее убраться от сюда.

— Ради бога, ты же медсестра! Разве не этим занимаются медсестры? Мы не можем просто так ее оставить. Ты ее ранила. —Я направляюсь к Рейчел, но мама хватает меня за руку.

— У нее есть телефон. Пускай вызывает "скорую", если ей так плохо.

— Она никогда этого не сделает. Рейчел не станет рисковать попасть на допрос в больнице из-за пулевого ранения. И нам это тоже ни к чему. Нас будет искать каждый коп в округе. Она расскажет им о нас, и нас задержат. Ну же, мам. Ты сама знаешь, это будет предано огласке, если здесь появится кто-то третий.

Мама скрещивает руки на груди.

— Похоже, ты слишком часто заступаешься за эту женщину.

Я пячусь назад и киваю в сторону Рейчел.

— Помоги ей. Или, по крайней мере, убедись, что с ней все будет в порядке.

Мама переводит взгляд на Рейчел, потом обратно на меня. Похоже, она опять собирается спорить. Я не дам ей передумать.

— Если ты ей не поможешь, то тебе придется тащить меня силком, потому что я буду кричать и пинаться. И на этот раз, бой будет равным. Без хлороформа.

Ко всему прочему, мама поранила себе руку, потеряв контроль над пистолетом, когда мы врезались в заграждение. Не то, что бы это было похоже на кровоточащее пулевое ранение, как в кино показывают. Честно говоря, я даже не уверена, что это огнестрельная рана — дырка на ее блузке больше похожа на слезу, чем на настоящую дыру. Может, она оцарапалась стеклом, когда окно разлетелось?

Нет никаких мясистых ошметков, болтающихся по ветру или чего-то там еще: пятно крови не больше, чем с кулак, а кровотечение, похоже, уже остановилось. Мама сильная, и ни в коем случае не покажет, что ей больно — если ей, конечно, больно, — поэтому мне сложно сказать, насколько все серьезно. Я помню, как доктор Миллиган говорил, что кровь Сирен сворачивается быстрее, чем человеческая. Соответственно, раны тоже заживают быстрее. Но все же, битое стекло не разрезало бы ее прочную кожу. Она и вправду ранена?

Пока я рассматриваю маму, мама рассматривает Рейчел. Внутренняя борьба между "за" и "против" отражается на ее лице:

Бросить ее.

Но тогда Эмма будет сопротивляться .

У нас нет выбора, кроме как бросить ее .

Но ведь Эмма все усложнит .

БРОСИТЬ ЕЕ.

Наконец, она вздыхает, и выражение ее лица сменяется с враждебного на покорное. Не знаю, что сыграло большую роль — ее совесть, профессиональный инстинкт или она просто не хочет возиться со мной при свете дня, выставляя конфликт на всеобщее обозрение.

Вместе мы возвращаемся на пару метров к машине Рейчел. Водительская дверь все еще открыта и пищит предупреждающий сигнал. От этого звука у меня вот-вот начнет дергаться глаз. Я захлопываю дверь и подхожу к маме и Рейчел.

Мама становится на колени рядом с ней.

— У тебя пулевое ранение, — говорит она Рейчел.

— Ты сама подстрелила меня, чокнутая су...

— У нас нет времени на разговоры, мама, — отрезаю я. — Она в курсе, что ее подстрелили. Помоги. Ей.

Мама кивает. Она смотрит на низ живота Рейчел, где она рукой прижимает рану.

— Мне жаль, что я стреляла в тебя. Дай мне осмотреть себя. Пожалуйста.

Рейчел бросает маме злобный взгляд. Ей отлично удаются подобные мелочи.

— Я медсестра, помнишь? — добавляет мама голосом, полным раздражения. — Я помогу тебе.

Рейчел со вздохом опускает руку с живота , но я не могу заставить себя посмотреть туда — я просто внимательно наблюдаю за лицом мамы, оценивая, насколько плоха рана. Я представляю себе темную кровь, внутренности и ...

— Что за ...? — охает мама. Работая медсестрой на станции "скорой помощи", мама повидала много всякого. Но по ее виду, она никогда не видела такого. Я предполагаю, что все довольно-таки серьезно. И еще я думаю, меня может стошнить

Рейчел защелкивает наручник вокруг запястья мамы.

— Прости, Налия. Надеюсь, ты понимаешь. — Затем она защелкивает второй наручник вокруг собственного запястья. Я украдкой бросаю взгляд на очень чистую, абсолютно невредимую и совсем неокровавленную внутренностями футболку Рейчел.

Рейчел умная женщина.

Мама бросается к ней, нацелившись вцепиться ей в горло. Рейчел демонстрирует прием из каратэ — рубящий удар, и швыряет маму к двери позади себя.

— Прекрати, милая. Я не хочу по-настоящему причинить тебе боль.

— Ты ... ты сообщила Галену, что в тебя стреляли, — заикаюсь я. — Я слышала, как ты говорила ему об этом. Зачем ты ему соврала?

Рейчел пожимает плечами.

— Я говорила чистую правду, — она переводит взгляд на свои ноги. В ее ботинке в районе большого пальца зияет приличная дыра, окропленная красным по краям. — И молитесь, чтобы я смогла после этого носить каблуки, иначе кого-то из вас мне придется отправить плавать с рыбами, — она смеется над своей собственной бандитской шуткой.

Мама плюхается рядом с Рейчел и тоже прислоняется к машине, сдавшись. Она поднимает на меня глаза — "я же тебе говорила". И я уже знаю, что она собирается сказать. Мы не сможем далеко уехать, чтобы никто не заметил двух женщин в наручниках. Поход в туалет становится невозможным. Как и появление в любом общественном месте. Пожалуй, маме все же стоило прихватить с собой ножовку, собираясь на наши импровизированные каникулы. Но я знаю, чего она ожидает от меня сейчас. И этому не бывать. Я поднимаю руки вверх:

— Я никуда не поеду без тебя.

— Эмма...

— Ни за что.

— Эмма...

— Нет.

Я отворачиваюсь от нее, чтобы не пришлось смотреть на ее умоляющее лицо. И не выказать собственную вину — ведь на деле, это из-за меня мама оказалась прикованной наручниками к лучшему манипулятору в мире. Мама стонет и ударяется головой о дверь машины — значит, понимает, что я и с места не сдвинусь.

Восстанавливая дыхание, я опираюсь на капот машины и начинаю рассматривать травинки у моих шлепанцев, пытаясь сосредоточиться на каждом зеленом острие, лишь бы меня не вырвало или я не отключилась, — или и то, и другое. Вдалеке появляется машина — первые свидетели аварии. Миллионы оправданий пролетают у меня в голове, но нет ни одного, которое решило бы наши проблемы — или хоть одну из них.

Никто из нас не рискнет отправиться в больницу. Как ни крути, мама похожа на человека только внешне, поэтому я уверена, мы услышали бы весьма занимательный диагноз. Рейчел считается безвременно скончавшейся уже лет так десять или около того, и несмотря на свою кучу поддельных документов, все еще боится копов, как огня. А они непременно заявятся в больницу по случаю пулевого ранения, пусть даже и в ступню. И не будем забывать, что теперь мама с Рейчел — друзья по несчастью в виде наручников. Всему этому просто не придумаешь правдоподобного объяснения.

Поэтому я решаю — пускай выкручиваются сами. В конце концов, я никого не похищала. Ни в кого не стреляла. И уж точно не приковывала себя наручниками к стрелявшему в меня человеку. Кроме того, мама с Рейчел куда подкованнее в умении запудривать мозги, чем я.

— Если кто-то подъедет, стремясь нам помочь — объяснять все будете сами, — сообщаю я им. — Вернее, можете готовиться уже сейчас, потому что к нам приближается машина.

Но машина приближается и удаляется, не снижая скорости. Вернее, множество машин приближаются и удаляются, и если бы ситуация не была такой странной, а я не была бы безмерно благодарной, что они не останавливаются — я бы разочаровалась в этом мире. Неужели так сложно остановиться и помочь незнакомцам, попавшим в аварию? Тут меня осеняет, что проезжающие мимо нас водители могут просто не замечать, что здесь авария. Мамина машина торчит в канаве, но канава может быть достаточно крутой, чтобы это скрыть. Вполне возможно, никто даже не может увидеть Рейчел и маму со стороны дороги. Тем не менее, я стою напротив машины Рейчел. Безобидная девочка-тинейджер просто стоит посреди нигде ради развлечения и никому нет до этого дела? Вы серьезно?

И вот, как только я решаю, что люди — отстой, с противоположной стороны притормаживает внедорожник, и подъехав еще на пару метров ближе, останавливается позади нас. Это не какой-то путешествующий добрый самаритянин остановился узнать, чем он или она может помочь. Это не "скорая". И не полицейская машина. Если бы только нам так повезло. Но нет, это куда хуже.

Потому что это внедорожник Галена.

Со своего места я вижу, как он смотрит на меня из-за руля. У него на лице застыло строгое и уставшее выражение, облегчение и боль. Я так хочу, хочу, хочу верить этому выражению сейчас. Оно просто кричит, что он нашел то, что так давно искал, во всех возможных направлениях.

Потом Тораф открывает пассажирскую дверь ... Подождите. Это не Тораф.

Я никогда раньше не видела этого человека, но, все же, он мне знаком. Силуэт сидящего рядом с Галеном точно принадлежит Сирене, но блик от солнца скрыл его лицо. И я естественно предположила, что там где Гален, там и Тораф. Сейчас я вижу его лицо — и я вижу мужчину, который словно старшая версия Галена. Немного старше и немного более измученнее. Во всех отношениях, он мог бы быть его братом-близнецом. Конечно, возможно, во всем виновата одежда Галена, в которую он одет — смятая коричневая футболка-поло и клетчатые шорты. Но, кроме одежды, есть и другое сходство.

Он так же красив, как и Гален: с той же массивной челюстью и формой бровей, и на его лице застыло такое же выражение, как и у Галена — будто он нашел то, что так давно искал. Только его выражение ясно дает понять, что искал он намного дольше, чем Гален. И этот мужчина смотрит не на меня.

Теперь я точно понимаю, кто он такой. Теперь я верю взгляду Галена. Верю, что он не лгал мне и любит меня. Потому что этот мужчина — Гром.

Мама подтверждает мою догадку полувскриком, полустоном.

— Нет. Нет. Этого не может быть.

Даже если бы она не была прикована сейчас к Рейчел, я не уверена, что она смогла бы пошевелиться. Шок парализовал ее без всяких пут.

Шаг за шагом, мужчина приближается к Рейчел, и чем ближе он подходит, тем энергичнее качает головой. Такое впечатление, будто он сознательно тянет время, растягивая удовольствие, или он и сам не может поверить, что этот момент и вправду наступил. Да, недоверие — чертовски жестокая штука.

И все же, этот момент принадлежит только им двоим — маме и этому красивому незнакомцу. Он доходит до пассажирской двери машины и смотрит сверху вниз непреклонными фиолетовыми глазами на маму — маму, которая никогда в жизни не плакала, — а теперь ревет, как отшлепанный родителями ребенок, — и на его лице отражается миллион эмоций, даже такие, которым трудно подобрать названия.

И тогда Гром — король Тритона, падает перед ней на колени, с одиноко блестящей слезинкой, бегущей по его лицу.

— Налия, — шепчет он.

А потом мама дает ему пощечину. Это совсем не та пощечина, которую можно получить за хамство. И уж совсем не та, которую заработали Гален с Торафом у нас на кухне. Именно такую пощечину получает мужчина от женщины, которую он сильно обидел.

Но Гром принимает ее, как награду.

— Я искала тебя! — кричит она, хотя он стоит в дюйме от нее.

Медленно, в знак примирения, он берет ее за руку, бережно сжимая ее между своих ладоней. По всей видимости, он наслаждается прикосновением к ней. Его лицо искрится нежностью, а голос мягкий и глубокий.

— И я искал тебя.

— Твой пульс пропал, — настаивает она. Сейчас она всхлипывает между словами, изо всех сил стараясь сохранить над собой контроль. Я никогда не видела, чтобы моя мать испытывала трудности, пытаясь сдержать себя в руках.

— Как и твой.

До меня доходит — Гром знает, чего не следует говорить и делать, чтобы ее не провоцировать. Он ее полная противоположность, или, может быть, — ее дополнение.

Ее глаза сосредотачиваются на его запястье, и слезы бегут по ее лицу, оставляя слабые потеки туши на щеках. Он улыбается и медленно убирает свою руку. Я думала, он хочет лучше показать ей свой браслет, но вместо этого он стягивает его с запястья и протягивает ей. С моего места браслет выглядит как единственная черная жемчужина, нанизанная на шнурок. Но судя по маминому лицу, этот черный шарик для нее важен. Настолько важен, что она забывает дышать.

— Моя жемчужина, — шепчет она. — Я думала, я ее потеряла.

Он ложит украшение в ее руку.

— Это не твоя жемчужина, любимая. Та была утрачена во взрыве вместе с тобой. Почти целый год я рыскал среди устричных колоний, ища жемчужину, годную ее заменить. Не знаю почему, но мне казалось, если я найду такую же идеальную жемчужину, я смогу каким-то образом найти и тебя. Когда я нашел ее, мне не принесло это утешения, на которое я надеялся. Но я не смог заставить себя ее выбросить. С тех пор я носил ее на своем запястье.

Это все, что нужно для моей мамы, чтобы броситься в его объятия, утягивая Рейчел за собой. Даже так — это, пожалуй, самый трогательный момент, который мне когда-либо доводилось видеть за мои восемнадцать лет.

Или, по крайней мере, это было бы таковым — если бы моя мама не цеплялась за человека, который не является моим отцом.

* * *

Уж лучше бы я была в соседней комнате с Рейчел, пусть бы мне и пришлось смотреть телевизор без звука, пока она спит, взгромоздив свою подстреленную ногу на подушку. Но очевидно, мое присутствие необходимо здесь. По-видимому, мне крайне важно выслушать, как мама с Громом наверстывают упущенные бог-его-знает-сколько-десятилетий, пока они были в разлуке. Услышать, как сильно она по нему скучала, как она все еще его любит и думает о нем каждый день. Послушать, как Гром клянется, что чувствовал ее иногда; как он думал, что сходит с ума; как навещал минное поле каждый день, оплакивая ее утрату и бла-бла-бла.

К счастью, рядом Гален — и почти все время, находясь в его объятиях, я чувствую себя спокойно и беспечно — несмотря на то, что моя кровь превратилась в острый соус, разливающийся по венам. Мне следовало бы растаять прямо сейчас. В конце концов, я практически потеряла и снова обрела его в течении изматывающих двадцати четырех часов. Но сейчас его руки чувствуются, словно цепи, удерживающие меня на кровати мотеля — и мне это совсем не нравится.

Что еще хуже — он делает это намеренно. Каждый раз, когда мама и Гром обмениваются сладкими воспоминаниями и нежными взглядами, я напрягаюсь, и Гален сжимает меня сильнее. От этого я задаюсь вопросом: какое должно быть выражение у меня на лице? Открывает ли оно всю ту обиду и предательство, бурлящие внутри? Неужели это так очевидно, что я хочу вскочить и пронестись через комнату отеля к креслу, в котором мама сидит на руках у Грома, обвившись вокруг него так, словно гравитации не существует, и она пытается удержать его на земле? И на сколько явно то, что я с удовольствием бы придушила Грома, пока он не вырубится, и наорала бы на маму за то, что она не любит папу и ее не беспокоит, что он умер?

Я знаю, мы с мамой говорили об этом в закусочной. Что это никогда не было любовью, что это было договоренностью, устраивавшей их обоих, а я являюсь единоразовым бонусом к этому соглашению. Но я все равно не могу поверить, что папа не возражал бы против всего этого, будь он здесь. Ладно, у моих родителей не было любви с первого взгляда. Но все же, как спустя столько лет вместе, между ними не было любви и вовсе?

Но может, мое выражение лица вовсе не так уж и плохо. Может, просто Гален хорошо умеет его читать. Или, может, он просто слишком мягкий. Может, он пытается немного меня оградить, только и всего. Я бросаю взгляд на Торафа, который сидит на другой двуспальной кровати вместе с Рейной. И Тораф тоже смотрит на меня. Когда наши взгляды встречаются, он легонько качает головой. Словно говорит "Не делай этого". Или, "Ты же сама не хочешь этого делать". Или, "Я знаю, ты хочешь это сделать, но я прошу тебя, не нужно. Как друг".

Я фыркаю и усаживаюсь поудобнее в тисках объятий Галена. Несправедливо, что Гален и Тораф молча просят меня принять все это. То, что мама, словно пластилин в опытных руках Грома. То, что она была абсолютно холодна с папой, а тут, с Громом, всего за час после воссоединения, все ее титановые барьеры растворились, как Алка-Зельцер в горячей воде.

Я не могу принять это. Не хочу. НЕ. ХОЧУ.

Как она может сидеть здесь и так поступать? Как она может сидеть здесь и рассказывать ему, как сильно она по нему скучала, как ни на миг не переставала его любить, даже когда у нее был мой папа?

Омойбог, мама только что сказала, что она возвращается?

— Подожди, что? — выпаливаю я. — Что значит "я позвоню моему начальнику и поставлю его в известность"? В известность чего?

Мама одаривает меня печальной улыбкой, исполненной материнской жалости.

— Эмма, милая, мне нужно вернуться. Мой отец — твой дед — считает меня мертвой. Все считают меня мертвой.

— Значит, ты просто возвращаешься показаться, что ты жива? Ты просто дашь ему знать, где ты, верно? В случае, если он захочет нас навестить?

Мамины глаза наполняются милосердием, пониманием и сочувствием.

— Милая, сейчас, когда Гром... Я Сирена.

Но на деле, она пытается сказать, что ее место — с Громом. Что ей никогда не следовало его покидать. И если бы она его не покинула, тогда и меня на этом свете никогда бы не было. Разве не это она пытается сказать? Или это у меня уже сдают нервы?

— А как же я? — шепчу я. — С кем оставаться мне?

— Со мной, — выпаливают Гален с мамой в унисон. Они обмениваются испепеляющими взглядами. Гален сжимает челюсть.

— Я ее мать, — говорит она Галену тоном, не терпящим возражений. — Ее место со мной.

— Я хочу связать себя с ней, — парирует Гален. Сказанное разогревает воздух между нами до нестерпимого жара, и я готова растаять в его объятиях. Его слова, его заявление не могло оставаться неозвученным. А теперь он высказал его прямо в глаза всем, кого это касается. И оно зависло прямо здесь, в воздухе. Он хочет видеть меня его спутницей. Меня. Его. Навсегда. А я не уверена, что я сейчас чувствую. Или как должна себя чувствовать.

Ладно, я уже знала какое-то время, что он захочет этого когда-нибудь, но вот как скоро? До выпускного? До того, как я пойду в колледж? Что это значит — быть ему парой? Он принц Тритона. Его место в мире Сирен, в океане. И стоит заметить, мне там места нет — полукровки под запретом. Нам столько нужно обсудить, прежде чем все это произойдет, но я боюсь — скажи я ему об этом, и он будет чувствовать себя отвергнутым, или опозоренным перед старшим братом, великим королем Тритона. Или же подумает, что я передумала, а это не так. Ну, не совсем так.

Я всматриваюсь в него, желая увидеть надежду в его глазах, которую услышала в его голосе.

Но он не смотрит на меня. Как и на маму. Гален не сводит своего тяжелого взгляда с Грома, непоколебимого и требовательного. Но Грома это ничуть не задевает. На деле, он отражает его ледяным равнодушием. Они точно борются с друг другом, на манер "кто кого переглядит". Интересно, как часто они это делают, в смысле, как братья?

Наконец, Гром качает головой.

— Она полукровка, Гален.

Мама резко поворачивает голову к Грому.

— Она моя дочь, — медленно проговаривает она. Мама встает с его колен, нависая над ним, и упирает руки в бедра. Ох, ему сейчас не поздоровится. Ничего не могу с собой поделать — но мне это ужасно нравится.

— Ты хочешь сказать, что моя дочь недостаточно хороша для твоего брата?

Да, Гром? Что, выкусил, а?

Гром вздыхает, и резкость на его лице смягчается во что-то другое.

— Налия, любимая...

— Даже не начинай, — мама скрещивает руки на груди.

— Закон не изменился, — тихо говорит Гром.

— И что с этого? — Мама всплескивает руками. — А как насчет меня? Я провела на суше последние семьдесят лет! Я тоже нарушила закон, помнишь? Я нарушила его еще до этого.

Гром встает.

— Разве я мог забыть?

Мама касается его лица и вся ее прежняя надменность превращается в угрызения совести.

— Прости. Я знаю, из-за него мы... Но я не могу позволить Эмме...

Гром закрывает мамин рот своей огромной ладонью.

— Хоть раз в своей упрямой жизни, ты дашь мне договорить?

Она пыхтит сквозь его пальцы, но ничего не возражает. Я моргаю, глядя на них, и пытаюсь стряхнуть знакомое чувство. Как они ведут себя друг с другом. Как понимают друг друга без слов. Как ведут себя точь-в-точь, как мы с Галеном.

И я это ненавижу.

И я ненавижу это ненавидеть.

После смерти папы, я сказала себе, что не стану одной из тех детей-собственников, мешающих своим одиноким родителям с кем-либо встречаться, или найти свою новую любовь или...все в таком духе. Я не стану препятствием на пути к счастью моей матери. Просто я... ладно, я просто рассчитывала, что она любила моего папу, они были созданы друг для друга, поэтому ей и в голову не придет искать ему замену. Сейчас же я чувствую, что Гром был помехой в их отношениях все это время. Если бы не он, может, они и правда могли бы полюбить друг друга.

А сейчас, узнав, что мама с папой никогда на самом деле друг друга не любили, я чувствую себя...менее важной. Просто результатом случайности, продолжающим усложнять жизни людям, которых я люблю. А еще я ненавижу себя жалеть, когда происходят вещи, куда важнее моей собственной персоны.

Не стесняйся повзрослеть в любое время, Эмма. Желательно до того, как оттолкнешь от себя любимых людей.

Гром убирает руку от маминого рта и проводит пальцами по ее щеке. Моя новая, улучшенная и повзрослевшая личность, пытается не удавить себя, но все равно, я случайно об этом подумываю.

— Я собирался сказать, — продолжает Гром, — я уверен, что при данных обстоятельствах твой проступок простят. Но вот на чем нам стоит сосредоточиться в первую очередь. Я не думаю, что нам целесообразно предъявлять Эмму вообще. Не сейчас. Всему свое время.

Я чувствую, как напряжение Галена спадает рядом со мной. Он кивает брату.

— Согласен.

Затем он смотрит на меня сверху вниз.

— Им потребуется время, чтобы все это переварить. После того, как Налия объяснит все, должно пройти какое-то время, прежде, чем они смогут принять...

— Есть кое-что еще, — перебивает его Гром. Он проводит рукой по волосам, точь-в-точь как Гален, когда он из-за чего-то расстроен. Я ловлю свое повзрослевшее сознание на мысли, что мне не хочется, чтобы Гром с Галеном походили друг на друга, на что оно отвечает "Прекрати". И тут Гром выпаливает:

— Я уже связан с Пакой.

Осознание случившегося поражает каждого из нас по-своему.

Меня — буйной радостью.

Галена...я не уверена. Он даже не шелохнулся.

Маму — ужасом.

Торафа — шоком. С отвисшей челюстью, он смахивает на дурачка.

Рейну...

— Ты идиот, — выплевывает она. — Мы же говорили тебе...

Гром указывает ей замолчать универсальным жестом "следи за своим языком".

— Нет, вы мне этого не говорили. Все, что вы сказали — я не должен связывать себя с Пакой. Что Пака мошенница. Но ты, — Гром поворачивается к Галену, — не рассказал мне правду. Я не собираюсь брать на себя всю вину в случившемся.

И я скажу вам, что выглядит Рейна взбешенной, но Гален усмиряет ее взглядом.

— Он прав, — сообщает он сестре. Затем кивает на Грома. — Но мы не знали правду — хорошо, не всю правду — пока не вернулись на берег после того, как ты запретил нам появляться в королевстве. Мы не знали, что Налия жива, но мы были обязаны рассказать тебе об Эмме. Хотя ты уверен, что стал бы нас слушать? Похоже, ты уже тогда все для себя решил.

Гром зажимает пальцами переносицу.

— Не знаю. Наверное, нет. Но мне кажется, вы не понимаете, что все это означает.

По тому, как Гален наклоняет голову, мне кажется, Гром прав. На самом деле, все, затаив дыхание, смотрят на Грома, — и я подозреваю, ни один из нас не в курсе, что все это означает.

— Это значит, младший брат, — голос Грома полон горечи, — что ты следующий в очереди стать мужем Налии.

О. Мой. Бог.

Глава 8

Все притихли, как будто речь Грома лишила воздух свойств звукопроводимости. Налия встает с колен Грома, на этот раз, чтобы пересесть в кресло. Она смотрит на Галена с ужасом, с таким ужасом, когда ты вдруг понимаешь, что всеми фибрами души ты против этого. Тот же ужас, прямо сейчас, пропитывает насквозь и Галена, угрожая подтолкнуть его к черте взбунтоваться против таких планов.

В Законе Даров сказано, что рожденные в третьем поколении из каждого дома должны связываться друг с другом. Именно так и предназначалось поступить Налии с Громом. Когда все решили, что Налия мертва, а в роду Посейдона не нашлось наследницы, чтобы связать ее с Громом, Гром мог свободно подбирать себе другую спутницу, — собственно говоря, так он и поступил. Но теперь Налия вернулась из мертвых. И хотя Гален моложе Грома, он все еще из того же поколения, и следующий в очереди наследник на королевский престол Тритона, случись что-то с его братом.

Этого не может быть.

— Не могу поверить, что нашим родителям захотелось завести еще детей после тебя, — говорит Рейна Грому. Даже хрипя, ей удается наполнить каждое слово раздражением. — После рождения идиота, вроде тебя, я бы в жизни не задумалась о...

— Помолчи, Рейна, — прикрикивает на нее Эмма. Похоже, она уже усвоила, как справляться с его сестрой; надувшись, Рейна прислоняется к изголовью кровати. — Он еще не закончил. Продолжайте, Гром. Мы слушаем.

Гром складывает руки перед собой.

— Продолжать что, Эмма?

— Но, — говорит она.

— Что...но? — Гром с любопытством смотрит на Галена, но тот делает вид, что не замечает. А какой в этом смысл. У него нет ни малейшего представления, почему Эмма вмешивается.

— "Вы знаете, — повторяет Эмма вежливым и спокойным тоном. — Гален следующий в очереди, чтобы стать мужем Налии, но...." — вот где вы остановились.

— А.

Гром жестом указывает Торафу подвинуться, чтобы сесть рядом с ним на кровати напротив Эммы.

— Боюсь, мне нечего предложить после "но" в этот раз.

Эмма застывает у него в руках. Он практически уверен, что чувствует, как в ней начинает зарождаться истерика.

— Ох. Так вы хотите сказать, вы вообще из ума выжили?!

Гром скрещивает руки. Это может быть плохо.

Эмма вырывается из рук Галена и встает. Гален знает, что не следовало ее отпускать, раз гнев вспыхнул и явно читается у нее на лице, но ему слишком интересно, как отреагирует Гром. Ведь он влюбился в женщину, наставившую нож на Галена. Он считает, что Гром должен ему за ту схватку.

— Гален не станет связывать себя с мамой. Моя мать не станет связывать себя с Галеном. Так что давайте, марш за своей новой невестой, и оставьте нас в покое.

Гален слышит, как шепчет Рейна "Кто такая невеста?", но не отрывает глаз от Грома, который неспешно встает, расправляя плечи. Он и прежде видел, как Гром поступает таким образом. Представляется невероятно огромным, занимая собой все пространство, когда стремится припугнуть. Бросает вызов. Именно на этом моменте, противник отступает.

Но он никогда не сталкивался с Эммой. Она делает шаг к королю Тритона.

— Я вижу, вы все еще здесь, — замечает она.

Лицо Грома смягчается, испытывая явное веселье.

— Мы с вами не знаем, друг друга, малыш. Но я думаю, мы оба знаем, что я не уйду.

— Кажется, мы с вами во многом несогласны, — бросает она.

— Не так уж во многом, как вы думаете, — Гром улыбается, глядя на нее сверху вниз. — Например, мы соглашаемся, что брак Галена с вашей матерью является худшим из возможных вариантов, которые можно себе представить.

— Есть ли "но" в этом утверждении ?

— Но, прежде чем это выйдет из-под контроля, я думаю, мы должны попытаться направить некоторые вещи в правильное русло...

— Например?

— Например, попытаться разорвать мои узы с Пакой, для начала.

Эмма хмурится.

— Попытаться? Что значит попытаться? Вы же король. Просто отмените все.

Гален встает и кладет руку на плечо Эммы.

— Все не так просто. Король может расторгнуть брачные узы других, но не свои собственные. Для этого, он должен обратиться к Архивам. Это похоже на систему регулирования в некоторых человеческих правительствах, которую мы изучали в школе.

— Но это не проблема, — возражает Налия со своего места. — Архивы никогда не идут вразрез с пожеланиями трона.

— Все немного сложнее, — говорит Гром.

— Мы наследники, первенцы, — парирует Налия. — В этом нет ничего сложного. Закон предельно ясен в этом конкретном случае. Если ты помнишь, давным-давно, даже мы с тобой вместе не смогли отвертеться.

Ее улыбка полна смысла и Галену становится настолько любопытно, что он готов спросить. Ему всегда рассказывали, как Гром и Налия полюбили друг друга с самой первой встречи. Похоже, не тот случай, раз они искали, как обойти закон и не связывать свои судьбы друг с другом.

Гром хмурится.

— Пака доказала, что у нее есть Дар Посейдона, любимая. Я не уверен, что Архивы согласятся отменить мою связь с обладателем Дара. Аргументом может стать, что это нарушает закон, так как целью закона является сохранение Дара.

— И если кто и станет оспаривать, то это будет Джаген, — добавляет Гален. — Уверен, он планировал этот союз уже очень давно. Вот почему он послал Паку на землю — чтобы она научилась подавать сигналы и контролировать дельфинов. Он терпеливый враг.

Рейна смеется, но смех у нее выходит больше похожим на тявканье тюленя.

— Именно, сигналы руками! У Паки нет никакого Дара Посейдона, Дар Посейдона есть у Эммы. Она может показать тебе, как он выглядит на самом деле.

— Что? — Гром и Налия спрашивают одновременно.

Гален с Эммой обмениваются взглядом; очевидно, они оба забыли рассказать об этой скромной подробности Грому и Налии. И как они могли это упустить? Наверное, из-за всех этих перепетий с погонями и выяснением отношений.

— Так я нашел Эмму, — поясняет Гален. — Доктор Миллиган увидел ее, распознал в ней Сирену и позвонил мне. Поэтому мы с Рейной были так уверены в том, что Пака — мошенница. Просто мы уже видели настоящий Дар в деле.

— Все эти годы назад, в бабушкином пруду, — шепчет Налия. — Те сомы. Ты, наверное, звала на помощь... и они тебя поняли.

Когда Эмме исполнилось всего четыре года, она чуть не утонула в пруду за домом бабушки — за исключением того, что рыбы в пруду обратили внимание на ее бедственное положение и, видимо, вытолкнули ее на поверхность. Эмма постаралась объяснить это родителям , но ее мама ей не поверила. До сегодняшнего дня. Конечно, Налия знает о Даре Посейдона. И по выражению ее лица, ей не нужны дополнительные доказательства того, что Эмма им обладает.

— Мне так жаль, что я не поверила тебе, — раскаивается Налия. — Мне никогда не приходило в голову, что...

Эмма пожимает плечами.

— Сейчас это не важно, все в прошлом. У нас есть более важные вещи, о которых следует волноваться.

— Почему ты не рассказала мне об этом в закусочной, когда мы обсуждали все наболевшее?

— Я не думала, что ты поверишь. Ты была так уверена, что Гален лгал мне и просто пытался обхитрить нас, и я подумала, для тебя не будет важно знать, что у меня есть дар. Что ты посчитаешь это очередной уловкой.

Налия кивает.

— Я буду доверять тебе с этого момента. Неважно, что ты скажешь. Я обещаю. Мне очень жаль, милая.

В этот раз слезе удается скатится вниз по щеке Эммы, но она быстро смахивает ее прочь. Гален борется с желанием притянуть ее к себе.

— Давай просто забудем об этом.

Он знает, что ей не все так безразлично, как она пытается всех уверить. Будучи маленьким ребенком, она затаила обиду насчет того происшествия, — и кажется маловероятным, что она легко распрощается с ней. Когда она натянуто улыбается ему, он подмигивает ей, убежденный в том, что они еще обсудят действительное положение дел позже.

— Боюсь, я не понимаю, — говорит Гром. — Как это возможно, что Эмма обладает Даром Посейдона? Ее отец был человеком. Дар может быть унаследован, только если...

— Закон ошибается, — говорит Налия. Кажется, даже стены комнаты сжимаются от ее слов. — Дар передается генетически.

Внезапно, Гален рад, что Налия все эти годы проработала медсестрой. Она знает, как доступно растолковать Грому логику доктора Миллигана. Не то, что бы принцип генетики был чужд Сиренам — просто люди продвинулись в изучение предмета немного дальше — и он не уверен, что его брат разберется в нем.

— Генетически? — переспрашивает Гром.

— Это означает, что черты родителей передаются их потомству, — говорит Налия. — Черты вроде формы носа, манеры плавания и всего такого. Нам уже известно, что мальки наследуют их от своих родителей. Но очевидно, Дары Генералов тоже передаются через генетику. Эмма тому доказательство.

— Тогда зачем все эти ограничения для королевской семьи? — спрашивает неубежденный Гром. — Если Дары передаются любому ребенку от родителей, как нос или плавник, то почему тогда настаивают, чтобы королевская семья приносила в жертву каждое третье поколение?

— Я вот что подумал об этом, — отвечает Гален. — Я не уверен, что Генералы знали о генетике. Но даже если бы и знали, я полагаю, у них были свои скрытые мотивы для создания традиции заключения браков. Соглашение, очевидно, предназначалось для удержания Сирен сплоченными. Если объединять вместе каждое третье поколение — это хороший способ заставить нас полагаться друг на друга. А не на людей.

Налия кивает.

— Я вынуждена с этим согласиться. Мы с отцом Эммы обсуждали это несколько раз. Такая мысль тоже приходила нам в голову.

Гром смотрит на Галена.

— Есть ли что-нибудь еще, что я должен знать? Все, что угодно?

Галену кажется это немного лицемерным со стороны брата — указать на него пальцем и обвинить во всем. По большому счету, не Гром же объездил с ним пол земного шара в поисках Эммы и Налии, и к тому же, он сам ни разу не обмолвился, что уже связан с Пакой.

Гален качает головой.

— Я ничего от тебя не скрываю. А вот как насчет тебя? Может, нам стоит знать, не ждешь ли ты уже часом мальков с Пакой? Ничего, что я поинтересовался об этом ?

— Мальки? — шипит Налия. — Гром, скажи мне, что ты не...

— Ничего не было, — отрезает Гром. — Трезубец Тритона, на все это не было времени, разве не ясно? Гален с Торафом заявились сразу же после церемонии. До того, как мы отправились на остров.

— Но что я должна думать? Ты пошел и связал себя с...

— Перестаньте! — Эмма встает на кровати прямо в обуви, глядя на них всех сверху вниз, словно они нахлебались соленой воды. — Разве мы можем позволить себе роскошь спорить о каждой мелочи? Или эта встреча с Архивами может и потерпеть?

Гром кивает.

— Эмма права. Мы теряем время.

— Ну так вперед. Идите, подавайте свою апелляцию, — продолжает Эмма. Гален знает, она не горит желанием увидеть свою маму и Грома связанными. Но гарантировать, что Гален не станет ей парой, может только одно, — расторжение брака Грома и Паки.

Гален ни за что бы не согласился связать себя с Налией. Да он скорее переберется на сушу и будет питаться чизкейками до конца своих дней, чем позволит этому произойти. Но если есть возможность найти выход, не нарушая законы; если можно со всем этим справится, не бросая свое наследие, — Гален должен хотя бы попробовать.

Гром берет Эмму за руку и помогает ей спуститься вниз на пол. Гален видит, как она хочет возразить, и его переполнят гордость, когда она этого не делает. Он может только представлять, что творится сейчас у нее в голове, при виде близости Грома и Налии. Даже он удивлен привязанностью брата к Налии. Галену интересно, таким ли был Гром в молодости — до того, как Налия "погибла".

Гром улыбается Эмме.

— Есть еще кое что, что нам стоит обсудить, малышка. Твоя мама должна пойти со мной. Ее нужно представить, подтвердив таким образом наличие реального повода для расторжения уз. Доказать, что она жива. И я хочу убедится, что ты не против.

Гален делает глубокий вдох. Эмма даже представить не может, насколько значителен поступок Грома. Он не просто просит разрешения, это нечто большее. Больше, чем уважение к ее чувствам. Даже больше, чем уважение ее мнения или какого-то аргумента, который она может предложить. Он делает это вовсе не для Эммы. Этим Гром показывает Галену и Налии, что он принимает Эмму. Что ее статус полукровки вовсе не отвратителен ему лично. Что его мнение, даже как короля Тритона, не обязательно должно идти на поводу закона.

А это не мало, в глазах Галена. Это дает ему надежду, что однажды, он сможет быть с Эммой, не предавая всего, что он когда-либо знал.

Гален смотрит на Налию. Она наблюдает за Громом и Эммой со слезами на глазах. Налия тоже знает. Она знает, о чем говорит Гром между строк.

Эмма сглатывает.

— Дело в том... я не понимаю, какое это все имеет значение. О чем вообще спор? Гален и мама не хотят быть вместе и не будут. Им даже не нужно возвращаться. Они могут остаться на суше. Даже ... даже вы можете.

Гром кивает, погружаясь в размышления. Гален одобряет дипломатический подход брата.

— Это правда, Эмма. Я не в силах принудить их жить под водой, да я и не хотел бы поступать именно так. И я думаю, мы все знаем, что невозможно заставить твою маму насильно что-то сделать, — Гром многозначительно смотрит на Налию знающим взглядом. — Но если я хоть что-то и знаю о моем брате — так это то, что он предан нашему народу. Нашим традициям. Если я вообще имею представление о нем, то он захочет хотя бы попытаться сделать все правильно. Потому что он сильно любит тебя, и готов пройти сквозь трудности, расставив все по своим местам.

Гален никогда не воздавал должное тому, что Гром, вдобавок, еще и наблюдательный. Гален действительно хочет действовать правильно. Это не мелочь — бросить все, что вы когда-либо знали. Но это и не повод отказываться от Эммы. Если есть хоть небольшая возможность жить с Эммой, и при этом не забывать о своем происхождении, — тогда за это, безусловно, стоит побороться.

В нем постепенно зарождается маленькая надежда.

Гром смотрит на Галена, с очевидной просьбой о поддержке. Гален кивает ей снизу.

— Я считаю, нам следует попытаться, рыбка-ангел. Для меня очень важно, если бы мы могли попробовать.

— И что тогда? — она вырывает свою руку у Грома. — Тогда Гром свяжется с мамой и они будут жить долго и счастливо в двадцати тысячах лье под водой? А как же ты и я, Гален? Что будет с нами? Что будет с колледжем и...

— Эмма, — говорит Налия мягко. — Нет необходимости решать все это прямо сейчас. Это не те решения, что должны быть приняты прямо сейчас.

Гром кивает.

— Твоя мама права. Всему свое время, Эмма. Мы поступим так, как и должны поступить прямо сейчас, а некоторые решения отложим на потом. Разве ты не согласна с этим, Эмма?

Эмма закусывает губу.

— Я думаю, да.

Налия встает.

—Тогда давайте отправляться в путь. У меня есть пара дел, которые нужно привести в порядок до отъезда. Я поменяю повязку Рейчел перед тем, как мы тронемся в дорогу. Мы сможем устроить ее на заднем сидении внедорожника Галена, обложив подушками.

