Джудит О'Брайен

В тесной комнате

Глава 1

Главная причина, почему я, Николь Ловетт, решила не посещать импровизированного мемориального собрания, посвященного предполагаемой смерти моей коллеги, была простой. Весьма велика была вероятность того, что виновницей этой кончины стала я. Да, весьма вероятно, что я оказалась ее убийцей.

Конечно, речь не идет о преднамеренном убийстве, хотя, признаюсь, мотив, притом серьезный мотив, желать ей смерти у меня был. Но позвольте мне начать с самого начала, чтобы вы поняли, как произошла вся эта путаница.

Прежде всего вам будет нелишне узнать, что втайне я весьма честолюбива. Ну, не столь честолюбива, как Хаскеллnote 1, просто я из тех людей, кто постепенно, шаг за шагом, карабкается к вершине, достижимой для людей моего круга. Я была одной из лучших учениц, если не самой лучшей, в средней школе, а позже одной из лучших в колледже.

Обычно мои успехи были неожиданными для всех, кроме меня самой. Если бы я могла превратиться в одного из персонажей басен Эзопа, то, несомненно, стала бы медлительной черепахой из басни «Черепаха и заяц», а если вспомнить о старых фильмах, то я самой себе напоминаю незабвенную хитроумную Еву Арден из фильма «Все о Еве», наперсницу великой актрисы, одетой в изысканное атласное платье.

Должна вам сказать, что это не значит, что я серая мышка. Но если вам двадцать восемь и у вас красно-рыжие волосы, голубые глаза, нос осыпан веснушками и часто, если не всегда, в понедельник утром вы являетесь на работу с коленками, ободранными после катания на роликовых коньках или в результате того, что перелетели через руль велосипеда, вы едва ли можете рассчитывать на то, чтобы считаться роковой женщиной.

Вот почему на телевидении все были так удивлены, когда я обратилась с просьбой о предоставлении мне места постоянной ведущей в лучшее эфирное время субботы и воскресенья. Чтобы развеять ваше недоумение, позвольте мне кое-что объяснить.

С момента получения диплома бакалавра я обреталась в Чаттануге, где неизменно способствовала процветанию дела телекоммуникации. Там я получила квалификацию «мастера на все руки»… Там меня и нанял канал Восемьдесят девять, посулив оклад вдвое больше моего прежнего. Само собой разумелось, что я приложу все силы, чтобы запустить на этом канале новую оригинальную программу.

Вот куда я попала. В Саванну из Чаттануги, где я ведала вопросами связи с общественностью. Наниматели были впечатлены моими пробными роликами из Чаттануги и пришли в восторг оттого, что человек с таким опытом готов взяться за дело при столь низкой оплате.

Телестанция в Чаттануге только-только становилась на ноги и не брезговала ничем. Несмотря на атмосферу доморо-щенности, я ценила то, что мне было предоставлено право заниматься решительно всем — от составления документов и подачи их на подпись до установки камер. Иногда в студии мне случалось быть диктором в рубрике «Прогноз погоды». Я указывала пальцем на улыбающееся солнце или на веселые, бодрящих жизнерадостных цветов, зонтики. Большую часть своего эфирного времени я проводила на свежем воздухе, в том числе во время ураганов и наводнений. Именно меня вы могли видеть в желтом дождевике, старающейся перекричать дождь и пытающейся держаться прямо во время торнадо и грязевых оползней.

Это была неплохая работа, разумеется, для первой работы в жизни. Чаттануга — мой родной город, и мои родители до сих пор живут там. Всем было известно, что я жила дома, у них под крылышком, и мои мама и папа отвозили меня на работу почти каждое утро. Моя репутация серьезной журналистки страдала от того, что мне приходилось звонить маме и просить ее забрать меня в конце рабочего дня после эфира. Однако сочетание ничтожного заработка, необходимости выплачивать какой-то его процент в счет ссуды за высшее образование, оплаты отправки моих пробных роликов на другие телестанции и вложений в будущую роскошную сказочную свадьбу не оставляло мне другого выбора. У бакалавра искусств Николь не было возможности снять квартиру хотя бы пополам с подругой даже на окраине Чаттануги.

Итак, ко времени, когда мне поступило предложение работы из Саванны, я вполне созрела для поисков нового и меня привела в восторг перспектива работы в месте, не связанном с неприятными воспоминаниями. Даже по истечении всех этих лет мне еще было больно проезжать мимо отеля, где мы праздновали мою помолвку, или приходить в церковь и садиться в том ряду, мимо которого я шла по проходу в своем сверхдорогом свадебном платье. Настало время начать новую жизнь с чистого листа. К тому же Саванна таила для меня особое очарование: там я могла жить, не платя за квартиру. На центральной площади находилось одно из довоенных зданий. Еще несколько месяцев назад дом принадлежал моей двоюродной бабушке Адели Ловетт. Ловетты были одной из семей старожилов в Саванне, а теперь из них не осталось никого и дом опустел. Жить там стало некому, если, конечно, не считать меня. Тетя Адель покинула этот мир, не оставив завещания. Поэтому дом отошел к моему отцу. До того как меня пригласили работать в Саванну, он подумывал о том, чтобы продать его. Родители были в восторге, когда я получила новую работу. Это избавляло их, по крайней мере на время, от забот о старой развалюхе, доме тети Адели. Мое новое жалованье давало мне возможность купить машину. И все, таким образом, складывалось как нельзя лучше.

Неудивительно, что телецентр в Саванне как две капли воды походил на телецентр в Чаттануге. Здесь только приступали к телевещанию и начинали делать передачи местных новостей и ток-шоу.

И все же на хлеб с маслом сотрудники зарабатывали за счет мыльных опер и рекламы. Сначала меня взяли на работу в качестве выпускающего продюсера, а позже сценариста и организатора съемок. А потом, когда Брин Суон, девушка, постоянно работавшая диктором в рубрике «Погода», а иногда и телеведущей, перестала демонстрировать различную продукцию, начальство обратило свое благосклонное внимание на меня, Николь Ловетт. В течение двух лет я усердно резала лук с помощью чудо-ножей, драила грязные полы самовыжимающейся губкой, расхваливала домашние курсы для зубных техников, мастерила кукол-марионеток и выдерживала шквальные порывы ветра в своем желтом дождевике. И в течение этих двух лет я лелеяла надежду на то, что Брин Суон позвонит и скажется больной и отменит съемки. Ну хотя бы раз. Тогда я смогла бы заменить ее и потрясти менеджера телецентра, редактора новостей и телезрителей своей особенной манерой читать программу новостей.

И вот это случилось. Была среда, и студийный косметолог как раз покрывала мои ноги пастой для сведения волос. И именно в это время в студию ворвался режиссер.

— Ты появишься в пятичасовом выпуске новостей, Николь! — закричал он. — Брин сегодня не может. У нее аллергическая реакция на клей для накладных ресниц.

— Да ты шутишь!

— Неужели я похож на шутника? А ну-ка быстренько гримируйся, замажь свои веснушки!

И тут меня осенило! Это был мой великий шанс, мое везение! Я вспомнила одну из расхожих легенд старого шоу-бизнеса. В студию входит дитя, а выходит из нее звезда. Наконец-то мне подфартило!

За две минуты я покончила с гримом и уселась за стол. Я была собранной и готовой ринуться в бой. До эфира оставалась минута, еще минута и…

— Я здесь! Я здесь! — огласил студию несравненный голос Брин.

Кто-то одним махом столкнул меня со стула, в следующую секунду я уже увидела Брин Суон со слегка опухшими глазами, но с победоносным видом, готовую к своему явлению в эфире, готовую, как всегда, вещать о важнейших событиях дня и никогда не забывавшую придать своему лицу трагическое выражение, если речь шла о смерти или расчленении человеческого тела, или воссиять улыбкой, если в новостях сообщалось о счастливом спасении кошки, снятой с высокого дерева.

— Прости, Николь, — промямлил оператор. — Накладка!

— Черт возьми! Тебе почти что повезло! — сказал кто-то за моей спиной.

Меня дружески похлопывали по спине и качали головами, выражая сочувствие по поводу упущенной возможности.

— Скоро у тебя появится новый шанс, — с улыбкой пообещал режиссер. — Ведь приближается сезон ураганов!

Я бросила на него убийственный взгляд.

Это был печальный опыт. Но несколькими неделями позже случилось чудо. Брин Суон объявила, что уходит со студии. Ее контракт закончился, и она собралась перебраться во Флориду. Не успела эта весть слететь с ее уст, как я уже принялась строчить заявление, в котором просила предоставить мне ее место. Пока я его писала, мои губы непроизвольно складывались в улыбку. Это заявление было простой формальностью. Конечно, я заменю Брин. Я проявила такое ангельское терпение, держалась таким молодцом! Немногие женщины могли бы примириться с необходимостью демонстрировать по телевидению кошачьи туалеты.

Наконец-то настал мой час.

Ребята со студии угощали меня выпивкой, и никто не сомневался в том, что это место станет моим. Они, правда, были несколько удивлены моей прыткостью, тем, что я так быстро представила свое заявление менеджеру телестудии. На следующее утро я проснулась, страдая от похмелья, окруженная целой батареей огромных сувенирных стаканов из-под напитков… и узнала, что освободившееся место предоставлено не мне. На это место приняли женщину с «именем». Это была бывшая «Мисс Джорджия». У нее не было никакого опыта, если не считать умения отбивать такт жезлом под музыку Джона Филиппа Сузы. Но главным было то, что я знала ее с девятого класса средней школы.

Наша студия пригласила на это место Марту Кокс. Они сумели найти моего школьного врага, сыгравшего в этом случае роль Немезиды. Они нашли женщину, сманившую и отнявшую у меня жениха. И не было ничего удивительного в том, что скоро я стала причиной ее смерти.

Теперь вы понимаете, почему я не могла произнести речь по случаю поминальной службы.

Глава 2

В каждой средней школе, должно быть, есть своя Марта Кокс. Хотя прошло немало лет, но один только звук ее имени вызывает у меня неконтролируемую дрожь. Вот почему многие не посещают вечера выпускников средней школы, если у них нет уверенности в том, что их «Марты Кокс» на этом вечере не будет. Когда я была в старшем классе средней школы, Марта Кокс сидела прямо передо мной во время общего собрания, вертела головой и непрерывно хлестала меня по лицу своими прекрасно уложенными волосами. И в последующие четыре года она продолжала хлестать меня волосами по лицу.

Когда меня пробовали на роль Лори в «Оклахоме», роль, разумеется, досталась Марте. Вместо Лори мне пришлось играть тетушку Эллер. Что и говорить! Роль благородная, но большей частью героиня занимается тем, что сбивает масло на террасе, хлопает себя по бедрам и отпускает замечания по адресу «молодежи». В конце концов я косолапо удалялась со сцены.

Дальше все продолжалось в том же духе. Она получила роль Шерли Джонс, я — Уолтера Бреннана. На следующий год меня пробовали на роль Сары Браун в «Парнях и куколках». Люди до сих пор с восторгом вспоминают о том, как Марта сыграла эту роль.

Дело было не в том, что она играла так хорошо. И не в том, что Марта была бесспорной красавицей. Это было вовсе не так. У нее был очень забавный вздернутый детский носик, будто кто-то засадил в него мячом, слегка при этом расплющив. Однако, похоже, мужчины этого не замечали, как и того, что она без конца вертела головой и трясла волосами. Они просто находили ее красивой — и все тут.

Надо отдать ей должное. В ней был определенный шарм. Она всегда смеялась, очень мило и красиво хлопала ресницами и позволяла мальчишкам носить свои книги. Однажды я уронила свою связку книг и сказала своему приятелю, что они слишком тяжелы для меня. Но он не понял намека и посоветовал мне носить их в ранце за спиной.

Должно быть, она гипнотизировала их. До последнего класса Марта Кокс просто раздражала меня, пока не украла моего мальчика, а это была уже новая фаза. И я стала первой ее жертвой.

В тот год было решено, что на самом большом балу девочки будут приглашать на танец мальчиков. Я пригласила Марка, и… дайте-ка подумать… Не вспомню его фамилии. Как бы то ни было, я его пригласила. С моей стороны это было всего лишь учтивостью, бесхитростной и чистой. Казалось, он был слегка удивлен, потому что был еще только сентябрь, а танцы должны были состояться в середине декабря. Пригласить Марка на танец в сентябре было все равно что спросить малыша, начинающего ходить, когда он уходит на пенсию. Но следует запомнить, что он ответил «да». После нескольких часов, проведенных вместе в библиотеке, мы с ним познакомились ближе и подружились. Это был странный малый. Он был помешан на истории Джека Потрошителя и имел обыкновение писать мне записки, притворяясь, что он и есть Джек Потрошитель на распутье между двумя убийствами. Когда я вспоминаю о его причудах, сдается мне, что он был немного не в себе, но кто отличается здравомыслием в шестнадцать лет?

В последнюю неделю перед балом я почувствовала, что что-то случится. Марк больше не писал мне записок, реже виделся со мной, а в довершение всего признался мне, что встречается с Мартой. Она пригласила его на танец. И он, конечно, сказал «да». «Надеюсь, ты не в претензии?..»

По правде говоря, я была в претензии, и даже очень. Всю дорогу, пока я бежала домой из школы, из глаз моих лились слезы. Я готовилась к этому танцу в течение всего года. И платье мое было готово. Моя мать даже перенизала заново свою нитку жемчуга, и когда я вошла в гостиную, то увидела, что мое синее, как полуночное небо, платье разостлано на диване, а на нем лежит нитка жемчуга. Все вместе выглядело потрясающе. Но теперь у меня не было кавалера, и я уподобилась тем бедным девочкам, кто публикует свои предложения в колонке «Объявления» журнала «Семнадцатилетние». Из-за Марты Кокс я оказалась в числе этих несчастных, вызывающих у добрых людей сострадание, а у злых удовлетворение.

В конце концов я пошла на бал с другим парнем, и должна признаться, что мы прекрасно провели время. Знаменательным моментом этого вечера была прилюдная размолвка Марты и Марка, но все сказанное достаточно убедительно.

На следующий год был подобный случай с Оле, приехавшим по обмену из Норвегии, потом с Рики Дэйлом Симпсо-ном. И наконец мне удалось полностью освободиться от обременительного общества Марты Кокс. Мы закончили среднюю школу, и Марта поступила в университет штата Джорджия, где позже и стала Мисс Джорджия. Мисс Джорджия участвовала в различных церемониях, перерезала ленточки во время открытия новых торговых центров, произносила вдохновенные речи в средних школах.

Вскоре после этого она переманила моего жениха. И теперь вот эта самая Марта Кокс снова появилась в моей жизни и снова перебежала мне дорогу. Казалось, что этого не могло случиться. Марта Кокс была бичом моей жизни. Из-за нее я теряла роли в школьных спектаклях, работу, мужчин и самоуважение. Несколько недель перед появлением Марты походили на ожидание стихийного бедствия. Я уже подумывала о том, чтобы найти себе другое место. Я ломала голову, как мне выйти из этой неприятной и постыдной для меня ситуации. Возможно, мне следовало разослать свои ролики и резюме в другие телестудии. Если бы я нашла новую работу, это дало бы мне возможность гордо удалиться. Но я любила свою работу. Это была моя почва, моя территория, мое призвание. И люди, работавшие на телестудии вместе со мной, стали мне больше чем друзьями. Они стали моей опорой. Мы так много значили друг для друга. Мы пережили вместе столько взлетов, падений и каждодневных встрясок! Я знала, что с ними не пропаду. Они были моими друзьями и в горе, и в радости.

— Эй, когда эта крошка здесь появится? — спросил оператор Бен.

Я усмехнулась. Бен был потрясающим парнем. Ему было за тридцать. Он был женат, имел четверых детей, и каждодневная борьба была для него все равно что табачная жвачка. Бен постоянно приносил мне трофеи своей охоты, которой увлекался по воскресеньям, — подстреленную им дичь, и я регулярно выбрасывала мешки из оберточной бумаги с его дарами в мусорный ящик на задворках студии. Главным было то, что он помнил обо мне и старался сделать мне приятное. Он даже пригласил меня на рождественский вечер в офисе. Он и правда был славным малым.

— Эй, Бен, я здесь!

Я постучала костяшками пальцев по козырьку его бейс-болки.

— Да нет, я имею в виду не тебя. Я говорю о нашем новом «кадре» из Джорджии.

Марта. Ее магия уже действовала. Она гипнотизировала свою добычу, даже еще не появившись в студии. Меня, к счастью, спасали планы на будущее. Я старалась сконцентрировать свои мысли на всем хорошем, что было в моей жизни. Например, на том, что на случай, если бы я встретила подходящего человека, у меня уже было бы готово свадебное платье. Да, оно висело в пластиковом мешке на молнии в моем платяном шкафу. Оно еще не было ни разу надето мной, но все изменения в соответствии с требованиями моды были в этот туалет внесены. И это было для меня большим утешением. К тому же при мне было мое отменное здоровье, а я всегда относилась к здоровью серьезно. Все мои друзья были счастливы, а родные довольны.

Но как я ни пыталась утешить себя этими мыслями, как ни старалась держать в голове только их, на заднем плане маячила неприятная перспектива встречи с Мартой Кокс, этим проклятием моей жизни.

В понедельник я оделась тщательнее обычного. В этот день Марта должна была выйти на работу. Я не хочу сказать, что мне не была свойственна манера хорошо одеваться. Но, откровенно говоря, на этот раз я превзошла самое себя. Мои волосы были причесаны безупречно. В моем костюме благородно сочетались деловой и игривый стили. Моя косметика была верхом искусства. Ею мог бы гордиться сам да Винчи, если бы я вышла из-под его рук.

Когда я вошла в помещение студии, присутствие Марты чувствовалось там настолько сильно, что я готова была повернуться и убежать. Но я не могла этого сделать. Наступал решающий час в моей жизни.

— Эй, привет, Николь! — сказал Стюарт, ассистент продюсера. Потом он остановился и оглядел меня с головы до ног. — У тебя что, интервью? Ты встречаешься с новым работодателем?

— Нет. Она уже здесь? — спросила я как можно небрежнее, пытаясь обмануть самое себя.

— Кто? Мэри Клэр? Да, она уже…

— Нет! Марта Кокс!

Вот! Я это сделала! Я произнесла ее имя вслух, и меня не поразили гром и молния. И потолок не обрушился мне на голову.

— Марта Кокс? Нет! Разве ты не слышала? Она в Париже, на съемках или каком-то подобном мероприятии. Поэтому задержится на пару дней. Выйдет на работу в среду.

Отсрочка в два дня была лучше, чем ничего. Я выпрямилась, расправила плечи и гордо вошла в студию, где, продемонстрировав свою шикарную оболочку, теперь могла наслаждаться предвкушением сорокавосьмичасовой отсрочки.

Глава 3

Тетя Адель была из тех родственников, которых видят не чаще раза в год, обычно на День благодарения. И все же остальные одиннадцать месяцев и еще три с половиной недели она не давала нам забыть о себе. Розовый шарфик в универсальном магазине напоминал моей матери о тете Адели, как и какой-нибудь сувенир, замеченный где-то на отдыхе, который подошел бы ей и сочетался с ее обстановкой. Невозможно было представить тетю Адель в отрыве от ее дома, потому что он, образно выражаясь, был продолжением ее личности.

