Сергей Аксу

Возвращение Кольки Селифонова

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Он вернулся. Вернулся с войны, с жестокой бессмысленной, никому ненужной. Его встречали цветами, со слезами на глазах. Только это были не слезы радости, это были слезы скорби, это были слезы убитых горем матери и отца, девчонок, с которыми учился. Цинковый гроб с телом Кольки Селифонова на железнодорожном вокзале ждали автобус-катафалк и военком с курсантами, выделенными артучилищем.

Ничего не соображая, Колька Селифонов с трудом выбрался из-под окровавленного тела капитана Карасика и через разбитое лобовое окно выполз из перевернувшейся машины. Морщась от боли, поднялся, потрогал ушибленную голову, оглянулся.

«Чехи!» – резанула в мозгу страшная мысль: к нему бегом приближались расплывчатые силуэты вооруженных людей.

Удар пришелся в лицо. Кровь из разбитого носа залила пухлые губы и подбородок. Колька Селифонов в испуге инстинктивно закрылся ладонями и тут же получил прикладом «калаша» в живот. От адской режущей боли он согнулся в три погибели. От следующего удара носком ботинка в грудь он повалился на пожухлую траву и, сжавшись в комок, зашелся в кашле.

– Ахмед! Ахмед, довольно! Иди, смотри за дорогой! – сердито прикрикнул невысокий коренастый боевик с рыжеватой бородой. Его цепкие ястребиные глаза, словно когти, впились в Колькино лицо, который, надрывно кашляя, начал подниматься с земли.

Боевиков было около десяти. Одни кружили вокруг перевернутого «уазика», непривычно резала слух их гортанная речь. Другие тщательно шмонали убитых: с мертвого капитана Карасика стащили бушлат, портупею с кобурой, планшетку, с водителя новенькие «берцы», которые он сегодня выменял на что-то ценное в ПВД на складе.

К ошарашенному Кольке волоком подтащили с разбитой головой снайпера Валерку Крестовского, который что-то мычал, и тут же свалили в кучу «калаши» с разгрузками. Один из молодых боевиков с сияющим лицом овладел винтовкой Крестовского.

– Брось! – сурово прикрикнул на того «рыжеватый». – Оптика разбита! Кому теперь, эта рухлядь нужна?

– Ни за что! А прицел Азамат новый достанет!

Бесчувственного со связанными проволокой руками Валерку бесцеремонно перекинули через ишака, словно куль. По бокам приторочили два больших рюкзака. Со стороны дороги раздался пронзительный свист.

– Уходим! Мы на Хашки, остальные с Ахмедом и грузом на Белгатой, – распорядился чернявый боевик в берете. У него были длинные, как у женщины волосы.

Боевики разделились на две группы, четверо с навьюченным ишаком и Крестовским направилась в одну сторону, остальные, с трофейным оружием и Колькой – в другую.

Двигались быстро без привалов. Кольку постоянно подгоняли унизительными ударами в задницу. Особенно изощрялся молодой «чех», что завладел трофейной «эсвэдэшкой». Селифонов, красный как рак, громко сопел, задыхаясь: распухший нос почти не дышал. Видя его страдания, один из «чехов» извлек из его рта вонючую тряпку и заткнул ее ему за ремень. Болела от побоев грудь и голова, на лбу справа саднила огромная шишка от удара о стойку «уазика».

Вышли из букового леса, пересекли дорогу, спустились в узкую лощину, потом оказались у воды, долго брели вдоль полузамерзшей речушки, спотыкаясь на гальке и валунах, потом у какого-то села по висячему на ржавых тросах хлипкому мосточку переправились на другой берег. Стали медленно подниматься по крутой тропинке к домам. У крайнего остановились. Азиз, мрачный боевик с мобильником, что командовал группой, громко постучал в зеленые металлические ворота, на створках которых были нарисованы два лихих джигита на вороных конях. В ответ на стук раздался яростный лай. Послышался глухой сердитый мужской голос, но собаки не унимались. Через некоторое время заскрежетал засов, калитка в воротах распахнулась, и показался плотный чернобородый мужчина в вышитой тюбетейке с кисточкой и овчинной безрукавке.

– Салам Алейкум. Аллаху Акбар, – донеслось до Кольки негромкое приветствие. После приветствия Азиз и хозяин обнялись.

Кольку поместили в низеньком длинном сарае с маленькими пыльными оконцами, стены которого были сложены из плоских серых камней. Справа в углу за перегородкой суетились и кудахтали рябые куры на насесте, у стены притулился большой деревянный ларь без крышки. Селифонов расположился за ларем на соломе, изрядно пропахшей пылью и мышами. Молодой красивый парень принес полосатый старый матрац и вонючую драную овчину.