Глава 9

Это один из тех моментов, когда жизнь кажется поставленной на паузу, а вселенная ударяет тебя осознанием происходящего, как обухом по голове. Это не просто осведомленность или сухие факты, которые ты можешь обсудить в обычном разговоре, вроде нашей беседы в мотеле, в окружении Галена, Рейны и Торафа. В окружении людей, у которых возможность отращивать хвост я приняла как должное. Конечно, мы говорили, что мама тоже одна из них. Но до этого момента, до всего этого — пожалуй, я в это так и не верила.

Даже когда Гален стоял у меня на кухне, обвиняя маму в том, что она мертвая принцесса рыб, я думала, сейчас нас ждет просто еще один неудобный разговор. В котором он попытается объяснить свою завуалированную шутку. "Вам придется многое объяснить, Налия". Ха-ха-ха.

Разговоры разговорами. Все, что мы делали — это говорили, до того как истинное осознание сбило с ног. Осознание того, что была все-таки скрытая шутка, и именно я была тем самым "но" в ней. На протяжении чертовых восемнадцати лет. И это жестоко. Просто жесть.

Но то были просто факты. Знания. Вроде тех, сколько метров в километре или какой город является столицей Китая. Факты без всяких эмоций. Я слышала, как она по телефону сообщает шефу, что берет отпуск; как бубнит мне об уплате коммунальных счетов и прочих вещах, которые я не должна забыть сделать дома. Словно она планирует отпуск или что-то вроде него.

Но вот это? Смотреть, как взмахи длинного серебристого хвоста позволяют ей двигаться в воде за нашим домом — без намека на неуклюжесть Натали Макинтош, жены-матери-медсестры, зато со всей грацией и отточенностью, ожидаемыми от Налии, потерянной принцессы Посейдона... Такое принятие реальности ничем не лучше размашистой пощечины.

И все, что я могу сделать — просто смотреть.

Растягиваясь и вращаясь, мама, кажется, рада сбросить человеческие ноги: уголки ее губ растянулись в удовольствии. Глядя на ее лицо, легко поверить, что превращение настолько приятно, как описывал Гален. Ее хвост порхает в контролируемой грации, отчего Гален и Рейна, почему-то, кажутся неопытными и неумелыми. Но величие этой картины портит майка, которая все еще надета на маме — та самая, что была на ней по пути домой, когда я, несмотря на все случившееся, все еще воспринимала ее просто как мою маму.

Она подплывает ко мне, а я жду ее, погрузив ноги в песок на мелководье, чтоб не болтаться в воде. Когда она подплывает, я изучаю каждую мелочь в ней, пытаясь осознать все и принять, но ее лицо — вот что затрагивает меня до глубины души. На нем нет ни нотки извинения. Вина — вот что было бы лучше всего, но извинение тоже подошло бы. Потому что с помощью своего хвоста, — дополнения ее тела, которое она скрывала от меня на протяжении восемнадцати лет, — она собирается унестись в сторону открытых вод Атлантики.

И она действительно чувствует себя хорошо.

— Сюрприз — шепчет мама, добираясь до меня.

— Думаешь? — самое неподходящее слово, чтобы начать это прощание. Я имею в виду, что мы в воде позади дома, в котором я выросла. Куда родители принесли меня после рождения, где она готовила мне "мусорный" омлет, где наказывала меня по разным причинам, важным и не очень.

Она смотрит на мои ноги.

— Выходит, у тебя нет плавника.

Я качаю головой. Это, похоже, подтверждает то, что она уже подозревала. Она серьезно смотрит на меня, с выражением "слушайся-своей-матери" в глазах.

— Эмма, — она хватает меня за плечи и тянет к себе.

Я вырываюсь из ее рук.

— Я не обнимаю незнакомцев.

Наверное, я веду себя как обиженный трехлетний ребенок, потому что Гален стрелой бросается к нам. Мама отмахивается от случайного кусочка водоросли, попавшего между нами, и снова обвивает меня руками. Гален смотрит на меня так, как будто он замышляет бросить все и обнять меня. Вообще-то, это мой любимый взгляд .

Но мне не нужно утешение сейчас. Больше того, мне не нужно, чтобы кто-то хотел утешить меня сейчас. Я хочу, чтобы все эти рвущиеся чувства остались при мне. Папа всегда говорил, что скрывать обиду — все равно, что проглотить яд и ожидать смерти от него кого-то другого. Я не хочу больше скрывать обиду. Я не хочу глотать яд.

— Я знаю, этого много, чтобы принять, — говорит Гален. Он не пытается прикоснуться ко мне, что я сейчас особенно ценю.

Гром подплывает сзади мамы и обнимает ее за плечи, — так обычно делают парочки, — и я не хочу, но я ненавижу это, ненавижу, ненавижу. Я понимаю, мне нужно сильнее стараться, чтобы стать той более взрослой собой.

— Мы не будем ее задерживать слишком долго, Эмма, — говорит он. — Ты и заметить не успеешь, как мы вернемся. Вы с Рейной даже соскучиться не успеете.

— Что? — восклицает Рейна. — Я здесь не останусь!

Гром осаждает ее взглядом.

— Ты и твой острый язык остаетесь с Эммой. И это не обсуждается. Нам понадобится очень дипломатический подход, а честно говоря, дипломатия — не твой конек.

Тораф обнимает ее сзади.

— Ты нужна здесь, принцесса. Для защиты Эммы.

Она сверлит его взглядом.

— Вам нужно, чтобы я не путалась под ногами.

Он прижимается лицом к ее шее.

— Ты никогда не путаешься у меня под ногами.

Гален и Гром обмениваются довольными взглядами, и я ничего не могу поделать с мыслью, что они лицемеры. В любой момент я могла бы подтолкнуть Галена поворковать со мной, да и мама, мама могла бы сделать тоже самое с Громом. Гален не упускает моего осуждающего взгляда. Но прежде, чем он успевает придумать себе оправдание, вмешивается Тораф.

— Я чувствую отряд, — говорит Тораф, глядя на глубину. Он замирает, за долю секунды переходя из режима "Ромео" в режим "Ищейка". — Ищейки из обоих домов. Архивы из обоих домов. Все собрались вместе, направляясь сюда, — он бросает взгляд на Галена и Грома, значение которого я не понимаю. — Полагаю, они должны были ждать вашего возвращения.

Гром кивает.

— Мы должны поторопиться, — говорит он маме.

Мама обнимает меня опять, во взгляде спешка. Даже если и так, она же в своей естественной среде. В виде Сирены. Рядом с мужчиной, которого всегда любила. Она чувствует себя уютно в воде. Красивая. Интересно, было ли ей достаточно человеческой жизни? Сомневаюсь. Я и представить себе не могу, как приготовление кофе, работа в две смены и покраска гостиной может сравнится с этим. С тем, что у нее есть в воде.

— Я люблю тебя милая, — говорит она. — Я скоро вернусь.

Я хочу процитировать какие-то известные слова, но дело в том, что я не знаю никаких знаменитостей, кто сказал бы подобное и не вернулся. Просто кажется, что сейчас один из тех классических моментов, когда в кино зрители чувствуют, что должно произойти что-то плохое.

И через меня пробежало именно такое ощущение сейчас.

Как только оно отпускает меня, Гален хватает меня за руку и я даже не успеваю охнуть, как он тянет меня на поверхность и на берег, делая паузу только для того, чтобы вытащить пару плавок из-под своей любимой скалы, куда прятал их всего десяток минут назад.

Я знакома с заведенным порядком и отворачиваюсь, пока он натягивает плавки, и не теряя больше времени, Гален вытаскивает меня на пляж и далее тянет к песчаным дюнам перед моим домом.

— А что мы собираемся делать? — спрашиваю я. Его ноги длиннее моих, и когда он делает два шага, мне приходится делать три, так что для меня это скорее бег, чем прогулка.

Он останавливается у дюн.

— Я делаю то, что других не касается.

Затем он притягивает меня ближе и обрушивается на меня в поцелуе. Теперь я понимаю, почему он не хотел, чтоб кто-то видел этот поцелуй. Я тоже не хотела бы, чтобы его кто-то увидел, особенно если среди зрителей моя мама. Это наш первый поцелуй после того, как он объявил, что хочет взять меня в жены. Этот поцелуй — обещание всего, что будет дальше.

Когда он отстраняется, я чувствую себя опьяненной и восхищенной, взволнованной и испытывающей жажду, которая навряд когда-либо будет удовлетворена полностью. Гален выглядит таким же.

— Наверное, мне не стоило этого делать, — выдавливает он. — Теперь мне будет раз в пятьдесят сложнее тебя покинуть.

Моя голова оказывается у него под подбородком и он крепко обнимает меня, вплоть до того момента, как наше дыхание возвращается в норму. Я не спеша вдыхаю его запах, наслаждаюсь его теплом, жесткими очертаниями его... ну, его всего. Это так несправедливо, что он должен уйти, не успев вернутся. У нас не было достаточно времени, чтобы поговорить по пути домой. У нас ни на что не было времени.

— Эмма, — бормочет он. — Море сейчас не безопасно для тебя. Пожалуйста, не заходи в него. Пожалуйста!

— Я не буду.

Я и в самом деле не буду. Он ведь сказал "пожалуйста", в конце концов.

Он приподымает мой подбородок пальцем. В его взгляде читается нежность и доброта в каждом слове, ну и капелька шутки.

— И веди конспект по математике старательно, или я буду вынужден списывать у тебя и по какой-то дурацкой причине, чувствовать себя виноватым.

Интересно, что Гром, король Тритона, подумал бы об этом. Ведь Гален, по существу, только что заявил о своем намерении продолжать делать человеческие вещи.

Гален касается губами моего лба, а потом отстраняется и ведет меня обратно к воде. Все мое тело кажется холоднее градусов на десять, когда он отпускает меня — и температура воздуха здесь не причем.

Мы присоединяемся к другим как раз вовремя, чтобы увидеть, как Рейна бросается на шею Торафу. Я не могу удержаться от улыбки, когда они целуются. Это как смотреть "Красавицу и Чудовище". И Тораф при этом не Чудовище.

Затем мы с Рейной наблюдаем, как четыре плавника — весь наш мир — уплывают от нас. Когда их силуэты растворяются в темной воде, мои нервы почти на пределе.

— Ты все еще чувствуешь их? — спрашиваю я Рейну. Будучи наполовину человеком, мои способности зондирования только в половину так сильны, как у полнокровной Сирены.

Она закатывает глаза, глядя на меня.

Я решаю поступить правильно и не подкалывать ее сейчас. На Рейну сейчас многое навалилось. С прибытием мамы на территорию Тритона, там, наверное, начнется безумие, так как мама недавно восстала из мертвых и прочее, а ее муж, Тораф, будет в самом центре этого безумия, когда все случится. Да, и ее совсем не устраивает статус няньки для малышки Эммы. Она терпеть не может оставаться в стороне.

— Ты думаешь, твоя сумасшедшая мамочка опять возьмется за старое? — она поворачивается ко мне. — Разве не поэтому ты спрашиваешь?

Ааа, так она все еще злится на маму из-за всех неприятностей по ее вине. Они действительно друг друга недолюбливают.

— Потому что на хвостах нет карманов. И у нее нет всех этих удобных местечек, где можно припрятать другой нож.

— Моя мама не прятала нож, Рейна. Она его мыла. Гален застал ее врасплох. Он нас обеих застал врасплох. Это был рефлекс, вот и все.

Я с вызовом смотрю на нее, но она бросает мне всего лишь испепеляющий взгляд, оставляя свое лицемерие при себе. Мы обе знаем — это дерьмовое оправдание ничем не лучше тех, которыми обычно от нее отделывается Тораф.

К тому же, это действительно был рефлекс. Мама и правда думала, что я в опасности, решив, что Гален собирается ее арестовать как Сирену-беглянку. Она должна была передумать целую кучу вещей за те две секунды, между ее реакцией и словами Галена: "Вам придется многое объяснить, Налия".

Я была поражена не меньше остальных, когда она вытащила нож из мыльной воды и бросилась с ним на Галена. Так поражена, что и на дюйм не сдвинулась со своего места, не попытавшись помочь ни Галену, ни маме. И не повернула наконечник гарпуна Рейны в правильном направлении, чтобы она смогла выстрелить хотя бы в кухню, вместо ни в чем неповинного дивана.

Может быть, Рейна до сих пор зла, вспоминая это. Может быть, она думает, что я должна была помочь.

Может мне и стоило бы выбить все эти сопли из нее в конце концов.

Вместо этого, я спрашиваю:

— И что теперь?

Рейна нахмурилась.

— А теперь мы подождем.

Рейна поворачивается к берегу и направляется к нему так медленно, что первое, о чем я подумала — она поджидает меня, позволяя мне догнать ее. Даже против сильного течения, без хвоста, я добираюсь до нее за пару секунд. Но Рейна вообще не обращает на меня внимания. На самом деле, она даже не плывет. Когда я подплываю к ней, она расслабленно дрейфует под водой, уступая силе течения. Ее бархатный серебряный плавник, который обычно мало чем отличается от мощного, энергичного хвоста акулы, сейчас выглядит, как колыхающийся в воде кусок водоросли.

Рейна, которая всегда стойкая, упрямая и боевая. Рейна, которая выбила бы из меня всю дурь, скажи я ей, что ее хвост похож на водоросли.

Когда я достигаю берега, я все еще могу видеть, как ее тень плывет чуть ниже поверхности. И я решаю, что если Рейна волнуется, то и мне следовало бы побеспокоиться.

Глава 10

Гален и вправду не волновался до тех пор, пока не ощутил размера полчища Сирен, плывущих по направлению к ним. Вплоть до этого момента, он беспокоился только об Эмме. Что она думает обо всем этом. О примирении ее матери с Громом. И чем она займется, пока их нет рядом с ней. Сдержит ли свое обещание держаться подальше от воды.

И ... мысленно он путешествует обратно к их поцелую между песчаных дюн. Вспоминать вкус Эммы, смешанный со вкусом соленой воды — своего рода утонченная пытка. Именно такое сочетание он сохранил в памяти. Вода и берег. Мир Сирен и мир людей. Любовь к своему роду и любовь к Эмме.

Вот только сейчас, когда группа Сирен приближается, кажется, что они вторгаются в выбор Галена. Почему-то у него возникло чувство, что это выбор между океаном и сушей, миром Сирен и миром людей, любовью к его виду и любовью к Эмме. Но ведь, согласно закону, это никогда и выбором-то не было. Но это было до появления Эммы.

И у Галена появляется чувство, что время, когда он будет вынужден сделать выбор между этими двумя сторонами уже не за горами. Но разве он уже не принял это решение?

Он украдкой поглядывает на Торафа, на лице которого застыло угрюмое выражение с того самого момента, как они покинули дом Эммы. А Тораф не бывает мрачным. У него всегда был дар находить положительные стороны в любой ситуации, даже когда они были мальками. Ну, а если уж не положительные стороны, то хотя бы повод позлорадствовать.

Но не сейчас. Теперь он все держит в себе. Тораф никогда и ничего не держал в себе. Даже Гром, которому свойственно как моллюску закрываться в раковине, стал громогласным и воодушевленным, пока они с Налией болтают без умолку друг с другом, держась за руки, смеясь и перешептываясь, все время размышляя над событиями, разлучившими их в далеком прошлом.

Но, судя по всему, Торафу безразлична болтовня, как и погруженность Галена в собственную эмоциональную войну и тучу медуз, которую он только что едва обошел. Гален было подумал, не беспокоится ли Тораф, что оставил Рейну. Обычно, в таких случаях он болтает о ней без умолку, пока у Галена не возникает мысли, что лучше бы у него был брат-близнец, а не сестра.

Нет. То, что беспокоит Торафа, не имеет ничего общего с тем, что мы оставили Рейну. Он даже убедил ее остаться дома. А это значит — он думает, ей будет безопаснее на суше. Мотивы Торафа всегда просты: делать то, что лучше для Рейны, несмотря на мнение самой Рейны.

По ощущениям Галена — по крайней мере, пятьдесят Сирен плывут по направлению к ним; некоторых Гален узнал, некоторых нет. Он знает, что Тораф, как Ищейка, уже почувствовал и узнал каждого, едва они вошли в воду позади дома Эммы. Он знал точный момент, когда они сформировали группу и начали двигаться в общем направлении к берегу Джерси. И с того самого момента, Тораф был не-Торафом.

Что заставляет Галена почувствовать себя пойманным в рыболовные сети. Беззащитным, бессильным, обороняющимся.

Все разом, отряд Сирен появляется в поле зрения. И Гален понимает причину волнения Торафа. Юдор, наставник Ищеек, ведет группу, в то время как Ромул и Джаген плывут позади, чуть поодаль от него. Вместе. Плечом к плечу.

Гален подозревал, что это Ромул помог Джагену обеспечить его место — место Паки — в королевской семье. Теперь он был в этом уверен. Ромул почти никогда не покидал пределов Пещеры Воспоминаний. На деле, Гален не мог припомнить последнего раза, когда он бы так делал.

Конечно, возвращение принцессы Посейдона — потрясающее событие. Но у Ромула нет никакого радушного приветствия и радости на лице. Только равнодушие, осмотрительно организованное смирение и капелька критики.

Подплывая к ним, Джаген даже не беспокоится о том, чтобы скрыть свое разочарование. Это, конечно же, создает ему огромные неудобства. Но несмотря на снисходительный вид при появлении Джагена, у его дочери Паки, по видимому, инстинкты соответствуют ситуации. Она выныривает из-за Джагена, а на ее лице застыло опасение — именно то, что должна чувствовать обманщица сейчас.

Но вот больше всего Галена беспокоит вовсе не явный сговор его наставника Архива Ромула с Джагеном, а Ищейки. И тот факт, что они вооружены. У них в руках традиционное охотничье оружие Сирен, — кости кита, заточенные в копья с прикрепленными к ним устрашающими шипами ската. Эти копья обычно использовались для защиты от акул и агрессивных кальмаров.

Но здесь нет ни акул, ни злобных кальмаров, даже и близко.

Так что Галена застает врасплох, когда Гром плывет вперед, чтобы встретиться с Ромулом и тянет Налию за руку следом. Он что, не видит здесь угрозы? Конечно, не видит. Взгляните на него. Он почти обезумел от счастья, толкая Налию впереди себя, чтобы одним махом представить ее и Ромулу, и Джагену.

Но прежде, чем кто-либо успевает что-то сказать, прежде, чем напряжение успевает спасть, отдаленный крик рябью пронзает воду.

— Налия!

Гален не узнает голос, и он точно никогда ранее не чувствовал этого старейшину, который направляется к ним. Но в нем есть что-то знакомое, что не вяжется в голове у Галена. Что-то в его чертах, в том, как он грациозно рассекает воду. Гален бросает взгляд на Торафа — если кто и может узнать этого незнакомца, так это Тораф — и он удивлен увидеть, как его друг низко кланяется подплывающему седовласому незнакомцу. И остальные следуют его примеру, низко ныряя в уважительном поклоне, а он проплывает мимо них, не обращая внимания.

Вот когда Гален понимает, кто он такой. И он тоже кланяется.

— Отец! — Налия бросается в его объятия, и он крепко ее обнимает.

На виду у всех, король Посейдона Антонис всхлипывает, зарывшись лицом в волосы своей дочери и этот звук исполнен агонии, боли и удивления.

— Борода Посейдона, ты вернулась ко мне! Моя прекрасная жемчужинка, — он прижимает ее еще крепче. — Ты вернулась.

Гален следит за реакцией Грома, пока тот наблюдает за отцом с дочерью. Улыбка Грома наполнена тем умиротворением, что наступает как результат обретения всего того, что он когда-либо хотел. От того, что все встало на свои места, а тяжкое бремя наконец-то сброшено.

От любви.

У Галена есть чувство, что новорожденное умиротворение Грома является немного преждевременным.

Ромул доказывает его правоту.

— Ваше Величество, Король Антонис, какая великая честь видеть вас после стольких сезонов! Что привело вас из Королевских пещерах в этот день?

Антонис смеется на его удивление.

— Ромул, у меня не было ни малейшего представления о твоем чувстве юмора, старый друг.

— Простите меня, Ваше Высочество, — Ромул кивает и его губы кривятся в притворной улыбке. — Я конечно, желаю порадовать вас, но не совсем уверен, что сказал что-то, что могло так позабавить вас, Ваше Величество.

Гален чувствует как сжимается его горло. Он смотрит на Торафа, чья челюсть напряжена из-за крепко стиснутых зубов. Что-то не так.

— Ромул, вероятно, ты что-то путаешь. Или ты лишился зрения на старости лет? Но даже если и так, твои чувства не должны были тебя подвести, — Антонис усмехается, разворачивая Налию на встречу Архиву. Налия широко ему улыбается. Никто из них не видит, что здесь происходит. — Моя дочь Налия вернулась к нам! — восклицает Антонис, сжимая ее плечо.

Ромул реагирует на его поведение с тошнотворной любезностью.

— Наиуважаймеший, я не уверен, что вы имеете в виду. Вы хотите сказать, что это, — он указывает пальцем на Налию, — погибшая давным-давно принцесса Посейдона?

Антонис смеется снова. Он все еще не понимает.

— Ах, Ромул, старая ты рыба-клоун. Конечно, я об этом и говорю. Это моя дочь, и ясно, как божий день, что она не мертва, — в доказательство, он проводит рукой в ее сторону.

Гром подплывает к Антонису и Налии.

— Мне очень интересно знать, что хочешь сказать ты, Ромул.

Тут Гален понимает, что "встречающий" отряд не поклонился в приветствии перед ними, когда они только прибыли. Они проявили вопиющее неуважение к Грому как королю Тритона.

В этот раз, Ромул склоняет голову, но это все еще не тот поклон, которым принято встречать членов королевской семьи.

— Мои извинения, мой король. Я не уверен, как возникло это недоразумение, но мы разберемся в чем дело, заверяю вас.

— В чем дело? — практически рычит Гром.

Джаген выплывает вперед.

— Дело в личности Вашей гостьи, конечно же, Ваше Величество.

Юдор встает между Джагеном и Ромулом.

— Со всем почтением, но я уже подтвердил ее личность. Это Налия, принцесса Посейдона.

Джаген кивает.

— Мы благодарны за твое участие Юдор. Ты весьма уважаем как Ищейка. И конечно же, если бы это была Налия, ты и представить себе не можешь нашего восторга от возвращения принцессы к нам. Но, видишь ли, другие Ищейки, — Ищейки, которых ты сам тренировал, — уверены, что наша гостья не может быть Налией. Кроме того, они ранее никогда не чувствовали нашу вновь прибывшую.

Галену требуется весь его самоконтроль, чтоб не придушить Джагена. Он знал, что что-то было не так, но никак не мог предвидеть такое. Расторжение союза Грома и Паки могло быть довольно простым. До этого. Сейчас же, когда личность Налии так удобно подданна сомнению, у Архивов нет причин расторгать этот союз.

Мы все недооценили масштабы власти Джагена. А теперь нам придется за это поплатиться.

— Я не уверен, какие именно Ищейки сказали вам это, — вмешивается в разговор Антонис, — но они ошибаются.

"Ошибаются" — это мягко сказано, по мнению Галена. "Подкуплены" — больше соответствует ситуации. Или, как минимум, ими манипулируют. В любом случае, Джаген приложил значительные усилия, чтобы добиться власти. Пока Гален гонялся за Эммой и ее мамой на суше, Джаген, вероятно, вырабатывал стратегию того, как повлиять на обстоятельства.

Вздох Джагена полон ложных симпатий и намека на бодрость.

— Я боюсь, Ваше Высочество, мы должны будем провести суд, чтобы все это прояснить. Но не волнуйтесь. Я уверен, что мы можем прийти к удовлетворяющему обе стороны объяснению в скором времени.

Слово "суд", как будто загрязняет воду между ними. Антонис рычит.

— Не думаю, что есть необходимость для суда. Если кто-то и способен узнать ее пульс, так это я. Надеюсь, вы не ставите под сомнение мои слова?

Глаза Ромула широко распахиваются.

— О, конечно нет, Почтенный, только не Ваше слово. Наши намерения лишь в том, чтобы установить истину, убедиться, что Вы не ... ошибаетесь. Вы ведь не Ищейка, натренированная запоминать пульсы, в конечном счете, и прошло очень много времени с момента, когда ваша дочь ...

Ромул не единственный, кто застывает, когда Гром возникает в сантиметре перед его лицом.

— Не знаю, на что может рассчитывать Архив, участвуя в подобной клоунаде, — тихо произносит Гром. — Но я уверяю тебя, я буду защищать свое до последнего.

Ромул моргает, отступая назад.

— Конечно, как скажете, Ваше Высочество. Ее Величество Пака ожидала вашего благополучного возвращения. Было бы справедливо, если бы вы вдвоем...смогли провести время наедине перед тем, как мы созовем суд.

На этих словах, Джаген толкает Паку к Грому. Но она к нему так и не прикасается.

Потому что Налия сбивает ее с дороги первой.

Глава 11

Прошло уже два дня, как Гален с компанией нас покинули, а голос Рейны так к ней и не вернулся. Что было одновременно благословением и проклятием. С одной стороны, она раздраженная, взволнованная и навряд ли скажет что-то хорошее. С другой же, мне одиноко и я была бы рада даже повздорить с ней, лишь бы отвлечься.

Рейчел обвила нас с Рейной материнской заботой до удушья. Даже не смотря на то, что у нее сломан палец, она крутится по дому — убирает, готовит и, наверное, точит свои ножи и звездочки для метания в стиле Ниндзя* или что-то в этом роде, ведь мама снабдила ее ногу специальной подушечкой на сжатом воздухе. Не знаю, может она из тех людей, которым все время нужно чем-то заниматься, чтобы не залезть в самокопание или у нее что-то вроде взрослого варианта синдрома дефицита внимания. Но в любом случае, она стала всеохватывающей. Даже Рейна так думает. (*сюрикен —холодное метательное оружие звездчатой формы с остро заточенными лучами)

— Почему я не могу ходить в школу вместе с тобой? — шепчет Рейна, но ее нормальный голос прорывается через хрип время от времени, и из-за этого кажется, будто у нее сейчас переходный возраст. — Если Гален туда ходит, то и я могу. Я умнее его.

Я еще даже не успела скинуть с плеч рюкзак, а мы опять начинаем этот спор, уже пятьдесят шестой раз по счету. Я знаю, она переживает и ей нужно от этого отвлечься, а просмотр телевизора будет только сдерживать ее истерику. Но взять ее с собой в школу — плохая идея. Она уже устроила сцену с ремонтником, пришедшим вчера починить вышибленное Торафом окно в моей гостиной. Конечно, она пытается говорить шепотом, но шепот, среди множества других вещей, — не ее специализация, особенно сейчас, когда каждое ее предложение звучит так, будто его напевают йодлем. Но стекольщик не оценил ее замечания — которое, к слову, она сначала попыталась просвистеть на ухо мне — что его нос смахивает на клешню лобстера. "Здоровенную такую".

Я могу себе только представить, чего бы Рейна натворила, попади она в школу. В отличие от Галена, она не знает как сглаживать острые моменты, а ее мозг до сих пор не обзавелся фильтром "не допустимых в обществе вещей". Честно говоря, именно из-за этого ее и оставили в первом же подвернувшемся месте. Если ей сейчас не место в мире Сирен — то и я не стану рисковать, вовлекая ее в мир людей.

Конечно, сейчас она кажется самой невинностью, щелкая каналы на здоровенном плоском экране над камином. Но я помню, как еще совсем недавно здесь был другой плоский экран, висящий на стене — и его пришлось заменить этим, потому что она затеяла драку со мной, закончившуюся натуральным штормом, ворвавшимся в гостиную и разрушившим все в пух и прах.

Рейчел подкрадывается к Рейне и выдергивает у нее пульт. Выключая телевизор, она заявляет:

— Я думаю, нам стоит куда-нибудь съездить.

— У меня школа, — говорю я. -—У моей классной уже и так зуб на меня за мою посещаемость. Кроме того, я устала от путешествий.

Преуменьшение века.

— Я не хочу никуда ехать, на тот случай, если Тораф, — если кто-нибудь, — вернется за мной, — протестует Рейна.

— Тогда зачем ты так просишь отправиться в школу со мной?

Она пожимает плечами.

— Рейчел могла бы меня от туда забрать, если бы они вернулись. Но если мы уедем все, здесь не останется никого, кто смог бы меня оповестить.

Рейчел скрещивает руки.

— Ладно, но вот в чем дело, мои маленькие королевны. Я потихоньку съезжаю с катушек, сидя здесь в ожидании, что же будет дальше, и вы, я думаю, тоже. Кроме того, завтра пятница и так уж случилось, что человечество изобрело штуки, именуемые самолетами, которые могут перенести вас куда угодно в считанные часы.

Рейна оживляется.

— Ты хочешь сказать, мы полетим куда-то?

— Куда? — стону я. — Я точно не в настроении посещать Мир Диснея, и я сомневаюсь, что твоя нога смогла...

— Полагаю, пришло время мне познакомиться с доктором Миллиганом, — говорит Рейчел, слегка приподняв подбородок. — Мне не помешало бы провести один или два дня в гостинице с полным обслуживанием, и если уж на то пошло, доктор Миллиган мог бы взглянуть на горло Рейны.

— Правда? Мы можем полететь туда? — Рейна смотрит на меня и в ее глазах играет неописуемый восторг. — Я бывала под водой и на суше, но я никогда еще не летала.

Я вспоминаю эффект, произведенный полетом на Галена — убойную тошноту — и я уж точно не горю желанием отчищать себя от рвоты Рейны. Но она не сводит с меня своего упрямого взгляда и у меня не находится сил ему сопротивляться.

— Ладно, — вздыхаю я. — Можешь занять место у окна.

Рейна хлопает в ладоши, как тюлень, когда Рейчел идет на кухню.

— Я забронирую билеты на завтра после твоего возвращения из школы. И чтобы без задержек. Я не собираюсь шататься по аэропорту с моей многострадальной ногой.

Рейна закусывает губу.

— Что если кто-то вернется за нами, пока нас не будет?

— У Торафа есть мобильный телефон и он знает, как им пользоваться, милая, — отзывается Рейчел через плечо. — Не парься.

* * *

Рейне не стало плохо в самолете. Более того, она болтала, не закрывая рта, весь полет. Ко времени нашего приземления в региональном аэропорту Окалусы, я уже задавалась вопросом, выговорила ли я столько же слов за всю свою жизнь, как она за перелет. Без всяких задержек, это были самые долгие сорок пять минут в моей долбанной жизни.

Насколько я знаю, нервы Рейчел тоже на пределе. Она заказала лимузин-внедорожник — Рейчел вообще никогда не мелочится — который подбирает нас в аэропорту, и в нем с упорством настаивает, чтобы Рейна попробовала бесплатное шампанское. Прежде, чем мы добираемся до отеля на пляже, я полностью убеждаюсь, что это первый алкогольный напиток, который когда-либо пробовала Рейна.

Пока Рейна похрапывает на сиденье напротив меня, Рейчел регистрирует нас в отеле и отправляет наш багаж в комнаты.

— Ты хочешь отправиться в Дельфинарий сейчас? — спрашивает она. — Или, отдохнуть сперва и дождаться, когда Рейна проснется?

Это важное решение. Лично я вообще не устала и мне очень бы хотелось увидеть пьяную Рейну, преодолевающую ступеньки в Дельфинарии. Но несомненно, дело в том, что меня замучает чувство вины, если она падая, проломит головой деревянные перила или еще что-нибудь, и тогда нам придется возместить материальный ущерб Дельфинарию из-за ее сверхпрочной черепушки. Кроме того, я не собираюсь терпеть осуждающие взгляды от доктора Миллигана, которые на самом деле больно заденут меня, потому что он немного напоминает мне моего папу.

Так что я решила сделать все правильно.

— Давай отдохнем немного и дадим ей проспаться. Я позвоню доктору Миллигану и дам ему знать, что мы на месте.

Двумя часами позже, Спящее Чудовище проснулось и мы отправились повидаться с доктором Миллиганом. Рейна стала особенно ворчливой с похмелья — от шампанского и правда может быть похмелье? — поэтому она не старалась быть милой к службе охраны, впустившей нас внутрь. Она пробурчала что-то себе под нос — слава богу, у нее пропал голос, — и протолкнулась мимо них, как умеют толкаться только испорченные королевские отпрыски, вроде нее.

Боюсь, что я уже дошла до крайней точки — пока мы не замечаем доктора Миллигана возле нового экспоната со скатами. Он воркует и сюсюкается с ними, умоляет их поиграть с ним, как будто в резервуаре стайка щенков. Когда он обращает внимание на наше прибытие, он улыбается и тает, как сливочное масло в жаркий день — его улыбка для меня просто бальзам на душу, после всего того дерьма, которое произошло со мной за последние несколько дней.

Доктор Миллиган смотрит позади меня и улыбается в два раза шире.

— Вы, должно быть, знаменитая Рейчел, которую Гален ценит так высоко.

Рейчел смеется. Нет, она хихикает, чуть ли не пляшет от радости, и не касаясь земли, бросается к доктору Миллигану, протягивая ему руку.

— Знаменитая? Или печально известная?

На этом моменте мы с Рейной одновременно закатываем глаза. Если это не попытка подцепить доктора, то я не знаю, что это. И почему, почему, почему я так думаю? Я не уверена, но раз доктор Миллиган каким-то образом напоминает мне папу, то тогда эти стреляния глазками напоминают мне о Громе с мамой и о том, как их тянет друг к другу, словно магнитом. Поэтому, это выглядит, будто мой папа — не мой настоящий папа, конечно же, — нашел и себе в пару кого-то другого. И я не знаю, как мне реагировать на это.

Что безумно глупо, ведь это доктор Миллиган и Рейчел, и их отношения не должны меня волновать никоим образом. К тому же, мне пора уже повзрослеть как можно скорее или я рискую стать невменяемой.

— О, нет, — продолжает доктор Миллиган, не замечая моей внутренней истерики. — Бесспорно знаменитая. Он обожает вас, вы же знаете.

Тут Рейна щипает меня.

— Что с тобой такое? — шипит она. Рейна куда наблюдательнее, чем я думала. И мне не нравится это открытие.

Но мне не приходится отвечать, потому что доктор Миллиган с Рейчел приходят в себя и пытаются утешить меня, точь-в-точь, как мама с Галеном. Это нужно прекратить.

— О, моя дорогая Эмма, с тобой все в порядке? Ты выглядишь напряженной, — пропевает доктор Миллиган.

Я отмахиваюсь.

— Все хорошо. Просто рада снова вас повидать. Лаки все еще у вас?

Лаки был дельфином, заплывшим на мелководье и спасенным Дельфинарием прошлым летом. Мне нравилось думать, что между нами установилась связь в нашу прошлую встречу.

— Конечно. Мы бы не отпустили его без надлежащего прощания с тобой.

Мы идем к резервуару с дельфинами и по какой-то причине, я нервничаю перед встречей с Лаки. Надеюсь, он меня помнит. В то же время, я понимаю, что ужасно расстроюсь, если он меня не узнает, а с каждой секундой я становлюсь все эмоциональнее и эмоциональнее. Такое чувство, что все в моей жизни превратилось в символы и я придаю им слишком большое значение.

Взрослей, взрослей, взрослей.

И я взрослею, прямо перед тем, как моя рука добирается до бассейна. Лаки помнит меня, тычась в мою руку своим милым маленьким носом.

— Ты скучал за мной? — спрашиваю я его. И я готова поклясться, дельфин кивает мне в ответ.

— Я тоже по тебе скучала, — говорю я ему. — Ты выучил какие-нибудь новые трюки, пока меня не было?

Выясняется, что Лаки адаптировался здесь уже куда лучше со времени нашей последней встречи. В тот раз, казалось, он был грустным и скучающим по дому. А в этот раз...похоже, он дома. Прежде, чем я успеваю начать искать символизм и в этом, Лаки награждает меня футбольным мячом.

— Эмма, не хочешь пойти с нами, чтобы доктор Миллиган осмотрел Рейну? — спрашивает Рейчел. И я не упускаю ее намека.

Я глажу Лаки.

— Я вернусь, Лаки. И тогда мы поиграем.

Когда я прохожу мимо Рейчел, направляясь к лестнице, она тянет меня в сторонку.

— Это что, правда? Дельфин тебя понимает? По-настоящему?

Доктор Миллиган усмехается.

— О, это будет весело.

Рейна тянет его за руку.

— Но сперва я, — хрипит она.

— Конечно, моя дорогая. Конечно. Рейчел, не желаете ли присоединится к нам в смотровой комнате?

* * *

— Боже мой, дитя, — доктор Миллиган щелкает фонариком. — Твои миндалины такие распухшие.

— Это хорошо? — спрашивает Рейна.

— Боюсь, нет. Твои голосовые связки могут быть повреждены. С тобой когда-нибудь случалось подобное раньше?

Рейна задумывается на мгновение.

— Я не уверена, что вы подразумеваете под голосовыми связками, но я уже потеряла голос однажды, когда накричала на Торафа. Но это было не так плохо, и не длилось долго, — хрипит она. — А вы можете это исправить?

Доктор наклоняет голову. — Я не уверен. Кричала ли ты на Торафа недавно? Знаешь ведь, порой ты ведешь себя с ним довольно жестко.

— Вам Гален это рассказал? Видите ли, это только его мнение.

— Гален упоминал об этом раз или два.

Он хлопает ее по подбородку, заставляя снова открыть рот. Как хорошо что Рейчел сказала ей вкинуть в рот пару мятных леденцов перед нашим приходом.

— Хммм, — протягивает он. — Кажется, у тебя разрыв в верхней части неба. Нет, не разрыв. Он... слишком аккуратный, чтобы быть разрывом. Это больше похоже на дыру. Идеальную дыру, открывшуюся у тебя во рту. И я уверен, что ее не было там прежде, — он выключает фонарик, задумавшись. — Ты знаешь, что мне это напоминает?

Рейна мотает головой, широко распахнув глаза.

— Это напоминает мне отверстие, которое киты используют для издания звука. Рейна, дорогая, скажи что-нибудь. Тебе больно?

— Что вы имеете в виду?

— Больно ли тебе говорить, например? Или тебе больно, когда ты не говоришь? Ты помнишь, что ты делала перед тем, как потеряла голос?

Рейна скрещивает руки.

— Нет, не болит. Я просто не могу говорить, издавая только шепот. В смысле, мне кажется, что я говорю как обычно, а вместо этого выходит только шепот. И да, я помню, что делала перед тем, как его потеряла. Еще как помню. Я кричала, вот только не на Торафа. Но от крика нет никакой боли. Обычно, покричав, мне становится легче. Кроме... — она не договаривает, но обвинение в мою сторону ясно читается в ее глазах.

Ох, прекрасно. Полагаю, кому и стоит все объяснять, так это мне.

— Моя мама... Моя мама использовала на нее хлороформ. Чтобы ее вырубить.

Ради доктора Миллигана, я могла бы изложить это поделикатнее и не так резко, но втайне мне хотелось увидеть ужас на его лице. Как бы не так.

— Я ... я понимаю . И как ... как же она «использовала» хлороформ на ней? — этот и еще миллион других вопросов отображаются на его лице, но доктор Миллиган терпеливый, последовательный человек.

— Предположительно, точно так же она использовала его на мне, — признаюсь я ему. — Она держала тряпку под нашими носами, пока мы не заснули, — я останавливаюсь в ожидании, когда шок схлынет с его лица. — Как вы думаете, мог ли хлороформ прожечь дыру у нее во рту ?

— Хм. Нет, я так не думаю. Ткани вокруг нее не повреждены. Похоже, что это естественное развитие.

— А у Галена есть такое же отверстие? — спрашивает Рейна.

Доктор Миллиган поджимает губы.

— Я недавно осматривал Галена, и у него нет там никакого отверстия. А почему ты спрашиваешь? Неужели он тоже потерял голос?

Ответ Рейне явно не понравился.

— Хотелось бы. Но я думала, у него тоже должна была бы быть такая же дырка, раз мы двойняшки и все такое.

Доктор Миллиган усмехается.

— Это та вещь, которую вы не разделяете, дорогая. Выходит, ты особенный близнец.

— Особенный значит другой, — говорит она.

Мне так и хочется сказать ей "добро пожаловать в клуб уродов". Но она выглядит по-настоящему расстроенной, не говоря уже о похмелье, и я решаю дать ей передышку. Впереди у меня еще куча времени, чтобы поддеть ее этим. В конце концов, в свое время она сама молниеносно обозвала меня "грязнокровкой".