Она жила в мире, где ей было удобно, в мире духов, шифона и воспоминаний о далеком прошлом. В доме тети Адели, казалось, и время течет по-другому. Большие часы тикали не спеша. Фотографии мужчин в крахмальных воротничках и женщин, затянутых в корсеты, в платьях, украшенных оборками и рюшечками, смотрели из помпезных рамок. Массивные комоды красного дерева были покрыты шотландскими шалями, напольные лампы украшали абажуры с кистями. А полы покрывали богатые ковры с яркими узорами. Ее дом всегда казался утопающим в мягком свете. Она не любила ярких ламп и закрывала их пестрыми шарфами, благоухающими ее специфическими, остро и сладко пахнущими духами.

И в то же время в ней не было ничего скучного и бесцветного. В ней была живость, которую, казалось, было можно потрогать. Она сопротивлялась возрасту с поразительной яростью и одевалась так, как ей нравилось, вне зависимости от моды и времени года, невзирая на то что ее туалет, возможно, не соответствовал случаю. Волосы ее тоже были чем-то особенным. Они оставались одного цвета не дольше шести месяцев. Иногда они были красными, как ее губная помада и ногти. Иногда она отдавала предпочтение розовому оттенку, а порой сине-лиловому, как лаванда. Каждый раз, собираясь в Саванну, мы гадали, какого цвета будут ее волосы на этот раз. Иногда мои родители даже спорили на деньги, и отец или мать торжественно выкладывали долларовую бумажку, как только тетя Адель открывала нам дверь.

Случалось, что не выигрывал никто, потому что невозможно было вообразить какой-нибудь оранжево-красный цвет или переливы пурпурного и бирюзового. И потому тетя Адель всегда оставалась для меня тайной, загадкой, человеком, которого я видела, но никогда не знала. Ребенком я не испытывала желания познакомиться поближе с этой пожилой тетушкой в странных одеяниях.

Иногда она устремляла на меня пристальный взор и улыбалась. Улыбка ее не была недоброй. В ней было нечто заговорщическое, будто мне была известна тайна, которой она пожелала поделиться только со мной. По лицу ее скользила тень печали, и я инстинктивно чувствовала, что, чем бы ни была вызвана эта печаль, она не имела никакого отношения к настоящему. Ее печаль и боль коренились в прошлом, и ничто не могло их развеять, потому что ничто не могло изменить этого прошлого.

Было в тете Адели и еще что-то, что я скорее чувствовала, чем замечала. Она смущала мою мать. Что бы ни случалось с тетей Аделью или что бы она ни делала, моя мать старалась при этом не присутствовать. Когда мне было лет десять или чуть больше, я в первый раз услышала ее историю, пересказывавшуюся шепотом. Мало-помалу с течением времени я сложила вместе услышанные обрывки разговоров, хотя многого в них и недоставало. На самом деле история была довольно простой. Где-то в конце двадцатых годов, когда тетя Адель была еще молодой женщиной, она встретила человека, что насторожило ее родителей, так как он оказался коммивояжером и, кроме того, был не из Саванны, а откуда-то с севера. В молодости Адель Ловетт была, судя по отзывам, красива. Вероятно, она была похожа на тех многочисленных стройных молодых женщин с тонкой талией, которых мне доводилось видеть на старых фотографиях.

Молодой коммивояжер с севера взял ее штурмом, фигурально выражаясь, сбил ее с ее маленьких ножек.

Адель была уже девушкой в возрасте, и ее родители скрепя сердце дали ей благословение на брак, хотя сначала усиленно пытались отговорить свою единственную дочь от этого шага. Но Адель проявила стальную, несгибаемую волю. Ей было плевать на увещевания родителей. Она собиралась за него замуж, и этим все было сказано. Предполагалось, что свадьба будет скромной. Адель была уже далеко не юной. То, что родители Адели дали согласие на брак, вовсе не означало, что коммивояжер завоевал их сердца. Это значило только, что Адель, как никогда прежде, была полна решимости не сдаваться.

Свадьба намечалась на воскресное утро. В церкви собралось несколько близких друзей да члены семьи. Я так никогда и не узнала, в какой именно церкви должно было состояться это торжественное событие. И так как время, назначенное для церемонии, наступило и прошло, гости, пожимая плечами, начали потихоньку расходиться, и по прошествии времени всем стало очевидно, что коммивояжер не появится. Брат Адели, мой будущий дед, отправился в пансион, где остановился и жил жених, и ему сообщили, что коммивояжер отбыл рано утром в неизвестном направлении.

В тот момент Адель не сказала ничего, но после несостоявшейся свадьбы покрасила волосы хной в ослепительно рыжий цвет, чем шокировала всю Саванну. Это был первый шаг к тому, чтобы стать тетей Аделью, которую мы знали.

Она так и не вышла замуж, хотя многие считали, что могла бы, если бы на то была ее воля. Но ее это не интересовало. А потом произошло самое странное событие в этой саге о жизни тети Адели. А именно — появился фруктовый кекс.

В первое же Рождество после того, как Адель была так обманута и опозорена, она испекла фруктовый кекс (только один!), тщательно упаковала его в коричневую бумагу и отправила куда-то на север. И это стало для нее ежегодным ритуалом. Фруктовый кекс в оберточной бумаге отправлялся на север. И вот однажды посылка с кексом вернулась. Поперек наклейки с именем и адресом красными чернилами было написано: «Адресат скончался». После этого тетя Адель ввела новый ритуал — она по-прежнему пекла на Рождество фруктовый кекс, упаковывала его и отсылала только затем, чтобы по истечении двенадцати дней получить посылку обратно. Никто ее не спрашивал, зачем она это делает, если предполагаемый получатель уже усоп. По мере того как тетя Адель становилась старше и люди, посетившие ее несостоявшуюся свадьбу, умерли один за другим, оказалось, что никто уже не помнит и имени коммивояжера. А Адель не имела намерения обсуждать это. А потом, как это бывает в маленьких городишках, начали распространяться слухи. Сначала говорили, что тетя Адель все-таки вышла замуж за своего коммивояжера и что сценарий с несостоявшимся венчанием был придуман ею самой, чтобы избежать трений в семье. Поэтому ее супруг жил в подвале и выходил на Божий свет только тогда, когда старшие Ловетты уезжали в одну из своих частых поездок. А фруктовые кексы были знаком внимания к новообретенным родственникам, которых Адель никогда не видела, потому что они отказывались покинуть свой городок или ферму, а Адель не желала покидать Саванну.

Позже распространился слух о том, что Адель убила своего коммивояжера и закопала его труп в подвале, а чтобы не забыть этого места, оставила там образец чемодана, которые коммивояжер продавал. Но с этим слухом было покончено раз и навсегда, когда однажды подвал затопило и чемодан при этом не всплыл, к огромному разочарованию многих жителей Саванны.

Вскоре после этого и вплоть до смерти Адели Ловетт начал циркулировать еще один слух: якобы Адель Ловетт, эта мисс Хэвишемnote 2 Саванны, отравила своего заблудшего жениха фруктовым кексом и продолжала посылать отравленные фруктовые кексы на север и после его ужасной смерти в надежде на то, что эти смертоносные подарки прикончат и остальных членов его семьи. Но раз уж он был коммивояжером и северянином, никто в Саванне о нем не сокрушался. Просто все сторонились Адели Ловетт и уступали ей дорогу, если встречали ее на улице.

К тому времени, когда я въехала в ее дом, эти упорные слухи укоренились и обрели статус реальности в умах всего населения Саванны. На ее похороны пришли немногие, и стыдно признаться, но меня там не было. Я даже не знала, где она похоронена. К тому времени она была так стара и прошло столько лет с тех пор, как я видела ее в последний раз, что мне казалось, что она давным-давно отошла в мир иной.

Я вошла в ее дом, испытывая некоторое чувство вины за то, что вторглась в мир тети Адели и нарушила ее покой. И странно было находиться там одной, окруженной вещами, любимыми ею и определяющими стиль ее жизни. В первый день, который я там провела, я ощутила и «благоухание» плесени и остро-сладкий запах ее цветочных духов. Открыв буфет в столовой, я обнаружила там не менее дюжины упаковок, очевидно, с кексами. На всех красовался обратный адрес, а имя и адрес получателя были аккуратно и тщательно вырезаны. Я нерешительно развернула одну упаковку, страшась того, что могла увидеть в картонной коробке. В голове у меня промелькнула ужасная мысль, что там могут оказаться части тела коммивояжера. Но вместо этого я обнаружила высохший фруктовый кекс. Всего только старый фруктовый кекс. В этом одиноком кексе было нечто очень печальное. Без обертки он казался нагим и беззащитным. Я понимаю, что с моей стороны было глупо предаваться таким чувствам. И все же я не могла просто выбросить его, и мне даже было не важно, если он был отравленным. Я вытащила хрустальное блюдо и поставила его в столовой в центре обеденного стола. Все было так, но чего-то все-таки не хватало. Поэтому я принялась копаться в бельевом шкафу среди аккуратно сложенных стопок белья, нашла кружевную скатерть, расстелила ее на столе и поставила на нее блюдо. Вот оно! Теперь все было так, как надо. И после этого я забыла об этом высохшем фруктовом кексе.

Для меня одним из труднейших дней стал тот понедельник, когда должна была появиться Марта Кокс. Я вернулась домой со студии совершенно другим человеком, благодарным судьбе за то, что у меня есть пристанище. За истекшие два года я пришла к мысли о том, что тетя Адель прочила этот дом мне. Теперь он не был для меня просто одним из огромных домов на площади, и я не чувствовала своей вины в том, что он оставался таким запущенным. Скорее в этом была виновата тетя Адель. У меня не было столь значительных средств, чтобы восстановить его былую роскошь.

Небольшие преобразования, доступные мне, носили скорее косметический, а не радикальный характер. В интерьере я не стала ничего менять — ни убирать старые фотографии, к которым я еще кое-что прибавила, ни расписные шотландские шали, ни лампы времен славы Глории Свенсон. Я привыкла к этому дому, полюбила его, и как ни дико это прозвучит, но мне казалось, что и он тоже ко мне немного привязался.

Я даже постепенно постигла тетю Адель. Как это ни странно, но, оказывается, вы можете узнать человека после его смерти. Читали вы когда-нибудь чью-нибудь автобиографию? Или хорошо написанную биографию? Прочитав, вы откладывали книгу с таким чувством, будто обрели нового друга. Вы знаете подробности жизни автора, притом такие подробности, о которых не знали даже его ближайшие друзья, потому что только вам открылись его странности и фантазии. Вот так, мне казалось, я узнала тетю Адель.

Я обнаружила еще одну особенность в поведении тети Адели, а именно то, что она оставляла по всему дому короткие записки, что-то вроде памяток себе самой. Я находила их в самых разных местах. Иногда на этих лоскутках бумаги были записаны цитаты вроде этой: «Один шаг, сделанный вовремя, экономит силы» или: «Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет». Некоторые памятки носили загадочный характер и, как я подозреваю, были образцами ее собственного творчества. Были и попросту странные изречения вроде следующего: «Опасайся незнакомцев на высоте». Я так и не смогла уразуметь, имела ли она в виду лифты или высокие каблуки.

В тот памятный день я нашла новый клочок бумаги, выглядывавший из-под ковра в спальне. Я улыбнулась.

Меня забавляло, когда я находила какую-нибудь из ее записок — это походило на нескончаемые поиски пасхального яйца. На этот раз записка показалась мне уж совсем диковинной: «Встретишь незнакомца, проходя через комнату, полную людей». Я прочла ее дважды, когда в дверь позвонили. Я замешкалась, и дверной звонок прозвучал снова. Сунув бумажку в карман, я отправилась вниз по лестнице открывать дверь. Внизу спиной ко мне стояла женщина. Прежде чем я успела спросить ее, чем могу служить, она повернулась ко мне и ее знакомая физиономия осветилась широкой улыбкой.

— Николь Ловетт! — воскликнула Марта Кокс. — Как чудесно увидеть тебя снова! Мне так тебя недоставало!

И она заключила меня в горячие объятия.

Глава 4

— Все снова, как в старые добрые времена. Верно? Как в школе!

Безусловно, это и внушало мне непреодолимый ужас. Кошмар, испытанный мной в школе, грозил повториться, как бывает в плохом кино. Это был бесконечно повторяющийся дурной сон. И единственной утешительной мыслью, промелькнувшей у меня в голове, было: как хорошо, что у меня нет в данный момент друга, которого она могла бы у меня отнять. Сейчас она могла отнять у меня только работу. Марта, сияя улыбкой, отстранилась, чтобы посмотреть на меня.

Ладно уж! Готова согласиться с тем, что она стала красивее, чем прежде. Кожа ее сияла и светилась. Черты стали более изящными и утонченными, и даже ее смешной бесформенный носик, похожий на носик младенца, стал по меньшей мере очаровательным.

Волосы ее стали светлее. Отдельные пряди были искусно подкрашены, но выглядели совершенно естественными. На затылке волосы были собраны в простой, но изящный узел. А несколько прядей, выбившихся из прически, придавали ей еще большее очарование, создавая обманчивое впечатление небрежности, что делало ее мягче и женственнее. Ее косметика была умеренной и только подчеркивала очарование ее черт, но не меняла лица. Ее кремовый льняной костюм с тусклыми медными пуговицами, несомненно, был дорогим. Такой новобрачная могла бы надеть в свадебное путешествие. А впрочем, он подходил и для пользующейся успехом телеведущей, готовящейся к тому, что ее будут интервьюировать, и для премьер-министра великой державы.

— Привет, Марта! — заставила я себя улыбнуться. — Как ты?

Она наконец разомкнула объятия и отступила на шаг. Если бы я не была умудрена жизненным опытом, то сочла бы, что она смущена, но я отлично ее знала, и одна только мысль о том, что Марта Кокс может испытывать смущение, казалась мне смехотворной. Ничто на свете не могло ее смутить.

— У меня все прекрасно, Николь, — сказала она, оглядываясь. — Просто отлично! Так это тот дом, который ты унаследовала?

— Да, мне повезло. Прежде он принадлежал моей тете.

— Знаю. И кажется, она скончалась пару лет назад. Верно?

Такая осведомленность меня удивила. Я подумала, что следует разузнать, откуда ей известно о моей тете, но сочла бестактным прямо спросить у нее об этом.

— Мне нравится эта терраса. Это кованые или литые перила?

— Гм. Думаю, кованые, но не уверена.

— Право же, это фантастика.

Мне показалось, что Марта не спешит уйти. Похоже было, что она настроена на то, чтобы раскинуть лагерь у меня на пороге. Если бы только мне сообщили заранее о ее прибытии!

Но сейчас у меня не было выбора.

— Не хочешь зайти на минутку? — была вынуждена я спросить, вопреки всякой логике надеясь, что она откажется. Молча я молила Бога о том, чтобы у нее нашлось другое место, куда ей захотелось бы наведаться.

— Я была бы в восторге!

Я отступила, пропуская Марту, и заметила, что она носит на щиколотке золотой браслет. Не знаю почему, но ножные браслеты всегда вызывали у меня раздражение. В них есть что-то мрачное. Достаточно вспомнить Барбару Стэнвик в «Двойной страховке». Фред Макмарри находит ее безумно привлекательной. Особенно его волнует ее браслет на щиколотке, а позже она использует его (не браслет, а мужчину), чтобы устранить мужа, и в конце концов убивает и его за компанию. Ножные браслеты носят только скверные женщины. Женщины с браслетами на ногах всегда предвещают большие неприятности.

Марта уже стояла в гостиной и, казалось, охватила одним взглядом всю комнату с ее обстановкой. Было очень странно видеть здесь ее, Марту Кокс.

Я подумала, что мне следует что-нибудь предложить ей, хотя это, конечно, было бы жестокой иронией судьбы, если вспомнить, что она отняла у меня все, чем я дорожила, и продолжала это делать долгие годы. Но куда денешься, если тебя воспитали в лучших традициях? Как быть, если у тебя хорошие манеры? Выхода у меня не было.

— Хочешь чаю со льдом? — Мне хотелось добавить: «В придачу к моей работе» или «Прошу прощения, но сейчас я не могу предоставить тебе своего приятеля, потому что у меня его нет. Но, возможно, тебя заинтересует кто-нибудь из моих бывших поклонников?»

— О, чай со льдом был бы очень кстати!

Конечно, кстати. Особенно для женщины в костюме от Шанель и с прической, обошедшейся не менее чем в три сотни баксов. Да уж, конечно, все это не могло идти в сравнение с ледяным чаем!

— В Саванне всегда так жарко и влажно?

— Ничего! Ты к этому привыкнешь!

Я отправилась на кухню за чаем со льдом и услышала, как Марта крадется в столовую.

— О Николь, дорогая! Это просто чудо! Какая прелесть все эти картины!

Встав на цыпочки, я доставала с верхней полки стаканы для чая со льдом и сдувала пыль, покрывавшую их донышки изнутри, прежде чем бросить в них кубики льда.

— Да, картины и все остальное.

Черт возьми! У меня ведь был даже водопровод!

— Тебе так повезло. А меня поселили в отеле. Я даже не запомнила его названия. Он такой безликий.

Я чуть не уронила кувшин с холодным чаем. Неужели телецентр пошел на то, чтобы снять для нее номер в отеле? Если память мне не изменяет, этого никогда не делали прежде. Никогда!

— Добавить в чай чего-нибудь?

— Да, пожалуйста, — ответила она медовым голосом. — У тебя нет этих синих пакетиков с заменителем сахара?

— Нет. Прошу прощения. У меня только сахар и розовые пакетики с заменителем. (Синие у меня были лишь в тех случаях, когда я брала их домой из ресторана.)

— Не важно, — прочирикала она. — Я захватила несколько из отеля. Я всегда краду их. Сейчас поищу в сумочке. О! Вот они!

Я вошла в столовую и увидела у нее в руке два синих пакетика с заменителем сахара; вид у нее был торжествующий.

— Хочешь один?

По правде говоря, я хотела, но, пересилив себя, улыбнулась и помотала головой:

— Нет, спасибо.

Я протянула ей стакан, и она высыпала туда содержимое пакетика, перед этим встряхнув его несколько раз. С минуту она взирала на фруктовый кекс тети Адели и, похоже, собиралась что-то спросить. Возможно, почему это у меня на столе стоит рождественский фруктовый кекс в середине сентября. Но не спросила.

Мы молча тянули свой чай. Кубики льда позвякивали в стаканах. Часы тикали на каминной полке — тик-так, тик-так, тик-так. Я не могла придумать, что сказать. Во всяком случае, такого, что не привело бы к еще большей неловкости и еще более тягостному молчанию. О чем бы я ни подумала, мысли возвращали меня к нашей школе. А об этом я решилась бы заговорить в последнюю очередь, и особенно с Мартой Кокс. Внезапно она подалась вперед и усмехнулась:

— А ты помнишь Марка, того парня, с которым мы обе встречались в школе?

Ледяной чай попал мне не в то горло, и я закашлялась. Я не могла поверить своим ушам — Марта пришла ко мне в дом и заговорила о нем! Это было то же самое, как если бы Элизабет Тейлор спросила Дебби Рейнольдсnote 3, что случилось с тем парнем, ну, с Эдди Фишером.

Но мой судорожный кашель не мог заставить ее замолчать.

