Татьяна Чекасина

Обманщица. Один маленький роман и одна история

Об авторе

Биография – это материал писателя, от богатства которого зависит богатство его творчества. Я предпочитаю на эту тему не распространяться. В моих произведениях и так видно не вооружённым глазом, что написать то, что в них написано, невозможно без основы, которой и является сама жизнь. Но есть публичные факты. Например, я являюсь автором оригинальной концепции преподавания писательского мастерства. Изложение этой концепции имеется в докладе, прочитанном мной на конференции по экспериментальной драматургии, прошедшей в Киеве в 1994 году, где были представители нескольких стран, в том числе филологи из США. Нашу страну представляли преподаватели Литературного института имени Горького. Или такой факт: в 2009 году, когда я работала в аппарате Союза писателей России, на конференции, посвящённой итогам писательского года, мною был сделан доклад под названием «Погром в литературе…», который можно легко найти в Интернете.

Что касается моих взглядов на жизнь, то они тоже обнародованы на всех страницах социальных сетей, где я периодически выступаю со своими заметками о политике и о литературе. Особенно меня волнует тема разрушения русской литературы, которое случилось в 90-ые годы, когда писателей повсеместно заменили любителями, их книжки и до сих пор читатель видит всюду вместо книг писателей. Я ничего не имею против любителей, но они не способны заменить профессионалов в писательском деле. Именно разрушение пространства писателей, даже почти их физическое уничтожение, вызвали эффект домино: обрушилась культура. Писателей уничтожили под видом борьбы с «советской идеологией». Но это именно тот случай, когда «свято место пусто не бывает». На смену пришла тоже идеология, которая агрессивно господствует у нас в стране и по сей день. Это идеология стяжательства и разрушения.
Только возрождение современной русской традиционной литературы, признание её гуманитарной созидательной роли и помощь ей на государственном уровне способны остановить процесс нравственного падения общества, который, к сожалению, продолжается и теперь.
Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)

Предисловие

Татьяна Чекасина – традиционный писатель. Не в значении «реакционный», «застойный» или «советский». Здесь речь идёт не о каких-то политических взглядах, а о взглядах на искусство: что считать таковым, а что – нет. Слова «традиционное» и «нетрадиционное» по отношению к искусству появились вместе с так называемой «нетрадиционной эстетикой». Тогда и произошла подмена понятий. Стали называть «эстетикой» то, что ею не является (помойки, матерщину, всяческие извращения).

Этим занялась некая «новая писательская волна». Представители этой «волны» так назвали сами себя. Объявили: будут «делать искусство» в литературе, не базируясь на эстетике.

Но в литературе такого быть не может по определению. Это же созидательная сфера, сродни фундаментальной науке, но даже ещё более традиционная, так как речь идёт не о законах физики, а о человеческой душе. Она не изменилась со времён Аристотеля, труд которого «Эстетика» до сих пор является одной из основ литературного искусства.

Отменить эти законы, по которым живёт искусство литературы уже века, – одно и то же, что отменить электричество и вместо лампочек начать жить снова при свечах, но объявить это прогрессом. Для искусства литературы таким электричеством является открытая раньше электричества система координат духовных ценностей.

Все слышали слова: вера, надежда, любовь, истина, красота. Но не все понимают, что без соблюдения этих параметров создать что-либо в области искусства литературы просто нереально. Как только человечество получило соответствующие знания, так и стали появляться произведения искусства в области литературы. Это – фундамент, без которого любая постройка рухнет как искусство. Так что правильней называть не «традиционные», а «настоящие», «истинные» писатели.

Татьяна Чекасина работает именно в той системе координат, о которой было сказано ранее. Традиция автора Татьяны Чекасиной идёт от русских писателей: Льва Толстого, Максима Горького, Михаила Шолохова, Ивана Бунина. Её предшественники среди зарубежных писателей: Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн…

Татьяна Чекасина – автор шестнадцати книг прозы.

«День рождения» (рассказы).

«Чистый бор» (повесть).

«Пружина» (повесть и рассказы).

«Предшественник» (роман).

«День рождения» (одна история и шесть новелл).

«Обманщица» (один маленький роман и одна история).

«Облучение» (маленький роман).

«Валька Родынцева» (Медицинская история).

«Ничья» (две истории).

Маленький парашютист» (новеллы).

«Маня, Манечка, не плачь!» (две истории).

«Спасатель» (рассказы).

Кроме этих книг выпущено четыре книги романа «Канатоходцы»: Книга первая «Сны»; Книга вторая «Кровь»; Книга третья «Золото»; Книга четвёртая «Тайник». Персонажи этого романа жили при советской власти и поставили себе цель её свергнуть. Для осуществления своих очень серьёзных амбиций они пошли очень далеко. У персонажей были прототипы. В основу легло громкое дело тех лет. Этот роман пока не издан целиком, впереди его продолжение: выход ещё восьми книг. Это произведение поражает масштабом, не только огромным объёмом текста и огромным охватом огромного пространства жизни нашей страны, но и мастерством исполнения. Практически не было ещё создано в мире удачных по форме больших произведений. Здесь мы сможем восхититься не только содержанием, но и отточенностью форм, что уже со всей силой проявилось в первых четырёх книгах. Тут хотелось бы заметить, что творчество настоящих писателей, как правило, ретроспективно. Лев Толстой написал «Войну и мир» значительно позже свершения тех событий, о которых он писал. Писателю свойственно смотреть на прошлое как бы с высоты времени.

Произведения Татьяны Чекасиной вошли в сборники лучшей отечественной прозы и заслуженно заняли своё место рядом с произведениями таких выдающихся писателей нашей современности как Виктор Астафьев, Василий Белов, Юрий Казаков и других. Повесть «Пружина» признана в одном ряду с произведениями Василия Шукшина, Мельникова-Печёрского, Бажова и Астафьева по широчайшему использованию народных говоров, этого золотого фонда великого русского языка.

Почти все новеллы Татьяны Чекасиной выдержали много переизданий. Почти все они были прочитаны по радио и много раз были прочитаны перед благодарной читательской аудиторией, вызывая в ней смех и слёзы, заставляя задуматься о себе и о других. Но и другие произведения написаны так, словно они прожиты автором, либо самим писателем, либо очень близкими ему людьми. Это всё написано самой жизнью.

А по форме каждое произведение – отлитый, огранённый кристалл, через который можно увидеть не только душу человека, но и все аспекты бытия. Даже география представлена широко. Ни одно произведение не повторяет обстановку предыдущего, будто автор жил всюду, бывал всюду и знает о людях и о жизни буквально всё. Это и не так уж удивительно, ведь Татьяна Чекасина работает в литературе без малого тридцать лет, не стремясь к поверхностной славе.

В настоящее время Татьяна Чекасина – это настолько активно работающий автор, что практически все опубликованные произведения получили новые авторские редакции. Даже нет смысла читателю обращаться к их старым версиям.

Татьяна Чекасина – это острый социальный писатель. Напомню, что писатель советский и писатель социальный – довольно разные авторы. Например, все великие писатели являются социальными писателями. Но среди советских писателей было много графоманов. Куда больше их сейчас среди буржуазных сочинителей, которые никогда не бывают писателями истинными.

Не только глубокой философией бытия проникнуто каждое произведение Татьяны Чекасиной, но и трепетным отношением к жизни людей вокруг. Как у каждого истинного писателя. Её произведения – это хорошая, крепкая, настоящая русская литература.

Сычёва Е.С.

кандидат филологических наук,
преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова

Обманщица. Маленький роман

Медведь вылез из берлоги. И пошёл бродить растревоженный. Было ему тоскливо и зябко, он хотел спать, но бессонница неспокойной жизни гнала его по дорогам…

Глава первая

Говорили женщины на мосту, что ночью медведь ходил возле крайней избы. Странно. Рысь – да, она приходит каждую зиму, – говорили они. К кому-нибудь да придет, кто у леса. У леса жить всегда страшновато, но медведь…

Я задумалась. И вот над чем. Что же охраняет наши сёла и посёлки? Что их оберегает? И не только и не столько от медведей… Вот посмотришь: село, деревня какая-нибудь – несколько деревянных строений, часто ветхих, обнесённых плоховатыми оградами. И живут. И даже не запираются. Вокруг поля, леса, снова поля, леса… Ни милиции, которая бережёт, ни охраны, которая стережёт, никакой защиты. Что же, как не Святой дух охраняет эти человеческие жилища?

А медведь… Про медведя как-то не поверилось. Село это, вернее, «посёлок городского типа», хотя «этого типа» тут ничего нет, называется Шатунское. Здесь и раньше бывали шатуны. От себя скажу: они есть. Вот я… Что же гонит меня по дорогам?..

Притча

Чужак попросил у мужичка лошадь для поездки в соседнее село. И пропал. Владелец лошади ждал-пождал, да и подумал: «Наверное, он умер, потому и лошадь не может вернуть». Я – один из этих персонажей. Не тот, что скрылся с чужим добром, а тот, что остался без лошади, да ещё с тревогой, что тот, другой, погиб! Да, так. Меня обворовывают, а я думаю: неужели этот человек (обманщик), которого бы и не стоило жалеть, угодил в передрягу и умер? И мне каждый раз хочется, оставив свою берлогу, найти его и убедиться в том, что он жив.

И вот я, обобранный и выгнанный из берлоги зверь, сижу в чужом доме, слушая поезда: они идут по огороду, я слышу их призывный стук, а потому думаю: и здесь я не задержусь, и отсюда уеду. А пока мой адрес: Шатунское, Шершне-Бекинский район, улица Ленина, дом двадцать.

Письмо

Здравствуйте, дорогой Терентий Алексеевич! Вы мне говорили, что надо изучать жизнь. Теперь я нахожусь непосредственно в такой лаборатории, где эта жизнь передо мной через микроскоп. Но даже не в этом дело, – мне здесь нравится! Какая-то чистота, свет какой-то, тихий свет. Я не жалею, что распрощалась со Сверединском: там грязь, копоть, шум… Здесь снега… Снежная тишина здесь… На вид здешний снег похож на какое-то кулинарное чудо. Я, конечно, понимаю: сравнение снега с мороженым – банально. Но моё гастрономическое ощущение местных снегов пока не пропало. Особенно хороши они вдали от железной дороги. Правда, ещё они похожи на какой-то дивный материал, из которого можно лепить и даже воздвигать. Кое-где снег напилен (удивительно: до сего не знала, что снег можно пилить) на одинаковые брусья, параллелепипеды и кубы, не понимаю, зачем, но так приятно смотреть! Вчера ходила на почту отправлять посылку ребятам в Тахту. Высоко поднималась сыпучей снеговой, будто заколдованной дорогой, ведущей на недосягаемый олимп, а почта показалась обетованной крепостью на вершине холма. Полностью отключившись от действительности, представила себя на пути к волшебному замку, который всё не показывался, лишая надежды: вдруг, не дойду никогда. Ваша Лаура Конюшая. Декабрь. 1977 год.

Письмо

Здравствуйте, мои дорогие Валерочка и Жорочка! У меня новый адрес, и я рада приветствовать вас вновь. Долго не писала, так как весь этот месяц бегала с устройствами. И вот, наконец, я здесь. Вы не поверите, но мне помогли в обкоме партии. Я и сама не верю. Впервые побывала в этом доме! Случайное знакомство: помнишь, Валерочка, я работала прорабом в Строительном управлении, и там у нас был заместителем начальника некто Виктор Васильевич Голяков? Я тебе ещё рассказывала, что мы с ним иногда дружески болтали: я заходила по делу, но обязательно начинался посторонний разговор… Теперь он работает в обкоме инструктором в отделе строительства. В обкоме партии я побывала впервые в жизни. Там казённый шик. А пройти туда можно так: окошечко в будке, в ней – милиционер; подаёшь паспорт, и, пока выписывают пропуск, окошечко захлопывают, и что делают с твоим паспортом – не видно, может быть, просвечивают какой-нибудь специальной машинкой. Стоишь в тамбуре одиноко, но кажется, – просвечивают насквозь и тебя. И это уже после звонка, после разрешения самого работника обкома! Потом вход. Снова милиция, а далее: ковры, ковры… В коридорах мертво. В обкоме – скука. Да такая сильная, что начинает давить, и хочется поскорее выбраться на волю. «Витёк» (так его называли за глаза у нас в Стройуправлении) в небольшом уютном кабинете. Он сразу позвонил, куда надо, снабдил влиятельным письмом. И уже вскоре я приехала в Шатунское, где меня встретили, можно сказать, с распростёртыми объятиями. Дорогие мои! Я пока тут обживаюсь, но вчера уже отправила вам небольшую посылочку. Перед отъездом заняла у Грабихина сто рублей. Слава богу, миновали неустройства, я снова жива, а здоровой, вроде, не прекращала быть. Даже начала потихоньку работать, хотя служба отнимает много времени. Должность, вроде, не бей лежачего: стройка тут заморожена, и в мои обязанности входит сохранение материалов. Ими запаслись без расчёта на отсутствие оборудованных складских помещений. Пришлось силами местных шабашников поставить забор, нанять охрану. Покончив с этим, занялась описью оставшегося добра. Это несложно, у меня есть помощница – студентка-заочница. Но, к сожалению, начальник мой (и всехний тут) по фамилии Бякишев вменил мне участвовать в разных комиссиях, мотаться по району с проверками, которые формальны и для формальной же цели. Впрочем, меня не слишком тяготит эта деятельность. И даже сам начальник Иосиф Ульянович (не правда ли, интересное сочетание имени и отчества?), можно сказать, нравится. Больше скажу: я очарована здешней жизнью и здешними местами. И в этой очарованности пребываю. Милые мои! Я жду с огромным нетерпением вестей от вас. Валерочка! Ты всё в школе? Сообщите о себе скорей. Ваша Лаура Конюшая. 5 декабря 1977 год.

Неопубликованный роман Лауры Конюшей

Утания

Глава 1. Недовольство Миром

В Мире Неумеющих Думать ныне правил король Мелких Горестей. Узнав о том, что в этом Мире подросли гении, король призвал их к себе, отдал им лучшие костюмы из змеиной материи, нанял лучших учителей королевства в надежде из такого сорта подданных воспитать для себя будущих приближённых, которые в отличие от основной массы мирян, думать могли.

Гениев было двенадцать: Тоц, Кам, Зен, Том, Бух, Пат, Рук и другие. Они быстро осваивали науки, необходимые для управления Миром, но один из них, Ут, огорчал наставников аномалией. У него не было защиты от Мира: как большое зло он воспринимал самые мелкие горести. Поняв, что Ут представляет опасность, король пытался создать ему защиту. Велел дворцовому психоаналитику провести цикл бесед. Но вскоре выяснилось, что это бесполезно, и решили: пройдёт переходный возраст, и Ут обретёт защиту сам.

Каково же было удивление короля, когда однажды к нему, за делами королевства не заглядывавшему в учебные классы, явились молодые гении, которых он уж хотел посвящать в приближённые. Они заявили, что не желают ему служить и настаивают, чтоб он первым же звездолётом покинул этот Мир. А они тут намерены создавать Утанию (утанисты они, и вот их главный утанист – Ут).
«Ну, мать честная», – про себя выругался король, пролистав предложенный для ознакомления проект будущего Мира, где ему как главе государства не отводилось никакого места:
Утания. Проект лучшей жизни

Главная цель – освобождение всех неумеющих думать от мелких горестей посредством обучения думать. Подготовка учеников гениев (первый этап). Подготовка из учеников гениев помощников гениев (второй этап). Поголовное огениаливание (третий этап). Результат – более высокое развитие всего Мира и полное избавление от мелких горестей. Автор проекта – гений Ут. Согласовано с гениями: Тоцем, Камом, Зеном, Бухом, Патом, Руком (и так далее, все двенадцать подписей).

Король сказал поражённо:

– Зачем это вам, ребята?

Они стали наперебой объяснять необходимость научить думать неумеющих…

– Они же терпят мелкие горести!

– Но вы-то сами счастливы? – спросил король.

– Конечно! Мы же, думаем! А они, бедные, не могут!

– Но вы поймите: дурака нельзя научить счастью, – засмеялся король.

– Можно, можно! – кричали в ответ.

И только Ут помалкивал. Потом спросил веско:

– Вы с нами или против нас?

– С вами? Что я – сумасшедший? – король забрал часть свиты (сколько вошло в звездолёт) и с надеждой на скорый провал безумного проекта улетел.
Так утанисты захватили власть.
Заметка на полях рукописи:

…русская интеллигенция имеет гипертрофированную совесть, от чего и все её беды. Ей мало самой всё понимать, мало самой иметь полноту духовной жизни, необходимо ещё и «нести знания в народ». Кстати, его не спросив.

Утания

Глава 2. Заговор антиутанистов

Оставшиеся слуги короля организовали оппозицию, решив таким образом отстоять для своего повелителя Мир, после чего вызвать его с другой планеты, где он решил отсидеться, и по прилёту получить награды и приближение. Им было обидно, что их бросили, не поместив в звездолёт. Главный гений утанистов предлагал им альянс, но они не согласились, между собой решив, что они, хитрые пожилые люди, без труда справятся с этими мальчишками. И действительно вскоре обманным путём они арестовали троих утанистов, посадив их в тёплый красивый дворец под замок, а у Главного в качестве выкупа заложников потребовали отказаться от своей программы. «Что ж, мы пойдём другим путём!» – загадочно ответил им Главный гений Ут. В тот же вечер революционное правительство приняло решение усилить безопасность. В качестве охранника наняли ошивавшегося поблизости одного из неумеющих думать, посвятив этого типа в некоторые планы Утании. Он сразу заявил, что ему давно хочется научиться думать, чтоб избавиться от мелких горестей, и согласился охранять входную дверь. Звали его Тир. Он был из жестокого семейства Аннов, принадлежащего к племени Опоённых. Народ этого племени прославился полным опоённым бездумьем, но Тир в своём роду Аннов имел греховно-гениальную прабабушку. Родословной Тира никто из гениев не поинтересовался, так как Ут назвал генетику «невероятной чепухой», заразительно (как обычно у него) рассмеявшись. Опоённые – не опоённые, какая разница, смотри приложение к «Утании» номер пять: «Нет среди мирян особых. Есть утанисты и антиутанисты. Наша задача обутанить всех». Так Тир, тихий на вид, скромный малый, стал нести охрану дортуара, превращённого юными гениями в правительственный дворец. И вот, стоя у двери дортуара, Тир услышал спор утанистов на тему освобождения товарищей из-под надзора агрессивно настроенных бывших слуг короля.

Глава 3. Крайность

Спор гениев уже заходил в тупик. «Большая горесть – это большая горесть! Разве можно допустить большую горесть! – кричали в дортуаре утанисты. – Совершить большую горесть – значит пойти на крайность!» Подслушивающий Тир понял, о чём идёт речь: в далёкие времена Миром правил король Больших Горестей, допускавший крайность. И когда из дортуара донеслось: «Но кто? Кто пойдёт на такое?», – Тир выступил из полумрака коридора в свет дортуара и сказал неожиданное для своих учителей: «Я». Гении оторопели. Они ещё надеялись найти другое решение, но, увидев возможного исполнителя, рискнули. Впервые прозвучало слово «цена». Цена это или не цена за торжество Утании? Но тотчас отмели всяческий торг как неуместный, уничтожающий сам смысл Утании, ведь даже, если прикинуть на неких виртуальных весах все мелкие горести неумеющих думать и эту, так необходимую теперь большую горесть, итог был в пользу крайности.

Началась длинная дискуссия, во время которой неоднократно подкрадывались с верёвками антиутанисты. Они хотели связать раскричавшуюся молодёжь, уволочь её всю под замок в тёплый, полный еды дворец, и продержать там до прилёта короля Мелких Горестей. Но, столкнувшись со смелым Тиром, ретировались. Дискуссия утанистов закончилась. Они приняли решение пойти на крайность (другого выхода нет). Новому соратнику Тиру (кто-то назвал его ласково Тиранчиком) дали поручение совершить большую горесть, сделав её как можно меньшей.

Тир собрал коллектив неумеющих думать и повёл их к дворцу, где сидели гении-заложники, охраняемые антиутанистами. И произошла между ними схватка, в результате которой были перебиты насмерть не ожидавшие такой негениальности бывшие приближённые короля Мелких Горестей. Так случилась на этом веку впервые большая горесть. Вдовы и дети антиутанистов рыдали над трупами, вызывая в Мире жалость и скорбь.
Тир возвратился с победой и освобождёнными заложниками. Но никто, кажется, не был рад им: сидели бы и дальше под замком, ведь не в какой-то яме, а в тёплом дворце и с трёхразовым питанием! Весь Мир сбежался, в ужасе глядели на трупы. Утанисты поклялись, что больше никогда-никогда не пойдут на эту проклятую крайность.
Из старых записок

«Я расскажу тебе всю повесть

души истерзанной моей»
(А.Апухтин)
«Нужно преодолеть в себе отвращение к листу чистой бумаги… и писать каждый день, регулярно, не дожидаясь вдохновения» (В. Катаев «Трава забвения»). Интересно, что у меня вид чистого листа не вызывает отвращения, скорей, наоборот. А вдохновение – моё постоянное состояние, можно сказать. Беда в другом: обстоятельства жизни мешают «писать каждый день, регулярно». На службу надо тащиться из последних сил!

Но, как выяснила с годами, ни к какой профессии я неспособный человек, никакая профессия мне не дорога и не представляется сколько-нибудь существенной. Для меня все профессии, которые нужны для того, чтобы что-то изготавливать, ремонтировать, регулировать, строить и продавать – не интересны. Я готовлю себя для другого, большого и важного дела, которому посвящу жизнь. Я закручиваюсь, как пружина, накапливая силы, и в какой-то момент стану раскручиваться на полную катушку. Цель моя – писательский труд. Но пока, увы, нахожусь на стадии отвергнутого всеми Мартина Идена. Впрочем, надежда есть – в будущем всё совершенно изменится. Обманываю себя и близких тем, что мне нужны деньги и популярность, но понимаю: работаю не ради вознаграждения. Как стану переводить на деньги, мало кажется! И всегда будет мало. Потому, что это измеряется не деньгами. Поверхностная слава тоже не нужна.

Видно, срочно надо искать вечернюю или ночную синекуру. На службе я до такой степени рассеянна, думаю о своём: вчера чуть с перекрытий не упала. В нарядах опять путаница (мои работяги взвыли жалобно). С управляющим был нелицеприятный разговор: «Мы вам создали все условия как молодому специалисту!» Ох, надоело!

Можно было и раньше заподозрить нечто подобное, ведь всё моё студенчество прошло не только в изучении физики, математики и других точных наук, которые постигались в тоске, а в радостном писании стихов ко всем праздникам и с праздником в душе. А пока сидела с дочкой в декретном отпуске, написала целую повесть про работу в стройотряде… А недавно, уже работая на стройке, сочинила цикл новелл про стройку. Но дошла уже и до романа… Он тоже, можно сказать, про стройку, вернее про перестройку, которой я жажду сама, и жаждет мой главный персонаж.
В моём романе «Ной – сын Ноя» (кстати, такая глупость называть персонажей близкими себе именами) есть, как я считаю, современная мысль, ради которой и написана эта вещь, для меня огромная, целых тридцать пять страниц на машинке. Молодому человеку должно быть позволено строить мир по своим чертежам, по своему разумению. Во время и после Октябрьской революции именно молодые командовали целыми дивизиями, руководили стройками века, вершили судьбы. И хотя о направлении их деятельности можно спорить, в итоге выковалось целое поколение волевых людей. В наше время молодёжь – заведомо потерянное поколение. Нас могут распекать, как детей, плохо выучивших урок. Да, мы и сами наплевательски относимся к делу, потому что целиком нам его не доверяют. А молодости свойственен максимализм. Мы хотим: либо – всё, либо – ничего. Наше поколение хотят задавить в зародыше. Этот ковчег устарел. А, если бы сейчас старики отошли сами от руля и позволили нам взяться за дело, мы бы отыскали верные ходы и новые решения. Многое в стране пора перестроить, но сделать это надо с пользой для народа и безо всяких революций, без крови, без ужасов и без потерь. Неужели это невозможно? Но старики упрямы. Самое простое для них – не рисковать, считая молодых неопытными (будто опыт добавляет ума!) или сплошь экстремистами, но таковыми их делает безделье и недоверие. Мой герой, молодой Ной, хочет преобразовать ковчег, раздвинув его границы, дать истинную свободу его обитателям. 1973 год.
Письмо

Здравствуй, Володя! Я не прошу тебя ни о чём. И не думай, что буду осаждать письмами. У меня всё хорошо. Кроме, конечно, присутствия Татки. Если можно, описывай мне только свои встречи с ней. Мои объявили бойкот. Но у Татки есть теперь мой адрес, и она написала мне, но, как объяснила в письме, «тайком от бабушки и дедушки». Володя, пойми меня, я не хочу терять Татку. Единственное, чего я хочу, взять её и уехать куда-нибудь ещё дальше, где бы нас никто не нашёл (кроме тебя, конечно). Я надеюсь, что ты возьмёшь у родителей Татку, и вы приедете ко мне ненадолго. Здесь прекрасно: воздух чистый, много света и так много снега! Ты можешь взять лыжи. И мои прихвати (они у родителей на антресолях). Знаешь, я после всего этого ужаса чувствую себя прекрасно: наслаждаюсь тяжёлыми поездками по району, отсутствием элементарных удобств! Ты всегда понимал меня (не в мелочах – в главном), пойми и теперь. Недавно на станции, которая тут – центр жизни, и я там бываю ежедневно, из пришедшей электрички выпрыгнул «ты» (нейлоновое тёмно-синее пальто, каракулевая кепка), идёшь навстречу… Кинулась к «тебе», но, не окончательно ослепшая, не добежав метра три, поняла: обозналась. Хорошо, что во время прихода поездов здесь оживлённо, и этот человек, так похожий на тебя, но совершенно незнакомый, не успел попасть в мои заготовленные объятия и не догадался, что я направлялась к нему. Прости ещё раз, но жить в Сверединске после всего, что случилось, мне пока невозможно. Пиши, а лучше приезжай. Твоя Л… 7 декабря. 1977 год.

