Поли Делано

Пьяно-бар для одиноких

Хавьеру, поэту фортепьяно и бессонниц

Я — великий Хавьер. Да — маленький, но великий в прошлом Хавьер. А собственно, почему в прошлом? Великий и теперь! Пусть над клавишами моего пианино уже свисает паутина, и ковер на полу в нашем заброшенном баре покрыт толстым слоем пыли, пусть за стойкой уже не делают прекрасных коктейлей ни Карлос, ни Гойито. Что из того? Я по-прежнему — великий, и мой дар никуда не делся, ибо время ему не указ. Великий Хавьер, у которого глаза буравят, пронизывают, точно рентгеном, ну не вышел ростом, и лысина слишком большая, зато много чего знает и умен, черт возьми! Про таких говорят: «Кто от нас, а этот — к нам». Сколько всего насмотрелся за эти годы, знает, какие мудреные узлы может завязывать жизнь, и ласковый, с подходом, умеет поднять настроение» Да, моему дару время не указ, и сегодня вечером, когда стало темнеть, я решился еще разок навестить эти обреченные на гибель старые улочки, где дома сносят один за другим, где будут мчаться машины и ничто не помешает стремительному разрушению города, воздвигнутого когда-то в «краю безоблачной ясности»[1], где умели радоваться жизни, но, выходит, теперь самое главное, — поскорее проложить автострады с севера на юг, оттуда сюда, построить шоссе там, где можно и нельзя. А все это приведет к уничтожению кислорода, к всевластию автомобиля, к бесчеловечной империи грохота, где будет окончательно унижен несчастный человек, которому иногда до боли хочется пройтись пешком в тишине, подумать, поговорить с самим собой...

Кружатся по залу призраки старых друзей, которые из вечера в вечер спешили сюда, чтобы, найти утешение, послушать музыку, выпить рюмочку-другую, почувствовать хоть какое-то человеческое тепло... Мои старые друзья, мои постоянные посетители: безнадежно увядшая Рут, Усач Маркос, карлица Хулиета, чилийцы, мой родной брат, Ванесса...

Все было хорошо, пока не появилась Ванесса. Много здесь побывало народу, и самого разного: художники, певцы, танцовщицы, путаны... да и самые обычные люди. Сколько раз сюда наведывался сам Хемингуэй! Я подолгу с ним разговаривал, и не столько о литературе, сколько о такой смешной штуке, как жизнь, многому от него научился... Да, в бар шли именно за утешением, и, пожалуй, не те, кто пережил настоящие жизненные катастрофы, хотя были и такие, а скорее, после обычных ударов и встрясок, какие нужны жизни для равновесия, ведь темные полосы они непременно проходят, должны пройти, без вопроса, и я из тех, кто готов повторять без конца — а у меня есть на это все основания! — «Не бывает бед, что живут сто лет». Мой дядя Хулио любил говорить этак назидательно: «Когда можно поправить дело, не жалуйся, а коли нельзя — жаловаться попусту». Прописные истины, однако нелишне и вспомнить. Приходили к маленькому и великому Хавьеру — послушать его музыку, его хрипловатый голос, набраться жизненных сил. Но что еще надеялись здесь найти, кроме моей игры, моего пения? Выть может, некоторые хотели, как говорят, «отвлечь быка плащом»[2], увернуться от ударов одиночества, уйти после рабочего дня от этих мучительных, гнетущих часов, которые тянутся и тянутся и никак не наступит ночь, когда можно провалиться в сон. Самое время для кабака, самое время удрать, спастись от тусклых будней, думаю, чаще — от одиночества, от этого призрака, чье присутствие всегда ощутимо, он рядом, в самой близи, только это не определишь, не ухватишь словом. Кто-то из моих друзей, не помню кто, может и Эрнест, утверждал, что стакан виски легче идет в одиночестве и что одиночеству легче от стакана виски.

Тут, скорее, игра слов, и, пожалуй, незачем искать какой-то скрытый смысл, но, в принципе, старина Эрнест сказал немало мудрых вещей, что да, то да. Он у меня всегда перед глазами: густая белая борода, живот, как у заядлых выпивох, и цепкий взгляд. Я все время возвращаюсь к его словам, а сегодня они нейдут из ума, вот с той минуты, когда я сел на вертящийся табурет перед своим пианино с приставкой (точно это «хвост» концертного рояля), вокруг которого собирались мои друзья-приятели, такие неприкаянные в сумеречный час. Потому что сейчас со мной происходит нечто особенное: сейчас прямо здесь,у клавиш, к которым так и тянутся мои руки, мои пальцы, готовые невольно взять первые ноты «Лунной сонаты», я должен признаться, что порвал с музыкой — все, конец, и дело не в том, что Мы с музыкой уходим в другое место, нет, просто музыка уходит куда-то без меня или я — без нее, потому что — поверьте! — с этой минуты маленький и великий Хавьер станет писателем, да, писателем, который хочет попасть в самое яблочко. Станет писать рассказы, романы, драмы, как знать? Теперь вместо этих клавиш у меня будут другие клавиши. А с прежним покончено навсегда, оно задушено Мегаполисом, этим чудовищем, загублено его хаотическим, бессмысленным разрастанием. Теперь передо мной будут клавиши портативного «Ремингтона», и мои пальцы, обретя новую силу, начнут отстукивать слова, а это, собственно, тоже магические знаки. Не скажу чтоб я устал, но, право, у меня уже нет моей тихой прекрасной улицы, куда в тот вечер впервые пришла Ванесса, значит, заканчивается определенный этап моей жизни. Вскоре сюда прибудет экскаватор, появятся бульдозеры, краны, асфальт, а следом — бешеное движение, без светофоров на перекрестках, — словом, начнется полный произвол безжалостной скорости, и это — подумать! — именно здесь, где все полнилось музыкой, где было столько любви, где лились слезы отчаяния и где я сам, после стольких раздумий, решил остаться, осесть, поскольку понял, что моя музыка, мои руки, моя манера игры не предназначены для больших концертов, для гастролей, для переездов из — города в город, из страны в страну, нет, мое — это для совершенно обычной жизни, для друзей, для тех, кто приходит слушать меня из вечера в вечер, для Ванессы, для тех, кто ждет моих песен, кто верит, что я пойму, увижу по глазам, что у них на душе, и скажу одним взглядом: «Выше голову и помни: нет бед, что живут сто лет»; и даже если сейчас им тяжко, муторно, все равно — держитесь и не увлекайтесь своими исповедальными монологами, да и вообще, лучше выбросить в помойное ведро все эти слишком «памятные» воспоминания.

Мудрый Виктор Гюго сказал однажды, что «рассмешить — это заставить забыть» и что «истинный благодетель — тот, кто дарует забвение». Об этом, собственно, и речь... Словом, я решил, что не буду великим пианистом, хотя вполне мог бы им быть, но буду великим Хавьером, который умеет менять настроение человека, поднять его джазом или сделать так, чтобы все расчувствовались от щемящего танго. Я буду великим Хавьером, который способен заворожить всех без исключения, переходя внезапно от «Дорожки в тропиках» к «Грезам любви», от «Лунной сонаты» к «Night and day»[3], грустите, сеньоры, грустите, тогда радость будет острее, печальтесь, пролейте слезу, кусайте губы и страдайте, страдайте сколько угодно, а я как одержимый буду повторять и повторять: «Нет таких бед, что живут сто лет». А чтобы уметь улыбаться, надо„ знать, ну хоть чуток, о том, что там у нас, в самых глубоких и темных тайниках души..

А впрочем, даже хорошо, что этого буржуйчика Хавьера вдруг окружили призраки и еще какие-то карлики, которые волокут его к бездонному колодцу — напомнить, допустим, что и впрямь есть нечто такое, что несколько важнее его собственного носа. Вот они, эти призраки... Одни вызывают смех, другие сострадание, тут смотря кто и что, ну, скажем, вопли старой Рут, которая столько вечеров, столько месяцев, столько лет подряд неизменно появлялась в баре, садилась у пианино, чтобы первым делом бросить осуждающий взгляд на Ванессу и — кокетка! — дождаться, когда я протяну ей микрофон и скажу: «Ты нам споешь, Рут?», а она немного поломается и потом с пафосом, громким голосом: «Да, конечно, я спою, и знаешь что, Хавьер? Сыграй-ка „Cuore ingrato"... Ужасно, ужасно, вот теперь я вижу, насколько ограничены возможности литературы, ну где найти такие слова, чтобы вы, услышали эти звуки, смазанные, скрипучие, неровные, хотя Рут упоенно верит, что услаждает наш слух ничуть не меньше, чем в молодости, когда ее пластинки продавались как горячие пирожки. Она говорила порой: «Больше нет у меня ни красивых сисек, ни зада, но зато есть душа, и когда я пою, она летит». Да ничего у нее не осталось — ни голоса, ни души, ни полета! Лишь эта безмерная похоть, которая кривит ее улыбку. «Ах, — сказала она однажды, — меня так рассмешил этот Маркос своим анекдотом о галисийце, что я попросила рассказать какой-нибудь еще и в конце концов позвала к себе, чтобы он выложил уж все...» И облизала губы кончиком языка... Catari, Catari[4]... Ну да ладно, я уповаю на ваше воображение и надеюсь, что вы сумеете услышать ее хриплый фальцет и зримо представите себе этих людей, которые не в силах признать, что время уходит, инее состоянии принять старость как еще один, в сущности неплохой этап жизни. Они готовы по-прежнему играть в куклы, или в солдатики. Ну и что? По-моему, милые существа, разве нет?

ГЛАВА I

В общем, после бара, когда мы уже располагались на диване в ее квартире и когда старая Рут, несмотря на такой поздний час, сказала, что неплохо бы выпить по рюмочке, я, как опытный ходок, подумал: та еще будет ночка, и у меня перед глазами поплыли, точно в кино, картины «моей пропащей, разоренной жизни», как поет один аргентинец[5], их сегодня пруд пруди в нашей стране. Я вычитал в журнале, не помню в каком, что один тип по имени Сенека сказал: «Человек не заслуживает уважения, если у его детей не сбылась жизнь». Понятия не имею, кто такой Сенека, но, по-моему, одна эта фраза должна его прославить, а теперь думаю — какое там думаю, уверен, что по этой самой причине — я же нуль без палочки, тут нет вопроса, — мой старик последние недели ходит как в воду опущенный, будто ему ничто не в радость. Но, клянусь, я вовсе не виноват в том, что произошло на службе. При чем здесь я, если у моего шефа вдруг пропала записная книжка? И пусть там всякое не для постороннего глаза, все равно нечего орать... Ну да ладно, к чему эти подробности, просто он меня вызвал и сказал:

— Слушайте, Лопес, даю вам пятнадцать минут на то, чтобы она нашлась! И вы ее найдете как миленький!

Взбесился, не человек, а зверь.

— Попробую поискать, сеньор. Только не знаю, найду ли...

— Найдете, или я вас выгоню ко всем чертям!

Ну я, в общем, я выдержал его взгляд и говорю, что лучше сам пойду ко всем чертям, а он пусть ищет сколько хочет свою сраную книжку и, когда найдет, пусть сунет себе в задницу... Что поделаешь, я такой, со мной бывает — могу вспылить.

И нет моей вины в том, что Пегги вдруг меня выставила, да еще так грубо, будто все, что у нас было до этого, можно уместить в пустом спичечном коробке, который за ненадобностью бросают в помойное ведро. Первое, что она сказала, когда я вечером пришел к ней: «Верни мне ключ!»

— Но почему? — спросил я, думая, что это она в шутку. Ведь только утром мы с ней стояли под душем, смеялись, намыливая друг друга, и даже попробовали, правда, безуспешно, заняться любовью, вот так, в мыле, под струйками воды.

— Просто я не желаю, чтобы у тебя был мой ключ.

И сразу завелась, вылила на меня целый ушат помоев, наговорила черте что, мол, ей надоела такая зависимость, мол, она свободная женщина, давно следует понять, свободная! Ясно? И чтобы я убирался, так и сказала, мне пора поумнеть, сказала, а ты убирайся, так и сказала, стерва, и что будет спать с кем захочет, а я, мол, слишком возомнил о себе, ключ, ключ, и плыви отсюда. Стерва... Я посмотрел ей в глаза и увидел, что она в ярости и бледная, как полотно. Что с ней случилось, уму непостижимо!

— А почему ты не ложишься, детка? — сказал я ласково и осторожно погладил ее по щеке.

— Ты уйдешь или нет?

Ну и ну! Выходит, мне надо уйти, чтобы она легла... Да все эти три месяца мы спали вдвоем, считай, почти каждую ночь, почти всегда счастливые... такие ласки, такие поцелуи, любовь на полный ход, и вдруг ни с того ни с сего — под зад коленкой, да еще наговорила с невесть что.

— Хорошо, — сказал я, закипая и одновременно чувствуя, что вот-вот заплачу, — я уйду. И тут мне взбрело залепить ей пощечину, что я и сделал безо всякой робости, прямо с размаху, а потом швырнул в нее этими чертовыми ключами. Что поделаешь, я такой: могу и вспылить, со мной бывает.

И вот без работы и без Пегги — две причины, которые, по сути, выбили у меня почву из-под ног и нарушили какой-никакой порядок в моей жизни, — я каждый вечер в те часы, когда наваливается эта проклятая депрессуха, пилю в бар. Но при всем том я в полном восторге от Хавьера. Господи, как он играет, как поет! А как поет этот бородач-психолог, да и тот, что пишет сценарии, — не хуже! И если на то пошло, мне нравится, как поет эта старая мымра, хоть она и нередко фальшивит. А еще, чего греха таить, я жду не дождусь, когда Хавьер уйдет отдохнуть на полчаса, чтобы самому сесть за пианино, и играю обычно блюзы двадцатых годов, это меня бабушка научила, когда мы жили в ее загородном доме. «I get the blues when it rains»[6], ну и другие столетней давности. Это самое обыкновенное пианино, но у него приставка, вроде стойки, чтобы мы все могли сидеть возле Хавьера. «Мы» — это почти всегда одни и те же.

В прошлый раз Рут, ну эта старуха, которая вечно поет «Catari», села со мной рядом. До этого я видел ее раза два-три, не больше. Она вызывает у меня сразу и жалость, и отвращение. Нет, правда, настоящее пугало, да еще с иллюзиями. Ей, небось, под семьдесят, и, представьте, этакая дешевая шлюха, ресницы намазаны тушью, щеки нарумянены, короткая юбка и красные шерстяные колготки. Нет, она действительно отвратная и смешная, ну нет слов... Ужасно смешная. Значит, уселась со мной рядом, рюмка за рюмкой, и вдруг попросила Хавьера сыграть «Catari». И начала петь дребезжащим голосом, а в том месте, где идут слова «cuore, cuore ingrato»[7] — это надо с чувством, со страстью: «Ingraato», — пустила петуха, да еще какого! Парочки за соседними столиками — мы у стойки этого себе не позволяем — захохотали в открытую.

Ну вот, значит, после своего выступления старуха возьми и положи мне руку на колено, да еще спрашивает приторным голосом, понравилось ли мне.

— Конечно, понравилось, — сказал я, — классная песня, и вы поете замечательно.

Ее беспокойные пальцы поднялись к моему бедру, и я с тревогой взглянул на своих соседей: не заметил ли кто, что она делает этими пальцами?

— Ты уже все выпил, — сказала она, — закажи еще одну. Я угощаю.

Я сделал знак официанту: еще один «Негрони» — и в этот момент почувствовал, что старуха пальцем притронулась к моему враз отвердевшему члену. С ума сойти! Какое бы лицо сделала Пегги, подумал я, глаза бы вытаращила, увидев все это. А Хавьер тем временем пел ту песню, где есть потрясающие слова: «...И я готов бежать по следу твоему, как волк обезумевший...» Его низкий хриплый голос, его игра — это настоящее чудо! Мне принесли еще один «Негрони», и после первого глотка я решил, что больше никогда не стану заказывать этот коктейль: слишком много добавляют вермута, и он до противности сладкий.

— Ты всегда приходишь?

— Да. — Я кивнул утвердительно, а тем временем ее два пальца ощупывали мое хозяйство.

— И еще говоришь, что у тебя нет подружки! Такой красивый мальчик!

Я сказал, что у меня никого нет, что меня бросила Пегги и что я вовсе не мальчик, мне двадцать шесть... Не сообразил, дурак, что для нее это — младенец.

— Мальчик, — сказала она, раскрыв ладонь, словно решила определить мои габариты, — красивенький мальчик и крепенький!

Когда Хавьер кончил петь ту песню, где «волк обезумевший», мы все захлопали, и для моего «мальчика» наступила передышка, правда, лишь до той минуты, пока не зазвучала другая: «...И в знак того, что ты уходишь...», ее пел сценарист, тот, с густыми усами и печальным лицом. Рука старой шлюхи взялась за свое, теперь, стыдно признаться, к моему удовольствию, тем более что я уже принял четвертый «негрони». «Ведь то любовь была-а... а ты ее и не заметил...» — проникновенно пел Усач. Старуха обрушилась на меня с вопросами, сыпала один за другим, а я отвечал механически, не задумываясь, даже присочиняя что-то на ходу. Она мне тоже рассказывала о своей жизни, о странствиях, о разных вещах, но я слушал вполуха, потому что от ее беспокойных пальцев у меня уже все горело внизу и я весь отдался воспоминаниям о том, как было с Пегги в первый раз, прямо на ковре, в ее доме после праздника, когда ушли гости. Мы прощались с ней в прихожей, и вдруг она повелительно ткнула мне пальцем в грудь:

— А ты останешься!

Приятели смотрели на меня с завистью, и я, разумеется, остался, а через минуту мы уже катались по ковру в порыве яростной страсти, стягивая друг с друга одежды, а потом я неистово наяривал ее, и это было как долгое путешествие сквозь звезды, мы летели среди обезумевших галактик, ее улыбка, уголок рта, искаженного от острого наслаждения, каждый раз когда я проникал в нее, учащенное дыхание, последний предел безобманного накала. «А ты останешься!», и я остался, позволил ей взять надо мной полную власть, остался навсегда, почти навсегда, и пошли ночи и ночи сладостной тирании.

— Тебе нравится? — спросила Рут.

— Да, — сказал я с улыбкой, сглатывая тошноту, а тем временем образ белотелой бархатной Пегги расплывался в игольчатом жаре, нарастающем от этих бледных и костлявых пальцев, последний «Негрони», и Усач томно: «А если хочешь говорить о любви, поговорим без слов...»

— Очень?

-Ну!

Она меня ущипнула, а я подумал, что уже не помню, о чем она говорила, какие вопросы задавала...

— Ты проводишь меня?

Я взглянул на часы: еще нет и девяти. Обычно я уходил после одиннадцати, но тут...

— Прямо сейчас?

В ход снова пошли пальцы, и она улыбнулась.

— Ну да!

— Ладно, — сказал я, — пошли. — И попросил у официанта счет.

— Я налью по рюмочке, — сказала, приведя меня к себе, Рут, эта старая бэ, обнимая и заглядывая в глаза с искательной улыбкой. Интересно, мысленно спросил я, какое у меня выражение на лице, ведь после того, что выкинула Пегги, я — а с тех пор уже прошло порядочно — вообще перестал улыбаться. И, наверное, вместо улыбки на моем лице было равнодушие, даже не отвращение, а так, полное отсутствие интереса. — Я налью по рюмочке? — повторила она и, потянувшись рукой к той части моего тела, которая, похоже, весьма ее воодушевляла, расстегнула молнию на брюках. Я глянул на нее и увидел на ее лице не только похоть, но и некоторую растерянность. Я чуть не заорал: «Ты что? Очумела?» Еще чуть-чуть — и меня стошнило бы на ковер... Но в этот миг снова подумалось, что Пегги не хочет и слышать обо мне, бросает трубку, хлопает дверью перед носом... И тогда, как бы из глуби моего отчаяния, из глуби неприкаянности я все-таки вытащил улыбку и, притянув к себе старуху за крашеные космы, поцеловал ее в самые губы, да так, что у нее запрыгали глаза. А что? Мы с ней на равных. Я и она — оба на свалке, отбросы, парии. Да к черту, подумал я, всякую мораль, плюнуть на нее, кто, собственно, судьи? Может, Бог? А что он там такое, какой-то диктатор без армии, только руками размахивает, а силы — тю-тю, теперь компьютеры куда надежнее, куда точнее, и снова мысли об отце, и те слова из журнала, что если у детей жизнь не удалась, то у родителей, хоть купайся они в золоте, все равно на душе тяжесть. И тут мне стало очень больно, что вот, никакой работы, никакой Пегги, невыносимо больно, и тогда я посмотрел в глаза старой Рут, поцеловал ее как надо и сказал себе: ладно, чего там строить из себя...

— Хорошо, — может, я даже улыбнулся, — выпьем, раз такое дело.

А разве можно забыть этого придурочного Маркоса, который временами, да нет, почти всегда был занят своими мыслями, сидел с отсутствующим видом, и те чувствительные болеро, которые он пел — «Печальный знак» или «То был обман!»[8], — пробуждали в его памяти бог знает какие воспоминания, какие события, да мало ли что, если он вдруг начинал лить слезы, а нет, так бросался с кулаками на любого, кто попадался ему под руку, мол, глядите, ему сам черт не брат, он настоящий мужчина, одно слово — мачо! И чаще всего без всякого повода. Да всегда без повода.

А когда он плакал, кто знает, что его больше мучило — чувство вины или страха, потому что он, с трудом хватаясь за ускользавшие слова, клялся, что друзья вовсе ни при чем, что он сам, по собственной воле, взял и женился на шлюхе, на самой настоящей шлюхе.

-Я хочу на тебе жениться! — так, по его словам, он ей сказал.

— Да я проститутка! — так, по его словам, она ответила.

— Вот именно поэтому. В жены я хочу только шлюху.

И они поженились.

— Да брось! — сказала ему в один из вечеров Ванесса. — Ты знаешь хоть одну женщину, чтобы она не была шлюхой? И не тычь мне, пожалуйста, в пример твою непогрешимую мамашу.

Болеро, слезы, драки. Это он, гад, первый увел Ванессу. Нет, вернее, первый, кого увела Ванесса. Драки и слезы. Ох этот чертов Усач!

ГЛАВА II

Когда все увидели, как я, опираясь на костыли, с ногой в гипсе неуверенно продвигаюсь от дверей к пианино, то первым, кто встал со своего места, был Хавьер, оборвавший музыкальную фразу на середине.

— Что с тобой случилось, дружок? — спросил он, обнимая меня.

Следом за ним со мной здоровались все по очереди, задавая этот уже почти раздражавший меня вопрос:

— Что случилось?