— Да, славный старина Марк. Мне было так неловко, когда он пригласил меня на бал.

Хотя в моих глазах все еще стояли слезы, я кивнула.

— Кажется, тогда ставили «Неужели вы правда хотите меня обидеть?». Да? Я помню, мы еще поспорили из-за тебя.

— Из-за меня?

— Да.

Марта глотнула ледяного чаю, прежде чем ответить:

— Он сказал, что я плохой товарищ, потому что попросила его бросить всю эту чепуху. Ну, я имею в виду все эти его штучки, его увлечение Джеком Потрошителем, записочки и то, что он вдруг выпрыгивал из темного угла на меня. Он сказал, что ему это нравится и что он жалеет, что пошел на бал со мной, а не с тобой.

— Правда?

Теперь улыбнулась я, припомнив, что обаяние образа Джека Потрошителя, столь милого сердцу Марка, и на меня со временем стало действовать крайне отрицательно. Я посмотрела на Марту теперь уже с интересом и вниманием.

— Он ведь был странным, правда?

— Еще каким странным! А тебе пришлось пойти на танцы с этим милым Рэнди Миллером. И вы ведь потом какое-то время встречались?

Как ни странно, но я совершенно забыла о Рэнди Миллере. Теперь, задним числом, я вспомнила, что он и в самом деле был славным.

— Ты так хорошо играла в школьных постановках, — сказала она. — Я всегда думала, что ты станешь актрисой.

— Я? Да ты шутишь! Я играла только смешные характерные роли. Тебе же всегда доставались главные, с пением. Это было так здорово!

— Но я предпочла бы смешную характерную роль, такую, например, как тетя Эллер. Помню, мать посадила меня на диету как раз незадолго до спектакля. С тех пор я не могу слышать ни одной песни из «Оклахомы» без того, чтобы у меня не заурчало в животе. Проблема с этими ролями в том, что каждый может тебя критиковать. А это уже вовсе не смешно. Мне было необходимо играть главные роли, чтобы получить стипендию, иначе я не смогла бы платить за обучение в колледже, да и не попала бы туда.

Сначала ее объяснение показалось мне невероятным. Неужели могло быть так, чтобы модель с вечно надутыми губками, жаловавшаяся интервьюеру на тяготы жизни, на то, что ей приходится так много и тяжело работать, действительно хотела чего-то добиться, а ее злополучная красота всегда ей мешала?

Теперь я стала слушать ее внимательнее. И правда, оказалось, что она и в самом деле ничего не сделала, если не считать того, что была удостоена звания Мисс Джорджии.

— Но это удивительно, — сказала я. — Ты выглядела потрясающе во время торжественного шествия.

— А ты видела? — Она покраснела. — Господи! Это было ужасно. Дирижировать палочкой — да, для этого, конечно, нужен талант.

Я не могла сдержать смеха.

— Но ведь ты вышла в финалистки.

Марта покачала головой:

— Все, что мне было надо, — это деньги, стипендия, чтобы учиться в колледже.

— Право, я не понимаю, — призналась я Марте, — ты производила впечатление одной из самых богатых девочек в школе.

— Да уж! Папа бросил мою маму ради другой женщины. Как ни банально, но ради своей секретарши. Это было бы смешно, если бы мама совсем не потеряла голову. Эти шествия были ее идеей, она считала, что это даст мне шанс поступить в колледж. Ведь мои отметки не обнадеживали. За академические успехи мне бы стипендии не дали. Я ведь была не такой блестящей ученицей, как ты.

— Как я?

— Господи! Как я завидовала тебе, всему, что у тебя было! У тебя было столько друзей! Ты была такой умной и пользовалась таким успехом. Я помню финал олимпиады по химии. Ты выиграла, а все остальные остались с носом.

Я смутно помнила этот финал, но только очень смутно.

Марта снова бросила взгляд на фруктовый кекс. Я уже собиралась рассказать ей его историю, когда зазвонил телефон.

— Я сейчас вернусь, — сказала я с облегчением.

Звонок не был особенно важным. Просто позвонила подруга, чтобы излить свое недовольство жизнью. Я проговорила с ней дольше, чем было необходимо, — для того чтобы дать себе время собраться с мыслями. Пока Люси болтала о своих неприятностях и о том, что не ладит с домохозяином, я думала о Марте.

Вдруг я была к ней несправедлива? Что за нелепая мысль! После стольких лет, когда я винила Марту во всех своих несчастьях, появилась вероятность, хотя и очень слабая, что Марта вовсе не пыталась испортить мне жизнь. Возможно, что в средней школе наши пути и общие интересы по несчастной случайности пересекались. Я услышала, как хлопнула входная дверь, и посмотрела на часы. Неужели я проговорила целых двадцать минут?

— Послушай, Люси, мне надо бежать, — сказала я и повесила трубку.

Но Марта уже ушла. И как ни странно, я испытала ужасно тоскливое чувство. Мне было неприятно, что я была с ней груба. Я бросила ее одну!

И кроме того, я начинала чувствовать себя виноватой в том, что в течение предшествующих нашей встрече пятнадцати лет я была к ней несправедлива.

Возможно, мы и не стали бы близкими подругами, но могли быть приятельницами. Завтра я приглашу ее на ленч. Вот что я сделаю!

Она здесь новый человек, и я все покажу ей, повожу ее по городу. Я смогу ей помочь освоиться на телевидении.

Я почувствовала бы себя лучше, если бы это бремя спало с моей души. Но, откровенно говоря, я уже чувствовала себя хорошо, впервые за долгое время. И это продолжалось до тех пор, пока я не вошла в столовую.

Там, в центре стола, стоял фруктовый кекс тети Адели, на том самом месте, куда я его поставила, но из него был вырезан огромный клинообразный кусок. А там, где недавно сидела Марта, были рассыпаны крошки.

Марта Кокс съела большой кусок отравленного кекса тети Адели.

Страх и слепая паника могут заставить человека делать странные вещи. Логично было бы позвонить Марте в отель и сказать ей самым непринужденным тоном:

— Ты едва ли этому поверишь, но тебе следовало бы обратиться в ближайшую больницу и попросить сделать промывание желудка.

И было бы естественно, если бы я предложила ей отвезти ее туда. Но в такие моменты логичное решение почему-то никогда не приходит в голову. Сказать, что я повела себя плохо, было бы преуменьшением.

Правда, я не знала, в каком отеле Марта остановилась, так как она и сама не могла припомнить его названия. Но я могла бы сесть на телефон и обзвонить все отели в округе и опросить всех регистраторов. Кроме того, я могла бы позвонить кому-нибудь из сотрудников телецентра и узнать, где остановилась Марта. Однако меня удерживала от этого мысль, что это может показаться странным. Всем было известно, что она получила работу, которую я уже считала своей, и мне бы, весьма возможно, не дали о ней никакой информации. Они бы заподозрили, что я стану донимать ее звонками и упреками. И произошло нечто странное. Я убедила себя, «что с кексом все в порядке, что он решительно не содержит ничего вредного. Бедная тетя Адель была жертвой злостных сплетен. Это было для меня ясно как день. Продолжая убеждать себя в том, что кексы абсолютно доброкачественные, я взяла большой черный пакет для мусора и выбросила в него как остатки этого кекса, так и все остальные, выстроившиеся на полке в буфете. Потом я вынесла мешок с мусором. Завтра как раз день, когда приезжает мусоровоз, и к полудню здесь не останется ни одного фруктового кекса. А я завтра приглашу Марту на ленч, и мы сможем с ней отлично перекусить и посмеяться над этой историей. И вот я выбросила все это из головы и пошла спать, торопясь удалиться на приличное расстояние от столовой. Завтра все будет хорошо.

Но на следующий день ничего хорошего не произошло. Ко времени ленча, к магическому часу, когда я надеялась примириться со всем миром, стало ясно, что Марту Кокс нигде не могут обнаружить. Мэри Клэр сказала, что номер Марты в отеле не отвечает и что ее машина все еще припаркована на стоянке отеля. И наконец оператор Бен объявил ошеломляющую новость: Марта Кокс исчезла. К поискам подключили полицию.

Я кое-как сумела прожить этот день, не прожить, а промаяться. Я с ошеломленным видом качала головой, как и все мои коллеги, бормоча, что это весьма прискорбно. А потом случилось нечто совсем ужасное. Менеджер телецентра попросил меня днем сесть в кресло ведущей и объявить, что Марта Кокс, бывшая Мисс Джорджия и новый сотрудник телевидения, недавно вошедший в нашу дружную телевизионную семью, исчезла. Всех, кто располагает на этот счет хоть какой-нибудь информацией, просят связаться с полицией или позвонить на телестудию.

Мои коллеги дрожали, когда я зачитывала этот текст, а я гадала, знает ли кто-нибудь из них о том, что я была как-то связана с исчезновением Марты Кокс.

Глава 5

К тому времени, когда я выруливала с парковочной площадки при телестудии, мое тело сотрясала такая сильная дрожь, что машину кренило то в одну, то в другую сторону, будто моя несчастная «тойота» чувствовала себя пособницей убийства, соучастницей моего преступления. То, что я так бездарно вела машину, было все равно что напрашиваться на неприятности, и, если бы молодой полицейский остановил меня, я бы непременно раскололась и рассказала ему истории всех преступлений, совершенных представителями человечества, включая и ту, когда Сократу была вручена чаша с цикутой.

При мысли о чаше я тотчас же поняла, чего мне не хватает. Мне надо было выпить. Не предаваясь дальнейшим размышлениям, я припарковала свою «тойоту» возле уютного кафе, в котором, к счастью, не было принято вступать в дружеские разговоры. Здесь вы по собственному выбору могли затеять беседу или с равным правом и успехом предаться молчаливому уединению в окружении людей. Уединение в эту минуту было для меня наилучшим вариантом, но именно уединение в кругу людей, а не безотрадная изоляция в четырех стенах дома.

Люди уже начинали просачиваться тонкой струйкой в кафе под звуки оживленной вечерней музыки. Сюда приходили расслабиться и хорошо провести время. Приходили парами или по трое, а одна многочисленная группа заняла центральный стол. Через головы им передавали кувшины с пивом, и пена при этом перехлестывала через край. Похоже было, что я здесь единственная, кто пришел сам по себе, без спутников.

И тут я заметила его. Не знаю, почему мой взор остановился на нем. Но прежде я почувствовала его настойчивый взгляд, будто он прикоснулся ко мне. Вам, конечно, знакомо это ощущение неловкости, когда кто-то не отрываясь буравит взглядом ваш затылок и сначала вы не можете определить, откуда исходит этот упорный взгляд.

Возможно, я заметила его потому, что он тоже был один. Он сидел в отдалении, позади шумной группы посетителей. Огромным усилием воли я заставила себя отвести от него глаза, но тайком продолжала наблюдать за ним, притворяясь, что читаю меню, начертанное мелом на доске и видное мне через его левое плечо. Он был не из тех, что убивают наповал своей неотразимой внешностью. Он не был похож на голливудского актера. Скорее о нем можно было бы сказать, что во внешности его была некая суровость. Он внушал доверие, и было нетрудно представить, как какой-нибудь неудачник изливает ему свои невзгоды или как женщина рыдает на его широком плече, поверяя ему свои горести.

Трудно было сказать, темно-каштановые у него волосы или черные, но было заметно, что они волнистые. Черты его лица были правильными, но не такими, чтобы привести женщину в экстаз. В определенном смысле они были не лишены приятности, но главное, что он производил впечатление человека доброго и спокойного. И в то же время в нем чувствовалась сдержанная энергия, а в глазах его, когда он обводил ими зал, то и дело появлялся блеск. Разумеется, блеск его глаз можно было бы объяснить очень просто, а именно тем, что он уже успел хорошенько хлебнуть.

Я заказала белого вина, и выбор мой оказался правильным, поскольку это давало мне возможность еще понаблюдать за незнакомцем. Вино мне подали в пластиковом стакане, и это было хорошо, потому что, если учесть ужасное состояние моей нервной системы, с меня стало бы и хлопнуть стакан об пол.

Конечно, я не могла не думать о том, что из-за моего нелепого поведения, по всей вероятности, погибла молодая женщина. Она лишилась возможности радоваться жизни в течение еще нескольких десятков лет. И все это потому, что я не смогла заставить себя произнести всего несколько слов: «Кстати, не трогай этот кекс. Он может быть отравлен».

«Но ведь это был несчастный случай, — пыталась я убедить себя. — У меня не было ни намерения, ни плана убивать ее. В моих действиях, а точнее, в моем бездействии не было ничего преднамеренного». Хоть я и не могла припомнить, чтобы у меня возникала отчетливая мысль об убийстве, какой-то частью сознания я все же понимала, какими могут быть последствия, когда вела ненужный разговор с Люси.

Конечно, я видела выражение лица Марты, когда она смотрела на фруктовый кекс: она была голодна. Я не предложила ей ничего, кроме чая со льдом, а заменитель сахара у нее был свой собственный. В школе на ленч она обычно приносила сырую морковь и сельдерей, кроличью еду. Даже тогда она берегла фигуру. Напряжение, вызванное необходимостью конкуренции во время конкурсов красоты, должно быть, вынуждало ее к тому, чтобы морить себя голодом. И это состояние непреходящего голода постоянно сопровождало ее.

Подсознательно я ведь чувствовала, что в этом заключается опасность. Вдобавок столько лет я злилась на нее, но никогда моя злоба не проявлялась открыто. Только теперь, сидя в баре, я поняла это с полной очевидностью.

Во-первых, я никогда не пыталась обратиться по этому поводу к психоаналитику, а во-вторых, я и себе-то не признавалась в том, что во всех своих неудачах, во всех неприятностях я пыталась обвинить Марту Кокс.

Начиная со школьных времен, я считала, что все зло исходило от Марты. Было ли это правдой или моей фантазией, но во всех своих злоключениях и неудачах я винила Марту. Начиная с ролей, которые не достались мне в школьных спектаклях, и вплоть до потери моего жениха Джеда и моей работы — во всем была виновата Марта. Но на самом деле все было не так просто, потому что уж теперь-то она разрушила мою жизнь по-настоящему, а виновата в этом была я, я одна.

Я убила человека. И теперь двум жизням пришел конец, ее и моей.

Пластиковый стаканчик выскользнул из моей руки. Прежде чем я успела поймать его, сделав резкое движение головой, мой лоб натолкнулся на другой лоб, появившийся невесть откуда.

— Ох! — У меня возникло ощущение, что меня саданули по лбу молотком.

— Ух! — вторил мне молоток.

Мы оба выпрямились. Это был он, тот малый, на которого я обратила внимание.

Прежде чем я успела привести в действие остатки своего здравого смысла, он протянул мне мой пластиковый стакан, из которого не пролилось ни капли вина.

— Пожалуйста.

Он морщился, потирая лоб. Глаза у него оказались зелеными.

— Хороший рефлекс, — сказала я, трогая ушибленный левый висок, чтобы убедиться, что я еще жива.

— Извините меня. Я заметил вас с другого конца зала, и похоже было, что вы немного расстроены.

У него был очень приятный тембр голоса, и все, что бы он ни произносил, казалось значительным и звучало утешительно.

— Вы пьяны или с вами случилось что-нибудь худшее? — В его голосе явно звучало участие.

— Нет. Я просто задумалась… задумалась о… разном.

Я могла только догадываться, как выглядела несколько минут назад. И почему, черт возьми, я сегодня так нелепо вырядилась? Это была моя школьная униформа — плиссированная серая юбка и хорошо отглаженная белая блузка в сочетании с синим блейзером. И я вспомнила, что, стоя утром перед зеркалом и выбирая одежду, я гадала, не придется ли мне в конце дня переодеваться в тюремную форму и не украсят ли мои руки наручники вместо браслетов, а ноги кандалы.

— О да. Вы думали о чем-то очень важном.

— Да, полагаю, вы правы.

Мы погрузились в неловкое молчание и пребывали в нем несколько минут. Потом он улыбнулся, и на щеках у него обозначились ямочки. «О Господи! — подумала я. — Ямочки!» Почему в такую минуту моей жизни появился этот парень с ямочками? Я ведь всего только человек. Ямочки!

А он, этот бедный, ни о чем не подозревающий малый, не знал, с чего начать разговор с женщиной, которую в ближайшем будущем должны были объявить убийцей и приговорить к соответствующему наказанию. Он явно ничего не знал. Будь я порядочнее, я тотчас ушла бы, не оглядываясь. Но, должна признаться, ямочки — моя слабость, будь я убийцей или нет. И в следующую минуту я осознала, что он протягивает мне руку.

— Прошу простить мои плохие манеры. Я Кристофер Куинн.

Конечно же! Такое потрясающее имя! И выговор! В нем были отзвуки северного акцента.

Рукопожатие его было уверенным и достаточно сильным, но не свалило меня с ног.

— Привет, — сказала я с улыбкой, и он бросил на меня, какой-то особенный взгляд, как если бы узнал меня. — Меня зовут Николь Ловетт.

Он посмотрел на наши руки, все еще соединенные в рукопожатии. Мы их держали, как это показывают в концовках мыльных опер. Потом снова перевел взгляд на меня.

— Значит, вы из этих мест?

— Моя семья происходит из этих мест.

Типичное начало ни к чему не обязывающей болтовни в баре, и я была чуть-чуть разочарована. Я почему-то рассчитывала на то, что он окажется более творческой личностью.

— А вы откуда?

— Из Огайо, — ответил он, — но сейчас живу в Чикаго.

— Интересно, — сказала я, хотя мне это вовсе не показалось интересным. — И на какой ниве вы трудитесь?

— В данный момент я на вольных хлебах, взял отпуск, чтобы написать книгу.

— Основанную на событиях, произошедших в Саванне?

— Да.

— Ну, на здешнем материале много было написано. Но, знаете, здешние не любят, когда приезжие рыщут тут и всюду суют нос.

— Я это заметил.

Он рассмеялся звучным красивым смехом, прекрасно сочетавшимся с ямочками на щеках.

«Обрати на это внимание, Ловетт», — сказала я себе.

— Так ваша семья из Саванны?

Я кивнула, потом добавила:

— Я выросла в Чаттануге, но семья моего отца происходит отсюда. Я, собственно говоря, живу здесь в исконно фамильном доме.

— Правда? Это любопытно. — Он отхлебнул глоток из своей кружки с пивом. — И чем вы занимаетесь, мисс Ловетт?

— Пожалуйста, называйте меня Николь, — рассмеялась я, подумав о том, что только мальчик лет десяти или восьмидесятилетний старец могли величать меня «мисс Ловетт». — Я работаю на местной телестудии. На канале Восемьдесят девять.

— Правда? Значит, вы знакомы с той женщиной, что исчезла?

— Нет! — закричала я, не успев подумать.

Все в баре притихли, и хотя я понизила голос, в зале сохранялась странная вибрация.

— Почему я должна ее знать? Она даже еще не приступала к работе.

Медленно, очень медленно мой собеседник поднял палец и просигналил барменше:

— Повторить. — Потом повернулся ко мне: — Но ведь об этом написано во всех газетах. Ее имя — Марта Кокс, и она тоже из Чаттануги. Возраста примерно вашего, как мне кажется. Значит, вы ее не знаете?

