Валерий Роньшин

Корабль, идущий в Эльдорадо

Любовь — это корабль, идущий в Эльдорадо

Ш. Бодлер «Плаванье»

1

Мир широко распахнулся своей самой светлой, солнечной стороной. Стало вдруг легко-легко. В душе зазвучала прекрасная музыка. Все плохое, как по мановению волшебной палочки, исчезло. А все хорошее полыхнуло ярким пламенем радости и удовольствия.

Я почувствовал себя сильным и красивым. Мне открылась тайная суть вещей. Стены спальни заколыхались, словно поверхность океана, зеркала растянулись как резиновые, а двери сделались прозрачными… И тут я увидел лицо женщины, с которой занимался любовью.

— Это не твое лицо, — изумленно воскликнул я. — Где ты его взяла?!

Она ничего не ответила. И тогда я очень даже просто (как всегда и бывает во сне) исправил досадное недоразумение. Я послюнявил указательный палец и стер с женского лица глаза, рот, брови, ресницы… А потом взял кисточку, краски и нарисовал на пустом месте лицо Ирины.

В ту же секунду я проснулся. Начинался новый день. Кроме меня, в купе больше никого не было. За окнами вагона стелился туман. Из тумана росли деревья. С грохотом промчался встречный состав. По радио саксофонист неторопливо выводил какую-то околоджазовую мелодию. «Мне нравится, когда идет дождь», — вспомнил я название.

Вагон мерно покачивался. Светало.

Дверь неожиданно открылась, и в купе вошел немолодой мужчина в мятой куртке и поношенных джинсах. Он был слегка пьян.

— Привет, сынок, — сказал мужчина заплетающимся языком. — Не возражаешь, если я у тебя тут немного посижу? Мне скоро выходить.

— Чего ради? — приподнялся я на локте. У меня не было абсолютно никакого желания проводить время в обществе старого алкаша.

— Да понимаешь, — принялся он объяснять, усаживаясь на соседнюю полку, — в моем вагоне с отоплением что-то случилось. Холод собачий.

— А кого это колышет? — хотел было грубо ответить я, но, еще раз взглянув на мужчину, запнулся.

На какую-то долю секунды мне показалось, что я все еще сплю.

Дело в том, что напротив меня, глупо ухмыляясь, сидел не кто иной, как Евгений Баварин! Тот самый Баварин, чьи фильмы часто крутили по телеку и во всех крупных столичных кинотеатрах, чьи портреты можно было увидеть на глянцевых обложках самых крутых журналов и чей последний фильм «Корабль, идущий в Эльдорадо» представлял Россию на Каннском кинофестивале.

Я порывисто сел, суетливо застегивая рубашку.

— Извините, господин Баварин, признаться, не ожидал встретить вас в этом поезде. («И в таком виде», — прибавил я мысленно.) Газеты писали, что вы в Каннах.

— Газеты… — с отвращением произнес он. — Ты больше их читай, сынок, они еще и не такое напишут. — Баварин достал из кармана куртки плоскую фляжку и протянул мне. — Выпить хочешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Зря. А я выпью. Без выпивки я плохо соображаю. — Поболтав фляжкой, он сделал жадный глоток.

— Почему вы все-таки не поехали в Канны? — осторожно спросил я.

— Канны… — произнес он с тем же отвращением, что и «газеты». — Чего я не видел в этих паршивых Каннах? — Он сделал еще один глоток. Рот его перекосился.

Я смотрел на пьяного Баварина и просто не верил своей удаче. Такой случай выпадает раз в жизни. Рядом со мной сидел знаменитый кинорежиссер, обладатель всех мыслимых и немыслимых кинематографических наград, а в моей сумке лежал готовый киносценарий, который я закончил буквально за день до своего отъезда из Москвы.

— Евгений Петрович, — не без внутреннего трепета сказал я, — вы знаете, в некотором роде я — сценарист…

— Все мы в некотором роде сценаристы, — буркнул Баварин.

— Правда, я написал всего один сценарий, — торопливо продолжал я. — Но, как мне кажется, очень сильный. Вы не хотите почитать?

— Не хочу, — сразу же ответил он. — Я и не читая знаю, что там написано.

— Тебе сколько лет, сынок?

— Двадцать пять, — накинул я себе годик для ровного счета.

— Хэ, — презрительно хмыкнул Баварин, опять прикладываясь к фляжке.

— А что?.. Франсуаза Саган в семнадцать лет роман написала.

— Ты же не Франсуаза Саган, сынок. Вот поди-ка вначале поживи, — указал он грязным пальцем на дверь. — А потом уж берись писать.

— Наверное, у вас уже есть сценарий для следующего фильма, — предположил я.

— Ну, не сценарий, а так — сюжет. Про одного мужика, который случайно узнает, что его жена изменяет ему с негром. А он, тюфяк, ничего и не замечал…

Баварин замолк. Прошло несколько минут.

— И что дальше? — спросил я.

— Дальше я еще не придумал, — сухо ответил он.

«Ерунда какая-то», — подумал я и стал глядеть в окно. Моросил дождь. Поезд медленно катился вдоль небольшой речушки. Посредине реки, прямо из воды, росли три березы.

— Знаешь, сынок, кто такой меритократ? — вдруг спросил Баварин.

Я знал.

— Это человек, который добился успехов в жизни благодаря своим способностям.

— Вот именно — своим способностям, — хмуро повторил он. — Тридцать лет назад я отправился завоевывать Москву. Не буду говорить, чего мне это стоило, но я ее завоевал. — Баварин с размаху грохнул кулаком по столу. — Завоевал, черт возьми! Как Наполеон!

— Кажется, я понял, откуда вы отправились ее завоевывать.

Баварин посмотрел в окно. За окнами вагона уже начинался пригород.

— Да, именно отсюда, — подтвердил он. — И вот теперь я решил навестить родные места. Прикоснуться к своим истокам. — Он снова перевел на меня хмельной взгляд. — А знаешь, почему?

— Нет, — ответил я, — не знаю.

— Потому что меня посетило предчувствие близкой смерти. Старость приходит внезапно, сынок. В один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что ты уже старик.

Баварин выглядел где-то на «полтинник», так что отправляться на тот свет ему было явно рановато.

— Трезво вы смотрите на жизнь, — заметил я.

В купе заглянула проводница.

— Вы, что ли, сейчас выходите? — спросила она. — Собирайтесь. Стоянка поезда две минуты.

2

Я уехал отсюда ровно семь лет назад в такой же сумрачный и дождливый день. С утра сходил на вокзал за билетом. Уложил в сумку то немногое, что намеревался взять с собой. Оставалось последнее…

Мы встретились с Ириной на нашем обычном месте. Еще издали увидев меня, она бросилась навстречу.

— Давно ждешь? — спросил я, целуя ее в губы.

— Целую вечность.

Серебристый плащ с большим капюшоном скрывал ее фигуру, оставляя открытыми мокрые от дождя коленки. Длинные стройные ноги были обуты в изящные полусапожки со шнуровкой.

Я повел ее в мастерскую матери. По дороге мы купили коробку шоколадных конфет и бутылку недорогого вина. Когда мы зашли в мастерскую, я захлопнул дверь и повернул ключ. Именно сегодня я решил сделать то, что задумал еще в школе.

Дальше тянуть уже не имело смысла.

В мастерской все произошло, как я и хотел. Сначала мы пили кислое вино, закусывая сладкими конфетами, болтали о том о сем, смотрели развешенные по стенам картины… Ирина пыталась что-то наигрывать на расстроенном рояле, доставшемся нам с матерью в наследство от моего второго отчима — композитора. Затем, расстелив на диване одеяло с розовыми слонами, мы лежали и целовались.

Солнце садилось. В мастерской стоял красноватый полумрак — из-за оранжевых занавесок.

А потом…

Потом наступила ночь. Часы пробили двенадцать. Я погасил свет и зажег свечу.

— Давай послушаем музыку, — предложила Ирина. — Включи радио.

Я включил старенький приемник, и в комнате зазвучали сентиментальные песенки. Ирина стянула через голову свое узкое трикотажное платьице, оставшись в одних кружевных трусиках. Я тоже разделся.

Мы стали танцевать, прижимаясь друг к другу голыми телами.

Ирина, закрыв глаза, склонила голову мне на плечо. Ее каштановые волосы приятно щекотали мою щеку.

— По ночам наши души отправляются в путешествия, — тихо сказала она. — Я только что мысленно побывала в Таиланде.

Ирина засмеялась, но тут же резко оборвала свой смех.

— А вдруг сейчас придет твоя мать?

— В первом часу ночи?.. Зачем ей сюда идти?

— Просто так. Порисовать. Может, на нее вдохновение накатит. И она решит кончить свою картину.

— Вряд ли, — сказал я. — По ночам на нее не накатывает.

— Ой-ой-ой, как остроумно, — иронически произнесла Ирина и начала подпевать звучавшей песенке. — А тебе нравятся ее картины? — спросила она минуту спустя.

— Не особенно, — признался я. — Впрочем, одна нравится. Вон та, у окна.

Ирина, взяв в руки свечу, подошла к картине и стала внимательно ее разглядывать, вслух говоря о том, что видит:

— Дождь, толпы людей под зонтиками. А среди них — фигурка обнаженной девушки. Она вся такая тоненькая, беззащитная…

Мы вновь закружились по комнате.

— Искусство… — хотел было я сказать какую-то очень умную фразу.

— Тс-с-с, — прижала она к моим губам свой пальчик. — Это моя любимая песня.

По радио звучал хрипловатый женский голос, до краев наполненный сладкой горечью. Певица пела на французском языке.

— Хочешь переведу? — спросила Ирина и, не дожидаясь моего согласия, нараспев заговорила: «Если ты покинешь меня, мои ресницы поднимутся из глубины твоего равнодушия, и когда-нибудь, через тысячу лет, ты уколешься о мой последний взгляд…»

— Красиво, — сказал я.

— А ты меня никогда не покинешь? — требовательно заглянула она мне в глаза. — Никогда?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Так.

— Никогда, — ответил я деревянным голосом.

— Не покидай, — жалобно попросила Ирина. — Я тебя люблю.

Меня прямо в жар бросило от этих слов. Я почувствовал себя подлецом. Еще секунда — и я бы ей все рассказал. Упал бы в ноги. Попросил бы прощения. Но…

Я заставил себя вспомнить всю ту боль, которую причинила мне Ирина. Это сразу помогло. Я успокоился.

И снова был готов исполнить задуманное.

Ее зеленые глаза выжидающе смотрели. Я знал, чего она ждала.

— Я тебя тоже люблю, — сказал я.

Музыкальная программа закончилась. Ирина выключила приемник. Я, стоя у окна, курил. На небе было полно звезд. Когда я повернулся, Ирина уже лежала на диване в такой откровенной позе, что у меня даже дух захватило.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Я подошел и лег с ней рядом.

— Только, пожалуйста, осторожнее, — попросила Ирина. — У меня этого еще не было.

Ее пальцы пробежали по моим волосам, ласково их растрепав. Я положил руку на ее грудь. Ирина закрыла глаза, дыхание ее участилось.

— Я вижу огромный изумрудный шар, — сказала она. — Он такой красивый, как будто изнутри наполнен сиянием.

Мы ласкали друг друга, все более возбуждаясь.

— А теперь, — горячо шептали ее губы, — я плыву в океане любви, тепла и света. Плыву к волшебному острову… А-а… — сладко простонала Ирина. Ее бедра ответно задвигались. Близко-близко было запрокинутое лицо с полуоткрытым ртом и плотно закрытыми глазами. Вдруг она вся напряглась, судорожно вдохнула и расслабилась.

…Мы молча лежали рядом, отдыхая. Я глядел в потолок. В свете догорающей свечи можно было разглядеть автопортрет матери, который она умудрилась нарисовать на потолке. Автопортрет почему-то имел три головы. Одна голова была краше другой.

— Боже мой, — произнесла Ирина счастливым голосом, — я, конечно, подозревала, что любовью заниматься приятно. Но никогда не думала, что это будет так здорово. Ты мой любимый. Мне хорошо с тобой. Мы всегда будем вместе. Правда?

— Правда, — сказал я.

Вечером того же дня я уехал в Москву. Когда поезд отходил от перрона, в купе по радио зазвучала та самая французская песня, под которую мы танцевали ночью. Я не знал, как она называется.

Не знал тогда — не знаю и сейчас.

3

Поезд остановился. Мы вышли из вагона. К Баварину тотчас подскочил шустрый молодой человек. Лицо его показалось мне знакомым.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — сунул он Баварину в руки букет пышных роз. — Добро пожаловать, так сказать, на малую родину!

Баварин уставился на него непонимающим взглядом.

— А ты, собственно… — начал было он.

Но шустрый быстро перебил:

— Моя фамилия Журавлев. Руководство местной телекомпании в моем лице радо приветствовать своего знаменитого земляка. Машина сейчас подойдет, номер люкс в отеле забронирован…

«Ах вот это кто, — вспомнил я. — Журавлев!» — Мы с ним когда-то учились в одном классе. И он тоже приударял за Ириной.

— Привет, Журавлев, — сказал я.

Бросив на меня мимолетный, ничего не выражающий взгляд, Журавлев снова обратился к Баварину:

— Наш отель ничем не хуже многих столичных…

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Баварин. — Как ты узнал о моем приезде?

— А у нас, Евгений Петрович, на Останкинской телебашне свой персональный домовой живет, — захихикал Журавлев. — Он нам все и сообщил.

— Ах вот откуда ветер дует — Останкино!

— Совершенно верно. Наше телевидение находится, так сказать, под их непосредственным патронажем.

— Ясненько. — Баварин огляделся. — Вокзал новый отгрохали. И кассы новые. — Он поежился. — А холодно все так же, по-старому.

Журавлев с готовностью посмеялся шутке великого человека.

— Пойду подсуечусь насчет машины, — сказал он и убежал.

— Подсуетись, подсуетись, — буркнул ему вслед Баварин и, подойдя к ближайшей урне, выкинул подаренный букет. — Ладно, сынок, — обернулся он ко мне, — так уж и быть. Давай погляжу, что ты там накропал.

Долго меня упрашивать не пришлось. Я мигом достал из сумки сценарий и протянул Баварину. Тот, небрежно согнув рукопись пополам, сунул ее в свою сумку.

— Как у тебя хоть все начинается?

— Очень хорошо начинается, — заверил я его. — А кончается?

— Еще лучше, чем начинается. Полнейший хэппи энд.

Баварин поморщился.

— Стало быть, русской боли нет?

— Чего нет, того нет, — развел я руками. — Впрочем, героине в середине сценария какие-то негодяи ломают ногу.

Вернулся запыхавшийся Журавлев.

— Все в порядке, Евгений Петрович. Машина ждет-с, — указал он на стоящий неподалеку бежевый «БМВ». — Можно ехать в отель «Северный Палас».

— В отель, — скептически повторил Баварин. — Это что, у вас так теперь гостиница «Северная» называется?

— Она самая, — подтвердил Журавлев. — Но сейчас там первоклассные номера, отличный ресторан, бар, сауна… Вечером фуршет в вашу честь. Будут мэр, представители местной творческой интеллигенции, бизнесмены, пресса и, между прочим, победительница конкурса «Мисс города». А завтра вас ожидает охота в заповеднике, русская банька… В общем, культурные мероприятия, — закончил Журавлев, двусмысленно ухмыляясь.

— Как, ты говоришь, тебя зовут, сынок?

— Журавлев! — по-военному бодро напомнил мой бывший одноклассник.

— Отлично, Журавлев, — снисходительно похлопал его по плечу Баварин. — Все по чину организовано. Молодец. Был бы ты девушкой, я бы тебя в алые губы поцеловал. — Он посмотрел на меня. — Заходи через пару дней в гостиницу. Прочту твой шедевр.

И Баварин протянул мне руку. Я пожал.

Лицо Журавлева расплылось в широкой улыбке.

— Руднев?! Какими судьбами?! — И тут же строго приказал подошедшему водителю: — Ну-ка, проводи господина Баварина к машине.

Когда они отошли достаточно далеко, Журавлев с нескрываемой завистью произнес:

— Ты даешь, старичок. С самим Бавариным знаком. Давно его знаешь?

— Да лет пять, — соврал я. — Он все свои последние фильмы снимал по моим сценариям.

— Кончай заливать. Что-то я ни разу твоей фамилии в титрах не видел.

— А я там под псевдонимом.

Журавлев смотрел недоверчиво, не зная, верить мне или нет.

— Надо же, как ты пролез, — все же поверил он. — А помнится, в школе у тебя одни пары по литературе были.

— Это верно, — не спорил я. — А ты, значит, на телевидении работаешь?

— Да, старичок, на телевидении. Я в городе — известная личность. Можно сказать — местная телезвезда. Веду сразу несколько популярных программ. — Он вдруг помрачнел. — Вот только главный все время под меня роет…

— И как, тяжело?

— Очень. Вздохнуть не дает, скотина.

— Да я не про главного. Не тяжело вести сразу несколько программ?

Журавлев снисходительно похлопал меня по плечу, как только что его самого хлопал Баварин.

— Это же провинция, старичок. Здесь все можно левой ногой через правое ухо делать.

Водитель посигналил. Журавлев заторопился.

— Ну я побежал, старичок. Такой человек приехал, сам понимаешь.

Бежевый «БМВ», разбрызгивая лужи, увез Баварина в отель, где его ждали мэр с интеллигенцией, бизнесмены с прессой и «Мисс города» с русской банькой… А я не спеша побрел в сторону центра.

Спешить мне было некуда. Меня никто не ждал.

4

Надо было где-то перекусить. Мать не готовила дома. Питались мы обычно кое-как, иногда — в кафе, а если позволяли средства, то в ресторане. Зная ее характер, я не думал, что из-за нового мужа мать сколько-нибудь поступится своими привычками. Скорее всего это пришлось сделать ему.

Я зашел в кафе под названием «Жанна». Сев за свободный столик у окна, заказал яичницу с сосисками и чашку кофе. Официант принес заказ, и я принялся за еду. Когда в моей чашке остался один глоток, к столику подошла девушка. На ней были клетчатая юбка и вызывающе открытая кофточка.

— Можно присесть? — спросила девушка.

— Не только присесть, — галантно ответил я. — Можете даже ноги на стол положить.

— Да? — оценивающе посмотрела она на меня. — Вы что, остряк?

— А разве незаметно?

Она взяла себе бокал шампанского и мороженое с клубничным сиропом. Ела девушка очень эротично, медленно, со всех сторон, облизывая розовым язычком маленькую ложечку.

И при этом еще поглядывала в мою сторону.

— Вы что это нарочно делаете? — поинтересовался я.

— Что именно?

— Ну вот это, — затруднился я с ответом. — Едите мороженое так… демонстративно. И сели за мой столик, хотя кругом полно свободных мест.

— Это вы сели за мой столик, — с вызовом ответила она. — Я всегда здесь сижу. И всегда беру мороженое.

— А мне показалось…

— Вам показалось.

— Ну хорошо, — примирительно сказал я. — Извините.

— Да ладно, переморгаем, — улыбнулась девушка. — У вас закурить не будет?

Я с готовностью угостил ее сигаретой.

— Вы что, не любите, когда демонстративно едят мороженое? — с легкой издевкой спросила она.

— Почему же, — ответил я. — Люблю.

Девушка медленно курила. Ей это очень шло.

— Так хочется отсюда уехать, — доверительно призналась она, — Вот кончу школу, сразу же смотаюсь к чертовой матери.

— Не нравится город?

— Ха! Город… Что здесь может нравиться? Пустынные улицы, по которым надо каждое утро таскаться на работу. И видеть там одни и те же рожи. Кош-ш-мар.

— Привыкнете. Человек ко всему привыкает.

— А я не хочу привыкать, — капризно сказала она.

— Постойте, — спохватился я. — Вы же говорили, то учитесь в школе.

— Это я наврала. Люблю, знаете ли, врать. — Девушка выпустила в мою сторону струйку дыма. — А вы чем занимаетесь?

— Рассказики пишу, — ответил я.

— Юмористические?

— Разные.

— И о чем, если не секрет?

— Да ни о чем, — усмехнулся я. — О жизни вообще. О том, что при всей ее трагичности каждый наш день — это праздник.

— А-а, — понимающе протянула девушка. — Я тоже когда-то сочинила несколько стихотворений. Про снег. И даже послала их в журнал, написав в письме: «Посылаю вам стихи про снег. Мало кто обращает внимание на то, как падает снег…» А они мне ответили: «Вот вы прислали стихи про снег и пишете, что мало кто обращает внимание на то, как он падает. Это неверно, люди многих профессий обращают. Например, дворники. Им же потом его убирать».

Девушка рассмеялась. Смех ее звучал приятно.

— Вы, наверное, зиму любите? — предположил я.

— А вот и не угадали. Я люблю лето. Лето и сладости.

Я полез в сумку, где у меня лежал шоколад, купленный еще в Москве.

— Хотите шоколадку?

— Кто бы отказался.

Длинным ноготком она надорвала обертку, отогнула в сторону фольгу и, отломив дольку шоколада, положила в рот. Я ощутил в груди холодок возбуждения. Мне вдруг остро захотелось коснуться пальцами ее чувственных губ.

— Сколько вам лет? — чтобы хоть как-то сбить шальное желание, спросил я.

— Шестнадцать, — запивая шоколад шампанским, ответила девушка.

Выглядела она старше.

— Опять врете?

— Ну, девятнадцать. Какая вам, в сущности, разница? — Она поставила пустой бокал на стол. — Знаете, чего я больше всего на свете хочу?

— Наверное, сто плиток шоколада.

Девушка снова звонко рассмеялась.

— Этого я тоже хочу, — отсмеявшись, сказала она. — Но больше всего мне хочется сидеть на берегу океана в шезлонге, чтобы чернокожий маленький бой подавал на подносе ананасовый сок и, низко кланяясь, говорил: «Ананасовый сок, мэм». Здорово, правда?

— Здорово, — согласился я. Девушка нравилась мне все больше и больше. И не только в сексуальном плане.

— Ну ладно, мне пора. — Она встала. — Было очень приятно поболтать.

— Давайте я вас провожу, — предложил я. — Все-таки уже почти вечер.

— А я ничего не боюсь, — лихо тряхнула девушка каштановыми волосами. — У меня есть ангел-хранитель. Видите? — показала она рукой себе за спину. — У него пушистое белое оперенье и голубые глаза.

За спиной у девушки, конечно же, никого не было.

— Вижу, — сказал я. — Только глаза у него не голубые, а зеленые. Как у вас.

— Пока, — улыбнулась она. — Спасибо за шоколадку.

— Может, мы с вами еще как-нибудь встретимся? Или вы уже замужем?

— Уже замужем. Но, думаю, мы с вами все равно как-нибудь встретимся. В нашем городке невозможно не встретиться.

И, улыбнувшись еще раз, девушка вышла.

5

Идти к матери было рано. Она, скорее всего, работает у себя в мастерской. А трепаться с ее новым мужем я особого желания не испытывал. Тащиться же в мастерскую на другой конец города мне тоже не хотелось.

И я решил сходить в кино.

У стеклянного окошечка кассы никого не было. Скучающая кассирша покрывала ногти перламутровым лаком.

— Хороший фильм, не знаете? — спросил я у нее.

— Боевик, — с гримасой отвращения ответила она. — Пойдете?

Я кивнул.

— Тогда берите сразу пять билетов.

— Это еще почему? — слегка опешил я.

— Потому что для одного зрителя мы фильм показывать не будем.

— А может, еще кто-нибудь подойдет?

— Держите карман шире. — Кассирша зевнула. — Ну так берете или как?

Делать было нечего. Не болтаться же под дождем.

— Ладно, — протянул я в окошко деньги, — давайте ваши пять билетов.

Кассирша оказалась права. Никто больше не пришел. Я сидел в пустом зале в гордом одиночестве. Свет погас. На экране замелькали автомобильные погони и перестрелки. В поезде я не выспался и поэтому преспокойно уснул под непрекращающиеся автоматные очереди.

Проснулся я где-то уже к концу фильма. От мощного взрыва. Белокурая красавица, зажимая на животе рану, медленно падала с десятиметровой вышки в роскошный бассейн. За кадром звучала душещипательная мелодия.

Пошли титры. Фильм кончился.

Семь лет назад в этом кинотеатре работал мой приятель Сергей Дерябин. Он был старше меня года на два. И я никогда толком не мог понять, что он за человек. Все ему было «по барабану». Учился он в школе хорошо и мог бы без особого напряга поступить в любой институт. Но Дерябин не стал этого делать. А пошел работать киномехаником. Помню вытянутые физиономии его папаши-архитектора и мамаши-искусствоведа, когда Серега сообщил им о своем решении.

Интересно, где он сейчас?

Только я успел об этом подумать, как дверь кинобудки отворилась и оттуда вышел Дерябин.

— Серый?! — не поверил я своим глазам.

— Руднев?! Ты откуда?

— От верблюда. — Я пожал ему руку.

— Слушай, по этому поводу надо выпить. Ты как насчет этого?

— Положительно.

В кинобудке стояли два громоздких кинопроектора, а в углу примостился небольшой столик. Сергей выставил на него бутылку «Распутина», стаканы; быстро сделал бутерброды с копченой колбасой и сыром.

— За встречу, — сказал он, разливая водку.

Мы выпили.

— А теперь давай, хвастайся своими успехами. — Дерябин закурил.

Чем хвастаться, я не знал. С одной стороны, я, конечно, жил в Москве, работал в газете, у меня была любовница-актриса. Но, с другой стороны, жилье — коммунальное, газетка — задрипанная, а любовница играет в детском театре кикимору.

В общем, я рассказал Сереге все то, что было с «одной стороны», умолчав про другую. Он слушал меня, рассеянно поглядывая на экран маленького телевизора, стоявшего тут же, на столе. По телеку гоняли музыкальные клипы.

— А ты все девять лет здесь и торчишь? — спросил я, когда мы выпили еще по стаканчику.

— Девять лет — это не так уж и много, — философски заметил Сергей.

— Ну, не знаю, — покачал я головой. — По-моему, ты просто плывешь по течению. А в жизни надо пробиваться. Плыть против течения.

— Когда плывешь в канализации, все равно, как плыть — по течению или против. — Он меланхолично жевал бутерброд. — Хотя придется отсюда сваливать. В кинотеатр никто не ходит, скоро тут будет дансинг-клуб. Но я себе уже подыскал тепленькое местечко.

— Что за местечко?

— В Парке культуры, тиром заведовать. — Дерябин налил себе и мне. — Вздрогнули.

Мы «вздрогнули». Я чувствовал, что начинаю пьянеть.

— Не пойму я, Серый, почему у тебя нет желания найти что-нибудь поприличнее?

— «Кто оставляет желания, отказывается от страстей, притупляет стремления, освобождает мысли от путаницы, — тот мудр». Знаешь, кто это сказал?

— Нет. А кто?

— Хрен в малиновом пальто! — Серега громко расхохотался. Он тоже уже порядком окосел.

Музыкальные клипы закончились, и на экране возник слащавый тип в кепочке.

— Здравствуйте, дорогие телезрители, — сказал он в микрофон, — мы с вами находимся в Каннах…

— «Мы с вами», — передразнил его Дерябин. — Вот придурок!

— …Сейчас здесь проходит очередной кинофестиваль. Наше отечественное кино представлено замечательным фильмом Евгения Баварина «Корабль, идущий в Эльдорадо». Это драматическая история о том, как…

Сергей протянул руку и выключил телек.

— Кстати, о Баварине, — сказал я. — Хочешь верь — хочешь не верь, но я приехал сюда вместе с ним. В одном купе. Мы даже немного побазарили.

— Чего он здесь потерял?

— Понятия не имею. Говорит, на малую родину потянуло.

Дерябин разлил по стаканам остатки «Распутина».

— Вот за малую родину и выпьем.

Мы опять выпили. Я закурил.

— А как ты жил все это время? Рассказывай.

— Никак, — повертел Серега в руках пустой стакан. — Ел, пил, спал.

— И все?

— Еще женился.

Это была новость!

— Ты женился?! Не может быть!

— Сам удивляюсь. Иду как-то по улице, смотрю — девушка стоит с печальным лицом. А меня, если ты помнишь, возбуждают печальные лица. Вот я на ней и женился.

— Серж, — высокопарно произнес я, — позволь мне высказать одну гениальную мысль. О женщинах.

— Валяй, Руднев, — позволил Серега.

— Женщина требует тебя целиком. Как музыка. Она берет тебя и в тебе же растворяется. Без остатка. Пере-перенасыщает. Понимаешь?

Я сам толком не понял, что сказал. Дерябин тоже не врубился.

— Не понимаю, — пьяно мотнул он головой, — и понимать не хочу. Чего мы все о бабах да о бабах. Давай поговорим о мужиках.

— Ноу, — сказал я, вставая. — Мне надо топать на свидание к одной не слишком молодой красавице.

— К матери, что ли? — догадался Серега. — Как она поживает? Замуж опять не собирается?

— Она уже замужем. — Я нетвердой походкой направился к двери. — Пока, Серый. Спасибо за чай.

— Чао-какао, — помахал он мне вслед рукой. — Бога не забывай.

— Не забуду, — пообещал я.

Электронные часы в темном фойе показывали полночь.

6

На холодном ночном ветру в голове у меня несколько прояснилось. И к дому матери я подходил уже более-менее трезвый.

Звонить пришлось долго.

— Кто там? — раздался наконец голос матери.

— Я.

— Кто «я»?

— Блудный сын, маменька.

Мать открыла дверь. На ее лице не отразилось ни удивления, ни радости. Она никогда не позволяла себе внешних эмоциональных проявлений.

— Заходи, блудный сын. — Коснувшись губами моей щеки, она тотчас учуяла запах. — Ты что, выпил?

— Есть немного, — признался я. — Встретил Серегу Дерябина. Помнишь? Вот и дерябнули…

Мы прошли в гостиную. Как я и ожидал, везде, начиная с прихожей, стояла новая мебель. Мать взяла привычку, меняя очередного супруга, менять заодно и всю обстановку в квартире.

Последний раз мы виделись с ней два года назад, когда она привозила в Москву свои картины на выставку. С тех пор мать нисколько не изменилась. Я сказал ей об этом.

— А я открыла секрет эликсира молодости, — ответила она, поставив на журнальный столик вазочку с печеньем и конфетами.

— И что за секрет?

— Надо почаще замуж выходить. Чтобы кровь обновлялась.

— А где твой новый муж? — Я шутливо заглянул под столик. — Николай Николаевич, ау! Вы где?

— Напрасно стараешься. Он, как говорят в Японии, поменял миры.

— Как?! — невольно воскликнул я. — И этот?!

Дело в том, что, несмотря на несхожесть возрастов, темпераментов и профессий материных мужей, всех их объединяло одно: они очень быстро умирали. Но надо отдать им должное — никто из них перед смертью долго не болел. Такого свинства по отношению к любимой женщине мужья себе не позволяли. День, от силы два дня — и все кончено.

— Да, печально, — из вежливости вздохнул я.

— Конечно, печально. К счастью, Коля не долго мучился.

— К счастью для кого?

— Не паясничай, Александр. Тебе это не идет.

Мать встала и плотнее задернула шторы на окне.

— В последнее время луна действует на меня раздражающе. Вот что значит остаться одной.

— Разве у тебя сейчас никого нет?

— Да есть один, — с легким пренебрежением сказала она. — Директор нашего театра. Но он так: ни рыба, ни мясо. А как твои отношения с Надей?

— Вспомнила! — Я взял из вазочки конфету. — Ее давно и след простыл. У меня теперь Галя.

— Ну и как твои отношения с Галей?

— Никак. Слишком уж она умная. Начнешь ей что-нибудь рассказывать — перебивает, исправляет… Я решил ее бросить.

— Тебе пора жениться, Саша, — назидательно произнесла мать. — А то гляди — пробросаешься. Не такой уж ты и красавец.

— Спасибо за комплимент.

— Нет, правда. Тебе ведь уже двадцать пять.

— Двадцать четыре, — уточнил я.

— А мне сорок два, — вздохнула она.

— Сорок шесть, — снова уточнил я. — Так что это тебе пора замуж. Ты же, в отличие от меня, красавица.

Я вовсе не иронизировал. Мать и в самом деле была очень красивой женщиной. В светлых облегающих брюках и в пушистом пуловере цвета слоновой кости она выглядела лет на тридцать пять, не больше.

— Скажешь тоже. — Мать польщенно улыбнулась.

— А что? Найди себе преуспевающего бизнесмена.

— Да знаю я этих бизнесменов, — скривила она губы. — Все они ограниченные, недалекие люди. Только и умеют, что деньги делать. А мне нужен настоящий мужчина.

— Все еще нужен?

— Представь себе, — серьезно ответила она. — Для женщины возраст в любви не имеет никакого значения. Влюбленная женщина в любом возрасте ведет себя так, словно ей семнадцать.

Мы немного помолчали. Я съел еще одну конфетку.

— И что твой Дерябин? — спросил мать. — Я его почему-то хорошо помню. Вы еще приходили ко мне в мастерскую смотреть картины. И он ушел, не сказав ни слова. Такой равнодушный ко всему мальчик.

— А теперь он равнодушный ко всему мужчина… Кстати, а как твои картины?

Мать вяло махнула рукой.

— Я поняла, что великий художник из меня не получится. Женщине трудно быть художником, для нее слишком большое значение имеет личная жизнь. Это раньше я везде успевала. А сейчас пока встанешь, пока приведешь себя в порядок, пока до мастерской доползешь… Рука только-только к обеду расходится. Да и вообще, я стала писать плохие картины. Наверное, просто кончилась как художник. Во всяком случае, полоса удач для меня точно прошла…

«Знакомые песни», — подумал я. Сколько себя помню, мать вечно жаловалась на жизнь.

— А в прошлом году с моей персональной выставки картину украли. Самую лучшую.

— Так это ж радоваться надо. Раз украли, значит, кому-то понравилась.

— В последнее время я редко чувствую себя счастливой, — не слушая меня, говорила мать. — Женщине для счастья нужен всего один мужчина. А у меня их было хоть пруд пруди. И все какие-то слабые, бездарные… Тряпки, одним словом.

— Зато каждый из них имел кучу денег, — напомнил я ей.

— Подумаешь, куча денег. Деньги меня не интересуют.

— Это потому, что они у тебя всегда были.

Она закурила сигарету и, выдохнув дым, продолжила:

— Эх, слишком поздно я родилась. Мне следовало бы появиться в девятнадцатом веке. Тогда умели ценить умных и красивых женщин. Я бы блистала, блистала…

По опыту прошлых лет я знал, что мать могла говорить на эту тему бесконечно. Поэтому, демонстративно поглядев на часы, я сказал:

— Ого, сколько уже натикало!

— Ой, Сашка, — тут же спохватилась она, — ты же с дороги.

Мать постелила мне в моей комнате и накрыла тем самым одеялом с розовыми слонами, на котором мы с Ириной занимались любовью.

— Спи, сыночек, — поцеловала она меня. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Погасив свет, она вышла.

«Да уж, — подумал я, засыпая, — моя мамочка — штучка еще та. И холодная как лед, и горячая как огонь. Причем одновременно. Недаром по ней мужики с ума сходят».

И, сделав это тонкое психологическое наблюдение, я уснул.

7

И неожиданно проснулся.

В окно светила желтая луна. Было тихо, если, конечно, не считать завывания ветра на улице. Повернув часы так, чтобы на них падал лунный свет, я посмотрел, сколько времени. Половина пятого.

Закинув руки за голову, я задумался.

Раньше моя жизнь представлялась мне сплошной цепью горьких обид, унижений и разочарований. Учился я плохо. От неуверенности в себе никогда не мог правильно и внятно отвечать на вопросы учителей. Всегда краснел, сбивался, начинал городить чепуху. Одноклассники просто покатывались со смеху. Они уже заранее ждали представления, когда меня вызывали к доске. И даже если я отвечал правильно, в классе все равно стоял гомерический хохот.

Как-то так получилось, что я стал последним человеком в школе. Мне давали обидные прозвища, совали в волосы комки жеваной резинки, оставляли на спине меловые отпечатки рук… Особой активностью отличался один парень из параллельного класса по прозвищу «Скальпель». Это был мерзкий тип с прыщавой физиономией, пломбированными передними зубами и руками, похожими на паучьи лапки.

Не помню, с чего все началось, может даже, и ни с чего. Просто в один прекрасный день Скальпель начал меня бить. Делал он это безо всяких мотивировок и обычно во время перемен, когда классы переходили из кабинета в кабинет. Я всегда старался как можно быстрее проскочить опасное пространство коридора. Но мне это редко удавалось. Меня всегда замечали, если не сам Скальпель, то кто-нибудь из его «шестерок» — Паля или Роня.

— Скальпель, Скальпель, — орали они на весь коридор. — Твой идет!

Я никогда не пытался убежать. В эти минуты меня охватывала тупая покорность. Обычно Скальпель бил меня один раз в день, но иногда, руководствуясь какими-то своими особыми соображениями, два раза. Тогда в моей груди слабо поднималось что-то, отдаленно напоминающее протест: почему два раза, а не как обычно — один?!

Дома тоже было не лучше. Мать, кроме своего творчества и личной жизни, больше ничем не интересовалась. А мой третий отчим, следователь по профессии, сильный и грубый человек, видимо, чувствовал во мне труса и молчаливо презирал за это.

А тут еще (я уже перешел в девятый класс) на меня обрушилась новая напасть. Я влюбился. И не в кого-нибудь, а в самую красивую девушку нашей школы. В Ирину.

В школе от нее все были без ума. Учителя восторгались ее отличными знаниями, девчонки ахали, глядя на ее модные наряды, а сексуально озабоченные пацаны откровенно обсуждали ее девичьи прелести.

Я же при своем униженном положении, не то что подойти и заговорить, а даже посмотреть на Иру не смел.

И вот однажды произошел случай, который перевернул всю мою жизнь.

На перемене, выходя из класса, я случайно столкнулся с Ириной в дверях. Дверной проем был узок, и мы оказались плотно прижатыми друг к другу.

Я ощутил ее упругие груди, выпуклый лобок, округлые коленки…

Сердце бешено заколотилось. Я задохнулся от стремительно нарастающего возбуждения. Мне захотелось поцеловать ее губы, коснуться волос… Ничего не соображая, я, млея, с улыбкой смотрел на Ирину.

И тут я увидел ее глаза.

Презрительный взгляд больших зеленых глаз.

— И этот туда же, — скривилась Ирина.

У меня было такое чувство, словно я с размаху налетел на невидимую стену. Ирина ушла. А я продолжал стоять в дверях, пока кто-то грубо не вытолкнул меня в коридор.

Даже сейчас, спустя годы, я почувствовал, как лицо пошло красными пятнами. А тогда… тогда мир просто рухнул. Что может быть обиднее в шестнадцать лет, чем оскорбление, нанесенное девушкой, в которую влюблен? Выражение ее лица, интонация голоса, да и сами слова ясно давали понять, что Ира меня презирает.

Я не спал всю ночь.

«И этот туда же!» Почему другие могут с ней заигрывать, а я нет?! Разве я хуже? Да, хуже! Я ничтожество и трус! Мне захотелось вспомнить смелые поступки в своей жизни. Но я так ничего и не вспомнил. Зато в изобилии всплывали в памяти примеры собственного малодушия. Выходило, что трусом я стал чуть ли не с рождения.

Но этого же не может быть!

Я так себя взвинтил, что, вскочив с кровати, в одних трусах забегал по комнате, с болью бормоча под нос: «Ничтожество, ничтожество, ничтожество…»

Под утро, устав от переживаний, я уснул. Сон оказался тревожным и недолгим. Но он освежил меня. Проснувшись, я нашел в душе не только смятение и обиду, но и несвойственную мне ранее решимость.

Мысли приняли совершенно иной оборот. «Девушка, которую я любил больше всего на свете, оскорбила меня, — уже холодно думал я. — Растоптала самое светлое, что было в моей душе… Ну что ж, ей это даром не пройдет».

И я решил отомстить Ирине.

8

Светило яркое солнце. Насвистывая популярный мотивчик, я зашел в ближайшее кафе. Там я с аппетитом съел большой, хорошо прожаренный бифштекс с луком и гречневой кашей, запил все это густым томатным соком и отправился бродить по знакомым с детства местам.

Настроение было просто великолепное.

Но, как известно, долго хорошо не бывает. Только я свернул на тихую улочку, откуда ни возьмись появился вишневый «кадиллак» и помчался прямо на меня. Я едва успел отскочить в сторону. Мое великолепное настроение как ветром сдуло.

«Кадиллак», резко тормознув, остановился.

Я бросился к машине, полный решимости проучить дурака-водителя. Но мои ругательства остались на языке. За рулем «кадиллака» сидела девушка.

Та самая, с которой мы болтали в кафе.

— Испугались? — улыбнулась она.

— Ну, у вас и шуточки, — проворчал я.

— Садитесь, покатаемся.

Я уселся на мягкое кожаное сиденье. На сей раз девушка была в узких черных джинсах и свободной, тоже черной куртке с блестящими заклепками.

Мы поехали.

Ехать в такой роскошной машине было одно удовольствие. Звучала негромкая музыка. «Мир прекрасен, пока ты в нем существуешь…» — пела американская певица.

Девушка вела «кадиллак» легко и непринужденно.

— Откуда у вас такая дорогая машина? — спросил я.

— Украла.

— Нет, правда.

— А вы не хотите узнать, как меня зовут? — ответила она вопросом на вопрос.

— Хочу. Как вас зовут?

— Матрена, — залилась девушка звонким смехом.

Видимо, и у нее в этот майский солнечный день было великолепное настроение.

— А если по-честному?

— Если по-честному, то Ксения. Устраивает вас такое имя?

— Вполне.

Мы выехали из города. Вдоль дороги с двух сторон встал густой лес. Встречные машины исчезли. Ксения нажала кнопку, и стеклянный люк в крыше «кадиллака» приоткрылся. В салон ворвался теплый весенний ветер.

— Куда вы меня везете?

— В одно место. — Она отбросила от лица прядь густых каштановых волос.

— Надеюсь, там можно будет посидеть и выпить чашку кофе.

— Не только посидеть, но и полежать.

Это что — намек? Я заволновался.

Ксения поминутно смотрела на меня. Что, впрочем, не мешало ей вести машину на сумасшедшей скорости.

— Вы всегда так быстро ездите?

— Не нравится? А я обожаю быструю езду.

В следующее мгновение мы чуть было не наехали на колесо, валявшееся посреди дороги.

Ксения едва успела вывернуть руль.

— Фу-у, — с облегчением вздохнула она. — Вот бы сейчас гробанулись! — Достав из кармана куртки большое красное яблоко, она вонзила в него острые белые зубы. — Хотите укусить? — предложила она мне.

— Давайте.

Ксения протянула надкусанное яблоко. Я тоже укусил. Прямо из ее рук.

Яблоко было сочное и сладкое.

И тут я понял, почему Ксения меня волнует. Она немножко похожа на Ирину. И как это я сразу не сообразил? Такие же каштановые волосы, такой же чувственный взгляд светло-зеленых глаз…

— Дайте еще откусить, — попросил я. — Из ваших рук.

Моя просьба ее так рассмешила, что она, расхохотавшись, на секунду выпустила руль, и мы вновь чуть было не впилились, на сей раз — в дорожный знак.

— Кусайте, — протянула Ксения уже почти огрызок.

Я с наслаждением откусил.

— Знаете, — сказал я, прожевав, — когда я был маленьким мальчиком, то в детском саду поцеловал одной девочке ногу. Уже тогда у меня был комплекс — женщина как госпожа. Теперь-то я понимаю, что всю жизнь подсознательно мщу женщину, чтобы стать ее рабом.

— Считайте, что вы ее уже нашли. — Ксения свернула на обочину и остановила машину. — Приехали.

Кругом ровным счетом ничего не было. Только пустынное шоссе и лес.

— Куда приехали?

— Куда, куда, — заглушила она двигатель. — Туда, где полежать можно. На кладбище. Не видите, что ли? — показала она рукой влево.

Я посмотрел. Действительно, кладбище. Деревянный, местами поваленный на землю забор. А дальше — кресты, памятники…

— Идемте прогуляемся. — Ксения вылезла из машины.

Я тоже вылез. Мы направились к железным воротам, которые были широко распахнуты.

Минут двадцать мы молча бродили между могилами, читая надписи. На кладбище было тихо. Изредка каркали вороны. Пахло сыростью…

На одной из могил горела свеча. Ксения остановилась.

— Мне сегодня ночью приснился страшный сон, — сказала она, глядя на свечу. — Словно бы я держу в руках толстую книгу в черном переплете. Как бы телефонный справочник. Только вместо номеров указан год смерти. И я во сне, зная, что сплю, листаю этот справочник. Все хочу себя отыскать… Но так и не нашла. — Ксения помолчала. — Мне кажется, со мной в ближайшее время что-то случится.

— Да бросьте вы, ей Богу, — поморщился я.

Все так хорошо начиналось, и вот — на тебе… Кладбище. Дурацкий сон с оттенком мистики.

— Нет, нет, — стояла она на своем. — Точно что-нибудь произойдет. Какая-нибудь гадость. Я редко ошибаюсь, особенно в неприятном.

— Ерунда все это. — Я обнял ее за плечи. — Давай лучше поцелуемся.

— Ишь какой шустрый, — прищурилась Ксения.

— Просто у меня сегодня сексуальное настроение, — сказал я как бы в свое оправдание.

— Ну, тогда давай.

Мы начали целоваться. Моя рука нащупала замочек «Молнии» на черных джинсах. Я потянул его вниз. Пальцы ощутили тонкие шелковые трусики и под ними бритый лобок.

— Перестань! — резко отстранилась Ксения.

— Почему?

Не ответив, она быстро пошла к машине. Я поплелся следом. Настроение опять испортилось. Как, впрочем, и хорошая погода. Небо заволокли тучи. Стал накрапывать дождик. А когда мы поехали обратно, по крыше «кадиллака» забарабанили крупные капли. Начался настоящий ливень.

До самого города Ксения не проронила ни единого слова.

9

Матери дома не было. На столе лежала записка.

«Тебе звонил Журавлев. Оставил телефон…» Далее следовал номер.

Я позвонил.

— Слушай, старичок, — не здороваясь, заговорил Журавлев, — у меня к тебе срочное дело. Ты не можешь через часок подгрести к гостинице «Северной», то есть к отелю «Северный Палас»?

Я сказал, что могу, и он, не прощаясь, бросил трубку.

— Этот твой Баварин какой-то чокнутый, — с ходу затарахтел Журавлев, едва мы только встретились. — Я, конечно, понимаю, знаменитость и все такое… Но всему же есть предел! Ты думаешь, когда я его сюда привез, он пошел на фуршет?! Черта лысого! Был форменный скандал. Народ-то собрался… И я же оказался крайним. Не сумел, видите ли, подобрать ключик к великому человеку. — Он на минуту замолчал, переводя дыхание.

— А я тут при чем?

— Понимаешь, старичок, главный задумал серию передач о Баварине. И первая передача — большое интервью с мэтром. Вот он меня и послал взять это интервью. Хочет, гад, лишний раз подставить. Ведь ему отлично известно, что Баварин отшил всех журналистов, которые к нему тут подкатывали…

— А что ты от меня хочешь? — все еще не понимал я.

— Пойдем вдвоем, а?! Может, при тебе он себя по-другому поведет.

— Ладно, — согласился я, хотя очень сомневался, что при мне Баварин станет вести себя по-другому.

Мы прошли сквозь стеклянные двери, которые открылись сами собой, и оказались в просторном холле с мягкими ковровыми покрытиями, зимним садом, представительным усатым портье и двумя крепкими молодцами в пятнистых комбинезонах.

Журавлева здесь, как видно, хорошо знали. Портье вежливо улыбнулся. Крепкие ребята пожали нам руки.

— Баварин у себя? — деловито спросил Журавлев.

— У себя, у себя, — с готовностью покивал портье. — Только он никого не велел к себе пускать. «Я, — говорит, — новый шедевр обдумываю».

Журавлев презрительно фыркнул.

— Сейчас поглядим, какой он там шедевр обдумывает.

Мы вошли в лифт. Журавлев нажал кнопку последнего этажа.

— Гостиницу купил местный долларовый миллионер, — стал объяснять он по дороге. — И переоборудовал ее по европейским стандартам. А за городом, прямо в лесу, целый санаторный комплекс строит. Здесь же недавно обнаружили жутко целебный источник. Скоро у нас будет настоящий курорт.

Лифт остановился. Двери открылись.

Перед нами был узкий коридор с выкрашенными желтой краской стенами. На дощатом полу лежала потрепанная дорожка.

— Это теперь такие европейские стандарты? — спросил я.

— Да нет. Последний этаж еще не переделывали. А Баварин отказался жить в дорогом номере. «Чем выше личность, — говорит, — тем скромнее ее желания».

Мы подошли к обшарпанной двери.

— Стучи, — приказал Журавлев.

Я постучал.

— Кто там? — раздался из-за дверей недовольный голос Баварина.

Я назвал себя и сказал, что пришел узнать насчет своего сценария, как мы и договаривались. Ответа не последовало. Я толкнул дверь, мы вошли. В нос сразу же ударил резкий запах давно не проветриваемого помещения.

Это был типичный гостиничный номер: кровать, кресло, стол… Входя, я случайно поддал ногой пустую бутылку. Бутылка покатилась.

Замызганный пол был усеян окурками.

А сам Баварин — выдающийся кинорежиссер, почетный председатель, заслуженный деятель и т. д. и т. п. — валялся на кровати в мятой одежде и грязной обуви. При нашем появлении он с трудом оторвал голову от подушки и окинул нас долгим блуждающим взглядом. Лицо его было опухшим и небритым — типичное лицо алкаша в период запоя.

Первым заговорил Журавлев.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — с фальшивым воодушевлением сказал он. — Ну, как вы устроились? Как отель?

— Это не отель, — мрачно произнес Баварин, — а ночлежка.

— Вы можете в любой момент переехать в номер-люкс.

Баварин ничего не ответил.

Видимо, устав держать голову на весу, он снова откинулся на подушку. Журавлев растерянно поглядел на меня. Я пожал плечами.

— Евгений Петрович, — предпринял он новую попытку завязать разговор, — наша телекомпания решила сделать цикл передач о вашем творчестве. Мы пришли вас снимать.

— Я тебе не девочка, чтобы меня снимать. И не повешенный.

Разговор явно не клеился.

— Может, все-таки попробуем, — убитым голосом сказал Журавлев, доставая из сумки видеокамеру. — Вы нам расскажете о своих творческих планах, личной жизни, заветных желаниях…

Баварин демонстративно разглядывал потолок.

— Мое самое заветное желание, — раздельно проговорил он, — чтобы ты отсюда убрался. И как можно скорее. Тебе понятно?

Журавлеву было понятно. Он убрался.

Мы остались с Бавариным вдвоем. Он сел, потер ладонями опухшее лицо.

— Терпеть не могу телевизионщиков.

Я осторожно заметил, что у Журавлева могут быть неприятности. Баварин пересел в кресло, стоявшее у стола, и налил себе полную стопку водки.

— Начал читать твой сценарий, сынок, — сказал он, залпом осушив стопку и занюхав водку рукавом. — Дочитал до пятой страницы. Пока нравится.

В дверь робко заглянул Журавлев.

— Извините, я тут сумочку оставил.

— Ладно уж, — смилостивился Баварин, — снимай свое дурацкое интервью.

Журавлев воспрянул духом, засуетился, протянул мне видеокамеру, в двух словах объяснив, как с ней обращаться.

— Дорогие телезрители! — бодро заговорил он в объектив. — Сегодня у нас в гостях известный кинорежиссер Евгений Петрович Баварин. Сейчас в Каннах в конкурсном показе участвует его последний фильм «Корабль, идущий в Эльдорадо». Как вы думаете, Евгений Петрович, — обратился Журавлев непосредственно к Баварину, — ваша лента получит главный приз Каннского кинофестиваля «Золотую пальмовую ветвь»?

— Без всякого сомнения, — отрезал Баварин.

— Да, но фильм кончается очень трагически. Герои погибают. А ведь западному зрителю не нравятся такие концовки.

— Верно. Поэтому я для них другую концовку сделал. В русском варианте герои погибают. А в западном — венчаются.

— А почему вы сами не поехали в Канны?

— Какая разница, куда ехать, — поморщился Баварин. — В Канны или сюда. Ведь так? — посмотрел он на меня.

— Может быть, и так, — дипломатично ответил я, — но не для всех.

— Ой, да брось ты! Везде одно и то же.

— И все-таки вы, Евгений Петрович, предпочли приехать на свою родину, — слащаво произнес Журавлев, — а не на Каннский фестиваль…

— Да уж лучше здесь сидеть, чем общаться в Каннах с этими хорьками.

— Похоже, вы не очень жалуете других режиссеров, — кисло заметил Журавлев.

— Актеров я тоже не люблю, — безапелляционно заявил Баварин. — У меня к ним такое же отношение, как к тараканам. Бегают, суетятся…

— А что вы любите? — спросил я.

— Курицу, — ответил Баварин, — жареную.

На лице Журавлева ясно читалось: вот скотина. Но он как ни в чем не бывало продолжал задавать вопросы. А что ему еще оставалось делать?

— Евгений Петрович, может, вы теперь расскажете о своей личной жизни?

— Сейчас расскажу. — Баварин сделай порядочный глоток, теперь уже прямо из бутылки. — В моей личной жизни есть нечто роковое. Вот как у Пушкина с Дантесом. Вы обратили внимание, что у того и у другого в фамилии по шесть букв?

— Конечно, обратили, — не моргнув глазом, соврал Журавлев.

— Вот так же и у меня. Три раза я был женат. И все три жены мне изменили. Причем последняя, Инна, изменила с негром. С негром! — выставил он вверх указательный палец. — Звали этого черного кобеля Джим. — Баварин еще отхлебнул из бутылки. — Тех жен я простил. Ибо кто сам не без греха… А Инну — нет! Потому что не понимаю! Не по-ни-ма-ю! Что ж она делает?! — перешел Баварин на крик. — А ребенок родится?! Черномазый. Ему же потом в школу идти!

«Да, — подумал я, — интересную передачку увидят зрители. Если, конечно, увидят».

— Ну и тип, — сказал Журавлев, когда мы вышли на улицу. — Он меня просто морально изнасиловал.

— Что ты собираешься делать со всей этой белибердой?

— Ерунда, старичок. — Журавлев убрал видеокамеру в сумку. — Это ж провинция. Заретушируем, вырежем, переозвучим… Главное, герой есть, — добавил он, имея в виду Баварина.

— Ладно, — стал я прощаться, — звякни, когда передача в эфир пойдет.

— Обязательно, да и ты позванивай. — Он протянул мне визитку.

Я обратил внимание на обручальное кольцо.

— Давно женат?

— Три года, как окольцован. И знаешь кем?

— Кем?

— Иркой Соловьевой. Помнишь, ты за ней в школе ухлестывал?

Еще бы мне было не помнить.

10

Итак, я решил отомстить Ирине.

Но, придя на следующий день в школу, я опять почувствовал себя слабым и беззащитным. Все те смелые слова, которые я говорил себе ночью, при свете дня растаяли, словно туман. Больше того — они показались мне просто бредом. В самом деле, ну как я могу подойти к Ирине и пригласить ее на свидание? Она же вечно окружена подружками… И если даже представить такой фантастический вариант, что Ира останется одна, то как мне — мне! — подойти к ней и заговорить?

Нет, это было совершенно невозможно.

И в то же самое время невозможно было не подойти. Где-то в тайных уголках подсознания сидело мое истинное «я» — смелое и решительное. Каждый день оно неустанно твердило: «Ты должен подойти к ней! Это твой последний шанс стать настоящим мужчиной!»

Короче говоря, жизнь превратилась в сплошную нравственную муку. Подойти нельзя. Не подойти — тоже нельзя. Ни о чем другом я уже больше и думать не мог.

И вот однажды, на большой перемене, Ирина не вышла вместе со всеми в коридор, а осталась в классе. Она что-то быстро писала в тетрадь.

А вокруг никого не было.

На ватных, подгибающихся от страха ногах я подошел к Ирине.

— Ира! — Во рту мгновенно пересохло. — Можно с тобой поговорить?

Она подняла голову и посмотрела на, меня, как на идиота.

— Ну, говори.

— Можно я тебя сегодня провожу домой?

— Ты что, Руднев, больной? — спросила она недоброжелательно.

— Пожалуйста, Ира, — выдавил я из себя.

Ее глаза недобро блеснули.

— Хорошо, — усмехнулась она, — но при одном условии: ты перепрыгнешь через «океан». Тогда я не только позволю себя проводить, но еще и схожу с тобой в кино.

«Океаном» называлась большая лужа за школой, которая не высыхала круглый год. Это уже была даже не лужа, а маленький пруд с илистым дном.

Когда закончился последний урок, я пошел к «океану». Стоял весенний солнечный день. Ирина с подружками смотрели на меня из открытого окна класса.

— Давай, Руднев, — крикнула она, — продемонстрируй нам свои способности!

Подружки, естественно, засмеялись.

Я положил сумку на землю, прикинул на глаз, где самое узкое расстояние, разбежался как следует и… плюхнулся прямо лицом в грязь. Ирина решила зло подшутить. Кто-то по ее приказу натянул поперек лужи тонкую леску, о которую я и споткнулся.

Весь в грязи, я поднялся на ноги. Мне казалось, что вся школа, высунувшись из окон, хохочет надо мной. Противная склизкая жижа стекала по лицу.

Ну нет, так просто я не сдамся!

Стиснув зубы, я снова разбежался и перепрыгнул эту проклятую лужу.

Хохот мгновенно прекратился. Я поднял с земли сумку и, не оборачиваясь, поплелся домой.

Дома я, наверное, часа два простоял под горячим душем, смывая с себя грязь и обиду. А на следующий день опять подошел к Ирине.

— Я выполнил твое условие.

— И что? — спросила она напряженно.

— А то, что ты идешь со мной в кино.

И вечером мы пошли в кино. На последний сеанс.

Показывали веселую французскую комедию. Ирина смеялась вместе с остальным залом, а я сидел рядом и мучительно решал сложную задачу: брать мне ее за руку или не брать?.. Так я прорешал эту задачу до конца фильма.

А когда мы вышли из кинотеатра, нам преградили дорогу мои старые враги: Скальпель, Паля и Роня.

— Ах, какая неожиданная встреча. — Скальпель развел руки, словно для объятий.

Сердце мое упало. Я понял: сейчас меня будут бить. И даже по привычке приготовился к этому.

Но тут же опомнился.

— Отвали, Скальпель, — сказал я как можно тверже.

— Чего, чего? — приставил он ладонь к уху. — Повтори еще раз, а то я плохо слышу.

Я повторил.

— Ладно, мальчики, — беспечно прощебетала Ирина, — вы тут сами разбирайтесь. А мне пора домой.

И она ушла, дробно постукивая каблучками.

Паля грубо толкнул меня в спину.

— Иди вперед, жених. Разговор имеется.

Мы зашли в глухой дворик за кинотеатром. Здесь не было ни души.

— Ну ты, козел! — угрожающе произнес Скальпель. — Еще раз к Ирке приклеишься, будешь до конца жизни на лекарства работать. Врубаешься?

— Не врубаюсь, — ответил я.

— Сейчас врубишься. — Он нацелил кулак мне в челюсть.

Я не стал ждать и сам ударил Скальпеля в глаз. Такого сюрприза от меня, конечно, никто из этой троицы не ожидал. Паля и Роня так и замерли с открытыми ртами. А я за первым сюрпризом выдал им второй. Вместо того чтобы бежать подальше, залепил по морде и Роне. Тут только они опомнились… Драться я не умел, но меня охватила слепая ярость. Я что есть силы молотил их руками, ногами, кусал, царапал и щипал… Я вошел в раж и не сразу сообразил, что же произошло. А когда сообразил, то от восторга у меня перехватило дыхание. Они побежали!

Побежали!!!

И этих трусов я боялся?.. С души словно камень тяжелый свалился. Больше я их уже не боялся! Больше я уже никого не боялся!

На другой день я вновь подошел к Ирине.

— О-о, какой красивый фингальчик, — сказала она, разглядывая мое лицо.

— У твоих приятелей фингальчики покрасивее, — ответил я.

И тут, будто специально, в коридоре появились Паля, Роня и Скальпель. Я получил прямо-таки эстетическое наслаждение, глядя на их рожи. У Скальпеля заплыл левый глаз, Паля хромал, а у Рони не было двух передних зубов.

Ирина с изумлением смотрела на своих наемников.

— Ирочка, — громко, чтобы слышали эти типы, произнес я, — ты не хочешь сегодня сходить в театр? На «Ромео и Джульетту».

Ирина ошеломленно глянула на меня и… кивнула.

11

Я, конечно, понимал, что это не окончательная победа. И что эти гады попытаются отыграться. Но ободренный первым успехом, я решил не сдаваться. С какой стати?! Как я уже говорил, мой третий отчим был следователем и поэтому имел право носить огнестрельное оружие. Его пистолет обычно лежал в нижнем ящике письменного стола. Вот я и задумал припугнуть своих врагов парочкой выстрелов в воздух; надеялся, что это надолго отобьет у них охоту со мной связываться.

Я достал из ящика тяжелый пистолет. Вытащил из рукоятки обойму. Патронов был полный комплект. Я загнал обойму обратно; она с мягким щелчком встала на свое место.

Когда я вечером вышел из дома, сердце колотилось так, словно я шел не спектакль смотреть, а грабить банк.

Мы встретились с Ириной в фойе театра. Она была в темно-зеленом платье без рукавов. Это платье очень подходило к ее глазам, делая их почти изумрудными. На правом запястье у Ирины блестел элегантный золотой браслет. Красивые черные туфли-лодочки на высоком каблуке еще больше подчеркивали стройность ее длинных ног. В общем, передо мной стояла настоящая красавица, только что сошедшая с обложки журнала мод.

Я пригласил ее в буфет и угостил апельсиновым соком. Прозвучал третий звонок, и мы поспешили в зрительный зал.

Как только свет погас, я смело взял Иру за руку.

— О-о, какие мы теперь храбрые, — скосила она глаза, но руки не отняла.

В антракте мы снова сидели в буфете, ели пирожные с кремом, украшенные глазированными орешками, потягивали через трубочки ледяную пепси-колу из высоких стаканов. А потом гуляли по фойе, рассматривая фотографии артистов. Все было хорошо, даже слишком хорошо.

Но меня ни на минуту не покидало предчувствие того, что после театра мне предстоит тяжелое испытание.

Спектакль окончился поздно. Я помог Ире надеть плащ, и мы вышли на улицу. Тьма охватила уже почти все небо. Горели фонари. Ирина жила неподалеку от центра, но идти туда надо было боковыми безлюдными переулками.

Не успели мы свернуть в первый переулок, как впереди замаячили три фигуры.

«Начинается», — подумал я, крепко сжав в кармане холодную рукоятку пистолета.

Фигуры медленно приближались. Еще издали я понял, что это не Паля, Роня и Скальпель, а совсем другие, незнакомые мне ребята. А когда они подошли ближе, я увидел, что это вовсе и не ребята, а взрослые мужчины лет по тридцать. Меня проколола мгновенная ненависть к идущей рядом Ирине. Ишь, каких мордоворотов подобрала!

В груди прошелестел ледяной ветерок. Я поклялся себе, что скорее умру, чем трусливо сбегу.

Когда мы поравнялись, мордовороты преградили нам дорогу. Один из них держал в руке недопитую бутылку пива.

— Пивка не хочешь пососать, девочка? — протянул он бутылку Ирине.

— Или с нами прогуляться? — мерзко осклабился второй, показав стальные коронки во рту.

Ирина прижалась ко мне, будто испуганный ребенок. И я понял, что она не имеет к этим типам никакого отношения. Несмотря на опасность ситуации, я ощутил огромное облегчение.

— Пропустите нас, — холодно сказал я.

Все три мордоворота заржали, как жеребцы.

— Дайте, пожалуйста, пройти, — жалобно попросила Ирина.

— Ах, какая миленькая девчонка, — произнес третий, у которого на голове сверкала огромная лысина. — И браслетик у нее миленький.

Ирина принялась лихорадочно снимать с руки золотой браслет.

— Возьмите, — протянула она браслет лысому. — Это все, что у нас есть.

— Ц-ц-ц-ц, — сокрушенно поцокал языком фиксатый. — Взрослым врать нехорошо, лапка. У тебя еще кой-чего имеется.

И он грубо задрал подол Ирининого плаща.

— Не трогайте меня! — испуганно вскрикнула Ирина.

Я резко ударил фиксатого по руке.

— Отстань от нее!

Первый мордоворот взял бутылку за горлышко и разбил ее о фонарный столб. Выставив вперед острый осколок, он двинулся на меня.

Я выхватил из кармана пистолет.

— А ну, назад!

Вся троица онемела.

— Да это у него пугач, — неуверенно сказал фиксатый.

— Хочешь проверить?! — Я взвел курок. — Давай!

В руке лысого блеснуло лезвие ножа. Нельзя было терять ни секунды. Я нажал на спусковой крючок. Пистолет с грохотом выстрелил.

— И-и-и… — словно свинья, завизжал лысый, хватаясь за ногу. На белой брючине быстро расплывалось багровое пятно.

Ирина с ужасом смотрела то на пистолет, то на лысого, который корчился на асфальте.

— Забирайте своего придурка и уматывайте! — закричал я. — Или всех перестреляю!

— Сейчас, сейчас, парень, — хрипло проговорил фиксатый. — Давай, Карась, бери его под руки.

Они взяли стонущего лысого под руки и поволокли. Я вытер со лба холодный пот. Ирина расплакалась, спрятав лицо в ладонях. Я неловко обнял ее.

— Успокойся… успокойся…

— Милый мой, — заплакала она еще горше, — хороший мой.

Мне показалось, я ослышался.

— Что ты сказала?

— Волчонок ты мой серенький, — ласково провела она рукой по моим волосам. — Поцелуй меня. Крепко-крепко поцелуй.

Я поцеловал ее в мокрую от слез щеку.

— Нет, не так. — Ее губы нашли мои губы.

Это был самый первый поцелуй в моей жизни. Настоящий поцелуй. Я провалился в него, как проваливаются в бездонную пропасть. Грудь Ирины взволнованно вздымалась. Я на секунду отстранился.

— Еще, еще! — нетерпеливо зашептала она.

«Оказывается, быть победителем не так уж и плохо», — подумал я, снова целуя ее в губы.

12

Не успел я оглянуться, как пролетела неделя.

За это время я исходил весь город вдоль и поперек. Пару раз был у Сереги, пару раз встречался с Ксенией… Частенько у меня возникала мысль позвонить Ирине (Журавлев же дал мне свою визитку), но я не решался.

Баварин так и не удосужился дочитать мой сценарий до конца. От того же Журавлева я узнал номер баваринского телефона в отеле. Он заплетающимся языком клялся, что сию же минуту прочтет, и бросал трубку.

Мать целыми днями пропадала у себя в мастерской, иллюстрируя сказки Андерсена (какое-то издательство пообещало ей заплатить хорошие деньги), а вечерами жаловалась на свою печальную судьбу… В общем, меня уже начинала тяготить такая жизнь, и я стал подумывать о возвращении в Москву.

Как-то раз днем я от нечего делать валялся на диване и смотрел телевизор. По одной программе трепался политический деятель, по другой выламывалась певица, а по третьей… На третью программу я переключить не успел. Зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Слушаю?

— Саша, у меня большие неприятности, — раздался взволнованный голос Ксении. — Я только что попала в аварию. Разбила «кадиллак».

— Как разбила?

— Вдребезги! Я же говорила, что со мной случится какая-нибудь гадость. И вот — пожалуйста.

— Подожди, — перебил я ее. — Откуда ты звонишь?

— Из морга.

— Откуда?!

— Ну, тут телефон в морге. Слушай, нам надо обязательно увидеться. Давай сегодня в шесть. В кафе. Договорились?

— Ты не сильно пострадала? — с запозданием спросил я.

— Больше не могу говорить. Приехал владелец «кадиллака».

— Так это не твоя машина?!

— Конечно, нет.

Ксения бросила трубку.

Весь день я не находил себе места от волнения. А ровно в шесть вечера сидел за «нашим» столиком в кафе «Жанна». Вскоре появилась Ксения. Она совсем не походила на человека, который несколько часов назад попал в аварию. В своей юбочке лимонного цвета и футболке с веселыми аппликациями, Ксения скорее была похожа на маленькую девочку.

— Ой, просто умираю от голода! — первым делом заявила она.

Я заказал жареную телятину с гарниром и кофе. Когда это все принесли, Ксения набросилась на еду. На ее аппетите авария тоже явно никак не отразилась. Я окончательно успокоился и принялся за свою порцию телятины. Затем мы выпили по чашке кофе и закурили.

— Ну, рассказывай!

Ксения выдохнула дым и начала рассказывать.

Оказывается, «кадиллак» принадлежал тому самому долларовому миллионеру, который переделал гостиницу «Северная» в отель «Северный Палас». Пока миллионер и его жена беспечно катались по Арабским Эмиратам, их юная дочь столь же беспечно каталась на папином «кадиллаке». Дочка (которую, кстати говоря, звали Лолита) была лучшей подругой Ксении — они вместе ходили в первый класс, когда папа-миллионер был еще рядовым инженером. Поэтому Лолита, по старой дружбе, иногда одалживала дорогую машину Ксении, чтобы и та могла приобщиться к сладкой жизни.

В день возвращения миллионера из Эмиратов подруги устроили в лесу «девичник» с шашлыками. На обратном пути Ксения, как всегда, гнала машину на сумасшедшей скорости. И, когда они уже подъезжали к городу, не смогла справиться с управлением и врезалась в кирпичный сарай. «Кадиллак» не вдребезги, но разбился. Самое удивительное, что обе девушки при этом не получили ни единой царапины. Миллионер же (хоть он и был миллионером) потребовал с Ксении за ремонт машины пять тысяч долларов.

— Вот такие пироги с котятами, — невесело закончила Ксения свой рассказ.

— Могло быть и хуже, — сказал я.

— Могло, — произнесла она голосом, лишенным всяческих эмоций.

Я попытался ее успокоить.

— Все не так уж и плохо. Если он даже подаст на тебя в суд, то еще неизвестно, чем дело кончится. Ведь и его дочь была в машине.

— При чем здесь Лолитка? — с раздражением ответила Ксения. — «Кадиллак» разбила я. Значит, я и виновата.

Я пожал плечами.

— Тогда плати.

Она несколько сбавила тон:

— У меня нет таких денег.

— Займи у кого-нибудь. У тебя есть родственники за границей?

— Есть. Дядя в Сан-Франциско.

— Вот! Срочно звони ему!

Ксения прикоснулась рукой по лбу.

— Ой, что я такое говорю? В каком Сан-Франциско? В Ивано-Франковске.

— Существенная разница, — хмыкнул я.

Ее большие зеленые глаза отрешенно смотрели в стену.

— О чем ты думаешь?

— Да ни о чем я не думаю, — нервно передернула она плечами.

— А что ты намерена делать?

— Не знаю. — Ксения закурила новую сигарету.

— Подумай хорошенько. У кого можно занять?

Она безнадежно вздохнула.

— Да я уже сто раз думала. Не у кого. С мужем я в ссоре, да и нет у него таких денег. Родители тоже далеко не Рокфеллеры. Богатым любовником не обзавелась. Вот разве что у тебя. — Ксения грустно усмехнулась.

— У меня тоже нет таких денег.

Здесь я врал. Деньги у меня были. И как раз пять тысяч долларов. Я их скопил, чтобы, продав комнату в коммуналке, купить себе квартиру.

Ксения бросила недокуренную сигарету в кофейную гущу.

Подбородок у нее задрожал. Она была готова вот-вот расплакаться. У меня невольно сжалось сердце. Сейчас Ксения была похожа на ту Ирину, с которой я целовался после выстрела.

— Ну, ну, успокойся, — пощекотал я ее за ушком, словно котенка.

— Мяу, — жалобно мяукнула Ксения и заплакала. — Ты знаешь, — принялась она размазывать слезы по щекам, — когда я поняла, что совсем не к кому пойти и попросить в долг, мне вдруг показалось, что все хорошие люди сели в поезд и уехали в далекую сказочную страну. А я осталась одна. В пустыне. — Она зарыдала.

— Не плачь, — погладил я ее по вздрагивающей спине. — Не все хорошие люди уехали в сказочную страну. Я дам тебе эти деньги.

Ксения тут же перестала плакать.

— Но ты же сказал, что у тебя нет.

— Нет. Но будут.

Слезы на ее глазах мгновенно высохли.

— Ты правда дашь? Правда?!

— Да, — сказал я, — правда.

Ксения заметно повеселела. Достав из сумочки косметичку, она принялась деловито приводить себя в порядок.

— Саш, а, Саш, — уже весело говорила она, — давай чего-нибудь выпьем! Хочется снять напряжение. Расслабиться.

Я заказал сухой мартини.

13

А вечером, как только я лег спать, у меня состоялся неприятный разговор с внутренним голосом.

— Какой же ты, Руднев, дурак, — сказал мне мой внутренний голос. — Ты действительно собираешься отдать этой девчонке пять тысяч баксов?

— Да, собираюсь.

— У тебя что, крыша съехала?

— Но она же потом вернет!

— Дырку от бублика она вернет.

— Ты не понимаешь. Если Ксения не заплатит, еще неизвестно, чем все это может для нее обернуться.

— Тебя это колышет?

— Нет, я так не могу. Когда девушка начинает плакать…

— «Девушка начинает плакать», — передразнил внутренний голос. Да ей заплакать — раз плюнуть. У женщин слезы легкие.

— Заткнись, — сказал я.

Внутренний голос заткнулся. Но ненадолго.

— Слушай, — опять возник он, — а ты случайно не влюбился?

Я нервно заворочался.

— С чего ты взял? Она мне просто немного напоминает Ирину.

— Кому ты лапшу на уши вешаешь?!

— Вот что, — вконец разозлился я, — убирайся к чертовой матери!

Внутренний голос убрался, но некоторое время спустя снова принялся зудеть:

— Опомнись, лопух, пока еще не поздно…

В общем так мы пикировались до самого утра. А утром я отправился к Дерябину.

Серега жил в маленькой двухкомнатной квартире, которую «сделал» папа-архитектор. Я принялся рассматривать его жилище.

— Не заходи туда, — сказал он, когда я открыл дверь в большую комнату. — Чужая территория. Мы с женой в состоянии «холодной войны». Она — там, я — тут. Так что не нарушай государственную границу.

Мы прошли на Серегину территорию. В маленькую комнату.

— Серый, — сказал я, — ты мне не одолжишь пять тысяч баксов? У меня в Москве есть. Но надо срочно. Хочу помочь одному человеку.

— Держу пари, — усмехнулся Дерябин, — что этот человек — баба!

— Да, моя знакомая, — неохотно признался я. — Она разбила чужую машину и теперь просто в отчаянии.

— Еще бы. Такие деньги на дороге не валяются.

— Так одолжишь?

Серега лениво потянулся.

— Как только достану машинку для печатания долларов, сразу одолжу.

Просто выразить не могу, до чего я разозлился.

— Да пошел ты… — И я быстро направился в прихожую.

Серега догнал меня и взял на плечи.

— Ты что, Руднев?

— Ничего, — резко вырвался я.

— Хорошо… Считай, что я неудачно пошутил.

— В следующий раз шути удачнее.

Мы вернулись в комнату.

— Она просто в отчаянии, — повторил я.

— Я ее отлично понимаю. Но и ты меня пойми — откуда у бедного киномеханика такие бабки?

— Прекрасно! Будь здоров! — вскочил я со стула.

— Да погоди ты, — удержал он меня за руку. — Дай сообразить.

— Сколько ты собираешься соображать? Десять лет?!

Дерябин внимательно на меня посмотрел.

— По-моему, ты влюблен. Все симптомы налицо.

— Ты лучше быстрее соображай, — посоветовал я.

Серега начал соображать. А я принялся ходить из угла в угол, постепенно успокаиваясь. В самом деле, чего я так дергаюсь? Может, Серый прав, я действительно влюбился в Ксению? Да нет, чушь собачья. Она мне, конечно, нравится, но так — чисто эстетически…

— Есть! — выкрикнул Серега. — Есть у меня один дед! Пал Палыч. Ему почти девяносто лет. Он был приятелем моей бабки. В принципе, у него могут быть зелененькие. Недавно его приглашали в Москву, в американское посольство, для вручения какого-то ордена за боевые заслуги во время войны. Наверняка и деньги к ордену полагаются. Давай бросим к нему кости. Попытка не пытка.

И мы «бросили кости» к Пал Палычу.

Пал Палыч был до того старый, что уже слегка походил на мертвеца. Даже взгляд у него был потусторонний. Откуда-то оттуда.

— Один мой хороший знакомый, — принялся рассказывать старик надтреснутым голосом, — страдал весьма редкими заболеваниями. Например, из-за одной болезни ему нельзя было есть много — умрешь, а из-за другой — мало, тоже умрешь. Сейчас он уже на кладбище.

Дерябин попытался перевести разговор ближе к делу.

— А вот у него, — показал он на меня пальцем, — есть одна знакомая…

— Тоже на кладбище, — сочувственно покачал головой Пал Палыч.

— Пока еще нет, — сказал я.

— А я во время войны был боевой генерал, — похвастался старик.

— Генерал? — повторил я.

— Да! Боевой!

— Всю жизнь мечтал познакомиться с боевым генералом.

— Считайте, молодой человек, что ваша мечта осуществилась.

— Пал Палыч, — сделал попытку Серега, — а вы нам не дадите…

— Не дам, — тут же ответил старик.

— Я же еще не сказал, что.

— Я вам ничего не дам, — твердо заявил Пал Палыч.

Дерябин украдкой сделал мне знак рукой: мол, спокойно. И мы продолжили светскую беседу.

— Вы смотрели фильм Баварина «Корабль, идущий в Эльдорадо»? — спросил я.

— Нет, не смотрел.

— Обязательно посмотрите. На Каннском кинофестивале эта картина стала заметным событием.

Старик моргал красненькими глазками.

— Для меня в жизни осталось только одно заметное событие, — прошамкал он. — Мои собственные похороны.

— Зачем же о грустном, Пал Палыч? — встрял в разговор Серега.

— Что, не нравится? — ядовито захихикал старик. — Погода слишком хорошая, да? Нет, молодые люди, жизнь — такая штука: сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет.

— Это верно, — тут же согласился с ним Дерябин. — И главное, что туда с собой ничего не заберешь. Ни рубли, ни доллары…

— Да, не заберешь, — вздохнул Пал Палыч.

— Вот поэтому и дайте нам пять тысяч долларов, — рубанул с плеча Серега. — И не просто так, а в долг. Я бы, конечно, у бабули попросил, но вы же знаете, Пал Палыч, она давно на том свете. А как она вас любила, как любила…

Лицо старика затуманили воспоминания.

— Наденька Дерябина… И я ее любил. Стихи писал: «О, приди же! Звезды блещут! Наши души так трепещут!»

— Прекрасные стихи, — сказал я.

Пал Палыч подозрительно посмотрел на Серегу.

— А отдашь ли?

— Монсеньер, — сделал Дерябин преувеличенно честное лицо, — за кого вы нас принимаете? Вернем с процентами, клянусь здоровьем бабушки.

14

На следующий день я сказал Ксении, что деньги будут в самое ближайшее время. Она благодарно поцеловала меня в губы. И мы пошли в кино. Только не в тот задрипанный кинотеатр, где работал Серега, а в центральный, под названием «Космос». Впрочем, он тоже был достаточно задрипанный.

Здесь шел ретроспективный показ фильмов Баварина. Надо полагать, в честь его приезда в родной город. И мы попали как раз на «Корабль, идущий в Эльдорадо».

Свет в зале погас, и на меня вновь нахлынули воспоминания. Именно с этого кинотеатра у нас с Ириной началось освоение неизведанного, сладостно-заманчивого материка эротики.

…Ирина надела голубое платье, которое было на столько же выше колен, насколько ниже талии, а также белые туфельки без каблуков, скорее напоминающие тапочки. Ей все это ужасно шло. Мы выпили в баре ледяной коктейль с экзотическим названием «Куэнтро Кэпиринха» и сели на диванчик в фойе.

Ирина была настроена очень игриво, и все время хихикала.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — шепнула она мне.

— Хочу.

— Тогда отойди к лестнице.

Я встал с диванчика и отошел. Ирина сидела с хитрой улыбкой и поглядывала на меня. В фойе толпился народ. По лестнице то и дело кто-то поднимался и спускался. Справа от Иры сидели два молодых лейтенанта. Кинув на них быстрый взгляд, она слегка раздвинула колени. Сначала я ничего не понял. Ирина показала глазами вниз и еще шире развела колени. Я скользнул взглядом под ее платье… еще скользнул…

И чуть было не вскрикнул от неожиданности. На Ирине были прозрачные трусики.

Я просто ошалел от восторга.

Ирина подошла ко мне. Глаза ее возбужденно блестели.

— Я купила их специально для тебя.

— Сними совсем, — попросил я.

— Как, прямо здесь?! — округлила она глаза.

— Нет, в туалете.

С того дня все так и пошло…

Но до самого главного у нас дело не доходило. Ирина боялась забеременеть. Впрочем, мы и без этого отлично обходились, используя малейшую возможность, чтобы поласкать друг друга. В кинотеатре на последнем ряду; в парке на укромной скамеечке; в темном подъезде… А уж если у нее или у меня никого не было дома, мы, сломя голову, неслись в пустую квартиру и, лежа голенькими в позиции «69», ласкали друг друга. Короче говоря, сексуальная энергия била из нас ключом.

— Я себе тоже хочу ребеночка завести, — шепнула мне Ксения.

— Что? — Я очнулся и поглядел на экран.

Баваринские герои по ходу сюжета занимались любовью.

— Дети нам нужны для оправдания, — продолжала шептать Ксения.

— Как это? — Я все еще не мог понять, о чем она говорит.

— А так, — туманно ответила Ксения и отвернулась к экрану.

После нескольких постельных сцен фильм закончился печально. Любящие друг друга герои погибли. Ксения даже немного всплакнула. Но я ее утешил, сказав, что в другом варианте фильма все закончилось венчанием. И она сразу успокоилась.

Мы вышли из кинотеатра и свернули в боковой переулок, чтобы не идти вместе с остальными зрителями. Чернели провалы подворотен. В окнах светились экраны телевизоров. Было очень тепло, словно это не весенний вечер, а летний.

— Почему ты меня тогда поцеловал? — спросила Ксения.

— Когда?

— На кладбище.

— Красивое лицо всякий поцелует.

Она капризно надула губы.

— Я не люблю, когда меня называют красивой.

— Тогда давай еще раз поцелуемся, — предложил я.

— Ишь, хитренький. Пользуешься тем, что я твоя должница.

— Пока что ты мне ничего не должна.

— Ну, буду должна. Какая разница? — Она озабоченно наморщила лоб. — Как же мне тебя отблагодарить?

— Женщина может отблагодарить мужчину только одним способом, — сказал я и замер в ожидании ответа.

Но Ксения вместо ответа показала пальцем на небо.

— Видишь, вокруг Луны красный ободок? Это не к добру. Плохой будет год.

Я тоже поглядел на Луну. Но никакого ободка не увидел.

— Этот год не к добру, — продекламировал я. — Либо ты умрешь, либо я умру!

— О, ты оказывается, поэт.

— Да, — согласился я, — и поэт тоже.

Мы еще раз свернули. Потом еще… И не спеша побрели по узкому, плохо освещенному переулку. Тому самому, по которому когда-то я и Ирина возвращались из театра. Исчезли даже редкие прохожие.

— А-а-а!!! — вдруг громко завопила Ксения и удовлетворенно улыбнулась. — Как хорошо! Никого нет. Люблю ночь… Бам-с! — Она с озорством пнула пустую коробку, валявшуюся на тротуаре. — А еще я люблю красивые вещи. Ведь все красивое украшает нашу жизнь, правда? Я как-то с Лолиткой была в отеле ее папаши. Там такие крутые номера. Вот бы хоть один денек пожить. Забраться в ванную и пить французское шампанское…

Мне тут же захотелось исполнить Ксенино желание. Я мысленно прикинул, хватит ли у меня на это денег. По идее, должно было хватить.

— Ксения, — произнес я интригующим тоном, — сейчас я открою тебе страшную тайну. Ты как, не испугаешься?

— Не испугаюсь, — ответила она. — Открывай!

— Я не тот, за кого себя выдаю.

— Ой, а кто же ты? — притворно испугалась Ксения. — Инопланетянин?

— Нет, не угадала. Попробуй еще раз.

— «Голубой»?

— Сама ты «голубая». Ладно, не буду тебя больше мучить. Я — добрый маг и чародей! И сию же секунду могу исполнить твое заветное желание: оказаться в ванне с шампанским. Ты хочешь этого?!

— Хочу, хочу, хочу, — захлопала она в ладоши.

— Тогда смотри. — Я сделал руками несколько магических пассов. — Волшебное представление начинается…

Мы свернули за угол. И перед нами замигала неоновая вывеска: «Северный Палас».

15

Оставив Ксению сидеть на диване, я подошел к портье. К счастью, это был тот же самый усатый старик, что и в прошлый раз.

Мы поздоровались, как старые приятели.

— У вас можно номер до завтра снять? — спросил я.

— Нет проблем, — протянул он мне чистый бланк. — Заполняйте.

— Только я с девушкой, — кивнул я в сторону Ксении.

— А она вам кто?

Я выложил на перегородку несколько купюр.

— Двоюродная жена.

— Все ясно, — невозмутимо ответил портье, пряча деньги. — Тогда обойдемся без формальностей. — Он убрал и бланк. — Значит, вам номер на двоих?

— Да, — сказал я. — Самый лучший.

Старик что-то пометил в своем журнале.

— Вот, пожалуйста, — протянул он мне ключ. — Номер сто тридцать седьмой. Мы его называем «президентский». Думаю, вам понравится.

— Спасибо. — Я выложил еще одну купюру.

— Это вам спасибо. Ужин в номер прикажете подать?

— Естественно.

— Сделаем, — услужливо сказал он. — Меню вы найдете на тумбочке возле телефона. Когда выберете, позвоните в наш ресторан. А я уж прослежу, чтобы все было доставлено в лучшем виде.

— Не сомневаюсь.

По широкой лестнице мы поднялись на второй этаж.

— Мамочка родная! — ахнула Ксения, как только мы вошли в номер. — Вот так апартаменты.

И действительно, назвать такое роскошное помещение гостиничным номером просто язык не поворачивался. Две спальни, кабинет, гостиная с камином… Все это обставлено изящной светлой мебелью, стилизованной под французский антиквариат. Ковры на полу, ковры на стенах, картины в позолоченных рамах, зеркала, и почему-то множество самых разнообразных часов, начиная от каминных и кончая напольными…

Мы вошли в одну из спален. Широкая кровать по своим размерам напоминала боксерский ринг. У Ксении была другая ассоциация, но тоже связанная с спортом.

— Да здесь в футбол играть можно! — с восторгом попрыгала она на мягкой перине.

— Может, сейчас и поиграем, — намекнул я.

Ксения, ничего не ответив, открыла дверь, ведущую из спальни прямо в ванную. Это была даже не ванная, а скорее маленький бассейн, выложенный зеленой плиткой под малахит.

— Лично я полезла купаться. — Она включила воду. — А вы, дорогой маг и чародей, кажется, обещали шампанское?

Вернувшись в гостиную, я взял лежащее на стеклянном столике меню и, раскрыв, стал громко читать:

— Салат из перепелов с грибами, суп из омаров, фаршированное филе цесарки… Ты что предпочитаешь?!

— Я все предпочитаю! — закричала в ответ Ксения.

— А пить что будем?

— По твоему усмотрению. Но шампанское обязательно.

Я позвонил в ресторан и сделал заказ. Напитки (кроме шампанского) заказывать не пришлось, в гостиной был стенной бар со множеством ярких бутылок. Вскоре официант прикатил на сервировочном столике заказ, и я принялся сам со вкусом оформлять стол. В одном из шкафов я нашел два массивных подсвечника со свечами: один я поставил на камин, а другой водрузил посредине стола. Потом обнаружил множество компакт-дисков с музыкой на любой вкус. Выбрав диск с записью меланхоличных песенок конца восьмидесятых, я вставил его в музыкальный центр.

Проделав все эти операции, я вытащил из ведерка со льдом розовое шампанское «Клико», захватил со стола два хрустальных фужера и направился в ванную.

За дверью раздавался громкий плеск. Я осторожно постучал.

— Можно войти?

— Входи, — со смехом разрешила Ксения. — Я моюсь.

Я вошел. Ксения, совершенно голая, плавала в бассейнчике. На плетеном стуле лежали желтая юбка и футболка, поверх которых были небрежно брошены бледно-розовые трусики.

Я с восхищением уставился на Ксению.

— Ну чего смотришь, — плеснула она в меня водой.

— Любуюсь. Ты такая красивая.

— Опять красивая?! — Ксения скорчила недовольную гримасу. — Ты, наверное, всем девушкам так говоришь.

Она попала в точку. Я действительно говорил это своим знакомым девицам. Но в данном случае мне не пришлось врать. Ксения и вправду была очень привлекательна. Особенно мне понравились холмики ее грудей с яркими сосками; ну и, конечно же, бритый лобок. С тех пор, как я его тогда пощупал, он не давал мне покоя.

— Ксения, — вкрадчиво произнес я, — можно с тобой поплавать?

— Ни за что! — ответила она, но по тому, как она это сказала, я понял, что можно. И мигом сбросил с себя джинсы и рубашку (несколько пуговиц тут же отлетели прочь). Сняв трусы, я полез в воду.

— Кошмар какой! — заверещала Ксения, отплывая к дальнему бортику.

— Что ты подразумеваешь под «кошмаром»? — осведомился я, подплывая к ней.

— По-моему, мы с тобой малость спятили, — сказала она, отталкивая меня. — Ты не находишь?

Сорвав блестящую обертку с горлышка бутылки с шампанским, я выстрелил пробкой вверх. Ксения радостно вскрикнула. Пробка ударилась о потолок и шлепнулась в воду. Я разлил пенящуюся жидкость по фужерам, стоящим на бортике бассейна.

Ксения взяла фужер и задумчиво посмотрела на поднимающиеся в нем пузырьки.

— Вот и сбылась мечта идиотки. — Она сделала маленький глоток. — Я в шикарном номере отеля. Лежу даже не в ванне, а в бассейне и пью шампанское.

— А рядом голый мужчина, — добавил я.

16

В гостиной царил романтический полумрак. Горели свечи. Ксения подошла к камину и, отломив от свечи кусочек оплывшего воска, положила себе в рот.

— Я жую воск, — мечтательно сказала она. — Как в детстве… Тепленький такой.

— Нашла чего жевать. — Я широким жестом показал на стол. — Смотри, какое великолепие.

Стол и в самом деле был великолепен: салат из перепелов с грибами, нежная спаржа, блюдо с мясом креветок и крабов под каким-то соусом, икра; из ведерка со льдом выглядывала бутылка белого вина… Взяв в руки пульт, я нажал кнопку. Гостиная наполнилась приятной музыкой.

Мы сели за стол и стали есть, пить и разговаривать.

— Давай потанцуем, — предложила Ксения, когда зазвучала медленная композиция под названием «Шепот любви».

Обнявшись, мы начали танцевать. На нас были одни лишь трусики. Все было, как тогда с Ириной. «Странно, — подумал я, — как странно…»

— О чем ты думаешь? — спросила Ксения.

— О тебе.

— Ой, — вдруг спохватилась она, — мы же шторы не задернули. А если за нами кто-нибудь подглядывает?

— Лично мне это даже нравится, — сказал я.

— Нравится? — Легонько дернула она меня за ухо. — Да ты, Сашка, эксгибиционист.

— Вполне возможно. — Я провел рукой чуть ниже ее спины. — Ксюша, у меня к тебе маленькая просьба. Подари мне свои трусики.

— Та-а-к, — засмеялась она, — ты не только эксгибиционист, но еще и фетишист. Ну и ну. Если б я знала, что ты такой извращенец, ни за что бы сюда с тобой не пришла.

— Я не извращенец.

— А кто же ты? Ах, да — маг и чародей.

Когда затихли последние аккорды «Шепота любви», тут же зазвучал хрипловатый женский голос, наполненный до краев сладкой горечью. У меня невольно екнуло сердце. Это была та самая песня. Француженка пела, а я отчетливо слышал голос Ирины: «Если ты покинешь меня, мои ресницы поднимутся из глубины твоего равнодушия, и когда-нибудь, через тысячу лет, ты уколешься о мой последний взгляд…»

— Боже, как мне нравится эта старая песня, — воскликнула Ксения. — В особенности, когда она произносит: «р-рэ».

— Кто произносит?

— Певица, которая поет.

— А как называется эта песня?

— «83 слезинки».

— А кто поет?

— Не знаю. Какая-то французская певица. Кажется, она уже умерла. — Ксения вздохнула. — Жалко, правда? Голос остался, а ее уже давным-давно нет.

— Жалко, — повторил я и вдруг представил, что это Ирина умерла, что это ее уже давным-давно нет. И меня на мгновение пронзила острая печаль, словно бы ее действительно нет и никогда уже не будет. В то же самое время я отлично понимал, то Ира жива-здорова и даже вышла замуж за Журавлева.

«83 слезинки» закончились, и популярный испанский дуэт запел песенку с несколько длинным названием: «Я разлюблю тебя только тогда, когда остановится мое сердце». Мы вернулись к столу есть десерт — нарезанный тонкими ломтиками плод манго с кокосовым мороженым и клубничный пирог с кремом.

Час был уже поздний, почти полночь. Горели свечи. Звучала приятная музыка. И так было хорошо, что хотелось, чтобы этот вечер длился вечно.

Но вечного ничего не бывает. Вскоре Ксения начала зевать.

— Ну все, — сказала она, — пора баиньки.

И, встав из-за стола, направилась в спальню. Я пошел вслед за ней.

— Нет, нет, — живо обернулась Ксения. — Тебе в другую спальню.

Я был разочарован.

— Но, Ксения…

— Нет, милый, хватит с тебя того, что я весь вечер ходила голой. Спать мы будем раздельно.

— Но, Ксения, — повторил я с умоляющей интонацией. — Можно мы с тобой просто так полежу. Как хевсуры.

— Как кто?

— Хевсуры. Живет такая народность на Кавказе. У них есть древний обычай, по которому можно просто лежать с женщиной. Ничего не делая. Этот обычай называется обрядом пожелания.

— Хорошо, — согласилась она. — Просто так можешь полежать.

Мы потушили свечи и легли. Во всем мире царила ночь. За окнами шумели деревья. Мы лежали в кромешной тьме и слушали нежную, берущую за душу композицию «Стеклянное сердце». Моя рука как-то очень естественно залезла под шелковые трусики.

— Кажется, ты хотел просто полежать, — напомнила Ксения.

— Просто лежать мы будем на кладбище, — ответил я, невольно вспомнив хмурого Пал Палыча. — Лет через пятьдесят.

17

Под одеялом было тепло и уютно. Ксения спала, повернувшись ко мне спиной, а я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шорохам за окном. Я представлял себе, что это едва различимые голоса людей, которые когда-то жили в этом номере. Жили, а потом уехали. А слова, произнесенные ими, остались. И будут еще долго плавать под потолком, будто сигаретный дым, постепенно выветриваясь… Незаметно для себя я тоже уснул.

Мне снились тишина и одиночество. «Как все-таки хорошо, — продолжал думать я во сне, — что снятся и тишина, и одиночество». Потом я бесконечно долго блуждал по запутанным лабиринтам своих мыслей, пока наконец не вышел на самый верх Эйфелевой башни. Дул резкий пронзительный ветер. Внизу расстилался ночной Париж с миллионами горящих огней.

Утром я проснулся от солнечных лучей, бьющих прямо в глаза.

Ксения уже не спала. Подперев голову рукой, она с улыбкой смотрела на меня.

— Ты такой смешной, когда спишь.

Я чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим.

— Чуда хочется! — воскликнул я и вскочил на кровати во весь рост. — Хочется того, чего в принципе быть не может. Возьмем сказки. Эльфы, гномы, феи, волшебные замки, таинственные превращения… Какая-то необыкновенная, чудесная жизнь. Вот и в нашей серятине тоже невольно ждешь чего-нибудь… этакого. Какого-нибудь случая, который перевернул бы всю твою жизнь! Ждешь, ждешь и вдруг — телефонный звонок! Из Голливуда! И тебе говорят: мы покупаем ваш сценарий, приезжайте получать денежки…

— Я так далеко свою удочку не закидываю, — сладко потянулась Ксения. — Мне бы вот эту ночку продлить. Правда, жаль, что она уже кончилась.

— А она не кончилась! — Я спрыгнул с кровати на пол. — Ночь продолжается!

— Продолжается?

— Ты, кажется, забыла, что я добрый маг и волшебник?! — Воздев руки к потолку, я произнес магическое заклинание: — Карамба-мамба-тумба!!

Затем задернул шторы на окнах, сунул диск в проигрыватель, перевел назад стрелки всех часов, поставив их на без одной минуты двенадцать.

— Порядок. Сейчас наступит ночь.

— Так просто?

— А в жизни все просто.

Каминные часы медленно пробили двенадцать. Им тут же ответили часы в спальне. Потом заговорили часы в кабинете, во второй спальне… Все комнаты наполнились мелодичным перезвоном.

Зазвучали «83 слезинки». Мы начали танцевать. А когда песня кончилась, мы уселись за стол и стали доедать остатки клубничного пирога, запивая его белым вином.

— Сашка, а у тебя жена есть? — с обезоруживающей прямотой спросила Ксения.

— Есть, — сказал я.

— А она красивая?

Я задумался.

— Скорее уродливая, чем красивая.

— А где она работает?

— В порту, — ответил я. — Грузчиком.

Ксения засмеялась.

— Вот что я тебе скажу, врун несчастный. — Она допила вино из своего бокала. — Нет у тебя никакой жены. А почему ты не женишься?

— Женщина для меня — это пропасть, — повторил я вычитанную в какой-то умной книжке фразу, — в которую я могу смотреть без конца, но никогда не прыгну… А вот ты почему не разведешься со своим мужем?

— Зачем мне с ним разводиться?

— Но ты же его не любишь.

— Кто тебе сказал, что я его не люблю? — Ксения нахмурилась. — Я его очень даже люблю.

— Любишь мужа, а спишь со мной. Странная любовь получается.

— Ничего странного. Просто ты смотришь на мир глазами мужчины. А подставь тебе глаза женщины, и ты не узнаешь окружающий мир. Все будет по-другому.

Ксения надолго замолчала. О чем она думала? Я уже жалел, что завел разговор о муже.

— Я его очень даже люблю, — спустя некоторое время повторила она. — Но я хочу ребенка, а он нет. Из-за этого мы с ним постоянно ссоримся. — Она закурила и начала вертеть в пальцах зажженную сигарету. — Не знаю, сказать тебе или нет. Наверное, скажу. Со мной происходят непонятные вещи. Снятся загадочные сны…

— Ты уже говорила об этом.

— Подожди! — раздраженно прикрикнула она. — Не перебивай… Я даже снами их не могу назвать. Они воспринимаются не как сны, а как воспоминания. Все время вижу белую комнату, а там — двое мужчин. Я не понимаю, что им от меня надо. И тут дверь открывается, и заходит девочка лет пяти. Один мужчина говорит: «Это ваша дочь». А она как бросится мне на шею! «Мама! Мама!» — кричит. И я тоже хватаю ее, целую, плачу. «Доченька! Лизочка!» — Ксения смахнула со щеки невидимую соринку. — Понимаешь, такое чувство, будто в другой реальности у меня есть ребенок. А здесь нет.

— Выходит, ты его там в четырнадцать лет родила? — попытался пошутить я.

Но Ксения не приняла моей шутки. Она молча начала одеваться.

Вот черт! Я терялся в догадках. Что произошло? У Ксении был такой вид, словно разговор о муже и воображаемом ребенке отнял у нее все душевные силы. Ее настроение сразу передалось мне. Я почувствовал себя усталым и опустошенным. Аура ночной любви куда-то исчезала, истаивала, делалась все слабее и слабее. Почему так получалось я не понимал. Может, Ксению внезапно начала мучить совесть, что она изменила мужу?

Как бы там ни было, но душевная близость, возникшая между нами, стремительно улетучивалась. И здесь уже не могли помочь ни меланхоличные песенки, ни задернутые шторы, ни переведенные назад стрелки часов.

Волшебная ночь сгорела без остатка. Как спичка. И второй раз эту спичку мне зажечь не удалось… И шикарные апартаменты не казались такими уж шикарными. Обыкновенный гостиничный номер, если разобраться. Вся мебель старая, довольно потертая… И это постоянное тиканье со всех сторон начинало раздражать.

В общем, пора было сдавать номер и уходить.

— Позавтракаем в здешнем ресторане? — предложил я, чтобы как-то прервать тягостное молчание.

— Как хочешь, — без особого энтузиазма ответила Ксения.

18

Пройдя через вращающиеся двери, мы оказались в небольшом зальчике ресторана. Там было много народу.

Стоял негромкий гул голосов. Слышался смех.

Мы сели за свободный столик.

На этот раз я не стал выпендриваться и заказал просто спагетти с фрикадельками да два стакана чая с лимоном.

— Доброе утро, — раздался позади знакомый голос.

Я обернулся и увидел Баварина. На нем был дорогой бежевый костюм и белоснежная рубашка с модным галстуком. Волосы аккуратно причесаны, лицо чисто выбрито. На безымянном пальце — золотой перстень с печаткой.

У меня прямо челюсть отвисла от такой разительной перемены.

— Не помешаю? — Он галантно поклонился и поцеловал Ксении ручку. — Разрешите представиться, Баварин Евгений Петрович.

Ксения густо покраснела.

— Я вас сразу узнала, — смущенно пробормотала она.

Баварин сел на свободный стул и, повелительным жестом подозвав официанта, заказал себе копченую семгу и салат из куриного мяса с майонезом.

И все. Никакой выпивки. По-видимому, запой у него закончился.

— А мы вчера на ваш фильм ходили, — робко сказала Ксения. — «Корабль, идущий в Эльдорадо». Правда, Саша?

— Угу, — кивнул я.

— Ну, и как вам?

— Чудесный, чудесный фильм!

Она во все глаза смотрела на знаменитого кинорежиссера.

— У вас хороший вкус, — небрежно похвалил ее Баварин.

— Только я не совсем поняла, почему он так странно называется. Ведь там нет ни корабля, ни Эльдорадо.

— Это поэтическая метафора. — Баварин вальяжно развалился на стуле. — Кто-то, не помню кто, сказал: «Любовь — это корабль, идущий в Эльдорадо». Мне понравилось такое сравнение, и я решил так назвать свой фильм.

Принесли наши заказы, и мы принялись за еду. Баварин, быстро расправившись с семгой, спросил у Ксении:

— Как вас зовут, милое дитя?

— Ксения.

— Ксения, Ксюша, — посмаковал он на разные лады. — Весьма звучное имя. Пожалуй, я так назову героиню будущего фильма. Вы не возражаете?

Ксения польщенно улыбнулась.

— Что вы, Евгений Петрович, мне, наоборот, очень приятно. Только я вас прошу, пускай с ней ничего плохого не случится. А то, если она погибнет, я тоже могу погибнуть.

Баварин добродушно засмеялся. Его быстрые глазки так и ощупывали Ксению, так и ощупывали… И мне это совсем не нравилось.

— Не волнуйтесь, Ксюша. — Он как бы невзначай похлопал ее по руке. — С героиней все будет в порядке. Обещаю. В конце фильма она выйдет замуж за гениального человека.

«Уж не за тебя ли?! — с вызовом спросил я (правда, мысленно).

— А больше всего мне нравится ваш фильм «Возвращение в счастливые дни», — с придыханием сказала Ксения. — По рассказам Чехова.

— Да, — неплохая картина. Я за нее приз на кинофестивале в Токио получил.

— А я в десятом классе писала по этому фильму сочинение. Была тема: «Герои Чехова на экране».

Баварин принялся уминать куриный салат.

— И что вам поставили за сочинение?

— Тройку, — рассмеялась Ксения.

— Учительница сказала, что вы не раскрыли основную мысль картины, да?

— Да! — радостно подтвердила Ксения. — Откуда вы знаете?

— Большой жизненный опыт, деточка.

— А какая у вас там основная мысль? — стала допытываться Ксения.

— А черт ее знает, — засмеялся Баварин.

— Ну скажи-и-те…

Баварин вытер платком вымазанные майонезом губы.

— Как говорит одна моя приятельница, английская актриса: «Жизнь коротка, и надо делать только то, что велит сердце». Вот вам и основная мысль.

Он достал из кармана серебряный портсигар, закурил сам и угостил Ксению. Мне Баварин сигарету не предложил.

Они начали на пару дымить, продолжая интересный разговор.

Сидя между ними, я все больше и больше ощущал себя каким-то бесплатным приложением. Ксения же, наоборот, все более осваивалась в обществе знаменитости.

— Приятно, наверное, быть известным режиссером? — Она манерно подносила к губам сигарету. — Поклонницы, интервью…

— Что вы, — рисовался перед ней Баварин, — на самом деле я очень одинок. Ведь слава изолирует людей. И потом, слава — это еще далеко не все, что надо человеку для счастливой жизни. Знаете, как Шекспир говорил: «Зачем мне полхвоста?! Отдайте весь!»

— Шекспир этого не говорил, — угрюмо заметил я.

— Ну, не важно, — отмахнулся от меня Баварин, как от назойливой мухи. — Просто я хочу сказать — в жизни есть вещи и получше славы.

— Например? — спросила Ксения.

— Например, любовь. — Баварин многозначительно посмотрел ей в глаза.

Ксения заметно смутилась.

— Любовь, — повторила она тихо.

— Или красота. — Баварин поцеловал ей кончик мизинца. — Вы очень красивы, дитя мое.

Ему Ксения не стала говорить, что ей не нравится, когда ее называют красивой. Наоборот, она кокетливо улыбнулась.

— Эх, был бы я помоложе, — разошелся Баварин, — отбил бы вас у него. Честное слово, отбил!

Он хитро мне подмигнул. Я еле сдержался, чтобы не заехать по его самодовольной физиономии.

— Не такой уж вы и старый, — сказала Ксения, и мне тут же захотелось заехать по физиономии и ей.

— Да старый, старый, — махнул он рукой. — Я для женщин теперь совершенно безопасен. Они вызывают во мне только одно чувство — благоговение. Вернее, не сами женщины вызывают благоговение, а та тайна, которая в них заключена…

Ксения просто балдела от общения с великим человеком. У нее даже щеки от удовольствия порозовели.

— Евгений Петрович, а вы были знакомы с Феллини?

— А как же! Помню, перед самой его смертью я спросил Федерико: «Почему мы живем?» Не — зачем, а именно — почему? И знаете, что он мне ответил: «Потому что по-другому не умеем».

«Это ж надо такую белиберду нести…» Вытащив из своей чашки лимон, я принялся его нервно жевать.

Баварин, закинув ногу на ногу, продолжал разглагольствовать:

— Если судьба дает, Ксюша, она дает сразу все. Но мне судьба улыбнулась слишком поздно. Всю жизнь я как маленький ребенок. За конфеткой руку протяну, а мне палкой по руке, палкой…

«Так тебе и надо», — подумал я.

— Но вы же должны чем-то расплачиваться за свой талант, — с серьезным видом возразила Ксения.

— Да понимаю, понимаю, — кривлялся Баварин. — Но я так устал от всей этой суеты! Иной раз хочется все бросить и утонуть в чистом прозрачном озере. Лежать себе на песчаном дне. Ощущать на лице плавное движение водорослей… А вы бы, Ксюша, хотели утонуть со мной в прозрачном озере?

Ксения, конечно же, хотела. Еще бы, ведь это огромная честь — утопиться с такой выдающейся личностью… Баварин, видимо, ощутил идущую от меня неприязнь.

Наши взгляды скрестились.

— А ты бы хотел, сынок?

— Что?

— Утонуть в прозрачном озере.

— Особого желания не испытываю.

— Почему? — холодно спросил он. Кажется, я его тоже начинал раздражать.

— Не тянет.

— Почему не тянет?

— Потому что тяги нет, — не сдержавшись, грубо ответил я.

— Саша, ты чего? — бросила на меня Ксения осуждающий взгляд.

— Ничего, — буркнул я.

На этом наше общение закончилось. Она снова переключилась на более интересного собеседника.

— Вы должны себя беречь, Евгений Петрович, — почти ласково сказала она. — Вы такой талантливый. А талант — большая редкость.

— Это точно, — охотно согласился с ней Баварин. — Природе много талантливых людей не надо. Ей надо много рабочих муравьев. — Он похлопал меня по плечу. — Верно говорю, сынок?

Ксения громко засмеялась.

— Ну все! Хватит!!!

Я резко встал, чуть не опрокинув стул.

— Ты уходишь? — Ксения оборвала свой смех.

— Да. Что-то голова заболела. Пойду пройдусь, может, перестанет. А ты оставайся… если хочешь. — Я через силу улыбнулся. — Евгений Петрович расскажет тебе еще что-нибудь интересное.

— Это я запросто. — Баварин с победным видом покачивал ногой.

Я всей душой желал, чтобы Ксения сейчас встала и пошла вместе со мной. Но она осталась.

Я ушел один.

19

После ухода (я бы даже сказал — бегства) из ресторана, настроение у меня было паршивое.

А тут еще, как назло, я потерял ключ от квартиры, и мне пришлось пилить на другой конец города к матери в мастерскую. Мать сидела у окна, курила и задумчиво глядела на крыши соседних домов… Я спросил, как продвигается ее работа над сказками Андерсена. Она ответила, что никак. У нее вообще больше нет охоты к рисованию… Минут сорок я слушал материны сетования на жизнь, а потом, забрав ее ключ, отправился в обратный путь.

Дома я первым делом залез под душ, чтобы смыть с себя мерзкое настроение. Но мне и здесь не повезло. Не успел я намылить голову, как отключили горячую воду.

Проклиная все на свете, я кое-как домылся холодной и пошел в свою комнату, Я решил забраться в кровать, укрыться с головой одеялом и постараться уснуть. Однако сна не было ни в одном глазу. Тогда я включил телевизор. Но лучше бы я его не включал. С экрана ухмылялась противная баваринская рожа. Местный канал транслировал запись его беседы с Журавлевым.

Баварин очень умно отвечал на вопросы Журавлева о нравственных задачах киноискусства, о кино вообще и о себе, в частности. «Ай да Журавлев, — невольно восхитился я. Надо же как ловко все смонтировал! Ну просто гений монтажа!» Если бы я лично не снимал это интервью, то никогда бы не догадался, что Баварина озвучивал другой человек, что все снято в грязном гостиничном номере, и что сам Баварин — пьяный в стельку.

Неожиданно зазвонил телефон. Меня как током ударило. Я почему-то решил, что это звонит Ксения. И не просто звонит, а с намерением попросить прощения.

Я поспешил к телефону, в мыслях уже сто раз простив ее.

Но это была не Ксения.

— Роддом? — спросил мужской голос.

Я бросил трубку.

Господи, что за идиотизм! Охватившее меня раздражение требовало какого-то выхода. И, промаявшись до самого вечера, я наконец нашел этот выход.

Надо пойти и напиться.

На улице уже стемнело. Погода была отвратительная. Но далеко идти не пришлось. Прямо через дорогу, в бывшей пельменной, располагался ночной клуб под названием «Карусель».

Внутри все мигало, сверкало и переливалось.

Зеркальные плитки пола. Зеркальная стойка бара. Блестящие белые шары под потолком. Маленькая эстрада, утыканная разноцветными лампочками. Круглые столики с розовыми ночничками…

Ко мне через весь зал суетливо подбежал распорядитель.

— Добро пожаловать в наш клуб, — дежурно улыбнулся он. — Прошу за мной.

Посадив меня за свободный столик, распорядитель деловито осведомился:

— Что будем заказывать?

— Водку, — сказал я. — И чего-нибудь закусить.

На эстраде появились музыканты в сверкающих золотых пиджаках. Последней на сцену выбежала солистка, одетая во все кожаное. Кожаные сапоги до самых бедер, кожаные перчатки до локтей и короткая кожаная юбка с разрезами.

Вся группа разом ударила по инструментам. Девушка тряхнула темными волосами и низким хрипловатым голосом запела в микрофон суперхит: «Там, где кончается розовый мир».

Пела она хорошо. При этом еще извивалась в медленном танце.

Официант принес мне графин с розовой жидкостью и непонятное месиво на большой тарелке.

— Это что еще за гадость? — спросила я.

— Традиционное аргентинское блюдо из фаршированных тропических овощей в кокосовом соусе и с гарниром из маиса, батата и риса, — невозмутимо ответил он. — А также аргентинская виноградная водка — граппа.

— А попроще у вас ничего нет?

— Нет. Сегодня в нашем клубе вечер аргентинской кухни.

— Ну ладно, — сказал я, наливая себе в стакан граппы, — пойдет.

Водка обожгла горло. На душе стало легче.

Дверь, ведущая на улицу, распахнулась. В маленький прокуренный зал ворвался сырой холодный ветер.

— Эй, кто-нибудь! — крикнула девушка, прекратив петь. — Закройте, к чертовой матери, дверь, а то меня ветром унесет.

В разных концах зала одобрительно зааплодировали. Но дверь, похоже, никто закрывать не собирался.

Тогда я встал и подошел к выходу. На улице лил дождь. Так хлестал, что не было видно ни зги. Я закрыл дверь. Тотчас зазвучали резкие, нестройные звуки рояля, хрип саксофона, плач гитары… Девушка, скорее, говорила под музыку, чем пела.

Вернувшись на свое место, я выпил еще граппы и принялся за традиционное аргентинское блюдо.

Зал понемногу заполнялся. Свободных столиков почти не осталось.

Отыграв несколько номеров, музыканты направились к стойке бара. А девушка-солистка подсела ко мне.

— Спасибо, что прикрыли дверь, — сказала она. — А то у меня хроническая простуда. — Девушка вставила сигарету в белый мундштучок и закурила. — Вам понравилось, как я пою?

— Да, — искренне ответил я. — Очень.

— В принципе, голос у меня так себе, но для этой дыры сойдет. — Она прищурилась, глядя сквозь сигаретный дым. — Не угостите девочку коктейльчиком?

Я заказал несколько видов коктейлей. Когда принесли высокие стаканы с насаженными на них ломтиками лимона, девушка первым делом выкинула эти ломтики на стол. А затем опрокинула в себя один за другим сразу два стакана.

— Ну вы даете, — сказал я.

Она взбила свои и без того пышные волосы.

— Я сегодня не в духе. Мой кот Альберт сорвался с балкона. С двенадцатого этажа.

— Тогда мы с вами друзья по несчастью.

— И у вас кот сорвался с балкона?

— Почти угадали. Только не кот, а я сам.

— Не больно-то я вам поверила. — Девушка подняла стакан, третий по счету, и залпом осушила его, словно там был не крепкий коктейль, а молоко.

Музыканты вернулись на сцену и в несколько расслабленной манере заиграли прошлогодний шлягер: «На обратной стороне сердца».

Граппа действовала вовсю. Девушка уже возбуждала меня.

— Какие у вас волосы красивые. — Протянув руку, я коснулся ее волос. — Прямо шелковые. И струятся между пальцами, как вода… как вода…

Девушка неопределенно хмыкнула и сняла с головы парик. На самом деле у нее была короткая стрижка. Почти ежик.

— Хотите я вам их подарю? — протянула она парик. — Раз уж они вам так понравились.

Я рассмеялся. Без волос девушка тоже была ничего.

— Давайте как-нибудь встретимся, — предложил я.

— Не получится, — покачала она стриженой головой. — Мы с вами, судя по всему, ровесники. А мужчины быстро охладевают к своим сверстницам.

— Ну, это вы с точки зрения женщины говорите.

— Ничего подобного. Я это говорю с точки зрения мужчины.

— Фанни, — позвал саксофонист в микрофон, — хватит кокетничать с молодым человеком. Иди работать.

— Значит, вы Фанни?

— Нет, меня зовут Ольга. А Фанни — мой сценический псевдоним. — Она натянула на голову парик и встала. — Хотите, я исполню что-нибудь лично для вас?

— Конечно, хочу. Спойте, пожалуйста, «Прощай». Знаете такую песенку?

— Такой песенки я не знаю, — ответила Ольга, и в ее карих глазах зажглись озорные огоньки. — Но что-нибудь лично для вас спою.

20

На другой день все еще лил дождь. Накинув плащ своего последнего отчима, я пошел к Дерябину. Обиды — обидами, но я не мог отказаться от своего обещания достать Ксении деньги.

Серега был дома и читал книгу под названием «Как стать сексуальной женщиной».

— Хочешь стать сексуальной женщиной? — кивнул я на обложку.

Он как-то странно посмотрел на меня.

— Ага.

— Пал Палыч не звонил? Как там насчет денег?

— Звонил… Но не Пал Палыч.

Дерябин смотрел все так же странно.

— Чего уставился?!

— Руднев, — медленно сказал Серега, — как зовут твою знакомую, которая машину грохнула?

— Ксения, а что?

— Ничего. Просто сейчас звонила какая-то женщина и интересовалась, скоро ли моя жена заплатит за разбитый «кадиллак».

— А при чем тут твоя жена… — начал было я. И тут же все понял: — Ксения — твоя жена?!

— Представь себе.

Я расхохотался. Действительно, это было смешно. Ксения — жена Сереги Дерябина!

— Вот хохма! — никак не мог я остановиться, — прямо как в плохой мелодраме!

— Почему же как в плохой? — хмуро ответил он. — Как в хорошей.

Я постарался сделать серьезное лицо.

— Серый, я, конечно, понимаю…

— Где ты с ней познакомился? — перебил он.

— В кафе «Жанна».

— Рассказывай.

Я все подробно рассказал, начиная с нашей встречи в кафе и заканчивая моим предложением в отеле полежать «просто так».

Серега слушал с непроницаемым лицо.

— А что было потом? — спросил он.

— Ну…

— Понятно.

Мы помолчали. По стеклу бежали капли дождя. Молчание затягивалось. Надо было срочно что-то сказать.

И я сказал:

— Ну и погодка сегодня.

— Угу, — неопределенно откликнулся Дерябин и, подняв с пола шпильку, стал вычищать грязь из-под ногтей.

Теперь настала моя очередь нервничать.

— Дай сюда! — почти крикнул я, вырвав у него шпильку.

— Ты чего? — удивленно посмотрел он.

— Ничего.

Потом я еще сказал:

— Серый, я тебя прошу, разведись с Ксенией. Я хочу на ней жениться.

Серега явно не ожидал от меня подобного заявления. Да я и сам, признаться, не ожидал.

— Ты хочешь жениться на моей жене? — недоверчиво переспросил он.

— Да. Я ее люблю.

— А ты уверен, что она согласится выйти за тебя?

Такой уверенности у меня, конечно, не было.

— Я еще не спрашивал.

— Так ты сначала спроси. Чтобы мне зря не разводиться.

— Но вы же постоянно ссоритесь, — гнул я свое. — Разве не так?!

— Так-то оно так. — Дерябин помолчал, глядя на залитое дождем окно. — Видишь ли, в чем тут дело, Руднев. Она хочет ребенка. А что такое ребенок для человека, привыкшего к созерцательному образу жизни? Это его духовная смерть. Нет ничего более тоскливого, чем детская коляска в прихожей. — Серега скривился, будто глотнул какую-то гадость. — А ее прямо заклинило. «Хочу ребенка!» Отсюда наши скандалы, разбитая машина, измена с тобой…

— Ты хочешь сказать, что она тебе никогда не изменяла?

— Думаю, не изменяла. — Он снова помолчал и, вздохнув, добавил: — Кто бы мог подумать, что у нее окажется такой сильный инстинкт к размножению.

Меня неприятно задели его последние слова.

— Инстинкт размножения, — гневно повторил я. — Да это нормальная женская потребность — иметь ребенка. Нормальная! А ты… ты просто не знаешь Ксении!

— Ну да, зато ты ее за неделю узнал.

Мне захотелось его как-то уязвить. Вывести из себя.

— Ты вообще женщин не знаешь, — с нажимом произнес я. — У тебя, наверное, кроме Ксении, никого и не было.

Дерябин отнесся к моим словам совершенно спокойно.

— Для того, чтобы их узнать, необязательно заводить целый гарем. Кто узнал одну женщину — тот узнал их всех. У меня женщин было более чем достаточно. Целых две! — Для пущей наглядности Серега показал мне два пальца. — И это, не считая Ксении. Первая по профессии была судебно-медицинский эксперт. И у нее была милая привычка: по ночам рассказывать всякие занимательные истории из своей практики. После этих рассказов я чуть импотентом не стал. Вторая тоже была штучка еще та! Помню, как-то…

— Да подожди ты! — раздраженно перебил я. — Что ты ерунду всякую мелишь! Ответь прямо: ты разведешься с Ксенией?!

— Если она этого захочет, — разведусь.

Мне все стало ясно.

— Ты ее любишь, — сказал я обвинительным тоном.

— Люблю, — ответил он просто.

Из приоткрытой форточки до меня долетали брызги дождя.

— И я ее люблю… Как же нам теперь быть?

— А никак, — пожал плечами Серега. — Пошли к Пал Палычу за деньгами. А там видно будет.

И мы пошли к Пал Палычу.

21

Пал Палыч, несмотря на свое постоянное кладбищенское настроение, был заядлый сладкоежка. Поэтому по дороге мы купили шоколадный торт.

— Что поделываете, Пал Палыч? — весело спросил Дерябин.

— Что я могу поделывать, — привычно заворчал старик. — Готовлю себя к уходу из этого мира.

— Вам же всего-навсего девяносто. Еще, как говорится, жить да жить.

Я достал из сумки шоколадный торт.

— Смотрите, что мы вам принесли.

Старик сразу же оживился. Вытащил из серванта чашки, блюдца, постелил на стол чистую скатерть. И важно уселся в кресло, забыв, что еще следует поставить чайник и вскипятить воду.

— Сейчас я вам расскажу одну смешную историю, — сказал он и тут же стал рассказывать: — Когда я был маленький, то больше всего на свете любил гулять по кладбищам…

— Пойду чайник поставлю. — Я быстренько слинял на кухню.

Здесь я поставил на плиту чайник и, сидя у окна, задумался о превратностях судьбы… «Интересно получается, — думал я. — Если бы я на вокзале не отдал свой сценарий Баварину, то, скорее всего, не пошел бы с Журавлевым в отель, а Баварин не подсел бы к нам в ресторане и не стал бы заигрывать с Ксенией. Да-а, вот так счастливый случай…» Понравится ему мой сценарий или не понравится — это еще вопрос. Но то, что Ксения осталась с ним в ресторане, мне уже точно не нравилось.

Чайник закипел. Заварив чай, я вернулся в комнату.

Дерябин, подперев щеку ладонью, с кислым видом слушал «смешную» историю Пал Палыча.

— …Поэтому, Сереженька, кого на кладбище отнесли, того уже назад не принесут.

— Чай готов! — объявил я.

— Отлично! — сразу же ожил Серега и с ходу начал распоряжаться: — Ты, Руднев, режь торт, а вы, Пал Палыч, тащите денежки.

— Сейчас, сейчас… — засуетился старик и, шаркая тапочками, скрылся за дверью соседней комнаты.

Я принялся резать торт, Дерябин разливал чай.

Пал Палыча все не было.

— Пал Палыч, — крикнул Серега, — давайте в темпе вальса!

Ответа не последовало.

— Концы он там, что ли, отдал? — Серега ушел в маленькую комнату. — Руднев! — тотчас раздался его тревожный голос, — иди скорей сюда!

— Зачем? — откликнулся я, не двигаясь с места. (Мне совсем не хотелось туда идти.)

В дверях появился озабоченный Дерябин.

— Вызывай «Скорую»! — приказал он.

…Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать в дверь позвонили. Серега пошел открывать. А еще через минуту в комнату вошла молодая женщина в белом халате и с чемоданчиком в руке.

Это была Ирина.

— Ира?! — Я растерянно встал со стула.

А она как будто даже не удивилась.

— Саша? — спросила она ровным голосом. — Вот так встреча.

В глаза сразу бросился ее усталый вид… небрежно уложенные волосы… ранние морщинки…

(И это Ирина? Моя Ирина?)

— Кто больной?! — по-деловому спросила она. — Ты, что ли?!

— В другой комнате… больной, — ответил Серега. — Пойдемте.

Они ушли. А у меня вдруг возникло странное ощущение, что все это уже когда-то было… И встреча с Ксенией в кафе, и пьяный Баварин в купе поезда, и разбитый «кадиллак», и «президентский» номер в отеле, и совсем чужая Ирина в белом халате, и даже певица в ночном клубе… Я подумал, нет, почувствовал, что прошлое, настоящее и будущее существуют во мне как бы одновременно. И сейчас Дерябин предложит Ирине выпить чаю с тортом, а затем начнет рисовать мрачные картины гибели Земли, а потом…

Дверь отворилась. В комнату снова вошла Ирина. Наши взгляды встретились.

— За ним приедет спецмашина. Я сообщу дежурному. — Она быстро отвела глаза и, присев к столу, стала что-то писать в своем блокноте.

— Не хотите ли чаю? — предложил Серега.

— С удовольствием. — Ирина убрала блокнот в чемоданчик.

И мы сели пить чай. Как и хотели. С той лишь разницей, что вместо Пал Палыча была Ирина.

— Ну как, Саша, поживаешь? — подчеркнуто вежливым тоном спросила она. — Муж говорил, ты стал писателем. Самому Баварину сценарии пишешь.

— Это шутка, — признался я. — На самом деле, я работаю в газете «Московский метрополитен». А в свободное время сочиняю рассказы. Но их никто не печатает.

«Зачем я все это говорю?» — подумал я.

— А жена, дети? — продолжала интересоваться Ирина.

— Нет ни жены, ни детей. — Я перевел разговор на нее. — А ты как живешь?

— Нормально.

— Врачом стала.

— Каким там врачом. Фельдшером.

— Как фельдшером? Ты же хотела поступать в медицинский институт.

— Я и поступила, но не закончила. Меня отчислили со второго курса.

— За что?!

Ирина поморщилась от неприятных воспоминаний.

— Спорила слишком много. Мне говорят: Земля плоская. А я: нет, круглая.

Допив чай, она поставила чашку на стол.

Я сделал движение, чтобы налить еще.

— Нет, нет, спасибо. — Ирина прикрыла чашку ладонью. — Мне пора ехать. Она взъерошила мои волосы. — До свидания… серенький волчонок.

22

Здравствуй, Ксения!

Я решила написать тебе. Мне очень хочется, чтобы ты как можно дольше оставалась наедине с моим посланием. Читала его медленно-медленно. И чтобы на душе у тебя в этот момент было светло и радостно. По-японски такое душевное состояние называется «коун-рюсуи» (за точность не ручаюсь). А переводится примерно так: плывущие облака, текущая вода.

Между прочим, любовь моя, я пишу это письмо кровью. Да-да! А ты думала — красной пастой? Я следую примеру Генриха IV, который тоже писал кровью письма своей возлюбленной, герцогине Конде. У него для этих целей даже была специальная подушечка, утыканная иголками. Он бил в подушечку пальцем и смачивал перо капельками крови.

Если бы можно было как-то материализовать мое восприятие вашей драгоценной особы, то ты сейчас оказалась бы в лесу, на земляничной поляне; ощутила бы на лице ласковое прикосновение солнца, а на губах — вкус парного молока и меда. Твои глаза увидели бы картину Клода Моне (эта картина находится в Эрмитаже; когда-нибудь мы поедем с тобой в Питер, и я тебе ее покажу).

Я не знаю, как объяснить, но все это — ты!

И земляничная поляна, и ласковое солнце, и парное молоко с медом, и картина Моне (а на картине: туманы, туманы… Ваша личность во многом загадка для меня). А еще ты — лиловое, осязаемое, волшебное существо с ласковыми руками и печальными зелеными глазами, которые могут свести с ума кого угодно. Вот они меня и свели.

Знаешь, любимая, твои глаза напоминают мне глаза маленького олененка. Они такие же распахнутые, трепетные, удивительно добрые… Ты мой маленький олененочек.

Ксения, я очень тоскую. Без тебя мне грустно, плохо и одиноко… Часто я — мысленно — подхожу к тебе и, опустив лицо в твои мягкие каштановые волосы, начинаю их целовать, целовать, целовать…

Когда я представляю себе эту сцену, со мной начинает что-то происходить.

Любовь моя… Нет, не любовь! Ты больше похожа на приступ боли. Ну почему, почему ты осталась тогда в ресторане?!

Сейчас я так ясно вижу твое прекрасное сердитое лицо. Хорошо, любимая, я больше не буду об этом. Но и ты, пожалуйста, больше никогда меня так не мучай.

Нет, вру, мучай меня, мучай — я все от тебя стерплю и все прощу!

Ксюшенька, мне хочется быть с тобой рядом, смотреть на тебя, ласкать, исполнять любой твой каприз… Когда я думаю о тебе, в моем сердце звучит музыка и слова рифмуются сами собой:

Мне показалось, что была зима

Пока тебя не видел я, мой друг.

Какой мороз стоял, какая тьма:

Какой пустой декабрь царил вокруг!

Казалось мне, что все плоды земли

С рождения удел сиротский ждет.

Нет в мире лета, если ты вдали.

Где нет тебя — и птица не поет.

Ненаглядная моя, олененочек мой зеленоглазый. Я просто схожу с ума от любви.

…Но спокойно. Только что я подставил голову под холодную струю воды. И теперь я в полном порядке. Я бесстрастен, спокоен, даже очень спокоен.

А когда человек спокоен, он начинает философствовать.

Жизнь, дорогая Ксения, есть выбор. Ежечасный, ежеминутный, ежесекундный. И сейчас, когда я пишу тебе это письмо, я не могу делать ничего другого, как только писать тебе письмо. Но мне приятно это делать, это доставляет мне радость и удовольствие. Поэтому я — счастлив.

Родная моя, ты даришь мне счастье.

Помнишь, мы танцевали с тобой ночью под прекрасную мелодию, и ты спросила, о чем я думаю. А я ответил — о тебе. Я мечтал тогда о том, чтобы нам никогда больше не расставаться. Всю жизнь быть вместе.

Как муж и жена.

Утром ты рассказала свой сон о Лизочке. А в конце, с грустной улыбкой, от которой у меня защемило сердце, добавила, что испытываешь странное чувство, будто в другой реальности у тебя есть ребенок, а здесь нет. И я подумал: а что если нам и в этой реальности завести себе симпатичную Лизочку, похожую на нас?

Как ты считаешь?..

Ну, все. Пора ставить точку, а то ты утомишься и в следующий раз не захочешь читать мои письма. Впрочем, сейчас меня ждет не менее приятное дело. Ведь я иду на свидание с тобой. До встречи, милый мой олененок.

Целую тебя нежно в твой самый нежный рот.

Я иду к тебе!

23

И вот я пришел.

Мы сидели у озера на скамейке. Плескалась вода, светило солнце… Мимо нас то и дело проплывали гребцы на байдарках. Неподалеку была водно-спортивная база.

Я сказал Ксении, что деньги пока достать не удалось. Но пусть она не волнуется. Доллары обязательно будут. Завтра же я поеду в Москву и привезу.

— Не надо, Саша, никуда ехать, — ответила Ксения, глядя на воду. — Я уже расплатилась.

— Расплатилась? А где ты взяла деньги?

— Мне дал Евгений Петрович.

— Баварин?! Ну-у… хорошо, — не очень уверенно произнес я. — Но ведь ему тоже придется отдавать.

— Не придется. Он мне их подарил.

— Как это — подарил?! — Я даже слегка обалдел.

— Вот так, взял и подарил. — Она подняла с земли камешек и бросила в воду.

Ее слова неприятно задели меня. Но сейчас это было не главное.

— Ксения, — собравшись с духом, сказал я, — хочу тебе кое-что сообщить. Это очень серьезно. — Я протянул ей письмо. — На, читай. И ответь прямо сейчас.

Она взяла листок и с недоумением повертела в руках.

— Что это?

— Письмо.

— Мне?.. От кого?

— От меня.

Ксения углубилась в чтение. Я с жадным вниманием следил за выражением ее лица. Два раза она чуточку улыбнулась. Один раз нахмурилась.

— Это твои стихи? — спросила она, прочитав сонет Шекспира.

— Мои, — соврал я.

— Ты их специально для меня сочинил?

— Да.

Она снова стала читать, а когда прочла до конца, с чувством сказала:

— Спасибо тебе, Сашка, за хорошее и теплое письмо. И за стихи спасибо.

Но я ждал совсем других слов.

— Ксения, — взял я ее за руку, — я тебя люблю.

Она молчала.

— Ну? — наконец не выдержал я.

— Что «ну»?

— Почему ты молчишь?

— А что я должна говорить?

— Ты согласна стать моей женой?

Ксения вздохнула.

— Сашенька, ты хороший человек. Ты очень хороший человек…

Затаив дыхание, я ждал.

— …Но то, что ты предлагаешь, — невозможно.

— Почему, почему? — волновался я все больше. — Объясни!

— Да не хочу я ничего объяснять. — Она нервно закурила. — Постоянно приходится что-то объяснять, доказывать… Надоело!

— Надо объяснять, — сказал я таким поучительным тоном, от которого мне даже самому стало противно. — Мы ведь не на необитаемом острове живем.

— Хорошо, если ты настаиваешь… — Она решительно тряхнула головой. — Я не люблю тебя и поэтому не выйду за тебя замуж. Устраивает такое объяснение?

Слова были произнесены. И ничего в мире не изменилось. Солнце продолжало светить, вода плескаться…

— Не любишь. — У меня сел голос. — А мне казалось…

— Господи, Саша, да тебе вечно чего-нибудь кажется.

Я сидел как оглушенный. В ушах звенело.

Вдалеке проплывал белоснежный теплоход. И так вдруг захотелось уплыть на этом теплоходе куда-нибудь в Индию или Австралию, а может, в Эльдорадо… Все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

Ксения продолжала что-то с жаром говорить. Я очнулся. И понял: она говорит о Баварине.

— …он такой несчастный, одинокий…

— Несчастный? — с досадой повторил я. — Да Баварин входит в десятку самых известных людей России!

— Не в этом же дело!

— А в чем?!

— Понимаешь, мне его жалко. Я вижу, как он страдает. Я боюсь, что он может сгореть в огне своих страданий. И сама, как бабочка, лечу на этот огонь…

Ксения была без лифчика, и под тонкой тканью блузки четко вырисовывались формы ее сосков. Я на мгновение представил, как «страдающий» Баварин лапает ее грудь, и меня прямо-таки обожгла горячая ненависть. Я готов был убить старого развратника.

— Он же старик! — завелся я. — Зачем ты с ним общаешься?! Молодая, красивая…

Ксения тоже завелась.

— А может, я геронтофилка, — с вызовом бросила она. — Может, меня к старикам тянет.

Я чуть было не влепил ей пощечину.

— Дура ты, а не геронтофилка!

— Сам ты дурак!

Вот так объяснение в любви!

— Прости меня, — опомнился я. — Прости, пожалуйста.

Ксения молча швырнула в воду недокуренную сигарету.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простила?

— Ничего! — Она снова лихорадочно закурила.

— Ну хочешь, я на колени встану?

И я встал перед ней на колени.

— Не надо, Саша. Поднимись… Я же не виновата, что все так получилось.

— А кто виноват?

— Никто не виноват.

Я начал жадно целовать ее пальцы.

— Ксюша, я люблю тебя, люблю…

Но ее сердце и мысли были заняты другим.

— Ты пойми, Евгению Петровичу сейчас, как никогда, нужен человек, который бы его утешил, поддержал, дал новые силы для творчества… — говорила она, глядя куда-то сквозь меня. — Ах, да, ты же ничего не знаешь! Баварин страстно любил свою жену, а она ему изменила. Причем низко, подло!

— Как же, слыхали. — Я поднялся с колен и принялся отряхивать джинсы. — С негром Джимом.

— Откуда тебе это известно?

— Джим рассказал, — ответил я с горькой усмешкой.

Ксения одарила меня ледяным взглядом.

— При чем тут — с негром или не с негром? Ты думаешь, почему Евгений Петрович приехал сюда? Он, как израненный лев, хочет отлежаться в родном краю, зализать свои раны, успокоиться… — Она бросила в воду вторую сигарету, не докурив и до половины. — А-а, да что я тебе объясняю. Все равно ты ничего не поймешь.

Мимо нас опять проплывала байдарка. Гребцы ритмично поднимали и опускали весла. Я невольно позавидовал им — греби себе, и никаких проблем.

— Ты с ним спала? — спросил я.

— Спала! — с вызовом ответила Ксения.

Прямой вопрос — прямой ответ. Как нож в сердце воткнула.

Я не знал, что еще сказать.

— Значит, ты с ним спала, — повторил я тупо.

— Да, спала, — подтвердила она. — Что тебя еще интересует?

Больше меня ничего не интересовало.

Ксения встала со скамейки и быстро пошла по набережной. Я догнал ее и схватил за руку.

— Ты… ты не можешь так взять и уйти.

— Могу. Я все могу.

— И ты уверена, что поступаешь правильно?

— Да, уверена.

Я отпустил ее руку.

Ксения дошла до лестницы, ведущей с набережной на улицу, поднялась по ступенькам, перебежала дорогу и скрылась за углом ближайшего дома. Или, если говорить красиво: «Навсегда исчезла для меня в этом огромном мире».

24

Что было потом? Ничего. Я так же сидел на скамейке, уже один, и смотрел на два размокших окурка, плавающих у самого берега. Это все, что мне осталось от Ксении.

Погода начинала понемногу портиться. С озера наплывал туман, такой густой, что при желании можно было представить, что ты находишься не в провинциальном русском городе, а где-нибудь в Лондоне, на берегу Темзы, или, скажем, на Венере (там тоже туманов хватает).

Но мне не хотелось ничего представлять.

Неожиданно для себя я заговорил вслух, хотя никогда раньше этого не делал.

— Зачем я тогда ушел из ресторана? Неужели я не знал, что женщин привлекают мужчины, достигшие больших жизненных успехов? Знал, конечно. Почему же ушел? Да потому что дурак! И вот, пожалуйста, получил от ворот поворот… Ну надо же, как она меня лихо отшила. Раньше такого в моей жизни не было. Мало ли чего не было. А вот теперь есть…

Если бы в этот момент кто-нибудь случайно наблюдал за мной со стороны, он бы наверняка решил, что у меня «поехала крыша». И вообще-то был бы недалек от истины.

День, между тем, постепенно угасал. Зажглись фонари на набережной «Утопиться, что ли?» — мелькнула шальная мысль. Мелькнула и пропала. Этот выход был для меня чересчур романтичным.

И я нашел выход попроще: решил снова напиться.

С этой спасительной мыслью я и направился в ночной клуб «Карусель». По дороге я позвонил из автомата Баварину, намереваясь сказать ему пару ласковых слов. Но никто не ответил. Выслушав десяток длинных гудков, я повесил трубку.

В клубе все было по-прежнему. Гремела музыка. Мигали разноцветные огни. Танцевали парочки. Правда, на сей раз был вечер не аргентинской, а японской кухни. И все тот же невозмутимый официант принес мне графинчик сакэ — японской рисовой водки, а на закуску — тэппояки с тимаки.

Первое блюдо оказалось обыкновенной рыбой, зажаренной с перцем и бобовой пастой, а второе — рисовыми колобками, завернутыми в бамбуковые листья. Как мне объяснил официант, это были японские лакомства.

Вначале я, конечно же, пропустил стаканчик сакэ. Мне сразу полегчало.

На сцене появилась Фанни, точнее Ольга, в темно-красных лосинах, высоких замшевых сапогах и полупрозрачном лифчике. Она спела песенку на английском языке. А затем подсела ко мне.

— Привет, — сказала она.

— О-о, вы меня не забыли, — оживился я.

— Не забыла. Угостите девочку сигареткой.

Я раскурил сигарету и только после этого передал Ольге.

— Весьма эротично, — оценила она мою выходку.

— Оленька, как я рад вас видеть.

— Бросьте заливать.

— Нет, правда. Мне так плохо, так плохо.

— Опять свалились с балкона?

— Гораздо хуже, Оленька. Теперь я попал под поезд.

Я уже основательно опьянел. Лицо горело.

— Понимаете, я никого не любил по-настоящему. Разве что одну девочку в школе. А после — всякие легкие увлечения. И вот, представьте себе, полюбил. И не просто полюбил — замуж позвал. Хочешь ребенка — пожалуйста. Не хочешь — не надо. Все готов был для нее сделать. А она… изменила мне с человеком, который ей не то что в отцы — в дедушки годится. Представляете?

Ольга выпустила изо рта красивое колечко дыма.

— Вот клизьма, — сказала она.

Мне стало еще легче. Я с симпатией глядел на певицу.

— Оленька, я вас очень прошу, спойте «Прощай». Как в прошлый раз.

— Ну что с вами поделаешь, — улыбнулась она, — сейчас спою. А вы докурите.

Отдав мне сигарету со следами губной помады (я тут же с наслаждением затянулся), Ольга, покачивая бедрами, пошла к эстраде.

Саксофонист вскинул свой саксофон. Гитарист врубил усилитель. Пианист плюхнулся на вертящийся табурет рядом с роялем… Ольга взяла в руки микрофон и запела сильным голосом, так похожим на голос француженки, певшей «83 слезинки».

По моему телу пробежал легкий озноб.

А спустя час мы с Ольгой брели пустынными улицами ночного города. Ночь поглотила все без остатка. Мы растворились, исчезли, затерялись в густой смеси тьмы и тумана. Мы шли молча, словно бы тысячу лет знакомы, и обо всем на свете давным-давно переговорено.

— О чем вы думаете? — немного погодя все же спросил я.

— Да ни о чем, — призналась Ольга. — Я вообще редко думаю. Я живу инстинктами.

Мы опять замолчали. В рваном просвете туч показалась желтая луна. Рядом с ней мерцали далекие звезды. Из редеющего тумана выплывали дома, телефонные будки, машины… Вдалеке протяжно закричала невидимая птица. А где-то совсем близко ударил колокол, и его незатухающий гул надолго повис в сыром воздухе ночи.

Город словно вымер. В домах редко где светились окна. Хотя, в сущности, было не так уж и поздно…

25

Ольга вкатила в комнату портативный бар. Затем, ненадолго исчезнув в кухне, принесла оттуда две большие тарелки с жареным мясом.

— Ешьте руками, — сказала она, ставя тарелки на низенький столик.

— Руками? — переспросил я. — У вас нет вилок?

— Есть. Но меня возбуждает вид мужчины, который хватает мясо руками.

Она включила магнитолу. Зазвучала музыка.

— Это блюз? — спросила Ольга.

— Не знаю, — сказал я.

— Это блюз, — повторила она уже с утвердительной интонацией.

— Вполне возможно. — Я выпил стопку неразбавленного джина.

— А вы знаете, что такое блюз?

Меня уже начинало нервировать повторение одного и того же слова. Я опрокинул в себя еще одну стопку.

— Не знаю.

— Блюз, — значительно произнесла Ольга, — это когда хорошему человеку плохо. Вот как вам сейчас.

«Слова… слова… — подумал я, закрывая глаза, — Как я устал от слов…» Ольга продолжала что-то говорить, но теперь я воспринимал не значение ее фраз, а как бы их внешний вид. Они почему-то виделись мне в форме божьих коровок. Такие красненькие с черными точечками.

Я открыл глаза. Божьи коровки исчезли. Ольга переодевалась.

— Может, мне выйти? — из приличия спросил я.

— Да ладно, сидите, — разрешила она. — Мне нечего скрывать от своего народа.

Под колготками у нее были черные трусики. Очень сексуальные, надо признать.

Ольга, перехватив мой взгляд, улыбнулась.

— Если на женщине красивое нижнее белье, — погладила она бедра, — у нее даже походка становится другой.

Накинув на себя легкомысленный халатик, она, словно кошечка, прыгнула ко мне на диван.

— А теперь расскажите о себе.

Я засмеялся.

— Ну, значит, родился я… С чего начать-то?

— Детство можете опустить.

— Не знаю, надо ли вообще рассказывать. В сущности, в моей жизни одни неудачи.

— Еще как надо, — уверенно произнесла Ольга. — Это удачами ни с кем нельзя делиться. А неудачами — сколько угодно.

— Тогда слушайте.

И я, сам не зная почему, стал рассказывать. Сбиваясь, путаясь, перескакивая с пятого на десятое… Думая при этом: «Не слишком ли я откровенничаю?». Но уже и остановиться не мог.

Меня прямо несло.

Я рассказал о своей пресной жизни в Москве; о матери с ее бесконечными замужествами; об Ирине, которую я когда-то любил; о богатом и знаменитом Баварине; опять о себе — бедном и неизвестном; о Ксении с ее страстным желанием иметь ребенка… Ну и так далее.

Начинал я воспоминания в гостиной, а заканчивал уже в спальне. Ольга лежала на кровати совершенно голая. На мне была одна лишь рубашка. Когда я наконец выговорился, Ольга положила свои нога мне на плечи.

А дальше произошло то, что и должно было произойти.

Ольга стонала, и ее голос взлетал все выше и выше. Она уже почти кричала.

Тяжело дыша, я перевернулся на спину.

— Послушай! — Я едва сдерживал раздражение. — Перестань имитировать оргазм.

Ольга моментально успокоилась, и снова села в кровати.

— Я думала, тебе будет приятно.

— Мне было приятно, — сухо ответил я. — Спасибо.

— Не за что, дружок. Вообще-то мужчины внушают мне отвращение, — призналась она. — Я предпочитаю женщин. Они намного ласковее и умнее.

— Умнее?

— Ну да. Только умная женщина умна иначе, чем умный мужчина. По-женски. Но как раз это меня больше всего и возбуждает.

— Зачем же ты легла со мной в постель?

— Исключительно из уважения к твоим литературным способностям, — засмеялась Ольга.

— Ты просто меня пожалела, — понял я. — Ведь правда, пожалела?

— В общем, да, — не стала она отрицать. — Мне всех почему-то жалко. И тебя, которого никто не хочет печатать; и Ирину, с который ты по-свински обошелся семь лет назад; и Ксению, которая хочет девочку, а этот дурак муж не хочет. Впрочем, и мужа жалко — крутит каждый вечер какое-то барахло в полупустом зале… Баварина мне тоже жаль, несмотря на его славу и деньги…

— А себя тебе не жалко?

— Себя мне больше всех жалко, — тотчас ответила Ольга. — В особенности мне жалко себя по вечерам. Хотя, нет — по утрам тоже жалко. — Она помолчала. — Как странно. Маленькой я мечтала поскорее вырасти. Стать взрослой. А сейчас снова хочется в детство…

Я начал неторопливо одеваться.

— Слушай, а хочешь, я стану твоей любовницей? Мне нравится это слово. Любовница. Оно происходит от другого хорошего слова — любить.

— Ты же предпочитаешь женщин.

— А я как солнце — меня на всех хватит.

— Да нет, — застегнул я ремень на джинсах, — не хочу.

— Зря отказываешься, — с легкой обидой проговорила Ольга.

Я положил руку на ее голый живот.

— Пойду, пожалуй. А завтра, наверное, уеду в Москву. Здесь мне больше делать нечего.

— Давай я провожу тебя до поезда, — предложила Ольга. — А то ведь одному всегда как-то неуютно уезжать.

— Не надо, — поцеловал я ее в кончик носа. — Пострадать хочется.

И я ушел.

26

Последний сеанс в кинотеатре, где работал Дерябин, начинался в десять вечера. У стеклянного окошечка кассы никого не было. Скучающая кассирша покрывала ногти перламутровым лаком.

— Хороший фильм, не знаете? — спросил я у нее.

— Эротика, — с гримасой отвращения ответила она. — Пойдете?

Я кивнул.

— Тогда берите сразу пять билетов.

«Да, все в жизни повторяется, — подумал я, — и тут уж ничего не поделаешь». Но на сей раз я не стал с ней спорить, а купил пять билетов и прошел в пустой зрительный зал.

Свет погас, и на экране замелькали голые тела.

А я опять перенесся в «президентский» номер и танцевал с Ксенией при свечах, сжимая ее податливое тело и целуя чувственные губы… Это было прямо какое-то наваждение. «Боже мой, грустно-то как», — думал я, глядя на экран, где парочка занималась любовью…

Когда фильм кончился, я зашел к Сереге.

— А, Руднев, это ты. А я думаю, что там за дурак приперся на последний сеанс. Как делишки?

— Прекрасно, — сказал я, — просто прекрасно. Ксения мне изменила.

— Ну, положим, она мне изменила, — уточнил Серега.

— Тебе она изменила со мной. А мне — с Бавариным.

— С Бавариным? С тем самым?!

— Да. С тем самым.

— Ни фига себе, — покачал он головой. — А я вчера его фильм крутил. Очень талантливый режиссер.

— С чем тебя и поздравляю.

Дерябин выставил на стол две банки пива.

— Давай все по порядку.

Я подробно рассказал о своем любовном послании, о нашем разговоре на скамейке у озера и даже о том, как я переспал с Ольгой. Рассказывая, я с новой силой ощутил горечь от того, что Ксения предпочла Баварина, а не меня. Стало так обидно…

— Увы, несовершенен этот мир, — философски изрек Серега, попивая пиво. — Ты любишь Ксению, а спишь с какой-то Ольгой. Ксения любит меня, а спит с тобой и Бавариным. Баварин любит свою жену, а та спит с негром, хотя наверняка любит кого-то третьего. Я не удивлюсь, если негритянка, с которой я случайно переспал в экспрессе «Москва — Новороссийск», окажется женой этого самого Джима. Да, несовершенен мир, — повторил он, качая головой. — Но мир и должен быть несовершенен. Как только он станет совершенным, он тут же погибнет.

— Серый, кончай блистать интеллектом, — поморщился я. — Лучше посоветуй, что мне теперь делать?

— Харакири, — посоветовал Серега.

Я пропустил его совет мимо ушей и снова принялся бередить кровоточащую рану.

— Представляешь, я ей в любви объясняюсь, а она мне про Баварина, какой он бедный и несчастный…

— Не переживай, Руднев. Женщинам не стоит верить на слово. Они говорят об одном, думают о другом, а отдаются третьему.

— Ты хочешь сказать, что Ксения меня все же любит?! — ухватился я за его слова, как утопающий за соломинку.

— Во всяком случае, отвращения она к тебе не испытывает. Что же касается Баварина, то, я думаю, Ксения его просто пожалела. Певица из кабака вон тоже тебя пожалела, не так ли? Наши русские женщины очень жалостливые. Их хлебом не корми, дай только с кем-нибудь пострадать. А тут такая знаменитость и одновременно с этим глубоко несчастный мужик. Как не пожалеть?..

Я в возбуждении прохаживался по узкому пространству между стеной и кинопроекторами.

— А вдруг она его все-таки любит? — не оставляли меня сомнения.

— Никогда, Руднев, не надо думать хуже, чем есть на самом деле. — Серега допил пиво и, смяв банку, выкинул ее в мусорную корзину. — Разве она тебе говорила, что любит Баварина? Нет. Еще раз повторяю: она его пожалела. А любовь и жалость — разные вещи, хотя в чем-то и схожи. Если бы Ксения действительно любила Баварина, то называла его по имени, а не по имени-отчеству.

Последний Серегин аргумент показался мне несколько натянутым.

— Что за ерунда, — раздраженно сказал я. — Называть Баварина по имени просто его возраст не позволяет.

— Трахаться с ним ей возраст позволяет, а называть по имени не позволяет.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь?

Дерябин взял со стола мою банку пива, которую я даже не открыл.

— А к тому, Руднев, что нам надо забыть на время взаимные распри и объединиться против общего врага — Баварина. Помнишь, как русские князья объединялись против татаро-монголов?

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— Ты шутишь, что ли?

— Вполне серьезно. Нам надо отбить Ксению у Баварина.

— «Нам», — саркастически хмыкнул я. — И каким же образом?

— Давай думать.

И мы начали думать. Вернее, Серега начал думать, а я все ходил и ходил из угла в угол. При этом поймав себя на мысли, что в точности такая же картина наблюдалась несколько дней назад. У Дерябина дома. Я ходил из угла в угол, а Серый размышлял о том, где бы достать доллары…

— Есть! — выкрикнул Серега. — Есть одна совершенно фантастическая идея!

Я подскочил к нему.

— Ну?! Ну?!

— Познакомь Баварина со своей матерью. Я уверен — она не упустит такой лакомый кусочек.

В первую минуту я даже не нашелся, что ответить. Просто ошалело глядел на его довольную физиономию.

— Нравится идейка? — спросил Дерябин.

Идейка казалась мне чудовищной.

— Как ты можешь такое предлагать?! — с трудом сдерживая закипающую в душе ярость, сказал я.

— А что? — искренне удивился он. — Твоя мать наверняка клюнет. Сам же говорил — она сейчас не замужем. А куда Ксюшке тягаться с этакой волчарой!

— Заткнись, Серый! — процедил я сквозь зубы.

— Да я тебе отличный совет даю!

— Я не нуждаюсь в подобных советах. Лучше пойду к Баварину и набью ему морду. Как мужчина мужчине.

Серега чуть пивом не подавился от смеха.

— Ой, не могу, — громко хохотал он. — Вот уж правду говорят, влюбленность — род сумасшествия. И чего ты этим добьешься? Ксения станет жалеть Баварина еще больше. А тебя просто возненавидит. Не говоря уж о том, что Баварин выкинет твой гениальный сценарий на помойку. — Он закурил. — Не плюй в колодец, Руднев. А представляешь, если ему сценарий понравится и он захочет делать фильм? Режиссер с мировым именем снимет фильм по твоему сценарию! Ты же сам мне тут три часа доказывал, что ваша встреча в поезде — случай, который бывает раз в сто лет! Трамплин, с которого ты сможешь прыгнуть черте куда!..

— Трамплин, случай… — с отвращением повторил я. — Если бы не этот идиотский случай, Ксения сейчас была бы со мной.

— Или со мной, — вполне резонно заметил Дерябин. — Что толку говорить о том, чего нет. Если б у бабушки выросли усы, она была бы дедушкой.

— Это верно, — несколько поостыл я. — Но то, что ты предлагаешь, мне абсолютно не подходит. Снова идти к этому типу. Улыбаться. Заискивать. Нет, я не могу. Противно.

— Ой-ой-ой, какие мы гордые. Пойми, Руднев, здесь гордость не уместна. Тут надо хитростью брать. Чтоб и волки, и овцы сыты были.

— Господи, что за бред! — опять взорвался я. — Волки и овцы сыты! Что я ему — мать в гостиницу приведу?! «Знакомьтесь, Евгений Петрович, это моя маман».

Серега невозмутимо дымил сигаретой.

— Я смотрю, Руднев, у тебя совсем котелок не варит. Зачем ее вести в гостиницу? Пригласи Баварина в гости. И все дела.

— Так он и пойдет.

— Соври чего-нибудь. Тебе главное — с матерью его познакомить… Поверь, я дело говорю.

Мне надоело выслушивать весь этот вздор.

— Ладно, Серый, кончай мозги пудрить! — Я направился к двери. — Пока.

— Подумай! — крикнул он вслед.

Электронные часы в темном фойе показывали полночь.

27

Утро вечера мудренее. И на следующий день совет Дерябина не казался мне таким уж диким и невыполнимым. Скорее наоборот. Чем больше я об этом думал, тем больше понимал — Серега, пожалуй, прав. В самом деле, все от этого только выигрывали. Баварин избавился бы от комплексов, связанных с женой-изменницей; мать получила бы состоятельного супруга, а Ксения, в свою очередь, получила бы хороший жизненный урок и вернулась ко мне… Или к Сереге?.. В последнем варианте следовало еще разобраться. Но не сейчас.

Сейчас главное — отбить Ксению у Баварина.

И с этой конструктивной мыслью я отправился в отель «Северный Палас».

Усатый портье, увидев меня, заулыбался.

— Желаете снова провести у нас ночь?

— Несколько позже, — ответил я. — А Баварин у себя, не знаете?

— У себя, у себя, — покивал портье. — Только он теперь перебрался в «президентский» номер. Где вы изволили останавливаться.

Я поднялся на второй этаж и постучал в знакомую дверь.

— Да-да! — раздался жизнерадостный голос.

Я вошел.

Баварин завтракал. Сидя в коротком темно-синем махровом халате за столом, он ел раков с рисом. Мое неожиданное появление явно не привело его в восторг. Он скорчил такую гримасу, словно случайно проглотил живую лягушку. Во мне тоже всколыхнулась былая ненависть.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы вышло приветливо, — Приятного аппетита.

— Спасибо, сынок, — настороженно ответил он и вытер губы краем салфетки. — Я догадываюсь, зачем ты пришел. Нам надо поговорить, верно?

— Верно, — ответил я, без приглашения усаживаясь в кресло. — И я с нетерпением жду, что вы скажете о моем сценарии.

— О сценарии? — поползли его брови вверх. — А я думал…

— Вы думали, я пришел выяснять с вами отношения? Нет, здесь все ясно. Ксения предпочла вас, о чем еще говорить?

Он облегченно вздохнул.

— Признаться, я полагал, что ты, сынок, воспримешь все это, ну… несколько иначе.

— Я привык к ударам судьбы. Поэтому ставлю на Ксении жирный крест.

— Вот это правильно, — одобрительно кивнул Баварин. — Тебе сейчас надо новые сценарии писать, а не с бабами валандаться. Хочешь бутерброд? — Он на радостях протянул мне кусок булки с гусиным паштетом.

Утром я позавтракал на скорую руку, поэтому не стал отказываться.

— Как тебя зовут, сынок, все забываю спросить.

— Александр, — ответил я с набитым ртом.

— Понимаешь, Саня, — доверительно заговорил он, — ты человек еще молодой, и у тебя все впереди, А для меня Ксюша, можно сказать, лебединая песня. — Баварин грустно посмотрел на свое отражение в зеркале. — Через каких-нибудь десять лет от меня ничего не останется. Одни руины. Да и сейчас я, в сущности, уже старик.

— Вы не старик, вы просто живете долго, — сделал я двусмысленный комплимент.

— Вот именно, долго. Очень долго. Поэтому Ксения привлекает меня не столько даже сексуально, сколько… Словом, я смотрю на нее будто через призму времени…

«Ври больше», — подумал я про себя.

— С ней я становлюсь двадцатилетним юношей, — с воодушевлением продолжал Баварин. — Мне хочется путешествовать, снимать новые фильмы, перевернуть весь мир!

— Ну а все же, как насчет моего сценария?

Баварин виновато покачал головой.

— Еще не дочитал. Но обещаю завтра же дочитать. Ты приходи вечерком… — Он секунду подумал. — А знаешь что, давай я тебе сам рукопись занесу.

Лучшего поворота событий трудно было себе и представить. Вырвав из блокнота чистый лист, я записал адрес матери.

— Пожалуйста, заходите. Заодно вас с матерью познакомлю. Она известная в городе художница.

— Да? Я очень люблю живопись. А касательно сценария уже сейчас могу отметить: в тебе, сынок, что-то есть. Особенно мне нравится, что твой сценарий написан с легкой болью. PI эта боль прямо сюда бьет, — постучал он пальцем в грудь: там, где сердце. — Как будто про меня написано. Про мою жизнь. — А хочешь, я тебе расскажу о своей жизни?

Даже не дождавшись ответа, он битый час с нудными подробностями рассказывал, как его жена Инна изменяла ему с негром Джимом.

28

Выйдя из гостиницы, я направился к матери в мастерскую. Первая половина Серегиного плана блестяще удалась — завтра Баварин обещал прийти ко мне в гости… Я так глубоко задумался, что невольно вздрогнул, когда над ухом раздался зловещий голос:

— Раскошеливайся, приятель, если не хочешь пулю схлопотать.

Под мою правую лопатку уперлось что-то твердое. Я резко обернулся. Позади стоял ухмыляющийся Журавлев.

— Привет, старичок, — сказал он, убирая в карман шариковую ручку, которой ткнул меня под лопатку. — Что, испугался?.. Как поживаешь?

— Нормально.

— Смотрел интервью по ящику?

— Смотрел.

— Ну и как?

— Классно сработано.

Журавлев заулыбался еще шире.

— То ли еще будет, старичок. Знаешь, куда я сегодня еду?

— Нет. А куда?

— В Москву! Эх, блин! Знал бы ты, Руднев, какие у меня там были девочки во время учебы. Пальчики оближешь. Приеду — обязательно пройдусь по старым явкам.

— А зачем едешь?

— На международную конференцию. Съедутся телевизионщики со всего мира.

Поболтав минут десять, мы разошлись в разные стороны. Журавлев пошел на вокзал покупать билет в Москву, а я в мастерскую. Посмотреть, как отреагирует мать на предстоящий визит Баварина.

Мать отреагировала неплохо.

— Баварин? — с интересом переспросила она. — Помню, в молодости мне нравились фильмы с его участием. Он же как актер начинал. Симпатичный был мужичок.

— Он и сейчас еще ничего, — заверил я ее.

Мать задумалась.

— Но его же надо будет чем-то угощать. Я приготовлю кофе и яичницу.

— Ну, мать, ты даешь! Тут, можно сказать, судьба моя решается, а ты — кофе с яичницей. Не-ет, нужен королевский стол. Ты представляешь, сколько всего должно было совпасть, чтобы я, никому не известный журналист, и Баварин, всем известный кинорежиссер, оказались в одном купе. — Я начал загибать пальцы: — Во-первых, надо было, чтобы ему изменила жена. Во-вторых, чтобы он поехал именно сюда. В-третьих, чтобы он зашел в мое купе. В-четвертых…

— Хватит, хватит, — мать демонстративно заткнула уши. — Я все поняла. Тебе выпала редкая удача, правильно?

— Пока не выпала. Или скажем так — выпала процентов на пятьдесят. Но если ты мне поможешь…

— Естественно, помогу. Завтра будем отмечать мой день рождения.

— У тебя же день рождения в январе.

— Для карьеры сына я готова на все. Теперь у меня день рождения в мае. Справим по высшему разряду. Кстати, не знаешь, какое у твоего Баварина любимое блюдо?

— Курица, — сказал я, — жареная.

— Зажарю ему четыре курицы, — тут же решила мать. — Пускай обожрется.

— И ты сама все будешь готовить?

— Ой, нет, — замахала она руками. — На такой подвиг я не способна. Попрошу соседку, Анну Федоровну. Думаю, она не подкачает…

И Анна Федоровна не подкачала. Стол, накрытый в гостиной, буквально ломился от всевозможных блюд. Мать, кстати говоря, тоже не подкачала. Она накрасилась и надела блестящее платье с глубоким вырезом на спине. Увидев мать, Баварин напрочь забыл о цели своего визита. То есть о моем сценарии.

— Вы прекрасны, прекрасны, — с ходу начал приставать он к матери. — Кто занимался вашим туалетом?

— Свой туалет я мою сама, — сострила мать. — Прошу к столу.

И она открыла дверь, ведущую в гостиную. Баварин так и ахнул.

— Неужели все это роскошество в мою честь?

— Отчасти и в вашу. Но, в основном, в мою.

— У мамы сегодня день рождения, — скромно, как и подобает примерному сыну, пояснил я.

— Что ж ты мне, Саня, сразу-то не сказал?! — Баварин склонился к материнской ручке. — Поздравляю, поздравляю… И сколько же вам стукнуло, если не секрет?

— …надцать! — рассмеялась мать.

Они прошли в гостиную, с увлечением разговаривая. Глядя на них со стороны, я отметил, что мать с Бавариным очень даже неплохо смотрятся рядом. Оба такие моложавые. Платье матери красиво обрисовывало ее фигуру. Лифчиком она себя не стеснила. Баварин тоже был как огурчик. В светлой спортивной рубашке и пиджаке в «елочку».

Мы сели за стол. Я положил в хрустальные бокалы кубики льда и залил их шампанским.

— За самую красивую женщину в мире! — провозгласил тост Баварин.

— За наше знакомство, — добавила мать.

— Ура! — выкрикнул я.

И мы все трое, чокнувшись, выпили.

А затем принялись за салат оливье, мясной рулет с черносливом, заливную рыбу и другие разные вкусности, которые наготовила старательная Анна Федоровна. Баварин, конечно же, налегал на жареную курятину.

— Вот вы, наверное, думаете, что я сейчас с вами сижу, — громко говорил он, выворачивая бедной курице ногу. — Ничего подобного, дорогие мои! В метафизическом плане меня здесь нет.

— А где же вы? — стреляла в него мать накрашенными глазами.

— В метафизическом плане я крест на Голгофу тащу! — отвечал Баварин, впиваясь крепкими зубами в куриное мясо.

Я тем временем ел горячие лепешки с хрустящей корочкой, щедро намазывая их медом. Мать попивала свой любимый ликер «Стингер».

В общем, все шло как по маслу.

— Вы знаете, Светлана, — наклонялся Баварин к матери, почти касаясь губами ее волос, — я так несчастен.

— Но почему, Евгений? А ваша слава, богатство?

— При чем тут богатство? Деньги счастья не приносят. Удовлетворение — да. Но счастье… — Губы режиссера настойчиво тянулись к материной шее.

Мать отстранялась. Но только так, слегка.

— Не надо, Евгений. Давайте лучше выпьем.

— Давайте, — с радостью соглашался Баварин.

Они выпили.

Мать достала из пачки сигарету. Баварин был тут как тут с зажигалкой.

— Разрешите за вами поухаживать?

— Разрешаю.

Потом Баварин, видимо вспомнив, что он в гостях у художницы, с показным интересом рассматривал висящие на стенах полотна.

— Как вам удается писать такие чудесные картины? — поминутно восклицал он.

— Как удается? — Мать меланхолично водила кончиками пальцев по щеке. — Для этого надо, чтобы в душе звучала чистая и светлая мелодия. Тогда рука сама собой скользит вслед за кистью. Когда я пишу картину, я всегда пытаюсь вернуться к ощущениям детства. Наверное, причина в том, что я еще недостаточно взрослая, хотя уже далеко и не ребенок…

— А я, когда снимаю фильм, — не отставал от матери Баварин, — стараюсь проецировать на экран свою нервную систему. Моя цель — показать белое на белом…

И так далее, и тому подобное.

Короче говоря, на исходе второго часа нашего застолья, мать твердо решила:

— Я буду писать ваш портрет, Евгений. Ваши глаза так выразительны. Я хочу писать ваши глаза. Не волнуйтесь, это не займет много времени. Каких-нибудь пять-шесть сеансов.

На моей памяти мать не раз собиралась писать портреты своих мужей. Чем заканчивались сеансы, мне хорошо известно. У нее нет не только этих портретов, а даже обыкновенных фотографий.

Я мысленно поздравил себя с победой.

— Не хотите ли съездить ко мне в мастерскую? — предложила мать Баварину. — Там хранятся мои лучшие работы.

— С удовольствием, — сказал Баварин, целуя ей ручки не знаю уж в который раз. — С вами не то что в мастерскую, на край света готов ехать.

И они отчалили.

Я подошел к зеркалу.

— Ну, что скажешь? — спросил я у своего отражения.

— По-моему, все зашибись, — ответило отражение. — Остается только подождать результатов.

29

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Я лежал с открытыми глазами и ждал, когда же мать возьмет трубку. Звонки не прекращались. Пришлось мне вставать и идти к телефону. Матери дома не было. По-видимому, она все еще показывала Баварину свои лучшие работы.

Я снял трубку.

— Слушаю.

— Привет, — сказала Ирина.

— Привет, — ответил я.

— Узнал, кто говорит?

— Еще бы.

Наступила пауза.

— Чем занимаешься? — спросила она. — Спишь, что ли?

Я посмотрел на светящийся циферблат часов. Второй час ночи.

— Сплю, а что тут необычного?

— Да нет, ничего. А я вот никак не могу уснуть.

— Почему?

— Не привыкла спать одна.

— Ах, да, — вспомнил я. — Журавлев же в Москву укатил.

— Укатил, — эхом отозвалась Ирина.

Опять наступила долгая пауза.

И вдруг…

— Саша! Сашенька! — захлебываясь, заговорила Ирина. — Я люблю тебя! Люблю! Я больше не могу без тебя! Приходи! Скорее приходи!.. Ты мой серенький волчонок!

Она то ли плакала, то ли смеялась. Я никак не мог понять. Сердце учащенно колотилось.

— Ира, — хрипло произнес я. — Ира…

А дальше все было, как во сне.

Я торопливо одевался. Бежал вниз по бесконечной лестнице. Потом несся по ночным улицам. Меня догонял милицейский «газик». Я что-то сбивчиво объяснял милиционеру, совал ему в руки мятые деньги. За окном милицейской машины мелькали уличные фонари. Снова подъезд. Снова бесконечная лестница.

Дверь.

Резкая трель звонка.

Торопливые шаги.

И наконец — как освобождение, как облегченный вздох, Ирина…

Ни слова не говоря, мы кинулись в объятия друг друга. И я опять, как тогда, тысячу лет назад, в девятом классе, ощутил ее всю.

Упругие груди. Выпуклый лобок. Округлые колени.

Мы стали лихорадочно срывать друг с друга одежду. Все это мы проделывали молча, словно в немом кино. И, сорвав с себя все до последнего, мы прижались друг к другу горячими телами.

Я с восторгом овладел ею.

Меня пронзило такое острое наслаждение, что мне на миг показалось, будто сейчас я потеряю сознание.

А потом мы лежали на широкой кровати и при свете маленького ночника тихонько разговаривали.

Ирина нежно дотронулась до моей небритой щеки.

— Какой колючий. Поводи мне щетиной по спине. — Она легла на живот.

Я принялся осторожно водить.

— Как приятно. — Ирина грациозно изгибалась. — Немножко пониже. Ага, вот здесь. — И, снова повернувшись ко мне лицом, требовательно спрашивала: — Ты думал обо мне, думал?!

— Да, — отвечал я, — все время.

И это была чистая правда.

— А ты думала обо мне? — тоже спрашивал я.

— Женщина никогда не забывает своего первого мужчину. А я тебя к тому же еще и любила. И сейчас люблю.

— Любишь, а вышла замуж за Журавлева, — с укором произнес я.

Ее глаза гневно блеснули в свете ночника. А ты хотел, чтобы я всю жизнь ждала тебя и страдала?

— Нет, почему же, — смущенно пробормотал я, в глубине души сознавая, что, пожалуй, именно этого я и хотел.

— Я и вправду очень страдала, — уже спокойно продолжала она. — После твоего отъезда жизнь превратилась для меня в бесконечную череду унылых дней и ночей. Мир стал как мертвая декорация. Дома, машины, люди, деревья… Мне все время казалось, что ничего этого нет на самом деле. Не существует. А иногда начинало казаться, что я тоже не существую. Что и я — декорация к какой-то глупой пьесе.

Ирина, прижавшись ко мне, заплакала.

— Прости, прости… — стал я покрывать быстрыми поцелуями ее лицо, чувствуя губами соленые слезинки, катившиеся у нее по щекам.

— Ни за что не прощу, — всхлипывая, говорила Ирина, однако же, отвечая на мои поцелуи. — Ни за что. Как ты мог так жестоко поступить? Почему ты тогда уехал?

Почему?.. Я и сам частенько задавал себе этот вопрос. В сущности, я ведь вовсе и не уехал. Я убежал. От этого захолустного города, от своего трусливого детства, от матери с ее мужьями, ну и, конечно, от Ирины, которой я почему-то должен был отомстить, а отомстив, не почувствовал в душе никакого удовлетворения… Это уже потом, гораздо позже, я понял, что поменял провинциальное шило на столичное мыло. Баварин ведь по большому счету прав — везде одно и то же. Но семь лет назад, стоя в коридоре мчавшегося в Москву скорого поезда и высунув голову в окно, я ощущал чуть ли не душевный оргазм от сознания, что впереди меня ждет другая, прекрасная жизнь, наполненная головокружительными приключениями и волнующими острыми переживаниями. Так я тогда думал.

Сейчас я уже так не думаю.

Ничего этого я Ирине говорить не стал. А сказал:

— Я был просто дурак, — что по сути тоже было верно.

Иру вполне устроило такое объяснение моего предательства. Тем более, что я лежал рядом с ней, словно и не было долгих семи лет.

«А может, их и в самом деле не было?» — подумал я. Может, мне все это приснилось? Или они были в какой-то другой жизни. Параллельной… Впрочем, я не стал углубляться в метафизические дебри. А опять занялся с Ириной любовью.

— Не могу, не могу, не могу, — тяжело дышала Ирина. Ее голова свесилась с кровати, и длинные распущенные волосы метались по полу. Наконец ей удалось получить разрядку, и она, счастливая и расслабленная, улеглась головой на подушку. — Принести, пожалуйста, мои трусики, — попросила она.

Я сходил в прихожую и в ворохе нашей одежды отыскал бледно-розовые трусики. «Как странно, — подумал я, глядя на них. — Еще вчера я был готов чуть ли не топиться из-за Ксении. А сейчас я вспомнил о ней лишь постольку, поскольку у нее были точно такие же трусики».

Ирина, включив верхний свет и надев трусики, прошлась по комнате.

— Как я тебе? — спросила она, поворачиваясь в разные стороны, будто манекенщица на подиуме.

— Высший класс! — показал я ей большой палец» — Ты совсем не изменилась.

— Да, как же, не изменилась. — Ирина подошла к зеркалу и стала внимательно себя разглядывать. — Ну, вообще-то тело у меня еще красивое, — сделала она вывод. — Несмотря на мои двадцать пять лет.

— Подумаешь, двадцать пять лет. В этом возрасте все только начинается.

— Что все?

— Хотя бы наша прерванная любовь.

Ирина вернулась к кровати и, присев, пристально посмотрела мне в глаза. — Ты, правда, вспоминал меня?

— Мужчина никогда не забывает свою первую женщину.

— Ах ты, плагиатор! — Она схватила меня за шею и принялась шутливо душить. Я начал шутливо сопротивляться. Постепенно наша борьба перешла в любовные ласки. Наклонившись ко мне, Ирина в долгом страстном поцелуе всосала мой язык к себе в рот. Мне даже больно от этого сделалось. Больно и приятно.

И в очередной раз мы растаяли в объятиях друг друга.

30

Хотите — верьте, хотите — нет, но мы не вылезали из кровати четверо суток. Не вылезали бы и дольше, но возвращался из Москвы Журавлев. Поэтому на пятый день я, нехотя одевшись, пошел домой.

Баварин и мать завтракали.

Маститый кинорежиссер сидел на кухне совершенно по-домашнему. В моих тапочках и своем темно-синем халате.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Угу, угу, — закивал Баварин, прожевывая пельменину.

— Есть будешь? — как ни в чем не бывало спросила мать, словно я не исчезал на четыре дня, а вышел на минутку купить сигарет.

— Спасибо. Не откажусь.

Она поставила на стол еще одну тарелку с пельменями.

— Так вот и обманывала меня все время, — прожевав, сказал Баварин, обращаясь к матери.

— О чем речь, если не секрет? — поинтересовался я, обильно поливая пельмени кетчупом.

— Да рассказываю Светлане о своей неверной жене. Это ж кем надо быть, чтобы с негром… — опять завел он старую пластинку.

— Между прочим, Евгений Петрович, — прервал я его стенания, — вы в прошлый раз так ничего и не сказали о моем сценарии.

— Чего тут говорить? Отличный фильм может получиться.

— А как он вам с точки зрения литературы?

— С точки зрения литературы можно было и получше написать.

Баварин принялся помешивать ложечкой в своей чашке.

— Совершенству нет предела, — ответил я, несколько уязвленный его замечанием.

— Верно. Да я не про то. Понимаешь, сынок, ты показываешь, что умеешь писать. А ты не показывай. Ты пиши!

— Успокойся, милый, — примирительно сказала мать. — Расскажи лучше что-нибудь о кино. Вот кто твой любимый русский режиссер? Ну, кроме тебя самого, разумеется.

— Из русских кинорежиссеров я больше всего люблю Спилберга! — раскатисто захохотал Баварин и тут же, поперхнувшись, надсадно закашлялся.

Мать принялась заботливо стучать его по спине.

…Вечером того же дня вернулся из Москвы Журавлев. Но на наших отношениях с Ириной это уже никак не могло отразиться. Мы вновь стали любовниками, что было неизбежно. И теперь встречались в мастерской матери. Мать окончательно забросила свою работу над сказками Андерсена, с головой погрузившись в суровую прозу жизни. Поэтому мастерская была в полном нашем распоряжении. Диван, оставшийся от первого (или от второго) отчима был, конечно, похуже и поуже журавлевской кровати, но нас это мало волновало.

Как-то раз мне позвонил Журавлев и попросил зайти к нему на работу, в телецентр.

Я зашел.

Угостив меня голландским пивом с солеными орешками, он принялся весело рассказывать:

— Все идет о'кей, старичок. На главного там, — он ткнул пальцем в потолок, — уже косо смотрят. Это я в Москве постарался. Так что скоро он будет тут не руководить, а туалеты убирать.

— А кто станет руководить? — с деланным простодушием спросил я.

— Ваш покорный слуга! — Журавлев по-американски закинул ноги на стол. — Слушай, старичок, опять требуется твоя помощь. Во как требуется, — провел он ребром ладони по шее.

— А в чем дело?

— Намечается загранкомандировка в Швейцарию. Надо, чтобы ехал я, сам понимаешь.

— Так поговори с Бавариным.

— Может, ты поговоришь?

— Почему я? Какая разница?

— Большая, старичок, — хитро прищурился Журавлев. — Ты же ему теперь почти что сын.

— Откуда такая информация?

— Это ж провинция, старичок. Здесь всем все известно друг про друга.

Так как подобная просьба была мне только на руку, я, для вида поломавшись, согласился переговорить с Бавариным. После чего Журавлев перешел на свои любовные похождения в Москве.

— Если б ты только знал, старичок, с какой классной девчонкой я там познакомился!

— С девчонкой? Она что, несовершеннолетняя?

— Ну, не совсем, конечно, с девчонкой, — поправился он. — Ей лет тридцать пять. Но дело же не в этом, сам понимаешь. Мы с ней трое суток из кровати не вылезали.

Я тут же про себя отметил, что мой рекорд ему побить не удалось.

— А как же конференция?

— Эх, старичок, какая к черту конференция? Сколько нам еще осталось? Лет пятьдесят, не больше, И что мы будем вспоминать перед смертью? Вшивые конференции или тех прекрасных женщин, которые дарили нам свою любовь?

— Отлично сказано! — похвалил я.

— Такая женщина, — с удовольствием продолжал он предаваться воспоминаниям. — Просто мечта поэта. — На его губах блуждала мечтательная улыбка.

— Везет же тебе, Журавлев, — с притворной завистью сказал я.

— Чего ты теряешься, не пойму? Найди себе замужнюю бабу. Да наставь ее мужу рога.

— Тут надо все хорошенько обдумать. Как говорится, семь раз отмерь, один раз отрежь.

— Пока ты будешь семь раз мерить, другой отрежет и поминай как звали, — захохотал довольный Журавлев.

В общем, спустя два дня я попросил Баварина помочь Журавлеву. Баварин не отказал. И еще через день Журавлев жал мне руку и горячо благодарил. В Швейцарию посылали его.

— На две недели, — радостно сообщил он. — Представляешь, старичок, две недели в Женеве!

Две спокойные недели с Ириной, прикидывал я тем временем про себя. Не Бог весть сколько, конечно. Но все-таки…

31

— Подожди, Саша, — сказала мать, когда я уже собирался идти на свидание с Ириной. — Мне надо с тобой поговорить.

— Только покороче, — сразу же предупредил я. — А то я опаздываю.

— Видишь ли, в чем дело. — Она достала сигарету, сунула в рот и щелкнула зажигалкой. — Вчера ночью ко мне пришли сразу все покойные мужья.

— И позвали тебя с собой?

— Нет. Благословили.

— На что благословили?

— На новый брак.

— С кем? — спросил я, хотя можно было и не спрашивать. И так понятно.

— С Бавариным. А ты думал, еще с кем-нибудь?

— Ну, мать, ты даешь, — с восхищением произнес я. — А самого-то Баварина, надеюсь, обрадовала?

— Что значит, обрадовала? — передернула она плечами. — Он сделал мне официальное предложение.

— А как все это было?

— Мы сидели в уютном ресторанчике под названием «Тет-а-тет», — начала рассказывать мать. — И ко мне подбежала такса, миленькая такая. Она стала облизывать мои ноги. Я говорю Евгению в шутку: «Пожалуй, я тоже заведу себе таксу». А он так серьезно отвечает: «Хочешь, я буду твоей таксой?»

Она замолчала. Я ждал продолжения. Но, по-видимому, мать сказала все, что хотела.

Я был несколько обескуражен.

— И ты считаешь, что таким образом он сделал тебе предложение?

— А разве нет?

— Ну-у… не знаю.

— Зато я знаю, — уверенно отрезала мать. — По этой части у меня большой опыт.

С ней трудно было не согласиться. Чего-чего, а опыта матери не занимать.

— А как он еще должен был делать предложение? — продолжала она, выкинув окурок в пепельницу. — Сказать открытым текстом: «Выходи за меня замуж»? Женя никогда этого не скажет. Он все-таки творческая личность.

— А его жена? Ведь Баварин с ней, кажется, еще не развелся.

— Пустяки какие. Разведется.

— И потом, у него же здесь есть… э-э… — Я специально помедлил.

— Девица, что ли? Женя мне рассказывал. Пускай немного пострадает. Молодой девушке это полезно.

Мать закурила новую сигарету.

— Ты думаешь, Баварин тебя любит? — спросил я.

— Думаю, любит, — кивнула она. — Ты бы видел, как он за мной ухаживает, какие дарит цветы, какие говорит слова…

И еще в Баварине есть что-то от мужика, — принялась рассуждать мать. — А это большая редкость в мужчинах. Я не могу объяснить на словах. Вернее, могу, конечно, но выйдет не то. Я просто чувствую в нем мужика. По-звериному. Вот уж чего не было, того не было в моих покойных супругах, царство им всем небесное… Да, кстати, — резко перескочила она на другое, мы завтра с Женей едем в Москву, а оттуда летим в Канны.

— Ему дали первую премию?

— Пока еще не дали. Но фильм в явных фаворитах у прессы. Так что, возможно, и дадут. — Мать сжала пальцы в кулачки и, поднеся их к плечам, слегка потянулась. — Как все-таки приятно, когда у истории с плохим началом хороший конец.

Но на самом деле это был еще не конец. Вечером следующего дня в прихожей раздался звонок. Я открыл дверь.

На пороге стояла Ксения. Мне показалось, что я не видел ее лет триста.

С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Можно войти? — спросила она.

Я посторонился.

— Входи.

Она шагнула в квартиру. — Твоя мать дома? Ах, вот оно что…

— Нет.

— Ты не будешь возражать, если я ее подожду?

— Думаю, что ты ее не скоро дождешься. В последнее время она здесь редко появляется.

— Понятно, — мрачно усмехнулась Ксения.

Мы снова замолчали. Вроде как и говорить было не о чем.

— Хочешь кофе? — предложил я и, не дожидаясь ответа, ушел на кухню. — Проходи пока в комнату, — крикнул я оттуда.

Смолов немного кофейных зерен, я сварил кофе.

Когда я с двумя чашечками и легкой закуской на подносе вернулся в комнату, Ксения сидела на диване. В пепельнице лежал окурок.

— Я здесь курила. Ничего?

— Ничего, — ответил я, ставя поднос на журнальный столик. — Прошу.

Она взяла в руки чашку, но, не сделав и глотка, поставила ее обратно.

— Этот подлец изменил мне, — тихо проговорила она.

Подлецом был, разумеется, Баварин.

— Да-а, — изобразил я на лице изумление. — Надо же.

— И знаешь, с кем?

Я не знал.

— С твоей матерью.

— Что ты говоришь?! Не может быть!

— Перестань кривляться, — поморщилась Ксения.

— Надеюсь, ты пришла не за тем, чтобы придушить мою дорогую мамочку? — спросил я.

— Вот еще! Я просто хочу на нее посмотреть.

И тут, словно по заказу, раздался звонок в прихожей.

— Сейчас посмотришь.

32

Когда я, Баварин и мать вошли в комнату, Ксении там не оказалось. Не успел я удивиться этому обстоятельству, как она появилась из дверей другой комнаты. Не знаю, чего уж она хотела этим добиться. Во всяком случае, ее появление не произвело желаемого эффекта. Ни на Баварина, ни тем более на мать.

Мать встретила соперницу приветливой улыбкой.

— Вы Ксения? Очень приятно познакомиться. Евгений Петрович рассказывал о вас много хорошего… Поужинаете с нами?

К моему большому изумлению, Ксения согласилась.

И мы сели за стол, как одна дружная семья. За ужином Баварин не закрывал рта ни на минуту. Умудрился ухаживать за обеими дамами одновременно, осыпая их комплиментами порой весьма двусмысленного свойства.

Ксения молчала. Она вяло ковыряла вилкой в тарелке, едва приметным движением головы отказываясь от всего, что ей предлагали.

Мать взяла меня за руку и потянула к себе.

— Ты бы, Саша, присмотрел за ней, — прошептала она. — Как бы девица чего-нибудь с собой не сделала. А то потом разговоров не оберешься.

Баварин регулярно прикладывался к плоской фляжке, знакомой мне еще по поезду. («Подарок Марлона Брандо», — с гордостью похвастался он, когда достал ее из кармана.) И доприкладывался. Глядя на нас хмельными глазами, вновь завел бодягу о своей неверной жене.

— …И тогда я нашел ее интимный дневник. И узнал про Джима. Это ж кем надо быть, чтобы перед негритосом…

Мать оборвала его.

— Вот что, милый, — твердо сказала она. — Хватит. Все это уже в прошлом. И твоя Инна, и ее приятель Джим.

Через час прибыло заказанное такси. И новоиспеченные жених с невестой укатили.

А мы с Ксенией остались сидеть за столом. В ее пальцах тлела сигарета. Уж не знаю — какая по счету.

В квартире было тихо. За окнами лил дождь.

— Ксения, — позвал я ее. — Ксения.

Она, ничего не ответив, резко встала и вышла в прихожую.

— Тебя проводить? — крикнул я, но с места не двинулся, понимая, каким будет ответ.

Громко хлопнула дверь. Я посмотрел в окно. Ксения шла медленным шагом, не обращая внимания на усилившийся дождь.

Дождь хлестал и весь следующий день. И только к вечеру прекратился. Прихватив с собой зонтик, я отправился к Сереге в кинотеатр.

Все та же кассирша все так же красила ногти.

— Дайте мне пять билетов, — сразу сказал я.

— А вам куда? — спросила она.

— То есть как — куда? В кино.

Кассирша макнула кисточку в пузырек с лаком.

— Опоздали, молодой человек, здесь уже не кинотеатр.

— А что?

— Дансинг-клуб.

«Надо же, — подумал я, — все-таки что-то в этом мире меняется».

— А вы не в курсе, Дерябин еще работает?

— Сергей?

— Да, Сергей.

— Нет, уволился. Он теперь в Парке культуры тиром заведует.

Я отправился в Парк культуры.

Последний раз меня сюда приводила мать лет двадцать назад. Как тогда все было легко и просто! Светило яркое солнце, играла веселая музыка, крутились карусели… Сначала я катался по кругу на деревянной белой лошадке, потом на рыжей лисичке, затем до упаду хохотал над собой и над мамой в «комнате смеха», ел невообразимо вкусное мороженое в вафельном стаканчике… Сотни милых сердцу мелочей припомнились из детства и закружились разноцветным калейдоскопом смеха, солнца и музыки.

Над головой три раза каркнула ворона, возвращая меня в реальность. Громко хлопая крыльями, ворона снялась с ветки. Ветка закачалась, сбросив мне на голову весь свой запас дождевых капель.

Тир представлял собой стилизацию под избушку на курьих ножках. Место Бабы-Яги замещал Дерябин.

— Привет, Серый, — сказал я.

— Здорово, Руднев. Хочешь пострелять?

— Конечно. — Я посмотрел на стенд. — Сколько у тебя мишеней?

— Да штук тридцать наберется, — прикинул Серега, тоже глянув на стенд.

— А если я их все собью?

— Получишь приз.

— Ага, — понимающе кивнул я и принялся ловко щелкать из воздушной винтовки одну мишень за другой. Последней нетронутой целью оставалась «музыкальная шкатулка» — красного цвета ящик с желтым кружком. В этот-то кружок и следовало попасть.

Бах!!

Цзинь!!!

— Есть контакт! — вскинул я винтовку над головой.

Магнитофон, спрятанный за белой занавеской и соединенный длинным шнуром с «музыкальной шкатулкой», тотчас запел знакомым голосом Фанни-Ольги:

Прощай!

Останется боль!

Затаится печаль тугая.

И мне о любви пропоет

Другая…

Другая…

И оборвалось…

Раскачивалась под ветром входная дверь в избушку. Шумела листва. Три десятка ни в чем не повинных жестяных зверюшек — зайцев, оленей, волков и прочих наших братьев меньших — безжизненно висели вниз головами.

— Получай приз, Руднев! — Серега протянул мне пузатую бутылку «Наполеона».

Я тут же ее открыл. Дерябин достал две стопки. Мы выпили.

— Рассказывай, что новенького, — предложил он.

И я рассказал ему о нашем прощальном ужине и об опасениях матери относительно Ксении. Да мне и самому за нее было немножко тревожно.

— Не комплексуй, Руднев. — Серега снова наполнил стопки. — Это только в романах прошлого века героини бросались в воду или лезли под паровоз. В наше время все гораздо проще.

— Это как?

— А так. Ксения благополучно вернулась к своему законному супругу.

— То есть к тебе?

— То есть ко мне. Се ля ви, как говорят в Рязани.

И уже Дерябин рассказал мне, как Ксения явилась домой поздно вечером, как против своего обыкновения не пошла к себе, а, раздевшись, юркнула к нему под одеяло, уткнувшись холодным носом в плечо, и как он утешил раскаявшуюся жену.

— Она очень быстро успокоилась, — сказал Серега. — А утром предложила мне пойти на компромисс. Она рожает от меня ребенка, и мы покупаем вторую квартиру. Таким образом, все проблемы решены. Я остаюсь при своем покое в новой квартире, а Ксения — при своей Лизочке. Или Ванечке. Это уж кто получится.

— Но где вы возьмете столько денег на вторую квартиру?

Ни слова не говоря, Дерябин расстегнул «молнию» на черной сумке. Она была набита долларами.

— Ничего себе, — присвистнул я. — Ты что, банк ограбил?

— Здесь двадцать тысяч баксов, — небрежно сообщил он. — Пятнадцать тысяч я взял у Пал Палыча. Родственников у него нет. Всю жизнь он любил мою бабку. Выходит, я прямой наследник. Ну, а другие пять Ксении подарил Баварин.

Я оторопело смотрел на Серегу.

— Она же должна была их отдать за разбитую машину.

— Ты, Руднев, доверчивый, как ребенок. Ничего она не должна. Ксения все выдумала.

— Постой, постой! — воскликнул я. — Что выдумала?! Миллионера с «кадиллаком»?!

— Да нет, миллионер как раз существует, — принялся объяснять Дерябин. — И Ксения каталась с его дочкой на «кадиллаке». Только ни в какую аварию они не попадали. И ни за какой ремонт, соответственно, платить не надо.

— Ничего не понимаю, — оторопело пробормотал я. — Для чего ей тогда понадобилось мне врать? — Я залпом осушил свою стопку.

— У женщин, Руднев, своя логика. Ксения хотела ребенка от любимого человека. То есть от меня, — не без удовольствия подчеркнул он. — Она своего добилась. В то же время и мне хорошо. Я буду приходить к ним в гости, гладить дочку по головке и говорить: «Растешь, дочурка? Ну расти, расти». А потом возвращаться в свою холостяцкую квартирку. Представляешь, Руднев, все прелести семьи и свобода одновременно. Совмещение несовместимого.

— Все равно ерунда какая-то получается, — не слушая его болтовню, бормотал я. Ровным счетом ничего не понимаю…

— И не надо ничего понимать. — Дерябин разлил по стопкам остатки коньяка. — Нам, мужикам, не дано понять, что творится в загадочной женской душе. Мы для этого слишком поверхностны. Давай лучше выпьем.

И мы выпили.

33

На потолке сидел солнечный зайчик. Увидев, что я проснулся, он спрыгнул на пол и робко приблизился к кровати. Я осторожно, чтобы не спугнуть, протянул руку и ласково погладил его по мягкой и теплой шерстке.

В ту же секунду я проснулся окончательно. Моя рука лежала на Иринином лобке.

— Солнечный зайчик, — произнес я.

Ирина открыла глаза.

— Что ты сказал? — улыбнулась она.

— Я говорю, что это — солнечный зайчик, — взъерошил я ее кучерявые волосики.

— А это — мой любимый, — поцеловала она уголок моих губ.

— Ты меня любишь? — спросил я, отвечая поцелуем на поцелуй.

— Конечно, люблю.

— А как ты меня любишь?

— Я так тебя люблю, что без тебя — черная тоска.

— А со мной?

— А с тобой блаже-е-нство, — нараспев сказала Ирина.

— Да? Интересно. А без меня чего?

— А без тебя — черная тоска.

— Интересно, интересно, — начинал я понемногу дурачиться. — А со мной-то чего?

— Ну, с тобой, — ответила Ирина, тоже вступая в игру. — С тобой, конечно, блаже-е-нство.

— Значит, со мной блаженство? — переспросил я.

— Да, а без тебя черная тоска.

— А со мной?

— С тобой сам знаешь что.

— Не знаю.

— Блаженство, что, — сказала Ирина.

— С кем блаженство?

— С тобой.

— А не со мной? — спросил я.

— Что не с тобой?

— Сама знаешь что.

Глаза ее озорно блеснули.

— Ам! — неожиданно укусила она меня за палец. — Получил?!

— Ах вот ты какая! — схватив подушку, я огрел ее по голове.

Ирина в долгу не осталась. Схватив вторую подушку, она принялась колотить меня куда попало. Как всегда, наша шутливая борьба плавно перешла в любовные ласки… И вот уже Ира, положив меня на обе лопатки, уселась сверху. Я принялся энергично подбрасывать Ирину, словно она скакала на норовистом жеребце (по большому счету, так оно и было).

В самый разгар наших скачек раздался телефонный звонок. Я даже вздрогнул от неожиданности. Очень вовремя, нечего сказать.

Проклятый телефон трезвонил как сумасшедший.

— По-моему, это междугородний, — сказала Ирина, сбавляя темп.

— Не обращай внимания.

— Нет, я так не могу. Он меня сбивает.

— Ну, елки-палки! — Я раздраженно соскочил с кровати и, подбежав к телефону, схватил трубку и рявкнул: — Слушаю!

— Привет, сынок. — Это был Баварин.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — ответил я несколько вежливее.

— Чего так тяжело дышишь? Трахаешься с кем-нибудь?

— Вы удивительно догадливы, — язвительно произнес я. — Из-за вашего звонка мне не удалось кончить.

Баварин громко захохотал в трубку.

— Сейчас я тебе такую новость сообщу, сынок, от которой ты сразу кончишь. Не отходя от телефона.

— Если вы хотите сказать, что ваш «Корабль» получил «Золотую пальмовую ветвь», то я уже в курсе. Слышал в программе новостей. — Поймав себя на бестактности, я быстро добавил: — Нет, конечно, я вас поздравляю и все такое… Получить главную награду Каннского фестиваля — это не хухры-мухры.

— Спасибо, сынок, тронут, — иронически ответил Баварин. — Но я бы все же предпочел «Оскара».

— Получите и «Оскара», не сомневайтесь, — заверил я его. — Какие ваши годы.

— А я и не сомневаюсь. Тем более, что меня пригласили поработать в Голливуде. Я уже подписал контракт. И знаешь, по чьему сценарию я буду снимать свой первый фильм в Штатах?.. — Он сделал эффектную паузу.

— По чьему? — с замиранием сердца спросил я.

— По твоему, сынок.

— Вы шутите. — У меня даже голос дрогнул.

— Какие могут быть шутки?! — весело закричал Баварин из Канн. — Вчера мы с продюсером обговорили сумму твоего гонорара и составили предварительный договор. Надеюсь, у тебя нет возражений?

Еще бы у меня были возражения!

— А сколько? — затаив дыхание, спросил я.

— Угадай, — начал выпендриваться Баварин.

— Двадцать тысяч! — с ходу сказал я. — Или меньше?

— Больше, больше, — посмеивался он.

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди.

— Неужели сорок?!

— Уже теплее.

— Восемьдесят! — набравшись смелости, выкрикнул я.

— Ну ты загнул, сынок. От скромности не умрешь.

— Пятьдесят!

— Точно, пятьдесят! — торжественно провозгласил Баварин. — Не хило, а?! Пятьдесят тысяч!

— Долларов? — глупо уточнил я.

— Ну, не рублей, конечно.

— Здравствуй, Саша, — раздался в трубке голос матери. — Как, доволен? Вот что значит иметь отчима — знаменитого режиссера.

— Да уж, — бормотал я обалдело. — Да уж…

— Мы сейчас едем на прием, который устраивают в честь Жени. Я тебе вечером перезвоню. Все. Целую.

— Пока, — ответил я. В трубке уже раздавались короткие гудки.

Вот это да! Пятьдесят тысяч баксов. Голливуд… Я не мог поверить, просто не мог поверить. Думал ли я обо всем этом, когда отдавал Баварину свой сценарий на грязном перроне? Неужели все это произошло со мной? И именно я, а не кто-то другой, станет теперь богатым и знаменитым… В душе лавиной нарастало ликование. Боже мой! Боже мой, хорошо-то как! Тут тебе и Голливуд, и доллары, Ирина в соседней комнате. И я стою у телефона и смотрю в окно. А за окном ярко сияет солнце на голубом небе. Потому что сегодня первый день июня. И впереди целое лето. Да что там лето! Впереди целая жизнь!!

Мне стало легко и просто, словно в детстве.

И вдруг на какое-то мгновение показалось: вот сейчас оттолкнусь посильней от пола и… полечу.

Размахивая руками, я ворвался в соседнюю комнату и принялся отплясывать дикарский танец.

— Что? Что случилось?! — со смехом спросила Ирина, догадавшись по моему виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

В два прыжка я подскочил к кровати и, нырнув с головой под одеяло, начал осыпать тело Ирины градом поцелуев.

— Ирка, Ирка, — бормотал я, прижимаясь губами к горячей коже, — сейчас я тебе такое расскажу, такое…

Ее руки нежно ласкали меня, гладили шею, плечи, грудь, опускаясь все ниже и ниже, пока не замерли на самом интересном месте.

— Ого! — восхищенно сказала она. — Знаешь что, любимый, давай сначала закончим наше дело, а после ты мне все расскажешь. Идет?

— Идет!

И мы вновь занялись любовью.

Потому что любовь — это так здорово! А когда у вас вдобавок есть еще и деньги — то и вовсе великолепно!!!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Валерий Роньшин
Корабль, идущий в Эльдорадо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33