— Ко мне вернется мой голос? — говорит Рейна.

— Думаю, да, — отвечает доктор. — Честно говоря, я не могу понять, каким образом это отверстие может влиять на твою способность разговаривать. Просто для профилактики, я думаю, тебе стоит воздержаться от разговоров как можно дольше, пока не спадет воспаление. Я могу дать тебе антибиотики, на тот случай, если это из-за внутренней инфекции, которую я не заметил.

— А эти анти-ботики закроют эту дырку?

Доктор Миллиган одаривает ее сочувствующей улыбкой.

— Боюсь, нет.

Неловкость пробирается в комнату и расползается по ней, как дым. Мы все погружаемся в свои мысли, не отводя при этом глаз от Рейны.

Видимо, кое-какие мысли не дают покоя доктору Миллигану.

— Эмма, с какой такой стати твоя мать использовала хлороформ на тебе и на Рейне?

Поправив волосы, Рейчел перебрасывает их через плечо, флиртуя как истинная итальянка.

— О, доктор Миллиган. Я сгораю от желания сообщить вам первоклассные сплетни.

Глава 12

Ищейки Посейдона кланяются Галену, когда он проходит мимо них у входа в пещеру. Он кивает в ответ и продолжает свой путь. Когда он достигает камеры Налии, двое Ищеек Тритона встают в оборонительную позицию, чтобы заблокировать ему вход. Все как с ума посходили. Шесть месяцев назад, ни одна Ищейка не посмела бы ему запретить идти куда-либо

Кроме того, он все еще задается вопросом, что сказала бы Эмма, если бы узнала, что он позволил ее матери находится в тюрьме на ее собственной же территории. Но Гром и Антонис оба соглашаются, что так будет лучше всего, чтобы продемонстрировать их сотрудничество и дань уважения традициям Закона. Это как бы временное неудобство на благо будущего.

Но Гален совершенно не убежден, что всеобщая благодать маячит в их обозримом будущем.

Гален демонстрирует в руке связку рыбы.

— Я прибыл передать Ее Величеству еду.

— Новенькую хорошо кормят, Ваше Высочество. Она не нуждается в дополнительной пище.

Гален качает головой. Раньше никто не посмел бы отказать его просьбе. Не говоря уже о том, что эти Ищейкислишком молоды, чтобы даже знать, кто такая Налия — новичок или истинная наследница Посейдона. Как и Гален, они родились после ее исчезновения, и поэтому никогда не чувствовали ее, до ее повторного появления.

А это значит, что они руководствуются информацией, рассказанной специально для них. Которую скормил им Джаген с Ромулом. Гром, как всегда, прав. Твердая пища подходит для взрослых. Точно уж не для таких молодых глупцов.

При сложившихся обстоятельствах, Гален не может позволить себе доброжелательность по отношению к наглым головастикам. Проявлять любую слабость прямо сейчас — означает совершить ошибку. Сотрудничество — да. Слабость — нет. Если тщательно проанализировать вопросы, поднятые Джагеном и Ромулом, то они оказываются намного глубже, чем просто определение личности Налии. Они подвергают сомнению доверие к монархам. Способны или нет королевские семьи устанавливать правила.

Гален напускает на себя выражение, которое Эмма называет "попробуем иначе".

— Я не прошу, Ищейка.Прочь с дороги.

Кажется, молодой охранник растерял всю свою решительность. Лицо его помрачнело.

— Мы ... Нам приказали не допускать посетителей, кроме короля Антониса, Ваше Высочество.

— Хочешь сказать, Антонис или Гром запретили мне ее посещение? Сильно сомневаюсь, — он намекает взглядом на имя Джагена или Ромула. Им стоит зарубить себе на носу: монархи остаются монархами. И им все еще подчиняются. Ищейка отступает в сторону, кланяясь.

Гален застает Налию скользящей вдоль стен пещеры, бормоча себе что-то под нос. Хотя он знает, что она чувствует его уже какое-то время, и наверное, даже слышала его разговор с Ищейкой, она поднимает на него глаза, только когда он обращается к ней.

— Я принес вам рыбы, — говорит он.

Она скрещивает руки.

— Почему Гром не пришел за мной?

Гален мельком смотрит на охрану.

— Вы, конечно же, помните, как напали на его новую спутницу? — Он уверен, что будь у нее сейчас человеческие ноги, она бы выстукивала марш без остановки. Но Гром поступает правильно. Он сохраняет мир и проявляет объективность, позволяя задержать Налию, пока не будет принято решение о ее личности. Пока что всех заботит лишь то, что она новенькая, оскорбившая королеву Тритона. Пока не будет доказано, что она из рода Посейдона, Джаген объявил о угрозе безопасности его дочери с ее стороны.

Вот почему Гален рад, что трон достался Грому. Если бы Эмма оказалась в заточении, он бы уже с ума сошел, пойдя на какие-то безрассудные поступки. Если дела пойдут хуже, он, в общем-то, все это еще успеет. Гром все еще слишком охвачен эйфорией, чтоб увидеть всю суть происходящего. В принципе, как и Антонис.

Сердце Галена болит за них обоих.

— Перестань называть ее его спутницей. Ей повезло, что она притащила с собой такую кучу защитничков, а у меня не не было моего шипа крыл...

Гален снова протягивает ей рыбу.

— Вам и правда стоит поесть.

Прямо сейчас слова Налии звучат, как измена. Пака все еще остается королевой Тритона. Все, что она скажет, может быть использовано против нее на суде. И Гален не сомневается, что Ищейка получил четкие указания внимательно слушать.

Она отворачивается от него.

— Я не хочу есть.

— Ваше Высочество, — говорит он сурово. — Если вы будете продолжать дуться, то это ничем не поможет делу. Ешьте. Эту. Рыбу. Она придаст вам сил. Это подарок от Грома. Он говорит, это ваша любимая рыба.

Она поворачивается к нему.

— Треска? Он знает, я терпеть...О.

Она присматривает к рыбе, замечая точку, выступающую из хвоста последней трески.

— О. Конечно, я обожаю треску, — Налия с облегчением принимает подарок у Галена. Он надеется, она понимает, что может воспользоватся им, только если дела на суде пойдут из рук вон плохо. На тот случай, если влияние Джагена куда больше, чем думает Гром, и куда мощнее, чем опасается Гален.

Шип полосатой крылатки спрятали внутри последний трески. Гален задумывается, будет ли Налия себя комфортно чувствовать, держа его при себе — ведь яд полосатой крылатки смертелен, — но Гром настоял, что она умеет с ним обращаться. Гром совсем не такой, каким Гален представлял его себе все это время. Да и Налия тоже.

— Он просит вас съесть ее, только если вы почувствуете в этом необходимость.

Это звучит так странно, что Гален просто пожимает плечами, когда Налия закатывает глаза. Похоже, страж не заметил отсутствия в разговоре логики. Но Налия понимает, к чему он клонит.

Суд начинается завтра. Обычно, принятие решения оставалось бы за представителями общины, добровольно вызвавшимися судить, но раз уж это дело касается королевских семей, правосудие будет вершить совет из Архивов от обоих домов. Гален и близко не припоминал, когда бы такое было, чтобы суд проходил над особой королевской крови. Но так как личность Налии все еще остается под вопросом, и она напала на нынешнюю королеву Тритона на глазах у кучи свидетелей, ее будут судить еще и за это. Если Джаген так умен, как начинает считать Гален, он уже припрятал приговор в своих умелых руках.

Ее личность не будет подтверждена. И она будет признана виновной в государственной измене.

Если это произойдет, она будет заточена в Ледяных Пещерах, пока не сделает свой последний вздох. И Эмма никогда не сможет поговорить с ней снова. А он может составить Налии компанию. Ледяные Пещеры куда больше любой из человеческих тюрем, и куда менее населены — по оценке Архивов, лишь около сорока Сирен за всю историю совершали что-либо столь серьезное, чтобы быть приговоренными к заключению там. Это будет тоскливая, одинокая жизнь — и смерть.

Конечно же, Гален надеется, что Гром с Антонисом не допустят ничего подобного. Он не уверен, какой альтернативный план могли наколдовать два короля, если вообще что-то придумали, но судя по отчаянию в их глазах, они скрывают что-то куда более стоящее, чем просто отчаяние за тревожным выражением лиц.

Конечно, если все не удастся по правильному пути, два короля не станут смотреть, как Налию заключают в тюрьму.

Гром страдал все эти годы не ради того, чтобы потерять ее снова в Ледяных Пещерах. Но если он пойдет против решения суда... Гален не хочет сейчас думать о последствиях. Слишком многое поставлено на карту, не только для Грома и Налии, но и для них с Эммой тоже. Если Архивы не позволят Грому и Налии связаться, то о возможности для Галена с Эммой стать парой по традициям Сирен можно забыть навсегда.

Суд должен принять положительное решение. Он просто должен.

А если не примет? Гален не может понять, что может получить для себя Джаген, если монархи будут свергнуты. Королевства? Навряд ли. Королевство Сирен разительно отличается от своей человеческой версии. Когда люди произносят слово "королевство", они подразумевают под этим дворцы, роскошные особняки, благосостояние, людей. Но когда Сирены говорят о королевстве, то имеют в виду бесконечные просторы океана. Рыб. Рифы. Пещеры. Сирены не нуждаются в золоте, украшениях или бумажных деньгах для богатства. Единственное богатство Сирен — возможность похвастать друг перед другом. Иногда они торгуют некоторыми услугами, но чаще всего просто помогают друг другу в случае нужды. Они заботятся о своих стариках и молодняке.

Итак, единственное преимущество управления царством — это перемена образа жизни. Но что бы он хотел изменить?

Гален кивает Налии, которая, видимо, наблюдала за ним, пока он все обдумывал. Он задается вопросом, что она могла увидеть на его лице.

— Сейчас мне нужно возвращаться, — говорит он. Она пожимает плечами.

"Вернуться к чему?" — подумал он про себя, покидая ее камеру. Он уже бродил по туннелям Пещеры Воспоминаний дважды, и каждый раз он оказывался в руинах Тартессоса, возле стены, где он впервые догадался о том, что Эмма полукровка. Возле стены, где он неотрывно смотрел на изображение девушки-полукровки, которая так сильно напоминала ему Эмму.

Вместо возвращения туда и продолжения пытки, Гален решает отыскать Торафа. Его друг все еще не вышел из своего мрачного транса, но, по крайней мере, они могли бы побыть несчастными вместе. Тораф находится достаточно близко, чтобы его почувствовать, но Гален колеблется. Пака тоже поблизости, и в том же направлении, куда ему нужно плыть, чтобы встретить Торафа. Но он явно не в настроение столкнуться с королевой-мошенницей.

Но все же, ему жизненно необходимо перетереть все с Торафом. Разделить тоску по Эмме и Рейне с Торафом. Разделить с ним сердечную боль, тревогу и неуверенность.

Поэтому, достигнув предела слышимости, он не ожидал услышать Торафа и Паку смеющимися. Вместе. И это не просто вежливый смех. Они веселятся, по-настоящему веселятся, проводя время вместе. Время наедине.

Личное время наедине, отчего Гален сжимает руки в кулаки. Что же он делает?

Они прекращают смеяться, когда он добирается до них.

— Надеюсь, я не помешал вам, — говорит Гален кисло.

— Конечно, помешал, — говорит Тораф, хлопая его по спине. -—Это то, что вы обычно делаете лучше всего, Ваше Высочество.

Пака хихикает. Гален никогда не видел ее такой. Почти в своей тарелке, вполне естественная, а не встревоженная, какой она всегда бывает вблизи ее отца. Полностью естественная — за исключением того, что она по-прежнему утверждает, что обладает Даром Посейдона.

— Тораф просто рассказывал о его недавней стычке со стаей скатов. Я никогда не понимала, как хорошо умеет развлекать людей ваш друг, Гален, — Пака мимолетом касается плеча Торафа, из чего Гален делает вывод, что это не первый их разговор.

— Вынужден согласиться, — говорит Гален коротко. — Он полон занимательных сюрпризов.

Пака вздыхает, по-видимому, вспомнив о текущем положении дел. Что она мошенница, что оба королевских дома настроены против нее и намерены избавить от нее короля Тритона, а ее саму — от претензий на престол.

— Боюсь, мне нужно вас покинуть. Мой отец ждет меня, — с этими словами, она уплывает прочь.

Гален ждет, пока она не скрывается из виду, прежде чем обернуться к Торафу.

— Что это было? Ты что, в самом деле заигрывал с Пакой?

Тораф пожимает плечами.

— Я просто пытаюсь сделать все возможное в данной ситуации, пескарик.

— О чем вы двое могли разговаривать?

— Ты был бы удивлен.— Тораф уже уплывает, но Гален ловит его за плечо.

— Просвети меня, головастик. Если кому-то и нужно развлечение, чтобы отвлечься, так это мне.

Они впиваются друг в друга взглядами. Тораф определенно что-то скрывает. Он что-то скрывает, и он знает, что Гален знает, что он что-то скрывает.

— Я уверен, я уже рассказывал тебе об инциденте со скатами, Гален.

— Тораф.

Но его друг стряхивает руку Галена.

— У меня нет времени пересказывать, Гален. Я скоро встречаюсь с королем Антонисом, и не могу опоздать.

— Почему ты встречаешься с Антонисом?

— Он тоже хочет услышать историю про скатов.

Тораф никогда не был хорошим лжецом, даже когда пытался. Но сейчас, он даже не пытается как следует соврать. Либо его не заботит, что Гален знает о его вранье, либо он пытается сказать ему что-то этой ложью.

В любом случае, Гален ничего не понимает.

— Тогда, возможно, я приду послушать историю.

Это такое дико странное чувство — общаться с Торафом между строк, со своим лучшим другом, еще с тех давних пор, когда они мальками учились плавать.

Тораф снова пытается отстраниться.

— Сожалею, Ваше Высочество, но Его Величество настаивал на приватной встрече.

Он никогда не называет меня "Ваше Высочество" наедине. Он знает, как это меня бесит. Он пытается меня вывести из себя? Или чувствует, что за нами следят? Или так себя ведет новый Тораф, деловитый и строгий? Гален смотрит ему вслед, пока его хвост не скрывается в облаке криля. И решает, что ему не нравится этот серьезный, строгий Тораф.

Итак, кажется, создается альтернативный план, и Тораф является его частью, а Гален, очевидно, нет.

Что может означать несколько вещей. Они могут не доверять ему. Почему — этого он себе не представляет. Или же, они решили между собой, что "защищают" его, не говоря о том, что планируют.

Или, еще хуже, они думают, что он мог бы не согласиться с их планами и попытатся их сорвать.

Что может означать только одно: в их планы как-то включена Эмма.

Глава 13

Я открываю кран, пока вода не становится горячей, и затем добавляю капельку моющего в мою миску из-под овсянки, чтобы она откисла. Позади меня, я слышу, как пыхтит Рейна, когда я беру мой рюкзак.

— Почему я не могу пойти в школу? — каркает она. — Гален ходил в школу. Если он смог к ней приспособиться, то и я смогу.

Ох, есть столько вещей, которые я могла бы высказать ей на это, но Рейчел взглядом показывает мне помолчать. Она подходит к Рейне и обнимает ее за плечи.

— Милая, ты же не хочешь проводить время с этими глупыми людьми.

— Нет, хочу. Особенно потому что они глупые. Здесь так скучно без... — она выпрямляется. — Просто скучно сидеть здесь и пялиться в телик круглый день. Я хочу чем-нибудь заняться. А я даже в воду зайти не могу. Стоит мне сунуть палец в воду, как Тораф тут же узнает.

Это меня удивляет.

— Я-то не могу войти в воду. Но они ничего не говорили насчет тебя.

— Тораф сказал мне "нет". Он сказал, мне тоже опасно появляться в воде. И заставил меня поклясться на наших узах, что я не полезу в воду.

Я бросаю свой рюкзак на пол и сажусь на барном стуле рядом с ней.

— Опасно каким образом?

Она пожимает плечами.

— Он не сказал. Но он был очень серьезен.

Услышанное мне совсем не понравилось. В этом объяснение нет никакого смысла. В начале, с него еще был толк — в том плане, чтобы удержать Рейну с ее острым языком на берегу. У Галена был повод просить меня держаться подальше от воды — я ведь полукровка и грозящая мне опасность очевидна. Но Рейна же принцесса, а королевская семья — самые оберегаемые Сирены из всех. В теории, самое безопасное место для Рейны — вода. Или я так думала. Неудивительно, что она была такой расстроенной, когда они уплыли. Как бы я хотела, чтобы она рассказала мне об этом раньше.

У меня стискивает горло. Если Тораф считает, что Рейна в опасности, значит ли это, что и Гален тоже? А как же моя мама? Стал бы Гален — или Гром — подвергать мою маму опасности?

Самым большим препятствием, как предполагалось, было получить развод Паки и Грома. И в этом не было ничего опасного.

Многозначительно посмотрев на меня, Рейчел протягивает мне мой рюкзак.

— Я уверена, все в полном порядке. Наслаждайся посещением школы, отвлекайся от всех этих событий, произошедших недавно. Радуйся. А я, между тем, прихвачу дорогушу и проедусь с ней по магазинам или еще куда-нибудь. А после школы, я постараюсь найти развлечение и для тебя.

— Я бы предпочла пройтись по магазинам вместо школы, — начинаю я, но она толкает меня к двери и вручает мне ключи от внедорожника Галена. Спорить с ней — как спорить с мамой. Она победит, я проиграю, и это в лучшем случае. Я беру ключи и ухожу.

* * *

Я не знаю, как я умудрялась раньше выживать в школе без Галена. Тут меня осеняет — Хлоя. Не могло быть безынтересного дня в школе, если рядом была Хлоя. Я прохожу мимо шкафчика, который мы делили в наш первый год. Грязный контур наклеек, которыми мы сплошь облепили его, все еще на своем месте. Наши инициалы все еще выцарапанные в углу. Интересно, решила ли школа его оставить, как есть, в уважение к случившемуся летом. Не удивлюсь, если после моего выпуска, они отчистят его и перекрасят. Прямо сейчас Хлоя писала бы мне сообщение или шла рядом со мной, или поджидала меня у этого шкафчика.

Но прошлое лето поменяло все, когда акула сорвала ее с нашего серфа и утащила за ногу в пучину Мексиканского залива. Ее жизнь оборвалась вскоре после этого. А моя изменилась навсегда. Этот день для меня теперь помечен как первый раз, когда я воспользовалась своим Даром с того происшествия в детстве — хоть я его тогда и не осознавала, трепыхаясь за свою жизнь в бабушкином пруду. В этот же день я встретила Галена. В первый раз его почувствовала. Правда, слишком многое этим летом было в первый раз.

И сейчас я чувствую себя виноватой. Неужели я позволила Галену заменить Хлою? Или еще хуже, я использовала Галена в качестве замены Хлои? Разве я скорбела достаточно долго? Разве я плакала достаточно сильно? Что, если бы она никогда не умерла? Что, если бы она все еще была жива? Было бы достаточно места для Галена и Хлои в моей жизни? Понравились ли бы они друг другу, или бы мне пришлось выбирать между ними? И кого бы я выбрала? И почему я чувствую себя виноватой, думая о том, кого бы я выбрала?

Я чувствую себя человеком, отвлекающимся от головной боли, наступая себе на ногу. Я просто поменяла одну тревогу на другую. Беспокойство о Галене и маме, или беспокойство "что, если бы..." с Хлоей. Это одно и то же. Та же самая тревога. Я рассматриваю школьный коридор, завидуя школьникам, у которых все проблемы сводятся к домашке, успеваемости, или что одеть на выпускной. Даже сейчас, кучка ребят столпилась вокруг плаката, посвященного выпускному, обсуждая, наверное, как они туда доберутся, с кем пойдут и бла-бла-бла.

В это же время в прошлом году, я стояла рядом с похожим плакатом, делая тоже самое. В шестом классе Хлоя и я решили, что когда мы будем выпускницами, то пойдем на холостяцкую вечеринку (или девичник,как сказала Хлоя), даже если у нас обеих будут бойфренды. В одиннадцать лет мы заявили,что выпускной — это наш праздник, а не чей-либо еще, и это будет лучшая ночь в нашей жизни. И точка.

Сейчас же, когда ее уже нет, я задаюсь вопросом, как мне стоит поступить. Стоит ли мне отправиться на девичник и лишить себя вида Галена в костюме, ерзающего от необходимости танцевать хоть с какой-то грацией на виду у людей? Да и предоставится ли мне шанс пойти туда с Галеном, учитывая все, что происходит сейчас?

На этом моменте, я решаю, что выпускной — дурацкая затея. Это просто глупые танцы, которые, возможно, значили что-то для меня старой, но новая я не испытывает на их счет никакого восторга.

И тут как раз Марк Бейкер, которого я про себя называю заклятым другом Галена — из-за их прошлогодней стычки с повышенным выбросом тестостерона, — подходит ко мне.

— Ты уже подобрала платье для выпускного? Дай-ка угадаю. Оно фиолетовое, под цвет твоих глаз.

Я с удивлением поднимаю бровь. Пока Галена нет, Марк стал ужасно внимательным. Не то чтобы Марк не был милым, и не то чтобы, если бы это было год назад, я повела бы себя как лепечущая идиотка, соизволь он спуститься с Олимпа и спросить, в чем я собираюсь пойти на выпускной. Но как и все остальное, Марк — дело прошлого.

И я не знаю, нравится ли мне это.

Я пожимаю плечами.

— Я, наверное, не пойду.

Марк не сильно скрывает свое удивление.

— Ты имеешь в виду, Гален не позволит тебе...

— Перестань. Я знаю, ты считаешь, что Гален меня контролирует, но ты ошибаешься. В любом случае, я сама принимаю решения. Если я захочу прийти на выпускной, можешь поспорить на свой десерт, я там буду.

Марк поднимает руки, сдаваясь.

— Не кипятись так. Я просто вежливо спросил. Вместо этого, ты, очевидно, хотела поговорить о голодающих детях или о правительственных заговорах, верно?

Я смеюсь. Я забыла, какой легко общаться с Марком.

— Извини. Я просто в плохом настроении, наверное.

— Уверена?

Я толкаю его в плечо, и мне тут же становиться стыдно, что со стороны это могло показаться флиртом.

— Ну, никто не идеален.

Раздается звонок, и он разворачивается, направляясь обратно в класс.

— Но кое-кто, предпочитающий остаться неназванным, весьма близок к этому, — он подмигивает и уходит.

Марк такой приятный, и хороший, и симпатичный. На секунду я позволяю себе пофантазировать о жизни без статуса полукровки, чья мать давно утраченная принцесса русалок, чей бойфренд в зависимости от ситуации сменяет хвост на волосатые ноги, и чья жизнь не скачет, как тарелки на полке во время землетрясения.

Я позволяю представить себе, что я — всего лишь я, и что Марк сопровождает меня на выпускной; и как я покупаю фиолетовое выпускное платье, потому что он посоветовал мне его выбрать; и как нас объявляют королем и королевой выпускного; и что первую часть ночи мы танцуем, а вторую часть — целуемся. Частичка меня желает этого. Не Марка, нет. Совсем крошечной частичке меня чуть-чуть недостает побыть обычной девушкой.

Но большая часть меня помнит, чему меня учил папа насчет отлива, когда пытался затащить меня в воду, чтобы научить плавать. "Если тебя когда-нибудь затянет отлив, — говорил он, — просто позволь ему забрать тебя. Позволь ему нести себя. Что бы ты ни пыталась делать — не борись и не трать силы и кислород. Так погибают люди. Люди, которые его пережидают, не умирают. Отлив внезапно отступает, как раз, когда ты уже решаешь, что не можешь больше задерживать дыхание. Тебе просто нужно быть терпеливой".

Прямо сейчас меня утягивает отлив. И я должна задержать дыхание, быть терпеливой, пока он не отпустит меня на свободу.

Так что я прекращаю думать обо всем на свете и просто иду в класс.

Глава 14

Свободные Воды никогда не были такими переполненными — по крайней мере, не на памяти Галена. Эта тонкая полоса нейтральной территории обегала весь земной шар и только в этом месте мог состояться суд. Она напоминает Галену человеческий экватор, потому что, собственно, это он и есть — невидимая граница, делящая мир пополам. Сирены из обоих королевских домов, и те, кто перешел в "дом" Джагена — именуя себя "Верными" — заполнили Арену.

Формой Арена напоминает Галену здоровенную миску, в которую Рейчел насыпает свой сухой завтрак. Окруженная кольцом горячих гребней — люди называют их вулканами — Арена представляет собой естественную долину, плоскую и унылую по сравнению с окружающим ее ландшафтом. Горячие гребни еще до рождения Галена не извергались уже много лет. Некоторые из нынешних Архивов помнят истории, переданные им предыдущими Архивами, но никто из ныне живущих не видел своими глазами извержения здесь.

Нельзя не заметить, что эта область охраняется каким-то из людских законов, запрещающим в ней рыбную ловлю; стоит только лодке или ныряльщикам заявиться здесь, как люди с острова поблизости тут же их прогоняют. Но Гален уверен — если они не разберутся с судом, что-то из человеческой техники может засечет активность и начать исследование — с вмешательством или без него.

Которое, в этом случае, было бы не так уж и плохо.

Пока что, Ромул был единственным, кто давал показания. Старый Архив красноречиво объяснил, что он чувствовал, что Дар вполне может перейти и к члену некоролевской семьи при определенных обстоятельствах. Гален не мог не согласиться с этим — они уже имели подтверждение генетики. Но так как Ромул не был знаком с этой наукой, и он спорил только ради Дара Паки, то Гален вряд ли больше сможет смотреть своему бывшему наставнику в глаза.

Покидая центр камня свидетеля, он бросает напоследок:

— И кто знает? Возможно, в королевской семье были... измены в прошлом. Возможно, в Паке куда больше королевской крови, чем мы предполагаем?

То, что он подразумевает — возмутительно. Более того, это — предательство. Но Ромул не рискует быть арестованным. Прямо сейчас, толпа движется как один живой, шепчущий организм. Свидетельство Ромула скользит по воде вместе с импульсом, встраивая в волну шок и трепет, что уже нельзя отменить. Слова навсегда заключены в их умах, в ловушке, требуя быть проанализированными и никак иначе. Намек на недоверие навсегда испортит отношения Архивов и королевской семьи, Общин и королевской семьи. Или, скорее, намек на недоверие навсегда только что запятнал королевские семьи.

Гален смотрит на Грома, разглядывая его реакцию и не находит ничего. Его брат находится рядом с Пакой, его улыбающейся королевой, но это с Налией он разделяет одинаковое выражение безразличия. Рядом с королевской семьей Тритона, стоит Тораф, играя желваками на челюсти, но никак по-другому внешне не проявляя своих эмоций. Взгляд Галена смещается к Антонису, расположившемуся на противоположной половине Арены. Высохший король выглядит немного смешно. Конечно, после того, как он провел столь много времени в самоизоляции, Гален предполагал, что король может уже и не знать, как вести себя соответствующим образом. Иначе, стоило бы поинтересоваться, в здравом ли уме Его Величество, позволяя своим губам растянуться в ухмылке. Будто бы Ромул сейчас сказал удачную шутку.

Гален задается вопросом, что может выдавать его собственное выражение лица. Ярость? Неверие? Нервозность? Но ему не предоставляет много времени на размышления.

Тандел, Архив дома Тритона и избранный председатель совета этого суда, занимает центральный камень и шикает на Арену.

— Друзья мои, Ромул дал нам пищу для размышления, за что мы ему премного благодарны. Но он первый дал показания. Если мы хотим принять верное решение, мы должны выслушать и остальных.

Похоже, это успокаивает публику. Самодовольный Тандел любезно кивает.

— Следующим дает показания Лестар, уважаемый Ищейка из дома Посейдона.

Лестар немолод — но как раз в том возрасте, чтобы помнить уникальный пульс Налии, ее идентичность. По словам Торафа, Ищейки никогда не забывают пульс. Если это правда, Лестар сможет распознать в Налии принцессу Посейдона. Его показания, вместе с показаниями Юдора, положат конец этому абсурдному суду.

К облегчению Галена, Лестар не медлит с этим.

— Мои друзья, благодарю вас, что вы выслушаете сегодня мои показания. Я удостоился чести стать частью столь счастливого события. Счастливого — потому что наша утраченная наследница Посейдона вернулась к нам. Многие из вас, кто постарше, знают, что я руководил поисковым отрядом после взрыва мины много лет назад.

Это подтверждается кивками среди собравшихся. Оба королевства знают эту историю; это одна из худших трагедий в истории их вида.

— Те, кто помоложе, слышали этот рассказ из уст старших, передававших его из поколения в поколение. Если слышали, то вы должны знать, что я был последним, кто отказался от надежды когда-либо найти нашу принцессу живой. Я продолжал поиски много дней спустя после возвращения последнего поискового отряда. —Лестар поворачивается к Налии и нежная улыбка играет на его губах. — Друзья мои, пожалуйста, поверьте, когда я говорю что ваша "новоприбывшая" совсем не новая. Я клянусь законом и своими способностями как Ищейки, она — Налия, наследница дома Посейдона. Я знаю ее с момента ее появления на свет из чрева матери. Пожалуйста, присоединитесь ко мне в радостном приветствии ее возвращения домой.

Это вызывает негромкие возгласы одобрения от некоторых, но большей частью хор недовольных стонов от "Верных". Тандел быстро призывает всех к тишине, подняв вверх обе ладони.

Спустя несколько мгновений, тишина воцаряется снова. Тандел кладет руку на плечо Лестару.

— Спасибо, Лестар, за твои показания. Мы будем рады принять их во внимание

С этого места начинает говорить Антонис. Ухмылка исчезла с его лица.

— Интересно, что же нам необходимо рассмотреть далее, Тандел? Лестар только что признал мою дочь, и поприветствовал ее дома, также, как это сделал Юдор после своего прибытия. Что еще сказать?

Если Гален думал, что толпа была молчаливой прежде, то сейчас все потеряли дар речи, наверное, пораженные одним его присутствием. Антонис не показывался столько десятилетий. Сирены с обоих домов кажутся очарованными его скрипучим голосом. Гален лишь надеется, что это удивление не помешало им выслушать фактические слова короля или его доводы.

Тандел снова улыбается.

— Ваше Величество, думаю, что выражу мнение всех присутствующих здесь, когда принесу свою благодарность за то, что Вы почтили нас своим присутствием на этом суде. Я понимаю Вас, Ваше Высочество. Но, если мы хотим прийти к полному и удовлетворительному соглашению, не будет ли разумно выслушать все показания, имеющиеся у нас сейчас?

Антонис закатывает глаза.

— Я хорошо знаю ход судебного процесса, Тандел. Но она моя дочь. Кто еще может знать ее лучше, чем я? Зачем бы мне понадобилось утруждать себя, оказывая Пограничью честь своим присутствием, если бы это была не она?

Гален не может не прийти в восторг от колебаний Тандела под пристальным вниманием короля Посейдона. Он задается вопросом, всегда ли Антонис был таким резким и нетерпеливым, или он развил эти острые черты, изолируя себя в своих королевских пещерах. Королевский порыв встречает улыбкой уже Тораф, выглядящий, как озорной малёк.

— Если позволите, — раздается голос из толпы. Голос, который хорошо знаком Галену. Джаген пробирается к центральному камню и поворачивается к секции "Верных". Он широко улыбается и кланяется перед своими последователями-изменниками.

— Если позволите, друзья, я мог бы предложить очень стоящую причину, почему Его Величество объявил эту незнакомку своей дочерью.

Джаген поворачивается к Антонису и, стараясь, чтобы яд в его глазах не отразился в голосе, говорит ему:

— Я предполагаю, друзья, что король Антонис скорее предъявит эту новоприбывшую в качестве своей дочери и притворится, что этим сохраняет свою родословную, чем позволит своему дому стать бесполезным. Видите ли, если моя Пака обладает Даром Посейдона, как многие из вас уже убедились, то какая у нас есть причина сохранять такое высокое положение королевской семьи среди нас? Король Антонис знает об этом. Если простой подданный может обладать Даром, то почему мы должны находиться под бдительным оком королевской семьи, а не лидера, выбранного из нас, который, возможно, больше подходит для правления?

Джаген оборачивается к своим последователям, которые аплодируют ему с почти неистовым энтузиазмом. Гален чувствует, как в животе затягивается узел, —узел, который растет все больше с каждым словом, что извергается из уст Джагена. Главным образом, потому что то, что он говорит, — технически правда. Но Гален не был готов к тому, что Джаген настолько прямо раскроет свои намерения. И он не был готов к энергичному принятию такого предательства.

Нет, Джаген не назвал себя как потенциального лидера. Но ему и не требовалось; он тот, кто руководит их мыслями, влияет на их решения. Это было почти как, если бы он прежде провел этот разговор с ними, в отсутствие королевской семьи. Джаген был очень основательным противником. Он продолжает:

— Король Антонис не удостоил нас ни своим присутствием, ни своим руководством в течение многих, многих сезонов. Только теперь, когда уже его собственный королевский статус находится под угрозой, он потрудился поинтересоваться нашими делами. Как мы можем доверять такого рода правлению?

"Верные" аплодируют снова, но Джаген поднимает руки вверх, призывая к тишине.

— Более того, монархи считают, что они выше закона. Они представляют нам эту новоприбывшую, которая заявляет, что она Налия, наследница Посейдона. Друзья мои, даже если бы она была принцессой Посейдона — а как уже доказано вам, это не так, — разве мы можем закрыть глаза на тот факт, что она нарушала закон многие годы, по ее словам, живя на Большой Земле, среди людей? Как долго еще мы будем позволять монархам игнорировать закон, происходящий от наших почтеннейших генералов?

Толпа взрывается от смешанных эмоций — Арена становится почти оглушающей. И это прямо перед тем, как Антонис смыкает свою огромную лапищу вокруг горла Джагена.

Глава 15

Я ставлю рюкзак на стойку и вытягиваю барный стул рядом с Рейной, которая смачивает/топит ватный шарик в жидкости для снятия лака.

— По-моему, ты его уже утопила, — говорю я ей.

Она одаривает меня кислым взглядом и продолжает драить свой большой палец на ноге, словно грязный котел. Рейчел ставит передо мной стакан воды со льдом и кладет рядом печенье, состоящее из орехов, жевательного зефира, шоколадных крошек, корицы и... я не могу сказать, чего еще.

— Что это? — спрашиваю я.

Рейчел пожимает плечами.

— Не знаю. Я сочинила рецепт этим утром, но не могу придумать ему подходящего названия. Мне просто захотелось всего и сразу.

Я откусываю кусочек и все запахи устраивают настоящую перебранку, стремясь перебить друг друга. И я уже знаю, что это напоминает.

— Тебе стоит назвать его "Мусорное печенье".

Я понимаю, как это звучит, и она не успевает скривить гримасу, как я тут же говорю:

— Нет-нет, это комплимент! Мама всегда готовит мне мусорные яйца. Она добавляет в них все подряд, вроде халапеньо, сыра, сметаны, овсяных хлопьев.

Или, по крайней мере, она делала для меня мусорный омлет. До того, как уплыла прочь изображать принцессу.

— А, — протягивает Рейчел. — Ладно, не хочу воровать твое название. Как тебе "Помоечные печенюшки"?

— Эм. Пожалуй.

— Нет? Тогда может... "Стошни-печенье"?

— Вау. Ты себя обижаешь.

Она ухмыляется.

— Как насчет...

— Как насчет пойти и проверить, что Рейчел купила нам сегодня? — говорит Рейна, вытирая остатки смывки о бумажное полотенце. Она прочищает горло. — Они на пляже.

— Они?

Рейна кивает.

— Чур мой фиолетовый.

Я следую за ней наружу к воде. Похоже, недавно прошел дождик; легкая рябь все еще покрывает песок, отмечая точки, где каждая дождевая капелька встретилась с землей. На стыке песка и воды красуются два водных мотоцикла — красный и фиолетовый. Я останавливаюсь.

— Предполагалось, что мы не должны лезть в воду.

— Тебе нужно всего лишь ступить в воду, чтобы на него забраться. Затем ты будешь уже над водой.

— Что если я свалюсь?

— Не свалишься.

— Но...

— Если ты боишься, то так и скажи. Или ты боишься сказать, что ты боишься? — она скрещивает руки, когда я не уступаю. — Мы с Рейчел уже их обкатали, пока ты была в школе. Если ты можешь водить машину, то и с этой штукой ты справишься.

Отнюдь не утешает, с учетом того, что Рейна на деле не умеет водить. Последний раз, когда она пыталась порулить, мы врезались в дерево на красном авто Галена и добирались домой на на полицейской машине. И о чем вообще думает Рейчел?

Я закусываю губу, представляя себе, что почувствует Гален, если я зайду в воду, пусть и ровно настолько, чтобы забраться на водный мотоцикл. Может, мне и не придется; может, Рейчел стянет меня с него. Погодите...

— Рейчел каталась на нем с опухшей ногой, а?

Рейна кривится.

— Ладно, она просто вышла посмотреть, пока я на нем каталась. Но это одно и тоже. Она бы не стала делать ничего, что могло бы не понравиться Галену.

Я скидываю шлепки, зарывая пальцы в песок.

— Думаю, да.

Но даже у Рейчел должен быть свой предел терпения, чтобы выдержать нытье. А если бы за нытье выдавали награды, Рейна получила бы самую большую.

— Он бы хотел, чтобы ты повеселилась, ты же знаешь, — мурлычет Рейна. Первый раз вижу рыбу, похожую на кошку. — Он бы хотел, чтобы тебе было чем себя занять, пока он приводит в порядок все те досадные мелочи в остальном мире.

Я прихожу к выводу — Рейна просто отменный манипулятор.

— Он не хотел бы, чтобы я рисковала собой ради забавы. И он не пытается исправить мир. Он делает то, что считает наилучшим. Для нас.

— И с каких это пор кому-то стало дело до того, что он там думает?

Ее слова полны горечи, и я гадаю, не выкрикнула ли бы она последнюю часть предложения, если бы к ней вернулся ее полный голос. Он появляется и пропадает, как ненастроенная радиостанция. Слезы вот-вот прорвутся сквозь ее густые ресницы. И я не уверена, что смогу в них поверить.

— Что с тобой? — спрашиваю я. — Что-то не так?

Она обнимает себя, словно ей стало чертовски холодно здесь, на залитом солнцем пляже.

— Да. Нет. Не знаю. В смысле, что происходит? Почему никто не приходит за нами? И... — она поворачивается к воде. — Я думала о том, как твоя мать жила все это время на суше. И как... как я тоже хочу жить на земле.

Если я буду и дальше держать рот открытым, мой язык высохнет и сморщится. Прежде, чем уехать, Гален четко высказал свое намерение проводить больше времени на земле. Конечно, если он мог бы это сделать, то Рейна тоже могла бы, верно? Но она не говорит о большем количестве времени на суше. Она говорит обо всем своем времени на земле, притворяясь человеком. Или нет? Или это все часть сложной схемы, чтобы тронуть моё сердце и уговорить согласиться с ней? Однажды она уже заставила меня обманом учить ее вождению.

Какой реакции от меня хотел бы Гален? Чтобы я поощрила ее и дальше следовать закону? Или чтобы поддержала ее в желании жить на земле? На этом моменте я понимаю, к чему она клонит. Так или иначе, мне не стоит побуждать ее ни к чему из этого.

Потому что я — не она. Все, что она пытается делать — быть собой. По крайней мере, мне так кажется. Сейчас я чувствую себя виноватой за всю ту чушь, что наговорила в свое время Торафу. С ней и правда сложно понять, когда она играет с тобой, а когда говорит серьезно.

— Делай то, что приносит тебе счастье, — говорю я ей. — Я думаю, нам всем стоит делать то, что делает нас счастливыми. И если жизнь на земле сделает тебя счастливой — то пусть так и будет.