Ладно, у меня была некоторая возможность выбора. И я приняла решение не лгать никому, даже себе, а особенно незнакомцу, которого только что встретила. И вместо того чтобы повторить, что я ее не знаю, я полезла напролом, что было неправдоподобно странно.

— О! — Я подняла брови с выражением невероятного удивления. — Так вы о той женщине? Я подумала, что о ком-то другом.

— А вы хотите сказать, что пропала еще одна женщина из Чаттануги, работавшая на вашей телестудии?

У меня началась головная боль.

— Нет, конечно, нет. Просто… Гм… Это трудно объяснить. О!

Барменша поставила заказанные напитки на стойку перед нами.

Вопреки здравому смыслу я опрокинула полный стакан легкого белого вина урожая прошлого года. И в голове моей зазвучала музыка, будто она стала филиалом филармонии.

— Не важно, — пробормотал мой новый знакомый, передавая мне другой пластиковый стаканчик. С минуту он пристально смотрел на меня, будто хотел спросить о чем-то, но передумал.

Я улыбнулась идиотской улыбкой и отхлебнула добрый глоток вина из нового стакана. «На этом он должен успокоиться, — подумала я, стараясь подавить желание выплюнуть вино в свой стакан. — О чем бы он ни думал раньше, надо отвлечь его от этих мыслей».

— Я как раз подумал о ней, — продолжал он, к моему ужасу.

— Вы? — Я отхлебнула еще глоток вина, но выражение его лица не изменилось. Должно быть, изменилось мое лицо, потому что теперь он смотрел на меня с большим интересом.

— Вы в порядке?

— Я чувствую себя прекрасно, великолепно.

— Кто-нибудь говорил вам, что вы вылитая Энн Бакстер?

С минуту я молча смотрела на него.

— Нет, никто и никогда.

Если бы он на моих глазах превратился в слона, едва ли я удивилась бы больше.

— Она всегда была одной из моих любимых актрис. Теперь-то ее никто не помнит.

— Это позор. А вы знаете, что ее дедушкой был…

— Фрэнк Ллойд Райт! — выпалили мы в один голос.

И снова весь бар притих, но я едва обратила на это внимание.

Как вы, возможно, уже догадались, я давняя и неизменная фанатка кино. И как ни люблю я новые фильмы, они не могут для меня затмить кино тех дней, когда это искусство казалось волшебным, как и люди из Голливуда. Но никогда еще за всю свою жизнь я не встречала мужчины, который любил бы их так, как я. А незнакомец их любил. Сначала мы поговорили о малоизвестных фильмах, о почивших в бозе режиссерах, о любимых эпизодах и обо всех характерных актерах, имен которых не помнит никто. И все же у меня возникло желание устроить ему экзамен и проверить, действительно ли он так хорошо во всем этом разбирается.

— А как вы думаете, — спросила я застенчиво, — кто убил Уильяма Десмонда Тейлора?

— Ну, — начал он, оправляя свой жилет, — я знаю, что Кинг Видор полагал, будто это была мать Мэри Майлз Минтер, переодетая мужчиной, но лично я всегда думал, что Мейбл Норман знала об этом больше, чем считала нужным сообщить.

Я снова плюхнулась на табурет у стойки бара и смотрела на него, не отводя глаз. Такого со мной не случалось никогда. Потом он улыбнулся, показав свои ямочки во всей красе.

«Господи! — подумала я. — Кажется, я влюбилась».

— Не согласитесь ли вы завтра вечером со мной пообедать? Я только что прочел интереснейший отчет о старом скандале с Фэтти Арбэклем…

Только это я и услышала. Конечно, я ответила согласием: я буду рада пообедать с ним завтра вечером. Глубоко вздохнув, я стала вслушиваться в интонации его голоса, не обращая внимания на слова и праздно наблюдая, как он извлекал из бумажника деньги и тщательно укладывал его снова в карман джинсов. Он оставил слишком большие чаевые, вероятно, ему не хотелось открывать бумажник снова, чтобы положить туда сдачу. И позже, когда я спустилась с облаков на землю, я осознала, что машинально заглянула внутрь его бумажника. И на короткий момент перед глазами моими мелькнуло что-то металлическое и блестящее.

Это был значок. Кристофер Куинн был копом.

Глава 6

Оказавшись дома, в обволакивающем и успокоительном тепле знакомой обстановки и перед лицом пустого блюда для кекса, которое, как мне казалось, смотрело на меня с укором, я решила, что любой ценой должна отделаться от общества полицейского. Главный вопрос заключался в том, как это сделать, не возбудив в нем подозрений. Второй вопрос был посложнее. Действительно ли мне хотелось избежать обеда в обществе Кристофера Куинна? Никогда еще я не встречала никого, похожего на него! А что, если он человек, которого я…

Но тут цепь моих мыслей прервалась. Как я допустила, чтобы в голову мне лезли такие фривольные мысли? Я ведь была убийцей. Я не имела права на простые человеческие радости, не имела права на счастье. Я лишилась этого права в тот момент, когда в моей голове мелькнула мысль о возможности лишить человека жизни. Все дальнейшее было расплатой за этот момент.

И все же перестать думать о Кристофере Куинне, изгнать его образ из своих мыслей оказалось гораздо труднее, чем я предполагала. Пока я стояла в кухне, изобретая политически верный в моей прискорбной ситуации ход, встреча с предполагаемым офицером полиции Куинном представлялась мне притягательной и интригующей. Я вспоминала его глаза, звук его голоса, его интерес к кино и, конечно, ямочки на его щеках.

Итак, безмолвная и неподвижная, я стояла посреди кухни, сжимая в руках влажное полотенце и пытаясь придумать наказание, достойное моего чудовищного преступления, но на лице моем играла широкая и довольная улыбка, в чем я убедилась, поймав свое нелепое отражение в оконном стекле.

Это зрелище меня отрезвило. Если бы кто-нибудь из власть имущих увидел это выражение восторга на лице преступницы, то для меня не нашлось бы достойного наказания. Любого было бы мало. И тогда я приняла решение. Я не стану скрываться. Я не буду трусить. Наступило время облегчить душу признанием в своем грехе и принять все, что мне следовало. И потому я решила пойти на свидание с Кристофером Куинном. Если судьба распорядилась так, чтобы оставшуюся часть жизни я провела за решеткой, я согласна.

На следующее утро, пока я ехала на работу, мое настроение несколько изменилось.

Откровенно говоря, оно изменилось настолько, что я чуть было не проехала мимо телецентра, чтобы махнуть во Флориду, где я могла бы сесть на самолет или отправиться пароходом в какое-нибудь отдаленное местечко на берегу Карибского моря, а возможно, рвануть прямо в Аргентину. Кажется, там принимают преступников с распростертыми объятиями, и в тех краях я могла бы потирать руки и радоваться жизни, если бы преступный склад ума позволил мне это.

Пожалуйста, поймите меня правильно. Я не хочу, чтобы вы сочли меня слишком болтливой. Разумеется, то, что я совершила, было самым ужасным поступком за всю мою жизнь, и ужас свершившегося казался мне непостижимым. И я была готова понести наказание, пострадать за свои грехи, однако свою роль играло и врожденное чувство самосохранения, заставляющее каждое живое существо, даже сознающее, что оно заслуживает возмездия, мечтать о бегстве, чтобы избежать кары. Но вместо того чтобы бежать, я отправилась на работу.

Во всем телецентре стоял гул голосов, говорили только о Марте Кокс. Как явствовало из последних новостей, единственное, что было найдено в апартаментах отеля, где остановилась Марта, был коробок спичек и золотой ножной браслет.

— Это поразительно! Представьте, такая молодая женщина! Ужасно! Есть ли в этом мире справедливость? — вопрошал оператор Бен, тиская в кулаке свою красную бейсбольную шапочку.

— Да, Бен, это совершеннейший кошмар, — соглашалась я, качая головой и склоняясь над экземпляром «Новостей Саванны».

Мэри Клэр растерянно проговорила:

— Мы должны что-то предпринять…

— Например? — послышался голос из комнатки менеджера.

— Не знаю. Возможно, следует отслужить мемориальную службу или сделать что-нибудь в этом роде?

— Но ведь тела-то нет! — возразил Бен. — Как это мы можем отслужить панихиду без тела?

— Ну, видите ли, — пояснила Мэри Клэр, продолжая полюбившуюся тему, — есть ведь разница между мемориальной службой и похоронами. На похоронах тело должно быть, а на мемориальной службе достаточно одних воспоминаний.

Все в молчании обдумывали ее предложение в течение нескольких минут, потом послышался еще один голос — из будки звукооператора:

— Логика непогрешимая. Но у нас не может быть воспоминаний о ней. Она здесь никогда не работала.

— Конечно, — согласился Бен, — она же так и не появилась у нас.

— Но ведь Николь ее знала. Да, Николь? — зачирикала Мэри Клэр. — Они были знакомы еще с Чаттануги.

— А я думал, она Мисс Джорджия, — послышался бесплотный голос из будки звукооператора.

— Чаттануга — почти Джорджия, и она училась в университете Джорджии. Так ведь, Николь? — Голосок Мэри Клэр был гладок и мягок, как бархатные ножны, прикрывающие острый клинок. Все взгляды, в том числе и невидимого собеседника из звукооператорской будки, обратились ко мне.

— Да, да, я до известной степени была с ней знакома.

— И насколько близко ты ее знала? Вы вместе учились в школе?

— Да. Мы учились в одной школе, но, по правде говоря, не были особенно близки. В нашей средней школе училась масса народу.

— Она и тогда была красавицей?

Сейчас было не время вспоминать ее носик картошечкой.

— Конечно. Марта Кокс была капитаном команды поддержки игроков в бейсбол.

— А ты тоже состояла в этой команде, Николь?

— Нет, меня больше интересовали школьные театральные постановки. Кстати, о них… Не следует ли нам?..

— И она участвовала в любительских спектаклях? — ослепительно улыбнулась Мэри Клэр.

— Да, участвовала. Но не перейти ли нам теперь к?..

— Так вы играли на сцене вместе? — не унималась Мэри Клэр. — И в каких же пьесах?

— О! «Парни и куколки», «Оклахома» — ну, обычный школьный репертуар.

— Мне так нравятся эти самодеятельные спектакли! — подал голос Стив, менеджер телецентра. — Какие же роли играла Марта Кокс?

— Гм, кажется, она играла Сару Браун и Лори, но точно не помню. Как бы то ни было, почему бы нам не?..

— А кого играла ты? — снова вклинилась в разговор Мэри Клэр.

Наступила полная ожидания тишина.

— Я предпочитала характерные роли. Поэтому я играла роли уличной потаскушки, злобной бродяжки и тетушки Эл-лер. Удовлетворены?

— Разве в «Оклахоме» есть роль потаскушки? — пробормотал Бен. — Я не помню такой. Должно быть, наша версия школьного спектакля была урезана. Я ведь учился в религиозной школе.

— Нет. В «Оклахоме» никакой потаскушки не было! В этом спектакле я играла роль тетушки Эллер.

Снова наступило молчание.

— Это была маленькая, но очень важная роль. Вокруг нее развертывалось действие. Начиналось там с того, что я на сцене сбивала масло. Помните? Такая сварливая, но все равно очень милая тетушка Эллер.

— Конечно. Ведь все действие связано с ней и все вращается вокруг нее.

Среди этого всплеска приятных и веселых воспоминаний как-то забылась серьезность ситуации.

— Простите меня, — очнулась я, — не стоит забывать, что наша коллега пропала и, весьма вероятно, что ее нет в живых.

— Но труп не найден, — упрямился Бен, — и на работе она не появилась. Мне сдается, что…

— Хорошо, Николь? — вдруг донесся до меня голос Мэри Клэр, старавшейся перекричать остальных.

— Что?

— Ты произнесешь несколько слов во время мемориальной службы? Во время ленча я поставлю на стол несколько свечей. Есть у кого-нибудь Библия?

— У нас есть ролик по детскому варианту Библии. Подойдет? — предложил Стив.

Они все еще продолжали спорить, когда я ушла со студии. Хотя в половине девятого утра, пожалуй, было слишком рано для ленча, мне не терпелось удрать от них как можно скорее.

Ко времени, когда я вернулась, Мэри Клэр была вынуждена сама вести мемориальную «службу», что было мне на руку, и тон этой службы вполне соответствовал столь любимым Мартой торжественным шествиям. Большинство моих коллег сочли странным, что я отказалась произнести речь на доморощенной панихиде, посвященной Марте. Я не могла не задуматься о том, какие у них будут лица, когда они узнают правду.

Кристофер Куинн позвонил днем, чтобы подтвердить свое приглашение. Пока я с ним разговаривала, меня не покидала мысль о том, что я могла бы еще все переиграть, но мне не хотелось отступать от раз принятого решения. Я пойду на свидание с ним, и, что бы ни случилось, такова будет моя судьба.

— Я слышал, здесь есть славное местечко под названием «У Элизабет» на Тридцать седьмой улице. Надеюсь, вы не станете против него возражать? Уже заказан столик.

Слушая его, я вспоминала странные короткие записочки тети Адели. Всего неделю назад я наткнулась на одну из них: «Встретишь свою судьбу в тридцать семь…»

Странно. В тот момент я полагала, что это намек на возраст. И меня передернуло от суеверного предчувствия. Я даже подумала, уж не устроить ли мне через несколько лет пышное празднество, арендовать большой зал и найти на этом балу свою судьбу.

— Так вам это подходит? Заехать за вами домой или вы предпочтете встретиться прямо там?

— У меня есть машина, и я подъеду к ресторану. Это облегчит дело.

— Вы хотите превратить наше свидание в обычную деловую встречу? Вы не позволите мне сыграть роль рыцаря?

Говорил он вовсе не как полицейский, но мне это как раз и не нравилось. Не говоря уже о том, что названный им ресторан намного превосходил мои скромные средства, как и заработок простого полицейского. Откровенно говоря, я не запомнила остальной части нашего разговора. В памяти у меня осталось только, что он был кратким.

Я как-то промучилась остаток дня, потом освежилась, подновила макияж и двинулась навстречу судьбе. Кристофер Куинн был уже на месте. Он выбрал столик в уютном и тихом уголке. Свечи отбрасывали оранжевый отблеск на скатерть. В ведерке со льдом охлаждалась бутылка вина. Если теперь полиция обставляла беседу с подозреваемыми таким образом, то, должно быть, судопроизводство и вся система юстиции шагнули далеко вперед.

Как только я вошла, он встал и с улыбкой приветствовал меня. На нем был спортивный пиджак и свитер. Мне пришло в голову, что ведь он на каникулах. Уж не знаю, что это значило для него. Но главным было то, что он явился не из отделения полиции, а оделся в цивильную одежду ради меня. Насколько я помнила, никогда ни один мужчина для меня этого не делал. Никогда!

Глубоко вздохнув, я протянула ему руку, и ямочки на его щеках показались мне еще глубже. Его пальцы сжали мою руку. Кристофер Куинн подался вперед и поцеловал меня в щеку.

— Кто-нибудь говорил вам, что вы поразительно похожи на Айрини Данн?

Он отодвинул от стола мой стул, и на мгновение я заколебалась.

Большинство известных мне представителей противоположного пола выдвигали стул из-за стола, только если собирались тотчас же задвинуть его на место. Но он не спешил. Вместо этого он положил руку мне на плечо прежде, чем сесть на свой стул.

— Айрини Данн? — переспросила я. — Никто не говорил, но она всегда была одной из моих любимых актрис.

— И моей тоже. Особенно в «Ужасной правде».

Вот так начался наш обед. Мы говорили о кино, о книгах, о старых телепередачах.

Больше чем на час я забыла о своей настоящей жизни. Я просто наслаждалась свиданием с самым замечательным из мужчин. И самым завораживающим в этой встрече было то, что Кристофер умел дать мне почувствовать, что и я для него замечательная собеседница и что он тоже получает удовольствие от моего общества. Он смеялся моим шуткам, таким, которые обычные люди встречают полным непониманием и лишенным всякого выражения взглядом и стараются поскорее сменить тему разговора. Он хорошо понимал меня, даже если я выражала свои мысли не прямо. Когда я заговорила о своей карьере, он сказал, что с ним вечно происходило то же самое, он понимал карьеру как неизменный и тяжкий труд, в котором есть азарт и элементы игры.

Улавливаете, на что я намекаю? Он прекрасно понимал, что я хочу сказать. И вот тут-то меня снова начали одолевать сомнения. Я решила слегка изменить направленность нашего разговора и принялась расспрашивать о его работе. О! Он был в ударе! И это еще слабо сказано! Он заговорил о своей преподавательской деятельности в Чикаго. Он преподавал в одном из колледжей в вечернюю смену. Все его студенты были уже взрослыми людьми. Некоторым было за шестьдесят, но все они горели желанием учиться.

— А какой предмет вы преподаете?

Кажется, это был вполне невинный вопрос. Правда? Но он заерзал на своем стуле, будто ему стало неудобно сидеть.

— Да я преподаю все понемногу, — ответил он осторожно.

В свое время мне доводилось встречать многих преподавателей колледжей — главным образом когда я училась в колледже сама. Всех их отличала одна особенность: они все были склонны распространяться о своей деятельности до тошноты, описывая в мельчайших деталях свою работу и не упуская ни одной мелочи. Одни названия читавшихся ими курсов лекций занимали массу места.

И никогда никто из них не говорил: «Преподаю немного того, немного сего». Ни-ког-да.

— Интересно, — отозвалась я и опустила глаза.

— Ну да, в известном смысле.

Он снова посмотрел на меня и улыбнулся:

— А теперь расскажите мне о своей семье, особенно тех ее представителях, что родом из Саванны.

— А почему, собственно, вы хотите о них узнать?

— Мне нужен материал для моей книги. И я буду весьма признателен за любую информацию — имена, разумеется, будут изменены, чтобы никого не обидеть.

— Благодарю вас, Джек Уэбб. Но, право же, мне хотелось бы побольше узнать о дисциплине, которую вы преподаете. Это литература? Пожалуйста! Я искренне интересуюсь.

— Ну, по правде говоря…

— Да, а как насчет вашей семьи? Вы женаты? У вас есть дети?

Я широко улыбнулась и заметила, что он на мою улыбку не ответил.

— Ну, по правде говоря, это так.

У меня возникло ощущение, что кто-то саданул меня под дых. На мгновение меня затошнило.

— Вы разведены? — отважилась я спросить.

— Нет, нет, не разведен.

— Так, значит, женаты?

Голос мой зазвучал пронзительно.

— И это неверно.

— Но если вы не…

Наши взгляды встретились.

— Я вдовец. Моя жена погибла в автомобильной катастрофе три года назад.

Это сообщение лишило меня дара речи. Наконец я собралась с силами и выдавила из себя:

— О! Мне так жаль.

На секунду его лицо помрачнело. Потом туча сошла с его чела.

— В первые два года было прескверно. Первое Рождество без нее, первый день рождения. Но мы крепились, справлялись. Я и моя дочка. Ей пять лет.

— Как чудесно, что она у вас есть. — Я знала, что тон мой не отражает никаких чувств, но на большее я не была способна. — Как ее зовут?

Он наконец снова улыбнулся, и на этот раз улыбка получилась настоящей, а не вымученной гримасой подавленной боли.

— Ее зовут Адель.

Казалось, мир стал светлее, когда он произнес это имя.

— Адель? Как удивительно! Это имя тетушки, которая…

— Знаю, знаю. Той, в чьем доме вы живете.