Отрывок из романа Л. Конюшей «Письма из-за Чёрного Холма»

Дорогой друг Либерий! Вчера я снова был вызван на Верхний Холм к Викторию. Сидя возле его сандалий, расшитых золотом, узнал я с удивлением, что это второе по счёту предупреждение. А когда же было первое? Неужели через вассалов? Но, в таком случае, до чего это унизительно! До чего я докатился! После следующего – конец: буду сослан за Чёрный Холм, и это уж навсегда. Я сказал ему, что нельзя обескровить народ совсем, но можно его сделать бледным, и тогда он заболеет нехваткой главного компонента и погибнет. Мы – главный компонент, – сказал я ему. Без нас народ будет чахнуть. Ты можешь сослать нас всех за Чёрный Холм и куда угодно, но кто же будет здесь?! Он не стал меня слушать. И я спустился с Верхнего и загрустил. Дорогой Либерий! Как страшно, если все мы окажемся за Чёрным Холмом. Твой друг Лар.

Хорошо, что я уехала. Сбежала. Ушла в горы, «где свобода», убрела в снега… Правда, высоких гор тут нет, но есть сопки. Шатунское… Шершне-Бекинский район…

Я живу у стариков Емелиных. Их фамилия, явно произошедшая от имени сказочного героя, большая русская печь, по всей вероятности, доставшаяся от него же по наследству, создают ощущение возврата к первородному.

Старик худой, лицо большое, вытянутое, глаза голубые, светлые, сыворотковые. Постоянная молочная пелена глаз отгораживает его лицо от других лиц, от других взглядов. Глаза зрячие, но не выходят на контакт, погружены в себя. Голос у него до того низкий, что иногда напоминает рык большого животного, и, как у всякого глухого, громкий и неверный. Он спит в кухне на кровати, стоящей напротив русской печи, которая ему уже недоступна. Он очень болен, среди ночи часто просыпается, утробно кашляя. Днём больше сидит возле стола, глядя отрешённо в окно. Он, точно зверь, понимает, что скоро погибнет, но спокоен и горд. Любимое чтение – воспоминания Жукова (старик был в войну артиллеристом, отсюда и глухота).

Старуха спит в чистой горнице. Она, как и старик, высокая, но не худая, скорее – стройная, с небольшим, аккуратным лицом и красненькими, не видавшими помады губами «бантиком». Наверняка, была красавицей в юности, да и сейчас.

У неё тоже чтение, о котором она поведала мне как о тайне. Это и есть тайна, учитывая атеистическую обстановку в стране. Однажды деликатно стучит в дверь моей комнатки. Глаза сверкают радостью, в руках книга. Старинная, тяжёлая, по виду – добротная, будто музейная редкость. На обложке – икона непонятного изготовления. Библия на церковнославянском. Мы садимся посреди прибранной горницы за стол, застеленный чистой скатертью в мережках. Из окна внезапно прямо на страницы книги падает свет, луч, будто ниоткуда (вроде, пасмурно нынче на дворе). С видом ученицы церковно-приходской школы Анна Никандровна (так зовут мою квартирную хозяйку) по моей просьбе читает. По складам, но бойко… Я, почти как глухая ничего не понимаю, но мне передаётся электрический заряд радости от чтицы этой необыкновенной книги. Я тоже делаю попытку читать, и вскоре текст, словно проступая из далёкого прошлого, обнаруживает немало сходства с современным русским языком. Совместное чтение, можно сказать, подружило нас, объединив общей тайной.

Иногда говорим на эту тему. Вернее, говорю я: зачем у людей отняли религию? Какая ошибка властей! Я, к сожалению, неверующая, но у меня есть верующие друзья. И, кто знает… Анна Никандровна слушает с признательностью, пряча под фартук свои большие, наработавшиеся руки. Лицо не по возрасту удивительно свежее.
Часто у нас в доме полная тишина: старик всё читает и читает Жукова (книжка толстая, любимая, да и читает он медленно). Старушка – всё больше Евангелие. Ну, а я – статьи о литературе, ведь у меня нет литературного образования, а решила стать писателем.
В довоенной молодости мои квартирные хозяева, конечно, были видной парой, жили хорошо в этом и сейчас по местным меркам просторном и крепком доме с крытым двором, под крышу которого загонялось целое стадо: коровы, овцы, лошади. Сейчас коза да куры, живущие по зиме в подполье, в «голбце», как говорят тут, и я слышу каждое раннее утро подземельный, сдавленный крик петуха.

Огород немалый спускается к пруду, к реке. Был ещё больше, но урезали железной дорогой. «Как пустили нашим огородом поезда…», – с этой грустной ноты начинает воспоминания хозяйка.

Старика, который был председателем колхоза, в тридцать восьмом году высылали на лесоповал, но неподалёку и вскоре вернули. Война принесла ему медали и орден. Детей у них нет. Кроме приёмного, женатого, непородистого в сравнении со своими этими родителями. Живут старики мирно.

Сейчас зима. Шатунское в глубоких снегах. Осадков здесь выпадает много. Моя комнатка три метра на четыре. Рядом с домом станция, железнодорожные пути. Уходят электрички в Сверединск, скорые поезда спешат туда же. Мучительно бьют на стыках железом о железо, зазывая меня уехать отсюда к Татке. Голос диспетчера кричит на всю округу однообразно: «Седьмой-седьмой, – на третий путь». Слово «путь» – врастяжку с тремя «у»: п-у-у-уть. Закрыв глаза, слышу: поезда гремят, словно трамваи на улицах города…

Сопки, поросшие неправдоподобно дремучими елями, обступили котлован Шатунского со всех сторон. По ту сторону железной дороги – ближайшая гора с лысиной на макушке, где светятся на солнце дюралевые звезды, сверкают зеркалами гранитные обелиски, раскинули руки чёрные кресты. Кладбище на горе… Хорошо ли? И хорошо ли, что именно под этой сопкой пруд, и там летом ловил щурят наш старик?..

Вчера ко мне в окно заявилась без приглашения пронзающая Луна. Она выжигала глаза с нахальством газосварки. Закрыв лицо, притворилась я покойницей для Луны, лишь бы избежать невыгодного для себя контакта, но сама же и вступила в диалог. Ты, Луна, – сказала я ей, – светишь в окно, а мне скоро тридцать лет. Я лежу без сна. Мне холодно. Не по термопричине (в «боковушке» тепло). Вспоминаю недавний разговор: «Надо печататься, это необходимо пишущему. Какой-то непонятный эффект. Только тот, кто печатается, растёт…» Но если не принимают написанное в печать?.. «Этим убивают вас!» Выпалив сие, Грабихин сдёрнул очки, поглядев слепо и растерянно. Вот так-то, Луна… Неужели ты считаешь меня мёртвой? Других объяснений нет, в том числе астрономических. Астрономия – пугающая наука. Памятный с детства учебник с тёмной обложкой, утыканной белыми точками планет. Даже эта простая карта звёздного неба мне кажется аналогом пропасти, куда ненужно заглядывает человек. Пропасть – пропасть – пасть – напасть. Знаешь, Луна, прав Терентий Алексеевич Грабихин, член Союза писателей, автор многих книг: что за напасть – цензура без функций цензуры, но с функцией удушения?

В моих весьма приличных сказках некчему придраться, кроме мировоззрения. Я не пишу непристойностей, у меня нет сцен насилия, я нормальный человек, желающий лишь поведать правду о жизни в изящно-иносказательной манере. Что тут такого, за что бы могла уцепиться настоящая, а не поддельная цензура? Наша зацепится. Она выполняет не свои функции, она охраняет не нравственность, а существующий строй. В моих несмелых сочинениях эта цензура высмотрела ту иголочку, которая может проделать крошечный туннель, какие проделывают жучки-короеды в крепком ещё, но дряхлеющем пне власти. За что такая власть-напасть? «Где ваши светлые рассказы, Лаура Ноевна?» Он – мой первый в жизни рецензент. Он – мой восторженный рецензент моих светлых и чистых рассказов про строительство светлых и чистых панельных домов…

Небо лежит тёмной пропастью-напастью, и я живу под ним, словно похоронена под необъятной астрономической картой. Вот где пригодилась бы вера в Бога! Но у меня нет никакого выхода в другое духовное пространство. А старушка-то… Читает свою любимую книгу, чётко произносит слова, и мне всё больше хочется знать, какое оно было то, первое вещее слово.

Ощущая свою обречённость, взялась за новое произведение, которое, как и «Ной», возможно, не увидит свет. Капитально взялась. И, как странно: в душе – надежда, что сдвинется что-то, качнётся, какие-то весы перевалятся на мою сторону…

Глава вторая

На моей нынешней работе, которой я так поначалу радовалась, мне иногда кажется, что схожу с ума. Разговаривая с человеком, чувствую: мои слова, делаясь пустыми и звонкими, отлетают от невидимой оболочки вокруг этого человека. А я всё говорю, пустея с каждым словом. Знаю, что говорю напрасно, что закрыто для меня сердце этого человека, ан нет, – декламирую. В эти моменты смотрю на себя со стороны. Так сходят с ума, – думаю я.

Сегодня, идя седой дорогой на работу, оглядела округу. Одинаковые серые избы. От каждой крыши одинаковыми серыми столбиками восходит дым в серое низкое небо, где видна утренняя луна, скромная, выцветшая, уставшая после ночи. Я больше не сердилась на неё. Хорошо жить, – неожиданно сказала шёпотом. На дороге стая воробьёв расклёвывала навоз. Лошадь в инее у ресторана, с которого сегодня почему-то сняли часы с московским временем. Не столько ресторан, сколько станция. Собака, дрожа, смотрит жалобно, чёрная шёрстка осыпана снегом. На всю высоту и ширину пространства уже знакомый голос составительницы поездов:

– Станция Шатунская, седьмой – к локомотиву на второй путь! Станция Шатунская!

Дом, где я живу, стоит не на самом краю улицы. Край дальше, он пропадает в сумраке ёлок, часто натыканных в непробиваемые и не пробитые ни санями, ни лыжами сугробы. Су-гробы. Супротивные гробы. Настоящие гробы под землёй.

Я очень-очень нервная. Тяжёлые утра с гулом в голове от бессонницы, от писания по ночам. И весь день не могу избавиться от сверхчувствительности, доводящей до мучительных, патологических отношений с людьми. Мне, словно бы нестерпимы «очень хорошие отношения». Мало мне, если человек повёрнут ко мне положительной стороной. Зачем-то надо мне видеть людей в подлостях. Какой-то голос нашёптывает мне, что у всех есть свои лазейки, ходы и закоулки. Но, по-моему, ещё несносней те человечки, что просты, как огурцы. Сколько бы ни притворялись они сложными, очевидно: сверху обтекаемы, внутри – одни глупые семечки. Но, скорей всего, люди тут не при чём. Просто, сама я – невротичка, недовольная собой. Отлично понимая, до чего ничтожным людям выкладываю себя, продолжаю рассыпать перед ними жемчуг, ну, и они, конечно, рады повозвышаться надо мною. Беззащитность у меня полная.

Вот пример очередного бисера: «Я – такая плохая мать, ведь в Сверединске у меня ребёночек остался» «Что же вы оставили ребёночка? Без ребёночка женщина – не женщина». И тому подобное. Даже и записывать противно этот недавний (уже не первый в таком же духе) разговор с Бякишевой Марией Семафоровной.

«Батя мой был причудник: имя своё Семён заменил на имя Семафор. Водил он нашей веткой поезда, когда на станции было всего два пути». За эту фразу я ей купила шоколадку «Алёнка» в станционном буфете, что уж зря. Тётка оборзела от культа личности: жена начальника. Она и сама тут начальница немаленькая: директор главного и единственного тут универмага. Да, ко мне люди поворачиваются дурными сторонами, не понимая, что я сама верчу ими. Только вот обратный ход (жаль) невозможен.

Розовые снега. Небо голубое. Две полосы: розовая и голубая. Большие комья снега, будто приготовленные для лепки. Но снег всё прибывает. Солнце попадает в снежинки, загораясь в каждой. Блёстки падают, но не театрально-грубые, металлические, а естественно-живые. Сонно, густо тихо, безмятежно. Деревня летнего зенита. На лето похожа сейчас зима чем-то неуловимым, устоявшимся. Зенит зимы. Дни стали длиннее. Ранним утром лежат на снегах фиолетовые яркие тени. Вечером на закате спектр красок ближе к тёплым. Ночью небо звенит от звёзд.

Жить хочется космически-широко, черпая радости млечным ковшом. Познавать хочется волшебство жизни. Взбираться хочется на её волшебные горы, где можно спать в мешке на морозе… А потом нестись на лыжах… А, с другой стороны, много ли человеку надо? Постель, еду, собеседника, любимое дело… Читая книги, в частности, «Вильгельма Мейстера», подумала, что продлился сознательный период человеческой жизни. Мы рано покидаем добрый край детства, где детишки в старину пребывали значительно дольше. Ныне детство коротко. Человечек, будто уже взрослый, открыт социальным ветрам. Ещё не осознавая их, не успев приобрести свойства флюгера. Его пока слабая душа не служит ему защитой. Укоротилось вызревание души. Моя дочь Татьяна, как же я плачу, как рыдаю по тебе…

Нет никаких талантов, есть только желание. Но, может быть, желание это просто синоним таланта? Сколько же надо всего прочесть и запомнить! Боже мой! Не хватает времени. Мне бы хотелось фотографировать мозгом.

Письмо Милая Лаура Ноевна! Я прочёл ваше чудесное письмо. Я так рад, что вновь услышал в нём ваш неповторимый голос. А про крепость, вернее «замок»… Вы точно изобразили подходы к Замку: снег под ногами сыплется; будто прокручиваясь на месте, зацикливаются шаги. Идёшь-идёшь, а всё ни с места, и цель остаётся далёкой. Я читаю «Замок» Франца Кафки на немецком (русского перевода нет). Язык знаю плохо, но стараюсь понять всё, а потому читаю медленно. Вы в своём письме «перевели» одну из идей, которыми пропитана эта странная холодная книга. Жаль, что вы немецкого не учили, а то бы мог прислать вам копию, есть ещё один экземпляр. И посоветуйте, можно ли отправить этот самиздатский перевод ребятам в Тахту или лучше (для них) этого не делать? Жду с нетерпением ваших писем, и скажите, что из книг прислать. Целую ваши руки «некрасивые» (по вашему определению – но я другого мнения: они просто рабочие). Так вот, целую ваши рабочие руки, дорогая Лаура Ноевна! Не забывайте старика. Ваш до гроба Грабихин. 8 декабря. 1977 год.

Письмо

Дорогая Лара, милая наша Ларочка!
Мы получили письмо, и хотя оно было отослано тобой относительно давно, но пришло вместе с посылкой. Сердечно благодарим и за то, и за другое. Мы очень рады, что ты устроилась в этом Шатунском. Счастливы твоим счастьем. У нас всё, как всегда. Я теперь не в школе, а снова на лесопилке вместе с Жорочкой. Да, лесопилка у нас теперь новая. Старая сгорела в начале месяца. Я, конечно, устаю. Но я совершенно не в силах ладить с директором школы. Мне было так тяжело там морально, что пришлось попроситься обратно на отброску горбыля. Милая Лара, я молюсь за тебя каждый день. Я молюсь за всех за вас, кто думает обо мне и о Жорочке, кто так опекает нас тут, что мы иной раз до слёз благодарны. Жорочка опять стал болеть. Но его пока не кладут, так как больница переполнена. Но разрешили в посылке лекарство в любом количестве. Посылаю рецепт. Будь здорова, Ларочка. Ждём твоих живительных писем. Целуем тебя. Валера, Жора. Поселение Тахта. 15 декабря. 1977 год.
Утания

Глава 4. Принятие в утанисты

Очень удивились гении, когда совершивший крайность Тир, которого они уже постоянно снисходительно-ласково именовали Тиранчиком, попросил принять в утанисты его самого и двух его наиболее активных помощников. Один из них по имени Кака, например, совершил крайность с главным из оставшихся слуг короля при помощи пыток. Другой, по имени Мола, расправился с пожилым королевским садовником, отрубив тому голову, отчего пришёл в ужас весь Мир. О такой расправе заговорили как о самой невероятной крайности. О подобной не помнили даже глубокие старики, жившие при короле Больших Горестей. Опять разразилась дискуссия: «Как мы можем тебя и твоих друзей принять в утанисты, ведь вы не умеете думать!» – кричали одни. «Ничего, они научатся», – успокаивали другие. Главный гений Ут спросил Тиранчика, Молу и Каку: «Вы с нами или против нас?» «Конечно, с вами!» – не думая завопили те. И решили оформить троицу. Только попросили утанисты у вновь принятых в свои ряды: «Поклянитесь, что будете свято выполнять «Устав Утании». И Тиранчик поклялся. Вместе с ним клялись Мола и Кака.

Устав

1. Благородство в думах.

2. Благородство в делах.

3. Благородство в телах.

Подписи: Главный гений Ут
и все 12 утанистов.
Глава 5. Мирное строительство

Утанисты вместе с Главным гением принялись создавать Утанию, воплощая в Мире свои программы жизни, лишённой мелких горестей. Главной задачей было – научить неумеющих думать думать. Некоторые из них начали кое-что соображать, и это было сразу отмечено как большой прогресс. Начиная думать, неумеющие думать автоматически лишались своих мелких горестей и приближались к гениям. В этом и состояла основная цель Ута и его товарищей.

Сами же утанисты очень много думали. На заседаниях созданного ими правительства спорили, обожая дискуссии. Подновляли, дополняли и улучшали программы и методики. Выдвигали и обсуждали новые идеи и проекты. Только сидевшие теперь в правительстве Тиранчик и Кака с Молой помалкивали. Два последних оказались до такой степени неумеющими думать, что, перепробовав все свои методики, гении махнули на них рукой, решив: для охраны и так сгодятся. Не исключено, что прилетит с неба король, узнает, как они тут расправились с его приближёнными, и посадит их во дворец под замок. Сидеть там просто каторга. Там, конечно, можно спать, дискутировать и есть. Еды полно. Продукты доставляют неумеющие думать, чтобы за них думало правительство. Правда, эту бездумную практику (с едой-то) гении решили со временем упростить, так как в программе Утании сказано: «Гении тоже должны пахать землю. Землю попашешь, а потом подумаешь…» (Утания. Приложение номер семь).

Обучали думать и Тиранчика, который, казалось, делал успехи. На самом же деле, научился он не думать, а хитрить. Дурная наследственность, перешедшая от греховной прабабки… Хитрость не давала ему покоя, требуя реализации, о чём не догадывались утанисты-гении. И начал Тир проникаться обидой, то бишь, не утратив пока одних мелких горестей, он нажил другие. К тому же, понял он, что думать не умеет, что ученик он неспособный, что не достигнуть ему вершин духа. В этом осознании был прогресс, правда, на том и закончился. Слушая речи Тоца, Зена, Рука, Кама, Пата и других, бурлил Тир завистью: «Какие зазнайки! Особенно этот противный Тоц!» Но самая большая зависть заронилась у него к Уту.

Мечтая стать столь же влиятельным, в своём чуланчике возле дортуара Тир не раз пытался перед зеркалом изобразить главного гения. Нахмурив брови, спрашивал: «Вы с нами или против нас?» Этот принцип, являвшийся частностью утанистской программы, он усвоил твёрдо. При этом он не имел понятия о том, что такое «благородство в телах, делах и умах». Тиранчик, Тир из жестокой семейки Аннов, принадлежащей к племени Опоённых, возвёл частность в общее, всюду применимое мерило. Сделал этот лозунг всё оправдывающий философией.
Утанисты тем временем добились успехов: несколько неумеющих думать получили статус учеников. Они прекратили скучную работу на полях и фермах. Стали восседать, точно гении, в дортуаре, размышляя над пунктами новейших приложений к Утании. На их лицах разливалась радость думающих. Глядя на них, гении наполнялись энергией надежды. Они перестали бояться прилётов короля. Решили, что вернувшись, он будет счастлив их успехами. Он поймет главное: цена оказалась приемлемой. Бесстрашно глядели утанисты в открытое другим Мирам небо.
Глава 6. Глазок

Разбуженный под влиянием гениев мозг Тиранчика работал, имея хитростное направление. Вспомнилось ему, что его родная греховно-гениальная прабабушка, жившая при короле Больших Горестей, однажды в особенно опоённом состоянии выдала тайну. Она создала тому королю из непристойностей самого низшего вида «глазок», который впоследствии был утоплен вместе с его носителем в самой большой в Мире выгребной яме. Тиранчик порешил извлечь «глазок» из трупа бывшего короля. Его в своё время утопили в нечистотах его же слуги. А народ вознёс на престол нового, недавнего короля Мелких Горестей. И этот король поклялся у самой большой в Мире уборной никогда не совершать больших горестей. Слово своё король держал. Кто знает, сколько бы он еще прокоролевствовал, не появись этот незащищённый Ут со своими утанистами… Порешив добыть «глазок», Тир вместе с верными Молой и Какой двинулся к поганому месту. Ныркий Кака погружался в нечистоты, привязывая к трупу верёвку, травимую ему Тиранчиком. Гигант Мола (также представитель племени Опоённых) извлёк труп из ямы. Кака вырвал «глазок» из бывшего короля Больших Горестей и торжественно поднёс эту смердящую штучку Тиру. Тот моментально спрятал её у себя, а труп велел столкнуть обратно в жижу. Надо сказать, что ни Кака, ни Мола не знали о сущности «глазка». Тир и не думал посвящать их в эту тайну, ведь был он уже не дурак. Но Кака и Мола всё равно что-то заподозрили, пошутив: «Теперь ты у нас король Больших Горестей, коли забрал у него эту непристойность низшего вида». Тиранчику понравилась шутка, и он похвалил друзей покровительственно. Придя в свою каморку, встал перед зеркалом: «Вы с нами или против нас?»

Из старых записок

Как много потрачено времени на бесплодное общение (поэт М. и его друзья)… Они только делают вид, что занимаются искусством. На самом деле, не понимая себя, надеются за бутылкой найти самопонимание. Я не пью и курить бросаю. Самопознанием и самовоспитанием человек должен заниматься наедине с книгами и с самим собой, а не в трёпе. Принимаю решение ни с кем не сближаться. Одиночество заставляет думать и писать.

«Новое поколение… родилось скептиком, идеалы отцов и дедов оказались над ними бессильными… огромное большинство людей подавлено однородностью и скудностью жизненных впечатлений. В этих условиях сознание и воля массы, «толпы», тускнеет, люди становятся терпеливы, покорно послушны, человеческая толпа легко впадает в состояние почти гипнотической пассивности, обнаруживает повышенную склонность к бессознательному подражанию» (Н. К. Михайловский).

Народники, по-моему, самые бескорыстные политики. Они желали просветить самых тёмных.

Из «Л.Г.»: «…в нашей литературе последнего десятилетия произведения исторического плана заняли ведущее место…» Это точно! Сплошная война! Прошло так много лет! Неужели за более чем четверть века ничего не было?! Замерла жизнь, куда-то подевались живущие в ней люди… Будто пустыня!

Много времени убивает служба. Сон тоже очень длинный. Какой милый человек этот Терентий Алексеевич Грабихин! Он мне читал свой новый рассказ. Читал и плакал. Похоже на Куприна. Его произведения, широко издаваемые, растиражированные по всему свету, сохраняют тепло его слёз. 1974 год.

Письмо

Дорогая моя мамочка! Бабушка и дедушка уже не сердятся на тебя. Приезжай обратно. Вчера мы с папой были в зоопарке. Звери там живут скучно. На каникулах меня водил на ёлку дедушка, а ещё бабушка. Мы были с папой на ёлке у него в театре. Папа сказал, что мы пойдём на лыжах в парк Павлика Морозова. В школе я учусь хорошо. Русский – пять, арифметика – четыре. Я соскучилась по тебе. Твоя дочь Тата.

Из рецензии на роман Лауры Конюшей «Ной – сын Ноя»

По жанру – это фантастика. Главный герой (сын Ноя) вырос, так сказать, революционером. Ему хочется перестроить созданный отцом ковчег. Отец против. Он считает, что не надо разрушать того, что с таким трудом уцелело от наводнения, что удалось спасти. Но сын не унимается: ему в ковчеге тесно, он желает «свободы» и, согласно с этим своим желанием, хочет действовать. Как известно, любой сюжет может стать объектом литературы. Всё дело в авторских способностях, а, самое главное, в позиции автора.

Что же мы имеем в данном случае? А в данном случае мы имеем в чистом виде плохо замаскированную эзопову басню. И мораль сей басни такова: наше общество – это Ноев ковчег, устаревший по всем статьям, где граждане не имеют никаких свобод. Вот что весьма прозрачно доказывает автор. Все аллегории прямолинейны и с маху поддаются расшифровке. Вот эта, например, «наводнение», после которого едва уцелели люди Ноя старшего. Всякий поймёт, что автор здесь подразумевает, как ни странно, Великую Октябрьскую социалистическую революцию!
…В связи со всем вышесказанным полагаю, что это насквозь антисоветское произведение нет никакой возможности рекомендовать для публикации в журнале «Урай-река».
Записка

Лаура! Это пришло на твоё имя, рукопись оставил здесь, так как она, как видишь, малообещающая, а рецензию отсылаю. Привет от Татки. Владимир. 4 января. 1978 год.

Из письма:

Владимир! Прошу тебя, не распечатывай, пожалуйста, мою корреспонденцию, даже и официальную! И пришли мне срочно моё произведение «Ной – сын Ноя», ибо я не считаю его «малообещающим»! Я уже пожалела о том, что написала тебе в прошлый раз такое открытое письмо. Извини за беспокойство. Л..