Ну действительно — что? Казалось бы, кто, как не я, должен это знать, но представим, что мне так и не удалось уяснить все до конца! И в таком случае любое мое объяснение будет совершенно беспомощным, как, впрочем, и я сам, после моего падения, после жутких болей, после операции, после тяжелой депрессии, в которую я вкатился по милости всего того, что разом перечеркнуло маячившую на горизонте поездку, интересную работу, долгожданную встречу с друзьями, прогулки на свежем воздухе, дыши не хочу. И, скажем прямо, осложнило мои и без того сложные сердечные дела. «Что с тобой случилось?» — спрашивали, по-моему, все, кроме гринго, который смотрел на меня испытующе, с недоверием, а я тем временем говорил каждому что-то другое, отшучивался, придумывал новую версию, способную хоть отчасти объяснить мой странный вид, да и вообще, подумаешь, дело ерунда — музыку, Хавьер, ну-ка, Гойито, коньячку, и «Catari», пожалуйста, мадам Рут, ах, этот милый моей душе бар, ну до чего приятно вновь увидеть наше «хвостатое» пианино после всего, что случилось, как говорил я себе, стараясь вникнуть, продумать, понимаешь ли, все до конца, ведь, по сути, падение падению — рознь, и даже само слово, само понятие имеет разный смысл, в зависимости от обстоятельств. Вот, к примеру, падение Хорхе — он совершенно спился после того, как обнаружил своего любимого кота с кишками наружу и узнал, что это дело рук его родного братца. Или моя... ну, скажем, жена с ее тяжелыми неврозами: она впала в такое состояние вроде бы внезапно, но думаю, это следствие запущенной психической травмы, полученной еще в детстве, которая — раз! — и подставила ей подножку. А грехопадение Адама? Отсюда и лоб в поту, и всякое такое, и та молоденькая тангера[9]... Эту платную птичку чуть было не сцапал полицейский, придурок, который проходил мимо, ну а в роли спасителя оказался некий м. П. (впрочем, лучше бы сказать сразу, дабы не впасть — заметьте, «не впасть», — в позу, не актерствовать, что м. П. — это всего-навсего мудак Поли), однако хватит распространяться на эти темы, хотя есть еще потрясающий Ниагарский водопад, обратите внимание — «водопад», короче, вернемся к моему падению. У меня-то выскочил мениск, и я так стонал от боли, что теперь, когда это позади, хочется сказать: да нет, ну что вы, ничего страшного, даже, если хотите, очень забавно, ведь я упал не где-нибудь, а на молу в Санта-Монике, в Калифорнии, а это уже другой коленкор, не правда ли, и еще прибавьте, что м. Поли вовсе не живет в Санта-Монике, а приехал туда на несколько дней по делам и, самое смешное, это произошло почти сразу, не успел он приехать... Нет, кроме шуток, почти сразу! Ну хоть каплю сочувствия! Где ваше милосердие?

Однако, пожалуй, не имеет никакого смысла рассуждать о падении Поли, если нет никаких предварительных сведений о нем самом, пусть самых общих, самых кратких, но только с условием: без этой мутоты насчет того, где родился, где учился, кто первая жена, кто — вторая, кто, наконец, третья, какая профессия, куда ездил — словом, ничего из этих автобиографических клише, которые по сути мало что дают для понимания человека (да вообще это задача трудновыполнимая, не так ли?). Ну что собой представляет м. Поли? Он, поверьте, вовсе не склонен к самоубийству. И не законченный котяра. Существует много подходов к дефиниции, и при их путанице нужен особый настрой, нужна особая устремленность, чтобы не отказаться от этой затеи. Нужно хотя бы нацелиться на решение первого вопроса, даже если он, на первый взгляд, не имеет прямого отношения к делу, вроде бы из другой оперы. Итак, если м. Поли действительно приезжал в Санта-Монику, то, спрашивается, зачем он попер на мол в такую рань, в шесть утра — это более-менее точное время его падения, как утверждали врачи, да и сам пострадавший. И тут стоит покопаться кое в чем, пусть даже в его собственной совести, а не довольствоваться самыми примитивными объяснениями. В качестве отправной точки возьмем весьма существенную посылку: м. Поли действительно был на молу Санта-Моники, но отнюдь не потому, что изошелся тоской по морю, и не потому, что он мечтал услышать наконец успокаивающий шум волн. Оставим эти банальности на потом, для них всегда есть время и место.

Зачем же он туда притащился? Уже есть разные версии, хотя я, признаться, пропускаю мимо ушей весь этот бред (а наплели черт-те что!) и предлагаю свою версию, вполне, по-моему, убедительную, основанную, как вы сами понимаете, на моем давнем знакомстве с персонажем. Есть версии и версии, говорил он, ибо злые языки — а их навалом — пустили слух, что ситуация была вполне определенная, это повторяется с нажимом — определенная: угар страстей, алкоголь и т. п. Словом, Поли был не один. А коль скоро всем известно, что в нескольких милях от Санта-Моники находится прелестное местечко под названием Голливуд, которое вызывает столько слез, ужаса и смеха у всего человечества, а главное — подарило этому человечеству столько радости, да и помимо всего, там, в Голливуде, на каждом шагу магазинчики, бары, рестораны, и в некоторые из них захаживают обалденные женщины, ну допустим, белокурая Мэрилин, или сладостная Пиа, или даже несравненная Гали, представляете — несравненная Гали! — то уже можно, в конце концов, прикинуть, какие прекрасные шансы возникли у м. Поли, когда он, уже весьма огрузневший мужик, вошел в «Fanny Valentine»[10] и, оценив наметанным глазом обстановку, спикировал к столику, за которым сидела молодая женщина и кончиком языка облизывала края рюмки. Длинная лебединая шея, большие темные глаза, белые руки, уголки губ, опущенные в ангельской улыбке с примесью садизма. Ба! Неужели она? Поли, возжелав в этом убедиться, решительно подходит к ее столику, молча — скажи! — выдергивает сигарету из ее пачки и зажимает губами. «Ты кто?» — спрашивает он, выпуская кольца дыма. Она на него смотрит, тепля улыбку, которая переходит в гримасу сожаления, неспешно отпивает глоток зеленой жидкости и, склонив голову к поднятому плечу, говорит то, что для всех куда очевиднее, чем заходящее над океаном солнце, словом, говорит, не веря, что кто-то из смертных может не знать, — какая прельстительная естественность в ее жестах, так бы и стиснуть ее в объятиях, заласкать до одури! — «Я — несравненная Гали, а ты кто?» М. Поли, сверкнув одной из самых победных улыбок, тотчас взлетает на вершину пошлости: «Я? Хе-хе, я... последняя любовь красотки Гали». И вот они сидят вдвоем, глядя друг другу в глаза, она — воплощение чистоты, а он, как всегда, очень настроен, хоть сейчас готов на любые забавы... И теперь дело только за воображением (шампанское, долгие поцелуи, слабое сопротивление, постель) — все события разворачиваются, само собой, под стерегущими взглядами Кларка Гейбла, Богарта, Дастина Хофмана, и все идет путем до того момента, когда он, м. Поли, свалился на молу, то есть через пять часов после знакомства с кинозвездой. Но давайте хоть на время запрем на крючок наше воображение, пора же, в конце концов, разобраться в некоторых вещах, пора разобраться и в самом Поли, ведь он, право, не более чем предмет, вещь! Стало быть, надо вернуться к предварительным данным и для начала сказать, что этот жалкий тип вдруг открыл для себя (вдруг не вдруг, а между двенадцатью ночи и пятью утра), что он потерял решительно все, что с какого-то времени он не жил, а терял, именно терял все. И хотя это все — нечто смутное, растяжимое, мы попробуем увязать воедино два-три момента, взглянуть на то, что, собственно, потерял этот несчастный Поли. Первым номером идет страна. Нет, сами по себе страны не теряются, но в наше время, при военных переворотах, диктаторских режимах и всем прочем, есть немало людей, которым заказано вернуться на родную землю, а это, если хотите, самая первая и самая большая потеря, и она — начало, она ведет к другим потерям, только для каждой свой черед, это яснее ясного. Потому что Поли, потеряв страну, теряет, как многие, свою жену, а его жена теряет м. Поли, ибо они уже на разных рельсах, им не встретиться, и еще он теряет своих детей (и не в том дело, что они уехали, что их нет рядом, а в том, что они взрослеют без него и все такое) и теряет своих немногих друзей, которые теперь в полном смысле слова раскиданы по пяти континентам, и переписка с ними скудеет, еле теплится, сходит на нет. И вот так, собирая эти потери одну за другой, бедный Полито с полным правом смог прийти к выводу, что он потерял практически все имеющее хоть какую-то ценность. Ну почти все, кроме способности смеяться. Потому что, когда пропадает смех, тогда конец, полная безнадега. Другими словами, пока есть хоть малейшая способность смеяться, пусть на самом донышке, еще не все потеряно, не все. И если Поли не потерял вкуса к смеху, значит, мы вправе вообразить многое из того, что произошло в те рассветные часы на молу. Вообразим хотя бы, что после внушительной дозы спиртного, после стольких «А помнишь?» м. Поли вместе с другом, который живет в Санта-Монике, решили выпить последнюю бутылку не иначе как в море, хотя это вовсе не то море-океан с темно-зелеными водорослями, которое в далекие времена сулило им обоим большое будущее. Ну да, бывшие одноклассники, и вот встретились в эмиграции — ей, похоже, нет конца, — шутки, анекдоты, смех до упаду, и вдруг — пожалуйста, они уже на молу и затеяли играть в любимую игру детства «Кто главнее». «Я делаю, ты — повторяй», и что тут удивительного, в самом деле, если этот растолстевший Поли гогочет во все горло у самого моря, грозясь поднять своего дружка на плечо и сбросить в воду («Я тебя сброшу». — «Только попробуй»), и тут этот Поли точно взбесился, ну крыша поехала, взвалил на спину — девяносто килограммов! — своего старого товарища по играм на переменках, на улице, в компаниях и, развернувшись, вдруг рухнул на камни. В общем, нате вам — перелом. Да мало ли какие версии могут пойти в ход! В том числе и та, что теперь гуляет по городу насчет его разгневанной подружки Хавьеры: мол, эта лихая мадам, уему нет, встретила подгулявшего м. Поли ночью в Беверли-Хиллз, потащила прямо в отель, где после вполне доступных нашему воображению предварительных забав («сыграть на розовой флейте» и т. п.) стиснула в бедрах его колено да так дернула в чаду страсти, что случился этот проклятый перелом. Н-да, сойдет любая версия, бери на выбор! Но все они, разумеется, совершенно несостоятельные, ибо никто не знает и знать не может, что живчик Поли, этот улыбчивый дядя, спешил на рассвете к берегу с убийственно тайной мыслью, которая в принципе противоречила его жизненным позициям и запросто может исказить его образ, повести читателей по касательной, а не вглубь. Словом, жизнерадостный и улыбчивый Поли, выпив одну-единственную рюмку коньяка, надвинул на уши шапочку, какие носят греческие рыбаки, и сказал своему другу, что хочет пойти один. К полуночи он уже ус-пел рассказать обо всех своих потерях, так что тот, безусловно, все понял и не стал обижаться.

Попав впервые в жизни в этот город, в этот квартал, в этот дом, он, выйдя на улицу, безошибочно, не задумываясь направил свои стопы прямо к морю, как черепашка, только что вылупившаяся из яйца; чутье человека, родившегося на побережье, диктовало ему путь, и вскоре в разрывах тумана он разглядел мол, далеко уходящий в приливные волны. Одним словом, м. Поли действительно пришел к молу с твердым намерением навсегда покончить с собой, отдать свое тело рыбам, морским ракам хайбас, заплатить им по давнему счету за всех съеденных устриц и мидий. То есть этот смешливый Поли, этот шутник явился на мол почти готовый к последнему прыжку.

Но, как уже известно, в то рассветное утро ни рыбам, ни морским ракам не повезло, потому что раскормленный Поли шел, давясь натужным смехом, и, не заметив ступеньку, поскользнулся на мокрых плитах. Упал навзничь — ни двинуться, ни встать, такая резкая боль в колене. Так и лежал, устремив глаза к небу, к зыбкому образу насмешливой, растерянной и недоступной красавицы Гали, который таял в серой туче. Так и лежал, чередуя стоны со смехом, пока не рассвело и не появились люди, которые вызвали «скорую».

Вот видишь, Хавьер, и вы, Маракаибо, Усач и все остальные, понятно теперь, что одно дело упасть, а другое — упасть в смысле пасть. Оказывается, два одинаковых глагола означают совсем разные вещи. Понятно? На моей родине говорят: «Кто в жизни не поскользнется!», а ближе к югу, когда мужчины надолго уезжают на заработки, их жены, легко вступая в запретную связь, шутят певучим говорком: «Поскользнулся — не пропал, если не упал». Словом, при таком финале сложим молитвенно ладони, закроем глаза, возблагодарим Деву Марию и скажем, пожалуй, убежденно, нет, даже с восторгом: «Вот так посмеялась надо мной судьба — злодейка!»

Кружат и кружат знакомые призраки... И как не вспомнить об апельсинах и о знаке Рака! Нет, хватит! Ну убирайся, память окаянная! И ты, брат, исчезни наконец!

Она и Берта точно сделаны по одной мерке.

В тот первый вечер Ванесса подошла к пианино чем-то очень опечаленная, и мои глаза зацепились за нее раз и навсегда. Меня как током ударило, и от моего былого спокойствия ничего не осталось. И хотя я твердил себе, что все знаю сам, и давно, и что другие тоже все знали, ее вены напряглись, и игла не могла войти. «Тут ни ум, ни тело не помогут делу», — сказал я себе с усмешкой, но вопреки всему, точно потеряв разум, готов был броситься в эту пучину, а тем временем глаза мои буравили ее и пальцы помимо воли затарабанили «Гимнлюбви»[11]. Нет, какое там опомниться!Надо положишь все силы, чтобы это мгновение попало в кровь и стало отравой, нужна самая точная доза морфия. Она ответила мне взглядом, в котором можно было прочесть: «Плохие времена, плохие времена!» А я все равно почувствовал, что у меня из-под ног уходит земля, что моя игла никогда не войдет в вену, а раз никогда, мне не жить. Вот с тех пор все и пошло в облом... Точно на меня озлилась судьба.

Ванесса и Берта, Рак и апельсины, да уйди прочь, окаянная память. И ты, брат, так и не понял, что успеха можно добиться только при полном спокойствии. Ну а теперь уходи!.. Стакан в руке, водка в утробе, винные пары бушуют в черепушке». Куда бредут эти слепцы? Господи, куда они бредут?

ГЛАВА III

Я еще не допил первую рюмку текилы, когда этот зануда Хименес — надо же ему было сесть напротив меня! — стал мне рассказывать какую-то дурацкую историю, у него их миллион... Хавьер вдохновенно играл довольно красивую вещь, наверно «Балладу для Аделины», а вокруг пианино, как всегда ближе к ночи, понемногу собирался народ, все мы, кто в ту пору потерял почву под ногами, или, как у нас говорят, «ползал по жизни на карачках». Каждый пытался что-то найти здесь, в баре, каждый прятался (прятался!) от чего-то своего, от своих чудовищ: к примеру, этот хмырь, чилиец (я говорю о Гонсало, который льет слезы над болеро «Семь ножевых ударов», есть еще и второй), наверное, от каких-то угрызений совести, а Рикардо-социолог, видимо, от превратностей судьбы, толкнувшей его на скользкий путь, ну а жалкая Рут — от своей галопирующей старости, да у всех что-нибудь свое, и сам я, похоже, шизанулся от своих бесплотных поисков.

— Ты все равно не поверишь, — говорит мне Хименес, повышая голос, видимо, чтобы все слышали, — почти никто из друзей не принимает всерьез мои слова. Но на этот раз — железно, на этот раз я действительно женюсь!

Я смотрел на него без всякого интереса. Этот Хименес, по-моему, один из тех самоуверенных болванов, с которыми непременно во что-нибудь вляпаешься.

— Вот и хорошо, — сказал я, усмехнувшись, и, заведомо зная, что мои слова больно заденут его, добавил: — Вот и хорошо, Хименес, ну просто великолепно, значит, теперь одной шлюхой больше для твоих приятелей.

Двое или трое из «постоянных» с испугом смотрят то на меня, то на Хименеса, будто ждут, что тот вытащит свою «пушку» и всадит в меня — по заслугам! — парочку пуль. Старая «Катари» опасливо и не без удовольствия захихикала, невольно выдавая свою неприязнь к Хименесу, ну а этот старый хрен с седой бородой ничего не заметил, он всецело был занят молоденькой девушкой — почти подросток! — с которой притащился на сей раз. Самую неожиданную реакцию выдал, по-моему, оскорбленный Хименес. Он уткнулся глазами в свою рюмку и, нахмурясь, должно быть, прокручивал в голове мои слова, искал подходящий ответ, обдумывал своими куриными мозгами, как ему быть. И в эту минуту, наверняка чтобы снять напряжение, Хавьер, умница, взяв несколько легких пассажей, сказал мне:

— Слушай, Усач, может, споешь «То был обман»?

Я покосился на Хименеса (а ну как выстрелит в упор?) и взял микрофон. «Все забывается...» — начал я слащавым голосом и благополучно пропел до конца мое любимое болеро. Однако время от времени поглядывал на Хименеса, чье упорное молчание и какой-то безучастный вид внушали мне тревогу. Вернув Хавьеру микрофон, я попросил его сыграть «Печальную примету» — это тоже болеро нашего маэстро Каррильо из Оахаки[12] — и залпом выпил остаток двойной текилы, которую мне принес Гойито, самый молоденький из официантов. Почти за всеми столиками, редко расставленными по залу, сидели парочки, а вокруг пианино, в этом заповедном уголке, куда не каждого пустят, — где были мы, повязанные в эти минуты моей дурацкой и злой шуткой, — оставалось лишь одно свободное место, рядом с Гонсало, с этим чилийцем, который не то что говорить — даже слышать не хотел о Чили, а зачем? Здесь, в Мексике, оно спокойнее, ни проблем, ни тревог. Но я вам не пустобрех какой-то, слава богу, знаю этих эмигрантов из Чили, из Аргентины, из Уругвая, и, по-моему, все они — стоящие люди, но этот быстро освоился, зараза, и ему, как говорится, сто раз плевать — родина не родина. Забавно, однако, что на свободное место плюхнулся вдруг блондинистый детина, наверняка иностранец, сейчас откроет рот, и с первого слова все будет ясно. Ну вот, пожалуйста, только я подумал...

— Одна уиски с соуда, — повернулся он к Гойито, который сразу метнул в меня вопрошающий взгляд: мол, это что за птица? А я ему в ответ глазами: «Погоди, друг, не мельтеши, посмотрим, что нам делать с этим задастым нахалом, с этим вонючим гринго, мать его за ногу...» Тут я кивнул на свою пустую рюмку, и когда Гойито, молодец, вышел из-за стойки с «highball» для гринго, на подносе была и вторая рюмка двойной текилы — для меня.

Хименес наконец поднимает голову и молча, с явной досадой, смотрит на меня. При его глупости он вполне мог не понять смысл моих слов. Я, пожалуй, продолжу игру и не раскрою карты. Этот лопух даже представить себе не может, что на самом-то деле мне очень нравятся проститутки, а стало быть, чем раньше он женится, тем лучше. Насчет «чем раньше, тем лучше» я ему скажу попозже. Нет, правда, я с ними знаюсь чуть ли не с самого детства, ну положим, с юных лет, когда я говорил нашей Шефине[13], что у нас с Эстебаном срочное задание, а сам, как только выскакивал на улицу, тотчас — раз! — и в кузов какого-нибудь грузовика, а спрыгивал в порту, где в этот час рыбаки и матросы спешили в таверны, к поджидавшим их ночным бабочкам. Однажды моему приятелю Эстебану кто-то дал свою машину на время, и мы, подхватив грудастенькую бомбошку, отправились с ней на побережье, в тот домик, где сегодня старый Басаньес, точно брошенная лодка на приколе, часами не сводит печальных глаз с залива. Она нас ублажала больше суток, и за это время мы втроем управились с двумя бутылями рома, с бутылкой текилы и с огромным куском копченой ветчины, которую мой приятель увел из хозяйской кладовой и которую мы резали навахой. Днем по нескольку раз мы все трое нагишом скатывались по песчаным дюнам к воде и с восторгом плескались в теплых и ласковых волнах. Стояла нещадная жара, и с нас катил пот. Что только мы не вытворяли с этой Ракель, а когда в бутылке не осталось ни капли текилы, мы, потихоньку трезвея, отправились на том же «Р5» в порт.

— Ну а сколько вы мне дадите? — спросила эта пышечка, когда мы уже въезжали на ту улицу, где чуть более суток назад встретили ее у чьих-то дверей.

— Бабок не получишь, у нас их нет, — сказал я. — Но зато получишь вот это! — Я схватил ее за сиськи и так впился губами в ее губы, что она чуть не задохнулась.

— Ну погодите, козлы! — крикнула Ракель, вылезая из машины.

— За всех, ваше здороувье! — крикнул гринго, расплываясь в улыбке. — За вас, пьянист!

Хавьер поблагодарил его взглядом, не снимая рук с клавиш и переходя в этот момент — возможно чтобы потрафить новому посетителю, — к «As time goes by»[14]. Этот блюз всегда вызывает в памяти Богарта в макинтоше, в шляпе, сдвинутой на лоб, с сигаретой во рту... Он смотрит, как взлетает самолет, навсегда увозящий от него красавицу Бергман, которая даже не взглянула на него в последних кадрах «Касабланки»... «You must remember this, a kiss is still a kiss...»[15] — напевает сияющий гринго.

— Вы завтра придете? — спрашивает меня вкрадчивым голосом старая Рут (хм, теперь моя очередь?). — Я хочу показать вам кое-что интересное, раз вы имеете дело с кино.

— Если пообещаете не петь «Катари», приду, — говорю я с милой улыбкой, чтобы как-то смягчить свои слова. — А-а, нет, завтра мне рано утром надо ехать в Гвадалахару.

— С женой?

(Ну хитра будто и впрямь знает, что я женат!)

— Нет, — отвечаю. — Зачем брать с собой жену? Расходов в два раза больше, а удовольствий — всего половина!

— Ах вы какой...

— Но в четверг вернусь. Когда у тебя свадьба, Хименес?

Хименес смотрит на меня и вновь опускает голову. Думает, наверное, зачем я при всех назвал его будущую жену шлюхой. Готов поклясться, об этом. И, возможно, уже догадался, что мне очень и очень по душе проститутки и что это ему только на пользу. А что? Мне они нравились не только в юности. И сейчас у меня с ними распрекрасные отношения, когда я уже солидный мужик с брюшком и мой лоб отвоевывает все большую территорию у волос. Короче говоря, на вид вполне приличный человек... Так вот, всего недели две назад я сел в свой «Рено-5» и рванул в Куэрнаваку[16], к приятелю, чтобы взять у него кое-какие материалы для нового сценария. Мне не повезло: никого не застал, как говорится, «поцеловал замок» и решил с досады поехать в Парк, чтобы напиться там в первом же кабаке. Поднимаюсь в «Harry Bar», рядом с дворцом Кортеса, и вдруг вижу: какой-то фараон, сущая обезьяна, чуть ли не волоком тащит молоденькую девочку, ну милашка, прелесть. Она сопротивляется, правда, не слишком, а он хоть бы что. ; Тут я подскакиваю, что тебе рыцарь, и возмущенным голосом:

— Что это значит, сержант? Моя приятельница в чем-то провинилась?

— Здесь не положено этим заниматься...

— Что значит «этим заниматься»? — протестует девица. — Это обо мне?

- Послушайте, сержант, — говорю я. — Вот черт, не взял удостоверение, но, с вашего позволения, я главный инспектор Горизонтального обзора штата а что касается сеньориты — она моя хорошая знакомая!

— Главный инспектор чего? — спрашивает он, ударяя мне в нос застойным духом прокисшего пива.

— Горизонтального обзора, обзора, сержант, — отвечаю я, прикладывая ладонь ко лбу, как это делают люди, вглядываясь в даль. — Вот, возьмите, освежитесь немного. — И вкладываю ему в руку сотенную. — А я, с вашего позволения, сам займусь сеньоритой.

— Конечно, конечно, сеньор инспектор. Раз вы ее знаете, дык нет вопроса. Всего вам доброго, сеньор инспектор.

И ушел довольный-предовольный, гад, гвоздь ему в подошву!

— Ну и что же случилось, детка? Ты, выходит, нарушаешь?

— Я? Да вы что? Я ждала своего друга, и вдруг подходит этот бык, разбойная рожа, и говорит: «Пошли!»

— Ну ладно, теперь тебе нечего волноваться. И вот что: плюнь на своего дружка и поедем со мной.

Мы сели в машину и помчались по улице Морелос, чтобы поскорее выехать на старое шоссе, где, как я знал, есть один маленький мотель, не так чтобы очень хороший, но не из самых плохих. Нет, эту телку я не повезу в «Казино де ла сельва», сказал я себе и, ущипнув ее легонько, надавил на газ. Нам дали очень милую комнатку, изолированную, с видом на глубокое ущелье, заросшее зеленью, и там мы резвились на полную катушку, а после душа я, уже застегивая мою любимую ковбойку, которую надеваю от случая к случаю, спросил, взглянув на нее в зеркало:

— Слушай, детка, а что будем делать с твоим другом сердца?

Она расхохоталась, за ней я, но, оборвав смех, обернулся к ней, сделал сердитое лицо, схватил за сосок и крутанул его, как кнопку у радио.

— Знаешь, деточка, нечего смеяться над другом сердца, имей к нему уважение. Или нет никакого друга сердца?

Она, бедная, завыла и в ответ саданула мне куда надо, молодец, не робкого десятка... От боли я согнулся пополам, но до этого успел заехать ей в зубы. Тогда она набросилась на меня с кулаками. Тут я ее сграбастал, и мы снова упали на постель. Ну а что? Для этого туда и пришли. В конце концов девочка не захотела брать денег и, улыбнувшись, сказала, что я порядочный человек, раз вызволил ее из беды... И перед самым уходом, смущаясь, попросила:

— Знаете, инспектор, сделайте мне одно одолжение... Вот написали бы такую бумагу с вашей подписью, чтобы я могла спокойно работать. Вы такой важный человек!

Сначала я растерялся, но у меня, как у опытного тореро, реакция очень быстрая и рефлексы пока в порядке.

— Разумеется, детка, о чем речь! Сейчас сделаем.

Я вышел к машине (она была хорошо укрыта от посторонних взглядов в гараже, напротив двери в бунгало) и быстро вернулся с моей старой портативной «оливетти». Вставил в нее лист обыкновенной писчей бумаги и внушительными заглавными буквами напечатал вверху:

ДОЛЖНОСТНОМУ ЛИЦУ

И с новой строки, через два интервала:

НАСТОЯЩИМ УВЕДОМЛЯЮ, ЧТО ПРЕДЪЯВИТЕЛЮ СЕГО, СЕНЬОРИТЕ (как тебя зовут, детка?) ЛЕТИСИИ МАРИИ МОРА, НАДЛЕЖИТ ОКАЗЫВАТЬ ВСЯЧЕСКОЕ СОДЕЙСТВИЕ, ДАБЫ ОНА МОГЛА ЗАНИМАТЬСЯ СВОИМ БЛАГОРОДНЫМ ДЕЛОМ В ЛЮБОМ МЕСТЕ НАШЕГО ГОРОДА, КАК-ТО: В ПАРКАХ, НА ДЕТСКИХ ПЛОЩАДКАХ, В КИНОТЕАТРАХ, А ТАКЖЕ В МУЗЕЯХ.

И с новой строки в правом углу:

Рауль Самора В.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ИНСПЕКТОР

ГОРИЗОНТАЛЬНОГО ОБЗОРА

штата МОРЕЛОС.

КУЭРНАВАКА, МОРЕЛОС. 18/IV/79.

Поставил в самом низу свою подпись и вручил бумагу девочке со следующими словами:

— Кто пристанет, покажешь этот документ и все, никаких проблем!

Сложив листок пополам, она спрятала его в сумочку. Стоит сияет, как школьница, впервые надевшая форму, ну прямо светится от радости. Да после такого, скажите, можно ли не любить этих птичек!

— Слушай, Усач, — говорит мне Хименес. — Мне твои слова не нравятся.

Хавьер плывет в попурри из старых блюзов, от которых у гринго, похоже, на глазах слезы.

— Почему, приятель, что я сказал плохого?

— Ты меня оскорбил.

— Да я не думал тебя оскорблять!

— Нет, оскорбил.

— А что, собственно, я сказал?

— Сказал, что «одной шлюхой больше для нас».

Вокруг пианино снова нарастает какое-то напряжение.

— Ну и что? — говорю. — Что тут обидного?

— Женщина, на которой я женюсь, — никакая не шлюха! — говорит он медленно и, поджав губы, выплескивает мне в лицо содержимое своей рюмки.

— Эй, будет тебе, парень, чего ты! — успокаивает его Гонсало и берет за руку.

— Ой, не вздумайте драться! — кричит старая Рут, наверняка радуясь, что назревает скандал.

— А в чем есть дело? — с удивлением спрашивает гринго. — Зачем тут подраться?

Старикан с белой бородой оглаживает бедра своей новой подружки, и, похоже, в данный момент ничто его больше не занимает. Рауль, отверженный жених, смотрит на все с безучастным видом, а Хавьер сразу меняет ритм мелодии, надеясь, наверно, что это утихомирит нас обоих.

Я вытираю усы тыльной стороной ладони, встаю и, глядя в упор на Хименеса, говорю ему негромко, но так, чтобы все слышали:

— Вот что, Хименес, вали отсюда, пока я сам не вышиб тебя пинком под зад!

Хименес тоже поднимается.

— Сначала объясни при всех, что ты хотел сказать, Усач!

— Никаких объяснений, понял? — И тоже выплескиваю на него остатки текилы, но неудачно, и крик возмущенной Рут вызывает всеобщий хохот.

— При чем тут я? — кричит бывшая красотка и со злостью бросает в нас с тарелки воздушную кукурузу. Старикан с белой бородой, воспользовавшись случаем, сует руку в вырез платья своей подружки, мол, вынуть попавшие зерна, и она не противится, ей вроде приятно, она вон сама снимает несколько кукурузин с его воротника, и ручка ее, похоже, отнюдь не невинная.

— Ну и что ты споешь, мой милый Маркос? — спрашивает меня Хавьер.

— «Пропащую», — говорю я и, сжав в руках микрофон, снова лезу на скандал: — «Пропащая, так говорили, провожая тебя взглядом...»

Хименес, резко повернувшись, вырвал у меня микрофон и одним толчком сбил с ног. А затем выжидающе глядел, как я поднимаюсь. Но я, вместо того чтобы влепить ему оплеуху, похлопал его по спине и сказал:

— Ну и обалдуй ты, Хименес! Ничего, что ли, не понял? Зачем-то драться надумал! Давай лучше выпьем с тобой за здоровье твоей будущей супруги...

— Ты опять за свое? — говорит вконец растерянный Хименес.

— Послушай, давай выпьем по одной, потом я тебе объясню, что имел в виду, а после мы с тобой выставим того гринго, чтобы забыл сюда дорогу.

Я заказываю Гойито две двойные текилы и говорю Хименесу и всем, кто вокруг пианино, что в жизни не думал его оскорблять, что он понял все превратно. Ну посудите сами, если мужчина холостой, а ему нужна женщина, куда он идет? Да к блядям, правильно? Ну а когда есть законная жена, на кой черт ему эти лярвы? Стало быть, одной будет больше в нашем распоряжении. Дошло, Хименес? То-то, брат! При чем, спрашивается, твоя супруга? (Хименес тупо смеется.) Кто говорит, что она шлюха? Сечешь? Вот и выпьем. Мы пожали друг другу руки, потом пожали руки чилийцу и гринго, которые сидели напротив нас.

— Слушай, Гонсало, — говорю я, — попросил бы Хавьера, чтобы спел твои окаянные «Семь ножевых ударов», а потом, когда придешь в чувство, объяснишь нам, а главное, нашему американскому приятелю, каким таким манером его правительство и ЦРУ посадили у вас диктатора Пиночета.

Старик с седой бородой расплачивается и уходит со своей девицей. Е мое, как мне нравятся эти шлюшки! Давай женись, Хименес, и все дела!

Ну как мне не вспомнить тех двух чилийцев, которые вечно спорили до хрипоты, чуть не до драки, все не могли договориться, решить: надо или не надо возвращаться в Чили, скоро или не скоро сбросят Пиночета, способны ли политические партии на что-то дельное или так и будут раскалываться без конца, пришло или не пришло время для новых форм борьбы, следует ли браться за оружие, ну и все в таком роде. Спорят, чуть не с кулаками друг на друга, такими словами припечатывают — будь здоров...

— Вот парочка болванов, ну сил нет! — сказала им однажды Ванесса, когда они завелись, вспоминая свою любимую Картахену[17]. Оба разом оцепенели, точно им с размаху вмазали по мордам. Я смотрел на нее влажными от восхищения глазами, зная, что ее бесовский темперамент все во мне перевернул, что-то прорвал в моей жизни и что она — само средоточие любви, средоточие всего, решительно всего, что вмещает в себя любовь. Это было как землетрясение, необратимо нарушившее весь ход жизни... И начался совсем другой отсчет времени. Не отрываясь от клавиш, я бросил на нее взгляд, в котором наверняка слились и мольба, и любовная отрава, и неодолимая воля, повелевавшая ей той же ночью в одиннадцать выйти со мной из бара и отправиться в отель, чтобы обнажить не только тело, но и душу и, не таясь, показать мне все язвы, довериться моей целительной любви.

Она приняла этот взгляд и прочитала его, поднося к губам стакан, а потом с покоряющей нежностью говорила «да», допивая остатки вина, говорила «да» и «пусть это будет поскорее, пусть не слишком тянется время». А после, обернувшись к чилийцам, повторила, что оба они — просто болваны. Один из них, добродушный Гонсало, вечно просил меня спеть болеро «Семь ножевых ударов», только это болеро, одно-единственное, будто в какую-то пору его жизни, может, еще в детстве, оно запало ему в сердце, будто ему вживили в душу, в кожу это болеро и вот здесь, у пианино, у него хоть на время пропадало некое чувство вины... Потому что, говори не говори, а что-то его мучило, точило, грызло, как червь, что-то мешало, как тина, как глухая чернота.

ГЛАВА IV

Теперь послушай меня, Хавьер... Послушай меня, пока ты сидишь за пианино и вдохновенно, с полной отдачей заряжаешь жизнью клавиши и пока твой смех радует бездельников, этих праздных певцов, которые из вечера в вечер усаживаются вокруг пианино, чтобы отдать себя музыке и алкоголю, послушай меня, Хавьер, ведь не зря ты плачешь, глядя мне в глаза, ты же мой брат, мой верный товарищ во всех играх и проделках нашего детства... А у нас на двоих столько этого детства, столько этой реки и апельсиновых рощ, столько живых воспоминаний, которым никуда не деться с твоих страниц, да, у нас на двоих столько всего дорогого, и пусть все это навсегда останется в твоих дьявольских глазах. Я знаю, Хавьер, ты заплачешь. «Ты заплачешь, заплачешь, когда я уйду...» Так и поется в одном из самых любимых твоих болеро.

Разумеется, они оба ничего не знали — ни Хулио, ни Пати. Откуда им знать, что я отказался участвовать в игре совсем из-за другого. Хм, не очень-то звучит это «совсем из-за другого». Ну что, спрашивается, может быть «совсем другим» по отношению к морю? Небо, что ли? (А что, собственно, можно противопоставить морю?) Лучше сказать, это было совсем по другой причине, которая не имеет ничего общего с той, которая заставляла меня всячески досаждать им. Не стану отрицать, что дом, где мы собирались, где решили расслабиться, был прямо как в кино: патио с тремя фонарями, отбрасывающими оранжевый свет, бассейн с уютными кабинками и подогретой водой, который так и звал к невесть каким акватическим и лунатическим оргиям, раскаленная докрасна решетка над жаркими углями, где сочились кровью куски отменного мяса, а еще луна и вдобавок отсутствие Боба, черного как уголь супруга Пати, который уехал на Рождество к своим в Лос-Анджелес, и отсутствие Лусии, жены Хулио, которой вдруг вздумалось навестить родителей, не помню, то ли в Аргентине, то ли в Уругвае, и, наконец, отсутствие Берты, моей собственной... кого, жены? Нет, она не жена, мы никогда не были женаты. Любовница? Нет, мы уже давно не скрываем нашу связь. Невеста? Какая невеста, если мы живем под одной крышей и спим на одних простынях. Вот ее отсутствие не было столь понятным и оправданным, поскольку Берта не уехала к кому-то в гости, не захотела побывать, допустим, в местах своего детства, нет, я лучше приведу ее собственные слова: она решила жить по-настоящему, вздохнуть свободно, избавиться наконец от стирки носков, от моего дыхания, отдававшего винным перегаром по ночам, от... словом, от всего сразу, от бесконечных забот, от всего этого дерьма и поездить немного безо всякой цели, увидеть другие края, что ж, прекрасно, она права, значит, не зря и вовремя получила денежки, можно и развлечься, я лично только рад. Нет, не рад, что останусь один, рад, что она сможет побродить по тем местам, где я все исходил вдоль и поперек, где когда-то стер не одну пару подошв, а она сейчас гуляла именно по Парижу, наверняка, как Мага[18], гуляла по Левому берегу в поисках меня былых лет. В поисках меня? Ну да ладно, я хочу лишь сказать, что мы, все трое, были совершенно одинокими: и Хулио, и Пати, и я, но каждый — по-своему, в силу своих обстоятельств, однако, добавлю, что я был более одиноким, чем все, необратимо одиноким, и мне, разумеется, было предначертано судьбой испортить им праздник, загубить многообещающую ночь, сорвать их планы. Ни Пати, ни Хулио вовсе не обязаны были знать — откуда? — что мне сказал доктор, он мой родной брат. Да пропади оно все, и это небо, и ночь, все подряд, ведь хуже всего, что Берта даже не представляет, что дело — дрянь и со мной случилось такое, что сорвет ее радужные планы. Да, все побоку, потому что это, что случилось называется РАК... Ну чего там, думай не думай, а РАК. Прописными буквами и с пафосом.

И раз такое дело, Хавьер, значит, пока твои пальцы, как бы танцуя, дарят всем столько радости, я, с твоего позволения, буду смотреть только на тебя, буду смотреть так, «будто у нас последняя ночь...»[19] Хорошо? Смотреть, будто я тебя теряю и, уходя навсегда, за грань Времени, за грань человеческой нежности, хочу унести с собой самое дорогое — твой взгляд одержимого демона, беспредельную власть твоих глаз, ласковых и губительных, твой теплый и горький смех, который уплывет за пределы добра и зла... Мне ли не знать, что, когда я, сидя вот здесь, облокотившись на «хвост» пианино, подмигну дружески этой старухе (как ее имя-то?), ну этой «Катари», и скажу «Ола!» Усачу, и помахаю рукой чилийцу, кивну всем, кто в эти дни, да нет, в эти недели лепил мои вечера, как умелый скульптор, когда я скажу это всем печалью моих потерянных глаз, ты выдержишь удар, и твоя музыка станет еще проникновеннее, еще глубже и ярче, и ты почувствуешь, что в горле застрял ком, и заплачешь, Хавьер, заплачешь без слез, без надрыва, заплачешь, как собака, потому что увидишь, Хавьер, что от тебя уходит, как бы это выразиться, уходит половина, если не больше, твоей собственной жизни. Разве нет? Разве мы не родные братья?!

Словом, повторяю: обстановка интимная, в доме тепло, на раскаленной решетке сочное мясо, отличное испанское вино «Ла-Риоха», фантасмагорические огни, кровати там и тут, впереди целая ночь, волшебные звуки Пьяццолы[20]... Но ведь чера утром я был на приеме у врача, и, следовательно, я не мог не быть в этом действе паршивой овцой.

— Ночевать будем здесь, хорошо? — сказал Хулио.

— Нет, — возразил я поспешно, — мне нравится спать в собственной постели.

— Да брось... — начал было Хулио.

— Лично я останусь с удовольствием. — Пати встала с кресла-качалки, прошлась, как бы танцуя, вокруг решетки и повторила с явным вызовом:

— Я очень хочу остаться.

— Но я хочу, чтобы мы все остались, — сказал Хулио.

И поскольку в эти минуты в музыку Пьяццолы влилась чистая мелодия танго Анибаля Троило[21], прелестная Пати двинулась в танце ко мне, подняла меня с кресла и заставила танцевать. Конечно, Хавьер, я бы не стал, если б не танго.

Его Величество танго, само естество танго, «Танцующие горестные мысли»[22], нечто пронзительное, щемящее, Хавьер, плачущее, метафизика на грани пошлости. Вот вроде бы в тебя взяли и всадили все, что было твоей жизнью, и все, что будет твоей смертью, какой-то магнит, то, что не под силу отвергнуть, этот обжигающий исступленный призыв, может, последний, к полной, абсолютной отдаче, понимаешь, Хавьер, только не смотри на меня так, ведь если кто в этом поганом мире меня понимает, так это ты... Словом, я покорился сладострастию танго, глубинному, роковому, медлительному, тоскующему, и не потому, что это танго, Хавьер, а потому, что оно — последнее, понимаешь? Я уверен, сейчас, когда твои пальцы пронизывают электрическим током мелодию «Дорожки в тропиках», пущенные тобой стрелы увлекают тебя туда, где мне нет места, в те пределы, откуда ты вправе сказать, что плевал на мой РАК, ибо то, что с тобой происходит, в тысячу раз хуже, да чего там — ты вправе сказать, что по сути мне повезло, и пока моя Берта, вполне возможно, разгуливает по набережной Сены или извивается на узкой продавленной кровати в Сен-Мишеле и пока еще не самый край, я смотрю тебе в глаза, а ты отвечаешь мне взглядом, зная, что «ветер, летящий с моря», рассказывает мне о моем и твоем, о нашем детстве, о наших чудесных открытиях, о том, как мы воровали апельсины на другом берегу реки, как взбирались на холм, чтобы запустить змея и подглядеть за блядушками, как швыряли камнями в дурачка Мануэля, который ходил в высоких кожаных сапогах, о белокурой Химене, которая играла бетховенскую «Элизу» под стук дождя, ударявшего по оцинкованной крыше... Но ты уже знаешь, посмотри на меня! Я не хочу, не хочу, а надежд никаких, и «мое больное тело уже не в силах жить...». Не знаю, понимаешь ли ты меня, Хавьер, я же всегда был с приветом. Ну не смешно? Я, бабник, безрассудный кобелина, танцую, стиснув в объятиях Пати, и вдруг так решительно:

— Нет, не останусь.

- Но мы же устали, — говорит она, — и много выпили, а в доме столько постелей...

И было, могло быть, было бы — давай поиграем с глаголами — нечто вроде карнавальной ночи: шум, струйки пота, броские цвета, вино рекой, маски, но тот, кто ведет партнершу, подчиняясь ритму танго, сжимается, точно от сильных уколов, поскольку доктор вчера утром сказал, что дело дрянь, что это — РАК, не Близнецы, не Козерог, а самый настоящий РАК, расположился себе в золотой короне вот здесь, в печени, в этом чертовом органе, который никогда не восстанавливается.

— Останемся, да?

— Нет, — говорю. — Я ухожу.

И тут подошел Хулио с бокалом вина — он явно принял куда больше, чем я, — и, танцуя, вклинился между мной и Пати.

— Ляжем втроем, не зря мы здесь.

Пати улыбнулась, прижавшись всем телом ко мне, и сказала:

— Да, конечно, давай останемся, давай поиграем в спряжение глаголов: я не пойду домой, где я — одна, ты не пойдешь домой, где ты — один, мы все будем спать у Хулио, который остался один, чтобы никто из нас троих не оставался один.

«Что это значит, Гильермо?» (Ты знаешь, Хавьер, что ни ты, ни я и никто из наших не мог склонить его на ложь.)

«То, что ты умрешь». (Ты знаешь, что наш брат — человек мягкий и поэтому резкий и язык у него как бритва.)

«Когда?» (И я, Хавьер, поверь, все было именно так, попытался собраться с силами, как положено мужчине, но вдруг почувствовал, что у меня дрожат ноги и я вот-вот обделаюсь в буквальном смысле, обделаюсь от страха, нет, кроме шуток.)

«Скоро». (Гильермо страдает, не показывая вида, у него не дрогнет на лице ни одна жилка, еще бы — он себе не изменит, ведь он у нас во всем как стальной Богарт!)

«Что значит скоро?» И его ответ еще раз подтверждает, что я, собственно говоря, не из самых трусливых. Больше всего меня мучит дикое желание видеть Берту, трогать ее так, как в те ночи, находить пальцами все ее округлости, ее маленькие груди, слушать эту старинную музыку, глядя на ее подрагивающие губы, которые реагируют на каждое касание, видеть ее полуоткрытый рот, ее застенчивую улыбку, слушать ее упреки, бессвязные слова страсти, даже все ее нелепости и, конечно, брать ее, доставляя ей острую радость, в этом зачарованном лесу, среди фей.

«Скоро — это завтра или послезавтра», — говорит Гильермо.