— Это верно!

Принесли счет. Кристофер открыл бумажник и показал мне фото Адели, которое носил в нем. Это была красивая кудрявая темноволосая девочка.

— Должно быть, ее мать была красавицей, — заметила я.

Задумчивая улыбка тронула его губы, и я почувствовала, как сжалось его сердце.

— Да, она была красивой, — ответил он просто.

Я уже собралась было спросить о блестящем металлическом значке, но не смогла заставить себя. Просто не смогла. Мы молчали, пока он расплачивался. Я попыталась получше рассмотреть его значок, но он сверкнул и пропал. Это произошло слишком быстро, и у меня не было возможности как следует увидеть его.

— Итак… — сказал он, помогая мне надеть жакет, когда мы выходили из ресторана.

— Не угодно ли вам зайти ко мне выпить кофе?

Неужели это сказала я? Это я приглашала копа посмотреть на место преступления? Почему я сразу же не предложила ему образец ДНК и свое полное признание?

Кристофер улыбнулся, и я осознала, что и в самом деле пригласила его. И была бы счастлива в любое время повторить приглашение. Ну, хотя бы для того, чтобы увидеть выражение его лица.

— Буду в восторге. Мне ехать следом за вами?

Кивнув, я сделала неопределенный жест рукой, указывая направление, но он, кажется, понял, куда ехать. Я чуть не пропустила свой поворот и увидела в зеркале заднего вида его озадаченное лицо, когда ему пришлось резко свернуть вслед за мной. И вот мы приехали. Мы оказались на площади перед домом. Я вышла первая.

— Эй! Вы могли бы посигналить, что пора повернуть. Это не очень удобно, когда за тобой хвост.

— Хвост? Это что — полицейский жаргон?

Но я не закончила фразы. Кристофер направился к моему дому.

Похоже, он знал, где я живу.

— Я поискал вас в телефонной книге, — ответил он на незаданный вопрос. — Хотел найти место, удобное для нашей встречи, чтобы оно было не очень далеко от вашего дома.

— О, благодарю вас.

Я размышляла над его объяснением, пока вытаскивала ключи, а он изучал живую изгородь и вдыхал пряный запах воздуха Саванны.

— Не думаю, что еще есть место на земле, которое пахло бы, как это, — тихо сказал он. — Почему отсюда уезжают?

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, вы же знаете, эта девушка, Марта Кокс. Вот почему здесь может идти речь о грязной игре.

Я не нашлась что сказать. Поэтому просто щелкнула выключателем и пропустила его в холл.

— Сейчас приготовлю кофе. Какой вы предпочитаете?

— С молоком, но без сахара. Могу я пока осмотреть гостиную?

Я пожала плечами:

— Конечно. Будьте как дома.

Он внимательно огляделся, прежде чем войти в комнату. Я отправилась на кухню.

Кофе. Кофе. Пожалуйста, скажите мне, где же этот кофе?

— Потрясающая мебель! — воскликнул Кристофер. — Какой карниз! Восемнадцатый век?

Значит, он был сведущ не только в области кино, но знал еще и старинную архитектуру и мебель.

— Да, — охотно ответила я.

Кофе. Кофе. Иногда я прятала его в холодильник, чтобы не выдыхался.

— А что случилось с фруктовым кексом?

На мгновение мне показалось, что я умерла. Но только на мгновение. С вами ведь случалось такое? Сердце вдруг делает скачок, пропускает удар, и вам кажется, что земля начинает кружиться вокруг вас и у вас останавливается дыхание…

— С каким фруктовым кексом?

Вот оно! Этот момент наступил!

Кристофер держал какой-то мелкий предмет между большим и указательным пальцами.

— Вот засахаренная вишня. Их кладут только во фруктовый кекс. Кроме того, по всей тарелке рассыпаны крошки, а тарелка пуста.

— О, я его выбросила. Он испортился.

— Испортился в смысле был невкусным или стал несъедобным?

— Он был несъедобным.

Все. Дискуссия была окончена.

Кристофер усмехнулся:

— Как вы могли определить качество фруктового кекса?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что все фруктовые кексы одинаковы на вкус, хорошего они качества или плохого. Как вы можете утверждать, что ваш был недоброкачественным?

— Но я хочу сказать, что он был старым. Очень старым.

— Многие фруктовые кексы старые. Насколько старым был ваш? Помните, как несколько лет назад кусок свадебного пирога Уоллес Симпсон и герцога Виндзорского продавался с аукционаnote 4? И какой-то дурак заплатил пару тысяч за кусок шестидесятилетнего кекса.

— Ну, тот выдержанный фруктовый кекс представлял историческую ценность, а этот, его ровесник, такой ценности не имел.

Мой гость присвистнул сквозь зубы.

— Да, это почтенный возраст. Кофе готов?

Итак, расследование окончено? Значит, он не будет проверять мебель и посуду на наличие отпечатков?

Я наконец приготовила кофе, и мы уселись каждый со своей кружкой, ведя приятную и даже замечательную беседу. Внезапно меня осенило, что уже три часа ночи.

Кристофер поднялся, собираясь откланяться, и я проводила его до двери в полном молчании. Он потянулся к моей руке, очень бережно и нежно поднял ее и отвел волосы с моего лба, а я закрыла глаза, вдыхая его запах и слушая его дыхание.

Я почувствовала, как он сделал шаг ко мне. Я ощутила тепло его тела, и наконец его губы прижались к моим. Они были мягкими и нежными, и по всему моему телу разлились тепло и покой. Уже во второй раз за вечер мне показалось, что я умираю.

Его руки обвились вокруг моей талии, а я вцепилась в его спину, как утопающий цепляется за соломинку, будто для меня это было вопросом жизни и смерти. И — о чудо! — он вцепился в меня так же крепко и так же крепко прижал меня к себе.

Потом резко отстранился и сделал шаг назад. Лицо его приняло смущенное выражение, и я не сразу смогла понять почему.

Возможно, это было чувство вины. Трудно сказать. Потом он вздохнул и посмотрел на меня. На мгновение губы его плотно сжались.

— Вам говорил кто-нибудь, что вы вылитая Зазу Питтс?

Голос его стал хриплым, как и мой, когда я ответила, стараясь отшутиться:

— О, конечно! Постоянно говорят.

И снова он потянулся ко мне, и, когда мы коснулись друг друга, его рука опустилась и упала.

— Я позвоню вам, — сказал он мягко, но голос его прозвучал невыразительно.

Прежде чем я успела поблагодарить его за обед еще раз, я уже услышала, как его каблуки простучали по плитам тротуара, омытого мигающим светом уличных фонарей.

— Я позвоню вам, — сказал он, а каждая женщина, знающая, почем фунт лиха, понимает, что это может значить только одно — что я никогда больше не увижу Кристофера Куинна.

Глава 7

Почему-то именно тогда, когда на землю опускалась тихая благостная ночь с надеждой на живительный сон, происходило что-нибудь экстраординарное: то мой аппендикс взрывался отчаянной болью, то моя соседка по комнате в колледже ухитрялась проглотить дюжину таблеток кофеина.

В данном же конкретном случае я просто бесцельно бродила по дому, открывая шкафчики и комоды и перебирая постельное белье. И на этот раз я нашла еще одну записку — памятку тетушки Адели, которая сообщала: «Возможно, ты и не сочтешь этого парня красивым». Я сложила записку и сунула ее в карман купального халата.

Мне надо было столько всего обдумать, о стольком поразмыслить, и мысли эти были и ужасны, и восхитительны. Прежде всего я была убийцей. Но, с другой стороны, вполне возможно, что я встретила мужчину своей мечты. Однако это не отменяло того прискорбного факта, что я оказалась убийцей. И мужчина моей мечты мог уйти из моей жизни так же, как вошел в нее, покинув меня навсегда или обвинив в убийстве во время нашего следующего свидания.

Примерно около четырех часов утра на меня снизошло озарение. А почему, собственно, я не могу позвонить в полицейский участок и попросить к телефону Кристофера Куинна?

Если он не работает на полицию Саванны, я могу позвонить в Чикаго. Это все было столь очевидным, что просто странно, что я не подумала об этом раньше. И особенно привлекательным было то, что полицейские участки открыты двадцать четыре часа в сутки. Мне не надо было ждать до девяти и звонить туда с работы. Поэтому я без четверти пять утра позвонила в полицейский участок Саванны.

— Привет, — сказала я, попытавшись изменить голос.

Не спрашивайте меня, зачем я это сделала, но в тот момент мне казалось, что это совершенно необходимо.

— Офицер Куинн у вас?

Женщина на другом конце линии выразила удивление:

— Что вы имеете в виду? Вы намекаете на то, что он «со мной»?

— Нет, нет, совсем другое! — Все пошло не так, как я задумала. — Я просто хотела узнать, работает ли в вашем отделении офицер Кристофер Куинн?

О, наконец-то я выразилась предельно ясно.

— Возможно, вас устроит, если на ваши вопросы ответит какой-нибудь другой офицер?

— Нет, благодарю вас.

— Вы хотите сказать, что некто по имени Кристофер Куинн утверждает, что он офицер полиции?

— Ну, не совсем так, но я заметила полицейский значок в его бумажнике.

Наступило непродолжительное молчание.

— А значок указывает на его принадлежность к отделению полиции Саванны? И он представился вам офицером?

— Ну, не совсем так.

— Он утверждает, что он офицер полиции?

— Нет!

Я уже была готова добавить, что он отрекомендовался мне профессором колледжа, но передумала и решила не мутить и без того мутную воду.

— Иными словами, мисс Ловетт, вы видели некий блестящий предмет в его бумажнике?

— Ну, пожалуй, вы правы.

Но постойте! Женщина на другом конце провода назвала меня по имени! Значит, мой телефон прослушивается! Не стоит ли на улице возле моего дома полицейский фургон с фальшивой надписью на борту? Ну, скажем, что-нибудь вроде «Морим тараканов» или «Морим грызунов». Я осторожно скользнула к окну и раздвинула занавески. Улица была пуста. Я не заметила ни одного человека с переносным переговорным устройством. Только уличные фонари бросали свой свет на кусты и деревья.

— Вы меня еще слушаете, мисс Ловетт?

— Да.

Я все еще старалась изменить свой голос. Теперь я говорила много тише.

— Откуда вам известно мое имя?

— У нас есть определитель номеров, мисс Ловетт. Теперь такие определители есть везде. Засекает все звонки. Но вернемся к вашему вопросу о так называемом офицере полиции…

— Не важно. Мне пора. Всего доброго.

— В таком случае и вам всего хорошего, мисс Ловетт.

Я повесила трубку, чувствуя себя полной дурой. Все, что я делала, было ошибкой. В том числе и звонок в полицию. И, что хуже всего, теперь им было известно, что я, Николь Ловетт, звонила в отделение полиции Саванны и спрашивала о каком-то офицере Куинне.

А это означало, что я или сыщик, или расчетливая преступница, имя которой всплывет позже в связи с делом о преднамеренном убийстве.

От меня не ускользнул и еще один факт. На мой вопрос так и не ответили. Сейчас я обладала не большей информацией, чем до того, как разыграла свое драматическое представление.

Теперь было бессмысленно звонить в Чикаго.

В эту минуту мне все показалось довольно-таки бессмысленным.

Возможно, имя, которое он мне назвал — Кристофер Куинн, — не было его настоящим именем. Да и весь его облик теперь стал казаться мне мистификацией, начиная от приверженности к старым фильмам и кончая любимой дочерью и безвременно почившей женой.

Собираясь на работу, я все больше проникалась убеждением, что мужчина моей мечты существовал только в моей фантазии.

На телестудии царило лихорадочное оживление, но я не обратила на это особенного внимания. На меня вдруг навалилась тяжелая усталость, несмотря на то что я выпила четыре чашки кофе и съела несколько бисквитов. Сейчас я была одновременно и возбуждена, и отупела от бессонницы.

— Николь! — Мэри Клэр схватила меня за руку. — Тебя дожидается полицейский!

Неужели это был Кристофер? Я с трудом вздохнула.

— Он сказал, что ему надо?

Я провела рукой по волосам, пытаясь привести в порядок прическу. Так просто, на всякий случай.

— Он хочет поговорить с тобой о Марте Кокс. Мне он тоже задал несколько вопросов. Я сказала, что, кажется, ты ее недолюбливала и не захотела принимать участия в мемориальной службе.

— Благодарю, — пробормотала я, охваченная ужасом.

Но Мэри Клэр не восприняла моего сарказма. Он пропал зря.

Я выпрямилась, готовясь встретиться лицом к лицу с Кристофером Куинном. И тут увидела его.

— Мисс Ловетт! — Офицер оказался очень крупным мужчиной. — Я офицер Уильямс из полицейского управления города Саванны. Если я правильно понял, вы ведь были знакомы с мисс Мартой Кокс?

Теперь у меня оставались только две возможности. Я могла согласиться и признаться в своем преступлении или заупрямиться и выиграть время. Но правда заключалась в том, что раз мне все равно грозил арест, то я бы предпочла, чтобы меня арестовал Кристофер Куинн.

— Да, я с ней знакома, — ответила я, стараясь говорить как можно непринужденнее и беспечнее. К несчастью, несмотря на поглощенный мной кофе и бисквиты, я чувствовала себя не лучшим образом. Я сильно нервничала. И тут у меня задергалось нижнее левое веко.

К счастью, офицер Уильямс не заметил этого, будучи погруженным в другое занятие: он делал какие-то пометки в своем блокноте.

— Видели ли вы Марту Кокс после ее прибытия в город?

Забавная вещь происходит с вами, когда у вас начинает дергаться веко. Чем сильнее вы стараетесь заставить его перестать это делать, тем меньше оно вам повинуется.

— Да, по правде говоря, я ее видела. Она ко мне приходила.

— Приходила?

Он воззрился на меня, и выражение его лица изменилось. Из безразлично-вежливого, исполненного вялого профессионального интереса оно становилось все более удивленным по мере того, как он наблюдал за гимнастикой, которую проделывало мое непокорное веко.

Потом он вернулся к своему блокноту.

— Она ничего вам не говорила о своем намерении покинуть город?

— Нет, абсолютно ничего.

Мой глаз задергался с отчаянной силой.

— И какой характер носила ваша беседа?

— Ну, мы говорили о разном…

— Мисс Ловетт. — Он поднял на меня глаза, и в его голосе зазвучали суровые нотки: — Я женатый человек.

На мгновение я оторопела: он вообразил, что я с ним заигрываю и подмигиваю ему.

— Нет, нет!

Я попыталась придумать ответ, который отмел бы все его подозрения и в то же время не обидел его.

— Каким бы привлекательным я ни находила вас, дело в том, что…

— …женатые мужчины вызывают у вас отвращение?

— Нет! Это тик. Когда я нервничаю, у меня дергается глаз.

— Так вы нервничаете, мисс Ловетт?

— Конечно, нет! — ответила я с негодованием, несмотря на предательское подергивание глаза.

— Если вы вспомните что-нибудь, что могло бы помочь найти мисс Кокс, пожалуйста, свяжитесь с нами.

— Даю слово, — сказала я, против воли подмигнув.

Офицер Уильямс помолчал с минуту, будто раздумывал, может ли считаться уликой подергивание лицевых мышц, потом захлопнул свой блокнот. Когда он повернулся, собираясь уйти, у меня мелькнула мысль.

— Прошу прощения, офицер.

— Да?

— Вы знаете Кристофера Куинна?

— Кристофера Куинна? Того парня, что снимался в фильме «Грек Зорба»?

— Нет, там снимался Энтони Куинн, а я имею в виду реальное лицо, полицейского по имени Кристофер Куинн.

— Вы хотите сказать здесь, в Саванне?

Я утвердительно кивнула.

— И как он выглядит?

— Ну, у него темные волосы, он высокий, хорошо сложен, ярко-зеленые глаза. Не скажу, что он красив в привычном смысле слова.

На минуту офицер задумался:

— А вы полагаете, что ключ к этой истории в его руках?

Он смотрел на меня как-то странно, будто додумывал за меня мою собственную мысль.

— Нет. Боюсь, ничем не могу вам помочь. Но, если вы вдруг вспомните что-нибудь, что могло бы сослужить нам службу, позвоните мне.

— Не сомневайтесь!

Он улыбнулся и приложил два пальца к месту, где должна была помещаться шляпа, но шляпы он не носил. Потом он ушел.

Мне тоже хотелось порасспросить его о Марте, о том, что полиция думает по поводу ее исчезновения, и о том, где она, по их мнению, может находиться, но я опасалась вызвать подозрение. Ясно было только одно: когда Мэри Клэр упомянула мемориальную службу, полицейский не спешил отрицать общее мнение о том, что Марта Кокс мертва.

Возможно даже, они обнаружили ее тело и теперь пытались заставить предполагаемого убийцу выдать себя, усыпив его бдительность сообщением о ее исчезновении. Но правда заключалась еще и в том, что я сейчас думала о Марте не так, как прежде, а совсем по-иному, будто заново смотрела старый фильм и открывала в нем неизвестное ранее.

Оглядываясь назад, я теперь вспоминала случаи, когда Марта делала попытки подружиться со мной, но я всегда противилась этому и отталкивала ее. Например, был случай, когда набирали состав «актеров» для какого-то школьного спектакля, и Марта, улыбаясь, подошла ко мне и сказала что-то доброе о том, как хорошо я сыграла свою характерную роль, а я повернулась к своим подружкам и высмеяла ее. Не помню точно, что я сказала, но хорошо запомнила выражение ее лица, особенно глаз.

Были и другие случаи, но за эти годы они выветрились из моей памяти. Гораздо проще было считать Марту Кокс вечным врагом.

Таким образом я автоматически становилась жертвой и снимала с себя всякую ответственность.

Выбрав Марту Кокс козлом отпущения, я могла относиться к себе некритически. Я всегда имела возможность ткнуть пальцем в Марту и щедро пожалеть себя. Все это в известном смысле было очень удобно. Собственно, и с Джедом, моим женихом, история повторилась. Наши отношения так никогда и не зашли слишком далеко. Скорее это был вопрос инерции и привычки, а не чувств.

После окончания колледжа мы не потрудились расстаться, а когда, как нам казалось, пришло время пожениться, мы обручились. И я предалась мечтам о грандиозной свадьбе, которая вполне подошла бы телеведущей.

Я была так занята мыслями о свадьбе, что не задумывалась о браке как таковом.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Джед в конце концов бросил меня. Неудивительно и то, что он не объяснил, почему это произошло, — я ведь не стала бы его слушать, и он знал это.

Не было ничего странного и в том, что он начал встречаться с Мартой, но ведь он встречался не с ней одной. И Марта, которой не было в городе, когда он меня оставил, порвала с ним, узнав, что мы были обручены. Возможно, что Джед по-настоящему ей нравился, возможно даже, что она начинала его любить, и все же Марта порвала с ним.

Я предпочла забыть об этом. Вместо того чтобы отнестись критически к себе самой, я предпочла считать виновницей крушения своего брака Марту, но на самом-то деле, когда Джед не явился в церковь, Марта была за сотни миль от этого места.

Да и теперь, когда она заглянула ко мне, я не дала ей шанса оправдаться. А если бы дала, она была бы, вероятно, сейчас жива.

Если бы я повела себя иначе, все обернулось бы совсем по-другому.

