Олег Агранянц

Тень наркома

Часть первая. Глубокое залегание

Кто ищет, тот всегда найдет.

Но чаще всего не то, что ищет.

Глава первая. К новым берегам

1. Будапешт

Проснулся я от прикосновения к плечу. Передо мной стояла улыбающаяся стюардесса. Сквозь окно я увидел движущийся трап.

— Уже Будапешт?

— Будапешт.

— Сколько будем стоять?

— Около двух часов. Прилетели на час раньше. Вы выйдете?

— Да. Я могу оставить здесь чемодан?

— Конечно.

Чемодан я оставил, кейс взял с собой.

Так уж получилось, что мне приходилось часто летать с посадкой в Будапеште. И я всегда заходил в бар транзитного зала. Это не было простым ритуалом: такого кофе, как в будапештском аэропорту, я не пил нигде. Даже в Риме. А уж там кофе готовить умеют.

Лысый бармен оказался на месте. Я помнил его еще со времен первой командировки в Алжир, лет двадцать тому назад. Тогда в будапештском аэропорту я в первый раз увидел «фри-шоп» и бар с иностранными напитками. Но если во «фри-шопе» купить можно было только на валюту, то бармен брал рубли. Делал он это тайком, советские об этом знали. Курс у него был божеским, и пассажиры из Москвы выстраивались в длинную очередь.

Может быть, именно из-за этих воспоминаний кофе здесь и казался самым лучшим.

Я взял чашку и сел за столик. Стоянка два часа. Торопиться некуда. Можно собраться с мыслями.

Проходя мимо висящего на стене телевизора, я видел те же кадры, что и полтора часа назад в Риме: Горбачев и Раиса, спускающиеся с трапа самолета, Ельцин на танке, толпы на улицах.

Что меня ждет в Москве? Стоит ли рисковать? Можно переоформить билет на другой рейс прямо здесь, в транзитном зале. Можно выйти в город и купить новый билет. Но Будапешт — не Рим, отсюда можно прямехонько в Лефортово.

Прилетел новый самолет. Из Москвы. Пассажиры, говорящие по-русски, облепили буфет, и до меня долетали обрывки фраз. Люди, одетые по-летнему, оживленно жестикулировали, что-то внушали друг другу. Ко мне никто не подсаживался. Сидел я по-прежнему один.

И в этот момент я увидел нечто.

Не обратить на нее внимание было невозможно: высокая, метр восемьдесят, не меньше, светло-русые волосы до плеч и большие голубые глаза плошками. И в довершение летнее ярко-красное платье, очень открытое — мои друзья называли такие «с залазом», груди не меньше третьего размера и крепкие стройные ноги в красных лодочках.

«Такого не бывает! — я покачал головой. — Такое можно только нарисовать. Уж больно хороша! Просто Мальвина».

Девушка в красном платье повертелась у бара, потом прошла во «фри-шоп».

Я посмотрел на часы: прошло уже почти полтора часа. «Еще минут тридцать», — вздохнул я.

Если бы это был не Будапешт! Кроме венгерского здесь ни на каком языке не объяснишься. Лет пять назад я чуть не заблудился в самом центре города. Хорошо, кто-то в Москве рассказал про службу переводчиков: если набрать по телефону-автомату «06» или «07», сколько именно, уже не помню, то к телефону подходит дежурный переводчик. Как «скорая помощь».

Мимо снова прошла Мальвина в красном платье. На этот раз совсем близко от меня. До чего же хороша!

И в это время я услышал голос рядом с собой:

— Как самочувствие, Евгений Николаевич?

Это говорил незнакомый человек в сером тропическом костюме. Я не заметил, как он подсел ко мне.

Я вздрогнул, но смотреть в его сторону не стал.

— Спасибо, хорошо.

— За событиями в Москве следите?

— Слежу.

— Вот такие там дела…

Я вздохнул.

«Кто он такой? Откуда взялся?»

— Такое творится, — он продолжал. — Памятник Дзержинскому снесли.

«Дальнейшее предположить нетрудно, — соображал я. — Следующая команда: оставьте кейс на месте, а сами идите на посадку. И что мне делать?»

— Возьмите посадочный, Евгений Николаевич, — человек в сером костюме положил передо мной голубой транзитный посадочный билет. — Теперь он ваш.

Я взял. Вертелась мысль: «Зачем это? Что дальше?»

— А теперь положите на стойку ваш посадочный, — голосом, не терпящим возражения, приказал человек в тропическом костюме.

Я положил.

«Сейчас потребует кейс, — соображал я. — Но просто так кейс я не отдам».

— Торопитесь. Посадка уже началась, — человек в тропическом костюме взял мой посадочный. — Счастливого пути. Номер вашего рейса на посадочном талоне. Скажите стюардессе свое имя, и она покажет вам место. Дальнейшие инструкции получите в самолете.

И исчез.

Кейс остался при мне.

Я вертел новый посадочный талон и ничего не мог понять.

Что это может означать? Мне дали посадочный на другой рейс и оставили кейс. Оставили кейс! Что дальше? Дальнейшие инструкции получу в самолете. Какие? От кого?

«Прежде всего надо узнать, куда я теперь лечу», — соображал я.

Я встал, подошел к табло и стал искать номер рейса:

Лондон… Москва… Стокгольм… все не то. А вот и мой рейс. Рабат — Рио-де-Жанейро! Не ближний свет!

— Объявляется посадка на самолет Аэрофлота, следующий рейсом Москва — Рабат — Рио-де-Жанейро, — объявили сначала по-венгерски, потом по-французски, потом по-русски.

Пассажиры толпились у посадочного отсека.

Надо идти.

У входа в самолет пассажиров встречала высокая черноволосая стюардесса.

— Моя фамилия Лонов.

— Я вас проведу на ваше место.

Место оказалось у окна, снова в первом классе, только теперь во втором ряду. Рядом стоял мой чемодан. Позаботились!

Я устроился поудобнее, пристегнул ремень.

На соседнее кресло кто-то сел. Я повернул голову.

Рядом сидела девушка в красном платье, та, которой я любовался у бара. Мальвина.

2. Попутчица

Стюардесса показывала, как надо обращаться со спасательным жилетом. Соседка следила за ее движениями и сверяла их с рисунками на буклете, который держала в руках.

Я хотел предложить ей свое место у окна, но решил пока не отвлекать. Я искал глазами человека, который должен ко мне подойти. Но в первом классе кроме меня и Мальвины сидели только две ярко выраженные латинки. «Эти — нет, — решил я. — Кто-то появится из другого салона. Или из экипажа».

Другая стюардесса, та, которая встречала пассажиров у трапа, подкатила тележку с напитками. Я взял бокал шампанского. Соседка пошепталась со стюардессой, и та принесла ей чашку кофе.

Потом: «пристегнуть ремни», «не курить»…

Самолет оторвался от земли, набрал высоту. Я искоса поглядывал на соседку, та продолжала изучать буклет. Я уже хотел начать разговор, но она опередила меня:

— Вы говорите по-португальски?

— Нет, — удивился я.

— Нам придется учиться.

Я не понял, почему она сказала «нам», а она продолжала:

— Говорят, это несложный язык. Вы знаете много языков, вам будет легче. Говорят, тому, кто знает много языков, легче изучать новый.

— А вы знаете какой-нибудь иностранный язык? — решил я перехватить инициативу.

— Практически никакого. Учила английский.

Она сокрушенно покачала головой. Ее большие голубые глаза стали еще больше. «Настоящая Мальвина!» — не переставал я удивляться.

Она положила буклет в отделение для газет и повернулась ко мне:

— Но португальский я выучу. Если что-то надо, я обязательно сделаю. Я вас уверяю, через два года мы будем свободно говорить по-португальски.

Это «мы» было уже во второй раз. И я осторожно спросил:

— Почему вы говорите «мы»?

Мальвина удивилась:

— Потому что мы будем изучать вместе.

Я удивился не меньше:

— Кто «мы»?

«Компания, что ли, какая?» — подумал я.

— Вы и я. Вдвоем.

— Вдвоем? Вы в этом уверены?

— Конечно.

— А кто вы такая?

— Как кто такая?! — еще больше удивилась Мальвина.

— Я ваша жена.

— Жена?!

Я залпом допил шампанское:

— Вы в этом уверены?

— Ну, конечно.

И она протянула мне зеленый дипломатический паспорт.

На второй странице — фотография Мальвины, и там, где «фамилия» и «имя»: Лонова Нина Георгиевна, супруга советника Министерства иностранных дел.

— Вот видите, — Мальвина излучала безмятежную улыбку.

Я внимательно изучил паспорт: все как у моей бывшей жены, только там, где год рождения, не 1950, а 1970.

Я рассматривал паспорт и соображал. Итак, кто-то определил Мальвину мне в компаньоны. Радоваться по этому поводу или печалиться? Дама она, по первому впечатлению, странная.

— Как вас зовут на самом деле?

— Нина.

— Это я уже прочел. Я хочу знать, как вас зовут на самом деле. Я должен знать настоящее имя своего компаньона.

— Не компаньона, а законной супруги, — поправила лже-Нина.

— Хорошо, супруги, я не отказываюсь. При ваших внешних данных отказаться от такого было бы ни с чем не сравнимой глупостью.

— Зовите меня Нина.

— Но ведь вас зовут иначе.

— Верно. Иначе. Но когда я что-нибудь делаю, то делаю серьезно. Я стала Ниной только сегодня утром. И сказала себе: все, я — Нина и никто больше. На два дня я — Нина. Нина. Нина Георгиевна.

— Ах, всего только на два дня! — обрадовался я. — Потом вы вернете свое имя.

— Да нет же! — Мальвина снова выглядела до крайности удивленной. — Через два дня нам с вами дадут другие имена, и мы забудем наши собственные. Навсегда.

— И какие нам дадут имена?

— Бразильские. — Она развела руками, что должно было означать: ну какой же вы непонятливый.

Игра в вопросы и ответы мне надоела:

— Послушайте, расскажите мне все от начала до конца. Мне сказали, что меня проинформируют в самолете. Я жду.

— Вас кормили в самолете до Будапешта?

— Нет.

— А нас кормили. И теперь снова кормить будут не скоро. А вы голодный. Поэтому и злой.

— Да не злой я! Я хочу знать, куда мы летим! И что мы должны делать.

— Мы летим в Бразилию.

— Это я уже понял. Нас кто-нибудь встретит?

— Да.

— Кто?

— Не знаю. Нас встретят, и вы им отдадите ваш кейс.

«Ах, вот в чем дело! — понял я. — Кейс. Теперь понятно.

Кому-то понадобилось перевезти этот кейс в Бразилию, и перевозчиком оказался я. Но причем тут Мальвина?»

— Хорошо. Я отдам кейс, что дальше?

— Они дадут нам документы, деньги за то, что в кейсе, отвезут в маленький город, на первых порах помогут, пока мы будем изучать язык. И всё.

— И что я буду делать?

— Да что хотите!

— А вы?

— А я ваша жена.

— Понимаю.

К этому я уже начинал привыкать.

— Вас правда не кормили до Будапешта?

— Правда.

Она встала, подошла к стюардессе и принялась что-то втолковывать. Та отрицательно качала головой. Мальвина стояла на своем, стюардесса отказывалась. Потом они обе ушли, и через несколько минут Мальвина появилась с подносом:

— Рыба у них кончилась. А мясо разогрели.

«Хваткая девица, — оценил я. — С такой не пропадешь.

Но такая и свернет в рог. Кажется, я влип! Интересно, надолго ли?»

* * *

Я действительно очень хотел есть и ел с аппетитом. Мальвина смотрела на меня, как мать на сына, утром уплетающего манную кашу:

— Миленький, какой же ты голодный!

— Кстати, вы не хотите пересесть к окну? — Я вспомнил, что именно так хотел начать с ней разговор.

— Нет! — опять удивилась она. — Если бы я хотела, я бы попросила. Я всегда прошу, если что-то хочу. Это нормально.

— Нормально, — вздохнул я. «Ну и дамочку господь послал!»

— И не зови меня на «вы», я твоя жена.

— Я понял, что жена.

— Ну и прекрасно. Тебе чаю или кофе?

— Я попрошу.

— Так чаю или кофе?

— Кофе.

— Ты ни о чем не должен волноваться. Ты много поработал, устал. У тебя было трудное задание. Ты с ним справился. Теперь тебе надо отдохнуть. Я здесь, рядом. И сделаю все, что ты хочешь. Я твоя жена.

— Понимаю.

— Еще нет, — она покачала головой.

— Не могу же я тебе это доказать здесь!

— Этого здесь нельзя.

«А она еще и с сексуальным комплексом? — вздохнул я про себя. — Ну и попал!»

— Теперь ты можешь ничего не бояться. Все прошло. Никто тебя не найдет. Завтра у тебя будет другое имя.

«Интересно, за кого она меня принимает?» — думал я.

— А что я такого сделал, чтобы срочно менять имя?

— Я все знаю. И завтра забуду.

— А что сегодня ты помнишь? — Мне эта конспирация не нравилась.

— Я тобой горжусь.

— Все мои друзья мною гордятся.

— И я тоже.

«Ни малейшего намека на чувство юмора», — ужаснулся я.

Она наклонилась ко мне и прошептала:

— Я знаю, ты выполнял важное задание и убил какого-то торговца оружием. Теперь тебе надо срочно исчезнуть навсегда.

Я отпал. Ну и легенду мне придумали!

Стюардесса принесла кофейник. Моя новая подруга жизни аккуратно налила кофе в чашку. Судя по всему, она была фанатично аккуратной.

Итак, я убил кого-то. Доказать обратное я уже не смогу. И пистолет, который я нашел в кейсе, конечно же, окажется тем, который ищут все сыщики Италии.

Мальвина не отставала:

— Ты хочешь поспать?

— После Рабата.

— У тебя есть, что читать?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я к тебе не приставала?

— Нет, нет. Наоборот. Расскажи что-нибудь.

— Что? — она обрадовалась.

— Что-нибудь.

— Ты лучше отдохни, ты устал.

Я действительно устал. Я повернулся к окну и закрыл глаза.

Мальвина молчала, размеренно гудели моторы, но сон не приходил. Я повернулся на одну сторону, потом на другую. Случайно моя рука упала на ее колено. Она ее подняла и положила на сиденье:

— Потерпи, не здесь же.

«Точно с сексуальном комплексом. С ее-то габаритами!»

— Нет, не могу заснуть.

— Хочешь яблоко?

— Нет.

— А что хочешь?

— Скажи, а в Бразилию мы надолго?

— Навсегда.

Ответила эдак простенько, как «на недельку до второго».

— И даже на пару дней не вырваться?

— Почему? Лет через пять, когда совсем привыкнем, можно будет куда-нибудь съездить. Если, конечно, ты сочтешь это неопасным. Если про тебя уже забудут.

— Пять лет! — перед моими глазами поплыли круги.

— Пять, — Мальвина положила мне под бок подушку.

— Через пять лет все забудется. Мы изменимся. Подрастут дети.

— Какие дети? — Я начал заикаться.

— Наши, — удивилась Мальвина. — У нас будет трое детей.

— Сколько? — я почти взвыл.

— Трое. Ты хочешь больше?

— Нет, пожалуй, троих хватит, — вздохнул я. «Так влипнуть!»

— Ты тоже хочешь троих? — она обрадовалась и взяла меня за руку. — Ты не знаешь, в Бразилии зимой холодно?

«А у нее еще плохо с географией!»

— Вряд ли.

— Я тоже так думаю, но на всякий случай взяла шубу. У меня на сборы был всего один день. И я не знала, что брать.

Мальвина продолжала что-то рассказывать про шубу, я ее перебил:

— Можно еще раз взглянуть на твой паспорт?

— Пожалуйста, — она протянула паспорт, и я стал рассматривать визовые страницы.

Бразильской визы нет. Значит, Бразилия возникла в самый последний момент:

— У тебя тоже нет бразильской визы. Нас обоих вернут в Москву.

— Если мы скажем, что летим в Парагвай, нам дадут транзитную визу на два дня. А для нас самое главное — пройти полицейский контроль. На таможне нас проверять не имеют права. А после таможни нас встретят.

Нет, подготовлено тщательно, Мальвину с моим кейсом в Бразилии ждут серьезные люди.

— Ты действительно собирала вещи в один день?

— В один.

— Но ты знала, что поедешь. Не знала только когда?

— Да. Но все получилось так быстро.

— А когда ты узнала, что поедешь со мной?

— Я же твоя жена, с кем я могу поехать еще!

«Опять за свое! Прямо партизанка!»

То, что я нашел кейс, для ребят из моей конторы должно было быть неожиданностью. Но когда из посольства пришла шифровка о том, что я лечу в Москву с непонятной «диппочтой», мои дорогие начальники все поняли. Дальнейшее при нынешней суматохе — дело техники.

— Ты пить хочешь? — Прямо перед моим лицом снова возникли большие голубые глаза и круглое, как по циркулю, лицо.

«До чего у нее здоровая кожа. Просто кровь с молоком!»

— Нет, не хочу.

— Кофе или чай?

— Пожалуй, попозже.

— Ты расстроился, что придется пять лет сидеть в Бразилии? Но так нужно. Для тебя в первую очередь. Мы будем учить язык, ездить по стране, она большая, интересная, я о ней читала. Через пять лет мы изменимся, но не постареем. Потому что не будем волноваться. Стареют только тогда, когда много волнуются. Мы будем говорить только по-португальски. У нас будет хороший дом. В большом городе, но на окраине, где много зелени. И обязательно с бассейном. Чтобы дети могли купаться, когда жарко.

«Так влипнуть. И дороги назад нет».

— И мы поедем на пару недель большой семьей во Флориду или в Мексику. Лучше в Мексику. Во Флориду опасно.

«А ведь так все и будет, — думал я. — Эта Мальвина — рок. Все, что она говорит, — сбудется».

3. Путь до Рио

Подошла стюардесса:

— В Рабате только техническая посадка. Пассажиры до Рио-де-Жанейро должны оставаться на борту.

«Все продумали, — злился я. — Чтобы не сбежал!»

Мальвина повернулась ко мне, взяла за руку:

— Самое главное, чтобы нам хватило денег. Как ты думаешь, сколько они дадут за камни?

Я даже не видел этих камней.

— Не знаю. Главное, чтобы не обманули.

— Нет, эти люди не обманут. Дадут настоящую цену. Но и не больше. А нам на них нужно прожить всю жизнь. Больше никто нам помогать не будет.

«Не так уж все радужно, — подумал я. — Не хватает еще остаться без денег! Интересно, знают они про пистолет и деньги в кейсе?»

— Там еще…

Я засомневался, говорить или нет. Но потом решил, никуда не денешься. Все равно придется при ней открывать кейс.

— Там еще есть деньги.

— Много?

— Много.

— Их надо оттуда вынуть. Не отдавать же кейс вместе с ними!

Она повертела кейс в руках, потом вернула:

— Я сейчас.

И исчезла.

Вернулась быстро, с ножичком от маникюрного прибора, и принялась осторожно снимать с кейса пластилин.

Я набрал номера, кейс открылся.

— Ой! — она увидала пистолет. — Это тот самый?

Я удивился:

— Какой?

И потом совершенно непроизвольно выпалил:

— Да.

А сам подумал: «Ну, что я говорю! Дурак! Рисуюсь перед Мальвиной».

— Ты из этого? — она показала на револьвер. И погладила меня по колену. — Я горжусь тобой.

— Что будем делать с деньгами? — спросил я.

— Сейчас.

Она вынула из сумочки пару долларов и снова исчезла.

Вернулась тоже быстро. С белым полиэтиленовым пакетом какого-то «фри-шопа».

— Открой свой чемодан.

Я открыл. Она вытащила из чемодана пижаму, положила на дно фри-шоповского пакета, потом, осторожно приоткрыв кейс, взяла первую пачку, не торопясь, пересчитала и начала ловко перекладывать пачки в пакет. А когда купюры кончились, прикрыла их сверху моими рубашками.

— Если во всех пачках столько же бумажек, как в первой, и все они по сто долларов, то это… — она закрыла глаза, считала в уме. — Это — двести тысяч. Это много?

— Да не очень.

Мальвина показала на пистолет:

— Его лучше отдать людям, которые нас встретят.

— Скорее всего. Только я не знаю, кто они такие.

— Я тоже не знаю.

— Где они нас встретят?

— Сразу после таможни.

— А если не встретят?

— Я знаю, как с ними связаться. У меня есть телефон.

— На них можно положиться?

— Да.

Она нашла мой швейцарский паспорт на имя Жильбера Мало.

— Это что?

— На это имя у меня в одном банке лежат деньги.

— Много?

— Точно не знаю.

— Их можно получить?

— Да. Надо будет перевести из банка во Франции в Бразилию.

Мальвина подумала самую малость:

— Сколько стоит во Франции… к примеру, «мерседес»?

— Около двадцати тысяч.

Она снова закрыла глаза. Потом:

— Можно купить двадцать «мерседесов», пригнать в Бразилию и продать. Это возможно?

До чего шустра!

— Возможно.

— За дорогу платить много?

— Да. Но когда покупаешь оптом, обходится дешевле.

— Вот видишь.

Швейцарский паспорт она положила к себе в сумочку.

— Лучше, чтобы все документы лежали в одном месте. Паспорта, билеты. Дай мне твой паспорт.

Я протянул свой паспорт:

— А билета у меня нет.

Она удивилась:

— Как нет?! Вот он, твой билет.

И вытащила из сумки билет Аэрофлота.

Я не стал смотреть.

— Ты уверена, что бразильскую визу дадут?

— Уверена.

— Через таможню пропустят?

— Там дипломатов никогда не досматривают.

Она аккуратно закрыла кейс, снова прилепила пластилин.

— Пойду отдам ножик.

На этот раз ее не было долго. Я закрыл глаза. В голове вертелись строчки:

«Под пальмами Бразилии, от зноя утомлен, шагает дон Базилио, бразильский почтальон».

Я задремал.

Сквозь сон услышал слова Мальвины:

— Не будите моего мужа, он только что заснул.

— Я не сплю.

Я открыл глаза. Передо мной стояла стюардесса с подносом:

— Кофе, пирожные, фрукты.

— Пожалуй.

Мальвина открыла мой складной столик, расстелила салфетку, потом раскрыла свой столик и тоже расстелила салфетку. Стюардесса поставила поднос сначала мне, потом ей.

Я ел банан и искоса поглядывал на Мальвину:

«Хорошо, что хоть красивую девку подсунули. А то ведь могли и бабу-ягу. Страх — и только!»

Мальвина положила свой банан мне на тарелку.

— Зачем?

— Я обратила внимание, что ты любишь бананы.

— А ты?

— Я люблю смотреть, как люди едят с удовольствием. Кофе не пей, спать не будешь.

— А если захочу?

— Тогда пей.

— А если не засну?

— Я тебе колыбельную спою.

— Да ты просто идеальная женщина.

Мальвина положила руку мне на колено:

— Ты, наверное, думаешь, что я дурочка, что у меня нет чувства юмора. Это не так. Я просто очень устала. Очень-очень… Я собиралась. Одна. Все бросить…

— Я понимаю.

— Я, правда, не такая, как ты думаешь. Знакомые звали меня «совершенной женщиной». Но совершенных не бывает. Если бы я была совершенной, разве так у меня сложилась бы жизнь?!

— И как она у тебя сложилась?

Мальвина тряхнула головой:

— Но все будет хорошо. Обязательно!

— А тебя правда называли «совершенной женщиной»?

— Ну да.

— Кто?

— Многие.

— Почему?

— Я — не болтушка, не транжирка, хозяйственная, все всегда делаю аккуратно, друзьям не изменяю. Если что-то задумаю, непременно выполню. Хорошо готовлю. Шью. И на внешность не жалуюсь.

— Про внешность — это верно, — согласился я. — А не боишься, что оказалась женой незнакомого человека?

— Брак по расчету чаще всего бывает более крепким, чем по любви, — уклончиво ответила она.

— Ты же меня совсем не знаешь.

— Верно. И очень боялась. Но один твой друг сказал, что ты самый лучший человек на свете и что он тебя готов рекомендовать по всем пунктам. Ты будешь пить кофе?

— Нет.

Она отдала подносы стюардессе.

— Ты отчаянная. Пуститься в такую историю с незнакомым человеком…

«И который намного старше тебя, — подумал я. — Лет на двадцать уж точно». Она словно прочла мои мысли:

— Мне никогда не нравились мальчики. Мне просто было с ними неинтересно. У меня всегда были знакомые лет на десять старше.

Она положила руку мне на плечо:

— Давай теперь отдохнем. Я правда устала.

— Давай.

«Интересно, какую легенду придумают про меня мои разлюбезные начальники? — думал я. — Убежал? Перешел в нелегалы?»

Я представил себе, как начальник управления говорит на совещании: «Евгений Николаевич переведен на другую работу. Если будут спрашивать, где он, отвечайте, что выполняет задание — и все». И все.

Мальвина закрыла глаза и сразу заснула.

Я тоже закрыл глаза.

«Под пальмами Бразилии, от зноя утомлен, шагает дон Базилио, бразильский почтальон».

Ну и влип!

Потом я тоже заснул, и мне приснился дом, а на доме вывеска: «Автомобильный салон. Новые “мерседесы”. Дон Базилио и сын. В бизнесе десять лет». Потом появились какие-то люди, и они говорили, показывая на меня пальцем: «Это владелец салона “мерседесов” синьор Базилио. У него очаровательная жена».

Я проснулся и открыл глаза. Мальвина тоже проснулась. Она взяла меня за руку:

— Скажи, ты меня не бросишь?

— Нет.

— Правда? Я же останусь одна. Я, правда, тебя совсем не знаю.

— Ну как же я тебя брошу! Мы теперь с тобой связаны.

— Я очень боялась все время. Все-таки незнакомый… И человека убил. А я с ним на всю жизнь… Но потом тебя увидела и успокоилась. Ты ведь убил, потому что так получилось. По-другому не мог.

— Хочешь, я тебе расскажу правду?

— Расскажи. Но только сегодня. Завтра у нас уже будет другая история.

— Хорошо, только сегодня.

Она поудобнее устроилась в кресле.

— Я никого не убивал. Но так подстроили, будто убил я.

— Честно?

— Честно. Так подстроили. Ты же видишь, как меня взяли. Ни о чем не спросили.

— Вижу.

— Но как докажешь?!

— Я тебе верю.

Она поправила подушку у меня под боком:

— Мне правда хочется, чтобы у нас было трое: два мальчика и девочка. Мальчики — красивые и умные в папу. Девочка — красивая и глупая в маму.

«Нет, голубушка, ты совсем не глупа», — думал я.

— Давай еще поспим, — предложил я. — Завтра у нас трудный день.

— Очень трудный, — она вздохнула. — Завтра — новая жизнь.

— Новая, — согласился я.

— Ты правда меня не бросишь?

— Правда.

Она прижалась ко мне и быстро заснула.

«Как все-таки приятно чувствовать, что ты хоть кому-то да нужен!» — подумал я и с нежностью посмотрел на спящую Мальвину.

4. Рио

Вечер догнал самолет над океаном.

— Местное время Рио-де-Жанейро двадцать часов пятнадцать минут, температура воздуха в аэропорту двадцать четыре градуса, — торжественно провозгласила стюардесса.

Самолет коснулся колесами посадочной полосы, затрясся, загудел. Я хотел расстегнуть привязной ремень, Мальвина остановила:

— Только после полной остановки самолета.

Я посмотрел в окно: ничего особенного, люди в униформе, тележки с багажом, как везде.

Самолет подполз к зданию аэровокзала.

— Счастливого пути, — на прощание улыбнулась стюардесса.

* * *

Офицер полицейского контроля говорил по-французски.

— Нам с супругой нужна транзитная виза, — начал я.

— Мы летим в Парагвай.

— В таком случае у вас будет возможность осмотреть наш город, — полицейский улыбнулся и поставил штамп в оба паспорта.

Встречающие ждали за будками полицейского контроля. Я сразу заметил группу из четырех человек, они держались немного в стороне и разглядывали каждого выходящего с ног до головы. Один из них, высокий, в легком светлом костюме и ярком красном галстуке, решительно двинулся нам навстречу.

— Евгений Николаевич?

Я кивнул.

— Как долетели?

— Хорошо.

— Меня зовут Павел Михайлович, — он улыбался. — Над океаном не очень трясло?

Ответила Мальвина:

— Не очень.

Подошли остальные трое.

Павел Михайлович сказал им что-то по-португальски, потом повернулся к нам:

— У вас много багажа?

— Много, — Мальвина протянула билет с прикрепленными багажными квитанциями.

— Наши друзья вам помогут, — Павел Михайлович взял билет. — Покажите им свои чемоданы.

Объяснялся он с остальными только по-португальски, из чего я сделал вывод, что все они — местные.

Когда Мальвина и местные отошли, Павел Михайлович показал взглядом на мой кейс:

— Тот самый?

— Тот.

— Как-то так получилось, что в Москве мы с вами не встречались. Но Колосов мне много о вас рассказывал. Вы ведь давно знаете друг друга?

Я развел руками:

— Да уже лет двадцать.

— Он надежный товарищ.

Павел Михайлович произнес «товарищ» по-старинному многозначительно, потом посмотрел на часы и заторопился:

— У меня очень мало времени, сегодня ночью я должен лететь. Но мы с вами еще увидимся.

Я никак не мог прийти в себя после полета:

— Вы меня проинформируете, что я должен делать?

— Конечно, конечно. Хотя… — он улыбнулся. — Делать вам ничего не надо. Просто уйти на дно. На пять лет.

— Это я знаю, — вздохнул я.

— У нас будет еще время с вами поговорить. Но потом. Я думаю вернуться месяца через два-три. А вы пока обосновывайтесь, учите язык, отдыхайте.

Он снова посмотрел на часы.

— Ваши вещи отвезут в гостиницу, а мы сейчас проедем в один дом. Это совсем рядом с аэропортом. Побудем там с полчаса, не больше, немного поговорим, отметим начало вашей новой жизни. Потом вас с Мариной отвезут в гостиницу.

«Итак, Мальвину зовут Мариной», — отметил я про себя.

— Марина — хорошая девочка, надежный товарищ. «Еще один надежный товарищ», — ухмыльнулся я. Вернулся один из встречавших. Сказал что-то по-португальски.

— Все в порядке, — констатировал Павел Михайлович.

— Можно ехать.

Нас с Мальвиной усадили рядышком сзади в новенький американский «Торус». Павел Михайлович расположился впереди рядом с шофером. Как только машина тронулась, он повернулся к Мальвине:

— Как долетели, Мариночка?

— Очень устала.

— Ваш супруг мне рассказывал, что собирались вы второпях.

Ничего подобного я не говорил и теперь искоса смотрел на Мальвину, как та отреагирует на «Мариночку». Мальвина всплеснула руками:

— Он же мне не помогал! Я все одна.

Она возмущалась совершенно искренне. Потом погладила меня по голове.

— Но я на него не в претензии. Он у меня молодец. У него просто было очень много дел.

— Много-много дел, — согласился Павел Михайлович.

— Ему досталось в последние дни.

— Досталось, — понимающе вздохнула Мальвина.

Я не заметил, как машина завернула в какой-то дворик.

— Уже приехали? — удивился я. — Быстро.

— Здесь недалеко.

Павел Михайлович вышел из машины, помог Мальвине:

— Есть не хотите, Мариночка?

Мальвина отрицательно покачала головой.

Павел Михайлович открыл дверь ключом, и мы очутились в просторном, совершенно пустом холле.

— Сюда, — Павел Михайлович показал на низенькую дверь в углу холла.

— Здравствуйте, здравствуйте! — встречал нас полный седой мужчина в роговых очках.

Его большие добрые глаза блестели. Он подал руку. Ладонь у него была большая и мягкая.

— Как долетели? Не проголодались? — Он говорил по-русски с небольшим акцентом.

— Это Ромеру, — представил его Павел Михайлович.

— Наш большой друг.

— Вы хорошо говорите по-русски, — не удержалась от комплимента Мальвина.

— Я много лет прожил в Москве, сначала учился, потом работал.

— Ромеру — совсем москвич, — Павел Михайлович держал Ромеру за руку. — Даже за «Торпедо» болеет. Не за «Динамо», не за ЦСКА, а за «Торпедо».

— «Торпедо» — это рабочий класс, — твердо и спокойно отпарировал Ромеру.

— А другие не рабочий класс! — проворчал Павел Михайлович.

— Ладно, ладно, — примирительно махнул рукой Ромеру. — Прошу к столу.

«Интересно, из какого ведомства этот Павел Михайлович, — размышлял я — Из нашего? Я бы его знал. Из ЦК партии? Скорее всего».

Такого пестрого стола я отродясь не видел: горки крупно порезанных папай, бананы, какие-то незнакомые фрукты, на большой тарелке куски дымящегося мяса, совсем по-русски поджаренная картошка, в центре большая бутылка «Абсолюта», бутылки с вином и водой.

— Мариночке вина или немного водки? — Павел Михайлович приготовился разливать водку в большие фужеры.

— Водки, только очень-очень немного, — Мальвина села и с любопытством рассматривала стол.

«Чем крупнее посуда, тем лучше, — подумал я. — Прилично будет не пить до конца». Я чувствовал себя совершенно разбитым, меньше всего мне хотелось попасть на бесшабашную пьянку.

Ромеру вытащил откуда-то маленькие разноцветные рюмки, и Павел Михайлович, отставив фужеры, начал разливать водку по рюмкам.

Ромеру поднял рюмку:

— С приездом!

Я отпил половину и краем глаза посмотрел на остальных: Павел Михайлович и Ромеру выпили и того меньше, Мальвина только пригубила.

Не успел я доесть кусок папайи, как Павел Михайлович снова поднял рюмку:

— За нашу замечательную пару: Евгения Николаевича и Марину.

И снова выпили.

— Как там в Москве? — обратился Ромеру к Павлу Михайловичу.

Тот махнул рукой:

— И не спрашивай! Хуже не придумаешь. Снесли памятник Дзержинскому. Варвары.

Потом он посмотрел на часы и долил рюмки:

— Выпьем за наше дело. За наше правое дело.

Голос его стал торжественным:

— Нам очень приятно, что Евгений Николаевич присоединился к нам в столь ответственное время.

«К чему это, интересно, я присоединился?» — подумал я.

Павел Михайлович продолжал:

— Сейчас тяжелое время, но оно должно было наступить. Отход от марксизма дорого обошелся нашей стране. Мы в глубоком кризисе; унижение и разруха — вот результаты, которые предвидели настоящие марксисты.

Предупреждал Ленин. Предупреждал Сталин. Правый уклон неизбежно приводит к капитулянтству перед капиталом и дальше к национальной катастрофе. — Он наклонился ко мне. — Вы только не думайте, Евгений Николаевич, что я заскорузлый сталинист, консерватор. Ни в коем случае. Я просто марксист. Марксист не по партбилету, не для спецмагазина, а по убеждению. Таких у нас немного. Разве Брежнев и Суслов были марксистами? Только честно. Были? Нет.

— Да, пожалуй, нет, — согласился я.

Голова у меня кружилась. Наступило такое состояние, когда внутреннее «я» не поспевало за языком. Такое со мной бывало, когда я очень уставал.

Павел Михайлович продолжал:

— Неужели вся героика двадцатых годов — это ошибка? Неужели все комиссары — мерзавцы, а белые офицеры — герои? Ведь погибали люди не за жиреющих буржуев, не за плюющих на свой народ аристократов! Погибали за свободу. За счастливую жизнь. За человеческое существование. Вон французы до сих пор поют «Марсельезу»: «Пусть нечистая кровь оросит наши борозды». А у нас есть подонки, которым не терпится выдать нечистую кровь за чистую. Смеются над «Интернационалом», под музыку которого хоронили их отцов и дедов. Разве это не самая низшая степень деградации?!

Вмешался Ромеру:

— Ничего страшного. Во Франции три раза была реставрация, пока все ни встало на места. Людям нужно время. Вот когда через пару годков спохватятся — поймут.

— Верно, поймут, — согласился Павел Михайлович.

Он налил рюмки:

— За революцию! За Великую Октябрьскую социалистическую революцию!

Выпили все. Даже Мальвина. Павел Михайлович не останавливался:

— До тех пор, пока есть богатые и бедные, бедные всегда хотят жить как богатые, а когда богатые наглеют — а нувориши всегда наглеют — тогда бедные берутся за оружие. И они возьмутся. И позовут нас.

Ромеру выбрал кусок папайи и подал Мальвине. Потом выбрал другой и протянул мне. Павел Михайлович продолжал:

— У нас есть люди. У нас есть деньги. У нас есть опыт. У нас есть терпение. Мы непобедимы.

— Опыт — это очень важно, — вступил Ромеру. — Важно не повторить ошибок. А они были.

— Ошибок не было, — строго обрезал Павел Михайлович. — В истории не бывает ошибок. Бывает только неизбежная череда событий.

Ромеру положил руку на плечо Мальвины.

— Не надо спорить. Девочка уже почти спит. Тем более, что они такого же мнения, что и мы.

— Верно, — согласился Павел Михайлович. — Евгений Николаевич честный человек.

«Честный человек» очень хотел спать.

Павел Михайлович посмотрел на часы:

— Мне скоро ехать.

Он повернулся ко мне:

— Кейс отдайте Ромеру. Он все сделает, как надо.

Я поднял кейс, вручил Ромеру.

— Там ничего нет вашего? — спросил Павел Михайлович.

— Нет.

Ромеру взял кейс, поставил в угол:

— Вы отдохнете в гостинице. Там вас встретит наш человек. Его зовут Мануэл. Он учился в Москве в комсомольской школе, говорит по-русски. У вас есть деньги?

— Да.

— Завтра утром я к вам приеду, и мы все урегулируем. Павел Михайлович встал, подошел ко мне:

— Чем вы хотите заняться, Евгений Николаевич?

Я не понял и смущенно развел руками.

— Чем вы хотите заняться? — повторил Павел Михайлович. — Коммерцией, преподаванием?

Я вспомнил про разговор в самолете:

— Я открыл бы салон по продаже европейских машин. «Мерседесов», например.

Павел Михайлович вопросительно посмотрел на Ромеру:

— А что? Хорошая идея!

Ромеру кивнул головой:

— Отличная. Десяток новых машин мы подкинем сразу. А потом еще поможем.

Павел Михайлович похлопал меня по плечу:

— Главное, Евгений Николаевич, душой не стареть.

— Не позволю, — вступила Мальвина.

— Молодец, Мариночка, не позволяй.

Павел Михайлович и Ромеру вышли из дома вместе с нами.

— Устраивайтесь плотнее, — говорил Павел Михайлович.

— Нам будут нужны богатые бразильские торговцы. Торговцы, понимаете. Никакие не русские, никакие не бывшие чекисты. Международные торговцы. А когда мы победим…

— Это будет скоро, — продолжил Ромеру.

— Не думаю, — возразил Павел Михайлович. — Для этого потребуется времени значительно больше, чем думают некоторые наши отчаянные головы. Когда будет трудно, надо повторять одно: мы вернемся. Мы не можем не вернуться, потому что мы правы.

Мы с Мальвиной сели в машину. Она сразу положила голову мне на плечо и закрыла глаза. Я открыл окно. Машина плавно тронулась.

Навстречу совершенно непонятной новой жизни.

* * *

В гостинице нас встретил парень лет двадцати пяти.

— Меня зовут Мануэл, — представился он по-русски.

— Я вас провожу в номер. Мне сказали, что вы уже поужинали. Багаж в номере.

Поднялись на четвертый этаж. Багаж занимал половину небольшой, с одной широкой кроватью, комнаты. Мальвина сразу бросилась к чемоданам, Мануэл остался у двери.

— Нужны ваши паспорта.

Мальвина открыла сумочку, вытащила документы…

— Вы не могли бы спуститься вместе со мной в регистратуру? — обратился ко мне Мануэл.

— Я нужна? — спросила Мальвина.

— Нет.

В комнате, которая служила Мануэлу кабинетом, пахло кофе. Он протянул регистрационные карточки.

— Если что непонятно, спросите.

Вопросы по-португальски, по-английски и по-французски.

— Нет, пожалуй, все понятно. А вы хорошо говорите по-русски.

— Я учился в Москве, в комсомольской школе. У вас есть крузейро?

— Нет, только доллары.

Он вынул из стола несколько купюр, протянул:

— На первое время хватит.

— Сколько я должен?

— Это вы решите с товарищем Ромеру.

— Спасибо.

— Завтрак внизу в холле с шести до десяти.

Я отдал заполненные листки. Мануэл взял их, внимательно прочел, положил в стол:

— Спокойной ночи. До завтра.

Я вернулся в номер. Часы на прикроватной тумбочке показывали десять минут третьего. Уличный фонарь освещал стол, чемоданы, спящую на кровати Мальвину. На ней была желтая пижама, разбросанные на две подушки волосы закрывали лицо.

Спать почему-то не хотелось. От усталости, что ли. На полу валялась расстегнутая сумка Мальвины. Вероятно, в мое отсутствие Мальвина что-то в ней искала. Я взял сумку, положил на стул, хотел закрыть и заметил, что из сумки торчит листок бумаги. Я слегка засомневался. Потом осторожно взял его, подошел к окну и при свете фонаря начал читать:

«Мне будет не хватать тебя. Но, вероятно, ты права, так надо. Это моя последняя записка, ты ее получишь в аэропорту в Будапеште. Теперь у тебя есть все, что ты хотела — деньги, пусть не очень большие, но надо суметь ими распорядиться, надежная опора — я не знаю этого человека, но все говорят, что на него можно положиться. Ты должна исчезнуть из моей, из нашей жизни навсегда. У тебя будет своя новая жизнь. Ты всегда любила авантюры. Эта новая авантюра, в которую ты ввязалась, по крайней мере, не опасна. Выйдет — хорошо, даже очень хорошо. А не выйдет, ничего страшного. Я сделал все, что мог, даже больше, чем мог. Сейчас не самые лучшие времена, но правда обязательно победит. Потому что правда всегда остается правдой, даже несмотря на то, что мы с ней сотворили. Не хочется прощаться. Но надо. Надо уметь подводить черту. Будь счастлива».

Подписи не было.

Я положил записку в сумку, подошел к кровати. Мальвина спала сном тяжелоатлета, только что выигравшего олимпийскую медаль.

5. Начало новой жизни

— Ты проспишь завтрак.

Я открыл глаза. Мальвина стояла передо мной, в светлом синем платьице, умытая, причесанная, улыбающаяся:

— Быстро в душ!

Я вскочил, попытался обнять ее. Она оттолкнула:

— Этим надо было заниматься ночью.

Душ был старомодным, с очень сильной струей. Я плескался недолго.

Завтрак подавали на первом этаже. Кофе, круассаны, соки, — все, как в Европе.

Не успели мы допить кофе, как около нашего стола возник Мануэл:

— Доброе утро. Пройдемте ко мне в комнату.

По дороге он остановил какого-то служащего и начал ему что-то очень быстро втолковывать.

— Как отдохнули?

Он протянул мне два паспорта. Канадские паспорта на имя Эужениу Сокраменту и Марины Сокраменту.

— Ваши родители, товарищ Евгений, — бразильцы, вы с ними жили в Чехословакии, потом к Канаде. Там встретили свою будущую супругу. Она русская. Португальский вы знаете плохо. Вы бизнесмен, торгуете машинами. Приехали на родину предков. Хотите здесь открыть дело и вспомнить родной язык. — Он улыбнулся. — Так распорядился товарищ Ромеру.

— Что ж, это правильно, — согласился я.

Все было верно. Человек, прибывший в страну для залегания, никогда не сможет владеть языком этой страны так, как коренные жители. Мне всегда было достаточно десяти минут, чтобы понять, кто передо мной: человек, владеющий русским с детства или обученный за рубежом. Особенно если речь идет о человеке интеллектуальной профессии. Он должен пройти все десять классов школы, чтобы знать, как произносится по-русски Пифагор, Нерон, котангенс, нитрат кальция. Он должен знать шутки из всех популярных фильмов. Поэтому всегда лучше, чтобы человек имел не очень распространенную, но типичную фамилию жителя страны залегания, а паспорт или место постоянного жительства до приезда — другой страны. Поэтому в России легче всего залечь с фамилией, скажем, Титов, но с паспортом, где отмечено длительное проживание, а лучше и рождение в Польше или Чехословакии.

Мануэл продолжал:

— Есть разрешение на проживание в Бразилии на год.

Я нашел соответствующие отметки в паспортах.

— Товарищ Ромеру просил вам передать, что вам надлежит вылететь в город Сан Бартоломеу. Там вы будете жить. В гостинице «Боа Вишта» вам заказан номер.

Он помялся:

— Прямой самолет из Рио летает туда два раза в неделю. Товарищ Ромеру полагает, что лучше с первым самолетом. Это через три часа.

— От Рио далеко?

— Пять часов лету. На юг. Небольшой город на берегу океана.

— Сколько жителей?

Мануэл развел руками:

— Я не знаю.

Открылась дверь, и в комнату влетел Ромеру.

— Извините, задержался.

— На улице жарко? — спросила Мальвина.

— Жарко, жарко. У нас всегда так.

— Товарищ Евгений спрашивает, сколько жителей в Сан Бартолмеу.

Ромеру задумался. Потом:

— Тысяч десять, не больше.

Значит, все-таки город.

Он вынул из кармана конверт.

— Это вам. Международные водительские права. Вам и Марине.

— Я не умею водить машину, — вздохнула Мальвина.

— Научитесь, — успокоил Ромеру. — Деньги на первое время Мануэл вам дал. Дал? — он повернулся к Мануэлу.

— Да. Две тысячи.

— Этого хватит. Когда вы откроете счет, мы вам переведем частями пятьсот восемьдесят тысяч крузейро.

— Это много? — спросила Мальвина. Она была человеком практичным.

— Один крузейро — примерно треть доллара. То есть всего мы переведем около двухсот тысяч долларов.

Итак, мой кейс оценен в двести тысяч долларов. Не так уж плохо.

— Счет откроете в «Банку ду Брезил». А это ваши канадские документы. Гольф-клуб, Прайс-клуб. Свидетельство о браке. Девичья фамилия супруги — Кузина. Брак зарегистрирован в Торонто. Это билеты на самолет. Вырезки из канадских газет с рекламой вашего салона вышлем позже. Вы ведь владелец салона «мерседесов», не так ли? Вы знаете название какого-нибудь города в Канаде?

— Монреаль, Торонто, Ванкувер… — начал перечислять я.

— Где-нибудь бывали? — остановил меня Ромеру.

— Я несколько месяцев в жил в Монреале.

— Прекрасно. Мы постараемся привязать рекламу к Монреалю. У вас есть вопросы?

— На месте меня могут спросить, почему я выбрал Сан Бартоломеу.

— Это известный курортный город. Туда приезжают отдыхать, проводить медовый месяц. Переезд туда не должен вызвать вопросов.

— Это будет нашим вторым медовым месяцем! — обрадовалась Мальвина.

Ромеру улыбнулся:

— Да, да. Там хороший климат. Океан. Много пляжей.

«И ничего кроме пляжей!» — отметил я про себя. Я знал такие места. И там жить пять лет! Конечно, лучше, чем в Лефортово.

— Там есть интересующиеся европейскими машинами?

— Вы хотите знать, много ли состоятельных людей в Сан Бартоломеу? Много. Население складывалось из эмигрантов из Европы.

«Уже легче», — подумал я.

— И кроме того, вы приехали туда, чтобы восстановить родной язык.

— А там есть люди, к которым я могу обратиться?

— Нет. Мы хотим, чтобы вы были совершенно чистым. Здесь, в Рио, из гостиницы в аэропорт вас отвезет таксист. В аэропорту вы сами оформите билет. Сами доберетесь до Сан Бартоломеу. Единственное, что мы сделали, — заказали номер в гостинице.

Он взял со стола чистый лист бумаги, вынул из кармана записную книжку, переписал из нее что-то на листок. Потом протянул его мне.

— Это название гостиницы и номер заказа. И, пожалуйста, до нашего указания никуда не отлучайтесь из города. — Он замялся. — Извините, но Петр Николаевич так распорядился.

Я не знал никакого Петра Николаевича, но понял, что, скорее всего, этот человек хочет мне добра. Я знал толк в конспирации.

— Итак, ваши родители — бразильцы, вы живете давно в Канаде, получили канадские паспорта. Из Канады вы приехали сначала в США, потом сюда. В паспорте все это отмечено. Жили в Вашингтоне в гостинице Марриот. Пять дней. Остальное на ваше усмотрение. Устройтесь, снимите домик, обзаведитесь хозяйством. И занимайтесь языком. Это, пожалуй, самое важное.

Я хотел спросить Ромеру, как дела в Москве, но в это время вошел худой юноша и что-то сказал по-португальски Мануэлу. Тот обратился к нам:

— Вас на улице ждет такси. Последние цифры номера — двадцать три-сорок восемь…

Ромеру встал. Мы тоже.

— До встречи.

— А наш багаж?! — всплеснула руками Мальвина.

— Я думаю, он уже грузится в самолет, — улыбнулся Ромеру.

Через несколько минут мы были в такси. Таксист сначала пытался с нами заговорить, но, поняв, что мы не понимаем по-португальски, замолк, только довольно часто оборачивался. Явно посмотреть на Мальвину.

Было еще рано, часов девять, но уже жарко. В машине кондиционера не оказалось и окна были открыты. Мальвина смотрела в окно.

Аэропорт оказался совсем рядом.

Аэропорты всего мира одинаковы. Стойки, люди в форме, объявления по радио, которые и на родном языке трудно понять. Я купил газету. Конечно, по-португальски, но все-таки. Горбачев. Ельцин. Почему-то портрет Силаева. Ага, понятно. Новый премьер-министр.

Свою стойку мы нашли быстро. И через полчаса уже сидели в первом классе набитого до отказа маленького «Боинга».

Первой посадкой был Порту Алегри. Мы ожидали в набитом пассажирами зале с полчаса. Потом снова: «Просим пассажиров пройти на борт», естественно, по-португальски. Но подобное объявления можно понять, даже если бы оно прозвучало по-китайски.

Глава вторая. Город на океане

6. Сан Бартоломеу

Аэропорт в Сан Бартоломеу оказался типичным аэропортом провинциального городишки. Постояв минут пять у вертящегося конвейера, мы забрали свои многочисленные чемоданы и, погрузив их на две тележки, вышли на улицу. Такси нашли сразу. Таксист, парень лет тридцати, ловко покидал чемоданы в багажник.

— Отель «Боа Вишта», — распорядился я, и мы отъехали.

Два-три поворота — и машина выскочила на шоссе; слева океан и бесконечные пляжи, справа — деревья непонятных для европейца пород, а за ними невысокие горы. Таксист пытался мне что-то втолковать по-португальски, но, уразумев, что я ничего не понимаю, сначала помолчал несколько минут, потом все-таки продолжал рассказывать. Одноэтажные, ярко окрашенные виллы сменились промышленными постройками: складами, гаражами. Вскоре мы въехали в город и сразу попали на центральную улицу, шумную, с магазинами. Вдали виднелся неизменный атрибут подобных городов: старинный собор на центральной площади. На этой площади мы повернули направо и поехали в направлении гор. Теперь мы петляли по дороге вдоль кустарников. Из того, что говорил водитель, я понимал только два часто повторяющиеся слова: «брезил» и «кофе». Из этого следовало, что мы находимся в Бразилии и что кустарники и есть кофе. То справа, то слева стали появляться виллы, некоторые из которых можно было назвать «дворцами местного значения».

— Мы приехали, — должны были, по всей видимости, означать слова шофера, когда машина после крутого поворота влетела во двор и остановилась у двухэтажного здания без какой-либо вывески.

Встречал нас солидный седовласый мужчина лет пятидесяти, в зеленой рубашке с ярким зеленым галстуком. Он сказал что-то по-португальски, потом сообразив, что мы не поняли, спросил:

— Испанский? Английский? Французский?

— Французский.

— Ужин уже кончился, — продолжил он на прекрасном французском. — Но для вас приготовлен столик. После того как вы разместитесь, наш официант будет к вашим услугам. А пока Педру проводит вас в ваш номер. Если номер вам не понравится, скажите.