Я практически вижу перекошенное лицо Галена. Но Рейна права. Пришло время спрашивать, чего хочет она. Никто не спрашивал ее, хочет ли она остаться здесь и нянчить меня. Никто не спрашивал ее мнения насчет брака с Торафом — хоть все и вышло так, что она его хотела. А если бы не хотела? Ее бы все равно заставили? Я ненавижу думать, что да. Но я не могу себя переубедить в другом. Не с этим дурацким законом, уже слишком долго лежащим на Сиренах тяжким бременем.

Конечно, есть от этого закона и польза. Гален бы поспорил, что этот же закон удерживает их в безопасности от людей уже многие века, и был бы прав. Но я не могу не вспомнить мою бабушку, маму моего папы. У нее была хрустальная фигурка клоуна, держащего связку воздушных шариков. Я видела ее всего однажды, когда она ее протирала. Пока она все вертела и вертела ее в руках, словно пытаясь добраться до каждой скрытой складки, фигурка отбрасывала на потолок радужную призму, превращая всю комнату в гигантский калейдоскоп. Все цвета играли и переливались. И для шестилетней девочки это казалось настоящим волшебством. Когда бабуля натерла фигурку до блеска, она завернула ее в бумажную салфетку, положила в коробку, а саму коробку отправила на чердак. Я спросила ее, почем она не открывает ее, выставив на подставку где-нибудь вблизи окна — тогда бы она смогла любоваться разноцветным балетом на своих стенах каждый день. — Я хочу сберечь ее в сохранности, — сказала она мне. — Я держу ее в коробке, чтобы она не разбилась.

В тот день я выучила урок полностью противоположный тому, который мне пыталась преподать бабушка — ну, насколько его могла понять для себе шестилетка: бабуля — зануда. Ведь ослепительные хрустальные клоуны были сделаны не для пыльных шкатулок. Они были сделаны, чтобы ими любовались.

Теперь, спустя годы, я могу объяснить этот урок так: спрятать в безопасности не всегда лучше, чем потом жалеть об утрате. Иногда приходится испытать сожаление, чтобы по достоинству оценить безопасность. Но иногда безопасность — это просто скучно. Рейна, вероятно, проходит через эту дилемму прямо сейчас. И кто я такая, чтобы говорить, что правильно, а что нет?

И почему закон должен диктовать, как ей нужно жить?

Закон запрещает полукровок. Неужели я настолько плохая? Этот закон смахивает на безразмерную футболку. И как часто такие футболки и вправду всем подходят?

Рейна изучает меня, как будто может сказать, что происходит у меня в голове. Нет, больше похоже на то, что она сама внушила все, что происходит у меня в голове. Снова подкрадывается подозрение.

— Да, я могу решать сама за себя, — говорит она. — Мне не нужно, чтобы все, кому не лень, рассказывали мне, что я должна думать и чувствовать. Я принцесса, в конце концов. Мое мнение считается точно также, как и их, — она смотрит вниз на воду.

Все это время она приводила аргументы в пользу свободы жить на земле. Но теперь я не уверена, что земля вообще имеет какое-либо отношение к этому. Так или иначе это звучит, будто она говорит: "Я хочу жить на земле", но это означает что-то еще. Что-то еще, вроде того что: "Я хочу пойти посмотреть, что там происходит."

Она скидывает с себя одежду, оставаясь во все еще влажном купальнике, и берет разгон в воду.

— Ты собираешь вот просто так меня здесь бросить? — кричу я ей вслед.

— Я не бросаю тебя, Эмма. Ты сама остаешься здесь.

С этими словами, она уплывает, оставляя меня переваривать услышанное.

Я остаюсь стоять парализованной на пляже в своей школьной одежде. Ничего не могу поделать, но такое чувство, словно у меня большие проблемы. Но с чего бы это? Она ведь должна нянчить меня, а не наоборот, верно? Я же не смогу догнать ее под водой. Ее хвост уже проложил между нами приличную дистанцию, которую я никак не преодолею со своими слабыми человеческими ногами. Ко всему прочему, это мои любимые джинсы; после соленой воды место им будет только на свалке.

Разве что... Здесь же стоит блестящий новенький мотоцикл. Я могла бы сократить расстояние между нами, опустить ногу в воду и найти ее. Она бы почувствовала меня и вернулась узнать, зачем я полезла в воду. Вернулась бы? Конечно. Тогда я смогла бы уговорить ее остаться со мной и не бросать меня на произвол судьбы наедине с мотоциклом. Мне бы удалось надавить на жалость.

Конечно, если она не законченная социопатка, как я думаю.

Все же, это мой единственный вариант. Я хватаюсь за сиденье водного мотоцикла и толкаю его в сторону волн. К счастью, сейчас прилив, и мне не приходиться его далеко тащить. Он оставляет за собой вытянутые следы на песке — доказательство того, что кто-то из нас сделал то, чего не должен был делать. Или же, Рейчел может подумать, что мы отправились кататься вдвоем. Да уж, вернее некуда. Специальность Рейчел — как раз выяснять подобные вещи.

Но чем больше времени я трачу на рассуждения, тем больше времени остается Рейне, чтобы убраться от меня подальше. Хорошо, что мне нет никакого дела до грации, когда я забираюсь на мотоцикл и ударяюсь о него пальцем на ноге. Я проглатываю вскрик и поворачиваю ключ в замке зажигания. Машина оживает подо мной и одновременно, меня переполняют чувство страха и пьянящего восторга.

Итак, я рассекаю волны.

Прошло уже несколько лет, как я каталась на чем-то подобном, и честно говоря, никогда не пыталась рулить. Я пристроилась позади Хлои и то, только после того, как она поклялась жизнью своего младшего брата, что не станет вытворять ничего безрассудного. Я поражаюсь, как далеко я зашла с той поры. От боязни зайти в воду до болтовни с рыбками на дне океана.

К счастью, мой первый крик ужаса не появляется, пока я не выхожу из зоны слышимости Рейчел, когда думаю, что мне стало скучно на низкой скорости, и решаю дать полный газ. Внезапный толчок вперед почти сбрасывает меня с задней части. Когда мой пульс восстанавливается — вместе с моей гордостью — я искоса смотрю вдаль, на отражение заходящего солнца, плавающего, как нефтяное пятно на поверхности воды.

Я долго вглядываюсь вдаль — а вдруг каким-то образом Рейна подаст мне знак о своем местоположении, если я продолжу смотреть достаточно долго. Все еще болтая ногой в воде, я все-таки признаю, что если уж Рейна и плывет куда-то так целеустремленно, то она уже давно за пределами досягаемости. Позади меня остался берег, напоминающий всего лишь прямую линию, на которой не различить дома Галена даже в виде маленького пятнышка.

Мне нужно развернуться.

Я должна повернуть.

Я кручу рукоятку водного мотоцикла, чтобы развернуться назад.

И тогда раздается мой второй крик ужаса.

Стремительный напор воды в мое лицо и в половину так не ошеломляет, как шум, с которым он покидает огромное дыхало*, выплывающее на поверхность рядом со мной. Я кашляю и отплевываюсь, и опять пронзительно кричу, но на этот раз от безысходности. Голиаф — мой дружок-синий кит, который первым убедил меня в Даре Посейдона — посылает в меня второй фонтан воды.

— Эй, прекрати! — кричу я ему.

(*дыхало - дыхательное отверстие на голове кита)

Он издает пронзительные щелчки, а затем ныряет под воду. Голиаф не знает английского (или испанского, и так же не понимает французский), но в целом, его поведение умоляет — "Поиграй со мной".

— Я не могу поиграть с тобой. Я обязана найти Рейну. Ты, кстати, не видел ее? — да, я на самом деле только что задала вопрос киту. И нет, он не ответил.

Вместо этого, он выныривает наполовину и плюхается обратно, перевернувшись набок. В результате, вызванное им цунами опрокидывает гидроцикл.

Я в воде. Замечательно.

Голиаф останавливается, затем снова плывет, останавливается и плывет, выжидая, когда же я обуздаю свой первоначальный шок и если повезет, свой характер.

— Сказала же тебе, что не могу играть!

Уже собравшись отругать громадного кита, я внезапно улавливаю какой-то блеск под нами. Слишком поздно до меня доходит, что это мои ключи от машины мерцают в последнем луче солнечного света, опускаясь ко дну Атлантического океана. Должно быть, я потеряла их из кармана джинсов, свалившись с мотоцикла. Ключи оседают на дно все ниже, ниже, и, черт побери, ниже. Теперь мне понятно, каково это быть рыбой, гоняющейся за блестящей приманкой.

Я ныряю за ними, и чем глубже погружаюсь, тем лучше глаза привыкают к темноте. Голиаф думает, что я наконец-то играю с ним, но он кажется запутался в правилах, так что держит дистанцию и плавает кругами вокруг меня, пока я постепенно ускоряюсь вниз за издевающейся надо мной связкой ключей. Поток воды, создаваемый Голиафом, нарушает траекторию падения ключей, и они, беспорядочно кружась в водовороте, мелькают то тут, то там.

Я ловлю их прямо перед тем, как они коснутся дна, так что я не должна быть слишком горда собой, когда говорю: "Ах-ха!" Не то, чтобы я спасла их от какой-либо реальной опасности, наподобие лавовой ямы или что-то вроде того, но все же меня омывает крошечное, трогательное чувство выполненного долга. Я смотрю вверх на Голиафа с торжествующей усмешкой.

Внезапно, пульс поражает меня, как удар кулака. Он пронизывает воду вокруг меня, устраняя долой возможность сбежать. Пульс настолько сильный, да к тому же, очень близко ко мне. Слишком близко. К сожалению, из-за того, что я полукровка, если я и чувствую кого-либо, то значит, он почти рядом. А уж если пульс настолько сильный — это значит, до этого кого-то, — рукой подать.

Громкий крик, полный ужаса и отчаяния, доносится со стороны пульса. Это женский крик. Девушки-Сирены.

Я уже знаю, что не смогу остаться в стороне. Я проклинаю близость крика. Достаточно близко для помощи, но слишком близко, чтобы слинять с чистой совестью.

— Голиаф. Отнеси меня на звук. Поторопись.

Он устремляется вниз. Я хватаю его за плавник. Тот факт, что меня везёт кит, я не могу полностью выбросить из головы, но кто бы ни кричал раньше, он делает это снова, и я решаю насладиться впечатлением от прогулки позже. Голиаф, кажется, чувствует срочность; мы скользим по воде быстрее, чем, по моим представлениям, он мог путешествовать. Помогает то, что каждый взмах его хвоста толкает нас вперед примерно на длину трех школьных автобусов за раз.

Но даже на такой скорости, мы не успеваем. Пульс исчезает также быстро, как и появился. Она мертва? Только не это, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я даже ее не знаю, но распознаю то же чувство тошноты, скручивающее мой желудок. Я чувствовала то же самое, когда поняла, что на Хлою напала акула. То же самое, когда узнала, что она умерла.

И тут я вижу его. Днище лодки, подпрыгивающее на волнах над нами. Лодка. Люди. Облегчение длится всего лишь секунду. Все же, акулы были бы не самым худшим вариантом. Да, акулы молниеносны и смертельно опасны. Но акулы нападают, поражая лишь свою жертву. Они могут покалечить, они могут убить и это ужасно. Но если все кончено — то значит, кончено. Акулы уходят. Люди же, если поймают Сирену, будут возвращаться и возвращаться, пока не захватят каждый дюйм территорий Сирен.

А нападение людей будет иметь последствия для всех Сирен.

— Давай поднимемся, Голиаф. Но не до конца. Ты останешься здесь.

Глупо говорить шепотом, но это помогает мне чувствовать себя незаметнее.

Голиаф подталкивает меня вверх и я тихо достигаю поверхности, что позволяет моим глазам лишь украдкой взглянуть на волны. Мне не нравится то, что я вижу.

Молоденькая девочка-Сирена, насколько я могу судить, лет девяти или десяти, — извивается в сети рядом с бортом лодки, в которой находится двое мужчин. Они похожи, как близнецы, в одинаковых маскировочных комбинезонах,с загорелыми лицами, с кудрявыми волосами, которые торчат во все стороны из-под спортивных шапок. За одним исключением — у одного седые волосы, а у другого черные. Наиболее вероятно, что они отец и сын.

Папаша и Сынуля отчаянно тянут веревку, чтобы вытащить ее, и, кажется, озадачены ее криками. Я не уверена, что они понимают, кого они поймали, — может быть, они приняли ее за человека и подумали, что спасают ее. Что могло бы сработать ей на руку, если бы она смогла успокоиться и подумать об этом. Но она слишком запаниковала, чтобы измениться в человеческую форму. Даже сейчас она использует то небольшое количество воды, которое впитала сеть, чтобы попытаться смешаться. Ее тело выглядит, как паззл из сети, её кожи, хвоста и длинных мокрых черных волос. На это больно смотреть.

Тем более, уже слишком поздно скрыть то, кем она является. Даже сейчас, старший рыбак начинает осознавать свою фантастическую удачу, хотя неверие по-прежнему отражается на его лице.

— Русалка... — его высказывание больше походит на вопрос, чем на утверждение. — Посмотри, Дон, это настоящая живая русалка !

Тот, кого звали Доном, настолько ошарашен, что забывает держать веревку. Его только что пойманная блестящая русалка падает обратно в воду, запутавшись в своем страхе и сетях.

Я решаю, что лучшего шанса мне не предоставится. Я ныряю и зову Голиафа.

— Подними меня к лодке!

Когда девочка замечает меня — еще одного человека, по ее мнению, — она кричит снова и забывает, как близка она была к освобождению от удушающего плена в виде сети. Голиаф останавливается в паре футов под ней и я поднимаю руки.

— Все хорошо, — говорю я ей. — Я помогу тебе. Я... я тоже Сирена.

Ох, Гален меня убьет.

Моего признания достаточно, чтобы остановить ее усилия. Ее глаза вот-вот могут выскочить из ее милого личика. Однако она быстро перенастраивается, отрывая взгляд от меня, чтобы сконцентрироваться на поставленной задаче.

— Нет, это не так! — кричит она, дергая за веревку слишком хаотично, чтобы добиться успеха. — Ты просто обманываешь меня. Хитрые люди.

Но она снова делает паузу и изучает воду между нами. Я собираюсь спросить, может ли она почувствовать меня, как я чувствую ее.

Внезапно, сеть выдергивают обратно вверх. Ее крики обволакиваются находящемся выше воздухом.

Я знаю, что должна сделать. И Галену бы это не понравилось.

Но я выкидываю подобные мысли из головы. Галена здесь нет, а если бы и был, то он бы ей помог. Я это точно знаю. И я не стану терять время на раздумия. Я выныриваю на поверхность.

— Эй! А ну отпустите мою младшую сестру!

Это сбивает Дона с толку и он почти упускает веревку из рук во второй раз, но добрый старый Папаша перехватывает ее и вытягивает.

— Держи ее, Дон! Ты знаешь, насколько мы теперь богаты? Затягивай ее сюда! Я разберусь со второй.

Отлично. Сирена думает, что я человек, а люди думают, что я Сирена.

— Отпустите ее или я вызову береговую охрану, — заявляю я куда увереннее, чем себя чувствую. Как ни крути, мы с ней непохожи. У нее красивые черты Сирены, в то время как я наверняка выгляжу плавающим трупом. Но игра ведь стоит свеч, верно? — И наши родители прокуроры.

Этого хватает, чтобы приправить их энтузиазм щепоткой сомнений, отражающихся на их лицах: Русалки разговаривают? Они знают как вызвать береговой патруль? У них есть связи с прокурором? Что это только что было?

Дон мотает головой, словно пытается выйти из транса.

— Не слушай ее, Поу. Так же ведут себя русалки, помнишь? Они убивают рыбаков своими песнями! Разве ты не слышал историй? И не смотри ей в глаза, Поу. Они гипнотизируют тебя своим взглядом.

Вот дерьмо.

Но, по крайней мере, она услышала наш разговор, и кажется, наконец-то поняла, что я не с ними.

— Помоги мне! — кричит она, протягивая ко мне руки сквозь опутавшую ее сеть. Дон тычет в нее пальцем — с таким же успехом обычно тычут пальцем в картину, проверяя, высохла ли краска. Поу заливается хохотом, когда она шлепает по руке его сынулю-переростка.

Но Поу становится совсем не весело, когда она кусает за мясистую часть его собственную ладонь — в том месте, где большой палец соединяется с указательным чувствительной складкой.

— Она меня укусила! Эта маленькая ведьма меня укусила. Что теперь со мной будет, Дон? Я превращусь в русалку?

Дон насмехается над ним.

— Вы, старикашки, такие доверчивые. Все знают, нельзя превратиться в русалку от...

И это все, что я в состоянии переварить. Я ныряю ниже, заглушая звуки двоих тупиц, похожих, как две капли воды, и отчаянно гребу по-собачьи, чтобы добраться до моего любимчика кита.

— Пожалуйста, Голиаф. Ты должен перевернуть лодку. Поспеши!

Мое сердце замирает, когда Голиаф уплывает от меня. Разве он не понимает, что я сказала? Он боится? Могу ли я винить его в этом случае? Тем не менее, с его быстро исчезающим плавником уходит мой единственный шанс для оказания помощи этой юной Сирене и, возможно, мой единственный шанс, чтобы вернуться в дом Галена в ближайшее время.

Как раз, когда я уже чувствую, что меня начинает охватывать рыдание, угрожая вырваться из безнадежных глубин внутри меня, я вижу Голиафа. И он направляется прямо ко мне. Я вскрикиваю и ухожу с дороги. Конечно же, он не хочет столкнуть меня, не так ли? Он крутится мимо меня и поднимается все выше и выше. Его проходящий мимо импульс раскручивает меня в маленький водоворот Эммы. Громкий стук раздается сквозь воду. Он таранит лодку. Она начинает опрокидываться, но не переворачивается полностью. Я слышу над собой приглушенные крики Папаши и Дона. Мы определенно на правильном пути.

— Еще раз, Голиаф!

Он снова исчезает, в этот раз на несколько секунд дольше. Теперь мне уже хватает ума дать ему возможность взять больший разгон. Он проскальзывает мимо меня, и я уверена, в этот раз он ее подцепит.

Он не разочаровал. Брюхо лодки исчезает, перевернувшись на спину, как покорная собачка. Удочки, банки и сапоги уходят ко дну океана, а затем слышится один, два, три больших всплеска. Не требуется докторская степень, чтобы понять, какие из них относятся к людям. Оказывается, Поу и Дон не очень хорошо смешиваются в своих камуфляжных комбинезонах.

Все же, они плавают довольно неплохо. Я возвращаюсь к отчаянно трепыхающейся сети.

— Успокойся, — говорю я ей. — Позволь мне помочь тебе.

К моему облегчению, она перестает отбиваться.

У меня уходит минута на изучение сети, повисшей вокруг нее, словно дырявый парашют, пока она медленно опускается вниз. Я тяну, и кручу, и растягиваю. Все это время она смотрит на меня. Над нами, два безголовых тела, отягощенные пропитавшимися водой жилетами, дрыгают ногами и разговаривают между собой на поверхности. Что-то они ведут себя слишком спокойно.

Дон проплывает вниз и засовывает голову в воздушный пузырь, созданный перевернутой лодкой. Я не знаю, что он ищет, но это не может быть чем-то хорошим. По мере того, как я распутываю по частям сеть, я стараюсь утянуть ее все глубже и глубже.

— Я думаю, они что-то замышляют, — говорю я ей. — Мы должны уйти поглубже, туда, где они не смогут нас достать. Люди не могут задерживать дыхание на долгое время.

Из перевернутой лодки появляется Дон. С гарпуном. На некоторое время он всплывает на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, а затем ныряет в нашем направлении. Внезапно, юная Сирена хватает меня за запястье через сеть и дергает меня вниз вместе с ней, быстрее, чем я смогла бы потянуть нас одна.

Дон прицеливается. Но не в нас.

— Нет!

Но это все, что я успеваю вымолвить до того, как копье врезается в Голиафа. Он издает ужасный звук, звук, который превращает мое сердце в шрапнель. Я делаю рывок, чтобы освободиться от маленькой Сирены, тянущей меня подальше от мужчин, от поверхности. От Голиафа.

— Мне нужно вернуться, — говорю я ей. — Кит. Он мой друг и он ранен.

Она кивает и отпускает меня.

— Но ты уходи, — говорю я. — Если ты можешь плыть с сетью, найди кого-то, кто поможет тебе освободиться. Не возвращайся на поверхность. Ну же, плыви!

Я вовремя отворачиваюсь от нее, чтобы заметить, как Голиаф стремительно погружается, — должно быть, срабатывает инстинкт самосохранения, — чем глубже, тем безопаснее. Тонкий, извилистый кровавый след тянется за ним, вытекая из того места, где гарпун пронзил его плоть. Тем не менее, судя по тому, что большая часть гарпуна все еще торчит из его тела, я думаю, это всего лишь небольшая ранка. Я сразу же успокаиваюсь, а затем мгновенно чувствую отвращение к самой себе за такие мысли. Кого интересует, небольшая это рана или нет, идиотка? Он ранен.

Я открываю рот, чтобы позвать его, но закрываю его снова. Было бы глупо и эгоистично с моей стороны отвлекать его от того, чтобы покинуть это место, даже если я просто хотела убедиться, что с ним все будет в порядке. В конце концов, это в первую очередь моя вина во всем случившемся. Я хочу сказать ему, как мне жаль, что это произошло. Что я втянула его в это, когда все, чего он хотел — это просто поиграть. И как я благодарна, что он помог. Я решаю, что несмотря ни на что, я найду способ, чтобы дать ему понять, как ужасно я себя чувствую. Как я благодарна ему.

Я смотрю на поверхность, где два придурковатых рыбака борются с застежками на своих только что одетых спасательных жилетах. Жилеты кажутся маловатыми, чтобы удержать этих волосатых мамонтов на плаву.

Решив, что я сегодня уже натворила достаточно и хорошего, и плохого, я ныряю глубже, подальше от мужчин. Надеюсь, кто-то знает где они находятся или где их искать, и отправит за ними береговой патруль спустя какое-то время. Надеюсь, спустя продолжительно время.

В то же время, я надеюсь, что мне повстречается стайка дельфинов, которая сможет меня подкинуть. Иначе плыть домой мне предстоит долго и нудно.

Глава 16

Гален наблюдает за охотниками за пределами Арены, приводящими рыбу в неистовство. Они умело бросают традиционные сети из водорослей в круговорот тунца. Сети с большими камнями, привязанными на каждом углу, утаскивают рыб ко дну, поддерживая в них жизнь, пока они не готовы быть съеденными. Воды вокруг Пограничья идеально подходят для процветания многих видов рыб. Рифы и атоллы обеспечивают разнообразие жизни растений и животных. Здесь можно найти даже гигантских моллюсков — одним вкусным моллюском можно прокормить как минимум двадцать Сирен в течении дня.

Но Гален пришел к Арене не затем, чтобы смотреть, как охотники ловят завтрак для собравшейся на суд публики. Он пришел, чтобы найти Торафа до начала сегодняшнего заседания. У него не было времени пообщаться с другом на фоне недавнего поворота событий, поэтому Гален мог только наблюдать за его реакцией, не дающей каких-либо намеков, издалека.

Гален находит его там, где и рассчитывал, — парящего чуть выше отмели в конце Арены. Другие могли этого и не заметить, потому что лицезреть раздраженного Торафа приходится не часто, но Гален практически ощущает враждебность, исходящую от его друга. Именно поэтому он нечаянно врезается в него, позаботившись о том, чтобы высокомерно попросить прощение.

— О, прошу прощения, пескарик. Я даже не заметил тебя здесь, — Гален повторяет позу Торафа, скрестив руки на груди, и смотрит туда же, куда и Тораф. Но он не уверен, на что же они так уставились.

Его усилия вознаграждаются слабым изгибом губ друга.

— Ох, не морочь голову, головастик. Я понимаю, тебе должно быть трудно плавать прямо с хвостом кита.

Гален хмурится, стараясь не взглянуть на свой плавник. С тех самых пор, как они отправились за Громом, у него болит все ниже пояса, но он просто списал это на напряженность от поисков Налии, а затем началась вся эта судебная дребедень, — не говоря уже о парении на месте в течение нескольких часов подряд. Тем не менее, он рассматривал свой плавник накануне вечером, надеясь массажем убрать любые утолщения, которые бы он нашел, но был немного шокирован, когда увидел, что оболочка его плавника, казалось, расширилась. Он решил, что позволил своему воображению взять верх над собой. Теперь же он не так уверен.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, как ни в чем не бывало.

Тораф кивает вниз на песок.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Похоже, у тебя красная лихорадка.

— Красная лихорадка раздувает тебя всего, идиот. Прямо перед тем, как убить. А не заставляет твой хвост расти вширь. Кроме того, красный прилив не появлялся уже несколько лет.

Но Тораф и так знает, как выглядит красная лихорадка. Незадолго после того, как он стал Ищейкой, Тораф был отправлен на поиски пожилой Сирены, который покинул всех по собственной воле, чтобы умереть вдали, после того, как он попал в прилив, именуемый людьми "красным". Торафу пришлось обвязать водоросли вокруг хвоста несчастного и оттащить его тело в Пещеру Воспоминаний.

Нет, он не думает, что у меня красная лихорадка.

Тораф позволяет себе долго смотреть на плавник Галена. Если бы это был кто-либо другой, Гален посчитал бы это грубостью.

— Болит?

— Он ноет.

— Ты еще кого-нибудь спрашивал об этом?

— У меня голова забита другими вещами.

Тем более, что это правда. Галену действительно было некогда об этом думать, вплоть до данного момента. И вот, это подмечено кем-то другим.

Тораф растягивает свой плавник в разных направлениях, и через несколько секунд сгибаний и разгибаний, он в состоянии вытянуть его вдоль торса. Он простирается от шеи до талии, где живот перетекает в бархатистый хвост. Он кивает Галену, намекая проделать то же самое. Гален с ужасом обнаруживает, что его плавник простирается от верхней части головы и заканчивается значительно ниже талии. Он в действительности выглядит, как хвост у кита.

— Я даже не знаю, что и думать по этому поводу, — задумчиво говорит Тораф. — Я уже свыкся с тем, что у нас двоих самые эффектные хвосты.

Гален усмехается, позволяя своему хвосту опуститься.

— На мгновение я подумал, что ты действительно беспокоишься.

Тораф пожимает плечами.

— Застенчивость тебе не идет.

Гален устремляет свой взор в простирающееся перед ними море.

— Так что ты думаешь о вчерашнем инциденте?

— Кажется, я знаю, от кого Налия и Эмма унаследовали свой характер.

Гален смеется.

— Я думал, Джаген вот-вот упадет в обморок, когда Антонис схватил его.

— Он не особо хорош в общении, да?

— И навряд ли когда-либо был. Я рассказывал тебе, что Налия всегда ведет себя, как чокнутая. Может, это их семейная черта.

Похоже, Tораф мог бы улыбнуться, но вместо этого он резко переводит взгляд обратно на море, вновь нахмурившись.

— О, нет, — стонет Гален. — Что там такое? Пожалуйста, не говори Эмма. Только не Эмма.

— Рейна, — говорит Тораф сквозь стиснутые зубы. — Она движется прямо к нам.

Это почти так же плохо. Конечно, могло быть и похуже, учитывая все вчерашние события. Возмутительные заявления Джагена — это без учета сумасбродной демонстрации характера короля Антониса, — помещение членов королевской семьи под задержание Архивами. Теперь они должны оставаться строго в пределах Свободных Вод, пока не закончится суд. Присутствие Эммы, по большей части, все бы затруднило. Уже и так все до одного с подозрением относятся к членам королевской семьи; интересно, что подумал бы совет Архивов, узнай они, что монархи скрывали существование полукровки? Это разрушило бы все надежды, — сколь малыми бы они не были, — на вынесение положительного вердикта от совета.

Нет, прибытие Рейны не самое худшее, что может произойти — если только ее приход не означает, что Эмма в какой-нибудь беде. Но Тораф предупредит его, если Рейна вдруг поплывет быстрее, чем всегда. Все же, в появлении Рейны без предупреждения нет ничего хорошего. У Торафа с Громом будет одинаковое неприятное состояние. Ко всему прочему, еще и вечная проблема — ротик Рейны. Но чего еще они могли ожидать? Рейна никогда не любила оставаться в стороне. Он знал, что это всего лишь вопрос времени.

— Ты должен встретить ее, и сказать ей вернуться до того, как она прибудет в Свободные Воды.

Тораф качает головой.

— Она уже пересекла черту. Рейна отправилась в путь еще вчера, когда все были на заседании. И я ничего не мог поделать.

Тораф поворачивается к Галену:

— Ищейки уже почувствовали ее. Она преодолела предел досягаемости, по крайней мере, двух Ищеек Посейдона. Они следуют за ней.

— Как долго ей еще сюда плыть? — Гален все еще не может ее почувствовать, а значит, она находится на значительном расстоянии. — Почему ты не плывешь ее встречать?

— Пока мы говорим, за нами следят, — он наклоняет голову влево, и Гален чувствует в этом направлении пульс Джагена, который становится все сильнее с каждой секундой. Он движется к ним.

— Вот акула, — бормочет Гален.

Тораф кивает.

— Я знаю. Но прежде, чем он подплывет близко, я должен кое-что тебе сказать, — он поворачивается к Галену. — Эмма тоже была в воде вчера.

Гален зажимает пальцами переносицу.

— Отлично.

— Она с кем-то была, Гален. С одним из нас.

— Что? С кем? Почему? Прекрасно. Просто прекрасно.

Тораф почти незаметно качает головой.

— Не так громко. Говорю же тебе, у них десять Ищеек, следящих за тобой прямо сейчас, — он вздыхает. — Это была Джаза.

— Джаза? Я её не знаю.

— Я знаю. Она малек, ей всего лишь десять лет. Я подслушал, как ее мать Кана сообщила одному из Архивов, что она куда-то уплыла и исчезла. Я вот что думаю... Я думаю, она разговаривала с Эммой. Они находились близко друг от друга. Достаточно близко в течении длительного времени, так что они, возможно, общались. Странно то... что Эммы вообще как бы не было в воде, а потом вдруг раз, — и она внезапно появилась, словно приплыла на лодке и с нее прыгнула в воду.

— Клянусь, если... — Галену приходят в голову всевозможные способы убийства Рейчел, в случае ее участия в этом, но тут ход его мыслей обрывает приближение его нового, первоочередного объекта ненависти.

— Ваше Высочество, я слышал, ваша прекрасная сестра планирует в скором времени к нам присоединиться, — раздается голос Джагена позади них. — Что за чудное воссоединение.

Гален закатывает глаза, прежде чем к нему повернуться.

— Вы правы, Джаген. Рейна соскучилась по вам. Она обожает, как вы гримасничаете, когда расстроены. Она говорит, это лучшее выражение морды бородавчатки, которое она когда-либо видела.

Джагену не нравится такой ответ. Его губы изгибаются в оскале.

— Ну же, юный принц. Посмейтесь надо мной. Заверяю вас, другого шанса вам больше не предоставится.

Тораф загораживает собой Галена.

— Это звучит, как угроза. А насколько я знаю, угроза в адрес члена королевской семьи все еще подлежит наказанию.

Гален хватает его за плечо.

— Все в порядке, Тораф. Пусть этот кальмар выпустит чернила. Чернила сохранятся ненадолго, лишь до тех пор, пока не растворятся в водном потоке. Когда защитное облако исчезнет, все увидят, что на самом деле происходит.

— Поживем — увидим, юнец. — Джаген переводит взгляд на Торафа. — Объясни своей спутнице, что она остается здесь вместе с королевской семьей. Если она предпримет попытку уплыть, ее бросят в Ледяные Пещеры. И там она подождет, пока остальные из вас не присоединятся к ней.

В ответ Тораф снова направляется к Джагену, но Гален удерживает его на месте.

— Сейчас не самое лучшее время, — говорит Гален, отчего Джаген надменно улыбается Торафу. Но Гален продолжает: — Кроме того, ты видел его лицо, когда Антонис схватил его за горло. Мы же не хотим, чтобы он упал в обморок еще до того, как все станет еще интереснее, верно?

К досаде Галена, Джаген смеется.

— Все и так уже интереснее некуда, Ваше Высочество. До скорой встречи.

* * *

Гален с Торафом ждут Рейну, пока она не приплывает в сопровождении двух Ищеек Посейдона. При виде Торафа, она бросается ему в объятия. Он прижимает ее, но затем отталкивает обратно.

— У тебя большие неприятности, принцесса, — говорит он ей. Первый раз Гален видит, чтобы Тораф действительно был резок с его сестрой.

— Похоже на то, словно ты один в беде. Чего так долго?

— Архивы созвали суд, — поясняет Тораф. — В течение последних дней они пытаются выяснить, является ли мама Эммы действительно наследницей Посейдона или нет.

Скромная версия истории, подумал Гален про себя. Подожди, пока она услышит все.

— Что? Это же глупо. Трибунал длится всего несколько часов. Вас не было куда дольше. И почему эти кретины следуют за мной по пятам? — она указывает в сторону Ищеек. Они скалятся, уплывая к сектору Верных.

Тораф вздыхает.

— Другие суды касаются более простых вещей, вроде воровства. Этот же... Тебе не стоило приплывать сюда. Я же говорил тебе не приплывать, не смотря ни на что.

— Эмма сказала, мне стоит прийти, — говорит она.

— Это — ложь, — произносит Гален, узнавая легкое подергивание у нее в глазу, появляющееся, когда она лжет. — И почему Эмма оказалась в воде?

Она с удивлением округляет глаза.

— В воде? Я не знала об этом. Рейчел купила нам пару водных мотоциклов. Должно быть, она взяла один из них.

Гален закатывает глаза.

— Что еще? Что еще могло пойти не так?

Тораф фыркает.

— Не создавайте себе проблем, Ваше Высочество.

— Не называй меня "Ваше Высочество".

В этот момент Тандел извещает об открытии Трибунала и члены королевской семьи проходят на свои места на Арене.

— Ваше Высочество, — шипит Тораф с ухмылкой, направляясь к секции дома Тритона.

Гален завидует незаметному местонахождению своего друга на Арене. Все члены королевской семьи должны оставаться в центре. Гален не может решить, то ли это для их защиты, то ли для гарантии, что они не смогут покинуть собственный трибунал. Вероятно, оба варианта. В конце концов, здесь все еще есть преданные королевской семье.

Но Tорафу повезло. Он не истинный член королевской семьи; так как он только связан узами с одним из них, у него нет тех же ограничений, что действуют на Галена и его семью. Точно также, как и у Паки, которая занимает свое место в секторе Верных рядом с ее потворствующим отцом.

Тандел начинает.

— Друзья мои, спасибо за ваше терпение. Терпение, потому что это — самый длинный трибунал в истории нашего вида, — улыбается он. Гален должен признать, что Tандел справляется со своей работой, ведя себя нейтрально по отношению к сторонам во время процесса. Даже если он и скрытый "Верный", по нему этого нельзя сказать.

— Мы надеемся, что сегодня увидим, как закончатся прения. Для этого, король Антонис хотел бы обратиться к аудитории. Уступаю камень ему.

Aнтониса встречает раздраженный рев из сектора Верных. Он нависает над камнем и его профиль отбрасывает искаженную волной тень на песок перед ним.

— Друзья мои, я должен начать с принесения извинений. По поводу моих действий вчера, да. Но не более того. Обвинения Джагена меня очень расстраивают. Они расстраивают меня, потому что некоторые из них были справедливыми.

Это заглушает ропот толпы. Aнтонис продолжает:

— Джаген сказал, что я пренебрег своими обязанностями как правитель территорий Посейдона. Это — правда. Друзья, вы помните, насколько обезумевшим я был, когда моя половина, королева Аджа, умерла. Но я нашел утешение в своей дочери, на которое моя Аджа могла бы надеяться. Когда я решил, что потерял и Налию… Это было больше, чем я мог перенести. Жизнь не казалась стоящей чтобы жить, друзья. Я не думал, что вы заслуживаете правителя, который не смог защитить даже свою собственную семью. Если бы закон предоставлял мне способ отказаться от трона, я бы им воспользовался.

Король делает паузу, зажимая нос. Tандел направляется, чтобы успокоить его, но Aнтонис отмахивается от него.

— Нет. Я хочу закончить.

Гален задается вопросом, являются ли Tандел и Aнтонис старыми друзьями.

Aнтонис оглядывается назад на аудиторию, рассматривая, тщательно изучая, каждое лицо.

— Вы все знаете, что произошло после взрыва. Что Налия была объявлена погибшей. И то, что я предположил, что Гром, теперь король Тритона, убил ее. Я стыжусь вещей, в которых я обвинял его. Я был неадекватен, друзья. Сведен с ума горем. Но это не оправдание за отказ от вас, за отказ от моего долга, как короля. Я должен был найти другую спутницу и произвести на свет другого наследника.

Aнтонис отплывает немного дальше от камня к сектору Верных.

— Но друзья, моя дочь не мертва, — он поворачивается к Налии, одаривая ее обожающей улыбкой. — Она здесь, среди членов королевской семьи, где ей и место. Она вернулась к нам. Когда она сбежала на сушу все эти сезоны назад, она была молода и напугана. И она была убита горем, думая, что из-за нее погиб ее будущий супруг. Не торопитесь, друзья. Просто представьте, что бы чувствовали вы на ее месте. — Король Посейдона складывает руки за спиной. — Я не даю оправдания за то, что она сделала; побег от ее народа, проживание на земле были неправильными. Она нарушила закон. Но точно так же, как и многие из вас здесь сегодня. Джаген действует изменническим образом по отношению королевским семьям и обходит закон, установленный нашими великими предками. Он обвинил членов королевских семей в невообразимых вещах. Многие из вас последовали за его выводами. Я прошу вас сегодня воздержаться от этого безумия. Принять Налию как наследницу Посейдона. Воссоединить ее с ее нареченным, Громом. Но больше всего, я прошу вас еще раз воссоединить королевства Тритона и Посейдона. Так, как предки всегда и предназначали.

Верные издают крик негодования, но на мгновение, он заглушается аплодисментами от удара хвостами по Арене. На деле, некоторые Верные оставляют своих компаньонов и перемещаются в секторы Тритона и Посейдона.

Джаген быстро приходит в себя. Он подплывает к Танделу и шепчет что-то старому Архиву. Taндел кивает, выражая готовность помочь.

Тандел восходит на Арену под непрерывный гул толпы.

— Друзья, я хотел бы пригласить Джагена говорить снова. Наше внимание привлекло то, что у него есть кое-какая свежая информация.

Джаген любезно занимает центральный камень Арены.

— Друзья, не будьте поспешными в даровании членам королевских семей своего доверия еще раз. Доверие должно быть завоевано. Не очаровывайтесь словами короля, которого вы не видели в течении стольких сезонов, — он упрекает аудиторию разочарованным взглядом. — Как выяснилось, у меня действительно появилась новая информация.

Джаген злобно улыбается маленькому сектору королевской семьи позади центрального камня.

— Несомненно, вы заметили внезапное появление принцессы Рейны. В течении прошлых нескольких дней мы искали ее без их помощи. Мы считаем, что важно услышать и ее свидетельские показания, поскольку ее будущее будет также зависеть от результатов этого трибунала.

— О чем он говорит? — ворчит Рейна Галену

— Я не знаю, — шепчет он. — Я не знал, что они тебя искали.

И это правда. К тому же, это очень умно со стороны Джагена. Конечно, у него не было помощи от королевской семьи — он никогда не говорил им, что искал ее. Но это, пожалуй, даже к лучшему, — ведь никто из них не выдал бы ее местонахождения. Более того, Джаген видит пользу от свидетельских показаний Рейны. Вывести ее на центральный камне и раздраконить — лучший способ настроить и остальную часть толпы против них. Гален обменивается понимающим взглядом с Громом.

— Если вы не возражаете, друзья, — продолжает Джаген, — я хотел бы допросить Ее Высочество относительно ее местонахождения и ее причастности к появлению предполагаемой наследницы Посейдона.

Аудитория взрывается аплодисментами, хлопая плавниками друг о друга. Звук отражается по всей Арене. Джаген улыбается:

— Без промедлений, я приглашаю принцессу Рейну к центральному камню.

Рейна хватает Галена за руку.

— Я не хочу идти к центральному камню.

— Я знаю. Просто держи себя в руках. С тобой все будет в порядке.

Она бросает на него взгляд.

— Ты в это не веришь.