Первый сон

Большое серое помещение палаты. Больные в сером. Все стоят у своих кроватей, как это бывает в школе, когда дети при входе учителя встают возле парт. Я тоже встала, но как-то не так, как другие, и не понимаю разницы, не ощущаю никакой своей вины. Но врач… Он подходит ко мне, и я закрываю лицо руками и кричу. Мне страшно, так как догадываюсь, что со мной должны сейчас, сию минуту, совершить какое-то насилие. Я обращаюсь к другим больным, ища поддержки, но вдруг понимаю: они рады моему горю, они смеются, гогочут… Просыпаюсь, ощущая во всем существе липкий страх отчаянья. 23 ноября. 1977 год.

…Ну вот, я и могу держать ручку, водить ею по бумаге. И такая жажда записывать, какой не было никогда! Рука ещё дрожит. Но какое счастье выздоравливать!

У бабушкиной козы козлята родились. Она их с холода занесла в избу. Они, беленькие, ходят робко, будто тоже после болезни. Один заглянул ко мне в приоткрытую дверь, но бабушка его схватила: «Не мешай Лауре Ноевне!» И унесла. Какое уважение ко мне в этом доме, сколько дипломатии: вот тебе и «простой» человек! По своей духовной организации эти два малограмотных существа куда выше многих с высшими образованиями. Впрочем, это и без меня всем известно.
Сегодня я впервые побывала на улице. Шла, робко ступая (как народившиеся козлята) по белизне половиков-снегов неокрепшими ногами, и была счастлива. Я думала о том, что всё-всё сбудется: мои романы издадут, родители станут терпимей, муж будет настоящий, а Татка… О, она будет расти, хорошеть, а хорошея, умнеть. И много-много лет так будет – всегда. Как же я правильно сделала, что уехала в эти Шатунские снега! Это же очень верно! Такой мудрый шаг! И сейчас я начинаю пожинать плоды своего мудрого решения…
Перед тем как заболеть, я моталась в изнурительные поездки по району, но и об этом вспоминаю теперь с радостью. В основном, приходилось ездить в ближайшие деревни в обществе инструктора райкома, молчаливо-настороженного человечка непонятного возраста, а также с кем-нибудь из сельхозуправы, тоже неинтересными и назойливо с глубокомысленной важностью курящими вонючие сигареты (для меня, бросившей, мучительно). В такое путешествие собираюсь, как на подвиг, встаю в пять утра. Тащусь главной улицей Шатунского, названной, конечно, не в честь Большого Медведя (здесь точно водится), а Ленина Владимира Ильича (последний тут не был). Продвигаясь в полутьме, словно выгнанный из тёплой норы зверёк, дрожу всем телом не от холода: обута и одета я во всё лучшее.

Сапоги куплены незадолго до отъезда случайно с рук за бешеную цену – девяносто рублей (сумма расчёта, полученного на предыдущей работе уборщицей), но сапоги эти – чудо сапожного искусства. Правда, придя домой, испортила себе настроение тем, что рассказала, какая тётка (жуткая пьяница) их продала, не отходя от гастронома. Серебров припечатал: «Ворованные». И выговорил мне, что дверь вечно не закрываю, а потому и у нас возле порога могут спереть, но от объявления в газете для бывшей владелицы сапог отговорил: «Не будь дурой, отдав такие деньги!» Пришлось любоваться дальше (и носить!) Новые, красивые, югославские (моя любимая обувь – из этой страны). Голенища завораживают блестящей кожей нежно-коричневого цвета, а в подъёме перетянуты ремешками с пряжечками. Я так радуюсь этой обувке, что становится боязно, вдруг, полюблю и другие вещи такой же трепетной любовью. Шуба старая, но зато натуральная из маминого гардероба, переделанная лично. Венчает наряд новая кроличья шапка с длинными пушистыми ушами, которые можно завязывать на шее наподобие шарфа. Так что одета я не только прилично, – нарядно, как поняла по взглядам местных жителей. Ну, а с позиций вещизма – бедно. Но с этой позиции тут судить некому, кроме Марии Семафоровны. Если кто-то и одет богаче, всё равно, выглядит против меня хуже. Не умеют женщины из простонародья носить одежду. Как ни нарядится такая, а всё одно, будто в стёганке. Я и в бедном нарядная: дело в породистой сути.
Наш род по отцу восходит к древнерусским боярам. Последним конюшим был Борис Годунов. Не конюхом, а в должности шталмейстера, то есть царского министра транспорта, по рангу принцем. Имелись и другие подобные должности при дворе: стольничий, постельничий… Во время революции мои предки вынужденно покинули родное село Годуновка, что под Киевом, бежали в Сибирь. Не добежав до неё, обосновались в Сверединске. Стали жить «ковчегом», – шутил дедушка Гавриил Романович. Его спасла именно фамилия Конюший, показавшаяся новым властям в самый раз. С их мнением дед не только не спорил, а (такой обманщик!) врал, что он не сын обедневшего дворянина, а конюха. Этим невинным обманом и спасся вместе с чадами и домочадцами. Назвал своего старшенького Ноем. Удивительно, что этот Ной, мой отец, ничего не усвоил от своих непростых предков. Во всяком случае, дворянские отцы, вроде, понимали стремление своих детей «гореть свободой». Но я отвлеклась от темы…

Глава третья

Итак, перед каждой поездкой по району, иду улицей в рань божью, видя, как много жителей Шатунского проснулось, что немного утешает. Между сугробами экраны окон горят поставленными на пол телевизорами, коих у большинства здесь нет. Несмотря на тёплую одежду, дрожу дрожью не проспавшегося основательно существа. Меня даже слегка мутит: в такую рань не ем, да и чаю лишь глоток. Вот и сельхозуправа, одноэтажное строение. Длинный коридор, запертые двери кабинетов, круглая печь-голландка, облицованная жестью. Прислонившись к ней, можно подремать, слушая потрескивание дров. Из местных прелестей я полюбила топящиеся дровами печки, чистый запах горящих поленьев, зрелище охваченных пламенем дров. Могу до мути в глазах наблюдать прогорание углей, уже чёрных, но изрезанных жилками умирающего огня, с победным пыхом распадающихся по линии прожёга. Мне жаль, что в Сверединске, в доме, где мы живём, принадлежавшем до революции владельцу рудников, в нагороженных внутри особняка нелепых квартирах печи заменили малоэффективными батареями, подключёнными к маломощной котельной, но считается, что дом оборудован «всеми благами», включая один на весь этаж общий душ.

Кстати, здесь по субботам я моюсь в топящейся по-чёрному бане (так уж привыкли старики). Из бани выхожу вся в золе, отмываюсь заново у печки за шторой с помощью кувшина и таза. Но, всё равно, и эта баня даёт много радости. Старики парятся жутко. Придя из бани, как есть в телогрейках и валенках (то он, то она), лежат поперёк кровати, той, что в кухне, приходя в себя, точно пассажиры зимой в зале ожидания, постепенно раскутываясь. Странно, но они не имеют потребности отмываться после этого мытья, и для меня это загадочно, но не люблю докапываться до мелочей, до каждой детали быта, мне это неинтересно.

Подремать возле печки удаётся недолго: собрались другие, пора в путь. Инструкторишка садится, разумеется, рядом с шофёром на переднее сиденье «уазика». Я – позади на высоко поднятом, жестком, подпрыгивающем сиденье. Немного удобней, когда нас едет трое: плотнее сидишь, меньше бросает и не так устаёт за дорогу рука, держащаяся или то и дело схватывающаяся за ручку на спинке переднего сиденья. Команда эта, не считая меня, мужская. Все тотчас начинают смолить: шофёр, инструторишка и те двое моих соседей. Мне делается тошно, я на грани обморока, но зато с краю возле окна. Окно приоткрываю на самую малость. Шире открыть куряки не позволяют, опасаясь сквозняков. Через эту узкую щель и стараюсь дышать. Тонкая свежая струйка мороза не даёт мне впасть в небытие. Иногда кажется, что я уже, и на самом деле, впала в прострацию, не понимаю: где я, зачем и куда еду. Сама машина кажется какой-то аллегорией: птицей-тройкой у Гоголя или тарантасом у Лескова. Фары прорубают свет среди лесной черноты. С рассветом становится легче. Звёзды отгорают, светлеет небо, деревья гордо выступают на опушках. Вот и утро в разгаре. Мы въезжаем в какое-то село, в какую-то деревню…

Однажды останавливаемся у крыльца молокозавода, маленького зачуханного предприятия, которое мы должны «проверить от и до». Я «проверяю» состояние самого здания: лазаю на чердак, заглядываю под крышу, ощупываю перекрытия и делаю вывод, что здание находится в аварийном состоянии. Устала и снова дрожу. Теперь уж и от голода… Слушая директрису этого объекта, думаю о том, будут ли кормить. Но вот проверка закончена и составлен акт, и мы (важные гости, комиссия) приглашаемся на завтрак в отдельную комнату. Приносят чудесную сметану, ту самую, которую мы имели счастье отдегустировать из фляги, стоящей среди других в холодной кладовой. Маленькая на длинной ручке блестящая поварёшечка с завораживающим звуком-чмоком погрузилась на дно фляги через толщу сметаны. Этот приятный звук и вид самой сметаны обворожительны, и уже тогда обещают сытный завтрак, обходящийся нам в копейки. Мы, в общем, коллектив трутней, живущих за счёт народа. Мужики, конечно, выпивают, пытаясь закусывать демагогией, а не только яичницей, ведь они при деле, они «болеют» за дело этого молокозавода.

Из письма:

Дорогой Терентий Алексеевич! Получила из «Урая» внутреннюю рецензию на своего «Ноя». Нет, я не в течении этой реки. Ничего, как видите, не вышло, Терентий Алексеевич, понаписали мне такого, что руки вновь опустились. А фамилию-то рецензента оторвали, да-да! Состояние почти такое, каким было незадолго до отъезда из Сверединска. Не забывайте меня, пожалуйста. Ваша Л. К… 10 января. 1978 год.

Письмо

Дорогие мои Валерочка и Жорочка! Отослала вам посылку с сушёным шиповником и рябиной. Дело в том, что это снадобье прописали мне заваривать, – я перенесла сильнейший грипп! И, закупив в здешней аптеке огромные вороха, решила и вам отослать, чтобы и вы там пили отвар, в котором так много витаминов. Я теряла сознание, до того была сильной температура. Но спасибо добрым старикам моим, они меня спасли. Когда бабушка уходила в магазин или на снегоборьбу, где она подрабатывает на расчистке снежных заносов (она говорит – на-мё-тов, и мне это слово кажется более точным относительно самого «наметённого» на рельсы снега), то дедушка подавал мне пить, подносил лекарство. А он сам, старик, еле ходит, всё больше сидит. Но теперь болезнь позади. Вернее, её тяжёлая стадия. Сейчас живу, как в раю. Иногда мне кажется, что я Томас Манн, и мне нечего больше делать, как только писать и читать, в том числе его замечательные статьи о Достоевском, Ницше, Гёте…

Встаю я не слишком рано, не как перед поездками: уже светло, голубеет полоска огорода в моём крошечном оконце. Пью чай, настоянный на шиповнике и рябине. Затем иду походкой свободного человека по Шатунскому улицей Ленина до станции, до вокзала, в помещении которого есть ресторан. Там меня, как и всякое районное начальство, приветливо встречают. Располагаюсь в лучшем углу этого бесприютного помещения. Вскоре подают традиционный в этом бедном краю завтрак: яичницу из двух яиц на шкварках в горячей никелированной сковородочке, сметану (всегда свежую), кофе, плохой всегда, но это, пожалуй, единственное, что плохо в этом ресторане. Отзавтракав, иду домой. Дом видно издалека. Мой путь – прекрасная прогулка. По морозцу, по свежему воздуху… Я иду, и уже то волнение прекрасное «Праздника, который всегда с тобой», охватывает всё сильней…

Дома, как обычно: нехолодный пол застелен домоткаными почти белыми половиками, по которым мы ходим в тёплых носках, хорошо пахнет занесёнными с мороза дровами, топящейся печкой. Поговорив немного с бабушкой, прохожу к себе в боковушку, где лишь кровать, стол и стул, да Таткина фотография с внутренней стороны двери. Сажусь работать (хотя я на больничном). Работаю часов до двенадцати дня. Снова выхожу.

Теперь мой путь значительно длиннее: надо спуститься с моста направо мимо райкомовского дома, мимо нового универмага. Минуя эту главную площадь Шатунского, я дохожу до больницы, двухэтажного деревянного строения, на вид больного, безремонтного. Я совершенно не боюсь уколов, получаю их с избытком: глюкозу, витамины. В кабинете физиотерапии сижу возле молчаливого приборчика под названием “тубускварц” и отправляюсь восвояси. Посещение больницы, вернее, её поликлинической части – единственная плата за тот рай, в котором теперь пребываю. Обратный мой путь снова мимо ресторана, куда захожу на обед, стоящий копейки. На первое: щи или борщ с очевидным присутствием мяса (налито для начальства). На второе: мясо или рыба с гарниром. Завершает трапезу кисель или компот. В буфете прихватываю свежих пирожков с маком или с морковью, с брусникой или с яблоками на ужин. Вечерами не выхожу. Возвращаясь в наш третий с краю дом, ложусь в постель и сплю час. Меня будит (по моей просьбе) бабушка: «Лаура Ноевна, вам пора вставать… Щай готов!» «Щай»! Господи, какая радость! Один стакан «щая» выпиваю в её обществе, разговаривая с большой пользой для себя: сколько новых слов! Строй речи этих людей завораживает, блокнот полнится. Второй стакан уношу к себе в келью, закрываю дверь и сажусь за столик. Работаю часов до десяти. Пью отвар, съедаю пирожки, моюсь за печкой ко сну при помощи таза, кувшина холодной воды и чугунка горячей. Читаю и засыпаю до утра. Сказочная, роскошная жизнь…
Дорогие мои, Валерочка и Жорочка! Я рада, если порадовала вас своим жизнеописанием. Какое счастье может дать человеку синий листок нетрудоспособности! Милые мои, мужайтесь! Я надеюсь, что доработаю тут до лета, приеду в Тахту, и мы увидимся… Как считает один герой романа, который я сейчас пишу в большом упоении: «Ссылка – ещё не духовная смерть». Пишите. Я хочу знать о вас столько же подробностей, сколько написала о себе. Ваша навеки Лаура. 7 января. 1978 год.
Утания

Глава 7. Смерть главного гения

Имея «глазок», Тиранчик заимел, как он решил, и прекрасную возможность разглядывать части тел гениев, которые они стыдливо прикрывали. Стал узнавать всякие мелкие тайны, которые те не рассказывали друг другу, предпочитая духовное общение, где нет места пересудам о физическом состоянии их собственных тел, впрочем, им не безразличных. Тиранчик обнаружил в этой области жизни гениев немало любопытной и полезной для себя лично информации. У всех выявились телесные слабости, о которых он принялся тайно намекать то одному, то другому, поняв, что это знание даёт главное: власть над каждым по отдельности. Но не только тайны тел смог увидеть, но и некоторые тайны душ.

Единственный, кому намёки показались забавными, был Главный гений Ут. Он рассмеялся, похлопав одобрительно по плечу: «Ты делаешь успехи, старина», чем привёл Тиранчика в тайное озлобление. В душе Ута Тир не прочёл ничего, кроме незащищённости против мелких горестей и желания освободить от них всех, в том числе, и его, Тиранчика. «Не переживай, дружище, ты скоро станешь счастлив и весел», – пообещал Главный гений. Тиранчик ушёл от него жутко мрачным. Тогда же он и подумал, что хорошо бы пойти ещё на крайность. Да-да, в отношении главного утаниста. Но окончательное решение пришло к нему, когда он увидел в душах других утанистов страх. Одновременно, во всех разом.

Случилось так, что во время заседания правительства влетела в раскрытое окно дворцовых покоев (теперь заседания проходили не в дортуаре, а в главном королевском дворце) птица кэсса. Она ударилась случайно клювом о широкий лоб Ута и вылетела вон. Гении повскакивали с мест. Ут лежал на ковре, кровь текла по лицу, которое смущённо улыбалось: «Извините, друзья, такая досада. Пустяки, пройдёт». И Тиранчик прочёл в душах: «Не умер ли он?» «Нет, он не должен умереть!» «Не умирай, друг!» «Пожалей нас, Ут, не покидай нас!» Тиранчик удивился этим чувствам, и до того сильно, что даже нужный вывод пришёл ему не сразу: не понимал, как можно переживать о смерти другого? Вот когда о своей возможной смерти вдруг в голову придёт, слёзы так и льются. Себя, понятно, жалко, но как можно другого жалеть? Непостижимо для ума. И стало ясно Тиранчику: гении боятся смерти Ута. Этот вывод и подтолкнул его к действию.
Главный гений весь день трудился. А ночью в самую глухую пору спал, устав от дневных забот. В одну из самых тёмных ночей Тиранчик подговорил Молу взять большой молоток, отворил потихоньку дверь, где, наспех устроившись в кресле, спал Главный гений. Мола подошёл и ударил по голове Ута. Череп раскололся, поднялся пар от влажного мозга. Кровь залила кабинет погибшего вождя.
Глава 8. Продолжатели дела Ута

«Кто, кто убил Ута? Надо срочно узнать, кто убил Ута!» – кричали на совещании обезумевшие от горя гении. И тут Тир сказал: «Я, кажется, догадываюсь, кто. Дайте мне срок, и я вам предъявлю убийцу нашего вождя». Так была запущена, вскоре ставшая неостановимой, машина репрессий, но ни в одну гениальную голову почему-то не пришла эта грозная мысль. Они схватились за предложение Тиранчика. Они поручили ему следствие, а сами поклялись продолжать дело Ута, с его именем в сердцах и на устах вести дальнейшее строительство Утании.

Они разъезжали по Миру, разъясняя неумеющим думать важность построения Утании. И многие стали учиться думать, и это занятие иным нравилось куда больше, чем, например, сеять и взращивать шон (этим злаком, в основном, питались в Мире), а также разводить для последующего потребления птиц кэсса… В Мире стало меньше еды. Её теперь то и дело забывали приносить во дворец. Гении зачастую питались, чем придётся, ложились спать голодными. Но не унывали. Разъезжая по Миру, уча думать неумеющих думать, освобождая их ото всех малых горестей, подготавливая среди них учеников и помощников, стали замечать, что их дело продвигается довольно медленно. Иные засомневались в том, что дело Ута быстро претворится в жизнь, а его внезапная смерть не оставила им возможности советоваться с ним, фактически единственным автором Утании. Но, делать нечего, утанисты продолжали творить, искали методы, создавали программы. Некоторые из гениев после утомительных разъездов по Миру, долгого общения с неумеющими думать впадали в отчаянье, но, найдя отраду в общении друг с другом и в перечитке гениальных трудов Главного гения, сил набирались вновь. Они много работали, и труд их был тяжёл. Некоторые неумеющие думать ни в какую не поддавались убеждению – главному оружию гениев. Пришлось искать методы его замены… Может быть, какие-то таблетки применять или вознаграждения в виде сладостей… В общем, гении работали…
Из старых записок
Самое главное для человека – что-нибудь оставить после себя, но такое, что несёт отпечаток его личности. Общепринятое мнение имеет другой оттенок. Об этом вчера говорили с В. Голяковым. Сей невзрачный советский начальник рад, когда я захожу к нему по делу, от которого он рад немного отойти. «А дома, которые мы строим? – спрашивает он, думающий, как все. – Вы сейчас сдаёте дом, который помните с фундамента, это и есть то, что вы оставляете после себя…» Я объясняла ему битый час, что дом этот ценен для меня как для субъекта, ибо я помню, как мы строили этот дом: наши нехватки кирпича и бетона, конфликты с поставщиками столярных изделий и так далее… Все эти подробности, может быть, и не лишены индивидуальности. Но не более того. Вот стоит он, дом наш выстроенный, и не несёт ничьей индивидуальности, даже архитектора (а уж ему бы сам бог велел). Стоит наш дом безликий и равнодушие внушает всем, кто его видит, по отношению к нам, его безымянным и никак не отражённым в нём строителям. Это памятник нашей серости. Так-то, Витёк. «А что же ты хочешь?» Я считаю: человек родился для того на свет особенным каждый, чтоб постараться эту особенность где-то запечатлеть. Это и есть вклад в некий общемировой фонд духовных ценностей. Конечно, не всякое самовыражение может иметь ценность, а только здоровое, скорректированное с этикой, с добром по отношению к другим людям, к обществу.

Сама тешусь тем, что уж после меня-то кое-что останется! Прочитав один «таинственный манускрипт», начала сочинять некую сказочку. Такая умора! Пишу и смеюсь… Эдакий большой фельетон на давние события в стране. События трагические, но вот пишется почему-то издевательская сказочка. Назвала «Утания». Там расписан механизм тех ужасных дел в том виде, как он мне вдруг представился после нелегального прочтения нелегального «манускрипта» под названием «Правда о Сталине». Всем персонажам я придумала плохо зашифрованные имена: Бер (это, конечно, Берия), ну, и так далее, все имена прочих персонажей разгадываются тоже легко.
Мне что-то опять не до смеха… Кажется, начинаю понимать на своём примере, что люди, дававшие добро в большом масштабе, бывали тяжелы в быту. У меня в этом смысле ужасно: родители объединились с В., он им жалуется на меня. Ну, а Татку они не отдают нам, считая, что жуткое сооружение начала века, в котором дали от театра квартиру, влияет на ребёнка отрицательно, откуда и пошло хроническое ОРЗ. 1974 год.
Из письма:

Милая моя ненаглядная доченька! Я приеду в следующую субботу. Нынче никак не могу. Будь умницей, слушайся бабушку и дедушку, звони папе… Целую тебя, милая моя Татка. Увидимся скоро! Будь здорова, моя радость! Твоя мама.

Отрывок из романа Л. Конюшей «Письма из-за Чёрного Холма»

Дорогой друг Лар! Ты пишешь о том, что власти угрожают тебе ссылкой. Это не страшно, и прошу тебя: согласись на это. Самое жуткое – обезмозживание. И кто только выдумал такое варварство?! Я сейчас наблюдаю слишком близко последствие сей «научной медицинской меры» по отношению к нашему великому народу. Мой сын, как ты знаешь, подверг себя «целительной процедуре». Они поселились в соседних палатах. Ты бы видел, чего они туда понатащили! Им пришлось завести огромного морунга, чтобы охранять свои пресловутые богатства. Разве здесь богатства наши? Наши богатства высоко на звёздах. Но те, кто лишён большей части мозга, думают иначе. Они думают об одном: где бы ещё раздобыть слитков и каменных ягод (и так все углы завалены!) Я пробовал и с ним, и с невесткой, поговорить о положении светил и о духовной связи между душами, но они даже слова, обозначающие звёзды и дух, позабыли. Промучившись с ними часа два, отпустил их на их всегдашнюю охоту. Конечно, невозможно, весь день работая киркой и бегая по расщелинам скал, как какой-нибудь четвероногий морунг, помнить о высших светилах и о духовном проводе между поколениями.

И обнаружилось страшное, дорогой Лар: моя мозговая энергия, не имея выхода в другое поколение, стала стопориться, накапливаясь чрезмерно. Голова иной день кружится от перегрузки так, что падаю в обмороки. Недавно мне написал один мой старый приятель, у которого был аналогичный случай. Не имея возможности передать свою духовность другому поколению, он стал сохнуть на глазах и чуть не умер, но, благо, у его дочери стал подрастать маленький сын, его внук, которого дочь отдала ему на воспитание. Это было спасением старику.

У тебя есть, кому передать. Ты можешь писать своему сыну из-за Чёрного Холма. Так что, не противься, мой друг. Ссылка – ещё не духовная смерть. Обнимаю тебя. Твой друг Либерий.

… Но в одну из поездок я выпила…

Это были утомительные выборы без выбора в деревне Переборы (неплохая скороговорка!) Денёк, по сути, выдался невыносимым. В огромном сарае-клубе (архитектура – сарай, назначение, функция – клуб) собралось всё взрослое население Переборов. Какая общая бестолковость! Какая непомерная жажда говорить, болтать, бакланить, судачить, глаголить и разглагольствовать! С прогулками покурить и с возвращениями, с перерывом на обед… И всё совершенно не по делу выборов. Зачем, спрашивается, сия вода в ступе? Кандидатура на председательский пост «привезена» в колхоз самим районным головой Бякишевым. Он явился самолично, но всё той же машиной, разумеется, рядом с шофёром. Инструкторишка трясся сзади. Я чувствовала с достаточным отвращением, как этот слизнячок дрожит, пресмыкаясь перед своим начальником. Ручка, плечико и голова под шапчонкой дёргались в такт хохоту Бякишева или при его строгих словах.

Бякишев – человек своенравный (как и его властительная супруга Семафоровна). В собачьей шубе он похож на толстого волка, откормленного с непонятной целью. Поворачивается с переднего сиденья к нам, трясущимся сзади, не только головой, но по-волчьи всем корпусом. Меня зовёт Лаура Ноёвна. Он вполне может произнести, как надо (не малограмотная старушка). Моя квартирная хозяйка, как раз, произносит правильно, вкладывая в это имя-отчество всё своё почтение к образованному человеку, который платит ей за маленький угол большие деньги – десять рублей в месяц, и живёт тихо, и «никого не водит», и не курит, и не пьёт… Нет, Бякишев произносит моё имя с лёгким недоумением оттого, что его и вообще зачем-то надо произносить, а нельзя ли просто тыкать, но я этого не допустила с самого начала, а потом и он не решился, так как испытал в отношении меня нечто похожее на почтительный испуг. Он, конечно, догадывается, что я не являюсь важной персоной, но остаюсь пока не прояснённым объектом. Не знает, насколько близки и прочны мои отношения с Витьком Голяковым. И я, почувствовав для себя защиту, намеренно не разогнала туман. Надо было видеть, как подобралось и насторожилось его раздавшееся от обильной еды и питья рыльце, когда я сказанула «Витя Голяков» вместо Виктора Васильевича. Вообще-то Бякишев – проницательный. Но такой, в целом и в частностях противный, что, честно говоря, не нахожу больше сил описывать его личность подробно, ограничусь сим кратким описанием.