Номер наш оказался на втором этаже. Просторный, с балконом.

Двое шустрых ребят быстро подняли багаж.

Наскоро разбросав вещи, мы спустились в холл. Человек в зеленом галстуке ждал нас:

— У нас холодно. Мы в горах. Особенно похолодает к утру. Теплые одеяла в шкафу.

Сначала подали суп, что-то похожее на итальянский минестроне, но с какими-то непонятными травами. Это оказалось обязательным стартом. После этого принесли меню. Мы заказали баранину со спагетти.

От кофе Мальвина хотела отказаться:

— Боюсь, спать не буду.

Но человек в зеленом галстуке пригласил нас за каменный с инкрустациями столик. Мы согласились. Он сам принес кофе и сел рядом с нами.

— Меня зовут Алберту Перейра. Мы с женой владеем этим отелем. Непосредственно руководит отелем и рестораном жена. Я здесь просто иногда бываю. Работаю в банке. Я управляющий местным отделением «Банку ду Брезил». Это самый большой банк в Сан Бартоломеу. Напротив собора. Вы к нам надолго?

Я повторил историю с салоном для «мерседесов».

— О, это прекрасная идея! «Мерседесы» у нас есть у многих. Да и у меня тоже, но старый. Думаю, пора покупать новый.

— Я буду рад продать вам «мерседес». И так как вы первый житель города, с которым мы познакомились, подумаю о хорошей скидке.

— Прекрасно. За это можно…

Он позвал парнишку, приносившего нам ужин. Что-то сказал ему, тот быстро принес три рюмки и бутылку «Реми Мартена».

— За ваше будущее предприятие и за вашу очаровательную жену.

— За ваш будущий «мерседес».

Я переводил Мальвине. Она кивала и улыбалась.

— Ваша супруга хочет спать.

— Да, она устала.

— Вы будете открывать счет в банке?

— Конечно.

— В каком банке? Я рекомендовал бы вам наш.

— Я последую вашей рекомендации и завтра зайду к вам.

— Вы думаете снять виллу?

— Да… Если вы нам поможете.

— Я познакомлю вас с человеком, который поможет найти виллу. Но прежде, чем соглашаться, посоветуйтесь со мной.

— У нас еще одна просьба. Мы хотим сразу начать заниматься португальским языком.

— Очень правильно. Я попытаюсь найти вам преподавателя.

Мальвина первая поднялась в номер. Поболтав с Алберту еще минут пять, я пожелал ему доброй ночи.

Когда я вошел в номер, Мальвина уже лежала в постели. То ли от жары, то ли по какой другой причине, никакой одежды, ни даже простыни, на ней не было. Я понял, что отвертеться от первой брачной ночи, ссылаясь на усталость, не удастся. Да я и не собирался.

А когда увидел большие голубые глаза близко-близко, первый раз так близко, и тело, которое и в одежде не может не вызвать у здорового мужчины здорового желания, я понял, что впереди меня ожидают дни, о которых мечтает любой Пьерро.

7. Завтрак в горах

Спали мы отлично. На завтрак тот же мальчик, что и накануне вечером, подал маленькие круглые булки, очень вкусное масло, варенье, и, конечно, кофе.

Вызванное нами такси пришлось ждать.

С шофером новенького «фольксвагена» мы объяснялись по-английски. К моему удивлению, моя дражайшая половина владела языком Шекспира намного лучше, чем я.

Узнав, что мы в первый раз в городе, шофер принялся рассказывать о футболе — их команда опять проиграла. Потом перешел к ремонту базарной крыши, который длится уже лет пять. Словом, все как везде.

— Много у вас «мерседесов»? — спросила Мальвина.

— Хватает.

— Новые? Старые?

— Есть всякие.

Я вступил в разговор:

— Где их ремонтируют?

— Где как…

— Я хочу открыть салон по продаже «мерседесов» у вас в городе.

— Прекрасная идея.

Появились первые городские постройки.

— Нас, пожалуйста, туда, где можно снять машину.

— «Авис» или «Хертц»?

Знакомые компании.

— Куда ближе.

* * *

Нам повезло. Всего через полчаса мы уже подъезжали к банку на шестисотом «мерседесе» глубокого синего цвета, не первой молодости, но вполне приличном.

В вальяжном субъекте, одетом в безупречного покроя темно-серый костюм, мы не сразу узнали нашего вчерашнего собеседника синьора Алберту. Он весело приветствовал нас:

— Вы прекрасно выглядите. Как первая ночь в нашем городе?

— Чудный воздух. Сразу заснули…

— Вот и прекрасно. Если не возражаете, начнем с открытия счета. Ваша супруга пока может посмотреть журналы.

Еще несколько «прекрасно», и, оставив Мальвину в маленькой комнате, мы отправились в общий зал.

Синьор Алберту пригласил меня в свой кабинет.

— Для того, чтобы открыть счет, вы должны внести начальную сумму.

— Я это знаю.

— Согласно установленному порядку я могу открыть счет только тому, кто имеет постоянное место жительства в городе. Однако если вы внесете сумму свыше десяти тысяч американских долларов, я имею право открыть вам счет без указания адреса, но с условием, что в течение первых шести месяцев сумма на счету не будет опускаться ниже двух тысяч.

По дороге в банк я размышлял, сколько внести: слишком много нельзя, большая сумма наличными может вызвать подозрение. Но и маленькую тоже не годится: надо показать себя человеком, свободно оперирующим деньгами.

— У меня наличными только пятьдесят тысяч долларов. И я готов внести их сегодня же. А что касается обязательных двух тысяч, которые надо держать в банке, я считаю это нормальным.

По лицу управляющего я понял, что с суммой не ошибся. И продолжил:

— На следующей неделе я переведу больше. Я должен выписывать чеки по-португальски?

— Можно по-английски.

— У вас в городе принимают кредитные карточки?

— О да, вот уже два года.

— Я этого не знал. Не думал, что это американское нововведение дошло до вашего города.

— Дошло, дошло. Если вы откроете счет с обязательством держать на нем не меньше двух тысяч долларов, мы вам можем выдать «Визу» нашего банка с кредитной линией в одну тысячу. Однако это пока будет дебитная карточка. Если ваш счет перевалит за сто тысяч, мы увеличим кредитную линию до двух тысяч, а через год ваш счет на этой карточке будет чисто кредитным.

Когда формальности были закончены, синьор Алберту попросил клерка сходить за «синьорой Мариной», и мы с ней, подписав с десяток бумаг, оказались владельцами двух роскошных чековых книжек и пачки крузейро.

Мальвина спросила по-английски:

— Всегда так жарко в городе?

Он ответил по-английски:

— Днем всегда. Но вечером дует ветер с гор — сейчас весна. Летом будет жарче.

Потом хотел перевести это на французский, я остановил его:

— Вы можете говорить по-английски.

Он продолжал:

— Вы вчера говорили, что хотите снять виллу.

— Да.

— К сожалению, сейчас нет ничего интересного. Может быть, появится через пару месяцев.

«Хочешь, чтобы мы оставались в гостинице и тебе платили», — подумал я. Но ошибся.

— Я могу порекомендовать квартиру. Точнее, целый этаж. Дом трехэтажный, недалеко от центра, в ста метрах от набережной. Пять комнат, из них три с видом на океан. Хозяин, доктор Бутика, занимает первые два этажа. Он прекрасно говорит по-французски.

— Это нам подойдет, — ответила за меня Мальвина.

* * *

Через час мы знакомились с милым доктором Бутикой. Тот говорил и по-английски. Мальвина отвечала за меня.

Узнав, что она русская, синьор Бутика решил сказать ей приятное:

— О, я много слышал о вашей стране. Моя дочь живет в Португалии. Она мне писала об ужасной войне, которая была в Европе… Постойте, когда же это было?

Простейший подсчет подсказывал, что могло это быть лет сорок пять тому назад. Отсюда можно было вычислить примерный возраст хозяина.

— Ты хорошо говоришь по-английски, — не удержался я от комплимента, когда мы по крутой лестнице поднимались к себе на третий этаж.

— Так, учила, — отмахнулась она.

А я подумал: «Эта меня еще удивит! И не раз!»

Квартира нам понравилась.

* * *

Первых несколько дней ушло на доведение квартиры до европейского стандарта и приобретение необходимой домашней утвари. Служанка доктора, Мария, сопровождала нас по магазинам, торговалась, учила Мальвину, что и как покупать на базаре.

Потом нас познакомили с другой Марией, родственницей Марии первой. Эта другая Мария приходила к нам каждый день по утрам, убирала квартиру, мыла посуду, стирала белье, ходила вместе с Мальвиной за продуктами. А главное, приносила хлеб. В этом городе хлеб — белые круглые, довольно крепкие булочки двух размеров — продавался прямо в пекарнях и только два раза в день: рано утром и в час дня. Без нашей Марии мы бы регулярно оставались без хлеба. Кроме того, наша Мария оказалась бесценным преподавателем португальского языка. Не обладая большим запасом слов, она обладала знанием всех местных новостей и неукротимым желанием довести их до нашего сведения.

Любезнейший дон Алберту прислал нам на выбор четырех возможных преподавателей португальского: двух женщин: школьницу старшего класса и пожилую учительницу — для Мальвины, и двоих мужчин для меня — студента и преподавателя. К удивлению учителей, мы наняли их всех. Более того, решили, что будем заниматься вдвоем по часу каждый день, включая воскресение.

8. Первые шаги

Через неделю я отправился в торговую палату города. Вместо ожидаемого мною провинциального спокойствия я увидел торопящихся куда-то чиновников в белых рубашках и галстуках. Иногда появлялись чиновники в таких же рубашках с галстуками, но в светлых пиджаках, очевидно, рангом повыше. Эти перемещались помедленнее, и лица их выглядели более озабоченными.

Председатель палаты, владелец местной консервной фабрики, принял меня в уставленной какими-то макетами комнате.

— Это замечательно, что вы решили инвестировать в экономику нашего города.

После обычного в подобных случаях, но на удивление краткого обзора «выдающихся» перспектив Сан Бартоломеу, председатель перешел к конкретике:

— Чем мы вам можем помочь?

Я объяснил, что мне надо. Мне показалось, что он уже был в курсе моих проектов, это и понятно, город небольшой.

— Если вы не возражаете, пройдем к синьору Порталью.

Синьор Порталью, высокий красавец в традиционно белой рубашке с ярким галстуком, восседал на втором этаже.

— Я знаю, вы интересуетесь помещением для салона по торговле новыми и подержанными автомобилями европейских марок.

— Мне бы хотелось помещение для салона и для ремонтной мастерской, — добавил я.

— Это понятно, — поддержал меня синьор Порталью. — Очень правильное решение. Я могу вам кое-что показать.

Через час мы рассматривали брошенную мастерскую на окраине города.

На обратном пути я заехал в банк. Конечно, синьор Алберту был уже в курсе дела.

— Это неплохое место для салона. Имеющиеся мастерские и бюро нетрудно отремонтировать. Есть только одно препятствие: хозяин живет в Рио, и его права на эту территорию и строения нужно подтвердить. Он их унаследовал от своего дяди, но юридически пока не оформил.

— Сколько может уйти времени на оформление?

— Не меньше двух месяцев. Но зато цена вполне приемлемая.

Через день я познакомился с адвокатом, синьорой Исидорой, которая начала оформлять покупку.

* * *

Следующим на очереди был визит в собор, туда я направился вместе с супругой.

Хорошо марксистски подготовленный, я был убежден, что основное предназначение любой церкви состоит в поддержке сложившегося строя. Поскольку я прибыл в этот маленький город как предприниматель, значимый для его экономики, то мое место должно быть среди имущих. Поэтому визиту в собор я придавал большое значение.

В соборе нас встретил падре, крепыш маленького роста, суетливый и улыбающийся.

Я признался ему, что мы с супругой хоть и католики от рождения, но длительное пребывание в странах, где религия преследуется, отдалило нас от церкви. Однако и я, и моя супруга всегда старались придерживаться христианских канонов.

— Конечно, бывали случаи, — Мальвина укоризненно посмотрела на меня и улыбнулась.

Улыбнулся и падре:

— Меня зовут Джованни.

— Вы итальянец? Тогда мы сможем перейти на итальянский.

Дон Джованни обрадовался:

— В городе много итальянцев и выходцев из Европы. Поэтому ваша идея продавать европейские машины будет иметь успех.

— Вы получили весть о моих намерениях свыше, дон Джованни, или узнали от прихожан? — пошутил я.

Шутка была встречена положительно.

— Весть свыше. Но это вторая весть. Первой была информация о приезде в наш город очень делового человека с очень красивой женой.

Я перевел Мальвине слова падре. Она кокетливо улыбнулась.

— Разрешите нам заходить к вам в собор, — попросил я.

— Конечно. Вы можете это делать всегда. Церкви много ближе неверующий, не совершающий предосудительных деяний, чем прихожанин, погрязший в грехах. Кроме того, может наступить такой день, когда вам захочется узнать больше о делах церкви.

«И пожертвовать ей что-либо», — продолжил я про себя и задал, наконец, обязательный вопрос, ответ на который должен быть длинным, но после которого можно уходить.

— Когда построен собор?

Собор действительно оказался старинным и рассказ о нем занял почти час.

9. Директор музея

Через месяц с нами уже здоровались на улицах и на набережной, излюбленном месте прогулок состоятельной публики, особенно по вечерам, когда спадала жара. Торговцы на рынке, продавцы в магазинах уже знали, чему мы отдаем предпочтение. Пару раз мы посетили лучшие рестораны города. Раньше бразильская кухня мне представлялась острой, однако все, что мы пробовали, отлично согласовывалось с умеренным пристрастием к специям среднестатистического европейца.

Разбирались мы помаленьку и с бразильскими фруктами.

Конечно, бананы, бананы, бананы…

Мы покупали бананы разных цветов: желтые, красные, зеленые, шоколадно-коричневые. Только в Бразилии растут оранжевые бананы. Я предпочитал зеленые, они не очень сладкие и немножко терпкие. Не любил шоколадно-коричневые. Берешь такой в руки, думаешь, ну уж он-то сладкий. Ан нет. Сплошной обман. Мальвина, та наоборот любила шоколадные. Она вообще неравнодушна к шоколаду.

И папайи. Первое, к чему мы по-настоящему пристрастились в Бразилии, были папайи. Мы научились отличать папайи, вытянутые, темно-желтого цвета плоды размером с дыню, и мамайи, круглые, более светлые и более сладкие.

Попробовали асеролу, по цвету и форме напоминающую помидор, но с ни с чем не сравнимым вкусом, кажу, похожий на сладкий перец, сочный купуаку. А еще была оранжевая купуаку, гуайява, зеленая снаружи и нежно-розовая внутри, гравиола — колючий зеленый плод, по форме напоминающий сердце, фрукт с забавным названием женипапо. Всех не перечтешь.

Правила приличия требовали, чтобы я организовал прием у себя дома. Но я не торопился. Я хотел, чтобы кто-то первым пригласил меня. Со мной охотно беседовали в общественных местах, приглашали на чашку кофе в бар, Марину водили по салонам, но в гости никто не звал.

О России местные газеты писали редко. Мальвина слушала американское радио по-английски, ее ужасно злило, что радио из Вашингтона основное время уделяло процессу родственника Кеннеди, а специалисты и просто обыватели обсуждали, изнасиловал ли он или нет какую-то неприглядного вида девицу в Палм Биче. Местная пресса посмеивалась, ехидничала, но уделяла процессу намного больше места, чем событиям в Москве. 12 октября появилось сообщение о роспуске КГБ.

В конце месяца нам прислали счета за воду, газ и электричество. Глубокое внедрение шло своим чередом.

Оставалось только завести «друга». Без этого нельзя. Новый человек в городе обязательно должен иметь кого-то, кто мог бы поручиться за него в клубе, в страховой компании, чей адрес он мог бы давать, заполняя разного рода бумаги «в случае необходимости сообщить…».

Однажды мы забрели в городской музей.

Мы ожидали увидеть местные поделки, чучела рыб, прослушать длинные рассказы о породах деревьев — это бывает в местных музеях всех стран, но здесь все было иначе.

Встретил нас мужчина в элегантном костюме, в очках и с трубкой. Он походил больше на писателя.

— Доктор Роберту Марронту, — представился он по-французски. — Я очень рад, что вы нашли время нас посетить. Думаю, вам будет интересно.

Больше половины музея занимала экспозиция, посвященная приезду в этот город португальского короля в начале девятнадцатого века. Нам показали огромные кровати с шелковыми простынями и кружевными подушками, стол, за которым проходили приемы, и, конечно, массивные приборы, по словам директора, из чистого серебра.

Еще больше мы удивились, узнав, что все экспонаты музея принадлежат самому доктору Роберту и что он является шестым наследником португальского короля.

— К счастью, в Португалии монархии нет уже почти восемьдесят лет. Поэтому я могу быть спокоен за свою жизнь. Я даже могу спокойно посещать Португалию.

Он предложил чашку кофе. Мы согласились.

Интересный собеседник, доктор Роберту прекрасно разбирался в русской литературе, знал не только Чехова и Достоевского, но и Гоголя, Горького. Естественно, я должен был показать, что знаю Камоэнса.

— Я никогда не слышал Камоэнса в подлиннике.

И это было правда.

— Камоэнша, — поправил меня доктор. — Букву в конце слова бразильцы произносят как «с», а португальцы как «ш». Но Камоэнш есть Камоэнш. Я всегда произношу его фамилию именно так.

Потом Мальвина заинтересовалась дамским чайным сервизом. Хранитель музея рассказал историю о том, как этот сервиз заказали во Франции к приезду короля и как королева уронила чашку на каменный пол, а она не разбилась.

Доктор предложил еще кофе. Потом удалился на пару минут и, вернувшись, пригласил нас к себе на ужин.

— Послезавтра мы с женой ждем вас к семи.

* * *

Через день в семь мы были в квартире хранителя музея. Нас встречали хозяин и его жена, смуглая дама средних лет в индийском сари.

— Моя жена из Макао, — представил ее Роберту.

Нас пригласили в салон. Выложенный замысловатым паркетом зал кончался верандой с видом на океан. Хозяйка подвела нас к двум круглым столикам, на которых стояли цветные подносы с маленькими тартинками. В каждую тартинку была воткнута вилочка с камешком.

— Ты посмотри, — шепнула мне Мальвина.

Спросить Мальвину, куда смотреть, я не успел, хозяин подкатил столик с напитками:

— Виски, джин?

После получаса светского разговора супруга хозяина пригласила нас к столу. В столовую мы прошли через длинный коридор, стены которого были украшены саблями и кинжалами. Мальвина улучила минуту и шепнула:

— Ты обратил внимание?

— На что?

— На вилочки в тартинках.

— Ну и что?

— А то, что камешки в них драгоценные. Рубины, сапфиры и изумруды.

За обедом хозяйка рассказывала о Макао.

Кофе пошли пить на веранду, и там хозяин читал по памяти Камоэнша.

Было прохладно, легко дышалось.

— У вас есть родственники в Португалии? — спросил я хозяина.

Он засмеялся:

— Много. Так много, что я никого ни разу не встречал. Родился я в Сан Пауло, учился в Рио-де-Жанейро, я по профессии географ.

Вмешалась его супруга и на плохом французском сказала, что единственным его достижением в области географии было посещение Макао, где они с ним познакомились.

— И я привез эту редкую азиатскую птицу в Бразилию.

— Он вообще любитель редких птиц, — продолжила супруга. — Осторожно, синьор Сокраменту, синьора Марина — такая редкая птица, которую здесь не сыщешь.

Мы все засмеялись, и синьора Марронту еще рассказывала о Макао. Хозяин еще читал Камоэнша, потом Маяковского по-португальски.

Теперь можно было устраивать ответный прием. Решили его сделать сразу после Нового года. Остановились на субботе восемнадцатого.

Словом, жизнь наладилась и текла размеренно. И когда я уже почти смирился с тем, что так, без забот и потрясений, мне придется прожить отведенные мне пять лет, вдруг в один день все перевернулось.

Глава третья. Долгий путь к неясной цели

10. Привет из дома

В понедельник четырнадцатого, утром, мы лежали в кровати и спорили, кому первому вставать. И когда выпало вставать мне, раздался звонок в дверь.

— Кого черт несет с утра!

Я набросил рубашку и пошел открывать. На пороге стоял Павел Михайлович, тот самый, который встречал нас в аэропорту в Рио-де-Жанейро. По его озабоченному лицу я сразу понял: нашей спокойной жизни пришел конец.

— Мариночка не обидится, если мы пойдем куда-нибудь выпьем кофе?

Не хочет разговаривать дома, боится жучков. Понятно.

— Я ей объясню.

— Возьмите этот чемодан. Там всякие проспекты по «мерседесам». Какие-то образцы…

Мариночка не обиделась.

Мы вышли на улицу. Было еще прохладно. С океана, как всегда в это время, дул приятный ветерок.

— Где вы обычно завтракаете?

— Здесь на углу.

— Вот туда мы и не пойдем.

И это понятно. Я предложил:

— Я могу порекомендовать кафе «Глобо». Я там ни разу не был. Но говорят, там очень хороший кофе.

Я там действительно ни разу не был, берёг для неожиданных встреч. Таких как эта, например.

— Я вам привез проспекты, образцы. Остальное придет по почте. Как у вас дела?

— Вживаюсь. Пока все в порядке. Как дома?

— Газеты читаете?

— Только «Монд».

— Значит, в курсе. Знаете, какие у меня мысли? Крамольные, скажете. Да не у меня одного. Ругали мы Сталина: сажал, расстреливал. А вот спросите сейчас у безработных, что бы они предпочли: жить, как они сейчас живут, или работать, как при Андропове, но чтобы Горбачева и Ельцина — на Колыму. Что бы они ответили? То-то. Для нас сейчас главное: организованное отступление. Сплочение действительно верных. И не нужно надеяться на скорое возвращение. Народ у нас болен. Ему надо вылечится. А господин Ельцин — самый лучший врач. Ну да ладно. Вы все понимаете. Мы вам доверяем. Без особой нужды я не стал бы вас беспокоить.

Это я тоже понимал. И удивился приезду. Посещение человека, отправленного на залегание, в первые два года недопустимо.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Случилось то, что ничего не случилось. Начну по порядку. На следующий день после объявления о создании ГКЧП на имя Янаева была переведена крупная сумма денег. Очень крупная. Отправитель анонимный. Однако после падения ГКЧП эта сумма была отозвана. Причиной для отзыва стал неправильно оформленный адрес получателя — ошибка в написании имени Янаева. То есть основания для отзыва были. Повторно эта сумма в Россию не прибыла.

Я слушал, не прерывая, хотя он иногда замолкал, оставляя паузу для вопросов.

— Сумма очень большая. Огромная для анонимного отправителя. Позже нам удалось узнать, из какого банка она была переведена. Оказалось, из «Банку ду Брезил». И не просто из «Банку ду Брезил», а из его отделения в Сан Бартоломеу.

И я начал понимать, почему я оказался в этом городе.

— Как были переведены деньги? В местной валюте? В долларах?

— В долларах.

— И какова моя задача?

— Нужно выяснить, кто перевел эту сумму.

— Как срочно?

— Сам факт перевода огромной суммы на имя Янаева и отзыв денег, когда Ельцин переиграл команду Крючкова, говорит о том, что переводил их наш единомышленник.

Это подтверждается еще и тем, что в последние годы на адрес сначала Андропова, потом Лигачева приходили большие суммы. Их отправители оставались анонимными. Тогда с помощью оперативных средств проводилось расследование с целью определения адресата. Найти его не удалось. Единственно, что стало известно: деньги переводились из «Банку ду Брезил» через лондонский банк. Собственно говоря, отправляя вас сюда, мы предполагали, что вы войдете в местную жизнь и попытаетесь, не торопясь, нащупать, откуда эти деньги. Это ваше основное, по крайней мере на сегодня, задание. И срочное.

— Если я вас правильно понял, необходимо найти того, кто пересылал деньги.

— Да. Потому что это наш единомышленник. Мы убеждены, что он остался нашим единомышленником. Иначе почему он отозвал деньги после разгрома ГКЧП? И теперь не знает, как нам помочь. Мы сейчас в подполье. Мы уверены, что он ищет нас. Надо ему помочь.

— Ну, а если мне удастся его найти, что потом?

— Пока только найти. Узнать, какими средствами он располагает. Какому движению или направлению в политике симпатизирует.

— А сколько он переслал?

Павел Михайлович помялся:

— Вам важно это знать?

— Да.

— Хорошо. Десять миллионов американских долларов. Впечатляет?

Такого предположить я не мог.

— Впечатляет. Десять миллионов за просто так из этого городишки! А что, если это наркоденьги? У революционной армии Колумбии были контакты с крупными дельцами наркобизнеса.

— Мы проверяли. У нас остались хорошие отношения с коммунистами латиноамериканских стран. Нам дали ясный ответ: ни коммунисты, ни левые повстанцы такой суммой не располагают и не имеют представления, откуда она взялась. Что касается крупных наркодельцов, то при Горбачеве, по личному указанию этого подонка, с ними был установлен контакт, и им была предложена помощь для отмывания денег. Это нам было известно от покойного Пуго. Но они теперь поддерживают Ельцина. То есть если бы они и направили в Россию какие-либо деньги — а скорее всего, направляли и направляют — то не нашим, а как раз наоборот. Нет, это вряд ли наркодельцы.

— Еще какие-нибудь зацепки есть?

— Никаких.

— Вы у нас побудете?

Павел Михайлович посмотрел на часы:

— Боюсь, что не увижусь с Мариночкой. Передайте ей мои извинения. И еще. Не жалейте денег. Конечно, в разумных пределах. Финансового отчета мы у вас спрашивать не будем.

— Как с вами связаться?

— В случае экстренной необходимости через Мануэла из гостиницы, где вы останавливались в Рио. Но только при экстренной необходимости. Не мне вас учить. Проводите меня по аэропорта.

— Я думаю показать вам место, где у меня будет салон. Для всех вы здесь по делам салона.

— Разумно. Тогда давайте поторопимся.

В машине я спросил Павла Михайловича:

— Теперь, когда КГБ расформировано, я, стало быть — уже никто, не чекист и не полковник?

— Нет, вы по-прежнему чекист и полковник. Организацию, которую создал Дзержинский, всякие там ельцины распустить не могут. Согласны со мной, товарищ полковник?

— Согласен, товарищ… — я замялся.

— Товарищ генерал, — подсказал Павел Михайлович и в первый раз улыбнулся.

— Ельцин уже надавал разных званий.

— Верно, но новые получили звание от Ельцина, а я от Андропова.

— И я тоже.

— Вот видите. А вы: «кто я теперь»? Чекист и полковник, и больше, чем раньше. Потому что теперь труднее.

В аэропорту мы говорили о машинах. Гость одобрял покупку салона.

— Я уже договорился, что по большой скидке продам новый «мерседес» управляющему банком.

Павел Михайлович не смог сдержать восторженного взгляда:

— Вот это начало!

— Как знал!

— Не скупитесь.

— Теперь уж точно не буду.

Прежде, чем проститься перед посадкой, он прижал кулак к груди и театрально произнес:

— Мы победим!

Потом посмотрел по сторонам и добавил:

— В организации продажи «мерседесов» в этом замечательном городе.

— Городе очень богатых людей, — добавил я.

11. Прием

Я умышленно не спросил у Павла Михайловича, можно ли рассказать о задании Мальвине. Он, конечно, не имел права дать мне такое разрешение. Но он профессионал, должен понимать, что ее помощь необходима. Поэтому я промолчал.

— Что будем делать? — спросила Мальвина.

— Первую попытку предпримем во время обеда.

На первый обед мы пригласили управляющего банком синьора Алберту с супругой, моего «друга» доктора Роберту с супругой, директора торговой палаты с супругой, синьора Рамиреса Порталью, нашего любезного хозяина доктора Бутику, падре, синьорину Албертину, хозяйку салона красоты, куда зачастила моя супруга, и синьору Исидору, моего адвоката.

Помогать нам взялся метр ресторана «Две медузы», кухню и персонал которого мы успели оценить. Меню мы с Мальвиной выбирали недолго: все национальное. За два часа до обеда на грузовичке приехали два официанта, привезли еду и приборы.

Во время аперитива гости из-за уважения к хозяину и его супруге, то есть ко мне и Мальвине, говорили по-английски и по-французски, а падре, супруга директора торговой палаты и, конечно, наиинтеллигентнейший доктор Мануэлу — по-итальянски.

Сели за стол, там продолжался разговор о городских новостях, о погоде (где не говорят о погоде!), о футболе — Бразилия остается Бразилией — и, на удивление, ни слова о политике.

Когда разлили шампанское, бокал поднял директор торговой палаты. От имени всех присутствующих он пожелал мне и моей «совершенно очаровательной» супруге успехов, обещал помощь.

Потом поднял бокал я: — В ближайшее время я получу первую, пока небольшую партию «мерседесов» и намерен их продать с очень солидной скидкой. Тем, кто захочет обменять старый «мерседес» на новый, скидка будет двойной.

Мне зааплодировали, особенно синьор Алберту: из присутствующих у него у одного был «мерседес».

Потом Мальвина, то есть «обворожительная синьора Марина», пригласила гостей на кофе на веранду.

Синьор Алберту подошел ко мне:

— Я запомню ваши слова относительно большой скидки при обмене старого «мерседеса» на новый.

— Любезный синьор Алберту, я коммерсант. А мы, коммерсанты, ничего не делаем просто так. Я вам предложу корыстную сделку… нет-нет, не сделку, а соглашение. Я бы хотел оформлять кредиты на покупку машин через ваш банк.

— Это возможно. И в наших интересах.

— Но я просил бы вас не очень задерживать оформление.

— Мы оформляем быстро, если речь идет о жителях нашего города. Мы очень хорошо знаем кредитные возможности тех, кто захочет купить или поменять «мерседес».

— Еще одно положение. После десяти первых «мерседесов», оформленных через ваш банк, мы увеличим процент скидки для работников банка. Более того, после устного соглашения мы сможем предоставить льготы уже сейчас. Поэтому, если ваш банк согласится нам помочь, сотрудник банка, пожелавший купить новую машину, получит скидку в тридцать процентов. Несколько дней назад мне пришло сообщение о том, что новые машины прибудут через два месяца. Их характеристики я получу в самое ближайшее время.

Я задумался, не слишком ли большую скидку предложил, не насторожится ли он. Но по тому, как, отойдя от меня, он сразу подошел к своей жене и что-то стал рассказывать ей, а она тайком посмотрела на меня, и у обоих было хорошее настроение, я понял, что не переборщил.

Подошел падре Джованни:

— Как вам нравится наш город?

— Я обратил внимание, что в городе много итальянцев.

— О да! Но в соседнем Санта Исабелла еще больше.

— И все они ваши прихожане, дон Джованни?

— О нет. Большинство семей приехали сюда после войны. В основном это были сторонники диктатора Муссолини. Многие были неверующими. Но их дети посещают церковь. Хотя есть кое-что, с чем я согласиться не могу. Так, в большом соборе святого Ипполита в Санта Исабелла висит портрет… Кого бы вы думали? Муссолини. На коне. Это ужасно!

— Полностью разделяю ваше мнение. Тем более, что в церкви портреты редки.

Падре только покачал головой.

«Обворожительная синьора Марина» пользовалась всеобщим вниманием и, что странно, не только у мужчин, но и у прекрасного пола. Около нее почти всегда стояли с бокалами два-три гостя или гостьи.

Ко мне подошла супруга директора Торговой палаты синьора Росалиа.

— Вы прекрасно говорите по-итальянски. У вас есть родственники итальянцы? — спросила она по-итальянски.

— Нет. Я просто люблю Италию.

— А разве ее можно не любить?! Я вам это говорю не потому, что итальянка. У нас в городе много итальянцев, и они принимают активное участие в жизни города.

Она начала перечислять влиятельных итальянцев.

— Я слышал, в соседнем городе Санта Исабелла их еще больше.

— О да! Там замечательный собор. Вы должны туда непременно съездить. Если вы потерпите неделю, я с удовольствием вас буду сопровождать. В этом соборе есть картина, где изображен… кто бы вы думали?

— В церкви портреты редки.

— Тем важнее.

— Не томите меня.

— Бенито Муссолини. На коне. Я всегда восхищалась этим замечательным человеком. Он так много сделал для Италии.

— Бесспорно, — согласился я.

И подумал: «В Италии сейчас бы добавили: “По крайней мере, при нем поезда ходили по расписанию”».

— Находятся люди, которые его ругают, — продолжала синьора Росалиа. — Да, да, ругают. Но при нем, по крайней мере, поезда ходили по расписанию.

Гости начали расходиться. Первым откланялся хозяин моей квартиры доктор Бутика.

— Ему далеко идти, — под общий смех пошутил падре.

Когда закрылась дверь за последним гостем, Мальвина прошептала мне в ухо:

— Я узнала имя человека, отправившего эти миллионы. Его зовут Лор Абиер.

12. Лор Абиер

— Я сказала жене управляющего банком, что мы интересуемся всеми богатыми людьми города. «Чем мы можем вам помочь?» — спросила она. Она вела себя, слегка заискивая.

— Это после того, как муж поведал ей, какую скидку я ему намерен сделать.

— Я рассказала ей, что мы хотим найти человека, который несколько месяцев назад перевел из Сан Бартоломеу в Лондон около десяти миллионов долларов. Она удивилась: «Я о таком слышу в первый раз. Мы бы уж знали. Наверное, он переводил деньги не через наш банк». А я продолжала: «Он перевел десять миллионов через ваш банк, а потом отозвал». «И вы хотите найти этого человека, чтобы убедить его вложить деньги в ваше дело?» — догадалась она. «Это правда, — согласилась я. — Мы заинтересованы в том, чтобы он вложил деньги в наше дело или купил у нас “мерседес” с золотой отделкой». Она, естественно, заинтересовались, что это за чудо. Я ответила, что мы заказали «мерседес» с золотой отделкой и уже в этом году должны получить его. Найти покупателя за восемьдесят пять тысяч долларов очень трудно. Вот если бы нам удалось быстро продать такую машину… Это было бы не только интересно с финансовой точки зрения, но и стало бы самой лучшей рекламой для нас. Ну, а тот, кто поможет нам организовать эту сделку, получит очень большую скидку, если сам решит приобрести новый «мерседес». Через пять минут она вместе с мужем подошла ко мне: «Вы интересовались человеком, который отправил в Европу большую сумму. Это, наверное, Лор Абиер». «Да, — согласился ее супруг, — скорее всего, это действительно он». И рассказал, что некто по имени Лор Абиер перевел в Европу огромную сумму, «конечно, не десять миллионов, а значительно меньше», но перевод был неправильно оформлен, и деньги вернулись. Кто такой этот Абиер, он не знает. Деньги на счет этого Абиера поступили из First American Bank of Florida в июле, а в августе Абиер перевел их через швейцарский банк Union Suisse Bank в Лондон. Но потом эти деньги возвратились и Абиер вернул их в American Bank of Florida. И вообще синьор директор мало что знает об этом Абиере, все дела вел управляющий отделением в Муньересе. Но, как утверждает супруга синьора директора, этот человек вряд ли заинтересует нас.

— Почему?

— Она толком не объяснила.

* * *

Муньерес оказался маленьким селением, запрятанным в горах. Центральная улица с магазинами начиналась сразу за парком. Одноэтажное здание банка соседствовало с магазином игрушек, около которого мы и припарковали машину.

— Можем ли мы говорить с синьором управляющим?

— Синьором Винсенту? — сухо переспросил молодой клерк. Но потом, вперив глаза на радужно улыбающуюся Мальвину, быстро отрапортовал: — Синьор Винсенту больше здесь не работает.

— Давно?

— Не очень… — он снова посмотрел на Мальвину. — Может быть, присядете?..

Мы сели.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы принесли кофе.

Он что-то быстро сказал другому такому же молодому клерку, который, глубоко вздохнув, побежал за кофе.

— Он давно не работает? — повторил я вопрос.

— Уже две недели.

— Мы можем найти его дома?

Это спросила Мальвина. Отвечать клерк, скорее всего, не имел права, но отказать такой женщине не смог:

— Неделю назад он уехал.

— Надолго?

— Трудно сказать, любезная синьора. Он заболел и уехал лечиться во Флориду.

Второй клерк принес кофе и, к неудовольствию первого, сел рядом с нами, причем занял более удобную позицию, чем первый. Он сидел немного сверху и мог, если слегка вытянуться, заглянуть за достаточно открытое декольте моей подруги.

И они оба начали рассказывать. Мы узнали, что болезнь у синьора Винсенту тяжелая, и когда он вернется, никто не знает. Узнали, что синьор Винсенту холостяк. Жил один.

— Может быть, спросить у синьора Абиера… — начал я размышлять вслух.

Оба клерка задумались. Потом первый осторожно начал:

— Я не знаю, был ли синьор Винсенту близко знаком с синьором Абиером.

Но его перебил второй:

— Синьор Абиер наш клиент. Очень богатый человек. Но он крайне редко бывает у нас. Я его видел только один раз.

— Если это тот Абиер, которого я знала, — вмешалась Мальвина, как всегда на хорошем английском, — то он за мной когда-то ухаживал.

— Это нетрудно предположить, — начал первый, но его опять перебил второй:

— Синьора не собирается открыть счет в нашем банке?

Синьора не собиралась.

* * *

Адрес господина управляющего банком мы нашли в телефонном справочнике. Два одинаковых дома рядом. Вокруг кустарник, цветы. Мы позвонили в дверь с номером, указанным в справочнике. Никто не открывал.

Потом из соседнего дома появился заспанный субъект в длинной белой рубашке.

— Господин Винсенту уехал.

— Когда вернется?

— Нескоро. А может быть, вообще…

— Если не секрет, куда он уехал?

— Какой уж тут секрет! Во Флориду, лечиться.

И опять тот же разговор о болезни. Болезнь тяжелая. Родственников у господина Винсенту нет. Адрес не оставил. Он вообще очень скрытный человек.

— Он уехал неожиданно?

— Нет, нет. Долго собирался. Устроил прощальный вечер. Было много народа. Было очень грустно. Все понимали.

— И синьор Абиер тоже был?

Ни минуты на раздумье.

— Я не знаю синьора Абиера.

— Это друг синьора Винсенту.

Опять ни минуты на раздумье.

— Вероятно, этот синьор живет не в нашем городе. Я его ни разу не видел у синьора Винсенту.

— Как же все-таки найти новый адрес синьора Винсенту?

— Спросите на почте, не оставлял ли он там…

* * *

На почте, расположившейся в светло-кремовом одноэтажном особняке возле банка, говорили с нами любезно.

— Мы сами беспокоимся, уважаемый синьор. На его имя приходит почта, и мы не знаем, что с ней делать.

— Может быть, обратиться за помощью к синьору Абиеру?

Почтовый работник не знал такого.

Поскольку чары Мальвины на почтового работника, судя по всему, не действовали, разговор продолжил я:

— Вы не могли бы помочь мне с адресом господина Абиера? У меня для него письмо.

Сначала в картотеке рылся чиновник, который с нами разговаривал, потом еще двое, но найти человека с фамилией Абиер они не могли.

С этим мы вернулись домой.

* * *

— Давай отдохнем пару дней, — предложил я.

— Подумаем.

На том и порешили. Правда, отдыха не получилось. Мне пришлось сдавать экзамен на водительские права. Практика — куда ни шло, а с устным пришлось повозиться. Но сдал. Устный экзамен сдала и Мальвина, а практику ей пришлось отложить, и она начала брать уроки вождения.

Через пару дней мы начали набеги на соседние с Муньерес городки. Результата никакого. Решили снова наведаться в банк в Муньересе. По случаю Мальвина приобрела совершенно прозрачную светло-кремовую блузку, сквозь которую четко просвечивал бюстгальтер такого же цвета, закрывавший только самую малость бюста.

Оба клерка оказались на месте.

— Синьор Абиер не появлялся?

— Нет.

Оба клерка выглядели расстроенными.

— Интересно, какой он сейчас? Я видела его в последний раз лет эдак… — Мальвина немного подумала и махнула рукой. — Да уж, пожалуй, больше десяти.

Я прикинул, что ей самой десять лет назад было не больше двенадцати и ухаживать за ней мог только злостный педофил. Но Мальвину подсчет годов не смущал:

— Он, наверное, постарел. Он уже носит очки?

— Пожалуй, нет, — неуверенно произнес тот, кого мы называли «второй клерк». — Я вообще видел его один раз.

— А я ни разу, — «первый клерк» был явно расстроен тем, что не может помочь такой красивой даме.

Дома мы подготовили вопросы и Мальвина спросила:

— Он по-прежнему красит волосы?

— Не знаю, я не обратил внимания. Но, кажется, у него волосы темные. Да, темные. Я еще подумал, фамилия нелатинская, а похож на латинца.

— Да, он похож на латинца, — обрадовалась Мальвина.

— Не знаю, как сейчас, но тогда… Я помню, он мне обещал отпустить усы.

— Нет, усов он не отпустил.

— Так и ходит без усов и бороды?

— Да.

— И не растолстел?

— Растолстел. Но не очень.

— Но чуть-чуть пополнеть ему бы не мешало. Он бы стал более представительным. Я его представляю с сигарой. Он был с сигарой?

— Нет, он не курил.

Дальше вмешался я, и мы немного поговорили о трубках и табаке.

Потом еще одна домашняя заготовка.

— Когда я видела его в последний раз, у меня не сложилось впечатление, что он знает португальский. А он говорил по-португальски?

Парнишка оживился. Чувствовалось, здесь ему есть что сказать:

— Он говорил по-испански. У него аргентинский акцент.

И потом опять разговоры о городе, о синьоре Винсенту, который был не таким уж хорошим, как многие полагают.

И последний вопрос задал я:

— Я хочу перевести моему знакомому сто тысяч долларов. Вы можете мне помочь?

— Нужно иметь эти деньги на счету в нашем банке, — ответил «первый клерк».

— Обязательно в вашем отделении?

Ответил «второй клерк».

— Нет. Вы можете положить эту сумму в любом отделении нашего банка. Потом вы можете прийти к нам и сообщить, что намереваетесь перевести эти деньги. Мы попросим вас заполнить формуляр и предложим придти через три дня. Мы направим этот формуляр в Центральное отделение в Рио и, если ваша подпись совпадет с подписью, которую вы оставили когда открывали счет…

— И если на этом счету будет достаточная сумма, — вставил «первый клерк».

— И если при открытии счета не было оговорено каких-либо дополнительных условий для перевода больших сумм, тогда мы попросим вас назвать банк и номер счета, на который вы собираетесь перевести деньги. Если этот банк — клиент «Банку ду Брезил», то проблема решена. Если нет, то мы найдем банк-посредник.

— Но главное — иметь деньги, — закончил тему «первый клерк».

Приехав домой, мы подытожили.

Некто, назвавшийся Лором Абиером, явился в отделение «Банку ду Брезил» в местечке Муньерес вблизи города Сан Бартоломеу и сделал перевод со своего счета в швейцарский банк для дальнейшей оплаты господину Янаеву. Для того, чтобы сделать этот перевод, он должен был по меньшей мере два раза посетить это отделение. Деньги до Янаева не дошли, что-то было неправильно оформлено. Как об этом сообщили синьору Абиеру, нам неизвестно.

Что нам удалось узнать о синьоре Абиере? Возраст и рост неизвестен. Волосы черные, очков не носит, нет ни бороды, ни усов. Говорит по-испански с аргентинским акцентом. Португальским, судя по всему, не владеет. И все.

— Почему ты называешь его синьором? Он скорее всего «герр Абиер», — предположила Мальвина.

Чтобы не обращать внимания на наш интерес к этому «герру», мы решили на время прекратить поиски. Однако через несколько дней убедились, что наша заинтересованность Абиером для многих в этом городе не секрет.

13. Обед

Позвонил директор торговой палаты и пригласил нас на обед.

На обеде знакомых не было. Нас представили владельцу завода по переработке фруктов, известному в городе доктору, директору местной радиостанции и владельцу центральной аптеки. Все были с женами.

За столом говорили обо всем, о чем говорят в подобных случаях. За шампанским хозяин поднял тост за нас с Мальвиной, пожелав нам успехов в бизнесе.

Кофе пили на лужайке, освещенной фонариками в китайском стиле.

Где-то тихо звучала музыка. Два официанта разносили кофе и коньяк. Ко мне подошел хозяин:

— Я наслышан, что вы ищете некоего синьора.

Пришлось признаваться.

— Да. И найти не могу.

— Его зовут…

— Лор Абиер.

— Да, да, Лор Абиер. Должен вам признаться, я хотел сделать вам сюрприз и найти его. Я попросил синьора Куэльу, начальника нашей полиции, помочь мне. И, к сожалению, должен вам сообщить, что даже он с его возможностями — а возможности у него большие — помочь мне не смог.

После этого мне необходимо было объяснить, кто этот Абиер и почему я его ищу.

— Синьор Абиер очень богатый человек. Он знаком с родственниками моей супруги. Через них он высказал готовность помочь мне в организации бизнеса в одном из южных бразильских городов. Конечно, я сам располагаю достаточными средствами, но дополнительные вливания…

— Да, да, конечно, это понятно. И он помог вам выбрать наш город?

— Да, он сказал, что сам подумывает осесть здесь. Но, как видите, его здесь нет. Или пока нет.

— Он был здесь. И это действительно богатый человек.

Ну, конечно, он все проверял и знает про 10 миллионов.

Он продолжал:

— Вы знакомы с ним?

— Нет. Я даже ни разу его не видел.

— А ваша супруга?

— Тоже нет.

— Вы можете найти его?

Это походило на допрос. Уж не служит ли любезный синьор в полиции?!

— Да, конечно. Я напишу родственникам моей супруги.

— Его отсутствие отразится на вашем бизнесе?

Конечно, это был самый важный вопрос. Я вздохнул:

— Бесспорно. Я уже закупил десять «мерседесов». Пока всего десять. И на время ограничусь этим. Сначала нужно привести в порядок салон.

— Стало быть, открывать салон вы будете?

— Не вижу препятствий.

Итак, он узнал, что я ищу человека, который обещал субсидировать мое предприятие, и хотел узнать, есть ли у меня самого средства для открытия салона. Другими словами, его, да и не только его, интересовал я, кто я такой: пустышка, надеющийся на деньги богатого спонсора, или самостоятельный бизнесмен. Думаю, он остался доволен нашим разговором.

А ночью, когда мы ложились спать, Мальвина спросила.

— Не пора ли кончать с этим Абиером? Зачем он нам нужен? Денег он нам не принесет. Или ты думаешь, что, если мы его найдем, нам заплатят? Ошибаешься.

— Во-первых, я уверен, что мы его не найдем. Во-вторых, даже если найдем, нам не заплатят.

— Так зачем мы лезем из кожи вон? Настораживаем местную знать. Сдался тебе этот Павел Михайлович!

— Видишь ли, я повязан с этими людьми. Они когда-то командовали мною. Они меня направили сюда.

— Сейчас другое время. Эти люди уже ничего не могут. Они проиграли. Они говорят красивые слова. А за словами только одно: деньги, достать побольше денег. Если они уж такие идейные, то где они были год назад? Нет, Женя, самый ненадежный тип людей — это проигравшие. От них надо держаться подальше.

Разговор меня удивил и обрадовал. Я не мог до конца отделаться от мысли, что Мальвину мне подставили в качестве надзора и что она — их человек. Правда, все это могло быть, но теперь другой расклад. Теперь она хочет избавиться от них. Что ж, это понятно.

— У нас есть деньги. Мы должны открыть дело. Должны научиться зарабатывать. И забыть про всех этих павлов Михайловичей.

— Он может объявиться.

— Если мы найдем Абиера. А мы, если я правильно понимаю, закончили поиски.

— Да, конечно, закончили.

Однако дело Абиера мы не закончили.

14. Падре

Через несколько дней, когда мы с Мальвиной мирно прогуливались по набережной, возле нас затормозил старенький «форд». За рулем сидел падре Джованни. Я хотел подойти к нему, но святой отец сам проворно выскочил из машины. Весело поздоровавшись, он заговорщически обнял меня:

— Вы ищите Лоренцо Абиера. Всех спрашивали, а про церковь забыли. А никто как церковь не заботится о душах…

Итак, падре знал о существовании Абиера и, более того, знал его полное имя.

— Вы сказали «души», дон Джованни. Значит, он уже прошел печальный обряд в вашем соборе.

— Нет, не прошел, — падре улыбался.

— Но…

— Вы долгое время жили в странах, где церковь не занимает большого места в жизни прихожан. Поэтому и искали этого Абиера в светских учреждениях. А искать надо было на кладбище. В Муньересе, который вы изъездили вдоль и поперек, где поговорили со всеми, кто мог бы знать этого человека, вы забыли одно место: кладбище.

— Он погребен на кладбище в Муньересе?

— А вот этого я не говорил!

— Но…

— Я сказал, что надо было бы заглянуть на кладбище в Муньересе.

— Но если он не похоронен…

— В том-то и дело. Там есть надгробный памятник, где написано, что синьор Лоренцо Абиер родился в 1899 году и умер в возрасте девяносто трех лет.

Я начал считать.

— В таком случае он должен был умереть… Он должен был умереть… в следующем году.

— Верно. На памятнике так и написано: скончался в 1992 году.

— Другими словами, сейчас он еще жив и намеревается скончаться через год. Предусмотрительный человек.

— Многие люди, особенно в преклонном возрасте, еще при жизни, заказывают себе памятники. — Теперь дон Джованни был серьезен. — Это рутинное дело. Правда, обычно дата кончины не упоминается.

— Но здесь упомянута.

— Не стоит удивляться. Некоторые люди суеверны. Они ставят в качестве даты своей кончины только им понятное число. Им можно простить этот небольшой порок.

— Стало быть, синьор Абиер жив, и ему сейчас девяносто два года.

— То, что он родился столько лет назад, это правда. Но вот жив ли он… Думаю, что скорее жив, чем мертв.

— Странно слышать эти слова от вас, дон Джованни.

— Действительно странно. Памятник этот заказала год назад пожилая дама. Она не уточнила, кем приходится ей этот Абиер. Когда вы увидите памятник, а я уверен, что вы поедете взглянуть на него, вы обратите внимание на то, что плита закрывает почти все место, отведенное для могилы. То есть для погребения в гробу пришлось бы поднимать эту плиту.

— Вы хотите сказать, что под плитой захоронения нет.

— Если бы оно было, об этом знали бы служители кладбища. А захоронение не было произведено, однако в прошлом году несколько раз кто-то приносил цветы и оставлял их на плите.

— Это означает, что синьор Абиер мертв?

— Это означает только то, что те, кто приносил цветы, считают его мертвым.

— Когда это было?

— В сентябре и в октябре. С разницей в несколько дней.

— Извините меня, дон Джованни, я не знаю обычаев…

Может быть, то, о чем я спрошу вас, покажется вам кощунственным…

— Кощунственными вопросы не бывают. Кощунственными бывают ответы.

— Может так быть, что человек где-то погибает, скажем, в море, или в другой стране, или при каких-то обстоятельствах, когда тело невозможно захоронить, и ему ставят что ли… условный памятник?

— Такое бывает. В Соединенных Штатах это распространенный обычай. Но это не тот случай. Дама, которая заказывала памятник, сказала, что синьор Абиер жив.

— Она могла сказать неправду.

— Зачем?

— Вероятно, чтобы потом захоронить прах в урне.

— Это возможно. Как я сказал, надгробие не поднималось. Однако в памятнике есть нечто в виде склепа, куда легко поставить урну. После появления цветов смотритель открывал склеп, и там было пусто. Могу добавить, что вчера он проверил склеп, и урны там тоже не было.

— Конечно, лучше брать деньги за могилу с человека, пока он жив. С мертвого много не возьмешь, — профилософствовала Мальвина.

Я засомневался, переводить ли это падре, но он так вопросительно смотрел на меня, что мне не оставалось ничего другого, как перевести. На мое удивление, падре рассмеялся.

