Сергей Аксу

Самурай

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Ревущую БМП подбрасывало на ухабах, мотало из стороны в сторону по разбитой вдрызг дороге; она клевала носом, натужно попыхивая вонючим выхлопом. Карай, Приданцев и сержант Головко возлежали на замурзанном полосатом матраце, разостланном на броне рядом с пушкой. Сзади, упираясь сапогами в притороченное бревно, уткнувшись обветренными отрешенными лицами в отсыревшие поднятые воротники, сиротливо притулились фигуры Секирина, Привалова и Самурского. Колонна с плановой «зачистки» возвращалась домой. Карай, навострив уши, смотрел то на серый безжизненный лес по краям дороги, то на маячивший перед «бээмпешкой» урчащий «Урал», который то и дело юзил по жидкой грязной дороге. Кобель, изредка поворачивая голову к Приданцеву, тыкался холодным влажным носом в рукавицу кинолога. Он чувствовал, что они возвращаются на базу. Но не знал, что до базы он так и не доедет, как и ласковый «собр» Савельев, как и несколько «вованов», устроившихся на броне идущих следом «бэшек». Что через пару минут, вон за тем поворотом, колонну ждет огненный смерч.

Виталька Приданцев широко открытыми глазами на обоженном лице безучастно смотрел в пустоту и монотонно мычал. Лейтенант Капустин, перевернув его на спину, трофейным кавказским кинжалом вспорол окровавленный, обгоревший рукав бушлата и наложил ему жгут выше локтя.

– Укол давай! Да быстрей же! Чего телишься?! – прикрикнул он на прапорщика Филимонова, который, прижимаясь всем телом к опорному катку, трясущимися руками копался в сумке. У него под ободранным «шнобилем», как у кота во время драки, в разные стороны топорщились рыжеватые усы и подергивалась щека.

– Перевяжи культю! Да как следует! И отсюда никуда! Понял? Носа из-за «коробочки» не высовывайте!

– А ты куда?

– Я попытаюсь до «бэтра» добраться! Почему молчат, паразиты!

– Хана, Паша! Всем хана! – твердил прапорщик.

– Не бзди, Филимонов! Прорвемся!

– Куда, Паша?! Обложили как волков! Со всех сторон! Всем п…дец!

– Не каркай, Филя! До «вертухов» продержаться бы! – прокричал под грохот гранат, визг и звяканье осколков о броню Капустин на ухо распластавшемуся рядом прапорщику.

Чуть поодаль от БМП валялся сильно опаленный труп кобеля Карая с разорванным в клочья брюхом. С «бэтээра» как-то нервно, с паузами, заработал «КПВТ», вслепую, наугад прощупывая свинцом окружающие холмы. Яростный огонь «духов» вновь прошелся по центру колонны, где находились «Уралы». Пулеметные трассы хаотично ковыряли грязь, с остервенением вгрызались в обочины, неистово молотили по броне, разбивали фары и лобовые стекла в искрящуюся труху, безжалостно кромсали борта и крылья, пытаясь достать смертоносным жалом укрывшихся бойцов. То здесь, то там с гулом рвались «воги». Вокруг все горело, тряслось и громыхало. Пылала зигзагами разлившаяся солярка, коптили скаты, едкий черный дым от которых стелился над заблокированной колонной. Часть «чистильщиков», отстреливаясь, залегла за бронетехникой и «Уралами», другая нашла спасение в кювете.

Рядовой Самурский, как и многие, лежал в придорожной канаве, прикрыв голову автоматом, прижавшись щекой к рыжей, похожей на дерьмо, глине. Ромка сопел, как загнанная лошадь. В голове стоял сплошной звон, неистово стучало сердце, выпрыгивая из груди. Под ногами хлюпала холодная жижа. Комья грязи, осколки и пули со свистом проносились над головой.

«Неужели все? Амба? Неужели никогда больше не увидит он ни Светки, ни близких, ни друзей, ни родного города?» – пронеслось у него в голове. Он представил, как его, завернутого в шуршащую фольгу, молчаливые солдаты грузят в кузов машины.

«Вот дурак, чего в институте не училось! Теперь приключений на свою жопу выше крыши!» – думал Ромка.

В политехнический институт, в отличие от своих сверстников, он поступил без особого труда. Учебой там себя дюже не утруждал, так как науки ему всегда давались легко. Да вот, лень-матушка сгубила. Вместо того чтобы ездить регулярно в институт на занятия, он предпочитал подольше понежиться в постели, поболтаться по тусовкам, погонять музыку на полную катушку. Бедные соседи, как они еще не оглохли. И вот подошла пора сдачи зачетов и экзаменов. Тут-то все и началось. Преподаватели будто сговорились, все, как один. Тем, кто аккуратно посещал лекции и лабораторные, экзамены и зачеты поставили, можно сказать, «автоматом». А с тех, кто прогуливал и отлынивал от занятий, драли три шкуры. Ромка тоже попал в тот «черный список». Не помогли, ни его цепкий изворотливый ум, ни последние две недели перед экзаменами, на протяжении которых он усиленно готовился. Педагоги постарались отыграться за неуважение к их труду. Сессия для него закончилась плачевно. Вышибли его с треском с первого курса за несданные «хвосты». Не успел он прийти в себя после изгнания из храма науки, как принесли повестку из военкомата…

Еще утром, когда тащились по туманной горной дороге на эту, будь она проклята, зачистку в аул Ялхой-Мохк, у него было нехорошее предчувствие, что сегодняшний день скверно закончится. Так и случилось! Возвращаясь, угодили в засаду! До дембеля всего-то ничего! Кот наплакал! И на тебе!

– Суки! Гады! – застонал парень от бессильной злобы. Зверея, вцепился зубами в засаленный рукав. – Мразь черножопая! Сволочи! Своло…

Неожиданно рядом вздыбилась земля, дохнув жарким дыханием, окатив брызгами и крошкой. Солдата ударило в бок и словно каленым железом прожгло чуть ниже «броника», чиркнув по пряжке. Он почувствовал, как что-то горячее заполняет пах.

– А-а! А-а! – Ромка выпустил автомат и, не зная, куда деваться от нестерпимой режущей боли, сполз вниз. Пальцы судорожно скребли землю, между ними выдавливалась, как крем от торта, липкая земля вперемешку с опавшими листьями. Рядом кто-то дико кричал. Подняв голову, он увидел, как, развернувшись к нему, прапорщик Сидоренко меняет «рожок». У его ног, уткнувшись окровавленным лицом в землю, притулился кто-то из сержантов. То ли Афонин, то ли Елагин. Из-за хрипящего сержанта куда-то мимо Романа смотрели неподвижные обезумевшие глаза рядового Свистунова, «душок» сжался в комок и что-то шептал побелевшими губами. В покрытом цыпками кулаке он сжимал маленькую потертую иконку на шнурке. По замурзанным щекам, оставляя борозды, текли слезы.

– Пи…дюлей захотел?! Бери автомат, сука! В лобешник дать?! – накинулся на «молодого» снайпер Кныш, пихая того сапогом в зад и замахиваясь прикладом разбитой «эсвэдэшки».

– Ахмеды, мать вашу, всю оптику изуродовали, мерзавцы! – ругался он, не обращая внимания на стрельбу и грохот вокруг.

Слева дружно огрызнулись пулеметными очередями «собры». Сквозь гул донеслось знакомое стрекотание «вертушек». Над колонной пронеслись два «Ми-8» из группы огневой поддержки, развернувшись, они вдарили «нурсами» по серым вершинам.

– Степан! Живем! – крикнул старший лейтенант Колосков подползая к «бээмпешке», за которой лежали «собры».

– Савла убили! – проорал ему оглохший от взрывов Исаев, высовываясь из-под «звездочки» БМП. Он был весь ободран и грязен, как трубочист. При взрыве его выбросило из кузова, и он неудачно упал лицом в месиво разбитой дороги, сломав при этом два пальца на правой руке. Безымянный и мизинец наполовину ушли внутрь ладони, теперь вместо них были какие-то жалкие, желтые от курева обрубки. Ухватив торчащие фаланги, Степан рывком вернул их на место. Но пальцы в разбитых суставах уже не слушались. Кисть опухла и превратилась в маленькую мягкую подушку. Не обращая на это внимания, «собровец» короткими жалящими очередями сдерживал огневые точки противника.

– Братухи не видел?!

– Виталька с Тимохиным по кювету в хвост подались, с фланга хотят «нохчей» обойти!

Вертолеты дали залп ракетами и прошлись по зарослям плотным огнем из пулеметов. Когда один из них, отстрелявшись, выходил из атаки на вираж, в пике входил другой, накрывая «воинов аллаха» очередным залпом, не давая тем прийти в себя. «Ведущий» развернулся боком, и по укрывшимся боевикам, сея смерть, ударил закрепленный на растяжках в дверном проеме «АГС-17». Веер разрывов прошелся по кустам и деревьям, за которыми укрылись нападавшие, выкашивая все живое вокруг. Второй «Ми-8МТ», барражируя в стороне, обнаружил новую цель и саданул ракетами по замаскированным в низине двум «Нивам». Одна вспыхнула, как сухой соломенный сноп, белая же с водителем кувыркнулась вверх колесами…

Над атакованной из леса колонной «вованов» стелились клубы едкого черного дыма. Один из вертолетов приземлился на дорогу взять раненых и «двухсотых». Другой же продолжал кружить над лесом, высматривая цель.

Колосков продрался через кусты, в ложбинке чадила, лежащая на боку, белая «Нива». Тут же валялся окровавленный труп боевика в камуфляже. Немного поодаль горела груда исковерканного металла, когда-то бывшего автомобилем. «Собровец», настороженно оглядываясь по сторонам, приблизился к «Ниве», из-под нее торчало туловище придавленного, но еще живого боевика, который, видно, не успел выскочить из машины. Тонкие белые пальцы его судорожно впились в землю, один глаз на окровавленном лице неотступно следил за движениями «собровца», из-под сдвинутой набекрень шерстяной шапки виднелась копна светлых волос.

«Снайперша! Сука!» – мелькнула мысль, Квазимодо, не раздумывая, нажал на спуск. Короткая пулеметная очередь отозвалась эхом. Подошел поближе. Так и есть! Вон она! Зачехленная винтовка с оптическим прицелом, что уперлась дулом в превратившийся в ледяную кашу триплекс лобового стекла. Осмотрелся вокруг. На редких островках подтаявшего снега были четко видны удаляющиеся в лес следы.

– Ушел падлюка! – Игорь сплюнул в сердцах и сорвался с места, махнув рукой показавшимся из зарослей слева Тимохину и Виталию Исаеву. Он бежал, внимательно всматриваясь во враждебный лес. Под ногами в проталинах шуршали прошлогодние опавшие листья, брызгами разлетался ноздреватый снег. Неожиданно он увидел впереди меж деревьями мелькающий силуэт. Квазимодо, не теряя осторожности, прибавил скорости. Бежать с «ПКМом» наперевес было крайне неудобно. Может, бросить, мелькнула у него вдруг шальная мысль. Иначе, не догонишь! Вот уже показалась спина в кожаной коричневой куртке бегущего боевика. Оружия у него в руках не было.

«А черт с ним! В случае чего «макаров» выручит», – подумал Игорь, на ходу освобождаясь от пулемета. Словно тяжеленный камень с себя сбросил. Бежать стало намного легче. Расстояние между ними неуклонно сокращалось.

Запыхавшийся взмокший боевик, услышав за собой топот преследователя и треск ломающихся веток, быстро оглянулся. Увидев, что за ним гонится невооруженный враг, остановился, тяжело переводя дух. Он был крепкого сложения, ростом не ниже Колоскова, на вид ему было, наверное, чуть больше тридцати. Небрит. Открытое лицо. Орлиный нос. Можно сказать, красавец. Таких бабы любят. Его даже не портил небольшой шрам над левой бровью. Черные большие глаза внимательно следили за «собровцем», который, догнав врага, настороженно приближался.

В руке чеченца матово блеснул клинок. Колосков, тяжело дыша, стоял в трех метрах напротив боевика и смотрел куда-то сквозь него. Правило каратиста: никогда не смотри противнику в глаза. Про «макаров», который покоился в кобуре на поясе, он даже и не вспомнил.

– Ну, что, падла! Отбегался? – невольно вырвалось у запыхавшегося от бега Игоря. Пот капельками проступил на его прокопченном лице.

В ответ из пересохшей от бега и волнения глотки «нохчи» вырвался хрип. Квазимодо сделал шаг вперед. И они закружились вокруг друг друга, выжидая, кто первый совершит роковую ошибку, которая будет стоить кому-нибудь из них жизни. Неожиданно, где-то в стороне, чередуясь, громко затакали пулеметы, прогремел взрыв гранаты. Это и послужило сигналом к атаке. Боевик, не выдержав нервного напряжения, рванулся вперед, сделал резкий выпад ножом и нарвался на нокаут: Колосков, стоящий перед боевиком с опущенными руками, отклонившись корпусом в сторону с линии атаки, встретил его молниеносным ударом в лоб. Коронный удар тыльной стороной кулака прошел на «отлично». Произошло сложение сил. Отключившийся чеченец выронил клинок, ноги в коленях подломились, и он рухнул на землю. Колосков быстро обыскал врага, кроме ножа другого оружия при нем не оказалось. Вытянув у пленного ремень из спущенных штанов, сделал вложенную петлю и рывком затянул ее на руках у подопечного.

«Теперь хрен освободится без посторонней помощи», – подумал Колосков, пропуская конец ремня противнику между ног. Вот «таким Макаром» он и приволок пленного «чеха» к разгромленной на горной дороге колонне, держа его как шавку на привязи. Идти пришлось медленно, потому что ноги у «чеха» путались в спущенных ниже колен штанах, а ремень больно врезался в мошонку.

Мрачный Сафронов с «акаэсом» в руке обходил разгромленную колонну. Потери были значительные: сгорели два «Урала», подорвался на радиоуправляемом фугасе головной БМП, чадил покореженный БТР, из которого чумазые бойцы спешно извлекали боекомплект. Двое убитых, одиннадцать раненых, из них трое тяжело. Перед «Уралом» в колее у пробитого горящего ската накрытый потрепанным бронежилетом в луже крови покоился безголовый «двухсотый», младший сержант Мамонов. В кювете с раздробленными ногами, вниз лицом – «собровец»» Савельев. Видно, он пытался из последних сил отползти от горящей машины, прячась за стелющейся гарью, когда его настигла снайперская пуля, попавшая ему в спину.

– Раненых и «двухсотых» на борт! В темпе, сынки! В темпе!

«Ми-8» приземлился в метрах двухстах за поворотом прямо на разбитую дорогу, более подходящей площадки не нашлось. Пилотская кабина провоняла пороховым дымом, под ногами на полу звякали, шуршали стреляные гильзы.

– Ромчик, потерпи, старик! Уже близко! – Старшина Баканов, задыхаясь, успокаивал Самурского, которого с трудом тащили к вертолету. Заляпанные сапоги солдат скользили, чавкали и разъезжались на мокрой глине. У Ромки при каждом их шаге темнело в глазах, все внутри переворачивалось, разрывалось на части. Словно бритвой осколком ему располосовало бушлат и распороло брюшину. Если бы он не зажал ладонями живот, кишки вывалились бы наружу. Его наспех запеленали, обмотав бинтами вокруг туловища, и поволокли к вертолету.

– Братцы! Братцы, смольнуть дайте! – прохрипел он из последних сил, слезы текли по щекам, оставляя гряные дорожки. – Помираю…

– Ты чего, Самурай, удумал? Я те помру! Пачку-то живо начищу! – пригрозил вспотевший контрактник Головко, громко сопя носом.

Черномазый, как негр, пулеметчик Андрюха Секирин в разорванной на груди «разгрузке», прикурив, быстро сунул «примину» раненому в потрескавшиеся губы. Но Ромка потерял сознание, голова свесилась на бок, окурок выпал изо рта и, упав, затлел на воротнике бушлата. Он уже не слышал: ни гулко громыхающих солдатских сапог в грузовом отсеке «Ми-8», когда загружали «двухсотых» и раненых; ни четырехэтажного мата бортмеханика, обнаружившего свежие пробоины в обшивке фюзеляжа; ни протяжных стонов майора Геращенко, раненого в бедро; ни гудящего рокота винтокрылой машины.

Пришел в себя Роман уже в госпитале на операционном столе, когда ему вводили в полость живота дренажные трубки. Ему повезло: внутренности оказались целы. Осколок лихо резанул ему поперек живот, по счастливой случайности не задев внутренних органов. Очнувшийся солдат лежал под капельницей совершенно обнаженный, «в чем мать родила», и чувствовал себя не в «своей тарелке». Вокруг сновали и возились с ним две молоденькие симпатичные медсестры, одна светленькая с длинными волосами, другая – темненькая, с короткой стрижкой, в зеленой операционной пижаме.

– Прикройте парня, а то замерзнет! Вон уже гусиной кожей покрылся! Нечего мужскими прелестями любоваться, бесстыжие! Налюбуетесь еще! – сердито прикрикнул на них седоватый хирург в очках, моя руки под краном.

Ромка прикрыли простыней.

– Ну, как дела, Самурай! – спросил доктор, склонившись над ним.

– Откуда вы знаете, что я Самурай? – еле ворочая пересохшими губами, тихо прошептал Ромка.

– Ну как же, Окаяма-сан, тебя же с «харакири» доставили! С распоротым брюхом, кишки все снаружи были. Теперь ты у нас Самурай. Крепко тебе повезло, приятель! Считай, в рубашке родился! Если б не сальник, «край» тебе, паря!

– Какой еще сальник? Что это такое? – спросил парень.

– Это, мой дорогой, такая жировая стенка, которая несет защитную функцию, прикрывает собой кишечник. Вот он-то и спас тебя. Конечно, мы его немного укоротили без твоего согласия. Подрезали поврежденные части. Подлатали, одним словом.

На третий день Романа из реанимационного отделения медсестры привезли на «каталке» в общую палату, где было ему приготовлено место у окна.

«Здравствуйте, дорогие мои, мама, бабушка и Танюшка! Пишу вам из госпиталя. Простите, что так долго не писал. Не хотел расстраивать вас, что в Чечню отправили. Только, пожалуйста, ради бога, не беспокойтесь. У меня все хорошо, все цело. И руки и ноги. Царапнуло слегка осколком по пузу, но ничего страшного, уже передвигаюсь потихоньку. На днях обещали снять швы. Доктор говорит, что я родился в рубашке, обещал через пару недель выписать. В апреле буду уже дома. Если будет звонить Денис, ему привет от меня передайте.

В палате, кроме меня, еще пятеро раненых. Двое ребят-саперов из Грозного, десантник, «омоновец» и кинолог наш, Виталька Приданцев. Все они, в отличие от меня, с тяжелыми ранениями. У Витальки левую кисть взрывом гранаты оторвало. Кирилл и Андрей подорвались на радиоуправляемом фугасе, когда разминировали дорогу у блокпоста в Старопромысловском районе, в Грозном. Десантнику Лехе Бондаренко в горах пуля попала в грудь, пробив бронежилет; очнулся он в сугробе и всю ночь полз, пока его наши не подобрали. Обмороженные пальцы на ногах ему ампутировали. Он хорохорится, хотя ему не лучше других. Сержант Сашок из челябинского ОМОНа, попал в засаду на Аргунской дороге. Его придавило подбитым «бэтээром», раздробило кости. Лежит весь закованный в гипсовый панцирь, да еще и шутит по этому поводу. Говорит, что стал похож на мумию египетского фараона. Теперь его Рамзесом все кличут. Это главврач Евгений Львович его так назвал, он всем здесь прозвища дает. У меня кличка – Самурай, из-за шрама на животе. Есть в отделении еще трое «гладиаторов» из соседней палаты, бродят по коридору с торчащими навесу загипсованными руками. Пацаны в палате отличные. С ними не соскучишься. Вот только с Виталькой проблемы. Совсем ему плохо. Депрессия у него жуткая. Боимся за него, как бы чего с собой не сотворил. Ни с кем не разговаривает, целыми днями лежит, отвернувшись к стене. Его никто не трогает. Когда с ним пытаются заговорить, у него на глазах наворачиваются слезы, и он весь заходится от рыданий.

Виталю сегодня ночью приснился сон, все Карая звал. Это овчарка его. Утром проснулся, а вместо левой руки, на которую поводок наматывал – культя. Страшная истерика с ним приключилась. Лежит на койке, слезы рекой льются, мычит что-то невразумительное, что есть силы колотит здоровой рукой по спинке кровати. Вырвал катетер из вены, простынь вся в крови. Не знали, что и делать. Сбегали, позвали медсестру. Прибежала Таня, обняла его, прижала крепко его голову к груди. Стоит перед ним, что-то шепчет ему тихо, ласково целует в макушку, вздрагивающие плечи и спину поглаживает. Когда он притих, бедолага, увела его на перевязку. Потом я покурить вышел, смотрю, они в конце коридора у окна рядышком, прижавшись, сидят. А светлые волосы у Татьяны в солнечных лучах серебром отливают. Словно какой-то волшебный светящийся ореол вокруг ее головы, как у святой. У нас все поголовно в нее влюблены. Спустя полчаса привела Витальку, глядим на него, совершенно другой человек перед нами. Преобразился весь. Вечером накололи его транквилизаторами; вот теперь лежит, сопит в отключке. Таня, сестричка, говорит, что главврач уже вызвал из Саратова его родителей».

Ромка опустил онемевшую руку с шариковой ручкой и устало прикрыл глаза. Почувствовал, как пульсируя, кровь горячей волной побежала по венам, как пальцы охватило приятное покалывание.

– Под Элистанжи блокировали отряд какого-то Абу, то ли Джафара, то ли Бакара, из наемников, – донеслось до него откуда-то издалека. Это воспоминаниями с ребятами делился Алешка Бондаренко.

– В лощине боевики накрыли минометным огнем «вэвэшный» батальон, который с фланга на них здорово напирал. Прижали «вованов» шквальным огнем к земле, ни голову поднять, ни высунуться. Они, мечутся, тыкаются, как слепые котята. Вопят, помощи просят. «Батя» нас вперед бросил, на выручку БОНа. Тут «вертушки» налетели. Видимость нулевая. Туманище. Лупят «нурсами» куда ни попадя, «огневая поддержка» по-нашему называется. Того и гляди, зацепят своих. Потом «сушки» появились, бомбить стали. Комбат матюгами их кроет по рации на чем свет стоит, а они дубасят, дубасят.

Content

Сергей Аксу
Самурай