Колька, накрывшись шубняком, быстро согрелся и сразу уснул, сказались усталость и нервное напряжение. Проснулся он под утро от унылого звяканья ведра и женского голоса, который за переборкой из сучковатого горбыля ласково разговаривал с коровой. Колька высунул из-под овчины голову, было довольно свежо. В соломе кто-то настойчиво шуршал, похоже, мышь. В углу на насесте было неспокойно, там явно что-то не поделили, шла перебранка и возня. Визгливо загорланил рыжий петух, вертя головой и с вызовом посматривая круглыми зенками на нового постояльца. Ему явно не нравилось такое соседство.

Противно скрипнула на ржавых петлях низенькая дверь, в сарай вошел хозяин со своим сыном, из-за их спин выглядывала худенькая девчонка в платке. Она положила на солому толстую лепешку с пластиковой бутылкой молока и уставилась на Кольку большими карими глазами. Чеченец строго что-то буркнул, и она тотчас же стремглав шмыгнула за дверь.

– Вставай, будэш помогать сыну.

Весь день Колька помогал по хозяйству. Подбрасывал сено скотине, перетаскивал с места на место какие-то мешки, несколько раз в сопровождении Руслана, младшего сына хозяина, ходил за водой к роднику под горой. С ним никто не разговаривал, ни хозяин Али, ни его домочадцы. Никто не обращал на него никакого внимания, кроме матери Али, старой скрюченной карги, которая все время что-то шамкала беззубым ртом, ковыляя мимо и поглядывая в его сторону. В ее глазах читалась лютая ненависть.

К Кольке обращались не иначе, как «Иван». «Иван, принеси то; Иван, сделай это; Иван, сходи туда»…

Хозяйство у Али было большое: куры, овцы, коровы, два бычка, лошади. Надо было всех накормить, напоить, убрать за всеми навоз. Еду в сарай приносила юркая одиннадцатилетняя Мариам, она с живым любопытством наблюдала за узником. Сарай не запирали, убежать он при всем своем желании никуда не мог. По двору по проволоке мотались два огромных цепных пса-кавказца, которые по любому поводу заходились яростным лаем, щеря свои желтые клыки. Одного, что побольше, злющего, звали Неро; другого, помоложе и посветлее, с остриженными ушами, – Казбек.

Несколько раз Колька, испытывая нестерпимый голод, тайком пробирался за яйцами в курятник. Сразу поднимался несусветный гвалт, поднятый курами. Который долго не утихал. Скорлупу из-под яиц прятал под солому или запихивал в узкую щель за ларь. Но однажды старуха подняла громкий кипеж по поводу пропажи, когда стала шарить корявыми пальцами по гнездам у несушек. Пришел с плетью рассерженный Али и два раза наотмашь стеганул пленника по спине. У того аж потемнело в глазах. Колька сразу уяснил: воровать нехорошо. Вечером, лежа под вонючей овчиной, он молил бога, чтобы война прекратилась как можно скорее, чтобы все для него окончилось благополучно. «Может, обменяют на кого-нибудь», – настойчиво теплилась и грела его ниточка надежды. Его именем и адресом никто не интересовался, похоже, выкуп никого не интересовал. Да и кто его будет выкупать? Нужны огромные «бабки», мать с отцом таких денег и за пять жизней не заработают.

Он сунул руку во внутренний карман, достал оттуда несколько писем, что просили отвезти в ПВД ребята. Вот Пашкино, это Мирошкина, а это с жирной надписью на конверте «Домой!» Ромки Самурского. Они, наверное, считают, что он письма отправил. А он, чучело гороховое, совершенно забыл про доверенную ему почту. Когда приехали в штаб, он же, балда, сразу спать завалился в машине. И вспомнил-то уже, когда назад ехали. Вот бы парни ему накостыляли, если бы узнали, что он их весточки не отправил родителям.

Грустные Колькины думы прервала Мариам, она принесла в сарай пару яблок, молча бросила рядом на солому и убежала, заливаясь тихим звонким смехом. Яблоки были яркие, сочные, упругие, с восковой на ощупь кожурой.

«Наверное, чем-то натирают, чтобы дольше сохранялись, – подумал Колька. – Наши-то в это время уже как картошка, мягкие, невкусные».