А вот на выборах председателя в Переборском колхозе немного остановлюсь. Я смотрела на это действо, ничего общего с выборами не имеющее, и сделала не вполне фантастический вывод. Между приехавшими районными начальниками и местным народом – сговор. Негласный, но крепкий. Начальство уже им выбрало председателя. Народ знает, что другого всё равно не будет. Большинство этому навязанному человеку не радо. И остаётся, высказываясь о своих бедах, хоть так отыгрываться на своём начальстве. «Забор возле телятника давно на земле лежит, пал ещё в прошлую зиму, обещали строителей. Где они?» «Изо всех тракторов заводится только один, где обещанный в прошлую зиму новый трактор?» «Крыша на свинарнике давно прохудилась, холодно, и не только свиньям»… И так далее… Один за другим переборцы выходят на трибуну… А начальство, дабы дельце своё провернуть, весь день, часов двенадцать подряд, слушает эти стоны, этот гнев народный. Вначале ничего не поняла: люди правду говорят! Вот это да! Какая смелость! И только постепенно начинаю прозревать: да ведь это – выпускание пара! Как не оценить бякишевых, хорошо знающих психологию: чтобы успокоить и задобрить каждого отдельно взятого колхозника, надо с покорной мордой его выслушать. «А вы, Иосиф Ульянович, слушайте, что мы говорим, простые скотники с Переборской фермы, мы к этому дню готовились, каждый из нас готовил речугу, чтобы уж выйти, так выйти, сказать, так сказать!» Не первый Бякишев такой ловкий политик, паразитирующий на простоте нашего национального характера, и не он последний. Русскому человеку хочется высказаться! Что он, точно немец пойдёт потом дотошно по пунктам выяснять, как выполнен его рабоче-крестьянский наказ? Да забудет, а там и давность времени подкатит. Оглянуться не успеем, вновь перевыборное собрание, и вновь пора на трибуну… И каждый заводит длинно и от души… А эти, в президиуме, сидят и внимают. Возможно, лишь делают вид, думая о своём. Но это внимание их к народному ропоту – плата за самоуправство в коллективе, членами которого они не являются. «Болтайте, болтайте, – думают они, – всё равно выйдет по-нашему. Выпускайте пар гнева своего кипящего, это лучше, если вы, например, возьмёте вилы и косы, а то и ружья, у кого они есть, да пойдёте на нас с ними, а не с этими своими речами».
Во время дневного перерыва в столовке, ещё ничего не понявшая спросила с восхищением: «Они всегда такие?» «Всегда. Правдолюбы», – ответил Бякишев и захохотал коротко. За нужного ему человека проголосовали.

Глава четвёртая

И вот стол накрыт в Правлении колхоза. Напротив меня – нынешний виновник торжества. Это большой рыхлый молодой рыжеватый человек с головой, слегка суженной кверху, с доброй растекающейся улыбкой. Бякишева он боится так же, как инструкторишка, но не вздрагивает, а лишь моргает белыми, заметными на лице, ещё более сметанном, пушистыми ресницами. Так грустно стало мне, что хватанула водочки под пельмени. И, надо сказать, стало мне расчудесно. Весь день провели, сидя в пальто, так как клуб не отапливается. Двери то и дело отворялись на улицу, колхозники нервно сновали туда и обратно. И вот шубы на вешалке, а на столе немудрящие деревенские закуски: огурцы солёные, капуста квашеная, грибочки маринованные, а потом пельмени, налепленные поварихами специально. Всё приезжее начальство, включая меня, инструкторишку по сельскому хозяйству, начальника сельхозуправы и самого Бякишева выпивало и ело с большим энтузиазмом. Ну, а потом – в машину. Пьяноватый председатель остался дремать, положив голову на свой венчальный стол.

А мы поехали в сплошной темноте по глухой лесной дороге. Водитель наш был, как мне показалось, тоже пьяноват. Бякишев веселился: они дуэтом с начальником сельхозуправы исполнили складно и громко «Ох, мороз, мороз…» И машина летела через тьму птицей-тройкой (тарантасом), дорога стелилась желтизной фар, мелькали выхваченные светом ёлки над кюветом. Азартно было раскачиваться вместе машиной на кочковатой, скочковатой дороге. Когда закончили наши «орлы» свою песню, я предложила сидевшему в привычной уже близости противному, но прощаемому мною по пьянке инструкторишке:

– Пожалуй, прочту стихи…

Он не ответил, конечно. А я стала увлечённо читать:

«Во глубине сибирских руд

храните гордое терпенье…»

Я дочитала до конца. В машине, хоть и пьяно, но стыдливо молчали. А я, читая эти стихи, выплывала из вязкого плена, снова вставая над ними надо всеми и над собою, воспаряя, обретая, было, утерянный за эти глупые часы дух. Мне всегда удаётся спастись, как верующему религией, стихами. Только тогда, когда я перестану читать стихи, перестану любить это чудо – поэзию, эту вторую религию человечества, пойму, что погибла, что дни моих духовных, да и физических радостей сочтены. Разумеется, эти стихи я читала со своим смыслом, думая в эти минуты о вас, дорогие мои, Валерочка и Жорочка. О себе – тоже.

– Мы вас к дому! – раздобрился Бякишев, ну, будто можно среди ночи выкинуть женщину из машины посреди таёжных троп к медведям.

Надо отдать должное инструкторишке – он-то меня всегда к дому подвозит. И дома ещё не спали. И обрадовались. И спросили:

– Хотите молочка?

Да, встречают меня не только по-домашнему, но и с почтением, ведь возят меня на Бякишевской машине! Сам Иосиф Ульянович… Впрочем, и меня здесь держат за большую начальницу (управляющий строительством оптико-механического завода – моя должность).

Это была предпоследняя поездка. А совсем другой оказалась последняя – перед моим умиранием и воскрешением в Шатунских снегах…

Письмо

Дорогая Лаура Ноевна! Что с вами сталось? Нет от Вас никаких вестей. Мне от Роковых из Тахты и то пришло послание, а вы находитесь в каких-то трёх часах езды. Вот возьму да прикачу сам в гости! А что? Примете старика? Я вам книгу свою давно отослал, а также «Улисса» на английском. Но куда же вы подевались? Дайте знать. Жду, так сказать, ответа, как соловей… Ваш Грабихин. 6 января. 1978 год.

Письмо

Дорогая наша Ларочка! Твоё письмо нас согрело необыкновенно. Жорка сказал, когда дочитали, что он увидел свет в конце туннеля, ибо, если существуют ещё такие Шатунские с такими квартирными хозяйками и с такими чуткими гуманными медиками, то жизнь ещё не совсем дошла… И мы стали мечтать, как после уедем в такой же чудесный посёлочек, снимем там комнатушку у таких же добрых людей и станем жить. Работать мы можем, где угодно. Жорка сказал, что на расчистке путей от снега работать лучше, чем на лесопилке – она ему уже так надоела! У нас очень холодно, всё минус тридцать да минус тридцать пять, тепла ещё не было. Посылку с шиповником пока не получили. А Грабихин отличился, прислал нам две книги: свою (с дарственной надписью) и Василия Шукшина. Мы зачитываемся. Разумеется, второй. Мы считаем дни, хотя три года эти потянутся ещё как… И, всё-таки, до свидания, ангел наш, Лаура! Будет у нас свидание! Я по-прежнему молюсь о тебе. И вижу по твоему письму, что молитвы мои доходят до Господа. Да пусть он и дальше не оставляет нас! Целуем тебя, радость наша. Г. и В. Роковы. 15 января. 1978 год.

Утания

Глава 9. Убийцы

А тем временем Тиранчик «искал» убийцу Ута… Срок следствия, намеченный коллективным правительством, истекал, пора было предъявлять убийцу, и утанисты решили призвать Тира и спросить, как идут следовательские дела. Вместо отчёта Тиранчик сказал речь о том, как он чтит и любит покойного вождя Ута. «Но как ты можешь любить? – поразились утанисты. – Ведь для того, чтобы любить, надо хотя бы научиться думать!» «Так уж случилось», – скромно и сдержанно, словно о чём-то сокровенном и будто нечаянно обронил Тир из семейства Аннов. Утанистам понравился ответ, и они принялись рассуждать на эту тему, началась дискуссия, и они забыли про Тиранчика. Спорили: можно ли через любовь научить думать? Одни говорили, что возможен лишь обратный процесс, другие возражали, мол, в новой идее что-то есть. Так они спорили, но в итоге решили: для наиболее неподдающихся неумеющих думать стоит взять на вооружение и любовь.

У гениев даже появилось нечто вроде доверия к Тиру. Один из них, наиболее «высокомерный», как считал Тиранчик, Тоц покровительственно сказал: «Ты, возможно, научишься думать, старина», чем обидел внешне сдержанного Тира. На сей раз он постоял на пороге храма, в котором находились гении. «Нет, врёте, я умею! – злился он всё больше. – Проклятый Тоц не хочет признать того, что я уже умею! А кто вам помог? Кто пошёл на крайность? Разве вы пошли бы на крайность без меня? Да вы бы никогда не свергли антиутанистов, не будь у вас меня с Молой и Какой! Как же вы меня не цените, презираете, а Тоц – особенно». И в этой злобе у него сформировался хитростный план.

Надо сказать, что на волне уважительного отношения к себе, Тир упросил правительство расширить свою службу. Набрал он подходящие кадры среди своего племени Опоённых. Команда вышла что надо! Еж, Выш и Бер стали его верными помощниками. После упомянутой дискуссии «о любви» и призвал к себе Тир этих молодцов, утвердив окончательно план действий. Он поручил Моле и Каке поймать нескольких неумеющих думать. Цель была: при помощи пыток верёвками, затягиваемых у них на шеях, грозя повесить, заставить лжесвидетельствовать. В итоге каждый из них показал на допросах, что видел, как Тоц убил Главного гения Ута для последующего захвата власти.

Утанисты были поражены, когда им представили хорошо загримированных для сокрытия синяков свидетелей, бойко говоривших одно и то же. Утанисты и сами бились над загадкой, кто убил Главного гения. Но не ожидали, как выдающихся следовательских способностей у Тиранчика, так и такого ужасного преступления от Тоца. Они не сразу поверили. Да и Тоц стал отметать это обвинение. Но Тиранчик подготовился хорошо. При помощи «глазка» он немало подсмотрел тайного не только в душе Тоца, но и в душах Кама, Зена, Тома, Рука, Пата и других гениев. Своё обвинение Тоца в убийстве он построил так, что не только Тоц понял, – Тиранчик знает его тайные мысли и движения, но и другие утанисты уловили для себя самих немало угрожающего в намёках странно осведомлённого Тиранчика. Главная их тайна, которую они считали каждый для себя верхом греха, состояла в том, что каждый из них имел желание занять место главного гения. Они и явно соперничали между собой, и тайно готовили каждый свою программу, которая в будущем могла бы стать Главным Приложением к «Утании». Разумеется, никто из них не собирался интриговать. Интриги, считали они, – низкий стиль, противоречащий духу «Утании», завещанной им Главным гением.

Речь Тиранчика в каждом поселила опасения. Они стали друг от друга ждать подвохов с последующим опережением недостойной программы. Одна мысль о том, что какая-то несправедливая программа окажется впереди справедливой, что не будет никакого конкурса программ, напугала их. Нет, они, конечно, не поверили в виновность Тоца… Чтобы Тоц взял в руки молоток, да он ложку-то за столом крепко держать не может! Иногда задумается среди обеда так, что ложка упадёт, а он продолжает смотреть перед собой, подперев огромную голову слабыми ручками… Разве могут такие ручки поднять тяжеленный молоток, обнаруженный на месте убийства? И всё-таки… Миряне свидетельствуют… «А вдруг да правда, и Тоц, – подумал каждый о себе, – захочет и меня уничтожить как наиболее сейчас гениального?..» И они решили: пусть Тоц пока побудет некоторое время под стражей, и отдали его в руки «верного делу Утании» Тира из жестокой семьи Аннов. Так сбылась первая часть плана Тиранчика.

Арестовав Тоца, он передал его на попечение Ежу и Вышу. Они стали издеваться над ним, да так, что почти довели до состояния неумеющего думать. После обработки привели к Тиранчику, который, указывая уже прямо на некоторые ему известные посредством «глазка» подробности тела и души Тоца, вынудил его признаться в «убийстве» главного гения. Каково было удивление утанистов, когда Тоц публично покаялся в преступлении, но при этом назвал в качестве своих сообщников Кама и Зена, якобы помогавших ему держать тот ужасный молоток. Тоца умертвили. А этих двоих тотчас арестовали. История Тоца повторилась с Камом и Зеном. И они назвали «сообщников». Да, Бух и Пат им помогали, они «держали» Гению руки, чтобы он не мог отвести от своей головы молоток… Бух и Пат заявили, что Рук и Том «держали гения за ноги», это было необходимо, чтобы он не смог убежать… И, таким образом, вышло, что всем сподвижникам и соратникам нашлось дело в процессе уничтожения их главного друга и вождя. Последний из оставшихся гениев сам убил себя, сбросившись в пропасть на границе Мира. Тиранчик перестал зваться Тиранчиком, а только уважительно Тир-Анном.
Ученики и помощники гениев, которых осталось довольно много в Мире, не могли поверить в преступление своих учителей, роптали, многие возненавидели Тир-Анна. Но большая часть, ослеплённая им, пела ему хвалу. При помощи ослеплённых Тиранчик расправился с учениками и помощниками утанистов. И воцарилась полная Тирания…
Из старых записок

Дом сдали, и я сижу в конторе. И здесь уж не вырвешься: это тюрьма. Сегодня днём читала, держа книгу на коленях, как ученик под крышкой парты. Иван Бунин. Когда оба моих соглядатая покинули комнату, стала читать вслух, я очарована его прозой. Забыла следить за дверью, а тут и стражи на порог. Была вызвана к Епифану. Он меня распекал за то, что я во время рабочего дня читаю художественную литературу, и уже не первый раз. А когда был первый? Доносят на меня, что ли? Спросила Душакову, мол, как узнал Епифанов про моё чтение? Она плечами пожала, а сама низко опустила свою химически завитую головку. Таким образом был прочтён здесь весь Куприн и весь Достоевский. Но, когда дом сдан, а другой фактически ещё не начат, мне делать несколько дней просто нечего. «Идите на площадку!» Но там роют котлован. Что, они без меня не выроют котлован? Спасибо Голякову: он сказал, что я, в общем-то, права, что это всё – наша негибкая система кадровой политики. Он неглупый человек, есть с кем поговорить в этой шараге, и на том спасибо.

Ну, до чего люди способны друг другу делать больно! Чуть что, ярлыки: «писательница!», «правдолюбка!» Единственный человек, который способен понять, – Терентий Алексеевич Грабихин. Но мы разделены с ним. Самой жизнью. Разошлись: вначале во времени, потом и в пространстве. Ему нынче исполнилось шестьдесят.
Закипает ночь… Я люблю ночь. Это – свобода. День весь опутан цепями. Тянутся и тянутся цепные дни, точно ряды колючей проволоки. Ночь – полёт совы. Работаю ночным сторожем. Прекрасная служба! Прихожу к двадцати ноль-ноль, принимаю смену: обследую со сменщицей здание. Тётка эта уходит, а я остаюсь. В моём распоряжении кресла, стулья, шкаф, а главное – стол. Входная дверь заперта на крепчайшие засовы. Я раскладываю принесённые с собой книги и тетради, рукописи и авторучки. Теперь этот стол – писательский. Среди ночи я пью чай, закусываю припасёнными бутербродами. Здесь всё под рукой: электроплитка, чайник. Ночь длится и длится. Вот уже три, четыре. Иногда телефон взрывается на столе. Пост номер два слушает! – кричу я спросонья, утомлённая чтением или писанием и уже не за столом продолжающая свой труд, а на самодельном из двух кресел диванчике, лежать на котором, конечно, против правил, спать запрещено… Встречаю рассвет, слыша, как просыпается город, мимо бренчит (да так громко!) трамвай. Выхожу из дверей и стою, глядя на чистую улицу, на дворника, работающего неподалёку, на дома, на деревья. Мне так хорошо! Я так счастливо провела ночь! А лето – заказное по погоде. Днями тепло, солнечно, а ночами проливаются короткие, но мощные дожди, так что и без дворников утра просто сияющие!
Ночью идут короткие дожди,

и пахнет сытою листвой от них.

Ещё придут такие дни,

когда ветра умчат листву,

когда все лужи во дворе

замёрзнут под стекло.

Так я по-русски выражаю радость жизни, правда, не без влияния Уолта Уитмена, стихи которого впервые читаю на английском. Но мне не всегда бывает столь радостно. И тогда я вижу свой особый сон. Один и тот же. Он приходит ко мне, напоминая не о том, что «ветра умчат листву» (это когда-то еще случится!), а о том, что написанное надо будет куда-то деть. В лучшие минуты я стараюсь об этом не думать. Сегодня задул ветер. Я люблю, когда ветер бьёт навстречу: не прячась, бегу на него. Я люблю всё сильное. Без риска жить – тоска… Как представлю жизнь некоторых людей, упёртых в одно, – вещи, деньги, квартиры, – хочется куда-нибудь убежать, умчаться! Разумеется, материальных благ у нас в стране не хватает, но хорошо иметь в душе другое, не материальное, чтобы не опускаться до погони за вещным. Уеду, обязательно уеду… В тундру, в Сибирь… 1977 год.

Из письма:

Мамочка! Когда же ты приедешь? Бабушка говорила, чтобы ты хоть бы возвращалась. Папа купил мне новые краски, в них мёд, и они даже сладкие. Очень прошу, приезжай…

Из письма:

Милая моя доченька! Я болела гриппом и всю неделю не вставала с постели. Теперь выздоравливаю, хожу на уколы. Скоро поправлюсь совсем, и тогда сразу приеду, как в прошлый раз, на субботу и воскресенье. Не скучай. Скоро увидимся, доченька. Передай привет бабушке и дедушке. Слушайся их и папу. Твоя мама. 15 января 1978 года.

Письмо

Здравствуй, Владимир! Думаю, что между нами, наконец-то, всё кончено. Я подаю на развод. Но дочке пока ничего не говори. Думаю: мы оба в новой ситуации сделаем всё, чтобы Татка не почувствовала этого на себе. Всего хорошего. Лаура. 15 января 1978 года.

Письмо

Здравствуй, дорогая жена! Ты что, смеёшься???!! Мало я терпел твоих выходок??!! По-моему, вполне достаточно, чтобы ты могла считать меня примерным мужем. И вообще! Брось валять дурака. Первое: приезжай и живи по-человечески, устройся, как положено по специальности. Второе: брось писать эти свои романы. Третье: прекрати идиотские отношения со всякими роковыми-мороковыми. Четвёртое: занимайся, в конце концов, воспитанием дочери, ведь ты пока ещё мать! Пятое: не отменяется и твой статус моей жены, и ни на какой суд я не пойду, не жди. Я хочу нормальной семьёй жить, как раньше (до твоего писания), и хватит беситься. Родители твои уж извелись. Я же тебя защищаю перед Ноем Гаврииловичем, перед Натальей Ивановной. И старики уже давно остыли, да и любят тебя естественно как единственную дочь, так что пожалей и их. Татку они балуют, и уже конфликты идут по всяким поводам. Очень в этом смысле не хватает тебя, Лаура! Я понимаю, ты занялась трудным делом. Но если бы от него была польза, как у Грабихина, например. Недавно его опять показывали по Центральному телевидению, он был очень такой важный, но хорошо говорил о подростках, о том, что растёт преступность, и он на эту тему написал свою новую повесть. Человек же работает, пишет, его печатают! И неплохо пишет, и не надо говорить только, что он «подделывается под конъюнктуру», он очень смелый писатель, и в его книгах куда больше правды, чем в твоей этой повести про ковчег. Так что, подумай, Лаура, и возвращайся домой. Мы все ждём тебя, все о тебе скучаем. Я вчера записывался на радио, но у меня из головы не выходила ты, и так что-то расчувствовался, чуть слезу не пустил. Режиссёр моя старушка Колоскова обрадовалась: «Вы себя превзошли». Какой там «превзошёл», уже докатился до дрожи в голосе при чтении, в общем-то, банальной ерунды! Ну, зачем ты мне этот ультиматум сделала?! Жду трезвого решения и действий. Твой муж Владимир. 20 января. 1978 год.

Отрывок из романа Л. Конюшей «Письма из-за Чёрного Холма»

Дорогой друг Либерий! Я очень удивился покорности в твоём письме. Почему ты говоришь о каком-то «либо-либо»? Почему я должен выбирать между ссылкой и обезмозживанием?! Но я не хочу ни того, ни другого! Я желаю жить в Долине, по-прежнему заниматься своими изысканиями душ, иметь своих учеников (и сына своего, естественно, среди них), выступать каждую среду на городском форуме, как это было раньше. Почему я, дело которого – совершенствование душ нашего народа, должен добровольно уезжать из земель, которые являются землями моих предков? Разве есть для нашего народа хоть какая-то польза в этом перемещении? Дорогой Либерий! Твоей рукой водил страх перед Верхним Холмом. И мне жаль тебя, дорогой друг. Мне жаль, что ты не понял меня. Тем не менее, остаюсь твоим другом навечно. Лар.

Последняя перед гриппом поездка была в далёкую заброшенную деревеньку «Два брата». При подъезде к этой деревне с одной стороны открылась пропасть с расстилавшейся на дне долиной из сплошного снегового покрытия, окружённая частым вечнозелёным лесом – гордыми лиственницами (как они нравятся мне!) С другой стороны возле самого бока «уазика» поднималась отвесная скала, срезанная, сколотая (господом богом, конечно), метров восемь в высоту. Мы ехали галереей котлована, полкой, устроенной тем же создателем на стене этой горы. И вот – безлесный пологий спуск к деревеньке, расположенной среди белых, блестящих, словно глазурованных, льдистых под солнцем снегов. Очаровательны и название, и вид. Живописно расположение изб, больше – произвольное, чем в порядке улиц. А какое богатство здорового мощного леса вокруг! Безо всяких сомнений: мы приехали в сказочное место. На отдых. Надо сказать о моём обществе в этой поездке… Когда машина стала спускаться в долину, мягко снижаясь пологим склоном, въезжая в деревеньку «Два брата», мне ясно представилось, что меня ждёт тут чудесная прогулка по окрестностям с мужчиной, обретение новой любви.

Я, конечно, обрадовалась, когда утром, притащившись к сельхозуправе, не обнаружила там своего всегдашнего спутника – инструкторишку, отсутствовали и другие привычные спутники. Ко всем этим лицам мужского пола отношусь, как к столбу, стене, холодной дверце машины. Вошел, ворвался с морозом в темноватый коридор другой, замеченный мной и ранее. Светлое лицо, несколько бесшабашно-удалой взгляд, заметный голос. Но первая наша встреча состоялась не на совещании в райкоме, и не в сельхозуправе, где видимся, и не у него в кабинете (до этой поездки иногда болтали о том, о сём), а на перроне станции, ведь именно к нему я чуть не бросилась на шею, приняв за мужа родного Владимира Евгеньевича Сереброва-Гастролина. Они похожи внешне. И этого зовут Владимиром, только Фёдоровичем.

Этот Владимир Фёдорович Неугодников (фамилия несколько негативная, но зато поэтическая, как и вообще речь в этих местах) приехал, как и я, в Шатунское из другого района и работает здесь недавно. Он – инженер-механик, ему вменяют проверки сельхозтехники. Старше меня на пять лет. Развёлся с женой (есть две дочки, довольно взрослые). В Шатунское прибыл, «чтобы забыться». Подробности его семейных неудач расспрашивать не стала, а сам на эту тему молчалив. Обо мне знает много, но поверхностно, о главном моём деле – нет. Да, он похож на Сереброва-Гастролина. Более или менее правильные черты слегка широковатого, но не азиатского, скорее, европейского лица. Фигура с большими плечами, с большим торсом, а ноги коротковаты. Мужицкая фигура, уверенно стоящая на земле. Удивительно, что Серебров-Гастролин, сынок потомственных актёров, стройно-утончённой пары, на сцене смотрится тоже стройным (загадка пропорций, вернее, восприятия форм и размеров на глаз). Не исключено, что если бы обоих Владимиров я увидела рядом, то они могли бы оказаться абсолютно разными. Конечно, добавило похожести и то, что Владимир Фёдорович одет точно так, как Серебров. Стало быть, можно считать, что он приехал. Я звала и он прикатил…

Ещё когда колесили на «уазике» по Шатунскому, сидя дружно на заднем сиденье (место рядом с водителем было оставлено для инструкторишки), поняли, до чего нам весело, несмотря на столь ранний час. А уж когда наш попутчик оказался болен, о чём скорбно доложил возвратившийся из его дома водитель, то нам удалось с трудом не выдать свою ещё большую радость. Сделали вид, что Владимиру Фёдоровичу лень перебираться на переднее сиденье, и поехали, как были, вместе на заднем. Фамилия, конечно, Неугодников, но у моего – вечный анекдот. Приходит ему гонорар за выступление в концерте пять рублей, и надо за эту «огромную» сумму расписываться двойной фамилией Серебров-Гастролин. И Татка обречена нести этот крест.
В машине, пока ехали, разговаривали много и весело. Шофёр, славный мальчик, не мешал. Хорошо, что Владимир этот, не только не курит (совсем, как мой), но и не пьёт. Серебров-Гастролин – тоже. Он – непьющий актер – нонсенс, и он сам шутит, что это оттого, что в каждом спектакле играет положительного героя… При спуске в деревню мы беспрестанно радовались местным красотам, романтическое настроение нарастало. Для порядка проинспектировали аварийное убожество ферм и прочих колхозных построек, а также сельхозтехнику на заваленном снегом дворе МТС (машинотракторная станция – для не знающих сей аббревиатуры потомков). Написали бумаги под копирку, вручив их председателю, суетливому мужичку (обещал всё исправить), таким образом проработав до вечера…

Глава пятая

Пришлось побывать в гостях у этого шустрого мужичка… Угостили, как водится, сытно и с выпивкой, но мы оба почти и не пили, чем удивили хозяев, заметивших в наших лицах некий любовный свет, всегда, к сожалению, видный со стороны. Наш шофёр уж спал на диванчике в «зале» (так здесь именуют проходные комнаты). И, порешив его не трогать, пошли вдвоём, провожаемые председателем в полнейшей темноте заснеженной деревни в «гостевую», находящуюся на задах колхозной конторы (нагретое печкой помещение, бедное, но чистое, готовое к ночёвке важных начальников, то есть, нас). Две комнатки, разделённые «залой», в одну из которых я ушла, пожелав обоим мужчинам спокойной ночи, повернув в замке ключ, может, зря, вышло демонстративно, ибо услышала сквозь дверь, как председатель сказал игриво:

– Хороша бабёночка…

– Что ты, она замужем, – пробасил в ответ Неугодников.