— Я верю, но если ты будешь держать свой темперамент в узде. Тораф находится вон там, в секторе Тритона. Просто не спускай с него глаз. Не смотри на толпу.

Она вздыхает.

— Я не умею говорить правильные вещи.

— Я знаю.

— А он будет выводить меня из себя.

— Я знаю.

— Мне не стоило возвращаться.

Я знаю. Гален легонько касается ее спины и продвигает ее вперед. Ему хотелось бы, чтобы она добралась сюда немного раньше — тогда бы она успела переодеться в традиционную одежду из морских водорослей для женщин-Сирен. Теперь же она должна взойти на центральный камень, одетая в верхнюю часть от фиолетового человеческого купальника. Джаген может воспользоваться этим в полной мере.

Кажется, будто Рейна плетется к центральному камню целую вечность. Джаген закатывает глаза.

Тандел тепло приветствует Рейну.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, Ваше Высочество. Джаген выразил желание услышать ваши показания по текущему делу. Пожалуйста, начните с того, где вы все это время были. Джаген сообщил, что Ищейки не могли вас найти.

Рейна колеблется всего мгновение, затем выпрямляется, как только находит Торафа в толпе. Ее тут же словно переполняет уверенность; она выпячивает грудь и поднимает подбородок. Гален не уверен, хорошо это или плохо.

— Я была на земле.

— Простите, Ваше Высочество, но не могли бы вы говорить громче? — замечает Тандел.

— Я не могу, —хрипит она. — Голос меня покинул.

— Как удобно, — фыркает Джаген.

Она скрещивает руки на груди. Рядом с Галеном напрягается Гром. Нет никакого намека на то, что она собирается сказать. Но к счастью, Рейна, кажется, помнит совет Галена держать свой характер в узде. Она раскрепощает руки и расслабляется. Немного. Она смотрит на Taндела

— Вы можете назначить кого-то, кто бы мог говорить за меня, если хотите. Я не могу разговаривать, но это не означает, что мне нечего сказать.

Тандел кланяется.

— Конечно, Ваше Высочество, — он делает жест рукой женщине-Архиву, Атте, выйти к центру. — Атта поможет Вам, принцесса. Она работает в совете этого трибунала и поэтому является нейтральной стороной в переговорах. Говорите ей все, что желаете, чтобы наши друзья на Арене узнали. Она передаст Ваши слова.

Рейна кивает.

— Хорошо. Я сказала, что не могла быть выслежена, потому что я была на суше.

Атта передает ее ответ Арене.

— И почему же вы были на суше, Ваше Высочество? — спрашивает Тандел.

Рейна задумывается на мгновение. Она оглядывается на Галена, но тот лишь пожимает плечами. Он не знает, как ей стоит ответить. Правда в любом случае подвергнется осуждению. Но что бы она могла такого рассказать, чтобы это выглядело правдоподобно? Рейна поворачивается к Tанделу.

— Я была на земле, потому что боялась за свою жизнь. — Она ожидает, пока Атта передаст ее слова остальным. Затем продолжает: — Все знают, что Джаген был виновен в заговоре в течение многих сезонов. Я узнала, что члены королевской семьи могут быть подвержены угрозе с его стороны. Особенно, когда он обзавелся Пакой, которая якобы обладает Даром Посейдона.

Раздраженный Джаген подплывает к центральному камню. Рейна останавливает его.

— Что ты собрался делать? Не видишь, что ли, что сейчас моя очередь давать показания. Ты же сам этого хотел, помнишь?

Атта смотрит на нее, предпочитая не повторять услышанное, но Рейна одаривает ее укоряющим взглядом. Архив уступает. Арена ревет от скандала, который она только что услышала.

Джаген обращается к толпе.

— Вы слышите ерунду, которую она говорит? Она подвергает сомнению ваши верные суждения! Вы уже видели, уже решили для себя, что у моей Паки есть Дар Посейдона. Она демонстрировала его для вас при каждом запросе. Эта принцесса называет меня и всех вас лгунами! Как мы можем доверять чему-либо, что она говорит? Посмотрите на нее, — он указывает на верх от ее купальника. — Она не скрывалась от меня. Она развлекалась на земле, живя, как человек. Кажется, что наличие посланника к людям в лице ее брата весьма удобно для нашей молодой принцессы.

Гален чувствует, как у него сжимается горло. Толпа вне себя от слов Джагена.

Рейна делает выпад на Джагена.

— Ах ты ж скользкий угорь! — Но ее речь не слышна, и она походит на сердитого морского льва, пытающегося выдавить слова. Джаген уходит с ее пути. Ищейки хватают Рейну и удерживают ее за руки. Она впивается взглядом в Атту. — Скажи им, что мне не нравятся люди. Скажи им, что я скрывалась от Джагена!

Атта пытается перекричать раздраженный гомон собрания, но ее не слышат.

Тогда раздается чей-то голос, громче и сердитее всех остальных.

— Она — лжет!

Толпа разом затихает.

Потому что это голос Торафа.

— Что он делает? — спрашивает Гром, толкая Галена плечом.

Гален смотрит, как Тораф пробивается к центральному камню и становится лицом к лицу с Джагеном. Тогда Тораф, его лучший друг, с тех пор как они были мальками, кланяется предателю. Джаген кажется столь же удивленным, как Гален себя чувствует.

— Тораф! — кричит Рейна. — Что...

— Кто-нибудь, закройте ей рот, — говорит Тораф, делая знак Ищейкам, которые держат его спутницу. — Я устал слушать ее ложь.

Джаген все еще не уверен. Он прищуривает глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Вся королевская семейка лжет. Они покрывают себя. И я не буду больше помогать им в этом.

Toраф смотрит в глаза Галену и даже не вздрагивает, когда говорит:

— Особенно принцу Галену. Он нашел полукровку и скрывает ее существование от всех вас.

Вся Арена, кажется, задыхается в унисон. Toраф хлопает по плечу Джагена. Гален чувствует себя так, словно он проглотил рыбу-ежа.

— Если вы простите меня за участие в этом, Джаген, я клянусь вам привести полукровку. Как доказательство.

— Нет! — кричит Налия. Она подается вперед, и ее руки почти смыкаются вокруг шеи Toрафа, но Ищейки дома Тритона встают перед ним. Она борется с ними с внезапной силой хищника. — Ты мерзкий предатель! Мы доверяли тебе. Что же ты наделал?

Тораф закатывает глаза. Он обращается к Джагену:

— Я даже описать не могу, как меня тошнит от этих самозванцев. Не верится, что я практически помог им. Я видел Дар Паки собственными глазами. Не знаю, как я мог сомневаться в ваших намерениях.

Чистое восхищение отражается на лице Джагена. Он запрокидывает голову и заливается ядовитым смехом.

— Ты поступил правильно, Toраф. Ты не так глуп, как я думал.

— Нет, я был глупцом. Вы слишком сильно доверяли мне, друг. Но теперь я вижу, как ловко они меня обманули.

Toраф поворачивается к Арене.

— Подобно тому, как они обманывали вас всех очень долго. Они недостойны править никоим образом. Ни один из них. Я вернусь и приведу полукровку, и докажу вам, насколько они ненадежны. Все они знают о ней. Все до единого. Пусть принц Гален попробует это опровергнуть.

Гален больше не смотрит на Торафа. Как он мог поступить так со мной? Как он мог поступить так с Эммой? Теперь все присутствующие знают о ее существовании. Она не будет в безопасности нигде, не в правление Джагена. Особенно, потому что Toраф, лучшая Ищейка в истории Сирен, только что поклялся найти и привести ее сюда.

И это не составит ему труда, учитывая то, что он точно знает, где она находится. Она доверяет ему. Рейчел доверяет ему. Это будет настолько просто для него. И у меня нет способа предупредить ее или добраться к ней. Все, что я смогу сделать — это защитить ее, когда она будет здесь.

Тандел успокаивает толпу — это стало одной из его основных обязанностей в последнее время. Когда он справляется с этой задачей, он поворачивается к Галену:

— Ваше Высочество, хотели бы вы опровергнуть эти обвинения против вас?

Гален подплывает к центральному камню, не отрывая взгляда от Toрафа.

— Если что-то произойдет с ней из-за тебя, — шепчет он своему бывшему другу, и его голос дрожит от боли, — твоя смерть станет моей первостепенной задачей.

Toраф открывает рот, пытаясь что-то сказать, но Гален перебивает его, чтобы обратиться к толпе. Нет таких слов, сказав которые, Tораф мог бы исправить содеянное. Больше нет ничего, что Тораф мог сказать ему, и от этого ему становится еще больнее.

— Мне нечего сказать на эти обвинения.

Тандел вздыхает.

— Очень хорошо, Ваше Высочество. Спасибо.

Гален подплывает к Ищейкам, удерживающим его сестру. Рейна безвольно всхлипывает.

— Ну же, пескарик, — говорит он. — Он не стоит твоих слез.

— Нет, стоит! — вопит она. Ищейки отпускают ее к брату. Их совсем не радует, что нужно успокаивать девушку в истерике.

Гален прижимает ее к себе, не позволяя ей развернуться и посмотреть на Toрафа.

— Нет, не стоит. Со временем ты сама все увидишь.

— Зачем ему приводить сюда Эмму, Гален? Зачем ему так поступать с нами?

Гален глотает тошноту, что продирается вверх по его горлу.

— Я не знаю, пескарик. Я не знаю.

В низу, его плавник пульсирует в сдержанном напряжении. Но это не сравнится с острой болью, пронзившей его сердце. Близнецы занимают свои места рядом с остальными членами королевской семьи.

Джаген занимает центральный камень. Он едва может скрыть свое ликование.

— Друзья, мы надеялись закончить наши дебаты сегодня, но им судилось стать величайшим трибуналом в истории нашего вида. На протяжении множества сезонов королевская семья производила на свет бесполезное потомство, поколение за поколением их потомство не проявило ни следа даров, оставленных нам Великими Предводителями. Как давно мы видели Дар Посейдона от этой королевской линии? Слишком давно, я думаю. И как давно мы видели Дар Тритона? Друзья, да мы даже не помним, в чем заключается этот Дар!

Джаген смыкает руки за спиной. Покинув центральный камень он направляется в сторону секции Верных, качая головой.

— Мы не видели проявления Даров, потому что королевские семьи предавались блуду. Пака живое доказательство тому, что они поддались ему в какой-то момент. Как еще она могла обрести Дар? Друзья, если бы я искренне верил, что они оставались честны, я бы так же искренне служил им, как и закону, что они представляют. Нам нужно найти новый путь к выживанию. Кого-то, достаточно сильного, чтобы повести за собой, даже если Дары исчезнут.

Он поворачивается к Танделу.

— Я не говорю, что мы должны принимать решение сегодня. Все, о чем я прошу, — это позволить юному Торафу привести мерзкую полукровку. Только когда у нас будет это последнее, твердое доказательство предательства Королевских семей, мы сможем принять общее решение.

Толпа ревет с одобрением.

Тораф кланяется им в последний раз, перед тем, как покинуть Арену.

Глава 17

Подъехав на подъездную дорожку моего дома, я выключаю двигатель. Меня не было здесь всего несколько дней, но такое чувство, будто несколько лет. Помучившись со своими ключами, я открываю парадную дверь и чувствую знакомый запах моего дома.

Я кладу свой рюкзак на столик в прихожей и беру бутылку воды из холодильника. Как же замечательно плюхнуться в свою собственную софу в гостиной и любоваться видом из собственных окон. Конечно, дом Галена завален всякой роскошью, которую ему позволяет его состояние. Но дом, полный семейных ценностей, нельзя купить за деньги. Как бабушкины некрасивые вязаные одеяла. Как слабый запах духов моей мамы.

Как что-то личное.

Прошло уже три дня, как Рейна оставила меня. Я провела все эти дни с Рейчел и мне от этого было чертовски неловко. Она была в ярости, когда узнала, что я натворила. Я бы даже не смогла соврать ей об этом, потому что Поу и Дон отправились на местную радиостанцию с рассказом о своей невероятной русалочьей истории и взявшейся из ниоткуда бледной блондинке. Поэтому, когда я наконец-то добралась до берега, промокшая до нитки и смертельно уставшая, Рейчел уже поджидала меня, кипя от негодования. Помимо негодования, я ощутила еще и нотку вины — за собственную оплошность и непродуманность наперед. Ведь, если честно, — покупка нам водных мотоциклов уж точно не была блестящей идеей. Конечно, я накосячила. Но и она тоже.

Когда она удостоверилась в том, что я не разоблачена, она расслабилась.

До той поры, пока береговой патруль не заявился на пороге Галена. Они обнаружили брошенный мной водный мотоцикл и очень извинялись перед Рейчел, что тот в нерабочем состоянии. После их ухода, она металась по дому, швыряя вещи и крича, как она ненавидит, когда копы показываются у ее дома, и как они зачастили с этим с тех самых пор, как Гален заинтересовался мной, и что ей виднее, как регистрировать эту чертову штуковину в штате. После всего этого, я чувствовала себя не в своей тарелке рядом с ней, особенно из-за того, что извинившись, она явно перестаралась, пытаясь помириться со мной.

Что само по себе ненормально. В конце концов, я сломала ее новый водный мотоцикл и привела этим "копов" в ее дом. Все, о чем она говорила — правда. Но она словно не имела ничего из этого в виду. "Ты же возлюбленная Галена. Мне не стоило повышать на тебя голос." Она готовит мне завтраки, обеды и ужины. Спрашивает, как прошел мой день. Узнает, чего мне купить в магазине. Занимается моей стиркой. Предлагает сделать мне педикюр. И это уже просто перебор. По крайней мере, пока здесь была Рейна, она могла разделить свои усилия на нас двоих. Теперь же все достается мне.

Молния стрелой бьет где-то неподалеку на пляже. Прогноз на метеоканале предупреждал о жутком шторме сегодня ночью. Это как раз кстати,— хорошее оправдание, чтобы не возвращаться сегодня вечером в дом Галена. Я могу позвонить и сообщить об этом Рейчел.

— Хочешь, чтобы я приехала? Я не против сесть за руль.

— Нет, нет, — поспешно отвечаю я. — Все хорошо. Со мной все будет в порядке. Проведи сегодняшний вечер без меня.

— Не говори глупостей. У меня и так было в избытке вечеров в одиночестве.

— Ладно. Но, хм, мой дом не так изысканнен, как дом Галена. Тебе, скорее всего, у меня будет не так комфортно.

— Ерунда. Ты же знаешь, я могу спать где угодно.

Я не знаю, то ли Рейчел намеренно игнорирует мои намеки, то ли она просто их не замечает.

— Честно говоря, я бы хотела побыть сама этой ночью. Если можно

Молчание. Затем:

— Почему? Это не из-за чего-то, о чем мне стоит знать?

— Нет. Просто нет лучше места, чем родной дом.

Снова затяжная пауза. Подобное молчание предполагает под собой обиду. Но даже если это и так, то свою обиду Рейчел оставляет при себе.

— Хорошо. Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Рейчел.

* * *

Спустя час погода набирает силу. Шторм вовсю разгуливается снаружи, минус — отсутствие электричества в доме, плюс — фильм ужасов, который я только что посмотрела, взбудоражив свою нервную систему. У нас есть генератор, но он в гараже, а мне не хватило смекалки прихватить с собой на диван фонарик. Да даже если бы и прихватила, то все равно я толком не знаю, как запустить генератор.

Я встаю и заворачиваюсь в плед, набросив его себе на плечи — не потому, что мне холодно, а потому, что как бы глупо это не звучало, я чувствую себя лучше, отгородившись от неизвестного преградой в виде одеяла. Каждый раз, когда молния освещает комнату, — а к счастью, происходит это часто, — я запоминаю дорогу впереди себя, пока все снова не погрузилось во тьму. Добравшись до кухни, я жду следующей вспышки, чтобы открыть шкаф, в котором мама хранит свой мощный фонарь. Когда я тянусь к нему, силуэт мужской тени проскальзывает черным пятном на фоне белых шкафчиков.

Я оборачиваюсь вокруг и прижимаю фонарь к груди. Что же мне делать? Если я включу фонарь, взломщик тут же узнает, где я нахожусь, и идя на свет, наткнется прямо на меня. Но если я так и буду держать его выключенным, я могу упустить возможность его увидеть.

Я ныряю вниз и выглядываю из-за прилавка. Кто бы ни стоял посреди гостиной, его там уже нет. Я вся покрываюсь гусиной кожей — он, наверное, уже увидел меня в кухне и теперь направляется сюда. Выждав вспышку молнии, затем еще одну, я набираюсь смелости прокрасться, припав к линолеуму, в холл.

И сразу же понимаю, что это была глупая затея. Если он появится впереди или сзади, мне некуда будет бежать. Я пячусь назад с надеждой, что не врежусь во что-нибудь. Молния освещает немного пространства на пути к кухне. У меня есть только один шанс добраться до гаража. Нужно сделать все быстро: дверь гаража издает ужасный шум и иногда застревает, полностью не открывшись. Как только я открою ее, он будет знать, где меня искать. Но это единственный шанс, который у меня есть.

Моя рука сжимает рукоятку фонаря.

Его рука сжимает мое предплечье.

Я ору, что есть дури, и разворачиваюсь, с размаху заезжая ему фонарем по лицу, по шее, по плечу — в общем, куда попало. Внезапно, мое оружие выбивают из рук. Я слышу, как фонарь приземляется на кухонный пол в паре футов от меня.

Вспышка молнии демонстрирует, что он огромный. Мускулистый. И не носит рубашку.

— Ты что, и правда только что ползла по полу? — спрашивает Тораф.

— Уфф! — я толкаю его снова. — Это твое любимое занятие? Пугать меня?

Он хихикает и его силуэт перемещается в гостиную.

— Если ты такая трусиха, то стоило хотя бы запереть двери.

Я открываю и закрываю рот несколько раз. Я забыла запереть дверь на задний двор, но это же не значит, что он должен забегать сюда и пугать меня до чертиков. Я прохожу за ним в гостиную и пробираюсь к дивану.

— Что ты здесь делаешь? Где Гален?

Ничего хорошего после такого момента затишья не жди.

— Эмма, мне нужно, чтобы ты отправилась со мной в Свободные Воды. Прямо сейчас.

В темноте не видно его лица, но голос у него до ужаса серьезный. Я пытаюсь представить себе ужасно серьезного Торафа и не могу. Пограничье? Гален рассказывал мне о нем раньше. В этом месте происходит аналог судебного заседания у Сирен. В общем, туда отправляются все правонарушители.

— Зачем? Что случилось?

— Много чего. Я не знаю, как он это сделал и чего им наобещал, но Джаген настроил оба дома против их королевских семей. Ищейки и Архивы клянутся, что не узнают пульса твоей матери. А теперь Джаген еще и обвинил монаршие семьи в блуде.

— Блуде? — я знаю, что это значит в человеческой речи, но что подразумевают под этим Сирены — понятия не имею.

— В супружеской измене. Может, и не это поколение, но он заявляет, что кто-то из королевской семьи в прошлом должен был загулять на стороне, потому что как еще объяснить наличие у Паки Дара Посейдона? — Он усмехается. — Я не могу поверить, что все это сейчас происходит. Как они могли поверить такому скользкому угрю как Джаген?

Молния бьет ближе и мне удается рассмотреть Торафа. Он так же взволновано выглядит, как и звучит его голос. Я даю ему договорить, — кажется, ему есть что мне рассказать, а если и нет, то ему нужно отдышаться.

— Члены Королевских семей даже не могут покинуть Свободные Воды сейчас, потому что король Антонис, твой дедушка,— кстати, ты знала об этом? — пытался задушить Джагена после того, как он выдвинул все эти глупые обвинения.

Твой дедушка. Технически, я это уже знала. Я уже знала историю про Грома и Налию, и про Антониса, ее отца и короля Посейдона, обвинившего Грома в ее убийстве. Но все это было просто историей, а все ее герои — незнакомцами. И это было до того, как мама оказалась Налией. У меня есть дед. Не просто дед, а король. Король рыб.

Я откашливаюсь.

— Значит... Весь этот сыр-бор не просто из-за личности мамы. Это Джаген пытается прибрать к своим лапам оба королевства? И...ты думаешь, ему это удастся?

— Да. Так и думаю.

— Но я не понимаю.Что я смогу сделать, чтобы его остановить? Я всего лишь полукровка.

— Ты можешь пойти со мной и показать им всем, что у тебя есть настоящий Дар Посейдона. Что Налия твоя мать. Это подтвердит ее личность, как и то, что члены королевской семьи не лгут и в их роду никто не изменял своим парам.

— А разве это не докажет обратного? В смысле, ты же знаешь, откуда берутся дети? Это значит, что мои мама с папой...

— Я знаю, что и как. И, гм, я не хочу обсуждать этого с тобой. И еще я твердо уверен, что Гален тоже был бы против подобной беседы. Но я надеюсь, Налия сможет получить прощение за все это, с учетом того факта, что она считала Грома мертвым. Но они даже не верят в то, что она Налия.

Я киваю, но движение теряется в темноте. Кажется, шторм снаружи начинает утрачивать свою силу.

— Гален отправил тебя за мной?

Долгое молчание говорит само за себя.

— Он не знает, что ты здесь? — спрашиваю я, облизывая губы.

— Он знает, — мягко говорит Тораф. — Но он думает, я вернусь с тобой, чтобы сдать тебя в руки Джагену.

Я сглатываю.

— Ты и правда...

Я замечаю, как его силуэт подрывается со стула.

— Нет! Просто невероятно, как быстро все воспринимают за чистую монету, что я пошел против них. Разве я когда-то предавал? Ни разу! Тебе стоило бы увидеть лицо Галена, когда я сказал Джагену, что приведу тебя обратно. Если бы он смог до меня добраться, то тут же бы придушил. А Рейна... — Он издает слабый всхлип. — Трезубец Тритона, Эмма. Ты должна пойти со мной и расставить все по своим местам. Они не могут отправиться в Ледяные Пещеры с мыслью, что я их предал.

— Я обещала Галену не заходить в воду. Сейчас же ты просишь меня пойти с тобой и заявить всем Сиренам о своем существовании? Да он прибьет меня на месте. Как и мама. Они оба помешаны на том, чтобы удержать мое существование в секрете. Они считают, для меня это опасно. Почему ты об этом не думаешь?

Я чувствую, как вес Торафа опускается рядом со мной на кушетку. Именно в этот момент наконец-то врубается свет. Кажется, будто весь дом зажжужал. В глазах Торафа стоят слезы. Слезы. Он берет мою руку в свою.

— Я не собираюсь говорить, что для тебя это не представляет никакой опасности. Это опасно. Но если мы ничего не предпримем, королевские семьи приговорят к заточению в Ледяных Пещерах. Ты никогда больше не увидишь Галена и свою маму. Я никогда не увижу Рейну снова.

— Но ты ведь связан с Рейной. Разве это не относит и тебя к королевской семье тоже?

— Только на словах. Речь же идет о чистокровных монархах. Пака в этом случае тоже будет исключением. Если их отправят в Пещеры, мы оба будем вольны выбирать себе других спутников. Но я не хочу никого другого, Эмма. Мне нужна только Рейна. И всегда была.

Боже, этот парень знает, как растопить мне сердце. Я закусываю губу.

— Ты серьезно? Все настолько плохо?

Он кивает.

— Я бы не просил тебя рисковать собой, если бы это было не так. Но я не вижу другого выхода. Кто-то из королевских семей дает показания, затем кто-то из группы "Верных" Джагена дает показания. Это слово против слова, и люди склонны больше верить Верным. Я слышу, что они шепчут. А то, что Пака может подтвердить свой Дар Посейдона и вовсе не помогает, а наоборот. И нет никого, кто бы это оспорил. Их поддерживает большинство сейчас, а не нас.

— Гален сказал мне, что Пака использует движения руками, чтобы заставить дельфинов делать трюки, как в Дельфинарии. Архивы не думают, что с этим что-то не так? Что она не может говорить с другими рыбами?

— Думаю, они запутались. Они не видели Даров уже очень давно, и Джаген пользуется этим. Он заставляет их сомневаться в собственных знаниях.

Я отворачиваюсь от него и смотрю, уткнувшись на свои ноги. Я не могу смотреть на него сейчас. Боль в глазах, надломленный голос. Я никогда не видела Торафа таким, и мне это ужасно не нравится. Он всегда был словно карикатурой на самого себя, своего рода, школьный клоун. Сейчас же, он рискует доверием Галена и их дружбой просто будучи здесь. И он просит меня рискнуть теми же вещами. Но ведь он никогда не обидит Рейну... Если только это не будет абсолютно необходимо.

— Но я пообещала Галену, что не зайду в воду.

— Мы оба знаем, что ты уже нарушила это обещание, Эмма.

Я охаю. Хотя, честно говоря, я не шокирована услышанным. Я и так гадала, почувстовал ли меня Тораф в тот день. И еще мне было интересно, не рассказал ли он об этом Галену.

— Это случилось не по моей вине. Я была на водном мотоцикле, а Голиаф меня с него скинул. Он пытался поиграть.

— Поэтому ты решила предложить Джазе к вам присоединиться?

— Кому?

— Сирене-мальку, с которой ты была. Я же говорил тебе. Я все чувствую.

Джаза. Ее зовут Джаза.

— С ней все в порядке?

Он кивает.

— А почему с ней должно быть что-то не так?

— Какие-то рыбаки поймали ее своей сетью. Я помогла ей выбраться. Она ничего не рассказала?

Тораф многозначительно ухмыляется.

— Нет, вероятно, потому что она не должна была гулять сама по себе. Рассказав кому-либо о тебе, она бы и себя выдала с потрохами.

— Так... Гален не в курсе?

Я не понимаю, почему я так тревожусь. То, о чем меня просит Тораф, в сто раз хуже, чем помочь юной Сирене выбраться из рыболовной сети. Он просит меня, чтобы я выставила себя на обозрение всему миру Сирен. Миру Сирен, который считает меня выродком, заслуживающим смерти. Гален будет чертовски взволнован.

— Это только между тобой и Галеном. Мне кажется, тебе все же следует рассказать ему, — Тораф пожимает плечами. — В конце концов, так или иначе, тебе придется... Но ты пойдешь со мной? Ты поможешь мне?

От меня не ускользнуло, что Тораф честно не ответил на мой вопрос, но я определенно могу сказать, что он в любом случае не собирается сознаваться. Но рассказ Галену о моем проколе — наименьшая из моих забот сейчас. Нам не выпадет даже шанса поссориться по этому поводу, если я откажусь помогать Торафу.

Я имею в виду, что если даже Тораф, — наиболее беспечный человек, которого когда-либо я встречала, — обеспокоился о тех, кого мы любим, то и мне стоит поволноваться. Я знаю, Гален не хотел бы, чтобы я появилась перед Сиренами даже ради его спасения. Но не всегда Гален получает то, чего желает. Я киваю:

— Ты хочешь, чтобы мы отправились в дорогу прямо сейчас? В шторм?

Он усмехается.

— Только жители суши переживают насчет штормов.

— Ох, ну конечно. Погоди. Мы собираемся в Свободные Воды? Разве это не посреди Тихого океана или около того? Я не смогу проплыть такое расстояние, — я хлопаю себя по своим хилым человеческим ногам.

— Я могу тебя донести.

— Сколько времени у нас есть? Ты не такой быстрый, как Гален, да и дополнительный вес тебя замедлит. Как долго ты добирался сюда?

Он хмурится.

— Два дня, при чем в дикой спешке. Ты права, мы не успеем. Джаген может засомневаться в моих словах. Как думаешь, Рейчел сможет нам помочь?

— Есть только один способ это выяснить.

Я беру свой сотовый и набираю номер 800, чтобы оставить сообщение.

— Рейчел, это Эмма. Тораф здесь и нам нужна твоя помощь, чтобы попасть на Гавайи. Сегодня же. Набери меня.

— Что такое "Гавайи"? — спрашивает Тораф, когда я вешаю трубку.

— Это остров в Тихом океане. Если мы долетим туда, то остаток пути до Пограничья мы сможем проплыть.

Тораф зеленеет на глазах. Гален становится такого же цвета, стоит ему сесть в самолет.

— Ох, нет. Я не могу лететь. Ни за что.

Телефонный звонок.

— Рейчел?

— Приветик, кексик. Как вижу, Тораф нашел тебя.Что-то случилось?

— Нам нужен следующий рейс до Гавайев. И, гм, нам понадобится драмамин* для Торафа. Много драмамина, ведь помнишь, доктор Миллиган говорил, у них метаболизм протекает быстрее, чем у людей. (*драммамин —препарат от укачивания)

— Уже работаю над этим.

* * *

Вы бы наверняка подумали, что кто-то, — например, такой же сообразительный, как Рейчел, — мог знать, что Тораф вылитый близнец известного террориста. Но нееееет. Так что теперь под охраной мы ожидаем результата в коридоре перед офисом безопасности в Международном аэропорту Лос-Анджелеса, в то время как около десятка человек работают над установлением наших личностей.

Моя личность оказалась понятной, незапятнанной, и до боли заурядной.

Личность Торафа не подтверждается в течение нескольких часов. Что совсем не круто, потому что его рвет в мусорное ведро, стоящее рядом с нашей скамейкой, и оно к настоящему времени должно быть почти полным. По причине региональных штормов в Джерси, взлетали мы крайне жестко. Вкупе со сверхчувствительной реакцией Торафа на драмамин, все, что мне удалось сделать, — так это вытащить его из крошечного туалета, заставить сидеть на месте и сдерживаться, пока мы не взлетим.

Его отпечатки пальцев не совпадали, а фиолетовые глаза и вовсе вводили в замешательство, так как они физически подтвердили, что это не контактные линзы. Дама-офицер несколько раз переспрашивала у нас разными словами, почему наши билеты на Гавайи в один конец, если мы живем в Джерси, и почему у нас с собой только ручная кладь, полная всяких мелочей, которые вряд ли кому-нибудь пригодятся. Куда мы направлялись? Что мы собирались делать?

Я заверяю их в том, что мы летим в Гонолулу подобрать место для свадьбы, и мы не спешим возвращаться обратно, вот поэтому и приобрели билеты в один конец, и бла-бла-бла. Такие одурачивающие истории они знают наизусть, но именно их тяжело опровергнуть. В довершение ко всему, я требую адвоката, и так как они не предъявляют нам обвинений — а собственно говоря, им и не в чем нас обвинить, — они принимают решение нас отпустить. С ума сойти можно!

Не могу решить, нервничаю я из-за освобождения или из-за того, что место Торафа на рейсе до Гонолулу на несколько рядов позади от моего. Плюс в том, что он не побеспокоит меня каждый раз, когда ему требуется бежать в туалет, чтобы вырвать. Но есть и минус — я не смогу также проследить за ним, в тех случаях, когда он не знает, как поступить или отреагировать на любопытство незнакомцев, которые суют свой нос куда не следует. Я быстро оглядываюсь назад и закатываю глаза.

Он сидит рядом с двумя девушками примерно моего возраста, очевидно, путешествующими вместе, и они болтают без умолку, пытаясь завязать разговор с ним. Бедный, бедный Тораф. Надо заметить, трудно столкнуться с жизнью, унаследовав изысканные черты лица Сирены. Ему остается только сдерживаться, чтобы не вырвать на их колени. Небольшая часть меня не против, чтобы он именно так и поступил, тогда бы они заткнулись и оставили его в покое, а я, возможно, хотя бы на две секунды закрыла глаза. Даже сюда слышно, как он ерзает на кресле, которое примерно в четыре раза меньше для рожденного Сиреной мужчины. Его плечо и бицепс выступают в проход, так что его постоянно кто-нибудь задевает. Oх.

Если честно, роль мамочки для Торафа помогала мне отвлечься. Вот до этого момента. Мысль о том, что меня могут убить, то и дело всплывает в моей голове. Или и того хуже, Гален больше никогда не заговорит со мной. А это хуже смерти, наверное.

Не говоря уже о школе, которую я пропускаю. Сегодня среда, четыре часа утра, и я покидаю Калифорнию, направляясь на Гавайи, а от туда — кто-его-знает-куда, и вернусь кто-его-знает-когда. Мне придется подготовить к встрече с моей классной просто фантастические оправдания для всех этих прогулов, особенно, если я все еще заинтересована в стипендиях, на которые заполняла заявки. Мне стоило попросить Рейчел написать в школу записку перед нашим уходом. Но зная Рейчел, она уже могла об этом позаботиться.

Впрочем, зная Рейчел, прогулы и вовсе могут исчезнуть без следа.

Неужели я и правда думаю о школе, когда маме и Галену грозит опасность? Да, думаю. Мне это передалось по наследству. Отчасти человек, отчасти рыба. Отчасти отличница и отчасти носитель Дара Посейдона. Ага, мне природой дано быть очень преуспевающей.

С ума, блин, сойти!

Позади меня я слышу самую неприятную отрыжку в истории.

— Прошу прошения, — говорит Тораф.

Я слышу, как он борется со своей застежкой и поспешно ретируется в уборную. И я официально рада, что не сижу рядом с ним. Посмотрим правде в глаза. Его иногда очень громко рвет.

Сирены рождены не для полета.

Когда мы приземляемся, Тораф спит. Он продолжает спать, даже несмотря на шаткую посадку, глупое хихиканье девушек, и приветствие " Алоха" от капитана судна. Когда все высадились, я продвигаюсь назад к Торафу и трясу его до тех пор, пока он не просыпается. Из его рта пахнет сгоревшей дотла микроволновкой.

— Мы на Гавайях, — говорю я ему. — Пора поплавать.

Мы берем такси до отеля на пляже, регистрируемся по броне, сделанной для нас Рейчел, и закидываем наше барахло в номер. Про себя я решаю, что если мне выпадет шанс вернуться сюда при нормальных обстоятельствах, я непременно остановлюсь в этом отеле, буду пить фруктовые коктейли и валяться на песочке, пока моя кожа не станет цвета, как у коренной островитянки. Но сегодня, я ломаю голову, как бы незаметнее попасть в воду.

Мы прошли через холл и попали в ловушку девушек в юбках из травы, танцующих хулу, которые нарядили нас в ожерелья из цветов. Видимо, Торафу не очень нравятся цветочные ожерелья. Когда одна из девушек занесла такое у него над головой, он откинул ее руку в сторону. Я показываю ему ожерелье вокруг моей шеи, давая понять, что девушка с кокосами на груди просто хотела быть дружелюбной. Как и все остальные, мимо кого он проходил.

— Люди такие странные, — неуверенно шепчет он. Интересно, что Тораф подумал бы о Диснейленде.

Наш отель находится у воды, поэтому пройдя через лобби, мы выходим прямо на берег. Вдоль пляжа тянутся шезлонги с зонтиками, полуодетыми людьми и такими, кому вообще бы не стоило раздеваться. Запах кокоса и солнцезащитного крема разносится в воздухе легким бризом, колыхающим развесистые пальмы. Это рай, которым я не могу насладиться.

Мы направляемся к пляжу в поиске частного чартера, но они все заблаговременно арендованы. Я уже разрабатываю план арендовать гидроцикл, который домчит нас побыстрее Торафа, но мне не дает покоя мысль, что придется бросить его в Тихом океане, а это равносильно краже.

И тут мне на глаза попадается вывеска. "Вертолетные туры "Лазурь".

Я волочу Торофа к посадочной площадке.

— Это еще что такое? — подозрительно спрашивает он.

— Эм. Это же вертолет.

— И что он делает? Трезубец Тритона, только не говори, что он летает? Эмма? Эмма, подожди!

Он ловит меня и отрыгивает прямо мне в ухо.

— Прекрати вести себя, как полный идиот, — говорю я ему.

— Как бы то ни было. Тебе вообще на меня плевать, что ли?

— Ты сам за мной пришел, помнишь? Вот она я, помогаю тебе. А теперь помолчи, пока я покупаю билеты.

Это приватный тур, без других пассажиров, о которых стоило бы волноваться. Плюс, нам ничего не придется угонять. Вертолет со своим пилотом спокойно сможет вернуться обратно, как только мы покончим с этой частью нашей миссии.

— Зачем нам куда-то лететь? Вода же тут рядом, — он с тоской указывает на нее. Я почти что чувствую себя виноватой перед ним. Почти. Вот только у меня нет времени на сострадание.

— Потому что я считаю, что вертолет преодолеет большее расстояние быстрее тебя, тянущего меня на буксире. Я пытаюсь наверстать время, которое мы потеряли в офисе отдела безопасности в аэропорту Лос-Анджелеса.

— Люди такие странные, — опять ворчит он, когда я отхожу от него. — Ты делаешь все задом наперед.

Ввиду того, что это полет по осмотру достопримечательностей, пилот Дэн —невероятно толстый гаваец с кошмарным акцентом, — не торопясь, указывает на обычную туристическую фигню, типа рыбного промысла, рассказывает историю побережья, и еще кучу всего, к чему у меня на данный момент времени нет никакого интереса. Вид на голубую воду с виднеющимися в ней рифами, цепями островов с богатой культурой, — да, от всего этого наверняка захватило бы дух, если бы меня так не беспокоили разборки между Сиренами. Конечно, я могу представить себе, как провожу здесь время с Галеном. Как мы осматриваем рифы, которые недоступны ни одному человеку, играем с тропическими рыбками, и вешаем на шею Галена гирлянду из тропических цветов. Стоп, хватит, нужно сосредоточиться, если я, конечно, все еще хочу добиться своего.

Полетав приблизительно около двадцати минут, я понимаю, что Дэн направляется обратно к посадочной площадке.

— Куда мы летим? — спрашиваю я через шумоподавляющую гарнитуру. Все еще сложно поверить, что я едва слышу шум от взмахов винтов вертолета.

Ответ Дэна так же ясен, как воды под нами.

— Назад. Тур длится полчаса. Хотите продлить до 45 минут?

— Не совсем.

Я только видела в кино, как это делается, и остается лишь молиться, что Рейчел права и за деньги можно купить все что угодно. Я достаю из кармана сотенную купюру и протягиваю ему.

— Вместо того, чтоб кружить вокруг островов, мы могли бы полететь воооон туда? Я хочу увидеть океан.

Дэн хмурится, рассматривая банкноту.

— Простите, но мы не можем отправиться куда-либо, кроме обозначенной туром зоны полета.

Я вытягиваю еще две купюры.

— Я знаю. Но я надеюсь, вы сделаете исключение?

Чего не знает Дэн — так это того, что я могу делать это целый день. Рейчел дала мне с собой достаточно наличности, чтобы купить новый автомобиль. Я надеюсь, она права, и у всего, — включая Дэна, — есть своя цена.

Он чешет подбородок. Похоже, борется с искушением.

— Мы и правда не можем. Меня могут уволить.

Я вручаю ему пачку сотен. Я понятия не имею, сколько там, но у меня еще больше денег в другом кармане.

— Но, Дэн, я всю жизнь мечтала полетать на вертолете. Еще с тех пор, как была маленьким ребенком, я с нетерпением предвкушала поездку. Если вы не исполните мою мечту, это навсегда разобьет мне сердце. Кроме того, даже если вас и уволят — в чем я не уверена, ведь вы просто осуществите мою мечту, не так ли? — я готова поспорить на что угодно, что вам хватит на первое время этих денег на оплату счетов.

Я понятия не имею, есть ли у Дэна вообще счета, жена и дети. Но, судя по выражению его лица, я попала в самую точку.

Напоследок вздохнув, он взвешивает в руке пачку банкнот.

— Ну ладно.

Я почти запищала, и наверное, стоило бы, чтобы добавить моему рассказу пущего эффекта. Я бросаю победную улыбку Торафу, чье лицо уже приобрело красновато-коричневый оттенок, прямо как у Галена на обратном пути из Дестина. Моя небольшая и дорогостоящая победа — проигрыш для него.

Дэн уводит нас достаточно далеко, так что я не вижу больше островов. Он уже не пытается вести себя как прилежный гид, — видимо, теперь это наша задача придумывать себе развлечение здесь. Он то и дело поглядывает на приборную панель перед собой.

— Все, дальше не полетим, — заявляет он через какое-то время. — Или нам не хватит топлива, чтобы вернуться.

— Как ты думаешь, мы забрались достаточно далеко? — спрашиваю я у Торафа.

Он мотает головой.