Сыновья у Али были крепкие ладные. Высокому Руслану лет семнадцать, молчаливому с презрительным взглядом Искандеру, похоже, все двадцать. Жена Али, маленькая плотная женщина в черном с красивыми грустными глазами, во двор выходила редко, в основном больше суетилась в доме.

Однажды чуть свет Руслан по висячему мосту увел солдата на другой берег в лес, где они пробыли почти весь день, ничего там не делая. Поначалу Колька грешным делом подумал, что парень заведет его подальше в лес и грохнет. Потом уже Селифонов узнал, что в селе в тот день проводилась «жесткая зачистка». Приезжали «вэвэшники» с «собрами» и крепко «прошмонали» местных. Но ничего не нашли, кроме десятка старых охотничьих ружей да двух старых мосинских винтовок. Задержали нескольких подозрительных парней без документов.

Руслан в отличие от отца и брата был общительным парнем. С интересом расспрашивал Кольку о работе на заводе, о городе, о службе в армии. Сам охотно делился своими мыслями и воспоминаниями. Рассказал про своего отца и бабку, как они были высланы в Казахстан, про то, сколько люда поумирало по дороге и там, на далекой неласковой чужбине. Колька и раньше слышал от старших про выселение чеченцев и ингушей с Северного Кавказа.

В этот раз, пока бесцельно бродили по лесу, Руслан поведал пленному солдату о своем покойном деде, старике Магомаде.

Магомад Хаджимурадов работал шофером на грузовике в родном колхозе «Заветы Ильича», женился на сестре своего лучшего друга Малика Тавсултанова, юной красавице Зухре. Жить им да радоваться, да через год началась жестокая война. Малика, Магомада и его братьев призвали в Красную Армию, защищать Родину от немецких захватчиков. Друг погиб в первом же бою: прорвавшийся вражеский танк из пулемета выкосил половину отделения, в котором тот служил, и потом долго утюжил ячейки, где укрылись оставшиеся в живых бойцы. Это случилось на глазах рядового Хаджимурадова. В конце 41-го рота, в которой находился молодой чеченец, попала в окружение. Плен. Унижение. Голод. Болезни. Смерть. Старший брат, Джабраил, который его здорово поддерживал в плену, умер от тифа. Несмотря ни на что, хотелось жить. Однажды в лагерь приехали вербовщики набирать добровольцев в кавказский батальон «Бергманн» для борьбы против «коммунистической заразы». Это был шанс остаться живым, он не отказался. Был зачислен во вторую роту, состоящую из выходцев с Северного Кавказа. Остальные роты состояли из грузин и азербайджанцев. Под командованием капитана Ланге прошел серьезную горную подготовку в Баварии. Осенью в составе группы «Шамиль» Магомад был заброшен под Грозный. Задание – при наступлении немцев захватить нефтяные промыслы. Но продвижение гитлеровской армии на южном направлении застопорилось, танки вермахта так и не смогли прорваться к чеченской столице. Диверсанты, вернувшись с задания, привели с собой около сотни дезертиров. После возвращения дед Руслана участвовал с батальоном в упорных боях с регулярными частями Красной Армии, потом был Крым, деревня Коккозы, где обосновался батальон; в задачи «Бергманна» входили охрана железной дороги Симферополь-Севастополь и уничтожение в горах партизанского движения. После войны Хаджимурадов оказался в лагере в американской оккупационной зоне и в 46-м был передан американцами русским. Когда репатриантов везли на поезде в СССР, многие, боясь неотвратимого возмездия на родине, кончали жизнь самоубийством. Магомад был свидетелем, как несколько власовцев и казаков перерезали бритвенным лезвием себе вены на руках и артерии на шее. Он был осужден военным трибуналом как изменник Родины и отправлен в Сибирь в сталинские лагеря. После долгой отсидки, которая показалась ему целой вечностью, больной и беззубый Магомад вернулся домой на Северный Кавказ, где его ждал уже взрослый сын Али и жена Зухра. Тяжелые годы, проведенные в застенках, серьезно подкосили его здоровье. Через год после возвращения он умер.

– Выходит, он был предателем, – сказал Колька, прислонившись к дереву, ковыряя грязным ногтем кору со ствола.

– Вовсе не предателем! Скажи, кого он предал?

– Наших.

– Кого, наших?

– Ну, наших! Русских!

– Русских? – лицо молодого чеченца вытянулось. – Которые поработили землю его предков, убили его прадеда, что воевал вместе с Шамилем? Нет, он не был изменником! Он был настоящим джигитом! Он дрался за нашу свободу! Все так считают! Я тоже так считаю! Мой старший брат, Резван, тоже воюет за свободную Ичкерию! Инша Аллах! Я горжусь им!