Значит, все, конец, Хавьер, понимаешь? Хорошо, что здесь нет Берты и, стало быть, не перед кем лить слезы. Теперь ты понимаешь, почему я дол-жен был сказать «нет» и Хулио, и Пати? Ведь мои мысли были совсем о другом. Понимаешь, что теперь у меня на счету каждый день, и лучше мне самому мерить секундами оставшееся время. Вот так-то, брат! Сегодня я говорю: Берта, дорогая Берта, я думал, буду с тобой всю жизнь, до самого конца. Прости меня! Да так оно лучше... И еще, дорогой Хавьер, я теперь не пропущу ни одного вечера из тех, что у меня остались до приезда Берты, и буду приходить только сюда, к тебе, к твоему пианино, к твоей пронзительной, мудрой и колдовской музыке, говорящей о том, что в каждом человеке есть нечто чистое и заветное. Каждый вечер я буду слушать тебя, облокотившись на пианино, и ты сумеешь влить в мою кровь еще немного этой волшебной отравы, которая мне так нужна напоследок. Главное — напоследок... Да, напоследок я им сказал, что люблю их обоих, но все равно пусть отвяжутся, пусть идут к такой-то маме, что насчет оргий я — нет, насчет «menages a trois»[23] я — нет (подумай, Хавьер, это я-то, котяра каких мало!), что я отваливаю и увольте, чертовы извращенцы, что этот дом очень мил, вино — очень вкусное, вечер — чудо, все очень и очень, но я — нет, увольте. Словом, высказал им все и решил, что эти жалкие крохи времени, которые у меня есть, я проведу только с тобой, Хавьер. А до приезда Берты осталось всего четыре дня. Я не поеду в аэропорт. Но ты поедешь, ты мне — брат. Я знаю, когда она тебя обнимет, ты заплачешь, знаю, что она тоже заплачет оттого, что умерла любовь, а теперь умираю я. Я не смогу составить вам компанию. Но мысленно буду с вами, и считайте, что наши слезы втроем — это как тост за мою окаянную судьбу, за судьбу шелудивого пса, которого пинали на каждой улице.

Ну а теперь перед глазами этот пришибленный парень (признаюсь, забыл его имя)... Так упасть духом, в сущности, из-за ничего, так убиваться, что какая-то баба выставила его, велела больше не переступать порог ее дома. И вот идут недели, месяцы, а он все думает и думает: за что? А чего тут думать? Приходит сюда с унылым видом каждый вечер — две-три рюмки и эти мелодии прежних лет. Он сам любил играть на пианино, так и ждал момента, чтобы с моего разрешения сыграть и напеть, ну скажем, «Red roses for a blue lady»[24], «I get the blues when it rains» и другие хиты двадцатых-тридцатых годов, знаменитые песенки из кинофильмов: «You must remember this, a kiss is still a kiss...». Богарт, чья душа так ожесточилась после ухода красавицы Бергман.

— Больше никогда! — сказала мне Ванесса. — Нет, я серьезно, пойми. Больше никогда.

И я поверил, интуиция мне подсказала: Ванесса не из тех, кто угощает дважды. Каждому мужчине по разу, а их,мужчин, не счесть, и всех — побоку, хоть разбейся. По разу и кончено! Одним словом, какая-то жестокая, дикая месть женщины, которая дарит и отнимает.

— Смотри, останешься ни с чем! — сказал я с деланым смешком, а сам чуть не плачу.

— Нет, — сказала она. — Я ничего не даю. Я тебя взяла на пробу, а теперь ты снова будешь там, где был. Но я ничего не даю. Я только ищу... и найду с Божьей помощью! Вот так... пробуя.

— Твой муж должен был отмолотить тебя.

— Мужа больше нет. Я его убила вчера ночью...

-Да ну? Отравила мышьяком?

— Нет, все куда проще, я сказала ему, что из трех наших детей только один от него. И что я никогда не открою ему — кто. Пусть не надеется.

— Как ты могла?

— Запросто.

«It is the same old story, a fight for love and glory»[25], — напевал этот унылый парень с едва заметной улыбкой на манер Роберта Митчума[26]. Почему все-таки настоящие романтики всю жизнь стараются выдавать себя за самых отпетых циников?

ГЛАВА V

— Ты хочешь свою любимую или что-нибудь другое, мой милый Гонсало?

Я удивленно посмотрел на Хавьера и, не выдержав его взгляда, тотчас опустил глаза, меня покоробило от этого неожиданного пафоса — «мой милый Гонсало». Что это он? Звучит как в пошлом английском фильме с «леди» и «веерами», где все по правилам хорошего тона.

— Что ж, — сказал я, — ну-ка рвани мое любимое, «Семь ножевых ударов», как всегда.

— «Рвануть» — это не по моей части, Гонсалито. Что с тобой? Я пианист, а не лабух.

Опять я вляпался, опять сказал не так! Вечно забываю, что здесь, в Мексике, у многих слов другой оттенок. В Чили «рвануть» совсем не обидно, а тут — наоборот.

— Я знаю, знаю, Хавьер. К тебе это слово никак не подходит, какой разговор! Но пойми, я же приехал с крайнего юга, и у нас «рвануть» — значит «сделать классно».

— «Семь ножевых ударов», Гонсалито?

Порой я с подозрением смотрел на этого Хавьера: горящие глаза, вечно потная лысина, какие-то нечеловеческие руки... Что-то в нем было отталкивающее. Нет, не то чтобы отталкивающее... Да, пусть «отталкивающее». Мой словарный запас, признаться, не слишком богат, но есть какое-то другое слово. Вот что мне нравилось без всяких оговорок, так это его голос, как он пел и аккомпанировал себе. И его манера играть — такой обволакивающий, глубокий звук, что порой перехватывает дыхание.

Я обычно приходил к шести часам, когда в баре еще не зажигали все огни. И это давало мне некоторое преимущество. Во-первых, я мог выбрать место, то есть сесть на первый табурет у стойки, как можно ближе к пианино, чтобы было видно, какие чудеса проделывают руки Хавьера, когда они бродят по клавишам от болеро к болеро, от танго к танго, когда выкладываются в нескончаемом и безумном марафоне джаза. Во-вторых, какое-то время я был там один, поскольку «триумфальный выход» старой Рут обычно приходился на половину седьмого, — словом, пока никого не было, Хавьер — ему что? — играл одну и ту же вещь, то есть «Семь ножевых ударов», болеро старых времен, которое я узнал сразу, проходя однажды мимо этого маленького бара. И это болеро мгновенно вызвало в памяти детство, те часы, когда я Делал уроки под музыку радио, которая вела нескончаемые споры со стуком южного дождя... И не только детство, но и последующие годы жизни в этом... долбаном мире. (Здесь, в Мексике, предпочитают другое прилагательное, но это уже особая тема.) Нет, я не хочу возвращаться в прошлое. К чему вспоминать о своем геройстве в подвалах палачей, где били прикладом, пытали током? К чему бередить память? Зачем эти мазохистские экскурсы в потерянное прошлое, в эту «вытянутую в длину географию»[27], которую у меня давно отняли? На кой ляд мне романтизм всевозможных сортов! В царство небесное попадут и реалисты, и циники... Словом, я уже говорил, иду я мимо этого бара и вдруг останавливаюсь как вкопанный, точно в самый тайный уголок памяти угодила пуля. «Я все тебе ска-ажу, и сердце дро-огнет» — слышу, а в голове все сразу завертелось, закружилось, поплыли улицы и тотчас пропали, улицы с деревьями и кошками, поплыли дома и пропали, целые кварталы с магазинами, закаты солнца и луна, то такая, то эдакая, и лица, то враждебные, то улыбающиеся, но все это сразу исчезает, вот что плохо, сразу исчезает... Возник взгляд той девочки, на которой я решил жениться в свои пять лет, но в шесть у нее выпали два передних зуба, и любви как не бывало, полное разочарование.

— Ну-ка, Хавьер, угадай, в каком возрасте я впервые влюбился? Не поверишь — в пять лет! Представляешь? — Хавьер, похоже, смотрит на меня с сожалением, будто сам он полюбил едва явившись на свет Божий... — И знаешь, как я завоевывал мою Дульсинею? Я был в подготовительном классе, а она — в первом, но на переменках мы все вместе играли на школьном дворе. И вот, как только она выбегала из класса, как только мои глаза находили ее в стайке детей, а находили сразу, без особого труда, я развязывал шнурок ботинка и бежал к ней, прихрамывая, бедненький. Потом самым наглым образом дергал ее за руку, показывая на башмак, а девочка — она, несомненно, сама ждала этой минуты, несомненно! — со счастливым лицом, словно совершая подвиг, наклонялась ко мне, чтобы завязать шнурок, еще бы — я же совсем маленький, и мне трудно справиться с таким делом, где нужны ловкие руки. Продевая шнурок в дырочку, она приподнимала головку и смотрела на меня со счастливой и торжествующей улыбкой. И так изо дня в день, пока в одно прекрасное утро, вернее, в одно печальное утро после зимних каникул в этой улыбке на месте двух передних зубов не появилась большая дырка. Любовь сразу рухнула, исчезла, словно ее унесло ветром...

Потому что разочарование испокон веку — некий логический итог любого пути... Да! Я, значит, шел мимо и вдруг слышу хриплый низкий голос: «Мне слишком больно в том признаться...», остановился, стою, разом обмякший, «...что ты заставила ме-еня страдать...» И теперь «мне слишком больно признаться» самому себе (ну, может, не так, как ему), что вместо того, чтобы идти туда, где мы должны были обсудить самым тщательным образом, как и когда нам возвращаться на Родину, я вынул бумажник, пересчитал деньги и вошел в бар с твердым намерением: стану слушать это болеро хоть сотни раз, мне надо наконец расслабиться, снять на время напряжение, потому что память, как я сказал, вернула мне не только детство, но и другие годы, не столь отдаленные. А эти годы — отнюдь не сахар, и я бы мог сказать безо всякого преувеличения, что все этапы моей жизни только увеличивали и увеличивали сумму нервных напряжений. И она, эта сумма, складывалась не из будничных пустяков, речь идет о губительном нервном напряжении, из-за которого какой-то участок нашего организма вдруг сдает, не выдерживает, и, пожалуйста, возникает болезнь, или того хуже — приходит смерть. Речь о таком напряжении, которое, накапливаясь, достигает своего предела, и тогда тебя атакует целая армия микробов, который жили себе тихо-мирно внутри, а тут, значит, набрасываются со всей яростью и вытягивают все жизненные соки. Но они не в ответе за наши несчастья, за нашу смерть, виной всему — проклятое напряжение. Да и здесь, в Мексике, все тебе во вред. Эмиграция — тоже постоянная причина нервного напряжения, еще бы, когда так мучает одиночество, разочарование, да мало ли, и еще эта печаль, когда теряется всякая связь с логическим ходом событий, иными словами, впадаешь в депрессию... А эта нависшая перспектива возвращения? Она тоже вызывает чувство страха, неуверенности...

Хавьер смотрит на меня, слушает и снова повторяет это болеро, а когда я умолкаю, поет один проникающим до самого нутра голосом: «Во имя той любви великой...», а я тем временем думаю: ну да, если б только другие времена, но это — совсем другая земля, другие деревья, другие звуки на улицах и река — другая, нет, правда, мы же плыли (вся группа студентов-медиков после окончания колледжа) под чудесные звуки этого болеро по реке Вальдивия к Корралю[28], туда, где у входа в порт все еще стоят крепости, воздвигнутые испанцами для защиты от вероломных пиратов, хотя, кто знает, может, сами испанцы в свое время были куда вероломнее, но это уже из области истории, а тогда на том пароходике мы ели пульмай[29], да такой, что мертвого из гроба поднимет, и одна балерина, развеселившись, позвала меня на корму — вдруг нам посчастливится увидеть тюленей, ну а я, законченный болван, — да нет, нет, лучше потом, ведь сейчас будет петь «малыш» Карденас, ну и «малыш», значит, берет гитару и начинает: «Во имя той любви великой...», и я снова тот самый мальчуган, который на школьном дворе заставляет свою первую возлюбленную завязывать шнурки, а пароход тем временем скользит по тихой реке и все такое... И вот, спустя столько лет, безвозвратно утратив те прекрасные и недостижимые миры, я останавливаюсь в дверях бара в тот самый миг, когда хриплый, берущий за душу голос рассказывает о «семи скорбях», плывет по «семи морям, где скитается боль»... Ну, значит, вошел, немного робея, потому что не привык ходить по барам и еще потому, что меня, по правде, никогда не тянуло к порочным удовольствиям, более того, я решительный и убежденный противник всяческих пороков, однако вошел и попросил темного пива, по крайней мере, не буду походить на петуха в чужом курятнике. Попроси я чего другого, непременно свалился бы с ног, это точно, но кружка пива — ничего страшного, можно контролировать себя, думать, что говоришь, и не спотыкаться на обратном пути. Словом, вошел, не подозревая, что этот маленький бар со временем — очень скоро — станет моим первым и настоящим пороком. Потому что, к вашему сведению, я даже не курю, не пью, не выношу азартных игр и испытываю мучительный страх перед женщинами. А не пил я с выпускного вечера в колледже, где было много речей и пунша. И когда Бородач Рейес, наш профессор, подбирался к концу своего напутственного слова, которое пестрило выражениями «ваш благородный долг перед Родиной», «ваша святая обязанность» и т. д., мне вдруг ударило в голову, а ноги стали ватными и возникло такое ощущение, что меня вот-вот накроет огромной волной, что, собственно, случилось как раз тогда, когда я под жидкие аплодисменты подошел к директорше с улыбкой, наверное, идиотской, чтобы пожать ей руку и сказать от имени «всех, кто покидает эти стены», что-то благодарственное. Да, волна настигла меня, и я в полном отчаянии не нашел ничего лучшего, как схватиться обеими руками за отвороты ее костюма и извергнуть прямо в вырез ее нарядной блузки всю вонючую кашу из мидий под майонезом, жареного мерлана и фруктов с вином. Можете себе вообразить ужас собравшихся на торжество... Я не играл с тех пор, как в казино «Винья-дель-Мар» решил попытать счастья в рулетку и к двум часам ночи остался ни с чем. В кармане не было денег даже на автобус, а ехать надо до последней остановки. Плайя-Анча, возле кладбища. Однако, нашарив какую-то мелочь в кармане, я купил две фишки, болван, чтобы отыграться, поставил — а чего? — обе на ноль, и пока это маленькое колесо, будь оно проклято, вертелось с головокружительной быстротой, а шарик перепрыгивал из лунки в лунку, у меня все внутри бушевало, а когда рулетка остановилась и шарик замер, у меня все оборвалось и кровь сразу заледенела, потому что крупье с улыбкой гробовщика пропел: «Красное, семь!»

А женщины... Нет, не скажу, что они мне не нравятся, и не спешите строить известные предположения, просто я стал избегать женщин с того дня, как эта сука Валерия сыграла со мной злую шутку в своей комнате, да что там, на своей собственной постели... Мои руки, уже не слушаясь голоса рассудка, стягивали с нее блузку, юбку, шарили по чулкам, а она, как бы сопротивляясь, говорила со смехом: «Ой, нет, ну нет», однако смеялась, дрянь, а потом слышу — смеется кто-то еще, и все громче, громче, потому что к постели приближался ее драгоценный супруг, который вышел из туалета. «Молодец! Аи да молодец! — говорит и смеется. — Вот какой у нас соблазнитель завелся, правда, Валерия?» Долгое время я боялся встретиться глазами с женщиной, которая шла мне навстречу, особенно если на улице мало народу, даже предпочитал перейти на другую сторону.

Ну ладно, насчет пороков я, может, в некотором смысле привираю. А может, и нет. Это с какой стороны посмотреть. Азартные игры, известное дело, вызывают сильные чувства, а вино... Да от него самый робкий способен выкинуть невесть что, ну а женщины, от них-то наверняка можно пропасть... Но возьмем таблетки, наркотики. Это что — порок? Они лишь дают силы, чтобы жить, хотя, разумеется, лучше обойтись без них. А если считают это пороком, то зря, я лично могу привести аргументы в свою защиту, потому что от некоторых, особенного от одного, я хоть сплю. Нет, нельзя сказать, что благодаря им тебя уже ничего не волнует и ты живешь себе спокойно, но три таблетки, которые принимаешь каждый вечер, так бьют по мозгам, что ты практически не можешь, не должен думать. А ведь именно это — думать, возвращаться мыслью к прошлому — и убивает сон. Если дать зеленый свет всем этим мучительным воспоминаниям, тогда душит тоска и встает лицо капитана, который с усмешкой смотрит, как ты корчишься от боли, и говорит, не ведая, что ты ни разу не был женат: «О жене, сам понимаешь, думать теперь нечего, но не горюй, мы ей скучать не дадим», и вновь перед глазами глухая чернота одиночной камеры, где бог знает на сколько дней ты отрезан от всего мира, и боль в ребрах, в ушах, в ногах — везде эта грызущая боль после каждого допроса, и опять же, когда думаешь, то в тебе снова оживает этот чудовищный страх смерти и того, что в одиночке твое тело будет терзать невыносимая боль, а вот теперь вдобавок ко всему терзают угрызения совести, потому что ты никак не можешь принять решение, именно теперь, когда этого требует от тебя партия, в которую ты вступил сам, никто не тянул насильно, не уговаривал, и ты никогда не увиливал, вместе с ней переживал ее взлеты и падения и каждый раз подставлял ей свое плечо. А теперь партия приказывает всем эмигрантам вернуться, это в повестке дня, а ты, замученный бессонницей, показываешь ей спину, юлишь, потому что это выше твоих сил, когда к страшным неотвязным воспоминаниям прибавляются еще и угрызения совести. Да... От такого нервного напряжения ходишь как больной!

«И сразу семь кинжалов вонзились в мое сердце», — заканчивает болеро Хавьер. Мы ему аплодируем. Я допиваю свое пиво.

— Когда ты приехал в Мексику, Гонсало? — спрашивает меня Маркос, закручивая кончик густых усов.

— В семьдесят четвертом, — отвечаю.

— А-а. Значит, после переворота.

— Да.

— Мне бы хотелось сделать передачу о Чили для телевидения. Ну что-то такое, скажем, о культурной жизни при Альенде, затем о военных и, разумеется, о том, что там сейчас.

Я смотрю на него, одобрительно кивая. Все это кажется таким далеким: мурали бригады «Рамона Парры»[30] на стендах в Сантьяго, мини-книжки издательства «Киманту»[31], которые одержали победу над Утенком Дональдом, протяжные звуки андской кены и новые песни группы «Килапайюн» со знаменитой «Ла батеа» Виктора Хары. Все это кажется таким далеким, хоть я ничего не забыл, ничего!

— А может, ты мне что-нибудь расскажешь? — настаивает Маркос.

— Да, — отвечаю. — Кое-что могу. (И почему у меня нет никакого интереса?)

Хавьер убрал руки с клавиш. Встал и, как всегда, удалился на полчаса. Перерыв. Кто знает, чем он занят в это время? Этого никто не видит. Его место неизменно занимает тот унылый парень, которого недавно бросила подружка. Ну не то, чтобы недавно — давно и навсегда, но он, бедняга, никак не оклемается. Поди-ка, играет чарльстон...

— Может, у тебя есть что-то интересное? — гнет свое Маркос.

— Да, — говорю, — кое-что есть. (И почему в душе такая пустота?)

— Ну да, ну да.

Прямо напротив меня сидит безнадежно увядшая Рут, она уже приняла три или четыре стакана «Куба либре». Жалкое зрелище! Надо же! Все еще считает себя молоденькой — открытая блузка с глубоким вырезом, а кожа-то дряблая, сморщенная... Улыбаясь, она чуть заметно двигает вставной челюстью. А руки мелко дрожат, когда подносит стакан к губам.

— Интересно, куда это исчезает наш Хавьер в перерыве? Ну хитрец! — говорит она с улыбочкой.

— Может, с вашего позволения, какает? — говорит Маркос.

— Целых полчаса?

— А что? Может, у него запор.

— Столько времени никто не просиживает, — заявляет старуха. — Полчаса — это слишком. Может, ходит подколоться, для кайфа, как теперь выражаются?

— Да, он всегда возвращается чересчур оживленный, — говорю я, будто бы соглашаясь. — А вы давно сюда захаживаете? — спрашиваю эту раскрашенную мадам, стараясь быть любезным.

— Я? Я здесь с того времени, как это случилось с его братом.

— С братом?

— Ну с родным братом Хавьера! — она проводит пальцем по шее. — Он повесился...

У меня чуть с языка не сорвалось: «Выходит, у него тоже был брат, который...» Но все-таки чувство меры взяло верх. Остальные теряют интерес к нашему разговору. Видимо, все уже давно знают, о чем речь.

— Это страшно подействовало на Хавьера, — говорит Рут и снова проводит пальцем по шее. — Страшно. Это случилось здесь, в туалете, где Хавьер всегда вешает свой пиджак.

Я думаю о том, что было со мной, когда я узнал о своем брате, какое это было потрясение... Но там была пуля, а не веревка. Маркос опять пристает ко мне с расспросами насчет культуры при Альенде. Он спрашивает, а я разглядываю потолок, делая вид, что слушаю. Он говорит о своем будущем сценарии, я одобрительно киваю, он смеется, курит, а потом обращается с вопросом к молодому пианисту, не знает ли тот случайно «My funny Valentine», и напевает мелодию. Парень начинает играть, Маркос поет, а старуха кокетливо поводит плечом, как в свои лучшие времена. «Карай»[32], — ахаю я на мексиканский манер. В Чили в таких случаях восклицают: «Чупайя» Старики тоже были молодыми!

И снова за пианино Хавьер. У него горят глаза. Пиво ударило мне в голову, но впервые в жизни я испытываю от этого удовольствие и заказываю еще кружку. И прошу Хавьера еще раз сыграть «Семь ножевых ударов» — семь кинжалов. Один уже в моем сердце, а я выпью все семь кружек, честное слово! Хавьер улыбается и берет первые аккорды болеро.

— Конечно, Гонсалито, — говорит он и начинает петь, а я снова уплываю в далекие времена, «раз-два-три-четыре-пять, я иду искать». Где же самое начало? Как это все получилось?

«И, значит, ты меня не любишь больше? И не женишься на мне?» — спрашивает меня Анита на первой переменке и улыбается беззубой улыбкой. — «Наверное, нет», — говорю я, с ужасом глядя на дырку во рту. Девочка резко наклоняется, развязывает шнурок на моем ботинке, смотрит на меня со злостью и печалью. И убегает.

Как это все получилось? Почему я не кинулся на корму с балериной в ту ночь, когда мы ели пуль-май? Ведь она мне так понравилась и взглядом говорила: «Да, да!» Почему, когда муж этой сучки Валерии вышел из туалета, я не вскипел от ярости, не бросился на него, а потерял дар речи и ушел, как побитый пес? А они, мерзавцы, хохотали мне вслед, и я, вконец опозоренный, слышал их хохот даже на улице. Ведь если я трус по натуре, то почему, когда меня схватили солдаты, я бешено сопротивлялся, бил их ногами, кулаками, крыл почем зря самыми оскорбительными словами, совсем не думая, что понесу за это еще более тяжкое наказание, и почему позже выдержал, как положено мужчине, такие пытки, не выдал своих товарищей даже под угрозой смерти? Почему тогда я был на высоте, а теперь мне даже страшно подумать о возвращении, у меня все внутри холодеет при мысли, что снова будет эта бедность, эта вечная тревога на улице, когда ты идешь и вдруг тебя нет, исчез самым непостижимым образом, и снова это подполье, когда одно неверное слово — и твоя судьба решена?.. Почему я, в прошлом фанатик, для которого дело партии было превыше всего, теперь хочу быть подальше от всего этого? Может, и я из тех жалких буржуа, к которым всегда испытывал презрение? Или мне ударило в голову пиво? Человеку, чтобы жить, нужно помимо всего прочего чувствовать какую-то уверенность в себе, чье-то уважение, иметь вес, сознавать свою правоту, не попадать в зависимость, идти и спокойно жевать жвачку, не испытывать унижения, знать свой путь, звякать в кармане монетками, быть рядом с кем-то, слышать «доброе утро», говорить кому-то «спасибо». Это и есть самое основное, главное. Это снимает напряжение. Чего разглядывать себя в зеркале? Анита без двух зубов плачет в глубине школьного двора, а балерина смотрит на меня горящими глазами на палубе пароходика. И хохочущая Валерия... «И вспомни, как внезапно ты ушла и не сказала мне „прощай"... Ну вот, я опять вижу Хавьера, он дошел до самого печального места в болеро, да, пиво действительно стукнуло в голову, но мне не весело, наоборот, становится все грустнее, лица, картины, «Семь ножевых ударов», семь окаянных кинжалов в моем сердце. Почему я уже не один месяц хожу сюда по вечерам и пытаюсь забыться в песнях, в музыке, в кружках пива, в этом полумраке?

— Слушай, — обращается ко мне Маркос в ту минуту, когда Хавьер берет последние ноты моего болеро, — а ты не собираешься вернуться в Чили?

Я прошу счет, расплачиваюсь и ухожу.

Второй чилиец чаще улыбался, в нем было больше жизни, а может, и безрассудства. То приходил с повязкой на глазу, потому что его жена (он говорил «моя компаньера»[33]) злилась, когда он напивался, и лупила его почем зря. А однажды явился в гипсе и на костылях, вот-де поскользнулся на каком-то молу, и, сами видите, перелом ноги. У него тоже были свои проблемы, а главное, ему не терпелось вернуться в страну, где судьба вовсе его не баловала, где все вдруг сломалось и уже не было ни того, что позади, ни того, что впереди, только это «сегодня», будто отправная точка, откуда надо сделать шаг, и к тому же без какой бы то ни было ясной перспективы. Но он нутром чувствовал, что должен скорее вернуться к своим улицам, к своим деревьям, к своему делу, и я уверен, что причиной тому — не только ностальгия по берегам у Картахены, как обычно думают просто дураки и дураки круглые... Порой он приходил веселый, порой — печальный, как и положено человеку, у которого в венах бьется пульс жизни. Призраки былого...

И вслед за поражением рождается слово-слово жалобы, отчаяния, безумства. А может, жалоба, безумство и смерть принимают облик слова? Я постараюсь разобраться в этом, старина Эрнест, я смастерю твой «детектор дерьма», и если после одной-другой попытки моя душа не сумеет вобрать в себя весь смысл праведного и неправедного, то я последую твоему совету и займусь варкой варенья из ежевики» Но ведь я-то отталкиваюсь от поражения, и мое слово должно стать победой. Неужто так будут заметны швы, которыми я соединяю все свои размышления, за которыми, само собой, неотступно стоит образ Ванессы? Она же всегда рядом!

ПОРАЖЕНИЕ

И тогда, после того видения, где крокодилы свисают вниз головами с трапеции и танцует брачный танец парочка гиппопотамов, а лилипут Никодемо делает тройное сальто-мортале... После этой игры, туч, бросающих тень, которая вполне может предвещать конец света, Судный день, окончательную расплату за каждый долг, даже самый малый, дон Хавьер, решив попытать счастья в последний раз, сделал глубокий выдох и швырнул окурок в тихую воду, где, готовясь к постели, к любовным утехам, купалась очень нагая и очень белая Ванесса, и пошел, как слепец, к пустырю, к футбольному полю, ничуть не сомневаясь, что вот так, не глядя, не прикидывая — сколько всего метров, не задумываясь о весе мяча, вот так вслепую, совсем вслепую, он это сумеет, и тогда победа у него в руках, главное — знать, уверовать, главное — точный удар, пробиться сквозь паутину, которой опутан весь мир, сквозь шорох крыльев летучих мышей, черных, как смерть, сквозь назойливое жужжание тысяч и тысяч насекомых-убийц, разорвать все это и почувствовать, что ты и впрямь совсем один в безмерном звездном пространстве перед высокой сеткой, в которую вот сейчас угодит мяч, главное — точный удар, и едва он послал его туда, в ворота, в последний раз пытаясь выиграть это безумное пари, на которое посмел согласиться в своих снах-мечтаниях, именно в этот миг надмирного времени, когда мяч ударился о штангу, он явственно услышал — промазал, промазал, и уже громко, в полный голос, — вот видишь, Хавьер, не каждый удар попадает в цель, в мишень славы, ты проиграл, ты — дерьмо, и тебе лучше умереть.

Призраки былого, они кружат вокруг него, они приходят и уходят, но всегда возвращаются.

ГЛАВА VI

— Это неплохое место, правда? — интересуется рыжий со шрамом на щеке, который сидит рядом, на соседнем табурете. С другой стороны одиноко пьет женщина весьма солидных лет.

— Вы здесь бываете?

— Да, — отстраненно отвечает мужчина, как бы не зная, стоит ли продолжать разговор. — Захожу, время от времени. Мне нравится, как играет Хавьер. — Он кивает на пианиста, чья сверкающая лысина мотается из стороны в сторону, в такт крутой джазовой музыке.

— Да, он действительно играет прекрасно. Но я лично здесь впервые. Нет, мне нравятся бары, но в один и тот же бар я не хожу, зачем? Надо ходить в разные. Конечно, я предпочитаю пиано-бары, особенно если пианист душевно играет старые вещи. У меня, знаете, настоящая ностальгия по былым, временам, а у вас? Разве в вашей памяти ничего не пробуждают болеро Агустино Лары[34], или танго Гарделя, или, скажем, песни Синатры? Вы женаты?

— Нет, — говорит его сосед. — Но меня наконец охомутали, я долго держался, а теперь все, теперь — женюсь. — «Одной шлюхой больше твоим дружкам» — резануло в памяти, но Усач, слава Богу, еще не приходил и, скорее всего, уже не придет. — Так оно лучше, правда?

— Тогда выпьем. Поздравляю!

Они чокаются и выпивают залпом.

— Я из тех, кто любит повторять слова поэта: «Милее сердцу любые времена, ушедшие в былое»[35]. А какой год вам особенно дорог?

— Год.

— Ну да, я, например, считаю, что у всех людей должен быть какой-то год, который особенно им памятен. Ну когда, скажем, произошло какое-то событие и вы его навсегда запомнили... Подумайте немного... Сколько вам лет?

— Будет сорок три.

— Значит, мы почти ровесники. Мне исполнилось сорок пять. И знаете какой у меня самый любимый год? Сказать? Ну-ка угадайте.

— Я... как-то не знаю.

— Ну догадайтесь, догадайтесь!

Они заказывают еще по одной.

— 1960-й.

— Холодно, холодно, как зимой в реке! Разве я вам не сказал, что прошлое чем оно дальше от нас, тем лучше?

— 1950-й.

— Вот теперь близко, это 1949-й. Хотя можно сказать, что отчасти и 1950-й. Да, были времена, а? Помните?

— Я пытаюсь... Ну да, Перес Прадо[36], это уже немало!

— Раз, два, три, четыре...

— Семь, восемь, ма-ам-бо-о!

— А то! Вот видите... Слушайте, а как вы относитесь к прекрасному?

— Как я?..

— К прекрасному, то есть к живописи, к искусству, к серьезной музыке, например... Вы должны вспомнить о «Showboat».

— А-а, это когда они плывут по Миссисипи на колесном пароходике?

— Точно! Вот видите... Это же музыкальная комедия с Авой Гарднер.

— А мне она очень нравится в фильме «Прощай, оружие!»[37], потому что она очень похожа на мою бывшую невесту. Хотя там сплошная война и госпиталь, по-моему...

— А когда?

— Что когда?

— Когда у вас была невеста?

— Ну, в те самые годы, или нет, пожалуй, попозже.

— И что произошло?

— С девушкой? Да ничего такого... Обычное дело, тебе еще рано жениться, ты еще мальчишка, ну и появляется другой, постарше, и она выходит за него. Вот так.

— Так что было? Это какие-то общие слова...

— Я же сказал: она вышла замуж за другого.

— А с вами что? Страдали, убивались, да?

— Переживал, конечно, хотя теперь я вижу...

— «Хотя теперь я вижу»... Теперь нечего смотреть, главное — тогда, а не теперь, потому что все это на вас очень повлияло, вы тогда чуть умом не тронулись, не знали, куда себя деть, за что схватиться... А что вы видите теперь, это тьфу!

Они заказали еще по одной.

— Вот и расскажите, что с вами было, ну переживали, а еще что?

— Да ходил как потерянный, будто без компаса...

— Как обрывок газеты, правда? Подхватит ветром и унесет. А фильмы тех лет вы помните? Вам вообще-то нравится кино?

— Так мы же говорили про «Showboat»...

— Да, но в тот год почему-то вышло много таких фильмов, какие не забудешь никогда. Они у меня все в памяти — и с Джоном Гарфилдом, и с Джеймсом Кегни, и с Эстер Уильяме... Послушайте, а вам нравится все прошлое?

— Знаете, уважаемый...

— Не говорите мне «уважаемый», меня зовут Альваро, и давайте перейдем на «ты», идет? Мы же одного помета! Ты видел «Город, который надо завоевать»[38], где Кегни ослеп?

— Конечно. Он там боксер и после одной встречи на ринге совсем ослеп.

— Но его же отделали против всех правил. Вот видишь, сколько у нас общего! А тебя как зовут?

— Хименес.

Они заказывают еще по одной.

Пианист взял микрофон и обвел глазами всех, кто сидел вокруг приставки к пианино. А затем, протянув микрофон старой даме, спросил, не хочет ли она спеть какую-нибудь итальянскую песенку. Она стала отнекиваться, мол, не в голосе, охрипла, но уже через минуту согласилась: ладно, попробую, пожалуй, спеть «Catari».

— Спорю, что ты не помнишь, что было в конце с Кегни! — говорит рыжий со шрамом.

— Он стал продавцом в газетном киоске.

— Верно! И тогда встретил наконец любимую девушку. Да, тогда — да! Тогда были настоящие невесты... Ну а с твоей-то что?

— Я же сказал, она вышла замуж, и я потерял ее из виду. Наверно, ей повезло в браке. Меня все это больше не волнует.

— Должно волновать, потому что одно дело жениться тогда, а другое — теперь. Теперь ты, небось, уже слабак...

— Слабак? Ты что, приятель? Я в большом порядке! В мои сорок три я — будь здоров!

— Да не заводись. Посуди сам: «Три мушкетера» — это тебе не «Двадцать лет спустя», понял? А ты любишь духовное?

— Как это духовное?

— Ну всякие там серьезные мысли, йогу, медитацию — словом, всякое такое.

— Нет, меня, в общем-то, к этому не тянет. Я больше интересуюсь простыми вещами. Люблю хорошее мясо, перец в ореховом соусе, белое вино...

— Это никуда не годится. Так ты проиграешь.

— В чем? Выпьем, браток. Мы же братья, так или нет?

— До самой смерти. Давай обнимемся. За твое здоровье... Только ничего путного не выйдет из твоей женитьбы. Уже староват, небось, выдохся...

— Сколько лет твоей невесте?

— Года тридцать два, но говорит — двадцать девять.

— Тридцать два — ух ты! Я бы тебе посоветовал заняться умственными упражнениями... Помогает, знаешь!

— Помогает? В чем?

— В этом самом, не прикидывайся. И зачем тебе...

— А ты-то женат?

— Второй раз... В первый раз женился в двадцать четыре на бабе, которой было тридцать восемь. А второй — когда мне было тридцать восемь, женился на...

— Двадцатичетырехлетней.

— Откуда ты знаешь? Смотри какой догадливый!

Они заказывают еще по одной. Старая дама кончила петь и, поблагодарив за аплодисменты, вернула микрофон пианисту.

— Конечно, братья! Еще бы! Нам бы и познакомиться тогда, в 49-м.

— «Мамбо, вот это танец, мамбо-о...»

— «Мамбо-о, да-да-да-да!»

— А ты помнишь Кида Ацтеку?[39]Вот боксер! Лучший из лучших.

— А когда Манолете[40] убил быка в честь...

— Какой год, ё-ё моё!

— Слушай, ну почему все остальные годы не были такими? Она меня любила до смерти, с ума сходила, только бы видеть меня, трогать и чтобы я целовал ее все время. Мы с ней все хорошие фильмы пересмотрели. А сколько песен спели вместе, бывало, сядем на скамейку и поем. Мне было лет шестнадцать. Но годы уходят...

— А ты думал! Конечно, уходят эти чертовы годы. Помнишь, двенадцать ножевых ран у миллионерши?

— Двенадцать. Ее племянники постарались.

— А на Севере великая засуха.

— With a song in my heart[41].

Они заказывают еще по одной.

— Если бы можно было вернуться в какой-нибудь год, какой бы ты выбрал? — спрашивает рыжий.

— 1949-й. А ты?

— Нет, этот выбрал бы я, и, заметь, по праву, так что ты выбирай другой

— А почему не может быть одинаковый?

— Потому! Это мой год, понял? Мой и ничей больше. Тем более не твой.

— Как это не мой? 49-й и не мой! Да ты что!

— Я сказал, не твой, и умолкни!

Рюмка опрокидывается от удара. Кто-то с тревогой смотрит на обоих.

— Подумаешь, он сказал! Тоже мне, нашелся умник! Думает, от его вонючих слов все зависит! Выходит, сказал, что твой, значит, все, присвоил?

Содержимое рюмки стекает со стола. Еще кто-то смотрит на них обеспокоенно.

— Я, к твоему сведению, ничего не присваиваю, тем более годы...

— Ах ты засранец! Его, видите ли, год! Ты мне мой 49-й не трогай, задница поганая!

— Слушай, Альваро, заткнись. Ничего я не украл. Просто 49-й — это мой год, и никто его у меня не отнимет. Тем более такая гнида, как ты, понял?

Рыжий поднимается, берет Хименеса за борт пиджака и влепляет ему звонкую пощечину. Химе-нес падает.

— Ах ты падла, ворюга окаянный!

Теперь встает Хименес, хватает рыжего за лацканы и тоже вмазывает ему пощечину. Альваро падает.

Я-то думал, что не упустил в жизни ни одной женщины, и особенно мне нравилось нравиться молоденьким, хотя, по совести, в большинстве случаев у меня ничего с ними не было. Усач Маркос говорил: «Знаешь, Хавьер, в твои годы женщины ждут от тебя не удовольствия, а денег». Но явилась Ванесса и сломала все мои построения, все схемы — откуда у нее это идиотское непреклонное решение сделаться шлюхой?

— Я не беру денег, дурачок, — сказала она однажды вечером американцу Ральфу, по-моему, это было вскоре после того, как убили карлицу Хулиету. — Я это делаю ради удовольствия, ну понимаешь, ради... блуда. — И ушла с ним. Она всегда с кем-нибудь уходила и, уходя, всегда мне подмигивала. Я продолжал играть, хотя душа рвалась, да, я играл, передавая клавишам всю мою боль, мои стоны, меня обдавало жаром оттого, что перед глазами вставала она, такая белая, такая гладкая, как тогда, в домике на Арболеде, где единственный раз мы занимались с ней любовью.

— Ты мне не понравился, Хавьер, — сказала она. — Такой же, как все: животное — ничего больше.

Она убила меня своими словами: услышать такое — хуже, чем пулю в висок.

В наш маленький бар приходил не только Хемингуэй.

Здесь побывало много разных писателей, и каждый по-своему причастен к тому решению, которое я принял окончательно и бесповоротно. Ну конечно, прежде всего это Хемингуэй. Другие писатели были, разумеется, не такого масштаба, да и помоложе и, как бы это сказать поточнее, еще не определились в своем отношении к писательству Сюда наведывался Лако Сепеда[42] со своими фантастическими рассказами о китах, о ночных налетах, о генералах... Он утверждал, что Слово важнее Пера. Приходил и Рамирес Эредиа[43], то с какими-то стариканами, то с девочками, чтобы выпить свой любимый «негрони». Приходил и Поли Делано, однажды он подарил мне свою книгу, и теперь, когда я уже чувствую свои годы, мне вспоминается, как он говорил о старости, сравнивая ее с подъемом в гору: чем выше поднимаешься, тем тяжелее и чаще дыхание, но зато перед тобой все более широкая панорама. Теперь я в этом убедился, а тогда лишь чутьем понял, что он прав. Словом, я начинаю писать, да-да, маленький и великий Хавьер начинает писать, хотя ему хорошо известно — он тоже натура творческая, — что дело вовсе не в том, чтобы сесть за машинку и стучать по клавишам, да, не только в том, чтобы открыть чистую тетрадь и взять перо. И опять же не в том, чтобы беспрестанно думать о Ванессе и написать о своем «Поражении»... Это, видимо, приходит из других миров, из таинственных сфер. И приходит властно, так, что внутри все щемит.» Нет, я не последую примеру Эрнеста, который стал великим романистом, но как музыкант — он сам признавался — хуже некуда. Я не последую его примеру. Я сумею писать хорошо, да и музыкантом я был — высокого класса.

ГЛАВА VII

Чего, собственно, говорить, если это факт: стоит мне попасть в новую обстановку, ну скажем, туда, где большинство людей меня не знают, я сразу привлекаю внимание, сразу ловлю на себе взгляды — недобрые, брезгливые, подозрительные. Вот и сейчас именно таким взглядом следит за мной этот тип с большими усами — его зовут Маркос, так бы и припечатал меня хлестким словцом, чтобы все загоготали, а то нажмет вдруг на спусковой крючок и продырявит насквозь. Ничего не поделаешь, нам как минимум не хватает двух столетий, чтобы стать людьми цивилизованными, культурными. Но меня, если честно, ничего уже не трогает. В свои двадцать восемь лет (и пусть никто не думает, что я убавил себе хотя бы полгода) я совершенно излечился от страха, от чувства неловкости, тем более когда знаешь это с юных лет, как в моем случае. В шестнадцать я уже четко понимал про себя все что надо, а потому начал решительно противиться идиотским и категоричным наставлениям отца... И в семнадцать ушел из дому. На какие-то гроши, которые получал за рисунки к двум журналам мод, я снял комнатушку под самой крышей и начал свободную и, каюсь, распутную жизнь. И был счастлив, не испытывал никаких сомнений насчет себя, хотя и понимал, как страдает из-за всего этого моя мать. Что поделаешь — другого выхода не было. А мать, она всегда сражалась с моим отцом и самоотверженно поддерживала меня в любой ситуации. Теперь, когда прошло почти десять лет, я, подводя итоги, могу с уверенностью сказать, что в общем и целом я был действительно счастлив, несмотря на все мои страшные переживания сегодня, несмотря на эту тоску, которая не отступает ни на час. Моя жизнь после принятого тогда решения была по сути дорогой к самосовершенствованию через любовь (а я прошел через все, буквально через все), и эта любовь обрела наконец реальную форму, когда после стольких душевных метаний, потерянных иллюзий, всяческих безрассудств и поисков я, слава богу, встретил Хенаро. Наши отношения складывались постепенно, из мелочей, из самых, казалось бы, незначительных жестов, поступков — улыбка, всегда в кармане плитка шоколада, да мало ли, все это детали, которые сливаются в единое целое, кристаллизуются в нечто прозрачное, гармоничное, как хрустальный шарик, сквозь который смотрит гадалка, предсказывая будущее. С каждым месяцем мы все больше становились настоящей парой, мы как бы срастались друг с другом, обретая полную уверенность в том, что нас — двое, не он и я, а мы — двое. И были готовы соединиться навсегда, жить одним домом. Но вдруг, кто его знает, по какой тайной прихоти случая, будто в дурном сне или в фильме ужасов, в нашу жизнь вторглись проклятые лилипутки.

— Спел бы и ты что-нибудь, Маракаибо, — говорит мне усатый. У меня другое имя, и я не понимаю, почему этот чилиец с ногой в гипсе окрестил меня так с того первого вечера, когда я совершенно случайно забрел в пиано-бар, куда хожу теперь почти ежедневно, чтобы хоть как-то убить мучительные часы между вечером и рассветом, такие холодные, пустые... Хожу, чтобы не терзать себя воспоминаниями о Хенаро, о наших походах в кино, в чайный салон, к друзьям, к родственникам, в роскошную Зону Росу[44] на выставки; потом-то мы, как правило, оказывались в моей квартирке или в загородном домике, который нам предоставляли Алекс с Билли, это в самой глуби соснового леса, и всегда нас ждал любимый ликер, две-три рюмочки... Музыка настоящего счастья и ласки, Господи, какие ласки! И откуда, ну откуда, о Господи, взялась эта напасть? Откуда явились эти окаянные карлицы?

— Да не ломайся, Маракаибо, давай хоть одну, — наседает тип, которого зовут Маркос.

— Так я ж не умею петь! — отвечаю, старательно улыбаясь.

— А что ты умеешь, ангелочек? — спрашивает накрашенная старуха, сидящая напротив.

— Много чего, детка, но петь — нет. Вот слушать, пожалуй — да!

— Только это! Даже не знаешь такую песенку, как «Король»?

Пианист — его зовут Хавьер, вполне приятный тип, он точно сросся с роялем, прямо кентавр, — протягивает микрофон, точно предлагает его на аукционе.

— Ну-ка, ну-ка! — улыбается, стараясь поднять настроение своих клиентов в эти вечерние часы, когда на душе тоскливо и муторно. Гонсало отталкивает от себя микрофон, но успевает напомнит пианисту о «Семи ножевых ударах», которые он готов слушать день и ночь. Маркос уверяет, что у него сел голос и ему лучше не петь. Наконец соглашается Рауль, молодой человек с трагическим лицом. Он как-то плотоядно притягивает к губам микрофон и два раза дует в него — пф, пф, — проверяет, в порядке ли.

— Ну ладно, Хавьерчик, — говорит, — споем для Маракаибо. — И начинает песню, очень модную в начале семидесятых, когда я был с Рикардо Луисом. Эту, где поется: «И я готов бежать по следу твоему, как волк обезумевший...» Ах, как она мне нравится, какие воспоминания вызывает о тех безумных днях в Пуэрто-Вальярте[45], да и парень поет очень здорово. От этой мелодии у меня перед глазами встает все связанное с моим Рикардо Луисом, накатывает, вырисовывается все четче — «с дверью, открытой нараспашку...» — и уже прокручивается в памяти то, что было дальше, что неизбежно приводит к Хенаро, к нашим отношениям, которые так жестоко и необъяснимо оборвались из-за этих лилипуток, будь они прокляты. О Господи, как хрупко все в этом мире!

Сеньор Ласло, главный продюсер, позвал меня однажды вечером и спросил, не соглашусь ли я ввести в телесериал, который мы скоро начнем снимать, еще одно действующее лицо — лилипутку. У него вечно возникали самые неожиданные идеи, когда более, когда менее гениальные. В прошлый раз он навязал мне героя, который после пятнадцатилетнего брака бросил жену и стал жить с... уточкой.

— Великолепно, сеньор Ласло! — сказал я. — Они такие пластичные, правда? И такие странные!

— И как ты это представляешь? Какой она будет на экране?

Я задумался и, помедлив, сказал:

— Ну, наверное, как в цирке: котелок, балетное трико... Что-нибудь в этом роде. И пухленькая.

— Но как ты ее вставишь в сценарий?

Я подумал еще немного — у меня никогда не было быстрой реакции — и сказал:

— Она влюбит в себя нашего полковника, завладеет его душой, порушит его семейную жизнь — словом, растопчет все и вся.

Сеньор Ласло глянул на меня с довольной улыбкой и поручил отыскать карлиц для пробы.

— Надо выбрать красивую, но главное, чтобы в ее глазах, в улыбке было что-то порочное.

Сказал все это с такой горячностью, что я не мог не подумать: «Видимо, давно мечтает затащить в постель лилипуточку». И невольно возник перед глазами образ похотливого карлика с могучими причиндалами.

Словом, я незамедлительно начал действовать, и через два дня мне позвонила моя приятельница:

— Луис? Я нашла фантастическую карлицу... Где и когда мы встречаемся?

В пять двадцать я, почему-то волнуясь, открыл дверь моего офиса, и вошла Марикрус с крошечной женщиной — ну что-то потрясающее! Она была чуть меньше метра ростом и одета так, точно собралась на карнавал в Рио-де-Жанейро. Ее нежная и наивная улыбка сразу тронула меня, нет, правда, она показалась мне очень деликатной и нежной.

— Как тебя зовут, дорогая? — спросил я.

— Марибель. Я лилипутка Марибель. — В ее голосе чувствовалась настороженная сдержанность.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, — сказал я, пропуская их в комнату. Пока пили чай, я беседовал с ней, как беседую со всеми в подобной ситуации.

— Плохо, что у тебя нет никакого опыта в кино.

— Но мне так хочется попробовать!

У нее и впрямь было очень красивое личико, без типичных для карликов черт — ни выдающихся скул, ни приплюснутого носа, ни деформированных ушей. Я мысленно приставил это лицо к телу нормальной женщины — ну просто чудо!

— У тебя есть жених... друг сердца?

Ресницы ее дрогнули, она глянула на меня и, осмелившись быть смелой, сказала:

— Это разве должно входить в мой curriculum?

Я не знал, что ей ответить, поскольку задал этот вопрос в надежде, что вдруг в уголках губ появится хоть какой-то намек на порочность, о которой возмечтал сеньор Ласло. И снова мысленно увидел карлика со всем его хозяйством. Мы условились встретиться на другой день в студии.

Все это вполне может походить на рассказ, достойный пера знаменитого Риплея[46], что-то потустороннее, ибо Марибель была не единственной карлицей, с которой я сумел познакомиться в течение дня. И, к слову сказать, не самой интересной. Второе маленькое чудовище предстало передо мной, когда я вошел в дом на проспекте Реформы, где мы с Хенаро собирались снять прелестную квартирку, под окнами которой мягко покачивались верхушки деревьев, точно волны безбрежной зелени. Я постучал привратнику, чтобы попросить ключи, и мне явилось одно из самых дьявольских и неприкаянных существ, какие я когда-либо встречал. Спину пронизал холод, и я чуть не закричал от ужаса, но сдержался, крик застрял комом в горле, что стоило мне огромных усилий. Смуглая и совсем молоденькая лилипутка — лет семнадцати, не больше — с чувственными, точно набухшими, губами, напоминающими моллюска. «Карлица-шлюха», — ахнул я и совершенно растерялся, в голове вертятся мысли о сеньоре Ласло, о телесериале, а я, не зная, что сказать, стою и смотрю, не отрывая глаз, словно в этом крохотном создании — она казалась еще меньше из-за горба почти совершенной овальной формы, который странно острился по всей спине, — заключалась какая-то особая магнетическая сила.

Взяв ключ, она поднялась со мной в квартиру. Мое замешательство росло и стопорило разговор, который мог быть на пользу и телесериалу, и странным образом прихотям продюсера.

— Тебе нравится телевидение? — спросил я, кое-как овладевая собой.

— Меня называют Нелли, — сказала она.

И чуть погодя, пока я мерил шагами расстояние от стены до стены, от двери до окна, определяя метраж гостиной, карлица повторила:

— Меня называют Нелли. — И посмотрела мне прямо в глаза, а затем, спустя минуты две, как бы напомнив, что она здесь, в комнате, мол, где ей еще быть, сказала:

— Меня называют Нелли.

Когда мы спускались вниз, она, вжавшись в угол лифта, глянула на меня пристально, то ли с укором, то ли с досадой, и вот тут — да, тут я увидел эту бесстыдную, вызывающую порочность без всякого притворства, и не столько в уголках рта, сколько в откровенно зовущем блеске глаз, словом, увидел то, что так упорно искал сеньор Ласло.

— Меня называют Нелли, — все твердила она.

До чего все это любопытно, скорее, не так любопытно, как загадочно! Почему вдруг сошлись воедино обстоятельства, которые толкнули мою жизнь именно в эту сторону? Что тут за тайна? За последние двадцать лет я всего лишь раз видел карлицу, и притом отвратительную — полураздетую, в каких-то лохмотьях, в красных и желтых чирьях, это было на ярмарке в Акапулько, куда мы с Рикардо Луисом попали совершенно случайно. Так почему же теперь, в один день, они напали на меня со всех сторон, точно гадюки?! Ведь день еще не закончился, когда появилась третья, самая грешная из трех лилипуток, — Хулиета. Я уже клялся тысячу раз, что затопчу, уничтожу эту гадину, где бы она мне ни встретилась! Да пусть их, этих извращенок, пусть делают что хотят, мне без разницы! Но зачем было лезть в мою жизнь и рушить то, что стоило таких усилий, такого упорства, такой деликатности и мастерства? (Я, само собой, имею в виду любовь.)

«И с твоими цветами в бокале...» — завершает песню Рауль. Браво! Прекрасно. Мы все, кто у пианино, не скупимся на аплодисменты. Я его поздравляю с успехом. Хавьер встает. Нет, правда, у Рауля очень красивый голос, без дураков, по-мужски проникновенный, и поет он с большим чувством, будто слова и звуки рождаются в самой глубине чистейшей души.

— Выпьем за Рауля и попросим спеть что-нибудь еще!

Настроение у всех в баре явно приподнятое. Сегодня пятница, и люди пьют легче, бездумнее, вот как эта старая плутня, которая непременно к кому-нибудь прилипнет — а вдруг да клюнет! Она-то пойдет с кем угодно... Завтра суббота, и ночь длится, отгоняя страхи. Уже почти нет свободных мест за столиками, и гарсоны (Хенаро терпеть не может этого слова, а я привык в Париже) снуют туда-сюда, в руках подносы, уставленные стаканами, рюмками, тарелками с солеными орешками и бутербродиками. Молодая женщина, блондинка, очень красивая, в золотистых шортах и белых сапожках, снимает серебристую шаль и целует в ухо темноволосого спутника в форменной рубашке цвета хаки с гербом US Army. (Вот козел!) Какой-то верзила — руки у него в татуировке — чокается со своей дамой. В баре чувствуется праздничный дух, точно налетевший откуда-то ветерок помогает наполнить эту ночь жизнью, долгожданным весельем. (А я выпил только одну рюмку.)

— Что-то здесь слишком много этих гребаных америкашек! — говорит усатый.

— Не забывай, что уже начало туристического сезона, мой дорогой Маркос.

— Сегодня, похоже, мы славно проведем время.

— Думаешь? Хотя да, сегодня пятница, люди настроены на праздник. Ну-ка, Раулито, спой нам еще «Пленник в ритмах моря», успокой мою окаянную душу.

Но Рауль — он сидит со мной рядом — отказывается и, отдав микрофон, сразу сникает, ему, бедняге, нужна сейчас чья-то отзывчивая душа. И мне, представьте, тоже. Попробую с ним поговорить. А чего? Да, у вас прекрасный голос, Рауль, ну конечно, устаете, и вот мы уже пьем, рюмка, еще одна, вокруг нас нарастающий шум веселья, кто-то поет, а нам это лишь помогает доверительно разговаривать, я тебя слушаю, Рауль, уже несколько часов слушаю о коварной Пегги, которая отняла у тебя ключ и выставила на улицу, что с нее взять — женщина она и есть женщина, слушаю о твоем поганом шефе, который вдруг разъярился из-за своей записной книжки, и ты тоже слушаешь, а я рассказываю, кляну жизнь и под конец выкладываю все о самой жестокой и развратной карлице Хулиете, которая в ту ночь, когда мы пригласили Марибель и Нелли, явилась к нам в загородный дом, и не одна, а с тремя типами, вроде бы акробатами, размалеванными, как клоуны, та еще публика, жуткое дело...

Этой ночью мы еще не зашли слишком далеко, но два-три момента, весьма пикантных, вызвали большое веселье (а также, по правде, и большое отвращение), и, в сущности, по этой причине в последующие ночи — то в одном доме, то в другом — в нашей пьянке принимала участие вся эта странная компания, которая и довела все до своего конца...

В третью ночь нашего загула разнузданная карлица решила ускорить ход событий, пробиться как можно ближе к своей гнусной цели. Напоив моего Хенаро до бесчувствия, она, гадина, взяла и сломала мне жизнь.

К часу ночи, на сей раз в доме у аргентинки, мы все были сильно под градусом. Все, кроме меня, потому что, если честно, я уже чуял что-то недоброе и пил умеренно. Я видел, что Хенаро сник, удручен, все время раздражается, будто его что мучает.

— Знаешь, с этими типами надо быть поосторожнее, — сказала аргентинка, взяв меня за руки. — Ну иди же, давай потанцуем, чего ты такой кислый!

Я танцевал с ней чувственно, как надо, и во время одного из поворотов увидел, что Хенаро поманил к себе Хулиету. Карлица взяла бутылку рома с черной этикеткой и наполнила до краев два стакана.

— Выпьем, — сказала она Хенаро, усаживаясь к нему на колени. — За тебя! И до дна!

— Да, — ответил Хенаро, обхватив ручищей ее бедро, — до дна!

Когда музыка смолкла, я сел в кресло прямо напротив них. Карлица откровенно распаляла Хенаро, покусывая его губы, покрывая частыми поцелуями уши.

Мне стало нехорошо, и она, заметив это, широко улыбнулась, обнажив два острых клыка. Да, мне стало совсем нехорошо, но я не знал, как быть, и почему-то решил, что самое лучшее — потанцевать с аргентинкой и тоже устроить какое-нибудь шоу.

Когда на рассвете прогрохотали первые грузовики, я сказал Хенаро, что нам пора уходить, и самым любезным голосом предложил ему проводить карлицу домой (если у нее есть дом, а не какая-нибудь пещера со сладострастными гномами). Аргентинка спала на ковре, рядом стояла пустая бутылка.

— Я бы осталась еще ненадолго, — сказала Хулиета, сделав мне реверанс, и как-то очень смешно подпрыгнула два раза. Я взглянул на Хенаро.

— Я, пожалуй, тоже останусь, — сказал он, смущенно отводя глаза. У меня не было иного выхода, кроме как уйти одному. И я ушел, словно побитый пес, и поклялся всеми силами Зла, всей этой небесной помойкой, что отомщу им обоим так, что мало не покажется, сам дьявол ахнет. И мгновенно представил себе все, что должно там произойти. Меня замутило от гнева, от обиды и отвращения. Дверцы лифта открылись, и я вышел на улицу в предрассветный холодок. Ноги не слушались, хотелось сесть в такую машину, которая немедленно врезалась бы в первую чугунную решетку.

Ни эта проклятая карлица, ни я сам не могли предвидеть, какой страшный эмоциональный срыв произойдет с Хенаро той ночью. Теперь-то я знаю все до мельчайших подробностей и никогда, никогда ее не прощу. Она сказала: «Послушай, возьми меня» — и сама очень умело старалась помочь ему, бедному... А он, совершенно пьяный, враз ослабевший, испуганный (Господи, зачем я ушел? зачем?), позволил ей делать все, чтобы потом казниться, мучиться раскаянием, плакать, катаясь по полу, взывать о милосердии. Меж тем карлица вовсю храпела, широко раскинув ноги. Он поспешно натянул на себя одежду и бросился прочь из этого ада на утреннюю улицу, ему хотелось оказаться в какой-нибудь церкви, упасть на колени, снять наконец этот камень с души.

Она не знала ничего до тех пор, пока я ей не позвонил и не осыпал, почти плача, проклятиями. Сказал все, что думал о ней и о ее мерзопакостной труппе. «А чего ты хочешь от меня?» — так она ответила на мои истерические всхлипы. А когда я прокричал, что Хенаро, после полного своего провала, облевал все мебель и пытался броситься вниз с крыши, что она, походя, разбила навсегда такую пару и уже ничего не изменить, в ответ прозвучало: «А чего, собственно, ты хочешь от меня?»

— Запомни, мразь, — крикнул я, — если я где-нибудь тебя встречу, затопчу насмерть, к чертовой матери, вонявка проклятая!

Рауль смотрит на меня ошеломленно, даже пытается выдать какие-то мысли по этому поводу, а потом жалуется о своем и, не снимая мою руку со своего бедра, уговаривает не лить слезы, не стоит того, все образуется, нет ничего в жизни, чего нельзя: поправить. Но на меня его утешительные слова не действуют, они как-то отскакивают в сторону, потому что мой бедный Хенаро обезумел, да-да, он дернул куда-то на юг, не оставив даже записки своей матери, и я знаю, что он никогда ко мне не вернется, что наш чудесный сон кончился, что эта карлица Хулиета влила в его кровь такую отраву, от которой нет противоядия. И я клянусь, клянусь тысячу раз, что убью ее на месте, если встречу. Нет, это не шутки, я всерьез.

Все, что говорил старина Эрнест, живет в моей памяти. Помню, как я удивился, узнав от него, что конец романа «Прощай, оружие!» он переписывал раз сорок, поскольку труднее всего было выложить слова так, чтобы казалось, будто это не стоит усилий. Я помню все, что он говорил: «Телефонные звонки, гости — вот сущее бедствие, вся работа летит к черту... Когда пишешь, надо быть совсем одному...»

— Почему ты это сделала? — Я уже был у нее в полном рабстве. Все свободное время, какое урывал и какое она желала проводить со мной, я проводил с ней, с Ванессой. Мы гуляли в Чапультепеке, лежали в тени какого-нибудь раскидистого дерева в Парке Испании[47], там — чашечка кофе, там — по рюмочке... Моя душа превратилась в бездонный сундук, куда она складывала свои печали и обиды, в резонирующий ящик, который откликался на все ее стоны, всегда глубокие, горестные, в эхо, повторяющее ее слова, настоянные на злобе.

— Из мести, — сказала Ванесса, — он спал с моей сестрой. Однажды я их застала, нет, ты не знаешь, что это такое!

— Но ты говоришь, что никогда его не любила?

— Зато я любила себя. Да и сейчас еще люблю. О-о, это ужасно, давай лучше сменим тему...

(Он знал, что писать — неимоверно трудно, что писатель — нечто вроде колодца. «Колодцы бывают самые разные, — говорил, — но главное, чтобы в них была хорошая вода».)

— Они это делали на ковре у нас в загородном доме. Он держал ее за бедра, притянув к себе, а она руками упиралась в пол. И таскал ее по всей комнате, словно тачку.

— Мы же хотели сменить тему?

— Ты прав...

(Он говорил, что черпать воду из колодца надо с умом, не всю сразу, чтоб колодец не пересыхал и чтоб не ждать, когда он снова наполнится. Вот такими словами он говорил об очень важных вещах. Не знаю, как это определить — метафоры, символы, философские понятия? Но, сравнивая писателя с колодцем, он говорил о жизни, и в его словах был глубокий смысл.)

— Ты не знаешь, что это... Он ее трахал с такой яростью, с такой страстью, какой я не знала за пять лет нашей супружеской жизни.

— Ванесса, смени тему!

ГЛАВА VIII

И среди этого неумолчного гама, среди звона бокалов, смеха, исповедей и жалоб Хавьер, оторвав вдруг глаза от клавиш — он играл всеми любимую «Yesterday», — взглянул на меня своими умными собачьими глазами, явно сочувственно, и как бы сказал:

— Выше голову, парень, соберись, «нет таких бед, что живут сто лет», все перемелется, смотри, как здесь славно, две-три рюмочки, немного музыки — и совсем другое настроение, давай не кисни, ничего не попишешь, с женщинами вечно все не так, посмотри лучше на меня, вот-вот шестьдесят, ну шелудивый пес, сколько всего пережил-перевидал и не жалюсь... Ну-ка расправь плечи, глубокий вздох, и чтоб никакого нытья!..

Потому что по закону логики в такие минуты надо хвататься за любую соломинку, надо цепляться ногтями и зубами, ибо смерть, эта окаянная смерть, эта коварная невидимка — она пока не для нас, ее надо шугануть, припасти для нее яда, ненависти, презрения. Вот почему в прошлый раз (а сколько их будет, этих разов?), когда я получил коротенькое послание от Сонхи, написанное на обороте календарного листка, у меня что-то екнуло внутри, и я почуял, что это следует воспринять как мудрый совет, который невесть почему посылают мне боги. Словом, я тотчас стал обдумывать план действий, вертел так и этак, пока не пришел к единственно возможному выходу: главное — быть живым, не мертвым, а живым, вопреки всему, и черт с ней, с пулей Херардо, застрявшей в кости. Так я думал и чувствовал вовсе не потому, что вот, мол, дышу и всякое такое, нет, я ощущал это всем своим естеством, ей-богу, ибо несмотря на то, что я потерял — а потерял я ни больше ни меньше как любовь, душевный покой, устоявшийся распорядок жизни, помимо машины и дома, — во мне по-прежнему жила та вера, клянусь памятью матери, что мужчине не следует поддаваться минутной слабости. Вот вам пример: взял и нацарапал прямо на салфетке: — взбрело вдруг такое! — «Я готов пройти по всем страницам календаря, через все дни, чтобы вернуть тебя, понимаешь? Найти тебя снова». Словом, вместо этой мути я выбрал другой путь, а для этого прежде всего надо выжить, смириться со всеми потерями и принять как руководство к действию мудрые слова, напечатанные на календарном листке, где на обороте Сонха написала мне несколько строк. Письмо пришло из Лос-Анджелеса, следовательно, текст был на английском, но в моем переводе, весьма приблизительном, это звучит так: «Отпусти того, кого любишь. Вернется — значит, будет твоим. Нет — значит, никогда твоим не был». То есть истинная правда — в самом главном: раз Лита не возвращается, пусть не возвращается вовсе... Да, я знаю, это мне по заслугам, потому что делать необдуманные шаги — одна из главных особенностей моей натуры. Что-что, а сесть в лужу — это я умею.

— Хорошо, — сказал я Лите, придя домой из бара, где, выпив пару рюмок под звуки приятной музыки, решил последовать этому в принципе пошлому совету из календаря: отпущу — пусть уходит. — Ты, по-моему, права, Лита. Наверное, лучше будет, если мы все-таки расстанемся. Какой смысл так жить? Нет больше понимания, нет смеха, поцелуев, постели, а стало быть, нам вроде бы и незачем смотреть друг на друга изо дня в день.

Опять же, Лита успела наговорить до этого много чего: что больше меня не любит, что я ее раздражаю, что ей приелись мои плоские шутки, что со мной скучно, что от моего голоса у нее шевелятся волосы, что моя походка действует ей на нервы, что секса, в сущности, больше нет, что ее убивает полное непонимание друг друга, что она задыхается и запросто может погибнуть.Сначала я, конечно, не верил ни одному ее слову, ну мало ли, думал, может, это связано с перепадами настроения, так, временный кризис, потом все бесследно пройдет. Мы живем вместе всего каких-то полтора года, ну разве любовь — такая эфемерная штука? Что касается меня, мне нравилось в ней все. Ее кожа, кошачья манера смотреть, двигаться, аромат ее тела, лицо строгой английской дамы, когда она раздевалась, и ее раскованность в постели. И готов поклясться, что ни в коей мере не стремился к такой жизни (во всяком случае, по своей инициативе), когда, как бабочка, перепархиваешь с куста на куст с идиотской целью — не пропустить ни одного цветка в саду. Ну были, были какие-то невинные встречи... Однако, когда Лита, с трудом сдерживая гнев, продемонстрировала мне, что знает во всех подробностях об одной из моих связей, причем, я бы сказал, весьма постыдной, врать и отнекиваться было бессмысленно и пришлось сдаться. Я, конечно, был готов понести всю тяжесть наказания, потому что речь шла о Мерседес, которая, может, и не была ее лучшей подругой, но одной из близких приятельниц — без сомнения. И она-то вздумала вдруг позвонить нам домой. Стало быть, ее инициатива, не моя. Я ей сказал, что жена уехала по делам в Гвадалахару и вернется только в четверг.

— Жаль, — сказала она, — мне так хотелось повидаться с ней...

Я знал, что Мерседес знает, что Лита уехала, и, стало быть, откровенно предлагает мне идти на приступ, вернее, смело ответить на ее атаку. Да, это все она...

— Ну хочешь, приезжай. В конце концов, есть и я, не так ли?

— Ой, без нее...

— А что такого?

— Так ведь...

— Что «ведь»?

— Хм, неплохая мысль. Если угостишь меня хорошим ликером, прикачу через час, не позже.

Она вкатилась раньше. И раньше, чем через два,-мы сначала беседовали, пили, танцевали, смеялись до упаду, ну а затем оказались на софе — я на нее прямо набросился. Что тут скажешь!

Губы Мерседес, полные, сочные, вызывающе чувственные, призывно вздрагивали, когда она говорила что-то серьезное, и тут уж никаких сил не было удержаться от поцелуя. Положим, она почти никогда не говорила о серьезных вещах, но в тот вечер ее вдруг потянуло на философию, так что все препятствия для поцелуев были сметены.

— Мне что-то нехорошо, — сказала она, прикусывая верхними зубами нижнюю губу. Тут мои руки уверенно заскользили от ее талии к груди, от талии к бедрам... А потом меня грызла эта проклятая совесть.

— За Херардо? — Херардо — это ее муж, до противности самоуверенный тип. Такого я бы не захотел пригласить к ужину.

— Нет, за Литу.

Но при том, что мне было не по себе из-за Литы, при том, что меня грызла эта чертова совесть из-за Литы, и при том, что я вовсе не собирался подкладывать такую свинью Херардо, все у нас шло как надо, безо всяких помех. Этим вечером, после нежного воркования, после самых смелых ласк и затейливых игр на ковре в гостиной, после всех сальто-мортале на разных креслах, после шестидесяти девяти и даже семидесяти она вернулась домой непозволительно поздно и с парой отличнейших рогов для своего Херардо (если не наставляла их раньше), а он спустя какое-то время попытался мне отомстить и всадил в меня пару свинцовых пуль. Так или иначе, но это были сладостные часы, да не то слово, но самое ужасное, что Мерседес, вроде бы опытная, неглупая женщина, оказалась из числа липучих, так что тихо-спокойно это не закончилось. После того вечера она стала названивать, мы виделись где-то наспех, тайком и всегда на нервах, но вдобавок ко всему — совершенно непостижимо! — она пустилась в откровенности с какой-то бабой, длинной на язык, словом, сделала так, чтобы это дошло до моей жены. Поползли слухи, а поскольку Лита не страдала глухотой и не слишком обольщалась насчет моей верности, у нас начался период бесконечных расспросов, этак исподволь, невзначай, я чувствовал, что за мной идет настоящая слежка, и в конце концов попался, заглотнул крючок и беспомощно забил хвостом, когда меня вытащили на берег. После этого наши отношения совсем разладились, ночь — не ночь, день — не день, какая-то паутина взаимного неприятия постепенно опутывала нас обоих. Вдобавок ко всему — вот где ужас! — Херардо тоже узнал и решил зарядить свой пистолет.

— Да? Ну спасибо, что ты хоть что-то начал понимать, — ответила Лита ледяным голосом. — однако тебе это даром не прошло!

— Я отнюдь не все принимаю, правда, дорогая, — сказал я, — но отчасти ты права, и, если хочешь побыть одна и подумать обо всем спокойно, я завтра же могу переехать на время к своему брату Хуану. — Я говорил, будучи по-прежнему уверенным, что совет из календаря мне поможет, выручит, но получалось что-то не то.

— А почему, собственно, завтра? — сказала она, сдерживая злобу и явно чувствуя себя победительницей. — Почему не сейчас?

Это говорило скорее о ее замешательстве и, если хотите, о том, что она в панике.

— А тебе не кажется, что уже поздновато?

Она передернула плечом, показывая, что это волнует ее меньше всего. И тут я оплошал, тут снова не сработала моя интуиция. В каком-то глупом порыве я подбежал к ней и попытался взять в ладони ее лицо. Она в бешенстве оттолкнула меня.

— Уходи лучше сейчас! — отчеканила твердым голосом.

Таким образом, я почти автоматически, даже не осознав все полностью, внял совету, который вычитал на обратной стороне письма от Сонхи. Я даю тебе свободу, лети! Вернешься — будешь моей. А нет — значит, никогда моей не была. Я это делаю потому, что люблю тебя и хочу знать все до конца. Я это сделал, чтобы одержать победу... Вот с такими дурацкими мыслями я вышел в полуночный город, в ненастье, не зная, куда направиться, и с каждой минутой все более страшась, что уже ничего не поправить. Так я думаю и теперь, пока Хавьер играет эти рвущие душу болеро, пока мы пьем, опершись локтями о «хвост» пианино в этом баре. Неплохо бы назвать этот бар «Разгони тоску», где мы, несколько одиноких душ с приличными голосами, а вернее, отменными глотками, встречаемся каждый вечер перед заходом солнца в надежде на какое-то успокоение, на то, что пара рюмочек помогут одолеть ночь — о, как она отличается ото дня! — когда вот так, с пулей в плече и неподвижной рукой, добираешься до пустой и холодной постели, где нет Литы, ну не возвращается, не хочет вернуться, идет месяц за месяцем, а она не возвращается, потому что, как это ни горько — спасибо Сонхе за невольный совет! — ее у меня никогда не было.

— Может, споешь? — спрашивает Хавьер.

Я смотрю на старуху, которая каждый раз губит «Catari», да и вообще все песни, — она сидит напротив меня, напропалую кокетничая с Маркосом, со сценаристом, затем перевожу взгляд на этого Мар-коса с ногой в гипсе и с костылями, потом на американца, на всех остальных, кто сейчас вместе со мной сидит у пианино, и, увидев, как в их глазах проступает слово «да», с трудом выдавливаю улыбку из глубин своей неприкаянности и говорю Хавьеру: — Конечно, с удовольствием. — И беру микрофон.

Как не вспомнить Маракаибо, у которого проснулся инстинкт убийцы, когда в его жизнь вторглись лилипутки? Как не вспомнить американца Ральфа или Хулиету, которая вопреки всему хотела жить, хотела жить, что бы там ни было, и кричала об этом в голос, пока не почувствовала холод металла.

Ванесса, лучше бы тебе забыть обо всем. Я больше не стану ходить в твой мрачный дом по воскресеньям и не стану мучить себя вопросами, почему я покорно приходил к тебе в один и тот же час, словно соверишя какой-то обряд. И не буду грызть ногти в бессильной злобе, ожидая, когда ты наконец справишься с прической, не буду вздрагивать от внезапного холода, а может, от чего другого, допустим, не от холода, а от страха. (И пусть никто меня не судит, не критикует, пусть лучше попробуют понять!)

Это был, скорее всего, страх ожидания, я же знал, что она не отменит свой странный ритуал. И страх от мысли, что мне когда-нибудь захочется сделать с ней то же самое, что с очередной куклой. Что такое может случиться сегодня, сейчас, когда она, Ванесса, выходит из ванной и направляется в гостиную, где я ее жду... Все будет как всегда: хорошее вино, красивый стол, тихая танцевальная музыка, вот как эта будоражащая мелодия Гершвина «The man I love», которая словно мерит пульс Времени, два-три обычных вопроса и улыбка, долгая улыбка, а потом пристальный взгляд в самые глаза, которые сначала его выдерживают, но вскоре, скрывая робость, утыкаются в книжный шкаф или в репродукцию Кандинского, белую мышь в витрине магазина, прячущуюся то под один камень, то под другой, меж тем как мангуст хоть бы шевельнулся, мол, уже обед, пора... Ну точно — белая мышь, чуткая, нервная, которая знает наперед, как это будет. Потому что сейчас, именно сейчас, начнется этот неизменный диалог.

И почему, собственно, я не вправе писать? Почему, извините, мне не сказать несколько слов о жизни, о том, что я знаю как никто другой? У меня тоже были друзья, подруги, были дети и, представьте, жены. «Да шут с ними, с бабами!» — говорил мой дядя Хулио, большой насмешник. А еще у него была такая присказка: «Женщины, женщины, что за напасть, вы не плохие и не хорошие, просто женщины, вот и весь сказ!» Разве не подпишется под этими словами наш бедолага, которого за какую-то жалкую измену да за глупость выставили из дому? Он, милый, находит теперь утешение только здесь, в нашем баре, среди болеро и танго, среди улыбок и печалей... «Да шут с ними, с бабами!» Ну их! Пусть сами разбираются с жизнью. А ты, Ванесса, хоть сдохни теперь от одиночества!

— Ты не почистил ботинки, Хавьер!

— Да? Ох, нет... То есть да, но, когда шел по пустырю, они запылились, понимаешь?

— Очень жаль, такой сегодня элегантный, а ботинки...

Она пересаживается с кресла на диван, рядом с ним.

-А галстук, ну-ка дай я затяну немного узел. Ты скажи, как отглажены брюки! Такая стрелка — прелесть!

Хавьер вздрагивает, чувствуя, что ее рука заскользила вверх по его ноге.

— Ну стрелка — чудо! — Обе руки скользят от колен вверх. Хавьер опускает голову, упираясь подбородком в грудь, и со лба на безупречно отглаженные брюки падают капельки пота. Он резко вскакивает с дивана.

— Хватит! Понимаешь? Хватит... Оставь меня в покое! Зачем ты творишь со мной все это? К чему мне твои пакостные затеи?

— Ну не заводись, я только пожалела, что ты такой элегантный сегодня, а ботинки пыльные, и все. Ну, Хавьер, Хавьерсито, не сердись.

— Я же сказал, что почистил. Просто шел по пустырю, и они запылились. — Голос его смягчился, стал каким-то усталым, даже заискивающим.

Ванесса тоже поднялась и, подбежав к пианино, вытащила из ножен шпагу.

— Нет-нет, Ванесса, ну пожалуйста. Пойми — нет!

— Как это нет? Вот увидишь, все будет...

— Сейчас — нет. Послушай, я хочу почистить ботинки, посмотри, как они запылились... Хочешь, я приду завтра, и тогда мы поиграем в твою игру.

— А я хочу сейчас!

— Нет и нет.

— Сейчас, я сказала!

Ванесса приближается к Хавьеру, целясь острием шпаги прямо ему в сердце. Он отступает, и в гостиной начинается что-то вроде ритуального танца.

— Сейчас, сейчас, — Ванесса смеется, подходя все ближе.

— Подожди немного. — Хавьер, покрываясь испариной, отступает к стене. — Ну, подожди.

— Нет, немедленно, сейчас...

— Ну погоди. — Голос его срывается на сиплый фальцет. Увернувшись, он натыкается на комод красного дерева, и в конце концов острие шпаги загоняет его в угол.

— Хорошо, пусть, — обреченно вздыхает Хавьер, — пусть сейчас.

— Вот это другое дело, Хавьерсито! — Она бросает шпагу на ковер и обнимает его. — Теперь все как надо, молодец! Пойдем.

И снова идет игра, вернее, вторая часть игры. Он пытается раздеть ее, снять с нее будто силой одежду, овладеть ею на постели, на полу, у стены, но все попытки кончаются полным фиаско, чего там... Когда телега без колес... Ванесса откроет уборную, вытащит оттуда новую тряпичную куклу с растрепанной шевелюрой, с алыми губами, с глубоко вставленными пуговками глаз с красными ободками... «Ну вот, — скажет, прижимаясь к нему, — вот сейчас, Хавьерсито, вот сейчас все будет», — скажет ласково и задышливо... А потом достанет из уборной перчатки, велит надеть, чтобы не было мозолей, и властным голосом прикажет: «Возьми лопату и быстро на пустырь». На пустырь, который примыкает к заднему дворику ее дома.

Да ну их на хрен, этих женщин! Пусть разбираются сами! А ты, Ванесса, хоть сдохни теперь от одиночества!

ГЛАВА IX

Мне уже сильно поднадоело это заведение для нытиков, и даю себе слово, что сегодня последний раз трачу свои сентаво (жалкие сентаво, что остались после моего печального приключения) в обществе этих сентиментальных варваров. Единственный человек, который чего-то стоит, — это пианист, маленький Хавьер, он играет — дай бог всякому! С таким чувством, с таким вдохновением! И к тому же умеет держаться приветливо со всеми, умеет одарить сердечным вниманием каждого, это в нашего время, когда люди, как правило, относятся друг к другу почти враждебно, не то чтобы с ненавистью, но с недоверием, за сто метров понятно. Усач, к примеру, — не мужик, а так, одна видимость, пустозвон. Хотел бы я посмотреть на него в драке. Ну что он против меня? Особенно в те годы, когда я еще подростком учился жизни в Бруклине. Ну а эта старая каракатица — настоящая шлюха, да еще с прибабахом. Надо же, бедная, обнаружила свое истинное призвание, когда уже нет ни малейшего шанса раскрутиться... Голос, может, когда-то и был приятный, чистый, но теперь — жуть, сухой, надтреснутый, то и дело съезжает куда-то. А Гонсало, этот понурый чилиец, он готов винить в своих бедах кого угодно, иначе жить не в состоянии. Во всем видит «грязные лапы» ЦРУ и совершенно убежден, придурок, что любой человек, раз он родился в Штатах, должен нести ответ за преступные дела своего правительства.

(Не знаю, к слову сказать, считать ли преступным свержение их прокубинского и прокоммунистического Альенде, тут, думаю, следует усомниться.) Другой чилиец — настоящий шизик, только и умеет, что падать где-то на пирсах и смеяться безо всякого повода. Чего смеется? Вот педик, по-моему, занятный малый, правда, сегодня он совсем дошел, сколько уже времени плачется в жилетку тому хмырю, которого бросила невеста, и, надо же, заодно хватает его за ляжки и за кое-что еще, если, конечно, обнаружит. Словом, тот еще народец!

Ну а я тоже хорош, сполна заплатил за то, что приволокся сюда из Штатов, за то, что родился в стране, которую, само собой, не выбирал, но знаю: она — самая лучшая в мире, на всей планете, за то, что я, американец, посмел мотаться по их индейским землям, а прежде всего — за собственную глупость, за наивность, надо же, доверял здесь улыбке, думал, за ней стоит дружеское расположение, словом, не учел самого главного — рядом с этими варварами не расслабляйся, гляди в оба и не пускай слюни, и пусть при тебе будет хорошая доза противоядия, всегда и везде. Теперь, когда я наконец прихожу в себя от такого страшного удара — не только в физическом смысле, но и в моральном, хотя всем известно, что душевные раны рубцуются очень медленно, я могу все это сказать. А вообще-то меня зовут Ральф, и со мной постоянно случаются какие-то истории, скажем, маленькие трагедии. Даже любопытно, я, видимо, родился под плохим знаком, но так или иначе я знаю: бывают вещи и пострашнее, значит, нечего скулить. Есть немало вещей более печальных, чем то, что я — белобрысый простак с Севера и что меня зовут Ральфом. Ничего ужасного не случилось.

Ральф не мог спокойно принять такое предложение и несколько раз даже пробовал отказаться, ну на кой черт все это, кто, в сущности, этот тип, who the hell[48], тебе разве не говорили дома — бойся не только за свой карман, но и за свою жизнь, запрос-то кишки выпустят, народ скверный, и во всех этих варварских странах не выносят таких белобрысых с голубыми глазами, эти диего и педро чуть что — за нож... Но обратного хода нет, плыви теперь по течению.

— Не беспокойся, — сказал ему темнолицый Мануэль. — Все будет отлично, вот те слово! Повеселимся на всю катушку, увидишь.

Они не торопясь допили кофе со сливками в «Гортензии», рядом с Памятником жизни, и теперь шли по проспекту, обсаженному платанами, в сторону, противоположную солнцу, сквозь одуряющий рев клаксонов, которые мешали разговору.

— Еще немного, и мы там, — сказал темнолицый Мануэль. — Увидишь, какие крутые девочки. Вот те слово, не пожалеешь, друг!

Ральф изобразил слабую улыбку, которая тотчас увяла, и невольно сжал в кулаки руки, спрятанные в карманах джинсов. Его напряженный взгляд не отрывался от земли, и казалось, он все время уговаривает себя, что этот холодок внутри — никакой не страх, а вполне естественное волнение. Он словно спорил с затаившимся в глубине души голоском, который теперь кричал: не будь болваном, беги, пока не поздно, вопи что есть силы SOS или по крайней мере вспомни — самое время! — о своей семье, сначала о старике, представь, как он воскресным днем читает газету на балконе, в одной майке, и пьет свою неизменную предпоследнюю банку пива, почесывая большой живот. Вспомни мачеху — вся в морщинах, гладит по спине кота и ругмя ругает Джонни за то, что тот разбрасывает вещи повсюду... Вспомни и беги отсюда — так, наверное, говорил ему внутренний голос: помолись, еще раз вспомни о своих, о Джейн, наконец (with the light brown hair[49]).

Они наткнулись друг на друга в одном из залов Музея народных ремесел и вскоре среди керамических посудин и плетеных корзин как-то незаметно для себя заговорили о прекрасных цветовых сочетаниях, о народных талантах, о том о сем и так, в разговорах, обошли вместе зал за залом. Затем темнолицый Мануэль пригласил его отведать национальные блюда рядом с отелем, где полно туристов... В ресторане выпили внушительное количество джина с тоником и добавили несколько стаканов вина. Затем отправились в кафе на открытой террасе и провели там более часа, пытаясь освежить свои головы, затуманенные алкоголем, и обсуждая заплетающимися языками здешних и тамошних женщин. Американки — все ледышки, они пресные в постели, убежденно говорил Ральф, досадливо морщась, вспоминал, должно быть, последние ночи с Джейн with the light brown hair, там, в Манхэттене, в мастерской, где он пытался рисовать, а она всегда этому противилась. Так было до их окончательного разрыва, «я вообще не желаю тебя больше видеть, на черта мне такая жизнь!» — крикнул он ей в два часа ночи — зима, слякоть и все прочее, а он, выскочив на улицу, в ночной холод, двинулся... в парк. Да, он вспоминал ее вытянутое в постели тело, она никогда не отдавалась ему с яростью, со страстью, и то, что было с ней, не имело ничего общего с тем, как, разделяя его жар, извивалась искусница-мулатка из Пуэрто-Рико, с которой он познакомился в первый день весны и с которой уже после той памятной пьянки они безумствовали на холодном склоне Ривер-парка, когда на Гудзоне тронулся лед. Ну нет, говорил Мануэль, наши — это не твоя фригидная Джейн, они ничуть не хуже той пуэрториканской штучки — заводные, обученные и без комплексов. Он-то, слава богу, знает, недаром с пятнадцати лет уделывает этих милашек, нет, точно с той поры, когда после смерти отца мать отправила его в столицу. В пятнадцать лет начал учиться всем этим художествам, и для него теперь нет никаких тайн. Одним словом, если ты настроен — пожалуйста, пойдем прямо сейчас, чего откладывать...

Конечно, сказал себе Ральф, никакой это не страх, а какое-то беспокойство, нетерпение, такое чувство, будто покалывает иголками все тело, будто начинается жар.

— Так что это за место? — спрашивает он смуглолицего Мануэля, решительно останавливаясь и глядя ему в глаза, чтобы понять, какие намерения могут, не дай бог, прятаться за этой улыбкой.

— Да осталось всего ничего, дорогуша, идем, я просто не хотел говорить заранее, пусть, думаю, будет приятный сюрприз. Но раз ты настаиваешь...

Описание того места, куда они шли, чтобы разгорячить кровь, ублажить тело и подперчить ход мыслей, не очень-то успокоило Ральфа, и он подумал, что, не будь его новый приятель так щедр и бескорыстен, он давно бы сказал ему «Пока» и повернул обратно в отель, а там бы принял хороший душ, чтобы смыть этот липкий пот, попросил горничную принести в номер лимонада со льдом, ну и, может, поинтересовался бы, не желает ли она быстро заработать долларчики, а уж потом закрыл бы дверь, растянулся в постели, и на этом все. Еда была слишком обильная, много свинины, много острого соуса, а что французское вино повсюду дорогое, даже в Париже, он знал по собственному опыту. Тем не менее, когда настала эта обычно чуть неловкая минута и появилось доказательство в виде счета, что наши гастрономические утехи стоят денег, он — что поделаешь? — вынул кожаный бумажник, туго набитый зелеными, и собрался уже платить, но Мануэль, нахмурив брови, отвел его

руку:

— Э-э нет, Ральф. Вот когда я приеду в твою страну, там ты будешь платить. А здесь — я, и никаких разговоров!

Наконец-то они добрались до улицы, на которую следовало свернуть. Ральф вздрогнул от неожиданности: в глубине этой темной немощеной улицы без тротуаров глыбились развалины какой-то церкви, слабо освещенной несколькими фонарями.

— Красиво, — задумчиво произнес Ральф. — Это церковь?

— Была и сплыла. Одни обломки.

Ральф оторопело посмотрел на Мануэля. Его голос, прежде приветливый, мягкий, так и резанул металлом.

Вся улица, по которой они теперь шли, полнилась невнятным гулом, платные девицы ходили и стояли порознь или кучками, высокие и маленькие, красивые и совсем некрасивые, но каждая — в ожидании одного и того же. Были там и сутенеры; прислонясь к темным стенам, они курили, лихо сплевывая, и громко смеялись. Ральфу захотелось убраться, и как можно скорее, но он снова стал себя уговаривать, что это вовсе не страх, а какое-то непонятное волнение, ему бы сейчас перенестись прямо в Нью-Йорк, да и вообще, какого черта он уехал оттуда, послушался бы совета умных людей, но все, ку-ку, вот как выразительно улыбаются ему две черноволосые девицы, идущие навстречу.

— Я хочу вас познакомить. Мой друг Ральф, — говорит им Мануэль.

— Очень приятно, а я Лила, — говорит та, что пониже, протягивая руку, которую Ральф сжимает в ладонях.

— Я Кармен, — говорит другая. — А тебя как зовут?

— Ну я же сказал — Ральф, — улыбается Мануэль.

И сразу завязался оживленный разговор — где лучше поужинать, куда пойти, о, у нас будет фантастическая ночь, милый Ральфик, но давайте сначала заглянем в церковь, это что-то уникальное, такого нигде не увидишь. Ральф, который все еще уговаривал себя, что это не страх, просто волнение, и вполне, кстати, понятное, вдруг решает: хватит, он пойдет с ними куда угодно... Уже во дворике старого храма видно, что здесь полное запустение какое-то величественное, необратимое запустение, и здесь (зачем, в сущности, тащиться в ресторан, в отель, на танцы?) куда лучше, куда пикантнее заняться сексом с этими милашками, нет вопроса, только тут, в сплошной темноте, среди крыс и летучих мышей, среди пауков и ящерок. Все, он не чувствует больше никакого страха, лишь в самой глубине что-то по-прежнему екает. Но как только они вошли внутрь, он почувствовал сильный удар в затылок и тяжесть собственного тела, летящего куда-то в пропасть.

В моей душе нет больше места этому поспешному проявлению дружеской симпатии, и я уже не способен на скороспелую дружбу с кем бы то ни было. Я почти уверен, что не встречу Мануэля и мне не удастся свести с ним счеты. Но зато я знаю, что теперь я другой и при встречах с этими варварами буду сжимать незаметно рукоятку ножа.

Нет, правда, в пятницу обстановка в баре совсем иная, какая-то праздничная. Я смотрю на моих соседей у приставки, которая имитирует «хвост» рояля, и от всего сердца пью за всех, за Хавьера, за его великий талант, за тех хорошеньких девушек, которые только что вошли, и за тех, что еще не пришли, за эту ночь с таким праздничным настроем, ну, по рюмочке, и еще по одной, и еще... А почему бы и нет? Я уже не знаю, на самом ли деле я вижу веселых, оживленных людей или это какая-то фантасмагория в моем воображении, болезненном от одиночества, от тщетных воспоминаний о Джейн, с мыслями о которой я по-прежнему ложусь, засыпаю, просыпаюсь, начисто забыв о пуэрториканских мулатках... От стола к столу летят трехцветные ленты серпантина, люди поют, танцуют, словно сегодня особый день, не такой, когда самое лучшее — затолкать нашу действительность в темную комнату и запереть ее на ключ. Я уже не знаю, право, мерещится мне или я впрямь вижу эту странную группу — двух стройных молодых людей в костюмах скелетов, а у них на плечах — маленькая женщина. На ней велюровый котелок и розовое трико, слишком много макияжа, а в руках хлыст, которым она щелкает в воздухе, как укротительница зверей.

— Да здравствует Хулиета! — кричит кто-то за столом.

- Да здравствует! — подхватывают все. — Да здравствует крошка Хулиета!

— Пусть споет!

Хавьер меняет ритм, пробегает пальцами по клавиатуре in crescendo, а потом в басах берет первые аккорды песни, которую начинает петь, сидя на плечах мужчин в костюмах скелетов, маленькая женщина по имени Хулиета, карлица с немного деформированным лицом — вблизи это заметно; в этой песне без конца повторяются слова «и вопреки всему», а она поет поистине фантастически, чувственно, мгновенно возбуждая, поет так, будто выплескивает без остатка все, все, что мучит любого человека, затравленного экзистенциальной тоской и разочарованием. Это голос, идущий из катакомб неизбывной боли, в нем сосредоточена всемирная тоска всех, кто изначально, обреченно одинок... Ну потрясающе! Господи, какая женщина, с ума сойти, откуда в ней такая мощь, такая выразительная сила!.. Ну как в этом крохотном тельце может уместиться столько души, что за голос, Боже правый, он способен оттеснить все шумы ночи и вызвать слезы даже на глазах отчаянного весельчака, что за гибкие переходы, в которых, похоже, заключено само естество извечной благодати! Какой совершенный, неотразимый объект для любви, секса и порока, какая игра! Какая катастрофа могла бы обрушиться сейчас на всех нас, кто, оцепенев, впитывает в себя эти окаянные звуки, слова, соглашаясь: да-да! «И вопреки всему оставь открытой дверь, тогда к тебе опять заглянет солнце», такая карлица и вопреки всему — «да», не «нет», а «да», и она говорит это нам, с нашими ничтожными страданиями, «да», «да», стоит жить дальше, говорит именно нам, кто привык приходить сюда из вечера в вечер, чтобы поплакаться на судьбу, пожаловаться, мол, Бог — кто там знает, добрый он или злой? — обошелся с нами жестоко, ну и напиться, забыть, а она — «да», «да», и дьявольский голос, он льется из горла этой карлицы, которая взывает, кричит нам: «Вопреки всему сумей почувствовать, что ты — живой ...»

За ближайшим столиком худая женщина не первой молодости, но, пожалуй, красивая обняла за шею почти подростка, сунула ему руку за ворот к груди, а он, похоже, не отводит глаз от юноши за другим столом, не обращая никакого внимания на то, что делают озорные пальцы его подруги, чьи полуоткрытые губы заметно подрагивают, а кровь, наверное, закипает, будто в нее влили горячее масло... Ночь нарастает, и эта атмосфера шумного веселья, какого-то нервного возбуждения объединяет людей, скорее всего, даже не знакомых друг с другом, но теперь их общий знаменатель — колдовское, томящее пение этой крохотной ведьмочки, которая наконец умолкает под всплеск криков, она как бы бросает нам милостыню, дает расслабиться, сделать глубокий вздох. Крики «браво, браво!», аплодисменты, потные лица, взвинченный смех.

— Ола! — говорю я ей в полной эйфории. — Hello, как тебя зовут?

— Хулиета, — говорит она и, поманив к себе, добавляет, что ей страшно нравятся американцы, всегда нравились, ну очень и очень, можешь говорить мне «нена», «they call me baby»[50].

Она не успевает закончить фразу, как мы с ней уже танцуем, только вдвоем, мы — хозяева этого маленького круга среди тесно стоящих столиков, и мне не надо сгибаться в три погибели, потому что я поднимаю ее легкое тельце к лицу, cheek to cheek[51]. Остальные начинают хлопать в ладоши, а я раскачиваю Хулиету, будто она — язык обезумевшего колокола. Нас окружают, все хотят танцевать с лилипуткой, прижимать ее к себе, подбрасывать вверх, крутить в воздухе, чувствовать тепло ее плоти, и это длится до тех пор, пока — быть может, кто-то принял слишком много спиртного? — не гаснет свет, лишь на потолке остается маленькая лампочка. Два «скелета» — сейчас они и впрямь сама — смерть и невесть откуда взявшиеся два здоровых мужика становятся вкруг и вчетвером, в такт музыке начинают перебрасывать Хулиету друг другу, как легкий надувной мячик. Она смеется заливисто, настоящий дьяволенок, чувствуя себя, наверное, царицей этой ночи, и переходит из рук в руки по всему залу сквозь смех и радостные крики, сквозь серпантин и сплошной гул, а затем оказывается на пианино, и я, поймав ее первым, передаю Маркосу тот — Гонсало, а тот кому-то еще... До того страшного крика, до suspense, до финала этой ночи, когда вдруг загорелся свет и мы увидели, как на темной приставке к пианино корчится Хулиета с навахой в груди и на ее белую балетную юбочку стекает кровь. Мы все, потрясенные столь жутким концом, не можем сдвинуться с места, Хавьер застыл с открытым ртом, Маркос словно окаменел, только куда-то делся молодой Маракаибо, он, видимо, воспользовался темнотой и решил слинять, чтобы избежать ненужных вопросов, которые непременно посыплются на каждого из нас... А скорее всего, чтобы избавиться от тех тяжелых чувств, которые мы, смертные, всегда испытываем, сталкиваясь со смертью.

И как мне не вспомнить Хименеса, который надумал жениться и раззвонил об этом повсюду: вот теперь, ребята, женюсь, это железно, видит Бог, настало мое времечко! Бедный Хименес! И почему к одним судьба благосклонна, а другим не везет всегда и во всем чуть ли не с рождения? Еще никто, по-моему, не сумел объяснить, почему один человек становится алкоголиком, а другой пьет не меньше, но с ним ничего не делается? Я-то знаю теперь, в чем загвоздка, я многое понял, наблюдая за людьми изо дня в день... И сам себе говорю: знаешь, маленький и великий Хавьер, поменьше монологов, от них один вред! Дело совсем не в том, кто сколько пьет, а в этих сволочных нервах, они доводят человека до сумасшествия, до болезни, до смерти. Скольких людей я видел за эти годы, чего-чего только не насмотрелся, и всегда здесь были те, кто приходит всегда, и те, кто по случаю. Старина Хемингуэй, к примеру, — по случаю. Минет несколько лет, и он вдруг здесь, в Мехико, всего на несколько дней, не больше. Но не было такого, чтобы он не заглянул к маленькому Хавьеру, к великому Хавьеру, чтобы не послушал вместе с ним танго, не заказал двойной «хайбол» — пианино и голос, а потом, когда гости разойдутся, не побеседовал с ним, с Хавьером, допоздна, пока не догорят свечи, — о книгах, о людях, о путешествиях, о разном. Да, чего только не приходилось видеть в этом баре, сидя здесь, в темном углу, куда почти не попадает свет, чего только не случалось услышать! И раз мне самой судьбой предназначено избавлять от тоски, от уныния всех, кто являлся сюда из вечера в вечер, то волей-неволей я вглядывался в их лица, примечал всякое. Конечно, во мне нет той уверенности, чтобы в любом случае сказать «да» или твердое «нет», пусть я даже человек потерянный, пусть докатился черт-те до чего, но у меня, поверьте, есть в запасе силы, и поэтому я торжественно заявляю: отныне я не музыкант, я добровольно становлюсь рабом пера, я буду писателем, буду, клянусь!

Как последняя тряпка, я послушно плелся на пустырь и снова копал ямку, чтобы «похоронить» куклу, которую Ванесса «убивала» по воскресеньям. О, как мне было страшно, что кто-то посторонний заметит все это, будто и в самом деле совершалось преступление...

Ну-ка, давай, Хавьер, посмотрим, как начинают писать, потому что в этой тьме Нечто уже обретает форму, стремительно обретает форму коня, или кровоточащего облака, или гиппопотама, погибшего от навахи жестокого цирюльника, у которого нет ни капли жалости даже к такому милому существу и который теперь старается заляпать радугу пошлым бриолином... И нет никакой жалости, никакого уважения к прохожему, пусть они подохнут, все эти пешеходы, да здравствуют машины и бензин! А тот, кто ходит пешком, — нуль без палочки, причесанный на прямой пробор, так, пешка в шляпе, смахивающей на ночной горшок. Но, минуточку, ведь это, в конце концов, человек, которому нужны не только деньги, но и сочувствие, вон как продырявились у него карманы от бесплодных мучительных поисков, нет ничего, ни работы, ни даже чернил для пера, а ты давай, окуни его в танго, маэстро, ну-ка всех — в танго, всех, покрытых пылью, источенных червем печали, потому что на свете слишком много бед, да и хлеба насущного недостает.

ГЛАВА X

Позволь мне, лапка, птичка, как тебя там, сказать, что сегодня я смог наконец вдохнуть свежего воздуха, пусть поскорее прочистит мои легкие... Позволь мне сказать, что сегодня я снова почувствовал твердую землю под ногами, и, знаешь, мне еще под силу сплясать что угодно, прежде чем отчалит мой пароход, который вряд ли сюда вернется, — короче, сегодня, когда я, похоже, выбрался из килевой качки и, наверное, вовремя сумел упереться ногами в самое дно, а потом, согнув слегка колени, рванулся кверху, точно пружина, и все-таки выплыл, одним словом, раз я уже не тот жалкий тип, который напрасно стучался в твою дверь и у меня, по правде, нет никакой охоты умирать от тоски, да и вообще я не намерен пока умирать ни так, ни эдак, короче, позволь мне сказать — ты подумай, какой все-таки важный глагол «сказать», — что я никогда более не скажу тебе: «Ну скажи, ради Христа», и не стану молить: «Ну скажи, мне это необходимо, клянусь Богом, клянусь морем, скажи, по крайней мере, за что ты меня так мучаешь?» И знай: не настолько заплесневела моя совесть, чтобы я позволил себе сказать, что не понимаю и никогда не понимал, за что полюбил тебя, а главное, не почуял, какой это будет ад, когда только ты одна ты и кроме тебя никто не нужен, зато теперь запомни, заруби себе на носу: я, как самый настоящий Лазарь, восстал из могилы и пошел, несмотря на все твои пинки и тычки, несмотря на все твои попытки добить меня окончательно, и вот, стало быть, мне надо сказать сейчас, сегодня, именно сегодня — это очень важно! — когда я вовсе не пришел к тебе на поклон или, допустим, с раскаянием и не собираюсь вымаливать твою любовь, да-да, я вернулся не с тем, чтобы снова тыкаться с моей жизнью, — видишь, «вернуться» тоже замечательный глагол, вернуться, когда лицо уже в глубоких морщинах, но вернуться — нет, сегодня, после всего, что было здесь, скажем, после того, как я, облокотившись на приставку к волшебному пианино, будто это «хвост» рояля, любовался этой великолепной старухой, размалеванной, с накрашенными губами, которая выводила сиплым фальцетом все подряд: и «Sorrento», и «О sole mio», и вот эту насчет cuore, неблагодарного cuore, а потом вдруг — раз! — и повалилась с табурета на пол от разрыва сердца, а какая потрясная старуха, вся истраченная, истрепанная, пожалуй, такой я и представляю тебя в будущем, но, скажу тебе, обалденная старуха, такой ты и будешь очень скоро, может, даже завтра-послезавтра, и после того, как я завороженно следил за руками пианиста, у которого в жизни, по-моему, лишь одно предназначение, одна миссия — дарить ближним, как сказано в Библии, немного любви, или после того, как эти два типа, которые сначала вроде бы души друг в друге не чаяли, пили вместе за то, за это, наговориться не могли и — на тебе! — сцепились под конец, идиоты, из-за какого-то вонючего года, не поделили, видишь ли, один год, которого вполне хватило бы на двоих... И эти два чилийца, по-моему, вообще чокнутые, им лишь бы спорить до хрипоты, чуть не с кулаками друг на друга, насчет, этого — возвращаться или не возвращаться... И после того, как в баре снова зажегся свет и — о Господи! — мы увидели, что на пианино лежит убитая окровавленная карлица, одним словом, дорогуша, милочка — так тебя подзывают? — после такой ночи с убийством, вкупе с нашими маленьким трагедиями и печалями, когда начинаешь понимать волей-неволей, что настроение — это... ну как фейерверк, что ли, который взмывает в небо, рассыпается тысячами веселых огоньков, а потом, падая, истаивает в воздухе, как все на свете, одним словом, после такой ночи, которая убеждает лишь в одном — жить все равно надо, ничего больше не остается, а значит, выше голову, держи хвост пистолетом, как говорится, «не отклячивай зад», в общем, не такая уж сложная философия, поверь, заключена в моих искренних и простых словах, с которыми я сейчас обращаюсь к тебе с полным уважением, так что прими их как мою мини-исповедь, мне это очень нужно именно теперь, в такую невероятную ночь, когда я снова вдохнул глоток воздуха, короче, эти, с позволения сказать, еретические слова могут и должны доказать, что на самом деле я не потерял любовь к тебе — нечего и думать! — я пошел на все это, чтобы спасти себя — верь не верь, да и по другим причинам, не таким уж невинным, — я никогда не был до конца порядочным, и даже если ты меня ненавидишь, хотя на самом деле это неправда, вовсе не ненавидишь... я сам загоняю себя в угол, как необъезженный конь, но затем, чтобы посмеяться над собою, со мной бывает такое, и позволь сказать, я на все сто процентов уверен, что у тебя не такие уж плохие воспоминания обо мне, как кажется, и ты зря стараешься помнить, что я избивал тебя как последний негодяй, но чего-чего, а жестокости во мне нет и не было, я просто хотел, чтобы ты не узнала, каким я был великодушным, когда лупил тебя, чтобы ты все это бросила, отлипла от этого, а~а, полно, все совсем иначе, потому что, во-первых, я тебя и не бил, а во-вторых, наверняка следовало бы, и вовсе не затем, чтобы спасти тебя, а чтобы наказать за непроходимую глупость, и не думай, ради Бога, что я и впрямь был великодушным, но тем не менее я верю — вот тебе крест! — что иногда бывал хорошим, добрым, редко, конечно, и не до такой степени, чтобы называть тебя «солнцем моей жизни», а все потому, что ты всегда считала (не я, а ты), будто я — ничтожество, пропащий человек, да и вообще, с чего ты взяла, что, когда все сорвалось, я решил от тебя отделаться, во-первых, ничего не сорвалось, а во-вторых, я не из тех, кто, упав, стал бы нудить, как в танго, что, мол, люблю до смерти, да и вообще, если повернуть все иначе, мне даже хотелось, чтобы ты меня возненавидела, да мало ли что хотелось, сотни, тысячи вещей, только клянусь всеми святыми, я не лицемерю и — хочешь верь, хочешь нет, — но после того, как меня тряхнула судьба и я, снявшись с якоря, поплыл куда глаза глядят, без курса, без ничего, я, знаешь, никогда не скулил и позволил себе такое лишь теперь, этой ночью, и то на юморе, может, даже, чтобы показать, что все иначе, чем оно кажется, это все совсем не так, как оно есть, и после того, как я позволил себе этот скулеж, после того, как взвыл всего один раз, слышишь, всего один, и после «Печальной приметы», которую поет Усач, и «Семи ножевых ударов» того чилийца, и «Cuore» этой старухи, вот теперь, когда мне сунули в руки микрофон, я захотел сказать эту маленькую правду — и если она правда, значит, всегда большая, — я захотел сказать от всего сердца — ну послушай меня, дорогуша, милочка, милашка, раз этот страшный год уже в прошлом, то никогда больше не показывайся мне на глаза, и пусть это западет в твое бедное сердце вовсе не потому, что ты уже старая рухлядь, а именно потому, что по-прежнему считаешь себя королевой и думаешь, будто заживешь на полный ход без меня, словом, потому — пойми это хорошенько! — что сегодня я пришел к тебе совсем не затем, чтобы в который раз услышать — нет, ее нет, она уехала и надолго, — а затем, да-да, что сегодня, в этот блядский вечер, когда мое сердце разбито вдребезги, я явился, чтобы признать, прямо среди этого гама, тут, на улице Аякучо, что единственная и самая нелепая реальность — то, что за окном ночь и льет дождь, хотя и это все неправда и не главное.

Пыль и паутина, не хватает только летучей мыши, князя тьмы. Все скоро рухнет, появятся асфальт, краны, бетон. А музыка — да пошла она! Отбойный молоток долбит стены, и вместе с пылью ветер уносит столько всяких историй, вместе с крохотными частицами разлетается столько любви, и столько призраков выдворено из этого убежища... А музыку — пусть выкатывается куда угодно, я... Но смогу ли я писать? А что если уже поздно?

Сегодня вечером я приду к тебе, Ванесса, в последний раз, и очень даже возможно (не наверняка, а лишь возможно), что после всего, что было и что будет, я решусь в этот последний вечер выкопать могилу немного поглубже и подлиннее.

Долг рассказчика — теперь я это знаю со слов Маэстро — все превращать в историю. Рассказывать не только затем, чтобы рассказывать, а чтобы сказать и что-то другое. Согласны? Вот здесь, сидя за пианино, на моем троне, я невольно наблюдал за всеми, ловил разговоры, превращая все, что видел и слышал изо дня в день, в истории. Но это не будет иметь никакой цены, если не поднимется над, если не затронет болевые точки человеческого опыта. Один из самых прекрасных романов, которые я читал, заканчивается тем, что его героиня Роса, только что потерявшая новорожденного сына, дает грудь, полную молока, старику, который умирает от истощения[52]. Одни говорят, что она это делает в порыве доброты, что это жест сострадания. Другие — потому, что у нее болят набухшие груди и она таким образом избавляется от боли. Я склонен верить в людскую солидарность, хотя цинизм — вещь весьма соблазнительная... Истории, истории, сколько их накопилось!

Уже так давно Хаос сделался для нас хлебом насущным. Хаос, вобравший в себя звуки, запахи, загнивающий воздух, загрязненные человеческие души этого Мегаполиса, который погружается на дно. Так что, Господь, Отче наш, иже ecu на небесех, не даждь нам более этот хаос ни днесь, ни завтра, никогда. Лучше бы, не посылал нам этого вообще...

На сей раз, видимо, последний, Ванесса, я, наверное, выкопаю могилу поглубже и подлиннее.

Я прикасаюсь к клавишам моего старого пианино, которое вот-вот заставит меня заплакать, которое рождает во мне столько дум и воспоминаний, потому что сегодня — финал, последний день и для пианино, и для бара, сегодня оборвется славный сон, видимо, так бывает, когда кончается любовь или когда кричишь во весь голос — надо же, я уже играю! — а звука никакого, когда кричишь тому, кто тебя не может услышать. Да, играю, хотя никто больше меня не слушает, никто, никто, вот почему сейчас смолкнут эти звуки, но у меня есть перо, а оно станет грозным стилетом в моих руках, в руках маленького и великого Хавьера, который здесь, среди паутины, и одиночества, сидит немного растерянный, нет, скорее, подавленный и весьма озадаченный тем, что все так обернулось.

Примечания

1

Название романа мексиканского писателя Карлоса Фуэнтеса. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Прием, применяемый тореро в момент опасности.

3

«Night and day» — знаменитая песня Фрэнка Синатры.

4

Знаменитая неаполитанская песня.

5

Строка из популярного танго «Мы наконец в расчете!», которое пел легендарный исполнитель танго аргентинец КарлосГарделъ (1890-1935).

6

«Я слушаю блюз, когда идет дождь» (англ.).

7

Неблагодарное сердце (ит.).

8

Популярные болеро мексиканского композитора Алъваро Каррилъо (1921 — 1969).

9

Профессиональная исполнительница танго.

10

«Забавный Валентин» (англ.). Бар-ресторан, названный в честь одноименной знаменитой песенки американского композитора Ричарда Роджерса (1902-1979) из мюзикла «Babes in Arms» (1937).

11

Знаменитая французская песня, с которой россиян познакомила Мирей Матье.

12

Имеется в виду мексиканский композитор Альваро Каррильо (см. сноску на с. 21). Охака — административный центр южного штата Мексики.

13

Имеется в виду Гладис Марин (1942-2005) — в то время председатель Союза молодых коммунистов Чили, в дальнейшем до конца жизни возглавляла компартию Чили.

14

«Так проходит время» — блюз американского композитора Хермана Хапфелъда (англ.).

15

«Вы должны помнить, что поцелуй — это все-таки поцелуй». (англ.).

16

Куэрнавака — город в Центральной Мексике, административный центр штата Морелос.

17

Картахена — маленький городок на побережье Тихого океана, вблизи Сантьяго.

18

Главная героиня романа Хулио Кортасара «Игра в классики»

19

Строка из знаменитого болеро «Целуй меня крепче» (Besame mucho).

20

Астор Пьяцолла (1921-1991) — аргентинский дирижер, бандеонист и композитор, впервые использовавший танго в симфонических произведениях.

21

Анибалъ Троило (1914-1975) — аргентинский композитор и дирижер, одна из прославленных фигур в истории аргентинского танго.

22

Определение сущности танго, принадлежащее аргентинскому музыканту Энрике Сантосу Диссеполо.

23

Любовь втроем (франц.).

24

«Красные розы для голубой леди» (англ).

25

Это старая как мир история — битва за любовь и за славу. (англ).

26

Роберт Митчум (р. 1917) — известный американский киноактер.

27

Имеется в виду карта Чили.

28

Город на юге Чили.

29

Чилийский суп с мясом и моллюсками.

30

Речь идет о настенных рисунках политического характера, которые делали во время президентства Альенде молодые художники-коммунисты.

31

Государственное издательство, выпускавшее при Сальвадоре Альенде дешевые книги.

32

Восклицание, сходное с «карамба», — выражает удивление, восхищение и т. д. (исп.).

33

Companera (исп.) — товарищ, подруга, (так принято называть женщину и мужчину, которые находятся в близких отношениях друг с другом, не зарегистрированных официально).

34

Агустино Лара (1900-1970) — выдающийся мексиканский композитор, автор песен в стиле болеро, многие из которых стали народными.

35

Цитата из «Строф на смерть отца» крупнейшего испанского поэта Хорхе Манрике (1440-1478).

36

Перес Прадо, Дамасо (1916-1989) — кубинский джазовый пианист, дирижер, король мамбо.

37

«Прощай, оружие!» (1932) — фильм американского режиссера Фрэнка Борзеджа (1893-1962) по одноименному роману Э.Хемингуэя.

38

«Город, который надо завоевать» — американский вестерн, в котором Джеймс Кегни сыграл главную роль.

39

Кид Ацтека — настоящее имя Луис Вильянуэва (1913-2002) — легендарный мексиканский боксер.

40

Ласковое прозвище знаменитого испанского тореро Мануэля Родригеса Санчеса.

41

«С песней в сердце» (англ.) — название популярной песенки из одноименного американского фильма.

42

Сепеда Рамос, Лако Эраклио (р.1937) — мексиканский прозаик, поэт, актер.

43

Рамирес Эредиа, Рафаэль (р.1942) — мексиканский прозаики драматург.

44

Зона Роса — аристократический квартал в Мехико.

45

Пуэрто-Вальярта — мексиканский торговый и туристический порт в штате Халиско.

46

Джордж Риплей (1893-1949) — американский журналист, вел во многих газетах мира популярную колонку «Хотите верьте, хотите нет!».

47

Парк в городе Мехико.

48

Черт его знает (англ).

49

Co светло-каштановыми волосами (англ.).

50

«Они называют меня ребенком» (англ.).

51

Щека к щеке (англ.). Аллюзия на популярную песенку американского композитора И. Берлина «Cheek to Cheek».

52

Имеется в виду финальная сцена в романе американского писателя Джона Стейнбека «Гроздья гнева».

Content

Поли Делано
Пьяно-бар для одиноких

Хавьеру, поэту фортепьяно и бессонниц

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

Примечания