— Верно, верно, покойники народ очень скупой, уж я-то это знаю.

Он посмотрел на часы и заторопился.

15. Дела кладбищенские

Кладбище начиналось сразу за церковью. Желтая, то ли от времени, то ли по задумке средневековых архитекторов, церковь пряталась за высокими серыми каменными памятниками. Сквозь дорожки, уложенные квадратными плитами, пробивалась пожелтевшая трава. Змей мы не боялись. Добрейший доктор Бутика объяснил нам как-то, что змей ни в городе ни в окрестностях нет, потому как местные куры, регулярно склевывали все змеиные яйца и оставили змей без потомства. Зато ящериц было много, маленькие, почти розовые и побольше — серые, они выскакивали из травы, перебегали дорожку и скрывались в траве. Разноцветные, размером с колибри, птицы перелетали с памятника на памятник.

Могилу господина Абиера мы нашли сразу. Серая плита действительно закрывала почти все пространство, отведенное для могилы. Надпись: Lorenzo Abier. 29.03 1899 — 7.11 1992. Сверху и снизу орнамент.

Мальвина встала на колени:

— Здесь маленькая дверца. Открыть?

— Открой.

Она открыла, попыталась посмотреть внутрь:

— Ничего не видно, отверстие узкое. Но урну поставить можно.

Она закрыла дверцу, поднялась:

— Надо купить хороший фонарь.

Мы решили вернуться в город, купить фонарь и поляроид, чтобы сфотографировать плиту.

— А он и день смерти предсказал, — рассуждала Мальвина в машине. — Какого числа он собирается умереть? Седьмого одиннадцатого. Постой! Как я сразу не догадалась!

Я тоже сразу не догадался. Седьмого ноября! И не просто седьмого ноября, а седьмого ноября 1992 года, юбилей революции. Семидесятипятилетняя годовщина.

— Это что-нибудь должно означать, — не сомневалась Мальвина.

— Что-то должно… но что?

— Он не мог всерьез думать, будто кто-то поверит, что он умрет естественной смертью именно в день юбилея. Скорее всего, он очень болен и хочет наложить на себя руки, а лучшего дня для этого, чем седьмое ноября, нет. Он хочет сказать, что семидесятипятилетняя годовщина — это конец. Конец революции.

— Или наоборот. Он предупреждает: революция не забыта, не будет забыта.

Через день купили поляроид, научились им пользоваться. Потом приобрели фонарь.

На кладбище приехали утром.

Те же птицы, та же тишина. Все то же. А что может измениться на кладбище за неделю?!

Сделали несколько фотографий плиты. Теперь уже я нагнулся, открыл дверцу, посветил фонарем. Длинный узкий проход, совершенно пустой.

— Посмотри, за нами кто-то следит.

Я поднялся. Никого.

— Я хорошо видела, в глубине аллеи кто-то стоял.

Я обошел аллею. Никого. Даже птицы куда-то спрятались.

— Мне не показалось, — убеждала меня Мальвина в машине.

— Ну и что?! Конечно, кто-то следил. За нами вообще должны следить.

— Правильно, — обрадовалась Мальвина. — И так же правильно то, что с этим надо кончать. Нужно заниматься делом. Работать и забыть всю эту ерунду.

Я не возражал.

Но однажды, когда я в очередной раз разглядывал фотографию надгробной плиты, мне показалось, будто орнамент напоминает что-то. Но что? Я внимательно всматривался в орнамент.

И вдруг я догадался.

Но догадка показалась настолько странной, что я, дабы не вызывать насмешек Мальвины, вслух решил ее не высказывать. Нужно было сначала позвонить в Рио.

На следующий день, как только Мальвина отъехала от дома на машине преподавателя вождения, я набрал номер гостиницы, где мы останавливались во время пребывания в Рио, и попросил синьора Мануэла.

— У меня к вам просьба. В русском консульстве в Рио обязательно должен быть магазин, где сотрудники покупают товары, присланные из России. Мне нужна бутылка минеральной воды. Только одна бутылка. Называется вода «Боржоми».

Мануэл, как всегда, был немногословен:

— Я помню такую воду. Я вам ее вышлю.

Через неделю я получил уведомление о том, что на мой адрес прибыл груз с маркировкой «Осторожно, бьющийся предмет!» На почту мы отправились вдвоем с Мальвиной. Там нам выдали коробку с надписью «Минеральная вода». Мальвина, которая редко чему-нибудь удивлялась, осталась невозмутимой и на этот раз. Однако, когда дома мы вскрыли коробку и она увидала бутылку «Боржоми», вопросительно посмотрела на меня.

— Ты понимаешь, — начал оправдываться я, — у меня в последнее время изжога…

Я взял бутылку, внимательно посмотрел на этикетку.

Неужели я догадался?!

— Смотри.

Я достал фотографию надгробной плиты и показал на этикетку бутылки:

— Видишь грузинские буквы?

Мальвина еще ничего не понимала:

— Вижу.

— А теперь посмотри на орнамент.

— Ну…

— Там встречаются такие же буквы.

— Ты хочешь сказать, что это не орнамент, а текст?

— Да. Там есть грузинские буквы. Надо только убрать лишнее. Все эти кружочки. Убери их.

— Попробую.

Она взяла лист бумаги и аккуратно перерисовала орнамент без кружочков. Получилось следующее:

— Это похоже на имя и фамилию, — предположила Мальвина.

— Верно, — согласился я.

— Почти совпадает количество букв. Лоренцо Абиер. В фамилии совпадает, в имени на одну больше.

— Теперь надо посмотреть, какие буквы в этикетке совпадают с буквами на надгробии.

— Первая «Б». Есть похожая. «О» — нет. «Р» есть. «Ж» — тоже нет. «М» — нет. Зато «И» есть. Итого три, — посчитала Мальвина.

— А теперь поставим их в текст на фотографии.

У нас получилось:

«— Р-И— Б — РИ —».

Мы посмотрели друг на друга, не веря своим глазам.

— Три буквы из фамилии «Абиер», — почти прошептала Мальвина. — Значит, если и остальные буквы те же, то…

— То на надгробье написано: «Лаврентий Берия».

16. Не может быть

— Не может быть! Не может быть! — повторял я.

В моем ведомстве знали, что суд над Берией в 1953 году был фикцией. По поводу судьбы самого министра сложились два мнения. Одно, наиболее распространенное, — он был убит во время ареста у себя дома. Другое: ему удалось бежать. Последнее косвенно подтверждалось тем, что после «ареста» допрашивали его жену и сына. Во время допроса их спрашивали, где он скрывается. Это арестованный-то!

Так или иначе, судьба министра оставалась неясной. Мне кто-то говорил за дружеским застольем, что он действительно скрылся, но вскоре умер. А этот «кто-то» был, как говорили в то время, человеком «очень информированным».

Все это я рассказал Мальвине.

— И ты считаешь, что на этом кладбище похоронен он?

— спросила она. Потом поправилась: — Будет похоронен он.

— Постой! А ведь двадцать девятое марта 1989 года — это, скорее всего, настоящий день его рождения.

— Надо проверить.

— Конечно. Я помню, в пятьдесят третьем году ему было пятьдесят четыре года. Стало быть, год рождения сходится. И помню, по гороскопу он — «овен», как и мой шеф, то есть родился где-то в конце марта — начале апреля. Завтра мы пойдем в библиотеку и проверим.

— Какова вероятность того, что он остался жив в 1953 году?

— То, что ему удалось скрыться, это почти аксиома. Такой человек, как он, не мог не подготовить путей отхода. Но кого-то действительно убили при его аресте.

— Двойника?

— У Берии не было двойников. Так же, как у Сталина. Они боялись, что двойник может выдать себя за них. А в атмосфере всеобщего страха разобрать, «кто есть кто», было бы очень трудно.

— Но если Берии удалось скрыться, он обязательно проявил бы себя за эти почти сорок лет.

— Не обязательно. Был такой Баженов. Он работал секретарем Сталина в двадцатые годы. Потом бежал на запад. И послал Сталину письмо, где написал, что если за ним не будет охоты, то он исчезнет, не опубликует свои воспоминания и не будет выступать в прессе. В случае его смерти воспоминания будут опубликованы. Сталин согласился. Баженов спокойно жил во Франции, никто его не трогал. Но воспоминания он опубликовал… После смерти Сталина.

— Ты считаешь, что была такая же договоренность и с Берией?

— Берия хорошо знал историю Баженова. Ко времени его бегства Баженов еще не опубликовал воспоминаний. Кроме того, Берия был профессиональный конспиратор. Он сам ездил на встречу со своими суперагентами. Причем, ездил за границу. И пользовался каналами, лично им подготовленными, о которых никто не знал. После войны он был отстранен от прямого руководства безопасностью и занимался атомной бомбой, но и тогда, по личному распоряжению Сталина, продолжал встречаться с суперагентами. Он исчезал из своего дома, и никто из его охраны не знал, где он.

— Это действительно были суперагенты, а не…

— Не дамы, ты хочешь сказать. Сталина обмануть было трудно. У него была личная система информации и он хорошо знал жизнь своих соратников. И разврата Сталин не терпел. Другое дело, среди этих суперагентов действительно были женщины. И какие! Почти наверняка Марика Рокк. Та самая, которая пела «Семнадцать мгновений весны». В Союзе ее знали по фильмам, они крутились у нас после войны. Марика Рокк была подругой Евы Браун, бывала дома у Гитлера, а после войны спокойно вернулась в родную Венгрию, мало того, что с большими деньгами, но и жила, не прячась, открыто. Сейчас она в Германии, поет в оперетте. Еще одна интересная дама — Ольга Чехова. Жена племянника Антона Павловича Чехова. Она дружила с женой Геббельса. Я назвал тебе двоих. Это те, кого мы знали. Наверняка были и другие. Но главное не это. У Берии должны были быть каналы для перехода границы. И он мог воспользоваться одним из них. Тем более, что опасаться за свою жизнь он начал еще при жизни Сталина.

— Хорошо, — согласилась Мальвина. — Примем за отправную точку то, что Берии удалось скрыться. Что дальше? Прошло уже почти сорок лет. Сейчас ему должно быть девяносто три года. А я-то говорила, что он за мной ухаживал!

— Ты, моя прелесть, нравишься мужчинам любого возраста.

— Он вполне может быть жив. Кавказцы живут долго.

— Не все. Сталин в семьдесят лет был дряхлым больным стариком.

— Может быть, это его сын или внук.

— Может быть. Но обрати внимание: на могиле написано Лоренцо, а это и есть Лаврентий. Да и какая разница: сын, внук… Главное — это тот, кто переводил деньги. Тот, у кого они есть. И кто готов переводить их на определенные цели. Поэтому наша задача остается прежней: найти этого человека и объяснить ему, кому надо переводить деньги. Или кому не надо их переводить.

— Скажи, а у Берии могли быть деньги?

Я не сомневался:

— Да, и огромные. Сейчас идиоты в Москве ищут деньги партии. Не было у партии тайных денег. Потому что не могло быть. Потому что все деньги страны и так были деньгами партии. Когда партийным начальникам нужны были деньги, они просто брали их из казны, оформляя решением Совмина.

— А Берия?

— Тогда было другое время. И другое отношение к деньгам. Валюта рассматривалась как орудие вербовки, и поэтому ею бесконтрольно ведали соответствующие службы. Кроме того, перед войной, а особенно во время войны, в Советский Союз стекались огромные массы валюты: и захваченной, и переданной законно. И командовал этим всем лично Берия. Даже после того, как стал руководить только физиками.

— Стало быть у него, или у его наследников могут быть большие деньги?

— Огромные. Трудно исчислимые.

— А почему Бразилия? Почему для пересылки денег выбрана Бразилия?

— Для пересылки выбрана почему-то Бразилия, но владельцы находятся в другой латиноамериканской стране. Ты помнишь, этот тип говорил по-испански с аргентинским акцентом. А Аргентина — страна очень подходящая для того, чтобы Берия бежал именно туда. Кроме того, у нас говорили, что кто-то даже видел его в Аргентине, в каком-то маленьком городе.

Через несколько дней Мальвина нашла в библиотеке старинную газету, где было написано, что интересующий нас человек действительно родился 29 марта 1899 года.

— Мы на верном пути! — радостно воскликнула счастливая продолжательница дела юных следопытов.

— Но мы не знаем, куда ведет этот путь, — продолжил я.

— И что нам теперь делать?

— Если на надгробье написано седьмое ноября 1992 года, значит, в этот день что-то должно произойти.

— Стало быть, остается только одно: ждать седьмого ноября, — обрадовалась Мальвина. — Вот и прекрасно. А пока будем работать.

И мы продолжали работать.

17. Они должны прийти

В конце мая наконец решился вопрос со зданием для салона и с территорией возле него. Я перевел деньги и получил документы на право владения.

Начались новые хлопоты: надо было придать салону респектабельный вид. Требовался полный ремонт. Сначала появился дизайнер из Рио, с ним работала Мальвина, работала со знанием дела и с требовательностью, временами переходящей в резкость. Наконец проект был закончен и в сентябре утвержден — без особых проблем — в торговой палате, так требовали местные законы.

Фирму для выполнения этого проекта я нашел еще месяц назад, и с вполне допустимой раскачкой ее работники приступили к делу. Работали медленно, все-таки юг, но, к нашему с Мальвиной удивлению, очень аккуратно. Обещали закончить к октябрю, но мы быстро поняли, что если все будет готово к Новому году, то нам повезет. Уже с середины августа я начал подыскивать людей для работы в салоне.

Прибытие новых машин я хотел задержать до декабря, но не получилось, и 25 октября большой трак привез из Рио 8 новеньких «мерседесов»: четыре машины 190-го класса, две — 300-го и две — 400-го. Хорошо, что к тому времени уже был готов сарай с надежной защитой.

Приближалось 7 ноября.

Напомнил нам о его приближении падре Джованни:

— Может так случиться, что люди, которые вас интересуют, появятся седьмого ноября. Если вы помните, это дата указана на надгробье.

Говорить ему, что я забыл про эту дату и что она меня не интересует, было глупо.

— Да, я помню, дон Джованни. И не знаю, как не пропустить интересующих меня людей. Не сидеть же мне весь день на кладбище.

— Постараюсь вам помочь.

Я поблагодарил его и стал думать, как лучше подготовиться к встрече. В том, что кто-то появится, я не сомневался.

— Может быть, будем попеременно дежурить на кладбище? — предложила Мальвина.

— Нет. Мы их спугнем. Они очень не хотят оставлять свои фотографии. Люди, которые переводят десять миллионов неизвестно как заработанных долларов, обычно не любят, чтобы их фотографировали. Этот человек из Муньереса, как ты помнишь, старался остаться незамеченным.

— Но тогда они могут вообще не прийти.

— Вряд ли. Им зачем-то нужна эта дата.

Я попытался поставить себя на их место: в конце концов, я такой же профессионал, как и они. Да и той же школы.

— Они попытаются прийти ночью, — предположила Мальвина.

— Нет, они вряд ли пойдут на это. Они понимают, что их будут ждать. И ночью им трудно будет ускользнуть. Их просто можно будет взять около могилы.

— Но кто их будет брать? Мы?

— Никто их брать не будет. Но они этого не знают. Поэтому они придут или на день раньше, или на день позже. Хотя на день позже они тоже не придут. Они понимают: если тот, кто их ждет, не увидит ни их, ни то, что они должны принести, седьмого ноября, он будет ждать их на следующий день.

— Значит «до»?

— Да. «До». Это я говорю тебе как профессионал.

— Ты уверен, что они что-то должны принести? Может быть, на этот день назначена встреча.

— Ты думаешь, время и место встречи изменить нельзя? Вряд ли. Встреча на кладбище — это подходяще для сектантов, для какого-нибудь новомодного движения, но людям, для которых седьмое ноября — праздник, это место не подходит. Нет, они что-нибудь положат. И за несколько дней до седьмого…

— Какой бы день выбрал ты?

— Тот, когда все заняты. Например, воскресенье, день футбола. Посмотри, какой день недели седьмого.

Мальвина достала календарь:

— Суббота.

— Нет, воскресенье слишком далеко. Это должно произойти раньше: в среду или четверг.

— А что они могут положить?

— Трудно сказать. Скорее всего, урну. Но что будет в ней…

— А не усложняем ли мы? Может быть, просто в этот день они организуют захоронение своего товарища или руководителя, умершего ранее.

Мальвина была прагматисткой. И я с ней согласился.

— День выбран подходящий. Если это действительно бывший министр, то он мог умереть раньше, скажем, несколько лет назад, но заранее попросить, чтобы его похоронили в день, столь важный для коммуниста. И при его жизни или сразу после смерти, что вернее, кто-то и заказал это надгробье.

— Тогда мы ломимся в открытую дверь. Но почему в этом случае не настоящее имя, а измененное?

— Он хотел оставаться неизвестным и после смерти. Это понятно, такое имя! Кроме того, он хотел, чтобы его похоронили под тем именем, под которым его знали в Латинской Америке.

— Но почему именно Сан Бартоломеу?

Такой вопрос я себе тоже задавал.

— Этого я не понимаю.

Мальвина не отставала:

— Если это Берия, то есть, если Берия и Абиер — один и тот же человек, то кто переводил деньги из банка? По всем данным, это не был столетний старик.

Все последующие дни меня мучил вопрос, почему надгробие установлено здесь, на маленьком кладбище в Муньересе. Ответа я не находил.

Однажды я перелистывал «Монд». Много статей, посвященных 500-летию открытия Америки, сообщение о съезде компартии Китая, репортаж о закрытии Всемирной выставки и, конечно же, статьи о приближающихся выборах в Соединенных Штатах.

Стоп. Когда выборы в Соединенных Штатах? В первый вторник после первого понедельника ноября. То есть во вторник 3 ноября.

На следующий день я встретил нашего хозяина доктора Бутику и спросил его, будет ли он следить за выборами в США.

— Это как футбол, — ответил он, — смотришь допоздна.

Все, кого я спрашивал потом, отвечали, что обычно следят за выборами по телевизору. И каждый второй повторял фразу доктора Бутики: это интересно, это как футбол. А футбол в Бразилии смотрят все.

— Они придут вечером третьего ноября, — сказал я Мальвине.

18. Ночью на кладбище

Днем 3 ноября мы отправились на кладбище. Тихий день, такой как большинство дней в этом тихом городке. Мы с Мальвиной подошли к склепу, я взял фонарь, открыл дверцу, посветил. Пусто, как и в прошлый раз.

Мы побродили по пустынным аллеям, подошли к забору: мы искали наиболее удобный путь к могиле господина Абиера от каменной ограды, где намеревались ночью припарковать машину.

Я сокрушался:

— Нет ни одного удобного места, где можно оставить машину, не привлекая внимания. Если мы оставим ее у входа, ее заметят, и все сорвется.

— А что делать?

— Будем оставлять машину на короткий срок, достаточный для того, чтобы я смог сбегать до могилы и вернуться.

У Мальвины был другой план. Она соглашалась, что машину нельзя долго оставлять ночью около кладбища. Хотя ночью движение и не такое как днем, но дорога, на которую выходит кладбище, — основная дорога в Муньерес, ночью две-три машины в час пройти могут.

— Лучше, если бы я села за руль, высадила бы тебя у ограды, отъехала и вернулась через десять минут. Но я ночью водить боюсь. Мы не имеем права рисковать. Значит, один вариант: ты за рулем, я — на кладбище.

— Ты с ума сошла!

— Думаешь, испугаюсь?

Я так не думал. Я уже знал, что моя спутница вообще ничего не боится, но пускать женщину в такое путешествие… Что может быть веселее кладбища ночью!

Мы вернулись домой. Снова обсуждали, кому садиться за руль.

— Скажи, у какого фонаря нужно остановить машину?

— спросила Мальвина.

Я не понял. Она сама ответила:

— Машину надо остановить между вторым и третьим фонарем.

— Почему?

— По трем причинам. Во-первых, там есть пролом, через который можно проникнуть на кладбище, не перелезая через ограду.

Пролома я не заметил, но поверил. Ограда была невысокая, не больше метра, и перелезть через нее не составляло труда, хотя пролом, конечно, лучше.

— Во-вторых, от него ведет прямая тропинка к нужной нам могиле. Ночью это важно, будет трудно заблудиться.

Третью причину я знал. Между фонарями самое темное место.

Я понимал, что вариант «я за рулем, Мальвина — к могиле» самый подходящий, поэтому, посопротивлявшись слегка, согласился.

— Тебе надо взять с собой перчатки.

— И пластиковую сумку. И тебе тоже нужны перчатки.

Я кивнул. Если она что-нибудь найдет, то рассматривать будем вдвоем.

— Что они могут принести? Урну?

— Вариант один: урна. Но вот что в ней… Там может оказаться пепел. Кстати, это самое вероятное.

— Урна бывает закрытой?

— Не знаю, но на всякий случай возьмем инструмент.

На этой широте темнеет быстро. Уже в семь часов Мальвина начала торопить:

— Поехали.

— Еще рано.

Сообщения о результатах выборов в Штатах начнут поступать в десять. До этого времени ехать не стоит.

Но в восемь часов Мальвина просто вытолкала меня из дома.

На дороге встречались машины, и мы были вынуждены один раз проехать мимо кладбища. Зато в следующий раз на шоссе мы оказались одни.

— Не побоишься? Может быть, лучше я? — в последний раз спросил я Мальвину.

— Нет, — твердо ответила она и добавила: — На всякий случай я взяла нож, вдруг кто-нибудь нападет.

Она показала складной ножик, который мы купили неделю назад.

— Кроме того… Я разве тебе не рассказывала, что окончила школу самообороны?..

Это было для меня новостью. Хорошо, что я ни разу не пытался воздействовать на нее силой. Интересно, что еще я узнаю про нее!

Когда мы подъехали, она проворно выскочила из машины и, перешагнув через пролом, скрылась в темноте. Я проехал вперед, на кругу вблизи заправки, которая уже к этому времени не работала, развернулся, вернулся в город и снова направился к кладбищу. Мальвина была права, место у пролома оказалось очень удобным, его было видно издалека. Я остановил машину, открыл правую дверцу. Мальвина выскочила из темноты и впрыгнула на сиденье:

— Пусто.

— Как там? — спросил я по дороге домой.

— Тихо, как днем. И не очень темно. Фонари с дороги освещают дорожку. Спрятаться трудно даже ночью.

Я уверена: никого кроме меня там не было. Вернемся через час.

Через час я остановился у пролома. Мальвина уверенно вышла из машины и, не оглядываясь, пошла к пролому. «До чего же смела!» — подумал я.

Машин не было, и я с трудом удержался от соблазна остаться ждать. Но отъехал и вернулся через положенные десять минут. Мальвина уже ждала.

— Пусто.

Следующий раз мы выехали из дома в полдесятого. Машин на шоссе не было. Я снова остановился у пролома. Мальвина вышла и, как в предыдущий раз, пошла, не оглядываясь. Выждав полминуты, я закрыл машину и отправился следом.

Я видел удаляющуюся Мальвину. Она шла спокойно, как привидение. «Вот уж кто может вселить ужас, так это она», — подумал я.

Она подошла к могиле. Я остановился и наблюдал. Она нагнулась, открыла дверцу, посветила, закрыла дверцу. Поднялась, в руках у нее ничего не было. Я поспешил назад. Через минуту она села рядом со мной. Мы отъехали.

— Зачем ты следил за мной?

— Не следил, а подстраховывал. Как ты заметила?

— Ты шумно ходишь.

А ведь меня учили ходить бесшумно.

Следующий раз мы выехали без пяти одиннадцать.

— Давай поменяем машину, — предложила Мальвина.

— А то эта уже примелькалась. Возьмем один из наших новых «мерседесов».

— На них только временные номера.

— Так мы и возьмем их на время.

Идея мне понравилась. Зря не догадался раньше. Подъехали к салону. Пару минут повозились с ключами и через пять минут сидели в новом темно-зеленом «мерседесе-400».

— Новенький, на спидометре всего ничего.

Мальвину спидометр не интересовал:

— Подстраховывай меня, только оставайся у пролома. Там можно спрятаться. Следи, как бы кто не увел машину. И смотри по сторонам.

Интересно, кто из нас кадровый разведчик?!

Но я сделал все, как она сказала. Остался у пролома. Отсюда действительно была видна освещаемая фонарями тропинка, по которой снова как приведение скользила Мальвина. Но могилы не было видно.

Вернулась Мальвина быстро. Снова с пустыми руками. Мы вернулись в машину. Я собирался завести мотор, она меня остановила.

— Ты знаешь, мне показалось, там что-то не так.

— А что именно?

— Не знаю. Который час?

— Первый. Время самое подходящее.

— Сделаем пару кругов, и я снова пойду.

Мы сделали всего один круг и остановились у пролома.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Следи лучше отсюда.

Она снова плавно поплыла по тропинке, скрылась за поворотом к могиле. И уже через несколько секунд снова появилась. Она почти бежала.

Я выскочил навстречу. Она замахала руками, показывая на машину.

Я повернулся к «мерседесу» и увидел, что его осветила фарами проезжающая машина. Я бросился к дверце. Мальвина меня догнала:

— Быстрее, они ушли!

— Что случилось?

— Я услышала шорох.

— Ты успела осмотреть склеп?

— Нет. Вперед, за ними!

Машина, которую мы преследовали, уходила в сторону гор. Сзади я не мог разобрать, какой она марки. Шла плавно, быстро набирала и сбрасывала скорость. Но и наш новенький «мерседес» не отставал.

— Думаю, они не профессионалы.

— Почему? — спросила Мальвина.

— Профессионалы не полезли бы в горы. Там их легче достать. Они видели, какая у нас машина.

— Может быть, у них лучше.

— У нас новый «мерседес».

Мы поднимались все выше, но дорога оставалась достаточно широкой.

— Что мы будем делать, если они остановятся и выйдут? — спросила Мальвина.

— Проедем мимо, для нас важно узнать номер их машины. Тогда мы попытаемся найти хозяев.

Кустарники — теперь я знал, что это кофе — почти вплотную подходили к дороге. Луна освещала асфальт. Снова начался подъем.

— А вообще зачем они нам нужны? — спросила Мальвина.

— Чтобы объяснить им, кто мы такие.

— Ты думаешь, сейчас самое лучшее время?

Дорога неожиданно сузилась, стала петлять налево-направо, направо-налево. Машина впереди замедлила, я тоже сбросил скорость. Так мы ехали минуты три.

Вдруг машина, которую мы преследовали, словно прыгнула вперед. Мы выскочили на широкое шоссе. Расстояние между нами не сокращалось.

— Мотор у них не слабее нашего, — вынужден был признать я. — Догнать их будет трудно, если только…

Мальвина меня остановила:

— Послушай, а ведь они нас уводят от кладбища!

Я уже об этом думал. Мальвина продолжала:

— Пока мы за ними гонимся, кто-то спокойно орудует там.

Я согласился, но назад дороги не было.

Стрелка на спидометре допрыгала до 150 километров, а машина впереди летела, как на парусах.

— Мы ее не догоним, — вздохнула Мальвина.

— Должны догнать.

Вдруг машина впереди резко затормозила, вылетела на встречную полосу, развернулась и поехала нам навстречу. Такой маневр я знал, сам ему обучался.

Теперь мы ехали навстречу друг другу. Я притормозил, чтобы быстрее развернуться, когда они проедут.

Они уже были близко, и я увидел, что человек, сидящий рядом с шофером, поднялся: их машина оказалась с открытым верхом.

Резким движением я рванул «мерседес» вправо. Потом влево.

Встречная машина приближалась, я уже ясно видел ее в свете наших фар: «порше» с открытым верхом. И заметил в руках у пассажира автомат. Мы стремительно сближались.

— Пригнись! — закричал я Мальвине.

И снова рванул машину вправо. Почти одновременно мой «мерседес» налетел на камень, и нас отбросило влево прямо на приближающийся «порше».

Выстрелов я не услышал, только звон разбитого стекла. Яркий свет фар ослепил меня. Потом стало темно.

Я затормозил.

— Марина, как ты?

Молчание. Потом:

— Жива я, жива. Сволочи! Как ты?

— Нормально. Не поцарапали?

— Нет.

Я остановил машину. Попытался выдавить лобовое стекло. Оно не поддалось. Придется ехать с разбитым. Я вышел на дорогу. Вдали были видны фары удалявшегося «порше».

Ну, раз живы, то нечего сдаваться.

Я снова сел в машину, развернулся, конечно, не так лихо, и мы поехали назад.

— Куда?

Я не ответил, я еще не решил, что делать. Мы доехали до того места, где выскочили на шоссе. «Порше» впереди быстро удалялся. Значит, назад, к кладбищу, они не поехали.

— Это тот съезд, с которого мы выехали на шоссе? — спросила Мальвина.

— Да.

— Мы их уже не догоним. И если не повернем на дорогу, по которой ехали, можем заблудиться. По крайней мере не сумеем быстро добраться до кладбища.

Она была права.

Дорога назад показалась длиннее.

— Мы не заблудились? — спросила Мальвина.

— Вроде бы нет.

Хотя сам я уверен не был.

Но мы не заблудились. Дорога стала шире, появились фонари. Я проехал мимо кладбища. Никаких машин… Я развернулся и подъехал в пролому.

— Пойду с тобой.

— Нет, все как в прошлый раз. Стратегию на ходу менять не надо.

Все как в прошлый раз. Я оставался у пролома, она так же неторопливо направилась к могиле, исчезла за поворотом. Я ждал. Ее долго не было.

Я начал волноваться и поднялся, чтобы пойти ей навстречу. В это время она появилась на дорожке. В руках у нее была полиэтиленовая сумка. В ней что-то лежало. Она что-то нашла.

19. Урна

Я поспешил к машине. Мальвина села рядом.

— Что там?

— Урна. И больше ничего. Где будем открывать?

— Едем в салон.

— Поменяем машину?

— В любом случае светиться в битой машине у дома не стоит.

— Там и посмотрим, что в урне.

Хорошая идея.

Что в урне? Прах человека, некогда грозы целой страны? Или что-то еще?

Мы доехали до салона. Теперь мы вне посторонних взглядов.

Поднялись ко мне в кабинет. Мальвина вытащила урну из сумки:

— Возьми.

Небольшая ваза, легкая.

— Откроем в бюро.

Я согласился.

Мы поставили урну на стол. Крышка отвинтилась без труда. Мы заглянули внутрь. Пепла там не было. Там вообще ничего не было. Кроме пустой бутылки из-под минеральной воды.

Мы вынули бутылку, начали осматривать со всех сторон. Обыкновенная пластиковая бутылка без этикетки. Внутри ничего.

— Пусто.

— Пусто.

— Что бы это могло означать?

Мальвина внимательно рассматривала бутылку:

— Здесь что-то нацарапано. Дай лупу.

Лупы не было. Но и без лупы удалось разобрать несколько строчек. Точнее, три строчки:

10.45

— Engels

18701879

И все.

— Что будем делать с урной? С бутылкой? — спросила Мальвина.

— Все сфотографируем и отвезем на кладбище.

— На этой машине?

— На этой нельзя, нас могут увидеть. Как объяснить битое стекло? Но и на нашей машине тоже нельзя. После того, что произошло, лучше ее не светить. Возьмем еще один «мерседес», благо, у нас их восемь штук, и пять на ходу.

Взяли маленький вишневый «мерседес-300». До кладбища доехали, не встретив ни одной машины. Снова повторили тот же маневр. Я ждал Мальвину у пролома. Она вернулась быстро.

— Положила аккуратно?

— Я все делаю аккуратно.

Что правда, то правда, она все делала аккуратно.

Мы вернулись в салон, взяли свою машину и через двадцать минут были дома. Часы показывали два часа.

— Как ты думаешь, этой ночью ничего не может еще произойти? — спросила Мальвина. — Еще только два…

Что бы ни произошло, я больше никуда не поеду.

— Раздеваемся и в кровать.

Проснулись мы в семь.

— Поедем на кладбище, посмотрим, как там?

Похоже, вчерашних волнений Мальвине было мало.

Я не согласился. Падре Джованни или кто-нибудь по его просьбе непременно осмотрит могилу за день до 7 ноября. Если мы туда поедем, то можем с ними столкнуться.

— Интересно, когда падре скажет, что урна в склепе, — вслух размышляла Мальвина.

— Что это изменит?

— Ничего. Но они откроют урну?

— В этом я не сомневаюсь.

В обед Мальвина предложила:

— Давай все-таки попытаемся разобраться, что произошло ночью.

— Давай.

— Итак, урну они все-таки положили. Но мы не знаем когда. Или до того, как мы начали погоню, или кто-то спокойно поставил урну, пока мы за ними гнались.

— Давай поставим вопрос иначе: убегали ли они от нас или уводили подальше от кладбища? Скорее всего, сначала они уводили нас от кладбища, а потом решили от нас избавиться. И напали только для того, чтобы мы их перестали преследовать.

— Когда мы подъехали, их машины не было. Ты остановился, я вышла, почти дошла до могилы и услышала шаги. Кто-то шел по направлению к выходу.

— По направлению к выходу или наоборот от выхода?

— Этого я не поняла.

— Логично предположить, что некто дошел до выхода, и там его ждала машина. Они, разумеется, видели нашу машину, но сначала должны были забрать человека, идущего по аллее. Отсюда первый вывод: они не хотели, чтобы их «порше» стоял у кладбища, поэтому высадили своего человека и уехали. Он заложил урну в склеп, а они вернулись, чтобы забрать его.

— То есть повторили наш метод.

— Вывод второй: если бы они хотели просто увести нас от кладбища, то подождали бы, пока мы вернемся в машину и рванули бы. Но они отъехали до того, как мы вернулись. Для них было главным, чтобы мы их не увидели. Поэтому сначала пытались от нас уйти, потом стреляли. Кстати, стреляли не по машине.

— Но…

— Если ты помнишь, я наехал на камень и нас отбросило вправо. Поэтому попали в лобовое стекло.

Мы возвращались к этой теме не один раз. И после долгих дебатов пришли к единому мнению: они не знали, что мы следим за могилой, и поступили, как мы: высадили человека с урной, чтобы приехать за ним через какое-то время. Когда вернулись, увидели нас. Человек быстро сел в машину, и они отъехали. Когда заметили, что мы их преследуем, попытались уйти. Не удалось — и они нас обстреляли.

Очевидно, у них в машине был кто-то, хорошо знающий местность: уж очень уверенно он вывел машину на шоссе по дороге, петлявшей в горах. А если это местный, то мы могли его знать. Хотя ни одного «порше» в городе нет. Наверное, если бы мы смогли разглядеть номерной знак этого «порше», то по нему узнали бы владельца.

* * *

7 ноября рано утром в салон забежал какой-то субъект.

— Синьор Эуженио, падре Джованни очень просит вас подъехать на кладбище в Муньересе.

Он пытался объяснить, что это важно, но я его не слушал.

Через полчаса мы были на кладбище. Падре Джованни прохаживался около могилы.

— Кто-то заложил урну. И мы не видели кто. Я хочу признаться, синьор Эуженио, я попросил одного прихожанина следить за могилой весь день с самого утра. Но… но он обнаружил, что урна уже в склепе.

У падре был такой удивленный и даже расстроенный вид, что я поверил: появление урны в склепе его озадачило.

Я нагнулся и открыл дверцу склепа. Убедился, урна на месте. А где ей еще быть!

— Значит, этого господина похоронили, — зло произнес я. Я должен быть злым и разочарованным. — Как же так получается, дон Джованни: человек умер седьмого ноября, и уже к утру того же дня его пепел предали земле? Не кажется ли вам, что как-то быстро все произошло?

— Я думаю, — отвечал падре, — умер он раньше.

— Боюсь, что его не было в живых, когда заказывали надгробье. Но он завещал, по каким-то ему известным причинам, похоронить его именно в этот день. Родственники так и сделали.

— Но почему никто не видел этих родственников?! — не унимался я. — Урна прилетела по воздуху?

— Кто-то просто не стал дожидаться этого дня. Привезли урну вчера или позавчера. Так могло быть, не правда ли?

Падре говорил мягко, почти ласково, он видел, что я злюсь, и хотел меня успокоить. Мальвина пришла ему на помощь:

— Теперь мы видим, что этот человек умер и все дела закончились.

— А кто мне… — взорвался я и замолчал, поскольку не знал, что говорить дальше.

— Я не спрашиваю вас, — так же ласково улыбаясь, продолжал падре, — захотите ли вы отслужить молитву за упокой души этого человека.

— Ну уж нет!

— Хорошо, хорошо. Но я за него помолюсь.

— Вы очень добрый человек, дон Джованни, — поддержала падре Мальвина.

Она еще что-то говорила, а я удивлялся, как быстро она научилось сносно болтать по-португальски.

Я взял Мальвину за руку, поклонился святому отцу:

— Нам здесь больше нечего делать.

— Ступайте, ступайте, — мирно произнес падре. — А я останусь. Помолюсь за него.

В машине я чуть не рассмеялся:

— А падре-то молится за упокой души бутылки.

Мальвина меня остановила:

— Не надо так. А что касается бутылки…

Через два дня я зашел в церковь и извинился за свое поведение на кладбище.

— Простите меня, дон Джованни. Я тогда оказался несдержанным.

— Извиняться не за что. Вы вели себя естественно. А это самое главное и за это не надо извиняться.

А еще через день мы, уже днем, заехали на кладбище, открыли дверцу, вытащили урну, вынули бутылку, осмотрели урну, не нашли в ней ничего особенного. Урну вернули на место, бутылку взяли с собой.

10.45

— Engels

18701879

Что бы это могло означать?

20. Дети капитана Гранта

Что это могло означать?

Конечно, нам виделись деньги. Большие денег. Конечно, мы решили, что на бутылке нацарапан ключ к загадке, решив которую, мы сможем найти эти деньги.

— Не адрес же это капитана Гранта! — ворчал я.

И мы рассуждали.

Деньги должны храниться в банке. В обычном банке деньги можно снять со счета, представив доказательства, что являешься владельцем счета, или предъявив чек, подписанный владельцем счета. Бывают банки, которые выдают деньги по предъявлении номера вклада. Как пользоваться такими банками, я знал и — работа обязывала — пользовался ими. Надо знать банк, номер счета — и все. Но таких банков в Бразилии нет. Нет и в Латинской Америке. Только в Европе: в Швейцарии, а теперь в Венгрии. Вне Европы — на островах в офшорных зонах.

— 18701879 — это не количество денег на счету, а номер счета, — вслух рассуждал я. — Если идти вверх, то вторая строка «— Engels» — скорее всего, фамилия того, кому сейчас принадлежит банк или принадлежал при основании. «Энгельс» — довольно распространенная фамилия для владельцев банка. Тире перед «Энгельс» может означать, что владельцев несколько: например, Браун и Энгельс. Может быть проще: двойная фамилия Браун-Энгельс. Это тоже типично для таких банков.

— Ну, а почему не указать полное название банка? — допытывалась Мальвина.

— Для маскировки. Ведь фамилия Энгельс наводит настоящего марксиста на мысль не о банке, а о теоретике марксизма. А те, кто переводил десять миллионов, были марксистами или хотели показаться ими.

— Таким образом, — суммировала Мальвина, — мы знаем или можем узнать название банка и знаем номер счета.

— Но неизвестно, где этот банк находится.

— А если объездить все страны, где существуют такие банки? — предложила Мальвина.

— Можно, — согласился я, — но трудно. Почти нереально. Не только потому, что таких банков много, но и потому, что большинство из них в справочниках не значатся.

— Что могут означать цифры 10.45?

Это была главная загадка. Без сомнения, отгадав ее, мы узнали бы город или страну, где находится банк.

— Что вообще могут обозначать эти цифры? — много раз спрашивала меня Мальвина.

Они могли обозначать или время: 10 часов 45 минут, или цену: 10 долларов или франков, а 45 мелочь — центы, сантимы. А может быть, 10 метров и 45 сантиметров.

Однажды, оставив Мальвину смотреть телевизор, я сразу после ужина отправился спать. День выдался трудным: я встречался с людьми, которых нанимал на работу, ездил смотреть территорию будущей пристройки, с адвокатом синьорой Исидорой перечитывал контракты. Едва я сомкнул глаза, как Мальвина меня растолкала:

— Я догадалась! Вставай!

Я сначала не понял.

— Вставай! Ты правильно говорил о капитане Гранте. Именно капитан Грант!

— Какой капитан Грант? — я не мог врубиться.

— Ну, тот, у Жюля Верна, которого нашли по записке в бутылке.

— При чем здесь Жюль Верн?

— У тех, кто его искал, была бутылка и указание широты. И у нас есть бутылка и координаты. Только в отличие от несчастного капитана Гранта мы знаем и широту, и долготу. Десять градусов долготы и сорок пять широты или наоборот. Идем смотреть.

Это открытие по значимости показалось мне равноценной догадке Паниковского в отношении гирь, но я смирился и пошел за картами.

Мы просмотрели все восемь вариантов:

10 градусов восточной долготы и 45 градусов северной широты — это Германия. Отпадает.

10 градусов западной долготы и 45 градусов северной широты — Ирландия. Тоже отпадает.

10 градусов восточной долготы и 45 градусов южной широты — Атлантический океан.

10 градусов западной долготы и 45 градусов южной широты — Атлантический океан.

45 градусов западной долготы и 10 градусов северной широты — Атлантический океан.

45 градусов западной долготы и 10 градусов южной широты — Атлантический океан, правда, вблизи Бразилии.

45 градусов восточной долготы и 10 градусов северной широты — Аравийское море вблизи Сомали.

45 градусов восточной долготы и 10 градусов южной широты — Сейшельские острова.

Единственное, что можно было бы рассмотреть, — Сейшельские острова. Но с очень малой вероятностью.

Я несколько дней повертелся в Торговой палате, поговорил с любезнейшим управляющим банком. Мальвина проторчала в библиотеке. И к концу недели мы пришли к общему заключению: этот вариант — забыть.

А с салоном дела шли прекрасно. Главная находка — кандидатура на должность управляющего. Директор банка порекомендовал мне некоего Эрнесту Мигела.

До этого Мигел работал менеджером автомобильного салона в Порту Алегри. Ушел на пенсию и поселился в нашем городе. Прожив пару лет, понял, что пенсия не дает такого материального благосостояния, которое удовлетворяло бы его супругу, модную даму, и двух дочек, студенток университета в Рио. Словом, мы нашли друг друга.

В январе Мальвина сдала экзамен по вождению и ездила на маленьком «мерседесе-300». Побывавший под автоматным огнем «мерседес» был отремонтирован и продан. За месяц я продал пять «мерседесов», включая обещанный управляющему банком, и заказал еще десять. Начала работать группа из трех механиков. По совету опытнейшего синьора Мигела, мы брали в ремонт не только «мерседесы», но и «ауди» и «БМВ». Если бы не погоня за сокровищами, я бы сказал, что дела наши идут успешней, чем я предполагал.

— Вот увидишь, — часто повторяла Мальвина, — на «мерседесах» мы за три-четыре года заработаем не меньше, чем получили бы, если бы нашли эти миллионы.

Глава четвертая. Возвращение в Европу

21. Беседы о прошлом

Однажды мы сидели на балконе. Было удивительно тихо, только мерный шум океана да крики птиц. Мы долго сидели молча. Потом Мальвина повернулась ко мне:

— Ты правда никого не убивал?

— Никого.

— А откуда у тебя револьвер?

— В апреле прошлого года нашему агенту в Риме передали кейс с необработанными алмазами. Он должен был вручить этот кейс нашему агенту во Франции, а тот в свою очередь продать алмазы в Амстердаме и вырученные деньги перевести на наш счет в Лондоне. Однако деньги в Лондон не пришли, и меня направили в Европу выяснить, что случилось. Я узнал, что агент во Франции деньги присвоил. По случайному стечению обстоятельств он через несколько месяцев был убит. Мне удалось разведать, что перед смертью он спрятал кейс внутри скульптуры. Когда я разбил скульптуру, то нашел там кейс с деньгами и драгоценностями. Там же лежал пистолет. Ты помнишь этот кейс?

— Помню. Я тогда взяла в руки пистолет и удивилась, какой он тяжелый. Я до этого никогда не держала в руках пистолет.

— Там были деньги и кулек с камнями.

— Ты знаешь, откуда эти деньги?

— Нет. Но думаю, от продажи наркотиков.

— Ты имел дело с наркотиками?

— Нет. Хотя, впрочем, один раз… Мне приказали перевезти статуэтку немецкого фельдмаршала Мольтке из Браззавиля в Женеву и не сказали, что внутри статуэтки спрятан пакет с наркотиком. Да не простым, а особым. Он называется «фельдмаршал». Синтезирован в Германии при нацистах и обладает особыми свойствами. Но так получилось, что статуэтка до меня не дошла, ее украли. Меня направили искать статуэтку. Я ее нашел, но ее новый хозяин взял наркотики себе, а мне отдал пустую статуэтку.

— Откуда у тебя швейцарский паспорт? Он фальшивый?

— Настоящий. Настоящий швейцарский паспорт на имя Жильбера Мало. Мне его выдали в швейцарском консульстве в Монреале. Выдал клерк-коммунист. Можно безбоязненно предъявлять этот паспорт в любой стране… кроме Швейцарии.

— А откуда деньги на счету у этого Мало?

— Я перевозил большие суммы наличными и распределял их по счетам в различных банках. Меня даже прозвали валютным извозчиком. Но если начальная сумма перевозимых денег была известна моему руководству, то, из-за неустойчивого и постоянно меняющегося курса валют, проконтролировать сумму денег, поступивших в банк, было просто невозможно. У меня возникали неоприходованные остатки, которые я и переводил на один из счетов господина Мало.

— Начальство знало об этих счетах?

— Да. Но при Горбачеве началась такая чехарда… Деньги с промежуточных счетов по приказу из Москвы переводились на неизвестные мне счета. Тут уж не до контроля.

Следующий вопрос был неожиданным:

— Твоя жена высокого роста?

— Да, — я посмотрел на Мальвину и добавил: — Я люблю высоких блондинок с голубыми глазами.

— Давно ты с ней разведен?

— Лет десять.

— У тебя есть дети?

— Сын. Он живет с женой. Я им оставил двухкомнатную квартиру.

— А сам где жил?

— В однокомнатной квартире с матерью. Она умерла два года назад.

— А отец?

— Отец погиб на войне.

* * *

После ужина снова пошли на балкон.

— Я тоже давно тебе хотела рассказать о себе. Да как-то не получалось.

И она замолчала.

— В конце концов, не страшно, что ты сидела в тюрьме.

От изумления Мальвина раскрыла рот:

— Я?!

— Ничего страшного. Провинциалка в Москве, нет знакомых, нет средств к существованию.

— Что тебе обо мне известно?! Ты даже не знаешь моего имени.

— Знаю. Тебя зовут Марина.

— А дальше?

Я хотел снова пошутить, но, посмотрев на Мальвину, понял, что настроена она романтически, и решил перевести разговор в реалистическую плоскость:

— Ты родилась в Москве. Родители у тебя преподаватели. Жила на Ленинском проспекте.

— Почти угадал. Родилась я действительно в Москве. Отец работал в ЦК партии. Должность невысокая, но в ЦК. Мать была учительницей географии.

— Вот откуда у тебя такие познания в географии! Не забыла в тропики взять шубу. В таком случае вы жили в цековских домах на Кутузовском проспекте.

— Да. У нас была трехкомнатная квартира. Из этой квартиры я и уехала. Училась я в английской школе.

— Могу засвидетельствовать, что с английским у тебя лучше, чем с географией.

— Отец умер, когда я училась в пятом классе. Мать умерла, когда я была в десятом. И я осталась одна. Но друзья отца меня не забыли. После школы я не стала поступать в вуз. Приятель отца взял меня к себе в ЦК. Я работала у него в отделе. Точнее, в секторе. Мне доверяли. Наш сектор имел дело с самыми засекреченными лабораториями, институтами. Работать было интересно. Но началась смута. Однажды Артур Никитич, так звали друга отца, вызвал меня и сказал: «В этой стране скоро все перевернется с ног на голову. Кем я стану, не знаю. Одно только ясно — помогать тебе больше не смогу. Мой последний долг перед твоим отцом — отправить тебя за границу». «Но как я поеду одна?» — испугалась я. «Тебе надо выйти замуж. Я тебя познакомлю с моим племянником. Он молодой парень, очень талантливый ученый. Работает в одной из наших совершенно закрытых лабораторий. Хотя какие теперь закрытые лаборатории! О нем знают за рубежом. Сейчас он в командировке в Англии. Когда вернется, я вас познакомлю. Скоро он получит грант и тогда сможет уехать окончательно. Ты поедешь с ним. Денег у него хватит. Будете жить безбедно». Я сомневалась. А он меня уговаривал. Никого из близких в Москве у меня не было. В стране тогда уже стало очень плохо. Я понимала: одна я пропаду. И согласилась. Согласилась и начала готовиться к отъезду. Купила манто…

— Ты собиралась на север?

— Нет. Артур Никитич сказал, что это самое удачное вложение русских рублей. Когда в августе начались события, меня отпустили домой. Потом Артур Никитич позвонил мне и попросил срочно приехать. В ЦК был полный беспорядок. Все куда-то спешили. В кабинете Артура Никитича сидел какой-то человек, которого я раньше не видела. Артур Никитич сказал мне: «Полетишь сегодня. Племянника ждать не будем. У тебя будет другой спутник. Полетишь в Бразилию. Твой спутник сядет в самолет в Будапеште. В аэропорту Рио-де-Жанейро тебя встретят. Другого выхода нет. Просто нет». Я была совершено подавлена. Появление другого спутника особо меня не расстроило, потому что с первым познакомиться я не успела. Я спросила только: «Кто он такой?» Вмешался человек, который сидел рядом с Артуром Никитичем.

— Как его фамилия?

— Он не назвал ее. Представился как Владимир Гаврилович.

— Владимир Гаврилович! Владимир Гаврилович Колосов. Мой непосредственный начальник. И что он тебе сказал?

— Что хорошо знает моего будущего спутника и характеризует его как очень порядочного человека. Я хотела еще что-то спросить. Но мне не дали. Артур Никитич торопил: «Времени у тебя в обрез. Ты должна быть готова к восьми. За тобой приедет мой шофер. Я спросила, что брать с собой. Артур Никитич только махнул рукой. Что мне оставалось делать?! В восемь часов приехала машина. Шофер дал мне паспорт и два билета. Отвез в Шереметьево. А дальше ты все знаешь.

Она улыбнулась:

— Вот и вся моя тайна. Когда я ходила по аэропорту в Будапеште, то все время рассматривала пассажиров. Я догадывалась, что кто-то из них окажется моим мужем. Рассматривала и выбирала. А когда увидела тебя, подумала: хорошо бы этот.

Я вспомнил письмо, которое прочел в отеле. Из письма не следовало, что ее отношения с этим Артуром Никитичем были просто товарищескими. Она как догадалась:

— Ты хочешь спросить, на какие деньги я купила шубу. Деньги мне дал Артур Никитич. Он мне всегда помогал.

Она немного помолчала:

— Да, мы были близки. Я тебе уже говорила, что мне никогда не нравились мальчики.

— А мне девочки нравились всегда, — признался я, и мы оба засмеялись.

— А фамилия моя — Волкова. Марина Витальевна Волкова. Была.

— А я был Евгений Николаевич Лонов.

Марина Витальевна вздохнула:

— Марина Витальевна Лонова звучит лучше, чем Марина Сокраменту. Вовек бы не слышать.

* * *

И мы решили забыть всё. Отнесли бутылку назад в склеп — и конец…

— Ты не помнишь, от какой минеральной воды эта бутылка? — спросила меня через несколько дней Мальвина.

— Не помню, потому что не знаю.

Мы взяли фотографию бутылки и пошли в ближайший бар.

Там нам сказали, что такой бутылки они в глаза не видели.

Подобный ответ нас, разумеется, раззадорил.

Мы отправились в самый дорогой ресторан города «Сентрал». Метр синьор Перейра, очень уважаемый в Сан Бартоломеу человек, считался большим специалистом по винам. Повертев фотографию в руках минут пять, он попросил ее на пару дней.

— Приходите лучше через неделю.