— Нам придется проплыть всю оставшуюся часть пути. — Я решаю это, как только говорю об этом вслух. Дэн смеется, думая, что я шучу.

Тораф кивает.

— Отлично. Только дай мне выбраться из этой штуковины, — он отрыгивает, как пьянчужка.

Я смотрю на Дэна и указываю вниз.

— Прежде, чем мы повернем назад, не могли бы вы спуститься ниже? Я хочу взглянуть поближе на воду.

— О, конечно, конечно, — говорит он, и сила тяжести наваливается на нас, когда мы снижаемся.

Дыхание перехватывает от того, когда вертолет опускается вниз. Десятки, нет постойте, сотни темных теней скользят по поверхности. Я дергаю за рукав Торафа и киваю в сторону воды.

С широко раскрытыми глазами, он хлопает по плечу Дэна.

— Нам необходимо пролететь чуть дальше, пожалуйста.

— Я не могу. Говорю же вам, на обратную дорогу понадобится все горючее.

Я медленно отстегиваю ремень.

— Можно немного ниже, пожалуйста? Кажется, я вижу рыбу там, внизу.

— Без проблем.

Я никогда не прыгала с парашюта, не занималась банджи-джампингом и парасейлингом*. Сняв наушники, я пытаюсь прикинуть, сколько метров до воды, и не могу. Может быть, это своеобразная защитная реакция мозга, оберегающая меня от самой себя и от того, чем я собираюсь заняться. Я не уверена в точных цифрах, но я слышала, что прыгнув в воду с такой-то высоты при такой-то скорости, приземляешься все равно, что на бетон. Другими словами, от меня и мокрого места не останется. Но все же, я серьезно сомневаюсь, что эти расчеты производились с учетом костной структуры Сирен. В сущности, на нее я и рассчитываю.

(* парасейлинг - (англ. раrаsailing: от parachute — парашют + sailing — плавание под парусом) — активный вид отдыха, при котором человек закрепляется с помощью длинного троса к двигающемуся транспортному средству (обычно, к катеру) и благодаря наличию специального парашюта парит по воздуху)

— Ниже не выйдет, ладно? — говорит Дэн, и смотрит на воду через окно. — Ой, ты видишь, акулы! Ух ты, да у них там процесс кормления в разгаре. Эй, не трогай эту штуку!

Я хватаюсь за ручку сильнее, но дверь не поддается. Отклоняясь назад, я усаживаюсь поудобней для толчка.

— Эмма, не вздумай! — кричит Тораф. — Там акулы, Эмма!

Я делаю глубокий вдох.

— Подожди, пока я не возьму их под контроль, а потом прыгай, — совместным усилием двух ног полу-Сирены, дверь отлетает в водную гладь.

— Они хотят доказательств? — ворчу я себе под нос, высовываясь на ветер. — Я покажу им доказательство.

Прямо перед ударом о воду, я все еще слышу крик Торафа.

Глава 18

Если бы его собственное будущее не зависело от исхода этого суда, и если бы Эмма не была бы впутана во все это, Гален мог бы найти происходящее весьма занимательным.

В то время, пока они ждут возвращения Торафа с предполагаемой полукровкой, вниманию публики предоставляется поединок противоречивых показаний. Архив Одон настаивает, что у Сирены, живущей на земле в течении длительного периода времени, глаза из фиолетовых становятся голубыми. Он ссылается в качестве доказательства на настенные рисунки в Пещере Воспоминаний, — на те самые, из-за которых Гален пришел к выводу, что отец Эммы был полукровкой. Гален помнит изображение Сирены с голубыми глазами на стене, и то, как уверенно утверждал Ромул, что это краска выцвела за многие века.

И именно по этой причине Архив Гета утверждает обратное. Она отчитывает Одона за распространение информации, которую и так все воспринимают не иначе, как родительскую сказку для мальков, рассказанную для того, чтобы удерживать их подальше от берега.

Затем центральный камень занимает Ищейка по имени Фрея. Она дает показания, в которых подтверждает, что незнакомка является Налией — и она это знает наверняка, ведь в юности они были с ней лучшими подругами. Другой же Ищейка, Фадер, утверждает совсем обратное. Он заявляет, что знал королевскую семью Посейдона еще до рождения Налии, и как ни прискорбно, но подсудимая не наследница Посейдона.

— Я был первым Ищейкой, запомнившим ее пульс, — говорит он мрачно. — И это не тот пульс, что я берегу в своей памяти и сердце.

Гален ничего не может с собой поделать и закатывает глаза. Он пытается разобраться во всем этом: отчего такое множество явно лжет о личности Налии? Что мог им предложить Джаген? Ведь Сиренам не свойственна тяга к богатству и жадность, как людям. Но, как он успел понять из уроков истории в старшей школе Мидлпоинта, Сиренам, как и людям, свойственна тяга к переменам, и не имеет значения, в какую сторону. Он видел в истории примеры того, как люди становились обозленными и недовольными тем, что имели, и искали перемен. У них даже поговорка есть об этом — "Хорошо там, где нас нет"*. И если уж люди начинали так думать, — ну, что где-то лучше, — то практически не было способа заставить их изменить свое мнение.

(*В оригинале "the grass isn’t always greener on the other side" — "У соседа всегда трава зеленее.")

Гален чувствует, что становится свидетелем того, как эта человеческая черта проявляется у его собратьев-Сирен. И что вина в этом лежит на Королевских семьях. Когда король Антонис давным-давно бросил свое королевство на произвол судьбы, он дал этому шанс прорасти. С чего бы Сиренам не жаждать более сильного предводителя? С чего бы им доверять Королевским семьям после стольких лет молчаливой вражды? Что полезного они сделали для своих последователей?

Возможно, обоим домам нужно оставить свои старания на волю Джагена. Возможно, они еще могут все исправить, вернуть мир. Некоторые правительства людей умудрялись сделать это, умудрялись собрать все в кучу после того, как были свергнуты, и из руин создавали что-то великое.

Но если подобное случится, что это может означать для королевских семей? Пожизненное заключение в Ледяных Пещерах. И смертный приговор для Эммы. То, чего он не может допустить.

Уже не важно, что правильно, а что нет. Не важно, что у Джагена есть веская точка зрения, как бы запутано он не действовал, чтобы добиться своего. Для него не имеет никакого значения, что случится с королевствами, какое решение будет принято в конце этого мучительного суда. Все, что имеет значение, — это безопасность тех, кого он любит.

И он говорит себе, что сделает все возможное, чтобы ее обеспечить.

Гален вздрагивает, обнаруживая, что центральный камень занял Гром. Вся Арена замолкает, будто ощутив приближение хищника. Гром позволяет им пристально разглядеть себя, заметить его уверенную осанку, поднятый подбородок и расправленные плечи. Грому не нанесено поражение.

Его брат начинает:

— Я благодарен за возможность дать свои показания перед вами сегодня. Есть очень много вещей, которые нужно учесть, и я искренне надеюсь, вы примите все доказательства во внимание. Мы слышали множество противоречивых показаний за последние пару дней. Одни Ищейки утверждают, что незнакомка — наследница дома Посейдона. Другие же говорят, что она не может быть ею. Но вот чего мы так и не услышали, друзья, — если она не наследница Посейдона, то кто же она? Как вообще могут существовать незнакомцы среди нас? И если они все-таки существуют, то сколько их? Где нам их найти? Как так случилось, что они отделились от нас? Вот на эти вопросы мы должны найти ответы, если вы решите, что она не Налия, не принцесса Посейдона, друзья. Вы все хорошо знаете о моих чувствах по этому поводу. Вы знаете, что я верю всеми фибрами моей души, что это Налия. — Он поворачивается к ней и улыбается. — Та самая Налия, которую я полюбил так много сезонов тому назад. Я никогда не делал ничего, что могло бы обесчестить вас. Даже когда думал, что потерял все, я пожертвовал собой и взял простую рыбку себе в жены, хватаясь за возможность того, что Пака владеет Даром Посейдона и мы, каким-то образом, неправильно растолковали закон предводителей. Я думал, что Королевские семьи все еще могут быть вам полезны. Я не пренебрег своими обязанностями перед вами, как это вам представили. Но прежде, чем я продолжу говорить, я хочу попросить Паку представить вам свой дар еще раз. Я хочу, чтобы вы поняли, почему я принял такое решение.

Пака плывет к центральному камню. На ее лице застыло выражение шока и смятения, пока она пробирается через толпу. Что он делает? Даже Налия, кажется, возмущена его просьбой. Гален не видит, что хорошего из этого может выйти.

Гром поднимает руку вверх:

— Моя королева, Пака, не могли бы вы, пожалуйста, продемонстрировать ваш особый Дар еще раз?

Она кивает, неуверенно и нервно, но отвечает:

— Конечно, Ваше Величество.

Затем она поднимает руку над головой, делая жест по кругу. Гален видел подобный сигнал уже сотню раз в Дельфинарии, когда навещал доктора Миллигана.

— Плывите ко мне, малыши, — говорит она. — Сюда.

Гален уже довольно неплохо выучил Паку, чтобы знать, что она держит своих дельфинов на коротком поводке, на случай, если ее попросят показать, что она умеет. Они практически следуют за ней повсюду, — а почему бы и нет? Она кормит их мертвой рыбой, оставляя за собой явный след, куда бы она ни направилась. Вот и сейчас, дельфины немедленно выныривают из-за толпы в секции Верных. Мог ли Гром организовать их присутствие на Арене для своих показаний?

— Ах, вот вы где, мои зверьки, — говорит она и ласково трется носом о нос одного из трех дельфинов. — Давайте-ка покажем нашим друзьям, что мы умеем?

Она снова и снова вращает пальцем. Конечно же, дельфины плавают кругами перед ней. Арена ликует.

Гален ловит момент, когда Рейна закатывает глаза. Гром кивает толпе, и Пака приказывает своим питомцам проделывать новые и новые интересные трюки. Чего Гром пытается добиться, выставляя ее "явный" дар на показ, Гален не знает. Но он хочет, чтобы все побыстрее закончилось.

Спустя какое-то время, Гром просит Паку успокоить ее хвостатых друзей. Он улыбается ей:

— Прекрасно, королева Пака.

Затем поворачивается к секции Верных.

— Разве вы не согласитесь со мной, друзья, что она привела нам великолепный пример действия Дара Посейдона?

На этих словах Арена взрывается аплодисментами и хлопаньем хвостов. Гром позволяет ей немного пошуметь, а затем вновь призывает к тишине. Он поворачивается к Паке.

— Моя королева, не продемонстрируете ли вы нам свой Дар на какой-нибудь другой рыбе вблизи Арены?

Пака перемещает взгляд из стороны в сторону между различными стайками разноцветных рыбок. Некоторые плавают почти возле поверхности, другие, как ни в чем не бывало, подплывают к сектору Тритона. Многие плавают так близко от нее, что она, нахмурившись, меняет линию своего поведения.

— В реальности, дело с Даром обстоит не так, Ваше Величество. Он распространяется только на дельфинов.

Гром поворачивается к сектору Тритона:

— Это тревожит, вы так не считаете, друзья? Дар Посейдона нужен, чтобы прокормить нас, не так ли? Но мы не можем вечно питаться дельфинами. Не только потому, что они ужасны на вкус, но и потому, что их не достаточно на нашей территории, чтобы прокормить нас довольно долго. Они не размножаются так часто, как другие, более практичные виды пищи. Друзья, дельфины для нас лучшие товарищи в подводном мире. Многие из вас охотятся вместе с дельфинами, и так делали на протяжении многих поколений. Почему наши предки оставили нам Дар, позволяющий нам общаться с целью пропитания лишь с таким малым, но таким ценным видом для нашего рода? Они бы так не поступили, друзья. Они не могли.

Джаген плывет в центр, собираясь возразить, но Гром поднимает руку.

— Вы уже дали свое свидетельство, Джаген, при том, несколько раз, если я не ошибаюсь. И я ни разу не прерывал вас. Ни разу, пока вы оскорбляли мою семью, моих предков, или даже меня самого. И я не позволю перебивать меня сейчас.

Тандел встревает между ними.

— Да, Джаген, мы должны ответить королю Грому тем же уважением, что он проявил к нам. Пожалуйста, займите ваше место на Арене.

Гален обменивается удивленным взглядом с Налией. До этого момента, Тандел позволял вмешиваться Джагену едва ли не везде и всюду. Или, вернее, не мог его остановить, и большинство свидетелей, занимавших центральный камень, вынуждены были отступать под натиском агрессии Джагена. Но не Гром.

Такое впечатление, будто Тандел набрался от его брата уверенности и силы.

— Вы так стремитесь обвинить в укрывательстве на земле членов Королевской семьи. Но вы забываете, Джаген, что когда Тораф, лучшая Ищейка в истории нашего вида, нашел Паку, она сама пряталась на земле, и довольно-таки не плохо. Она признается в том, что поступила так, опасаясь короля Антониса, который отправил кого-то за ней из-за ее Дара. Вот только я не вижу Паку, стоящей перед трибуналом за свое пребывание на земле. Почему же так?

Теперь аудитория, наклонившись вперед и затаив дыхание, слушала Грома. Он поворачивается к Паке:

— Будете ли вы сейчас отрицать, королева Пака, что скрывались на суше? В страхе за свою жизнь?

Тихо, она качает головой.

Гром кивает.

— Друзья, мой младший брат, принц Гален, является посланником к людям, что требует его присутствия на суше время от времени. Он уверен в том, что Пака обладает не Даром Посейдона, а навыками людей. Принц Гален сообщил мне, что люди используют жесты руками, чтобы отдавать дельфинам команды. Они используют их для развлечения. Ведь это и правда забавно, не так ли? Но Дар Посейдона предназначен не для развлечения. Он предназначен для обеспечения нашего выживания. Я теряюсь в догадках, каким образом просьба дельфинов кружиться на месте может иметь что-то общее с нашим выживанием. Более того, друзья, хорошо известен тот факт, что Дар Посейдона проявляется как результат голосовых команд. Я видел своими собственными глазами, как и вы, что Пака разговаривает со своими дельфинами. Сейчас же я хотел бы попросить мою королеву дать им команду, не используя при этом жестов.

Пака прикусила губу.

— Мои питомцы устали, Ваше Высочество. Они ощутили напряжение между нами, и от этого разнервничались.

— Конечно, я все понимаю, моя королева, — беззлобно отвечает Гром. — Но я настаиваю, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Ее взгляд умоляет отца о помощи, но Джаген ничем не может помочь, и кроме того, волнение в секторе Верных стремительно идет на убыль. Гален едва ли не лопается от гордости за своего брата.

Так и есть, пока он не ощущает Эмму. Тораф следует прямо за ней.

Нет!

Сейчас худший момент из всех возможных, чтобы бросить Эмму в только-только разрядившуюся обстановку и втянуть ее во все это. У Грома так хорошо получается образумить Арену, вернуть ее на путь разума. А появление Эммы, наверняка, спустит все аргументы Грома на нет. Что, возможно, и входит в планы Торафа.

Рейна напрягается, ощущая приближение своего супруга. Ищейка Верных что-то шепчет Джагену на ухо, на что он широко улыбается. Без сомнения, Ищейка сообщил о неизбежном прибытии Торафа — и Эммы.

Гром продолжает, не обращая внимания на нарастающее волнение.

— Я верю, что члены Королевской семьи, этого поколения и предыдущих, никогда не изменяли своим партнерам. Я верю... — Гром останавливается, глядя мимо Арены на гряду. Он оглядывается на Налию, на чьем лице застыла маска из ужаса и отчаяния. Она кивает ему.

Эмма.

Внезапно, беспокойство начинается со стороны Арены, откуда доносится пульс Эммы. Почему Тораф до сих пор находится позади нее? Меньшее, что он мог бы сделать — убедиться в ее безопасном прибытии.

Ожидание колет всего Галена, будто жалом медузы. Он молча проклинает Торофа, что тот привел ее, и Эмму, что она поверила ему и отправилась сюда. Он смотрит в сторону ее импульса и видит нечто, похожее на подводные облака, движущиеся к Арене. Гален никогда не видел ничего подобного.

И, по-видимому, другие тоже.

Что же это такое? Новый военный эксперимент людишек? Тогда почему в середине него Эмма с Торафом? Гален знает, что в прошлом люди испытывали гидроакустическое оружие и подводные бомбы. Может, это очередной новый способ ведения войны?

Когда облако приближается, Гален уже может разобрать отдельные составляющие в пределах этой массы. Киты. Акулы. Морские черепахи. Скаты. И он точно знает, что происходит.

Потемнение горизонта занимает все внимание Арены. Ропот становится громче, чем ближе оно подходит. Темнота приближается, как туман, затмевая естественный солнечный свет с поверхности.

Затмение из рыб.

С каждым учащенным ударом сердца, Галену кажется, будто это годы его жизни исчезают вместе с его пульсом. Стена из всевозможных хищников и их добычи, плавающей между ними, собирается по краям вулканического кольца. Пищевая цепь окружает их, паря над ними, вокруг них, словно единая сила.

И Эмма руководит ей.

Налия вздыхает, и Гален понимает — она узнала белую точку в центре стены. Сирены с окраин Арены отчаянно устремляются к центру, забыв о трибунале и обо всем, кроме своей безопасности. Легион морской живности окружает Арену, успешно перекрывая выходы и любые другие возможности для отступления.

Гален не может решить, гордится он Эммой или злится на нее, когда она покидает защиту своего отряда, появляясь на Арене верхом на касатке. Оказавшись на расстоянии трех хвостов от Галена, она отпускает своего сопровождающего.

— Возвращайся к другим, — говорит она ему. — Со мной все будет в порядке.

Гален решает гордиться. О, и он полностью ослеплен ею. Она коротко ему кивает, заставляя его улыбнуться. Поворачиваясь к толпе глазеющих Сирен, она заявляет:

— Я Эмма, дочь Налии, истинной принцессы Посейдона.

Гален слышит шепот "полукровка", но он звучит скорее с восторгом, чем с ненавистью или отвращением. Еще бы он так не звучал. Все видели демонстрацию "дара" Паки. Эмма же просто развенчала его на ровном месте.

Она дает время Арене переварить услышанное, занимая царственную позу, подхваченную от Рейны. Шок проскальзывает сквозь ропот толпы. Кто-то не может отвести глаз от затмившего все полчища рыб, но большинство же не может оторвать глаз от самой Эммы.

Спустя мгновение, она подносит палец к губам — человеческий жест, призывающий к тишине. Похоже, Арена понимает, о чем она просит.

— Я пришла сюда свидетельствовать в пользу королевской семьи. И как видите, у меня есть кое-какие доказательства, которые могу быть пересмотрены, — она делает жест рукой в сторону своей коллекции хищников, роящейся поблизости в ожидании ее дальнейших указаний.

Когда Джаген отделяется от толпы и направляется к Эмме, Гален встает между ними.

— Тебе не рады здесь, полукровка! — рычит он.

Гром присоединяется к троице на центральном камне. Толпа окружает их со всех сторон.

— Ты сам настоял на ее появлении здесь, — говорит Гром. — Не ты ли, никого не спрашивая, требовал, чтобы Тораф привел полукровку?

— Так значит, ты Джаген, — Эмма скрещивает руки. — Это из-за тебя весь этот цирк. Где же Пака?

— Паке не о чем говорить с мерзкой полукровкой, — выплевывает Джаген. — На деле, никому здесь не о чем с ней говорить! — он оглядывается на растущее кольцо зевак. И мало кто выражает ему поддержку.

Эмма отступает назад, кивая. Пробегаясь взглядом по окружившей их толпе, она говорит:

— Это правда. Я полукровка. Налия — моя мать. Мой отец, человек, мертв. И как по мне, присутствовать мне здесь или нет, должна решать не одна Сирена, а все.

Замешательство проскальзывает среди присутствующих. Они сбиваются поближе, чтобы лучше разглядеть Эмму. Галену не нравится их возросшее количество. Некоторые из них все еще лояльны к Джагену и возможно, могут захотеть навредить Эмме.

Джаген продвигается мимо них, принуждая тех отступить, по меньшей мере, до маленького центрального возвышения. Он поворачивается к Эмме:

— На самом деле, это было решено за них за всех. "Никаких взаимоотношений с людьми" — так решили наши великие предки сотни сезонов назад. Если ты имеешь какие-либо претензии к наследию Сирен, то тебе стоит, по крайней мере, ознакомиться с некоторыми из наших законов, юный человек.

Эмма смеется, и Гален узнает этот смех — Эмма всегда ведет себя так, когда собирается доказать, что кто-то неправ. Но он не хочет, чтобы она доказывала Джагену его заблуждения. Ему нужно, чтобы она как можно скорее убралась отсюда. Все его существо просто кричит о необходимости украсть ее отсюда.

Но Эмма настроена решительно.

— Теперь тебя тревожат законы? Я и не представляла, что ты когда-либо выбирал, каким из них следовать, Джаген. Ведь это довольно удобно, да?

Она зарабатывает несколько кивков в знак одобрения от их аудитории, не последний из которых принадлежит королю Антонису. Он напряженно смотрит на нее, и гордость расплывается у него на лице, как чернила кальмара. Галену знакомо это чувство.

Эмма делает паузу, и все ее поведение меняется с угрожающего на материнскую заботу, когда она смотрит на скопление рыб над собой.

— Те, кому нужен воздух, могут подняться на поверхность. Возвращайтесь, когда закончите. Молодняк плывет первым.

Эмма снова переводит свое внимание на Сирен.

— Я обладаю Даром Посейдона. Оглянитесь вокруг и скажите, что это не так.

Ноздри Джагена раздуваются от гнева.

— Не позволяйте себе быть очарованными этой полукровкой, подобно Посейдону сотни лет назад. Разве не поэтому Тритон приказал уничтожить всех полукровок, верно? А теперь вы позволите ей осквернять святость нашей Арены своей ложью об обладании священным Даром Посейдона?

Рейна проталкивает сквозь народ, и к досаде Галена, она держит Торафа за руку, выводя их обоих к центру. Тораф и Гален обмениваются кивками, но Гален чувствует, как застывает кровь у него в жилах. Эмма не должна быть здесь. А она здесь из-за него.

— Я, например, не верю, что у нее есть Дар Посейдона, — радостно заявляет Рейна. — Если у тебя есть Дар Посейдона, заставь этих рыб-молотов напасть на Джагена, пока он стоит.

Гален хватается пальцами за переносицу. Тораф ухмыляется ему, но Гален не ответит ему взаимностью. Не сейчас и не через тысячу лет.

Какое-то мгновение Эмма обдумывает предложение, затем указывает на девушку-Сирену в первом ряду зрителей. Гален узнает в ней Тиру, дочь Ищейки из дома Тритона.

— Выбирай, — говорит ей Эмма.

У Тиры дрожат губы. Она пытается затесаться обратно в толпу, но кто-то выталкивает ее вперед.

— Выбрать... Выбрать что?

Эмма указывает на кольцо хищников над ними, вокруг них, везде.

— Выбери двоих. Двоих любых, каких захочешь, и я прикажу им перекусить Джагена напополам.

— Нет! — кричит Джаген, а его лицо искажено от ужаса.

Эмма склоняет голову в его сторону.

— Джаген, неужели ты передумал? Ты же только что сказал, что не веришь в мой Дар. Так с чего бы тебе переживать, если она укажет на какую-то парочку безобидных акул?

С ужасом в глазах, он держит рот на замке.

Тира отвечает:

— Я не могу сделать этого, Ваше Высочество.

Ваше Высочество! Кто-то назвал Эмму "Высочеством"! Это одно из целой кучи нелестных словечек, которыми она обзывает Галена, когда на него злится. Ирония ситуации не ускользает и от Эммы. Ее убийственный взгляд обрывает его смешок.

Она снова поворачивается к Тире.

— Конечно же можешь. Не о чем волноваться, ведь у Паки есть Дар, помнишь? Разве вы все не верите в него? Она никогда не позволит причинить вред своему собственному отцу, верно? Я знаю, не позволит. Так что вперед, выбирай. Пака спасет Джагена.

Хитрая маленькая рыбка-ангел. Гален ухмыляется Джагену, но тот избегает встречаться с ним глазами. Налия с Громом подплывают на край центра. Гром улыбается Эмме, словно она его собственная дочь. Что кажется Галену оочень странным.

Тира глубоко вздыхает.

— Хорошо. Если вы так считаете. — Она обводит глазами живую стену, окружившую Арену, и указывает рукой. — Вон те две. Две полосатые акулы.

Эмма улыбается.

— Отличный выбор, — она махает рукой тигровым акулам. Едва она открывает рот, чтобы дать им команду, Гален замечает движение краем глаза. Ищейка из Верных поднимает свое охотничье копье.

— Гален, берегись, — хрипит Рейна, остатки ее голоса прорываются через надтреснутый звук. Кажется, будто вода вокруг них забурлила. Не проснулся ли один из вулканов? Извержение гряды было бы худшим из всего, что Гален мог себе представить.

Как будто в оцепенении, Эмма направляется к Галену, защищая его собой — то ли от копья, то ли от извержения, Гален так и не разобрался, от чего. Но быстрым движением, он прячет ее обратно за свою спину.

Оружие покидает руку Ищейки. В ожидании удара копьем, несколько секунд показались Галену вечностью. Инстинктивно, он обхватывает Эмму, придвигая ее поближе, закрывая собой каждый дюйм ее тела. Он чувствует небольшую волну от копья, пролетевшего мимо них. Слишком близко от них.

Сначала, рычание Рейны едва привлекает внимание Галена. Что ни говори, это скорее похоже на разочарование, такое знакомое ему начало обычной истерики. Но рычание нарастает, преобразовываясь в рев. Ее надломленный голос, кажется, сливается снова воедино, создавая нечто новое. То, чего никто не видел уже многие, многие поколения.

Выпрямившись, она как будто собирает невидимую силу вокруг себя.

И ее крик сотрясает воду.

Глава 19

Какую-то секунду я цепляюсь за Галена, а в следующую меня уже отрывает от него и уносит прочь... криком Рейны? Разве это возможно? Я оглядываюсь вокруг на незнакомые лица Сирен, окружившие меня с таким видом, будто это я утащила их за собой. Они так же поражены, как и я. Всего пять секунд назад, мы были ярдов на тридцать ближе к ней.

Она сдула нас, словно пустые жестянки ветром.

И похоже, что она собирается сделать это снова. Она разворачивается, глубоко вдыхает воду, заполняя легкие, и кричит на здоровяка-Сирену, который только что пытался пырнуть нас копьем, отчего на его лице почти истерика. Импульс ее голоса видим, заставляя воду перед ней деформироваться, вырасти и протянуться, как гигантские руки, настигая Сирену с оружием.

У него нет никаких шансов увернуться. Звуковая волна ударяет его, поднимает вверх и уносит через гребень небольшой долины — это что, вулканы? — и сквозь мою преграду из морских существ, окруживших нас. Она даже отталкивает назад парочку самых больших китов.

Встряхнувшаяся земля начинает оседать вокруг нас. Это похоже на песчаную бурю в пустыне, но в воде песок плавно опускается вниз, вместо того, чтобы моментально осесть. Долина выглядит заметно свежее, будто ее хорошенько вымели веником. Все смотрят на Рейну, переводящую дух, словно у нее был приступ гипервентиляции.

— Никто не причинит ей боль, всем понятно? — говорит она своим прежним, нормальным голосом. — Я не... Я не позволю вам.

Некоторые из них отступают от меня. Другие шушукаются между собой.

— Дар Тритона, — шепчут они друг другу. Тораф выглядит так, словно у него вот-вот отвалится челюсть.

У Рейны Дар Тритона. Она живое доказательство тому, что члены королевской семьи никогда не изменяли своим спутникам. А я вот выдала себя с потрохами.

Но кое-кто уже оправился от потрясения, кое-кто, кто уже обдумал случившееся и нашел результат крайне неудовлетворительным для себя. И в то время, пока все, — включая меня, — поглощены вниманием к Рейне, он подкрадывается ко мне сзади из ниоткуда. Пульс Джагена поражает меня как раз перед острым ударом в мою спину. Я понимаю, что меня пырнули ножом, но сперва я чувствую всего лишь толчок. А затем боль поглощает меня.

— Умри, грязная полукровка! — рычит он.

И затем я не чувствую его больше. На самом деле, я не чувствую больше никого. Ни мою мать, ни Рейну, ни Торафа, ни Грома.

Ни Галена.

Там, где раньше была гигантская долина импульсов Сирен, пронизывающая меня со всех сторон, нет ничего. Мир чернеет вокруг меня, и я не могу сказать, закрыты мои глаза, или же они просто перестали видеть. Если я теряю свои способности к ощущению, если я не вижу ничего — это означает, что я умираю?

Я не такая храбрая, как я надеялась. Одно дело думать о смерти. Совсем другое — на самом деле умирать. Я самая настоящая трусиха. ОБожеЖТыМой, мне до чертиков страшно.

Я не хочу умирать.

И вдруг его пульс реанимирует меня, возвращает меня обратно в реальность. Гален. Его руки окутывают меня, и мы мчимся, мчимся, мчимся сквозь воду. Я не могу открыть глаза — это гравитация не дает их открыть. Я хочу выплакаться в его грудь, но у меня нет сил. Я пытаюсь говорить, но наш темп уносит прочь слова из моих уст.

Мы еще никогда не двигались с такой скоростью. Никогда

Боль в спине немеет от воды, и я надеюсь, что она не разъест открытую плоть, и в то же время, каким-то образом, соленая вода исцелит рану. Я знаю, что истекаю кровью, чувствуя тепло в том месте, где начинается онемение. Я почувствовала, как оружие Джагена пронзило меня. До самой кости.

Я прижимаю лицо к шее Галена. Он немедленно останавливается, прикладывает свои руки к моим щекам. Судя по выражению его лица, я бы сказала, что он испытывает еще большую боль, чем я.

— Рыбка-ангел, — задыхается он. — Мне так жаль, что это произошло. Мы почти на земле. Никто не сможет тебя сейчас обидеть. Останься со мной Эмма. О, пожалуйста, останься со мной.

Он покрывает мое лицо поцелуями, и я знаю, что все-все, все до этого самого момента было не зря. Хлопоты с Торафом в службе безопасности в аэропорту. Головокружительный прыжок с вертолета. Даже спор обо всем этом, который непременно будет у нас с Галеном позже. Агония в моей спине. Ужасный момент, когда я подумала, что могу умереть.

Он устраивает меня на руках на манер принцессы, затем снова набирает темп. На секунду, мне показалось, что плавник Галена удвоился в размере. Похоже, у меня начинаются галлюцинации. Я не знаю, от боли это, или от потери крови, но я теряю сознание.

* * *

Я сразу же узнаю запах дома Галена из-за освежителей воздуха с ароматом лимона, которые Рейчел расставляет практически повсюду. Чистый льняной аромат свежевыстиранных простыней. Аромат рыбы, запекаемой в духовке.

Утренний свет заползает в окно спальни Галена, бросая начало нового дня на белую мебель и прохладные голубые стены. Я чувствую его рядом со мной, слышу каждое его дыхание, чувствую восхитительный соленый запах его кожи.

Я соскучилась по нему.

Я тянусь к нему, и тут боль напоминает мне, что я недавно получила ранение. Я прячу лицо в подушку, но это не приглушает моего визга.

— Эмма? — неуверенно говорит Гален. Я чувствую как он проводит рукой по моим волосам. — Не двигайся, рыбка-ангел. Лежи на животе. Я пойду, скажу Рейчел, что тебе требуется большее количество обезболивающего.

Я тотчас же не повинуюсь и поворачиваюсь лицом к нему. Он качает головой.

— Я недавно понял, откуда взялось твое упрямство.

Я улыбаюсь.

— Моя мама?

— Хуже. Король Антонис. Сходство просто неимоверное. — Он наклоняется и прижимается своими губами к моим, и слишком быстро снова встает.— А сейчас, веди себя хорошо, мое милое маленькое чудо, и держись, пока я схожу и возьму еще обезболивающих.

— Гален...

— Хммм?

— Как сильно меня ранили?

Он проводит рукой по моей щеке. Само его прикосновение может выбить меня из колеи.

— Достаточно сильно, как по мне.

— Да, но ты ведешь себя, как ребенок, и вечно все преувеличиваешь, — я усмехаюсь его притворной обиде.

— Твоя мама говорит, что это всего лишь царапина. Она ее обработала.

— Мама здесь?

— Она внизу. Э... Ты должна знать, что Гром тоже здесь.

Гром покинул трибунал и отправился на сушу? Значит ли это, что все закончилось плохо? Ну, еще хуже, чем то, что я ранена? Нужно срочно узнать обо всем, что касается меня.

— Черт возьми. Сядь. Рассказывай. Сейчас же.

Он смеется.

— Я расскажу, обещаю. Но сперва я хочу, чтобы тебе было комфортно.

— Хорошо, но тогда ты должен прийти сюда и поменяться местами с кроватью.

Румянец заливает мои щеки, но меня это не волнует. Он мне нужен. Он весь. Наш разговор показался мне вечностью, только я и он. Но разговоры обычно не длятся долго. Губы созданы и для других вещей тоже. И Гален очень хорош в этих вещах.

Он идет обратно и садится на корточки рядом с кроватью.

— Ты не представляешь, как это заманчиво.

Кажется,что его фиалковые глаза потемнели. Они всегда становятся такого цвета, когда он отрывается от меня, стоит нам собраться нарушить кучу законов Сирен, если мы не остановимся.

— Но тебе не достаточно хорошо, чтобы... — он запускает руку в волосы. — Я пойду, найду Рейчел. Потом мы сможем поговорить.

Я немного удивлена, что его отказ не начинается со слов "Но закон..." Именно это останавливало нас в прошлом. Теперь же, похоже, единственной вещью, которая останавливает нас, является мое состояние.

Что изменилось?

И почему я не взволнована этим? Раньше я расстраивалась, когда он отстранялся. Но небольшая часть меня любила это в нем — его уважение к закону и традициям своего народа. Его уважение ко мне. Уважение, которое не так просто отыскать в человеческих парнях. Неужели оно ушло?

Не по моей ли вине?

Через несколько минут ко мне приходят мама и Рейчел. Они дают мне обезболивающего и воды. Мама заявляет, что пришло время принять душ и надеть свежую пижаму. В ванной она помогает мне помыться и распутать колтун из волос, обильно намыливая их шампунем. И она на самом деле думает, что мы сможем оставить его таким образом.

— Я не спущусь вниз с видом бродяги, — говорю я ей. — Мы должны расчесать их.

— Твое воронье гнездо сломает эту хлипкую расческу. Ты не можешь просто расчесать его пятерней?

Странно спорить о моих волосах, когда мы все еще не обсудили мою рану: как я получила ее и каким образом очутилась в постели Галена. Но кажется, мы обе благодарны нелепой ситуации. Мама поднимает брови.

— Не думай, что тебе светит особое отношение только потому, что ты можешь заставить кита танцевать танго. Я все еще твоя мать.

Мы обе смеемся так сильно, что я чувствую крошечный разрыв в своей ране. Без предупреждения, мама осторожно обнимает меня, чтобы не задеть больное место.

— Я так горжусь тобой, Эмма. И я знаю, твой отец тоже гордился бы. Твой дедушка не прекращает тарахтеть об этом. Ты была удивительна.

Ах, примиряющая сила запутанных волос и танцующих китов.

Она отпускает меня прежде, чем наступает неловкий момент.

— Давай оденем тебя. У нас много всего, что нужно обсудить. И я держу пари, ты проголодалась. Рейчел приготовила для тебя... э ... омлет Тошнотик.

— Она старается на 5 с плюсом.

Мама протягивает мне мою одежду.

* * *

Гален и Гром сидят в столовой, тихо общаясь друг с другом через гигантский стол из красного дерева. Вздымающийся пар из нескольких кастрюль наполняет воздух в комнате запахом морепродуктов. Из шестнадцати отполированных стульев с высокой спинкой, я выбираю тот, что рядом с Галеном.

Он останавливает свой разговор с Громом и наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

— Как себя чувствуешь?

— Голодной.

Рейчел накладывает в тарелку яичницу с перцем, беконом, сыром и кучей других ингредиентов, о которых может заботиться менее голодный человек. Я даже не дую на нее, прежде чем отправить ложку в рот. Как только я это делаю, Гром говорит:

— Доброе утро, Эмма.

Я вежливо киваю.

— Доб утга — чавкаю я.

Гален подмигивает мне, затем откусывает кусок своего завтрака, который выглядит как крабовый пирог размером с его лицо. Кроме того, он пахнет грязными носками и квашеной капустой.

— Эмма, мы тут обсуждали наши планы, — продолжает Гром. — Я рад, что ты присоединилась к нам.

Я делаю глоток апельсинового сока.

— Какие планы?

Мама садится рядом с Громом с чашкой кофе.

— Планы насчет жизни на земле.

— Мы уже живем на земле.

— Да, — соглашается она. — Но похоже, что мы должны будем создать место для некоторых дополнений в нашей жизни. — Она не смотрит на Грома, но я понимаю, что речь идет о нем.

А это значит, что все мои усилия пошли насмарку. Если Гром собирается жить на земле, это означает, что он не может вернуться на свою территорию.

— Неужели они не поверили мне, — говорю я. — Они все еще на стороне Джагена?

— Мы не знаем, — отвечает Гром. — Мы ушли сразу же после нападения на тебя Джагена, во время хаоса. Что произошло после, не имеет значения. Я лучше буду жить среди людей, чем опасаться, что те, кто мне дорог, снова могут подвергнутся подобной опасности.

— Я тоже, — говорит мама, ярость сверкает в ее глазах. — Тебя ранили, и я не собиралась ждать, пока они нас бросят в Ледяные Пещеры до скончания времен. Идиоты.

Гален опускает руку мне на колено под столом и слегка его сжимает. В этом нет никакого проявления чувств вообще, но меня накрывает волной Галена, и я ничего с этим не могу поделать, кроме как принять эту волну лавы, что сейчас пробегает по моим венам. Я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь отнестись с уважением к тому, что этот знак должен был просто утешить меня. Гален, видимо, увидел это у меня на лице, потому что он тот час же убрал руку.

— Там нет к чему возвращаться, Эмма, — говорит Гален, прокашлявшись. — Этого Трибунала не должно было быть и вовсе. Мира Сирен, который мы когда-то знали, больше нет.

Значит, я была права. Единственной вещью, которая останавливала его в спальне, была моя рана. Не закон Сирен. И не традиции.

— Сейчас это только так кажется, — говорю я ему. — Дайте им некоторое время, прежде чем возвращаться обратно.

— Нет, — говорит он. — Я дал им достаточно времени. День за днем они не слушали голос разума. Все, чего они хотят — перемен. И не важно, в какую сторону. Теперь они получат то, чего хотели. Без Королевских семей.

Сиренам возможно нужно время, но оно нужно и Галену. Слишком рано делать подобные заявления. Он был верен своему народу слишком долго, чтоб вот так резать сгоряча. Но он не оценит, если я скажу ему что-то подобное при брате. Или при моей маме. Поэтому я меняю тему:

— Говоря об особах королевской крови, где это Рейна и Тораф? Проспали?

Гален сжимает зубы.

— Торафу здесь не рады. Рейна предпочла общество мужа-предателя обществу своей семьи.

— Гален, Toраф не предатель, — говорю я ему мягко. — Он поступил так, чтобы спасти Рейну. Спасти тебя. Что бы случилось, если бы я не пришла?

Но я не могу убедить себя в том, что результат был бы иной, если бы я решила остаться на уютном берегу. Рейна все еще может — должна — спасти ситуацию.

Похоже, Гален думает о том же самом.

— Тогда ты не была бы ранена, — говорит он упрямо. — Гром делал успехи. У него бы все получилось.

— Ты не можешь быть в этом уверен. И Торафу нужно дать шанс.

— Я уверен, что он рассказал тебе какую-нибудь благородную историю. Но он привел тебя на Арену. Он рисковал твоей жизнью, Эмма. И посмотри, что из этого вышло.

— Я сделал то, что посчитал нужным, — заявляет Тораф с порога гостиной. Рейна стоит за ним с равнодушным видом, но я знаю, что она наверняка нервничает, приведя его сюда. За плечом Торафа я вижу еще одну Сирену, только старше и выше ростом. Раньше я его никогда не встречала, но кажется, я знаю, кто он.

