Татьяна Чекасина

Валька Родынцева. Медицинская история

Об авторе

Биография – это материал писателя, от богатства которого зависит богатство его творчества. Я предпочитаю на эту тему не распространяться. В моих произведениях и так видно не вооружённым глазом, что написать то, что в них написано, невозможно без основы, которой и является сама жизнь. Но есть публичные факты. Например, я являюсь автором оригинальной концепции преподавания писательского мастерства. Изложение этой концепции имеется в докладе, прочитанном мной на конференции по экспериментальной драматургии, прошедшей в Киеве в 1994 году, где были представители нескольких стран, в том числе филологи из США. Нашу страну представляли преподаватели Литературного института имени Горького. Или такой факт: в 2009 году, когда я работала в аппарате Союза писателей России, на конференции, посвящённой итогам писательского года, мною был сделан доклад под названием «Погром в литературе…», который можно легко найти в Интернете.

Что касается моих взглядов на жизнь, то они тоже обнародованы на всех страницах социальных сетей, где я периодически выступаю со своими заметками о политике и о литературе. Особенно меня волнует тема разрушения русской литературы, которое случилось в 90-ые годы, когда писателей повсеместно заменили любителями, их книжки и до сих пор читатель видит всюду вместо книг писателей. Я ничего не имею против любителей, но они не способны заменить профессионалов в писательском деле. Именно разрушение пространства писателей, даже почти их физическое уничтожение, вызвали эффект домино: обрушилась культура. Писателей уничтожили под видом борьбы с «советской идеологией». Но это именно тот случай, когда «свято место пусто не бывает». На смену пришла тоже идеология, которая агрессивно господствует у нас в стране и по сей день. Это идеология стяжательства и разрушения.
Только возрождение современной русской традиционной литературы, признание её гуманитарной созидательной роли и помощь ей на государственном уровне способны остановить процесс нравственного падения общества, который, к сожалению, продолжается и теперь.
Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)

Предисловие

Татьяна Чекасина – традиционный писатель. Не в значении «реакционный», «застойный» или «советский». Здесь речь идёт не о каких-то политических взглядах, а о взглядах на искусство: что считать таковым, а что – нет. Слова «традиционное» и «нетрадиционное» по отношению к искусству появились вместе с так называемой «нетрадиционной эстетикой». Тогда и произошла подмена понятий. Стали называть «эстетикой» то, что ею не является (помойки, матерщину, всяческие извращения).

Этим занялась некая «новая писательская волна». Представители этой «волны» так назвали сами себя. Объявили: будут «делать искусство» в литературе, не базируясь на эстетике.

Но в литературе такого быть не может по определению. Это же созидательная сфера, сродни фундаментальной науке, но даже ещё более традиционная, так как речь идёт не о законах физики, а о человеческой душе. Она не изменилась со времён Аристотеля, труд которого «Эстетика» до сих пор является одной из основ литературного искусства.

Отменить эти законы, по которым живёт искусство литературы уже века, – одно и то же, что отменить электричество и вместо лампочек начать жить снова при свечах, но объявить это прогрессом. Для искусства литературы таким электричеством является открытая раньше электричества система координат духовных ценностей.

Все слышали слова: вера, надежда, любовь, истина, красота. Но не все понимают, что без соблюдения этих параметров создать что-либо в области искусства литературы просто нереально. Как только человечество получило соответствующие знания, так и стали появляться произведения искусства в области литературы. Это – фундамент, без которого любая постройка рухнет как искусство. Так что правильней называть не «традиционные», а «настоящие», «истинные» писатели.

Татьяна Чекасина работает именно в той системе координат, о которой было сказано ранее. Традиция автора Татьяны Чекасиной идёт от русских писателей: Льва Толстого, Максима Горького, Михаила Шолохова, Ивана Бунина. Её предшественники среди зарубежных писателей: Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн…

Татьяна Чекасина – автор шестнадцати книг прозы.

«День рождения» (рассказы).

«Чистый бор» (повесть).

«Пружина» (повесть и рассказы).

«Предшественник» (роман).

«День рождения» (одна история и шесть новелл).

«Обманщица» (один маленький роман и одна история).

«Облучение» (маленький роман).

«Валька Родынцева» (Медицинская история).

«Ничья» (две истории).

Маленький парашютист» (новеллы).

«Маня, Манечка, не плачь!» (две истории).

«Спасатель» (рассказы).

Кроме этих книг выпущено четыре книги романа «Канатоходцы»: Книга первая «Сны»; Книга вторая «Кровь»; Книга третья «Золото»; Книга четвёртая «Тайник». Персонажи этого романа жили при советской власти и поставили себе цель её свергнуть. Для осуществления своих очень серьёзных амбиций они пошли очень далеко. У персонажей были прототипы. В основу легло громкое дело тех лет. Этот роман пока не издан целиком, впереди его продолжение: выход ещё восьми книг. Это произведение поражает масштабом, не только огромным объёмом текста и огромным охватом огромного пространства жизни нашей страны, но и мастерством исполнения. Практически не было ещё создано в мире удачных по форме больших произведений. Здесь мы сможем восхититься не только содержанием, но и отточенностью форм, что уже со всей силой проявилось в первых четырёх книгах. Тут хотелось бы заметить, что творчество настоящих писателей, как правило, ретроспективно. Лев Толстой написал «Войну и мир» значительно позже свершения тех событий, о которых он писал. Писателю свойственно смотреть на прошлое как бы с высоты времени.

Произведения Татьяны Чекасиной вошли в сборники лучшей отечественной прозы и заслуженно заняли своё место рядом с произведениями таких выдающихся писателей нашей современности как Виктор Астафьев, Василий Белов, Юрий Казаков и других. Повесть «Пружина» признана в одном ряду с произведениями Василия Шукшина, Мельникова-Печёрского, Бажова и Астафьева по широчайшему использованию народных говоров, этого золотого фонда великого русского языка.

Почти все новеллы Татьяны Чекасиной выдержали много переизданий. Почти все они были прочитаны по радио и много раз были прочитаны перед благодарной читательской аудиторией, вызывая в ней смех и слёзы, заставляя задуматься о себе и о других. Но и другие произведения написаны так, словно они прожиты автором, либо самим писателем, либо очень близкими ему людьми. Это всё написано самой жизнью.

А по форме каждое произведение – отлитый, огранённый кристалл, через который можно увидеть не только душу человека, но и все аспекты бытия. Даже география представлена широко. Ни одно произведение не повторяет обстановку предыдущего, будто автор жил всюду, бывал всюду и знает о людях и о жизни буквально всё. Это и не так уж удивительно, ведь Татьяна Чекасина работает в литературе без малого тридцать лет, не стремясь к поверхностной славе.

В настоящее время Татьяна Чекасина – это настолько активно работающий автор, что практически все опубликованные произведения получили новые авторские редакции. Даже нет смысла читателю обращаться к их старым версиям.

Татьяна Чекасина – это острый социальный писатель. Напомню, что писатель советский и писатель социальный – довольно разные авторы. Например, все великие писатели являются социальными писателями. Но среди советских писателей было много графоманов. Куда больше их сейчас среди буржуазных сочинителей, которые никогда не бывают писателями истинными.

Не только глубокой философией бытия проникнуто каждое произведение Татьяны Чекасиной, но и трепетным отношением к жизни людей вокруг. Как у каждого истинного писателя. Её произведения – это хорошая, крепкая, настоящая русская литература.

Сычёва Е.С.

кандидат филологических наук,
преподаватель МГУ им. М.В. Ломоносова

Валька Родынцева – молодая строительница коммунизма. Медицинская история

Недостроенный дом стоял над обрывом, на дне которого лежали и дрожали рельсы для поездов, отбивающих колёсами: «Чип-та, чип-та, чип-та…» Прямой путь к дому – мостом, но трудный это путь: на мосту всегда ветер, а руки заняты. В одной руке – сумочка, другая придерживает шляпу. По определению Капустовой эта зелёная шляпа имеет цвет первой робкой зелени. По мнению мачехи, этот цвет не подходит к синей миниюбочке и красной курточке.

Трудность пути по мосту ещё и вот в чём: вместо школьных каблуков на туфли приколочены опасно-высокие модные шпильки. Одним каблуком угодила в щель между досок. Но не упала вниз на железнодорожные пути, как покинутая королём её сердца Анна (нырк – под металл колёс и – чип-та, чип-та, – замелькал вагонами состав…) «Знаю, ждёшь ты, королева, молодого короля!» Каблук из щели вырвала и продолжила путь.

Вот и лестница вниз. По ступенькам прыг-прыг, чуть не в широкую с озёрной волной лужу. За лужей – стройплощадка, «объект» (называют работяги). Недостроенный дом строят, его лепят: уже загородили кирпичом четыре этажа воздуха. На пятом этаже пока только невысокий барьерчик будущих стен. Он поднимается от бетонных голых плит (доски для настилки пола во дворе). Растёт «дом будущего» (так говорит радио).

Хрустя под ногами засохшей цементной крошкой, побежала вверх «лестничными маршами» (так названы лестницы из бетона в накладной). Эти «марши» без перил. Упасть можно запросто. Вчера чуть не упала, но Игнат поймал. Сегодня она просто взлетела на панель перекрытий, придерживая шляпу, чтоб ветер не унёс с головы. Волосы «пaгубно», как сказала мама, вытравлены перекисью водорода, зато блондинка. Плач, готовый к прорыву, сдерживает присутствие на лице макияжа. «Чё намазюкалась?», – говорят дядьки-каменщики (все, кроме Игната).

«… и как пьяный сторож,

выйдя на дорогу,

утонул в суг-ро-обе,

приморозил ногу…»

– Поёт Игнат.

На «здрасьте» он обернулся. Работает Игнат на фасаде лицом к городу у «своей» кирпичной стены, которая ему пока только по колено, и, конечно, заметил Вальку, бежавшую к дому по мосту.

– Что, сестрёнка, не сдуло с моста, за шляпу крепко держалась?

Его шутки не обидные, но двое других загоготали. Одного зовут Петькой. Её он называет Валёхой, так в его деревне принято. Второго зовут Гринькой (тоже деревенский). Этот любит выкликать на всю стройплощадку: «Кладовщыца!» Ещё есть Рафаил. Он произносит ласково: «Девщёнка» (не дразнит, – татарин).

– Валентина, – обращается к ней официально бригадир Лукин, похожий тихой грустью на вылеченного от пьянства отца, – тебе велел Арсений Иванович с «шаландой» ехать на кирпичный завод. Путаница произошла в накладных: вместо «красного» кирпича в накладной написали «шамотный».

Арсений Иванович – прораб.

– Я и сама ему позвоню, – сказала голосом важной начальницы, схватила поля шляпы, затрепетавшей огромной бабочкой-капустницей.

Эти каменщики (про себя их называет кирпичниками) ей – не указ, пусть отцепятся со своими указаниями и замечаниями. Петька, который её называет «Валёхой», надоел глупыми вопросами: «Сколько кэгэ штукатурки на твоём личике? Моя бы так попробовала…» Моя – не дочка и не жена, какая-то евойная баба. У Гриньки две жены: бывшая, но не отстающая, и ещё одна, действующая на законных основаниях.

Родынцева постояла-поглядела, как Лукин треугольной с закруглёнными углами лопаточкой мастерка намазывает раствором верхний слой уложенных рядком кирпичей. Потом берёт с деревянного поддона чистенькие кирпичики, ставит один за другим на каменный бутерброд. Гладко срезает по бокам лишнюю «пастилу». Кирпичи привозят с кирпичного завода. На поддоне они сложены решёткой (внешне – кристаллическая, но хрупкая). А раствор привозят с цементного завода в виде порошка. Раствором он становится здесь. Ссыпают порошок в стоящий во дворе стройки металлический ларь, наливают воды и, как тесто, замешивают. Вода подаётся по шлангу, протянутому от детсада. Эту серую кашу поднимают в вёдрах на верёвках на перекрытия, где разливают по корытам. У каждого каменщика своё корыто под рукой. «Мы до сих лет в песочнице», – сказал об их дурацкой работе Игнат. Он ей предлагал научиться кладке этой, провёл «урок». Но Родынцева не собирается «играть в куличики». С такой работой не хватит купленного по случаю дорогого импортного лака для ногтей. Только попробовала, и уже кое-где облупился лак, и пальцы стали похожи на те, что видела в медицинской книге «Кожные болезни» на цветной фотографии поражённых дерматитом рук. Ужасные рукавицы её не заставишь надеть.

С трудом сдерживая плач, она спускается вниз шахтой сыроватого подъезда, пахнущего не полностью засохшим строительным раствором (запах недостроенного дома). На первом этаже пахнет свежей древесиной: лестничная площадка засыпана стружкой, оставшейся от подгонки единственной в доме двери, кое-как вошедшей в проём. За дверью квартира, в которой пока никто не живёт. Навесили замок, заперли. Ключ у Вали в сумочке.

Скок-скок – на солнцепёк, пригибающий к земле, через двор, занятый светилом, как занята другими (лучшими людьми) вся радость страны «от Москвы до самых до окраин» (так поёт радио). Радио поёт тоже для других, не для неё, девицы восемнадцати лет (не девицы). Некоторые нечеловечные и нечуткие граждане страны держат её прямо за дебилку, а сами нуждаются в коммунистической пропаганде и агитации (слушали бы радио). Валька шагает со страной в ногу, но оступилась (вот как на мосту), в чём нет вины, если это любовь. Она полюбила всем комсомольским сердцем.

Перебежав яркость двора, заскакивает в строительный вагончик. Железную печурку с выведенной на крышу трубой рано поутру истопили кирпичники, поставив вокруг неё ботинки с разложенными на них носками (работают, несмотря на тёплую погоду, в валенках, обкручивая ноги портянками). Валька сразу распахнула дверь со злостью настежь в прохладу деревьев, пьющих из влажной земли возле других домов, давно выстроенных другими. Чайник ещё тёплый, а заварочный на столике, покрытом клеёнкой. Вот и её кружка с лично нарисованным беленьким зайчиком. Накладную расстелила на столе. На серо-коричневой «деревянной» бумаге, будто сделанной из коры, видны мелкие щепочки, древесные иголочки. Такую бы в школе показывать на уроке про то, как производят бумагу из древесины.

Горе! У неё горе! Тяжёлые капли ударяют по этой непромокаемой накладной: блямп-блямп-блямп. И за окном – кап-кап-кап с крыши (тает ледяная корка). Весна. По бумаге разлилась, даже не пропитав её, большая слеза серого цвета, следующая – чёрная. Туши на ресницах много, но она не влагостойкая. Под слезами проявились слова, написанные бледным химическим карандашом:

Накладная Кирпич шамотный……………………………………………………………

…Хохот в голове: справа, слева, за спиной – буйный хохот. «Родынцева! Я не спрашиваю: сколько пять в кубе, это знает и второклассник. Я спрашиваю: сколько двадцать пять в квадрате!» – учительница презрительно смотрит из большого лба. Смех пригибает одноклассников к партам. «Уродка, ходячий скелет», – продолжается на перемене. «Заткнитесь!» – велела им Капустова.

…В цехе обувной фабрики Валька наклеила подошву к тапочке криво, но никто не засмеялся: «Брось в брак и возьми следующую заготовку», – сказала тётенька-работница. Руки у всех были, как и у неё, грязные. Она ведь что… Перед работой возьмёт картон (отец натаскал), возьмёт краски… Иногда сидит так, оторваться не может, даже будильник пришлось ставить, чтобы не опаздывать на фабрику каждый день. Будильник прозвенит, – она картонку поставит лицом к стене, а руки… Руки иногда так и останутся в краске: темпера, уголь, берлинская лазурь, масло, акварель…

Лучи из небес вонзаются в никогда не мытое стекло вагончика… Слёзы иссякли. Возле консервной банки, напиханной окурками, умостила зеркальный осколок: знакомая противная физиономия с потёкшим макияжем. Скорее к умывальнику. Промокнув лицо носовым платком (много осталось от мамы новеньких), открывает сумочку, купленную на толкучке. Весь аванс отдан почти целиком. Рыжеватая свиная кожа, широкий ремешок, пряжечка (загляденье). Два кармашка с кнопочками под завязку напиханы косметикой. В большом отделении пузырёк с огуречным лосьоном. «Чё, потребляешь?» – углядел как-то Гринька, а Петька пошутил: «Дай отпить!» Вот кто дебилы! Пакетик с ватой для протирки лица. После протирки лицо надо намазать кремом «янтарь». Втереть, как следует. Сверху наносится тональный крем «балет». Такой в магазине не купишь, ей Капустова продала, подружка с восьмого класса. Разровнять, чтоб ни единой веснушки! Лицо теперь цвета лёгкого загара.

…«Второгодницу дают!» – притащила новость председатель совета отряда, её верный мальчик добавил: «Скелет номер два», намекая, понятно, на кого. Явившись, Капустова (стали звать Капустой, кое-кто добавлял: «белокочанная») поразила всех в классе учительским ростом, хриплым от курения голосом (скромницы стали ей подражать) и, конечно, размерами, далёкими от «скелета». Мальчишки испугались все, кроме известного хулигана. «Мы – люди одного круга», – сказала о нём, посаженном в детскую колонию сразу после экзаменов, Капуста. После восьмого класса и Вальку Родынцеву, и Капустову вытолкали с партией троечников на фабрику, куда «ориентировали» шефы-обувщики. Растолкали их по разным сменам. Капустову вскоре за безделье уволили. Она пришла сообщить об этом Родынцевой, ещё работавшей на конвейере. Капуста выдохнула сигаретный дым, а с ним планы: решила заняться кое-чем в одном «хорошеньком местечке» и пригласила Вальку «работать на контрасте»: «Я слишком большая и спелая, а ты с виду малолетка, такие тоже в цене». Поехали они в это «хорошенькое местечко».

И вот сидят они, «контрастные», в широком холле на шикарных диванах, обтянутых плюшем горчичного цвета. Из стеклянной ресторанной двери, прикрытой жёлтыми шторами, льётся песня: «… день и ночь шумит прибой…» Парадной лестницей этой гостиницы «Спорт» вверх и вниз снуют гости спортивного вида мужского пола. Капуста пояснила не хуже учительницы по литературе (прочла она много книг, не меньше пяти сверх школьной программы), что в повести писателя Куприна «Яма» рассказано про публичный дом. «Лучше этой работы нет: спишь весь день, наряжаешься, красишься, идёшь к парикмахеру, маникюрше, а вечером… приходят гости, – Капустова качнула взбешёнными от завивки огненными кудрями в сторону бегущих в номера спортсменов, – и надо их принимать… Догадалась, – как?» Родынцева кивнула судорожно. Тут с этажей в холл сошла Капустовская мать в переднике, надетом поверх скромного платья, похожего на форму официантки. Подскочив с угрюмым безо всякой косметики лицом, взяла дочку за шиворот: «Нечего тут околачиваться! Будешь опять на фабрике клеить подошвы по-коммунистически!» Капустова освободилась от материнской руки, расправила укороченный до предела мечтаний подол: «Хочу и буду. Зинка оделась с ног до головы». «Она – пропащая», – напомнила мать. Пришлось им выметаться. По дороге из гостиницы Капустова ругала «мамашу», которая раньше «тоже не очень-то блюла себя», потому и отец Капусты неизвестен, будто её и впрямь подобрали в какой-то капусте.
Простившись с ней, пошедшей налево, идущая прямо вперёд Родынцева думала: точно ли поняла? Да, и где взять в советской стране хотя бы один публичный дом? Другое дело – в капиталистическом загнивающем обществе! При царском режиме, как ясно из повести писателя, известного и Вальке по рассказу о собачке, бедные девушки отправлялись в эти специальные дома от горя и нужды, а теперь разве есть бедные?! В нашей стране каждый заработает столько, сколько надо по потребностям честным трудом на благо Родины, – учит партия и её младший соратник комсомол (так говорит радио).
Тональный крем лёг прекрасно. Теперь (издевается Гринька) – «штукатурка». Из сумочки (радость!) добыла плоский, будто кукольный, крошечный чемоданчик. Внутри – светло-бежевый твёрдый кружочек пудры. Натёрла пудрой фланелевую «пуховку» нежно-телесного цвета, перенесла по пятну: на лоб, щёки, нос, подбородок, шею. Разровняв, залюбовалась тоном всей кожи. Лицо оказалось всё под плёнкой защиты от взглядов всех нечеловечных людей. Самый человечный человек – Владимир Ильич (так говорит радио).

«Он в бога не верил!» – выкрикнул Валькин отец. «Ну, и плохо», – отозвалась Валькина мать. Их голоса выскакивают из памяти, хотя Валя как хозяйка своей головы об этом не просит. Её родители похуже Капустовской матери. Мама никогда не красилась и не пудрилась, не знала, что такое губная помада. Кремом лицо не мазала, быстро постарев. Но в далёкой молодости была симпатичной, недаром понравилась отцу. Он приехал по вызову в Дикий посёлок. Так прозвали городской микрорайон, где сплошные заборы, за которыми частные дома с очень частной жизнью подозрительных граждан. Отца вызвали для ремонта холодильника «Саратов». И пока он возился, заметил девушку из этой семьи. На другой день опять прикатил на недавно купленном мотоцикле «Иж», большой гордости своего труда. Калитку в заборе открыла снова она, и он спросил про холодильник, мол, как, в порядке? Да, случилось так, что отец, холодильный мастер, шагая по жизни молодым атеистом, пришагал по вызову Бюро бытовых услуг в тот посёлок, где тайные заборы, и за одним – девушка (будущая мама), севшая на четвёртый приезд в коляску его мотоцикла. Выскочившим следом родственникам он поклялся, что их дочь он отучит молиться за три дня. Родные маму прокляли. А он… Увезти-то её увёз из глухого района, набитого пережитками, но молиться не отучил. Все годы потом спорил с ней о том, что бога нет (в её семье, и она сама считали наоборот). «Что такое “вездесущ”? Что? Почему мы его не видим никогда, не слышим?» – восклицал отец. «Ты не слышишь, – спокойно отвечала мама, – но молись и услышишь».