Колька не стал поддерживать диалог, чтобы не злить дальше молодого горячего чеченца, а то еще, чего доброго пальнет из пистолета, что торчит у него за ремнем. Но Руслана понесло, он стал рассказывать про имама Шамиля, про которого Колька только и знал, что тот руководил освободительным движением горских народов, отчаянно воевал против русских, что был пленен. Больше ничего из школьной программы у него в голове не отложилось. Жуя лепешку, он с интересом слушал молодого чеченца. Оказывается, легендарный предводитель кавказцев, имам Шамиль, был образованнейшим человеком. В молодые годы он постигал всевозможные науки у известных ученых Дагестана. Снискав уважение своим цепким умом и отчаянной храбростью, он был избран имамом Дагестана и возглавил борьбу горцев против царских войск. Руслан увлеченно рассказывал о героической обороне аула Ахульго, про Шамиля, который, потеряв в жестоком бою многих соратников, укрылся у друзей в Чечне, про его плен. Потом чеченец стал объяснять Кольке, что значит для каждого чеченца кодекс чести «Нохчалла». За интересным разговором молодые парни не заметили, как подкрались холодные сумерки.

Сколько всего времени Колька прожил у Али, он не знает?

Через неделю после «зачистки» рано утром Али растормошил его, еще не начинало светать. Хозяин в темноте выгнал из гаража белую блестящую «Ниву» с верхним багажником, на который Колька и Руслан загрузили несколько мешков с мукой и пшеном. Сверху от дождя накрыли полиэтиленовой пленкой. Единственный номер, висевший сзади, был явно московским. «Это точно! – подумал Селифонов. – Наверняка, угнали из столицы. А номер не свинтили, не смогли, резьба прикипела. Неудивительно, тут каждая вторая автомашина – ворованная!»

Из дома в сопровождении Али вышли два незнакомых чеченца, они бойко о чем-то беседовали. Оба в новом камуфляже, в «разгрузках», хорошо вооружены. Один чересчур веселый, с бородой, золотыми передними зубами, другой лет двадцати пяти, с орлиным профилем, наоборот, все больше молчал. Что-то внутри подсказывало Кольке, что это старший из сыновей Али, тот самый Резван. Чеченцы стали прощаться.

– Ассаламу Алейкум. Аллаху Акбар!

– Ва Алейкум Ассаламу. Аллаху Акбар!

– Иван! Поедешь с ними, – сказал Али, подозвав Селифонова, кивнув на загруженную «Ниву».

Ехали долго. Уже начинало светать, в сумраке проскочили какое-то село, потом долго петляли по извилистой горной дороге, миновали вброд несколько мелких речушек. Наконец машина, съехав круто вниз к реке, оказалась в каком-то мрачноватом узком ущелье. На берегу их уже ждали два боевика и семеро, судя по оборванной одежде и изможденным лицам, пленных.

Машину быстро разгрузили. Руслан сразу же уехал обратно, оставив растерянного Кольку на берегу среди чужих. Селифонов и остальные пленники, понукаемые «чехами», с мешками медленно побрели по берегу вдоль сверкающей на солнце речушки. За излучиной они свернули влево, вышли на ведущую вверх незаметную тропку и стали с трудом карабкаться в гору. Солнце было уже в зените, когда они вышли к лагерю боевиков. Это был небольшой лагерь, состоящий из десятка хорошо замаскированных землянок и нескольких пещер, скрытых в буковых зарослях. Кольку поместили в одной из землянок с боевиками. Среди боевиков было несколько наемников-арабов, встречались и хохлы. Была пара молодых снайперш в платках, мусульманок.

Командовал этим небольшим отрядом знакомый уже Кольке полевой командир Азиз, которого все в лагере боялись как огня за его неукротимый норов, за его жестокие разборки. Однажды Селифонов был свидетелем, как он на глазах у всех пристрелил араба за какую-то ничтожную провинность. Иногда над головой пролетали «сушки», бомбили где-то вдалеке. Азиз требовал от всех неукоснительно соблюдать меры маскировки.

С пленными Кольке заговорить не удавалось, солдат среди них было четверо, один из которых, какой-то припадочный с идиотской улыбкой, с шальными глазами. Остальные гражданские. Все обтрепанные, грязные, забитые, голодные. Над узниками постоянно измывались. Один солдат, не выдержав изуверских побоев, принял мусульманскую веру. Ему торжественно сделали обрезание и нарекли новым именем, Хамзат. Он выучил молитвы, стал молиться, как и боевики. Вооруженный длинной палкой он жестоко избивал бывших собратьев по несчастью. Пленникам приходилось пилить, колоть дрова, ходить за водой, копать землянки, таскать боеприпасы, провиант с берега реки в лагерь. Под горячую рук «чехов» Колька попадал редко, так как был сильнее и расторопнее остальных обессиленных заложников.

Дни становились теплее, появились мохнатые синие колокольчики сон-травы, зажелтели головки одуванчиков, на деревьях распустилась нежная листва, которая плотным зеленым непроницаемым ковром скрыла базу боевиков с неба.

В лагере появились новые пленники: два омоновца. Старший лейтенант с гематомой под левым глазом и черными от побоев губами; и сержант с разбитыми в кровь виском и затылком. Их поместили в соседнюю землянку. Колька видел, как молодые «чехи» жестоко издевались и унижали их. Особенно доставалось офицеру, широкоплечему крепкому парню, похожему на борца, с неукротимой злобой смотревшему на своих мучителей.

Через пару дней Кольке на распиловке дров удалось переговорить с новичками. Фамилия старшего лейтенанта из новосибирского ОМОНа была Гурнов. Офицер с болью поделился, как они с сержантом оказались в плену.

– Подбежала, браток, на рынке маленькая заплаканная малява. Плачет, надрывается, слезы ручьем, помогите дяденьки, родненькие! Мама умирает! Только вы сможете ее спасти! Успокойся, малышка, говорю! Сделаем все, что в наших силах! Где твоя мама!

– Вон там, в подвале умирает, дорогая мамулечка!

Трое нас было. Я, Саня, – Гурнов кивнул в сторону сержанта. – И майор Перфилов. Спускаемся в темный подвал, темень хоть глаза выколи. Тут нас и сделали как зеленых сосунков. Перфилов последним спускался, смикитил, да поздно было, начал стрелять, его сразу на входе положили. Очнулся я уже в машине с кляпом во рту, рядом Саня в крови. Потом в холодной сырой яме неделю продержали, суки. До сих пор башка гудит будто чугунная, но еще, слава богу, пока варит, а вот у Сани дела плохи. Голову, гады, ему проломили. Говорить совсем не может, только мычит. Пытается на земле веткой что-нибудь написать, но буквы путает, ничего не понять.

Колька с жалостью посмотрел на бледного сержанта, который, откинувшись и прикрыв глаза, отрешенно сидел в стороне у дерева. Вдруг Саня весь напрягся, и у него судорожно задергалась правая щека. Было впечатление, что он криво смеется, словно мим на сцене. Повернув к ним искаженное болью лицо, он сунул в рот большой палец, пытаясь сдержать судорогу дергающейся щеки. Из серых глаз, полных страдания, по грязным щекам текли слезы.

– Запоминай, братишка, внимательно слушай. Может, тебе еще доведется выбраться отсюда. Нам же все, п…дец! Убьют они нас! Как пить дать! Еще ни один омоновец из плена не вернулся. Один бы я попробовал еще дать деру или покрошить пяток гадов в капусту, если повезет. Но Санька не имею права бросить! Ты это, понимаешь?!

Бедного Санька убили спустя несколько дней, когда у него отнялась правая рука. Он уже почти не чувствовал ее, еле-еле шевеля онемевшими пальцами. Наполовину парализованный он стал обузой для «чехов». И они, не церемонясь, полоснув кинжалом по горлу, столкнули его с обрыва. Причем убил его не кто-нибудь, а четырнадцатилетний подросток, который под одобрительные возгласы боевиков сделал это «черное» дело спокойно, не тушуясь. Будто только этим и занимался всю свою короткую жизнь. В лагере подростков было трое: Махмуд, Умар и Шамиль. Они занимались с инструктором-подрывником, молодым арабом Гусейном. Учились у него минному делу, как закладывать фугасы, как ставить маскируемые растяжки, как подсоединять провода к детонаторам. То ли малограмотные пацаны были бестолковыми, то ли инструктор объяснял не совсем доходчиво, но подростки часто допускали ошибки, практикуясь на муляжах мин. Кольке как-то несколько раз довелось видеть, как Умар, убивший омоновца, сдавал экзамен по применению мин-ловушек. На одном из занятий он прикопал гранату без чеки и прижал рычаг сверху магазином от автомата, когда «рожок» потянули за веревку, рычаг сработал, и граната взорвалась. Потом он учился ставить маскируемые растяжки между деревьями, поместив «Ф-1» в разрезанную пластиковую бутылку или банку. Чтобы «эфки» взрывались мгновенно, им укорачивали замедлитель запала. Осторожно надпиливая пилкой и потом переламывая его. Подрывник часто неистово ругался, плюясь, выходя из себя, и раздавал подзатыльники, когда подростки путали провода или клеммы батареек. Иногда ученики араба исчезали на несколько дней, отправляясь на равнину минировать дороги, подъездные пути к блокпостам или к пунктам дислокации федеральных войск, и затем после диверсии вновь появлялись в лагере. Селифонова частенько использовали для оборудования схронов: нагружали его боеприпасами, медикаментами, продовольствием и в сопровождении кого-нибудь из боевиков он уходил далеко от лагеря, где они прятали груз в укромном месте, тщательно маскируя. О месте схрона, как правило, знал только один-два человека, Колька был не в счет, потому что он был очередной «овцой на заклание».

Кто-то из чеченцев, как-то проходя мимо будущей землянки, где копались заложники, окинул оценивающим взглядом крепкую фигуру старшего лейтенанта и предложил организовать борцовский турнир.

Мгновенно образовался на вытоптанной поляне широкий круг, на середину которого вытолкали омоновца. Против него на поединок вышел Рамзан, здоровенный волосатый детина. Скинув куртку и засучив рукава провонявшей от пота рубахи, он, криво усмехаясь в черную бороду, под смех боевиков пропел ласковым грудным голосом, приглашая Гурнова на схватку:

– Иды, иды суда, цыплонок! Я тэбэ сэчас буду бороть!

Они сошлись. Могучий Рамзан, у которого ходуном под мятой рубахой играли мускулы, крепко вцепился в одежду противника. Они долго топтались на месте, кружась по поляне, подымая пыль, мотая друг друга из стороны в сторону. У чеченца на лбу обильно проступил пот, редкие черные волосы на лысеющей голове слиплись. Слышались трубное сопение горца и тяжелое прерывистое дыхание Гурнова. Обессиленный в плену омоновец с трудом сдерживал напор массивного чеченца. Попытался сделать подсечку, но не удачно. Потерял равновесие и чуть не упал. Такого мастодонта, как Рамзан, разве собьешь с ног. Со всех сторон раздавались смех, советы, свист, подбадривающие возгласы. Все произошло очень быстро, никто ничего толком и не понял. Рамзан, которому надоела эта канитель, попер мощно вперед, чтобы обхватить и сжать соперника в своих могучих тисках, но стремительная атака обернулась неожиданным для него поражением.

Под натиском боевика старший лейтенант упал, увлекая того за собой, сделав прием, называемый в борьбе «мельницей». Бугай кувыркнулся, мотнув в воздухе ногами, грохнулся на землю словно куль, подняв облако пыли. И пока соображал, что же произошло, Гурнов применил болевой прием на руку. От боли кавказец взвыл и забился, словно раненый зверь в капкане. Что вокруг творилось! Невообразимый гвалт, гам, улюлюканье, свист.

К борцам подскочили двое боевиков, один из них ударил со всей силы ботинком омоновца в бок, другой ухватил его за голову и оттаскивал от сучившего ногами боевика.

Рамзан, от смущения покраснев, с трудом поднялся, охая, бормоча проклятия и поддерживая больную руку. В стороне несколько человек ногами избивали, сжавшегося в комок и прикрывшего голову руками, лейтенанта.

Полевой командир был явно раздосадован исходом схватки, он нервно постукивал пальцами по колену, выбивая дробь. Неожиданно хмурый взгляд Азиза наткнулся на бледного Кольку, который выглядывал из-за спин боевиков, наблюдая за борцами. Обернувшись, боевик что-то сказал молодому «чеху», стоящему за ним. Тот, окликнув Селифонова, вытолкал его к восседавшему на белой бурке Азизу.

– Хочешь жить? – вдруг задал вопрос Азиз.

Колька молча кивнул головой, исподлобья недоверчиво косясь на гогочущих вокруг боевиков.

– Убей его! И я тебя отпущу! Слово джигита! – улыбнулся тонкими губами полевой командир. – Азиз никогда не бросает слов на ветер, солдат!

Командир боевиков насмешливо глядел на уныло стоящего перед собой солдата в жеванном замурзанном бушлате.

– Гаджи! Дай ему оружие! – распорядился он.

Вновь появился Гаджи, молодой высокий парень с неприятным лицом и колючим взглядом, один из телохранителей Азиза. Он подвел рядового к избитому омоновцу, лицо которого превратилось в страшную кровавую маску.

– Сволочи-и! Говнюки! – хрипел старший лейтенант, сплевывая сгустки крови. – Стреляй, паря! Не бойся, на тебе крови не будет! Хорошее дело сделаешь, отмучаюсь! Все равно не жить!

Гаджи достал из кобуры «макаров», передернул затвор, извлек обойму и протянул «ствол» солдату. Наступила мертвая тишина. Селифонов неподвижно стоял посреди поляны с понуро опущенной головой. Его невзрачная мешковатая фигурка была похожа на клоуна. Потрескавшиеся сбитые пальцы судорожно сжимали и разжимали потную рукоять пистолета. Напряженные лица боевиков были устремлены на него, некоторые, улыбаясь, тихо переговаривались между собой.

– Слово джигита, – раздался за его спиной вкрадчивый голос Азиза.

Солдат вздрогнул как от удара хлыстом при этих негромко произнесенных в тишине словах. Колька поднял голову и оглянулся на Азиза. В больших серых глазах его была пустота. Они ничего не выражали. Они были неживые, это были глаза мертвеца. На лице растерянность, мелко дрожали бледные по-детски пухлые губы. Он хотел что-то сказать, но страх настолько сковал его, что из горла вырвался только слабый хрип. Страх сковал его, в горле пересохло. Его трясло, на лбу проступили грязные капельки пота. «Макаров» тянул вниз руку. Неожиданно Колька резко обернулся и вскинул руку по направлению Азиза. Но выстрелить он не успел, две автоматные очереди слились в одну…

Потом тела убитых сбросили в глубокое узкое ущелье, где шумел стремительный горный поток. И понесла их студеная река к «своим». Они плыли то вместе, то обгоняли поочередно друг друга, пока тело старшего лейтенанта на одном из перекатов не зацепилось за торчащую из-под воды корягу и не осталось за тем поворотом. Дальше Колька поплыл один, задевая за колючие прибрежные кусты, за камни, окунаясь восковым лицом в буруны, раскинув руки, словно парящая птица. На третий день его заметил и вытащил на берег щуплый белобрысый солдатик, шофер из артдивизиона.

Через месяц Кольку разыскала мать. Веру Владимировну после двух месяцев сплошных мытарств и скитаний по Чечне в поисках без вести пропавшего сына дорога привела в Ростов в 124-ю Центральную лабораторию медико-криминалистической идентификации Министерства обороны, где среди сотен неопознанных погибших солдат, она, наконец-то нашла своего мальчика, свою кровинушку. В отличие от других несчастных матерей, она опознала сына сразу. По татуировке на руке. Еще в шестом классе Колька, по уши влюбившись в девчонку со второго подъезда, сделал крошечную наколку «Марина».

Вера Владимировна и ее муж, как только узнали, что Колю послали в Чечню, места себе не находили. Все испереживались. Смотрели все выпуски новостей по телевизионным каналам и все репортажи оттуда. Собирали вырезки из газет, в которых было хоть малейшее упоминание о военных действиях в мятежной республике. А редкие письма, которые почему-то так долго шли от сына, они перечитывали помногу раз. О себе писал он скупо, все больше о своих товарищах. Как-то показали видеокадры, снятые боевиками, на которых был пленный изможденный офицер в наручниках. Его пинали ногой в живот, и он, повернув лицо в камеру, говорил разбитыми в кровь губами: «Мама, помоги. Сделай что-нибудь». Это произвело на Веру Владимировну неизгладимое впечатление, перед ее глазами днем и ночью стояло лицо молодого офицера, просящего помощи у матери. Не у кого-нибудь, а у матери. Не у вершащих судьбами народа и страны, бросивших его в эту кровавую бойню и забывших о нем, а у своей матери.

Замучила бессонница. Все валилось у нее из рук. Неожиданно Алексея Ивановича, ее мужа, положили в больницу, стало плохо с сердцем, инфаркт. Работа не клеилась. Коллеги по работе знали, что у сотрудницы сын на войне, муж в тяжелом состоянии, и с сочувствием и пониманием относились к ее страданиям. Неожиданно письма перестали приходить из Чечни. Она забеспокоилась, пробовала звонить по прямой «горячей» линии в Москву, там отвечали, все нормально, рядовой Николай Селифонов в списках раненых и погибших не значится. Она успокаивалась на некоторое время, а потом снова звонила. Но писем так и не было.

Громом среди ясного неба для нее был вечерний телефонный звонок одной женщины, матери сослуживца сына. Она-то и сообщила ей жуткое известие, что Коля пропал без вести. Об этом та узнала из письма своего сына. Вера Владимировна, тут же сорвавшись, поехала через весь город, чтобы собственными глазами прочесть эти страшные строки. Машина, на которой ехал ее сын, попала в засаду, устроенную боевиками. Среди убитых ее сына не оказалось…

Потом были звонки в воинскую часть, где служил Коля. Там подтвердили. Да, пропал без вести. Не теряйте надежду. Ведутся поиски.

Ведутся поиски! Кто его ищет? Кому он нужен? Рядовой солдат! Кому? Кроме нее! Этим, что ли? Наверху?

Она пыталась представить лицо пропавшего сына, но перед ее глазами стояло несчастное лицо того пленного избитого старшего лейтенанта, молящего о помощи. Он жалобно смотрел на нее и его кровоточащие губы шептали: «Мама, помоги! Сделай что-нибудь!»

Работа валилась из рук, она ничего не соображала, что делает. Похудела, осунулась, вечно заплаканные глаза. Весь коллектив переживал за нее.

Взяв отпуск без содержания, поехала в Чечню на розыски. Разрушенные дома, беженцы, военные, грязная ругань, лязг бронетехники… За время скитаний она встречалась с множеством людей, и с командиром батальона, в котором служил сын, и с солдатами, и жителями близлежащих сел, и с беженцами, и с боевиками. Всем показывала его фотографию, чтобы хоть что-нибудь узнать о судьбе сына. Но все безрезультатно. Коля исчез, как сквозь землю провалился. Ни малейшей ниточки, за которую можно было зацепиться.

Однажды, заночевав в одном из предгорных сел, в доме сердобольной чеченской семьи, она ночью почувствовала сильное тревожное сердцебиение, которое заставило ее проснуться, вскочить с лежанки и подойти к окну. Словно кто-то звал ее. За окном в холодном предрассветном сумраке мимо дома по дороге быстро промчалась легковая машина. По мере того, как удалялись звуки машины, так и биение сердца стало постепенно затихать. Что это было? Она не знала. «Может быть, знак свыше? Может быть, что-нибудь с Колей?» – мучил ее вопрос.

Если б она только знала, что в проехавшей мимо дома белой «Ниве» был ее единственный сын. Но этого она не узнает никогда.

Полковник провел Веру Владимировну в лабораторию. На одной из стен большой стенд с фотографиями военнослужащих под названием «Им возвращены имена». За компьютерами несколько офицеров-криминалистов и солдат. На экранах совмещенные изображения фотографий лиц и черепов. На столах, на полках под номерками кости и черепа. В углу у окна горько плакала молодая женщина в трауре. На экране компьютера перед ней лицо молоденького лейтенанта, почти мальчишки.

– Сережечка, миленький… – горько всхлипывала она.

– Работа у нас, Вера Владимировна, сами понимаете, трудная, специфическая. Но необходимая. Вернуть родным погибших солдат – наш долг. Не каждый может этим заниматься. Здесь нужны одновременно и чуткость, и железные нервы. У нас в основном служат профессионалы, а также проходят службу будущие медики, – сказал полковник, приглашая Веру Владимировну пройти в следующую комнату.

– В первую очередь нас интересуют переломы, рубцы, операции, татуировки. Какие приметы, вы говорите, у сына?

– У него на кисти левой руки была крошечная татуировка: «Марина». Вот на этом месте. А еще в детстве два пальца сломал на левой руке. Безымянный и указательный. В садике с качели упал.

– Это уже кое-что. Максим, посмотри по базе данных! Татуировка «Марина»! Кисть левой руки! – полковник обратился к старшему сержанту в очках, сидевшему за компьютером.

– А вы, присядьте, пожалуйста. Подождите. Заранее ничего обещать вам не могу. Работы много. Помощи же практически никакой. Лаборатория, сами видите, крошечная. Расширять нас не собираются. Боюсь, как бы вообще не закрыли.

– Есть, товарищ полковник! – откликнулся старший сержант. – Левая рука! Татуировка «Марина»! Номер…

Вера Владимировна уже ничего не слышала. Стены поплыли куда-то, все закружилось…

Он вернулся. Вернулся с войны, с жестокой, бессмысленной, никому не нужной кровавой бойни. Его встречали цветами, со слезами на глазах. Только это были не слезы радости, это были слезы скорби, это были слезы убитых горем матери и отца, девчонок, с которыми учился. Цинковый гроб с телом Кольки Селифонова на железнодорожном вокзале ждали автобус-катафалк и военком с курсантами, выделенными артучилищем.

Content

Сергей Аксу
Возвращение Кольки Селифонова