Жаль, что сейчас не лучшее время для знакомства.

Гален резко встает, роняя с грохотом свой стул на пол. Он прыгает, скользя через стол, смахивая кастрюли, сковородки и тарелки с едва тронутым завтраком. В следующую секунду он уже держит Торафа за шею, прижав его к стене.

— Гален, нет! — кричит Рейна, оттаскивая его назад.

— С дороги, Рейна, — рычит он.

Тораф использует момент, и бьет Галена в челюсть. Гален отпускает его, но быстро приходит в себя, запуская кулак в живот Торафу.

Тораф покачнулся.

Гален ударил снова.

Все сидящие за столом отодвигаются поближе к стене, предоставляя им побольше места для боксерского спарринга. Даже Рейна отступила в сторону и подошла к стене рядом со мной.

— Они просто должны выбить дурь, — вздыхает она.

— До какой степени? — спрашиваю я. — Не до смерти же или чего-нибудь такого же глупого, верно?

Сирены, как правило, существа мирные. Я не могу представить, чтобы у них был пункт в законе, в котором считалось нормальным сражаться на смерть.

За исключением того, что Гален больше не подчиняется законам.

К счастью, Рейна качает головой.

— Пока не вымотаются настолько, что не останется сил ненавидеть друг друга. Ненавижу, когда они так делают.

Похоже, ее напрягает многолетний опыт наблюдений за подобными стычками.

Но я вижу другое: их сражение и борьба — это не ненависть друг к другу. Они не пытаются убить друг друга. Они хотят перенести внутреннюю боль в физические удары. Эта борьба — разговор. Понимание. И надо надеяться, исцеление.

— Ты уже устал, пескарик? — усмехается Тораф, обхватывая своими крепкими руками шею Галена в удушающем приеме.

Гален быстро перекидывает его вперед и отправляет на спину. Тораф с силой отталкивается.

— Ты, верно, нахлебался соленой воды, — наступает Гален, — чтобы нести такой бред.

Тораф делает Галену подсечку, сбивая его с ног, и потасовка переходит в партер на полу. Стоило мне задуматься, сколько еще это будет продолжаться, как старшая Сирена делает шаг в столовую и подтверждает то, кем он является, нотками власти в своем голосе:

— Хватит уже. Поднимайтесь.

Тораф встает на ноги, отходя от Галена, который неохотно уступает.

— Да, Ваше Высочество. Простите, Ваше Высочество, — сквозь одышку выдавливает Тораф. На его лице нет и намека на сожаление.

Хотя, даже Гален выглядит огорошенным.

— Извините, король Антонис, — говорит он поспешно. — Я не знал, что Вы здесь.

Король Антонис. Отец моей матери. Мой дедушка. Боже!

Антонис удовлетворенно кивает.

— Мне так не кажется.

Мама переступает через обломки посуды, и обнимает своего отца.

— Спасибо, что прервал. Я уже заскучала. Было же очевидно, что никто не победит.

Мама иногда бывает такой пижонкой. Гром подмигивает Галену, который пожимает плечами.

— Что привело тебя на сушу, отец? — спрашивает мама. — Кроме этого развлечения, конечно.

— У меня есть новости, — говорит он. — Тораф любезно согласился сопроводить меня сюда.

— Какие новости? — в один голос спрашивают Гален с Громом.

То, что Галена заинтересовали хоть какие-то новости из мира Сирен — уже хороший знак. Он не готов отказаться от него, даже если и думал так прежде.

Антонис направляется к гостиной. На этом моменте я замечаю, что он натянул пару плавок Галена — и они грозятся соскользнуть к его лодыжкам.

— Полагаю, это сооружение создано для сидения?

Мы следуем за ним, рассаживаясь на угловом диване, и только Рейна садится на колени к Торафу. Мы все поворачиваемся в сторону моего деда. Кстати, мне пока не привычно думать о нем в таком ключе.

— Многое случилось с тех пор, — начинает Антонис. — Смятение, вызванное Дарами Тритона и Посейдона привлекло к нам некое внимание со стороны людей.

— Дары? —встревает Гален. — Вы имеете в виду Дар Тритона у моей сестры. Эту силу в ее голосе.

Ах. Так значит этим сводящим с ума криком она создавала волны. И разыгравшееся у меня воображение тут совсем не причем. Но если это было не мое воображение, то тогда плавник Галена...

— Грубо прерывать короля, — говорит Антонис сурово. Но затем его лицо смягчается. — От нашего внимания не ускользнуло, что вы, мой молодой принц, также обладаете Даром Тритона. Мы считаем, что раз вы близнецы, то Дар был разделен между вами. Насколько нам известно, этого никогда не случалось прежде.

Гален качает головой.

— Но я не...

— Вспомни свою скорость, перегар ты кальмарий, — говорит Рейна, закатывая глаза. — Ты свой плавник в последнее время видел?

Гален обдумывает услышанное.

— Я всегда был быстрым. Но это никогда не считали Даром. Что изменилось сейчас?

— Ты никогда не был просто быстрым, пескарик, — говорит Тораф. — Ты разрезаешь воду, словно молния дерево.

— Это было весьма впечатляюще, — говорит Антонис. — Как и моя внучка, — он улыбается мне, и его просто распирает от гордости и одобрения. Видимо, мой дед больше не относится предвзято к полукровкам, если он когда-нибудь к ним так и относился. Интересно, является ли это одним из тех переломных моментов в жизни, когда зарождаются отношения.

Я надеюсь на это.

— И во всем этом есть смысл, конечно же, — говорит мама.

Все понимающе кивают. И это сводит меня с ума.

— Какой смысл?

Я решаю, что им все же придется мне все разъяснить, раз уж у меня не было роскоши вырасти на сказках Сирен.

Гром отвечает первым.

— Считается, что Дары проявляются только тогда, когда в них есть необходимость. В свете происходящих событий, Дары появились из-за того, что мои брат с сестрой находились в стрессе. Рейна с Галеном воспользовались Даром, чтобы спасти тебя. В то же время, ты использовала его, спасая их. Как‑никак, ведь Дары предназначены для нашего выживания.

Такое чувство, что мир внезапно стал больше. Осознание вещей, куда важнее нас с Галеном и всех остальных в этой комнате, окутывает меня наподобие пылевой завесы. Дары проявляются, когда в них есть необходимость. Первый раз он проявился, когда я тонула в пруду у бабушкиного дома. Я использовала Дар, чтобы обратиться к сому, который вытолкнул меня на поверхность. Это была грань между жизнью и смертью. Точно так же, как выбор между жизнью и смертью на Арене.

— Значит ли ... Что это ответ на твой вопрос? — тихо произносит Гален.

Я киваю. Комната погружается в тишину, словно по команде. Затем Гром напоминает всем, зачем сюда пришел мой дед.

— Вы сказали, что пришли люди? — говорит Гром.

Антонис мрачно кивает.

— Они захватили двух Сирен. Люди держат их на обитаемом острове, который ближе всего к Арене.

— Кого они забрали? — спрашивает Гром.

— Джагена и Ищейку Тритона, Музу. Совет Архивов просит помощи Даров, — торжественно заявляет Антонис. — Они признали, что глубоко ошибались, подвергая королевскую семью сомнениям.

Гален отвечает с сарказмом:

— А не поздно ли они спохватились, вы не находите? Два дня назад они собирались бросить нас в Ледяные Пещеры.

— Кроме того, что мы можем поделать? — замечает Рейна. — Только трое из нас обладают Дарами. И они бесполезны, если вы помните, на суше? У людей есть всякие странные штуки, которые они могут применить по отношению к нам.

– Ничего подобного, — возражает Гром. — Помните историю Генералов? Тритон направил огромные волны на сушу. Ими он уничтожил людей, стерев их всех с лица земли.

— Это было очень давно, — возражает мама. — В те времена они были практически беззащитны. А сейчас у людей куда больше передовых методов, чтобы постоять за себя.

— Между прочим, я не собираюсь бежать сломя голову спасать Джагена, — говорит Гален. — Я бы сказал, так ему и надо.

Я думаю точно также, и ничего не могу с собой поделать. Этот мерзавец пырнул меня.

— Было бы несправедливо делать подобное заявление, брат, — говорит ему Гром. — Мы должны сделать это не ради Джагена. А ради всего нашего вида.

— Мы? — огрызается Рейна. — Какой Дар есть у тебя, Гром? Ах да, верно. Вы с Налией спокойненько постоите в сторонке, пока мы с Галеном и Эммой отправим под воду целый остров.

Да чтоб вас.

— Эй, я не собираюсь никого убивать, — говорю я, поднимая руку. — Ни людей, ни Сирен.

— Как хорошо что твой Дар не смертелен, правда? — фыркает Рейна. — У меня есть идея. Можешь подогнать людям их последний обед. Это было бы по-особенному, разве нет?

— А как бы тебе понравилось перебиваться без еды? — выпаливаю я в ответ. Я могла бы использовать свой Дар, чтобы направить всю рыбу подальше от нее, или наоборот, заставить рыбешек самих лезть ей в рот без перебоя. Кажется, вся наша зрелость улетучилась. Интересно, может ли ее Дар оторвать все мои пуговицы за полсекунды? Но сейчас я понимаю, что вся ее враждебность настроена против Грома, а не меня. А я просто подливаю масла в огонь.

Гален заправляет прядь волос мне за ухо. Этого хватает, чтобы отвлечь меня, и он прекрасно это знает. Я одариваю его кислым взглядом, но он отвечает мне ухмылкой.

— Тебе не нужно никого убивать, рыбка-ангел. На самом деле, нам нужна твоя помощь, чтобы уберечь их, — похоже, он пытается сказать свои взглядом что-то еще, но я не поднимаю глаз. Я хотела бы списать это на болеутоляющее.

— Да, это совсем не в твоем духе оказаться за бортом? — язвит Рейна.

— Конечно же, нет, — говорит Гален. — Нашей целью является спасение нашего вида, а не убийство людей. Мы сможем сделать это не причиняя им вреда.

Все тут же навостряют уши, но Гален пока еще не готов разгласить свой план. Он встает:

— Ваше Величество, передайте Архивам что мы готовы встретиться с ними и обсудить наши условия.

— Условия? — переспрашивает Гром. — Это не обсуждается, Гален. Они нуждаются в нас. Это наш долг как монархов.

Гален пожимает плечами.

— Насколько я могу судить, все еще как обсуждается. И мы никакие не монархи, пока я не услышу этого из их уст.

Он поворачивается к Антонису.

— И скажите им, что ввиду недавних событий, совет должен явиться сюда, на землю. Чтобы у нас не было причин сомневаться, не очередная ли это уловка для

Глава 20

Гален стоит за спинами Рейчел и Эммы, пока они листают вниз страницу на экране ноутбука.

— Тораф заходил в воду. Совет Архивов скоро будет здесь, вместе с Антонисом.

Ему отвечает тишина, за исключением шороха страницы в блокноте, которую переворачивает Рейчел. Эмма закусывает кончик карандаша, наблюдая, как Рейчел царапает что-то на бумаге. Галену не нравится, когда его игнорируют.

— Что вы делаете? — не выдерживает он.

Эмма поднимает глаза.

— О. Привет. Мы тут изучаем информацию об острове в интернете. Можно же сделать небольшую разведку, пока мы ждем, верно?

Отлично. Интернет. Гален все время забывает о своих возможностях. У людей есть их технологии, но они же есть и у Галена. К тому же, у него есть кое-кто получше. Рейчел.

— Остров называется Кантон, — говорит Рейчел. — Какую новость хочешь услышать первой: хорошую или плохую?

— Плохую, — говорит Гален.

— Все, кто живет на острове — это или госслужащие, или их семьи.

— Госслужащие чего? — уточняет Эмма.

Гален хлопает ее по плечу, намекая уступить место. Притянув ее к себе на колени, он смотрит на экран поверх ее волос, пытаясь не увлечься ее ароматом и безнадежно в этом проигрывает.

— Какой-то страны под названием Кирибати, — отвечает Рейчел. — Никогда о такой не слышала.

— Я тоже, — соглашается Эмма.

— Что за хорошая новость? — спрашивает Гален.

— Хорошая новость в том, что живет там всего лишь с дюжину людей. И там ничего не напичкано техникой, как мы думали. Вся их работа заключается в защите окружающих вод от коммерческого рыбного промысла. Но, — Гален терпеть не может, когда она говорит "но", — на северной стороне острова функционирует аэропорт. Они уже могли увезти от туда ваших друзей по воздуху.

— Есть ли способ узнать, так это или нет?

Рейчел пожимает плечами.

— Я думаю, резонно предположить, что если обнаружение русалок, — простите, Сирен, — не пестрит во всех возможных новостях, то они все еще остаются там. Если вашим друзьям хватит ума, то они будут придерживаться облика человека.

— Зачем им держать подобную находку в тайне? — спрашивает Эмма, хмурясь. — Это же может стать крупнейшим научным открытием века. Если не тысячелетия.

— Как я уже сказала, — Рейчел делает глоток вина. — Возможно, они не показали им, кем являются на самом деле. Возможно, те просто решили, что спасли каких-то тупиц от утопления или еще чего. Это было бы лучшим вариантом расклада. Может их задержали за незаконную рыболовлю, — фыркает она.

— Можешь ли ты нам дать какое-нибудь преимущество? — Эмма обращается к Рейчел. — Например, вырубить им связь или что-нибудь в таком духе? Применить свою "магию Рейчел"?

— Я не смогла найти много об этом острове, как таковом. Я не уверена, какой тип связи они используют — возможно, спутниковые телефоны или что-то вроде них. Хотя, что я могу сделать, — так это устроить неразбериху в ближайшем к ним аэропорту, а это... — ее пальцы пробегаются по клавиатуре. — Аэропорт Пука Пука на островах Кука. Если я сделаю там негодными условия для приземления или напортачу им с расписанием полетов, и к слову, еще в пяти ближайших аэропортах, то они не смогут вывезти ваших друзей, пока вам не предоставится шанса к ним добраться. Желательно с первой попытки.

Эмма кивает.

— Доберемся. А ты достала спасательные жилеты, о которых мы говорили?

— Спасательные жилеты? — переспрашивает Гален. Ему не нравится, что Рейчел с Эммой строят планы вместе. Не потому, что ему кажется, будто они хитрят, а потому, что он чувствует себя отстраненным. Нельзя не заметить, что когда Эмма строит планы без него, они зачастую оказываются безрассудными. Единственная причина, почему она может держать от него что-то в секрете — это если она натворила что-нибудь, чего бы он не одобрил, или не хотела, чтобы он вмешался. В конце концов, ее девиз — "Лучше просить прощения, чем разрешения".

Гален ненавидит этот слоган.

— Я подчистила этим утром магазинчик спортивных товаров, — говорит Рейчел. — Я забрала те, что были на полке и заставила их вытрусить еще и подсобку.

Гален напрягается, а Эмма смеется.

— Не ревнуйте, Ваше Высочество. Рейчел все еще любит тебя больше, чем меня.

— Оу! Ребятки, вы боритесь за мое внимание? —Рейчел треплет Галена за щеку. — Это так мило.

— Я не ревную, — отвечает он, стараясь не показаться обиженным. — Я просто не знаю, зачем нам могут понадобится спасательные жилеты.

— Не нам, — говорит Эмма, крутясь на его коленях, чтобы повернуться к нему лицом. И втайне, ему это нравится. — Людям. Ведь если моя работа состоит в обеспечении безопасности людей, тогда мне стоит подготовиться, верно?

Но Гален слишком увлечен близостью ее губ, чтобы беспокоиться о словах, которые они произносят. И она это понимает, наклоняясь к нему ближе, словно давая шанс удовлетворить его жажду. Это все, что ему нужно.

Он целует ее и спасательные жилеты, острова и аэропорты остаются где-то далеко-далеко. Все, что сейчас существует — это ее и его губы, ее тело, обвивающее его. Внезапно, скрипучий офисный стул превратился в их собственный маленький мир.

— О, схожу-ка я долью себе вина, — говорит Рейчел. Он не хотел заставить ее почувствовать себя неловко и уйти. Не хорошо. Последняя вещь, которая им нужна — так это уединенность и возможность делать, что заблагорассудится. Он пытается прервать поцелуй и отстраниться, но Эмма этого не позволяет. А ему чертовски сложно заставить себя не потакать ей.

Ее поцелуй жадный, словно после долгого воздержания. Как будто они не провели уже все утро, только этим и занимаясь — наверстывая упущенное время порознь. "Трезубец Тритона, я мог бы делать это целый день". Тут он останавливает себя. Нет, не мог бы, не желая большего. И поэтому мы должны остановится.

Но вместо этого, он вплетает свои руки в её волосы, а она дразнит его губы своим языком, пытаясь его заставить полностью открыть свой рот. Он с удовольствием исполняет ее просьбу. Её пальцы прокладывают свой путь под его рубашку, пройдясь по животу, оставляя огненный след на его груди.

Он уже готовится избавиться от рубашки, как с порога гремит голос Антониса.

— Оторвись от принца Галена, Эмма, — басит он. — Вы двое не связаны. Подобное поведение негоже для любой Сирены, не говоря уже о принцессе.

Глаза Эммы становятся как долларовые монеты. Похоже, она не знает, как ей реагировать на своего деда, говорящего ей что ей нужно делать. Или он застал ее врасплох, назвав "принцессой". Так или иначе, как и большинство людей, Эмма решает подчиниться. Как и Гален. Они стоят бок о бок, не осмеливаясь стать ближе, чтобы коснуться друг друга. Они созерцают короля Антониса, облаченного в банный халат в горошек, и хотя он единственный, кто выглядит глупо, именно они чувствуют себя пристыженными.

Гален снова чувствует себя мальком.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — говорит он. Похоже, в последнее время он только и делает, что извиняется перед королем Посейдона. — Это моя вина.

Антонис одаривает его укоризненным взглядом.

— Ты нравишься мне, юный принц. Но ты хорошо знаешь закон. Не разочаровывай меня, Гален. Моя внучка заслуживает надлежащей брачной церемонии.

Гален не осмеливается взглянуть ему в глаза. Он прав. Мне не стоит играть с подобным искушением. У Архивов, направляющихся сюда, — или же, уже здесь, — все же существует шанс добиться права на то, что они с Эммой смогут жить, не нарушая закона. Что они смогут жить как пара по традиции Сирен. А он едва все не испортил. Что, если бы все зашло слишком далеко? Тогда бы его брак с Эммой был навеки опозорен нарушением закона.

— Этого не повторится снова, Ваше Высочество.

По крайней мере, пока мы не будем связаны.

— Эм. Ты только что пообещал никогда меня снова не целовать? — шепчет Эмма.

— Можем поговорить об этом позже? Архивы уже здесь, рыбка-ангел.

Похоже, Эмма вот-вот задаст ему трепку.

— Он просто присматривает за нами, — быстро говорит Гален. — Я согласен, мы должны уважать закон...

На этом ее гнев исчезает, будто его никогда и не было. Она широко ему улыбается. Он не может решить, то ли это настоящая улыбка, то ли такая, которая обычно сулит ему расплату позже.

— Хорошо, Гален.

— Гален, Эмма, — доносится голос Налии из столовой, спасая его от очередной нелепой ситуации. — Все уже здесь

Эмма бросает ему взгляд, ясно говорящий "Наш разговор еще не окончен". Затем она разворачивается и уходит. Гален выжидает секунду, дабы вернуть себе хладнокровие — которого его лишил поцелуй с Эммой. Затем сам же обрывает самокопание: "Соберись, идиот".

Гален использует переход в столовую, чтобы успокоить свои нервы и взять под контроль гнев, нарастающий внутри него. По правде говоря, ему практически не о чем говорить с Архивами. Не после все того, что они допустили на Арене. Трезубец Тритона, они отправили под суд королевскую семью!

Но как бы Галену не хотелось высказать им все это прямо в лицо, он не станет этого делать. Это его единственный шанс, сколь малым бы он ни был, добиться желаемого ответа для них с Эммой. И он не собирается его упустить, никоим образом.

Рейчел расставила побольше стульев, чтобы устроить всех собравшихся. Стол, который они занимают, сияет ярче, чем блеск для губ Эммы. В отличие от человеческих встреч, на которые Гален ходил с Рейчел продавать свои подводные находки, здесь нет ни бумаг на столе, ни чашек с кофе, ни мобильных телефонов. Да и большая часть присутствующих здесь одета в купальники или банные халаты. Не иначе, как стараниями гостеприимной Рейчел. Гален никогда не забудет вида престарелого совета Архивов, неуютно ерзающих на человеческих стульях. Если бы ситуация не была столь серьезной, он бы рассмеялся. Ведь трудно сдержаться, когда на халате Тандела красуется человеческий символ мира, пестрея всеми своими флуоресцентными цветами.

— Спасибо, что пришли, — говорит Гален. Он занимает свое место рядом с Громом, который сидит во главе стола. Соответственно, на другом конце стола расположился Антонис, в окружении Рейны и Торафа. Эмма садится слева от Галена. Ему не нужно смотреть на нее, чтобы узнать, что она хмурится на него.

Гром начинает.

— Король Антонис любезно передал нам ваше сообщение, а вам — наш ответ. Огромная благодарность вам за это, Ваше Высочество.

Антонис скучающе кивает.

— Мы бы очень хотели узнать, что у вас есть рассказать нам, — продолжает Гром. — Выбрали ли вы кого-то, чтобы он говорил от имени совета?

Гален ничуть не удивляется, когда руку поднимает Тандел.

— Я был выбран, Ваше Величество.

Гром кивает ему и выражение лица Тандела сменяется с встревоженного на извиняющееся.

— Сперва, я хотел бы сказать от имени присутствующих здесь — как и тех, кого здесь нет,— нам очень жаль, что суд состоялся подобным образом.

Когда никто из королевской семьи не выражает ни принятия, ни возражения его раскаяния, Тандел продолжает, уже менее уверенно.

— Честно говоря, мы сожалеем, что трибунал вообще состоялся. Мы не имели права ставить под вопрос действия монархов. Было позорным для нас позволить Джагену затуманить наши разумы подобной бессмыслицей.

— Бессмыслицей? — перебивает его Гален. Он хотел бы, чтобы Тандел был более конкретен. В конце концов, чем больше вины ляжет на плечи Архивов, тем больше шансов у Галена добиться от них желаемого.

Тандел кивает.

— Немыслимо, чтобы простачка могла обладать Даром Посейдона.

Гален не упускает, как он мельком зыркает на Эмму.

— Пака пошла на встречу и сама признала свою вину в заговоре. Все было, как вы и сказали, король Гром. Она выучила сигналы руками у людей, пока была на суше.

— А что насчет Налии? — Гром делает жест в ее сторону. — Какой вывод сделал совет касательно ее?

—Остаются свидетели, утверждающие, что не распознают ее пульса, Ваше Высочество. Тем не менее, — поспешно добавляет Тандел, стоило Грому оскалиться, — мы должны признать, что раз Пака и Джаген солгали, то и некоторые их приспешники из Верных могли поступить точно так же, и продолжают в этом же духе. Совету также стало известно, что Джаген сулил видные места в правлении своего "нового" королевства. Мы уверены, что он намеревался полностью изменить весь наш образ жизни.

Гром складывает руки на столе.

— И?

— Мы готовы признать голубоглазую Сирену как Налию, наследницу Посейдона. В конце концов, у нас есть показания от уважаемых Ищеек и Архивов, настаивающих на том, что это она.

— Вы прекрасно знаете, что я связал себя с Пакой только из-за мысли, что у нее есть Дар Посейдона. Что с этим?

— Я не уверен, что понимаю ваш вопрос, Ваше Высочество.

— Я совершенно уверен, что вам вполне ясно, о чем я прошу. Вы знаете, что я был нареченным Налии до взрыва мины. Вы же понимаете, что я вступил в союз с Пакой из-за ее ложного притворства. И вам известно, что мы не довели до конца наши брачные отношения.

Тандел вздыхает.

— Ваш брак с Пакой законен, Ваше Высочество. У нас нет основания для расторжения союза. Единственным основанием является супружеская измена.

— Тогда зачем вы сюда пришли? — возмущается Рейна. — Вы знали, о чем мы будем просить. С чего бы еще мы волновались, наследница Посейдона Налия или нет? Чтобы она могла спокойно плавать себе бестолку? Ей предназначено быть с моим братом. У вас совес...

— Довольно, Рейна, — обрывает ее Гром. Но тут же добавляет, пока она не успела обидеться: — Спасибо за столь четкие аргументы.

Гален заметил, что со времени возвращения Налии, Гром стал более терпеливым в отношении Рейны. Это наталкивает Галена на мысль, что должно быть, из-за сильной схожести с Налией, Гром старался держать сестру на расстоянии все это время. Все-таки, они и правда схожи характером —обе строптивые и склонные искать неприятностей. Разоблачение заставляет Галена улыбнуться.

Гром обращает все свое внимание к Танделу, выжидающе глядя на него.

— Этого вы просите в обмен на вашу помощь? — спрашивает Тандел.

Гром уже готов это подтвердить, но Гален его останавливает.

— Нет, — говорит он настойчиво. — Это только одно из наших требований.

Гром округляет глаза, но позволяет Галену продолжить.

— Вы не только нарушили закон своим предательским трибуналом. Вы нарушаете закон прямо сейчас, сидя здесь, в помещении, созданном человеческими руками, и в одежде, предназначенной для людей. Скажите мне, почему вы нарушаете закон сейчас?

Тандел, похоже, заволновался.

— Вы сами просили о нашем присутствии здесь, Ваше Высочество.

— И вы согласились? Почему вы согласились?

— Мы пришли для решения проблемы, угрожающей нашему виду.

— Значит, вы пересмотрели закон ради этой уступки. Ради блага всех Сирен.

Тандел с неохотой кивает.

— Можно сказать и так, Ваше Высочество.

Гален наклоняется вперед, складывая руки перед собой на столе. Он пристально смотрит в глаза каждому Архиву. Он старается донести до них, что он говорит с каждым из них и со всеми, как с советом.

— Я попрошу вас сделать это снова.

— Простите, Ваше Величество? — переспрашивает Тандел

— Я попрошу вас снова нарушить закон, ради блага всех Сирен, — слова прозвучали, но он не может сказать, произвели ли они должный эффект.

Особенно с учетом того, что все чуть не задохнулись от изумления — и Гром в неменьшей степени, чем другие. Но Гром должен был это предвидеть. Он настолько быстро озвучил собственную просьбу, что позабыл о желании брата. О единственном, чего хотел Гален. Когда все успокаиваются, Гален продолжает.

— Вы уже познакомились с Эммой, она полукровка и дочь Налии. Все вы были свидетелями того, что она обладает истинным Даром Посейдона, являясь прямым потомком самого Генерала. И вы должны знать, что я намерен связать себя с нею.

Гален позволяет собранию справиться с новым потрясением. Король Антонис одобрительно кивает с противоположного конца стола, поправляя свой фиолетовый халат в горошек. Этот жест словно воодушевляет Галена, подпитывая его дерзость. Он выжидает, пока Тандел не восстанавливает с ним зрительный контакт.

— Принц Гален, это неожиданность для нас всех. Мы ожидали, что вы станете просить сохранить ей жизнь, хоть она и полукровка. Благодаря ее участию в спасении малька Джазы от людей, мы были готовы пойти на это.

Я почти забыл об этом. А Эмма так и не пошла на контакт первой и не созналась, что была в воде, когда он просил ее туда не заходить. Что позволила увидеть себя незнакомцу, пусть еще и просто мальку.

Гален переводит взгляд на Эмму. Ее красное лицо с лихвой выдает вину.

— Ты забыла мне о чем-то рассказать? — шипит он.

— А. Да. Насчет этого. Нам же многое нужно обсудить позже, верно? — шепчет она.

Тандел прочищает горло.

— То, что вы предполагает и о чем просите, просто немыслимо, Ваше Высочество. Из-за возвращения Налии и недавней брачной церемонии Грома, вы должны понимать, что вы следующий в очереди на брак с наследницей Посейдона. Вы из королевской семьи, принц Гален. А монархам не пристало связывать себя с полукровками.

Гален опасался, что все так и произойдет. Что он действительно окажется перед выбором. Раньше, когда они обошлись с ним и с королевской семьей несправедливо, принять решение было легко. Теперь же Архивы добиваются примирения, и поэтому стремятся к переговорам. Будет ли Гален именно тем, из-за кого образуется окончательная пропасть между королевской семьей и Архивами?

Гален собирается ответить, но Гром опережает его.

— Точно так же, как и наследникам из королевской семьи нет никакого дела до простолюдинок, не говоря уже о том чтобы вступать с ними в брак, да, Тандел? По-видимому мой брат прав. Похоже, Архивы готовы вести переговоры о правилах, но только на выгодных для себя условиях. До сих пор, королевскую семью ни о чем не спрашивали. Каждое третье поколение, насколько помнится, королевские семьи жертвовали своими собственными желаниями и объединяли два рода, как того требует закон. Мы шли на уступки, и нас вознаградили за наши жертвы черной неблагодарностью. Предательством, — Гром удерживает его за руку, когда кажется, что Тандел собирается его перебить. Или снова извиниться. — Нет, позвольте мне договорить. Вы своими глазами видели Дар Посейдона у Эммы. Посему я решил, что вам было бы на руку сохранить передачу этого Дара по кровной линии. Только представьте себе способности мальков, если у обоих их родителей будут Дары Генералов? Помимо этого, меня впечатлила ваша просьба о помощи Эммы. Если она вам и правда нужна, то вы выбрали неверный подход. Каким бы ни было ваше отношение к полукровкам, ее бы вы точно хотели заполучить себе в союзники. Не могу не заметить, что это идет вразрез с моими собственными интересами. Вы знаете мои причины для разрыва союза с Пакой. Принуждение моего брата к браку с Налией едва ли добавит монархам воодушевления для помощи вам.

Галену нечего добавить к доводам Грома. На его месте, он бы не был таким красноречивым, а просто бы вывалил все, как есть, и послал бы Архивов туда, откуда они и пришли. Как же все-таки замечательно, что король здесь Гром, а не Гален.

Еще больше рассеянных шепотков отражаются эхом от стен и бамбукового пола. Гален задается вопросом, как им вообще удается принимать какие-либо решения с такой дезорганизацией. Спустя какое-то время, Тандел призывает к тишине и встает.

— С позволения монархов, совет хотел бы прийти к решению наедине. Это отнюдь не простые запросы, которые мы обычно рассматриваем, и они намного превышают наши ожидания.

Гром кивает.

— Конечно. Но имейте в виду, что пока вы совещаетесь, в руках у людей находятся двое наших соплеменников. И это отнюдь не пустяк.

Когда Архивы покидают комнату, Гален поворачивается к Эмме. Она уже готова к разговору, и поднимает палец вверх, останавливая его:

— Даже не начинай. Я собиралась тебе рассказать, но мне не предоставилось такой возможности.

— Расскажи сейчас, — говорит он. — Раз уж я последний, кто не курсе.

Конечно, он не последний. Но ему бы очень хотелось, чтобы она сама рассказала об этом раньше. До сегодняшнего дня. До того, как это стало темой обсуждения для других.

Она скептично поднимает бровь.

— Пожалуйста, — уступает он

Она вздыхает.

— Я все еще не считаю, что сейчас подходящий момент, но когда Рейна уплыла на Арену, я схватила один из водных мотоциклов и попыталась ее догнать. Но, — она делает паузу, - я не собиралась лезть в воду. Честное слово. Это Голиаф надумал поиграть и скинул меня с..., - похоже, она почувствовала, как его терпение испаряется на глазах, — вообщем, я подплыла к этой Сирене, Джазе, а она оказалась пойманной сетью и двое мужчин вытягивали ее на борт. Поэтому мы с Голиафом ей помогли.

— Где эти рыбаки сейчас?

— Эм. Пока Рейчел ничего не выкинула, они, наверное, сидят дома и рассказывают детишкам сумасшедшие истории о русалках.

Гален чувствует, что теряет контроль, но не уверен, над чем именно. Веками Сирены оставались незамеченными людьми. Теперь же всего за неделю, они позволили поймать себя дважды. Он надеется, что это не войдет у них в привычку.

Тораф принимает его затянувшееся молчание за затаенную злость.

— Не будь к ней слишком строг, Гален, — говорит он. — Я же сказал тебе, Эмма помогла ей и тут же направилась прямиком домой.

— Не лезь не в свое дело, — отвечает Гален.

— Я так и знала, что ты ему рассказал, — Эмма скрещивает руки, обращаясь к Торафу. — Ты самый настоящий стукач.

— Тебе было о чем переживать. И мне тоже, — Тораф невозмутимо пожимает плечами. — Все уже позади.

Налия хватается за переносицу. —Будь моя воля, я бы посадила тебя под домашний арест до конца жизни, — говорит она Эмме. — На все три сотни лет.

Похоже, Эмма собирается исправить свою маму и рассказать ей, что доктор Миллиган поведал им о сокращенной продолжительности жизни полукровок. Гален качает головой, борясь с чувством тошноты, одолевающим его всякий раз, стоит ему только задуматься о том, что он ее переживет. Нет причин поднимать этот вопрос сейчас. Впереди будет еще куча времени, чтобы поподробнее разобраться в событиях прошедших нескольких месяцев.

В том числе и что там Эмма собиралась рассказать мне о спасении Джазы.

— Ладно, — говорит Гален. — Все хорошо. Вы сделали то, что должны были сделать.

Остаток ожидания они проводят в тишине. Гален пытается прочитать выражение на лице своего брата, но как и всегда, Гром спрятал свои эмоции за маской безмятежности. Тораф и Рейна, похоже, увлечены какой-то игрой друг с другом под столом, а Антонис безнадежно заскучал. Эмма задумчиво уставилась на стену позади ее матери, разглядывая картину, изображающую маяк в ветреный день. Галену интересно, о чем она думает. Но раз уж это затишье перед бурей, —смотря конечно, что скажут Архивы, — он решает дать ей помечтать и оставить ее в покое.

— Простите, Ваше Высочество, — раздается голос Тандела из дверного проема. — Но мы пришли к заключению.

Гален замечает, что остальные Архивы не присоединились к своему глашатаю, а значит, они все пришли к единому мнению. Обсуждение длилось и вовсе недолго. Что может быть либо хорошо, либо плохо.

— Мы приняли единогласное решение, король Гром, и я хотел бы перечислить условия вашего возвращения к власти и вашего содействия в возвращении Джагена и Музы.

— Пожалуйста.

Тандел кланяется.

— Спасибо, Ваше Величество. Насколько мы понимаем, Его Величество Гром запрашивает нас о разрыве его уз с Пакой?

— Верно, — говорит Антонис, закатывая глаза. — Борода Посейдона, сколько можно это повторять.

Тандел пропускает ворчание старого короля мимо ушей. — Также мы понимаем, что принц Гален просит в обмен на свою помощь и помощь Эммы-Полукровки, разрешение на его брак с Эммой на тех же условиях, что и для чистокровной Сирены.

— Вы правы, — хрипло отвечает Гален.

Тандел делает паузу.

— Есть ли еще какие-нибудь требования у королевской семьи?

— И еще, — говорит Эмма, к удивлению Галена. Она никогда не сдерживала себя — как говорится, что у нее на уме то и на языке. Но до сих пор она и не относила себя к королевской семье. — Из-за того, что я полукровка , и учитывая то, что я прожила на земле всю свою жизнь, я хотела бы, чтобы королевская семья имела возможность посещать меня здесь, когда захочет. Я знаю, что в нынешнем законе это запрещено, но я прошу вас об его изменении.

— Было бы неплохо, если бы вы согласились и на это тоже, Тандел, — говорит Антонис. — Или скоро вам придется проводить еще один суд над королевской семьей, потому что, думаю, все мы намерены посещать землю почаще.

— На самом деле , я не планирую посещать землю , — говорит Гален, поворачиваясь к Эмме. —Я поселюсь здесь. —Ее глаза застилают слезы. Он поцелуем ловит одну, скользящую по ее щеке. Ее реакция лишь подтверждает то, что он подозревал с самого начала: о том, как сильно она волновалась. Что произойдет дальше с их отношениями, где они будут жить. Эмма уже говорила, что желает заполучить лучшее из обоих миров. Закончить школу, посетить выпускной бал, поступить в колледж. Плавать с дельфинами, исследовать Титаник, и поучаствовать в поисках исчезнувшего самолета Амелии Эрхарт. Он намерен осуществить ее мечты.

— Я как чувствовал, что об этом зайдет речь, принц Гален. Я действительно не вижу другого выхода. Так что я уже внес предложение Совету о вероятности такой просьбы.— но Гален ничего не просит у Совета, он просто проинформировал Тандела о своих намерениях. Но он приходит к выводу не поправлять старейшего из Архивов. Чрезмерное упрямство только оставит неприятное послевкусие у Совета. Настроит их не только против него, но и против всей королевской семьи. Если Совет расценит запросы обременительными, то это лишь вопрос времени, когда разгорится еще один конфликт.

Конечно же, суд над монархами скажется на всех последующих поколениях. Другие тоже могут начать искать слабости и недостатки в своих предводителях, потому что они сами видели, как близок был Джаген к успеху. Сегодняшнее решение повлияет на дальнейший имидж королевской семьи. А Джаген ясно дал им понять, как важно не потерять свое лицо.

— Пожалуйста, знайте, это было единогласное решение, — продолжает Тандел. — Мы услышали логичность вашей аргументации. В то же время мы считаем, что некоторые из ваших просьб не в интересах закона, мы все согласны с тем, что для нас весьма полезно следовать духу закона, который, впрочем как и прежде, обеспечивал единство и выживание нашего вида. Совет признает, что мир вокруг нас меняется, и что мы заинтересованы в изыскании новых путей, чтобы приспосабливать закон к изменениям. Мы понимаем, что ваша просьба не лишена оснований. И мы пойдем на нее. —Прежде, чем все успевают обрадоваться, Тандел поднимает руку. — Тем не менее, я должен заметить, что благосклонность, которую мы оказываем Эмме, — и принцу Галену, — исключительный случай. Мы все еще настаиваем на запрете законом полукровок, так как он действует в пользу нашей защиты от мира людей. Эмма является единственным исключение, и если бы не ее предыдущие действия, выказавшие заботу о наследии Сирен, мы бы вынуждены были отклонить подобный запрос. Это особенное положение будет навсегда записано в нашей истории, в нашей коллективной памяти Архивов.

Кажется, Эмма хочет возразить, но Гален кладет руку ей на ногу, качая головой. Сейчас не время спорить о подобных вещах. Сейчас время смириться с маленькими победами и извлечь из них выгоду для себя. Хотя нельзя отрицать того, что он согласен с Архивами в их решении. Некоторым людям можно доверять. Большинству же — нет.

Эмма кладет свою руку поверх его, сжимая ее в знак поддержки.Ее щеки заливает румянец, как он надеется, от восторга. Они могут быть вместе. Законно.

— Теперь наша очередь выполнять условия переговоров, верно? — говорит Рейна, вставая и потягиваясь. — Давайте покончим с этим.

Глава 21

Рейна, Гален, Тораф и я намотали несколько кругов вплавь вокруг острова Кантон, дабы ознакомиться с местностью. Как оказалась, на острове была лагуна, населенная рыбами всевозможнейших видов, что раз в десять облегчало мою работу. Семеро или около того Ищеек, которые вели там наблюдение, сообщили нам, что до этого момента остров никто не покидал и никто не посещал —хороший знак.

Рейчел дождалась своего звездного часа, приложив руку к расписаниям полетов и всему такому. Она должна была скоро приплыть сюда на катере вместе со спасательными жилетами. Мы с Галеном пояснили Ищейкам, что она не враг.

— Она распределит их по местности, — говорит Гален. — Нашей целью является спасение Джагена и Музы. Нам не нужны человеческие жертвы.

Но некоторые Ищейки выглядели так, словно хотели человеческих жертв. Я не уверена в этом. Сейчас они видят людей как врагов. Как угрозу. Но если они не смогут контролировать свой гнев, они будут нам не пригодны.

— Если вы не хотите нам помочь, значит вы собираетесь стоять у нас на пути. Выбирайте сейчас, какой из вариантов возможен, — говорю я.