Мы пришли через неделю. Синьор Перейра сиял. Он вернул нам фотографию и вынул из стола бутылку минеральной воды, точную копию той, что осталась в склепе.

— Это вам на память. Вы помогли мне расширить кругозор.

Я взял бутылку в руки. Ну, как я раньше не догадался! А еще столько лет прожил в Европе! «Эвиан». Самая популярная вода в Европе — «Эвиан».

Мы норовили заплатить. Синьор Перейра отказывался:

— Я заказал десять ящиков этой воды. Просто удивительно, что у нас ее нет.

Вернувшись домой, мы поставили бутылку «Эвиана» рядом с бутылкой «Боржоми», той, которая помогла нам раскрыть загадку памятника.

— А вдруг и эта бутылка нам поможет! — вслух размышляла Мальвина.

И меня осенило:

— Поможет! Очень поможет! Это подсказка. Эвиан — французский городок около Швейцарии, страны, где, скорее всего, и находится нужный нам банк. 10.45 означает что-то. А что именно, можно узнать только в Эвиане.

— Что будем делать?

— Завтра же вылетаем туда.

22. Эвиан

В Европу мы отправились через неделю. Хозяйничать в салоне остался Мигел.

— Не в первый раз, — успокоил он Мальвину.

Мы вылетели рано утром и с опозданием на час приземлились в Рио, чуть не упустив самолет на Париж. Но все обошлось, и в четыре часа вечера стюардесса из «Эр Франс» предложила нам напитки.

А утром уже был аэропорт «Шарль де Голль». Отсутствие в Европе больше года сделало меня провинциалом. Я суетился, выясняя, нужно ли получать багаж или он автоматически пойдет до Женевы, бежал, таща за собой Мальвину волоком. Наконец, мы снова в самолете «Эр Франс» — и через несколько часов Женева. Мы планировали выйти на французскую часть аэропорта и внимательно следовали указателям, но оказались в швейцарской. Наши канадские паспорта с бразильскими фамилиями действовали безотказно: для франкоговорящих мы бразильцы, для бразильцев (правда, такие нам не попадались) мы канадцы.

— До Эвиана отвезете? — спросил я по-французски таксиста.

Отвезет.

— С вами можно расплатиться долларами?

Можно.

Таксист покрутил нас по Женеве, потом сказал, что во Францию можно ехать двумя дорогами: одной ближней, но через границу на этой дороге в это время суток швейцарских таксистов пропускают только, если они что-то уплатят. Поэтому повез он нас дальней дорогой, естественно, увеличив стоимость проезда.

Мы проскакивали пыльные городишки и, наконец, въехали в Эвиан, официально называющийся «Эвиан на источниках». Не в пример населенным пунктам, которые мы проезжали, «Эвиан на источниках» оказался чистым, нарядным, каким-то даже кокетливым, весь в зелени, с высокими для такого городка зданиями.

Получив сто долларов, таксист высадил нас у гостиницы «Ализе». Мы заказали ее из Бразилии: три звездочки, на берегу Женевского озера, ресторан на первом этаже — тоже три звездочки.

Все оказалось правдой: и номер с видом на озеро, которое, согласуясь с русской географией, надо называть Женевским, но которое все в мире называют Лак Леман, и ресторан, не с той кухней, которая в дорогих ресторанах всего мира называется французской, а настоящей французской. Правда, в проспекте не было указано, что в гостинице нет лифтов, и мне пришлось тащить два тяжелых чемодана на третий этаж по широкой лестнице. Но если это и были первые неприятности, связанные с отелем, то они оказались последними.

Мальвина начала вытаскивать из чемодана платья, блузки, юбки, прикладывая к себе каждую вторую, как будто во Франции они должны смотреться иначе, чем в Бразилии, и для верности спрашивала меня: «Как на мне смотрится эта блузка?» И я отвечал словами Ива Сен-Лорана: «Главное в одежде женщины — сама женщина». Это ей нравилось.

— Во Франции ужин подают строго с семи до девяти. А сейчас уже восемь, — торопил я Мальвину.

В это время мы услышали гудок парохода. Напротив нас у пристани стоял пароход. Посадка пассажиров уже закончилась.

Я снова посмотрел на часы. Ровно восемь. Двадцать ноль-ноль.

Мальвина замерла с кофточкой в руках.

Думали мы с ней одинаково, и поэтому я не удивился, когда услышал:

— Сначала пойдем посмотрим расписание пароходов или в ресторан?

Через пять минут мы были на пристани.

Пароход уже отошел, и пассажирский зал был пуст. Из объявления на табло я узнал, что отбывший пароход прибыл из Лозанны и направился туда же.

— Иди сюда, — Мальвина держала в руках брошюрку с расписанием. — Я нашла!

Она действительно нашла. Каждый день в 10.45 от пристани Эвиан отправлялся пароход по маршруту Эвиан — Лозанна — Виве — Монтрё — Шийон — Вильнёв — Бувре — Сан-Женгольф.

10.45, вот они, таинственные 10.45! И города в Швейцарии, где наверняка имеются интересующие нас банки.

Ну, кто мог предположить, что мы сможем так легко отгадать загадку, да еще в первые часы пребывания в городе! Чудеса, да и только! Должно же нам когда-нибудь начать везти.

Мы подошли к кассе.

— Лучше бронировать места на завтра или можно купить билеты перед отплытием? — спросил я.

Из длинного и подробного объяснения я понял, что выгоднее купить абонемент на год, даже если поплаваешь всего четыре раза.

— Мы купим абонемент, — не сомневалась Мальвина.

— Второй или первый класс? — спросила кассирша.

— Первый, — так же уверенно ответила Мальвина.

Кассирша, сообразив, что мы — люди больших возможностей, но малого понимания, уговорила нас приобрести проездные билеты на метро в Лозанне. Позже оказалось, что это удобно: в метро надо платить швейцарской мелочью, которая у нас редко оказывалась.

— А теперь в ресторан — и спать, — скомандовал я. — Завтра будет трудный день.

23. Банки

Следующий день выдался нетрудным. Все оказалось очень простым. Потому что нет ничего проще, чем «нет». Отрицательный результат — тоже результат.

Утром мы позавтракали в ресторане наконец по-европейски: круассаны, сыры, колбаса.

До парохода оставался час. Самое время посмотреть город. Парк с деревьями со всех пяти континентов, здание казино, солидное, с претензией на главное в городе, прямо как здание обкома, сувенирные магазины и, что самое странное, нигде нельзя купить бутылку «Эвиана». Нам она была не нужна, но все-таки. Наконец, мы нашли рядом с гостиницей маленькое кафе, где «Эвиан» стоил в два раза дороже, чем в Бразилии.

А потом пароход La Suisse, «Швейцария». Тогда я еще не знал, что всю следующую неделю этот пароход станет нашим вторым домом. Он и с пристани казался большим, но я не мог предположить, что по озеру могут курсировать такие огромные — на 1200 пассажиров, длиной почти 80 метров, хоть беги стометровку. Нам рассказали, что построили его в 1910 году, и с тех пор ходит он каждый день. Случаев отмены рейсов не было, даже во время войны.

Первый город — Лозанна, и первое разочарование. В телефонном справочнике всего десять банков. Банков, где каким-либо образом упоминалось имя «Энгельс» или на худой конец «Маркс», нет.

Мы зашли в первый банк. Попросили управляющего. Я улыбался, Мальвина сияла и хлопала ресницами, но управляющий был строг: никакой информацией о других частных банках он не владеет. Не владели информацией о частных банках клерки и управляющие других банков.

Встретились мы с адвокатом по частным вопросам мэтром Люсьенном. Он выразил готовность помочь нам купить или снять дом, выгодно вложить деньги. Он мог посоветовать частный банк, даже несколько банков, если мы хотим вложить деньги. Но вот банков, где владелец, существующий или исторический, Энгельс или Маркс, он не знает.

— Я, конечно, в курсе, кто такие Маркс и Энгельс, могу предположить, что их однофамильцы держат банк, но в Швейцарии так много банков, и они такие разные, что все упомнить нельзя.

— Стало быть, — невозмутимо спросила Мальвина, — не зная, в каком городе находится банк, мы не сможем его найти?

— Не зная, на какой улице находится банк, — уточнил мэтр Люсьенн.

— Но мы хотим вложить деньги именно в этот банк, — настаивал я.

— Вам надо определить условия, на которых вы хотели бы вложить деньги, а потом я вам смогу посоветовать специалиста, который вам порекомендует банк.

— Такое положение во всей Швейцарии? — спросил я.

— Да, — вздохнул мэтр Люсьенн. — Ничего не поделаешь, страна консервативна, а банковская тайна священна.

* * *

— Мы поедем дальше по маршруту парохода? — спросила Мальвина.

— Да. Хотя вероятность найти нужный банк равна нулю.

Так оно и оказалось. Мы доплыли сначала до Виве, потом до Монтрё, заходили в банки, листали телефонные книги. Потом Шийон, Вильнёв, Бувре и большой перегон до Сан-Женгольфа.

Мы сидели на палубе. Берег был совсем близко, за небольшой прибрежной полоской горы, высокие, некоторые покрыты снегом. На фоне гор выделялась одна, самая высокая.

— А ведь это может быть Монблан, самая высокая гора в Европе, — вздохнула Мальвина.

— Подплываем к Сан-Женгольфу, — объявили по радио. Мальвина встала:

— Все прекрасно. Я жизнью довольна. Мне ничего другого не надо. Я счастлива. Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой. Ну, если ты не скажешь, что ты тоже очень счастлив, я скину тебя в воду.

В воду меня не скинули. В Сан-Женгольфе не оказалось серьезных банков. В Эвиан мы вернулись на автобусе, всего за двадцать минут.

24. Ужасная тюрьма

Вечером мы сидели в ресторане, обсуждали перипетии прошедшего дня.

— Неудача там, где я не ожидала, — причитала Мальвина. — Что будем делать?

— Полетим в Милан.

И пояснил ничему не удивляющейся Мальвине:

— Там есть человек, который может вывести на людей, знакомых с системой банков в Швейцарии.

— Может быть, мы ему позвоним? — предложила Мальвина.

— Позвонить можно, но его вряд ли подзовут к телефону.

И не дожидаясь вопроса, пояснил:

— В Италии есть странный обычай: в тюрьмах, особенно в тюрьмах строгого режима, к телефону арестованных не подзывают. А миланская тюрьма Сгрена — это не карцер для нарушителей уличного движения.

— Ты уверен, что человек, который нам нужен, в тюрьме?

— По крайней мере два года назад он был в тюрьме.

— Но, может быть, за это время его выпустили?

— Вряд ли. За предумышленное убийство троих человек мало не дают.

— И что нам делать?

— Лететь в Милан и добиваться свидания.

— А свидание получить можно?

— Свидание дают только близким родственникам. И только по специальному списку.

— Нам нужно найти этих родственников?

— Боюсь, что найти их нелегко. Надо будет лететь в Сицилию, а там…

— И что делать?

— Будем пытаться получить свидание. Точнее, будешь добиваться ты.

Мальвина не удивилась, только спросила:

— Как?

— Скажем, что этот мерзавец тебя соблазнил, у тебя от него ребенок, и ты хочешь встретиться для того… для того, чтобы его простить.

— Поверят?

— Италия! Там чем неправдоподобнее и чувствительнее, тем больше шансов, что поверят. Завтра купим тебе черную кофту и платок.

— А кто я такая? Я ни слова по-итальянски.

— Ты простая крестьянка. А что касается «ни слова по-итальянски», то ты крестьянка португальская.

— Почему крестьянка? — Мальвина даже обиделась.

— Крестьяне немногословны, их словарный запас невелик. При твоем знании португальского как раз подойдет. Будешь говорить, что ты из маленького португальского городка Сан Бартоломеу. Если врешь, лучше иметь в виду что-нибудь реальное.

— Но Сан Бартоломеу в Бразилии.

— Ты думаешь, кто-нибудь это знает?! В тюрьме-то! По-португальски в Сан Бартоломеу говорят? Говорят. Кстати, и океан там тот же, что в Португалии. Атлантический.

— Ну, не крестьянка, а что-нибудь посерьезнее, — Мальвина не могла смириться со снижением своего социального статуса.

— Да они и сами поймут, что ты не крестьянка.

— Ну и… — недоумевала Мальвина.

— Надо же им дать возможность показаться самим себе умными. Они потом в баре будут рассказывать друзьям: «Говорила, что крестьянка, но я-то понял». Главное — не социальный статус. Главное — внешность. И тоска в глазах. И не просто тоска, а тоска красивой женщины. Горе красивой женщины — самый надежный пробойный инструмент. И чем женщина красивее, тем инструмент безотказнее. И смена настроения. Это очень важно. Сначала смирение и слезы: «Я простила тебя!» Потом на высоких нотах: «Мерзавец, ты испортил жизнь, испортил жизнь не только мне, но и нашему малютке». И опять смена настроения: «Да, я плохая, я очень плохая». И побольше о младенце. «Он тебя будет любить. Он очень похож на тебя». Словом, главное, чтобы тюремщикам было чего рассказать вечером в баре.

— Как его зовут?

— Микеле. И фамилия Платини. Он почти Мишель Платини, но по-итальянски: Микеле Платини. У футболиста ударение по-французски на последнем слоге, а у него как у итальянца на предпоследнем.

На следующее утро таксист довез нас до Женевы.

Новенький, как с иголочки, почти игрушечный самолет за час доставил нас до еще недостроенного нового миланского аэропорта. В гостинице Мальвина надела черную в обтяжку блузку, отчего ее грудь для поклонников больших бюстов стала объектом насильственного притяжения. А необыкновенного зеленого цвета ультракороткая юбка могла довести до обморока любителей плотных женских ног. Закинутые на левое плечо волосы накрывала шляпа явно с чужой головы, взятая, как следовало догадаться, только для посещения тюрьмы. Я был в восторге:

— Ты действительно похожа на безутешную соблазненную девицу. И что самое главное — никакого интеллекта, одна тоска. Но какая!

Правда, большие голубые глаза не соответствовали образу пылкой южанки, но глаза не переделаешь.

Через час мы были в ужасной тюрьме Сгрена.

Встретили нас если не радушно, то с пониманием. Мальвина молчала, говорил я.

Нет, это категорически невозможно, Синьор Платини не имеет права принимать гостей. Конечно, мы все понимаем. Мы сочувствуем синьоре, простите, синьорине.

Синьорина молчала и хлопала длинными ресницами.

Пришел начальник повыше.

— К сожалению, мы допускаем к синьору Платини только тех лиц, коих он указал сам.

— Но он не знает, что у него есть ребенок.

— Мальчик? — поинтересовался начальник.

— Мальчик.

Неожиданно вмешалась Мальвина и на плохом португальском языке объяснила, что назвала мальчика именем отца, Микеле.

Я пояснил:

— Она назвала ребенка именем отца, поскольку думала, что Микеле приговорят к смертной казни, а она хотела, чтобы имя Микеле сохранилось.

— О, у нас уже давно нет смертной казни! — ужаснулись тюремщики.

— Но она этого не знала. Кто-то ей сказал, что в Италии казнят на гарроте.

И объяснил, что такое гаррота:

— Это когда надевают на шею деревянный ошейник и медленно его сжимают. Пока несчастный не умрет в муках.

Вообще-то ни в Португалии, откуда «родом синьорина», ни в Италии гарроту никогда не применяли, но на тюремщиков это подействовало.

— Какая дикость!

Я продолжал развивать успех:

— Она назвала мальчика не по-португальски, а по-итальянски. Она хочет, чтобы он был итальянцем.

Она надеется, что честной и безупречной жизнью мальчик искупит грехи его отца.

При словах «грехи отца» тюремщики понимающе развели руками. А я продолжал:

— Я надеюсь, что заточенный в камере Микеле неустанными молитвами пытается найти дорогу к прощению. Денно и нощно взывая к господу, он наверняка хочет открыть для себя истину и доброту.

Мне трудно было представить Микеле неустанно молящимся да еще денно и нощно. Однако, как ни странно, начальник со мной согласился:

— Падре Рафаэлле доволен им.

— Я надеюсь, — осторожно продолжал я, — что, узнав о рождении сына и увидав чистый лик матери своего младенца, он поймет, что совершенные им по непродуманности поступки на самом деле были посланы ему для выхода из тьмы порока.

Начальник посмотрел на Мальвину дольше, чем полагалось правилами приличия, задержав взгляд на ногах, и встал.

— Я доложу синьору директору.

Остальные тюремщики закивали головами.

Синьор директор явился минут через пять. Это был невысокого роста офицер в аккуратном мундире, с живыми глазами и ухоженным лицом. По тому, как он посмотрел на Мальвину, я понял, что у нас появился шанс.

Начальник, который беседовал с нами, изложил директору проблему, не забыв ни про гарроту, ни про итальянское имя.

— Я буду молиться за вас, синьор директор, — вставила Мальвина.

Мне стало понятно, что молитва — далеко не то, что он хотел бы иметь от «моей безутешной сестры».

— Я могу дать разрешение на свидание, — немного поколебавшись, изрек он, — но только без непосредственного контакта. Синьорина будет задавать вопросы моему офицеру, а он передавать их заключенному. И наоборот.

Я рассчитывал совсем на другое, но приходилось соглашаться.

— Я вам так благодарен! Так благодарен! Элиза, поблагодари синьора директора.

Элиза встала и почти бросилась на синьора директора. Тот не испугался и, даже напротив, расставил руки, чтобы принять ее в объятия.

— Нам придется немного усложнить переговоры, — пояснил я. — Моя сестра не владеет итальянским. Она будет говорить мне по-португальски, а я буду переводить для вашего офицера, который и передаст ее слова синьору Платини.

Директор охотно согласился. Он все еще держал Мальвину в руках. Потом погладил ее по голове и со словами «бедное дитя!» неохотно отпустил.

Микеле привели минут через десять.

За те три года, что я его не видел, он не изменился. Разве что теперь был аккуратно побрит и причесан.

Он вошел, опустив глаза. Это простой прием: он должен сначала оценить, кто его ждет. Сейчас он мельком посмотрит на меня. Мне надо отвернуться, и он поймет, что мы незнакомы. Потом он посмотрит на Мальвину, встретится взглядом, догадается, что разговаривать надо с ней. И будет ждать, когда мы заговорим. Он профессионал.

— С вами хотела поговорить синьорина Элиза Пуэрту. Хотите вы с ней говорить? — спросил средний начальник.

Микеле продолжал смотреть в пол, он надеялся получить от меня какой-нибудь сигнал.

— Вы хотите поговорить с синьориной Элизой Пуэрту? Она собирается сообщить вам интересную для вас новость.

Неожиданно Мальвина вскочила со стула и быстро затараторила на плохом португальском что-то вроде: «Ну, конечно, он не хочет меня видеть! Посмотрите, ему стыдно смотреть мне в глаза!»

Я перевел, добавив от себя:

— Но я уверена, что ты не такой плохой. Чтобы забыть все, что мне говорил!

Теперь Мигель взглянул на меня, потом на Мальвину. В его маленьких глазках мелькнула веселая искорка: он все понял.

— Ты можешь обо мне всякое думать, — медленно произнес он. — Ты имеешь право так обо мне думать. Но я каждый день молюсь за тебя, молюсь, чтобы ты была счастлива.

Да, мне было трудно представить Микеле молящимся за кого-нибудь каждый день, тем более за того, о ком он не слыхивал. Зато я подумал: «Молодец! Профессиональные привычки не растерял. Ничего не значащие, нейтральные фразы».

— Но ты должен еще молиться и за наше дитя! — произнесла Мальвина.

Я перевел. Микеле обалдел. Он посмотрел на меня, потом на Мальвину, потом на начальника тюрьмы. Все замерли. И тут Мальвина вскочила и, отбросив начальника тюрьмы и среднего начальника, подбежала к Микеле, влепила ему ему пощечину и начала колотить по груди кулаками. Средний начальник хотел дать указание тюремщикам вмешаться, но директор тюрьмы показал рукой: не трогайте ее.

Потом Мальвина отскочила и, вернувшись на свой стул, села, закрыв глаза руками. Это означало, что она успела сказать Микеле фразу, которую заучивала по-итальянски весь день:

«Сегсо un uomo chi conosce i banchi privati svizzeri».

«Я ищу человека, который знает частные швейцарские банки».

Теперь Микеле все понял. Он вскочил, глазенки его завертелись.

— Скажи мне скорее, Элиза, кто он: мальчик или девочка?!

— Мальчик! — хором ответили директор тюрьмы, средний начальник и два надзирателя.

— О, небо смилостивилось надо мною! — возопил Микеле, вздернув руки вверх. — Значит, дошли до неба мои молитвы! Значит, я, грешник, еще могу стать достойным человеком.

— Наш малютка будет… будет… — Пока Мальвина решала, как закончить фразу, Микеле ее опередил:

— На кого похоже наше дитя?

— На тебя! На тебя! — радостно воскликнула Мальвина, хотя, взглянув на «отца», радоваться по этому поводу было бы странно.

— Как ты назвала его, Элиза?

— Как мы и договаривались, — удивилась Мальвина.

— Микеле. Он будет вторым Микеле.

— О радость! — снова возопил Микеле. — Небо смилостивилось надо мною!

По его щекам поползли слезы. Мерзавец плакал по-настоящему. Это настолько удивило Мальвину, что она повернулась ко мне и что-то пролепетала, как ей казалось, по-португальски.

Пока я соображал, как это перевести, Мальвина заговорила уже на понятном языке. И я переводил:

— Микеле, ты должен слушаться своих начальников. Это замечательные люди, они хотят тебе добра. Мы все хотим, чтобы ты скорее вернулся в семью. Мы будем тебя ждать.

Я не знал, на сколько лет посадили Микеле, но, будучи в курсе, за что он отбывает срок, мог предположить, что воссоединиться со своей семьей «отец» сумеет только в следующем веке.

— Как тебя здесь кормят? Не нужно ли тебе чего? — заботливо спрашивала Мальвина.

Хитрый сицилиец развел руками:

— А много ли мне нужно?! Хлеб и вода. Я слишком много времени провел в чревоугодии, но вот сейчас понял цену простой пищи, предназначенной только для утоления голода.

— Может, тебе принести что-то? — не отставала Мальвина.

— Нет, нет! Самой лучшей наградой для меня будут воспоминания. Воспоминания о море, о пляже, где я впервые обнял тебя. О Элиза! Прости меня!

Мерзавец снова приготовился рыдать. Я с укоризной посмотрел на Мальвину: ей бы тоже самое время облиться слезами! Микеле продолжал вспоминать:

— И украинский ресторан в Монтрё, где в баре я сказал тебе, что хочу мальчика.

А вот это уже интересно! Это ответ.

Передав мне информацию, Микеле стал попроще. Он попросил навещать его почаще. Передал привет какой-то Джулии, которая «хоть и не любит его, но он к ней хорошо относится».

Скомкала эмоции и Мальвина.

А потом и директор тюрьмы сказал, что положенные двадцать минут истекли.

— Хоть еще минутку, — не очень настойчиво попросила Мальвина.

Микеле опустил голову и, не обернувшись, вышел.

Директор тюрьмы пригласил нас на кофе, но мы отказались.

— Моя сестра сегодня пережила так много, — объяснил я, — ей надо успокоиться.

Директор нас понял и пригласил еще раз навестить заключенного. Мы согласились.

— Завтра утром в Монтрё? — спросила меня Мальвина, когда мы вышли из тюрьмы.

— Непременно, — ответил я.

— Ты знаешь там украинский ресторан?

— Нет. Но совершенно уверен, что если таковой там есть, то он один.

* * *

На следующее утро такой же самолет, что и день назад, доставил нас в Женеву.

— В Эвиан или сразу в Монтрё? — спросила Мальвина.

— В Монтрё.

Мы добрались на такси до женевского вокзала Корнавен, откуда раз в час отправлялись поезда до Монтрё.

Шел нудный швейцарский дождь. Поезд уже стоял на платформе и, закрыв зонты, мы прошли в вагон. В вагоне я принялся изучать справочник-гид «Мишлен — все гостиницы и рестораны Швейцарии». В Монтрё украинских ресторанов не значилось.

25. Банк, который нам нужен

Тем не менее украинский ресторан в Монтрё мы нашли быстро. Не какая-нибудь этническая забегаловка, а солидный ресторан на набережной.

— Можно говорить по-русски? — спросил я встречавшую нас даму.

— Конечно. Мы всякому гостю рады, — ответила она без акцента.

— Сначала мы хотели бы выпить что-нибудь в баре.

— Бар работает только вечером.

— Но нам бы хотелось перекинуться парой слов с барменом.

— С Мишей?

— Да, да.

— Он приходит значительно позже. Хотя… Кажется, только что был здесь. Я спрошу.

Она отошла на минуту и вернулась с официантом, высоким хлопцем средних лет в роскошной национальной одежде и с усами под Тараса Шевченко.

— Вы ищете Мишу? — спросил он.

— Да.

— Так вы разминулись с ним пятью минутами. Но вы найдете его на набережной. Он всегда после обеда гуляет там.

Вмешалась встречавшая нас дама:

— Даже если вы его не найдете, то погуляете по набережной. Вы знаете, какая она у нас? Просто самая лучшая в мире.

— Я слышал об этом. Но как я его узнаю?

— Вы знаете его фамилию?

— Нет.

— Таль. Он — Миша Таль. Гроссмейстера Таля вы должны знать. Так вот наш Миша похож на гроссмейстера: небольшого роста и хлипкий.

— И у него в руках большой зонт с черно-белыми полосками, — добавила дама. — Он болеет за какой-то итальянский клуб, и это цвета клуба.

«Прямо наваждение какое-то! — подумал я. — После Мишеля Платини Михаил Таль. Не иначе следующий будет Михель Шумахер!»

Однофамильца гроссмейстера мы узнали сразу. Он шел не спеша, размахивая большим черно-белым зонтом.

Мы обогнали его. Потом остановились. Начала Мальвина:

— Мы специально приехали из Бразилии, чтобы поговорить с вами.

Маленький человек застыл, смерил взглядом сначала Мальвину, потом меня и грустно изрек:

— Я еще не знаю, хорошо это или плохо. Но Бразилия очень далеко и, если вы действительно приехали оттуда, а не из Москвы, то, наверное, у вас есть основания для того, чтобы останавливать меня на набережной.

Он явно волновался, и я решил его успокоить:

— Нам срочно нужна ваша консультация. Только консультация. А остановили мы вас потому, что сами хотим подышать воздухом, полюбоваться вашей набережной.

— Тем более, что погода сегодня отличная, — продолжила Мальвина.

— Тогда давайте присядем, — предложил Миша. — Скамейки уже сухие.

Мы сели.

— Так что вам надо? Хотя сначала я хотел бы знать, кто вас ко мне прислал. Я не спрашиваю, кто вы такие, потому что вы не скажете. Да и, откровенно говоря, мне это неинтересно.

— Мы вчера беседовали с Микеле Платини.

— Как он себе чувствует? Дома у него все в порядке?

— Как дома, не знаю. Мы беседовали с ним в Сгрене, есть такая тюрьма в Милане.

— Да, — вздохнул Миша, — ему не повезло. Он просил передать мне привет?

— Я думаю, что он непременно сделал бы это, но ему мешали надзиратели.

— Я понимаю, — снова вздохнул Миша. — Вы старый знакомый Микеле?

— Мне приходилось с ним работать.

— Вы уже не молодой человек и хорошо говорите по-русски, значит, вы учились в России еще в то время. В таком случае вы должны были изучать закон перехода количества в качество.

— Я представляю, что это такое.

— Вы представляете. А я знаю. Я преподавал философию в Одесском университете. Так вот. Если количество информации, которую вы хотите получить от меня, перейдет в новое качество, то мне хотелось бы иметь более веские гарантии, чем рассказ о встрече с уголовником в тюрьме. Гарантии — это всегда гарантии. Хотя какие могут быть поручительства теперь, когда все перемешалось?! Так что за информацию вы хотите получить?

— Меня интересуют частные швейцарские банки.

— Вы хотите положить деньги в банк. Зачем? Пользуйтесь жизнью, пока вы молоды. Да-да, вы еще молоды. Вам нужно тратить деньги на вашу замечательную спутницу, а не гноить их в банке.

— Я не хочу класть деньги в банк. Как раз наоборот.

— Надеюсь, вам не пришла в голову мысль ограбить банк! От друзей этого сицилийца можно ожидать всякого.

— Я знаю номер счета. Но не знаю банка.

— А это понятно. Но хоть что-нибудь вам известно о банке?

— То, что его владелец был или есть человек по фамилии Энгельс. Хотя человек, от которого я узнал название банка, мог зашифровать имя. Он склонен к мистификациям.

— И это понятно. То есть это может быть банк Крюмме, Энгель и сыновья.

— Такой есть?

— Нет. Просто предположение.

— Вы нам поможете?

— Ради бедолаги Микеле.

— Когда я могу получить ответ?

— Завтра. В это же время. На этом же месте.

— И посмотрите, нет ли банкиров по фамилии Маркс.

— Я уже догадался.

— Почему-то я не очень верю, что этот бывший преподаватель философии поможет нам, — размышляла Мальвина за ужином. — Не похож он на специалиста по швейцарским банкам.

— А он и не специалист. Он просто знает этих специалистов.

На следующий день пароход снова доставил нас в Монтрё. Миша сидел на скамейке неподалеку от ресторана. Мы подсели к нему.

— Увы, — начал он, — банков, с указанными вами координатами, в Швейцарии нет. Не могли бы вы дать мне еще какие-нибудь данные?

Мне ничего не оставалось, как рассказать ему, что мы получили записку, где есть указание на Эвиан, рейс парохода и на имя Энгельс.

— Есть и номер счета, — добавил я.

Миша поразмышлял с пару минут.

— Все правильно. Вы мыслили верно. Но где здесь ошибка? Покажите мне точно, как было указано в записке.

Я написал: «Evian 10.45. — Engels».

— Почему перед Энгельсом стоит тире? — вслух рассуждал бывший преподаватель философии. — Это может быть, как вы и предполагали, «кто-то и Энгельс». Или это не тире, а минус, тогда это может означать: «Но не Энгельс». В этом случае, конечно, Маркс. Нет, вы рассуждали правильно. Но я еще посмотрю Фейербаха, Лафарга. Вам повезло, что вы попали на преподавателя марксистской философии. Где вы остановились в Эвиане?

— В отеле Ализе. Знаете такой?

— Я знаю все гостиницы в Эвиане. Номер, в котором вы остановились?

— Двадцать четыре.

— А! Этот в углу! В таком случае у вас должен быть хороший вид на Лак Леман.

* * *

— Все, рыбу я есть больше не могу, тем более, что и фера, и омбль все-таки одно и то же, — решительно изрекла Мальвина, разглядывая меню в ресторане.

Действительно, в какой бы ресторан мы ни заходили в Эвиане, в Швейцарии и на пароходе, в меню на первом месте значились «perches», маленькие рыбешки вроде ершей, местная достопримечательность, везде одинаково поджаренные и вкусные в зависимости от мастерства повара, и рыба, которая, в Эвиане называлась «fera», а в Швейцарии и на пароходе (пароход все-таки швейцарский) «omble». Мальвина сразу определила, что это одна и та же рыба. Я спрашивал у официантов, и мне доказывали, что нет. В туристском бюро в Эвиане мне даже показали рисунки обеих рыб. Разница на вид есть, но малозаметная. А вкус один и тот же. Русского перевода названия этих рыб я не мог найти ни тогда, ни после.

На этот раз мы обошлись без местных рыб и ограничились рябчиками с клюквенным вареньем и трюфелями, еще раз убедившись, что настоящую французскую кухню можно еще найти только в провинции, лишенной предприятий, притягивающих эмигрантов.

Столбик термометра поднялся до пятнадцати. Гуляющие вышли на набережную без плащей, и она сразу расцвела всеми цветами радуги.

Некоторых мы уже узнавали, с некоторыми раскланивались. На Мальвину обращали внимание, и она переживала, что второй раз выходит на променад в одном и том же костюме.

— Если бы ты меня предупредил! — ворчала она. — И заметь, каждая вторая в светло-фиолетовых тонах. Это сейчас модно.

Месье неопределенного возраста, с которым мы познакомились за завтраком в гостинице, остановился возле нас.

— Не правда ли, Эвиан — единственное место в Европе, где сохранились обычаи довоенной Франции?

Я с ним согласился, тем более, что уже успел ознакомиться с этой оценкой города в справочнике Мишлен. По правде говоря, Мишлен не обманывал, городок был действительно необыкновенным. Время в нем как бы застыло. Только современные машины не вписывались в начало двадцатого века.

— И ваша дама удивительно напоминает красавиц прошлого. Теперь таких красивых дам нет.

По тому, как он смотрел на Мальвину, я понял, что пред нами поклонник крупных женщин.

— Может быть, рюмку коньяку? — предложил он.

— Охотно, — ответил я.

Слово «красавица» (так я перевел «beaute») оказало на Мальвину столь магическое впечатление, что она, отнюдь не поклонница времяпровождения в барах, промурлыкала:

— С удовольствием.

Поболтав в баре с полчаса, вежливо поругав французское правительство, мы разошлись.

В три часа ночи нас разбудил телефонный звонок.

— Вы не спите? — вежливо спросил Миша. — Приезжайте завтра в то же время на то же место. Я нашел ваш банк.

* * *

Снова замечательная рыба omble на пароходе и снова Миша на скамейке. Только теперь Миша ликующий.

— Вам повезло, что вы попали на бывшего преподавателя марксистской философии. Я все время думал, что может означать тире перед Энгельсом. Это и тире, и минус. Но это еще и антитеза, то есть противоположность, или, говоря научным языком, противопоставление контрастных понятий. То есть это не Маркс и Фейербах. Это кто-то из противоположного лагеря. Это должен быть «анти-Энгельс». Расшифровка минуса — «анти-Энгельс». Молодая дама, конечно, не изучала диалектический материализм… Кстати, очень напрасно. Это наука, отменить которую невозможно. Другое дело, что ее в наших вузах заставляли изучать насильно. Но если вас вынудят учить наизусть Пушкина, разве Пушкин… Впрочем, я увлекся. Итак. Молодая дама, конечно, не изучала диалектический материализм, но вы должны помнить работу Энгельса, которая называется анти… анти кто?

— Анти-Дюринг, — это я еще помнил.

— Вот и прекрасно. Так «анти-Энгельс» и означает Дюринг. Тем более, что банк Дюринга имеется. И недалеко отсюда. В Виве. Вам известен этот город. Его знают теперь все. Там жил и умер Чаплин. Вы знаете, я не могу понять, почему Чаплина считают великим актером. По-моему, все его искусство — кривлянье. В Советском Союзе актеры были лучше. Я не буду перечислять, вы знаете не хуже меня.

— Что это за банк?

— Не банк, а так…Там нет миллионов. Это вроде камеры хранения, но за большие деньги. Очень большие… Кстати, вам привет от старины Платини.

«Ну, это он набивает себе цену, — подумал я. — За это время он не мог связаться с заключенным в миланской тюрьме».

— Особо он просил передать привет Элизе, — продолжал Миша, — уж не Дулитл, случаем? И просил ее навещать его почаще. Он даже согласен, если она еще раз влепит ему пощечину. — Он засмеялся.

«Не врет, — отметил я про себя. — Информация у них налажена. Может быть, оно и к лучшему. Иначе он бы нам не помогал».

— Вы знаете этот банк? — спросил я.

— Что значит «знаю»? Если меня спросят, куда положить деньги, я не дам адреса этого банка. Если меня спросят, где оставить компрометирующее письмо… я тоже дам другой адрес. Кстати, об адресе. Это в одном квартале от рынка. Одно это говорит о банке. Улица Мадлен. Дом… сами найдете. Будете в Виве… к слову, в Виве — тоже стоянка вашего парохода. Как название парохода? «La Suisse»?

— «La Suisse».

— О! Это история. Вы уже пробовали рыбу в ресторане?

Ответила Мальвина:

— Да! Она замечательна.

— Она действительно замечательна. Это говорю вам я, одессит. А в Одессе в рыбах разбираются. Когда будете в Виве, не ходите в музей Чаплина, потеряете время. Лучше погуляйте по арабскому парку. Вот и все. Мне жалко с вами расставаться. И что вам сказать на прощание? Хотя почему на прощание? Вам может еще понадобиться старина Таль. Давайте договоримся. Если вы найдете кучу денег — вы на это надеетесь и я вам этого желаю — я вам подскажу, куда их положить. Если вы найдете немного денег, я вам подскажу, как их истратить. Если вы ничего не найдете, приходите вечером ко мне в ресторан, я вас угощу замечательным коктейлем.

— Мы должны были ему что-то заплатить? — спросила Мальвина в троллейбусе.

— У итальянских мафиози это не принято. Услуги друзьям оказываются бесплатно.

* * *

Банк мы нашли сразу. Вестибюль с двумя автоматами для получения денег по кредитным карточкам, несколько окошек.

— Нам нужно поговорить с менеджером.

Вежливый клерк в старомодном пенсне, каких я не видел уже лет двадцать, проводил нас в комнату, уставленную огромными шкафами с фолиантами внушительных размеров.

Менеджер, высокий крепкий мужчина в безупречном синем костюме, сидел за столом.

— Чем могу быть полезен?

— Мы хотели бы познакомиться с кофром 18701879.

— Соблаговолите написать номер на бумаге.

Он протянул сиреневый бланк.

Я написал номер. Менеджер позвонил. Вошел еще один клерк и тоже в старомодном пенсне — форма у них, что ли? Менеджер молча протянул ему бланк. Тот вышел.

— Вы остановились в Виве? — вежливо поинтересовался менеджер.

— Нет, в Эвиане, — ответил я и, чтобы избежать вопросов, сам рассказал о пароходе «La Suisse» и о замечательной рыбе в ресторане.

Зазвонил телефон. Менеджер взял трубку. Послушал, что ему сказали. Потом, положив трубку, так же вежливо, как и раньше, сказал:

— К сожалению, такого счета нет в нашем банке.

Мы молчали.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — так же вежливо поинтересовался менеджер.

* * *

— Что будем теперь делать? — спросила Мальвина на пароходе. — Может быть, снова посоветуемся с Талем?

— Сначала подумаем сами.

И мы начали думать.

Весь следующий день мы гуляли по Эвиану с запиской. Что могли означать эти цифры: 18701879? Точнее, как их переставить, чтобы получить нужный код? Пробовали делить, умножать.

Вечером снова встретили нашего знакомого и опять отправились в ресторан на «рюмку коньяка».

Настроен он был мрачно.

— Здоровье надо или беречь, или не беречь вовсе, — философствовал он. — Я первые тридцать лет не берег, а когда начал беречь в следующие тридцать, понял, что уже поздно. Здоровье не поправишь.

Мы его успокаивали, говорили, что он прекрасно выглядит. Он действительно выглядел совершенно здоровым. Но его это не убеждало.

— Завтра же вернусь в Париж. Знаете, что бы человек ни делал в своей жизни — он может быть великим, которого все знают, может быть совершенно никому не известным, но от его присутствия на земле остаются два места и две даты: где родился и где умер, когда родился и когда умер. Вот я и хочу, чтобы у меня было написано одно и то же место два раза: родился в Париже и умер в Париже. А то представьте себе: умер в Эвиане. Это означает: болел, ездил лечиться и там, на лечебном курорте, умер. Позор!

Мы то соглашались с ним, то ему возражали. Мальвина не настаивала, чтобы я ей все переводил. Но его интересовало мнение прежде всего Мальвины…

Вернулись мы в номер после двенадцати. Мальвина пошла в душ, я надел пижаму и уселся в кресло возле телевизора.

Вдруг Мальвина, мокрая и в мыле, выскочила из душа:

— Это же две даты! Две даты! Помнишь, он говорил о них. Хотя…

— Да, две даты, — я взял записку. Как я раньше не догадался?! 18701879 — это 1870 и 1879. Но если это даты рождения и смерти, то кто-то прожил всего девять лет.

Мы помолчали. Потом Мальвина махнула рукой и вернулась в душ. Я смотрел на цифры, смотрел, смотрел… и вдруг все понял. Я влетел в душ, схватил еще мокрую Мальвину, потащил в комнату.

— Это даты рождения Ленина и Сталина! Значит, отгадка — даты их смерти!

* * *

На следующий день мы снова входили в кабинет менеджера банка.

— Чем могу быть полезен?

— Мы хотели бы познакомиться с кофром 19241953.

— Соблаговолите написать номер на бумаге.

Он снова протянул нам сиреневый бланк.

Я снова написал номер. Как и в прошлый раз, он позвонил. Вошел тот же клерк в старомодном пенсне. Менеджер так же молча протянул ему бланк. Тот вышел.

На этот раз он не спрашивал, где мы остановились, он молчал. Молчали и мы.

Зазвонил телефон. Он взял трубку. Послушал, что ему сказали. Потом встал:

— Соблаговолите пройти со мной в специальный зал, там вы сможете познакомится с содержимым кофра.

* * *

Мы спустились на два этажа и оказались в комнате, похожей на читальный зал. Менеджер предложил нам сесть за стол.

— Сейчас принесут ваш кофр. Согласно условиям, вы имеете право знакомиться с содержимым только в присутствии клерка банка. Что-либо забирать из кофра, что-либо докладывать, как-либо изменять содержание бумаг, находящихся в кофре, вы не имеете права.

Вошел клерк, которого менеджер посылал для проверки номера счета. В руках он держал металлическую коробку. Он поставил коробку на стол рядом с нами и протянул ключ менеджеру. Тот вставил ключ в замочное отверстие, открыл коробку и вынул оттуда еще одну коробку, деревянную. Открыл деревянную коробку, вытащил тощую тетрадку и две открытки, положил на стол. Потом засунул деревянную коробку в металлическую и встал:

— Месье Жером останется с вами. Вы имеете право знакомиться с содержимым два часа в день. Пять дней в неделю.

— Имеем ли мы право его фотографировать?

Менеджер задумался. Потом, чуть-чуть поколебавшись, медленно протянул:

— Об этом не сказано в условиях.

— Но это не противоречит условиям.

— Я вынужден согласиться, — решился менеджер.

— В таком случае моя супруга останется здесь и будет знакомиться с документами, а я вернусь через час с фотоаппаратом.

Я вернулся через полтора часа: купить высокочувствительный аппарат оказалось не так просто. Мальвина сидела молча, по ее лицу я понял: она разочарована содержимым.

Я сделал по две фотографии каждой страницы тетрадки, сфотографировал обе стороны двух открыток. И мы ушли.

В тот же день в Эвиане мы сдали пленку на проявление и через день сидели в номере и внимательно изучали фотографии.

Две поздравительные новогодние открытки, без текста. На первой герб города Цюриха и дата 1982, на другой вязью строчки из песни по-немецки «О mein lieber Augustin, Augustin, Augustin» (О, мой любимый Августин, Августин, Августин) и золотыми вензелями та же дата — 1982.

Мы несколько раз прочли текст в тетрадке.

26. Запись

«Записано со слов Лаврентия Павловича Берия его сыном Лоренцо Иглезиасом в понедельник 7 ноября 1977 года.

Лаврений Павлович рассказал:

26 мая 1941 года я доложил Сталину, что, по имеющимся у меня данным, немцы интересуются нашими вкладами в швейцарских банках. Сталин спросил, интересуются ли они вообще нашими вкладами или какими-нибудь отдельными.

Я ответил, что таких данных у меня нет.

Сталин спросил, в каких странах размещены золотые и денежные запасы, полученные нами в результате операций в швейцарских банках со вкладами, контроль над которыми мы получили в конце тридцатых годов. Речь шла об имуществе, реквизированном в результате операций в прибалтийских странах и Польше.

Я ответил, что все они размещены в трех швейцарских банках.

Сталин спросил, где находится наиболее ценная часть имущества царской семьи и некоторых титулованных особ царской России.

Я ответил, что имущество тоже находится в трех швейцарских банках.

Сталин спросил, находятся ли они в тех же банках, что и имущество, реквизированное в тридцатые годы.

Я ответил, что это разные банки.

На этом разговор закончился.

5 июля Сталин вызвал меня и после решения некоторых вопросов сказал: «Гитлер может в любой момент напасть на Швейцарию. Надо срочно все оттуда вывезти».

Я сказал, что наиболее безопасным местом мне представляются Соединенные Штаты и Канада.

Сталин сказал, что золото и валюту надо срочно перевести на счета наших людей в США. Труднее будет с теми ценностями, прежние владельцы которых известны или которые представляют художественную ценность.

Я предложил перевезти их в Испанию.

Сталин спросил, кто будет там распоряжаться ими.

Я назвал фамилию. Сталин одобрил: этому человеку можно доверять.

Сталин сказал, что небольшую толику нужно оставить в банках, чтобы сохранить нас в качестве клиентов.

Я отдал соответствующие распоряжения. С человеком, который должен был получить ценности в Швейцарии и переправить их в Испанию, встретился сам.

Сталин вернулся к этой теме 11 сентября. Я доложил, что валюта и золото уже в Америке. Сталин отдал распоряжение начать приобретать на эти средства вооружение и стратегические товары. Потом он спросил, переведены ли особые ценности в Испанию. Я ответил, что переведены. Сталин отдал распоряжение реализовать эти ценности, полученную валюту перевести в США и присоединить к уже переведенной. Я ответил, что прямой перевод из Испании в США сейчас затруднителен и может вызвать нежелательный интерес. И предложил перевести валюту сначала в швейцарские банки, потом в США. Сталин согласился.

23 декабря 1942 года я доложил Сталину, что его приказание выполнено. Сталин спросил, какие суммы переведены. Я сказал, что суммы из Испании в Швейцарию продолжают поступать.

25 июля 1944 года Сталин спросил меня, не закрыты ли счета в швейцарских банках.

Я ответил, что нет.

Он спросил, каким банкам мы можем доверять особо.

Я назвал два банка из первой группы и два банка из второй.

Сталин отдал распоряжение переводить в эти банки ценности, получаемые в результате захвата нами европейских стран.

Приказание было выполнено.

23 мая 1948 года Сталин приказал мне передать весь контроль за этими четырьмя банками Министерству финансов.

В середине 1952 года Сталин стал особо подозрителен. Я слишком хорошо его знал, чтобы не понимать: в любой момент он может нанести удар. Я понял, что ждать ареста легкомысленно и начал готовить бегство из СССР. Со времен войны у меня были личные связи с самыми важными нашими агентами. На встречи с ними ходил я лично через окна, которые подготовил сам и про которые кроме меня никто не знал. Теперь эти окна были законсервированы, но не ликвидированы. Летом я проверил два окна, работали они безотказно.

Я связался со своими личными агентами, это были испанцы, вывезенные после разгрома испанской республики в СССР и потом возвращенные нами для нелегальной работы в Европу. Нескольких из них знал только я и мог им доверять. Я решил проверить, не остались ли какие-нибудь средства в швейцарских банках.

Оказалось, что остались довольно внушительные суммы в трех банках, куда Сталин не рекомендовал переводить деньги в конце войны. Кроме того, к своему великому изумлению, я узнал, что ценности, перевезенные в Испанию, реализованы не все. Операции были приостановлены в 1942 году, так как человек, которому мы доверяли, тяжело заболел. Умер он в 1945 году. Завещание он оставил, как и было договорено, на несуществующего человека. Сделать паспорт и документы на имя такого человека не представляло труда.

Тогда же я составил план ухода. В центральном аэропорту в Москве всегда дежурил самолет для «генерала Багрова». Этот самолет доставлял меня на объекты, связанные с выполнением задач по ядерной программе, в том числе на урановые разработки в Чехословакии. Там в маленьком городишке размещался исследовательский центр, куда мы после войны свезли некоторых ученых из Германии. Позже туда привозили ученых, готовых с нами сотрудничать, но не выразивших желание переезжать в СССР.

5 марта 1953 года умер Сталин.

К лету стали накаляться мои отношения с Хрущевым. В первый раз я увидел его злые ликующие глаза 10 июня, когда я потребовал, чтобы он дал команду послу в Штатах посетить государственный департамент и потребовать по крайней мере отложить казнь Розенбергов, назначенную на 19 июня. Тогда я понял, что он сделает все возможное, чтобы от меня освободиться.

В середине июня я стал получать сведения о готовящемся против меня заговоре. О дате меня предупредил маршал Жуков через своего ординарца. Тот назвал дату: 26 или 27 июня.

26 в пятницу отменили заседание правительства, и я уехал обедать домой. Семья была на даче. Во время обеда я увидел, как во двор въехали два бронетранспортера. Я понял: пора уходить.

В одной из комнат еще в начале войны был оборудован хорошо замаскированный выход в коридор, который вел в подвал соседнего дома. Этим выходом я пользовался, когда для выполнения особых задач мне нужно было уйти незамеченным.

Я открыл дверь и вышел в коридор. На полке слева лежали карманный фонарь, парик и очки. Через несколько минут я был в подвале соседнего дома и, убедившись, что в подъезде никого нет, через потайную дверь, смонтированную в начале войны, вышел на улицу.

Еще через десять минут я входил в дом на улице Чайковского. Там в углу двора есть подъезд с лифтом, где на каждом этаже всего по одной квартире.

Снова став после смерти Сталина руководителем спецслужб, я с удивлением узнал, что мой самолет «для генерала Багрова» не контролировался никем. Я сохранил это положение. Сохранил распоряжение об условных знаках для пропуска этого самолета через границу. Тогда же с одним из новых руководителей спецслужб Чехословакии, назначенным на эту должность по моей протекции, договорился о формальностях, связанных с моим возможным посещением этой страны.

Мне потребовалось всего десять минут для того, чтобы подготовить документы: проставить штампы с нужным числом и доделать внешний вид.

Я позвонил по телефону для связи с самолетом и приказал приготовить его для «генерала Багрова». Вылет через час.

Потом спустился, вышел на Садовое кольцо и пошел в сторону Маяковской. На полпути поймал такси и попросил отвезти меня в Центральный аэропорт. Последний мой день в Москве был солнечным, народу на улицах мало. При подъезде к аэропорту я попросил подвезти меня к запасной калитке.

Самолет стоял в положенном месте. Летчик доложил о готовности к полету. Все как обычно. «Взлетаем немедленно. Направление скажу при взлете».

Самолет оторвался от земли. «Летим в Чехословакию».

После двух посадок и заправок на Украине летчик взял курс на Чехословакию.

Там приземлились рано утром. «Заправляйтесь и возвращайтесь», — приказал я летчику.

Как и было оговорено ранее с чехословацкой стороной, «генерала Багрова» с территории аэропорта выпустили без выполнения каких-либо формальностей. Я попросил таксиста отвезти меня на вокзал и через час уже сидел в вагоне поезда, направлявшегося в Прагу.

Прибыв туда вечером, я переночевал в гостинице, где знали с трудом объясняющегося по-немецки «генерала Багрова», а утром из этой гостиницы вышел так же с трудом объясняющийся по-немецки турецкий бизнесмен и попросил отвезти его в аэропорт.

Действующая итальянская виза в паспорте турецкого бизнесмена была проставлена мною на улице Чайковского. Я купил билет в Париж. Штамп в паспорте о въезде в Чехословакию не вызвал подозрения у пограничного контроля, и к концу дня я приземлился в Париже. Показав итальянскую визу, попросил французскую транзитную визу. Мне ее дали сроком на три дня. Все, как я запланировал.

В шесть часов я заполнял по-немецки бланк в гостинице «Ориоль». Потом дошел до почты. В воскресенье телеграф работает до семи вечера, но я успел. Я послал телеграмму в Буэнос-Айрес: «Я в Париже. Отель “Ориоль”». Потом вернулся в номер, разделся, лег в кровать и проспал до утра.

По моим подсчетам, если Мария вовремя получила телеграмму, в Париже она должна быть через два дня. Каково же было мое удивление когда утром, спустившись на завтрак, я увидел за ближайшим ко входу столиком Рамона! Прекрасный подпольщик сделал вид, что не знает меня. Я подошел к нему. Поздоровался. Он мне рассказал, что ночью звонила Мария и попросила найти меня.

— Она будет в Париже завтра вечером. Чем я могу вам помочь?

Рамон, Пабло — это друзья Марии, он были вывезены детьми в Советский Союз из Испании после поражения республики. Теперь они живут в Европе, в Латинской Америке. Они планировались как агенты для выполнения особых заданий. Связь с ними поддерживал я. И только я. Теперь у них своя организация. А с Марией у нас особые отношения.

Мария появилась вечером следующего дня.

В среду 1 июля мы пришли в аргентинское посольство. Через два дня пастор посольства принял турецкого бизнесмена в католичество. Я стал Лоренцо. А еще через день новообращенный католик сочетался сначала гражданским браком в консульстве посольства, потом церковным браком у посольского падре с гражданкой Аргентины Марией Иглезиас и к своей турецкой фамилии добавил фамилию жены.

Сразу же после оформления брака я получил аргентинскую визу и вместе с Марией отбыл в столицу Аргентины.

В августе через Рамона я вышел на Хрущева. Он и его друзья думали, что я увез какой-то компрометирующий их архив. Никаких документов у меня не было. Они просто не понимали, что публикация подобных документов нанесла бы удар по авторитету партии, а этого я допустить не мог. Однако я не стал их разубеждать. Было достигнуто соглашение. Я исчезаю и никаких документов не публикую. Они не будут меня искать и оставят в покое мою семью.

Через год у меня родился сын. Мы назвали его Лоренцо.

В октябре 1964 года прогнали Хрущева. Однако радости по этому поводу я не испытываю. Те, кто занял его место, еще дальше отходят от марксизма. Боюсь, отход этот уже необратим.

Первые ошибки были сделаны еще при Ленине: не была выработана система замены руководящих кадров. При Сталине идея всемирной революции для блага трудящихся была заменена стремлением укреплять одно государство. При Хрущеве от марксизма остались одни слова. Брежнев — никакой не марксист.

В последнее время я думаю о том, что ошибочной была и идея о возможности построения социализма в одной стране, тем более в такой, как Россия.

Сегодня 60 лет революции. Увы, она не победила. Но я верю в ее идеалы. Верят и мои друзья. У нас очень большие финансовые возможности, и мы используем их, когда поймем, что где-то в мире создались предпосылки для третьей революции. Французская буржуазная, Октябрьская антикапиталистическая — будет и третья, социалистическая. Где и когда, не знаю. Но будет. И ей нужны будут средства.

Да здравствует коммунизм!»

27. Открытки

— Все это очень интересно, — констатировала Мальвина, — но интересно с исторической точки зрения…

— С практической тоже, — добавил я. — Мы знаем, что у людей есть деньги…

— И очень большие, — уточнила Мальвина.

— Огромные, — согласился я. — Но неизвестно, как к ним подобраться.

— Давай подытожим, что мы знаем?

— Главному фигуранту сейчас должно быть девяносто три года. При всем уважении к кавказскому долголетию трудно предположить, что он продолжает заниматься активной политической деятельностью. Остается думать, что главное действующее лицо теперь — Лоренцо Иглезиас.

— Как его найти?

— Вопрос стоит иначе: можно ли его найти. Давай с самого начала. Почему мы должны верить, что записки сделал сын наркома и действительно ли он его сын? Если это так, то вправду ли его отец оставил воспоминания? И самое главное: точно ли наркому удалось бежать из Москвы?

— Ты хочешь сказать, что записки могут быть подделкой?

— Ты спрашивала себя, зачем они написаны? Нарком — человек, на которого навалено столько, что, если бы он стал писать воспоминания, то в первую очередь попытался бы оправдать себя. Ведь в семьдесят седьмом году ему было восемьдесят восемь. В этом возрасте государственные деятели пишут политические завещания, что-то пытаются объяснить, доказать, а в его положении нужно оправдаться. А он… Подробно описывает свое бегство из Москвы. Неужели это самое важное в его биографии?

— Он просто хотел доказать, что остался жив — и всё.

— Описание бегства занимает вторую часть воспоминаний. В первой он говорит о деньгах. Ему важно рассказать, откуда у него их так много. Мы знаем, что он не блефует и что в распоряжении его, условно скажем, сына большие деньги, вспомни про миллионный перевод Янаеву. Вторая часть — рассказ о бегстве из Москвы. Ему важно объяснить, кому принадлежат деньги. Таким образом, эти заметки — не политическое завещание, а объяснение, откуда деньги, и указание на то, что теперь они законно принадлежат некоему Лоренцо Иглезиасу.

— Что мы знаем о нем?

— Только то, что он или сын Берии, или выдает себя за него. Это для нас не особенно важно. Он претендует на то, чтобы его считали коммунистом. У него или у его товарищей огромная сумма денег. Они готовы потратить их на коммунистическое движение. Но не знают как. Отсюда их неудача с переводом десяти миллионов.

— Но зачем такие секреты с сохранением записок в банке?

— С одной стороны, чтобы доказать политическую чистоту этих денег.

— Относительную.

— Но для марксиста убедительную. С другой, когда появятся люди, которым, по их мнению, следует перевести деньги, они могут дать им путеводную нить, и те пройдут весь путь, который прошли мы. Обрати внимание, рукопись только показывают. Значит, предполагают, что читателей может быть много. Мы преодолели две трети пути… Тот, у кого будет подсказка, пройдет путь до конца и выйдет на Лоренцо.

— И что нам теперь делать?

— Искать человека по имени Лоренцо Иглезиас.

— По открыткам?

— Да.

* * *

Открытки мы изучали недолго. Две поздравительных новогодних без текста. На первой герб города Цюриха и дата 1982, на другой вязью строчки из песни по-немецки «О mein lieber Augustin, Augustin, Augustin» и золотыми вензелями та же дата — 1982.

— Итак, надо ехать в Цюрих, — начала Мальвина.

— Найти там улицу Аугустин, — продолжил я.

— И постучаться в дом номер 1982, — закончила Мальвина.

Я не очень был уверен в том, что дом должен иметь номер 1982, но то, что надо искать улицу Аугустин в Цюрихе, казалось мне очевидным.

На следующий день мы снова отправились пароходом до Лозанны, оттуда поездом до Цюриха.

В гостинице «Ригихоф» на Университетштрассе, где мы остановились, оказался хороший ресторан. Но меню только по-немецки. И так как из всех блюд я понял только «Винершницель», то ни у меня, ни у Мальвины выбора не было.

После обеда посмотрели на часы. Ровно три.

— Вернемся в отель или начнем поиск? — спросил я, зная ответ.

— Будем искать.

Проверить предположение Мальвины относительно дома номер 1982 на Аугустинштрассе не представилось возможным, ибо такой улицы в Цюрихе не оказалось. Стали искать улицу Святого Аугустина. Тоже нет. Очевидно, этот святой в Цюрихе уважением не пользовался.

И путь назад: поездом до Лозанны и пароходом до Эвиана.

— Завтра плывем в Монтрё? — спросила за ужином Мальвина.

— Не знаю, поможет ли нам Миша, но попытаться надо.

* * *

Миша сидел на той же скамейке, где обычно. Как все-таки хорошо, что люди не меняют своих привычек!

— Где вы припарковали ваш новый «роллс-ройс?»

По нашим лицам он понял, что нового «роллс-ройса» у нас нет.

— Ничего не нашли?

— Нашли очередную загадку.

Я показал ему фотоснимки обеих открыток. Думал он недолго:

— Вы уже были в Цюрихе и искали улицу Августин. И не нашли. Вы искали улицу Святого Августина и тоже ничего не нашли.

— Все было именно так.

— Я бы удивился, если бы было не так. Тот, кто задает вам загадки, не любит простых решений. Но его нужно перехитрить. Хотя нет, не надо. Надо просто догадаться, что он придумал. Как я понял по предыдущей загадке, он марксист или хочет им показаться. Это не одно и то же. Если он марксист, то загадка должна быть глубокой, если немарксист, то поверхностной. У вас есть лист бумаги?

Я кивнул. Мальвина вытащила из сумки блокнот.

— Тогда пишите адреса. Для марксиста Цюрих знаменит только тем, что там жил Ленин. Кстати, вы знаете, в Цюрихе Ленин чуть не встретился с Энгельсом: двумя годами разминулись. Итак, пишите: Гейгергассе, семь — это первая квартира Ленина. Вам повезло, вы попали на марксиста. Настоящие марксисты вообще вещь редкая, а в России их всех извел Сталин. Пишите дальше: Шпигельгассе, четырнадцать. Здесь Ленин прожил долго. Там сейчас мемориальная доска. Посмотрите повнимательнее, нет ли поблизости ресторана или бюро с названием Августин. Кульманштрассе, десять. Это последняя квартира Ленина.

— Неужели вы все это помните?! — удивилась Мальвина.

— Вы хотели сказать: зачем я это помню. Я отвечу. Я провожу экскурсии по ленинским местам Швейцарии. Много на этом не заработаешь, а так, для души. Последнее время приезжает много китайцев. Русских почти нет. Но это временно. Пока их там в России жареный петух не клюнул. Хотя, знаете, что я вам скажу: Ленин — это уже история. И он был историей полвека назад. А в России из него сделали икону. Ну, пусть икону, ладно, а то ведь норовили учить людей по его книжкам. Это все равно, что учить физику по учебникам девятнадцатого века. Ни электричества, ни телефона. Вот и дотелефонились…

28. Цюрих

Поезда из Лозанны в Цюрих отходят каждый час.

В поезде Мальвина заявила, что коли уж в поезде есть вагон-ресторан, то не воспользоваться этим было бы опрометчиво. И заказала обед из трех блюд. Не успела она приступить к супу, как вагон начало бросать в разные стороны, да так сильно, что потребовалась недюжинная сноровка, чтобы не опрокинуть содержимое тарелки. А я размышлял вслух:

— Надо проверить не только дома, где жил Ленин, но и дома, номера которых начинаются с единицы, двойки, девятнадцати и восьмидесяти двух.

— Почему? — спросила Мальвина, продолжая заниматься эквилибристикой с тарелкой.

— Помнишь: Цюрих и год 1982. А может быть, это не номер дома, а номер дома и квартиры? Дом один, квартира девятьсот восемьдесят два. А так как у него все наоборот, может быть, дом номер два или девять и квартиры двести восемьдесят один или восемьсот девяносто один.

— Тогда уж надо проверить и дом номер девятнадцать, квартира восемьдесят два и дом номер двадцать восемь, квартира девяносто один.

Я согласился.

— Кого будем спрашивать?

— Господина Лоренцо Иглезиаса.

— А при чем здесь Августин? — И она снова умудрилась не опрокинуть тарелку.

— Ты права, будем спрашивать господ Аугустина и Лоренцо Иглезиасов.

* * *

И снова гостиница «Ригихоф» на Университетштрассе.

— Переночуем, а завтра на свежую голову отправимся по ленинским местам, — решила Мальвина.

Я согласился.

Поднялись в номер. Такой же, как в прошлый раз.

— Как мне показалось вчера в ресторане, с немецким ты не на дружеской ноге, — констатировала Мальвина.

Когда-то в университете я целых два семестра посвятил языку Гете и теперь мучительно составлял простейшие фразы.

— Ich suche Herrn Augusto und Lorenzo Iglesias. Ob diese Herren in Ihrem Haus leben?

Заслышав немецкую речь, — а произносил я немецкие слова с интонацией фюрера из советского фильма — Мальвина обалдела:

— Что это значит в переводе на русский?

— Это означает, что я ищу господ Аугусто и Лоренцо Иглезиасов. И спрашиваю, не живут ли они в этом доме.

— И ты каждый раз заставлял меня есть венский шницель! При таком знании языка!

Утром мы плотно позавтракали за счет отеля и на всякий случай расплатились за номер.

Начали с Кульманштрассе, благо по карте она была рядом. И действительно, Кульманштрассе оказалась в одном квартале от гостиницы.

Неширокая, прямая, без трамваев и троллейбусов, Кульманштрассе встретила нас дождем, мелким и холодным. Мы сразу же вышли к самым большим номерам. Последний — 103. Стало быть, ни дома номер 182, ни, тем более, 198 там нет.

— Пойдем до конца улицы, посмотрим, какие дома нам подойдут, — предложила Мальвина.

Идти пришлось долго. Мы прошли мимо сквера, разбитого на месте интересовавшего нас дома номер 82.

— Одним домом меньше, — вздохнула Мальвина.

Солидные, стоящие вплотную друг к другу шестисемиэтажные дома с балконами, уставленными цветами, и табличками у входа, указывающими, что здесь проживают врачи или адвокаты, сменились постройками пониже с витринами скромных магазинчиков, такие у нас называют районными.

Мы шли быстро, но прохожие обгоняли нас. У каждого города свой ритм. У жителей Цюриха, как и у жителей больших швейцарских городов, особый швейцарский ритм. Они идут очень быстро, потом вдруг как вкопанные останавливаются перед светофором или просто перед переходом. Мальвине это не нравилось:

— Как бег с препятствием.

— Тем не менее. Чтобы не выделяться на улице незнакомого города, надо идти в том же ритме, что и все.

— Так тебя учили?

Я не ответил и показал на дом 10. Там жил Ленин.

— Небогатенько жил, — отметила Мальвина, разглядывая неказистый домик с балконами. — Зайдем?

— Сперва дойдем до начала улицы.

Оказалось, что шли напрасно. Ни в доме номер 1, ни в доме номер 2 квартир с трехзначными номерами не было.

— А дом девятнадцать мы пропустили, — вспомнила Мальвина.

Пришлось возвращаться. Но тоже напрасно. Такого дома не было вообще. Я зашел в булочную в доме 17.

— Мне нужен дом номер девятнадцать.

— Вы ошиблись, господин. Дома девятнадцать нет уже почти двадцать лет.

— Но это Университетштрассе? — мне нужно было показаться не полным идиотом.

— Нет, любезный господин. Это Кульманштрассе.

Остается дом, где жил Ленин.

На подоконнике в окне на втором этаже красовались горшки с яркими цветами.

— Помнишь? — спросила Мальвина.

Еще бы не хватало, чтобы напротив был магазин, где продают птиц.

— Все равно звони, — распорядилась Мальвина.

Я нажал кнопку интерфона возле указания квартиры номер 1. Молчание. Нажал кнопку у квартиры 2.

Мужской голос что-то спросил, скорее всего, по-немецки. На всякий случай я поинтересовался, говорит ли он по-французски. Оказалось, говорит.

Я спросил, не проживает ли в доме герр Аугусто Иглезиас или его родственник герр Лоренцо Иглезиас.

Голос быстро ответил, что, насколько ему известно, такие герры в доме не проживают, но для верности надо обратиться к фрау Маризе, в квартиру 22.

Фрау Мариза тоже говорила по-французски. И вполне авторитетно объяснила, что живет здесь очень давно и совершенно уверена, что такие люди в этом доме никогда не проживали. Я хотел было спросить, не проживал ли в этом доме герр Ульянов, но потом вспомнил про цветы на подоконнике и передумал.

— С этой штрассой покончили, — прокомментировала Мальвина.

— Покончили.

Следующая на очереди Гейгергассе. Мы спустились в метро у Либфлатен и проехали три остановки. Вышли у моста Мюнстер. Наша карта говорила правду: всего один квартал по набережной Лимматке, поворот сначала направо на Кирхгассе, потом налево — и мы на Гейгергассе.

— Вот тебе и гассе, — разочарованно протянула Мальвина. — Переулочек — и только.

Действительно, переулок и всего три дома: номера 5, 6 и 7. Нас мог интересовать дом номер 7. Пятиэтажный, серый, ничем не отличающийся от остальных, с резными жалюзи и выставленными наружу яркими красными цветами. У входной, довольно обшарпанной двери новенький интерфон. Нажимаю первую попавшуюся кнопку. Сразу же голос:

— Wer dort?

— Parlez-vous francais?

— Nein.

— Ich suche Herrn Augusto und Lorenzo Iglesias. Augusto und Lorenzo Iglesias. Ob diese Herren in Ihrem Haus leben?

— Ich denke, daß diese Herren bei uns nicht leben. Ich bin davon sogar überzeugt, daß sie bei uns nicht leben. Aber für die Richtigkeit interessieren Sie sich bei Frau Elizabet in der Wohnung fünf.

— Он говорит, что эти господа у них не живут, — перевел я Мальвине. — По моему, он даже сказал, будто уверен, что не живут. Но для верности предложил уточнить у фрау Элизабет в квартире пять.

Мальвина буркнула:

— Это мы уже проходили. Нажимай кнопку.

Фрау Элизабет говорила по-французски.

Нет, такие господа никогда в этом доме не проживали. Она была очень любезна, предложила сходить в булочную и спросить фрау Лейбниц, та жила в этом доме двадцать лет назад. Мы поблагодарили и отказались.

Последняя улица. Шпигельгассе. Где-то недалеко. Я нашел ее на карте.

— Сейчас направо и…

И мы заблудились. Стали спрашивать. О да, этот переулок все знают. Дама в строгом сером костюме на прекрасном французском сначала доложила нам, что живет в Цюрихе уже два года и поэтому все здесь знает, потом порекомендовала выйти на Ринделыптрассе и после здания суда повернуть направо.

Эта рекомендация, скорее всего, была бы прекрасной, только вот указанную Ринделыптрассе, как ни пытались, найти мы не могли и поэтому снова обратились за помощью.

На этот раз элегантно одетый денди с огромным зонтом порекомендовал нам выйти на Ноемаркетштрассе, дойти до театра и повернуть направо.

И снова найти указанную улицу мы не смогли.

— Как нам пройти на Шпигельгассе?

На сей раз я спросил пожилую женщину в вязаном, малахитового цвета платье и в больших, напоминающих галоши туфлях. Она сначала посоветовала нам закрыть зонты, так как дождь кончился, потом задумалась:

— Как пройти… Лучше сначала выйти на Лимматке, потом повернуть на Мюнстергассе. А впрочем, я вас провожу. Вы ведь в первый раз в городе?

Мальвина защебетала:

— Такой замечательный город! Мы просто растерялись!

— Я на той неделе была у моей племянницы в Менцингене, — рассказывала по дороге наша провожатая, — это такой городок, недалеко отсюда. Совсем маленький, почти деревня, две-три улицы. А я там заблудилась. Но вот и ваш переулок.

На этот раз переулок длинный. И одинаковые серые дома. Но нужных только три: номера 1, 2 и 12. Номера 19 опять нет. Первые два дома сразу отпали: нет квартир с трехзначными цифрами.

Итак, только 12.

Нажимаю кнопку интерфона. Молчание. Нажимаю другую кнопку. Молчание. Только на четвертой раздался скрип, и мужской голос что-то пробурчал.

— Parlez-vous francais? — спросил я.

Снова мычание. Я начал по-немецки:

— Ich suche Herrn Augusto und Lorenzo Iglesias.

Снова мычание.

Мальвина разозлилась:

— Турок он, что ли?

— Спроси у него по-английски.

— Do you speek English?

И тут «турок» заговорил на знакомом мне с детства языке:

— Светка, подойди, какая-то баба что-то по-английски спрашивает.

Баба на «бабу» явно обиделась, но виду не подала и по-английски спросила, не проживают ли в этом доме указанные господа. Господа не проживали.

Спрашивать очередную фрау Гертруду было бесполезно, так как, если бы русские жили в этом доме, «турок» и его Светка знали бы о них. Но я разозлился. И спросил по-русски.

— А господин Ульянов здесь не проживает?

— Владимир Ильич? — весело перепросил «турок».

— Жил когда-то. А вот просто Ульянов, не Владимир Ильич, живет. Ты можешь смеяться, сколько тебе влезет, а моя фамилия Ульянов. Но Владимиру Ильичу не родственник.

— А артисту Ульянову?

— Ты можешь продолжать смеяться, но артисту Ульянову действительно родственник. Но дальний. Ты кто? К нам или случайно?

— Случайно.

— Тогда заходи.

— Потом.

— Да ладно, заходи.

Раздался щелчок открываемой двери.

— В следующий раз.

Я посмотрел на часы:

— Следующий поезд через полчаса. Если возьмем такси, успеем.

Когда мы искали последний переулок, видели такси у театра.

Театр нашли быстро и через полчаса уже сидели в поезде.

* * *

И снова Монтрё. И Миша на скамейке.

— Так и ничего?

— Ничего.

— Я это предполагал. И вот что я подумал. А что, если все наоборот? Город — Августин, а улица — Цюрих? Понимаете, номер дома уж больно большой. В Швейцарии таких не бывает. А вот Америка — другое дело. Там номера домов зависят от того, между какими улицами они находятся. Между какой-нибудь тридцать пять и тридцать шесть стрит номера тридцать пять ноль один, тридцать пять ноль два и так далее. Поищите все города, где есть Августин. И может быть там найдете подходящую улицу. И вот вам мой подарок.

Он протянул нам книжицу «Ленин в Берне и Цюрихе».

— Знаете, что я подумал… Там может быть улица, названная не просто «Цюрих», а как-нибудь похитрее, что-нибудь связанное с Ильичом.

— Вы не последнюю книгу отдаете? — вежливо поинтересовалась Мальвина. — Давайте мы вам заплатим.

— У меня целый склад таких книг. Впору не торговать ими, а приплачивать тому, кто согласится взять. Время прошло. И еще… Многие уверены, что, вероятно, сейчас гуляют себе спокойненько по Швейцарии тихие люди, которые такой шум через несколько лет устроят в своих странах! Многие так говорят. И я так говорю. Так все и получится. Только страна, где они это устроят, будет не Россия. Для России — все кончено. Бронепоезд, который на запасном пути, украли.

* * *

В Лозанне мы отправились в библиотеку. Долго не мудрствуя, я взял Ларусс. Есть музей Августинов в Тулузе.

Не подойдет. Область в Латинской Америке. Тоже вряд ли. Америка. Нужна Америка. Город Аугуста на севере, в штате Мен. Уже теплее.

— Посмотри Святого Августина, — торопила Мальвина.

И святой нас не обманул. Мы обнаружили Сант-Августин во Флориде.

— Ну и… — начал я, а Мальвина продолжила:

— Завтра вылетаем во Флориду.

Глава пятая. Во Флориду с книгой «По ленинским местам в Швейцарии»

29. Флорида

— Ты чего смеешься? — спросила меня Мальвина в самолете.

— Мы первые, кто летит во Флориду со справочником «По ленинским местам в Швейцарии».

Пересадка в Нью-Йорке. Нам зачем-то отдали багаж, и мы его тащили на тележке до терминала, откуда вылетают самолеты местных линий. Потом самолет до Орландо.

Аэропорт в Орландо так же похож на другие аэропорты, как современный супермаркет на сельпо. Эскалаторы, рекламы диснеевских парков и бесконечные магазины сувениров — мы попали в столицу туризма. Всё быстро и рядом. Быстро получили багаж, быстро, не выходя из аэропорта, взяли напрокат небольшой по местным понятиям ярко-красный «понтиак».

— Я начинаю понимать, за что не любят американцев, — задумчиво произнесла Мальвина, когда мы отъехали.

— За то, что они все выглядят счастливыми. Для интеллигентного человека в Европе выглядеть счастливым просто неприлично.

Гостиницу в Сант-Августине я заказал из Эвиана по телефону. «Best Western on the Beach», что, естественно, должно было означать «Бест Вестерн на пляже», однако гостиница располагалась в двух кварталах от берега. Мальвина разозлилась, а я ее успокаивал:

— Ты что, на Атлантический океан в Бразилии не насмотрелась?! Здесь он такой же, как в Бразилии. Тот же Атлантический.

— Мне важен принцип, — твердила Мальвина.

Мы отправились в расположенный недалеко от отеля итальянский ресторан, в каталоге значащийся как «три звездочки», и убедились, что кулинария — не самое сильное место самой богатой страны в мире. У официанта узнали, что карту города можно купить на бензозаправочной станции. Объехали две станции, на третьей нашли подробную карту города и окрестностей, вернулись в отель и, вооружившись лупой, начали изучать.

Улиц с названием, каким-нибудь образом связанным с Цюрихом и Швейцарией, ни в Сант-Августине, ни в маленьком местечке, где мы остановились — в карте оно значилось как Сант-Августин Бич — не оказалось.

— Что будем делать? — спросила Мальвина.

— Мы допустили ошибку: в Швейцарии не купили немецко-русский словарь. Он нам очень бы сейчас пригодился. Собственно, не немецко-русский, а немецко-английский. Нам надо было бы перевести названия улиц, где жил Ленин, с немецкого на английский.

— Может быть, здесь есть библиотеки?

Библиотеку мы действительно нашли. Большое количество посетителей сначала нас удивило, потом испугало. Что-нибудь найти казалось невозможным. Но вдруг около нас возникла пожилая леди. Узнав, что нам нужно, она, предварительно усадив нас в кресла, выдала огромный немецко-английский словарь.

Для начала мы решили ограничиться переводом названий трех улиц, где Ленин жил в Цюрихе.

Гейгергассе оказалась «переулком скрипача», а по-английски или Violonist Lane или, памятуя о скрипаче на крыше (словарь услужливо подсказал нам «Fidler on the Roof»), что более вероятно, Fidler Lane. Кульманштрассе — улица, названная в честь какого-то Кульмана. Мальвина нашла на полке энциклопедию и узнала, что Карл Кульман — немецкий инженер XIX века.

— Я бы очень удивилась, если бы мне сказали, что его знают во Флориде, — сказала Мальвина.

Я с ней согласился.

И наконец Шпигельгассе — зеркальный переулок, по-английски Mirror Lane. Этот может подойти.

Там же, в библиотеке, мы открыли карту и начали искать.

Улиц, названных в честь скрипачей, не было ни в Сант-Августине, ни в рядом прилегающих городах. Не было улиц, названных в честь Кульмана. Оставался зеркальный переулок. Но и его в Сант-Августине не оказалось.

Мальвина подняла глаза. Ее и без того большие зрачки стали еще больше. Я понял: она нашла!

— Смотри!

В названиях улиц городка Сант-Августин Бич значился Mirror Lane. Более того, этот замечательный переулок располагался аккурат между 15 и 23-стрит. То есть дом номер 1982 может существовать.

Мы выскочили из библиотеки.

До моста, разделяющего Сант-Августин и Сант-Августин Бич, добрались мы за пару минут… и застряли на полчаса. Мост, через который мы намеревались переехать, оказался разводным, и как раз в это время его, не торопясь, поднимали, чтобы пропустить две маленькие яхты.

— Не поздно? — волновалась Мальвина. — Уже семь часов.

— Думаю, в самый раз. Если человек работает, то к этому часу должен вернуться домой. Хотя для нас самое главное узнать — живет ли в этом доме Лоренцо Иглезиас или какой-нибудь Абиер.

— Если этот дом существует.

30. О пользе игры в гольф

Дом существовал. Двухэтажный, как две капли воды похожий на все стоящие рядом, дверь на втором этаже. Мы поднялись и, прежде чем позвонить, переглянулись. Я не решался нажать кнопку звонка. Так и простояли с пару минут. И вдруг дверь открылась сама. На пороге стояла аккуратно подстриженная женщина лет шестидесяти.

— Я услышала, кто-то подъехал. Вы кого-то ищете?

— Господина Лоренцо Иглезиаса, — ответил я, ожидая услышать: «Вы ошиблись, такой здесь не живет».

И действительно:

— Этот человек здесь не живет.

Но… Дама продолжила:

— Он два месяца назад продал дом и уехал.

Мы переглянулись.

Дама в дверях улыбалась:

— Пожалуйста, заходите. Вы приехали издалека?

— Из Европы, — не обманула Мальвина. — Мы сегодня из Парижа и хотели бы видеть дядю Лоренцо.

— Я была в Париже три года назад, — обрадовалась дама.

— Мне Париж очень понравился. Заходите, заходите.

— Дядя Лоренцо не оставил своего нового адреса? — спросила Мальвина.

— Нет, — сокрушенно вздохнула дама. — Но если вам нужно помочь… Где вы остановились?

— В гостинице «Бест Вестерн», — ответила Мальвина. С английским языком она чувствовала себя значительно увереннее.

— Кофе, чай, воду? — предложила дама.

Мы отказались.

— Господин Лоренцо долго жил в этом доме? — спросила Мальвина.

Хозяйка задумалась.

— Я спрошу у своего мужа. Он сейчас играет в гольф. Я ему позвоню. — Потом повернулась ко мне. — Вы играете в гольф?

— Давно уже не играл, — ответил я.

Я действительно давно не играл в гольф, так давно, что вообще не представляю себе, что это такое. Но признаться, что вообще никогда не играл в гольф, счел неприличным.

Вмешалась Мальвина:

— Мы с мужем целый год не играли в гольф.

Это звучало как «мы с коллегой приехали из Берлина».

— О, целый год! — ужаснулась дама.

— В Париже трудно с полями для гольфа, — поделилась с хозяйкой своей печалью Мальвина.

Дама посмотрела на стенные часы, скорее всего, очень старинные:

— Мой муж уже кончил играть и сейчас сидит с друзьями в баре.

Она набрала номер телефона и очень быстро заговорила в трубку. Потом положила трубку и начала извиняться:

— Я стала очень забывчива. Хорошо, что у Дика отличная память. Вы спрашивали, сколько лет здесь жил господин Лоренцо. Долго. Дому уже около тридцати лет, а он был его первым владельцем. Сначала он жил с отцом, потом отец его умер. А вот куда уехал господин Лоренцо, Дик не знает. Но он мне напомнил, что я должна была вам сказать с самого начала. А я забыла. У меня стала плохая память. Господин Лоренцо, когда уезжал, оставил нам с полдюжины открыток и попросил, если его будут спрашивать, давать открытку. Я вам сейчас ее принесу.

Вернулась она быстро. В руках держала почтовую открытку.

— Вот, — она протянула ее мне.

Я взял открытку. Летящие аисты или журавли, я не очень разбираюсь в орнитологии. Три аиста или три журавля — справа, три аиста или три журавля — слева. И ничего больше.

— Все открытки одинаковые? — спросил я.

— Да, абсолютно одинаковые.

Я поверил.

— Хотите кофе?

Мы отказались.

* * *

В гостинице рассматривали открытку. Открытка как открытка. Три птицы справа, три птицы слева.

— Ты обратил внимание, птицы справа — не точная копия птиц слева? — спросила Мальвина. Вот где пригодилось ее умение справляться с картинками «Найди семь ошибок».

— Нет. Но что это меняет? Может быть, это разные породы журавлей. Или аистов. Или цапель.

— Когда домой в Бразилию? — спросила Мальвина.

— Завтра, — ответил я.

— А аисты?

— Думаю, господин Лоренцо улетел куда-то вместе с ними. Но утешает, что мы были на правильном пути, хотя немного не успели.

— Опоздали на три месяца.

И потом глубокомысленно изрекла:

— Опоздание на один день ничем не отличается от опоздания на два года.

— Ты как всегда права, — согласился я, и мы отправились в ресторан, где я сразу заказал двойную порцию «Чивас Регал».

31. Поэтические вечера

Через день мы уже сидели в своей квартире в Сан Бартоломеу.

Встретили нас как старожилов. Приветствовали на улице, спрашивали про Европу.

— Нет, вы непременно придете к нам и расскажете, — требовал синьор Рамирес Порталью.

— Как жаль, что вы не были в Италии! — вздыхала его супруга Росалиа.

Синьор Алберту Перейра раскатывал на новом темно-синем «мерседесе-500». А падре Джованни весело улыбался:

— Правильно сделали, что поехали в Европу. Вам нужно было прийти в себя после этой чертовщины на кладбище!

Но самое удивительное — дела нашего салона шли просто блестяще. За мое отсутствие управляющий Эрнесту Мигел продал семь машин, отремонтировал двенадцать. При этом продавал он автомобили не только в Сан Бартоломеу, но и в соседние городишки. Перед самым нашим приездом он получил предложение от центрального офиса «БМВ» в Рио быть представителем этой фирмы в нашем городе.

Познакомившись с финансовым отчетом, я понял, что продажа машин и ремонт — занятие более перспективное, чем поиск сокровищ.

Посетили мы и нашего адвоката синьору Исидору. Как всегда серьезная, она со словами «если разрешите» ознакомила меня с какими-то нормативными документами по-португальски, после чтения каждого из которых разводила руками:

— Вас это в принципе не касается.

Как-то очень быстро жизнь наша вошла в привычное русло. Машины, гости, деловые встречи. Когда живешь в маленьком городе и принадлежишь к элите, то свободного времени бывает очень немного. Но птицы, изображенные на открытке, не давали нам покоя. По вечерам мы вертели открытку и рассуждали.

— Так аисты или журавли? — спрашивала Мальвина.

— Скорее всего, журавли.

— Почему?

— Аисты — это из фольклора Западной Европы. А журавли — любимая птица русских писателей, поэтов.

— «Летят журавли», — подсказала Мальвина.

— Верно. Надо подумать, что из этого фильма могло бы послужить отгадкой. Ты видела этот фильм?

— Давно.

— И я давно. Но помню хорошо. Давай вернемся к нему позже, посмотрим песни.

— «Мне кажется порою, что солдаты…» — снова подсказала Мальвина.

— Верно, песня на текст Гамзатова.

«…Мне кажется порою, что солдаты

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…»

— Ничего подходящего, — вздохнула Мальвина.

Я согласился.

— Человек, подбрасывающий нам загадки, из другого поколения, чем те, которые знают песню Гамзатова. Скорее всего, этот человек должен знать другую песню о журавлях.

«…О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..»

— Знаешь такую песню?

— Смутно.

Я рассказал историю, связанную с этой песней. Дело было лет двадцать пять назад, на целине в комсомольском отряде. Тогда я буквально спас одну свою знакомую.

— В то время эта песня считалась эмигрантской, оскорбляющей Советский Союз. Посуди сама:

«...Вот уж близко летят и все громче рыдая,

Словно скорбную весть мне они принесли…

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?..

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,

Где уж савана ждет, холодея, земля

И где в голых лесах воет ветер унылый,

То родимый мой край, то отчизна моя.

Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,

Вид угрюмый людей, вид печальный земли…

О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..»

Моя знакомая где-то у костра спела эту песню. Кто-то донес. Понимаешь: «бедность, тоска, угрюмые люди, солнце без силы» — просто оскорбление любимой родины. Такое наплели. А песню тогда знали все, пели. Поставили вопрос на комсомольском собрании. Я выступил и авторитетно заявил, что, мол, песня замечательная и она справедливо критикует царскую Россию. Когда кто-то из начальства стал возражать, я пояснил, что песня написана в 1871 году Алексеем Жемчужниковым, другом и сподвижником Некрасова, одним из создателей Козьмы Пруткова, написана в Германии и что автор, естественно, имеет в виду царскую Россию, потому как другой тогда еще не было. А вот приписывать слова «бедность, тоска, угрюмые люди, солнце без силы» Советской России — это как раз и означает распространять сознательную клевету на нашу любимую родину и с такими клеветниками следовало бы разобраться.

— Это очень интересно, — вздохнула Мальвина, — но нам никак не поможет в решении нашей загадки.

Мы много раз просматривали текст песни Жемчужникова. Ничего. Вспоминали, что могли, из фильма «Летят журавли» — ничего.

— Может быть, все-таки аисты? — говорила Мальвина.

— Или цапли, — отвечал я.

— Надо найти специалиста по орнитологии, — как-то изрек я.

— Можно попытаться. Синьорина Албертину, мой парикмахер, говорила, что есть в Сан Бартоломеу человек, который коллекционирует чучела птиц. Возможно, он нам посоветует, к кому обратиться. Завтра я к ней пойду. И не думай, что это повод для посещения салона.

На следующий день из окна своего офиса я увидал красный «мерседес-300», который еще до отъезда облюбовала Мальвина. По тому, как проворно она выскочила из машины, я понял: без новостей не останемся. Новости действительно были.

— Ты никогда не догадаешься, кто коллекционирует чучела!

И не дав мне ответить, пропела:

— Наш горячо любимый друг доктор Роберту Марронту. Ну, разве не совпадение!

— Совпадение.

И к этому совпадению я мог добавить еще одно:

— Этот самый любимый друг только что звонил мне и пригласил на ужин послезавтра в субботу двадцать второго мая в семь часов.

— Ну, конечно! — вспомнила Мальвина. — Помнишь, его жена говорила, что он любитель редких птиц.

— Птичек, — поправил я.

32. Специалист по орнитологии

Через два дня мы поднимались в квартиру уважаемого доктора.

Первым, кого мы увидели, был директор торговой палаты синьор Рамирес Порталью. Увидев Мальвину в ярко-красном платье, он всплеснул руками:

— Ради одного этого стоило летать во Францию!

Мальвина была польщена и не стала уточнять, что привезла это чудо из Москвы.

Гостей было много, почти со всеми я был знаком: счастливый владелец нового «мерседеса» синьор Алберту, директор банка, с супругой, жизнерадостный падре Джованни, директор лицея, он же вице-мэр, синьор Коста с супругой, директрисой библиотеки, два почтенных старца, с которыми меня уже знакомили пару раз. И, конечно, адвокат синьора Исидора с ее вечным:

— Если не возражаете, я вас завтра ознакомлю с некоторыми нормативными документами.

Главной темой разговора были победы бразильского гонщика Сенны. Меня спросили, что я думаю по поводу присоединения Англии к соглашению в Маастрихте. Я думал так же, как обозреватель популярной «У Глобу»». Потом разговор перешел на последние события в Венесуэле: возможный арест президента Переса, обвиняемого в коррупции. Дружно смеялись по поводу часовой задержки самолета с президентом Клинтоном из-за того, что ему делали прическу. Словом, обыкновенный разговор людей, регулярно смотрящих по телевизору последние новости.

Когда все вышли на балкон, я подошел к хозяину и показал открытку с птицами:

— Доктор, знакомы ли вам эти птицы?

Доктор долго не думал:

— Да, конечно. Справа, это… вот только я не знаю, как их назвать по-французски… По-португальски — это «guindaste». Да, конечно, «guindaste». А слева это — «cegonha». Давайте пройдем ко мне в кабинет.

В кабинете он протянул мне португальско-французский словарь.

Я нашел слово «guindaste». Словарь подсказал французское слово — «grue», «журавль». Слово «cegonha» искать я не стал. Я все понял!

У меня был такой вид, что находившаяся в холле и смотревшая на меня через открытую дверь Мальвина сразу догадалась. Едва я остался один, она подскочила ко мне:

— Получил подсказку?

— Да. Все понятно.

— Мы куда-нибудь летим?

— Непременно.

— А куда?

— В Ниццу.

— Когда?

— Завтра. Боюсь, уже опоздали.

К нам подошла синьора Росалиа, и начался разговор об аресте второго лица итальянской мафии.

И только когда мы наконец сели в машину, я приступил к разъяснениям:

— Эти птицы по-португальски называются «guindaste» и «cegonha», что переводится как «журавль» и «аист». Соответственно, по-французски «grue» и «cigogne». Если ты повнимательнее посмотришь открытку, то увидишь, что улетают журавли, а прилетают аисты. Хозяин открытки хотел сказать: улетают журавли, а прилетают аисты.

— Если бы я что-нибудь понимала!

— Как ты помнишь, мы разбирали все, что связано с журавлями и, конечно, не забыли про фильм «Летят журавли». Он был показан на фестивале в Каннах и получил главный приз. Это первый и, обрати внимание, единственный случай, когда русский фильм получил пальму первенства.

— Ну и что?

Мы подъехали к дому, но из машины не выходили. Я продолжал:

— Была проблема с переводом названия фильма. По-французски прямой перевод звучит «Les grues volent», что совершенно невозможно: «grue» по-французски женского рода и кроме «журавль» означает еще «шлюха», а «volent» кроме «летят» означает «воруют». Таким образом дословный перевод названия для французов звучал бы «шлюхи воруют». В отношении «воруют» из положения вышли легко: «volent» заменили красивым «пролетают» — «passent». Труднее было с «журавлями». Их заменили на «аистов». И первое место завоевал фильм, название которого «Quand passent les cigognes» дословно переводится «Когда пролетают аисты».

— И какое это имеет отношение к нам?

— А то, что человек, которого мы ищем, хочет сказать, что улетели журавли, а прилетели аисты. Единственное место, где журавли превратились в аистов — это Канны. И то — лишь во время фестиваля.

— И когда бывает этот фестиваль?

— Раз в году, в мае.

— То есть сейчас?

— Да. Я вчера прочел, что деньги, собранные в Каннах во время банкета с Лиз Тейлор, переведены на счет благотворительной организации. Банкет этот состоялся, кажется, в среду. То есть фестиваль идет сейчас и может кончиться завтра.

— Мы не успели.

— Не все разъезжаются сразу после фестиваля.

— Значит, завтра утром — в Канны.

Глава шестая. Конец связи

33. Канны

И снова самолет до Рио. Потом до Парижа. В Париже в аэропорту «Шарль де Голль» суета и неразбериха, идут приготовления к открытию нового терминала. Еле добрались до стойки, где регистрировали пассажиров до Ниццы.

Она встретила нас дождем, в аэропорту взяли напрокат «пежо», который после американских машин показался нам «запорожцем».

На наше счастье в «Негреско» оказался свободный номер.

— Да, месье. Неожиданно появился свободный номер. Господин, который его снял, вчера срочно уехал. Ему что-то не понравилось на фестивале.

Фестиваль уже закончился. На первых страницах газет фотография Изабель Аджани, вручающей приз китайцу за фильм «Да свидания, моя сожительница». Надо торопиться.

Бросив чемоданы в номере, спустились к машине, вырулили на «Променад дез Англез». Через полчаса подъезжали к Каннам.

План был прост: посетить все сколько-нибудь приличные гостиницы и поинтересоваться, нет ли среди постояльцев человека по имени Лоренцо Иглезиас или Лоренцо Абиер. В справочнике «Мишлен» таких гостиниц я насчитал 28. И это только в Каннах. Есть гостиницы и в соседних маленьких городишках.

«Карлтон Интер-Континетналь», «Мажестик Баррьер», «Мартинес» — везде портье внимательны, тщательно изучают списки, не удивляются нашей просьбе — во время фестиваля это обычное явление. И везде вежливый ответ:

— Такой не проживает и в последнюю неделю не проживал.

Было уже девять часов, но мы не останавливались. Только к полуночи, так и не поужинав, решили, что пора возвращаться.

На следующий день в девять снова пустились в путь по каннским отелям.

В большинстве гостиниц в Каннах нет ресторана, поэтому пообедать забежали в уютное кафе «Ла Кав» на бульваре Республика.

Теперь пригороды.

Гольф Жуан, Напуль, Вене. И везде:

— Такой не проживает и в последнюю неделю не проживал.

В отель вернулись к двенадцати.

— Завтра займемся Ниццей. Я подсчитал, надо объехать тридцать одну гостиницу. Начнем с «Пале Матерлинк» и «Меридиана».

Утром решили спокойно позавтракать в отеле.

Мы сели в углу у окна с видом на море. Кофе, круассаны, сыр.

К нам подошел портье.

— Господин Сокраменту?

— Да.

— Господин Лоренцо Иглезиас просил вам передать, что ждет вас с супругой в ресторане «Брош де Фер» сегодня в полдень.

34. Мужен

Я опешил. Потом переспросил:

— «Брош де Фер» в Мужене?

— Да, месье.

— Сколько езды отсюда до Мужена?

— Сейчас сильное движение, поэтому отведите полтора часа.

Я посмотрел на часы: без пяти девять. У нас еще есть время.

— Ты что-нибудь понял? — недоумевала Мальвина. — Мы замучились его искать, а ему надоело, что мы за ним гоняемся.

— Наверное, он хочет, чтобы мы от него отстали.

— А не загонит ли он нас в ловушку?

— Если бы он хотел с нами расправиться, он бы давно это сделал.

— Почему он выбрал Мужен?

«Брош де Фер», «железное веретено» или, точнее, «железный шампур» — ресторан известный. Я взял справочник «Мишлен». «Брош де Фер», три звездочки. Рекомендуемые блюда — блюда, приготовленные на вертеле. Большой зал. Несколько этажей. А вот и кое-что поинтереснее.

«У центрального зала окна выходят на четыре стороны». Стало быть, из зала можно видеть всех входящих и выходящих. Наш клиент боится, что мы кого-то приведем. Стало быть, не мы его боимся, а он нас. Это утешает.

До Мужена доехали за сорок минут. Типичный туристский городок на Лазурном берегу. Чистые, несколько раз в день мытые узкие улочки, уложенные камнями с претензией на средние века, магазинчики с сувенирами. Ресторан «Брош де Фер» нашли сразу. Если не знаешь, что это известный ресторан, пройдешь мимо. Просто, скромно, как и большинство модных французских ресторанов с отличной кухней.

— Нас трое.

— Прошу идти за мной.

Нас посадили у окна. Справочник говорил не совсем правду. С нашего места можно было видеть всего три стороны, четвертая просматривалась только со второго этажа. Мы сразу отправились в туалеты. По дороге в Мужен я рассказал Мальвине, на что нужно обращать внимание в туалете: есть ли дополнительные двери, есть ли окна. На обратном пути, будто по ошибке, попал на кухню.

— Будем заказывать? — спросила Мальвина.

Я посмотрел на часы: ровно двенадцать.

— Будем.

Подошел метр.

— Для дамы, пожалуйста, цесарку по-провански, мне фазана в трюфелях. И бутылку «Шато де Венсан».

— И бутылку «Эвиана», — добавила Мальвина.

— Вам обыкновенный хлеб или пуалан?

Мы уже знали, пуалан — модный французский серый хлеб, сделанный по — домашнему.

— Пожалуйста, пуалан.

Официант принес хлеб и бутылку «Эвиана». Потом бутылку вина, открыл ее, разлил по бокалам и исчез. Теперь он появится только с горячим.

Кроме нас в зале были две пары, в другом конце зала.

Горячее официант принес в двенадцать двадцать.

— Приступаем? — спросила Мальвина.

— Приступаем.

35. Лоренцо

Человек, который назначил нам встречу, появился в двенадцать тридцать пять. Я внимательно наблюдал за улицей, но не видел, как он подъехал. Скорее всего, все это время он находился где-то в ресторане.

— Меня зовут Лоренцо Иглезиас. Я могу сесть?

— Вы что-нибудь закажете?

— Нет. Я ненадолго.

«Так вот он какой!» — думал я, разглядывая его. В толпе на такого не обратишь внимания. Ни на грузина, ни на испанца не похож. Симметричное лицо, лишенное каких-либо особых признаков, светлые волосы, холодные неулыбчивые стальные глаза, кожаная куртка, застегнутая на все пуговицы.

— Одна из причин, заставившая меня встретиться с вами, состоит в том, что я хотел принести извинения за обстрел вашей машины. Но мы не целились в вас. Просто в этот момент ваш «мерседес» отбросило. Надеюсь, вы это поняли.

Он говорил по-русски достаточно бегло, слов не искал, но с легким акцентом, с каким обычно пародируют иностранцев.

— Да, нашу машину действительно отбросило.

— Другая причина — ваша настойчивость и умение. Вы провели операцию профессионально. Меня, конечно, интересует не то, зачем вы это делали, а то, кто стоит за вами. Если стоит. Мои наблюдения не помогли мне. Поэтому, если вы мне ответите на три вопроса, я готов ответить на ваших десять. Причем отвечу с той же долей честности, с какой вы ответите на мои.

— Согласен.

Вмешалась Мальвина:

— А разве дама не имеет право на дополнительных три вопроса?

Молодец! Лоренцо улыбнулся или, точнее, попытался улыбнуться.

— Да, конечно. Простите, что не догадался. Итак, я могу задать первый вопрос? Вы ведете поиск сами или по чьему-то поручению?

Мальвина сурово посмотрела на меня, и я понял ее взгляд: «Отвечай честно!»

— Мне сообщили о переводе вами денег в Москву и об отправке их назад. Я узнал, что перевод сделан из отделения банка в Муньересе. Тот, кто дал мне указание найти вас, больше не появлялся. Дальше мы искали по собственной инициативе.

— Мы так и думали. Помогал ли кто-нибудь вам в отгадывании?

— Нет. Точнее, помогал. Это человек по имени Михаил Таль, он связан с итальянской мафией и работает в баре украинского ресторана в Монтре.

— Что бы вы сделали с деньгами, если бы вам удалось их получить? Вы бы использовали их для личных целей или передали какой-либо организации?

— Мы бы рассматривали деньги как свои собственные. Но если бы нашлась организация, которую мы готовы были бы поддержать, мы бы помогли ей.

— Я удовлетворен вашими ответами и готов ответить на ваши десять вопросов.

— Мы шли по цепи. Дошли ли мы до конца?

— Да. Именно до конца той цепи, по которой шли.

Я понял, что вопрос задал неправильно. Он улыбнулся: тоже понял, что я спросил неудачно. Нельзя задавать вопросы, на которые можно ответить «да» или нет». Это вроде старинной игры: «Вам барыня прислала туалет. В туалете сто рублей. Что хотите, то берите, „да“ и „нет“ не говорите». Надо задавать такие вопросы, на которые нельзя ответить одним словом.

— Какими средствами располагает ваша организация?

— Большими. Можно сказать, очень большими.

Он так же улыбнулся, как и после первого вопроса. Думает, что и второй неудачен. Ошибается. Вопрос не прост. Он косвенно признал, что действует не в одиночку и что за ним стоит организация.

— А цель вашей организации только пропаганда идей вашего отца или вы ставите перед собой какие-нибудь иные задачи?

— Любая пропаганда имеет две цели: призвать к чему-то новому или объяснить что-то старое. Новым бывает только осмысливание старого. Осмысление нового — это дилетантизм и невежество. Вы шли по цепи, которая приводит к объяснению старого.

— Другая цепь — это теоретическое обоснование нового или его конкретное воплощение.

— Вы прошли цепь, которая приводит к объяснению старого.

Я замолчал. Паузу заполнила Мальвина:

— У меня вопрос. Вы хорошо говорите по-русски. Вы учились в России?

Молодец! Во-первых, дала мне время подумать. Во-вторых, сам вопрос удачен, в нем два вопроса: «Где вы учили русский язык?» и «Посещали ли вы Россию?»

— Русский язык я изучал в университете в Соединенных Штатах. Стажировался в России. Дома говорили по-русски.

Я решил изменить направление вопросов:

— Зачем такие сложности для того, чтобы прочитать заметки, хранящиеся в швейцарском банке?

— Заметки должны увидеть свет после седьмого ноября 2017 года. Мы выбрали эту дату по двум причинам. Во-первых, к этому времени будут опубликованы исследования с объективной и правдивой оценкой деятельности тех, кто руководил Советским Союзом. Однако мы не против, чтобы одиночки прочитали заметки до установленного срока. Более того, мы им подсказываем, как найти эти заметки. Вы проявили знание и находчивость. Это говорит о том, что вы сможете непредвзято оценить написанное.

Он замолчал. Я ждал «во-вторых».

— Вы ждете «во-вторых». Я вас разочарую. «Во-вторых»

— это то же самое, что «во-первых», только под другим углом.

— Что такое другой угол?

— Иногда для решения проблемы нужны свежие головы. Это бывает в том случае, когда требуется открытие. Но иногда нужно хорошо разобраться в том, что имеется. К той дате, на которую назначена публикация этих записок, общество научится ориентироваться в том, что имеет, и не будет отвлекаться на объяснение азов дилетантам и новичкам.

Я снова оказался в замешательстве. Видя, что у меня не клеится с вопросами, Мальвина опять пришла на помощь:

— Вы заботитесь о юном поколении?

— Мы не верим в молодежь. Это будут дилетанты, с одной стороны развращенные обществом доступного достатка, с другой обезоруженные разложившимися партийными чиновниками. Рассчитывать можно только на старую гвардию. Устав нашей организации не предусматривает пополнение новыми членами. Таким образом, никакие посторонние люди никогда не смогут навязать нам своих идей. Организация прекратит существование после смерти последнего из нас.

— На какие цели пошли бы эти десять миллионов, если бы вы не ошиблись в имени Геннадия Янаева?

— Мы никогда не посылали ему десять миллионов. Большие средства не должны быть направлены одному человеку. Они должны помочь решить глобальные проблемы. Каждая кухарка может управлять государством, говорили сторонники Ленина и совершали глубочайшую практическую ошибку. Кухарка не может руководить государством, потому что, если она им руководит, она уже не кухарка, а чиновник, а чиновникам нельзя доверять управление государством. Рабочие не могут управлять государством; те из них, кто делегируется на управление, больше не рабочие. Ленин наступил на эти грабли.

Из кармана куртки Лоренцо вынул маленькую коробочку, достал оттуда таблетку. Из другого кармана вынул маленькую бутылку «Виттеля». Проглотил таблетку. Запил «Виттелем». Оставил бутылку на столе.

— Почему деньги были направлены из маленького городка в Бразилии?

По лицу Лоренцо я увидел, что вопрос ему не понравился.

— Потому что так было удобнее.

Теперь у меня остался один вопрос, только один…

Мальвина смотрела на меня и глазами спрашивала, о чем спросить. У нее остался тоже один вопрос.

Мы молчали. Наконец Мальвина решилась:

— Кто решает, куда направить деньги: вы или ваша организация?

— Наша организация невелика, все принципиальные вопросы мы решаем сообща.

И мой последний вопрос:

— На что конкретно будут направлены эти деньги?

— Почему «будут»? Они уже направлены. И уже использованы. Простите…

Он встал, подошел к официанту, о чем-то спросил его. Тот указал рукой в сторону туалетов. Лоренцо, не оборачиваясь, пошел туда.

— Он больше не вернется? — спросила Мальвина.

— Нет.

И через минуту мы увидели его, идущим по улице.

Остановилась серая машина, он живо вскочил в нее. Машина рванула с места.

— Ты заметил номер? — спросила Мальвина.

— Нет… Да и зачем!

На столе оставалась маленькая пустая бутылочка «Виттеля», из которой пил Лоренцо. Еще одна бутылка минеральной воды.

Я взял бутылку. На этикетке было написано карандашом: «Всё».

Всё. Конец связи.

* * *

А потом путь домой: Ницца — Мадрид — Рио— Сан Бартоломеу.

Мы пили кофе в аэропорту Барахас в Мадриде. Мальвина была настроена решительно:

— Гонка за миллионами мне надоела. Дай слово, что теперь мы начнем жить как нормальные предприниматели.

— Мне тоже, по правде говоря, всё это надоело, — согласился я. — Дела с салоном идут прекрасно. Куда больше шансов заработать миллион в салоне, чем гоняться за тенью.

— К тому же, — Мальвина помолчала. — Я должна тебе сказать… По-моему, я беременна.

Часть вторая. Простейшее решение

Чтобы решить задачу, я перепробовал весь аппарат высшей математики, перечитал учебник по теории больших чисел, а потом проснулся как-то утром и решил задачу с помощью таблицы умножения.

Глава седьмая. Наш человек в Сан Бартоломеу

36. Возвращение в лоно церкви

Дон Джованни встретил нас обворожительной улыбкой. Он сразу сообразил, в чем дело:

— По каким-то причинам вы не прошли через таинство церковного брака и теперь хотите возместить упущенное?

— Вы правы, дон Джованни.

— Это мнение вас обоих?

— Обоих, — ответила Мальвина.

Падре хитро улыбнулся:

— Мне почему-то кажется, что один из вас настаивает больше.

— Это я, — ответил я.

— Я так и понял, — падре весело улыбнулся.

— Но мы бы хотели, чтобы наше бракосочетание не привлекло большого внимания, чтобы оно было скромным. Мы не намерены приглашать много народа.

— Я вас понимаю, — закивал падре.

— Мы надеемся на вашу помощь в части, касающейся порядка бракосочетания. Мы в этих вопросах неопытны. Мы не знаем, что нужно…

— Нужно только одно — чтобы вы любили друг друга. А вы, как я заметил, любите друг друга.

— Церковь считает, что интимные отношения без законного их оформления в церкви, — тяжкий грех?

Падре замахал руками:

— Что вы! Церковь не консервативна. И венчание в церкви вовсе не законное оформление отношений, а добровольное принятие обязательств. Раньше говорили, что браки заключаются на небесах. Нет. Все происходит на земле.

— Нам нужны какие-то документы? — спросил я.

— Да. Гражданское свидетельство о браке. К сожалению, с некоторых пор епископат заставляет нас требовать гражданское свидетельство о браке.

Я протянул ему бумагу, которую нам дал Ромеру:

— Эта подойдет?

Он повертел бумагу. Потом улыбнулся:

— Конечно подойдет, но… было бы лучше иметь… Вы ведь еще не граждане Бразилии?

— Нет.

— Вы намерены при получении гражданства менять имя?

— Нет, — ответила Мальвина.

— Я бы вам посоветовал сначала проконсультироваться у адвоката. Хотя это и не обязательно.

Увидев, что Мальвина готова согласиться, я вмешался:

— Вы правы, дон Джованни, мы посоветуемся с адвокатом.

* * *

Через день я разъяснил ситуацию синьоре Исидоре.

— Мы скоро ждем ребенка. И поэтому хотели бы, чтобы наш союз был освящен церковью до его рождения. Но дон Джованни нам сказал, что бразильские документы о бракосочетании…

Синьора Исидора как всегда была невозмутима:

— Да. У нас предпочитают бразильские документы о бракосочетании. Если вы не возражаете, я смогу поменять ваши документы на бразильские.

— Это сложно?

— Нет. Но недешево.

— Внесите все расходы в ваш месячный гонорар.

— Если вы не возражаете, я так и сделаю. Это займет немного времени, максимум две-три недели.

Нам оставалось только поблагодарить любезную синьору и откланяться. Но это оказалось не все. Она спросила:

— Вы уже договаривались с доном Джованни о цене?

— Нет.

— Вы, как я догадываюсь, не привыкли иметь дело с оплатой подобного рода церемоний.

Возражать мы не стали.

— Вы можете доверить это мне, — предложила синьора Исидора.

— Мы бы вам были очень признательны.

— С доном Джованни вы обговорите все детали, но о цене буду договариваться я. Если вы не возражаете.

Нас это устроило.

— Мы бы хотели очень скромную церемонию, — объяснила Мальвина. — Мы не молоды.

— Это понятно, — согласилась синьора Исидора. — Как я поняла, вы не хотите большой огласки.

— Никакой.

— В таком случае вы не будете проводить прием после церемонии?

— Нам бы не хотелось. Но, вероятно, это необходимо.

— Вам будет удобнее объединить две причины для приема: бракосочетание, которое ни для кого из ваших знакомых не останется секретом, и получение бразильского гражданства.

— Это прекрасная идея! — обрадовался я.

На том и порешили.

37. Тревожный звонок

Владелец соседнего с нами салона «Фольксвагена» после долгих колебаний согласился продать нам и салон, и территорию рядом с ним. Собственно говоря, выхода у него не осталось. Работа в салоне была организована из рук вон плохо. Два механика с работой не справлялись. Владельцы «фольксвагенов» предпочитали чинить машины в других мастерских.

— Покупайте, — посоветовал мне мой управляющий.

— Думаете, нам нужно будет брать новых механиков? — спросил я.

— Первое, что надо сделать, — выгнать обоих нынешних, — ответил Эрнесту. — Бухгалтера лучше оставить. Продавцов-дилеров тоже можно не трогать. Обеих приемщиц строго предупредить.

— Оформление не займет много времени, — заверила меня синьора Исидора.

Я согласился, и действительно в скором времени оформление было закончено.

* * *

В понедельник 14 июля в 11 часов ко мне в салон приехала синьора Исидора. В деловом светло-сером костюме, с красной папкой в руках.

Она победно улыбалась:

— Синьор Эуженио, вы теперь хозяин салона «Фольксваген».

— Если бы вы были мужчиной, я предложил бы вам выпить хорошего коньяку. Я привез из Франции бутылку марочного «Реми Мартен».

— От хорошего коньяка я не откажусь.

Я поинтересовался, как идут дела с нашими документами о бракосочетании.

— Надеюсь, через несколько недель все будет решено. К сожалению, я целую неделю была занята, мне пришлось заниматься весьма печальным делом. У меня скончался брат.

Я выразил соболезнование.

— Мы не виделись почти пятнадцать лет. Он жил во Франции, в Виши, но завещал похоронить себя здесь. Точнее, не в Сан Бартоломеу, а в маленьком городке вблизи. Городок называется Муньерес. Я занималась похоронами.

Мы перекинулись еще парой фраз, и синьора Исидора откланялась.

* * *

Звонок раздался вечером, когда мы смотрели телевизор.

— Это Мануэл из Рио.

— Я вас узнал, товарищ Мануэл.

— Товарищ Ромеру хотел бы передать вам кое-какие документы.

Он помолчал, потом добавил:

— Это в отношении партии новых машин.

— Хорошо. Как я могу получить эти документы?

— У вас в городе есть один человек. Он вам их передаст.

— Кто он?

— Это наш друг. Вы можете ему полностью доверять.

— Как мы его найдем?

— Он вас найдет сам.

И повесил трубку.

Я пересказал разговор Мальвине.

— Ты поверил, что речь идет о машинах?

— Не очень.

— А о чем?

— Откуда я знаю!

— Как ты думаешь, что это за человек? — спросила Мальвина.

— Ни малейшего представления.

Мы начали перебирать наших знакомых.

Отгадка пришла через два дня. Позвонила синьора Исидора:

— У меня есть бумаги для вас. Очень важные.

Итак, это синьора Исидора.

— Мне она никогда не нравилась, — призналась Мальвина.

— И мне тоже. А тут еще она сказала, что ее брата похоронят в Муньересе. Опять кладбище в Муньересе. И брат ее жил в Виши.

— Ну и что? — не поняла Мальвина.

— Виши — это город, где производят минеральную воду. Есть такая вода «Виши». А с нас хватит «Боржоми», «Виттеля»», «Эвиана».

— Никакого «Виши»! — напутствовала меня Мальвина.

— Только местная «Миналба».

38. Новые документы

На деле всё оказалось значительно проще.

Синьора Исидора встретила меня хорошей новостью:

— Я получила согласие считать ваш срок пребывания в Бразилии не с момента получения вами разрешения на постоянное проживание, а с момента въезда в страну.

— И что это означает?

— А это означает, что вы можете стать гражданином нашей страны с двадцать второго августа.

— Речь, разумеется, идет о моей супруге тоже? — на всякий случай спросил я.

— Конечно.

— И что мы должны предпринять?

— Я подготовила надлежащие документы. Заполнила их. Вам и вашей супруге остается только их подписать.

Она протянула мне несколько листков бумаги:

— Возьмите их домой. Ознакомьтесь и подпишите вместе с синьорой Мариной.

— Когда я должен вам их вернуть?

— Через два-три дня. Вы можете выбрать любое имя, вы и ваша супруга. Наши законы это разрешают.

— Но мы бы хотели оставить наши имена.

— Я сказала это, потому что люди, приезжая к нам в страну, часто хотят начать новую жизнь и порвать со всем старым. Хорошим и плохим.

Я решил, что настало самое время для перевода разговора в веселые тона.

— Но я думаю, чаще всего люди хотят порвать с плохим.

— Люди бывают разные, — философски заметила синьора Исидора.

Всем своим видом она показывала, что разговор окончен. Окончен так окончен. Может быть, оно и к лучшему.

Никаких дальнейших контактов с Ромеру поддерживать мне не хотелось. Вероятно, именно он добился для нас получения гражданства на несколько месяцев раньше, за это ему спасибо.

Когда я пересказал беседу Мальвине, она осталась довольна:

— Я больше всего боялась новых заданий.

— И я тоже, — признался я. — Эта встреча означает, что с прошлым покончено.

* * *

Через два дня мы принесли Исидоре заполненные документы на натурализацию.

Синьора внимательно просмотрела их и положила к себе в стол.

— Я не забыла про новые документы о бракосочетании. Я не удивился. Я знал, что синьора Исидора ничего не забывает.

— Если вы не заняты, — сказала она, — завтра я заеду за вами в одиннадцать, и мы поедем в бюро регистраций. Там вы получите новые документы о бракосочетании.

Бюро регистраций оказалось маленькой комнатой в здании мэрии. Там нас встретил очень тощий синьор в белой рубашке с огромным синим галстуком. Его совершенно не интересовали наши документы, он вынул уже заполненные бланки и сухо спросил нас, согласны ли мы быть мужем и женой. Мы согласились. Он спросил синьору Исидору, будет ли она свидетелем супруги. Она не возражала. Он спросил ее, кто будет свидетелем со стороны супруга, потом осмотрел комнату и, не найдя никого, кроме нас и Исидоры, обратился ко мне:

— Если вы не против, я буду вашим свидетелем.

Я был не против.

Потом он попросил нас расписаться в двух книгах и без особой торжественности выдал документ.

* * *

Дома мы рассматривали новое удостоверение.

— Такое впечатление, — размышляла вслух Мальвина, — что он зарегистрировал новый брак, не обращая внимания на наши документы. И дату заключения брака поставил сегодняшнюю.

— Это Бразилия! — единственное, что я мог сказать.

— По крайней мере у нас теперь абсолютно подлинные документы.

— Это верно! — радовалась Мальвина. — Теперь я абсолютно законная жена. И ребенок родится в законном браке. Хотя и не через девять месяцев после заключения брака.

И, не дав мне возможности отреагировать, добавила:

— Зато со следующими детьми будет полный порядок.

39. Свадьба

Теперь нужно было договориться с падре. Я зашел в церковь. Дон Джованни только что закончил службу.

— Мы получили бразильские документы о бракосочетании. Теперь мы полностью в вашем распоряжении.

— К сожалению, через три дня я должен уехать в Рио на неделю.

Пришлось выбирать: либо через день, либо через неделю.

Я решил не откладывать дело в долгий ящик. Однако Мальвина колебалась:

— Может быть, лучше через неделю.

Но я настаивал, и падре согласился провести церемонию утром в день своего отлета в Рио.

— Почему ты хотела отложить? — спросил я, когда мы вышли из собора.

— Я еще не решила, в каком платье приду на церемонию. Вроде бы в белом неудобно. Белое — это невинность. О какой невинности может идти речь, если все знают, что я давно замужем! Но на самом деле я выхожу замуж в первый раз.

— И что ты будешь делать?

— Пойду в магазин «Вог». Там мне уже шили платье. Попрошу у них совета.

— Как ты им объяснишь про невинность?

— Они прекрасно знают, что я жду ребенка.

Мне предстояло решить, кого мы пригласим на церемонию в качестве свидетелей. Я позвонил директору музея доктору Роберту Марронту и предложил ему встретиться в кафе «Континентал».

— Мы с Мариной не проходили церковный обряд бракосочетания, — объяснил я. — И теперь хотим наверстать. Послезавтра у нас церемония. Принимая во внимание особенность этой процедуры, мы решили никого не приглашать в церковь. Кроме вас с супругой. Кроме того, мы бы просили вас и вашу супругу быть свидетелями при бракосочетании. Если вы, конечно, не будете против.

— Я вас отлично понимаю, — весело реагировал Роберту. — И открою вам нашу семейную тайну. Мы тоже не проходили обряд в церкви. Так получилось. Вовремя не вышло. А потом…

— Побывав у нас на церемонии, может быть, вы тоже решитесь…

Он захохотал:

— Не уверен! Но спасибо за приглашение. Мы обязательно придем.

Однако Мальвина так и не выбрала платье, и свадьбу пришлось отложить до приезда дона Джованни.

* * *

Через пять дней Мальвина показывала мне платье цвета слоновой кости из египетского хлопка.

— Кружева полагаются только юным невестам. Длинное платье — тоже элемент невинности. У меня платье чуть ниже колен. Никакого сужения на талии и рукава ниже локтей, — рассказывала она мне с полным знанием дела. — Мы решили, что тебе полосатые брюки необязательны.

— Полосатые брюки? — поразился я.

— Именно так. По местным правилам, если мужчина женится немолодым, то он должен демонстрировать свою респектабельность. А здесь полосатые брюки — признак респектабельности.

— А цилиндр мне не нужен? — на всякий случай поинтересовался я.

Но Мальвина была очень сосредоточенной и шуток не понимала.

— Без цилиндра можно обойтись. А мне шляпка нужна. Светло-бежевая. И такого же цвета пояс, бусы и туфли. Туфли почти без каблуков, я и так почти с тебя ростом. Я в последний момент догадалась, что платье должно быть с закрытым воротом. Пришлось переделывать.

— А почему обязательно с закрытым?

— Потому что, если шея открыта, на ней должен висеть крестик, а я лицемерить не хочу.

За день до церемонии возникла еще одна проблема. Супруга Роберту уехала в Порту Аллегре. Нужна была женщина «подруга невесты». Но и тут нас выручила синьора Исидора со своим постоянным «если не будете возражать».

— Я готова быть свидетелем вашей супруги, если вы не будете возражать.

Утром я, в строгом синем костюме, и Мальвина в новом платье сели в машину и вскоре совершенно не замеченными вошли в церковь. Синьора Исидора и доктор Роберту уже были там.

Синьора Исидора привела нас в отдельную, скромно обставленную комнату. Падре ждал нас.

Сама процедура не заняла много времени. Всё как в кино.

«Согласен взять в жены? — Согласен. — Согласна ли стать женой? — Согласна».

Потом говорил падре. Говорил минут десять. Говорил он какие-то серьезные слова, но я его не слушал.

И всё.

Потом синьора Исидора и доктор Роберту поздравили нас. Я хотел пригласить их в ресторан, но Исидора срочно улетала в Бразилиа, а доктор Роберту сказал, что через час у него лекция в музее.

Мальвина задержалась с синьорой Исидорой, а доктор Роберту пошел провожать меня до машины.

— Не могли бы вы прийти ко мне в музей завтра в часа в три? — спросил он меня, когда мы подошли к моей машине.

— Конечно.

— Дело в том, что я вчера получил документы, которые вам просили передать.

— Кто? — удивился я.

— Товарищ Ромеру, — спокойно, по-будничному ответил он.

40. Доктор Марронту

Доктор Роберту Марронту встретил меня у входа в музей. Мы прошли через главный зал, потом по узкой, без перил, лесенке спустились на один этаж и попали в длинный коридор. Слабый свет проникал через круглое окошко сверху и освещал портреты каких-то почтенных персон и сабли на стенах. Мы прошли с десяток шагов, доктор Роберту открыл еле заметную за каменными плитами дверь, и мы оказались в почти пустом зале без окон.

— Заходите. Садитесь.

В зале было прохладно, так прохладно бывает в подвальных залах музеев. Никакой мебели, только письменный стол в глубине и рядом с ним два тяжелых кожаных кресла. Внушительных размеров хрустальная люстра, вероятно, очень древняя, освещала зал. Доктор подошел к старинному камину, занимавшему почти четверть стены напротив письменного стола, и разгреб догоравшие поленья.

— Здесь мрачновато, не правда ли? — скорее констатировал, чем спросил он.

— Но для сбора тайной организации место отличное.

— Вы правы. В семидесятые годы в этом зале проходили заседания Центрального комитета нашей партии.

Я понимающе кивнул.

— Я сказал «нашей», хотя это не совсем точно. Я не член ни Partido Comunista do Brasil, ни тем более Partido Comunista Brasileiro. Но я всегда сочувствовал и помогал Partido Comunista do Brasil. Вы знаете историю наших разногласий?

Я помнил, что в начале шестидесятых Partido Comunista do Brasil откололась от Partido Comunista Brasileiro. Руководство этой партии поддержало маоистов и осудило советский «ревизионизм». У нас в Москве продолжали связи с Partido Comunista Brasileiro, ибо ее руководители полностью поддерживали политику ЦК КПСС, а посему представители этой партии бывали в Москве на партийных мероприятиях. Я помнил имя генсека: Луис Карлос Престос. О том, что делалось в другой партии, я не знал. Но именно этой партии, как я только что услышал, и сочувствовал мой хозяин.

— История показала правильность наших взглядов, — Роберту говорил размеренно, как будто читал лекцию.

— Мы сохранили уважение наших граждан, потому что никогда не заигрывали с капиталистами. Мы вышли из подполья с высоко поднятой головой. На прошлых выборах за нас проголосовали полтора процента избирателей, а это больше миллиона. На следующих выборах мы надеемся делегировать наших людей не только в Палату депутатов, но и в Сенат. В то время как партия Престоса практически перестала существовать. Она утонула вместе с КПСС.

Я внимательно слушал. Директор музея продолжал:

— Теперь люди из партии Престоса устанавливают с нами контакты. Многие из них и раньше понимали, что ни Брежнев, ни Суслов коммунистами не были, просто сели в чужой автобус и ехали, пока не кончился бензин. Мы готовы к сотрудничеству, и по большинству вопросов у нас установилось взаимопонимание. Недавно я был в Рио, беседовал с товарищем Ромеру.

— Вы сказали, что у вас есть какие-то бумаги для меня.

— Верно. Есть. Товарищ Ромеру просил меня вам передать…

Он полез в стол и вынул два паспорта, два советских дипломатических паспорта: мой и мальвинин.

— Товарищ Ромеру сказал, что оставлять их у себя он не имеет права, но вам рекомендовал их уничтожить.

Это вроде верительных грамот. Передавая мне паспорта через директора музея, Ромеру сообщал мне таким образом, что отныне я буду иметь дело с ним. Такое бывает. Я вертел паспорта в руке, не зная, что с ними делать.

— Это все, что товарищ Ромеру просил мне передать?

— Нет. Он рассказал мне, какое задание вы получили от ваших товарищей. Я понимаю ваше неудовольствие, что товарищ Ромеру раскрыл вас, но попытаюсь объяснить, почему он так поступил. Русские коммунисты, которые ушли к нам на залегание, по-прежнему много говорят о коммунизме, о России, о пролетариате, но все это на словах, а на деле они стали настоящими буржуа. Товарищ Ромеру — честный человек. Он настоящий коммунист, хотя и состоял в партии Престоса. Но даже он, лучше меня знавший советских чиновников, удивлен, с какой быстротой, они переделались в буржуа. Может быть, потому что и в брежневской России они уже вели жизнь буржуа.

Он вопросительно посмотрел на меня. Я понял:

— Вы имеете в виду меня тоже?

Он улыбнулся:

— Тем не менее, он рассказал, что вы всерьез занимались выполнением задания, которое возложили на вас ваши товарищи. Но он не знал содержания задания. Теперь ему это известно. И просил меня побеседовать с вами.

— Что вы хотите выяснить?

— Ничего. Почти ничего. Вас послали в этот город для того, чтобы вы узнали, кто направил большие деньги в Россию. С вами встретился ваш товарищ и ввел вас в курс дела. Но он не рассказал вам, на какие цели будут направлены эти деньги. Это так?

Я согласился. Он продолжал:

— Деньги предназначались для финансирования работ одной лаборатории в СССР. Вы слышали об этом?

— Нет.

— Ваши товарищи хотели бы, чтобы эти деньги пошли не в лабораторию, а им. Они нас убедили, что деньги на финансирование работ лаборатории посылать нельзя, ибо она разрабатывает нечто ужасное, представляющее угрозу для всего человечества.

— Вы убеждены, что такая лаборатория действительно существует?

— Нам стало известно, что она существовала в России. Сейчас переведена куда-то, по некоторым данным, в Англию.

— А разработки лаборатории и вправду так страшны?

— Мои друзья — не специалисты, им трудно оценить реальную опасность, исходящую из лаборатории.

Я задумался:

— Вообще-то… Я бы хотел услышать это от моих коллег.

— Если вы их сможете найти.

— Тем не менее, подчиняюсь я только им.

— Но они отошли от политики и живут в свое удовольствие.

— Я тоже отошел от политики и живу в свое удовольствие.

— Мы это знаем. Поэтому меня просили сообщить вам, что, если вы найдете эти деньги, мы не будем возражать, если вы оставите их себе целиком и полностью. Для нас важно, чтобы деньги не дошли до лаборатории.

— А если я уже отыскал человека, посылавшего деньги?

— Вы не ведете себя как счастливчик, нашедший десять миллионов. Поэтому товарищ Ромеру и я, мы просим вас продолжать искать этого человека. Он не должен перевести деньги лаборатории. Вы можете сделать с ним все, что хотите. Вы вправе забрать у него все деньги, но помешайте ему перевести деньги лаборатории.

Верить или нет? Скорее всего, верить. Потому что никакой личной выгоды эти люди не ищут. Я знал латиноамериканских коммунистов: они бескорыстны и наивны, абсолютно убеждены в своей правоте, никогда не выдадут товарища. А впрочем, Ромеру меня и не выдал. Если бы директор музея не сказал, что он из другой партии, я бы не догадался, что меня передали другим людям.

— Я вас должен огорчить. Этого человека я нашел. И денег не получил. У него их уже не было. Он отправил все деньги по назначению.

— Это правда?

— Да.

— Слово коммуниста? Хотя для вас теперь это слово потеряло значение.

— Я вам даю слово.

— Вы сумеете снова отыскать этого человека?

— Нет. Очень жаль, что меня заблаговременно не предупредили о том, куда он может перевести деньги.

— Таким образом, вы теперь не в силах помешать этим людям?

— Нет.

— Это плохо. Тогда всё.

Он встал, давая понять, что разговор закончен. Я тоже встал:

— Я вам буду признателен, если вы поможете мне сжечь эти документы.

Мы подошли к камину, и через несколько минут от паспортов остался пепел.

— У меня к вам еще вопрос, товарищ Марронту. Как можно найти людей, связанных с лабораторией?

Он улыбнулся:

— Мы в вас не ошиблись. Товарищ Ромеру сказал мне, что вы порядочный человек и захотите найти этих людей. К сожалению, помочь вам мы не можем. Мы знаем только, что человек, который координирует связи руководителей этой лаборатории с финансовыми кругами, — бывший чиновник высокого уровня Центрального Комитета.

— Как его имя? Как его найти?

— Фамилии мы не знаем. Зовут его Марат. Как его найти, нам тоже неизвестно.

Марат! Кузякин!

— Я сделаю все, что смогу, товарищ Марронту.

Он поблагодарил меня и повел к выходу. У самого выхода остановился и вынул из кармана записку:

— Товарищ Ромеру просил передать вам, что вашу спутницу, теперь жену, зовут, — он прочел: — Марина Волкова.

— Спасибо, я это знаю. Но все равно спасибо.

— И еще. Товарищ Ромеру просил предупредить вас, чтобы вы были с ней осторожны.

— Почему?

— Я не знаю. Он сказал, что она специально подготовлена.

— Для чего?

— Это всё, что я знаю. Скажите, а действительно Волкова по-русски «filha do lobo»?

— Да.

Да. Волкова — это «filha do lobo», «дочь волка».

Глава восьмая. Снова Кузякин

41. Путь в Канаду

Я подробно пересказал Мальвине разговор с доктором. О том, что Ромеру назвал ее специально подготовленной, решил умолчать.

— И еще он сказал, что тебя зовут Марина и твоя фамилия Волкова.

— Была Волкова, стала Сокраменту. И чуть было не стала Мариной Бойко.

— Бойко? — удивился я.

— Я тебе рассказывала, что мой начальник собирался выдать меня замуж за своего племянника. А фамилия племянника Бойко. Так я чуть не стала Мариной Бойко.

— По-моему, Марина Сокраменту лучше.

— Я тоже так думаю.

— Ты уже привык, что ты не Лонов?

— Привык.

— И я привыкла.

— Правильно я сделал, что сжег паспорта?

— Правильно. Теперь мы другие люди.

— Что касается этой лаборатории… — рассуждал я, — Лоренцо перевел деньги какой-то ужасной лаборатории…

— До которой нам нет дела, — поставила все точки над «i» Мальвина.

— До которой нам нет дела, — признал я правоту моей супруги.

Придя к соглашению, мы несколько раз, вспоминая беседу с доктором, убеждали себя, что до этой ужасной лаборатории нам нет дела. Но то ли от того, что неделями не случалось ничего, что могло бы оторвать нас от скучных повседневных дел, то ли от заведенной внутри нас пружинки, заставившей объехать полмира, с каждым разом это «до которой нам нет дела» становилась все менее категоричным. И однажды я изрек:

— А что, Марина Витальевна, не позвонить ли мне Марату? Во время последней нашей встречи он дал мне свой телефон и наказал: «Где окажешься, оттуда позвони».

Возражения я не встретил.

* * *

В Москве уже было десять утра. Два гудка и женский голос:

— Я вас слушаю.

— Я хотел бы поговорить с Маратом.

— Его нет дома.

— А когда он вернется?

— Это зависит от судей.

Я обалдел:

— Он сидит?

— Да.

— Давно?

— Уже с полгода.

— Когда будет суд?

— Не знаю.

— В чем его обвиняют?

— Кто вы такой?

— Я его друг Евгений. Работал с ним в Алжире. Моя фамилия Лонов.

— А что вас интересует?

— В чем его обвиняют?

— Провоз наркотиков.

— Он Бутырках или в Лефортово?

— Он вообще не в Москве.

— А где?

— В Канаде.

— А точнее?

— В Монреале.

— Я скоро буду в Монреале, — придумал я сходу. — Попытаюсь с ним встретиться. Что ему передать?

— Передайте, что квартира его в порядке. Я за ней слежу. Жена его в Сочи. Не звонит.

— А вы кто такая?

— Теща. Скажите ему, что жена у него стерва. А за квартиру пусть не беспокоится.

— Передам.

— Не вешайте трубку. Может быть, вам понадобится… Он сбрил бороду. Вдруг вас поведут на свидание с ним, а вы его не узнаете.

Я поблагодарил верную тещу и повесил трубку.

— Теперь в Монреаль? — спросила догадливая Мальвина.

— В Монреаль. У меня там есть один знакомый. Он нам поможет.

* * *

Знакомого звали Жан-Люк. Служил он инженером на электронном предприятии. Каждый год я приезжал в Монреаль для встреч ним. Официально я летал на кинофестиваль в составе советской делегации, где значился специалистом по электронному обеспечению мультфильмов, в чем совершенно не разбирался. Фирма Жан-Люка ко всему прочему консультировала производство мультфильмов, и мои встречи с ним объяснялись вовсе не обменом опытом с целью улучшить и без того отличное качество мультфильмов, а закупкой оборудования его фирмы через третьи страны.

— Ты куда делся? Тебя не было уже на двух фестивалях, — разорвал трубку голосище Жан-Люка.

— Сам знаешь, какие дела у нас в стране.

— Где ты разместился?

— В «Виктории».

— Значит, не обеднел.

— Нет. И я не один. Я с женой.

— Наконец-то! Чем могу помочь? Или просто встретимся, поболтаем?

— Встретимся, поболтаем — это обязательно. А вот если поможешь, буду благодарен. У вас в Монреале в одной из тюрем сидит мой хороший знакомый. Точнее, не сидит, а ждет суда. Как мне связаться с его адвокатом?

— Имя?

— Кузякин. Марат.

— Понял. Как узнаю, позвоню. А сегодня вечером идите на концерт Реда Стюарта. Ты мне как-то говорил, что любишь его.

Я этого не говорил. Но отказываться было нельзя. Я изобразил радость:

— Он в Монреале!

42. Адвокат

Жан-Люк позвонил утром:

— Записывай телефон. Адвокат метр Пьер Вайанкур, улица де ля Барр в Лонгёе. Знаешь, где это?

Я знал. В Монреале есть районы, где лучше по-английски не говорить. Лонгёй именно такой. Англоязычные канадцы зовут его «лингвистический гулаг» и без особой нужды предпочитают туда не ездить.

Я набрал номер. Скучный женский голос ответил:

— Адвокатская контора метра Вайанкура.

— Я бы хотел поговорить с мэтром.

— По какому вопросу?

— В отношении дела месье Кузякина.

Через полминуты поднял трубку мэтр.

— Я бразильский предприниматель Эуженио Сокраменту. Я хотел бы побеседовать с вами о господине Кузякине. Я его друг.

— Сегодня после обеда вам удобно?

Мне было удобно.

* * *

Мы вышли из вагона метро, двинулись по бесконечным подземным переходам и, так и не выйдя на улицу, оказались перед конторой метра Вайанкура.

Нас усадили в холле с кожаной мебелью. Квебек — не Бразилия, кофе не предложили.

В холл влетел мэтр, мужиковатый толстячок в больших очках.

— Что вас интересует?

Меня интересовало, какие обвинения выдвинуты против месье Кузякина.

— Создание фирмы, деятельность которой не отвечает характеристикам, данным при запросе на ее создание.

Я удивился:

— Мне сказали, что у него проблемы с наркотиками.

— Что вы! Что вы! — замахал руками мэтр. — Только создание фирмы. Но обвинения, поверьте мне, очень серьезны.

Я объяснил ему, что хотел бы встретиться с месье Кузякиным, а если это невозможно, передать ему несколько вопросов.

— Вчера суд решил выпустить месье Кузякина под залог. Сегодня вечером он будет выпущен под подписку о невыезде, и завтра вы сможете с ним встретиться.

Мэтр начал расспрашивать меня о моей фирме. Я охотно отвечал.

— Могли бы вы засвидетельствовать деловую порядочность месье Кузякина? — спросил он.

— О да, конечно. Мы долго работали с ним вместе.

— Подождите минутку.

Через пять минут он принес типовой бланк, где было написано, что я знаю господина Кузякина по деловым контактам, готов поручиться за его порядочность и честность. Я охотно расписался.

— Могли бы вы подтвердить ваши слова участием в залоге? Оно может быть символическим. Важны не деньги, а именно участие.

Я вспомнил, как Кузякин дал мне пачку сотенных бумаг.

— Конечно. Я внесу пятьсот долларов.

— Прямо сейчас? — удивился мэтр и посмотрел на Мальвину. Но Марина Витальевна оставалась непроницаемой, как сфинкс.

— Прямо сейчас. На чье имя?

— На мое.

Я вынул чековую книжку и выписал чек на имя мэтра Вайанкура.

— В какое время я смогу увидеть месье Кузякина завтра?

— Мы сняли для него квартиру в этом доме. Номер семьсот пять. Я бы порекомендовал вам прийти после обеда.

— Я хотел бы видеть месье Кузякина, — заявил я на следующий день по интерфону.

— Женька, Женька! Заходи.

И через полминуты нам открыл дверь улыбающийся похудевший Кузякин.

43. Кузякин

— Женька! Как я рад тебя видеть! Не изменился. И всегда с хорошенькими женщинами.

— Осторожней, Марат. Это моя жена Марина.

— Поздравления, мадам. Признаюсь, видел Женьку с красивыми женщинами и удивлялся, почему ничего серьезного. А теперь понял: он искал самую лучшую и нашел.

Он кинулся на кухню и вернулся с бутылкой «Veuve Clicquot Ponsardin».

Ловко открыл бутылку:

— За тебя, Женька. За вас, Марина.

Мы выпили.

— Молодец, Женька. Марина, вы нашли самого лучшего человека в мире, а я в людях разбираюсь.

Он внимательно посмотрел на Мальвину:

— У меня такое впечатление, что я где-то вас видел. Это нормально. Когда смотришь на красивую женщину, всегда кажется, что где-то ее видел.

Я налил бокалы:

— Марат, за тебя. За то, чтобы ты выкрутился из этой истории.

— За это стоит выпить. История поганая.

Мы снова выпили.

— Спасибо тебе за залог. Но не бойся, я не убегу.

— Ну, а если убежишь, о залоге я жалеть не буду.

— Не убегу, Жень! Отсюда рвануть можно только в Штаты. А там… Знаешь, скрываться от ФБР — худшее, что можно пожелать.

— Как твои дела?

— Ты знаешь, что стало со Скакуновым?

Скакунов заведовал в ЦК хозяйственными вопросами.

— Нет.

— Он выбросился с восьмого этажа. А с Борисовым?

Борисов ведал в ЦК финансовыми вопросами.

— Тоже выбросился из окна. С седьмого этажа. Так я думаю, лучше отсидеть здесь пару лет. Очень мне не нравятся полеты из окна. Помнишь, с кем я был в Монпелье?

— Помню.

— Все сидят. Все! И крепко.

— И дамы?

— И дамы. Одной повезло, сидит в Голландии, почти курорт. Зато другая — в Таиланде, ад. Разбросало их всех. А я, как видишь, в Канаде. И еще могу отделаться условным.

— И усатый сидит?

— В Милане. Его месяц мурыжили на допросах — молчал. Допрашивали с пристрастием — итальянцы это умеют, у них это то ли от Цезаря, то ли от Муссолини, — молчал. А потом взяли да и отрезали ему усы. Так он с горя всех выдал, сразу.

— Тебе деньги нужны?

— Временно нужны.

Я вынул чековую книжку и написал чек на тысячу долларов.

— Имя получателя впишешь сам.

Кузякин положил чек в секретер. Вернулся. Налил бокалы:

— За дружбу. Что бы мы делали, если бы не было друзей! Ты теперь где? Мой адвокат сказал, ты заправляешь конторой в Бразилии.

— Верно.

— Отличная страна Бразилия. Но жарко. Я стал плохо переносить жару. От старости, наверное.

— Я к тебе по делу.

Мы уселись на диван.

— Что произошло с тем порошком, который ты называл «фельдмаршал»?

— Я передал его своему начальству. Но поскольку ты заинтересовался им, я тебе расскажу всё, что знаю. А знаю немного. Я в этом деле был простым исполнителем. Кто-то достал небольшую партию этого порошка.

— Когда?

— Думаю, в начале девяносто первого. Тогда стали интересоваться наркотиками, и Павлов убедил Горбачева заработать на отмывании наркоденег. Этот образец передали одной нашей секретной лаборатории. Они изучили, как он влияет на организм человека. Остались очень довольны. Прекрасный наркотик. Но количества вещества, которое было в их распоряжении, оказалось недостаточно, чтобы научиться его синтезировать. Понадобилось большее. Меня подключили только для доставки его из Намибии в Женеву.

— Почему этим занимался партийный аппарат, а не мы?

— Тогда уже аппарат готовил себе отступление. Кроме того, владелец порошка жил в Намибии, а с Нуй-омой имели контакты только мы и военные. Поэтому решили сами.

— И поручили Пичугину.

— Это был прокол. Кто мог знать! Но кандидатура казалась подходящей. В Намибию он летал. Вот и попросили его перевезти товар в бюсте Гоголя.

— Не Гоголя. Это была статуэтка фельдмаршала Мольтке.

Кузякин обалдел:

— Вот как! А мой шеф мне наболтал про Гоголя. Но ты видел эту статуэтку и говорил, что это Николай Васильевич.

— Да кто по статуэтке из дерева, изготовленной африканским умельцем, сможет отличить Гоголя от фельдмаршала?

— Согласен.

— А почему в Женеву?

— Финансировал работу этой лаборатории банк…

— «Люмме и Корпкс», — подсказал я.

— Верно.

— И лично месье Моска.

— И здесь в точку.

— Что дальше?

— А дальше ты знаешь. Пичугин отдал наркотик левакам. Те передрались из-за него. Потом продали каким-то арабам. Пришлось подключить Моску и банк. Те перекупили небольшую порцию.

Так вот куда пошли деньги, которые я передал Арафату! А я удивлялся, почему положили деньги не прямо в банк, как обычно, а через Арафата.

— И дальше?

— Все. Моя роль закончилась.

— Кто этим делом у вас занимался?

Я ожидал, что он назовет Скакунова или Борисова, тех, которые выпрыгнули из окна.

— Скакунов. Он занимался этим лично. Это всё.

— Но у тебя должны быть свои соображения.

— Есть. Во первых, у нас наркотик назвали «Мефистофель». Поэтому ищи не «фельдмаршала», а «Мефистофеля». А во-вторых… В ЦК секретными лабораториями ведал небольшой сектор.

Он замолчал, потом посмотрел на Мальвину и улыбнулся:

— Я вспомнил, где вас видел. В секторе у Артура. Вы мне делали копии.

— Это верно, — согласилась Мальвина. — Но я вас не узнала.

— Я был с бородой.

— Да.

— Вот с Янаева и нужно начинать.

— С Янаева? — я не понял.

— Да. С Артура Янаева.

Я вопросительно посмотрел на Мальвину. Она поняла. Этот взгляд означает: «Почему ты мне не говорила, что фамилия твоего начальника — Янаев?», и поспешила объяснить:

— Он не родственник вице-президенту.

— Не родственник, — подтвердил Кузякин. — Я бы знал. Однофамилец.

Я вспомнил: у меня в студенческой группе тоже был Янаев, такой умный тихоня то ли из Омска, то ли из Томска.

— Надо начинать с Артура, — повторил Кузякин.

— Как?

— Насколько я знаю Артура, из него никакими пытками ничего не вытащишь. Вот Мариночка подтвердит.

— У меня еще к тебе вопрос. Я знаю, что в адрес лаборатории, которая синтезировала наркотик, кто-то направил огромные деньги…

— Кто?

— Неизвестно. Но направили. Кто бы это мог быть?

— «Мефистофель» — это огромные суммы, и многие хотели бы поучаствовать в его производстве.

— Могли они использовать Артура Янаева как посредника?

— В каком смысле?

— Передать через него деньги.

— Нет. Это не тот человек, Женя. Не тот. Он трусоват. И потом… Зачем он нужен? Он — вне цепочки.

— Где мне искать эту лабораторию? Она по-прежнему в Москве?

— Почти уверен, что нет. Скорее всего, они в Лондоне. Понимаешь… я краем уха слышал, что для производства «Мефистофеля» нужен какой-то компонент, который можно достать только в Лондоне. Так ты осел в Бразилии?

— В Бразилии.

— Хочешь совет?

— Хочу.

— Учи португальский.

— Мы учим, — за меня ответила Мальвина.

— Прекрасно, Мариночка. И когда выучите настолько, что сможете разговаривать друг с другом по-португальски, забудьте русский, перестаньте читать русские журналы и книги. Забудьте про Россию. И тогда будете жить счастливо.

44. Граждане Бразилии

Вернувшись в Сан Бартоломеу, мы начали строить догадки. Подсказка у нас была. «Надо начинать с Артура», сказал Кузякин.

— Что курировал твой Артур? — спросил я Мальвину.

— Секретные заводы, секретные лаборатории.

— И ту лабораторию, где работал его племянник?

— Конечно.

— А не та ли это лаборатория, о которой говорил Кузякин?

— Я уже об этом подумала.

— Ты говорила, что этот племянник все время находился в Лондоне.

— Я и об этом подумала.

— Давай примем за аксиому, что племянник работал в этой лаборатории. Причем явно занимал там важное место, иначе его бы не командировали в Англию. Лаборатория вот-вот должна была синтезировать «Мефистофель», и тогда деньги должны были потечь рекой. Поэтому Артур Никитич, который хорошо к тебе относился, начал сватать тебя за этого Бойко. Ты можешь позвонить Артуру Никитичу?

— Нет. Ни при каких обстоятельствах.

— Тогда надо искать Бойко.

— Как?

— Если он ученый, то должен публиковать свои работы в научных журналах. Есть библиотеки, где публикуют данные о работах, изданных в научных журналах.

— Можно найти такую библиотеку в Бразилии?

— Можно. Но в бразильских библиотеках сообщения о многих работах могут отсутствовать. Нам нужна библиотека, где собраны сообщения обо всех работах.

— Такая существует?

— Существует. Библиотека Конгресса в Вашингтоне. Это самая крупная библиотека в мире.

— Мы сможем слетать туда на пару дней. Заодно посмотрим на Белый дом.

Мы задумались: а в самом деле, не слетать ли нам в Вашингтон? Но потом решили, что лететь с липовыми паспортами в город, где расположено самое влиятельное агентство в мире, рискованно.

— Лучше всего полетим в Вашингтон после того, как получим бразильские паспорта.

Мальвина согласилась:

— Подождем пару месяцев.

* * *

Ждать пришлось полтора месяца.

Сначала синьора Исидора отвела нас в мэрию, где сам мэр вручил нам «Сертификаты о натурализации». В документе удостоверялось, что мы натурализованы, и какой-то чин своей подписью подтверждал, что человек, имя которого указано выше и фотография которого расположена выше, — гражданин Федеративной Республики Бразилия, то есть полноправный резидент этой страны. Для недогадавшихся по фотоснимку, кто какого пола, около каждой фотографии было написано masculino или feminino: у меня — masculino, у Мальвины — feminino.

Мы разглядывали документы.

— Интересно, — шепнула мне Мальвина, — номер твоего документа оканчивается на шестьдесят восемь, а мой на шестьдесят шесть. Что бы это означало?

— То, что тебя приняли раньше, а следовательно, ты более значительная фигура, и то, что между нами затесался незнакомец.

Потом мэр зачитал присягу, мы поклялись, что будем верными и законопослушными гражданами.

— Присягу о том, что я буду законопослушной гражданкой Союза, я не давала, — шепнула мне Мальвина.

— И видишь, что получилось!

Мэр произнес речь. Говорил он долго, понимал я не все, но по его благодушной улыбке чувствовал, что никаких гадостей он не говорит.

Потом мы поехали в контору синьоры Исидоры, где заполнили запрос на паспорта.

Мы ожидали, что синьора Исидора пригласит нас, чтобы вручить их, и очень удивились, когда, получив по почте небольшой конверт, обнаружили в нем наши паспорта.

— Пора идти в турагентство покупать билеты в Вашингтон, — сказала Мальвина.

Глава девятая. Вашингтон

45. Библиотека Конгресса

После яркого шумного аэропорта «Галеао» в Рио главный аэропорт США «Даллас» в Вашингтоне показался убогим. Две кабинки паспортного контроля с неулыбчивыми дядями, нудно проверявшими паспорта, долгое ожидание багажа и допотопная резиновая дверь при выходе.

Автобуса, который должен был отвезти к офису проката автомашин, мы ждали минут десять. Служащая бюро проката, молодая китаянка, предложила нам «кадиллак катера». Я напомнил, что мы заказывали «мерседес», но она объяснила, что европейских машин у них не бывает.

— Ничего, надо попробовать американский комфорт. А то все «мерседес»… — успокаивала меня Мальвина, садясь в американскую машину.

Мы выехали на автостраду и сразу уткнулись в будку для оплаты проезда: автострада оказалась платной. Естественно, тридцати центов у нас не оказалось, и надо было менять стодолларовую купюру. Клерк из будки, к которой мы подъехали, сказал, что он может поменять только двадцатидолларовые купюры, и попросил нас подождать, а сам, не торопясь, отправился в другую будку, где и обменял наши сто долларов на двадцатидолларовые бумажки. Потом вернулся и просунул нам четыре двадцатидолларовых бумажки, десятку, купюру в пять долларов, четыре доллара и мелочь.

Я подумал, что свои тридцать центов он уже забрал, и нажал на педаль. Оказалось, нет.

— Вы еще не оплатили проезд, сэр.

Я отсчитал из мелочи тридцать центов и протянул ему. Он взял, улыбнулся и посоветовал ехать осторожней. Потом открыл шлагбаум, и мы проскочили.

— Мы собрали очередь из машин десяти, но никто не гудел, — удивилась Мальвина. — В Бразилии был бы такой шум!

— Это не Бразилия, — авторитетно пояснил я. — Это Соединенные Штаты Америки. Здесь не торопятся.

Потом мы минут десять искали отель «Ритц-Карлтон». Мы выбрали его потому, что до него можно добраться из аэропорта, не заезжая в город. Мы были наслышаны о дорожном движении в Вашингтоне и ехать на машине в центр города не решались. Мы три раза объехали торговый центр, пока наконец не нашли стрелку, указывающую на въезд в отель.

Портье в гостинице выдал нам электронные ключи. Несмотря на пять звездочек и репутацию одного из самых роскошных отелей американской столицы, номер был вполне ординарный, правда, кровать настолько широкая, что на ней можно было разместить столик для пинг-понга.

— Итак, первое впечатление, — констатировала Мальвина, — надо делать всё медленно, обстоятельно.

Утром нас ожидал сюрприз. Наша почти новая «катера» не заводилась. Я отправился к портье. Он с невозмутимым видом позвонил в сервис «Кадиллака». Люди прибыли через пять минут.

Починили машину быстро. Оказалось, что электрическая система работает так, что, если перегорает одна лампочка, вырубается всё, и завести машину нельзя. Веселый механик вставил новую лампочку и уехал.

— В путь! — воскликнула Мальвина, и мы поехали.

Как добраться до Библиотеки Конгресса я знал: сначала до ближайшей станции метро.

За десять минут мы доехали до станции метро «Вена» и почти полчаса искали место для парковки. Сначала мы заехали на какой-то паркинг, откуда не было выезда. То есть выезд был, но с опущенным шлагбаумом, и чтобы он поднялся, нужен был пропуск, которого у нас, естественно, не было. Пришлось перескакивать через газон и помять пару кустов.

Спустя сорок минут мы подходили к массивному зданию Библиотеки Конгресса.

* * *

Мы вошли в зал и, не заполнив ни одной бумажки, что было расценено нами как проявление настоящей демократии, были допущены к центральной картотеке.

В большом центральном зале, на удивление, народа оказалось немного: не больше половины зала.

— С чего начнем? — спросила Мальвина.

— Будем искать одиннадцать фамилий.

— Одиннадцать?!

— Одиннадцать.

И я написал на листе:

Boiko, Bojko, Boico, Bojko, Boicho, Boiquo, Boyko, Boyco. Boycho, Boicau, Boycau.

— Беру первую, — сказала Мальвина.

— А я вторую.

И мы начали искать.

Никогда не думал, что на свете так много Бойко и что живут они в разных странах, и в Австралии и в столь экзотичных, как Таиланд. И не просто живут, а еще что-то пишут.

— Посмотри, — позвала меня Мальвина, — в Голландии какой-то Бойко написал работу, где есть химические термины.

Запросили реферат.

Ждали полчаса.

Можно было не знать фламандского, чтобы понять: к химии работа голландского Бойко никакого отношения не имеет.

Пообедав в огромном ресторане около Белого Дома, мы принялись за дальнейшие поиски.

Экзотические фамилии проскочили быстро. Бойко не было.

— Есть ли картотека на русском языке? — спросил я служащую.

— Вам нужно подняться на шестой этаж.

Бойко на русском языке поищем завтра.

* * *

А на утро повторилась та же история с «кадиллаком». Так же не завелся, так же быстро приехали механики и так же быстро починили.

Картотеку на кириллице мы нашли не сразу Надо было подняться на восьмой этаж, пройти по коридору, а потом спуститься на два этажа.

Бойко на русском представлен был широко. Геолог. Популяризатор Толстого. И ни одного химика.

Вечером мы спустились в торговый центр «Галерея», один из лучших в американской столице. В маленьком и далеко не уютном кафе около шикарного «Сакс Фифт авеню» заказали по чашке экспрессо, кстати, неплохого.

— Что будем делать дальше? — спросила Мальвина.

— Давай посмотрим на Янаева. Чем черт не шутит. Может быть, твой Артур Никитич где-нибудь засветился.

На том и порешили.

* * *

Утром мы, естественно, ожидали очередной подлости со стороны машины, но на этот раз она завелась с полуоборота. Я в этом усмотрел хорошее предзнаменование.

И точно. Стоило мне открыть общую картотеку на Yanaiev, как мы сразу попали на М. Yanaiev и работы, явно связанные с химией.

— М. Янаев. Это что-то совсем новое. Может быть, это сын твоего Никитича или какой другой родственник.

Мы запросили рефераты.

Нас прежде всего интересовали инициалы. В первых трех работах была указана только первая буква и наконец находка:

Marat Nikitovich Yanaiev.

— Похоже, это брат моего шефа, — осторожно предположила Мальвина.

— Скорее всего. Папа у них был, судя по всему, революционер-романтик. Одного сына назвал Артур, а другого Марат.

Мальвина не поняла, пришлось объяснять, что Артур — герой романа Войнич «Овод», очень идейный революционер.

— Ты знала, что у Артура есть брат?

— Нет.

— Итак, мы теперь в курсе, что Марат Никитич Янаев — ученый, публикующий работы в иностранных журналах, может быть, даже директор института. Догадываемся, что его любимый племянник Бойко — ведущий специалист этого института, такое бывает. Твой шеф, который знал твоего отца и который к тебе хорошо относился, решил пристроить тебя в свою семейку. Они ждут большую сумму. Однако из-за ошибки с именем деньги не приходят, и тебя выдают за первого попавшегося. Но теперь мы знаем, что они поторопились и деньги все-таки дошли до Марата.

Мы просмотрели еще насколько рефератов. В связи с полным незнанием химии содержание работ понять мы не могли и отправились в гостиницу.

— Ты обратила внимание, — спросил я Мальвину за ужином, — большинство работ Янаева издано в Лондоне. И Бойко тоже работал в Лондоне. Интересно, над чем они работают. Уж не над тем ли, что так беспокоит моих бразильских друзей?!

— Похоже.

— Давай завтра еще раз просмотрим русскую картотеку.

На следующий день мы внимательно просмотрели русскую картотеку. Но там был только Геннадий Янаев.

* * *

После ужина мы сидели в холле гостиницы, пили кофе.

— Янаев может и не работать в Лондоне, — предположил я. — Он мог посылать работы в лондонские научные журналы откуда угодно.

— Но я знаю, что Бойко уезжал в Лондон.

— В Вашингтоне мы ничего больше не узнаем. Завтра погуляем по городу. Нельзя быть в Вашингтоне и не посмотреть на Белый дом. Согласна?

— Согласна.

— О que um encontro inesperado!

Я поднял глаза. Передо мной стояла синьора Исидора.

— О que um encontro inesperado! (Какая неожиданная встреча!) — повторила она.

46. Синьора Исидора

Обычный в таких случаях вопрос: «какими судьбами?». Мы приехали в Вашингтон, чтобы познакомиться с этим замечательным городом, а синьора Исидора по делам. В чем я и не сомневался.

Я пожаловался на «кадиллак», синьора Исидора — на дороговизну в отеле.

— Но это замечательный город, — восхищалась синьора Исидора. — Здесь есть всё. Даже бразильский ресторан.

Я выразил удивление, что было истолковано как интерес к ресторану.

— Я не скажу, что это совсем особенный ресторан. Но все-таки уголок Бразилии. Вы теперь бразильцы.

— Бразильцы, — дружно ответили мы.

— Уже привыкли к нашей кухне?

— Привыкли, — ответила Мальвина. — Хотя нашей она пока не стала.

— Я вас туда приглашаю. Завтра. Завтра вечером вы свободны?

Мы с удовольствием приняли приглашение. А про себя я отметил, что в Бразилии в ресторан она нас не приглашала ни разу.

— Ресторан называется «Тукано». Он находится в Винчестере.

— Далековато, — рассмеялся я. Я прекрасно понимал, что речь идет о каком-нибудь городе вблизи Вашингтона, которому дали имя его английского собрата, но сделал вид, что не догадался.

Синьора Исидора пояснила:

— Это маленький город, недалеко отсюда. Вы выедете из отеля на седьмую дорогу и поедете прямо, никуда не сворачивая, сколько миль, не знаю, но примерно час езды.

Она поискала в сумочке и вытащила бизнес-карточку ресторана.

— Ресторан «Тукано». Адрес: Винчестер, 12, South Braddock. Это самый центр города. Я вас буду ждать в семь. Вы отсюда можете выезжать в шесть, хотя… — она засмеялась. — Рекомендую положить еще полчаса на «кадиллак».

Мы мило поболтали еще минут пять и разошлись.

* * *

— Как это понимать? — спросила Мальвина по дороге в номер.

— А то, что мы провалились.

Глядя на погрустневшую Мальвину, я хотел ее успокоить, но она меня опередила:

— Рано или поздно это должно было произойти. И что теперь?

— Надо выяснить, что случилось. Почему срочно прилетела Исидора. Пока мы летали по Европам, они не реагировали. Что произошло за последние дни?

— Мы заинтересовались Янаевым.

— А это означает, что Янаев занимается чем-то очень серьезным. Таким серьезным, что мы теперь будем иметь дело с очень серьезными людьми.

Мы остановились около номера.

— Давай поговорим в коридоре, — предложила Мальвина.

— Нет. Мы пойдем в номер. И будем говорить о том, что удивлены появлением Исидоры и очень рады, что нам удастся пообедать в бразильском ресторане. И всё.

* * *

На следующий день мы погуляли по Вашингтону, удивились простоте зданий, где решаются мировые проблемы, пообедали в ресторане около Белого дома и вернулись в отель.

В полшестого мы сели в «кадиллак», который завелся в одного оборота.

Сначала я ехал, действительно не сворачивая. Но когда мы пересекли межштатную дорогу и въехали в Винчестер, сразу начались проблемы. Разобраться в улицах с односторонним движением было нелегко. Два раза я попадал на улицу, которая уводила меня далеко назад, свернуть оказалось нельзя. Потом как-то случайно попал на искомую Braddock. Мальвина начала выискивать номера домов, но я ее остановил:

— В Штатах есть занятная привычка не писать номера домов. Ищи ресторан.

Мы не заметили, как South Braddock (Южная Бреддок) перешла в North Braddock (Северная Бреддок). Недолго повертевшись по соседним улицам, снова выскочили на South Braddock.

— Смотри.

И Мальвина указала на скромную вывеску: «Tucano’s».

— Мы приехали на десять минут раньше, — посмотрела на часы Мальвина. — Придется подождать.

Ждать не пришлось. Войдя в ресторан, мы увидели Исидору, рядом с которой за столиком сидел человек в синей куртке. Я сразу понял, кто он такой.

Мы поздоровались с синьорой.

— А это мой знакомый, — сказала она по-английски, показывая на человека в куртке. — Он американец и живет в Вашингтоне.

— Билл, — представился он.

47. Билл

— Вы первый раз в Винчестере? — спросил американец.

— Первый.

— Здесь, за углом, на Корк стрит есть небольшой ресторан. Там готовят самые лучшие в Штатах свиные ребрышки. Поверьте мне, самые лучшие.

— К сожалению, послезавтра мы должны улетать, — вступила в разговор Мальвина.

— У вас уже заказаны билеты? — поинтересовалась Исидора.

Я подтвердил.

Мальвина вертела меню.

— Мы находимся в маленьком уголке Бразилии, — сказал я, — и поэтому я и моя супруга просим синьору Исидору помочь нам в заказе.

— С удовольствием, — расплылась в улыбке синьора.

— Я к вам присоединяюсь, — сказал Билл, — тем более, что названия всех блюд по-португальски.

Еще до нашего прихода они заказали коктейль, который американцы называют «dry martini» и который никакого отношения к итальянскому «мартини» не имеет: кубики льда, джин, сухой вермут и одна оливка.

Официант спросил нас с Мальвиной, что мы будем пить. Я тоже хотел заказать для нас обоих «dry martini», но вспомнил про интересное положение моей половины:

— Один «dry martini», один «Эвиан».

— У вас чудное платье, — похвалила Мальвину Исидора, а я отметил, что раньше она никогда не обращала внимания на одежду моей супруги. — У вас чудные светлые волосы, и голубой цвет вам очень к лицу.

Официант принес мой «мартини» и воду для Мальвины. Билл поднял бокал и сказал по-русски:

— На здоровье.

Мы немного отпили. Билл продолжил уже по-английски:

— Пусть дамы поговорят о своих женских делах, могут по-английски, могут по-португальски, если хотят скрыть свои секреты. А мы, если не возражаете, будем говорить по-русски.

— Вы говорите по-русски! — удивился я.

— Только по вечерам и с мужчинами, — весело ответил он на вполне приличном русском языке.

Я и впрямь удивился. Я не думал, что мы попали в столь серьезную передрягу, что нас будет допрашивать агент, говорящий по-русски.

— Очевидно у вас такая тема разговора, в которую вы не хотите посвящать дам, — предположил я.

— Это правда. Меня очень заинтересовал ваш интерес к некоему господину Бойко.

— Потому что это мой знакомый, — ответила за меня Мальвина, доказав, что платья ее особенно не интересуют и что она готова принять участие в разговоре с Биллом.

— Ваш знакомый? — судя по всему на самом деле удивился Билл.

— Да. Я с ним познакомилась, когда случайно была в Москве Мальвина, похоже, не отдавала себе отчет, с кем мы имеем дело. Наш собеседник наверняка прекрасно знал, кто мы такие и насколько случайно она могла оказаться в Москве. Я решил исправить положение:

— Когда моя супруга жила в Москве и была еще не замужем, ее хотели познакомить с этим господином, он тогда находился в Лондоне, но не успели. И она выбрала меня.

— И не ошиблась! — весело отреагировал Билл.

Он быстро перевел наш разговор Исидоре, та засмеялась, и мы снова подняли бокалы.

Продолжая улыбаться, Билл спросил:

— Но почему вы стали искать господина Янаева? Вы знакомы с ним?

Мальвина решила помолчать. Ответил я:

— Он дядя господина Бойко. Родной дядя.

— Я этого не знал.

Подошел официант, и с помощью синьоры Исидоры мы заказали пиканья, фральдиньо и что-то еще.

— Вы знаете, чем занимается господин Янаев?

— Ни малейшего представления.

— И ваши поездки во Францию и в Швейцарию не объясняются желанием узнать, чем он занимается?

— Нет. Кстати, вы забыли Италию.

— Про Италию мы не знали.

Он спрашивал деловито, сухо, видимо, ему было не до шуток. Из следующей его фразы я понял, что скоро может быть не до шуток и нам.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что находитесь в том месте, где не сможете умолчать о том, что нас интересует.

Он произнес это так строго, что синьора Исидора догадалась, о чем речь.

— Я хочу напомнить, что я защищаю интересы мистера Сокраменту и его супруги.

— В Бразилии, — оборвал ее Билл.

Я решил его успокоить:

— Я готов рассказать всё, что связано с этим делом. Вас это удовлетворит?

— Удовлетворит.

— От своих друзей я узнал, что кто-то из Бразилии перевел большую сумму денег на имя Янаева в Москве. Очень большую.

— Я знаю, каких друзей вы имеете в виду. Только объясните, о каком Янаеве вы говорите. Есть еще и бывший вице-президент.

— В этом и проблема. Они были уверены, что деньги направлены именно вице-президенту, но произошла ошибка в имени, и он денег не получил.

— Вы в это поверили?

— Да. Хотя бы потому, что о существовании каких-либо других янаевых я тогда не знал. И они попросили найти человека, который направил эти деньги.

— С какой целью?

— Они решили, что этот человек решил поддержать группу Янаева, попытавшуюся захватить власть в России. ГКЧП. Вы знаете о таком?

— Да.

— Они были уверены, что отправитель денег хотел поддержать ГКЧП и переслал деньги. Но ошибся в имени, и деньги не дошли.

— Они знали этого человека?

— Нет. Знали, что он существует, но не знали, кто он такой и где находится.

— Они вас просили найти его?

— Да.

— Почему? Что они хотели от него?

— Они были уверены, что он хотел поддержать ГКЧП в силу своих политических предпочтений. А раз так, решили они, то после краха СССР он должен теперь поддержать их.

— И вы его нашли?

— Да.

— Что это за человек?

— Это глубоко законспирированный человек… Сразу опережаю вопрос: найти его снова я не могу. Дело в том, что сумел я его отыскать потому, что он мне помогал.

— Он коммунист?

— Да. Фанатик. Коммунист и идеалист. Выдает себя за сына Берия. Кто он такой на самом деле, я не знаю. Думаю, что он как-то связан с испанцами, уехавшими в Россию во время испанской войны.

Билл насторожился:

— Какой войны?

— Я имею в виду восстание Франко в тридцатые годы. Многие противники Франко уехали тогда в СССР. Было увезено много детей. Был увезен золотой фонд.

— Это очень интересно. Я об этом не знал.

— Многие из них теперь обосновались в Латинской Америке.

— Вы сообщили вашим друзьям о том, что нашли этого человека?

— Нет.

— Почему?

— Я искал его не для того, чтобы вернуть кому-либо деньги. Меня интересовали деньги и только деньги.

— А деньги вы не нашли?

— Не нашел.

— Но узнали, откуда они взялись?

— Это деньги из секретных фондов КГБ.

— Большая сумма?

— Несколько миллионов долларов.

— Они были направлены Янаеву вице-президенту или Янаеву-ученому?

— Ученому.

— Он родственник вице-президенту?

— Не знаю. Скорее всего, нет.

— Этот человек сказал вам, где деньги?

— Да. Он только сказал, что они посланы.

— Кому?

— Сказал, что Янаеву. Это меня очень удивило. Я спросил, почему деньги не дошли до адресата в первый раз. Он ответил, что была ошибка в имени.

— Он назвал правильное имя?

— Нет.

— Но вы догадались?

— Не сразу. Сначала я подумал, что была ошибка в имени «Геннадий». Может быть, имя было написано с одним «н». Хотя трудно поверить в то, что вице-президент не получил денег из-за ошибки в имени.

— И еще о чем вы подумали?

— Я еще раз проанализировал слова человека, который выдавал себя за сына Берии, и мне пришла в голову мысль, что он высылал деньги не на политические цели, а на другие.

— Какие?

— Он сказал «на важные государственные цели».

— Он не уточнил, на какие государственные цели?

— Нет. Он заявил, что хочет, чтобы во всем мире восторжествовала справедливость.

— Как вы думаете, что он понимал под справедливостью?

— Я думаю, что это общие слова, которые употребляют такие люди, как он.

— И вы начали искать Бойко. Почему?

— Дело в том, что моя супруга знала еще одного Янаева, третьего.

— Это был мой начальник, — вступила в разговор Мальвина. — Но предположить, что такая сумма высылалась простому клерку…

— Кто он?

— Он был заведующим сектором ЦК партии и курировал секретные лаборатории. В одной из таких лабораторий работал Бойко.

— Он вам говорил об этом?

— Да.

— В какой связи?

— Он убеждал меня выйти замуж за своего племянника. Говорил, что у того скоро будет деньги. Но деньги не пришли, и он перестал говорить о замужестве.

Продолжил я:

— А когда мы узнали, что деньги он все-таки получил, то мы решили найти Бойко.

— Зачем?

— Меня интересовало, что за работы проводит этот господин, если ему посылают деньги борцы за справедливость.

— Вы были уверены, что он вам все расскажет?

— Если бы мы смогли его найти, мы бы ему сказали, что знаем происхождение денег и…

— Шантаж, — констатировал Билл.

— Меня очень заинтересовало вещество, которое синтезирует господин Бойко и за которое борец за справедливость высылает ему миллионы.

— Он бы пытался от вас откупиться.

— Мы это предусматривали. Все зависело от того, какую гадость он производит.

— Мне нравится ваш ответ. Только я должен вас разочаровать: Бойко вам ничего не рассказал бы.

— Почему?

— Он скончался.

Настало время удивляться нам.

— Когда?

— Года полтора назад. В Лондоне.

— Значит, я была бы сейчас вдовой, — пробормотала Мальвина.

У меня был вопрос:

— Отчего он умер?

— Несчастный случай в лаборатории.

— Мы действительно этого не знали.

— Верю, верю, — согласился Билл. — Иначе зачем бы вы искали его в картотеке. Но почему потом вы начали искать Янаева?

— Наудачу. Мы подумали: а что, если в картотеке окажется бывший начальник Марины? Страшно удивились, когда нашли в картотеке имя Янаев. И еще больше удивились, когда поняли, что это не тот Янаев, которого мы искали. Начальника Марины зовут Артур, а этот Марат.

— Вы знаете, чем занимается Марат?

— Ни малейшего представления. Мы смотрели его работы, но…

— А чем занимался Бойко?

— Тоже нет.

— Но вы внимательно по нескольку раз смотрели рефераты работ Янаева.

— Сначала мы искали его имя. Потом место, где он работает.

— И узнали, где он работает?

— Нет. Но думаем, что в Англии.

— Вы ошибаетесь. Его лаборатория находится в Бразилии. Для вас это неожиданность?

— Еще какая!

Вмешалась в разговор Мальвина:

— Бразилия большая.

Билл спросил по-английски синьору Исидору:

— Как называется это место?

— Фалькао, — ответила синьора.

— Фалькао, — повторил Билл. — Это всего в двухстах милях от вашего города.

Мы выглядели настолько удивленными, что Билл улыбнулся:

— Я вижу, для вас это новость. Но и мы, когда узнали, что вы ищете Янаева, были крайне удивлены.

— Мы даже не могли предполагать…

— Но вы, надеюсь, не отказались от желания посетить этого господина?

— Нет.

— И не откажетесь от помощи любезной синьоры Исидоры?

— Напротив, будем очень рады.

— Только времени у нас мало. Янаев тяжело болен. Врачи утверждают, что жить ему осталось несколько недель, может быть, даже несколько дней. Вот почему мы так торопились встретиться с вами. Нам бы очень хотелось узнать, чем он занимается, почему получил такую большую сумму от человека, который явно не наш друг.

Я ожидал, когда он скажет: «Мы хотим, чтобы вы нам помогли».

— Вы нам поможете? — спросил он.

— Конечно.

— Надо встретиться с ним как можно быстрее.

— Что вы хотите узнать?

— Только одно. Чем он занимается на самом деле. Официально для бразильцев он изучает особенности местной травы.

— Я попытаюсь.

— Вы сможете вылететь завтра?

— Да.

— Если вы вылетите завтра, то послезавтра будете уже в Фалькао.

— Мы сможем долететь до Сан Бартоломеу за один день? — спросила Мальвина.

— Завтра утром есть самолет с пересадкой в Хьюстоне. Это вас устраивает?

— Я предпочла бы без пересадок.

— Хорошо, — Билл перешел на английский. — Завтра утром из Ньюарка вылетает прямой самолет до Рио. Вас это устроит?

— Но до Ньюарка нужно еще добраться.

— Ньюарк от вашей гостиницы в двухстах пятидесяти милях. Можно доехать за четыре с половиной часа. Рейс в полдвенадцатого. Там надо быть в десять. Час на всякий случай. Выезжать надо в половине шестого. Дороги у нас хорошие. Сможете?

— Тогда мы лучше выедем сегодня и где-нибудь переночуем.

— Прекрасная мысль, — похвалил Билл. — Приезжайте завтра утром в аэропорт. Места вам будут заказаны.

— В таком случае нам лучше сразу тронуться в путь.

— Конечно.

* * *

Синьора Исидора вышла провожать нас до машины:

— Завтра вечером я вам позвоню.

— Вы тоже завтра вылетаете?

— Да. Но другим рейсом. С пересадкой. У меня есть еще дела. Не опаздывайте в аэропорт.

— Вот только если наш «кадиллак»…

— Он заведется, — успокоила нас синьора. — Обязательно заведется.

— Неужели правда?! — удивилась Мальвина.

Машина завелась сразу. А я констатировал:

— Американская машина, после того, как мы установили рабочие контакты с американцами, обязательно заводится с полуоборота.

* * *

Доехали до отеля. Быстро сложили вещи, рассчитались в регистратуре — и в путь. Я посмотрел на часы: десять двадцать.

— Будем ехать, пока я не захочу спать.

Мы покрутились по кольцевой дороге, потом выехали на девяносто пятую. Машин было мало. Мальвина изучала карту.

— Балтимор — это на полдороге. Проедем Балтимор и переночуем, — предложила она.

Я согласился. Проехали Балтимор, туннель и снова выехали на теперь уже совсем пустую девяносто пятую.

— Давай искать место для ночлега, — предложил я.

Проехали еще минут пять.

Появился показатель: до «Joppa» пять миль.

— Милое название, — отметил я. — Грешно не остановиться.

— Название, правда, необычное, — согласилась Мальвина.

— Самое что ни на есть обычное. По-английски «Joppa»

— библейский город Яффа.

И вот указатель: «Съезд в Joppa». Сразу же слева мы увидели двухэтажное желтое здание с машинами на стоянке. Это оказался мотель с нехитрым названием «Joppa hotel». Рядом расположился одноэтажный ресторанчик. С таким же нехитрым названием «Joppa restaurant». Будет, где завтра утром выпить чашку кофе.

Быстро сняли номер, попросили разбудить в шесть утра. Пожилая негритянка что-то записала.

— С какого часа работает ресторан? — спросила Мальвина.

— С шести.

— Отлично.

Встали мы в шесть, приняли душ и вышли на улицу. Солнце светило из-за высоких берез, вполне похожих на русские. Наше американское чудо, которое на этот раз всю ночь простояло на свежем воздухе, покрылось росой.

— Хорошо в «Joppa»! — воскликнул я, и мы отправились в ресторан. Оба взяли по стакану апельсинового сока, «два яйца солнечной стороной вверх», а попросту глазунью, запили обычным американским кофе со сливками, этот кофе мои канадские друзья называли «кофе с пугающим количеством воды», расплатились и вышли.

— Теперь, чтобы не оказаться в настоящей «Joppa», — сказал я, — нужно, чтобы машина завелась.

Раз, два — и завелась.

Неширокий по американским понятиям «parkway»

— две машины в каждую сторону плюс разделительная полоса, засеянная травой, — и через пару часов мы в Ньюарке.

Мы нашли сразу офис проката машин, куда и вернули наш в последние дни совершенно замечательный «кадиллак».

У багажного отделения прогуливался Билл:

— Счастливо долететь. И главное — успеха вам.

— Постараемся.

— Очень интересно узнать, чем занимается этот Янаев. Узнать хотя бы приблизительно.

— У вас есть какие-нибудь догадки?

— Есть.

Он замолчал. Потом спросил:

— Вы когда-нибудь пробовали наркотики?

— Нет, — ответил я.

— И я тоже, — сказала Мальвина, хотя у нее не спрашивали.

— Вы думаете, этот Янаев делает наркотики? — догадался я.

— Может, я и ошибаюсь. Но лучше проверить.

Мы дошли до паспортного контроля. На прощание он сказал:

— Мне понравилось работать с вами, Евгений Николаевич.

Мальвина глазом не моргнула, услышав мое уже забытое имя.

— Мне тоже, — вежливо ответил я.

* * *

Вечером мы уже были у себя дома.

Синьор Исидора позвонила в одиннадцать.

— Если не возражаете, выедем завтра в десять утра.

— Хорошо.

— Если не возражаете, я поеду с вами на вашей машине.

— Хорошо.

Глава десятая. В погоне за «мефистофелем»

48. Профессор

Выехали мы в двенадцать. В два остановились перед маленьким ресторанчиком с названием «Grandes esperanjas»

— «Большие надежды». Пообедали по-бразильски: пара кусков мяса без гарнира, кружка кофе. И в путь.

До Фалькао добрались около пяти. Синьора Исидора заблаговременно заказала отель. Трехэтажное здание на тихой улице, просторная комната.

Встретились за ужином. Обсуждать завтрашний день не стали. Договорились, что главной будет Мальвина, она хочет передать привет Янаеву от его брата.

Утром за завтраком я передумал:

— Мы не знаем, где сейчас брат. Да и жив ли он.

Решили просто полюбопытствовать, не является ли профессор Янаев родственником того Янаева, у которого работала Мальвина.

* * *

Выехали из отеля в девять. Поместье, где располагалось заведение Янаева, оказалось совсем близко, минутах в десяти езды. Большой забор и ворота. Мы позвонили. Вышел человек и спросил, кто нам нужен.

Я ответил:

— Мы пришли к господину Янаеву.

Он попросил нас войти в дом.

Массивный двухэтажный особняк, тяжелые двери.

— Подождите здесь.

Минут через пять вышел человек в светло-зеленой рубашке с желтым галстуком и в щегольских туфлях:

— Кто вы такие и что вам нужно от профессора?

Он говорил по-португальски с ужасным акцентом.

— Может быть, мы будем говорить по-русски?

— Как вам будет удобно, — голосом, лишенным каких-либо эмоций, ответил он.

Как можно более приветливо я сказал:

— Мы туристы. Случайно попали в этот город и узнали, что здесь работает профессор Янаев. Моя супруга в России работала с его братом и наслышана о профессоре. Поэтому мы сочли необходимым засвидетельствовать свое почтение.

Человек нас перебил:

— Я сообщу о вас профессору. Я уверен, что ему будет приятно. Но, к великому сожалению, он тяжело болен и уже две недели не встает с кровати.

— Вы все-таки доложите, — попросил я.

— Доложу.

И он исчез.

— Сейчас нас выставят, — высказала предположение Мальвина.

Я с ней согласился.

Снова появился человек в желтом галстуке и на этот раз не столь сухо, как раньше, сказал:

— Профессор вас примет. Только прошу вас, недолго. И постарайтесь ничем его не волновать.

Мы торжественно пообещали.

— Меня зовут Андрей, — представился он. — Если что-нибудь вам будет нужно, обращайтесь ко мне.

Мы поблагодарили.

Пройдя анфиладу из нескольких скромно обставленных комнат, мы остановились около двери.

Она открылась, и оттуда вышел человек. На его лице было столько грусти и скорби, что я ожидал услышать сообщение о кончине профессора.

Оказалось, что я ошибся.

— Профессор вас ждет, — сказал грустный человек.

Мы вошли в просторную комнату, которая служила спальней. На стоявшей у окна кровати я увидел лежавшего на высоких подушках старика. Бледное вытянутое лицо, сухие тонкие руки — все это говорило о том, что человек тяжело болен.

— Вы та девочка, которая работала у Артура? — спросил он Мальвину.

— Да.

— Помню, помню. Он все сватал вас за нашего племянника.

— Это правда.

— Увы, бедный мальчик умер. Он умер как герой. Он поставил эксперимент на себе. Увы, так часто бывает с настоящими учеными. Он был настоящий ученый. Вы ее муж? — обратился он ко мне.

— Да.

— Я надеюсь, вы счастливы?

— Мы счастливы.

— Я очень рад, что вы приехали. Вы нашли меня, как доложил Андрей, случайно.

— Случайно узнали… — начал я.

Профессор меня прервал:

— Пусть будет случайно. Теперь это не играет роли. Важно, что я посмотрел на девочку и понял, что она та, за которую себя выдает. Артур мне очень четко вас описывал.

— Как вы себя чувствуете? — спросила вежливая Мальвина.

— Скверно. Очень скверно.

— Спасибо, что уделили нам время.

— Я уделил вам время не любопытства ради. У меня к вам будет просьба.

— Мы обязательно выполним ее, — пообещала Мальвина.

— Не волнуйтесь, просьба будет несложная. Просто написать моему брату, что вы меня видели и пару слов о моей работе.

— Я обязательно выполню, — снова пообещала Мальвина.

— Но для этого вам нужно знать, над чем я работаю и каких успехов я добился. Я постараюсь рассказать о своей работе очень просто, так, чтобы вы поняли. Вы что-нибудь слышали о генной инженерии?

— В общих словах.

— Кто вы по специальности? — обратился он ко мне.

— Филолог.

— То есть у вас специальности нет. Уж извините, для нас, специалистов точных наук… Ну, да ладно. Филолог. Стало быть, человек, опирающийся на свой здравый смысл. И ваши дамы, естественно, тоже филологи.

— Да. И одна из них не говорит по-русски. Я ей переведу.

— Не надо. Она все равно не поймет, потом вы все ей объясните своими словами. Вы хоть окончили школу с медалью?

— Да. Даже с золотой.

— А вот это похвально. У вас по математике была пятерка. Это означает, что вы умеете правильно ставить задачи. Ведь это только неучи считают, что математика учит, как складывать квадраты. Нет. Математика учит правильно ставить задачи, правильно задавать вопросы, правильно находить пути их решения.

В комнату вошел тип, которого я про себя назвал грустным человеком. В руках у него был маленький чемоданчик.

— Извините, — сказал профессор. — Он меня просто так на тот свет не отправит.

— Вам надо снять боль.

— Боль, боль, — проворчал профессор. — Конечно, больно. Даже очень больно. Но это означает, что я еще живу. Потом уже больно не будет.

Доктор вынул из чемоданчик шприц.

— Отвернитесь, — попросил профессор.

Мы с Мальвиной отвернулись. Исидора, посмотрев на нас, сделала то же самое.

Я улучил момент и кратко пересказал ей, что говорил профессор.

— Технику мне переводить не надо, — сказала она. — Я здесь обеспечиваю правовую сторону. Когда речь пойдет о правовых вопросах, тогда и переводите. А так… Потом все расскажете.

— Сейчас он придет в себя, — сказал грустный человек и вышел.

Мы повернулись. Профессор вздохнул:

— И вот так каждые полчаса.

Он подождал минуту, потом продолжил:

— Сначала, что такое ген. Это единица наследственности. Сейчас с этим все согласны, но в годы моей молодости шла борьба. Тяжелая борьба. Ну, ладно. Ген — это такая штука, которая контролирует развитие какого-нибудь признака в человеке. Скажем, голубые глаза, прямой нос, маленькие уши. Я с детства очень страдал, что у меня большие уши. Посмотрите.

У него действительно были большие уши.

— Меня дразнили ослом. Но гены — это та штука, которая контролирует не только признак, но и свойство.

Это многие отрицали. Что это значит? Проще говоря, гены контролируют характер человека, его манеру поведения. Конечно, очень важно, чтобы у человека были нормальные уши, но еще важнее, чтобы в его характере были черты, полезные для развития общества.

«Это что-то близкое к идеям общей справедливости», — подумал я.

— За ум тоже отвечают гены? — спросила Мальвина.

— Нет. Но за усердие, с которым человек пользуется своими умственными способностями, отвечают они. Гены не что-то постоянное, то, что нельзя изменять. Многие ученые сосредоточили усилия на попытках разработать методы введения в клетку новых, совершенно определенных генов. Это верно. Но для этого нужно сначала получить желаемые гены. А это сложно, архисложно. Многие над этим работают, но мало кто получает желаемый результат. Мне повезло. У меня получилось. Но я продолжаю работать, а когда меня не станет, продолжат мои ученики.

— У вас их много?

— Нет. Но у нас есть необходимое оборудование, а главное, мы знаем, в каком направлении надо искать. Желаемый ген — это звучит очень заманчиво. Желаемый — это означает качественно новый. А это, в свою очередь, означает, что старый ген надо изменить. Изменение генов, как вы вероятно слышали, называется мутацией. Это слово теперь употребляют в том числе и для названия процессов, не связанных с генной инженерией. Но мы занимаемся мутацией в прямом смысле этого слова. Вы слышали, что такое мутаген?

— Нет, — честно признался я.

— Мутации происходят под действием так называемых мутагенов: излучений и химических ядов. Большинство ученых, да не просто большинство, абсолютное большинство ученых использовали и продолжают использовать для мутации излучения. Но для этого нужны сложные дорогостоящие аппараты. У нас таких нет. Не потому, что мы не можем их приобрести, а потому, что они нам не нужны. Только немногие, и я в том числе, для мутации гена используют химические яды. Я химик, специалист по различного вида ядам. И мне пришла в голову интересная мысль — найти подходящий яд для мутации, и не просто мутации, а для получения того гена, который мне нужен. Это проще. Значительно проще и дешевле.

Проще и дешевле. Это мы уже в генетике проходили. Я помню, как в мои студенческие годы мы спорили по поводу теорий Лысенко.

Профессор продолжал:

— Небольшая химическая лаборатория и эксперименты. Эксперименты, эксперименты. И задача близка к решению. Да не только близка. Искомый ген получен.

— Какой, если не секрет? — вежливо поинтересовался я.

— Ген справедливости. Ген, обладая которым, человек не может лгать. Честность — это дверь в будущее.

«А ведь он не Лысенко, — подумал я. — Он просто псих».

— Это возможно? — снова вежливо поинтересовался я.

— Многие считали, что нет. Главное было найти необходимый компонент. И я его нашел. Бразильская трава «уту». Природа. В природе есть все, что нужно человеку. Только надо искать. Надо уметь искать. Я уверен, что где-то есть травы, которыми можно вылечить любую болезнь. Человек должен быть бессмертен. Но для начала он должен быть честен.

— Но если вы сделали такое великое открытие, зачем держать его в секрете?

Он вздохнул:

— Требуются доработка и эксперименты.

— Вы экспериментируете на людях?

— Мы сначала вводим новый препарат себе. Настоящий ученый должен рисковать. Мой молодой друг умер. Да и я скоро уйду. Причина моей болезни — я ввел себе препарат, где были неправильно рассчитаны компоненты.

— Но, может быть, сначала пробовать на животных?

— Мы так и делаем. Недалеко отсюда у нас есть поместье, мы его называем фактория. Там у нас содержатся обезьяны. Мы их используем для эксперимента.

Он замолчал.

Я посмотрел на него. Лежал он недвижно. Глаза его были закрыты.

«А он, случаем, не…» — подумал я.

Снова появился очень скучный человек. Мы отвернулись. Он начал колдовать над больным. Потом бесшумно вышел.

Я посмотрел на профессора. На этот раз у него были открыты глаза.

— Я очень рад, что вы пришли. Я давно уже никого не принимаю. А вас принял, потому что эта девушка знает моего брата. И мой брат знает ее. Я вас прошу, напишите ему. Вы напишете?

— Конечно, — ответила Мальвина. — Но что написать?

— Напишите, что у Марата, то есть у меня, все получилось. Он создал ген справедливости. Мои коллеги тоже могут ему написать, но он им не поверит. А вам поверит. Напишите, что еще немного — и мир станет другим. Мир честных людей, мир справедливости.

Он помолчал, потом произнес почти шепотом:

— Я вас прошу, позовите кого-нибудь.

Я открыл дверь и натолкнулся на грустного человека.

— Вас просят зайти.

Тот зашел.

— Позовите Андрея.

Грустный человек вышел.

— Вы понимаете, какой это будет мир. Вы еще его увидите. Эта девушка доживет до того времени, когда люди станут бессмертными.

Глаза его блестели, и он улыбался.

«Псих, точно псих», — решил я.

— Выйдите, пожалуйста, — попросил профессор. — Я дам указания Андрею. И до свидания. И запомните: каждый человек должен стремиться к тому, чтобы мир стал лучше.

Мы вышли из спальни больного. Вскоре оттуда вышел Андрей.

— Следуйте за мной.

49. Знакомство с достижениями современной химии

Мы последовали за Андреем. Сначала мы прошли через лабораторию, там три человека в серых лабораторных халатах сидели за какими-то на вид не очень замысловатыми приборами. Потом спустились на один этаж.

— Уж больно простая лаборатория, никак не тянет на современную биохимическую, — сказал я Мальвине.

— Он же сказал, что у него совершенно новые методы.

— У Лысенко тоже были методы, — огрызнулся я.

Мальвина не поняла:

— При чем здесь Лысенко?

Андрей пропустил нас в комнату, заполненную какими-то мешками и пакетами. Высокие потолки и отсутствие окон указывали на то, что когда-то эта комната использовалась как склад. В углу стоял стол, на нем лампа. Было влажно и прохладно. Мне это начинало не нравиться.

Андрей порылся в ящиках стола, вытащил пару листов чистой бумаги.

— У вас есть чем писать?

Ни у меня, ни у Мальвины ручки не было. Я спросил у Исидоры. Она молча протянула шариковую ручку. Настало время ей все объяснить. Она внимательно выслушала, потом спокойно спросила:

— Когда Марина напишет то, о чем они просят, они нас убьют?

— Нельзя исключать. Ваш совет, синьора?

— Не надо ничего писать.

Я согласился.

— Не пиши ничего, Марина, давай сначала подумаем. Почему они нас боятся? Какие тайны мы узнали?

— Может быть, они нас пугают?! Неужели они боятся, что мы кому-нибудь выдадим этот ген? Мы же ничего толком не поняли.

— Дело в том, что никакого гена справедливости не существует. Это абсурд, сказка. Для генной инженерии нужно другое оборудование.

Синьора Исидора согласилась:

— Из того, что вы мне рассказали, я сразу поняла, что они получают не ген, а что-то более простое, но такое, что они скрывают.

— Наркотики, — предположил я.

— Наркотики, — согласилась Исидора.

— Они получают новый наркотик.

— В таком случае дела наши плохи.

Я посмотрел на дам. Внешне они были спокойны.

Открылось окошко, о существовании которого мы не подозревали. Просунулась голова Андрея:

— Готово?

— Передайте доктору, что писать я не буду.

— Хорошо.

И окошко закрылось.

— Мы в ловушке, — сказала Мальвина.

Самой хладнокровной оставалась Исидора:

— Расскажите мне всё, о чем говорил профессор, поподробней.

Рассказ у меня занял минут десять. Потом я посмотрел на часы. Подумать только, еще нет десяти!

Я стал осматривать мешки и свертки. Все они были набиты сухой травой. Не иначе как бразильская трава «уту».

Снова открылось окошко. Появился Андрей. Он просунул голову и насмешливо смотрел на нас:

— Не передумали?

— Вы передали профессору, что ничего писать она не будет?

— Нет, не передал, — он улыбался. — Не успел. Скончался наш профессор.

— Значит, теперь вы нас отпустите, — потребовала Мальвина. — Мы опоздаем на обед.

— На обед? — удивился Андрей. — Ах, на обед… Профессор распорядился: после того, как я получу записку, вас всех… в расход. А про обед он ничего не говорил.

— А ты сам догадайся. Или ты думаешь, нас в расход, и тебе ничего за это не будет?

— Только не пугай. Не я у тебя в гостях, а ты у меня.

— Нет. Ты у меня. Я бразилец, а ты из Сибири.

— Точно! — обрадовался Андрей. — Из Томска. Там холодно, а здесь тепло. Ну, да ладно. Доложу о вас Глебову. Как он скажет, так и будет.

Он исчез. Прошло минут десять. На этот раз открылась дверь. Появился человек в белом халате:

— Идемте.

Мы снова прошли через анфиладу пустых комнат.

Потом через лабораторию, там никого в лабораторных халатах не было. Только один человек в синей футболке развалился на стуле и внимательно провожал нас глазами.

Мы вошли в кабинет. За столом сидел человек лет сорока в светлом тропическом костюме, темно-розовом галстуке, в роговых очках. Все стены занимали шкафы с книгами.

— Профессор Янаев только что скончался, — начал он, не предложив нам сесть. — Перед смертью он распорядился не выпускать вас отсюда живыми. Поэтому…

— Опрометчивое решение, — оборвал его я. — Убить нас нетрудно, но полиция знает, что мы здесь. Избавиться от наших трупов будет нелегко.

— Не заблуждайтесь. Это химическая лаборатория. У нас есть бак с щелочью. Через несколько дней вы растворитесь, и никто вас не найдет. Так было бы, если бы профессор не умер. Но теперь… в связи с его смертью к нам сегодня же явится полиция. Так что считайте, вам повезло, у вас появился шанс.

— А почему вы нас боитесь? Мы ничего не знаем. Неужели вы подумали, что мы кому-то сообщим о секретах гена справедливости?

— Вы не производите впечатления дурака. Вы прекрасно поняли, что ген справедливости это так, как теперь говорят, для наивных спонсоров. Вы догадались, что мы производим. И не спорьте, догадались.

— Да, — согласился я. — Вы производите наркотики. Ну и что? Вы тоже не производите впечатление глупого человек. Вы тоже должны были догадаться, что мы пришли сюда не просто так. У полиции сильное подозрение, что вы делаете наркотики. Но были и сомнения. А смерть профессора и наше исчезновение… Дело примет для вас невыгодный оборот. Считайте, что тайны наркотиков уже не существует. Но за производство наркотиков и за убийство — разные статьи.

— Эта дама, — он указал на Исидору, — местная?

— Да. Она адвокат.

— Прекрасно. Спросите, какая разница в сроке, который мы получим за массовое производство наркотиков и который мы получим за убийство.

Я перевел.

— Я должна вас огорчить, — сухо отчеканила Исидора.

— Срок один и тот же.

— Не надо переводить, я понял, — сказал Глебов.

— Но ведь можно сделать так, чтобы вы не получили никакого срока, — сказал я. — Во всяком случае мы в этом заинтересованы.

— Действительно, — согласился Глебов. — Мы поступим с вами следующим образом: отправим вас в факторию.

— Там, где подопытные обезьяны? — поинтересовался я.

— Да нет у нас никаких обезьян! Мы опыты ставим на себе. Мы все-таки ученые, а не врачи из Освенцима.

— Великое открытие — наркотик.

— Не смейтесь, все значительно сложнее. Профессор — действительно доктор химических наук. По заданию… но это теперь неважно, он работал над синтезом вещества, которое парализовало бы волю и заставляло человека говорить правду. И он получил это вещество. Назвал его «эликсир правды». Оно действительно парализовало волю, и человек отвечал на вопросы, ничего не скрывая. На разных людей оно действовало по-разному, но для всех время действия было не более пяти минут. А потом глубокий сон. Пять минут. Что можно за это успеть… При нынешней системе юриспруденции человек откажется потом от всего. Конечно, экспериментировать было интересно. И профессор продолжал. Года два назад он подключил к опытам меня и некоторых моих друзей. Мы действительно пробовали все на себе. И однажды после одного из опытов я сказал: «Послушай, Марат, мы же синтезировали новый наркотик». Мы проверили. Действительно, совершенно новый наркотик. И прекрасный. Когда человек спал, он видел интересные видения, а когда просыпался, не чувствовал головной боли. Но порошок был неустойчив, плохо хранился и требовал дорогих компонентов. И мы стали экспериментировать. Когда Союз начал дышать на ладан, мы интенсифицировали работу и почти получили то, что нам надо. Сейчас буквально через несколько дней у нас будет первый экземпляр нового замечательного соединения. Жаль, Марат не дожил.

— Он пробовал наркотик на себе?

— Да.

— А вы говорите, что наркотик не опасен для здоровья.

— Я сказал, что то соединение, которое мы получили, для здоровья неопасно. Но были опыты. Он испортил здоровье еще год назад.

— Я даже слышал, что некоторые сотрудники погибли.

— Увы, было и такое.

— Мы знали погибшего Бойко. Только не понимаю, почему вы начали работать в Лондоне. Почему вы работаете здесь, мне понятно.

Он насторожился:

— Почему мы работаем здесь?

— Потому что именно здесь растет трава «уту».

— Теперь я понимаю, почему он распорядился, чтобы вы отсюда не вышли. Он так увлекся, что проболтался про «уту». В этом и состоит наш секрет. Зная химический состав соединения и зная, как его получить, мы можем завтра исчезнуть, появиться в любом конце мира и начать производить наше вещество. Но нам нужна трава, бразильская трава, которая здесь растет и которая здесь никому не нужна.

— Как вы догадались, что эта трава может послужить нужным вам компонентом?

— Случайно. Как и все великие открытия наше было совершенно случайным. Помог господин случай. Мы и в Лондон перебрались из-за этой травы.

— В Лондон? — удивился я.

— Именно. Эта трава растет в Королевском ботаническом саду Кью в западной части Лондона между Ричмондом и Кью. Там ее много. В это дело вошли несколько англичан. Но случилось несчастье. Один из разработчиков, Бойко, вколол себе новый образец и умер.

— И вы перебрались в Бразилию?

— Не сразу. До тех пор, пока существовал СССР, власти нам помогали. Горбачев с подачи министра финансов Павлова загорелся идеей обелять деньги, получаемые от продажи наркотиков. Но это были наркотики не наши. А мы предлагали наркотик свой. Ну, а когда распался Союз, мы оказались предоставлены сами себе, да тут еще нелепая смерть Бойко. Вот и все. Я очень сожалею, что Марат рассказал вам про «уту». Ведь если бы вы не знали про «уту», вас вполне можно было выпустить.

— А кто назвал это вещество «мефистофелем»?

— Вам и это известно?

— Да. Вы синтезировали не новое вещество, а использовали образец, полученный от немцев.

— Значит, вы все время шли по следу?

— Да. И наши люди ждут нашего возвращения.

— Где они?

— В городе.

— Это полицейские?

Я кивнул.

Глебов задумался.

— Вам перевести? — спросил я Исидору.

— Нет. По вашим глазам я понимаю, что ничего хорошего он не сказал. А умирать со знанием чего-то или без знания — все равно.

Практичная дама.

— Вы хотели отправить нас в факторию, — напомнил я.

— Верно. Я так и сделаю. Вы поживете там пару недель. Если вас не хватятся, я прикажу вас убрать… Если хватятся, то вы будете представлять предмет торга. Логично?

— Логично, — согласился я.

— Кроме того, мы испытаем на вас наш последний образец.

Я поморщился.

— Не бойтесь, он теперь совершенно безопасный. Хотя к нему можно привыкнуть.

Он повторил:

— Очень легко можно привыкнуть.

Потом встал:

— Так и поступим. Идемте. И без глупостей.

Мы снова прошли через лабораторию и оказались в комнате, где сидели два парня, лет под тридцать.

— Это Коля, пилот. Он доставит вас на факторию. А это Витя, наш сотрудник.

Оба парня встали. Глебов вежливо попрощался с нами.

* * *

Самолет, маленькая «Сесна», стоял во дворе.

— Ты тоже бразилка? — спросил Коля Мальвину.

— Культурные люди говорят бразильянка.

Колю это развеселило:

— Знаю. Все бразильянки — обезьянки. А мне даже лучше, что ты русская, быстрей договоримся.

— С тобой я договорюсь только картошку чистить.

— Ишь ты! Прилетим в факторию, заговоришь по-другому.

Вмешался пилот:

— Будешь говорить по-другому. И долго будешь говорить, пока мы не устанем.

Мы подошли к самолету.

— Залезайте! — скомандовал Коля.

Они были чем-то удивительно похожи друг на друга. Хотя, если присмотреться, казались совершенно разными. Пилот Коля — высокий, худощавый, с продолговатым лицом и светлыми глазами, коротко подстрижен. Сотрудник Витя — среднего роста, упитанный, длинные волосы почти до плеч, круглое лицо и бегающие маленькие коричневые глазки. И одеты они были по-разному, один в футболку и шорты, другой в майку и короткие шаровары. Но общим у них был взгляд: злой и усталый.

* * *

Взлетная дорожка начиналась за усадьбой.

Коля деловито распоряжался приборами.

Мы плавно взлетели, и самолет набрал высоту. Сначала внизу были кустарники, потом река. Мы полетели вдоль реки.

Я начал пересказывать Исидоре последний разговор.

— Как вы думаете, нас хватятся?

— Уже вечером будет тревога.

— Значит, у нас есть шанс спастись?

— Да… Но вот только… — Она показала на Мальвину.

— Когда прилетим, я скажу, что сам Глебов ее пожелал и никому не велел трогать. Ну, а если не поможет…

— Поможет, — успокоила Исидора. — Посмотрите, какие у них холуйские лица.

Синьоре Исидоре не откажешь в умении разбираться в людях.

Вдруг самолет пошел на посадку.

Глава одиннадцатая. Робинзоны

50. Вынужденная посадка

Самолет явно шел на посадку, хотя впереди не было видно ничего, кроме песчаного пляжа.

— Почему мы садимся?

— Перекур, — буркнул Витя.

Шасси стукнуло о песок.

— Выходите, — приказал Коля. — Курить только в двадцати метрах от самолета.

Мы выпрыгнули из самолета и медленно пошли вдоль реки. Витя шел за нами следом на расстоянии двух-трех метров. Коля оставался в самолете.

Я осмотрелся: слева река, справа метров в двадцати кустарники. Невысокие, густые.

— Стойте здесь, — распорядился Витя и направился назад к самолету.

Я не заметил, как из самолета выскочил Коля. В руках он держал автомат Калашникова. Он дал короткую очередь в нашу сторону.

— Девка остается на месте, а вы бегите к кустарникам.

— И он снова выпалил. — Быстро, а то всех уложу!

Исидора поняла, что от нее хотят, и побежала к кустам, я оставался на месте.

Снова очередь, пули совсем уже у ног.

— Беги! — закричала Мальвина. — Мертвые герои мне не нужны.

Я не побежал, пошел медленно. Это, видно, Колю устраивало, он прекратил стрелять, но оставался на месте в метре от самолета.

Зато вперед двинулся Витя, в руке у него блестел пистолет Макарова. Он подошел к Мальвине, осмотрел ее:

— А теперь снимай платье.

— С чего бы это? — неуверенно произнесла она.

— Живой хочешь быть? Или сначала твоих друзей пострелять?

И Мальвина сняла платье. Несмотря на отчаянность положения, я не мог не залюбоваться: «Какая же она красивая и как сложена».

Витя довольно чмокнул:

— Молодец.

Мальвина отошла на полметра и прикрывала платьем низ живота. Вите это не понравилось:

— Подними руки вверх.

— Не подниму.

— Поднимешь.

И он вынул из кармана складной нож, раскрыл его и приблизил острие к ее лицу. Для этого ему пришлось подняться на носки, Мальвина была выше его почти на целую голову.

Я сделал шаг вперед:

— Слушай, Витёк. Я сейчас тебе скажу одну очень важную вещь.

И тотчас пули засвистели у моих ног.

— Дурак, пожалеешь.

Витя держал пистолет Макарова в левой руке, а правой манипулировал ножом: то подносил его совсем близко к лицу Мальвины, то отводил.

Мальвина бросила платье на песок. Витя проследил глазами за платьем. И вдруг…

Все произошло в одно мгновение. Мальвина схватила его за руку, которая держала нож, повернула ее таким образом, что нож оказался немного выше его живота, и воткнула нож в тело.

Он завопил, пистолет выпал из его левой руки, сопротивляться он не мог, а нож уходил все глубже.

Его друг сначала не знал, что делать, потом побежал к ним. Мальвина резко отбросила Витю, он упал на песок, а она нагнулась и схватила упавший пистолет.

Коля дал очередь, но так как он бежал, пули влетели в песок в стороне от Мальвины. Он уже был метрах в десяти, когда она выстрелила.

Коля рухнул, как подкошенный.

Когда я подбежал, то увидел: пуля попала ему прямо в лоб.

Рядом, не подавая признаков жизни, лежал Витя с ножом в груди по самую рукоятку.

Мы все молчали, ошеломленные быстротой развязки. Первой пришла в себя основная героиня.

Большая, обнаженная, с распущенными белокурыми волосами, с широко раскрытыми голубыми глазами и кровью на руках — это ли не образ Афины-воительницы!

Афина осмотрела себя:

— Кровищи-то сколько… Пойду смою.

И направилась к реке. Исидора остановила ее:

— Стойте, Марина, не ходите! Здесь могут быть пираньи.

Этого еще не хватало! Я подошел к реке, сделал из песка запруду, она быстро наполнилась водой. Мальвина стала на колени и начала мыть руки.

Я подошел к трупам. Витя лежал на боку, рот у него был перекошен, глаза приоткрыты. Кровь уже не стекала. Исидора стояла рядом с Колей.

— Какая точность! В самый центр лба.

«А говорила, — отметил я про себя, — что ни разу пистолет в руках не держала. Так вот что такое “специально подготовлена”. Чем еще она меня удивит?»

Возвратилась Мальвина.

— Смотри, — обратилась она ко мне, — какой красивый камень я нашла.

И показала длинный камень светло-золотого цвета.

«Ничего себе, — подумал я, — только что двух парней положила, а теперь спокойно камешки рассматривает. Уж точно, специально подготовлена».

— Что теперь будем делать? — спросила она.

Синьора Исидора немного помялась:

— Вообще-то у меня есть лицензия пилота. Но я ее с собой не взяла. Я постараюсь.

У меня был другой план.

— Садимся в самолет, и вы, синьора Исидора, покажете мне, как управляться с рацией. Надо связаться с полицией и вызвать помощь.

— Верно, — согласилась Исидора, — только лучше не с полицией, а с армией. Тем более, что у меня там много знакомых.

Я это давно понял.

Мальвина надела платье. Вручила мне пистолет:

— Держи, может пригодиться.

Я ногой перевернул Витю и вытер песком торчащую из груди рукоятку ножа.

— Затрудним задачу будущим следователям.

Мы залезли в самолет: Исидора села на место пилота, я — справа, Мальвина — сзади. Исидора начала колдовать с рацией. Она долго не могла установить связь. Потом что-то зашипело, раздались голоса.

— Кажется, получается, — обрадовалась она.

И в это время что-то ударило в самолет. Он покачнулся. Потом еще раз. Я посмотрел в иллюминатор.

Картина, которая предстала перед моими глазами, была достойна самого первоклассного фильма ужасов. С автоматом в руках, с ножом, торчащим из груди, Витя шел к самолету и стрелял. Его длинные волосы развевались по ветру. Он не очень соображал, что происходит, стрелял, куда попало, и шел как сомнамбула.

— Немедленно выходим! — закричал я. — Он попадет в бак, и мы взорвемся.

Первым выскочил я, потом Исидора, я хотел помочь Мальвине, но она ловким прыжком оказалась на песке.

— Бежим!

И мы побежали к кустам.

А Витя продолжал стрелять.

Когда добежали до кустов, я скомандовал:

— Ложись!

Мы залегли.

Я огляделся. Невысокий кустарник, довольно редкий, между кустами трава. Мхи, папоротники высотой с полметра. Что это за растения, я не имел ни малейшего представления, я и в подмосковных кустарниках не разбираюсь.

И тут раздался взрыв.

Мы прижались к траве. Теплый воздух, смешанный с песком, ударил в нас. Я подождал с минуту. Всё стало тихо. Я поднялся и вышел из кустов. Самолет горел. Дым уходил высоко в небо.

— Выходите, — скомандовал я.

Мы вышли.

— Ты пистолет не потерял? — спросила Мальвина.

— Нет.

— Дай мне. Может быть, он еще жив.

Я с уважением передал ей Макарова.

Но Витя лежал около самолета, на сей раз уже окончательно мертвый. Одежда его обгорела, лицо было покрыто пеплом.

51. Путь к океану

— Теперь мы почти робинзоны, — сказал я и на правах единственного мужчины осмотрел свою команду. — Задача наша проста: идти вниз по реке. Река должна нас привести к океану, а на побережье всегда люди.

— Как ты думаешь, сколько километров до океана? — спросила Мальвина.

Я посчитал скорость самолета, время в пути:

— Может быть, километров сто. Это займет три дня. Или меньше. Все завит от того, всегда ли будет песчаная полоса.

— Когда мы летели, — сказала Мальвина, — я отметила, что песчаная полоса только в одном месте сужается до узенькой полоски. Это приблизительно на полпути, то есть примерно километров пятьдесят отсюда.

Вот еще пример «специальной подготовки».

— Теперь, — сказал я, — надо посмотреть, курил ли Коля. Может быть, на наше счастье, курил.

Коля действительно курил, я вытащил из его кармана зажигалку. Проверил. Работает. Потом вытащил из груди Вити нож, почистил его песком.

— Итак, — констатировал я, — у нас есть всё для длинной прогулки в тропиках: автомат, огонь, нож и револьвер. Вода для питья рядом, если попадется какой-нибудь зверек, наш снайпер не промахнется. Для костра и для приготовления пищи у нас есть огонь. Вперед, робинзоны!

Мальвина вытащила из кармана Коли полупустую бутылку местной водки.

— Нам пригодится, если что случится, для дезинфекции.

— Пригодится и для того, чтобы набирать в нее воду, — добавила Исидора. — Наклоняться к реке и пить опасно, а вот набрать воду в бутылку можно безбоязненно.

Оставшуюся водку решили не выливать. Я скомандовал:

— Не будем терять ни минуты!

— Здесь попадаются маленькие зверьки? — спросила Исидору Мальвина.

— Да, маленькие обезьяны.

— В обезьян я стрелять не буду, — решительно заявила Мальвина. — Они человекообразные.

Я хотел поинтересоваться, были ли человекообразными Коля и Витя, но так как сам не был в этом уверен, передумал и спросил:

— А если начнем помирать с голоду?

— Все равно не буду. И за три дня не помрем. Человек может жить без пищи пять дней.

Ей видней. Специальная подготовка.

Я осмотрел автомат: в магазине еще двенадцать патронов. И то хорошо, если встретим лихих людей, пригодится.

— Не встретить бы кого! — высказала пожелание синьора Исидора. — Здесь многие могут быть.

— Нам бояться нечего. Скорее всего, наоборот. Бояться будут нас.

И впрямь: я с Калашниковым, пистолет у Мальвины и огромный нож у Исидоры — на мирных людей похожи мы не были.

Я скомандовал:

— Вперед!

И мы пошли вниз по реке.

Иногда я все-таки залезал ступнями в воду. Она была приятной прохладной. Исидора заметила:

— Не надо этого делать. Пираньи.

— А крокодилы здесь есть? — спросила Мальвина.

— Скорей всего, нет.

— Жалко, — отреагировал я. — А то бы Марина подстрелила крокодила, я бы его распотрошил, а синьора Исидора поджарила.

Исидора обрадовалась:

— Конечно, поджарила бы. У крокодилов очень нежное, вкусное мясо.

— А крокодила подстрелила бы? — спросил я Мальвину.

Она задумалась.

— Да, подстрелила бы. Но не с первого выстрела.

— Крокодилов нет, — внесла поправку синьора Исидора. — Есть кайманы. В этих районах может быть жакарэ, кайман с желтым брюхом. Но в этой маленькой речушке вряд ли.

— Значит, бояться надо только пираний?

— Да.

— А анаконда? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

Исидора рассмеялась:

— Это на севере, в Амазонке. Или в Паране. Здесь нет.

— А куда может впадать эта речка? — забеспокоилась Мальвина. — Вдруг она течет не к океану, а к Амазонке?

Точно, с географией у нее проблемы. Это я заметил еще в первый день.

— Амазонка далеко, Парана ближе.

Я сказал это явно с издевкой, что Мальвине не понравилось:

— Сама знаю. Я вижу, что она течет на юго-восток-восток.

А ведь, скорее всего, она права. Я как-то не удосужился разобраться в странах света.

— А зайцы здесь есть? — поинтересовался я. — Меня прежде всего интересовал вопрос еды.

— Да. Мы их зовем тапити. Днем они прячутся. А вечером подстрелить их трудно.

— Они вкусные?

— Наверно. Я не пробовала. Их готовят в некоторых ресторанах.

— Вы здесь когда-нибудь бывали? — спросила Исидору Мальвина.

— В этом районе много раз. Но только в городах. Я горожанка. В сельской местности я бывала только у своей бабушки. Но это далеко отсюда. На севере.

— Как вы думаете, нам нужно будет идти до океана или нам попадется какая-нибудь деревушка? — спросила Мальвина.

— Скорее всего, маленький город. Здесь редко бывает то, что мы называем поселение. Я думаю, если не сегодня, то завтра мы доберемся до какого-нибудь жилья.

Какое-то животное, похожее на обезьяну, выскочило из воды и скрылось в кустах.

— Мартышка? — закричала Мальвина.

— Нет. Это, скорее всего, калибара. Такое животное, крыса, что ли. Живет в воде.

— На людей не бросается?

— Нет.

— А волки у вас есть?

— Да, но небольшие, похожие на вашу лису. А лис много. — Синьора Исидора посмотрела на меня и, как ей показалось, догадалась, о чем я хочу ее спросить. — Отвечаю сразу на вопрос. Нет, их не едят.

— У нас тоже волков и лис не едят, — прокомментировал я.

Я посмотрел на часы. Около шести. Стемнеет в восемь.

Через полтора часа надо будет готовиться к ночлегу.

— А плодов здесь нет каких-нибудь, чтобы можно было их есть? — спросил я.

— Вряд ли. Скорее, нет. Если встретим банановые пальмы, то… Но судя по всему, здесь их нет.

— Никаких?

— Никаких.

— И папай здесь тоже нет? — больше констатировала, чем спросила Мальвина.

— Нет.

Очень жалко.

— А асерола, амейша, купуаку?

Я спрашивал не только для того, чтобы узнать, можно ли найти здесь эти плоды, сколько для того, чтобы показать Исидоре, как хорошо мы уже разбираемся в бразильских плодах.

Исидора спокойно ответила:

— Нет, этого здесь нет. Но вот жабутикабу, пожалуй, стоит поискать.

— Что это? — в один голос спросили мы с Мальвиной.

— Это такие крупные черные ягоды, они облепляют стволы небольших деревьев.

Из кустарника вылетали и тут же возвращались назад юркие, меньше воробья, разноцветные колибри.

— Красивые, — не могла удержаться Мальвина — А вы знаете, как их у нас называют? Бейжа-флор, что означает «поцелуй цветка».

И в это время из кустов вылетела стая птиц, значительно больших по размеру, их было много.

— А ведь это дичь! — весело воскликнул я.

Мальвина вытащила пистолет, но птицы моментально скрылись.

— Это пердигау, — объяснила синьора Исидора. — Куропатка, очень вкусная. Но очень маленькая. Вы, Марина, из револьвера в нее не попадете.

— Очень маленькая? — переспросил я.

— Да, граммов сто, не больше.

— Тогда надо парочку. Возьму автоматом.

И мы снова пошли.

Минут через пять птицы появились снова. Я ждал, пока они подлетят, но Мальвина не выдержала. Выстрелила. И промахнулась. Потом я дал очередь. Одна птица камнем упала в воду.

Я совершенно интуитивно, забыв про пираний, кинулся в реку и вытащил куропатку.

— Ты с ума сошел! — закричала Мальвина.

— Все в порядке. Заодно убедился, что пираний нет.

— Могли не успеть, — пессимистически прокомментировала мой поступок Исидора.

Итак, минус: Мальвина лишилась одного патрона, и я недосчитался четырех. Но был и важный плюс: еда.

Она была не так уж мала. Примерно с полкило.

— Это какая-то особая куропатка, — недоумевала Исидора. — Обычно пердигау бывают меньше.

52. Ночлег

Пришло время серьезно подумать о том, где остановиться на ночлег. Для костра нужны были сухие сучья, и я искал сушняк. Кроме того, я хотел расположиться подальше от леса, мало ли что оттуда может выползти.

Почти стемнело, когда я наконец нашел место, которое мне показалось подходящим.

— Будем ночевать здесь.

Со мной не спорили.

Я взял нож и принялся рубить сухие сучья. А дамы начали ощипывать птицу.

Нарубил я много, на всю ночь. Из нескольких веток смастерил нечто похожее на шампуры.

Мальвина тем временем тщательно вытирала песком свои лодочки.

— Песок просто замечательный. Наверное, здесь где-то есть золото. Камень, который я нашла, случаем, не золотой? Я его на всякий случай взяла с собой.

— Не знаю, золотой он или нет, но мы очень похожи на золотоискателей. Особенно я с автоматом.

— Обязательно потом наденьте туфли, — распорядилась Исидора. — Здесь в песке может быть всякая гадость.

Нарезав сучья, я принялся сооружать днище будущего костра. Мальвина смотрела на меня с удивлением, и я понял, что в специальную подготовку разжигание костров не входило.

Получив от меня нож, Исидора быстро распотрошила куропатку.

Оставалось разжечь огонь. К моему удивлению, дело это оказалось несложным.

Синьора Исидора пожертвовала несколькими листами бумаги, которые она вытащила из кармана, при этом мудро заметив:

— Если не выживем, они не понадобятся. А если выживем, напишу другие.

Щелчок зажигалки — и бумаги загорелись. Со второго раза загорелись сучья.

Костер весело вспыхнул, и я, проткнув шампурами куропатку, стал ее жарить.

И в это время из кустарника раздался рев. Страшный рев, так ревут львы. Я не то чтобы испугался, но стало как-то не по себе.

— Не бойтесь, — успокоила Исидора. — Это не лев. Это всего-навсего обезьяна. Ревун. Довольно безобидное и смешное существо. Они живут стадами. И у каждого есть свой солист, и они орут по-разному. Кричат при восходе и закате солнца.

— Что львов здесь нет, это понятно, ну, а ягуары, леопарды могут нам попасться? — на всякий случай спросил я.

— Нет. Если залезем в кусты, можем встретить гату-ду-мату, лесного кота. Это животное, величиной с кошку и похожее на кошку.

— Оно может броситься на человека? — спросила Мальвина.

— Нет. Кроме того, в Бразилии существует поверье, что увидеть гату-ду-мату — это к счастью.

— А пумы?

— В Амазонии водятся ягуары, пумы. Пума может жить и здесь. Но очень маловероятно. Пума — особый зверь. Она может нападать не только для того, чтобы утолить голод, но и просто для забавы. Там, где я гостила у бабушки, пума убила за один раз двадцать овец. Но на человека они не нападают. Или, точнее, нападают редко.

— А куропатка поджарилась, — радостно сообщила Мальвина.

Сначала мы выпили водки. Ее оказалось больше, чем я предполагал. Потом принялись за куропатку.

И начались разговоры. Мы подробно вспоминали сегодняшний бурный день. Я посмотрел на часы. Было уже почти двенадцать.

Мальвина мне сказала:

— Надо, чтобы кто-нибудь не спал.

Я согласился. Мы посмотрели на Исидору. Она удобно устроилась в листьях и мирно спала.

— Я сейчас посплю, — распорядилась Мальвина. — Через два часа ты меня разбудишь, и я тебя заменю.

Я согласился. Мы с ней еще немного поговорили, и она заснула.

Я подкинул сучья в костер. Перед глазами проплывали события минувшего дня. Из кустов доносились какие-то крики. И я проснулся. Оказывается, я проспал всю ночь.

* * *

Уже рассветало. Вокруг все было тихо. Я встал, немного походил, разминаясь. Потом проснулась Исидора, за ней Мальвина.

— Необходимо внимательно рассмотреть друг друга, — распорядилась Исидора. — За ночь к нам в одежду могла залезть какая-нибудь дрянь.

— Скорпионы? — поинтересовался я.

— В том числе и скорпионы. Здесь живут желтые скорпионы. Днем они прячутся.

Мы внимательно осмотрели друг друга и остались довольны. Ни скорпионов, ни другой дряни не было.

Потом мы ликвидировали следы ночлега и, слегка освежившись водой из реки, двинулись в путь.

Первые два часа мы шли по тому же песчаному пляжу рядом с кустарником. Оттуда по-прежнему доносилось пение птиц, и летнее солнце начало свой бразильский путь с запада на восток.

И вдруг мы услышали шум мотора. А потом увидели вдали лодку.

53. Аутодафе

— На всякий случай спрячемся в кусты, — скомандовал я, — и пройдем как можно дальше. Если это хорошие люди, мы к ним выйдем. Если плохие, то они по следам дойдут до кустарника, а там нас потеряют.

Мы зашли в кустарник. Идти были нетрудно.

— Осторожно, — предупредила Исидора. — В кустарнике могут быть змеи. Здесь много грызунов, мелкой дичи.

— Змеи большие? — спросила Мальвина.

— Разные. И большие, и маленькие. Обычно сама змея не нападает. Но если на нее наступишь, тогда… Поэтому практически опасность представляют маленькие змеи. Их можно не заметить и на них наступить. Поэтому внимательно смотрите под ноги.

— Они ядовитые?

— Да. Самая опасная уруту. Но она держится в глубине леса. Наиболее часто встречается кобра верди, зеленая змея. Она живет на деревьях, ее трудно разглядеть среди ветвей. Многие люди считают, что она не ядовита. Но она ядовита, просто из-за расположения ядовитых зубов не может прокусить кожу человека.

— А удавы есть? — снова спросила Мальвина.

— Есть. Но если здесь живет удав, то это очень хорошо. На нас он не бросится, а там, где живет удав, не бывает змей.

— Тише — скомандовал я. — Они причаливают.

Они действительно причаливали. Прямо напротив нас. «Это хорошо, — подумал я, — они не видели наших следов и не знают, что мы здесь. Зато мы сможем рассмотреть, кто они такие. И даже услышать, о чем они говорят».

Это были очень странные люди. И катер у них был странный. Длинный, широкий, с очень узким носом, и вместо кабины — странное сооружение, похожее на пирамиду, собранную из металлических стержней. Один стержень спускался из вершины пирамиды вниз.

Было их семь человек, шесть мужчин и одна женщина. Сначала на берег вышли двое мужчин и женщина, точнее, двое мужчин вывели женщину. Она была одета в белую одежду, руки сзади у нее были связаны. Издалека не было точно видно, но мне показалось, что во рту у нее кляп. Она шла, смиренно опустив голову.

Затем вышел субъект во всем черном. Он, наверное, был начальником, так как отдавал команды. Что он говорил, я не понимал.

— Он говорит на каком-то странном диалекте, — объяснила Исидора.

Оставшиеся трое спустили на берег пирамиду. Потом подтянули лодку почти на берег, вытащили из лодки трос и привязали его к пирамиде. Затем вынесли из катера нечто вроде постамента и разместили это в центре пирамиды.

Начальник крикнул, и девушку подвели к пирамиде, очевидно, приказали встать на постамент, она покорно встала. Двое привязали ее к центральному стержню.

Потом они вытащили из лодки брикеты для каминов и положили под постамент.

— По-моему, они собираются устроить аутодафе, — предположил я.

Мы подошли к ним достаточно близко, но они нас не видели, густые кусты надежно скрывали нас.

Приплывшие расселись на песок вокруг пирамиды, и главный начал что-то вещать с пафосом и завыванием.

— Я ничего толком не понимаю, — объяснила Исидора.

— Но, по-моему, эта молитва.

— Это будет жертвоприношение, — предположил я.

— По-видимому, да. Это какая-то секта. У нас много сект. Но подобное строго запрещено.

И в это время они запели. Пели нудно, монотонно, подняв руки к небу и закрыв глаза. Они повторяли одни и те же слова. Потом замолкали и начинали снова. Потом один отделился от компании и принес из катера канистру.

— Бензин, — констатировал я.

— Что-то надо делать, что-то надо делать, — причитала Мальвина.

А что? Вмешаться? Ну, уложим мы пару человек, но и нас тоже уложат. Это меня не устраивало. Я должен добраться до людей и рассказать о том, что мы обнаружили в лаборатории.

— Ты не хочешь вмешаться, — констатировала Мальвина. — Ты будешь смотреть, как заживо сжигают женщину.

В это время главный поднял руки к солнцу и начал что-то кричать. Остальные замерли. Не двигалась и жертва. Она смиренно опустила голову, было заметно, как привязанное к стержню тело тряслось.

И в это время раздался выстрел. Главный упал.

Я понял. Мальвина не выдержала. Мне показалось, что и в этот раз она попала точно в лоб.

Она вытянула вперед руку с пистолетом и собиралась выйти из кустов.

— Подожди, — скомандовал я. — Пусть они сюда подойдут, и я встречу их автоматом.

Мальвина согласилась и замерла.

Приплывшие люди бросились к главному. Потом они что-то начали кричать, подскочили к жертве. Развязали ей руки и упали перед ней на колени.

И жертва разошлась. Она лупила их ногами, руками. Орала и плевалась. Ее можно было понять. Я бы их всех прибил. Они терпели. Потом она полезла на катер. Оставшиеся собрали пирамиду, перекинули на лодку тело своего главного и включили мотор. Через пару минут они исчезли за изгибом реки.

Мы вышли из кустов.

— Они восприняли ваш выстрел, Мариночка, как сигнал с неба, — буднично констатировала Исидора.

Скорее всего, это было именно так. Иначе чем еще объяснить столь быстрое изменение ситуации. Так что на этот раз моя подруга выступила в роли карающей Немезиды. Вот что значит специальная подготовка.

Мы подошли к месту несостоявшегося аутодафе. Кроме следов на песке, ничего не осталось.

— И что теперь? — спросила великий снайпер.

— Идти дальше, — ответил я.

И мы пошли.

— Смотрите, мартышки, — Мальвина показала на двух выскочивших из кустарника небольших серых обезьянок.

За первыми появились еще.

— Это мико, — объяснила Исидора, — они неплохо приживаются в деревнях и городах. Они обкрадывают сады, могут забраться в окно и утащить еду прямо со стола. Это маленькие обезьянки. Около нашего Сан-Бартоломеу водятся прего, они побольше, до полметра высотой. И очень пугливые. Но с каждым годом их становится все меньше. Скоро леса вообще опустеют. Да и лесов-то не станет. Я раньше ездила к бабушке в Куэльо, это небольшой городок на севере. Там водились красивые обезьянки медово-рыжего цвета с пышной густой шерстью вокруг головы, похожей на львиную гриву. Но сейчас их уже почти не осталось. Экология подпорчена, как говорит моя бабушка.

Но на появившихся из кустарника обезьян экология, очевидно, не действовала. Их количество быстро увеличивалось и начинало приобретать угрожающие размеры.

— Надо бы их прогнать, — высказался я.

Забеспокоилась и Мальвина:

— Их много.

Теперь они занимали метров двадцать вдоль границы кустарника и пляжа. Они выпрыгивали из кустарника и замирали.

Потом начали прыжками передвигаться к реке. Прыгали то вперед, то назад, но неуклонно приближаясь к нам. Их было много, пугающе много.

— Я их сейчас автоматом. И заодно еда будет.

— Все равно обезьян есть не буду, — не забыла напомнить Мальвина. — А автоматом уже пора.

— Подождите, — остановила нас Исидора. — Давайте их попугаем. Начнем разом махать руками и кричать.

Я первым начал орать и махать руками. Обезьяны перестали прыгать и застыли на месте. Стала кричать Исидора, обезьяны стояли как вкопанные. Но когда заорала Мальвина и начала размахивать платьем, они, как по мановению волшебной палочки, повернули назад и исчезли, очевидно, решив, что с такими опасными существами, как мы, лучше не иметь дела.

— Честно скажу, — признался я. — Я испугался.

— Я тоже, — созналась Мальвина.

— Они безопасные, — успокоила нас Исидора, — повертелись бы, покрутились и убежали. Что с них взять, мартышки.

И мы снова двинулись в путь.

54. Человек

— Человек! — закричала Мальвина.

И действительно, на другом берегу реки, метров в пятидесяти вниз по течению, из кустов, доходивших почти до воды, вышел человек.

Одет он был в бежевую майку и джинсы. Смуглая кожа выдавала в нем местного. Мы принялись кричать. Он нас заметил и остановился. Мы подошли поближе, и Исидора спросила его, кто он. Он ответил. Говорил он быстро и, наверное, на диалекте, во всяком случае я его не понял. Исидора объяснила:

— Он говорит, что он не местный, он в гостях у родственников, вышел просто погулять.

И потом добавила от себя:

— По крайней мере он так говорит.

— Спросите его, далеко ли до какого-нибудь поселка, откуда можно поговорить по телефону.

Исидора спросила, он ответил. Потом Исидора долго ему объясняла что-то, он так же долго ей отвечал.

— Он говорит, что ближайший поселок километров двадцать отсюда, но он точно не знает.

— По течению или против? — спросил я.

— По течению. Но он сказал, что на ферме, где живут родственники, к которым он приехал, есть телефон. Ферма на том берегу, минут десять хода.

— Попросите его позвонить.

— Я попросила. Он просит денег.

— Сколько? — спросила Марина.

— Сто крузейро.

— Немало, — удивился я.

— Я поторгуюсь, — предложила Исидора.

Они снова говорили друг с другом.

— Не согласен, — перевела Исидора. — Он говорит, большая инфляция.

Инфляция действительно просто прыгала. Поговаривали о введении новой валюты.

— У нас есть столько? — спросила Исидора.

Я посмотрел в своем бумажнике. Четыре купюры по пятьдесят крузейро.

— Есть.

— Ладно, соглашусь, — сказала Исидора и снова вступила в переговоры.

Он оказался доволен, быстро скинул майку, джинсы и сандалии, подошел к реке, попробовал воду ногой и бросился в реку.

Сначала он шел, но потом река стала глубокой, и он поплыл.

— Я не думала, что река такая глубокая, — сказала Мальвина. — Мне казалось, просто ручеек.

Он вышел из воды, отряхнулся, подошел к нам.

Невысокого роста, немного сутулый, с загорелым лицом и большими губами.

— Здравствуйте.

— Как называется река? — спросил я по-португальски.

Он не понял, Исидора повторила вопрос.

Он замахал руками:

— Не знаю, не знаю. Здесь много рек. Здесь очень много рек. Разве упомнишь их названия?

— А вам не кажется, что он не тот, за кого себя выдает?

— спросил я Исидору по-английски.

— Вполне вероятно. Но у нас нет возможности проверить, — спокойно ответила она.

— Я могу применить силу, — предложил я.

— Ничего не выйдет. Он начнет врать. Нет, лучше уж миром.

Человек то ли понимал по-английски, то ли по моему тону сообразил, что ничего хорошего я не предлагаю, и сказал на вполне понятном португальском:

— Вы мне не верите. Ну и не надо. Я пойду дальше.

— Ты говоришь по-английски? — спросил я.

— Я понимаю, только понимаю.

Его хитрые глазенки бегали.

— Хорошо, у нас действительно нет выбора. Мы тебе заплатим, а если ты все сделаешь, как мы договоримся, получишь еще.

— Я не понял.

Он начал еще говорить что-то на жаргоне. Исидора перевела:

— Он спрашивает, как мы потом заплатим. Говорит, что он нас потом не найдет.

— Давайте как честные люди, — предложил он на сносном португальском.

— Давайте, — согласилась Исидора.

— Вы мне платите сто пятьдесят крузейро, и я клянусь матерью и мадонной, что выполню. Я верующий и люблю свою мать.

— У тебя мать жива? — спросила Мальвина.

Он понял вопрос:

— Жива, но очень стара и болеет. Мы бедные люди. Кормимся только своими руками.

— Хорошо, — согласился я.

— Ты читать умеешь? — спросила Исидора.

— Умею.

В глазах его промелькнула обида. Точно, он не тот, за кого себя выдает.

Исидора достала последний оставшийся у нее лист бумаги, мы его берегли для костра, оторвала кусок и маленьким карандашиком начала писать.

— Это телефон, по которому ты позвонишь. Понял?

— Как не понять!

— Спросишь капитана Тиаго Коутиньо или кого-нибудь вместо него. Понял?

— Как не понять!

— Скажешь следующее: «Синьора Исидора Кордейру нуждается в помощи. Она вместе с друзьями идет по берегу реки». Твои родственники давно здесь живут?

— Давно. Очень давно.

— Они должны знать, как называется река. Впрочем, скажи только, откуда ты звонишь, и достаточно. Понял?

— Понял. Я запомнил.

— Хорошо, что запомнил. Но я все написала.

— Вы обещали заплатить, — напомнил человек.

— Верно.

Я отсчитал три бумажки по пятьдесят крузейро и отдал их с напутственными словами:

— И не вздумай обмануть.

— Уважаемый синьор, зачем мне обманывать? Ведь все так просто. Позвонить — и ничего больше. И я не обманщик. Я честный человек.

— Ладно. Иди.

Он повернулся и медленно вошел в реку. Потом дошел до того места, где река стала глубокой, положил деньги и записку в рот.

Вдруг он закричал и исчез в воде. Потом появилась его голова, он снова закричал, захлебываясь, снова исчез под водой. Он явно боролся с кем-то. Из воды показалась его рука. Она была серебряной и блестела на солнце.

— Отвернитесь, — настойчиво распорядилась синьора Исидора. — И идемте. Ему уже не поможешь. Это пираньи.

Мы отвернулись и стояли. Вода бурлила, но криков больше не было.

Пираньи. Так вот почему его рука мне показалась серебряной. Она была вся покрыта рыбами.

— Идемте, — снова сказала Исидора. — И постараемся забыть об этом человеке.

— Если у него в одежде нет документов, никто не узнает, кто он такой, — сказал я.

— Вот если бы поверил нам на слово… — начала Мальвина, но продолжать не стала.

Мы шли молча почти час.

Смерть каждого человека, которого только что видел живым, потрясает. Мальвина за эти два дня расправилась с тремя, но я отнесся к этому спокойно, они были плохие люди, и кроме того, в двух случаях это была законная самооборона.

И те трое умерли сразу. А этот боролся. Он стоял перед моими глазами, я слышал его крики. Съели. Человека съели у нас на глазах. От человека, который только что с тобой разговаривал, остался скелет. Я поглядывал на моих спутников и понимал, что они думают о том же.

— Смотрите! — закричала самая глазастая из нас Мальвина. — Фламинго!

И действительно метрах в двадцати от нас вдоль реки важно прогуливалась птица величиной с аиста, на розовых ногах, с длинным клювом и совершенно красным оперением.

— Это не фламинго, — объяснила Исидора. — Фламинго у нас тоже есть. Но это гуара. Обратите внимание, она красная, совсем красная. Это очень хорошо. Даже очень-очень хорошо. Значит, мы уже близко от океана. Потому что, чем эта птица живет ближе к океану, тем более алым становится оттенок ее перьев.

— Почему? — удивился я.

— Она ест крабов.

И в этот момент мы услышали шум мотора самолета. Потом увидели сам самолет. Такой же маленький, как тот, на котором мы прилетели.

Глава двенадцатая. И всё

55. Самолет

Самолет летел на очень низкой высоте по направлению к океану.

— В кусты! — распорядился я.

Мы спрятались в кусты и сразу поняли, что поступили верно. Самолет начал спускаться и приземлился метрах в пятидесяти от нас.

— Отходим вглубь? — предложила Мальвина.

— Посмотрим сначала, кто это, а главное, сколько их. В конце концов, если это один человек или два, мы с ними справимся.

Из самолета выскочили двое. Они тотчас обратили внимание на наши следы и пошли по следам.

— Синьора Исидора, — распорядился я, — вы идете с ними на переговоры. Если что-нибудь опасное, поднимите одну руку. Если все в порядке, поднимите две. Если почувствуете опасность, отойдите в сторону. Главное, помните, нельзя оставаться на одной линии между ними и моим автоматом.

— Я поняла, — ответила Исидора и мужественно вышла из кустов.

Она прошла десяток шагов. Потом остановилась, подняла обе руки и начала ими размахивать.

Собственно говоря, поднимать руки и не надо было, ибо в одном из прилетевших я узнал Билла.

* * *

— Ну и вид у вас! — смеялся Билл, осматривая меня с автоматом и Мальвину, которая вдобавок к своему пистолету в левой руке держала нож.

— Нам пришлось несладко, — гордо заявила Мальвина.

Билл представил своего спутника:

— Сотрудник Бразильского бюро по борьбе с наркотиками.

Имя его я не запомнил.

Я рассказал Биллу вкратце, что с нами произошло.

— Подробно все расскажем в более спокойной обстановке.

Он согласился.

— Как вы нас нашли? — спросил я.

Ответил бразилец:

— Когда вы не вернулись, мы подняли тревогу. Сегодня мы обыскали все имение этого Янаева, но вас не нашли. Сам Янаев мертв. Они сказали, что он болел. Мы отвезли труп на экспертизу Там разберутся. На всякий случай арестовали всех, кто там был.

— Правильно сделали, — констатировал я.

— Мы продолжали розыски. Военные нам сообщили, что вчера они получили сигнал бедствия от неизвестного самолета. Передающий успел передать только широту.

— Молодец синьора Исидора! — не мог не похвалить я нашу спутницу.

— У нас есть свой маленький самолет, и мы пошли по широте.

Мальвина была в восторге:

— Как дети капитана Гранта!

— Какого капитана? — удивился Билл.

Американцы из всех французских писателей знают только Дюма. Зато наш новый бразильский друг проявил себя полным европейцем:

— Да-да. Только в отличие от друзей Паганеля у нас был не корабль, а самолет. С ним мы управились быстрее.

Синьора Исидора коротко посвятила Билла в творчество Жюля Верна, а наш новый бразильский друг продолжал:

— Взорванный самолет мы нашли быстро. Увидели, что от него в сторону океана идут три пары следов, поняли, что это вы.

— Это я понял, — перебил его Билл. — Я прекрасно помнил туфли мисс Марины. Еще по ресторану в Вашингтоне.

— Тогда я была в других туфлях! — удивилась Мальвина.

— Но очень похожих.

— Похожих. Но цвета другого.

Билл еще раз внимательно осмотрел нас:

— Мне кажется, все это снаряжение лучше выбросить в реку. Как вы думаете? — он обратился к бразильцу.

— Я не против, если…

И он посмотрел на синьору Исидору. И я еще раз понял, что синьора — личность важная.

— Конечно, — ответила она. — Так будет спокойнее.

Я с жалостью выбросил автомат в центр реки. Мальвина швырнула револьвер и нож. Мы уже приближались к самолету, как синьора Исидора вспомнила еще об одном присвоенном нами предмете:

— Зажигалка у вас, Марина?

Зажигалка была у меня, и я тоже выбросил ее в реку.

Мы сели в самолет и через полчаса оказались на муниципальном аэродроме. Маленькая «тойота» бразильца отвезла нас в гостиницу.

* * *

Душ, скорее в душ. А Мальвина залезла в ванну.

В ресторане мы появились аккуратно одетые, а Мальвина в тех же туфлях, что и в Вашингтоне.

— Интересно, заметит Билл или нет? — сказала она мне.

Билл и синьора Исидора сидели за столом. Синьора Исидора уже заказала ужин и себе, и нам.

Билл смотрел на огромные куски курицы в наших тарелках и посмеивался:

— Конечно, это не дикая куропатка, но все-таки.

— Для нас та куропатка была вроде индейки для пилигримов.

Билл оценил мое знание американской истории и заметил:

— Индейка куда крупнее, чем куропатка.

— А пилигримов было куда больше, чем нас, — закончил шутку я.

— А Марина опять в тех же туфлях, что и в Вашингтоне, — сказал он.

56. Как все было

Вечером мы сидели на веранде, и я рассказывал всё с самого начала:

— Группа леваков в Латинской Америке, во главе с человеком, выдававшим себя за сына Берии, располагала большими средствами. Каким-то образом они узнали, что в Советском Союзе работают ученые, пытающиеся получить ген справедливости, при помощи которого можно изменить характер и натуру человека. Это как раз то, к чему они стремились. Ибо их целью была мировая революция, а для этого, прежде всего, надо было создать нового человека. Старый им не подходил. Люди они, судя по всему, в науках не очень продвинутые, а наивности им не занимать, особенно наивности с левым уклоном. Они поверили и принялись помогать. Направили в адрес руководителя этой лаборатории Марата Янаева огромную сумму, но произошла ошибка. В Москве решили, что деньги направлены вице-президенту страны Геннадию Янаеву. Секретариат вице-президента получить деньги не смог, ибо английский банк, через который были отосланы деньги, настаивал на полном совпадении имени получателя с именем, внесенным в перевод. А тут еще политические события августа. И деньги вернулись к отправителям. Потом они исправили ошибку и все-таки перевели деньги руководителю лаборатории Марату Янаеву. Как они это сделали, я не знаю.

— Большая сумма?

— Да. Около миллиона долларов.

— Откуда у них такие деньги? От наркотиков?

— Нет. По крайней мере, они утверждают, что нет. Человек, который выдавал себя за сына Берии, сказал, что деньги у них еще со времен Коминтерна. После Испанской войны и победы Франко значительные суммы действительно могли осесть у ушедших в подполье противников Франко. Многие из них уехали в Латинскую Америку. Здесь и возникла группа, которая жила идеями Коминтерна и собиралась кардинально изменить мир. Вот поэтому работа лаборатории в СССР их очень воодушевила. Как они узнали про эту лабораторию, мне неизвестно. Но узнали. На самом деле сотрудники этой лаборатории, которая, хоть и называлась биохимической и в качестве основных направлений работы указывала «генную инженерию», занимались совершенно другим. Перед ними была поставлена задача повторить синтез вещества, полученного немцами в конце войны. Это вещество подавляло бы волю человека и принуждало его говорить только правду. Они так и назвали это вещество «Эликсир правды». Понятно, что планировалось использовать этот эликсир при допросах.

— И они получили его?

— Они получили не совсем то, что хотели. Эликсир действительно подавлял волю, но на короткое время. Через несколько минут человек вообще переставал что-либо соображать. Но, надо отдать им должное, пробовали они этот эликсир на себе. Однажды один сотрудник вколол себе слегка видоизмененное соединение и погрузился в сон с приятными сновидениями. И они поняли, что получили новое наркотическое средство с совершенно специфическими качествами. Они сразу сообразили, что это Клондайк. Новый наркотик получался из простейших химических соединений с добавлением совершенно безобидной травы «уту», которая в изобилии растет здесь, на юге Бразилии. В то время Горбачев с подачи министра финансов Павлова загорелся идеей обелять деньги, получаемые от продажи наркотиков. Но для этого нужно были иметь контакты с наркобаронами. А это был совершенно новый наркотик, не известный никаким наркобаронам. Как все раскручивалось, я не знаю. Только в начале 1990 года Марат Янаев и его люди организовали маленький филиал в Лондоне. Почему там? Потому что трава «уту» растет в Королевском ботаническом саду Кью в западной части Лондона между Ричмондом и Кью. В это дело вошли несколько англичан. Но случилось несчастье. Один из разработчиков, Бойко, вколол себе новый образец и умер. И они сочли за благо подобру-поздорову убраться из Англии. Самым подходящим местом, конечно, была Бразилия, а именно юг Бразилии, где растет нужная трава. Окончательный вариант наркотика, который они назвали «ген справедливости» был синтезирован уже тогда, когда Горбачев потерял власть. И тут очень кстати пришлись деньги, полученные от человека, выдающего себя за сына Берии. Марат и его люди перебрались сюда и работают здесь уже около года. У них накоплен товар, он размещается в фактории, где-то в верховьях реки, по берегу которой мы блуждали. Сам Марат Янаев был давно болен. Скорее всего, это результат вколотых им себе наркотиков. Вчера он умер.

— Откуда у вас эти сведения?

— Это рассказал сам Янаев.

— Почему он вам это рассказал?

— Он узнал Марину, которая долго работала с его братом и чуть было не вышла замуж за его племянника Бойко.

— Ну и что?

— Он просил ее написать записку брату, в которой она должна была подтвердить, что он получил ген справедливости. Он был уверен, что ей брат поверит. Очевидно, его брат трезво смотрел на вещи и не очень верил в этот ген.

— Она написала эту записку?

— Не успела. Марат умер, и его заместитель, некто Глебов, распорядился отвезти нас в факторию.

— Зачем?

— Он сказал, что мы знаем много секретов и, прежде всего, про бразильскую траву, поэтому правильнее нас убрать. По его словам, они это сделали бы и полиция не смогла бы обнаружить наши тела, так как у них есть возможность растворить тела в щелочи. Но смерть профессора изменила их планы. Они решили, что после смерти профессора полиция ими серьезно займется и растворить наши тела в щелочи, на что должно уйти несколько дней, они не успеют. Поэтому Глебов распорядился отвезти нас в факторию.

— Он объяснил зачем?

— Да. Он сказал, если полиция нами не заинтересуются, они нас уничтожат. А если заинтересуется, мы послужим товаром для обмена.

— Что случилось по дороге?

— По дороге пилоты решили, что самое время воспользоваться молодой женщиной, и просчитались.

— Это мы знаем.

Билл засмеялся:

— Вы большой специалист, Марина.

Большой специалист скромно потупила взор. Скромница. Троих мужиков положила за день.

— Сколько их в лаборатории?

— Точно не знаю. Я видел Глебова, это правая рука профессора. Видел очень грустного человека, скорее всего, врача. Занимался нами наглый парень по имени Андрей. Видел еще троих в лаборатории. Сколько их в фактории, неизвестно.

— Вчера бразильцы арестовали шесть человек, — сказал Дик. — Они давно уже косо смотрели на эту лабораторию. Ничем помочь им мы не могли. Мы догадывались, что главным мозговым центром был Янаев. Когда нам сообщили, что вы интересуетесь им, мы вас нашли. Дальше вам все известно. И спасибо, что вы нам помогли.

— Но еще есть фактория!

— Я уверен, что бразильские друзья найдут ее. Допрашивать они умеют.

Мы еще поговорили какое-то время. Подошла синьора Исидора и попросила ключи от моего «мерседеса». Через полчаса она вернула ключи:

— Ваша машина на стоянке.

И мы отправились спать.

— Эти два дня, наверное, были самыми длинными в моей жизни, — призналась мне в постели Мальвина. — Думаю, что ребенок у нас будет путешественником.

«Или авантюристом», — подумал я, но сказать вслух не решился.

* * *

К завтраку мы спустились в десять часов. В ресторане уже никого не было.

Когда мы кончали пить кофе, появился улыбающийся Билл:

— Я принес замечательную новость.

— Какую?

— Сегодня к вечеру будет ливень с грозой. Сильный ливень.

Я догадался, в чем дело, а Мальвина простодушно спросила:

— Ну и что?

— А то, что все ваши следы будут смыты. И никто не сможет доказать, что вы там были.

— Значит, нам надо торопиться доехать домой до дождя. Сейчас мы найдем синьору Исидору…

— Она с вами не поедет. У нее здесь дела.

— Вы здесь останетесь тоже?

Ответ я знал.

— Да. Вот вам на прощанье моя визитка.

Он протянул карточку, на которой было написано: «Билл Коллинз, Бюро по борьбе с наркотиками. Вашингтон, США и телефон».

Билл улыбался:

— Я вам хочу сказать, Евгений Николаевич, что я очень доволен работой с вами. Вы настоящий профессионал. И… если вам надоедят ваши «мерседесы», позвоните по этому телефону. Мы вам найдем работу по профессии.

— Но я…

— Мы просмотрели всё, что у нас есть о вас. Вы боролись с наркотиками и, что, пожалуй, самое главное, вы большой специалист. Борьба с наркотиками — занятие благородное, трудное и опасное. Нам нужны опытные люди.

— Я подумаю.

Он повернулся к Мальвине:

— И для вас, Мариночка, работа найдется. Особенно учитывая ваше умение действовать в экстремальной ситуации. Синьора Исидора рассказала мне, что такого она никогда раньше не видела.

Он засмеялся:

— Вы пара, подходящая для фильма. Хорошего фильма. Подумайте.

Я обещал подумать.

* * *

Ливень застал нас на подъезде к Сан Бартоломеу. Самый ярый натиск мы выдержали, остановившись на обочине.

Когда я вошел в свой офис, дождь уже кончился и светло-серое с голубыми просветами небо подкрашивалось заходящим солнцем.

— Вас ждет какой-то господин. Еще с утра, — оповестил меня секретарь.

Я вошел в приемную. Там сидел Павел Михайлович, собственной персоной. Тот самый Павел Михайлович, с которого все началось и который, как я надеялся, совершенно забыл про меня.

Ан нет.

57. Павел Михайлович

В ковбойке непонятного цвета и джинсах, он был мало похож на прежнего уверенного в себе, вальяжного Павла Михайловича.

— Дела у вас, я вижу, идут прекрасно, — невесело произнес он. — Это так?

Я не стал лукавить. И зачем?!

— Так.

— Нам нужны люди, имеющие большие финансовые возможности. В том тяжелом положении, в котором мы сейчас находимся, в обстановке предательства, отхода от основополагающих ценностей, люди, такие как вы, свободно располагающие большими средствами, необходимы.

«А не будет ли он вербовать меня в „Союз меча и орала“? — подумал я. — Ничего не получится».

— Именно принимая во внимание ваше устойчивое материальное положение, мы попросим вас о небольшой услуге.

«Интересно, сколько»? — подумал я.

— Как у вас с безопасностью? — участливо спросил он.

— Вы не раскрыты?

— Нет, — обрадовал я его. — У меня настоящие документы.

— А у Мариночки?

— Тоже настоящие. Мы граждане этой страны. Здесь законы очень либеральны. Все, что было до получения гражданства, не считается.

— Знаю, знаю, — замахал руками Павел Михайлович.

— Но я не об этом. Никто не подозревает, что вы… словом, вы не совсем тот…

— Уверяю вас, никто.

«К чему он клонит?» — думал я и решил, что если он попросит финансовую помощь, то я ему выдам только деньги на обратный билет.

— Как у вас с наличными средствами? — спросил он.

Этого вопроса я ждал.

— Плохо, очень плохо.

— Почему?

— Я только что купил пристройку к моему салону и…

Он меня перебил:

— Это великолепно. Это может быть то, что нам будет нужно.

Я не мог понять, к чему он ведет.

— Сейчас нам приходится идти на такие поступки, которые могут показаться странными. Но ради общего дела. Сколько стоит ваш салон?

«Все понятно, надо помочь голодающим детям», — подумал я.

— Мне трудно оценить. Цена познается только тогда, когда что-то продаешь.

— Вот именно, — почему-то обрадовался Павел Михайлович.

«Салон я не продам, а его прогоню», — решил я.

Но то, что он сказал дальше, ошеломило меня. Собственно говоря, ошеломили меня уже его первые слова:

— Что вы скажете, если мы подкинем вам миллиона полтора долларов, чтобы вы купили такой же салон в большом городе? Скажем, в Рио или Сан-Пауло.

— А свой салон я должен буду продать?

— Ни в коем случае.

— И что дальше?

— Ничего особенного. Вы откроете новый салон. Ведь никто не удивится, если хозяин процветающего салона в провинции открыл салон в большом городе. Не удивится?

— Нет, — согласился я.

— Вот видите, — снова обрадовался он. — Все будет казаться нормальным.

— Да, все будет казаться нормальным, — согласился я.

— А потом через полгода вы продадите салон.

— Здесь или в большом городе? — уточнил я.

— Разумеется, в большом городе. Как это будет выглядеть со стороны?

— Думаю, все будет выглядеть нормально.

— И полиция не обратит внимания?

— Если сделка будет оформлена по закону и будут уплачены все налоги.

— Налоги надо обязательно платить. Вы платите?

— Очень аккуратно.

— Если вы продадите новый салон через месяц, это может привлечь внимание?

— Не обязательно. Купил салон, потом понял, что ошибся.

— Месяц — это мало. Лучше продать через год, даже через полтора. Это уж точно не привлечет внимания. Верно?

— Верно.

Кажется, я начал понимать.

— Вы не будете особенно придираться к цене. Важно продать, даже если придется что-либо потерять. Условия таковы: вы оставляете себе десять процентов, остальное возвращаете нам.

Я все понял, но спросил:

— Даже с потерями?

— Даже с потерями.

— Но вы должны мне доверять.

— Вот именно, — обрадовался он. — Мы вас знаем как честного товарища, верного борца за наше дело.

— Кроме того, если в деле будут замешаны деньги, полученные от продажи наркотиков, и я, ввязавшись в него, окажусь повязанным, то мне хотелось бы иметь гарантии.

Павел Михайлович рассмеялся:

— От вас ничего не скроешь! Да. Вся эта операция нужна для отмывания денег. Согласитесь, она прекрасно задумана. Провала быть не может.

Участвовать в этом я не буду, но отступать надо осторожно:

— И когда начнется операция?

— В этом и проблема. Не раньше чем через год. И, согласитесь, такие операции нужно готовить заранее. Я сейчас уеду, заручившись вашим принципиальным согласием. И появлюсь тогда, когда появится возможность начать.

— Кстати, — перевел я разговор на другую тему, — я так и не нашел человека, который отправил деньги Янаеву.

— Это не страшно. Он сам объявился и переслал деньги, куда нужно.

— Я очень рад. Но я старался. Вы точно знаете, что деньги пришли по назначению?

— Деньги попали в надежные руки. Руки настоящих борцов с несправедливостью.

Несправедливость. И тут я все понял. Понял, что Павел Михайлович и люди Марата — одна компания. Работают они рука об руку уже давно. Марат сумел повторить синтез вещества, полученного немцами в конце войны, и создал принципиально новый эффективный наркотик, а Павел Михайлович занимается организационными вопросами: производство, сбыт. Для широкой раскрутки им нужен был солидный стартовый капитал. И тут, как нельзя кстати, подвернулся этот Лоренцо. Был он сыном Берии или нет, теперь уже все равно. Как он прознал про ген справедливости, не знаю. Но именно о таком гене он мечтал. Откуда у него огромные деньги? Деньги испанской революции… Сказки. Наркотики, только наркотики. И красивая история про сына Берии. Но произошла глупая ошибка. Деньги они не получили и послали меня искать человека, который перевел им их. Я его нашел, но деньги к тому времени они уже получили и теперь готовы развернуться. Наладили производство своего чудо-наркотика, устроили склад. Отмывать деньги решили через меня. И, скорее всего, я у них не один. Как все просто! Я покупаю и продаю салоны. Я доволен, они довольны.

— Но мне бы не хотелось знать, откуда поступают деньги.

— Конечно, конечно.

— Тем более, что у меня семья. Скоро будет ребенок.

— Неужели?! Это прекрасно! Передайте мои самые искренние поздравления Мариночке. Она чудная женщина.

— И надежный товарищ, — добавил я.

— И надежный товарищ, — согласился Петр Михайлович.

А мне сначала показалось, что это невинный «Союз меча и орала». Но противно мне не стало. Павел Михайлович и раньше не вызывал у меня симпатий, а теперь…

— Вы полетите утром?

— Нет, нет. Сегодня вечером.

— Вечером нет рейсов.

— У меня частный самолет.

У них уже частные самолеты. Борцы за справедливое дело.

Начали прощаться.

— Дело, за которое мы боремся, победит, — продекламировал Павел Михайлович.

— Иначе и не может быть. — бодро ответил я. — Ибо народ с нами.

— И в этом наша сила, — заключил Павел Михайлович и крепко, по-товарищески, пожал мне руку.

58. Четвертая бутылка минеральной воды

— Ты его сдашь Биллу? — спросила вечером Марина.

— Нет. Все-таки был товарищем. А своих, даже бывших и мерзавцев, не сдают. Кроме того, их гнездо мы разворошили. Местная полиция их обязательно накроет. С «мефистофелем» покончено.

Вечером, лежа в кровати, я размышлял. Сколько людей говорило о справедливости, о честности, о долге. А на поверку все оказывались мошенниками.

А потом сказал Мальвине:

— Ты права. Нам нужно трое детей.

Мальвина обрадовалась:

— Я согласна.

Потом спросила:

— Почему ты так решил?

— Ты вчера отправила на тот свет троих человек. Надо же восполнить количество людей на планете!

Мальвина вздохнула:

— Жалко, что я раньше об этом не знала, а то бы я еще парочку прикончила.

А ведь могла!

* * *

Мы обедали в ресторане «Сентрал».

К нам подскочил сияющий синьор Перейра:

— Полгода назад синьора говорила о чудодейственной воде из России. Она сказала, что эта вода очень для вас полезна, синьор Сокраменту. Я не верил, что эту воду можно заказать. Но все-таки заказал.

Он, как фокусник, махнул рукой. И официант принес на подносе бутылку, накрытую салфеткой. Синьор Перейра поднял салфетку и передо мной возникла… бутылка «Ессентуки № 4».

Я налил воду в фужер. Мальвина отказалась. И гордо проворчала:

— «Виши», «Виши»… Никакого «Виши»! «Ессентуки номер четыре». Тебе пора серьезно подумать о своем здоровье. Тем более… трое детей…

Content

Олег Агранянц
Тень наркома

Часть первая. Глубокое залегание

Глава первая. К новым берегам

1. Будапешт

2. Попутчица

3. Путь до Рио

4. Рио

5. Начало новой жизни

Глава вторая. Город на океане

6. Сан Бартоломеу

7. Завтрак в горах

8. Первые шаги

9. Директор музея

Глава третья. Долгий путь к неясной цели

10. Привет из дома

11. Прием

12. Лор Абиер

13. Обед

14. Падре

15. Дела кладбищенские

16. Не может быть

17. Они должны прийти

18. Ночью на кладбище

19. Урна

20. Дети капитана Гранта

Глава четвертая. Возвращение в Европу

21. Беседы о прошлом

22. Эвиан

23. Банки

24. Ужасная тюрьма

25. Банк, который нам нужен

26. Запись

27. Открытки

28. Цюрих

Глава пятая. Во Флориду с книгой «По ленинским местам в Швейцарии»

29. Флорида

30. О пользе игры в гольф

31. Поэтические вечера

32. Специалист по орнитологии

Глава шестая. Конец связи

33. Канны

34. Мужен

35. Лоренцо

Часть вторая. Простейшее решение

Глава седьмая. Наш человек в Сан Бартоломеу

36. Возвращение в лоно церкви

37. Тревожный звонок

38. Новые документы

39. Свадьба

40. Доктор Марронту

Глава восьмая. Снова Кузякин

41. Путь в Канаду

42. Адвокат

43. Кузякин

44. Граждане Бразилии

Глава девятая. Вашингтон

45. Библиотека Конгресса

46. Синьора Исидора

47. Билл

Глава десятая. В погоне за «мефистофелем»

48. Профессор

49. Знакомство с достижениями современной химии

Глава одиннадцатая. Робинзоны

50. Вынужденная посадка

51. Путь к океану

52. Ночлег

53. Аутодафе

54. Человек

Глава двенадцатая. И всё

55. Самолет

56. Как все было

57. Павел Михайлович

58. Четвертая бутылка минеральной воды