Думаю, что председатель вряд ли поверил в нашу невинность, впрочем, ещё не преодолённую на тот миг. Наутро прибежал «заботливо» будить (собирались ехать в другую деревню, расположенную с другой стороны холма), но нашёл нас по разным помещениям, меня – в зале, в кресле, умытую, причёсанную и накрашенную пуще прежнего. В душе пела звенящая радость (других слов не подберу). Звенело всё внутри, и я поняла, что наш брак с Серебровым обречён, и даже мысли о реанимации этого брака, уже не раз реанимированного прежде, оказались совершенно не нужными. Поняла, что все эти годы до отъезда в Шатунское и до посещения деревеньки «Два брата», жила ревностью, истерзавшей меня не только морально, но и физически. Сколько минуло этих вечеров, переходящих в ночи ожидания с приходом под утро мужа, весёлого, довольного, что-то баритонально напевающего. Я-то знаю: эта Агния (актриса на первых ролях) – роскошная женщина. Её муж (главный режиссёр) – лобастенький господинчик малогабаритного телосложения с властными манерами и тенью Немировича-Данченко за спиной, безразличен к тому, чем занят с его женой Серебров-Гастролин после удавшейся или неудавшейся премьеры… Но мне-то не всё равно…

И вот почувствовала в это звонкое зимнее утро среди снегов затерянной деревеньки, что мне наплевать: на Агнию и на самого Сереброва. Стало радостно, потому что рядом был неравнодушный к тебе мужчина. И подумалось легкомысленно: может, все мои духовные искания и не духовного происхождения, а лишь следствие неудавшейся личной судьбы. И тогда банальность: все умные женщины имеют истоком своего ума житейские неустройства.

Мы ездили в санях «на лошаде», как сказал председатель, в соседнюю деревеньку «Павлы». Название рассмешило. Володя сказал, что эти два Павла те же самые два брата, только тут их назвали по их (одному) имени, на что председатель вполне серьёзно возразил, что одного брата звали не Павел, а Иван. Но мы продолжали хохотать: «Павлы – множественное число! Да их было не двое, а семеро павлов!» Председатель не мог понять сути нашего веселья, но догадывался о его причине. Фантастическое путешествие. Снег искрился «под голубыми небесами», «великолепными коврами» лежали снега на стылой реке, и я себя чувствовала Машенькой, и рядом со мной был Дубровский, и жизнь, словно остановилась на этом прекрасном мгновении, сделавшись одновременно реальностью и сном.

К следующей ночи мы добрались до Шатунского. Владимира высадили у райкома, с торца которого несколько комнат, выходивших дверями в коридорчик: гостиница. Я в ней жила всего сутки, а Неугодников не хочет устраиваться на частной квартире. Здесь же поселился недавно приехавший врач, назначенный заведующим санэпидемстанцией. Мы уже ездили с ним в составе одной «комиссии», но я его даже не запомнила. Мне тоже предлагали жить в гостинице. И я уже, было, согласилась, да предложили посмотреть эту частную квартиру, посетив которую и решила в её пользу. Мне показалось, что там, на краю Шатунского, у меня будет больше свободы, чем в самом центре и у самого райкома под боком. И оказалась права.

Наутро жар… И пошли дни: один, второй, третий… В жару миновал Новый год… На четвёртый только день узнал Неугодников, что я болею, думал: решила нарочно скрыться, муж приехал… Но муж не приехал, несмотря на то, что ему позвонила по междугородке секретарша Бякишева, которой я благодарна за эту заботу. Но больше всего благодарна я замечательным моим старикам. Они, конечно, и скорую вызывали, и ухаживали за мной как родные за родной. Бабушка эта… И дедушка… Как подумаю: ком в горле… Сквозь бред зашкаливающей температуры слышала её монотонный голос: молилась за меня! Кажется, потому-то я и выздоровела.

Владимир Фёдорович ни разу не навестил. Правда, эта же секретарша сказала, что спрашивал обо мне, мол, какие-то бумаги остались без моей подписи. Она ушла, а я подумала: какие? Вроде, везде расписалась, и решила, что так он замаскировал своё беспокойство.

Письмо

Дорогой Терентий Алексеевич! Я дописала свой новый роман. Название такое: «Письма из-за Чёрного Холма». Не знаю уж, что вышло. Теперь надо бы перепечатать. Как приеду в Сверединск, буду искать машинистку: если бы снова к той издательской Анечке… Я вам позвоню сразу по приезду. У меня есть новость личного порядка, в которой, впрочем, не могу разобраться до конца, но писать об этом нет желания. При встрече обо всём расскажу. Обнимаю вас, ваша Л. Конюшая. 31 января. 1978 год.

Письмо

Уважаемая Лаура Ноевна! Мне о Вас говорила ваша бывшая сотрудница по Строительному управлению Галина Комкова. Интересующие вас подробности вы можете узнать, позвонив по телефону в Сверединске: 24-22-79. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу. С уважением Белла Розен. 17 января. 1978 год.

Письмо

Здравствуй, дорогая Галя! Очень благодарна тебе за хлопоты. Но не смогу воспользоваться каналами этой Беллы Александровны. Я не еврейка, и участвовать в фальсификации «израильской тётушки», чтобы «прислала вызов», мне совершенно не по силам. К тому же – боюсь за Татку. Мне рассказывала знакомая, как её сестра с мужем-евреем уехали туда с сынишкой-школьником, которого им пришлось, к сожалению, отдать от нужды в богатую американскую семью. Нет, не могу. Хотя мне очень тяжело, дорогая Галюша. Тот роман, который ты так опрометчиво (как теперь выяснилось) расхвалила, забракован уже третьей по счёту редакцией, теперь нашей, местной «Урай-рекой». Ещё раз благодарю, и не забывай меня. Пока живу в Шатунском. Здесь хотя бы работа не пыльная, но довольно суетно. Всего тебе доброго, Лаура. 17 января. 1978 год.

Утания

Глава 10. Тирания

Продолжались дикие расправы, ставшие основой власти Тиранчика и его друзей. Страх, возникавший всякий раз у мирян при новом выброшенном к ним обезглавленном трупе, в котором они без труда узнавали то своего отца, то брата, то мужа, то замученную сестру, то умершую под пытками мать, ввергал мирян в не сравнимое с обычным неумением думать состояние буйного веселья, которое вполне можно было считать безумием. Миряне, например, кричали о том, как хорошо, что они умеют думать: «Мы умеем думать! У нас больше нет ни одной мелкой горести!» Будто не видя, что горе велико, уже и большим не назовёшь, разве что, неизмеримым, народ скандировал: «Наш любимый Тиран! Ура! Это он, наш любимый дорогой Тиран освободил нас ото всех мелких горестей! Ура! Ура! Ура!» На площадях раздавался смех, имитировавший веселье, выкрики и песни, прославлявшие вождя, заглушавшие стенания очередной жертвы, терзаемой кровожадными Бером, Ежем, Вышем… Стройные колонны безумных шли и шли брусчаткой площадей, не замечая на камнях сгустков крови недавно убранных наспех и сброшенных в канавы их родственников. «Ура Тирану! Да здравствует Тиран!!!»

Глава 11. Гибель Тирании

Достигнув вершины своей тирании, тираны стали между собою грызться. Началось с того, что Бер услышал пьяное бормотание Каки о каком-то «глазке», за которым ему пришлось нырять в выгребную яму, мол, он «подвиг совершил» ради Утании.

Кстати, никто Тиранией не звал Мир, а только Утанией. Это имя страны было механически оставлено, и после уже стало синонимом Тирании, что, по сути, несправедливо.

Бер, услышавший разговор, заинтересовался, решив, что в пьяном хвастовстве кроется какая-то тайна Тиранчика. Он схватил Каку и утащил на пытки, в результате которых тот выдал то, что знал: «глазок» находится в правом глазу Тиранчика. Бер стал приглядываться к правому глазу Тирана, но ничего не заметил, кроме неприятного запаха, исходившего от его лица. Решил спросить. Слово за слово, подозрительный Тир поинтересовался исчезновением своего верного слуги Каки, и пришлось Беру соврать: «Я его услал для одной нужной нам казни». А Тиран-то увидел своим правым глазом, в который был вставлен смердящий подсматривающий «глазок», что это ложь, и сообразил: Бер замышляет против него недоброе.

Они сцепились. Бер вырвал вместе с «глазком» и правый глаз Тирана специально заготовленной закорючкой. Тиран упал, потеряв сознание. Бер решил, что тот умер, и стал скорей себе прилаживать глазок, но Тиранчик очнулся, напал на него, они стали биться. На шум прибежали другие главные тираны, вступив в бой, кто за кого. У них было столько злости, что вскоре драка стала неуправляемой, свернула всех дерущихся в кровавый клубок, и они один за другим сдохли.

Казни прекратились.

Миряне заметили: никого не хватают, свежих трупов нет. Страх стал немного развеиваться, и увидели все, прозрев будто, ужасные коросты крови, нагромождение мёртвых, которых не вмещали кладбища, ощутили запах мертвечины. Поняли, что не надо смеяться, когда не весело, что, наконец-то, можно поплакать. И заплакали неумеющие думать. Плакали они, плакали, да устали. И впали в сон… И пока отсыпались от кошмаров недавней жизни своей, в Мир прилетел корабль с королём Мелких Горестей. Проснувшийся народ стал жить по-старому: все опять сделались довольны тем, что у них полно мелких горестей, но нет ни одной из больших. И когда наступило равновесие, у одного неумеющего думать родился сын гений, потом – у другого, у третьего, у четвёртого… Теперь они подрастают.
Сказочке конец.
Из старых записок

Ну, все… Ничего не пишу, не читаю… Дома дикие скандалы: родители, родственники, муж, все накинулись на меня. Самое большое преступление: ушла из Строительного управления накануне получения квартиры, и теперь мы обречены жить всегда в этой страшной развалине начала века…

Много времени не открывала дневник, прошло столько дней и ночей, и такие события, некоторые потрясли… То, что случилось в самое последнее время, не поддаётся описанию! Меня вызывали в КГБ! Звонит вежливый человек: «Пожалуйста, зайдите!» Зачем? «Я объясню при встрече». И подробно: как пройти, куда войти… «При себе иметь паспорт». Я тотчас звонить Роковым. Обоих нет в лаборатории. Они уволились! Оба! Бегу вечером к ним домой на улицу Революционных Зорь (тёмную-претёмную). Соседка говорит, что их «забрали», и объясняет, за что. Боже! Какой век на дворе? Ничего не понимая, прихожу измученная и замёрзшая домой. У нас – не теплее (опять батареи отключили). Серебров валяется на диване (под всеми одеялами), читая именно этот роковский (роковой!) «самиздат». С испугу, услышав про события, даже и дочитывать не стал. И говорит: «Я так и знал, что дружба эта с Роковыми до добра не доведёт». На другой день он сам поехал к родителям за Таткой, будто семья осиротела, будто меня тоже заберут и не выпустят. Выпустили. Мы говорили недолго. И я дала «подписку о неразглашении»! А разглашать-то нечего: и до этой аудиенции знала (от соседки, например). Но работник комитета госбезопасности посчитал, видимо, секретной информацию о том, что младший научный сотрудник Георгий Роков в научно-исследовательском институте чёрных металлов размножил при помощи множительного аппарата, имевшегося в лаборатории, где он работал, некую «Правду о Сталине»… Ещё он задал вопросы… Мол, участвовала я или нет в размножении этой «правды», вернее, этой лжи по примеру своего друга Рокова? У меня нет множительного аппарата, – ответила я, пряча глаза. «А пишущая машинка есть?» И пишущей машинки нет, – пробормотала с большим сожалением, что пока таковую купить никак не удаётся: денег нет, да и купить негде. Умолчала, конечно, о том, что сей «таинственный манускрипт» (автор – иностранец, псевдоним корявый, написано плохо, но правда-то есть) просто перевернул сознание. Я, как и многие другие, верила, что Хрущев всё-всё разоблачил… «Утания» написана под впечатлением этой правды, но, слава богу, от руки… Что касается читателей, то они были. Все смеялись над этими Тоцами, Вышами и Берами, над Утанией, которую так и не удалось построить в Мире неумеющих думать… А, вдруг, да кто-нибудь заложил? Ведь заложил кто-то Роковых! Сегодня уж точно знаю: обоих взяли.

А Владимир: «Тоже мне – революционеры, болтать надо было меньше». Он, конечно, прав, а потому попросила Грабихина спрятать мою рукопись в его «сталинском» доме, где столько потайных антресолей и кладовок, что его жена Марья Петровна сама не помнит, что где лежит. Прочитав пару отрывков, Грабихин вынес решение: «Зарою на даче под парник». Мы посмеялись втроём над превратностями моей судьбы.
Ездила к Валерочке в психушку. Господи! Это не «жёлтый» дом, а серый. Там всё серое. И – ужасное. И вот человека скоро выпустят для того, чтоб упрятать ещё дальше. Осень. 1977 год.
Отрывок из романа Л. Конюшей «Письма из-за Чёрного Холма»

Дорогой друг Либерий! За мной пришли ночью. Они схватили меня и всех моих учеников… И сына моего, что особенно прискорбно. Но, скажи мне, как же будет жить дальше наш великий народ, когда изгонят и вырежут всех, кто призван думать?! В нашей Долине, ещё и до сих пор цветущей, барствуют остолопы; а тем, у кого не вырезаны мозги, приходится бедствовать. Почему наш труд нигде по всей нашей необъятной Долине не считается трудом, и мы вынуждены обливаться кровью на каторге за Чёрным Холмом? Я сейчас совсем один. И утешаю себя лишь тем, что не покорился и не предал свою землю. Легче всего было бы мне попроситься на просторы Дальних Рубежей. Меня бы вытолкали отсюда с превеликим удовольствием. И, возможно, что зря я не сделал так. Ибо те, кто после того, как нынешняя власть рухнет (а рухнет она обязательно) придут из Дальних Рубежей в Долину, припишут себе наше терпение и нашу боль за отечество. Будь счастлив, дорогой Либерий. Я рад, что тебе удалось избежать моей участи. Твой навеки Лар.

Больничный продолжается! Какое чудо! Вчера я пришла к врачу, не сомневаясь, что она выпишет меня на работу. Сказала ей, что чувствую себя хорошо, но она сочла нужным продлить моё счастье. Дома я работаю по восемь-девять часов. И роман мой растёт на глазах. В жизни развернулся тоже роман с посещением райкома со двора. Для этого выскальзываю из дома вечером, соблюдая конспирацию. Владимир Фёдорович Неугодников пока, к сожалению, не развёлся со своей бывшей женой и время от времени получает угрозы в письмах о её скором приезде. Мало того, жена Бякишева Мария Семафоровна, оказывается, родственница жене Неугодникова. На обратном пути в полной темноте мы идём вдвоём (В. провожает меня до дома) вдоль железнодорожных путей (по улице вдвоём нам ходить небезопасно). Отношения наши, прежде всего, отношения мужчины и женщины. Не считая себя пуританкой, ощущаю потребность приоткрыть этому человеку свой мир. Ещё не призналась, что пишу, что читаю книги, далёкие от моей первой профессии. Для Владимира Неугодникова я – свой брат-технарь. Говорим всё не о том. Мне кажется, что и он сам желал бы со мной поговорить серьезно. В его отношении ко мне сквозит что-то недоверчивое. Если б не это, то можно было бы сказать, что мы любим друг друга, а так иной раз кажется, что любит он не меня, а какую-то похожую на меня женщину. Со своей женой он твёрдо решил расстаться, но не хочет скандала. Собирается съездить к себе в Кургун, чтоб утрясти этот вопрос окончательно.

Отношения с Неугодниковым сделали меня спокойной (плюс целый стакан глюкозы, перелитый в вену), и только нависающей скорой тоской маячит впереди выход на службу. Проговорилась об этом В., он удивился: «Это же необременительная работёнка. Ты и по району можешь не ездить. Если не хочешь, сиди себе в конторе. Могу поговорить с Бякишевым, чтоб не гонял тебя». Сиди себе в конторе!.. Знал бы он, как мне не хочется! Дома ждёт такое увлекательное, интересное занятие!

Грабихин шлёт бандероли одну за другой. При своей большой устроенности в Союзе писателей и в издательствах, он изо всех сил желает быть левым. Но справедливости ради, он способен на эффективную помощь, что и доказано в истории с Роковыми. То, что они вместе «за Чёрным Холмом» – его заслуга, хотя он и не одобрял распространения этой «Правды о Сталине» и сразу сказал, что они угодят туда, куда Макар телят не гонял. Надо бы ему ответить, но у меня сейчас пик работы, близок финиш, а потому даже письма писать не в силах.

Нынче прихожу к моей врачихе, сажусь на стул возле её стола:

– Ну, как чувствуете себя?

– Хорошо.

Меряет давление, слушает – всё нормально. Я ничего и не жду, кроме выписки. Беру больничный. Не заглядывая в него, иду в регистратуру, предъявляю для закрытия. Девушка в окошке говорит:

– Вам же продлили! До следующего понедельника.

Забираю листок с нерешительностью. И сейчас, когда пишу это, чувствую тревогу. Помню, что и на улице уж не знала: радоваться мне или нет, и, пройдя мимо райкома, не завернула к Володе. Сижу, читаю, вдруг, слышу, бабушка говорит:

– К вам гость тута…

И он вошёл впервые в мою келью, увидел фотографию Татки, о которой уже много наслышан… Опять серьёзно поговорить не удалось. Ушёл поздновато.

…Ничего не понимаю! Мне опять продлили! А врач вела себя ну, просто странно! Она будто ждала чего-то от меня, каких-то слов! И лицо у неё было вроде обиженным, что ли! Ничего не понимаю! Она продлённый больничный сдвинула на край стола, мол, возьмите и убирайтесь. По первому больничному получила деньги, заметив и в лицах бухгалтерш такую же, как у врача, замкнутую отстранённость, но быстро о ней забыла, радуясь рублям, нехватка которых стала явной. Сократила еду до одного приёма пищи в обед, да, и лень выходить лишний раз, пью чай и сажусь за стол.

Сегодня состоялся разговор с В… Он сам начал. Мы встретились снова у него в гостинице. Уже привычно вошла, будто прокралась. Приоткрытая к моему приходу дверь не скрипнула… Всё равно, кажется: Шатунское в курсе. На сей раз Владимир Фёдорович приступил к изложению своего плана, поразившего меня, хотя я должна была всё же предвидеть подобное: не всю меня знает! Да и я на него до сих пор смотрела как на какого-то лейтенанта Глана, случайно встреченного мною в прекрасных лесах. И упала романтическая пелена… Теперь знаю, что из себя представляет Владимир Фёдорович Неугодников. Его родители – трудолюбивые крестьяне, сейчас на пенсии, живут на его родине в своём небольшом, крепком доме. О таком же мечтает их сын. В этой информации, впрочем, нет ничего негативного. Но… Володя уже «приглядел» дом в Шатунском, и не для себя одного («одному хорошо и в гостинице»), и не для своей семьи, а для «новой жены», то есть для меня.

Он сказал с уверенностью хозяина, что дом этот купит сразу, как только я посмотрю его и соглашусь. Затем мы оба разведёмся со своими прежними, заберём сюда Татку и будем жить-поживать, добра наживать. В доме этом он соорудит все городские удобства. Например, для коммуникаций полно на моём же складе труб, которые не скоро понадобятся для сооружаемого здесь «завода точных линз». К началу строительства, наверняка, успеют трубы заржаветь от плохого хранения, чему он может воспрепятствовать, ибо у него ничего не заржавеет. Вот так планы вынашивал человек! Огласив прожекты, посмотрел на меня так безмятежно, словно запланированная им жизнь была у него в кармане. Дом не пошли смотреть лишь потому, что вместе не ходим, как тут говорят, «посветлу» во избежание пересудов и подогревания скандала с его женой, который, впрочем, неизбежен. Но он мне дал адрес этого дома, объяснил, как он выглядит, обязав осмотреть, что даже не вызовет подозрений: продаётся, приходят все желающие, и хозяйка показывает и дом, и «усадьбу».

– А там что, и «усадьба» есть? – спросила, уже зная, что так называют здесь огороды.

– Да. Пятнадцать соток.

– А ты и огород сажать собираешься?

– Ну-дак! Само собой. Картошку можно на рынок. Мотоцикл пригоню из Кургуна. Но потом, конечно, машину купим.

– На рынок? – спросила я. – На какой?

– На какой хочешь. Можно в Кургун, а можно и в Сверединск. Хоть куда – расстояние одинаковое.

– А кто торговать будет?

– Кто-кто… Да хоть я. Но ты тоже можешь. Да не грусти, чудачка. Мы вот так тебе платочек повяжем, никто и не узнает. Я, понимаешь, машину хочу, а без картошки машину не купить. Не выйдет. Я всё взвесил.

Всё взвесил!

Я представила себя на рынке в Сверединске. Подходит поэт Мотылёв… «Почём картошечка, тётя… Да это ты, Лаура? Господи! А романы твои как, пишешь? Ты же писала что-то в древнеримском ключе на эзоповом языке…»
Мне стало смешно-смешно. Я так хохотала, что мой жених испугался. Оказалось, мы с Неугодниковым такие разные, резко разные, ибо я, к несчастью своему, как пишут у нас в газетах: «работник умственного труда» в чистом виде. Всякий синтез – выживание, это благотворно. Но не дано мне синтеза ни в чём. Линия судьбы на моей руке пряма и бесповоротна, и я следую ей, и ничего поделать не могу. Он бы, конечно, меня не понял, если б я отказалась напрочь, а потому пообещала, что обязательно схожу посмотреть дом, он недалеко от меня, на самом краю. Ушла я на этот раз из райкомовской гостиницы одна (было не слишком поздно, да и привыкла к Шатунскому), но с таким чувством, будто ушла одна неспроста…

Глава шестая

– Лаура Ноевна, к вам какой-то дядечка из города, навроде профессора, – шёпотом встретила меня бабушка, почтительно до предела: «у нас» все, кто в очках и из города – профессора.

Грабихин в импортной замшевой курточке, в золотых очках на гордо вздёрнутом носу, сидел в «зале».

– Ну, как мы тут живём-поживаем? – увидев меня, заскулил радостно, засюсюкал.

Я села против него за накрытый стол скатертью в мережках. Мы проговорили до отхода электрички. Читала ему отрывки и даже целые главы… Пока ждали поезд, ходили под снегом, крупным, падающим отвесно и часто на перрон. Поняла, что в Шатунском я просто заржавела без близкого себе общества. Писатель, конечно, должен иногда скрываться, но совсем без своего круга он жить не может. Перед тем как сесть в вагон, Терентий Алексеевич вдруг сдёрнул с лица очки:

– Ларочка, я вас прошу, умоляю, Ларочка… – Снег падал, и было здесь темно и сумрачно. – Возвращайтесь…

Стал предлагать взаймы, и не сто рублей, а тысячу (получил гонорар за книгу). А мой новый роман считает удачней первого и куда перспективней «революционной» «Утании». Он сказал, что «Письма из-за Чёрного Холма» не только отдаст в перепечатку, но и попытается «пристроить». Он увозил от меня папку с моей рукописью. И когда он уехал, когда ушла электричка, и красные огоньки последнего вагона утонули в темноте, я оглянулась вокруг: станция Шатунская показалась мне моим же далёким прошлым.

Об осмотре «будущего семейного гнёздышка» и писать бы не стала, если бы не это жуткое происшествие… Нет, брат Володя Неугодников, не угодил ты мне, и не судьба мне жить в Шатунском.

На другой день, при свете этого другого дня отправилась на «край», как тут говорят, до самого дома не дошла, но видела его довольно близко: хороший пятистенник с крытым двором, ставни резные, зелёные – яркая примета среди других домов. Ещё подымаясь тропинкой к воротам, услышала говор возбуждённых голосов. Показалось, словно уличное происшествие. Так бывает, когда соберётся толпа, а в центре лежит прямо на земле человек, и страшно на него взглянуть, а вдруг он обезображен, но что-то тянет подойти (инстинктивная жажда подглядеть работу смерти, заглянуть в её тайники). Приблизилась. Возле «моего» забора на оттаявшем за недавнюю оттепель пригорке увидела я лужу крови, в которой барахталось нечто большое, шерстяное, упругое, задыхаясь.

– Да пристрели! – взвизгнула над ухом какая-то женщина.

– Поди, сам сейчас дойдёт, – раздумывал мужичок с ружьём. – У меня патронов мало.

– Пристрели! – истошно выкрикнул из толпы подросток ломким плачущим голосом.

Я бросилась бежать… За спиной грохнул выстрел. Неслась к дому, бормоча на ходу: убили! Его убили! Плача, рыдая, прибежала на станцию: электричка на Сверединск стояла, будто поджидая. Чуть не вскочила в поезд без денег, без документов, безо всего.

Ну, всё. Здесь нет больше шатуна…

Но как это объяснить Володе Неугодникову?

Письмо

Дорогой Терентий Алексеевич! У меня тут очень плохи дела. В прошлый раз за нашими разговорами о литературе совершенно забыла рассказать вам о житейских мелочах. И сейчас нет такой возможности. Посылаю эту рецензию, прошу: сохраните её. Я пока на всякий случай хочу от неё избавиться. Вы видели, я тут живу «нарастворку» (местный говор), на юру, на семи ветрах. Остальное (в смысле информации) – при встрече. Думаю, что придётся мне покинуть гостеприимное Шатунское в самое ближайшее время. Обнимаю вас, трепетно храню в душе всё, что связано с Вами. Ваша Л. Конюшая. 9 февраля. 1978 год.

