Кременчук Наталья Александровна

Дмитренко Сергей Фёдорович

Смерть на фуршете

Смерть на фуршете

Дураки устраивают пиры, а умные едят на них.

Бенджамин Франклин, американский политический деятель, почетный член Российской Императорской академии наук (изображен на купюре в сто долларов США)

По разряду эскорта

На Гоголевском бульваре, близ метро «Кропоткинская», Ксению окликнули:

— Ксюха!

Трешнев? Обернулась. Охо-хо! Он!

— Андрюха!

Сколько лет прошло, но, оказывается, сидел негодяй внутри и вдруг распустился во весь диаметр, как зонтик внутри легковушки.

— Если бы ты знала, как я рад, что тебя встретил!

— По-прежнему в педколледже? — притаив дыхание, спросила Ксения.

Трешнев усмехнулся:

— Произвожу впечатление мазохиста?! Вести себя как оскопленный монах и притом ежедневно испытывать направленный прессинг этих демивьержек! Les risques du mйtier, — с чудовищным выговором произнес он. — Профессиональный риск!

— По-моему, у тебя это мания эротического величия, а не какие-то там les risques du mйtier! — возразила Ксения, красуясь своим произношением, — его отмечали не только университетские преподаватели, но и французы, с которыми доводилось общаться.

— Порассказал бы я тебе, — вздохнул Трешнев, — да, к счастью, дело прошлое! Я ведь никогда не тяготел к педагогике, просто время было такое. Хватался за любой заработок. Получил здесь кой-какой писательский материал — и слинял при первой возможности. Ушел даже из Литинститута. Давно работаю в массмедиа, делю время между пресс-конференциями и фуршетами. Командую парадом… И сейчас направляюсь на церемонию вручения премии «Новый русский роман» — слышала, конечно. Фуршет сегодня будет прекрасный! Что напитки, что закуски. Как холодные, так и горячие! Едем?

— Я вообще-то проголодалась! — призналась Ксения, когда они из сквозняков метро возвратились в духоту этого майского вечера, теперь на Лубянке. — Несмотря на жару.

— Если бы ты знала, как изголодался я! — с жаром романтического героя воскликнул Трешнев.

— Может, купим пока что по паре пирожков?

— Ни в коем случае! Не опошляй прекрасную идею нашего фуршетного движения!

— Какого движения?

— Фуршетного! От иностранного слова «фуршет».

Негодяй! Видно, все-таки уловил иронию Ксении насчет его французского!

— «Вилка» по-французски, Трешнев!

— Это всего лишь этимология, а реальность в том, что в Москве ежедневно проводятся сотни фуршетов…

— И?

— И наш президент, президент Академии фуршетов, выдвинул лозунг круглосуточного фуршетирования…

— То есть?!

— Ну ты и тугодумка! Если захочешь встать в наши ряды, придется перестраиваться…

— Но почему круглосуточного?

— Наш президент справедливо полагает, что не только ужинать, но также завтракать и обедать мы должны только на фуршетах!

— А может, и полдничать?

— Может, и полдничать. Идея, кстати, неплохая. Это будет твоим вкладом в дело фуршетизации культурного сообщества и подтверждением притязаний на членство в Академии фуршетов.

— А с чего ты взял, что у меня будут притязания!

— Знаю! — твердо сказал Трешнев. — Вот мы и пришли!

— Ну, хоть мороженое куплю! — взмолилась Ксения, поглядывая на будочку, стоящую поблизости от монументального здания в центре Москвы, знаменитого еще со времен Игоря Северянина и Маяковского. Именно здесь должна была пройти церемония объявления очередного лауреата Национальной литературной премии «Новый русский роман».

— Что ж ты меня дискредитируешь! — прошипел Трешнев. — Перед, можно сказать, кворумом Академии фуршетов!

Он смотрел в сторону входа, где вели беседу несколько разновозрастных мужчин.

Но Ксения решительно отправилась к мороженщице и купила себе большой брикет пломбира.

А Трешнев, не обращая на нее внимания, подошел к группе беседующих и после рукопожатий присоединился к разговору.

Когда Ксения приплелась туда, он бросил на ее мороженое взгляд, полный пренебрежения, и с радушием произнес, обращаясь к своим собеседникам:

— Господа, позвольте представить вам Ксению Витальевну. Старший научный сотрудник Института возрастных проблем. Сейчас пишет докторскую о дифференциации перистальтики у поэтов и прозаиков при объявлении шорт-листов национальных, региональных и ведомственных премий. Попросила помочь в сборе материалов.

— Андрей Филиппович шутит, — сказала Ксения. — Мы занимаемся серьезными делами.

— А здоровье отечественной словесности разве дело не серьезное?! — воскликнул, но с улыбкой симпатичный бородач среднего роста, в холщовом летнем костюме.

— Именно! — подхватил Трешнев. — Это говорит тебе, Ксения, если ты до сих пор не узнала, Владимир Караванов, поэт и культуролог. Академик-учреводитель Академии фуршетов.

— Как-как?! — переспросила Ксения.

— Учреводитель. Когда мы с Владимиром Федоровичем и Алексеем Максимилиановичем учреждали Академию фуршетов, то единогласно избрали Алексея Максимилиановича президентом, вашего покорного слугу — академиком-метр д’отелем, а Владимира Федоровича — академиком-учреводителем. Ясно?

— Ясно, — просипела Ксения, вцепившаяся в пломбир, начинавший бурно таять. — Караванов — это ваш псевдоним?

— Родовая фамилия! — без обиды, но с удивлением воскликнул поэт. — У меня про это стихи есть!

— Стихи ты ей после почитаешь! — Трешнев был бесцеремонен. — А где наш президент?!

— Вы, Андрей Филиппович, будто забыли, что Алексей Максимилианович приходит к фуршету или, в крайнем случае, к объявлению лауреата! — сказал худой молодой брюнет с пышным коком на голове, как у стиляг пятидесятых годов.

— Но поскольку сегодня как раз крайний случай, будет пораньше! — поддержал его блондин, такой же молодой и такой же худой, только длинные волосы у него по линии лба и затылка перехватывал узкий кожаный ремешок. — А Позвонок и Амазасп Гивиевич уже здесь.

— Почему крайний случай?! — опять не поняла Ксения.

— Ты, Ксения Витальевна, поменьше спрашивай — повнимательней смотри, и все поймешь! — наставительно сказал Трешнев. — Премия престижная. И по деньгам, и по фуршетам! Это ведь заключительное тутти-фрутти, а до этого были еще четыре…

— Пять! — поправил брюнет.

Трешнев возвел очи горе, зашевелил по-детски пухлыми губами.

Потом перевел потеплевший взор на брюнета.

— Верно, пять, дорогой Гаврила!

И к Ксении:

— Вот какая у нас молодежь растет!

— Точнее, уже выросла! — вставил Караванов.

— Недаром они признанные лидеры молодежного стола Академии фуршетов! — с отеческим восторгом, который трудно — и ни к чему — играть, произнес Трешнев. — Знакомься, наконец! Это Гаврила Бадов, а это Егор Травин. Поэты, модераторы, организаторы литературного процесса… Еще будут Юра Цветков и Данил Файзов, ну и девчонки… Есть чем гордиться.

Тяжелые двери, в которые то и дело входили мужчины, женщины, пары — все по большей части среднего возраста, — вдруг широко распахнулись, и на улицу вышел кряжистый бородач в джинсовом комбинезоне и в очках, которого Ксения не раз видела в разных передачах канала «Культура».

— Все здесь! — обрадованно воскликнул Трешнев. — Даже Георгий Орестович Беркутов здесь!

Георгий Орестович подошел к фуршетчикам и крепко пожал руку Трешневу.

— Ты без Инессы? Она будет?

— Да, я без Инессы! — с нажимом сказал Трешнев. — Я с Ксенией. Знакомься!

— Георгий, можно просто Гоша, — повернулся Беркутов к Ксении. — Чего это вы здесь стоите?! Мороженое уже капает… А там и тарелку можно взять, и шампанское носят. — И вновь к Трешневу: — Так будет Инесса?

— Последний звонок у нее на носу! — с досадой ответил Трешнев. — Зачем тебе Инесса?

— Она мне обещала принести первое издание «Кипарисового ларца». Оказывается, у нее со времен прабабки в семье хранится…

— Ну, коль обещала, значит, принесет! Слово у Инессы крепкое…

Трешнев явно утрачивал прежнюю уверенность.

Опять Инесса!

Так вот почему он так галантно позвал ее сюда!

У Инессы — последний звонок!

Мало ей тех страданий, которые уже перенесла в колледже, где эта самая Инесса Владиславна преподавала русский язык и литературу!

Эскорт ему нужен! Не может академик-метр д’отель без эскорту!

— Может, действительно войдем? — спросила Ксения.

— Там и кондиционеры работают, — расширил информацию Беркутов.

— Пошли! — опять позвала Ксения.

— Надо говорить не пошли, а пойдем! — полуавтоматически проговорил Трешнев. Мысли его были где-то далеко, за туманами отсутствующего взгляда.

— Тогда пойду сама! — решительно сказала Ксения.

— Иди, — почти равнодушно напутствовал ее Трешнев. — Только учти: там проверяют пригласительные!

— Ничего! Скажу, что пришла с тобой, а ты куришь на улице! — И она направилась к дверям.

— Иди! Только помни: все знают, что Трешнев не курит, а только пьет и ест! — понеслось ей в спину.

Всем существом Ксения понимала, что должна развернуться и навсегда исчезнуть из поля зрения Трешнева, однако ноги сами несли ее в пасть этого вознесенного над премией фуршета.

Перед инициацией

Закрыв за собой дверь, Ксения было шагнула к лестнице, но с тем остановилась, сообразив, что Трешнев, скорее всего, заталкивал ее в зал, чтобы остаться наедине… только вот с собою ли? Она всмотрелась сквозь полузатемненное стекло и — как в воду глядела: академик-метр д’отель уже прижимал к своему уху телефон!

Мороженое грозило окончательно развалиться в ее руках, но выбросить его было некуда, хотя — вот улица, вон урна! Выйди и выбрось! И мороженое, и Трешнева, и все остальное, что вдруг начинает баламутить твою пусть не очень удачную, пусть многотрудную, но все-таки отлаженную жизнь!

Но подпирающая откуда-то сила понуждала ее держать истаявшее мороженое и пялить зенки на этого самого наверняка чирикающего с Инессой литературного метр д’отеля!

В следующий момент к двери подошла новая группка призванных, и отскочившую от входа Ксению повлекло дальше, дальше…

Пройдя длинный коридор, она оказалась перед беломраморной лестницей.

Слева за длинным столом сидели три девушки, выдававшие какие-то бумаги и буклеты, а саму лестницу перегораживали три симпатичных мордоворота, облаченных по причине жары в белые рубашки с коротким рукавом при наличии трехцветных — под российский триколор — галстуков.

Ксения представила, как нелепо она смотрится: офисно-педагогические блузка-юбочка, со взбешенными глазами и при растерзанном брикете мороженого, с которого уже не капает, а почти льется в подставленную лодочкой ладонь.

— Здравствуйте, — сказала Ксения мордоворотам, которые, окончательно перегораживая дорогу, подтянулись к ней, при этом профессионально просканировав ее от туфель до макушки. — А мне сказали, что тут есть тарелочки. — И прибавила для весомости: — Георгий Орестович сказал!

— Здесь все есть, — сурово сказал мордоворот слева, одновременно отступая чуть в сторону.

— Ну, если Георгий Орестович сказал! — развел руками мордоворот справа и тоже отступил.

— Проходите, пожалуйста! — центровой, похожий на Тарзана, то есть мужа вечной Наташи Королевой, радушно, с тарзаньей улыбкой махнул рукой по направлению к ступенькам.

«То-то, академик-метр д’отель!» — торжествующе подумала Ксения, устремляясь наверх.

Здесь она довольно быстро отыскала туалет. Перед мраморными умывальниками кое-как допила мороженое и привела себя в порядок.

Громко переговариваясь сквозь стенки кабинок, кто-то кого-то спрашивал:

— А сама тут?

— Знаменская? Точно так! Она всегда ходит смотреть, как у других, тем более у нас.

Дамы вышли из кабинок. Та, что помоложе, выглядела обычно: в длинном легком балахоне, со множеством браслетов и колец на руках, в полупрозрачном платке-накидке на плечах, в каких-то разнородных и разноцветных шарфах, среди которых сиреневый был даже с кистями. Подобного рода женщин-аксессуаров Ксения видела много.

А другая просто завораживала то ли загаром, то ли особенной смуглостью при совершеннейшей седине своей пышной шевелюры…

Дамы скользнули по Ксении удивленными взглядами. Наверное, слишком пристально я их разглядываю, решила спутница Трешнева и поспешила выйти.

По пути к месту торжества меланхолически осушила бокал шампанского с подноса, который возник перед нею, — официанты с бокалами на подносах неостановимо парили вокруг…

«И второй выпью». Выпила… «А третий — слабо?»

Наконец вошла в огромный, амфитеатром зал. Он, пока лишь полузаполненный, пребывал в тихих шелестящих разговорах взыскующих торжественной церемонии награждения и последующего вольного пира.

— Ты видела Немзера?

— Его не будет!

— Разве он игнорирует «Норрку»?!

— Ее не игнорирует. Просто его в Москве нет. В Питер уехал…

— По гонорарам «Бестер» держит первое место по жмотству, но презентации и награждения у них роскошные. Только, пожалуй, Ира и дядя Петя их перекрывают.

— Ну, про Иру — понятно, а дядя Петя — и сам миллиардер!

— Миллиардер не миллиардер, а на благотворительность не жалеет. У него лауреаты по году, до следующей церемонии, ездят рекламируют свои сочинения.

— У него и шортлистники ездят!

— Твоя правда…

— Говорят, Евгений Юрьевич должен подойти… Мне надо у него подписать…

— Так смотри в оба. Если придет — подпишет.

— А сам появится или как всегда?

— Как всегда — обещают. Возможно, сам сейчас и сам не знает, будет или нет.

— Судя по тому, что охрана слабенькая, — не будет…

— Не суди! Он непредсказуем…

Слышались и другие разговоры — Ксения, ища место с наилучшим обзором зала, несколько раз перешла с места на место.

— …Меня интересует текущий момент. Какое будущее ждет современную литературу, которая поставлена чуть ли не на поток?

— Ну, с этим не ко мне. Я этого просто не читаю… Если прочел книжки три этих ваших новых реалистов — уже хорошо. Но когда я вижу что-то живое, настоящее, оно все равно рождается тем же путем, по старинке… Я этих ваших навороченных компьютеров не признаю. Гусиного пера, правда, не достать, но перьевую ручку еще можно. Специально заказываю у музейщиков и у проверенных антикваров…

Голоса слышались совсем рядом. Ксения обернулась и увидела двух писателей, постоянно мелькавших на телеэкране. Только что-то после шампанского фамилии не вспоминались. Михаил Веллер и Денис Драгунский? Нет. Александр Кабаков и… нет, не Виктор Ерофеев… Битов? Возможно… Возможно, не он.

Пытаясь вспомнить, Ксения продолжала вглядываться вперед.

Огромная сцена вся была завешена черными полотнищами, по которым в не очень понятном, но завораживающем ритме были раскиданы-разбросаны белые прямоугольники, устремлявшиеся к центру, к вертикальному прямоугольному белому экрану, также похожему на лист бумаги.

Шампанское даже при кондиционерной прохладе ударило в голову, и Ксения вновь погрузилась в ревнивые размышления о коварстве Трешнева и о причинах его привязанности к Инессе.

Согласна — когда она появилась в колледже, Инесса уже там была. С другой стороны, кто сказал, что у Инессы с Трешневым тогда что-то было? Инесса пребывала в замужестве, всюду таскала фотографии своих разнополых двойняшек и всем показывала — счастливая мать… Гоняла на своей «восьмерке». Трешнев, между прочим, в то время раскатывал на примятом, трухлявом «запорожце»… В общем, и тогда было непонятно, и сейчас совсем непонятно… Ростом Инесса, даже без каблуков, была вровень с Трешневым, а уж если на каблуках… Притом кавалер хвалился как-то, что рост у него классический гвардейский — метр восемьдесят. Что-то притягивало его к этой… доныне пребывающей в училках и вовсе из колледжа в школу перешедшую… Может, и лучше, если она сейчас заявится.

У нее, у Ксении, все хорошо!

А о том, что она выходила замуж назло Трешневу, вряд ли кто-то догадывается… И Андрей не знает…

Да, замуж Ксения вышла в те поры за первого надежного человека, который, несмотря на бардак в стране, встретил ее, влюбился и, не прикладывая локоть к носу, потащил в ЗАГС… И не он виноват, и она не виновата, что потянуло надежного человека обустраивать свою родину, а на дорогах между Москвой и Киевом возникли пограничные кордоны. Они хотя бы на два города живут, но живут как-то, не разрывают окончательно, а про Трешнева ни тогда, ни теперь ясности не было: женат он или в разводе, живет с женой или квартиру снимает?.. Стоп, довольно думать о Трешневе!

Но тот, а за ним Караванов уже пробирались к ней по ряду.

— Чего так высоко забралась? — спросил Трешнев. — Впрочем, это в традиции Академии фуршетов. Сверху хорошо видно во все стороны света…

— Скажи, а что это за норка? Слышу, многие о ней говорят…

Трешнев улыбнулся:

— Профессиональный жаргон. Так в наших кругах называют эту премию. «Новый русский роман» — сокращенно «Норрка».

В это время от сцены понесся звук фанфар. Причем это была не какая-то запись. Перед залом стояли, приложив к губам сияющие трубы, семь девушек в белых ботфортах.

Затем с двух сторон вышли по шесть барабанщиц в красных гусарских ментиках и киверах, но в синих мини-юбках и синих ботфортах. Фанфары сменила нарастающая барабанная дробь.

Вдруг ее словно оборвали и откуда-то из глубин сценического пространства к стоявшему в центре микрофону пошел довольно крупный человек в светло-сером костюме и белой рубашке без галстука.

Затихший было зал взорвался аплодисментами.

Подойдя к микрофону, человек постоял молча ровно столько, сколько держались аплодисменты. Как только они стали гаснуть, надел очки и медленно стал сворачивать принесенные с собой листы.

— Вася Купряшин, — с теплом в голосе произнес Трешнев. — И этой премией он заправляет.

— Василий Купряшин! — почти с изумлением воскликнула Ксения. Только почему Трешнев так фамильярно называет одного из ведущих российских литературных деятелей, литературоведа, профессора Литературного института, Московского университета и РГГУ?!

— Воля окончил его семинар в Литинституте, — сообщил Трешнев, но эта фраза ничего не объясняла.

Тем временем Купряшин окончательно превратил листы формата А4 в маленький квадратик, спрятал его в карман, снял очки и взялся за микрофон:

— Добрый вечер, дорогие друзья!

Вновь раздались аплодисменты. На экране появилось изображение толстого тома, из которого торчала лента закладки цветов российского флага. На книге в три строки теснились толстые золотые буквы: Новый русский роман, а над ней летящей, но разборчивой скорописью было начертано: Национальная литературная премия. 15-е присуждение.

Откуда-то с вершин (даже для них, сидевших на предпоследнем ряду амфитеатра) раздался громовый голос:

— Председатель жюри и координатор Национальной литературной премии «Новый русский роман» профессор Василий Николаевич Купряшин!

Вновь раздались становящиеся привычными аплодисменты.

Василий Николаевич поднял руку с очками.

— Мы рады приветствовать всех поклонников великой русской литературы, всех ценителей живого художественного слова, всех гурманов русского языка, пришедших сюда, в этот гостеприимный зал, разделить с нами радость пятнадцатого присуждения Национальной литературной премии «Новый русский роман»!

Воля и Трешнев удовлетворенно переглянулись.

— Сегодня у премии «Новый русский роман» есть славная история, но у нее, конечно же, есть исток. У этой премии есть имя. Есть имя ее творца. Это имя… — Купряшин сделал небольшую паузу, во время которой на экране появилась черно-белая фотография довольно молодого мужчины в форме морского гражданского флота за штурвалом. Справа на его плечо готовилась сесть большая чайка. — …Это имя — Валерий Михайлович Оляпин.

Пауза продлилась ровно столько секунд, сколько залу потребовалось для осознания: Купряшин ждет аплодисментов.

Когда таковые вновь стали угасать, Василий Николаевич продолжил:

— В девяностые годы, которые иногда с известными основаниями называют «лихими», Валерий Михайлович, будучи членом правительства, выступил с инициативой создания новых, постсоветских, независимых литературных премий. И не только выступил, но и поддержал…

— Это сам Вася пошел к Бурбулису, тот направил его к Чубайсу, а Оляпин дал деньги… — пояснил Трешнев.

Со сцены лился, свободно и плавно, рассказ о том, как премия «Новый русский роман» обретала вес, как шла сквозь инфляцию, дефолт, кризисы и поиски новых спонсоров…

— Спонсором у премии сейчас банк «Третья планета», но за ним стоит тот же Оляпин, правда, в лице его сватьи, то есть тещи младшего сына, которая контролирует рыболовецкий флот… — Трешнев продолжил слив информации.

О чем он думает?! Но, с другой стороны, значит, не об отсутствующей Инессе. Хватит того, что о ней она, Ксения, неотвязно думает.

— А лауреатами кто был? — спросила Ксения.

— С этим сложнее. — Трешнев потянулся к Караванову. — Воля, ты не помнишь?

— Там при входе для всех желающих буклет лежал. — Караванов развел руками. — Ты что, не взял?

— А на фига он сдался? Писать об истории премии мне в этот раз не надо. Лауреата сейчас узнаем… А ты, — отнесся он к Ксении, — если интересно, возьмешь после фуршета.

Тем временем Купряшин перешел ко дню сегодняшнему:

— К сожалению, Валерий Михайлович в этот раз не смог лично приветствовать наше собрание, финалистов премии и ее грядущего лауреата…

— «Этот раз» повторяется ежегодно, — мерно произнес Трешнев. — Воля, ты помнишь, чтобы здесь когда-нибудь появился Оляпин?

— Здесь нет, — Воля был педантичен, как провизор. — Он был в тот раз, когда церемонию проводили в Доме Пашкова. Тогда и Путина ждали. Но Оляпин приезжал.

— Правильно! Как я забыл!.. А забыл потому, что фуршет там сделали отвратительный. Всего было много, напитков — залейся, а на вкус — преснятина. И Володя Балязин тогда вегетарианским салатом отравился. Вспомнил! Да, Оляпина вспомнил. На фуршете и дочка его с зятем появились.

— Естественно, ведь в тот год премию окончательно закрышевал «Бестер»…

— Что за «Бестер»? — спросила Ксения.

— Издательский дом… Потом расскажу…

Тем временем Купряшин завершил тираду сожалений по поводу отсутствия Оляпина, вызванного в Кремль, и объявил, что по поручению Валерия Михайловича высокое собрание будет приветствовать его пресс-секретарь Леонард Захарович Якобашвили.

Без паузы на сцене образовался довольно смазливый человечек в голубеньком костюмчике. Расхаживая вдоль рампы, заговорил:

— Дорогие друзья! Я вновь, в пятнадцатый раз, имею честь принять участие в нашем празднике. Вообще-то я хочу сказать: «в вашем празднике» — и это непреклонное мнение Валерия Михайловича, которое он мне поручил вам передать. Валерий Михайлович всецело уверен, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана отнюдь не ему и возглавляемым им структурам, а тем тысячам российских писателей, которые, несмотря ни на что, как говорится, всем смертям назло писали, пишут и будут продолжать писать все новые и новые русские романы. Он твердо знает, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана тем миллионам российских и зарубежных читателей, которые вновь и вновь с нетерпением берут в руки романы, ставшие лауреатами Национальной литературной премии «Новый русский роман», вошедшие в шорт-листы премии, в ее длинные списки…

— Трешнев, а фуршет скоро? — спросила Ксения. Близость академика-метр д’отеля окончательно выветрила из нее шампанский хмель, и хотелось, по крайней мере, хотя бы поесть, коль скоро она оказалась здесь. Явно не в своем месте.

— Все будет, — ответил Андрей, почему-то сосредоточившийся на речи Якобашвили. — Это необходимый саспенс. Отсматривай контингент. Перед тобой мир замечательных людей. Якобашвили начинал с торговли «Гербалайфом» на прогулочных теплоходах по каналу Москва — Волга, а теперь…

Наместник незримого, богоподобного Оляпина между тем продолжал:

— Я всего-навсего читатель. У меня нет филологического образования, я не принадлежу к какой-либо конфессии, верю в общечеловеческие ценности. — Пауза, затем голос рвется вверх. — И вот именно их я нахожу в романах, попавших в круг внимания нашей премии. Нам ничего не нужно! Нам надо только одно: чтобы писатели писали, а читатели всегда читали русские романы, которые и будут новыми и вечными!

Зал попытался изобразить овацию, хотя, подозревала Ксения, в этот вечер после рабочего дня проголодалась не одна она.

Якобашвили исчез так же внезапно, как и появился.

Купряшин отошел в крайний правый угол сцены, к белеющему там креслу, и артистически опустился в его недра.

А сверху, от колосников, понесся уже знакомый трубный голос:

— Дамы и господа! Авторы романов, вошедших в шорт-лист Национальной литературной…

Вот ведь, подумала Ксения, и не ленятся повторять одно и то же. И тут же возразила сама себе: «А чего им лениться? Положение обязывает! Пообещали нам торжественную церемонию — и есть торжественная церемония!»

Люди короткого списка

Из глубин сцены выехали шесть пустых кресел, таких же белых, как то, в котором сидел Купряшин.

— Антон Абарбаров, роман «Третья полка»! — выкрикнули сверху.

Из глубин зала стал пробираться к сцене невзрачный мужчина лет сорока, в стандартной серенькой рубашке навыпуск, с короткими рукавами.

— Говорят, явный претендент, — сказал Воля.

— Ты читал? — спросил Трешнев.

— Получит — прочитаем. А не получит — прочитаем тем более.

— Игорь Горчаковский, — после этих слов голос с колосников смолк. По залу прокатились аплодисменты, которых Абарбаров не дождался, удовольствовавшись несколькими хлопками из разных углов этого пространства. — Роман «Радужная стерлядь».

— Он и получит, — все так же вполголоса, но слышно произнес Воля.

— Побьемся об заклад? — предложил Трешнев.

— Как мы будем биться, если оба уверены, что получит он?!

Горчаковский, рослый красавец в майке с крупной надписью «Massachusetts Institute of Technology» вокруг эмблемы, выбежал откуда-то из первых рядов, поклонился залу, перед этим раскинул в победном приветствии руки, пожал ладонь притулившемуся на крайнем левом кресле Абарбарову и сел рядом.

— Почему «Радужная стерлядь»? — спросила Ксения. — Это же форель бывает радужной…

— Потому что потому… — ответил Трешнев. — Не путай изящную словесность с ихтиологией. О постмодернизме слышала? Это как раз постмодернизьм.

— Денис Димитров! — Конец фамилии вездесущего писателя, поэта, журналиста, телеведущего и шоумена потонул в овациях.

— Чего они хлопают? — удивился Трешнев. — Неужели думают, что обошлось бы без Дениски? Во-первых, шорт-лист объявили еще в апреле, а во-вторых и в-главных, ни Димитрова вне премий, ни премий вне Димитрова представить нельзя!

— Роман «Стрелочник».

Аплодисменты не доросли до уровня овации, но все же звучали внушительно.

— В лонг-листе было три его романа. Намакулатурил за минувший год, — сообщил Трешнев.

— Литературу делают волы, — вставил благодушное слово Караванов.

— Выбрали почему-то этот, хотя все три, как вся проза Дениски, занудны и бесконечны. Сюжеты замысловато высосаны из пальца и утомляют, как разговор с пьяным.

— Почему ты называешь его Дениской? Он что, имеет какое-то отношение к «Денискиным рассказам» Драгунского? — спросила Ксения.

— Надеюсь, никакого, хотя вообще-то Димитров имеет отношение ко всему и всем в современной литературе. Вундеркинд.

В этот момент Денис Димитров, лениво спускавшийся к сцене с противоположной стороны галерки, взошел наконец на подиум, и Ксения, которая впервые видела его въяве, в удивлении захлопала глазами.

Румяный Димитров оказался долговязым, под два метра, причем одет он был в синие пионерские шорты с помочами, белую рубашку с каким-то значком, хотя и без галстука. На ногах у него были белые носки с красно-голубыми полосками и сандалии детского фасона, но явно не менее 45-го размера.

Лидер литературной производительности прошел к креслу, где восседал Купряшин (председатель жюри вынужден был привстать), подал ему руку, потом направился к соперникам и также рукопожатием приветствовал вначале Абарбарова, а затем Горчаковского.

— Данияра Мальмет.

Очередная участница шорт-листа на сцену просто выпорхнула. Это была брюнетка с гладко зачесанными волосами, в длинном бирюзовом платье, расшитом какими-то сложными узорами.

— Роман «Записки моей прабабушки, которая не умела писать».

Прижав руки к груди, Данияра сдержанно наклонила голову, прошла к креслам и легко опустилась в следующее из оставшихся свободных.

— Комментариев не будет? — спросила Ксения у Трешнева. — Или залюбовался освобожденной женщиной Востока?

— Вообще-то она приехала сюда из Калининграда. И от одежды не свободна, — заметил Трешнев. — Кажется, это ее дебютный роман.

— Дебютный, — подтвердил Воля.

— Значит, у «Бестера» на нее есть некоторые виды…

— Она в «Парнас» несколько романов прислала, и этот тоже. Камельковский даже пытался сделать целую серию «Черные глаза», но, естественно, надо было подключить еще нескольких негров-негритянок, сочинить общий псевдоним… Но Данияра хотела только сама… А потом я ушел. Кстати, она мне писала, что в «Бестер» тоже посылала. И, как видно, они договорились…

Не совсем понятное Ксении обсуждение литературной судьбы Данияры прервал истошный вопль незримого ведущего:

— Борис Савельевич Ребров!

— А разве он жив?! — непроизвольно воскликнула Ксения и со стыдливым испугом прикрыла рот ладонью. — Ой, я не то хотела сказать! Как хорошо, что он жив! И попал в шорт-лист!

Трешнев хмыкнул.

Легенда советской литературы, один из лидеров «лейтенантской» прозы поднимался по ступенькам на сцену, опираясь на толстую трость и худенькое плечо белокурой девушки в сарафане и во вьетнамках.

Василий Николаевич Купряшин бросился к ним, демонстрируя готовность помочь. Претенденты на премию тоже сделали сходные телодвижения, но это выглядело уже запоздалым, и они вернулись на исходные.

Ребров в сопровождении своей девушки и Купряшина медленно продвигался к креслам под столь же неспешно выговариваемое диктором название его романа:

— Роман «я 669 во 77 rus».

Очевидно, в зале многие мало что поняли, но на экране, как и в случаях с предыдущими лауреатами, вначале показали фотографию Реброва — фронтовую, в форме старшего лейтенанта танковых войск, а потом и обложку книги, где были изображены радиатор жигулевской «шестерки», следы от танковых гусениц и старик с чертами молодого Реброва, пьющий кока-колу на фоне горящего российского Белого дома. Надписи на обложке кое-что проясняли…

Борис Ребров. «я 669 во 77 rus».

Трешнев и здесь помог:

— Мэтр написал книгу, как он после развала СССР в возрасте семидесяти с чем-то лет вынужден был «бомбить» по столице и пригородам на своей раздолбанной «шестерке» с этим вот номером. Правда, кое в чем он от ГОСТа отошел, в угоду художественной образности… Хотя в действительности это никакой не роман, а физиологический очерк в шестьсот страниц. Старик наблюдателен, много живых бытовых картинок начала девяностых, о которых уже подзабыли даже современники.

— Я тоже читал «я 669… во… ко…» Черт возьми! забыл, — присоединился к разговору Воля. Теперь на экране было фото Реброва среди ветеранов. — Легко написано, с самоиронией. Борис Савельевич даже признался, что оказался без кола и двора, на холодной даче по собственной глупости: влез в какую-то тогдашнюю авантюру, продал квартиру, потерял деньги…

— Да, у него с этим, с умением влезть в провальные авантюры, всегда было все в порядке… то есть в полном беспорядке. Помнишь, Лев Анисимович продавил вместе с двумя коллегами присуждение ему «Русского Пулитцера» за роман о репрессированном дяде-генерале? Савельевич как раз лежал в больнице с гипертоническим кризом вследствие продажи квартиры и потери денег. Ну, они его и порадовали. Только невпопад. Деньги за «Пулитцера» у него растоварились в «МММ».

— Он же и премию «Фурор» получил! — вспомнил Воля.

— С «Фурором» вообще дурь произошла. Проиграл на улице лохотронщикам!

— Неужели полностью?! — ахнула Ксения.

— Без какой-то мелочи… Потом каялся по телевизору… я на «Культуре» видел… Так что даже если получит «Новый русский роман», проиграет и это. Шальные деньги.

— Наверное, поэтому и внучка при нем, для контроля.

— А ты уверен, что это внучка, а не жена? Я слышал… — недоверчиво спросил Трешнев.

— Не знаю, что ты слышал, — все-таки Караванов обаятелен и притом так спокоен, будто он не поэт, а врач-косметолог, — но это внучка. В прошлое воскресенье с Ребровым была передача «Пока все дома», и там она была представлена как внучка. В самом деле, зачем им лгать?!

— Ну, если так… Но сейчас Борису Савельевичу светит лишь небольшая сумма финалиста…

— Хотя и ее можно проиграть… — вставил Караванов.

— Вопрос в другом: зачем они вообще вывели его в финал? Получится какая-то стрессовая ситуация. У нас ведь любят аксакалов и «выслугу лет». Позвали — дайте!

— Думаю, хотят его присутствием что-то открышевать…

— Согласен! Но что?

К этому моменту Реброва уже усадили в кресло, и он, как видно, стал требовать, чтобы внучка села с ним рядом. Купряшин, жестикулируя, показывал и на претендентов, и на зал, и на свое кресло. Наконец он подвел к нему внучку, усадил, а сам исчез за кулисами.

— Арина Старцева, — объявил голос последнюю финалистку.

Особа примерно Ксениного возраста, невысокого роста была в темно-фиолетовом берете, оранжевой накидке поверх черного топа, леггинсах и кроссовках. Правую руку ей оттягивала довольно большая хозяйственная сумка, плотно набитая.

— Роман «Вечер без тусовки».

Претендентка, поставив свою сумку близ ступенек, подошла к Абарбарову и с видимой радостью расцеловалась с ним. Потом то же самое она проделала с Горчаковским, Димитровым, Мальмет и особенно пылко и долго с Ребровым. Вышел из кулис Купряшин и тоже попал под каскад поцелуев. Напоследок Арина расцеловалась с внучкой и успокоилась рядом с ее дедушкой, который тут же ухватил ее руку и — вполне естественно — начал покрывать поцелуями.

Купряшин вновь был в центре сцены с микрофоном в руках.

Вновь появились фанфаристки и барабанщицы.

Трубные звуки, барабанная дробь…

У Ксении закружилась голова и заложило уши.

— По традиции нашей премии, роман-лауреат называет писатель, автор романа, получившего нашу премию в предыдущем году. Мы приглашаем к микрофону славную Галину Сошникову!

Купряшин всмотрелся в зал и помог миниатюрной даме в огромных черных очках, мини-юбке и в дамских котурнах подняться на сцену.

Роман Сошниковой «Собачий марш», повествующий о петербургском экологе, влюбившемся в бомжиху, Ксения начала читать в журнальном варианте, но следующий номер журнала «Штандарт», где обещали окончание, на глаза ей не попался, а потом и дела отнесли от сплетения судеб в «Собачьем марше».

— Это сама Сошникова? — переспросила Ксения.

— Она самая, — подтвердил Трешнев. — Что ты имеешь в виду?

— Она ведь главный редактор альманаха «Первый раз»! А моя племянница спит и бредит, чтобы в нем напечататься.

— Неужели стихи пишет?!

— К счастью, нет. Пьесы.

— А где учится новоявленная драматургесса?

— Учится она на психологическом факультете. Увлеклась ролевыми играми и незаметно для себя перешла к пьесам.

— Я могу поговорить с членом редколлегии, но прежде мне надо пьесы эти прочитать. Потом обсудим. А пока не отвлекайся — смотри на сцену!

Девушка баскетбольного роста, в кивере и ментике тем временем поднесла Сошниковой сверкающий поднос с большим белым конвертом.

Лауреатка, переживая, очевидно, свой прошлогодний триумф, неуверенно взяла конверт, повертела в руках, словно рассматривая, что-то спросила у Купряшина, предупредительно державшего микрофон. Тот развел руками.

— Это Галочка его про ножницы спросила… — предположил Трешнев. — Но таковых нет, и потому придется ей разодрать пакет своими лилейными пальчиками.

Между тем автор романа «Собачий марш» довольно ловко с помощью длинных своих ногтей отодрала клапан конверта и достала из него плотный лист бумаги.

Подняла свои сверкающие бездной очки на лоб и старательно прочитала:

— Роман «я шестьсот… шестьдесят девять во семьдесят семь рус» Бориса Реброва…

По залу прокатился неясный шум.

Купряшин удивленно сбросил свои очки и ринулся за кулисы. Внучка устремилась к деду, который не совсем расслышал произнесенное, а может, и совсем не расслышал.

Трешнев присвистнул и удивленно уставился на Волю.

Воля молча уставился на него.

Между стерлядью и щукой

А на сцену из зала уже поднимался маленький человек с пышной шевелюрой и с оттопыренной нижней губой. Он решительно подошел к девушке с подносом, взял микрофон, брошенный сюда Купряшиным…

— Добрый вечер, дамы и господа!

Внушительная пауза в полной тишине.

— Простым и гладким может быть только чистый лист бумаги. А наша премия — плоть от плоти живой жизни, и поэтому даже церемония ее вручения проходит живо, а не заготовленно. Поскольку тайное уже стало явным, дам небольшие пояснения. Сегодня днем, а вы все знаете, что решающее заседание жюри происходит в день вручения премии, мы… то есть они, жюри, решили отметить специальной премией Министерства полиграфии и средств массовой коммуникации роман нашего дорогого ветерана войны и литературы Бориса Савельевича Реброва. «У книг своя судьба», — говорили древние. Своя судьба и у новой книги Бориса Савельевича, где он в неповторимой художественной форме образно осмысливает хитросплетения нашего сложного и обнадеживающего времени. Роман конечно же сразу попал в лонг-лист нашей знаменитой премии, так же легко вошел и в шорт-лист… Поэтому мы в министерстве, узнав об этом триумфальном шествии романа ветерана, посчитали правильным, невзирая на решение жюри, также отметить эту книгу-событие по своей линии.

В это время Купряшин вернулся из-за кулис с дипломом в рамке и с новым белым конвертом, который возложил на поднос. Знаками велел девушке в кивере отойти в сторону.

Передал с полупоклоном диплом в рамке пышноволосому краснобаю.

— Поверьте, товарищи, я до сих пор не знаю решение жюри и не удивлюсь, если оно будет таким, как мне хотелось бы. Но жюри — сообщество коллегиальное, и, даже если мы услышим еще одно имя, это будет лишь свидетельствовать о невероятной сложности работы этих достойнейших людей. Но также о том, что выбор одного лучшего из шести прекрасных — дело, сопряженное с непомерными эмоциональными и интеллектуальными затратами. — Было заметно, что Денис Димитров порывается встать и уйти или делает вид, что хочет уйти, в то время как Горчаковский и Данияра с видимым трудом удерживают его в кресле. — На самом деле правильнее всего было бы объявить, что у нас сегодня шесть победителей, и дружно отправиться к накрытым столам. Но обратной силы статус премии, как и закон, не имеет… Так что пока очаровательнейшая Галина Сошникова будет готовиться к объявлению решения жюри о романе-победителе, я вручу Борису Савельевичу чек и диплом нашего министерства, которое, как известно, было одним из учредителей премии.

— Но называлось по-другому, — тихо сказал Трешнев.

Купряшин пошел к окончательно растерявшемуся Реброву, которому что-то объясняла Арина, обнял его и передал выморочный диплом, который тот едва не уронил, если бы не та же Арина.

Сошникова начала расклеивать вновь принесенный конверт.

В зале стояла мертвая тишина.

Как видно, ждали нового сюрприза.

Наконец Сошникова вытащила лист, протянула пустой конверт Купряшину, подняла свои стрекозьи очки на лоб и прочитала:

— Игорь Горчаковский. Роман «Радужная стерлядь».

Зал все еще пребывал в тягостном молчании.

Но потом все же отдал должное новому лауреату.

Купряшин пригласил Горчаковского на середину сцены.

Тот пожал протянутую ему руку Абарбарова, хотел пожать руку Димитрову, но Денис сидел засунув ладони за помочи своих шортов. Две кандидатки в лауреаты размеренно хлопали, а Ребров смотрел то на свой диплом, то куда-то в зал.

Сошникова вручила Горчаковскому рамку с дипломом и конверт, а Купряшин взял с другого подноса, своевременно доставленного еще одной красавицей в кивере, лавровый венок и водрузил его на голову Горчаковского.

— Впору! — выкрикнул тот в микрофон. И, придерживая венок, стал кланяться во все стороны зала.

Девушки одаривали финалистов дипломами и букетами. Зал сопровождал торжественный момент полуленивой овацией.

— А кто в жюри? Почему они не показываются? — спросила Ксения.

— Все сидят на первом ряду, увидишь их на фуршете…

— А с председателем познакомишь?

— Тебе надо? Но учти: они не комментируют свое решение. Таково жесткое правило, так что ты к ним с этим не лезь!

И Ксения вновь вперилась взглядом в происходящее на сцене.

После того как Купряшин сообщил, что и финалисты получат денежное вознаграждение, а их романы будут выпущены издательским домом «Бестер», он вновь обратился к залу:

— Как вы знаете, каждая наша церемония завершается сюрпризом. Особым сюрпризом победителю! Скажите, дорогая Галина, помните ли вы, каким сюрпризом приветствовал вас оргкомитет премии при вручении венка победительницы?

— Разумеется, хорошо помню. Можно сказать, навсегда запомнила. — трудно было понять, всерьез ли говорила это Сошникова. — Для меня, как автора романа «Собачий марш», на эту сцену вывели невообразимых мастеров из Театра городских животных под управлением народного артиста Гурия Калачева, и они, перед тем как станцевать для всех присутствующих собачий вальс, столь же бесподобно передо мною промаршировали. Да вы сами все прекрасно помните!

На этот раз аплодисменты зала были добродушно искренними.

— Помним, помним! — воскликнул Купряшин. — И надеемся, что сюрприз этого года также всем, и прежде всего нашему лауреату, запомнится надолго, а может, и навсегда! Скажите, пожалуйста, дорогой Игорь, помните ли вы, что помещено на триста сорок седьмой странице вашего увенчанного лаврами романа?

Горчаковский подошел ближе к микрофону, который держал Купряшин, снял с головы лавровый венок, повертел его в руках, но молчания не нарушил.

— Ну! — с вожделением произнес Купряшин. — Что же там помещено?

— Я полагаю, что там помещены буквы, соединенные в слова, — почти растерянно произнес Горчаковский.

— Замечательно! Дамы и господа, извольте видеть: сейчас перед вами происходит совершенно непредумышленное действо. Автор настолько разволновался, что не смог сразу вспомнить одну из примечательнейших страниц своей книги!

— Возможно, дело еще в том, что мой роман уже вышел вторым изданием, а вы, досточтимый Василий Николаевич, не уточнили, какое имеется в виду! — Горчаковский потихоньку брал себя в руки.

— Срезал, срезал! — обрадованно воскликнул Купряшин. — Облегчу вам жизнь! Я имею в виду первое издание.

Ксении показалось, что Купряшин облегчил Горчаковскому жизнь еще и неслышной для зала подсказкой, ибо автор, несколько картинно походив вдоль рампы, наконец шагнул к купряшинскому микрофону и выдохнул в него:

— Рецепт? Неужели вы имеете в виду рецепт?!

— Ну конечно же рецепт! Не стану перебивать, так сказать, аппетит тем, кто пока что не стал читателем вашего замечательного текста, и не буду углубляться в хитросплетения сюжета. Скажу только, что главный персонаж романа, оказавшись в безвыходной ситуации, ухитрился, имея под рукой лишь ледяную рыбу, приготовить ее так, что те, кому она была предназначена, — о нет, я не выдам других захватывающих коллизий! — приняли ее за то блюдо, какое и заказали, — фаршированную стерлядь по-царски…

— Стерлядь, фаршированную по-царски… — поправил Горчаковский.

— Ну вот, он все вспомнил! — воскликнул Купряшин.

Горчаковский удовлетворенно развел руками.

— Один из членов нашего жюри, сохраним его инкогнито, прочитав описание того, как готовилась эта стерлядь из ледяной рыбы, признался: он испытал почти физиологическое ощущение того, что он это блюдо съел, и съел именно стерлядь. И так, постепенно, когда ваш роман был избран лауреатом… — в этот момент Денис Димитров все же встал с кресла и, положив свой букет и диплом на место, где сидел, прыгающей походкой школьника ушел за кулисы, а Купряшин продолжил: —…родилась идея сюрприза для вас!.. Прошу подать на сцену!

Из-за кулис вышли барабанщицы и сыграли нарастающую дробь.

Но из глубин сцены ничего не явилось.

Барабанщицы вновь сыграли дробь.

Но и после этого ничего не произошло.

Пауза продлилась довольно долго, затем дробь прозвучала в третий раз, Купряшин с облегчением провел ладонью по лбу, но…

Ничего.

— Как можно догадаться, наш сюрприз связан с кулинарией, с поварским искусством. И, очевидно, наши друзья, которым мы этот сюрприз заказали, хотели, чтобы рыбка была посвежее — все-таки середина мая, а ведь по старому русскому поверью рыбу есть можно только в месяцы, названия которых содержат букву «р»…

Как настоящий филолог, Купряшин был краснобаем и, вместе с залом понимая, что вновь произошла какая-то накладка, несколько минут довольно живописно рассказывал о рыбах в русском фольклоре и в классической литературе…

Наконец боковым зрением он увидел, что официант выкатывает из-за кулис сервировочный столик с блюдом, прикрытым мельхиоровой сферой, и совершил резкий словесный вираж от «Мертвых душ» Гоголя к творению Горчаковского:

— На основании рецепта, описанного в романе-лауреате «Радужная стерлядь», шеф-повар фирмы «Boil and Carrot», обеспечившей наш праздничный фуршет, приготовил специально для автора, Игоря Горчаковского, стерлядь, фаршированную по-царски. Причем… — Купряшин хитро заулыбался, — одна рыбка там, на тарелочке, будет стерлядкой, а вторая — рыбкой ледяной… бывшей ледяной. И нашему дорогому Игорю предстоит определить, как говорится, ху из ху. Поверить, можно сказать, литературу жизнью!

В этот момент официант подкатил столик к Горчаковскому.

Кроме блюда под сферой, на нем стояли бутылка вина и одинокий бокал.

— Прошу прощения, — обратился Купряшин к присутствующим на сцене. — Хотя у нас торжественная церемония, она предельно демократична. Уважаемый Игорь Феликсович, вне сомнений, разделил бы с вами дегустацию описанного им блюда, но мы не можем устраивать застолье на сцене под взорами уважаемых гостей, которых внизу ждет обильное угощение. И тоже с приятным сюрпризом! Поэтому Игорь Горчаковский дегустирует стерлядь, фаршированную по-царски, сообщает нам о своих впечатлениях и мы все устремляемся к накрытым столам! Прошу, мастер!

Официант снял сферу, и Горчаковский уставился на блюдо, поигрывая ножом и вилкой.

Из-за кулис с большим бокалом красного вина вышел Димитров и, поскольку его кресло было занято собственным букетом и дипломом, сел в кресло Горчаковского. После чего сделал щедрый глоток из своего бокала.

Горчаковский, показывая на блюдо, стал что-то спрашивать у официанта, а тот что-то отвечал, разводя руками.

— Игорь Феликсович не требует, чтобы ему подсказали, он просто выражает восхищение искусством приготовления одного блюда из двух различных рыб, — пояснил Купряшин, но без уверенности в голосе.

Между тем Горчаковский наконец начал резать нечто на блюде — им в зале было не видно что, — а потом опять обратился к официанту. Тот пожал плечами.

— Игорь Феликсович полагает, что в этих обстоятельствах дегустации ему надо было подать не прекрасное французское вино, поставленное нашими спонсорами, а кувшин чистой воды, чтобы все же попытаться распознать стерлядь и ледяную рыбу, которую… вот наш друг подсказывает, — он кивнул на официанта, — правильнее называть белокровной щукой.

В это время Горчаковский, которому, очевидно, надоело играть в дегустацию, один за другим отправил в рот два куска придуманного им яства, осушил бокал вина и, все еще жуя, схватил у Купряшина микрофон.

Хотел что-то сказать, но закашлялся.

Продолжая кашлять, он показал пальцем на блюдо и что-то попытался произнести, но не удалось. Схватил бутылку, налил в бокал и кое-как стал пить.

Купряшин (вероятно, он виртуозно отключал микрофон в нужные мгновения) вновь попытался выяснить, что Горчаковский считает стерлядью, и тот наконец, кое-как подавив кашель, проговорил — микрофон был включен:

— Стерлядь — это! — ткнул вилкой не видно зрителям куда.

Зал, окончательно изнемогший от ожидания, взорвался овацией.

Но Купряшин поднял над головой сложенные косым крестом руки, и все смолкло.

Спросил что-то у официанта. Тот пожал плечами.

Горчаковский, окончательно откашлявшись, взял микрофон и четко произнес:

— Первый кусок, который я взял, был стерлядью. Второй — белокровной щукой.

И поклонился.

Взрывная овация — и вновь руки Купряшина, воздетые над головой в форме косого креста.

Тишина.

— Дамы и господа! Неожиданно выяснилось, что даже наш друг, доставивший на сцену стерлядь по-горчаковски, позвольте выразиться так, затрудняется с ответом, где что на блюде лежит. И это, полагаю, лучшая оценка как искусства нашего лауреата, так и его читателей — наших поваров! Через несколько мгновений в этом сможет убедиться каждый: в центре фуршетных столов стоит блюдо с тем же самым двойным кушаньем. Первые пять гостей, угадавших рыб, — думаю, разницы они не почувствуют, именно угадавших (главным экспертом, естественно, выступит шеф-повар), — получат роман «Радужная стерлядь» в подарочном оформлении и с автографом Игоря Горчаковского. А в завершение нашего праздника всем уходящим вручат замечательный сувенир — звуковую книгу. Главы из романа «Радужная стерлядь» читает народный артист Анатолий Пелепенченко. Он, надеюсь, как и обещал, после спектакля сразу приедет на наш фуршет.

Купряшин дождался аплодисментов и вновь поднес микрофон к устам.

— Торжественная часть нашей церемонии завершена, а праздник литературы продолжается! Приглашаю всех пройти к столам и поднять бокалы!

Оваций и даже аплодисментов уже не было. Под прощальные звуки фанфар и барабанный бой зрители устремились в пространство фуршета.

Однако Трешнев не торопился.

— Всем хватит! — почти лениво произнес он. — Ну что, Владимир Федорович, не пойти ли помыть руки, как нас учили в детском садике?

— Меня еще до детского садика этому научили, — степенно ответил Караванов.

— Где встретимся? — спросил Трешнев у Ксении.

«Неужели опять идет звонить Инессе?!» — мелькнуло в голове, но, понимая, что будет как будет, Ксения приняла решение:

— Я руки уже мыла, так что встретимся внизу. Пока то да се, попробую угадать рыбу и получить книжку!

— Да, Воля, это будет настоящая фуршетчица! — с восхищением воскликнул Трешнев.

Введение в фуршетознание

Фуршет был накрыт в просторном фойе, которое, однако, сейчас таковым не казалось. Среди столов с закусками теснились многие десятки, нет, сотни людей, уже вовсю выпивающих и закусывающих.

В первое мгновение Ксения растерялась, но единообразный пример активного поглощения пищи заставил встряхнуться, и она устремилась столам навстречу — вниз по широкой лестнице, пропустившей поток фуршетирующихся и теперь свободной.

Несмело подошла к ближайшему столу под белоснежной скатертью, уставленному клумбами тарталеток, канапе и других таких же сложных, но невероятно манящих на вид закусок, пронзенных разноцветными мушкетерскими шпажками.

— Закуски, — некто, возникший рядом, привел ее в чувство. — Хватайте за шпажки — и на тарелку! Тут надо глядеть в оба… Наш брат литератор не зазевается!

Когда же она увидела еще один стол — с крохотными блинчиками всех видов, сортов и начинок, валованами с красной икрой и бутонами ловко свернутых ломтиков семги и форели, — ей стало дурновато. И что, все это смогут съесть?

Назвавшийся, однако, братом литератором полагал иначе.

— Переходите в очередь за горячим! Скромность неуместна. Здесь только так: или ты толкаешь, или тебя. А сюда, — кивнул на кучки уже освобожденных от деликатесов шпажек, — скоро поднесут свежее. И мы еще вернемся за кебабами!

Взгляд Ксении перенесся на стол с алкоголем. Слабо разбиравшаяся в мужских напитках, она все же отличила стаканы с виски, многоствольными салютными установками смотревшие в потолок, расписанный сюжетами на темы научно-технической революции. Коньячные бокалы, взаимно согреваясь, прижимались друг другу пузатыми боками. Квадратами стеклянных сот выстроились стопочки с водкой. Сбоку радужными полосами скромно стояли фужеры с винами, соками и морсами. Ограждающим барьером возвышались бутылочки с минеральной водой.

Когда подходил жаждущий и выхватывал сосуд или сосуды, официанты мгновенно заполняли брешь. Здесь толпежки не было, только один человек, автор романа «Третья полка» (Ксения запомнила) Антон Абарбаров, методически сливал в фужер водку из стопок. Перетаптывавшийся перед ним с ноги на ногу парень-официант крутил в руках большую бутылку водки «Белое золото», тихо повторяя: «Позвольте, я вам налью, сколько вам надо!» — но Абарбаров молча продолжал свое дело под присказку стоявшего рядом, видимо, пьяного, небритого человека в мятой ковбойке, также воспроизводившего одну и ту же фразу: «Он, друг, сегодня финалист, ему все можно!»

Взяв тяжелый фужер с белым вином, Ксения вновь двинулась к столам с закуской. Здесь уже пришлось протискиваться, ибо народ, набрав еды, обычно и оставался у кромки стола на отвоеванном рубеже. Кое-как Ксения ухватила небольшую тарелочку и нагрузила на нее то, до чего дотянулась: маслины, черри, несколько канапе, рулетики сациви, валован… Своей пустотой притягивало взгляд большое белое блюдо в центре стола. Надо полагать, здесь пребывали стерляди и ледяные щуки, расхватанные жаждущими их дегустации и последующего награждения.

Ксения протиснулась на свободу в уверенности, что сейчас появятся Трешнев с Каравановым, а может, и с этим невообразимым президентом Академии фуршетов (фуршет ведь уже вовсю разгорелся!). Но академиков не было, зато поодаль, у колонны, неприкаянно стоял Борис Савельевич Ребров.

Это одиночество среди движущейся толпы вдруг тронуло Ксению настолько, что она ринулась к ветерану.

— Борис Савельевич, добрый вечер! — затараторила. — Я так рада оказаться здесь и увидеть вас, ваше чествование.

Писатель посмотрел на нее усталым, но с живым поблескиванием взглядом и протянул к ней руку:

— Постойте со мной, пожалуйста! Девчата сейчас придут. И Тамара, и Аринушка. Они за коньяком для меня пошли. А вы кто?

— Просто ваш читатель. До сих пор помню ваш военный рассказ «Снегопад перед атакой». Читала его на областном конкурсе школьников-чтецов и заняла первое место.

— Да, это из тех рассказов, которые сделали мне имя. Но я ведь много еще чего написал…

— Разумеется! Я обязательно прочитаю и ваш новый роман, о котором так тепло говорили сегодня…

— Вы знаете… Как вас зовут? — Ребров довольно крепко взял ее чуть повыше локтя.

— Ксения.

— Вы знаете, Ксения, сейчас я пишу вещь гораздо сильнее, чем все, что написал прежде. Дело в том, что мне совершенно случайно попал в руки трехтомник Владимира Сорокина, а вслед за ним и трехтомник Виктора Пелевина. Валялись на даче, у внучки в комнате… А я до своего трехтомника дожил только в 1984 году… Вместе с уходом на пенсию…

Ксения огляделась вокруг. Академиков нет, «девчат» нет. Кресел, диванов, стульев тоже не просматривается.

— Вы кого-то ждете? — грустно спросил Ребров.

— Совсем нет, — полусоврала Ксения. — Хотела, чтобы вы присели где-то здесь. А то неудобно как-то…

— Ничего, я пока постою, — бодрился старый писатель. — Ведь все стоят. А девчата мне коньяк принесут.

— Коньяк и я вам принесу! Одну минуту! — Ксения поставила свой фужер и тарелку на широкое перило балюстрады и рванула к алкогольному столу, едва не уткнувшись в тарелку с двумя виноградными гроздьями, янтарно-желтой и сизо-синей, прикрывавшими дольки манго, кубики ананасов, ломтики дыни, наверное, еще что-то… Но повезло — тарелка была в руке высоченного Дениса Димитрова, и он успел поднять ее над головой миниатюрной Ксении. Извиняясь, она отметила не только насупленное лицо плодовитого труженика слова. Ей удалось разглядеть на его широкой груди и значок, замеченный еще когда он взошел на сцену. «Пионерский лагерь “Артек”. 75 лет» было написано на большом овале с изображением красного галстука, Медведь-горы и морского прибоя.

Когда Ксения вернулась с коньяком, Ребров был не один. Перед ним стоял Антон Абарбаров с двумя фужерами водки и говорил довольно твердым голосом:

— Вы, Борис Савельевич, можете считать меня своим литературным учителем. На ваших книгах о войне я учился писать, ваши книги о войне помогли мне выжить… Прошу вас, выпейте со мной за ваше здоровье! — и он протянул Реброву один из своих фужеров.

Рядом с Абарбаровым покачивался, заложив руки за спину, уже примеченный пьяный в мятой полурасстегнутой ковбойке.

— А вот и коньяк! — опрометчиво провозгласила Ксения.

Ребров, который было взял водку у Антона, принял бокал с коньяком:

— Увы, со времен войны я изменил водке. По настоянию врачей. Но коньяк, молодой человек, я с вами задушевно выпью!

Они чокнулись, и, пока Ребров окунал губы в золотистый напиток, Абарбаров вылил в себя содержимое фужера.

Ксения ахнула, но затем подхватила свою тарелочку с перила и сунула ее новооткрытому литературному ученику Реброва.

— Закусывайте!

— Мы после второй не закусываем! — почти хрестоматийно возразил Абарбаров, выдохнул и опорожнил тот фужер с водкой, от которого отказался мастер.

— Спасибо! — вдруг проговорил пьяный в ковбойке, ловко загреб в горсть половину того, что было у Ксении на тарелочке, и отправил в недра своей слюнявой пасти.

Ксения совсем растерялась.

— Ой, дед, ты уже выпиваешь! — внучка и Арина Старцева появились возле них с большими, не то что Ксенино блюдце, тарелками, наполненными съестным… Там же было несколько подрумяненных кусков чего-то фаршированного.

— Да-да, — сказала Арина, — это горчаковское загадочное блюдо. Но я уверена, что распознаю. Все-таки родилась и выросла в Астрахани!

Абарбаров повертел в руках пустые фужеры и вновь отправился к столу с выпивкой. Пьяный, как привязанный, поковылял за ним.

— Надо бы посадить дедушку! — довольно строго сказала Ксения внучке и вновь осмотрелась. Показалось, что вдали мелькнул Купряшин, и она бросилась туда.

Действительно, Василий Николаевич с фужером красного вина, улыбаясь, подходил к тем дамам, которых Ксения в дамской комнате слышала-видела. Только эти дамы теперь стояли в группе себе подобных литературных матрон.

— Василий Николаевич! Извините, пожалуйста! Там… ваш финалист… писатель-ветеран… — Ксения отсекла координатора от этих индеек, уже загалдевших ему навстречу, но вдруг ее решимость свернулась под ласковым взглядом Купряшина. — Борис Савельевич…

— Что-то с Борисом Савельевичем? — перепугался Купряшин, и его чары мгновенно отпустили Ксению. — Где он?!

— За колоннами. Стоит! Неужели на фуршете не нашлось хотя бы одного стула, чтобы усадить почти вашего лауреата, ветерана…

— Успокойтесь, голубушка! — Купряшин тоже пришел в себя. — Вы же понимаете, что в этой круговерти могут случиться маленькие накладки. Сейчас все устраним. Как вас зовут?

— Ксения. Ксения Витальевна Котляр, — нехотя проговорила она.

— Где вы работаете? В какой редакции?

— Я не из ваших, к литературной жизни отношения не имею. Я из академического института… Но читать люблю. Меня…

— Это прекрасно! Нам нужны такие…

— Ксения! Смотри, Воля, где она! — Трешнев вырос как из-под земли. — Здравствуйте, Василий Николаевич! Чего Ксения от вас хочет? Интервью? Я ей…

— Ваша спутница, Андрюша, просто указала мне на небольшую недоработку… — Купряшин вдруг свободной рукой взялся за ладонь Ксении, поднес ее к своему лицу и поцеловал в пальцы.

— Я ее не с инспекцией сюда привел! — грозно сказал Трешнев.

— Она молодец! Мои помощники совершенно упустили из виду Реброва, и старик теперь где-то здесь стоит…

— Какие проблемы, Василий Николаевич! Наверное, он просто до кресел не дошел.

— Все равно, это недосмотр моих пепиньерок! Завтра устрою им выволочку! Пойдемте, я лично сопровожу Бориса Савельевича…

Обретя Трешнева и отчасти сама освоившись в этом хитросплетении многих десятков пишущих людей и так или иначе к этому причастных, Ксения наконец пришла в себя.

И в это мгновение кто-то уже знакомым истошным голосом прокричал в микрофон:

— Дамы и господа! Установлен первый гурман! Приглашаем всех заинтересованных лиц к роялю, где Игорь Горчаковский даст автограф счастливцу!

— Пойду посмотрю, — сказала Ксения Трешневу.

Что и говорить, руководители Академии фуршетов, несмотря на то что они меланхолически отправились мыть руки и не появлялись невесть сколько, каким-то образом ухитрились занять один из столиков и уставить его, кажется, всеми деликатесами, которые были предложены организаторами мероприятия.

— Ты бы поела сначала, — лениво проговорил Трешнев, отхлебнув виски.

— Не хлебом единым… — отшутилась Ксения и, затолкав в рот канапе, пошла к роялю, стоявшему у одной из стен фойе.

На опущенной клавишной крышке лежала довольно толстая книга Горчаковского, а сам писатель-лауреат сидел за инструментом с золотистой ручкой в пальцах. Изготовился для дачи автографа.

В сопровождении шеф-повара и официанта появился сухопарый мужчина с потрепанным дипломатом в руках. Подошел к Горчаковскому, и они обменялись рукопожатиями.

Вдруг откуда-то сбоку выскочил молодец с микрофоном и сунул его под нос награждаемому:

— Будьте добры, представьтесь, пожалуйста!

Мужчина то ли хмыкнул, то ли хрюкнул в микрофон и срывающимся голосом проговорил:

— Гатаулин Артур Спиридонович… — Помедлил. — Из города Нижний Тагил. Инженер теплоустановок. — Горчаковский медленно продолжал писать, так что самопредставление продолжилось: — В Москве проездом, из командировки. Пересадка. — Покосился на все еще трудящегося над словом Горчаковского. — Дело в том, что я тоже пишу стихи и вот зашел…

Горчаковский захлопнул книгу, встал и протянул ее Гатаулину. Под крик «Шампанское победителю!» официант на подносе вынес два бокала.

Ухнув, Гатаулин выпил до дна, а Горчаковский только пригубил…

Ксения поплелась назад, к Трешневу. Чувствовалось, что запал взвинченной торжественности начал угасать. Все сосредоточилось на жратве и питье.

Президент всегда появляется вовремя

— Ну что, получила впечатления? — с отцовской ласковостью спросил Трешнев. В его руках был стакан, вновь наполненный виски почти до краев.

— Слушай, — удивленно спросила Ксения, — у вас, кажется, лежала здесь эта самая… стерлядь по-горчаковски… Неужели съели?

— А ты что, тоже хотела поиграть в эту угадайку?! Ну, пожалуйста, сейчас принесу. Не ожидал, что заинтересуешься — отдал рыбок действительным членам нашего семейного стола.

— А вы что же с Владимиром, даже попробовать не захотели?!

— У Воли сегодня изжога, он, увы, почти на диете. Я при всей своей страстной любви к любой рыбе почему-то не переношу фаршированную. А президента нашего все нет, телефон его не отвечает.

— А эти… члены семейного стола… им-то что, подходит?..

— Конечно, подходит! Люди семейные, непривередливые. Да я тебя с ними познакомлю.

— А почему семейного стола?

— А как еще? В стандартной академии — отделения, а в нашей, фуршетной, разумеется, должны быть столы. Молодежный стол. Стол пенсионеров… Есть православный стол, его возглавляет Леша Бутырко…

— А он чем отличен?

— Он пресс-секретарь митрополита…

— Да не Леша, а православный стол!

— Понятно чем: постами. Во время постов его члены вкушают только постную часть фуршета. Правда, алкоголь они, в большинстве своем, себе позволяют. Очень просто: объявляют себя путешествующими, а путешествующим прерывать пост можно. Находят компромисс.

— Это им профессор Полоскухин Герман Гурьевич подсказал, — пояснил Воля. — Однажды к их столу прибился, увидел, что они страдают без пития, и промыслительно помог. Объяснил, что поездку на фуршет по Москве из дома, а тем более если живешь в Подмосковье, вполне можно считать путешествием.

— А кто это? — спросила Ксения. — Полоскухин…

— Сейчас мы тебе его покажем, — сказал Воля, осматриваясь. — Это наш постоянный и непременный член.

— Сегодня не покажем, — возразил Трешнев. — Он уже напился, и его увела жена.

— Увы! Однообразный финал. — Воля грустно посмотрел на парочкой стоявших Ксению и Трешнева. — Для Германа Гурьевича до банальности стандартный. Они с женой могли бы войти в наш семейный стол, но эта трагическая дама появляется на фуршетах только затем, чтобы депортировать своего охмелевшего супруга…

— Таких мы числим заочными членами Академии фуршетов. Соответственно, здесь только очные. В том числе члены семейного стола. Обычно они — по привычке — за одним столом и по соседству друг от друга. Но мы все между собою дружим. Дружим столами.

За одним из недальних столиков двое мужчин среднего возраста и соответствующие им дамы вели беседу, возможно как раз обсуждая, ху из ху на тарелке, переданной им Трешневым.

Ксения всмотрелась:

— Послушай, это же, по-моему, Верстовский.

— Естественно, Верстовский.

— Мне очень нравятся его романы о композиторах и путешественниках. А как здорово он выступал против ЕГЭ по литературе и свертывания литературного образования в школе!

— Ну, если ты думаешь, что все остальные здесь — сторонники ЕГЭ и сливания в один предмет русского языка и литературы, то — увы! Ты не на тусовке министерства образования!

— Это понятно. А рядом кто?

— Естественно кто: законная жена. Тоже филолог. Профессор МГУ. И ведут они беседу с такой же законной семейной парой… Хочешь, я тебя с ними познакомлю, тем более что жена другого мужа, Карина, по образованию зоопсихолог, доктор наук. Но зоопсихологию потеснила — хочет возвратить гнедичевско-жуковский гекзаметр в русскую поэзию и уже премного преуспела в этом. Получила премии «Киприда» и «Ромей», избрана почетной понтийской гречанкой.

— И муж ее — зоопсихолог?!

Ксении приглянулся рослый бородач, одетый, несмотря на жару, в какую-то странную куртку, похожую на телогрейку.

— Нет, Адриан, это тебе понравится, — лесничий. Они вообще до недавнего времени жили где-то в восточносибирской тайге, работали по долитературным специальностям, вырастили кучу детей. Благодаря Интернету стали посылать свои труды в Москву и вот — пробились.

— Адриан тоже пишет гекзаметром?

— Он полиглот. Знает то ли шесть, то ли семь… да, семь языков… Ну, словом, Карина рожала, а он изучал языки. Очередной ребенок — новый язык. Когда стало можно, Адриан начал подрабатывать на переводах всякой бывшей запрещенки, а теперь один из ведущих переводчиков с мертвых и новых языков.

— Интересные у вас здесь люди!

— В общем, случайных нет, — скромно потупился Трешнев. — У нас даже халявщики свои, постоянные.

— Что за халявщики?

— Ну, те, кто приходит сюда только затем, чтобы выпить и закусить. Ты что, ничего о них не слышала? Таких в Москве целые рои перемещаются, со специализацией. О них даже статья в Википедии есть… А Гриша Бурцевич взял на себя планомерность борьбы с халявщиками и неуклонно дает репортажи об их деятельности в массмедиа. Неужели не читала?

— Увы!

— Что ты! Гриша даже заслужил от халявщиков почетное, хотя и злобное прозвание Эспумизан. Действительно, при виде Гриши у них сразу аппетит пропадает. Он и сейчас где-то среди нас, на боевом посту…

— Но кто же здесь халявщик? Может, как раз ваш невидимый президент, который, как вы говорите, приходит только к фуршету?

— Воля, ты слышишь? Пожалуй, сразу исключим ее из нашей академии, не принимая туда. Запомни: халявщик — это тот, кто проникает на мероприятия без каких-то профессиональных оснований. А наш Алексей Максимилианович — старший научный сотрудник Института истории гуманитарной культуры. Воля заведует отделом в Ассоциации распространения научной информации. Я принадлежу к массмедиа. Попросту, как нас величают в народе, журналюга. Так что всюду свой, ибо собиратель новостей и фактов…

— Жареных тоже?

— Фаршированных! Ксюха, можешь издеваться надо мной сколько угодно: я толстокожий… Вон, кстати, прошел Амазасп Гивиевич… да-да, этот седой, благообразный джентльмен с пластиковым пакетиком от издательского дома «Бестер», уже порядком набитым… Полагаю, там упокоилась изрядная часть лотерейной стерляди… Сейчас мы тебе и Позвонка покажем… Воля, ты не видишь его?

— Я вообще давно его не вижу. То есть он промелькнул, когда мы еще у входа стояли… а потом… затерялся где-то… Вот Парасолька здесь… И Клара Кораллова…

— А это кто?

— Тоже халявщики!

— Парасолька — это же зонтик по-украински!

— И по-польски тоже… А Парасолька она потому, что на одном фуршете в Литературном музее, где подавали жареных поросят целиком, недолго думая, полураскрыла зонтик, который у нее был с собой, затолкала туда одного, а может, и двух поросят, сунула то, что получилось, под мышку — и сделала ноги! Но вот попала высокая профессионалка кому-то на язык. То ли она полячка-украинка, то ли тот, кто ее так назвал. Или песенку вспомнил, была такая… Про парасольку.

— А почему Клара Кораллова?

— Кто знает… Воля, ты не знаешь? Спросим у президента, когда придет. Всегда с диктофоном… старинным… Еще советских времен. «Репортер» называется… Громоздкий — хотя, как посмотреть, и вместительный тоже. Легко переделать в сумку-холодильник для сохранности выносимых продуктов. А внешне — она вроде как у вас интервью берет… Но кто эти интервью слышал или читал?!

Трешнев вновь отхлебнул виски.

— Впрочем, среди них много пенсионеров. Видно, что не бомжи. Опрятные, с парфюмом… Хотя можно и по пути на фуршет где-нибудь в магазине косметики под видом проб себя опрыскать… — Ксении почудилось, что здесь Трешнев зацепил какие-то свои личные воспоминания. — На пенсию ведь не погурманишь, тем более когда желудочно-кишечный тракт особых сбоев не дает. Но хочется, чтобы хамства не было…

— А бывает?

— Кхе! Не так давно в Доме Гоголя, на Никитском бульваре, где он умер, проводили конференцию по «Мертвым душам». На заключительном фуршете, натурально, в память о Собакевиче подали осетра. Но пока наши гоголеведы клялись в вечной любви к наследию своего кормильца, оперативная команда халявщиков подошла к столу, где блюдо с осетром стояло, и тут же отошла. От пустого блюда.

— Задержали?! — ахнула Ксения.

— Сейчас! Это мастера! Со своей разведслужбой, со своими людьми среди обслуживающего персонала… Хотя у нас есть свой летучий отряд энтузиастов борьбы с халявщиками, он выше статуса добровольной народной дружины пока не поднялся…

— Но ты же сказал про Бурцевича!

— Гриша в команде не работает. Увы, он — рейнджер-одиночка.

— А ваша Академия фуршетов?!

— Мы — научно-изыскательная организация и не можем позволить себе идти на перехват блюда или даже тарелки. А нам противостоят профессионалы!

Все тот же истошный голос воззвал:

— Дамы и господа! У нас второй счастливец, вернее, счастливица, познавшая толк в стерляди по-горчаковски. Приглашаем всех заинтересовавшихся лиц, а также Игоря Горчаковского и Василия Николаевича Купряшина пройти к нашему роялю.

— Наверное, что-то интересное на этот раз! — предположила Ксения. — А ваши супруги не угадали… — она посмотрела на продолжавшую беседовать четверку. — Все-таки схожу.

— Охота пуще неволи, — вздохнул Трешнев. — Пассионарность неофитства.

Предчувствия Ксению не подвели.

У рояля стояли улыбающиеся Арина Старцева, Купряшин и Горчаковский.

Василий Николаевич взял в руки микрофон:

— Милостивые сударыни и судари! Сегодня день невероятных совпадений, странных сближений и озорных поворотов… Если бы мы находились под гнетом банальщины, то, естественно, сочинили бы вот такую коллизию: финалистка угадывает блюдо, изготовленное по рецепту лауреата. Но ни один человек в этом здании, причастный к нашей премии, не может быть уличен в каком бы то ни было подлоге. Кто же мог представить, что наша славная Арина Старцева, безошибочно определившая заветных рыбок, — уроженка Нижней Волги, дочь речника и сама заядлая рыбачка! Ведь мы ее выбрали не за эти несомненные достоинства, а потому, что она написала превосходный роман о проблемах современной российской молодежи.

После этого были даже аплодисменты.

— Игорь, я надеюсь, ваш автограф на книге для Арины будет особенно проникновенным.

Горчаковский кивнул и пристроился писать прямо на крышке рояля.

Появился официант с бокалами на подносе.

Горчаковский передал Арине свой роман и уставился на фужеры. Потом что-то тихо сказал Купряшину.