Отец Валькин строил коммунизм недолгое время, находя, как и все советские матери и отцы, в передовой бригаде своё счастье созидателя общих побед. Она, дочь, отцом тогда гордилась, держала его сторону в тех спорах о боге. Умная девочка. Она ума набралась из радио, которое слушала, во всём соглашаясь с правильными голосами дикторов. Какой ещё бог, какой «тот свет»? Дома родители всё шептали про тёмные мысли, будто заговорщики, будто секта у них. «Замкнуться в своём узком мирке» (так говорит радио), в кольце волшебном, за которое другие ни ногой. И Валька вынужденно сидела внутри этого кольца, замыкавшемся на маме. Отец и дочь побаивались: вдруг, есть бог, и они в него зря не верят. Но потом выяснилось: нет и быть не может!
Почему ей, передовой девочке, достались такие родители? Оба хорошие, мама особенно (не забыть её лицо кроткое в свете окна…) С пошивочной фабрики пришлось уволиться маме: сидит в кресле, а внутри тела болит. Отец стал нервным: «Вот ты в него веришь, а он тебя не жалеет» «За грехи муки принимаю», – отвечает она. «У тебя нет грехов!» «Знаешь, – как-то сказала мама, – …поэт Сергей Есенин верёвку, петлю… Тоже страдал, но душой». Молчание. Потом отец: «Думаешь, он верил, что там жизнь есть, потому и ушёл туда сам…?» «Конечно!» «Но это же считается грехом!» «Грех, грех, – спешно подтверждает мама, – хотя бывает тяжело». Она уж ночами не спит, сидя в кресле, будто какой-то транспорт высматривая в окне. «Завербуюсь, – говорит торопливо отец, – заработаю много денег, тебе операцию сделают хорошо, а не тяп-ляп (даром делали, потому и снова заболело…) И в другую квартиру переедем, чтоб отдельный туалет… Разве это жизнь для временно захворавшего человека!» «Не временно. Меня призывают. Ну, и отправлюсь. Будь поласковей с дочкой». Валька старается не слушать: дурман, какой дурман! Вот радио говорит: скоро праздник.
«День седьмого ноября —

красный день календаря.

Вьются флаги у ворот, пламенем пылая.

Видишь, музыка идёт,

там, где шли трамваи.

Весь народ и млад, и стар

празднует свободу.

И летит мой красный шар

прямо к небосводу».

Валька у себя в уголке так врубила радио, что родители закричали: «Сделай потише!» Недружно жили три разных члена общества. Валька слушала и слушала радиостанцию «Юность», которую велел слушать пионервожатый Володя, «чтоб не сбиться с пути». Отец же только работал для денег и безо всякого трудового энтузиазма. Мама (об этом никому!) всё молилась богу. Стыдно кому-нибудь про такое сказать. Вот у Алёшки, который в подвале живёт, мать – алкоголичка, её лишили на сына прав, но даже она без опиума!.. У них в семье Валька была единственной созидательной строительницей коммунизма, который отец строить прекратил. Она стала идейной не потому, что её так воспитали абсолютно безыдейные мама с папой, а потому, что её воспитывала школа, организация пионеров-ленинцев с пионервожатым Володей, парнем косым, сухоруким и при ходьбе криво прыгающим, но выросшим в большой и правильной семье. Родынцева же росла в это время в семье маленькой и неправильной. Во время менингита она поняла полную неправильность своей маленькой семьи. Врач велел поменьше думать: голова может перестать идти в рост. Но она, деятельная Валя, думала и думала… В результате тело вытянулась, а голова остановилась. Всё оттого, что во время постельного режима много слышала из-за перегородки (будто неправильное радио) споров о боге. «Надо копить деньги, надо покупать вещи, надо одеваться, надо пить и есть», – убеждал отец. «Не надо собирать сокровища на земле», – отвечала мама. Снова отец: «Но ты ведь тоже деньги за шитьё детских пальтишек получаешь на фабрике имени Крупской! Стало быть, не по-божески живёшь. А я завербуюсь на север и заработаю на хорошую квартиру, а, может, и на “запорожец”, мотоцикл продам» «Не надо мотоцикл продавать», – робко возражает мама. Молчание. Потом смех отца: «Это ты из-за того…» Мама тоже засмеялась. «Ну, ладно, не продам…» Оба смеются тихо, думая, что она, Валька, спит. «Можно и в бога верить, и деньги зарабатывать», – говорит он. Вроде бы, мама с отцом согласилась. Валька, невидимая ими, всё слышит и всё понимает. «Господи, до чего бы я хотела, чтоб ты веровал, а то на Валю плохо влияешь, и она неверующей растёт» «Запомни: я не уверую. Никогда» «Но ты по-другому говорил… В тот вечер, когда на мотоцикле…» «Это от любви к тебе, чтоб в коляску забралась и чтоб увезти…» Она молчит, и он уточняет: «…подальше от твоей верующей родни» «Какой грех…», – вздыхает она. «Вот заработаю, сама будешь рада, чем жить в этом каменном веке с кучей скандальных соседей» «Да, – соглашается мама и, как всегда, добавляет: – … но не судите да не судимы будете». Валька слушает не только их, – у другого уха радио:

«Над страной весенний ветер веет,

с каждым днём всё радостнее жить!

И никто на свете не умеет

лучше нас смеяться и любить!»

Песня, которая летит ввысь! Страна бурлит! Стройки пятилетки бурлят. Спутники, космонавты, борьба за мир и дружбу со всеми чёрными и жёлтыми людьми, презрение ко всем белым буржуям. Простой советский человек не должен замыкаться в узком мирке. Он обязан ходить на собрания, честно и прямо (не мигая) смотреть в глаза восходящему солнцу новых и новых побед! А родители? Они куда стремятся? Он только и думает о деньгах… Валька тоже раньше не о том думала. Первый, второй, третий классы только уроки зубрила, желая стать отличницей, но редко выпадала и четвёрка. А вот после менингита и после того, как её приняли в пионеры, захотела она быть деятельной. И мысли закрутились, запрыгали в её голове! И пришло полное понимание того, что пионервожатый Володя вырос в большой и правильной семье, она же росла в семье маленькой и неправильной… А ведь она, повзрослев, тоже полюбила диспуты о любви и дружбе, о зле, о добре (как с кулаками, так и без).

Корабли, что летают в космосе, герметичны, все знают. И однажды Вальке Родынцевой приснился сон: их семья, они трое, летят в космическом корабле в межзвёздном пространстве, и люк открылся, и их с отцом выбросило в открытый космос, и они должны были искать: или планету или другой корабль…
Про коммунизм (молодость мира!) мама что сказанула: «Зачем он нужен, пусть бы все веровали в бога». Недавно Валька ей ответила: «Мы построим новое лучшее на Земле общество своими мозолистыми руками!» Сказав так, лёжа на кровати, Валя отвернулась к стене, а обиженная родительница ушла. Но не навсегда. А чтоб появиться вновь.
Теперь можно красить глаза (лицо готово). Красятся, понятно, не сами глаза, выкрашенные природой в незаметный и невидный сероватый цвет, а вокруг них. Из кармашка на сумочке достаёт специальный чёрный карандаш, называется «стеклограф». Куплен с рук возле магазина «Парфюмерия и косметика», где нет ни парфюмерии, ни косметики. Надо провести линию миллиметра на три выше ресниц от внутреннего угла глаза к внешнему, не останавливаясь (естественная граница глаз не устраивает хозяйку). Вести линию она умеет твёрдо, направляясь к виску, но не доходя до него. Штрихи на нижнем и на верхнем веке должны соединиться в одной точке, образовав стрелку. Но это не всё: кожа между чёрными линиями и самим глазом прочно замазывается этим же карандашом. Теперь нельзя реветь. В зеркальный осколок видно, до чего проигрывает ненакрашенный глаз: он, будто голый, крошечно-беззащитный… «Глаза – не сильная сторона моего лица», – говорит Валька, подразумевая, что сильная имеется. Такой яркий макияж мама, ясное дело, не одобряет, да и сама Валька иногда видит в зеркало, что намалёвана она и приодета так, будто вместе с Капустой собралась на работу в публичный дом. Как передовая строительница Валя знает: такие дома не нужны в стране советов, где честные сдержанные парни выбирают на всю долгую жизнь невинных подруг юности, проходя с ними рука об руку путь до старости, во время которой честно сидят в скверике, глядя с «добрым прищуром» (так говорит радио), как резвятся на детской игровой площадке их весёлые внучата. Советская женщина способна сама ковать своё счастье наравне с мужчинами, строя вместе с ними общее светлое завтра. Если б ты, мама, увидела это наше светлое будущее, ты бы перестала над ним подсмеиваться. Партия нас к коммунизму ведёт… Вечером Валька иногда тоже красится, хотя идти, вроде, некуда… Крючок на двери разболтался, но всё равно, – как она вошла? Как пролезла? Валька дорисовывала губы в тяжёлых думах: где взять денег на сапоги в модельном цехе по себестоимости? А где – на одежду? Вторую неделю она ходила на фабрику в школьной укороченной форме, перестирывая каждую субботу! «А ты мои платья надевай, доченька», – посоветовала мама тихим шелестом. «Чего я буду в старушечьих?» И пошёл спор! Но, доставая из шкафа и осматривая все три её платья, заметила, что ушла мама.

Когда в школе пронюхали про веру в её семье, стали дразнить не просто «замухрышкой», а «замухрышкой-мракобеской!» …Вот на фабрике никто не дразнил, но уволилась в самый мороз. Полученный расчёт вскоре потратила, и денег совсем не стало. Какое-то время продержалась на пустых винных бутылках, оставшихся после отца в их сарае. Рано утром, взяв в обе руки с вечера приготовленные сетки, тащит их под землю, в бывший бункер бомбоубежища холодной войны. Теперь тут «Приёмный пункт стеклотары». В потёмках видно, – очередь: опередили! Дядьки покуривают, некоторые тётки – тоже, матерятся все. Холодно, а приёмщица ещё в тепле, наверное, спит. Наконец, является: кудряшки из-под дорогой шапки, морда разъевшаяся (с каждой бутылки в карман кладёт). Некоторые возле окошечка возмущаются: кому рубль недодала, кому полтинник. До самого дна далеко: тянется хвост, и Валька в нём на сквозняке проходного двора. Наконец-то, – пахнущий прокисшим вином подвал с каменным холодом. Ноги задеревенели, лицо застыло. А бутылочный звон вдалеке (счастливчик уж сдаёт): звяк, дзинь, звяк, дзинь. Свет тусклый на лестнице, уходящей в недра. Лица серо-жёлтые, будто зарубежные гости из дальних, более плохих стран. Радостно, когда выходишь на поверхность: улица, зимний день с вялым солнышком на рябине, жалкой, но и красивой (ягоды краснеют кое-где). В оконных стёклах кафетерия трепещет она, отражаясь, будто в зеркале, и будто не одна рябина, а с такой же вдвоём. Булочки свежие: с маком глазурованные, с шафраном ярко-жёлтые пахучие, с марципаном, изогнутые рожками… Кофе с молоком разведённый (но не важно), горячий. Руки по очереди отогреваются на стакане. Нет ничего лучше, чем иметь в кармане так много денег и половину из них проесть в этой кондитерской. Бутылки кончились…

Ну, всё! Штрихи жирно чернеют над и под глазами. В маленькой коробочке сухой чёрный брусочек, который надо размягчить каплей воды из чайника (Капуста, та плевком). Но Валькина первая по счёту мачеха, тётя Люля, обучила её «эстетическим манерам» при «нанесении макияжа». Жаль, отец неверно понял правильность обучения, тётю Люлю выгнал. Замесив краску, щёточкой переносит на ресницы. Каждая ресница делается втрое толще естественной. Хлоп-хлоп, – глаза, как у куклы! Разве такую красоту глаз получишь от природы? …На фабрике красились все, даже комсомольский секретарь Женя. Родынцева в этом дружном коллективе забыла о своём неправильном воспитании (пятно биографии стала смывать мылом передовой деятельности). О том, как выводят пятна порока, хорошо рассказывает радио. Наша страна – большая химчистка, где каждый всегда готов вывести с души пятно, как у себя, так и у товарища (в школе не успела отмыться, так и закончила восьмой класс). Кое-какие позорные страницы своей юной биографии самокритичная Валя не в силах забыть.

…Как-то под вечер после уроков пионервожатый Володя и его помощница Зоя в темноте класса, запертого изнутри на ключ, хрустели партой: слышно хорошо, но в замочной скважине ничего не видно. Хруст остановился, Зоя сказала раздражённо: «Давай откроем дверь, а то должна придти эта недоразвитая», – и добавила кое-что хулиганское. Валька удивилась: кто эта – «недоразвитая»? Всех одноклассниц перебрала в своей голове, остановившейся в росте (сама, разумеется, не в счёт, ведь пришла по делу). Принесла она красное полотнище, где белыми буквами вызвалась ещё вчера написать великие слова: «Вперёд, к победе коммунизма». За это ей пообещали, что седьмого ноября она возглавит колонну несущих этот транспарант к трибуне. На трибуне – главные дядечки страны. Они приветствуют поднятыми руками даже тех, кто поклоняется дьяволу капитализма – деньгам, а также мракобесничает, веря в бога (стыдно Вале правильной за родителей!) Включившие в классе свет Зоя с Володей увидели, что слово «коммунизм» написано с одной «м», и напустились: «Пусть напишет Зубцов!» Пришлось не во главе колонны, а на задворках встретить седьмое ноября, день победы надо всеми врагами.

«Упекли маму опять, а толк?» – отец не праздновал великий праздник: ехали они в троллейбусе, оставив маму в больнице. Валька всё переживала за ошибку на транспаранте, а потому в первый день после каникул вскочила на классном собрании, предложив контролировать чистоту. «У тебя же у самой руки грязные!» – закричал Борька, родители которого (оба!) в родительском комитете. Посмотрела она на свои руки… Мама в корпусе номер пять городского онкоцентра, и никто не напомнил вымыть руки перед школой, а рисовала-то она суриком, от которого остались рыжие пятна. Картина вышла непонятная, вся из солнца, от которого хочется отвернуться. Она поставила картон лицом к стене, чтобы никто не видел, что получилось слишком много солнца. Глядя на её частично солнечные (от краски) руки, класс повалился от хохота на парты, видя, как растерянно оглядывает Родынцева, будто чужие, свои руки. «Тогда я отстающим буду помогать», – говорит не так твёрдо. «…чтоб у них ещё больше двоек было!» – опять крик, хохот, пришлось сесть на своё место рядом с двоечником Фефёловым.

После такой школы на фабрике ей понравилось! Заготовки к обуви были разных цветов: красные, жёлтые, зелёные; плывут они ворохами на транспортёре. Научилась Валя сшивать состоящий из ремешков верх сандалий (мотористок не хватало). Однажды попробовала под присмотром мастера и приноровилась, и даже смогла вскоре устранить мелкую поломку швейной машины без помощи слесаря. Бывалые обувщицы зауважали, никто не насмехался. А платили так много, что вскоре купила на толкучке импортную курточку. «На «рыбьем меху», – уточнил отец. А какой запах на фабрике (новенькой кожей), как духи! Одна тётенька с конвейера пожаловалась, мол, к концу дня она угорелая, болит голова. Валькина голова в полной нечувствительности, а на молоке или фруктовом соке, которые выдавали за вредность бесплатно, можно продержаться с куском батона без обеда, если деньги потрачены на одежду, обувь и косметику. Но в цехе всегда кто-нибудь одолжит. Мастер Антонина Петровна и вообще: «Пошли в столовку, на тебя возьму, в получку отдашь». Никто тут не придирается (руки грязные!) Валька иногда перед второй сменой не только после сурика и сангины, после угля не успеет отмыть! Она стала рисовать какие-то разные лица углем. Начнёт рисовать лицо на толстой крепкой бумаге (отец целую пачку притащил, он же купил уголь – много чёрных таких карандашиков), не знает, что получится, какой человек… Но иногда этот человек выходит таким живым, что поскорей повернёт его лицом к стене, чтобы он не подглядывал за ней, как она переодевается, чтобы идти на работу. Отец придёт без неё, вправит всё, что она нарисовала, в подрамники, а работы углем загонит под стекло. Все картины стоят возле стен и в углу, отвернувшись от Вальки, их нарисовавшей. Но в цехе у всех грязные руки трудящихся, ими гордится советский народ. А ещё на фабрике (решила Валька Родынцева) её выберут…

В школе она вступила в комсомол не с первой группой отличников и ударников, торжественно поздравляемых главным городским комсомольцем, похожим на немного полысевшего в фашистских застенках Олега Кошевого. Их, троечников, нагнали полно в райкомовский коридор, быстро оприходовав: значки, билеты… Этот радостный день не забыть никогда.

Цеховое комсомольское собрание проводила секретарь Женя, похожая на красивый памятник в скверике у проходной, девушку, держащую в крепких руках весло. Валька глядела на эту видную комсомолку из первого ряда, не отрываясь: болгарский модный жакет, стрижка «молодёжная». Нет, Женя не кособокая, как школьный пионервожатый Володя, не кривоногая, как его помощница Зоя. Валька нарисовала по памяти дома Женю, хотела ей подарить. Но подумала: вышла так похожей, будто на фотографии. Наверное, у Жени есть хорошие фотографии: зачем ей этот карандашный портрет?..
«Кто хочет выступить?» – спросила комсомольский секретарь по ходу повестки дня. «Я», – Валька Родынцева вскочила с поднятой рукой, готовая за вожаком «хоть в огонь… если нужно, открывать молодые пути» (так поёт радио). Выйдя перед залом, полным комсомольцев, встала Родынцева рядом с Женей, показавшейся ей такой же высокой, как похожая на неё скульптура. Ещё не надоумили девчонки с потока на школьные туфли пришпандорить у каблучника из соседнего цеха шпильки длиной восемь сантиметров, предназначенные для летних модельных туфель. Не были ещё куплены и лиловые сапоги, не попавшие в свободную продажу из-за малого количества пробной партии. Куда попадут – неизвестно. Несознательные болтали: начальство растащит. В зале сидело много комсомолок и мало давно разобранных по ним комсомольцев. На стенах зала висели портреты Ленина, Карла Маркса, Фридриха Энгельса и большой портрет главного дядечки страны, толстощёкого и мелкоглазого, глядящего с «добрым прищуром» (так говорит радио). Ещё всюду были вымпелы – тряпочки необыкновенной вишнёво-золотой красоты, и огромное глянцево-лаковое шёлковое знамя (вот бы миниюбочку из такой материи!) Родынцева сказала речь. Выступила! В классе не давали, а тут перед многотысячным (так говорит радио) коллективом. Идейная! Не только про одежду думает да про косметику (не Капустова) – о коммунизме (два «м»!) для масс (два «с» или одно?) Вернувшись на своё место, не помнила, о чём говорила. Осталось чувство полёта и горящие щёки, но ни один не засмеялся, и потому сделала вывод: дельное. После клочками вспоминались слова, но не свои, а радиостанции «Юность» из передачи «Ровесники».
«Не расстанусь с комсомолом,

буду вечно, буду вечно молодым!»

На стройке у кирпичников глупая приговорка к этой прекрасной песне: «До пенсии собрался руководить молодёжью». После собрания Женя назначила Родынцеву следить за «отчётностью в социалистическом соревновании на участке детской обуви», обходить конвейер, имея деловой вид. «Мне понравилось твоё выступление. И вообще, ты – деятельная. Деятельных мало». Однажды Родынцева выполнила особо ответственное поручение. Надев не свою юбчонку, а мамино платье с белым воротничком, отнесла документы в райком, где в чистейшем кабинете почувствовала себя полностью защищённой: от холода, грязи и голода (из райкомовской столовой вдоволь нанюхалась вкусного запаха только что сваренного борща). Защита чувствовалась и дома: в этот вечер Вальке не казалось, что она один на один с безмолвием планет.

Полетела она, неведомо куда, но не одна, а в связке с тысячами других. На конвейере поглядывать стали, как на будущего лидера (комсорг участка собралась в декрет). Иногда казалось: сон. Оборвётся, лишь только Женя кое-что узнает про неё… Но что могла узнать о ней такого комсомольский секретарь цеха летней обуви? «А то, – отвечала себе Валя самокритичная, – червоточинку…»
Всё Капустова, дружба с ней. Они что вытворяли? С уроков сбегали на каток, в кино, Капустова познакомила Вальку с мальчишками «её круга», курившими сигареты «Прима» и пьющими в подъезде вино. И она, Родынцева, попробовав по одному розочку и «Приму», и «Солнцедар-по-башке-удар», сделалась свидетелем. Она, сознательная Валя, покрывала негативное поведение других. Умолчала, не просигнализировав соответствующим органам. После фабричного выступления пришла она домой счастливая. Села перед зеркалом, накрасилась, просто так, для тренировки перед следующим собранием и следующей своей речью. Какие-то слова о комсомольской активности в рядах строителей коммунизма произнесла зеркалу, глядя на свой блестящий помадой рот. …и вдруг мама: «Ты такая смелая, словно угорелая!» Дочь поразилась: никогда не слышала от неё каких-то обидных стишков, да и слово «угорелая» на фабрике сказали недавно, раньше так говорили они дома только про баню. Сказав эту глупость, – шасть мама обратно за печку! Бодрое настроение исчезло. Такие несовременные отсталые родители! Ладно, мама, какой теперь с неё спрос… Отец летом в психушку угодил!
Скоро другое лето: вон как припекает в окно строительного вагончика… Ресницы готовы! Залюбовалась. У Майи Кристалинской по телевизору (у мачехи есть дома телевизор) глаза подведены в точности так!