Из письма:

Дорогие Валерочка и Жорочка! Вот и кончился мой праздник! Самое главное, милые мои, у меня нет сил (душевных сил) работать уборщицей. Валерочка, помолись за меня. Я не знаю, что мне делать, как мне жить. «Мне нет места в нашей Цветущей Долине», как сказал бы герой моего нового произведения. Помогает ли Жорочке лекарство?..

Письмо

Здравствуй, Владимир! Ты опять меня не понял. Я вполне серьёзно расстаюсь с тобой. Для полной убедительности сообщаю, что здесь я встречалась с другим и даже имела планы связать с ним свою судьбу. Прошу, восприми это спокойно и достойно. Лаура. 9 февраля. 1978 год.

Из письма

Лаура! В твоих бумагах случайно прочёл (листок выпал из коробки, когда снимал с антресолей) стихотворение про психбольницу. Я, конечно, отдал дань твоим способностям, но вот прочёл я, человек хорошо знающий твою биографию, и подумал: насочиняла… Какая же ты обманщица! Владимир. 13 февраля. 1978 год.

Плохо, ох, как плохо, когда тебя считает обманщицей близкий человек! Будто не творишь, а просто выдумываешь… Помнится, давно в стройотряде… Приезд молодых актёров, и я, уверенная комсомолка, бригадир бетонщиков, но при этом громко читающая лирические стихи собственного сочинения… И вскоре исторический диалог с будущим мужем: «А ваша жена тоже носит двойную фамилию?» «У меня нет жены. Ты будешь моей женой». «Хорошо, но останусь на своей девичьей». И осталась… Это было так давно, много лет назад…

Второй сон

Бегу коридором, длинным, с глухими голыми стенами, поворачивая то вправо, то влево, натыкаясь на углы. В зеленоватом призрачном свете вижу: вдалеке идут. Они идут за мной, они сейчас меня схватят. Я поворачиваю и бегу, но на следующем повороте опять вижу их, они оказываются куда ближе. Лица всё незнакомые, в них нет выражения, и я с ужасом догадываюсь, что это не люди, а сваленные в этом подвале статуи. Они ожили и направляются ко мне. Их гипсовые лица хранят какую-то тайну, к которой они хотят приобщить и меня, но я не хочу знать эту тайну. Я не желаю знать эту пакость, которую они хотят мне поведать. И я бегу от них, но они меня настигнут всё равно. Проснулась. Опять луна…

Мне часто снится

психбольница:

покорны серые халаты,

но я-то помню все утраты,

я не способна измениться.

Здесь, в инсулиновой темнице

замучен друг, сгубили брата.

Зачем ты снишься, психбольница,

вся жизнь моя – твоя палата.

Написаны эти стихи после поездки к Валерочке седьмого ноября 1977 года.

Отрывок из романа Л. Конюшей «Письма из-за Чёрного Холма»

Ваше Высокохолмское Светлейшее Викторианство! Докладываем Вам, что этой весной в Цветущей Долине ничего не зацветёт. И нет у нас духовных сил, чтобы уразуметь, отчего. Мы, бывшие умственные люди, ныне обезмозженные, покорные слуги твои, бьёмся над проблемой цветения, но до сих пор ничего придумать не удалось. Некоторые считают: Долина обречена. Но должна же она зацвести! Мы в отчаянии. Подпись: твои верные вассалы (имена свои мы, к сожалению, после операции позабыли).

Из письма:

Дорогая Ларочка! Мой ребёночек так и не родился, всё проклятый горбыль… Ревела дня три, но Жорочка сказал, чтоб я не расстраивалась, что у нас ещё будут дети. Я молюсь, конечно, об этом. И теперь опять на лесопилке. Твоя навек Валерия Рокова. Поселение Тахта. 1979 год.

Нынче случился роковой визит. Сижу утром – работаю. Вдруг слышу: шум, голоса.

– Лаура Ноевна, к вам тута цела делегация.

Действительно делегация во главе с Бякишевой Марией Семафоровной. Какие-то малознакомые женщины, но в их числе моя врач, такая всегда добрая и щедрая! На сей раз лицо у неё злое, а взгляд пришибленный. Впрочем, пришибленность в её взгляде мною подмечена давно. Как же я не догадалась раньше, что человек с таким взглядом не может быть моим даже и не осознанным союзником! Оказывается, по словам Бякишевой, «им поступил сигнал», что я, находясь на больничном, не болела, а разгуливала по всему посёлку, «не забывая завлекать чужих мужиков», что так они это дело не оставят, что больничные листы врач выписывала под нажимом, так как запугана моими связями в обкоме.

– Разве это – правда? – обращаюсь к врачихе. – Я вас «запугивала»?

– Дак все знают, – пробормотала врач.

– Вы мужу моему сказали про Голякова, инструктора в обкоме партии, будто называете его не по имени-отчеству, а просто Витей, – отвечает за неё Бякишева. – Но мы, наконец-то, выяснили: никто он вам, не сват и не брат. Он сам сказал по телефону, чтоб пристрожили вас тута маленько. Но мы увольняем вас как обманувшую государство.

– Подождите, Мария Семафоровна, пусть доктор сама скажет, каким это образом я у неё требовала больничный…

– Каждый раз я спрашивала: лучше вам? Вы говорите: «лучше», а о том, чтоб больничный закрыть – ни звука, а моё дело – маленькое, человек-то при начальстве, – затараторила врачиха, которая вообще-то фельдшер, но здесь нехватка медиков.

– Вот, распишитесь! – Бякишева подсунула какой-то «Акт проверки».

Я отказалась.

– Ах, ты ещё и не будешь расписываться! Ну, погоди, мы тебе ещё покажем. Сидит, чё-то кропает. Мы распроясним толком, чё ты тута кропаешь!

Они ушли с топотом, суровые. Еле успела за ними записать все «новые слова», обуял страх: первое, что сделала, кинулась к своим бумагам. Где же эта рецензия, в которой чёрным по белому сказано, что мною создано антисоветское произведение? С облегчением вспомнила, что отправила эту рецензию Грабихину, и он уже давно её получил, хранит в своей квартире в «сталинском» доме, похожем на крепость, или на даче под парник зарыл…

Прибежал встревоженный Володя Неугодников, побывавший у Бякишева, но тот слушать не хочет о моём дальнейшем пребывании на Шатунской земле. «Какая обманщица», – твердит он. Надо сказать, что и сам Володенька не очень-то одобряет моё поведение.

– Зачем тебе понадобилось продлять больничный? Ну, вышла бы на работу… Что дома делать: хозяйства никакого у тебя нет…

– Вот моё хозяйство, – обвела я рукой столик, заваленный папками для бумаг, книгами, выписками из этих книг, блокнотами и тетрадями.

– Учишься? Я тоже хотел в аспирантуру…

Почему-то, посмотрев в лицо этого человека, мне стало стыдно за своё любимое занятие. И, видя это лицо, ставшее знакомым, почти родным, с уже изученной немудрящей мимикой, поняла: оно далёкое-далёкое, и нет в лице этом ничего общего с Близостью. Это не близость. Это дальность. И таким же далёким оно было даже тогда, когда я видела его совсем близко. Захотелось нормального расстояния, такого, какого и заслуживает это лицо. Понеслась я в откровениях, которые ударяли холодом в это лицо, и оно всё отдалялось и отдалялось, пока не замерло на том расстоянии, на каком было в первую нашу встречу, когда, обознавшись, я приняла его за совсем другое лицо.

Рассказала, что и как пишу, что мои произведения не принимают в печать. Призналась, что у меня неприятности в Сверединске на уровне кагэбэ, что мои друзья сидят, я чудом избежала их участи. При этих словах лицо моего собеседника оказалось на необозримом от меня расстоянии. На недосягаемом. На таком, на каком оно не было даже в нашу самую первую встречу, когда я приняла Неугодникова за Сереброва-Гастролина. Но и тогда его лицо было будто отворённым для мира и для всех незнакомых людей, находившихся на перроне перед ждущим отправки поездом. Сейчас оно оказалось, будто по ту сторону баррикад.

– Спасибо, что ты так искренне, честно всё рассказала, – проговорил, распрямляясь так, точно на нём была форма с погонами. И я подумала, что ему бы пошёл френч, галифе, сапоги. – Я сделаю всё, чтоб тебя уволили без лишнего шума и по собственному желанию. Сейчас же пойду к Бякишеву. Ты не беспокойся, всё пройдёт гладко.

Когда я закрывала за ним калитку в воротах, он обронил:

– А жаль…

Он ушёл, я сожгла в печке все ненужные черновики и отослала все письма, и почувствовала себя легко-легко… И стало мне радостно оттого, что впереди у меня встреча с дочкой, с мамой и папой, да и с… Серебровым. Согласно женской логике вспомнила его слёзное письмо…

По огороду этим вечером особенно часто стучали поезда, они звали меня скорей уехать из Шатунского Шершне-Бекинского района… «Пу-у-уть», – привычно разнёсся голос составителя поездов надо всем посёлком и над лесом с тёмными непроглядными ёлками, откуда иногда приходит рысь в крайний дом, и откуда, возможно, выйдет вновь, рискуя жизнью, новый медведь-шатун…
Конечно, я обманщица. Мне удалось однажды обмануть наше бдительное государство, ну, а дальше меня обманывали другие, и протянутый хлеб оборачивался самыми настоящими булыжниками, вынутыми из-за напиханных ими пазух настоящих обманщиков… Не на этих хитрецах, к счастью, держится мир.
Переписка в Интернете

Дорогая Лаура Ноевна! Милая наша Ларочка! Долгое время мы считали, прости нас за это, что ты куда-то пропала, что тебя даже нет в живых! Мы бесконечно рады, что ты нашлась. Да как! Жорочка любит шарить по сети, и увидел твой «блог», а в нём твои произведения, которые нас поразили и обрадовали! Ты всегда была талантлива, но в твоих этих вещах ты превзошла наши ожидания. Наверное, если есть теперь русский писатель, современный, глубокий, то это ты! Твоими рассказами, повестями и заметками о литературе зачитывается вся наша семья: сын Еремей, невестка Синди и уже взрослые внуки: Павел, Билл и Настя. Ответь, если сможешь. Мы живём теперь не в Нью-Йорке. В прошлом году переехали в Канаду. Мы здоровы, у Жорочки давно прошла язва, и он много занимается спортом. Крепко обнимаем тебя. Валерия и всё семейство Роковых. Монреаль, Канада, 2012 год.

Дорогие мои Валерочка и Жорочка!

Прошло столько лет… Но я очень обрадовалась вашему письму. Живу я так, как только можно жить в нашей родной стране, будто всегда накануне новой революции. Что натворили негодяи-демократы с культурой! Они закопали живьём писателей. И, если бы не Интернет… Печататься негде. И читателя у меня, по сути, нет. В России ещё меньше, чем за рубежом. Мой «блог» с моими произведениями читаете, в основном, вы, русские американцы, и это прискорбно. А ведь я пишу только о русской жизни. В стране барствуют графоманы, и большая часть «мирян» превращена в «неумеющих думать» (цитирую моё произведение, написанное в далёкой молодости). Теперь эти литературные опыты мне кажутся во многом детскими и слишком политически направленными. Сейчас я пишу совсем иначе. Вы и сами поняли это по моим нынешним вещам, например, недавней моей новелле, где прототип главного персонажа простая русская колхозница Анна Никандровна, на квартире у которой я жила в Шатунском.

Да, мы все хотели перестройки в стране, но перестройку эту сделала кучка отщепенцев, поделив между собой богатства народа. Райкомовский секретарь Бякишев теперь ангел во плоти перед нынешними. Ныне я, никогда не состоявшая в коммунистической партии, вступила в КПРФ. Это хоть немного даёт отдушину. Духота в стране неимоверная.
Самое страшное то, как поступили нынешние власти с писателями. Из «Дальних Рубежей» пришли те, кто никогда не умел писать, но кто закрыл русского писателя, закрыл писателя как профессию, открыв двери бизнесменам, работающим на потребу жалкой унылой буржуазной конъюнктуре (с советской не сравнить, та была хотя бы нравственной). Теперь – разгул преступлений, зверств самых разных. И всё от нынешней пропаганды (опять же, советская перед ней – дитя). Многих писателей и безо всяких репрессий убили хитро и надёжно. Я тоже пострадала, так как не стала участвовать в массовом растлении народа. Одно хорошо – жива. Видимо, сильной оказалась. Кроме гриппа в Шатунском, считайте, ничем и не болела за все эти годы, да и теперь… До письма. Привет вашим детям от моей Татки, которая уже сама мать. Серебров умер в прошлом году после того, как его выгнали из театра. Он был хорошим актёром и хорошим мужем. Л. Конюшая. 2012 год.
В мой последний день в Шатунском бабушка сказала:

– Лаура Ноевна, я вам помогу, до станции довезу ваши вещи на саночках. Вы не переживайте…
О, Шатунское! Сколько раз потом проезжая мимо на скорости скорого поезда, лишь на какие-то три минуты притормаживающего у знакомого вокзала, где в ресторане меня кормили «как начальника» яичницей на шкварках, приковавшись к стеклу, буду выглядывать в толчее перрона вас, моя дорогая Анна Никандровна… Но особенно неотрывно я буду смотреть в окно, когда поезд уже на скорости будет приближаться к вашему дому. С жадностью буду вглядываться в окошки, и особенно в то оконце, за которым какая-то далёкая от меня «чудачка» писала во время незаслуженного листка нетрудоспособности роман в «римском ключе на эзоповом языке». И вновь подумаю, что не кто иной, как Святой дух охраняет это, незабытое мною жилище.

Черновики. Писательская история

«Рукописи не горят»,

да и спрятать их невозможно.

Глава первая

1

Клотильда Сидоровна восседала в коляске перед мутным окошком и смотрела во двор, поджидая соседку с плюшкой. Каждое утро так ждала. В переулке, называемом Южинский, – прекрасная пекарня, от неё кондитерский дух на весь небольшой мирок между Патриаршими прудами и Палашёвским рынком. Клотильда Сидоровна оказалась всеми забытой, кроме этой соседки. Если б не она – не иметь бы Клотильде ежедневную плюшку из пекарни. И вот, в одно такое ожидание она и подумала вслух:

– Может быть – пора? А что, найму няньку, целый штат найму. Будут на прогулки вывозить (коляску, само собой, куплю на нежных рессорах). И – на Патриаршие! «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!» – Так любили распевать физкультурники её молодости, и сама она напевала, весело шагая по бульварам и проспектам в колонне маршем, одетая в физкультурную майку и неся на плече весло.

Соседка приносила ей не только плюшку. Она ещё давала почитать «Новейшую культурную газету». Бодро поедая, осыпая крошками статьи, Клотильда хихикала довольно. Если бы у неё, у бедной Клотильды Сидоровны, не атрофировались вместе с ногами чувство ответственности и прочие моральные признаки человеческого существа, то она бы, пожирая сдобу свою, не хихикала бы над газетой, а тотчас бы придвинула к себе поближе телефон да позвонила куда надо: «Приезжайте! Забирайте!»

Но эта старая женщина (к сожалению, надо признать, неприятная) ни разу и не протянула руку к телефону, тогда как хихикать над публикациями продолжала.

Дорогой друг писатель! Не отдавай черновики свои своему единственному другу, ведь у друга может быть глупая, а иногда просто сумасшедшая жена, поедающая плюшки в древнем доме на Козихе! 2

Писательница, совершенно никому не известная, сочинила роман. Некоторые её коллеги решили – не свойственный даме, а потому засомневались в авторстве. Надо же, целый вставной дневник принадлежит персонажу-мужчине. Неужели этот мужской дневник сочинила дамочка Чернилина, да, по всей вероятности, не она – автор, а именно – мужчина, у которого эта Дунька украла, видимо, дневник.

В больших не по размеру и не по росту сапогах Дуня, Евдокия, то есть, пересекла дворик и, помахав рукой с пакетом, в котором несла плюшку Клотильде Сидоровне, скрылась под аркой.

Она гордилась тем, что в этот старый дом, изнутри – практически ужасный, где она и проживала согласно прописке, в тридцатые годы приходил к своему другу адвокату Михаил Булгаков. «Адвокат Веденек не говорит без денег». Как считали старинные жители дома, именно Булгаков и придумал эту шутку. А квартира, в которой жила писательница, была огромной и ещё более жуткой, чем дом в целом, но зато стала прототипной в романе «Мастер и Маргарита». Не та квартира это была, где хозяйничал Воланд и компания, а та, в которую случайно вбежал в состоянии помешательства поэт Иван Бездомный, увидев в тёмной, точно подземелье, ванной комнате моющуюся женщину. Евдокия улыбнулась ласково далёкому Булгакову и всему тому, что он сочинил, бывая в этом доме в Малом Козихинском переулке в непосредственной близости от знаменитых (благодаря ему, в основном) Патриарших прудов, – небольшого прудика, навевающего грусть.

Отдав Клотильде плюшку, писательница Чернилина вернулась к себе в комнату с высотой до потолка метров пять и с ручками на окне и двери в виде козьих рогов. Любил свою фамилию купец Козихин, даже этимологию уважал. Фасад дома украшен не какими-нибудь нимфами, а козьими тупыми загадочными, точно у сфинкса, рогатыми головами.

Писательница Чернилина не выглядела писателем. Со своей внешностью она могла бы в театре играть, но горбатилась над письменным столом, не замечая данной ей от природы красы. Когда кто-нибудь прочтёт её произведение, а потом её увидит, тут же разводит руками: вы и есть? Такая молоденькая и хорошенькая, как же вы могли написать так точно и так верно про старуху, умирающую на чужом крыльце? Или про фронтовика, прошедшего войну? Вы же ещё и не родились тогда?..
3
Тем временем Афанасий Иноперцев уже сидел в компании своих чад и домочадцев в аэропорту во Франкфурте-на-Майне. До взлёта он успел просмотреть «Новейшую культурную газету», которую без труда получал каждое утро в Канаде, прямо в самом Виннипеге, где он сидел гордым затворником, сочинив много и всё это поставив на полки рядами. Скучно, как скучно было Иноперцеву в Виннипеге, заваленном снегами, точно какая-то Воркута!

В Воркуте он, кстати, тоже бывал. У него богатая биография. И теперь он её ещё сильнее обо-га-чи-вал. Такое слово придумал он – большой и маститый мастер неологизма. Воз-вра-щался! Помните песенку: «Возвращайся, я без тебя столько дней…»? Вот именно в пору, когда сия песенка была в моде, Иноперцев и покинул свою родную сторонушку, которая раньше называлась мощно: Союз Советских Социалистических Республик (СССР, ну, почти, как США), а теперь лирически по-женски – Россия (ну, почти как Югославия).

Наконец, Афанасий поспешил к выходу на свой долгожданный самолёт. За ним двинулись дети, трое сыновей, как три богатыря: Фарлаф, Ратмир и Рогдай. А уже за ними, за мужчинами, неслась, почти не отставая, любимая жена Афанасия – Гаврилиада Сергеевна, урождённая Мамонтова, с лицом, известным всему миру своим выражением: «Я с тобой, Афанасий!» Они быстро прошли таможенный контроль и угнездились в самолёте.
4
Лада Широкова стояла у кульмана и вычерчивала болванку. Ей казалось, что мир рухнул, что мама будет всё время рыдать, да и она тоже. Слёзы скатывались и падали рядом с кульманом, а изображение проклятой болванки выглядывало, словно из тумана.

И Анна Ивановна Широкова плакала дома с газетой на коленях. Пришёл сын Шура, названный Александром по отцу:

– Нет, я уже не могу, – сказал он, голос его дрогнул: – Мама, ты не плачь, – попросил.

– А что мне ещё делать, – ответила Анна Ивановна, всё лицо её, и руки, и проклятая газета были залиты слезами.

Лада прекратила чертить и позвонила:

– Мам, как ты?

– Шу-ра здесь…

– Понятно. Не плачь, мам, держись.

– Да как, как тут держаться! – воскликнула Анна Ивановна.

А дело в том, что газета («Новейшая культурная»), вроде, ничего особенного не напечатала. Просто в ней очень расхваливал себя исследователь Зайцев-Трахтенберия.
5
Данный исследователь встал рано, бодро, бегом помчался со своей далёкой окраины к метро. Шёл он мелкой «заячьей» рысью. И так пробежал Высоковольтный проезд, уставленный, точно экзотическими деревьями, высоковольтными столбами, Северный бульвар проскочил и повернул к улице Декабристов (молодцы, хорошую попытку сделали ребята!)

Сам Зайцев – тоже был не промах и гордился отцовской фамилией Трахтенберия ещё больше, чем всегда. Вот и метро, станция «Отрадная», до центра пилить да пилить, но он любил в метро читать, спать и задумывать свои произведения в виде доскональных литературных исследований. Сегодня утром он почувствовал себя чужим в метро! И напомнил себе, что может-таки оторваться от масс: встретит мэтра, пройдёт телепередача…

О, передача! Пик жизни и славы! Репетиция уже была, она удалась. За столом в студии рядом со знаменитым ныне ведущим, недавним комсомольским лидером по фамилии Кагэбович, отвергнувшим своё позорное прошлое навсегда, он, Зайцев-Трахтенберия говорил, вещал миру, не представляя, например, тяжести наручников. Он старался не думать о том, что за такую болтовню можно угодить в «страну ГУЛАГ». Хотя догадывался, конечно, о своём уголовном поведении. Его великий заказчик и мэтр Афанасий Иноперцев, например, носил «браслеты» в Воркуте, ещё задолго до Виннипега, где он хорошо отдохнул на просторе радостного зарубежья, и Зайцеву пообещал туда скорый переезд… Надо-надо, заждалась Канада…

С чувством прекрасно складывающейся жизни вынырнул Зайцев из метро и пересел в лимузин. Водитель и ещё трое, слегка известные Зайцеву, сличили фотографию на паспорте с личностью, и кортеж (а это был именно кортеж) двинулся на немалой скорости в Шереметьево-два.
6
Писатель Антон Дормидонтович Боборышин проснулся на даче в посёлке Истра, разгрёб снег. Всю ночь не спалось. Прочёл чёрную толстую книгу, составленную из нескольких авторов, но будто сочинённую одним активным подлецом, которому эту пакостную книгу, наверняка, заказали. Боборышин, конечно, догадывался, кто был заказчиком этого убийства. Писатель разогрел «запорожец» и по расчищенному от снега пространству рванул со двора. Дальше он не столь лихо выруливал, а с трудом, треща «боевой машиной» (так говаривал) на всё шоссе и окрестности. После Дедовска полегчало, а то так было тяжело на сердце, так тяжело!

Он ехал заседать в Приёмной комиссии Союза писателей. Боборышин уже не молод, ему шестьдесят, он сочинил немало: «Фронтовые повести», «Калины зов», «Вечерние посиделки», «Плетень родного дома». Все изданы и переизданы большими тиражами. Критики его хвалили за лиризм, за «тонкое восприятие мира» и за «патриотизм в воспевании малой родины», с которой он уехал в Москву, но, конечно, не расстался окончательно. Что касается лирики, то она, к сожалению, в прошлом.

Его последняя книга названа «Проклятые времена». Пришлось на деньги издавать, спонсора искать. Кое-как нашёл, кое-как издал… Тираж ничтожный; и о современной жизни, о проклятых временах с позиции Боборышина могли узнать лишь несколько друзей…

А вот ту книжку чёрную, которую он читал нынче ночью, издали огромным тиражом… В голове носились обрывки из этой подлой книги, мешая вождению автомобиля.
7
Евгении приснилась бабушка, тоже Женя, и приснился ей Александр Емельянович. Проснувшись, Женюрка, как её звали в молодости, смотрела своим твёрдым коммунистическим взглядом в тёмное утреннее окно, догадываясь, что это был не сон. Если б она не была круглой атеисткой, то не так бы поразилась тому, что произошло. Но успокоилась. Всю свою жизнь она испытывала на крепость трансформаторы и научилась спокойно глядеть в пламя очередного взрыва. И теперь, столкнувшись с потусторонними явлениями, решила и с ними обойтись просто, разумно, будто они, явления эти, – реальная жизнь.

Бабушка. Александр Широков, гений мировой литературы. Они оказались беззащитными под невиданным напором клеветы! «Защити нас, смелая Женюрка!» – сказала бабушка. «Да, девочка, защити нас», – поддержал Александр Емельянович. Голоса.

– Ну как мне, братцы, вас защитить?! – спросила немного растерянно, но тут же собрала всю свою волю и смело воскликнула: – Если не я, то кто же?

Она немедленно взялась за дело, набрав номер телефона:

– Клотильда Сидоровна, отдайте, пожалуйста, государству черновики Александра Широкова! – проговорила Женюрка, сурово сдвинув брови над прямо глядящими немигающими глазами под звенящую в душе песню: «Мы идём, не свернём, потому что мы Ленина имя в сердцах своих несём».

– Ты што, шу ума шошла, Евгения, – ответила, поедая плюшку, Клотильда Сидоровна, мечтавшая в будущем завтракать паюсной икрой и прочими запрещёнными врачами яствами. – Какие шерновики? Ты же знаешь, как мы переезжали из Троицкого в Козихинский, целых десять метров между домами!

– Не может быть! – воскликнула молодо Евгения, сама бабка пятидесяти лет. – Там же только помойка. Кроме помойки, ничего между этими домами нет!

– Вот и провалились, значит, в помойку. И больше мне не звони, – сказала старуха и трубку швырнула.

Пока Клотильда Сидоровна говорила по телефону, рядом с нею в лакейской готовности возвышался некто: может быть, это был обыкновенный перекупщик, может быть, черт, дьявол, Воланд, так сказать. Во всяком случае, соседка Чернилина так и сказала нынче, просовывая плюшку боком в узкую дверную щель:

– Опять к вам Воланд бежит, я видела его со стороны Бронной, когда заворачивала во двор.