— Игорь Феликсович, — пояснил тот в микрофон, — опасается, что, когда объявятся еще трое угадавших, он просто свалится от такого количества выпитого шампанского. Но мы пообещаем, что в последующие выходы он будет освобожден от заздравной чаши. Однако сейчас, когда перед ним волнительная Арина Старцева…

Арина легко вытянула микрофон из пальцев Купряшина:

— …которая предлагает Игорю выпить на брудершафт, от чего он не сможет отказаться.

«Пожалуй, она постарше Горчаковского», — подумала Ксения.

Чтобы исполнить задуманное невысокой финалисткой, рослому лауреату пришлось присесть.

Но затем они, переплетясь руками, вполне успешно осушили бокалы и не менее успешно расцеловались.

После чего Арина с криком «За современную литературу!» (Ксении захотелось докрикнуть: «За Сталина!» — наверное, пока что не Горчаковский, а она перебрала) грохнула бокал о мраморный пол и, с картинной стыдливостью закрыв лицо руками, затиснулась в толпу.

Видно было, что Горчаковский растерялся, но, оглядевшись, и он швырнул бокал, почему-то прибавив: «Вычтите стоимость из моей премии!»

Народ захлопал, кто-то даже свистнул, а Ксения вернулась на исходные, где коротко пересказала старцевский дивертисмент Трешневу и Караванову.

Между тем медленно, но уже заметно число гостей начало редеть. Зато появились танцующие под звуки джазового оркестра, образовывалось все больше пар и группок беседующих людей. Было понятно, что многих после этапа первоначального насыщения потянуло поговорить, тем более что официанты продолжали выносить фрукты, сладости и свежегорячие закуски.

Подходили какие-то люди, здоровались с академиками, перекидывались полупонятными фразами и вдруг исчезали. Несколько раз куда-то уходил и Трешнев. Ксения почувствовала, что хмель вновь ударил ей в голову. И вспомнилось, что это не ее сопровождает Трешнев, а она его — потому что нет Инессы.

— Все-таки ты негодяй, Трешнев, и банальный бабник! — сказала она ему, допила вино и закусила люля-кебабом. Он оказался совершенно несоленым. — Как вы только их едите?! — обратилась она к Караванову, но ответа не получила, ибо к столику подошел профессор Георгий Орестович Беркутов со стопочкой водки.

Его лицо выражало крайнюю озабоченность.

— Воля, я, кажется, придумал, чем заинтересовать твоего белоруса. Я ему сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться!..

Но в чем это предложение состоит, он не договорил. Мимо проходила маленькая брюнетка с довольно хорошей фигурой. Талия и бюст были при ней, а размер ног в желтеньких детских сандаликах, пожалуй, еще меньше Ксениного. Брови вразлет, густые ресницы, ярко-голубые глаза.

— Стойте, Эля! — повелительно проговорил Беркутов, хватая брюнетку за рукав ее легкого платья. — Что же вы от меня все прячетесь?!

— Как же я могу от вас прятаться, Георгий Орестович, — с испугом пропела брюнетка. — Я вся на виду. И вообще меня сейчас обидели! Какой-то халявщик, даже не наш, утащил прямо с моей тарелки оба шашлыка.

— Эля! — Беркутов не обратил на жалобу брюнетки ни малейшего внимания. — Я вас знаю не первый день и не первый год! Где журналы?

— Георгий Орестович! Вы же знаете, я болела и не ездила в Кимры уже три недели! Поеду в выходные и все вам привезу!

— Нет, теперь не только журналы! Вам придется отвезти в краеведческий музей…

Вдруг Эля почти что заверещала:

— Ой, Георгий Орестович, я на минуточку! Горчаковский один пошел, освободился наконец, я его обязательно должна увидеть! Он же мне рассказ посвятил, за который свою первую премию получил… Хочу договориться с ним об интервью для нашего портала!

Вырвалась из рук Беркутова и убежала за Горчаковским вверх по лестнице.

— Кто это? — спросила Ксения.

— Моя бывшая аспирантка, — раздраженно ответил Беркутов и выпил свою водку. — Элеонора Кущина. Талантливая, но авантюристка.

— Любая женщина должна быть немного авантюристкой, — возразила Ксения.

— А она много! Обманывает своего научного руководителя!.. Воля, ты куда? За соком? А мне захвати, пожалуйста, пару стопочек водки.

Беркутов подробно стал рассказывать про Элеонору и других своих аспирантов, желчно, но беззлобно жалуясь на каждого. Выходило так, что больше всего огорчений приносят ему самые талантливые из них — эта Элеонора Кущина и Гаврил Амиранов («Тоже член молодежного стола Академии фуршетов», — вставил Трешнев). Одна — авантюристка-динамистка, причем не в эротическом, а в служебно-бытовом смысле, другой — пьяница… Перевозил его книги из Тулы в Орехово-Зуево, дорогой выпил, упал, вывихнул колено… Пришлось брать такси. Книги испачкал…

Трешнев стал уговаривать Беркутова не быть столь суровым к научной поросли, но не успел развить доказательства, так как истошный голос объявил о появлении третьего знатока стерляди по-горчаковски и пригласил Игоря Феликсовича Горчаковского к роялю.

— Поди полюбуйся на Горчаковского еще раз, — ехидно предложил Трешнев Ксении.

— Насмотрелась! — сердито ответила Ксения. — Я лучше Георгия Орестовича послушаю.

Но тут зазвонил трешневский мобильный.

Разговор был коротким и деловым.

— Дамы и господа! — радостно сообщил академик-метр д’отель. — Президент Академии фуршетов Алексей Максимилианович Ласов вышел из метро и движется по направлению к нам. Через несколько минут будет. Спрашивал, осталось ли? Я его успокоил. Только пойду узнаю у Адриана, нет ли у них стерляди. Еще две позиции свободны, а для нашего президента определить сорт рыбы — не вопрос.

Он пошел к супружескому столу, а истошный голос вновь призвал Игоря Горчаковского к роялю.

— Пойду ко входу. Встречу Лешу, чтобы не блуждал, — сказал возвратившийся Трешнев и поставил на стол тарелку с несколькими кусками то ли стерляди, то ли щуки. — Проверим его на знание литературной ихтиологии.

— Пожалуй, я тоже попробую, — сказал Беркутов. — Вдруг выиграю. А книга с автографом Горчаковского мне не помешает. Обменяю на что-нибудь стоящее.

— Только не перепробуй — Леше оставь, — с этими словами Трешнев двинулся к выходу.

— Андрей, я с тобой. — Ксения решила оставить общество Беркутова и Караванова. Надо же хоть несколько мгновений побыть наедине с этой сволочью.

Игравший что-то эллингтоновское оркестр вдруг смолк. Несколько танцевавших пар растерянно застыли.

Трешнев с Ксенией подошли к лестнице, и Андрей радостно воскликнул:

— А вот и наш Леша!

— Дамы и господа! — раздался из динамиков знакомый голос. — Я — Василий Николаевич Купряшин. Администрация просит всех сохранять полное спокойствие. Никакой угрозы нашим жизням нет. Нет опасности пожара или прорыва канализации. Отравления газом. Нет террористической угрозы. Через несколько минут мы объясним вам причину технической накладки, а пока просим оставаться на своих местах, продолжать общение. Однако выход из здания пока приостановлен. Смею вас заверить, на очень короткое время.

Ксении, стоявшей у лестницы вниз, к выходу, было видно, что президент Академии фуршетов, плотный человек в светлом летнем костюме и в очках, на вид трешневского возраста, едва войдя, попытался объясниться с охранниками и тут же выйти, но они его не выпустили и настойчиво отправили к ним, наверх.

Мимо Трешнева с совершенно белым лицом пробежал брюнет с коком… из молодежного стола Академии фуршетов… Андрей схватил его за руку:

— Что случилось, Гаврила?

— То и случилось, Андрей Филиппович. Горчаковского мертвым в туалете обнаружили. Егор обнаружил.

Перепись посещения

— Многовато впечатлений для одного дня! — пролепетала Ксения.

— С кем поведешься, — с гордостью проговорил Трешнев. — Начинай, Ксюха, думать о своем алиби.

— Мое алиби — ты! — решительно проговорила Ксения. — Я от тебя ни на шаг не отходила.

— Зато я отходил. И, в частности, в ретирадное место. Его в верхнем нашли? — обратился Трешнев к Гавриле, застывшему возле них.

Тот кивнул.

— Таковой я и посетил… Правда, не далее писсуаров… извини, Ксения Витальевна, за подробности…

— А он… в кабинке… Кто-то увидел: нога торчит… заглянули… Егор тоже в это время там оказался…

— Значит, оставил отпечатки пальцев… Ну, наверное, здесь многих прокатают…

Тяжело поднимаясь по ступеням парадной лестницы, к ним приближался президент Академии фуршетов.

Бросил на Ксению растерянный взгляд, посмотрел на Трешнева.

— Я вместо Инессы, — произнесла она, понимая, что говорит не то.

— Это Ксения, — с голубиной кротостью пояснил президенту Трешнев. — А Инесса избежала этого аттракциона. Удачно задержалась на работе.

— Что за аттракцион? — спросил президент, пристально всматриваясь в сторону фуршетных столов. — Опять «Бестер» со своими сюрпризами чудит?

— Да, но на этот раз особенно круто! Если это не испортит тебе аппетита…

— Хотел бы я узнать, что может мне испортить аппетит!

— Убили Горчаковского. — Гаврила по-прежнему оставался неестественно бледным. — Нового лауреата.

— Ну, эту информацию я пока не переварил. Взаправду убили, или это у них хеппенинг такой?

— Леша, ты же знаешь, что я никогда про смерть не шучу! — Кажется, Ксения впервые увидела сегодня более или менее серьезного Трешнева. — Ну, разве что похороню кого-нибудь по ошибке в своих репортажах…

Вдруг он замолк и внимательно посмотрел на Гаврилу.

— А может, правда? Президент-то у нас мудрый. Точно не перформанс?

Ксения огляделась. Танцующие пары, после того как смолкла музыка, полузастыли, неслышно о чем-то переговариваясь. Музыканты отставили инструменты и, как видно, ждали новых распоряжений. Оставшихся фуршетирующих было не так мало, и они, вероятно, перешли на полушепот. На огромное фойе наползала нехорошая тишина.

— Так, — сказал президент Академии фуршетов. — Ежели они меня не выпустили, а предложили заниматься своим делом… То дело мне известно. У вас что-то осталось?

— Обижаешь, — протянул Трешнев. — И «Бестера», и нас. Все накрыто, Воля на карауле.

Они прошли к своему столику и коротко рассказали Воле и Беркутову о происшедшем.

— Вот и застряли, — более чем с досадой воскликнул Георгий Орестович, — а у меня в полночь поезд!

— Далеко? — сочувственно спросил Гаврила.

— Ближе некуда! В Питер! Я ведь только потому и торчу здесь, что домой ехать далеко. Думал: перекантуюсь до поезда… И сумка с собой, в гардеробе.

— Подожди отчаиваться. — Трешнев пришел в себя. — Купряшин же сказал: это недолго. Народу много. Скорее всего, перепишут нас… может, обыщут немного… Заодно халявщиков узнаем поближе!

— Амазаспа Гивиевича и Парасольку я встретил у метро, — меланхолически проговорил президент, тщательно пережевывая шашлык.

— Ну, молодцы! — с истовым восхищением воскликнул Трешнев.

— Нас ведь никто за штаны не держал, — заметил Караванов.

— Я пойду туда… — Гаврила неопределенно махнул рукой наверх. — Поддержу Егора. А то ведь всех, кто там был, местная охрана задержала и никуда не пускает.

— И вас задержат! — уверенно сказал Трешнев.

Все это время Ксения копалась в своей сумочке, ища паспорт. И не нашла его.

— Я паспорт забыла. — Она чуть не плакала. — Есть только пропуск в институт.

— Нет нужды волноваться, — с прежней размеренностью проговорил президент, принимаясь за салат «Цезарь». — Народу много, люди достаточно серьезные. Посмотрите, половина с мобилками у рта, что ж, думаете, они домой звонят? Это клокочуще горячая новость! Не то что шашлык, который я съел…

— Пришел бы вовремя — имел бы в кондиции, да и с собой прихватил бы. И уже домой ехал! — с ворчливой иронией вставил Трешнев.

То там, то сям раздавалось журчание мелодий мобильных телефонов.

— Не смог! — сокрушенно произнес президент, не отрываясь от «Цезаря». — Задержался на открытии персоналки в галерее «Бандан». Художники, особенно если это художницы, тоже, знаешь ли, бывают болтливы.

— Верно, и фуршет, судя по твоему аппетиту, там был не ахти!

— Я и не понял как следует. Перехватил что-то — и к вам!

— Прибыл успешно!

— Кстати, надо пойти еще вина взять. Этого маловато, а с минуты на минуту все свернут.

— Думаешь? — озабоченно спросил Трешнев, который, по наблюдениям Ксении, влил в себя не меньше двух стаканов виски. — А может, нам уже хватит?

— Ну, я еще, правду сказать, не начинал, а вы сами решайте. Как только появится полиция и сыскари — все, дело пропало. Проверка документов, обыск, дача показаний… Далее по сценарию. И — «Встать! Суд идет!».

Люди, находившиеся в фойе, после объявления Купряшина оставались — и это невероятно удивило Ксению — почти неподвижными, и было непонятно: то ли их так заворожила просьба председателя жюри, то ли они также разными путями узнали о смерти Горчаковского и теперь, в оцепенении, обдумывали происшедшее.

Вдруг снизу от дверей пошел шум, коротко и с достоинством прозвучал собачий рык.

— На помощь жегловым и шараповым приехали глазычевы! — вздохнул Беркутов. Достал телефон и посмотрел время. — Может, и успею на поезд.

— Надо оказаться среди первых на выход! — сказал Трешнев. — Чтоб шмон с нас начали.

— Но суетиться тоже не будем, — заявил президент, не прерывая процесса очищения тарелок от яств. — Они к суете относятся нервно.

— В конце концов, — возмутился Беркутов, — я им покажу билет! У них на торжественных церемониях лауреатов лущат, а я должен убытки нести! Я билет, между прочим, на свои деньги покупал и собираюсь не на крейсер «Аврора» любоваться, а в рукописном отделе Пушкинского дома работать!

— Кстати, — оживился Трешнев, — скоро ведь объявят лауреатов премии «Пушкинский Дом»! Господа, вы запланировали себе это мероприятие?

— Сейчас возьмут с нас подписку о невыезде, и все огребем в достатке, — произнес дальновидный Ласов. — А десерт был?

— Леша, в нашем возрасте уже не надо увлекаться углеводами! — наставительно сказал Трешнев. — Кушай фрукты!

— Меня от волнения всегда тянет на сладкое, — признался президент.

Мимо них уверенно-неспешным шагом прошли три человека в штатском с золотистой собакой на поводке.

— Дамы и господа! — вновь сверху на их головы понесся голос Купряшина. — К глубокому прискорбию, наша встреча омрачена трагическим происшествием, которое потребует вмешательства работников соответствующих органов. Просим всех отнестись к процедурам с пониманием.

Затем невидимый Купряшин объяснил, что для проведения следствия будут зарегистрированы все, кто находится в здании, и при необходимости досмотрены личные вещи.

Боковым зрением Ксения заметила, что после этих слов кое-кто за соседними столиками стал потихоньку выкладывать нечто из сумок и карманов.

Регистрация не займет много времени, продолжал наставлять Купряшин. Нужно приготовить паспорта или другие удостоверения личности и пройти к одному из двух столов, которые будут установлены у лестниц, ведущих на выход.

Ксения огляделась: столы, еще недавно заставленные напитками, теперь были перенесены к местам, обозначенным Купряшиным.

Вдали показался еще один кинолог с собакой, породу которой знают в России все, даже она, Ксения, — немецкая овчарка.

А Василий Николаевич вел свой инструктаж так, словно не занимался всю жизнь историей и теорией литературы, а руководил людьми в местах их массового скопления.

Возможно, высказывал он резонное предположение, у кого-то нет при себе никаких удостоверений личности. В этом случае следует подойти к столу в центре зала, желательно с кем-то из тех ваших спутников, кто таковое удостоверение имеет. Там же будут находиться он, Василий Николаевич Купряшин, и компетентные товарищи. Они помогут всем во всех проблемах и в свою очередь надеются на то, что присутствующие также помогут в расследовании трагического происшествия.

Ксения вдруг поняла, что Купряшин ни разу до сих пор не упомянул о том, что Горчаковский убит.

Оказалось, он оставил это для коды.

— Злодейски оборвана жизнь нового лауреата национальной литературной премии «Новый русский роман» Игоря Феликсовича Горчаковского, — загремел голос Купряшина, прежде мягко обволакивающий слух. — Любые наблюдения, факты, сомнения, которые есть у коллег, прошу незамедлительно сообщать при регистрации! Кто-то вел фото- и видеосъемку. Сейчас важно все! И, разумеется, в общих наших интересах — сохранение полного порядка.

Пока Купряшин говорил, Беркутов уже оказался у левого, ближайшего к ним регистрационного стола и нетерпеливо перетаптывался там, теребя в руках конверт с билетом.

— Ну вот, — сказал Трешнев. — Организация на уровне. Если им будет недостаточно твоего пропуска, подойдем к Купряшину. Он меня знает, я с паспортом и знаю тебя. Свой домашний адрес и телефон помнишь?

— Если ты пытаешься меня так успокоить, то у тебя не получается, — сказала Ксения.

Трешнев развел руками:

— Ну, что, акадэмики?! По последней, перед тем как сдаться властям…

У Гаврилы Бадова зазвонил телефон. Он ответил, стал слушать. Смугловатое лицо красавца брюнета вновь начало стремительно бледнеть.

Между тем как по заказу появился первый кинолог с ретривером, и золотистое чудо протащило его прямо к их столику, повертелось вокруг Караванова…

— Узнаёт друга… — неуверенно произнес Воля.

Гаврила опустил телефон и, заикаясь, спросил:

— Ч-что? Еще одно т-тело н-нашли?!

— Да, — спокойно ответил кинолог. — Женщину. По всему, удушение. Вероятно, шарфом.

Ретривер, оставив в покое Караванова, утащил своего хозяина в сторону Беркутова. И тут все увидели в левой руке кинолога прозрачный пластиковый пакет с маленькой желтой сандалией.

— Трешнев, это сон? — спросила Ксения. — Или надо просто упасть в обморок?

— Здесь человек лишь снится сам себе. — Трешнев мигом выпил схваченную со стола стопку водки. — По снам у нас главный специалист Тима Почаенков. Но он редко появляется на летучих фуршетах. По твердому расписанию грузится дома… Стой здесь! Я сейчас!

И он неожиданно твердой походкой пошел к Беркутову, которого ретривер тоже оставил без особого внимания…

Дальнейшее запомнилось Ксении как сочетание провалов памяти с яркими картинками.

Вот Гавриле позвонил сверху удерживаемый там Егор и рассказал, что собака где-то в коридоре, за туалетом, нашла мертвую Элеонору Кущину.

Вот к ним возвратился совершенно растерянный Беркутов, уже переписанный и онумерованный, но не торопящийся на Ленинградский вокзал.

Вот они впятером — Гаврила Бадов никак не мог оставить своего завязшего друга — спускаются по лестнице. У каждого большой оранжевый ярлык с номером и печатью — свидетельство о том, что они переписаны, проверены и могут идти восвояси вплоть до приглашения к следователю. Если понадобится…

Если понадобится…

Возле самого выхода на столах возвышаются стопки ярких аудиокниг. «Главы из романа “Радужная стерлядь” читает народный артист Анатолий Пелепенченко».

Что-то не разбирают их уходящие…

Один только Георгий Орестович Беркутов подошел. Не теряя библиофилического самообладания, взял несколько штук.

— Я тоже возьму? — полуспросила Ксения у Трешнева.

Тот молча пожал плечами.

— Сейчас поеду на вокзал — сдам билет. — Беркутов засунул диски в сумку. — Все-таки не полностью стоимость потеряю… А завтра с утра — к следователю. Элеонора ведь одна в Москве. С мужем в разводе. А родители с внучкой, то есть с дочкой ее, в Кимрах… Так что придется мне всеми этими делами заниматься… Возьму с собой Гаврила Амиранова. Главное, чтоб он не напился по пути… И шарф откуда-то на ней взялся… Она же всегда только шейные платочки носила…

Сверху спускался Купряшин, сопровождая одного из двух строгих людей трешневского возраста, которые, сразу стало понятно, руководили всем и всеми.

Вдруг Трешнев шагнул им наперерез:

— Василий Николаевич! Извините, бога ради! — Это он уже к чину обратился. — Ведь сколько еды на столах осталось! Неужели ваших курсантиков не накормят?!

— Они на службе! — отрезал чин, продолжая движение к выходу.

— А мы здесь, по-вашему, гуляем! — и Трешнев совсем уже пьяно раскланялся перед кулаком Купряшина, который тот, спеша за начальником, все же высунул за свою спину.

Фуршет в рабочем порядке

Ксению разбудил звонок, и сквозь тяжелый сон она долго не могла сообразить: это разрывается не будильник, который поставила, чтобы не проспать после кошмаров накануне, и даже не ее мобильный, — это домашний телефон, от которого она уже начала отвыкать.

Все еще не разлепляя глаз, сняла трубку:

— Слушаю.

— Здравствуй, тетя!

— Кто это?! — Только вслушавшись в знакомый голос, наконец проснулась. — Борька! Племянничек!

В большой семье Забродиных у самой старшей дочери Марии родилась дочь Таисия. А она, Ксения, родилась у Екатерины, самой младшей дочери, шестого ребенка у деда и бабушки Забродиных. Но разница в возрасте между двоюродными сестрами, Ксенией и Таисией, была такова, что в год рождения Ксении Таисия как раз вышла замуж. А еще через три года родила сына, этого самого Борьку, как бы Ксениного племянника, а на самом деле лучшего друга отрочества и юности, с которым они проводили лето у дедушки и бабушки в Боровске, пока те были живы. Когда семьи большие, так бывает. Правда, теперь все реже.

— Ты знаешь, что Москва — это маленькая деревня? — спросил ее любимый Борька, а теперь подполковник юстиции Борис Томильцев.

— Догадываюсь.

— Ты что, меня там вчера не видела? — И сразу было понятно, где — там.

— Кого я вообще там видела?.. — потрясла головой Ксения, чувствуя, что вновь начинает погружаться в мир, от которого, казалось, спряталась в провальном сне. — Ты о чем говоришь?!

— Мне еще вчера показалось, что ты мелькнула на убийстве Горчаковского и Кущиной, но у нас была такая запарка, что сразу я подойти к тебе не смог, а потом ты исчезла…

— Исчезла! Унесла ноги! А только вышли, на нас еще и пресса набросилась. Сенсация! При большом стечении народа писателя убили! Воронье! Спасибо курсантам, кое-как оттерли этих папарацци…

— У каждого своя работа. Загляни в Интернет или телевизор включи! Убийство дня! А может, и недели.

— Ну, ты в своем ведомстве об этой новости больше всех знаешь.

— То, что всех нас, и полицию, и следаков, и даже ФСБ, на уши поставили, — это правда! Но мы же не Шерлоки Холмсы и даже не майоры Пронины…

— Ты не майор, ты — подполковник! Хвастался ведь, когда присвоили…

— Хвастаться всегда легко. Короче, я попал в следственную группу по этому делу, а поскольку дело, как нам уже сказали, взял под контроль президент, значит, головной боли у группы будет много…

Ксения, которая вчера весь вечер только и слышала о президенте Академии фуршетов, а потом увидела его в действии, опять затрясла головой, чтобы сообразить: речь идет о несколько ином президенте. Впрочем, много у нас теперь в России президентов!

— Я знаешь как обрадовался, когда просмотрел списки и твою фамилию увидел! Позарез нужны люди, которые помогут в тонкости влезть, а не будут мозги крутить!

— Ну, если считаешь, что я помогу…

— Конечно, поможешь. И потом, ведь ты, скорее всего, там не одна была. Ты как вообще туда попала? Ведь литераторы вроде не твой круг? Может, пригласил кто? С кем-то познакомилась на вечере?

— Ну, конечно, пригласил… Ну, конечно, познакомилась… Их что, тоже к тебе тащить?

— Ты забыла, что всех вас вчера переписали. Можно, конечно, повесткой вызывать или курьером ввиду важности дела. Но им это надо? А так просто поговорим для начала в неформальной обстановке… Где-нибудь…

— На фуршете! — вырвалось у Ксении.

— Что? — не понял Борька. — На фуршете?.. Слушай, прекрасная идея! И официоза не будет, и уединиться там тоже есть где.

— Где «там»?

— В Международном пресс-центре «Мультмедиа»! Рядом с метро «Парк культуры». У них «круглые столы», пресс-конференции, брифинги и видеомосты идут непрерывно. Соответственно, в сопровождении фуршетов. Ты выясни, кто с тобой придет, а я пропуска закажу.

— Но сколько их привести? У меня, наверное, с десяток визиток за прошлый вечер скопилось.

— Десяток не надо! Но ничего не выбрасывай! Обязательно потребуется… Сегодня прихвати двух-трех… тех, с кем ты больше всего на этом вечере общалась… Встречаемся у метро «Парк культуры кольцевая»…

Понятно!

Значит, надо собрать президиум Академии фуршетов.

У Ксении были визитки Караванова и Ласова, а Трешнев ей свой телефон продиктовал незадолго до рокового купряшинского объявления.

Воля согласился сразу.

Сложнее оказалось с президентом Академии фуршетов. Он ответил шелестящим шепотом:

— Ксения? Конечно, помню. Что-то срочное? Где?

Выслушав предложение Томильцева встретиться, президент вздохнул:

— Я сейчас на презентации. Фуршет скоро начнется. Они неплохо накрыли. Но если твой Томильцев приглашает в пресс-центр и там будет еще что-то, я должен соразмерить… Ведь во второй половине дня надо быть еще в двух местах… Кстати, пропуск в «Мультмедиа» для меня заказывать не нужно, я там аккредитован на постоянной основе…

Андрея Филипповича она, как видно, разбудила. Говорил он полусдавленным, хриплым голосом, и можно было догадаться, что ему плохо.

Впрочем, узнав, из-за чего звонит Ксения, тут же взбодрился, сообщил, что сейчас выпьет ряженки и будет на месте вовремя.

После путешествия по лабиринтам Пресс-центра они оказались в довольно просторном холле со столами вдоль стены, на которых было тесно от корзинок с пирожками разнообразной формы, блюд с бутербродами и круассанами, эклерами и безе. По краям стояли две многоэтажные вазы с фруктами и виноградом.

— Вин нет, — с порога произнес президент Академии фуршетов, пронзительным взглядом окинувший эту панораму.

— Ну, мне рановато, — сказал Трешнев. — Я начинаю не ранее семнадцати часов.

— Но в такую жару бокал холодного шампанского не помешал бы, — заметил Караванов. Действительно, как и накануне, жара расплющивала Москву.

— Там, — пояснил Борис, показав на широкие серые двери, — сейчас идет онлайн-конференция, это для них накрыли. Так что берите, кому что глянется, и пройдем в один кабинетик поблизости, где можно будет спокойно все обсудить…

— Конспиративное помещение? — деловито осведомился Трешнев, оглядывая окна с полузакрытыми жалюзи.

— Вроде того, — неопределенно ответил Борька. — Удобно для таких случаев. — Можете быть откровенны: все под контролем. Без утечки информации.

Трешнев понимающе улыбнулся, посмотрев на какие-то цилиндрики над дверью.

— Противопожарные датчики, — улыбнулся и Борька.

После коротких взаимных представлений (об Академии фуршетов пока не было сказано ни слова) и энергичного обсуждения шума вокруг двойного убийства, который неостановимо рос в Интернете и в массмедиа, перешли к делу.

Борис сомневался в том, что убийца или убийцы могли оказаться среди тех посетителей, кого они переписали. Разумеется, все будут тщательно проверены, но сейчас важнее собрать их свидетельства, привлекшие внимание детали, странности, реплики…

— Тогда идите от финалистов, — сказал Трешнев. Пренебрегши кофе, он жадно пил минеральную воду. — Не думаю, что все они были довольны решением жюри.

— Их алиби тоже проверяется. Димитров, перекусив на фуршете, через час уже был в прямом эфире радиостанции «Самострой», где он ведет авторскую передачу о разрушении исторического центра Москвы и других российских городов. Затем, как финалист премии, записал два интервью для каналов «Иерусалимское время» и «Аль-Джазира», после чего появился на экранах телевизоров и компьютеров среди пассажиров ночной подземки в качестве модератора ежедневного флешмоб-шоу «ДИМИТРОВское метро».

Ксения ошарашенно слушала и вдруг подумала о том, что, если бы этот великий человек задумал убийство, он бы и алиби себе выстроил безупречно.

— Борис Савельевич Ребров, Арина Старцева и ребровская внучка Тамара так и не расстались. Многие видели, что они вдруг быстро собрались и ушли с фуршета вместе, при еще живом Горчаковском, и вместе же уехали на автомобиле, вызванном Купряшиным, к Борису Савельевичу на дачу.

Вроде не было проблем с алиби и у Данияры Мальмет. В неотлучном сопровождении своих суровых спутников (сейчас их пробивают на принадлежность к нелегальным мигрантам или на связь с ними) она сразу после раздачи интервью уехала в «Президент-отель», где для нее был снят номер, а потом еще долго ужинала-завтракала в тамошнем ресторане в расширенной компании друзей и земляков.

Проблемы были только с Антоном Абарбаровым. Никто не видел, когда и как он ушел с церемонии. Все его телефоны, которые были у следствия, не отвечали, квартира, где он зарегистрирован, была заперта. Антон попросту исчез.

— Это нас тревожит, — сказал Борис. — Весьма тревожит. Тем более что, по первым выводам экспертов, убили Горчаковского профессионально — фуршетной шпажкой для маслин, фруктов и сыров.

— Как это может быть?! — изумилась Ксения, вспомнив кучки разноцветных игрушечных шпажек на белой скатерти.

— Может, — тихо проговорил Борис. — Не буду вдаваться в подробности. Вам, надеюсь, такой навык никогда не понадобится. А вообще-то человек человека может убить чем угодно. Вот вы, писатели, садитесь за стол, берете самую банальную пластмассовую шариковую ручку и не подозреваете, что это грозное оружие!

— Почему же? Подозреваем, — благодушно, несмотря на все произошедшее, возразил Воля Караванов. — Читали у Маяковского кое-что и про это.

— Нет. В буквальном смысле слова. Шариковой ручкой убить куда проще, чем фуршетной шпажкой.

— Мы в основном, как и все, сразу в ноутбук пишем, — сказал президент Академии фуршетов.

Борис сидел за столом перед раскрытым ноутбуком.

— Кстати, о ноутбуках. Есть десятки способов убийства посредством ноутбука! Это попросту агрегат смерти!.. А если по делу, то Абарбаров служил в горячих точках — на Северном Кавказе, и, думаю, там много чему научился… Поэтому нам надо поскорее его разыскать и во всем разобраться.

— Я ведь видела его вчера на фуршете! — наконец опомнилась Ксения и нервно отщипнула виноградину от трешневской грозди. — Пил не закусывая, а при нем был очень неприятный… навязчивый… и тоже пьяный.

Борис защелкал клавишами.

На экране прошли одна за другой три фотографии Абарбарова при пьянице в ковбойке. На одной со спины, с краю, виднелась она, Ксения.

Ничего себе! Выходит, они не только переписаны…

— Разумеется, мы еще вчера начали собирать все фотографии и видео с церемонии. — Борька словно услышал ее немой вопрос. — Там есть кое-какие юридические тонкости, но мы надеемся, что литераторы нас поймут правильно, а не будут по привычке кричать о возрождении тоталитаризма. Во всем мире так делают. Ведь убили ваших коллег, а многие вели свою съемку и могли снять то, что нам нужно.

— «Блоу-ап», — сказал Трешнев.

— Что? — не понял Борька. Она, впрочем, тоже не поняла.

— Есть такой фильм, — пояснил президент. — Там как раз это и происходит: фотограф снимает одно, а потом обнаруживает в кадре и другое — убийцу.

— Шел в комнату — попал в другую, — так же отрешенно произнес Трешнев.

— С вами не скучно, — улыбнулся Борька. — Что-то знакомое. А фильм я посмотрю обязательно.

У Трешнева неожиданно заиграла пахмутовская «Мелодия», всем, и Ксении в том числе, знакомая по песне в исполнении Магомаева. Академик-метр д’отель, извинившись, ответил, и его голос сразу приобрел бархатные оттенки.

Ему что-то говорили, он слушал, и его потрепанное вчерашним алкоголем лицо на глазах у всех разглаживалось.

— Конечно, знаю… Конечно, были… Вот как! Точно помнишь?.. Нет, я не сомневаюсь в твоих интеллектуальных способностях, просто дело очень серьезное… Я, кстати, сейчас беседую со следователем… Может, и ты приедешь?.. Ну, понятно… Договорились. Сразу позвони!

Своим сугубо женским чутьем Ксения поняла, что Трешнев разговаривает с Инессой.

Нажав на отбой, он посмотрел ей в душу своими зелеными глазами наглого кота и сказал как ни в чем не бывало:

— Звонила Инесса. У нее сейчас перемена, поэтому коротко…

«Убить Трешнева здесь же! Дайте ноутбук!»

— Очень важная информация. Конечно, Инесса уже слышала и про убийства, и про то, что вокруг. Но как раз про Абарбарова сейчас мне напомнила, что он учился в нашем колледже. Уже тогда начинал писать, показывал мне свои первые рассказы, а я посоветовал ему поступать в Литинститут! Ксюня, помнишь его, когда ты у нас работала?

От этого «Ксюня» Ксения окончательно онемела и вновь потянулась к винограду на трешневской тарелке.

— В лицо я-то его точно не помню… сколько времени прошло… — продолжал рассуждать Трешнев, а Борис внимал этому похмельному дискурсу. — А не помню его потому, что фамилия у него была тогда другая. Не Абарбаров, а Каценелебоген… И вот Эсса… то есть Инесса, утверждает, что я ему еще тогда посоветовал взять какой-нибудь псевдоним покороче и попроще… — Он горделиво посмотрел на присутствующих, приобщая себя к славе Абарбарова, достигшего славы знаменитой премии. — В самом деле и рассказы его как-то начинают вспоминаться… Что-то о любви и разлуке… Да… Меня тогда порадовала его наблюдательность… много живых деталей… Неужели я тебе не давал их читать? Или это было не при тебе?

— Да, это было не при мне! — опомнилась Ксения. — Абарбаров вчера и вправду был заметно расстроен. Но после того как поговорил с Ребровым, вроде бы смягчился…

— Да, Антон действительно был парень мягкий, — будто окончательно вспомнив, подтвердил Трешнев. — Вот, даже в педколледж поперся… хотя Инесса говорит, он его не окончил… забрали в армию… попал в Чечню… Но, по ее словам, в Литинституте он точно учился…

Ксении, которая наблюдала вчера, как напивается, не пьянея, Трешнев, пришло в голову, что и Абарбаров тоже мог в таком виде схлестнуться с Горчаковским в туалете и при этом невзначай прикончить его…

Но что тогда произошло с Элеонорой Кущиной?

Стала свидетельницей и была тем же Абарбаровым задушена?..

После чего он не видимо ни для кого исчез… Убил, задушил и исчез в совершенно пьяном виде.

Бред!

— Можно еще ваши фотографии с Абарбаровым? — попросил Бориса президент.

Он, словно принюхиваясь, стал всматриваться в них, затем повернул ноутбук к Караванову:

— Воля, по-моему, это Пахарь-Фермер!

Академик… как его… учреводитель тоже стал крутить фотографии…

— Да, Леша, конечно, это Пахарь-Фермер. Давненько мы его не видели.

— А мы его и не должны видеть. Он на наши фуршеты не ходит. И как раз это странно, что вдруг пришел.

Борис вопросительно смотрел на своих гостей.

— Мы с Владимиром знаем этого человека. Точнее, узнаем, — пояснил Ласов. — Это довольно известный конъюнктурщик-графоман, можно сказать, с трагической судьбой. Служил в пограничных войсках, начал перед самой перестройкой как комсомольский поэт в журнале «Молодая гвардия»… Но по причине особой бездарности даже с ними у него не сложилось. Одно время пытался уловить новые веяния, носился повсюду с поэмой «Пахарь-фермер», отчего и получил свое прозвище… Довольно навязчив…

— Это так! — подтвердила Ксения. — Более чем навязчив, попросту нахал. Он от Абарбарова не отходил, прилипал прямо. Хотя казалось, что они очень мало знакомы.

— Говорят, недавно он написал поэму к двадцатилетию КПРФ, но коммуняки его послали… — добавил Караванов. — Он и к Жириновскому подкатывался, но там дело чуть не закончилось мордобоем.

— Ну вот, — сказал Борис. — А говорите, не ходит на ваши фуршеты. Он, как видно, всюду ходит.

— Нет-нет. — Трешнев тоже стал рассматривать фотографии. — Этот товарищ действительно позиционирует себя как поэт-патриот, а почти всех остальных считает запроданцами США и Евросоюза… Хотя я, например, монархист-реформист и христианский фундаменталист… — И опять Ксении было непонятно, ёрничанье ли это или шутовское прикрытие чего-то серьезного. — Он на этой церемонии не должен был появляться. Не то чтобы там фильтры стоят и его бы не пропустили, просто потому, что он сам бы не пришел.

— По-моему, Андрюша, ты усложняешь! — возразил Ласов. — Человеку вдруг подперло выпить… или добавить… вот он и припер туда, где есть халява.

— А фамилию вы его не помните? — нетерпеливо спросил Борис.

— Кто ж ее вспомнит, — почти хором ответили члены президиума Академии фуршетов.

— Хотя, — Ласов поднял вверх палец, — я отсюда надеюсь успеть в библиотеку. Закажу там «Молодую гвардию», посмотрю его ранние публикации…

— Между прочим, — Трешнев был серьезен, — не хочу ни на кого бросать тень, но… вы же лучше меня понимаете, что все эти алиби личные. За каждым из лонглистников, подавно шортников стоит какое-то издательство. Победа Горчаковского — это поражение для этих издательств, потеря в тиражах. Финалист — не лауреат. Его можно раскручивать в короткий период между объявлениями шорт-листа и лауреата. А потом интерес у публики падает…

— Послушать вас, — сказал Борис, — так получается, что главное не хорошую книгу написать, а засветиться, попасть в какие-то таблоиды, в какие-то списки.

— Увы, — сказал Ласов, — реклама даже в советское время была отчасти двигателем торговли, а теперь это непреложная истина. Пушкин и не подозревал, каким новым смыслом наполнилось сейчас его выражение: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

— Андрей совершенно прав, когда говорит об издательствах, которые после очередного премиального витка начинают нести убытки, — заговорил Караванов. — Хотя я, честно говоря, не очень верю, что кто-то из издателей пролетевших разозлился до того, что незамедлительно заказал счастливого лауреата. А вот в какое-то аффективное убийство вполне верю. И, главное, я не стал бы забывать о самом Игоре Горчаковском.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Борис.

— Алиби ему, увы, не требуется, но надо обратить внимание на его, так сказать, творческий путь. Ведь Игорь не сразу стал лицом «Бестера». Раскручивать его начинало совсем другое издательство.

Мидас при «Парнасе»

И Воля рассказал историю, в которой, как оказалось, была заплетена не только творческая судьба Горчаковского, но отчасти и его собственная. Если не литературная, то редакторская.

Как множество российских издательств, «Парнас» возник в начале девяностых. Его создателем и бессменным владельцем стал Донат Авессаломович Камельковский, в советское время — директор одной из подмосковных типографий, где печатались книги могучего издательства «Советский писатель». Молодой тогда пенсионер Камельковский, не бедствовавший и при коммунистическом правлении, вдруг открыл, что его давно реализовавшийся талант извлекать максимум личного дохода при минимуме собственных издержек называется менеджер.

В течение нескольких лет, успев до дефолта, он превратил учрежденное им и поначалу хилое агентство, бравшееся за изготовление любой печатной продукции, в крупное издательство, выпускавшее справочники, собрания сочинений, серии детективов и фантастики, любовные романы и молодежные триллеры. Ему удалось оставаться в боевых порядках вплоть до кризиса 2008-го.

Вся литературная Москва знала «Парнас» Камельковского, и, кажется, не было здесь никого, кто хотя бы раз не имел с ним дело. Его улыбку добродушного крокодила из сказок Чуковского, его бережные объятия с неизменной, как бы шутливой присказкой: «Давай-ка я тебя обману!» — на всю жизнь запомнили десятки прозаиков и публицистов, литературных критиков и филологов, историков и театроведов, обозревателей и журналистов-международников, всякого рода литературных поденщиков, которых все чаще, не обращая внимания на предписания толерантности и политкорректности, зовут литературными неграми…

По словам Воли выходило, что этот организатор литературного процесса брал тем, что сразу со всеми заключал договор под пристойное роялти, давал аванс, хотя и микроскопический, но незамедлительно, книгу выпускал, тут же вместе с авторскими экземплярами вручал лицензиару (Камельковский любил юридически обездвиживающие словечки) базовый гонорар, столь же сиротский, но уже под будущие продажи… и на этом… На этом финансовые отношения между Камельковским и автором под разными предлогами и по множеству оснований заканчивались навсегда.

Эта бесстыдная скупость удивительным образом сочеталась с неукротимым сластолюбием Камельковского. Хотя здесь он тоже нашел наивыгоднейший вариант: его джунгли страсти всегда совпадали с местом работы. Прежде это были типографские, а затем издательские работницы, подпавшие под его начало.

Рассказ Воли был живописен, со многими подробностями.

Оживленно вставлял реплики Трешнев, и Ласов тоже вспомнил забавные факты вулканической деятельности Камельковского. Правда, Ксения никак не могла взять в толк, какое отношение имеет эта предыстория к убийству Горчаковского, но благоразумно помалкивала.

Разумеется, были у Доната Авессаломовича не только успехи, но и провалы. Главным его успехом была встреча с юристом Карлом Тихорецким, в семидесятые годы покинувшим СССР, но, когда стало можно, навестившим историческую родину, чтобы повидаться с детьми от первой и второй жен. На чужбине бывший работник прокуратуры и адвокатуры предавался писанию мемуаров о своей многообразной правоохранительной деятельности, а потом и детективов. Наблюдая за событиями в новой России, понял, что его сочинения могут найти применение. Притащил чемодан своей тогда еще машинописи к Камельковскому, знакомому ему по каким-то хозяйственно-уголовным делам советского времени.

У одного была фактура, у другого — хватка. Камельковский увидел, что принесенное ему совсем не безнадежно, однако нуждается в серьезной литературной обработке, и быстро нашел Тихорецкому соавтора — Роберта Пухова, журналиста, много лет специализировавшегося на литературной записи генеральских и чиновничьих мемуаров.

Первый роман-детектив о позднебрежневско-андроповских временах вышел под двумя фамилиями — Тихорецкий, Пухов — и был мгновенно раскуплен.

Во втором детективе, о периоде Андропова — Черненко, на обложке значилось: Пухов, Тихорецкий — эта рокировка отражала внутрииздательскую борьбу. Однако Пухов справедливо потребовал не просто подчеркнуть свой литературный приоритет, но и перераспределить гонорар в свою пользу. Что в глазах Камельковского, воспринимавшего себя как благодетеля-кормильца всех московских литераторов, выглядело разбойным нападением со взломом и стрельбой. С проклятиями и посыпаниями себя пеплом праведного гнева, недолго думая, он Пухова изгнал, а взамен залучил к себе бывшего редактора в прошлом всесильного «Воениздата», глубоко, но размеренно пьющего полковника запаса Валерия Нечетина. И работа закипела.

Давно известную систему литературного рабства Камельковский усовершенствовал применительно к новым условиям. Вместе с чемоданом Тихорецкого и Нечетиным он заперся у себя на даче, и в течение нескольких дней полковник-беллетрист, находясь на голодном алкогольном пайке, подготовил синопсисы двенадцати детективных романов о советском, а потом постсоветском прокуроре.

«У нас народ юридически безграмотный, законов не знает, так что дадим им ликбез и детектив в одном флаконе», — прозорливо решил Камельковский. Теперь надо было подобрать двенадцать поденщиков, чтобы они в течение месяца написали эти романы. Большего срока нетерпеливый Донат Авессаломович не давал и даже, для стимуляции, был готов несколько увеличить свои выплаты. Правда, чуть позже он пришел и вовсе к соломонову решению: разделил по-прежнему утлый аванс на три части, каждую из которых выдавал «негру» только после предъявления уже написанных глав.

Жаждущих литературной поденщины в голодные девяностые годы было в предостатке. Обаятельный и общительный пьянчуга Нечетин даже смог создать между ними обстановку конкурентного соперничества…

И дело пошло без сбоев, как фордовский конвейер. Нечетин был координатором-тамбурмажором, Тихорецкому отводилась роль юридического редактора — он следил за тем, чтобы в текстах не было профессиональных ляпов. А Камельковский, о чем Нечетин однажды рассказал Воле, несколько недель ходил, от гордости надувшись как индюк, потоптавший стадо индеек: он придумал название всего цикла детективов.

— «Прощение Славянского»! — завопил Камельковский однажды на рассвете, до полусмерти перепугав заведующую редакцией, мирно отдыхавшую в его постели после любовных услуг, накануне оказанных ею неистовому начальнику.

Не обращая внимания на ее возмущенные стенания, Камельковский тут же стал звонить Нечетину и едва не разбил телефонную трубку о стену, когда ответа не последовало (эпоха мобильной связи еще не наступила).

Но разысканному в конце концов тамбурмажору поначалу заглавие не понравилось.

— Банальная игра слов! — эстетски заявил Валерий Юрьевич, опохмелочно отхлебывая водку «Jelzin» из маленькой жестяной банки и закусывая чизбургером.

Камельковский стал попросту орать:

— А мне не нужны Пушкины и Гоголи! Я не собираюсь кормить читателей фуа-гра и хамоном! (Незадолго до этого у себя в «Парнасе» он выпустил справочник «Европейские деликатесы»). — Народ объелся зарубежным детективом! Ему нужен наш, милицейский детектив, только современный, ментовский! Место встречи изменить нельзя! И мы ему такой детектив дадим!

— А название должно быть… — начал Нечетин, продолжая жевать чизбургер, но Камельковский вновь его перебил. Надо заметить, наряду со скупостью и блудоманией он был в полной мере наделен страстью к громогласным истерикам и виртуозно режиссировал собственное их исполнение. — Название должно быть! И точка. Они схавают российский детектив про сегодня под любым названием так же, как ты сейчас хаваешь этот бургер, после которого на самом деле желудок и кишки попросту надо выбросить на помойку!

Удостоверившись, что он окончательно испортил Нечетину аппетит и настроение, Камельковский успокоился и пояснил примирительно:

— Это не банальная игра слов, а возбуждение у покупателей наших книг нужных нам ассоциаций. «Прощание славянки» все знали даже в советское время, а теперь подавно знают. И вот они читают: «Прощение Славянского» и думают: что это такое?! А перед ними стоит не один — сразу двенадцать романов этой серии, притом еще и у каждого романа свое заглавие… Вот здесь можешь изгаляться как угодно, сноб ты мой эстетский! Но только так, чтобы каждое заглавие — это я тебе говорю, каждое! — сквозило кровью, сексом или коррупцией…

— И кто же будет этот Славянский? — не сдавался Нечетин. — Ведь мы всё раскручивали под другого главного персонажа, под Шахнецкого. Он уже прописался в первых, соавторских романах Тихорецкого — Пухова, читатель к нему присмотрелся, может, он читателю даже полюбился…

— Шахнецкого, Тихорецкого, Турецкого… — Камельковский вновь начал заводиться. — Отредактируем. Перепишем Шахнецкого на Славянского. Но и Шахнецкого не забудем. Найдем ему коллизии — работа предстоит долгая… — И Камельковский вновь стал убеждать Нечетина и себя самого в лучезарности названия своего проекта. — Представь, такое название отразит неизбывные терзания главного героя. С одной стороны, он, глубоко понимая человеческую природу, имея адвокатский опыт, будет находить какие-то доводы, объясняющие деяния преступников, может быть, даже в чем-то оправдывать их, с другой стороны, как прокурор, он всегда будет твердо защищать дух и букву закона, стоять на страже прав потерпевших и пострадавших…

— Может, тогда сделаем не прокурора, а прокуроршу… — начал творчески отступать Нечетин. — «Прощение Славянской»… Тоже хорошо звучит.

Камельковский было задумался, устремил взгляд вдаль, глаза его потеплели и даже увлажнились… Но вдруг он вскинулся и почти выкрикнул:

— Нет! Бабу не надо! Не потянет. Запутается в мужиках, а нам надо — детектив!

Старый мошенник оказался прав.

Уже через два года книжный сериал «Прощение Славянского» бил рекорды по тиражам, а «Парнас» переехал из полутемного полуподвала, впрочем, удобного для шашней Камельковского, в особняк разорившегося, а некогда могучего издательства «Российская республика», где по распоряжению Авессаломыча при его кабинете незамедлительно оборудовали комнату отдыха с душем и туалетом…

— Так! — Борька, прежде молчавший, воспользовался тем, что Воля решил освежить пересохшее от воспоминаний горло соком, и взял слово. — Это все очень интересно, и, скорее всего, мы к этой истории еще каким-то образом вернемся. Но, к сожалению, у вас — у нас не так много времени. Хочу все же перевести разговор в конкретную плоскость. Как я понял, этот Камельковский организовал, так сказать, на своем «Парнасе» целое предприятие по изготовлению суррогатной литературы, в котором заняты десятки писателей, журналистов и ученых…

— У него даже учителя литературы в проекте пахали, — вставил Воля. — И неплохо получалось. Нечетин с бездарями никогда не работал. Настоящий полковник.

— И теперь этим макулатурным суррогатом завалены и магазины, и читатели… — продолжал Борька. — Но вы, Владимир, говорили и о провалах Камельковского. Как они связаны и с успехами его, и с нашим делом?

— Думаю, очень связаны. Во-первых, когда другие новые издатели увидели, как здорово модель Авессаломыча выкачивает деньги из карманов читателей, они тоже стали изготавливать продукцию артельным методом и разливать в яркую тару свои литературные помои. Началась конкуренция, появились какие-то клоны Славянского… Потом — все помнят, как трясло страну экономически, — это тоже доходы не увеличивало. А еще Камельковский, вместо того чтобы модернизировать свою типографию, взял да и продал ее… или еще что-то… в общем, остался без полиграфической базы. Но это полбеды. Книгу надо не только издать. Главное — ее продать, найти распространителя. Здесь он поначалу заключил договор с одним из наших гигантов — издательским домом «СТАН». Вначале «Парнас» сдавал «становской» службе распространения свои тиражи, а потом как-то потихоньку «СТАН» и печать взял на себя, а «Парнас» только изготавливал оригинал-макеты…

— То есть стал от «СТАНа» полностью зависим!

— Конечно же! И это понимали все, кроме Авессаломыча. Он, правда, предпринимал попытки сотрудничества с другими издательствами, но никому, кроме «СТАНа», его оригинал-макеты были не нужны. Все крутились сами…

— А почему они были нужны «СТАНу»?

— Ну, все же то, что гнал «Парнас», было разнообразным по тематике и жанрам. Не обошлось и без инерции… И то сказать: Авессаломыч действительно наделен нюхом на быстрые деньги и на книжные запросы. Не хватало путеводителей — он выпускал путеводители. Пошел по телевизору сериал по какой-нибудь классике — так порой до его окончания в книжных магазинах уже лежали эти классические романы в «парнасском» издании… Только начали глушить школу Единым государственным экзаменом — а «Парнас» уже готовит оригинал-макеты шпаргалок по ЕГЭ, как раньше выпускал сборники «золотых сочинений» и пересказов произведений школьной программы…

— А учителя литературы покушений на этого просветителя не организовывали?! — серьезно спросил подполковник юстиции, пребывавший, правда, в штатском.

— Вам лучше знать… Разумеется, не организовывали. Я же говорю: кое-кто из учителей тоже участвовал в производстве «парнасской» макулатуры… И я тоже засветился…

— И мы, — спокойно подтвердил Трешнев в сопровождении легкого кивка президента Академии фуршетов. — Без вины виноватые. Но и со «СТАНом» у Камельковского начались скандалы, ибо он решил, что ему по договорам с продаж недоплачивают. Благодаря публичным истерикам Камельковского об этом все знали. Это и в прессу просачивалось.

— Он всегда много судился, — продолжил Воля, — но в последние годы его юристы, кажется, из судов не вылезают. Все ему должны, все его обманывают. Вступил в эпоху старческого маразма!

— Но с Горчаковским-то его правда кинули! — сказал Ласов.

— Не согласен, — возразил Караванов. — Игорь ему в рабство не продавался и мог сам выбирать издательство. Зачем ему Камельковский в виде посредника, если можно работать с «Бестером» напрямую?!

— Но все-таки раскрутил его именно Камельковский!

— И что? Сидеть при молодых зубах на манной каше без масла у Авессаломыча?

— Стоп, стоп… — замахал руками Борька. — Опять вас понесло в романистику! Покороче, пожалуйста. Камельковский нашел Горчаковского и стал его раскручивать… Так?

— Не совсем так. — Воля явно был не расположен уходить от этого стола с легкими и приятными, по жаре, яствами и напитками. — Бригадное изготовление «Прощения Славянского» и новых детективных и фантастических самострочных серий Камельковский считал главным источником своего дохода. Да так оно и было. Однако он обнаружил, что есть голод и на другую литературу, то есть новую, современную литературу, не только зарубежную (с авторскими правами наш жлоб возиться не хотел), но и русскую. Заметил, что в России полно литературных премий…

— По недавним подсчетам известного историка современной литературы Сергея Чупринина, в нашей стране их, то есть литературных премий, пятьсот семьдесят девять… — вставил Трешнев.

— Ого! — воскликнул Борька, забивая число в свой ноутбук.

— В пересчете на фуршеты — более чем полтора фуршета в день, — оптимистически проговорил Воля.

— Однако крупных, весомых, заметных не так уж много… — вероятно, Трешнев был куда более реалистичен.

Как педантизм и раздолбайство сочетаются в этом человеке?! Ксения пребывала в полном остолбенении.

— И все же, — заговорил Ласов, высказывая свое особое мнение, — процедуры по присуждению заметного числа премий сопровождаются фуршетами.

— К счастью, кажется, в целом без кровавых последствий! — по-своему оценил информацию Борька. — И что извлек для себя из этого премиального марафона Камельковский?

— Естественно, решил погреться на нем и придумал серию «Литературные лауреаты». То есть вновь запустил и возглавил процесс — еще до того, как наши издательские гиганты расчухали выгоды в том, чтобы иметь при себе громкие премии. Издавать тех лауреатов, которых они сами и сделали…

— Горчаковский! — уже нетерпеливо потребовал подполковник Томильцев.

— Камельковский отдал приказ искать лауреатов, и его редакторы начали… Одна из них, Марина Сухорядова, наткнулась на рассказ Горчаковского, только что получивший премию «Лучший русский рассказ года».

— По версии Евросоюза, — добавил Ласов.

— Эту премию раскручивали какие-то наши новые иммигранты, живущие в Германии и получившие там деньги от какого-то благотворительного фонда… По-моему, беспримесные авантюристы. Все дело было связано с европейской отмывкой российских денег, где-то здесь уворованных… В итоге издавали — типография в Италии — рассказ лауреата на всех языках стран Евросоюза, ну и на русском, конечно… Через пару лет премия благополучно накрылась, но Горчаковский был первым лауреатом, а в следующем году получил уже две российские литературные премии — «Библиотечную» и «Рассказчик»… Там тоже было много интересного в процедурах присуждения, но получил он… — Воля с некоторым ошеломлением посмотрел на Борьку: не слишком ли он вдается в литературные обстоятельства? — и зачастил: — Марина Сухорядова среди других принесла его премированные сочинения Камельковскому, тот прочитал, был не в восторге, но тут же придумал антологию премированных рассказов «Жнецы лавров»… О ней много писали, был даже литературный скандал. Туда, помимо обычных рассказов, попали лауреаты маргинальных конкурсов: лесбийской прозы, психоделических сочинений и «Трехэтажной премии», вручаемой, если вы не знаете, за виртуозное владение матом в письменной речи. Но Горчаковскому повезло особенно. По недосмотру под его фамилией напечатали именно лесбийский рассказ, а его сочинение — под фамилией розовой лауреатки… Естественно, после каскада правомерных в данном случае истерик Камельковский Сухорядову из «Парнаса» изгнал, хотя она потом и устно, и печатно не раз заявляла, что ее подставили… Я не слишком подробен? — озабоченно спросил Воля у Бориса.

— Можете прибавить деталей, — поощряюще сказал тот. — И где теперь эта Сухорядова?

— Заведует редакцией серийной литературы в «Бестере», — ответил Воля. — Они ценят способные кадры, тем более прошедшие выучку у Камельковского. Этот скандал пришелся на руку всем. Камельковский, хотя громогласно орал и всех увольнял, под шумок напечатал несколько левых тиражей — и всё ушло! Сообщество перекошенных в сексе хватается за любой пиар. А Горчаковский, попавший в лучи скандала, встал в позу оскорбленной невинности, что не мешало ему раздавать интервью направо и налево, по всему спектру периодических изданий…

— Он, кажется, даже засветился в журнале для педерастов… — басом сказал Трешнев.

— Я не читал, — кротко и не без юмористической интонации парировал Воля. — Будь политкорректен, Андрюша. Это теперь называется гей-литература.

— Клал я на эту толерантность! — Трешнев пошарил по столу взглядом, будто надеясь увидеть сосуд с чем-то горячительным. — Содомиты они и есть содомиты, как бы ни старался перевести меня на иную оптику голубая звезда Серебряного века Михаил Алексеевич Кузмин.

— Так или иначе, Игорь Горчаковский потребовал от Камельковского моральной компенсации, и тот выпустил его сборник, а потом и роман, правда, ловко связав их издание со скандалом и на этом основании успешно впарив сочинения Горчаковского ошеломленному читателю. Но издать-то он издал, а с гонораром Игоря кинул… Поэтому неудивительно, что Горчаковский — это было несколько лет назад — плавно утек в «Бестер». Думаю, что не без консультативного участия Марины Сухорядовой…

— Здорово! Но Камельковский, наверное, этому не порадовался…

— Ну, что вы! Орал повсюду, что Игорь его разорил, что он графоман, бездарь, обманщик! А потом вдруг начал судиться с «Бестером» за то, что они издали горчаковский роман…

У Борьки зазвонил мобильный телефон.

Он коротко поговорил и развел руками, выключая ноутбук.

— Убегаю без оглядки! Начальство вызывает по делу Горчаковского. В администрации премьера требуют доклад… Я вот о чем вас попрошу. После этого сумасшедшего вечера я стал читать эту самую «Радужную стерлядь». Вы-то все, наверное, кроме Ксении, его конечно же давно прочли. Ну, тогда перечитайте… Экземпляры вот они. Хотелось бы обсудить. — Борька вытащил из стола толстые книги в ярких переплетах. — Всем позвоню обязательно. Служба!

Исчез за дверью.

— Твой родственник слишком хорошо о нас думает, — угрюмо сказал Трешнев, пробуя на вес «Радужную стерлядь». — Такое мы читаем только под заказ. То есть небезвозмездно.

— Ну почему, — возразил Караванов. — Будь здесь Георгий Орестович Беркутов, он бы взял не только свой экземпляр, но и у нас бы выпросил, а также потребовал, чтобы ему предоставили для полноты мониторинга все романы, вошедшие не только в шорт-, но и в лонг-лист.

— И, между прочим, был бы прав, — вдруг согласился Трешнев. — Я не раз слышал, что самая сильная книга в шорт-листе — роман Абарбарова. И даже фактура сочинения старика Реброва легко побивает болтовню остальных его соперников. Хотя в советское время он никогда не попадал в ряд крупных стилистов. Брал темой, попытками честно рассказать о войне…

Ксения, вспомнив о работе, засобиралась, и Трешнев устремился за ней.

В большом лифте пресс-центра с ним поздоровался высокий бородач. При этом его лицо было озарено щедрой улыбкой, которую у нас обычно называют американской.

Трешнев суховато ответил, но это не произвело на бородача впечатления.

Продолжая улыбаться со всей возможной доброжелательностью, бородач стал расспрашивать о происшедшем на «Норрке».

— А вы разве там не были? — удивился Трешнев.

— Увы, не удалось. Смотрел в Интернете.

— Ну, тогда вы знаете больше нас! — обрадованно сказал Трешнев, тем более что лифт остановился на первом этаже.

— Нам по пути? — спросил бородач, от приторной улыбки которого Ксению уже начинало мутить, как от гематогена в раннем детстве. — Представьте меня, Андрей Филиппович, вашей спутнице.

Веселый и находчивый Трешнев как-то напрягся.

— Это Ксения. А это — Андрей Владимирович Вершунов, — наконец скупо сообщил он. — Вы, Ксения Витальевна, вроде задавали мне тот же вопрос, коий Гаврила Романович Державин предложил служителю в Царскосельском лицее. Так это именно здесь, по коридору слева. Я вас подожду.

Улыбка на лице Вершунова приобрела конфузливо-смущенную конфигурацию, но в целом сохранилась.

Ничего подобного Ксения не спрашивала, но тем не менее покорно побрела к указанной Трешневым двери, за которой окончательно сообразила, что академик-метр д’отель желал во что бы то ни стало избавиться от переслащенного бородача, лицо которого уже казалось ей знакомым. Проведя в вынужденном отчуждении больше времени, чем потребовалось для того, чтобы тщательно вымыть руки и неторопливо накрасить губы, Ксения наконец вышла.

Трешнев был один — расхаживал нетерпеливо по холлу. Но приветствовал ее радостным:

— Молодец! Еле отлепил его от себя. Пришлось намекнуть, что у меня с тобой намечены трали-вали и третий должен уйти… А то бы он так и топтался здесь!

— Слушай, Трешнев! — Ксению особенно возмутило, что академик-метр д’отель, как видно, намекал Вершунову на их роман, ничего подобного в действительности не предполагая. — У тебя есть какие-то границы пристойности?

— А чем тебе мною очерченная не понравилась? — искренне изумился тот.

Ну как с таким справляться?!

— Может, мне этот твой тезка понравился! Может, это с ним я хочу… трали-вали закрутить?

— Ксюша, кому ты это говоришь? Литератору, может, даже писателю, то есть практическому психологу. Что же, я не видел, как тебя обрадовало это неожиданное знакомство?! И потом, ты что, на молодежь решила перекинуться?

— Как молодежь?! — удивилась Ксения. — По виду этот Андрей Владимирович — твой ровесник. Ну, чуть младше.

— Ему не больше тридцати пяти, а то и меньше, — твердо заявил Трешнев. — Так что ты мне грубо льстишь.

— Нет, вправду я так подумала. Просто у него взгляд какой-то старый. Хотя и улыбается.

— Скажи еще, что именно улыбка морщинит лицо! — Трешнев хмыкнул. — Может, это из-за бороды?

— Нет-нет, надо подумать почему… Но чего мы стоим? У меня, между прочим, рабочий день.

И они двинулись наконец к выходу.

— Ты думай, — сказал Трешнев, — но я-то знаю точно: там, где появляется Андрюша Вершунов, обязательно пахнет бабками. Или хорошими бабками. — Он с театральной галантностью открыл перед Ксенией дверь. — А еще чаще хорошими бабками при очень хорошем пиаре.

На том, кое-как почмокавшись с никуда не торопившимся Трешневым, Ксения рванула на работу.

Зря торопилась!

В отделе никого не было: шефесса читает лекцию.

Ксения вытащила роман убитого лауреата. Ого! 638 страниц! Писал — не болтал, в отличие от краснодипломного литинститутца Андрея Филипповича Трешнева…

Раскрыла том.

«Порой, когда дверь бортового туалета открывалась, в салон вылетал кисловатый смрад, вобравший в себя дым сигарет без фильтра, запах застарелой несмываемой окаменевшей мочи в заветных углах стального унитаза и грубых освежителей воздуха, имитирующих сосновый бор; порой это был аромат какой-нибудь французской “Шанели”, полтора часа назад купленной в дьюти-фри и теперь примененной в отчаянной надежде удержаться от тошноты в дрожащей коробочке небесного нужника; порой оттуда наружу, к притихшим людям вырывался могучий, уже бомжеский дух перепревшего в джинсах или под колготками неутоленного вожделения; а однажды из раскрывшейся двери вдруг ударил свежий ветер, нет, не полярный ветер предстратосферных высот, на которых они все сейчас пребывали, — это был ветер той далекой, родной, той реки детства в пору, когда шла большая рыба…»

На второй странице Ксения стала клевать носом.

Под именем Инессы

На следующий день, в третьем часу, позвонил Трешнев:

— Ты где?

Ответила вопросом на вопрос:

— А ты, понятно, не на работе.

— Какая может быть работа, когда в пятнадцать ноль-ноль — «Фурор»!

— Какой такой «Фурор?

— Думаю, последний! Берестовского обложили со всех сторон, так что впредь он «Фурор» едва ли захочет финансировать… И у тебя есть неповторимая возможность присутствовать при пожаре Рима. Тем более что церемония награждения проходит в Музее изящных искусств. Так что давай: ножки в ручки и вперед, это совсем недалеко от вас. Успеешь даже пешком…

Он говорил таким тоном, будто она сидела, прозябая в ожидании его драгоценного звонка!

Вознеся благодарность судьбе за то, что она вновь меняет скучную повседневность гелертерского сектора на непредсказуемое общение с Трешневым и его кругом, Ксения помчалась к Музею изящных искусств.

Разумеется, она немало слышала о премии «Фурор», да и вообще в культурной части России о ней знали все. Еще бы! Ведь за двадцать лет «Фурором» поздравили множество российских знаменитостей: писателей, композиторов, художников, ученых, деятелей театра и кино… Самым трогательным в этой премии было то, что ее модераторы всегда объявляли о своей полной независимости от государства. Наверное, и общество в основном относилось к «Фурору» так же, как Ксения: хорошо, что хорошие люди в трудные времена получают хорошие деньги, а вот что кем украшается: «Фурор» своими лауреатами или лауреаты «Фурором» — это еще надо подумать…

Трешнев нетерпеливо расхаживал перед чугунной оградой музея.

— Пойдем!

На воротах стояли мордовороты, такие же суровые, как и на «Норрке», но, в отличие от «норрковских», они проверяли у всех входящих наличие больших кремовых конвертов.

Трешнев предъявил два, после чего их пропустили во двор музея. Перед зданием, к которому вела аллея, обсаженная московскими кипарисами, толпились нарядно одетые люди.

— Первый фильтр прошли! — объявил Трешнев. — Здесь, размахивая мороженым, не проскочишь. Только индивидуальные приглашения. — И он любовно поглядел на свои конверты.

Однако, когда они после некоторого стояния в очереди на ступенях наконец оказались перед серьезным дядей трешневского возраста, в черном костюме и однотонном галстуке, тот, вернув Трешневу его конверт, не раскрывая, а лишь безжалостно и глубоко надорвав его сбоку, конверт Ксенин распечатал, достал оттуда расписанный золотым голубоватый пригласительный билет, заглянул в него и с казенной вежливостью попросил:

— Будьте добры, ваш паспорт, Инесса Владиславовна!

Ксения даже не поняла, что с ней произошло.

Она уже провалилась сквозь мраморный пол этого вестибюля в гардероб?

Взорвалась, как китайская петарда — не вовремя и не так, как обещали?

Улетела, как ракета, пущенная генерал-полковником Поповкиным, — вместо зенита в безбрежное восточносибирское болото?

Окаменела, как скифские бабы, расставленные среди елок перед входом в музей?

Но в это время Трешнев уже орал на стражника, наверное, так же, как, по описаниям Воли, орал на своих сотрудников Камельковский:

— Да! Она не Инесса! Не Владиславовна! Да, она вам покажет паспорт на другое имя! Мы где находимся?! На погранпосту Шереметьево-2 или на культурном собрании?! Вас сюда поставили паспорта проверять? Или пригласительные билеты? Если одна коллега, достойный педагог, задерживаясь на работе, передает свой пригласительный билет другой своей достойной коллеге, почему это надо превращать в шмон?!

Трешнев замолчал, а страж вновь обратился к окончательно окаменевшей Ксении:

— Будьте добры, ваш паспорт!

Это вызвало у Трешнева новый приступ ярости.

— Где ваш старший?! — заорал он.

— Я старший, — коротко ответил страж, и Ксения поняла, что ее сравнение самой себя с камнем — ничтожная метафора. Камень-кремень стоял перед нею — и без всякой этой интеллигентской метафоричности.

— Пойдем отсюда! — прошептала она.

— Это он сейчас пойдет!.. — рявкнул Трешнев. — Стой здесь!

Он выхватил пригласительный билет из рук стража, стремглав бросился в толпу зевак, уже прошедших ритуал разрывания конвертов, но приостановившихся на звуки разгоревшегося скандала, и исчез в глубинах музея.

Пустой конверт страж сунул Ксении и продолжил свою проверку с разрыванием.

А Ксения опять оказалась в идиотском положении безвыходного выбора. С одной стороны, Трешнев вновь превратил ее в идиотский фэйк Инессы, но с другой — разве не он же только что едва не вцепился в горло этому серьезному дяденьке, наверняка принадлежащему к серьезной организации?! Ну, убежит она сейчас — и черный гад будет думать: как была эта интеллихенция прахом, так и осталась… А то, что Трешнев вернется с возмездием, она не сомневалась. В конце концов, проблема не в Инессе (это проблема только для нее, Ксении), а в том, что почему-то проход на вручение знаменитой негосударственной премии обставлен как спецоперация. Может, ждут президента? Но не Ласова, а…

Ксения невольно улыбнулась — и увидела Трешнева, который вел впереди себя миниатюрную даму в черном платье концертного вида. В руках дама держала Ксенин билет.

— Правильно улыбаешься! — громко сказал Трешнев, а дама, строго глядя на могучего стража глубоко снизу высоко вверх, стала выговаривать ему низким голосом профессионального руководителя.

Страж, повернувшись спиной к жаждущим войти, почтительно ее выслушал, произнес безлико: «На такие случаи мы инструкций не получали! Под вашу ответственность!» — и показал Ксении рукой, мол, иди пока.

Наконец они вступили под сень муз, причем дама мгновенно исчезла, даже не попрощавшись.

— Маришка, — с уже знакомым плюшевым теплом в своем бархатном баритоне пояснил Трешнев. — Моя однокурсница. Теперь здесь замдиректора по науке. Оторвал ее от норвежских парламентариев. Но она освободится и подойдет к нам на фуршете.

— К тебе подойдет! Проводи меня к выходу!

— С какой это стати! Чтобы получить эти билеты, мне пришлось съездить в Хаммеровский центр. Часа три потерял.

— Почему ты мне не сказал, что этот билет для Инессы?!

— А какое это имеет значение? Я получил эти билеты еще в марте! Извини, но сюда безличных билетов не дают! Мы провели соответствующую работу и виртуозно извлекли из рук организаторов-модераторов определенное количество билетов для членов Академии фуршетов. По именному списку! Войдешь в нашу академию, тоже обретешь именные билеты… И никак иначе.

— Не юродствуй!

— Я не юродствую, а привожу тебя в чувство.

— Где здесь выход?

— Выход лишь в том, чтобы не придавать двойного смысла простым событиям. «Фуроровская» тусовка довольно закрытая. Инесса не смогла прийти — я пригласил тебя. А не встреть тебя позавчера (очень рад, что встретил) — пригласил бы кого-то знакомого. Не исключаю, мужчину. И если бы этот бдительный идиот при входе повторил свои закидоны, я бы повторил свои нейтрализующие действия. И все! Можно пить шампанское.

Внимая монологу Трешнева, Ксения машинально нащупала в сумке шариковую ручку, вспомнив упоминание Борьки о неведомых ей до сих пор способах убийства канцелярскими и сервировочными предметами.

— Кроме того, ты, надеюсь, не забыла, что твой брат ждет от нас действенной помощи по расследованию двойного убийства! Надо смотреть в оба!

Громогласное признание Арины

И Ксения осталась, хотя пока что ничего привлекающего взгляд не было. Разве что, как и на «Норрке», среди пришедших неприкаянно слонялись официанты с подносами, собирая опустошенные бокалы.

Настроение было испорчено. Да и Трешнев выглядел не особенно радостным, хотя вскоре выяснилось, что его переживания связаны только с неутихающей яростью по поводу инцидента, происшедшего с охранником.

Он живописно пересказал событие появившемуся вскоре Караванову, а затем спросил того о впечатлениях по поводу нынешней церемонии.

— Фуршет накрыт в залах эллинизма и цезаризма, — четко сообщил Воля. — Вин на столах очень много. Говорят, Платон Адамович разрешил распечатать свои склады и поставить напитки сюда.

— Я слышал, у него огромные запасы грузинских и молдавских вин. — Трешнев мгновенно погрузился в обсуждение хозяйственно-государственных сплетен. — И запрет на их продажу в России во многом был связан с тем, чтобы и здесь вставить ему в задницу перо.

— Этих вин точно не будет. Он же понимает, как власти наблюдают за его премией и фуршетами при ней. Представляешь скандальчик: Берестовский напоил лит-арт-кинотусовку контрабандными винами!

— Ну, это как раз в его стиле марвихера, хотя было бы все равно пожиже, чем убийства на «Норрке».

— Но ведь недаром такие предосторожности при входе… Опасаются, наверное, повторения.

— Ага! Фуршет захватывают террористы, а наша Ксюха обращается к товарищу правительству с ультиматумом…

— У меня есть более привычное для меня имя, — самолюбиво вспыхнула Ксения.

— Извини, — как ни в чем не бывало бросил Трешнев. — Вообще, у них это скотство с сегрегацией нечистых всегда процветало.

«Нечистая» — это она, что ли? А они здесь, значит, все чистые? Да, третий только день со Трешневым, а уже в «нечистых» оказалась.

— Ну, отчасти их можно понять. Слить в одно помещение несколько столичных тусовок: литературную, театральную, научную, музыкальную… — проговорил Караванов.

— Если бы тот метеорит, что не так давно утоп в челябинском озере, влетел сюда, с прогрессивной российской культурой было бы покончено, — трагически прогудел своим баритоном Трешнев.

— И с литературой тоже! — подхватил Караванов.

— Точно! — согласился Трешнев. — Остались бы только писатели-аскеты и писатели-патриоты.

— Да, Комсомольский проспект, упади метеорит в этот зал, наверное, уцелел бы, — предположил Караванов.

— Но главное, остался бы в живых наш президент, встречающий сейчас жену в Домодедове! — с пафосом воскликнул Трешнев. — И он бы восстановил нашу Академию фуршетов… — Мигом перешел на гражданско-панихидный тон: —…в память о всех нас, беззаветно здесь павших, даже не дойдя до рубежа последнего нашего фуршета…

— Ведь и халявщики тоже погибнут!

— Еще бы! У каждой тусовки свои халявщики, и сегодня все они устремились сюда! Кстати, ты из наших оглоедов кого-то видел? Я, куда бы ни пришел, первым встречаю Позвонка и успокоенно улыбаюсь: все будет в порядке!

— Не всегда это сбывается! На «Норрке» и Позвонок был, и все последующее было…

— Сегодня я его не видел.

— И я не видел. Значит, повезет не только нашему президенту, но и Позвонку тоже. Совместными усилиями они восстановят структуры и честных фуршетчиков, и хитроумных халявщиков!..

— Но Амазасп Гивиевич с нами…

— Да, все мы в одной лодке, на одной мишени безжалостного метеорита. Хотя, когда Амазасп сейчас мелькнул, я даже порадовался: как ни ставь преграды, они все равно просачиваются.

— Правда, если не появится метеорит, здесь особенно праздновать будет нечего — ни ему, ни нам. Берестовский перестал финансировать «Фурор», и эта церемония, как все говорят, будет последней. На нее давал не он… Или не только он…

— Чем ответить на это? Только известной истиной: можно грабить нескольких людей долгое время, можно грабить многих некоторое время, но нельзя постоянно грабить всех. Когда в середине девяностых стали взбивать пену вокруг «Фурора» как самой-самой премии для самых-самых в нашей культуре, я, разумеется, разглядел, что из-за премиальных статуэток выглядывает свинячье рыльце с рожками, принадлежащее Платону Адамовичу Берестовскому. И химическим элементом под названием «сера» тоже заметно попахивает. Но, думал я, хрен с ними, с моими ваучерами, которые я отдал Платону Адамычу под его обещания вознаградить меня двумя «жигулями» на ваучер. Шесть «жигулей» на семью — неплохо, да? Все-таки он не совсем жулик, если решил поддержать отечественную культуру, хотя бы в лице ее отдельных, достойнейших представителей… Может, грезил я, когда-то и нашим «жигулям» придет очередь ко мне приехать, а я ими распоряжусь разумно и, может, сделаю даже добровольное пожертвование школе, где учился… Например, в пользу старшей пионервожатой или как она теперь у этих посткоммунистов-скаутов называется… Пущай раскатывает по своим служебно-личным делам… Или автокружку ДОСААФ, который вместе с аттестатом выдал мне права водителя третьего класса… Эх! — лицо Трешнева отуманилось личными воспоминаниями. — Но представь себе, Воля, с тех пор я сменил три автомобиля, однако же среди них «жигулей» ни разу не было, и Адамыч на мое автоперевооружение не прислал мне даже рубля… Вместо этого уехал… Отправился с семейством по примеру Карла Маркса и Владимира Ильича Ульянова вкушать черствый хлеб политической эмиграции в Лондон… Ты не задумывался, Воля, почему их всех так тянет в Лондон? Начитались Конан Дойла и хотят посетить музей Шерлока Холмса на Бейкер-стрит?.. Вижу по отсутствию реакции — ты не задумывался. И я пока не задумывался…

— Притом что, по общему мнению, английская кухня — худшая в мире, — заметил Воля. — Самая невкусная.

— Верно! Представляю, что там за фуршеты. И тем не менее покинул нас. Надолго, навсегда…

Вдруг в мягко льющуюся культурологическую болтовню-сплетню академиков среди шелестящих шумов, создаваемых прогуливающимся бомондом, ворвался грубый женский хохот:

— Я после «норрковского» фуршета шампанское боюсь пить. Продристалась капитально!

Ксения в состоянии возвращающегося ужаса обернулась на это резюме, произнесенное знакомым резким голосом.

Арина Старцева!

Финалистка «Норрки», автор романа «Вечер без тусовки», сегодня была в том же темно-фиолетовом берете, но в сочетании с золотистым комбинезоном и прозрачными босоножками на плексигласовой платформе. Даже внешним видом Арине удалось создать контраст со старинной живописью и скульптурами, наполнявшими музей. Что ж сказать о ее громогласной реплике — сопровождающем аккорде экстравагантного одеяния!

Увидев Ксению, Арина вдруг опешила и пробасила:

— Ой, я ведь вас, кажется, знаю!

Вероятно, за этой репликой стояло признание, что всех других в этом зале Арина не знает и потому позволила себе вспомнить в столь экспрессивной форме недавнее происшествие с собственной перистальтикой и громогласно сообщить о нем своим спутницам. Это были также Ксении знакомая Тамара, внучка писателя-ветерана Реброва, и какая-то невзрачная женщина, смущенно улыбавшаяся.

Продолжения разговора не получилось, ибо Трешнев, в локоть которого вцепилась Ксения, очевидно, никого не слыша, кроме себя, тащил ее дальше.

Огромный зал с картинами по стенам был заставлен мягкими стульями и превращен в место торжественного заседания. Впереди просматривалось капище действа — голый авангардный стол президиума с черными трубками-ножками, нелепо выглядевший в этом средоточии сокровищ веков, давно канувших в вечность.

— Где стол был яств… — вздохнул Воля. — Нет, не увидать нам за ним достославного Платона Адамыча! Только и остается, что утешиться прощальной трапезой…

— Как бы не подавиться! Видел, какое лицо у Александра Абрамовича?

— Трагическое. У А.А. всегда трагическое лицо.

— А я тебе скажу: нет! Обычно у него лицо диалектично трагическое, а сегодня в лице у него трагизм, я бы даже сказал, трагично инфернальный. Наверное, его уже предупредили… В том смысле, что этот стол, блистательно отполированный, — генеральная репетиция подхода к такому же столу фуршетному.

Они прошли совсем близко мимо маленького роста человека, впрочем, вполне атлетического сложения. Это, шепнул Воля, и есть знаменитый Герман Гурьевич Полоскухин. Тот самый, который, как на «Норрке» рассказали Ксении, помог православным фуршетчикам преодолеть противоречие между постами и застольями во время оных.

Теперь Полоскухин, при видимом отсутствии жены, вел разговор с маститым критиком Бенционом Матвеевичем Трудновым, автором телевизионных передач о литературе, которые не раз видела Ксения. Точнее, говорил Полоскухин, и Ксения остановилась, удерживая за локоть Трешнева и делая вид, что разглядывает картину «Сатурн, останавливающий свой бег в объятиях Венеры» неизвестного художника восемнадцатого века.

— …она меня спрашивает: «Как же ты идешь на фуршет, когда на таком же только что убили двух человек?!» А я ей отвечаю: «Во-первых, я иду не на фуршет, а на “Фурор”, куда не проникнут отморозки с улицы, как на “Норрку”…» Если бы вы видели, Бен, сколько там было всяческого сброда — от явных бомжей до клофелинщиц! «А во-вторых, — спрашиваю я ее, — что ты предлагаешь? Остаться дома?! Я помолился об убиенных, но это жизнь. Она не останавливается…»

Ксения, так и не разглядевшая картину как следует, потащила Трешнева с Каравановым дальше.

— Я стоял поблизости от Полоскухина в очереди на проход сюда, — сказал Воля, — там он рассказывал кому-то с душераздирающими подробностями об убийстве Горчаковского и Элеоноры… Но откуда он знает? Его же позавчера, ты говорил, упившегося увела домой жена…

— Ну, правильно. Убил. Напился. Увели… — Трешнев улыбнулся. — Считай, это моя неудачная шутка. Но, так или иначе, у Гурьевича особая слава. В литературных кругах всегда знали: если надо быстро распространить какую-то новость или слух, расскажи Герману. Через день это вернется к тебе уже из уст довольно условно знакомых людей…

— Правда, сильно преображенным… — вставил Воля.

— Увы! Что есть, то есть. Таковы издержки при курьерской скорости распространения информации. Вообще, он рассказчик блистательный. Много лет проработал в центральной прессе и набит всяческими историями из жизни газетчиков и литераторов.

— Только что имела радость услышать одну из них, — вставила Ксения.

— Что ты! Начнет вспоминать — поэма экстаза.

— Чего, правда, не скажешь о книжке его мемуаров… — заметил Воля.

— Да, здесь он, увы, поблек — и очень сильно. Все-таки полусплетни не выдерживают испытания бумагой.

Кроме Полоскухина, здесь было полно деятелей российской литературы и искусства, прекрасно знакомых Ксении по телеэкрану.

Евгений Попов, жестикулируя, рассказывает что-то Сергею Юрскому, слушающему его с еще более энергичной жестикуляцией. Вон Виктор Васильевич Ахломов с расчехленной фотокамерой, оснащенной устрашающих размеров объективом, ходит и запечатлевает историю фуршетов, так сказать, к суду истории. А это… ну конечно же Михал Михалыч и Владимир Владимирович горячо что-то обсуждают. может быть, «Добрый ли впереди вечер, страна!»?

— Кто это? — спросила Ксения, показывая на человека средних лет, с лицом и взглядом советского киноподростка, принимаемого в пионеры. — Мне кажется, одно время я часто видела его по каналу «Культура»…

— И еще увидишь! Это же Константин Александрович Кедров! Поэт и философ. Его дважды или даже больше раз номинировали на Нобелевскую премию…

— По философии?

— Темнота! Философам Нобелевку не дают. А вот поэтам дают. У нас на нее из года в год три главных претендента: Евтушенко, Егор Исаев и Константин Александрович Кедров.

— И Алина Витухновская, — добавил Караванов.

— Пожалуй, Татьяна Данильянц, — после раздумий то ли уточнил, то ли возразил Трешнев.

— У тебя получается как в анекдоте: «…а вторых много», — возразил Воля.

— А это Смелянский? — спросила Ксения.

— Это Смелянский. А вон — видишь? — обводит пространство зоркими очами гроза халявщиков Гриша Бурцевич.

— Которого они обозвали Эспумизаном? — вспомнила Ксения.

— Точно. Подойдем.

Подошли к широкоплечему брюнету в тенниске, поздоровались. На этот раз Ксения была представлена как социолог, изучающая проблемы трудовой миграции.

— Это меня не интересует. Я отслеживаю нетрудовую миграцию на фуршетах, — сурово заявил Бурцевич, внимательно всмотревшись в Ксению: не халявщица ли она. Но, очевидно, авторитет Трешнева распространялся в этих горящих глазах и на его спутников, так что далее разговор пошел в мягких тонах.

— Но, как видно, сегодня у тебя, как и у халявщиков, маловато работы, — с уже замеченной Ксенией вкрадчивостью профессионального репортера заговорил Трешнев.

— Вовсе нет! — возразил Бурцевич. — Именно здесь можно наблюдать изощренность мысли халявщиков. Она у них всегда работает на стратегию выноса. А поскольку сегодня, кроме вина, выносить нечего, сейчас они обсуждают, как сподручнее это сделать, притом что все бутылки уже откупорены и находятся под относительным присмотром официантов…

Вдруг взгляд этого бескомпромиссного санитара фуршетов устремился куда-то в глубь роящейся толпы.

— Извините, господа! Надо кое-что заметить!

Бурцевич исчез как не бывало.

— А он тоже… литератор? — спросила Ксения.

— Журналист, наверное. Из газеты «Пищевая промышленность». Уточнишь у президента.

— Добрый вечер, господа! — услышала Ксения певучий тенор.

Перед их компанией стоял Андрей Вершунов с источающей патоку улыбкой.

— Здорово, Андрюха! — вдруг с кучерской разухабистостью пророкотал Трешнев. — Держи фанерку! — и сунул Вершунову свою немаленькую ладонь.

— Как вижу, Академия фуршетов в полном составе, и Ксения Витальевна с вами…

«Надо же, и отчество мое запомнил!»

— Ну, во-первых, Андрюша, с нами нет президента, так что кворум… увы! — одернул приторноголосого Трешнев. — А во-вторых, странновато что-то здесь видеть вас. Вы вроде не фуршетчик.

На Трешнева выплеснулось не ведро — бочка патоки.

— Ну, какой здесь фуршет… Просто я, если помните, Андрей Филиппович, лауреат молодежного «Фурора», и нам приличествует присутствовать на церемониях… Так сказать, отдаем дань уважения…

— Ах да… — Трешнев почесал в затылке. — Ритуалы, ритуалы… Чайно-кофейные церемонии. А мы прибыли сюда с рутинными обязанностями — проинспектировать фуршет в рамках постваучерных компенсаций. Но, как видно, инспекцию можно завершать. Сейчас обсуждаем, в каком кафе поблизости пообедать.

Он развернулся корпусом к Воле и Ксении, показывая Вершунову, что общение закончено.

Тот, в отличие от прошлой встречи, сигнал воспринял сразу — отошел.

— Надо подумать, — сказал Трешнев, — почему этот мальчик появляется в обстоятельствах, обычно ему неинтересных.

— Он же сказал, что лауреат, — напомнила Ксения.

— Да чхал он на это свое прошлое лауреатство, с которого сразу содрал все, что можно. Он всегда на перспективу работает.

— Пора сесть! — воскликнул Воля. — Народу много, и три места подряд уже надо поискать.

Но чтобы с этими академиками да не найти!

Уселись, хотя и далековато от линии президиума с авангардным столом. Но таково было пожелание Трешнева, против которого Воля не возражал. Пожалуй, со своей стратегической точки зрения они были правы: ведь с задних рядов было ближе и удобнее идти к пространству фуршетов. Возглавить, так сказать, шествие.

Но пока что надо было пересидеть церемонию, взирать на которую, после уже пережитого, у Ксении не было особого желания. Тем более что, в отличие от «норрковской» церемонии, продуманно срежиссированной, где даже накладки оказались к месту (убийства-то произошли уже во время фуршета!), здесь все было довольно монотонно, почти скучно.

Объявляли новых «фурористов» и «фурористок», полузнакомых и почти незнакомых Ксении. «А еще считаешь себя интеллектуалкой!» — пристыженно подумала она.

Они выходили на сцену, по очереди произносили задушевные или пафосные речи, принимали то ли демократично, то ли равнодушно одинаковые премиальные букеты, смеялись и плакали, плакали и смеялись, а потом спускались в зал и становились похожими на обычных людей.

— Смотри, Воля, — вдруг заметил Трешнев, — всегда им — демонстративно и громогласно — давали и конверт с чеком! Неужели Адамыч так обнищал, что ограничился лишь сердечной благодарностью за вклад в его былое благосостояние?

Но Ксению его замечание не тронуло. «Может, — подумала она, — дело не только в моем кислом настроении, но и в том, что все мы тут знаем, что произошло позавчера, и, хотя никто не произнес ни слова, особой радости ни у кого нет и быть не может?»

Горячего не было

Заздравные звуки наконец смолкли, и публика, гремя стульями, поднялась, с тем чтобы направиться в залы эллинизма и цезаризма. Однако Трешнев и Караванов вновь к застолью не рванули — стали оглядываться.

— А разве мы сюда не покушать пришли? — ядовито произнесла Ксения, с особой силой упирая на слово «покушать».

— Это от нас никуда не денется. И тебя накормим. Члены Академии фуршетов приходят на мероприятия не затем, чтобы выпить-закусить, а затем, чтобы повстречаться с нужными людьми. Кроме того, ты, наверное, позабыла: твой брат просил нас оказать ему информационную поддержку. А по-ихнему — содействие следствию.

— А что мы можем здесь увидеть? Не хочется думать, что при таких проверках и здесь кого-то убьют! Что касается просьбы Бориса… Он попросил прочитать «Радужную стерлядь», я и читаю… Вот вы читаете?

— А где я провел первую половину дня?! — почти возмутился Трешнев. — Пошел в, прости господи, эту вечную «Ленинку» и заказал все книги, которые вошли в лонг-лист «Нового русского романа».

— Предчувствия тебя не обманули? — спросил Воля.

— Ничего нового! Лонг-лист даже при беглом просмотре куда интереснее и богаче шортика. Я даже начал составлять свой, и в него пока что не попало ни одно из тех сочинений, которые были нам представлены позавчера «Норркой». Даже Абарбарова, которого Инесса уже объявила моим учеником. Раздумываю и над шоферской исповедью Реброва: что это — мое человеческое почтение к поколению моего отца и ко всем воевавшим? Или все же старик поднялся над стандартно-добротным описательством советской литературы к высшему лиризму человека, всю жизнь проторчавшего на семи ветрах?..

— А роман Горчаковского?

— С этим сразу все понятно. Разве я не говорил тебе, что это не литература, а проект? Не поленился — заглянул по пути сюда в Дом книги. Стенды с «Радужной стерлядью» встречают тебя сразу за детекторными рамками. Хватай, оплачивай и беги, счастливый, приобщенный к мейнстриму продаж.

— То же самое я видел вчера в «Библиоглобусе», — сказал Воля.

— Если ты думаешь, Ксения, что в магазине «Москва» сейчас каждому посетителю по символической цене навязывают «Записки охотника» или хотя бы переиздание «Китай-города» Петра Дмитриевича Боборыкина — жестоко ошибаешься. По Москве и по всей России разворачивается продажа «Радужной стерляди». И никак иначе!

— Андрей! — окликнул Воля. — Академик Стахнов! И Клюшников.

— Прекрасно! — воскликнул Трешнев и стремительно бросился вперед, в объятия двух мужчин примерно его возраста или чуть постарше.

— А это кто? — спросила Ксения у Караванова.

— О, это гусарский стол Академии фуршетов!

— Но они вовсе не похожи на гусаров.

— Гусары берут не внешностью, а удалью. Это Аркадий Клюшников и академик Лев Стахнов. Могут выпить столько, сколько есть. А кончится, найдут еще.

— Интересные у вас академические критерии.

— Объективные. Тем более что Лев — академик трех академий: нашей, академии «Клюковка» и литературной академии «Тридцать восемь попугаев».

— Странные названия… Ну, «Клюковка», догадываюсь, это что-то на почве любви к высокому градусу… Но «Тридцать восемь попугаев»… Детский сад какой-то!

— Понятно, официально она называется по-другому… Но ее учреждали именно тридцать восемь литературных деятелей, и потому на нашем внутрилитературном жаргоне она называется так.

— Так называются знаменитые советские мультики!

— А мы что говорим?! Только учрежданты об этих мультиках забыли… или не интересовались, что их дети-внуки смотрят. Не могли довести число учредителей хотя бы до сорока…

— Это вы на себя со Трешневым намекаете? — на этот раз Ксения с удовольствием своим ядом дезодорировала Караванова.

— При чем здесь мы?! У нас своя академия, без лимитных списков! И вообще, нас неразъемно изначально не двое, а трое! Всегда помните про Алексея Максимилиановича Ласова. Он — наш первый и пожизненный президент, и все мы сплотились вокруг него, как некогда советский народ вокруг родной коммунистической партии, ее любимого центрального комитета, ленинского политбюро и лично…

— И чем это сплочение закончилось?..

— У нас так не окончится. Мы — организация мобильная и ультрадемократическая, если вспомнить наше… как эти биофизики говорят, Воля? Да, то-ле… рантное отношение к халявщикам. А вот у тридцати восьми попугаев дела сейчас — увы и ах! Подвели спонсоры. Переключились на Олимпиаду в Сочи. А ведь была могучая организация. Учредились под раздачу одной из самых денежных премий — «Москворечье». С тремя номинациями: «Аполлон», «Иван» и «Александр»… Но позвольте, Ксения, экскурс на этом закончить. Нас Андрей зовет.

Подошли к тройке академиков. Воля вслед за Трешневым также отдал должное дружеским объятиям, а Ксения была представлена как сочувствующая фуршетному движению и «входящая во вкус».

— Тем паче, дама и господа, посмотрим на последний горизонт «Фурора», — предложил с широкой доброжелательной улыбкой академик Стахнов.

Да, предварительное заключение Караванова было точным.

Вина было много. Даже излишне много. Какие-то полуофицианты в фартуках выносили лишнее бутылками.

Вина было много, но ничего больше, собственно, не было.

Маленькие розеточки, вероятно поначалу с сухариками и арахисом, уже были опустошены.

— Вот, полюбуйся! — сказал Трешнев. — Фуршет только начался, а уже все кончилось. Закуска в отсутствии, а при этом народ заставили сдать сумки в гардероб. Когда у вас нечего выносить — зачем же их сдавать? А с другой стороны, если бы я сейчас был с сумкой, мы бы перекусили пребываемыми там пирожками, апельсинами и даже шоколадкой.

— Хочу шоколадку! — оживилась Ксения.

— Придется потерпеть до исхода отсюда. Посмотрим на эту драму. Драму, неостановимо развертывающуюся. Лети-лети, метеорит! Убей нас всех, голодных и непьяных…

С бокалами вина они встали поодаль, и Трешнев продолжил свой разговор с академиками.

— Значит, траур в «Бестере» сочетается с кипучей деятельностью? — Андрей с презрением посмотрел на блики света, играющие на поверхности вина, и сделал щедрый, совсем не гурманский глоток.

Академик Стахнов с неменьшим самопреодолением проглотил свое красное вино и недоуменно посмотрел на Трешнева и на Клюшникова, который, как и Трешнев, пил белое.

— Как ваше?

— Моча молодого поросенка, по классическому определению, — отозвался Трешнев, сделав еще глоток, а Ксения, с таким же белым вином в бокале, следовавшая его примеру, едва не захлебнулась. — И что у вас за кипучая деятельность? — не отступал он от Стахнова.

— Ты нас с Аркадием на «Норрке» видел? — уныло спросил только что улыбавшийся Стахнов. В его руках вновь был бокал с вином, на этот раз белым. Как видно, сравнение Трешнева его не только не отвратило, а даже раззадорило.

— Не видели они нас на «Норрке»! — горько произнес Аркадий Клюшников. — А не видели потому, что нас не было!

— А не было нас потому, что мы, как папы Карлы, сидели в редакции и гнали к сдаче сборник горчаковской прозы!

— А гнали мы сборник горчаковской прозы потому, что наутро его должны были начать печатать!

Все это Стахнов и Клюшников говорили с нарастающим драматизмом.

— А должны были его печатать потому, что вы уже тогда знали: именно Горчаковский будет лауреатом! — вдруг выпалила Ксения.

— Тоже мне тайна! — выдохнул Стахнов. — Спонсорство премии связано с «Бестером», от него и лауреаты.

— Из шестерки финалистов три книги изданы «Бестером», — добавил Клюшников.

— А роман Данияры Мальмет напечатан в средневолжском филиале «Бестера», хоть именуется он совсем по-другому, — сказал Воля.

Все знают эти академики!

— А горячее будет?! — вдруг раздался позади них отчаянный в своей девичьей наивности голос, обращенный, вероятно, к официанту.

Ответ прозвучал окончательным приговором:

— Нет, горячего не будет! Все на столах!

Между тем на столах были только стопки бумажных салфеток и множество стаканчиков с усовершенствованными зубочистками. Которые могли понадобиться только именно после горячего. Или жарено-горячего.

— Меня не перестает восхищать интуиция нашего президента, — сказал Трешнев. — Он, правда, жену встречает, но, когда я говорил с ним накануне и призывал приехать сюда из аэропорта, он твердо сказал, что не приедет. И прибавил: «Ничего там не будет». Это точная цитата.

— За то мы его и назначили пожизненно, — отозвался Караванов.

— Возьмем еще хотя бы вина, — почти со скорбью в голосе предложил Стахнов Клюшникову, и они поплелись к слабоалкогольным этим столам.

— А что, Аркадий и Лев — редакторы Горчаковского? — спросила Ксения.

— Нет, основным редактором у покойного была и, думаю, остается Мариночка Сухорядова. Воля про нее вчера рассказывал. А эти крепкие парни — как раз литературные негры, о которых ты тоже уже слышала.

— Как?! Академик-негр?! — изумилась Ксения.

— Твоя правда. При возможной необходимости получить в посольстве США гостевую визу и мне, и тебе, вероятно, откажут на основании употребления этнонеполиткорректного слова. Спроси по-другому. Академик — литературный афроамериканец… — Трешнев иронически улыбался. — Ты же не вчера на свет родилась! Аркашка — прекрасный поэт, его стихи с лету запоминаются… Хочешь, прямо сейчас прочту про ласточку… Впрочем, подождем его возвращения, ему будет приятно. Но стихи не кормят. Вот он и сидит переделывает чужую графоманию, переписывает, а чаще просто дописывает…

— А трижды академик?

— Он стихи не пишет. Хуже. Пишет миниатюры в прозе. Одну в месяц, не чаще. Лауреат нескольких премий, в том числе международных, для литературных миниатюристов. Но это не кормит совсем, а фуршеты… Видишь, как они кормят… — Клюшников и Стахнов медленно брели вдоль пустых белых столов в тщетной надежде найти что-то съестное. — Так что и ему остается только негритянство-афроамериканство… Конечно, это конфиденциальные труды. Всем нам в договорах прописывается особый пункт на этот счет…

К ним подошел уже замеченный прежде Герман Гурьевич Полоскухин. Поздоровался, бросив особый взгляд на Ксению. Судя по рассказанному о нем, профессору было странно видеть незнакомое лицо в родной среде.

— Хотя и отношусь я к Берестовскому как к политэмигранту и моя святая обязанность шестидесятника поддерживать тех, кого пинает власть, — он все же идиот. Если ты сам пьешь только вино, поинтересуйся у своих помощников: может, они тебе расскажут, что в стране, где ты родился и прожил много лет, большая часть взрослого населения пьет не вино, а водку! Это же надо было такое отчубучить: ни одной бутылки! Форменный идиот!

При этом Полоскухин держал в руке полувыпитый бокал с красным вином, и по характеру речи было понятно, что этот бокал для него — не первый.

— А может, Герман Гурьевич, это не идиотизм, а садизм? — с кротостью во взгляде предположил Трешнев. — Выпьете, мол, на халяву и вино!

— Может, и так, — задумчиво проговорил Полоскухин. — Хотя на вино он не поскупился.

— Сбрасывает залежавшееся-застоявшееся, — гнул свое Трешнев.

— И не говорите, Андрей, — махнул рукой Полоскухин. — Выпью еще с академиком Стахновым и с Аркашкой да и пойду…

— Ну, если даже Полоскухин без принуждения уходит… — протянул Воля.

— Пойдемте, ребята! — попросила и Ксения.

— С Маришкой так и не повидались! — с тоской произнес Трешнев. — А ведь договаривались…

— Ну не видно же твоей Маришки! — с раздражением воскликнула Ксения. — Наверное, прячется от этого позора со своими норвежскими парламентариями!

— Вот это ты совсем зря! — возмутился и Трешнев. — Она, что ли, за это безобразие отвечает?! Музей Берестовскому только площадку предоставил, небось под его щедрые посулы. А когда Маришка накрывает, гостей на машинах развозят: своими ногами сил нет — от переедания. Подтверди, Воля!

— Да… — вздохнул Караванов. — Сюда бы хоть одну тарелочку с ее фуршета. Нам бы хватило!

— В конце концов, у меня кое-что есть в сумке! — взбодрился Трешнев. — Пойдем поскорее!

— Андрюша, вы что, уже уходите?! — легка на помине, трешневская однокурсница Маришка стояла перед ними.

— Мариша, а где же норвежцы? — ответил Трешнев вопросом на вопрос. — Может, привезли с собой хотя бы норвежской селедки, а то здесь совсем закусывать нечего?

— И не говори! Стыд кромешный! Норвежцев потихоньку увезли восвояси кормить в какой-то ресторан. Норвежцы уже в прошлом. — Дама оглядела пустынные столы. — И ведь народ подумает, что это мы жлобимся! Хорошо, у нас Берестовский проводит в последний раз…

— Говорят, что эта церемония у него вообще в последний раз…

— Как знать? Он ведь как саламандра и феникс в одном лице… Ну, ладно… До следующего года еще дожить надо…

Воля поднес даме два бокала вина — белого и красного, на выбор.

— Мое — это виски, джин, текила, — отмахнулась Маришка. — И те — по настроению. Андрюша, это с Полоскухиным вы говорили только что?

— С ним, сердечным.

— Ведь он пушкинист, хотела у него спросить. Недавно была в Англии, и там мне попалась статья, где утверждалось не что иное, как: да, Сальери повинен в смерти Моцарта, однако он не травил его, а попросту постоянно таскал по тогдашним фуршетам. Но здоровье у Моцарта было не самое крепкое, и австрийская кухня не самая легкая. Так Моцарт и с рабочего ритма сбивался, а потом от постоянных перееданий и перепиваний вовсе загнулся. Вот и хочу спросить у Полоскухина: знает ли он эту версию? Как его величать по отчеству?

— Можно, я тебе за него отвечу? — Трешнев поискал глазами Полоскухина и убедился, что он по-прежнему пытается достичь необходимого для него алкогольного качества количеством выпиваемого. — А потом, если захочешь, подойдешь и сравнишь наши ответы. Во-первых, Герман Гурьевич скажет, что эту версию он давным-давно знает. Во-вторых, заявит, что это полная чепуха и что ее автор сошел с ума, правда, автора не назовет. Наконец, спросит тебя, почему на фуршете нет водки.

— А он что, меня знает? Знает, что я здесь зам?

— Мариша, тебя знают, однако он про водку у всех спрашивает. Такой метафизический вопрос. А про Моцарта очень интересно и правдоподобно. Я это называю — непротиворечивая версия. Прочитал бы глазами…

— Принесу. Заходи как-нибудь чаю попить…

У Мариши уже вовсю звонил мобильный телефон. Она посмотрела на вызов.

— Увы, друзья, убежала! До встреч! — улыбнулась всем, исчезая среди фуршетчиков, разочарованно скитающихся вокруг, не имея сил расстаться с надеждами.

— Пойдемте! — призвал Андрей. — Вино без закуски распаляет аппетит.

— Слушайте! — Ксения остановилась перед лестницей, ведущей к гардеробу, где томились сумки Трешнева и Караванова. — Как я не сообразила! Ведь Арина Старцева сказала, что у нее… после выпитого шампанского на фуршете… случилось… — Она подбирала слова. — …расстройство желудка! Но шампанское она пила вместе с Горчаковским… И бокал о пол шваркнула… И Горчаковский следом шваркнул… И вскоре Горчаковского обнаружили в туалете…

Видя изумление на лице Трешнева — совсем девка рехнулась в мире искусства и литературы! — Ксения поспешила рассказать академикам о том, что они пропустили мимо ушей. Да и она поначалу тоже.

— Так, — сказал Трешнев. — Сейчас выйдем, сядем где-нибудь поблизости в тихом месте… Немедленно позвонишь своему Борьке. Может, пригодятся ему эти брызги стекла и шампанского.

Президент в ранге Аллы Пугачевой

Как ни жаловался Трешнев на нерегулярность и скудость фуршетов, оказалось, что и на следующий день они не будут прозябать по своим домам наедине с «Радужной стерлядью». Отправятся вначале в Дом литераторов, на обсуждение новых детских книг Анжелетты Шутовой, а потом в Евро-Азиатский литературный клуб, где пройдет презентация книжки одной бывшей трешневской студентки.

— Там, наконец, и с Инессой встретишься! — нахально пообещал он в завершение разговора по телефону. — Она все же надеется вырваться из своего пространства, пропахшего мелом и промокашками.

Выходило, как обычно, два варианта: принять информацию к сведению или разбить о стенку сотовый, по которому это было услышано. Но модель была недавно куплена, недешевая, а телефоны о стену, по рассказу Караванова, уже бил Камельковский. Нет, не будет она уподобляться истеричным мужчинам!

Вчера она рассказала Борису об экстравагантном признании Арины, и он — как иначе? — решил немедленно проверить работу судмедэкспертов по трупу Горчаковского. Во всяком случае, они ничего подобного в своем заключении не дали. Ни о каких признаках отравления и речи не было.

И Ксения, накануне вновь заснувшая с «Радужной стерлядью» в руках, сидя на службе, предавалась криминологическим фантазиям, с нетерпением ожидая — нет, не трешневского, а Борькиного звонка, чтобы узнать, что же обнаружили эксперты.

Но вновь позвонил Трешнев. Это уже входило в традицию.

— В Доме литераторов фуршет едва ли будет, там детская литература, к тому же ведет Юра Ничепуренко. Этот большой человек по совместительству с писательством — биофизик, доктор наук и, наверное, знает тайну извлечения фуршетных радостей из воздуха. Я бы не пошел, но нам с президентом надо поддержать Анжелетту Кимовну. Так что, если хочешь, приходи сразу в Евро-Азиатский клуб, это в самом центре, рядом с Сандуновским переулком… Там будет всё.

— Нет, — сказала Ксения. — Я вошла во вкус твоих фуршетов, хотя ем я мало. И почти не пью. Мне как раз очень интересно, какая она, современная детская литература. Дочь растет.

Так она с Трешневым и Ласовым оказалась в Малом зале большого Дома литераторов.

Едва войдя, академики обменялись удивленными взглядами.

Слева и справа от входа располагались столы. На правом, поменьше, разложили для продажи детские книги Ничепуренко, Шутовой, Евгения Клюева и Артура Гиваргизова. Стол слева был довольно большим, на нем стояли упаковки с соком и минеральной водой, картонные разнокалиберные коробки и какая-то большая бутыль темного стекла, оплетенная лозой.

— Андрюша, неужели Юра внял твоим наставлениям и наконец вырос, вырос фуршетно? — спросил Ласов.

— Ласкаю себя надеждою, — важно сказал Трешнев. — Косвенное подтверждение тому — присутствие здесь Амазаспа Гивиевича.

На предпоследнем ряду Ксения высмотрела седого, благообразного джентльмена, ставшего почти родным со времен первого фуршета. Правда, выглядел он довольно понуро.

— С другой стороны, мы вновь констатируем отсутствие Позвонка. И Парасольки нет…

— Появятся! Зато уже вся в работе Клара Кораллова. — Трешнев кивнул в сторону также знакомой Ксении благообразной дамы, совавшей свой допотопный микрофон под нос Анжелетте Шутовой. — Думаю, все пройдет нормально. Но наедаться не будем! У евро-азиатов нас ждут плов с осетриной и береки, дотур, боурсаки, ботишал, гаплама, кавурдак…

— Ты что, поваренную книгу народов СССР выучил? — иронически спросила Ксения.

— Запомнил на практических занятиях! И ты все это и увидишь, и отведаешь. Правда, халявщики о нашем предстоящем пире не знают. Евро-азиаты умеют шифроваться, да и пространство там интимное… Так что уходить будем по одному, чтобы на наш след не напал Амазасп Гивиевич!

Увидев обескураженное лицо Ксении, пояснил:

— Профессиональная шутка. Смотри на сцену!

Пока они вели перерегистрацию халявщиков, Ничепуренко успел открыть заседание.

Начал он его с сообщения о том, что тираж детской книги Дениса Димитрова «Грибы и огурцы», переведенной в истекшем году на китайский язык, перевалил за миллион экземпляров, в связи с чем представитель министерства культуры Китая вручит автору особую грамоту в виде шелкового свитка. Но поскольку Денис Денисович задерживается на записи культурно-просветительского ток-шоу «Сам не дурак», вручение будет произведено перед фуршетом (академики многозначительно, словно авгуры, переглянулись), к которому Димитров обещал приехать. А пока товарищ из Поднебесной может познакомиться с другими достижениями современной российской детской литературы… И Ничепуренко приглашающе указал на стенд рядом с ним, где стояли книжки «Ярмарочный мальчик», «Помощник царям», «Начальник связи», «Смеяться и свистеть», а также что-то еще, размещенное пониже, из рядов не разглядеть.

Затем приступили к обсуждению трилогии для подростков Анжелетты Шутовой «Настоящие пионеры».

Ксения открыла бордовую книжицу Moleskine и по привычке начала вести свой приватный протокол.

Ее поначалу удивило архаичное название трилогии, но, послушав вступительное слово автора, она осознала панораму ее замысла.

Прежде ей приходилось видеть Анжелетту Кимовну только по телевизору, но часто. В советское время она была известным историком литературы, а также издала для детей несколько биографических повестей о писателях — Чехове, Зощенко, Булгакове, Расуле Гамзатове… В годы перестройки Шутова вместе со своей университетской подругой Мариэттой Чудаковой стали выдающимися общественницами, и однажды кто-то из коммунистов, то ли Полозков, то ли Зюганов, назвал их вместе с Валерией Новодворской «валькириями контрреволюции».

Ксении всегда нравилась Шутова за чистую, богатую речь с мягким старомосковским произношением. Правда, то, что говорила политизированная ученая дама в своих многочисленных телеинтервью и беседах, лингвист с университетским дипломом Котляр не всегда понимала.

Однако сегодня Анжелетта Кимовна излагала четко и внятно, как лектор с таким стажем, которого с лихвой достало бы на выписывание максимальной пенсии.

Ксения отдалась скорописи.

Несколько лет назад Шутова задумала приключенческий роман для подростков. Но, заметив, что тяга к приключениям у современных детей сочетается с политической малограмотностью, профессор-филолог решила обратиться к жанру политического триллера, который бы: а) развеял у молодежи превратные представления об одном якобы совершенно счастливом государстве — СССР; б) объяснил логику и смысл проводимых после падения коммунизма экономических и политических реформ. Было еще и «в», но…

— Чудесный замысел! — отвлек от конспектирования Трешнев. — Объяснить в детской книжке то, что, кажется, не может понять даже Владимир Вольфович Жириновский, — это, я вам скажу, смело!

— Признаюсь, поначалу я не представляла, что моя первоначальная задумка разрастется до трех книг, — Шутова вещала с интонациями председательствующего в общеизвестной «тройке», — и роман превратится в трилогию. Первая часть — «Инфант», написанная в жанровой форме рыцарского романа, посвящена Егору Гайдару. Вторая — «Рыжий», жанровая форма — плутовской роман, — Анатолию Чубайсу. Завершающая часть трилогии, со всеми признаками готического романа, но русского, под названием «Крокодил», имеет своим главным персонажем Геннадия Бурбулиса.

Сказав еще несколько слов о структуре своего сочинения и заявив о желании очистить слово «пионер» от коммунистической копоти, Шутова умолкла, пообещав ответить на все вопросы после завершения обсуждения.

Затем, вытащив из сумки толстый блокнот и ручку, она поместилась рядом с Ничепуренко и приготовилась записывать.

Первым получил слово усатый пожилой джентльмен с белоснежно-седой шевелюрой, в белой же рубашке с коротким рукавом, украшенной большим галстуком-бабочкой, переливавшимся, словно оперение фазана. Его аристократический облик поддерживался и увесистой резной тростью. Джентльмен был представлен как профессор консерватории. И профессор, потрясая тростью, будто огромной дирижерской палочкой, начал с того, что справедливо проклял всех чиновников министерства образования до седьмого колена. Затем он потребовал немедленного включения трилогии «Настоящие пионеры» во все школьные программы с последующим написанием по ней диктантов, изложений, сочинений и проведением интеллектуального тестирования на знание содержания.

Осушив своевременно поднесенный Юрием Ничепуренко пластиковый стаканчик с водой, профессор вернулся на свое место в первом ряду и бурным шепотом продолжил обсуждение высказанных им предложений с соседями.

Затем перед публикой появился рослый брюнет неопределенного возраста, с челюстями, в банальных описаниях называемых бульдожьими.

— Замысел прекрасный, — начал он голосом, похожим на рев заводского гудка, — но не доведен до объединяющей точки. Четвертая часть тетралогии должна называться «Белый дом», и писать ее нужно в духе ориентально-колониального романа. Советую посмотреть на предмет творческого переосмысления «Альгамбру» Вашингтона Ирвинга и «Погоню за наживой» Николая Каразина.

— Василий Кромский, — пояснил Ласов, махнув рукой в сторону брюнета. — Бывший участник команды Ельцина — Бурбулиса, а теперь меценат. Издает журнал «Европеец». Обычно несет ахинею, смешанную с проблесками гениальности при порывах к стихийному францисканству. Знаменит с той поры, как еще в девяностом году в институте, которым руководил, организовал сбор партбилетов как макулатуры. Всем сдавшим вручал в обмен первое отечественное издание поэмы «Москва — Петушки», но вынужден был свернуть дело, так как запасы книжки кончились, а обещанный «Петушкам» на замену «Архипелаг ГУЛАГ» задержался где-то в типографии.

Да, признаки бессистемной начитанности в речи Кромского были налицо. В течение десяти минут он дважды смог вознести деятельность Егора Гайдара до высот Гоббса и Адама Смита, титуловать его спасителем России, а затем с мощью торнадо обрушиться на гайдаровскую концепцию перехода к рынку и обозвать ее такой же авантюрой, что и деятельность агронома Лысенко, только всероссийского масштаба.

— Способный сотрудник журнала «Коммунист», Гайдар не имел никакого представления о реальной экономике… — иерихонский голос Кромского, отбросившего микрофон, сминал пространство продолговатого Малого зала. — В то время как Бальцерович уже провел в Польше провальную «шоковую терапию», Чубайс, не вынеся из этого никаких уроков, отверг программу постепенного, щадящего население перехода к рыночным отношениям, включая справедливую систему именных чеков в твердой валюте, позволяющих молодежи получить хорошее образование, старикам — хорошие пенсии, а предприимчивой части населения — задел для бизнеса. Вместо этого — фантики ваучеров, подарок для авантюристов типа Березовского и Берестовского…

— А Бурбулис… — подала голос Шутова, едва различимый в кромском реве, но он расслышал.

— И преподаватель марксизма-ленинизма Бурбулис тем более ответствен за то, что произошло!

Шторы на окнах колыхались все сильнее.

И вдруг буря Кромского, свернувшаяся в какой-то невероятный смерч, состоящий из разнородных цитат, имен, статистических выкладок и стихотворных отрывков, распрямилась в умиротворяющую кисею.

— Переходный период, о котором за последние двадцать лет сказал и написал так много мудрого и прозорливого Егор Тимурович Гайдар, продолжается. И мы будем продолжать собирать, изучать и пропагандировать его наследие…

— Алексей Максимилианович, как полагаешь, хороши ли фуршеты на Гайдаровском форуме? — спросил Трешнев, по сегодняшним ввалившимся щекам которого было видно, что он уже проголодался.

— Общий там только в первый день. — президент, как всегда, ответ дал точный. — Но, говорят, достойный.

— …и достойное место в этой пропаганде среди российских матерей и юношества займет не только трилогия, но, надеюсь, и тетралогия, а то и пенталогия нашей уважаемой Анжелетты Кимовны.

Кромский покинул линию огня.

Поблагодарив оратора, Ничепуренко дал слово какому-то художнику-мультипликатору в бейсболке с пышным гербом непонятного города или учреждения, в майке, выглядевшей так, будто она скроена из огромной газетной полосы, а на малиновых брюках зеленого шитья арабская вязь сплеталась с желтыми японскими иероглифами.

«Интересно, что у него написано на обуви?» — подумала Ксения, но таковой у разноцветного мультипликатора с ее места было не разглядеть.

Художник, подтверждая представление о том, что красноречие не самая сильная сторона мастеров кисти, довольно гундосым голосом, заикаясь без заикания и повторяя слова, стал размышлять вслух о проблемах визуальности в современном мире и о клиповом мышлении…

— Эдак мы здесь пионерскую зорьку встретим! — заерзал на своем стуле Трешнев. — Надо поторопить Юру!

Он быстро написал несколько слов на извлеченной из сумки глянцевой карточке и передал по рядам ведущему.

Ничепуренко прочитал и развел руками, показывая и Трешневу, и всему залу стандартный лист, весь исписанный.

— Ну, предупреждение вы получили! — зловеще проговорил Трешнев. — К евро-азиатам я опоздать не могу: Гиляна просила меня вести презентацию. Если не даст слово после этого расписного — уходим!

— Может, я позже подойду? — ровным голосом проговорил президент, не отрывая взгляда от косноязычного художника. — Там ведь фуршет сразу не начнется, а мне не только выступить, но и с Юрой нужно еще кое-какие дела обсудить.

Нет слов, Ласову необходимо было проинспектировать фуршет и здесь.

— Что ж, — согласился Трешнев, — это милосердно по отношению к Анжелетте Кимовне и снисходительно по отношению к Юре: ему еще много придется совершенствоваться в ведении дискуссий и «круглых столов». Пора бы драматизировать действо! Почему к барьеру не выходит находящаяся среди нас Марианна Бессарабова или хотя бы Мария Порядина?

Между тем художник стал показывать какие-то рисунки, и Ксения кое-как, не без помощи Ласова и Трешнева, поняла, что невнятный маэстро предлагает перевести для начала трилогию Шутовой в комиксы, а потом на их основании сделать многосерийный анимационный фильм.

Это предложение зал встретил аплодисментами, хотя Анжелетта Кимовна вновь порывалась что-то сказать. И вновь Ничепуренко этого ей не позволил.

Он предоставил слово худой, но при этом грудастой девице в больших очках, обозначив ее как докторантку педагогического университета, пишущую диссертацию о шутовских произведениях для детей. На левом фланге зала довольно шумно задвигали стульями.

— Там сидят главные нападающие на трилогию, — пояснил Трешнев. — критикессы Оксана Охотнорядская и Марианна Бессарабова.

— Дамы и господа! — начала девица, заглядывая в довольно толстенькую стопку бумаги, удерживаемую на весу. — Тема моего доклада обозначена следующим образом: «Травестирование постмодернистских стратегий в соцреалистическом контексте как художественный принцип в трилогии Анжелетты Кимовны Шутовой “Настоящие пионеры” при видоизменении дискурса жанровой формы и социокультурного нарратива персонажей».

— Выступление на защите репетирует, — уверенно определил Ласов.

— У тебя тоже таким волапюком написано? — спросил Трешнев Ксению.

— Вам сдам на проверку! — огрызнулась она.

— Не помешает. — Вдруг Трешнев встрепенулся. — Что же он с нами творит! Ведь эта душегубка зарядила на полчаса, а при безвольном ведущем и на все сорок минут.

Легкой молнией, чего никак нельзя было ожидать от его комплекции, Трешнев бросился сквозь зал к столу с Ничепуренко и Шутовой. Не обращая внимания на громкий монотон докладчицы, стал вести свои переговоры.

Наконец вернулся.

— Стратег! Зная, что здесь хотят устроить Анжелеткиной трилогии вселенскую смазь, решил вначале потрепать недругам нервы апологетическими выступлениями… Но за истомной филологиней у него записаны Охотнорядская, Бессарабова и Арсений Замостьянов.

— Юра что, совсем в детство впал?! — спросил Ласов. — Эта тройка от сочинения камня на камне не оставит! А потом — мы?

— Не мы, а ты! Мы с Ксенией к тому времени уже будем ловить взволнованными ноздрями аромат плова с осетриной, открывая презентацию Гилянкиной книжки. Тебе пока некуда торопиться: далее там в списке стоят Ксения Молдавская и Мария Порядина…

— И что же, он думает, они ее обласкают?!

— Навряд ли. Потом еще что-то хочет сказать Мария Веденяпина, ну а дальше напалм самой Анжелетты Кимовны в виде ее ответов на вопросы и тезисы, прозвучавшие в течение обсуждения. Возможно, он будет усилен Мариэттой Чудаковой, которая при мне сбросила Ничепуренко эсэмэску, что пребывает где-то в пробке на пути сюда. Следом… — зал озарился молнией фотовспышки, впрочем, уже далеко не первой сегодня. — Следом выступление директора издательства, а это человек крепкий, хотя драйва Камельковского ему не хватает. Затем…

В этот момент Шутова встала и повелительным жестом остановила докладчицу.

— Юрий Дмитриевич, ведется ли хотя бы аудиозапись нашего заседания? — требовательно вопросила она.

По растерянности Ничепуренко было понятно, что об этом ему ничего не ведомо. Но вдруг неожиданно пришла на помощь Клара Кораллова, с места помахав штоком со своим винтажным микрофоном.

— Конечно же ведется, уважаемая Анжелетта Кимовна!

Доброжелательность вновь сменила испуг на лице Ничепуренко, Шутова успокоенно уткнулась в свой блокнот, грудастая докторантка вновь забубнила, а Трешнев бросил Ксении:

— Позвони сегодня же Борису и скажи, чтобы побеседовали с Кларой Коралловой. Вдруг эта старшая сестра Майи Пешковой и на «Норрке» записала что-то представляющее для них интерес? — После чего вновь повернулся к Ласову. — Продолжаю. После директора дадут слово одному из вон тех сереньких Серенек (я их так любя зову, они тезки, Сергеи, иногда меня печатают на своем диске с книжными обзорами): это главный редактор и шеф-редактор журнала «Литература» издательского дома «Первое сентября», Волков и Дмитренко. Кто-то из них или оба, по обстоятельствам, разовьют контрудар. Волков с позиций политкорректной толерантности или толерантной политкорректности, а Дмитренко в качестве либерального консерватора православно-традиционалистского извода. А потом выйдешь ты, Леша, и резюмируешь все произошедшее, добив врагов Анжелетты в этом логове детской литературы. Делегирую тебе весь свой боезапас.

— Ты бы лучше остался! А кто после меня?

— После тебя — только фуршет! Алексей Ласов, как интеллектуальный тяжеловес, гуру культурологии и третейский судья, наконец явится собранию под занавес. Это, кстати, нормальный прием. Может, заметил, что Примадонна, то есть Пугачиха, Алла Борисовна, на концертах всегда выступала последней. Выше — только небо! Так что не посрами Академию фуршетов и свой ответственный титул первого и пожизненного президента ея!

— А что ты хотел сказать о трилогии?

— Какая разница! Они перескубутся между собой так, что любое твое умиротворяющее слово будет для всех благом. Кстати, ты, надеюсь, заметил, докторесса эта… — Трешнев устремил взор вперед, — …явно не ограничивает свое бытие эксплицитностью и деконструктивизмом…

— Пожалуй, ты прав, — оживляясь, потянул Ласов. — Может, ее с собой захватить?

— Сам не опоздай, Лавлейсов! Кстати, я бы на твоем месте содрал с Юры деньги на такси… За стратегическую звездность надо платить!

— Сейчас же пробки! Я пешком быстрей перейду к вам, переулками и бульварами. Можно и метро…

— Чудак человек! Возьмешь на такси — а сам в метро! Как мы сейчас. Впрочем, Юра по Москве ездит на велосипеде, так что одолжи у него — и прикатывай! А он пусть, когда все здесь наконец разрулит, приходит за велосипедом к нам!

— Ты, Андрюша, столько идей нафонтанировал, что я ими захлебнулась! Пойду-ка я домой! — Ксении наконец удалось вставить в этот бурный поток несколько слов.

— Вот те на! — Трешнев выхватил ее из ряда и потащил к выходу. — Леша! На связи!

У дверей, увидев на столе все ту же огромную бутыль, оплетенную лозой, притормозил:

— Промочим горло! — И к парню с девушкой, раскладывавшим по тарелочкам печенье и конфеты: — Ребята, нельзя ли нам по полстаканчика, а то горло от этих докладов пересохло!

— Почему же нет? — радостно улыбнулся парень. — С удовольствием! Молоко свежайшее, сегодня утром надоенное. Юрий Дмитриевич сам из Озер притащил!

Трешнев дернул Ксению от стола так, что она хотя и не упала, но ногу подвернула.

«Лада-Надежда»

— Молоко перед фуршетом, тем более с осетриной — это что-то! — не мог успокоиться Трешнев, когда они уже спускались от метро «Кузнецкий мост» вниз, к Неглинной, по направлению к Евро-Азиатскому центру. — Повторить нежданную негаданность Арины Старцевой как-то слишком банально.

Пока они заседали в Доме литераторов, на Москву пролился дождь, и теперь приходилось шагать по нескончаемым лужам.

— Честно говоря, я не пойму, зачем вообще собралось это заседание, — наконец заговорила Ксения. — По-моему, у каждого там были свои цели. Жаль, что мы не послушали оппонентов!

— Я же тебе предлагал остаться! Пришла бы с Ласовым…

«А ты в это время нес бы свою словесную пургу уже Инессе — и не только…» — с досадой подумала Ксения. А вслух сказала:

— Хотя я, конечно, уверена: даже психологически делать Бурбулиса, Чубайса или хотя бы Гайдара положительными героями книг для детей — это что-то другое, отличное от писательской смелости…

— Спросишь об этом у Анжелетты в приватном порядке. Она нередко бывает на фуршетах. Но девчата будут бить ее не за то…

Свернули на Неглинную. Здесь луж было еще больше.

— Посмотри, — сказал Трешнев. — На улице, где располагается здание главного банка России, мостовая немногим лучше, чем на картинах художника Рябушкина, изображающих Москву семнадцатого века… И так круглый год! Я здесь в марте, в оттепель, поскользнулся на ледяном надолбе так, что рухнул между двумя джипами на колени, словно мусульманин при намазе… Несколько дней хромал. После титанических усилий мэра и гастарбайтеров по замощению Москвы плиткой даже центр стал непроходимым — но при этом фуршетное движение вовсю развивается, социальный оптимизм власти нарастает. Великая страна!

— Ты про девчат не договорил, — напомнила Ксения.

— Девчата работают по несокрушимому принципу: главное — не уметь, а знать, как надо. Они знают, как надо в детской литературе. Готовые рецептурные книги: сколько чернухи, сколько толерантности, сколько рефлексии и какой, сколько нонсенса и абсурда и сколько психологизма… Новые Крупские!

— Как ты их!

— А как еще? Что, книжки эти для них пишутся?! Я все детское теперь на внучке проверяю…

— А у тебя что, и внучка есть?!

— Конечно, есть. Если есть сын, ведь может быть и внучка? Вероника Глебовна есть! А рецептов детской литературы нет! Но надо, чтобы было интересно. Вот и Анжелетта рассказывает истории, а не выдумывает сюжет… И у нее хоть и не все, а получается… Девчонки злятся: тетка срывает немаленькие тиражи, а их сальерианские потуги — в отвал… Детей не обдуришь.

— А «Настоящие пионеры»?!

— Ты знаешь, это не трэш. Я смотрел довольно внимательно: написано хорошо. Анжелетта не умеет писать плохо. Персонажи, понятно, еще те, но все же это заряжает на скандал и может увлечь многих взрослых. И тогда они попали! Дочитают до конца. Анжелетта действительно написала триллер, психиатрический триллер… Про всю нашу длящуюся жизнь. Могла бы взять эпиграф из «Записок сумасшедшего»: «Что это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой?..» Черт!

Последнее междометие относилось, однако, не к Гоголю, а к тому, что Трешнев погрузил свою летнюю туфлю в какую-то коварную лужу едва ли не по щиколотку.

— Ну вот! — сокрушенно сказал он. — Гайдар с Бурбулисом нам виноваты! Поналивали здесь луж…

Ворча, поплелся дальше.

— Инесса тоже куда-то пропала. Не звонит… Наверное, опять крокодил директор в школе задержал…

— Еще бы! Такую красавицу… — съязвила Ксения и тут же нарвалась.

— Что есть, то есть… Я же ей подробно объяснил, как идти! И бывала она здесь! Но, как все натуральные, коренные москвички, наделена географическим дебилизмом… А мы уже почти приплыли.

Зазвонил его телефон.

Трешнев выхватил «моторолу» из кармана, раскрыл, приложил к уху.

— Где ты?! Что? Видишь меня? А я не вижу! С какой бабой? Это Ксения! — Трешнев повертел головой и обратился к Ксении: — Говорит, что нас видит! Ты ее видишь?

— Не помню, сколько не видела… Могу и не узнать!

— Вот же она! — радостно заорал Трешнев.

Всего в нескольких метрах от них, на островке в разрыве бульвара, у довольно большого автомобиля оливкового цвета, стояла Инесса.

— Чего звонишь?! — закричал Трешнев, бросаясь к ней через проезд и таща за собой Ксению.

— А что же мне — горло драть через улицу?! — возмутилась Инесса. — Увидела вас — и позвонила. Ксения, это ты?

— А ты что подумала?

— Приди в мои объятия! — Трешнев произнес эту свою фразу, уже слышанную Ксенией ранее и однажды обращенную к ней. Наверняка подхватил у кого-то и вооружился.

— Как я, нормально припарковалась? — спросила Инесса, не размыкая объятий после традиционного троекратного трешневского поцелуя. — Не эвакуируют?

Трешнев осмотрелся:

— Здесь вроде можно. Пойдемте, девчата!

— Рюшик, ты сегодня уже пил?

«Рюшик»! Ксения чуть не упала на проезжей части.

— Что я мог пить, майне либе?! Юра выставил только молоко… совсем погрузился в младенчество… а сюда мы пока не дошли… Да я и вчера, на «Фуроре», почти не пил…

— Вот и прекрасно! Отгонишь мою «Надежду» со мною вместе, а я выпью.

И она протянула Трешневу ключи от авто.

— Сейчас в машине слушала новости… Федор Бондарчук объявил, что будет продюсировать экранизацию этой вашей «Радужной стерляди» и видит в главной роли Алексея Воробьева…

— Как ты все успеваешь?! — с уважением воскликнул Трешнев.

— Для этого, Рюшенька, надо вставать в шесть утра, — наставительно проговорила Инесса. — Ежедневно. А про Лешу Воробьева мне рассказывают ученицы.

— Скоро вы увидите праздник бескорыстия! — Трешнев мгновенно переключался с одного на другое. — Это будет презентация фуршета, а книжка выступит чем-то вроде аперитива.

— Ты хоть скажи, что за книжка! — с учительской требовательностью произнесла Инесса. — Неудобно получается…

Только теперь Ксения стала соображать, что сразу ошеломило ее в облике этой автомобилистки. Платиновая блондинка Инесса — ростом, пожалуй, не только померяется с Трешневым, но и выиграет у него пару сантиметров — была в стильных песочных бриджах до середины икры и в бледно-бирюзовой блузке, сильно открывающей грудь («Впрочем, второй размер, — отметила Ксения, — здесь паритет!»). Кожаные сандалии, явно купленные не на рынке при Савеловском вокзале, а ногти на руках и на ногах покрыты темно-синим, до черноты, лаком.

Все это вместе наверняка разило Трешнева наповал. Они рядом всего несколько минут, а ощущение приближающейся опасности нарастает со скоростью метеорита. С какой собачьей готовностью подхватил-поймал Трешнев пожалованные ему ключи от машины! Правда, Ксения представить себе не могла, как в таком одеянии можно вести уроки в каком-нибудь восьмом, подавно в одиннадцатом классе…

А Трешнев разливался стаей соловьев, если, конечно, эти птицы способны петь хором! Про книжки они пусть не беспокоятся — все получат по экземпляру с сердечным автографом Гиляны. Кому надо, она даст дополнительно…

— И что нам потом с этой книжкой делать, даже с одной? — желчно спросила Ксения, наслушавшаяся в эти дни от Трешнева всяких рассказов об агрессивности графоманов и о трагедии современной русской словесности, стонущей под их игом.

— Как что?! Читать! — удивился Трешнев. — Гиляна хорошо пишет!

— По-русски? — деловито осведомилась Инесса.

— Конечно! Всегда по-русски. Вы на ее имя и фамилию не смотрите. У Гиляны не фамилия даже, а псевдоним. Гиляна Шавдал.

— А что он означает? — спросила Ксения.

— Да, Андрон, что он означает?! — подхватила Инесса.

— Сейчас видно, девчата, что вы совсем молодые и учились в университете после распада Союза. Это же героиня калмыцкого эпоса, знаменитая ханша. Неужели вам не читали спецкурс «Фольклор народов СССР»?!

— Мы прогуливали, — со значением произнесла Инесса. — Как раз с представителями народов СССР и дальнего зарубежья.

— Ну, тогда у вас с представлениями об этнических достоинствах многоликого человечества все должно быть в порядке. Фамилия в студенчестве у Гиляны была то ли Манджиева, а то и Лиджиева… Вот и поменяла, понятно, для звучности. Восток, как отмечено в одном общеизвестном трюизме с претензией на афоризм, — дело тонкое. Студенты у меня зачетом к экзамену сдавали физиологический очерк о дне сегодняшнем, и Гиляна так расписала свою работу сторожихой на автостоянке, что я ей автоматом пятерку на экзамене поставил.

Обе, и Ксения, и Инесса, столь пристально посмотрели на Трешнева, что тот даже опустил свои неукротимые глаза яркого огуречного цвета.

— Это не то, о чем вы обе подумали, но не хотите спросить! — воскликнул он. — Слухи о моей безнравственности несколько преувеличены. Просто люблю талантливых людей, а талантам, как заповедал нам Лев Адольфович, надо помогать… Между прочим, Гиляна уже после Литинститута защитила диссертацию по проблемам переформатирования региональных элит, работает в геологоразведочных компаниях, и книжку ей профинансировали они… Я вообще противник издания книг за свой счет, считаю это самостроком, но здесь не самострок! Увидите…

— Кстати, воспитатель литературных талантов, — перебила Трешнева Инесса, — ты не разыскал еще Антона Абарбарова?

— Честно говоря, и не разыскивал. Я его ни в чем не подозреваю, а если к нему есть какие-то вопросы у Ксениного брата, — ты, наверное, знаешь, Борис в группе по расследованию убийств на фуршете «Норрки», — то он и разыщет.

— Жалко, если парень ни за что пострадает, — задумчиво произнесла Инесса.

Они свернули в переулок, потом в какую-то зарешеченную подворотню с полуоткрытой, однако, калиткой.

В небольшом дворике, образованном двух- и трехэтажными обшарпанными хибарками, теснились дорогие автомобили. Разумеется, лужи простирались и здесь.

Пробрались к поцарапанной стальной двери, выкрашенной в грязно-серый цвет. Зато большая медная вывеска справа от нее выглядела яркой протезной заплатой на этом покосившемся памятнике центральномосковского самостроя тех времен, когда окрестности Трубной площади входили в тройку самых злачных мест первопрестольной.

«Евро-Азиатский литературный клуб», — прочитала Ксения.

Последний ужин Позвонка

Трешнев нажал кнопку, и, после того как он представился, встав под малоприметный глазок камеры на уровне второго этажа, им открыли.

Внутри попытки евроремонта сочетались с вполне советским сиротским дизайном. Поднялись на второй этаж и здесь, в комнате, предназначенной, очевидно, для гардероба, стали свидетелями явно скандальной ситуации, причем одной из его сторон был не кто иной, как деликатнейший Владимир Караванов. Сейчас он был от возбуждения красен, щетина на его щеках топорщилась, и он наступал на человека предстарческого возраста, но сложения могучего, с мясистым лицом и тяжелыми губами. Последний пребывал в единоборстве с собственной летней курткой — пытался ее то ли надеть, то ли снять.

— Я бы на вашем месте, Донат Авессаломович, не расхаживал по литературным сообществам в рассуждении, чего бы у них безвозвратно слопать, — наступал Караванов, — а почаще, вместо утренней молитвы, смотрел, например, на ведомость ваших задолженностей. До какой низости надо дойти, чтобы зажулить зарплату матерям с малолетними детьми…

«Камельковский!» — догадалась Ксения.

— Не я их делал матерями, не я их делал одиночками! — шамкал верблюжьими губами владелец издательства «Парнас», ловя рукав куртки.

— Зато вы их дурили, изначально недоплачивали за сдельную работу, а потом и вовсе перестали платить. И еще имеете бесстыдство судиться с ними! Но я вам обещал и подтверждаю: вы и ваш чудесный юрисконсульт из судов не вылезете! Ждите новых исков — теперь от тех, кого вы обдурили с гонорарами…

— Гонорары! — воскликнул Трешнев. — Я слышу слово, которое как на товарища Камельковского, так и на меня производит завораживающее действие. Неужели вы, дорогой Донат Авессаломович, пришли сюда, в эти славные стены, с тем чтобы наконец не стяжать, а платить?! И конечно, помните, что должны мне даже в чистом выражении, без процентов за просрочку, тысячу евро, это если в пересчете на европейскую валюту. Хотя я, разумеется, согласно принятым в России финансовым правилам, готов получить российскими рублями по курсу на день обещанной выплаты. Правда, это было два года назад, и курс евро тогда…

Последние слова Трешнев произносил уже в спину Камельковскому, который, кое-как облачив себя в собственную куртку, убегал по лестнице со впечатляющей прытью.

Трешнев пожал Караванову руку:

— Молодец! Действительно, надо и мне подать на него в суд. А то, как вижу, этот жулик-альтруист продолжает искать новые объекты для секвестирования.

— Представляешь! — Лицо Караванова принимало нормальный цвет. — Приперся сюда с предложением сделать «Парнас» базовым издательством Евро-Азиатского клуба. При этом стал врать, что такие же договоренности на этот счет у него есть и с российским ПЕН-центром… Но Бог шельму метит! Я как раз пришел на вечер к Гиляне и услышал, как он парит мозги Омару и главбуху. Вот и ввязался… Не думаю, конечно, что Омар на его брехню повелся бы, но все-таки избавил его от ритуальных формул сожаления и намеков на будущие туманные перспективы…

— Молодец! — повторил Трешнев. — Пока что забудем это и пройдем к месту праздника.

В небольшом зале с ковролином на полу было уютно, причем примерно четверть площади занимал огромный овальный стол, сплошь заставленный яствами и бутылками. Но столь страстно воспевавшегося Трешневым плова с осетриной не наблюдалось.

Народу было человек двадцать, ну, двадцать пять. Начались взаимные приветствия.

Гиляна Шавдал оказалась такой же яркой, как и ее книга «Амулет Лагани», разложенная повсюду. Ксения, взяв экземпляр, села на один из диванов. Инесса не чинилась — опустилась рядом.

— Пожалуй, разуюсь, — сказала она вдруг. — Весь день на ногах, да еще в туфлях!

Увидев вопросительный взгляд Ксении, пожаловалась:

— Директору нашему не в школе работать, а в старшины роты определиться! Ханжа! Заставляет даже в такую жару ходить в блайзерах, блузках с шейными платками и в колготках! Не в чулках, только в колготках!

— Он что, проверяет?!

— Глаз наметанный! Я же говорю: настоящий старшина! Мне папа рассказывал, у него в дивизии был такой… Курощук…

— У тебя отец военный?

— Был… Увы… Генерал-майор… Умер.

Отец у Ксении был полковником в отставке, правда, дай бог ему здоровья, жив — сидел сейчас с матерью и с ее Стефанией в Реутове.

Трешнев, как и говорил, посмотрел на часы и начал презентацию.

Явно в этом человеке, несмотря на его громогласные заявления о приверженности пещерному, а может, и зоологическому антикоммунизму, погибал большевистский демагог-агитатор.

Вперив взгляд в изобильный стол, располагавшийся у противоположной стены зальчика, Трешнев предсказуемо начал с цитирования пушкинского стихотворения, но тут же заявил, что, в отличие от «солнца нашей поэзии», он не говорит: «Прощай, любезная калмычка!» — а, напротив, приветствует Гиляну Шавдал, которая некогда была его лучшей студенткой в Литинституте, а теперь, спустя годы, вновь появилась в пространстве столичной литературы, с тем чтобы порадовать всех присутствующих и вообще всех читателей своей новой книги результатами неудержимого творческого роста!

Каким-то образом, даже не заглядывая при этом в «Амулет Лагани», Трешнев вдруг провел сравнительный анализ двух редакций какого-то рассказа виновницы торжества и доказал, что главная творческая проблема автора — только в выборе из нескольких прекрасных вариантов ею написанного одного, наипрекраснейшего…

Ксения, может быть, и послушала бы эти трели и даже кое-какие головокружительные фразы записала бы, но рядом сидела Инесса, блаженно пошевеливающая босыми пальцами с воронеными ногтями, и присутствие этой уверенной в себе амазонки аппетита не прибавляло.

«Интересно, что она думает обо мне?» Ксения искоса посмотрела на лицо Инессы, но та, казалось, была полностью загипнотизирована трешневской речью.

Вообще, как видно, вся презентация имела предварительно-заздравный характер, и выступающие, без какого-либо исключения, не сводившие глаз с накрытого стола, состязались только в метафорической вычурности похвал, возносимых книге и ее создательнице.

За время выступлений Ксения несколько раз открывала «Амулет Лагани» на разных страницах и получала подтверждение слов Трешнева: писать девушка действительно умеет, и никто бы не доказал, что русский язык был для нее неродным. Да, наверное, он был родным. Тем более оказалось трудно понять, почему эту точную прозу, иногда жестковатую по стилю, но с особой, степной живописностью нужно заваливать коврами и расшитым войлоком орнаментальных похвал, столь же завораживающих, сколь и безличных…

Наконец дали слово самой Гиляне. Она с некоторым надрывом поблагодарила выступавших и стала читать отрывок из своего рассказа.

В этот момент в дверях появился президент Академии фуршетов. То, что он сюда очень торопился, было понятно по его лицу, покрытому мелкими капельками похожего на щучью икру пота. Но в лице этом было еще что-то неизбывно тревожное, не исчезнувшее даже после того, как Ласов бросил взгляд на нетронутый пока что стол и понял, что главное не началось.

Трешнев, вероятно, ничего этого не заметил. Он с радостью указал президенту на стул рядом с собою. Тот, разумеется, сел, и вновь Ксения разглядела в его взгляде пробивающую даже толстые стекла очков не только стойкую тревогу, но и черные тени мистического ужаса.

Не затягивая дело, Гиляна закончила свое чтение, встреченное предвкушающими аплодисментами.

Но Трешнев вдруг продемонстрировал склонность к садизму, впрочем, возможно, извинительную и даже приятную для Гиляны.

— Дорогие друзья! — с воодушевлением воскликнул он. — Я очень рад, что наш дружный хор поклонников Гиляны обрел мощное пополнение. Как видите, пришел всеми нами уважаемый филолог-культуролог Алексей Максимилианович Ласов. Прибыл он с жаркого ристалища в Доме литераторов. Мы знаем, что лишь благодаря умиротворяющим словам Алексея Максимилиановича, сказанным там в завершение дискуссии, она не перешла в рукопашную. Здесь у нас атмосфера всеобщего взаимопонимания, но и эта атмосфера требует озонирующего ласовского слова, с тем чтобы достичь кристальной чистоты кастальских вод…

Поняв, что немного запутался, Трешнев взял продолжавшего сидеть Ласова за плечи и немного приподнял его.

Но президент все не мог выйти из ступора.

К счастью, вновь распахнулась дверь и в зал вошел высокий красавец восточного обличья с огромным блюдом весь вечер прогнозировавшегося плова с осетриной.

Мистический ужас во взоре Ласова достиг черноты ночи и вдруг упокоился в рисовых недрах экзотического кушанья.

— Друзья мои, — сказал он придушенным голосом, — рад, что я здесь, среди вас! Как исследователь локальных текстов, теперь твердо знаю: «каспийский текст» с появлением прозы Гиляны Шавдал обретает классические черты. — Жалобно посмотрел на несколько ошеломленного Трешнева, затем шагнул к столу, плову и к создательнице этого фуршета:

— Гиляна! Можно, я тебя расцелую?

Поцелуи эти были похожи на удушение нового классика в объятиях вознесшего ее ученого. Но Ксения видела: Ласов по-прежнему не может окончательно прийти в себя.

Так и есть! Все в зале, не исключая босую Инессу, наконец двинули к столу, и только Ласов, Трешнев и подошедшая к ним Ксения оказались отдельно.

— Что там произошло? — Трешнев наконец сообразил, что президент пребывает в полуобморочном состоянии. — Неужели ты напился у них молока и теперь опасаешься есть рыбу и овощи?

Ласов помотал головой.

— Оксана Охотнорядская вцепилась в волосы Анжелетте Кимовне?

Отрицательное качание головой.

— Марианна Бессарабова вцепилась?!

Полное молчание.

— Ты выступил?! На фуршете перехватил?

Ласов выдохнул, обнял их обоих за плечи и тихо произнес:

— Позвонок умер.

— Как?! Его же не было! Пришел на фуршет и умер?!

— Нет, — твердо сказал президент. Как видно, поделившись принесенной им вестью, он обрел некоторое спокойствие в данных ему ощущениях. — Умер ночью, после фуршета, на котором погибли Горчаковский и Элеонора.

— Так… — Трешнев тоже взял себя в руки, тем более что к ним приближалась Инесса с тарелкой плова и рюмкой водки в руках. За ней следовал, также не с пустыми руками, академик-учреводитель Владимир Караванов. — Давай выпьем… То есть ты с ребятами выпьешь — и расскажешь все, что узнал на этом душераздирающем празднике современной детской литературы.

И Ласов, осушив стопку водки вместо обычного для него вина, рассказал.

После завершения большой баталии в Малом зале начался этот детский фуршет с молоком и чаем.

Президент перед уходом решил подойти к Амазаспу Гивиевичу и немножко покуражиться. Высказаться в том смысле, что стареем, брат, стареем, интуиция, мол, уже не та, и вместо того, чтобы идти, как прежде, на тучные фуршеты, довольствуетесь лишь ничепуренковскими коржиками. Вот Позвонок-то небось давным-давно пребывает на фуршете правильном.

Как самокритично признался Ласов, он с февраля не мог забыть Амазаспу Гивиевичу рейдерского захвата капустного кочана, сплошь утыканного шпажками с королевскими креветками, — фирменного блюда ресторана «Александр Грин», где проходил фуршет молодежной премии «Бригантина».

Но вдруг Амазасп Гивиевич жалобно посмотрел на президента и сообщил, что Позвонок смертельно отравился рыбой в ту же роковую ночь «норрковского» фуршета.

Несмотря на изначальное противостояние Академии фуршетов и халявщиков, — впрочем, президент время от времени называл недружественное соединение Высшей школой халявы, а Позвонка ее научным руководителем, — на этот раз Амазасп Гивиевич, неожиданно, может быть, впервые в жизни осознавший бренность всего сущего, и президент, также понявший, что не всегда спасет даже гастроэнтеролог, обменялись информацией и мнениями.

По информации Гивиевича, Позвонок в тот вечер торопился куда-то по срочным побочным делам (но явно не на другой фуршет), а потому не мог дождаться того, зачем пришел. Но каким-то образом проник за кулисы зала, где шла церемония «Норрки», и, помимо прочего, спер оттуда стерлядь с сервировочного столика. Вернувшись домой ночью, он этой стерлядью начал ужинать и тут же рухнул замертво.

Его обнаружила только через сутки дочь, жившая с семьей отдельно и встревоженная тем, что отец второй вечер ничего не несет им с фуршетов.

История попала даже в массмедиа: о ней рассказали «Московский комсомолец» и телепрограмма «ЧП», но никто не связал ее с происшедшим на «Новом русском романе».

— Туман сгущается! — воскликнул Трешнев. — Если Позвонок умер мгновенно, значит, это было не простое отравление рыбой в жару или, например, по причине ботулизма. Блюдо было с ядом?

— Теперь понятна эта заминка с вывозом стерляди на сцену… На место украденной принесли новую… — вспомнила Ксения.

— Позвони поскорее Борису! — резонно напомнил Караванов. — Пусть разбирается и с этим… Ведь получается, что Горчаковский должен был умереть прямо на сцене!

— А вдруг он бы стал угощать стерлядью и Купряшина, и Галину Сошникову, и финалистов?! Что бы получилось!

— Вряд ли! — возразил Трешнев. — Скорее всего, яд был мгновенного действия… Леша! Гивиевич не говорил: Позвонка уже похоронили?

— Кажется, нет. Все-таки в подобных случаях проводят какое-то расследование… Это все к Борису. Весь аппетит у меня отбила эта история!

— Ну, не превращайся в пуганую ворону! — Трешнев схватил с тарелки Инессы кусок рыбы и отправил в рот. — Ты что, здешней осетрины боишься?! — И распорядился: — Ксения, закусишь и ступай в коридор — там потише, позвони Борису. Расскажи эту историю с Позвонком. И про записи Клары Коралловой не забудь…

Ксения разрезала его, трущегося о плечо Инессы, лазерным взглядом:

— Так и сказать: Позвонок отравился стерлядью?

— Конечно, у Позвонка есть имя, — оживился президент. — Я по пути сюда посмотрел по айфону ссылки. Его зовут Владимир Феофилов, а подробности твой Борис найдет на сайте «МК»…

Пока Ксения дозванивалась Борису и говорила с ним, фуршет разгорелся вовсю.

Чествования Гиляны продолжились в формате бесконечных тостов. Инесса, вероятно уже утолившая голод, дремала в кресле, а ее роскошные сандалии разбросанно валялись в разных углах зала.

Трешнев, поневоле оказавшийся трезвенником, вел беседу с дамой, очень похожей на Гиляну, очевидно ее матерью.

Увидев Ксению, подозвал ее:

— Вот, Валентина…

— Можно просто Валя, — вставила дама.

— Валентина Бююрчиновна рассказывает, что Антон Абарбаров одно время ухаживал за Гиляной… Они у нас в Литинституте на разных курсах учились…

— Да, — подтвердила «Валя». — Так и было. Он однажды меня встретил и жаловался, что Гиляна его всерьез не воспринимает, потому что он наполовину еврей. Дурачок такой! Я над ним посмеялась тогда. Да, говорю, плохо, что наполовину! Был бы чистый еврей, обязательно воспринимала бы… Мы — интернационалисты! Гилянка Антона уважала, по телефону с ним часами болтала, но тогда в своего туркмена влюбилась… Видели его, он плов внес… Много ей крови попортил, бабник проклятый… Жаловался, что Курбанбаши их туркменский его преследует, а сам!.. Теперь узнал, что она со своим вторым мужем развелась… этот у нее португальцем оказался… и вот приперся… Плов стал готовить…

Было видно, что Трешнева мало интересует матримониальная история Гиляны, он думает о другом.

— Скажите, Валя, — Трешнев улучил момент, когда словоохотливая мать отхлебнула вина и стала закусывать, — может, Гиляна знает, как у Антона потом на личном фронте сложилось? О каких-то подругах его…

— Конечно, знает! — обрадовалась Валя. — И сейчас расскажет! Да это и я знаю. Кое-что по секрету от Гилянки. Сейчас поймете почему. Когда она за этого туркмена вышла, вскоре с Антоном где-то пересеклась. И он ей сказал, что наконец встретил настоящую женщину — Гилянка даже обижалась на него, не виновата же она, что этот туркмен меж них всунулся… В общем, эта женщина — врач из госпиталя, где он лежал после ранения в Чечне. Тогда был просто пациент, а когда в Москве ее встретил, случилась любовь…

— А как этого… эту… врача найти?

— Это Гилянка может знать…

Под конец фуршета удалось поговорить и с Гиляной. Она вспомнила только, что медицинская возлюбленная Антона работает в одной из подмосковных больниц, но пообещала прозвонить литинститутские цепочки и выяснить, где теперь Антон может находиться.

Наконец они втроем выползли из пространства Евро-Азиатского литературного клуба в предполуночное пространство Москвы.

Сейчас Трешнев увезет захмелевшую Инессу на ее же машине в отвратительную неизвестность, а она вновь останется наедине со своим для нее самой малообъяснимым чувством.

— Тебя подвезти? — спросил Трешнев. — Мы едем через Ордынку и Люсиновскую, потом на Варшавку, так что давай…

«Он вообще знает, где я живу?! Нет! Довольно мазохизма! Надо побыть одной! Посидеть хотя бы сутки в домашней тишине…»

— Спасибо! Мне надо ехать к дочке в Реутово…

— Ты живешь в Реутове? — удивилась Инесса.

— Дочка с моими родителями живет. Там школа хорошая… — Вдруг Ксения оживилась. — Кстати, Инесса! Не хочешь ли применить свои профессиональные знания? Ты ведь писала диплом по текстологии? — «И как она это помнит с тех давних пор?» — Может, прочтешь профессиональным оком роман-лауреат?

Ксения вытащила из сумки кирпич «Радужной стерляди» и протянула Инессе.

Та, словно ожидая в предложении подвох, осторожно взяла книгу.

— Не знаю, будет ли время в выходные… — протянула она. — Но постараюсь…

Бери, бери, молча и в упор смотрела Ксения на Инессу. Тут же спрашивала себя: и не стыдно?! Сама ведь не прочитала… Но ничего, успокаивала она свою совесть, Инесса на машине, груз сумку, как ей, не оттянет. Потом Трешнев донесет до квартиры.

Ксению передернуло от этой мысли.

А она в выходные послушает, как читает роман народный артист Пелепенченко.

Убийство становится романом

Пелепенченко Ксении послушать не удалось.

Посмотрев вослед Инессиной «Ладе-Надежде», ведомой Трешневым и его увозившей, она поспешила в метро и уехала в Реутово — к дочке и родителям. В субботу всласть выспалась — и уже до понедельника не пилила опилки, а вообще постаралась забыть обо всем, чего никогда бы в ее жизни не было, кабы Трешнев не болтался туда-сюда по фуршетам.

Но он болтался.

И когда в понедельник у Ксении знакомо заиграл телефон (она, не мудрствуя, поставила на номер академика-метр д’отеля brindisi из «Травиаты»), вопрос звонившему был наготове:

— На каком фуршете встречаемся?

— Ух ты! Вошла, значит, во вкус и политику Академии фуршетов и лично ее президента, направленную на круглосуточное фуршетирование, понимаешь правильно! А новости есть?

— Я думала, у тебя новости.

— Это не мой, а твой брат занимается расследованием, получается, уже тройного убийства. Мог бы, кстати, собрать нас — провести летучку. Вернее, мы его сами можем пригласить — сегодня в два часа дня фуршет у дяди Пети.

— Что за дядя Петя? Не раз тобою всуе помянут.

— Не всуе! Дядя Петя — это премия «Эволюция»!

И Ксения получила еще один урок фуршетознания.

Культурно-просветительская премия «Эволюция» появилась всего несколько лет назад, но за это время стала одной из самых заметных. Не только из-за денежности: по миллиону рублей каждому победителю, а таковых было четверо, плюс трое удостаивавшихся почетного знака «Искра божья» в сопровождении символического конверта с чеком на отнюдь не на символическую сумму.

Среди прессы, членов Академии фуршетов и, понятно, халявщиков «Эволюция» почиталась более других именно за фуршетный размах. Все этапы премиального процесса здесь, включая публичные заседания жюри, сопровождались щедрейшими и длиннейшими фуршетами, проводимыми в заметных московских местах поглощения питья и еды.

На этот раз причиной или поводом для фуршета, кому как нравится, стало объявление длинного списка «Эволюции» в известном кафе «Лит-Fak», недалеко от Литературного института.

Единственным требованием Трешнева было прийти без каких-либо опозданий. Дело в том, пояснил академик-метр д’отель, что учредитель премии, профессор Петр Павлович Веснин, долгое время трудился над проблемами прикладной метрологии в разработке единой теории поля, то есть в оборонке. А занявшись бизнесом и даже окончательно перейдя в сферу благотворительности, сохранил любовь к точности и начинал все заседания именно в то время, на которое их назначал. В этом его не могла сломить даже упорная московская традиция участников на такие мероприятия опаздывать.

Дядя Петя, как с сыновне-дочерней любовью называли его в фуршетно-журналистской среде, боролся с этим разгильдяйством очень просто: все мероприятия начинались предфуршетом.

Вот и сегодня Трешнев и Ксения вошли в банкетный зал «Лит-Fak’а» без одной минуты четырнадцать часов, а ровно через минуту официанты подали на столы горячие закуски — закуски холодные и напитки, пока безалкогольные, были уже в наличии, а прибывшие прилежно, как малыши в детском саду, сидели за столиками в ожидании. Кроме Караванова и Ласова, здесь было немало уже знакомых Ксении членов Академии фуршетов. Молодежная секция, особенно сплотившаяся после гибели Элеоноры, занимала большой стол, ближайший к сервировочным. Среди них Ксения углядела и бородача Вершунова. Посмотрела на Трешнева. Тот на сей счет не высказался, а повлек их всех — Ласова, Караванова и Ксению — к укромному и уютному столику в углу зала.

— Сегодня мне надо быть осторожным, — то ли с озабоченностью, то ли с важностью проговорил он, аккуратно, вне своего обыкновения, опускаясь на стул. — Я с холтером.

— С чем? — не поняла Ксения.

— С холтером. Портативный аппарат. Снимает с меня суточную ЭКГ.

— Тебе-то зачем?

— Врачи велели. Что-то их насторожило в работе моего большого, доброго сердца.

— Ты сердечник?

— Хотелось бы оставаться только сердцеедом, однако кардиологи переквалифицировали… Представляешь, у нас, оказывается, по-прежнему есть бесплатная медицина. Конечно, пришлось подождать в очереди, но прицепили эту коробчонку бесплатно. Правда, взяли расписку о возмещении ее стоимости в случае утраты или порчи.

— Может, тебе надо было посидеть дома?

— Ага! И пропустить дяди-Петин фуршет! Наоборот, даже интересно, каким сердцебиением отзовется мое сердце на эти валованы с форелевой и кижучьей икрой, на эти рулетики хамона с неаполитанским черносливом и тянь-шаньским миндалем…

Пока прибывшие утоляли голод, естественный в обеденное время, на большом экране крутился ролик, посвященный премии «Эволюция». Ксения узнала, что у оной четыре номинации: «Пламенный эволюционер», «Про-Эволюция» (синоним — контрреволюция, вручавшаяся за труды, обосновывающие тупиковость и пагубу любого революционизма), «Культурная эволюция» и специальная номинация «Дарвинист от Бога». Последнюю номинацию, как пояснил Трешнев, придумал сам дядя Петя, разумеется здесь присутствовавший, высоченный мужик в возрасте, со староверческой бородой, но в джинсовом костюме и хромовых сапогах, в которые были заправлены джинсы.

О дарвинизме он сам рассказал в одном из интервью. Однажды дяде Пете попалась на глаза работа Игоря Клеха о Чарлзе Дарвине. Прочитав историю без пяти минут священника, обернувшегося лучшим другом атеистов, дядя Петя сделался страстным дарвинистом. Он рассматривал автора труда «Происхождение человека и половой отбор» как мыслителя, сумевшего примирить строгое научное знание с инстинктивным богоискательством, свойственным большинству людей и ему самому.

«Я молю Всевышнего, — сказал дядя Петя, выступая на фуршете по поводу объявления новой номинации, — чтобы в обозримое время среди невнятицы множества книг об эволюции появилась такая, которая бы раскрыла эволюционный процесс так же убедительно, как в физико-математических науках единая теория поля раскроет единство материи при всем многообразии ее форм».

— Но поскольку ни о единой теории поля, ни о сколько-нибудь внятной теории эволюции жизни на Земле пока что ничего не слышно, — заключил пояснения к премии Трешнев, — постольку лауреатов в этой номинации будет еще много, и остается только пожелать крепкого здоровья ее спонсору, Петру Павловичу Веснину.

— Вот оно что! — восхитилась Ксения, поглощая нежнейшие блинчики с красно- и белорыбными, мясными и овощными начинками. — Поначалу мне показалось, что у Петра Павловича борода как у старообрядцев, а теперь вижу, что она на дарвиновскую похожа.

— И на бороду Фридриха Энгельса тоже, — добавил Караванов. — Читали «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»? Также любимая книжка дяди Пети.

— Воля привирает, — твердо заявил справедливый Ласов. — В лице профессора Веснина мы видим выразительный пример нередкого сейчас компромиссного деизма на основе стихийного неокреационизма, порождаемого как реакция на диффузию ригидной толерантности в сферу научных коннотаций.

Выдав это единым духом, президент пригубил грушевого сока и посмотрел на собеседников, ожидая вопросов.

Но и так все было понятно, что подтверждалось наличием у премии «Эволюция» особой награды — почетного нагрудного знака «Искра божья». Его как раз крупно показывали в ролике «Эволюции». Это нечто, похожее одновременно и на золотистую шестеренку, и на солнечный диск с вылетающими из него лучами, как пояснил Трешнев, было стилизацией под известную модель вечного двигателя.

— Обрати внимание, слово божья дано не с заглавной буквы. Так дядя Петя усмиряет свое богоискательство. Иногда называет себя православным атеистом, но все воспринимают это как шутки мецената. Человек он щедрый, и это ты сейчас чувствуешь на собственном желудке. Я, например, уже переел, а это ведь всего предфуршет.

— Да, человек он широкий! — с уважением проговорил Воля. — Не щедрый, а щедрейший. Порой мне думается, что дядя Петя намеренно так обильно финансирует этих эволюционистов. Вот, мол, ни в чем себе не отказывайте, только работайте. И докажите наконец с вашей этой самой научной точки зрения полное торжество эволюции, это превосходство креветки над эмбрионом…

— Может, и так, — протянул Трешнев. — Но знаешь любимый анекдот дяди Пети?

Воля кивнул:

— На прошлом фуршете он его вице-президенту РАН под микрофон рассказывал.

— Я не знаю, — сказала Ксения.

— Полезный анекдот. К Богу в его покои входит апостол Петр, стоящий, как известно, у райских врат.

«Господи, там атеисты пришли. К Тебе просятся».

Господь поднимает голову от своих трудов:

«Скажи им, что меня нет».

Ксения посмотрела на Трешнева.

Тот был как-то почти торжественно серьезен. Она хотела спросить его о том, как сочетается в нем раздолбайство с метафизикой, но тут хозяин фуршета и поклонник точности решил, что собравшиеся уже готовы выслушать членов жюри премии.

Процедура объявления длинного списка началась. Так как Ксения, что называется, с ходу врезалась в премиальный процесс «Эволюции», ей не все удавалось воспринимать на слух. Затем официанты споро занялись приготовлением основного фуршета, хотя Ксения понимала, что после предфуршета она сегодня вообще есть не будет. Но теперь они ждали появления Бориса, и уйти она не могла.

Академики с уже не удивлявшей ее виртуозностью и с дружеской помощью Гаврилы Бадова и Егора Травина (Трешнев со своим холтером пребывал в непривычном покое) щедро обновили ассортимент их столика.

Егор, как один из непосредственных свидетелей обнаружения тела Горчаковского, дал показания еще роковой ночью. Им он рассказал тоже — рассказывая, словно освобождался от виденного, — как поднялся в туалет, просто помыть руки, так как случайно вляпался пальцами в ткемалевый соус. Когда мыл, в туалет вошли еще трое: официант и двое незнакомых ему молодых людей, один из которых прошел к кабинкам. Он-то и увидел, что из-под двери торчит нога. Присвистнул, позвал их. Толкнули дверь — он, Егор, и толкнул, все остальные сробели, а он, по своим прикидкам, постарше всех, решился.

— Видим, неподвижно полулежит между унитазом и стенкой Горчаковский, голова набок, а из шеи торчит загнанная по рукоять фуршетная шпажка. «Удар в сонную артерию», — сказал кто-то из незнакомых парней. «Наповал», — сказал другой.

— Кровищи небось было!.. — при этой своей реплике президент Академии фуршетов смотрел на мясное ассорти, собственноручно им созданное на тарелке.

Трешнев заерзал на своем месте: наверное, представял, как реагирует холтер на эти подробности.

— Как раз нет, — возразил Егор. — Совсем немного, хотя, сами понимаете, мы не вглядывались. Я вслед за официантом тоже побежал звать охрану, а они тут как тут. Задержали и меня, и парней, и еще одного, как раз в туалет вошедшего.

— И кто эти парни оказались? — спросил Караванов.

— Осветители из телевизионной группы, стопроцентное алиби, как и у меня. Хотя нет, у меня не совсем. Ведь когда эта тройка вошла, я руки мыл. Так что и отпечатки пальцев у меня сняли, и про то, как я в соус на тарелке Гаврилы влез, письменные показания давал… И ребята мое алиби подтверждали.

Так как официальная часть собрания была завершена, включили большой плазменный телевизор, висевший над залом. Шли новости, и блок событий культуры открылся сообщением об объявлении длинного списка премии «Эволюция».

Дядя Петя, уже полчаса спокойно склоненный над чашечкой эспрессо, улыбался в бороду, довольный такой расторопностью журналистов. Ксения неожиданно увидела, что она тоже попала в хронику фуршетно-премиальной истории: репортеры показали не только членов президиума Академии фуршетов, но и ее с надкусываемым блинчиком на вилке.

Затем в кадре появилось знакомое всем россиянам лицо Дениса Димитрова с какой-то газетой в руках.

Димитров с деловитой обстоятельностью, переходящей в обстоятельную деловитость, рассказал о том, что решил обновить традицию, которую во времена Николая Первого в России насаждали реакционные журналисты Булгарин и Греч. Как и они, он взялся за нравоописательный роман-фельетон, который с грядущего вторника, то есть с завтрашнего дня, начинает печататься с продолжением в номерах «New-газеты». Но, в отличие от охранительных сочинений, его новый роман «Смерть на фуршете» будет иметь ясно выраженные социально-критические черты, основанные на традициях антисамодержавной сатиры Салтыкова-Щедрина. С усталой монотонностью капли, падающей из неисправного крана, Димитров попинал напоследок верховную власть и сгинул с экрана, но лишь для того, чтобы возникнуть на другом канале, в своем авторском цикле для пенсионеров, и поведать слушателям-зрителям об антисталинском подтексте в либретто советских опер.

Обед с Инессой

Борис, в легких джинсах и майке, ничего официального, появился точь-в-точь в ту минуту, когда, после прослушанного о свершающихся творческих планах Димитрова, академики Трешнев, Караванов и Ласов ошарашенно смотрели друг на дружку.

— Что опять стряслось? — Борис, поцеловавшись с Ксенией, переводил взгляд с академиков на нее и вновь на академиков.

— Димитров начинает публиковать роман «Смерть на фуршете», — пробормотал первым пришедший в себя Караванов.

— А, это… — махнул рукой Борис. — Его с утра показывают. Я уже послал к нему своего помощника с повесткой. Интересно будет узнать, как это сочинение связано с убийствами.

— Но про отравление Позвонка он не знает, — не без горделивости произнес президент.

— Да. — Борис сел за стол. — Чем кормят фуршетчиков сегодня?

— Стерляди, во всяком случае, ни в каком виде нет, — заметила Ксения. — Но зато остальное!.. Приятного аппетита!

Борис взялся за приборы:

— Со смертью этого… Позвонка много интересного. Он действительно отравился стерлядью, принесенной им с фуршета. Но почему она оказалась отравленной? Причем особым ядом…

— Каким? — спросил президент.

— А вам это надо? — Борис удивленно посмотрел на Алексея Максимилиановича. — Лишняя информация обременительна. Поэтому коротко. Рабочая информация. Яд очень специфического происхождения и не менее специфического действия. Профессионального действия. Пока что мы точно знаем, что Владимир Феофилов, или, как вы его называете, Позвонок, ушел до фуршета.

— Прихватив стерлядь! — уверенно заявил президент. — Мне же сказал Амазасп Гивиевич.

— Она что, валялась на пути его следования? — Борис, въевшийся в яства, предложенные дядей Петей, произнес это невнятно, — рот набит — но с твердостью следователя, знающего, зачем он задает вопрос.

— Очень просто, — не смутился президент. — Порой даже мы не можем уйти с мероприятия безвозмездно. А для халявщика это вообще дело славы, доблести и геройства. Халявской доблести и геройства. Как я понял из рассказа Амазаспа, Позвонок воспользовался тем, что официанты зазевались, и утащил стерлядь. Со столов-то в зале не потащишь: там и людей много, и все блюда до начала прикрыты… А Позвонок — высокий профессионал, нашел слабое звено. Только на этот раз не повезло…

— Ребята, — воскликнула Ксения, обращаясь к Трешневу и Караванову, — а помните, перед тем как на сцену должны были вывезти стерлядь, Димитров ушел за кулисы?.. Потом произошла заминка… И вернулся он на сцену с бокалом вина, когда стерлядь уже вывезли…

— Замечательно! — воскликнул Трешнев. — Денис-то при чем? Если он еще и в криминале участвовать успевает…

— Что вы! — удивился Борис. — Ксения совершенно права: он мог видеть что-то важное за кулисами…

— Верно! — кивнула Ксения. — Димитрова довольно долго не было, вернулся он с вином, то есть где-то раздобыл его…

— У них могло быть накрыто за кулисами, — заметил президент. — Для своих.

— А мне еще интересно, — сказал Трешнев, — не Позвонок ли это и конверты с именем лауреата им перетасовал?

— Или Димитров? — предположил Воля.

— Нет, Димитров вошел за кулисы позднее. — Ксения точно помнила это.

— Позвоню-ка я Димитрову. — Борис достал телефон.

Как ни странно, номер великого литературного труженика оказался свободен.

Борис представился и попросил немедленной встречи, после чего довольно долго молчал, слушая, потом произнес:

— Вам нужна официальная повестка?

Долгое молчание внимательно слушающего человека.

— У нас есть право в необходимых случаях оперативно получать показания свидетелей… Даже свидетелей.

Долгое молчание.

— У меня создалось впечатление, что вы из простого обсуждения некоторых обстоятельств убийства хотите сделать какой-то площадной спектакль.

Вновь Борис погрузился в слушание.

— Коротко: по телефону это я с вами обсуждать не могу, но готов немедленно выехать туда, куда укажете. Записываю адрес…

На этот раз Димитров был намного лаконичнее: уложился в минуту с немногим, после чего Борис взялся за ручку.

— Все. Через два часа ждите.

Спрятал телефон.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Трешнев. — Прослушали полный текст Всеобщей декларации прав человека?

— А также Билль о правах, историю тоталитаризма в России — краткий курс — и много другого интересного. Проблема не в этом. Поначалу Димитров решил, что я звоню по поводу каких-то его общественных дел. Как видно, думает, что только они на островке, все в белом, а мы вокруг — бараны и шариковы.

— Так вы себя поставили, — проговорил себе как бы под нос, но отчетливо Трешнев.

Борис посмотрел на Андрея исподлобья, но взял себя в руки:

— Мы не ангелы, но в данном конкретном случае я перед Денисом Денисовичем чист и непорочен. В конце концов он это понял и согласился встретиться со мною после записи передачи «Денисийство». Разогрею его самолюбие расспросами о романе «Смерть на фуршете»… Вы ведь, литераторы, на лесть покупаетесь куда быстрее, чем женщина на комплименты. Прости, Ксения… Так что скоро я вас покину. Подкреплюсь еще немного перед, так сказать, мужским разговором и…

В этот момент перед их столиком как из-под земли выросла, под самый потолок, Инесса.

Сегодня она была в дымчатых очках в модной оправе, в очень открытой блузке и в юбке хорошо выше колена.

Инесса поздоровалась со всеми, а на Трешнева, оставшегося при ее появлении сидящим, посмотрела вопросительно.

— Я с холтером, — кратко сообщил он, но Инесса поняла.

— Поставили?! Бедненький! Покажи!

Трешнев радостно расстегнул рубашку, предъявив обществу свою широкую грудь, заклеенную датчиками с проводами.

— И волосы сбрил! — с горечью проговорила Инесса.

— Потребовали, — так же сокрушенно отозвался обследуемый, но с жаром успокоил страдалицу: — Отрастут как на собаке!

Затем он опалил подругу, или кто там она ему была, своим лазерным взглядом и наконец взаимно представил ее и Бориса. Тот вскочил и чуть ли не раскланялся, а Инесса подняла очки наверх, в надлобье, бросила свою огромную сумку на свободный стул и объявила, что пойдет вымыть руки.

— Она что, тоже из ваших? — спросил Борька с однозначной мужской интонацией.

— Из наших, — как можно безразличнее сказала Ксения. — Инесса. Учительница. Неплохо выглядит, да? Хотя старше меня на несколько лет.

Но, как видно, возрастом Инессы младшего братца было не пронять.

— Надо же! Учительница… Но на горчаковском убийстве ее не было…

— Из школы не вылезает, — с досадой сказал Трешнев.

— Кстати, Боря, пока ты не ушел… — Ксения попыталась вернуть брата к исполнению служебных обязанностей. — Надо же поговорить и с той халявщицей, которая бегает с микрофоном, с Кларой Коралловой. Вдруг она записала что-то интересное…

— На контроле, — кивнул Борис. — Вы всё с шуточками своими, а ее, как мы установили, зовут совсем по-другому… — Задумался, но не вспомнил. — Завтра с утра встречаемся. Пригласил ее в «Мультмедиа», она была счастлива. Надеюсь, мадама не столь многословна, как Димитров, зато более конкретна.

— Дионисия никто не переговорит, — с печальным уважением произнес президент.

Вернулась Инесса.

— Сейчас немного перекушу, — пообещала странная учительница, — и расскажу вам, что я у Горчаковского вычитала.

Вдруг в зал влетел Гаврила Бадов.

Он был явно возбужден.

— Господа, там, в баре, радио включено, радиостанция «Долгое эхо»… Только что выступил Денис Димитров и в блиц-интервью сообщил, что его повесткой вызвали к следователю по поводу убийства Горчаковского. Хотя свое видение происшедшего, как объяснил Денис, он изложил в романе «Смерть на фуршете», первая глава которого завтра поступит к читателям «New-газеты».

Надо признать, это сообщение ошарашило Бориса куда больше, чем появление Инессы.

Прежде пивший только сок, он схватил трешневскую стопку, наполненную водкой, и одним махом вылил ее в себя.

— Ну вы… писа-атели… — произнес он вместо традиционного выдоха. — Писатели! Ведь когда я с ним говорил, мой помощник еще повестку ему не доставил. Получается, он, зная, что вскоре просто встретится со мной, получил повестку — и бросился к микрофону!

Борис вновь стал звонить по мобиле.

— Ну да, — пояснил Бадов. — Это же очень просто! Сегодня его очередь вести на «Долгом эхе» передачу «Жить в пробке!», так что он просто перешел в студию новостей и сообщил городу и миру…

Борис дозвонился. Ксения поняла, что это разговор с помощником.

Он был недолгим.

— Когда мой медлительный коллега — у Димитрова бы поучился, как надо работать! — вручил Денису Денисовичу повестку, тот заявил, что нужда в ней отпала, ибо вот-вот увидится со мной. А когда наш потребовал все же за повестку, как положено, расписаться, стал кричать, что мы забюрократизировались и скоро потонем в бумагах при катастрофически растущей преступности. Вот, мол, стали убивать уже на фуршетах! А власть даже не чешется.

— И тут же вышел в эфир, — подвел итог Караванов.

— И тут же вышел в эфир, — эхом повторил Борис.

Инесса отодвинула от себя тарелку, опустошенную до первоначального беломраморного сверкания, и Ксения вспомнила, что рассказывал Трешнев.

Академия фуршетов зарождалась в далекие, еще не богатые разносолами и попросту продуктами девяностые годы. Когда пошли первые волны литературных застолий, они, три академика-основателя, даже учредили особые, свои ведомственные награды: медали «За взятие жульена» и «За освобождение шампура». Но после того как Ласов быстро и заслуженно стал полным — двенадцатикратным — кавалером обеих наград, титулование ими прекратилось явочным порядком. Хотя, пожалуй, для Инессы за ее скорость поглощения богатейшего ассортимента закусок и блюд следовало бы учредить еще одну медаль: «За фуршетную доблесть».

— Пока достаточно, — сказала Инесса. — Передохнём перед фруктами.

Она достала из своей необъятной сумки роман Горчаковского, несколько распухший от въедливого чтения и торчащих из тома закладок. «Истинная учительница!» — усмехнулась Ксения, профессионально оценивая количество разноцветных стикеров.

— Как справедливо отметил профессор Владимир Новиков, многие современные писатели пребывают в оковах эгоцентризма, что выражается в создании произведений, которые практически не поддаются прочтению. Их относят к так называемой элитарной прозе, они отмечаются различными премиями, но в круг чтения большинства читателей практически никогда не попадают…

Инесса говорила довольно долго. И, надо признать, это был не застольный разговор о повсеместно пиарящемся романе, а въедливый филологический анализ «Радужной стерляди» на фоне современной литературы. Почти со всеми выкладками этого анализа Ксения вынуждена была согласиться. Хотя речь Инессы, на ее взгляд, была тяжеловата даже для протокольщика-следователя, перенасыщена терминами, в главном она была права.

Инесса упирала на то, что писатели пишут для своей литературной тусовки. Для них по барабану, читают их или нет, важно засветиться. Критики, не сговариваясь, пришли к выводу, что затрудненное восприятие якобы многомудрого текста, — на слове «якобы» лекторша сделала безжалостное ударение, — в основе которого иллюстрация общих мест посредством хаотического нагромождения переживаний автора до полной невозможности сквозь них продраться, стало знаком якобы — еще одно ударение — настоящей литературы. Увлекательный сюжет — побоку, авторы почти никогда не заботятся о динамичной композиции, им наплевать на речь персонажей, все могут говорить одним и тем же языком, представляющим тяжелую смесь жаргона, канцелярита, советизмов и вычурных банальностей…

Ксения отметила, что не только Трешнев, но и Борис слушают Инессу с таким вниманием, будто она устроила им вечер классического романса.

— Однако, — скромно заметила Инесса, — ничего особенно нового в том, что я сказала, нет. Критика об этом говорит давно, просто не очень громко. А количество таких сочинений растет, давно превысив кулуарно допустимые нормы. Могу сказать, что это уже не устраивает наших полиграфических монстров, которым надо не просто гнать тиражи, но — продавать их. Издатели наконец поняли, что, кроме производства масскульта, всяких разных донцовых-марининых-шиловых, они должны выпускать такие книги, на которые бы раскошелились читатели более взыскательные — и более прижимистые. Для таких когда-то раскрутили проект «Акунин» — но и он уже выработанная штольня. Нужны новые идеи… И вот они решили слить в один флакон эту, кхе, «новую русскую классику» со старой доброй беллетристикой.

Инесса отхлебнула из стакана грейпфрутового сока.

— Я читала первые романы Горчаковского… Ну, можно сказать, долго держала в руках. И «Варакушка», и «Знак Митридата» как раз такие вот, дюже интеллектуальные. Чтобы разобраться в их сюжетах, нужно взять лист бумаги побольше и долго все, что написано, туда переносить. И то не уверена, что полностью разберешься. Начальный сюжет Горчаковский может оборвать и схватиться за другой, потом завязать третий… Невероятной длины монологи сменяются какими-то историями, будто вытащенными из путеводителей и журналов для любителей гламурной старины… Скорее рано, чем поздно, у него обязательно появляется какой-нибудь писатель — так во всех трех романах. В «Варакушке», правда, писательница…

— У нас в Литинституте еще в советское время романы о писателях, которые половина студентов начинала кропать уже на втором-третьем курсе, называли хроническим последствием упражнений в литературном онанизме, — вставил холтероносец, после чего с видимым удовольствием влил в себя очередную стопку.

— В конце концов начинаешь понимать, — продолжила аналитический доклад Инесса, — что сюжет автору и в «Варакушке», и в «Митридате» в общем не нужен. Довольно простенькие воспоминания о детстве семидесятых — восьмидесятых годов (совпадает со временем жизни Горчаковского, который ведь и до сорока не дожил) начинают чередоваться почему-то с юридическими, орнитологическими и даже геологическими текстами разного рода, стихотворными и драматургическими цитатами, а то и целыми непрозаическими сочинениями. В «Знаке Митридата» герой вдруг начинает рассуждать о России как стране аборигенной культуры, а об Америке, то есть о Штатах, как о месте, куда стекаются авантюристы всего мира и тем создают этому государству, а значит, и стране особый драйв, которого России ни при какой власти никогда не достичь… Потом про это словно забывает и пускается в рассуждения о богатствах славянской речи… Словом, то нечто ни о чем, то все обо всем. Критика, конечно, нашла уже романам Горчаковского свое место, называет их тотальными. Кто-то даже сравнил «Варакушку» с «Евгением Онегиным»: у Пушкина, мол, роман строится как диалог литературных стилей, и у Горчаковского главное не персонажи, а соединение стилей.

— С Джойсом Горчаковского тоже сравнивали, — заметил президент.

— А кого, Леша, не сравнивали с Джойсом? — иронически парировал Караванов.

— Меня! — нагло сказал Трешнев. — Зато один мой еще студенческий рассказ сравнили с Кафкой.

— Банальщина, Андрюша, — не унимался Караванов. — Джойс, Кафка, Пруст — это такие же детские болезни молодых писак, как скарлатина, корь, коклюш.

— А Фолкнер?! — увлекся Трешнев, совсем открывая забрало.

— Свинка, но…

Однако Борис не дал отклониться в сторону от рассказа Инессы:

— Братцы! Мне уходить надо! Инесса, чем «Радужная стерлядь» отличается от первых двух романов?

— Тем, что она издана в «Бестере».

— Молодец! — с чувством воскликнул Трешнев. — Если коротко: они там никогда не питались высокими материями. Напечатали — продали. Не продается — на фиг! Извини, Инесса…

— Ты прав, Андрей. В романе есть сюжет, композиционно он воспринимается легко, но все же претензия на интеллектуалку сохранена. Опять текст разнороден, принципиально разнороден. Порой складывается впечатление, что Горчаковский не самостоятельно стилями играет, а просто стаскивает куски из каких-то разных книг. Особенно заметно это в крымских эпизодах, которые проходят через всю книгу…

— Вот как! — заинтересовался президент. — Значит, он там и о Крыме пишет? Надо посмотреть.

— Ле-еша! — возмутилась Инесса. — Вы что же, ребята, на меня все свалили, а сами вообще «Стерлядь» не открывали?! Я все выходные на Горчаковского убила, а вы!.. Андрей, ты тоже не читал?!

Трешнев безмолвствовал.

— Скажу тебе честно, Инесса, я пыталась читать. — Ксения решила немного отвлечь учительницу-литературоведа от Трешнева. — Но засыпала на первых страницах. Явно это не моя литература.

— Ну, ребята, — теперь возмущение Инессы приобрело новое направление, — вы дилетанты, что ли? Еще скажите: «нравится» — «не нравится»! Это что, фуршетные закуски?! Что, вас не учили элементарщине: надо знать, зачем читаешь текст, — сразу от скуки и следа не останется! Ты, Ксения, предложила мне сделать стилистический анализ — я сделала. Честно выполнила свою часть работы.

Борис посмотрел на часы, а потом на неоскудевающий стол академиков-фуршетчиков.

— Как мне жаль, братцы, уходить от вас! Но Денис Денисович время мне назначил жестко! Надо соответствовать. Инесса, пока в двух словах — общее впечатление от романа.

— Про сюжет и композицию я сказала. Персонажей многовато, но все же такого столпотворения, как в первых двух, здесь нет. А вот стилистически, конечно, разнобой велик. Крымские эпизоды просто вываливаются своим качеством из все же рыхловатого тела романа, где можно натолкнуться и на кулинарные рецепты, и на довольно подробное описание родов, почему-то напомнившее мне руководство по акушерству и гинекологии, которое я читала, когда готовилась рожать… Вот, если коротко.

— Понял! И побежал! — Борис встал. — Спасибо, академики, спасибо, дорогая Инесса! — Он взял руку Инессы, как видно, тяжелую от серебряных колец и браслетов. Проникновенно расцеловал пальцы. А Ксению лишь изволил чмокнуть в щеку.

— Один вопрос, — проговорил в этот момент Трешнев. — Помнится, на фуршете или сразу после него у Арины Старцевой произошло расстройство желудка. По нашему предположению, после шампанского, которое они с Горчаковским прилюдно выпили. Если это не нарушит тайну следствия, хотелось бы знать…

— Не нарушит! — Борька хмыкнул. — Я все же к столу пришел, решил не заострять — и аппетита никому не портить. Тайны особой нет, и вам могу сказать: у лауреата тоже началось расстройство желудка, он отправился в туалет — где и был убит.

— Значит… — сказал президент.

— Значит, следствие продолжается! — и Борис почти бегом покинул кафе «Лит-Fak».

Как у кого, а у Ксении никакого желания после такого финала продолжать фуршет не возникло. Тем более не хотелось наблюдать за дальнейшим общением Трешнева с Инессой. Сославшись на то, что ей надо еще заглянуть на работу, Ксения, попросив у Инессы свой же экземпляр романа Горчаковского, убежала вслед за кузеном.

— Только закладки сохрани! — крикнула ей вслед героиня встречи.

Ночь с Пелепенченко

Но ни на какую работу Ксения не поехала, а отправилась домой.

Что и говорить, Инесса ее и здесь сделала! Ведь Ксения сама сунула ей «Радужную стерлядь» в надежде, что опочит на ней усталая словесница, как она, Ксения, опочила. Нет! Вывела историю с романом в интересную, хотя и малопонятную пока сторону.

Ксения чувствовала, однако, что именно этот доклад, как она его назвала, и ее подводит к чему-то неожиданному. Вот и решила вновь растопырить свою сумку тяжеленной книгой.

Но дома, увидев пылившийся возле музыкального центра уже подзабытый сувенирный футлярчик с диском, где главы из «Радужной стерляди» читал Пелепенченко, Ксения решила воспользоваться своим преимуществом перед Инессой, у которой такого диска не было.

Послушаем, как интерпретировал роман-лауреат народный артист…

Анатолия Пелепенченко Ксении довелось видеть в профессии трижды, так как на убийственном фуршете он не появился.

Первый раз это было на концерте, которым завершалась научно-практическая конференция, где участвовала Ксения.

Пелепенченко приехал с композицией по рассказам Фазиля Искандера. Читал живо, но во время выступления произошло небольшое происшествие.

В какой-то момент разыгравшийся на сцене Пелепенченко вдруг застыл, а пребывавший в благоговейном эстетическом восприятии зал погрузился в окончательную тишину.

И в этой почти космической тишине — ее представляют, наверное, все — вдруг все громче и громче стали звучать щелчки фотоаппаратного затвора.

Репортер конференции, до этого момента серой тенью носившийся по всему залу и не раз взбегавший по боковым ступенькам на сцену, теперь открыл для себя счастливую возможность запечатлеть прежде подвижного, как веретено, Пелепенченко в артистической статике.

Щелкая затвором с нарастающей частотой, он из глубин полутемного зала упорно приближался к неподвижной фигуре народного артиста.

Наконец вновь взобрался на сцену и, всячески извиваясь для использования всех возможностей своего объектива, начал наступать на Пелепенченко.

И вдруг этот не самого высокого роста артист, во всяком случае заметно ниже, тоще и попросту старше фотографа, ожил и, взмахнув фалдами своего черного концертного фрака, обернулся каким-то неведомым существом, похожим и на грача, и на ворона, и на Чапаева в бурке из знаменитого фильма.

Этот парящий над зрителями демон с невероятной легкостью ухватил фотографа за ворот куртки и потащил по сцене к ступенькам. Ступеньки, все до одной, сверху вниз, фотографом были пересчитаны, но рухнуть ему на пол Пелепенченко не позволил, а поволок несносного хроникера к выходу.

Телом фотографа широкие двери были распахнуты, оно вылетело в кромешную темноту фойе и грузно там шлепнулось. Затем последовал не менее внушительный удар, очевидно произведенный тяжелой фотокамерой.

Во тьме исчез и сам Пелепенченко, но лишь для того, чтобы до отказа набитый зал-пятисотка услышал его короткое: «Сволочь!»

Вновь появившись при свете красной аварийной лампочки над дверным проемом, народный артист с балетной легкостью венецианского дзанни обеими руками плотно закрыл широкие двери, прыжком взлетел на сцену, застыл на мгновение в прежней позе, реактивным прострелом зала подавил даже тень попытки аплодисментов — и продолжил свой моноспектакль.

После конференции ученое сообщество бурно обсуждало этот поступок мастера. Мнения, как водится, разделились на равновеликие «про» и «контра», что грозило тупиком. Вдруг один из присутствовавших напомнил коллегам высказывание известной остроумицы Дороти Паркер: «Поскребите актера — и вы найдете актрису». По его мнению, поступок Пелепенченко был следствием истеричности его натуры, отдавал обыкновенным хамством и неуважением к своему коллеге — фотохудожнику.

В следующий раз Ксения увидела креативного Пелепенченко в роли Глумова в модном спектакле «Довольно простоты!» по пьесе Островского. Ксения никогда не была театралкой, отдавая предпочтение хорошему кино. Но у подружки заболел сын, горели билеты, и Ксения нежданно-негаданно оказалась вместе с завзятой театралкой-сослуживицей в театре «Ангажемент плюс», известном своими шумными постановками.

Сослуживица и порассказала кое-что про Пелепенченко. За годы сценической службы он сменил семь театров в Москве, а также играл на подмостках Киева, Минска и Алма-Аты, заслужив от братьев-актеров и сестер-актрис прозвище Толик Быстроутекающий.

Его постоянно кто-то приглашал к себе на спектакль или даже в труппу, но вскоре Пелепенченко вновь появлялся в ресторане еще старого, несгоревшего Дома актера на углу Пушкинской площади, слева от памятника солнцу нашей поэзии, а потом в ресторане Дома актера новоприобретенного, на Арбате. Это означало: он опять с кем-то разорвал отношения и ждет интересных предложений. Одним из таких интересных предложений и была роль Глумова.

Как всегда, Пелепенченко играл с огромным напором, но одна сцена особенно потрясала зал, одновременно повергая зрителей в полное недоумение.

В ответ на реплику Софьи Турусиной: «Я полюблю его, как родного сына», — Глумов, как предписывалось Островским, подходил с почтением к ней, но, когда она протягивала ему руку для поцелуя, с персонажа Пелепенченко каким-то невероятным образом полностью слетала вся одежда. После чего Турусина падала в обморок и подхваченная Пелепенченко — Глумовым, уносилась за кулисы.

Не менее, чем новаторское режиссерское истолкование классического образа, Ксению поразило природное обличье Пелепенченко. Не обладая сколько-нибудь достойной шевелюрой, обнаженный народный артист весь, не исключая спины и ягодиц, был покрыт густой черной шерстью, так что казалось: купчиху утащил маленький Кинг-Конг.

Была еще и третья встреча с Пелепенченко. Из Киева в Москву неожиданно нагрянул ее ближнезарубежный муж Сашка, с некоторых пор ставший Олесем, но угарной национальной самоидентификации все же не поддавшийся.

Впрочем, он всегда объявлялся неожиданно, только на этот раз прибыл не один, а как сопровождающий знаменитого еще с советских времен украинского поэта, лауреата Государственных премий СССР, кавалера орденов Ленина и Октябрьской революции, а уже в новом тысячелетии Героя Украины Павло Борисовича Драклёнычко.

Опубликовавший незадолго до перестройки огромную аллегорическую поэму «Чорний слуга, брунатный господар, жовте жито, блакитне небо», живописующую злокозненную деятельность бандеровского движения на территории оккупированной гитлеровцами Украины, и удостоившийся личной благодарности Юрия Андропова, Павло Борисович вскоре так же страстно писал о героях Чернобыля, а затем обличал московскую власть, до Чернобыля доведшую. Экзотически сочетая приверженность космополитическим коммунистическим идеям с лозунгами украинского национального возрождения, Драклёнычко всегда оставался в номенклатурной обойме украинского политического истеблишмента. Исключенный из компартии независимой Украины за активную поддержку оранжевой революции, вскоре он был возведен Виктором Ющенко в ранг Героя Украины — за самоотверженное служение стране на литературной, государственной и международной нивах и выдающийся вклад в сохранение национальной духовной культуры. А еще через несколько лет отправил почтой свою геройскую звезду тому же Ющенко — так протестуя против присвоения звания Героя Украины Степану Бандере. Впрочем, когда Донецкий суд ющенковский указ насчет Бандеры опротестовал, Драклёнычко согласился свою блуждающую звезду на лацкан личного парадного пиджака вернуть.

Явился он с этой звездой и в Москву, куда был приглашен Геннадием Зюгановым в рамках развития процессов международного коммунистического движения, прихватив с собой Сашку-Олеся как представителя цивилизованного украинского бизнеса. Однако Зюганов Зюгановым, а ностальгика ностальгикой. Тоскуя, как видно, по совписовскому быту, Драклёнычко решил посетить ресторан Центрального дома литераторов. Для эскорта отправились с дамами: Сашка, естественно, с Ксенией, а Павло Борисович разыскал и пригласил, как поняла Ксения, свою былую московскую возлюбленную — литературоведку Марину Лукогорскую, с которой познакомился в те времена, когда начались попытки открыть музей Михаила Булгакова в Киеве.

Марина Яновна, хорошо сохраняющая, как говорится, следы молодой красоты (Ксения оценила вкус Драклёнычко) и, вероятно, пребывавшая в загадочном раннепенсионном возрасте работоактивной москвички, расцеловавшись в вестибюле ЦДЛ со всеми, включая Ксению, выяснила, что сегодня и Пестрый зал, и Дубовый зал ресторана арендованы под фуршет мероприятия, которое пока что идет в Большом зале.

Тут же висела огромная афиша: «Художник, предприниматель, новатор» — авторский вечер прозаика, доктора философских наук Сергея Разумовского с участием академиков РАЕН, заслуженных профессоров МГУ и РГГУ, а также писателя Александра Проханова, литературных критиков Льва Аннинского и Владимира Бондаренко. Народный артист РФ Анатолий Пелепенченко выступает со сценической композицией романа Разумовского «Интерпретатор», а солисты Большого театра — с хореографической фантазией на темы того же сочинения.

— Надо же! — сокрушенно воскликнула Ксения. — Совсем отстала от современной литературы! Какие знаменитости! А я ничего об этом Разумовском не слышала… Обязательно достану и прочитаю…

— Ничего доставать не надо! — желчно прервала ее Марина, сразу перешедшая на «ты». — Поднимись наверх, в фойе Большого зала. Там наверняка раздают эту и другие книжки Разумовского. А дождешься конца вечера, — правда, ждать придется долго, — Сергей Григорьевич тебе и надпишет. Авторский вечер ее удивил! Сегодня с утра о Разумовском и канал «Культура», и московский, и российский, и «Эхо Москвы» рассказывают, а в книжных магазинах книги Разумовского выставлены на самых видных местах… Так что этот вечер — лишь тутти-фрутти большой панамы!

— Почему панамы?! — Ксения не могла вникнуть в смысл феерической речи Лукогорской.

— Да потому, что главное слово в этой афишище: предприниматель. Разумовский из врачей-гинекологов выбился в крупные бизнесмены по нефтянке. Такой новый сам-себя-издат! Может не только издать, но и купить читателей-почитателей!.. Если у вас есть время, пройдем в зал, места, думаю, кое-как отыщем, послушаем все это гимнославие новому Достоевскому, Толстому и Бунину в одном лице, а потом двинем на фуршетную халяву… Кстати! — с возбужденной радостью воскликнула она, полуобнимая Драклёнычко. — Если ты, пан Павло, Герой Украины, скажешь со сцены несколько одобрительных слов по адресу Разумовского, нам всем обеспечено застолье в VIP-секторе фуршета! Я стиль Сергея Григорьевича знаю!

Драклёнычко несколько опешил.

— Так я же ж ничого у його не читав. — Павло Борисович заговорил почему-то на суржике, хотя только что изъяснялся на хорошем, словесно богатом русском языке.

— И не надо! Умрешь на первых же страницах, и к преступлениям москалей против Украйны прибавится твоя гибель в первопрестольной! А еще гроб везти… Нет, не надо читать! Вспомни, сколько лет ты возглавлял парторганизацию украинских советских письменников! И здесь так, как на партсобрании: горячо одобряю и поддерживаю, мы все, как один, сплотившись вокруг… Главное — не задумываться! Ты же поэт! Можно и какие-то отвлеченные стишки прочитать, например про голодомор… У тебя про голодомор есть?

Драклёнычко, насупившийся, как Тарас Шевченко на классическом портрете, кивнул.

— Ну и прочитай. Только не очень длинные, чтоб дополнительно не затягивать, а то уже очень кушать хочется.

Однако и Герой Украины, и Сашка-Сашко-Олесь участие в чествовании Разумовского после некоторых колебаний отвергли, и Марина убежала договариваться с ресторанными распорядителями об эксклюзивном столике для них на краю грядущего фуршета.

А Ксения, по своему характеру мало доверявшая посторонним оценкам, решила все же заглянуть в Большой зал и посмотреть на происходящее.

И попала как раз на выступление Пелепенченко.

Мастер есть мастер!

Что он произносит и про что это — Ксения за все время слушания так и не поняла. Вероятно, это было нечто об одиночестве человека в неуютном мире, но многообразный голос этого воистину народного артиста обновленной России погрузил переполненный зал в благоговейное внимание. Внимала и Ксения — до самозабвения. Из пут чтецкого искусства ее вытащил только Сашка: они втроем уже давно сидели за накрытым столом и ждали ее…

Ксения включила запись романа Горчаковского, сделанную Пелепенченко.

Голос так же завораживал. Но отдаться во власть Пелепенченко ей не позволило напутствие Инессы: главное — знать, для чего тебе надо это прочитать, для чего послушать. Ксения хотела прежде всего узнать, какие главы из романа отобраны для аудиозаписи.

Щелкая клавишами и прыгая по хронометражу на шкале вперед и назад, заглядывая в текст (помогали закладки Инессы), кое-что записывая в свой Moleskine, в конце концов Ксения поняла, что ее догадка, вспыхнувшая еще в кафе «Лит-Fak», подтверждается.

В основу звукового варианта «Радужной стерляди» легли именно крымские главы романа.

Ксения посмотрела на часы.

Очень хотелось позвонить Трешневу, но ее давным-давно приучили не звонить без экстраординарных причин в нерабочее время по домашним телефонам.

Тем более что по-прежнему ничего внятного о семейных обстоятельствах Трешнева Ксения не знала.

Наедине с Трешневым

В метро, по пути на работу, Ксения встретила знакомого музыканта — пожилого джентльмена с изысканными манерами. Разговорились. Разумеется, о свежем номере «New-газеты», которую этот Эдуард Борисович держал в руках. Здесь была напечатана первая глава нового романа Дениса Димитрова «Смерть на фуршете».

— И как вам? Увлекает? — спросила Ксения, попросив газету и затаив дыхание.

— Только что купил, — махнул Эдуард Борисович рукой. — Еще не прочел. Димитров — талантливый парень.

Она нашла страницы, где подвалом было напечатано искомое: «Денис Димитров. Смерть на фуршете: Роман-меню». Под заголовком мелко-мелко было набрано: «Все события, сюжетные ходы, коллизии и персонажи данного беллетристического сочинения выдуманы. Любые совпадения с действительностью являются случайностями, не предусмотренными автором». А ниже стояло: «Блюдо первое. Бифштекс с кровью».

— Интересно, это как-то связано с убийством Игоря Горчаковского после вручения премии «Новый русский роман»?

— Опосредованно — нет сомнений. Я ведь смотрю и другую прессу, и телевизионные новости, и Интернет. Так что мне интересно, куда он вывернет.

— А что говорят по поводу убийства СМИ?

— Надо заметить, информационный повод сохраняется. Ведь убийца или скорее убийцы не найдены. Я уже не говорю о заказчиках. Пресс-служба Следственного комитета делает лишь общие заявления о продвижении расследования. Зато Интернет и массмедиа бурлят. Многие связывают это двойное («А на самом деле тройное!» — вспомнила Ксения о так и не увиденном ею покойном Позвонке) убийство с исчезновением одного из финалистов премии, Антона Абарбарова. Считают, что он к этому как-то причастен.

— Мне рассказывал один знакомый, — сказала Ксения, — он был на этой убийственной церемонии, что Абарбаров быстро напился и ушел еще до убийства Горчаковского.

— Ну, не знаю… В одной из публикаций корреспондент, ссылаясь на некий компетентный источник, говорит, что действительно Абарбаров был пьян и его в мертвецки пьяном виде обнаружили спящим где-то в задних рядах пустого зала. Но, извините, сыграть пьяного проще, чем пьяному сыграть трезвого, — это старая актерская истина. Ушел он позже, вместе с другими, после проверки. А потом исчез… Я, кстати, Антону только сочувствую: какие-то антисемиты уже раскопали в его родословной еврейские корни и теперь пишут в своих блогах и форумах об очередном заговоре мирового сионизма против русской литературы и культуры. Хорошо, конечно, что Алла Гербер и другие правозащитники тут же выступили с заявлениями и напомнили погромщикам и о презумпции невиновности, и о том, что, возможно, и сам Антон стал жертвой преступников, но факт есть факт: на каждый роток не накинешь платок…

Из рутины рабочего дня Ксению вывел, как уже стало привычным, звонок Трешнева.

— Новости есть? Борис не звонил? — Он расспрашивал с таким напором, будто руководил бригадой следователей по раскрытию фуршетного убийства.

Затем сообщил, что сегодня у него намечены важные встречи на церемонии вручения «Губернской премии», коротко «Салтыковки» или, еще короче, «Щедринки»…

— И такая есть?

— Есть и такая! Встречаемся у метро «Кропоткинская».

Встретились.

— Куда мы идем?

— Не куда — а зачем! Мы всегда идем на фуршет. Это поле нашего общения — поле нашей жизни. Но, как говорят продвинутые пердагоги, нужна замотивированность. Объедалово и опивалово быстро становится банальностью. А мне надо поговорить с компетентными людьми.

— Как понимаю, опять по убийству Горчаковского, господин следователь?

— Нет! Убийством занимается твой славный брательник. А я хочу оказать ему профессиональную помощь. Выступить, так сказать, литературным консультантом. Меня интересует творческая биография покойного.

— Очень интересно! Я тебе говорила, что на диске, где Пелепенченко читает главы из романа Горчаковского, это главным образом именно крымские главы, которые отметила Инесса?

— Не говорила! Ты — молчала! И ты молчала?! Дай твой диплом филолога — порву его на мелкие клочки!

— Это ты дай мне свой диплом литературного работника — и я его порву! Ты что же, не слушал запись?! — Ксения, воспользовавшись случаем, легко потрепала его за ухо, несколько оттопыренное, что ей особенно нравилось. — Ты считаешь это важным?

— Кто это спрашивает? Что ты вообще делала во время учения на филфаке?!

— Влюблялась! — гордо бросила Ксения, но этот протест, провозглашенный над бездной, Трешнев пропустил мимо ушей.

— Надо было на лекции ходить. Хотя бы иногда!

— Вот и просвети меня сейчас, в формате последипломного образования: что это за «Щедринка»?

— Как ты, наверное, догадываешься, она связана с именем гения русской и мировой сатиры Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина…

Ксения показала академику-метр д’отелю язык.

— В России имя лакомое, поэтому салтыков-щедринских премий, по-моему, две или три. Но эта — самая известная. Официальное название — «Губернская литературная премия имени Салтыкова-Щедрина», и дают ее преимущественно писателям, живущим за пределами Москвы и Питера, пишущим о российской глубинке… То есть добротный середняк. «Губернские очерки» Щедрина читала?

— В университете, — отважно соврала Ксения и правдиво уточнила: — Андрей, ты забыл: я лингвист!

— Перечитай, лингвист! Поразишься, как мало что изменилось. А говорят: обличитель самодержавия. Нет! Препаратор человека и общества как такового!

— И кому на этот раз дали?

— Откуда я знаю! Объявят. Что это у тебя так благоухает? — Трешнев кивнул на Ксенину сумку.

— Киевские ковбасы! Муж передал с оказией.

— А он что у тебя, в Киеве? В такую жару передал?

— Приятель мужа летел в Москву, а муж меня любит и знает, что я от украинской колбасы просто-таки умираю.

— Что, у вас на работе холодильника нет? Пока еще домой доберешься!

— Он, кстати, и бутыль медовой с перцем передал…

— Ну и муженек у тебя… Супруге — бутылку водки! Авиарейсом!

— Это он для тестя, то есть для отца моего. А ему сейчас никак нельзя. Обследуется. Так что хочу угостить тебя.

— Это прекрасно! Но ведь угостить, а не отравить испортившимся продуктом! Порой и дезинфекция водкой бессильна.

— Да, Трешнев, ты умеешь говорить комплименты!

— Как заметил земляк твоего мужа, правду говорить легко и приятно.

— Слушать не всегда приятно. Хотя начинаю привыкать… Ладно! А почему в Музее Пушкина церемония?

— Где еще? Премия несколько раз меняла спонсоров: то губернатора какого-нибудь подоят, то бизнесмена нестоличного заинтересуют… Музея Салтыкова в Москве нет. Родовую усадьбу в Спас-Угле так и не восстановили, хотя советская власть клялась и почти что божилась… Теперь там только бобры свои хатки строят… В Твери или в Кирове-Вятке, где есть его музеи, устраивать фуршеты при таком колеблемом финансировании накладно… Что же, туда жюри и литературную тусовку спецпоездом или хотя бы спецэлектричкой возить?! А потом кто-то вспомнил, что Салтыков-Щедрин не только окончил Царскосельский лицей, но и был там провозглашен «Пушкиным тринадцатого выпуска». Сообщаю для выпускниц филфака известный историко-литературный факт: в лицее была традиция определять на каждом курсе самого литературно талантливого и давать ему такой титул, по номеру курса. Потому и стали вручать «Губернскую Щедринку» в Музее Пушкина.

Так они, с киевскими ковбасами, вошли в залитый светом атриум музея. Никто ничего не спросил. Такое впечатление, что Трешнева здесь знала даже охрана, ибо у других входящих пригласительные придирчиво проверяли.

Когда она сказала о своем наблюдении Андрею, он рассмеялся:

— Это ничего не значит. Все зависит от обстоятельств. Вот на Горьковской премии всегда бывает Людмила Путина, и, поскольку она по статусу «охраняемое лицо», попасть на церемонию с улицы почти невозможно. Даже для профессиональных халявщиков. Кстати, от отношения организаторов к халявщикам тоже многое зависит. Одни к ним относятся равнодушно, как сегодня, другие, наряду с Гришей Бурцевичем, пытаются бороться. В этих же стенах несколько лет назад, на вручении Новой Пушкинской премии, бригада халявщиков в течение трех, много пяти начальных минут после объявления фуршета вынесла подчистую всю деликатесную часть со столов. Как это им удалось, осталось загадкой даже для нашего всезнающего и всеопытнейшего президента Академии фуршетов. Этим, однако, дело не ограничилось: в тот раз из-под носа официантов так же вынесли весь коньяк и виски…

— А может, это сами официанты…

— Согласен, фуршетные официанты — это особая каста, но координатор премии, моя подруга Катя, проведя тщательное расследование, официантов оставила вне подозрений. И на следующий год организовала целый комплекс мероприятий по защите фуршета от халявщиков. Достаточно сказать, что проходили сюда все мы, приглашенные и дважды перерегистрированные, не через этот, главный портал, а какими-то служебными путями, через подвалы с коммуникациями, чуть ли не ползком. И теперь представь: когда мы вчетвером, желанные гости: Инесса, Воля, президент и я — все в пыли и паутине, вышли наконец к месту действия, первые, кого увидели, были нетерпеливо расхаживающие по этому фойе покойный ныне Позвонок, Парасолька и Амазасп Гивиевич!

— Ну, ты врешь! — воскликнула Ксения.

— Вру, что в пыли и паутине?!

— Врешь, что с вами была твоя изысканная Инесса!

— Как раз не вру. Можешь сама у нее спросить. Она же пе-да-го-ги-ня! Ежедневный опыт работы с детьми. Без авантюризма не выживешь.

— Бог с вами! Мне надо сдать сумку в гардероб…

Затем вновь поднялись в атриум, и Ксения в который раз за эти майские дни оказалась в теперь уже полузнакомом, но по-прежнему полуфантомно-полуфетишном мире литературной Москвы.

Вновь впечатляло предвкушающее скитание десятков разношерстно одетых, в основном уже немолодых людей, пока без тарелок и бокалов в руках. Явно, челябинско-трешневский метеорит нанес бы свободной русской литературе немалый урон и здесь.

Хотя Трешнев сказал, что «Щедринка» — премия средняя. Но что он вкладывает в понятие «средняя»: уровень литературы или качество банкета?

Они сели в середине, сбоку. Андрей и здесь со всеми раскланивался, вертел головой направо и налево — наверное, высматривал тех, с кем намечены «важные встречи», и пока не находил.

Знал он, понятно, и даму, замеченную Ксенией еще на «Норрке». Это оказалась известная эссеистка, прославившаяся своими острыми статьями еще в прежней «Литературке». В детстве, на уроках труда, чтобы не так скучно было осваивать швы и стежки, они читали их по очереди вслух, восторгаясь стилем и смелостью автора. Но это было давно, когда ей было лет тринадцать… Да, тринадцать, четверть века назад…

Но — прочь стежки, статьи и дам былых времен!

Ведущий под звуки времен «Могучей кучки» объявил начало церемонии награждения «Щедринкой» не только с заученно сусальными интонациями, но и нисколько не конфузясь такой заученности.

Хотя на сцене пока ничего особенного не происходило. Вот сюда поднялась молодая женщина, нет, девушка. В грязно-белом длинном свитере, укрывавшем ее всю, — ни юбки, ни брюк, ни даже, кажется, лосин на ней не было, один грубый шерстяной свитер из некрашеной пряжи — и сразу сапоги. Высокие, черные, почти до бедер.

— Кто это? — спросила тихонько Ксения.

— Звезда современной критики! — восклицательным предложением отозвался Трешнев.

— Вот эта?! — Ксения не удержалась от своего восклицания, совсем не восторженного, а возмущенно-удивленного.

— А что?

Нет, лучше промолчать. Не станет же она говорить, что звезда должна быть немного постарше.

Что может сказать миру и людям двадцати- или сколько-там-ей-летняя журналисточка, больше похожая на школьницу, чем на критика?

— И что, ты читаешь ее статьи? Как, кстати, твою школьницу зовут?

Но Трешнев посмотрел так, что она поняла: надо или молчать, или пересаживаться на другое место.

— Зовут ее Алена Мостовец. Она из «новомирских». А вообще — странные комментарии. — Он отвернулся и стал смотреть на звезду с нескрываемым интересом.

Из-за стола президиума поднялся высокий седой человек. Больше ей ничего не удалось разглядеть. Только то, что высокий и седой. И еще, кажется, очень усталый и очень больной. Именно очень. Но это уже так, ощущение.

На очередное Ксенино «кто это?» Трешнев разразился настоящей тирадой:

— Это Сам! — Сам было произнесено так, будто было написано большими буквами. Нет, очень большими. Не меньше двадцать восьмого кегля.

— А сам — это кто? — заскулила Ксения, интонационно уменьшив Самого в четыре раза. До седьмого кегля. Строчными.

— Первое место по рейтингу журнала «Литература»! Ты сегодня в ударе. Не пойму: Ксения Котляр — это филолог или кто?

— Я читала… Просто у меня телевизора нет, — тоненько пискнула Ксения в ответ, и Трешнев наконец понял, что она просто придуривается.

— Все, Ксюха, не мешай мне! Я работаю! И не веди себя как героиня Толстого в сцене посещения оперы.

Ксения и сама давно уже хотела пересесть, даже место во втором ряду слева успела приметить, чтобы не раздражать Андрея своими простыми вопросами и про звезду, и про Самого и кто там еще явится.

Надо отдаться действу сполна, не отвлекаясь ни на Трешнева, ни на его странный интерес к новой критике. Потом объяснит, что с тех пор, как выбросила перегоревший телевизор и не сразу купила новый, который почему-то почти не смотрит, она и в самом деле мало кого знает и узнаёт. Но ведь это не преступление! Не все же родились в литературном лесу… Да, в нем есть и дуб, и клен, и липа — те, кто у всех на виду, те, кого ни с кем не спутаешь. Есть там и свой подлесок. Его тоже кто-нибудь знает. Но ведь эту звезду даже к подлеску не пришпандоришь.

Еще надо будет объяснить, что она и вправду филолог. С красным дипломом. И с прочими документами. Хотя вообще-то неизвестно, всякого ли, у кого такой диплом, можно назвать филологом. Насчет себя, если без официозов, Ксения до сих пор сомневается…

Опять она погрузилась в совсем ненужные сомнения! Смотри на сцену! Вот они, люди дня — финалисты. Согласно статусу премии — пишущий люд из глубинки. Все как на подбор застенчивые, словно ошалевшие от этого атриума.

И вдруг (она не поняла как — слишком ушла в себя) выяснилось: самого главного не случится. Не случится потому, что «щедринская» лауреатка не явилась на вручение.

«Не явилась!» — то тут, то там стало раздаваться по залу. Сначала шепотом, но вскоре шепот перестал быть таковым…

Grus grus

Но в этом мире такой скандал — на несколько минут, и в движении к объявленному фуршету все его тут же забыли. Саму Ксению отвлек случайно услышанный обрывок разговора. Она даже не заметила, что Трешнев куда-то исчез.

— Что-то живое в литературе еще способны произвести, наверное, лишь провинциалы, которые не очень знакомы с законами нашей литературной тусовки, не имеют связей в этой сфере, рассчитывают только на себя. Да, только на себя… — Ксения обернулась и увидела Самого, с доброжелательной важностью вещавшего невысокому, нелитературно выглядевшему крепышу с небольшими щегольскими усиками.

Тут Ксению толкнули, и, пока она выслушивала извинения и ползала между рядами, пытаясь собрать выпавшие из любимой, слегка потрепанной сумки карандаши, закладки, пудреницу, блестящие цилиндрики с наполовину оторванными туловищами помад, Сам и крепыш удалились.

Один из цилиндриков — «Сислей», подарок мужа, жалко! — закатился под крайний стул. И хорошо сделал. Иначе бы она не услышала еще один разговор:

— Заказ, я думаю, тянет тысяч на двенадцать. В евро, разумеется.

— Никаких проблем! Сделаем реально качественно и красиво!

Разговаривали двое: начисто лишенный красок, бесцветный мужчина, эдакий социальный альбинос, даром что в дорогом синем костюме и дорогущем галстуке, и высокая, яркая шатенка. Не свои, не «щедринского» круга. На ком еще из «щедринских» дам увидишь голубую накидку, отороченную белоснежным горностаем с крапинками черных кончиков хвоста?

Ксения оставила в покое сумку, вылезла из-под стула и сделала вид, будто рассматривает бронзового Пушкина, по праву несменяемости навечно водруженного здесь. Затем можно было полюбоваться и копией известного портрета Салтыкова-Щедрина, прилаженного к подножию солнца нашей поэзии. Ксении до аллергического зуда хотелось узнать, кто кому, а главное, кого заказал.

— Оформляем договор, и вы все устраиваете мне по высшему разряду.

— Оснований для беспокойства нет! Супруг останется реально довольным. У вас юбилей или презентация?

— Юбилей. Мужу шестьдесят… пять…

— Значит, банкет. Да, оформляем! За вами только меню, а инвентарь, ну там печи, гриль, посуда, развоз гостей — это все наше.

Стороны перешли к обсуждению деталей.

— Погодите, я должна записать…

Дама достала из сумки желто-коричневый, с пятнистым рисунком, бархатистый блокнот. Вряд ли «под». Не имитация, наверняка натуральный. При мысли о невинно убиенных безобидном жирафе и юрком горностае Ксения едва не заплакала.

— А места хватит? — вдруг спохватилась заказчица.

— В этом зале может разместиться до полутора тысяч человек! — авторитетно заявил безликий представитель фирмы «Бест фуд». О названии фирмы — Ксения покинула пост и подошла ближе — уведомляла надпись на бейджике.

— Что вы! Мне столько не надо! У меня только четыреста пятьдесят… — испугалась дама с горностаем. «Жираф» выпал из ее рук, и в тот же миг был поднят услужливо-расторопным менеджером. — И писатели. Да. Десять.

— Что «писатели»?

— Хотим позвать писателей… Штук… Человек десять. Больше не нужно.

При этих словах бесцветный вдруг изменил себе и пошел пятнами. Впервые на его тусклом лице появилось некое подобие чувства. «А на кой тебе писатели?!» Заказывали на его памяти разное: певцов, актеров, режиссеров. Попрыгать, поплясать… Но писателей? Нет, писателей еще не приходилось…

Тяжело вздохнув, «Бест фуд» вспомнил, зачем он здесь и какой процент ему причитается, и, предупредительно шаркнув левой ножкой, подался несколько назад.

Что и говорить, приведет он писателей. Как говорится, не уходя с этого фуршета. Вон их сколько! Прозаики, поэт на поэте… Да и драматургов тоже подобрать не составит особого труда. Люди общительные…

Атриум Музея Пушкина был не только местом встреч литераторов всех мастей. Под обаяние усадебной жизни успели попасть бизнесмены, шоумены, конгрессмены и прочие рекордсмены современных капиталов. Им и карты в руки, и пряники печатные, и заморские вина.

Атриум отдается всем. Никому нет отказа. Зачем?

Богатые хотят платить?

Пусть платят.

В «Онегинском зале» столы, слава богу, для них еще не накрывают. Пока.

А захотят Кириллы Петровичи — что ж, придется отдать и Онегина, и бронзу, и фарфор.

Фуршета час давно просрочен.

Где Трешнев?

Не сбежать ли от всего этого великолепия?

Ксения поискала взглядом крепыша и Самого. Но тот уже, видимо, свое сегодняшнее высказал. Взяв собеседника под руку, величественно двигался в ту часть зала, где было готово продолжение праздника.

— Давайте пока на этом остановимся. Все остальное — в саду, то есть на фуршете…

Жаль, подумала Ксения. Только начала слушать-подслушивать, как интервью и закончилось. Нечего было отвлекаться на чужие банкеты.

Она огляделась еще раз. Все пространство бывшего усадебного двора было отдано сегодня не обладателям жирафовых блокнотов и кошельков, а почитателям наследства русской дворянской литературы, как говорили литературоведы от марксизма-ленинизма. Когда-то отсюда выезжали жесткие, раздолбанные экипажи с домашним скарбом многодетного барина, прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка. Нынче сюда везут стандартный кухонный инвентарь, белый костяной фарфор, штампованные скатерти, салфетки, полотенца, различающиеся лишь логотипами ухватившей заказ фирмы. Перины и клетки с петухами уступили место арендным столам и фуршетному текстилю.

Где Трешнев? Здесь! Идет Ксении навстречу.

— Ты куда это? — спросил он, заметив ее попытку к бегству.

Нежно приобнял и повел к самому сердцу атриума — к малахитово-белой арене с высокими папоротниками посредине. Они жили своей жизнью, смутно подозревая, что когда-то на этом самом месте стоял колодец, из которого вычерпывала воду многочисленная челядь хлебосольного барина. Родственник колодца — фонтан в черной чаше — тосковал по папоротнику прямо под ним, в цокольном этаже.

Ксения подошла к папоротникам и провела рукой по узорчатым распушенным листьям. Они ожили, вздрогнули и потянулись ей навстречу. Но Трешнев быстро прервал их молчаливый дружеский разговор.

Выглядел он на редкость довольным. Только чем?

Находит теперь счастье не в личной жизни, а в жратве? И в мимолетных литературных скандалах?

— Приступим? — протянул ей тарелку и вилку. Хотя после слова «приступим» Ксения ждала совсем других действий. Увы!..

Рядом с лирическим папоротником располагался стол, на котором в жире, в грилях, плавились крохотные шашлычки из индюшьего филе, шашлычки из свиной шейки, шашлычки из семги… Все правильно, все возвращается на круги своя: древним римлянам атриум тоже служил очагом — недаром само это слово означает «закопченный, черный»…

Несмотря на неостановимое и повсеместное поглощение еды, к Трешневу то и дело подходили, задавали какие-то свои, непонятные ей вопросы, заводили невнятные разговоры, навязывали ненужные знакомства. Он что-то съедал и снова, как и в начале вечера, крутил головой в поисках намеченного. Ну точный журавль, высовывающий длинную шею из уютного, обжитого, такого родного, такого привычного фуршетного гнезда.

Один из пристроившихся к их столику журавлей тем временем нежно приветствовал ее спутника, согнувшись едва ли не пополам, — он был на полторы головы выше Трешнева, обладателя вполне достойного мужчины роста.

— Андрей, выглядишь замечательно! По всему видно, дела идут неплохо. — То, что дела идут не очень хорошо, предполагала этой самой своей женской сущностью только Ксения. — Хотя нам до них далеко, — кивнул длинный в сторону окруженных камерами финалистов. — Это мы тут серые журавли, по-латыни — grus grus. А они — уже в дамках. С венцом на голове.

Трешнев напряженно молчал. На лице его читалось брюзгливое несогласие: как видно, сравнение казалось ему неуместным.

— Да, grus grus, — продолжал журавлеобразный, представившийся детским именем Вова. — Оперение пепельно-серого цвета, затылок синевато-серый, на темени перья почти отсутствуют. — Не думай, я специально изучал: книжку для детей хочу наваять, про птичек. Там и серый журавль у меня будет.

Ваятель, обмакнув три свернутых воедино кружевных блинчика поочередно в мед, сметану и клубничное варенье, погрузил их в рот и продолжил, при этом сохраняя внятность речи:

— Премию объявили. Научно-популярную, для младшего школьного возраста. Изучал-изучал и вдруг понял: я и есть тот самый журавль, живущий в широком поясе Старого Света, от тундры до Сиама.

Автопортрет оказался точен. Сходство с означенным видом приятелю Трешнева придавали сизо-серый костюм и серая, слегка в голубизну рубашка.

Но Трешнев не журавль. Не журавль, даже если кому-то вздумается всех его собратьев по перу отнести к виду grus grus. Он — другой. Не серый, а венценосный. Тот самый, из Красной книги. И имел он в виду всех отмеченных, окольцованных, опремированных. Он еще проявит себя, заставит о себе заговорить…

Стая между тем увеличивалась.

К Трешневу удивительной катящейся походкой, заметно пошатываясь — но притом без тарелки, вилки или хотя бы стопки — устремился коренастый лысый очкарик бухгалтерского вида.

Остановился, ткнувшись академику-метр д’отелю в живот:

— Андрюша! Как я рад тебя видеть! Ты один?

— Когда я был один, Игорь?! Но Инесса не пришла. Но, может, еще появится.

— Так ее зовут Инесса… — бухгалтерская личность понуро откатилась в толпу, по-прежнему не извлекая рук из карманов своей мешковатой куртки из черной кожи подозрительно блестящего цвета.

— Что это за Игорь? — изумилась Ксения. — Из халявщиков?

— Ну, если Игорь — халявщик, то мы все здесь просто мародеры! Классик современного нонконформизма.

— Это оксюморон, — фыркнула Ксения.

— Игорь и есть оксюморон российской словесности! Неужели ты не читала его книгу «Как я и как меня»?!

— Представь себе!

— Значит, прочитаешь. Это незабываемо. Я тебе принесу.

— А почему ты ему сказал про Инессу?

— Влюбился. Игорь влюбился. Увидел Инессу на фуршете в ПЕН-клубе и уже не отходил от нее ни на шаг.

— Но она же на полторы головы его выше!

— Она, пожалуй, и меня выше. И главное, нравственно выше. Игорь сразу почувствовал, что без Инессы в лабиринтах нонконформизма ему будет некомфортно. Теперь ходит страдает.

— А что… Инесса действительно… может еще появиться?

— Увы… — вздохнул Трешнев. — Погрязла в школьных делах. Но не мог же я так, сразу, без подготовки, разочаровать влюбленного… В отличие от нас, она и вечером занята.

Но впасть в грусть Трешневу не удалось. Многие журавли, слетевшиеся к раздаче корма, подходили поздороваться, и вскоре она запуталась в новых лицах: Боря, Леша, Паша, Саша, еще один Боря и еще один Паша. У очередного Бори она простодушно, а на самом деле — после встречи с нонконформистом Игорем — с умыслом спросила:

— Вы кто?

И вдруг как из мраморного пола выросший академик-учреводитель Академии фуршетов Владимир Караванов, прежде ею не замеченный, посмотрел на нее укоризненно и произнес:

— Ксения, ты что? Это же не только наш действительный член Академии фуршетов, но и воспетый гением русского концептуализма Всеволодом Некрасовым поэт Борис Колымагин. Читала?

Кто

русский интеллигент?

Иван Телегин

и Борис Колымагин.

Борис Колымагин с любезной улыбкой склонил голову в полупоклоне.

— Поняла. — Ксения с покорностью кивнула в ответ. — Но где же тогда Иван Телегин?

— Здесь где-то, — махнул рукой Караванов. — Только что говорил с ним. Увижу — покажу. — Он помолчал, сострадающе глядя на Колымагина. — Вообще-то «Хождение по мукам» даже экранизировали. Несколько раз.

Ксения хмыкнула:

— Ну, ребята, у вас точно без стакана не разберешь, где литература, а где как бы жизнь!

Караванов был еще без тарелки и вилки — верно, только что пришел сюда, к фуршету, как и положено члену президиума Академии фуршетов. Огляделся и двинул к опустошаемым столам.

Наполнив тарелку провиантом, вернулся Трешнев. Не один, с каким-то Петрушей. Так и сказал:

— А это наш Петруша!

Заметив непонимание на лице Ксении, наклонился к уху и назвал фамилию известного критика, по совместительству — писателя. Они все тут были всем: критиками, прозаиками, журналистами, редакторами, поэтами, переводчиками, мужьями, героями-любовниками…

Ксения неприлично долго всматривалась в представленного ей Петрушу, будто раздумывая, не ошибся ли Трешнев. В первую минуту она подумала, что он шутит. Ничего писательского во внешности Петра Болдинского не было.

«А может, и не надо тебе искать внешне писательское, Ксения? Что такого отличительно писательского надо тебе предъявить, чтобы ты сказала: “Сейчас видно писателя”? Ну, хорошо, поищу внутреннее…»

Скромный подросток, в приличествующих жизненной стезе очках, ну ладно, похожий на кого-то из поэтов так называемой пушкинской плеяды. Или на критика-радикала Ткачева, если на того надеть очки…

Игровой роман Болдинского месяц назад она пробежала по диагонали прямо у входа в главном московском книжном и решила, что эти литературные кубики не стоят даже того, чтобы брать их в руки.

И он, разумеется, тоже здесь. Кормят-то его, поди, не романы, а литературные отчеты в главном официозе страны. Ну и фуршеты тоже не лишнее…

Вдруг Трешнев, оставив ее наедине с Болдинским, рванулся к группе разномастно одетых и, прямо скажем, не очень пригожих, хотя и молодых женщин. «Мои бывшие студентки, а две из них — финалистки. Надо поздравить!»

Вновь подкатился Игорь. Не увидев Трешнева и не обращая внимания на Болдинского, обратился к Ксении:

— Инесса еще не пришла?

— Зачем вам Инесса? — неожиданно для себя самой воскликнула Ксения. — Я ее лучшая подруга.

Игорь печально сквозь сбившиеся как-то набок очки оглядел ее с макушки до шпилек и — канул среди людей.

Брошенная Трешневым, Игорем, а следом и Болдинским, сочувствующе улыбнувшимся ей на прощание и растворившимся в волнах фуршета, Ксения тоже шагнула в это бурное пространство.

— Да-а… Нехорошая квартира! — услышала совсем рядом. Дама с разворошенной рыжей шевелюрой смотрела на нее в упор, но вещала для тех, в окружении кого стояла перед столиком. — Под прикрытием своей конторы делала все, что хотела! И так просидела пять лет. Прошел конкурс, один, второй, третий… Кто победил? Она! В Нехорошей квартире! Говорила: «Придет время — и в Москву будут приезжать знатные иностранцы». Вот, приехали итальянцы и всех победили! А президентом кто будет? Понятно, кто! Несменяемая! Маргарита булгаковедения!

— Да-а-а… — ошарашенно тянули стоявшие вокруг. — Да-а-а…

Дама, окинув презрением всех и вся, включая фуршетный столик, вдруг запела:

— Счастье вдруг в тишине постучалось в двери… Бам-бам-бам…

— А пресса пишет, что там все прекрасно, обширная культурная программа, литературные вечера… — проговорила одна из слушательниц поющей.

— И фуршеты… — дополнил импозантный мужчина с седой бородкой, показывая на свою тарелку с овальными ломтиками копченого угря и маслинами.

— Пресса?! Гуманоиды еще те!.. Кстати, я написала на ее очередную книгу фельетон… Отослала: «На, читай свое произведение!» Так она и это проглотила… Те еще гуманоиды! И эти все… гуманоиды!..

Нет, ей никогда не удастся разобраться в этой лукавой литературной жизни, даже просто понять, за что дают «Щедринку». Ревниво поглядывая на Андрея, целовавшегося со своими питомицами, Ксения выбрала самую неприметную и одинокую финалистку. Преодолевая смущение, вступила с ней в беседу.

Биография Надежды Муромцевой оказалась такой же простой и печальной, как и ее простая и печальная — в оценке жюри — повесть о современном Иудушке Головлеве. Сама она из Рязани, материал автобиографический. Ну, не на сто процентов, конечно, — в жизни все было намного печальнее, и, если бы она написала, как в жизни, ей бы просто никто не поверил.

Она была так искренна и простодушна, так не похожа на других — знающих себе цену, уверенных и небедных, что Ксении захотелось хоть чем-то поддержать Муромцеву, до сих пор не верившую в то, что ее заметили. Спросила о повести — Надежда тут же вытащила из неуклюжей, больше похожей на хозяйственную, чем на дамскую, сумки небольшую книжицу, страниц в сто.

Ксения быстро перелистала повесть. Написано чисто, с какой-то уже старомодной обстоятельностью. Надо будет прочесть в спокойной обстановке.

Волшебная колбаса

Трешнев между тем, перецеловавшись с половиной зала (он сам называл это синдромом Ростроповича), вернулся наконец к Ксении и теперь оглядывал разоренные столы, окружавшие их.

— Они на месте — и в кондиции. Можно начинать работать!

— О чем ты, Андрей?

— О том, что слышала еще до прихода сюда. Закуска на исходе, водка кончилась. Даже безалкоголя не осталось. Хорошо поработали коллеги! Пойдем-ка, пока наши академики не утащились искать водочку в ближайших барах по ломовым ценам «золотой мили». Сейчас самое время!

Он направился к одному из столиков под сенью боковых колонн, где в определенном оцепенении сидели уже известные Ксении трижды академик Лев Стахнов и поэт Аркадий Клюшников.

Но тут им наперерез вылетел нонконформист Игорь, раскачивавшийся, как яблоня в бурю. Руки его были по-прежнему в карманах, и весь он был покрыт крупными каплями воды — лицо, очки, блестящая кожаная куртка.

— Не пришла еще? — уткнулся в Трешнева. — Звони ей, спроси, почему она не идет! Скажи, что я ее очень жду.

— Сейчас, Игорь, позвоню. — Трешнев расторопно полез за своим мобильником, одновременно отряхиваясь от капель, перенесенных на него странным влюбленным. — Ты что, в слезах?!

— Можно сказать и так. Вышел на улицу — думал встретить там Инессу на подходе. И попал под ливень.

— Ну, сушись пока. — Трешнев отвел телефон от уха. — Нет. Не отвечает. Молчит наша Инесса.

Игорь исчез, как не было, а они продолжили движение к Стахнову и Клюшникову.

— Ну что, Андрюша? — безысходно произнес трижды академик. — Как не жить в печали? Учредители будто никогда не читали афористических слов Михаила Евграфыча как раз в «Губернских очерках», что водка, наряду со сном, есть истинный друг человечества. Спальные места на фуршетах пока не предусмотрены, а притом даже вина уже нет! Без вина виноватые.

— Ты заметил, Андрей, что здесь всегда так? — подхватил седой красавец Аркадий. — Помнишь, как во время «белкинского» фуршета на Масленицу вначале подали блины, а потом, часа через полтора, красную икру?

— Садизм! — сокрушенно свесил голову на грудь Стахнов. — А фуршет Юрьмихалыча? Издевательство над товарищами по горячему цеху! Соорудить стол только для своих и даже не для всех своих! Такого и члены ленинского Политбюро себе не позволяли, не говоря о самом Владимире Ильиче! Ладно, нас с Аркадием не позвал, но не пригласить Лешу Бутырко, своего верного Личарду, не позвать его красавицу жену Катю! Какое-то заколдованное место…

— Надо бы сказать Жене, чтобы попросил соседей освятить атриум еще раз, как месте злачне, месте светле… — раздумчиво проговорил Аркадий.

— Ты еще скажи: покойне!.. — возразил Стахнов. — Просто забурел Юрьмихалыч, заболел литературным вождизмом и поэтическим мессианством, вот и стал разрушать принцип демократического централизма… Забыл горькую чашу диссидентства, отринул память о черством хлебе эмиграции… А ведь еще совсем недавно по-братски делили единственный кебаб в шашлычной у Никитских ворот… Эх, пойдем, Аркаша, пока бары еще не закрылись…

— Спокуха, ребята! — Трешнев обернулся к Ксении. — У нас с собой было! Ну, что, Ксения Витальевна, пожертвуешь коллегам свою киевскую злодейку с наклейкой?

Ну, стратег!

— Уже бегу! — с некоторой иронией отозвалась Ксения и устремилась — что делать! — в гардероб.

Едва спустившись вниз, Ксения почувствовала, что запах украинской колбасы растекся по всему нижнему этажу. Такой, что находящиеся здесь по своим нуждам несколько участников церемонии невольно оглядывались в поисках источника чревораздирающего благовония. Даром что только с фуршета.

Невинно глядя на пожилую служительницу, Ксения протянула ей номерок, получив взамен сумку с Сашкиной передачей.

И — назад, к жаждущим!

— И колбасу принесла, — без энтузиазма произнес Трешнев, когда Ксения стала выкладывать перед академиками мужнины дары. — А как же отец?!

— Я говорила: он на диете. Обследуется! — Ксении очень хотелось показать всем им, что совсем не ради сакраментального обжорства ходит она по этим фуршетам. Пожалуйста! Ничего не жалко! Вот вам оба кольца найкращей украинской колбасы, еще вчера лежавшей на прилавке самого дорогого в Киеве, а может, и во всей Украине рынка, и лоснящаяся кровянка, вправленная в тугой чулок коричнево-бордовых жил заботливыми руками дородной украинской селянки.

Затем появилась на свет предусмотренная бутылка водки.

Благо стопок было в достатке. Разлили на четверых. Чокнулись.

— Признаюсь, ребята, рад, что здесь вас увидел, — заговорил Трешнев. — В последнее время вы редкие птицы на наших собраниях.

— Да уж, пашем как пчелки, не просыхая. — Стахнов сделал знак Трешневу, чтобы тот вновь наполнил стопки. — Начальство подгоняет.

— А что за спешка? — Трешнев будто только что вспомнил, что эти жалобы Стахнова уже звучали на псевдофуршете «Фурора». — Ведь вроде горчаковский сборник вы сдали…

— Сборник-то сдали. Но это же проект. Горчаковского нет, однако наследие его… Ну, ты понимаешь…

Трешнев, как видно, понимал, ибо промолчал.

Зато Ксения мало что понимала.

— Вы входите в комиссию по творческому наследию Игоря Горчаковского? — осторожно спросила она.

Стахнов трезвым взглядом уставился на нее.

— Хорошо сказала! — наконец воскликнул он, посмотрев на Клюшникова. — Согласен, Аркадий, считать себя этим самым…

— Кем нас только не считали… — Клюшников отрезал от кольца колбасы аккуратные, в меру толстенькие кружки, но не съедал их — любовался.

— Мы — редакторы, — произнес Стахнов с такой же заученной убежденностью, с какой детсадовцы заявляют пришедшим проверяющим: «Мы всегда наедаемся!»

— Но работы хватает… — произнеся эту неопределенно-утвердительную фразу, Трешнев не забыл наполнить стопки литературных афроамериканцев. Сам он оставлял свою почти нетронутой.

— Сейчас причесываем «Варакушку» и «Знак Митридата». — Стахнов отозвался на лукавое амфитрионство Трешнева. — То есть «Варакушку» уже причесали. Сделали из занудливой истории о бездетной писательнице-графоманке эротический триллер. В июне выйдет.

— А из «Митридата»? — наигрывая интерес, спросил Трешнев.

— Естественно, исторический детектив.

— А что значит: «причесываете»? — с осторожной доброжелательностью спросила Ксения. — Это рерайт?

— Какой еще рерайт? — Трешнев вдруг грозно посмотрел на Ксению: попридержи язык! — При чем здесь рерайт?

Но вдруг и без того добродушное лицо Стахнова озарила улыбка.

— Подожди, Андрюша! Твоя прекрасная, хлебосольная Ксения хочет эвфемизмами прикрыть то, что мы делаем. А по совести это называется глубокая редактура. Или — совсем попросту — переписываем его текст, нередко дописываем… Сейчас делаем нечто вроде новых авторских редакций первых его романов…

— Как «Вор» Леонида Леонова? — все же кое-что из университетского курса литературы Ксения помнила.

— Нет! Леонов «Вора» ухудшил по старости лет, а мы улучшаем.

— Скорее у нас получится что-то типа «Хазарского романа» Павича… — скромно заметил Клюшников.

— И что дальше? — не отставала Ксения.

— Как что дальше? Улицкая — хорошо, Рубина — прекрасно, Евгений Попов — замечательно, а все же надо новых раскручивать в этом сегменте. Подошел Горчаковский. Начал шумно, получил первые премии, привлек читателей…

— И нашу Татьяну Гавриловну увлек…

— Старик, не будем! — поднял Стахнов ладонь. — Сейчас не об этом. Хотя, конечно, при раскрутке дисциплина должна быть железной… Естественно, что в этом году «Норрку» должен был получить роман Горчаковского. Но другой, не «Стерлядь». Однако Игорек запутался во всех своих обстоятельствах и не выдал «на-гора» даже полуфабрикат…

Вдруг Стахнов, посмотрев на свою опорожненную стопку, спохватился:

— Все, Андрюша! Извини, но мы с Аркадием не можем пустить твою прекрасную украиночку в нашу российскую творческую кухню.

— Спокойно, Лева. Чужие здесь не ходят. Ксения — свой человек. А деликатесы — от ее киевского супруга…

Стопки вновь заиграли золотистой горилкой.

— Старик, ты всегда появляешься с красивыми бабами, извините, Ксения, но неужели никто из них не продемонстрировал тебе, что женщины — коварны?

— А чего мне Ксения будет демонстрировать, если она тоже работала по проекту «Прощение Славянского»…

— И вы?! — Стахнов протянул ей руку, а когда она подала свою, перецеловал пальцы. — Старички, у меня сложилось впечатление, что по этому проекту работала половина литературной Москвы.

— А что ты хочешь? — удивился Клюшников. — Сто тридцать романов. Или сто сорок…

— И как ваш роман назывался? — Теперь бдительность Стахнова подогрело выпитое. — Идеально нарезал, — это трижды академик сказал Клюшникову, закусив кружком украинской.

Но и Ксения уже кое-чему выучилась в этом мире литературных пройдох.

— Вы кровянку попробуйте… Я им написала два романа… — Трешнев с восхищением посмотрел на нее. — «Вторая смена старого жулика» и «Обмани меня нежно», однако названия почему-то не понравились Камельковскому, и он их заменил. А в каком окончательном виде они вышли — мне было по барабану. Деньги получила — и до следующих встреч!

— Вряд ли они будут. — Стахнов повертел в руке пустую стопку. — Камельковский — банкрот!

— Ну и прекрасно! — воскликнул Трешнев. — Сколько можно суррогаты гнать!

— Он закончил — мы продолжаем. Наливай! — скомандовал Стахнов.

— Ну, у вас более сложные задачи…

— Какие там задачи! Московские вариации римской весны миссис Стоун… — Трешнев и Ксения переглянулись, но переспрашивать ничего не стали. — Ладно бы только это… Но не будем грузить вас бестеровскими проблемами. Очень надеюсь, что Горчаковский не входит в круг вашего чтения.

— Извини, Лева, но мы все читаем, — важно сказал Трешнев и наконец выпил свою стопку. Закусил кровянкой, которую ловко, несмотря на жару, начал разделывать Клюшников. — Литераторы должны читать все, ничем не брезговать, попирать запреты. Представь: что будет, если врач, ну, например, венеролог, заявит, — извини и меня, Ксения, ты тоже филолог, — заявит: лечу только триппер, а сифилис — не буду.

— Бог миловал, — пробормотал Стахнов.

— Конечно, удовольствия особого не испытываешь, но… Всюду можно найти интересное. Например, в «Радужной стерляди» Ксения заметила…

Трешневский заход на цель неожиданно был прерван.

К ним подошли Карина и Адриан, многодетная пара академиков семейного стола Академии фуршетов, которых Ксении показали еще на «Норрке».

— Добрый вечер, сударыня и судари! — Адриан склонил перед ними седую гриву. — Прошу прощения, но мы с Кариной уже несколько минут не можем прийти в себя от обонятельных галлюцинаций. Когда она сказала мне, что слышит аромат украинской колбасы с Полтавщины, я посмеялся, но через несколько мгновений и сам его почувствовал. Не знаю, правда, с Полтавщины ли…

— С Полтавщины! — твердо сказала Карина. — Глобино или Миргород.

— Нельзя спорить, — с почтением произнес Адриан. — Карина — специалист. И хотя мой родной Днепропетровск ближе к Миргороду, чем ее родная Одесса, знаю: в колбасах она никогда не ошибается. Впрочем, как и в литературе.

— Но запах кровянки учуял именно Адриан! — воскликнула Карина. — Неужели это подали на фуршете?

— Сейчас! — скривил губы Стахнов. — Это все она, Ксения, волшебница. Одарила не только питием.

— Пожалуйста, — пригласила Ксения, — отведайте привет с родины.

— Мы почти что из научных целей, — смутилась Карина. — Не голодны, что и говорить.

Она оглянулась на опустошенные фуршетные столы.

— А мы что, голодны?! — удивился Стахнов. — Просто собралась хорошая компания. Адриан, будешь? — Он впервые взялся за бутыль горилки. Хорошо, что литровая.

— Полстопки.

— А мне три четверти, — сказала Карина.

Выпили за кухни разных народов.

Супруги дегустационно закусили, наперебой дав превосходные характеристики как украинской домашней, так и кровянке.

— Ксения, ты что-то хотела сказать про «Радужную стерлядь», — вдруг напомнил Трешнев.

«Ну, если хочешь, чтоб я сказала, и не смотришь на меня испепеляюще, я скажу, хотя Стахнов совсем не аппетитно переглянулся с Клюшниковым».

Ксения, сославшись и на Инессу, рассказала и про разнородность частей премированного романа, и о том, что крымские главы написаны намного лучше всех остальных.

Адриан вдруг засмеялся:

— Всегда у нас так! Начали с прекрасных колбас, но обязательно сворачиваем на литературу. — Он внимательно посмотрел на Стахнова и Клюшникова. — Уже неделю хочу спросить, просто не догадывался кого. Не Сухорядову же! Теперь аромат колбасы вывел туда, куда надо. Вы-то, парни, знаете, что в этот последний горчаковский роман вмонтированы куски чужого текста?..

Изумление как трижды академика, так и академика-поэта было неподдельным.

— Какого текста, Адриан?! — спросил Клюшников.

— Ты хочешь сказать, что он еще и плагиатор?! — спросил Стахнов.

Они проговорили это одновременно.

— Почему «еще»? — спросила Карина.

— Я хочу сказать — и говорю следующее: читая роман «Радужная стерлядь», обнаружил в нем большие фрагменты текста, очень похожего на тот, что читал несколько лет назад в одном турецком романе… точнее, в переводе одного турецкого романа.

— В оригинале он называется «Kiził Kaya», — вставила слово Карина. — Перевели как «Красная скала», но Адриан посмотрел текст и предложил переводчице сделать «Кизиловую скалу»….

— Ты и турецкий знаешь! — восхитился Трешнев, пристально глядя при этом на Карину.

— Условно говоря… — замялся многодетный отец.

— Знает! — заверила Карина. — Но пока не нашел ему применения. Так вот, Адриан предложил «Кизиловую скалу», для свежести, потом вчитался и уточнил: «Кизиловый утес». Впрочем, дело не пошло. Да и трудно ему было пойти. У этой переводчицы муженек, я вам скажу, неприятнейшая личность. Хотя мне говорили, что в молодости он подавал грандиозные литературные надежды.

— Среди наших трудно найти такого, кто подобных надежд не подавал, — пробурчал Трешнев.

— Однако мы немного замечтались. — Угрюмый академик Стахнов показал глазами на бутыль, и Трешнев расторопно наполнил стопки, причем Адриану и Карине в соответствии с заказанными ранее объемами.

— Ну, за раскрытие тайны романа «Радужный утес, или Кизиловая стерлядь»! — воскликнул Трешнев.

— Не знаем мы этих тайн! — согласно проговорили Стахнов и Клюшников, с отчаянностью вливая в себя очередные глотки горилки.

— Да и нет их, — благодушно сказал Адриан. — То есть отчасти, конечно, есть. Надо разобраться, как куски этого «Кизилового утеса» попали в «Радужную стерлядь». А сам по себе перевод сделала жена этого Валентина… Как его фамилия, Карина? — отнесся полиглот к жене.

— Знаю я его фамилию… — проворчала Карина. — Задорожнев.

— Правильно, Задорожнев! — вдруг воскликнул Трешнев. — А жена его Махаббат. Из азербайджанок. По-русски, конечно, Маша. Как у них водится, знает несколько языков… А зачем он к вам пришел, Адриан?

— Как зачем? — удивилась Карина. — Мы тогда вслед за старшими детьми окончательно перебрались в Москву, Адриан искал деньги под какой-то международный литературный проект, собирал переводчиков. Москва — это ведь не наша тайга, а маленькая деревня. Ну, вот и вышел на нас Задорожнев, как медведь из тайги вышел.

— Паршивый довольно медведь оказался, — скривился Адриан. — Морочил мне голову про всяческие свои связи в финансовых и административных кругах… намекал на особое влияние своего папаши.

— Ну, про папашу Валя всегда героические былины рассказывает, — не удержался Трешнев. — Похвальное сынолюбие. Другое дело, что этот котелок с похлебкой нарисован на потрепанной холстине.

— Вот-вот, — кивнул Адриан. — Он во что бы то ни стало хотел этот «Кизиловый утес» издать, приводил мне каких-то усачей то ли из Гянджи, то ли из Ленкорани. Но потом, как слышал, влип с ними в какую-то историю с перепродажей поддельных документов — и канул. И слава богу! Но, понятно, этот роман я прекрасно запомнил — и вспомнил о нем, когда стал читать «Стерлядь»…

— Ну, ребята… — при этом Стахнов смотрел на Клюшникова. — Наливай, Андрюша.

— Но все же, Адриан, — Трешнев говорил это, разливая по стопкам, — в турецком романе, как понимаю, Турция, у Горчаковского — Крым. Почему ты решил, что именно перевод задорожневской жены перекочевал в «Стерлядь»?

— Ребята, у Адриана фотографическая память! — воскликнула Карина. — Он запоминает тексты целыми страницами…

— Карина немного преувеличивает, — скромно проговорил Адриан. — Но такое предположение у меня возникло очень быстро. Естественно, читанный мною перевод сейчас раздобыть трудно — поэтому я пошел искать «Кизил Каю» в Ленинку… ну, вы понимаете, в бывшую Ленинку…

— А потом в Иностранку… — Карина любовно смотрела на кровянку, но, как заметила Ксения, пока что ее не пробовала.

— И нигде не нашел! — с изумленной радостью проговорил Адриан. — Роман до сих пор на русском не издавался, я искал оригинал, но ни там, ни там его нет. Числится, а на месте нет! Кому понадобился?!

— Андрюша! — раздался позади них уже знакомый Ксении скрипучий голос нонконформиста-классика. — Значит, Инесса не то что не пришла — даже не позвонила?!

Игорь, руки в карманах куртки, раскачивался с равномерностью метронома.

Трешнев встал ему навстречу и сожалеюще пожал плечами.

— Скажи, — маститый нонконформист, останавливая свое раскачивание, шагнул вплотную к академику-метр д’отелю и прижался к нему, — Инесса… она хоть красивая?

Как видно, у Трешнева отказал речевой аппарат. Он посмотрел на Ксению, как дошкольник, которого без вины, профилактически поставили в угол.

— У нас все красивые! — возмущенно воскликнула Ксения, не забывшая пренебрежительного взгляда, которым удостоил ее нонконформист.

Трешнев обрадованно кивнул. Вдруг его взгляд полыхнул шаровой молнией.

К ним подходил президент Академии фуршетов.

Его увидел и мятущийся влюбленный.

— Леша! Ты один, без Инессы?

Ласов недоуменно посмотрел на всю компанию:

— Про Инессу тебе надо бы спросить Андрея!

— Он ничего не знает! — наконец Ксения увидела руку, которой были написаны шедевры нонконформизма, обещанные ей для прочтения. Ладонь мастера оказалась большой, крепкой, можно сказать, мускулистой. Игорь погладил свою все еще влажную лысину этой трудовой ладонью, поправил очки и, мигом войдя в свое раскачивающееся состояние, двинул в сторону заметно поредевшего сонмища фуршетчиков.

— Вот и опоздал, — вздохнул президент, издали оценивший состояние столов. — Все уже съели.

— Неужели ты до сих пор самозабвенно сидел в библиотеке? — поддел приятеля Трешнев. — Логичнее предположить, что ты к нам с другого фуршета.

— С другого, но, увы… Прибалты оказались по-европейски жадны: после двухчасовой презентации никому не нужных журналов предложили такой стол, что приглашенные едва не умерли от недоедания. Я этим хлебосолам устрою!.. Осознают, евросоюзники, что количество и качество рецензий напрямую зависит от количества и качества выставленных на стол вин, деликатесов и десерта. А пока слово «фуршет» они понимают буквально: еды должно быть ровно на одну вилку…

— Присаживайтесь, Алексей Максимилианович. — Ксения уже освоилась с положением хозяйки стола. — У вас еще есть возможность покуштуваты настоящих полтавско- («глобинско-», — тихо поправила Карина) глобинско-киевских колбас… Да и еще кое-что есть.

Ксения извлекла со дна мужниной сумки было затаившийся там нежно-розовый подчеревок в палец толщиной, что вызвало общее оживление, а Клюшников вновь взялся за свой нож, превращавшийся в его руке из обычного фуршетного в артистический стилет.

Президент с обычной для него динамичной несуетностью приступил к дегустации под короткое изложение Трешневым адриановского открытия.

— Но вы, ребята, того… — вновь спохватился Стахнов. — Эти свои толмаческие разыскания особо не обсуждайте. Все это догадки и тому подобное. А человека все-таки убили. Защититься не сможет.

— Могила! Братско-сестринская могила, — пообещал Трешнев, вновь наполняя стопки. Несмотря на его виртуозное владение искусством разливания, и эта бутыль кончалась. В стопку Ксении скользнул порядком поблекший перчик. — Но роман «Кизил Кая» мы все равно разыщем. Люблю интертекстуальность.

— Между прочим, — заметил Ласов, — по-турецки Красная площадь — Кизил майдан.

— А мы обретем «Кизиловый утес»! В Москве еще немало хороших библиотек. — Ксения, сидевшая рядом с громогласным Трешневым, увидела, что Адриан и Карина смотрят им за спины. Одновременно с Трешневым они оглянулись.

Там стояла невзрачно одетая женщина-девушка неопределенного возраста — от тридцати до пятидесяти, обвешанная фото- и видеоаппаратурой.

Лицо Трешнева потемнело.

— Извините, пожалуйста, — обволакивающе ватным голосом почти что запела эта возникшая как из мраморного подполья особа. — Я вижу, здесь так много литературных знаменитостей… Позвольте мне вас сфотографировать. Дело в том, что я…

— Не позволяем! — грубо прервал ее Трешнев, вскакивая со стула и словно стараясь прикрыть своим телом всю их изумленную компанию. — Может, товарищ репортер, этому не учат на вашем журфаке, но вообще-то…

— Вообще-то я окончила биофак, — хваткая улыбочка была у этой особы.

— Тем более. По основательному замечанию великого ученого и лауреата Нобелевской премии Ильи Ильича Мечникова, прием пищи относится к одной из самых интимных форм общения человека с окружающей средой. Прием алкоголя — тем более. Все съемки — до начала фуршета! Вы опоздали. В следующий раз будьте расторопнее. Если у вас получится. Всего доброго!

Трешнев вновь уселся на свой стул как ни в чем не бывало и потянулся к почти опорожненной бутылке.

Ксения подумала, что она-то после такой грубой отповеди обязательно бы сделала пару кадров, хотя бы трешневской лысины, и посмотрела бы, что будет.

Но особа повернулась и пошла восвояси.

— Незнакомое лицо, — с удивлением сказал президент. — Впервые вижу. Может, из новых халявщиков?

— Из новых дилетантов! — желчно бросил Трешнев и пояснил: — Сестра Вершунова. Андрюша вылизал ей денежную должность бильд-редактора в очередном гламурном проекте. — Стахнов и Карина понимающе покивали. — Дело она, понятно, провалит, но спонсоры расчухают ее полную непригодность не сразу. А потом братец еще что-нибудь придумает. Он всех своих родственников пристраивает, едва они с горшка слезут.

— Ну и пусть бы фотографировала, — примирительно сказал Адриан. — Может, чему-то научилась бы…

— Нет, этот либерализм без меня! В конце концов, у каждого есть право на личный интим. Я охранял и буду охранять гастрономический покой моих коллег и тем более друзей. А кто хочет — вон колонны, может отойти и устраивать там фотосессии. Ты, Ксения, хочешь?

— Фотосессию не хочу.

— Ну и закончили! Просто вы, Адриан, в курортных таежных условиях несколько расслабились, а здесь волки по улицам хозяйски расхаживают в поисках поживы… Предлагаю выпить за профессионализм!

Да, финал этого и без того напряженного вечера оказался совсем неуклюжим. Хотя Трешнев выглядел довольным.

Перед уходом все, естественно, отправились вниз, в известные пределы.

Спускаясь, академик-метр д’отель стал договариваться с Адрианом на просмотр «Кизилового утеса» и сличения его со «Стерлядью», когда он раздобудет экземпляр.

— Сам хочу! — оживился Адриан и продиктовал номер своего телефона.

Вдруг от лестницы раздался страшный грохот. Обернувшись, увидели ничком лежавшее тело.

«Опять?! — пронеслось в голове у Ксении. — Да что же это такое!»

Трешнев и Клюшников, а следом Адриан с Кариной бросились к упавшему, но тот вдруг начал подниматься, хватаясь за поручни.

— Кто это? — сострадая, спросила Ксения.

— Понятно кто, — сказал президент. — Правда, поначалу в этом полумраке я подумал, что так свалился вусмерть упившийся профессор Полоскухин. Нет. Это профессор Хурмилов Иван Сергеевич — но в том же устойчивом неравновесии.

— Ну и шуточки у вас! — сказала Ксения. — Массовое падение пьяных профессоров.

— Увы, никаких шуток! — строго сказал академик Стахнов. — И тот и другой профессора на самом деле, только один педуниверситетский, а другой — просто университетский. И оба в выпивке не знают своей меры, а потому склонны к переживанию травматического опыта.

Брошен на борьбу с коррупционерами

Выйдя под сень московских майских звезд, Стахнов и Клюшников вновь почувствовали прилив сил и все же отправились на поиски подходящего бара. Президент поспешил к метро, а Ксения наконец осталась наедине с Трешневым.

Совсем наедине.

— Ну, что же… Звони! — сказал Андрей.

— Кому звонить? — ошарашенно спросила она, думая о том, что квартира-то у нее пуста-пустехонька, добро пожаловать!

— Борису, разумеется. Надо немедленно слить ему полученную информацию!

Действительно, надо слить…

— Странно, что Стахнов и Клюшников остались почти безразличными к откровениям Адриана. Или вправду не знают? Но кто тогда засунул чужие главы в роман Горчаковского? И как они к нему попали?

Но Трешнев на рассуждения Ксении не отзывался, а торопил со звонком.

Борис выслушал и ее, и Трешнева: пользуясь пустынностью Хрущевского переулка, они включили громкую связь.

— Ну, с вашим народом не соскучишься! — воскликнул он. — Только-только выстроишь версию — опять что-то подкидываете. Я пообщался с Димитровым — какой все же матерый человечище! Попила у меня кровушки и вся из себя такая простодушная Клара Кораллова, но все же мое донорство было вознаграждено. Арина Старцева тоже красноречива, но и она переведена мною на сухой язык протокольных фактов…

— И что же у тебя получилось в итоге? — нетерпеливо спросила Ксения.

— Коротко говоря, получается, что Горчаковский должен был умереть прямо на сцене!

— То есть?! — в один голос воскликнули Ксения и Трешнев.

— Отведать вывезенную для него стерлядь, запить шампанским, возможно, яд был бинарного характера — и все! Паралич сердца! Смерть на миру в прямом эфире! Трагическое стечение обстоятельств…

— Но рыба была отравлена?!

— Разумеется. Ее обработали ядом перед подачей на сцену, но все планы порушил этот… Позвонок, в миру Владимир Феофилов. Он, как ваши считают, не хотел покидать мероприятие порожним. Побродил по залу и понял, что с накрываемых столов ничего утянуть не удастся. Стал искать другие варианты — и наткнулся на эту тележку со стерлядью. Возможно, он и конверты перетасовал. Все произошло по какому-то невероятному стечению обстоятельств времени и места. Наблюдательный Димитров, вышедший за кулисы в поисках вина, чтобы унять свое взволнованное состояние пролетевшего финалиста, по его мнению, видел тень Позвонка, удалявшегося от тележки (она стояла на противоположной от Димитрова стороне). А потом уже подробно наблюдал суету вначале двух официантов, обнаруживших пропажу, а потом и других распорядителей церемонии. В итоге кем-то отравленную стерлядь заменили на обычную, притащенную с фуршетного стола.

— А Клара Кораллова тоже это видела? — спросил Трешнев.

— Нет. Но в результате сорокаминутного ее монолога, с трудом прерывавшегося моими вопросами, я все же обрел точное знание. Ее заслуживающие внимания показания относятся к другому моменту драмы. Организаторы публичного убийства Горчаковского все же решили достичь своего, пусть и без яркого сценического эффекта.

— Отравить Горчаковского шампанским! — заторопилась Ксения показать свою проницательность.

— Шампанское не было отравленным. И не могло быть. Как вы себе это представляете? Официант подносит шампанское, писатели пьют — и падают замертво! Официанта в наручники, а далее — дело техники и следственных процедур. Нет! В шампанском было лишь сильное слабительное. Предназначалось оно, разумеется, только Горчаковскому, чтобы отправить его в туалет. Там его ждали. Но Арина Старцева в силу живости своего характера тоже приобщилась…

— А что же показала Клара Кораллова?

— Вообще-то ей просто повезло! Она увидела Горчаковского, торопливо поднимавшегося по лестнице к верхнему туалету, — он ближе, чем полуподвальный, — и решила взять у него интервью или то, что она именует интервью. Но ее опережала молодая и ближе к лестнице находившаяся Элеонора Кущина… Однако когда наша немолодая Клара поднялась на этаж, где, между прочим, вход не только в туалет, но и в зал, там не было ни души. И дверь в туалет (с этой стороны в мужской) была закрыта, а перед ней стояла такая планшетка, знаете, шалашиком: «Уборка».

— То есть и Горчаковский, и Кущина исчезли.

— Ну да. Старая фуршетчица решила, что они где-то уединились. Прошла по коридору, который после входа в туалет ведет в технические помещения — а между прочим, там, в темноте, Элеонора и лежала. Заглянула в зал, по ее словам, осмотрела его. Никого ни в коридоре, ни в зале не было.

— И вусмерть пьяного, спящего в рядах Антона Абарбарова тоже там не видела? — спросила Ксения.

— А почему ты спрашиваешь? — удивился Борис. — Он ушел гораздо раньше, иначе мы бы его тоже переписали как присутствующего. Каким бы пьяным он ни был. Знаю, в наших СМИ сейчас, как обычно, по этому делу целая буря. Проблема не в том, что он в числе подозреваемых. Этого нет. Но он исчез. Мы его ищем… А вас попрошу постараться разыскать эту самую турецкую книжку. Если нужно наше содействие, запрос в библиотеки, а потом перевод — не медлите, звоните сразу.

— Ну, что? — спросил Трешнев, когда они закончили разговор. — По домам? Завтра снова в дорогу…

— Послушай, Андрей, — сказала Ксения, — а не кажется ли тебе, что мы с тобой, встретившись после стольких лет невстреч, сразу попали в дурной круговорот событий, где скоро уже и не различишь, где что?..

Трешнев хмыкнул:

— Если учесть, что я практикующий мистик и верю, что случайностей нет, что случай всех нас действительно подстерегает, то как наша встреча, так и последующее глубоко закономерны. Считай, что все это посланные свыше испытания, хотя Пасха и позади, а дело движется к Троице. Кстати, запланируй себе на двадцать четвертое мая поход в храм Христа Спасителя. Вот приглашение… — он полез в сумку, — на церемонию вручения Соборной премии… Это на случай, если мы разминемся. У меня будет сумасшедший день, полно работы…

— Ты еще и работаешь?

— А як же! Уже давным-давно шеф-редактор еженедельника «Доброе слово». И сейчас я, как говорят украинцы, припизднился. С утра нужно сдать на верстку материал. Так что пойдем поскорее…

Ксения вертела в руках серебристый конверт.

— Инесса тоже там будет?

— Приглашения получили все. Если она разрулит свои сложности с последним звонком, то будет. В отличие от всех нас, она живет по очень жесткому графику, соотнося работу в школе со службой по линии Академии фуршетов. Старается всюду успеть…

Ксения вздохнула.

Яснее Трешневу не высказаться.

— И разумеется, мы не должны забывать о нашем главном долге, гражданском и профессиональном. Мы во что бы то ни стало и всеми силами должны помогать расследованию обстоятельств гибели наших товарищей и по литературе, и по фуршетам — я имею в виду прежде всего Элеонору Кущину и Позвонка, то есть этого… Феофилова. Хоть и халявщик, но тоже, видишь, пал под бременем своей доброты. Представляешь, если бы он передал умыкнутую стерлядь сразу на стол в семью своей дочери… Выдумали себе моду травить живых людей! Нет-нет, у меня просто кусок не полезет в горло на будущих фуршетах, ежели я не помогу твоему Борису с его бригадой довести дело до наказания преступников… Так что давай завтра же пойдем по библиотекам и отыщем этот «Кизиловый утес». Начнем с Ленинки и Иностранки, продублируем Адриана, это не лишнее, а пока что пробей по Интернету, что это за шедевр такой. Ищи не только в «Гугле», но и в «Альтависте»…

Безупречная позиция человеколюбца! Интересно, чем ответила бы на эти трели Инесса?..

В своем пустынном дому Ксения включила телевизор, но и там напала на какую-то передачу, где пожилой джентльмен неторопливо каялся корреспонденту.

Да, говорил джентльмен, это моя вина — ввел его в книжный бизнес. Когда другие издатели увидели, как из воздуха люди делают огромные деньги, издавая каждые две недели новый детектив, родилось целое направление «писателей». Сегодня все книжные уличные прилавки забиты макулатурой. Это как если бы продавать алкогольные суррогаты на улице. Но на продажу ликеро-водочных изделий ввели акцизные марки, за торговлю подделками можно посадить или хотя бы оштрафовать. А вот за продажу литературной отравы нет никаких наказаний. Примерно сто тысяч человек (тираж «его» книг) каждые две недели получают порцию яда. Я несу перед Богом за это ответственность. Моя книга формально завершает цикл многолетней и серьезной борьбы. Я от своего так называемого соавтора очистился, мне б еще очистить от него прилавки — и было бы замечательно…

Ксения выключила телевизор и, делать нечего, села к компьютеру…

Действительно, Интернет — величайшее чудо современности. Сидя в полночь, дома, она через час узнала о романе «Kiził Kaya» и о его названии столько, сколько еще двадцать лет назад не узнала бы и за неделю сидения в библиотеках. И про его автора, офицера турецкой армии, совершенно уже мистически погибшего в возрасте тридцати семи лет, но успевшего войти в круг классиков турецкой литературы. Еще несколько лет после его смерти печатали все новые его произведения, в том числе этот роман…

Узнала и про то, что Кизил Кая можно переводить и как «Пестрый бычок», а также про то, что скала Кизил Кая есть и в Крыму… Чтобы окончательно не повалиться под напором разнообразной информации, она решила лечь спать, а наутро, договорившись с шефессой, убежать в библиотеки…

А утро, как уже стало для Ксении привычным, началось с телефонных звонков. Первым позвонил Трешнев, который вроде бы не относился к ранним пташкам. Однако позвонил!

Решил ее порадовать — но не лирическим покаянным лепетом, а, видишь ли, свежайшей литературно-скандальной новостью. Победительница «Щедринки», та самая, что не явилась, — отказалась от премии. Это сообщили СМИ в разделе культурных новостей, но всех их, разумеется, опередил Интернет. Хотя ночью эта новость Ксении на глаза не попалась.

А теперь это сообщение не произвело на нее никакого впечатления, о чем она и сообщила Трешневу. «Отказалась так отказалась».

Всегда неунывающего Андрюху такая реакция несколько разочаровала. Он попрощался и выключился.

Во время утреннего кофе Ксению настиг звонок от Бориса. Он начал почти как в старом анекдоте:

— У меня есть две новости: плохая и очень плохая.

— Начинай с очень плохой, — предложила Ксения.

— Сейчас выстрою их по рейтингу… Ну, пожалуй, так… Позавчера в Подмосковье, недалеко от бетонки в районе Селятино, обнаружены сгоревшие «жигули-пятерка», соответственно, с двумя обгоревшими телами. По нашим предположениям, это могут быть как раз тела Антона Абарбарова и его спутника, этого самого поэта, которого вы называете Пахарь-Фермер. Сейчас проводим экспертизы, но подозрения на этих людей серьезные. На одном из тел уцелел клочок ковбойки — такое бывает даже при пожаре в салоне автомобиля. И этот клочок похож на ткань ковбойки, бывшей на Пахаре-Фермере…

— Да… — проговорила Ксения. — если это так, как вы полагаете, значит, один роман собрал уже пять трупов!

— Ну, с точки зрения годовой статистики по ДТП в России это вообще ничего. — Своеобразный все же юмор у работников правоохранительных органов. — А прямой, во всяком случае, смертельный вред от литературы пока что много меньше…

— Ну, давай теперь твою плохую новость.

— Только что сообщили, — сказал Борис, — что наша группа по расследованию убийства Горчаковского и Кущиной в полном составе сегодня вылетает во Владивосток и вливается там в бригаду, расследующую коррупционные эпизоды на саммите АТЭС. Велено идти и передавать дела…

— А нам что делать?! — вырвалось у Ксении.

— Кажется, мы вашу Академию фуршетов еще не включили в структуры Следственного комитета. Гуляйте как гуляли. Вы нам и так много чем помогли. А если еще эту книжку турецкую притащите, ваш индивидуальный план помощи граждан органам дознания и следствия будет перевыполнен. Я передам твои и Трешнева телефоны руководителю новой следственной бригады по этому делу. И тебе скажу, куда звонить в случае чего.

Только разъединились, вновь звонок.

Опять Трешнев!

— С кем это ты язык чешешь, все занято да занято! Сей момент мне позвонила Гилянка и обрадовала: кажется, Абарбаров жив! Она, как обещала, разыскала его подмосковную возлюбленную. Так вот, по словам той, Антон, после того как не получил премию, вместе с этим замечательным Пахарем-Фермером приехал к ней плакаться… Затем они оба-двое плавно перешли в запойное состояние и сейчас пребывают в деревенском доме этой самой врачихи, под ее дистанционным контролем. Я, естественно, с ней уже созвонился, и она уверила меня, что вчера вечером навещала собутыльников. Они уже близки к адекватному состоянию и даже починили ей подвалившийся забор…

Ксения, разумеется, рассказала Трешневу свои новости от Бориса.

Выслушала его продолжительное молчание в трубке и затем последовавшее решение:

— Чтобы вести себя ответственно, начнем с того, что вечером съездим и попытаемся повидаться с Антоном. Днем добываем книгу. Тогда можно будет и Борису, то есть его сменщикам, доложить… хотя, на мой взгляд, это странноватое решение — отстранять от дела успешно работающую группу. Как говорят англичане, это хуже, чем ошибка, это преступление.

— Они, Андрюша, говорят как раз наоборот.

— Это, Ксюша, они по-английски так говорят, а я перевел на русский.

Фуршет по-сельски в Новой Москве

День прошел в разнообразной суете, но кое-какие его итоги, хотя во многом отрицательные, все же оказались налицо.

Трешнев, как поняла Ксения, быстро расправившись со своими редакционными делами, занялся поиском «Кизилового утеса», вновь проявив не лучшее человеческое, хотя по-своему понятное качество: стал искать книгу по библиотекам сам, хотя тот же Ласов сидел в это время в Ленинке, то есть в ныне Российской государственной библиотеке.

Трешнев сам ей и сообщил об этом: мол, встретил Алексея Максимилиановича на выходе, когда тот торопился на обеденную пресс-конференцию в Международном пресс-центре «Мультмедиа», естественно сопровождавшуюся фуршетом. Что ж, на метро это совсем рядом, так что и Трешнев устремился за ним. Естественно, обменялись мнениями. «Кизиловый утес» в библиотеке сотрудники искали долго и наконец выяснили, что издание, должно быть, заштабелировано — так библиотекари называют книги, которые связывают в пачки и складывают на время ремонтов и реконструкций в подсобном помещении. Полюс недоступности!

Пообедав, Трешнев отправился в Библиотеку иностранной литературы, но и здесь его ждало разочарование. Книга такая числилась, была в каталоге, среди выданных не значилась, но вот на месте ее не обнаружилось. Библиотекари пообещали разобраться, как такое могло получиться, тем более что одна из них вспомнила: не так давно роман уже искали по заказу какой-то читательницы, но и тогда его не нашли. Итог был прост и непреложен: «Кизиловый утес» для Трешнева, как и для Адриана, пока оставался неприступным.

Договорился Трешнев и о поездке к обнаружившемуся Антону Абарбарову. Его военно-медицинская подруга, хирург-травматолог Ольга, готова была поехать с ними после работы в эту свою деревеньку, оказавшуюся в пределах нынешней фантастической Новой Москвы.

В итоге Трешнев уболтал Инессу (впрочем, долго ли он убалтывал?!), и она для обретения Абарбарова согласилась прокатиться с ними на своей «Ладе-Надежде», но с условием, что за руль сядет Трешнев.

Естественно, он сел, и теперь они, проползши сквозь пробки Профсоюзной улицы и Коммунарки, достаточно свободно катили по Калужскому шоссе. В Троицке заехали в больницу, где забрали Ольгу. Она оказалась чем-то похожей на Инессу. Тоже, вероятно, натуральная блондинка, только пониже ростом.

Когда Трешнев достаточно сдержанно и вместе с тем с игриво-ироническими интонациями рассказал о том, какие страсти кипят вокруг исчезновения Абарбарова, Ольга заявила, что она газеты не читает, телевизор не смотрит, Интернетом почти не пользуется. Все, что нужно, ей рассказывают пациенты и сообщает больничное начальство. Антона понимает и обиду его разделяет. Она-то читала все книги шорт-листа, и многие книги лонг-листа «Нового русского романа», так что может запросто доказать: в этих списках роман Абарбарова «Третья полка» — лучший, и, разумеется, премию должен был получить он, и только он.

Инесса молчала впереди, рядом с Трешневым. Наверное, дремала.

Ксения тоже предпочитала слушать.

Говорила Ольга. И по ее словам выходило, что главное человеческое качество Антона Абарбарова — обостренное чувство справедливости — оказывалось неизменным источником неудобств в его жизни.

— Вы, конечно, помните про осеннюю писательскую драку на фуршете в ресторане «Есенин и Маяковский»?!

— Странно, наверное, но в тот день меня там не было, — отозвался Трешнев. — Однако, разумеется, наслышан. А разве Антон в этом участвовал?

— Антон разнимал. Но его изобразили зачинщиком.

— Я знаю, что там дрались Осип Отвесов и Ярослав Мастыра. Но из-за премии, которую получил Горчаковский.

— Правильно. Отвесов потому и дрался, что шел на премию, а Мастыра убедил своего отца, что надо дать его другу, Горчаковскому.

— Какие подробности вы знаете! — Ксении показалось, что Трешневу и без Ольги все известно, просто разводит ее, чтобы выслушать стороннее мнение.

— Антон мне все подробно объяснил. Ведь Ярослав Мастыра — сын генерала-академика-оборонщика. Раскрутил папашу на спонсорство этой самой Блоковской премии. Первую, разумеется, дали самому Мастыре, вторую — каким-то непонятным, но нужным Ярославу людям, а на третью явно претендовал Отвесов. Во всяком случае, Антон говорил, что роман Отвесова был вполне приличным… А вы разве не читали?

— Не читал и пока не смогу, — отозвался Трешнев. — На пути к отвесовским сочинениям запутался в его героической биографии и в его псевдонимах. И тем более не пойму, почему премию имени поэта надо давать за прозу?!

— Так они же каждый год номинации меняют!

Как видно, эта врачиха из бывшего ближнего Подмосковья в современной литературе разбиралась получше, чем она, Ксения.

— Понятно. За всем не уследишь. — Да, Трешнев явно дурачится, точнее, дурит наивную читательницу. И заодно убаюкивает своим бархатным баритоном Инессу. Иначе почему она помалкивает?

— И вдруг каким-то образом в длинном списке появляются Горчаковский с махоньким сборничком рассказов и, что особенно обидно для Отвесова, роман Марины Сухорядовой… название подзабыла…

— «Манюрка и чичирка», — уже хорошо знакомым Ксении тоном вкрадчивого ловца произнес Трешнев.

— Нет, не так… Но похоже…

— «Доберись до Териберки»…

— Нет. Ну, неважно…

— «Луперкусса», — сжалился этот стервец.

— Точно! — обрадовалась Ольга. — Вы читали?

— Если я буду читать еще и романы Сухорядовой…

— Романы?! — удивилась Ксения. — Она же редактор!

— И редактор, и модератор, и куратор… Но это так… Шлейф. Марина Сухорядова — «писатель»! «Писатель» — особенно если учесть ее сексуальную недифференцированность. Так и на сухорядовской визитке написано, которую она всем подряд раздает.

— И сколько штук ты от нее собрал? — проговорила сонным голосом Инесса, но ответа не получила, а может, и не ждала, удовольствовавшись самим вопросом.

— Я, конечно, не вправе судить… — неуверенно проговорила Ольга, — но Антон называл ее графоманкой… И того хуже, отвязной графоманкой.

— А я о чем говорю! — Трешнев даже скорости прибавил, да и шоссе было свободно. — И это больше всего задело Отвесова?

— Конечно, задело. Стоять в не только в лонг-, но и в шорт-листе рядом с общепризнанной графоманкой!.. Но вообще отказаться от участия, попросту снять свое имя ему почему-то в голову не пришло. Зато на торжественной церемонии напился, а может, и не напился — этот Осип, если видели, не человек — шаровая молния. И во всеуслышание заявил, прошу прощения, но это не среди нас, врачей-циников, прозвучало… Сказал, что Мастыра учредил свою премию имени любителя шлюх Блока, чтобы дать ее литературной шлюхе Горчаковскому!

— Ужас! — не сдержалась Ксения.

— А! Что вы? — встрепенулась, так и есть, опять задремавшая Инесса.

— Спи! Еще не приехали. Ничего интересного, — эти слова Трешнев едва ли не промурлыкал. Тут же деловым тоном Ольге: — Неужели так и сказал?!

— А чего бы они тогда задрались?!

— Я слышал, по принципиальным вопросам. Горчаковский отстаивал либеральные ценности, а Отвесов — национально-патриотические.

Продолжает издеваться, негодяй, над наивной читательницей!

— Я вам точно передаю то, что мне Антон рассказывал. А он не только все это слышал, но стал их разнимать, когда Мастыра попытался за сказанное дать Отвесову, если попросту, в морду.

— Не получилось?

— Ярослав крупный, а Отвесов юркий. Драка у них, по словам Антона, получилась какая-то детская, да в нее еще и Сухорядова ввязалась…

— Надо же! — певуче проговорил Трешнев. — И это надежда молодой российской литературы.

— Это что такое: надежда литературы? — фыркнула Инесса. — В какой пробирной палатке эту татушку ставят?! И кто? Евгения Вежлян? Элеонора Кущина, Алена Мостовец?

— Покойная Элеонора писала как раз о Горчаковском… — Трешнев сделал паузу, будто удерживаясь от подразумеваемого: «…тоже покойном»… Кстати, а где был Горчаковский во время этой стычки?

— Наверное, интервью давал, дело обычное… Он потом появился, когда уже охрана ресторана вмешалась. Кстати, и пресса тоже набежала. На следующий день, а в Интернете и до того, Антона ославили не меньше, чем Отвесова. Нацепили на него всех возможных собак, в очередной раз записали в антисемиты… Антон очень смеялся.

— Чего это он смеялся? — теперь Трешнев был совершенно серьезен. — Запишут — не отпишешься!

— Это не про Антона, — возразила Ольга. — Он вообще удивительный… Однажды говорит мне: ты знаешь, какая со мной штука приключилась. По отцу я еврей, по матери армянин… У евреев национальность по матери, у армян — по отцу… Родился и живу в Москве. По русскому языку и литературе у меня всегда были только пятерки… После армии крестился… Кто я? Как ни крути, просто человек.

Некоторое время ехали молча.

— Я-то знаю, что Антону пить нельзя… — вновь заговорила Ольга. — После его контузии и ранения… Но если бы он тогда, на этой «Норрке», не выпил, получилось бы еще хуже…

— А что хуже? — удивился Трешнев. — Начал бы отбирать премию силой, прямо на сцене?

— Премия ни при чем! Он ведь не просил, чтобы его на нее выставляли, а потом до финала продвинули. Каждый писатель считает, что он написал лучше других. Каждый находит у себя такие достоинства, которых нет у прочих… Но, понимаете… Когда-то давно я слышала по радио выступление одного прозаика… не вспомню фамилию, но точно ленинградского, питерского то есть… Он говорил, что литература… ну, проза может быть основана на аттракционе, а может — на жизни… Казалось бы, просто, даже слишком просто: на какой такой жизни?! Однако в принципе сразу понятно, что он имел в виду. Когда начинаешь читать Антона… Он умеет это делать… Ну, скажу, у него очень часто это получается…

— Но, наверное, вам, как врачу, как близкому для него человеку, надо было бы отворачивать Антона от подобных снятий стрессов к писанию, к новым рассказам, повестям… Ведь повидал он очень много… — это бодрствовавшая Инесса заговорила.

— И повидал, и воспринимает… Но литература все же не конвейер. Мы с ним не раз говорили об этом, и он мне доказывал, что в какой-то момент его просто начинает разрывать… если он не отбросит литературу. Не писать! Совсем. Он и тогда это почувствовал — из-за большого обмана, а не потому, что премию не получил. И он, чтобы не думать об этом, просто стал пить… А меня не было — дежурство совпало.

— А Горчаковского вы читали? — спросил Трешнев.

Ольга ответила не сразу:

— Читала… Поверьте, мне как врачу: человека — до слез жалко. Молодой красивый парень — сколько их у нас гибнет ни за что ни про что… Но как писатель…

— Как писатель он после своей гибели день ото дня возносится все выше и выше… Сегодня утром я слышал по радио, что Федор Бондарчук, который собирался продюсировать экранизацию премиального романа Горчаковского, заявил, что будет сам ставить этот фильм и, скорее всего, сыграет в нем одну из главных ролей.

— Вот как раз Федору Бондарчуку его и ставить! — это Ольга воскликнула так громко, что неподвижная прежде Инесса передернулась на своем месте. — Какая литература, такое и кино!.. Господь с ним!

— Значит, современное кино вы тоже не любите?

— Да что вы меня все про искусство с литературой спрашиваете? Я же объясняю, у Антона запой был не оттого, что премию не дали. Переживал большую обиду. Но, между прочим, быстро пришел в чувство. и в порядок скорее уже не себя приводил, а своего собутыльника, который к нему на фуршете привязался. Я вначале, когда они ко мне завалились, испугалась. Думала, что это бомж какой-то… А он, хотя пьяный вусмерть, предъявил мне членский билет Союза писателей России… заявил, что он поэт… Так и шло. Вначале дома у меня покуролесили, а потом я их сюда перебросила, я ведь тоже машину вожу… Думала, этот… поэт уйдет, но вот… они с Антоном нашли друг друга… вначале опохмелялись не только водкой, опохмеляли друг друга политическими спорами… Даже смешно… Этот заявляет, что он писатель, то есть поэт-патриот, а Антон ему рассказывает, что в Америке и Европе тоже люди живут, а не только семейства Бушей и Клинтонов вместе с Хавьером Соланой…

— Оказывается, и вы, сударыня, кое-что из политики знаете…

— Я же говорю: пациенты рассказывают!

— То есть поэт и прозаик обрели общий язык…

— Нет-нет! Антон политиканства терпеть не может. Просто он даже спьяну увидел, что у человека политический ералаш в голове, ну и попытался как-то его к реальности оборотить… А потом, когда этот… Валера узнал, что Антон воевал, контужен, ранен… стал и про своего сына рассказывать… также в Чечне воевавшего, в спецназе… а теперь вынужденного официантом прислуживать…

— Как интересно…

— Интересно. А здесь направо… Вы знаете, в моей семье никогда коммунистов не было, я врач в пятом поколении, но, честное слово, при коммунистах было проще и честнее…

— А сейчас посткоммунисты. Просто продолжение мутации коммунизма… А мутанты — не мне вам рассказывать — куда опаснее. Здесь тоже направо?

— Налево, а потом прямо…

Деревенька, где располагался дом Ольги, находилась недалеко от известного Воронова. Следуя указаниям хозяйки, Трешнев вырулил к деревянному дому, которому, по архитектуре, явно было за пятьдесят. Но выглядел он довольно бодро: наличники покрашены белым, деревья подрезаны, палисадник с цветами…

— Видите, они и забор поправили! — воскликнула Ольга.

Вышла из машины и позвала:

— Парни! Смотрите, кого я вам привезла!

Из дремучих кустов сирени вышел уже знакомый Ксении Пахарь-Фермер, всё в той же своей ковбойке, с топором в руках.

— Господи… Валера! Поэт-патриот с топором…

— Не бойся, Оля! Все живы. Это мы с Антоном в твоем доме ступеньки поправляем…

Следом появился и Антон. Такой же худой, но смотрит с отвагой: что, мол, у нас не так?!

— Оля, представь, мы с Валерой всё до корочки съели… Пора в Москву возвращаться.

— Антон, вы меня узнаете? — спросил Трешнев.

Антон спокойно посмотрел на академика-метр д’отеля:

— Конечно, узнаю, Андрей Филиппович! Ведь вы мой литературный крестный, если можно так назвать человека, который толкнул меня в пучину изящной словесности…

— Ну, коли помните… Мы за вами приехали. Пока вы здесь среди природы канули, в Москве такое творится!

— Так ведь я, Андрей Филиппович, из Москвы, получается, не уезжал…

— Давайте-ка, — предложила Ольга, доставая из машины свою объемную сумку, — для начала перекусим, а потом обсудите все вопросы.

Как оказалось, у Инессы тоже были свои продуктовые запасы, купленные, вероятно, для дома, но теперь щедро выложенные на общее поедание.

— А выпить-то нечего… — сказал Валера-Пахарь-Фермер.

— Это даже интересно, — успокоила Ольга. — Возьми паузу.

— Ну, рассказывайте, — наконец сказал Антон, когда все утолили первый голод. — Кому понадобился неудачливый шортлистник…

Трешнев с возможной четкостью изложил события последней недели, касавшиеся Антона, а потом вдруг спросил молчавшего Валеру:

— Извините, пожалуйста. Я заметил, что вы с Антоном стали друзьями. А как вы познакомились? И когда?

Валера хмыкнул:

— На этом вашем фуршете и познакомились. Само собой дело сладилось: шел я из «Библиоглобуса» и вдруг вижу: Алешка мой с каким-то парнем в официантских этих… бабочках куда-то торопятся… «Ты куда, сынок?» — «Да вот, говорят, этот самый “Новый русский роман”… церемония…» — «А чего так?» — «Подрабатываем!» — «И что там, еда-питье будут?!» — «А то!» — «Ну так веди!..» Но они, честно, не очень-то меня повели… убежали. Мол, начальство строгое, а отбор в такие официанты — по конкурсу… А я тогда сам пошел… и прошел… бывший пограничник все же… Ну, потом все остальное…

— Да, остальное… — протянул Трешнев.

К сожалению, худшие предположения Трешнева, о которых стала догадываться и Ксения, стали подтверждаться незамедлительно. Пахарь-Фермер, взяв трешневскую мобилку, стал звонить жене домой, и выяснилось, что его сын, только что упоминавшийся Алешка, уже четыре дня как исчез: дома не ночует, у подруги тоже, на звонки не отвечает… Конечно, Пахарь-Фермер стал жену успокаивать, напоминая, что он сам только что пропадал, а теперь — вот, объявился.

Трешнев, окончательно решив, как видно, перейти на стезю шерлок-холмства, стал и Пахаря-Фермера успокаивать — и вдруг словно невпопад заговорил о том, какая замечательная у него ковбойка, сразу видно — классическая, и клетка, и цвет, что редкость в наше время всеобщих суррогатов и фальсификатов.

— И не говорите, — несколько оживился Пахарь-Фермер. — Это, с рубашками, жене повезло. Зашла случайно в секонд-хенд сток поблизости от дома, а там вдруг выбросили две эти рубашки. Причем новые. Как раз моего и сына размера. Вот и подарила нам на День Советской армии и Военно-морского флота…

В некотором оцепенении загрузились в семиместную Инессину машину — о предусмотрительный фордовладелец Трешнев!

Как самые малогабаритные, Ксения и Антон Абарбаров оказались на заднем сиденье. В салоне было шумно: к гулу двигателя прибавлялись разглагольствования Трешнева о бездарности решения разом расширить Москву до Калужской области и прогнозы Пахаря-Фермера о том, что все эти территории будут заселены талибами, которых вытеснят китайцы.

— Куда вытеснят? В старую Москву? На Ордынку? — поинтересовался Трешнев.

— Скажите, пожалуйста, Антон, — негромко спросила Ксения, — мне рассказывали, что вы заступились за Игоря Горчаковского, когда на вручении Блоковской премии Отвесов назвал его… проституткой? Он что, этот Отвесов, напился настолько, что в словах запутался? Почему проститутка?

Абарбаров хмыкнул:

— После этой нелепой гибели Игоря, можно сказать, в родной среде я относительно него вообще не хотел бы что-либо говорить… Если совсем коротко… Вообще-то Осип назвал Игоря не проституткой… Не знаю, кто вам эту историю рассказывал… Покрепче назвал. Но, честно говоря, не отвесовское собачье дело размахивать свечкой у чужих коек… Ты, паренек, сам пиши! А потом встретимся — поговорим.

— Чего это вы там шушукаетесь! — загудел Трешнев. — Смотри, победитель-ученик, я могу быть ревнивым! И ты, Ксения, не расслабляйся в его объятиях…

— Андрон! Следи за дорогой. — Да, Инесса, без сомнений, имела очень солидный педагогический опыт. Это было сказано так, что и Трешнев мигом смолк, да и двигатель стал почти не слышен.

Абарбарова и Ольгу они доставили к ее дому в Троицке, Пахаря-Фермера высадили у метро «Теплый Стан». Ксению провезли дальше — Трешнев хотел остаться наедине со своими…

— Ну, что же, — сказал он, — картинка становится все отчетливее. Скорее всего, в ближайшее время установят, что в сгоревшей «пятерке» был сын этого Валерия и его товарищ, который на пару с ним работал официантом на «Норрке»… Осталось только выяснить, зачем все это было им нужно… То есть зачем заказали и кто заказчик… Но кто будет выяснять? Борис с командой улетел во Владивосток… Ксения, он тебе дал телефон нового следователя?..

— Ничего не дал. Сказал, что пока нового руководителя группы не назначили и он оставил наши телефоны своему начальству.

Трешнев без рассуждений стал звонить Борису, но звонки срывались.

— Ты, надеюсь, помнишь, что там центральная жертва — Горчаковский? — спросила Инесса. — А все остальные — жертвы по принципу Достоевского в «Преступлении и наказании».

— Я так поняла, что у Горчаковского была какая-то запутанная любовная история, — вставила Ксения. — Так что, досточтимый Андрей Филиппович (она могла бы добавить: «…и дорогая Инесса Владиславовна»), я не в объятиях Абарбарова пребывала, а выведывала у него недостающие подробности…

— Много ли выведала? — с сомнением проговорил Трешнев. — То, что покойный давно пребывал в свободном эротическом полете, знала вся наша тусовка. И про его роман с Сухорядовой все знают…

— Но почему тогда «литературная…»… — Ксения запнулась. Отвесов явно не о Сухорядовой говорил…

Трешнев долго молчал.

Он не только выдержал паузу, но и передержал ее.

— Ладно, — не без переигранной важности сказал он. — Весь день за рулем, в пробках — плохо соображаю. Подумаем утром, на свежую голову. Но прежде всего — завтра продолжим поиск «Кизилового утеса». Чувствую, главная тайна, тайна убийства Горчаковского, связана именно с этой книгой! А послезавтра встретимся на Соборной премии и обсудим результаты. Я полон оптимизма.

— На Соборную не смогу, — сказала Инесса. — У меня послезавтра в школе последний звонок.

— Сгоришь ты на работе, — сострадающе сказал Трешнев.

— А я смогу! — спокойно сказала Ксения. — До встречи, Андрей. До свидания, Инесса.

После чего они высадили Ксению у метро «Коньково» и уехали в известном направлении…

Возвратившись домой, Ксения подумала, что, возможно, Трешнев был и прав, говоря о своей усталости. За рулем она не сидела, но чувствовала такую обессиленность, что, встав под душ, тут же опустилась на дно ванны и на непонятно какое время забылась под теплыми струями.

Как следует не вытершись, добрела до постели и провалилась в сон.

Соборность vs фуршетность

Нуль остался нулем и к вечеру следующего дня.

Однако эта неудача только раззадорила Трешнева.

Его баритон в телефонной трубке переливался жизнеутверждающими обертонами.

— Кажется, все солидные библиотеки Москвы мы прочесали. «Кизилового утеса» нет нигде. Полный нуль! Значит, встречусь с арбатскими книжными жучками. Если и у них нет, съездим в Турцию! Надо только пристегнуться к подходящему фуршету. А пока — не опаздывай на Соборную.

Однако в сенях зала Церковных соборов храма Христа Спасителя Ксения увидела не Трешнева, час назад прошивавшего эфир оптимизмом, а человека, бледного то ли от горечи, то ли от злости.

— Что с тобой, Андрюша?! Что случилось?

— Только представь себе! Сейчас подхожу к храму… То есть не к храму, а сюда, к залу заседаний… На ближних подступах стоит Амазасп Гивиевич, явно без пригласительного билета, ждет оказии. А у меня Инессин билет невостребованным остался. Матушка Ольга мне их на всех наших выдала… Я, естественно, с самыми добрыми чувствами подхожу к нему, протягиваю, все-таки человек без друга остался… Возьмите, говорю. А он от меня чуть не отшатнулся… Что такое?! Оказывается, вот что эти организаторы придумали! Сделали билеты двух видов: в серебряных конвертах и в золотых. И тех, у кого серебряные, пустят только на церемонию объявления лауреатов… А вот те, кого удостоили золотых, пройдут и на фуршет… Скажи мне: это демократия? Это соборность?

Он увидел проходившего мимо худощавого бородача с портфелем.

— Сейчас спросим специалиста. Профессор Вахмистров Степан Романович. Исследует как раз соборность, пасхальность и святочность русской литературы. Недавно посвятили его в члены Академии фуршетов в сане новоприобщенного, взяв обещание, что масленичность литературы он тоже включит в круг своего ученого внимания.

Окликнул.

Профессор заулыбался, подошел.

— Скажи, будь ласка, Степан Романович, какой у тебя пригласительный — серебряный али золотой?

Вахмистров развел руками:

— Вообще никакого нет. Я в жюри… Извини, тороплюсь. Мы ведь будем голосовать прямо сейчас, во время церемонии. На фуршете спокойно поговорим. У меня есть пара вопросов…

Скрылся в глубинах пространства.

— Наивный! Думает, где фуршет — там Трешнев!.. Конечно, отчасти он прав — я и без серебряного билета всюду пройду, но важен принцип. Я пройду, президент пройдет, но вот пройдешь ли ты — вопрос. А проводить тебя обходным порядком — значит разменяться на пятаки.

— Ну и что… Зачем нам эти бюрократы в рясах?! Давай просто погуляем, погода прекрасная!

— Какая погода?! И альтернативы есть. Но я тебе о сегрегации говорю! Посмотришь на такое — и задумаешься, не перейти ли под длань отца Михаила Артова. Тем более что он входит в наш Патриарший стол Академии фуршетов…

— А что, у вас и патриарх числится?!

— Упаси боже… — Трешнев с достоинством, степенно перекрестился. — Входят те, кто ходит, а я патриарха на фуршетах пока что не встречал. У нас патриархи светские. Метафорическое обозначение. Слыхала такое: метафора?

— Трешнев, убью.

— Убей меня нежно! Во главе нашего Патриаршего стола — Борис Владимирович. Честно говоря, когда его нет, я грущу. Все-таки возраст, мало ли… может, хворает. А кроме того, он обязательно скажет что-нибудь парадоксальное, свежее… Уверен, что у него и по поводу истории с Горчаковским своя точка зрения есть. Правда, он, кажется, к моменту убийства ушел, но прочее-то все видел, да и сейчас в боевом строю: на «Фуроре» был, сегодня тоже должен быть… Спрошу его обязательно. Также в «патриархи» входят Сергей Георгиевич, Даниил Григорьевич, отец Михаил… И вот, видишь? Рэм Брандт! Тоже принадлежит к Патриаршему столу.

— Это его Бродский назвал «трагическим элегиком»?

— Его, его… Знаменит с молодости. Причислен к «ахматовским сиротам» и, верно, до сих пор не смог избавиться от ощущения этого сиротства. Он громогласно бедствует и несколько лет назад на упрек друзей в литературной неразборчивости при выборе стихов для перевода заявил, что ему не на что купить даже пельменей…

— Неужели правда?

— Ну, если сказал… Во всяком случае, недавно ему отвалили премию в такую сумму, что хватит не только на пельмени, но и на манты с хинкалями. Правда, на фуршете по этому случаю было все, кроме как раз пельменей, — странное упущение. Зато в качестве сувенира всем присутствующим выдавали магнит для холодильника с фотографией явно голодного Брандта…

— Ой, у меня дочка собирает магниты!

— А у меня жена… Я тебе дам лишний, где-то у меня валяется, для служебных целей. Заодно приобщишь наследницу к нашим идеям… Внучка у меня уже приобщена, а она помладше твоей дочери будет… Ну, Амфитрион с ним, с Брандтом! У него наверняка пригласительный в золотом конверте… Пойдем-ка в зал, послушаем, кому дадут, а потом… Есть идея. То есть не идея, а запасной вариант. Надо всегда иметь несколько вариантов, ведь подлинная свобода — это свобода выбора. Для нас, фурганов, это особенно важно.

— Для кого?!

— Фурганов! Лови этимологию! Веганы — это вегетарианцы. Фриганы — те, кто отыскивает съедобное на помойках, в мусорных баках. А мы — фурганы. Питающиеся на фуршетах. Уразумела?

— Угу.

— Ну, добро. Мудрей потихоньку.

Трешнев, как обычно, вертел головой во все стороны, стараясь разглядеть в сотнях присутствовавших тех людей, которые могут ему понадобиться.

Вдруг насторожился, снял очки, протер, надел опять, всмотрелся…

— Сиди-ка здесь.

Побежал по лестнице амфитеатра куда-то вниз и вскоре вернулся в сопровождении молодого рослого офицера в парадной летной форме.

— Знакомься! Мой сын — капитан ВВС Трешнев Глеб Андреевич. А это Ксения Витальевна… как твоя фамилия?.. ах да, Котляр. Кандидат филологических наук, академик Академии фуршетов.

Сын, улыбнувшись, поздоровался:

— Папа, вижу, твоя академия разрастается…

— Это правда, сын! Растем, работаем с народом… Как сюда залетел? Ты ведь до июля должен быть в Ахтубинске.

— А я и есть! Просто в связи с присуждением Соборной премии получили специальное задание: привезти сюда священнослужителей южнороссийских епархий. Ну, естественно, и сами, экипажем, приехали посмотреть…

— Пригласительные золотые?

— Папа! У нас своя программа!

— Ты надолго?

— Увы! Завтра ночью улетаем в Питер… Повезем священников туда.

— В Пи-итер… Завтра в Питер…

— Поздно вечером. Ночью.

— Еще лучше! А нас с собой сможете взять?

— Кого взять? Вас с Ксенией… Витальевной?..

— И президиум Академии фуршетов… То есть человек пять, около этого. Дело в том, что двадцать шестого в Питере — присуждение премии «Пушкинский Дом». Хотелось бы поприсутствовать. Потянешь такое? — Трешнев подмигнул своему красавцу.

— Не могу ронять высокий титул твоего сына, папа. Сделаю. Только нужны паспортные данные всех, кто полетит…

— Разумеется, ведь это самолет. Не подведем! Ты ночевать у нас будешь?

— Хотелось бы.

— Я тебе все подготовлю. Утром будем и со списком, и с данными…

Глеб Андреевич отправился к своим, а Трешнев оживился:

— И на «Пушкинский Дом» слетаем, и «Кизиловый утес» по библиотекам Питера поищем… Готова?

— Готова, — ошарашенно проговорила Ксения.

— Досточтимые сударыни и судари! — разнесся звонкий девичий голос под сводами зала. — Слово предоставляется лауреату Соборной литературной премии Николаю Владимировичу Куприну!

— Какому Куприну? — вздернулся Трешнев. Оказывается, пока они вели свои разговоры, объявили лауреата. — Ну, образованцы! Представляешь, премию дали Курпину, а эта свиристелка — «Куприн»! Вот тебе еще одно свидетельство развала школьного литературного образования!

Между тем лауреат, писатель, которого, смутно помнила Ксения, относили к «деревенщикам», заговорил:

— Вы знаете, это счастье! С одной стороны, когда я соглашался быть выдвинутым на эту премию, не знал, какая впереди нервотрепка. Думал: ну, дадут — не дадут. Получу, если что, авансом, чтобы мне еще пожить и поработать во славу Божию и во славу нашей любимой, нашей единственной России. А тут такие испытания! Одного из семи надо выбрать!

Зал ответил понимающими аплодисментами, которые лауреат воспринял иначе.

— Хорошо, я коротко скажу. Была такая история: меня Господь посетил, а у меня дом сгорел на родине, в котором мне надо сделать музей православной культуры. И когда мне сказал Витя: «Вас выдвигают», — я согласился. Думаю, может, дадут копеечку. Это сторона материальная…

Огромный зал вновь радостно отозвался бурными аплодисментами, а Трешнев успел вставить:

— Хотя Николай Владимирович Литературного института не кончал, а был выпускником военно-политического училища, где, помнится, обучают риторике, косноязычен он, в несовпадение со своей прозой, как наш основатель, Алексей Максимович Горький. Тот обычно, когда его приглашали выступить, отказывался: «Я вам лучше напишу».

— Но есть сторона соборная, — продолжал Курпин, — величие подвига Кирилла и Мефодия, которые вырастили и русскую литературу, и русский ум. Вот английский язык. Где он появляется, там экономические расчеты, там политические интересы, там завоевание сырьевых баз…

— Ну, кажется, можно отходить от точки, — сказал Трешнев. — Николай Владимирович, предвкушающий фуршет в свою честь, очень своевременно напомнил мне об английском языке, контекстуально американского варианта. Ведь мы сейчас пойдем в резиденцию американского посла. Там сегодня дают концерт традиционного винтаж-кантри, разумеется с предфуршетом и фуршетом-грандиозо. Я приглашен, а билет на два лица.

— Вторым лицом там записана, как обычно, Инесса Владиславовна?

— Ну что ты такая недоброжелательная! У американцев даже отцов и матерей теперь отменили — родитель-ван, родитель-ту. А пригласительные подавно безличные. Даже моя фамилия не обозначена, вот, смотри!

Ксения посмотрела. Не врет. Не обозначена.

— Прошу вас, сударыня! Завоюем их воплощенные в фуршетные блюда сырьевые базы.

Но и от соборной точки отойти с Трешневым без дивертисментов не удалось.

При выходе из зала они нос к носу столкнулись с Камельковским. На этот раз хозяин туманного «Парнаса» неожиданно растерялся и попросту застыл перед ними.

— Здравствуйте, Донат Авессаломович! — Трешнев поклонился Камельковскому едва ли не в пояс. — Несказанно рад вас здесь видеть! По нынешней моде обратились в православие и пришли замаливать грехи? Дело благое, но тогда вам не сюда. Здесь пируют, а если молиться — с другого входа. Пойдемте, я покажу.

— Как вам не стыдно, Андрей! — возмущенно заговорил Камельковский свистящим шепотом, заглушая, однако, сбивчивую речь Курпина. — Вы же держите себя за православного фундаменталиста, я знаю, читал у вас в Фейсбуке, а глумитесь над старым, больным человеком. Да, я толерантен, я верю в общечеловеческие ценности…

— И, как понимаю, готовы расплатиться со своими работниками и авторами, не исключая и меня. — Трешнев перетаптывался перед грузным Камельковским, не позволяя ему проскользнуть в зал. — Или у вас иные планы, и вы хотите предложить дружбу издательскому отделу Патриархии?! Прекрасно! Я выступлю вашим рекомендателем…

Камельковский взвыл, развернулся и умчался в темноту коридоров.

— Неужели он так виноват, как вы об этом говорите?! — сердобольно спросила Ксения, когда они вышли на свет Божий и Трешнев повлек ее в сторону Гоголевского бульвара.

— Разумеется, нет! — оживился Трешнев. — Поскольку нам не ведомы все его делишки, вероятно, Камельковский облапошил гораздо больше людей, чем нам видится.

Ксения посмотрела на него. Говорит и смотрит своими зелеными глазами совершенно серьезно.

— Не вникай в это, Ксения, — продолжил академик-метр д'отель. — Спи спокойно и ограничься уроками на будущее. Издательский бизнес не самый чистенький, но Авессаломыч — просто-таки ископаемый бегемот…

— Здравствуйте, Ксения Витальевна и Андрей Филиппович, — это приветствие невидимого им человека прозвучало с немыслимой благостностью.

Они согласно обернулись.

Это был Андрей Вершунов собственной персоной. Рядом стоял мальчик лет четырех, в бейсболке.

— Здравствуйте, Андрей! — было очевидно, что Трешнев просто опешил. — Вы как здесь?

Академик-метр д’отель возвел очи на купола храма Христа Спасителя.

— Моя супруга, Евгения Евгеньевна, пошла по делам в Музей изобразительных искусств, а мы с сыном гуляем. А вы что здесь поделываете?

— Как что? Разумеется, молились о заблудших душах.

— Все шутите?

— Совсем нет. — Воспользовавшись тем, что мальчик, прискакивая на одной ножке, удалялся от них, Трешнев понизил голос: — Читал ваши рассуждения в защиту прав педерастов…

— Cексуальных меньшинств, — кротко проговорил Вершунов, опустив ресницы. — Меньшинства тоже должны иметь права.

— Согласен! — Нет, этот человек не мог говорить тихо. — Но мне думается, главное меньшинство на земле — дети. У них есть права? — Трешнев кивнул в сторону беззаботно прыгающего мальчика.

Вершунов развел руками, что Ксении было непонятно, а Трешнева только раззадорило.

— Сколько у вас детей?

— Трое, — каким-то блеющим голосом проговорил Вершунов. — Сын, дочь и вот Павел, младший.

— Почти уверен, ваши дети уже не знают, что много лет радуга была символом детства и знаком ордена Улыбки, которым награждали детских писателей. По всему миру. Да и вы с супругой вашей, люди молодые, наверное, этого не знаете. Для вас радуга — навязчивый символ педерастов…

— ЛГБТ-сообщества. И вообще-то в ней не семь цветов… — с терпеливостью учителя попытался изложить свое видение радуги Вершунов.

— То есть под видом настоящего спрятано фуфло! Такая же фальшивка, как ордена Сажи Умалатовой. — Трешнев заговорил торопливо: мальчик, подпрыгивая, стал возвращаться. — Вам-то лично нужно, чтобы ваши дети знали только такую радугу? Чтобы вместо нормального роста с поллюциями, с первой эрекцией, с неизъяснимым волнением при виде девочек…

— Андрей Филиппович, с нами дама! — воскликнул Вершунов.

— Дама?! Вы еще сохраняете в своем лексиконе это различие?! Не вы ли писали о том, что есть справедливость в том, что родители будут уравнены в правах и вместо «мама — папа» перенумерованы в «родитель-один, родитель-два»?

Мальчик подскакал к ним, и Трешнев улыбнулся.

— До свидания, милостивый государь. К сожалению, мы с Ксенией Витальевной торопимся. — Протянул ему руку. — Держи фанерку! — Мальчик бойко хлопнул своей ладонью по трешневской. — Желаем тебе счастливого детства!

— Спасибо, — серьезно сказал мальчик. — Я обязательно буду взрослым.

— Ну, конечно. Только не торопись! — улыбнулся Трешнев и, не обращая внимания на Вершунова, двинулся вперед, в сторону площади.

Ксения, не оглядываясь, поспешила за ним.

Но это было поистине время неожиданных встреч.

Когда они свернули на Сивцев Вражек и Ксения наконец решилась спросить Трешнева, как эти его взгляды примиряются с тем, что он идет в посольство страны, отстаивающей взгляды противоположные, Трешнев вдруг с балетной грацией скакнул в сторону. Там, близ магазина «Ароматный мир», в понуром размышлении стоял не кто иной, как профессор Полоскухин.

— Здравствуйте, Герман Гурьевич!

— Что? — безучастно отозвался тот.

— Я спрашиваю, почему вас не было на Соборной премии?

— Но, как вижу, и вас там тоже нет, — парировал Полоскухин. — Я не пошел по принципиальным соображениям. А вы почему не пошли?

— Мы были, но ушли после торжественной части. Теперь ходить на фуршеты становится опасным! — меланхолически проговорил Трешнев. — Горчаковский, Кущина… А на «Щедринке» в Музее Пушкина едва не погиб профессор Хурмилов.

— Пустяки! — хмыкнул Полоскухин. — Ванюшка просто надрался как зюзя и оступился на лестнице. Я его видел сегодня утром — у него все в порядке. Он-то как раз собирался пойти на Соборную, даже раздобыл себе особый пригласительный на их фуршет…

— Что вы говорите?! Какой особый пригласительный?

— Будто вы не знаете! — Полоскухин с иронической недоверчивостью посмотрел на Трешнева. — У «соборщиков» просто так на фуршет не пройти. Узкие врата. Я всегда доказывал преимущество экуменизма перед соборностью!

Но у Трешнева, судя по его нетерпеливому перетаптыванию на месте, не было расчета вступать в богословско-гастрономическую дискуссию.

— Зато на Соборной мы краем уха слышали разговор, что «Радужная стерлядь» написана вовсе не Горчаковским, а каким-то турком и просто переведена какими-то литературными неграми на русский язык.

Полоскухин промолчал не более десяти секунд, после чего, как-то прихрюкнув, воскликнул:

— Тоже мне новость! Да об этом уже неделю вся Москва говорит. Не удивлюсь, если и другие сочинения покойного имеют мутное происхождение.

— Но народ-то читает! — возразила Ксения. — А теперь и кино собираются ставить…

— Ну, мало ли… — воскликнул Полоскухин. — Эпоха постмодернизма. Смерть автора. Смерть литературы… Можно справлять тризну. Хотя цены на спиртное вновь подскочили.

И он шагнул к дверям «Ароматного мира».

Русские пельмени в американском дворике

— Тебе не стыдно? — спросила Ксения, когда они вновь остались вдвоем.

— О чем ты? — удивился Трешнев.

— Разве ты не обещал Стахнову не рассказывать об этом самом «Кизиловом утесе»?

— А я ничего конкретного Полоскухину и не рассказал! Только намекнул. Недостающие подробности прибавит он сам. Это в наших интересах — и в интересах твоего брата — устроить скандал вокруг романа. Горчаковский уже ничего не скажет, зато легче будет расследовать эти убийства. То есть я попросту помогаю твоему брату.

Безупречная логика!

— А зачем мы идем в американское посольство? — спросила Ксения, когда перед их глазами возникла ограда знаменитого Спасо-Хауса. — Поужинать чизгамбургерами?

— Нет, этот анклав американской территории, кажется, полностью свободен от бигшмаков. И хотдогов тоже не будет. Гостеприимные янки предложат тебе разнообразное меню… Или ты часто бываешь здесь и тебе прискучило?

— Никогда не была. Только читала, что дом описан в «Мастере и Маргарите».

— Ну, значит, есть предмет для сравнения и ассоциаций. Я тоже здесь не частый гость, но вот пригласили — почему бы не пойти. Тем более люблю народную музыку, даже если это музыка американского народа.

— Почему «даже»?

— Они же не аборигены! Нет почвы. Только судьба. Сброд! Сплылись туда со всех краев света, а теперь и вовсе слетаются. Все такие сами по себе энергичные. Попятили индейцев. Коктейль! Искусство у них тоже такое. Во всяком случае, без тоски и печали…

Документы на входе проверили на удивление быстро, без проволочек, и через несколько мгновений они уже вступили в высокий зал с огромной люстрой, переполненный людьми. Привычно расхаживали официанты с подносами.

Ксения взяла бокал шампанского, а Трешнев — кока-колу со льдом.

— Пьянит сильнее, чем твое игристое. У американцев я пью исключительно колу и бурбон. Надо же хоть как-то проявить уважение к хозяевам.

— Только подумать, — удивилась Ксения, — сколько совсем недавно повсюду в прессе было обсуждений и осуждений похода каких-то московских писателей и депутатов в американское посольство. Чуть ли не шпионами их изображали! А здесь, смотрю, опять и депутатов полно, и писатели… Или снова есть возможность попасть в историю?

— Сравнила! Сегодня — концерт!

— А тогда?

— А тогда надо было поставить спектакль. Вот его и поставили и разыграли. Как рассчитывали, получили много шума вместо оваций и успокоились до следующего раза.

— Значит, можно не терять аппетита?

— Смешно! Но рассчитывай силы — это пока предфуршет. Главное — после концерта. Пельмени в Спасо-Хаусе несравненные! Сострадаю Брандту — хотя он, возможно, и сюда успеет… Пока пройдет по Волхонке до Спаскопесковской, соборные разносолы улягутся. Но мы сейчас — лишь утоляем голод.

Однако, судя по количеству нагруженного на тарелку, трешневский голод был неутоляем. Только появление посла прервало неостановимое поглощение академиком-метр д’отелем холодных закусок.

Посол был обаятелен, хорошо подстрижен и походил на Джона Фицджералда Кеннеди. Только, наверное, ростом пониже.

— Дамы и господа! — Улыбка у посла была не стандартно американская, а обычная, радостная улыбка хозяина праздника. — Сейчас мы будем начинаться! Зову всех в зал!

Прошли в концертный зал, где Трешнев не раздумывая усадил Ксению в первом ряду и уселся сам — места оказались близ кресел посла с женой. Их разделяли только фотограф и художник, во время концерта непрерывно заполнявший своими рисунками и портретами большие листы.

Полился нескончаемый винтаж-кантри, вполне кабачково-салунная музыка — столь же пищеварительно-приятная, сколь и совершенно безразличная ко всему остальному. Впрочем, в конце концов они с Трешневым, поддавшись примеру посла с женой и еще нескольких пар, даже потанцевали.

После аплодисментов начался основной фуршет.

Пельмени — нескольких видов — действительно оказались превосходными, но Трешнев так и не высмотрел Рэма Бранта, чтобы порадовать страдающего от недоедания Орфея. Зато неугомонный увидел кого-то иного, что побудило академика-метр д’отеля допить стакан чистого бурбона и с наказом Ксении ждать броситься к группе мужчин спортивного сложения и его примерно возраста.

Вернулся Андрей Филиппович довольный. Предварительно свернув к столу с алкоголем, принес ей бокал вина и себе — стакан на этот раз джина, вновь без добавок.

— Прекрасно! — воскликнул он, делая щедрый глоток. — Будем здоровы! Странно, что твой брат не сказал нам главного.

— А что он должен был сказать?

— То, что Горчаковского вырубили не ударом шпажки в сонную артерию. Это была лишь имитация убийства. Потому и крови было мало, что меня насторожило, еще когда Егор Травин подробности рассказывал.

— Горчаковский что, жив?! — изумилась Ксения.

— Увы! Погиб. Но, как полагает Михаил Викторович, от профессионального удара в шею. Ладонью. И Элеонора Кущина тоже.

— А как же удушение шарфом?!

— Шарф был. Но тоже последующая имитация. Где-то тут. — Трешнев приподнял стакан к своей скульптурной шее, — у людей рефлексогенные зоны. Сильный удар по ним — и все. Остановка сердца, остановка дыхания — и никаких следов. Просто нехватка кислорода. Можно писать некрологи и проводить гражданскую панихиду. Парни со Львом Львовичем мне все объяснили.

— Кто это? Какие парни?!

— У Михаила Викторовича я несколько лет назад брал интервью для нашей газеты… А со Львом Львовичем Малахитовым, Борисом Горошковым и Гешей Стратофонтовым меня познакомил Василий Павлович… Профессионалы! Жалко, что Малахитова-старшего с ними не было. Настоящий супермен. Куда там Шварценеггеру или Сталлоне!..

Трешнев говорил это с такой невозмутимостью, как будто она должна была знать всех этих неведомых профессионалов. И попробуй спроси! Скорее всего, поднимет на смех.

— Не знала, Андрей, что ты и со спецслужбами дружишь…

— Неисповедимы пути журналистские. Теперь-то они уже на пенсии, хотя бывших суперменов не бывает. Но наивны, как дети. Все, что мне нужно, рассказали и объяснили. Все падкие на пиар, на внимание к собственной персоне.

Значит, угадала.

— А ты не преувеличиваешь свое обаяние? Едва ли эти спецпенсионеры забрели сюда просто так. Неужели только чтобы музыку послушать?! А теперь заодно и лапшу на твои ушки навешали. Сам же использовал Полоскухина для распространения слухов!

— Положим, не слухов, а достоверной информации. Также учти, что я к ним сам подошел и вопросы задавал очень аккуратно. Я за свою жизнь сотни интервью взял и умею собеседника развести на откровенность. И потом, зачем им переводить бытовые подробности в факты профессионального убийства? Одно дело: Арина Старцева ткнула Горчаковского фуршетной шпажкой…

— В мужском туалете?!

— Ты что, не видела Арину?! Без проблем всюду и всегда.

— Это новая версия?

— Пример широты диапазона. Арина в данном конкретном случае чиста, как голубица. Просто ей повезло, что в туалете, который она тоже явно посещала, ее не подстерегал убийца. Финалисты — не лауреаты. Могут посещать нужники без опаски.

— И какие в итоге выводы?

— На поверхности. Заказное убийство. Ищи-свищи. Передавай привет Борису, если позвонит. Зря он так недоверчив по отношению к литераторам. Мы тоже кое-что соображаем.

Американский фуршет продолжился уже безо всяких неожиданностей, только действительно с аппетитом Ксения не рассчитала.

Да и Трешнев выглядел заметно погрузневшим и неповоротливым, хотя все же не удержался от того, чтобы сделать с ней несколько фотографий в библиотеке посольства, куда они забрели на исходе фуршета.

— Пригодятся для истории.

Чтобы получить парную, попросил какую-то длинноногую девицу, а ответно сфотографировал и ее на фоне камина и у письменного стола с большой фотографией посла в объятиях президента. Правда, не президента Академии фуршетов, а всего лишь президента Северо-Американских соединенных штатов.

Наконец, в числе последних, выбрались из посольства. Размягченно побрели уцелевшими арбатскими переулками к метро.

Вдруг их окликнул не кто иной, как Алексей Максимилианович Ласов. Вид у президента Академии фуршетов был изнуренный.

— Леша! — обрадовался Трешнев. — Ты как здесь?! С какого фуршета?

— Какой там фуршет! — лицо Ласова исказилось морщинами изможденности. — Пригласили на заседание клуба поэтов-билингвистов. И на тебе! Оказывается, у них даже чай не предусмотрен. Более того, вход платный!

— И что ты? Повернулся и ушел?

— Представь: купил билет, словно обмороченный этой их ведущей, Лялей. Кстати, тоже твоя бывшая студентка…

— Да, вырастил поколение! — горделиво признал Трешнев. И сразу изменил тон: — Ты что же, не знал? У них всегда платная сухомятка, то есть шаром покати. Зато споры жаркие!

— Шашлыки и кебабы жарить можно! — в сердцах воскликнул Ласов. — А вы откуда? Небось не просто так прогуливаетесь…

— Водил Ксению в американское посольство, приобщал к традиционной музыке нашего потенциального соперника. Погружал в лоно толерантности и политкорректности…

— А меня ты не мог погрузить?.. — ревниво воскликнул президент.

— Не мог, Леша, не мог. Приглашение на два лица и притом досталось мне только сегодня днем… Игра случая. Но ты не переживай. Ксюхе у московского дяди Сэма не понравилось, — Ксения изумленно воззрилась на своего невообразимого спутника, — и следующее приглашение — твое!

— Отправь Алексея Максимилиановича с Инессой Владиславной! — нашлась Ксения.

Но и Трешнев не растерялся:

— Думаю, президент возражать не будет, а Инесса рассмотрит твое предложение.

Впрочем, президента посулы Стрешнева не вдохновляли.

— А кто там был из наших? — нетерпеливо спросил он. — Саша Люсый был?

— Странно, однако Саши Люсого мы там не видели, — твердо заявил Трешнев.

— Действительно, странно, — удивился и Ласов. — Ведь он только что напечатал в «ЭксЛибрисе» дружескую рецензию на американскую книгу. Могли бы и уважить…

— Прагматики, — махнул рукой Трешнев, будто совсем позабыв, что полчаса назад с трудом пришел в себя после посольских деликатесов, — холодные прагматики. Ты к метро? Повлачимся вместе?

В поисках истины — под облаками

Теперь их понесло на выпить-закусить аж в Питер. Правда, дорога в один конец — тоже халява, но ведь и обратно надо будет выбираться, раздраженно думала Ксения, в полудреме трясясь в вагоне послеполуночного метро к далекому «Выхино» — месту сбора улетающих в Питер. — Правда, Трешнев незамедлительно придумал уважительную причину для этой авантюры — поиск «Кизилового утеса», — но это детские отговорки… Даже у нее мотив поездки куда весомее — провести рядом с Трешневым хотя бы несколько часов. Или минут. Как придется. Ведь Инесса снова в обойме.

Фуршет как место любовного свидания. Или — любовный треугольник на фуршете. Чем не сюжет? И на виду, и рядом. А главное — никому и в голову не приходит. Во многом потому, что этот роман-романчик то ли есть, то ли какой-то вальс-фантазия…

В такой же полудреме, собравшись и погрузившись в служебный автобус, доехали до какого-то аэродрома. Капитан Трешнев все устроил четко, и вот они уже в самолете.

Штатные пассажиры-священнослужители разместились в носовой части, то есть в бизнес-классе, а фуршетчики заняли кресла ближе к хвосту.

Инесса, надев на глаза шоры и вставив беруши, воспользовалась простором, разлеглась на свободном ряду кресел.

Ее примеру последовал разоблачитель халявщиков Гриша Бурцевич. Своим натренированным чутьем почувствовав перспективу получения новых впечатлений для своей миссии, он встретился им по дороге на аэродром, а уже на КПП, предъявив кучу серьезных журналистских удостоверений, был допущен в самолет.

Теперь Гриша чутко спал поблизости от их компании, время от времени громко бормоча: «Будите меня при заходе на посадку!»

А Ксении не спалось.

Она уселась между Трешневым и президентом, разрушив их однополое содружество с Каравановым, который устроился на кресле через проход. Президиум Академии фуршетов принялся было обсуждать вопрос, накормят ли их на этом служебном рейсе, но Ксении надоело слушать гастрономические дебаты.

— Есть ли предел вашей фуршетной активности?! Сколько можно бегать по чужим фуршетам! Каждому из вас давно пора написать что-нибудь дельное, отправить рукопись куда следует и заслужить собственный фуршет! — начала она, может быть, с излишней горячностью.

Тем более что ни до президента, ни до Воли ей не было никакого дела, несмотря на их фуршетно-дружеские отношения. На пьедестале почета она хотела видеть только одного из них — Андрея Трешнева.

Но как раз Трешнев ей и отвесил.

— Что за бунт на воздушном судне?! — с искренним недоумением воскликнул он. — Ты до сих пор не поняла, что наше литературное сообщество делится на тех, кому дают премии, и тех, кого подпускают только к фуршетам по их поводу?

— Но ведь премий много…

— Много. Возможно, если целенаправленно подсуетиться, что-то и отломится. Но поскольку я пока что не наследил в литературе, постольку нет никакого расчета сворачивать на этот путь сейчас. Ты все-таки не очень-то заносись, а лучше скажи: Борис тебе не звонил? Не дают мне покоя обстоятельства этих убийств. Ладно бы внутрилитературные разборки, Моцарт и Сальери двадцать один… Но нет. Дело серьезное.

— Кстати, коллеги, — оживился Караванов. — Поделитесь новостями — что у вас, то есть у нас в Москве происходит? А то я в этой Литве что-то заскучал…

Действительно, как и говорил, Воля на несколько дней уезжал в командировку в Каунас и Шяуляй.

— А тебе что же, нам рассказать нечего? — сварливо проговорил президент. — Как там фуршеты? Я последний раз был в Тракае два года назад…

— В Тракае фуршеты бывают хорошие, — проговорил Воля с такой интонацией, что они все вновь подумали о завтраке под облаками. — У меня времени было совсем мало… Чего вам и себе аппетит будоражить…

В этот момент дверь в их салон открылась и появился улыбающийся парень в авиационном комбинезоне, с подносом в руках.

Через несколько мгновений каждый из них держал в руках пластиковую коробку со стандартным, но вполне пристойным воздушным завтраком.

— Этим двоим, — распорядился Трешнев, махнув в сторону кресел, где временно покоились Инесса и Бурцевич, — тоже положите. Сон обострит их аппетит.

Парень кивнул:

— Пить что будете?

— Как что?!

— Извините, но у нас на борту только кагор…

— Кагор. Это понятно. А раньше был только спирт. Новые веяния. Ксения, ты что будешь пить?

— Чай, если можно. Как обычно.

Президент и академик-учреводитель пожелали кофе.

— А мне кагор, — распорядился Трешнев. — С добавкой.

Парень ушел и вскоре вернулся, доставив заказанное.

И только Трешневу водрузил на столик перед ним большой фаянсовый бокал с улыбающейся физиономией Петрушки, всем знакомой по журналу «Веселые картинки». На темной чайной поверхности плавал кружок лимона.

— Was ist? — воскликнул Трешнев.

— Распоряжение командира корабля, — бесстрастно произнес парень в комбинезоне. — Капитан Трешнев пояснил: «У Андрея Филипповича час волка наступает после восемнадцати часов. Отнесите ему чай. С лимоном». Ведь это вы, Андрей Филиппович?

Трешнев вдруг разулыбался:

— Я Андрей Филиппович, я. Спасибо! Передайте ему привет… Ну, каков… — обратился он к Ксении, когда парень скрылся за дверью. — Заботится об отце, помнит его повадки… Еще и воспитывает. Чай в том бокале прислал, который мы ему с женой в детстве купили. Там целый сервизик был… только бокал остался… И надо же, летает с ним…

После завтрака все развеселились. Сон отступил окончательно, и Трешнев, рассказав Караванову о том, что они узнали на «Щедринке», стал подначивать членов президиума Академии фуршетов, обвиняя их в бездеятельности, в том, что они не помогают следствию.

— Скажи честно, Алексей Максимилианович, что ты сделал для розыска «Кизилового утеса»?

Президент резонно напомнил, что у самих сыскарей чехарда со следователями, и предложил не проявлять излишней инициативы без официальных запросов.

Но здесь заинтересовался Караванов, который до этого не знал об истории с «Кизиловым утесом», а теперь оживился.

— Это что-то очень мне напоминает!

— Что тебе напоминает? — удивился Трешнев.

— Ну, то, что в «Радужной стерляди» оказались куски этого романа. Интересно бы посмотреть…

— Что посмотреть, Воля? «Кизиловый утес»? Вот найдем его — и посмотришь!

— Да нет же! С «Утесом» я, кажется, более или менее понимаю. «Стерлядь» эту посмотреть!

— А ты что же, не читал?! — поразился Трешнев не менее, чем Инесса несколько дней тому назад. — Хорошенькое дельце! Нам же Инесса еще когда сказала о вкраплениях этих…

— Ты какой-то странный, Андрюша, — удивился Воля. — Что, мне больше делать нечего, как читать «Стерлядь»? Мне что, заказывали ее читать? Давали на экспертное заключение?

Трешнев заметно растерялся, но Ксения, которая, сама не зная почему, таскала с собой том премированного романа, сунула его Караванову:

— Я тебе даю на заключение! О гонораре договоримся. Смотри!

Воля послушно стал листать книгу, вглядываясь в страницы, а Трешнев все не мог успокоиться:

— Как же так?! Ведь вроде взялись всем миром… Столько трупов вокруг одной книжки — не шутка!

— По пьянке погибает куда больше, — проговорил президент, сидевший с дорожными шорами на глазах (откуда они их только раздобыли). — И вообще беспричинно.

— Ну, братцы! — Казалось, Трешнев вот-вот лишится речи. — А хотя бы простой интерес?!

— Интерес не должен представлять угрозу здоровью, — наставительно произнес Воля. — И кстати, даже не читая сочинение Горчаковского, а только заглянув в него, могу кое-что сказать об этой «Кизиловой скале»… или утесе, как вы говорите.

По словам Воли выходило, что история с переводом турецкого романа, о котором рассказал Адриан, имела замысловатое продолжение. Воля был главным редактором в «Парнасе», а Камельковский как раз выпутывался из одной своей курортной истории. Оказавшись без жены на Родосе, он было удачно запрыгнул на одну знойную россиянку, которая, однако, оказалась искусной авантюристкой и по возвращении в Москву стала успешно шантажировать Авессаломыча. Одно время Пантелеич, знаменитый юрисконсульт «Парнаса», едва ли не ночевал в судах, пытаясь укротить непримиримую возлюбленную своего начальника. Центнерный Камельковский потерял едва ли не пуд от финансовых переживаний, но когда Пантелеич все же сумел переломить дело, в обеспечение материальных потерь немедленно придумал серию романов «Русские курортницы» — о пляжных похождениях российских женщин…

— Помню! — оживился Трешнев. — «Ребро Адама, бедро Евы», «Загорелые лодыжки», «Зона бикини»…

— Неужели все прочел? — не без иронии спросил Воля. — Мог бы еще наслаждаться, но проект свернули после выхода романа «Вид сзади». Какой-то депутат… кажется, из фракции ЛДПР… усмотрел в нем какие-то неподобающие намеки… Между прочим, возможно, намеки и так далее были. Ведь тексты шили из всего, что попадалось под руку. Например, Камельковский потребовал от своего любимого литературного негра, который писал от его имени, встроить эту самую родосскую историю, вплоть до судебных документов, в роман «Пот измены»…

Трешнев присвистнул:

— Это я не читал, точно. И даже не видел.

— Четыре тиража ушло сразу со складов за Урал и на Дальний Восток, а сколько Авессаломыч напечатал левака, знает только он. Но я о другом романе. Его принес нам Валя Задорожнев…

— Но при чем здесь «Кизиловый утес»?!

— Дело в том, что эти «Русские курортницы» шли у нас под единой фамилией вымышленного автора… некой супружеской пары… Авессаломыч придумал… Как их там…

— Татьяна и Руслан Байдаровы, — подсказал президент, недвижный под своими шорами.

— Леша! Титан! Неужели тоже читал?

— Встраивал в масскультовый контекст… а что Задорожнев?

— Прослышал про серию. Ну, это нетрудно, ведь Валя не только факты, но и склоки со всех столов собирает… Принес роман. Очень похожий на тот перевод, о котором вы говорите. Читаем. Даже интересно. У всех заграница: Египет, Тунис, Адриатика — а здесь Крым. Правда, эротики там было маловато — но Валя пообещал прибавить. Камельковский ему гонорар выплатил, причем даже чуть выше остальных, поскольку редактором на книге была Марина Сухорядова, по некоторому стечению обстоятельств некогда бывшая подружкой, а то и супругой нашего Вали.

— Что-то я тебя, Воля, здесь не совсем пойму, — врезался Трешнев. — Ведь Авессаломыч — скупердяй несравненный! И вдруг гонорар! Повышенный!

— Андрюша, ты на высоте не уловил подробность. — Воля, как обычно, был невозмутим. — Серия шла под общим псевдонимом, и все тексты мы закупали разом, на корню, навсегда. Конечно, гонорары все равно были слабенькие, но на фоне общей финансовой политики «Парнаса» даже привлекательные. Ты никогда не забывай, в каком времени живем.

— Понял! — нетерпеливость была одной из основных черт Трешнева. — Но тогда получается, что Валюшка, хорек еще тот, выпадало несчастье иметь с ним дело, взял перевод турецкого романа, сделанного его Махаббат, перелицевал текст в крымскую курортную историю, прибавил по заказу старого козла Камельковского эротики…

— В данном конкретном случае не «старого козла», а прозорливого редактора, — поправил Ласов.

— Хорошо, старого прозорливого козла, — не отступил Трешнев. — И чем закончилось?

— Ничем! Как уже говорил, чтобы погасить скандал с депутатом, серию закрыли. Роман остался в нашем распоряжении.

— И?

— И в распоряжении Марины, которая, собственно, его и вела. А вот как его куски попали в роман Горчаковского, ума не приложу. Причем не в том виде, первоначальном, о котором тебе говорил Адриан, а прямо в крымском, задорожневском варианте…

— И эротика сохранилась?

Читал ли сам Трешнев «Радужную стерлядь»?

Караванов вновь занялся перелистыванием страниц.

Трешнев и Ласов, поднявший шоры на лоб, смотрели на него с лицами шестиклассников времен Ксениного детства, наблюдающих за приятелем, самолично и недоступно для них разглядывающим «Плейбой».

— Насколько понимаю и помню, — Караванов наконец утолил их ожидание, — текст вставлен сюда не механически. Но одна сцена, — он показал страницы, — где занимаются любовью в роще Кара-дага, а потом плавают в ночном море, написана именно Задорожневым. Для эротизации. Изменены только персонажи. Весь суер-выер остался. Но в нашей серии это была главная героиня, нижегородская инженерша с военного завода, а здесь — внучка крымского татарина, депортированного из Крыма в годы войны. Прекрасно помню, что именно из-за нее вышел очередной крупный крик с Камельковским. На него иногда накатывала праведность. Орал, что сцена — чистая порнуха, надо убрать или, во всяком случае, переписать. А я настаивал на том, что главная проблема не в сексе, — какой там уж такой секс на фоне всего остального, что читаем и видим, — а в том, что действие происходит в еще советское время и представить, что народ купается в ночном море, совершенно невозможно! А где пограничники?!

— Да! Где пограничники? — подхватил Трешнев. — Где пограничники в «Стерляди»?

— Здесь их не надо. Время-то современное. А тогда, между прочим, задумавшись о пограничниках, Камельковский отступил и потребовал как-то переработать сцену, чтоб пограничники не могли появиться… Потому все это мне и запомнилось. Но проект рухнул.

— Вот, оказывается, откуда вы шоры и беруши берете! — воскликнула Ксения, обнаружив пакетик со спальными принадлежностями в матерчатом кармане на спинке кресла перед ней. — Здесь даже тапочки есть!

— Одноразовые, — равнодушно пояснил Трешнев. — Хотя с запасом прочности. Возьмем с собой — может, пригодятся. — Он вытащил такой же пакетик из своего кармана. — А шоры-беруши будут напоминать нам о бдительности… — Посмотрел в иллюминатор. — Здесь-то тебе они уже не пригодятся. Крутимся близ Питера. Как видно, заходим на посадку. Надеюсь, все понимают, и в Питере голодными мы не останемся, но взять этот ускользающий «Кизиловый утес» просто обязаны… Инесса, подъем!

— Что! — вскинулся на своих креслах Гриша Бурцевич. — И здесь халявщики?!

Питерское разочарование

Почему нужно было проводить заключительный акт этой всероссийской премиальной пьесы в Петербурге, а не в Москве, тогда как все предыдущие действия проходили в столице, Ксения не понимала. До тех пор пока Андрей не объяснил: жюри «Пушкинского Дома» возглавляет известный писатель, да чего там говорить — патриарх. Он стар. Он удручен годами. Не может ездить в поездах. Даже на «Сапсане». Прокатился один раз, то есть туда-сюда, — оказалось, уже не по годам. Тем паче летать на самолетах. Решили сделать проще: не он к нам, а мы к нему. Это лишь на первый взгляд неудобно, расточительно, времени много отнимает… Ведь если посмотреть внимательнее, вдуматься — почему бы не прокатиться в Питер, не выйти лишний раз на невские просторы, не соприкоснуться с литературными фантомами северной столицы? А они еще, глядишь, обретут этот таинственный, неуловимый «Кизиловый утес».

Столько света, цвета, блеска и невиданных, экзотических растений — куда там ее скромному другу папоротнику, с которым она познакомилась на «Щедринке»! — Ксения еще не видела.

Нет, они с Инессой никогда сюда бы не попали, если бы не связи этого президиума Академии фуршетов и примкнувшего к ним Гриши Бурцевича. Его Трешнев однажды величал академиком-ревизором. По данным Бурцевича, аккредитацию на премиальные мероприятия ужесточили, количество приглашенных ограничили, охрану усилили. Нечего пускать всех подряд, понапишут потом бог знает что. Не было ничего из того, что они там себе напридумывали, кого оболгали, окарикатурили!.. Влияла на изменение в процедурах и история с убийством Горчаковского и Кущиной (невольное самоотравление несчастного Позвонка и сожжение сына Пахаря-Фермера вместе с приятелем для многих оставалось неведомым — они оказались неучтенными жертвами литературных страстей).

До самого начала церемонии премии «Пушкинский Дом» они, то объединяясь, то разделяясь, мотались по питерским библиотекам в поисках «Кизилового утеса». Садовая, Фонтанка, Васильевский остров, Литейный… У Трешнева всюду оказывались знакомства, какие-то связи, кого-то он тут же брал в неразмыкаемые объятья своего неистощимого обаяния.

Все было — только книги нигде не было! Числилась, а на месте не обнаруживалась… Наконец, вновь пообещав, что при необходимости он выедет за «Кизиловым утесом» в Турцию, а если и там не найдет, то в Библиотеку конгресса, Трешнев повел их на праздник премии «Пушкинский Дом» в надежде на нечаянные встречи, которые принесут им удачу.

И первый, кого они здесь увидели, был, нет, все же не Амазасп Гивиевич, хотя явно и Питер не был лишен института фуршетных халявщиков. Это был Георгий Орестович Беркутов, печальный после похорон любимой аспирантки и теперь наконец прибывший в намеченную питерскую командировку. На «Пушкинский Дом» он пришел для психологического восстановления и был рад, когда Трешнев рассказал ему о поисках книги, которая, как ему кажется, может помочь раскрытию убийств на роковом фуршете.

— Найдем! — твердо пообещал Беркутов. — Здесь книжники, пожалуй, сильнее московских. Я сейчас позвоню двоим. Они, правда, между собой не ладят, но сейчас это как раз хорошо.

Но, как оказалось, Трешнев не только турецкую книжку искал.

Он стал расспрашивать Беркутова про модные предпочтения Элеоноры Кущиной.

— Помнишь, Орестыч, ты говорил, что Элеонора, которую задушили шарфом, никогда шарфов не носила?..

Лицо Беркутова, разгладившееся было за разговором о книгах, вновь стало растревоженным.

— Действительно, не носила. И меня следователи об этом спрашивали… И шарф этот предъявляли. Не ее это шарф. А мать Элеоноры и вовсе сказала, что у дочери вообще никаких шарфов не было, не любила она их… И я это давно заметил. Только платочки.

— И что это за шарф?!

— Вообще-то обычный, летний, такого, знаешь ли, даже приятного нежно-сиреневого цвета. Длинный, с кистями… Но, между прочим, может, это мое субъективное впечатление… он какой-то не молодежный… для дам в возрасте… Кстати, это и мать Элеоноры сказала, мы с ней обменивались…

— Она в Москву приезжала?

— Нет, на похоронах в Кимрах был следователь из этой группы… И на поминках улучил момент — показал вещественное доказательство, улику — этот шарф, который с собой привез. Но все мы в один голос сказали: шарф — чужой! Ищите!.. Это просто ужасно…

На Беркутова было тяжело смотреть, и Трешнев увел его в толпу искать чего-нибудь успокаивающего. А Инесса и Ксения в ожидании его возвращения заняли лучшую, по их мнению, позицию для наблюдения — у окна с пальмой.

Значительную часть присутствующих Ксения уже знала, подавно знала Инесса с ее долговременным опытом фуршетирования действительности. Да и как не знать, если ходят на подобные мероприятия одни и те же? Не только свои, но и чужие. Можно сказать, почти свои. Как ни гоняй, а эти все равно окажутся в нужное время в нужном месте и, если надо, совершат путешествие из Москвы в Петербург. Поэтому нет ничего обиднее, когда горсточка фуршетных бомжей превращает фуршет из стиля жизни в фуршет как средство пропитания. Обоз с хозяйством и столом еще только едет по Биржевому, а они наверняка уже здесь. Но как их узнать?

Ксения вдруг сообразила, что питерские правоверные фуршетчики как раз их, московских, могут принять за негаданных халявщиков. Смеясь, сказала об этом Инессе, но та лишь пожала плечами.

— Не знаю, что делают здесь все эти, а без учителей литературы им никуда! — Ксения кивнула в сторону прогуливающихся вокруг. — Их возможные читатели сидят в наших классах.

Вот это чувство достоинства! Учись, Ксения! Ведь «эти», если посмотреть на рядом праздношатающихся, — современные литературные знаменитости.

Одна знаменитость за другой. Словно они прибыли не на премиальные торжества, а на литпарад.

В обнимку с молодцеватым Захаром бодро прохаживается гражданин-поэт, одетый притом в камуфляжную куртку и галифе. Он здесь свой человек. И не только здесь. После знаменитых ньюзиклов это хитрое, довольное лицо узнают даже старшеклассники, будь уверена, Инесса. На взгляд Ксении, лучше, когда поэта больше, чем гражданина, но кто ее спрашивал?

Ширококостная, крепкая и тоже в галифе (мода, что ли, среди литераторов такая пошла?) и при этом во вьетнамках со стразами Саломея сетует, что ее мало читают настоящие читатели, и пытается убедить немногочисленный кружок почитателей, что давно пишет не только детективы. Напрасно сетует. Здесь вообще никто никого не читает.

А вот Уля Ульянова, дважды лауреат антипремии «Полный Абзац» за плагиатскую книгу «Как отдаться любому мужчине» и за «тотальную творческую бездарность», как всегда, уверена в себе и одаривает всех безбрежным оптимизмом. Еще на входе было слышно, как она радостно сообщала ПЕН-вождю питерских писателей и живому классику русской прозы Валерию Попову о погоде в Париже, из которого накануне вернулась (или прилетела на время). А теперь Уля, пышноволосая и пышногрудая, отвечая репортеру, стояла поблизости от них — прекрасного фона для телекартинки: питерская пальма и две фигуристые женщины под ее сенью.

На вопрос: «Что вы читаете?» — Уля ответила с прямодушной откровенностью:

— Читаю книгу, которую я написала.

Скандально известная Гелена, о которой Трешнев прожужжал Ксении все уши, широко улыбается в камеру. В жизни она лучше, чем на экране, и, кажется, лучше своих романов. Андрей долго объяснял ей, за что нужно было великоустюжской звезде дать независимую транснациональную премию: она, мол, расширила любовный лексикон, нашла слова для называния или пошло-называемого, или вообще не называемого. Ксения не спорит: что спорить с человеком, который жизнь положил на изучение эротического начала?

Вдоль гигантского аквариума-титаника собрались уже трое Поповых — не только питерский Валерий Георгиевич, но и московские Евгений Анатольевич и Михаил Михайлович. Трешнев знаком со всеми троими. Ксении интересно: как он будет общаться с ними — по отдельности или вместе? Она знает двоих первых (они частые гости на телеэкранах) и согласна с титулами, возданными Трешневым этим мастерам: гений номер один и гений номер два. Только она не помнит, кто какой. А вот что такое «Попов номер три»? Достоин ли стоять на полке рядом с однофамильцами? Надо будет ознакомиться с творчеством. После встреч с Трешневым она решила читать всех, кого видит. Такое будет у нее хобби. Задел есть. Займет свою экзотическую нишу — читатель среди писателей. Или в этой нише уже Инесса? Все же лихо она разделала «Радужную стерлядь»!

Три Попова — хорошая иллюстрация к феномену однофамильства в литературе. А вот эту троицу объединяет не только молодость, но и убеждения. Три девушки-умницы. Она забыла, как их зовут, но на ум почему-то упорно лезли петрушевские Канна, Манна и Гуранна. «Калушата! Калушаточки! Сяпайте на напушку!» Не хотят сяпать на мамкину напушку, хотят на свою. А вослед им раздается вечное: что это еще за изобретение Канна, Манна и Гуранна? И чему их только учили в академиях? И когда ж наиграются?

Пусть их, играют!

Пригласили к предфуршету, который, поняла Ксения, — неотъемлемая часть всех уважающих себя мероприятий.

— Так мы останемся голодными. На наших канувших кавалеров рассчитывать нечего! — позвала Инесса. — Пошли!

— Слушай, — спросила Ксения, — разве тебя не поправлял Андрей, не объяснял, что надо говорить не «Пошли!», а «Пойдем!»? Меня уже не раз поправлял.

— Конечно, поправлял, пурист постный! Хотя он, конечно, прав.

— А я не согласна: разговорная речь допускает такую форму, и в современных словарях она зафиксирована.

— Ты можешь не соглашаться с чем угодно, но за один этот глагол — «зафиксировать» — в твоей живой речи Андрюша навсегда может забыть, что живет, мол, такая на свете Ксения Витальевна Котляр!

Вот как! Она помнит мои полные имя-отчество и фамилию…

Но разыграться фантазии не удалось: Ксения сообразила, что паспорта и у нее, и у Инессы проверяли дважды: при въезде на аэродром и при входе в самолет, причем аэродромный полицейский прочитывал их вслух.

Набрав побольше воздуху, Ксения вслед за Инессой, как кораблик за ледоколом, вошла в самую гущу фуршета.

Разговоры, разговоры… О высоком и обыденном, о животе и смерти, о литературе и дерьме… Никогда бы не подумала, что можно столько говорить. И где? За фуршетными столиками.

— Не тому дали.

— Ну, это как водится. А ты на кого ставил?

— Когда у нас давали тому?

— Триста баксов проиграл! И все из-за этого. Пис-с-сателя…

— Ничего святого! Букмекеры! Еще бы осьминога позвали.

— Позвали бы, Женечка, да Пауль умер некоторое время тому назад.

— Они думают, что я умер… Но я еще жив. Жив! Все еще жив!! И все еще пишу!!!

Достает из штанов маленькую, тоненькую, но в переплете книжицу — подтверждение собственного существования.

— Фикшн? Кому сегодня нужен фикшн?

— Ты сначала сделай мне нон-фикшн, потом полу-, а под конец я, так и быть, прочту твой фикшн. Или наоборот. Сначала фикшн…

— Что вы шипите, как поляки. Фикшн, нон-фикшн… Скажи еще: сюр-фикшн! Нет таких слов в русском языке!

— Уйди, чистоплюй несчастный! Посмотри, где тут у них коньяк. Шампанское уже видеть не могу.

— Ягоды с шампанским. Стерлядь с икрой. Конвертики с жареным зайцем. Особенно эти, конвертики, душу тронули…

— Почему я не видел зайца в конвертике?!

— Да не здесь! В Кремле, по случаю.

— Жареный заяц по случаю?

— Нет, был по случаю. Заяц, я думаю, там у них каждый день. В Георгиевском-то.

— А ты у нас теперь в Георгиевском?

— Ну, не каждый день Общественная палата заседает…

— Заяц, по случаю, не рогатый?

— Почему рогатый? Лучше михайловский.

— Кремлевский. Рогатый. Михайловский… Сложить всех этих зайцев, может, и будет толк.

— Да, сложение-вычитание…

— Ягоды с шампанским. Стерлядь с икрой. Конвертики с жареным зайцем…

Взгляд мечтательный, задумчивый.

— А она мне говорит: «Сейчас все пишут». Да как она смела равнять меня со всеми! Я не все, я, может, другой.

— Другой работает без устали, бегает, суетится. Не поработает, так и не поест.

— Где-то я это уже читал… Про всех и других…

— Нигде! Я — единственный. Я не все!

— Сейчас редактирую одного испанского… м-м-м… чудака, из которого наши издатели хотят сделать нового Поэльо…

— Коэльо, Гарик!

— Ну да. Просто я перед этим редактировал кулинарную книгу. Ты же от меня ее получила…

Мимо них спокойно, величественный взгляд орла, прошел Глеб Морев. Трешнев уже показывал ей этого академика-исследователя Академии фуршетов. Именно он поднял в своих трудах проблему «критической фуршетной массы». Кажется, сегодня ученый муж получит немало свежего, хотя, может, и однообразно свежего материала.

— Паришь и воспаряешь над своими замыслами и помыслами, а река времен между тем несется бурным потоком… Кто знал, что такое произойдет именно с Горчаковским! Ведь наш «СПbook» накануне ему сделал очень интересные предложения, и он обещал приехать и обсудить именно сегодня, как раз под крышей «ПушДома».

Услышав это у себя за спиной, Ксения застыла в ожидании продолжения.

— А как же его «Бестер»?

— Там у него начались проблемы… Во всяком случае, он принял наше предложение почти что с радостью. И вот на тебе! Потеряли раскрученный бренд.

— Ты имеешь в виду его проблемы?..

Увы, ответа не последовало.

Умиротворенный гул всеобщей литературной болтовни вокруг раздробили крики. Чем-то знакомые, звуком напоминающие вопли гиппопотама — то возвышающиеся до любовного призыва, то ниспадающие до рева раненого гиганта.

И здесь Камельковский!

И здесь просчитался!

Караванов, как видно, извлек уроки из стычки в Евро-Азиатском литературном клубе и подготовился основательно. Теперь он словно дирижирует симфоническим ревом Камельковского, размахивая перед ним своим планшетником, впрочем, на расстоянии, для планшетника безопасном.

Говорить Воле приходилось довольно громко. Его видимая цель — привлечь к этому конфликту как можно больше зрителей и добиться того, чтобы суть происходящего они поняли.

В этом ему активно помогал Трешнев. Стоя рядом с Каравановым, но спиной к нему он, по всему, давал объяснения литературным зевакам.

Наконец Камельковский, сообразив, что дальнейшее его пребывание в центре концентрирующегося внимания ничего хорошего ему на будущее не обеспечит, с агонизирующим ревом устремился к выходу.

Они с Инессой подошли к бойцам за справедливость.

— Ну что, — с иронией обратилась Инесса к Трешневу, — доконали дедушку?

— Этот дедушка еще простудится на наших похоронах! — с наигранным гневом воскликнул академик-метр д’отель, но, заметив, что созерцавшие происшедшее пока что не разошлись, заговорил совсем спокойно: — Дамы и господа! Приносим извинения за некоторый шум, возможно отвлекший вас от основных событий этого мероприятия. Вы наблюдали всего лишь попытку разрешения производственного конфликта между генеральным директором и владельцем издательства «Парнас» товарищем Донатом Авессаломовичем Камельковским и бывшим главным редактором оного Владимиром Федоровичем Каравановым. Товарищ Камельковский, задолжавший своим работникам и авторам, по самым скромным подсчетам, более миллиона рублей, не только всячески увиливает от справедливой оплаты, но и пытается найти удобные площадки для новых авантюр. С чем и прибыл в литературный Санкт-Петербург из Москвы, которая возмущенно гудит, обсуждая его мутные подвиги. Мы с Владимиром Федоровичем лишь публично разорвали ту паутину, которая плелась здесь по ваши творческие планы и свершения…

— Позвольте уточнить, молодой человек! — дама, всем своим обликом олицетворявшая потомственную петербурженку смольного извода, выступила на шаг из кучки слушающих. — Но вчера Дмитрий Николаевич говорил мне, что Донат Авессаломович посетил наше отделение ПЕН-клуба и договорился о взаимовыгодном сотрудничестве.

— Спасибо за ценнейшее сообщение! — Трешнев поклонился даме. — Мы незамедлительно выясним, до какой взаимовыгоды мог договориться ваш славный клуб с очевидным банкротом. А всем авторам настоятельно советуем не играть в «парнасскую» рулетку. Победа будет не за вами! Пойдемте, Владимир Федорович!

Трешнев увлек всех своих от места литературно-гонорарной баталии.

— Теперь здесь чисто, светло… Сейчас перекусим что-нибудь и продолжим общение.

— Андрей, я видела здесь этого твоего… Андрюшу Вершунова.

— Я тоже видел. Но отредактируй свою фразу: «…твоего антипода Вершунова».

— Я надеялась, у тебя чувство юмора — безотказное.

— Разумеется. Проявляется только в необходимых и достаточных случаях.

— Просто я придумала, что ему сказать, если он опять к нам подойдет.

— Для начала — поздороваться.

— Он сам поздоровается. Обольет нас своей патокой. Более приторного человека я не встречала!

— Просто он повсюду ищет, как бы обменять свою патоку на полноценный мед. Суррогатчик и сам суррогат. Сын века.

Трешнев насупился — как видно, напоминание о Вершунове вызвало у него какие-то свои, неприятные воспоминания. Ксения попыталась его отвлечь:

— Я и Рэма Брандта видела!

— Счастливая! А почему бы его не увидеть, ведь он питерский. Приехал на побывку. Кстати, надо будет обратить его внимание на то, что здесь подают и пельмени. Малая родина своего сына голодным не оставит…

Ну, язык! Хотя, помимо Брандта, здесь полно знаменитостей познаменитее.

И все, то есть и знаменитости эти, и те, кто их такими делает, подтягиваются к столикам. Непрестанно кланяясь, обмениваются впечатлениями, сомнениями, уколами, подколами.

Что бы все они делали без таких объединяющих встреч? Где бы так демонстративно, так публично любили друг друга, в душе нежно, по-приятельски мечтая перестрелять?

Собрать бы их где-нибудь вместе. Не в зеркальных залах, не за ломящимися от угощений столами, не на виду у теле- и видеокамер, а там, где характеры и привычки каждого проявляются резче всего, — за раздачей голодных пайков, при дележе спальных мест в зале с выбитыми окнами, в очереди в замерзшую уборную…

Но сейчас нет писательских коммун, нет сумасшедшего дома-корабля, негде устраивать эксперимент на альтруизм. Да и не выдержат нынешние ни пайков, ни дележа, ни развалившегося водопровода (он не замерз, просто трубы разворовали), а писательский корабль разлетится вдребезги раньше, чем заканчиваются фуршеты.

Кого наградили, за что и чем, Ксения не поняла. Что сказал мэтр и чем мотивировало свой выбор жюри, тоже прошло мимо нее. Что ели и что выносили с фуршета, вряд ли помнил и сам Ласов. Одно можно сказать: фуршет был организован по всем законам русского гостеприимства. Высокая пьянка, как сказал классик, эксперт как раз по этой части.

Возможно, ее внимание сбило неожиданное появление из толщ фуршетной массы улыбающегося Беркутова. Он с детским удовольствием вручил Трешневу измятый клочок бумаги.

— Ваш турецкий роман нашли. Но в Киеве. Звоните завтра по этому телефону и договаривайтесь, как получить.

Оказывается, один из его питерских друзей библиофилов-библиоманов, пройдя по какой-то только им, чернокнижникам, ведомой цепочке, установил, что экземпляр искомого «Кизилового утеса» совершенно точно есть в Киеве, у тамошнего собирателя. И скан этой книги этот киевлянин готов обеспечить незамедлительно.

— С тебя, Андрей, хорошая книга, — завершил свое счастливое сообщение Беркутов.

— Гоша, разве все хорошие книги еще не стоят на твоих полках?! Я не верю.

— А придется поверить. У меня нет, например, — ты, наверное, удивишься, — пятой книги из блоковских томов «Литературного наследия»… И я буду тебе очень признателен…

— Гоша! Можешь считать, что я уже начал поиск!

— Не обмани! Пообещал при свидетеле! — И Беркутов бросился от них на перехват какого-то нужного ему фуршетчика…

— Ты мужа в Киеве не хотела бы проведать? — спросил Трешнев.

Ксения ответила не сразу:

— Оплатишь командировку?

— Нет, разумеется. Но, может, общее дело подвигнет тебя на встречу с супругом?

Трешнев-Трешнев…

Как же она обрадовалась, когда они вышли из ресторана!

Налет москвичей на Питер наконец закончился. Можно ехать домой. Что сталось с теми, кто сошел на полпути к финалу и не удосужился своей порции славы, Ксения не ведала. Да и какое дело ей до радостей и бедствий премиальных!.. В конце концов, обо всем узнает завтра. Прочтет в какой-нибудь литературной газете, или в дайджесте Караванова, или в новостной ленте.

Что-то вроде:

«26 мая в Санкт-Петербурге, в одном из лучших ресторанов северной столицы, близ ИРЛИ РАН, прошла церемония вручения главной национальной премии года — премии “Пушкинский Дом”. Победителем стал… На празднике литературы присутствовали…»

Она, Ксения, хочет лишь одного — домой. Но сначала в поезд, в тепло купе. Хорошо бы все же с Трешневым, с которым ей так и не удалось не то что остаться наедине, но и просто поговорить. Не считать же предложение отправиться к мужу в Киев, чтобы привезти оттуда этот злополучный «Кизиловый утес»! И самое печальное в том, что даже Инесса не виновата! И не думает ли она сейчас о чем-то подобном?!

Возвращались ночным поездом, правда, не все.

Бурцевич обнаружил, что в Питере есть свой преследователь халявщиков, точнее, преследовательница, и, осмыслив полученную от нее оперативную информацию, решил остаться на фуршеты грядущих дней с целью обмена опытом и выявления халявщиков-междугородников.

Билеты удалось купить только в разные купе. Инесса вдруг заявила, что хотела бы оказаться вместе с Ласовым, чему президент был рад несказанно и сверкал очками до тех пор, пока Инесса не пояснила: «Ведь он единственный из всех нас, кто прихватил с фуршета не только воду, но и еду». Впрочем, Ксения не могла представить, что после такого фуршета захочется есть ранее обеда следующего дня. Но — такова Инесса! Всегда самостоятельная, всегда знающая, что ей нужно и почему.

Караванов отправился на одинокое свое место в дальнем от проводника купе, а Трешневу с Ксенией выпало купе в центре вагона. Но смысла в этом паровании не было никакого. Трешнев пребывал в глубоком раздумье, не обращая на нее никакого иного внимания, кроме как на курьера, который завтра же должен выехать в Киев за «Кизиловым утесом».

Разумеется, она съездит в Киев — муж приглашал постоянно и всегда оплачивал дорожные расходы. Но Трешнев! Полное к ней безразличие в пользу Инессы? Или еще что-то?..

Удобное время поговорить об этом в поезде. Попутчиков в купе у них, кажется, не будет. Или опоздали, или…

Нет, не опоздали! За минуту до отправления в их тет-а-тет влетели две рослые, дородные красавицы около тридцати.

— Ой, мужчина, можно попросить вас выйти, а мы переоденемся?

Трешнев исчез за дверью и не возвратился, даже когда девушки переоделись.

Ксения выглянула в коридор.

В позе утомленного гусара Трешнев стоял рядом с Инессой.

Видно, выучилась у него прожигать взглядом, — обернулся.

В два счета с Инессой распрощался — пошел к ней.

А из купе:

— Ну, что? Покурим?

— Покурим!

Не успела перемолвиться с Трешневым и двумя словами, вернулись — накурившиеся.

— Ой, мужчина, может, вы нам шампусик откроете?

Трешнев профессионально, с легким безопасным хлопком, открыл протянутую бутылку.

— А вы будете? А ваша дама будет?

Согласно отказались, и девицы без промедлений выдули все сами, закусывая-откусывая от одного «сникерса».

— Ой, а у меня еще печеньки есть!

— Доставай…

— Ой, мужчина, может, вы выйдете, а мы ляжем?

На взгляд Ксении, они, в своих шортах и мини-блузочках, могли лечь и в присутствии академика-метр д’отеля. Но то, чего хочет женщина, хочет и Морфей, подавно — Трешнев.

Наконец легли и они.

В темноте, ароматизированной табачно-винными выхлопами, Ксения погрузилась в интеллигентскую рефлексию.

Слетали-слетелись на премию! Поучаствовали в событии. Или в не-событии? Наверное, и там, в этом зале, были такие любительницы шампусика! Ксению передернуло от этого слова.

Вот оно, лицо современного читателя! Что эти жизнерадостные телки читают и читают ли что-то?.. Впрочем, какие-то покетбуки в их сумках мелькнули, Ксения заметила. Надо попытаться увидеть утром обложки, хотя, конечно, сенсаций не будет.

Юлияшиловаленаленинатальягорчаковадарьядонцовамаринаюденичлабиринтфортуны…

Но погрузиться в сон Ксении не удалось. Девушки захрапели.

Обе. В голос, во весь объем своих грудных клеток, внушительно обозначенных грудями четвертого тире пятого размеров. Храпели, не мешая друг другу, а согласно ведя каждая свою партию.

При такой мелодии на два голоса уснуть было невозможно.

Впрочем, Трешнев вдруг опроверг безысходность этого предположения — всхрапнул. Коротко, но очень внушительно.

Ксения вышла из купе в пустынный коридор, сквозящий прохладой.

Угнездилась на откидном сиденье.

Вот это — уже не литература. Это она, жизнь.

Киевский муж

В Киеве у вагона Сашка встретил ее букетом тяжелых медово-желтых роз. Да, теперь цветы стали всесезонными. Отведя букет подальше от лица, Ксения исподтишка принялась рассматривать мужа: они не виделись с мартовской поездки в Эйлат.

Все тот же. Хорошо сложен, смугл и черноволос. По-прежнему родная хохлацкая морда… И с новою видзнакою своей принадлежностью: в украинской вышиванке с сине-голубым узором, который совсем не шел к его темным глазам, она на муже еще не видела. И эти джинсы… Но не ей, приезжей жене, делать ему замечания, выказывать неудовольствие.

— Вечером — сюрприз, — дразнил ее Сашка, пока его новенький синий вольво стоял в пробке на бульваре Тараса Шевченко. — Поведу тебя на фуршет! Как раз сегодня вручают одну из наших премий.

Ксения вздрогнула. И здесь все то же…

— Что за сюрприз, когда ты все уже сказал? — засмеялась она, не желая выдать своего замешательства. — Как премия-то называется?

— Рудого Панька.

— А почему?

— Кто знает! У вас — «Белкин», у нас — «Рудый Панько».

«У вас», «у нас» — без этих местоимений не обходился ни один разговор мужа и жены, коль им приходилось жить по разные стороны российско-украинской границы.

Проехали Сагайдачного, Контрактовую площадь и свернули на улицу Хорива. Здесь, в самом конце небольшой улицы, недалеко от набережной, Сашка когда-то снимал офис под рекламное агентство и здесь же купил комнату, в которую почти никогда не привозил Ксению. Она останавливалась в гостиницах.

— Вся фишка в том, что это не совсем рядовая премия. У нас ее считают маргинальной, едва ли не оппозиционной, потому что она никому, ну, или почти никому не подчиняется. Но главное, в отличие от многих других, эта проводится анонимно, авторство работ не разглашается до самого конца. Кто подал, что и от кого — никто не знает… Хотя меня не это волнует. Мне на этот раз выпало заняться фуршетом, а с ним тоже непросто. Ребята снимают подвал в одном из литературных кафе, что-то вроде вашей «Билингвы», немного богемой отдает. Подвальчик небольшой, с фуршетом особенно не развернешься. Но я и на этот раз оказался на высоте.

Машина проехала мимо тянувшегося на полкилометра зеленого забора и остановилась перед высокими железными воротами, наглухо задвинутыми на засов.

Сашка вышел первый, отодвинул засов, больше похожий на засов к зернохранилищу, чем на задвижку заурядных домовых ворот, достал из кармана большой черный ключ, отпер замок, снял его с петель и царским жестом распахнул ворота.

— Вот мы и дома!

Девятиметровый коридор был перегорожен шкафами и ветхими, в дырах и стрелках, занавесками, которые ничего не занавешивали, а лишь условно делили пространство на три неравные части: подобие кухни, гостиной и спальни.

Впечатление убогости нарушал только один предмет — новенький компьютер с принтером и сканером на столе в углу «гостиной».

— А знаешь, из меня неплохой креативщик получился, — хвастался Сашка, пока Ксения приноравливалась к обстановке, в которой ей предстояло провести киевское время.

Взглянула на мужа поощрительно: рассказывай, что там такое.

— Слушай, вот только одна из моих фишек. Сразу после торжественной части ведущий объявляет: «И плавится лед в вазочке! И ломятся столы от снеди! И начинается фуршет!»

— Откуда это? Про лед в вазочке? Сам придумал?

— Из «Мастера и Маргариты», — небрежно ответил Сашка. — Глава пятая.

— А на каком языке идет представление?

— Думал. Если мероприятие сугубо национальное, то надо на украинском, если международного масштаба — на русском. А сегодня можно соединить.

— И как твой слоган звучит на мове?

— Да почти так же: «I топиться лiд у вазi! I ломляться столи вiд харчiв! I починається фуршет!»

— Не знаю… по мне, так по-русски слишком красиво, а по-украински смешно. Особенно про харчи. А про лед это точно Булгаков?

— Да какая разница — Булгаков, не Булгаков! Публике понравится! проверено! Главное — такого ни у кого не было. Мы единственные с этим слоганом. Затем оркестр играет туш, действие перемещается в другую часть зала, мои люди вступают в игру: незримо и неслышно начинают обслуживать гостей. На фуршетах, как ты знаешь, самообслуживание, а у нас как в ресторане.

«Наивный! — думала Ксения. — За то и любят фуршет истинные гурманы, что не тебя порционно обслуживают, а ты сам штурмуешь поданное на столы. “За взятие жульена”, “За освобождение шампура”», — вспоминала она награды Академии фуршетов, представленные ей академиком-метр д’отелем.

— Хорошо придумано, — рассеянно кивнула она, окончательно потеряв интерес и к «Рудому Паньку», и к переводу булгаковского изыска. — Но, между прочим, я сюда приехала не только по фуршетам таскаться и не с отцом нашей дочери повидаться! У меня намечена деловая встреча со Всеволодом Тарасовичем Стебликивским…

— И что тебе нужно от этого деятеля украинского национального возрождения?

Ксения постаралась покороче рассказать историю и предысторию «Радужной стерляди». Стебликивский как раз и был тот человек, который пообещал обеспечить текстом турецкого романа, способствовавшего развитию романа русского в его, так сказать, новой конфигурации. Впрочем, у нее для рассказа было время, так как Стебликивский, с которым они с Трешневым, естественно, связались еще из Москвы, попросил позвонить ему в полдень. «То ли занят, то ли просыпается богемно поздно…»

Всеволод Тарасович говорил на прекрасном русском языке, время от времени ввертывая в речь латинские и французские выражения. Как видно, он скучал по Москве, где много печатался в советское время, когда в Киеве его гоняли то за украинский национализм, то за сионистские настроения, то за космополитизм с русофильским оттенком. За пять минут разговора Ксения была совершенно очарована интеллектуальным блеском этого человека, прежде лишь читала его статьи по истории литературы и культуры. Вместе с Мироном Петровским и Вадимом Скуратовским Стебликивский составлял знаменитую «киевскую триаду», как она виделась из Москвы.

— Осталось только договориться о встрече, — бархатный баритон Всеволода Тарасовича легко мог вступить в состязание с баритоном трешневским. — Какие у вас, Ксения Витальевна, планы на вечер?

— Собственно, ничего особого. Приглашают на церемонию вручения премии «Рудого Панька»…

— Хорошо, что я сижу в кресле! Я ведь тоже там буду… — он помолчал в трубку. — Вас кто пригласил?

— Муж.

— Муж… Вот как. Но это еще лучше, что пригласил муж! Вы что, вместе приехали?

— Нет, он киевлянин.

— Вы знаете, то, что вы говорите, для меня просто подарок! Значит, вы будете с мужем. Обязательно будете?

— Ну, как говорил Лев Толстой: ЕБЖ. Если буду жива. Но надеюсь быть, ибо надо еще вернуться в Москву с этой турецкой книжкой.

— Добре! Ее ксерокопия через час будет готова, и я принесу ее с собой. Но и для вас у меня будет одно ответственное, но приятное поручение.

— Буду рада выполнить, тем более приятное. Если перефразировать вашего земляка, делать приятное легко, говорю это по-доброму. Что-то отвезти в Москву?

— Когда мы встретимся, я вам расскажу, в чем мое маленькое, но ответственное поручение. Не знаю, насколько помогу с книжкой вам и Георгию Орестовичу, но вы мне очень поможете. Можно сказать, вас мне послали наши общие славянские боги!..

За рулем Сашка рассказывал, сколько времени ушло на подготовку сегодняшнего фуршета, сколько он вложил собственных денег и сколько намерен на этом заработать.

Ксения слушала вполуха. Ей порядком надоели эти разговоры. Она больше не хотела ни ходить на фуршеты, ни слушать про них. Сегодняшний точно будет последним! Хотя Стебликивский все же смог ее заинтриговать.

А Сашка между тем плавно соскочил на другую любимую тему:

— Эти козлы по-прежнему думают, что писательство — одно, а издание книг — совсем другое. — Козлами Сашка называл всех, кто не смог или не захотел вписаться в новую действительность. — Они не понимают, что по-старому быть не может. Сегодня на успех может рассчитывать только тот, кто сам пишет, сам издает, сам продвигает…

— …сам продает.

— Не иронизируй, пожалуйста. На самом деле так и есть. Нам давно надо брать пример с Запада. Там все это — единый производственный цикл.

— И писательство производственный цикл?

— Не передергивай. Хотя если иметь в виду новые технологии, тот же Интернет, без которого ты сама сегодня ни одной статьи уже не напишешь, то и наука, и писательство давно стали производством.

— Рудый Панько с Западом в обнимку…

— Одно другому не противопоказано! А я, заметь, не только пишу-издаю-продвигаю-продаю, но еще и деньги на кейтеринге для нас зарабатываю! — Сашка так и распирало от самодовольства.

Но через минуту он стал жаловаться:

— Если бы ты знала, сколько сил отнимает этот кейтеринг! Писать совершенно некогда. А у меня еще одна идея появилась: открыть клуб или кафе. Я уже прощупал: рынок литературных кафе в Киеве пока свободен. Но это ненадолго, скоро все поймут, что на этом тоже можно деньги делать. С одной стороны, культурно, ты по-прежнему со своими, а с другой — прибыльно. Но сначала — квартира!.. Сюда же никого привести нельзя!

Ксения вопросительно взглянула на мужа. Или только во взгляде звучал вопрос? На самом деле ей было все равно, можно сюда кого-нибудь привести или нет.

— Ты смеешься, — с почти детским упреком сказал он, хотя она даже не улыбалась. — А мне не до баб, выспаться бы… Я имел в виду привести нужных людей… Но ничего, вот увидишь: еще полгода, и я ее куплю, квартиру. Все продам, а куплю! И не где-нибудь в спальном, а в самом что ни на есть центре. Мы еще поживем!

Ксения молчала, зная, что никогда не поселится в квартире, которую купит муж.

— Жить надо рядом со своими, успешными — это закон. Успех, он, знаешь ли, заразителен.

Произнеся свою длинную речь, Сашка принялся утирать отнюдь не куртуазным, а огромным, как наволочка, носовым платком сначала взмокшую голову, затем лицо и наконец темно-красную шею, уже загоревшую, но некрасиво.

Киевское искушение

— Не люблю слово «успешный», — прервала свое молчание Ксения. — Все вокруг только и говорят об успехе. Боятся не успеть, торопятся взять от жизни по полной. Мир поделили на успешных и неуспешных, как раньше на богатых и бедных. Впрочем, тут связка жесткая: где успех, там богатство. Всех и все разъедает эта ржавчина. Не только политиков, бизнесменов, шоуменов, режиссеров, актеров, для которых успех всегда был критерием профессиональной деятельности, но и нашу среду. Считаем, чего и сколько написали, выстраиваем рейтинги, в Интернете с утра до ночи ищем на себя ссылки — любыми способами пытаемся оставить после себя как можно больше следов… И вот уже и «Чайка» не «Чайка», пьеса не о муках творчества и природе таланта, а об успехе. Представляешь, об успехе! И модный режиссер не стесняется везде и всюду по-зи-ци-онировать свою постановку как пьесу об успешных и неуспешных. А на самом деле классика нужна ему лишь для подтверждения собственных комплексов и амбиций.

Сашка изумленно смотрел на жену. Никогда ничего подобного она не говорила, а тут… Что это с ней? Чье влияние? Нет, надо быстрее съезжаться, забирать их со Стефанией сюда, домой. Так недолго не только окончательно жену, но и дочь потерять.

Но Ксения не замечала его растерянности и тревоги. Она говорила будто сама с собой:

— Мне тут недавно рассказали: появился новый модный термин — эгонетика. В общем, странствие по Интернету, поиск и разбрасывание в Сети своих следов. Ну, словно птичка покакала. Уже и единицу измерения придумали — гуглик. Говоришь как бы между прочим: «У меня пять тысяч гугликов, а у него всего сто», — и все понимают, о чем речь… А у меня, у меня самой… сколько этих гугликов?

Она подошла к компьютеру, провела ладонью по металлическому затылку монитора. Еще немного постояла, еще раз провела.

— Возьми салфетку, если хочешь вытереть пыль. Что ты на него так странно смотришь? Не то с нежностью, не то брезгливо.

— Нет, не буду… Хотя, конечно, Rambler ответит. На все вопросы отвечает Rambler… Но отчего так и тянет нажать на кнопку и задать поиск? Раньше искали себя, теперь — о себе. И Rambler отвечает, на все вопросы отвечает Rambler!

— Интернет для того и придумали, чтобы держать в нем информацию. На все случаи жизни, — попытался остановить бессмысленный разговор Сашка. Общих мест он никогда не стеснялся.

— Да, информацию, — повторила Ксения, со всей силы вжимая кнопку процессора внутрь. — Но мы уже не информацию ищем, а подтверждение своего признания. Чтобы доказать себе и окружающим, что чего-нибудь да стоим. Иначе как объяснить, отчего в Сети такое количество доморощенных любительских сайтов, персональных страниц в «Википедии», блогов в «ЖЖ»? А «Фейсбук»! Скоро Бобчинские оттуда будут вещать городу и мировому эфиру, как они покакали и пописали, а друзья их — в упоении лайкать: «Молодчинка! Сегодня твой стульчик куда форматнее, чем позавчера!»

— Это про кого ты? — Сашка весело смеялся.

— Загляни — долго искать не придется! Старательно подсчитывают сетевой рейтинг, ревниво сравнивают себя с другими, гоняются за недостающими гугликами, затем — мегагугликами, потом — гигагугликами. В институте — индекс цитирования, в паутине — гуглики. Базар житейской суеты. Эпидемия тщеславия. Не отсюда ли и это наше болезненное отношение к наградам, премиям, все эти презентации, торжества, фуршеты, это всеобщее стремление выиграть, как на спортивных соревнованиях, где важен прежде всего результат?

— Может, тебе пока прилечь или хочешь чего-нибудь выпить? — участливо спросил Сашка.

— Ты ничего не понял… Хотя нет, ты прав. И в самом деле, надо пойти прилечь. В поезде почти не спала… Сама не знаю, с чего это я… Ты молчишь, Rambler молчит…

Процессор долго шипел, но экран так и не загорелся. Сашка с тревогой смотрел то на компьютер, то на жену. Оба сегодня ему не нравились…

Вечер начинался не по-московски рано, в шесть.

Они приехали в четверть шестого. Сашка хотел лично убедиться, что для фуршета все готово и никаких неприятных сюрпризов не предвидится.

Долго спускались по узкой винтовой лестнице, такой страшной, что каждый раз, находя в полутьме следующую ступеньку, Ксения боялась полететь вниз. Узкая юбка обхватывала ноги, не позволяя шагать свободно.

У последней ступени их встретили две большие размалеванные фигуры, похожие на уличных артистов-зазывал. Старый пасечник смотрел прямо в глаза и хитро улыбался, а молодой Гоголь, содранный с рисунка Юрия Анненкова, тыкался в Ксению кривым, крючковатым, но по-буратиньи длинным носом. Парики у обоих были одинакового светло-рыжего цвета.

— Твоя идея? — кивнула Ксения в сторону артистов балаганного театра.

— Увы! Мои только фуршет, общее оформление, ну и слоган. Это студенты актерского факультета. Выдумка устроителей.

Сам подвал Ксению не удивил. Его брата-близнеца она видела в Москве. Только тот был нарочито серый, а этот — весело-рыжий. И стена, выложенная красным кирпичом, и змейкой извивающиеся по стене терракотовые трубы, и даже голые темно-оранжевые лампочки на потолке — все играло богатой палитрой теплого рыжего цвета.

Как сюда мог не прийти веселый даровитый пасечник? Это его место. Видно, на роду ему было написано очутиться непременно здесь.

Крепко пахло медом. Сложный, тягучий запах волновал, тревожил, заставлял невольно вспоминать о выставленных далеко в поле ульях, о разнотравье мещёрских лугов, о цветущем вереске и медоварах Стивенсона.

Ксения повела носом:

— Откуда здесь мед?

— Я решил связать эту премию со Спасом, с Медовым Спасом.

— Да я никогда и не помнила толком, всегда их путала: медовый, яблочный и еще третий какой-то.

— Хлебный. Но все это в августе. Поначалу я придумал: Рудый Панько да без меда? Должно быть много меда. А это новый урожай, Спас.

— Здорово! А почему же тогда сейчас проводите?

— Спонсоры премии сказали, что проводить церемонию награждения в августе невозможно: народ в отпусках, никакого пиара не сделаешь. Кроме того, День Независимости рядом… Но все равно, фуршет непременно должен быть медовым. Рудый Панько forever. Заодно даем возможность желающим пасечникам распродать прошлогодний мед, у кого остался.

Сделав еще несколько шагов, Ксения огляделась. Мед был везде. Жидкий, особенно пахучий, в обычных деревянных и разноцветных керамических бочонках, тарелках и мисках. Выложенный сотами на огромных опошнянских блюдах. Расфасованный на вынос в закрытых литровых и в пузатых игрушечных склянках. А рядом на столах — горы винограда, груш, яблок (спасибо туркам и китайцам!), медовых пирогов, коврижек, рулетов с маком и бог знает еще с чем!

Чао, невидимые глазу московские тарталетки! Здесь возьмешь ковригу, обмакнешь в миску с густой, янтарной хлябью… Президиум Академии фуршетов, где ты?!

Реки меда, море меда, медовая вселенная… Еще немного — и не выдержишь, наберешь полон рот воздуха и широко, во все горло, по-гоголевски воскликнешь: «Боже ты мой, каких на свете нет кушаньев!»

— Не наедайся! — осадил ее неизвестно откуда взявшийся Сашка, видя, как она засовывает в рот большущую деревянную ложку щиплющего язык светлого, почти белого, липового меда. — Еще будет горячее: картофель в медовом соусе, шашлычки из индейки с грейпфрутом и медом и заливной карп — тоже, как ты можешь догадаться, с медом! А пока попробуй сбитня. Настоящего, с перцем, гвоздикой, с душистыми травами. Из самой лавры привезли. Только немного, а то опьянеешь.

— Да я уже… Голова кружится, столько здесь всего!

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Сашка. — Ты чего-то там утром говорила про гуглики. Я за этот фуршет столько гривен и гугликов получу, что иным и не снилось.

К ним подошел высокий, щирый украинец с седыми усами национальной, висячей формы, но в классической американской ковбойке и в столь же американских, — их сразу видно, настоящие — джинсах. Приобщенность к мировой цивилизации дополняли дорогущие очки с чуть затемненными стеклами.

Представился. Стебликивский!

Выяснилось, что Стебликивский запомнил Сашку по истории еще девяностых годов, когда он, работая на телевидении, пытался сделать передачу об Олесе Гай-Головко, украинском писателе, правоверном соцреалисте, в годы Второй мировой войны попавшем в Европу, а затем жившем в Канаде. Тогда они сняли Стебликивского с его очень интересными размышлениями о своеобразии отношений украинской творческой интеллигенции с советской властью, но потом оборвалось финансирование, и передача так и не родилась.

— Хотя, между прочим, — оправдывался Сашка, — запись эту я храню и могу ее вам передать.

— Спасибо, — рассмеялся Стебликивский, — если потребуется, я еще наговорю. ЕБЖ, как говорит Ксения Витальевна вслед за Львом Николаевичем.

Сашка убежал с последней проверкой, а Всеволод Тарасович протянул Ксении пакет и папочку. В толстом тяжелом пакете была ксерокопия — наконец-то! — злополучного романа «Кизиловый утес», а в пластиковой папочке потоньше — стопка принтерной распечатки. «Бучний бенкет» — стояло на первой странице.

— Что это?

— Повесть. Или, если вспомнить наши традиции, химерный роман.

— На украинском?

— Вы говорите по-украински? Читаете?

— Ну, в общем… Я же замужем за украинцем, и папа у меня украинец. Правда, он военный, до полковника дослужился, так что училась я в школах русских, узбекской и латышской… По местам его службы.

— Прекрасно. Значит, советский полиглот.

— Как можно перевести это? «Пир на весь мир»? Или «Вселенский фуршет»?

— Вы, не читая, ухватили самую суть, можно сказать, пафос этого сочинения… Можете числить себя соавтором этого труда. Он написан по-русски, с вкраплениями украинского, белорусского и немного — польского… Но должно быть понятно без перевода любому восточному славянину и владеющему русским языком… Сейчас все объясню…

— Пошли, начинается! — появившийся Сашка потянул их от медовых столов в темноту зрительного зала.

— Надо говорить: пойдем, пойдемте, — прошипела Ксения, но законный супруг ее не расслышал.

— С вашего позволения сяду отдельно, — проговорил Стебликивский, отделяясь от них и шепча ей: — Пожалуйста, пока без импровизаций! Только то, что попросил я. На фуршете все поясню!

На сцену поднялась прелестная смуглая девушка в длинном белом платье, сплошь расшитом кружевами цвета слоновой кости.

Засмотревшись на платье и чистый, детский пробор, разделявший длинные черные волосы, Ксения забыла задать свой любимый вопрос: «Кто это?» Но Сашка уже опередил ее:

— Ганна Хираченко — она сегодня ведущая. Известный критик, член жюри, и сама пишет. Это по мужу она Хираченко, на самом деле в ней течет южная кровь. Не то черкешенка, не то лезгинка. Похожа на Бэлу, да?

— Да, немного. Она талантлива?

— Судя по тем рассказам, что я читал, под мой вкус подходит.

Больше Ксения ни о чем не спрашивала. Она не видела, как Ганна приглашала на сцену испуганных финалистов, не слышала, как те что-то лепетали в ответ, как получали забавные статуэтки-призы с физиономией хитро улыбающегося пасечника, как шумели и радовались в зале зрители.

Никому до нее не было дела, вот она и сидела. Сидела с прямой, как струна, спиной, в оцепенении сжав руки.

— А теперь наступает самый ответственный момент… — И, выдержав риторическую паузу и от волнения даже, кажется, приподнявшись на цыпочки, Ганна выдала на одном дыхании: — Текстом-победителем единогласно признана повесть «Бучний бенкет». Автора — мы не знаем, он это или она, — просим подняться на сцену и любым способом подтвердить авторство.

Оглянулась на Стебликивского.

Сидит, сняв очки, и в упор на нее смотрит.

Обещала — выполняй!

Едва не споткнувшись на верхней ступеньке, Ксения, с папочкой в руке, поднялась на сцену.

Так возносилась то ли к скандальному успеху, то ли к успешному скандалу та, которая всего две недели назад была добропорядочной старшей научной сотрудницей академического института и предупредительной матерью единственной дочери, пребывающей в коварных обстоятельствах переходного возраста.

Киевские последствия

Сашка был ошарашен происшедшим настолько, что утратил контроль за развитием фуршета и даже хлебнул горячительного. Он пытался выяснить у Ксении, что вообще-то произошло — розыгрыш, совпадение обстоятельств, какая-то замысловатая авантюра, но Ксения сама, забыв о мужниных предостережениях, выпила столько медовухи, что очнулась только утром.

Вошел Сашка, свежий и весь такой упругий, как нежинский огурец.

— Доброе утро, сударыня! Позвольте пригласить вас, Оксана Витальевна, на утренний кофе. Экипаж ждет.

Ксения спрыгнула с кровати:

— Мне надо срочно в Москву.

— У меня свободный день, а ночным поездом уедешь. Пока что у нас куча времени, — и Сашка стал стаскивать с себя майку.

— Стоп-стоп! Я, между прочим, с работы отпросилась всего на один день.

— И какой выход?!

— Я должна сегодня уехать.

Сашка совсем сложился в сгорбленную фигурку.

— Я ведь случайно приехала, по делу. Но впереди лето, отпуск, будем со Стефанией гостить у тебя так, что тебе надоест.

— Я повезу вас в Венецию! — загорелся Сашка. — Я знаю, Стефа мечтает…

— А как же труды по зарабатыванию на квартиру?

— Это копейки! Тем более что у меня сейчас приятель с семьей живет в Мюнхене. Прилетим туда, возьмем машину. Пять-шесть часов — и мы в городе Казановы и Тинто Брасса…

— Ты, по-моему, с собственной дочерью намылился туда ехать! И со мной, а не с любовницей.

— Какая любовница, Ксана! — вздохнул Сашка, вставая. — Давай так. Сейчас поеду привезу тебе билет на сегодня, а потом…

Но с билетами из Киева в Москву, как обычно, оказалось плохо — Сашка с трудом раздобыл место на вечерний авиарейс. Хотел отложить ее отъезд еще на сутки — «Кто тебя в Москве в полночь встретит?» — но она стояла на своем.

— Встретят. — Хотя действительно не знала кто. Трешневу дозвониться не удавалось.

Потом Сашке пришлось ездить по своим, неизвестно откуда вываливающимся делам.

Да и ее после авантюры Стебликивского не оставили без внимания.

Еще на фуршете, до того, как она отключилась, довольный, если не сказать, счастливый Стебликивский, как и обещал, дал пояснения, ответил на вопросы. Но проблемы, пришедшие вместе с согласием Ксении принять премию за этот «химерный роман», он снять не мог.

А они возникли.

Повесть была подписана девизом «Гаруда», и теперь Стебликивский предложил ей представляться как Оксана Гаруда, но ни в коем случае не открывать своих подлинных имени и фамилии. Он честно признался, что написал эту повесть или «химерный роман», как угодно, просто из развлечения, чтобы проверить еще раз нехитрое предположение: премии в жизни ничего не стоят, кроме денег, которые на них затрачены. Это всего лишь игра, более или менее красивая игра, которой не нужно ни придавать слишком большого значения, ни умалять ее места в нынешней литературной жизни. Для объективности оценки решил прикрыться подставной фигурой. А кто подойдет лучше молодой женщины? Подобрал таковую. Но сердцу молодой женщины, как и сердцу девы, нет закона. В последний момент они с намеченной для игры женщиной рассорились — проект оказался под угрозой… Но счастливо появилась Ксения — и все прошло как по маслу. Теперь от нее требуется только одно: сохранять полуинкогнито и поддерживать связь с ним. Ждать развития событий…

— Поскольку я согласилась сказать «а», постольку придется сказать и «б», и, может, «в»… Но не во всем я с вами согласна! — начала Ксения. — Во-первых, премии просто нужны как факт. Их должно быть много, и так постепенно произойдет их естественный отбор. Во-вторых, на премиях не только тратят, на них и зарабатывают. Наконец, среди премиального потока не может не быть интересных произведений. Несколько дней назад мне попалась повесть какой-то неведомой Муромцевой, включенная в шорт-лист российской Губернской премии, «Щедринки». Стала читать — и в одном месте не выдержала: залилась слезами, уткнулась в подушку. Думаю: что это со мной? Ведь давно уже ни над какими книжками не… Слишком бесхитростно и слишком — правдиво. Правда, все время не давал покоя вопрос: Муромцева просто не умеет писать, или это такой литературный прием? А может, только так и нужно — писать как плачется, как смеется?.. И потом еще долго не покидало ощущение, что номинантка из Рязани — едва ли не единственный живой человек, встретившийся мне на «Щедринке»… Из тех самых, которых обязано было заметить жюри!

— Ну, это рудименты юношеского максимализма… — протянул Стебликивский. — «Единственный живой»… Ригоризм отрочества. Вас, наверное, еще мигрени мучают. А это болезнь молодости… Как исчезнут — все: будете спокойной и мудрой. А пока пойдемте выпьем за уже свершившийся успех…

Ждать развития событий, которое предрекал Стебликивский, долго не пришлось.

Уже к полудню ее каким-то образом вычислили телевизионщики и набросились с расспросами.

Люди из массмедиа были и вчера, но их умело разрулил и отдалил Стебликивский. Но что делать сейчас?!

Ксении вовсе не хотелось увязать в этой истории, и она вдруг вспомнила спасительную фразу, которую бросил кому-то Стебликивский: «По всем вопросам вам лучше связаться с литературным агентом Оксаны».

Вот и сейчас она стала отпихиваться от всех этой фразой, а на просьбу помочь связаться предлагала оставить визитку. Собрала их целую пачку.

Правда, попался один невероятно настырный юноша с какого-то кабельного телевидения. Он не хотел никаких литературных агентов. Он хотел здесь и сейчас.

— Не могу сейчас, — упиралась Ксения. — Уезжаю.

— Может, в поезде интервью…

— Я самолетом.

— А куда вы летите?

— В Крым, — ляпнула Ксения.

— Может, в Крыму?

— В Крыму я буду работать.

— Писать новую книгу?

— Да, писать новую книгу.

— Повесть, роман? Как он будет называться?

— Не знаю. — Ксения повернулась, чтобы идти, и вдруг непонятно как с языка сорвалось: — «Кизиловый утес».

Появившийся Сашка, при всей своей щирости, едва оттер интервьюера и горестно сообщил, что уединиться пока не получится, надо ехать в министерство культуры.

Ксению это не очень огорчило, тем более что она испытывала некоторую тревогу по случаю произошедшего минувшей ночью. В Москве придется разбираться…

— Но все же объясни мне, — не унимался Сашка, — что это за аттракцион вы провернули со Стебликивским? Что он задумал на старости лет? И почему ты? Тоже увлеклась литературой? В писатели потянуло?

— Не придавай этому слишком серьезного значения. Ничего особенного. Скоро все прояснится.

— А мне надо сегодня. Уже весь Киев гудит: Крамаренко привел якусь незнайому дивчину, которая получила «Панька». А завтра они и про то, что ты моя жена, прознают!

— Завтра я буду в Москве, а ты поменьше болтай, а многозначительно молчи. Знаешь, сколько можно сорвать дивидендов с неопределенности…

— Учи ученого! Но мне для себя надо знать, как это все случилось.

— Пока не надо. В таком состоянии ты естественнее сыграешь свою роль.

Так ничего и не сказала, хотя вместе колесили по Киеву полдня. Потом Сашку затребовали на проведение презентации какой-то электронной энциклопедии с вполне реальным фуршетом, для которого он тоже что-то обеспечивал. И в Киеве то же теперь ей привычное пространство литературных страстей с едой и питием стоя.

Сюда пришел и Стебликивский, которому Ксения с облегчением вручила журналистские визитки и коротко рассказала о напоре массмедиа.

Хитрющая улыбка не сходила с лица Всеволода Тарасовича.

— Прекрасно! Все идет в полном соответствии с моими расчетами. И даже лучше. Возвращайтесь в Москву, а с этими ребятами я разберусь…

Подскочил задерганный Сашка:

— Опять шушукаетесь, заговорщики! Я вас выведу на чистую воду!

— Спокойно, Сашко. — Стебликивский хлопнул несчастного мужа по плечу. — Никто тебя не обманывает. Я тебе на днях все расскажу. А пока — извините, тороплюсь.

Еще один канул в фуршетную толпу.

Сашка смотрел как загнанный жеребец.

— Я не пойму, — Ксения решила отвлечь его от ненужных фантазий, — ты что, Александр Александрович, перешел из интеллектуалов в рестораторы-официанты?

— И понимать нечего! Пока зарабатываю на квартиру, хватаюсь за любую копейку, то бишь гривну. Зато попутно набралось материала на увлекательную книжицу…

Но подробностей узнать не довелось — позвонил Трешнев.

Узнав, что Ксения летит ночным рейсом, просто взвыл.

— А я, идиот, полчаса назад выпил!

— Ну как же! Круглосуточное фуршетирование.

— Если бы! Просто вовлекли в празднование дня рождения на работе. Черт! Сейчас что-то придумаю и позвоню.

Он придумал.

Ксению встретит Инесса. На своей «Ладе-Надежде».

— А ты?

— Знаешь, не складывается. Когда приедешь, объясню. Правда. Но ты не волнуйся. Инесса сделает все, как надо.

Полунощные нимфы и ночные воровки

Все, больше переводных картинок в старой школьной папке не осталось. Не тех, матово-бледных, с едва проступающим рисунком, а отмытых, очищенных от шершавого верха, от накипи первых впечатлений, какими они становились после недолгого пребывания в воде. Да и можно ли верить искаженной собственными ощущениями и собственным эгоизмом памяти? Не ровен час, подумает кто, что так оно и в самом деле было.

Она вернется в Москву и скажет Трешневу, что больше в фуршетные игры не играет. И он не должен. Не должен Homo scribens — Человек пишущий — превращаться в Homme buffet — Человека фуршетного.

Про Homme buffet это она придумала, когда летела ночным самолетом из Киева.

Надо кончать с этими играми, которые ровно ничего не стоят. Не может жизнь состоять из одних праздников. К тому же чужих. И у нее только один способ доказать это. Ведь даже у Инессы есть своя, не фуршетная жизнь, и на фуршетах она появляется только для того, чтобы отдохнуть от школьной рутины…

Но сейчас Инесса, в джинсах и в настоящей «косухе», стояла в ожидании ее в зале прилетов Домодедова. Одна.

По мере возможностей улыбнулись друг другу.

— Ну что, — спросила Ксения, — как не говорит Андрей Филиппович, пошли?

— Пошли! — вдруг засмеялась Инесса. — Андрон сказал, что ты успешно съездила.

— Даже с приключениями! Дорогой расскажу.

— И «Кизиловый утес» привезла?

— А то! Без «Утеса» мне не вернуться.

Сели в машину.

— Покажи!

— Он же на турецком. Я даже заглядывать не стала.

— Давай, я немного татарский знаю. Мне все равно Трешневу отвозить.

— Что, прямо сейчас повезешь?

Инесса присвистнула:

— Ну, тебя встретить — это понятно. Куда ты отсюда одна в первом часу ночи?! Но я ему не курьер! Просто завтра-сегодня после школы завезу ему в редакцию.

— А сейчас чего не приехал?

— Темнит. Что-то семейное. Но то, что он под хмелем, точно. Звонил мне и каялся.

— И мне каялся. Надо нам за него взяться с этой стороны.

Инесса вздохнула:

— Пока что он за нас взялся.

Аэродромный шлагбаум проехали, и она резко рванула по шоссе.

— А как дела московские? — спросила Ксения. — Новости есть?

— Для меня нет, а наша тройка, конечно, не в простое. График если не круглосуточного, то ежедневного фуршетирования выдерживается неукоснительно. Правда, академики в свободное от фуршетов время обошли еще несколько подходящих библиотек и обнаружили, что «Кизилового утеса» нигде нет.

— Ну, это и до моего отъезда было.

— Хотя в библиотеке Института восточных и редких языков какой-то след Андрей отыскал. Книгу заказывали в марте, но потом она тоже исчезла, прямо с полки заказанных. Правда, он еще не все выяснил…

— То есть и здесь пусто.

— Если бы не помощь киевлян, оставалось только в турецкое посольство обратиться.

— Ну, теперь-то мы в порядке. Пусть сличают тексты.

— Только что из этого выйдет?

— Ты же видишь: Андрей увлекся!

— Или развлекается. Хотя я его понимаю. Вокруг одной книжки — столько трупов, но уже без первоначального шума. И медиа потихоньку переключается на новенькое горяченькое.

— А он сейчас их опять подогреет.

— Кто знает? Во всяком случае, мы пока что действуем как эксперты.

— Ты знаешь, хотя Борис и мой брат, я бы предпочла держаться от этой истории подальше. Они, следаки эти, особо не дергаются, и нам тоже нечего инициативу проявлять.

— То-то в Киев помчалась!

— У меня муж там. Почему не съездить за его счет?

— А-а-а… муж… — протянула Инесса. — А мой на печи сидит. Инструктор в бассейне с сауной…

Дальше ехали молча.

Разоткровенничаться Инесса не захотела.

Волевая женщина! Она и за рулем была сама уверенность, а на МКАДе даже полихачила среди грозно двигавшихся караванов фур.

Но все же Ксения не посоветовала заезжать в их двор: из-за неуемного благоустройства и наваленных повсюду кучек старого асфальта развернуться в нем, да еще в темноте было непросто.

— Хорошо, — хмыкнула Инесса. — И в самом деле зацеплю бампером за столбик какой-нибудь или за оградку… Слушай, а к тебе в туалет зайти можно?

— Что спрашиваешь! Чаю попьем… Если не торопишься.

— Ну, это в другой раз. Сейчас приткнусь — на въезде вроде есть свободный краешек…

— Подходи, шестой подъезд.

Инесса сдала назад, а Ксения, взяв сумку, побрела вдоль дома. Но долго ей шагать не пришлось. В майских, хотя уже густых кустах орешника, посаженных перед окнами, раздался не очень громкий шелест, потом какой-то шум… Ксения обернулась. Но в следующее мгновение кто-то прыгнул сзади нее. Последнее, что она почувствовала, — сильный удар в шею…

Очнулась Ксения сидящей на асфальте, спиной оперта на металлическую ограду палисадника.

Рядом на корточках сидела Инесса.

— Я же знаю, что жива! — сказала она радостно. — Что болит?

Ксения почувствовала, что саднит кожу на ноге.

— Коленку разодрала! — сказала она жалобно, всматриваясь в рану, плохо видную в полутьме двора. — Больно!

— Перестань ныть! Не больнее, чем эпиляция. Легко отделалась!

— А сумка моя где?!

— Сумка — увы! Сейчас… как бы нам… Посиди на лавочке у подъезда, а я к машине слетаю за телефоном. Вызовем полицию и «скорую».

— А «скорую» зачем?

— Ты же в стрессе! Вдруг сотрясение мозга! Что с тобой произошло, поняла?

— «Что-что»… По башке меня, то есть по шее ударили… И все, мрак. Ничего не помню. Не уходи, Инесса. Давай ко мне поднимемся и позвоним из квартиры. Мой-то телефон в сумке остался.

Поковыляли к подъезду.

— Да, вырубили меня здорово. Почти как Горчаковского и Кущину…

— Ужас какой! Что ты говоришь, Ксения!

— Испугаться не успела. Просто Андрей мне рассказывал, что их убили особым ударом…

— Знаю. Кошмар!

— Нет, это просто совпадение. Ночной грабеж, только и всего. Сама знаешь, сейчас в Москве это становится обычным делом… К счастью, у меня денег с собой почти не было. А паспорт брала только иностранный. Все равно в следующем году предстояло менять.

— Оптимистка!

— А что, мне действительно повезло.

У Ксении все же немного кружилась голова, а Инесса прихрамывала. В полосе света у очередного подъезда Ксения увидела, что джинсы ее теперь, получается, боевой подруги перепачканы в пыли.

— А с тобой что?

Инесса посмотрела. Усмехнулась:

— Поставила машину, пошла за тобой следом. Вдруг — бегут навстречу. Двое. В балаклавах. Одна с сумкой. Твоей. Я наперерез. Ту, что с сумкой, сбила с ног, но и сама на ногах не удержалась. А другая, представляешь, твоей же сумкой мне по башке заехала, когда я с поваленной балаклаву пыталась содрать. Тяжелая у тебя сумка, оказывается. Украинское сало везла?

— И сало, и колбасу! Хорошо, от горилки отказалась… Пьянство Трешнева нельзя поощрять.

— Да, — Инесса пригладила, а потом вдруг взъерошила волосы. — Это было бы слишком. То есть — слишком, если бы мне бутылкой по голове попало. А ты эти гостинцы Трешневу везла?

— Бутылку, как понимаешь, я все же не везла! А остальное — так, муж положил: дочке и тестю с тещей гостинцы. Но там и нам хватило бы угоститься… Слушай, а зачем на меня напали? И кто?! Гастарбайтеры нелегальные?

— Женскаго полу… В балаклавах, а в ушах — целые вереницы сережек… И татуировка на шее… Странные какие-то получаются гастарбайтерши… Пойдем вызовем полицию — пусть разбираются.

Побрели дальше.

— Я, когда по кумполу получила, было руки разжала, — продолжала вспоминать Инесса. — Эта вскочила, юркая, но я вторую за ногу схватила — и тоже, представляешь, она, они обе в трениках были, в костюмах спортивных, черных…

— Как раз такие и шьют нелегально в мастерских подпольных… — вставила Ксения.

— Штанина задралась, а там татуировка тоже мелькнула — змея. Кобра, кажется… Но они вдвоем как-то со мной, лежащей, справились… Я все же лицо берегла. И убежали.

— Да, вовлек нас Андрей Филиппович в приключения. Аппетит после такого потеряешь…

— А я как раз, когда разволнуюсь, ем без остановки. Приглашаешь? Но учти — подчищу твой холодильник. Превращу его в ледяную пустыню.

Чудесный переводчик

Полиция и дежурный следователь приехали на удивление быстро, зато оформление документов с осмотром места происшествия затянулось до рассвета. Инесса и Ксения решили еще до их приезда не распространяться о «Кизиловом утесе» и обо всем прочем, но подробнейше описали все обстоятельства нападения — пусть ищут.

Наконец блюстители правопорядка уехали.

— Хочешь — спи у меня, — предложила Ксения. Ее удивил звонок Инессы мужу в ожидании полиции.

Нет, сам по себе звонок был понятен. Ксения даже не удержалась от обычной в таких случаях фразы: «Не спит. Волнуется, конечно».

На что Инесса бросила:

— Конечно, не спит. Из Интернета не вылезает.

Ксения деликатно вышла, но слова Инессы слышала.

Разговор вышел очень коротким.

— Я задержусь на несколько часов… Нет, ничего страшного… Да, самолет опоздал… Все в порядке.

«Что, он даже не ревнует?» — удивилась Ксения.

Но такой вопрос в лоб не задашь, тем более Инессе.

А теперь домой едет.

Впрочем, Инесса тут же объяснила почему.

— Если сейчас задержусь, от тебя до меня по пробкам три часа тащиться буду. А сейчас пролечу как валькирия.

— Я тебя провожу!

— Это тебя, а не меня сопровождать надо. Сиди, а лучше ляг. Надо было и «скорую» вызвать. Вдруг все же у тебя сотрясение мозга.

— Голова не болит. Давай-ка хоть с тобой спущусь.

На воздухе уже рассвело.

— Пройдусь до твоей машины, — решила Ксения. — Кто на меня сейчас нападет? После того, как полиция приезжала…

Остановились у «Лады-Надежды».

— Все-таки, — сказала Ксения, — мы что-то делаем неправильно. Отдай Трешневу этот роман, чтоб он отнес его новому следователю. Ты — мать, я — мать, чего это мы должны чужую работу делать?! И с Борькой я поговорю, когда вернется.

Инесса молчала. Потом вздохнула:

— Ты пока что в поликлинику сходи. К терапевту для начала. Прием с восьми, знаешь. С головой не шутят. А еще лучше — врача на дом вызови.

— А как же грядущие фуршеты? — улыбнулась Ксения.

— Сегодня же попрошу президента эксклюзивно для тебя вынести что-нибудь деликатесно-диетическое и навестить пострадавшую в рамках послефуршетной заботы о людях.

«Трешнева попроси!» — взглядом сказала Ксения.

«Трешнев на посту!» — взглядом ответила Инесса.

Но продолжиться дуэли было не суждено.

Явный дворник, среднеазиатской наружности, в оранжевой жилетке, стоял перед ними.

— Доброе утро, госпожи, — довольно чисто по-русски сказал он. — Это не ваша? — обратился к Ксении.

В руках у него были ее дорожная сумка и раскрытый Ксенин загранпаспорт.

— Ее, конечно! — Инесса вцепилась в сумку. — Где вы ее взяли?

Дворник протянул Ксении паспорт.

— Ваш. Я так и увидел. Я ничего не брал. Только документы смотрел. Там лежала, — показал на кусты. — Меня диспетчер предупредила, что нападали.

Ксения уже рылась в сумке. Маленькая сумочка, которую она еще в аэропорту сунула в большую, была на месте. И кошелек в ней на месте, и полторы тыщи сторублевками, и двести гривен по пятьдесят. Подавно мелочь. И гостинцы не сперли. Но мобильника не было. Хороший, отец на новый год подарил…

— А телефон? — спросила она у дворника. — Телефона там не было?

— Ничего не брал, честное слово. Только в полицию не звоните.

— Чем ей звонить? — усмехнулась Инесса. — Наверное, мы тебе верим. Но в сумку ты полез совершенно зря. Надо было диспетчеру сдать.

— Знаю, — махнул рукой дворник. — Было бы еще хуже…

Но этот тезис развивать не стал.

Помолчал.

— Хотите, вместе пойдем, скажете, что я при вас нашел!

— Аллах с тобой, никуда мы уже не пойдем. Мне вообще ехать надо… Вполне прилично говорит по-русски, — обратилась она к Ксении. — Не то что наш… Только жестами изъясняется.

— Я по-русски хорошо говорю, — вдруг гордо сказал дворник. — И пишу тоже. Я школу с золотой медалью окончил. И с красным дипломом Киргизский государственный университет имени пятидесятилетия СССР, между прочим. В аспирантуру поступил…

Инесса и Ксения всмотрелись в бедного хвастуна:

— Надо же! А сколько же тебе лет?

— Сорок четырех лет скоро.

— Считай, одно поколение. Хорошо выглядишь. Но числительные склоняешь плохо.

— Забываю. Практики мало. И в Москве по-русски мало говорю.

— Понятно. А зовут тебя…

— Шабданбай. У вас Данилой называют.

— Скажи, пожалуйста, Шабданбай, ты какой факультет окончил?

— Исторический.

— А киргизский язык знаешь?

Шабданбай-Данила усмехнулся:

— И узбекский знаю, и татарский, и туркменский. Английский тоже знал хорошо. Я этнографией занимался.

Инесса открыла дверь своей «Надежды», достала из салона пакет с «Кизиловым утесом»:

— А это прочитать и перевести сможешь?

Дворник-историк всмотрелся в страницы, полистал:

— Это не смогу. Это, думаю, по-турецки.

— Правильно. Красный диплом подтверждается.

— А турок знакомых у вас нет? — оживилась Ксения.

— С турками мы не работаем. Но тут сейчас бригада асфальт кладет… там гагауз есть. Самосвал водит. Он, наверное, точно знает. В Кишиневе когда-то в их академии наук старшим научным сотрудником был… Он, правда, не этнограф, но ему понятнее будет…

Инесса посмотрела на часы и присвистнула.

— Пробки наворачиваются… Слушай… э-э… Данила. Сейчас я поеду, а ты проводи Ксению до ее подъезда. А когда твой гагауз приедет, дай ему мой телефон, пожалуйста. — Написала на листочке. — Только пусть позвонит обязательно. Сегодня он будет?

— Каждый день работают.

— Вот и передай! Надеюсь, все будет в порядке.

— И мне свой телефон запиши. Я ведь без связи осталась. И Андрея, пожалуйста.

Оба телефона Инесса написала по памяти, молча. Протянула бумажку.

— До свидания.

Дворник заглянул в листок.

— До свидания, Инесса Владиславовна, — не без усилий проговорил он.

Добравшись до квартиры, Ксения приняла душ. Все одно — после всех переживаний даже сонливости не было. И голова болеть перестала после таблетки парацетамола.

Выпила кофе и поплелась в поликлинику.

Но что поликлиника?

Ссадину на ее ноге Инесса замазала зеленкой так, что пришлось надеть летние брюки. А остальное у врачей особых эмоций не вызвало, хотя покачали головами, выслушав ее рассказ, даже сводили к главврачу; но сотрясение мозга не устанавливается, давление нормальное… Все же выдали больничный на три дня и — если что, вызывайте «скорую».

Да, впрочем, разве ей нужны какие-то последствия, осложнения?

Выпутаться бы из этого литературно-фуршетного лабиринта…

У дома ее поджидал ученый дворник.

— Ай, хорошо, что вас вижу. Не отвечает ваша Инесса… Владиславовна что-то. Никак не отвечает. А гагауз приехал. Сейчас асфальт вывалит и подойдет. Миша его зовут.

В ожидании Ксения, отыскавшая старую мобилку с симкой, которой пользовался Сашка, когда приезжал в Москву, стала звонить Инессе. Действительно, не отвечает. Позвонила Трешневу.

Негодяй, судя по голосу, еще спал. В десятом часу утра!

Как ни в чем не бывало проглотил сбивчиво бурлящий поток ее рассказа и то, что Инесса не отвечает на звонки.

— У меня с ней встреча в редакции. Это на Маросейке. Хочешь, приходи. И на вечер есть программа. В Музее Марины Цветаевой.

— Ты мне скажи, что с гагаузом делать, если он понадобится?

— Что делать?.. Он же вечером свободен, наверное. Пусть на фуршет приходит.

Гагауз оказался загорелым коренастым мужиком лет шестидесяти.

На вопрос, знает ли он турецкий язык, сказал, что знает также румынский и болгарский. И роман готов посмотреть, хотя у него почти нет времени. Работа, сплошная работа.

— Договоримся, — уверила Ксения. — Вы можете сегодня вечером прийти в музей Марины Цветаевой?

— Где это?

Ксения стала объяснять, как пройти к Борисоглебскому переулку, но гагауз Миша ее прервал:

— Знаю. Мы как-то плитку туда возили. Это там, где ваши знаменитый вяз спилили, под которым еще Наполеон сидел. Зимой, разве не помните?!

Ксения не помнила, но что-то про спиленный вяз слышала; впрочем, такие скандалы в Москве — на один день.

Расставшись с Мишей-гагаузом, позвонила Трешневу доложиться.

Вот и Трешнев не отвечает.

Хотя, скорее всего, после ее звонка снова прикорнул, а телефон мог и отключить.

Поехала на работу.

Шефессе она о своей киевской поездке не говорила. Отпрашивалась будто бы для того, чтобы дочку на дачу вывезти.

Дел накопилось порядком, да еще и эти самые дела премиальные. Старший научный сотрудник называется!

Потом позвонил Трешнев. И сразу зашумел:

— Ты хоть видела, что привезла?!

— А что я привезла?! — изумилась Ксения, но и обрадовалась: значит, с Инессой все в порядке. — Ксерокопию романа «Kiził Kaya» в турецком оригинале тыща девятьсот двадцать седьмого года издания. Стебликивский даже титульный лист отксерокопировал.

Трешнев засмеялся.

— Всеволод Тарасович еще и украинский перевод присовокупил. А ты, получается, даже не заглянула!

— Если ты думаешь, что гонял меня как банального курьера, думка твоя неправильная. Я к мужу ездила, а пакет этот просто по-дружески прихватила.

Трешнев молчал довольно долго.

— Что за украинский перевод? Откуда? Как он успел?

— Был очарован пленительной москалюхой настолько, что сидел ночь напролет, и к утру все было готово…

Теперь пришел черед молчать Ксении. «Вновь удобный случай, чтобы отключиться от этой фуршетиады навсегда», — думала она.

— Ладно тебе. — В голосе Трешнева хотелось услышать покаянные нотки, но он уже несся вперед. — Оказывается, семь лет назад в Киеве выпустили роман на украинском. «Кiзiлова скеля» он у них называется. А ты украинский знаешь. Так что сегодня же сличим.

— Получается, оригинал не нужен?

— Почему не нужен?! Мы же в итоге должны показать, что в романе Горчаковского перелицованный кусок чужого романа. Переводчик очень нужен. Ведь Адриана неожиданно позвали синхронистом на какую-то коммерческую тусовку. Впрочем, для верности нам даже лучше, чтобы посмотрел еще кто-то. Кстати, президент и Воля тоже тюркознатца поищут. Сейчас пошли на конференцию в Институт восточных и редких языков…

— С фуршетом? — не удержалась Ксения.

— С рахат-лукумом и земелахом, — без запинки отбил удар Трешнев, — можешь присоединиться, ибо они как раз во время фуршета постараются выяснить, куда пропал институтский экземпляр «Кизилового утеса». Там же поищут переводчика с турецкого.

— Это денег стоит, — напомнила Ксения.

— Решим в рабочем порядке. Сделаем помощника — или помощницу — действительным членом Академии фуршетов. До встречи в Доме Цветаевой.

— Не опаздывай! Рабочий человек придет, не то что мы с тобой.

Трешнев тем не менее опоздал к началу этого литературно-музыкального вечера, но ему, как нередко, повезло: гагауз Миша задержался на работе и приехал на Поварскую на своем самосвале.

Позвонил, чтобы к нему вышли: стоит на «аварийке».

Оставив Инессу в зале: «Ребята, если можно, я отдохну немного», — пошли вдвоем.

Влезли в кабину.

Переводчик посмотрел, прочитал что-то по-турецки из трех мест.

Выслушал задачу: сличить тексты и отметить в них совпадающие места.

— Это быстро не сделаешь.

— Нам пока не переводить надо, а сопоставить, — напомнил Трешнев. — Там главная трудность лишь в том, что анатолийские названия заменены на крымские.

— С этим я разберусь, — сказал Миша. — Но все равно работы много. Надо ведь обе книги прочитать вначале.

— А просмотреть нельзя? — нетерпеливо спросил Трешнев.

— Вам ведь точно надо, — напомнил Миша.

— Сколько это будет стоить? — не выдержал Трешнев. — И за какое время сделаете?

— Не в деньгах дело. Я, между прочим, еще в советское время исторический роман написал, про нашего деспота Добротицу. Слышали такого?

Трешнев развел руками.

— Хороший роман. Но не издали его. Обвинили меня в национализме. А потом вообще все повалилось. Даже не знаю, найду ли хоть один экземпляр машинописи.

— Предлагаю бартер, — оживился Трешнев. — Вы нам делаете сопоставление наших романов, а я сделаю все, чтобы издать роман про вашего деспота…

— Деспот — это у него титул такой. А на самом деле он был прогрессивный…

— Естественно. Найдите машинопись вашего романа, и мы его издадим. Здесь, в Москве. А пока помогите нам.

— Ну, добре. Давайте книги. Завтра привезу. В худшем случае послезавтра.

Трешнев сунул том «Стерляди» и распечатку «Утеса» в белый пластиковый пакет с надписью «Наши детективы — чтение, от которого невозможно оторваться», положил рядом с Мишей на сиденье.

— Звоните. Приедем куда скажете и заберем. Или где-нибудь на фуршете встретимся. Звоните. И конечно, свою рукопись ищите.

— Это мне надо в Кишинев ехать…

Вышли. Миша выключил «аварийку» и тронулся. Но сразу же затормозил. Высунулся из кабины:

— А ручкой можно пометки делать? А то у меня карандаша нет.

— Конечно, можно! — крикнул Трешнев. — Можно и с комментариями.

— Погоди! — спохватилась Ксения. — Ведь ты отдал текст, который мы столько искали, почти незнакомому человеку…

Трешнев смотрел на нее с сожалением.

— В Москве, хотя это не Киев, кое-где есть ксероксы. Я снял три копии. Еще одна — со мной, остальные — в моей редакции. Надеюсь, это безумие с изъятием экземпляров прекратилось раз и навсегда. Пусть простит меня покойный Игорь Феликсович, но до истины мы докопаемся. Хотя бы во имя безвинно погибшей Элеоноры и трагически отравившегося Позвонка.

— Может быть, надо было дать этому Мише также украинский перевод «Утеса»?

— Совершенно ему он не нужен. Для нас эта «Скэля» — шпаргалка, а комратскому полиглоту пристало работать с подлинником. А то еще увлечется сопоставлениями украинского перевода с оригиналом и притормозится.

— А про возможность издать его роман ты приврал?

— Скажи прямо, грубо, по-полковничьи: соврал! Сейчас есть возможность издать любую книгу. Была бы она написана. Нам надо сделать дело, а потом разберемся. Пока Миша свой роман разыщет, пока перечитает… Есть пространство для маневра.

Разорванный «Утес»

У входа в Дом Цветаевой догнали Ласова и Караванова.

— Постоим здесь, — предложил президент. — Фуршет еще не начался, а появляться в зале во время выступления как-то неприлично. Кроме того, не знаю, как вы, а мы с Волей только что от стола. Было не очень разнообразно, но в целом сытно.

Их поход в Институт восточных и редких языков оказался успешным и в другом отношении.

— Я записан во все серьезные библиотеки Москвы, — сообщил президент, — и первым делом устанавливаю дружеские отношения с библиотекарями. Как вы все прекрасно знаете, обычно при заказе книги из хранилища остается копия листочка заказа. Моя старая знакомая, но вполне молодая женщина, Лида, которая работает в библиотеке института, разумеется, сказала мне, кто заказывал эту книгу, когда она исчезла с полки в читальном зале. Странно, что ты, Андрей, это не выяснил.

— Леша, я им по телефону звонил. И тем не менее эту твою Лиду или того, кто мне ответил, разговорил. Ведь мне даже сказали, что книгу свистнули с полки.

— Сейчас мы вас поразим тремя ударами. Воля, с какого начать?

— Убей нас разом, — предложил Трешнев.

— Каждый из трех разит наповал! — гордо сказал президент.

— Ребята, а можно без литературщины, без этих ваших саспенсов? — попросила Ксения. — Между прочим, сегодня ночью меня тоже… можно сказать, почти наповал! Уже в прямом смысле слова.

— Это мы обязательно обсудим, — заверил Трешнев. — Давайте, пацаны, без выпендрежа. Пусть сюжет и фабула у вас совпадут.

— Хорошо, — согласился Ласов. — Но в ретроспекции.

— Мы пошли к Лешиной Лиде, и она нам сказала, что «Кизиловый утес» — найден! — выпалил Караванов.

Ксения с яростью посмотрела на Трешнева, и он эту ярость, несомненно, прочитал.

— Зато мужа повидала, — кротко произнес он.

— Найден-то он найден, но в разорванном виде, без переплета и титульного листа… Сейчас в кабинете директора.

— А как они установили, что это «Kiził Kaya»? — спросила Ксения.

— Лидочка все же иняз кончила, — сказал Ласов. — А поскольку номер на семнадцатой странице был написан вдоль корешка, он почти сохранился, когда этот листок выдирали. Должно быть, торопливо. Сомнений нет, это «Kiził Kaya».

— А нашли ее во время уборки, за одним из дальних шкафов с материалами, которые у них в библиотечных коридорах. Книга-то довольно толстая, — продолжил Воля.

— Хороший удар, — одобрил Трешнев. — Мочите нас дальше!

— Пожалуйста. Угадай, кто заказывал «Утес» по-турецки?

— Леша, мы не дошколята!

— «Будьте как дети!» — напомнил Воля.

— Честно говоря, мне эта фамилия ничего не сказала. А вот Воле она сказала очень много.

— Книгу заказывала Рогина Махаббат Артуровна, — четко произнес Воля. — Поняли?

— Не поняла, — призналась Ксения.

— Просто забыла, — махнул рукой Трешнев. — Махаббат Артуровна является супругой Задорожнева Валентина Александровича.

— Значит, вы хотите сказать, что эта любящая супруга заказала книгу, ее же и сперла, а потом разорвала…

— Мы тоже так поначалу подумали, но все оказалось несколько сложнее… — заговорил президент. — Лидочка рассказала мне, что эта Махаббат…

— Это она по читательскому билету и паспорту Махаббат, а так давно Маша, — влез Трешнев.

— Лидочка рассказала мне, — терпеливо повторил президент, — что Маша книгу только заказала, поработала с ней в тот же день и ушла, сдав ее. Лидочка это хорошо запомнила, так как Маша также просила у нее турецко-русский словарь из общего фонда и потом сдала обе книги. Лидочка их расставила по местам, а когда эта читательница-переводчица-супруга явилась через неделю, оказалось, что «Скалы» нет. Там лазейка в том, что заказанные книги стоят в свободном доступе и в принципе любой их может взять. Разумеется, затем надо с книгой подойти к дежурной по залу, отметиться, но, как нам всем хорошо известно, не всегда эти дежурные есть на месте. Во всяком случае, в библиотеке этого института…

— И твоя Лидочка не всегда есть?.. — не удержалась Ксения.

— За такую зарплату, как у них, ты бы и двух месяцев не продержалась, — строго сказал президент. — Хотя она знает три языка… Не отвлекай! И тут меня, можно сказать, осенило! А что, если книгу выкрал сам Валя Задорожнев?!

— То есть хочешь сказать — создал с супругой семейный подряд? — вставил Трешнев.

— Нет, я просто вспомнил уже довольно давнюю историю, когда был на стажировке в Институте всемирной литературы. Валя как раз там работал в архиве — на какой-то незначительной должности. И разразился невероятный скандал: оказалось, что он потаскивал письма писателей и другие литературные бумаги из еще не обработанных архивов, поступавших в институт…

— Вспоминается, — протянул Трешнев. — Об этом и газеты писали.

— Писать-то они писали, но, хотя Валя попался с поличным, — в его квартире, кажется, даже обыск проводили, — печатно имя его нигде не упоминалось. А Интернета тогда у нас почти не было… В блогах и в сетях не сидели. У нас между собой говорили, что шум вокруг этой кражи был не нужен прежде всего директору института, который нацелился избраться из членкоров в академики.

— Но там и папаша валюновский поспособствовал, — добавил Караванов. — Когда я с этим другом пытался дела сделать, он мне намекал, что отец у него какая-то шишка полузасекреченная, со спецслужбами связанная. И якобы написал какие-то мемуары о тайных операциях КГБ и ГРУ, на которых можно сделать хорошие деньги…

— Валя всегда был славен в изображении тучных литературных проектов, — вставил Трешнев. — Он мне давно напоминает официанта, который подошел к вашему столику, представил меню своего ресторана так, что вы, захлебываясь слюной, назаказывали этих закусок и блюд… после чего официант ушел и не вернулся к вашему столику вплоть до закрытия заведения.

— Вообще-то, говорят, в юности он подавал большие надежды, — сказал Караванов.

— И кто эти надежды принимал, кто их видел? Да, его хвалили, — Трешнев стал распаляться, — но с каждым годом он писал все меньше, зато ревниво следил за литературными успехами других. И в конце концов зависть его и сожрала. Красть книги!.. Сегодня это вообще абсурд. Кто бы ко мне в квартиру залез и выкрал бы оттуда пару сотен книжек…

— По-моему, вы чересчур увлеклись перемыванием костей вашего коллеги по перу. — Ксении почему-то был не очень приятен праведный монолог Трешнева.

— Ничуть не увлеклись! — отбил удар тот. — Создаем психологический портрет, чтобы понять причины этого странного уворовывания… Я мог бы понять, если бы книгу крали люди из «Бестера»… Хотя и это тоже глупо!

— Институтский экземпляр — на девяносто девять процентов! — выкрал именно Задорожнев, — заговорил Воля. — После этого разговора с Лидой и предположений Леши, что к исчезновению книги причастен Задорожнев, мы, конечно, сразу выяснили: в этой библиотеке он не записан. Но тут и Лидочка нам помогла: сказала, что в библиотеку можно прийти по разовому пропуску… К счастью, на пропусках у них сидит какой-то кадр, уже ветхий, но цепкий… наверняка бывший особист или военный прокурор…

— Профеты! — восхищенно сказал Трешнев.

— Хозяйство у него в идеальном порядке, и мы выяснили, что через два дня после заказа «Утеса» в библиотеку заявился Задорожнев. То есть брал пропуск, но в самой библиотеке ничего не заказывал. Провел пару часов в институте и ушел.

— Но почему же он тогда не унес книгу?!

— Думаю, побоялся тех же вахтеров. У них ведь и при входе в библиотеку — она же этнографический музей — еще один пост.

— Понятно. — Трешнев выглядел очень довольным. — И это — ваш третий удар?

— Согласись, крепкий! — Воля тоже выглядел человеком, хорошо сделавшим дело.

Из музея вышла Инесса:

— Ну, Андрон! Я уже подумала, что даже ты меня бросил. Решила уйти! Что же вы здесь стоите?! Фуршет уже начался!

— А десерт там есть? — спросил президент. — От сладкого я бы не отказался.

— Пойдем посмотрим, — Трешнев взял Инессу под локоть, — и обсудим дальнейшее.

Выпив водки, он предложил обсудить ночное нападение на Ксению, но оказалось, что разноречия здесь нет: все считали, что нападавшим был нужен перевод турецкого романа.

— Однако телефон мой утащили тоже! — напомнила Ксения.

— Это понятно — посмотреть твои контакты, — уверенно сказал Трешнев. — И это даже хорошо. Там у тебя забиты все телефоны Бориса?

— Конечно. А почему хорошо?

— Пусть знают, то есть пусть узнают.

— Я-то думаю, в этом ничего особого нет, — возразил Ласов. — У многих, кто был на «Норрке», наверняка есть телефоны следаков, и Бориса тоже.

— Но что-то я не вижу особой активности со стороны этих многих! — с жаром возразил Трешнев. — Это мы суетимся, туда-сюда-обратно…

— Но почему на меня и Инессу напали женщины? — напомнила Ксения.

— Это я на них напала! — напомнила Инесса, пригубив водки из своего пластикового стаканчика. — Хотя вопрос остается: почему женщины?

— Представить, что это была Махаббат-Маша, трудновато! — признал президент.

— Обе были с татуировками. У одной на шее, а у другой на ноге, — напомнила Инесса. — Змея какая-то. Вроде кобры.

— А что! — воскликнул Трешнев и чокнулся с Инессой. — Хорошие приметы.

— Этих татуировок сейчас… — меланхолически возразил Ласов. — Особенно у женщин. Папуаски какие-то… Насчет татуировок не все так безнадежно. Если на Ксению напал кто-то из нашей тусовки, можно раскинуть мозгами…

— А чего раскидывать… — Караванов смотрел в свой стаканчик с белым вином. — Никто из нас таких татуировок не помнит.

— Да! — Трешнев вновь хлебнул из своего стакана. — Мы хотя и не ленивы, но нелюбопытны. Не смотрим по сторонам, вперившись в свои фуршетные тарелки… А начинать поиск сейчас, на исходе фуршетного сезона, хотя и в льготных условиях дамской полураздетости…

— Тем более что дамы эти, если это не случайные дамы, едва ли будут стараться попасть нам на глаза, — заметила Инесса.

— Но они уже могли попасться! — воскликнул президент, пивший красное вино. — Кто у нас фотографирует на фуршетах?

— Я добиваюсь, чтобы на фуршетах не фотографировали, — строго сказал Трешнев. — И даже неуклонный Гриша Бурцевич считает, что в жрущем состоянии неприлично фотографировать даже халявщиков.

— Андрюша, я знаю вашу заморочку. Она правильная, но маловыполнимая. Даже для всегда целеустремленного Бурцевича. Фотографируют многие…

— Причем часто до фуршета, — напомнил Караванов.

— Правильно! А постоянные наши фотохудожники — Виктор Васильевич, дай бог ему здоровья, и Степан. Виктор Васильевич, правда, уже ушел, а Степан еще здесь. Попросим их показать свои закрома, вдруг что и обнаружится.

— Да, Леша, пожалуй, это самый короткий путь по направлению к истине, — согласился Трешнев и исчез среди толпящихся в этом уютном подвальном зальце, чтобы через несколько минут вернуться с коренастым молодым человеком в джинсовом комбинезоне, с фотосумкой и фотоаппаратом с огромным объективом на груди.

Поздоровались.

— Дело в том, дорогой Степан, — начал Трешнев, — что наша Инесса пишет статью о татуировках в литературной среде. Материала у нее уже немало, но, разумеется, она не может не обратиться к вам. Без вашего зоркого глаза, без вашего угла зрения ей не обойтись.

Степан без улыбки чуть наклонил голову в сторону Инессы.

— Наверняка в ваших архивах есть фотографии с татуировками…

— Я ведь не татуировки фотографирую, — возразил Степан. — Хотя, конечно, волей-неволей что-то попадает в кадр…

— Все равно, — Трешнев продолжал выступать представителем невольной исследовательницы, которая, впрочем, всем своим видом выражала согласие с каждым трешневским словом. — Инесса хотела бы их посмотреть…

Степан возвел глаза вверх:

— Андрей, ты же знаешь, какие у меня архивы…

— Нам… ей нужно самое новейшее, недавнего времени. Но если можно, поскорее. А то редакция торопит…

— Нет, на иллюстрации я давать не буду. Может возникнуть головная боль.

— Какие иллюстрации, Степан! Научный журнал. Только текст, описания.

Степан вновь задумался.

— Хорошо. Сброшу, что найду, на флешку. Приходите завтра в «Президент-отель»…

— А что там завтра? — встрепенулся президент, трудившийся над виноградной гроздью.

— Как всегда, много всего. Но меня позвали поснимать на мастер-классе для менеджеров бензоколонок. Потом, понятно, свободное общение, фуршет… Думаю, с аккредитацией у вас проблем не будет. Вот телефон…

Халявщики поневоле

Честно говоря, на этом фуршете бензоколонок Ксении делать было нечего. Татуировки на нападавших она не видела, подавно трешневское воркование с Инессой сразу доводило ее до белого каления. Но этот невероятный академик-метр д’отель аккредитовал в «Президент-отель» не только Инессу, но и ее. О чем радостно сообщил за два часа до мероприятия.

И вот теперь стояла с ним у метро «Октябрьская-радиальная» в ожидании почему-то опаздывавшей Инессы.

Впрочем, когда она появилась, выяснилось, что причина опоздания была очень здравой. Уже выйдя из дома, Инесса сообразила, что фотографии можно просмотреть прямо на месте, и возвращалась с дороги за ноутбуком.

— Умничка! — завелся Трешнев. — Нам это и в голову не пришло, да, Ксения?

— Поэтому сейчас по этой голове моим ноутбуком и получишь! — рассердилась Инесса. — Что за лексика! Скажи мне еще: «респект и уважуха»!

— Несса! Это же игра со словом! Снижение справедливого, но все же пафоса. Современный стиль.

Зря, зря она приперлась на это рандеву воркующих словесников!

— Мне не нравится такой кулинарно-попсовый стиль! — одернула его Инесса. — И Ксении тоже не нравится, посмотри на нее!

— Пойдемте! У нас полно работы. Посмотреть фотографии, желательно результативно, и заправиться у бензоколоночников. Надеюсь, ни их, ни нас организаторы голодными не оставят.

— Андрей, а дома ты когда-нибудь ешь? — не удержалась Ксения.

— Скучный вопрос. Неинтересный. Но могу тебя уверить, что и дома я не голодаю. Так что не отвлекайся, а слушай мой инструктаж. Я, как положено, аккредитовался от своего «Доброго слова». Это правильно: доброе слово и бензоколонке приятно. Хотя, конечно, еще приятнее наличными. Инесса как обычно — обозреватель журнала «Мир науки». Кто сказал, что получение бензина и тем более его розлив по повышающимся ценам — не наука?

— А если взаправду? Ты что, Инесса, и в «Мире науки» работаешь?

— Представь себе, недоверчивая ты наша! — Трешнев не позволил своей красавице и рта раскрыть. — Сразу видно, что ничего, кроме ученых записок, не читаешь! Инесса уже несколько лет ведет там рубрику об этимологии и лексике. Кстати, Несса, вот и новая тема тебе намечается — названия бензоколонок и жаргон заправщиков. Надо будет поинтересоваться…

— Нам надо свое успеть! — Инесса сегодня оделась под стать мероприятию: салатные бейсболка и рубашка с зеленым платочком на шее, джинсовые, с помочами шорты до колена, на ногах — белые кроссовки, точь-в-точь заправщица какой-то преуспевающей фирмы.

— Успеем все! А ты, Ксения, аккредитована как корреспондент интернет-газеты «Свежий ветер». Держи бейджик. — И он протянул Ксении пластиковый квадратик на голубой ленте. — Но надевать на себя не надо. Просто называешь фамилию. Если вдруг еще какой-то Котляр объявится, предъявишь паспорт. Не бойся, мы с Инессой будем рядом. Пустяк-вопрос.

— Значит, все-таки и я попала из Академии фуршетов в банальные халявщики? — Ксения подумала, что есть удобный повод покинуть парочку. — Может, я пойду, а вы без меня разберетесь?

— Интересный поворот… — Трешнев растерялся.

— А я не чувствую себя халявщицей, — сказала Инесса. — Ты, Андрон, когда последний раз заправлялся?

— Две недели назад.

— А я вчера. На полтинничек бензинчик вырос в сравнении с предыдущей заливкой. А летом вообще грозят, что дороже доллара станет. Так что и этот фуршет они на нас окупят.

Словом, Ксения поплелась с ними. Действительно, на проходной никаких проблем не возникло — все трое были в списке.

В гостинице ЦК КПСС «Октябрьская», ставшей теперь «Президент-отелем», Ксения никогда прежде не была.

Зато Трешнев вместе с Инессой чувствовали себя здесь как дома. Они сразу провели Ксению в некое подобие зимнего сада, куда уже стекались менеджеры бензоколонок после своего мастер-класса.

— Да-а, — протянул Трешнев, цепко выхвативший взглядом стол с напитками. — Не разгуляешься. Только шампусик — извини, Инесса. Наверное, их тренируют и на трезвость с этими клятыми нулевыми промиллями — что за оксюморон, девчата?!

— Может, они и правы. — Инесса полезла в свою сумку с ноутбуком. — Я, Андрон, как нарочно, захватила наконец свой тебе привет из дьюти-фри. — Достала пластиковую фляжку с виски.

— Чудо! — Кажется, Трешнев хотел расцеловать Инессу, но все же удержался. Впрочем, у метро он с ней уже троекратно облобызался. — Бегу искать Степана, а вы пока соберите что-нибудь на стол.

Со стороны их тройка (Степан отдал им флешку и, отказавшись от виски, убежал) выглядела, наверное, внушительно. Раскрыв ноутбук на маленьком высоком круглом столике, все трое, просматривая фотографии, вперились в экран, позабыв про виски и про закуски, явно предназначенные под шампанское.

Как видно, Степан какой-то беглый отбор провел, но действительно отнюдь не татуировки были предметом его внимания. На его фотографиях татуированные женские руки, ноги, шеи оказывались отнюдь не в центре кадра, часто размытыми…

— Стоп! — вдруг воскликнула Инесса. — Верни-ка назад.

На фотографии был незнакомый Ксении бородач в очках, а тыльно к фотографу, нечетко, вполоборота часть женской головы, где вдоль обода ушной раковины шли маленькие пусеты с камешками.

— Ухо похоже, — сказала Инесса. — И на шее ведь татуировка. Непонятная. Резкость сбита. У той вроде звезды были и надпись какая-то. Кто же это?

— Это Юрий Буйда, — размеренно произнес Трешнев.

— Юрий Буйда?! — воскликнула Ксения. — Я же недавно зачитывалась его «Вором и убийцей»!

— Рюшик, я вижу, что это Юрий Буйда, — в тон Трешневу ответила Инесса. — Я думаю, чье это ухо. С кем он разговаривает?

— Или кто с ним пытается поговорить, — оживился Трешнев. — Между прочим, знакомые пирсинги. Я их точно встречал. Но ты уверена, что это — те?

— Почти уверена. Причем в сочетании с похожей татуировкой. И по волосам это явно была брюнетка или шатенка. А тебе должно быть стыдно. Мне всегда казалось, что ты разглядываешь попадающихся на глаза женщин во всех подробностях.

— Как мало, Несса, ты обо мне знаешь… Давай смотреть дальше.

Смотрели. Вглядывались.

Ничего подходящего.

— Погодите! — вскрикнула Ксения и огляделась испуганно по сторонам, но менеджеры бензоколонок были полностью погружены в тихо шуршащее общение между собой. — Вон, слева, на заднем плане, женщина в мини-юбке… у нее на правой ноге разве не татуировка?

— Да, татуировка у второй была на правой ноге. — Инесса всматривалась в снимок. — Рюшик, увеличь, пожалуйста, масштаб. Вроде змеится…

«Рюшик» масштаб увеличил, но перевел полученное на лица стоящих на заднем плане.

— Кажется, мы нашли! — сказал почти торжественно. — Это Марина Сухорядова и ее нежная подружка Лера Тарноградская. В миру — дизайнер.

Они обе посмотрели на Трешнева — и друг на друга — с ожиданием дальнейшего объяснения.

— Поймите меня правильно, — заговорил Андрей Филиппович с елейной кротостью католического прелата, как их изображают в итальянских комедиях. — Я не чужд мира прекрасного, но Мариночка Сухорядова как женщина никогда не была мне интересна, а как законченная графоманка вызывала только желание держаться от нее подальше.

— Если ты считаешь графоманию заразной болезнью, тебе как раз надо было с ней сблизиться, — в учительном тоне сказала Инесса, — может, наконец написал бы что-нибудь стоящее…

— Без комментариев. — Трешнев налил Инессе и себе виски. Ксения домучивала бокал бензоколоночного шампанского. — Продолжу. На ближайшем шуршете… то есть, пардон, фуршете, мы внимательнейше осмотрим Мариночку и Лерочку, которые обычно ходят парочкой…

— Поменьше уменьшительных суффиксов, Рюшик, — наставила Инесса.

— Яволь, майне либе! Мы их осмотрим и сделаем окончательные выводы. Но уже сейчас я почти уверен, что на тебя, Ксения, напали именно они. И кое-как понятно почему…

— Чуть не убили! — напомнила Ксения.

— Да, это, конечно, чересчур. Допустим, ксерокопию они хотели у тебя отнять, чтобы ты поняла, что в эту историю лезть не надо. Но не убивать же при этом!

— Загадка!

— Еще какая! Но не на того напали. Меня на фуршете не накорми, но дай разгадать загадку. На какие последствия рассчитывали, тебя вырубая, знают только те, кто вырубал. Но я после вчерашних известий уже начал склоняться к варианту «зэ» или «зет», кому как нравится. Сейчас думаю, что это самый перспективный вариант. Ксения, как у тебя в выходные со временем?

— Я с дочкой и с родителями. А почему ты Инессу не спрашиваешь?

— Да, Рюшик, почему ты у меня не спрашиваешь?

— Понимаешь, Несса, для того, что я придумал, мне нужна именно Ксения. Ведь тебя Задорожнев, скорее всего, хоть краем глаза, но видел. Глаз у него цепкий. Оба глаза. А Ксения — человек новый. Для того чтобы хоть немного распутать все эти коллизии вокруг «Утеса», мне нужно встретиться с Задорожневым. А для веса, то есть для блефа, хочу взять с собою Ксению. Под видом, ну, в общем, следователя по делу Горчаковского. У Вали куча достоинств, и среди них одно очень для нас существенное: он труслив. И даже сам признается в этом. Такая декларативная трусость. Среди множества его псевдонимов, — он если пишет, то под псевдонимами, — так вот, излюбленный его псевдоним — Страусов. Ну, понимаете, голова в песок — гузка на высшей точке… Хочу с его помощью разобраться…

— Хорошо, я приеду, когда надо и куда скажешь, — кротко произнесла Ксения и допила наконец свое шампанское.

— Созвонюсь с Задорожневым и, если все сложится, позвоню тебе, — оживился Трешнев.

— Ну, наконец договорились, — Инесса, не чокаясь, выпила виски. — Только, Андрон, ты Ксении позвони при любых обстоятельствах, а не только если договоришься. У людей все же планы, семьи…

— Я тоже, между прочим, уже дедушка, — пробурчал Трешнев, но все же прибавил: — Позвоню непременно.

У логова хорька: под угрозой обыска

Встретиться с этим невероятным Валентином Задорожневым Трешнев договорился только через день — в воскресенье.

Место и время встречи выбирал Задорожнев, живший где-то на «Сходненской». Но, подтверждая свою экстравагантность и неординарность, предложил встретиться у метро «Таганская-кольцевая». Впрочем, Ксении ехать из Реутова было даже удобно.

Трешнев предупредил, что с ней они встретятся в метро пораньше, для инструктажа. И когда она минута в минуту появилась на «Марксистской», академик-метр д’отель ее уже ждал.

Вот он каков, Задорожнев! Даже Трешнева поставил на хронометраж.

Впрочем, наставления были предельно лаконичными. Говорит он, Трешнев. Ксения, как положено, внушительно молчит. Она для Задорожнева — следователь. Хочет решить некоторые проблемы по делу об убийстве Горчаковского — в рамках закона, но неформально. Попросила Трешнева, как свидетеля происшествия, быть посредником. Импровизация — только в рамках этой легенды. Задорожнев — личность…

Здесь Трешнев несколько замялся-задумался…

— Ну, как объяснить коротко… Он вроде хорька. Залезть в курятник и передушить всех кур… Только хорек, если я правильно усвоил курс зоологии, выпивает при этом куриные мозги, поумнеть, что ли, хочет, а Валя просто так хохлаток передушит… Ну, чего они все квохчут! Поняла?

— Кое-как. Неужели он такой мерзкий, как ты его изображаешь?

— Разве я сказал, что он мерзкий?! Может, он даже несчастный. Но почему мы должны хлебать его несчастья, его обиды на весь свет, его зависть?.. Скажи мне, ты кому-нибудь завидуешь?

Ксения честно задумалась:

— Да. Завидую. Тем, кто играет хоть на каком-никаком музыкальном инструменте…

— Ну, это не считается! Ты же при этом никому не обрываешь струны, не режешь мехи, не плюешь в саксофон…

— Тьфу, Андрей! Пойдем поскорее к твоему Задорожневу.

Подававший надежды писатель, экстравагантный переводчик и книжный вор оказался уже не очень молодым альбиносом, притом с чахоточно воспаленным взглядом.

— Опаздываешь, Андрей Филиппович! — приветствовал он Трешнева — и без паузы: — Что, снова женился?

— Ты же знаешь, Валентин Александрович, я женился только однажды. — Трешнев мигом подхватил чуточку ернический тон собеседника. — Это не жена, а Татьяна Максимовна… Сейчас все объясню. Как ты знаешь, в мае, на вручении «Норрки»…

— Все — козлы! — врезался Задорожнев.

— Согласен. Во время вручения «Норрки» убили Игоря Горчаковского, Элеонору Кущину…

— Мои соболезнования. Что дальше?

— Идет следствие. А поскольку я волею судеб оказался на этой церемонии…

— Надеюсь, тебя не подозревают? Но свидетельствовать в твою защиту не могу. Меня там не было — со всеми вытекающими…

— Валентин Александрович, разговор совсем о другом. Нужна твоя профессиональная поддержка.

— Ну, что же! Давайте обговорим финансовые условия, оформим договор, и я дам объективное экспертное заключение. На какой предмет?

— К сожалению, пока обсуждение несколько в иной плоскости… Может, пройдем куда-то? Чего мы здесь стоим? Вот кафе…

— У меня с собой нет денег.

— У меня есть. Посидим в спокойной обстановке.

— Мне и здесь удобно. Давай покороче. Что вам нужно?

— Понимаешь, Валентин Александрович, скажу тебе честно, следствие по убийству лауреата идет своим чередом, но возникли вопросы к самому роману.

— Очень интересно! А я при чем?

— Установлено, что часть текста романа Игоря Горчаковского представляет собой несколько перелицованный текст романа одного турецкого писателя…

В темно-асфальтовых глазах Задорожнева метнулись, словно фары на ночном шоссе, какие-то сполохи.

Но Трешнев держал паузу.

Молчал и Задорожнев.

— Может, все же пойдем в кафе? — предложила Ксения, ставшая теперь Татьяной Максимовной.

— У меня изжога, — сказал Задорожнев.

— Как пожелаешь, — продолжил Трешнев. — Выяснилось, что этот роман переводила на русский язык Рогина Махаббат Артуровна…

В задорожневских глазах вовсю метались электрические разряды, но он молчал.

— Понимаешь, да, Валентин Александрович?

— Маша много чего переводила…

— Это понятно. Просто дальше начались странные совпадения…

— Стой! — вдруг закричал Задорожнев. — Это что, допрос?

— Ну, почему же допрос? Что это за допрос, здесь, на улице? Это, дорогой Валя, доверительная беседа. И в твоих интересах…

— А если она в моих интересах, — теперь Задорожнев почти кричал, с какими-то повизгиваниями, — я ее буду записывать…

Он выхватил из нагрудного кармана крохотный диктофон.

— Возможно, ты ее уже начал записывать. — Трешнев был так спокоен, словно говорил с буйнопомешанным или с террористом с гранатой в руке. — И много ли записал? Я вообще-то решил встретиться с тобой не для того, чтобы ты орал на Садовом кольце, близ Театра на Таганке, а чтобы предостеречь от непродуманных действий… Так что включай — или не выключай — свой диктофон, но потом подумай, как ты будешь использовать эту запись…

— Я, Андрей Филиппович, к тебе хорошо относился, но всегда знал, что ты — штопаный ган…

— Это у тебя тоже пишется, Валентин Александрович? Хорошо. Тогда продолжаю… Штопаный и т. д. сообщит тебе интересную новость…

В глазах Задорожнева запрыгали скользкие, поблескивающие слякотью лягушки.

— В марте сего года в библиотеке Института восточных и редких языков М.А. Рогина заказала роман «Kiził Kaya», по-русски «Кизиловая скала» или «Кизиловый утес» — кому как нравится. Затем роман исчез с полки, но выяснилось… машина у тебя пишет? Очень хорошо.

— Не пишет! — Задорожнев показал диктофон, впрочем, по его виду было непонятно, в каком аппарат сейчас состоянии. Засунул его в карман затрепанных серых брюк. — Говори чего хотел!

— Это ты сам знаешь. Через пару дней по разовому пропуску в библиотеку института пришел, возможно, тебе известный Задорожнев Валентин Александрович, после чего «Kiził Kaya», заказанная госпожой Рогиной, с полки исчезла…

— И чего?

— Для нас-то ничего, но там, — Трешнев кивнул на Ксению, — полагают, что кой-чего… Тем более что и в других библиотеках Москвы экземпляры этого романа исчезли… И есть мнение: если один потенциальный похититель уже, как минимум, под подозрением, то он может быть причастен и к другим, мягко говоря, пропажам этой книги…

Задорожнев молчал.

— А на днях, хотя в ночное время, на человека, который вез в интересах следствия ксерокопию этого романа, было совершено разбойное нападение…

— Вы, конечно, тоже пишете? — сварливо сказал Задорожнев.

— Зря вы так, — возразила Ксения, впрочем, стараясь говорить как можно тише. — Мы бы вас предупредили. Зачем нам нарушать конституцию и закон?

— Хочешь, Валентин Александрович, обыщи меня, — предложил Трешнев. — Только аккуратно — щекотки боюсь.

Глаза этого смутного человека полыхнули электросваркой. Верно, Задорожнев хотел выматериться, но удержался.

— Это вы мне обыском грозите! Только хрен что найдете! Ну, был я в библиотеке, но про вашу «Скалу» ничего не знаю.

— А что знаешь? Книжечка-то из всех библиотек тю-тю!

— Ненавижу! Но я здесь ни при чем!

— Это ты не нам объяснять будешь. Исчезновение «Kiził Kaya» из институтской библиотеки все равно уже с тобой связано, а что такое прецедент, ты знаешь…

— Твари!

— Надеюсь, это ты не нам. Расскажи, как было, а мы посодействуем. Это ведь неформальная встреча.

Задорожневские глаза вдруг приобрели первоначальный, темно-асфальтовый цвет.

— Мне совершенно по одному месту, что там насочиняют, но тебе, Андрей Филиппович, только по давнему знакомству скажу: не там ищете!

— Вот и подскажи, где искать.

— Ты же знаешь: Маша — гениальная переводчица…

— …а ты — гениальный писатель… Нам, — Трешнев показал глазами на Ксению, — факты нужны, Валентин Александрович, а не лирические эмоции.

Задорожнев смотрел затравленно.

— Короче: однажды Маше попался этот самый роман… Перевела… Хотела, естественно, напечатать… Но вы же знаете, какой теперь бардак… Даже мне не удалось…

Трешнев поощряюще покивал головой.

— Но болталась рукопись по издательствам довольно долго… И постепенно дело сошло на нет… Мы уж и позабыли о том переводе… И вдруг! Выходит эта «Радужная стервлядь» Горчаковского. А я же все читаю… Читаю и вижу: знакомые страницы! Показал Маше. Она-то подавно узнала. А тут еще и Пелепенченко по радио стал эти украденные у нас страницы читать — с понтом, будто это «Радужная стерлядь»! А это наша «Кизиловая скала», только Турцию переделали в Крым.

— А у вас была Турция? — влез Трешнев.

— Ну, конечно! — Задорожнев смотрел подозрительно. — Это же турецкий роман.

— И что дальше?

— Я стал думать, как такое могло получиться.

— Действительно, как?

— Вычислил! Этот роман, помимо прочих, был у Марины Сухорядовой, знаете небось такую…

Трешнев и Ксения кивнули.