«Ты глядел на меня,

ты искал меня всюду…»

В этой песне поётся о чутком отношении парня к девушке или мужчины к тётеньке. Конечно, не до такой степени чуткое, как у Владимира Ильича Ленина к Надежде Константиновне Крупской, называвшего её не «Надькой», например, а «Наденькой». Но тот, про которого поёт певица (такая же, как у неё косыночка куплена с рук у магазина «Подарки», и также ею обмотано горло, будто оно и у Вальки заболело), настоящий строитель лучшего общества на Земле! Старый лак смыт ацетоном. Новым лаком, немецким, купленным через Капустову, красно-золотым, принялась красить ногти, высунув язык от напряжения, забыв обо всём: о своей жизни и о жизни других людей… Страшно подумать, что было время, когда ходила она уродиной ненакрашенной! Например, когда отца отвезли в психиатрическую больницу, она с голым лицом поехала его навестить, а потому Олег Павлович сказал: «Девочка (будто ей десять лет!), не расстраивайся, вот тебе мой телефон». Позвонила, и он сказал, что отцу лучше, можно передачу. Деньги лежали в коробке из-под конфет, купила молока, творога, яблок… Удивительно, как узнал её Олег зимой?

…Бежала она под ледяным ветром (и он под ледяным), а сверху близкие звёзды светили холодом непонятных планет. Вдруг, окликнули: «Эй, девочка, как отец?» Смотрит Валька и своим глазам, на сей раз капитально накрашенным, не верит: медбрат из психушки в очках и с портфелем. Обрадованно запрыгала рядом, рассказывая: отец выздоровел, счастливый труженик на благо, снова ремонтирует холодильники фреоновые, называет «хреоновыми»! Захохотала. Олег Павлович улыбнулся неприятным лицом, будто состоявшим почти из одного большого подбородка.

Оказалось, что у него жизненная удача. Раньше прозябал в общежитии, о чём она, правда, не знала, но он пояснил; теперь – неподалёку от Вальки. По-родственному разговаривая, пришли они к домику, в котором была комнатка-гостиная с буфетом, полным посуды, спаленка, где комод, набитый постельным бельём и полотенцами. Ещё из мебели были: кровать, диван, стол дубовый (похвалился новый хозяин), накрытый крахмаленой ярко-белой скатертью. Раньше тут жила чужая Олегу бабулька. К своему счастью она попала в дурдом, в умелые руки медбрата Олега Павловича. Он так хорошо её лечил, что вскоре у неё наступило просветление в мозгах. В этом-то просветлении она и подмахнула завещание. В этой правильной бумаге она написала, что домик её и все её вещи теперь будут принадлежать Олегу. Так он всё зачем-то рассказал к одобрению обрадованной за его судьбу Вальке. Сели ужинать. У медбрата был суп, заправленный картошкой, с большими брусками суховатого оленьего мяса. Ели они не за парадным столом, а на кухоньке за маленьким столиком. Спрашивал, как она. С фабрикой Родынцева к тому моменту рассчиталась и ходила на ежедневную охоту по большим предприятиям. Но Олегу наврала, что в цехе передовица, недавно избрана секретарём комсомола. А ещё она как-то случайно добавила, что очень хочет получить медицинское образование. Олег Павлович одобрил и дал почитать будущей коллеге толстую книгу «Кожные болезни».

Придя домой, Валька открыла эту толстенную книгу. В ней было много разных картинок. На некоторых были изображены лишаи, струпья и язвы. Захлопнула поскорей: не желает она быть медицинским работником! Но не призналась в этом Олегу, которого уже стала запросто называть только по имени и на «ты».

Подружились они почему-то. В иной день она не уходила по предприятиям и организациям, а, сидя дома, дожидалась вечера, чтобы бежать к Олегу помогать по хозяйству. Ближе к ночи она возвращалась к себе, зарываясь в ледяную постель, отогревая её своим жидким телом. Олег одолжил ей денег. Но, когда, взяв двадцать рублей у отца, попробовала отдать медбрату долг, он сказал: «Ты же мне помогаешь: посуду моешь, пол…», и долг (пять рублей) не принял. Ей стало обидно, но обида быстро улетучилась. Снова неслась эта строительница нового общества мимо дома, в котором была прописана, мимо одиночества своего, под горку, вниз да вниз к Олегу. Эта её роль, в сущности, приходящей прислуги при молодом мужчине, как ни странно, давала ей радость, происхождения которой она не понимала. Вот «раньше думай о Родине, а потом о себе» – понятно, а зачем думать раньше, чем о себе, о каком-то мужчине, – неясно. Но иногда выскакивали «мещанские» мечты (так говорит радио): выйдет когда-нибудь замуж, появятся дети, научится готовить еду. Об этом и думала, убирая у Олега (готовил он сам). «Может быть, – подумала мыслящая Валя, – это тренировка перед созданием ячейки общества, то есть, перед настоящей жизнью?..»

Когда к Олегу переехала жить двоюродная сестра, Родынцева продолжала прибегать, и они втроём ужинали. Эта медсестра по имени Диана с обычным лицом, но особенными громадными глазами, тоже радовалась тому, что Валька решила стать врачом (сама она работала в рентгеновском кабинете). Валька нарисовала Диану по памяти. Глаза вышли похожими. Хотела предложить, чтоб немного попозировала, но подумала, что Диана – человек занятый, медик… Эта Диана быстро съехала, и Олег загрустил. Валька подумала, что эта медсестра была ему не сестрой. А как парень и девушка – не пара они. Он – некрасив (лицо это подбородковое). Жалко человека, ведь у Дианы такие глаза, а потому Валька снова посуду перемыла и перетёрла, пол подмела. «Ты – настоящий друг», – сказал Олег, и они отправились вдвоём на улицу: он – к троллейбусу, чтоб ехать на ночное дежурство в «дурку», она – к себе в каменный старинный дом.

Хорошо, что они встретились зимой. Вместо детского тёплого пальто Валька щеголяла в красненькой курточке («рыбий мех», конечно, не грел). На ногах у неё были лилового цвета сапоги (брак модельного цеха, мигом распроданный за один обеденный перерыв). Куда уходит «небрак», никто не знал. Правда, шляпы ещё зимой у неё, к сожалению, не было. По морозу бегала в детской шапке-ушанке, но глаза красила, как сегодня (конечно, с такими, как у Дианы, не сравнить). Тогда Валька ещё не повстречала на своём жизненном пути Никиту, и любимым королём её сердца был Есенин Сергей (великий поэт). Мальчик… немного похож на красавчика Серёженьку.

Как-то они с Капустой в восьмом классе сбежали с математики на каток, где был прокат коньков, и к ним подкатили по льду мальчишки с грубыми голосами. Они ловили всех девчонок и тащили в никем не охраняемую бревенчатую раздевалку. У одного была кличка Мальчик, и он затащил её, и она завопила, а он выругался матом. Чем бы кончилось, страшно подумать, но на стадионе появился Валькин отец, без коньков устойчивый. Крепкой рукой значкиста вольной борьбы он похватал мальчишек за шивороты, желая вытрясти из них дурь. Схватил за руку свою «доченьку неразумную» и покатил её за собой, точно фигуристку в парном катании, чуть не стукая «слабенькой головушкой» об лёд. Капустова возмутилась: «Зачем настучала отцу? Не могла вместо «Студенческого» катка назвать «Динамо» или «Юность»? Теперь здесь тебе делать нечего…» Валька перестала сбегать на каток, но в кино по-прежнему смывались вдвоём. Давно известно, все дети: или домашние, за которыми «следят», или уличные, за которыми никто не следит, кроме уличной шпаны. Домашние – в хороших домах, их родители «обеспеченные» (так называла мама). Но Валька, живущая в ужасном доме и в семье низкого достатка, была не то что домашней, а запечной. Отец ей велел сидеть в уголке, выгороженном в комнате. Это был самый тёплый уголок. В нём были: кровать, письменный «школьный» стол, маленький шкаф, где хранилась её малочисленная одежда. Учебники стояли на полочке над столом, а над кроватью висел коврик «с лебедями», а теперь ещё и портрет поэта Сергея, вырезанный из журнала «Огонёк».
При таком строгом воспитании она всё равно успела очервоточиться, наблюдая в подъезде дома, где проживал мальчишка по кличке Дыня, как они с Капустовой пьют портвейн прямо из горлышка (и Мальчик с ними). Но Мальчик… Как же его звали? Вроде, Славкой… Иногда снился раньше, до Никиты…
Ногти высохли, теперь губы… К этой покраске Валя приступает с большим удовольствием. В школе ещё дразнили так: «замухрышка губошлёпая». А оказалось, что это никакой не недостаток! Берёшь вначале тонкий карандашик – «контур для губ», аккуратненько (рука не дрогнет!) обводишь губы и видишь: до чего много места для помады! Да она бы столько помад накупила (если б денег побольше) в толкучке возле магазина «Подарки»! Такой бы подарок себе сделала, крася всеми цветами подряд! У неё и сейчас четыре тюбика. Вот эту, бледно-лиловую («Чё накрасилась, как покойница», – каменщик-кирпичник Гринька) купила тоже с рук. Торгуют помадой какие-то тётеньки с цыганскими голосами и в шалях, повязанных поверх разноцветных юбок. И всё у них берут нарасхват! Но вначале надо накрасить алой помадой: губы вышли из лица, выкатились двумя бантиками (далеко видать такие губы). Лиловый тон для блеска. Сидит, смотрит, сложив руки, как примерная ученица на парте: в осколке зеркала – губы красоты неописуемой, будто ёлочный стеклянный шарик. Из сумочки (радость, а не сумочка! по кармашкам разложила косметику) достаёт беленькую пачку «БТ» [1] . Беленькую длинную сигарету вставляет осторожно в краску рта. Поджигает и глядит зачарованно на свой курящий рот. Теперь спокойна. Поднявшись, обтягивает с заду и с переду короткий подол юбки. Важно ступая (по примеру Капустовой), выходит во двор стройки к сваленным «штабелем», – говорят работяги, – доскам. На чистой поверхности этих новеньких досок попадаются бусинки смолы; Валька подстилает взятую из вагончика газету «Советский строитель». Как же хорошо: солнце греет затылок. С перекрытий песня:

А под окном кудрявую рябину Отец срубил по пьянке на дрова… – Поёт Игнат.

Чувствуя себя необыкновенно готовой к какой-нибудь важной встрече, впадает она в одну из своих грёз. Она представляет такой же прекрасный весенний день в недалёком счастливом будущем… Она, Валя, ещё более разодетая и ещё более разрисованная, в модных зеркальных очках (надо купить, но денег нет) идёт сквером к медицинскому институту, подпрыгивая на каблучках, сумочкой помахивая. Лишь завидев её, Никита столбенеет: «Неужели, это ты?» Но она делает вид, что хочет пройти мимо. Он бросается к ней: «Погоди, дорогая Валечка! (так не называл)… нам надо поговорить…» «Нет, нет, спешу, я теперь тоже учусь на… художницу» (неожиданно выскочило). Буквально силой он усаживает её на скамейку в тени лип и клёнов (растут ли такие деревья в этом сквере? но звучит красиво). «Ты забыла обо мне, Валя? Нет, …Валечка…» Он берёт её за руки и прижимает к своей груди (в мечтах всё можно, ещё более тайные желания выскакивают). «Что-то не припомню, – отвечает она холодно. – Никита, у нас разные судьбы…» «Вы слушали песню из кинофильма «Разные судьбы», – сказало радио со столба. Очнулась Родынцева, смотрит перед собой: влажная земля, воробьи, бегающие по ней прыжками… Только не плакать, а то придётся краситься заново! «Ровесники! – возгласил нетерпящий грусти голос внеземной счастливой девушки. – Вы слушаете молодёжную радиостанцию «Юность»!

«Эту песню запевает молодёжь…,

Молодёжь, молодёжь!

Эту песню не задушишь, не убьёшь,

Не убьёшь, не убьёшь…» —

Заверил старичок лет пятидесяти.

Сильная песня, её (уж точно!) «не задушишь, не убьёшь», надо перетерпеть, выдержав надломленной душой. «Дорогие ровесники! Сейчас перед вами выступит молодая журналистка Ася Белянкина. Она расскажет о тех, кто сбился с пути, но вовремя протянутая рука старшего товарища помогла вернуться на дорогу добра и света». («Не протягивай руки, а то протянешь ноги», – шутят каменщики Гринька с Петькой). Родынцева внимательно слушает радио: губы раздвигаются, обнажая великоватые и чуть выдвинутые вперёд верхние зубы… Сбился с пути молодой рабочий: попал под влияние уличных хулиганов-дебоширов. Произошла уличная драка, молодой рабочий угодил в тюрьму. Но по радио говорят не в «тюрьму», а в исправительно-трудовую колонию, где он, потрудившись на благо, исправился и перековался полностью. Твёрдо шагая по жизни дальше, он пришагал на родное предприятие. Там он вскоре возглавил производственную бригаду, перевыполняющую план из месяца в месяц… Рассказ назывался «Исправился». А помог ему найти верный путь чуткий, с добрым прищуром парторг.

«В коммунистической бригаде

с нами Ленин впереди!»

Эту песню слушает Родынцева с таким же напряжением, с каким её поёт радио. Сильная песня, рассчитанная на энергичных слушателей: либо во всём исправившихся, либо никогда не имевших ни малейшей червоточинки… А вот из другого рассказа, тоже услышанного ею по радио: «… парень был неплохой, но с червоточинкой: мещанством заразился, мечтал автомашину приобрести» (как Валькин отец!), но эту блажь выколотили из него члены коммунистической бригады, в которую попал этот плохой парень к своему счастью. Она вот тоже с такой червоточиной, что жуть! Но бригада тут всего лишь социалистическая. Радио внезапно смолкло, будто его выключил севший на тарелку громкоговорителя маленький серый воробей.

Пришёл автокран с лебёдкой для разгрузки бортовых машин. Одна из них тоже въехала во двор стройки. Это «шаланда» (кузов и прицеп, как паровоз с двумя вагонами). В кузовах сложенные хитро (не бьются в дороге, но бывает и небольшой «бой») кирпичи на деревянных поддонах. Лебёдчик (стропаль) вылез из кабины автокрана и забрался в кузов, прицепил к одному из поддонов тросы, махнул рукой. Водитель автокрана включил в кабине какой-то рычажок. Трос заскользил по канавкам блоков, – поддон приподнялся над остальными, поплыл в ясность неба, курясь красной пыльцой, сметаемой ветерком. У края перекрытий его изготовились ловить:

– Вира-вира! – покрикивает Лукин, дёргая рукой в рукавице вверх, потом показывает наоборот снижать и произносит другое такое же загадочное словцо: – Майна-майна! – повторяет это словцо, пока подставка с кирпичом не скроется за готовой частью стены. – Хорош!

Крюки на отцепленных тросах взвиваются над стройкой, упрыгивая в синее небо весны, но в итоге брякаются о кузов, где их ловит стропаль, снова прицепляя следующий поддон.
Пока идёт разгрузка, водитель «шаланды» Валерка Киряев, танцевально перебирая тощими ногами, обтянутыми модными брюками, направляется к штабелю. Валька, сидящая на досках, замирает с неприятным предчувствием (всегда так, когда видит Валерку Киряева). У обоих нарастает, словно весна, напряжение (у неё – с отвращением, у него – с игривостью). Поэт сказал: «Легкодумна ветреная связь» (на такую и готов этот гад, пусть катится подальше). Будто перед скачком она сжимается на досках под юбчонкой. Слишком короткий подол делает её беззащитной. Так и есть: подходит, кивает, будто чтобы поздороваться, а сам резко шлёпает по обтянутой капроном коленке. Под его злобный смех, взвизгивая, прихватив газету «Советский строитель», Валька перебегает на другой конец штабеля.
– Накладная на кирпич, недотрога! – шлёпает Валерка по доскам зажатой в руке бумагой.

У Родынцевой о себе немалое понятие: её чуть не выбрали на фабрике комсомольским секретарём на участке детской обуви. Может, и зря она уволилась с фабрики… Был мороз. От лютого холода больше, чем обычно, подпрыгивая, то и дело задирая голову к морю звёзд, будто прося у них пощады, чтоб не катапультировали фантастической силой в какой-нибудь космический аппарат с крепко задраенным люком, бежала Землёй-планетой морально устойчивая и стремящаяся к высотам Валька Родынцева. Иногда она обретала на земле опору, похожую на ящик, кем-нибудь нечутким вышибаемый из под её нетвёрдых ножонок, в результате чего она оказывалась в подвешенном состоянии.

После провала своей комсомольской карьеры ей опротивело на фабрике. Запах новенькой кожи стал таким же, как для всех, – угарным, и строчка на ремешках сандалий пошла криво, заготовки возвращались как брак. Вернулось школьное: «Тоже мне, активистка, а детали запорола». И вот, уволилась… Допрыгала околевающим птенцом до пригорка, к дому, где она прописана. Это красивый особняк бывшего богатого человека, словно приютившего много бедных скромных тружеников. Прежде, чем скрыться за дверью дома, увидела Валька, что небо готово опрокинуться – висит низко чернотою, полною звёзд. Всё её существо сжалось под ними от неземной тяжёлой тоски. Подумала, словно протрезвевший преступник, о неизбежности заточения. Бездна её заберёт к себе, втянет гигантским пылесосом, нацеленным на землю, подбирающим с неё всех, кого наметит. Защита фабрично-комсомольская отпузырилась на ней мыльной пеной. Осталась она с душой голой, с какой и раньше была.

Пришла Капустова разодетая. Хвасталась подцепленным в гостинице «Спорт» «покровителем», к спорту не имеющим отношения, но деньги у него есть. «Сидим мы в ресторане, он мне читает стихи: “Я послал тебе розу в бокале золотого, как небо, Аи”. “Аи” – название вина», – пояснила Капуста. Валька согласна: в ресторане тепло и сытно… Но не для неё, идейной.

Она и покатившемуся по наклонной плоскости отцу сурово пригрозила милицией по примеру пионера Павлика, верно осудившего крепко сбившегося с пути своего папашу Морозова. Валькин отец стал пить (как поэт Есенин: пьянствовать), не мог остановиться, понимая, что надо бы. Родственников со стороны мамы, явившихся впервые, прогнал, пояснив, за что: «…чтоб не искали выгоды эти мракобесы». С работы его уволили, он хотел устроиться куда-нибудь, но с похмелья не брали. По утрам отец и дочь говорили о международном положении: «Слышала, дочка, что Чомбе вытворяет, марионетка эта?» «Не все негры хорошие» «Вот сахар из тростника, видишь, жёлтый, но надо помогать кубинцам» «Папа, а Фидель приедет к нам?» «Фидель Кастро Рус – великий человек. Думаю, прибудет с визитом…» Дома стало холодно, дверь расхлебянилась в непонятный простор. Отец не только пил, где-то гулял.
Однажды вернулся с не очень трезвой женщиной (имя – Людмила, но велела себя звать Люлей). Отец шутил: «Люля – мой баб». Она стала жить у них, но дома не прибирала, спала полдня. Перед уходом наглаживала фирменное синее платье, выстиранный накануне белый маленький фартучек. Сильно красила личико, ногти на ручках обтачивала, чтобы каждый походил на гладенький камушек. Ничего не готовила и не ела (у неё была сытная работа официантки в ресторане). Отец теперь, уйдя с утра, вечером возвращался вместе с тётей Люлей и всегда сытым. Вальке они, весёлые, приносили поесть. Тётя Люля считала девочку взрослой, мол, пора думать о мальчиках, красить ногти и лицо. Она взялась всему обучить с «эстетикой», а не как Капустова, с плевками в краску туши, но отец, увидев обучение, рассердился. Он обозвал тётю Люлю «шалавой», и вскоре они вообще разругались. Он даже поставил ей в вину своё пьянство: «Каждый день за так наливает». Вальке тётя Люля нравилась больше мамы. Эта женщина была, как девчонка. Немного мешала их с отцом еженощная возня за переборкой, но потом и к этому привыкла, думая, что накрасившись, как надо, она и сама… (кругом же полно парней, мужчин всяких молодых). Тётя Люля беззаботная говорила только про любовь, про косметику и одежду и про то, какие у них в ресторане бывают мужчины, которым она нравится, так как учитывает вкусы постоянных посетителей. Она расплакалась, когда отец её выгонял. Валька с отцом тоже поругалась, и тот (успела пригрозить милицией) чуть не отлупил дочку за мечты работать в «кабаке». «Не будет моя талантливая дочь подавать пьяным!» Хорошо, что Валька до этого скандала успела у тёти Люли за отдельным столиком ресторана насладиться вкусной едой и приятной обстановкой (большие люстры, красивые занавески). «А на сладкое я принесу тебе пирожные с кофе-глясе». Какое название: кофе-глясе! А еда? Разве бывает такая дома, где суп из тушёнки, картошка с селёдкой…
После увольнения с фабрики почувствовала Валька, будто её вытолкали из тесного трамвая, в котором дальше поехали все люди огромной страны, радуясь тесноте и теплу друг друга. Она, будто оставленная всеми на холодной, продуваемой ветрами остановке, осталась совсем одна. И вот сидит она холодным вечером, смотрит в зеркало. До предела накрасившись, курит последнюю в пачке сигарету, а денег нет. Выпускает дым облаками, в которых плывут лица красивых мужчин её мечты… Не сразу заметила, как вошла мама, и давай ругать (пришлось сигарету загасить). Укорила за то, что легко одета дочка среди зимы, что зря выступала на собрании в цехе и зря уволилась… В ответ Валька попросила маму, чтобы та, когда будет уходить, забрала её с собой; уйдёт Валя с мамой и коммунизм оставит недостроенным. Захотелось поскорей надеть курточку, видную издалека, такие же броские сапоги, и ехать на последние пять копеек к отцу (всем добрым соседкам и так должна, жадных обошла напрасно). Вышла Валя из дому, побрела, куда глаза глядят.

А глядели её глаза вдоль улицы имени Карла Либкнехта, мимо не менее центральной улицы имени Клары Цеткин, но вышла она на проспект имени дедушки Ленина (так в детстве называла девочка Валя вождя мирового пролетариата, почти не зная своих родных дедушек). Папиного папу расстреляли ни за что, в чём потом признались, мамин сам не показывался, спрятавшись в божественную веру, ласково пригласив жить за глухим забором в их сектантской сплочённой молитвами семье.

Особняк, где проживала Валька, где, можно сказать, родилась (отсюда увезли маму в роддом), отец называл «трущобой», но он, конечно, не прав. Трущобы бывают только в капиталистическом обществе угнетателей и угнетённых. В советской стране все равны: каждому по труду, зато от каждого только по способностям, а не как там – потогонная система. У нас в стране главные думы: «миру мир», «братство всех народов», «народ и партия едины!»

Размышляя так, Валька Родынцева, эта девочка не полных восемнадцати лет, оказалась на пороге кафе, расположенном в том же доме, где кафетерий. Кафетерий работал днём. Там Валя частенько съедала то булочку с кремом, то с марципаном, а то и булочку безо всего, если было очень мало денег. Вечером дверь в кафетерий была заперта, да и денег, даже девяти копеек на булочку безо всего в этот холодный вечер у неё не было. В кафе она ни разу не была. Только в ресторане один раз у тёти Люли. Отец считал, – нечего делать ребёнку в таких общественных пищеблоках. Это «Молодёжное» кафе было у неё на пути. Пробегая не раз мимо, взглядывала в его окна, тяготясь мимолётной досадой, что, кроме отражённой в стекле одинокой рябины, за тяжёлыми шторами ничего не видно. Ни самих счастливчиков, ни, тем более, вкусных блюд, ими поедаемых. Вечерами после закрытия кафетерия на это крыльцо она никогда раньше не поднималась, а тут будто привычно взлетела, и – к дверям, крепким, таинственным, отворившимся в тёплое людное помещение, откуда повеяло сытостью чьей-то весёлой жизни. Случайно сделав вид, что хочет пройти в дверь, будто при деньгах она и хотела бы поужинать, наткнулась Валя на однорукого вышибалу в синем халате, под которым имелся швейцарский, но, видать, бережно носимый им мундир. «Чего желаете?» – отстранил её одной своей рукой.

Шёл снег с ледяными иголками, на крыльце в дерматиновой короткой юбочке было прохладно, но из тепла появился парень, такой красивый, копия – Ален Делон из фильма «Рокко и его братья». Как хозяин этого вечера, этой жизни, на пороге которой дрожала Валька Родынцева, имея растерянный вид маленькой жертвы, этот «Ален Делон» пригласил: «Чё, не пускают, пошли к нам» и протолкнул её в тепло и музыку мимо отступившего швейцара. Очутившись за столом, за которым сидело несколько парней (ни одной девушки), испугалась, готовая мчаться к отцу, ехать троллейбусом на последние гроши, а в автобусе (пересадка) – зайцем. Парни засмеялись, поглядев на Вальку, отказавшуюся от вина. Но лангет, заказанный красивым парнем, съела (он ещё заказал для неё компот). Думала: как расплачиваться? Но утешила себя тем, что в советской стране человек человеку друг, и она в понедельник отдаст рубль шестьдесят. Подошла официантка, чем-то похожая на тётю Люлю. Пьяно хохочущие парни стали бросать на середину стола мелочь, приговаривая: «А это от меня за «лангет плюс компот». Вальке делалось всё страшней, будто перенеслась она в капиталистический жестокий мир насилия.

Парни вывалились на мороз, свистом подзывая такси. Очутившись в плотной мужской стихии, готовой и её перенести в одну из подъехавших машин, нырнула Валька под чью-то руку, точно ребёнок под стол, помчалась родной улицей Карла Либкнехта, готовая исчезнуть в подворотне, знакомой с детства по игре в прятки. Крик и свист вдогонку остались позади, но приблизились торопливые шаги за спиной; и – хвать за рукав: Ален Делон… Опять увидела его лицо – дыхание перехватило от красоты. Нет, на Сергея Есенина он не походил (а Никиту пока не успела встретить). Шли рядом (подворотня детства зря осталась позади). Валя хвасталась своей активностью на фабрике, не зная ещё, что её не выберут вожаком. Незнакомец в ответ удивлённо помалкивал…

Ох, надеялась Родынцева – станет секретарём участка. Цеховой вожак Женя заикнулась об этом, уезжая по путёвке в Болгарию. Но на перевыборное собрание пришёл незнакомый заместитель Жени без понятия об активистке Родынцевой. Под его руководством её не выбрали никуда и никем! Очень переживала Валя активная политический крах, потому и уволилась. Напрасно её уговаривала вернувшаяся из отпуска Женя: «Погоди, ещё выберут, ты у нас без году неделю…» Не неделю! Целых три месяца юной судьбы с пламенным сердцем отдала этой старорежимной фабрике. Хорошо – успела купить сапоги со скидкой, да шпильки каблучник модельного цеха приколотил на детские туфли. Как могли не выбрать так мыслящую строительницу? Как такое можно стерпеть? Словно из космоса просыпался гогот: хохочут в классе девчонки и мальчишки, дети других людей, избранников (председатель совета отряда – Лобызевская, её мальчик Борька Таран, у них родители избранники). А у Родынцевой?

«А кто твои родители?» – спросил и Никита. У него отец, – о-го-го (!) – директор большого металлургического завода. Увидев Никиту впервые, Валька поняла: он и есть, как сама говорила, – король её сердца. Ничего не делая и не говоря, а лишь просто глядя на Никиту, лишалась Валька страдания, которое выявилось при встрече с ним. Страдание гнездилось в старинном особняке, стены которого (считали жильцы) набиты покойниками. Бывший владелец, богатый купец, замуровывал живьём строителей, каменщиков (не кирпичников, их нынче никто никуда не замуровывает); строители ему проложили от этого дома к другим домам подземельные ходы, тайну которых он хотел сохранить. Страдание носил Валькин отец. Он горевал о своём, несправедливо расстрелянном хорошем папе, который сам тоже расстреливал, но только плохих. Страдала, болея, мама. А Валька… Жила со страданием постоянно, не зная, что это оно. При первом же взгляде на Никиту страдание исчезло, как рукой сняло, будто светлое завтра настало сегодня (партия привела народ к победе), дальше идти некуда и незачем, лучше остановиться на данном этапе большого пути, накрепко на нём замерев. До появления Никиты Олег поговаривал с радостью, передавшейся Вальке: «Просил приютить: не поладил с родственниками. Переедет! Скоро! Какой Никита! У нас в институте все просто влюблены в него».

В тот вечер она прибежала, как обычно. Подмела пол, а, когда перечистив кастрюли и сковороды, полоскала чашки в эмалированном тазике на кухонном столе, стоящем у самого порога, легко открылась тяжёлая дверь. Рядом неожиданно близко вырос из-под земли, точнее, наоборот, спустился с небес Никита. Будто солнце вошло. Не холодом, – жаром обдало, словно от какого-то особого источника тепла, размягчившего её мозг и превратившего Вальку почти в полоумную, какой она могла стать в результате менингита, если бы его форма оказалась тяжелей. Её руки продолжали мыть посуду, но смотрела она, не отрываясь вверх, будто на внезапно возникшую перед верующей икону. И, вынимая из воды одну из чашек, не успела поставить её на разостланное по столу полотенце, и та, выскользнув, упала и разбилась. «К счастью!», – сказал Никита. Валька бросилась собирать осколки у его ног, обутых в большие добротные ботинки. Да-да, сразу поняла: он и более никто.

Миг, когда в тумане поднявшегося счастья увидела его не блестящие, не горящие, а спокойные, далёкие и оценивающие всё продолговатые глаза, стал роковым, будто для маленького зверька, заколдованного большим опасным зверем. Звякали осколки, заметаемые веником на жестяной совок. Олег на жалобный Валькин взгляд махнул рукой, мол, у бабки (говорит по привычке) ещё полно чашек, и не надо портить радость. «Я с лабораторных, не выполнил задание. Не измерил температуру кролику!» – сказал пришелец с лучшей планеты. Кролик убежал во двор за угол корпуса. Он, хитрый, увиливал, петлял по снегу, словно настоящий заяц; прятался, загоняя преследователя в сугробы… Никита изображал то себя самого в погоне, то кролика, «выглядывавшего из-за угла котельной», и так смеялся, что и Олег стал повизгивать от хохота. Валька просто зашлась, и Никита заметил её смешные зубы: «Да, ты – крольчиха. Гляди, она похожа на крольчиху!» Валька обмерла от таинственного взгляда. Какие глаза! И какое лицо…

В жизни она ни разу вблизи не видела подобного человека. И дело не в том, что он красивый (копия – портрет Есенина), а в чём-то другом, притягивающем. Через весь дом на диван Никита кинул шапку, завертевшуюся там, как будто она была живая, в кресло швырнул пальто, тоже не сразу успокоившееся. Все, даже неодушевлённые предметы, подыгрывали ему, не говоря о них с Олегом. Он не забыл про крольчиху и ещё раз назвал её так.

Она же, поражённая им до помрачения и так-то невеликого рассудка («худого» – говорит мама), до обмирания, до собственного пред ним уничтожения, и по дороге домой шептала горячими губами: «Крольчиха. Он назвал меня крольчихой». Радовалась, будто это прозвище лучше её имени, которое носит также первая женщина-космонавт. Раньше гордилась, а тут перестала гордиться потому, что никем и никогда не произносилось её имя так, как это прозвище: необыкновенным голосом, какого не слышала за все свои семнадцать лет и девять месяцев пребывания на этой Земле. Весь следующий день то и дело оказывалась, точно в полуобмороке: Никита, его лицо, его голос… Да, он-то не кролик, а, возможно, хищный, пока молодой, не понимающий своей хищности зверь.

С трудом перекантовавшись на стройке, неслась Валька-строительница в знакомый домик. Прибежит, а студенты учат свои медицинские уроки. Никита по учебнику (много нерусских слов, латынь) читает громко, чтобы слышал на кухоньке Олег. Готовит Олег с удовольствием, посуду мыть не любит. Стараясь быть незаметной, Валька любуется Никитой, достающим из пачки сигарету. Он уже не читает, глядя на её кофточку, связанную из цветных ниток (Капуста: «Опять сама? Мне-то свяжи…»). Но Валька считает, что ей не надо вязать из красивых ниток (хотя так иногда хочется!). Мачеха подарила ей десять клубков разноцветной шерсти. Иногда, конечно, не может сдержаться, и давай вязать! Какие красивые получаются полотна, из которых потом можно сшить панно. Но Валька как строительница коммунизма не может думать о каких-то кофтах, которых (каждую особенную) может связать быстро на целую компанию модниц. Под взглядом Никиты Валя думает не про кофты. Думает она с надеждой, что нулевой размер груди перейдёт-таки в первый. До четвёртого, как у Капусты, далеко. Лицо Никиты розовеет. Он чуть не поперхнулся дымом. Мастер делать кольца, сейчас не вышло ни одного. Снова читает, голос сел. «Громче!» – просит Олег, добавляя по латыни неприличное (Валька знает: на стройке это мат). «А ты, клистироус, кастрюлями потише греми», – отвечает Никита, голос вернулся. «Ах ты, обезьяна! Кто клистироус?» – появляется Олег: в руке деревянный молоток для отбивки мяса. «Подойди ближе, приматус!» Они устраивают шуточную потасовку, в результате Олег на диване, молоток сверху: «Летальный исход», – хохочет он, обессилев. Олег не слабак, в диспансере связывает психов, но против Никиты… Валька смеётся, как сумасшедшая из палаты буйных, где дежурит Олег, шуткам этих умных парней.

Однажды она видит на пальце у Никиты обручальное кольцо. «Ты женился?» – спрашивает в ужасе. «Пока нет». Он пишет, сидя за столом, положив тетрадку на крахмаленую скатерть, прилежный ученик, отличник, руки чистейшие. Она – по другую сторону ослепительного стола, похожего на озеро подо льдом (как же ей перейти на ту сторону, где сейчас находится Никита?) «А почему “пока”?» – лепечет. «Невесты нет, – не отрывается он от писания. – Ты, это, помоги Олегу, Крольчиха, я для нас конспект должен переписать за один вечер». Олег всегда найдёт ей дело… А тут и еда готова, втроём поедят, она посуду вымоет, подметёт пол и домой. В темноте страшно идти по их, – скажет отец, – «трущобам». В центре живут, близко к проспекту Ленина, на улице его соратника Карла Либкнехта, немецкого передового человека. С парадного входа заходить и вечером не боязно, а с чёрного можно нарваться на бомжей с вокзала. Но от Олега идти ближе по дворам. Смелая Валя, пробираясь в темноте между знакомых сараев, смеётся от счастья: один раз Никита взглянул на её новый шарфик, один раз назвал крольчихой, – день прожит не напрасно, и весь следующий день можно жить, представляя тот взгляд мимолётный, слыша необыкновенный голос. Даже грубые слова (некоторые из них латинские) произносит он ласково. Какое счастье видеть в памяти его голову, склонённую над столом… Пай-мальчик, хорошо одетый, откормленный, «единственный сынок состоятельных родителей», – сказал Олег, у которого родителей нет. Никита её старше на два года, но она иногда смотрит на него, как на своего будущего сына. Он, конечно, взрослый, говорит гадости: проктус, пенис, анус… Медики, – считает он, – циники («киники» – называет почему-то).

Теперь в её большой комнате стоят в углу лицом к стене десять разных портретов. Но это всё он, Никита… На некоторых он очень похож на её школьную любовь – Сергея Есенина, поэта всех времён и народов.

«Эй, Гиппократ, кончай онанизмом заниматься, в морг пора, покойники заждались, не все кишки сосчитал, а лежит…» «На тебя, буйно-психопатический, трупов не напасёшься», – так переговариваются Олег с Никитой в субботу. Зря прибежала Валя нетерпеливая утром под предлогом вернуть Олегу книгу «Кожные болезни». Никита вдруг сказал: «Приходи вечерком, когда нарежемся трупов и подобреем». Зачем пригласил, она и так прибежит… В его глазах мелькнуло что-то… Нет, не любовь… А если это любовь? Кино с таким названием смотрела, плача в темноте зрительного зала. Весь день, еле дождавшись вечера, вспоминала необычный взгляд. Во двор она входит, крадучись. Соседи Олега скандалят с ним. Считают, что Олег «залечил Порфирьевну до смерти специально, а завещание вытребовал обманом». Он посмеивается: «Собирают на меня компроматы: в милицию жаловались, что лечу на дому от триппера. Вот и лечи, можно сказать, задаром». Валька знает, – болезнь «нехорошая». Мама объяснила, – есть такие, научив в бане окатывать кипяточком: тазик и лавку. Валька по субботам ходит в общую городскую баню. Там из горячего крана хлещет кипяток. На стенке табличка: «Вначале открой холодную воду, потом горячую». Но не для Вальки эта чушь. Берёт из общей груды тазик и, открыв на полную, на вытянутой руке, как фокусница, крутит тазик под обдающей паром струёй. Зато чисто. К домику Олега она подходит, из-за угла высматривая: есть ли соседи во дворе? Они ведь могут подумать, что и она лечится. Как-то столкнулась на днях с двумя парнями, после которых Олег мыл шприцы, поставив кипятить их в металлическом ящичке (кипят постоянно, но с ней об этом ни гу-гу).

Она пришла, когда Олег и Никита ужинали, но ещё они нынче пили спирт. Валька принесла рулет, купленный в кафетерии на последние рубль пятьдесят: внутри сладкий мак, сверху шоколадная глазурь. Наливают и ей впервые, чуточку (спирт на дороге не валяется, а под замком хранится у Олега в диспансере). «…старичок буйствовал… Маниакально-депрессивный с проявлениями агрессии. Я сказал заведующему, что держать его в этом отделении опасно: всех переведёт из паранойи в психопатию. Инсулина нет». Олег выпил по-деловому и собрался: халат, перчатки, шапка… Валька вскочила. «А ты куда, или спешишь? – поглядел в сторону Олег. – Мне дежурство поставили». Валька вернулась послушно на стул (может, зря?) А Никита отвернул лицо: то ли смутился, то ли обрадовался. Уходивший ушёл. «Ты откуда такая красная?» – спросил Никита. «Из бани», – ответила она. «У нас в морге есть душ, моемся после занятий. Сегодня покойник попался тухлый, меня рвало, а профессор говорит: ’’Хирургом будешь, такая примета’’. Давай ещё выпьем». Валька сделалась пьяной.

Очнулась она при тусклом свете на кровати. Простыни крахмаленые хрустели капустными листьями (стирают бельё у психов в прачечной, там же крахмалят). Раздета она, человек рядом (руки и грудь волосатые). Разглядывает её, спрашивая о чём-то, но она, не понимая, шепчет: «Мальчик, это ты?» Ей кажется, что они с Капустой на катке в теплушке, переодевают мокрые после катания футболки на сухие (ехать по домам в зимнем трамвае). Вдруг, один из этих Капустовских дружков (у них клички: Дыня, Гастон, Мальчик) обхватывает грубо, но губы нежно скользят по щеке, по шее, по телу… И тут губы и руки… Мальчик… Пытается убежать, вскочить в трамвай, но не может (а тогда удалось!), и её раздавливают… Кажется, хрустят кости под визг кровати, но боль не в костях. Её будто надорвали, прирезали, вторгшись чужеродно. Хмель упал неожиданно, как высокая температура после принятого аспирина. «Дефлорация, что ли?» – испуганный голос. Она понимает, что её медицински исследуют, но двинутся не может, лёжа куклой, да и говорить стыдно. Её перекладывают, как больную, меняя простыню. Ничего не скажешь, медик: даже пульс сосчитал, проверил зрачки. Самого не видно: свет лампы ей в глаза. «Ты, Крольчиха, что же, девицей была нынче днём в бане?» Она молчит удивлённо.

Ночью они пьют чай на кухне. «Я думал, ты ходовая девочка, – говорит Никита. – Мне именно такая нужна была. А у тебя никого до меня не было, так получается?» Она ещё не вполне очнулась, но только бы он был доволен. Всем. И отвечает честно: «У меня был! Этот, Ален Делон…» «Чего? Молодец, Крольчиха, – любовь крутила со знаменитостью!» «Из деревни он, зовут, кажется, Санькой… Вечером пошла в кафе, но денег не было. Он заплатил, лангет плюс компот…» Никита кивает врачебно. Что в глазах – не поймёшь. Её окатывает страх: наверное, не надо было такое про себя рассказывать? Тем более, что с этим Делоном, то есть, с этим Санькой… Хотела выкрикнуть: не правда это! Но пока подбирала слова, Никита сделал вывод: «… хотя, может, и ты ходовая, всё зависит от эластичности девственной плевы, у некоторых разрыв происходит даже во время родов…» Промолчала, будто забыв все слова. «А ты у меня точно первая, – усмехнулся он печально. – Удивительно, но факт: любил одну девушку, красавицу. Она утопилась».

Утром Валька за большим столом напротив Никиты. Он курит, делая кольца. Она нервно двигает руками по крахмальной равнине. Он – на одном берегу озера, она – на другом. Он, Никита Алексеев, студент мединститута, сегодня стал мужчиной, воспользовавшись для этого её тельцем, расслабленным выпивкой. Сейчас придёт после смены Олег, а потому ей лучше уйти. Её руки скользят по скатерти: «Ладно, я пошла». У порога он придерживает её за плечо. В зеркале на стене: она – низенькая дурнушка, он – красивый капитан КВН, будущий хирург, обязательно станет профессором. У неё в глазах побитость растерянная, у него – виноватость, но удали больше: «Приходи дня через три. Когда заживёт». Вторую их ночь Валька Родынцева хранит в душе сокровищем, доставая отдельные фрагменты, заправляясь от воспоминаний, будто автомобиль топливом. Никита с ней говорил о жизни. Не то, что по радио и не то, что работяги на стройке. Эти всё об одном: об ошибках в нарядах, о снижении расценок. Прораб Арсений Иванович сократил свои появления на объекте до минимума.

«Ты такая низенькая, как вьетнамка. Знаешь, во Вьетнаме война?.. Я бы хотел спасать людей от смерти на войне. Но меня в армию не возьмут, у нас в институте есть военная кафедра, велели стричься налысо, а я хочу причёску, как у “Битлз”…» Она слушает, не всё понимая. Главное: смотрит на его лицо, на губы припухшие (целовал, прилепляясь, сила во всём). Её губы слабеют, растекаясь под его губами, вся растворяется под его напором. Если б не боль (почему так?)… Он уж говорил о половой несовместимости, но она готова терпеть: несовместимость быстро заканчивается (какие-то пять минут), и опять можно любоваться, слушать его слова, смех. Если б так всегда (не только этой ночью).

Иногда она слышит в себе чей-то суровый голос. Этот голос спрашивает: кто дал тебе право думать, что с этой ночи ты, убогая девочка, неравная этому человеку во всём, станешь жить с ним, даже (какое счастье!) стирать на него, научившись крахмалить простыни и скатерти? Можно в прачечной, но она научится ради Никиты. Для такого Никиты она жизни не пожалеет, на костёр взойдёт, пойдёт на смерть. Есть книжка (в школе проходили) «Тарас Бульба». Там картинка: спят сыновья Тараса (Никита похож на Остапа), а мать над ними, пригорюнившись: невечно (увы!) будет длиться эта ночь, наутро битва, предательство, а там и костёр… «У нас в стране врачу невозможно иметь свою практику: Олег дрожит, делая жалкие уколы на дому от гонореи» «От “триппера”», – поправляет, радуясь: посвящена в тайну умных людей, медиков. «Одно и то же» «Да?» – удивляется она. Никита, наконец, устав от своей «физиологии» и от своих рассказов, спит, похожий на преданного сына Тараса Бульбы, а Валька при свете начинающегося дня глядит в его лицо, не очень надеясь вновь увидеть его так, стремясь запомнить, словно перед гибелью: его гибелью или её собственной скорой?

Наутро она признаётся. Они опять за столом, на котором ничего нет, лишь белая, жёсткая скатерть огромной снеговой равниной зимнего озера. Он – на одном берегу, она – на другом… Её охватывает страх, будто вылетела она на край перекрытий, боясь с них упасть не потому, что близка пропасть, а потому, что в неё тянет. Их руки разделены шириной стола. Его, белые с чистыми ногтями, коротко остриженными, её, уже грубые, обветренные, ногти неровные и нечистые, но при этом накрашены ярким лаком: «Я сказать хочу», – вдруг говорит она. Он передёргивает плечами, смотрит нетерпеливо, мечтая об одном: чтоб ушла она, и на тебе, – сказать… Всю ночь, вроде, болтали. Никита не заметил того, что говорил лишь он, Валя любящая промолчала. Набравшись смелости (руки вздрагивают в такт заколотившемуся сердцу: неужели слышит его стук Никита?), роняет она первое из слов этой очень древней фразы, будто безысходно прыгая с незнакомой высоты в бездну, сознавая большую вероятность смертельного или, как скажут медики, летального исхода: «Так… люблю… тебя… жить… без тебя… не могу… совсем». После каждого слова – паузы молчавшего до этого утра немого. В каждом из молчаний набирается она сил для следующего слова, ныряя за каждым, будто за жемчугом, на океаническую глубину.

То, что она с таким трудом произнесла, сущая правда. Особенно о том, что «жить не может». И не может. И после этого утра – чем дальше, тем больше. Когда видит его, живёт, но видит она его в жизни, можно сказать, в последний раз в это холодное утро. После она способна какое-то время продержаться на воспоминаниях, но они тускнеют, их надо подновлять жизнью, а с этим плохо… Каждую грёзу «включает», точно невидимый другим телевизор, при этом не имеет значения, где находится сама: на рельсах, на мосту, на перекрытиях недостроенного дома или в безопасности рабочего вагончика. От её признания Никита краснеет. Видимо, такое ему говорят впервые. Откровение особенное, может быть, единственное в его судьбе. Проживёт он долго, забудет, как рвало в туалете морга, куда мчался из анатомички, холодной, кафельной и просторной, точно космодром для отправки душ во внеземное пространство. Не смотрит он на неё, случайно сидящую тут смешно одетую дурнушку, а смотрит он на потолок, на стену с ковром, на комод и на буфет. Глаза чернеют от гнева (только что были светлыми), не знает, как скорее распрощаться с гостьей, которая, заметив темноту глаз, толкует по-своему: тоже любит. В суматохе собственных чувств она упускает, что ответа на её признание нет. Совсем ничего не сказал в ответ Никита, король её сердца…

Если бы не это их огромное семейное горе, которое случилось с мамой, то Валька бы тоже поступила на учёбу, не в институт, правда. А так – совсем неравные. Он сам сказал: «Из другой ты социальной категории». Такие, как она, по его мнению, должны, либо на заводах и фабриках, либо (если при капитализме) – в проститутки. И пожалел, что из неё проститутка, скорей всего, и не получится. Она смотрит на него, мечтая приблизить своё лицо к его голове, прикоснуться тихонько к волосам. Они особенные, к ним тянешься, сероватым и жёстким. Он похвалился: «Похожи на волчью шерсть». Один раз ей удалось уткнуться в них носом (хорошо пахнут). Вдыхать бы и вдыхать, да и закончить так земное существование… «Ты какая-то детская», – пробормотал он недовольно. Ещё бы, на вид школьница до сих пор.

Но школа у неё позади, как и поездка в морг. Не для медицинского урока, как у Никиты, а для урока жизни и смерти. Они с отцом остались наедине с космосом, с молчанием планет. Отец напился и говорит про маму: «”И оттого хулиганил и пьянствовал, что лучше тебя никого не видал”, а потому не хочется видеть никого из остальных людей земли». «Если бы парни всей Земли…» (Поёт и поёт радио). В морг поехала Валя смелая одна. Приезжает, звонит в дверь, на пороге тётка в рваном халате. Выслушав, не пропускает, а кричит в таинственную глубину безоконного помещения. С улицы и не сразу подумаешь, что этот поросший зеленью холмик большой, но не братской могилы, и есть корпус номер семь. «За покойником!..» На крик санитарки вышел медик, чем-то похожий на Олега, которого тогда ещё не знала: «Ты, девочка? Совершеннолетняя? Паспорт покажи» «Дома оставила я паспорт» «Приезжай с взрослыми». Так и не поверили, сколько ей лет. Но и теперь она также выглядит, если не накрашена (просто жуть: без косметики никуда).
Капуста тут как-то приходила ночевать со своим парнем. А для Вальки они привели юридического студента (внешне с Никитой ни в какое сравнение, а какой он в другом виде и не думала узнавать). Возмутился будущий юрист: «Ты, Лёвка (Капустову Левадией зовут), сдурела? Это ж малолетка, я пока не готов сесть за растление». «Валька, покажи паспорт этому законнику! Она меня на три месяца старше! Она в детстве менингитом переболела, и это отразилось на внешности положительно!» Но тот всё равно ушёл ни с чем: зачем он нужен? Валька и паспорт не стала доставать из-под белья в шкафу. А парень Капусты – бедный, не покровитель, с которым приходится ей спать в шикарном номере гостиницы «Спорт», где «день и ночь шумит прибой», как в самом настоящем «доме терпимости». Кто и кого и за что терпит? Если как с Никитой в эти две ночи, то понятно, но зато видела в полумраке его лицо, слышала его голос. Живя в небольшом, хоть и очень индустриальном городе, где все знали, кто его отец (начальник всего производства) и кто мама (директор музыкальной школы), Никита не мог легкомысленно общаться с девушками, потому-то одна из них и утопилась из-за немыслимой любви к нему.
– Слушай, Валерий! – голова Лукина склонилась за борт недостроенной стены (разгрузка кирпича закончилась). – Арсений Иванович велел, чтоб Валентина поехала с тобой на кирпичный завод для сверки накладных.

Киряев наполовину залез в кабину грузовика. Одна тощая нога в модном ботинке торчит на подножке. Валька величественно поднимается с досок: ещё чего не хватает! Этот дядечка Лукин, похожий на её выздоровевшего отца, указывает, будто она какая-то малолетка… Солидно подойдя к машине, дёргает за ручку и, прерывая наставительно-заботливого Лукина, приказывает:

– Поехали! – попытка хлопнуть дверцей не вышла, ловит на лету и – бац! – чуть не прищемила палец, больно огрев по руке.

– Ты! Потише! Раскомандовалась! – вскрикивает Валерка, зыркнув на нежданную попутчицу, но ответив на перекрытия: – Хорошо, дядя Лёша, – будто Валька – какой-то кирпич, который он обязуется доставить в целости и сохранности, хотя в душе готов этот ломкий стройматериал расколоть на куски.

– Чё, кикимора, сколько лет тебе, пятнадцать? – вращает баранку и одновременно глазами. Они вылупленные, будто две луковицы-репки цвета шелухи, обещающие горечь при близком общении.

Валька молчит, хотя за «кикимору» готова двинуть по морде сумочкой, крепко обхваченной на коленях, сильно выставленных. Юбка провалилась в разбитое кочковатое сиденье почти целиком.

– Баба должна быть в теле.

Валька подпрыгивает на ухабе. Справа обочина с грязной прошлогодней травой, слева другие машины, а водитель, оторвав правую руку от управления, хлоп по капрону ножонки, подпрыгивающей беспомощно в такт неровной дороге. Валька в ответ как толкнёт его! Машина завиляла, прочертив колесом по кромке. Каким матом разразился Валерка! Вскоре при спокойной езде достал из нагрудного кармана куртки фотографию:

– Вот моя невеста!

Нет, он не из других людей. Все, кто работают на стройке: либо из деревни, либо из тюрьмы. Валерка немного сидел, говорит: за драку. «Кирпичники» (вся бригада) приезжие: Игнат и Лукин – давно приехали, Гринька с Петькой – недавно из разных русских деревень, Рафаил – из татарской. Валерка Киряев, как и Валька, центровой-трущобный, в мечтах заработать на стройке квартиру для себя и для своих плохо переживших его тюремное заключение родителей.

– Моя невеста бухгалтером работает в НИИ!

Валька покосилась на фотографию, дёргающуюся при ухабах в Валеркиной руке.

– А такая, как ты, зэкам в самый раз… Знаешь про зэков на кирпичном?

Валька делает вид, что не слышит его некультурную речь, этот парень с огромной червоточиной!

– Про снабженку, говорю, слыхала?

– Болтали.
– Не «болтали», а правда! Мне сменщик Борька рассказал. Въехали они на территорию, а эта дурында перепутала двери: вместо конторы, где вольные, попала к зэкам в обжиговый цех, ну, и сильно «обожглась». С другого входа полумёртвую выкинули. Жива осталась, а лучше б насмерть…
Валька сдвигает коленки, при толчках разлетающиеся в стороны (сиденье жёсткое). Покосившись на Киряева, на его нагло выпирающий из небольшого лица острый нос, думает: «Пошёл нафиг со своими рассказами!» Догадался, наконец, включить радио.

«У микрофона Владимир Мифшиц…» …один передовик труда горел на работе, сильно обгорел, бедный (пожар случился на предприятии), и попал в больницу. «Срочно требуется донорская кровь!» Валька спешит на помощь пострадавшему. А это – Никита. Да-да, чуть не сгорел… Он узнаёт её, шепчет: «Валя, Валечка, спаси…» И она спасает. Вместе едут в панельный дом, где квартира, в которой станут жить вдвоём. Он спит, Валька видит его лицо (какое прекрасное!) Хочется запомнить навек…

Всё равно с этой стройки уйдёт. И бригада не коммунистическая, и дом лепят из кирпичей, а вся страна перешла на панели, их везут по дорогам (в каждой – готовое окошко), но только везут мимо их отсталой стройки. Валентина повидала жизнь…

Уволившись с фабрики, она каждый день бывала в шикарных кабинетах! Смелость в ней открылась, будто на собрании. Заходит она в Управление крупного завода… Ковры, зеркала, расфуфыренные тётеньки, важные дядьки в галстуках, один – в самом шикарном кабинете за огромным столом. «Мне к самому главному», – громко говорит Валя секретарше, и та пропускает испуганно, решив, что этот дяденька Вальке знакомый или ближайший родственник. «Тебе кого, девочка?» – нахмурясь и глядя за её спину с надеждой увидеть в дверях свою секретаршу с пояснением о «девочке», спрашивает начальник. «Вас, – отвечает она. – Вы тут главный? Я к вам». Голос у неё и всегда был громким. На уроках пения учительница «затыкала рот»: «Чего орёшь, перевирая все ноты?» «Кто тебя направил?» – теряется дядька. «Никто, я сама, уважаю главных». Начальник встаёт из-за стола, тихонечко приближается по ковровой дорожке, глядя сквозь очки. Она же пока стоит посреди кабинета, но высматривает кресло с золотистой обивкой. «Я на работу хочу устроиться…» «А какое у тебя образование?» «Восемь классов!» «А лет?» «Семнадцать и семь месяцев». «А когда ты восемь классов закончила?» «Этим летом». «Второгодницей была?» «Нет, то есть, да, я болела менингитом». «А теперь?» «Здорова я! Школу закончила с одними тройками, но поведение пять. Комсомолка я». Дядька улыбается: «Родители твои кто?» «Рабочие!» Они всё стоят посреди кабинета. «Мы только с профессиями принимаем. Хочешь пойти ученицей сверловщика?» «Нет, это грязная работа». «Ну, знаешь», – разводит руками дядька-директор.

Так побывала Валя любознательная на всех основных больших предприятиях города, обнаружив: или грязная работа, или никакой. Но ей нравилось к директорам прорываться, не дав опомниться секретаршам. С появлением на пороге Вальки у иных и челюсть отвиснет. Зима, а на ней курточка лёгонькая, юбочка дерматиновая, сапожки франтовские местной фабрики, с которой уволилась, а на голове – шапка детская цигейковая, зато уши не мёрзнут нисколько! Нравилось идти на прорыв. Секретарши проворонят, а после бегут следом, извиняясь перед своими руководителями, мол, прошла сама. Увлеклась Валька этой игрой: р-раз, – и в дамки! А главные люди не выгоняли почему-то. Посмотрят, заинтересуются, начнут спрашивать о доме, о семье, о возрасте, а уж о профессии и образовании, само собой… Одна солидная тётка даже чаем угостила с бутербродами: хлеб белый, сверху дефицитная докторская колбаса. Вальке понравилось рассказывать о себе, приукрашивая, но жаль: как заведёт речь о непыльной работёнке, начинается: «Уборщица нужна в заводоуправление, будешь кабинеты убирать?» Извините, но на это меня не подобьёте! И уйдёт, гордясь. Хотелось ей не просто устроиться куда-нибудь, где чисто, светло и тепло, а, прямо-таки, попасть в мир других людей…

Вот Капуста… Вроде, работает в чистом месте, ошиваясь в гостинице «Спорт», ездит не на грузовике, а на «Волге», но что, – избранница? Да, хуже Валерки Киряева с его толстомордой невестой… Сам Валерка тощий. Вот Никита не худой, он холёный (слово это подсказала мама, когда Валька поведала ей о Никите). А Капуста чуть от зависти не лопнула, узнав о том, что Валька проводит вечера в обществе врачей, «медиков». Так говорила о себе Диана с гордостью принадлежать к какому-то особому разряду избранников, Валя переняла у неё это слово. «Один, – хвалилась Валька, – мой самый добрый друг, психиатр, отца излечил…» Капустова слушала-слушала, сперва не верила, но анекдоты Олега о «психах» (из его работы), да упоминание о болезни отца, о чём и раньше знала, убедили её полностью. Попросила Капустова: «А меня не можешь познакомить с ними? Я бы с удовольствием вышла замуж за врача». Познакомить Капусту? Она – и эти настоящие строители общества будущего! Не обидевшись на отказ, та согласилась, что она не «этого круга», да и, всё равно, ещё нужен целый гардероб. Но, как выяснилось, её покровитель с машиной, деньгами и со связями будет поплоше начинающих врачей.

Вообще-то Олег не вылечил отца, а лишь уговорил его «зашиться» (можно считать это лечением?) Отец стал зашитым, то есть непьющим, а потом вскоре женился. Так узнала Валя-дочь, что с «белой горячкой» напрямую увозят в психдом. Отец расшумелся, раскричался от водки, соседи вызвали милицию, которая определила: в дурдоме остановят. Скатился отец за какие-то четыре месяца. А Валька? Тоже заскользила по наклонной, правда, вначале старалась делать всё, как мама: стирала, мыла, прибирала, штопала отцу выстиранные носки, засиживаясь допоздна. Однажды тяжёлое покрывало мучила в корыте. Отец, увидев, заплакал: «И за что моего папу, такого доброго в быту, расстреляли?»

Завязав с пьянкой, отец женился. Не на симпатичной тёте Люле, а на почтовой начальнице с небольшим сынком Димкой Надежде Григорьевне. «Тётей Надей» звать ни-ни: её и на работе полным именем и отчеством величают операторы, почтальоны, уборщица, сторож («У меня большой штат»). Отец зауважал Надежду Григорьевну, не шутил, как с тётей Люлей («Люля – мой баб»), ни женой, ни Надей не звал. Владимир Ильич свою великую жену Крупскую называл Наденькой! А тут – Григорьевной. И видно, что той нравится, лицо её некрасивое веселеет. Квартира Надежды Григорьевны из двух маленьких комнаток в удивительном панельном доме. Одна стена тёплая. Кто обогревает, неизвестно, но и снаружи греются голуби на трубе в мороз. Дома мачеха всё моет, пылесосит. Она не какая-то злая мачеха из сказки. Пирожков «с собой» завернёт… Но и она, как раньше мама, свою семью окружила прочным невидимым кольцом. Вальке внутри места не было.

Дома у Родынцевой было и холодно, и затхло (особняку шестьдесят лет). Перегороженная печкой на две комната с умывальником, а туалет в коридоре через два поворота. Соседей – несколько квартир, но большая семья только одна. Отец с мачехой затеяли, было, обмен, решив квартиру Надежды Григорьевны и Родынцевскую слить в одну. Вальку не спрашивали, но она не возражала. Отец привёл «меняльщиков», те осмотрели, согласившись.

Попутно он обошёл, как всегда, соседей. У него ключ от комнаты, да и прописан тут. К тому же, он притаскивает иногда «жизненно необходимые продукты»: картошку, капусту, лук, морковь. Варить ей некогда, да и не умеет, а потому она все эти овощи относит доброй соседке, у которой большая семья. Главное, отец у соседей всегда выспросит: кто бывает у дочки в гостях. Они докладывают (девчонка на виду, скрывать нечего). Купила то, купила это, занимала деньги, вернув. Пьянок нет. И это правда, так как пьянки могли происходить только от Капустовой. Но она перестала поддавать, стала беречь внешность для будущего брака.

Да и памятен подруге советский поступок Вальки, когда пришедшие с Капустой парни отказывались уходить. Валька пообещала: приведёт милицию. Те давай смеяться. Она же – шмыг за дверь (думали – в туалет). Вернулась комсомолка Валя с милиционерами (отделение рядом), и представители закона объяснили: «Если вас хозяйка гонит, надо уходить, ничего не поделаешь». Соседи, вышедшие на шум и стоявшие в раскрытых дверях, жалели гостей, называя Вальку «стукачкой». Вспомнили её деда, который, по их словам, был тоже стукачом, и хорошо, что сам потом загремел. На эту клевету она выкрикнула правдивые слова отца о «добром в быту» папе, и соседи исчезли в своих комнатах. Она – правильная девушка с комсомольским билетом в кармане и с комсомольским значком на юной груди нулевого размера. Парни потопали в компании милиционеров, Капуста полночи не спала, удивляясь: ну, ты выдала!

«Жаль, тебя в общежитие никто не примет. Вот, если бы ты из этой комнаты выписалась», – сказала Надежда Григорьевна. Сама-то, приехав из деревни, кантовалась в общежитии сталелитейного завода, где отливали крепкие, как у неё, доброкачественные характеры: «У нас как было: чуть что, – турнут. На суровом режиме держали!» – восхищалась мачеха, мечтая и для падчерицы о таком же. «Зачем тебе работать, лучше учись…», – робко напоминал отец. А Надежда Григорьевна порылась в шкафу и подала юбку скромную, блузку белую. «Вот что надо носить. А то ты прямо какаду». Её сынок Димка, третьеклассник, как заржёт над сводной сестрицей. «Пусть ваш Димка учиться, а я без вас проживу!» – хлопнула дверью Родынцева. Отец выскочил в тапках на снег, объяснив: «Надежда Григорьевна – хороший человек, похожа на маму». Валька огрызнулась: «На маму никто не похож!» И решила: сама буду строить свою жизнь своими мозолистыми руками! С тех пор Надежда Григорьевна считает её отдельно: «У тебя есть жилплощадь». Отец принял эту линию, и они зажили счастливо.

Осталась Валька одинокой перед людьми и перед космосом. Все – по одну сторону, она – по другую. Ни оболочки, ни защиты. Но в советской стране, – уверяла она себя, – каждый другому друг, товарищ и брат (так говорит радио, которому Родынцева верит свято). А вот своей родительнице не верит так, как если бы мама и вообще не говорила никаких слов. Но (и это жутко!) говорит: «Таким, как ты (ножки тоненькие, бараний вес), лучше дома сидеть, спрятавшись, а то об сильных изотрёшься, да и рассыплешься. Надо толще быть тебе (не по кафетериям, а научиться готовить дома солидную пищу: суп, картошку с колбасой, кашу с маслом)». А про Никиту что она наговорила: «Посмотри на него. Каков? Ухожен. Не пара он тебе». Валька послушает её речи, но потом отвернётся к стене (отвернёшься, – мама уйдёт). Однажды мама пришла, села у окна, и ну наставлять… Пришлось ответить: «Я жить не умею. Не кори». Конечно, согласна с ней, но среди дня о маме забывает.

Думать ей есть о чём: о той огромной единственной ночи любви (не когда «дефлорация»). Никакого спирта, а Никита был весел, открыт и доверчив. Валька в его присутствии и на расстоянии немела, а в одной постели стала частью, которой не нужна отдельная голова с отдельной речью и памятью, хватало его речи и его памяти, что его устраивало: не интересовался, о чём она думает, что пережила. Она спешила, как перед гибелью, насладиться: два валика у каждого очень продолговатого глаза. Веки над и под ними слегка припухли. Поцеловать бы! Один-то раз удалось (нет счастья большего, чем это). Когда такое вспоминает, губы раздвинуты, видны из-под верхней губы немного кривоватые «кроличьи» зубы.

Убаюканная грёзой Валя, тихо-радостная, счастливая. …Она представляет, что они с Никитой вдвоём в светлой комнате. Никуда не спешат, никого не боятся. У них крепкая дверь, но выйти за неё не страшно: мир принимает их с радостью как друзей и спасителей. Их уважают, ценят, выбирают… Они – избранники, и он – избранник, и она. К ним обращаются за помощью несчастные люди (есть такие в их городе, на их улице), а сколько таких забитых граждан в капиталистическом жестоком мире бесправия и нищеты!.. Тихо-тихо падает снег за окном. «Валя (нет, Валечка), – обращается к ней Никита, – почитай мне хорошие поэтические стихи». Она выводит с чувством каждую строчку стихотворения, известного ей со школы: «Белая берёза под моим окном…»
Опомнясь, Родынцева подпрыгивает на сиденье в кабине грузовика, не сразу вникнув, о чём трещит Валерка Киряев под моторный шум через песню, передаваемую по радио:
«…и сама я верила сердцу вопреки,

Мы с тобой два берега у одной реки…»

– Мою невесту зовут Анной…

Ту девушку (студентку) тоже… Именно так называл Никита её, высокую, красивую, с большой грудью, в строгих очках и с длинной сигаретой «БТ» в длинных пальцах (после этого и Валька стала курить именно эти сигареты). «Олежка, это твоя внебрачная дочь?» – покосилась брезгливо Анна на Вальку. Они (Олег, Никита и эта девушка) захохотали, еле остановившись. Никита приказал: «Пошли, Анна, я тебя научу колоть дрова в мелкие щепки!» Схватил девушку за руку, не дав ей докурить. Она, покорно поднявшись с дивана, шутливо отбивалась: «Какой ты дурак, Никита!» «Не дурак, а принц Даун до инфекционного поражения головного мозга, отличница». Хохоча, они скрылись. И Никита… Надолго он скрылся с Валькиных глаз… «Я на дежурство, – Олег надел полушубок, – ну что, пошли, до троллейбусной остановки нам по пути». Валька глянула на знакомые чашки. Одну случайно разбила. «К счастью!» – сказал Никита слова, первые, услышанные ею от него в этой жизни, теперь показавшиеся неверными. Прошла мимо кухонного столика, точно уволенная судомойка, не ожидавшая быстрого увольнения.

Жить дальше становилось всё трудней: яркие картинки их с Никитой двух ночей (второй – хорошей, душевной) включала Валя наподобие источника энергии, и от какой-то Анны не оставалось и следа, но подновления реальностью не происходило, а потому бежала знакомой дорожкой между дровяников… В следующий вечер у Олега никого не было, кроме заразных пациентов. На другой раз он готовил на кухне, одинокий и грустный, но гостью встретил хмуро: «Чего ты бегаешь… Не нужна ты ему…» «Но у меня, – возразила она голосом девушки из радиопрограммы «Юность», – большое и светлое чувство. А если это любовь?» И тут в лице Олега подбородковом, в небольших его глазках что-то как сверкнёт: «У таких, кто расплачивается натурой за ужин в ресторане, за «лангет плюс компот», не может быть никакой «светлой любви». Этими словами Вальку будто обварило, как в бане могло бы, угоди она под кипяток. Смысл дошёл не сразу, убежала от обиды. Неслась, плача, падая в снег, будто не понимающая человеческого языка прикормленная людьми собачонка, получившая пинок. На следующий вечер она – снова в этот двор, Олег – навстречу с дровами: «Никиты нет, опять у родственников». Ушла, а на другой день опять знакомой дорожкой, скользкой, страшной… Олег приоткрыл дверь слегка: «Вот тебе телефон, а сюда больше не ходи». Прекратила прибегать и начала звонить.

На первый звонок ей ответила приветливая женщина: да, – сказала, – Никита у нас, но сейчас его нет. Потом ответил не очень вежливый мужчина. На третий раз – жёсткий девичий голос – и трубку швырнули. Но вновь позвонила: телефонная связь стала единственной ниточкой, связывающей её с Никитой. Похоже, что другая связь (этим словом противно назвать чувство необыкновенной высоты) оборвалась, да так скоро! С космической точки зрения длилась она меньше мига. Опять ответила женщина, назвавшая адрес в особенном доме, обнесённом металлическим кружевом забора, за который не пустил милиционер. Будто номерное учреждение, куда, бегая по предприятиям, так и не смогла прорваться. Знакомый телефонный голос сказал из динамика: «Пропустите к нам девушку…» Она прикатила на лифте. Квартира, в которую её провели, походила на музей и величиной комнат, и обстановкой: скульптура, статуэтки, картины. Из гостиной, имевшей несколько дверей, виднелись ещё комнаты, и в одной, словно в теплице, было множество цветов. Семья, видимо, состояла из троих: мать, отец и дочь, примерно Валькина ровесница. Девушка, по-восточному крючконосая, окинула гостью раздражённым взглядом, больше не взглянув.

Это не другие люди, – определила Валька, – буржуи они! Другие живут в панельных никем не охраняемых домах, соревнуются в учёбе и в труде. Другие живут на земле, постоянно радуясь тому, что Земля – их родной вечный дом, а сами они – избранники. Другие радуются за наших героев космоса, но сами в космос не спешат. Планете они родные, городу этому… А Валька? Она родилась тут, а почему-то не родная. Подумалось с неприятным чувством, что другие захватили всю жизнь, и таким, как она, в ней не осталось места. Других много, их большинство. Никита из других. Думая, что он всё ещё у неё есть, стала надеяться на переход из своей жизни в жизнь других.

Те, к кому она неожиданно попала в гости, были ей, как ни странно, ближе. Они – не большинство. Ишь, мещане, накупили всего, а, вдруг, наворовали? Она оглядела убранство богатой комнаты оценивающе и, если б не милиционер-привратник, который их тут «бережёт», пожалуй, спросила бы, на какие шиши куплена эта статуя? Музей, что ли, ограбили? Или из парка пионеров и школьников ночью уволокли? Дядька похож на тех, что торгуют на рынке, на «торгаша» (называет отец), но любезность женщины смягчила социальный протест: «Да, Никита у нас, он нам почти родной. Вартан Арутюнович (кивнула на своего мужа) работал с Анатолием Никитовичем, с отцом Никиты». Имя отца Никиты Валька услышала впервые, понравилось полное имя – Никита Анатольевич. Ещё женщина обмолвилась, что их дочь Лидия и Никита «любят пикироваться» (что за противное слово!) Валька поняла по интонации симпатичной женщины (звали её Марьей Ивановной), что семейка эта богатенькая решила окрутить Никиту, захомутав для своей ненакрашенной дочки. «А когда он придёт?» Марья Ивановна засмеялась: «Не скоро! Это же медицинский!» Тут вошла здоровенная тётка в белом переднике, и Марья Ивановна приказала голосом кинографини: «Проводите девушку, она уходит». И Валька ушла, хотя так скоро не собиралась. Неплохо бы бомбу им подбросить в подъезд! Как только съедет от них Никита, взорвать их со всем их барахлом! Мещане! А, может, сообщить, куда следует, про статую?
Наконец, по телефону ответил сам Никита. Он зло прокричал, чтоб она никогда больше не звонила, чтоб забыла номер этого телефона. Ей показалось – Никиту околдовали (да и Олега). Оба они заболели паранойей, характерной навязчивыми идеями (не социалистическими). Но она-то не могла жить без Никиты и пошла в мединститут, списала расписание занятий с доски в вестибюле. Весна шагала по стране, любовь жила, ничего не признавая: никаких действий и никаких слов. После такого ужасного ответа Никиты по телефону (звонила Валька из автомата, что в соседнем со стройкой обжитом дворе) взлетела она на перекрытия и сунулась к самому краю. …Недостроенный дом стоял над обрывом, внизу шли поезда (чип-та, чип-та, чип-та). Валька над их убегавшими покатыми крышами металась, будто над пропастью. Было холодно, солнце светило празднично и ярко.
«И когда придёт пора цветения…

может быть, ты вспомнишь обо мне»,

– пело радио со столба.

«Без страховки у края не положено», – сказал Лукин. «Страховка» – это ремни, ими пристёгиваются иногда строители к бетонным блокам. Но Валька, будто собравшись в полёт, развернулась лицом к ветру, который двигал под солнцем отяжелевшие дымы-облака, окутывающие горизонты, зависающие над влажными от недавно растекшегося льда крышами домов, выстроенных дядечкой Лукиным и его некоммунистической бригадой (или другими такими же дядьками). В этих домах давно проживали другие люди, радовались свершениям, слушали радиостанцию «Юность». Эти люди были безо всяких червоточин. Между ними и Валькой – стена, не кирпичная, а невидимая, но толще кирпичной. Стоя на краю, она припомнила: лангет плюс компот. «А ну, отойди от края, – Лукин перестал класть стену, снял рукавицу, скоблил ногтем поверхность мастерка с прилипшими серыми крошками цемента. – Кому говорю?» – потянул за рукав курточки.

…«Комсомолка, значит? А что ты делала на крыльце?» «Я? Ничего. Так стояла…» Ветер налетел зверем, а небо опустилось низко, непостижимое и манящее. Открытый её душе космос притягивал, уговаривая покинуть земную твердь, и ничего не осталось, как пригласить красивого парня в гости. Надо, ох, надо было поехать к отцу с пересадкой (на автобусе «зайцем»). Контролёров не боится, но так ездить пока нечестно. Другое дело, когда наступит на просторах Родины коммунизм, и все советские люди будут пользоваться бесплатно всеми видами городского транспорта. Это произойдёт только через семнадцать лет и четыре месяца… Может, стоило обойти соседей ещё раз? Самой доброй должна десять рублей. У всех перед получкой денег нет, а у богатого зуботехника с креслом на дому (буржуазного пережитка) и не пыталась. Никто из жильцов и зубы у него не лечит, а только какие-то подозрительные личности, приходящие с чёрного хода.

В комнате «Алену Делону», как ни странно, понравилось. Стали болтать, будто давние знакомые. Не удержавшись, сказала, что он красивый. Парень сел перед зеркалом, любуясь собой: «Пора на обложку сняться». С этим Валька согласилась. Парень продолжал разговор: «Мне в городе нравится, девчонки тута смелые, у нас дуры дурами: каждая жмётся ко своему плетню». В институте он учится, будет инженером. Лицо у него было очень гладкое, будто полированное, ровно загорелое, глаза голубели, нос небольшой, волосы белые. Вблизи совершенно не походил он на знаменитого киноактёра, да и звали его Санькой. На листе ватмана куском угля Родынцева стала рисовать его портрет.

«У меня вся порода такая: и дед красавец, и батя, и все братовья. Но все они крестьяне замшелые, в город не вытянешь. А я хочу жить тут. Провожали меня – гуляли три дня. Им охота, чтоб я выучился, и они бы хвастались потом по деревне, какой у них родственник. Видишь, и у меня крестьянские руки, жилистые», – показал свои небольшие руки, неожиданно ими обняв. Дорисовать не смогла.

Он был настойчивый, опытный, умело предупреждал каждое движение. Оказались они не на равных в борьбе. Хотела закричать, но соседки доложат отцу. Пока боролась со стыдом перед соседками и с этим парнем, устала, и он воспользовался её слабостью. То, чего достиг этот её первый в жизни мужчина, было таким незначительным и невнятным, что сразу уменьшило мечту о встрече молодого короля (и монашкой проживёт). Этот парень, вроде, и сам понял что ничего хорошего не произошло тут у них (лучше б дал ей портрет дорисовать, – подумала Валя).
Он стал рассказывать про какую-то Алку, манекенщицу, которая его вытурила. Потому он и «пошёл с горя в кабак пропивать козу», точнее деньги, присланные ему роднёй после продажи этого животного. Алке звонил из кафе, и она пообещала придти в семь, но и в полдевятого её не было. «Без парней девок вечером в кафе и рестораны не пускают, но ты и сама знаешь, наверное», – покосился на Вальку с сомнением. Сидя в кафе с друзьями, он каждые пятнадцать минут выскакивал на крыльцо, но вместо своей девушки, увидел Вальку и решил «снять»… «Как это – «снять»? – не поняла она. «А …ты чего… А чё ты на крыльце?..» «Просто» «Вижу: ты совсем пацанка». Она ему честно сказала: такое с ней в первый раз. «Давай, не ври», – сказал он нетвёрдо. «Я? Вру?» – Валька поняла, что протест в её идейной груди достигает такой силы, с которой она запросто побежит в отделение милиции за помощью и справедливостью. Парень как-то уловил её эти мысли и быстро собрался, сказав на прощание, что жениться хочет на «генеральской дочке» да побывать на юге и на западе, а то он слишком засиделся в своей северной деревне. Снег с ветром лупил в плохо законопаченное окно, стекло позванивало, стукаясь о гвоздики, слабо его державшие. В их особняке дореволюционном входную дверь запирают на ночь, так что гостей принято провожать. Центр – пьяные из ресторанов. Вокзал рядом: бомжи. В коридоре хотела спросить, когда можно отдать за ужин в кафе «Молодёжном», но подумала, что он не захочет встретиться. Куда хватил: жениться решил на генеральской дочке, а в подружках какая-то красотка. Но сам он не такой уж замечательный: лицо кукольное, неживое. Ничего хорошего с ним не было, с этим «красавцом». А с Никитой? А с ним? Зря сказала про этого «Делона» Никите, а он-то Олегу натрепал… А что, если их вторая ночь не так была хороша, как ей теперь кажется… Первая ещё хуже…
«Ах, зачем эта ночь

так была хороша:

Не болела бы грудь,

не томилась душа…»

– Поёт Игнат.

Например, чего хорошего в том, что она так и не смогла ничего рассказать Никите из своей жизненной истории? О том, как она не поддалась на неправильное воспитание, выросла активной строительницей коммунистического завтра? Никиту интересовала только её медицинская история. Спросил, болела ли она корью, желтухой, есть ли у неё прививки от других опасных болезней, не состоит ли она на учёте в туберкулёзном диспансере, какими болезнями болела. Попросил показать зубы, горло, язык, будто на работу принимал в строгое учреждение. На номерном заводе, куда её хотели принять табельщицей, да что-то раздумали, прошла много врачей, даже мозг сфотографировали. Рассказала об этом Никите. Он спросил: «Сотрясения мозга не было?» «Нет» (никаких болезней, кроме менингита). «Но отец твой пил, ты – дочь алкоголика, плохая наследственность…» Она хотела исправить: «Отец стал пить только после мамы», но промолчала. Никите не нравились её зубы кроличьи (он, оказывается, не был от них в восторге). Считал «рудиментарным признаком отягчённой наследственности, остаточными явлениями генетической олигофрении». Но что она могла ответить на это? Все советские люди не помнят своего родства. Она одного своего деда не видела, бабок обеих не застала. Но жизненные подробности не интересовали Никиту. Только медицинские. Всё выспросив, приступал к тому делу, ради которого её и позвал. И, как ей подумалось теперь, хотел свести это «дурацкое нехитрое дело» тоже к одной для себя самого полезной медицинской процедуре, но забывался, рассказывая о себе.

…О том, как всё детство его заставляли учиться на отлично не только в общеобразовательной школе, но и в музыкальной, где преподаёт его мама, пианистка. Папа у него ещё строже, а потому случилась трудность завести женщину в своём маленьком городке. Сразу бы узнали его родители и все знакомые, а потому он не решался, занимаясь спортом и музыкой, отвлекавшими от физиологии, обычную школу закончил с золотой медалью. Поступив в институт, он боялся опозориться с первой же девицей. Все однокурсники, кроме близкого друга Олега, старшего на целых пять лет, его считают давно не мальчиком, но умело скрывающим свои связи. Теперь-то он хорошо освоился. «А ещё, Крольчиха, хорошо бы восстановить публичные дома, а в них “жриц любви”». Тут Валька чуть не ляпнула, что такого же мнения и её близкая подружка Капустова, с которой она не согласна. И услышала неожиданное: «Ты могла бы пойти работать в такой дом. Правда, у тебя нет внешних данных, но губы толстые…» Промолчала, не выйдя из немоты, словно её самой тут не было, да и, заговори она, он бы, наверное, удивился. Вот и помалкивала, и он будто говорил наедине с собой, покуривая в полутьме (свет чуть проникал из кухни).

При этом незначительном свете она смотрела на него сбоку неотрывно, подняв голову на локте, ловя каждое движение его губ, бровей, даже ресниц. Не смотрела, – жила в нём, растворившись, готовая отказаться от собственного существования. Это её желание на этот момент судьбы было её огромным счастьем. «Физиология» не полюбилась ей, она даже поняла, что боится этого большого мужчину, стараясь лежать тихо, молчать о себе, об отце и его нынешней семье, о работе на стройке. Да, и зачем, нет никакого смысла в её собственной жизни, когда есть Никита.

Пожалуй, зря иногда молчала, не исправляя кое-что. Вот, например, неверно решил: дочь алкоголика, «пьяное зачатье». Это тоже медицинский вопрос. На медицинские отвечает. Спросил, когда была последняя менструация. Об этом и с мамой не говорили, а только с тётенькой-врачом при поступлении на обувную фабрику, а потом при устройстве на «почтовый ящик», куда не взяли, но не из-за того, что она не смогла назвать число. Никите – прошептала; этот день запомнила случайно: ездила на домостроительный комбинат заказывать столярку, оделась неудобно, мучилась всю дорогу. Никита объяснил, что есть дни, в которые не надо предохраняться от беременности. И эта ночь, как тут же высчитал, была «удобной». Презервативы (испытал один) ему не понравились, забросил в огромный портфель с выпуклой кожей, пошутив: «Кусок крокодила». В ту вместительную, подробную ночь под завывание вьюги Валька Родынцева прожила большую часть своей маленькой жизни. Теперь, вспомнив что-нибудь важное, удивляется: опять какая-то минута той именно ночи! Видимо, до Вальки не знал Никита, как подступиться к студентке отличнице Анне… Впервые так плохо, так трезво думая о Никите, сравнила: у Игната никаких вопросов.
Игнат считает её не противной, хотя и немного смешной пацанкой («сестрёнка»). Вчера, поднимаясь на перекрытия после обеда (каблук с лестницы – чирк, а перила ещё не поставили), подхватил её, случайно оказавшись рядом, а заодно (чего ему стоит) вынес на перекрытия, но никаких распусканий рук (не Киряев). Как-то в вагончике (морозы и два этажа) Игнат закончил обед, а другие не вернулись из стекляшки, и они разговорились даже. Он рассказал, что в молодости (сейчас ему за тридцать) пел для публики в ресторане много разных песен, и тут же продемонстрировал:
Ах, зачем же, зачем от родимого края

улетели туда навсегда журавли…

Стёкла вагончика зазвенели так же, как звенят они, когда под мостом просвистит электровоз. Она сказала ему об этом, он засмеялся. Вообще, он весёлый…

Ей даже захотелось пригласить его домой: вдруг, поймёт? После работы они перешли через мост над железной дорогой, зашли в старый особняк, где проживала она согласно прописке. Она стала отставлять картины от стен и разворачивать их лицом к миру и к людям… Игнат сидел на стуле посреди комнаты, он вертел головой, потом встал, ходил и рассматривал. «Тебе, сестрёнка, надо поступить в художественное училище. Ты прямо молодец! А это ты меня нарисовала?» Он говорил то, что говорил отец. Поглядел так, покачал головой и ушёл задумчивый.
Его жена не похожа на простую жену каменщика, разодетая фифа. У него даже есть уже немаленькая дочка с длинной косой. Она приносят ему обед, так как живут они неподалёку. Столовую, куда ходят остальные, он называет тошниловкой. Бесшабашно-заунывное пение Игната вызывает в душе Вальки радость. Такую же радость у неё вызывают краски и карандаши. Даже радостно ей красить ногти и лицо… Но как же тогда коммунизм, который ей надо строить своими не очень мозолистыми руками?
– Стоп, машина! – заорал Валерка Киряев. И машина замерла.

Низкий мостик, под ним – речка с плывущими небольшими сине-зелёными, бурыми и серыми льдинами. По берегам и вдоль дороги – лес, с одной стороны переходящий в забор. Оглядев глушь, не смогла бы теперь Валя-начальница приказать: «Поехали!» Крепче схватившись за сумочку обеими руками, она стала вычислять, с какой стороны набросится тощий гад: с той, где рычаги, вряд ли. Скорей, от дверцы, взялась за ручку на ней. Так и есть – выпрыгнул из кабины, сейчас обойдёт машину… Водитель открыл капот, откуда, словно из кипящей кастрюли, вырвались клубы пара. Валькин страх, будто этот пар, растаял. Но никакое приказное «поехали» теперь бы не сдвинуло грузовик. Встав ногой на узенькую неудобную для каблуков ступеньку, второй нащупала мост:

– Что случилось? – поинтересовалась голосом большой руководительницы.

– Топай пешком, – имея злобно-озабоченный вид, склонился к мотору Валерка, будто с ним и разговаривал. – Видишь забор? Это и есть кирпичный завод.

Успокоенная (на этой стройке, как всегда, всё плохо, ей бы в самые первые ряды строителей), сошла с моста на дорогу. Светило солнышко, не по-городски назойливо, а по-лесному ласково. Птицы (не воробьи!) щебетали из прекрасно пахнущего леса. Валька обрела свою прыгучую смелость, радуясь высоким каблукам, сумочке из жёлтой свиной кожи, юбочке синей дерматиновой, курточке из красного нейлона. Придерживая для надёжности, чтоб не слетела в грязь (лужи приходилось оппрыгивать), бабочку-капустницу шляпы, очутилась она перед забором, в сторону которого махнул рукой с зажатой в ней грязной ветошью Валерка Киряев. Но и без его «ценных» указаний на всём видимом пространстве заблудиться было невозможно. Несколько мрачных домишек устало глядели немытыми оконцами частной собственности в грунт с восходящими из него в облака красивыми деревьями и кустами, лохматыми от веток.

Загляделась, прикидывая, чем их лучше рисовать? Учитель рисования говорил, что китайцы рисуют деревья тоненькой кисточкой. Надо сказать отцу, чтобы купил. Ей так захотелось немедленно нарисовать все эти деревья, а не идти к какому-то подозрительному заводу «Новострой». Люди этой деревни не показывались. По другую сторону было тоже безлюдно – на пару километров, не меньше, был забор, далеко тянулось это удивительное заграждение.

Родынцева – не какая-то малявка и школьница. Она ездила за арматурой на завод, также огороженный внушительным забором. По ту сторону его металлической конструкции была отлично видна территория с корпусами и снующими между ними арматурщиками, грузовики с грузом, чистенькие легковушки с начальством. Стена, перед которой она оказалась теперь, напоминала своей непроницаемостью и высотой забор вокруг «закрытого» предприятия «Почтовый ящик номер тридцать шесть», куда Вальку не взяли по непонятной причине на высоко оплачиваемую чистую работу табельщицы. Но ещё этот забор имел натянутую поверху колючую проволоку, скрученную ровными кольцами. Уставясь на незнакомое изделие, напомнившее картинку в детской книжке про волка, угодившего в капкан, так загляделась, что и не вспомнила историю со снабженкой, слышанную не только от Валерки Киряева. Бригадир каменщиков Лукин рассказывал мужикам, а он – не какое-то трепло. Настойчиво позвонила Валя деловая в звонок на глухих воротах. Ожидала, что распахнётся калитка, и добродушная тётенька-сторожиха спросит: «Чего тебе, дочка?» И Родынцева объяснит, с каким важным поручением она прибыла от прораба Арсения Ивановича. Накладная на «деревянной» бумаге, слегка подмоченной её слезами, где вместо «красного» кирпича, значится «шамотный», в сумочке… Никакой толстой тётеньки, открывшей проходную арматурного завода, здесь не было. В неожиданно отворившемся оконце показалась хмурая усатая рожа под военной фуражкой с красным (цвета красного знамени) околышем и гаркнула:

– Посылки по пятницам! – Стук-бряк, – ворота опять слились в непроницаемую стену.

Позвонила ещё, успев выпалить:

– ОКС завода коммунального машиностроения! За кирпичом!

– А-а! – взял протянутый ею паспорт (захватить велел Арсений Иванович). – Номер автомашины!

– …э-э, вон она, на мосту, сломалась…

– Без машины на территорию не положено…

– Мне к учётчику Завельскому, он перепутал в документах название кирпича! – прокричала Валька в опять захлопнувшееся окошко.

Как же ей убедить этого сторожа вести себя по-товарищески?.. Хорошо, Валерка прикатил на отдышавшейся «шаланде». Выдали пропуск, и они въехали в заводской двор, по виду обычный. Посредине – дорога, по сторонам – корпуса (здесь – низенькие) из красного кирпича, который и просто лежал повсюду в огромном количестве под навесами (и серый есть, шамотный, как ошибочно значится в накладной). Радуясь, что с машиной опять всё в порядке, Валерка проявил человеческую словоохотливость. Объяснил, что мотор перегрелся, закипела вода в радиаторе. Пришлось ему долить холодной, но сначала подождал, пока немного остынет, чтобы не ошпариться, даже крышку от бачка (что за «бачок», она не поняла, но согласно кивнула от приятности разговора) нельзя было сразу отвинчивать.

– А почему меня без машины не пропустили? – спросила, желая продлить культурное общение.

Но Валерка, крутя руль, дёргая рычаг переключения скоростей, успел повертеть грязным пальцем себе у виска:

– Ты чё, дебилка? Это ж зона!

Дальше спрашивать бесполезно: «Что такое «зона»? Она никогда не была ни на какой «зоне». Скорей всего, это название исправительно-трудовой колонии. Как и слово «зэки», обозначающее «заключённых». Так никогда не говорят по радио, так говорят только «кирпичники», шофёры, лебёдчик и стропаль. Она не слышала, чтоб так выражался и вечно куда-то убегающий прораб Арсений Иванович: «зона», «зэки»… И смекает: сказка про снабженку не совсем сказочная. На территории зоны, как и за её непреступным и для преступников, и для нормальных людей забором, – неразборчивое солнце стремилось согреть всех, и строителей величайшего будущего, и тех, кто и от настоящего изолирован на время своего полного исправления. «Шаланда» остановилась на небольшой площадке со знакомой техникой (автокран-лебёдка) и незнакомой: погрузчик со специальной полкой, на которой он перевозит перед собой всё те же надоевшие одинаковые кирпичи (Валька разрисовала бы каждый).

– Встану в очередь за кирпичом, – сказал Валерка, – а ты пока разберись с документами, – и, выпрыгнув, пошёл к другим бортовым, ожидающим погрузки.

Ещё распоряжается! Как же, спросила этого, полностью не исправившегося на какой-то тоже «зоне». Он что-то проорал, убегая, про какой-то звонок в какую-то запертую дверь. Очень нужно выслушивать указания от Киряева, пусть указывает своей невесте по имени Анна. Плевать она хотела на эту Анну, и на ту Анну, которая колола дрова с Никитой. Никаким Аннам не сочувствует, кроме одной, бросившейся на рельсы из-за короля своего сердца Вронского, и пошёл отсчитывать состав: «Чип-та, чип-та, чип-та…» Смело выкинув ножонки в «зону», спрыгнула Валя-строительница на бетон площадки и огляделась…

Неподалёку был кирпичный барак, только что тихий, вдруг, оживший. У каждого распахнутого настежь окна оказалось много людей! Вон и табличка на стене: «Обжиговый цех». Засомневалась: какое ей надо крыльцо? И вместо того, чтоб вернуться срочно в кабину грузовика, броситься к Валерке с уточнениями, а то и с просьбой сбегать к учётчику Завельскому, она, исполненная важности, двинула к тому крыльцу, которое было ближе. Киряев что сказанул охраннику, когда они въезжали на территорию: «Эта девчонка со мной, числится на стройке, вроде, экспедиторки»! «Девчонка», «числится» (не работает, а так)… Ступая задрожавшими ногами, открытыми от голенищ лиловых сапог до мини-юбки сплошным блестящим капроном, направилась Валька вдоль окон плохо проторенной дорожкой. Ноги у неё ровные, будто два карандашика, недостаток – тонкие, но и сама худенькая. В следующий миг она понимает, что это за народ смотрит на неё с неотрывным интересом.
Уйма полуголых зэков с бритыми налысо головами высыпала к окнам (видно, жарко им в их обжиговом цехе). Весь их коллектив, спаянный чем-то гадким, глядел в сторону погрузки, где из автомашины выпорхнула она, разноцветное создание. До спасительного крыльца далеко, в коленях дрожь. Продолжала Валя свой путь с напряжением босого йога, идущего по стеклу. Ужас не в том, что множество пар глаз уставилось на неё с психическим интересом, ощутимым даже кожей, будто обдираемой вместе с капроном, а в том, что они стали орать, по-разбойничьи присвистывая. Похабнейший призыв повис среди солнца, дробясь в лужах, замирая в нагретом воздухе весны. Сапожки чавкали по глине как-то неприлично. Она спешила. Мимо окон, расположенных вровень с ней. Наконец, стала дёргать ручку на каких-то запертых дверях. Никто не открыл, и она помчалась обратно. Опять вдоль цеха под ещё больший крик, под рёв… Подскочив к другой двери, она увидела на ней засов (как глупо он приделан – с внешней стороны!) и попыталась сдвинуть с места эту металлическую щеколду, но внезапно кем-то жёстко схваченная со спины, потеряла сознание от боли, пронзившей руку от локтя до сердца.
«Коммунизм – это молодость мира,

и его возводить молодым».

«Страна моя героев воспитала,

отчизна-мать зовёт и любит нас».

«Вперёд, комсомольское племя».

«Комсомольцы-добровольцы,

мы сильны нашей верною дружбой,

сквозь огонь мы пройдём, если нужно,

открывать молодые пути…»

…В кабине грузовика Валька Родынцева сидит, съёжившись, словно ёжик. Чей-то авторитетный голос заявляет в ней: Не человек ты, не гражданка огромной страны с фамилией звучной Родынцева, похожей на великое слово «Родина», с именем Валентина (как у первой женщины-космонавта), а безымянное маленькое животное, юная щуплая крольчиха, беззащитная перед разнообразным населением большой страны и перед небом, необъятным надо всей Родиной, почему-то не желающей защищать свою дочку, как мать. Сколько юных жизней было отдано за тебя, Родина! Лиза Чайкина, Зоя Космодемьянская… Но и Валька Родынцева тоже готова к подвигу на благо отечества. Валерка Киряев матерится сплошняком. Это он показал накладную учётчику и тот выписал ещё одну, правильную:

– Такую надо взаперти держать, а не доверять ей работу, непосильную для тупой башки…

Рука у неё болит… Весна свирепствует. Сияя, весна действует на нервы. Она нагревает стекло кабины, придавливая слабое существо чрезмерной яркостью и напором, будто радио на столбе. Весна – марш трудовых свершений, и надо много сил, чтоб маршировать. Надо иметь немалую силу и нешуточную радость за победы на пути к ещё более яркому солнцу, к ещё большему венцу побед в отдельно взятой стране, родине Вальки Родынцевой. Крольчиха, бездомная собачонка, у которой, как таковой родины нет, и нечем ей гордиться.

– Да, не реви ты, руку тебе не сломали, даже не вывихнули… Это лучше, чем «снабженка номер два».

За окном кумач плакатов: страна продолжает бурлить. Спутники летают, космонавты возвращаются из космоса, идёт борьба за мир во всём мире… Простой советский рабочий не должен проводить время в бесплодных разговорах о том, есть бог или нет, будет коммунизм или не будет. Он должен строить светлое общество, смело смотреть прямо в солнце новых побед глазами, не прикрытыми зеркальными очками, на которые всё равно нет денег. Плохо, ох, как плохо, что она в стороне от больших дел, едет в кабине «шаланды». Работа у неё – сплошное безделье. Раньше и не знала, что на стройках иным строительницам делать нечего. Теперь в курсе: такая должность называется кладовщица, склада нет. Вернее, есть, в квартире на первом этаже (ключи в сумочке). Там – стеллаж, ящики с гвоздями, арматура, две бухты. Прораб Арсений Иванович сказал, что с началом отделочных работ склад будет полон: завезут сантехнику и краску. Вальке Родынцевой плевать: скука. А квартира-склад удивляет отсутствием в ней естественного света, но сейчас хотела бы кладовщица в тот сумрак и прохладу мелкого одиночества, на порог одиночества громадного.

Её работа считается хорошей. Она и перед прорабом не обязана отчитываться, а только перед Дубло Кириллом Глебовичем. Это через него Валька попала на эту должность. Кирилл Глебович Дубло – начальник ОКСа (отдела капитального строительства), он-то и есть «покровитель» (Капуста зовёт Кириллом). Работяги на объекте побаиваются Вальку, она – знакомая самого Дубла! Однажды при ней стали поносить начальство, но опомнились, задумавшись от её присутствия в вагончике. Капуста не понимала, зачем её подруга бегала по крупным заводам, научно-исследовательским институтам и проектным организациям, ведь так просто: заиметь Дубло, – и горя мало. Но раз уж она хочет гнуть спину, пожалуйста. Одного звонка хватило, чтоб приняли Родынцеву на эту стройку с приличным окладом плюс премиальные и с перспективой получения отдельной квартиры в третьем по счёту доме (этот – первый). Дотянет ли до заветного Валя-строительница? Первый дом, то есть, этот дом сдадут только к седьмому ноября, великому празднику, затем второй дом, потом третий. Года через три может получить отдельную однокомнатную со всеми удобствами – это рай, но ждать долго и уже надоело торчать на этой стройке.

После оформления Вальки на работу Капуста пригласила в ресторан, где кроме Кирилла Глебовича был ещё один дядька, тоже лысый, но ещё более противный, быстро опьяневший. Валя, конечно, понимала: друг Дубла по фамилии Гумно, – важная птица, а её специально «устроили» этому Гумну. Вместо того, чтобы пойти с ним в номер гостиницы «Спорт», Родынцева проявила неспортивное поведение, удрав через окно в туалете. Капуста вздохнула: «Хорошо, что Гумно напился в лоскуты, а то было бы неудобно: ты оказалась неблагодарной».

Удивительно меняются люди! Мать Капустовой снова спустилась по лестнице в холл гостиницы, где они, накрашенные с большой яркостью, сидя на диване, в открытую покуривали сигареты «БТ». На сей раз мать Капустовой не стала выгонять дочку в шею, а наоборот, пресмыкаясь, поднесла ей зелёную шляпу: «…Левадия, ты такую хотела?» Капуста скосила глаза: «Нет. Иди к этой шляпнице… А, ладно, – поглядев на Вальку, нахлобучила шляпу подружке на голову: – тебе хорошо». Валька Родынцева взяла, ей понравился цвет первой робкой зелени. Мать Капустовой, похожая скромной одеждой и трудовыми руками на обычную работницу, каких на фабрике полно, прекрасно знала о «покровителе». «Где же денег взять, – сказала, будто извиняясь, – шубка нужна, туфли, сапоги…» Вот это да! Недавно какую-то Зинку честила пропащей… Взрослая тётенька, всё равно, если б мама такое сказала…

Вечером она глядела в окно на памятник архитектуры, на умирающую без ремонта церковь. Из всех зданий и сооружений, выстроенных людьми, только церковь похожа на человека: не разрушается, а умирает от тяжёлой болезни. Может быть, у этой рак поджелудочной железы, как у мамы. Валька Родынцева, передовая строительница светлого завтра, сидя у тёмного окна, не могла понять, отчего такое тёмное «сегодня», если «завтра» должно быть светлым? Подумала Валентина даже про замужество, хотя не считала его великим делом жизни. Пример: Надежда Григорьевна, передовая женщина, начальница почты, вышла замуж за отца и не жалеет, наоборот, – рада и называет его Юриком. Она больше не поддразнивала Вальку («Ну, что, какаду?»), не критиковала её вид, а даже прикрикнула на Димку, выглянувшего из своей комнаты: «Эй, разноцветная, дай шляпу поносить!» Они оба с отцом смирились, что девочка не такая, как они, успокоились, и показались ей весёлыми детьми.

Отец всё напоминал про учёбу: «Давай в ПТУ, и мама говорила…» Валька прервала: «Хочу медиком…» Рассказала про Олега, будто он её не выгнал, и они до сих пор дружат. Отец согласился с тем, что Олег Павлович ему помог, но профессию не одобрил: «Какую работу выбрал, с психами. Нет, ты лучше в ПТУ…» Надежда Григорьевна спросила: «…при обувной фабрике?» «Нет, чайники расписывать», – объяснил отец, принёс из кухни белую эмалированную кружечку. «Ну-ка, Димка, где краски?» «Это эмалью надо, а тут акварель», – сказала Валька запевшим голосом, но не напористо (не советская песня труда и борьбы). «Других нет», – сожалея, сказал мальчик. «Ну, я же для примера, чтоб Григорьевна убедилась», – попросил отец. Валька глянула на кружку, на её белую поверхность, а потом на краски (медовые с лаковым блеском). Дальше никого не видела и не слышала (ну, как обычно). В эти минуты она будто спряталась от серой жизни с неясным великим будущем, ушла в цвет. Всегда с ней так, при любом рисовании, даже при покраске ногтей и лица.

…В школе у них был необычный учитель, он ходил в свитере, со всклоченными волосами и с пятнами краски на руках. Он иногда забывал, что в классе есть и другие ребята. Он останавливался возле Родынцевой, бормоча волшебные названия: «Кадмий, берлинская лазурь, графика, акварель…» Он помогал ей рисовать на вольную тему неземные цветы. В это время остальные ребята могли хоть по партам прыгать… Этого учителя вскоре уволили. Теперь он преподаёт рисование в ПТУ художественных промыслов. Однажды, встретив на улице идущих к маме в больницу отца и дочь, он спросил: «Знаете, где ПТУ…? Вот адрес». Отец обрадовался, рассказал маме, она тоже порадовалась короткой радостью больницы. Ещё два года назад их белый свадебный сервиз из шести чашек, двух чайников, сахарницы и молочника Валька разрисовала масляными красками. Диковинные цветы прорастали и прорастали, пока вся посуда не стала такой, что все, приходившие к ним, спрашивали: «Где купили? Импортная?» Один друг отца принёс свои чашки серого цвета, ну, и они расцвели. Взамен подарил папку с бумагой и краски: уголь, сангину, сурик и темперу. Но Валька не может заниматься глупостями, погружаясь в рисование, ей надо быть деятельной комсомолкой, шагать в ногу со всей страной… «Господи, я эту кружечку теперь не стану мыть, чтоб краска не смылась, пусть украшает сервант», – сказала Надежда Григорьевна. Димка попросил: «Нарисуй и мне что-нибудь». И нарисовала. Для мальчишки должно быть интересно: недостроенный дом над обрывом, автокран с лебёдкой, Игнат кладёт стенку, поёт песню… Облака плывут за горизонт, там они, возможно, разольются первым весенним дождём…

Поскорей вернулась домой, где зябко, одиноко. Старалась Валя утешить себя Капустовскими словами, вспоминая её бравые повадки и смелые ухватки. Как поглядела на шляпу: «Носишь? Носи». Да, носила, нравится цвет, в который можно смотреть с радостью, если снять шляпу. Капустова не удержалась: «Что же такими нечуткими оказались твои медики? ‘’Общество’’ твоё ‘’высшее’’?» Родынцева пропустила мимо ушей: не до мелких обид. На церковь смотрела недолго: дверь, как обычно, соскочила с крючка. Может, от сквозняка, возникающего всякий раз, когда кто-нибудь входит с улицы в общий коридор… А, может, мама… Так и есть, она… Выдали им в морге её, обёрнутую простынёй, но отец ругался и кричал. Выскочив, заплакал. Не хотел получать неживую маму из дверей морга, похожего на холм большой могилы, ходил ругаться с врачами, говорил, что они лечили плохо, будто предлагал перелечить по-хорошему. Дома маму одели её сёстры-монашки в халат, в нём и положили. Но отец настоял на кремации (мама об этом строго наказала). …Входит мама… Валька не хотела ей рассказывать про своё горе, но она и сама где-то прознала: «Что я тебе говорила: сиди в углу, чайники разрисовывай, это и есть твоё счастье…» «Ладно уж», – Валька отвернулась, а мама тихо ушла. Долго будет такое продолжаться, эти её приходы?
Вспомнила Валя-дочь, как умирая, мама сказала такое, что они с отцом переглянулись у неё за спиной (не верили, что она умирает совсем). И, если умрёт, – думали они, – то кто же об этом скажет что-нибудь особенное (такое, чего не говорит радио?) И услышали: «Не страшно». Она хотела ещё что-то сказать, но улыбнулась чуть-чуть. Они уехали домой, а она в этот вечер скончалась. Оба поняли: «Отдавать богу душу не страшно». Как-то в один из вечеров Валька её уж не ждала, легла спать и слышит: идёт, тихо ступая, прошла мимо кровати, села в кресло у окна. «Ты у меня доченька хорошая, душа добрая, не оставит тебя господь, он таких, как ты, любит, доченька, и за все твои страдания наградит…» Валька слушала-слушала это мракобесие, а потом повернулась к ней, посмотрела на неё, сидевшую в кресле лицом к церкви: «Не уходи, мама. Никогда». «Сама ко мне придёшь», – ответила, да так сурово, как в жизни не говорила эта женщина. Валька обвила голову руками, уснув. Утром, конечно, мамы не было.
Никакой весны не надо: у неё горе. Вчера, когда вновь пришла мама, Валька пожаловалась: «У меня горе». Да какое ужасное: Никита замахнулся портфелем (тяжёлый, в точности – крокодил). Мама, конечно, стала ругать, как всегда. А потом ушла в холодную весеннюю ночь, растаяв за окном, одетая в тот же голубенький в цветочках халат, в котором и положили. Валька выглянула: нет ничего и никого, кроме церкви, бездействующей, безжизненной, пустой. Решив и сама умереть, представила, как её также отдадут отцу в простыне, и Надежда Григорьевна наденет на неё халатик в цветочках, мол, не в этом же «какаду» класть в гроб. В ту великую (по её понятию) ночь Никита спросил: «А шизофрения у вас была в роду? Обычно: если есть, то уже была». «А разве есть?» – спросила в ужасе. «С мамой-то всё беседуешь?» «Не тронь мою маму!» – хотела строго выкрикнуть Родынцева, но промолчала, чтоб не обидеть Никиту. Не надо было ей говорить Олегу про «беседы»: сразу приписали шизофрению. Она не сама с собой, с мамой разговаривает. Конечно, если послушать со стороны… Просто, Валька ничего не может забыть.

…Они с отцом пришли в онкологическую больницу, а им велят получать человека из морга. Отец не хотел получать, сел возле железных ворот на железную скамейку и так плакал, что Валька не знала, как ей быть и побежала в морг сама. А там дядька в коротком белом халате, будто продавец в мясном отделе гастронома, с большими руками, голыми до локтей, выкатил столик длинненький, простынку отдёрнул: «Эта?» «Да, эту», – говорит Валька, глядя на маму (губы синие, лицо жёлтенькое, но всё равно видно – она). «Забирай, а то в крематорий отправим». «Можно, только отца ещё позову, он во дворе?» Валя-дочь хотела деятельность в морге развить, представив, как они с мамой выходят на улицу (мама в простынке). Валька поддерживает её, волочит на себе, ведь теперь мама в мёртвом виде уж совсем не сможет ходить (но насчёт этого оказалось – ерунда). «Ты что, пьянь, она несовершеннолетняя!» – заорала тётенька, тоже по виду продавец, на подошедшего кое-как отца. Маму потом отдали из этого городка (несколько белых зданий и один холм, полный разных смертей). Деньги, которые скопил отец, употребил на похороны. Тянулись похороны долго (бесконечно – казалось Вале). Всю родню мамину накормили, кое-кого среди большинства непьющих удалось и напоить. Главное – отец напился сам, да так сильно, что закончили поминки без него, спящего. Тётки, дядьки (до этого их и не видела никогда племянница Валя) покинули их большую комнату, всё прибрав и вымыв, и звали её с собой в их дружно верующую в бога семью, в тот посёлок (десять остановок трамваем), откуда отец много лет назад вывез маму на своём мотоцикле. Помня об этом радостном событии, мама и не хотела продавать мотоцикл, ржавевший в дровянике.

«Забота у нас такая,

забота наша простая:

жила бы страна родная,

и нету других забот;

и снег, и ветер, и звёзд ночных полёт…»

Звёзды так и летели над Валькиной головой, и она сказала выявленным родственникам, что не станет поддерживать мракобесие в нашей атеистической стране. На третьи сутки отец вышел из запоя и побрёл ремонтировать фреоновые холодильники, называемые им «хреоновыми», но его успели уволить, и на его место взяли другого, более квалифицированного рабочего. «Знаешь что сказала мне мама в больнице, она сама… Ночью, говорит, простыню скручу и зацеплю за кровать… Сама она, – шептал отец, – а ведь говорила – грех!» Лучшая подруга Капуста выслушала внимательно про две ночи с Никитой, про дефлорацию, и не удивилась, что он у неё был вторым. И велела «заткнуться» и не выть на тему крестьянского сына, приехавшего из деревни, так похожего издали на Алена Делона, которому до сих пор не может отдать Валя честная один рубль шестьдесят копеек (за лангет с картошкой фри и с зеленью и за компот…) «Если б этот медик тебя любил, то простил бы тебе, что так дёшево продалась, дура», – сказала Капуста со свойственной ей прямотой женщины, находящейся на трудных заработках у Дубла. «Лучше покажи, что ещё нарисовала…» Ушла Капустова, не понимая, в чём горе Родынцевой, почему она такая одинокая перед всеми, перед людьми и перед космосом: все по одну сторону, она, Родынцева, девчонка восемнадцати годков – по другую. И – никакой нет оболочки. Отец, он покатился, но вскоре встал на правильный путь. А она и до сих пор несётся, словно по орбите в никому не нужном полёте, не понимая главного: что тут творится на Земле…

Едет Валька в кабине «шаланды», но мысленно снова проходит, точно сквозь строй. До ушей долетают крики множества мужчин, полные изощрённо-гадостного смысла. То, о чём они просят, делает её голой перед ними, перед всеми мужчинами на Земле («Если бы парни всей Земли…») Их крики – одно животное влечение, оно не прикрыто весельем. Это крик всех на свете неудовлетворённых мужчин. Уставясь в землю, красную от кирпичной крошки, мимо окон без стёкол, где по ту сторону густой металлической решётки гогочут, улюлюкая, выкрикивая животный позыв, кажется сотни мужских ртов, искривлённых тревогой плоти, она проносится, словно через костёр лёгкой добычей. Ей никогда не отмыться от кирпичной пыли кирпичного завода… Сознание-то она потеряла на две секунды, не больше. «Я тебе что говорил, надо у того крыльца позвонить, там звонок есть, а не бежать к тому, где входят работники зоны. Носишься тут, как шальная» (и матом…) Но и охранника крыл Валерка Киряев: «Ты ей чуть руку не оторвал…» «Лучше бы и оторвал, чем влетела бы к зэкам в цех», – ответил тот и тоже матом добавил. Разобравшись с ним, Валерка, сам ей чуть другую руку не вывихнув, втащил в кабину «шаланды» (она бы и сама туда с удовольствием скрылась).

Валька едет в кабине грузовика, чувствуя, как хорошо в защищённом месте. С одной стороны лес, с другой – пригородный посёлок. Солнце здесь не жестокое, оно иногда прячется за верхушками высоких сосен. Лес окатывает в приоткрытое окошко таким духом, будто на планете рай. Валька вдыхает, стараясь не шевелить рукой: неужели распухнет? Как же тогда рисовать, краситься как? …А зэки-то сгрудились у окон: спектакль – машина с воли, девчонка разноцветная; спас охранник, а то бы влетела в цех. «Кирпичный завод», – слова ненужной накладной, которую она забыто держит в левой руке, слова, проявившиеся под её слезами… Нет, ей никогда не сидеть с Никитой за мирным ужином в уютной комнате мечты, а вот на кирпичный, к зэкам, это, пожалуйста… Она открывает сумочку, радуясь застёжке, достаёт зеркальце, смотрит на своё лицо, трогает пальцем, как слепая, уже смазанные губы. Неужели больше никогда их не накрасит с таким удовольствием… Да, и деньги… Опять денег нет…

Сама во всём виновата: получку тратит быстро (то чулки, то шарфик, не говоря уж о больших покупках: кофточка, блузочка). Отец, конечно, и продукты привозит, и даёт десятку-другую, Надежда Григорьевна с собой пирожков, а то и суп, чтоб дома только разогреть, ведь у них Димка… Но, мало того, они ещё ребёночка решили завести, этот будет совсем родным братиком или сестричкой ей, Вальке. Она не против, но у них мало денег. Почему страна у нас такая счастливая, а у людей денег нет? А каждый вечер надо что-то есть, и в кино охота, а там – мороженое, лимонад, бутерброды с красной рыбкой – большой дефицит. Но денег нет на приятный вечер, и она сидит в своей комнате, перегороженной на две: топка печи выходит в коридор. Дворничиха Фиса, которая живёт в подвале, накидает среди дня дров, чтоб Валька совсем не замёрзла (вход для Фисы в их сарай свободный), протопит, ну, а после идёт за деньгами. Уже задолжала даже Фисе! Хорошо, весна началась, но в комнате зябко и со включенным масляным электрообогревателем (отец с работы притащил). За электроэнергию натикало – страшно подумать, расплата впереди. Где денег взять? Вместо этих туфель приглядела настоящие, взрослые. Пока есть в Доме обуви, где с обувью не густо, надо срочно брать…

Сидеть в темноте вечера, глядя из окна на церковь, – скука, потому-то она, одевшись во всё новое, выходит. На улице по зиме встречала удивлённые взгляды женщин (они в тёплых шубах, в пальто с каракулевыми и цигейковыми воротниками). Милиционеры тоже взглядывали, словно вцепляя взгляды-крючки (рыбаки в рыбку), их полно, берегущих человека милиционеров. Центр города всегда празднично освещён, люди снуют в весёлом темпе, будто именно здесь собираются каждый вечер те, у кого всё хорошо, и остаётся лишь выплёскивать свой задор на улицу, идя рядом с кем-то, шутить, смеяться. Некоторые парами, иные группами. Сразу видно: дома у них уютно, можно бы и дома посидеть, но лучше прогуляться в этот хмуроватый ненастный вечерок. Валька Родынцева бежала каждый вечер в толпе людей, ловя химический яркий свет вывесок, заглядывая в стёкла витрин, отражаясь в них не одиноко, а дружно бегущей с другими людьми, в одном с ними ритме. И всякий раз, выскочив из дома, она будто надеялась на какую-то радость в этот именно вечер; будто отсюда, с улиц, поджидала удачную перемену в своей судьбе. Все улицы названы именами революционеров. Истории их жизней не знает Родынцева, а ведь какие люди великие: Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Клара Цеткин… Она ещё надеется, что узнает о них всё: прочтёт и запомнит. Возвращаясь в старый дом, который нечего считать памятником архитектуры, да поскорей снести (как выстроят гостиницу «Космос», снесут обязательно, и будет голое место и больше ничего), глядит она в окно на церковь, плохо освещённую фонарём. Пошевелиться ей страшно: за спиной дверь в коридор, и вот вошёл кто-то потихоньку…
Однажды чуть не вскрикнула от страха, но оказалось – соседка принесла урюк (мешками присылают людям с юга сухофрукты). Выложила на стол пакет, отругала, что дверь на крючке не держится. Эта соседка добрая, но у неё большая семья, сын вернулся из тюрьмы, теперь наркоман, и она мечтает о расширении. «Я бы на твоём месте в общежитие ушла» (как Надежда Григорьевна – советчица). Валька, может, и уйдёт. Иногда хочется ей, чтоб койка в комнате с другими девочками, чтоб вместе дружно обсуждать радио и телепередачи. В общежитии наверняка есть большой хороший телевизор. А тут что? Сидишь, смотришь на эту церковь (мама на неё крестится). А никаких крестов там не осталось! Жаль, что не уйти ей в общежитие! Это счастье от неё отрезано. Кто её туда возьмёт, в мир других людей! У неё червоточина в виде продажи тела за ужин в кафе. Придётся терпеть это жилище, где стены толщиной в метр, а до потолка – пять.
Грузовик въезжает во двор стройки. Сердце схватывает ужас неотвратимого: решила – надо выполнять, «партия велела, комсомол ответил: «Есть». Вылезает из кабины, затекшие ноги приятно ступают по утрамбованной грязи строительного двора. На перекрытиях, на фоне яркого голубого неба нарастающего, дальше ширящегося дня, появляется короткая широкая фигура Гриньки. Кран разворачивается, снижают стропы, подтяжками провисающие над кузовом. Стропаль машет рукой, чтоб вирали. Первый поддон отделяется от других, болтаясь высоко безделушкой, дымясь красноватой пыльцой.

– Кладовщыца! Не забыла про «бой»? – кричит Гринька, чтоб посмеяться над её должностью.

У неё до апреля и склада не было. Теперь есть, квартирка на первом этаже, запертая на амбарный замок. На крик этого кирпичника раньше отвечала что-нибудь, сегодня нет. Сидя на разогретых солнцем досках, пахнущих смолой, которая напитала каждую из этих почти прозрачных досочек, смотрит, как Петька с Гринькой принимают на перекрытиях поддон, Лукин кладёт стену со двора, Рафаил («девщёнка ты, девщёнка…») – с торца, обоих видно, а Игната, – он на фасаде, – не слышно. Ей приятно о нём подумать. Надо же: перекрикивает электричку…

Горе, какое большое горе у неё! Случилось оно вчера, когда после работы она пошла к мединституту встречать Никиту. Весна свирепствовала, солнца было так много, что избыток действовал на нервы. От светила Вальке тяжело: не бодрит, а придавливает чрезмерной яркостью и напором. Солнце работает настойчиво, как радио на столбе. Оно – сильнейший духовой марш, под который приходится маршировать, не жалея ног и обуви. Но где взять силы и необыкновенную радость за победы на пути к ещё более яркому солнцу, к ещё большему венцу побед в отдельно взятой прекрасной стране, родине Вальки Родынцевой? И где взять для такого марша обувь?..

Наконец, смогла укараулить: из высоких дверей хлынули студенты. Боясь пропустить, очки с яркими стёклами, делающими всё вокруг ядовито-зелёным, сдёрнула с лица. Главное: скажет о любви… Любовь не может быть безответной. Если кто кого любит, то другой тоже полюбит, согласившись с чужим чувством. Неужели есть безответная любовь? Она, конечно, слышала о таковой («Зачем, зачем на белом свете есть безответная любовь?») Действительно – зачем? И есть ли? Никита (так считает) только потому ещё не полюбил её окончательно, что не уяснил, как же она сильно его любит. Все её думы о нём и крутились вокруг этого необходимого объяснения. Встретятся, – объяснит, и от любви такой силы он не откажется. Нечасто такая выпадает на долю. Вальку бы кто-нибудь полюбил также, она бы не оттолкнула такого человека. Вот Игнат, полюби её, например, Игнат… Все эти вечера в одиночестве она только и думала о предстоящем разговоре у мединститута. А потому, когда увидела, что студенты стали выходить из дверей, повторила про себя ещё раз всё, что наметила сказать про свою любовь.

Студенты выбегали из дверей. Непонятно, как их всех вмещал с виду небольшой дом. Казались они все одинаковыми, но сердце ёкнуло, узнав знакомого студента, погнало кровь к голове, заставив вздохнуть глубоко, чтоб не упасть, чтоб выдержать. Распрямилась и пошла навстречу. …Никита остановился и тут же стал говорить культурные чудовищные слова, потом слабо замахнулся на неё портфелем и стал уходить прочь тяжёлым уверенным шагом. Никита Алексеев – молодой король её сердца… «Знаю, ждёшь ты, королева, молодого короля!» Конечно, портфель тяжёлый, и, если бы угодил по вытравленной перекисью причёске, то, наверное, было бы, худо (как от менингита)… Никита Алексеев, значит, шутил, смеялся, но в итоге сделал правильный медицинский вывод о том, что так бывает и после родов, ну, и загрустил… А она долго не понимала, что к чему… Он похож на поэта Сергея Есенина (портрет в косоворотке). Вырезав из журнала, прикнопила на стенку над кроватью немного криво и оттого кажется, что поэт склонил голову к Вальке, прислушиваясь к её мечтам и к её любви. Некоторые стихи знает. Вот про короля-то тоже он написал, Серёженька. Или ещё: «До свиданья, друг мой, до свиданья…» Кровью. Перед тем, как повеситься. Какие уж тут приготовленные слова о любви… Какая тут любовь… Тут не любовь, тут медицина.

Побрела она сквером, глядя сквозь очки: стёкла рыжие, ехидно-зелёными сквозь них кажутся облака боярышника и сирени (клёнов и лип тут нет). Какой вокруг ехидно-радостный мир… Плача под очками, сделалась почти слепой. Захотелось оттолкнуть от себя землю, точно ящик под собственной виселицей, взвиться да улететь, ничего тут не оставив. «До свиданья, друг мой, до свиданья»… Где же теперь ей взять сил, весу (больше, чем бараний) для земного притяжения?..

Не заметила в своих думах, как закончилась разгрузка, как уехал Валерка Киряев, а каменщики спустились с недостроенного дома. Сердце охватил ужас неотвратимого. Недавняя мысль стала руководством к действию, ещё бы обмозговать: всё ли верно? Но легко сказать, обмозговать, – в голове нет мозгов, – одни слёзы, катятся они по щекам, падают из давно ими смытых глаз.

– Всё! Конец! Всё пропало, на веки вечные! – пробормотала вслух и довольно громко, метнувшись в вагончик, из которого гуськом ушли работяги в сторону детсада (за ним – столовка). На столике всё тот же осколок зеркала, прислонённый к жестяной банке из-под «завтрака туриста» с окурками. Лицо распухло, глаз совсем нет. Отчего такая уродина, да ещё продажная, хуже Капусты, такую только в обжиговый цех, к зэкам, как сказал Валерка Киряев. Как же Никита замахнулся портфелем… Дома смотрела, рыдая, на фотографию: косоворотка, родное любимое лицо (не Никитино, конечно). И вспомнила написанные им своей кровью слова. И она проколет палец (как для анализа крови). И напишет: «Прощайте, товарищи, да здравствует коммунистическая партия Советского Союза и её верный соратник комсомол!» Пусть строят без неё. Ей пора на склад…

Каменщики вернутся через час. В этой «тошниловке», как скажет Игнат, очередь к раздатке от входных дверей. Замок открыла, дверь притворив. Замок, к сожалению, навесной, и квартира изнутри не закрывается. Тишина. Она одна на стройке. Тут подходяще – сумрак. Вот «бухта» провода (в «деревянной» накладной написано: «ППР»), много метров, ей надо небольшой кусок. Отрезала ножиком, валяющимся на стеллаже, глянув в окна: вдали сплошное солнце. Вязать умеет, плести может из цветного провода браслеты. У неё ко всем художественным ремёслам талант, – считает отец. «Если не станешь поступать в этом году в ПТУ на ковровщицу или на роспись посуды, сам тебя за руку туда отведу». Ага, обрадовался!

Вот и готово, сплела прочно: какой угодно вес выдержит, а уж её вес запросто. Теперь зацепить петлёй, что поменьше, за один из крюков, на которых висит полка стеллажа. Для этого придётся встать на ящик с гвоздями (он всё равно понадобится – всё продумала, молодец!) Но оказался ящик этот ей не под силу, не сдвинуть (гвозди – металл, тяжёлые, в накладной сказано: «двухдюймовые»). Пришлось колючими горстями вынимать, ссыпая рядом. Быстро работая, добилась: поддался ящик, толкнула его руками перед собой по бетону не застеленного досками пола, и вот он уж возле другой стены! Петелька зацепилась сразу! А для большой петли пришлось подкоротить провод, сделав на нём несколько узлов. Готово! Покачала ногами ящик, вполне можно оттолкнуть, и петля… Хотела накинуть, а тут шляпа! Зелёная, цвета первой робкой зелени…

…И почувствовала Валька: чья-то нежная рука с её головы снимает шляпу, кладёт аккуратно на чистую древесную полку. «Не страшно…» Мама над ней, над стеллажом, в синеньком халатике в цветочках. Да и сама Валька, вроде, поднялась над землёй. Петля, словно белые новые бусы, словно подходящее украшение, сидит на её шее, пока слабо, но с полной возможностью затянуться, как только каблуки-шпильки окончательно вышибут опору из-под ног. Они справились, правда, один каблучок затрещал, готовый оторваться… Вот-вот следом за мамой выплывет Валя-комсомолка на пустырь за домом, унесётся далеко от стройки-страны, позади будет город, а рядом закачаются белыми кораблями невесомые облака…

– Ты что творишь, сестрёнка?

Её, лежащую на полу, бьют по щекам. Петля качается сама по себе. Второй раз на дню потеряла сознание. В горле першит. Забыла: Игнат не ходит в столовку, ему дочка приносит в судках: первое, второе, чай пьёт в вагончике.

– Вешаться грех! – говорит он твёрдо.

– Зачем ты меня спас! – разозлилась она.

Но Игнат (вопрос за вопросом) понял, что к чему: про любовь, про медицину и про «лангет плюс компот»:

– Нашла, из-за чего вешаться.

Вдруг, у неё вырвалось:

– Мне маму жалко. Она приходит…

– …но твоя мама, вроде, умерла?

– Ну, и что?!

Пришлось и это объяснить.

– Пойди в церковь, поставь свечку.

А как же комсомол, поступь народа и партии? Такой отсталый, такой не идейный этот Игнат! Может, ещё скажет – надо молиться? А космос, спутники и коммунизм, который не за горами?.. Хотела это сказать, но промолчала, так как подумала, что мама, пожалуй, одобрит насчёт свечки.

– А когда её похоронили? – будто догадался о чём-то ненормальном Игнат.

– Сожгли. Отдали мне вазу с пеплом запечатанную, стоит у меня в комнате на подоконнике в уголке.

– Да ты что! – испугался кирпичник, лицо сделалось кирпичного (не шамотного) цвета. – Срочно захорони!

– Отец обещал, да он так… переживает. Боюсь ему напомнить, вдруг, опять запьёт.

Игнат говорил про этот пепел и когда поднимались вместе лестничными маршами без перил. Он предложил в ближайший выходной поехать с ней на кладбище… Валька забыла про тушь, помаду, туфли (на одном шатался каблук) и шляпу, оставленную в помещении склада на стеллаже.

Над перекрытиями плыли облака, по мосту бежали люди, внизу по рельсам шли поезда (чип-та, чип-та, чип-та). Облака плыли, они парили над планетой Земля, утекая за горизонт, чтобы где-то там, вдали, пролиться на неё первым весенним дождём.

– Стой тут. У края без страховки не положено, – сказал он и пошёл класть дальше стену недостроенного дома.
Плакала Валька.
«… как жену чужу-у-ую…», – пел Игнат.

Маленькая монетка талант. Послесловие автора

Татьяна Чекасина.

Один мой персонаж сказал, что в молодости человеку бывает куда труднее, чем в зрелости. Молодость, а особенно ранняя юность, далеко не для всех бывают радостными, беззаботными и с полной уверенностью в себе. Иногда это бывает тяжелейшее время, полное опасностей. В этом произведении речь идёт как раз именно о таком варианте судьбы.

Мой персонаж, молоденькая девушка Валя Родынцева живёт в далёком прошлом, когда в стране строили коммунизм. И этой стройкой очарована эта весьма незрелая девушка. Практически в раздвоении личности (именно потому взят подзаголовок «Медицинская история») мечется по жизни это юное существо. Душа её тянется к истинному, природному таланту, который ей дан Богом, но она до того заморочена навязанной пропагандой идти этой самой дорогой коммунизма, что почти и не замечает своего дара. Одна надежда: повзрослеет сама и строительство коммунизма в том формате жёсткой пропаганды, в котором оно идёт, тоже как-то приостановится… За неё страшно. За неё больно. Она идёт по краю. Её жизнь, словно бег по дырявому мосту, стояние по над обрывом, по над пропастью…

Такая ситуация, надо сказать, типична для практически всех неординарных людей в юности, в период, пока не установилось осознания того, кто ты есть сам и зачем послан в этот мир. При этом не столь уж важно, что в это время строят в твоей стране: коммунизм или капитализм… И даже не имеет никакого значения, в какой стране это всё происходит.
Это произведение могло быть написано хоть кем, человеком любой национальности, любым гражданином любой страны. Но в нём есть определённый персонаж, с определённым характером, поступками и довольно чётко угадываемой судьбой. Можно сказать, что это классический портрет. Великая художественная литература знает немало произведений-портретов. Иные даже имеют такие подзаголовки, иногда само слово «портрет» проникает и в само название. Могу привести пример такого романа Джойса под названием «Портрет художника в юности». Разумеется, этот пример не подразумевает даже малейшего сходства моего произведения с этим. Всё, что я пишу, это исключительно моя сфера, мой оригинальный мир, вышедший в той или иной степени из моей собственной судьбы. Но моя Валька Родынцева тоже художник в юности. Её путь в жизни не может быть лёгок, она имеет упрямый, сложный характер. И ещё она – женщина, и это ещё один фактор трудности. Главное для такого человека – сохранить свой талант. Талант, это ещё и монета [2] , которую можно и в землю зарыть, и просто потерять на жизненном пути.
Татьяна Чекасина

Лауреат медали «За вклад в русскую литературу»

Член Союза писателей России с 1990 г.
(Московская писательская организация)
Примечания

1

Болгарский табак, название сигарет.

2

Денежная единица в древних странах Малой Азии.

Content

Татьяна Чекасина
Валька Родынцева. Медицинская история

Об авторе

Предисловие

Валька Родынцева – молодая строительница коммунизма. Медицинская история

Маленькая монетка талант. Послесловие автора