Им не понравился мой совет, по крайней мере, так они выглядели. Долбанные придурки, хотелось мне сказать. Двое Ищеек все-таки нас покинули, и от этого я захотела послать за ними акул — просто припугнуть. Сострадание так и плещет.

Одна из оставшихся Ищеек скользит ко мне.

— Эмма, дочь Налии, внучка Антониса. Я Кана, мать Джазы. Я хотела поблагодарить тебя, что ты помогла ей выбраться из рыбацких сетей. Я в долгу перед тобой.

—Ты можешь оплатить свой долг здесь, — говорю я ей серьезно, от этого я почувствовала себя дрянной.- Помогая спасти человеческие жизни

В отдалении, мы слышим рокот приближающейся лодки. Рейчел сигнализирует о своем прибытии сбрасыванием на воду груды спасательных жилетов. Она делает свой запланированный круг вокруг острова, оставляя за собой след из волн на поверхности. Спасательные жилеты приводняются с глухим всплеском. Вскоре, как мы и ожидали, слышится рев второй моторной лодки.

Я наблюдаю, как они сходятся. Рейчел заглушает свой мотор. Мы переглядываемся с Галеном. Все идет по нашему плану, а значит, он вступил в силу. Мы действительно его выполняем. Мотор другой лодки все так же гудит. Мы ожидали, что Рейчел остановит один из патрульных катеров; раз уж они, вероятно, инспектируют воды в поисках браконьеров, ее небольшой трюк станет для них неожиданной диверсией.

Мы с Галеном тихо выныриваем за суденышком Рейчел, чтобы подслушать. Даже если мы не узнаем ничего важного по нашему делу, я уже знаю, что разговор будет весьма забавным.

Экипаж из двух человек в патрульном катере не говорит по-английски. Рейчел, насколько возможно, использует это в своих интересах, в то же время сбрасывает спасательные жилеты в воду.

— Что? Я не понимаю, что вы говорите? Вы говорите по-английски?

Они подтверждают на своем родном языке что они, очевидно, не говорят по-английски. Рейчел продолжает театральное представление, ввиду того, что маленькие лодки раскачиваются в то время, как она заявляет:

— И я совсем не нуждаюсь больше в этих спасательных жилетах, — продолжает она с ужасным итальянским акцентом. — Их окраска мне не подходит. Я имею в виду, посмотрите на этот оранжевый. Фу, не правда ли?

Гален закатывает глаза. Я стараюсь не хихикать.

— И этот зеленый? Мерзость! — продолжает она.

Мужчины еще больше злятся, когда она продолжает засорять их территорию.

— Эй, что... Не прикасайся ко мне! У меня повреждена нога, придурок!.

Мы с Галеном ныряем вниз.

— Мы знали что это может случится — говорит он. Даже более того, мы надеялись что так и будет. Если Рейчел на лодке с другими людьми, они будут обязаны побеспокоится о ее безопасности. К тому же, мы можем не волноваться еще о двух людях, которых не будет на острове когда тот затопит. Две человеческие жизни, о которых нам не стоит переживать. Если Рейчел рассчитала все правильно, нам остается найти еще десятерых.

Гален смотрит на днище брошенной Рейчел лодки.

— Значит, теперь Рейчел забрали под арест. Нужно быть начеку, чтобы она здесь не оказалась, когда мы затопим остров. Ее наручники не позволят ей плыть в том случае, если лодка перевернется.

Но мы серьезно надеемся, что патрульные будут держаться подальше от волн. Прямо сейчас они направляются в противоположном от острова направлении, вероятно, разыскивая другие лодки, на которых бы могли быть сообщники Рейчел.

— Договорились. Так что, пора начинать, не так ли? Нам ни к чему, чтобы им хватило времени добраться до берега вместе с ней.

Гален подплывает ко мне, останавливаясь в дюйме от моего лица. Его ленивая ухмылка заставляет тысячи бабочек в моем животе закружиться в вихре торнадо.

— Начинать что? Спасательную операцию или нашу новую жизнь вместе?

От одних этих слов у меня подпрыгивает сердце, не говоря уже о том взгляде, с которым он их произносит. У нас не было вдоволь времени обсудить, что все это значит для нас, но я хотя бы знаю, что мы можем быть вместе. На наших собственных условиях, в наше собственное время. Наконец.

— И то, и другое, — выдыхаю я.

— Не время для телячьих нежностей, — раздается голос Рейны под нами. — Клянусь, вы просто мастера тратить время впустую. Такие рассеянные.

Гален подмигивает мне и ныряет к своей сестре.

— Подожди, — окликаю я его. Он останавливается. — Я просто хотела сказать, мне нравится твой большой плавник. Он...очень даже секси. —Что очень даже правда. Сейчас он стал раза в два больше, чем у любой другой Сирены. Я знаю, он его стесняется, думая, что тот заставляет выделяться его больше. Чего Гален не осознает, так это то, что он уже выделяется. Что он уже особенный. Его новый плавник ничего не меняет. Ну, разве что, заводит меня еще больше, чем прежде.

— Правда? — спрашивает Гален.

Я киваю и посылаю ему воздушный поцелуй. Судя по замешательству на его лице, он понятия не имеет, что я делаю. Моему посланнику Сирен к людям все еще нужно выучить целую кучу интимных подробностей в мире людей. И я буду рада ему в этом помочь.

Рейна корчит рожицу, когда он обхватывает ее руками вокруг талии. Я знаю, она нервничает, хоть этого и не признает. Они проделывали это всего лишь раз по пути сюда, с куда меньшим размахом. Голос Рейны подобен камертону —на нужном уровне он обладает разрушающей силой. После того, как мы рассказали доктору Миллигану о случившемся на Арене, он сказал, что не сомневается в том, что ее сила основана на гидроакустике — а значит, мы можем привлечь к себе внимание людей. Рейчел пояснила, что человеческие правительства отслеживают гидроакустические помехи.

А поскольку Рейна еще не научилась полностью контролировать свой Дар, мы рискуем засветиться на чьем-нибудь радаре. Но это лучший план, который мы смогли придумать. Мы все согласились, что ей не стоит разгоняться в полную силу, а приложить усилий ровно столько, чтобы хватило затопить остров. Мы не собираемся устраивать здесь масштабную катастрофу. Мы просто хотим предоставить Джагену и Музе небольшое преимущество. Если мы поднимем уровень воды достаточно высоко, они выплывут оттуда быстрее, чем люди смогут их поймать.

Если они все еще здесь, конечно.

— Я готов, если ты готова, —говорит Гален сестре.

На эти слова Рейна открывает свой большой рот и кричит. Результат не заставляет себя ждать: он мгновенный и огромный, словно стена звука исходит от них в направлении мелководья. Гален плывет быстрее, сжимая сестру в своих объятиях. Вместе, в комбинации скорости и звука, они огибают остров по кругу, сперва создавая незначительные волны. Когда они набирают обороты, волны становятся больше, распространяются быстрее, и утягивают мелководье за собой на глубину. Я не знаю, как именно Тритон уничтожил Тартессос. Эти волны навряд ли могут быть ровней созданным Тритоном. Я могу только представить, каково это стоять на берегу и наблюдать, как разрушительные волны несутся на тебя с огромной скоростью.

Это было бы невероятно. И слишком страшно.

Раз уж волны входят в ритм, налетая на берег и сравнивая его с уровнем моря, пришло время вступить в игру моему Дару. Я плыву вокруг острова, делая более широкое кольцо, чем сделали Гален и Рейна, чтобы держаться подальше от их разрушительного воздействия. К счастью, воды окружающие Кантон полны всяческой живности. Теперь я понимаю, почему промышленные рыболовы рискуют своими лицензиями и угрозой ареста, заплывая сюда. Я нахожу дельфинов, китов, акул, угрей и гигантского тунца. По дороге я выбираю крупных рыб в свои помощники. Мелких я посылаю собрать подмогу, включая дельфинов, так как они лучше всего общаются друг с другом и быстро могут привести своих друзей на помощь.

— Следуйте за мной, — командую я ими точно так же, как когда собирала мое войско по дороге к Пограничью. — Отправляйтесь поближе к берегу и высматривайте людей, — твержу я. — Когда берег уйдет под воду, помогайте людям оставаться на поверхности.

Постепенно, мелководье превращается в глубину, а глубина — в мелководье, когда волны начинают накатывать на остров. Гален с Рейной проносятся мимо меня, словно в тумане. Скоро здесь не останется берега. Как и острова. И я начинаю замечать, как человеческие ноги взбивают воду.

— Вперед, вперед, вперед! — говорю я своим рыбьим друзьям. —Проведите их к тем цветным штукам, плавающим на поверхности.

Поначалу оказывается, что здесь их не так уж и много. Это наталкивает меня на мысль, что мы находимся не на той стороне острова. Я поручаю Ищейкам разделиться и проверить противоположный берег. Мы находим большинство людей на северной стороне и чуть дальше в глубь острова, чем я предполагала. В помощь Ищейкам я отправляю дельфинов и акул.

Я запоздало соображаю, что это очень глупая идея отправить акул на помощь людям. Особенно, когда один мужчина пинает ногой тигровую акулу в глаз — честное слово, у меня не поворачивался язык обвинить его в чем- либо. Я приказываю акулам отступить. Они сделали все, что могли, и я не позволю им перестараться.

Через несколько минут я вижу как маленькие, пухлые ножки бултыхаются в воде неподалеку. Владелец ножек скорее всего только недавно научился ходить. Я подхватываю его и удерживаю над водой. Да он очаровашка, с толстыми щечками, сопливым носиком и темными большими глазами с длинными ресницами, которым позавидовала бы любая супермодель. Рядом с нами женщина, которая, как я полагаю, его мама, отчаянно плачет и кричит в окружающие ее пустые волны. Я подталкиваю малыша прямо к ней в руки.

— Он наглотался соленой воды, а в остальном с ним все в порядке, — говорю я ей, заведомо понимая, что она не знает английского.

Она прижимает его к себе и дрожит. Я подплываю к ней с двумя спасательными жилетами и помогаю ей завязать их на ней и мальчике. Она кивает, и не смотря на языковой барьер, я понимаю, что она меня благодарит. От этого я чувствую себя по-скотски, ведь это из-за меня она и ее ребенок оказались в затруднительной ситуации. Если бы она знала об этом, то наверняка бы меня придушила. А я позволила бы ей это сделать.

Ни Рейчел, ни я даже не предвидели здесь никаких детей. Мы искренне полагали, что на острове сугубо правительственный объект. Если уж на то пошло, остров, изолированный от остальной части мира, совсем не безопасное место для проживания семьями, так ведь? Но что, если мы приуменьшили жителей? Что делать, если здесь есть еще дети? Если любой из них умрет, или как-то пострадает, я буду ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. По-моему, нужно было заранее все лучше продумать. Ужас охватывает меня.

Я ныряю и стараюсь не думать об этом, пытаюсь убедить себя, что мы все еще поступаем правильно. Я тяну Кану в сторону.

— Как у нас дела? Заметили уже Джагена или Музу? С людьми все в порядке?

Тут я понимаю, что вокруг нас находятся не одни лишь Ищейки, но и другие Сирены тоже. Их минимум дюжина. Разинув рот, я наблюдаю, как они выныривают на поверхность, сами находят человека и помогают ему удержаться на плаву. На каждого человека приходится, по меньшей мере, две заботливые Сирены. И здесь больше нет взбивающих воду ножек малышей.

Моя совесть испытывает непередаваемое облегчение. Я закрываю рот рукой, борясь с желанием заорать что есть силы от радости.

Кана пожимает мое плечо, ласково улыбаясь.

— Не в нашей природе вредить людям, —поясняет она. —Мы уважаем все живое, каким бы оно ни было. Ты доказала нам, что поступаешь точно также. Мы поможем тебе, Эмма-Полукровка.

Количество Сирен переваливает за сотню. Мы все окружаем остров, который погрузился уже на целых десять футов под воду, по очереди помогая людям удерживаться на поверхности. Большинство людей умеют плавать, но некоторые из мужчин оказались обутыми в увесистые ботинки, и нам пришлось побороться с ними, чтобы их снять. Потерянная обувь не такая уж высокая цена за спасенную жизнь; кто-то из них понял нашу логику, кто-то же нет.

Стоило мне почувствовать себя более, чем уверено насчет наших дел, как кто-то внезапно пинает меня в спину. И случается это чисто по моей вине; я не смотрела, куда я плыву, и оказалась в непосредственной близости от пары человеческих ног. Куда проще прокладывать свой путь, когда ты можешь чувствовать других вокруг себя. Люди не обладают подобной роскошью.

Случайно или нет, но чувствует это так, словно меня снова пырнули ножом. Я кричу и выныриваю на поверхность.Кана присоединяется ко мне.

— Ты ранена? — спрашивает она.

Стиснув зубы, я киваю.

— Прямо в то место, куда угодило копье Джагена. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться, и одновременно ощущаю себя такой размазней. Кто я такая, чтобы плакать, когда все эти люди только что были вынуждены покинуть свои дома? Никто. Вот кто я такая.

Я машу рукой Кане.

— Иди. Помоги людям. Со мной все будет в порядке.

Именно так и будет. Боль притупилась, и я опять вернулась к работе — на этот раз с удвоенным вниманием . Сейчас я перемещаюсь более осторожно и выверенно. Я понимаю, что бинты повязки ослабли, и кровь просачивается из моей еще не зажившей раны. Я надеюсь, что акулы, которых я отослала подальше, больше прислушаются к моим приказам, и не возбудятся от запаха крови вокруг меня.

Все-таки отстойно быть неуклюжей и на земле, и в воде.

Несмотря на проделанную нами тяжелую работу, до сих пор нет никаких признаков Джагена или Музы. Гален незаметно возникает прямо передо мной.

— Мы полагаем, что они заперты внутри одного из зданий. Ищейки ощущают их, но мы-то их не видим. Я собираюсь найти их.

— Я тоже иду.

— Нет, не идешь. Джаген уже однажды пытался тебя убить и я не собираюсь давать ему второго шанса. Кроме того, нам нужно, чтобы ты была здесь и контролировала морскую живность.

Гален разглядывает облачко крови, парящее вокруг меня жутковатой аурой. По правде говоря, саму кровь едва видно. Но я прекрасно ее ощущаю из-за наполнившего воду слабого привкуса металла. Интересно, насколько сильнее этот привкус ощущает Гален со своим сверхчувствительным чутьем Сирены? Похоже на то, что он заново переживает момент, когда меня ударили ножом.

Он должен покончить с этим.

— Я уже отправила большую часть рыб подальше, ведь нам же вызвались помогать Сирены. Рыбы больше не показатель успеха для нашей миссии. — Но я вижу по его стиснутым зубам и суровому взгляду, что он не пойдет на уступки. Я остаюсь. — Возьми с собой кого-нибудь еще, — прошу я. — Джаген не один из твоих лучших друзей.

— Нет, но я его лучший друг, — говорит Тораф, плавая к нам.

— Что мы делаем? — мама и Гром следуют за ним по пятам. Я предполагаю, что это семейное дело, в конце концов.

Гален переводит взгляд с меня на Торофа.

— Мы направляемся внутрь здания и отыщем в нем Джагена и Музу. Ты их ощущаешь?

Тораф кивает.

— Я точно знаю, где они находятся. Следуйте за мной.

Гален поспешно целует меня в лоб, и уплывает вслед за Торафом. Мама подплывает ко мне со спины.

— Ты потеряла повязку. И похоже, что твоя рана, вероятнее всего, вновь открылась.

Я небрежно пожимаю плечами, но вздрагиваю от нестерпимой боли. Мама тяжело вздыхает, как бы показывая "ну- поступай- как-знаешь". Я игнорирую слабость в спине и нарастающее напряжение в плечах, наблюдая за Галеном, Торафом и еще за тремя Ищейками, приближающимся к затонувшему острову.

Как для государственной собственности, жилища здесь выглядят чуть лучше белых хибарок с жалюзи. А значит им вероятно придется отстраивать здесь все заново. Я беру себе на заметку попросить Рейчел отправить им гуманитарную помощь.

Рейчел. О боги, где Рейчел?

Глава 22

Тораф осторожно кружит по периметру здания — сосредоточенный, настороженный и собранный.

— Они оба все еще здесь, — говорит Тораф.

Теперь уже даже Гален может почувствовать пульсы Джагена и Музы. Значит, они все еще живы. Так почему же они все еще не вышли?

Вуден, Ищейка Посейдона, скользит рядом с Галеном . — Было очень тихо с самого начала наводнения.

Тораф кивает.

— Они могут чувствовать нас, также, как и мы их. Они знают, что мы здесь. — Он поворачивается к Галену. — Что ты думаешь?

Гален растирает шею. —Это ловушка.

Тораф выкатывает глаза. — О, ты так думаешь? — он качает головой. — Я спрашиваю, там ли Муза.

Гален не очень знаком с Музой. Ему приходилось говорить с ней пару-тройку раз, да и то, когда он был еще очень юн. Все же, среди Архивов, склонных поддерживать Джагена и его вопиющее предательство, лицо Музы ему не припоминается.

— Может ли она быть с ним заодно?

Тораф пожимает плечами. Вуден хмурится.

— При всем уважении, Ваше Высочество, но Муза является Архивом. Она не станет изменять своим обетам придерживаться нейтралитета.

Вся сила воли Галена уходит на то, чтобы прикусить язык. Вуден все еще наивно верит, что помыслы всех Архивов чисты и беспристрастны. Что они не могут поддаться эмоциям вроде жадности, жажды власти и зависти. Разве Вуден не присутствовал на том же суде, что и я?

Тораф хлопает Вудена по спине.

— Тогда ты не возражаешь пойти первым?

Ищейка Посейдона нервно сглатывает. — Нет, конечно, нет. Я рад быть по...

— Тогда идем, — говорит Гален, выхватывая копье из рук ничего не подозревающего Вудена. Похоже, это смущает юного Ищейку. Но Галену сейчас не до сантиментов.

— Да, вперед, — подхватывает Тораф. — Пока людишки не успели покрыться этими отвратительными морщинками по всей коже. — Он подталкивает Вудена. — Это самая ужасная вещь, которую я только видел. А я много чего повидал.

В первый раз до Галена доходит, что Вуден нервничает и распыляется в чрезмерном уважении вовсе не из-за его королевского статуса, а из-за Торафа. Похоже, у Торафа появился фанат. А почему бы и нет? Он ведь лучшая Ищейка в истории обоих королевств. Любая другая Ищейка должна чувствовать себя неловко в его присутствии.

Но Гален не Ищейка. Он фыркает:

— Заткнись, идиот. Ты пойдешь позади меня.

Тораф устремляется вперед.

— Нет, это ты пойдешь позади меня, пескарь.

Несмотря на свою перепалку, они подкрадываются к двери вместе. Тораф прижимается ухом к потрескавшейся белой краске. Он делает знак Галену, что пульсы находят по разным сторонам здания. Если Муза действительно в ловушке, это было бы хорошей стратегией. Зайти на них с обеих сторон.

Они ждут еще несколько секунд, прислушиваясь к любому шороху изнутри, к любому эхо движений. Тораф качает головой.

Гален кивает Вудену. Отступив назад, Ищейка с размаху наваливается всем весом на дверь, выбивая ее плечом. Она тут же поддается.

Инстинкты Галена подсказывают ему, что Джаген намеренно упростил им доступ. Незапертая дверь уже сама по себе является приглашением. Конечно, маловероятно, чтобы у Джагена был опыт обращения с человеческим замком. Но с учетом обстоятельств — то, что спасение Джагена больше смахивает на ловушку, и он вероятно об этом знает, — Гален уверен, что он должен был бы хотя бы заблокировать вход. Он не настолько глуп, чтобы бежать; он прекрасно понимает, что Гален догонит его в считанные секунды. Но вот то, что он готов остаться и испытать судьбу с любым, кто пройдет сквозь дверь... Не хорошо.

— Ложись! — кричит Гален. Но Вуден уже на полу.

И гарпун, предназначенный Вудену, достается Торафу. Он впивается ему в бок, разрывая его, почти разворачивая Торафа вокруг свое оси. Джаген все хорошо продумал; очевидно, он собрал вокруг себя столько оружия, сколько сумел найти. Старый пистолет с гарпуном сменяется другим — и он нацелен пронзить сердце Галена. Близкое расстояние обеспечит мгновенную смерть.

Так бы и было, успей Джаген спустить курок. Гален налетает на него, гарпун со свистом врезается в соломенную крышу. Вместе, они обрушиваются на заднюю стену здания одной живой массой. Дерево трещит, не в силах устоять перед натиском грубой силы. Все здание стонет, угрожая рухнуть прямо на них. Оно уже пострадало от ударов волн, созданных Галеном и Рейной, и наврядли долго протянет.

Но Галена это не волнует.

Джагену почти удается вырвать контроль над гарпуном, но Гален жестко его выкручивает и прижимает планку гарпуна к горлу предателя. Будь Джаген человеком, ему бы отрезало доступ к воздуху.

Да и возраст Джагена явно сказывается. Галену удается удерживать гарпун одной рукой, пока второй он тянется к человеческому поясу с кармашками, обернутому вокруг талии Джагена. Джаген вырывается, что есть сил, но Галену удается вытянуть нож из чехла на липучке.

Глаза Джагена расширяются, как устрицы.

— Ты не сделаешь этого. Закон...

— Закон? — рявкает Гален. — Теперь ты хочешь прикрыться законом? Ты шутишь.

Краем глаза, Гален замечает человеческого мужчину, привязанного к стулу за столом. Мертвец. Вина терзает его совесть, словно падальщики — добычу. Его убили волны? Или Джаген? Но он не станет — не сможет — взглянуть на него снова, чтобы позволить Джагену воспользоваться моментом. Человек уже мертв. Он уже ничего не может поделать. Хотя...

Гален заносит лезвие над ним.

Джаген закрывает глаза. Его дрожащее тело внезапно оседает, и его удерживает лишь гарпун.

Нож опускается вниз, быстро, уверенно и зло. Решительным, плавным движением, человеческий пояс перекочевывает с талии Джагена на его запястья, крепко их стягивая. Лезвие со звоном приземляется на пол, закончив свою работу. Если бы все и правда было кончено.

— Если Тораф умрет, — рычит Гален, затягивая пояс болезненным узлом, — клянусь, я сам притащу твое тело в Погребальную Пещеру.

Джаген едва не падает на пол от облегчения. Он его не заслуживает. Он заслуживает страха. Он заслуживает расплаты за всю ту боль, что он причинил мне и моей семье. От ярости Галена отвлекает пульс Грома. Его брат стоит в противоположном конце комнаты, помогая Вуден освободить Музу от пут. По правде говоря, Гален напрочь забыл о ней. Он был так сосредоточен на Джагене и Торафе, что...

— Тораф, — выпаливает Гален.

Гром кивает.

— С ним все будет в порядке. Рейна о нем позаботится. Налия сказала, что органы не задеты, но он то приходит в сознание, то снова его теряет из-за большой потери крови. Но он держится молодцом.

Еще бы. Он наверняка ликует от того, что все внимание Рейны приковано исключительно к нему. Гален почти усмехается, но что в выражении лица Грома его настораживает. Контроль здания — это не задание для короля Тритона. Здесь полно Ищеек и охотников, которые могли бы с той же легкостью — и с меньшим риском —помочь Музе освободиться. Почему же Гром здесь?

Гален сглатывает желчь, когда Вуден выдергивает Джагена из его хватки.

— Эмма? Она...

Гром складывает руки за спиной.

— Эмма не пострадала, Гален. — Он осторожно направляется в его сторону. Словно Гален — это пузырек воздуха, а Гром — рыба-крылатка. Уголки его рта опущены вниз, будто к ним привязали по рыболовному грузику, и те искривили его губы в болезненной гримасе. Измученный взгляд словно просит Галена произнести слова, которые он не должен говорить.

— Скажи мне, — выдавливает Гален, задыхаясь.

Гром кладет руку на плечо Галену, бережно его пожимая.

— Мне очень жаль, Гален. Мы не знали, что они привезли ее обратно на остров. Мы считали, что она в безопасности на борту лодки.

— Нет, — шепчет Гален, пятясь от угрюмого короля Тритона. — Нет.

— Мы нашли ее через несколько зданий отсюда. Люди заперли ее в комнате с решетками. Она не смогла...

Гален сжимает зубы.

— Только не Рейчел. Только не Рейчел. — Ему кажется, будто комната начинает давить на него. Нет, не комната. Не это незначительное помещение со своими хрупкими, изношенными стенами. Целый мир, со всеми своими жизненными циклами, сезонами, приливами и отливами, наваливается на него. Целый мир давит на меня. Абсолютно весь. На мою грудь. Так сильно.

— Лодка направлялась в противоположном направлении. Прочь от острова. Я видел своими глазами.

Гром вздыхает.

— Должно быть, она вернулась во время суматохи. Возможно, они вернулись помочь и не знали, что делать с ней?

Гален кивает, закрывая глаза. Он наверное никогда так и не узнает ответа. Он никогда так и не узнает, как Рейчел оказалась в заточении на острове, пока он и его сестра затапливали его. Пока он и Рейна посылали волну за волной, а она тонула.

Он закусывает кулак и кричит в него. Затем кричит снова. И снова. Гром держится на расстоянии, безвольно сцепив руки перед собой. Такие бесполезные руки. Гален останавливается, протягивая собственные руки перед собой. Он рассматривает, тщательно изучает их. Это нечестно, что я назвал руки Грома бесполезными, когда эти руки не сделали ничего, чтобы спасти Рейчел. Они бы даже не смогли уберечь Торафа от ранения. Или Эмму.

— Перестань, братишка. Не вини себя.

Смех Галена резкий, горький.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, как мы встретились?

Гром качает головой почти незаметно.

— Я спас ее, — говорит Гален, почти захлебываясь словами. — От утопления. Вот так ирония, не правда ли?

— Называть это иронией — все равно, что считать будто ей всегда было суждено утонуть. Не пытайся искать в этом скрытого смысла, Гален. Не мучай себя.

— Что ты имеешь в виду, Гром? Ты сам хоть понимаешь? Что, теперь мне пытаться не думать о ней, если воспоминания слишком болезненны? Так ты выживал все эти годы без Налии?

Едва он произнес эти слова, как тут же ему захотелось вернуть их вспять, спрятать их обратно в своем сердце, в своем изломанном сердце, где подобных порочных вещей не должно было быть и в помине. — Прости, Гром. Я...

— Постарайся собраться с силами. Мы будем ждать тебя на поверхности. — Гром направляется к двери, но останавливается на пороге, поворачиваясь к брату. — Мне очень жаль, братишка.

Гален смотрит вслед Грому, выплывающему из комнаты. Он пытается понять, не его ли слова или действия лишили привычной резвости и живости уверенные взмахи хвостом и осанку Грома. Вероятно, и то, и другое.

Гален закрывает глаза. Сколько еще я смогу вынести?

Глава 23

Я знаю выражение лица Галена. Не потому, что я видела его и прежде, а потому, что у меня такой же вид. Такие же чувства прячутся за моим выражением.

Сначала, твой мозг взрывается. Ты не можешь принять то, что человек, который только что ел с тобой завтрак, мертв.

Она плавает в его руках, и он нежно поглаживает ее по щеке, как будто ее глаза откроются. Иногда волны подталкивают ее голову и это выглядит так, будто она пошевелилась. Но она не двигается.

Скоро, воспоминания о ней захватят его. Их обычная повседневная жизнь, ее смех, ее любимая еда. После смерти Хлои, я вспоминала, как она сперва хорошенько брызгала своими духами в воздух, а затем заходила в их дымку. Простые, обыденные вещи, которые делал человек, проплывают у тебя перед глазами. Даже сейчас, я помню, как мастерски управлялась Рейчел у плиты на своих высоченных каблуках.

Затем, все воспоминания превращаются в вину. Ты вспоминаешь все возможности, которые у тебя были — и которые ты упустил, — показать им, как ты их любишь. Знали ли они об этом? Понимали ли, насколько я ими дорожила? Я кляла себя все время после смерти папы. Я могла вести себя куда лучше. Я могла больше помогать ему по всяким мелочам. Например, помыть машину, не жалуясь при этом. Когда он оставлял свою чашку из-под кофе в раковине, разве меня убило бы, если бы я просто помыла ее и поставила на место? Я могла бы лучше его слушать, когда он рассказывал мне о своем детстве. Сказать ему "Я люблю тебя", не дожидаясь, пока он скажет это первым.

И для Галена чувство вины будет самым тяжким. Он уже и так взвалил на себя ответственность за слишком многое, что случилось не по его ошибке. Он будет винить себя в смерти Рейчел. Будет падать по спирали отчаяния в собственноручно вырытую яму сожалений.

И я молча обещаю ему поймать его, когда он это сделает.

Ищейки вокруг нас работают в почтительном молчании, собирая спасшихся людей на лодки и готовясь отправить их на ближайший остров. Первоначальным планом было помочь им туда доплыть, но так как несколько лодок все же уцелело, было решено, что лучше всего позволить им добраться туда самим. В конце концов, островитянам предстоит рассказать фантастическую историю, а их сопровождение может только вызвать к ней доверие.

Когда лодки скрываются из виду, Гром жестом показывает всем погружаться. Мы молча повинуемся и собираемся вокруг него на дне океана. Только Гален остается на поверхности. И Рейчел.

— Эта территория недоступна для нашего вида, — говорит Гром. — Люди видели нас здесь, и их рассказы будут распространяться к другим людям. Некоторые из них будут верить им, некоторые не будут. Тем, кто действительно мог бы начать поиски, мы ничего не дадим здесь найти.

Его приказы подтверждают торжественными кивками.

— Однако, следует помнить, — продолжает он, — что это лишь вопрос времени, когда все повторится снова. Может быть, не в нашем поколении, может быть, не в следующем. Но наступит время, когда люди нас обнаружат. Мы все должны думать о том, что означает это для нас по отдельности, но главнее помнить, что это значит для нашего вида. Теперь идите домой к вашим семьям. Расскажите им о случившемся. Поговорите с ними о том, что может произойти.

Толпа Ищеейк и других добровольцев рассеивается, и мы остаемся наедине с собой и со своими мыслями.

Мама поворачивается,обняв меня обеими руками,осторожно, чтобы не задеть раны.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет она. Я пожимаю плечами. Правда в том, что я не знаю, что ей ответить.

— Я тоже, — говорит мама. — Я тоже.

— Я думаю, для восстановления Торафу стоит вернуться в дом Галена, — говорит Рейна Грому. В ней уже не осталось задора для пререканий. Только слова и чувства. — Нам стоит попросить доктора Миллигана осмотреть его.

Гром кивает. Он тоже не в настроении ссориться.

— Думаю, ты права, сестренка.

Он направляется к Ищейкам, держащим на руках потерявшего сознание Торафа.

— Отведите принцессу Рейну и ее спутника куда она вам скажет.

Затем он поворачивается к сестре и коротко целует ее в лоб. — Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Мама забинтовала бок Торафа морскими водорослями, предотвращая кровотечение, но даже сквозь повязку просачивается небольшое пятнышко крови. Всем нам известно, что он был на волосок от смерти. Только по тому, что не задеты жизненно важные органы, еще не означает, что его мышцы заживут должным образом. Я не додумалась вызвать доктора Миллигана, и рада, что Рейна вспомнила о нем. Кроме того , д-р Миллиган захочет быть в курсе всех последних событий. И мы обязаны сообщить ему о Рейчел.

Рейна обхватывает Грома руками в крепком, быстром объятии.

— Я сообщу. Непременно.

Я немного остолбенела. Даже мама оценила явное улучшение в их взаимоотношениях, — хотя ей уж точно не нравится Рейна. Она пожимает меня за плечо и я, погладив ее руку, опираюсь на нее. Мы все через столькое прошли. Но мы вместе все преодолели. Даже Гром и Рейна признательны сегодня друг другу.

Когда Рейна и Ищейки уходят, Гром провожает их взглядом на палубу. Затем переводит глаза на меня.

— Юная Эмма. — Его слова не звучат снисходительно, совсем нет. Просто задумчиво. — Близнецы нуждаются в тебе сейчас. Больше, чем они сами думают. — Он рассеянно подплывает поближе ко мне. — Они тяжело пережили смерть нашей матери. Гибель Рейчел... Сегодня им довелось испытать огромную утрату.

У меня перехватывает дыхание. Если бы мы не были под водой, слезы бежали бы по моим щекам вместо того, чтобы растворяться в подводном течении. Интересно, сколько слез уже проглотил океан и какая его часть и в самом деле состоит из них.

— Гром, я ненавижу спрашивать о подобном, но что мы будем делать с ее телом? — говорит мама.

— Что люди обычно делают с их мертвецами?

— Они хоронят их в земле или сжигают. Но у людей есть правила и ограничения на такого рода вещи. А Рейчел не была ... У Рейчел было трудное прошлое. Прошлое, которое не позволяет правильно похоронить ее.

Похоже, Гром уже прокрутил подобные мысли у себя в голове. О таких вещах обычно взрослые думают, когда кто-нибудь умирает — сначала позаботиться о похоронах, а скорбеть позже? Понимающий взгляд проскальзывает между Громом и моей мамой.

— Я поговорю с Советом насчет Погребальной Пещеры, — говорит он. — Едва ли они решатся возразить после сегодняшнего дня.

— Я бы этого хотел, — говорит Гален из-за спины брата. Я плыву к нему и он встречает меня на полпути. Его большие руки обхватывают меня. Это не чувственные объятия и не медвежьи тиски; Гален словно цепляется за меня изо все сил. Будто его затягивает отлив, а его спасительный якорь.

— Мне так жаль, — шепчу я ему в шею. Слова почти застревают у меня в горле. Он обнимает меня крепче и прижимается подбородком к моей макушке.

— Она у Вудена, — говорит он Грому. — Пока мы не решим , что лучше.

Гром не отвечает. На деле, спустя пару минут, я чувствую, как пульсы мамы и Грома удаляются от нас. Спустя еще какое-то время, я перестаю чувствовать их и вовсе. Единственный пульс, который я чувствую — Галена. Он бьется внутри меня, сквозь меня, вокруг меня.

Вещи изменятся без Рейчел. Жизнь не будет проходить также гладко. Но это не изменится. То, как мы подходим друг другу. То, как мы знаем друг друга.

Эпилог

— Ты уверена, что хочешь этого? — Гален смотрит на меня так, словно я вырастила у себя на голове тиару из змей.

— Абсолютно.

Я расстегиваю свои четырехсот долларовые туфли на шпильках и втыкаю их в песок. Когда он тянется развязывать свой галстук, я останавливаю его рукой.

— Нет! Оставь его. Оставь все, как есть.

Гален хмурится.

— Рейчел бы нас прибила. Обоих. Во сне. Хотя нет, сперва бы она подвергла нас пыткам.

— Это наш выпускной вечер. Рейчел хотела бы, чтобы мы как следует повеселились.

Я вытягиваю тысячу и одну шпильку из своих волос и бросаю их в песок. На самом деле, мы оба правы. Она хотела бы видеть нас счастливыми. Но при этом она хотела бы, чтобы мы оставались в наших дизайнерских нарядах.

Наклонившись, я трясу головой, словно мокрая собака, развеивая магию лака для волос. Откинув волосы назад, я смотрю на Галена.

Его кривоватая улыбка почти заставляет растаять меня на месте. Я просто рада видеть улыбку на его лице вообще. Последние полгода были тяжелыми.

— Твоя мать захочет фотографий, — говорит он мне.

— И что она будет делать с этими фотографиями? Развесит в рамочках по Королевским Пещерам?

Желание мамы воссоединиться с Громом и жить, как королева, не удивило меня. В конце концов, мне восемнадцать лет, я взрослая, и могу сама о себе позаботиться. Кроме того, она просто уплыла прочь.

— Но у нее же остались рамки для фотографий в ее доме. Она могла бы любоваться ими, когда они с Громом будут выходить на берег, чтобы...

— Фу. Не говори об этом. Подведем под этим черту.

Гален смеется и снимает свои туфли. Я тут же забываю о маме и о Громе. Босоногий Гален, стоящий на песке в смокинге от Армани. Чего еще просить девушке?

— Не смотри на меня так, рыбка-ангел, — говорит он хриплым голосом. —Разочаровать твоего деда — последнее, что я хочу сделать.

Мой желудок скручивает. Сглатывание не помогает.

— Я не могу восхищаться тобой даже издалека?— Я не могу изобразить достаточно невинности, чтобы это показалось правдоподобным, — чтобы это прозвучало так, будто я не думаю о том же, о чем и он.

Прочистив горло, он кивает.

— Тогда идем. — Он сокращает расстояние между нами, оставляя за собой рытвины на песке. Схватив меня за руку, он тянет меня к воде. Мы останавливаемся на краю мокрого песка, куда еще не достает ни одна волна.

— Ты уверена? — спрашивает он снова.

— Более чем, — говорю я ему, головокружение проносится по моим венам, как юркий угорь. Картинка конференц-центра в самом сердце города всплывает у меня в голове. Красные и белые воздушные шары; баннеры; шумный, распыляющийся DJ, перекрикивающий вступление следующей песни. Ребята, отжигающие на танцплощадке, чтобы отвлечь внимание наставников от чаши с пуншем и подлить туда чего-нибудь горячительного. Перетягивающие кожу девушек платья, такие же корсеты, неуклюжие походки на пятнадцатисантиметровых шпильках. Выпускной, о котором мы мечтали с Хлоей.

Но воспоминания, которые я хотела бы оставить о выпускном, умерли вместе с Хлоей. Не может быть никакой радости от этого выпускного без нее. Я не смогла бы пройти туда сквозь двери и не ощутить, как мне чего-то не хватает. Чего-то значительного.

Нет, то место уже не имеет ко мне никакого отношения. Ни воздушные шары, ни громкая музыка, ни чаша с пуншем. Только тишина, пляж и Гален. Это мой новый выпускной. И по какой-то причине, мне думается, что Хлоя бы одобрила.

Он твердо кивает.

— Хорошо.

Взяв меня за руки, он тянет меня на встречу приливу. Соленая вода пропитывает лавандовый сатин моего платья, превращая его почти в черный. Волны накатывают на него снова и снова, делая его все тяжелее и тяжелее.

— Скажешь, когда, — говорит он.

Я киваю. Когда Гален уже по шею в воде и я цепляюсь за него, чтобы удержать голову над водой. Когда мое промокшее насквозь выпускное платье чувствуется якорем, оплетающим мои ноги. Когда луна прямо у нас над головами и ее свет заставляет мерцать серебристые крапинки в его глазах словно драгоценные камешки. Вот когда я готова.

— Сейчас, — выдыхаю я.

Он целует меня. Один раз. Два. Так нежно, что это едва ли можно с чем-то сравнить. Не похоже ни на что, и в то же время на все. Он утягивает меня вниз. Однажды, когда я и Гален будем связаны, я стану принцессой. Но никогда я не почувствую себя большей принцессой, чем прямо сейчас, в его объятиях, танцуя по дну океана.

Он вытягивает меня из моего транса, коснувшись губами моего уха.

— Эмма.

Глупо, как от звучания моего собственного имени я вся покрываюсь мурашками.

— Хмм?

— Я думал. О нас. — Он отстраняется от меня. — Я думаю, что ... Я думаю, что мне нужно отвлечься.

— Эм. Отвлечься? От меня? — от этих слов у меня во рту стало кисло, как от уксуса. Но все тут же встало на свои места, как только Гален запрокинул голову и рассмеялся.

— Эмма, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Ты — единственное в моей жизни, в чем я уверен. Полностью. Без всяких раздумий. Но я хочу уехать отсюда ненадолго. И я хочу, чтобы ты была со мной. Я знаю, ты собираешься осенью в колледж. Но я прошу тебя только о лете. Давай уедем куда-нибудь. Займемся чем-нибудь.

Я всплываю, пока я не достигаю уровня его глаз.

— Давай. Куда поедем?

Он пожимает плечами.

— Мне все равно, пока это вдали от любого океана.

— Так значит...пустыня?

Он кривится.

— Горы?

Я смеюсь.

— Идет. Мы отправимся в горы.

— Ты уверена?

Я притягиваю его за шею, пока мы не соприкасаемся носами.

— Точно-преточно. Не думая дважды.

Content

«Тритон»
(Наследие Сирен #2)
Анна Бэнкс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог