Леонид Алексеевич Филатов

Игра в «замри»

Игра в «замри»

Как мокрый куст сирени, тяжела

Как мокрый куст сирени, тяжела,

Над станцией качалась тишина,

Пустая и дремотная донельзя…

И вдруг – экспресс «Москва – Владивосток»

Взошел, как ослепительный росток

Из светового зернышка тоннеля!

Экспресс, он эту ночь разворожил,

Как палкой угольки, разворошил

Взаимосвязь заборов, стен и кровель.

Прошла минута, и остыл тоннель…

И странным сгустком бликов и теней

Над станцией возник девичий профиль…

Но это в прошлом. А теперь пора

В один из понедельников, с утра,

Пересчитать накопленные даты

И, кроме добрых встреч и умных книг,

Подробнее припомнить некий миг,

Отмеченный неясностью утраты…

И сквозь валежник разных мелочей

Тот давний миг забрезжит, как ручей,

И тут уж не до сна тебе, философ!..

Уже зима. И на дворе мороз.

И под столом уютно дремлет пес,

Патлатый и седой, как Франц-Иосиф…

Но вот, не в силах сам себе помочь,

Ты все воспоминанья гонишь прочь,

А часовая стрелка целит в полночь…

Бессильна память. Бесполезна злость.

Одно понятно: что-то не сбылось,

Но что, когда и где – уже не вспомнишь…

1963

Гурзуф

Светлеет море. Отступают страхи.

И можно услыхать за три версты,

Как треснул ворот пушкинской рубахи

От хохота стихов и духоты…

Минута – и луна в притихших травах

В исполненный торжественности миг

Откроет, как провинциальный трагик,

Напудренный величественный лик.

Здесь все конкретно, крупно и несложно —

Из моря, скал и пляжного песка…

Здесь в истину поверить невозможно —

Настолько эта истина близка.

Зато дана возможность в этом мире

Все заново осмыслить и понять,

И вдруг, узнав, что дважды два четыре,

Впервые удивиться, что не пять!..

Ах дважды два?.. Не может быть сомненья!.

Пусть так. Но здесь всегда бестактен тот,

Кто в этом пустяковом откровенье

Открытья для себя не признает.

Вот истина… Она подходит ближе…

Спеши всплеснуть руками, тугодум!

Здесь «дважды два» нуждается в престиже,

Как только что пришедшее на ум.

…А женщина глядит не понимая…

Она в своем неведенье права.

И я шепчу ей на ухо: «Родная!»

И каждый слог в отдельности: «Род-на-я!»

И медленно, по буковкам: «Р-о-д-н-а-я!»

…О Господи, какие есть слова!..

1963

Весенний этюд

И ветка в темноте хрустит и гнется,

И громоздятся сонные грачи,

И разом все невидимые гнезда

Тревожно зажигаются в ночи.

Чердачный кот, неряшлив и печален,

С усталой морды стряхивает сны,

Бредет смешной и маленький, как Чаплин,

В индустриальном грохоте весны…

1964

Застенчивая синенькая будка

Застенчивая синенькая будка

Поеживаясь зябнет на ветру…

Кассирша улыбается – как будто

Раздаривает пропуски в Весну…

…Хотите поглазеть на акробата?

Вот он идет свободно и легко,

И яркий луч, как желтая заплата,

Устроился на выцветшем трико.

Могучая весенняя крамола

Его к прыжку подталкивает вдруг,

Но тесен акробату, как камора,

Для выступленья выделенный круг.

Вот он, во власти юного азарта,

Вниманием толпы смущен и горд.

Пульнул себя в немыслимое сальто

Коротким, словно выстрел, «алле-гоп!».

…Довольно вам завистливо коситься,

И если счастьем вы обделены,

Купите на полтинник у кассирши

Совсем немного цирка и весны…

1964

Неужто не гложет вас чувство вины

Э. Скляру

Неужто не гложет вас чувство вины,

Седые газетные олухи?

Ведь это по вашей вине пацаны

Повально шагают в геологи…

Юнцам желторотым вас ставят в пример

Какого-то дьявола ради!

Завидно вы врете, на южный манер,

Как старый пройдоха Саади.

Не лезьте в кумиры, прошу вас добром, —

Сюда вам дороги закрыты!

Напрасно вы держите грудь колесом

И прячете радикулиты.

Я знаю, что только лихие пески

Виною болезням и бедам,

Но юные судьи вас примут в штыки,

Как только узнают об этом.

Узнают, что вам не противен уют,

Что лакомки вы и обжоры,

Что все вы женаты и вам не дают

Курить деспотичные жены…

И все-таки вашей дорогой пойдут

Семнадцатилетние мальчики:

В их души заброшены и прорастут

Порочные зерна романтики!..

1964

Романтики

Романтики, смолите ваши мачты

И задавайте корму лошадям.

Моряк из Ливерпуля,

Идальго из Ламанчи

Кочуют по морям и площадям.

Но мир бродяг неверен и обманчив,

Не верьте в их веселое житье:

Дрожит, как тощий мальчик,

Распятое на мачте

Измученное мужество мое.

Мой друг совсем не думает о смерти,

Но, зная, как спасти меня от бед,

Он молча даст мне сердце,

Возьмет и вырвет сердце —

Спокойно, как троллейбусный билет.

И детям пусть когда-нибудь расскажут

От бед убереженные отцы,

Что, в общем, и у сказок,

Таких счастливых сказок,

Бывают несчастливые концы.

1965

У той страны не существует карты

У той страны не существует карты,

Она – как старый кукольный театр.

Там встретит нас шарманщик папа Карло,

Наговорит приветственных тирад.

Как водится, предложит нам раздеться

И скажет: «Утомились – не беда!

Сегодня вы вернулись в ваше детство

И пусть сегодня будет, как тогда.

Оставьте здесь газеты и окурки,

И сплетни о житейских пустяках…»

Старик великолепен в новой куртке

И в полосатых радужных чулках.

Он все смешает – годы, дни и числа,

А возраст вообще сведет на нет —

И будет счастлив тем, что получился

Крамольно-озорной эксперимент.

Он будет рад, что мы не пьем касторки

И видим по ночам цветные сны,

Что наши повзрослевшие восторги

Исполнены все той же новизны.

Потом, как в детстве, радостен и светел

Растает он в волшебном далеке.

Как в детстве… Но тогда я не заметил

Заштопанную дырку на чулке…

1965

Баллада о началах

Несложен мир. Совсем несложен —

Мир прост. Он, в принципе, таков,

Что может быть легко разложен

На мудрецов и простаков.

Мы – простаки. Мы в жизнь бежим.

Мы верим в хлеб, в любовь и в книги.

И не подсчитываем миги,

Что составляют нашу жизнь.

И год, как день… И день, как миг.

Мы жмем сквозь беды и невзгоды

И экономим чьи-то годы

За счет непрожитых своих.

А мудрецы глазеют вслед,

Их жизнь скупа и неразменна —

В ней ни рассвета, ни разбега,

Ни взлета, ни паденья нет.

Жизнелюбивы и юны,

Они хохочут, как фальстафы,

Но их начала, как фальстарты, —

Однообразны и скучны.

Не знать бессонниц. Пить до дна.

И жить, сомненьями не мучась.

Неужто это все же мудрость?

Неужто все-таки она?..

Неужто можно тот же путь

Пройти спокойно и без спешки?

Неужто скажет кто-нибудь,

Что не Колумбы мы, а пешки?..

Неужто с жертвенным огнем

Несемся мы, как дурни с торбой,

Дорогой хоженой и торной,

Где без огня светло как днем?..

Остановиться ли? Остаться?

Но в нас бесчинствует азарт:

Уж коль рванули мы со старта —

То нам никак нельзя назад.

Мы выдыхаемся, устав, —

Мы – жертвы глупого азарта, —

Но, умирая, шепчем: «Старт!»

И верим: не было фальстарта!..

1965

Ну вот наконец закончился итоговый ваш урок

Ну вот наконец закончился

Итоговый ваш урок,

И вот, обретая отчество,

Шагнули вы за порог.

Не знает никто, не ведает,

Кем быть и куда спешить…

Пусть кто-нибудь посоветует:

Как дальше на свете жить?..

Задай-ка свои вопросы вы

Любой из ученых глыб —

Ньютоны и Ломоносовы

Ответить вам не смогли б!..

Учебники до сих пор малы,

Чтоб все это разрешить,

И нету в природе формулы,

Как надо на свете жить.

Из тыщи людей, наверное,

Найдется один чудак,

Который в одно мгновение

Расскажет нам, что и как.

Как надо ходить по улице,

Как надо варить и шить.

Но знает ли этот умница,

Как надо на свете жить?..

1965

Моря гудят криком чаечным

Моря гудят криком чаечным

Яростней ярмарки.

А в них не спят – в них качаются

Ялики, ялики…

Вдоль по пляжу шествует она —

Нефертити, царская жена.

И в смешной панаме рядом – он,

Неприлично толстый фараон.

На солнце блестит как фара он.

В папы ей годится он.

Конечно же ей не пара он —

Фараон, фараон.

Суматошный город Коктебель

Был счастливым несколько недель.

И пеклись на солнце валуны,

И глядели в море пацаны…

Моря гудят криком чаечным

Яростней ярмарки.

А в них не спят – в них качаются

Ялики, ялики…

1965

Апельсины цвета беж

У окна стою я, как у холста:

Ах какая за окном красота,

Будто кто-то перепутал цвета,

И Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

По мосту идет оранжевый кот,

И лотошник у метро продает

Апельсины цвета беж.

А в троллейбусе мерцает окно,

Пассажиры – как цветное кино.

Мне, товарищи, ужасно смешно

Наблюдать в окошко мир.

Этот негр из далекой страны

Так стесняется своей белизны,

И рубают рядом с ним пацаны

Фиолетовый пломбир.

И качает головой постовой,

Он сегодня огорошен Москвой,

Ни черта он не поймет, сам не свой,

Будто рыба на мели.

Я по улицам бегу, хохочу,

Мне любые чудеса по плечу,

Фонари свисают – ешь не хочу, —

Как бананы в Сомали.

У окна стою я, как у холста:

Ах какая за окном красота,

Будто кто-то перепутал цвета,

И Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

По мосту идет оранжевый кот,

И лотошник у метро продает

Апельсины цвета беж.

1965

Просто так

Помнишь парк в Останкино?

Сколько там оставлено

Горестей и радостей

Просто так.

Что болело вечером –

Мы наутро вылечим,

И сердиться незачем

Просто так.

Ты сказала просто так,

Улыбнулась просто так,

Что все это – просто так,

Просто так.

Все, что было просто так,

То и сплыло просто так

Пеной с мыла – просто так,

Просто так.

Хочешь сказку, девочка?

Мир в руках – как денежка,

Никуда не денешься

Просто так!

На потеху городу

Скомороху голому

Отрубают голову –

Просто так?

Солнце светит – просто так?

Дождь и ветер – просто так?

Все на свете – просто так,

Просто так?

Забывают – просто так?

Изменяют – просто так?

Убивают – просто так,

Просто так?

А с любовью, девочка,

Что только не делают:

И за косы, бедную, –

Волоком…

Умирая, светится

Узница Освенцима,

А над ней – рыдающий

Колокол.

Дачи в Рузе – просто так,

Яхты в Ялте – просто так,

Рынки в Риме – просто так,

Просто так?

Будь беспечной, девочка!

Жми к конечной, девочка!

Жизнь конечно, девочка, –

Просто так:

Забываем – просто так,

Убиваем – просто так,

Изменяем – просто так,

Просто так.

Ветры в марте – просто так,

Волны в море – просто так,

Войны в мире – просто так,

Просто так.

Мадьярская корчма

Петру Вегину

Не дьявол ли пошаливал,

Дома окрест пошатывал,

В печах середь зимы

Выветривал дымы?

И речки завораживал,

Да так, что замораживал,

И скрадывал в горсти

Охотничьи костры?..

И вдруг, как око красное,

Январское, дикарское,

Ледком обведено —

Горит в ночи окно!

То сыром, то мадерою,

То скрипочкой мадьярскою

Вас потчует корчмарь,

Ядреный, как январь.

Покуда ночь не кончится,

Корчма жаровней корчится,

Плеща, как угли, в снег

Рыдания и смех.

Все, что болело вечером,

Мы здесь наутро вылечим.

Но утром тишина

Похмельно тяжела.

И где-то в снежных заметях,

Спокойным солнцем залитых,

За тыщей белых верст

Аукнет паровоз…

1966

Провинция

Все тот же дождь

По тем же четвергам,

И по ночам —

Разбойная гитара,

И тот же старый сад,

И тот же гам

Из той же школы

Имени Гайдара…

Все так же прост

Чертеж моей души,

Моей тоски,

Моей любви давнишней.

Спасибо той

Бесхитростной глуши,

Меня такой

Любовью одарившей…

Все так же скуп

Рисунок за окном.

Все те же три

Сиреневые ветки.

Бедовый дед

С чумазым пацаном

И скучный муж

Хорошенькой соседки…

1966

Любовь

Так повелось промеж людьми,

Что мы сторонимся любви,

Когда любовь почти равна

смерти.

Я ем и пью и слез не лью,

Живу и жить себе велю,

Но я люблю ее, люблю, —

верьте.

Хоромы царские белы,

Поют сосновые полы,

Холопы ставят на столы

ужин.

А ты бежишь из темноты

Через овраги и кусты,

И ей не ты, совсем не ты

нужен.

Не наживай беды зазря —

Ведь, откровенно говоря,

Мы все у батюшки-царя

слуги.

Ты знаешь сам, какой народ, —

Понагородит огород,

Возьмут царевну в оборот

слухи.

Снеси печаль на край земли,

Оставь до будущей зимы,

Закрой, забудь, не шевели, —

плюнь ты!

На край земли? Какой земли?

Да что вы все, с ума сошли,

Да что вы все, с ума сошли,

люди?

Я ем и пью, и слез не лью,

Но я люблю ее, люблю,

Я говорить себе велю:

нужен!

Довольно благостной возни,

Господь, помилуй, не казни,

Ведь ты же должен, черт возьми, —

ну же!

1966

Наташа плюс Сережа

Тревожно и серьезно

Я вывел на снегу:

«Наташа + Сережа»,

А дальше не могу.

И в этом я, ребята,

Ничуть не виноват.

Сейчас уйду с Арбата

И выйду на Арбат.

Насколько это можно,

Прошу принять всерьез:

Наташа плюс Сережа

Равняется – вопрос.

Она не виновата,

И я не виноват.

Плывет, как эскалатор,

Сиреневый Арбат.

От двоек и нотаций

И материнских слез

Сережа плюс Наташа —

Пока еще вопрос.

И всей Москве не спится,

Она у нас в долгу,

Покуда не решится

Проблема на снегу.

А в ней тревога та же

И тот же в ней серьез:

Сережа плюс Наташа

Равняется – вопрос.

1966

Спасибо

В наш трудный, но все-таки праведный век,

Отмеченный потом и кровью,

Не хлебом единым ты жив, человек, —

Ты жив, человек, и любовью.

Не злись, что пришла – оттеснила дела,

Не злись, что пришла – не спросила,

Скажи ей спасибо за то, что пришла,

Скажи ей за это спасибо!..

Когда удается одерживать верх

Тебе над бедою любою, —

Не волей единой ты жив, человек, —

Ты жив, человек, и любовью.

Не хнычь, что была, мол, строптива и зла,

Не хнычь, что была, мол, спесива,

Скажи ей спасибо за то, что была,

Скажи ей за это спасибо!..

1966

Открытие

Мир, кажется, зачитан и залистан —

А все же молод, молод все равно!

Еще не раз любой из древних истин

В грядущем стать открытьем суждено.

И смотришь с удивленьем кроманьонца,

И видишь, пораженный новизной,

Какое-то совсем иное солнце,

Иное небо, шар земной…

О радость первозданных откровений!

О сложность настоящей простоты!

Мы топим их в пучине чьих-то мнений,

Сомнений и житейской суеты.

Они даются горько и непросто,

Который век завидовать веля

Безвестному Колумбову матросу,

Что первым хрипло выкрикнул: «Земля!»

1966

Как в стене замуровали-заклевали

Как в стене замуровали-заклевали.

А забвение – надежная стена.

Не оставили для тайны заклинаний,

По которым открывается она…

Все пустое – зренье, слух и осязанье, —

Нужно знать свое волшебное «сезам».

И в надежно замурованном Сезанне,

Скрипнув, медленно откроется Сезанн.

1966

На дорогах смола растоплена

На дорогах смола растоплена,

А автобус идет в Ростокино,

А в автобусе только я да ты,

Да в газетном кулечке ягоды,

А в губах твоих земляничина,

Будто ранка, что не залечена…

1966

Все справедливо. Никаких обид

Все справедливо. Никаких обид.

Зовут к обеду. И в крови коленка.

А всякий невоюющий – убит,

И что еще противнее – калека.

Но в праведности дела убежденный,

Мальчишка хочет честного конца,

И словно два некормленных птенца,

Пищат его мозоли из ладоней.

Он моет руки. Он глотает суп.

Глядит на мир бесхитростней агитки.

А там, внутри, – вовсю вершится суд,

Где судьями встают его обидки.

…А нынче судишь проигрыш незло,

Пытаясь быть раздумчивым и веским:

Ну что же, говоришь, – не повезло,

А драться в общем незачем и не с кем.

Ты ждал врага? И вот оно сбылось!

Теперь ни в коем случае не драпай,

Припоминай свою былую злость,

Дерись сегодня – той, ребячьей дракой.

Пусть детство проступает сквозь туман,

Подчеркивая трудность испытанья,

И давний незаслуженный тумак

Становится моментом воспитанья!

1966

Ленка

А я, представьте, не верю в эту ночь.

Огни мерцают фарами,

В купе бренчат гитарами,

А Ленка курит в тамбуре

И смотрит в ночь, в такую ночь —

Что поскорей бы утро,

Иначе поздно чем-нибудь помочь.

Припев:

Солнцу пожалуйся,

Ветру пожалуйся,

Шпалы за поездом Пересчитай.

Только, пожалуйста,

Только, пожалуйста,

Ленка, прошу тебя,

Не уезжай!

Такой уж странный Ленка человек —

Стоит и молча кается,

И не реветь пытается,

И проклинает аиста,

Что в этот мир меня принес,

Ужасно глупый аист,

Ему бы залететь не в этот век.

Припев.

Ты видишь, вон горит моя звезда.

Ты спишь – дождями светлыми,

Полынью перед вербами,

Морями или ветрами, —

А там – в огнях Караганда,

И пахнет чем-то горьким,

Чем пахнут все чужие города.

Припев.

А чем нехороша Караганда?

Колючими ответами,

Сырыми сигаретами,

Вокзальными буфетами,

Как конвоиры – продавцы,

Прилавки, как лафеты,

А ты кусаешь губы – не беда.

Припев.

Вон парочка, московская точь-в-точь.

Сейчас они расстанутся —

И что тогда останется?

Дожди и эта станция,

И эта ночь, такая ночь —

Что поскорей бы утро,

Иначе поздно чем-нибудь помочь…

1966

Песня о последней беде, как бы её спела Жюльетт Греко

Когда в преддверьи чуда мирового

Уже вздохнуть и кашлянуть грешно —

Тогда бесплотный стебель микрофона

Вдруг обретает плоть Жюльетт Греко.

Спешите, члены клубов и правительств:

Здесь за комедиантские гроши

Распродают – девчонка и провидец —

Рентгеновские карточки души.

Число людских печалей убывает, —

Поет Жюльетт, – но верно, что всегда

У каждого счастливчика бывает

Одна непроходящая беда.

Как горожане, грезя сельским раем,

Бегут в леса, в коттеджи и к воде,

Так мы из наших счастий удираем

К своей одной-единственной беде.

Как к таинству большого очищенья,

Скрываясь от знакомых и родных,

Мы прибегаем к краешку ущелья,

Где давеча звенел еще родник…

И вдруг – следы недавнего кощунства:

Здесь кто-то, разбитной и молодой,

Уже посмел беды моей коснуться

И объявил ее – своей бедой.

Тот вор – он был слепым и беспощадным…

А может быть, по-своему он прав?

Но странно, что счастливчик стал несчастным,

Последнее несчастье потеряв…

1966

Акробат

Жизнь у акробата

трудновата,

На трико заплата —

вся зарплата,

Каждый день на брата —

стершийся пятак.

И грохочут будни,

будто бубны,

На афишной будке —

в метр буквы,

Пощедрее будьте —

выньте кошельки.

Соленый пот – не для господ.

Моя галерка в ладоши бьет.

В волосах сединки,

как дождинки, —

Люди, посидите,

подождите!

Люди, подождите —

что-то тут не так…

Жил актер на свете —

в смерть не верьте!

Бросьте по монете,

не жалейте!

Старики и дети,

выйдите за дверь.

Соленый пот – не для господ.

Моя галерка в ладоши бьет.

Не грустите, братцы, —

надо драться!

За работу, братцы,

надо браться.

Выпьем на поминках

доброго вина.

…Сеньоры и сеньориты!

Только одно представление!

Заходите, сеньорита, прошу вас…

И грохочут будни,

будто бубны,

На афишной будке —

в метр буквы —

Пощедрее будьте —

выньте кошельки.

Соленый пот – не для господ.

Моя галерка в ладоши бьет.

1966

Свадьба

Окна в белый снег одеты,

Словно в белые манжеты,

И дома торжественны, прямы и величавы,

Как родня невесты при венчаньи.

Мерзли розы в целлофане,

Мы друг друга целовали,

И мурлыкал кот тепло и сонно

Свадебные марши Мендельсона.

Где-то полные бокалы

Звонко сходятся в вокалы,

А земля пьяным-пьяна, ах ей сейчас поспать бы,

Словно гостье с чьей-то поздней свадьбы.

Окна в белый снег одеты,

Словно в белые манжеты,

И дома торжественны, прямы и величавы,

Как родня невесты при венчаньи.

1966

Будто синяя лошадь – ночь уносится прочь

Будто синяя лошадь —

Ночь уносится прочь.

Я иду через площадь —

Как идут через ночь.

В несчастливые миги

Ухожу от тоски.

Как неслышные крики —

Жмут вдогонку такси.

Мне бывало и хуже.

Зарубил на носу,

Что стучать в ваши души —

Что аукать в лесу.

Я смешон и галантен —

Но ни звука в ответ.

Я в какой из Галактик,

На какой из планет?

Кабачок на Дзержинке —

Чистота и уют.

То ли спорят о жизни,

То ли попросту пьют…

Незнакомые лица

И чужие слова…

«С добрым утром, моя столица,

Золотая моя Москва!»

1966–1967

Если ты мне враг – кто тогда мне друг?

Если ты мне враг —

Кто тогда мне друг?

Вертится Земля,

Как гончарный круг.

Мучась и бесясь,

Составляет Бог

Карточный пасьянс

Из людских дорог.

Смотрит он, чудак,

В миллионы схем —

Что, когда и как,

Где, кому и с кем.

Перепутал год,

Перепутал век, —

И тебе не тот

Выпал человек!..

Я не виноват.

Он не виноват.

И на всех троих —

Узенький Арбат.

1967

Варшавский вальс

Простите, пани, и позвольте обратиться.

Я в меру честен, в меру прост и в меру пьян.

Мы беспокойны, словно пальцы органиста,

И вся душа от нас рыдает, как орган.

Простите, пани. Я не врач и не фотограф,

Я не искал вас – это вы меня нашли.

А я другой, я просто ваш, я тот, который

Подарен вам как знак внимания Земли.

Как ни смешно, Земля имеет форму шара.

Я заговариваюсь, я немножко пьян.

Простите, пани, если вы – сама Варшава,

То я – один из ваших верных горожан.

Прощайте, пани. Я не врач и не фотограф,

Я не искал вас – это вы меня нашли.

А я другой, я просто ваш, я тот, который

Подарен вам как знак внимания Земли.

1966–1967

Свадебный этюд

Полный снежным скрипом, конским храпом

И крахмальной свежестью рубах,

По утрам похрустывает Краков,

Как морозный пряник на зубах.

Пять саней подкатывают к месту,

Где пылает солнечный костел,

Пять парней несут в него невесту,

Будто ветку хвороста в костер.

А жених уже ступает следом,

А жених уже очами ест

Пахнущие ладаном и снегом

Губы самой лучшей из невест.

А невеста вздрагивает чутко:

И чего скрывать перед людьми! —

Как же свадьбу, этакое чудо,

Бог позволил сделать без любви?..

А в дому она опять все та же,

Смотрит, улыбается незло:

Кто сказал, что панночке Наташе

С женихом не очень повезло?

Полно, все ли сыты в этом доме,

Может, что забыто второпях?..

…Бестолково, как сверчок в ладони,

Мечется улыбка на губах…

1967

Чудеса всегда доверены минутам

Чудеса всегда доверены минутам,

Чудо трудно растянуть на полчаса.

Но минуты мы неряшливо минуем —

И поэтому не верим в чудеса.

Вот пузатая нарядная солонка.

Попытайтесь убедить себя на миг,

Что солонка – это тетушка Солоха,

А узоры – это вышитый рушник.

Не сумеют – ну и ладно, но при этом

Осмеют тебя на весь на белый свет!

Но природа не прощает непоэтам —

Мстя за каждый неразгаданный секрет.

И когда, предметы трогая неловко,

Мы разгадку задеваем впопыхах, —

Нам разгадка мстит, как та боеголовка,

И предметы разрываются в руках!..

1967

Песенка о собственных похоронах

Ангел стоял

Возле кровати —

Как санитар

В белом халате.

– Цыц! – убеждал, —

Что ты кричишь-то?..

Ты же у нас

Храбрый мальчишка.

Взял и унес

В звездные дали —

Только меня

Здесь и видали.

Это конец,

Это финита.

Был Леонид —

Нет Леонида…

Я уплывал

В душной сирени,

У трубачей

Губы серели.

Им недосуг —

Им бы удрать бы:

Кто-то их взял

Прямо со свадьбы.

Больно нужна

Им панихида, —

Был Леонид,

Нет Леонида…

Горный аул

Слушал «Аиду»,

Наш мюзик-холл

Плыл во Флориду.

В тысячный раз

Шел образцово

Детский спектакль

У Образцова.

Ни у кого —

Грустного вида, —

Был Леонид,

Нет Леонида…

Все как всегда,

Все по привычке —

Люди, мосты

И электрички.

Что за напасть?

Что за немилость?

В мире ничто

Не изменилось.

Значит – судьба,

Значит – планида.

Был Леонид —

Нет Леонида.

1967

Я заметил, что за мной шпионят вещи

Я заметил, что за мной шпионят вещи,

Смотрят так многозначительно и веще,

Будто молча обещают Страшный суд,

Будто что-то и куда-то донесут.

По квартире пробираюсь воровато:

Значит, в чем-то я виновен, вероятно?

Вон часы. На прежнем месте. На стене.

Почему ж от них мурашки по спине?

Я неведением просто измочален.

Перестаньте шантажировать молчаньем!

Но молчит и улыбается в ответ

Холодильник, ироничный, как Вольтер…

1967

Удача

День закончен – и кисть до утра

Остывает светло и натруженно…

Головешкой ночного костра

В темноте догорает натурщица…

Я гляжу на законченный труд

И, как это случается издавна,

Понимаю, что новый этюд —

Это в общем не новая истина.

Но я счастлив, как юный жених,

И танцуется мне, и хохочется:

Я сегодня остался в живых

На войне, именуемой творчество!..

Уцелевший, стою у холста,

Полный солнца, любви и смятенья.

…Уважайте удачу, когда

Неудача была бы смертельна!

1967

Компромисс

Я себя проверяю на крепость:

Компромиссы – какая напасть!

Я себя осаждаю, как крепость,

И никак не решаюсь напасть.

Не решаюсь. Боюсь. Проверяю.

Вычисляю, тревожно сопя,

Сколько пороху и провианту

Заготовил я против себя.

Но однажды из страшных орудий

Я пальну по себе самому,

Но однажды, слепой и орущий,

Задохнусь в непроглядном дыму…

И пойму, что солдаты побиты,

И узнаю, что проигран бой,

И умру от сознанья победы

Над неверным самим же собой…

1967

В наш трехдневный краткосрочный отпуск

В наш трехдневный краткосрочный отпуск,

Презирая жалкую корысть,

Мы в бюджетах пробиваем пропасть,

Что ничьим наследством не покрыть.

Отпуск! Мы хмелеем и хмуреем,

Нас бросает в холод или в пот,

Мы не сознаем, за коим хреном

Нас несет в ночной аэропорт…

Пензенцы, клинчане, одесситы,

Знаю, что на родине, что там

Мчат вас одинокие таксисты

К беспокойным аэропортам…

…Я толкусь в малаховских буфетах,

Лопаю икру и огурцы…

Немо, как у пушечных лафетов,

У прилавков стынут продавцы.

Дрыхнут, не добравшись до калиток,

Жертвы необузданных страстей,

И рычат цепные монолиты

На подворьях дачных крепостей…

Я, как блудный сын из старой притчи,

Получить прощение хочу.

Я лечу в Москву на электричках,

На попутных «газиках» качу.

Я с тобой не виделся два года —

Понимаешь, целых долгих два…

Плюнь ты на нелетную погоду —

Смилуйся, прими меня, Москва!..

1967

Ипподром

…Вот впереди, других сминая,

Сосредоточенно смурная

Несется лошадь, чуть дыша!

Она летит по чьим-то судьбам,

И дребезжит ларьком посудным

Ее усталая душа…

А некто, толстый и вспотевший,

Азартно машет тюбетейкой:

Мол, кто же первый, как не ты!.

Толпа и впрямь теряет шансы,

И разверзаются, как шахты,

До легких высохшие рты.

Она не знает, эта лошадь,

Зачем ей нужно облапошить

Своих зачуханных подруг,

Одно известно ей покуда:

Необходимо сделать чудо —

И дотянуть последний круг!..

…Люблю пустые ипподромы,

Когда неспешны и подробны

Они вершат свои дела…

Жокей расседлывает лошадь

И тихо, чтоб не потревожить,

Снимает нимб с ее чела…

1968

Рекрутская песня

Разбойная пирушка,

Измятая подушка, —

Случайная подружка

Уснула, как сурок…

И с первыми лучами —

С котомкой за плечами —

В тревоге и печали

Ты выйдешь за порог!..

Ать-два!

Ать-два!

Ать-два!

Капрал тебе, бедняге,

Поднес ведерко браги,

Перо и лист бумаги, —

Адье – и был таков…

А утром – взятки гладки,

Печать – и все в порядке,

И ты уже в десятке

Таких же дураков!..

Ать-два!

Ать-два!

Ать-два!

И нет к семье возврата,

И нет к стрельбе азарта,

Сегодня жив – а завтра

Сколачивают гроб…

В казарме ждут к обеду,

И ты кричишь: приеду! —

И в полдень, в ту же среду

Получишь пулю в лоб!

Ать-два!

Ать-два!

Ать-два!

1968

Подарок Андерсена

Ты не веришь в таинственность радуги

И загадок не любишь совсем.

Ты сегодня сказал мне, что яблоки —

Это тот же коричневый джем.

И глаза у тебя улыбаются,

И презрительно морщится нос.

Ведь у взрослых ума не прибавится,

Если к ним относиться всерьез.

Ты не числишься в сказочном подданстве

На седьмом от рожденья году.

Это яблоко – самое позднее

Из оставшихся в нашем саду.

Это яблоко – солнечной спелости,

Как последний счастливый обман,

Дарит Вашей Взрослеющей Светлости

С уважением – Ганс Христиан.

1968

Человек начинал говорить

…А началом явился испуг

От нечаянно хрустнувшей ветки…

И дремучий немыслимый звук

Шевельнулся тогда в человеке…

Человек начинал говорить!..

И не в силах бороться с искусом

Обнаружил великую прыть

В овладении этим искусством.

Он придумывал тысячи тем,

Упиваясь минутным реваншем.

Говори-и-ть! – А о чем и зачем —

Человеку казалось неважным.

Он смолкал по ночам, но и тут —

Что ни утро – в поту просыпаясь,

Он пугался безмолвных минут

И ничем не заполненных пауз.

Но однажды случилась беда:

Он влюбился и смолк в восхищенье.

И к нему снизошла немота

И свершила обряд очищенья.

Он притих, и разгладил чело,

И до боли почувствовал снова

То мгновение, после чего

Станет страшно за первое слово…

1969

Однажды утром

Белым-бело! – И в этом белом гимне

Явилась нам, болезненно остра,

Необходимость тут же стать другими,

Уже совсем не теми, что вчера.

Как будто Бог, устав от наших каверз,

От ссор и дрязг, от жалоб и нытья,

Возвел отныне снег, крахмал и кафель

В разряд святых условий бытия.

И вдруг шаги и разговоры стихли,

И тишина везде вошла в закон

Как результат большой воскресной стирки

Одежд, религий, судеб и знамен.

1969

Бизоны

В степях Аризоны

В горячей ночи

Гремят карабины

И свищут бичи.

Большая охота.

Большая беда.

Несутся на запад

Бизоньи стада.

Их гнали, их били,

Их мучили всласть —

Но ненависть к людям

Им не привилась.

Пусть спины их в мыле

И ноги в крови —

Глаза их все так же

Темны от любви.

Брезгливо зрачками

Кося из-под век,

Их предал лукавый

Изменчивый век.

Они же простили

Его, подлеца,

Как умные дети —

Дурного отца.

Какое же нужно

Испробовать зло,

Чтоб их отрезвило,

Чтоб их проняло,

Чтоб поняли черти

У смертной черты,

Что веку неловко

От их доброты!..

1969

Последняя песенка старого дуэлянта

Бонжур, месье! Ну вот я вышел,

Покинув праздничный обед.

В одной руке – кулечек вишен,

В другой – нескромный пистолет.

А день прекрасен и торжествен,

И нам стреляться – неужель?

Прошу прощения у женщин

За эту глупую дуэль.

Друзья не крикнут мне: куда ты?

Они суровы и честны.

И нервно стынут секунданты,

И громко тикают часы.

И жизнь моя уже конкретна

Для пистолетного огня,

И санитарная карета

За поворотом ждет меня.

И вскоре медики измерят

Мое холодное чело,

И жизнь тихонько мне изменит —

Но не изменит ничего.

Когда б вернул мне жизнь Всевышний

И вновь вручил мне пистолет, —

Я б точно так же лопал вишни

И целил – просто в белый свет!..

1969

Провинциалка

…А здесь ни наводненья, ни пожара,

И так же безмятежна синева,

И под конюшни отдана хибара

С заносчивым названьем «Синема».

О милый городок счастливых нищих,

Здесь жизнь всегда беспечна и легка!

И вдруг – печаль в распахнутых глазищах

Молоденькой жены зеленщика…

За кем бегут мальчишки и собаки,

Куда они спешат в такую рань? —

Столичный клоун в белом шапокляке

Опять приехал в вашу глухомань!

Не ты ль его когда-то целовала —

С ума сойти! – и, кажется, при всех!

Должно быть, не одна провинциалка

Отмаливает тот же самый грех…

Как ты была тогда неосторожна,

Как ты неосмотрительна была!..

Тебе его хохочущая рожа

И год спустя по-прежнему мила.

На нем все тот же фрак и та же пудра,

И он все так же нравится толпе…

Но – дурочка! – опять наступит утро,

И он уйдет, не вспомнив о тебе.

А утро будет зябким, как щекотка,

И заорут над ухом петухи.

И будут нам нужны стихи и водка.

Стихи и водка. Водка и стихи.

Гляди, а твой супруг, смешон и жалок,

Сейчас преподнесет ему цветы!

Похоже, что мужья провинциалок

Искусство ставят выше суеты…

1960

Память

Давай поглядим друг на друга в упор,

Довольно вранья.

Я – твой соглядатай, я – твой прокурор,

Я – память твоя.

Ты долго петлял в привокзальной толпе,

Запутывал след.

Ну вот мы с тобою в отдельном купе,

Свидетелей нет.

Судьба мне послала бродить за тобой

До самых седин.

Ну вот мы и встретились, мой дорогой,

Один на один.

Мы оба стареем: ты желт, как лимон, —

Я лыс, как Сократ.

Забудь про милицию и телефон,

Забудь про стоп-кран.

Не вздумай с подножки на полном ходу

Нырнуть в темноту.

Мы едем с тобою не в Караганду

И не в Воркуту.

Чужие плывут за окном города,

Чужие огни.

Наш поезд отныне идет в никуда,

И мы в нем одни.

…Как жутко встречать за бутылкой винца

Синюшный рассвет

И знать, что дороге не будет конца

Три тысячи лет…

1970

Вино из одуванчиков

Меня сочтут обманщиком,

Да только я не лгу:

Вином из одуванчиков

Торгуют на углу.

Уж если одурачивать —

То как-нибудь хитро:

Вино из одуванчиков —

Да это же ситро!

Нашли же чем попотчевать

Доверчивый народ, —

А очередь, а очередь,

А очередь – растет!

Закройте вашу лавочку,

Не стоит тратить пыл:

Вино из одуванчиков

Никто еще не пил.

Алхимики, не вам чета,

Тузы и короли —

Вина из одуванчиков

Придумать не смогли.

Напрасно вы хлопочете,

Товар у вас не тот, —

А очередь, а очередь,

А очередь – растет.

Название заманчиво,

Однако не секрет:

Вина из одуванчиков

На белом свете нет.

Меня сочтут обманщиком,

Да только я не лгу:

Вином из одуванчиков

Торгуют на углу.

Вино, понятно, кончилось,

Киоск давно закрыт, —

А очередь, а очередь,

А очередь – стоит!

1970

Мгновение тишины

В сошедшей с ума Вселенной —

Как в кухне среди корыт —

Мы глохнем от диксилендов,

Парламентов и коррид.

Мы все не желаем верить,

Что в мире истреблена

Угодная сердцу ересь

По имени тишина.

Нас тянет в глухие скверы —

Подальше от площадей, —

Очищенные от скверны

Машин и очередей.

Быть может, тишайший гравий,

Скамеечка и жасмин —

Последняя из гарантий

Спасти этот бедный мир.

Неужто, погрязши в дрязгах,

Мы более не вольны

Создать себе общий праздник —

Мгновение тишины?

Коротенькое, как выстрел,

Безмолвное, как звезда, —

И сколько б забытых истин

Услышали мы тогда!

И сколько б Наполеонов

Замешкалось крикнуть «пли!»,

И сколько бы опаленных

Не рухнуло в ковыли…

И сколько бы пуль напрасных

Не вылетело из дул,

И сколько бы дам прекрасных

Не выцвело в пошлых дур!

И сколько бы наглых пешек

Узнало свои места —

И сколько бы наших певчих

Сумело дожить до ста!..

Консилиумы напрасны.

Дискуссии не нужны.

Всего и делов-то, братцы, —

Мгновение тишины…

1972

Вот вы говорите, что слезы людские – вода?

– Вот вы говорите, что слезы людские – вода?

– Да.

– Все катаклизмы проходят для вас без следа?

– Да.

– Христос, Робеспьер, Че Гевара для вас – лабуда?

– Да.

– И вам все равно, что кого-то постигла беда?

– Да.

– И вам наплевать, если где-то горят города?

– Да.

– И боли Вьетнама не трогали вас никогда?

– Да.

– А совесть, скажите, тревожит ли вас иногда?

– Да…

– Но вам удается ее усмирить без труда?

– Да.

– А если разрушили созданный вами семейный очаг?

– Так…

– Жестоко расправились с членами вашей семьи?

– И?..

– И вам самому продырявили пулею грудь?

– Жуть!

– Неужто бы вы и тогда мне ответили «да»?

– Нет!

– А вы говорите, что слезы людские вода?

– Нет…

– Все катаклизмы проходят для вас без следа?

– Нет!

– Так, значит, вас что-то тревожит еще иногда?

– Да! Да. Да…

1972

Про Клавочку

Клавка – в струночку, лицо белей бумаги,

И глядит – не понимает ничего.

А кругом – все киномаги да завмаги,

Да заслуженные члены ВТО.

Что ни слово – Мастроянни да Феллини,

Что ни запись – Азнавур да Адамо!..

Так и сяк они крутили да финтили,

А на деле добивались одного:

«Клавочка, вам водочки

Или помидорчик?

Клавочка, позволите

Вас на разговорчик?»

Как сомы под сваями —

Вкруг твоей юбчонки

Крутятся да вертятся

Лысые мальчонки.

А снабженец Соломон Ароныч Лифшиц —

В дедероновом костюме цвета беж —

Обещал сообразить японский лифчик

И бесплатную поездку за рубеж.

Говорил ей, как он хаживал по Риму,

Как в Гонконге с моряками пировал…

Ой, глушили Клавку так, как глушат рыбу, —

Без пощады, чтобы враз и наповал!

«Клавочка, вам водочки

Или помидорчик?

Клавочка, позволите

Вас на разговорчик?»

Как сомы под сваями —

Вкруг твоей юбчонки

Крутятся да вертятся

Лысые мальчонки.

И сидел еще один лохматый гений,

Тот, которого «поймут через века», —

Он все плакал возле клавкиных коленей

И бессвязно материл Бондарчука.

Все просил и все искал какой-то «сути»,

Все грозился, что проучит целый свет,

А в конце вдруг объявил, что бабы – суки,

И немедленно отчалил в туалет.

«Клавочка, вам водочки

Или помидорчик?

Клавочка, позволите

Вас на разговорчик?»

Как сомы под сваями —

Вкруг твоей юбчонки

Крутятся да вертятся

Лысые мальчонки.

Ну а третий все развешивал флюиды

Да косил многозначительно зрачком,

Намекал, что, мол, знаком с самим Феллини, —

А по роже и не скажешь, что знаком.

Клавка мчится вкругаля, как чумовая,

Задыхаясь и шарахаясь от стен:

«Друг Сличенко», «сын Кобзона», «внук Чухрая»

И «свояченик самой Софи Лорен»!

«Клавочка, вам водочки

Или помидорчик?

Клавочка, позволите

Вас на разговорчик?»

Как сомы под сваями —

Вкруг твоей юбчонки

Крутятся да вертятся

Лысые мальчонки.

Клавка смотрит вопросительно и горько —

Ей не слышится, не дышится уже

В этом диком и цветном, как мотогонка,

Восхитительном и жутком кураже!..

Но опять шуршит под шинами дорога,

И мерцает дождевая колея…

Едет утречком на лекцию дуреха,

Ослепительная сверстница моя.

1973

Двор

Вечером мой двор угрюмо глух,

Смех и гомон здесь довольно редки —

Тайное правительство старух

Заседает в сумрачной беседке.

Он запуган, этот бедный двор,

Щелк замка – и тот, как щелк затвора.

Кто знавал старушечий террор,

Согласится – нет страшней террора.

Пропади ты, чертова дыра,

Царство кляуз, плесени и дуста! —

Но и в мрачной пропасти двора

Вспыхивают искры вольнодумства:

Якобинским флагом поутру

Возле той же старенькой беседки

Рвутся из прищепок на ветру

Трусики молоденькой соседки!

1974

Письмо Сергею Образцову

Все мы куклы, Сергей Владимирович,

В нашей крохотной суете,

Но кому-то дано лидировать,

А кому-то – плестись в хвосте.

И когда нам порой клинически

Изменяют чутье и такт —

Вы подергайте нас за ниточку,

Если делаем что не так.

Как Вы властвуете шикарно!

Нас – до черта. А Вы – один.

Вы – единственный папа Карло

Над мильенами Буратин.

Если вдруг Вам от наших штучек

Станет грустно и тяжело,

Если вдруг Вам вконец наскучит

Ваше трудное ремесло

Или если Вам станет тошно

От кучумов и держиморд, —

Вы отдайте нас всех лотошнику

И закройте мир на ремонт!

Но покамест Вам аплодируют

Хоть один-два-три пацана, —

Вы держитесь, Сергей Владимирович,

Потому что без Вас – хана!..

1974

Игра в «Замри»

Должно быть, любому ребенку Земли

Знакома игра под названьем «Замри».

Орут чертенята с зари до зари:

«Замри!..»

«Замри» – это в общем-то детский пароль,

Но взрослым его не хватает порой.

Не взять ли его у детишек взаймы —

«Замри?»

Нам больше, чем детям, нужны тормоза,

Нам некогда глянуть друг другу в глаза.

Пусть кто-нибудь крикнет нам, черт побери:

«Замри!»

Послушай-ка, друже, а что если вдруг

Ты мне не такой уж и преданный друг?

Да ты не пугайся, не злись, не остри —

«Замри!»

Противник, давай разберемся без драк —

А что, если ты не такой уж и враг?

Да ты не шарахайся, как от змеи, —

«Замри!»

О, как бы беспечно ни мчались года, —

Однажды наступит секунда, когда

Мне собственный голос шепнет изнутри:

«Замри!»

И память пройдется по старым счетам,

И кровь от волненья прихлынет к щекам,

И будет казаться страшней, чем «умри», —

«Замри».

1975

Песня о чилийском музыканте

Чья печаль и отвага

Растревожили мир?..

Это город Сантьяго

Хрипло дышит в эфир!..

Был он шумен и весел,

И по-южному бос,

Был он создан для песен

И не создан для слез.

В этом городе тесном

Жил, не ведая бед,

Мой товарищ по песням,

Музыкант и поэт.

Он бродил по бульварам

Меж гуляющих пар

И сбывал им задаром

Свой веселый товар…

И когда от страданий

Город взвыл, как в бреду, —

Он в обнимку с гитарой

Вышел встретить беду.

Озорной и беспечный,

Как весенний ручей,

Он надеялся песней

Устыдить палачей…

Но от злого удара,

Что случилось в ответ, —

Раскололась гитара,

Рухнул наземь поэт…

Нет греха бесполезней,

Нет постыдней греха,

Чем расправа над песней,

Чем убийство стиха.

Песня полнится местью

И встает под ружье…

Посягнувший на песню —

Да умрет от нее!

1977

Июль 80-го

Памяти Владимира

…И кому теперь горше

От вселенской тоски —

Лейтенанту из Орши,

Хиппарю из Москвы?..

Чья страшнее потеря —

Знаменитой вдовы

Или той, из партера,

Что любила вдали?..

Чья печаль ощутимей —

Тех, с кем близко дружил,

Иль того, со щетиной,

С кого списывал жизнь?..

И на равных в то утро

У таганских ворот

Академик и урка

Представляли народ.

1980

Високосный год

Памяти ушедших товарищей

О високосный год, проклятый год, —

Как мы о нем беспечно забываем

И доверяем жизни хрупкий ход

Все тем же самолетам и трамваям.

А между тем в злосчастный этот год

Нас изучает пристальная линза,

Из тысяч лиц – не тот, не тот, не тот —

Отдельные выхватывая лица.

И некая верховная рука,

В чьей воле все кончины и отсрочки,

Раздвинув над толпою облака,

Выкрадывает нас поодиночке.

А мы бежим, торопимся, снуем —

Причин спешить и впрямь довольно много —

И вдруг о смерти друга узнаем,

Наткнувшись на колонку некролога.

И, стоя в переполненном метро,

Готовимся увидеть это въяве:

Вот он лежит. Лицо его мертво.

Вот он в гробу. Вот он в могильной яме.

Переменив прописку и родство,

Он с ангелами топчет звездный гравий,

И все, что нам осталось от него, —

Полдюжины случайных фотографий.

Случись мы рядом с ним в тот жуткий миг —

И смерть бы проиграла в поединке:

Она б его взяла за воротник —

А мы бы ухватились за ботинки.

Но что тут толковать, коль пробил час!

Слова отныне мало что решают,

И, сказанные десять тысяч раз,

Они друзей – увы! – не воскрешают.

Ужасный год! Кого теперь винить?

Погоду ли с ее дождем и градом?

…Жить можно врозь. И даже не звонить.

Но в високосный – будь с друзьями рядом.

1982

Записка на могилу

Он замолчал. Теперь он ваш, потомки.

Как говорится, «дальше – тишина».

У века завтра лопнут перепонки —

Настолько оглушительна она!..

1980

Суета сует

Все куда-то я бегу

Бестолково и бессрочно,

У кого-то я в долгу,

У кого – не помню точно.

Все труднее я дышу —

Но дышу, не умираю.

Все к кому-то я спешу,

А к кому – и сам не знаю.

Ничего, что я один,

Ничего, что я напился,

Где-то я необходим,

Только адрес позабылся.

Ничего, что я сопя

Мчусь по замкнутому кругу —

Я придумал для себя,

Что спешу к больному другу.

Опрокинуться в стогу,

Увидать Кассиопею —

Вероятно, не смогу,

Вероятно, не успею…

1982

В пятнадцать лет, продутый на ветру

В пятнадцать лет, продутый на ветру

Газетных и товарищеских мнений,

Я думал: окажись, что я не гений, —

Я в тот же миг от ужаса умру!..

Садясь за стол, я чувствовал в себе

Святую безоглядную отвагу,

И я марал чернилами бумагу,

Как будто побеждал ее в борьбе!

Когда судьба пробила тридцать семь

И брезжило бесславных тридцать восемь,

Мне чудилось – трагическая осень

Мне на чело накладывает сень.

Но, точно вызов в суд или в собес,

К стеклу прижался желтый лист осенний

И я прочел на бланке: ты не гений! —

Коротенькую весточку с небес.

Я выглянул в окошко – ну нельзя ж,

Чтоб в этот час, чтоб в этот миг ухода

Нисколько не испортилась погода,

Ничуть не перестроился пейзаж!

Все было прежним. Лужа на крыльце.

Привычный контур мусорного бака.

И у забора писала собака

С застенчивой улыбкой на лице.

Все так же тупо пятился в окно

Знакомый голубь, важный и жеманный…

…И жизнь не перестала быть желанной

От страшного прозренья моего!..

1984

Не о том разговор, как ты жил до сих пор

Не о том разговор, как ты жил до сих пор,

Как ты был на решения скор,

Как ты лазал на спор через дачный забор

И препятствий не видел в упор…

Да, ты весело жил, да, ты счастливо рос,

Сладко елось тебе и спалось,

Только жизнь чередует жару и мороз,

Только жизнь состоит из полос…

И однажды затихнут друзей голоса,

Сгинут компасы и полюса,

И свинцово проляжет у ног полоса,

Испытаний твоих полоса…

Для того-то она и нужна, старина,

Для того-то она и дана,

Чтоб ты знал, какова тебе в жизни цена

С этих пор и на все времена.

Ты ее одолей. Не тайком, не тишком,

Не в объезд – напрямик и пешком,

И не просто пешком, то бишь вялым шажком,

А ползком да еще с вещмешком!..

И однажды сквозь тучи блеснут небеса,

И в лицо тебе брызнет роса —

Это значит, что пройдена та полоса,

Ненавистная та полоса…

А теперь отдыхай и валяйся в траве,

В безмятежное небо смотри…

Только этих полос у судьбы в рукаве —

Не одна, и не две, и не три…

1984

Пенсионеры

Сидят на дачах старенькие ВОХРы

И щурятся на солнце сквозь очки.

Послушаешь про них – так прямо волки,

А поглядишь – так ангелы почти.

Их добрые глаза – как два болотца —

Застенчиво мерцают из глазниц,

В них нет желанья с кем-нибудь бороться,

В них нет мечты кого-нибудь казнить.

Они не мстят, не злятся, не стращают,

Не обещают взять нас в оборот —

Они великодушно нам прощают

Все камни в их увядший огород.

Да, был грешок… Такое было время…

И Сталин виноват, чего уж там!..

Да, многих жаль… И жаль того еврея,

Который оказался Мандельштам…

Послушать их – и сам начнешь стыдиться

За слов своих и мыслей прежний сор:

Нельзя во всех грехах винить статиста,

Коль был еще и главный режиссер.

…Но вдруг в глазу, сощуренном нестрого,

Слезящемся прозрачной милотой,

Сверкнет зрачок, опасный как острога.

Осмысленный. Жестокий. Молодой.

И в воздухе пахнет козлом и серой,

И загустеет магмою озон,

И радуга над речкой станет серой,

Как серые шлагбаумы у зон.

Собьются в кучу женщины и дети.

Завоют псы. Осыплются сады.

И жизнь на миг замрет на белом свете

От острого предчувствия беды.

По всей Руси – от Лены и до Волги —

Прокатятся подземные толчки…

…Сидят на дачах старенькие ВОХРы

И щурятся на солнце сквозь очки…

1987

Анонимщикам

Пошла охота, знать, и на меня —

Все чаще анонимки получаю…

Я всем вам, братцы, оптом отвечаю,

Хотя и знаю ваши имена.

Какой опоены вы беленой,

Какой нуждой и страстью вы гонимы,

Сидящие в засаде анонимы,

Стократно рассекреченные мной?..

С какой «великой» целью вы в ладу,

Когда часами спорите в запале,

Попали вы в меня иль не попали,

И если да – когда ж я упаду?..

Но если даже я и упаду

И расколюсь на ржавые запчасти —

То чье я обеспечу этим счастье

И чью я унесу с собой беду?..

Вот снова пуля срезала листву

И пискнула над ухом, точно зуммер.

А я живу. Хвораю, но не умер.

Чуть реже улыбаюсь, но живу.

Но – чтобы вы утешились вполне

И от трудов чуток передохнули —

Спешу вам доложить, что ваши пули —

От первой до вчерашней – все во мне.

Не то чтоб вы вложили мало сил,

Не то чтоб в ваших пулях мало яда —

Нет, в этом смысле все идет как надо,

Но есть помеха – мать, жена и сын.

Разбуженные вашею пальбой,

Они стоят бессонно за плечами, —

Три ангела, три страха, три печали,

Готовые закрыть меня собой.

Я по врагам из пушек не луплю,

Не проявляюсь даже в укоризне,

Поскольку берегу остаток жизни

Для них троих – для тех, кого люблю.

И ненависти к вам я не таю —

Хоть вы о ней изрядно порадели! —

Вы не злодеи, вы – жрецы идеи,

Нисколько не похожей на мою.

А кто из нас был кролик, кто – питон,

Кто жил попыткой веры, кто – тщетою —

Все выяснится там, за той чертою,

Где все мы, братцы, встретимся потом…

1987

Михайловское

Поэты браконьерствуют в Михайловском,

Капканы расставляют и силки,

Чтоб изловить нехитрой той механикой

Витающие в воздухе стихи.

Но где ж они, бациллы вдохновенья,

Неужто не осталось ничего?

Пошарьте-ка в чернильнице у гения

Да загляните в шлепанцы его!..

Ищите же, спешите же, усердствуйте,

Дышите глубже, жители столиц,

Затем, чтоб каплю пушкинской эссенции

В своих разбойных легких растворить!

А впрочем, разглядим их в новом качестве,

Оставив обличительный трезвон:

Ей-богу, в их как будто бы чудачестве

Есть свой – весьма трагический – резон!

Всю жизнь они потели от усердия,

Хватая друг у друга черпаки,

А вот теперь им хочется бессмертия,

Щепотку ирреальной чепухи!..

Назначенные временно великими,

Они в душе измученной таят

Тоску по сверхтаинственной религии,

Религии по имени т а л а н т.

И хоть они публично почитаемы

За их, как говорится, трудодни, —

Они никем на свете не читаемы,

За исключеньем собственной родни.

И хоть у них, певцов родной истории,

Сияет финский кафель в нужниках, —

Им сроду не собрать аудитории

В родном дворе, не то что в Лужниках.

И хоть начальство выдало по смете им

От общих благ изрядную щепоть, —

Им вскоре стало ясно, что бессмертием

Заведует не Суслов, а Господь!..

Кто в этом виноват – судьба ли грешница,

Начальство ли иль собственный нефарт, —

Но им теперь во сне такое грезится —

В былое время хлопнул бы инфаркт:

Что все они в джинсовом ходят рубище,

И каждый весел, тощ и бородат,

Что их стихи – отважные до грубости —

Печатает один лишь самиздат,

Что нет у них призов и благодарностей,

Тем более – чинов и орденов,

И что они – не мафия бездарностей,

А каждый – одарен и одинок!

Поэты браконьерствуют в Михайловском —

И да простит лесничий им грехи!..

А в небесах неслышно усмехаются

Летучие и быстрые стихи!..

Они свистят над сонными опушками,

Далекие от суетной муры,

Когда-то окольцованные Пушкиным,

Не пойманные нами с той поры!..

1988

Кюхельбекер

Ему какой уж месяц нет письма,

А он меж тем не ленится и пишет.

Что сообщить?.. Здоровьем он не пышет,

И это огорчительно весьма.

Он занемог и кашлял целый год,

Хвала его тобольской дульцинее:

Он мог бы захворать еще сильнее,

Когда б не своевременный уход.

Но что он о себе да о себе,

Унылый пимен собственных болезней!

Куда важней спросить – да и полезней! —

Что слышно у собратьев по судьбе?

Как друг наш N.? Прощен ли за стихи?..

Он числился у нас в дантонах с детства!..

(N. поступил на службу в министерство,

Публично осудив свои грехи.)

Как буйный R.? Все так же рвется в бой?..

О, этого не сломит наказанье!

(R. служит губернатором в Казани,

Вполне довольный жизнью и собой.)

А как там К.? Все ходит под мечом?..

Мне помнится, он был на поселенье!..

(К. взят на службу в Третье отделенье

Простым филером, то бишь стукачом.)

Как вам не позавидовать, друзья,

Вы пестуете новую идею.

Тиран приговорен. Ужо злодею!

Зачеркнуто. Про то писать нельзя.

Однако же ему не по себе.

В нем тоже, братцы, кровь, а не водица.

Он тоже мог бы чем-то пригодиться,

Коль скоро речь заходит о борьбе!

Таких, как он, в России не мильен,

И что же в том, что он немного болен?

В капризах тела – точно, он не волен,

Но дух его по-прежнему силен.

Он пишет им, не чуя между тем,

Что век устал болтать на эту тему.

Нет добровольцев бить башкой о стену,

Чтоб лишний раз проверить крепость стен.

Все счастливы, что кончилась гроза!..

…А он, забытый всеми, ждет ответа,

Тараща в ночь отвыкшие от света

Безумные навыкате глаза…

1988

Воспоминание о Пушкине

Песня няньки

Видишь, в небе над трубой

Светит месяц голубой?..

Экой ты неугомонный,

Наказанье мне с тобой!..

Я колоду разложу,

Посужу да поряжу,

Ты поспи, а я покамест

На тебя поворожу…

Увезут тебя, птенца,

От родимого крыльца!..

Слышу оханье кибитки,

Слышу всхлипы бубенца…

Будут злоба и хула

Омрачать твои дела!..

Слышу палки и каменья,

Слышу хрупанье стекла…

Сорока неполных лет

Ты покинешь белый свет!..

Слышу скрип чужих полозьев,

Слышу подлый пистолет…

Ну и страх от бабьих врак:

Где ни кинь – повсюду мрак!..

Может, врет дурная карта,

Может, будет все не так…

Видишь, в небе над трубой

Дремлет месяц голубой?..

Ну-ко спи, а то маманя

Заругает нас с тобой!..

Пущин едет к Пушкину

Как от бешеной погони,

Как от лютого врага —

Мчатся взмыленные кони

Прямо к черту на рога!..

Мчатся кони что есть силы

Вдоль селений и столиц —

Нет шлагбаума в России,

Чтобы их остановить!..

Скоро ветер станет тише

И спадет ночная мгла,

И вдали забрезжат крыши

Долгожданного села…

Выйдет Пушкин, тощ и молод,

На скрипучее крыльцо,

Опрокинет в синий холод

Сумасшедшее лицо…

Что за гость – почует сердцем

И затеет звонкий гам,

И рванет к нему, как сеттер,

По нетронутым снегам!..

И в глуши далекой ссылки

Беспечально и легко

Вдруг засветятся бутылки

Петербургского клико!..

Но покамест цель далече,

Холод лют и ветер крут,

И приблизить время встречи

Может только резвый кнут…

Мчатся кони в чистом поле,

Мрак и вьюга – все не в счет!..

Эй, ямщик, заснул ты, что ли, —

Пошевеливайся, черт!..

Разговор на балу

– Неужто этот ловелас

Так сильно действует на вас,

Святая простота?

– О да, мой друг, о да!..

Но он же циник и позер,

Он навлечет на вас позор

И сгинет без следа!..

– О да, мой друг, о да!..

– И, зная это, вы б смогли

Пойти за ним на край земли,

Неведомо куда?..

– О да, мой друг, о да!..

– Но я же молод и умен,

Имею чистыми мильен

И нравом хоть куда!..

– О да, мой друг, о да!..

– И все же мне в который раз

Придется выслушать отказ,

Сгорая от стыда?..

– О да, мой друг, о да!..

– Ну что ж, посмотрим, кто есть кто,

Годков примерно через сто,

Кто прах, а кто звезда!..

– О да, мой друг, о да!..

– Боюсь, что дурочки – и те

В своей душевной простоте

Не смогут вас понять!..

– Как знать, мой друг, как знать!..

Подмётное письмо

Ах, видать, недобрыми ветрами

К нашему порогу принесло

Это семя, полное отравы,

Это распроклятое письмо!..

До чего ж молва у нас коварна,

Очернит любого за пятак!..

Ангел мой, Наталья Николавна,

Ну скажи, что все это не так!..

Ах, видать, недобрыми ветрами

К нашему порогу принесло

Это семя, полное отравы,

Это богомерзкое письмо!..

Кто-то позлословил – ну и ладно,

Мнение толпы для нас пустяк!..

Ангел мой, Наталья Николавна,

Ну скажи, что все это не так!..

Ах, видать, недобрыми ветрами

К нашему порогу принесло

Это семя, полное отравы,

Это окаянное письмо!..

Голова гудит, как наковальня,

Не дает забыться и уснуть!..

Ангел мой, Наталья Николавна,

Не молчи, скажи хоть что-нибудь!.

Дуэль

Итак, оглашены

Условия дуэли,

И приговор судьбы

Вершится без помех…

А Пушкин – точно он

Забыл о страшном деле —

Рассеянно молчит

И щурится на снег…

Куда ж они глядят,

Те жалкие разини,

Кому – по их словам —

Он был дороже всех, —

Пока он тут стоит,

Один во всей России,

Рассеянно молчит

И щурится на снег…

Мучительнее нет

На свете наказанья,

Чем видеть эту смерть

Как боль свою и грех…

Он и теперь стоит

У нас перед глазами,

Рассеянно молчит

И щурится на снег…

Пока еще он жив,

Пока еще он дышит —

Окликните его,

Пусть даже через век!..

Но будто за стеклом —

Он окликов не слышит,

Рассеянно молчит

И щурится на снег…

Дантес

Он был красив как сто чертей,

Имел любовниц всех мастей,

Любил животных и детей

И был со всеми мил…

Да полно, так ли уж права

Была жестокая молва,

Швырнув во след ему слова:

«Он Пушкина убил!»

Он навсегда покинул свет,

И табаком засыпал след,

И даже плащ сменил на плед,

Чтоб мир о нем забыл…

Но где б он ни был – тут и там

При нем стихал ребячий гам

И дети спрашивали: «Мам,

Он Пушкина убил?»

Как говорится, все течет,

Любая память есть почет,

И потому – на кой нам черт

Гадать, каким он был?..

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил, —

Он Пушкина убил!

1977

Баллада о труде, или Памяти графомана

Скончался скромный человек

Без имени и отчества,

Клиент прилежнейший аптек

И рыцарь стихотворчества.

Он от своих булыжных строк

Желал добиться легкости.

Была бы смерть задаче впрок —

И он бы тут же лег костьми.

Хоть для камней имел Сизиф

Здоровье не железное.

Он все ж мечтал сложить из них.

Большое и полезное.

Он шел на бой, он шел на риск,

Он – с животом надорванным —

Не предъявлял народу иск,

Что не отмечен орденом.

Он свято веровал в добро

И вряд ли бредил славою,

Когда пудовое перо

Водил рукою слабою.

Он все редакции в Москве

Стихами отоваривал,

Он приносил стихи в мешке

И с грохотом вываливал.

Валялись рифмы по столам,

Но с примесью гарнирною —

С гранитной пылью пополам

И с крошкою гранитною.

В тот день, когда его мослы

Отправили на кладбище,

Все редколлегии Москвы

Ходили, лбы разгладивши.

Но труд – хоть был он и не впрок!

Видать, нуждался в отзвуке —

И пять его легчайших строк

Витать остались в воздухе…

Поэт был нищ и безымян

И жил, как пес на паперти,

Но пять пылинок, пять семян

Оставил в нашей памяти.

Пусть вентилятор месит пыль,

Пусть трет ее о лопасти —

Была мечта, а стала быль:

Поэт добился легкости!

Истерты в прах сто тысяч тонн

Отменного булыжника.

Но век услышал слабый стон

Бесславного подвижника.

Почил великий аноним,

Трудившийся до одури…

…Снимите шляпы перед ним,

Талантливые лодыри!..

1988

Из Аннаберды Агабаева

Мечети Каира

Я стер ботинки чуть ли не до дыр,

Знакомясь с заповедниками мира.

Есть города почтеннее Каира,

Но мне хотелось именно в Каир.

Ревниво сознавая мой престиж,

Друзья меня заранее корили:

«Мечети – вот что главное в Каире!

Забудешь… не успеешь… проглядишь…»

Не думая о сроках и делах,

Я размышлял о том, как на рассвете

Увижу знаменитые мечети

В надвинутых на брови куполах.

Судьба меня и впрямь не подвела.

Я чувствовал себя в ночном Каире,

Как вор в давно изученной квартире,

Я знал, где город прячет купола.

Вчерашняя ребяческая блажь

Сегодня обернулась делом чести.

И вот передо мной взошли мечети,

Неясные, как утренний мираж.

Они стояли в несколько рядов —

Точь-в-точь отряд дозора на развилке.

А как, должно быть, взмокли их затылки

Под шлемами тяжелых куполов!..

Окрестный воздух горек был и сух,

В нем пыль былых веков еще витала,

И возгласы умершего металла

Нет-нет да вдруг покалывали слух.

Я отдал дань минувшим временам.

Потрогал пыль. Взгрустнул о средней школе…

Но мой унылый взгляд помимо воли

Уже давно косил по сторонам.

Меж тем над переулком плыл рассвет,

И я, дыханьем города овеян,

Внимал возне разбуженных кофеен

И слушал аппетитный хруст газет.

Каир – как антикварный магазин,

Он удивлял меня ежеминутно.

Здесь было все. Чадра и мини-юбка.

Стекло и глина. Мускус и бензин.

Здесь двигались верблюды и авто

В одной и той же уличной орбите.

Здесь бронзовые серьги Нефертити

Соперничали с клипсами Бардо.

Здесь дервиши в засаленном белье,

Желая разгадать «гримасы жизни»,

Опасливо натягивали джинсы

В примерочных кабинах ателье.

Здесь вечером и утром – до зари —

Озябший тенор сонного имама

Тревожил мир из звездного тумана,

Как позывные спутника Земли.

И дальними огнями осиян,

Взрывая тьму, разгневан и напорист,

Как джиннами набитый скорый поезд,

Здесь грохотал незримый Асуан.

Каир! О, передать ли мой восторг

От этого потока – нет, потопа! —

Где сыпала жаргонами Европа

И грамотно витийствовал Восток!..

Зажав «путеводитель» в рукаве,

Я плыл, влекомый уличной волною,

Покамест не возник передо мною

Прохладный грот случайного кафе.

Гостеприимный тот полуподвал

Располагал клиентами в излишке,

Но сладкую минуту передышки

Он мне великодушно даровал.

Я вспомнил благодатнейшую тишь

Измученных авралами редакций,

Глаза друзей и их упрек ребячий:

«Забудешь… не успеешь, проглядишь!..»

Друзья мои, скажите, как мне быть?

Я перед вами до сих пор в ответе.

Я повидал все лучшие мечети

И все-таки посмел о них забыть.

У древних был вполне пристойный мир,

Но лучше мы оставим их в покое.

Я покажу вам кое-что другое,

Я вам открою нынешний Каир.

Дай срок – я перед вами разложу

С полдюжины своих карманных книжек,

Пером же незакованный излишек

Я – так и быть! – вам устно доскажу.

И если слов моих порвется нить,

Натянутая в спешке до отказа,

То я себе – для связности рассказа —

Позволю кое-что присочинить.

Ну можно ль быть педантом до конца,

Описывая прелести Каира?

О, этот город с обликом факира,

Душой поэта, хваткой кузнеца!

Забывшись, вдохновенный ротозей,

Я сам поддался смачному рассказу,

И потому, наверное, не сразу

Замечу маету в глазах друзей.

И кто-то из писательской родни —

Поэты непосредственны, как дети! —

Вдруг спросит: «Ну а были ли мечети?»

…Ах да, мечети!.. Были и они.

1968

Песня крестьянина

Базарная площадь от пыли бела.

Дорожная сумка. Кувшин. Пиала.

Хихикает кто-то.

Какая забота

Тебя, оборванца, сюда привела?

В заветном кувшине я прячу ответ:

Крестьянский шербет – избавленье от бед.

У нас без шербета —

И лето не лето.

Вы знаете это. Купите шербет.

Следы моих ног пропадают вдали.

Мой посох не стерт и одежда в пыли.

Попробуйте, право.

Шербет – не отрава,

В нем – чистые соки родимой земли.

Завистник, не сетуй, что жизнь не мила.

Гляди, как сияет моя пиала!

Долгов не убудет.

Ума не прибудет,

Но хуже не будет – была не была!

И ты, неудачник, не стой в стороне:

Упавший с коня – у толпы не в цене.

Глоток этой влаги,

Немного отваги —

И недруг в овраге, а ты – на коне!..

Доносчик, не кутай лицо в воротник.

Напиток мой честен, как горный родник.

Награды не надо,

Одна мне отрада —

Очистить от яда твой подлый язык.

И ты не побрезгуй шербетом, поэт.

Его приготовил мой знающий дед.

Пройди хоть полсвета —

Не сыщешь ответа,

Что может быть слаще, чем этот шербет.

…Лукавый поэт не спешит подойти,

Стоит и бородку сминает в горсти:

Шербет, мол, для пуза —

Большая обуза,

А путь мой неблизок, так ты уж прости…

Но, как виноградинка, ярок и желт

Насмешливый глаз его – чуточку лжет.

Признайся, бездельник:

Ты просто без денег,

Так выпей задаром, а долг подождет.

И дай-то, Аллах, чтоб твое ремесло

Хоть к старости денег тебе принесло.

Пусть счастье не в этом —

Но жаль, что поэтам

В таком пустяке никогда не везло.

Ты снова уходишь бродяжить, поэт?..

Я тоже пошел бы, да времени нет.

Я нынешним летом

Торгую шербетом.

Счастливо, приятель!

Купите шербет!

1968

Казнь Насими (из поэмы)

С приходом рассвета

Тревожно и глухо

Гремит барабан,

И утренний город

В сиреневой дымке

Угрюмо торжествен…

Греми, барабан!

Собирай стариков,

Малолетних и женщин!

Греми, барабан!

Поднимай из постелей

Своих горожан!

И вот я всхожу

На высокий и звонкий

Дубовый помост,

Пропахший насквозь

Золотистой смолой

И древесною стружкой.

И внутренний голос

Невнятно и хрипло

Мне шепчет: «Послушай!

Довольно упрямства!..

Покуда не поздно!..

Потом не помочь!..»

Палач улыбается.

Ровные зубы.

Лицо без морщин.

Ребячий пушок

Покрывает его

Мускулистые икры…

Он счастлив, как мальчик,

Который допущен

Во взрослые игры,

Не зная их смысла,

Не зная последствий,

Не зная причин.

Толпа негодует.

Толпа в нетерпеньи.

Толпа голодна —

Неужто шайтан

Не проронит слезы

Перед близкой расплатой?

Испуганным зайцем

Взметнулся и замер

В толпе соглядатай,

И в море голов

Появилась и скрылась

Его голова…

Отречься от солнца,

От книг и друзей

И от давешних слов —

И завтра с рассветом

Кого-то другого

Казнят на помосте…

Опомнись, покуда

Вгоняют в ладони

Горячие гвозди

И струйкой минут

Истекает воронка

Песочных часов!..

И вспомнится дом,

И колодезный скрип,

И пальба петухов,

И – как виноградинка

В желтой пыли —

Смуглозадый детеныш…

В ту давнюю пору

Я был беспечален,

Лукав и дотошен,

И – самое главное! —

Чист от долгов

И далек от стихов…

Малыш! Ты покамест

Не знаешь своих

Обязательств и прав,

И взрослая жизнь

Не вмещается в рамки

Ребячьих законов:

Ты встретишь врагов,

Что сильней и страшней

Многоглавых драконов,

С которыми ты

Без труда расправлялся

На сказочной Каф…

…И вспомнится юность,

Такая вчерашняя…

О, неужель

Мне больше не плакать

От той безотчетной

И ласковой грусти,

Как в полночь, когда

Предо мною взошли

Изумленные груди, —

Светло и бесшумно,

Как в звездных озерах

Всплывает форель!..

Любимая спит,

Утомленная праздником

Нашей любви…

Светлеет восток…

Голосят петухи…

Оживают селенья…

И я, опасаясь

Чуть слышным касаньем

Спугнуть сновиденья,

Целую святые,

Прохладные, чистые

Губы твои!..

Тебе ль огорчаться?

Ты прожил счастливую

Жизнь, Насими, —

Ты знал и любовь,

И ночные костры,

И прекрасные строки!

…Как в солнечном яблоке

Бродят густые

Осенние соки —

Так бродят во мне

Сокровенные боли

Родимой земли!

Держись, Насими,

Ни слезинки, ни крика,

Ни вздоха, – держись!

Пусть память – как книга

Шуршит на ветру

За страницей страница…

Палач не позволит —

Одна за другой —

Им опять повториться,

И надо успеть

Пролистать до конца

Эту славную жизнь…

Пусть жизнь Насими

Продолжается в этих

Звенящих стихах!..

Еще не однажды

На этой планете

С приходом рассвета

Сверкать топорам,

Воздвигаться помостам

И толпам стихать

При виде последнего

Всхлипа артерий

На шее Поэта!..

Поэты уходят

От теплых домов,

От детей, от семьи…

Поэты уходят,

Послушные вечному

Зову дороги…

Но смерть им всегда

Одинаково рано

Подводит итоги:

Три полных десятка,

Четвертый – враги

Оборвут на семи…

В поэтоубийстве

Решает суровая

Точность часов —

Из тысячи пуль

Повезет хоть одной,

Но узнать бы – которой?.

О череп Поэта,

Он весь – в чертежах

Пулевых траекторий,

Подобно постройке,

Опутанной сетью

Рабочих лесов…

Где может быть спрятан,

В каком изощренном

И каверзном лбу

Тупой механизм

До сих пор непонятного

Людям секрета,

Согласно которому,

Если убийца

Стреляет в толпу, —

То пуля из тысячи

Все-таки выберет

Череп Поэта!..

Поэты, на вас

Возлагает надежду

Старик Насими!

Никто из живущих

Не вправе за долгую жизнь

Поручиться…

Кто знает, какая

Беда на планете

Могла бы случиться,

Когда бы не головы наши

На откуп,

Родные мои…

1968

Чем может быть утешен человек

Памяти Сережи

Чем может быть утешен человек,

Которого несут к могильной яме?..

Не знает он, не видит из-под век,

Что окружен любимыми друзьями.

Когда в конце концов умру и я,

Хочу, чтобы не медля ни секунды,

Ко мне слетелись все мои друзья —

Со службы, из больницы, из Пицунды.

И чтоб случайный магниевый блиц

Вернул меня на миг из мрака к жизни

И высветил с десяток милых лиц,

Которых я б хотел собрать на тризне.

Пусть радость и не шибко велика,

Но, уходя в последнюю дорогу,

Я все же буду знать наверняка,

Что я не пережил их, слава Богу…

1983

Всему пора

Всему пора. Уже тридцатый раз

Мы празднуем лицея день заветный…

Прошли года чредою незаметной

И как они переменили нас!..

Задержишься у зеркала: порадуй,

Напомни юных дней мои черты!..

…Ну-ну, браток!.. Спокойнее!.. Не падай!..

Неужто это я?! К несчастью, ты…

Ровесница моя, постой-ка рядом,

Словами лести душу успокой!

Неужто тот старик с потухшим взглядом…

…Да, это ты. Сегодня ты такой.

…Прочь от зеркал!.. Карету мне скорее!..

Не хнычь, браток!.. Подумаешь, беда!..

Ведь и до нас – все жили, и старели,

И даже умирали иногда!..

И мы – как все. Грех жаловаться нам!..

Хоть из детей мы стали пожилыми,

Но мы покамест числимся живыми,

Что доблестно по нашим временам!..

Ведь худо-бедно – Господи, прости! —

Мы жили, мы дружили, мы любили…

А Лермонтов, мальчишка, тлел в могиле,

Не одолев и этих тридцати!

Давайте ж кружки водкою наполним

За радости и беды прежних лет,

Обнимем тех, кто жив, и с грустью вспомним

Всех тех, кого, к несчастью, с нами нет!..

О Господи Иисусе, пожалей,

Согрей своею милостью, о Боже, —

Оставшихся друзей, учителей,

Дай жизни и здоровья им побольше!..

Хоть память все слабей день ото дня,

И образы в ней ваши всё бледнее,

Теперь я понял: никого роднее

И не было, и нету у меня!..

Простите, что вдали я в этот час,

Но, губы прокусив и слезы спрятав,

Я искренне люблю и помню вас,

Чем старше – тем нежнее…

Ваш Филатов

окт. 1999 г.

Москва

Частушки

* * *

Ах куды тебя, парнишка,

Занесло?..

Возвращался бы ты, Мишка,

К нам в село!..

* * *

Ну какой ты Маркс Антоний,

Сам ты взвесь!..

Ты ж от пяток до ладоней

Сельский весь!..

* * *

Ну какой ты Третий Ричард, —

Рассуди!..

Ведь тебя же Мишкой кличут

На Руси!..

* * *

Ты, видать, немножко спятил,

Ай забыл?..

Ты ж колхозный Председатель,

Михаил!..

* * *

Ты чего ж это играешь

Королей?..

Ты ж ведь собственный мараешь

Юбилей!..

* * *

Лучше б ты пахал и сеял

И доил!..

На тебя ж глядит Расея,

Михаил!..

Посвящения

Роберту Рождественскому

Вы достигли несомненных успехов,

И успехи ваши вырастут втрое.

Только вас компрометирует Чехов

И его, как говорится, герои.

То мелки они, то высокопарны,

То грустят они, то недомогают!..

Не сказать, что эти хлипкие парни

Так уж здорово нам жить помогают!..

Эту чайку, эту грустную птицу,

Надо с занавеса снять и со зданья,

И взамен её пришпилить страницу

Протокола одного заседанья!..

Это будет современно и смело,

Это будет где-то с чем-то смыкаться,

И на Чехова уже то и дело

Не придется вам тогда отвлекаться!..

Леониду Утесову

1. Вы пели негромко,

Поскольку не бас,

Но ваша галерка

Услышала вас!

2. Такого накала

Любви и добра

Не знали Ла Скала

И Гранд-Опера.

3. Мы ночью бессонной

С надеждой в очах

Опять патефонный

Поставим рычаг.

4. Пластинки салонной

Послушаем шип,

И сердце заломит,

Как детский ушиб.

5. На кучу вопросов,

Как жить и как быть,

Товарищ Утесов

Ответит: любить!

6. И мы закиваем,

За вами хоть в ад!

Утесов, мы с вами!

Утесов, виват!

Леонид Утесов (пародия)

Я отдал всю жизнь – как актер и певец —

Эстраде, кино и театру.

Но если Вам все же милей Горовец,

Вам надо идти к психиатру!..

Немедля бежать к психиатру!..

Лечитесь, товарищ!..

Мне вас, молодые, учить не резон,

Пусть всяк при своем интересе, —

Но если вы крикнете: «Браво, Кобзон!» —

То не появляйтесь в Одессе!..

Учтите, товарищ!..

Мы, бывшие звезды, не так уж и злы,

Чтоб ставить коллегам подножки, —

Но если вам нравятся, скажем, «битлы»,

То вы на опасной дорожке…

На очень опасной дорожке…

Очнитесь, товарищ!..

Таганка – «Современнику»

Всему пора. Уж двадцать пятый раз

Мы празднуем лицея день заветный.

Прошли года чредою незаметной,

И как они переменили нас!

Печальный опыт пушкинской строки

Сегодня подтверждается на деле.

Да, вы и впрямь изрядно постарели,

Но не стареют только дураки.

Вам двадцать пять, но как ни посмотри —

Следы от ран видны на вашей коже.

Издалека вы смотритесь моложе,

Вам можно дать от силы двадцать три.

Вам в жизни столько выпало утрат —

Другим бы выжить было не под силу!..

Одни ушли в реальную могилу,

Другие в фигуральную – во МХАТ.

И все же мы вам киснуть не дадим,

Не будет вам ни скидки, ни поблажки!..

Мы как-никак бежим в одной упряжке

И как-никак маршрут у нас один.

Давайте ж до исхода наших дней

Поддерживать друг друга обоюдно!..

…Быть нашим современником нетрудно,

Быть нашим соплеменником трудней.

15. IV.81 г.

Поздравление к 50-летнему юбилею Олега Ефремова

*От лица…

1…Евгения Евтушенко

На святых подмостках вашей сцены

Даже по ночам светло, как днем, —

Это ваши жаркие мартены

Полыхают творческим огнем!..

Не случайно западные страны,

Не скрывая зависти, твердят,

Что из ста процентов нашей стали

Половину выплавляет МХАТ!..

Но добиться истинных успехов

В смысле эффективности труда

МХАТ сумеет, только переехав

В край, где добывается руда!..

Раз уж вы взялись ковать и плавить,

Вас не остановить – в добрый путь!..

Кто теперь посмеет вас заставить

Взять да и поставить что-нибудь!..

Больше чугуна, железа, стали!

Вам теперь наветы не страшны!

Вы, благодаря Олегу, стали

Лучшим предприятием страны!..

Поздравление Софье Гиацинтовой

*От лица…

1…Евгения Евтушенко

Я – тоже гиацинтовский поклонник,

Но вижу, оглядевшийся кругом,

Что все мы от Гонконга до Салоник

Должны сейчас подумать о другом!..

Мы предаемся буйству и разгулу,

Мы празднуем с усердием коняг…

Меж тем простые люди Гонолулу

Нe всякий день имеют на коньяк.

Мы затеваем споры о культуре

Мы мчим на «Жигулях», взметая пыль,

Меж тем не всякий дворник в Сингапуре

Имеет шанс купить автомобиль!..

Мы веселимся, денег не жалея,

Мы лопаем икру и пьем «Боржом»…

Меж тем секс-бомбы Рио-де-Жанейро

В буквальном смысле ходят нагишом!..

Я тоже приготовил вам речугу,

Я мчался к вам едва ли не бегом

И все-таки признаюсь вам, как другу,

Сегодня надо думать о другом.

Я понимаю все величье мига,

Я понимаю, я у вас в долгу…

Но вспомнил о шахтерах Сан-Доминго

И чувствую… не выйдет… не смогу!..

Поздравление ленинградскому Дворцу искусств в день его 50-летия

*От лица…

2… Андрея Вознесенского

Застыньте же немо,

Уганда, Панама, Канада!..

Скончалась поэма,

Она была баба что надо!..

Я отдал ей время,

Я рифмы лудил со стараньем!

Погибла поэма

Почтим ее память вставаньем!..

Вы, Юрский, при Вашем – простите за

Резкое слово – таланте – Встаньте!..

Вы, Стржельчик, сорвите с себя мишуру

Императорских мантий – Встаньте!..

И Вы, Товстоногов, имеющий право сидеть

При любом министерском гиганте, – Привстаньте!..

Кстати, «покойница» начиналась такими словами:

«В день пятидесятилетия ленинградского Дворца

искусств…»

Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого

значения.

Вчера в 19.00 двое неизвестных кокнули мою

последнюю поэму.

Убили поэму!

А тех, кто убил, я и сам бы за эту поэму

Убил бы поленом.

Убил бы и сжег на костре, и пепел

Развеял по ветру.

Убили поэму!..

Рыдают Рязань и Нью-Йорк, Кострома и Палармо.

Венков не приемлю.

Поздравление к юбилею Софьи Гиацинтовой

В мире – мания гигантизма,

В мире – гениев невпроворот…

Но простого гиацинтизма —

Вот чего им недостает.

Это то, без чего российский

Наш театр был бы сер и хил…

Это то, без чего Радзинский, —

Славный парень, но не Эсхил!..

Это то, без чего на шарике

Невозможно прожить и дня,

Это то, без чего Ошанину

Не возвыситься до меня!..

Всем известная повсеместно

Секс-богиня Софи Лорен.

Тоже Софья, но, если честно,

Что в ней есть, окромя колен?..

Сколько было таких Брижиток —

Не запомнили никого…

Мода, в сущности, – пережиток,

Ибо главное – мастерство!

Гениальность и артистизм

Составляют ГИАЦИНТИЗМ!..

Старшему другу моему Михаилу Козакову в день его рождения с любовью

«Уеха-а-а-л!..» – крик со всех сторон!..

Так вслед тебе заголосила

Осиротевшая Россия,

Слезами моючи перрон.

И у таможенных дверей

Застыл таможенник от факта:

Неужто где-то, в чем-то, как-то

И Козаков слегка еврей?..

Твой эмигрантский чемодан

Она слезами оросила,

Как будто провожала сына

В бессрочный путь на Магадан.

И был тот крик ничуть не лжив,

Он шел от сердца, не от позы…

Но год спустя, стирая слезы,

Москва вздохнет: «Смотри-ка, жив!..»

А ты, кликушам вопреки,

Без слез, истерик и надрыва

Смотрел на нас из Тель-Авива,

Как мудрый ребе сквозь очки…

Ты все свое увез с собой,

Увез и Пушкина, и Блока,

Ты окружен с любого бока

Все той же дружною гурьбой!..

Со мной ты встречи не искал,

Я сам пришел, без упрежденья,

Чтобы почтить твой день рожденья

И за тебя поднять бокал.

И, озирая Тель-Авив,

Сидел на улице Спинозы

И улыбался через слезы

И повторял: «Смотри-ка, жив!»

16 октября 1992 г.

Тель-Авив

Поздравление к 100-летию МХАТа

1. Эта песня, может, слишком старовата,

Но и МХАТу нынче – целый век!..

Нету в мире места лучше МХАТа,

Нету званья выше, чем Олег!..

Припев:

Но у МХАТа есть и младший братик:

В том театре тоже мхатовцы живут.

Младший братик, – но зовут не мхатик!

Табакеркой братика зовут!..

2. Тот театр тоже ярый трудоголик, —

Плоть от плоти мхатовских коллег,

Табакеркой управляет Лелик,

Лелик – значит, маленький Олег!..

Припев:

Пусть сегодня пафос наш неистов —

В праздник можно быть чуток навеселе!

Поздравляем сказочных артистов

Лучшего театра на Земле!..

Поздравление Николаю Сличенко

Хотя твои полвека

Не срок для человека,

Но все же – кто ликуя, кто скорбя —

Цыгане и цыганки

Театра на Таганке

Спешат поздравить с праздником тебя!

Цыганки с Таганки поют величальную песню Николаю Сличенко

Дорогой ты наш,

наш неистовый,

Золотой ты наш,

аметистовый!

Был ты маленьким,

жил ты в таборе,

Приносил домой

двойки в табеле.

Кабы знали все

твои прадеды,

Как прославишься

на эстраде ты!

И в Париже ты,

и в Лондоне ты

И в Америке

тобой домняты!

Ах проклятая

жизнь цыганская,

То берлинская,

то миланская!

Даже в Арктике,

средь моржей и льдин,

Изо всех цыган

только ты один!

Вот и думают —

из соседних стран,

Что в России есть

лишь один цыган!

* * *

Лишь один цыган,

но какой зато —

В дорогом пальто,

в дорогом авто!..

А у них пускай

знаменитых – сто,

Но поют не так

и поют не то!

Ты про жизнь свою

пой – рассказывай,

Золотой ты наш,

наш топазовый!

Ты презренья к нам

не испытывай

Золотой ты наш,

малахитовый!..

* * *

Пели в таборе

твои прадеды

Изо всех один

на эстраде ты!

Даже в Арктике,

средь моржей и льдин

Изо всех цыган

только ты один!

Вот и думают —

из соседних стран,

Что в России есть

лишь один цыган!

Распроклятая

жизнь цыганская,

То берлинская,

то миланская!

Лишь один цыган,

но какой зато!

В дорогом пальто,

в дорогом авто!..

Письмо Сергею Образцову

Все мы куклы, Сергей Владимирович,

В нашей крохотной суете,

Но кому-то дано лидировать,

А кому-то плестись в хвосте.

И, когда нам порой клинически

Изменяют чутье и такт,

Вы подергайте нас за ниточку,

Если делаем что не так.

Как Вы властвуете шикарно!

Нас – до черта. А Вы – один.

Вы – единственный папа Карло

Над мильенами Буратин.

Если вдруг Вам от наших штучек

Станет грустно и тяжело,

Если вдруг Вам вконец наскучит

Ваше трудное ремесло

Или, если Вам станет тошно,

От Кучумов и Держиморд,

Вы отдайте нас всех лотошнику

И закройте мир на ремонт!

Но покамест Вам аплодируют

Хоть один-два-три пацана, —

Вы держитесь, Сергей Владимирович,

Потому что без Вас – хана!..

* * *

Ничей Вы не слуга,

ничей не господин,

Другие прут в толпе,

а Вы всегда один!

Но если Вас судьба

заденет за живое,

То Вас из одного

мгновенно станет двое.

И если враг внезапно

ударит Вас под дых, —

Согнется Бондаренко,

но сдачи даст Седых!

Желаем Вам хранить

Ваш самый редкий дар —

Умение всегда

держать любой удар!

ПОЗДРАВЛЯЕМ!!!

театр «Содружество актеров Таганки»

Content

Леонид Алексеевич Филатов
Игра в «замри»

Игра в «замри»

Как мокрый куст сирени, тяжела

Гурзуф

Весенний этюд

Застенчивая синенькая будка

Неужто не гложет вас чувство вины

Романтики

У той страны не существует карты

Баллада о началах

Ну вот наконец закончился итоговый ваш урок

Моря гудят криком чаечным

Апельсины цвета беж

Просто так

Мадьярская корчма

Провинция

Любовь

Наташа плюс Сережа

Спасибо

Открытие

Как в стене замуровали-заклевали

На дорогах смола растоплена

Все справедливо. Никаких обид

Ленка

Песня о последней беде, как бы её спела Жюльетт Греко

Акробат

Свадьба

Будто синяя лошадь – ночь уносится прочь

Если ты мне враг – кто тогда мне друг?

Варшавский вальс

Свадебный этюд

Чудеса всегда доверены минутам

Песенка о собственных похоронах

Я заметил, что за мной шпионят вещи

Удача

Компромисс

В наш трехдневный краткосрочный отпуск

Ипподром

Рекрутская песня

Подарок Андерсена

Человек начинал говорить

Однажды утром

Бизоны

Последняя песенка старого дуэлянта

Провинциалка

Память

Вино из одуванчиков

Мгновение тишины

Вот вы говорите, что слезы людские – вода?

Про Клавочку

Двор

Письмо Сергею Образцову

Игра в «Замри»

Песня о чилийском музыканте

Июль 80-го

Високосный год

Записка на могилу

Суета сует

В пятнадцать лет, продутый на ветру

Не о том разговор, как ты жил до сих пор

Пенсионеры

Анонимщикам

Михайловское

Кюхельбекер

Воспоминание о Пушкине

Песня няньки

Пущин едет к Пушкину

Разговор на балу

Подмётное письмо

Дуэль

Дантес

Баллада о труде, или Памяти графомана

Из Аннаберды Агабаева

Мечети Каира

Песня крестьянина

Казнь Насими (из поэмы)

Чем может быть утешен человек

Всему пора

Частушки

Посвящения

Роберту Рождественскому

Леониду Утесову

Леонид Утесов (пародия)

Таганка – «Современнику»

Поздравление к 50-летнему юбилею Олега Ефремова

Поздравление Софье Гиацинтовой

Поздравление ленинградскому Дворцу искусств в день его 50-летия

Поздравление к юбилею Софьи Гиацинтовой

Старшему другу моему Михаилу Козакову в день его рождения с любовью

Поздравление к 100-летию МХАТа

Поздравление Николаю Сличенко

Цыганки с Таганки поют величальную песню Николаю Сличенко

Письмо Сергею Образцову