«Интересно, а будет он меня возить в колясочке на Патриаршие?» – возмечтала старушка, поглядев с нежностью на трубно-бурчащего доброжелательного господина.
– Буду-буду… – услышал он её мысли, откликнувшись, но и после их такого странного диалога, вернее после такого особенного ответа, она ни о чём не подумала, ничего-то она не заподозрила!

Глава вторая

1

Сказав так, гость, который вообще-то представился не сатаной, например, а скромно – литератором Люциферовым, словно бы растаял, и Клотильда Сидоровна ничего не могла понять. Был или нет? Куда делся-то? Неужели, собака, через чёрный ход выскользнул?

Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то ещё, кроме неё, отважной пенсионерки, инвалида первой группы, узнал про чёрный ход. Ибо именно там, в крысиной темноте никому неведомого пространства она хранила смысл и надежду своей быстро убывающей жизни. Какие чёрные ходы! У кого сейчас есть хоть один чёрный ход в панельном доме! Но в доме Козихина они были практически в каждой мало-мальски сносной квартире. Из кухни к чёрному выходу вела на лестницу со второго этажа, из бельэтажа, дверь, забаррикадированная шкафом. Чёрный выход на чёрный день… Им давно не пользовались. Наружная дверь этого выхода была забита, заколочена. Чемодан стоял под лестницей. Пока могла ходить Клотильда, то и дело справлялась, как он там, цел? Сама даже отодвигала шкаф. Тяжёлый, но был под силу. Теперь – вряд ли. Вряд ли ей теперь проникнуть без посторонней помощи в пространство чёрного хода! Но придётся, так как её чёрный день вот он, пришёл. Кухня, закопчённая и страшная, и в том углу, где шкаф, а за ним дверь, – темно-темно. Зато надёжно.

Вот этот человек, представившийся литератором Люциферовым, он ведь, неизвестно кто. Не чёрт, скорее, а просто охотник за чужими рукописями. Впрочем, с тех пор, как умерла её доченька, а умерла она два года назад, и Клотильда осталась совсем одна во всём мире без родных, она и поджидала визитёров и визитёрок. Эта истеричка Женюрка говорит: отдайте! Как это – отдать государству то, что продаётся, и за немалую цену! Она жить сможет, поедет лечиться в Австрию. Ещё чего – отдать! Люциферова она, конечно, побаивается, но вряд ли он бандит и грабитель, да и личность известная, он – широкововед, то есть пишет всё на одну тему: до чего гениален Широков.

Знала она Сашку, к Ване приходил. Ванечка молоденьким погиб, а тот жил да жил, умер в старости. И что они носятся с его черновиками! Ну, писатель он, конечно. Но Ваня! Нежная душа! Так их деревню родную описал, из которой они в Москву приехали! Широков, тот писал тоже всё о своём крае. И даже роман назвал «Волжский брег». Впрочем, теперь поговаривают, что не он сочинил, потому и стоит так дорого этот кованый чемоданчик!

Плюшка съедена. Теперь до следующего утра есть нечего. До следующей плюшки.

2

Евдокия не могла работать сегодня, а потому направилась к помойке жечь черновики. Роман издан, и теперь бумаги не нужны – считала она. Потащила тяжёлую сумку к мусорному ящику. Ещё по пути из булочной приметила: что-то жгут дворники во дворе. Оказывается, «мусорка» не пришла, и они вздумали мусор сжечь, железный ящик пламенем объят, чёрный дым ползёт, утекает в сторону Палашёвского рынка, может быть, уже и на Тверскую выполз.

Евдокия подтащила ближе свои черновики:

– Можно, я что-нибудь кину в огонь?

– Чего на-а-да-а? – спросил дворник, по виду иностранный гражданин.

– Бумаги вот, сжечь хочу.

– Жги.

Она открыла сумку, достала листки: «Дневник Синельникова»… Бросила! Огонь схватил.

– Вы чего тут развели? – выскочила откуда-то начальница из Домоуправления. – Прекратите!

– Машина не приехал, – оправдывался дворник.

– Срочно залить!

Так Евдокии не удалось пока сжечь свои черновики. Она покорно поволокла их обратно: второй этаж, третий… Сегодня такой день… Приём (а, может, не примут?) в Союз писателей, хотелось отметить костром. «Взвейтесь кострами, синие ночи!»

3

Афанасий Иноперцев прочно сидел в авиалайнере, рядом – верная Гаврилиада, позади дети – три богатыря. Он возвращался на родину на белом лайнере, как на белом коне. Он вообще – победитель. Всех врагов уничтожил, поверг.

Встречали их бурно. Среди толпы выделилась грязноватенькая, скорее, по моде небритая мордёнка Зайцева этого, Трахтенберии какого-то. Неприятно, точно на кредитора налетел. А ведь еще платить… Может, так обойдётся? На деле Широкова этот мелкий литературоведишка имя сколотил, карьеру сделал, стал просто известным исследователем в области литературы. Видеть, конечно, его не очень приятно, лучше б сгинул и не показывался. Но, батюшки, первым несётся под софиты, а снимают все телеканалы, какие тут есть, в этой стране (на родине – поправился). Объятия, цветы, поцелуи (и от этого Трах-тен-берии…) И тараторит о передаче о какой-то. Ах, да, ведь эфир на телевидении, ещё вчера в Канаду обзвонился ведущий программы по фамилии Кагэбович… Передача называется «Асфальтовый каток»… Впрочем, надо, надо укатывать, надо ровнять с землей всё на просторах этой страны, родины то есть. Зайцева облобызал троекратно.

Собственно, история Иноперцева была проста, как помидор. Он, как и многие ребята, побывавшие за двумя заборами с колючкой, вышел оттуда писателем. Так ему казалось. И сочинять он стал не о цветочках-василёчках, не о доярках и надоях, а рубанул с маху – про зону. Про лагерь. Время, с его точки зрения, было замечательным: Хрущев, первая правда… И проскочило в печать сие сочинение. Да с какой оно славой проскочило! Впервые видел народ, чтоб на страницах журнальных слово «зэк» напечатали! О незаслуженно репрессированных! Читали, задыхаясь от восторга.

И сразу после этой публикации этого рассказа под названием «Дни и ночи Барбарисыча» решил Иноперцев скоропостижно, что сделался он невероятным писателем-классиком невероятнейшего масштаба! И стал он кропать и кропать, прямо безостановочно! Подумал: вон Широков, какой роман накатал под названием «Волжский брег»… Пошёл Афанасий Иноперцев, как сам считал, по стопам учителя, решив его переплюнуть количеством. Но политволна схлынула, на гребне не выедешь, а текстом взять не смог: ни тебе ярких образов, ни тебе глубины содержания, одни неологизмы. Их, да, навыкручивал из своей башки учителя геометрии! И никто ведь не сказал ему по-доброму: «Афик! Пошли литературу нафик!» Романы Афанасия не брали. Ни «Квадрат с баландой», ни «Треугольник ужаса», ни «Барак по касательной». Ни-че-го!

Другое время настало. Ради одних разоблачений «культа личности» и «правды о лагерях» никто уже не печатал. Так попал Иноперцев под свой «асфальтовый каток», но, ещё не совсем попадая, кинулся он к единственному и неповторимому, уважаемому и многоуважаемому…

«Дорогой Александр Емельянович! – писал бедный затравленный Афанасий. – Я очень-очень хочу быть снова напечатанным, так как уже привык радоваться, что я замечательный и известный писатель, и не хочу идти работать в школу, так как там плохо: дети орут и не слушаются, зарплата низкая и нет славы. Помогите, навеки ваш…» Да, он стал «навеки вашим…» Это случилось…

Широков поглядел в рукопись Иноперцева и ответил: «Трудное это дело – писательство. Займитесь чем-нибудь другим…» Так он и заполучил в лице Афанасия это «навеки ваш…» Интересное выражение – с неиспользованными возможностями. Широков умер, осталась его беспомощная в смысле защиты от врагов родня, да вот ещё чемодан… Чемодан у Клотильды…

4

– Папа, папа, – сказала Лада. – Разве же ты думал, что тебя будут грязью обливать…

Тушь, будто, в самом деле, грязь какая-то вместе со слезами капала мимо кульмана на руки, на сапоги, на пол. После работы дочь Широкова приехала домой, и они втроём, с матерью и братом опять стали спорить о том, что можно сделать, что предпринять… Ничего нового придумать не могли. Если бы Шура был литературоведом, а Лада писательницей, то они бы смогли доказать, что называется, с текстом в руках. С тем текстом, который уже был напечатан. Но они не писатели, не литературоведы, и никак не могут понять, почему писатели не защищают своего коллегу. Все молчат. Вышли бы на демонстрацию, что ли… Но ни один писатель, член Союза писателей, не откликнулся. Ни один не встал на защиту своего умершего коллеги…

– Видимо, смелых пока не нашлось, – сказала Лада.

– Конечно. Смелость нужна. Вся государственная машина против таких, как отец. Хотят настоящих писателей обезглавить. Вот и начали с головы, – сказал сын Александр.

Тут раздался звонок в дверь. Пришла их давняя знакомая Евгения Пригоровская. У неё в глазах светилась такая смелость, что Широковы тотчас воспрянули. Женюрка, как они её звали, сегодня была даже необычно смелой. И сообщила новость. Она «ходила в разведку» и выяснила, что у Клотильды «появился дружок»…

– Какой…«дружок»? – удивилась Анна Ивановна (речь о ровеснице как-никак).

– Да наглый, самоуверенный, – охарактеризовала Евгения, глядя коммунистическими глазами.

– И что? – спросили Широковы.

– Неспроста! – заявила Женюрка.

– Да какой там – неспроста! – не поверила Анна Ивановна. – Она же сто раз рассказывала мне про переезд… – И Анна Ивановна повторила то, что они все уже знали: – Я ей позвонила не так давно вот в такой же, то ли зимний, то ли весенний денёк… Говорю: «Милая Кло, ты ведь слышишь, наверное, и видишь по телевизору в передаче «Асфальтовый каток», как некто Зайцев с двойной фамилией, заканчивающейся на «берия», травит память Сашеньки, как он говорит, что не Саша написал свой «Волжский брег», а какой-то Дмитрий Стуков, что Саша… – Анна Ивановна всхлипнула, – что Саша плагиатор какой-то, и великий его роман написал не Сашенька, а… Стуков или Стучков. Милая Кло, ведь Саша вам с Ваней тогда черновики романа занёс, куда ж они делись… Она мне отвечает резко: «У меня нет. Нет никаких бумаг Саши!» И трубку швыряет! Ну, я никогда с ней особенно не дружила… Но потом она позвонила сама. Один раз, второй… И всё мне про помойку где-то возле Палашёвского рынка… И про то, что отдала дворнику коробку со старыми журналами. Думала: там журналы. А потом – глядь, нет коробки, в которой был чемодан, а журналы ненужные вот они, пожалуйста! Она – за дворником (она ведь быстро бегала до инсульта своего), а тот говорит – пожёг всё! Спалил!

– Мамочка, ты же сама говорила, что от звонка к звонку прибавлялось подробностей! – напомнила Лада.

– …которые она выдумывала, – поддержал Шура.

– Мне сегодня приснились бабушка Женя и Александр Емельянович. Я решила, что это…глас. – Женюрка смутилась от такой чуждой себе идеологии. – Я и решила провести разведку боем. Так вот, когда я поднималась в бель-этаж, из Клотильдиной квартиры выскользнул, не заперев её, какой-то господин с разными по цвету глазами в старинном котелке и лайковых перчатках. Я так не ожидала, что растерялась и пробежала ещё один лестничный марш.

5

Зайцева-Трахтенберию высадили из «мерса» у метро. Всемирно знаменитый Иноперцев поехал дальше, скрытый шторками машины, и «мерс», из которого был высажен исследователь, быстренько встроился в общую колонну сопровождения того, кто вернулся. Белый «линкольн», как белый конь, – с завистью подумал Зайцев, спускаясь не на землю, а даже под неё. В метро он ехал час, потом тащился вдоль высоковольтки к себе в зачуханный панельный дом, длинный, точно огромный барак, прозванный в народе «китайской стеной».

Встретил маститого! Скоро – телеэфир! Всё-таки, радость, радость и радость! Может быть, «ауди» подарит? – проклюнулось в немного усталой душе. Да, в принципе, он немного устал от всей этой истории. Она тяготила своей неясностью. Фактически заказ выполнен, а не уплачено. Да какой заказ… Это ведь не брюки кроить (отец Трахтенберия был отличным закройщиком. Говорил: «Главное, не бояться резать»).

Вообще-то он, сын Зайцевой и Трахтенберии, тоже оказался не из пугливых. Как началась перестройка, выполз из норы – и пошло-поехало. Примкнув к самому крикливому меньшинству, то одного приструнит, то другому по башке надаёт, выражаясь фигурально… Надо ж было Союзы разрушать, и главный Союз Советских Социалистических республик, и писательский. Писательский оказалось разрушить довольно просто. Во главе его стояли трусливые графоманы, которые либо разбежались, как тараканы, либо, как упыри присосались к денежатам новых властителей. Конечно, не одни они составляли писательскую мощную организацию, были в ней и вполне даже талантливые авторы. Но о них не то, что не подумали в это разрушительное время, а какая-то вышла сверху разнарядка и их уничтожить вместе с графоманами, и в итоге, именно их пришили, говоря на фене.

Зайцев активничал, был он в первых рядах разрушителей. И прослышал Иноперцев-великий из далёкого Виннипега о способном, режущем критике и фактически «заказал»… Да кого! Самого Широкова, этого писательского, можно сказать, пахана! Расшивать пришлось, пластать и резать, в общем, по живому, как и приходится всякому нормальному безнервному киллеру. Зарезать надо было намертво знаменитого Широкова, чтоб расчистил он пьедестал для Иноперцева, решившего вернуться на коне (не на кривой же кобыле ему, в самом деле, возвращаться!)

И настал один буйно-осенний вечер, когда по Северному бульвару ветер гонит бедную грязную листву, и Зайцев-Трахтенберия уселся под лампой в холодной своей квартирёшке, да и стал он впервые в жизни читать эту всемирно-известную книженцию. Да, ничего не скажешь, было! Было это диковинное чувство счастья, удивления, горечи и свободы, было необыкновенное чувство радости, которое всегда возникает, когда читаешь нечто особенное, словом, искусство… Он опомнился среди ночи. Тихо было. Автобусы и троллейбусы прекратили свою возню за окнами, холод собачий, ноги замёрзли, ветер гудит у окна, будто хочет выдавить именно твоё, а не другое стекло во всей этой «китайской стене». Чего это я, спятил? – спросил себя Зайцев угрюмо, как спросил бы себя убийца, увидев в жертве своей не жертву, а конкретного и симпатичного себе человека. Кто, кто будет перевозить семью в Канаду? Кто? Все нормальные люди уже переехали! Была такая глубокая ночь, что ему никто не ответил.

Второй раз читал через неделю, так как не мог отделаться от того, что пережил в связи с первым прочтением. Да, книжка была мировая, именно так. Но, привет, кто же с этим спорит? Вот в том-то и суть, что сама по себе книжка его интересовать не должна. Главное – автор. Он же нанят автора пришить, а не книгу. Книгу, как само собой ясно, пришить невозможно. Даже рукописи не горят…

Кстати, о рукописях. Собственно, Иноперцев ему бы никогда и не заказал Широкова, останься у того хоть один толковый черновик. Но бумаг нет. Их и раньше искали – не найдены! Но всякое бывает, могут и отыскаться. И Зайцев понял, что ему надо спешить. Вот будешь в Канаде потягивать виски, созерцая кленовые листья за окном, тогда и расслабишься. Сейчас – в стремя! Он так и назвал своё исследование: «В стременах и шорах быстрого течения».

Работал, как ни странно, увлечённо, да так, что и забыл, что расчленяет. Словно привычный вивисектор, садился за стол, раскрывал роман, взметал руки над электронной пишущей машинкой, и всё: «Папа работает», – шипела на детей жена. Самое главное, он быстренько нашел слова. «Вначале было слово» – истина. И если оно найдено, то и всё пойдёт как по маслу. Соавтор – первое из них. И сложилось, как надо. Всё, что хорошего в романе, написано Автором, он – талант. А вот всё, что похуже (в большом романе всегда есть неровности), соавтором, он – бездарь, и он – Широков. Очень увлёкся Зайцев, почувствовал себя умелым закройщиком Трахтенберией. На роль «автора» он примерял несколько разных писателей. Остановился на Стукове как на подходящем. И по возрасту (не двадцать два года – возраст Широкова в период написания романа). И по образованию – царский еще университет окончил (Широков-то пять классов гимназии еле одолел). А главное, Стуков тоже волжанин, пользовался местными говорами и практически имел в своих произведениях персонажей, довольно близких широковским.

Под конец работы Зайцев уже и сам полностью поверил в плагиатство великого и знаменитого. А что: автор и соавтор! Так оно и было! Бездарь нашёл талантливую рукопись, да и подредактировал… Несмотря на свою наглость, Зайцев-Трахтенберия побаивался: а, вдруг, писатели станут защищать своего главаря, могут напасть, уши оборвать, мало ли… А то и черновики отыщут, да предъявят, и тогда спасения не будет, прощай Канада, здравствуй, Воркута…

6

Боборышин приехал в Союз писателей, зашёл в конференц-зал и сел за длинный стол заседать в ряду с другими писателями, которые считали себя маститыми.

– Привет, Дормидонтыч, – пожал руку, чуть не вывихнув, поэт Вырубленный.

Поздоровался и с другими.

Уверенно вошли традиционной поступью прозаики Колдобин и Деревянноизбенных. Просочился тенью критик Замогильнов. Тихой сапой прошагал на председательское место прозаик, но больше – очеркист Простов. В валенках, с семечками в кармане снизошёл до всех бородатый, а-ля Толстой, прозаик от сохи Мужиковников. Влетел и зазвенел музкомедийным тенорком Бабёнкин – поэт… Так собралась вся Приёмная комиссия.

Решалась судьба десяти человек, не меньше. Правда, некоторых сразу вычеркнули, сделав, так сказать, авторскую правку в данном черновике. Женщину тоже хотели сразу сократить… Фамилия Чернилина. Но выплыло неожиданное. Прозаик Антисексов, притащившийся позже остальных, сказал, что у него есть кое-какая дополнительная информация. Ему дали слово, и он поднялся во весь свой небольшой росточек в кое-как надетых мятых непонятных штанах и доложил, что Чернилина с виду очень хороша собой.

– А-а, такая, с ровными ножками? – не выдержал эмоционального напора своей души поэт Бабёнкин.

Другие вспомнили тоже. В конференц-зале присутствовали одни мужчины, а потому обсудили и другие подробности внешности этой самой Чернилиной. Деревянноизбенных сказал, что видел её в русском платке, Колдобин подтвердил, Замогильнов критически заметил, что не похожа эта дамочка на писателя, напоминает недавно умершую актрису Красотную. Вырубленный взвыл стихом:

Она похожа на актрису,

а также на большую крысу!

Простов ничего не знал про новую кандидатку в члены Союза писателей, но он вёл заседание, а потому попросил Вырубленного «отнестись серьёзно», так как «решается судьба нашего коллеги». Замогильнов припечатал:

– Коллега! Бабы в литературе – похоронщицы литературы.

Боборышин Антон Дормидонтович сидел задумавшись, так как слышал о Чернилиной, мол, крепкая у неё писательская рука. Подумал сказать, но не мог осмелился. Тем временем Антисексов продолжал доклад по кандидатуре и, между прочим, пояснил… Он достал из сумки роман, довольно объёмную книгу.

– Вот, пожалуйста. Называется «Последователь». – Он не поленился и стал читать отрывки. Прочитав каждый, восклицал: – Разве так может писать женщина? Нет, не может!

– А почему? – подал голос Боборышин.

– Ну, Антон Дормидонтыч, ты даёшь, – отреагировал поэт Вырубленный. – Женщины так не пишут! Они всё про свои женские глупости пишут: про детишек ещё могут…

– Сила есть, – пробормотал Замогильнов.

– Да-да! И сила и ум! – выскочил Бабёнкин в субъективном порыве ценителя ножек, глазок и прочего женского.

– Может, просто талантлива? – предположил Простов.

– Чтобы баба, да талантливой была! – не своим голосом воскликнул Мужиковников и просыпал семечки.

С этим, конечно, все согласились.

– Ну и что, что делать будем? – вопросил председатель раздражённо.

– Расследовать, – спокойно вымолвил Антисексов.

В итоге, ему поручили провести это самое расследование, и приём Чернилиной был отложен.

– Ты прозондируй, как и что, – с облегчением вздохнул Простов.

– Можно и мне, мне… прозондировать? – набивался поэт Бабёнкин, но его инициатива не была поддержана.

Все остались поддавать, а Боборышин (ему пить всё равно нельзя – за рулём) погнал свой зелёный, как вечная трава, «запорожец» в сторону дачи. Из центра (час пик) пробился кое-как на Ленинградку, и по ней почти до Водного стадиона тыркался в полупробке на хвостах грузовиков. На мосту перед Химками застрял надолго. Ехать ещё было, ох, как далеко, а потому, залив полный бак на уже Химкинской заправке, потарахтел далее, уносясь от Москвы, а в мыслях – от сегодняшней Приёмной комиссии, где интересным было лишь обсуждение непонятной какой-то Чернилиной. Антисексов, вычитывая из её книженции, из романа «Последователь», возмущался: «Вот у неё тут дневник какого-то мужчины, восемьдесят процентов всего текста занимает» «Так, может, он и есть… автор?» – предположил Замогильнов. «Вот-вот, – обрадовался Антисексов, – а я что говорю: не может баба так писать!» «Как фамилия автора?» – спросил строго Простов. «Чернилина!» «Нет, того, кто дневник написал…» «А-а… Вот: “Дневник Синельникова”» «Ладно, ты разберись» «Синельников! Братцы! А помните? Был, был Синельников-старичок! Ещё роман какой-то отгрохал из жизни газетчиков, никак пристроить не мог, так и умер», – вспомнил молчаливый Колдобин. «Так и это роман о газетчиках!» – воскликнул Антисексов. В конференц-зале повисла некая непонятная вычисляющая (что к чему) тишина.

Теперь, правя своим лихим конём, Антон Дормидонтович вновь ощутил, что он всю ночь не спал, читал книжку под названием: «В стременах и шорах быстрого течения», где какие-то Петровы, Ивановы и Мороканские просто нагло доказывали, что знаменитейшую книгу «Волжский брег» написал не Широков… Вернее, как… Они хитро разрабатывали один за другим тему двойного авторства. Боборышин имел счастье однажды сидеть за одним столом со знаменитым и тогда уже пожилым автором, и не мог и помыслить о каком-то двойнике. Да вот, оказывается, был! Раскопали какого-то Дмитрия Стукова, мол, пишет он похоже, вернее, писал… Где-то на чердаке, кажется, есть среди забытых книг и книжечка Стукова. А уж «Волжский брег», само собой, стоит за стеклом в шкафу на самом виду.

Когда приехал Боборышин, ласково встреченный женой и двумя собаками, да завёл «запорожец» под навес, а ворота в заборе замкнул накрепко, да и домик крепко закрыл, да поел картошечки горяченькой с полуселёдкой, так и слопал половинку, не глядя – уж очень-очень хороша, приступил к своему научному, можно сказать, исследованию. Достал с чердака книжку Стукова под названием «Речники», затем взял «Волжский брег»… И что же обнаружил Антон Дормидонтович трезвый, давно непьющий писатель и человек? Дмитрий Стуков – был пожилым сочинителем. Его тексты были тоже немолодыми, традиционно-обстоятельными. В них не проскальзывало ни одного свежего сравнения, ни единой без штампа метафоры! У него в прозе было всё так, как уже сто раз писалось: если небо, то голубое, если река, то непременно быстрая. Совсем иначе писал Широков. Он, словно увёртывался от штампов, уходил от них, а потому его текст был похож на дорогу, где путника подстерегали приятные неожиданности. Читаешь и, будто радостно запинаешься, смеёшься и снова бежишь по лугам, по воде и по песку среди солнца, ветра, катеров и барж…

– Не мог Дмитрий Стуков написать «Волжский брег»! – воскликнул Боборышин и принялся читать жене отрывок за отрывком из знаменитого романа, сравнивая его с неизвестной никому повестью Стукова «Речники».

Наконец выдохся.

– Да, никакого тут нет двойного авторства, – согласилась жена (профессия редактор).

7

Смелая Женюрка продолжила сыск. Она села в троллейбус номер пятнадцать. Сойдя с него возле Сытинского переулка, домаршировала на Козиху. Но, словно опытный сыщик, не стала входить в подъезд. Задумчиво поглядела она в загадочные козьи морды, и решила капитально обследовать со всех сторон сие причудливое строение. Дом номер двенадцать выглядит странно. Если вы смотрите на него из переулка, то он кажется обычным доходным домом постройки конца девятнадцатого века. Ни тебе балконов, ни эркеров, ничего, сплошная стена, в ней – окна. Но посмотрите на этот дом с Большой Бронной, и вас удивит сия постройка: откуда-то явятся непонятные формы в виде шатров крыш, узкой готики окон. И весь дом может показаться не обычным домом российского купца, а почти рыцарским замком, где можно разглядеть даже столбы каких-то «сторожевых» башен, укромных окон и дверей.

Евгения остановилась в маленьком дворе, разделённом непонятным выступом, и не без труда вычислила Клотильдины окна. Когда вычисляла она кухонное окошко, похожее на узкую бойницу, будто приспособленную для отстрела-обороны, взгляд скользнул вниз по таинственному выступу. И увидела в самом низу этого архитектурного излишества будто выползающий из небольшого сугроба, наметённого дворниками за зиму, тёмный фрагмент какой-то тайной дверцы. Подобрав полы старомодного, но еще крепкого пальто, перелезла она через закоптелый сугробчик и тихонько подёргала дверь, не за ручку (её не было), а за краешек наличника. Убедилась: заколочено. Но… слишком давно. По всей вероятности данная конструкция успела слегка обветшать.

– Со времён Булгакова! – пробормотала Женюрка.

Она, как и писательница Чернилина, гордилась тем, что может приходить в дом, в который приходил в гости этот очень знаменитый человек, а главное – писатель! Евгения понимала толк в книгах. Она была внучкой известной бабушки, тоже Евгении, которая, уже будучи пенсионного возраста, продолжая работать в издательстве «Литмассовый тираж», первая из первых прочитала роман Широкова «Волжский брег», став его редактором, а для молоденького писателя сделавшись литературной мамочкой.

О, литературные мамочки советской эпохи! Вам надо поставить памятник! Что бы мы делали без вас!

Когда ты молод, голоден и несчастен… Когда у тебя бескожная душа с оголённой арматурой нервов… А взгляд твой устремлён в вечность, и ты не замечаешь ничего, кроме себя, кроме своей рукописи, кроме своего восторга и горечи… Ничего не видишь! Ни начальства, ни правительства, ни автомобилей на дорогах, ни подлости, ни обмана, ты открыт всему и всем…

Главное и первое, что делает литературная мамочка, она тебе спокойно доказывает (не сразу – словами, чаще – плотной кормёжкой у себя на квартире или на даче), что ты – гений. До неё ты этого просто и не знал, думал – недостаток характера. Затем она деловито разбирает твой текст, подтверждая таким образом главное, и ты понимаешь: о, счастье, перед тобой открылся мир, потому что до этого мига ты жил в темноте людского, да и собственного недопонимания себя и безо всякой надежды на оное, и вот тебя поняли, тебе зажгли свет!
Так как Широков был приезжим в Москве, то, уезжая на Волгу, писал Евгении Николаевне Пригоровской длинные письма, в первых из них обращаясь к ней по имени-отчеству, а в последующих уже ласково и радостно шутя: «Дорогая мамуня!..»
О, дорогая мамуня… «Теперь вас обоих оклеветали», – шептала сквозь слёзы Женюрка, потому что среди потока грязи, который она тщательно подшивала в серый задубелый скоросшиватель, была и такая заметочка:

«…А где же, где черновики знаменитого романа, где бы остались хотя бы следы почерка нашего уважаемого классика? Был слух, что они до сих пор хранятся в семье Пригоровских. Как же так подставила своего сынка литературная мамочка?»

Женюрка презрительно хмыкнула на слово «подставила», на это лагерное словцо!

– Сволочи, – сказала тихо и перелезла через сугроб обратно.

То, что в квартире Клотильды Мурашовой был ещё один этот и – чёрный ход, сомневаться не приходилось. А потому, купив штук пять плюшек, Женюрка позвонила в знакомую дверь. Увидев поверх дверной цепи «наглую девчонку», внучку Широковской редакторши, Клотильда Сидоровна хотела было откатиться прочь от двери, но в глазах у гостьи светилось нечто, и Клотильда не решилась. К тому же в руке Женюрки разглядела старуха сладкие свежие, источающие аромат Южинской пекарни, плюшки.

– Наконец, Женюрочка, ты навестила старую тётю Кло. А то всё по телефону, да по телефону… Помнишь, как ты меня звала тётей Кло?

– Конечно, тётя Кло, – согласилась на неожиданно-ласковый приём Евгения. – Я шла мимо, дай, думаю, зайду. Ну как ваши дела?

– Какие мои дела, умираю, – ответила просто Клотильда Сидоровна.

Гостье понравился такой здравый ответ, и в надежде на ещё такие же ответы, Евгения достала из сумки и развернула свежую газету:
– Посмотрите, тётя Кло, что пишут в «Московской истине»:
«…Как кстати пришлись бы сейчас черновики Широкова, чтобы заткнуть глотки распоясавшейся бандитской шайке, обвиняющей в плагиате бессмертного гения. Из достоверных источников известно, что черновики эти находятся на даче одного человека, близкого друга писателя».

– У нас всю дачу кверху дном перевернули, – вздохнула Евгения, – может, «люберы», а может, черновики искали.

– Как же они проникли?

– Просверлили замки. Двери металлические, но их вскрыли.

Клотильда прищурилась и, поедая любимую пищу, сказала:

– А вы, Пригоровские, отдайте бумажки эти в Институт Мировой Литературы, ну, в это ИМЛИ, в архив. Действительно, нехорошо получается: Саша писал-писал, а вы держите.

Как же захотелось Женюрке, смелой и не слабенькой, – очень даже мощной, бывшей спортсменке, – двинуть в эту обсахаренную хрюшку… Ушла, так сказать, ни с чем. Как это ни с чем?! А чёрный ход? Был чёрный ход в этом чёрном-чёрном детективе.

После её ухода Клотильда Сидоровна поникла в раздумье и вдруг, покручивая колёсиками, выехала на кухню, зарулила в тёмный угол, где потолок мансардовым наклоном упирается в пол, подёргала шкаф. Сегодня, как никогда, ей захотелось проверить ценный сундучок. Задумалась, закручинилась несколько тревожно и не услышала, как в дверь со стороны парадного кто-то проник и стоял, затаясь в непосредственной близости. Да ведь она дверь за Женюркой не заперла, та ушла резко, зло, глаза блестели, но взгляд был твёрдым. Здорово она ей врезала: «Отдайте бумаги в архив!»

– Кло-душка, вы здесь? Спите? – услышала необыкновенно приятный баритон Люциферова и страх отпустил.

Впервые, когда он навязался, она его надула! Представился широкововедом, показал какие-то членские билеты красненькие, ещё союзного образца, и, конечно, сразу приступил:

– У вас есть какие-нибудь бумаги, что-нибудь Александра Емельяновича, ведь Иван Иваныч был его самым задушевным другом! – глаза Люциферова несколько фосфорически вспыхивали, будто и сам он чей-то «задушевный друг».

– Конечно! Сейчас я вам всё-всё покажу!

Она отчалила на своём «ландо», покатила по квартире, которая была, в общем, небольшой, но добротной. Эту квартиру, кстати, Широков для неё выхлопотал, для них с Асечкой, которая умерла, бедная-бедная доченька… Клотильда быстро выложила на пыльный бархат скатерти семейный альбом, открыла: вот!
– Мы все вместе: Ваня (знаете, мой муж Иван Мурашов, прекрасный чудный писатель, погиб на войне), Саша, а это я в шляпке «триктрак», но тогда было модно… А вот «Волжский брег», видите, надпись рукой самого Александра: «Милым Ванечке и Клотильдочке от меня, великого». Такой был шутник! Бывало, выпьют они с Ванюшей, и давай шутить! Закопёрщиком был, конечно, Александр. Он был всегда заводилой…
– И – всё?! – спросил раздосадованно прекрасный баритон.

– Нет, почему же, нет! Вот ещё, другое издание «Брега», и тоже надпись, уже мне лично (Ванечка не вернулся с войны, а война закончилась): «Дорогой Клотильде от названного брата. Александр». Вот теперь всё.

У Люциферова оказались абсолютно разными глаза, причём один смотрел на Клотильду, а другой, кажется, глядел в окно гостиной прямо на выступ стены. За ней и расположена лестница чёрного хода, о которой он, конечно, не знал. Вот тогда-то он и сказал, что черновики эти стоят пятьдесят тысяч долларов. Клотильда и до него уже слышала нечто подобное о ценах на такие вещи, но впервые цифирь прозвучала в этих стенах.

Она шумно перевела дыхание.

– Правда? – посмотрела в зелёный глаз.

– Да, – ответил он, подмигнув жёлтым.

Клотильда Сидоровна вдруг почувствовала себя юной-юной Кло, даже ноги, кажется, зашевелились под пледом. В груди что-то радостно булькнуло, и она неожиданно предложила этому чужому обаятельному господину чаю, правда, без плюшки, которую успела съесть.

И вот он опять явился.

После той первой встречи их двоих в этом мире, в самом центре дорогой нашей столицы между Патриаршими и Палашёвским рынком, случались и ещё свидания… И как-то раз Клотильда чуть не вывалилась пьяновато из коляски. А вот так! Коньячок, паюсная икорка, «Кло-душка»… Счастье!

– Завтра же они придут, так что будь готова и прямо скажи: никаких денег, всё через Люциферова. На меня сошлись, Кло-душка!
А что? Когда и как она сделает хотя бы простой ремонт, а он ведь предлагает «евро»!

Глава третья

1

И действительно наутро явились бодрые ребята, блондин и брюнет, красивые, хотя и бледноватые несколько наркоманистой бледностью. Двигались они быстро, она еле поспевала за ними на своей коляске. Обмеры, обмеры… Всего обмеры, потолков даже. Всех проёмов, всех зигзагов. Она отлично поняла: от обмеров зависит, сколько надо краски на полы, сколько на потолок, а сколько квадратных метров обоев на стены. Она что – дурочка, чтоб не понять! Когда перешли в кухню, в Клотильде что-то дрогнуло немного внутри. Пятьдесят тысяч долларов!

– Этот шкаф что, так и будет? – спросил брюнет.

– Так и будет, так и будет! Трогать не надо! – завопила хозяйка, почуяв неладное, встретившись взглядом с блондином.

Блондин, в отличие от брюнета, хоть и также был хорош собой, но имел просто (ей показалось) бандитскую рожу. Струхнула: а так ли ей нужен этот самый евроремонт?..

– Там какая-то дверь, – обнаружил брюнет. – Что будем делать с дверью, бабушка?

– Я вам не бабушка! – взорвалась, хоть и семидесятилетняя, но бодро чувствующая себя во всём, кроме ног, Клотильда.

Блондин уже начал отодвигать шкаф, а брюнет принялся дёргать дверь чёрного хода. Что тут стало с нею! Она завопила, что не даст, никому не даст прикасаться к этой двери! В общем, сорвалась. Они даже напугались, ведь она просто отдавила им ноги своей колясочкой неслабой отечественного производства, оборонная промышленность, танковый завод…

Шкаф обратно притулили, убежали, кухню почему-то недообмерив.

2

Чернилина позвонила в Союз писателей, и секретарша со вздохами сказала ей, что «пока вы у нас не прошли». Опять!

Горько-горько рыдала Евдокия Чернилина. Как? Почему? Почему не приняли, ведь все, кто читал её роман, начиная мужем и кончая редактором, её литературной мамочкой, так хвалили… И писатели хвалили… правда, рядовые, свои ребята, среди них нет ни одного члена Приёмной комиссии. Хвалил Филологов, хвалил Грамотных, а поэт Весенний и вообще отрубил: «Дунька, ты – гений».

И что теперь?.. Как жить?

Чернилину уже обсуждали после выхода её первой книжки рассказов, и вот целый роман напечатан – и опять не «прошла»! Да что ж это такое! Друзья-писатели её утешали: «Что ж ты хочешь, у них в Приёмной комиссии одни графоманы!» «А этот, Дормидонтыч, который написал «посиделки»? Он и писатель, вроде, хороший, и человек…» «На него тоже никакой надежды, ведь он трус… Они все там и трусы, и графоманы, а изображают из себя великих русских писателей, кто кого из себя корчит. Слыхала, как травят Широкова, шьют ему прямо плагиат, а ни один гад из Союза писателей не заступился». Примерно тоже сказал и приехавший с работы муж.

– Я хотела сжечь черновики «Последователя», – сказала она, – но не разрешили. Придётся к кому-нибудь на дачу напроситься, чтобы там и сжечь.

– Напросись, – согласился, читая газеты и глядя в телевизор, муж, но потом говорит: – Погоди, не сжигай. Слышишь, что творят эти негодяи из-за того, что черновики писатель сжёг?

– Он, может, и не сжёг, – с надеждой сказала Евдокия.

За окном по всему Козихинскому капала, стучала капелью по сугробам весна.

3

По телевизору, как ни странно, Афанасий Иноперцев выглядел несколько задрипанно и ощипанно, ну, будто не из Виннипега прибыл (Канада), а из лагеря для особо опасных преступников (Воркута). Но голосом своим, быстро набравшим уверенность, вещал под софитами о том, что надо, ох, как надо как-то всем вместе об-те-мя-шить Россию-матушку…

Данный неологизм он выдумал ещё в самолёте и теперь с удовольствием повторял его для миллионов телезрителей. И, повторяя сие, чувствовал себя полнейшим и единственным литературным классиком, без которого Россия ни тпру ни ну, захудалая какая-то мизерная провинция. Но вот приехал он, Афанасий, и теперь Россия – тоже как бы тотчас приехала в своё замечательное капиталистическое завтра.

В общем, приехали… Достукались и доперестраивались до приезда самого величайшего пишущего из всех, умеющих выводить на бумаге «а», «б» и так до конца алфавита. Гаврилиада в свете прожекторов была такой же и с тем же выражением на замороженном, точно у мамонта, лице: «Я – твоя до гроба, Афанасий».

После этого торжественного начала выдвинулся Зайцев и пролопотал о том, что так хорошо переписывать с документов в свои исторические романы (теперь он исторические пишет) умеет только великий Иноперцев, а вот, – ввернул он бойко, – Широков не умел. Он, если и брал какой-нибудь документ для использования в знаменитом, но, к счастью, не принадлежащем ему романе, то обязательно, то слова переставит, то запятую уберёт, а чаще и вообще своими словами шпарит! Вот для сравнения, – сказал Зайцев-Трахтенберия:

– «В то время на Волге стоял ледоход…» (Это из сводок бюро погоды одна тысяча четырнадцатого года). А Широков что написал: «Никакого ледохода пока не было, река сдвинулась и пошла, закипела и завихрилась чуть позже, и до этих дней ещё надо было дожить…»

– Я бы тоже подправил эту сводку бюро погоды, – с добродушием победителя кинул кость великому писателю сидящий в телевизоре Иноперцев. – Разве можно сказать «стоял ледоход»? Я бы написал: «Заступонился, закочурился лёд на реке, ледоход расбурокнул воду, и… пошла вода…»

Ведущий передачи, бывший инструктор ЦК ВЛКСМ, а теперь передовой телевизионный мальчик, автор беспрецедентного проекта «Асфальтовый каток» по фамилии Кагэбович, весело зааплодировал. Следом за ним в студии еще раздались хлопки зависимых от него в смысле работы и зарплаты рядовых телевизионщиков.

– Мы присутствовали при таинстве работы великого писателя. Спасибо вам, Афанасий Завидович от всей души!

Так Афанасий окончательно утвердился «в этой стране», как он говорит, то есть, на родине, в должности первого и непререкаемого писателя.

4

Семья Широковых, как и все в стране, сидела перед телевизором.

– О, боже! Опять!

– Выключи, Лада!

– Нет, пусть, – как-то очень уж покорно попросила Анна Ивановна и… замолкла.

Брат с сестрой ещё немного повозмущались невежеством Иноперцева, ещё поотплёвывались от его апломба несказанного, посмеялись его варианту «ледохода»… Неужели этот шут, этот неумеха в литературно-художественном творчестве мнит себя великим и непревзойдённым! Да прямо классиком он себя мнит!

– Вот папа, – сказала Лада и запнулась от кома в горле.

– Давай всё-таки подадим в суд, – безнадёжно предложил Шура. – Ну, сколько можно терпеть это зверство!

Лада хотела ответить брату, что суды ничего не решат в их пользу, что теперь в стране всё идёт только на пользу всяким иноперцевым, но взгляд её как-то вдруг упал на лицо Анны Ивановны. Это лицо не участвовало. Ни в их разговоре, ни в их чувствах, ни в их этом общении. Впервые – не участвовало. Лада подумала как-то обиженно: мама сегодня, словно выключилась. Неужели ей безразлично? Каким-то предательским холодком повеяло от её светлого лица. Глаза закрыты. Впрочем, она у телевизора частенько так прикрывает глаза, будто давая понять, что смотреть там не на кого.

– Мам, – позвал Шура, и он заметил это мамино равнодушие…

Анна Ивановна не ответила.

– Мамочка, тебе плохо? – догадалась Лада, подскочив к креслу, в котором слишком покорно сидела ещё не очень-то старая, хотя и жаловавшаяся на сердце Анна Ивановна. – Мамочка! Шур, она, видимо, без сознания! – взвизгнула Лада.

Шура уже звонил в «скорую».

По телевизору всё улыбался Кагэбович, Зайцев-Трахтенберия доставал, точно фокусник из рукава, новые «доказательства плагиата» Александра Широкова… Голова Анны Ивановны всё сильнее наклонялась и наклонялась, и дети её, уже сами немолодые люди, были в смятении – решили до прихода «скорой» уложить маму на диван. Уложили, накрыли пледом… А она всё без сознания! Не приходила в себя их мать! Лада уже плакала, стоя перед диваном на коленях, гладя маму по руке, будто просила очнуться.

Вошли врачи.

– Когда она умерла? – бегло взглянув на Анну Ивановну, спросил молодой быстрый врач.

– Как умерла? Она что… умерла? Не может быть! – вскрикнула пронзительно Лада. – Вы проверьте, внимательно послушайте, у неё больное сердце…

– Нечего слушать, – всё-таки внимательно осмотрел врач, проверил пульс, веки… – Нет, она мертва, – сказал твёрдо…

– О-о! – закричала Лада и сама тут же стала падать.

Шура подхватил её, и они оба осели в креслах, врачи скорой помощи им обоим вначале нашатырь дали понюхать, а потом по валидолу каждому…

– Надо, надо нам хорошенько обтемяшить всю-всю Россию! – успел сказать ещё раз из телевизора голосом победителя виннипегский хмырь.

Врач подошел и вырубил телевизор.

5

Семья Зайцева-Трахтенберии сидела в просторном холле аэропорта Шереметьево-два. Прости-прощай, Россия (вечно немытая!), прости-прощай, Москва (вечно грязная), Северный бульвар (вечно тоскливый)… Прощай навеки, «китайская стена», квартира в ней, которую быстро загнали (агентство «Интеррусь»; «Продажа и покупка недвижимости в один день»). И вот они ждут прямого рейса на Монреаль! Скоро! Скоро!

– Подойди ко мне Боб (сказала мама по-английски Борьке Зайцеву, своему сыну).

– Тони, не бегай по залу (сказал папа по-английски дочке Антонине).

– Знаешь, я никогда не была так счастлива, – сказала мама папе по-русски.

– О кэй, – ответил он. – Я – тоже.

6

Боборышин, которого в Союзе писателей чаще называли просто Дормидонтовичем, проснулся в три часа от капели. Водоводы вешали хохлы, и как-то так они их взгромоздили причудливо, что как дождь или таяние снега, целая симфония. Слушал он «музыку» недолго, прокрался в кабинет – небольшой закуточек под застрехой крыши, лестница скрипела отчаянно, но жена не проснулась, слава богу.

Через час примерно Боборышин понял, что под капель неурочную он пишет, но не свой новый роман «Нашествие дурократов», а совсем другое произведение, даже себе и не свойственное. И уразумел, что пишет-то он, оказывается, отповедь тем, кто занялся уничтожением писателей, кто решил их заменить угодливыми графоманами, кто стал превращать страну в такую безнравственную помойку, какой ещё свет со времён Содома и Гоморры не видывал… Он всё разложил по полочкам. Он ясно и понятно доказал, зачем понадобилось уничтожить даже память о великом писателе, зачем подлая клевета обрушилась именно на Широкова. Так нынешним властям было куда легче остальных закопать, тех, кто талантлив… Вот эта Чернилина, и её фактически уже закопали. Взамен легион графоманок выпустили в свет вместо этого талантливого писателя! А сколько ещё выпустят! Их грязные книжонки, в которых описывают извращения, всяческий блуд, всяческий разврат, насилие, подлости, а иногда и просто бездумное нечто от гламурных идиоток, заполнили всё мыслимое и немыслимое пространство книжных киосков, все полки в библиотеках… А Широков… Как можно такую глупость сочинить про какое-то двойное авторство! Об этом вопросе Антон Дормидонтович написал сильно, как ему казалось, так, что от «исследования» Зайцева-Трахтенберии камня на камне не осталось…

Когда рассвело, Боборышин подошёл к окошку и выглянул с высоты своей мансарды на простор. Его домик стоял на самой окраине посёлка, и отсюда было далеко видно поле, дорогу, луг, а там, за лугом, угадывалась вода, слившаяся сейчас с небом.

Боборышин смотрел в этот простор, он искал силу и смелость в этом просторе, чтоб, значит, пойти и предложить отповедь в редакции. Он хотел осмелиться, так хотел…

7

Смелая Женюрка позвонила в ИМЛИ. Они слушали, слушали и за полностью сумасшедшую не приняли. И даже снарядили некую экспедицию, причём транспорт выделило МВД.

Когда они подъехали к чёрному ходу, то никакого сугроба не было – растаял за ночь, а потому совершенно свободно подошли вплотную к дверце этой замшелой, точно вела она не в старый московский дом, а непосредственно в пещеру Аладдина. И «лампа» была – милиционер фонариком посветил вдоль дверных косяков. Ломать или не ломать? И вдруг услышали они нечто! Вверху происходило какое-то движение! И шум этого кошмара заставил содрогнуться сотрудниц ИМЛИ, содрогнулась и смелая Женюрка.

– Ломайте дверь! – скомандовала она, и милиция взломала оказавшуюся не слишком прочной дверцу.

Ворвавшись в темноватый тамбурок, увидели они, что наверху стремительно со скрипом отворилась дверь, ведущая в кухню, но не свободно открылась она, а была тоже взломана! Да кем… Этот «встречный взлом» был произведён какими-то двумя киллерами в чёрненьких кожаных курточках. Блондином и брюнетом. Увидев милицию, они удрали. Чьи-то стоны утробные послышались из квартиры…

Женюрка бросилась в кухню: головой к духовке валялась выпавшая (или выкинутая!) из коляски Клотильда и беспомощно вертела руками. Вскоре обнаружилось – позвоночник у неё сломан, а газ в плите открыт.

Чемодан был цел.

Черновики поехали в архив, а Клотильда – в больницу, газ перекрыли, квартиру опечатали.

…Женюрка шла по Козихе в сторону Палашёвского рынка и была очень счастлива. На рынке купила цветы и несла перед собой жёлтый букет… Ей показалось, что в проёме между домами мелькнуло чудесное в своей доброте лицо Мастера («Спасибо, девочка»)… Вот так и приходят к нам с неба пробуждающие нас голоса…

Кредо. Послесловие автора

Когда писатель пишет о писателе, то он, разумеется, в какой-то степени подразумевает в своём персонаже самого себя. Должна сказать, что Лаура Конюшая – полностью вымышленный персонаж. Но прототип у этого персонажа есть. Я сама. У нас очень много общих точек соприкосновения. Даже фамилия Конюшая является моей родовой фамилией со всеми вытекающими из этого последствиями. Фамилия означает должность министра при царском дворе, конюшим по должности был Борис Годунов. В селе Годуновка (неподалёку от Киева) родился мой дед по материнской линии Иван Романович Конюший. Он был репрессирован в 1938 году, погиб, был полностью реабилитирован. Он проходил по абсурдному, сфабрикованному делу, был инженером, но занимался политикой в качестве романтика построения лучшего строя на земле, он был интеллигентом с непростой родословной. Словом, эта сторона, можно сказать, списана с меня, с автора.

Есть и другие совпадения. Например, пребывание в прекрасном Шатунском, творческая работа там, чтение книг.

Дальше идут разночтения. Я никогда не была строителем, и в Шатунском работала не начальником по строительству завода, а журналистом в газете.

В каких-то мелочах есть также немало совпадений. Например, списаны с натуры и даже с теми же именами квартирные хозяева, старики, у которых я точно также проживала в «боковушке».

Дальше всё не совпадает. Никогда у меня не было «неприятностей на уровне КГБ», никогда не было друзей, которые сидят по политическим мотивам. Но, разумеется, эти люди не выдуманы, как и обстоятельства их жизни. Но ко мне они не имели столь близкого отношения, какое имели к моему персонажу Лауре Конюшей.

Но самое большое расхождение в работе. В писательской работе нет никаких совпадений. Я никогда не писала романов в «древнеримском ключе на эзоповом языке». Мало того, к написанию таких романов я отношусь критически. Мои первые произведения были о другом: о строителях газопровода, о лесорубах, о хороших людях.

То, что писала Лаура, это писала она. Это не мои произведения, а моего персонажа. Они вытекают из логики именно её, а не моего характера. Я понимаю, что это для кого-то может звучать странно. Но все произведения, в основном, стихотворные, которые довольно часто попадаются на страницах моих произведений, принадлежат полностью тем персонажам, которые их написали.

Но, всё-таки, несмотря на то, что героиня повести «Обманщица» совсем другой писатель и во многом другой человек, у нас есть общее. В главном. Можно сказать, у нас одно кредо, одни основополагающие принципы, одно мировоззрение. Ни она, ни я никогда бы не покинули Родину. У меня, как и у Лауры, была возможность уехать за границу. Да, трудно идти писателю в нашей стране своей единственной верной дорогой. Так было при советской власти. Ещё труднее в нынешнее время. Тогда был выход, точнее выезд. Все писатели, которые занимались в большей степени политикой, чем художественным творчеством, могли уехать за рубеж. Но я убеждена, что не те, кто уезжали за границу, были совестливы и правы, а те, кто остались на родине и вынесли всё.

Вторая повесть «Черновики» тоже о писателях, она имеет и подзаголовок «Писательская история». Прототипом событий явились реальные события: поиск черновиков Шолохова, подлые наветы, очернение этого, святого для каждого русского писателя имени. Эта история мне близка и тем, что моя родственница Евгения Левицкая была первым редактором «Тихого Дона» и «литературной мамочкой» Михаила Шолохова. Повесть эта не претендует на документальность. Хотя все её персонажи будут легко угаданы. Это художественная вещь о том, как преступно было разрушать в нашей стране то, что для нас является национальной гордостью.

Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)

Content

Татьяна Чекасина
Обманщица. Один маленький роман и одна история

Об авторе

Предисловие

Обманщица. Маленький роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Черновики. Писательская история

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Кредо. Послесловие автора