И тогда я приняла решение. Если Кристофер Куинн позвонит еще раз, я обо всем расскажу ему. А если он не появится и не позвонит в течение двух дней, я пойду в полицию и во всем признаюсь. Возможно, это решение пришло ко мне слишком поздно, но в конце концов оно пришло. Я была готова взять на себя ответственность за собственные поступки. Наконец-то!

Глава 8

По-видимому, Кристофер Куинн, кем бы он ни был, не знал правил. Его последними словами, обращенными ко мне при расставании, были: «Я позвоню». И поэтому когда он вдруг действительно позвонил мне в конце дня, я была как в тумане.

— Привет, — сказал он, и голос его звучал как-то напряженно. Что-то с его голосом было не так. — Знаю, что уже поздновато, но не согласитесь ли вы пообедать сегодня со мной?

«Ага! — подумала я. — Вот оно! Хватит ходить вокруг да около. Он готов обвинить подозреваемую, но надеется отлично пообедать до того, как отведет меня в наручниках в тюрьму».

Но я была готова к этому.

— Разумеется, я свободна, — ответила я, и это было правдой, потому что пока еще я и вправду была свободна.

— Потрясающе!

И снова в его тоне я различила нотки усталости, столь не вязавшиеся с его обычно бодрым голосом. Он предложил встретиться в известном французском бистро на Конгресс-стрит, и я согласилась.

До нашего свидания оставалось еще много времени. Поэтому после работы я отправилась домой и выпила большую чашку чаю.

Мне было о чем подумать, но не было смысла обдумывать каждую деталь. Моя жизнь должна была в корне и навсегда измениться.

Что делают другие люди, когда оказываются в подобной ситуации? Вместо того чтобы совершить какой-нибудь значительный поступок, я выпила вторую чашку чаю и уставилась на узор на кухонной скатерти.

Потом позвонили мои родители. Я была готова рассказать им все, но вдруг осознала, что облегчением это было бы только для меня. Пусть еще немного поживут в счастливом неведении, побудут в своем невинном счастливом мире. Скоро он разлетится вдребезги… Время настало. Я окинула свой дом последним взглядом, гадая о том, когда увижу его снова, если увижу вообще.

Но до ресторана я ехала на редкость спокойно. Это был мой выбор — встретиться с офицером Куинном, мое решение. Как бы я ни колебалась, я сумела побороть желание бежать без оглядки.

Как и в прошлый раз, Кристофер ждал меня в бистро и выглядел невероятно торжественным. В воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада.

Он был в пиджаке, и волосы его слегка растрепались.

Внезапно я представила его в роли отца, любящего мужа и вдруг осознала, что вся его жизнь оказалась разбитой. Как ужасно, наверное, это было для него. Должно быть, ему приходилось иметь дело с бессмысленными смертями, начиная от смерти собственной жены и кончая Мартой. Он видел их слишком много, но, видимо, ему еще ни с кем не приходилось говорить об этом, ему не с кем было поделиться своей печалью.

Кристофер встал, как только я подошла к столику, и мы заняли свои места.

— Рад вас видеть, Николь.

Он положил руку поверх моей.

— Мне тоже приятно вас видеть. — «Несмотря на прискорбные обстоятельства», — добавила я про себя. Но я и в самом деле была рада его видеть.

— Надеюсь, ваш день был удачным.

Официант принес нам меню.

— Откровенно говоря, у меня бывали дни и получше.

Кристофер посмотрел на меня и отвел взгляд.

Значит, он знал, что ему предстоит сделать.

— Понимаю, — откликнулась я тихо.

— Понимаете?

Я кивнула:

— Это ведь совсем не то, чего вы ожидали, да?

Он смотрел прямо мне в лицо, и эти его выразительные глаза были совсем близко от моих.

— Нет, не совсем. Но я думал, это будет легче.

— И давно вы знаете?

Он пожал плечами:

— Да пожалуй, я знал все время.

— А я и не догадывалась. Я хочу сказать, не догадывалась, что вы знаете.

— Ну…

— И что, все дело упиралось во фруктовый кекс?

— Фруктовый кекс? — Кристофер положил меню на стол и уставился на меня. — Какая тут связь с фруктовым кексом?

Вернулся официант. Лицо его выражало почтительное ожидание. Бросив на нас один только взгляд, он поднял руку, давая понять, что готов ждать сколько угодно или что может вернуться к нам попозже.

— Фруктовый кекс? — повторил Кристофер.

— Ну, я имею в виду орудие убийства.

— Орудие убийства?

В уголках его губ я заметила зарождение улыбки.

— Моя дорогая Николь! О чем речь?

— О деле Марты Кокс. Я убила ее, позволив ей съесть кусок фруктового кекса тети Адели.

Вот оно — полное признание. Меня охватило чувство удивительной легкости. Самое худшее было позади. Я призналась в своем преступлении.

В течение нескольких минут рот Кристофера Куинна был растянут в улыбке. Потом он начал смеяться, сначала пытаясь подавить смех. Потом уже был не в силах совладать с хохотом.

Мне оставалось только молча таращить на него глаза. Впервые в жизни я видела офицера полиции, впавшего в истерику под влиянием нервного напряжения, в то время как подозреваемая хранила сверхъестественное спокойствие. Остальные посетители ресторана повернули к нам головы. На их лицах застыли неуверенные улыбки — они не знали, как реагировать на мужчину, впавшего в истерику и давящегося смехом, и женщину, с мрачным и торжественным лицом склонившуюся над раскрытой книжечкой меню.

Наконец его смех смолк, но он продолжал улыбаться и время от времени хмыкал.

— Благодарю вас, Николь, — сказал Кристофер. — Не могу выразить, как мне это было необходимо.

— Ну и отлично, — сказала я, потом отважилась сделать еще один шаг вперед. — Итак, когда вы намерены меня арестовать, офицер Куинн?

Улыбка его поблекла.

— Кто офицер Куинн?

— Вы.

— Откуда, черт возьми, у вас возникла подобная идея?

— Вы ведь полицейский? Я права?

— Повторяю свой вопрос: откуда, черт возьми, у вас возникла подобная идея?

— Ну, все указывало на это. Хотите, чтобы я объяснила? Он кивнул, и я приступила к рассказу:

— Вы появились неизвестно откуда как раз в тот вечер, когда исчезла Марта Кокс. Я увидела что-то блестящее в вашем бумажнике, и скорее всего это был ваш полицейский значок. Ваш интерес ко мне носил, несомненно, профессиональный характер. Вы ухитрились держать меня во взвешенном состоянии специально для того, чтобы я призналась вам. И я несколько раз проговаривалась. Вы даже нашли улики — остатки исчезнувшего фруктового кекса, пресловутую засахаренную вишню и крошки. Вы придумали «легенду прикрытия», нелепую историю о том, что вы якобы преподаватель колледжа. Право же, офицер Куинн, вы могли бы придумать что-нибудь похитрее и поискуснее, вместо того чтобы сообщать мне, что преподаете все понемногу. Хотите, чтобы я продолжала?

Его лицо было непроницаемо. Все, что я заметила, — это что его пресловутые ямочки куда-то пропали. Вернулся официант, бросил на нас вопросительный взгляд и снова тихонько удалился.

В течение нескольких минут Кристофер просто смотрел на меня, потом очень медленно опустил руку в карман. Я похолодела.

Неужели он достанет оружие? Возможно, все, что я сказала, содержало нечто оскорбительное для него, задевающее честь офицера полиции? Может быть, он собирался извлечь наручники? Может быть…

Он бросил на стол бумажник, и тот шлепнулся с резким звуком.

— Не хотите ли заглянуть внутрь?

— В этом нет необходимости, — ответила я деревянным голосом.

Откровенно говоря, я умирала от любопытства — что бы такое могло там быть? Официальный документ полицейского офицера и полицейский значок или еще какие-нибудь официальные бумажки, представляющие для меня захватывающий интерес и только и ждущие минуты, когда бы я могла с ними ознакомиться?

Но нет, я подавила любопытство и смотрела в сторону, стараясь не поддаться искушению.

— Пожалуйста! Я настаиваю.

Одним пальцем он подтолкнул бумажник поближе ко мне.

— Право же, это так глупо!

— Согласен. И все же будьте любезны взглянуть.

Было очевидно, что он не даст мне избежать искушения заглянуть в свой бумажник. И снова я оглядела зал ресторана, но, кажется, больше никто не смотрел на нас. Тогда я решилась дотронуться до его бумажника. Сначала робко. Он еще хранил тепло от соприкосновения с его телом.

— Ладно, — прошептала я.

Как зачитанная книга, привыкшая открываться на определенной странице, бумажник раскрылся от одного моего прикосновения.

И вот он, полицейский значок, блеснул, послав блик мне прямо в глаза. Я посмотрела на Кристофера, но он не сводил глаз с меня и бумажника.

— Прочтите вслух, что там написано, — сказал он тихо. Мне не хотелось отводить взгляда от его лица, потому что я знала, что как только я ознакомлюсь с содержимым его бумажника, как только содержащаяся в нем информация перестанет быть для меня тайной, притворяться станет невозможно. Это будет концом моей мечты о нормальной жизни с ним, а я только теперь осознала, как отчаянно хотела, чтобы эта мечта стала явью.

И все же я заглянула внутрь. Мне потребовалась всего секунда, чтобы сфокусировать зрение. Да, там, внутри, была звезда, сверкающая романтическим светом в этом маленьком темном бистро. Но что-то было не так. Я держала бумажник таким образом, что могла прочесть выпуклые буквы, отчеканенные на звезде: «Самый лучший на свете папа».

— Моя дочь подарила мне этот значок в прошлый День отцов. Этот подарок обязывает меня водить ее в парк утром по субботам, а также печь ей блинчики, а вовсе не распутывать преступления.

— Не понимаю, — промямлила я, не в силах справиться с величайшей неловкостью, которую когда-либо испытывала в жизни.

— Поглядите на документ позади этого значка, — предложил мне Кристофер.

Это была ламинированная карточка, не очень удачная, но и не самая плохая. Однако это был самый настоящий официальный документ с настоящей официальной печатью. «Колледж Ла Саль» — стояло там.

Дальше шли буквы помельче: «Кристофер Ф. Куинн, доктор философии».

— Что означает это Ф.? — задала я идиотский вопрос.

— Не скажу, — ответил он. — Замечу только, что я провел много времени в школьных дворах, защищая кулаками свою мужскую честь, и все из-за этого второго имени.

Меня охватило странное чувство, закружилась голова. Он не собирался арестовывать меня! Все, что я напридумывала за последние несколько дней, было чушью. Но в таком случае чем он занимался здесь?

И все-таки то, что я узнала о его личности, никоим образом не снимало с меня вины за убийство. Я была и осталась убийцей.

Кристофер заказал бутылку хорошего вина и попросил меня рассказать ему все о Марте Кокс. Я поведала ему всю историю в подробностях, начиная от нашей первой встречи и до момента, когда я осознала, что она ушла, предварительно съев кусок фруктового кекса тети Адели. Он слушал внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Наконец я закончила свое повествование, не притронувшись при этом к своему супу. Кристофер за это время съел весь хлеб из поданной нам корзиночки и попросил еще.

— Итак, теперь вам все известно, — сказала я наконец. — Вы знаете, что я трусливая убийца.

Я чувствовала облегчение оттого, что выложила ему все, что поделилась с ним давящей на меня тяжестью. Он молчал.

— Ну? — не выдержала я. — Пожалуйста, скажите же что-нибудь!

Кристофер собрал горкой хлебные крошки и теперь подталкивал эту горку то в одну, то в другую сторону.

— Майк Джигант, — проговорил он. Я стала судорожно вспоминать, знаю ли это имя. — Думаю, в первый раз я столкнулся с Майком Джигантом в шестом классе. Он связал вместе шнурки моих башмаков. Я встал, тотчас же упал и поклялся, что буду ненавидеть его до конца жизни.

— Ну и что же? Что было дальше?

— Я хранил эту клятву в течение четырех лет. Мы были членами одной футбольной команды, и у нас были общие друзья. И хотя бы раз в год мы умудрялись подраться. Но это не были смертельные драки. Так, пустяки, до первой крови или выбитого зуба. Позже, когда я был уже в старших классах, я оставил что-то в своем школьном шкафчике. Раздевалка была пуста, и я услышал, как кто-то плачет в душе. Я заглянул туда и нашел там Майка Джиганта. Он сидел полностью одетый, прислонившись спиной к кафельной стене, опустив голову на руки. Оказалось, что умерла его бабушка. Он хотел, чтобы я ушел, но я остался и сел с ним рядом. Мы почти не разговаривали. Потом пришло время мне идти домой, а он даже не поднял головы, когда я встал. Но на следующий день после занятий он дожидался меня. Я думал, что он на меня набросится. Поэтому снял свой ранец и приготовился драться.

— И что случилось?

— Ничего. Он поблагодарил меня и пошел домой. И мало-помалу мы стали друзьями. Но началось все с того, что мы перестали враждовать. Мы больше не дрались и не плевали друг в друга, если наши пути пересекались. Ну а дружба завязалась позднее и развивалась довольно медленно.

— Значит, первый шаг сделали вы.

— Ну, можно сказать и так. Но в некотором отношении и он пошел мне навстречу тогда, в душе. Он ведь мог оттолкнуть меня, но не сделал этого.

Я принялась наконец за свой давно остывший суп, думая о том, насколько по-другому могло все сложиться, если бы я поменьше копалась в своих чувствах.

— А вы и Майк все еще друзья?

Кристофер усмехнулся:

— Да. Собственно говоря, его младшая сестра была моей женой.

— О!

Я не знала, что бы такое сказать. Снова речь зашла о его жене. Его способность прощать привела его прямиком к счастью. Моя же неспособность примириться с обидами привела меня… Ну вы знаете к чему.

— Николь! — Кристофер подался вперед, ко мне, так близко, что его дыхание коснулось моих волос и слегка растрепало их. — Я готов побиться об заклад, что Марта Кокс жива, здорова и благоденствует.

— В таком случае где же она?

— Кто знает? Жизнь сложна. Вероятно, у нее были собственные причины исчезнуть. Но я скажу вам одну вещь. Едва ли ее исчезновение имеет отношение к фруктовому кексу.

— Вы действительно так считаете?

Кристофер кивнул:

— Ни минуты не сомневаюсь. И, если вы не возражаете, я готов помочь вам найти ее. Мне всегда хотелось быть сыщиком-любителем. К тому же я пересмотрел столько фильмов с Диком Пауэллом, что буду просто счастлив помочь вам.

— Правда? И с чего мы начнем?

— Ну, сначала мы закончим наш обед. Потом выпьем кофе. А дальше будем думать, почему только что нанятая на работу бывшая «Мисс Джорджия» пожелала исчезнуть и где она может обретаться. Как вам такой план?

— Отлично. Но ведь полиция уже несколько дней разыскивает Марту Кокс — и никаких результатов.

— Верно. Интересно знать, в полную ли силу они стараются? На этой неделе они не особенно напрягались. В газетах ее исчезновение тоже освещалось не очень широко. Полиция ведь и сейчас ведет расследование? Да? В то же время нет оснований считать, что идет нечистая игра. Марта Кокс исчезла, но едва ли это преступление, если исчезает взрослый человек в здравом уме и твердой памяти.

— Возможно.

В том, что говорил Кристофер, просматривался несомненный здравый смысл.

— Но давайте попробуем рассудить по-другому, — продолжал он. — Все свидетельствует о том, что едва ли она была отравлена. Если бы это было так, ее обнаружили бы в отеле. Верно? Или где-нибудь на обочине дороги рядом с ее машиной, и дыхание ее отдавало бы запахом фруктового кекса. А этого, как вы знаете, не случилось. Да и смертельно больные люди обычно не склонны упаковывать свои чемоданы и спокойно уезжать.

В первый раз за эти дни передо мной блеснул луч надежды. И тут мы подошли к лучшей части обсуждения нашей проблемы. Я положила ложку:

— А почему у вас выдался такой тяжелый день?

Кристофер поднял брови:

— Итак, мы возвращаемся к самому началу. Верно? Для меня этот день был ужасным не в том смысле, что пришлось заниматься ужасными вещами. Я не ходил вокруг да около, собираясь признаться в убийстве. Просто…

— Что?

— Я наконец осознал, что вряд ли смогу стать писателем-романистом. Я приехал сюда в надежде найти источник вдохновения. Но этого не случилось. И дело не в Саванне, а во мне самом.

— Но что вы хотели здесь найти? Какого рода вдохновение?

— Не знаю толком. Просто почему-то мне казалось, что здесь я найду нужный мне импульс.

— Но может быть, вы еще здесь что-нибудь и найдете, — возразила я и ободряюще коснулась его руки. Медленно и нежно он взял мою руку и погладил ее.

— Думаю, это уже произошло, — сказал он тихо.

И прежде чем я успела ответить, принесли наконец пышущее жаром второе блюдо. И в первый раз за эти несколько дней я почувствовала, что отчаянно голодна.

Мы больше не возвращались в тот день к вопросу о судьбе пропавшей бывшей «Мисс Джорджии». Да, впрочем, и ночью тоже.

Все происходило как в тумане. Все, что я запомнила, — это то, что мы пришли ко мне домой и долгие часы просидели рядом, и он обнимал меня за плечи. И это казалось мне правильным, естественным и нормальным.

Нам не хотелось изменить положения, перейти с дивана в другое место. Наши отношения естественно проходили одну фазу за другой, от нежного, похожего на прикосновения крыльев бабочки поцелуя до поцелуя крепкого, горячего и страстного. И во всем этом я черпала глубокий покой и утешение. Этот человек, с которым я была знакома так недавно, совсем не пугал меня.

Все было так, как я представляла себе это в мечтах.

Когда наступило утро, Кристофер наконец ушел, и ушел, как мне показалось, крайне неохотно. Прощаясь у двери, он снова поцеловал меня. Глаза его были еще затуманены, когда я спросила его:

— Так что же означает буква Ф, начальная буква вашего второго имени?

И он ответил не колеблясь:

— Финнеас.

И ушел. Я смотрела ему вслед с улыбкой на губах. На этот раз у меня не было сомнений. Я знала, что увижу его снова. Потом в голову мне пришла другая мысль. Финнеас?

Глава 9

Трудно себе представить что-нибудь лучшее, чем праздность.

Бить баклуши! Что может быть приятнее? Все, о чем я мечтала, — это сидеть в своем старом купальном халате и вспоминать минута за минутой прошлую ночь: что было сказано, как он до меня дотронулся, выражение его лица и интонации…

При свете дня мне стало ясно, как мало я о нем знаю. Я ничего не знала о судьбе его родителей, живы они или нет, есть ли у него братья и сестры, любит ли он долгие прогулки по берегу моря в туманный день. Но несмотря на очевидные пробелы в моих сведениях о Кристофере, у меня возникло странное ощущение, будто я знаю его давным-давно.

Как бы странно это ни звучало, между нами установилось некое духовное родство и взаимопонимание, не имеющее ни малейшей связи с длительностью или краткостью нашего знакомства. В конце концов, при некотором везении эти пробелы в знаниях можно будет заполнить.