— А уж как я эту… знаю… А поскольку она уже давно при этом проекте, «Горчаковский», понятно, что наш роман взяла и огромный кусок в его книжку сунула…

— Ты говоришь: «наш роман», но ведь твоя Маша только перевод делала — или как?

Взгляд Задорожнева вновь заметался по всем орбитам.

— Знаешь, сколько она в него вложила! И вдруг — такое! Я, конечно, пошел к Сухорядовой: что за дела?! Так она, видишь ли, со мной разговаривать не желает, а отправляет к Авелю Папахову…

— А он-то при чем?

— По совместительству руководитель юридической службы «Бестера». Правда, Папахова мне не предъявили. Привели к его заместителю, и этот… начинает мне разъяснять всякие юридические тонкости, которые я лучше его знаю…

— А чего ж не бился?!

— Пошел он на… — Задорожнев посмотрел на Ксению и все же вновь сдержался. — Начал мне мозги парить, и стало выходить так, что и Маша, и я сами же виноваты. Пугал чуть ли не административной ссылкой на несколько лет… И это в лучшем случае. И миллионными штрафами. А у меня бабок — только на макароны и на кости для собаки.

— Погоди, Валентин Александрович. Я что-то не пойму — у тебя… у вас украли перевод романа, и вас же делают виноватыми…

Взгляд Задорожнева сделался совсем тоскливым.

— Долго рассказывать… не тот разговор…

Трешнев посмотрел на Ксению:

— Ну, как хочешь. Но зачем ты экземпляры «Скалы» из библиотек стал тырить?

Задорожнев прямо взвился:

— Говорю же вам, до меня эти экземпляры исчезли! Мы с Машей просто хотели этот перевод обновить, а поскольку свою книжку где-то затеряли, по библиотекам пошли. Но всюду — голяк. Только в библиотеке института разыскали… Да и та вдруг…

— Валентин Александрыч, не замыкай круг! Согласен, книгу заказала твоя Маша, но исчезла-то она после твоего визита… — Трешнев помолчал. — Но ее нашли. С оборванными листами, изуродованную, но нашли…

Ксения следила за глазами Задорожнева: они становились все чернее и чернее. Но это была не сияющая бездна страсти, которую ей тоже привелось в иных глазах видеть, а пропасть всепоглощающего страха.

— Но для следствия, — Трешнев вновь посмотрел на Ксению, — это даже хорошо, что изуродовали. Отпечатки пальцев. Сейчас над этим работают.

— Нет там отпечатков пальцев! — завопил Задорожнев. — Ничего там нет! А ты, Трешнев…

— Ну и на том спасибо, Валентин Александрович! — Трешнев обернулся к обескураженной Ксении. — Пойдемте, Татьяна Максимовна! Думаю, разговор завершен.

Он взял Ксению под руку, и они пошли, огибая здание, ко входу в метро.

Заговорил Трешнев только на «Марксистской», оглядевшись по сторонам. Но, естественно, Задорожнев не просматривался.

— Молодец! — сказал академик-метр д’отель. — Сработано отлично! Без тебя я бы его так не раскрутил.

— А что я?! — удивилась Ксения. — Я даже слова не проронила. Или почти не проронила.

— И прекрасно! Вдруг у этого хорька второй диктофон был. Нам не нужны даже аудиодокументы! Зато ты так красноречиво молчала, что Валя все же слился. Один я бы не смог. Так, бэ-мэ…

— Но в чем же удача?

— Неужели не понимаешь?! В задорожневской смеси лжи и полуправды, — между прочим, обычная для него манера, — все же крупица истины есть. Произошел конфликт между ним и «Бестером», после чего обе стороны бросились в библиотеки изымать «Кизиловый утес» в оригинале. А потом и на тебя набросились…

— Так думаешь?

— А что иначе?! Если придумаешь что-нибудь посвежее, расскажи — обсудим.

Соблазнительное предложение

Троекратно расцеловав Ксению и усадив ее в вагон, Трешнев канул до понедельника. А она погрузилась на то же время в совсем скучные, но никем не отменяемые дела и заботы матери, дочери и старшего научного сотрудника. Круговерть последних недель довольно сильно сбила ее отлаженный график, и работать с институтскими бумагами теперь приходилось даже по выходным.

Но выпрошенная у начальницы первая половина понедельника не стала спокойной.

Ровно в одиннадцать зазвонил домашний телефон.

— Здравствуйте, Ксения! Или вам привычнее быть Оксаной?

— С кем я говорю?!

— Ой, извините. Я — Анна Ракитникова, заведующая редакцией современной литературы издательства «СТАН». До вас так трудно дозвониться! Ваш мобильный не отвечает. Мы узнали, что вы стали лауреатом премии «Рудый Панько»…

— Есть такая премия, — проговорила Ксения после долгого молчания.

— Как здорово! А права на вашу повесть у вас?

«Знала бы ты, дева, какие у меня права… Но лучший ответ на вопрос — новый вопрос».

— Какую повесть вы имеете в виду?

— А у вас, кроме «Вселенского фуршета», еще есть? Но вначале мы хотели бы издать премированную повесть. К вам еще не поступали такие предложения?

«Откуда мне знать?! Мне не поступали, но надо бы спросить у Сашка. И у Стебликивского, само собой, спросить, что теперь делать».

— Оставьте, пожалуйста, ваш контактный телефон. С вами свяжется мой литературный агент…

Кое-как переболтав с издательской девицей, Ксения набрала номер Всеволода Тарасовича.

Услышав о предложении «СТАНа», киевский мэтр даже вскрикнул от радости:

— Ну, москали! Ну, герои! А у нас — никаких телодвижений. Несколько сообщений в прессе, на телевидении… И все!

— Мне-то что делать?

— Как что? Радоваться! Диктуйте, прекрасная Оксана Гаруда, их телефоны и мейлы… То-то запируем…

Ксения сообразила, что она еще не открывала «Бучний бенкет», да и сейчас нет времени вчитываться.

Позвонила Трешневу:

— Попала в писатели!

Рассказала. Он тоже обрадовался:

— Зашлем своего казачка, то есть казачку, в этот монструозный «СТАН».

— Почему монструозный?

— Одно из самых крупных издательств. Знаменито тем, что поглощает другие — маленькие, но хорошие. Думаешь, почему они схватились за повесть с украинской премией?

— Откуда мне знать…

— Любое сочинение, оказавшееся в премиальных лучах, уже обеспечено дополнительным пиаром. А сейчас стали выделять всякие гранты на издание русскоязычных книг, написанных за рубежом… Словом, попала в струю.

— Так я же…

— Вечером поговорим. Сегодня в Центре инновационных коммуникаций вручение премий «MediaСлово». Встречаемся у метро «Кропоткинская». Там рядом.

«Да, — подумала Ксения. — Золотая миля становится новым пространством. А раньше я думала, что там только Пушкин, Лев Толстой да еще Тургенев. Не считая квартиры шефессы».

На журналистских премиях Ксения еще не была и сразу почувствовала, что здесь другой мир — отличающийся от литературного. Под низкими сводами какого-то авангардного зала — очень длинного, но узкого, всего на десять рядов, собралось множество шумных людей, заметно разделяющихся по возрасту, — было очень много молодых, не только парней, еще больше девушек. Другая заметная не только годами, но и лицами группа — телевизионно приметные зубры журналистики, классики профессии, знакомые еще с советских, с перестроечных времен.

— Не глазей так откровенно! — одернул Ксению Трешнев. — Рассмотришь всех на фуршете. В зале все равно битком, так что сядем в фойе и в тишине подведем предварительные итоги.

Правда, и в фойе шла трансляция церемонии, но все же поговорить можно.

Появился и Караванов, в паре с Инессой. Интересно!

Ничего интересного.

— Если бы не Воля, я бы точно запуталась в этих переулках! Хорошо, что на переходе его догнала! — радостно сообщила эта амазонка. — А ты, Андрон, мог бы со мной созвониться, когда шел сюда!

Трешнев вздохнул:

— В замоте, Инесса, в замоте!

— Учись распределять время. Я, к слову, хотела взять с собой двух своих выпускников — на журфак собираются. Пусть посмотрят на среду, в которой будут работать. И вдруг оба отказались. Дела у них какие-то всплыли… Очень плохо!

— Но хорошо, что ты в свою педагогическую деятельность включила фуршетизацию подрастающего поколения. Впрочем, мы здесь не наставлять собрались, а обсудить то, что имеем. Вполне конфиденциальное дело.

— И с этим гагаузским переводчиком ты уже встречался?

— Конечно. В выходные. Повел его в шашлычную. И должен вам признаться, коллеги, питаться за деньги почему-то получается менее вкусно. Хотя Миша честно выполнил задание и разметил мне «Стерлядь». Получается, что около трети романа так или иначе восходит к «Кизиловому утесу». Конечно, хорошо бы заглянуть в перевод задорожневской жены…

— …и в задорожневскую перелицовку «Утеса», — прибавил Караванов. — Андрюша, что за благотворительность! Может, Ксения, ты намекнешь Борису, чтобы они заказали нам экспертизу?..

— Я, Воля, занимаюсь благотворительностью, а ты — маниловщиной! — возразил Трешнев. — Хочешь заработать там, где полная неразбериха! Не так давно была у меня история… Короче, залезли в нашу квартиру, сперли мой ноутбук, вроде по мелочам, но нагадили в душу надолго… Накануне кражи — а залезли ночью, никого дома не оказалось — были подозрительные звонки. От кого, на телефонной станции не говорят. Я — к следователю: узнайте! И вдруг она заявляет, что может узнать, откуда мне звонили, — при полном моем согласии и даже требовании — только по постановлению судьи! То есть письменный запрос и так далее… Квартиру чистят за пять минут, а они неделями согласовывать будут! Даже это у них забюрократизировано, а ты — деньги получить… Я иллюзий не питаю. Просто меня история с романом зацепила. Филологический детектив. Занимаюсь в свое удовольствие.

— Ну и каково?

— По «Утесу» все выстраивается очень логично. В «Бестере», как видно, готовя премиальный роман Горчаковского, вставили в него огромные куски из курортного романа Задорожнева, который он в свою очередь перелицевал из жениного перевода «Kiził Kaya»…

— А когда «Радужная стерлядь» вышла, Задорожнев ее прочитал и обнаружил…

— Стоп-стоп, Ксения! — остановил ее Трешнев. — Мы с Ксенией вчера раскрутили Валентина Александровича на откровенность, но, разумеется, полной правды от этого врунишки не добились, — начал он объяснять Инессе и Воле. — Ведь он утверждал, что у него сперли перевод. И как-то забыл, что я могу помнить: Марина Сухорядова до Махаббат была его женой. И в «Стерлядь» попал текст, который, как ты говоришь, Воля, Камельковский выкупил у Задорожнева…

— Подтверждаю, — кивнул Караванов.

— Получается, что этот роман утащила с собой Сухорядова из «Парнаса» в «Бестер» и таким образом использовала…

— Интересно, — воскликнула Ксения, — знает ли об этом Камельковский?

— Конечно, не знает! Что же ты думаешь, старый сатир помнит все тексты, которые он когда-то просматривал?! Но самое печальное, что и от нас он этого не узнает никогда!

— Если его не надоумит Задорожнев… — задумчиво проговорил подсевший к ним президент Академии фуршетов, как видно, сразу въехавший в тему.

— Нет! — воскликнул Трешнев. — Наши скатерти останутся чистыми! Пусть Валя сам раскладывает свои фишки! Никаких подсказок! Тем более что он под впечатлением от нашего разговора и под воздействием очередного полнолуния может вновь активизироваться… Леша, когда у нас полнолуние?

— Регулярно, — мрачно проговорил Ласов, поглядывая в сторону зала, где бурлил журналистский праздник.

— Думаю, исчезать из библиотек «Kiził Kaya» стала именно после появления Задорожнева в «Бестере», и с этим связана именно Сухорядова… — продолжал Трешнев. — И то, что она с подружкой напала на Ксению, — еще одно тому подтверждение.

— Но зачем им тырить этот роман на турецком? — Сегодня Инесса нарядилась в сарафан до пят, в русском стиле, подходящий, конечно, для «Соборной премии», но никак не для тусовки газетчиков и телевизионщиков. Впрочем, и сарафан этот сидел на ней безупречно.

— Мне сдается, что такая вычистка могла быть косвенным намеком для интересующихся. — Караванов потер бороду. — Ребята! У нас все под контролем.

— А задорожневская кража в институтской библиотеке? — напомнила Ксения. — Он нам клялся, что в других библиотеках книги уже не было.

— Про его правдивость все мы знаем. — Караванов усмехнулся. — Хотя здесь он, вероятно, не врал. Думаю, его покража книги — своего рода психический резонанс, следствие испуга, в который его ввели юристы «Бестера». Притом что всех подробностей его попыток потягаться с «Бестером» мы не знаем. Как не знаем, самочинно ли вставила Сухорядова эти куски или нет, согласовала ли со своими издательскими кураторами…

— Нам неизвестно, знал ли об этом Игорь. — Ксения не сразу сообразила, что Ласов имеет в виду Горчаковского, и отметила, что у президента есть манера называть людей своего круга по именам, без фамилий.

— Вопросы, вопросы. — Трешнев вздохнул. — Расплели мы уже немало, но загадка убийства Горчаковского остается. Там ведь еще висит какая-то любовная история, с ним связанная… Как говорится, без поллитры не разберешь. Хотя, увы, здесь нам этого не светит… Инесса, ты с собой не прихватила?

— Андрон, войди в рамки!

— И я не прихватил. В этой суете вылетело из головы. Странная особенность этого фуршета: ведь журналюги пьют в два горла и предпочитают водку. А водки как раз и не будет.

— Но вино у них всегда хорошее, — внес умиротворяющую ноту президент.

— И закуски — не придерешься! — подхватил Караванов.

— Все так, — кивнул Трешнев. — Но именно закуски этого фуршета и требуют, как говорили у нас в старину, большой водки!

Утиное эхо

Телефон прозвонил в начале девятого.

Домашний.

Трешнев:

— С тех пор как ты сменила телефон («Интересно, он помнит, по какой причине?»), все время его теряю…

— А ты что, не забил его в список?

— Вроде забивал, но он как-то исчезает.

Фирменный союз раздолбайства и въедливости «Трешнев и компания».

— Записывай еще раз!

— Погоди. Что расскажу! Сейчас прочитал в Яндексе: считают, что утиное кряканье не дает эха. А на самом деле эхо есть, но очень короткое. То есть мы покрякали-покрякали — и получили результат. Или результаты.

— А именно?

— Иду я вчера после фуршета домой, никого не трогаю — и вдруг…

— Неужели и на тебя напали?!

— Своеобразно. Недалеко от дома — я шел от метро дворами, подходят ко мне, как из-под земли выросли, два паренька гастарбайтерского вида. Сейчас таких по Москве болтается не меньше, чем аборигенов, сама видишь…

— И просят закурить?

— Отредактируем эту фразу для придания восточного колорита: «…и просят подкурить». Или лучше: «…и предлагают подкурить»… Ладно. Не буду отвлекаться. Предлагают мне купить у них газету. Литературную. Такой я прежде не видел. Называется «Новая литературная газета». Со старой «Литературкой» ничего общего, только логотипы похожи… Но это я дома рассмотрел. А в темноте думал о том, чтобы сгруппироваться на случай нападения.

— Как понимаю, не напали?

— Ложная тревога. В их планах этого не было. Я, разумеется, от газеты стал отказываться, они — снижать цену: с полтинника до двадцати рублей дошли. Выручил меня очередной джип, крутящийся по двору в поисках места для ночлега. Тогда ребята просто ловко сунули мне газету под мышку и убежали… Дома незамедлительно взялся за просмотр — полуночные разносчики газет просто так не появляются. Номер датирован сегодняшним числом, то есть свежайший. И сразу понятно, зачем мне его совали. Здесь огромная, на разворот, статья. «Посмертная тайна Игоря Горчаковского»…

— А в ней что? Кто автор?

— Ты знаешь, как говорит Валя Задорожнев, выключая свою аппаратуру: это не телефонный разговор. Сегодня в полдень в особняке Кекушева — поздний завтрак: представление новой литературной премии «Таруса». Это в Глазовском переулке, метро «Смоленская»… Там встретимся и все обсудим.

В знаменитом модерновом особняке Льва Кекушева Ксения обнаружила немало членов Академии фуршетов. Кроме Гаврилы Бадова и Егора Травина, здесь были Данил Файзов и Юра Цветков, супруги Верстовские и Варламовы, Карина и Адриан, зорко высматривающий халявщиков Гриша Бурцевич, фотографы Степан, Виктор Васильевич, Аркадий Штыпель и Маша Галина, Люда и Марианна… Андрей Вершунов о чем-то тихо говорил с Сергеем Шаргуновым.

— Что ж, — сказал Трешнев, комментируя кворум, — Таруса — место очень литературное. Всем интересно, куда это повернется.

Инесса тоже появилась — вновь попеняв Трешневу, что он не подождал ее у метро.

— Показывай твою газету, — потребовала Ксения.

— Интересно же! — подхватила Инесса.

Значит, он и ей звонил.

Но почему нет?!

— Погодите немного. Надо осмотреться. Создать атмосферу для обсуждения…

Подозвал Гаврилу и Егора, показал статью.

— К нам в Клуб с утра целую пачку принесли. Какой-то курьер. Для безвозмездной раздачи, — сказал Гаврила. — А чего вы ждали, Андрей Филиппович?!

— Хотелось бы узнать, что дело расследовано.

Подошли Адриан и Карина.

Увидев газету, Адриан махнул рукой.

— Она уже вчера в Литературном музее лежала, на вечере Сережи Сальтисона. Читай — не хочу!

С улицы вошел Сергей Иванович Чупринин.

Компания нестройно, но радостно поздоровалась.

Маститый историк современной литературы, бросив равнодушный взгляд на газету в трешневских руках, пристально посмотрел на бойцов фуршетного фронта.

— Ребята, как вы не устаете?! — спросил с интонацией вечного искателя научных истин и, не ожидая ответа, двинулся к столу, где уже рассаживались организаторы премии и члены будущего жюри.

— Открывается второе дыхание, — пробормотал Трешнев.

— А потом третье! — подхватил Гаврила.

— С нами не соскучишься! — подвел итог Егор.

— Значит, вы читали? — спросил Трешнев. — И вас это не впечатлило?!

— Я не читал! Что «не впечатлило»?! — к ним подошел неутомимый филологический путешественник Георгий Орестович Беркутов. Верный его ученик — дюжий Гаврил Амиранов тащил за наставником огромную сумку.

— Гоша! Чтобы ты да не читал?! — удивился Трешнев.

— Только что с поезда. Хорошо, что Гаврилка меня встречал и сразу сюда притащил.

— Значит, в поездах и на вокзалах они пока что эту газету не раздавали… — задумчиво заговорил Трешнев.

— Что это за газета? Я такой не видел! — Беркутов развернул большеформатные листы.

— И не мог видеть: это первый номер!

— Кто издает?

— Поди разбери! Редактором записана какая-то Надежда Пасюкова-Железнова. Кто знает такую?

Все молчали.

— Псевдоним, — неуверенно сказал Адриан.

— Или чья-то подружка, получившая газету в подарок, — высказал свое предположение Гаврила.

— Учредителем значатся «СТАН», «Бестер» и еще несколько крупных издательств и книжных торговых домов… Пестрый, однако, союз.

— Среди обозревателей есть Глеб Кирилкин и Денис Димитров… Может, Денис что-то прояснит… — так же робко, как супруг, предположила Карина.

— Это вряд ли, — твердо сказал Беркутов, всматриваясь в подпись под статьей «Посмертная тайна Игоря Горчаковского». Там стояло: «М.Арин, Ульяновск — Мюнхен». Что это за блуждающая фигура? Я такого не знаю.

— Ну, если ты, Георгий Орестыч, не знаешь, мы — подавно, — признал Трешнев.

— Андрон, а что в статье? — спросила Инесса. — Скажи коротко.

— Если коротко, то здесь подробно восхваляется «Радужная стерлядь». Говорится, что в ней Горчаковский вывел современную литературу на новые высоты, художественно воплотил попытки многих писателей придать постмодернизму живое дыхание…

— А про «Кизиловый утес» есть что-то?

— Думаю, ради этого статья и написана! Эта история с куском из турецкого романа крутится так и эдак, даже с уходом в дебри текстологии… Почитаешь — тебе будет даже интересно, как они — или он, этот М.Арин, — заваливают всяческим хламом точнейший в литературоведении раздел… Но — никаких указаний на известные обстоятельства дела. Точного названия самого романа нет. Истории с задорожневскими авантюрами нет подавно.

Члены Академии фуршетов внимательно слушали, только Беркутов всматривался сквозь очки в строчки.

— Они здесь и суждение Михаила Шишкина приводят.

Георгий Орестович стал читать:

— «Хочу написать идеальный текст, текст текстов, который будет состоять из отрывков из всего написанного когда-либо. Из этих осколков должна быть составлена новая мозаика. И из старых слов получится принципиально новая книга, совсем о другом, потому что это мой выбор, моя картина моего мира, которого еще не было и потом никогда не будет…»

Беркутов обвел всех проницательным взглядом.

— «При этом “обыкновенный” читатель, разумеется, не обязан непременно угадывать, откуда взята та или иная фраза. Мне важно, что идеальный читатель знает все».

— Господа, а вы кто: читатели обыкновенные или идеальные?

— Читай, Георгий Орестович, читай, — поощрил Трешнев.

— «Слова — материал. Глина. Важно то, что ты из глины слепишь, независимо от того, чем была эта глина раньше…»

— Все-таки я хотел бы уточнить. Передохни, Гоша. — Адриан заглянул в газету. — Как-то у него неправильно слепились глина из карьера — словарный состав и уже готовые шедевры. Гжель. Керамика Раку. Кузнецовский и мейсенский фарфор. Буккеро… Ну, вы понимаете…

— Брось, Адик! — Беркутов снова вперился в газету своим натруженным взглядом многочитающего человека. — Вся эта цитата — ради последней фразы. «К счастью, людей, которым литература важнее, чем окололитературные скандалы, много». То есть мы — скандалисты, а эта литература следующего измерения — всем помощь и отрада, а глядишь, и несказанный свет.

— Так что теперь у тебя, Адриан, грандиозные перспективы, — подхватил Трешнев, — можешь перелицовывать свои переводы в собственные тексты! Открывайте с Кариной новый литературный проект!

— Вы что, ребята, дурачитесь! — воскликнула Инесса. — Какая же это литература?! Ведь все со школы усвоили: за списывание двойка, а то и кол!

— Это не списывание, а творческое преображение…

— Мы не опоздали?

Подошедший к ним президент был с очень приглядной брюнеткой Ксениного возраста.

— Знакомьтесь, господа, это Галина, мой гастроэнтеролог. Хочет приобщиться к миру современной литературы.

— Прекрасно! — оживился Трешнев. — Вот мы Галину и спросим, что она из нашей современной литературы читает?

— Э-э! — улыбнулась Галина. — Какой вы хитренький! Так сразу вам все и выложи! Мое чтение — это мое чтение. Я, может, вообще без вашей литературы обхожусь. Я, может, сюда пришла не о себе рассказывать, а вас послушать. Что вы мне, читателю, предложите?

— Если бы знать… — протянул Караванов.

Галина заметила развернутую газету:

— А, Горчаковский! Что, раскрыли, кто его убил? А почему в Интернете ничего об этом нет?

— Убийство пока не раскрыто. — Они увидели вошедшего в зал профессора Богородицкого, неформального главу Патриаршего стола Академии фуршетов, и заговоривший Трешнев встрепенулся:

— Кстати, давно пора спросить Бориса Владимировича, что он, как специалист по механике вязкопластичных, упругих и абсолютно твердых тел, а также признанный знаток изящной словесности, думает об убийстве Горчаковского.

Он метнулся к Богородицкому, который направил свои стопы к рядам кресел для пришедших на презентацию.

Разговор был недолог, но Трешнев вернулся с воодушевленным лицом.

— Наш патриарх сказал мне дословно следующее: «Молодой человек, не ищите здесь коллизий Моцарта и Сальери, а обратите свой взор к рейтингам продаж».

— Это он, как всегда, верно резюмировал, — сказал президент. — Утром в новостях сообщили, что министр культуры и Никита Михалков обещают экранизирующему «Радужную стерлядь» Федору Бондарчуку финансовую и организационную поддержку.

— Все равно не понимаю, зачем надо было убивать Горчаковского? — сказала гастроэнтеролог.

— С этим мы обязательно разберемся! — пообещал Трешнев.

Фуршет как проект

Обсуждение происходящего в более узком кругу продолжилось во время фуршета.

Организаторы премии «Таруса» не то что поскупились — завалили столы деревенской снедью, может быть, и домашнего приготовления: пирожки и пироги, ватрушки и кулебяки, разносолы, грибы, варенья из разных ягод, заливные поросята, караси в сметане… Они могли бы состязаться с хлебосолами из «Рудого Панька», обеспеченными ее Сашком.

Правда, вместо водки были только домашний квас и различные наливки, но Трешнев не ворчал.

— В конце концов, у меня нет алкогольной зависимости в рабочее время…

— Но тебе, Андрей, пора начать лечиться от фуршетозависимости, — серьезно сказала Ксения.

— Девчата, честное слово, хотя бы пару недель, до оглашений «Большущей Книги», «Дебюта» и «Букера», надеялся посидеть без суеты за письменным столом, перед листом бумаги… Но видите, какие дела! Сейчас разделаемся с этой историей… Жаль, что Бориса в Москве нет, а с новой следовательшей у меня что-то контакт не возникает…

— И не дергайся! — напутствовала его Инесса. — Куда ты все рвешься?! Если ты им понадобишься, тебя вызовут, привезут и увезут. Кстати, Борис мне вчера вечером звонил, может, прилетит на днях…

— А чего это он тебе звонил? — удивилась Ксения.

— Телефон-то твой тю-тю! — пожала плечами Инесса. — А тебе, Андрон, домой дозвониться не смог — ты ведь все на фуршетах, к тому же разница во времени… Я ему, конечно, о нападении на Ксению рассказала. Он очень взволновался и просил быть поаккуратнее.

— Ладно, — сказала Ксения. — Спрячемся по норкам и будем ждать следователя по особо важным делам!

— Всенепременно! — с жаром подтвердил Трешнев и завертел головой.

— Что это ты?

— Высматриваю Чупринина. Хочу спросить его, кто этот — М.Арин.

— Он уже ушел, я видела. — Инесса не отрывала взгляда от пирожков, приглядываясь, с какого начинать.

— Жаль! Посмотрю дома в его словаре.

— Вы же все решили, что это псевдоним.

— Может, и псевдоним. Но не обязательно. Это прежде в литературе писали под псевдонимами, а теперь под своими фамилиями работают в литературных проектах. Ведь сейчас литературы почти не осталось…

— Хорошая литература всегда в недостатке, — заметила Инесса.

— Но сейчас особенно. Все подведено под проект.

— И мейнстрим?

— Как раз мейнстрим и есть главный проект!

— Как это так?

— Более чем просто. Ты решила выйти в открытое читательское плавание. Поискать заповедные острова — интересные книжки. А тебе уже расставлены бакены, где плыть, куда плыть…

— Но какие-то ориентиры должны быть.

— Молодец! Наверное, многим читателям ориентиры нужны… Наверное. Почти согласен. Но ориентиры выставлены для писателей. Литература как таковая превращена в мегапроект.

— Ну, это всегда было, — возразила Инесса. — Лубок, детективы, приключения, женские романы…

— Я не о развлекаловке говорю — просто о литературе. Когда писатель садится и пишет — как хочет и что хочет. Впрочем, в России этого после семнадцатого года уже до конца двадцатого века не было. Именно большевички-товарищи и заложили основы этого к литературе отношения.

— Андрон, я знаю твою любовь к коммунистам, но не все же на них сваливать.

— Это — на их счету! Ну-ка, вспомни курс советской литературы. Любой писатель, рассчитывавший что-то напечатать в СССР, загодя видел эти заграждения с колючей проволокой и под напряжением. Изначально программировали, что советская литература начинается с «нельзя»…

— Но все же что-то осталось! Немало осталось.

— С потом и кровью! Вспомни, что сделал Фадеев с первой редакцией «Молодой гвардии»?! Написал неплохую книжку о том, как девчонки и парни не пожелали жить под игом чужеземцев… Вечный сюжет. Совершенно живой. Но это для нас он живой, а для них — вредоносный! Как это подростки посмели самоорганизоваться?! А коммунисты куда подевались?! И нет прежней боевой «Молодой гвардии» — есть чугунный соцреалистический роман о роли партии в борьбе с фашистами на оккупированной при попустительстве той же партии территории…

— Но ты же сам мне говорил, что, например, «Поднятая целина» — сатира на колхозный строй!

— Это не я так говорю, это в романе есть. Но опять-таки со всякими ухищрениями и компромиссами. И с обязательным ультрамажором под занавес…

— У Андрея Платонова нет такого мажора…

— Ты о каком Платонове говоришь? Которого в советское время печатали или того, что теперь издают? У меня где-то валяется монография о нем, предперестроечная — могу подарить, — где его творческий, так сказать, путь описан без малейшего упоминания «Чевенгура» и «Котлована». А «Впрок» вспоминается только в связи с погромом, который хронике устроили… Хороша история литературы!

— Очень мрачно у тебя получается…

— Это не у меня получилось, но в нашей стране… Писателю приходилось не в жизнь вглядываться, как положено, а в партийные постановления, соответственно в цензурные предначертания… Конечно, люди талантливые, строить образы умеют… Только и партия не лыком шита. Пастернак написал невиннейший, компромиссный, скромный роман о каком-то докторе — и что?! Довели человека до онкологии! Не думаю, что он хотел заплатить такую цену за Нобелевскую премию! Которая, кстати, тоже превратилась из более или менее объективной награды в проект. Премия по литературе, во всяком случае.

— В свободной Швеции? — решила Ксения подбросить свое полешко в этот костер.

— Не знаю, какая она там свободная, я в гостях у Карлсона не был. Но премию Линдгрен они почему-то не дали. Зато дали куче каких-то маргиналов… Не дают премию правым. Именно по этой причине Льосу тридцать лет мурыжили… Это у них не вчера началось. Сейчас стало известно, что в тот год, когда премию получил Шолохов, ее намечали дать Паустовскому… Но люди из ЦК КПСС сплели интригу…

— Кстати, а почему ты мимо Паустовского прошел? Разве он не был свободен как писатель?

— Эскапизм чистой воды… Все время прятался в природу. Как и Пришвин — сравните его берендееву прозу с дневником. Нет, мы можем только гадать, что написал бы Паустовский, не уединись он в Тарусе…

— Ты говоришь, что современная литература — это проект. Но ведь есть и хорошие проекты, например «Тарусские страницы», о которых сегодня вспоминали на презентации.

— Это контрпроект. И все-таки издательский. Как и «Метрополь». Кстати, оба совершенно идеологически невинные. Просто немного вольные — если, конечно, будет позволено так выразиться. А судьбу их помните?! То-то. И потом — я говорю об авторской литературе… Между прочим, мне очень интересно, куда они вывернут эту премию — удержатся ли от того, чтобы и ее сделать тусовочной?

— Откуда такие опасения?

— Премия чаще всего рождается из спонсорства… Смотри, какой фуршет они устроили! А спонсоры будут заказывать свое… Бывают, конечно, и экстравагантные случаи: писатели находят щедрого, нейтрального спонсора, а затем на его деньги решают свои тусовочные интересы… А вы говорите, нет цензуры. Разная есть цензура.

— Но писателю все равно не обойтись без самоограничений: не нужен мат, описание всякой грязи…

— То, что самоцензура существует и естественна, не обсуждается. Но она должна формироваться без каких-то оглядок…

— По-моему, ты сейчас запутаешься в своих рассуждениях, — сказала Ксения.

Трешнев отхлебнул вишневой наливки, зажмурился от удовольствия:

— Коварная. И наливка, и ты. Но меня не собьешь. Те же люди, которые огранизовывали советскую литературу, то есть, если угодно, с теми же навыками люди, организуют теперь и литературу современную. Вроде бы идеологические аэрозоли отброшены, а модели литературного устройства — сохранены. Та же пирамида — где на вершине мэтры (в них легко записали многих гонимых при коммунистах, без уточнений их художественной состоятельности). Дальше слоями и пластами тусовки. А у подножия — все остальное. Привычка, что поделаешь! Правда, пирамида двухглавая — гражданская война в литературе хотя и затихла, но все же у нас повсюду два союза писателей. А литератур сколько?!

Он залпом допил наливку и взялся за графин:

— А здесь что? Клубничная?!

— Печальные картины ты нам нарисовал, — сказала Инесса. — Налей и мне.

— И мне, пожалуйста, — попросила Ксения. — Если клубничная. Хочу попробовать.

— Выпьем не чокаясь, — предложил Трешнев.

— Чего это ради? — удивилась Инесса.

— Вдруг взгрустнулось… Подумаю, что не только литература эта — проект, но и фуршет тоже часть этого проекта… И как-то сразу аппетит пропал. Как ты, Ксения, говоришь — аттракцион вместо жизни…

— Это не я говорю, а кто-то из ваших писателей.

— Умный человек.

— Ну, кто куда, а я — на службу. Надо оправдывать выплачивание мне жалованья…

От наливки Ксения несколько захмелела, так что после расставания у метро, приехав в институт, еще некоторое время подремала в кресле.

Потом оказалось, что на фоне наливки работать тяжело, и она, добравшись домой, рухнула в кровать, очнувшись только на рассвете.

Трешнев объявился в середине дня, когда она сидела по уши в служебных бумагах.

— Сообщаю в рамках данных обещаний по обновлению жизни. Только что звонил один мой студент… честно говоря, я и не очень-то помню такого… сегодня у него в «Квадриге» презентация книжки… попросил выступить… Я ему: «Но книжку-то вашу я даже не видел!» — а он мне: «Книжка никуда от вас не денется, ее как раз к презентации подвезут. Напишете рецензию, если понравится». Вообще-то я с большим удовольствием пишу рецензии на книжки, которые мне не понравились… Словом, очень он хочет, чтобы я сказал несколько слов о своем отношении к молодой литературе, к новому поколению писателей…» Тут мы начали спорить о значении и смысле слова «писатель», о том, кто и как может его употреблять… В конце концов сошлись на том, что о сути писательства на его презентации и поговорим… Я и те идеи, что вчера высказывал, разовью… Пусть знают…

— А потом, конечно, пьянка. Фуршет.

— Ну да.

— То есть опять напьешься…

— Да какое там напьешься! Видела ли ты меня пьяным?! Будет скромный междусобойчик. И все…

— Значит, устраиваешь прощание с фуршетами, — согласилась Ксения.

— Нет, я не могу взять на себя такое обязательство. Но Академия фуршетов нуждается в реформе… Вот кончится этот фуршетный сезон, и я, честное слово, сведу на нет свои фуршетные аппетиты. Посижу в тишине… Есть планы…

— Пока у тебя план — вновь напиться. — Ксения посмотрела на часы. — Нам-то можно туда пойти?

— Ты знаешь, президента этот Саша просил не приглашать. Какой-то был у него литературный конфликт с ним. Поэтому я и Волю не зову. Мы же все сложные люди. Страсти, столкновения…

— А мне? Инессе? Можно?

— А вы хотите? Не думаю, что там будет очень интересно… Впрочем, я Инессе уже звонил, и она тоже почему-то хочет пойти послушать мою болтологию…

— Ну вот и хорошо. «Квадрига» — это метро «Тверская»?

— Ну да. Встречаемся в девятнадцать часов у памятника Пушкину.

Какая хронометрическая точность у отца летчика.

Тanto i ven lo stes[1]

Девятнадцать ноль-три.

К ожидающей Трешнева Ксении подошла Инесса:

— Они все равно пришли! — В голосе Инессы было радостное возмущение.

— Кто «они»?

— Ученики! Мы их распустили на каникулы, но разрешили приходить в школу, если появятся какие-то вопросы. И вот они пришли. «Завтра день рождения Пушкина, День русского языка, давайте отпразднуем…» И вот сидела, ломала голову, что бы такое занимательное им устроить…

— Придумала?

— Само собой. Теперь могу отдохнуть.

— Тanto i ven lo stes, — раздался позади баритон Трешнева.

— Переведи, Андрон, — потребовала Инесса. — Это по-итальянски?

— Или по-венециански. «Они все равно придут». Когда был в Венеции, разговорился с одним гондольером. На катание по каналам ему меня раскрутить не удалось, зато я узнал эту замечательную фразу. «Тanto i ven lo stes». Так говорят между собой венецианцы о нас, туристах. И для фуршетчиков она очень подходит. Мы все равно придем!

— Но ты же давал мне слово!

— И мне давал, — подтвердила Инесса.

— Это будет очень хороший фуршет! Для меня назидательный и наставительный. Фуршет по случаю выхода книжки моего очередного ученика, обскакавшего своего учителя.

— Что же, у тебя ни одной книжечки нет?!

— Представь себе! Изошел болтовней. Хотя публикаций много. Самых разномастных. Даже стишки есть.

— Стихами ты нас, конечно, удивил! — проговорила Инесса.

— Вот я и хочу сегодня взъяриться, разгорячиться — и рвануть наконец на вольный литературный простор!

Свернули в переулок.

— Магазинчик симпатичный, — объяснял Трешнев. — В подворотне. А там маленькая железная дверь в стене. Ксения, ты здесь бывала?

— Стыдно сказать…

— Не переживай, — сказала Инесса. — Я тоже только однажды. Это они от нечего делать по магазинам болтаются, книгоноши…

Вошли в искомую длинную и полутемную подворотню, обходя заехавшие в нее два, один за другим, фургончика.

— Наверное, как раз презентуемое сочинение привезли… Этого, как бишь его… Боже, какой я старый! Сколько у меня учеников!

— Москва литературно-трущобная, — сказала Инесса, когда Трешнев открыл оцинкованную дверь с надписью масляной краской «Квадрига». Внутри было совершенно темно, и даже лестница просматривалась с трудом.

— Люди! — позвал Трешнев. — У вас здесь света нет!

В этот момент Ксении в лицо влетело резко пахучее облако, и она потеряла сознание…

Чернота чернющая. Вот уж действительно ни зги не видно.

Кстати, а что такое «зга»? Ведь помнила когда-то! Кажется, есть разные толкования слова…

Ксения пошарила вокруг себя.

Что-то вроде деревянного пола, а вокруг никого.

— Ни зги не видно! — громко сказала она в черноту. И повторила в безмолвие: — Ни зги не видно!

— Ксения, ты?! — раздался где-то рядом голос Инессы.

— Я! А где Андрей!

— Здесь Андрей! — отозвался Трешнев тоже откуда-то поблизости. — Если это мне не кажется, сползаемся на мой голос!

Сползлись успешно!

— Ребята, кто помнит, — проговорила Ксения, — что такое «зга»?

— Очень актуально сейчас! — сказал Трешнев.

— Конечно, актуально! — сказала Инесса. — Я тоже ни фига не вижу, но это хоть понятно… Мы нежданно-негаданно получили под нос хороший кукиш, то есть фигу, а от кого — не видим.

— А зга? Успокойся! Здесь никто этого не знает… Кажется, по-древнерусски так или похоже называлась тропинка. Будем живы, посмотрим у Фасмера.

— А мы живы? — спросил Трешнев.

— Смерть автора. Смерть критика. Смерть героев, — произнесла Ксения то, что вдруг пришло ей в голову.

— Смерть романа, Ксения, — оживился Трешнев.

— Смерть романов, — поправила Инесса. — Хотела я тебя, Трешнев, прикончить, но, как видно, и самой придется. В рамках сюжета «Ромео и Джульетта».

Вдруг вздернулась:

— Эй, комсомольцы! Неужели отдадим проклятым буржуинам наши вечно юные сердца задаром?!

— Батя, кажись, очнулись! — раздался откуда-то с недалеких вершин тяжелый молодой голос.

Наступила космическая тишина, в которой были слышны отзвуки каких-то переговоров по радиосвязи или мобильному.

— Живы?! — раздался сверху хрипловато-густой баритон, кажется намеренно или технически искаженный динамиком.

— Как видите, — ответил Трешнев.

— Да, ты парень с юмором, — отозвался баритон. — Чего мне на вас смотреть? На фуршетах ваших насмотрелся!

— А зачем сюда позвали?

— Сам пришел, любопытный! Но баб-то своих зачем привел?!

— Мы сами пришли! — сказала Инесса. — Взрослые, самостоятельные люди.

— Теперь выпутывайтесь!

— Зачем вам еще три трупа?

— Вы не трупы, а персонажи. А есть такие персонажи, которых обязательно надо убивать.

— Но нас в макулатуру не сдашь! Все-таки центр Москвы!

— А с чего вы взяли, что это центр Москвы?! Вас давно вывезли куда надо.

— Что-то мы не помним, чтобы нас везли куда-то!

— Везли!.. Если нам понадобится, мы не только вас, и Пушкина, и Есенина, и обоих Гоголей отсюда вывезем.

— И что же у вас останется?!

— Жизнь! Жизнь как нам нравится. Пир! Жратва самая такая! Женщины!.. Ну, конечно, кому надо — мужчины!

— Вы забыли про алкогольные напитки, — подал голос Трешнев.

— Все включено. В жратву! Мы живем настоящими ощущениями, не теми, которые вы пытаетесь извлечь из своих маленьких буковок…

— Какие-то вы не те книжки читаете! — в Ксении совсем не вовремя пробудился педагог.

— Мы их вообще не читаем! — Невидимый захохотал, правда, с некоторой натугой.

— Кто вы? Фантомас?

— Фантомас — это в кино! А у нас — литература.

— В такой литературе Фантомас как раз и появился!

— Надоели! Намеки не воспринимаете! Угрозы тоже! Самое последнее предупреждение сделали, но вас ничем не пронять. Так что пеняйте только на себя!

Раздался громкий хлопок, зашипело — Ксения стала терять сознание. Последнее, что она почувствовала, — слабеющая рука Трешнева…

Ксения, очнувшись, обнаружила, что ничком лежит на свежей, молодой, ярко-зеленой траве, а перед ней расстилаются заросли белой медуницы. Было светло, солнечно, хотя и не очень ярко.

Она приподнялась…

«Вот это да!»

Вновь рухнула на траву.

Жива?

Наконец опомнилась.

Жива!

Но — голая.

Голая и живая.

А то, что голая… Значит, родилась заново.

Вновь приподнялась, села, осмотрелась.

Рядом, так же ничком, неподвижно лежал Трешнев. И тоже совершенно без одежды.

Она потрясла его за плечо. Теплое!

— Андрей! Живой?

Трешнев шевельнулся.

Прорычал что-то, не поднимая головы. Может, зевнул?

Но вот и голову поднял, уже привычным для Ксении образом покрутил ею.

— Это же Тверской бульвар! Как… — оборвал сам себя. — Понятно. Ну, можно сказать, родились в сорочке.

— Еще бы она оказалась поблизости… — Ксения сидела так, чтобы как можно больше прикрыть грудь и все такое подобное.

— А где Инесса?! — Трешнев встрепенулся, вскочил, словно взлетел над этим Тверским бульваром, завертелся, оглядывая все вокруг своим близоруким взглядом. Очков, которые он обычно то надевал, то снимал, сейчас на нем не было.

— Вон же… Инесса… — Ксения едва удержалась, чтоб не сказать «твоя Инесса».

Трешнев всмотрелся в сторону той аллеи, куда указывала Ксения, и послушно опустился на траву рядом с нею.

Инесса, также в полной своей натуральности, шла по аллее, от них удаляясь.

— Куда это она? — удивилась Ксения.

Трешнев молчал, вглядываясь.

— Она, наверное, нудистка. — Ксения, прикрывавшая руками грудь, постаралась произнести это как можно пренебрежительнее.

— Или натуристка, — задумчиво проговорил Трешнев. Он всмотрелся туда, где шла и вдруг остановилась Инесса. Остановилась она перед кем-то, принадлежавшим к мужскому полу — сидевшим на скамейке. — Чего это она?! Нашла выход?

Как видно, Инесса заговорила с сидевшим. Впрочем, тот сразу вскочил, стал, размахивая руками, что-то объяснять их подруге.

— Она нашла выход. — Трешнев был спокоен.

— А чего его находить! — заносчиво сказала Ксения. — Надо просто вызвать мили… полицию!

— Полиция должна к местам происшествия приезжать сама. И нам сейчас не полиция нужна, а побыстрее унести отсюда ноги вместе с нашими грешными телами и садовыми головами.

— Кажется, звонит по телефону, — сказал Трешнев. — Интересно кому.

— Мужу! — хмыкнула Ксения.

— Муж на дежурстве, — бесцветным голосом отозвался Трешнев.

Инесса повернулась и направилась к ним.

Подошла, присела перед полулежащим Трешневым на корточки, потеребила его за нос:

— Ну, что, московские рабочие, в тоске? Живы, жертвою в революционной борьбе не пали…

— А мы вовсе не в тоске, — прогундосил Трешнев, так как его нос Инесса продолжала поглаживать. — И даже согласны, как рабочие, вступить в традиционный союз с трудовым крестьянством…

У Ксении вдруг закружилась голова от невероятности всего происходящего: она увидела, что их вынужденным пристанищем оказался бульварный газон с клумбой, в центр которой торчком был врыт большой серый куб.

«В память о революционной борьбе московских рабочих в сентябре 1905 года и в октябре 1917 года», — было выбито на его грани. А сверху, на ребро были водружены знакомые трешневские очки.

— Андрей, твои очки! — придя в себя, воскликнула Ксения.

— Правда, Андрей, — твои!

Трешнев тоже оглянулся, посмотрел, но к очкам не потянулся.

— Надо же, куда нас выложили! Уподобили товарищам Жебрунову и Барболину…

— Тоже фуршетчики? — иронически спросила Ксения.

Нет, абсурд не рассеивался, хотя вокруг было светло, разгоралось утреннее солнце, тянуло свежим ветерком…

— Московские хулиганы семнадцатого года, погибшие в начинавшейся смуте и быстренько ставшие большевистскими новомучениками. Что называется, положили начало кладбищу у Кремлевской стены…

— Андрей! Не надо о кладбищах! — вдруг воззвала Инесса. — Ты вообще понимаешь, что с нами произошло? И могло произойти!

— Всех не передушат — читателей не останется, — бодро отозвался Трешнев. — Куда ты звонила?

— Борису, конечно! Ксениному брату.

— Он же во Владивостоке! Ты что, наизусть помнишь Борькин телефон? — Это они оба, и Трешнев, и Ксения, воскликнули одновременно.

— Вообще-то он оказался в Москве, а телефоны я запоминаю с лету, — ответила Инесса. — Борис скоро за нами приедет. Так что еще поживем.

— Кстати, который теперь час? — вздернулся Трешнев.

— Начало седьмого, если по медведевскому времени. То есть, если нормально, пять утра. Самый сон! Так рано даже я не встаю.

С бульвара просигналили, и Ксения увидела Борькин джип.

Он включил аварийку и пошел им навстречу.

— Ну и ну, дамы и месье! Я думал, вы, Инесса, все же немного преувеличили…

— В принципе ничего особенного, если бы не предыстория. В конце концов, с этого сезона в Нью-Йорке можно прогуливаться топлес. А какой расчет нам отставать от Нью-Йорка!

Все это Инесса говорила, неостановимо идя к джипу и забираясь в него.

Влезла было и Ксения.

Как и положено джентльмену, Трешнев садился в джип последним.

Но вдруг, словно забыв о своем внешнем виде, застыл, поставив ногу на ступеньку.

— Андрюша, что там у тебя? — с интонацией терпеливой учительницы спросила Инесса.

А Ксения посмотрела.

Почти бегом к ним приближался Денис Димитров. На этот раз он был одет в какой-то полуразодранный кафтан и такие же шаровары. Его лицо было перепачкано сажей, щеки избороздили глубокие царапины…

— Денис! — окликнул его Трешнев. — Ты как здесь? Что с тобой?

Димитров, озаряя все вокруг своим термоядерным взглядом, приостановился, протянул Трешневу руку, также покрытую багровыми царапинами и черными полосами.

— Здорово, Андрей! Делаю цикл «Московские пожары», а машина с оператором поехала не туда… Вот, пытаемся перехватить. А у вас тоже съемка? Потом расскажешь.

И он, легко увернувшись от мчащегося по бульвару кроссовера, устремился в сторону Сытинского тупика.

Изъятие из рая

Борис развез их с бульвара по домам, предложив днем встретиться всем вместе, включая президента и Караванова, где-нибудь в подходящем месте.

— Может, на книжной ярмарке в Доме художника? — предложил Трешнев. — Там полно всяких презентаций… или это конспиративно?

— При современных средствах прослушивания любая конспирация — плевая, — заметил Борис. — Собственно, ничего секретного я вам рассказывать не собираюсь, да и на многое не имею права.

— Значит, узнаем из желтоватой прессы, — вставил Трешнев.

— Разумеется. И нам так удобнее. Тем более что ваши непрошеные опекуны, наверное, пока оставят вас в покое… при правильном вашем поведении.

И вот они вшестером сидели за столиком крымского кафе, среди литературно-художественного шума и гама посетителей.

— Конечно, когда страна разворовывается, наши литпроблемки кажутся игрой в кубики… — начал Трешнев.

— Как видно, и здесь у нас тоже чересчур… — Борис внимательно посмотрел на них. — Мне очень жаль, что от меня ушло это дело…

— Целее будешь! — сказала Ксения.

— Нам всем надо беречься! — Борис вздохнул. — То, что я вам скажу, — лишь в удовлетворение вашего любопытства. И ради успокоения. Вы просто оказались слишком причастными к этому и знаете больше других ваших коллег. Ну и достаточно! Честное слово, не надо пока это обсуждать…

— Послушай, Боря! — не удержалась Ксения. — Может, вообще тогда ничего не надо говорить?! Меньше знаешь — есть надежда, что проснешься.

— Это просто необходимая разъяснительно-профилактическая беседа. По праву следствия.

— Ну, разъясняй!

— У следствия есть версия, что Горчаковский Игорь Феликсович пал жертвой ревности.

— Вот тебе и на! — воскликнула Инесса.

— Но ревности особого рода. Сейчас объясню.

— Все-таки литература… — вставила Ксения.

— Нет же! Не влюбляйся, Ксения, в молодых! И ты, Инесса, не влюбляйся! Когда Сухорядова привела Горчаковского в «Бестер» как материал, подходящий для раскрутки, в него неожиданно влюбилась сватья Оляпина. То есть теща его младшего сына.

— А она откуда там взялась? — удивилась Инесса.

— Татьяна Гавриловна контролирует рыболовецкий флот, а «Бестер» — как бы ее хобби. Ведь она до того, как попала на комсомольскую работу, окончила факультет русского языка и литературы какого-то пединститута… Но хобби сейчас без бизнеса не бывает, а «Бестер» — бизнес очень серьезный… Так все дело и шло. И пришло к закономерному этапу…

— Не убивать же за это! — воскликнула Инесса.

— А никто и не собирался… Дети, и зять со снохою, и даже сват вначале смотрели на этот мезальянс почти равнодушно… По нашим данным, Татьяна Гавриловна стерпела, когда обнаружила, что литературные успехи ее избранника куда скромнее, чем прочие… — Борис сделал долгую паузу. — Очевидно, такая, а не обратная диспропорция была для нее приемлемой… В конце концов…

— В конце концов, «Горчаковский» — это проект, — не удержавшись, подсказал Трешнев.

— Хорошее слово! А на проект работает команда… С этим вы окончательно разобрались и сами…

— Там еще много неясного, — опять врезался Трешнев.

Борис поднял над столом ладонь.

— Продолжаю. Как мы установили, в какой-то момент Игорь Феликсович стал заявлять Татьяне Гавриловне о своих имущественных интересах…

— Проекты ведь кончаются, надо и о будущем позаботиться! — сочувственно произнес президент.

— А может, она за него замуж хотела? — высказала свое Инесса. — И такое бывает!

— У нас нет данных о том, что Татьяна Гавриловна хотела оформить свои отношения с Игорем Феликсовичем юридически.

— И? — поторопила Инесса, ей ведь надо было идти к школьникам на Пушкинский праздник.

— Она, несмотря на то что покойный порой отвлекался на некоторых своих сверстниц и куда более молодых особ, оставалась к нему вполне привязанной до самого конца и даже приехала на его похороны. И рыдала там вполне натурально.

— Убийца-то кто?

— Напоминаю, следствие продолжается. При неожиданных финансовых аппетитах Горчаковского возникало несколько вариантов разрешения ситуации. Разумеется, никто не собирался эти аппетиты удовлетворять. С какой стати?! Он получал достаточно большие деньги — в соотношении с его трудовыми усилиями всех родов, но никто, включая саму Татьяну Гавриловну, не собирался делать его совладельцем «Бестера», как он того хотел…

— Эх! — воскликнул вдруг Воля, но свой возглас никак не пояснил.

— Да, это был для семейки Оляпина «эх»! Но они не хотели отказываться от уже раскрученного, как вы говорите, проекта «Горчаковский»… И вот кому-то — следствие продолжается — пришло в голову то, что пришло.

— Публично отравить Горчаковского?!

— А других фактов нет, — пожал плечами Борис. — Может, они намечали представить это как скоропостижную смерть…

— От радости, что ли?

— История знает такие случаи, — заметил президент. — Древние греки их довольно тщательно фиксировали, но традиция развития не получила.

— «Смерть на лоне славы»! — оживился Трешнев. — Этот вывод у меня самого давно внутри болтается… Такая смерть Горчаковского привлекает к его книгам внимание, продажи растут, а затем начнется, думаю, то, что архив покойного окажется безразмерным, и в этой бездне найдется множество шедевров…

— Доживем — увидим, — сказал Борис. — Дальнейшее вы и сами знаете. Отравленную рыбу украли — Горчаковского пришлось убирать другим способом. При этом отправили на тот свет несчастливо подвернувшуюся эту девочку-критикессу…

— А официантов за что?! — воскликнула Инесса.

— За то же самое! — Борис вздохнул. — За деньги. Они свою игру начали еще в зале, когда прихватили сиреневый шарф, случайно оброненный подружкой Татьяны Гавриловны, и обмотали им шею Элеоноры Кущиной… Затем, конечно, начали шантажировать заказчика — ну и далее по тексту, как у вас говорят.

— Да! — Ксения от волнения задела пластиковый стаканчик с водой, и он пролился на столешницу. — Как здорово намечалось! Один труп похотливого графомана — и литература обретает новые возможности. А получилось…

— Обратное превращение клюквенного сока в кровь, — сказал Трешнев.

— Инновация, — сказал президент. — Хотя известный интеллектуал Ульянов-Ленин небезосновательно отметил, что интеллигенция — это не мозг нации, а ее дерьмо, все же не все разделяют это мнение. И сами интеллигенты его тоже не разделяют. Во всяком случае, на развитие потребностей общества потребления работают вовсю. А поскольку работают, постольку и получают.

— То, что вы нам рассказали, — это версия следствия? — спросил Трешнев.

— Да. И моя тоже. Извините, без эмоций, но я всегда должен учитывать, что со мной в обозримом будущем тоже может что-то случиться. И мне важно, чтобы как можно больше надежных людей знали то, что знаю я… Тем более такие писучие, как вы.

— Это ты уже нас профилактируешь? — спросила Ксения.

— Скорее себя. Хотя они вовсю разыгрались, все же на этих двух несчастных рейнджерах-официантах, как видно, решили закончить счет трупам. Если болтовня прекратится, разумеется. Они не любят, когда болтают и требуют денег. Жадность и с их точки зрения смертный грех.

— Можно подумать, они бессребреники!

— Книги для них — просто бизнес. Товар. И главное — доходы от этого товара. — Борис отхлебнул воды из пластикового стаканчика. — А теперь — совершенно гласное. Можете рассказывать на каждом углу! Напускать, так сказать, дыму на остальное. Ваш Камельковский тоже оказался в разработке.

— Надеюсь, что он никогда и ни в какой мере, например, «моим» не будет, — сказала Ксения под одобрительное посапывание Трешнева. — Он все же оказался как-то причастен…

— Нет, просто погорел на собственной жадности. Опять она, родимая! К нам в управление пришли стажеры, и, чтобы как-то их занять, я отправил ребят еще раз проверить «Парнас». Причастности Камельковского к убийствам они не обнаружили, зато откопали такое, что позволит им не только блестяще практику пройти, но и внести свой вклад в примерное наказание этого суррогатчика.

— Каким образом им это удалось?

— Читать внимательно надо! Как зовут Камельковского?

— Донат Авессаломович.

— Да, так его называют, так пишется во всех его болтливых интервью, так начертано и на его визитках, которые он всем щедро раздает. Но самое главное, он выступает как Донат Авессаломович во всех договорах, которые подписывает с авторами…

— А как иначе? — удивился Трешнев. — Он обязан — поскольку генеральный директор. И я с ним, когда он меня нежно грабил, тоже подписывал.

— Есть иначе! В его паспорте, а также в других документах он значится как Давид Авессаломович. А это означает, что все договоры, где он Донат, юридически ничтожны и подлежат переоформлению…

— А зачем это ему нужно?!

— Наивный человек, — улыбнулся Борис. — Передергивание с именем создает ему люфт для махинаций с авторами. Если с таким договором автор обратится в суд, то можно будет обвинить его в недосмотре, свалить вину на секретаря, редактора, оформлявшего договор, и так далее. Недаром у него устроена такая текучка кадров. А самому наивно хлопать глазенками и лить крокодиловы слезы, что опять обманули… Но от наших ребят-девчат ему будет трудновато вывернуться. Они не без оснований — или, точнее, с полным основанием — подозревают, что весь кавардак устроен Камельковским для того, чтобы уходить от налогов. А этого даже наше дырявое законодательство не прощает! Также у него чехарда с названиями издательства, его регистрацией и юридическими адресами… Достаточно трех-четырех исков от авторов — и ваш лже-Донат будет страстно мечтать о том, чтобы спрятаться от остального мира на одной из своих дач — и гулять там с любимой собачкой, громко скуля ей о своей горестной судьбе добряка мецената…

— Иски мы ему обеспечим! — твердо сказал Трешнев. — Думаю, тремя-четырьмя дело не обойдется… Коллегам только объясни!

— Будет чем заняться на ближайшем фуршете! — обрадовался Караванов. — Соберу всех пролетевших в «Парнасе»… Ведь у него немало есть и просроченных договоров, и недоплаты… Пусть и роялти его проверят! Книги «Парнаса» разлетаются, а их авторам он заявляет, что они даже аванс не отбили.

— Послушайте, — врезалась в его фантазию Ксения. — С моральным лицом и финансовой физиономией Камельковского понятно, но он строгал бабло и никогда не скрывал этого. А вы, тонкие и звонкие, продавая свой труд, а кое-кто и талант, ему помогали. И значит, стали причастными к распространению его, как ты выражаешься, макулатуры. Так, может, оставить дедушку в покое наедине с его собачкой, а заняться собой…

— Вона куда ты поворачиваешь! — Трешнев просверлил ее своими изумрудными глазами. — В таком разе должен тебе заметить: я лично не халтурил. И очень многие из нас, «негров», тоже не халтурили. Донатка вместе с дядей Валерой набрали ведь не каких-то абитуриентов Литинститута, срезавшихся на творческом конкурсе. Ты молодая, не помнишь, а люди в те поры девяностые бегали, как своры голодных собак, заработок искали… Прозаики, драматурги — и кинодраматурги. И переводчики! Сколько он переводчиков вовлек! А люди там с абсолютным чувством слова. Им легче хорошо написать, чем спустя рукава схалтурить. Те детективы, которые я Донатке написал, по пять-шесть тиражей выдерживали… Их и сейчас читать можно! Отражают время…

Было видно, что Трешнев не только разозлился на ее правдолюбство. Он словно продолжил вслух спор с самим собой. Но быстро взял себя в руки:

— Ладно. Проехали. В любом случае Авессаломыча наказать надо. Даже не наказать — интернировать от литературы. Наследил он там достаточно, наработал материал для историков культуры, теперь пусть на следственные органы поработает…

Он залпом выпил шампанское — которое только и было на этом летучем фуршете.

— И вообще, Ксения Витальевна, ты что, воплощенная совесть наша?! Я с тобой встречаюсь ради приятного времяпрепровождения, а ты норовишь вложить персты в разверстыя мои раны… И зачем?

Ксения молчала, наверное, как в сотый раз за последние недели размышляя: встать и уйти навсегда или подождать еще чуток?

— Все! — сказал Трешнев. — Предадимся течению жизни. Как говорят на родине твоего мужа, як буде, так буде. Но тебе даю честное ленинское: когда наш подполковник юстиции призовет меня подать на Камельковского заявление и приискать мне подобных, я посоветуюсь с тобою. Крепко посоветуюсь.

— Угомонись, Андрон! — потребовала Инесса. — И есть перспективы найти заказчиков Горчаковского?

Все посмотрели на нее с изумлением, но Борис — благодарно.

— Работа по поиску заказчиков ведется, — размеренно, словно в микрофон, проговорил он. — Следствие продолжается. Проект «Горчаковский» развивается, а «Бестером» готовится новый издательский проект, и для него выбран довольно талантливый молодой писатель… Он уже представлен владелице издательства и спонсорам премий. Угадайте с трех раз, кто это?

— Может, запишем на бумажках и сравним? — предложил Трешнев.

— Давай, — сразу согласился Караванов, а президент достал свой «монблан».

«Бумажками», разумеется, стали лежащие здесь желтые салфетки.

— Мне тоже можно? — спросила Ксения.

— Валяй, — разрешил Трешнев. — У нас демократия.

— А я не буду, — вдруг отказалась Инесса. — Я слишком часто играю с детьми, чтобы заниматься этим еще и со взрослыми.

Действительно, как дети, прячась друг от друга, они записали свое, свернули салфетки и вручили Борису.

Тот, сохраняя интригу, не раскрыл их разом, а заглянул в каждую и только затем, словно в покере, выложил перед ними три салфетки.

На каждой разными почерками была изображена одна и та же фамилия. «Вершунов».

— Профессионалы, — развел руками Борис.

— А четвертая? — потребовал Трешнев.

Борис выложил и четвертую, Ксенину.

«Вершунов?» — стояло на ней.

— Я не раз говорил, Ксюха, — сказал Трешнев, — тебе не хватает уверенности в собственных знаниях.

— А если мне просто не нравится такое решение! — сказала Ксения. — У меня своя точка зрения.

— Тогда иди в «Бестер» и доведи до них свою точку зрения. Если они тебя, разумеется, выслушают. А затем послушай, что они тебе скажут. И ступай, солнцем палима…

— Тебе, Ксения, проще открыть собственный «Бестер», — совершенно дружелюбно проговорил Караванов. — Ты ведь теперь — лауреат «Рудого Панька»!

Ксения показала ему кулак.

— А еще проще — охмурить какого-нибудь олигарха средней руки. — Президент посредством косвенных комплиментов решил развить тему.

— Романтики! Со своими мечтаниями вы не двинетесь дальше издания двух-трех книг с последующей полной потерей благосклонности ваших спонсоров. — Трешнев выпил еще один стаканчик шампанского и закусил, поморщившись, шоколадной конфетой.

— Так что же нам теперь делать? — со странно знакомой интонацией спросила Инесса.

— Тебе наконец выспаться во время летнего отпуска и продолжать учить детей! Учить их читать хорошие книжки, пока их еще переиздают.

— О своем трудоопределении позаботиться не хочешь? — иронически проговорила Инесса.

— А мы будем продолжать, неуклонно и самоотверженно, оставаться на фуршетном фронте. Кто, если не мы? Только халявщики!

После-следствия

— Где Чупринин? — спросила Ксения, вглядываясь с высоты последнего ряда знаменитой 232-й аудитории журфака МГУ, некогда Большой Богословской, теперь вроде бы Большой Академической, но многими привычно называемой Коммунистической.

Шла конференция по проблемам развития современной русской литературы.

— Тот, в сером костюме, видишь — он быстро пишет, поднял голову, бросает через стол записку… Это он… А с краю — худощавый, с бородой — Дмитрий Бак, тот, кто возглавил Литературный музей…

— А там будет зал современной литературы?

— Подойди и спроси. И про зал фуршетов также. А сейчас — слушай.

Докладчик говорил высоким голосом в напряженной тишине:

— Сейчас основным жанром искусства является фуршет. Я не аскет, не ханжа и в фуршете как таковом не вижу ничего дурного: все жанры хороши, кроме скучного. И если творческое веселье плавно перетекает в традиционный для русской культуры момент «веселия питии» — то, как говорится, да здравствуют музы!

Раздались небурные аплодисменты.

Владимир Новиков, а докладчиком был он, предупреждающе поднял руку.

— Но часто наблюдаешь иные картины. Однажды на фуршете известной премии, присутствующие знают, о какой я говорю, кто-то додумался разложить по столам красиво оформленные меню, где на левой половинке были расписаны закуски, блюда и десерты, а на правой — имена писателей, попавших в шорт-лист, и названия их произведений. Это спровоцировало кое-кого из публики на сопоставление параллельных текстов. «Икра черная в тарталетках — и роман такого-то такой-то. Что лучше?» — похохатывали приглашенные циники. Оскорбленный в лучших литературных чувствах, я готов был бросить им в лицо что-нибудь облитое горечью и злостью, сказать: стыдно, господа, приходить на чествование не прочитанных вами писателей только ради вкусной халявы, и вообще, по-моему, стоит поручить охранникам… — оживление в зале, — …экзаменовать каждого обладателя пригласительного билета на знание премируемых опусов — и только при этом условии пропускать его в зал, но… Насильно никого ничего прочесть не заставишь, а кушать люди будут всегда. Поединок гастрономического меню с литературным перечнем шести финалистов закончился со счетом шесть — ноль в пользу жратвы!

Теперь аплодисменты были бурными и продолжительными.

Оратор терпеливо и с видимым удовольствием дождался их окончания:

— Положим, я сейчас говорил о премии с участием зарубежных спонсоров, а в основном-то культурные пиры финансируют отечественные кровопи… извините — ворю… опять извините — отечественные банкиры (никак не могу для себя решить, кто же лично мне милее в посткоммунистической России)…

Кто-то в центре зала одиноко и нервно захлопал.

— У нас, как известно, все делается с особым размахом. Узнал я недавно смету одного приличного литературного фуршета — за аренду украшенного зала, за вина и закуски, — притом что народу не целая толпа, а контингент довольно отборный и ограниченный. Напугали меня немножко эти большие нули, и за бокалом приличного бордо обсуждаю ситуацию с другом. Он мне говорит: «Пусть писатель хотя бы здесь почувствует вкус настоящей роскоши, а то он ее лишь по телеэкрану весьма приблизительно представляет. Ведь не пожив салонной жизнью, “Войны и мира” не напишешь. Наряду с нищетой полезно и блеск изучить». Не спорю, но почему-то мне кажется, что жюльен этот в кокотнице приготовлен не из дичи, а из российских старушек, у которых последние гроши поотнимали наши друзья-банкиры… Что-то природно сопротивляется во мне интимному союзу творческого труда и капитала…

Было видно, что зал затих в рассуждении аплодисментов.

— Старушек — жалко! — проговорил своим салтыков-щедринским баритоном Трешнев негромко, но в тишине его, кажется, услышали все и притихли еще выразительнее.

Докладчик, вероятно не ожидавший такого безмолвствования, в поисках достойного финала своей речи обернулся и посмотрел на то место в центре сцены, где прежде стоял Ленин («Посоветоваться с Лениным», — говорили в таких случаях классики советской литературы Мариэтта Шагинян и Михаил Шатров). И хотя Ленина теперь там не было и вообще ничего не было, решение пришло однозначное и единообразное.

— Труженики литературы и искусства! Повышайте качество и калорийность приготовляемой вами духовной пищи! — выкрикнул докладчик, обыгрывая здесь всем памятного кино-Ленина интонациями и жестом с выбросом вперед правой руки.

Зал наконец прорвало какими-никакими, но аплодисментами.

Новиков сошел с трибуны и занял место в президиуме. Когда заговорила следующая выступавшая — Евгения Вежлян из журнала «Знамя», — он, показав часы на руке, затем приложив ее к сердцу и раскланявшись с Вежлян, Чуприниным, Игорем Волгиным и Баком, изображая незаметность ухода, исчез из зала, прихлопнув напоследок дверью.

— Торопится, — сказал Трешнев. — Уже опаздывает на заседание жюри. Сейчас ведь кульминация премиального сезона… Пойдем и мы. Фуршет здесь не предусмотрен, в жару чаепитие на кафедре тоже не вдохновляет, а если тебе интересно то, что вещает Женя, прочитаешь сегодня вечером в «Русском журнале» или, во всяком случае, у нее в «Фейсбуке».

Через пятнадцать минут они сидели на прохладной террасе одной из летних приарбатских пивнушек, и Трешнев уже скандалил с официантом, принесшим ему «Три медведя» вместо заказанного «Туборга».

И вдруг отказался от замены, правда, подчеркнув, что проштрафившийся на чай не получит.

— Был у американцев такой политический деятель, Бенджамин Франклин… — начал он, отхлебнув от пенной папахи своего бокала.

— Я знаю, — угрожающе проговорила Ксения, раздражаясь от назидающей интонации при сообщении этой исторической банальности.

— Еще бы не знать! Его у нас все знают, ведь его физиономия красуется на стодолларовой купюре! Умнейший был человек, в президенты Северо-Американских Соединенных Штатов не полез, а почет и славу отца-основателя заслужил.

— Он и громоотвод изобрел. — Ксении показалось, что она это пропищала.

— Молниеотвод, — поправил Трешнев. — Ты не ЕГЭ по физике сдаешь, Ксения Витальевна! Но может, знаешь, что этот великий человек был и мастером афоризма. И сказал однажды: «Дураки устраивают пиры, а умные едят на них». Честно говоря, мы у себя в Академии фуршетов так и считали. Жили, можно сказать, под этим девизом! Но теперь думаю, что в нашем случае афоризм этот надо отредактировать: «Умные устраивают пиры, а дураки едят на них».

— Но тогда это не будет афоризмом! — возразила Ксения.

— Это будет жизнью! — с запалом воскликнул Трешнев.

Его «Моторола» залилась увертюрой из «Вильгельма Телля».

— Президент!

Оказалось, эсэмэска.

— Как он лаконичен! Но ничего не поделаешь, надо руководить на местах, мониторить пространство… — Стал читать: — «В 18 прзнт н. худ. пр. атриум».

Ксения с восхищением смотрела на Трешнева, уставившегося в экранчик трогательным взглядом младенца ясельного возраста.

— Ну, в целом я понял, но все же подробности не помешают.

Он стал звонить Ласову.

— Леша! Приветствую! А ты думаешь, будет? Точно? Даже так! Ну, если Володя сказал! И даже пригласил!.. — Трешнев сосредоточенно слушал, и лицо его из ребяческого вновь превращалось в сосредоточенно-взрослое. — Во как!.. Нет, я с Ксюней… Ну, конечно, сообщу… Я знаю, что ты любишь… Ты забыл, Воля в отъезде. Инспектирует фуршеты в Праге и Братиславе… А Гавриле и Егору я сейчас сброшу… Уже знают?! Гаврила тебе позвонил еще до Володи? Ну, отлегло от сердца — можно переходить на домашние харчи: воспитали смену! Пока! До встречи, но помни, что это презентация, и фуршет они начнут без проволочек.

Спрятал телефон.

— И на фига мы пьем пиво, да еще не то, которое заказывали… Через… — достал телефон и посмотрел на часы, — …через час десять в атриуме Музея Пушкина — презентация новой художественной премии «Восторг». С очень-очень серьезными спонсорами. — Трешнев с плотоядной улыбкой поднял глаза к потолку, впрочем, на этой террасе довольно обшарпанному. — И с государственной поддержкой. Хотят окончательно добить не только Берестовского, но и его «Фурор». Поэтому размер премии в два раза больше, чем у «Фурора», а первыми лауреатами сделают как раз самых заметных берестовских лауреатов…

— Название как-то… не очень, — начала Ксения. — Можно же как-то повесомее. «Триумф», например.

— Никаких «Триумфов» и «Фуроров»! — Трешнев сделал большой глоток пива. — У нас теперь в почете родное корнесловие, ты что, забыла дебаты в Думе? «Восторг» — это хорошо. Восторг внезапный ум пленил… Вот и заголовок для информации готов: «Премия “Восторг”: внезапно и очень высоко!» Надо продать кому-нибудь…

— Да, ты негоциант успешный!

— Ну, подарить. Своим, конечно. Гавриле с Егором подарю, для их блога!

— А я не пойду! — сказала Ксения. — Мне статью дописать надо и завтра сдать.

— Пофуршетишься и допишешь! Еще как разгорячишься!

— Нет, не пойду.

— Что ж мне, Инессе звонить? Впрочем, я обещал президенту, что Инесса будет. Он всегда говорит, что ее появление его вдохновляет.

— Ну, вот видишь… Нечего мне там делать!

— Твое присутствие меня вдохновляет!

— Слушай, Андрей Филиппович… — На столе лежали свернутые салфетки, с ножом и вилкой каждая, принесенные официантом в надежде, что они будут заказывать какие-то блюда. Ксения вытянула из салфетки столовый нож. — Внимательно слушай. Вот сговоримся однажды мы с Инессой Владиславной и зарежем тебя даже и безо всякого фуршета.

— Ну, коль заслужил… — Трешнев внимательно посмотрел на нож, ходивший веером в пальцах Ксении. — Пожалуй, обсудим это на грядущем заседании. — Полез в карман за телефоном. — Если придет Инесса.

Примечания

1

Они все равно придут.

Content

Кременчук Наталья Александровна и др Смерть на фуршете

Смерть на фуршете

По разряду эскорта

Перед инициацией

Люди короткого списка

Между стерлядью и щукой

Введение в фуршетознание

Президент всегда появляется вовремя

Перепись посещения

Фуршет в рабочем порядке

Мидас при «Парнасе»

Под именем Инессы

Громогласное признание Арины

Горячего не было

Президент в ранге Аллы Пугачевой

«Лада-Надежда»

Последний ужин Позвонка

Убийство становится романом

Обед с Инессой

Ночь с Пелепенченко

Наедине с Трешневым

Grus grus

Волшебная колбаса

Брошен на борьбу с коррупционерами

Фуршет по-сельски в Новой Москве

Соборность vs фуршетность

Русские пельмени в американском дворике

В поисках истины — под облаками

Питерское разочарование

Киевский муж

Киевское искушение

Киевские последствия

Полунощные нимфы и ночные воровки

Чудесный переводчик

Разорванный «Утес»

Халявщики поневоле

У логова хорька: под угрозой обыска

Соблазнительное предложение

Утиное эхо

Фуршет как проект

Тanto i ven lo stes

Изъятие из рая

После-следствия

Примечания