Все же остальное, как оказалось, у нас было. И хотя я устала до изнеможения, я больше не испытывала панического ужаса. В спокойной ясности утра все, что Кристофер говорил мне прошлой ночью, имело смысл. Если бы Марта отравилась куском смертельно ядовитого фруктового кекса, естественно, ее нашли бы в комнате отеля. Значит, она была где-то в другом месте. Но где?

Собираясь на работу, я пыталась воспроизвести в памяти наш последний разговор. Я была так ошарашена самим ее появлением, что запомнила только то, что она говорила о наших школьных годах, будто эти годы были самым важным периодом ее жизни. Будто для Марты Кокс все последующие годы были медленным скольжением вниз по наклонной плоскости.

Зазвонил телефон.

— А вам не приходило в голову, что она могла пожелать навестить кого-нибудь, с кем дружила в средней школе?

Я улыбнулась. Конечно, звонил Кристофер, и он даже не стал называть себя и принялся говорить, будто продолжая многочасовой разговор. Не могу сказать, что мне это было неприятно. Напротив, это было чудесно и намекало на дружбу и интимность.

— Доброе утро! Знаете, я сейчас как раз думала об этом.

— У нее было много друзей?

Судя по звуку, Кристофер не спеша пил кофе мелкими глотками.

— Как ни странно, но теперь, когда я об этом подумала, мне кажется, что нет. Марта всегда пользовалась успехом, но поддерживала дружбу то с одной, то с другой компанией. Однажды как-то она была избрана королевой группы поддержки футбольной команды. А потом какое-то время она дружила с ребятами из театрального клуба. Но я не припоминаю, чтобы у нее были постоянные друзья.

— Это печально.

— Да, печально.

— Мне в голову пришло несколько идей. Ее машина все еще на парковке возле отеля. Это значит, что Марта отправилась либо на очень близкое расстояние — в пределах пешего хода, — либо так далеко, что туда нужно было добираться на самолете.

— А не могла она отправиться в другую страну?

— Не думаю. Полиция это уже раскопала бы. Но учитывая, что во время перелетов внутри страны требуется страховка, мне приходит в голову мысль о том, что она где-то очень близко, в нескольких милях отсюда. Или что она отправилась куда-то на частном самолете.

— А как насчет автобуса или поезда?

— Это возможно. Но мисс Кокс, похоже, не из любительниц путешествовать на автобусах. А теперь возвращаясь к вопросу о средней школе — не было ли кого-нибудь, кто оказывал или мог оказать ей финансовую поддержку?

— Я могу назвать нескольких человек. А что?

— Я думаю, она ищет финансовой помощи, надежности, а это часто случается с людьми, не сознающими, что они нуждаются в эмоциональной поддержке.

— И это опять-таки упирается в меня?

Кристофер рассмеялся:

— Вовсе нет. Но не можете ли вы вспомнить кого-нибудь, готового бросать деньги на ветер?

— Опять-таки если не считать меня?

— Разумеется.

— Дайте-ка подумать. А это должен быть мужчина или женщина?

— Все равно, но я склоняюсь к мысли о мужчине. Но если хотите знать мое мнение, то, вспомнив об известных вам богатых дамах с порочными наклонностями, не стесняйтесь назвать их мне. А кстати, дайте и номера их телефонов.

— Очень забавно, — улыбнулась я. — Но постойте! Есть один малый. О нет, это не может быть он. Он женат.

— Тем больше оснований навести о нем справки. Кстати, кто он?

Для меня было просто немыслимо представить Марту Кокс в обществе Бу-Бу Майерса. Он был одним из тех парней, кто имел обыкновение носить очки на манер «Бадди Холли» еще до того, как стиль ретро вошел в моду. Они всегда удерживались на месте с помощью английской булавки или белой тесьмы.

В школе он был президентом клуба любителей компьютеров, пару лет проучился в колледже Массачусетского политехнического института, пока не ушел из него и не занялся разработкой компьютерного математического обеспечения. Дела его пошли успешно. Ему удалось создать программу, которую теперь используют все воротилы Уолл-стрит, а значит, и весь мир. Он женился на девушке, которую встретил в институте. Она уже заканчивала обучение в аспирантуре, и ходили слухи, что автором изобретения Бу-Бу была она, но все сходились на том, что протолкнуть это изобретение на рынок мог только он. Для меня было некоторым потрясением, когда я взяла в руки «Бизнес уик» и увидела физиономию Бу-Бу Майерса на обложке, но в еще большее изумление меня повергло сознание того, что Бу-Бу добился такого невероятного успеха. Я сообщила Кристоферу все, что мне было известно, и он, как мне показалось, был заинтригован. Он попросил меня держать свои соображения в тайне от всех, и я пообещала, хотя мне это показалось излишней предосторожностью. А может быть, он был и прав. Он ведь успел пересмотреть за жизнь столько детективов.

Итак, больше не появлялось никакой информации об исчезновении Марты Кокс. Дни шли, и скоро возбуждение, вызванное исчезновением Марты, пошло на убыль. Даже оператор Бен перестал ею интересоваться.

Теперь, когда я была уверена в своей невиновности, я не могла сдержать раздражения странностью и загадочностью поведения Марты Кокс.

— Все это кажется мне странным, — пожаловалась я менеджеру телестудии. — Не дадим ли мы полиции большего шанса на успех в поисках Марты, если будем постоянно напоминать о ее исчезновении?

— Допустим, — отвечал он. — Но у нас нет материалов, кроме того ролика, где она размахивает жезлом. А мы уже столько раз демонстрировали его своим зрителям.

Потом он внимательно посмотрел на меня:

— Но если тебе удастся разобраться с этим делом об исчезновении, это будет настоящий бум, настоящее везение для студии. Можешь представить, сколько клипов и какие мы выпустим? И как поднимется наш рейтинг!

Он улыбнулся с мечтательным видом.

Я ответила улыбкой и притворилась, что мне плевать на его вожделенный рейтинг и прочие штучки. И все же мне казалось, мы должны что-нибудь предпринять, чтобы помочь Марте. А что, если она потеряла память? А вдруг ее похитили?

Когда я попыталась обсудить эти варианты со своими коллегами, они все воззрились на меня круглыми глазами.

— Прекрати это, Ловетт, — сказал Тед. — Неужели ты не рада, что тебе наконец досталась работа?

— Какая работа?

— Так тебе не сказали? Тебе решили предоставить работу ведущей. Правда, похоже, что нас перекупит конкурирующая телесеть.

Тед сообщил мне обе эти новости с непроницаемым видом. Итак, я получила работу, о которой мечтала, но очень скоро мы все могли лишиться работы.

— Нет, я этого не знала, — ответила я тихо.

Но чувствовала я себя совсем не радостно. И дело было не в том, что нашу студию могла перекупить конкурирующая телесеть, а в том, как мне досталась эта работа. Я бы предпочла получить ее совсем по-другому.

— Ладно, Николь, ты появляешься в эфире в десять.

Я подправила макияж, обвела тонкой линией губы, провела контурным карандашом по бровям, наложила на веки тени потемнее, подрумянила щеки. Я привела волосы в живописный беспорядок и почувствовала себя готовой к бою.

Это был обычный блок новостей. Сообщалось о закрытии школ в связи с наводнением в нижних этажах и подвалах. Художественная галерея выставила экспонат, доступный для восприятия слепых.

Объявлялось о сто втором дне рождения обитательницы дома престарелых. Я читала профессионально, если не обращать внимания на слишком стремительный темп. Стив делал мне знаки, показывая, что следует умерить скорость. «Растягивай чтение, насколько возможно», — пытался он внушить мне, потому что я должна была закончить не раньше, чем истечет положенное эфирное время. Но у меня был свой замысел.

— И наконец, замечание личного характера, — сказала я, глядя прямо в камеру.

Кто-то когда-то сказал, что выдающиеся репортеры — это те, кто умеет сделать камеру своим самым близким и доверенным другом.

До настоящего момента я не разделяла этой точки зрения. Но сейчас камера стала моим самым близким другом в мире. Глазами я умоляла ее передать выражение моего лица как можно точнее. Я старалась не дрогнуть под светом софитов и не выдать своего напряжения.

Я старалась убедить себя, притвориться, что камера — это Кристофер.

— Наша коллега, член нашей телесемьи, канала Восемьдесят девять все еще не найдена. Теперь эта история утратила значение сенсации, но ведь Марту Кокс до сих пор не нашли. Если ты слушаешь меня, Марта, пожалуйста, дай знать о себе и сообщи нам, где ты находишься.

Стив делал мне отчаянные знаки, корчил рожи, которые я старательно игнорировала. Он проводил пальцем поперек горла, давая мне понять, что я его зарезала, подпрыгивал на своих мягких ребристых подошвах. Но я продолжала:

— Вот кресло, ожидающее тебя в отделе новостей. Я держу его для тебя и буду держать, пока ты не появишься. Прошу тебя, немедленно свяжись с нами, по крайней мере со мной. — Я улыбнулась. — Тот фруктовый кекс, который ты у меня утащила, был не из лучших, хотя, как утверждает поговорка, о кексе никогда ничего нельзя сказать наверняка, пока его не попробуешь.

Замигал красный свет, и лицо Стива показалось мне таким же красным.

— Что это такое? Эта сеть не предназначена для обмена информацией личного характера. Ради всего святого! Что это за самодеятельность? Вот когда студией будут руководить новые ребята, ты будешь иметь большой успех.

Я ничего не ответила, взяла свой текст и встала с места.

Я хотела бы порадовать вас сообщением о том, что моя импровизация в эфире сработала и принесла плоды, но этого не произошло. На приборной доске не вспыхнул свет. Никто не выступил с сообщением о том, что Марту Кокс видели на шоссе заблудившейся или потерявшей память. Единственным результатом моего выступления оказалось то, что у меня появились новые неприятности и что я по несчастной случайности въехала в стену гаража.

Но на студию заглянул Кристофер и пригласил меня на ленч.

— Это было здорово, — сказал он мягко.

— Вы смотрели?

— Конечно. Я все время смотрел и слушал вас, но мне не хотелось признаваться в этом. Вы сможете удрать и перекусить со мной?

— Конечно. Думаю, смогу удрать не только на ленч, но и на гораздо более длительное время. Я смогу уйти с работы до конца дня.

Мы набрали сандвичей и уселись на скамейке на Оглторп-сквер.

— Здесь красиво, — сказал он, отхлебывая кофе.

Я кивнула.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что все время наблюдали за мной? Вы хотите сказать, что еще до того, как мы встретились?

— Да.

— Как? Почему же вы ничего не говорили об этом до сих пор?

— Я не хотел выдавать себя и показаться назойливым. Но я смотрел все ваши шоу. Вы потрясающе манипулировали пластиковым пакетом с едой. Я даже был близок к тому, чтобы заказать один для себя.

— Благодарю вас! Вот это комплимент!

Хотя на комплимент это не особенно походило.

— Значит, я вас все-таки чем-то заинтересовала? Ведь не пластиковыми же пакетами для еды. Может быть, вы не собирались арестовать меня за убийство, но ведь какая-то причина была!

— По правде говоря, была!

Кристофер потянулся к своей сумке, потом передумал.

— Видите ли, мой дед всегда говорил о Саванне с большим воодушевлением.

— Говорил? И с чего бы это?

— Правда, говорил. Он был в Саванне недолго, но пребывание здесь оставило в нем глубокий след. Особенно его знакомство с некой молодой женщиной по имени Адель Ловетт.

С тетушкой Аделью? Неужели такое возможно?

— Так ваш дед был коммивояжером с севера?

— Да, из Дейтона, штат Огайо.

— Почему же он бросил ее у алтаря? — Внезапно меня охватили боль и гнев из-за несправедливости, допущенной по отношению к тете Адели. — Разве он не знал, что искалечил ей жизнь?

— Дело в том, что вся эта история искалечила и его жизнь тоже, если только это может служить извинением или утешением. Ему пришлось оставить женщину своей мечты и вернуться домой к жене и маленькому сыну, моему отцу.

— Он был женат?

— Да. Вот так. Он и не предполагал, что так сильно привяжется к Адели. Настолько сильно, что чуть не поддался греху двоеженства. Дедушка вернулся домой в Дейтон и народил еще нескольких ребятишек. Кстати, он был первым человеком, кто сводил меня в кино, когда я был еще совсем маленьким. Думаю, что именно от дедушки Ральфа я позаимствовал романтическую жилку своего характера.

— Откуда вы узнали обо всем этом?

— А как же фруктовые кексы? Ваша тетя присылала их каждый год, и дедушка Ральф очень любил их. Это продолжалось до тех пор, пока об этом не прознала его жена. Однажды она застала его в амбаре за позорным занятием — он пожирал фруктовый кекс, присланный как раз к очередному Рождеству. И на этом закончилась вакханалия с фруктовыми кексами. Жена дедушки Ральфа договорилась со своей приятельницей на почте, чтобы та ставила на очередной посылке штамп «адресат скончался», и каждая следующая посылка возвращалась обратно с таким штампом и нераспечатанной. Полагаю, это было незаконно, но бабушка была очень решительной женщиной. Дедушка счел, что ваша тетушка Адель отошла в лучший мир, когда кексы перестали приходить, и он горько оплакивал ее. Между нами говоря, вынужден признать, что бабушка обладала известной долей низости и коварства. Но незадолго до смерти дедушка посвятил меня во всю эту историю, рассказал о своей любви к Адели Ловетт. Он рассказывал мне, как лихо она отплясывала чарльстон и так высоко подпрыгивала, что ее чулки были хорошо видны. Они вместе удирали с танцев и тайком покуривали, двое взрослых людей, чье поведение было достойно шаловливых и непутевых подростков. Должно быть, в этом для них заключалась особая прелесть. Детство дедушки было довольно безрадостным. А уж когда он женился на бабушке, то со всеми радостями жизни было покончено раз и навсегда.

Но прежде чем умереть, он взял с меня слово, что если у меня родится дочь, я непременно назову ее Аделью. Он, собственно, настаивал на том, чтобы такое имя было дано ребенку любого пола, но, к счастью, моя Адель родилась девочкой.

— И все же это не объясняет вашего присутствия здесь.

— Ну, это объяснить несколько сложнее. Понимаете ли, я видел Саванну глазами своего дедушки как некое волшебное райское место, полное романтики и чудес, и мне захотелось убедиться в этом собственными глазами. Но одно дело сменяло другое, и мне так и не удавалось осуществить свое намерение. До сих пор.

— А как насчет вашей книги?

— Я подумывал написать роман, основанный на реальных фактах их отношений. Эта история казалась мне такой трогательной и такой печальной. Дедушка Ральф был удивительной личностью, и, похоже, ваша тетушка тоже.

— Да, думаю, и она была необычным человеком.

— Я долго вынашивал замысел книги. И вот после несчастного случая с женой взялся за это, просто чтобы сохранить рассудок. У меня не было ни стимула, ни энергии осуществить какой-нибудь другой, более серьезный проект. В моей преподавательской деятельности мне редко приходилось принимать решения. И только сейчас передо мной встал вопрос — теперь или никогда.

На деревьях щебетали птицы, люди переходили через площадь.

— Не знаю, что сказать, с чего начать, — подала я наконец голос.

— А вам ничего и не требуется говорить. Завтра я возвращаюсь в Чикаго.

— Завтра?

— Да, я должен вернуться к Адели. Она осталась там со своим дядей Майком. Я должен навести порядок и в своей преподавательской деятельности.

— Что вы преподаете?

— Хотите верьте — хотите нет, но только я сказал вам правду: немножко того, немножко другого. Ла Саль — не Гарвард, но мне это вполне подходит. В основном я преподаю теорию и историю американского кино, а несколько лет назад начал читать курс психологии, главным образом — как справиться с горем.

— И среди тех, кому вы преподаете, есть взрослые, — заметила я.

— Да, большинство из них вдовые люди, как и я. Некоторые потеряли детей. Я не могу представить, как справиться с таким несчастьем. Эта работа дает новые силы. Это окупается. Я уже готов для новой жизни.

— В Саванне?

Кристофер кивнул. Потом добавил:

— И я мог бы вернуться к прежней работе, которой занимался до того, как перешел в Ла Саль.

— Правда? И что же это за работа?

В первый раз за весь наш ленч он улыбнулся, и на щеках его обозначились ямочки. Ветер растрепал его волосы, и мне захотелось поцеловать его больше, чем кого бы то ни было за всю мою жизнь. Но я не сделала этого. Я ждала его ответа.

— Моя дорогая Николь, — сказал он со смехом. — Я служил в отделении полиции в Чикаго. Хотите удостовериться? — Кристофер протянул мне бумагу.

— Отдел убийств, — прочитала я, слишком ошеломленная всем сегодняшним днем, чтобы реагировать на это сообщение адекватно. — Значит, вы были детективом по расследованию самых тяжких преступлений?..

И тогда прямо на Оглторп-сквер он поцеловал меня.

Глава 10

Кристофер уезжал на следующий день. Как я ни старалась сосредоточиться на работе, как ни тверда была моя решимость показать боссам свои достоинства, мысли мои возвращались все к тому же. Завтра он уезжает, и, возможно, со стороны престранного дедушки Ральфа это было последним, но не менее жестоким для меня ударом.

Не было ничего особенно жестокого в поведении Кристофера по отношению ко мне. В его стремительном ухаживании не было преднамеренной жестокости. Возможно, это было их семейной чертой, ну как, скажем, куриная слепота или слишком большие уши. Ловетты были неким пробным камнем для Куиннов — вот и все.

Он уезжал, а я оставалась в Саванне. Одна. И возможно, мне предстояло рекламировать по телевидению искусственно выращенный жемчуг и шелковые брючные костюмы. И то если повезет.

Отдавая дань своему здравому смыслу, я тем не менее не исключала и такой возможности, что Кристофер Куинн был всего лишь порождением моей больной фантазии. Да нет же. Он был живым, реальным человеком. Хотя, впрочем, придумать воображаемого друга, казавшегося не менее реальным, чем любой живой, было тоже недурно, но я сделала нечто гораздо худшее и разрушительное. Ведь я придумала целую романтическую историю.

И если она была реальностью, а не плодом моего воображения, то об этом, кроме меня, мог знать еще только один человек. И если между нами возникло некое романтическое притяжение, то он должен был это заметить.

Итак, Кристофер был детективом, занимавшимся раскрытием убийств.

Несмотря на свои уязвленные чувства, я улыбнулась при мысли об этом. По крайней мере хоть в чем-то я не ошиблась. Ничего удивительного не было в том, что он взял отпуск после гибели жены. Но сейчас он уже был готов приняться за прежнюю работу и идти дальше своим путем.

Когда мы расставались сегодня днем, он даже не позаботился сказать, что будет мне звонить. Как ни странно, но я не знала, где он остановился в Саванне. Как-то не было случая спросить.

Мэри Клэр передала мне радиотелефон.

— Николь Ловетт, — ответила я.

— У Бу-Бу Майерса есть самолет.

Прошла секунда, прежде чем я оказалась в силах ответить:

— А Биллу Гейтсу принадлежит целый остров.

— Более того, мистер Бу-Бу был в городе, вы об этом знаете?

Кристофер держал себя так, будто мы с ним не расстались всего несколько часов назад и будто все происходящее здесь имело для него значение.

— Нет, я не знала, что он был в городе. Интересно, почему он не позвонил мне, чтобы сказать «Привет!»?

— Возможно, он был занят другой блестящей представительницей вашего выпускного класса, — заявил Кристофер.

— Да, но мне как-то трудно это представить. Особенно если речь идет о Бу-Бу. Знаете, что имело бы смысл?

— Слушаю внимательно.

— Если бы он был политиком. — Я уже увлеклась темой. — Кстати, нет ли здесь поблизости сенаторов, сшивающихся просто так, без дела? Или парочки конгрессменов?

— Но они не всегда при деньгах, дорогая.

— Не имеет значения. Я все думаю о том, что вы говорили о финансовой поддержке. Марте Кокс не требуется финансовая помощь. Ей нужен человек, способный заменить ей отца, кто-то, кто одобрял бы все ее действия без всяких условий.

— А вы не думаете, что Бу-Бу как раз такой человек?

— Никоим образом. Он может быть богатым и могущественным, но для своих старых знакомых он останется все тем же славным прежним Бу-Бу.

— Так вы говорили о политиках?

— Да, но это всего лишь догадка.

— О'кей. Увидимся.

Кристофер повесил трубку. Что же? Возможно, он и собирался завтра уехать, но все же мне предстояло увидеть его еще раз. И эта простая мысль повергла меня в ужасное волнение, в коем я и пребывала остаток дня.

Когда я добралась до дома, Кристофер поджидал меня на веранде.

— Знаете, сегодня вы похожи на Бланш Суит.

— Благодарю вас. А вы на Бадди Роджерса.

— Должен признать, что вы еще никогда не находили во мне сходства с Бадди Роджерсом.

У него была черная сумка на длинном ремешке. Он был похож на человека, покидающего город.

И конечно, таким он и был с головы до ног. Но я запретила себе думать о будущем. На это у меня будет сколько угодно времени, когда он уедет.

— Я кое-что принес вам.

Кристофер сунул руку в сумку и извлек из нее знакомый пакет, обернутый в коричневую бумагу.

— Господи! Да это фруктовый кекс! Где вам удалось раздобыть его?

— Как я уже говорил, бабушка перехватывала их и отсылала обратно. Но однажды она уехала навестить сестру в Ми-луоки. Вот так и появился последний кекс.

— О Кристофер! Благодарю вас!

— На здоровье!

На коричневой оберточной бумаге быль отчетливо видны адрес и имя — мистеру Ральфу Куинну. Я была в нерешительности — развернуть оберточную бумагу или поставить кекс на стол, оставив его в обертке с адресом?

— Вы всегда сможете держать кекс на тарелке нераспакованным.

Безупречное решение! Мы вошли в дом, и я положила кекс на блюдо. Кристофер подошел к одной из фотографий.

— Это мой дедушка!

Он указал на молодого мужчину в жестком крахмальном воротничке. Я могла бы догадаться, что мысль о дедушке Ральфе, запечатленном на одной из фотографий, была первой и последней мыслью моей тетушки Адели ежедневно в течение долгих лет. Кстати, эта фотография была и моей любимой. На ней красивый, щегольски одетый молодой человек держал в руке крокетный молоточек, как теперь принято держать бейсбольную биту.

Лицо его украшала кривоватая улыбка, но по сравнению с другими фотографиями эта производила впечатление наиболее непринужденной. Тетя Адель поместила эту фотографию в самую изящную из всех рамок, серебряную.

— Вот эта фотография вашей тети Адели очень мила, — заметил Кристофер.

— Которая?

— Да вот эта!

Он указал на фотографию спокойной молодой женщины возле портрета его деда. Неудивительно, но я никогда раньше не узнавала ее, свою тетю Адель.

Но, приглядевшись внимательнее, я заметила знакомый блеск в ее глазах, и даже в накрахмаленной блузке и чопорной броши были неоспоримые признаки, обычные для ее туалетов.

— А вы уверены, что это тетя Адель?

— Да, я уверен, что это тетя Адель. Я нашел точно такую же фотографию среди вещей своего дедушки Ральфа после его кончины.

— Вы и не предполагали, что ваш дед ухаживал за другой женщиной в другом городе? Да? Он был женат. Возможно, Саванна была для него волшебной страной, куда он бежал от рутины? — Невольно мой тон стал более жестким, чем мне хотелось бы. — Это место было для него прекрасной сценой, где он мог быть тем, чем хотел всегда стать для женщины, поразившей его воображение. А потом он вдруг встал на дыбы. Такое случается.

Кристофер снова посмотрел на фотографию своего деда, слегка наклонив ее так, чтобы на нее упал свет.

— Ну нет. Он был совсем другим.

— Он был таким, каким его представляю себе я. Неужели вы не понимаете? Вы знали его как славного старичка, милого дедушку, водившего вас в кино и пичкавшего мороженым и леденцами. Я же знаю его как человека, сломавшего жизнь моей тетке, лишившего ее надежды на счастье и сделавшего ее всеобщим посмешищем. И более того, он сделал ее объектом жалости. У нее не оставалось выбора, и она из скромной и нежной молодой женщины превратилась в эксцентричное существо с пурпурными волосами.

— Пурпурными волосами? Не думаю, что старине Ральфу очень бы это понравилось.

— Старина Ральф едва ли имел право высказываться на этот счет. Вы так не думаете?

Незаметно для себя я повысила голос и начала кричать. Я и сама не узнавала своего голоса — в нем теперь звучала непривычная для меня ярость. Кристофер не имел права этого говорить.

Я сорвала фото тети Адели со стены, изъяв из славного окружения, и отошла в угол комнаты, прижимая фотографию к груди.

И в этот момент я поняла, как глупо себя веду. Моя нижняя губа задрожала, и по тому, как защипало у меня в глазах, я поняла, что сейчас из моих глаз хлынут горячие слезы.

Конечно, Кристоферу оставалось только рассмеяться. Он просто обязан был рассмеяться. Вместо этого он взял фотографию своего деда и поднял ее вверх.

— Ты перепутал времена, Ральф. Только потому, что влюбился в мисс Ловетт. Ты не имел права давать воли своим чувствам. Но, по-моему, ты так и не научился их обуздывать? — Опустив фотографию, он посмотрел прямо на меня. В его зеленых глазах отразился мягкий свет напольной лампы. — У тебя было столько проблем и дел. Было бы лучше и правильнее предоставить ее своей судьбе. Конечно, это было трудно. Вероятно, даже невозможно. Но ты ведь никогда так и не узнаешь, что из этого вышло.

— Возможно, вина была не только его, — смягчилась я, глядя на фото тети Адели. — Возможно, она была из породы тех нестойких людей, кто склонен винить в своих неудачах не себя, а других. Сначала для нее это было, должно быть, ужасно. Чудовищно. Она узнала, что значит разделенная любовь. Должно быть, вначале это ее напугало, но потом она решила, что они могли бы быть счастливы.

— Ральф был женат, — твердо заявил Кристофер. — И ничто не могло изменить этого факта. В каком-то смысле он оказался загнанным в угол и не знал, как поступить. Обстоятельства диктовали ему поступки, и в некотором отношении это могло послужить ему утешением. Это снимало с него ответственность и не требовало действий.

— Но настала пора действовать ради всех — ради вас, ради Адели.

— Неужели вы не видите? Я боюсь, Николь. — Голос его стал хриплым. — Я уже любил прежде, я верил в свою удачу в жизни, а потом в какую-то долю секунды все изменилось. И это чуть не прикончило меня.

— Вы должны сделать попытку. Вы должны использовать свой шанс.

— И вы тоже.

Кристофер сделал несколько шагов и оказался рядом со мной. Нежно, очень нежно он взял фотографию из моей руки и, посмотрев на нее с минуту, поставил на полку. Потом водрузил рядом с ней фото своего деда и улыбнулся:

— Вот так. Ну разве они не славная пара? Им многое еще надо решить.

Я была вынуждена признать, что они и впрямь хорошая пара.

— Он женат. Ее родители против их отношений. Они оба мертвы. И все эти небольшие причуды и странности, значившие так много в те времена, теперь утратили свое значение.

Без предупреждения Кристофер подался вперед и поцеловал меня — это был нежный, очень нежный поцелуй. И весь мой гнев, боль и страх — все это мгновенно испарилось. Я была живой, и он был настоящим, и у нас было время наслаждаться и радоваться, а не растрачивать время впустую. И каким-то образом этот поцелуй поставил все на свои места.

И мы провели вечер, старательно избегая в наших разговорах темы его отъезда. Мы говорили о чем угодно, но только не об этом. Потом я приготовила спагетти с томатным соусом, срок годности которых истек прошлой весной.

И как раз когда спагетти были готовы, послышалось дребезжание дверного звонка, а за ним последовал настойчивый стук в дверь.

— Черт! — пробормотала я, опуская готовое блюдо в дуршлаг, чтобы дать стечь воде.

Кристофер последовал за мной к двери и открыл ее. И на пороге мы увидели Ее. Ну конечно, Марту Кокс.

— Марта Кокс! — закричала я. — Где ты скрывалась? Все тебя ищут — и полиция, и коллеги. Все! Твой портрет опубликован на первой странице местной газеты. Ты хоть знаешь об этом?

Но она не улыбнулась.

— Я прекрасно провела время. Точнее сказать, почти.

Не здороваясь, Марта вошла и закрыла за собой дверь. И тут заметила Кристофера.

— Кто это?

— Гм! Ну, просто друг. Не волнуйтесь, Кристофер, это Марта Кокс. Кристофер Куинн.

Он не стал расточать время и силы на любезности.

— Где вы были? — В его голосе я почувствовала беспокойство, азарт и напряженность ожидания, сравнимую только с тугим резиновым обручем. — Вы были с Бу-Бу Майерсом?

И тут Марта впервые широко улыбнулась:

— С Бу-Бу Майерсом? Да вы шутите! Он шутит Николь?

— Нет, боюсь, что не шутит.

— Бу-Бу Майерс! А что, если и так?

Кристофер, как мне показалось, был несколько смущен.

— Право же, я думал… А впрочем, не важно.

— Могу я сесть? — спросила она. — В последнее время я была не в лучшей форме.

Марта опустилась на ближайший к ней стул.

— Я хотела прийти в первую очередь к тебе, Николь. Я слышала, что ты волновалась обо мне, и благодарна тебе за это. Я не думала, что кто-нибудь заметит, если я исчезну на несколько дней.

— Но, как видите, ваше отсутствие было замечено, — сказал Кристофер, садясь на диван. Я примостилась рядом с ним. — Так где же вы пропадали?

— О'кей. Это никого не касается. Я сообщу по телевидению и в газету совсем другую, вымышленную, историю. Но то, что случилось на самом деле… Это… О Господи! Я чувствую себя такой дурочкой!

— Продолжай! — подбодрила я ее.

— Речь идет об одном человеке. Он сенатор от… ну, скажем, от штата Новая Англия. В течение шести месяцев мы встречались, и он уверял меня, что собирается развестись с женой, но хочет дождаться следующих выборов. Об остальном вы можете догадаться и сами. Не думаю, что он всерьез собирался разводиться. Его жена богата и имеет политические связи.

— Так что же случилось? — спросил Кристофер.

— Мне надо было слетать в Вашингтон, чтобы объясниться с ним. До этого мы были вместе в Париже, и я никак не ожидала, что он порвет со мной. Я подумала, что, если мы увидимся, все будет хорошо. Конечно, с моей стороны это было непрофессионально накануне вступления в новую должность. Но я рассчитывала вернуться на следующий же день. Все было бы не так страшно, если бы вышло, как я рассчитывала, верно? Я приходила тогда к тебе, чтобы все это рассказать. Я надеялась, что тебе удастся найти какой-нибудь уважительный предлог, объяснение моего отсутствия, ну хоть что-нибудь. Но мои нервы не выдержали, когда ты подошла к телефону и очень долго разговаривала. Я хочу сказать, я поняла, что у тебя так много друзей… И как я могла рассчитывать, что ты меня прикроешь? Я подумала, что это нечестно. Поэтому я ушла, скорее, убежала.

— Ты летала в Вашингтон? — спросила я.

— Нет. С этим ничего не вышло. Я позвонила парню, с которым когда-то встречалась. Он много старше, но славный малый. Я попросила его отвезти меня в аэропорт. Но к тому времени, когда я упаковала вещи и мы уложили мой багаж в машину, я почувствовала себя просто ужасно. Доктор сказал, что это было отравление.

— Отравление! — закричала я.

Кристофер метнул явно неодобрительный взгляд на портрет тети Адели.

— Да. Я наелась за ленчем этих сырых устриц… — Марта побледнела. — О, прошу прощения. Я и говорить-то об этом не могу. Я очень нечетко помню последние несколько дней. Они были ужасны. Но зато доктор… Он был выше всяких похвал. Он ухаживал за мной и собирался написать объяснение на телестудию и рассказать им, как я была больна. Я надеялась провести еще несколько дней в его обществе, но потом узнала, что ты всех подняла на ноги и разыскиваешь меня. Ты вынудила меня выползти из норы, Николь.

— Так дело было не во фруктовом кексе, который ты съела здесь?

— Господи! Вовсе нет! А ты погрешила на него? Дело было вовсе не в нем! По правде говоря, он выглядел таким красивым, таким аппетитным, что я соблазнилась и съела кусочек. Надеюсь, ты не в претензии?

— Вовсе нет. Я и не заметила.

Наконец-то тетя Адель была отомщена.

Марта встала.

— Ну, мне пора. Доктор ждет меня в машине.

Она снова улыбнулась:

— Вероятно, они меня выгонят.

— Не знаю, — ответила я честно. — Возможно, мы обе лишимся работы. Подумаем об этом завтра. Ладно?

— Ладно.

Она повернулась, бросила взгляд на Кристофера.

— Бу-Бу Майерс! Если бы!

И Марта исчезла.

Кристофер поднялся и засунул руки в карманы.

— Похоже, я начинаю ржаветь от ничегонеделания.

— С вами все будет хорошо, — обнадежила его я, отправляясь на кухню.

— Стойте-ка! — Он взял меня за руку и потянул к себе. — Я нашел еще кое-что.

— Да?

— Я узнал, где похоронена тетя Адель. Там есть небольшой каменный памятник. Я подумал, а не сходить ли нам завтра утром туда, навестить ее?

— До того как вы уедете?

Кристофер кивнул:

— Конечно. Это было бы потрясающе. Но я хочу, чтобы она кое с кем встретилась там.

С этими словами он взял свою черную сумку и извлек из нее замечательную керамическую урну.

— Это не…

— Да. Дедушка Ральф, разреши представить тебя Николь Ловетт.

— Так это он? И вы разгуливаете с горшком пепла?

— Ну, почти что так. — Наклонив урну к свету, он показал мне ее содержимое. — Несколько лет назад урну опрокинула собака, но большая часть осталась внутри плюс некоторое количество пыли из-под кровати, где она простояла много лет.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Я подумал, что стоит оставить его вместе с вашей тетей Аделью.

— Это совершенно исключено! Адель никогда бы этого не одобрила! Это просто непорядочно!

Кристофер поставил урну.

— Думаю, в том, что вы говорите, есть смысл. — Он постучал пальцем по урне. — Но он ведь может ее навестить? Ну, не ночью, так хотя бы днем!

— Это, пожалуй, возможно. Я подумаю об этом.

— Благодарю вас.

Мы оба погрузились в молчание, а часы на каминной полке в гостиной все тикали и тикали, будто измеряя время, которое мы проводили здесь вместе. И за это время столько мыслей пронеслось у меня в голове. Мне хотелось о многом сказать Кристоферу, прежде чем он уедет, но я не знала, как начать свою речь. А начав, не знала бы, как и когда ее закончить.

— Знаете, мне пора, — сказал он наконец.

— Знаю.

Я, конечно, хотела сказать не это, а что-нибудь другое.

— Я должен покончить кое с какими делами. Это мой долг по отношению к Ла Саль, а не к полицейскому департаменту Чикаго.

Что он такое говорит?

— Знаете, это будет нелегко. Наступит время, когда вы будете жалеть, что повстречали меня. Но когда вы познакомитесь с моей Аделью, то поймете, что игра стоила свеч.

И снова я промолчала, опасаясь, что неправильно его поняла или плохо расслышала.

— Я ведь могу преподавать и здесь. Думаю, мне даже удастся продолжить работу в полиции Саванны. Офицер Уильямс — большой ваш поклонник, можно даже сказать, фанат. Он утверждает, что вы пытались с ним флиртовать, но явился я и испортил ему всю игру.

Это уже было похоже на галиматью, на сумбур, на нечто безумное.

— Сначала мы снимем квартиру. Я имею в виду себя и Адель. Ее ведь придется устраивать в школу, и надо дать ей возможность адаптироваться. А потом, потом, может быть, я думаю…

Наконец я разлепила губы и осмелилась произнести одно только слово:

— Да?

Кристофер улыбнулся, и эти его ямочки, которые, вероятно, и сыграли решающую роль, четко обозначились, и я, поддавшись их очарованию, пала в его объятия.

— Вам кто-нибудь говорил, что вы просто копия некой Николь Куинн?

Когда лучи заходящего солнца просачиваются сквозь шелестящую листву деревьев, украшающих кладбище Бонавентура, при наличии некоторой фантазии вы можете себе представить, что статуи двигаются, будто собираются обменяться друг с другом визитами, но потом, передумав, остаются на своем месте.

Использовать книгу о тете Адели в надежде на приобретение великой армии поклонников и одновременно увековечить ею ее память было идеей Кристофера. Конечно, за полтора года он не успеет представить ее на конкурс, но опубликована она уже будет. А отдел рекламы обещал позаботиться о ее популяризации и даже сделать по ней художественный игровой фильм, и потому я с радостью предоставлю Марте Кокс право распинаться о достоинствах этого произведения, в то время как я буду заниматься более серьезными вещами — например, зачитывать сводку погоды.

А пока что мы с Кристофером частенько навещаем могилу тети Адели, смываем пыль и грязь и сметаем сухие листья и остатки привядших живых цветов с памятника. Когда мы поженились, то пошли на ее могилу и полили ее шампанским. Иногда, посещая место ее последнего упокоения, мы берем с собой и Ральфа, то есть урну с его прахом. Конечно, это бывает не всегда. А когда я остаюсь в доме одна, до того как Адель возвращается из школы, а Кристофер еще на работе, я, как мне кажется, вижу свою тетю в ее кресле, откуда она наблюдает за всем, что происходит в ее маленьком мирке.

Это созданная ею вселенная и место, где ей удалось соединить нас. Я вспоминаю ее таинственную улыбку, эту загадочную усмешку, с которой она всегда смотрела на меня, когда я была еще маленькой девочкой. И пожалуйста, прости меня, тетя Адель, что я разгадала ее так поздно. Ты заслуживала столь многого, как почти все в нашей жизни, но я поняла это слишком поздно.

И все-таки, хоть и с опозданием, я могу ответить тебе улыбкой.

Примечания

1

Здесь и далее упоминается множество американских актеров, режиссеров и деятелей телевидения, как правило, неизвестных российскому читателю.

2

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Большие надежды». Была брошена женихом в день несостоявшейся свадьбы.

3

Жена музыканта Эдди Фишера, впоследствии ставшего мужем Элизабет Тейлор.

4

Уоллес Симпсон — дама незнатного происхождения, американка, на которой женился наследник английского престола Эдуард, которому предстояло стать королем Эдуардом VIII.

Content

Джудит О'Брайен
В тесной комнате

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания