Михаил Сергеев

«The Coliseum» (Колизей) Часть I

События, имена и фамилии в романе вымышлены. Все совпадения случайны. Любые выдержки, копирование отдельных фрагментов и глав разрешаются без согласования с правообладателем.

Автор обращает внимание, что впервые в художественной литературе книга затрагивает поворотные в истории Крыма и России события 2014 года.

Манекен

Ничьим лицом не насыщай очей своих.

Преподобный Исаак Сирин

«Я знал, Андрей, что ты не выдержишь…»

Лист задрожал у молодого человека в руках.

«Не важно, сколько времени прошло (я ведь не представляю, что случилось со мной), но с момента даты на письме всё, о чем прочтешь, будет действительно год и один месяц. Потом сроки истекут. Можете не ждать…»

Парень придвинул лампу поближе.

«Мужчины одинаковы. Ты женился на моей дочери, я полюбил тебя как сына… редко встретишь порядочного человека, да еще среди близких. Вы для меня всё. Потому и допускаю, что однажды последуешь туда же. Полагаю, разные «однажды» случаются со всеми, но со мною «это» случилось… много лет назад и стало семейной тайной. Я был в командировке десять дней. Не звонил, не давал о себе знать. Жена не находила места. Сколько лет после, «безмолвие» аукалось мне. Во внимание не принималось ничего, даже то, что домой меня отправили из Петербурга врачи. Они просто подобрали человека на вокзале. Пассажиры обратили внимание на сидящего неподвижно несколько часов. В кармане нашли билет до Москвы. То был твой тесть. Позвонили жене и не найдя никакой патологии, а на вопросы, хотя и односложно, я уже отвечал, посадили в поезд. В Москве меня встретили. Через неделю начал есть. Но седина не прошла. Уже никогда. Представь, что я мычал в свое оправдание – ведь правды сказать не мог. Нет, я сказал бы, будь хоть шанс из миллиона, что поверят. А может, и нет… жалеть близких не просто слова. Если бы жена, дочь знали, куда была та командировка… Через год я написал книгу. Никто не видел её. Если ты читаешь эти строки, она перед тобой. С письма и начинается. Проверь – первый и титульный листы склеены… значит, никто не прикасался. Иначе ты не одинок…»

Молодой человек осторожно придвинул книгу. Два листа не раскрывались. Он быстро перевел глаза на письмо.

«Но раз решился, у тебя два пути. Первый – дочитать и бросить затею. Книгу можете издать. Но подумайте. Триста тридцать три раза подумайте. Вдруг найдется тот, который поверит. Не в сроки, а в возможность. Второй – командировка. Но вернуться оттуда нельзя. То, что произошло со мной тогда – удивительное чудо, другого объяснения нет. Почему я оказался на вокзале, как попал, что произошло в последние мгновения – не помню. Зато помню всё до того. Всё. Забыть такое нельзя. Даже при полной потере памяти в старости. Потому что это уже не память, а часть живущего с тобой. Думаю и после смерти.

Итак, я побывал в «Колизее». Не в том, известном из брошюр, где русские оставляют недопитый коньяк в нишах, как и дурил в молодости сам, а в настоящем. Весь мир – чудовищный Колизей. Где одни убивают, насилуют и топчут… другие наслаждаются зрелищем, но все проклинают третьих за неучастие в празднике. Мир не объять, но есть место, где можно увидеть всё и одновременно. Помнишь картину «Последний день Помпеи»? Вопль и стоны, камни, пламя, младенцы… молнии и любовь… но и надежда, надежда. Её призрачная вуаль… в центре. Именно в ней всё дело. Клянусь, Брюллов тоже побывал там. Никогда, слышишь, никогда не стой перед картиной слишком долго. Не позволяй этого делать никому из семьи.

Но оставим эмоции. Как я узнал о «Колизее», как нашел путь – история длинная, да и ненужная тебе, ибо все ключи мне известны. И работают они, повторяю, всего тринадцать месяцев. Почему именно столько? Не знаю. Думаю, что их всегда тринадцать. Только один месяц мы проводим не здесь. И ключи я получил, заглянув оттуда в еще ненаписанный роман… Впрочем, отвлекся. Время безжалостно… а, может, и спасительно. Необходимо одно – срок этот должен пройти… потом книгу можно читать не опасаясь. Кто и захотел бы, не попадет. Хотя… это та же призрачная вуаль… Но довольно! Шаг, который я должен сделать, и как должен сделать – единственный шанс. Если кто-то наверху правильно рассчитал, если меня не обмануло предчувствие… всё закончится хорошо. Мы снова будем вместе. Все. Но я обязан, не впутывая никого, повторить пройденное. Уверен. Как и в том, что знаю, где моя дочь».

Андрей на секунду задумался. Он сегодня видел жену в полном здравии. Но тут же строки понеслись дальше.

«А перед тобой сейчас выбор из выборов. Подумай о матери. О жене. Больше не о ком думать. Обратно в «обойму» вернешься, если откажешься. Если сожжешь письмо и забудешь – заживешь нормальной жизнью. Поверь, именно нормальной. Быть хорошим мужем и отцом не самая легкая задача по вашу сторону. И достойная. Да еще с испытанием, что выпало на твою долю. Не руби сразу, возьми паузу. Ждать – лучшее решение. Запомни, лучшее из лучших! Но если решишься…»

Строки запрыгали перед глазами.

«Каждый понедельник, ровно в полночь, самый левый от входа электронный терминал на Ленинградском вокзале выдает один бесплатный билет. Вокзал далеко от места, где ты живешь… и в этом тоже моя надежда… В строке «пункт назначения» нужно лишь указать: «Колизей». И помни, Виктор Викторович – настоящий друг.

Твой тесть».

* * *

Две девочки, на вид лет двенадцати, Лена и Полина, торопились в кинотеатр. Нет, они не собирались сегодня в кино, просто так случилось, как это иногда бывает в субботу. Однако случилось всё не просто так. Да и суббота была необычной.

Полина, чуть более рассеянная из подруг или, как говорила мама, более романтичная, нежели сама в ее возрасте, шла в гости к Лене. Всю неделю они строили планы на выходные, которым, впрочем, сбыться было не суждено. Подруга жила в квартале от нее, и потому прежде Полина должна была пройти аптеку, продуктовый магазин, перекресток и еще несколько бутиков, названия которых менялись слишком часто, чтобы их помнить. У витрины одного из них она остановилась. Там, за стеклом, боком к ней стоял красивый мужчина в зеленом пиджаке с золоченым вензелем слева. Манекен, надменно откинув голову назад, протягивал руку женщине в ослепительно белом платье, которая стояла на одном колене и, слегка прикрыв глаза ладонью, тянулась к соседу, будто прося о чем-то. С левого плеча свисала странного вида бархатная накидка, того же зеленого цвета, что и пиджак. Приглядевшись, Полина заметила вензель и на ней. «Как у пажей» – мелькнула мысль. Дизайнер, развлекаясь и фантазируя, не отказал себе в удовольствии подобрать не только верное сочетание тонов, но, что и смутило девочку, расположить их в необычных позах. «Странно, – думала она, – должно быть наоборот – всегда на колене мужчина. – Полина, уже представляла себя, той с накидкой. И, конечно же, в таком платье. Вообще, наша героиня была хорошей фантазеркой. Да и в кино подобное видела не раз. – И почему не так здесь?»

Непривычная картина не укладывалась в то, что девочка знала, чему учили родители, детские книжки и фильмы. Так бы она и стояла неизвестно сколько, если б не дождь. За какую-то минуту он превратился в ливень, и Полина, надеясь сначала переждать непогоду на крыльце, забежала в магазин. Откуда-то из глубины лилась песня Белки «Ключицы»: «И будет дождь, дождь, дождь… в моих ресницах…» – девочка, подпевая, медленно двинулась вперед. Ей нравился клип, особенно шляпка певицы. Она даже раскопала в «сетях» кто был стилистом – Юля Мишина. Полина уже мечтала, что когда-нибудь и она… Но это будет когда-нибудь, а сейчас… Маленькая гостья еще раз огляделась и осторожно направилась к манекенам. Посетителей не было. В выходной день мало кто горел желанием вставать рано. Миновав вешалки с блузами, куртками и чуть коснувшись ремней, которые болтались вперемежку с поясами, девочка звоном пряжек нарушила ровное течение музыки. «Динь-дон, динь-дон» – утихая, пропели пояса вслед. Тут Полина заметила, что одна из ламп над головой мигает. Свет то прерывался, то вспыхивал опять, создавая лишь иллюзию своего присутствия. Опустив взгляд, она увидела вблизи манекены, те самые. Еще пара шагов – и Полина присела, стараясь заглянуть женщине в глаза. Красивое лицо ничего не выражало, но глаза… глаза смотрели с загадочной усмешкой, говоря: «Ну, что? Хочешь стать такой же? Еще долго ждать… очень долго…»

Девочка хотела уже подняться, но обратила внимание на желтую бумажку, которую мужчина протягивал даме с накидкой. «Не это ли она просит?» Любопытство подступило с такой силой, с какой возможны вообще искренние чувства в столь юном возрасте. Удержаться было нельзя, Полина огляделась, встала на цыпочки и, осторожно вытянув бумажку, развернула. В руке было два обычных билета в кино. Но почему-то каждый с зеленой полосой по диагонали в виде латинских букв. Впрочем, это ее не интересовало. Снова оглядевшись, девочка повернулась, торопясь покинуть место преступления, и вдруг услышала:

– А разве можно? Брать чужое?

Голова манекена наклонилась вперед, качнулась из стороны в сторону, рот приоткрылся, и улыбка обнажила белый ряд зубов.

– Ой! – вскрикнула маленькая шалунья, понимая, что уличена. – Я случайно… я только хотела…

– Не бойся. Ты сделала правильно. Но запомни – обманывать других плохо. Себя – можно. Многие так и поступают. Не замечая. Ведь лишь тогда увидишь бал «пылающих». – Он медленно повернулся к ней, продолжая улыбаться. – Верь, цена стоит того.

– Бал «пылающих»?

– Бал, на который стремятся всю жизнь. Если вести себя именно так – отдаваться в плен ослепительным нарядам, маскируя изъяны, и вовсе не тела, а желаний. Потом научиться скрывать мысли – ведь они только твои! И лишь затем перейти к лицу, занимаясь уже маской… оно снова будет молодым, как у меня…

Мужчина слегка коснулся пальцами щеки и добавил:

– Но всё тщетно… обманывать можно только себя. И поверь… это неслыханное удовольствие! Как и аплодисменты.

– Аплодисменты?!

– Хотя, лицемерны, – поправился он и усмехнулся. – А вопрос твой не по годам… Похвала лишь наряд, скрывающий правду. Восхищение рождает зависть. Не увернуться. Та, в свою очередь – ненависть. Нарядов много. Но однажды огонь…

– Почему… огонь?.. – перебила и тут же испугалась удивленная Полина.

– Герцог Орлеанский поджег факелом наряды своих подданных. С того и пошло…

– Зачем? И кто поджигает… сейчас? – замерев и уже не думая о смысле, прошептала девочка.

– Герцог помер давным-давно, унеся тайну. Но показал… конец, положив начало, – манекен поднял руку и погрозил кому-то. – Людям понравилось. Сейчас поджигают сами.

Полина машинально перевела взгляд на женщину.

– Хочешь быть такой же? – спросил мужчина и снова улыбнулся, кивнув на соседку. – Такой же красивой, элегантной? Понимаю. Хочешь быстрее стать взрослой? Я подарю тебе лучшее платье и чудные мгновения. Ты станешь ею, оставаясь собой, – стоявший опять кивнул на женщину в белом, – и равных на балу не будет.

Девочке вдруг показалось, что дама сдвинула ладонь и зло посмотрела на нее.

– На балу? Я не хочу туда.

– Воля твоя. Можешь просто побыть взрослой. Испытай… почувствуй себя феей. Всего-то сеанс. Пылать или нет – решишь потом. Договорились? Договорились? – повторил мужчина.

Все произошло так быстро и неожиданно, что Полина, находясь еще в замешательстве, но мыслями уже в вихре танцующих пар, на секунду замерла. Но лишь на секунду.

«Гляну… только глазком». – Очарование соблазном было слишком велико, и она прошептала:

– Хорошо.

– Тогда поспеши. Такого фильма не предлагал никто.

Губы манекена сомкнулись, голова откинулась назад.

Все встало на место… только не в жизни двух подруг.

– Девочка, ты одна? – раздалось позади.

Молодая сотрудница с приколотым именным пластиком на кофте недоуменно смотрела на нее.

– На улице был дождь… я хотела переждать…

– Понятно, – улыбнулась женщина, – торопись, пока разъяснилось.

«Завтра он уйдёт… больше не оставит лужи в душе…» – лилось ей вслед в третий раз. Видимо кому-то из персонала тоже нравилась песня Лены Князевой.

Выскочив на улицу, Полина чуть не налетела на молодого человека с палочкой. Это был слепой.

– Торопитесь? – тихо произнес он.

Подруги часто видели его по дороге в школу. Однажды, наблюдая как гибкая, пожалуй, даже мягкая трость, легко ударяясь о препятствия, вела парня по подземному переходу, они услышали: «С рождения такой. Бедняга. А семья-то, семье-то как?» – Две сердобольные старушки смотрели вслед. Одна перекрестилась. Парень вдруг замер, повернул к ним лицо в черных очках, постоял и, вздохнув, побрел дальше. Не пошел, а именно побрел. Было видно, что слова огорчили его. Старушки суетливо удалились.

– Простите… – вырвалось у ошарашенной таким обращением Полины – никто еще не говорил ей «вы». Но ловкий и сообразительный ум девочки тут же нашел объяснение: «Он думает нас двое!»

– Нет… я принял вас за взрослую, – вдруг услышала она и в изумлении посмотрела на слепого.

– Вы ошиблись, – пролепетала Полина.

– Нет.

– Ошиблись, – упрямо повторила девочка и побежала дальше.

Её ум останется таким же и в тридцать, но сегодня лучше бы сообразительность и упрямство отказали. Как впрочем и много, много раз в жизни у нас с вами, дорогой читатель.

Через несколько минут она звонила в дверь квартиры на втором этаже высотного дома.

– Ты что? – Лена с удивлением смотрела на взъерошенную подругу.

– Я тебе все расскажу, только скорее одевайся, бежим в кино, а то опоздаем, – не могла отдышаться гостья.

– Мы же собирались…

– Здравствуйте, – выпалила девочка маме, которая появилась в прихожей.

– Здравствуй, Поля. Я услышала, планы меняются? А как же Андрейка? Вы, по-моему, собирались в цирк.

– Мне дали… у меня только два билета, – Полина виновато опустила голову.

– Ну, ма, в цирк можно и в другой раз… – протянула дочь, направляясь в детскую, – а если он позвонит…

– Обязательно скажу, что с такими девочками может договариваться только наивный оптимист. Так что не надейся. Какой хоть фильм? – обратилась она уже к подруге.

– Не знаю… – смутилась та, – очень необычный… говорят.

– Знаем мы эту необычность. Но будем надеяться, утренний сеанс не оправдает моих опасений. – Хозяйка квартиры улыбнулась и погладила уже одетую дочь по голове. – А сразу после сеанса домой, к нам, на пироги. Договорились? Договорились? – Настойчиво повторила она.

Полина кивнула, вспомнив, что уже слышала такие слова.

– Ма, только с абрикосами! – плаксиво сощурилась Лена.

– Ладно, ступайте… У тебя странное выражение лица, – заметила хозяйка, глядя на подругу и повторила: – Сразу после кино к нам.

Через минуту две девочки, на вид лет двенадцати, бежали в кинотеатр.

Запыхавшись, минуя стойки с мороженным и корном, они буквально натолкнулись на билетершу.

– Куда, куда летите как угорелые. Всё торопитесь, а куда, сами не знаете… – проворчала женщина в синей униформе, надрывая билеты.

– Знаем, в кино, – весело возразила Лена.

– Ну, ну… Многие верят, – та странно усмехнулась.

«Не успели они присесть, как свет погас, экран замерцал и на нем вспыхнуло: «Колизей».

– Слушай, а мы… одни! – прошептала Лена и тут же вцепилась в подругу… Но черта была уже пройдена: ряды стали вдруг поворачиваться, экран поплыл вправо, и через секунду в глаза им ударил свет проектора. Ни стен, ни кресел видно теперь не было.

– Класс! – Полина приложила ладонь ко рту.

Свет, заливая пространство вокруг, стал бирюзовым и волнистым, словно река. Неожиданно, где-то впереди, у самого источника зашевелились тени. Надвигаясь, они заслонили движениями поток, прерывая гармонию начала и ожиданий.

– Я боюсь! – Лена попыталась прижаться к подруге сильнее и почувствовала, что та ответила тем же.

Однако тени росли и светлели, обретая человеческие очертания. Через несколько мгновений девочки, сжимая друг в друга в объятиях, смотрели на людей в карнавальных одеждах, которые медленно обступая, вглядывались в них. Одна дама поднесла золоченый лорнет к глазам, и несколько рядов пышных кружев, ниспав, обнажили морщинистую руку. Чуть шевеля губами, она произнесла:

– Фи… ничего особенного. Такие же. И чем это мы исчерпали себя, любопытно будет узнать. Двадцать первый век! Нечто далекое! Фи… гляньте на них. Из-за этого стоило писать новый роман? Каверза какая-то… И потом, у Андрея Болконского тоже, помнится, маленькие руки.

– А как был тщеславен! Непомерно! – добавил другой голос из-за спины Лены.

– Ах, оставьте… ведь сгорел уже!

– Зато как!..

– О, да! О, да! – закивали остальные.

– Да нет, все-таки обман, обман, – дама усмехнулась и, указывая лорнетом на девочек, равнодушно спросила: – Между прочим, Штраус заказал на свои похороны финальное трио из «Кавалера розы», а что пожелаете вы? Мы-то уже определились.

Лорнет в руке покачивался как маленький молоточек.

«Да, да было бы интересно… любопытно…» – пышные рукава, банты и палантины заколыхались.

– Ой, Ленка, страшно… какие похороны? – Полина вцепилась в подлокотники и подалась назад, пытаясь вжаться в кресло.

Наконец, один из группы – мужчина в голубой мантии-накидке а-ля мушкетер с двумя огромными золотыми пуговицами и зеленой лентой поперек – выдвинулся к ним. Повязка на лице с прорезями для глаз только добавила тревоги. Не обращая внимания на возгласы, он обошел девочек вокруг и приблизился вплотную:

– Рад видеть вас… да и все, – мужчина обвел рукою костюмы, – по-моему… – голос обрел металлические нотки, – на празднике жизни. – И усмехнувшись, добавил: – Особом празднике, не имеющем ничего общего с нею… с жизнью. – Человек стянул повязку и наклонился к Полине… та вскрикнула:

– Ой, это вы?!

Перед нею стоял утренний манекен. Мужчина в знак согласия топнул ногой, и широкий верх палевых ботфорт задрожал, поддерживая хозяина. Только тут она поняла, кто их окружает.

– Это манекены, не бойся!

Полина сжимала руку подруги, но Лену это вовсе не успокаивало.

– Какие манекены?

– Я не успела тебе рассказать, сегодня утром, в бутике, он был в зеленом костюме.

– И что? – спутница переводила взгляд с одной дамы на другую, завороженная нарядами.

– Подайте! – мужчина повелительным тоном обратился к свите, и позади незнакомки с лорнетом возникло движение. Та отступила, провожая надменным взором другую, шагнувшую вперед. Зеленая накидка на плече и золоченый вензель не оставляли сомнений, кто это.

– Она тоже была там, утром… смотри, налейте такой же знак, – прошептала Полина, но мужчина перебил:

– Отчего медлишь, Тереза? Разве, однажды, ты не получила то же самое?

– Мне кажется, Ваша Светлость, второй мы нравимся больше, – растягивая слова, монотонно ответила дама. – Она владеет вашей мечтой, взгляните на запястье.

– Ты с ума сошла!.. – вырвалось у мушкетера, но он тут же взял себя в руки. Глаза сузились, губы сжались. Девочки замерли.

– Так это и есть герцог!

– Какой герцог? – Глаза Лены не отрывались от вензеля.

Женщина пустым взглядом посмотрела на нее и, неторопливо отстегнув накидку, сделала шаг вперед:

– Возьмите. Ваша очередь… мадам.

Снисходительность, с которой были сказаны слова, не оставляла сомнения, кем гостья представлялась окружению.

Подруга испуганно глянула на Полину, которая от неожиданности потеряла дар речи. Но повелительность тона сыграла свою роль. Лена неуверенно протянула руку и коснулась краешка ткани. Женщина отпустила пальцы. Зеленая змейка бархата, извиваясь и покрывая зигзагами ладонь девочки, превратилась в причудливую горку. Золоченый вензель упал последним. Тут рука Лены дрогнула, конец накидки пополз вниз и рухнул на пол, увлекая легкие складки.

– Она уронила. Быть беде, – холодно молвила стоявшая и повернулась к герцогу.

– Быть беде, быть беде, – наряды снова заколыхались.

Меж тем ткань стала расползаться и, проваливаясь сквозь пол, исчезать. Женщина с пустым взглядом прошептала:

– Она оставила ее там… Это вызов, Ваша Светлость…

– Ну что ж, наконец-то! Значит, выбор верен, Тереза. – Герцог неожиданно улыбнулся и хлопнул в ладоши.

Грянула музыка, все закружилось, свет выхватил зеленый малахит колонн, подпирающих балкон, и толпа людей в карнавальных костюмах, взявшись за руки, понеслась по зеркалу пола с криками: «Она наша! Она остается! Она не увидит пирога! Факел ей! Факел новенькой!»

Маленький юркий дирижер, то и дело бросая взгляд вниз, на танцующих, весело повторял: «Фортиссимо, руки на груди… форте, руки ниже… пьяно, еще ниже…»

Полины уже не было, но рядом Лена увидела мальчика в берете, одетого как паж. Тот подпрыгивал вокруг и вскрикивал в такт движениям рук первого: «Да, доктор… хорошо, доктор… чудесно, доктор…»

Всё выглядело так смешно, что испуг мгновенно прошел, девочка улыбнулась, а еще через секунду ее смех заставил пажа скакать вокруг уже с другими словами: «Вот и чудненько… вот и чудненько… вот и ладненько…»

К своему удивлению гостья заметила, как тот еще больше уменьшается в размерах, становясь ей по пояс.

«Как забавно!» – мелькнуло в голове, но другое событие тут же отвлекло внимание: один из музыкантов от радости перевесился так сильно через перила, что едва не рухнул вниз. Но его скрипка, все же выскользнув, упала на пол и жалобным звуком лопнувших струн заставила всех замереть. Музыка стихла. Мальчик остановился. Лена огляделась и поняла, что стоит посреди огромного зала. Она хотела повернуться, но ощутила некоторую неловкость. Опустив голову, девочка увидела на себе роскошное белое платье, усыпанное стразами, а рядом с туфелькой одну из струн. Лена машинально подобрала ее, выпрямилась и обратила внимание, что взгляды тех, кто стоял рядом, впились почему-то в ее правую руку. Самое удивительное ждало впереди. Вопросительно посмотрев на пажа, затем на руку, Лена увидела свое отражение в зеркале пола и тут же, забыв обо всем, ахнула: она стала взрослой.

Полина

– Миленький мой, сыночек, родной, – слезы мешали Полине говорить. – Я позволю тебе всё, да и не хочу запрещать, знаю, верю, хочу верить, ты правильно поступишь… Но это… Понимаешь, никто сам проклятое зелье не хочет, он попадается на крючок, на обман, ты просто не знаешь этого. Потом, буквально года через три, тебя им уже не достать… но вот сейчас, сейчас послушай меня, любимый…

Её сын Дмитрий в этом году досрочно оканчивал школу и проводил слишком много времени с одноклассниками, которые были его старше. Это настораживало мать. Минуту назад он зашел домой и теперь, не успев снять куртку, стоял перед нею несколько обескураженный напором, пытаясь угадать причину. Было девять вечера, время не позднее по всем меркам, и раньше его приходы не вызывали такой реакции… «Значит, дело в другом», – решил молодой человек, оправдывая упомянутую «досрочность», и на всякий случай попытался вежливо сгладить натиск, что, в общем-то, не удалось.

– Ма, ну что ты? Как с маленьким. – Он поморщился. – Никто не собирается меня ловить, в самом деле… не пацан уже… понимаю. Дай раздеться. – Сын откинул капюшон и начал шарить по карманам, искоса поглядывая на мать. Легкой досаде не давало перерасти в раздражение отчаянность ее тона. Но мешалось и что-то еще. – «Точно неспроста», – подумалось ему. Парень убрал маску недовольства с лица. – Я знаю таких… и всегда знал. Они по себе, я по себе.

– Так и есть, родной… давай, – Полина, опережая движение, помогла стянуть куртку. – Это пока к тебе не подойдет человек, которого ты уважаешь, равняешься. А случится такое обязательно. И скажет он то же самое, приём одинаков, как и десять, и сорок лет назад. «А слабо попробовать? – скажет, – или предков боишься? – Еще и добавит: – Куда ему, маменькин сынок». Срабатывает всегда… А в твоем возрасте тем более. В том и обман. Если действительно маменькин сынок. Но ведь это не так. Не так ведь? Ты же не такой?

– Ну, ма… не было ничего… – Дмитрий снова поморщился. Он не любил напоминаний о его возрасте. – И вообще, я с Наташей гулял.

– Ради бога, не перебивай, – запричитала женщина, хотя сын и не делал этого. – Такое обязательно случается… у всех. А сын Ивана Сергеевича? А Сердюковы? Или они были глупее? Скажи, глупее? – вдруг мать остановилась. – С Наташей?! Опять? Она ведь старше на два года. Ну, что общего? Дима?

Сын, еле сдерживаясь, поднял к потолку глаза.

– Мы же… – Полина осеклась. Она вспомнила, зачем здесь. – Прости, я не о том, – пробормотала женщина, – ну, скажи… наверное не глупее? Все проходят через это. Только кто-то остается среди людей, а кто-то уже никогда, слышишь, никогда не полюбит! Я просто дам тебе ключ, способ достойно выйти… Предложение на предложение – нужно сказать: «А самому слабо бросить? Или уже спекся?» А им слабо, понимаешь? Слабо!!! Самая страшная их тайна и ты вдруг, её знаешь. Пощады не жди. И вот тут будь мужчиной, не маменькиным сынком, сам, без отца. Поверь, мне всё это знакомо.

– Тебе?

– Мне, родной, мне. И еще поверь, откажешься – зауважают. Все. И те, что с тобой, и другие. Оглядись… сколько ломаются, пропадают. А белые вороны остаются жить. Но на авторитете тоже можно играть… Да здесь уж, сам… разберешься. Обещай мне, ну…

– Да никому я не нужен. Там принцип – хочешь, не хочешь, типа, решай сам.

– Это тоже прием, будто всё равно. Способы разные, много способов… а цель одна… – подсадить и получать то, от чего уже не могут сами отказаться. Даром, за счет таких как вы. Нет у них уже выхода. Самый доходный лохотрон в мире, как говорили в моей молодости. «Нету лоха – нет притока» – любил повторять один сокурсник. Кстати, знакомый отца. Отец-то как раз смог устоять. И знаешь почему?

– Ну, почему? – машинально и уныло протянул Дмитрий.

– Потому что мать ему говорила эти самые слова! Что сейчас и я. Он, взрослый мужчина, признавался мне, что мама спасла его.

Полина к месту и просто по привычке использовала бывшего мужа даже сейчас, после стольких лет развода, причины которого ни за что не назвала бы.

– А над знакомым, уже памятник… столько лет.

– Отец?!

– Я же говорю, почти каждый прошел через это.

– А почему он никогда…

– Потому что считает тебя сильным. Да и мал ты был… а сейчас… уж не знаю, о чем вы говорите когда видитесь.

– Да ведь год как ездил к нему… Ты ж сама куксишься…

Мать словно не слушала.

– Меня вот бог уберег, а сколько подруг, друзей хотели казаться взрослыми. И повзрослели… за год. Состарились так, что узнавать перестала. Внешность таких ударов не держит. Всё помню. Обещай… и я пообещаю, что больше никогда не коснусь этой темы.

– Ну, хорошо… ма, обещаю, – радуясь окончанию, улыбнулся парень.

– И я, родной.

Женщина обняла сына, незаметно вытирая все еще влажные глаза. Когда тот вышел, она тихо произнесла: «Господи, прости за маленькую ложь…»

Полина работала в пивоваренной компании, которая, впрочем, разливала и множество других напитков. Четырнадцать лет как один день. Порой казалось, вся ее жизнь, без остатка, будет пропитана ароматом не «Живанши», а карамельного солода с дрожжами, которые круг образованных женщин, в коем она пребывала, считал полезными для здоровья. Экономический отдел, где Полина не просто числилась, что стало характерным для эпохи рыночных, и не только, отношений, но к тому же работала, поставлял руководству разные цифры: рентабельности, окупаемости ну и… затратности. Цифры те, взявшись за руки, дадут фору любой головоломке. Однако, среди столь уважаемых понятий, все чаще мелькали точки безубыточности – а это цены, ниже которых торгуют со спорными целями, из чего следовало одно: грядёт смена хозяев.

Так и произошло. По иронии судьбы, новым генеральным стал ее сокурсник Валька Привалов, или Валентин Львович, как представили его коллективу. Назвав работников единомышленниками, а также суля радугу за грозовой тучей неприятностей, он отправил всех по местам, требуя думать, как влить новую струю и не только в прохладительные напитки. Подавленные люди разбрелись, резонно полагая, что струя та принесет смену и им. Полину попросили остаться.

– Ну, как ты? С самого начала здесь?

Шеф утонул в кресле.

– Сразу после защиты.

– Замужем?

– Нет, но у меня сын. А ты… вы?

Мужчина поморщился:

– Был женат, тоже сразу после защиты. Да сплыл.

– Отчего так? Впрочем, не важно. Теперь ты снова в Иркутске. Как сестра? Всё в Братске?

– Нинча? Она теперь технолог. Зарплатой, дочерью и небом слегка довольна. – Лицо расплылось в улыбке. – А, может, и не слегка, кто вас разберет? В особой открытости не замечена. Да ведь и была всегда такой.

– Не прибедняйтесь, Валентин Львович. Вон, какой раздобревший, солидный, как раз по креслу, – Полина хитро улыбнулась.

Тот расхохатался:

– Узнаю, узнаю Полю с поля! Помнишь пикники на Байкале? «Не важно», «Валентин Львович», брось ты это все. Что делаешь вечером? Посидим, потонем? А?

Именно сегодня, именно этот вечер, был у Полины не просто занят – забит обязательствами, которые нельзя было не исполнить. Но ее многому научили слова молодого парня, почти мальчишки из соседнего отдела, который жаловался на невозможность познакомиться с девушкой, в уши которой «вбиты» наушники. Сокрушаясь, тот спрашивал сотрудниц: «Вот вы, все, представляете, сколько упустили женихов, вопросом которых был бы: девушка, как пройти к ближайшему банкомату? – что означает: ты хороша, черт возьми! Да еще и умна, если держишь ушки без прослушки. Не представляете? Тогда жалуйтесь на мужской род дальше и слушайте то же от подруг».

– Свободна как никогда, – был ответ улыбающейся Полины. – И заметь, я ненавижу слушать музыку в наушниках, – решив все-таки опробовать «ты», спокойно добавила она, – редкое качество.

– Не понял… – удивленно отреагировал Валентин. – Я и не предлагаю. Сам не пользуюсь.

– Догадываюсь почему – тебя это раздражает.

– Короче, – подытожил шеф, так и не «догнавший» смысла сказанного, что и положено настоящему мужчине в разговоре с симпатичной и, к тому же, одинокой женщиной, – после работы на моей машине…

– Лучше на трамвайной, у ТЮЗа, – уклончиво, но твердо заметила Полина. – А с работы я уеду со всеми. И никаких пересуд.

– Хорошо, – понимающе кивнул тот. – В половине седьмого.

В уютном подвале маленького ресторанчика, что недалеко от «самосвала», как в студенчестве они называли дворец спорта, было тихо. Понедельник – не тот день, когда можно встретить веселую компанию. Через два часа, по меньшей мере, двое в Иркутске знали друг о друге почти все и были уже на «ты», как и сто лет назад.

– Слушай, у тебя была подруга, Ленка, резкая такая… не отставала от нашей компании, как она?

– Замужем за Андреем, помнишь, все заходил в комнату, рядом с вами?

– Андрюха? С филфака?

– Как и Ленка. Две книги издал.

– В писатели двинул? Во дает! А мне казалось, недотепа еще тот! Ну, дела…

– Да мы же вместе в школе учились, все трое… – Полина несколько смутилась, что не осталось незамеченным, – оттуда дружили…

– Да бог с ними!

– Да точно!

Оба рассмеялись, понимая всё.

Вечер, и не один, Полина провела удачно, но сдержанно. Сдержанным Валентина заставила быть она же. Наконец, глыба льда подтаяла, треснула и, отколовшись от айсберга неприступности, рухнула, поднимая в ее жизни мириады разноцветных брызг. Надежды. Но, как выяснилось, и успеха.

Через три месяца Полина носила уже другую фамилию.

Прошло два года. В понедельник и вечером, как и когда-то в детстве, она торопилась в ту самую квартиру на втором этаже высотного дома. Ей позвонила мать Лены, Галина Николаевна, и, очень волнуясь, просила быть у них. А еще через час…

– Да ты что?! Что с тобой?! – Полина трясла подругу за плечи. – Забыла, как мы решили вдвоем поехать в отпуск? Я же отпуск взяла!

– Да какой отпуск, Поля, – Галина Николаевна стояла в дверях зала, – она меня еле признаёт. Да и то, может просто уговорили…

– Когда, когда это случилось?

Молодая женщина повернулась к постаревшей за несколько дней матери.

– Два дня как. В субботу… думали, пройдет. Приезжал знакомый Бориса – доктор из сибирского отделения академии наук, сама понимаешь… такое афишировать. – Она вытерла слезы платком, – ничего утешительного. Причины не очевидны. Сказал, иногда помогает ударная доза какого-то антибиотика, возможен редкий вирус… не обнаруживается. Но излечения были. А пока… вот, тебя… может ты… с тобой что вспомнит? С кафедры звонили, сказала, что приболела.

– Об Андрее по-прежнему, ничего? – стараясь найти нить разговора, не к месту спросила гостья, подойдя ближе.

Галина Николаевна покачала головой.

– Ой, Полиночка… – Мать взяла женщину за руки. – За что это мне? – И, уткнувшись той в грудь, разревелась.

Елена, хоть и стояла до того молча, не выдержала. Глаза увлажнились, она сглотнула, села в кресло и, закрыв лицо руками, тихо прошептала:

– Не помню, господи, ничего не помню.

Полина усадила мать на диван, опустилась рядом и внимательно посмотрела на подругу:

– Значит, вообще ничего? Ничего-ничего?

– С вашего похода в кино, тогда, в детстве, – голос хозяйки дома дрожал.

– Какого похода?

– А она тебе расскажет… я-то вообще не знаю.

– Того, помнишь, два билета, с зеленой полосой? – Лена открыла лицо, всхлипывая и вытирая рукой слезы. – В шестом классе? Ты украла в бутике… мы пошли… потом экран повернулся, нет… мы повернулись…

Полина посмотрела на мать. Та пожала плечами, снова промокнув лицо платком.

– И так все два дня. Как бредит… и ведь детали, все в деталях… для того тебя и позвала. Может, поймешь?

– Но я не помню… да и мало ли смотрели фильмов? Как хоть назывался? – безо всякой надежды спросила та.

– Поля… это же действительно ты… я узнала тебя… боже как ты постарела! – вдруг отшатнулась Лена, с отчаянием глядя на гостью. – Мамочка, что же со мной происходит?.. мама, – она буквально перебежала к дивану и встала на колени, прильнув головой к коленям женщины. Плечи затряслись.

Полина нерешительно поднялась и, будто отстраняясь, отступила назад. Через секунду ее потерянный взгляд, скользнув по стене, замер, встретив такой же. В то самое мгновение на картине Карла Брюллова «Последний день Помпеи» тоже появились чьи-то глаза. Такое женщина увидела впервые. Странное знакомство состоялось.

Дома она была за полночь.

– Ты что? Что-нибудь произошло? Я поднял всех знакомых. Могла бы позвонить! Пока не нашел Галину Николаевну. Она вроде как не в себе… сказала… была, ушла.

– Раз ты все знаешь… Ну как, как я могла позвонить?! Там такое происходит… Что же делать… – женщина, заламывая руки, ходила из угла в угол. – Ума не приложу… боже мой… А им? Им-то каково?

– Да что? Что случилось?!

– Лена потеряла память.

– И всего-то? А мужа она не боится потерять? Неделю ни ответа, ни привета.

– Я серьезно.

– Что значит серьезно? Забыла-то что?

– Всё.

Валентин внимательно посмотрел на жену и только тут понял неосторожность брошенных слов.

– Понимаешь? Всё! Всё! – почти выкрикнула Полина.

– Я слышал, бывает… – уже виновато ответил он. – Проходит. Возвращается.

– Дай-то бог. Ладно, давай спать, – резко оборвала она, – все потом. Завтра.

– Ма, ну чего расшумелись? – В дверях спальни показался сын. – Два часа уже. Что вы… какие-то…

– Ничего Дима, уже ложимся. Ступай к себе.

– Я только попить…

Утром решение созрело.

– Так, я сейчас к Елене, заберу ее на несколько дней от матери на базу отдыха, к Светке, поживем, пусть проплачется, изольет мне все… остынет, ну а я постараюсь расшевелить память… как-нибудь. Все равно в отпуске. Может, получится. Нельзя ей такой… в городе. И ты не вздумай сказать кому… надеюсь, понимаешь, – сурово глянула на мужа Полина, разливая чай. – Да, присмотри за Димкой. Я говорила с ним на днях, – как-то рассеянно добавила она. – Ладно… потом.

Валентин Львович кивнул. У него вошло в привычку не задавать лишних вопросов, когда решение принято. А в житейских делах оно принималось супругой. Всегда.

Через час Полина была у Елены. Мать, будто зная что-то, смотрела с надеждой.

Еще через три часа она уже парковала авто у главного корпуса, одного из кемпингов на берегу Байкала. Всю дорогу подруги молчали. Каждой было о чем подумать.

– Но? – Светлана Останкова, давняя подруга Полины и просто красивая женщина, вопросительно смотрела на нее. – Что на этот раз?

– Да, вот… привезла отдохнуть… удалиться…

– Ясно. – Светлана понимающе ухмыльнулась.

– Да нет!.. – вспыхнула Полина. – Совсем не то… я серьезно.

– Что ж, располагайтесь, – директор развела руками, брови поползли вверх. – Вид из номера на восход. А как серьезность пройдет, прошу в гости. А их у меня всегда полная колода, – женщина рассмеялась, – глядишь, и вы попадете между строк! – Брови опустились, бедра качнулись и растаяли в суете прислуги.

Жена Валентина Львовича улыбнулась, понимая, что та имела в виду – один знакомый, не то чтобы писатель, а так, «грустящий над страницами», как выражалась Светлана, посвятил подруге маленький эпизод.

Друзей у Полины было множество, несмотря на «своенравность» во всём. Отнюдь не считая себя взбалмошной женщиной, она присвоила эмоциям другое имя – «непримиримая». Чуть скуластое, красивое лицо, в «уральской» смуглости которого все видели загар, вместе со стремительной походкой, вписывались и «ложились» в ее открытый характер как нельзя лучше. Эту черту она не скрывала. Даже бравировала. Однако умела в нужный момент контролировать себя, и даже наступать на горло собственной песне, «если необходимо», как сама же выражалась. Чем необыкновенно дорожила. Полина часто, резким движением головы, откидывала назад длинные волосы, огненно рыжий цвет которых, должен был говорить всем: не подходи просто так! Опасно! И одаривала приятной улыбкой, вдруг и неожиданно, тех, кто разделял знаками или такой же улыбкой отношение к жизни, мужчинам и планам на неделю. Дальше Полина смотреть не любила… за исключением… ну, вы и сами догадались, дорогие мои, чего.

Из простой семьи, в которой отец, водитель троллейбуса, после многих лет «унижения», как считала наша героиня, дослужился, наконец, до мастера цеха, она всю молодость положила на образование, где слово обучение» имело настолько расширенный смысл, что наш читатель, зная детали и поступки, несказанно бы поразился образу, который попытается навязать ему автор, сглаживая и щадя. Но согласитесь, на то он и автор!

Короче, все это нужно было Полине, чтобы вырваться из придуманного «унижения». Представьте, удалось. Но скорый развод, ребенок, казалось, ставили на титанических усилиях крест, угрожая вернуть то унылое состояние, в котором пребывала еще девушкой, когда завидовала однокашникам. Однако годы уже научили другому. И результат не замедлил сказаться. Как вы успели также заметить.

Теплая, ясная погода и усыпанный желтыми листьями склон, убегающий к самой воде от корпуса, где их разместила знакомая, возвещали о бабьем лете, которое случилось как раз вовремя.

Пообедав, они вышли за территорию и направились вдоль берега. Обычно свинцовая гладь озера, радуясь чистому небу, поголубела и покрылась снежными барашками, которые, перешептываясь, набегали, превращаясь в прибой.

– Четыре балтийских моря! Пятая часть запасов пресной воды мира! – восхищенно обратился к ним мужчина в шляпе. – Вот это яблоко раздора! Новая Ева лукаво улыбается из глубин, и новое яблоко протягивает людям тень ее! Потешимся! Ох, потешимся!

– О чем вы? – бросив на того рассеянный взгляд, спросила Лена, но спутница дернула ее за рукав: «Пошли, пошли…»

– О вас родные, о вас! Полюбуйтесь широтой просторов!.. – мужчина провел рукой по горизонту. – А тюлени?! А говорящий дельфин?! Откуда?! И здесь! Чудо! Такое желанное чудо! А что таят глубины старика! – Он наклонился, отряхивая длинный плащ и провожая пару странным взглядом, помахал рукой. – До встречи!

Полина машинально обернулась и кивнула.

– Он что-то сказал о говорящем дельфине? – продолжая идти вперед, отстраненно спросила Лена.

– Выбрось из головы, – та махнула рукой и остановилась. – Ну что, милая, давай-ка все сначала, – и заглянула подруге в глаза, – ты хоть помнишь, как погиб твой отец?

– Мама рассказала, – Елена спокойно смотрела вдаль.

– А муж? Андрей? Он пропал. Тоже рассказала?

– Нет, – в глазах появился испуг. – Наверное, жалела. Я не спрашивала… молчала… Да и что я могла спросить?! Я же его не знаю. Что-то случилось? Хотя, если со мной… уже несколько дней… не удивительно. Кошмар, все это кошмар, Поля… давай ходить, я не могу стоять, спать, жить… жить не знаю как, для чего… для кого. Вот узнала тебя… боже…

– Не раскисай. Сейчас я буду рассказывать, что произошло в последнее время. Самые свежие события. Слушай и пытайся пробудить память.

Они двинулись дальше.

Солнце клонилось к закату, когда женщины, уже возвращаясь, остановились у самого забора кемпинга.

– Пойдем, скоро ужин.

– Постой, – Лена сделала жест рукой, – расскажи… расскажи еще раз про тот день… ну, когда мы попали в кино. Только с самого начала.

Спутница вздохнула.

– Давай присядем.

Сегодня Полина вспомнила всё, во что перестала верить много лет назад. А главное – поняла, что никогда и не забывала.

Старая скамейка под елью оказалась на удивление теплой, будто кто-то заботливый покинул ее минуту назад. Отстраненный взгляд подруги уже не смущал Полину и она добросовестно, слово в слово, повторила свой рассказ.

– А почему вообще ты запомнила этот день?

– Так, манекен, магазин… честно говоря, всё давно уже кажется сном… Может я просто уснула, пережидая дождь? – и с надеждой добавила: – Может так и было?

– Послушай, – спокойно глядя вглубь аллеи, продолжала подруга, – ты сказала, что выходя из магазина наткнулась на нашего слепого?

– Ну, вроде. Почему тебя удивляет?

– И он спросил: торопитесь?

– Так потому и запомнила! Просто не видел, что я одна.

– Нет, – Елена покачала головой, – слепой знал… что-то здесь не так. Однажды я видела, как мальчишки дразнили его. Да, он повернулся тогда и снял очки. У него вместо глаз впадины… мальчишки убежали, а я осталась. Оказалась рядом случайно… Он так долго смотрел на меня… Будто видел… прорезал, насквозь. И хочу двинуться, да не могу. Как примерзла…

– А ты-то почему вспомнила об этом?

– Да он тоже спросил: вас это трогает? Тогда я буду ждать… В каком-то приюте сказал. Понимаешь? «Вас»! А там, в кино, я что-то видела… Что-то связанное с ним…

– Глупости. Фильм как фильм, ничего особенного. Я не удивлена, что вообще его не помню… если бы не магазинчик…

– А как ему представляется мир? Слепому? – Лена задумчиво посмотрела вдаль. – Каким видит он его там, внутри? Кто мы для него?

– Да такой же человек… ведь трогает свои руки, ноги… ест то же самое, слышит, говорит… – Полина покачала головой, думая совершенно о другом.

– Нет, я не об этом. Вот улыбка… знает ли он, что это такое? Почему люди улыбаются. Почему плачут.

– Может и знает. Кто-нибудь рассказал, или даже показал…

– Не то… ему ведь рассказали, что люди улыбаются, когда им хорошо. А разве ему было когда-то хорошо? Всегда такой грустный…

– Глупости всё это, – повторила Полина и обиженно отвернулась, – о чем ты думаешь?!

– Подожди, – Лена положила ей руку на колено. – Улыбаются и садисты… им ведь тоже бывает хорошо, когда кому-то плохо? А слепой такого не может знать… значит, люди для него другие, не как для нас… и улыбка, ее содержание, понимаешь, другое. Она настоящая… та, что была в начале начал… Но самое удивительное, что я узнала это там…

Полина подняла брови:

– И такие мысли волнуют тебя? После всего, что произошло?

– А что произошло?

– Ну, хотя бы… развалился Союз, стало больше колбасы, машин и негодяев. Всего на порядок. Не прибавилось одного – счастья. Тебе повезло, потеряла память, а как быть мне… за сына вот боюсь. Но сейчас… и это не главное.

– Что ты такое говоришь?! Повезло?! И не главное? Ну, не молчи!

– Да ты же медленно убила свою семью… – выдавила Полина. – Всех. По очереди.

Подруга закрыла лицо ладонями.

Ужина не было.

«Г-н N проснулся одетым на диване. Он с удивлением оглядел сначала комнату, затем себя. Брюки, жилетка, галстук. Так, стоп. Почему галстук торчит из-под мышки?» – такой сон приснился в следующую ночь Валентину Львовичу, большому любителю классики. «Черт побери, – подумал он, – сколько же их, господ N? И который из них я? Ох уж этот автор!»

Елена

Видя пристальные взгляды замерших людей и понимая, что та маленькая девочка, которой предстояло еще окончить школу, куда-то исчезла, а в платье, посреди огромного зала, стоит другая, совершенно незнакомая пока женщина, Лена не могла решить, что ее больше беспокоит: возраст, непривычное декольте или отсутствие подруги. А ведь еще надо как-то отсюда выбираться! Одной оставаться вовсе не хотелось. И хотя зал был хорошо освещен, Лене стало не по себе. «Непривлекательность» действа становилась очевидной и повлекла настороженность. Но самым неприятным было чувство, впервые посетившее девушку – полного одиночества. Вокруг стояли чужие люди. Место, где она находилась, было незнакомым. Ни подруги, ни родители, никто не мог помочь, настоять или посоветовать. Взять за руку и повести, показать выход. Подсказать, как это делали всегда взрослые… и дома, и в школе. Чего так не любила, как и все дети. Лене вдруг захотелось маминого участия, заботы, от которой стремилась избавиться, там, где-то уже далеко-далеко. Которая порой раздражала, казалась лишней для вполне самостоятельной, каковой считала себя. Иногда было просто стыдно перед подругами за такую опеку. Как радовалась, убегая из дома и получая свободу. Школа, друзья, двор. Аттракционы в парке, интернет-кафе и, конечно же, мороженое. Все стало вдруг частью, всего лишь маленьким кусочком того большого, главного и уже потерянного мира, который включал маму, папу, бабушку, даже веселую тетю Лиду, папину сестру, живущую в Москве. А звался семьей. Без которого необходимость остального вдруг поблекла и стала не такой важной. Да и ненужной. Вся притягательность мира за окном детской существовала лишь при живых родителях, их беспокойстве о ней. Ни за то, ни за другое Лена ручаться сейчас не могла. Где близкие, она не представляла. Знают ли, что произошло – неизвестно. Ищут дочь или просто пьют чай, а может, пошли прогуляться? Девушка впервые ощутила «другое», взрослое одиночество, неизвестное прежде чувство, которое щадит нас, оттягивая знакомство порой на долгие, долгие годы. Ей же для этого потребовалось лишь сходить в кино.

Тишину нарушил новый знакомый, будто подслушав ее мысли:

– Ну вот, ты рассуждаешь уже как женщина! Твоя подруга хотела стать такой. Но мы оказали честь тебе!

– Зачем?! – вырвалось у Лены. – Я не хочу!

– Ты боишься? Здесь нечего боятся, – опережая, ответил герцог и улыбнулся. – Ты пробудешь с нами совсем недолго и, совершив удивительную прогулку, отправишься домой, побывав в сказке. Представь лица подруг. Любая хотела бы оказаться на твоем месте. Они даже мечтать не могут о подобном. Смелее! Посмотри на эту роскошь, на дворец! Пусть на время, но он твой. Такого больше не случится!

Лена недоуменно смотрела на провожатого.

– Не обращай внимания, девочка… простите, мадам.

Чья-то рука потрепала подол платья.

Она опустила взгляд: рядом стоял знакомый мальчик, похожий на пажа.

– Если вы героиня романа, вам уже ничего не страшно, – продолжил он. – Но это касается только героинь. С другими труднее. Многие уходили отсюда… потеряв. И поверьте, последнее слово останется за вами. Здесь Его Светлость не солгал, – он кивнул на мужчину.

Лицо герцога светилось довольством.

Легкая неловкость, которую приходится пережить каждому, кому впервые говорили «вы», заставило Лену покраснеть.

– Ты пойдешь с нами, мальчик? – спросила она, смущенно улыбаясь.

– Конечно.

– Тогда говори мне ты.

– Хорошо, принцесса.

Лена улыбнулась опять.

– А как тебя зовут?

– Зови меня Жи Пи.

– Жи Пи? Так смешно?

Мальчик надулся:

– Что ж здесь смешного? Жан Пьер, Жан Поль или Пауль, не все ли равно? А можно просто: Жи Пи.

– Ну, хорошо, хорошо. Не обижайся, Жи Пи.

– Тогда вперед? – вмешался герцог и галантно подставил локоть.

Улыбка, платье, добродушный паж и слова… сладкие слова, как обычно это бывает, сделали свое дело. Девушка растаяла. В конце концов, какая из них не мечтает побывать принцессой? Хотя бы день? Лена все еще настороженно, но уже без страха, взяла хозяина под руку.

– Добро пожаловать во дворец грёз! – лакей распахнул золоченые двери и отступил.

Торжественная музыка наполнила своды, придворные, сделав реверанс, молча поклонились, провожая глазами пару. Двери сомкнулись, оставляя колючие взгляды, музыка стихла, и Лена увидела овальный зал, розовые пилястры которого, одинаковые как близнецы-братья, подпирая декоративную балюстраду вдоль стен, убегали направо и налево. Там же, в глубине, начинались похожие на рукава галереи-анфилады, арки которых, множась как в зеркале, отделяли уходящие вдаль залы поменьше. Девушка подняла голову. Росписи на своде опускались и переходили в живые цветы, сплошь покрывая стены.

– Вот это да! – Восхищенно протянула она.

Тут Лена заметила еще одни двери, напротив, с медными полосами крест-накрест – единственное, что рождало некую дисгармонию в ощущениях. Однако живописная оранжерея и отдаленные, слышимые из анфилад приятные звуки музыки, голосов и чего-то еще, окончательно успокоили девушку.

– Здорово! – прошептала гостья. – Для кого это всё?

– Для тебя. Сегодня всё для тебя! – герцог высвободил локоть и развел руками. – Я же обещал!

– А что там? – Лена кивнула на галереи.

– Самое необходимое. Ради чего мы здесь. Я подарю лишь то, что обещают вам родители, мм… большинство, только чуть раньше. Однако, покажу красоту финала. Ты получишь всё… и вернешься другой. Непременно другой, – добавил он и, чуть склонив голову, указал налево, приглашая следовать туда.

В этот же момент Жи Пи взял ее за руку и потянул в сторону дверей с медными крестами.

– Нам надо торопиться малыш, – герцог недовольно поморщился. – Не повторяй прежних ошибок.

Но мальчик с мольбой смотрел на гостью. «Прошу тебя, зайди», – говорили глаза.

– Что там, Жи Пи? – Лена удивленно подняла брови.

– Добровольный пленник, – отрезал герцог, стараясь казаться равнодушным. – Нежелающий смотреть в мир. Всего-то. – И помолчав, добавил: – Не стоит тревожить чужие раздумья и мешать причудам. Мы лишние в том молчании, поверь.

– Там заперт Великий Слепой, – тихо сказал маленький спутник. – Он очень хотел бы смотреть в мир, но не может. Не может вынести. Ему нестерпимо больно.

– Я же говорю, не стоит. И потом, его нет в твоих мыслях. Впрочем, как и в мыслях других. Мы прячем его от людей, для их же блага.

– Зайдите, мадам, – в голосе мальчика послышались нотки отчаяния.

– Я хочу посмотреть, – Лена упрямо подняла голову, показывая, что уже не маленькая и хотя бы в чем-то с ней нужно считаться. На самом деле, она вспомнила молодого парня в черных очках с палочкой, которого по дороге в школу встречали с Полиной. Воспоминание, усиливая любопытство, снова родило ту настойчивость, с которой всё и началось в этой истории.

Здесь мы напомним читателю: точно такое же чувство испытала и Полина, встретив на своем пути незрячего. То же любопытство помогло завладеть билетами. А упрямство привело в кино, а не в цирк, откуда мы повели бы совершенно другой рассказ о двух девочках лет двенадцати. И хотя результатом на этот раз воспользовалась подруга, видимо, наступила ее очередь. Тут уж ничего не поделаешь, случается. Ожидаемое одной – получает другая. Заметим, некоторая одинаковость мыслей и поступков свойственна юному возрасту. Однако, одинаковость мотивов, а главное результатов, убывает с годами. Как искренность и доверчивость в душе… или безупречность кожи на лице. Но… иногда, кто-то третий, росчерком пера меняет всё по своему усмотрению и сам же восхищается. В общем, повторим: случается… Как это и произошло в замечательную для девочек субботу. Впрочем, о ней чуть позже.

– А ты взрослеешь не по годам, – пожимая плечами, проворчал мужчина в мушкетерской накидке. – Но тут же, словно опять угадав мысли, заметил: – Послушай, вы с подругой всегда проходили мимо того слепого, оглядываясь из любопытства. Одного любопытства недостаточно, чтобы открыть двери. Недаром сказано: «Иудеи просят знамения, эллины – знаний». Но то и другое – бесполезно. Подумай!

– Все-таки, я хочу… взглянуть, – и, удивляясь сама себе, Лена решительно направилась вглубь зала.

– Постой! – голос герцога остановил ее. – Потеря слишком велика!

– Что я могу потерять?

Недоумение на лице гостьи давало хозяину надежду:

– Неужели ты будешь тратить время, над которым пока не властна?! На пустое! – Он кивнул в сторону дверей.

– А разве я трачу?.. – гостью удивила только первая часть вопроса.

– Это же самое главное для чего мы здесь! Ну, почти… – добавил хозяин поколебавшись. – Я хотел рассказать об этом по ходу… но раз так получилось… – Было видно, что мужчина взволнован. Лена внимательно смотрела на него.

– Здесь, то есть там, впереди, – быстро заговорил Его Светлость, решив, что поторопился, открывая замысел, и стараясь исправить ошибку, – есть зал сладостей и наград, зал удовольствий и всё это не трата, потому что впереди, через зал восторга и оваций… дорога в зал власти над своим временем! Власть над временем! А дальше… дальше. – говоривший выдохнул, умолк и несколько секунд смотрел на девушку, будто сомневаясь. – Время… мечта алхимиков и философов, королей и простолюдинов… Всех! Она делает неразличимыми перед вечностью тиранов и борцов с ними, злодеев и не тронувших пальцем мухи, если хотят того же! Жажда уравнивала их! Тысячелетия, века. Но не более того! – Мужчина сделал паузу. – А ты можешь получить!

– А что можно сделать… со временем? – гостья насторожилась.

– Глупая! Например, остановить! Один умник уже изрёк: остановись, ты прекрасно!

Лена снова глянула на пажа. Тот кивнул:

– Это тоже, правда.

– Или побывать в истории! – Герцог не унимался. – Ну, например, – он прищурился и довольный подмигнул ей, – побеседовать с фараоном!

– О чем? – толком не осознав предложенное, произнесла девушка.

– Ну, тогда глянуть на костры инквизиции, из толпы зевак!

– Страшно… А другого… ничего?

– Как ничего?! Венеция, дворец Дожей! Путешествие по каналам или на версальские феерии к Королю «Солнце», Людовику четырнадцатому! Что до меня… так я бы оживил «Утро стрелецкой казни». Плач и стоны, плач и стоны… и где? У самой кремлевской стены! Поразительное постоянство! Правда, государи ваши однообразны – фантазии хватает ноздри рвать да вешать… Вон, в Европе более изощренны, всё больше в тиши. Не ноздри интересны… души… э-э-э, – он запнулся, – в том смысле, что печемся… тьфу, не так выразился… ну да ладно… Хорошо бы по чарке, да за жизнь посудачить… кажется, так у вас говорят? Заметь, – добавил он, не давая гостье прийти в себя, – ты уже всё знаешь и не удивляешься. Одним хлопком в ладоши я сделал тебя взрослой! Так поверь в мое могущество. А мест… мест много, выбирай!

Лена только сейчас поняла, что имена и названия ей действительно знакомы. Лишь удивилась самой речи, но виду не подала. Только задумалась.

– А главное… – голос прервал размышления, – потом, нам откроются двери в зал власти над временем других! О, моя мечта! Зал самой высокой моды! Непреходящей моды повелевать!

– Зачем мне другие?

– Согласен, незачем, – поспешно кивнул хозяин, хрустнув пальцами.

– А что еще… есть… там? – всё еще думая о своем, спросила девушка.

– Ответвлений и закоулков много… но и тупиков… Нужен провожатый, верный спутник!

– А как же Андрейка? – Лена вдруг вспомнила про него. – И Полина?

– Забудь!

– А уроки?

– Никаких!

– А уборка в моей комнате?!

– Не нужна!

– Я оставила утром не прибранной… мама всегда…

– Посмотри на себя! О чем ты думаешь?! Роль, которую тебе стоит сыграть, началась. А если ты «героиня романа»? Помнишь? Занавес поднят! Зрители ждут! Впереди цель. Моя. Нет, уже наша! Место в жизни. Музыка бала манит… манит, – герцог хитро покачал пальцем, – особого бала. А друзья, знакомые… с ними ничего не случится. Они живы, здоровы и останутся… на своем месте… на годы. Оно, место, должно быть у каждого! Слышишь? У каждого. Разве не так?

– А что, что будет потом? – «Венеция, король-солнце» – мелькало в голове. – Лена была уже здесь. – Чем закончится… всё?

От бесконечного, казалось, перечисления всех этих причудливых названий, имен и слов ее снова захватило пленительное ожидание чуда. Но и легкой тревоги от них, непонятных до конца. И все-таки то, о чем грезит каждая девочка, каждый подросток, представляя, конечно, чудо по-разному и по-своему, брало верх. Оно еще оставалось в ней – манящее, и не только в странные путешествия. Завораживало и влекло, как и ожидания, способные пленять юность, особенно в двенадцать лет. Неожиданно такое близкое, не призрачное чудо, как в тех, пусть хороших, но чем-то одинаковых днях ее детства, которые оставила сегодня. Всего на мгновение. Лена готова была уже забыть тревожные нотки голоса. Она уже представляла, как расскажет обо всем Полине, родителям, подругам в классе. Да что там… всему миру! И мечтательно, чуть прикрыв глаза, улыбнулась.

– Потом ты вернешься домой, – голос вернул сознание на место.

– Домой?

Сожаление было не скрыть, да и вряд ли это у нее получилось бы.

– Я же обещал, – герцог улыбнулся, довольный результатом. – А пока время, повторяю, уходит. Нужно всё успеть! Мы теряем его… теряем именно сейчас. Да разве ты уже не хочешь? Вернуться? – он сделал вид, будто искренне удивлен. – Иногда мне сложно понять женщин… неужели после всех испыт… – он осекся, – после такой сказки, ты не захочешь увидеть подруг, может, уже взрослыми… поделиться, отдать? Часть того, что унесешь отсюда?

– Я могу что-то унести?

– О! Всё! Всё, к чему прикоснешься здесь, станет твоим!

– А почему взрослыми?

– Ты невнимательна, как и на уроках, о которых помнишь. Получив власть над временем, можно распоряжаться им… вернуться в любой, какой пожелаешь год! Любое время!

– В любое, любое?

– Конечно! Насладись! Если дойдешь…

– И что… могу вернуться, а там, – пропустив последние слова, гостья кивнула назад, – я замужем? – девушка заулыбалась.

– Даже выбрать, сколько будет у тебя детей! – довольный хозяин потер руки. – На тот момент.

– Здорово! – восхищенно глядя уже мимо, на левую галерею, прошептала она и только тут заметила, что Жи Пи дергая ее за рукав, что-то шепчет. Лена наклонилась.

– Зайди, зайди, это тебе пригодится. Ну же, не сдавайся, – услышала наша героиня и тут же вспомнила не только, почему хотела глянуть за двери, но и свою вредность, за которую так ругала бабушка.

– И все-таки я зайду.

Лена решительно, не глядя на сжатые губы Его Светлости, подошла и потянула за ручки дверей. Те остались неподвижными.

– Вот видишь!

– Милая леди, – вдруг услышала она.

Жи Пи слегка протянул к ней руки, словно боясь потерять внимание.

– Подумай, что бы ты очень хотела изменить, сделать по-другому, по-доброму и двери услышат…»

– Леди, – произнесла девушка, и в который раз улыбнулась. – Как странно. Милый мальчик, что же мне изменить… постой, мама где-то, наверное, беспокоится, переживает. Кажется, было бы лучше послушать ее и пойти в цирк. Мне ее правда жалко… и бабушка… да, пожалуй, я поступила бы так, – она вздохнула, понимая, что в этом случае сказка бы исчезла.

Жи Пи потянул за ручку, и дверь поддалась.

В огромном круглом зале, похожем на пантеон, потолка не было. Яшмовые стены, обработанные руками мастера лишь отчасти, вырастая из пола, подпирали уже не балкон, а нависшие кручи гор, уходящих в стороны ввысь. Справа в, казалось, специально устроенной нише, журчал небольшой водопад. Гигантская чаша, аккуратное дно которой было закончено автором, а края и своды неведомый ваятель оставил нетронутыми до лучших времен, неприветливо и настороженно принимала входящих.

С этим странным ощущением Лена, сжимая руку мальчика, медленно ступала вперед с поднятой головой и, продолжая рассматривать затянутые серыми тучами вершины, старалась понять, откуда льется неяркий свет.

Герцог неотступно следовал за ними. Наконец, все остановились.

– В последний раз прошу, одумайся! – провожатый понизил голос.

– Почему же? Мне было жалко его. Я хочу поговорить, ведь он такой же… и никогда не видел улыбки… только слышал о ней – так сказала одна старушка. И даже лица мамы… когда гладила его в детстве…

– Да, милая девочка… и ее слез… – добавил паж.

– Знал!

Гостья вздрогнула.

– Знал, девочка! – повторил голос.

Все застыли.

В глубине зала, у левой стены на вытесанном из яшмы огромном стуле с поручнями из белого камня сидел человек. Большой человек. Сколотый выступ не давал возможности увидеть его сразу. Словно так и было задумано кем-то, чтоб одиночество пленника нарушалось лишь звуком падающей воды напротив. И хотя великаном назвать его было нельзя, непривычно большой рост выдавал в нем эту особенность даже в таком положении.

– Но я… взрослая, – неуверенно поправила Лена, приходя в себя. Слепой вовсе не казался ей страшным.

– Это они сказали тебе? – Человек кивнул в пустоту. – Но я не вижу. Не вижу! – Прогремел голос.

Руки Слепого, сжимая поручни, начали выпрямляться, поднимая могучее тело, но локти, едва оторвавшись, замерли. Он обессилено рухнул обратно. Что-то звякнуло.

Только тут девушка заметила цепи, накинутые на запястья.

– Вы заковали его! – вырвалось у нее.

В этот момент герцог резко развернул Лену к себе и, глядя прямо в глаза, сквозь зубы процедил:

– Увы. Собственная просьба.

– Это так?! – обращаясь уже к пленнику, воскликнула гостья. – Так? – Повторила она с отчаянием.

Тот отвернулся.

– Но… зачем?!

– Я же говорил, мир невыносим ему. Ты только мешаешь… – герцог решительно кивнул в сторону выхода. – Поверь, нам лучше уйти, – произнес он и, потянув, больно сжал руку девушки.

Вынужденная повиноваться, Лена, упираясь, сделала несколько шагов, продолжая смотреть на Слепого.

Тот медленно повернул голову в их сторону.

Хозяин еще настойчивее потащил ее к двери. И тут произошло неожиданное: Жи Пи вдруг встал между ними и детским, но спокойным голосом произнес:

– Оставьте ее, дяденька, она вольна дослушать.

В поднятой руке он держал струну. Скрутившись спиралью, пружинка плавно раскачивалась, словно гипнотизируя кого-то. Человек в мантии будто окаменел:

– Ты помнишь, их магия не доступна посторонним? – и, наклонившись к самому уху пажа, прошипел: – Мальчишка!

– Да, к сожалению. Но она не посторонняя.

– Идем в Колизей? Уверен?

– Конечно, дяденька. И я вам вряд ли нужен.

Лена удивленно посмотрела на Жи Пи. Обращение «дяденька» она слышала впервые.

– Дурак! – герцог выпрямился, повернулся спиной к спутнице и тихо, чтобы не было слышно, произнес: – Девчонка наш последний шанс!

Мальчик вздохнул:

– Это так понятно, дяденька.

– Но ты не можешь сказать правду обо мне, – снова наклонившись, прошептал он.

– О чем вы там разговариваете?! – Лена пришла в себя.

Хозяин развернулся:

– О вас, милая, о вас.

И, приблизив свое лицо к ней, проговорил: – Разве тебе не жалко его худеньких плеч, на которых вспыхнет накидка? Если не хватит струн?

– Но ведь они у нас! – наивно возразила девушка.

Герцог, махнул рукой, развернулся и бросил:

– Договорились… я подожду, я умею ждать. А зеленый бархат всегда у кого-то на груди… ты ошиблась, – сожаление проступило на его лице, – ты ошиблась.

И о чем-то задумавшись, отошел на несколько шагов.

Гостья проводила его удивленным взглядом.

– Я всегда видел ее лицо! – она обернулась на голос Слепого. – Лицо мамы… правда… только ее. У нас было одно сердце. Одна боль. И одни радости. Пока мама жила. Я стал взрослым… и мне предложили прозреть… увидеть мир… начать жить в нем! Они! – он указал на двери. – В обмен на мать. «Ее все равно ведь скоро не будет», – убеждали голоса.

Тяжелый вздох на секунду перекрыл шум воды.

– Те женщины, на балу – чьи-то забытые матери, девочка. Их отдали выросшие дети… и вполне зрячие… Они много, что отдают им. – Слепой поник и устало добавил: – Я отказался. Потом мамы не стало. В моей груди только половина сердца. – Он снова вздохнул и, вдруг резко подняв голову, произнес: – Врачу не снискать добродетели, спасая жизни, судье – творя справедливость… Обязанность не рождает ее. Патологоанатом тоже честен со своими пациентами, но это не прибавляет ему добра. Черствеет даже священник…

Вдруг мальчик протянул к нему руку и громко спросил:

– Так для чего сверкают купола?! – заставив гостью удивиться еще больше.

– Ты здесь, мой маленький друг… – сидящий повернул голову к ним, – и снова спрашиваешь об этом. Но день особенный… как и твоя спутница. На этот раз ты получишь ответ… вместе с нею. Понять преступную публичность доброты… Как я хочу быть с вами в тот момент!

– О чем он?!

– Так бывает… – прошептал мальчик.

– Корысть скрывают меценаты. Делясь украденным, все требуют награды… Но добродетель – не разменная монета! – Слепой покачал пальцем.

И, вдруг ударив кулаком в камень, воскликнул:

– Не упусти мгновения девочка! Не дай коснуться им твоего сердца, не примеряй дворцовых платьев. Береги его… оно из половинок… готовь отдать. Им, – рука снова указала на двери, – тоже нужна вторая. Не ошибись протянутой рукой.

– Но я… не хочу ничего отдавать… – догадываясь о чем-то, прошептала потрясенная гостья.

– А я всё бы отдал – дни, минуты, жизнь. Добавил немоту и ради этого…

– Ради чего? Я не понимаю…

– Чтобы найти единственную, самую дорогую струну жизни. Ту, которую ловит камертон души. Струну счастья. Среди миллионов звуков, рвущих человека… И если нужно стать глухим к остальному миру, к его обману… соглашайся. Соглашайся… – голова Слепого опустилась.

– Как же найти… струну счастья? – машинально вырвалось у Лены.

– Нужен ключ, – голос стал вдруг монотонно-равнодушным. – Придется отыскать адрес-календарь из Ливадийского имения Её Величества императрицы Марии Александровны… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, в приюте… в нем ключ… Ведь ровно через сто лет родился человек, который откроет нужную страницу… Уже открывает!., я вижу!!!., и это…

Потрясенная девушка стояла, широко раскрыв глаза.

– Довольно! – воскликнул герцог. – Ложь, наветы и гадания не ее удел. Не верь ему! – он властно обнял гостью и с силой подтолкнул к выходу. – Туманность советов… призрачность видений… что может быть опаснее такой ловушки? Учись! Учись, слепой! Миром правит прагматичность, холодный разум! На пользу людям! Если бы ты прозрел! Из пещер – в особняки! С утлой ладьи – в роскошные каюты!

– Холод и темнота – прислуга Зла. Тепло – колыбель сердца!.. – голова пленника повернулась к ним. – Даже умирая, сердце оставляет тепло человеку. От лжи к предательству. От зависти – к преступлению! Вот на что меняет совесть холодный разум. И помни, девочка, важна только пометка в календаре! Ведь черный конверт всё ходит по рукам… Пометка…

– Но, но! – перебил хозяин. – Чтобы говорил ты, познай все блага доступные им?.. – он кивнул на спутницу. – Здесь! И сегодня! Удалился, так существуй в себе! Не сбивай других. Не втягивай. Свобода! Свобода человеку! – герцог погрозил Слепому пальцем, распахивая двери.

Лена на секунду обернулась и услышала:

– Может… – в словах томилось отчаяние, – может, ты все-таки надумаешь ослепнуть? – Пленник смотрел куда-то вдаль, и она заметила слезу на его щеке.

– Не слушай, забудь! Мало ли, что рождает незрячий мозг. Невидящий. Не знающий жизни, не знакомый с ней. Пойдем.

– Но почему он плачет?! – как-то сникнув, прошептала гостья.

– Пойдем, пойдем… – настойчиво произнес герцог и буквально вытолкал ее вон.

Японец

Покойница с ума сходила восемь раз.

А. Грибоедов. «Горе от ума»

В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году на русском военном флоте была прекращена постройка парусных судов. Тогда же родился пионер космонавтики Циолковский, а Герцен принялся за расшатывание государственного строя империи. Одновременно на Европу надвигался первый в истории экономический кризис. Как известно, всё получило логическое продолжение. Однако некий адрес-календарь не признавал такое чествование первой годовщины. Его печатали для другого.

«Какая своевременность событий! – подумал г-н N, увидев в случайности то, что не под силу обычному человеку. «Да и не надобно, сказали бы рядовые граждане и сейчас, к тому же – обременительно… прозорливость тяготит».

Ну а «здоровый сон целебней бреда сумасшедших», – ворчал всё чаще один счастливец» – герой не только нашего романа, но и времени…

Последнее, к сожалению, разделял не только он. Ведь именно таковыми принято называть наполняющих по сей день абонированные ложи. Или «абонирующих» ложь. По-моему, так удачнее и честнее, не правда ли, дорогой читатель.

Первый японский фотограф Ишики Сиро не был удачливым. Повезло. Состоятельность свою он измерял не деньгами и не количеством сбитых с толку людей. Потому и попадал в исключения, которые порой более интересны, нежели правила. Надо же такому случиться, но именно в тот момент, когда Герцен корпел над «основами», ради которых можно убивать, что и усвоили, правда, с вариациями, потомки на всех континентах, седеющий отец маленького семейства расположился с камерой у подножья горы Куно в капище сегунов Токугавы, готовясь запечатлеть чудо – мавзолей феодальных властителей страны восходящего солнца. Известный миру идол-борец и безвестный человечек. Оба одного времени. Но жил из них только один. Для другого время… – стояло.

Наступил сезон красных листьев. Ишики всерьез полагал несчастными остальных жителей земли, прозябавших где-то далеко-далеко, за океаном, откуда не видна красота увядающей природы. «Годы приносят красоту, но не людям. Их годы ее лишают… если красота в «основах» и «вариациях». А мы не живем, а сбраживаем, – фотограф поморщился, вспоминая запах проквашенного саке. – И всё-таки мир правилен – ведь сохраняется баланс этой красоты». – Так размышлял он, когда ехал сюда. Но магия места вдруг заговорила о другом… о том, что полнится в человеке… и возможно, прибывает в мире, изменяя баланс в сторону светлого и радостного. Мужчина заколебался.

Вот уже три часа он возился с треногой, стараясь поймать нужную панораму, но это нисколько не расстраивало фотографа. Как не могло расстроить никакого другого японца, занятого делом жизни. Тяжелые вздохи, оставаясь слышимыми только ему да стенам мавзолея, приглушались шорохом ветра, которому внимали красные листья.

Ишики накрыл голову черной накидкой, в очередной раз оценивая полноту композиции, и вдруг замер. Через пару мгновений, сбросив ткань, он выпрямился и посмотрел вперед. Растерянный взгляд и несвязное бормотание заметить было некому. Человечек быстро, словно опасаясь потерять момент, наклонился снова, прильнул к аппарату и вскрикнул. Из-под накидки появилась рука и, закрыв колпаком объектив, исчезла. Легкое шевеление ткани выдало беспокойство снимающего. Колпак вновь оказался в руке и тут же был возвращен на место.

Тяжелое дыхание и мокрое от пота лицо – вот что услышал и увидел пожилой смотритель, который тихо появился из-за колонн.

– Ишики-сан, вам нехорошо?

Фотограф несколько секунд молчал. Потом, оставаясь неподвижным, поманил служителя рукой.

– Посмотрите… – произнес он почти шепотом, – там… в объективе…

Смотритель наклонился, еще раз вопросительно глянул на гостя и застыл, обхватив камеру.

– Ну? Видите? Кто это?

Тот загадочно пощелкал языком и, не торопясь, произнес:

– Фреска, Ишики-сан. Резьба по дереву. Ее позолотили двадцать лет назад, во время реставрации. Чудесный кадр!

Ишики в чрезвычайном волнении отодвинул старика, совершая немыслимое даже в этике простолюдинов. Третий взгляд удивленного смотрителя не достиг цели: фотограф уже слился с аппаратом.

– Ну, как же, разве не видите… ветер прогибает пламя, затем бросает языки вверх, а потом снова прижимает к земле! Под ним!

– Под кем?.. Нет, Ишики-сан. Не вижу. Я многого уже не вижу…

Андрейка

Бывший москвич, а ныне председатель Иркутского отделения Союза писателей, Виктор Викторович Крамаренко, грузный, но довольно энергичный мужчина с роскошными волосами, ростом выше среднего на излете чудных пятидесяти, а мы допустим, что именно так называют этот возраст люди, в жизни которых было всё, слыл человеком веселым и общительным. Поддерживая, вопреки установкам сверху, не только молодых и перспективных, а и всех, кто попадался ему на стезе заботы о литературном братстве, он ни на минуту не расставался с чувством юмора даже в самых каверзных ситуациях, которых, как и знакомых, у каждого предостаточно.

К прошлому страны, в отличие от многих в своем окружении, Крамаренко неприязни не испытывал, памятуя, что именно в нём, прошлом, он окончил университет не потратив ни копейки, а власть бесплатно дала ему квартиру в прекрасном районе столицы. Уведомлением об этом собеседника разговор на известную тему, как правило, заканчивался, ибо возразить серьезно никто не решался. Хорошие же поступки Виктор Викторович ценил необъяснимо высоко. Это знали все. А «необъяснимо», потому как вряд ли кому приходило в голову, что и этой чертой он был обязан нелюбимой многими «той» стране. Примеров таких поступков накопилось множество.

Однажды коллега, вернувшись из отпуска, пожаловался на боль в спине. Сочувствующих было достаточно, однако только Виктор Викторович, узнав причину – тот помогал соседке уложить на постель «неходячую» мать – удивил всех: «А это щедрость души, – заявил он, – жалеть не надо. Раны от щедрости – заживающие». Чем и успокоил мужчину.

В Иркутске Крамаренко оказался на лихом переломе в новый век, который принес незнакомую людям безработицу. То был первый товар из хлынувшего «оттуда» импорта. Здесь, на счастье, и отыскался его старый товарищ по писательским делам – Борис Семенович Метелица. Тоже по роду москвич, который, видимо, отдавая дань памяти о сибирских корнях его странной фамилии, жил к тому времени на родине многих литературных и не только имен. И, надо заметить, жил хорошо и «высоко».

В смутное время плодятся не только прорицатели и экстрасенсы. Уловив лозунг, неосторожно брошенный неосторожным президентом: «Берите суверенитета сколько хотите!» и ошибочно посчитав его продуманным, а не рожденным, столь знакомым на Руси тяжелым утром, все бросились рвать, делить и учреждать не только партии и банки, но и вполне безобидные союзы, землячества и клубы. Так, кресло наместника старорежимного и, как иным казалось, умирающего писательского братства в провинции, главный город которой к тому же славился исторически фатальной неустроенностью, оказалось вакантным. Впрочем, другие связывали «неустроенность» с губернаторами, кои обустроив себя и замов, обращались к последним с традиционной фразой: «Пожалуй, пора и о людях подумать». На что получали столь же традиционный на Руси ответ: «Думаем, душ по сто на брата хватит». Потому известен город был только байкальским омулем и, в нашем случае, вакантным местом. Борис Семенович подсуетился, и несколько телефонных звонков направили ход истории отделения Союза в нужное ему русло. Ведь не зря в народе говорят: «Свято место пусто не бывает». А рыбу Крамаренко любил до самоотречения. Таким образом, три фактора, сойдясь вместе, и решили его судьбу. Хотя за прошедшие несколько лет эта хитрая дама так и не смогла прийти к заключению: кому повезло больше: месту или его хозяину? Что ж, бывает…

Сам председатель, до сих пор писал небольшие рассказы, и подрабатывал редактированием плодов унылых исканий других Благо желающих украсить легким слогом свои работы всегда предостаточно, независимо от цвета флага над Кремлем.

Однажды Андрей – зять Метелицы и один из подопечных Крамаренко – после фильма «Ворошиловский стрелок» о клятых девяностых, снятого по мотивам повести, которую также редактировал Виктор Викторович, спросил о переживаниях мешающих вносить правки. Тот, немного подумав, ответил: «Знаешь, я стараюсь скользить по тексту разумом, а не эмоциями, оставляя художественный слух незанятым, а это всегда требует усилий, – но, подумав, поправился: – впрочем, не всегда удается, скажу честно. Я ведь, ты, конечно, удивишься… до сих пор жив, – и, хохотнув, развел руками, – вот, помню, роман «Последний мужчина»… перерывы были просто необходимы… н-да. Да ведь иначе у меня не было бы ошибок. А в непогрешимые мне еще рано!» – добавил он и весело рассмеялся.

Таков был человек, в эту секунду стоявший в коридоре второго этажа отделения Союза вместе с тем самым молодым парнем, и его особым интересом к переживаниям. Дружеский тон разговора, как и всё, что делалось во владениях председателя, были лишь мимолетными штрихами, но, которые складываясь и множась, объединяют людей простыми человеческими отношениями. Без подвохов и двусмысленностей, без изгоев и любимчиков, чего так недостает нашим горе-руководителям.

– Как дела, Андрюша? Как диссертация?

– Да закончил, защита в конце месяца.

– Во время летит! Отмучился тезка!

– Какой тезка?

– Ну, ты же терзал Андрея Болконского? Психологизм… там… чего-то?

– А… Вот вы о чем… Так…

Но мысль Крамаренко летела уже дальше:

– Послушай, я прочел первые главы твоего романа, – перебил он. – Ты, кстати, по-прежнему читаешь лекции на факультете?.. – и, не дожидаясь ответа, словно торопя не только свое время, но и время собеседника, председатель по-отечески взял того под руку. – Идем, идем, – указав вглубь коридора, добавил он. – Да, изменилась литература. Технические недоработки автора домысливаются и соединяются умом читателя. Что тридцать лет назад просто оттолкнуло бы. Одним словом, двадцать первый век.

– Недоработки?

– А что же?

– Замысел.

– А как же уважение к читателю? К примеру, куча лишних причастий?

– Неуважение не в «лишнем». И уважение – не в нём. Оно в поступках… а их, читательских, я не знаю.

– Тогда мотив? Недоработок? Ну и замысла? Для чего утруждать тех, кому мы служим?

– Я служу другому. А мотив прост. Как вы сами сказали, все изменилось… и люди. Но одно осталось прежним – личность. И оттого всякий будет домысливать и соединять по-своему, но к цели, тому единственному, что определено автором, придти должен каждый. В том и замысел. А способность его воплотить – есть талант. Читатель не утруждается, а строит… и сам. Заполняет пробелы, участвует.

– Короче, соавтор? Ну, ну, в недостатке амбиций молодежь не упрекнуть. – Виктор Викторович Крамаренко, улыбаясь, посмотрел на собеседника. – То есть, не видя цели, идет к ней с вами рука об руку? А ведь вам-то, батенька, финал известен. Неравноправие какое-то, – он лукаво прищурился.

– Отнюдь. Цель – да. А финал я не знаю и сам… до конца. Так что вместе, только вместе. Своего рода маленькое причащение творчеству.

– Ну, с этим поосторожней. С причастием…

– Мой читатель не глуп.

– Вот даже как? Вот такой, значит, подход? Что ж, всё новое встретим, не противясь, – мужчина добродушно ухмыльнулся. – Дерзайте, Чацкие… нью вас дженерейшн, пол-банки с луком в коромысло… – юмор председателя был своеобразен.

Собеседник смущенно улыбнулся.

– Да какое «нью», мне уж тридцать два. И причем здесь коромысло?

Андрей Андреевич – молодой человек, преподаватель и начинающий литератор, муж Елены Борисовны, работа которого над диссертацией была, скорее, результатом настойчивости супруги, нежели желанием, смущался не часто. И не оттого, что не слыл красавцем. Простой и нормальный с прекрасным характером наш герой, без лишних и даже обычных склонностей, коими страдают представители мужского пола, представлял собою «идеал», о котором мечтают женщины возраста «дам», «пройдя», «изведав» и «потеряв».

Однако, обладая качеством «тихой» незаметной увлеченности, что было знакомо лишь узкому кругу близких, увлекся и темой и работой настолько, что Елена, да и вся семья, уже пожалели, что сподвигли на это молодого интеллигентного человека. Карьеру которого выстроили бы и так.

– Тридцать два? А мне пятьдесят семь, не прибедняйся. А коромысло – из Суворовских времен, – Крамаренко потрепал парня по плечу. – Удач, удач… – и повернувшись, хотел уже было идти, но вспомнив что-то, остановился:

– Да, вот еще… по твоему вчерашнему выступлению, на встрече, со студентами… о роли литературы. Послушал я, случаем шел мимо… о смысле, как там… творимого внутри каждого и самим собой, ну и всем человечеством… даже в вопросе переселения душ просветил. Заморочил голову молодежи. Рано им. Понимаешь, любопытство в глазах, при повороте головы назад, – мужчина хохотнул, подтверждая описанную привычку, – появляется после тридцати пяти. Так что, пожалуй, и тебе рано. Не отнимай радость юности, да и других не обделяй.

– Наверное, бывают исключения… что же мне, закрыть глаза… или притвориться слепым, глухим? Так им и станешь… через пару лет. И холодным. Жить мертвым не могу. – Молодой человек вздохнул. – Знаете, недавно ездили в Листвянку, за хариузом… на обратном пути остановились у Чертова камня, где Вампилова забрали… стою, смотрю как Ангара вытягивает, уносит Байкал на север, до Енисея, потом в океан и всему свету по капельке раздает «священное море»… и каждому, кто понимает это и хочет прикоснуться – дарится частичка. Где еще такое увидишь? – задумчиво проговорил он. – У людей нигде… А должно быть, должно! Пустого и ненужного стало во сто крат больше, обрушилось на человека, заполнило, затмило. Как отыскать, как глотнуть живой воды, ту, что прежде изливали со страниц на современников родники ее.

Говоря это, Андрей смотрел в сторону, мимо председателя. Крамаренко даже оглянулся, но коридор был пуст. Он с любопытством вернул взгляд и, прищурившись, переспросил: – Изливали? Со страниц?

Парень, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Ту, что и сейчас льется, но затерялась, завалена камнепадом оступившегося мира. Который не идет, а ломится уже дальше, не глядя под ноги. С гордо поднятой головой. Ведь «человек» звучит гордо?! Так учат? Уже лет сто? Только не с гордой, а застывшей. Да, застывшей… А потом ступить не туда… снова осыпая, снова обваливая, руша. Но голова в таком положении каменеет. И глаза не ищут. Взгляд уже не оторвать от вершины. А достигнув, слившись, остываешь окончательно. Ведь там – холодно. Друзья – по статусу, а не по душе. Обязательства не совести, а положения и обещаний. А долги перед ними – подешевле и пожиже.

– Э-эх, – протянул Крамаренко, но тот, боясь потерять мысль, перебил:

– А я, пока можно, хочу попробовать, вот также капелькой, проникая, только не в каждого, а во всех, в человека земли… узнать, что происходит в нём. Окаменел или способен ужаснуться? Застонать, крикнуть… и ступить назад. Прежде чем холод дойдет до меня, моих близких, до любимых… А может наоборот, прольется сверху, с неба, в тот момент… и не холод, а тепло, свет… и не поверите, – глаза его вдруг загорелись, – уже двигаюсь, иду, а недавно произошло такое… понимаете, я не первый и не один… – Андрей, поморщился, с сожалением махнув рукой, будто показывая, что зря, ни к месту затеял рассуждения на эту тему.

Но было уже поздно. Виктор Викторович, потянул его к стульям у окна… они присели. Большой коричневый портфель председателя опустился на пол: «Хорошо бы прения затянулись, – подумалось ему, – до чего надоела монотонная качка».

– Хариус, говоришь? Горячего копчения? Еще дымящий? И вареная картошечка… э-эх! Да сто пятьдесят! С мороза, чтоб зубы заломило. – Хорошее настроение не исчезло даже после невеселого монолога. Было видно, что всерьез принимать услышанное мужчина не собирался. – Дважды зря! Во-первых, растравил. А во-вторых, ты эти аллегории брось, Андрюша. Почем тебе знать, что творится на белом свете? Сколько я слышал подобного в жизни… и противу твоего взгляда. Ну, видишь ты зеленые дубравы, поля и нивы сквозь туман, – он снова хохотнул, – брось… а что на душе? У каждого? И сию минуту? Наивная молодость. Да и вообще!., «знание» – категория отвлеченная. Относительная. Ты вдумайся: всё и на свете. Сколько в эту секунду просыпаются или заскакивают в отходящий поезд? А сколько заворожённо смотрят в небо? А представь, сотни тысяч целуются? Их, чтоб мне лет двадцать скинуть, если собрать в одном месте, с воздушного шара взглядом не охватить. Счастье до горизонта. Только облизывайся… – и весело подмигнув, хлопнул соседа по коленке, – прочь уныние. Рвись в то место! Эх, ма, кабы денег тьма… – недостаток их и пытается нам портить настроение. Однако! – он поднял палец вверх, – обращаю твое внимание, только пытается! Но, и даже это!., не мешает нам иногда выпить! Как говаривал один знакомый, – Крамаренко потер ладони, – правда есть несчастные… куда же без них? «Губители карманов и сердец» не дремлют! А, Танечка, я прав? – бросил он пробегавшей миловидной женщине.

– Что, Виктор Викторович? – дама сбавила шаг.

– Да хорошо выглядите. Ставлю в пример, вот, молодежи…

Одарив улыбкой, та заторопилась дальше.

Крамаренко повернулся к Андрею:

– А ты: «знаю!». Приземлись. Только Всевышний может знать и видеть всё одновременно. Вдумайся: всё и одновременно!

– Как же он не умрет? Всевышний-то? – Глаза Андрея, опять застыв, смотрели уже в упор. – Как выдерживает такое?

– Не понял? Куда это тебя сносит? – Виктор Викторович посерьезнел, видя, что тот явно не в себе.

– Одновременно ведь не только целуются. Но и рожают. А кого-то грабят. Или убивают. Сотнями тысяч. Представьте, родиться, чтобы скопом, под чьим-то взором, умереть. Умереть… нет, умирать, порой в муках… при отстраненном свидетеле. Без надежды на помощь. Значит, смерть есть нечто обыденное, быть может, лишь очередное событие в какой-то цепочке превращений, известной свидетелю. Превращений задуманных, спланированных, наверное, нужных. И если Бог есть абсолютная любовь, то и нам определен путь лучший из возможных. Так каменеть, что ли? Как многие? Ведь лучший… для каждого. И опять неясно. А как же муки? Просто физическая боль? Ведь насилующих, поди, тоже до горизонта… взглядом не охватить. Да что взгляд… А общий крик, безумие-то как стерпеть? Вопль? Я бы не вынес… Требуется другая оценка совершаемого. А, значит, ваша… наша, неправильна. Если Он выдерживает… всё и сразу, значит, есть нечто… потрясающе более страшное… непредставимое.

Парень по-прежнему смотрел прямо, но человек со стороны заметил бы, что тот говорил в себя, внутрь, обособленно от взгляда, не присутствуя в нём. Крамаренко уловив это, покачал головой:

– Значит, собрался за оценкой?

– Вот, если занавесочку бы приоткрыть… чуть-чуть, хоть на четыре вздоха, – Андрей на секунду смолк, – пятого не будет. В груди же у меня сердце. Или смогу? Или оно только чтобы гонять кровь? А если смогу? Тогда… какова цена бессмертия? И кто платит? Смерть-то, я знаю… – кредитуется. – Парень снова поморщился. Он уже был здесь.

– Вот куда-а-а… Хочешь сравняться? А может… потягаться? – протянул Виктор Викторович. – Так один пробовал… – и, явно расстроившись, заключил: – Типа, если не сошел с ума, то и актером не состоялся? Остался в ролях самим собой, застрял в ремесленниках?

– Типа того…

– Тогда напомню: «Покойница с ума сходила восемь раз». Добавлю, мы в сравнении с ней – рекордсмены.

– Я знаю.

– Хорошо, потрачу еще пять минут, – Крамаренко щелкнул пальцами и чуть прикусил губу, вспоминая что-то. – Ага, – наконец сказал он, – дело было так… тесть твой, однажды высказал мысль, что сундук, «набитый» произведениями искусства, вовсе не мировая сокровищница, то есть не сундук, а конюшни. Авгиевы. Пора их чистить. Зловоние, говорил, уже повсюду и также одновременно. В твоих понятиях – до горизонта. И всё меньше людей затыкают платком нос. А иным просто некогда – бегут быстро… чаще к тельцу… не до запахов. Значит, остра необходимость чистить. Если глянуть на всё и одновременно. Ловишь общую идею?

– К чему вы вспомнили? – насторожился Андрей.

– К вопросу, который он себе задавал. Кто должен их чистить? Так же, как и ты, между прочим – кто должен рассмотреть? – Крамаренко помолчал. – Ну, чтоб отделить гниль. То бишь, перевести стрелку на верный путь, с колеи, куда затянули наследники Вольтера с Марксом. Материалисты, мать их… Все восхищаются их намерениями, но не ужасаются результату! Уж очень понравилась материальность-то… Так вот, о чистильщиках… Я полагал – по десятку, там, от каждого сословия – студентов, клерков, просто людей достаточно проживших. Одиноких матерей – отдельная группа, подчеркиваю особо – повышенная чуткость сердца, категоричность к миру… как и у тебя, между прочим… ну и для баланса – сумасшедших, кого врачи считают таковыми. Да много, всех не упомню… Короче, весело фантазировал.

– У него было другое мнение?

– Другое.

– И кто же должен?

– Кто может заглянуть! Решается. Такие как ты, например. Прямо так и сказал.

– Интересный был у вас разговор… я, выходит, не сумасшедший?.. – молодой человек оживился. – Ну, спасибо и на том, Борис Семенович никогда не упоминал. А чем ответили вы?

– Глубоким скепсисом. До тридцати пяти полагаю, надо делать глупости. В необходимых и неразумных количествах. Что сегодня и советовал.

– И все-таки, кто может-то… решиться?

– Полюбопытствовал. Кто рвется и склонен служить… как пёс. Настоящие недоумки, без диагноза врачей. Те, кто поклоняется Дали, Вагнеру и Пикассо. Любой сцене, лишь бы приносила деньги, Ницше и Фрейду, Боккаччо с Набоковым… да всем предателям человека после Иуды. Прибавляй виртуозно освоивших обмен таланта на металл, роскошный дом или доходное место. Формула «универсаль»!

Можно менять: доходное место на металл или дом. И наоборот. Убывает только совесть. Короче, те, что купились на западные идеалы христианства – итожил Борис примерно так.

– Вот даже куда?! Они?! Могут решиться? Мне точно с ними не по пути! – воскликнул Андрей и, не отрывая глаз от Крамаренко, чуть повернул голову от удивления. – А вообще, для чего оно нужно-то? Ваше христианство?

– Э-э… куда ты. Один мой друг, кстати, академик, что-то по молекулярной физике… отвечал на такой же вопрос, приведя, по моему, слова Гете: «В науке мы можем только знать «как» произошло, но не «для чего?» и «почему?». А вот христианство объясняет «для чего?» И подчеркивал: Только христианство! Не буддизм, там… не саентологи, не индусы с их «нирваной», ну и, конечно не Фрейд! – Мужчина расхохотался. – А прочел мой знакомый, сам понимаешь – горы!

Андрей странно смотрел на него, машинально покусывая палец.

– Однако к тем, кто решится… к тестю. Я принял всё в шутку. А может, вариант был пробой… к примеру, меня… Сдается… существовал запасной сценарий. Обронил ведь как-то: еще тот, кто способен умирать. Причем в муках и не за других, оставаясь при этом жить. Не рвется, а способен!., не брать и поклоняться, а срывать и обнажать. Себя!

– Совсем запутали. А идеалы христианства? Они-то причем?

– Тоже полюбопытствовал. Знаешь, что Борис называл главной заповедью западных христиан: «Ищите, прежде всего, что есть, что пить, во что одеться» – с точностью до наоборот сказанному в Евангелиях.

– Интересно во второй раз. Богословом тесть вроде не был.

– Еще и добавлял: Вот так, с причащением в человека может войти сатана…

– Я вообще Библию не читал.

– Не самый худший вариант.

– В смысле?

– Один монах однажды прочитал, сделал выводы, взял и церковь расколол. Лидер всегда обречен на плод публичности, который так же горек и смертелен, как и первый – в Раю.

– Кто это?

– Мартин Лютер. Протестант. Ну, а потом… уговорил монахиню отказаться от обета, сам сделал то же самое – и женился.

– Захватывающая история!

– А до него… тоже начитавшиеся, кардинал с парочкой легатов Папы, уже из католиков – предали анафеме константинопольского патриарха, отринув славян. С тех пор мы православные.

– Вот это да!

– Всего лишь история, друг мой. Неучащая ничему история.

– Ну да, что-то было… – молодой человек поморщил лоб, вспоминая, – Вагнер видел причину упадка искусств – в длительном господстве христианства вообще…

– Так последуй той заповеди, туда и бухнешься. Логика, дорогой, логика эволюции. Холодный разум. Борьба видов! Так, кажется, оправдывал Дарвин зло. Тоже из той компании. Теперь в рядах борцов и мы… не замечаешь? А ты… хочешь увидеть результат… того, что всё и одновременно. Свидетель-то может и не причем. Главный. А просто – свидетель. К тому же, несожалеющий! Эмоции и страсти присущи ангелам! Да нам, дуракам… простая лошадь – и та к небу ближе.

– Андрей пожал плечами:

– Все-таки непонятно… Кто шагнет? Кто сорвет? – тема стала его занимать. – Рабочие пытались, – он усмехнулся, – колхозники не помогли… а как впечатляюще звали – вон, на ВДНХ до сих пор куда-то указывают. Может опять матросов кликнуть?.. – не унимался молодой человек, сарказм которого был уже понятен.

– Вижу – не въехал. Однако снисходительная надменность, гораздо хуже открытого унижения человека. Такого тоже от тестя не слышал? А монумент, о котором ты дерзишь, не по зубам, и не только тебе.

– Простите, – Андрей поморщился, – и все же кто? Кому доверить анализ драматургии Еврипида? Не литературный, не исторический, не философский. В чем необходимость как явления? – В голосе послышались раздраженные нотки. – А Софокл, Платон? Или Платонов?., без разницы. А Шекспир? А нынешние? А «протестных» как разложить? Власть? Защищайтесь, Виктор Викторович. – Внезапное волнение Андрея удивило собеседника.

– Что с вами, юный друг? Не стоит оно того. Ни Платон, ни Еврипид под анализ не попадали. Жили они, милейший, во времена, когда ответа на вопрос: «В чем смысл жизни?» – не существовало. А теперь ответу уж две тысячи лет. Отсчет оттуда. Так что Вольтеры вместе с вашими одногодками – горе-режиссерами, горе-ваятелями и прочими пачкунами, снабжающие будущие помойки творческими испражнениями вкупе с мельканием невнятных героев таких же кинолент – готовы доверить вам анализ. Да, да – вам! Им на него наплевать… лишь бы слюна не замарала тщеславие. А что до правды… так Борис был убежден – её чувствуют просто люди. Самые простые. Те, которым и стоит тот самый памятник на ВДНХ. И я согласен.

– И как же почувствовать?

– Очень просто – положить на сердце руку. Знаешь, надо чаще проверять – бьется ли? Если смотришь на картину или читаешь роман, причем, без разницы какой. А когда бываешь в музее, в названии которого присутствуют два слова – «современное искусство», – от груди не отрывать всё время пребывания! Кстати, с музея начать легче, ведь к искусству экспонаты отношения не имеют. Вон, в Америке один художник с музыкантом выпустили пилюли из золота! Двадцать четыре карата! Если глотать постоянно, фекалии станут золотыми. Берут! Та же заповедь – забота что есть, что пить, а теперь уже и чем срать… извини за грубость. Даже интересно, куда пойдут дальше. И заметь – удивительно понятное развитие идеи, как и сочетание авторов. Ну… и место приложения. Вот такие пироги…

Крамаренко сложил руки в замок и покачал головой.

– Пироги?

– Да с налимом! Да что б маслица топленого туда… в дырочку! Обед уж скоро, – пояснил мужчина.

– Завидую вам, Виктор Викторович. От музея к обеду – тоже ведь заботитесь, что поесть? Руку-то, лучше до налима прикладывать, к груди? Как посоветуете?

– А ты не путай образ жизни глотающих пилюли с праздником души русского. У нас это ох, как редко случается! Что до музея… крепко, крепко надо к сердцу приложить, говаривал тесть. Почувствуешь биение, поймешь пропасть между человеком и обманом и затаишь… дыхание-то. Проверено! Кстати, обрати внимание на посетителей – приёма никто не знает. А у иных руки вообще за спиной. Так что, дарю! – Мужчина был снова весел.

– И всё-таки об анализе… так и не ясно, кому доверить. Слишком мудрено рассуждаете.

– Ничуть. Нравственность категория абсолютная. И дана всем поровну. Простота и есть нерастраченная нравственность. Упреждая возражения, замечу: простоты хуже воровства не бывает. А люди вовсе не глупы, как внушают себе некоторые. Глупость разума – вторична. А вот «глупости сердца» не бывает! Бывает глухота к нему. Кстати, успешно тренируется литературой. Мозги же такими делают на раз. Вспомни известные работы – до двадцатого века и Да Винчи был просто художником. Есть хорошая книга на эту тему. Согласен я с автором. Еще не вынырнул очередной глуховатый, не трахнул по голове и не скомандовал: «Всем восхищаться»!.. – рука Крамаренко уже непрестанно находилась в воздухе. – Примеров пруд пруди. Вот тогда и бросились… наследники имен и «почитатели» за правом принадлежать… к армии «глуподумов» и «сердцеглухов»…

– Глуподумов? – Андрей улыбнулся.

– Именно! Стараться выискивать нечто… чем восхищаться-то. Сначала с моноклями и лупами, потом – с рентгеном и томографами. А уж с чем какашки будут… не догадаешься, фантазии не хватит. – Он слегка толкнул в грудь собеседника. – Во поклонение! Идолобесие! Какой там Ленин! Иные, конечно, по недоразумению, чтоб «прослыть» или примазаться, или с перепою, а кто и просто – по настоянию супруги. Но в основном от чувства собственной неполноценности. Жжет, жжет, если спутался в душе. Из кожи лезут, чтобы ноздря в ноздрю! Все краденные деньги на это тратят. Ни копейки заработанной не ушло, заметь. И успешно тратят, коли диалог наш имеет место. Беда с людьми, беда!

– Краденные?

– А что есть собственность? Кража! Прудон, друг мой, не проскочишь.

От взмахов руками и волнения Крамаренко раскраснелся.

– Кстати, есть в той армии прелюбопытный батальончик. Собрал тех, кто понял, что проще всего бороться со злом власти. Обеспечена и сцена, и популярность, и деньги. Зла в любой полно – просекли. Отличие в искусстве маскировки. А что со злом в обществе бороться нерентабельно – поняли еще быстрее. Нет отката, да и мелькания на экранах. Валить на систему можно бесконечно. Так же бесконечно оплачивается. Власть всегда виновата – кто поспорит? Мол, потому и тратим совесть и здоровье на стезях порока и излишеств, что плохая! – он усмехнулся. – Многие верят…

Председатель достал платок и, вытирая руки, а делал это машинально, когда волновался, заключил:

– А меж тем пекутся-то об одном. Однако и мельчат изо всех сил, не чураются суеты – выставить себя окружению в выгодном свете. Обрести очередную значимую деталь. Ведь комплекс-то жжет. Неполноценность кортежа! Дословно цитирую тестя:

– Их лечат только деньги и лицемерие. Первым – одно, а батальончику – другое. И непременно оповещать о таких обретениях. Понятно, столько упираться. Демонстрировать начитанность, хорошие манеры, успешность… само собой разбираться в «искусстве», не ездить на метро и так далее. Учат манеры-то специально. С репетиторами занимаются. К психологам ходят. И читают, только чтоб прослыть «интеллектуалом». Не «стать», а прослыть! Даже одежда служит искаженной цели – подать себя. Годятся все приемы. Тратятся дни, недели, жизнь. Иногда делать такое противно… но глушат. Кто чем. Ведь цель требует пожигать совесть. Однако, терпят. Терпят! Муки испытывают! И тоже, между прочим, не за других! Но, в отличие от ранее упомянутых – привыкают. И та замолкает. Опять успех! Такое уж любимое слово у них. Усёк?

– Ну, повернули, Виктор Викторович! – Андрей восхищенно смотрел на председателя.

Тот удовлетворенно крякнул:

– Как ты сказал… смерть есть обыденное, очередное… из превращений? Пожалуй, соглашусь… А вот эти-то, начитанные… полбанки с луком в коромысло… вряд ли.

Платок вернулся в карман. С минуту каждый думал о своем.

– И вообще, много грусти в тебе парень, – Крамаренко вздохнул. – Заметно не только мне. Это хорошо и плохо. Плохо, что рано.

– Да повода гулять, вроде, нет, – чуть помедлив, ответил Андрей. – Вон, другие по три книги в год издают… бездарен или ленив, уж и не знаю на чем остановиться. Иногда и страницы за день не напишу.

– Приговариваешь себя. Тоже и хорошо и плохо. Попробую успокоить.

Председатель потрогал кончик носа, размышляя с чего начать…

– Понимаешь, Андрюша, быть молодым писателем невозможно. Если ты молод, закончил университет и пишешь – это ремесло. И будет оставаться таким, покуда не пройдешь длинный путь под названием «жизнь». По адовому полю ее.

– По адовому?

– Именно, дорогой. И путь тот одинаково горек у всех. И у богатея, утешенного «Форбсом», и у последнего беспутного пьяницы. Печальные университеты, брат. Не верь, кто отрицает. Без набитых шишек передать людям можно только пошлость и пустоту. Или выверт… увлекая подменой любви суррогатом, воспевая, там, силу… читай – насилие. – Собеседник откашлялся. – В подменах недостатка нет: красота, расчет, похоть – полки ломятся. А если освоил еще и восточные практики… есть и такие, получится удивительно полноценный бред. Они ведь меняют адекватность – губят принятое по родовой вертикали. Но оригинально, влечет, а значит – продаваемо! В общем и дело-то в последнем. Я уже говорил.

Он помолчал.

– Немногим, ох немногим удается оставить ремесло позади. – Председатель покачал головой. – И заметь, явный признак, что ты в «жопе» – плодовитость!

– В чем же отличие ремесла… от таланта? – Андрей вздернул брови. – Полно достойных и молодых. Всегда, подозреваю, было так. Толстой тоже не в пятьдесят начал.

– Верно. Но ремесло он оставил в пятьдесят. Кстати отличие того от другого мне помог понять один профессор, из «Строгановки». Много лет назад дочка моя, радость папина… дай бог ей здоровья, заканчивала школу и была, так сказать, на перепутье. Сын-то на футболе помешался, как и я по сей день, а она ничем особо не увлекалась, но при этом рисовала. Причем странные выходили рисунки. Изгибы, линии, переходы, оттенки, что-то похожее на миры… и вдруг подобие розы… из наколок иглой, короче, абстракция. Но смотришь – завораживает. Рисовала везде, в школе на уроках, дома, в гостях… где бумага попадалась. Взял я в охапку листочки те, да поехал в «Строгановку». Нашел профессора и спрашиваю: «Что выйдет из нее, куда поступать?» А он помолчал и говорит: «Раннее творчество. А вот, куда… даже не скажу. Могла бы на любой наш факультет, да не поступит. Обязательный экзамен – рисовать лицо натурщика. Фас, профиль… там. А ведь она в художественную школу не ходила? Впрочем, что спрашиваю, там выбивают все это. – И тычет в листки. – Убили бы творчество. – Потом подумал и огорошил: – Но если уж очень захотите, я за три месяца могу научить ее. Не бесплатно, конечно». – И смотрит на меня обалдевшего. «Как научить? – говорю, – разве для этого талант не нужен?» – «Да какой талант? Ремесло. Там полпальца отступить, здесь добавить, вот и нос с бровями. Ремесло». – Тут я осмелел: «И меня сможете? Научить»?.. – тогда еще жил надеждой поездить на этюды – девки молодые всё вокруг вертелись. – «Три месяца, и можете пробовать портрет, – отвечает». Вот тогда и понял: научиться живописи может любой, а в искусство превратит один из тысяч. Так и в литературе. – Виктор Викторович достал сигареты, помял пачку и, смутившись, со вздохом сунул обратно в карман. – Бросаю. Дочери обещал.

– Значит, всё лучшее впереди? – Андрей грустно улыбнулся.

– Главное… человек делает в конце.

– А как же умирают молодыми? Или вообще детьми?

– Заметь, я не сказал: в старости. Выходит, уже сделали главное. Повезло. Раньше нас к богу с ответом приступят… за то, что признавали идолов, да кумиров. А мы попозже, но с грузом потяжелее. Набиваем неудобными вопросами, своё предсталище перед богом-то! Так-то брат, не завидуй.

– А дети?

– Тоже сделали. Может, кому-то просто своим рождением… Даже, скажу страшнее, – порой нерождением. Этот факт сам по себе меняет мир… каждого из нас, а не только участников… того и другого.

– Что-то невероятное говорите.

– Давай-ка вернемся к тебе. Вот ты говоришь, и странички не выходит иногда. Поверь, забирать у себя, отдавать книге душу, больше двух, трех часов в день нельзя. И не потому что не хочешь – она не может. Душа. Рвать сердце сверх и жить – не получится. Срабатывает защита. Бессилен человек. А по книжке или картине в полгода – ремесло. Не отдаешь, а забираешь. Не добро, а деньги. Если согласен – будет всё. И романы, и хоромы и даже похороны. К ним готовятся, рисуют в воображении. И будут. Но с тяжелым монументом. Давить будет до смерти. До настоящей. А отдавать… – труд тяжелейший. Таким не по плечу… – Крамаренко вздохнул. – Но сначала, Андрюша – адову дорогу. Все проходят, получают, но редко кто отдает. Единицы. И вообще… – он усмехнулся и хлопнул вдруг в ладоши, – если от кого услышишь, что он художник – осмотрись, нет ли рядом зазевавшихся санитаров.

Собеседник не мог сдержать улыбки:

– Думаю, все-таки народ не согласится. Посмотрите сколько написано, книг, картин, фильмов снимается… и любой скажет – искусство.

– Ты за всех не отвечай. Они еще и о духовности порассуждают. Важно не то, что скажут, а та правда, которую знаешь только ты… только! Для заработка делал или деньги приложились? А может о статусе думал своем?., ну, среди друзей? «Писатель»! Щекочет? А? Меня тоже щекотало, не дрейфь. Мол, смотрите, снимаюсь, выступаю, востребован народишком-то! Именно так, уменьшительно. Кто ж не мечтает о такой славе? Народной? Вдумайся, как виртуозно маскируют тщеславие. А другие нагло, натиском! И ты туда же! Здесь главное – очухаться. Если мечтаешь о народной, а не с собой говоришь и о себе, подл для души-то становишься. И для их и для собственной. А вот если не кому-то, а себе нашел место… на страницах, свою роль на сцене… жизни-то – держись до боли, зубами скрипи – будь покоен, если на душу легла… на твою, подчеркиваю!., то и на другие без намерения уже подействует. Точно! А желать такого намерения – преступно. Само случится. И кто-то не сопьется, не станет подлецом. Остановит. А иной и пример возьмет. Тут уже совсем другие «пенаты». Это тебе не счет с нолями, не золоченые карнизы. И дети пойдут в награду. В самую что ни на есть высокую, а не в обузу и боль. И не поверишь, какой цены огонёк засветится в тебе, засверкает. Никакой «Кохинур» во сто карат не увлечет. Другим станешь! Так кто ответит, что на уме-то у тебя было? Второе – забота о людях? Ну-ка? А может, на Сахарова? С плакатиком? По телику увидят! А?

Молодой человек развел руками.

– То-то. А народ не трогай, не сбивай. Пиши или работай, да не тявкай за других.

Крамаренко улыбнулся и похлопал Андрея по плечу:

– А книги, на которые киваешь, не от щедрости души, и не от сердца. Их можно и весь день крапать, не износишься, – мужчина наклонился к уху собеседника и прошептал: – лишь бы жопа не затекла. Меняй творчество на ремесло. Душу на медные трубы. Совесть – на деньги. Тогда и по три романа, и по пять полотен в год. И ролей не перечесть! Карьера удачлива, и жена довольна. Уж не вырваться… У него… – и кивнул в сторону, – хватка мертвая. Кумекаешь?!

Оба рассмеялись.

– Тьфу… ладно о дурном, – Виктор Викторович всё еще улыбался. – Другое дело, что идея Бориса – утопия. Но ключик у тестя все-таки был…

– Какой ключик?

– Не распространялся. Уж извини покойника.

– А мне кажется, надежды нет. Если титанов не послушали. Вон, от Довлатова и Достоевскому досталось. А «тургеневские женщины», у него вызывали любые чувства, кроме желания с ними познакомиться. А ведь писал честно. Да и человек был хороший. Сами же говорили: о мертвых – только правду! И ведь наши мэтры думают также… но лгут, прикрываются именами. Кто из них отдаёт? Все капитулировали. Одни шутовством куют монету, другие, глубокомысленно рассуждая – о вечном. Завидуя при этом гонорару третьих, что просто стригут купоны и, не скрывая, плюют на наследие. Кто поднимется? Кто провернёт?.. так заржавело. А с театрами что творится? – В голосе Андрея слышалась безнадежность. – Вот и получается, чем жил Борис Семенович – никто не знал…

Крамаренко устало вздохнул:

– Ну, «тургеневские» у меня вызывают то же самое. Украл «дворянское гнездо» у Бунина… да что поделать… А вот судьи кто? Кто судьи-то, мой друг?.. – выжившие в борьбе видов! Что же ты хочешь? Всё идет по плану… Главное – следовать заповеди: есть, пить, одеваться. Ты запиши, запиши ее, для лекции. А потом… в церковь, на причастие. Зашел, покаялся, свечка. Зашел, покаялся, свечка. И уверены – служение людям, начальству, богу. Охватили вроде всех! А, да, еще близких привести за тем же. И это еще ничего, если так-то. – Председатель о чем-то задумался и провел по лицу ладонью – будто вытирая пот.

Мимо с шумом проследовала компания студентов.

– Чем жил, говоришь? А чем живут они? – Виктор Викторович, не замечая удивленного взгляда Андрея, указал вслед. – Ты, кажется, взялся это увидеть? Половину я рассказал, вторую мог бы и сам у тестя узнать, чай, не врагами были.

– Нелюдим был родственник последнее время.

– Я такого не замечал. А вот как провернуть… Однажды, помню, после ужина, хор-рош-шего такого ужина, Борис ответил… как и всегда, в своеобразной форме. Н-да, «дело было к вечеру, делать было нечего», – оптимизм мужчины, казалось, обрел новую силу. – Обсуждали мы одну из готовых к изданию его книг. Я спросил тогда, кто будет читать? Массовость точно не обретет… да и вообще, не видел определенной группы. Роман сложен, что никак к достоинствам не отнести. Знаешь, как ответил?

– Как?

– Рассчитан на меньшинство из противоположностей: одних – успокоить в сокрушении, других сподвигнуть на сокрушение.

– На что сподвигнуть?

– Ну, можно иметь сокрушенное сердце, а можно сокрушать. Сдается мне, искал нового Савонаролу. Предвидел появление. Утверждал, что их много, нужен только импульс, толчок. Правда, был уверен в наследии трагической судьбы предшественника. Этакая спираль падений. Лидер, попытка увлечь общество вверх и снова… провал.

– Так самый, что ни на есть революционер?! А для чего попытки? Если обречены?

– О! Это ж главное! Умирая на подъеме, человек уходит к Богу, говорил. А в падении… ну, сам догадываешься. Так что необходимы, подъемы-то, с жертвами, с преодолением, чрезмерностью. Революционер, полагаешь? Может и революционер. Только здесь путаница… вон глянь на Украину – революция или переворот? Как удобнее? – Крамаренко пожал плечами. – Поди сейчас разбери. А в нашем случае, кому суждено – прочтет. Верил Борис в «Перст»! Подведет, мол, и откроет. Мои книги, говорил – универсальны. Разговор с собой. Любой может дать своё имя герою. Но каждая – приговор. – Неожиданно лицо его расплылось в улыбке. – Был такой футбольный судья – Пьерлуиджи Коллина – харизматичная личность, сущий демон. Ты глянь на фото в интернете. Игроки не смели перечить! Так вот он любил повторять: каждый матч – финал! По-моему, в чем-то оба похожи. Посуди, если любой стих писать как последний. Или книгу. Или картину. Такое возможно только с помощью… неба. Потому как совпадают цели.

Андрей скептически улыбнулся, но внимание не оставило его, а лишь придало лицу некоторую задумчивость.

Собеседник, тем временем, продолжал:

– Борис практиковал этакий продуманный подход не только к замыслу, но и к читателю. Один, ну, возьмем рядового, прочтет лишь десятую часть и получит всё необходимое, ничего не потеряет. Но! Главное, приобретет! Из той, десятой части. Другим он вообще советовал пропускать пятую, или какую там… главу. Даже на книгу ограничения по возрасту давал. И тоже, считал, безболезненно. Третьи, интеллектуалы, уж прости ты их, «высокого» полета, был уверен, прочтут не раз. Заставлю, говорил. В них, в отличие от первых, недостаточно бросить семя, чтобы проросло. Испорчены чтением дерьма, просмотром и прослушиванием того же… Им нужен не стебелек, а крепкий саженец, да с таким же корнем. Тогда пробьет. А возвращаться к тексту они будут, мотивы тесть разбросал по книге. Скрытно. Так и говорил. И до понимания эта группа риска все-таки дойдет. Так и называл их в отличие от «рядовых», которых ценил несравненно больше. «Почвой» величал. Интеллектуалу кувыркнуться с верной дорожки – что палец в прорубь сунуть. Кульбиты делают на «раз». Замечалось всегда, а массовым явление стало только сегодня. Психоз, болезнь. Но лечится. Простые же люди не мнят себя чёрти кем – кругозор не с высвистом, а земной, прочный, надежный. Даже к похмелью более устойчивы, между прочим. Что, заметь, в жизни немаловажно. Кое кто же, – мужчина ухмыльнулся и подмигнул парню, – вообще считает главным!

Тот покачал головой, удивляясь всё больше.

– Трезвый расчет именно в знании таких черт, – поучительно продолжал Виктор Викторович. – В интерактивном, выражаясь по-вашему, подходе к читателю. Так что всем! Так и говорил. Ну, а отсюда его отношение к «листающим»: интеллектуал не губка, а работяга – не стенка. – Он снова махнул рукой, – еще и добавлял: «Минусы первых традиционно хуже недостатков вторых». История, брат! Нечто подобное он и полагал в основу подбора людей для «конюшен».

Тут Крамаренко неожиданно замычал и забарабанил пальцами по колену: – М-м-м. Ба-ба-ба… что-то упустил, что-то упустил. – Цокнув языком и почесав лоб, он ударил вдруг тыльной стороной ладони о другую руку: – Роль литературы! Во! Напряги извилину, ибо выступление мое – манеру можешь перенять, – и одарил парня очередной улыбкой, – завершить хочу особой ролью литературы. Без финала никак! Архисерьезного. А для тебя и твоих лекций – решающего. Для начала такой факт. Тургенев перевел на французский Пушкина «Я вас любил…». Флобер ухмыльнулся: плоско. Да, да, тот самый, что растоптал в современную эпоху требования относительной порядочности в нашем деле. Это, надеюсь, тебе как доценту известно. А дальше – последователи: Золя, Мопассан, их пламенный агитатор – тот же Тургенев. Прочие «творцы» наркотического угара. Жало в дух! Да ты же читал, помнишь, ходил по рукам один роман? Дочь издателя Сапронова, приносила…

Андрей утвердительно кивнул.

– Но! – Крамаренко поднял палец высоко вверх. – Каковы надгробия! Будешь в Париже – посмотри. А теперь ответь, что первично? Для выбора читателя, сегодня, сейчас. Кто пишет? Или о чем пишет? А может, надгробия?

– Ну, выбирают первое.

– А значит, надгробия. Сегодня «кто» – не человек внутри, а имя, навязанное рекламой. Фетиш! Идол. Таким в храм хода нет. Вот она, цена славы! Иных еще не схоронили, а камень уже шлифуют. Издательствам поручили. И не боятся ведь… хозяева-то. Не верят в расплату за растление. Масштаб пьянит. И ведь в церкви… ироды бывают. – Раскрытая ладонь мужчины медленно сжалась в кулак, грозя кому-то. – Опять же тогда ясно, почему молодому литератору, читая эту «политуру», кажется, что он безмерно талантлив. Да что наши! Тронь Фолкнера или Стейнбека – загордишься! Не всякие нобелевские лауреаты вызывают подобное чувство. А их много, ох много… ну и понятно, с монументами!

Тут Крамаренко вдруг повернулся и, вглядываясь в угол коридора, пробормотал: – А это еще что такое? Зыбь какая-то… нет, постой, да это же Новиков! И еще кто-то… Смотри, смотри, Андрей – один из шлифовщиков! Вот те на!

Второй, хотя и посмотрел в ту же сторону, ничего не увидел.

– Что с вами, Виктор Викторович?

– Да нет… все в порядке… бывает же. Да-а! Ну, ладно, – буркнул председатель, еще раз глянул в угол и потер лоб, вспоминая ради чего всё начал. – Закончим с вашей лекцией.

Добродушие снова было на лице, а обращение на «вы», обманывало близостью финала, против чего не возражал бы не только слушатель, но, думается и листающий страницы. Однако, наберитесь терпения, их, мучительниц, осталось всего три, а тему, которую взялся прояснять Крамаренко, весьма интересна, в чем тут же убедился и Андрей. Ну и вы присоединяйтесь.

Итак, не заметив ничего подозрительного на лице собеседника, и, само собой, наше отступление, к которому мы еще вернемся, Крамаренко, потерев ладони, продолжал:

– Понимаете, милейший, вся болтовня о переселении душ, упирается в одно любопытное обстоятельство: животное не может, не способно становиться лучше, подниматься. Но и стать хуже, чем есть, не может. А у человека путь наверх, к совершенствованию, предела не имеет. Но и пропасть позади бездонна. Что нашему брату хорошо знакомо, – Виктор Викторович снова щелкнул пальцами, считая их более средством выразительности, нежели осязания. – Жизнь полна примеров, когда человек не просто опускался, а превращался в «нелюдя». И лошадь, к примеру, оставалась для него недосягаемым идеалом. Порой, знакомясь с историей, невольно думаешь, что тварью быть легче, – он вздохнул. – Но есть особенность. Чрезвычайная по важности! Мы только здесь, при жизни способны стать лучше. Приблизиться к правде. Не лгать, не падать. Там, – он указал наверх, – после смерти, душа теряет такую возможность, потому как «приближение» то выражается плотью, ее действиями. Собственно после «яблока Евы», нас всех можно было бы отправить в ад, да попустил создатель нам некоторое время, да, да той самой жизни на земле, чтоб очнулись, прозрели! Но не в коня, видимо, овес… тьфу, овес-то как раз по назначению.

Андрею вдруг показалось, что он присутствовал не здесь, не в коридоре, а на каком-то действе магии слов, жестов и гула, но не от говора и шагов проходивших мимо, и даже не от голоса собеседника, который уже казался ему другим, лишь отдаленно напоминавшем того, прежнего мужчину, а гула и легкости других слов заполнявших сознание молодого человека чем-то новым, неведомым, но принимаемым его сутью и душой.

– Здравствуйте! – Голос вернул его сюда.

Крамаренко раскланялся с видным мужчиной, на большом, выпяченном животе которого, лежал галстук.

– Так вот, личность по ту сторону, – он уже смотрел на молодого человека, – продолжая жить, ощущая полностью себя человеком, с памятью, рассудком – видит истинную цену поступкам, совершенным на земле. Но, не имея воли и власти над утраченной плотью, с ужасом сознает, что упущено главное, ради чего жил ее владелец. Суетился ради ничтожного. Каким пустым вещам придавал значение, а в отходах искал смысл. И начинает страдать, мучиться. Потому как место там отводится соответствующее поступкам. Тысячекратно муки те превосходят ожидаемые. Тысячекратно! Они нестерпимы! Для чего и нужна молитва отсюда. Это не отсебятина, друг мой, а, таково коллективное мнение святых подвижников – от свидетелей первых вселенских соборов до оптинских старцев. Этакое упрощенное понятие ада. Вовсе не котлы с кипящей смолой, как видишь. Что за муки и почему неожидаемые, я поясню, коли не забуду, позже. А здесь, для нашего разговора, с темой значимости, значения произведения, что и связано с ролью литературы для писательской души, необходимо отвлечься. – Он погладил рукой подбородок, встал и прошелся.

– Знаешь, какой вопрос задают священникам чаще всего?

– Какой?

– Можно ли молиться за самоубийц?

– Я слышал, можно.

– Верно. Но интересует нас другое. Есть твердое христианское мнение по другому вопросу: можно ли вообще помочь умершему грешнику? А все мы, напомню, таковы. И состоит оно в следующем: душа не только самоубийц, но и просто умерших, ну, там близких, знакомых, как я уже сказал, безвольна. Ибо воля может управлять только телом, а именно – поступком с материальными последствиями. То есть влиять на развитие мира… и, прежде всего, на себя. Примеры поступков известны: украсть… не обязательно вещь, деньги; ударить человека и необязательно физически, вовлечь его в свои пакостные дела, необязательно уголовные. Но и, напротив, сделать совершенно противоположное – одарить, снизойти, почувствовать боль как свою… короче, протянуть обделённому руку – дать понять, что он такой же, как и ты – че-ло-век! Ведь обделил его сам же! Именно поэтому у него нет того, что есть у тебя. Точнее, что несправедливо считаешь своим. Помнишь? Собственность – есть кража! Но это высшая точка понимания… не каждому дано. Н-н-да. – Он снова щелкнул пальцами. – Так вот, когда же материи нет, всё это становится невозможным, недосягаемым. Тут высшая точка понимания тебе и открывается. Да поздно. «И наполняются неслыханными страданиями нощи твои». Однако помощь даже там, – Крамаренко указал наверх, – личность получить может. Слышишь, может! Но единственным способом: молитвой с земли. Молитвой людей. Такова и есть всуе повторяемая «Сила Слова». Сила молитвы! Таинство. Волшебство. Настоящее! Это тебе не хвалиться общением с духами на всю страну. Молитва, брат! Направленная, скажем…на облегчение мук души там, перемещения «болезной» в другие «обители». То есть, когда насильник «там» попадает к насильникам, а растлитель, в том числе литературный – к таким же по жизни. Согласись, оказаться среди подобных, прожив на земле с нормальными людьми, которых безнаказанно истязал, насиловал, сбивал столку, без ответных действий от них – сущий ад. Ведь там собирают всех по их страстям, наклонностям и порокам. И делают всё это они уже друг с другом! Так вот молитвой живых он может получить то, что упустил здесь. Таково, повторю, мнение церкви. От коей я так же далек, как и ты. – Крамаренко усмехнулся. – Так что, пока Сталина проклинают, гореть ему в аду, а как только поставят свечки…

– ???

– Поставят, поставят! – Крамаренко опять прошелся взад и вперед. – Откуда знаю, спрашиваешь? А я в детстве любил передачу «Хочу всё знать», а не комиксы.

Председатель стоял напротив Андрея, покачиваясь на носках.

– В том и долг, напомню, настоящего верующего – молиться за врагов своих. А он, тиран-то, что ни на есть самый беспощадный враг. Значит, молиться о нем следует больше чем за простого грабителя. Да что там, больше, чем за близких! – Его палец уткнулся в сидящего. – Такой парадокс… н-да, – снова произнес он, – на самом деле вполне понятный. Это тебе не что есть, что пить и во что одеться. Это православие брат, азы! Труд. Подвиг! Так вот, как начнут – так и потянут из адова пламени. Кстати, отдаляя и себя от печки.

– Интересный у нас разговор получается. Прямо урок… в богословской академии, – Андрей был уже серьезен. – Только я не понял, как связано это со значением литературы? – он с интересом смотрел на учителя, хотя то многое, что и раньше брал от знакомого семьи, оставалось вне собственных убеждений.

Виктор Викторович окинул молодого человека пытливым взглядом, и, словно понимая это, уже без энтузиазма произнес:

– Что ж, к нашим баранам… – он присел, подтвердив тем самым обман с близостью финала: – то бишь, к тебе, – и кашлянул. – Ты написал книгу. С момента окончания, заметь, главное – не выхода в свет, а окончания – это твой след на земле. Видимый и вечный. До конца не понятое никем явление, которое будет работать за тебя и после смерти, и чего лишены другие. Нет, конечно след на земле оставляет каждый, в разных формах… хотя иным бы лучше не следить. Хотя бы в детях. Что воспитает, к чему вобьёт уважение, то и получит… там, – он снова кивнул наверх. – Ну и при жизни, само собой. Губить детей, кстати, проще. То есть, человек формирует некие последствия своей деятельности, поступков, влияющие на близкое окружение, с кем общался, жил. Но лишь художник оставляет наследство видимое массам, а не единицам! И влияет уже на мораль масс, а значит на пополнение общества добротой. Ну, или на убавление таковой… Даже думать о таких страшно. Ведь тебе, кроме общедоступного – разума, мысли там, движения, – Крамаренко вдруг хохотнул, будто речь шла о чем-то незначимом, – помнишь… «гнать, держать, смотреть и видеть, дышать, слышать, ненавидеть»? Или головой на уроках вертел? Слова-то, как подобраны – либо сами являют страсти, либо рождают. Прям, бесовщина какая-то! – и снова хохотнул. – Впрочем, отвлекся… так вот, кроме этого тебе… как художнику!., бог дал талант писать, сочинять, снимать. Влиять на судьбы. Впрочем, как и всякому боссу. Но и спрос установил иной. Если твое детище будет трогать сердца, помогать другим подниматься по лестнице к правде, которая есть любовь к человеку и ничего больше, ничего, повторю больше!., значит, и вспоминать тебя будут словом добрым. Века!.. – строки-то останутся на земле-матушке. Продолжат работу! Убивая или очищая. То и будет молитва за тебя. Ну, или проклятие. И какая, если молитва! Не записочка «за здравие»: на-те, прочтите, уж как-нибудь… а я по хозяйству тороплюсь – дел невпроворот. И ведь всерьез думают, что бумажка заменит. Обращение к кому подменяем? И чем?! А у художника во сто крат строже! Он сеятель по призванию. Не приведи бог сеять в творениях жестокосердие, прикрываясь борьбой со злом или лукавить с плотью, приговаривая: «это жизнь». Жизни «вообще» не бывает – она всегда чья-то. Тому и отвечать. Тебе же – за те зерна, что оставил в душе читателя. А может и жала. Вдруг, инфицировал? Как и собственной жизнью, между прочим… бытом, вызывая зависть, принимая успех как желаемый, красуясь и преподнося как образец, себя любимого.

– Причем здесь зависть? Пусть берут на себя те, кто озабочен ею!

– Десять появлений на экране, приравниваются к одному греху. Не слышал? Именно потому, что возбуждает зависть. И сразу у миллионов. А рядышком злоба и поступки. Угадай, чья доля вины в них точно есть? Так что, увлечение публичностью даром не проходит. Болеют они все. За улыбкой – несчастья. Удовлетворение от успеха – такой же порок. Тяжелейший, потому как неисправим. Но кто задумывается?

– Получается, нерелигиозной духовности не бывает? – с сарказмом заметил Андрей.

– В точку. В самую что ни на есть! А сарказм пройдет, – мужчина снова добродушно похлопал парня по плечу. – Главное – дошло!

– А как же все разговоры о ней? О духовности? Всеми и везде?

– Забудь.

Молодой человек как-то странно повернул голову в сторону, задумавшись. Крамаренко глянул туда же и потер подбородок.

– Н-да, – произнес он, видя, что внимание возвращается. – Доложу вам, даже просто рисовать насилие и кровь, распущенность, то бишь, свободу, не давая оценки – чревато. Тут жало уже в себя. Твердой, понятной оценки. У человека должно остаться не восхищение бабьими сиськами или блестящим описанием чего пониже. Таких «творцов» с засученными рукавами пруд пруди. То всё для денег, для любования известностью. Если творишь с целью, продать, получить, завоевать… а значит – отнять… Беда! Беда, – повторил он. – Ведь и понимают многие потом, да куда деть уже брошенное людям яблоко искуса? Не стереть, не вымарать, не сжечь. Уже не вылезти из кожи райского змия. Самоубийство! Серьезно предостерегаю. – Председатель вздохнул. – Между прочим, взяточник желает того же: продать, отхватить, получить. Только душу, деньги и место. Лучше было бы таким людям не родиться. Будущее – в помойке. Как и сейчас многих из прошлого. Помнишь? «О мертвых – только правду!» Рано или поздно взроет пласт обмана. И отомстит. Судьбою потомков, которою так был озабочен. Ведь отнимал. Для собственного благополучия. И заклинания типа: я желал всем добра – эхо в пустоту. «Не тот чист умом… кто не имеет в себе зла – ибо скотоподобен!»[1] Сегодня особый оттенок у слов великого подвижника – я рассказывал о нем на семинаре, помнишь?

Андрей кивнул.

– То, что на самом деле говорило в тебе, настигнет. Книга – это необоримый детектор лжи, рентген! Высвечивает все наклонности, слабости и скелеты. Не выскочишь! И что творил… или натворил, будет толкать вниз и вниз, пока не истлеют страницы, картины, память. Осторожно!.. – мужчина погрозил пальцем, – клади кистью мазки. Страшись великой силы слова! Если не душа рукою движет.

– Какие-то ужасные вещи говорите. Прямо как прокурор.

Крамаренко улыбнулся:

– Я просто цитирую одну книгу. Ведь можно хоть раз помыслить себя на другой кафедре? А? – он хлопнул по своим коленкам. – Так вот, резюме: пером-то, Андрюша, ты и пишешь смертный приговор… себе. Или молитву. За себя. Сорокоуст на века! Который и будет тащить за волосы из трясины. – И довольный впечатлением, «отпустив» собеседника, наслаждался замедленной реакцией.

Андрей кашлянул, снова отвел взгляд, будто обдумывая что-то, и спросил:

– С бессовестными художниками понятно… согласен… С пустыми… вроде, тоже… я имею в виду, тех, кто не даёт, как вы сказали, ясной оценки, а увлечены «известными» сторонами жизни. А как быть, если со страниц – правда, а сам ты другой?

– Обман читателя. Зрителя. Поклонника.

– Нет. И пишешь, и снимаешь искренне… даже играешь, и зовешь… Но сам не следуешь?

– Сложный случай. Не на раз…

– Но ведь это правило, среди настоящих-то. Ни одному человеку не удавалось стать праведником. Что тогда ему остается?

Крамаренко задумался. Он чуть наклонил голову, потрогал нос и внимательно посмотрел на молодого человека: – Вот, что я тебе скажу, Андрей… Я не знаю ответа. Но мне кажется… остается надежда. Если уж чему-то оставаться. А?! – И уже весело заключил: – Впрочем, может я всё зря. Ведь потомки всегда «надменны» по Лермонтову. И руководства к действию татарина Державина не читают.

– Какое руководство?.. – слегка спутавшись, но восхищаясь в душе умением председателя менять тему, спросил Андрей.

– А вот:

…Я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти будет жить,

И слава возрастёт моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.

– Хоть часть, да убежит!

– Татарина?

– Говорю, надменны, – Крамаренко снова расплылся в улыбке.

Андрею отчего-то подумалось, что сейчас… именно сейчас улыбка стала естественным состоянием лица. Какой и должна быть у всех людей. Всех, без исключения.

– И «Держава» – слово татарское, – заключил собеседник. – Мотай на ус. Татары и русские, обновляясь кровью, и рождали «пиитов Третий Рим». «Державу новую ваяли!». Так что, равнение на орду! На подарок свыше. Ибо она и есть причина русского величия! А ты? Уж, не на современников ли похожим хочешь быть?

Парень непонимающе посмотрел на него: – В каком смысле?

– В каком, спрашиваешь? Да всё в том же. Книга, – Крамаренко с силой сжал поднятый кулак, – книга – это твой нравственный и физический труд. Так вот, первого почти никогда не вложено. Вода в ступе. И людям передать нечего. Возьми серийные детективы – какие увлекательные произведения. Труд – колоссален. Глянь на тома. Но физический. А нравственного посыла, разговора души авторов – нет. И быть не может – не вынесет она такого количества страниц, картин, ролей – износится, изотрётся. Если отдавать в каждой! Да и человек не выдержит. Всему предел есть. После таких разборок отпускать надо себя, лечиться, отдыхать. И долго. Какое уж тут «многотомие»! Пьянство – тоже средство. Потому как это не просто разговор, а линчевание того, что в себе скрываешь… спрос! Второй по значимости… после бога. Один мой знакомый признавался – если закрыться в маленькой комнате в доме, и допросить себя с пристрастием, то услышишь: был ты в жизни и подл, и лгал, и предавал, и пользовался, и совращал. Но кто ж такое напишет?! Свой разговор-то с душой? Какую струну нужно найти?! Какого человека встретить?! В чем отчаяться?! А? Вдумайся. Не… лучше тома и деньги. Это цели попроще. И какую выжимку будешь являть собою через год, если все-таки посмеешь?! Посмеешь! Так что… берись-ка за детективы… иль коверкай историю бомбистов на свой лад, коли слаб. Завтра, глядишь, кто-нибудь возьмется и Карамзина затмить.

– История государства Российского?

– Ну, да.

– Так уже!

– Что ж, осталось только нашим сквернословцам замахнуться на «Толковый словарь» Даля.

Крамаренко развел руками и долгим, изучающим взглядом посмотрел на молодого человека.

– А вот книга твоя… настоящая, лишь тогда имеет право называться именно так, когда ты заговоришь! Полновесная книга – тяжелит и преследует тебя. Покоя не жди. То и есть щедрость мук. И другими с наскока не берется. Как и роль, и картина, и постановка. А власть!., после нее задумается о людях! – Вдруг заключил он и рубанул рукой воздух. – А ты… не печатают, пропал. Дурак. Разве ж это важно! – Мужчина удрученно покачал головой. – А вот попробуй-ка переживания героя выложить на страницы… да не в любовных интрижках… и притом изуверски пройдя это сам… измучь себя, примерь, проживи! А?! Сможешь? Да выуди их из поступков, с характером увяжи – чтоб читателя не горошить. Отчего, мол, вдруг честный, искренний и прямой, вдруг избивает женщину? Или коммунист, комдив – ворует «общак»? В фильмах, да книгах – обычный ляп… если принимать на грудь, за тем же столом, что и пишешь сценарий. Это тебе не цвет рубашки разный в кадрах. Саднит. Не могут они подвести, раскрыть, уловить. Соберется вот такой междусобойчик бездарностей, и крапают за государевы деньги сценарии – на телеканалах много платят. Но только своим – чужой не подступится. А в чужих-то и соль! Перепахивать вдоль и поперек, искать, никто не хочет. Оплыли. Одни и те же лица на сценах. Каждый день. Каждый год. Ты почитай, почитай современную литературу, да театралом заделайся. Осознай, как не надо писать да снимать. А вот потом приходи.

Мужчина поморщился и потер подбородок, что-то вспоминая.

– Да! – воскликнул он. – Думаю, что упустил? Преинтереснейший факт. В одном издательстве со смехом!., показывали письмо читателя, который возмущался, что автор два года как отошел в мир иной и не писал книг, выпущенных ими после.

– Нормально… Как вы говорите… всё идет по плану? И что ответили?

– Ему? Ничего. Они наняли студентов литинститута и те писали под чужим именем продолжения. Ты хочешь такого многотомия? Такой памяти? Да я редактору не позволял окончания менять! Если вкладывал смысл! Если переживал! А сейчас, ради домика в тиши, такие пузыри пускают – ведь плодовитость обеспечивают рабы. Литературные. Если труд свой ценишь в «бумажках» кошелька, то и душа у тебя бумажная, продырявить – пальцем ткнуть! И не заметишь, как хруст их перейдет в хруст твоих косточек – землица-то – оседает! А ты уже давно труп.

Он указал вниз.

– А если не бумажная… у тебя ни то, что томов – времени на публичность нет – ты хоронишься ее! Всяких фондов, политики, интервью. Страшишься как змеиного укуса! Ну а если ремесленник… Писать надо, умирая с каждой строкой! Каждым мазком на картине! Чтоб ни за какие деньги не повторить! Не печатают! – с веселой издевкой снова повторил Крамаренко и вдруг прищурился, с любопытством глядя Андрею в глаза:

– Да не оттого ли хочешь стать карающей десницей? Что-то наводит меня на крамольную мысль обиды? – Он погрозил ему пальцем. – Так брось! Пиши с единственной целью – менять себя… и думать… об этом же предмете – о себе! Тогда и вопрос о своем «неследовании» исчезнет. И помни, хорошая, толковая книга массовой быть не может! А вот плохая на раз – технологии рекламы позволяют.

– А как же Достоевский?

– А ты спроси у десяти встречных – кто читал? Никто. Слышали, знают, но не читали. Ныне правит суррогат массовости! Так что, пиши, публикуйся в сети и радуйся!

– Радоваться?

– Именно. Что не родился лет тридцать назад, когда писали в стол… буквально!

Видя растерянность молодого человека, мужчина в который раз рассмеялся: – Не тушуйся! Поправимо. Какие годы?.. – и уже серьезно добавил: – Вот тебе и вся роль ли-те-ра-туры! В молитве! А ты – стиль, слог, композиция, жизненность. Переводи стрелку на лекциях и уголька в топку побольше. Э-э… фирштейн что-нибудь? – Он пощелкал пальцами перед застывшим лицом собеседника.

– Так… но зацепило… – уныло ответил тот.

– Высокий показатель! – Крамаренко хлопнул юношу по коленке. – Бывает и похуже, проснешься в луже, птички…одну вещь клюют, а «кыш» сказать не можешь. Эх! Студенческие годы! Короче, не унывай! И хулигань побольше! А мне пора. – Он поднялся.

– Да ведь я вообще-то смотрю дальше книг и полотен.

Слова были сказаны таким тоном, что Крамаренко невольно остановился.

– И не как человек. А вот стать им вижу два пути.

Андрей тоже поднялся.

– Любопытно… С инопланетянами не общался. – Подбородок мужчины ушел чуть вправо, брови поднялись, глаза же остались на собеседнике. – И какие? – Он глянул на часы.

– Не смейтесь. Первый – стараться стать им каждый день, каждую минуту, не понимая, за что обречен бороться со злом от рождения до смерти, да еще с такими потерями… и тогда вся жизнь будет таким шагом. Всего лишь одним. И возможно, только потерями. – Глаза его заблестели. – А можно шагнуть сразу, одномоментно, пусть в неведомое, пусть в бездну… увидев всё и одновременно. – Нездоровая радость послышалась в интонации. – Посудите сами… человек садится за руль пьяным, рассчитывая, что обойдется. И его расчет верен, ведь не может увидеть, как у тысяч, десятков тысяч людей в мире, в секунду, когда рука пьяного только тянется к двери автомобиля, случай отрывает ноги, разбивает головы, оставляя внутренности на искореженном металле. Как разбрасывает по асфальту части тел жены, ребенка, матери, неосмотрительно поверивших, что обойдется. Его, его жены и ребенка! А если увидит? Хоть раз? Сладко затягиваясь сигаретным дымом, несчастному не углядеть за ним миллионы судорог от боли в эту секунду, не услышать криков обезумевших людей, умирающих от рака. А если увидит?

Что произойдет с гурманом, отдающем всё время забаве как можно изысканней набить желудок и обучая этому других? Что?! Если в момент довольной улыбки увидит всех детей с распухшими от голода животами… умирающих детей? Их миллион в год! Которые не понимая, почему матери мучают их, даже не плачут. Не прочтет, не услышит в новостях, а увидит! Что произойдет с человеком? – Глаза уже горели. – Я знаю. Он вспомнит одно слово – ЧЕЛОВЕК, незнакомое прежде! – Дыхание Андрея стало частым. – Или соблазняя молодую девчонку, стягивая с нее одежду, вдруг увидит как также стягивают ее с других… такие же как он. И этих «других» – до горизонта. А среди них его жена, дочь…

Парень был на грани срыва. Крамаренко, впервые за время беседы, растерялся. Он легко тронул того за плечо:

– Ну… ну же, Андрей… Не все так мрачно. Поверь старику…

Он уже пожалел о половине сказанного сегодня.

– Слово «человек», – прошептал тот, глядя мимо. – Он вспомнит, – голос опять стал громче, – что оно означало до того, как начал пить, жрать и услаждаться… набивать карманы деньгами. Не может не вспомнить! Иначе… иначе… – он снова тяжело задышал, – пусть тот, кто дал мне эту жизнь, заберет ее обратно! Слышите?! Обратно! – Парень глотнул, будто хотел сказать еще что-то, но мысль, та, которая и кладет начало промахам и жертвам, или уводит и хранит нас, сделала сейчас второе.

Андрей замолк. Дыхание выровнялось. Прошла минута.

Наконец, Крамаренко кашлянул и негромко спросил:

– Думаешь, после этого бросит? Делать прежнее?

– Не делать, а позволять себе поднимать руку на таких же, пользуясь, извлекая, растаптывая. Он увидит – рука опускается на него! И растаптывает самого же! – Резко, но уже спокойнее поправил собеседник. – И то не сразу. А вот ненавидеть себя за это, начнет без промедления. Иначе всё зря. Всё!

– Сильно! – мужчина качнул головой. – Прямо пиши в анналы… Ненавидеть… и себя?

– Я неточно выразился.

Андрей повернулся к нему боком, словно стараясь скрыть подступившее к самому горлу отчаяние.

– Не себя, а гниду в себе, мразь. Мема. С той же фамилией, тем же голосом. Неотличимого внешне.

Он снова стоял лицом.

– И бой, схватка начнется. Хотя бы начнется. Потому что шаг тот – сделан. А жизнь останется на другое. На любимых. А пока, сегодня, мем закармливает, спаивает, веселит его, обмахивает опахалом, скрывая за этим опахалом чудовище. Я хочу вырвать у чудовища жало.

Крамаренко вздохнул. Всё, что говорил он, к чему призывал, на что надеялся – осталось без ответа. «Ведь хотел как лучше… к чему такие сложности у молодежи?» – мелькнуло в голове. – Ладно, Андрюша, закончим как-нибудь потом. Пора…

– Да, мне тоже… надо заехать положить обратно письмо… – пробормотал Андрей.

– Ладно, бывай. И все-таки два совета: меньше думай о тех, что до горизонта целуются или грабят, там… и ступай к метро по Малой Никитской – по тенёчку. Помогает от перегрева.

– Никитской? Какой Никитской?

– Такой совет я давал одному чудаку, когда жил в Москве. И чудак тот, – персонаж, рассуждавший о «конюшнях». Если в «чудаки», то и метро в Иркутске найдешь… тут, недалече. – Мужчина снова рассмеялся и, уже махнув кому-то рукой, направился в сторону кабинета:

– Мариночка, здравствуйте! – Дама в белой кофточке почтительно заулыбалась. – Зайдите ко мне на пару минут. У меня к вам будет наисерьезнейшая просьба.

– Я все-таки хочу посмотреть в глаза… Ему… когда всё и одновременно», – услышал Крамаренко за спиной.

Женские шалости

– Дорогие дамы… – Тимур Егорович замялся, прикрыл за собой дверь, кашлянул и басовито продолжил: – от математиков вам букет, так как страдаем… не то… – он махнул, переложил пакет в другую руку и, зажав букет под мышкой, вынул из кармана листок:

– Дамам самой женской от самой страдающей кафедры на юбилей, с пожеланиями доброго соседства, коротких юбок и… тьфу, этот Бочкарев напишет, не разобрать… – он поднес бумажку к самым глазам, – и приветливости всем… нет, во всём, – поправился Байтемиров, шестидесятилетний преподаватель «матфакультета», не страдающий в свои годы ничем, кроме смущения перед женским полом. – Лучше бы изощрялся так с гипотезой Брокара, – буркнул он в заключение.

С последними словами все прыснули, а Людочка Толстова, полненькая хохотушка, которую в жизни восхищало буквально всё, громко прокомментировала:

– Тимур Егорович, а когда вы были молодой и не лысенький, как вас осенило, что литература будущее других, и вы подались в математику?

– Я и… никогда не думал… – умышленно растягивая фразу начал гость, соображая, чем должна закончиться реплика, смущаясь всё сильнее и по очереди выкладывая содержимое пакета. – Между прочим, пятница – почесав рукой затылок, объект веселья попытался отвертеться, – могли бы и предложить чего…

– Да, ладно! – перебила Людочка. – Всему универу известно, что вам стало плохо от декольте председателя приемной комиссии филфака! Со страху и двинули в точные… Или потому что в математике нет нравственных проблем?

Кафедра покатилась со смеху.

– Людмила! – Байтемиров погрозил пальцем, – оставь перепевы Самсонова, думаешь, не знаю, о чем вы там шепчетесь в перерывах?

– В перерывах между чем, Тимур Егорович? – не унималась та. – И как узнали? Женщины говорят, что уж вы-то вечера проводите дома!

Хохот был уже слышен в коридоре.

Ирина Сергеевна Ганжа, женщина со склонностью к чтению редких книг, приложив руку к груди, пыталась унять смех.

Елена, будучи заведующей кафедрой, хоть и сдерживала себя до этой минуты, рассмеялась тоже.

– Ладно вам, – желая помочь вконец растерянному мужчине, бросила она. – Человек с поздравлениями… учитывая профиль профессии – на подвиг… можно сказать, а вы? Что ж Самсонова-то не прихватили, Тимур Егорович? – Елена повертела в руках коробку «Рафаэлло», которая покинула пакет в сопровождении двух бутылок шампанского. – Он-то стрелы им живо бы обломал. А, впрочем, передайте большое спасибо, коллегам, ну, и мужчинам тоже. Я правильно понимаю, женщин у вас не появилось?

Веселая шутка смягчила сердце гостя.

– А ему не выпало… бумажку вытянул я…

– Тимур Егорович, – вскрикнула Людочка, – можете не отвечать, только кивните… Идея с бумажками – Самсонова?

Тот пожал плечами.

– Ну, тогда у вас не было вариантов!

– Как же так? Тимур? В который раз! – Ирина Сергеевна, единственная, кто позволял себе называть Байтемирова по имени, развела руками.

Толстова уже стояла рядом с гостем.

– А правда, что ваша тайная мечта написать эссе на тему: «Матриархат – есть женское нахальство, помноженное на слепоту мужчины»?

– Нет! «Филфак как альтернатива унылой жизни»! – Поправил кто-то.

– Капкан холостяков! Точно! – Раздались голоса.

– В том плане, что все мы не замужем? – Галина Андреевна, высокая дама с завидно хорошей фигурой и, больше «правильным», нежели броским лицом, поставила кувшин рядом с орхидеей. Всё происходящее она удостоила традиционной колкостью и качанием головы.

О ней стоило бы сказать поподробнее. Ходила Галина Андреевна всегда выпрямившись, гордо. Так же и сидела. Никто не помнил ее склоненной спины, будь то над столом, мужчиной или сумочкой. Ну а выдержке можно было только завидовать. Красивая, чернобровая женщина, чуть даже томной не родовой, а воспитанной надменности, причину которой можно было бы уловить, к примеру, в неких неудачах женского пути, оставалась обманчиво недоступной… но только «недопускаемым» к себе при взвешивании людям. А взвешивать она умела на раз. Уловить столь тонкую причину сможете только вы, читатель, да и то потому, что секунду назад прочли об этом. Среди окружения женщины не нашлось ни одного, кто бы смог понять и, страшно подумать – воспользоваться догадкой. И в обиду мы ее не дадим! Последнего и так хватает нашей героине. Все сходились и винили лишь врожденность. Ну а на нее, родимую, валить не привыкать и нам. Мол, такой уж уродился! Помните? Господина N? Именно так о нас с вами и подумала бы Галина Андреевна, будь мы знакомы. Но вас, дорогие мои, бог избавил, а я уж понесу угрозу дальше. Что поделать? Неблагодарная стезя.

– Мужчина, – Людочка уже прижималась к Байтемирову и гладила его руку, – а чем вы заняты сегодня вечером? Надоел мне ваш Самсонов. И потом… эти манящие намеки на таинственные перерывы…

Смех грянул с новой силой.

– Ну, Людка, допрыгаешься, – освобождаясь от плена, пробормотал тот.

– Ой, помогите допрыгаться Дульсинее, мой Дон Кихот! – женщина достала платок и, сделав шаг назад, помахала гостю.

– Прямо целый спектакль развели, – Байтемиров направился к выходу.

– Не целый, а дробный и вместе! – Толстова проскочила вперед и преградила дорогу, расставив руки в проеме дверей.

– Тимур Егорович! – громко сказала Елена, подойдя к ним с улыбкой, – надеюсь, вы не обиделись? На женские шалости? Ведь никто не балует нас вниманием в этих стенах. Огрубели. – Заведующая, усмехнувшись, глянула назад. – А мы действительно рады вас видеть. Особенно тебя, Тимур, – нарушив негласное табу, добавила она. – Ну кто кроме такого мужчины оценит тонкость юмора. Верно я говорю? – И опять повернулась к сотрудницам.

Начальница, Елена Борисовна Метелица – «уютная» женщина, приятная во всех отношениях, как заметил бы любой новый знакомый, не догадываясь, что за очаровательной внешностью, походкой и размеренностью в разговоре, скрывается буря, натиск, а порой и нескрываемое раздражение, была сегодня в хорошем настроении. Хотя правильный прямой нос, горизонт бровей под небрежной пепельной челкой, лишь подчеркивали дистанцию и вызов любому окружению.

Однако, дисциплинированность и разумность были главным достоинством женщины. Тем единственным, что и вложил в единственное чадо отец – Борис Семенович Метелица.

– Тимур, вы лучший! – Ирина Сергеевна, улыбаясь, подошла и поцеловала гостя в щеку.

Лицо того расплылось от удовольствия.

– А я все-таки болею томным вечером, – не удержалась Людочка, – и мы приглашаем вашу кафедру сегодня в кафе, так?.. – протянула она руку к женщинам, – то самое, у «Художественного».

– Так, так!

Елена, как заведующая кафедрой, просто обязана была сложить пазл до конца:

– Приглашение доставим в письменном виде, так что подготовиться для встречи старшего преподавателя Толстовой время у вас будет.

Под хохот, но уже другого рода, мужчина покинул кабинет.

Вечером в зале бывшего ресторана «Арктика», столь любимого советскими офицерами в прошлом, и вовсе не потому, что русский мороз всегда по-особенному приветлив к подвыпившим лейтенантам, было шумно. Несколько компаний, удобно откинув спины, отмечали примерно одно и то же.

– Дамы и господа! Дорогие гости! – симпатичный парень с гитарой появился на маленьком подиуме. – Разрешите от имени музыкальной группы «Плакучая ива» поздравить ваших, и не очень, женщин… с праздником на душе! Ибо прибыли вы к нам! Пойте, смейтесь и танцуйте вместе с нами! Пардон, я хотел сказать «пейте»… а первое вам устроит чудный баритон! Василий Рампов! Встречайте!

Все зааплодировали.

Откуда-то сбоку появился невысокий худенький мужичонка, побитый уже годами, в красной бабочке наперекосяк, и низко поклонился. Микрофон при этом издал протяжный вой. В зале засмеялись.

– А «Плакучая ива», эт… из «Бриллиантовой руки»? – раздался чей-то пьяный голос.

– Если вам будет угодно, – снова поклонился Рампов.

– Тогда про «зайцев»!

– Извините, баритон желателен…

– А мы нальём!

Зал весело загудел.

Через минуту терпимо монотонный голос озвучивал что-то среднее между ублатнённым историей родины шансоном и незатейливой попсой. Хотя для танцев музыка годилась лишь отчасти, столы значительно поредели.

К знакомой уже нам компании, между тем, добавились Виктор Бочкарев – альпинист, добряк и просто красавец, весельчак Самсонов, а также сравнительно новое лицо – младший научный сотрудник Эдик Птицын. Все уже были под «шафе». Вскоре за столом царила та фаза веселого настроения, в которой мужчины, и не только одинокие, до неловкости долго задерживают взгляд на дамах – ведь поворот головы уже требует усилий.

В нашем случае эту роль взвалил на себя именно Эдик, решив то ли обозначить достойность места за столом, а, может, и в жизни, то ли с какой иной, ведомой известной половине в известном состоянии целью. Он долго поедал Галину взглядом, а затем подсел, спросив разрешения позже, что было также объяснимо:

– Не возражаете?

Женщина кивнула. В это время Самсонов, поднимая очередной тост, оглядел стол ища поддержки:

– Я маленький тщеславный грызунишка науки… – начал он, но кто-то отвлек его.

– О боже! – Галина демонстративно повернулась к соседу, с досадой глянув на пустой бокал.

– Позвольте представиться, – мигом сориентировался тот, – сравнительно новый мэ-нэ-эс кафедры, Эдуард Птицын. Для вас Эдик.

– Великая честь! Думаете, приподниму? – женщина чуть отклонилась и смерила парня взглядом. – А десять галантных слов подряд – не слишком ли много для математика? Простите, я хотела сказать трудно… не слишком трудно для математика?

– А «ирония – оружие беззащитных», сказал кто-то из писателей – чуть напрягшись, парировал молодой человек. – А слов – одиннадцать.

– Ах, мы даже такие! Способны к тому же связно, – Галина Андреевна подняла брови. – Тогда совет: представляйтесь «Эдуард Орлов»! Успех вероятнее. Впрочем, продолжайте, м.н. с, вы на верном пути… вот только куда… я открою чуть позже.

– Предлагаю выпить за вас – одинокую и таинственную!

Птицын, не чуя мышеловки и полагая, что стадия, в которой он находился, позволяла большего – решил идти напролом.

– Ну, вот это ожидаемо. Примерно так, года три назад, начинал Самсонов. Можете заметить – прогресс налицо, – она кивнула в конец стола. – Сколько на кафедре? Вы ведь пришли сразу за Бочкаревым? С полгода?

– Восемь месяцев… упустил ставку, старшего… так как насчет тоста?

– А был?

– Ну, как же… за вас, – легкое смущение пробежало по лицу Эдика. Напор явно упирался в стену.

– Что ж, спасибо за внимательность! – женщина подняла пустой бокал.

Ухажер покраснел и завращал головой в поиске вина.

– Галина! – раздался позади рык. – Давай налью! – Байтемиров с бутылкой красного и уже маленькими глазками стоял не очень уверенно. – Шо за безобразие, черт возьми! Совсем распустили мужиков… Сами пьют, а вам не наливают! Твое здоровье, королева!

– Ой, замечательный тост! Выпью с удовольствием, Тимур Егорович!

– Да, да, ваше здоровье, – поспешил присоединиться Эдик и, ругнувшись про себя, опрокинул рюмку.

Улыбка довольства не сходила с лица женщины ни на мгновение, пока игристое вино не оставило хрусталь. Было видно, что Галина утолила желание не только выпить.

Птицын последние полчаса налегал на водку, причем уже-таки залихватским образом. Видимо, артподготовка, по его мнению, была позади. Однако предмет кандидатской великого Менделеева славится особым качеством – доводить дело до конца. Именно в тот злосчастный момент Байтемиров отошел, а Эдик уже отчаянно решился на проверенный, как утверждал один из коллег, прием, поднимающий статус на небывалую высоту. Он доверительно наклонился к собеседнице, на что, как ошибочно считал, имеет право, и членораздельно, но важно произнес:

– Галина, вы не читали Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы»?.. – поднятая бровь, как и пауза, должны были «увесить» значимость вопроса. – Малоизвестный прозаик девятнадцатого века, – добавил он. – М-могу уступить… на время. – Незадачливый ухажер улыбнулся, ожидая того же. И не ошибся.

– Милый Эдик, – улыбка показалась парню обворожительной, – я могу вам устроить такие сцены из жизни, которые напрочь затмят вашу ранимую память о Богеме. Кстати, почему у нее такое пафосное имя?

Обалдевший парень уставился на Галину.

– У к-кого? – выдавил, наконец, он.

– Ну, у кого же, у Богемы, эрудит вы наш, – женщина вздохнула. – Вот видите, мой мальчик, как легко клюнуть на крючок. Сегодня вы опять упустили ставку. Видно, слова женского рода – ваша ахиллесова пята. – Галина вдруг рассмеялась, – даже пята, и та женская! Выползайте! И сторонитесь дам не своего возраста. Правда, один плюс гарантирован – они не замечают конфуза. Вы ищите этот математический знак? Так он в другом – дамы постарше не распространяются о мужских неудачах. Э-э-э? Вы еще реагировать способны?

Она пощелкала пальцами перед его лицом. Эдик вздрогнул. Он на самом деле смотрел уже мимо и обреченно.

– Так вот, если предложенный путь устраивает, пу-у-уть, – повторила Галина, приблизившись к самому лицу соседа, – помните, я обещала его указать? Тогда могу познакомить с одной интересной блондинкой в годах. Но будьте прагматичнее, берите пример с меня. Я не сложно выражаюсь? О, господи! – Женщина всплеснула руками, – так быстро!

Шок прошел, и молодой человек, приходя в себя, пробормотал:

– Пример? С вас?

– Ну, да, – Галина Андреевна, понимая момент, наклонилась к самому уху Эдика и прошептала: – скажите, милый, Бочкарев пьет? – И, прежде чем тот снова погрузился в коматозное состояние, быстро уточнила: – я имею в виду, сильно выпивает? Не замечали?

– Что это вы уединились? – неизменно веселый Самсонов буквально вырулил, чтобы не опрокинуть стул напротив. Стараясь отодвинуть его рукой и дважды при этом промахнувшись, он, наконец, сел:

– О чем шепчутся голубки? Помочь? Почему не танцуем даму?

– О прозе и о повторах чужих ошибок, – женщина многозначительно посмотрела на него. – Не вы ли виновник всех тяжких молодого импровизатора?

– Ни в коем случае! – Самсонов постарался придать тону возмущение. – Хм, проза… я люблю детективы! – и подтянув чей-то бокал, тоже выпил.

– С тех самых пор, как надоел приём с Мюрже? Женской половине университета? Так поделитесь с коллегой, – она кивнула на Эдика, – зачем же подставлять? Или подтанцовки важнее?

– В смысле? – Самсонов недоуменно склонил голову.

Вилка с огурцом застыла на полпути.

– Толстой называл детективы подтанцовками у сохи. То есть около серьезной литературы. Берите на вооружение новый прием, дарю – половина зала не слышала даже о сохе!

– Галочка, мне кажется, ты не точна, – сквозь смех почти пропела Толстова с другого конца. Всё это время, развлекаясь, она наблюдала за ними.

– Успокойся, в лабиринтах интеллекта моих рыцарей это замечено не будет. Полагаю, как и твоя осведомленность. Ведь сейчас момент, когда неточности предпочтительны и кажутся гениальными.

– О чем это вы?.. – снова напрягся Эдик.

– О чем, о чем… о стилистике, милый Дон Кихот. Только о ней, – с этими словами она весело щелкнула того по носу. – К тому же вас должно радовать, что любовные интрижки переплетаются еще и бумагой. Именно такая форма считается некоторыми съедобной, – она кивнула на Людочку. – Так что, приосаньтесь, вы не одиноки в банальных предпочтениях.

– К-какой бумагой? П-поясните! – не унимался Птицын.

– Ого! Требовательность к истине сильнее алкоголя! Как вам это нравится? По-моему неожиданность вечера! – Галина Андреевна театрально откинулась назад.

– Н-е… – промычал Самсонов. – С детективом понятно…

– Еще как! Диалоги, коих миллионы, написаны рассказчиком по фамилии «следователь». Заполняешь промежутки томным обсуждением или просто – трусами, нанимаешь редактора и шедевр готов!

– Я н-не о том!

– О подтанцовках?

– О каких п-подтанцовках? – Вмешался Птицын входя в «штопор».

– Да вот, с дамой напротив… не желаете? – она, взяв того двумя пальцами за подборок, повернула голову в сторону Людочки. – Боже мой, до чего заставляют опускаться! До сводничества! – и озорно подмигнула Самсонову.

– Я н-не против, – «мэ-нэ-эс» попытался встать, но Самсонов остановил его.

– Пос-слушай… а Бочкарев пьет? – Эдик посмотрел на коллегу, уже не мигая и забыв куда поднимался. Плод Менделеева довершал своё дело.

– Бочкарев? – Самсонов неуклюже повернулся к залу. – Н-нет, т-танцует!

– Я имею в виду в-вообще?.. – пробормотал Птицын.

– И вообще… тоже больше танцует, гад. А я, по всей видимости, хорош.

– Неожиданно точная оценка состояния, – усмехнулась Галина Андреевна.

Никто не реагировал.

– Я пригласил… разрешите, – почти уверенной походкой, для которой понадобилось всё его мастерство, Самсонов подошел к Толстовой. Та нехотя встала и погрозила из-за спины Галине кулаком.

Что отказывать Людочка стеснялась, какого бы качества не было приглашение, стояло не последним в расчетах той. Галина Андреевна проводила пару торжествующим взглядом.

– Ладно, молодые люди, – она поднялась, – добирайтесь до дому сами. На этот раз провожать не буду! Пока.

– Д-дая з-здесь один!.. – попытался возмутиться Эдик.

– Надо же, заметили! Значит не всё потеряно. А одни, мсье, вы останетесь только через секунду. Адьё!

Тот уныло посмотрел ей вслед.

Утро, как и всякое утро после юбилеев, было тяжелым. Самсонов проснулся дома около десяти. Он полежал с минуту, глядя в потолок, и вдруг услышал звон тарелок. Накинув халат, медленно, стараясь вспомнить, кто бы там мог быть, хозяин прошел на кухню. Посуду мыл Бочкарев.

– Уфф… А я думаю кто это?

– Примешь? – Бочкарев указал на полный бокал вина.

– Не… лучше водки.

Самсонов с трудом сделал шаг к холодильнику и открыл его – напротив, в банке с рассолом, понурив голову, плавал одинокий заморенный помидор.

– Так вчера выпили всё, – бросил гость.

– Ё-моё! Придется вина, – проворчал хозяин.

– Да тоже последний бокал.

– Не добивай, – и, залпом осушив остатки, он присел. Тонкие куски колбасы уже чуть приподняли края-крылья, пытаясь взлететь. Примерно о том же мечтал хозяин.

– Это старая нарезка. Я нашел ее в холодильнике, – Бочкарев вытер последнюю тарелку и тоже сел. – Больше ничего не было. Слушай, а ты помнишь этих двух девок… ну, с которыми вчера к тебе ввалились?

– Более менее, – с трудом выговаривая слова и морщась, ответил Самсонов. – А где мы их?.. Зацепили?

– Да где, где… «шлифанули по остановкам», – как ты выразился.

– Успешно? – угрюмо усмехнулся собеседник, вспомнив одного знакомого – любителя таких занятий.

– Тебе знать лучше, я только поддерживал… под руки. Поехал провожать, ну и у школы… – Бочкарев вдруг смутился. – Помнишь, та… которая со мной, по-моему, слишком молодая была? А?

– Что тебя сейчас волнует?! Ты в шкафах смотрел?

– Вроде всё на месте. Мой бумажник точно.

– Да я про водку.

– Не… не смотрел. А волнует, не то слово… противно. Не люблю молодых.

– Да брось… – Самсонов встал и принялся открывать одну дверцу буфета за другой.

– О! Я же нутром чую ее присутствие! Вибрацию! В унисон с моим желанием! – восторженно воскликнул он, доставая бутылку водки. – И крошечка-картошечка, с тушенкой тут же. Как я забыл убрать в холодильник? Живем! – настроение у него поднялось.

– Теплая, после вина… я не буду, – откликнулся гость.

– Послушай, – воодушевленный находкой рассмеялся друг, – плюс два градуса – на улице лужи, а минус три – лёд. Всего-то разницы – пять градусов, а что делают! Поверь, между двадцатью на кухне и моими тридцать шесть и шесть внутри, уфф, – он потрогал лоб, – даже больше… вполне достаточно, чтобы не отказать себе в удовольствии чуть взмахнуть крылами… нет, воспарить! Смотри внимательно! Через три минуты мои ноги оторвутся от пола. – И уже наливая, добавил: – Ты меня, конечно, будешь осуждать, но я выпью.

Он налил полфужера, отставил мизинец в сторону и медленными глотками осушил. Затем, в паузе, занюхал куском бородинского, с удовольствием крякнул и, блаженно опустив веки, еще долго держал хлеб под носом.

– Ну, ты даешь! – Бочкарев покачал головой.

– А вот теперь я к твоим услугам, – Самсонов порозовел, улыбнулся, хрустнул луком и принялся за нарезку. – Что тебя там занимало из вчерашнего? Ну-ка, ну-ка?

Гость посмотрел под ноги:

– Не взлетел, однако.

– Дурак! Я уже прилунился! И ты – лунатик!.. – он неестественно громко засмеялся. – А… вспомнил, тебя волнует чрезмерная молодость!

– Не то слово… – Бочкарев помрачнел. – Может вообще, девчонка. Сейчас черт разберет.

– Боишься ответственности? – ухмыльнулся собеседник. – Да, Галка права, есть, есть плюсы у женщин ее возраста.

– Не боюсь я ничего. Неприятно. Гложет внутри. Она ведь как моя дочь… если не моложе.

– Да дочери-то лет двадцать!

– Семнадцать.

– Ну… и чего ты?

– Тоже чья-то дочь. Противно. Как подумаю, что с ней какой-нибудь козел, также как я…

– Чё тебе до этого? Разведен. Один. Сам себе хозяин. Брось! – Самсонов поднялся. – Я в туалет.

– Не могу. Я ведь ее с толку вчера сбил. Она не хотела… я помню, – тоже вставая, угрюмо бросил вслед Бочкарев. – Это подружка, та, постарше… А молоденькая колебалась. Вот так и прикладываем руку… пропади всё пропадом. А потом удивляемся… откуда они берутся? Себя ведь добиваем.

Дверь в туалет щелкнула.

– С нас, с ублюдков, всё и начинается, – снова пробормотал гость и подошел к окну.

Бочкарев мнил себя человеком без крайностей. Мог разделить любую компанию, но не до «упора». Мог подшутить, но не зло. И хотя ценил порядочность своеобразно, как говорится «в ногу со временем», все-таки старался беречь нервы. Рациональный подход вполне устраивал. Такое время! – успокаивал себя, когда подход удавался. Но сейчас то, что мучило его и терзало, усугублялось выпитым и давней встречей. Яркой, неожиданной. Её звали Лариса.

Её так звали… много лет тому назад, когда занесло его на производство. Он встречался ней, да что там… не только с ней… был молод и всегда думал о том, о чем следует думать в таком возрасте… Уж в этом парень не сомневался. Но эти встречи! Отношения зашли слишком далеко. Влечение преследовало всюду. Но «рано» – говорила мать, «рано» – советовали друзья и вместе делали своё дело.

Это потом, жалея и вспоминая, он прочитал мысль, которая должна была побороть советы, мысль, которую он помнил, болел ею в то время, в молодости: что любой парень, пусть совсем еще мальчишка, начиная дружить с девушкой – вызывает у нее доверие. Самое простое, искреннее чувство доверия. Почти безграничное, полное. Это чувство рождается у каждой девчонки, девушки и уже никогда – у женщины. Если она искренне хочет видеть тебя. Каждый день ждет этого. Но верит только в первый раз. И первому мужчине. Потом чувство исчезает. Оно убивается обманом. И спутницей женщины становится лишь надежда. Чудо происходит только в одном случае – если ты ответил тем же. Тогда доверие превращается в брак под Богом. Осеняется, сказал бы священник. Ведь доверие – это почти любовь, а надежда – всего лишь спутница.

Прошли годы. Однажды, уже будучи женатым, Бочкарев вышел из метро… они почти столкнулись.

– О! Привет, – смутившись, но виду не показывая, произнес он. – Как ты? Где?

– Здравствуй, – спокойно ответила она. – Живу. Просто живу. Была замужем. Развелись. Потом снова… и снова развелись. Детей нет.

Больше он не нашелся что спросить…

Чувство вины, которое давным-давно прошло, забылось, вернее, которое старался забыть, прогнать, и казалось удачно, посетило его снова. И зло усмехнулось. Потом, уже уходя сам не свой, после встречи, нет, после неловкого молчания, которое взрыло, воскресило в памяти тот эпизод, из-за чего они расстались, опережая время, события и планы, Бочкарев испытал не просто дискомфорт, а тайный стыд, который узнал и сегодня. Будто обман тот превратился в вечное предательство, Что не переставало жить в нем, напоминать и усмехаться время от времени.

Однажды он предложил ей проделать «это» в кабинете. Они весело разговаривали. Лариса зашла к нему за чем-то. Был уже обеденный перерыв, все разошлись… В общем, ничего особенного. Он так думал. И вдруг она заплакала. Тихонько. Почти молча. Смотрела на него и плакала. Такой реакции молодой человек не ожидал. Ведь у них было «всё». Всё. Женщина поняла, вперед него поняла, что в отношениях она шлюха, хотя отношения эти Бочкарев строил «просто», без обмана. Ведь мнил себя порядочным. И доверие девушки породило ту самую надежду. А с «надеждой» так не поступают.

Тогда до него не дошло. Только растерялся, принялся успокаивать…

Больше они не встречались.

И вот здесь, у метро, он вдруг снова ощутил свою вину, но уже за нечто большее, не только за то, что сделал много лет назад, но и за то, что потерял, за то, что Лариса осталась одна… за всё в ее жизни, которая прошла без него и сложилась «не так». Понял, что любил-то по-настоящему только тогда, но однажды убил. Растоптал. Всё. Просто и легко. Через годы осознал, что растоптал себя. Две жизни. А может и больше. Чего и сколько было потом – уже не имело значения. Имело случившееся тогда. Только. Стало поворотным в судьбе. И вот чтобы не пропустить такой поворот, уже в обратную сторону, он ждал… столько лет ждал… и опять сорвался. Оттого и мучился сейчас. Он снова и снова натыкался на знакомую тяжесть в душе – тяжесть, с которой познакомился давным-давно. Даже причину вчерашнего он искал в том дне. Чувство гадкости, мешаясь с сожалением, злило. Так было всякий раз, когда такое случалось. Чувство уходило, давая отвлечься на время, но возвращалось. Обязательно возвращалось. Однажды познакомилось, а потом – напоминало. И всегда – в лоб. Сегодня опять. Бочкарев понял, отчего можно застрелиться.

– Да ты выпей! – Самсонов третьим чутьем уловил, что с другом не ладно. – Выпей, у меня бывало. Тоже неприятно. По той же причине. – Выпей, расскажу.

Бочкарев как-то растерянно, с отчаянием посмотрел на него:

– Было? Точно? Или врешь?

– Не вру… было. Да ты сядь… сядь. Я и сам пожалею… только завтра.

Хозяин взял бутылку:

– Вот опохмелюсь, а через пару недель на пост сяду. Ей богу, сяду, почищу трубы. И тебе советую. Сколько можно… Ну, будем! – и, поймав удивленный взгляд, опрокинул рюмку.

«Плохое», содеянное с кем-то – сближает. Что ж, вместе и умирать легче. Хорошо известное чувство кажется в такие минуты тем спасательным кругом, за который цепляются все. И помогает. Любому известно», – грустно думал Бочкарев, глядя на соседа. Но ему снова не хватило чуть-чуть, самой малости, чтобы завершить размышления радостью, открытием. Ведь было и отличие. Если память о плохом не меняет оценку, если снова и снова поступок требует участия других, чувство отталкивает и заставляет ненавидеть тех, кто был рядом. Это хорошо знают предатели. Это знакомо тиранам. Всем, кто бережет, скрывает свою режущую, жгущую изнутри правду. Ревнуя к тайне любого. Подозревая, что те догадываются. Наконец, готовы и убить. А меж тем, дано это чувство для жизни. Жить вместе тоже ведь легче. Кто бы ни был тот, другой. Женой, матерью, братом, просто человеком. Каким бы скверным характером не обладал, какие бы проступки не совершил. Легче. Чувство то – действительно спасательный круг, иначе нелюдей было бы гораздо больше – дает жить уже с другой надеждой. Которую не растоптать, не убить и не променять. Которая всегда и рядом. Как жаль, что два друга не понимали этого, хотя один из них был в шаге от правды. К этому дню – дважды.

* * *

Г-н N повернулся на другой бок пятьдесят седьмой раз. Ничего не изменилось. Боль не прошла. Всё оставалось по-прежнему, хотя он точно знал, что двадцать пятого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года родился первый человек, зачатый искусственным оплодотворением. Это должно было успокаивать. «Значит, было и до меня, шло, приближалось. И тоже скопом. Не я же просмотрел? – подумал он. – Ведь тот же июльский памятный день двадцать девятого года, когда родился Василий Макарович Шукшин, прошел под лозунгом коллективизации. Последнее и сделало его памятным людям. И Шопен не помог», – вздохнул г-н N, вспомнив слова жены.

Отец

– Куда в этот раз?

– В Мичиган, в университет.

– Опять в Америку? – Метелица Борис Семенович стоял, засунув руки в карманы домашнего велюрового пиджака а-ля Шерлок Холмс, который делал грузной и без того «неспортивную» фигуру. Стеганные золоченой нитью лацканы и отороченные рукава намекали на сходство владельца со знаменитым сыщиком, уважай тот русские пельмени.

Отец Елены – невысокий мужчина с гладким округлым лицом и лысой головой, неуемная энергия которого не давала жить размеренно не только близким, но и всем, даже шапочно знакомым, имел особую цель для утреннего разговора с дочерью. Однако планов «подступа» не подготовил. Оттого и начал издалека.

– Значит Мичиган… ну, ну.

– Двадцать лекций. Неплохие деньги. Да и пообщаться с коллегами.

– Кому там нужна твоя славистика? Двум, трем людям? Или поездки дают результат – уже шести?

– Зря ты так, папа.

– Может быть, может быть, – Борис Семенович задумался. – Только Окуджава даже в Советском Союзе собирал пятнадцать тысяч, а их самый известный поэт Аллен Гинзберг – тридцать человек от силы… да и то половина зала – русская поэтесса Темкина с друзьями. Я правильно цитирую Довлатова?

– Правильно. Но зря. Андрей, вон, тоже читает у нас лекции. Чего только стоит тема: «Абсурдность быта как лейтмотив творчества твоего любимца». Не понимаю.

– Да, там, куда ты едешь, проглотили бы. Ведь не смутили, в свое время, лекции второгодника с семью классами образования?

– Неужели о Бродском?

– Я всегда был уверен, что в альма-матер ты получила не только диплом.

– Папа, главное образование дает жизнь. Это лучший университет!

– Но и в нем полно двоечников! Хочешь примеры?

– Мне неприятны намеки на уровень образованности нобелевского лауреата.

– Ну, еще пустись во все тяжкие и докажи, что ему это не помешало. Первой не будешь.

– Не помешало.

– Добавляй: получить премию.

– Перестань.

Отец вздохнул.

– Не любим, ох, не любим правду. А Довлатов… что поделать, не равнодушен. Ведь он дал определение современной порядочности, когда человек, делая гадость, хотя бы не испытывает удовольствия. В десяточку! Уличил, уличил лицемеров.

– Собираешься не получать удовольствия?

– Временами радоваться, что не делаю гадостей… которые не делаю… тоже временами.

– Самокритичность поражает!

Отец не обратил внимания на реплику:

– Написать об эмиграции ту самую правду, не захлебываясь ненавистью к родине… тоже позволительно не мужеству и не таланту, а лишь писателю. Что, исходя из вышесказанного, представляется важнее. Да и был он просто мужиком, неоценимо, знаешь ли, среди болельщиков, к примеру.

– Бродский тоже не захлебывался. А ты болельщик? Уже?

– Причисляю. Болею за Россею. Ох, как болею. А лекарства кончились… Сдается, еще на Екатерине?

– Ах, боже ж ты мой! О чем ты?

– О Крыме, родная, о Крыме. Предали, бросили. А славу растоптали.

Елена оглядела комнату, ища что-то, затем быстро вышла в прихожую и вернулась с зонтом: – Так не захлебывался, повторяю.

– Ты отстала, моя мысль убежала вперед. Впрочем, согласен. Я говорю о принципе присуждения. Чтобы стать Нобелевским лауреатом русскому, надо крепко не любить власть. Независимо от того – какая. Это к Пастернаку. Западу испокон века не нравилась любая наша, заметь. Так что без промаха. Могу и совсем недавние примеры. Премии дают исключительно единомышленникам, за взгляды. Ну и согражданам. Надо умудриться ими стать. Оч-чень сильно прогнуться! Это, скажем, к Набокову. Да и к вашему Бродскому. Такие вот нехитрые условия. На худой конец – преследуемым. Просто политический инструмент.

– Нашему, нашему Бродскому.

– Ну уж не знаю… Лет через двадцать посмотришь в сети, а там – «гражданин США», «гражданин Америки». О твоей эрудиции не вспомнят. Они и Чайковского считают великим американским композитором… по опросам. Скоро и Гагарина прихватят.

– А как же Шолохов?.. – последнего Елена не слышала – она перебирала вещи в соседней комнате.

– Единственный пример. Или ты к тому, что рано или поздно и в этой фамилии заменят окончание на два «эф»? А Шолохову буквально зубами вырвали… Сам Хрущев занимался. И не делай вид, что для тебя это новость. К тому же, обозначилась оттепель шестидесятых. Отношения завязались… в общем, сошлось… ну и… кинули кость. Как зубами-то скрипели! Здесь было слышно! А ведь Шолохов-то достоин. Точно! Вот скажи-ка, какой вклад Солженицына в мировую литературу? Никакого. Всё, что открыл миру, до него написал Шаламов. Весь ужас лагерей был уже положен на страницы. И не хуже. Я бы даже сказал… поглубже. Но на Западе не печатался, диссидентом не стал. Жил и работал на родине, тут и кончил свои дни. Не подходил на роль героя-борца. Ну никак! Потому как понимал, что бороться-то уже не с чем. Миновало. Просто выполнил долг. Политзаключенных стало не больше, чем у них: ведь всякий зовущий свергнуть власть – и там злостный преступник. А такие у них сидят. Сидя-а-ат! От души и по сей день, как говорится. А вот каков вклад Солженицына в политику? Огромный. Подзуживал. А в последствия такой политики? Гигантский. Так что, дают за взгляды, за взгляды. Не за литературу.

– Тогда напомню, – продолжая упаковывать чемодан, ответила Елена, явно не желая вступать в полемику на эту тему, – именно Довлатов заметил – литературный успех в Америке вовсе не означает коммерческий. А успех у критиков, что и мог предъявить «лишь писатель», как ты его назвал, читабельностью не являлся. В отличие от России.

– И к чему?

Вопрос, казалось, повис в воздухе – дочь была уже в другой комнате. Видя это, Борис Семенович стянул его обратно, для доработки:

– Уж, не к тому ли, что тебя перестали интересовать деньги?

– Увы. Просто в Америке гений может быть еще и богатым.

– Ну, способов погубить дух достаточно… первенства в том не снискали… Литература, по счастью, не атомная бомба.

– Я к тому, что именно у них выбирает не литература тебя, а ты ее. Твори и не сетуй! Свободно, заметь.

– Хе-хе, – отец довольно усмехнулся: дичь была в сетях. – А у нас напротив – только нищий может стать тени-ем. Мы, их страна. Потому как гарантируем главное – неразрывность понятий до гробовой доски! Зато духовность русская такова, что производит сразу через пять званий – прямо в генералы. Потому как силища оттуда! – Он указал наверх. – А у них с этим – массовый недуг, и как тронут – сразу в омут. Вот скажи мне, почему?

Из соседней комнаты донеслось:

– Не думаешь ли ты, что «неразрывность» – неповторимая ценность для художника? – Лена не расслышала окончания фразы.

– Не просто думаю, а считаю единственным, неотменимым условием, чтоб зваться таковым.

– Толстой не голодал, папа… и оставь пафос коллегам. Они мастера не оставлять камня на камне от столь хрупких пирамид.

– Так и звания соответствуют – критик, искусствовед. А Толстой голодал… стонал от голода. Бредил! Пользовался нищетой на сто процентов! Запад тоже этого не поймет. У них под нищетой другое понимают. А Толстой скончался… в поисках хлеба, но в диссиденты не годился. Ну не лез в тот хомут! Не подошел бы, на роль-то… лауреата. – Он помолчал. – И вообще… гениальность – лишь блики шалости потомков. Ее нет. Как и призрачны сами блики.

В зал вошла мать.

– Звонил Андрюша. Сказал, через тридцать минут будет. А у меня пирог поспеет в самый раз. – Она вытерла салфеткой руки и присела.

Елена сделала то же самое. Семья была почти в сборе. Но тишина, та наполненная заботой тишина, которая делает отношения трогательными, оставалась молчанием. Не хватало самой малости, самой чуточки того, что превращает её в нужную, необходимую человеку. Тепла. Оно существовало обособленно, будто выбирая время, когда и с кем войти или к кому прикоснуться. И хотя уже не соединяло отца и мать, но, несомненно, было… у папы и у мамы. Они просто не могли найти точку, затерянную далеко-далеко, если отматывать пленку назад, где тепло оставалось еще нужным обоим, неделимым. Но и совсем близко, если идти к нему со своей дочерью.

Однажды, а такое случается, устав держать их руки, тепло научилось жить обособлено в каждом, сожалея, но не уходя. Но порой, пусть ненадолго, отец, мать и дочь становились такими близкими, что ему не составляло труда коснуться всех, обнять. И тогда происходило чудо. Тепло обращалось в радость. В мамину слезинку, нежный взгляд Лены и добродушную улыбку отца. Тепло помнило все до единого такие мгновения. И не оттого, что всегда хотело быть радостью, просто знало: есть нечто выше и прекраснее чуда – счастье трех родных сердец. Но для этого нужно было вернуться. Туда. В неделимое. И всем.

А пока всякое мгновение по-прежнему кончалось вздохом, ведь приходило, как было сказано, лишь порой, и лишь ненадолго.

Часы на стене отбили шесть пополудни.

– Пойду, закончу… – Елена удалилась.

Галина Николаевна вздохнула и прошла на кухню.

– Да… в поисках хлеба, – Борис Семенович заложил руки за спину и прошелся взад и вперед. – А знаешь, – громко, чтобы дочь услышала, бросил он, – почти все люди считают себя нормальными… То есть не хуже других?

– Думаю, не новость, – ответ подчеркивал и готовность, и решимость отстоять свою точку зрения, что было не просто характером Лены, а унаследованной чертой, с которой так часто борются в своих детях родители, забывая о себе. И это тоже огорчало тепло.

– И почти каждый в жизни считает главным… выставить себя другим в выгодном свете. Коли он не хуже, – услышала она. – А для этого… не только идут на ложь, хвастовство, но и стараются оповестить всех о таких обретениях. Порой, даже по-хамски. И понятно, столько упирались. К примеру, демонстрировать начитанность, хорошие манеры, успешность и так далее. Узнаешь? И ведь на что почву променяли? На тридцать сребреников. – Ответа не было. – Даже одежда служит цели представить себя… подать. – Отец понизил голос. – На это тратятся дни, недели, годы, вся жизнь. Да что там… ни одна минута не проходит без заботы о лжи. Постоянно делать такое трудно, а если еще и воспитание… мучается человек. Ведь цель требует сжигать совесть. Сначала маленькую частичку. Потом больше. Наконец, она замолкает. А он обманывает себя, думая, что так и надо, уже не замечая… Короче, успех – такое магическое заклинание у них.

– Папа, ты говорил об этом Крамаренко, – донеслось из спальни. – Я слышала, с выводами знакома. – Женщина прислушалась: шарканье тапок участилось. «Волнуется, ни к чему это… – мелькнуло в голове. – Надо бы сгладить».

Но зал жил другим:

– И все-таки случается, очень редко, человек понимает, что цель была ложной – маскировка тяжелых недугов души. Начитанностью-то. И останавливается. Или останавливают, как угодно. Что душа поражена у каждого. А недугов много. От очевидных – склонности к алкоголю, краже, обману… к тем же плотским утехам… до скрытых – зависти, старанию выглядеть эрудитом… знатоком, я повторюсь. Как этот… твой знакомый… Даже бравируют… Вон, книжонка вышла: «Как прослыть интеллектуалом». Заметь, цель – прослыть, а не стать. Изобретен новый тип хороших манер. Подмена. Суррогат. Эрзац. Так вот, если человека озаряет, что это болезнь – останавливается.

– Какой знакомый?

– Я к тому, – неожиданно заметил он, – о чем бы мужчина ни говорил с женщиной – он говорит с ней о постели!

– Это к чему?

– А к тому… – отец поколебался. – Если женщина не чувствует дискомфорт от прошлой жизни вне брака – это признак ее профнепригодности. Как матери, жены и хранительницы очага.

– А я чувствую, папа.

– Я не о тебе.

– А я все равно чувствую, – упрямо возразила дочь. – А вообще, это тоже – к стараниям выглядеть эрудитом? – она стояла уже в дверях.

– К ним… уж прости…

Борис Семенович замолчал, мысленно ругая себя за несдержанность, и обдумывая, как в этой ситуации выразить, понятнее определить свою первую мысль. Он прошелся еще раз и, хрустнув недовольно пальцами, произнес:

– И тогда, если останавливают, как ни странно, случается беда – человек видит, что все стремятся на бал пылающих. Всю жизнь.

– Что-то новое, папа. – Елена решила простить.

– Есть, есть такой бал.

– То есть, роскошная шляпа приближала и тебя?

– Несомненно.

– И что же делают, «прозревшие»? И причем здесь беда?

– Ужасаются тому, насколько они мерзки перед Тем, кто вручил им жизнь. И сказал для чего и как нужно прожить ее… как умереть не в позоре… и продолжить путь. Он за возможность сообщить такое – умер, был распят. Вот если сознание ничтожности своей посетило хоть раз человека, оно и спасает его. Прощает всё. А беда, оттого что видит других слепыми. Общечеловеческий подход именно в этом.

– Договорились… ничтожность спасает, – Лена ступила в зал и покачала головой, но тут же вспомнила, что хотела прекратить разговор.

– Значит, всё-таки… рано… Нда… что ж, не самое худшее в жизни, – заключил мужчина, чем и удивил дочь, которая устало опустилась в кресло.

Но в жизни более важные вещи, слова и поступки бывают обманчивы, что и случилось сейчас.

Борис Семенович молчал недолго:

– А к чему сошлись мы в этот край, от Балтики до океана… забыли.

– Ради того же подхода, помню.

– Так то и есть «общечеловечность» русского, о которой говорил Достоевский в «пушкинской» речи!

– Душа нараспашку, папа? – стараясь говорить мягче, заметила дочь.

– Да, именно нараспашку! Только мы такие! Нараспашку перед всем миром, перед любой нацией. Потому и немцы учились в наших академиях, еще в сорок первом. Потому и деньги раздаем по всему миру – они для нас ничто! Здесь не только просчет! Здесь черта, «русскость»! Вера! Рвение, и желание… помочь и разделить! И всегда – до конца, до потемнения разума! Наша рука всегда была протянута с радостью, а у других – за деньгами! Вот какая вера оболгана! Какой человек забыт! Вот как силищей можно манипулировать! Целых сто лет! – Он снова быстро заходил по комнате.

Елена поднялась, что-то вспомнив, но передумала. Не раз она видела и слышала подобное, но сегодня… завтра был день ее именин, поэтому сдержалась. Стоило это многого.

Однако Борис Семенович решил закончить:

– И вот это-то ушло из вас! – палец, упершись было в нее, описал полукруг и указал в окно. – Из таких как вы! Западники! Тургенев и мечтать не мог о таком массовом предательстве! Да не в предпочтениях зло, то и двести лет назад уже было, Петруша поработал на славу!., то есть… на беду… а в том, что разменяли дары преосвященные! Глухи стали к литургии духа-то русского! К почве! Что и было предназначением! Пред-наз-на-че-нием! Ведь у всякой мухи есть оно, даже у камня! Потому и «спасительность» России перед миром зашаталась! А в чем оно сейчас?! Вот скажи! В подъеме экономики, искоренения коррупции, заботе о простых людях – вот ваш бред. Бре-е-д! Заботиться надо о душе! Искоренять – тщедушие! А поднимать нравственность… власти, фильмов и литературы! К любому глаголу брошенному в народ, приписывать ее.

Лоб мужчины вспотел, щеки покраснели, частое дыхание выдавало нездоровье сердца.

– Это они перепутали – запад, а вы – предали! Англосаксам положено производить, итальянцам и грекам – выращивать, полякам строить суда… Да, да, строили, пока Евросоюз не отобрал, так же, как у Греции – крупнейший в Европе торговый флот, – заметив удивление, уточнил он. – А Южной Америке – танцевать и пить кофе – вот их предназначения!

– Что же нам?

– А нам… нам – размышлять! За всех. Это мы умеем лучше других! И не случайно! Такое разделение труда устроено свыше! В том и един мир… как Адам един! Как ухо не может жевать, так и глаза слышать! И навязывать глазам подобное – преступление перед Всевышним! А непонимание этого – нижайшая точка падения общества, идей, концепций!

– Леночка, ах ну что ж вы, боже ты мой! – мать снова зашла в зал. – Ну и мне уж терпеть мочи-то нет. Успокойтесь, пожалейте соседей.

– Да я, мама, давно молчу, – дочь сидела в кресле, опустив голову.

– Я уже тоже, Галя… – отец медленно опустился на диван.

Прошло около минуты. Эту минуту Борис Семенович размышлял, стоит ли продолжать, точнее, сказать то, ради чего и затеял весь этот разговор. Разговор, который незаметно увлек, утянул его в совершенно другое, лишив важности главное, обязательное. А что оно было именно таким, мужчина решил еще вчера… и готовился… и растерял. А сейчас нужно было исправлять. Выбираться из ямы, куда загнал себя сам. Из эмоций дочери, которые разжег тоже сам, отягощая усталость, написанную на ее лице. Но деваться было некуда, и он тихо начал:

– Понимаешь, Лена, что-то у вас с Андреем не выходит… – Борис Семенович встал, отошел к окну, притронулся к занавеске и, будто читая ее мысли, вздохнул.

– Не надо папа.

Елена, задумавшись, просматривала лист бумаги. Точнее, делала вид.

– Я знаю…

Он помолчал.

– Да что-то подсказывает мою вину в этом.

– Оставим… тем более, ты не прав.

– В последнем? – отец вернулся.

– Да, – Лена тоже встала, собираясь уйти.

Борис Семенович положил руку на ее плечо.

– Не обижайся. Мне и самому неприятно огорчать тебя разговором… да еще после… Забудь, прошу, о чем говорил только что…

Он опять умолк. Было слышно, как секундная стрелка часов на стене соглашалась с ним: так-так-так.

– Знаешь, есть вещи, которые запоминаются на всю жизнь, – голос стал совсем тихим, – однажды в молодости я увидел скульптуру Родена «Любовь убегает». Точнее, наброски к ней. – Руки снова опустились в карманы пиджака. – Удивительная штука жизнь… лишь через много лет я рассмотрел в набросках полноту отчаяния. Всю. И остался бы обделен, не будь в лирике Льва Болдова стихотворения на шедевр Родена… с таким же названием. Оба этой полнотой жили, разговаривали с ней… а она отвечала. Оба одинаково понимали, но, как оказалось, поодиночке не могли передать ее мне… всю, – взгляд остановился на картине напротив. – Я открыл для себя закон: человеку, чтобы увидеть талант художника, нужен кроме самого художника еще кто-то. Третья составляющая. Неважно дадут или найдется в себе самом. Но это и будет полнота. Та, настоящая…

– Угадаю конец мысли, – грустно заметила дочь, – нам с Андреем не хватает наставника? И это – ты? А я-то думала Андрею таланта и своего… – она отвернулась.

– В вашей ситуации не хватает, прости, тебе. А третьим, мне кажется… должен быть ребенок.

Елена оставалась неподвижной.

– Доча, послушай…

Она удивленно посмотрела на него. Отец впервые за много лет назвал ее так.

– Прости и выслушай меня…

Он обнял дорогое ему существо. Лена не отстранилась. Что-то трогательное из того, далекого детства, подступило к ней. Да и к трем одиноким людям.

Мать, которая слышала всё, смахнула слезу.

– Отвлекись. Я хочу кое-что рассказать тебе.

Отец погладил ее волосы.

– Отвлекись, родная… и присядь.

Диван уже без усталости, по-доброму скрипнул.

– Когда тебе было семь лет, а сам я не намного старше тебя сегодня, бабушка попросила поставить фильм «Комсомольцы-добровольцы»… времен ее молодости. В гостях у нас была Полина. Вы тихонько пристроились в углу и смотрели тоже. Никто бы ничего и не заметил, если бы не всхлипывания. Бабушка рассказывала, что вы плакали. Потом спрашивали, кто такие… комсомольцы. Говорили, что хотите быть такими же. Поразительно. Даже не слыша, не сталкиваясь с авторитарностью, на которую списаны все мыслимые беды человечества, не зная искаженной лидерами морали, вы увидели в картине то, чему никто не может помешать быть видимым. Если таковым его сделал автор. Через десятилетия художник донес свое сердце в точное по времени и месту событие. Оно отозвалось стуку ваших сердец. Почему такое возможно? Почему человек, о котором вы никогда и не услышите, был способен на такое? Среди смерти и горя? Ведь это не подвиг. Авторы были награждены тираном. И имели все блага. Ответ на вопрос я нашел много лет спустя… В поступках. Чем напористей зло сеет беды и горечь, тем настойчивее человек ищет другое, противное злу. Ибо изначально в нём существует только то… другое. Это у тебя впереди… – он споткнулся, сожалея об оговорке, – а зло – непрошенный гость. Стучащий, ломающий, рвущий нас. Но сколько бы ни рушило всё вокруг оно, сколько бы ни сеяло… Вовнутрь, в сердце к человеку ему не попасть, пока нет на то воли твоей. Упирается зло в стену. И те, кто не пустил, могут жить среди хаоса и смерти… среди тиранов, рядом с несчастными, сделавшими иной выбор. Полноценно жить! И прожить лучше, чем без ежедневного зла! Пример тому – Занусси. Тот же Шолохов, Распутин… А Бондарчук? Уже его «Война» и его «Мир»! – Борис Семенович поднял руки к потолку. – Вот где сходятся беда и чудо. Непостижимое чудо незаметного торжества… над бедой-то!

Лена сидела молча. Что-то подступило, поднялось к горлу. Ей вдруг захотелось стать маленькой-маленькой, как когда-то давным-давно. Перестать быть главной над кем-то и где-то. Есть мороженное, бегать в кино с подругами, дразнить мальчишек. Захотелось жить. Просто улыбаясь, просто радостью, которую неизменно и предательски крадут заботы.

– Так вот, – отец, почувствовал это и погладил ее снова. – В поступках героев не было никакой идеи. Были душа, человек и его мораль. Просто мораль та вызвала действия, которые по совпадению защищали не только человека, но и одно зло от другого. Потому как мораль! А вот показать это – уже талант. За что боролись, кого защищали – всё осталось позади, за кадром. Полагали, что зритель и так знает. Сейчас бы сказали – идеологический просчет. Раз тронул вас. Тронул не то будущее, на которое рассчитывало зло. – Он сглотнул, сдерживаясь. – Получается, при любом тиране настоящий талант вырастает неимоверно. А тирания – такое же препятствие, как и помощь. Некий эквивалент безденежью, безвестности. То есть несущественное, но существующее. Преодолимая необходимость. Более того, радость, как и ребенка – без страданий не получить. Я и творчество имею в виду. Но и полученное умрет, если уйдут страдания.

– Значит, без страданий радость умирает?! – Лена подняла голову.

– Да. Без страданий радость мертва. Беда – живая вода. Подозреваю, что пользы от нее гораздо больше, нежели вреда. Вот такой парадокс. Другими словами, талант всегда свободен именно на ту степень, которая ему желанна… необходима. Не будь пресса, особо не надрывался бы. Рваться ему надо, рваться. А в мире благополучия… там, – он кивнул в сторону, – куда собралась ты, талант к другому применению толкают. Бульдозером. Клещами тащат. – Отец выпрямился, посмотрел в окно и вдруг тихо добавил: – А Андрей талантлив. Я знаю.

– Я тоже, папа, – задумчиво ответила Лена. Так же, как то, что завтра у меня именины. – Она улыбнулась. – Интересно, кому бы ты всё это рассказывал, не будь у тебя такой дочери.

– Тогда уж скажу: ты не спала с гением, ты его терпела. И эта милость награждаема!

– Замечательно папа. Спасибо.

Она поцеловала отца, и прижала щёку к его плечу.

Пробило семь. Андрея не было. Где он – догадывался только Борис Семенович.

В кабинете мужа, у маленького письменного стола, Елена Борисовна, задумавшись, просидела около получаса. Она позволяла себе бывать здесь. В голову приходили мысли, которые ни в коей мере не могли помочь ей. Более того, их источала та область сознания, которая должна была быть выключенной в эти минуты. Наконец, хотя бы притвориться спящей после разговора с отцом. Так ей казалось. Того она желала. Женщина пыталась искать ответ в другом сознании, в другом приятии действительности. Но не находила не только такого приятия и сознания, но и само существование их выражалось уже в новом сомнении, побороть которое она была не в силах. Застывший взгляд, падая на стол перед нею, обычно не чувствовал предметов на нем, проходя насквозь. Удивленная стопка бумаг, небрежно оставленные книги не останавливали его, а те, привыкшие ко вниманию – лишь провожали взгляд долгим молчанием, понимая, что так и нужно. Но, касаясь книг, проходя через страницы, взгляд переставал быть собой, становясь чем-то другим. Отдаляясь от глаз, век Елены, открытых только затем, чтоб не дать появиться неизбежной темноте перед нею, он сканировал другое содержимое, лежащее глубже страниц – в душе авторов. Только при этом условии она могла думать, сопоставлять факты, делать выводы и чувствовать жизнь.

Но сегодня взгляд упирался, оставаясь самим собой. Не проникал. И, находясь в полудремотном состоянии, подспудно чувствуя пользу от бессилия обдумывать свои действия, она машинально стала двигать туда-сюда какую-то книгу в странном переплете. Впрочем, странным сегодня Лене казалось всё. Невольно присмотревшись, женщина прочла: «Анна Каренина». «Роман о том, как Толстой стал христианином», – вспомнила она слова Андрея. Так же машинально раскрыв, скорее интересуясь, зачем книга понадобилась мужу, она начала читать:

«Анна ожидала любой реакции мужа. Она готова была принять и простить ему самые резкие, самые безжалостные выражения. Хуже, чудовищней той оценки, которую она давала себе сама, просто не могло быть. Прекрасно помня едва различимую насмешливость тона супруга, который абсолютно не замечали не только гости и просто знакомые, но даже прислуга, что ежедневно могла видеть сокрытое от глаз, Анна была готова сейчас принять ее и в открытой форме. Лишь бы видеть конец».

«Неужели… конец?» – подумала женщина и закрыла книгу.

На другой день и тоже вечером, когда семейство уже час как сидело за столом, когда отзвучало несколько тостов, бабушка наклонилась к Лене и тихо сказала:

– Какая ты стала взрослая. А мне всё снится море. То море, помнишь? Каждый год. Как купала тебя в тазике, как спускались на набережную, покачаться на лошадках. Я давала тебе пятнадцать копеек, и ты бежала вперед… не могла утерпеть. А в автобусе, однажды, глядя на море, прочитала стихи: «Красота, красота, мы везем с собой кота…» – для себя, не замечая удивленных взглядов. Да… если бы мы умели восхищаться как в детстве. Из воды-то было не вытащить… нахлебаешься, замерзнешь, синяя вся, а сидишь. Тогда и болеть перестала. – Бабушка ласково погладила ее руку. Лена ответила тем же. – А помнишь, мы купили браслет? С ракушками? Ты хранила его… что-то не вижу, последнее время.

– На твоем старом трюмо… которое ты оставила маме – дома снимаю. А так ношу постоянно. Все удивляются… ведь выглядит совсем недорого.

– Если бы мы знали, что дорого, а что старается выглядеть так… – задумчиво улыбнулась та.

Бабушка Лены от совета ветеранов имела одно деликатное поручение – поздравлять с днем рождения тех самых ветеранов. Деликатность заключалась в том, что раз в несколько дней она слышала по телефону: «Простите… он умер». Тяжелая весть, возвращала ее к себе, задевала за живое и причиняла такую же боль, какую напоминанием, только что, сама заставила пережить и людей на другом конце провода. А ведь нужно было еще что-то сказать, успокоить.

«Да, бабушка, и работа у тебя», – вздыхала Лена, когда становилась невольным свидетелем. «Это ей зачтется», – замечал отец, если тема, а такое случалось порой, всплывала, чтобы напомнить о совершенно ином в немного странной, но обманчиво понятной и размеренной жизни семьи.

– Господа! – прервал ее раздумья Роман Аркадьевич, немолодой мужчина, которого виновница вечера усадила напротив отца.

– Кто это, Леночка?

– Владелец сети магазинов, мой спонсор, бабуля.

Гость не оказался лишним, за что поначалу переживала мать. Он быстро освоился и непринужденно беседовал с Борисом Семеновичем о планах, поездках, перемежая их веселыми историями.

– Господа и дамы! – повторил он. – Не буду оригинальным, да и не боюсь этого, если пожелаю Елене Борисовне успехов в нелегкой работе с таким малопознанным объектом, как женщины! Однако, кроме коллектива и литературы она занимается еще одним прекрасным делом. Думаю, сообщение о скромном подарке для её фонда сегодня не повредит. За вас! – он обошел стол и, чокнувшись с Еленой, вручил лист бумаги. – Прочтете потом, а сейчас требую выпить.

Гости одобрительно загудели и всё пошло своим чередом. Полина с мужем и еще две немолодые женщины хотя и сетовали на школьные неприятности детей и внуков, только оттеняли семейный характер вечера.

Своим чередом идти минутам удалось бы и дальше, если бы идиллию не нарушал решительный тон хозяина, который отвечал что-то сидящему напротив. Тот спокойно кивал, затем тихо, но твердо возразил. Лена прислушалась.

– А всякому произведению свой срок, – голос отца тоже был спокоен. – Онегин постарел, не в «героях» нынче. И Печорин. А, к примеру, комедия «Горе от ума» – указательный палец хозяина уперся в соседа, – да, да, та самая, – он быстро встал, скрылся в соседней комнате и вернулся с синей книжицей в руке. – Брал сегодня, на лекцию, – присаживаясь, добавил он, словно оправдывая ловкость, с которой та была найдена, – только представьте, всеми критиками, без исключения, во все времена признавалась образцовой. Образцовой! Не устарела… понимаете?! А как удачно забыли! И стих, и слог, и ум, и точность, а главное – совесть. Неизменное попадание в десятку! Рифмой! «А ну, попробуй, продержи тонус по всем страницам!» – сказал Лев Толстой. Многие отказываются узнавать себя и сейчас! Вот причина «забывчивости».

– Папа, по-моему, Толстой такого не говорил, – деликатно вмешалась Лена. – Во всяком случае, по этому поводу.

– А ты почем знаешь? Что мы вообще знаем. Только вот это! – он потряс книгой. – Только чей-то умысел, положенный на бумагу. – Борис Семенович рубанул рукой, не скрывая, что секунду назад его состояние было другим. – К тому же, написал ее не просто православный, а истинно русский, по происхождению! Не шотландец, не кровей арабских гений, а русский. Уникальность в отечественной поэзии удивительная! «Светает! Ах! Как скоро ночь минула!», «Счастливые часов не наблюдают!», «Свежо предание, а вериться с трудом», «Блажен, кто верует…» – знакомо? – Он торжествующе оглядел и остальных, которых также привлек разговор. – Там еще с дюжину. Попробуйте найти аналоги. Даже у Булгакова на порядок меньше. А растаскано – двести лет назад. И живет! Вдумайтесь! До сих пор на слуху! Ведь написано до «Онегина», до Печорина. Вот сколько живет душа поэта! Умы веками потрясая! Прекрасно выразил мысль один мой знакомый, некий Дмитрий Сергеевич Одинцов, из Ялты, странного, между прочим, образа мысли человек: «После Грибоедова или писать стихи лучше, или не писать вообще!». Кстати, Пушкин это прекрасно понимал. – Он убрал книжку за спину. – К тому же, Грибоедов принял мученическую, страшную смерть за веру. Три дня фанатики таскали по Тегерану обезображенное тело поэта. Это не по молодости нарваться на пулю дуэлянта… Эт брат за отечество, за Русь!

– Да вы славянофил, Борис Семенович! – воскликнул Роман Аркадьевич. – Браво! Браво!

– Да нет, просто я считаю русскую идею наднациональной. Пригодной каждому гражданину империи.

– Вот даже как? Империи?

– Именно.

– И конечно, для общего блага, – добродушный сарказм выдал Романа Аркадьевича.

– Увы, хочу заметить, всякая деятельность для «общего блага» – есть недостаток чего-то в человеке.

– То есть мы – те, кто и создает вам удобства таким недостатком? – глаза собеседника блеснули, он откинулся на спинку и, бравируя найденным сравнением, посмотрел на хозяина чуть свысока. – Лукавим? Тогда мы ли одни? А наши правозащитники тоже ущербны? За то же бьются.

– Несомненно, ущербны. Чем больше я узнаю «борцов», тем больше убеждаюсь – не сердцем, а разумом они были приведены к идее. Умом рассудили, что заниматься этим не только хорошо, но и выгодно, а ряды стали расти как на дрожжах. Но к сердцу, повторяю, к их сердцу рассуждения о благе народном не ближе, чем разговор о выборе места для отдыха или очередного авто. Который и происходит в очередном ресторане… так что, простите.

– Да вы не представляете, как не правы! – в сердцах воскликнул собеседник.

Елена напряглась.

– Не я, батенька, не я. Вы собрались поправить Льва Толстого. Анна Каренина. Всего лишь цитирую. Правда, вместо авто и ресторанов – там шахматная партия и очередное новшество. Да-с, – он усмехнулся, – а вы, бьюсь об заклад, уверены, что это роман о несчастной женщине? Должен огорчить – он о том, как автор стал христианином. Последние тридцать страниц… рекомендую.

Ошеломленный собеседник покраснел, замолчал и, собираясь с мыслями, начал ковырять вилкой салат.

Роман Аркадьевич, импозантный лощеный мужчина имел один недостаток – его голова поворачивалась слишком резко и всегда, как у филина. Будто стараясь поймать насмешливый взгляд, который прятался у кого-то из компании. Будто кто-то понял и «раздел» его. Так, наверное, мужчине казалось. Отчего? – спросите вы. От страха, от страха, дорогой читатель.

Эта привычка, простительная в разговорах с подчиненными, сыграла плохую роль сегодня – собеседником оказался Борис Семенович. Он сразу понял причину, и движение начало его раздражать.

Меж тем, гость оставил салат и с досадой произнес:

– Если не благо общее… что, если не секрет ближе к сердцу?

– Свое, свое благо. Оно – это забота о себе, о тех, кто рядом. Поверьте, вокруг пустых мест нет. Вы создали их сами или пока забронировали… для общих идей. И вдруг вас раздели.

Роман Аркадьевич замер.

– Вот пожилую мать очень удобно любить вообще. Особенно издали. А рядом – надо терпеть жалобы на болезни, утомительные разговоры, неодобрение поступков, хотя понимаешь, что та неправа. Раздражение, гнев… порой, оскорбления. С возрастом многое меняется. Я уж избегаю худших примеров. Еще рядом брат, сестра, которых лучше тоже любить по переписке. А ребенок? Ваши переживания, срывы и крики можно заменить няней и полюбить его потом… вечерком – после забот о благе общем. Думаю, продолжать не надо. И всё это отдаление от сердца, уменьшение блага в себе. Чистая разумность. Не то, что в груди. А сколько бед в истории принесла забота о чьем-то благе и где-то. Далеко-далеко, за морями. Куда и сыпались вслед той заботы бомбы. Давайте заботится о своем. Поверьте, времени на общее не останется. Только не путайте «своё» с «благополучием».

Роман Аркадьевич облегченно вздохнул.

Лена успокоилась и повернулась к бабушке:

– Тебе что-нибудь положить?

– Холодца, Леночка, если можно, маленький кусочек, – бабушка подвинула тарелку. – Умеет мама готовить, дай бог ей здоровья. А ты его раньше не любила… помню куксилась, когда подавали.

– Да я и сейчас не очень, – ответила именинница и наклонилась, выбирая порцию поменьше. – Я тебе еще горчинки положу.

– Спасибо милая. Ты бы прошла к Андрюше – совсем не ест ничего. Посмотри, сидит сам не свой. Может, надо чего?

Елена заметила это давно. Она отодвинула стул и направилась к мужу. Остановившись на секунду у Полины, она что-то шепнула ей. Подруга удивленно подняла брови.

– Андрей, ты будто не на именинах, – улыбаясь, не давая остальным повода для беспокойства, прошептала она, двигая ему тарелку с «оливье». – Быстро прими разудалый вид и развлеки соседок, – пытаясь расшевелить мужа, добавила Метелица.

Андрей усмехнулся:

– Хорошо… а ты лучше следи за батюшкой, там что-то назревает, – и кивнул в сторону мужчин.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, какую оплошность она совершила, покинув место. Но было уже поздно. Громкий голос отца заставил всех повернуться:

– Невозможно достижение общечеловеческих целей бесчеловечными методами. Не вышло это у диктаторов, не получится и у освободителей!

– Любопытно, у кого же выйдет?

– У литературы!

Вилка со звоном рухнула в тарелку. Момент был окончательно упущен.

– Не вмешивайся! – прошипела Полина, сжимая колено мужа.

– Если бы не одна дама – литература! И как верно выразились – женщина. Особенная женщина! А какова стать!

Отец резко поднялся с бокалом в руке. Румянец на щеках выдавал волнение.

– Госпожа литература! – повторил хозяин. – Возвышаясь, оттуда, – Борис Семенович указал пальцем вверх, – она снисходительным взглядом выбирает тех, кому суждено стать ее глашатаем! Она не слышит имен лауреатов, не читает указов, не признает тиражей. – С удивлением!.. – он сделал ударение, – взирая на горы томов объявленных нетленными, но недостойных даже ее возмущения… лишь укоризненно качает головой! Объявленных теми, кто возомнил, будто выкрал у нее такое право. Литература – это мнение! Отраженное мнение нации, семьи, зеркало культуры. Ни живопись, ни музыка не могут выразить его в полноте, данной прозе! Там – мнение одного. Это она, а не власть, определяет границы и политику. Это литература, а не издатель решает, кому жить. Эта госпожа, а не воротилы, определяет ценность полотен. И сомнения ей не знакомы! Веками успокаивает сокрушённые сердца. Если б люди знали, с каким презрением она смотрит на их обретения, какой усмешкой провожает суетливую возню у ног своих… униженные воспряли бы, забытые воскресли бы, имущие содрогнулись бы, а поэты заговорили бы вслух:

Вы торгуйте – домами и ладаном,

Героином, Голгофским крестом.

И не будет на вас ни Бен Ладена,

Ни Марата, ни Будды с Христом!

Вы торгуйте – Парижем и Ниццею,

Пеплом Рима, камнями Москвы.

И не будет на вас Солженицына.

Даже Савонаролы, увы!

Вы весь мир переделайте заново,

Распродайте в охотном ряду!

Пусть на вас не найдётся Ульянова,

Пусть гореть ему трижды в аду!

Звоном лир, прометеевой печенью,

Золотым умывайтесь дождём!..

Мы – уходим. Бояться вам нечего.

Вы торгуйте – мы вас подождём.[2]

– Вот как поют ее избранники! Это они не дают добро сделать товаром! – Борис Семенович залпом осушил бокал и опустился на стул.

Воцарилась неловкая тишина.

– Папа! Ты понимаешь, что натворил! – почти кричала Лена, стоя утром следующего дня в дверях ванной.

– Возмездие неотвратимо как похмелье, – уныло пробормотал Борис Семенович. – Я бреюсь!

– Ты расстроил мои деловые планы! Ты это понимаешь?!

– Ах, как скоро ночь минула…

– Не паясничай! Роман Аркадьевич владелец крупной сети супермаркетов. Он специально освободил время, чтобы поздравить меня. Ты знаешь, мой фонд существует на благотворительные деньги!

– Хочешь сказать, среди мыслей, обуревающих мужчину в свободное от работы время, отдача денег на первом месте? Вероятно, потому и почтил?

Дочь будто не слышала.

– Твоя речь… твой поступок… был не просто неделикатным, а вызывающим! Есть же рамки приличия. Порой мне кажется, ты делаешь всё, чтобы избавить мою семью от благополучия…

– Не знаю, где ты его обретешь… но от ошибки я тебя вчера избавил.

– Мама! Ну, посмотри, что он говорит! Послушай! Господи, как мне всё надоело. И все.

– С последним согласен, – выдавил «невольник чести», поглаживая задранный перед зеркалом подбородок. – Пора в кадушку… Один из философов так решал эти проблемы.

– Он еще издевается! – голос доносился с кухни, но уже тише. – А ведь что говорил вчера… господи, что говорил! – Отчаяние сменила обреченность.

– Ты забыла слова моей матери перед смертью. «Уберег господь от красоты и богатства». Да, такое наследство не передается. Это тебе не сцена, которая стонет от бездарности родственников звезд. А я твой отец. И должность моя не выборная, не покупная и не наследуемая. И отобрать ее нельзя. А потому не нуждается в защите. И если хочешь знать, по моему мнению, за ночь все и всё забыли.

– Единственное правильное выражение – «по моему мнению».

– Со временем ты поймешь и остальное, – уже примирительным тоном сказал Борис Семенович.

«Динь-динь-динь», – стук ложечки по чашке обратился в неожиданную паузу.

– Мне кажется, утром оптимистов в доме только двое, – Галина Николаевна старалась говорить не громко. – Я и кофе, который еще надеется быть выпитым горячим. Всё готово, пожалуйте на завтрак спорщики.

– Вот всегда ты так, мама! Нет бы поддержать… – последнее, что услышала она в тот день от дочери.

Лутели

Встреча с Великим Слепым не прибавила Лене настроения. Следуя за герцогом и думая о последних словах странного пленника, она поймала себя на мысли, что желания слушать его дальше не было. Меж тем, голоса из анфилады, куда направлялись путники, стали сильнее, а у самого входа перешли в какие-то причитания. Во всяком случае, монотонность речи, перемежаясь то ли репликами, то ли вскрикиваниями, говорила именно об этом.

Герцог первым миновал входную арку, повернул направо и глянул назад, убеждаясь, что мальчик и девушка не отстали. Небольшой зал напоминал палаты Ростовского Кремля, куда отец возил маленькую Лену на экскурсию. Такой же полумрак выдавал рисунок на стенах лишь вблизи, скрывая дальнюю часть, откуда и доносились голоса.

Пройдя немного, провожатый остановился и, хлопнув в ладоши, крикнул:

– Свет!

Вверху, что-то потрепетав, вспыхнуло и разлилось, выхватывая полукруглый альков в глубине, с тремя девицами одетыми совершенно по-разному. Те сначала умолкли, но тут же разразились недовольными возгласами, разобрать которые по-прежнему было трудно. Тем не менее, их жестикуляция и возмущенный тон ясно выражали отношение к гостям. Вместе с множеством своих отражений в зеркалах позади картина выглядела забавной.

Девушка засмеялась.

– Это моя жрица, оракул, – кивнул спутникам герцог.

– Одна? По-моему, их три…

– Одна, одна. Я разделил ее… вынужденная мера. Поодиночке ничто, а вместе – сила! Э-эй! – новый хлопок ладоней заставил тех замолчать. – По очереди!

Первая, в сиреневой юбке чуть ниже колен и современной блузе, с плаксивым выражением лица шагнула вперед:

– О, мое несчастное тело. Мое любимое, дорогое тело! – воздев руки вверх, застонала девица. – Как я люблю тебя, как забочусь! Ничто на свете не сравнится с тобой. Мои чудные ноженьки, пальцы и ноготки… так прекрасны!

Она начала гладить свои руки, лицо, талию, осматривая себя при этом и причитая.

– А мои щеки и глазоньки – бесподобны. Прочь другие мысли! Прочь от меня несчастные, больные и увечные. Лелею и храню, ухаживаю и восхищаюсь. Все благовония и крема, снадобья и лекарства мира – тебе! Все мои думы о тебе, все переживания. Ничего не существует – лишь красота твоя, блеск, обворожительность и нежность. Ты моя жизнь, смысл и отрада. Не обмани мою заботу, не старей, не огорчай хозяюшку, лучше проси, что пожелаешь. Всё! Всё отдам тебе! Всё отыщу. Лежащее – отодвину. Стоящее – опрокину. Упёртое – отброшу. – Женщина заговорила громче. – Мешающих – ударю. Неудачников добью! Жалеющих – растопчу! Равнодушных прокляну! – Голос перешел в крик и тут же оборвался. – Морщинка! Ваша Светлость! – Девица вытянула одну руку, второй указывая на запястье и завизжала: – Морщинка!!! Обман!

– Довольно, Тереза, – герцог жестом руки остановил истерику. – Теперь ты, Луиза.

– Тереза?! – вырвалось у Лены. – Та самая? – И невольно вспомнила зеленый бархат в бутике.

– Тебя удивляет?

– Конечно!

Девушка пригляделась, стараясь лучше рассмотреть ту, что с такой надменностью рассталась с накидкой. Совсем недавно. Надменностью, от которой не осталось и следа.

Растерянность и молящий вопрос в глазах женщины вызывали только жалость.

– Её так огорчила морщинка?

– Еще бы! Когда дело жизни обращается в прах, пожирается червями старости, не так заговоришь… завоешь!

– Боже мой, какая ерунда. Моя мама просто огорчается… молча. Я же вижу.

– Некоторые сходят с ума.

– Нет, нет! – воскликнула Лена. – Мне кажется…

– Тебе только кажется… – перебил герцог. – Луиза, мы ждем!

Вторая девица в точно такой же блузе выступила вперед, чуть подтянув длинное бордовое платье, и выставила вперед ножку. Кантик на изящной туфельке заиграл разноцветными зайчиками. Она наклонилась, легко ударила по нему веером, который держала в руке и воскликнула:

– Ах, мои каблучки, пряжки и ремешки! Мои тридцать три пары! Как благодарная вам! Как возносите меня! Как понимаете. Как заботитесь, дополняете… мои манто, платья, юбоньки – плиссированные и мини, клинышками и с разрезами, кринолины и разлетайки! О! Как славно кружили вы меня, как возвышали над другими! Их сжатые губы – это всё вы! Их кривые лица – ваша заслуга! Как рождали зависть, разжигали ненависть… и убивали! Убивали! Убивали! Убивали! – Искаженное от скрытой боли лицо, казалось, застыло. Но дрожащие губы по-прежнему повторяли лишь это слово.

– Но они живы! – вдруг завизжала девица. – Живы! А я! Я, я… – И, зайдясь в истерике от хохота, зарыдала, но тут же стихла.

– Отлично, Луиза! – Герцог три раза хлопнул в ладоши. – Ты всегда была молодец. Я подумаю о звании «заслуженной», – и протянул руку в сторону третьей: – Твой выход, Либерия!

– А я не люблю дельфинов… – процедила женщина в растрепанных джинсах, топике и кроссовках. – Ненавижу!

Она кивнула в сторону подруг и добавила: – А этих презираю!

Только тут Лена заметила, что пальцы одной руки, унизанные большими перстнями из чернёного серебра, постоянно сжимались и разжимались. Вторая рука держала на плече какую-то лямку, чуть касаясь большой сережки, похожей на блюдце. «Озлилась на что-то», – с любопытством наблюдая за ней, подумала девушка и услышала:

– Вот вам еще! Рвите! – Либерия стянула туго набитый рюкзак, напоминающий мешок. – Всем унижаться! – С этой командой девица швырнула мешок на пол, небрежно толкнула ногой и указательный палец уткнулся в него: – Одно удовольствие… но как надоело…

То, что произошло дальше, повергло Лену в шок.

Девицы бросились к мешку с воем и визгом. Первая, получив сильный толчок, упала на пол, но, не вставая, попыталась вцепиться в лямку и оттянуть добычу к себе. Вторая успела развязать узел и, запустив обе руки внутрь, не смогла помешать первой. Мешок выскользнул. Пальцы сжимали какие-то тюбики и коробки. «Подавись!» – швырнув их в лицо девицы на полу, прошипела она и тут же, схватив одной рукой рюкзак, другой начала выбрасывать в сторону туфли, юбки, жакеты, куски ткани. Когда в руке неожиданно появилась часть нижнего белья, вторая уже была на ногах. «Часть» была разодрана пополам. Всю эту возню, со стонами и криками, молча, уперев в бока руки, наблюдала третья. И, наконец, не выдержав, стала повторять, равнодушно снимая с себя украшения:

– Надо же, так ослепнуть… и так не вовремя… так не вовремя…

Серьги, браслет, перстни по очереди полетели на пол. Клубок завизжал с утроенной силой.

– Какое убожество, – презрительно выдавила женщина и, глянув в сторону гостей, бросила: – А? Ваша Светлость? Ну, что мне с ними делать? Вот так вся жизнь через задницу. Я хотела сказать – в Жопинге. Насмотрелись распродаж. Умоляю, залейте их в парафин. И уберите зеркала, они множатся в них, как в инкубаторе. – Девица вдруг уставилась на руку девушки. Лена ничего не заметила и, приоткрыв рот от удивления, чуть скосила глаза на мальчика, наблюдая его реакцию. Жи Пи опустил голову.

– Твоя откровенность шокирует, Либерия, – спокойно ответил герцог. – Я имею в виду взгляд. Я давно и всё вижу. Свое-то упустила… заслушалась дельфина. А с этими, – он кивнул на растрепанных соперниц, что, отряхиваясь, уже молча сопели в стороне, – мне кажется, мы поладим. Да и парафин подождет… Не правда ли, сударыни?

Вспыхнувший было страх в глазах женщин погас, и они суетливо закивали.

Его Светлость повернулся к спутнице:

– Ну, как вам сценка? Забавно?

– Я что-то ничего не поняла, – девушка постепенно приходила в себя.

– Тогда смотри дальше, – мужчина поднял вверх руку и крикнул: – Лутели! Мы ждем тебя!

Девицы, что не поделили рюкзак, вдруг повернулись спиной к третьей и стали двигаться по кругу, запрокинув головы. Шаг ускорился, фигуры завертелись и, прижимаясь к подруге, увлекли во вращение и ее. Все смешалось.

Громкий хлопок заставил видение замереть. Перед ними уже стояла только одна женщина. В роскошном бальном платье с веером в руке.

– Познакомьтесь – Лутели, гранд-дама. Лучший помощник. В прошлом. Надменна, равнодушна, а вместе с тем алчна и коварна. И по отношению ко мне тоже. Вместила всё. Подданные не могут обманывать других, только себя! Это моя привилегия. От них же требуется искренность! Всего лишь. Лутели не справилась… преступила… и обманула. С тех пор я вызываю их по отдельности. Терезу ты видела раньше, еще два лица – только что. Но сегодня – исключение. Мне понадобится всё. Лутели – дама, так сказать, для особых хлопот… кажется, случай наступил.

Лутели улыбнулась и слегка присела в приветствии. Лена не знала, сохранять ли озабоченность или вести себя как прежде. Она беспомощно поглядела на маленького спутника.

– Ты не дослушала Слепого, – виновато сказал Жи Пи. – Я должен был настоять…

– Да ладно… – девушка хотела что-то добавить, но раздумала. Затем, повернувшись к герцогу, решительно сказала: – Что-то мне расхотелось в зал удовольствий, сладостей и наград. Вы говорили про зал восторга… Пойдемте туда.

– О! Я тоже не хотел терять времени! – воскликнул провожатый. – Но твой поступок превзошел мои ожидания. Хочешь оваций, славы и восторга? Похвально, похвально. И так скоро… Тогда не мешкать! Прошу!

Он указал на золоченую арку.

Уже вчетвером они двинулись вперед.

Герцог шел очень быстро. Свита еле поспевала за ним.

Кемпинг

Отель спал. Елене же долго не удавалось получить то, чем совершенно бесплатно по ночам, одаривал постояльцев старый корпус. Наконец, подарочная коробка настигла адресат.

Две старушки, те, что давным-давно, в ее детстве, обсуждали слепого, от которых и узнала, что он родился таким, стояли у «Макдоналдса», на Сухаревской. Женщина отчетливо слышала каждое слово.

– Вчерась, Полина-то опеть в церков ходила. Уж лет пять как не пропущаеть воскресной службы… все причашается, – первая, сухонькая, стояла к Елене лицом.

– Так надо, надо, чем чаще, тем лучше, Глафера, – вторая вздохнула. – Хорошо, кабы молодухой-то да поумней была, а то, вишь, как выходит, года-то не разум. Только прибавляются. А умишко и отнимется – не заметишь. Хватишься, ан, поздно. То немощи не дают, к богу-то придтить, а то и забывчивость. Грехи-то не вспомнить уж… так нераскаянными и останутся. – Она снова вздохнула. – А иные ходють, да уж непонимаючи. И там, и там наказание, избави господи…

– А мне батюшка говорил, что Иуда тоже причастился… и хлеба вкусил, и вина отпил, – чуть понизив голос, продолжала первая. – А с причастием в него вошел сатана. С причастием! Слышь?

– Да господь с тобой! – замахала руками вторая. – Скажешь тоже! С причастием!

И суетливо закрестилась.

– Так и есть, – обиделась собеседница, – батюшка-то шибко строгий был. Говорил, к нему готовиться надо, к причастию-то. Сокрушенным сердцем принимается… Сокрушенному от стыда, говорил. А так – опасно. А я-то, чего стыдиться, думаю. Посты блюду, свечки ставлю, а он и говорит, – старуха наклонилась к соседке, – Мария Египетская всего два раза причашалась. В жизни-то. А ты, бабушка, о другом думаешь, раз не в чем каяться. Ступай, говорит… Давно уж это было. И батюшка помер… царство небесное…

– Да, ну тебя! Ухожу, ухожу! Не поминай при мне! – вторая повернулась и быстро засеменила прочь.

Елена осталась стоять как вкопанная. Машинально подняв глаза, она прочитала название улицы. На указателе было не то название, которое знали девчонками раньше, когда бегали в школу. Да и происходило в Иркутске, а не здесь. Но всё вокруг как-то странно походило на улицу детства. Как иногда бывало, пожалуй, и у вас, дорогой читатель, когда вдруг видите уже знакомое, прожитое, хотя попали сюда впервые.

Тут женщина заметила, что первая старушка всё еще стоит, пересчитывая мелочь. Лена тихо, почти крадучись, словно боясь помешать, подошла. Выждав, когда та закончила, она сделала еще шаг. Старушка подняла голову.

– Простите, вы не подскажете, улица называлась так всегда?

– Бог с тобой, милая. Только на моей жизни трижды меняли.

– А самое первое название, ну, еще при царе… не помните?

– Как не помнить, голубушка… по началу Мещанской и была… постой, мать-то сказывала… Сухаревский полк, стрельцов, значит, которые одне и присягнули царю Петру, да на Посад к тому ушли… так это, площадь, значит и метро по нонешнему – Сухаревская. И церковь ихняя же, – она указала направо, – «Живоначальной Троицы, что в листах». Пукирев, «Неравный брак» – картина такая. Слыхала? А сейчас все неравные.

– Вроде писал в храме «Успения»…

– Точно говорю тебе. Мать-то уверяла, прабабка сама видала – «в листах»! Ей богу «в листах»! – Она почему-то испуганно перекрестилась.

– Скажите, бабушка, а причастие – это и есть вкушение от древа жизни? Того, что росло в раю? Плодов нравственности?

– Тот батюшка, – старуха поняла, что Лена слышала разговор, – так и говорил, – быстро затараторила она, оглядываясь по сторонам, будто тайна, которую ей поведали, должна оставаться тайной.

– Так не вспомнили… улицу?

– Ах ты, боже мой! – старушка всплеснула руками, – ну как же милая! Троицкая, Троицкая улица, значит.

Лену как ошпарило:

– А дом, приют для слепых, где-то должен рядом?!

– Так тринадцатый и есть, каким же ему быть? Внесен в адрес-календарь Ея Императорского Величества императрицы Марии Александровны. Под ея же попечением, читай: покровительством, – отчеканила как молитву бабка.

Елена замерла, не веря в удачу. На глазах выступили слезы.

Старушка, видя реакцию и начиная понимать какую-то особую важность сказанного, приосанившись, продолжала:

– Так вот, Троицкая, значит… На Лавру вела, на Лавру… Леса-то разбойничьи были. В кой раз, народец-то, сбирается на богомолье…

Раскатистый удар грома заставил обеих вздрогнуть. Послышался нарастающий шум, и через мгновение тротуар потемнел от крупных капель – точь-в-точь как неподвластно разуму темнеет и сознание разгневанного человека.

– Спасибо, милая бабушка, спасибо! – Лена на секунду прижала опешившую старуху и бегом бросилась обратно к переходу. Но переход уже был почему-то далеко.

Неожиданный дождь хлестал по лицу. Она бежала по тротуару вдоль невысоких домов, построенных в первой половине прошлого века зодчими «железного» времени. Люди прятались под навесами бутиков. Женщина остановилась у одного из них, но места не было. Она бросилась к подземному переходу, побежала по ступенькам, и тут… брызнуло солнце, небо разъяснилось. Лена замерла в нерешительности. Мужчины и женщины, дети и даже две собаки, укрывшиеся в переходе на время грозы, хлынули на улицу. Беглянка прижалась к стене и стояла обескураженная – идти дальше было невозможно. Несколько человек толкнули ее, извинившись. Наконец, тоннель опустел. Лена быстро засеменила вниз, сделала несколько шагов и остановилась: «Зачем я сюда? Дождя нет. Ты так никогда не придешь в себя… так нельзя». Она посмотрела вглубь, вспоминая, от кого бежала и куда. Людей с той стороны еще не было. Краем глаза женщина вдруг заметила, что не одна. У самой стены, той, что оказалась за ее плечом, кто-то стоял. Она медленно обернулась. Там, опершись на трость, замер слепой мужчина, будто ожидая подаяния. В протянутой руке была маленькая тетрадка. Узнать в нем того самого парня, из детства, стоило усилий. Но она смогла. Она уже многое смогла бы.

Лена тихо подошла. Расстегнула сумочку, достала мелочь и протянула.

– Возьмите, – не понимая куда положить, негромко сказала женщина.

– Спасибо. Но мне ничего не надо, – ответил слепой, протягивая тетрадку. – Сегодня я сам отдаю людям, что могу.

– Но и мне ничего не нужно, – с сожалением в голосе тихо ответила Лена.

– Нужно. Вы ведь ищете струны?

У женщины перехватило дыхание.

– Только одну! – не выдержав, вскрикнула она, припоминая что-то, и осеклась.

– Посмотрите на пружинку, которой сшита тетрадь, она необычна.

Женщине казалось, что слова только послышались ей. Лицо человека оставалось бесстрастным.

Сердце в предчувствии спасения заколотилось с утроенной силой. Дрожащими пальцами, продолжая смотреть в темную глубину очков мужчины, будто стараясь изо всех сил проникнуть в неведомый мир слепых, с его непонятными законами, поступками, мотивами и тайнами, она взяла тетрадь.

Пружинка действительно была необычной: два кончика, торчащие с краев, были разными. Один тонкий, другой потолще.

«Да, да. Вытянуть можно только правильным путём», – услышала она и подняла глаза. Рядом никого не было.

Разве она могла знать, что в тот вечер старая скамейка у кемпинга, оставаясь по-прежнему удивительно теплой и, пытаясь понять разговор двух женщин, незаметно вздохнула, когда те покинули ее. Простое дерево научилось слушать, переживать и сохранять теплоту одних, передавая тем, кому не хватало. Но последних было гораздо больше, а место не очень удачным. Время же… время еще не наступило. Потому вздохи, оставались единственным, что роднило дерево с человеком. Ненормальным «единственным» по сути и неправильным по числу. Но суть и числа, погибший оставил там… откуда по своей воле сошел на землю.

А уже утром, восход, обещанный директором, повторяя искажение природы, наблюдал обыденное: только единственное окно кемпинга светилось в полумраке – неизменный спутник рождения нового дня для какого-то человека, но не для всего мира, что и было когда-то смыслом появления солнца. Ибо только оно помнило день вечный, день безвечерний. Забытый и преданный человеком.

– Сил нет как спать хочется… боже, как голова болит… – голос Полины вяло утих.

Однако утро было не только продолжением жизни, но и старого разговора:

– Ну и что? Что было дальше?! – Елена подошла к окну и в раздражении начала дергать ручку.

– Она поворачивается вправо, – Полина, сидя на кровати, устало поправила волосы.

Свежий ветер ворвался в комнату.

Всё утро горничная этажа могла слышать разговор двух женщин в номере, на котором висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Дверь, как ни странно, была приоткрыта и, хотя время завтрака подходило к концу, никто оттуда не появлялся. Горничная и сейчас прошла мимо. За годы работы обслуга насмотрелась такого, а еще больше наслушалась, что кроме недовольства нарушением привычной тишины в это время ее ничего не раздражало.

– Дальше? Дальше ты закончила универ, через три года вышла замуж за Андрея.

– За какого Андрея? За Андрейку? Того самого?

– Да, что сидел позади нас, – уныло ответила Полина.

– Это сон! Этого не может быть! Ты обманываешь меня! Но зачем? Для чего? Что происходит?

– Ты еще главного не слышала, – подруга покачала головой, – даже не знаю, как сказать, – и вдруг сорвалась на крик:

– Да взгляни на себя! Ты же взрослая! Взрослая, понимаешь! Как я могу тебя обманывать? Ну, хоть что-то ты помнишь? Ведь помнишь?

Елену душили слезы.

– Я же сама не могу поверить. Уже всё пережила, переболела… и снова… неужели опять… господи! – Полина закрыла лицо руками.

Минуты две обе молчали.

– Может, кого-то из школьных?.. – примирительный тон давался с трудом, – хотя бы школу? Ну? – взмолилась подруга.

– Только до кино, – застывший взгляд Елены чуть ожил. – И еще сон. Удивительный, прекрасный сон. Длинный, длинный.

– О чем?

– О фрейлинах, о пажах и музыке. О лжи, хитрости и коварстве… о незаметной жестокости друг к другу…

– Понятно, значит о нас… – протянула Полина и с подозрением посмотрела на нее.

– Но он оборвался… а мы… живы и вот, сейчас… семья, ты… какие-то люди с сочувствием. Не могу выносить их взгляды. Этот доктор…

– Знакомый твоего отца, с академии наук. Кстати, сказал, ты абсолютно здорова, даже больше…

– Что значит «больше»?

– Повышенная степень самооценки… Хм, – Полина ухмыльнулась, – критической самооценки.

– А семья… в семье… что там происходит? – Лена с мольбой посмотрела на подругу: – Я же чувствую… скажи.

– Да ты… ты сгнобила Андрея! – вырвалось у Полины.

Но тут же, взяв себя в руки, она поникшим голосом произнесла:

– Понимаешь? Сгнобила, – и опустила глаза.

Полина вдруг ощутила всю бессмысленность, бесполезность лишних эмоций; поняла, что стоявшая перед ней, потеряв память, перестала быть виновной во всём, что произошло, происходило и могло произойти, даже не будь этого разговора. В чем так легко обвинять, в чем преуспели все. Словно в поступках, их последствиях для нее и других, кого знала, исчезло одно действующее лицо. Ушло из той части совести Полины, которая не мучила, потому что перекладывала вину на обстоятельства, на подругу, поступки Елены. И сейчас она не помнила ничего. «Возможно ли объяснить человеку его неправоту? А свою? И неправота ли это? Сколько невидимых глазу мотивов руководят нами? Сколько мельчайших особенностей, оттенков поведения людей приводят к тому или иному решению? А, значит, к поступку. Иногда просто мучительно долго не зажигающийся светофор. Или разбросанные вещи мужа. Как учесть всё? Пересказывая, вспоминая. Ведь твоя уверенность в вине другого «устоялась». Или как минимум убеждение в соучастии. Выходит, ты будешь, обязательно будешь искать аргументы для оправдания такой уверенности. Как жена, которую оставил супруг, говоря о его поведении, никогда не сможет стать выше эмоций. Да и нужно ли? Ведь любой доставляющий боль другому – уже виновен, причем прежде. А правота у каждого своя, убеждать подругу бесполезно… или нечестно… если памятью, причинами тех или иных поступков владеешь только ты. Неужели так вот и становятся безгрешными?» – подумала про себя Полина и усмехнулась.

Она смотрела на Елену, которая, словно понимая и не желая мешать ей, молча стояла у открытого окна… На ту самую Ленку, Ленуху, которую так хорошо и давно знала.

Иной взгляд, под иным углом, совершенно незнакомым углом зрения на жизнь, теперь обескуражил Полину. Неожиданная сторона случившегося за последние сутки открылась сейчас, в эти минуты. Она вдруг поняла, что осталась одинока… один на один со всем, что делила пополам. Да и со всеми. Всеми живыми в настоящем и в воспоминаниях. Друзьями и просто знакомыми, которым ей, именно ей предстояло всё объяснить, рассказать… выслушать и принять. Не раз и не два. И терпеть. Потому что невозможно словом заменить обстоятельства, детали жизни, течение которой дробилось на неподвластные мгновения. Непослушные, часто неприятные человеку, но решавшие порой всё. И которые для Полины, в отличие от стоявшей у окна, никуда не делись.

Мысли эти сгустком сожаления, женского бессилия перед событием, что настигло их обоих, вспыхнув, пронеслись, оставляя лишь осадок отчаяния. Но были двое, кому в этих событиях повезло. Полина невольно ощутила некоторое облегчение: ничего не нужно было рассказывать отцу Лены и Андрею. Первый погиб, второй пропал.

Она тяжело вздохнула, прикрыла лицо руками и тихо закачалась:

– Эх, Андрейка, Андрюшенька. Мальчишка ты неприкаянный. Совесть ты наша. Что же ты уперся-то в нас? – Руки чуть опустились, освободив мокрые глаза. – Столько девок хороших… Это ты довела его…

Лена подняла голову.

– Ни денег, ни карьеры… вся его писанина никому не нужна… мол, другие… Чокнулась со своей славистикой… эти симпозиумы, деловые встречи. Бизнес-леди… мать твою… своя карьера, свой фонд… не муж, так я!

Полина не сдержалась. Она поступила так, как и поступает всякая женщина в минуты отчаяния, когда поиск ответа на вопрос: «Что делать?» упирается в рациональность. И эта рациональность, выручая, защищает от тех, кто пусть невольно делает женщину виноватой. Говоря, что тебе, именно тебе, а не кому-то жить дальше. Кормить завтраком мужа, собирать детей в школу и провожать, провожать, и провожать. И лишь очень редко встречать… что-то или кого-то, считая праздники.

Как и каждый из нас, понимающий как надо поступить, поступает порой совершенно иначе, так и она, уже забыв, отодвинула обдуманное в эти минуты.

– Ну, я-то только расчётлива… – простонала Полина, – как говорится – выбор невелик. А ты и красива. Гремучая смесь! – По крайней мере, так, она вспомнила, считал Борис Семенович. Я тебе еще расскажу, как ты стала заведующей кафедрой. И куда дела предшественницу – нормальную, интеллигентную бабу. Втихаря-то, до сих пор вспоминают. Проглядела она змею… Потом второй аборт… Здесь уж ты сама. Расчитала.

Елена вздрогнула, повернулась и попыталась что-то произнести, но не смогла.

– Да, да! Второй. Не смотри так! Продолжать? Или хватит?! Ты скажи, когда в последний раз домой вовремя приходила? Молчишь?

– Моя работа…

– Работа? Ну, хорошо… не помнишь, так я напомню. Именно так ты говорила всем! Но я-то не Андрей. Мне голову морочить не надо. Я всё это проходила. Да что там, последнее время моим Валентином запилила, мужики только сблизились. Ох, сколько я на это сил положила! А тут… встречаться перестали. Виновным чувствовал себя во всём… а тебе выгодно было его чувство, поддерживала, растила. В своё оправдание-то! Издевалась. Даже мой возмущался. Рыльце от пушка чистила! Таял парень на глазах. О господи! – Она хлопнула руками по коленям. – Исчез он. Исчез! Да что Андрей…

– Когда?!

– Неделю как…

Обе снова замолчали.

– Тебя послушать, – как-то глухо, через силу выдавила Елена, – получается, мы делимся на две категории. Тех, которые ни перед чем не остановятся ради успеха – это я… и ради замужества – как ты.

– Если бы так… если бы все… – протянула Полина, – я бы уверилась в том, что счастья нет. Только есть и другие… а твоя Толстова… Галина Николаевна… Это ж тебя угораздило… то есть нас. Значит, больны – мы. – Резко ответила она. – Господи! Нормальные бабы! Живы-здоровы, руки-ноги целы. Друзья, знакомые… чего желать-то?! Ну чего?! Скажи? Неужели все это было и теперь уже нет?.. И не будет? Это, что ли, хочешь сказать?!

– А ты-то чего злишься? – через пару минут Елена, казалось, взяла себя в руки. – Ну, я… понятно… а ты-то?

– Да я ж тебя в покое не оставляла. Триста раз предупреждала. А накануне… как пропасть ему, всё тебе высказала. Как сегодня. – Она снова хлопнула руками по коленкам: – Теперь всех собак на меня повесят! Довела, дескать, бабу… не отмазаться.

– Скажи, – тихо спросила Лена, – а дети у меня есть… были?

Полина отрицательно покачала головой и выдавила:

– Первый-то аборт еще до замужества. Был на потоке такой герой… Чарли прозвали. Сынок одного из Иркутских воротил, того, что построил базы отдыха по дороге на Байкал. В мутное время торговал памадой да презервативами… в киосках… пожалуй, единственное доброе дело за всю жизнь. Мерзкая личность, как и папаша. Ну, а ты возомнила… или уж что там было на уме… Интеллигентнейшая семья! Короче, вляпалась. Как Лермонтов на дуэли.

– Ужас! Ужас! – Елена, сдавив виски, замотала головой.

– Отговаривали… хором. Но и папенька с сынком в покое не оставили. Пока не добились своего. Мать чуть с ума не сошла. Да-а-а, карусель была еще та. – Подруга печально улыбнулась. – Срок-то поздний уже был… Борис Семенович тебя в Москву возил – только там брались. Сам не свой вернулся. Это мне Галина Николаевна потом рассказывала.

– А ты?

– За Андрея вышла.

– За моего?!

– За кого же?! Он от вины перед моим-то, бывшим, не мог избавиться. Была причина. А тут еще ты. Андрей тогда сам не свой был. Ведь любил тебя. Курс бросил, уехал куда-то на Север… через полгода вернулся. Как-то само собой получилось. Жалко стало. Мы, бабы, на это падкие. Ну и мужик… таких уж и нет… золото! Да видать жалость не любовь… не сложилось. Отец-то твой тогда и начал сторониться людей…

– А что отец? Мама без подробностей… только плакала.

– Значит, не хотела. Железнодорожная катастрофа. «Красная стрела». Наверное, с год как. Тела не нашли. Месиво. Так и похоронили, неизвестно кого. Но последнего мать не знает… это мне Валентин рассказал. – Она вздохнула. – Пошли, что ли на завтрак? Кофе-то, наверное, остался.

Выпив по чашке, они вышли на воздух.

К обеду, разговаривая и вспоминая, а именно это нужно было подруге по мысли Полины, женщины незаметно вышли вдоль берега к небольшой деревеньке. Всего несколько маленьких, но аккуратных домов, чуть изогнутая по зеленому косогору улица с конторой или бывшим клубом на самом верху – вот и всё, что попадало на глаза. Выразиться «окинуть взглядом» было как-то неуместно, настолько камерным смотрелся пейзаж. Только синеющие вдали сопки, набычившись спусками друг к другу и теряя цвет, неожиданно подтолкнули Полину к замечанию:

– Эх, где современные передвижники? Потчуют всякой дрянью, ребенка некуда повести. Пейзаж вообще перестал быть модным.

– Да разве может быть мода на совесть?.. – спросила Елена, остановившись.

– Я говорю о пейзаже…

– И я о нем же… о фоне жизни, ее части.

– Может, может. И всегда была. Как и совесть. Сегодня – называют так. Завтра иначе. Государя с малолетним царевичем и дочерьми добивали по совести. Мода такая была. Называлась «революционная целесообразность», будь она неладна, – уже привыкающая к образу мысли подруги зло ответила женщина.

– Нет. Это мода на способ… как заглушить ее, совесть-то… – протянула Лена.

– Может и так. «Пишут и пляшут ведь не для себя, а чтобы продать. Совесть-то. Одни доплясались до министров, другие – до яхт, третьи до «заслуженных». В каждой картине, книге, особняке – ее частичка». – Она пристально посмотрела на Лену, проверяя – цитата принадлежала Борису Семеновичу.

Лена, как ни в чем не бывало, пожала плечами:

– Странно всё как-то. Тяжело, должно быть, жить среди вас.

– Среди нас?! – Полина возмущенно подняла брови. – Ну, ты даешь! – А где же была ты, милая? Жила. Вместе. Да еще как. На полную!

– Меня не было с вами тогда…

Полина покачала головой и махнула рукой.

– Оставь, – она посмотрела на часы. – Обед-то мы тоже пропустили, хоть на ужин поспеть…

Солнце садилось. Они повернули назад. Всю обратную дорогу женщины молчали. Каждая думала о своём. Перед самым кемпингом Полина вдруг остановилась и, глядя на темнеющий небосвод, прочла:

Есть в сумраке блаженство явных чисел…

Какого века, года, дня?

Когда? Неважно…

– Кто это?

– Ахмадулина.

– Нет, это я. Это написала я… Человек один ничего не создает. Всё делают вместе. Только вместе. Все мы являем результат влияния друг на друга. Просто кто-то кладет на бумагу, на холст и уже с него… а другой… прямо вырывает из рук, из зубов или из сердец… Всё обще… и зло, и ненависть, и любовь…

– Вот даже как? Хорошо, будь по-твоему, – устало согласилась Полина.

Мысль тронула, отодвинув одиночество в вине. Вдруг она прищурилась, всматриваясь вдоль косогора.

– Глянь-ка, а тот, в шляпе… всё там же, что-то жжет. Коробки какие-то. Здесь же нельзя разводить огонь…

– Странный дядька, – согласилась Елена.

Они подошли.

Мужчина склонился над горелкой, которая разогревала аккуратную кастрюльку с носиком. Он осторожно взял ее, наклонил и вылил содержимое в пластиковую ванночку. Женщины подошли к самому огню и удивленно переглянулись: в ванночках, а их было несколько, лежали куклы.

– Что вы делаете? – Вскрикнула Елена.

– Я заливаю в парафин манекены. Не правда ли впечатляет?

Мужчина, придерживая шляпу, поднял голову и посмотрел на них.

– Впрочем, вижу, вижу. Ведь куклы и есть манекены. А то вырастут… и примутся за дело. Как дети. – И добродушно засмеялся. – Они и разговаривают только с детьми. Понимают, кто нужен… первые уроки предпочтений. Вот, к примеру, – он взял две куклы. Костюмчики-то – разные. Чуть не подрались сегодня ночью. А у этой… – еще одна кукла оказалась в руках, – что за надменная улыбка! Её можно понять… красива. Друзья могут побить, – мужчина указал на уже застывших в парафине парня и девушку. А какие мысли заливаю! Кипят порой! Рвутся. Да где уж… у меня не забалуешь. А хитрость? Обман? Зависть, унижения. На что только не готовы пойти… Звереют! – вдруг рявкнул он.

Женщины отпрянули.

Незнакомец поднял голову и посмотрел на Полину.

– А как только проявляешь интерес к наследственным болезням жениха, начинается выведение новой породы людей. Ну, по чистоте крови проходили, потом по оттенкам кожи, недавно – по форме черепа, – знатная была заварушка в Европе. Теперь вот – по генам. Но кто бы заметил общность подхода! Никто. Уловит только настоящий слепой. Ну, а конец, хе-хе… настоящий конец, как и должно быть, – его палец поднялся, – в исключительности взгляда на мироустройство. Единственно правильного. Одобряю – настоящий конец. А у простаков отбор идет уже и по способам… вот, суррогатные…

– Матери?! – перебила ошарашенная Елена.

– Дети, дети. Суррогатных матерей не бывает. Они всего лишь бросают вызов небу, – мужчина указал наверх, – выведением новой породы – суррогатных детей. Вот мужество! Бунт! Рывок! Объявлены вне закона, между прочим… вместе с этими… как их… – он поморщился, – с феминистками.

Лена стояла с открытым ртом. Незнакомец огляделся:

– Да вот, парочка несчастных… ожидает заливки. – И тут же снова повернулся к женщинам: – Так что, спасаю! Просто спасаю. А наряды?.. – он кивнул на ванночки, – ведь достойны! Роскошь! У каждой мешок, а заливаю в одном-единственном… последнем! Ведь даже мысли не допускали… Надо ж, как с родителями не повезло. – Рука ловко подняла кастрюльку, а вторая шарила рядом с горелкой. – С костюмчиками попроще, а вот здесь… приходится прижимать палочкой, чтобы платья не торчали… всё никак не выходит, помощника бы. Не хотите присоединиться?

– Да вы в своем уме? – Полина, полная решимости прекратить экзекуцию, откинув свои рыжие волосы, шагнула вперед.

Мужчина остановил ее властным жестом:

– Хотя… соглашусь, пусть остаются, – и потрепал кусочек кружева пальцами. Идею не портит. А напоминание дорогого стоит. Всё не залить… И всех. Даже символично. А вы разве не знаете, что Рим – город пиний? Ну, такие аккуратные кроны?., с острыми иглами. Рядом с Колизеем. Так еще узнаете, узнаете. Впрочем, отвлекся, – он потрепал торчащую из парафина ткань, – зато не постареют, как и камни великого колумбария. Ведь… собственно, ради чего жили, желания там… мысли, останутся с ними… уж не выскочат. Не правда ли?.. – он с любопытством посмотрел на Лену. – А среди вас, гляжу, детей уже нет. Проглядел, значит… проглядел. Жаль… придется заливать себя самим.

Вы уж постарайтесь… Главное, хорошо пропитаться, проникнуться, усвоить! Да кому я советую! Образцам! Делитесь опытом, не жалейте людей.

– Да зачем же?! Заливать-то?! Самим?! – вскрикнула Лена машинально.

– Чтоб гореть! Лучше гореть! Дотла! – голос вдруг стал грубым. – Наигрались. Я не нужен.

– Может… они бракованные, с изъяном… – не понимая слов мужчины и пытаясь как-то оправдать увиденное, пробормотала Елена. Лицо застыло от ужаса.

– Верно, с пороками. Смотри-ка, одна догадлива. Великое дело мозги. Удивила. Всё реже и реже встречаю.

– Свои надо иметь, а не чужие встречать и удивляться, – резко оборвала Полина, придя в себя. – Ты что, не въехала еще? – И, повернувшись к подруге, дернула ту за руку: – Он же ненормальный.

Мужчина угрожающе поднялся:

– А ну, ступайте, куда шли… вас уже заждались. Ужин! – он раздраженно кивнул в сторону кемпинга.

Женщины торопливо двинулись прочь.

– Идиот, – процедила сквозь зубы Полина. – Дурдом. Вот и отпускай детей на улицу…

Отойдя на почтительное расстояние, они вдруг услышали крик:

– А батюшка-то пиниями увлекся! Ох, увлекся!

Елена медленно осела на землю.

– Ну, вот, всё в порядке. Сердце слабое.

Медсестра убрала нашатырь в аптечку.

– Вы сказали, она сильно переживала? Постарайтесь отвлечь. Больше на воздухе, погуляйте по берегу. Такая погода на Байкале редкость. И сон, сон, сон. Хотите, я вам сдвину завтрак?

– Спасибо. Не стоит. – Полина закрыла за ней дверь. – Ну, ты даешь, милая. – Она смотрела Лене прямо в глаза. Встать можешь?

– Что со мной?

– Да так… Слабость.

Подруга помогла Елене подняться.

– Я вроде как спала…

– Ну и, слава богу. Есть хочешь? Ужинать пора.

– Хочу.

– Тогда пошли.

Полина, всё еще с недоверием глядя на нее, открыла дверь и в ожидании остановилась.

– Послушай… мне кажется… я слышала про какого-то батюшку…

– Господи, мало ли в Иркутске церквей, – подруга нетерпеливо вздохнула, соображая, помнит ли Елена случившееся.

– А если чей-то?

– Да, вот мой батюшка… был строгих правил, когда не в шутку занемог… – Полина решительно кивнула на дверь, – право, не стоит превращать в навязчивый бред всё, что ни попадя… сны, видения и фантазии. Ну… – и пропустила Елену вперед.

В людном зале стоял тот привычный гул, который хорошо знаком всем, кто хоть раз отдыхал в пансионате, доме отдыха или на курорте. Каждый вечер за столами собирались еще недавно совершенно незнакомые мужчины и женщины, молодые пары и просто любящие одиночество, довольные уже тем, что в отличие от городского шума этот приятнее и к тому же короток. Звенели ножи, вилки, раздавались приветствия, кое-где смех.

– Ого! Сегодня у нас танцы. Дансинг пати, – Полина протянула подруге открытку.

Елена отрицательно покачала головой и, пожав плечами, осмотрела стол.

– По-моему одного прибора не хватает… везде накрыто на четверых…

– Не заморачивайся. Кто-то уехал, кто-то приехал. Ешь. Хотя – помнишь… уже хорошо. Кстати, интересные явления наблюдаю. Памяти нет, а что такое танцы, знаешь. И так во всём. Удивительная избирательность… еще утром хотела тебе заметить. Ночью проснулась и всё думала, думала, как такое может быть?

– Надумала? – было видно, что подруга не придала значения словам.

– Не поверишь, да. И вот, что я тебе скажу, дорогая, – Полина поправила волосы и подалась вперед. – Странно всё это. Ты не помнишь только того, что делало тебя… – она задумалась, подбирая нужные слова, – делало Еленой Борисовной… Метелицей. Тобою. Взгляды, поступки, мотивы, оценка… прошлая оценка себя, нас, да что там… времени – пшик, испарились. Но тебе знакомы все остальные составляющие жизни. Ты, заметь, – она кивнула на стол, – вилки называешь «приборами», знаешь, что такое танцы… одежда, земля, воздух! Что особь с двумя ногами и руками – человек. А оценки даешь, как неиспорченный ребенок. Проскочила… м-м-м, как бы сказать… недоразумения. Грешки… большие и малые. Неплохо? Не странна ли такая избирательность?

– Не вижу причин удивляться. Мало ли какие формы может приобретать болезнь? Но она пройдет! – Твердо подытожила Елена. – Ведь так? – И посмотрела на собеседницу, ища подтверждения. – А история даёт много…

– История?! Ты знакома с историей? – перебила Полина. – Еще раз – «неплохо»!

– Что неплохо?

– Не помнить подлости, не пережить предательства, не испытать измены… Не биться за копейку, за должность… мужа… И пользоваться результатом. Домом, положением, друзьями. Неплохо!.. – повторила она. – За что награда такая?

Метелица задумалась.

«Так, стоп. – Полина откинулась на спинку. – Ты забыла, зачем здесь». – Ее привычка останавливать себя такой мысленной фразой, срабатывала безотказно. А сколько раз выручала…

Полина действительно не спала ночью. Она пыталась представить себя на месте той, что лежала у стены, напротив. Как поступала бы она, случись такое? И что это за состояние, когда ты будто в детстве, не зная мира, который для тебя и есть только мама, папа, близкие… учишься у них жить. И не как переходить улицу, хотя и это, разумеется, тоже. Но и что отвечать тому, кто отбирает игрушку, или ломает песочный домик. Почему надо отказаться от красивого велосипеда, стоящего у скамейки, лишь потому, что он чужой. И почему вообще есть «чужое» и своё – собственное, на которое у тебя особые права. Не говоря уж о вашей квартире или доме, который гораздо больше, чем у Вовки или у маленькой соседки по площадке. И так должно быть, а, следовательно, хорошо и правильно – ведь слова родителей единственное мерило отношения к миру. Их ребенок усваивает быстро. Сознание молниеносно впитывает вместе с манной кашей по утрам основу будущей жизни – неравенство. Но страшен постулат, внушаемый родителями: чем дальше ты уйдешь от Вовки или соседки в жизни, тем лучше. А мама и папа у меня – самые хорошие, – думает ребенок, – они просто не могут говорить неправду, не подозревая – ему не лгут, считая так на самом деле. Годы спустя, и понимая, что обмануты… разыскивая и находя в их заботе о себе оправдания тяжелым сомнениям, они неизменно делают то же самое уже для своих детей. Взрослый, как ребенок, цепляется за прежнее, искреннее чувство. Оправдывая им зло. Ведь только там верил и тогда. И хотя потом засомневался – жизнь сломала и его. Стал таким же. И вот уже новые и новые дяди и тети, повзрослевшие манекены, ведают миру о самых лучших родителях, удачливой жизни и прекрасном детстве. Но только последнее – правда. Ведь «удачливой» жизни не бывает – бывает удачливый обман. И поднимаясь по ступенькам лет, тоже сознательно лгут, не желая мириться с поражением духа, упорно стремясь обладать тем, что уже сами, как им кажется, определили единственно нужным, необходимым… Отравляя ворчанием жизнь близких и снова обрекая лгать. Мало кто пуститься во все тяжкие в поисках страны, одинаковых людей. Где один достоин другого. Где разные только внешность и чудные мысли, рождающие способы помощи друг другу. Где каждый – просто человек, но с большой буквы – каким и появляется на свет. Однако для этого нужны особые обстоятельства. Особенная чувствительность к неудачам и бедам других. Когда чувствуешь беды как свои. А, прислушиваясь, понимаешь – твои больше и тяжелее. Нужно слышать и одновременно быть глухим. Видеть и тут же слепнуть. Молча разговаривать и пить совсем не ту воду, что пьют твои друзья, близкие и родные. И тогда поймешь, что вокруг – люди с поврежденным вкусом, духом, а порядочность, нравственность – вовсе не хорошие манеры, прекрасное образование или аккуратность. И даже не понимание отличия добра от зла. А всего лишь ясное сознание, что ты ненормален, плох и болен. Сознание, что внутри ты хуже любого из друзей, любой из подруг. Полина вдруг ощутила, что Лена, ее Лена, «виновная» чёрти в чем, поступавшая не так, вызывая зависть знакомых нескрываемым успехом недоступного им смертным, наконец, хорошими манерами, красотой… лучше ее. А Полина – хуже. И в этом «хуже», в этой кричащей правде она осталась в одиночестве.

Одиночество же ночи не хотела разделить Луна. Она, как неверная спутница, своевольно и игриво, то появлялась уже своей подруге на глаза, то исчезала. Будто ночь, как и наша героиня, была второстепенной для чего-то величественного, что замышляла спящая и с чем решила поиграть, в свою очередь, ночная блудница.

Эти странные появления бледного света в окне номера, лишь на секунду отвлекли Полину от мыслей. Они были важнее, настойчивее и не скрывались. Она же удивлялась им всё больше и больше.

«Почему, ну почему кого-то поиск приведет к трагедии в достатке, других – в мир грез. И в чём заслуга тех немногих, которые найдут себя пусть даже последним образом. – Женщина посмотрела на Елену. Где эти «немногие»? Как живут? Чем занимаются? Есть ли они вообще?.. – мелькнула мысль, – или мы все лжем? Твердо называем правильным совершенно уродливое положение вещей. Настойчиво желая добра ребенку, поднимаем его собственный статус, приводя примеры того, как Рома больше капризничает, и Коля хуже учится, а Танечка – никуда надето не ездила. То есть, говорим: ты лучше. Делая самую страшную ошибку. Ведь могли бы найти, в чем преуспел соседский сынишка: он добр и никогда не отнимет лопатку. И только этим дает уже больше, чем вы! Всегда поможет построить домик, даст покататься на санках. И первым подойдет, если ваша дочь обиделась и отошла в угол детской площадки. Этого нет у вашего ребенка. Вы уже просмотрели! Уже приступили ко лжи, которую и без вас предстоит узнать ему в мире. Освоить «людоедские» приемы. Он еще научится прыгать выше, бегать быстрее, биться на ринге до крови… готовый от злости убить, позволяй правила. Всё подчинит цели быть лучше, сильнее, успешнее. Ведь учили этому папа и мама!

Почему безрассудно отдаем детей тем, которые ждут, во все времена ждут нашей жертвы? Опомнитесь!.. – захотелось вдруг крикнуть Полине, – разве для этого вы рожали?! Разве для того, чтоб в чудовищной пасти, пожирающей в вечной битве за выживание миллионы, добавился и ваш ребенок?! Сначала в соревновании за пятерку в школе, потом в победе на экзамене в университет, затем в гонке за успехом, деньгами, где совесть становится «досадным атавизмом», в сражении за справедливость, в котором уже льется кровь людей и, наконец, битве за власть не вашу и не для вас, но требующую ЕГО жизнь! Ребенок не знает последнего… он доверяет…»

«Но где же, где выход? Хотим добра, разве нет?..» – всякий раз заключала Полина при этих мыслях, но сегодня заколебалась – не ловушка ли это? Может «добро» совершенно в другом? Не важно, где ты живешь – в маленькой квартире или собственном доме, а как. Не важно, сколько ты зарабатываешь, а важно, на что тратишь. Не важно, какого ранга у тебя друзья, а важно, сколько их… настоящих… тех, которые позвонят, когда станешь «никем». И видя, какой стала Елена, помня, кем была одноклассница, каков был путь превращения ее в женщину, женщину, сметающую всё на своём пути, Полине вдруг стало больно и жалко. Больно за себя и жалко лежавшую напротив, которая была и оставалась лучшей подругой, и с которой разделяла слезы, огорчения и радости. Но и ложь, интриги, лицемерие… и, конечно, любовь, любовь, любовь. И как примирить непримиримое она не знала.

Но была еще боль оттого, что другая, а не она забыла пережитое, сделанное вместе за эти годы; оттого, что Полина стала сама и одна виновата в своей жизни, на которую, как считала, грех жаловаться. Эта боль удваивала первую, вытягивала, выматывала. Не успокоила и мысль – она пришла в голову только сейчас, что потеряй Полина память, хотя бы на время, забудь, хоть несколько лет событий, поступков, на нее было бы кому с пониманием смотреть – сыну, мужу. Ни первого, ни второго у подруги не было. Да, да и второго тоже. Была маска, статус, дань… как хотите. Но и такие раздумья не приносили облегчения, а лишь наталкивали на горькую правду, которая и заключалась в односторонней «открытости» положения Елены, а, значит, и собственной мечты, потому что с другой стороны, изнутри, ничего измениться не могло. Отношение к себе можно было бы изменить, лишь меняя саму себя. Пока Полина этого не знала. Да и не была готова. Зато знала капканы и якоря жизни. Как никто другой… поступая соответственно. И завидуя подруге, она злилась, понимая, что нечему. Неспособная побороть тех неизбежных противоречий, которые поднимают голову при всяком размышлении, исключающем главное – правду.

«Какая же ты стерва!.. – пришла вдруг мысль, – к чему сейчас зависть… и твоя злость? Ведь ты должна, слышишь, должна помочь ей. Как подруга, как женщина, наконец, как человек. Да и хотя бы потому, что это нужно тебе. Тебе, расчетливой даже сейчас. Взялась же! А если нужно наоборот? – говорил кто-то внутри. – Помогать не ей, а себе? Немедля. Менять что-то в консерватории?» – Полина усмехнулась, вспомнив время, когда любимой была фраза: «Я безумно хочу замуж, чтобы сложить лапки и сидеть дома».

Такова была последняя мысль жены, матери, и, конечно же, чьей-то дочери.

Не знаю, как у вас, дорогой читатель, но мне показалось, что с этой последней мыслью у Полины зародилось незнакомое прежде чувство иного, доверительного отношения к Лене, какого-то простительного понимания ее и уже своих поступков, «узнавания» доброты, ранее скрытой от глаз и не только в подруге, но и в людях вокруг. Да, да, в людях. Правда, не ко всем, а пока только к тем, кто волею судеб, оказался в подобном положении. И вовсе не к портье за стойкой и не к раздражающей вниманием охране кемпинга. Но странная догадка, что она впервые стоит у каких-то удивительных ворот, за которыми и есть тот волшебный мир, куда должна привести себя, посетила ее в ту ночь размышлений.

– Ты не ешь? – голос Елены вернул к действительности.

– Послушай… – Полина придвинула тарелку. Идея проверить себя, свои догадки таким способом, неожиданно пришла в голову. – А как, по-твоему, я часто на эту тему говорю с сыном… О том, что жениться надо, когда встанешь на ноги? Когда купишь квартиру, появятся средства содержать семью?

– А разве женятся, потому что есть деньги? – Елена, искренне удивляясь, смотрела на нее. – И разве их появление, денег, гарантированно постоянно? Женятся, потому что любят… мне кажется…

«И давно?» – мелькнула мысль у всё еще матери и жены.

Елена повторила:

– Любят… Потому что не могут жить отдельно, хотят видеть друг друга постоянно, каждую минуту… когда разлука нестерпима. Человек не можешь сам назначить время, когда такое должно прийти. После денег и дома. Оно приходит только раз. Твои слова не о том, прости… – Она виновато опустила глаза.

– Но жить где попало, перебиваться с хлеба на воду… это же раздражает, губит, любовь-то!

Полине даже стало интересно услышать аргументы тому, что и так все знают, что прячут, делая тайной, хоть как-то оправдывая ложь, преступление, на которое толкают своих детей, убеждая в обратном. Предлагая менять на достаток. Но достаток любит неискренность, слова «обман», «зависимость», «предательство», зло, высокомерие, то есть… ложь. Ложь, которую жертвы первой лжи стараются также оправдать по примеру родителей. И тоже достатком, и тоже обманом. Кто, подрастая, чувствует, что отняли родители у него в юности. И не только любимую или любимого, а саму способность любить. Ищут, приходят в отчаяние… Но уже не находят. И поэтому имеют привычку спиваться.

– А любовь, это вовсе не влечение… если раздражает, губит. Проходит именно оно. – Голос Елены звучал будто не для нее. – Такое бывает. Может, кто-то один перепутал. Достаточно. Жениться как раз лучше, когда ничего нет… кроме любви. А приобретать и строить – вместе. Обязательно вместе. Именно в трудной части пути помогая друг другу. Непременно так, только так и говорить ребенку. Все другие варианты – ошибка… Тяжелая ошибка из тех, что замаливают… «Жениться может только тот, кто может жить и воспитать ребенка, не имея средств». И только в таких семьях могут вырасти «нерасчетливые» дети» – по-моему, Толстой.

– Даже это помнишь, – съязвила Полина, – ну, ну. А если я хочу расчетливых? – И с какой-то жадностью набросилась на еду.

– Тогда не жалуйся на их неудачи и жестокость, забывчивость и невнимание. Потому как это лишь начало… – тихо ответила Лена.

– А я ни о чем в жизни не жалею, – зло бросила подруга. – Ни о чем! Заруби себе на носу!

– Но тогда, что такое исповедь?

Полина подняла голову, готовая резко ответить, но «готовность» в этот раз подвела. Она вспомнила, для чего ходила в церковь на Пасху.

– Добрый вечер, девушки, опоздал… – Маленький сухонький мужчина, почти старичок, отодвигал стул. – С вашего позволенья-с – Платон Платоныч. – В правой руке он держал сверток.

– И вам того же… да вы не торопитесь, смотрите, сколько еще пустых мест.

– Э, извините… Знаете ли, привык-с. Торопиться-то. Я каждый год здесь отдыхаю… Сыновья путевку берут. Так пару раз задержался – ан, нет, не пускают-с.

Неестественно широкий лоб был почти без морщин, а манера по-старинному добавлять «с» начинала забавлять женщин.

– Что же вы, дедушка, – Елена смутилась, но закончила: – Что же вы опаздываете?

– Дедушка, дедушка, – весело среагировал тот на смущение. – Трижды уже. А задерживаюсь, позвольте объяснить, по причине собственной неорганизованности. Да-с, неорганизованности. Ну, уж тут как водится… или рыбалочка, или степенство. Человек-то я торопливый, как вы имели честь заметить, даже суматошный немного, однако и выручало это меня превеличайшее количество раз. Так-то-с.

Женщины переглянулись. Услышать такой говор здесь, за тридевять земель от мест, где он мог сохраниться, да к тому же чудом, было поистине случаем с большой буквы. Первой решилась Полина:

– А сколько у вас детей?

– Двое-с, я же сказал. Послал бог двоих сыновей… дочку хотел, да не сподобил. Вы меня простите еще раз, с собой захватил.

Он выложил на стол сверток.

– Рыбёшку-то я подкоптить отдал, а вот сальдо захватил.

И, развернув бумагу, аккуратно выложил на тарелочку с салатом несколько кусочков сала.

– Прожилочки, прожилочки-то какие! Розовые, как вчерась из рассола. Здесь такого не подают-с. Куда уж! Отведать не желаете?

Подруги, по-прежнему улыбаясь, замотали головами.

– Ну, нет так нет-с. Позвольте горчички… – и, не дожидаясь реакции, чуть наклонившись вперед, он ловко схватил двумя пальцами, горчичницу. Так же ловко намазав первый кусок и отправив в рот, старичок простонал от удовольствия. – М-м-м, зря, ей богу зря отказываетесь. Правда, горчичка чуть залежалась, да уж тут виню себя. М-м-м, – повторил он, – чудо-с! – и также торопливо, как и говорил, приступил к салату. – А салатик-то хорош, хорош… и хлебец пахуч! – продолжая нахваливать все, к чему прикасался, мужчина причмокивал, обсасывал или просто покачивал головой от удовольствия. Впечатление, что он рад всегда, независимо от обстоятельств, забавляло.

«Счастливый человек», – грустно подумала Полина, наблюдая за быстрыми манипуляциями рук и мимикой лица.

Старичок, взяв двумя пальцами салфетку, вытер рот, наклонился к ним и, таинственно щурясь, тихо проговорил:

– Что расскажу… в прошлом веке, да-с, уже в прошлом, – повторил он, закатив на секунду глаза, будто делая какие-то вычисления, – такую горчинку раз подавали, доложу вам. У дружка моего, Пьера, я с непривычки, помниться, солидно-с так хватил, – рассказчик выдержал паузу и громко рассмеялся: – Три дня видеть не мог! Три дня-с! Как вам пассажик?! Вот смеху-то было, среди наших! Какие умельцы на Руси жили! Какие умельцы!

– Так уж у Пьера?! Там вроде позапрошлый век-то!

– Да-с! Не поверите! У самого!

Все трое расхохотались.

Соседние столы тоже повеселели. «Эй, а нам расскажите?» – неуверенный голос, долетев из зала, еще больше рассмешил троицу.

– А вы кем работали, чем занимались? – еле сдерживая смех, поинтересовалась Елена. Ей всё больше нравился вечер, общество, в котором они оказались, и веселый говор вокруг. Казалось каким-то ниспосланным чудом все беды и неприятности, что обрушились на нее, семью, вызвавшие неудобства в жизни знакомых, отошли куда-то при одном появлении добра, радости и человеколюбия.

– Я-то? – Старичок по-прежнему улыбался. – Палач. Казнил… прошу прощения…

Лица вытянулись.

– Да, да, не удивляйтесь, казнил. Кому-то же надо это делать? Вот вы, простите, возьметесь? Ан, нет. Чистильщик, потомственный селекционер, так сказать-с, в последней инстанции! – Мужчина искренне рассмеялся. – Потомственный! И продолжаю! – весело добавил он.

– Что продолжаете?! Я не понимаю… – Елена откинулась на спинку.

– Соединять милая, человека и его тень. Да-с!

– Так отменили! – воскликнула ошарашенная Полина, не слыша последних слов.

– Увы, увы. Без работы не останусь никогда. Правда, с дружком с моим-то горчичным – примилейшей души был человек, – старичок снова закатил глаза, – не вышло. Надоть было какую каверзу придумать… да вот-с, не сподобился. Нет-с. Удалили меня, послан исправлять. – Искренняя досада вдруг выступила на лице. – Да и куда же вы без хирурга! Куда, милаи вы мои? – Он вдруг склонился к руке Лены: – Браслетик у вас очаровательный, ракушечки… не уступите? За ценой не постою.

Женщина отдернула руку.

– Тогда в обмен… завтра и поднесу… вряд ли устоите, – и приятная улыбка вновь засияла на лице.

Елена продолжала улыбаться, принимая всё за шутку.

Если бы не знать, о чем шел разговор, если просто наблюдать за столом, как это и делали многочисленные постояльцы, которые приняли и подхватили веселое настроение троицы, можно было бы сказать, что собеседник рассказывает дамам нечто захватывающее и они вот-вот должны выплеснуть в зал заразительный смех. Такой ожидаемый.

Происходило то, что в жизни происходит с нами каждый день, каждую минуту: видим, но не слышим, или наоборот; чувствуем, но не хотим принять за чувства. Любим, но отталкиваем. Противное же – собираем. Как верим, что говорят о музыке Вагнера. Или рекламе крема для сохранения кожи… Верим советам простоватых свах «нагуляться» из редкой по цинизму телепередаче. И поддаемся, и поддаемся, и тлеем.

– Ну, девчата, мне пора, рыбку-то забрать ввечеру надо, дабы не залежалась в гостях. Народец-то еще тот! Порубят головки-то – и псам, и псам! Прям как я. Подмена-с! Ха-ха!.. – он подмигнул Полине, – с собой допустить нельзя… никак-с. Так что до завтра, до завтра. Вот работенку-то вы подкинули… вот подкинули! Первый раз до исполнения встречаюсь… – старик поднялся. – Ой-ли?.. – и неожиданно всплеснул руками, – вам ведь в кино пора! Кино обратно крутим громко!., чуть не забыл, надо же… чуть не забыл предупредить.

Он закачал головой.

Незнакомец, который так и не назвал своего имени, раскланялся и растаял… буквально, растаял на глазах изумленных подруг.

– Нет, ты видела? А? – Полина тоже откинулась на спинку и задвигала бровями, не то возмущаясь, не то от удивления. – Чистильщик! Мать… его. Мусорщик! Еще кино какое-то приплел. Ну и денек! Отдохнули!

Они вышли из зала.

Елена, задумавшись, едва переступала ногами, и этим сдерживала решительный шаг подруги. В очередной раз, повернувшись к ней, Полина бросила:

– Мы идем? Или у тебя другие планы?

– Послушай, я говорила… видела сон…

– Еще ты? Оставь! Ради бога оставь! – раздраженный взгляд Полины скользнул вдоль коридора позади.

– Я бы рада, но что делать с этим? – Лена протянула струну.

– Откуда?

– Сон.

– Мистика какая-то. Может, напутала чего?

– Уже не знаю…

– Ой, я вспомнила! – почти вскрикнула Полина и тут же, медленно продолжая идти, стала рассматривать стальную пружинку. – Да ты ведь говорила о какой-то струне, тогда, в детстве! А еще про мужа… моего Валентина что-то плела. После кино… А про фильм… ты же ничего не помнила! Как будто не смотрела…. Точно! Да мы потом в магазин побежали, к манекену. Ну, вспоминай!

– А его там не было! Я еще смеялась, что ты фантазерка! – Елена остановилась. – И этот дядька, в шляпе, тоже про манекены…

– Да, осталась тогда полной дурой. Столько лет возвращалась… Ведь недавно, как замуж вышла, подумала: вот совпадение! Даже побоялась тебе сказать. А потом и забыла… – Полина, тоже остановилась, растерянно глядя на спутницу. – И этот, за ужином, про кино…

– Бред какой-то. Ты же говорила, что его давно нет там? Кинотеатра.

– Да я в любой бред поверила бы на твоем месте дорогая! А вдруг?

– Вдру-уг? – протянула Елена, – ты хочешь сказать…

– И что? Что делать-то? Едем!

– В кинотеатр?

– Если еще стоит… закрыт был месяца два как…эх! Но попробуем.

Всем своим видом, тоном, Полина показывала, что догадывается, где кроется ответ. И не на вопрос «что случилось с Еленой?», а уже на вопрос «Что происходит?». И почему.

– Тогда конец… – в голосе Елены послышалось отчаяние.

– Едем! – Твердо повторила женщина. – Но завтра. А сейчас – спать.

Полина решительно двинулась вперед.

– Да и заявление на отпуск надо увезти на кафедру, – согласилась Елена, чем и повергла в маленький шок подругу: «Какая проза! Хотя рационально. И ведь опять же – помнит! Пожалуй, в мадам что-то меняется. Тогда точно надо торопиться».

Через тридцать минут, когда она вышла из душа, Лена уже спала. Но Полина, прежде постаралась вспомнить до мельчайших подробностей тот далекий день, затерявшийся в детстве, который заявил о себе через столько лет двумя встречами. Неожиданными, странными встречами. Женщина подспудно, очень осторожно, словно боясь чего-то, стала нащупывать связь между болезнью подруги, давним походом в кино и сегодняшним днем. Но ей страшно было думать об этом – со всем, что произошло, а еще хуже – могло произойти. С ней, с сыном, мужем… да мало ли с кем? У нее вдруг появилось твердое основание для такого вывода: разговор с манекеном в бутике, о чем и напомнила Елена.

Как и была в халате, она взяла телефон и тихонько вышла в коридор.

– Дмитрий! – Валентин Львович зашел в комнату молодого человека, когда тот раскладывал постель. – Опять курил?.. – и чтобы отвести подозрения в неприличных действиях, протянул куртку. – Воняет как пепельница. А как обещание матери?

– Да я редко… совсем уже, – ответил Дмитрий виновато, забирая одежду.

– Ты же помнишь, я рассказывал про моего знакомого. Известный врач, в пятьдесят насмотрелся многого. «Человек, прокуривший три года, не бросит никогда! Главная тайна табачных компаний – «бросить курить невозможно»!.. – говорил он. – Но люди всегда будут уверены в противном. Курящий может бросить на год, на три… в его практике был случай – на пятнадцать лет. Но снова начнет! Любой, если внимательно присмотрится к своим знакомым лет в сорок, а таких набирается сотни, поймет, что ни один из них курить не бросил. А все примеры – временная завязка».

Укоризненный взгляд обещал продолжение.

– А немец, фирмач, помнишь? Это уже для меня было новостью – я был уверен, что пивная нация уж по кружке-то каждый день опрокидывают. Что сказал? – «у нас курят и пьют пиво каждый день только дети люмпенов». Рабочих, значит. Я и слово-то такое забывать начал. Люмпен-пролетарий. Стрёмным считается, как ты говоришь. Подумай.

– Подумаю… – уныло ответил парень.

Валентин Львович постоял несколько секунд в нерешительности. Арсенал средств был исчерпан. Ничего иного он позволить себе не мог. Сын Полины так и не стал ему родным. Всё случилось слишком поздно.

В зале раздался телефонный звонок. Мужчина махнул рукой и направился к телефону.

– О, ну как вы там. Мы… – он посмотрел в сторону комнаты, где только что состоялся неприятный разговор, – нормально. Нет, не звонили. Завтра? Уже? Так скоро? Ну, ждем… хорошо.

Полина осторожно вошла в номер, заперла дверь и на цыпочках пробралась к постели.

И тут, находясь на полпути ко сну, в том прекрасном состоянии дремоты, когда начинают исполняться самые трогательные, порой несбыточные наяву желания, она увидела всё:

Сеанс закончился. Две девочки, лет двенадцати, Поля и Лена вышли на улицу.

– Гоблины уже достали, – уныло произнесла первая. – И ничего такого… что манекен обещал. Неужели показалось? – девочка виновато посмотрела на подругу. – Нет, правда, я не обманывала, – отметая всякое подозрение, но все-таки с опаской произнесла она. – Ты же видела дождь утром?

Лена пожала плечами, явно занятая другими мыслями:

– А я, Поля, не помню о чем фильм. Послушай… разве ты не потеряла меня?

– Когда?

– Сегодня, в кино?

Они прошли еще несколько шагов, прежде чем подруга сообразила:

– Ты о чем?

– А я видела твоего мужа, Валентином зовут… – как-то отстраненно, думая о своем, тихо ответила та.

– Ну, ты, Ленка, даешь! Как брякнешь, чего-нибудь. – Полина даже остановилась. – Да, что с тобой?

– Ни-че-го. – Девочка помолчала. – А еще… я знаю, кто будет моим… мужем.

– Кто?

– Не скажу… Там все ищут какую-то струну…

– Да ладно прикалываться! – Поля махнула рукой. – Слушай, я же тебе говорила про манекена, сегодня утром? Пойдем, покажу. Да спросим его… – она засмеялась, не веря уже ни себе, ни словам.

– Я думала ты шутила, придумала…

– Постой, что это у тебя? – Полина уставилась на нее и осторожно, словно опасаясь чего-то, потрогала зеленый бархатный платок, повязанный галстуком.

– Подарок… – Лена рассеянно поправила бархат.

– Не может быть! Ты же его не одевала. – И тут же забыв об том, крикнула: – Бежим, я покажу тебе такой же!

Подруги бросились вперед.

– Нет, девочки, вы что-то путаете. Да, стояло два манекена, но неделю как унесли. Место понадобилось… Да, вроде с зеленой шалью… или платком. Да вот же, как у тебя!.. – спокойно заметила женщина, указывая на грудь Лены. – Сегодня утром? Не может быть… Простите, у меня много работы.

На улице, когда они медленно брели на обещанные пироги, думая, что скажут Андрейке, Лена улыбнулась, взяла огорченную подружку за руку и оставалась задумчивой весь день. Полина же, которая и сбила всех с толку, чувствуя вину и тем расстроенная, не обратила на задумчивость никакого внимания. В день, с которого все и началось.

Старый «Ягуар» ни за что не соглашался становиться «стареньким», как ласково называла его Полина. Она категорически отказывалась поменять авто. Своё несогласие с первым и благодарность за второе машина, как и прежде, выразила грозным рыком, которым и разбудил сегодня добрую половину постояльцев.

«Скажите, как пройти на Красную площадь?» – услышал г-н N за спиной. Рядом стояла пожилая женщина не то с внуком, не то с внучкой.

– Сейчас спуститесь в переход, выйдите к Александровскому саду и прямо до конца.

Пара удалилась.

«Этот вопрос задавали здесь столетия назад и будут задавать столько же», – подумал г-н N, но тут же задержал дыхание от неожиданной мысли:

«Где наше сердце, милок?» – вот что спрашивала женщина того, кто давно и напрасно путал сердце родины с лицами сменяющих друг друга в высоких кабинетах людей. Лицами и сердцами несчастных, ни в чём невиновных, обреченных на казнь людей.

Старый кинотеатр

За стеклом мелькали сопки, деревеньки. К одной из них – Большой Речке, об этом подруги, конечно, не знали, Самсонов в студенчестве, вместе с Иваном, здоровым, полным парнем из тех мест, летели точно также, только в другой машине. За телевизором. Ванька сказал, что родители купили новый. Такие вещи в каждой комнате общаги, которая считалась уже приличной, имей она занавески, не стояли, и хоккей – почитаемую всеми без исключения игру, – приходилось смотреть в холлах. Прекрасные виды Ангары лишь укрепляли поднятое настроение парней.

Родители встретили радушно. Мать накрыла на стол. Она то и дело бросала взгляд на одного из новых друзей, с кем вот уже второй год сын просыпался, делил дежурства по кухне, сессии, отмечал праздники. О чем прежде знала лишь по рассказам своего чада. Выпили. В конце обеда отец вызвал отпрыска на разговор, и визит приятелей, неожиданно скоро, был завершен погрузкой двух кулей картошки на пропитание вместо заветного ящика с экраном. Здраво рассудив, что для учебы оно полезнее, глава семейства втихую, потому как был еще и директором местной школы, надавал подзатыльников сыну, чтоб впредь советовался, и отправил их с богом обратно.

– Куда ты летишь?

Полина, не обратив внимания на реплику, и, словно делая одолжение, начала размышлять вслух:

– На «Волжской» – Валентин говорил, что снесен. И «Мира» на Байкальской уже нет… – Она перечисляла старые кинотеатры. – А до нашего «Художественного» власти ручки-то шаловливые – не доходили. Как ждал. Догоняешь? А мы балду били три дня.

– Не сглазь.

– Послушай… – женщина повернула голову к Елене, – тот мужик, ненормальный, что с куклами, сказал… манекен говорит только с детьми… – Полина что-то быстро соображала, – так, если ты не помнишь ничего, то и осталась той, кем была в детстве! И он вынужден будет разговаривать с тобой!

– Кто?

– Да манекен же! Если повстречаем! – Она рассмеялась.

– Где?!.. – буркнула подруга и тут же вскрикнула: – Держи руль!

Мимо с возмущенным воем пронеслось серебристое купе «Тойота Пщвик».

«У Юльки Мишиной, в Лос-Анжелосе, такая же, – подумала Елена и как-то спокойно удивилась своей памяти. – Юлька… магия своеобразной красоты которой, очаровала одного знакомого. Даже это помню!» Но другие мысли тут же отвлекли ее.

Что Полина стала воспринимать всерьез далекие, казалось, от реальности события, вовсе не радовало. Впрочем, и не огорчало. Однако Елена тут же замолкла, явно не собираясь обсуждать их; совсем недавно они вызывали подозрения в ее «нормальности». Тем более, когда одна из них за рулем. Однако мысли о том визите, о странностях, да уже и многое другое, о чем Елена не уведомила подругу, жужжащим роем, путаясь и толкаясь, кружились в голове, возвращая совсем иную память. Раздражая лишь отсутствием ответа. Такие моменты выдавала отстраненность. Но откуда это было знать Полине! Всё в те дни списывалось на переживания.

– Так с чего ты взяла, что он стал бы разговаривать со мной? – равнодушно, как могло показаться со стороны, спросила Лена.

– Кто?

– Манекен.

– Для неторопливых умом повторяю: потому что с детьми! – раздраженный голос не учитывал ее размышления. – Но сначала в кинотеатр! – Подтвердила вчерашнее намерение подруга, и, сигналя джипу впереди, на их полосе, притопила педаль. Очередная пара изумленных глаз осталась позади. Мелькнул залив, пароход-музей, плотина и через десять минут они были в центре города. Миновав узел связи, в котором много лет в «междугородке» отработала тетя Тамара, подруга матери, ныне живущая в Москве, затем цирк, она повернули направо. Светофор долго не давал «зеленый».

– Заело, что ли? – нетерпеливо бормотала Полина, думая, как много знакомых перебралось за эти годы в столицу. И зачем? Москва ей не нравилась. И не только суетой… не суетой, а столпотворением, сумасшествием, безразличием к людям, как казалось каждому попавшему в ее водоворот, но и постоянной «неубранностью», неухоженностью в длинной весне – так получалось, что в другое время там она бывала редко. Весной же, пролетом в уже зеленеющую Европу, Полина с мужем останавливались в столице на пару дней.

В Иркутске снег всегда лежал до последнего, таял быстро, а тепло наступало так же скоро.

Светофор дал «зеленый», и через три минуты они припарковались у бывшего «Гиганта». Перебежав, нарушая правила, улицу, женщины оказались у кинотеатра. Дверь была заперта. «На месте… уже хорошо, – удовлетворенно похлопав по двери, отметила Полина, – не зря ехали». Энергичная не по характеру, а по требованиям жизни, она, даже окажись по-другому, не признала бы столь длинный путь ошибкой, а искала бы кнопку вызова. И нашла: кнопка стонала, вдавленная до упора. Всё было напрасно. Они уже собрались уходить, как дверь со скрипом отворилась, и недовольный мужчина с бородой, в низко надвинутом кепи, показался в проёме.

– Вы по дополнительной смете?

– Да, да, по ней! – Полина уверенно прошла внутрь. Елена машинально следовала за подругой. – А вы кто?

– Сторож. Кому же туточки быть-то? – недовольный голос мужчины прогудел за спиной. Лязгнул засов. – Как на ремонт закрыли, так и сижу бобылем, хе-хе. – Усмешка показалась натянутой и безрадостной, глаз совсем не было видно. – Вот сегодня сказали, вы подойдете. Ну, а я в том кабинете устроился, – он кивнул направо, вглубь коридора. – Вы уж распоряжайтесь сами…

– А как попасть в зал? – видя запертые двери, быстро сориентировалась Полина.

– Дык, ключ есть… как же… без ключа-то. Сейчас принесу.

Сторож заковылял к себе.

– Ну, ты даешь! А если «те» придут?

– Ну и что? Не ювелирный, поди. Переживут.

Подруга уперла кулачки в бок, и сумочка жалко повисла за спиной, словно прячась от стыда и неуемной решительности хозяйки.

– А что ты хотела? Чтоб я правду сказала? Мол, знаете, дедушка, вот здесь, в этом зале, однажды приключилась сказка? И нам хорошо бы повторить? Не разделите компанию?

Елена согласно кивнула.

– Вот… сейчас и отопрём… – мужчина направился через фойе к зрительному залу.

Створка больших дверей с облупившейся краской раскрылась и, пискнув ржавыми петлями, встала на полпути.

– Всё. Дальше не идет. Да вам хватит, – уже веселее проворчал старик, и, поворачиваясь, чтобы уйти, оглядел их снизу доверху, будто оценивая.

– Ты поглянь, ловелас хренов. А глазищи-то какие! Заметила? Уже не может, а чтоб еще и не хотеть, у бога не просит. – Она шагнула было вперед, но тут же остановилась: – Э-э. Постойте! А где свет?

– Да где ж ему быть-то. Тута. – Сторож вернулся, и в темном проеме что-то щелкнуло.

Помигав, будто решая, гореть или нет, одна единственная лампа вспыхнула, едва осветив первые ряды. Чернеющие кресла, уходя вверх, сливались с темнотой.

– И это всё?

– Тут уж, милаи, ничем не помогу. Как говорится, чем богаты… Да глаза-то молодые, – он ухмыльнулся, – чай попривыкнут, попривыкнут… – и, шаркая, удалился.

– Ну, вот… узнаешь? – Полина сделала несколько шагов вперед.

– Да, Поля…

– Лет двадцать меня так не называла. Надо же… Ну, пойдем.

Глаза действительно стали привыкать, и женщины уже видели не только последние ряды, но и стену с чернеющими отверстиями, через которые когда-то, пронизывая темноту вместе с лучом, и упираясь в экран, оживали такие далекие, но дивные персонажи детства.

Они крадучись прошли между кресел.

– Здесь, не помнишь?

– Вроде здесь, – неуверенно ответила Лена.

Кресла жалобно скрипнули. Тишина зала нарушалась каким-то потрескиванием и шорохом под потолком. Где-то в коридоре ухнула дверь. Прошло несколько минут.

– Где мы? – вдруг спросила Лена подругу.

Две женщины лет тридцати пяти оставались сидеть в центре зала.

– В кино. Твоя мама просила сводить. – Полина усмехнулась. – Пошли, – раздраженно добавила она, – сейчас будут запускать на следующий сеанс.

– Какая мама? Какой сеанс? Мы ведь сами решили… там, в кемпинге…

– Зачем тогда спрашиваешь? Мне иногда кажется, ты играешь со мной, – устало ответила Полина.

– С тобой?

– Со всеми нами. Так идем?

– Я спрашиваю, где мы сейчас? Понимаешь? Сейчас!

Вдруг внизу, в полумраке, под самой лампой у дверей что-то шевельнулось. В проёме показался сторож. Он, тяжело ступая, начал подниматься к ним. Подруги замолчали. Старик как-то странно огляделся, будто убеждаясь в собственном одиночестве, и промычал:

– Не выходит? Могу помочь… Извольте браслетик. – Он протянул руку.

– Елена как завороженная начала стягивать бабушкин подарок.

– Постой! – Полина резко схватила запястье подруги. – Пусть объяснит!

– Да, да, – равнодушно согласилась Елена, – объясните…

– Увидеть прошлые ленты – большая удача. В особенности – свою. Ведь фильмы живы. Я-то уж знаю… – сторож поднял указательный палец, – да и вы! – Он посмотрел на Елену. – Ленты-судьбы, помните? Веретена времен, катакомбы… в прошлой книге подробно… подро-о-обно. Они остаются с нами. Мы тоже – прошлое. А впереди – вы уже другие. Кто увидит, так с ума сойдет. Бесконечный сериал, – он усмехнулся, – карнавал масок. Впрочем, всё когда-нибудь заканчивается. Дети, книги и подруги, – мужчина кивнул на Полину. – Будущее и ретро. Но в этом зале можно их менять… – сторож снова огляделся. – Только в этом. В зале детства… – и вдруг ухмыльнулся. – Подруг и мужей тоже. Правда, не каждой.

Женщины переглянулись.

– Вы заметили, что люди становятся «слишком» ретро? Как и мои малыши, – он кивнул на ряды кресел. – Сейчас, говорят, из старых, черно-белых, можно тоже делать цветные, подретушировать… Даже вырезать неприятные сцены. Этакая пластика. На время глядь… и счастлив. – Мужчина снова усмехнулся. – Но я не верю. Разве так приводят в исполнение? За собой в гроб-то потянете всё. Всё! Да и как же быть с теми, кто тоже смотрел, шагал рядом? С семьей? Другими свидетелями? Как вычеркнуть их, отрезать? Нет… ленты-судьбы не поменять. Да и хирург здесь только один… и только у одной из вас такая встреча впереди. А ленты-судьбы не поменять. Но вот кино обратно крутить можно! Громко! Крутим?! Или любуемся собранной коллекцией дальше? А, Полина?

– В смысле?! – Та опешила.

– Да что объяснять-то?! Вы хотите вернуться туда, – сторож кивнул на экран, – я берусь… – голос обрел требовательные нотки, он сделал шаг вперед. – Браслетик, пожалуйте!

– Да кто вы?! – Вскрикнула Елена.

– Браслетик! – прошипел мужчина.

– Э-э-э… не так быстро, – Полина двумя руками резко оттолкнула старика, – что за манеры! – и прищурилась, вглядываясь в него.

Мужчина покачнулся, сделал шаг в сторону, чтобы сохранить равновесие, кепка сдвинулась, обнажив неестественно широкий лоб.

– Так это вы?! – кулачки Полины снова уперлись в бока. – Ах ты, какашка-старикашка. Помнишь, с ужина, – она кивнула Лене, – полюбуйся! А ну идем отсюда!.. – и дернула подругу за руку. – С дороги, помойная душа!

Женщины решительно направились к выходу.

«Стойте! По-другому не выйдет! Только со мной!» – услышали они позади.

На улице молодая пара бросилась к ним:

– Скажите, а скоро откроют? – девушка улыбалась.

– Для нас – уже никогда, – мрачно ответила Полина, откинув свои рыжие волосы назад, и посмотрела на спутницу.

– И вы расстроены? Разве ж это важно?! Вот мы решили пожениться! И ничто нам не помешает!

– А мы – развестись, – Полина хмыкнула. – Хотя десять лет назад я думала так же.

Пара переглянулась.

– Поняла, какое у нас время!.. – крикнул парень девушке. – Для них – «никогда» и «развестись»! А ты: родители, родители!

Они рассмеялись и побежали дальше.

– Да… их бы пленку я досмотрела. На вечер там классная перспектива, – Полина стояла озираясь. – Ну, доигрались в сновидения? Или это не финал? Что еще приготовила ты нам?

– Я?

– Нет, я же! – она сжал губы. – Ну, хоть настолечко понять бы, что происходит? – три пальца сошлись в щепотку.

– Поедем в магазин?

– Может, пешком? – уныло глядя вслед молодым, спросила Полина. – Тут же недалеко.

Подруга пожала плечами. Ни посещение зала, ни новая встреча не прибавили ей настроения. Обе думали об одном: стоит ли вообще продолжать задуманное.

Но упорство жены Валентина Львовича победило. Да иначе и быть не могло.

Через несколько минут они входили в магазин.

– Погоди, не туда, – Полина потянула спутницу за руку, но вдруг замерла. – О-бал-деть!.. – и толкнула Елену в бок. – Вон, видишь? Стоит… кажется, я сейчас тронусь… в зеленом пиджаке, а тётки нет. Надо же! Постой, тоже стоит, но отодвинули… Послушай, а тебе не кажется странным, что ничего не изменилось за двадцать лет?.. – не оглядываясь, бросила она.

– Не кажется, – сухо ответила Елена. – Потому что вчера их здесь не было. А завтра – не будет.

Полина после этих слов чуть сбавила шаг, оказавшись ведомой.

Лена подошла первой. Ни билетов, ни протянутых рук они не увидели. Но прежняя надменность мужчины давала надежду.

– Видишь, – зашептала Полина, – на ней такая же! – И указала на грудь женщины: зеленая накидка была на месте.

Лена продолжала пристально смотреть на даму в белом платье.

– Да, которую ты не смогла показать в детстве. Что, вспомнила, как потянула меня сюда после кино? – Елена усмехнулась. – И как-то зло добавила: – Они появляются здесь, по необходимости. И неслучайно – сегодня.

– Во сне, – всё еще шепотом ответила подруга. – Вспомнила во сне. Дай-ка я… – она двинулась вперед. – Эй, – Полина, не веря сама себе, что вообще такое может быть, тихонько тронула манекена за рукав, – вы дали мне однажды два билета…

Лицо оставалось неподвижным.

– Да, всё-таки я заснула, пережидая дождь…

Смущаясь от неловкости, столь несвойственной взрослым даже после игры в детство, но, что и было как раз ее характером, а не требованием жизни, Полина разочарованно вздохнула. Вздохнула и улыбнулась, сожалея о растаявшей мечте.

– А билеты оставил какой-нибудь шутник…

Но тут Лена, не реагируя на слова, отстраненно глядя теперь уже на мужчину, не своим, низким голосом произнесла:

– Мне нужно в Колизей. Слышите? Мне нужно в Колизей!

Голова манекена дрогнула, зубы обнажились, корпус чуть подался вперед:

– Это невозможно. Входом пользуются только раз. Это невозможно. – Проскрипел он. – Повторить нельзя. Нельзя, нельзя…

– Что же мне делать?! – вдруг закричала Лена.

Полина, охнув, отступила. Но тут же пришла в себя.

– Так это все правда?! И билеты?!

Посетители зала с удивлением обернулись к двум женщинам, отчаянно жестикулирующим перед манекеном у стекла.

Вдруг, позади Лены, раздалось:

– Ты уронила накидку… быть беде. Случилась беда…

Она обернулась.

Дама в белом смотрела на нее в упор, проговаривая:

– Твой отец бросил вызов. Должна зазвучать… четвертая струна никогда не падает вниз… помогу. – Губы холодно шевельнулись. – Хочу вернуть себе жизнь… – медленно произнесла она. – Вот тебе мое добро: есть еще один вход в Колизей. Помоги и ты мне. Следуй…

– Замолчи! Замолчи! – зашипел зеленый пиджак, – она лжет… лжет… ты сгоришь! Помни! Сгоришь! – он впился взглядом в Елену, – герцог показал конец, положив начало! Конец – это бал пылающих! Пылающих!

Ошеломленная женщина кивнула. Всё, что произошло с ней, молниеносно связалось в сознании с этими словами. Она вспомнила. И поняла.

– Сгоришь! – угрожающе повторил манекен.

И тут Лена, как будто очнувшись от слов, от напора мужчины, растерянно залепетала:

– Но я хочу забыть эту жизнь, пережить снова! По-другому! Я так решила! Хочу вернуть всё. Всё! Отца, мужа! – воскликнула она и в отчаянии повернулась к женщине в белом: – Умоляю, скажите…

– Андрей… сейф… книга… – лишь успела произнести женщина-манекен, как вдруг вспыхнула и, объятая пламенем, медленно осела на пол. Лене показалось, что догорающие останки зашипели: «Уш-шел, уш-шел». И тут же рассыпались на золотые змейки. Манекен уже стоял в прежней позе.

– Ты видела? Ты видела? – закричала Полина. – Что? Что это было?! – повторяла пораженная женщина, прижав ладони к щекам и глядя на угасающие язычки.

К ним уже бежали люди. Кто-то ударил огнетушителем об пол. Струя пены белым покрывалом схоронила под собой всё.

Елена дернула подругу за руку. Делая вид, что они оказались здесь случайно, обе, еле сдерживая слезы, бросились к выходу.

– Как это могло произойти?.. Что случилось?.. Кто-нибудь видел, граждане?..

Голоса остались позади.

– Что же делать, Виктор Викторович?! Лететь в Москву? И куда там? К кому? – Галина Николаевна была в отчаянии. – Что-то же надо делать! Делать… делать… – Женщина, рыдая, уткнулась в сжатые крест на крест кисти рук. – Не молчите же… вы ведь больше меня знаете… Андрей так уважал вас!

– Если он вёл себя странно только последнюю неделю перед командировкой, значит, что-то произошло именно в это время.

Крамаренко сидел рядом, виновато опустив голову. К жене своего бывшего друга он смог заехать только сегодня, на третий день после отъезда Елены, и поэтому придавал особое значение визиту, стараясь хоть как-то успокоить женщину.

– Вспомните, куда он ходил, с кем общался. Какие-то звонки… Постарайтесь припомнить день, когда заметили изменения.

– Да я точно знаю, когда… исполнился год, как погиб муж. Вот на следующий день и началось.

Вдруг лицо женщины преобразилось:

– О господи! Чуть не забыла! Смотрите, что я сегодня нашла, – она вынула из кармана халата свернутый вчетверо листок. – Это письмо Андрея Борису… нашла в пиджаке. Странное какое-то… помню, был неприятный разговор на именинах… возьмите…

Виктор Викторович развернул лист, губы зашевелились. Через минуту глаза вернулись на середину. Крамаренко вслух прочел: «Если с вашей дочерью поступят так же, как поступили с девушкой и ее матерью в рассказе Мопассана «Загородная прогулка», рассказе, в котором нет и тени осуждения двух негодяев, – вы будете готовы убить подонка. Забывая, как за день до трагедии восхищались кумиром, который и воспитал этих подонков, внушал вам, что ничего скверного в их поступке нет. Всего лишь шалость! – буквально кричит ученик Флобера со своих страниц, будто опасаясь, что один из нас очнется и бросит написанное в сточную канаву. Более того, учит, как это нужно делать, чем обставлять, какой принимать вид и выражение лица, чтобы общество не осуждало, считая вас милым проказником. Это потом его читатель станет насильником или педофилом, а сейчас парень, которого вы хотите растерзать, всего лишь поверил художнику! Его дьявольской кисти. Это же гений! Впрочем, несомненно, гений. Только чей? На службе у кого? А наследники? Вы найдете их в каждой библиотеке, книжном магазине, да теперь уже в каждом доме! Наследников, как и первых, так учили и продолжают учить родители, педагоги, вы, наконец. Перечень соучастников преступления огромен. Набокова вы дарите близким, нимало не задумываясь, что тысячи больных «Набоковым» сидят в тюрьмах за растление детей. А ведь они всего лишь успели от страниц перейти к действию. Восхитительная универсальность метода! Гениальность приёма! Не правда ли?! Перо, бумага и чудовище над ними. Это оттуда выползла «толерантность»! Оцените, какова маска! У однополых браков, у церебральных «сортингов» и других способов объявить себя исключительным, «не таким»… объявить себя нелюдем, потрясающий успех! Так что, осторожнее с «Госпожой литературой»! Думаю, отдавать власть ей преждевременно… она всего лишь призрак Эльсинора, как и прежний его хозяин. Помните, на что решился говоривший с ним? Скольких убил? И чем кончил? Так пусть меня минует ее указующий перст. Благодарю…»

Он перебросил взгляд вниз.

«… главное, самое страшное, как замучили, не дают мне покоя ваши слова о том, что будь у Гоголя в тот злосчастный момент, книга Сирина «Слова подвижнические», он мог бы пойти на трагический шаг – сжечь рукописи. Вы сказали, что шли к пониманию книги несколько лет… я же прочел за ночь… Потрясение, нет сверхпотрясение уничтожило, растоптало мои…»

– А где продолжение? Здесь обрывается.

– Ох, Виктор Викторович… Откуда же мне знать? Вы ж на дату посмотрите… месяца не прошло… мертвому писал.

Только тут Крамаренко увидел вверху цифры. Однако из рук себя не выпустил.

– Странное письмо… и резкое… вполне в духе Андрея. – Как можно спокойнее попытался заметить он. – Да и я приложил руку, чего уж там… А дата, ну дата… – и не найдя что ответить, мужчина с сожалением заключил: – только вряд ли оно поможет…

Лист вернулся к хозяйке.

– Вы сказали, началось все после годовщины смерти Бориса?.. – мы говорили в Союзе о нём. Я хотел позвонить, но счел неуместным. Думал заехать, да не вышло…

Гость сконфузился, снова опустил голову и сложил руки в замок.

– Послушайте, Галина Николаевна, – неожиданно спохватился он, будто вспомнив что-то, – о Борисе… всё хочу спросить… правда, не к месту, но раз уж завел… книга, которую не дал мне редактировать, та, последняя, где она? Почему не издаете?

– Он ведь написал: тринадцать месяцев ждать… В записке. Потом можно. Разве вы не знали, Виктор Викторович? Вот уж почти срок.

– Нет. Вы не говорила мне об этом, а я как-то не счел… А зять? Андрей знал?

Женщина задумалась.

– Книга… ну конечно, Андрей ездил в банк, «Альфа», знаете, на бульваре Гагарина, взял еще доверенность. Сейф-то оформлен на меня. Там и записка лежала. Забрал наш подарок сестре папы на юбилей… Точнее, Борин подарок. Он не успел… Мне даже казалось почему-то, что тянул… Небольшой дагерротип, старинный… очень нравился Лиде. Японский, позапрошлый век. Сестра живет в Москве, а он собрался туда в командировку на три дня… остановился у нее… и подарок передал… И пропал. – Она достала платок и промокнула глаза. – Уже больше недели. Ни звонков, ни «эсэмэс». Недоступен.

– Ну, ну, успокойтесь. Неделя не срок. С мужчинами всякое случается. – Крамаренко вздохнул, понимая «неутешительность» такого довода.

– Да он же не такой! Что вы! А я, я сейчас подумала про книгу… Может, тоже взял? Рукопись была в конверте. Показать кому, да мало ли… не знаю… или задумал что другое, а? Вы же знаете, он мог, мог! Только причем она здесь? Да! Вспомнила! Андрей еще раз ездил в банк, на другой день, сказал – что-то забыл. Я тогда не обратила внимания… – женщина вдруг умолкла. – Думаете… это связано?

– Даже не знаю пока… Вы сказали – командировка?

– Ну да.

– Странно. Кто мог направить? Что-то не так… Странно, – повторил гость. – А книга… надо просто проверить. Вполне возможно всё на месте. Хотя вам не до того…

– Да что вы, если надо… я могу…

Резкий звонок в дверь заставил их замолчать.

– Сидите, сидите, я открою, – Крамаренко встал.

В прихожей послышались голоса. Через минуту он появился в комнате: – Полина с Леной приехали. Может, отложим?

– Что отложим? – Елена стояла уже у входа в зал.

– Да мы с Виктором Викторовичем собирались доехать в банк, посмотреть, на месте ли одна вещь.

– Книга?

– Ты уже знаешь?.. – гость удивленно посмотрел на дочь.

– Полина рассказала, – та кивнула за спину. – Я тоже поеду.

– Так… ведь… – неуверенно пробормотал мужчина.

– Она в порядке… в относительном, – подруга вошла в комнату, – но почему вас это занимает?

– Виктор Викторович, можете съездить с Леной… У нее тоже есть доверенность, – тихо произнесла мать, не понимая, радоваться ли последним словам, и коснулась пальцами руки мужчины… – прошу вас.

– Ну, я тогда на кафедру, завезу заявление на отпуск… А то какой-то странный больничный получается у вашей дочери, Галина Николаевна, – подруга посмотрела на хозяйку.

– Спасибо, Полиночка, спасибо, – мать через силу улыбнулась, понимая, что не услышит сейчас рассказа о главном.

– Тогда поехали, – сказал Крамаренко и тут же вспомнил, как расписано у него послеобеденное время: «через два часа у губернатора… совещание по культуре… откладывалось три раза…». – А то боюсь, потом времени не будет.

– Конечно! – глаза Елены засветились надеждой. – Едем.

Гость пристально посмотрел на неё и встал.

Если честно, он не видел связи между возможной пропажей книги и молодым человеком. Соломинка в его сознании не превращалась в спасительное бревно. Но иначе он поступить не мог. Чувство сопереживания жене друга, понимание новой беды, делало решение верным и единственным, несмотря на чрезвычайность обстоятельств рабочего дня. Взгляды Виктора Викторовича не допускали даже колебания. Но думал он уже о другом – о разговоре перед самой командировкой, который завел Андрей, получив совет пройти по Малой Никитской. «А ведь он действительно говорил как-то странно, мечтал увидеть всё и сразу…» – думал мужчина, глядя на ступеньки, набегающие снизу и две женские фигуры.

– Мы уедем отсюда на такси, Полина. А ты утряси всё на кафедре.

Он махнул рукой в ответ на немой вопрос, обращенный к ним через открытое переднее стекло авто.

Полина бросила машину за светофор от университета, прошла быстрым шагом вдоль улицы и через пять минут уже поднималась по лестнице, обдумывая, что скажет в ответ на возможные расспросы. Женщина повернула с площадки в коридор и тут обнаружила, что ошиблась. Это был третий этаж. Кафедра находилась ниже. Когда она повернулась, то увидела знакомых – Бочкарева и Галину Андреевну, которые стояли у окна и тоже заметили ее. Здраво рассудив, что было бы глупо ретироваться и, уловив плюс в приватности случайного разговора до неизбежных вопросов в коллективе, Полина направилась к ним.

– Привет! Не спрашиваю, как поживаете… вижу – хорошо.

Полина изобразила улыбку.

– Хорошего не помаленьку! – кивнула в ответ женщина, пока ее спутник, напрягшись, смущенно жал руку подруге общей знакомой. Галина смотрела так, будто оценивала возможность продолжения разговора. Ничего и никогда не могло вывести ее из равновесия.

– Как дела у математиков? – высвобождаясь от не в меру длинного рукопожатия, весело спросила Полина. – Вижу, после праздничка отошли? Двух недель хватило? – Она озорно посмотрела Виктору в глаза и, не дожидаясь ответа, повернулась к спутнице: – Ну, отчего же так скромно? «Не помаленьку»! Воркуете, вижу, с настроением, как голубки.

– Неужели привлекаем? Хорошо хоть не коршунов, – парировала Галина, – орлиц!

– Ну, орлица-то с добычей, не голодна. Неоспоримый плюс в вашем деле, мадам, – не уступала Полина, чуть раздражаясь.

– В нашем, нашем деле, – поправила Галина. – Да и не факт. Всё равно поглядывают. Стеречь надо. Добычу-то… с положением. Сладка бестия. Ненужные хлопоты… на всю жизнь. Нам бы синичку…

Бочкарев с удивлением переводил взгляд с одной на другую, абсолютно не понимая смысла пикировки.

Полина согласилась на ничью:

– А вы, оказывается, скрытны, молодой человек, в вашем положении нужно быть поосторожнее… – и погрозила тому пальцем. – Можно тебя на минуту? – Обратилась она уже к Галине.

Женщины отошли.

Виктору почему-то показалось, что Полина знает о его приключении с Самсоновым, и уже готов был смутиться повторно, но не успел. Оставшись один и размышляя, как сделать лучше – уйти или подождать, он невольно вспомнил, чем закончился тот пьяный разговор, о котором уже начал забывать.

– Да тебя трясёт всего, – заметил тогда, утром, Бочкарев, видя, как у хозяина квартиры дрожали руки, – может лучше кофе?

– Меня? – Самсонов бодро вскинулся. – Вот Европу трясёт. Никак не выползет из кризиса.

– Да будто переболела, на поправку…

– Э, брат. На поправку она пойдет, когда рядовой немец скажет: хотя и работаю лучше и выдаю больше, но вместе с семьей готов делиться и кормить Грецию, Кипр, Португалию, там, да и всяких румын с соседями. Тогда Европа и станет по-настоящему объединенной. А это значит… что? – Он поднял указательный палец вверх и посмотрел на Бочкарева. – Интернационализм. В самом прямом смысле. Торжество теории Маркса! Тоже из немцев, кстати. Всё возвращается назад, домой. Алаверды! – Он расхохотался. – И будет у них тот же Советский Союз. Ведь русский мужик так и поступал. Вернее, обязывали. Россия давала почти семьдесят процентов дохода Союза и кормила остальных. Включая Украину. Понятно, что нефть, газ и золото с алмазами были у нас.

– Украину?

– Последнюю дотацию простачки-депутаты отменили, по-моему, только через год после развала. Для самих была новость. Интернационализм, брат, торжествовал. Так те и за самостийность голосовали, не зная факта. По старинке – типа, хлеба и жратвы у нас всегда было больше. А оказалось даже с хлебом лучше в России. На куске попались, рвали себе! Ну и лажанулись. Стопроцентный пролёт. Оторваться от такой сиськи! Да и не только они. Вон, бывший соцлагерь в какой жопе. В Польше не одна судоверфь не работает. А численность населения? Вон, в Болгарии упала на двадцать процентов! Статью одного испанца демографа читал. Прибалтика – десять потеряла, Украина – пятнадцать… или наоборот, не помню. А Венгрии, Румынии и прочие – по пять. Только у нас выросла! А суммарный коэффициент рождаемости – есть такой, тика в тику между восточной и западной Европой. Причем почти равен второму. Оттого и ненавидят, что Россия ушла вперед. Как ледокол! В такой злобе… тявкают, аж охрипли. Смотрел вчера хоккей?.. Силы удесятеряются, лишь бы у русских выиграть! Всем можно проиграть, но не нам. Да только теперь придется не сосать, а работать. И не у нас, а на других… за копейку, тьфу, за центы!

Он развел руками в приятной истоме.

– А что до справедливости, так социализм-то, батя говорил, терпимый был. Рабочих в Союзе становилось всё меньше – вышку расстрельную лет сорок как заменили вышкой образования, заметь – бесплатной. Да и в тюрьмах прижились уже одни уголовники. Недовольных строем сидело столько же, сколько и в Америке. Высылали! Всё остальное – пропаганда. Становились с человеческим лицом! Так-то, брат. И выползли бы, поверь. Стали бы потихоньку как Европа, только с более продвинутым распределением общих денег. Торопятся, торопятся англосаксы с меньшими братьями туда же – в социализм. – Самсонов пододвинул тарелку картошки намятой с тушенкой. – А мы им только респект: верной дорогой идете, товарищи! – Хозяин снова рассмеялся. – А чтобы денежки в Грециях не пропали, для контроля, нужно что? Забрать суверенитет. – Палец снова взметнулся вверх. – А значит, и государственность. Превратят в республики. Ну, президентов, конечно, сохранят, чтоб самолюбию польстить. Но решения будут принимать и спускать с другого места. Точь-в-точь Советский Союз! Обретут англосаксы человеческое лицо не на словах, а на делах! То бишь, на румынах да поляках. Те научат делиться. А не захотят – добро пожаловать в бунтующую Европу… а мы им и мавзолей для вдохновения – в придачу к марксизму… на его родину. Эх! – Он взял в руки бутылку. – Во, как оборачивается. Выходит, строили-то мы все-таки будущее. С меньшими темпами, не особо «эффективно». Если по количеству тряпок считать. То и была плата за справедливость, недоучки! И за равенство – а оно тоже оплачивается, и плату тоже потребуют! Либо равенство да сносная жизнь для всех – либо икра, но только для части… В последнем случае – ревтрибуналы. Серьезная воспитательная мера, между прочим. Придется усвоить и попотеть, штудируя труды классиков. Короче, всё идет по плану. Там, – он указал наверх, – не дремлют. Надо привыкать делиться. Жратва и тряпки на первом месте быть не могут… в идее-то свободы. Может, и поймут тогда Россию… умом, наконец-то… да квартиры на замок перестанут закрывать… Дед рассказывал, когда в Сибири гидростанции строил – так и было. Всё возвращается… – Давай-ка еще по одной.

Он плеснул в свой бокал водки.

– Мне немного, – гость поморщился.

– Не дрейфь, казак, атаманом будешь! Но не сразу. К обеду! – Самсонов рьяно захохотал и выпил.

– Вот вспомни историю, – чавкая и облизывая ложку от тушёнки, продолжал хозяин. – Сколько чужих столиц оттяпала Австро-Венгерская Империя? А Наполеон? Всю Европу прошел. Всех покорил. А германцы? Дважды! И где теперь та Венгрия? И что Австрия? Франция вернулась к старым границам, немцы еще и потеряли… Ну, а мы – добровольно всё отдали. Вот скажи, не жалко всем этим пидорам было людей? Сотен миллионов убитых хрен знает за что. «Войну и Мир» читаешь, – Бочкарев удивленно посмотрел на него, – Людка настояла, – пояснил хозяин, – так вот, читаешь…

– Всё встречаетесь? – перебил тот.

– Да не… дальше зашло. Попал. Да я и не против. Пора бросать якорь, в пучине жизни, так сказать. Уже пять раз об скалы трахало. У тебя-то дочь на выданье, а я без кола, без… не, двор-то есть. – Он осмотрел комнату. – Так вот, листаешь гения, Аустерлиц – не войска, а тьмы войск, до горизонта, медленно сходились в погибель, чтобы умереть. Это про Наполеона. За что? Какие козлы с крестом на шее посылали гуртом на смерть, в натуре? Читаешь, как потом сползались еще живые раненные – а во время сражения запрещалось ломать каре – не подбирали… так вот, сползались в одну кучу, чтоб умереть… в одном стоне. Оружие-то было несовершенно, больше калечило. Массы полумертвецов. Груды! Кто с животом развороченным, кто с оторванной ногой, короче, полный гугл! И обо всём этом думает какой-то Болконский, тот еще тип… но репу чешет… А не те, что на задах – один, на барабане, а двое других, монархи, мать их в дым, побрякивая орденами. Никто, там, в Европе, не цитирует эти ужасы, однако на раз вспомнят Аустерлиц. Праздник даже такой завели. Короче, за что бились, калечили, убивали, раздали обратно. Так что всё возвращается! Всё!

Он снова потянулся к бутылке.

– Вот отправим социализм в Европу, и останется у нас, скромняг, только газ и нефть… только газ и нефть. То-оль-ко га-а-з и не-ефть! – протянул Самсонов оперным басом. – Не-е-ефть!

– Мне хватит, – Бочкарев закрыл рюмку ладонью.

– Да России тоже… только газа и нефти! Эх, золотишко мелочишко! Тоже ведь вдоволь! – друг снова захохотал. – Галина Андреевна осудит? – уже холодно ухмыльнулся он. – Так уже, по-моему, вчера. Ты ведь с другой отплясывал. Постой… – на лбу появились морщины, – что-то про тебя спрашивала… Да! Пьет ли Бочкарев! Вернее не у меня, у Эдика. Тот ей по незнанию мозги парил.

– И что? – заинтересованно спросил сосед.

– Да как обычно. Заманила, обласкала и расстреляла. В упор. Крупнокалиберными. Только лохмотья отлетали… Сам видел. Сегодня, поди, раны зализывает.

– Я про себя…

– М-м, что-то глупое отвечал… сказал, танцует. Я ведь понял: пьет ли сейчас? Смотрю – за столом нет. Танцует, говорю. Ну, она сразу и ушла.

– Значит, мне пора, – Бочкарев поднялся.

– Да постой, она не потому…

– Нет, пойду. Давай, приходи в себя.

– Тогда Людке позвоню.

– Тоже правильно. Только приберись сначала, – Бочкарев обвел рукой кухню, – и там, – он указал в комнату.

– Это уж, как положено, – согласился Самсонов и, зевая, закрыл за другом дверь.

Такие мысли, кружась в голове Виктора, на лестничной площадке «универа», не прибавили настроения, так что уединение женщин пришлось кстати. Однако они, не особо ценя его присутствие, говорили довольно громко:

– Да, ладно, – вдруг услышал он, – с кем только спать не приходилось, чтобы продвинуться по службе… или просто место сохранить. – Это был голос Галины. – Мужчина насторожился.

– Ты о ком? – второй голос сохранял спокойствие.

– О собирательном образе.

Завидная выдержка собеседницы сказала бы о многом искушенному слушателю, но Виктор таковым не был, что частично и объясняло своеобразие выбора Галины Андреевны.

– Собирай его в другой компании, хорошо? – процедила вторая.

– Можно и в другой. Правда уже собран… поздно пить «боржом», – съязвила та.

Достойность в соперничестве была оценена, и Полина поменяла фланг атаки:

– А как на кафедре? – с легким равнодушием спросила она и, тем не менее, вопросительно посмотрела на женщину, ожидая реакции. Желание прощупать обстановку и уж тогда определить, что стоит говорить, а чего нет, привычно возобладало.

– Да ждем известий, – Галина не торопилась.

Полина продлила молчаливый взгляд на полминуты и, не получив желаемого, бросила пробный шар:

– Я привезла заявление Елены Борисовны на отпуск. Она приболела…

– Да знаем, – мастер пикировок старалась тоже казаться равнодушной. – Так и взяла бы после… – чуть удивленная хитринка губ женщины сказала Полине всё. «Значит, все-таки знают… пронюхали. Тогда без церемоний. Отдам, и пусть мучаются». – Она повернулась, сделала шаг в сторону Бочкарева, давая понять, что необходимость уединения исчерпана.

– Как Самсонов? Когда следующее погружение? Без приятных дам? А может и с ними? – Полина дождалась, когда Галина Андреевна подойдет, чтобы изящно уколоть сразу обоих информированностью в отместку за неудачу.

– Нет, Самсонов сейчас не пьет. Обещал в пост воздержаться.

Виктор смотрел прямо на нее. Успокаивало, что разговор напрямую его не касался.

– Самсонов? Пост? Я вас умоляю! А какой сейчас? – Полина театрально всплеснула руками.

– Да их много… Но не пьёт точно, сам свидетель.

– Ну, потом возьмет день за три! – Она рассмеялась. Галина Андреевна сделала это секундой позже, простив укол.

Разрядка, которая требовалась всем, состоялась.

– А вы… ты… как усилия? – уловив момент, когда Виктор отвлекся на проходящего мужчину, Полина стрельнула в ухажера глазами.

– Да какие усилия?., потуги, – нашлась Галина, глядя на преуспевшую в только планируемых ею делах женщине. Условие – не позволять высокомерия – было выполнено. Полина никогда не переходила грань. Как и собеседница, хотя обе забывали делать то же по отношению к другим. Такой вот уродливый статус-кво, характерный для современных «леди», не миновал и наших знакомых, потому разговор их обретал порой фальшиво-элегантный оттенок светских салонов XIX века, который хорошо описал гений русской литературы. Одной же из героинь удалось даже услышать его. И подсмотреть покусывание ногтей, немало удивившись такой общей черте с прошлым. Ведь мы всегда ждем только «нового». Не так ли обманываетесь и вы, дорогой читатель? Но «обманываться» – порой доброе чувство. Мы попытаемся сделать его именно таким.

Г-н N позволил себе улыбнуться. «Что ж, и мы от ста пятидесяти не отказываемся. А это уже другие светские, причем – «набирающие» обороты. Которые, как и прежде, элегантно перемежаются рыжиками в сметане, селедкой под шубой и просто горячей картошечкой с колбасой. Незамысловатость – вот, что должно быть в закуске, так же как и в оттенке, а не элегантность, – заключил Г-н N и тут же подумал: – Летом в Крыму продают только мясо ягнят. А «старых» баранов – зимой. Интересно, что сейчас за окном? – и повернул голову, – если зима, где же бараны? Неужели за столом?»

Г-н N осмотрелся.

– Весна нынче, – вдруг услышал он. – А бараны уж далеко от Крыма. Розница, милейший. Сторговали.

– Да за что?

– За концерт на Майдане.

– Кто-то продешевил?

– Само собой. Зато, какие песни послушали! Пламени на год, пепла на тридцать.

– Кто это?

– Лампедуза[3].

– Да нет, кто говорит?

– Время «Прошлое». Познакомимся?

– Что-то не верится, – г-н N вздохнул.

– А ты как думал? Сковырнуть президента майданом – дело увлекательное, с бонусом. «Я делаю историю!» – кто устоит? Теперь лет тридцать будут отучать майданить. Властью-то всегда недовольны. Фигуранты отставок и уголовных дел пляшут, причем на сцене! Где такое увидишь? Тут и горилки с салом не надо… любовь к цирку – вот мотив. Или «любовь» у тебя связана с другим?

– С другим.

– Повезло…

Мужчина снова вздохнул, вспоминая ту, которая любила его всю жизнь, оставаясь «никем». Так и не получив платы за путешествие в страну грез.

Альфа-банк заслуженно считался самым продвинутым учреждением среди подобных. Созданный с нуля, а не по итогам обезумевшего разбоя, он и выжил… один. В чем была некая справедливость. Этот факт вызывал поначалу зависть других вывесок и, конечно, назначенцев, которые с успехом увлекались их раскраской за государевы деньги. А что поделать? Другого они не умели, да и одиночество первого не было бы нарушено. Но тогда зависть совсем пожрала бы. Такое в планах исключалось. И потому, наторговав себе авторитет у монархов, а вместе с ним и незаслуженные преференции, назначенцы потихоньку забыли о простом человеческом пороке. Как забывали и обо всём: людях и словах. Считали будничным. Ну и о культуре. Ни первым, ни вторым обидно не было. Культура же – стонала. И даже чьи-то раскрашенные яйца в бриллиантах не поменяли положение вещей.

Именно в холле одного из офисов того самого банка стояли сейчас Елена и Виктор Викторович.

– К сожалению, к ячейкам доступ имеет только человек с доверенностью.

Менеджер был непреклонен.

– Что ж, – согласился Крамаренко, – ступай, Леночка, я подожду. Да, постой, вот, – он протянул женщине пакетик размером со спичечный коробок. – Лекарство… друг отца, я забыл передать матери. Десять дней, один раз в день… по две капсулы.

– Я всё слышала, Виктор Викторович, – вздохнула Елена, опуская в карман плаща пакетик, – да разве ж я больна? Вы-то верите?

Тот смущенно развел руками.

Слишком долгое отсутствие женщины заставило поволноваться. Понимая состояние, в котором находилась дочь друга, и опасность надолго оставлять ее одну, Крамаренко вскоре не выдержал и направился к дежурному, по ходу соображая, как донести беспокойство, не касаясь главного. Тот долго и внимательно слушал, но безуспешно, потому как стал звонить старшему. В момент, когда мужчина и увидел бессмысленность надежды, в зал вышла Елена. Обведя растерянным взглядом тихую суету, женщина, наконец, увидела друга семьи. Точнее «узнала», судя по глазам. Неторопливо, даже слишком неторопливо для причин обеспокоенности последнего, она приблизилась. Также медленно, но поочередно, мужчина почувствовал сначала робость, затем волнение и страх. И тут же нашел причину: такими глазами люди не смотрят друг на друга. Вспомнив, что ему следует вести себя иначе, нежели полу противоположному, Крамаренко попытался улыбнуться. Ничего не вышло. Да и было поздно.

– Вот, Виктор Викторович. Книга. Отдайте маме, – отрешенно сказала Лена.

– Хорошо, сама и отдашь… Больше ничего? Не было?

– Нет… сами. Я не могу… сейчас. Что вы на меня так смотрите? Мне надо побыть одной. Погуляю…

И, не дождавшись ответа, оставила ошарашенного Крамаренко одного. Со своими мыслями, книгой и вами дорогой читатель.

Попробуйте понять, что должен делать мужчина в такой ситуации? Как повести себя? И вы ощутите всю трудность положения, в которое время от времени загоняют их женщины… По причине всего лишь отсутствия в эти минуты места в сознании одной из них. Ради чего, собственно, живут. А как следствие, поймете всю несправедливость выговора, полученного председателем от губернатора за опоздание, меж тем как вины того не было: ведь первая причина, элегантно растаяв, и породила вторую – основание для взыскания. Можно попробовать и дальше описать множество кругов, что разошлись от столь малозначимого поступка нашей героини, и, уверяю вас, привели к самым неожиданным последствиям. Например, к вашим взглядам, их переоценке. Но лучше оставить это страницам… или все-таки вам? Что ж, спешу успокоить – ничего такого делать мы не будем. И причиной тому – третьей по счету! – станет упомянутый выше неизбывный оптимизм Крамаренко, который и передался автору. Уж чем-чем, а взысканиями тот мог бы обклеить весь чудный холл, в котором, шагая взад и вперед, терял время, обдумывая как ему быть. А вы? Вы уже обдумали? Я – да.

Страна лучистых глаз

Напомним читателю, что герцог, восхищенный требованием Лены идти прямо в зал оваций, шел очень быстро. Поэтому девушка, проходя арки, короткие переходы и залы, успевала лишь заметить различия в интерьерах, которые отличались разноголосием цветов, звуков и даже запаха. Всё это забавляло и одновременно огорчало. Она уже жалела, что не могла заглянуть за ряды тонких шелковых занавесей в восточном стиле, которые, казалось, скрывали веселые компании подростков, судя по детским голосам. Или покружиться среди цветных мячиков, что скакали, кувыркая нарисованные на них рожицы, а фиолетовая – даже подмигнула. В одном из залов она увидела мужчин в низком поклоне, во фраках, приглашающих войти. Еще через переход, повернув голову направо, Лена рассматривала по-разному одетых людей, которые стояли в две шеренги вдоль красной дорожки. Дорожка и шеренги уходили далеко вглубь, откуда слышалась бравурная музыка, прерываемая громом литавр. Каждый из людей держал что-то в руках, и на лицах ближних девушка могла видеть недоумение от невнимания к ним. Некоторые даже стали перешептываться. Ей было жалко, но не их, а себя. Свою решимость и торопливость. Лена замедлила шаг и уже хотела окликнуть герцога, но тут кто-то потянул ее за руку. Жи Пи поморщился, давая понять, что не стоит, и кивнул головой вперед. Лутели обернулась и, с подозрением посмотрев на пару, тоже сбавила шаг:

– Понимаю. Я бы не отказалась. Не ты ищешь-рыщешь, а тебе дают. Сами. Приятная процедура, даже когда уже складывать некуда. Давишься. Его Светлость однажды не отказал в моей просьбе. Незабываемо!

Девица свысока глянула на гостью, как бы убеждаясь, что сказанное дошло, и та пожалела.

– Она здесь не за этим, – тихо заметил паж.

– Понятно, за успехом. Не глухие, – огрызнулась Лутели.

– И вовсе нет. Мне просто интересно… – попыталась оправдаться Лена.

– Не оригинальна. Придумала бы что получше. Недавно слышала удачное оправдание от одной: для родителей – чтобы доказать, для знакомых, чтобы ценили. Вот, мол, какая у них дочь и подруга. А какая мать! Всем на зависть. Которая точно понимает, что надо закладывать в детей! Для счастья. А ты… – «интересно!», по «любопытству». Банально, – и вдруг зло добавила, – тьфу… недоучка. Уроки-то пропускала?

– Случалось…

– Так восполняй. Учись оправданиям! Главное в жизни – оправдывать саму себя! Все умеют… кроме некоторых. «Ин-те-рес-но» ей, – Лутели даже скривилась. – И для чего ты нужна? Не могу понять. Отнять бы… – она осеклась, – ну-ка, прибавьте шагу, а то совсем отстали! – бросила гранд-дама и, подобрав платье, убежала вперед.

Елена хотела подчиниться, но паж удержал ее снова:

– Не торопись. Успеем. Туда – успеем.

– А почему она злится?

– На то и злится… не затянули в залы. Подготовка сорвалась. Ну, и завидует… Потому что у тебя на руке… – он сконфуженно замолк.

– Подготовка? Какая подготовка?

– Твоя. Тебя. Здесь всех готовят. Тогда всё как по маслу… Исключение сегодня. Не знаю, что это с Его Светлостью.

Тут короткий переход закончился, и в зале справа, прямо по ходу, Елена увидела нескольких женщин, похожих на тех, которые встретили ее в начале, где с балкона на малахитовых колоннах музыкант уронил скрипку. Завидев пару, они быстро, прикрываясь веерами, что-то зашептали. Когда девушка с мальчиком поравнялись, гостья услышала:

– Браслет с ракушками! Браслет с ракушками! – Любопытные взгляды, уже не скрываясь, ощупывали пару. А старая женщина в муаровом платье с каркасным воротником над головой прошипела: – Смотри-ка, даже еще не статс-дама… а как повезло!

– Говорят, она незнатного рода? – заметила та, что рядом.

– Милая, сегодня русские «незнатность» определяют словом «неизворотливость». И чем вы занимались с гувернанткой? А эта, – высокий воротник кивнул на Лену, – в последнем преуспела, коли здесь.

Третья, в легком шифоновом платье, тут же вступила в разговор:

– Да, но верно ли, Анна Павловна, что у них, – тон стал заискивающим, – ни первое, ни второе значения не имеют?

– Знатность, милая, – положение дамы в бардовом позволяло обращаться так ко всем, – это форма. А форму меняют. Мы и время. Но хозяйка у нее – смерть… – она усмехнулась. – Вот моя, помню, уж на что мучительной была…

Жи Пи потянул Лену, которая снова замедлила шаг и повернула голову, вслушиваясь: – Пойдем, пойдем скорее.

– Ах, да, графиня, конечно, конечно… – раздалось позади, и Лена успела заметить, как две дамы склонились в глубоком реверансе.

– О чем они говорили?

Мальчик поморщился, будто сожалея, что вынужден отвечать и произнес:

– О браслете.

– Браслет?

Жи Пи остановился. Он взял руку Лены, на которой была надета связка маленьких ракушек, и погладил ее.

– Это подарок бабушки… мы купили на море, когда отдыхали… Там много таких. Были и покрасивее…

– Нет… – сказал паж, рассматривая украшение. – Это особый браслет. Ради него и выбрали тебя. Пошли, расскажу по ходу, а то «тройная» вернется.

Девушка и маленький спутник двинулись вперед, и Лена увидела в глубине анфилад Лутели, которая, семеня рядом с герцогом, что-то говорила, показывая рукой назад.

– Я знаю эту историю, – тихо начал Жи Пи и слегка замедлил шаг. – Браслет сделал мальчик – ученик скрипача. В те давние, давние времена, когда к людям пришли зависть, жадность и высокомерие… они начали умирать…

– Умирать? А разве было когда-то по-другому?

– Люди были бессмертны и жили в стране лучистых глаз, а пили от источника.

– От какого источника?

– Не знаю. Но Слепой никогда не отводит взора от водопада. Он слышит. Он рассказывал, что сам родник где-то высоко-высоко, под небесами, и только потом, набирая силу, превращается в реку.

– Зачем он им нужен? – пропустив сказанное, Лена с удивлением посмотрела на браслет. В этой роскоши он казался совсем невзрачным. Она повертела запястьем. – Даже не идет к платью… просто, остался со мной из детства. Не понимаю.

– Они хотят попасть в страну лучистых глаз.

– Где это?

Жи Пи остановился и мечтательно закрыл глаза:

– Если долго-долго смотреть на солнце, а потом зажмуриться, можно увидеть страну лучистых глаз.

Лена попыталась сделать то же самое, но спутник опять потянул за руку. Они тронулись дальше.

– Там живет говорящий дельфин и люди с сияющими глазами. Но попасть туда можно, только имея четвертую струну. Ее никогда не могут найти, там… под балконом. В ней власть над Колизеем.

– А наши?!

– Только три. Как и у людей. Разве ты не бывала на концертах? Четвертая всегда молчит…

– А что такое Колизей?

– Я не знаю, – виновато ответил мальчик. – Но пока одна у меня, – он вытащил струну, – и у тебя – нас не тронут.

Тут Лена вспомнила, как там, у слепого, он показал ее герцогу, и тот отступился.

– И ты подобрал?!

– Я всегда делаю это. А две забирает герцог. Но сегодня подняла ты – это знак. Великий Слепой тоже искал страну лучистых глаз, – всматриваясь вперед, добавил Жи Пи. – Тереза проболталась, что отсюда есть ход. Его заманили во дворец грёз. Думали, струна у него…

– Так мы во дворце грёз?

– Разве не помнишь? Лакей у золоченых дверей в первом зале предупредил.

– Ах, да, вспомнила! Забавно… грёзы. Как интересно!

– Но струны с ним не было, – продолжал мальчик, – и слепого заперли.

– А почему герцог не возьмет его с собой? Чего он боится?

– Зачем он им? К тому же они не понимают, кто он? Откуда пришел? И как? Слепой сказал, что вместе со зрением получит и сокровище, о котором мечтают Его Светлость и придворные. Но не жизнь без времени, это герцогу известно, а что-то другое. Потому и держат. И путь к сокровищу – через Колизей. Откуда никто не возвращался… Тайна обратной дороги – в четвертой струне для скрипки. – Он помолчал. – Не вернулся ни дед, ни прадед герцога, а отец, умирая, поведал: – Только особой струне подвластен Колизей. Но ее нельзя отнять. Владеющий должен отдать сам и добровольно, в обмен на детей… залитых в парафин, но…

– Как страшно… в парафин…

– И герцог разослал по миру особых подданных, чтоб залитых было больше. Чтоб перед ценой никто не устоял. И места охоты на детей у них особенные…

– Какие – особенные?

– Не знаю, – мальчик пожал плечами, – я только слышал. У герцога даже есть особый палач, он приносит больше всех.

– А если… – Лена смутилась, – да…кто же отдаст ее… волшебную струну?

– Желающих много. Отдают всё. Даже в обмен на грёзы… Тебя встретили такие… Но бесполезно. Не грёз требует струна. Другое желание таит она. И всякий раз струны оказывались не те, а звук фальшивым…

– Залитых в парафин… – протянула Лена.

– Я видел, они маленькие, как куклы.

– А причем здесь мой браслет?! – Лена вдруг вспомнила, с чего начинался разговор.

– Когда-то, давным-давно, по земле бродил музыкант с мальчиком, учеником… Он ходил и играл для людей долго-долго, и плачущие вытирали слезы, а печальные улыбались. В селениях, по которым они шли, исчезали беды, уходило горе… и люди переставали умирать. Время также шло следом за ними, поэтому струны на его скрипке изнашивались и рвались. По очереди. Но даже из последней, самой тонкой струны, музыкант продолжал извлекать волшебные звуки. Он звал их с собой, в страну лучистых глаз, куда злу хода нет. А людям было хорошо и так. Беды покинули их дома, не вынесли звуки скрипки. Но музыкант шел дальше, и мелодию начинали забывать. Тогда горе снова возвращалось вместе с голодом и болезнями. Люди стали печалиться, а смерть стучаться в каждый дом. С тех пор они ждут того музыканта, чтобы пойти вслед… Но напрасно. Им предлагают уже другие лекарства. Но лекарства – обман. Вначале становится лучше, даже весело… но потом всё возвращается, и люди тонут в печалях.

– А браслет? – растерявшись от огорчения, девушка с жалостью поднесла руку к лицу.

– Однажды и последняя струна лопнула, а музыкант заплакал – он не мог уже играть людям. Печаль подступила и к нему. И тогда он обнял мальчика и ушел один. В сказочную страну… куда звал всех.

– И никто-никто с ними не пошел? – Лена, всхлипывая, вытирала слезы.

– Никто. А мальчик попросил оставить его на земле…

– Зачем?.. – забыв свой вопрос, прошептала она.

– Люди могут придти сами. Ученик музыканта сделал браслет с ракушками из последней струны и попросил: Учитель, оставь им надежду. Может быть со мной, однажды, они вспомнят ее звучание.

Но люди не взяли браслет. Когда наладилась жизнь, то появилось много красивых вещей, и они перестали понимать прекрасное. Другое, настоящее. Начали путать добро и красоту, которой увлеклись. Стали утолять не голод, а утонченность. Одежда… превратилась в наряды. Ценить объявили не порядочность, а положение… – он вдруг заговорил как взрослый, – не любовь к книгам, а тогу интеллектуала. – Мальчик вздохнул. – Правду подменили изысканностью. И стали платить за спутанное деньги и желать обмана. А получившие их – спутывать людей дальше. «Подумаешь, какая-то струна и простые ракушки. То, что висит у нас на стене – дороже. А то, что мы слушаем – отобрано «великими» – думали они. Только один слепой протянул руку – он ведь не видел, чем отличаются ракушки от дорогих камней. И стал Великим Слепым, потому как нашлись подобные. А люди наделали много-много браслетов с такими же ракушками, показывая, что ничем особенным тот не владеет.

– Выходит, если бы у людей не было глаз, они тоже не смогли бы отличить ракушки от сапфиров, и тоже протянули бы руки.

– Великий пленник убежден – другие глаза есть в человеке. И слепы вы, а не он, раз не смогли найти дорогу. Они, настоящие, смотрят внутрь каждому встречному, а не в лицо. Как жаль, что ты не дослушала его до конца, торопилась, – Жи Пи снова вздохнул. – Он говорил мне: посмотри, сколько на улицах незрячих. Они становятся такими поутру, просыпаясь. И только во сне люди честны. А утром слепнут. И начинают искать что угодно, но не волшебную струну. Живут, стареют и умирают, так и не увидев сияющих глаз. И всё чаще попадают в парафиновый рай.

– А это что такое?

– Все предки герцога зазывали туда их. Когда люди стали печалиться, а смерть стучаться в каждые ворота, они убедили, будто есть место, где живет вечная радость. Правда, Слепой говорил – застывшая. Хлеба и зрелищ хватает ненадолго, и скорбь неизменно возвращается к людям. Ко всем. Только они скрывают это. Ведь за удовольствие нужно отдавать детей… расставаться с ними, такова плата.

– Кто же мог отдать? – Лена забыла уже свой вопрос. – Моя мама ни за что бы не сделала такого…

– Герцог говорит всем, что и дети будут там же. Просто нужно время, чтобы вложить «нужное» в них, чтобы стали такими взрослыми, какими хотят видеть их родители. А он сможет это быстро и легко, только мама и папа должны ему сказать: чего хотят от ребенка? Слепой считает – герцог не лжет.

– Когда же он говорит с мамой? Я не видела никогда…

– Каждый день… каждую минуту…

– А может так и есть? И они будут вместе?.. – голосом с оттенком надежды осторожно спросила Лена.

– Точно не знает никто… правда, я слышал, кому-то отказывают.

– Почему?

– Наверное, те хотят невозможного для детей… или для его чар.

– А как же Слепой?.. Он ведь сказал, что герцог говорит правду – мамы и дети будут вместе? – до конца не понимая сказанного, спросила девушка.

– Будут. Но не смогут найти друг друга.

– Как это?

– Потому что дети в том мире кажутся всем одинаковыми. Одинаково чужими.

– Но почему?!

– Я не знаю. Великий пленник говорил, что они даже останавливают друг друга и спрашивают про маму. Наверное, потерялись. – Мальчик пожал плечами.

– Как же можно… так потеряться, чтобы потом не узнавать? – Лена даже рассердилась… Жи Пи!.. – вдруг воскликнула она, – а что вложили-то в них? Ты так и не сказал!

– Не я, герцог.

– Ну, да!

– Обман. Я же говорил. Учат не любить, а показывать, что любишь. Не идти, а пристраиваться. Не смотреть и помогать, а отводить взгляд и прятаться… далеко-далеко. В других домах, городах и странах.

– А эти женщины… здесь?

– Ты же слышала – их отдали взрослые дети. Значит, так воспитали.

– Какой ужас! Мне хочется домой, – прошептала Лена. – И никто-никто не находит друг друга? – уже глядя мимо, добавила она с отчаянием.

– Я как-то подслушал, Лутели говорила, что ненайденных приносят родителям по ночам… во сне. Но ей верить нельзя, – он покачал головой. – Как и нельзя расставаться с ребенком… надо сильно-сильно прижимать его к себе. Всю жизнь – так считает Слепой, тогда не потеряешь…

– Странно, меня мама отпускает одну… и Полину… Как странно. – Лена снова задумалась. – Но хоть кто-то находит?

– О, да! Слепой уверен, такое случается!.. – глаза Жи Пи загорелись. – И тогда, вместе, они слышат дельфина.

– Почему только тогда?

– Этого я тоже не знаю… – паж виновато улыбнулся.

– А дельфин… ты рассказывал о нем, я помню… выходит, для этого они должны встретить друг друга. И никак нельзя помочь?

– Может, я путаю… – мальчик смутился. – Слепой говорил про него один раз… а мне было неинтересно… и всё происходит как-то по-другому, – он снова виновато посмотрел на девушку.

– А дельфин, – повторила Лена, – о чем говорит дельфин?

Жи Пи остановился, улыбнулся, мечтательно закрыл глаза, как минуту назад и, вытянув руки, зевнул:

– Он знает тайну рождения… Как ребенок выбирает маму…

– А разве так? Разве не наоборот?.. – наивно спросила Лена.

– Нет, нет. Ребенок. Если он слаб и беззащитен, то мама должна быть сильной. А если он шалун, то хочет трогательную. Чтобы получить чего не хватает. Но все – заботливых. Они всегда ищут свою… а не чужую… И если находят, то слушают дельфина и засыпают на берегу теплого моря, под шелест прибоя. Холода там не бывает. А после… после этого… они возвращаются к людям… Но мамы иногда отказываются от них… и дети остаются одни…

– Одни?!

– А еще… он рассказывает будущее, а вечером сказки, – паж снова зевнул, прислонился к Лене, обнял ее руку и стал медленно опускаться на пол.

– Жи Пи! – вскрикнула девушка. – Что с тобой? Ты засыпаешь!

Мальчик вздрогнул, открыл глаза и с удивлением посмотрел на нее:

– Я заснул?

– Попытался, – улыбаясь, ответила спутница.

– Мы уже близко…

– К чему?

– К Колизею. Я должен там заснуть… и проснуться… уже другим…

– О чем вы тут шепчитесь? – Лутели буквально нависла над ними. – Его Светлость волнуется. Мы пришли. А ты… – она бросила на пажа полный презрения взгляд, – все борешься со сном? Веришь, что попадешь? А ну… за мной! – И резко указав вперед, побежала обратно.

– А мальчик? Ученик… – тихо спросила Лена, – который сделал браслет?

– С тех пор ученик ходит по свету и предлагает его людям, – быстро зашептал Жи Пи, – но те предпочитают другое… я говорил. – Он поднял голову. Взгляд был полон сожаления. – Их можно понять. Посуди, сколько браслетов на свете краше связки раковин. А картин – дороже настоящих. Слепой тоже жалел их, когда рассказывал. Но чем дороже, тем больше подобных притянут они в дом. И ты не заметишь подмены. А сколько книг, увлекательнее правды? И развлечений, заманчивей любви. А колдуны становятся желанными гостями… Ты начинаешь жить обманом. Ждать его каждый день. Обман тоже знает это и стучится. И забытые дети пойдут тем же путем. А потом перестанешь их вовсе узнавать… и они теряются. Выходит, не смогут родиться… Рассказ Слепого похож на правду, – глаза мальчика увлажнились. – Им уже никогда не прижать маму к себе. Никогда не стать любимыми. Если она ждет от малыша особенного успеха, больше и громче, чем простая любовь. Живет его ожиданием. Но тогда растет не малыш, а полынь и горечь. В нём. Жалко…

– Не смогут родиться?

– Дети рождаются дважды. Сначала – получают тело и только потом доброту. Уже от родителей. Но не всегда. Нечестный – дарит неправду. Мечтающий быть лучше других – такое же желание. Как и завистливый – свое. Но всем кажется, что любя. А любовь – просто греет, и никогда не скажет плохого о других… Ее ребенок всегда улыбается, принимает тепло… чтобы тоже согревать людей… потом. И происходит рождение.

– А первые?

– Во дворце есть зал нерожденных детей… Слепой не успел сказать. Но не беда, – видя расстройство девушки, улыбнулся паж, – я же с тобой, – и он снова показал струну.

– Да, да, конечно… милый Жи Пи. Как всё это интересно и как странно! Я начинаю понимать…

Мальчик опять смущенно потупился.

– Ну, ну, ну! – они буквально столкнулись с герцогом и его спутницей. – Вот, полюбуйтесь, Ваша Светлость… воркуют! А мы дожидайся! Лучше бы просто отнять…

– Тебе не понять моей удачи, Лутели, – спокойно остановил ее мужчина. – Ты слишком надменна, алчна и коварна. Я говорил. Три слова, но как они мешают, не дают ощутить тебе прелести полета. Все-таки ты несчастная валькирия. И злишься даже здесь. Хоть и гранд-дама. А девушка, – он улыбнулся, – настоящая принцесса и для нас незаменима.

Всё это герцог проговорил, глядя на Лену, словно любуясь приобретением и предвкушая то, что не дано знать во дворце никому. Тут гостья обратила внимание на огромное бархатное полотно во всю стену, красного цвета, за спиной хозяина. Ни анфилад, ни переходов уже не было.

– Мы пришли. Ты готова?

Не переставая улыбаться, герцог поднял руку вверх и щелкнул пальцами.

Ткань шевельнулась, шурша поползла в сторону, и ее край начал подниматься, сначала медленно, затем всё быстрее, открывая большой зрительный зал с тремя ярусами, наполненный людьми. Но не такой, как в театре, а круглый. Его левое и правое крыло загибались настолько, что сидящим там сцена была не видна, и они отчаянно старались свеситься и заглянуть туда. Вдруг слева девушка заметила висевшее в воздухе чье-то молодое лицо, у которого щеки, нос и губы оттягивались, превращая гримасы в улыбки и наоборот. Лицо поворачивалось к ней под разными углами. Она подняла голову – вверху было такое же, но зеленого цвета и тоже поворачивалось, расплываясь или вытягиваясь. За ним, позади, еще. Наконец, понимая, что лиц много, девушка оставила попытки. И тут же обратила внимание на абсолютную тишину. Казалось, пролети сейчас муха – услышат все. Причем в зале, Лена заметила это только сейчас, каждый ежесекундно переводил взгляд с картины в воздухе на нее, будто сравнивая. Гостье стало не по себе.

– Жи Пи… – она беспомощно глянула на спутника.

– Это «мем». Твой мем. Он пока существует отдельно от тебя, но зрители ждут… Лицо смотрит в зал и висит в струях воздуха, поэтому ты не узнаёшь его, – зашептал Жи Пи. – Такой проницаемый экран. Изобрели у вас, между прочим. Мальчика звали Максим. Выражение постоянно меняется, и нельзя определить, когда лицо настоящее.

– Это она! – раздался негромкий голос из первых рядов.

– Точно, она!.. – тут же крикнули рядом.

– Она! Она!.. – понеслось по залу.

– Не обманули! Наконец-то! Ура! Урра! – головы и плечи заколыхались. – Виват Его Светлости! – грохнуло с галерки, и страх Лены утонул в громе аплодисментов.

Вдруг она обратила внимание, что лица зрителей тоже вытягиваются и корчат гримасы. – А они? Это всё, – Лена обвела рукой зрительный зал, – тоже висящее изображение? – И громко, наклоняясь к спутнику, почти прокричала: – Ненастоящее?

– Конечно! – Жи Пи тоже кричал. – Мем впечатлений! Как и всякий успех. Только его и видят со сцены… а принимают за реальность. А теперь смотри!

Паж вынул струну, резко растянул в стороны, и звук, похожий на щелчок по клавиатуре, заставил девушку вздрогнуть. Всё замерло, шум пропал, а герцог с Лутели остались в неподвижной позе с удивленными глазами.

– Здесь время не меняется, только замирает. А у вас оно пластично.

– Здорово! А как вернуться? – Лена, не задумываясь над сказанным, восхищенно осматривала зал.

– Снова щелкнуть… а чтобы от вас – дважды, только…

– Так просто! – перебила девушка.

Позы людей, самые обычные в движении, казались сейчас очень забавными: кто-то начал поднимать руку и чуть приоткрыл рот, только собираясь крикнуть, а кто-то, хлопая, оставил ладони на полпути, но, моргнув при этом, так и остался с закрытыми глазами. Женщина рядом – жмурилась как от солнца. Другая, видимо, начиная улыбаться, опустила уголки рта, придав лицу грустное выражение.

«Как смешно!» – подумала Лена и увидела протянутую руку пажа в сторону зала.

– Картины, статуи и полотна в их домах – тоже мемы. Просто объемные изображения. На стенах развешена пустота. Она заполняет жизнь людей-мемов и не добавляет доброты. Плата тщеславию. Слепой говорил любимую фразу герцога: «Идолы и мифы в каждый дом!» – Мальчик снова начал говорить как взрослый. – И те, и другие – нарасхват.

Такая перемена удивила спутницу и даже немного расстроила. Ей не хотелось терять «прежнего» Жи Пи.

– А он, Слепой, откуда всё знает? – грустно спросила она.

– Ему рассказывает водопад, – не смутившись, ответил паж и, как ни в чем не бывало, продолжил: – Можно подвесить густой лес, развести костер. Или рассадить знакомых, которые далеко-далеко от тебя, и поговорить. Можно и потрогать… Даже заменить любимую ее изображением. Слепой называл их злыми смайликами… И люди стали обмениваться ими, потому что не могут встретить настоящих… и мемы давно захватили всё. – Он помолчал. – А разве ты не замечала? Сегодня твоя подруга улыбается, завтра злится, а потом – заискивает или сердится. Но никогда не бывает искренней. Ты просто беседуешь с мемом. Они коварны, хитры и злопамятны. Прячут свои мысли и планы, но, если щелкнуть трижды, их не скрыть. – Мальчик посмотрел на струну.

– А зачем они оставили тебе ее, если ты можешь про них всё узнать?

– Первая всегда моя. Моя попытка. И забрать нельзя, только отдать… Герцог надеется на это.

– А почему надеется?

Маленький спутник снова пожал плечами.

– Наверное, предложат что-нибудь взамен… – отстранение глядя в сторону он произнес: – А можно сходить на охоту. Помахать настоящим мечом, сражаясь со злодеями-мемами, которыми подменили настоящих… тех, что рядом. Устать, наконец. Не отличишь. Но люди рады… они хотят бороться с тенями – это безопасно. Так постепенно и наполняют ими жизнь. Первый шаг в парафиновый рай…

– Он тяжелый?

– Кто?

– Меч… раз устанешь?

Жи Пи опять пожал плечами.

– Лучше устать от смайликов. А меч – выбирай из опций. Любимое занятие герцога. Только и он обманывает себя – меч у него тоже подвешенный.

– Но себя же обманывать можно… так говорит Его Светлость. Можно ведь?

– Он подменил слово – невозможно. Невозможно себя обмануть. Как ни старайся.

Но Лена уже думала о другом.

– Ой! – вдруг она хлопнула в ладоши. – А если я посажу за стол Полинку, и она будет говорить со мной как настоящая? Как узнать, правду ли говорит?

– Трижды, трижды. А вдруг ее подменят.

– Кто?

– Хотя бы герцог или кто-нибудь из помощников. Я же говорил… – знакомых можно подменить… ты никогда не знаешь, кто сидит напротив – друг или мем? Он может выведать, что ты думаешь. Так герцог раскусил Лутели.

– Лутели?

– Ну, да. И разделил после этого.

– А как люди превращаются в мемов?

– Сначала стараются забыть о плохом. Мимо чего прошли или сделали сами когда-нибудь… Очень… стараются. И это удается. Память уходит… но всегда вместе с совестью. Потом встречают таких же, вздыхают с облегчением, что не одиноки. Затем отдаляются даже от близких, если те живут по-другому. И близость уже мнимая. Человек превращается в фантом и продолжает жить… все еще улыбаясь, раскланиваясь и здороваясь. Но улыбка и поклоны неискренни – они превращаются в ритуал, в обязанность, как и все поступки. Человек забывает, кем родила его мама, для чего. Кем был пусть вот столечко, – мальчик собрал три пальца вместе, – пусть чуть-чуть, но был, в своей жизни. Эти минуты, дни правды уходят в прошлое, а ритуальные поступки превращаются в ритуальные услуги… Так постепенно люди умирают. Спеша по делам, которые выдумали, покупая ценности, в которых никакой цены нет – она тоже выдумана, и уча детей умирать так же.

– Господи, Жи Пи! Что ты такое говоришь! – возмутилась Лена. – Моя мама и папа живут вовсе не так! И вовсе не умирают! А бабушка! И я обязательно стану такой же!

– Я не говорил о твоих родителях. Ведь я не знаю их, – паж улыбнулся. – Раз не умирают… значит, они другие. А как же иначе?

– Но я вообще не видела таких! Кто-то иногда грустит или огорчен… я тоже, когда получаю плохую отметку… и Полина, и Андрейка. Ой! – она положила ладошку на лоб. – Где же они сейчас? – но тут же, придя в себя и понимая бессмысленность вопроса, с раздражением заключила: – Но потом всё налаживается… приходят дни рождения, праздники. Знаешь, какие пироги печет мама на праздники?! Да и просто по выходным! Наверное, Слепой давно не был там… у нас.

– Наверное, – согласился Жи Пи, – раз ты так говоришь. Может, они однажды замерли? И потому изменились?

– Замерли? Как это? – снова посмотрев на зал, спросила Лена.

– От удивления. Все спешат в одну сторону, но вдруг появляются идущие навстречу. Просто прохожие – у них другие лица. И человек начинает озираться.

– Озираться?

– Так говорит Слепой. Человек видит, что рядом бегут не люди… а мемы. И сам вот-вот превратится в смайлик, которому все уже кажутся нормальными, как и он сам. И так же будет ходить, спать или просто говорить неправду. Привыкнет, потеряет личность. Но живые всегда почему-то идут навстречу. Их можно узнать по протянутым рукам. Вот так, – Жи Пи протянул ладони к девушке. – Но бегущие останавливаются всё реже. – На лице выступила горечь.

– А если взять их руку?

– Ты ощутишь, что она тёплая, очень тёплая, как у мамы, вспомнишь детство, – быстро заговорил паж, – и повернешь назад, чтобы пойти другой дорогой.

– А если не встретишь? Я никогда не видела, чтобы люди бежали вместе и были похожи на мемов, – неуверенно произнесла Лена.

– Или не замечала… или рано, – с грустью в голосе произнес мальчик и дружелюбно посмотрел на нее. – Ты недавно стала взрослой. А столкнуться можно, даже читая книгу… или в магазине игрушек… мне кажется… – добавил он в ответ на немой вопрос в глазах гостьи.

– Игрушек?

– Я так думаю. Я никогда не был там… и никогда не видел игрушек. Только слышал, что дети очень любят это место… А в хорошем месте обязательно есть хорошие люди. Магазин – хорошее место? Правда? – добавил он с надеждой.

– Мне так жалко тебя, Жи Пи, – Лена чуть сжала его руку и погладила по голове. – У меня много-много игрушек. Я обязательно подарила бы… например, обезьянку Чарли… и улыбается как мем, и похож на смайлик… надо же, только сейчас об этом подумала! – Она мечтательно посмотрела на потолок и выдохнула: – И почему я не знала всего этого? Вот ты же знаешь…

– В этом заслуги нет, мне рассказывал Слепой.

Мальчик потянул ее в сторону кулис, к ступенькам в зал.

– Можно всё выведать… – задумчиво протянула девушка, следуя за ним. – Интересно, о чем люди думают? И ничегошеньки не скрыть… – Лена всё еще машинально задавала вопросы.

– Согласен. Я же говорил – всегда неизвестно, кто в гостях. Знакомый сидит себе в кресле и улыбается. Даже с кем живешь… иногда точно не знаешь. А недавно Слепой сказал… стали красть детей, ну, чтоб обменять на парафиновый рай.

– Красть?!

– Ну, да. Он говорил, появились какие-то странные семьи… из двух пап или мам. У герцога для них есть тоже отдельный зал, – паж кивнул за спину, – они брали чужих детей, чтобы сделать из них мемов. Но те очень горько плакали, потому что папа не может быть мамой. Он ведь только папа. Или не так? – Он с сомнением посмотрел ей в глаза.

– Я ничего не знаю об этом. Наверное, это не в нашем городе… – И хотя Лена пожала плечами, ей отчего-то показалось, что она солгала. То, что сказал Жи Пи, девушка узнала не сейчас, а недавно. И здесь, повзрослев. Но никак не могла примириться с чудовищным открытием. Однако, прогнав неприятную мысль, она вспомнила совершенно другое, и тут же добавила: – А моя мама говорила, что очень берегла меня, когда я еще только должна была родиться… я уже шевелилась и играла с ней. Мама так радовалась…

– А ты радовалась?

– Конечно!

– Вот видишь! А мемы радуются, когда им кажется, будто они лучше или умнее остальных. Об этом им говорят деньги – их всегда у мемов больше. Самое главное… потому что герцог сказал, что с ними легче умирать…

– Дети-мемы… – изобразив на лице изумление, гостья покачала головой. – Хорошо у родителей есть я… Я же настоящая. Интересно, как это?.. Ребенок– мем?

– Они никогда не плачут, только лукавят. И не улыбаются, а растягивают щеки – просто делают, как учили. А еще, – глаза мальчика расширились, – зеленеют!

– Учили?

– Да. Улыбаться нужному человеку… и никогда прохожему. А еще бывают жадными. И никого им не жалко. Для них придумали новые игрушки – там можно делать другим больно или даже убить. Много-много раз. И никто не пожалуется. И не надо просить прощения. Ведь их этому тоже не учили, а сказок не читали… Они не-на-сто-ящие. Слепой сказал, когда вырастут, таким будет никого не жалко уже всерьез… И будут делать больно своим родителям… друзьям, а потом тоже превратятся в фантомы.

– Какой кошмар! Фу! Жи Пи, давай о другом! – воскликнула девушка, с удивлением понимая: ведь и она догадывалась об этом! Только здесь, уже во дворце, повзрослев. Лене стоило большого усилия взять себя в руки. Разговор переставал ей нравиться.

– О! Я совсем забыл! – Жи Пи будто не услышал просьбы. – Есть еще мемы… вы зовете их нянями. Они никогда не прижимают детей к себе. Потому что этого не делают те, кто отдал им малышей. Кто расстался с ними. И подмена может произойти в любой момент. И тогда однажды не понять, кто пришел на кухню и сел на стул? Твой ребенок или похожий на него? Ведь был другим… и совсем недавно. Ни за что не догадаться.

– Нет! Мама меня никогда не перепутает! – воскликнула Лена.

– Так и становятся чужими… и учатся у чужих, и живут с такими же. А спустя годы начинают искать. Даже родители, бывает, не узнают друг друга! Так жалко… – Мальчик всхлипнул и вытер рукавом слезу.

– Ты что? Жи Пи? – Лена хотя и расстроилась, но была рада, что друг стал прежним. Услышанное было похоже на новую сказку, но уже не такую приятную и вполне серьезную. Сказку, в которой находилось место и ей. Её мыслям, догадкам. По крайней мере, так казалось. Девушка даже не представляла, как была права. Но последнее расстроило совсем. – Какая гадкая технология, Жи Пи!., эта подмена. Ты хочешь сказать, она нравится людям?

– Давно. Ею владел только герцог, а теперь и вы…

– Как ужасно! У нас в городе такого точно нет, – упрямо заявила она.

– Есть. И такие родители… и дети, и знакомые. Разве ты не видела «подвешенных» знакомых? Нужно только выйти из комнаты и подсмотреть… они меняются. Перестают улыбаться наедине с собой или мрачнеют. Маска требует отдыха. Но один щелчок – и злятся, даже зеленеют. Вы им нужны для другого. А если уже нет, то и мем исчезает… – во вкладке, там их дом. Прячется. И ты его больше не увидишь.

– Нет! Нет, Жи Пи! Перестань… попросила же.

– Как скажешь, принцесса. Я только отвечаю на вопросы.

– Значит, глупый вопрос… я не подумала.

Лена в самом деле расстроилась. И, огорченная, даже отвернулась. Заманчивая сказка вмиг превратилась в неприятные переживания. Желание стать взрослой, хотя бы побывать ею, представлялось совсем не так. Девушка оказалась не готова к той жизни, в которой остались родители, подруги. И остальные люди. Они сейчас тоже представлялись «подвешенными». После услышанного. А думать так Лена не хотела. Потому что помнила совершенно другое: свою маму, добряка дядю Витю, любимую бабушку, папу, и тетю Лиду, которая всегда что-нибудь ей привозила. Но и морщилась, думая про Дядю Славу с женой – ведь бабушка всегда вздыхала, когда те приходили. Поэтому не соглашаясь с Жи Пи, она даже решилась попросить его признаться, что он всё выдумал, пошутил, чтобы развеселить ее. Однако, подумав, отказалась. «В конце концов, дворец мне только снится» – вспомнила она и снова повернулась к мальчику. Но Жи Пи уже спал.

Маленькой спиной прислонясь к стене, он сидел у самых ступенек, прижимая ноги к груди. Голова упиралась щекой в коленки, а лицо улыбалось. Елена постояла немного, раздумывая. Будить не хотелось, а идти дальше одной было страшно, да и куда? Она присела рядом, погладила волосы спящего и, задумавшись, запрокинула голову. Ей уже было о чем подумать в одиночестве.

Вся череда залов, манящих и увлекательных вначале, уже не казалась ей забавным приключением. Тем радостным и безоблачным, которое в ожиданиях рисовало детское воображение. Лене все чаще приходилось задумываться, для чего и куда они спешат. Почему не Полина? Что имел в виду загадочный хозяин, говоря ей о незаменимости? Да и вообще…что там?., впереди? Но и расставаться со сказкой девушке не хотелось. И не только потому, что обрела новых знакомых – пажа и Великого Слепого, которые были ей симпатичны и даже дороги… в чьей помощи она не сомневалась. Но и потому, что смогла ощутить уже не только красоту и увлекательность происходящего с ней, а еще и удовольствие от сладкого чувства избранности, испытанного не раз при виде глаз подданных. И никто – ни мама, ни подружки, которых здесь не было, ни даже паж ни разу не поправили ее, не читали нотаций и не воспитывали. Наконец, не надо было делать уроки. А всё это Лена считала главным. Недостижимым в «той» жизни.

Прошло много времени, прежде чем гостья очнулась. «Неужели я тоже заснула?» – подумала она, оглядываясь. Всё оставалось по-прежнему: замерший зал, мальчик у стены и герцог с гранд-дамой вполоборота. И вдруг Лене пришла в голову забавная мысль: а если она воспользуется своей струной без разрешения? Хотя бы разочек? Нужно щелкнуть, так говорил Жи Пи. Девушка осторожно, стараясь не разбудить пажа, встала, посмотрела вокруг и, улыбнувшись, резко дернула струну.

В последний момент ей показалось, что в глубине зала кто-то шевельнулся.

Шум ударил в уши.

– Он уснул! Он спит, Ваша Светлость! Наконец! Он не может помешать нам! – Лутели подскочила к ней, крича так громко и нетерпеливо, что Лена невольно отпрянула назад.

– Что это с тобой милая? – остановил девицу герцог. – Вроде на кухне не утрудилась?

– Это не я, Ваша Светлость… – глаза девицы забегали, – это говорил тот, странный мужчина, что появился во дворце с обратного хода… Из Колизея… время стоит!

– Ну! – прикрикнул герцог. – Помолчи! – И, смягчившись, добавил: – Принцессе это неинтересно. Мало ли кто и когда нас удивил. Сейчас, к примеру, её очередь, – он указал на гостью, – а завтра… Что завтра откроет миру? – Недобрая улыбка скользнула по лицу.

Легкий шепот, слетев с галерки, накрыл партер.

– Вы можете… наступила минута… – было видно, что хозяин тоже волновался, – стать первой гранд-дамой дворца грёз!

Лена удивленно подняла брови.

– В этом театре восторга, масок и фантазий!.. – сказал герцог и обвел рукой присутствующих. – Титул позволит следовать со мной в главный зал! Я говорил тебе о власти над временем других!.. – снова перейдя на «ты», напомнил он. – Мы рядом! Дай твой браслет… – рука герцога вытянулась вперед.

Девушка не шелохнулась. Она стояла там же, куда отступила под напором Лутели и внимательно, даже с каким-то спокойствием наблюдала за парой.

– Ну же! Решайся! Дальше только вдвоём! Весь мир у наших ног, черт возьми! – словно не понимая причины задержки, воскликнул хозяин.

– Решайтесь! Решайтесь! – загудел партер и ложи.

– Решайтесь! – отдалось на галерке.

Лена по-прежнему не двигалась. Её смутила торопливость Лутели, ее глаза. Она вспомнила недавние слова, которые показались угрозой. Но ничего не случилось. И поэтому девушка стояла, думая, что делать: «Если я отдам его, ничего, в общем-то, не произойдет. Но почему мне неприятно это? Обещания не обманывали меня. Да и сам хозяин хоть и вызывал удивление своим поведением, ни разу не позволил себе грубости. И всё выполнял. Так что же смущает? – И вдруг она догадалась: – Нет, все-таки это бабушкин подарок… нехорошо. – Но и эта мысль гостье не понравилась. В поисках выхода, выбора между предложением и отказом, она с сожалением посмотрела на своего маленького помощника – тот мирно спал. И тогда Лене в голову пришла почти детская, но, как ей показалось, спасительна идея:

– А вы вернете мне браслет?

Вопрос застал врасплох хозяина и его спутницу. Оба переглянулись. Лутели, выкатив от удивления глаза, всплеснула руками:

– Нет, вы поглядите!., чем занята ее головушка!

– А как же! – выкрик герцога заставил девицу замолчать, а Лену вздрогнуть. – Да как же иначе! Я ведь знаю, подарок… – угадывая мысли, зашипел мужчина. – Всё! Всё останется при тебе. Навсегда. Только краешек платья… из ванночки… – он смутился, – тьфу, кому же это будет нужно, кроме тебя… после всего… – спохватившись, что эмоциями только пугает гостью, он протянул к ней руки и ласково добавил: – конечно, он твой, принцесса. Мне нужно только на секунду, буквально на мгновение…

Лутели уже улыбалась, давая понять, что ничего особенного не произошло, будто всё так и должно быть.

«Если это сон, – подумала Лена, – то мне нечего бояться. А если нет… так что же? Они всё равно отберут браслет. Но в последнее ей не очень верилось. Всё, что она видела и пережила, говорило о другом. Да и сделать такое они могли раньше. И потом, никто до сих пор не причинил ей вреда, не обидел. Даже не тронул. А чудесный наряд она получила здесь, как и сказку. Уже получила. Девушка еще раз посмотрела на Лутели, перевела взгляд на герцога и, медленно сняв браслет, протянула его мужчине.

Его Светлость взял украшение дрожащими руками и поднес к самым глазам. Лицо просияло:

– Он мой! Лутели, струна – моя! Я никогда не вспыхну! Буду вечным, как и дворец грёз! Благодарю тебя, моя новая гранд-дама!

Девица уже с ненавистью смотрела на Лену.

– Не за что. У меня их два. Второй мне привезла мама из командировки.

– А первый?! Этот? Первый купили у торговца в черных очках? На море? – насторожился мужчина. – Так… который?

– Не помню, – девушка смутилась.

– Значит, два… не слышал… старик, видать, утаил. Что ж, делать нечего, надо проверить… – и вдруг посерьезнел.

Всё еще рассматривая раковины, он потянул их за один конец. Неосторожное движение – и браслет порвался… Ракушки посыпались, и злоба выступила на лице хозяина.

Лутели тихо ойкнула.

– Здесь… не струна! Резинка! Он на простой резинке! – вскрикнул герцог и бросил остатки на пол. – Это второй! Ты обманула нас! Где, где… первый?!

– Он дома. На бабушкином трюмо, – ничего не понимая, ответила Лена. Она поднимала ракушки. Только сейчас огорчение вместе с обидой подступило к ней: – Зачем вы это сделали?!

– Обман! Обман! – понеслось по рядам.

– Я… случайно… так получилось… – герцог уже взял себя в руки, но голову повернул, чтобы лицо, не поспевая за разумом, не выдало его чувства.

– Так знайте же! Вы очень огорчили меня! – в глазах гостьи стояли слезы. – Я… я… – девушка вдруг вспомнила слова пажа и, отвернувшись, едва владея собой, достала струну. Легкий щелчок погрузил зал в тишину. Увиденное было совершенно не тем… ожидаемым.

Знакомый гул водопада обескуражил Лену, но и обрадовал. «Я снова здесь!» – подумала она и огляделась, выискивая Слепого. Слепой по-прежнему сидел на своем месте с опущенной головой. Его одиночество, как и тогда, нарушалось лишь звуком падающей воды. Вдруг он, будто услышав что-то, распрямился:

– Ты вернулась… захотела в зал удивительных снов? А почему одна?

– Я никуда не хотела… мальчик заснул… Я просто хотела попробовать, что получится…

Лена смущенно стояла перед ним.

– Значит… сама… – не обращая внимания на ответ, сказал Слепой. – Однажды твоя подруга захотела тоже попробовать… но оказалась здесь ты. Не много ли стоит за словом «попробовать»?., у людей?.. – он смотрел мимо нее. – Если время остановлено, каждый щелчок приводит в новый зал. Но нужны ли они тебе? Еще не поздно… ты можешь вернуться.

– Зачем?! Удивительные сны… так приятно…

– В них меняют чужие судьбы… даже свои. А последствия? Способна ли ты принять их?

– Я не совсем понимаю… – неуверенно ответила девушка, но тут же, больше из упрямства, поправилась: – Я попробую…

Магическое название места сыграло роль.

– Ты оставила свой мем… у них… плохо… торопись же!

Тяжелая рука, и без того большая, показалась в этот миг огромной. Она указала в сторону водопада.

– Лукавый Мем хитрей хозяина. И коли нет добра в цели – прокладывает дорогу он.

– Но… там же…

– Ступай.

Лена сделал несколько шагов, оглянулась, затем прошла еще немного к самой стене и тут заметила, как струя падающей воды стала надвигаться, шум усилился, страх вынудил зажмуриться… Тихая печальная музыка растворила обиду, огорчения и брызги. Девушка открыла глаза и улыбнулась. Она была дома.

Знакомые звуки с кухни прекратились, и в комнату вошла мать.

Лена в изумлении зажала рукой рот:

– Мама… как ты постарела…

– Что с тобой дочка? Ты прилегла, я не хотела тебя будить…

Людмила

Проводив Бочкарева, Самсонов тотчас опять уснул. Разбудил его, как ни странно, знакомый шум на кухне. Соображая, кто бы это мог быть, и помня, что друга проводил лично, он всерьез подумал о глюках, столь знакомых некоторым в подобных состояниях. Но тут взгляд уперся в сумочку на кресле. Дыхание перехватило. Людка! Он сразу вспомнил, что вчера по пьяни отдал ей ключ, а квартиру открыл вторым, который был у соседей. Холодный пот на лбу от мысли, что женщина могла придти еще утром, заставил его подскочить и лихорадочно оглядеться.

«Ни черта не убрано, – он пошарил под простынями, перешел на цыпочках к скомканной простыни Бочкарева и встряхнул его. – Уфф… ничего». Самсонов крадучись вернулся на диван. Звуки на кухне затихли.

– Что ты там делаешь? Хоть посудой бы гремела… а то… – мужчина начал щелкать каналы, накинув на лицо беспечность. Правда, удавалось это с трудом. Щелканье перешло в бессмыслицу, когда он понял, что тишина длится больше обычного. Неприятные мысли атаковали снова.

Людмила вошла в комнату и встала напротив, вытирая руки полотенцем.

– Какая-то не такая ты, – Самсонов с тревогой посмотрел на нее, холодея от возможных вариантов ответа.

– Иди, поешь. Печалька у меня… чудо моё.

Моменты, когда кажется, что рай существует не только для праведников, в жизни довольно редки. И Самсонов умел их ценить:

– Как ты можешь удивлять! Так незаметно появиться! Будто по волшебству! Словно фея! – показывая искреннюю радость, тайну которой не открыл бы никому, рассыпался он в любезностях. – Сейчас, сейчас… – поднимаясь и натягивая штаны, тараторил он, – только помоюсь, – и выскочил из комнаты.

Вскоре из ванны послышалось: «Нам песня строить и жить помогает!»

Толстова грустно улыбнулась и начала собирать постельное белье.

Наконец, шум воды утих, дверь скрипнула, и в комнате появился хозяин.

– Ныне, говорит друг мой, «тоталирантность» господствует, – вытирая голову, Самсонов возбужденно продолжал повествование, начатое еще в душе.

– Бочкарев опять? – Людмила с любопытством оглядела его и, повернувшись спиной, стала резать хлеб.

– Ну да. Так вот, я спрашиваю, а что это такое, тоталирантность? Витька и отвечает: да их толерантность! Тотальная! Посуди сам, как называть форму уважения, но неукоснительного!.. к исполнению. Американская «путалка». Во как загнул! И ведь верно, посуди сама – что это за толерантность, которую требуют к исполнению от других?! А если не исполнишь – затравят. Газетами, там… пикетами. Сгнобят. Наших дураков-диссидентов поймали на том же. Боролись, боролись, а оказалось, что за бугром всё так же. И никакой тебе свободы. Всем петь только в унисон, под звуки бомбежек. Шаг влево, шаг вправо – увольнение, ударил полицейского – двадцать лет тюрьмы, вякнул за революцию – пожизненно. Только «одобрям-с»! Тьфу! Тика в тику, как у нас было! Только во стократ строже. Ты слушаешь меня?! Эй!

Толстова обернулась.

– Нет, послушай меня, Люд, – через десять минут он без аппетита ковырял вилкой.

– Ты сначала поешь.

– Да не хочется, желудок поджался. И завтра есть не буду, только картошку. Пусть печень отдохнет…

Самсонов, как и обещал Виктору, решил попоститься, убеждая друзей, что процедура сия выдумана не случайно, мол, чистит, омолаживает организм. Вот и сейчас, по приходу Толстовой, он не преминул сообщить ей об этом. На что та почему-то не удивилась и спокойно заметила:

– Пост всего лишь показывает, сколь малым человек может обходиться, умиряет лишние эмоции, позволяет задуматься и увидеть настоящее вокруг себя.

Она посмотрела с укором на пустые бутылки в углу.

– А еще… как ненасытен он в губящих желаниях.

– Угу, – промычал Самсонов.

– Гляжу, Бочкарев освоил-таки мытьё посуды. Поучительная награда за развод.

– Да, ладно! Не издевайся! – хозяин махнул рукой. – Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах. Думаю, уже сварился.

– Даже так? Галка? О ней и чесали языки?

– Да почему чесали? Не о чем поговорить, что ли? Разное обсуждали…

– Уж не фауну ли Байкала? – она снова бросила взгляд на бутылки. – Вижу, погружение было глубоким.

– Ну, чё ты так, – Самсонов закрутил вилкой и жалостливо посмотрел на нее. – Люд, дай грамм сто… я же знаю, ты принесла.

– Я-то принесла, да пожалела…

– Там еще старые… до праздника… – кивнув в угол, неудачно соврал Самсонов, – завтра же выходной… ну… Людочка…

Удивительную твердость в подобных случаях проявляли только «железные» женщины. Толстова к таким не относилась. Она была нормальной… во всех отношениях. Включая те, о которых ее друг не догадывался.

Пухленькая и маленькая веселого нрава, с миловидным округлым лицом, она слыла душой кафедры и не только. Сердечность ко всякому с кем общалась, встречала, работала, снискали уважение и желанность таких общений. Люди будто менялись, оживали, даже после серьезных неприятностей. Людмиле первой старались рассказать и о купленных на отпуск билетах, и о неудаче сына на экзаменах. Она не отказывалась слушать, успокаивая всего лишь улыбкой. Сочувственной и разделяющей.

Еще через пару минут «поджатый» желудок Самсонова тоже сдался, вслед за твердостью нашей героини и отступил под напором мужского аппетита, разбуженного характерным русским способом.

Настроение достигло своего пика чуть позже, обозначив подъем чрезмерно громким монологом хозяина о чем-то недостойном внимания женщин, которые всегда убеждены, будто сдача позиций должна чем-то компенсироваться. И всегда ошибаются.

– Нет, вот сама рассуди… да ты не слушаешь?

Легкое возмущение хозяина было напускным, но Людмила, делая вид, что вся во внимании, успокоила его:

– Ну…

– Ты как сквозь меня смотришь!.. Так вот, о чем я? А! Человек занят познанием мира. Вселенной! – Самсонов сделал рукою полукруг. – Но всё его познание, в конечном счете, изучение какого-то события. Ну, там, рождение звезды, течений в океанах… – он хрустнул огурцом, – а любое событие имеет два обязательных признака – время и пространство. Есть и масса других, но эти всенепременны! То есть – обязательные характеристики события, ну, где оно произошло, и в какой промежуток времени. Звезда вспыхнула десять световых лет назад, и свет от нее нам об этом сообщил. Время определили. Вспыхнула она на окраине нашей галактики – значит, место тоже.

– Чем ты забиваешь себе голову? – Людмила поставила локоть на стол и уперлась подбородком в кулак. – К чему всё это?

– А вот к чему. Если событие лишить этих двух признаков, в смысле, если человек не может определить, где и когда оно произошло, он подступит к границе и возможностям познания. Своего, конечно. То есть, к абсолютной черте. Дальше происходят события, которые ни познать, ни объяснить он не в состоянии. Это и есть граница обитания мысли человеческой в этом мире.

– Ну и что?

– А вот что. Дальше идет самое интересное. Он продолжает видеть события, но не может определить, где и когда они происходят.

– Ты об этом уже говорил, – устало заметила Людмила.

– Да. Но вопрос: где должен находиться человек, чтобы наблюдать, без способности объяснить?

– Где-где, во сне! – Людмила усмехнулась.

Самсонов задумался и пробормотал:

– А что… тоже вариант… как-то не возникал. Надо же, – он качнул головой. – У Андрюхи жена тоже филолог, – и тут, о чем-то вспомнив, поправился: – не… все-таки не там.

– И где же?

– Внутри события. Тогда он не может определить места. Оно как шар должно окружать его, то есть происходить везде. Сливаться с наблюдателем. Но память говорит, что были и другие события… одно, допустим, чуть раньше, другое – давно. Эта память и есть чувство времени. Теперь убираем и время. Ну, чтоб подойти к границе познания. Где должен находиться человек? В сфере, внутри события. А если нет времени? То во всех событиях и точках пространства одновременно. Одномоментно! Он одномоментно находится в событиях, которые одномоментно совершаются! То есть всё и сразу – и в человеке. Или человек во всем и сразу.

– Господи, меня преследует: несколько иная мысль: должна ли я выслушивать этот бред, обкрадывая замужних женщин? – Людмила уже мыла посуду.

– Каких замужних? Не догоняю… – обиделся Самсонов.

Неожиданно Людмила оглянулась.

– До сегодняшнего дня я была относительно свободна… но сейчас ты обесценил заманчивую перспективу браков. У тебя что, лекций в понедельник нет? Готовиться не надо? За квартиру оплачено? Второй месяц напоминания шлют. Почтовый ящик забит. Продолжать?

– Да постой ты, – хозяин с досадой махнул рукой, не получив ответа, но уловил надобность поторопиться, – вон, Андрей-то вашей Елены Борисовны исчез…

– Озаботился! Не волнуйся, телефонов в поисках таких помощников не обрывают! – впечатала Людмила, ставя последнюю вымытую тарелку.

– Да послушай же! – Самсонов не выдержал. – Он-то и хотел увидеть всё и одновременно. Мне Бочкарев говорил. Там разговор был серьезный. Как раз незадолго… А потом Андрюха исчезает. Мистика! А?

– Боже мой. А черти по углам не мерещатся? Или когда начнут, также серьезно будешь рассказывать?

Хозяин квартиры ругнулся и вышел из кухни.

Толстова выжала тряпку, помяла и оставила в руках, о чем-то задумавшись. Через минуту, по-прежнему с тряпкой, она зашла в комнату:

– Ты… хочешь сказать, Андрей сошел с ума? Чокнулся и что-то случилось? Ну-ка, выкладывай, до чего вы договорились?!

– Сама ты сошла с ума! – бросил Самсонов и примирительно добавил: – Я же понимаю, о чем он думал… и Витька. Тогда и Андрюха, что ли, по-твоему? – Он помолчал. – А прикинули мы, что дернул он… дернул, пока при памяти!

– При какой памяти?

– Да это оборот такой… «дернем пока при памяти», пока идея захватила… короче, уехал он.

– Куда уехал?.. – Людмила перестала вертеть тряпку.

– Куда-куда! На кудыкину гору. Пронюхал что-то. Сама знаешь, сколько сейчас литературы… передач… про потустороннее. Я и сам нет-нет, да засомневаюсь… может, и правда что в этом есть? Каждый второй уже контактёром себя мнит… или спецом по паранормальным явлениям. На худой конец – экстрасенсом.

– Господи, я думала, что серьезного узнали!

– Да серьезно это! Понимаешь? Серьезно! – хозяин от досады покраснел. – Андрей-то на идиота не похож! Он ко всему основательно подходил.

– Ну и что с того? – женщина еще надеялась вытянуть главное. – Как это связано… не уловила?

– Мы тут разговоры повспоминали… Иногда он делился, когда заходил, да и просто… Как-то сказал, что наши стремления познать мир, всё вокруг, заведомо обречены на неудачу. Этой самой границей, – Самсонов немного успокоился. – Тогда одно из двух: или мы занимаемся бесполезным, бессмысленным делом… или… – он покачал пальцем, – идем не тем путём! – И причмокнул от удовольствия, которое так известно владеющим вниманием слушателя. – А если последнее верно… – Он приблизился к Людмиле вплотную. – Не нашел ли Андрей правильный путь? Тот самый? Не раскопал ли чего? Он же филолог… червь библиотечный. Хвост, чую, оттуда торчит.

Кресло устало скрипнуло, нехотя поддаваясь мужскому телу.

– О своем хвостике надо думать, – глядя на него смеющимися глазами ответила Людмила. – Откуда торчит, и где прищемил. Глядь – и поймешь, куда залез или во что вляпался.

Ответ заметно разочаровал Людмилу. Пустые выводы, а такими всегда представляются рассуждения любого нетрезвого мужчины, если не касаются женского умения хорошо выглядеть, поставили в ее попытках точку.

– Да ну тебя! Я о серьезном, а она… хвостики… – Самсонов всё понял и устало поник головой. Пыл прошел. Напор угас. Силы иссякли. Всё сказанное уже казалось лишним. – Ты про печальку какую-то говорила? – спросил он, будто диалога и не было.

– Маленькая есть, – грустно ответила женщина и долгим взглядом посмотрела в окно. От странного взгляда и тихого голоса хозяину стало опять не по себе.

– Нет, серьезно, что-нибудь на работе?

– Да всё в порядке, – Толстова невесело улыбнулась, – лучше скажи, отчего не побрился?

– Ну, знаешь, – Самсонов с облегчением вздохнул, – твой Пьер Безухов месяц терпел вшей в плену, а уж меня небритого… денек и на свободе – потерпишь.

– Потерплю. Свобода вечной не бывает. Я с тобой многое стерпела… Осталось стерпеть тебе…

– Нет, – Самсонов нервно потянул щеку и вытянулся, – давай-ка, милая, выкладывай! Что случилось?

– Как скажешь… Беременная, дружок. А ты – будущий отец, – и с той же грустной улыбкой женщина опустилась в кресло рядом. – Как известие? Ко времени?

– Известие, как известие, – пожал плечами Самсонов, делая вид, что особенного ничего не услышал. Но и, по правде говоря, сказанное до него полностью не дошло. Молодой человек обмяк и уставился в угол комнаты. Прошло около минуты. Гостья неотрывно смотрела на него, понимая всё.

– Когда… узнала… то есть, сколько уже? – продолжая смотреть мимо, спросил он.

– Два месяца, – Людмила медленно откинулась на спинку. Движение говорило об одном – самое тяжелое позади.

– И… что будем делать?

– Я? Рожать.

– А меня из решений вычеркнула?

– Из своих решений можно вычеркнуть только себя. Или ты про цветы на день рождения… ребенка? – легкая усмешка пробежала по лицу.

– Да что ты… будто… – Самсонов дернулся, – будто я против. Рожать так рожать.

Гостья опустила глаза, расправляя и складывая снова мокрую тряпку. Минуту они сидели молча.

– Спасибо и на том, – наконец выдавила она.

Молодой человек почувствовал – наступил момент, который не минует ни один мужчина в мире, ни в какие времена. И момент этот отличается от всех других только тем, что обязывает сказать особые слова. Но и включать особое место, где они должны прозвучать. Одни – поведут к трагедии, другие свяжут сердца. Но прежде каждый из мужчин неизменно попадает в петлю времени, которое застывает для них. В эти несколько секунд или минут все, вложенное в человека, прожитое и пройденное, бросается на весы судьбы. И слова… те или другие, медленно всплывая и отражая совершённое, выстраиваются перед ним, уже диктуя свою волю.

Так и Самсонов, чувствуя необходимость сказать что-то, да не что-то, а главное, самое нужное сейчас в этом месте, ставшем, как и всё остальное, особым, испытывал тягостное неудобство от недосказанного и, понимая, что должен сделать, не решался. Он встал и начал ходить по комнате. Озадаченность известием, наконец, достигла сознания. Но оно продолжало и продолжало путаться. И хотя молодой человек давно был готов и давно выучил те слова, его выбил из колеи факт, что не он подготовил Людмилу к известию, на которое решился, а она – к своему. Самсонов вдруг почувствовал всю нелепость рассуждений о границах познания, местах и времени, понимая, какие мысли занимали девушку сейчас. Событие определилось само – и по времени, и по месту. Одномоментно и прямо на глазах. Легко превратив рассуждения из значимых даже не в свою прелюдию, а в пустую болтовню.

У Самсонова было много женщин, многие встретились на его пути. Точнее, «на путях порока и излишеств», как говорил сам, касаясь темы. Но в часы одиночества, думая о них, выбирал, оценивал и делил. Среди случайных встреч память сохранила и тех, кто оставил не просто воспоминания, а еще порывы, искренность, нежность… но и рубцы, боль. В эти короткие мгновения они прошли перед ним, становясь окончательно прошлыми эпизодами веселой, но безрадостной жизни.

Наш герой вспомнил, как одна из «тронувших» его чувства и желания, лишь тревожила первые, зато будила вторые. Три года тех отношений не казались ему тогда чем-то незавершенным, незаконченным и тем более ущербным. И он испытывал благодарность к ней.

Вспомнил и ту, которая, тараторя без умолку, заставляла ощущать себя более мужчиной, и благодарность к ней совсем иного рода – могло случиться – обернулась бы браком. Но не случилось.

В те часы одиночества, вспоминая прошлое, пусть короткое, но приятное, Самсонов часто задавался вопросом: не упустил ли он своего счастья? Не проехал ли остановки? Не потратил ли жизнь, сделав ее «отчаянно-беспутной» уже не на словах?

Но сколько не примерял и не примерялся, выходило, что лучше женщины, чем Людмила, ему не встретилось, и лучшего времени, чем нынешнее, никогда не было. Потому и случившееся не стало тем досадным обстоятельством или опрометчивым шагом как у других. Любые частности, поступки и перемены в его жизни последний год заканчивались одним: он ждал звонка. Ждал встречи, голоса, заботы. И если боль или досада приходили, то не с той стороны, не от женщины, которая сидела сейчас… робкая и беспомощная перед ним.

Удивляло мужчину и то, что внутренне он оказался готов к такому шагу. Более того – рад. «Измотанность» или «истасканность» были тому причиной, или же просто наступивший возраст, а может сама Людмила, подумать Самсонов не успел. Мысли пронеслись, задев те веточки сознания, которые и должны были задеть, встряхнуть. Слово «потревожить» уже не подходило. Что-то упало с них, рассыпалось и ожило. Всё укладывалось в размер ожиданий, по срокам и месту. Будто кто-то тихо и твердо сказал ему: пора.

Он всегда боролся с собой – «измотанность» была не просто словом. Но его отношения с женщинами были только частью «борьбы». Он помнил, когда это началось, когда захотел менять в себе что-то. Повезло. Встреча с Бочкаревым, работа на кафедре, знакомство с Андреем и… конечно ОНА. Хамство, которое Самсонов переносил с легкой усмешкой, стало нетерпимым. Лицемерие, скабрезность, которые и раньше не принимал, но терпел, ушли со многими «попутчиками» в прошлое. Он перестал ругаться, меньше дружить с «Бахусом», как-то упорядочил свою жизнь. И хотя случались досадные промахи, они вызывали в нем именно досаду, а не желание поделиться, пошутить и забыть. Окружение сменилось и начало лечить. Поступками, отношением, взглядами, роль и значение которых часто понимал потом.

Оттого и очевидная неуместность шутки с Безуховым, сейчас, и тоже к удивлению, напомнила, как ни странно, рассуждения самой Людмилы о попытках снять фильмы по известному роману, которым не было числа. Об убежденности, что следуя, и дословно, страницам, и выдавая тысячи серий, режиссер никогда не оживит созданного ее, Людмилы, воображением. Да и воображением каждого читателя. Потому что воображения те, как и фантазии актеров, автора, других людей, рождающих шедевр, будут всегда расходиться, а значит, неизбежно мешать друг другу, и вопрос будет лишь насколько. Как и сейчас, в этой квартире, но лишь у двоих, тоже могло что-то родиться, и это «что-то» также зависело от того, насколько расходятся их представления о нём. Но чтобы представления сошлись, и нужно-то было сказать именно те слова, которые соединили бы мысли, чувства и желания обоих. Не толкаясь, не втискиваясь между другими, а совпадая, «вкладываясь», дополняя. Ведь слова и трагедия в подобных случаях часто идут рука об руку. Они и определяют – быть ли месту и времени отдельно у каждого, или слиться в единое целое.

К тому же, в ожидании события, бегущего следом за первым, находились уже не только они, но и плод таких расхождений, случайностей и совпадений. Ждал, замерев – была ли среди трех обстоятельств любовь.

«Надо бы сообщить матери…» – вдруг подумал он, но тут же прогнал эту мысль, понимая, что следует решать сейчас, какой делать выбор, перед которым все остальные дела терялись, отходили на второй план. Среди путаницы мыслей и воспоминаний, показался странным вопрос, который совершенно естественно приходил уже несколько раз: почему молчу? Вспоминаю? Медлю?

Самсонов еще раз посмотрел на Людмилу – та не шевелилась. Наверное, вот почему!.. – неожиданная догадка поразила простотой, – выстроенное разумом представление о событии и не могло совпадать с представлением о том же сидящей напротив. Он уже понимал, что воображение ее, также как и воображение тысяч других девушек в подобной ситуации, строило не то, что видит мужчина, а совсем иное. Более полное, прочное, основательное. Потому как в основательность ту положена иная причина – забота матери о плоде. Её любовь. Любовь, отодвигающая другую, знакомую, испытанную… не изгоняя, а именно отодвигая, давая место еще одной. И вторая, уступая, приближала то, что и называется жизнью в любви. Ко всем и всему, без исключения. Жизнью, у самой границы понимания ее беспредметности и безнаправленности на кого-либо. Безграничности и бесстрастности. Удивительного дополнения каждого другим. Он захотел – а она уже посмотрела. Она протянула руку, а он уже вкладывает цветок. Творец отводит от любви трагедии. Но люди не веря, что бывает такое в жизни… губят ее и винят в бедах.

Обвиняют во временности, причина которой – влечение, которое напротив – многопредметно и страстно, потому и проходит каждый раз. Гаснет. Ведь «предметов» много. Его теряют в своих разочарованиях, путая с утратой любви.

Самсонов вспомнил, как Людмила уговорила однажды зайти в церковь. Служба уже закончилась, и молодой священник, что само по себе поразило его, читал проповедь. Единственные слова, которые запомнились, всплыли в памяти и сейчас: «Всякое наслаждение неизбежно переходит в страдание». Тогда, слушая рассеянно, скорее по принуждению, он отнес их к совершенно другому, не понимая глубины, смысла и удивительной применимости ко всему. А сейчас… сейчас увязал со своими размышлениями. Вспомнив, что батюшка говорил тогда о том, как уходит со временем не любовь, а то, что примешивалось к ней страстью. Что сама же любовь, если и была началом всего, не просто идет до самой смерти, но и пойдет с людьми дальше, рука об руку. И нет силы ни у кого отодвинуть, забрать, очернить это слово, связывающее двоих – слишком прижимаются они друг к другу. А само слово можно увидеть и понять окончательно только после собственной смерти.

И все-таки, даже после таких «открытий», настоящая истина оставалась недоступной сильному полу. И не потому, что порой известие заставало врасплох, или раздумья вели, но не приводили к цели, а потому, что ни здесь, ни где-либо в мире эта половина еще не научилась понимать матерей. Её носителем рождалась только женщина. А двое получали, лишь взявшись за руки.

Солнце заливало уже полкомнаты.

Молодой человек встал, прошелся по ней и подошел к креслу. Он несколько секунд смотрел сверху на опущенную голову, затем наклонился, погладил и присел, пробуя заглянуть в глаза любимой:

– Люд, – виновато начал он, – ну, всё нормально… я и сам хотел… давно сказать. Просто неожиданно… как-то. Давай… поженимся…

В этих простых и понятных словах было ВСЁ, чего ждет любая женщина. Всё, в чем тонут былые обиды и недомолвки. Меркнут «трезвые» мысли и забывается, что хотела и должна была выразить, всякая, готовясь к такому разговору. Людмила закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

Москва

Как помнит читатель, Елена, в отличие от Крамаренко, точно знала, что надо делать в тот злополучный день, когда оставила мужчину в вестибюле банка. Впрочем, «злополучными» дни не становятся сами по себе – такими их делаем мы и для кого-то. Что-то подсказывает, для наших героев день стал просто… необычным. Назовем его так. Необычным, как и однажды у двух девочек.

В зале ожидания аэропорта, тщетно пытаясь вспомнить, получила ли она загранпаспорт, Лена задремала. Последняя мысль: «…а зачем он мне сейчас?» – лениво ушла, уступая место видениям тихого сна…

– Посмотри, – Борис Семенович, не поднимая головы от журнала, обратился к дочери, которая в соседней комнате заправляла кровать, – некоторые слышат деревья. – И вслух прочел: «Говорящее дерево – осина, матушка осинушка, как величал народ свою любимицу. Только ее листья даже при самом слабом ветерке начинают шелестеть, шептаться. Знающий человек может поговорить, посоветоваться с нею. Погладишь – и она обязательно ответит тихим шорохом. Постоишь под нею не раз, и в ласковом шепотке услышишь, что таит она, не доверяясь первому встречному. А задремлешь, мысли ворогов твоих поведает. А уж как ее любит царь лесов – лось! Приводит мать своего дитя – жеребенка – к молодым кустам и говорит вполголоса: знай осинушку. И в снег и в стужу корою накормит, схоронит от человека худого, волка лютого. Так и стоит, на каждом пригорке, в каждой встречной рощице, а то и у самой воды чудо-дерево с нежным говорком, помогая путнику и лесным обитателям жить и радоваться». – Отец отложил журнал. – А мы людей-то не слышим. Да что там, себя… затыкаем окриком. Волей, мужеством, решительным поступком!

– Не самое плохое качество, папа.

– Лучшее. Так считали все нелюди человечества. К триумфу воли звал Ницше. Последователи прибавляют: «воли и разума». Ловушка, родная, ловушка.

– Ты становишься одинаковым…

– Одинаково хорошим? Ты меня будешь осуждать, но вот тут я как раз добавил бы: не самое плохое качество…

– А как же: «кто положит душу за други своя»? Без воли – никак.

– Увы, вам, увы. Подвигнуть на такое человека способна лишь воля, в основе которой вера. И никак иначе! Любой иной мужественный поступок – ложь. Обман тех, кому ставится в пример.

– Ну не все, кто погиб за других, были верующими.

– Все! До единого!

– То есть убитые в бандитской перестрелке – в рай? – Елена насмешливо взбила подушку.

– Гм… не схватываешь? Тогда ликбез: большинство погибших в бою, даже за отчизну, души не кладут. В Евангелиях опечаток нет. Душу! А не тело. Во всех войнах человеческих солдаты выполняли приказ или контракт. Даже добровольцы берегли тело – кому хочется умирать? Вернуться живым – мысль любого разумного человека. И пуля в бою не приводит к Богу. Не убьешь ты – убьют тебя. Расчет. Какое же это «за други»? Но случается… люди оказываются на черте выбора – или их жизнь, или жизни товарищей. И тут, не со всеми!., с единицами… происходит великое. Отходят на второй план «незыблемое»: старушка мать, дети, жена. Бросаются на пулемет, на гранату, подрывают себя с ворогом. Сознательно!.. Решают умереть. И приносят свое тело, подчеркиваю, тело!., в жертву. И эта всесокрушающая зло жертва есть подобие жертвы Спасителя, ибо к ней герой прилагает душу. Вовсе не думая об этом. И даже атеист принимает крещение! В секунды! Так-то. А ты и наемников, и бандитские перестрелки туда же хотела? Не выйдет… Так что, возможно и самопричащение! – Он помолчал. – Еще как возможно. Мгновение! Именно его останавливал Гете, доложу вам, упрямая леди.

Последние слова были в пустоту.

– Мама! Я ухожу… Если привезут воду, не забудь, я заказывала новую помпу, – дочь была уже в дверях.

– Хорошо, хорошо, я помню, будь осторожней, – вытирая полотенцем руки, Галина Николаевна вышла из кухни.

Уже на улице Елена обратила внимание на ласковое, не по-осеннему теплое солнце. «Надо же… как не хочет уходить, цепляется, – подумала она и быстрым шагом направилась вниз по улице. – Сегодня надо получить загранпаспорт».

Одно из восьми помеченных дел было запланировано с утра. Через полчаса женщина сидела в приемной миграционной службы. Завтра начинались праздники, поэтому людей было не так много. Еще минут через двадцать она освободилась. Проходя мимо недостроенной мечети, Елена увидела пожилого мужчину – таджика, который, опираясь на посох, протягивал с чем-то руку прохожим. «И детей, поди, шестеро, где-нибудь в лачуге на «Шанхае», – она отвела взгляд.

Однако, пройдя несколько шагов, женщина остановилась, достала кошелек и вернулась к нему. Две бумажки опустились в стаканчик… уже отходя, она ощутила незнакомое чувство тихой радости, не испытанное прежде… Прежде, когда делала то же самое. Радости другой Лены, там, внутри, откуда подступили слезы. – «Надо же… как бывает», – подумала она.

Старый таджик долго тянул вслед ладони и что-то благодарно лопотал.

– Вот так, господи, ты и вправляешь свой хризолит в душу человека, – Елена платком промокнула глаза. – Так и вправляешь… А он топорщится, пыжится, отталкивает… и выпадает дар, и роняет… Но ты идешь за ним, и каждый раз подбираешь и несешь вслед… надеясь.

Вся жизнь ей казалась уже бесчисленными переходами из одного зала в другой. Но все чаще и чаще на пути этом встречались восторги и успех. Без которых двигаться казалось невозможно. Лена уже не только ждала оваций от поступков, но желала и совершала их, ожидая чего-то выше оваций. Восторги приелись. Похвалы мамы, одобрение знакомых и даже завистливые взгляды коллег означали пусть и негромкие, но аплодисменты. К ним тоже Елена привыкла. И хотела другого. Но не могла признаться, что большего. «Просто другого, ведь надо развиваться!», – повторяла и повторяла она искусно навязанную ложь, не понимая подлинного развития человека, назначения его «странником» на совсем ином пути, где вовсе нет второго образования или карьерного роста, статуса, удачи в деньгах и тем более «подкованности» в перипетиях моды. Но, конечно же, догадывалась, что путь тот существует, вопреки утверждениям обманщиков.

А пока, наблюдения Елены и тысяч женщин родного города прямо показывали ей, из чего состояла жизнь – от «спа-салона», светских развлечений или кофе-пауз на заседаниях правления у одних до просто завтрака и восьми часов обычной работы у других. Но в шумные подвалы по вечерам вырывались все. Казалось, первые – выигрывали, а вторые лишь урывали крохи. Однако в настоящей, действительной жизни, места распределялись совсем по-другому. И хотя по «спа-салонам» ходило горе-горюшко ростом повыше да умом поизворотливее, оно с одинаковой беспощадностью раздавало обратно и тем и другим оставленное равнодушие. К чьим-то судьбам, слезам и отчаянию. Но видимая, призрачная жизнь упорно не замечала этого, подчиняя всё таким же, как и сама, целям. Где не было места простым и понятным людям вещам – дружбе, семье, любви. Другой дружбе, семье и любви, а не тем суррогатам, которые присвоили их имена. Где не было места даже детям. Ведь дети оказались нужны как приложение, как деталь, для придания признака якобы семьи, якобы любви… ее узнаваемости и статуса. То есть просто, потому как «положено», а значит тоже для аплодисментов. Именно последнее, звуча всё громче, забивая уши, и стало причиной дискомфорта нашей героини, а вовсе не остановка в «развитии», чем пугали многочисленные зазывалы.

Как произошла подмена, когда Лена, как и многие, тронулась в тот роковой путь, женщина не помнила, да и не задумывалась. Но жила, существовала ожиданием большего. И, как и там, во дворце, она поменяла восторги на зал удивительных снов, чтобы очнуться, прийти в себя, попробовать менять хоть что-то, пусть сначала у других… так и сейчас, необходимость такого шага, но уже здесь и в себе, она ощущала всё острее и острее. Чувствуя это, понимая поразительную схожесть не только желания, но и неизбежности предстоящего, Лена терялась в догадках, когда и каким образом это случится, как возродит нерешительное, подспудное, но правильное желание, которое однажды приведет к выздоровлению. Желание ускользало, манило, не отбирая надежды, будто требуя перед этим чего-то особенного, важного… без которого не могло и не хотело вести ее дальше…

«Объявляется посадка на рейс… следующий из Иркутска в Москву», – сквозь сон услышала она.

– Женщина! Женщина!.. – невысокий молодой человек тряс ее за плечо, – наш рейс. Мы вместе регистрировались… я стоял за вами.

– Да, да… спасибо, – Елена рассеянно огляделась, встала и направилась к выходу.

Монотонный гул самолета также располагал ко сну, но дважды в течение дня использовать дар удается редко. Наша героиня прикрыла глаза, и мысли опять унесли ее, но уже в другие события.

Заседание фонда проходило бурно. Председатель не могла понять, отчего все так нервничали. Тему помощи студии Олега Митяева «Светлое будущее» подняла немолодая женщина – директор специальных проектов той самой студии Анна Мара, которая, пожалуй, единственная разделяла непонимание Метелицы. Она приезжала уже в третий раз. Председатель была знакома с проблемой лично, но это никак не оправдывало такого отношения членов правления. Обычная практика не требовала знания деталей: изучение их – прерогатива экспертного совета. Тем более удивительным было то, что большинство противилось одобрению даже такого шага. В какой-то момент Елена заподозрила, что действия согласованы. Такое случилось впервые. Внешне всё было ясно: студия занималась помощью детям из малообеспеченных, да что там, просто неблагополучных, неполных семей с целью адаптации к «нормальной» жизни. Давала возможность заниматься интересным делом и помогать таким же.

– Елена Борисовна! Мы отказали двум медицинским центрам! На той неделе, – мужчина в возрасте, после перепалки с сидящей напротив миловидной девушкой, представителем совета попечителей, смотрел прямо на нее.

– Но мы так никогда не доберемся до «неблагополучных», Федор Лукич, – другая, рядом, перехватила взгляд, приняв на себя очередную порцию обвинений.

– А музей? Каждый день выносят из залов штукатурку! Год уже просят!

– А детский театр?!

– Успокойтесь, успокойтесь же! Уважаемые члены правления! – сидящая справа помощница призывала к порядку. – Прошу говорить по очереди.

– Да какая очередь, господа? – тридцатилетний молодой человек от промышленной палаты говорил спокойно и громко. – Чтобы получить помощь из «главного» дома, в любых формах, надо шагать погромче. Тогда о вас и заговорят. Ведь чего не хватает? Денег. Почему? Чем более фонд известен, тем значимее для всех, в том числе и власти. А известность – это шаги. Если мы поможем в создании галереи, и у входа будет информировать об этом табличка – тысячи людей узнают о нас, чем занимаемся, что даем городу, а это главное. И я согласен с правильностью довода: «Третьяковка» – это звучит! А у нас свои Третьяковки, «свои» яйца Фаберже. Вкладывайте, милости просим. А студия? Кто слышал? Ведь им, власти, – он кивнул за спину, – сейчас позарез нужны не только доклады о возрождении культуры, после скандалов с эпатажными выходками модернистов по стране… Вы же смотрите телевизор? А и лояльность электората – впереди выборы. Важен имидж бизнеса. И ее роль в его благонамеренности. И бизнес это понимает. Вот и давайте поможем. И нам ответят тем же. Причем любая вновь избранная власть – припишут-то себе. Ну, а людям… я уже сказал, будет куда сходить и сводить… Досуг, одним словом.

– Для меня за кадром, что вы понимаете под «своими» яйцами, но путаница в том, что нужно бизнесу, и что нам – налицо, – директор спецпроектов студии смутилась, услышав смешки, и тут же добавила: – Простите, если слишком прямо.

Елена прикрыла улыбку ладонью.

– Ничего, ничего, это приводит в чувство… проверено, – еще один мужчина в поношенном пиджаке с орденскими планками вступил в разговор. – И знаете, что я скажу, совет ветеранов готов подождать обещанной помощи ради такого случая.

Елена знала, что ветераны после обращения студии побывали там.

Мужчина продолжал:

– Семьи с детьми-инвалидами, с детьми под опекой. У многих родители осуждены – это может стать поводом для формирования изоляционного отношения к ним. Те же родители благополучных семей из осторожности могут навязывать такое отношение. Тяжело… Я сам рос без отца… и чувствовал это. Каждый день… Мы знакомились с работой студии. Многие просто бежали из дома. А ведь они также музыкально одарены, тянутся к доброте, заботе, но не находят. Люди знают всё о дорогом лечении рака у детей, о нужде в пересадках, о тяжелых заболеваниях скелета. Но есть и другая нужда – в душе. Нашей душе от болезни невнимания, отторжения. И кто знает… что важнее… Здесь не надо дорогих лекарств. Но как мало слышат этих отверженных. Кроме тех, кто сдвинул все с мертвой точки, – он кивнул на гостью, – госпожа Мара, уж позвольте мне так вас называть, с коллегами совершили подвиг. Ведь, что делает врач? Свою работу… на наши деньги. А здесь люди отринули какие-то личные радости, личные нужды… да и нужды своих семей, ради других. Различие есть… А ведь «отверженные», да, да, именно так, – видя скептические усмешки, повторил мужчина, – вырастут и окажутся рядом, на тех же перекрестках, в тех же домах. Рядом с моими детьми, с вашими. Кем они станут для них? Другом, женой? Или озлобленным соседом? Обиженным на жизнь, страну, одноклассников. Поймите, это те же девочки и мальчики. Протяните им руку… и они… ответят тем же. Помогут другим сиротам, а то и создадут подобный фонд… Порадуемся. Помочь-то надо малым – не хватает инструментов, мизерные зарплаты… даже нельзя называть так… – пожнём большее. Конкретно, здесь, сейчас… у нас есть такая возможность – голосуйте. Сделайте выбор за тех, у кого ее нет.

– Ну, знаете… Я слово в слово могу повторить то же самое о больных детях, – первый мужчина в «возрасте» повернулся к председателю.

– Конечно, Федор Лукич! Я поддерживаю! – женщина в синей блузе, с другого конца выкинула вперед руку. – И потом, главный спонсор… обусловил выделение миллиона… – она осеклась, срезанная взглядом Метелицы.

Ее отношения с этим человеком секрета не составляли, так же как их испорченность последнее время. На память пришел и недавний разговор с Полиной.

«– И не вздумай отказаться! И выкинь дурь из головы! Это самое важное решение года. Вот уж точно, сделка на миллион!

– Самые важные сделки мы заключаем с совестью, – ответила Лена.

– Не впадай в детство и не лицемерь. Всё стало прагматичнее. Пусть с совестью, но с выгодой.

– Выгоды в такой сделке нет. Иллюзия. А совесть никогда переговоров не вела – ты или продаешь свою, или покупаешь чужую. Между прочим, иные – по несколько раз в день.

– Вот даже как?!.. – озлилась тогда Полина, принимая сказанное на свой счет, – а и раздай всё, как мать Тереза…»

Они почти поругались.

Меж тем кабинет шумел. Повышенный тон сменялся вниманием к кому-то из говоривших, затем чей-то возмущенный голос требовал и упрекал… и вновь тон возвращался, чтобы повторить знакомый людям пустой круговорот.

Елена же Борисовна думала уже о другом. Привычная обязанность держать подчиненных в рамках вдруг отошла на второй план.

В год гибели отца ей часто приходила мысль о случае, в обиходе называемого «Сон матери Рылеева», широко известного в пределах интернета – бездонного кладезя не только эпатажных, да и вполне правдивых, но давно утерянных историй.

О том, как, вымолив в отчаянии выздоровление ребенка, женщина была вынуждена страшно пожалеть об этом. Что, в конечном счете, и свело ее в могилу. Она слегла еще до казни сына, уже взрослого, зная наперед бессмысленность попыток спасти. Увидев будущее, буквально по годам во сне… тогда, в его детстве. Когда, «показав» это будущее, ее спросили, не изменит ли «неразумная» своей просьбы.

Елена раз за разом вспоминала эту историю и тут же сталкивалась с вопросом: к чему? Будто она связывала, как-то затрагивала ее жизнь… Мысль неотступно следовала за раздумьями, становилась навязчивой.

Дочь Бориса Семеновича не верила ни в чудеса, ни в подобные истории. Случай же не вызывал особых сомнений, главным образом благодаря существованию документа, который и подтверждал увиденное Рылеевой, задолго до трагедии. Но история в человеческой, точнее, женской логике, не заканчивалась – помощь обреченным тоже становилась бессмысленна, если верить в правдивость документа. Бог выбирал лучший из возможных, гораздо худших исходов! Среди множества вариантов. И делает это сегодня! Выходит, «вытаскивая», спасая, мы вовсе не «возвращаем» кого-то к жизни, а лишь вмешиваемся в уготованную судьбу, не зная последствий такого вмешательства. Видя своими, порой безумными от горя, глазами только верхушку, звено из цепи событий. А не весь замысел. Ведь «обречены» они Богом! Мы выбираем слово «обречены». А может, спасены?.. от более страшного ожидаемого? Пушкин, Моцарт, Шуберт, Лермонтов… что ожидало их? Проживи они еще год, десять? Тот, кому известно всё, решил забрать их раньше времени… или, теперь выходило – ко времени. «Почему же мы помогаем? Почему тысячи и тысячи людей кладут здоровье, время, деньги на помощь? Не знают? Не читали? Не верят? Нет, здесь что-то другое. Ведь может и мы звено той же цепочки, к тому лучшему из возможных варианту? Стоп. А почему ты сама не задумывалась об этом раньше? До того как прочла? Ведь поступала так же. Или нет? – Елена усмехнулась.

«Чуточку другие расчеты тлели в твоей душе. Не в душе, а в голове. И не тлели, а разгорались», – поправил кто-то внутри. Тщеславие, пост главы фонда, влиятельные знакомства… И, конечно, легкое ощущение «легкой» недоступности в твой мир остального окружения. Такой статус позволял отвечать на все вызовы жизни.

Она вздохнула.

Ладно… и все-таки? Ведь многие делают это искренно. И тут ее осенила неожиданная догадка… не спасение важно и не его сроки… возможность или ненужность этого тоже определит ОН. Не наши усилия, поступки и стремления, а ОН, который и направляет эти усилия. Они нужны только нам. Себе. Нам самим, а вовсе не детям, больным, всем несчастным на этом свете. Если бы нужно было детям – отпадала бы помощь непонимающим, что это такое. Отсталым умственно, слишком маленьким, да многим подобным. Нет, стремления и поступки заменяют сон той несчастной матери явью… и нам. Так ОН доносит до сердца требуемое душе. Так изливает живую воду. И потому еще живем… не забирают… надеются «восхитить» к себе лучшими, нежели теперь. Поступая так, помогая им, мы сами переживаем их страдания, болеем вместе с ними, плачем и забираем частичку их слез, их боли, потому что они видят это. А когда кому-то больно так же как тебе, боль стихает, делясь и половинясь с держащими твою руку – не попустил Творец ее бесконечности, положил предел злу.

«Значит, все-таки легче не только им, а и мне», – подумала Лена и опять вздохнула. Покой наступил. Понимание пришло. Она снова была на заседании.

– Так! – голос обрел металлические нотки. Всё стихло. – Насколько мне известно, они в некотором смысле наши коллеги. Эти дети дают благотворительные концерты в тех же больницах, детских домах… Я убедительно прошу всех одобрить предложение о помощи.

Тон и выражение лица не оставили вариантов никому.

«Почему мне привиделось это?» – Метелица открыла глаза, мужчина, сидящий впереди, прихватил запястье стюардессы, не давая ей идти дальше. Та же, не глядя на него, вытянула свободную руку в сторону помощницы в глубине салона, делая знаки принести минералки.

«Господи! – Елена застыла. На дагерротипе, на том самом, который увез Андрей, двое мужчин умоляли женщину пойти с ними, но за руку держал ее один! Та же, именно в этом и было отличие от увиденного сейчас, стоя на коленях, обращалась к кому-то неведомому за кадром. Точь-в-точь такой же протянутой рукой! – отец что-то говорил, рассказывал очень давно о снимке… Но что? Что?!» – женщина в отчаянии до боли сжала губы.

Всё было бесполезно.

Москва встретила ласковым солнцем, будто обращая утренний сон в явь.

– «Сухаревская»? Так доедете до «Проспекта Мира», по кольцевой, и одну остановку в центр, – девушка повернулась к парню, и они чему-то рассмеялись.

Эскалатор поднимал одетые тела слишком медленно. Даже нехотя. Недовольство вызывали хмурые лица. «То ли дело в праздники, – думалось ему, – когда все нарядные, шумят, перекрикивая ладный гул подружек-шестерен… даже суета другая – веселая. И двести ступенек им нипочем – снуют вверх и вниз. Эх, стар стал… а ведь помню иные времена. Больше в людях-то солидности было… да и улыбок».

Вдруг он заметил «новенькую». Глаза той в растерянности бегали по щитам на стенах и лицам, но ничего не читали – это старик заметил сразу – ни слова на первых, ни мысли вторых. Голова женщины то и дело высовывалась и нетерпеливо посматривала вверх.

«Не просто торопится. По особенным делам… сразу видно, – механизм гулко пыхнул и удвоил скорость. – Помогу, – решил старик, – редкость большая по таким-то делам торопиться».

Очередь «хмурых» чуть качнулась назад, люди вздрогнули, поозирались, и всё пошло своим чередом. Будто ничего и не было. Простыми толчками их было уже не пронять.

Выбежав на поверхность, Елена увидела всё.

Две старушки прямо перед ней, те, знакомые еще по кемпингу, стояли у «Макдональдса» на «Сухаревской». Женщина отчетливо слышала каждое слово. Она попыталась двинуться вперед, но, как и тогда, во сне не смогла.

«Вчерась Полина-то опеть в церков ходила. Уж лет пять как не пропущает воскресной службы… все причашается», – первая, сухонькая, стояла к ней лицом.

Лена опустила глаза, заметила в руке струну, пошатнулась, но, с трудом устояв, оперлась на парапет.

«Вам не плохо?» – услышала она за спиной: мальчишка-студент в очках на носу и с гамбургером в руке уже скидывал на землю рюкзак.

– Нет, нет… мне не дурно, – и, удивляясь необычному слову, как и «неслучайности» всего происходящего, выдохнула. Сунув струну в карман, она тут же повернулась к старушкам, не замечая удивленного взгляда молодого человека на странный оборот в ответе.

– Вы обронили, – не отставал студент, протягивая тетрадку.

Лена машинально свернула тетрадь в рулон.

– А мне батюшка говорил, что Иуда тоже причастился… и хлеба вкусил, и вина отпил, – чуть понизив голос, продолжала первая старуха. – А с причастием в него вошел сатана. С причастием! Слышь?

– Да господь с тобой, Матвевна! – замахала руками вторая. – Скажешь тоже! С причастием! – спина суетливо закрестилась.

«Что-то я пропустила… отвлеклась, что-то не то, – мелькнуло в голове. – Стоп! «Матвевны» тогда не было! Была Глафера!»

Меж тем разговор продолжался.

– Так и есть, – обиделась собеседница, – батюшка-то шибко строгий был. Сказал, к нему готовиться надо, к причастию-то. Сокрушенным сердцем принимается… Сокрушенному от стыда, за жизть-то свою. Иначе опасно. А я-то, чего стыдиться, думаю. Посты блюду, свечки ставлю. Он и говорит: Мария Египетская, – старуха наклонилась к соседке, – всего два раза причашалась. В жизни-то. А ты, бабушка, о другом думаешь, раз не в чем каяться. Ступай, говорит… сегодня, – старуха вздохнула. – Давно уж это было. Да и батюшка тот помер…

– Да что же это!!! – в отчаянии закричала Лена. Прохожие обернулись. Некоторые в изумлении остановились. Она попробовала двинуться – попытка удалась. Через секунду бабульки удивленно смотрели на нее.

– Вы! Вы… – незнакомка на секунду затихла, будто колеблясь – начинать ли разговор. Всё выглядело необычно, невероятно…

– Что, мила́я? – подняла брови та, что стояла лицом.

– Вы… вы помните меня?! – наконец решилась женщина.

– А как же, душенька, как не помнить. Ты ж сегодня подходила.

Лена стояла как вкопанная.

– Как же сегодня?! Это было там, в кемпинге!

Бабка покачала головой:

– Всё интересовалась приютом. Как клещ вцепилась. Книгу каку-то спрашивала… эта… как ее, святые угодники… ымператрицыну. Точно! Пытала об Троицкой… Али не помнишь?

– А что еще?! Бабушка! – женщина пришла в себя. – Ну… вспоминайте!

– Да в себе ли ты, голубушка?! Приют искала. А чего искать-то, вона, – старуха кивнула на проспект Мира, – дом тринадцать. Так и сказала тебе. Там и был… до войны и после… Чудна́я ты какая-то нынче.

Тут она заметила тетрадку в руках женщины. Глаза старухи неожиданно сузились, губы что-то зашамкали.

– Я не поняла… повторите…

Бабка подняла голову:

– А струнка-то, струнка-то – ан уж в ручках девичьих! Искать не надобно. Ишь, как пташечка сжалась, – бабка кивнула на тетрадь. – А в кармане-то – вторая. Куды ж так много? Теперь без меня, милая, без меня. Тяни, коли не боишься…

Елена бросилась в подземный переход. На той стороне Садового, первые строения шли подряд и без номеров. Наконец, подняв глаза, она увидела на стене четную цифру: – «Дом-музей «Серебряного века», – губы зашевелились. – Брюсов, поклонник самоубийств… только самоубийств других, – женщина с досадой поморщилась, – опять он на пути…» Однако мысль уцепилась: «За внешностью, напоминавшей человеческую, по воспоминаниям современников, у Брюсова скрывалась «некая сущность без лица и названия». Сущность… О, боже, не отстанет… опусти глаза, прочь. Так, тринадцатый напротив. Надо перейти. Назад».

Она побежала обратно, думая о странном совпадении места и событий, которые происходили здесь, и связаны были с ней, в чем женщина не сомневалась, с ее появлением. Несомненно, придавая непонятную значимость такому появлению, подчеркивая «неслучайность» уже нового события, в новом времени, но в том же месте. Общим же была еще и она. Еще она… Место и человек. Оставалось соединить время.

Через минуту золотые купола стрелецкого храма поставили всё на место.

Старух уже не было. «Стоп. Прием остановил во второй раз. – Я что-то делаю не то. Зачем тетрадь? «Тяни», так, кажется, сказала сухонькая». Елена поколебалась и, словно подчиняясь чьей-то команде, медленно вытянула пружинку из свернутой тетрадки…

Динь-дон, динь-дон, запела вешалка с ремнями, но так и не появилась из-за легкого тумана, который скрыл всё вокруг.

Воздух запах лошадьми. Через минуту туман стал редеть. Всё преобразилось: дома стали ниже и неопрятнее, краски поблекли и облезлые низенькие фасады разошлись, уступая место пустырю. Уши наполнил непонятный гул.

Елена подняла голову: старинная неуклюжая башня из красного кирпича прямо перед ней уходила метров на двадцать ввысь. Там, наверху, из окна, похожего на бойницу, свешивался мужчина и махал ей рукой.

Она не успела всмотреться, как услышала позади:

– Барышня! Ну, что же вы, барышня! Куда ж в таком виде! Босиком бы еще! Давайте к нам, мы на Посад, как и все. Там и сышете родных… или кого уж потеряли. О, господи! Да кто ж сподобил-то одеть вас так?!

Среди грохота колес по мостовой, скрипа рессор и криков кучеров она слышала только этот голос. Он доносился из кареты, которая остановилась в десяти шагах. Женщина лет шестидесяти была там не одна. Личико молодой дамы с любопытством выглядывало из-за плеча.

– Маман! Надо же помочь! – ожило лицо. – Посмотри на обувку!

– Из гувернанток, поди, – первая нахмурилась.

– А, может, француженка? Так своевольно! – восхищенные глаза и улыбка выдавали добрый характер девушки.

– Ефим! Расселся! Помоги барышне! – мать недовольно посмотрела на козлы.

– Мы чаво? Мы зараз! – большой бородатый кучер, ловко спрыгнув, направился к ней.

Только тут Лена поняла, что стоит в грязи на брусчатке в осенних туфлях, а ее зеленый плащ больше напоминает запачканную попону извозчика.

– Где ж вещички-то ваши? Уж снег пробрасыват… кабы не мы… надёжа на кого?., хранцузы, что ль, подвезут? И так уж, вона, до первопрестольной, порази их гром… на плечах-то русских… Эх, да что говорить, барыня!.. – мужик подхватил ошеломленную женщину на руки и понес по грязи в карету.

– Накиньте же вот, накиньте, – молоденькая девушка, почти девочка, протягивала толстую шаль.

– Да ноженьки, ноги подоткни ей… Соня, – проворчала мать на еще одну барышню, сидевшую напротив.

Я Наташа, это маман, а ее зовут Соня, – первая кивнула на соседку. – Ростовы мы, а вы?..

– И то верно. Как величать-то вас, сударыня? – мать с укоризной смотрела на гостью.

– Елена… Елена Борисовна… – чуть слышно прошептала гостья.

– Как хорошо сложилось! – радостно заговорила дочь. – Правда, маменька? Веселее вместе… откуда вы? А что у вас за пружинка такая?

Женщина быстро спрятала струну в карман.

– Helene, значит… – почему-то недовольно вмешалась мать и бросила взгляд в окно. – Да бог с именем-то, неприятно оно нам, уж прости грешных… да не на всех Helene-то напасть, не супься, – заметив подавленность Елены, вздохнула она. – А вот что в кутерьме-то этакой делаешь, изволь признаться, – и выглянула просить кучера ехать.

Экипаж тронулся. Неожиданно дочь резко прильнула к окну:

– Мама! Мама! Посмотри! Посмотрите вон туда! Точно, точно! Это он, маменька!

– Да где? Кто? – вторая девушка наклонилась к ней.

– Смотрите, ей-богу, Безухов! – продолжала восклицать Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на большого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке. Тот, и странный старичок во фризовой шинели, который всё время озирался, направлялись к арке Сухаревой башни.

Ошеломленная Елена непроизвольно вжалась в спинку сиденья. Самый известный роман в мире она знала почти наизусть.

– Ей-богу, Безухов, в кафтане, с каким-то дядькой! Ей-богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!

– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости…

«Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру.

Но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других. Действительно… все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что-то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял старичка, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что-то, остановился. Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою».[4]

Наконец, экипаж остановился, Безухов подошел.

– Отчего вы не уезжаете? Отчего так расстроены? – Наташа сжала кулачки у груди и тут же переменила настроение. – И где же ваша шляпа… трость, – по-детски закрывая рот ладонями, скрывая улыбку, добавила она.

– Вот… остаюсь… необходимо… важно… Важное у меня дело… впрочем, не так… не то…

– Полно глупости-то говорить, сударь мой. Верно, в герои метишь, али как?.. – вмешалась мать.

– Что вы, графиня! Как можно… впрочем… я и сам не знаю, – стушевался Пьер. – Однако надобно-с что-то и нам… что-то… как все… всем народом… да разве ж это дурно?..

– Вот тебе, батюшка, мой старушечий совет, – твердо перебила та, пристально глядя на него, – брось всё это. Эка силища супротив Буанопарте собрана, да еще по десяти с тысячи набор довели, и то – бежим. Не твое это, Петр Кирилыч, дело. Шесток у тебя другой. Хоть и солиден в телесах-то, да другой. Добрый ты… батюшка. На войне не то надобно-с… ох, прости господи, – она перекрестилась. – А как палить-то начнут, так и себя забудешь, не только мать родную. Ну, посмотри на него, – старая графиня глянула на Наташу, кивая, – каков защитник выискался! Жаль, супостаты не ведают, а то вмиг разбежались бы!

Наташа прыснула со смеху, но тут же осеклась:

– Петр Кирилыч, Петр Кирилыч, миленький, маман правду говорит, не обижайтесь… зачем вам это? Ведь и служба ученья требует. А мы, мы будем… непременно помогать… будем молиться… Ведь, правда, маменька?! Правда?!

– Ну, вот еще тебя только господь в помощники не сподобил, – проворчала женщина. – Наше бабье – ждать да плакать. Ждать да плакать, – повторила она, вспомнив о сыне, и отерла платком глаза.

Безухов стоял и глазами полными сожаления отчаянно смотрел на младшую Ростову. Он вспомнил ее лиловое платье, когда был у них в последний раз, и опять чувство, то самое, непонятное, нерешительное чувство, о котором боялся думать, вмешалось в его мысли. И не было уже войны, не было грязи на мостовой, не было ничего… а был только он и эта девочка… восторженная, искренняя, несчастная. Но продолжалось всё лишь секунды.

– Ну, чаго там впереди! Чаго стали! Аль подмочь! – двое кучеров прибежали от задних, размахивая руками.

– Гэй! – послышались оттуда выкрики. – Гэй!

Пьер оглянулся: и действительно они остановили целый ряд.

В этот момент Елена пришла в себя:

– Боже, Безухов! Неужели вы?!

Мужчина с удивлением посмотрел на незнакомое лицо:

– Сударыня… простите… не имею чести… – он сконфузился и покраснел.

– Да что же происходит! Вы… вы попадете в плен…

Все в изумлении оборотились к ней. Елена опомнилась:

– Я хотела сказать – можете, можете попасть в плен, вас могут расстрелять… вам нельзя… нет, я говорю не то… Уж если я здесь, всё пойдет не так! Господи! Послушайте барыню! Есть человек, который подарит вам счастье!

Женщины переглянулись.

– Да… граф Толстой! – Елена отшатнулась вглубь экипажа и закрыла рот рукою.

– Граф Толстой? Что в ставке? – смятение Безухова было полным. – Какое счастье? Вы полагаете…

– Тот, которому принадлежат великие слова: «У человека есть только обязанности»!

– Ну конечно!.. – вмешалась Наташа. – Вы обязательно будете счастливы! Я думаю так же! Так же! – залепетала она. – И непременно, непременно приезжайте к нам!

– Ну, будя! – громко сказала мать. – Трогай, Ефим!

Карета качнулась.

Мужчина остался стоять белый как скатерть, недоуменно глядя вслед.

– А ты, сударыня, у кого служить изволишь? Коли знакома с Петром-то Кирилычем, – графиня, окончательно перешла на «ты», уверившись в статусе «гувернантки» странной женщины, – кто ж оставил, так-то, – она кивнула на укрытые ноги, – не по-божески?.. В сраме-то слободском?.. – и выпрямилась на диване, по-прежнему недовольно поглядывая в окно.

– Простите меня, ради бога, я не могу сейчас сказать… прямо… у меня дела… я потом… потом, – Елена сложила ладони, закрыла лицо и закачала головой: – Господи… нужно ли всё это?..

– Да не реви… знаю я дела-то ваши… поди гусар какой головку вскружил, а сам остался, вот на ум-то и лезет что ни попадя.

– Ах, оставьте, оставьте маменька!.. Ей не до того… – заступилась Наташа, с восхищением глядя на Елену и поглаживая ее плечо.

– Я потом, обязательно… расскажу… – повторила наша героиня и, опустив руки, бессильно откинулась на диван, лихорадочно соображая как выпутаться из неловкого положения. «Куда я еду? Боже. Приют всё дальше и дальше…» – остановить мысли она не могла.

– Сударыня, мне надо сойти… – пробормотала Елена.

Но услышала это только младшая Ростова, которая наклонилась к ней и, улыбаясь, ласково посмотрела в глаза. Происходящее забавляло ее, увлекало своей необычностью и тайной. Воображение девушки моментально дорисовало картину: любовь… да, да, непременно любовь. Быть может несчастная. Она ждала его и… не дождалась… раз села в карету. А сейчас решилась!

– Как же я завидую вам, – зашептала она быстро, – как хочу помочь! Моя любовь далеко, а ваша…

– Он едет с вами рядом… впереди обоза, он ранен.

Лицо Наташи застыло. Елена поняла, что сказала лишнее, быть может, ненужное сейчас… но тут же другая, противная мысль отодвинула сомнения.

– Вы… почём знаете?! – тихо выдавила девушка.

– У вас, у вас всё будет хорошо, всё будет хорошо, – успокаивая, зашептала Елена, и глаза ее увлажнились. Конечно, она помнила последнее свидание Наташи с любимым, но иначе сказать не смогла. Впрочем, и не слукавила. – Последнюю ночь, там, в доме, он был рядом с вами… во флигеле. Вы спали… Никто не узнал. Это провидение.

– Да, да, провидение… – растерянно ответила Наташа, все еще не веря услышанному. И, растягивая слова, повторила: – Все… будет… хорошо.

Графиня в это время что-то выговаривала Соне, указывая то за окно, то на корзины у ног.

Вдруг, словно придя в себя, боясь упустить невероятное по важности мгновение, которое может уйти, растаять, так же, как и проявилось, непонятно откуда и зачем, Наташа запричитала:

– Ах, я верю вам, верю! Не знаю почему, но верю!.. – она взволнованно вглядывалась в спутницу и сжимала ей руки. – Но почему?! Зачем же не тогда?! Не раньше?! Откуда вам известно? Ради бога, ради бога!

– Я читала… о вас напишут роман… вас будут знать все. Понимаете? Все! А сейчас мне нужно покинуть вас. Поймите…

– Боже! Кто вы такая?! Фея? Какой роман?! Господь послал вас… он милостив, я знаю… да, да, милостив… – глаза Наташи тоже наполнились слезами. – А я была уверена… чувствовала… всегда, – голос ее дрожал, – вы сочтете меня дурочкой, взбалмошной, но я была уверена! Правда-правда! – она еще сильнее сжала руки Лены. – Нет, не всегда… с той ночи! Я не спала… честное слово, не спала! Вы верите мне? Верите? Скажите же! – девушка опустила голову, затем быстро подняла ее и не своим твердым голосом, будто догадываясь, понимая решимость гостьи оставить их, произнесла: – Мы обязательно с вами должны встретиться! Непременно! Я найду вас! Положу все силы! Обещаю! – но тут же сникнув, добавила: – Какая же вы чудная! – и в порыве трижды расцеловала Елену.

– Конечно… конечно… я верю вам и вы… верьте, обязательно верьте!.. – успела вымолвить Елена, прижимая ее к груди. – А сейчас…пора, пора… простите, простите…

Только тут они заметили, что мать и Соня с удивлением наблюдают за сценой.

– Сударыня, – повторила громко Елена, – остановите… Ради бога, остановите карету. – Непреклонность тона несколько смутила графиню. Елена же, будто понимая, что должна объяснить не только ей, а всем, кто смотрел на нее, опять повернулась к Наташе, – правда, милая, добрая, чудная… мне… мне надо сойти, здесь… я не для того, – слова начали снова путаться, торопиться, теряя решимость, потеря которой была так же объяснима, как и появление – отсутствие выбора и скоротечность встречи. Необычной и пока непонятной для чего встречи.

– Непременно сейчас? В этакой-то вертеп?! – старшая Ростова пришла в себя и подняла брови. – Что ж ты, душенька, говоришь-то такое! Побойся бога! Бросать тебя здесь одну. Не вводи в грех, не умствуй. Знаю я ваши дела, – повторила мать слова, с которых начинала. – До Посада поедем. Там тебя монахам сдам, коли не найдешь кого. Всё спуталось, всё смешалось… помоги, господь, солдатушкам ворога одолеть, – она широко перекрестилась. – И нам недостойным уцелеть. Напасть-то какая, напасть! И не думай даже!

– Маменька! Ну, какие же мы недостойные, право! – Наташа чуть лукаво сквозь слезы улыбнулась Елене.

– А я говорю – недостойные! Кабы бога чтили, да душою жили бы, да… – графиня отвернулась, – матерей бы слушали… миновало бы чаша горькая… и Русь-матушку, и нас с тобой. – С этими словами она строго глянула на дочь.

Наташа обиженно поджала губы.

– Остановитесь же! – отчаяние Елены было полным.

– Ефим! – крикнула старая барыня в окошко, не скрывая раздражения. – Ну, как знаешь голубушка.

Карета встала.

– Господи! Да что же я! Возьми-ка это, – вдруг по-женски чувствуя, куда должна сойти незнакомка, где остаться, проворчала графиня. – Возьми, возьми! – И протянула ей небольшую корзину. – Здесь перекусить… и сапожки там… Наташины, старенькие, на случай божий… все теплее…

– Не надо… – начала, было, Елена, но та перебила:

– Решительно не пущу! Да что ж, мне потом стыдом-то умываться, случись чего! Не пущу!

Лена повернулась и с отчаянием посмотрела на Наташу.

– Я понимаю вас! Как понимаю!.. – зашептала Ростова, – но что же делать? Маман права. Вам нельзя, никак нельзя оставаться без необходимого. – И умоляюще снова пожала руку спутницы.

– Хорошо, я возьму, – сдалась Елена, принимая корзинку.

– Ну, с богом. Что ж поделать-то, коли так упряма. Вот тебе три рубля еще… и не возражай! Да уж постарайся, красна девица, побереги себя… лихого-то нынче искать не надо – само в дом ломится. Спаси Христос! – мать осенила ее знамением.

– Но-о-о! Вытягивай родимыя! – кнут пришелся по правому дышловому. Рессоры скрипнули. – Но-о-о! Посторонней! – услышала Елена и заметила прильнувшее к стеклу лицо Наташи.

Она стояла минут пять не двигаясь. Карету сменили другие, пошли пролетки, телеги, такие же шумные, крикливые и разные. Многие тоже высовывались, показывая на странного вида одинокую барышню с корзинкой, но никто уже не останавливался. Елена опустила руку в карман плаща и… обомлела.

«Боже! – от мелькнувшей мысли женщина привстала на цыпочках и повернулась вслед уходящему потоку. Глаза тщетно искали знакомый экипаж… – У меня же лекарство! Сильнейший антибиотик! Безухов! – резануло в голове. – Где же он?!» – Елена бросилась поперек обозов в сторону Сухаревской башни.

– Куды! Куды ж, твою в коромысло! Тпру-у-у, – натягивая изо всех сил вожжи, закричали сразу несколько кучеров.

– Вот так барышня!.. – раздался веселый смех с повозки рядом, – коня-то точно остановит! Не Кутузова ли ищете, мадмуазель? – пятеро раненных офицеров голосом и видом остановили поток ругательств. – Давайте к нам, прелестница! Вместе искать будем!.. – самый молодой из них, с перевязанной рукой, улыбался во весь рот.

Всё это Елена успела заметить краем глаза, но уже через секунду оказалась на другой стороне, и, миновав три дома, выбежала на площадь. Там, у самой арки, по-прежнему стояли две фигуры. Не узнать их было нельзя. Видимо ожидая кого-то, они переговаривались, а безбородый старичок указывал в сторону Неглинной. Вдруг он увидел Елену. Тут же, повернув соседа спиной, желтый старик начал подталкивать Безухова в арку. Она кинулась за ними. То ли нерешительность Пьера, то ли неповоротливость и неумение делать любое дело быстро сыграли свою роль, но не прошло и минуты, как Елена преградила им путь.

Сконфуженный и удивленный граф вопросительно смотрел на явление:

– Вы?! Разве вы не уехали?!

– Я уйду, сейчас же уйду, Петр Кирилыч… – она поставила корзинку на землю. – Но мне вам нужно сказать… нужно передать одну вещь, – Елена резким движением, так, что мужчина вздрогнул, вложила ему в руку пакетик. – Запомните, две пилюли… раз в день! Раз в день! Запомнили?!

– Но… зачем?! Мне?! Не понимаю…

– Не вам, Болконскому. Он впереди обоза! Князь умирает… надежды никакой… слышите?! Никакой! Только это! – женщина потрясла сжатым кулаком мужчины.

– Но… почему сами? Вы же только…

– Забыла! Забыла, простите!

– Но как же… я? У меня дела-с… – Безухов растерянно посмотрел на старичка. Огромный рост и нерешительность Пьера невероятным образом совмещались, особо и всегда, влияя на происходящее вокруг. – Впрочем, что ж это… конечно, я непременно передам… но согласитесь… всё это как-то странно, да-с, весьма странно… И ваше появление, слова… Наташа и… – он опустил взгляд на руку, – это.

– Торопитесь! Дорога каждая минута!

– Минуты наших планов, несомненно-с, также дороги, милейшая! – визгливо крикнул вдруг старичок.

– Но, Платон Платоныч, – Пьер ласково и умоляюще посмотрел на того, – не дороже ведь жизни моего друга, впрочем, что ж я говорю… жизни и простого человека…

– Вы правы, правы! – отчаянно запричитала Елена и… вдруг замолкла с напряженным лицом, вглядываясь в спутника Пьера.

– А мальчик?! Должен снова ждать? Такую же?! Забыла?! – старик торжествующе смотрел на нее.

– Да, да… вторая струна должна быть у него… – как-то спокойно, выпрямившись, задумчиво ответила женщина. – И решительно сунула руку в карман: – Вот, возьмите еще… нужно дернуть два раза. Ради бога! Скажите ему… я вернусь! Обязательно вернусь! И не спрашивайте больше ни о чем! Мне… не с кем… у вас всё должно получиться!

Растерянность Пьера была полной.

– Петр Кирилыч, вы же были немного масоном! Ну же! Вам не надо объяснять такие вещи. Поверьте, это для спасения…и не только вашего друга! И потом… – голос поник, – у нас просто нет выхода. Я прошу, Петр Кирилыч! Я не могу и здесь бросить вас… так, и там… тоже ждут…

Струна оказалась у Безухова в руке.

– Мальчику? Но какому? Ах ты, боже мой. Мне ведь…

– А кому-с он нужен там?! В парафин посылаешь?!.. – процедил старик, перебив мужчину.

Тут Лена пришла в себя.

– Пока последняя у меня, никто его не тронет! Не посмеют! Иначе не дождутся! – И уже зло бросила: – Съели?! Платон Платоныч?! Яблоко раздора! Не сработало! Четыре Балтийских моря! Я узнала вас! Бороду бы наклеили. Одного грима маловато для таких!

– Тот другой! Другой! Не для него! – мужичонка схватил Безухова за руку и потянул к себе.

– Ага! Значит, палач! Шинельку-то, поди, с мертвого стянули?! Нутро поприкрыть! А почему к нему?! Зачем он вам?! Ну, говорите же! – Елена кивнула на Пьера и подступила ближе.

– Пылью каторжною задохнетесь! – зашипел старик, вцепившись в спутника.

Безухов остолбенел.

– Ну-ка, позвольте, Петр Кирилыч, – она осторожно вытянула из его застывшей руки струну и, вспоминая что-то, трижды щелкнула.

– Памва… безгневный… беззавистливый… – залепетал мужичонка, кивая на Пьера, – никто не смог соединиться… вот я… меня направили… все мемы заняты… не хватает… – и вдруг злобно выкрикнул, прячась за широкую спину графа: – Дело чести! В нормального превратить! Да-с! Чести!

– Нет ее у вас! Не получиться! Не такой он. Не такой!!!

– Э, не-е-ет, – оскалился старикашка, – таится! Таится внутри-то. У каждого-с! Надобно… с уменьем подойти-то… и матушку придушим-с! Подмочь токмо, подтолкнуть… разбудить! Беспримерно выходило! Всегда-с!

– Ах ты, гадина! – губы Лены задрожали. – Заруби себе на носу – в жизни у тебя было одно доброе дело – когда съел горчицу и три дня не мог видеть!., людей! Земля отдыхала! Так ешь ее, не отвлекаясь! Пока назад не полезет.

– Нет! Нет! Не-е-ет! – мужичонка затряс головой, оттолкнул графа и, зажимая пальцами рот, сквозь которые брызнула коричневая масса, бросился вглубь арки.

– Что?! Что всё это значит?! Извольте пояснить, сударыня… Вы оскорбили… и вообще… – Безухов растерянно оглядывался вслед компаньону, разводя руки, и тут же переводил взгляд на женщину.

Елена в таком же в изумлении только бормотала:

– Мне уже нечего вам сказать, Петр Кирилыч… Возьмите… и прощайте. – Струна опять оказалась у Пьера. – Спасайте своего друга и мальчика, – Елена пожала большие руки и сделала шаг назад: – простите… я тороплюсь… очень тороплюсь, – и умоляюще посмотрела на него. Затем повернулась и быстро зашагала прочь, отирая платком слезы.

Одиночество забытой корзинки старая Москва разделяла недолго.

А вы? Вы, дорогой читатель, оценили ее роль? Корзинки?[5]

– Ну, какой такой приют, барышня?! – с подозрением оглядывая незнакомку, дворецкий развел руками. – Господа третьего дня еще съехали-с. Я да сторож Васька, вот и весь приют-то. Побойтесь бога, как же впустить-то незнакомого человека? Да в такую смуту-с? Да что надобно-то вам-с, толком скажите, авось и подсобим…

– Книга, адрес-календарь тысяча восемьсот пятьдесят шестого года… – безнадежно прошептала Елена – Странности какие-то изволите. Окстись, матушка, год-то какой нынче? Двенадцатый! – он развел руками. – Ехали бы вы, барышня, подальше куда… мы-то люди подневольные… Даст бог, минуют супостаты господский дом, – дворецкий перекрестился, – а вам-то… эх, от греха бы подальше. Ступайте, ступайте, сердешная…

Дверь захлопнулась.

Елена снова стояла в грязи и грохоте проезжающих телег, карет и повозок с хозяйским скарбом, стонущими раненными и дворовыми. Прошло несколько минут. Слезы успели обсохнуть. Отчаяние уже злило женщину. И тут, вспомнив о пружинке, которую спрятала в тот же карман плаща там, в карете, она быстро опустила руку.

– Боже, какая же из них привела меня сюда?! Неужели перепутала!

«Другого у меня ничего нет, – понимая бессмысленность вопроса, подумала Елена. – Одна – вернуться во дворец. У кого она теперь? А вторая? Куда ведет вторая?

Что случится со мной? Ладно, хуже не будет!» – женщина выдохнула и резко дернула струну.

Путешественница поневоле, она стояла на проспекте посреди современных зданий. Слева, вдали, шумело Садовое кольцо, и просматривались купола церкви.

«Москва! Значит, вторая, – наша героиня облегченно повертела в руках струну, – но что же это было?..»

«Сухаревская башня, Пьер Безухов – ее любимец, украденный Людкой Толстовой, которая сходила с ума от романа. Минуту назад здесь, на Мещанской, Троицкой – нынешнему Проспекту Мира… впереди обоза ехал умирающий Андрей Болконский… а Наташа не подозревала… но Толстова уверяла – знала. Говорила, что Наташа знала? Или знала сама? – пыталась вспомнить Елена. Мысли путались. – Зачем мне всё это?»

Так, размышляя, женщина двигалась вдоль домов. Через пару минут она достигла цели.

– Вы сегодня уже второй человек, кто интересуется. С утра-то я был в управлении, а мой заместитель приняла женщину… Тоже очень интересовалась. Впрочем, сейчас древности в моде, – директор усмехнулся.

– Так, о книге… – Елена не обратила внимания на последние слова.

– А что книга? Её привез много лет назад, точно никто не знает, один из несчастных, что обрел здесь пристанище. Самого-то помнят, потому как прозрел. Уникальный случай. Однако без странностей не обошлось, – директор с любопытством смотрел на посетительницу, как бы раздумывая, интересно ли ей всё это.

– Да, да, я слушаю, рассказывайте, рассказывайте! – спохватилась Елена, уловив взгляд.

– Помниться, проклинал какой-то замок грез. Всё, конечно, похоже на вымысел, этакую притчу… – директор смутился. – Бабка тут одна была, сторож. Лет пять, как померла. Всю жизнь проработала здесь… да еще с отцом ребенком захаживала. От него место и приняла. – Он помолчал. – А вы, что занимаетесь топонимикой?

– Да нет… надо. Очень, – на лице женщины было такое отчаяние, что тот не задавал больше вопросов.

– Но раз интересуетесь, – директор пожал плечами, продолжая свою мысль, – может доля правды и есть. Тогда в приюте была церковь «Равноапостольной Марии Магдалины»… ее разрушили после революции. Да… привез-то он точно из Ливадии, дворец там царский, ну вы слышали, Ялтинская конференция сорок пятого… Сталин, Рузвельт, Черчилль. А тогда был бардак, простите за грубость. Места мне те памятны, часто ездил отдыхать с детьми. Так вот батюшка считал книгу-то чудотворной. И завещал беречь, хранить. Это ж та императрица, при которой государь завел вторую семью, – и, видя недоумение в глазах гостьи, пояснил: – Я на историческом учился… Как умерла, тот и обвенчался, ну и через год его убили. Как по приказу. Наша старуха так говаривала. От нее и про книгу узнал. Крепкая бабка была. Кладезь. Помнила все события и даты. Ей бы преподавать… В миллениум девяносто лет чествовали, домой ездили. А зачем он привез? Кто знает? Церковь разрушили… купола, говорят, были необычными – свет в окна от заката давали, а с керосином сами знаете, в те времена.

Он снова замолчал.

– До войны был институт слепых.

– А книга?! Где адрес-календарь?!

– Может, с библиотекой… раздали. Таким же. У нас – особая литература. Специальная, для чтения пальцами. А эта никому не нужна. Перед закрытием отсортировали, много ветхого было, пришлось утилизировать. Впрочем, тоже, только слышал. Да и положено.

– Так она точно ветхая! Позапрошлый век!

– Я же говорю… ненужная вещь в институте слепых-то.

– Боже! – Елена закрыла лицо руками. – Всё кончено. Всё пропало… – Она медленно побрела к выходу.

То, что произошло с ней за последнее время, подсказывая и направляя, привело, наконец, к главному. Тому, где крылась разгадка. И вдруг это же самое, невидимое и непонятное, будто бы издеваясь, оборвало нить. Всё рухнуло. Где и как искать таинственную книгу в огромном мегаполисе. Да еще сообщая помощникам, найдись такие, что пропала книга не вчера и не тридцать лет назад. Да ее просто поднимут на смех. Елена была в отчаянии. Дверь показалась очень тяжелой…

– Постойте! – увидев совершенно нежданную реакцию на безобидное сообщение, директор подошел к ней. – Знаете, тот священник, а всё происходило при нём… понимал «ненужность»… мог отнести, скажем, на сохранность… А куда? Кому-то из надежных знакомых… скорее, в церковь. А ближайшая – «В листах», на Сретенке, обратитесь. Знаете?

Женщина закивала.

– Заместитель сегодня вашей «коллеге» так и посоветовала. Если у них – считайте, повезло… не теряют. Не в пример нам, грешным. – С виноватой улыбкой, но чувствуя важность догадки и оттого радуясь, мужчина посмотрел на нее. Находя, правда, несколько странной.

Елена бросилась на улицу.

Отец Боян, настоятель храма, вел службу размеренно и чинно. Слова разобрать было сложно. Но это не мешало многочисленным верующим креститься и отдавать поклоны, когда батюшка делал это сам. В том нехитром труде и состояла обязанность внимающих. Так они считали всегда. Так считали их деды и прадеды. Но последние еще и понимали для чего. Ведь они читали «Очарованный странник», а не билборды.

Служба закончилась. Священник, качая головой, говорил что-то мужчине, который совсем измял руками кепку. Елена подошла.

– Да нет, батюшка, и деда-то не помню, а прадеда – и не знаю, кем был… Прямо «Иван не помнящий родства… – услышала она.

– Да кто ж сказал-то вам такое? – священник укоризненно смотрел на него. – Разве же в памяти родства добродетель человеческая? От лукавого все ваши «Иваны». От родства до родовитости – один шаг. А как же быть с детдомовскими? С сиротами? Какая же это беда? А кто укоряет… сам родословную забыл… а она у всех одна – человече ты… Помнить надобно, что не животным, не зверем каким родился… А с этим, ох, как худо, ох… худо нынче. Брат на брата, отец на сына… не слыхивал? А в семьях до чего доходит? Матерей задушить готовы. Таких-то забывчивых и спросят там, – он указал глазами наверх и перекрестился. – В Царстве-то Небесном не все узнают друг друга. Там родство не по крови, а по духу. По духу соединяются люди! – повторил он. – Да и на земле такое родство единственное. Тогда и любовь, и семья, и дети настоящие. А коли тут не случилось – и там не сыщется. А вы… «Иваны»…

Тут отец Боян заметил ее. Несколько секунд священник стоял неподвижно, вперив взгляд в прихожанку.

Елена не помнила, что говорила.

– Да вы же сами ее и забрали!!! – даже стоявшие поодаль оглянулись. – Вынес-то показать… так вы ж – как схватили! И бежать! Скандал-то, господи какой был! – он снова перекрестился. – Принесли?!

– Что?! – в свою очередь воскликнула Лена.

– Книгу!

Двелекции

Андрею третью ночь не спалось. И не оттого, что он прочёл письмо – с ним было всё решено, и даже не оттого, что странное отношение к нему после гибели тестя, которое находило в его мыслях прежде хоть какое-то объяснение, сейчас исчезло. А оттого, что причину исчезновения такого отношения он, наконец, попытался найти не в людях окружавших его, а в себе. В том, что недавно узнал. Люди эти – Виктор Викторович, Лена, ее мать, знакомые, словно по команде, по какому-то молчаливому сговору вдруг стали относиться к нему с тем тактом и заботой, которые совершенно естественны совершенно в других, счастливых, как ему казалось семьях. Но не в его. Это-то и делало состояние молодого человека странным. По крайней мере, для них. Он чувствовал. Однако круг близких относил всё на не совсем здоровое состояние Андрея. Что не скрывалось… Нотки сочувствия, незаметные просьбы дать зятю отдохнуть или приглашение к ужину – звучали иначе. Иначе, чем прежде. Мужчина и сам был готов поверить в свою немощь, лишь бы не расстраивать близких. Старался без возражений слушать далеко неслучайные разговоры с председателем, уже понимая другое – даже легкое несогласие с другом семьи было ненужным в том, что начинал строить в себе, менять, на что надеяться. Порой ему казалось, будто лепестки невероятно большой сказочной розы, медленно расступаясь, приглашали подойти поближе, присмотреться, еще раз свериться, заглянуть в даль, которую заботливо прикрывали от него прежде. И мучаясь, постоянно размышляя об этом, он пытался найти, что забыто, не сделано им, перед тем как решиться на задуманное. А последствия могли быть чрезвычайными. Галина Николаевна уже в годах, даже более того. У Елены что-то не ладилось на работе, да и в малопонятных ему отношениях с «благотворителями». И потому мужчина не удивился, когда посреди ночи ему вспомнился разговор Пьера с князем Андреем из толстовской эпопеи. Он знал его почти наизусть – отношения двух совершенно разных людей были важной частью его диссертации. Отношения бывающего злым и резким Болконского, руководимого непомерным тщеславием, и Пьера. Отношения дворянина, все воззрения на мир которого состояли в снисходительной надменности к салонным тиражам человеческого типа и которые изменились одним днем сражения, видом купола неба, бездонного и всего лишь красивого, как думал раньше, и страшной картиной изуродованных тел – чудовищным результатом ущербности духа кумира миллионов, как понял потом… с близким человеком, другом – большим, сильным, хрупким и наивным. Отношения разумного героя и неразумного участника памятного разговора – трогательного сердцем, но абсолютно ненужного той жизни, в которую вытолкнула его мать. Именно Безухову, и только ему, нужен был Болконский. Именно он, и никто другой, нуждался в нем искренне. И князь чувствовал это, становясь настоящим, «внесалонным», «несветским», неизменно «упрощаясь», когда они были близки.

И эти тройственные «отношения» – Андрея с Еленой, её окружением и князя с Безуховым, сойдись они в одну точку, соединись с тем самым «бездонным», – образовали бы «настоящее», то, что и надо бы называть человеком. Но причудливый симбиоз двух Андреев, жены и Пьера не складывался. То ли знания «наизусть» великого романа было недостаточно, то ли его героям не хватало личной оценки мыслей и поступков современников… его, Андрея, современников. А может, просто от несогласия с неустроенностью жизни здесь и сейчас, от неумения «ходить» по-иному или нежеланием по-прежнему. Нежеланием даже просто сожалеть или отвечать за сделанное самим… и, конечно, с богатейшей палитрой нравственных оценок своих поступков, потому что второй Андрей, в эполетах, всей непомерностью и напором, которыми обладал, входил в него, первого Андрея, эти три ночи, становился между ним и лепестками, отодвигал и вытеснял мужа, зятя, сына. Оставляя только окружение – расплывчатое и зыбкое, без трех первых. Но определяющее. Окружение, которое никак не хотело меняться со времен эпопеи, не сомневаясь в полезности придуманных «новых» взглядов, «новых» ценностей. Сменить же его, как это удалось, пусть на время, «хрупкому» и «наивному» герою прошлого, и уже в этом романе, Андрей никогда бы не решился.

Таковым и виделся молодому человеку калейдоскоп сомнений, ошибок и безнадежности, посреди бурь человеческого счастья. Счастья, которое он порой видел в улыбках и веселии вокруг. Счастьем причудливым, непонятным, неизменно ускользавшим от нашего героя. Но и призрачным, ненастоящим. И вот он, он!., один из смертных, решил разобраться с этим. Решил бросить вызов обману, который душил… Освободиться от «полезности», «напора» и «непомерности». Надышаться ароматом сказочной розы.

Наконец, Андрей заснул. Но назвать это состояние тем привычным, знакомым каждому словом было нельзя. Никогда еще, ни наяву, ни в сновидениях, он не испытывал того, что пришло к нему этой ночью, настолько странным, невероятным казалось событие потом… Будто кто-то любит его сильно, сильно… но страшно. Именно страшно. Это не был чей-то порыв, протянутые руки или немой восторг, нет. Но чья-то обволакивающая воля. Кого? Или чего? Кто желал слиться, принять его, ощутить согласие? Ни один образ, известный ему как человеку, не подходил. Но все они были частью личности, поражающей своей глубиной и силой, чьей-то всепроникающей воли, частью неведомого, которое прикрывалось великим чувством, маскируя и заслоняя им свое ужасное начало. Сон длился недолго. Но именно длился… он хорошо это помнил. В отличие от «обрывочного» и редкого, как бывало прежде.

Такого страха Андрей не испытывал никогда. Потом, уже проснувшись, он долго думал… Отчего страх присутствовал в любви? А что это была она, молодой человек не сомневался. Любовь заявляла о себе не как результат увиденного – он ничего не видел, не как следствие чьих-то действий, хотя «нечто» двигалось, обозначая себя, и обращалось к нему, а как чувство, которое спутать ни с чем нельзя. Ибо если предположить, что ты ошибся в нем, то и понимание, кто ты есть сам, должно отойти на второй план, уступая определению любви этой волей… ее приговору. Холодная, абсолютная, она исходила из чего-то непостижимого разумом. Незнакомый прежде опыт, заявив себя, приводил в смятение. Как рыбка из аквариума моряка, выращенная заботой и любовью, уверенная, что весь мир и есть стеклянные стены ее дома, вдруг по хозяйской небрежности попадает в океан, и в смятении цепенеет. Страх и ужас приходят потом. Так и Андрей, в какое-то мгновение почувствовал, что раздавлен. Не уничтожен, а раздавлен и подчинен.

И вдруг… освободился. То было не облегчение. Сравнение не подходило. Рождение, жизнь! Возврат обратно. Обретение знакомого, привычного, несовершенного, порой отталкивающего, но родного. Кто-то дал Андрею, почему-то только ему, почувствовать разницу – где бы мог оказаться человек, не имей защиты… И где может оказаться, отринув ее. Защиты покровителя, объявившего когда-то о нем миру.

И все беды, горести и преступления, насилия и смерть, все страсти земные отошли, потеряли значение и смысл, как испытания, как терпимое зло, которое ни с чем уже и никогда бы не спутал.

А потом он видел себя молодым, жизнерадостным… даже юным. Студентом, подающим надежды, и не только преподавателям. Впрочем, не только надежды, но и сомнения, как и однажды, на лекции.

Тема «Гений и злодейство» не особо заинтересовала студентов – настолько была затаскана. Предложение написать к этому дню эссе также не нашло откликов, кроме одного. Профессор снял очки, положил в футляр и произнес:

– А теперь послушаем другие соображения… я надеюсь. Один из вас их подготовил, остальные, возможно, выскажутся по ходу. Прошу, – он кивнул Андрею, сделал шаг к столу и присел, уступая кафедру.

Пока молодой человек спускался, кто-то из сокурсников, под смешок соседа, выкрикнул:

– Сколько не пиши, Пушкиным не станешь!

– Во-первых, я пишу прозу, – нашелся тот.

– Уже?! – не уступал весельчак. – И как оценивают во дворе?

По аудитории прокатился смех.

Однако докладчик не обратил на это внимания и, раскладывая памятки, добавил:

– Во-вторых, не хочу быть как Пушкин. С его комплексами, тщеславием и даже непониманием мелочности своих поступков.

Зал загудел.

– Поконкретнее! – раздался чей-то возглас.

– О чём? О чём он?!

– Я о мстительности, лицемерии.

– Ну-ка, ну-ка? – профессор вернул очки в руки – место, предназначенное для особых ситуаций, – и откинулся на спинку стула.

Андрей осмотрел аудиторию. Любопытство одних мешалось с ухмылками остальных. Отведя взгляд в сторону, и как бы обращаясь к невидимому слушателю, на лестнице у стены, он начал:

– В битве при Бородино главный удар по багратионовым флешам пришелся на дивизию графа Михаила Семеновича Воронцова. Дивизия погибла. Вся. Триста оставшихся от девяти тысяч раненных солдат и пятьдесят офицеров, вместе с проткнутым в штыковой атаке самим командиром, были перевезены в его имение, где и выздоравливали. Вместе. Как и воевали. Подобные отношения – между чиновником такого уровня и простым человеком – не повторились уже никогда в нашей истории. Именно отношением людей друг к другу, а не военной наукой решился тогда исход сражения.

Зал притих, но тишина была настороженной.

– При Краоне, уже во Франции, случай поставил Воронцова один на один с армией Бонапарта, двукратно превосходившей его корпус. Два соединения, спешившие к месту сражения на подмогу – опоздали. Воронцов выстоял. Не сдвинулся ни на шаг… Там же, на чужбине, женился на знатной польке – из Браницких. А от поляков, как известно, все беды на Руси – то в Киеве засядут, то во Львове, то в Москве, – он уже смотрел прямо в зал.

Тот снова загудел. Докладчик повысил голос:

– Будучи назначенным командовать оккупационным корпусом во Франции, перед тем как по приказу покинуть страну, – продал имение и расплатился по всем долгам русских офицеров. А в Париже их сделать легко, сами понимаете. Брал Варну. За пятьдесят лет до окончательного изгнания турок с Балкан. Одесса, по сути, отстроена Воронцовым. Крым обрел дороги и города во время именно его губернаторства. Воистину, за державу не щадил живота своего. Это вам не сегодняшний чиновник. Один из двадцати шести лучших людей империи, отлитых на памятнике тысячелетия Руси в Великом Новгороде. Между прочим, на пожертвования граждан. А среди них Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Петр, Екатерина… Но в большевистскую теорию не вписывался – причину скажу ниже, если успею. Прекрасное образование, полученное в Лондоне, воспитание в традициях верности отечеству дома, сделали Воронцова настоящим гражданином. Примером всем русским.

Он помолчал, будто чего-то выжидая.

– И вот, именно об этом человеке Пушкин написал:

«Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец».

Это к вопросу совместимости гения и злодейства, поднятом в литературе поэтом. О вместимости гением мелочности и мстительности, которая нивелирует различие между людьми, стоят ли они на монументах, или носят к ним цветы. Снимающая такой вопрос вообще. Добавлю: неспособность заметить и обобщить это, уравнивает дважды. В то время как строки – дважды разделяют. Разорвал, углубил пропасть автор – между Пушкиным человеком и Пушкиным поэтом.

Андрей умолк. Курчавая голова наследника «гнезда Петрова» привиделась каждому понуро опущенной… С ладонью прикрывающей глаза. Зал умер. Но тишина имела власть над ним, ровно до мгновения, когда лестное каждому «уравнивание», было попрано выползающим наружу рабством язычества, которое никуда не делось и не ушло, но точно знало, сколько можно позволить выжидать лести. Родственной, чудовищно родной и к тому же – женщине, властвующей над всеми персонажами жизни и этой книги без исключения.

Спины слушателей распрямились – мгновение пришло.

– А чтобы стихи не родились, – отчеканил Андрей, – Воронцову предлагалось всего лишь… отдать свою жену. Гению. Тот практически уничтожил героя. Вот и вся правда. Она миновала закомплексованного Александра Сергеевича и во многих других эпиграммах. Уже через год, и уже другой даме – Анне Керн, поэт писал: «Я помню чудное мгновение…» Начал с Воронцова, а кончил нелицеприятной, оскорбительной издевкой над Екатериной Великой. Тоже, между прочим, женщиной. И так много раз… Кому интересно – подойдите после.

Зал очнулся.

– Хочешь сказать, если бы поэт волочился за женой Багратиона, мы не знали бы и его? – голос с галерки заставил всех обернуться.

– Именно. Пушкин устраивал большевиков неизмеримо больше графов и князей, среди которых были достойнейшие люди России. Иначе, в их теории произошла бы нестыковка. Не останься в Ялте дворца графа Воронцова, о нем бы вообще никто не вспомнил. Такие уж мы ничтожества. Если поднимаем, так до небес, но топя и забывая правду. Как и между собой, и сегодня, – он оглядел аудиторию. – А потому… всё, что нам выпало… и выпадает – поделом.

Наверху зашептались.

– Займу еще минуту, – Андрей достал из кармана лист. – У Бенкендорфа, шефа жандармов, которого оболгали большевики, было около пяти тысяч агентов. Во всей империи… со всеми тайными и прочими. – Он поднял глаза. – А Пестель – идеолог декабристов – планировал сто двенадцать тысяч. Весь Кавказ хотел переселить в Сибирь, царскую семью вырезать «под корень», до последних троюродных племянников. Куда до него Сталину! Но на допросе выдал больше всех. Несостоявшийся палач, не выжил. Попытка зла удалась только через сто лет.

Реакции не было.

– А вот боевой генерал от кавалерии Васильчиков герой «Бородина», так же оклеветанный и забытый большевиками, и тогда решительно защитил Россию, спас ее от «декабристов» и катастрофы. Ведь государь сомневался – применять ли силу.

– За противление злу насилием?., что ли?!.. – раздался возглас.

– В точку! Надо, надо идти на баррикады и митинги супостатов. Крушить их. Сейчас они уже не красные, а разноцветные. Сбивают с толку колоритом. Таким же лживым, как идеи учителей.

– Так вывод-то?! Какой вывод?

– Простой. Если негодяй и подонок захватывает власть – получаются «Гитлеры» и «Сталины». Их бесчеловечность становится видна всем и без «Пушкиных» – из инструмента – самой власти. Когда иссякнет возможность скрывать. Если же человек со всеми комплексами и недостатками, недугами и червоточинами духа становится поэтом, художником – они выливаются на страницы, картины, труды. Что гораздо хуже, потому как власть – преходяща, а последние – на века. Как и человек. Он остается прежним, собой перед грядущим. Кем бы мы его не объявили. Но увидеть это «прежнее» мы стыдимся. За редким исключением. Поражает общая доверчивость к навязанному. Особое отношение к их мнению. Прощение всего ради «величия» наследия. Хотя никакой «особости» в них нет. Как и у каждого. Оно ошибочно. История не знакома ни с одной исключительной «особью» среди нас. Она знает лишь претензии! Вот им-то – нет числа! Ну, еще нашим уверениям в чьей-то исключительности… Поразительное упорство в самоунижении. И завидное постоянство. Если властитель дум сказал: «Это плохо, а то – нет» – верим, пока не узнаем, что философия братоубийственна. А если поэт – пока кто-то не откроет глаза. И никакое «учитывание» заслуг не может быть оправданием! Если его нет для простого смертного. Потому что не может быть никакой привилегии, ни у какой биографии, ни у чьей роли, или места в истории. А памятник – всего лишь мертвый камень. И холодный. Мы, – он рукой обвел зал, – точно не хуже! Если – поэт, значит, чего-то другого не делал. Например, землю не пахал. Я не вижу большей заслуги писателя перед планетой, чем у пахаря, который его кормит. Потому как заслуга та не в труде над страницами, или на земле. А в труде над собой, в чем Александр Сергеевич – явный аутсайдер. Да уж прямо скажем… неудачник. Как, впрочем, и тысячи его собратьев, что на устах миллионов. Вот и всё.

– Значит, все-таки протест? – профессор с любопытством подался вперед, переводя взгляд с аудитории на Андрея и обратно.

Студенты насторожились.

– Смотря какой и кого. Вон, Бертран Рассел – потомственный английский аристократ, лорд, Кембридж, математик и философ, пацифист двадцатого века – постоянно сидел за взгляды. Англичане ох как не любят это вспоминать! В шестьдесят первом за то, что устроил митинг в годовщину Хиросимы – посадили в очередной раз. Одну из своих книг продавал за шиллинг! Безупречное отношение к деньгам. Ему важно было другое – мысль должна была дойти до каждого на земле! Мир перевернется, если дойдет до каждого! Но… был атеистом, и финал печален – в конце жизни «ухнулся» в свободу половых отношений для каждого из супругов. Годы протеста против ядерного оружия, работы до самоотречения, оказались прожитыми зря. Умнейший, образованнейший человек, в чьем желании помочь людям, миру, нет никаких сомнений, стоит у истоков движения, которое через ребенка из «пробирки», через суррогатное и черт знает какое еще в будущем материнство, приведет к чудовищной катастрофе. Перед которой все ядерные бомбы отнесут ко временам «господства» морали. Так определят последователи «новый» путь! Рассел не пришел к «озарению» Пушкина, которое прощает тому всё: «Среди детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Понимаете, всё! Ведь это Эверест «человеческого» не только в поэте, но и в каждом! Заметьте, как только атеист – в конституции морали появляются сноски! Да что Рассел! Сколько «мелочи» суетится на том пути от «оранжевых», «болотных» и прочих… с феминистками!.. куда ж без них!.. – до уродов покрупнее, значительнее и нахрапистее. Правда, финал у всех один, – Андрей обвел глазами зал. – Кого-то успокаивает?

– Это вопрос? – рыжая девчонка улыбалась.

– Главный.

По залу пробежал шумок.

– Да… безжалостно. Так все-таки протест? Или смирение? – профессор лукаво усмехнулся. – Я не услышал ответа.

– Протестовали крестьяне деревни Богучарово, в романе «Война и Мир», когда отказались подчиниться своим господам и решили ждать французов, чтобы продать им фураж и провиант, а не призывающие раздеваться, где попало, а спать – с кем угодно. Думаю, мало, кто обратил на эпизод внимание, хотя случай был не единичен.

– Вопрос в лоб! Отвечай! – выкрикнул кто-то из зала. – Протест? Или предательство?! А то…

– Конечно предательство! – перебил другой голос.

– Думаю, нет, – молодой человек держал удар. – Их просто учили получать выгоду сами же господа. – В противном случае, вся Франция во вторую мировую, вместе с другими странами, состояла почти сплошь из предателей. Чехия, к примеру, произвела почти половину танков «Вермахта». Да так усердно работала, что наместник Моравии хвастался производительностью труда на заводах – она была выше, чем в Германии. Кружку пива и сосиску в подвальчике покупали тем вечерком «лишними» жизнями русских солдат, раздавленными этими танками. И чехи всё забыли. Зато помнят шестьдесят восьмой. Где по бездумью и глупости, иначе не назовешь, с обоих сторон погибли пятьдесят человек. Мы же – благородно не вспоминаем ничего. Сейчас оплачиваем «благородство». «Правда» имеет неприятное свойство – для кого-то она досадна. А дальше на очереди такое досадное понятие как совесть. Политики многих стран и уже сегодня освободились от нее публикациями и голосом в парламентах. Этакая игра в поддавки. Богучарово выступило лишь против слома привычного уклада и предъявило обвинения за такой слом власти. Которой тоже верят и всегда – зря. Не допускайте нарушения – не будет и протеста, одна из форм которого – согласие с врагом.

– А может лучше верить ей? Власти-то? – полюбопытствовал с сарказмом худенький студент с галерки. – А то совсем запутал.

– Тогда беспорядки.

– Получается, и выхода нет! – не унимался тот.

– Никакого. Власть в кресле, пока народ заблуждается. А как прозревает – сметает. Сам или с помощью извне. Власть порочна по природе. В любой стране, во все времена. А другой кажется только в креслах. Предмет «История человечества». Безнадежный круговорот.

– То есть всякий протест оправдан?!

– И всегда обоснован, заметьте. Ведь он – отказ от слепой веры. Да что ходить далеко… вон на днях президент подписал указ о повышении зарплат депутатам до трехсот тысяч. При минимальной оплате труда – пять по стране. Первый, в силу отсутствия государственного мышления, не понимает безнравственности подписанного. А вторые безнравственно делают вид, что достойны. Тлеющий протест существует перманентно – власть всегда и везде обоснованно недолюбливают. Его можно разжигать, как в примере, и не только литературном, но и примером дня сегодняшнего. Или дезавуировать, отвлекать, перенаправлять – но это уже талант. И тогда страна относительно спокойна. Но плата – насилие над свободами. Протестная суета свойственна всему миру. Исключений нет. И в Америке, и в Европе, и в Индонезии. В Китае или России. Всё одинаково. А если первые, кто не любит побольше, сливаются в кучки, то и получались «Богучаровы» двести лет назад, Пугачевы – триста, или даже районы в «Великую Отечественную». Ну и лозунги «Долой самодержавие!» в семнадцатом.

– Или Майдан!

– У меня к докладчику вопрос, – профессор знаком попросил тишины и встал. Заложив руки за спину, он сделал несколько шагов к рядам, затем повернулся. – То есть, не существует обстоятельств, уничтожающих протест?

– Отчего же? – Андрей вскинул брови. – Вот в тех отношениях, солдата и генерала, простого человека и графа он не востребован. Замечу, при огромной разнице в доходах. «Человечность» побеждает всё. Дух становится выше имущественных различий.

– Да это новаторство в революционных теориях, милейший! – воскликнул преподаватель, поправив седую прядь. – Вы отрицаете единственно общее, что их объединяет – движущую силу масс и мотив – разрыв в уровне жизни! Ведь нищета одних и богатство других – взрывоопасная смесь! Так было всегда. Маркс!

– Устарела теория. Задолго до рождения. Тупиковой ветвью прогресса ее сделал Воронцов.

– Нет, помилуйте, давайте о сегодняшнем дне! Ни крестьян, ни князей нет. Есть «бизнес» и работающие на него. Как убрать противоречие здесь?

– Да очевидно – как. Следовать примеру Воронцова. Он заставил, подчеркиваю, заставил себя спуститься к человеку. Встать с ним под пули, штыки, и остаться вместе потом. Что мешает бизнесу стать с человеческим лицом? Стать под пули его не зовут. Жадность. Ведь не пропить, не проесть, не сносить всех костюмов. Ну не может быть человеческой, человечной… цель набивать карманы. «Всех денег не заработать» – банальная догадка посещает… пусть некоторых. Остается шажок. В нём, в маленьком движении, а не в строительстве «силиконовых долин» или разработке арктических шельфов обещанное будущее. По-настоящему светлое. И шагнут, и примут его, и откликнутся. Это и есть идея двадцать первого века. Его предназначение… соломинка перед катастрофой! Ну, понял, увидел же Эндрю Карнеги смертельное жало богатства. И раздал почти всё.

«Если человек умирает богатым – он умирает в позоре» – его слова. Михаил Семенович Воронцов оказался жив в нём. Отношения к человеку шагнули через крепостное право, каторжный труд, зависть и злобу, как следствие… и попрали теорию Маркса. Но никто не заметил. А ведь жестокостью молодого Карнеги к рабочим пугали детей!

– Значит… взрывная смена власти не одобряется? То есть библейское «Всякая власть от бога» – вы все-таки оправдываете? – спросил профессор.

– Хорошо отвечал на этот вопрос автор «Воскресения», добавляя: «Очень может быть», но просил уточнить: «Чья власть? Екатерины или Пугачева?»

Профессор хмыкнул.

– Ну да… Сталина или Романовых? – и бросил взгляд в зал: – Будут вопросы?

– А я не согласен, – прямо перед кафедрой, в центре аудитории, поднялся длинноволосый парень.

Все повернулись.

– Всякая власть привязана к месту, и потому во времени их может существовать несколько…

– Интересно, интересно, продолжайте Миронов, – профессор одобрительно кивнул.

– Я имею в виду, что в конкретном месте – под тем же Оренбургом – власть Екатерины отсутствовала… была неочевидна. А Пугачева, там же и в то же время, существовала бесспорно. И вообще, власть реальна лишь в проявлениях и на конкретном месте… она ничто без них. Так вот, проявления власти Екатерины… в том месте, не замечалось. А значит – не было, – студент пожал плечами.

– И что с того?! – крикнул кто-то явно недовольный заключением.

– А то, что библейское выражение верно. То есть существовали одновременно две власти, но в разных местах. Как и тысячи ежечасно и повсеместно. Коллективные или индивидуальные.

– Так всякая от бога? – не унимался возмутитель.

– Выходит так, – студент вдруг резко повернулся на голос: – Ее много и всегда. Взять преступные группы – там власти признанной законом нет. Но есть «свои» законы и своя власть. Да так на каждом шагу, начиная с семьи. И всякая из них закон пишет для себя. Если же кто-то его не соблюдает – сразу же рождает власть новую. Собственную. И нет оснований считать, что она призрачна.

– Во, загнул! Оппонируй, Андрюха! Защищай Толстого!

Зал зашумел. Профессор выглядел довольным – такого серьезного обсуждения известной любому школяру темы он предвидеть не мог. Наконец, все успокоились. Андрей поймал на себе взгляд преподавателя, все еще ждущего ответа, и повернулся к залу:

– Не буду… защищать. Я подумаю… Возможно, оппонент прав… великие имена, великие заблуждения…

– Вот это ревизия! – тот же голос явно провоцировал углубление полемики.

Но все почему-то молчали.

– Да и Эндрю твой – раздал-то почти всё… – весельчак сверху уже не смеялся. – Зажал, шельма.

– Никто и не заставляет всё, – Андрей развел руками. – Оставьте необходимое. Уверен, каждый удивится малостью необходимого. Но победа стоит того. Над собой, не над конкурентом. А демонстрация собственного благополучия – Иудин комплекс неполноценности – мерзкий вызов окружающей нищете. В общем, – он сделал паузу, – «победа» и есть вера в Бога. Люди же оценят другое – понимание, что нет их вины в нужде, как и заслуги «раздающих» в «благополучии». Тогда слова «человек человеку друг, товарищ и брат» станут не лозунгом, а комментарием к заповедям.

– Ну вот, докатились! Проповедник нашелся! – откровенно возмущенный голос из самого угла, тоже наверху, заставил всех обернуться.

Но, к удивлению Андрея, единомышленников оказалось много.

– Достали! Теперь и здесь вещают!

– На постриг собрался, Андрюха! Сознавайся! – весельчак снова уловил настроение.

Докладчик не выдержал:

– Что, ближе лозунги, которыми морочат людям головы?! Кровушкой Волгу до краев? Или Днепр?! В очередной раз?! Так не забудьте – вашей! Ну, сговорившись, перевернут, ну, завладеют… – перекрикивая зал, продолжал он, – демагогия, демонстрация преданности друг другу в кучке… До времени. Всякую власть сваливает другая, всегда! Без вариантов! Но вам… и шипов от роз не достанется! Ни от первого, ни от второго «междусобойчика»! Не надейтесь.

Зал чуть притих. Таким Андрея – «душку», как прозвали его девчонки, не видел никто. Но голос звучал уже ровно.

– «Местечковость» неизменно победит. «Своим» будут прощать всё! То и погубит. Было. И снова услышите возглас: Господа евреи! Завтракать! Всё начнется сначала. Жидко, мерзко и дурно пахнет.

Андрей насмешливо посмотрел на присутствующих.

– А они, – он провел рукой по верху зала, откуда возмущение начиналось, – такие же. Смена. И поступят так же. «Я сам обманываться рад» – опора для простоватых умом. Клюнут. И отработают. А на крючке-то прежнее: светлое будущее, справедливость, равенство… даже не меняют… недоумкам сгодится! Нигде их нет, не было и быть не может – равенства-то со справедливостью! В другом они месте… сказал бы… да в проповедники уже записали. А вот с револьвериков… очередную «семью» в Екатеринбурге – это запросто, у обещающих-то! Виноватых найдут потом. Уже новая смена. Появится «Пушкин». Вознесут «Дали». Оболгут Воронцова. Все пойдет по плану. – Он сделал паузу и повторил: – Всё идет по плану. Только я хочу – светлое настоящее! Сегодня и для себя! И оно будет у меня. Обещаю!

– Да это митинг какой-то!

Крики и возмущенные восклицания так и не дали профессору подвести итоги занятия. После нескольких попыток он развел руками, что-то сказал Андрею и, покачав головой, вышел.

– Вставай, Андрюша! – голос Галины Николаевны и тихое касание руки заставили зятя открыть глаза. – У тебя с утра лекция. И так не будила, Лена говорит, совсем неспокойно спал. Я уж завтрак два раза разогревала… да будить не решалась.

По пути в университет он несколько раз вспомнил запавшие в душу слова из работы одного из студентов журфака:

«Г-жа N, известный хореограф, опластичила “Pink Floyd”» – пишут в газете.

Мусорное слово – «опластичила». Значимое – «известный». Самое малозначительное – оно же. Всего лишь «известный». Хореограф ли он, писатель или режиссер, знает только сам художник. И тайну никому не откроет. Никогда. Потому что она ужасна. Но слаб человек и будет бесконечно слушать приятную ложь близких. Как и автор – композиция ему понравилась.

Не может быть ни хореографа, ни писателя, ни художника. Ни тем более «даровитости», «таланта» или «гениальности». Существует только человек. Вот он-то или есть, или нет… перед миром людей. Как и прежде, среди миллионов лишь пара чудаков живыми смотрят на нас. Но мы не замечаем взглядов. Не получается женщинам быть Наташами, чтобы узнавать в нас Безуховых. Да и мы не стараемся быть ими. Зато бьемся бедные за «ми-бе-моль-минор» – безысходную тональность внешней красоты. И всегда удается. Заслоняет лоск несчастным правду. Не слышны песни, а Соломон – уже просто имя. Полнится, полнится «хореографами» мир. Мир обмана, лести, лавров».

«Да, чудаки… чудаки… кто вы?., и где? Отзовитесь громче», – подумал он, подходя к дверям здания.

Через десять минут Андрей уже спокойным голосом доносил для студентов неочевидные вещи, пытаясь натолкнуть на размышления:

– Возьмите просто день. Каждый прожитый день – нечто придуманное, искусственное, некий спектакль, абсурд. Это явление, несколько в ином смысле, хорошо описал Довлатов. Разве можно назвать наши поступки осмысленными? Вдумайтесь, для чего человеку алкоголь, футбол, кандидатская степень?

– Для того же, что и героин, Рубенс или директорское кресло, – уверенно парировал кто-то сверху.

– Отличный ответ. Это наши предпочтения. Созданный нами некий суррогат удовольствия. Ими заполняется свободное время… которого не должно быть, – и, улыбнувшись, добавил: – Если время будет наполнять естественная радость.

– А когда она будет наполнять?

– Надо найти такое состояние или отыскать обстоятельства, в которых оно существует как «непременность».

– Утопия. Так не бывает! – раздались выкрики.

– А куда денутся неприятности, огорчения? – спросила девушка в синей блузе.

Кто-то тут же нашелся:

– Вован, ты не грусти по проваленному зачету, создавай обстоятельства! И ныряй в удовольствия!

– Только не захлебнись!

Студенты рассмеялись.

Андрей поднял руку.

– Опять верно – создавай. Но вы не подозреваете, что такое состояние в природе есть, уже создано. Более того – оно ее часть, без которой самой природы не существует. И есть… живут среди нас люди в таком завидном обществе. А вот всё остальное – неприятности, огорчения, – он кивнул девушке, – искажения природы, среды нашего обитания – которые создаем сами. Как и суррогаты удовольствий – алкоголь, футбол и ученые степени. Ну и власть! Они – ответ на первое вмешательство. Своего рода месть лесов, полей и гор. И трудимся тысячелетия.

– Действительно, Андрей Андреевич, для чего вам кандидатская? – раздалось сверху. – Надо бросить, наконец…

Кто-то прыснул смехом. Все заулыбались.

– Верно… отклонился. Для чего, для чего, – миролюбивый тон отвечал требованию минуты, – для престижа – этакий особый суррогат успеха, который, в свою очередь, есть суррогат цели. Этот лежит в основе любого отклонения. Любого! «Перекос» в разумности наступает при подмене цели, а на одной из производных, начинает называться нормальным мышлением. Ну, а мне-то, конечно, для более высокой должности, – видя «недоходчивость» своих аргументов, подытожил он.

– А прежней недостаточно?.. – «недоходчивость» тут же проявилась.

– Выходит… нет. Почему? Денег не хватает. Ясно. Значит для денег. А зачем, спросите? Есть статусы повыше. Слава, известность. И снова в бой! Разве не абсурд?

– Не абсурд, – прервал тот же голос, – все так живут… или стремятся. К деньгам и успеху – это нормально.

– Прекрасно! Но пробуем размышлять, исходя из противного. Итак, считаем поступок абсурдным. Но он не очевидно абсурден. В каждом дне такие сплошным потоком. А есть очевидные. Вот один мой знакомый поэт, варит пельмени в сковороде… с высокими краями. Не задумываясь, что это за посуда. Удивляется, когда его спрашивают. Значит, у некоторых степень абсурдности начинает переходить грань неочевидности. Вообще, убежден, если варишь в сковороде, делаешь шаг вперед. Приближаешься к пониманию жизни. Той, которая существует вне абсурда. Которая в достаточности малого. Ну, понимаете – можно и жарить, и варить. Чуть-чуть приближаешься, совсем чуть-чуть. Но путь верен. Настоящий поэт!

Лектор вдруг замолк, скользя рассеянным взглядом по аудитории. Прошло минуты три. Студенты начали переглядываться.

– Ну что? Абсурдно мое поведение? – неожиданно улыбнувшись, озадачил он слушателей.

Зал одобрительно загудел:

– Нет! Мы думали, вы с мыслями собираетесь!

– Вот вам простой пример рождения сомнения в адекватности. Как мало надо и как легко подступает сомнение. Но! – Андрей обратил ладонь к залу. Всё стихло. – Есть люди… кто постиг. Постиг! – повторил мужчина. – Наткнулся. А кому-то помогли, другим досталось… по причинам неясным, в необъяснимых ситуациях. Это может произойти когда угодно, к примеру, в молодости, поверьте, я это знаю. Я многое сейчас знаю… однажды… довелось… коснуться.

Девушки, занимающие, как и во всех аудиториях, первые ряды, подняли брови. Им, почитательницам и, чего греха таить, спонсорам кредиток астрологов, гадалок и прочих ловкачей, слова казались близки.

Лектор же, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Кого-то осенило на восходе, или… помните, на кресте… как разбойника… в Писании… за мгновение до смерти… на закате. Таких людей совсем мало. И если они продолжают жить, то их жизнь для всех необычна, странна. Поступки немотивированны – ведь мотивы-то поступков людям знакомы. Алгоритм искажен давно и усвоен. И ненормальными считают уже тех, странных, с непонятным нам поведением. Безгневных, беззавистливых, всегда подставляющих другую щеку.

Все закивали.

– Корзина «ненормальных», а для кого-то «идиотских», простите, поступков полнится всё больше. Помните, когда женщины Европы начали считать оскорблением предложение поднести чемодан? Они возмущенно бросили в нее, «корзину», такую поведенческую установку. Потом «естественными» стали однополые браки. Сегодня и педофилию объявили нормальной, а возмутительным – ее запрет. Вы молоды и доживете до поведенческого надлома, когда начнут преследовать традиционные браки, традиционное рождение – детей будут раздавать на аукционах. Да, да.

Зал снова зашумел.

– И покатится, покатится. Но на самом первом уроке именно родители вкладывают камень в их душу: «Поступай так, потому что это принесет тебе то-то…» – говорят они. На самом деле уча «аукционам», как те свахи. С этого камня начинается новая церковь. Всё. Дальше работают другие силы, которые и задумали ее. Для вас. Исказителей. Всё идет по плану.

Андрей прошел к окну, чуть постоял и повернулся к студентам:

– И все-таки странные люди встречаются… Особенно интересен момент перехода их в нормальное состояние. Художник Николай Ге порвал с передвижниками. Царь Соломон написал книгу. Гоголь пожег «Мертвые души». Толстой стал христианином. Карнеги… – он вспомнил молодость, – человеком. Я… я тоже… – лектор осекся и, смутившись, опустил голову направляясь к столу. – Встреча, хотел сказать… с ними – почти всегда событие. Удивительно – они могут быть и нищими, и богатыми. Симпатичными и не очень. Не следить за одеждой, забывать бриться и даже пьянствовать. Более того – они могут быть книгой, картиной. Мы можем считать их талантливыми или бездарными. Им всё равно. Общее отношение к оценкам объединяет. Однако съеживаются от грубости. Не терпят хамства… да, да… книги! Разве не замечали? Одни хамят, другие – съеживаются. Неспособны подшутить над кем-то. Даже плачут… чаще других, – Андрей поднял глаза. – Сковородка – первый шаг. Но это не городские сумасшедшие или несчастные на помойках. Те удивления не вызывают. А оно – непременное впечатление от прикосновения к явлению… Вот вы много встречали необычных, кому удивлялись? Или держали в руках? Их содержанию, взглядам? Не понимали? Но тянуло, не хотелось расставаться? То-то.

– Ну ваши-то, кусают! Андрей Андреевич! – верх был самым активным.

– Ты необычных вспоминай, ботало!

– Да пожалуйста! Вон, Шкроптак, с параллельного потока, не вылазит из читалки, зубрит. Даже явление назвали – «шкроптачит»!

– Так он же кровный немец!

– Та нехай! Все удивляются! Не понимают! А странность вообще легко организовать, – тот, кто возражал, указал направо. – Леха с двести восемнадцатой, собирался на дипломную практику, так ему в чемодан сунули пять томов «философской энциклопедии». Минут десять, по приезду, был странным – вспоминал, для чего их брал!

Зал покатился от хохота. Преподавателю ничего не оставалось, как сделать то же.

– И все-таки, если тебе не удалось и не повезло… а посчастливилось встретиться, увидеть и замереть, – продолжая улыбаться, Андрей вернулся к столу, – твоя жизнь начинает также меняться. Настолько, что окружение часто перестает ее понимать. Не сразу. Сначала стараются… Списывают на трудности, обстоятельства. И только потом начинают подозревать… Иные плюют, смиряются. Другие пытаются поправить, наставить на путь. Третьи возмущаются… просят избавить… То есть продолжают заниматься абсурдом. Ничем. Стоять на месте. Смотреть «Новости», «Вести» программу «Время». Не чувствовать, что это «Время» набегает на них, а не сами движутся вперед. Что с другим «Временем» ушел тот – причина их беспокойства и возмущения. Получил другие «вести».

Взгляд лектора снова странно заскользил над верхними рядами. Казалось, он думал о чем-то близком только ему, переживая такую близость.

– А он, причина беспокойства, – просто начал жить вне абсурда. Люди провожают «Время» взглядом и думают о будущем… которого у них нет… потому что, повторю… – стоят. Стоят, получая еще одно образование, еще один дом, степень, должность или награду. Еще миллион. Наконец, большее признание…. Издают ту самую, «Новую философскую энциклопедию», не понимая, что ни философии, ни системы взглядов – не существует. Есть только вера… в Единосущного. И безверие – в философии.

В зале переглянулись и зашушукались.

– Насмерть стоят, считая это «развитием». Прикованы воспитанием. Родители попались разумные, прагматичные… правильные. Цели поставили. Просчитали. Убедили и увязали… все будущие поступки. А их не будет – ни поступков, ни развития, ни пути. Поступки я перечислил. Лишь сон. Глубокий, мертвенно спокойный сон под названием «жизнь». Кто тот великий фантазер, придумавший ему такое название?!

Лектор снова замолчал.

Всё время, пока он говорил, тишина не нарушалась. Именно такого Андрея Андреевича любили студенты. Именно в нем они чувствовали присутствие того, что не выросло еще в них, не взошло. Но было. Уверенность в этом нет-нет да заявляла о себе и у провалившего зачет, и у оскорбившего на раздаче блюд работницу. И даже устроитель вчерашней драки на дискотеке Серега Миронов, будто слепок с той, первой лекции, повзрослев в минуту, а такое возможно, вы помните, дорогой читатель, устыдиться многого, устраивая драки уже в Совете Федерации и уже по делу. Но точно с прежним мотивом – отстаивая, честь и совесть, чего не случилось бы, слушай он другого лектора, с другими взглядами.

Каждая тема неизменно превращалась в разговор с самим собой всех присутствующих. Парни и девушки, студенты других групп и факультетов, часто приходили послушать «необычного» преподавателя и всякий раз примеряли на себя его мысли, задавали себе вопросы, которые тот озвучивал, и которые говорили в нем, внутри привычного всем костюма. Но это не был, в те минуты, Андрей Андреевич, шагающий по коридору с улыбкой, приветственно кивая головой, или рассеянно, не здороваясь ни с кем. Наступало время говорить другому человеку. А оно учило, что «человеком» становятся не навсегда. Учило невозможности существования такого состояния в непрерывной форме. И тогда происходило удивительное превращение: «футболы» и кандидатские, грубость или ложь становились не просто «нужными», а необходимыми еще слабым перед миром молодым людям, для понимания своей «поврежденности».

Но постоянно слушатели задавали себе вопрос, который сегодня напрямую и коснулся темы: «Почему он говорит в «себя», отстраненно?» Не о себе ли рассказывает уже больше получаса? Не он ли и есть один из персонажей, о которых ведет речь? А значит, Андрей Андреевич, уважаемый и любимый ими, такой же лицемер, лгун и может оскорбить. И только старается не делать этого. Мысль уравнивала возраст и молодость, опыт и дерзость, принималась без колебаний и укрепляла доброту отношений. Как когда-то генерала и солдат. Только в нашем случае – молодого генерала и совсем юных солдат, дорогой читатель.

Впрочем, возвращался «оттуда» их любимец тоже легко.

– Скажите, Андрей Андреевич, – парень из третьего ряда поднял руку, нарушая тишину, – вы вот о славе говорили. О примазавшихся. Ну, что они к литературе, искусству никакого отношения не имеют. А корни явления… вы не закончили… где они? У человека? У общества? Откуда?

– Ну, во-первых, это технология не литературная, а политическая, – преподаватель отбросил волосы назад. Он снова был здесь. – И возникла с признанием кого-то из племени первым. То есть признанием власти! Так что власть и слава – две сестры, и в этом легко убедиться – следствие обстоятельств, а не прихоть человека. В их получении «тогда» не было зла. Другое дело, для чего даны ему такие обстоятельства? Ведь кто-то их определил? Надеюсь, понимаете, что не природа сама по себе? Так вот… здесь можно предположить, что слава, власть, успех – даны человеку как объекты борьбы с негативными последствиями их обладания. Самим обладанием! Запомните! Негатив – в нем! Позитив – в борьбе с ним! А не в существовании власти. И воля дана нам как инструмент такой борьбы. Борьбы за улучшения невидимой части себя. Но часть эта была невидима до появления веры, которая принесла определения добру и злу. То есть закон. До того злоупотребления властью не были преступлением. Ибо преступление – это «переступление», шаг через закон – некие нравственные постулаты. Христиане называют их заповедями, но такой свод можно было назвать как угодно.

– А почему вы считаете, что определение добру и злу принесла вера? – раздался снова тот же голос. – Разве до этого человек не испытывал радости, скажем, от рождения ребенка и боли, от смерти других близких? Или когда отнимали кусок мяса, разве он не понимал, что это плохо? А если давали – хорошо? Рождалась благодарность – то же ведь добро.

– А вы считаете давать кусок мяса – хорошо? В любом случае?

– Конечно. Получать необходимое…

– Тогда вы затронули интереснейший вопрос. Значит, два куска – удвоенное добро, следуя логике?

– Ну, пожалуй, большее…

– Тогда пятый кусок, шестая пара обуви и седьмое платье сделают чудо? Ваше понимание добра утроится, учетверится? И вы станете его олицетворением… с получением всего этого?

– Ну… – студент смутился, – наверное, не совсем так… какая-то закавыка в этом есть…

– Закавыка в вас. Не вам оно добавляется, а тому, кто дает. И не просто дает – в этом случае ничего не меняется, а делится. По крайней мере, должно добавляться, по вашей логике. Однако можно отдавать и чужое, присвоенное, или просто чего много. Но много – тоже и всегда – присвоенное. Ведь и племя, при удачной охоте, делило мясо не поровну, а по чину. Значит, кто-то уже тогда присваивал чужое. Чуть-чуть брал больше. А потом и на охоту уже не ходил – других посылал. Но мясо получал по-прежнему больше и уже намного. За тот излишек нанимал людей, которые заставляли других работать и делиться уже не только мясом, но и зерном, одеждой. А через пару тысяч лет «присвоивший» назвал это заработком. Ну, просто назвал, ведь про первый кусок уже не помнили. Ну, неудобно называть «отнятым», «краденным». И «заработок» такой может расти до бесконечности. Предела жадности нет, – он с любопытством посмотрел на зал. – А здесь какая закавыка? Всё «о-кей» в таких отношениях? Или они добавляют уже зла в отношения?

– Ну, когда слишком много… вызывает неприязнь.

– Да зависть! Говори прямо! Чего ж непонятного?! – раздались голоса.

Андрей удовлетворенно улыбнулся.

– Давайте забудем слово «зависть» и остановимся на «неприязни». В конце концов, многие не ведутся на завистливость. Согласитесь, не все среди нас такие уж «каки».

Студенты зашумели, настроение снова у всех поднялось.

– Так вот неприязнь рождает то самое чувство, которое испытывал первый обделенный мясом. Отняли, украли. И это воспоминание о краденом вначале, которое дремало и вдруг проснулось, – он и назовет несправедливостью. А присвоивший – заработанным. Вся остальная история мира – это отстаивание каждым своей точки зрения. Драка.

Он снова помолчал.

– Что до веры… которая и принесла определение «добру»… вот «не убий»…

Зал насторожился.

– Многие века дохристианской истории люди убивали себе подобных, считая это добром. Путали. У древних Кельтов вместе с умершим хозяином сжигали и его домочадцев. Германцы убивали сородичей ради лучшего урожая или победы в бою. И даже римляне времен республики занимались этим… уж не говорю об индейских культурах Америки. И только заповеди определили границу, переступать которую запретно. Так появилось определение добру и злу, а принесла его – вера. Как видите, совсем недавно. Но все думают, что так было всегда.

– Так до сих пор бомбят, для смены режимов! Убивают ведь!

– Язычество чистой воды. Да что там, скотоподобие. Убивать одних, ради «добра» другим. Опять ради «лучшего» урожая. Снова начали путать. А решения принимают седые динозавры. Как и у костра, положим, в Финикии, пару тысяч лет назад. Только в костюмах и бабочках… но непременно рядом с огнем! Чужим, нечеловеческим, холодным.

– И в цилиндрах! – крикнул кто-то.

Лектор вздрогнул.

– То есть мир строился на краже? И не только мяса, но и жизней?

– Всякая собственность есть кража, – вспомнив слова Крамаренко, ответил Андрей. – Идей, лозунгов и приемов.

– Ну, уж всякая? – девушка с первого ряда улыбнулась. – Вот квартира у моих родителей – тоже, что ли?

– Конечно. Кража у тех, у кого ее нет. Вы не можете увидеть этого, не проследив всю цепочку от начала. Хотя бы в воображении. Квартира – это результат миллиона обменов первого куска мяса на последующие блага. Но первый – обязательно краденный! А отнятый – тот, что был лишним, пошел на прирост богатства и завершился, в вашем случае, квартирой.

– И что же, нам отдать ее?

– Такое может совершить лишь человек, – лектор виновато вздохнул и тоже улыбнулся. – И такой финал один из двух… всего-то. Второй – самоубийство.

– А мы не люди, получается?! – выкрикнул кто-то.

– Увы! – Андрей развел руками. – Мы существа, которые делятся на тех, кто стремится стать таковыми, и тех, кто продолжает красть, не задумываясь. Заменяя страсть к героину на страсть к накопительству. Обман на сознательную смерть. Один суррогат на другой. Развиваются! Тяжелейший труд, замечу. Но в обоих случаях – жертва сам. Иногда заблуждаясь, будто польза людям не последнее в его рассуждениях. Тратить свое время на поиск «оправдания» несправедливости вокруг, то есть для процесса кражи – обязательный ритуал. Так что труд действительно тяжелый, в поту, без преувеличения. Потому и путают с заработком. Но корысть неизмеримо важнее самых благородных мыслей. Не маячь впереди еще больший кусок мяса, гораздо больше необходимого, мыслям о людях не было бы места. Место и время! Помните? А уж если впереди огромный! Вот что прячет «существо» и прежде всего от себя. Великую, всепожирающую тайну обогащения! И каждый сознает.

– Ну, уж каждый! – тихо сказал кто-то с первых рядов.

– Да, в общем, не стесняются. Даже горды. Помните, Рокфеллер соглашался объяснить, как он нажил гигантское состояние, с условием, что его не спросят про первый миллион?

– Так ведь живут… и комфортно!.. Не заморачиваются! – третий ряд был активнее других.

– Увы, – Андрей усмехнулся, – если бы так! Любой отдал бы полсостояния за Жар-птицу! Гложет, потихоньку гложет видимая нищета. Уж и селятся отдельно, и не думать стараются. Да что там, на метро не ездят! Но бросается. Режет. Напоминает. О краже-то! Случается, наступает момент, когда «присвоивший» чувствует, что раздражение украденным переходит некие рамки и о нем начинает думать плохо уже и преданное окружение. Тогда включают уникальную технологию – благотворительность, как инструмент исправления имиджа. Отдать часть краденого, но широко рассказать об этом, истратив на такую компанию еще часть. Прием удавался веками. Вспомните, хотя бы «динамитного» короля Нобеля – торговца смертью. Высший пилотаж! И потом, как говорил Остап Бендер: «Лучше отдать часть. Ведь часть меньше целого». И теперь того, кто освоил прием, при каждом удобном случае, поминают как мецената, спонсора или благотворителя. До гениальности простое средство покупки «уважения». Только не покупки, а продажи. И не уважения, а совести. Потому как окружение, тоже считая себя обделенным, скрытно ненавидит объект поминания. Возьмите высший титул государственной власти. Образец для такого примера. Так что из круга не выскользнуть. Удавка прочна. Можно только закрыть глаза. Но мы, по-моему, отклонились…

– Конечно! Причем здесь вера?! И про власть!

– Христианство поподробней… – зал явно хотел дискуссии.

– Гм… христианство, – лектор прошелся взад и вперед. – Заповеди можно определить как «конституцию» человечества. А их появление – как порог, после которого зло во власти, в продолжение краж, стало нарушением такой конституции. Ну, а вера называет это прямо – преступлением перед богом. Так что корни понятны.

Зал снова загудел.

– Так в абсурде… все-таки? Или движемся куда? – выкрикнул молодой человек, которого толкали сразу несколько соседей, подбивая высказаться. – Кража торжествует! А с нею приходит и власть! Заманчиво!

– А религия бессильна!

– Куда-нибудь да движемся! – весело гоготнул кто-то выше.

– Через утренний туалет! К примеру!

– Это ты! А я с сумкой и – в университет!

– Не… Сначала с ведром к мусоропроводу!

– Вот и название финала!

Зал утонул в хохоте.

– Да их полно!

– Туалетов?! Или примеров?

– Финалов! Вчера был кубок России!

– И драка у строителей!

– А завтра Лехин день рождения! И Джозефа Конрада!

Веселье продолжалось. Андрей стоял молча. Он знал, что в такие минуты нужно дать пару выйти. Расслабить аудиторию. Взгляд скользил по рядам, но неожиданно остановился на третьем. Тот самый парень, что задал первый вопрос – не улыбался, а, подперев голову, со скепсисом смотрел на него. Наконец, смех и возгласы о «движении» утихли.

– Примеры?.. – начал он. – Примеры различны, как и финалы. Вы правы. Как я, как всякая молодость. Но дело в цели… – Андрей наклонился к листочкам. – Проверка, так сказать, на способность оценивать… или на отсутствие таковой способности. Да вот, приведу цитату, правда, готовил для другой лекции… – лист, вместе с рукой, замер перед лицом. – Да, пожалуй, отсюда…

«Вторая мировая война. Отечественная, у нас. Через три с небольшим месяца немцы оказались у стен Москвы. После этого были отброшены, с чего и начались наши победы. Но! За полгода тяжелых, жесточайших сражений, мы от союзников не получили и ржавого болта. И только в феврале сорок второго, когда мы уверенно погнали противника к «берегам Одера», я фигурально выражаюсь, они открыли каналы помощи. Логика проста: раз возникла вероятность победы русских, надо срочно примазаться к ней по двум причинам. Первая: результатом победы объявим помощь. Второе: потомки, в случае победы России, не поймут, почему мы были в стороне. Эта технология приводилась в жизнь неукоснительно. Наша война длилась четыре года. Число жертв, наших жертв, потрясает историков до сих пор. А второй фронт был открыт лишь за несколько месяцев до победы. Цель опять корыстная – взять Берлин до русских. Украсть победу и славу. Снова украсть. Гадко? Да. Преступно? Да. Но дёшево. Не вышло. Просчитались. Как и Гитлер. Недооценили. Мы заплатили нужную цену. Но вой слышен до сих пор. Потому и отмечают день победы в другой день. Потому, до недавнего времени, пока не появился Интернет, любой школьник на западе был уверен, что победили Германию именно они. И вот уже поляки ставят фильмы, как русские насиловали женщин, а не клали головы…»

Андрей замолк, заложил руки за спину и прошелся вдоль первого ряда.

– Ну, а сейчас одним кликом вам высветится: кто взял столицу Рейха.

Он вернулся к столу.

– А есть несогласные? Или хотя бы ремарку?

– Есть, – раздался голос из середины шестого ряда. Парень с длинными волосами и в броской шотландке встал.

– Сидя, можно сидя. Слушаем.

– Я тут прочитал «Войну и Мир»… – тот остался стоять.

– И узнал, что автор – Лев Толстой! – задорно выкрикнул какой-то шутник.

Зал снова повалился от хохота.

Андрей поднял руку.

– Так вот, – чуть смутившись, продолжал парень, – я сделал вывод, что последний, из наших полководцев, кто жалел солдата, был Кутузов. Поразительно, что от нас это скрывали.

– Ну да… залепили уши и глаза, а ты сходил в баню и промыл… – уныло заметили сверху.

Явно волнуясь, парень в шотландке огляделся, ожидая еще уколов, но все молчали.

– Именно он, при отступлении французов, как мог сдерживал своих генералов под Вязьмой, куда безо всяких сражений добралась уже растаявшая на треть армия неприятеля. Он один говорил: «Французы еще до Смоленска будут лошадей жрать, а я одного русского не отдам и за десять французов». Но наши «герои» Ермолов, Милорадович, Платов и другие не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французских корпуса. Извещая Кутузова о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги. Открыто издеваясь. И сколько ни старался великий человек удержать войска, они атаковали. Дословно помню: «Пехотные полки… с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей. Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули». Только добавили русских смертей в котле.

Парень помолчал.

Этого никогда не будут преподавать в школе. Это стыдно вспоминать, потому что вся наша будущая история полна таких же фактов.

В зале послышались смешки. Девушки с первых рядов вопросительно уставились на Андрея. Тот оставался спокоен.

– А еще я читал толстенную книгу английского историка – «Компании Наполеона». Автор прямо пишет, что на переправе через Березину, есть даже такая картина, – он на секунду замолк, стараясь понять настроение зала, – Кутузов намеренно отпустил Наполеона – ведь капкан захлопнуть ничего не стоило. И даже приводит слова командующего: «На что нам пленение Буанопарте? Разве что на радость проклятым англичанам». Так что и здесь солдатушек пожалел, но был тут же отправлен в отставку.

– И к чему ты? Нарыл! Герой нашего времени! – посыпались возгласы. – Бедняга Наполеон не знал об этом! Иначе сразу вернулся бы!

Смешки не утихали, но парень, ни мало не смутившись, продолжил:

– А в вашем примере мы за Берлин, за такую же славу, которую хотели украсть союзники, и которую мы, конечно, заслужили, положили шестьсот тысяч. То есть шестьсот тысяч семей оставили без отцов. Миллионный город из семей-сирот. Ненормальность психологическая, психическая, нравственная, если хотите. Думаете, мы не изменились от этого? Не сказалось? Не было последствий? Были! Уверен, что каждый второй или третий преступник сегодня, насильник или грабитель – оттуда. От таких решений и действий. Решений, где не было места человеку. Его жизни. Вдумайтесь. Какая чудовищная жертва, ради будущих генеральских мемуаров. Думаю, надо спросить детей, включая тех, которые не родились – нужна ли им такая слава. И разве было бы ее меньше, отдай мы Берлин? Они попросят немного – окрасить руки некоторых монументов в красный цвет. Несмываемый. По локоть. Чтобы память было уже не украсть. О других примерах той войны, когда солдат принял по эстафете с тридцатых назначение «пыли» под ногами вождей, я уж не говорю. И сегодня так же, потому что не помним, не говорим, не учим. Вспомните кавказскую войну. А надо учить. Надо писать. Чтобы однажды, в который раз, генерал или солдат, вы или я не сказали слова героя Уинстона Грумма: «Я многое потерял, Форрест, не одни только ноги – если хочешь знать, я потерял душу, дух. Теперь там, где была моя душа, висят эти медали. Они прикрывают пустоту». – Колючий взгляд пробежал по рядам: – А теперь можно смеяться… ну… что же вы?!

Зал загудел, зашевелился, раздались выкрики:

– Начитался!

– А я согласен!

– Да идите вместе в жопу… историю марать!.. У меня прадед погиб!..

– Так, может, он за славу-то генеральскую и погиб! Конец-то был очевиден! Лошадей бы начали жрать по-любому! Прав Серега!

– Да не! За льготы депутатов!

– За ожирение чиновников!

– Хреново, Вован, быть бестолковым!

– Чего???

– А поляки беглецов с концлагерей… выдавали!..

– А под Сталинградом потери один к четырнадцати были поначалу, оттого, что артиллерию вовремя не подвезли, людьми жерла завалили! Никто дедов не жалел! И в чеченскую так же. А в грузинскую – за пять дней всю армейскую авиацию покосили! «ГРУ» хвалёное. Позор! Кто вспомнил?! Генералы в Америку бегут прямо с сейфами, да семьями! Вот, что значит личная преданность, а не родине! Прём по этому пути и дальше!

– Ломи, Серега! А то всегда не до того будет! Надоели взяточники! Глуши марши!

– Не марай!!! – сверху, шелестя, пролетела тетрадь.

– Так не марать?! Или не подкрашивать?! – неожиданно крикнул студент – виновник скандала.

– Забор у казармы сначала! Потренируйся!

– Давай, Серега! Покупай краску! И квач ему вместо флага!

– Близок локоть, но локон-то приятнее!

– Не локон, а квач… да в рыло!

Раздался звонок. Крики, ругань и смех медленно покидали аудиторию, ища более просторное место.

Андрей молча провожал толпу взглядом. Парень, который и стал причиной беспорядка, с всё еще красным от волнения лицом подошел:

– Вы меня извините, Андрей Андреевич, сами же попросили…

– Ответьте мне, – преподаватель с любопытством, но серьезно смотрел на него, – вы ведь не случайно упомянули… выбрали это произведение?

– Конечно…

– Но в истории полно и других примеров… почему именно этот?

– Вы ищете неслучайность в совпадении, Андрей Андреевич.

– Вы тронули полутона моей диссертации… Такое разве бывает? Они мои… даже не для ученого совета. И тогда неслучайным становиться само совпадение.

Он прищурился, будто старался разыскать ответ в глазах собеседника. Тщетно. И, похлопав того по плечу, задал другой вопрос:

– Вы упомянули не рожденных детей, мол, у них спросить надо… это оговорка?., сорвалось? Или знаете способ?

– А вы какой-то сегодня не такой… – вместо ответа пробормотал парень, – эту войну… с поляками… прямо не узнать, простите.

Андрей не отрывал взгляд от молодого человека:

– Да и вас… тоже. Так мой вопрос… знаете способ?

Тот ответил твердо и спокойно:

– Знаю.

– Я так и думал… – мужчина вздрогнул. – Значит, все-таки и вы…

– Да… И я. Отгадал, для чего сверкают купола… и почему на пути к храму не миновать паперти…

– ???

– Человек должен умереть, не догадавшись, что предопределен не только его путь, но и выбор пути, который приписывает себе, будто бы лично выбирая между добром и злом. Взваливая на себя вину первого необдуманного шага, заблуждаясь, что мог бы поступить иначе. Не должен он догадаться. Иначе смысла в вере нет. Чувство вины за всё сомнительное, совершенное в жизни, даже задуманное, только в этом случае породит страдания, муки совести и казнь. Казнь! Но именно она и только казнь изгонит вон из человека родовое зло. А его место заполнит прощение. И совершится возврат плода змию. Это и есть сверхзадача, ради которой тратится каждый, оставляя земле лишь тело.

Андрей с удивлением смотрел в упор.

Парень замолк, отвечая таким же прямым взглядом, затем вздохнул и добавил:

– А вы совсем поистратились, Андрей Андреевич, это уже… даже не печально…

– Значит… выход все-таки один… Адажио.

– Адажио, Андрей Андреевич.

Наскоро и машинально перекусив в буфете первого этажа, не отойдя еще от разговора, мужчина направился в сторону набережной. Туда же, куда когда-то направился и государь император, тоже после легкой закуски, но которая не мешала ему видеть, в отличие от власти нынешней, угрозу нерушимости страны в отсутствии железных дорог на восток. И построил их больше, чем Россия за четверть века «независимости» от собственных граждан, праздник по которой стал таким же смутным, как и благополучие на ее просторах. Но все-таки общее – закуска – осталась. Прижилась. Вместе с дорогами. Правда, замаячили и пути. В будущее. Непьющее и великое.

Присев на скамейку у памятника императору, Андрей задумался.

Читатель не поверит, но в это самое время наш знакомый – председатель отделения Союза писателей Виктор Викторович Крамаренко так же задумался, отложив газету «Московский литератор» с рассказом Владимира Андреева, в котором упоминалась улица «Трубная» старой Москвы, что у Цветного бульвара, и «на которой, кстати, одно время жила семья Чеховых». А задумался он над следующими словами, что показались ему весьма своевременными:

«На каждой сотне шагов вы встретите полсотни кабаков, пивных лавок, погребков, где пропиваются вместе со старыми сапогами и негодными рукавицами десятки жизней, умов, совестей…».

Именно таким, через две недели после знакомства с модным гаджетом, «продвинутым», как выражался Андрей, способом общения, Крамаренко почувствовал, что выжат. Весь до капельки. Что у него закончились и старые сапоги, и все негодные рукавицы. Но это была уже вторая черта «своевременности» рассказа.

Он захлопнул планшетник, встал, налил из тяжелого графина рюмку водки и выпил, забыв навсегда о сетях и приложениях, которые словно щупальца спрута попытались втянуть его в свою утробу. «Баста! – рыкнул он и с облегчением вытянулся на диване. – Лучше посмотрю футбол».

Виктор Викторович даже не мог себе представить, какое удивительное свойство в человеке оградило его от монстра. Сработало. Как и не мог вообразить, насколько стал уникален и странен для большей части иркутян… Но, дорогой читатель, спешу заметить: отсутствие закуски – не причина, не подумайте на нее. Не обижайте часть русского пейзажа, истории и надежды. Лучше, пожалуй, вернемся к нашему молодому герою.

Задумчивость Андрея, в отличие от второй, прямо вытекала из утренних событий. С размышлений о каждом прожитом дне, осмысленности, с которой он и начинал разговор со студентами.

– Здравствуй, это я… – вдруг услышал он.

Перед ним стоял мальчик лет шести.

– Ну, здравствуй, здравствуй, – Андрей удивился.

В одиночестве мужчины, которое разделяла скамья да воробьи, равнодушно чирикающие о своем, появление любого человека было неоднозначным. Перед задуманным, на которое так трудно было решиться, ему не хотелось видеть никого. Но сейчас что-то растаяло, размягчилось в нем. Спокойный, нежный взгляд маленьких глаз напомнил мужчине о существовании искренности, правды. Трогательной, беззащитной правды, которая сохранилась только в детях, и которую мы безжалостно выкорчевываем, «готовя» к жизни.

– Ты, наверное, потерялся? – Андрей огляделся.

– Это потерялся ты… – мальчик улыбнулся. – А я нашел.

– Вот даже как? – ситуация становилась забавной. – Ну, расскажи, как ты нашел меня? Вроде не прятался, – Андрей решил подыграть.

– Прятался, – мальчик продолжал улыбаться.

– От кого же я прятался?

– От меня. Пять лет ты прятался от меня… папа. Вы с мамой не хотели меня послушать… я знаю. А я очень люблю вас… обоих. Помнишь… на качелях, как я смеялся… разве не слышал? Звонко-звонко. А потом… потом мне сказали, что вы оставили меня. И я только сам могу найти вас.

Мужчина остолбенел. Гул колоколов заполнил голову. Их сверкание уже значило что-то другое, нежели прежде…

– Почему ты плачешь? Я же нашел. Папа! Мне сказали, что ты и сам пошел меня искать. Видишь, я знаю лучше дорогу…

Слезы заливали лицо мужчины. «Это наваждение… нет, сон… нет, не может быть» – мысли путались, рвали сознание, выплевывая какие-то обрывки памяти, разговоров… Он помнил всё. Особенно тот день. Когда всё решилось, и он потерял сына. И вдруг…. Разве возможно такое? Бред! Галлюцинации!

– Кто? Кто сказал тебе это, мальчик?!.. – выдавил Андрей.

– Дяденька. Слепой дяденька. Он видел маму. Просто не успел ей объяснить… она быстро ушла.

– Где? Когда ушла? Куда?

– В Колизей, конечно. Все почему-то туда хотят.

Ошарашенный мужчина растерянно огляделся, убеждаясь, что люди двигались, машины гудели… – «нет… не сон», – и снова повернулся к мальчику. Никого рядом уже не было.

Гудки слились, превратились в неприятный раздражающий звук, который перешел в звонкий трёкот будильника.

Он резко сел. Простынь закаталась и обнажила матрас. Но и в нем что-то свернулось и тоже обнажилось. Утро оглушило тишиной.

«Так. Решено. Сегодня». Андрей принял душ, побрился и, стараясь не смотреть на Галину Николаевну, вышел из дома.

* * *

Ишики-сан долго смотрел на фотографию, стараясь понять, как она получилась. Видя перед собой ту осень, красные листья, фрески и сторожа, он не мог вспомнить, в какой момент появилась в кадре эта сцена. Но сцена неизменно оживала, стоило фотографу прикоснуться к снимку:

Двое мужчин разговаривали. Один расположился в кресле и с любопытством, иногда посмеиваясь, слушал другого. Тот ходил в добротном халате по какой-то странной комнате со странной мебелью и размахивал руками, громко возмущаясь:

– Включишь телевизор, а там очередной сериал!.. – особая форма деградации не только актеров, но и зрителя. Нас с тобой, Виктор! Кривить не буду – целоваться умеют. Уверенно демонстрируют. Но Станиславский здесь не причем. Прием освоен до совершенства без него. Отточен. Они, скорее, поклонники Джорджа Сороса – отца безопасного аборта нового времени и «планируемой» беременности. Так надо помнить – о чем Сорос бы не говорил, он говорит о деньгах. О своих! Они этого не знают. Не желают знать! Умом простоваты. Тогда – добро пожаловать в «куклы». Игрушки для кукольников-режиссеров… где молодая графиня может кричать на горничную. В пору снова открывать «институты благородных девиц», а самим актрисам туда для воспитания подаваться.

Раздраженно вскинутые руки тут же спрятались за спиной.

– И опять блат выше совнаркома! Что ты будешь делать! – он зашагал быстрее. – А поделки-сценарии, наспех сляпанные «ребятами с нашего двора», а дворов у чиновников от кино много, которые пестрят репликами типа: «Не растопить каменного сердца!», хотя тает только «ледяное». Или «бросилась под рельсы», забывая, что под ними – шпалы. Под поезд, под поезд бросаются!

– Ну, ну… и классик ошибался: «Всходит месяц обнаженный при лазоревой луне»! – парировал тот, что в кресле.

Бьюсь об заклад, дорогой читатель, вы узнали в нем Крамаренко.

– Да нет, здесь вызывающе безграмотно! Гротескно! Пошло. И всё это озвучено, исполнено удивительно сговорчивыми, при виде гонораров, актерами. А белые подворотнички солдат на фронте? – говоривший сунул руки в карманы. – Порой неплохими, талантливыми актерами. Другие-то… бог с ними. Ну, не на всё же ради монет соглашаться… Ведь не бедствуют! Где же достоинство, честь, наконец?! Свои же ученики будут перемигиваться за спиной. А дети наши обречены изучать на «поделках» историю.

Борис Семенович подошел к окну и остановился с застывшим взглядом.

– Стыдно будет… за роли-то такие. Нет, брат, не жилец я среди них! – он повернулся к другу. – Пора уходить… – Метелица подвинул стул, опустился и закинул ногу на ногу и уставился в окно.

Крамаренко насторожился:

– Да брось, Борис, такие же…

– Как, такие же, Виктор? – перебил тот. – Я вот, джинсы ношу с другим чувством – наноситься не могу. В студентах бредил. По ним в шестьдесят безошибочно комплексы определить можно. Прошлые. А этим – просто удобные штаны. Как и роли, как и книги!

– Не спорь ты с «базаровыми»! Сейчас – пике, а завтра… Всё пойдет по кругу, зря тратишься.

– Да что сериалы! – собеседник не слышал. – А про ясновидящих?! Колдунов и магов! Они и есть – главная причина нездоровья общества, причина психосоматических расстройств человеческого «материала». Именно так «новомодные» называют нас! Не с экрана, конечно. Причем обнаглели – бога через слово поминают! Ты присмотрись на улице – каждый третий с ненормальным взглядом. Люди привыкли верить напечатанному или сказанному. Не допускают, что просто шоу. Но, о чем бы ни шел разговор в шоу, я повторю – это всегда разговор о деньгах. Прямых и закулисных. К примеру, чтоб «угадать» всё о «пациенте» – платят медсестре за медицинскую карточку. Банальный обман. И начинают мерещиться жертвам обмана всякие тени за окнами, всякие странности на кухне, мимо которых бы прошел, будь нормальным.

– Слушай, и это тебя трогает? – Виктор Викторович попытался успокоить друга. – У нас другая задача…

– Другая?! – перебил тот. – Увольте, милейший! Мы соучастники! – указательный палец хозяина уперся в собеседника.

Он встал.

– Не заметил, каким частым стало употребление слова «суррогаты»?

– Отчего же… Некое развитие термина «субкультура» коснулось и моего уха, – попыталось отшутиться «кресло».

– Иронизируешь? Хорошо бы мне твой оптимизм… всегда завидовал… – Метелица вздохнул. – Но к субкультуре теперь добавили биологическую составляющую.

– Ты имеешь в виду суррогатных матерей?

– Именно.

Борис Семенович снова заходил по комнате:

– Разговоры о «добровольности» не более чем обман себя и людей. Факт разлучения настоящей матери с ребенком нельзя, подчеркиваю, нельзя!., связывать с причинами такого разлучения. Оправдывать якобы благими и прочими мотивами: «Ведь рождается ребенок! – восклицают «оправдатели», – к контракту не принуждали!»… и дальше по лживой дорожке. Это всё равно, что говорить подростку – красть нельзя и, разложив после этого на мебели деньги, уйти из дому, толкая его на проступок. В эксперименте нет честности – добавлен элемент соблазна. Так и с суррогатной матерью – женщине, нуждающейся, предлагается соблазн – компенсация нужды. В совершенно «благообразных» и «цивилизованных» формах. Но помните! Договор заключают просто с человеком, а забирают уже у матери! И здесь слова «забирают» и «отнимают» – близнецы-братья. Вряд ли в разумной голове промелькнет слово – «отдает». Ведь «отдающие» скованы бесчеловечностью условий контракта! Приперты! Кстати, вторая сторона – вольна поступать, как хочет. Не понравится – отдать в детдом, передать кому-то в усыновление, наконец, просто отказаться. Чуешь, в какой товар превратили? И кого?!

«Засвеченные» герои таких историй заботятся о резонансе. Десятки известных людей бросаются на защиту «святого» и опять кричат: «Появляется ребенок!» – о котором меньше всего думают в своем безумном богоборчестве. Лишая материнства и лицемерно поминая Всевышнего при этом! Мол, без воли божьей ничего на свете не происходит! Хорошо, если просто не читали Библию… заблуждались, а если осознанно? Тогда следующий шаг – оправдание педофилов, насильников, палачей концлагерей – тех, что забивали газовые камеры такими же детьми. Предмет дискуссии один. Повернется ли язык там сказать: по воле неба! Или поймут, что попались?

Он прошелся вдоль окна туда и обратно.

– Нет. Не на всё воля Его. Уступил часть полномочий Творец человеку. Попустил свободный выбор! Да пользуются дураки. Для демонстрации этого качества простор – от газовых камер и «Хиросим» до суррогатных матерей и цветных ориентаций!

Метелица сбросил халат на стул и остался в рубашке.

– А толкнув на преступление женщину, брызгая слюной, убеждать общество, что та «добровольно» подписала все бумаги? Это как? Умысел? Расчет? Или неспособность пораскинуть умом? Подписывает – не мать! Я бы сам зарубил им на носу пометку. Всё, как и везде сейчас… в игре слов, в ловком обмане. А раз так, то весь мир погружен в суррогатную пучину. Мы живем в ней. Дышим, впитываем. Разве не так?! Чего молчишь?!

– Да пока возражения касаются только эмоций, господин трибун. Хорошо бы… – но закончить мужчина не успел.

– Смазливый подлец, пропитанный ложью, под музыку о любви трогает святые слова. Молодые комики на телевидении генерирует суррогатный юмор. Борцы за свободу тысячелетия зовут за собой народы, но НИ РАЗУ! в истории не привели никого к ней. Всякая свобода оборачивалась суррогатом. А в последнем случае – с кровью. Сегодня на распродажах – очередной! Правозащитники борются с отечественным суррогатом свободы, кивая на другие страны – на самом деле лукавят, предлагая поменять один на другой. Когда Виктор Ерофеев спросил поляка по крови и великого режиссера по таланту Кшиштофа Занусси, отец которого прошел все лагеря Сибири, что предпочтительнее – капитализм или социализм, явно ожидая ответа, который ждут все «простоватые», тот ответил: «Это всё равно, что спросить: чума или холера?» Налицо привилегия совести, а не конъюнктуры! Единственная черта, которая и делает его аристократом. Облекает звание ЧЕЛОВЕК титулом! Вот что значит понимать назначение головы в расширенном смысле… то есть не только для шапки, скрипа пером или приема горячительного. Для последнего годится и клизма.

Борис Семенович застыл с вытянутой к нему рукой.

– Ты прямо как Ленин на постаменте – осталось только кепку! – попытался сбить накал Виктор Викторович.

Но было уже поздно.

– А шоу?! Из чего сделали шоу?! Известные телепередачи обуславливают семейное счастье состоятельностью жениха или невесты, и разномастные «свахи» оправдывают расчет в желании пары «стать плоть едина», объявляя конкурс, где приз – женское или мужское тело с квартирой или «без». Штампуя в мораль сноски!

Дыхание говорившего участилось, лицо покраснело.

Крамаренко озабоченно почесал затылок, прикидывая, как обуздать закипавшие страсти. Меж тем, тот продолжал:

– Плодя очередной суррогат на глазах миллионов, они советуют «нагуляться» молодым, не ужасаясь от преступления перед ними и богом, которого, как и ясновидящие, поминают через слово, еще и крестясь. Более того, приводят в пример себя, бравируя этим. Невольно приходят на память, которую «потеряли» несчастные, слова из Писания: «Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? Не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не Твоим ли именем… чудеса творили? И тогда отвечу им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня…». Разве не так?! Ответь.

– Послушай, дружище, – попробовал снова отшутиться Крамаренко, – я согласен с тобой, но эту тему можно обсудить и в более щадящем для возраста режиме.

Метелица кивнул, посмотрел на него, будто сожалея о несдержанности, и опять опустился на стул, уперев руки в колени.

– Вот согласись, есть суррогаты устоявшиеся, неразлучные с обществом – например независимость, которой на самом деле ни у кого нет, никогда не было и не будет.

Как следствие, появляется другой суррогат – патриотизм – гордость за суррогат независимости. Эти суррогаты уже требуют крови за своё место между народами. И ведь породят, породят!., в свою очередь новые суррогаты. Но у такого пути есть финал… чудовищный. Показать бы его защитникам «расчета» – сошли бы с ума. – Метелица поднял сжатый кулак и погрозил кому-то. – И не от его чудовищности, а от сознания своей роли в этом! Во как гибнут люди! Валятся в яму поколениями! А мы: автокатастрофы, автокатастрофы…

Тяжелая пауза повисла в комнате. Однако гость, опасаясь продолжения, пытался, в очередной раз, успокоить друга:

– А ты, Борис, изменился. Писание почитываешь. Я помню тебя другим… – и, сделав усилие, улыбнулся. – Романтиком. Даже когда полтинник стукнуло. Помнишь?

Борис Семенович как-то притих, съежился и посмотрел на него:

– Вот тогда-то, Виктор… и началось, – он отвернулся. – Помнишь, Лену в Москву привозил?

– Ну конечно. Сложный аборт… помню…

– Поздний. Никто в провинции не брался. А тут клиника «Сантанна»… в районе Таганки. Почти «Сатана». Любой делают… то есть… – Метелица продолжал смотреть в сторону, – любого убивают…

– Ты первый, что ли? Или она? Брось. Вон, сплошь и рядом… – Крамаренко сочувственно пожал плечами. – Да и забыть пора.

– Пора платить! – Борис Семенович повернулся к нему.

Искаженное страданием лицо привело Крамаренко в еще большее замешательство. Он встал, подошел к Метелице и положил руку на плечо:

– Успокойся, Борис… Помнишь, сам же советовал в таких случаях оглядеться, чтобы понять – это не самое худшее в жизни. Не на то жалуешься…

Но прием не сработал.

– Понимаешь, Виктор… убийца ведь не тот, кто решился, а тот – кто делает. Прямой исполнитель. Сами-то женщины, останься без них – не рискнули бы. Почти любая… побоялись бы. Ведь погибнуть может, – он взял друга за локоть, словно ощущая поддержку даже в прикосновении, и с отчаянием посмотрел на него.

– Давай-ка… дорогой, сюда, – Крамаренко потянул Метелицу к дивану, понимая, как мужчине тяжело…

– А здесь – гарант… – продолжал тот. – Они гарантируют матери жизнь. Убивают только ребенка! Правда, с Леной… три дня в коме… как вспомню! Три дня! Но вымолили…

Он опустился на диван.

– И трагедии чередуют друг друга. Каждый день, ночь, час. Час! Ты слышишь! Они делают это быстро! Конвейер смерти, – Борис Семенович тряс руку товарища. – Не приведи бог увидеть тебе… А «врачи»… наверное, и в церковь хаживают… как пол-то под ними-то не треснет! А я – соучастник! Соучастник преступной группы! Да что там! Без меня бы одним убийством стало меньше! Я толкал… я сам! Такие, как я!

Он не выдержал, взволнованно задышал, на глазах выступили слезы:

– Даты бы видел! Видел! Я видел… маленького… Понимаешь… и мой разум, мои глаза… не повредились!!! Ножки и тело… в крови! Еще живого! В крови! – Голос его дрожал. – Такое на всю жизнь!.. Я бы показывал матерям! Всем, кто решился… Чтобы сходили с ума до «того»! Это же лучше, ну скажи… лучше?! Ведь сумасшедший не расчетлив! – он вдруг сник, и прошептал: – А ты говоришь – изменился… Умер! Умер я тогда!

– Да как же ты смог?! Увидеть-то? – изумлению Крамаренко не было предела.

– Смог… да, смог. Показали…

Яркая вспышка заставила обоих замереть.

Ишики-сан отпрянул от аппарата. Очередной снимок состоялся.

* * *

– Три тысячи миль, сэр. К югу от мыса Нордкап. – Циркуль лег на стол. – Не успеем.

Збигнев Бжезинский[6] – единственный штатский на мостике – поморщился.

Седой человек в морской форме с золотыми галунами заложил руки за спину и, сделав три шага к переборке с иллюминатором, остановился:

– Значит… реквием, – твердость в голосе логично довершала сцену.

– По Украине, сэр? – смутился молоденький лейтенант.

– Пока по Крыму…

– Разрешите распорядиться, сэр?

– Ступайте.

Ленинградский вокзал

– Какой двойник?! Прости господи! – отец Боян, крестясь, застыл в изумлении.

– Мне трудно объяснить… сейчас… но верьте – то была не я! – Елена в отчаянии сжала кисти рук. – Но я верну вам ее, обязательно постараюсь… только помогите, пожалуйста! Иначе случится непоправимое!

Несколько прихожан, видя непривычную для места эмоциональность, невольно приблизились.

«Что ей нужно-то? Тише, тише…», «А в чем дело?» – послышались голоса.

– Видно, горе какое… – отвечала старушке женщина лет пятидесяти.

– Да какое горе! Книгу ищет… Книга пропала.

– С алтаря, что ль?

– Батюшка говорит, украли…

– Убереги… матушка пресвятая…

Меж тем, Елена взволнованно и путано пыталась рассказать то, чего быть просто не могло.

– Уж не знаю, как и верить-то, – священник исподлобья смотрел на нее. – Коли так… Беда с людьми, беда… с храма тащут. – Он вздохнул, глянул еще раз на женщину и добавил: – Ступай с миром… так-то оно лучше будет… а господь управит…

Отец Боян был расстроен. В тот момент служка, что торговала свечами, затворив прилавок, подошла к ним и глянула на священника, прося разрешения вступить в разговор:

– А ведь не она это, батюшка…

Настоятель строго посмотрел на помощницу.

– Та суетная какая-то… Как зашла – не перекрестилась, я сразу подметила – не за тем пожаловала. Косыночку-то ей предложила, так дернулась, зыркнула по-бесовски этак… надерзила. Батюшки ты мой, думаю… Однакось, надела… стоит, озирается, а сама спрашивает: как до Ленинградского добраться? Будто в справку зашла. Ей богу, первый раз такую видела… сразу не понравилась. Ни кротости, ни смирения. Одно слово… ох, прости господи… – женщина удержалась, тоже перекрестилась и повернулась к Елене:

– А книга-то, зачем вам?

– Это Адрес-календарь императрицы Марии Александровны… понимаете, книга нужна на время… там… там… – и вдруг взяла стоявшую за руку, – как вы сказали?! До Ленинградского?! А сегодня… сегодня какой день?

– Понедельник. Да вам-то что за горе?

– Горе, горе у меня! Понимаете, горе! – запричитала Елена, собирая все нити, все концы в одну мысль.

– Так и спросите Иван Логиновича[7], – видя отчаяние незнакомки и не понимая причины, женщина смотрела на батюшку, ища поддержки, – часа три как ушел, успокаивал. Говорит, поди, не одна сохранилась-то. Разве что залистанная, старая…

– Ну, какой Иван Логинович, он же нумизмат, – настоятель развел руками. – В суете, весь день в суете, – он повернулся на шум у дверей: несколько человек, мешая друг другу, обступили девушку с ребенком на руках. – Да и крестины готовить пора… распорядись, Васильевна… Храни тебя господь, – он перекрестил Елену, сожалея о растаявшей надежде, и направился вглубь храма.

– А вы спросите, спросите – они друг дружку-то все знают, – негромко сказала женщина, не спрашивая больше не о чем. – Он здесь, в квартале… недалёко, пойдемте, – и кивнула в сторону стойки, – адресок вам дам. А человек он приличный… редкой чистоты человек. Только поторопитесь… дел, говорил, много.

– Да понимаете… мне нужна именно та… и времени у меня сегодня, только сегодня, – дрожащим голосом повторяла незнакомка, протягивая руку за листочком.

Скамейка у входа была пуста. Елена присела. «Каждый понедельник ровно в полночь… ровно в полночь… – никакие концы, никакие собранные нити не могли унять дрожь. – Ну что я могу сделать?! Что?! – отчаяние подступило с новой силой. Женщина опустила голову. – Так, дорогая, возьми себя в руки. Во-первых, я знаю, где «эта» будет вечером. Во-вторых… отниму! – от неожиданности и дерзости решения она даже выпрямилась. – Да, отниму! – но другая мысль тут же заставила ее сникнуть: – А если не придет?.. – Елена поджала губы. – А если будет не одна? А если не получится?.. Спокойно, у тебя есть еще время».

Но мысли не унимались. Женщина растерянно, будто рассчитывая на чью-то помощь, огляделась.

Неопавшие листья старой осины шелестели совсем по-другому, нежели молодые побеги. «А может, просто – осень?» – подумала Елена. Она встала, подошла к дереву и притронулась. Листья, уловив порыв ветра и теплоту ладони, зашептали громче: «Что сказать хочешь, милая, что? Прислуш-ш-айся к нам… послуш-ш-ай…». Женщина печально улыбнулась, погладила ветку и… вдруг ее осенило. Лицо изменилось.

Через десять минут она звонила в дверь старого дома с часами на Сретенском бульваре у театра «Et cetera», что славился удобными креслами, буфетом и неслыханными, даже по нынешним временам, затратами на его постройку. Впрочем, что поделать, если кто-то путает то же, что порой и мы с вами – важность комфорта сидалищ с делом своей жизни.

– Иван Логинович?

– К вашим услугам, – мужчина отвел руку, приглашая войти.

– Мне посоветовали обратиться к вам… батюшка, из храма, – солгала Елена.

– А… да, да, конечно. Прошу, – хозяин помог снять плащ. – Чем могу?..

– Мне нужен адрес-календарь восемьсот пятьдесят шестого года. Е[ужен к вечеру… сегодня. Только сегодня. Он украден…

– Да, да… – повторил хозяин, – наслышан. Неприятная история… – с любопытством оглядывая женщину, добавил он. – Но я, простите, книгами не занимаюсь… – мужчина развел руками, загадочно улыбаясь.

– Если вы… если вы не поможете мне, случится трагедия. Уже случилась… почти… Я не уйду… никуда… помогите. Ради бога, помогите.

Отчаяние уже не преобладало в голосе женщины. Оно только оттеняло решимость и напор. А этими качествами гостья владела вполне.

Слегка обескураженный, хозяин опустился в кресло и задумался. Конечно, Иван Логинович мог не продолжать разговор, тон которого был неприятен, но какое-то чувство, что на столь агрессивное поведение незнакомку толкнуло не праздное любопытство, а нечто важное – останавливало. А коли так, то и причины, способной вывести его из равновесия, да и за рамки привычного поведения, он не находил. К тому же рекомендация… Значит, слово «агрессивное» менялось на «настойчивое». Что располагало уже к совершенно другим размышлениям. И было кстати. Потому что женщина выглядела прилично… мало того – казалась уже обаятельной. А собирателей ценностей старины он насмотрелся вдоволь за свою жизнь. Привычка же искать оправдание любому сомнительному поступку других, а не ставить это сразу в вину, сложилась давно, вместе с убеждением правильности такого подхода. Конечно, Иван Логинович не догадывался, что гостья за время его размышлений учла всё. И свою ошибку, и неосторожное слово, а потому сидела напротив с последней надеждой на лице. Согласитесь, редкий мужчина откажет женщине в «последней надежде», тем более «на обаятельном лице».

– У меня есть знакомый… – всё ёще обдумывая, неторопливо начал он, – собиратель календарей, открыток старой Москвы… ну и подобного. Некий Алексеев Валерий Владимирович, большой души и неукротимой энергии человек. Живет на Кутузовском. Ныне этим никто не занимается. Сами понимаете – раньше календари ценились, были своего рода приметой времени. А теперь… каждая фирма свой печатает. Но вы просите совсем раритет… адрес-календарь, да еще за конкретный год. Вещь интересная. Там ведь указывались не только адреса, но и фамилии, имена, звания… места службы. Держал я в руках подобную книжицу – гроссбух! Титулярных советников почти нет! – возбужденно проговорил он. – Всё надворные да тайные. Ну и камер-юнкеры! Н-да… – Нумизмат смутился, понимая, что увлекся не тем, и снова загадочно улыбнулся – ведь он уже звонил старому другу по этому вопросу, выполняя долг прихожанина.

Однако Елене было невдомек.

– Я вас очень прошу… – умоляюще прошептала она.

Мужчина встал, взял телефон и вышел в соседнюю комнату.

Через два часа Елена Борисовна стояла на Кутузовском. Дом номер пять дробь три окнами на гостиницу «Украина» был одним из тех, в которых селилась правящая элита страны, занимавшей когда-то пятую часть суши. Еще через пять минут, уже сидя в двухкомнатной квартире, она не верила удаче. Большая, потрепанная временем и людьми книга, по-прежнему красотой переплета не уступала новомодным изданиям. Зато превосходила солидностью.

– Два экземпляра всего в Москве. Извините… три, как понимаю… до сегодняшнего дня. Иван Логинович обсказал… Надо ж, людишки. Стоимость-то невелика… издавались тысячами, да, поди ж ты, кому-то понадобилась.

Видать, что-то нужно в ней. Так попроси, посмотри, выпиши, – лицо мужчины светилось гордостью. Он был искренне рад столь быстрому разрешению недоразумения. – Сам-то я верующий… вот только вижу плохо последние годы.

– Сколько будет стоить? – Елена подняла глаза.

– А владелец уже я. Так настоятелю и передайте. Мол, не в корысть, в дар. Сколько нам, грешным-то, осталось…

Елена ни на чём не хотела, да и не могла настаивать. Москва, сумерки, потоки разноцветных огней вместо улиц – вот и всё, что можно было увидеть в тот день из квартиры на Кутузовском. Но не ей. Одинокая фигура с книгой в руке торопилась прочь.

В десять вечера, в просторном зале Ленинградского вокзала, она уже разговаривала с двумя полицейскими – полным, краснощеким, уже седеющим капитаном и напарником – молодым, высоким сержантом спортивного сложения.

– Гражданка, вы мешаете нам работать! Я всё объяснил… езжайте куда хотели… с этим бредом, – старший начал оглядываться, считая служебный долг выполненным, а вопрос – исчерпанным. За свое долгое «капитанство», а прошло оно здесь, старый служака наслышался всякого, а повидал такое, что простому человеку доведется испытать только в случае особой «неутомимости» в прегрешениях земных, да и то – после смерти. Удивить его было невозможно. Ни вопли, ни стоны, ни увещевания, а тем более сказки, не могли проникнуть сквозь ладного покроя мундир. Он просто сливался с телом и характером хозяина. Этой «ладности» – предмету особой гордости владельца, а не только мундира – он обучал всех напарников, которые давно и долго уже служили в других местах, с другими погонами, но все, поднимая очередную рюмку, неизменно вспоминали дядю Мишу – «вечного капитана», как ласково величали строгого поборника «исполнения» и «следования».

– Молодой человек… – Елена, готовая разреветься, повернулась ко второму, – умоляю…

– Дядь Миш… а чего не помочь… – китель молодого еще не стал бронежилетом, и отчаяние женщины, которая не могла подобрать ключи к душевным качествам шефа, открытым только супруге, да и то при особых обстоятельствах, играло на неопытных сержантских струнах. – Книги-то одинаковые…

– Молчать! Шпана реутовская! Я не советников министра здесь воспитываю. На тебя погоны не просто нацепили! Не бабам пыль в глаза пускать. Ты от этих дворовых привычек избавляйся. Мало ли что дамочка выдумала! И повеселей истории слыхивал… те хоть занятные были… Как освоишь пинки под зад, тогда язык и включай. Потому служба! Заявления потерпевшего – нет. Его самого – тоже. На что толкаешь?! На должностной подлог – знаком такой юридический, мать твою, термин?! Я извиняюсь, гражданочка, отошли бы, – лицо покраснело еще больше. – Так я тебя отучу мечтать о клифте лагерном… ишь, заторопился в «оборотни»… сопляк! А ну… кру-у-угом! Проверь-ка… вон… во втором ряду, пара пожилая, видишь? Двое около… вертятся уже минуты три.

Казалось, ничего не могло ускользнуть от зоркого взгляда капитана. Молодой вызывающе старательно щелкнул каблуками.

Елена побрела вглубь зала и, подойдя к дивану, села. Всё надо было начинать сначала. Прошло минут десять. И вдруг она услышала у самого уха: «Женщина, пройдемте со мной».

Елена обернулась: позади стоял сержант и улыбался. Посмотрев по сторонам, он удалился вглубь зала. Она быстро поднялась, тоже огляделась и заторопилась вслед. У самой двери, с табличкой «Комната досмотра», они остановились.

– Сегодня дежурит Валя, ну, для досмотра женщин… есть такое право у нас… ну, я и приглашу эту… вашу… которую ищете. Вещички попрошу оставить на диване, а саму – на досмотр. Так вы чуть раньше зайдите… ну и… дальше уж сами… Я-то отвернусь. Только не пойму, если они одинаковые… какой смысл? – он продолжал смотреть на женщину, но веселые молодые глаза выдавали безразличие к последнему факту, точнее, только к нему, а не к предлогу продолжить разговор.

– В той книге пометка… важная… Постойте! Я же похожа! Как две капли воды!.. – вырвалось у Елены.

Сержант смутился.

– Ну… не знаю…

– Хорошо, хорошо!.. – нашлась Елена, боясь упустить шанс, – я надену платок и темные очки!

– Вам виднее, – парень усмехнулся, предчувствуя реакцию знакомых на его рассказ о прелестях службы. – А телефончик, на всякий случай, не оставите?.. – продолжая улыбаться, спросил он.

– Да, да, конечно, вот моя визитка, – Елена спешно протянула руку.

Тот, не читая, сунул в карман.

– Только покажите мне, ну… похожую…

– Да, да, – повторила женщина не веря, что удачи случаются дважды в течение дня, и залепетала: – Обязательно! Конечно… спасибо…

Сержант подмигнул и растаял среди чемоданов, курток и плащей. Елена взглянула на большие часы у выхода на перрон. «В двадцать два пятьдесят семь, со второго пути отправится поезд…» – услышала она и повернулась в противоположную сторону: «Где же ты?! Ну, я готова!» – В картине перед глазами менялись только лица. Через пять минут они все казались Елене одинаковыми. Прошло около получаса. Напряжение нарастало. Она уже несколько раз прошла вдоль зала, затем остановилась, прислонясь к колонне. «Не маячь!» – подумала женщина и вдруг в голову пришла мысль, что «та» может увидеть ее первой. «Или уже?!» – Елену бросило в озноб. Она чуть подалась назад и теперь видела не более трети зала. С другой стороны укрытия раздался смех: «Спасибо большое, дальше я сама». Чья-то спортивная сумка опустилась на пол. Наша героиня видела только рисунок с футбольным мячом на ее торце. Молодой парень, вынырнув из-за колонны, торопливо направился в сторону выхода.

«Она там… – услышала Елена шепот и обернулась. – Это ее, – рядом стоял сержант и глазами указывал на сумку. – В красной куртке. Что ж вы очки-то не одели?! Бегите».

Елена, не оглядываясь, натягивая на ходу платок, бросилась к досмотровой комнате. Спина взмокла. Через полминуты ей казалось, кожа дивана прогибается в такт биениям сердца. «Господи, почти двенадцать! – Уши заложило. – Очки!» – Дверь распахнулась. Рука, лицо и предмет, ставший давно «элементом» последнего, повернулись на крик: «Безобразие!» – в помещение «вплыла» пассажирка в красном, непрестанно жестикулируя. Полицейский с серьезным лицом что-то ей объяснял. Та со злостью бросила на диван сумку и уперла кулак в бок, выставив ногу. В это время крепкая, слегка полноватая женщина, лет тридцати, улыбаясь, коснулась локтя гостьи и тоже что-то говоря, подтолкнула её к другой двери. Лена ничего из разговора не слышала. Увидев одинокую спину сержанта, она мгновенно открыла сумку. Косметичка, пакет с чем-то, шарф, салфетки… книги не было. Отчаяние достигло предела. Казалось, голову разорвет от напряжения. Сержант нетерпеливо дернул плечом. Елена скорее от безысходности, чем с целью, прошарила внутри еще раз. Ничего. Она выпрямилась, лихорадочно нащупывая в кармане платок, чтобы вытереть слезы, и со злостью ударила другой рукой по мячу на торце… но тут же вскрикнула. Мяч оказался твердым. Молния простонала, полукруг отвалился и старинная позолота страниц не оставила сомнений в удаче.

«Она!»

– Это что еще такое?! – окрик заставил отдернуть руки и привел в чувство не только ее.

В дверях стоял капитан.

– Что тут происходит?! Где Валентина?! – он с подозрением смотрел то на сидевшую, стараясь припомнить, что в ней было ему знакомо, то на спину сержанта, который стал вдруг ниже ростом.

Открылась вторая дверь, и еще две женщины, одна из которых поправляла форму, завершили вполне гоголевскую сцену.

У Елены потемнело в глазах: «Поздно!» И, машинально крикнув: – Вы посмотрите, что у нее в сумке! Посмотрите!.. – она бросилась к двери.

Расталкивая людей, опрокидывая вещи, женщина бежала в малый зал: «Только бы успеть! Успеть!»

Возмущенные возгласы остались позади.

– Ну же, ну же! Давай! – молодая пассажирка в плаще, темных очках и съехавшем платке держалась двумя руками за терминал, продающий билеты. До полуночи оставалась минута.

– Вы будете брать билет? – раздался позади голос.

– Да, да, конечно.

– Так берите, не задерживайте! Разухабистая «товарка» с огромным баулом не собиралась отступать.

– У меня… у меня карту заело… – не оборачиваясь, бросила Елена первое, что пришло на ум.

– Да какая карта! – не унималась та, заглядывая через плечо, – нет, вы посмотрите, что она набрала в пункте назначения! Выпускают же из дурдома таких! Столица, называется!

– Да плюнь ты на нее, Маша! Вон, второй освободился, – другой женский голос решил всё.

– Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, – прошептала самая одинокая, самая несчастная на земле, и палец коснулся поля «купить».

Нерон

– Что это было?

– Какая-то вспышка… Показалось. Может, троллейбус искрит? Такое бывает… – Метелица подошел к окну и посмотрел на улицу.

– Да нет, она была где-то здесь… – Крамаренко указал в угол. Будто магний вспыхнул, помнишь, как в старину? На треноге? – И, внимательно оглядев стену, добавил: – черт, привидится же…

– Да какая тренога, Виктор… какой магний? – Метелица вернулся и присел на диван рядом.

Вы, конечно, помните, дорогой читатель разговор о суррогатах, колдунах и ясновидящих, так неожиданно прерванный, который уже казался одному лишним, а другому поводом для размышлений о душевном состоянии друга.

С минуту оба молчали, затем Крамаренко решительно произнес:

– Дурак ты, Борис, вот что я тебе скажу. Жизнь прожил, а ума не нажил.

Метелица вопросительно посмотрел на друга. Тот продолжал:

– Помнишь, я тоже летал в Москву – улаживал неприятности в семье сына?

Собеседник кивнул: – Припоминаю… уходить собирался…

– Так точно. Задумал мой сынок разводиться. Влюбился. Не могу, говорит, отец. Любовь… с ума схожу. А как же Тамара? – спрашиваю. – Ведь помню, тоже любовь-то была… еще та! Цыганочка с выходом! С драками. С переводом в другой университет. – Добивался! Отошло, – говорит, – сам не знаю как. Притерлось, наверное. Ух, ты, – замечаю, – какое, удачное слово подобрал – «наверное». То есть «скорее всего», «может быть», «кажется», но не «точно!» Тут и рассказал я ему уже свою историю. Тоже, поди, помнишь?

Борис Семенович, явно расстроившись от непонимания «высоты» озвученных ранее мыслей, или, возможно, «глубины», что совпадает в определенных обстоятельствах, снова кивнул: – Да это, Витя, другое, не путай…

– Это, дружище, ты путаешь, а вот погоди… дослушай.

Крамаренко поудобней расположился на диване и продолжил:

– Рассказываю, значит, сынку-то своему, чего знать ему было не положено… да вот, пришлось. Довел-таки меня. Тебе, говорю, три года было, как, между прочим, и твоей дочери сейчас. И слова, что ты мне сказал, я тоже говорил. Все до единого… знакомы. И поверь, не только мне. Каждому мужику. Потому как ничего нового – всё ими пройдено. Всеми! Без исключений. А вот поступил каждый по-разному. Одни – дров наломали, как понимают потом… не скажу, зря, а незачем. Другие… Короче, хочу тебя я в «других» видеть.

Крамаренко задумчиво посмотрел в потолок, будто раздумывая, делать ли рассказ подробным. Было видно – приятными воспоминания не назвать. Наконец, видимо приняв решение, он повернулся к Метелице.

– Ну, чадо, понятно, зенки на меня таращит: что ты говоришь такое?! быть не может! «Пятерка тебе, Виктор, – думаю, – внимание переключил. Совсем мало понадобилось». Тут я ему, как и тебе сейчас: ты погоди, послушай. И рассказываю, как меня родитель просветил. Дед твой, – это я сыну говорю, – вот какие слова мне тогда сказал: у меня знакомых – ровесников, уже стариков почитай, что развелись в свое время – пруд пруди. Дело было послевоенное, женщин много, а нас маловато. Выбор, как и соблазн… сам понимаешь. Вот поразводились, попереженились… кто снова разбежался – так и жизнь прошла. Спрашивал у многих: как оно? жалеют? Редко, кто жаловался, но ни один, ни один!., повторяю, не признался, что счастливее стал. В общем, обрели ту же самую, как бы помягче сказать, взвешенную форму отношений… и тоже со временем. А бабы, говорит, как были лучше вокруг – так и остались. Дед-то верующим сделался к старости. Еще добавлял, что не попустит бог счастья, после первого брака. Не получится объехать его на ободранной козе. Жить будешь. Есть-пить… но страсть-то приходит к каждому… и также всенепременно проходит – батюшка ему, мол, поведал. А удержаться или нет – уж твой черед. Не удержался – тогда всё повторится. Как в зеркале. Только кто-то, позади тебя уже несчастный. И состояние такое добавил в мир ты.

Рассказываю, а сам смотрю. Сын-то глядел поначалу как волк, потом задумался, слушает и смотрит прямо в глаза. Так и буравит. Эт хорошо, думаю – зацепило.

А просвещал-то меня родитель уже в моей истории. Ну, ты помнишь, дела-то с любовью случаются «по крупному»… да замялось и отошло само как-то. Так я думал тогда. А сейчас понял – нет, не само. Дед выручил. Не наступай на грабли – посоветовал и вот такой кулак показал, – Крамаренко задрал манжет и обнажил жилистую руку. – Тогда доходчивость проще вбивали. Смеяться, сказал, лет через десять над этим не будешь, но не пожалеешь – точно. Проверено! Я на ус тогда намотал да по прошествии лет двадцати тоже поспрашивал… у своих-то друзей, что развелись. Не поверишь! Слово в слово повторили! Тоже, жалеть – не жалели… какой смысл переваривать уже сваренное в жизни… как и говорил родитель. Но никто не получил, чего ждал, во что верил и надеялся, решаясь на поступок. Так что дед прав оказался. То и есть великая тайна промеж мужчин, и я тебе ее, считай, поведал – это уже сыну я сказал. А кому не поведали – коллекционирует выписки из актов гражданского состояния. Теперь решай. Если бы дело только в тебе – да гори всё синим огнем! А дочь? Несчастье собственной дочери ковать начинаешь? А ведь вся ее жизнь изломана будет, ничего «так» не обойдется. И спать сможешь? А жена? Она ведь поверила тебе? Тогда! Ты ж ее предал, говорю. Ну, пусть пока собираешься. И другого от меня не жди. Не успокою. Так и пригвоздил. Терпи, говорю, раз у весов две чашки. Твоего удовольствия и несчастья близких. Да и моё…

Он вздохнул.

– А теперь – посмотри! Ведь перетерпелось! Да ты и сам знаешь. Старики-то, выходит, правы – стерпится, слюбится. Отвел как-то меня, сынок-то на дне рождении внучку и шепчет: спасибо, батя. За что, спрашиваю, будто не понимаю… А он глазами на дочь показывает. Ты, говорю, готовься зятя учить. Потруднее будет. Да может не случиться – спрашивает. Обязательно готовься! – отвечаю. Как отрезал.

– К чему ты мне это рассказал, я не понял? – Борис Семенович непонимающе смотрел на друга. Искренность взгляда обескуражила гостя.

– Как к чему?! Нечего себя казнить! Добить можно. Переваривать сваренное поздно. А ну, все бы кто разбежался или украл чего, или, что похуже натворили, таскали себя за волосы всю жизнь?!

– Да ты же сам говорил, что память о содеянном лечит! И плохого и хорошего!

– Память, брат – это не казнь. А ты превратил ее именно в это! Да и что от нас, мужиков-то, осталось бы? А близкие?! Их-то жизнь в ад зачем превращать?! А, значит, только во вред. Всем! Не… дружище, ты прекращай.

– Так не то, не то это! – воскликнул Метелица. – Как ты не поймешь разницы!

– Я разницу вижу, – резко ответил Крамаренко. – Но говорю о форме оценки. А она – одинаково мучительна всем. Не получится казнить только себя… зацепишь. И какие будут последствия, не может сказать никто. Время! Время, Борис. Нельзя мучить сразу несколько сердец. Я даже начинаю догадываться, откуда растут ноги неустроенности вашей семьи. Дело-то не в том, что вы живете вместе. Квартира таких размеров позволяет. А в другом. И в том «другом» – твоя доля прилична. Как хочешь меня суди.

Он уже добродушно похлопал друга по плечу:

– Кстати, чуть не забыл, деду-то, поп говорил, мол, бесы это всё, бесы на соблазн терзания толкают. Понапрасные, говорил, страдания – он любил слово «понапрасные», видать, урок-то помнил. Им они как воздух… всё оттого, что муки прошлого высоко ценятся в их обители! Лишь бы настоящим не занимались… творили бы, что хотели. Да так с людьми и происходит… или не видишь? Если урок идет впрок, то и терзания исчезают. А тебе… что, не впрок? Кого-то еще с толку сбил? Подножку подставил? А? Тогда всё ясно! – Крамаренко расхохотался, видя замершего от неожиданного вывода Метелицу. – Ты же литератор, бери пример с Тургенева!

– В смысле?

– Ну… чего уж нам-то лукавить? По сегодняшнему был хвастунишка, лгун и подлец. Однако не страдал. И не мучил никого. Жил от души!., хм… – он усмехнулся.

– Ты про случай с дамой, которую он якобы спас от экипажа?

– Нет, у Панаевой в воспоминаниях есть другой случай – пожар на пароходе, из Штеттина. Ну, когда он расталкивал детей и женщин, пытаясь сесть в лодку, с криками «Умереть таким молодым!». За что и был наказан капитаном. Неужели не помнишь? Она вспоминает тот случай, потому как сам Тургенев рассказывал иное – будто он, не теряя присутствия духа, успокаивал тех же женщин, ободрял мужчин и так далее. Однако, на очередном музыкальном вечере, один гость, будучи пассажиром злополучного рейса и, рассказавший за день до этого о позорном случае Панаевой, вдруг узнал в Тургеневе того самого мужчину. Она бы не поверила, если бы рассказчик не сообщил ей давеча как удивился, услышав необычно тоненький голос, там, на пароходе, у такого высокого, крепкого телосложения мужчины. Приметы были слишком очевидны и после этого, уже осторожнее относясь к Тургеневу, хозяйка и сама стала свидетелем подобных случаев – в частности с экипажем. И ничего, не страдал. – Он снова усмехнулся – И ведь у Толстого бывал… «пританцовывал» у «сохи». Охотился за расположением… подхваливал, но и «покусывал», когда тот отмахивался от назойливой мушки и отворачивался от «подарков» – очередной книжонки Золя да Мопассана. От которых сошел с ума сам, и суетливо предлагал сделать то же самое яснополянскому пленнику. Неспособен оказался «титан» на самоунизительное благоговение. Разобрался. Увидел в профиле пера отравленную стрелу, пущенную в спину человеку.

– Да, да, припоминаю, – пробормотал Метелица. – Но пример твой, Виктор, с пароходом – неудачен. Уж извини, пользоваться не буду, мало ли что болтают обделенные вниманием женщины… – и, словно спохватившись, добавил: – Давай-ка я принесу чаю… – Борис Семенович всегда использовал этот прием, когда нужно было взять паузу, успокоиться.

– Послушай… еще… хочу у тебя спросить, – как бы медля и раздумывая, задавать ли свой вопрос, начал Крамаренко, когда тот вернулся с небольшим, под серебро, подносом в узорах. – Тема… тема библейской трагедии в твоём романе, ну, того, что произошло в Иудее… как бы поделикатнее выразиться… не нова, что ли… Не боишься? Огня критики? Ведь… некоторое «своеобразие» не спасет.

– Ты меня еще укори в пороке осуждения… знаешь, сколько наслышался.

– И укорю. Резковат в определениях, выводах. Припечатываешь! Грех, это.

– А что такое осуждение? – Метелица нахмурился. – Чем отличается от обвинения? Или от приговора? – он, молча расставил чашки. – Ты же знаешь мой прием – для проверки смысла я беру крайние точки, ситуации. Вот, скажи, анафема, это осуждение? Если да, то церковь им занималась сплошь и рядом. А если нет? Мои обвинения, согласись, весьма далеки от этого слова.

– Значит, обвинитель?

– Это совсем другое, нежели судья. Не так ли?

– Ну, пожалуй, убедил. – Крамаренко мягко свел ладони, потер ими и улыбнулся, будто и сам желал убедиться в несостоятельности своих доводов. Он уже что-то хотел добавить, как собеседник вдруг произнес:

– А вообще… страдаю я Виктор от этого, страдаю.

– Да брось ты эту «Виллу «Грусть»[8], на каждом вопросе. У тебя ведь бой, я правильно понимаю? – попытался спасти ситуацию друг.

– Брань! Видимая, за «живот вечный»! И не боюсь я! – вспыхнул Борис Семенович, но тут же сник. – Хотя нет… боюсь я Виктор… одного, но страшного – оказаться инструментом, который работал, работал… исправлял, исправлял, а потом признали негодным, испорченным и полетел в печь. В самое жерло.

– В смысле, те ли конюшни вычищаешь?

– Да и конюшни ли? – тот махнул рукой. – А огня критики – не существует. Другой огнь страшен.

– Тогда уж уточни, будь любезен, закрой тему в моей головушке – на лице гостя мелькнула досада, – ты ведь знаешь… человек объяснимо избегает представать голым перед людьми. Так вот… душевная нагота еще более интимна… более уязвима, что ли. Кроме любопытства и насмешек, здесь добавляется сомнение в нормальности. Заметь – если голым по улице – эпатаж. А по страницам… Ведь нормальным считают маску. Но иногда сомнение перерастает в уверенность и наготу приходится демонстрировать уже в стесненных условиях спецбольниц. Тебе, конечно, это не грозит, но все-таки…

– А как смотреть в глаза детям? – Метелица буквально пробуравил того взглядом. – А страниц? В свои глаза? Они-то там, между строк. Э-эх… Виктор… А вот если… – рука потянулась к чашке, – разговоры мои, книги, мысли – окажутся всего лишь мудрованием… так, помнится, называли еще один из пороков на заре христианства. Пустым и ненужным. К чему порой склоняюсь сам… Тогда… смерть. Вот так, друг сердца моего.

Он помолчал и тихо спросил:

– Помнишь?

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль, и наступает встреча

Безмерности мечты с предельностью морей?[9]

– Нет, нет! Прекрати! Ты меня сейчас утащишь, в свое море-озеро, я-то тебя знаю! И потом, в прошлой книге ты Бодлера здорово побрил, за его «самое внятное описание действия наркотика на собственный разум».[10] Так что… а вот с вопроса об отсутствии новизны в теме… соскочил. Увернулся и только что! Виртуозно!., замечу. Но все-таки напомню о писателе, которому постоянно кажется, «что его творению… не достает того пламенного и легкого духа, порождаемого радостью, и больше, чем глубокое содержание… составляет счастье и радость читающего мира».[11]

– А куда деть Достоевского с его «только» глубиной? Виктор? И потом, литература, живопись, музыка – всего лишь способ создания «своего» мира. Для себя. Где именно тебе уютно, радостно, любовно. И если не так – ты оборотень.

– А как же изысканные мазохисты?

– В кошмарах по ночам. Не верь их радости – она показная. Что до «перепаханной» темы… Метелица уже улыбался. – Хочешь сказать, лучше было бы взять «нетронутую», поновее? Меня этим не уколоть. Ответ в «Анне Карениной»: «А если библейская – величайшая тема для автора и читателя?!» Ты же понимаешь, что тема «любви» в «Карениной» вторична?

– Ах, вот какая у тебя броня! Ну что ж, снимаю, снимаю, – собеседник добродушно кивнул, уловив замысел перемены, и даже поддержал: – Ты хотел рассказать о встрече с Анатолием Борисовичем… Как он тебе?

Однако хозяин, будто не слыша, накладывал варенье:

– «Ахмад» – прекрасный чай. Знаешь, дружище, я недавно понял, что жизнь прожита зря…

– Ну и отлично, ведь не пропита. Зря. Это я и на страшном суде подтвержу… коли состоится, – Крамаренко уже привык к неожиданным и всегда очередным «пассам» друга.

– Да нет, – тихо рассмеялся тот, – я в смысле, что чай пил всю жизнь без абрикосового варенья. Зря прожил. Всегда в пирог, да горячий, да с молоком… а вот… открытие!.. попробуй, – он подвинул маленькую розетку, – в чай… шедевр!

– Значит, я взял правильный тон, – заключил про себя гость, поднял розетку и, попробовав, закачал головой: – М-м-мда! Чудо! Ключница варила?

– Сама, сама. Это тебе не с магазина, с усилителем вкуса!

– Ну… сравнил!

Минуты две друзья молча, наслаждались процедурой.

– Так как Анатолий Борисович? В Москве-то заходил? Стоит? «Корпорация нанотехнологий»? Или всё больше секретят по углам? Шепчутся? Никак не расскажешь…

– О! Разговор был чрезвычайно интересный, – хозяин поставил чашку. – А знаешь, какая у него табличка на дверях?

– Кабинета?

– Ну, да.

– У него же ранг министра?

– Я сам обалдел. Написано: «С замаранными руками не входить»!

– Да ты что?!

– С того и начали.

Метелица задумался, вспоминая, как многое изменил тот разговор. Широкий коридор, приемная…

– Что же вы стоите? – секретарь подошла к нему. Шеф вас ждет.

Борис Семенович с удивлением оторвал глаза от таблички.

– А… – она улыбнулась, – Анатолий Борисович не подает руки мздоимцам.

– Это что, сейчас принято во власти?

– Нет. Только у нас. Проходите, проходите.

Дверь тихо затворилась.

Прошло немного времени. Секретарь удивленно покачала головой. Просьбы о кофе не поступило.

Разговор, меж тем, был в полном разгаре…

– Что ж, по-вашему, человек был более свободен в Советском Союзе? Чем сегодня, – Анатолий Борисович – хозяин кабинета, улыбался.

– Советский Союз был разным… в разные времена, как и Америка. Вы же не настаиваете брать пример с рабовладения за океаном, за давностью срока? Ведь это Америка вернула «Древний Рим» в новейшую историю. Между прочим, русские корабли перехватывали суда с рабами, которым суждено было умереть на плантациях ваших будущих учителей! – Метелица выжидательно посмотрел на собеседника и добавил: – Вот и я не настаиваю касаться «сталинского» периода страны. «Тех» лагерей к шестидесятым давно не было, карательная машина сломана, люди задышали. Появились фильмы, книги, да… вы и сами знаете… оттепель. Солженицын… там… Сахаров…

– Ну, потом гайки-то закрутили. А Солженицын, в конце концов, стал печататься на западе. И Бродский уехал. А Сахаров? Вы тоже это знаете, – парировал хозяин.

– Ну, гайки-то крутили все. Да, Бродского – вынудили… но многие все-таки остались… тот же Шаламов. У него оказалось более глубокое понимания своего места в России. Приятие или неприятие ее доли. Кто уйдет от постели больной матери? Там… на западе долю не разделить. Делят овации. Горбачев усвоил это влёт. Млел. А Сахаров… знаете, если «сапоги тачать пирожник» начинают с подачи жены, заканчивают головой Иоанна Крестителя или… трагедией того же Горбачева – ведь и схоронить-то на родине побоятся. Но всегда – кровью. Не будем этого трогать…

Гость над чем-то на секунду задумался и потрогал пальцами подбородок. Хозяин кабинета с любопытством наблюдал.

– А вот, что касается гаек, – медленно вернулся к началу реплики Метелица, – всякое государство их закручивает время от времени. Всякое, подчеркну. «Штаты» поохотились за ведьмами во времена-то нашей оттепели. И там сразу садили на электрический стул политических противников. Особо не цацкались, не высылали. Так что… печататься на западе, или уехать туда, было как-то даже по-божески… уж простите, по сравнению с той практикой. И потом вы, надеюсь, оцениваете факт, что Америка давным-давно вырвала у нас знамя «тюрьмы народов». Первое место по числу заключенных в мире, на душу населения, держит уверенно с прошлого века. Надушу! «Всерьез и надолго», как говорил классик. А любой политический оппонент, везде, замечу… нет, нет, да переступит грань уголовного права. К примеру, плюнет полицейскому в лицо. Там за это – каторга. Ну, я фигурально выражаюсь. И уж всемирно известный факт – две пятилетки, как держат в тюрьме Гуантанамо несколько сотен иностранцев… без суда и предъявления обвинений. Представляете, как обгадилась бы западная пресса, сделай мы то же самое? Про смертную казнь вообще молчу. И плевали они на все Европы, вместе с их «ценностями» не только в рассекреченных разговорах госдепа со своими послами. Так что грань между узником совести и обычными преступниками, ох, как зыбка. Если солдаты Америки насаждают свою мораль в исламских странах – они герои. Если те у них – свою мораль – звери и преступники. Здесь кто как кого назовет. Вот у них возможность о наших «диссидентах» – на весь мир и громко. У нас возможности поменьше и говорим потише. А гайки-то, думаю, одинаково скрипят, так что… оставим тоже. Не громкость же главное? В определении, за что лишен свободы тот или другой? Или ошибаюсь?

– Конечно, нет. И я где-то с вами согласен. Но простым людям не нужно знать деталей. Им нужно показать пути свободы. Ну… пусть хотя бы подтолкнуть, – собеседник смягчился. – Они потом сами разберутся. В этом я убежден.

– Значит, в «подталкиватели»? Как на Украине? А всегда ли ясно кто и кого толкает? Уж опускаю «куда?». Не боитесь бескомпромиссности убеждений? Этим кичились не только «несущие» свободу, но и самые мрачные вожди. Общность приёма не пугает? Почему не допускаете, что не получится и не разберутся? Как с «рынком», который «не решил всё» – вам это должно быть ближе. И выяснилось, что иногда требуется кратное увеличение роли государства в экономике. И всегда в ущерб эффективности. Ведь случилось! И государство под названием «Штаты» подхватило идею, тут же забыв, что ругало за то же нас. Заметьте, ни одной критики в усилении госвмешательства у них не прозвучало. Более того, покусились на священную корову капитализма: искусственно отменили главный движитель – банкротство неэффективных корпораций! Считай, честную конкуренцию.

– Экономика мира – живой организм. Изменения и «покушения», как вы говорите, стали оправданы.

Борис Семенович поморщился.

– Тогда оправдайте хотя бы частично и тех, кто раньше вас «уловил» такие изменения. Кого поносили на чем свет стоит за это. Россию. Признайте ошибку, – гость развел руками. – Не оправдают… не признают. Свобода! Хотим – признаём, а хотим – нет. Помните? «Я хозяин своего слова, хочу – даю, хочу – беру обратно». Н-н-да… Но, все-таки, дело-то не в этом… – он с сожалением и даже каким-то внутренним разочарованием заставил себя возразить, – я-то веду речь о человеке. О человеке! О его свободе. Не общества. А если и в этой теории изменения станут «оправданы»? Тогда чего ждать? Куда станут отступать? Страшно подумать. Или опять – просто не признают, что «несколько» ошибались? С определением-то свободы? А на кого списать убитых? На кого?! Сталина не притянуть.

– Вы что ж, хотите сказать, люди плясали от счастья в Союзе?!

– Что плясали – не видел. Хотя нет… видел. А вот нормальных встречал каждый день. А сейчас – раз в год. Но пляшущих не заметно. «Упивающихся» положением, угаром веселья ночных притонов, политической борьбой – да. Еще вижу потерю памяти и навязывание такой потери.

– Вы о чем?

– Любой отбор человека по признакам, неважно каким, преследует одну цель. Единственную! Наша память стонет от подобных примеров. Еще до появления слова «партия» существовало разделение по родовитости, по крови, которая всегда оказывалась у одних лучше. Затем последовало разделение по цвету кожи, расам, далее по принадлежности к определенным классам. Апофеозом пляски стал национальный признак деления и отбора. Чудовищного отбора. Однажды вроде схоронили. Ан нет – жив и сегодня. Именно на его молодые побеги, обманывая людей «некоторым» отличием и «особой» ролью, местом среди соседей, и надеются все национальные движения, как бы они в действительности не назывались.

– Вы как-то упустили Украину, – мягко поправил собеседник.

– Великим Бисмарка сделала фраза: «Не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами».

– Вы о плате за аренду Черноморским флотом Севастополя?

– Я о статусе Крыма.

– Надежды на несбыточное похоронили немало политиков… – Анатолий Борисович снова улыбнулся.

– Я не из них. Однако некто, назовем его господин «N», считает, что продешевили и уже.

– Кто?

– Получатели дивидендов. К тому же, напомню, что за месяц до развала Советского Союза никто даже в кошмарном сне не допускал такого. А история любит посмеяться дважды… а то и трижды.

– Вы о Донбассе?

– Об Украине. Сами же просили.

– Возврат?! Крутизна глиссады ваших мыслей впечатляет!

– Лучше бы впечатляли успехи национальных движений. Кое-кто в Европе пришел бы в себя и понял, что нельзя давлением и силой авианосных группировок делить страны на «цивилизованные» и «не очень» – читай тех, кто имеет право получать блага и тех, кто должен смириться с долей их поставлять. Что формы и методы поддержки «бесчеловечности» множатся. Сейчас и на глазах… Вот это – впечатляет! Анатолий Борисович, неужели не замечаете?.. – Борис Семенович с досадой смахнул мнимую пыль со стола. – Некий Сергей Савельев, доктор биологии – уже из наших, рвется к патенту на «Церебральный сортинг» – отсев по признакам гениальности, причем, в детстве! И грозит объединить всё достигнутое на этом пути под одним «новым»!., крылом, полагаю, только лозунг позаимствуют: «Каждому своё»! Целое движение в перспективе. Партия! Уже была одна с патентом… на свободу своих членов от такого досадного понятия как совесть!

– Обычное дело. Хотя и гадкое, согласен, – собеседник, морщась, кивнул. – Многообразие подходов свойственно миру.

Другой «доктор» озаботиться уже низкой рождаемостью русских. Но как только человека увлекли подобные вопросы и касательно именно титульной нации – его смело можно причислять к националистам. А «здорового» национализма не бывает. Так же как и нравственного патриотизма, успешного политика, достойного соперника. Даже великого спортсмена. Ну а уж гениального художника и подавно. Бывает «оголтелый» патриотизм, всегда «несчастный» политик, непримиримый соперник и обманчивая гениальность – этакая ползучая «фрау». Шипя, навязывая и жаля. Вот причины гибели таланта, обесчеловечивания лица!

Метелица отодвинул и придвинул ручку на столе.

– Но! Все одинаково непреклонны в своих целях. А потому одинакова и кровь, в финале любого.

– Пожалуй, с натяжкой, но соглашусь и здесь. Однако и повторюсь – многообразие свойственно миру.

– Искаженному человеком миру. А не тому, в который пустили нас… А здесь проще – фора недобиткам прошлого. Не насилием и призывами, а «наукой»!., как в первом случае, заставят одних мириться, других ликовать, третьих – ненавидеть! Вполне интерактивный подход! И внешность-то у профессора благообразная! – палец Метелицы почему-то уперся в хозяина кабинета.

Дверь тихо приоткрылась и вопросительный взгляд секретаря заставил обоих на секунду отвлечься.

Анатолий Борисович отрицательно покачал головой, женщина исчезла.

– «Всё идет по плану», как говаривал один мой знакомый, – уже спокойнее продолжил Метелица. – Но цель-то одна и ее не скрыть… Одно не получается у них – ни сильным мира, ни его отверженным не удается совершить немыслимое – убить в человеке «начало». Не выходит!

Борис Семенович медленным движением вытянул руки на столе и, шлепнув ладонью по нему, заключил:

– К чему я всё это? В такой «свободе» всерьез опасаюсь за жизнь моих детей… Знаете, в довоенной Германии тоже находились отцы, думающие как я. Однако услышали почему-то «Савельевых». Выяснилось, что таких «докторов» и тогда учили не тому и воспитывали не так. Но у меня-то с памятью всё в порядке! Хоть вы прекратите помогать им, Анатолий Борисович…

Хозяин кабинета, слывущий, не без оснований, человеком умным, откинулся на спинку кресла:

– Вы что же? Отрицаете гениальность?

– Гении просто люди. И гениальность ничего не искупает, но и простить за нее ничего нельзя. Наоборот! Гениальность, как и власть, обязывает. Становится оковами! Вы на руки-то свои посмотрите. Лучше быть простым и нужным кому-то. Просто жить. Не дай нам бог, гениальности-то! Не расплатишься.

Собеседник Метелицы внимательно и шутливо осмотрел ладони:

– Полагаю, ваши опасения напрасны. И потом, я все-таки говорю прежде всего об обществе. Ведь именно оно образует государство, а государство, как известно, есть форма развития личности.

– Но, но! – прервал гость. – Осторожнее с такими утверждениями. Иначе приведу слова другого классика: «Чье государство? Нерона или Чингисхана». А от себя добавлю: а может, которое называлось «Третий Рейх»?

И, усмехнувшись, добавил:

– Или Украина образца четырнадцатого?

Собеседник недовольно потянул щеку, прищурил глаз, но тут же продемонстрировал, что зависть способности аргументировать вызывает у оппонентов не зря:

– Да назовите хотя бы один наш шаг, который вел бы от свободы? Про которую говорите. Свободы общества, людей. Люди-то – попечение ваше – стали зарабатывать в России несравненно большие деньги. Жить лучше. Остановите любого, не богача, а рядового горожанина да спросите – было лучше? Посмотрите сколько на улицах «авто»? Они получили возможность отдыхать за границей, не спрашивая никого! Ни о чем подобном в Союзе и мечтать не могли! Их интересует именно такая свобода! О чем мы ведем речь?!

– Вот в «несравненно» больших деньгах и есть ваша свобода. На них и заканчивается. Узко. Нетерпимо узко! И преступно перед человеком. Нет. Ценить «такую» свободу заставили их вы. Навязали. Конечно, надо было открыть границы. Кто хотел – уехали бы, а вы лишились бы решительного аргумента в споре. Но призрачного! Что касается «рядовых», довольных своим положением, тогда их было гораздо больше. А вот недовольны они были в той же степени. Недовольство – постоянная величина. Но первых точно было больше! Я, простите, жил тогда.

– Да как вы не поймете! Ускорились бы процессы гибели старого. Вот и всё.

– Нет. Возможно, еще и сохранились бы отношения. Людские отношения. Они дороже всякой «гибели». А их сейчас нет. Есть и такая правда… и тоже оболганная.

– Стройте их… отношения. Кто мешает? Мне кажется, каждый сам определяет, быть ли ему человеком, – хозяин испытующе посмотрел на гостя. – На западе – построили.

– Ложь. Не удалось им. Вывороченный, искореженный какой-то получился у них человек. «Черным» африканца называет в угоду политкорректности и – улыбаясь. Но про которую сразу забывает, бомбя их города, убивая во стократ больше, чем обвиняет властителей этих стран.

Метелица отвернулся, борясь с отчаянием.

– А нам… кто мешает нам строить людские отношения?!

– Да как же «кто мешает»? Вы лукавите. Деньги! Заковали людей в оковы пострашней железных в древнем Риме. Там раб хоть стремился освободиться, мечтал! А от ваших оков – хрустящих, звенящих, сверкающих – никто и не думает освобождаться! Наоборот – руки тянут! Лес рук! Взывают… заковать-то!.. – с сожалением добавил гость. – Ни за что не поверю, что вы разделяете идею правления мира золотом. Ни за что! – Борис Семенович легко ударил ребром ладони по столу и окинул взглядом кабинет. – Иначе… мы не поймем, друг друга… – Глаза вернулись, он вздохнул: – Э-э-х! И лес рук-то этих, к вам тянется, Анатолий Борисович… к вам милейший. Вы – инструмент порабощения духа человека… Подмены звона колокольного, монетным! Вот только чей инструмент? Не задумывались?

Было видно, что он расстроен разговором.

– Надо помнить, вызубрить, рабство существует только в одном месте – в рамках собственного представления о нём, и в одном измерении – в себе. Находить, искоренять рабство в других может только сущность, подпавшая полностью под его влияние сама. Опасный для общества неврастеник. В простонародии – маньяк. Они ведь тоже, между прочим – «освобождают». Землю – от «недостойных», себя – от комплексов, общество – от забот. Вы, простите, Анатолий Борисович, от забот? Или от недостойных?

– Ну к чему так строго и жестоко? Я не заслужил.

– Еще раз, простите.

Метелица понимая, что последние слова были лишними, оправдываясь, произнес:

– Неужели не чувствуете, как носитель, отец идеи похихикивает за спиной? А смрадное дыхание? Куда же вы… человека-то? Куда? Ну, уважаемый, трижды мной уважаемый друг!

Лицо откровенно выражало отчаяние. Борис Семенович прикусил губу и неожиданно поменялся в лице:

– Вы, конечно, удивитесь, к чему мол, я… но Толстой, давал три четких признака «искусства» и первый, другие трогать не буду – нравственное отношение художника к «предмету». Кстати, Мопассан, по его же словам, напрочь был лишен именно его.

– К предмету? – Собеседник о чем-то задумался, будто вспоминая, и вдруг воскликнул: – Стоп, я забыл фразу: «Ну, вы даете!»

– Я произнес ее за вас. А «предмет» – события, которые описывает, поступки героев. Оценка автора должна быть ясной, а не скрытой, понятной, а недвусмысленной!

– Не поверите, – хозяин кабинета выставил локти на стол и сложил руки в замок, – но я действительно удивлен! Вспомнил! Я читал об этом в одной книге.

– Верю. И напомню: в моей книге.

– Возможно… – тот смутился, что случалось крайне редко, но сразу пошел в наступление: – И к чему? Я не Мопассан.

– Мопассан не Мопассан… Все мы… – Борис Семенович склонил набок голову, задумавшись на секунду, – хотел сказать «немного», но скажу… в разной степени «Мопассаны». А напомнил к тому, что каждый поступок человека, будь он чиновником, простым работягой или бизнесменом, и есть его маленькое произведение. И каждый из этих трех… каждый!., обязан задаваться вопросом своего отношения к детищу. Есть «обычная» радость приобретения – ее видят все и можно пощупать, а есть «тихая», когда сжимается сердце и только для тебя. Только-то она и приводит туда. – Он кивнул вверх, поставил тоже руки на стол и опер подбородок. – Это… когда нет в кармане приготовленной мелочи… и ты оставляешь бродягу ни с чем… Но вдруг остановился и вернулся… Знаете – ни с чем не спутать. Ведь и возвращаешься не к каждому! Вернитесь, Анатолий Борисович, вернитесь…

Хозяин умел слушать. Умел ценить. Умел ошибаться. Он умел всё, потому и не был похож на коллег, как две капли воды напоминавших своих предшественников – поступками, делами и финалом.

– Однако пора… – гость посмотрел собеседнику в глаза уже по-другому. – Вам известно моё отношение к вам. К честному, порядочному человеку. Немного найдете таких в своем окружении… думаю, не ошибаюсь. Потому как цените преданность вашим взглядам, а не общества, ругательства которого игнорируете. Не формирует что-то ваше государство личность с большой буквы, уж, простите. Не растут грибы… Но и вы пример… и еще какой!., пример, как можно желая обновления жизни, невольно цеплять и душу человека. Правда, и до вас бывало… пестрит история-матушка великими покойниками. Да с живого спрос особый – собственный. И неизбежный. Если допустите на мгновение, а умом, повторю, не обделены – что не то несете в мир… поймете, кто союзник…

– Ну, по Александру третьему вообще союзников только два – армия и флот! – попытался отшутиться статный, симпатичный человек, кабинет которого всегда преображался, гордясь и принимая своё новое место.

– Это у России, а не у вас.

– Ну, наверное, не всё так печально, господин писатель, – на лице хозяина появилась улыбка. Та единственная, искренняя, и которая, если сберечь, решает всё. Последнее мужчине удалось.

– Знаете, в чем тотальное, я бы сказал, непреодолимое расхождение между писателем и властью?

– Такое уж непреодолимое?

– В том, что вы хотите сделать жизнь людей лучше, а я – самих людей добрее.

– Обе цели достойны.

– Нет. Это как идолы и храм в одном месте.

– Это радикализм!

– Это христианство! Исаак Сирин – безмерно уважаемый святой! Если быть точным, он сказал: «Правосудие и милосердие – что идолы и храм в одном месте».

– В любом случае странная фраза.

– Лакмусовая бумажка!

– Чего?

– Близости к Единосущному. Степень понимания этих шести слов и есть степень такой близости.

– А как вяжется правосудие к нашему разговору?

– Его вершили вы. И вершат сейчас. Я же просто не вижу. Так вот, если поймете… слова-то, для вас даже вид из кабинета изменится!

– Ну, друг мой, тогда расхождение точно непреодолимое. Мне значимость их недоступна.

– Но ваша цель тогда – недостижима.

Глаза гостя уперлись в стол.

– Можно завалить людей гамбургерами, гаджетами, роллс-ройсами – они будут сыты и тщеславны. Жить будет удобнее, но… жить ли? Ведь и падать. Сытым – точно легче второе. Только голодный поймет такого же. Только больная душа почувствует боль другой… пораненной. Вы хотите дать им, что есть у каждого миллиардера, однако счастливым себя не назвал еще никто! Никто! Услышьте это!

Борис Семенович вздохнул, расстроенный резкостью тона и уже тише добавил: – А вот, если мы станем дороги друг другу, ваша цель отпадет, будет достигнута одномоментно…

– Так не станем! Миллиарды!

– Станем. Я – близок. А вы – не хотите сделать и шагу. Хотя бы ко мне. Начните, Анатолий Борисович, прекратите отступление… от своих близких. Они не в убеждениях. Убеждение – среднего, неопределенного рода. Это не семья, и не…

Хозяин вздрогнул, протянул в сторону гостя руку, пытаясь возразить… но не успел.

«Динь-динь-динь». На аппарате с гербом России зажегся огонек.

– Простите, Кремль.

– Привет соучастникам… – пробормотал Борис Семенович, тяжело поднялся и неторопливо направился к выходу.

Уже у лифта его догнала секретарь:

– Куда же вы… куда? Анатолий Борисович просит вернуться.

Метелица посмотрел на нее:

– Обязательно вернусь. Непременно. У меня теперь и выхода нет – так и передайте.

Створка лифта бесшумно скрыла спину от глаз удивленной женщины, которая с тех пор, неслышно заходя в кабинет шефа замирала, неизменно видя того стоявшим у окна.

Тот разговор Борис Семенович еще долго вспоминал, сожалея, что не решился на него раньше, но сейчас перед глазами всплыли… очертания самой знакомой комнаты…

– Прямо так все и было?! – голос Крамаренко заставил вздрогнуть уже его.

– А я… что?., рассказывал?., сейчас?.. – Борис Семенович медленно приходил в себя. Друг улыбался.

– Я даже любоваться начал. То «вы», то «тебе»… мешать, думаю, не буду – дослушаю. Да… такого состояния не испытывал… Про Достоевского что-то бормотал…

– А-а-а… Борис Семенович, будто от усталости, выпрямился. – Ты помнишь, где сидит Достоевский в Москве?

– У «Ленинки», где же еще? У «Российской государевой библиотеки», по-нынешнему. Да ты прямо спроси: что такое Достоевский эф-эм?

– Зачем, – насторожился хозяин.

– Так половина молодых отвечает: радиостанция! – Он расхохотался, поднялся и хлопнул друга по плечу.

Тот оставался серьезным.

– Ты пойми… нельзя рассматривать и оценивать наследие человека вне его жизни, поступков. Этим и занимаются «профи» от искусства, аналитики истории, власти, ну, и всяких шоу-идолов. Тут не просто обман, тут вызов! Преступление! Если это не так, то… помнишь, в той самой книге, автор предлагал водрузить на постамент кое-какие пейзажи фюрера – ведь был художником… баловался кистью-то. Кстати, самый известный вегетарианец. Однако «художества» в жизни явно перевесили труды. Но, смею утверждать, вышли оттуда! А вегетарианство не помогло, как и нынешним аскетам. Порыться, так какой-нибудь критик еще и хвалил. Никому в голову не придет выставить картины на обозрение. Как и безвестную пьесу динамитного короля Нобеля. Столь почитаемого за деньги… Во, как славу купил! А замаскировал! И ведь берут! Мечтают! Унизительней награды не придумать. Удивительно понятное продолжение судьбы… И того, и тех, кто мечтает. – Он вопросительно посмотрел на гостя. – Трумэны, Буши, Саркози – приемники особого Союза художников… тоже побаловались… кистью, только пейзажи выходили одного цвета. Красного. Как тебе самый большой вернисаж в мире? Какие уж там «виноградники в Арле»! В этот раз медленно сползаем в яму-то… с каким-то нарастающим страхом в той медлительности. Обозначен новый подход к делению людей. Пора вырубать профили в новой скале! Печатлеть! Ну и, само собой – поклоняться! Думаю, родился уже тот, кому дано принять эстафету и утопить пару континентов в крови. А сколько инфицированных ими? Да, да! Из Союзов тех художников… много нынче наплодилось. Масштабы потрясают! Вот как работает оценка «вне» поступков! Или объявить их образцовыми! Вот как надо закрывать глаза! Вот как нужно убивать в нас человеческое! А скольких уродов мы слышим, смотрим и читаем сегодня? За кем идут наши пацаны на площади? Кого выталкиваем вперед? Вдумайся! Почище холерной палочки – та убивает тело, эти – травят псами образ и подобие в нас! Загоняют в угол, там, внутри. – Метелица вздохнул… – И уступает он место псам, и превращаемся мы в манекены… Тоже, между прочим, подобия… догадываешься кого? – Эх, да что там говорить! – Мужчина отчаянно махнул рукой. – Работягу судят за кражу и то, читают характеристики с работы. Имеет, знаете ли, значение! А тут выносят «сладостные» приговоры направо и налево, умиляясь и аплодируя при этом. И серьезно!.. – он погрозил пальцем, – серьезно!., обсуждают «достоинства» в телепередачах и трудах! Не дай бог, оказаться рядом и возразить – затопчут! Печатать Сорокина можно и дальше, но какую еще мерзость должен сказать Ерофеев о нас, о России, чем должен плюнуть ей в лицо, чтобы гной ненависти избавил его холеность от своего присутствия. Не-е-т, нужен… надвигается новый подход! Назрел! Нарыв вот-вот лопнет! Только надрежь!

– Ну, и ты, конечно – в хирурги?

– В самые беспощадные! Без анестезии! Чтобы помнили!

Крамаренко резко повернулся: – Тогда режь первым Достоевского!

Метелица ошеломленно посмотрел на него и опустил голову. Прошло несколько секунд.

– Зачем ты так… Виктор…

– Ну… дорогой, всё по-честному… – Тот смутившись развел руками и снова присел.

Часы пробили два. Минутная тишина разбудила иные мысли, иные воспоминания.

Хозяин поднял на гостя глаза:

– Знаешь куда он смотрит? От «Ленинки-то»?

– Хм, – гость усмехнулся, понимая, что высказался не к месту, – как-то не думал. На спуск от… башни, по которому поляков в смуту гнали. Не любил их… классик-то наш, вместе с евреями. А теперь мост под присмотром. Ни за что бы, ни обратил внимания…

– Э, нет… бери выше… на восток он смотрит, на восток. – Примирительным тоном возразил Метелица, кивнул в сторону окна, и, наклонившись, взял со столика газету:

– Далеко, далеко, – он бросил на друга загадочный взгляд, – за пять тысяч километров от Москвы, с горы Пикет, что в Алтайском крае, смотрит на Россию Василий Шукшин. Как же велик тот художник, что повелел ему быть дозором над совестью нашей… Сидя, задумчиво глядит русский человек на просторы родной земли под ногами, на сотни верст вокруг. Верст и весей, впитавших потерянные деревни, церкви и родники былой России, дух ушедших людей и судеб. Мало подобных мест, по охвату взглядом, найдется на Руси. Потому и смотрит не вдаль грустный Достоевский в центре первопрестольной, что смотреть ему там некуда. Да и не на кого. Уже давно. По-разному искали они правду. По-разному понимали. Один разглядел ее в людях, другой – в духе земли. Но тайны коснулись оба. И теперь навек застыли воины слова. Непонятые, ненавидимые, как и родина их, но принимая поклон народа русского. Застыли, далеко-далеко, но рядом. Плечом к плечу. Заслоняя, как и при жизни, Россию от ворога – один с востока, другой с запада. Потому как главный ворог – внутри!

– Ну ты пригнул! – Крамаренко восхищенно поднял брови, хлопая в ладоши. – Могёшь!

– Да какой там, «могёшь»! Думаешь, все эти новые русские диссиденты, озвучивают новую идею? Отнюдь. Просто объявляют новую цену крови. Существенная дефляция! Цена – падает!

– Но, согласись, коррупция, чрезмерная вертикаль власти, одиозно предсказуемый парламент… раздражают. И, прости, никто не говорит о крови.

– Да, да. Добавляй загрязнение Арктики. Перечисляй уж всё, за что зовут побороться. Раньше – «за пролетариев всех стран». Сегодня цели пожиже, потому и умалчивают, что цена – жизнь. Именно за это они спрашивают: готовы? Пролить кровь?

– Ты не слышишь. Никто этого не требует!

– Еще как! Нахраписто, открыто, злобно! Жаждут! Жертвоприношения-то! А не слышишь – ты. Но это не беда – беда, что твои слова используют эти «новые», и молодежь идет за ними. Ты посмотри к чему катиться на Украине! Еще успеешь подискутировать с собой. Только мне и без примеров ясно – увлекут, приволокут и бросят на съедение. Матерей бы, убивающихся по ночам, им вместо роговиц. Чтоб пожизненно смотрели! Куда тянут-то!

– А вот еще, – хозяин развернул газету: – Соколов Нил Евгеньевич. 1894 года рождения. Заведующий отделом редких книг. Фотографии нет. Ушел добровольцем в сентябре 1941. Через три месяца пропал без вести. Жил, работал, грел. И исчез. Страшно подумать, к чему привыкали люди, к чему вообще может привыкнуть человек. Ведь такое случалось каждый день! Какой блок, какая защита стоит в нас? Уберегает от сумасшествия? Как удается ей разделить утренний восход и тлен еще вчера протянутой руки? И глядя на свою, ощущаешь вложенное, отданное. Но она такой же тлен, только отложенный. Ты пожал ему руку, а завтра… пустота, небытие, безвременье. Не человек, исчезает что-то другое… заботливо поставленный в холодной комнате чайник, доброе слово, улыбка. Это они отражаются в глазах, которые ты помнишь. Но в них и боль… как обидел его, нагрубил… не извинился. Отложил на потом. Тлел. Но прощение в тлене не живет… Сколько таких вокруг тебя? И сейчас… Не откладывай. Не забирай с собой долги.

– И всё это после бормотания-то! И к чему? – Виктор Викторович Крамаренко развел руками.

– А к тому, что ты сейчас на той части святой земли русской, которая еще родит… «греющих» – Сибири!

– Эко тебя плющит, Борис, последнее время. Лучше скажи, как с книгой? Скоро издание? Давненько не отмечали твоих гонораров, – и с удовольствием потер ладони.

– Книга… Книга? Книга! Я бы ее как учебник в литинституте ввел. И предмет новый заодно – прикладная литература.

– Даже так? В каком смысле?

– Вот прикладная математика служит применению в производстве. А литература обязана в жизни. Главная цель обучения! Ты об этом студентам говорил? Хоть раз?

– В опосредованном смысле – да.

– Ну, опосредуй дальше. Метод и пестует «посредственных».

– Хочешь меня обидеть?

– Хочу привлечь. К исполнению своих замыслов.

– Тогда лучше ответь, скоро гонорар? – Крамаренко снова потер руки. Способность находить позитив во всём, взяла верх и тут.

– Деньги? Виктор… о чем ты… – собеседник вздохнул. – В последнее время, как ты говоришь, со мной происходит удивительная метаморфоза. Все более неважным становиться отношение общества к написанному, и всё более значимым для меня самого.

– Вот как?

– Скажу больше. Писать в стол, используя перо как инструмент исправления себя – вот христианский путь таланта. Без соблазнов публичности, без лести и похвалы. Без критики рождающей озлобление. Лишь бы текст не отвергал своего творца и принимал замечания только… оттуда, – и медленно поднял голову.

Крамаренко закатил глаза кверху, покачал головой и тут же опустил их, одарив собеседника озорной улыбкой:

– Ну, дружище, я уже не студент лет тридцать пять и таким параллелям предпочел бы, скажем… ушицу из омуля, о которой обмолвилась твоя жена… раз уж гонорара не дождаться, – настроению гостя можно было позавидовать. – Не отказался бы и от ста грамм. – Он рассмеялся.

Последнее означало: разговор хорошо бы закончить, и перейти к известному, впрочем, не только друзьям, ритуалу.

Хозяин – Борис Семенович Метелица – понял. И к разочарованию некоторых читателей, не вскинул вверх руки и не стал изображать возмущенного Короля Лира. Тем русские персонажи всегда и отличались от других, во все времена. Правдой в душе, а не постановкой ее на сцене.

Через пять минут на кухне запахло рыбой и хорошим настроением.

Ангара

Полина была в растерянности. Не сейчас, не в эту минуту, а вообще. Вчера, во второй раз за эти дни, она потеряла подругу. Лена исчезла. Куда? Как? Просто не вернулась домой. Крамаренко говорил с мужем, надеясь найти женщину у них, чем и поверг в ступор еще и супруга. Лишь звонок матери, чтоб не теряли, что в аэропорту и скоро вернется, давал какую-то надежду.

Полина повернула ключ зажигания, «ягуар» как обычно рыкнул, однако на полпути, посреди моста ее потянуло вправо. Выйдя из машины, женщина увидела спущенное колесо и только… Но события, время, и место не бывают случайными.

– Ваше степенство! Ваше степенство! Оно уходит! – маленький бесенок тыкал корявым пальцем в шину. Колесо шипело, выпуская натруженный воздух.

Старый черт, склоняясь над насосом, пыхтел и обливался потом.

– Уйди, уйди молодежь! – зло повторял он.

– Так без пользы! – скакал вокруг бесенок… – я ее хорошо…

– Дурачье! Вам за грошик всё! За монету! Вдаль не смотрите! Дальше рыльца не видите!.. – он манерно выругался.

Бесенок рассмеялся.

– И спускаете им! Если б только колеса! Эдак-то! Тьфу! – черт устало повернулся к молодому и оставил насос. – Упустил… пропади всё пропадом… опоздала, опоздала дамочка. Эх! Улетит…

Наша героиня, увидев только последствия, расстроилась окончательно и села в машину ждать «аварийку». В беспомощности, опершись на руль, она провожала взглядом монотонный и одинаково равнодушный ко всему поток автомобилей. Их хозяева ушли недалеко. То же самое делал и понимал только старенький «ягуар». И хотя ниточка жила, теплилась, Полина поймала себя на мысли, будто что-то мешает ей всякий раз в эти дни добежать, пересечь финишную ленту; что никак не может найти ключи, которые открыли бы в закоулках ее опыта маленькую комнату, где лежали все ответы. Не раз, натыкаясь на ту дверцу, в раздумьях странной недели, стоя перед ней, женщина шагнуть дальше не могла. Что-то мешало. И если раньше она хотя бы «шарила» по карманам, тем же закоулкам и сумочкам, то сегодня поняла – ключи потеряны. А состояние на потерянность, обрекала мысль, что нечего было сказать домашним, убитой горем Галине Николаевне, да и знакомым, которым тоже придется всё как-то объяснять.

«Виновата ли ты в этом? Нет!» – давала твердый ответ женщина. «Да!», – настойчиво пытался пробиться другой голос. «Брось, – говорил третий, – займись реальными проблемами – своими». И все были правы. Но такое случилось впервые. Состояние ни подавляло, ни раздражало. Сознание, вспомнив «право» уставать, вяло отдыхало, лишь иногда реагируя на вопросы.

К чему и куда унесли его мысли, путался даже автор.

Полина была не только продвинутым пользователем гаджетов с разными примочками вкупе, но и правильно, как считала, ориентировалась в здоровом образе жизни – новом фетише, новых идеях. К примеру, она точно знала, что диеты приносят больше вреда, нежели пользы. А фитнесы с тренажерами – приманка и плата за «воздух». Как и покупка средств для похудения, биодобавок и прочего. Ведь польза от здоровья, с чем она соглашалась, зависит вовсе не от денег и аптеки, а от ума – в чем и утвердил ее знакомый мужа, доктор наук и врач.

«Прямой путь к целлюлиту – бросить занятия в фитнес-клубе, – говорил он. – Достаточно перерыва в два месяца, чтобы потерять нажитое годами нагрузок и столько же прибавить после шести. Никогда не поднимайтесь по эскалатору! По той же причине».

Она помнила наизусть разговор с год назад. Мужчина оказался балагуром и весельчаком.

– То есть нагрузки требуют постоянства?

– Это главная тайна клубов. Как и страшная тайна табачных компаний – курить бросить нельзя. Их тщательно скрывают. – Последнее она знала. – Представьте, с самого начала вам говорят, что назад пути нет… это как игла. Начнете? И я бы нет. Один мой друг, после таких доводов пытаясь возразить, вспоминал кто «по жизни» бросил курить. Не смог. А ему под шестьдесят. Назвал многих… «завязывали» и на три, и на пять лет. Брат отца, по-моему, не курил пятнадцать – и начал! В клубах же, учтите, девять из десяти инструкторов от сохи. В лучшем случае – «качок» с физкультурным образованием. Подумайте, кому доверяете себя. «Особенности национальной охоты» широки, как и просторы любимой родины. А особенности реакции тела, дальше бицепсов из голливудских поделок, их не интересуют. Им нужны только ваши деньги! Только!., деньги!

– Но говорят другое!

– Многие верят! – он рассмеялся. – Его смазливость и образцовое тело – доход для хозяина клуба. Что гораздо важнее знаний, которых никогда и не было. Именно персонал – реклама, главный фактор на разводке. И тут, как заметила одна пациентка, уже с проблемами – хреново быть бестолковой, простите за прямоту. Читать надобно-с. И не детективы с романчиками, которые не жалко оставить в вагоне. Здоровье потеряете… – припечатал врач.

– А как же… – Полина начала перечислять знаменитостей, которые не разделяли такого мнения.

– Да все инвалиды! – отрезал тот. – Но кто ж в этом признается? Покопайтесь милая хотя бы в «инете» – много интересного найдете. Только представьте вечно бегущую бабу. Что от бабьего-то в ней остается? Ни ласки, ни отзывчивости, ни заботы. Всё оставила там и тем. Где на массаже, а где на тренажере, – и снова рассмеялся, не стесняясь намека. – Деловитость, решительность и упорство – вот, чего добьешься. Оно вам надо? А бросишь – задницу разнесет. Так же и беготню по эскалаторам. Ловушки для идиоток.

– А как же с фигурой?

– Не надо жрать после шести.

– И всё?

– Всё.

– Неубедительно…

– Тогда ведитесь на бабки!.. Та же самая пациентка – слова ее из опыта. Поняла, что там много таких. Душенька, великий миф о «гиподинамии» великого технического переворота – не первый способ добычи денег из «воздуха». Напомню, что дворяне не занимались никакими фитнесами, а жили долго. Монархи, писатели, служители муз. Вы не первая с таким вопросом, даже пометил, – он наклонился, достал из стола листочек и прочел: – Тютчев, Толстой, Россини, Вагнер, Лист – все за семьдесят прожили. А Репин, Ренуар, Моне, Штраус, да и современники: Корней Чуковский – за восемьдесят, а Михалков – за девяносто… да, тот самый, автор нашего гимна, – и, заметив удивление, покачал перед нею пальцем: – Нет, нет! Не потому долго прожил, что автор, – мужчина лукаво посмотрел на нее, – а потому что размеренность ценил! Потому и стал автором, повторно. Так-то!

– Ну, а Бертран Рассел, – добавил он, – потомственный аристократ – девяносто семь. Кстати не раз сидел в тюрьме за пацифизм – черное пятно на совести Британии двадцатого века! Причем второй половины века!

– Я слышала об этом от знакомого, – Полина вдруг вспомнила Андрея. Ее удивляла не только уверенность, но и способность собирать, стягивать и бросать в собеседника самые неожиданные факты. Из разных времен и эпох. В чем-то оба казались схожи.

– Заметьте, ни один не бегал, не копался в огороде, – продолжал тот. – Не разбивал суставы, не садил позвонки, а просто жил. Полагаю, и зарядку-то не делали. Размеренность и спокойствие – вот рецепт тысячелетий! Этакая элегантная неторопливость. И побольше романов.

Доктор хихикнул.

– Каких романов? – насторожилась женщина.

– Книжек, книжек, дорогая моя. На ночь. А не выяснение отношений с мужем.

– Ну, с этим-то я согласна. А вот…

– Думаете, жены их спортом увлекались? – «весельчак» уморительно хмыкнул. – Увы… А «этим», – он кивнул в сторону окна, – нужны только ваши деньги!

Все это напомнило Полине нынешнее состояние: была уверена в одном, а случилось другое. Казалось, жила, вышло – толкалась на полустанке. Опять ошиблась. Только правильность «другого» никто не преподнес… оно само говорило с ней. Пока тихо, пока неуверенно.

Следующим утром она долго сидела за чашкой чая, и вдруг спросила мужа: «Послушай, а у нас всё в порядке?». Затем, оглядев комнату, которая тоже удивлялась необычной тишине утра, добавила: «Я имею в виду необходимое… всё, что у нас есть, и было… и будет нужно…».

Валентин Львович, уже в пальто, вернулся из прихожей:

– Квартира? Мебель?

– Да, да… – рассеянно ответила Полина, – мебель. И шторы, люстры, диваны…

Муж в недоумении нахмурился. Конечно, он понимал ее состояние, но замотался с комиссией из главного офиса, и по утрам старался не отягощать головную боль от вечерних застолий. Однако, мирясь и жалея, посильно принял участие.

– Я бы на твоем месте уехал в «Электру» – так называлась, если не ошибаюсь, база отдыха, по дороге на Байкал. Ну, где вечные семинары. Помнится, там, в прошлую осень уже лежал снег в это время. Отдохни, развейся… да от лишних вопросов подальше. И не забудь, сегодня театр! Ладно… я пошел.

Он повернулся, уверенный, что его помощь состоялась, как уверены все мужчины, поднимая ноги при уборке квартиры супругой.

Полина не услышала ничего. Она поставила в раковину чашку, прошла в гардеробную и остановилась в нерешительности. Перед ней висели манто, шубка из меха альпийской козы, два плаща, еще что-то, еще и еще…

«Какой сегодня день?» – попыталась вспомнить «оставленная» всеми, но ничего не вышло. Отпуск, теперь уже ненужный и бессмысленный, продолжался. Женщина усмехнулась. В более глупое положение наша героиня не попадала – жизнь научила ее планировать каждый шаг, взвешивать каждое слово. Почти каждое, как и многих из женщин. Пока не останутся с кем-то наедине, где потеря головы, случается, необходима.

Через два часа она медленно шла по бульвару Гагарина от того самого банка, где Лену видели в последний раз, к острову «Юности». По крайней мере, такое название помнилось с детства. То, что с подругой случилось вовсе не потеря памяти, или не просто потеря, – Полина избегала слова «ужасное», – было вне всяких сомнений и напрягало. Но и сомнений в причастности самой к этому тоже не было. Она даже не могла представить с чего начать разговор при встрече с матерью Елены, чем успокоить. И потому не торопилась. Не звонила. Не напрашивалась. Всё выглядело настолько нелепо, даже гадко… будто бы она сама, именно сама влезла во всю эту историю, дабы подтвердить, снискать лавры… которые сейчас виделись сомнительными. Её активность, которая несколько дней назад казалась единственно верной, обернулась неосторожностью. Излишней и показной. «Муж и жена – одна сатана, – Полина поморщилась, – полезла в чужую семью… как медведь в посудную лавку, – так перефразировали уже другую поговорку в крае, где выросла, родила сына и жила. – Попридержать некому. Всё ясно, понятно… что делать – знаю. Вот всегда так. – Ей тут же вспомнился случай, когда ругала себя за то же самое. – А ясно ли? Понятно? Чему хотела помочь? И так ли искренне? Да… хорошенькое дело! Еще полиция затаскает».

Полина с раздражением достала платок и высморкалась: осень, обманчивая ласка ветра и расстегнутый плащ делали свое дело.

«Думать надо было, а не играть. Ведь ты сама, да, сама, там, в кемпинге, слушая и злясь на подругу, разве не оставалась эгоисткой? Да разве хоть один твой поступок, и не только сейчас, был до конца честным? Считать виновной одну Елену в отчаянно-растраченной жизни, которую подруга именно так и представила тебе в недолгие часы откровений? Но только ее, Елены, откровений. Наслаждаться беспомощностью близкого человека. «Вкушать». И «бить», напоминая. Ты, шагающая по бульвару, и не думала ответить тем же. А ведь она ждала!» – эта мысль больно резанула по самолюбию. Резанула, потому что не была оправданием. А место «удобных» мыслей, в логике шагов, решений и оправданий, давно стало определять последнее.

И в «странной» болезни, свидетелем которой Полину сделала именно эта логика, женщина вычеркивала себя из причин такой растраты. Делала неприкасаемой, завидуя потери памяти несчастной. Растрата, казавшаяся окружению благополучием, ее не касалась. Но окружению можно простить – ему всегда известна лишь улыбка, маска. Полине же «выскользнуть» не удалось… потому что известно было и другое.

Донаслаждалась! Завидуя. «Какое странное сочетание чувств», – мысль, оседая, открывала новые для нее рельефы разума, – «наслаждаться, завидуя». Подумать только!., получать удовольствие от нравственного мазохизма». Полина вдруг поняла, что ей нет никакого дела до подруги. Что «болезнь» совершенно ей безразлична. Что если бы результатом всего стало самое худшее, она спокойно бы перенесла финал… и продолжала жить.

«Вот и всё твое отношение к людям. Как ты до этого дошла? – женщина чертыхнулась. Но мысли, проклятые стражи совести, добивали: – Ведь ты одобряла все поступки дочери Галины Николаевны и участвовала. Согласись, в половине из них даже улыбкам не находилось места – оно было занято лицемерием. Почему одобряла, для чего участвовала? Да ради себя. Прежде всего, ради себя. Примеряла порядочность… наряжалась… Чтоб не испортить отношения с влиятельными родителями подруги, чтоб не поссориться, не дать повода. Трусиха! Гадкая трусиха! Нет, ты знала, что не могут такие люди мстить, даже просто обидеться! Не вяжи их сюда… ищи другое! В своей «серости», в лживых комплексах. Да оно на ладони!.. – ты желала, стремилась участвовать и «одобрять», чтобы заглушить ту липучую, мелкую зависть не только к ее положению, благополучию и карьере, но и к доброте Галины Николаевны, деликатности отца, глубине его мыслей. Непонятных и далеких даже для близких. Ты и получив всё, после замужества, не справилась с этим чувством, а лишь запрятала, затолкала в угол и приказала – молчи! Ведь была же не согласна со многим в принципах Елены – всё «тверже» стоявшей на ногах женщине. Кстати, как и Борис Семенович. С ее «способами» выживания. Но молчала. Не ты молчала – совесть. А ведь рядом был союзник твоей честности… – старший Метелица. Ты и его оставила в одиночестве! А он понял бы, да что там – был бы благодарен! – Полина резко остановилась. – Так он видел меня насквозь!., конечно! И ждал! Боже! – Она в отчаянии зажала рот кулаком и закрыла глаза. На лбу выступили складки. – Нет, нет! В этом моей вины нет! Он просто погиб. Только не это!»

– Женщина! Что случилось? Вам нехорошо? – прохожий, пожилой мужчина с тростью, заглядывал ей в лицо.

– Спасибо… все в порядке, – она уже вытирала слезы.

– Да разве ж может быть всё в порядке, – сожалея, тихо пробормотал тот, и уныло, побрел дальше, а Полину мысли вернули назад, осыпая градом прежних вопросов:

«Да и после замужества, «приобретя», ты не справилась… Когда нужно было пристроить Люду Уткову – племянницу из далеких Богдановичей – в университет, ты просила об этом Елену. А мужа?., в выездную лабораторию столичного кардиоцентра? «Пристраивала» всё! Нужных людей, свои чувства, чужое, но «веское» для тебя мнение, теряя и забывая об уважении к собственному. И «собственным» уже считала «пристроенное». Та просьба была, конечно, без унижений, подобострастия и лести. Прежнее ушло. Ты превратила ее в обыденный разговор. Но позволить себе могла, лишь твердо зная, чем заслужила право на такой тон. Сменой статуса. Однако он всегда требует измены себе… и ты пошла! Да разве только это можешь ты сейчас вспомнить?» – Полина раздраженно перебросила сумочку в другую руку.

Так, злясь, в легком смятении, она двигалась вверх по набережной. Сейчас женщина понимала, что всё было оплачено. Всё. И ею. Не только университет, семья, положение, но и многое другое. Даже отношения, позволяющие вести себя так. Неравенство – вот что болючей занозой сидело внутри. То, с чем боролась, старалась забыть, вычеркнуть, преодолеть, хотя бы внешне. Тщетно. Потому что борьба та была не с собой.

Полина усмехнулась: «Ты, прямо, как «новый русский», бросив торговать джинсами и освоив алюминий, начал срочно восхищаться Моне, заставляя и жену без запинки выговаривать слово «импрессионизм». Нет, не выкорчевать и не вырваться. Не убедить. Стать равной «по плану» – не получится. Есть статус, который не купить – он несравненно выше, и дан каждому. Не продаются права, возможности быть снисходительной к нужде других, отзывчивой к несчастному, переживать с томящимся. Такой путь туда закрыт». И тут же услышала возмущенный первый голос: «Да разве надо тебе это? Оставайся и надменной… когда надо. Когда требует жизнь… она не ошибается! И снисходительной, если нужно. И доброй, и вежливой, если на виду. Обманывать себя можно! Ведь не других же!»

Полина остановилась. Она уже слышала этот голос… «Где?., когда? Нет, нет! Я не согласна! Было бы не так! Не так! Я искренне помогала бы людям, всем, чем могла бы… стань такой же, как Ленка. Равной. Я не повторю ошибок. Мне нужна самая малость. Я поняла. Матисс для статуса не нужен! А «Очарованного странника» я читала вовсе не для этого! Не в них дело!..»

Тут она вспомнила о событии неделю назад, которое, как понимала сейчас, было «первой ласточкой». Женщины бродили по выставке – привезли часть работ с московского «биеннале». Тогда же Полина впервые искренне удивилась… но не экспозиции, а подруге. С работами было всё ясно, как и каждому, кто бродил вдоль полотен и конструкций, заложив руки за спину, или стоял, глубоко задумавшись. Позы и движения посетителей были маской, как и магия имен обмана.

Она помнила тот момент… Может «изменения» начались тогда? Говоря что-то восторженное у одного из «творений», Полина заметила на себе странный взгляд Елены, которая, чуть погодя, спросила:

– А тебе важна виртуозность мастера, способность передать сходство? Манера? Или своеобразие видения, как у поклонников абстракции? Что ближе?

– Да, в общем, интересно всё.

– Короче, просто считаешь долгом? Побывать? Чтоб не ударить в грязь лицом?

– Да ладно, – засмеялась она тогда. – Сама же учила: способность поддержать разговор, как и показать ум, прямо зависит от упругости кошелька.

– А я принимаю искусство только в одном случае… с некоторых пор, – Елена вдруг опустила глаза.

Это движение никак ни вязалось со словами, брошенными секунду назад. Да что слова – с привычным образом подруги. И пока удивленная Полина мерила ту взглядом, «изменения» продолжались:

– Понимаешь, «оригинальность», своеобразие, часто маскируют отсутствие таланта, стремлением «поделку» выдать за искусство. Особенно преуспели сюрреалисты… хотя были не первые, – она вдруг посмотрела на Полину странно решительно. – Ведь и они – только результат. А сейчас, я точно уверена, как определить «настоящее». Я обязательно должна испытать то же, что и художник, цель которого и есть – передать взволновавшие его чувства! Больше ничего! Понимаешь?.. Ни-че-го! И если я вижу кардинала Ришелье, в капюшоне монаха, то это не может оказаться «Шаляпин в образе Мефистофеля», как написано внизу. Ему не удалось! Передать. Ни образа, ни чувства. А вот если удалось, если случилось… Возьми стихотворение Болдова «Я увидел во сне Петропавловский шпиль…» – заплачешь!

Глаза подруги горели. Полине даже показалось, что плечи той распрямились, и она стала выше ростом.

– Если случилось, – повторила Елена, – должно вершиться главное предназначение искусства – переживания мастера, его чувства должны совпасть с моими, отозваться и удвоить их. Здесь, – рука легла на сердце. – Если конечно они у него есть – особые, доступные только совести. – Взгляд был полон знакомой решимости. – Но! Без второго, первое – ничто! – И, повернувшись к полотну на стене, добавила: – Если модернист хочет «выпендриться», ему обычно это удается. Удается и передать свое желание. Зритель понимает его чувства. А догадливый и мотивы – вспомни Дали! Но удвоить у меня ему нечего. Нечего удвоить! Не тронет, не отзовется. Заденет, удивит – но не даст. Так и в музыке… и в театре…

– Да что же нужно тебе от них! – Полина помнила, как воскликнула, возмущенная не столько категоричностью, но сменой маски, а как теперь поняла, и позиции. – Всем не угодить!

– Да нет… угождают… «новые» Фаусты» этим и занимаются… – прошептала подруга. – А мне нужна тихая радость от протянутых рук. Близость… понимание, что оба хотим того же… что я не одна… – она смутилась, но тут же попыталась пояснить: – Только ты делаешь это словом и поступком, а он добавляет еще и кисть. И если картина мне нравится, значит, художник преуспел более меня. И стоя перед ней, я краду это «более» – для того и писал, и выставил полотно. Только! Совершаю самую чудесную кражу в жизни… Самую открытую, ведь мне ее предлагают! Пью лекарство от равнодушия… А эти, – женщина кивнула за спину, – им лучше выставляться на триеннале… нет, пожалуй, реже.

Они медленно двинулись дальше.

– Однажды я увидела миниатюру – «Говорящие дороги». Какой-то малоизвестный художник… по-моему Мамедов. Горы, ущелье… или пропасть, вид с одного края на другой. И чтоб написать картину отсюда, с этой стороны, надо было подняться по петляющей дороге напротив и спуститься уже по этой… потом встать, увидеть и… замереть. Смотрела и думала: почему «говорящие»? Потом поняла. Вот так, веками, люди молча и медленно поднимались… следуя по каким-то делам в соседний аул… или селение. Путь долог и говорить не с кем, кроме себя… со своими мыслями, думами… с дорогой, короче. Вот, скажи, о чем мысли, когда никто не мешает?

– Да обо всем, мало ли? – Полина пожала плечами.

– Верно. О жизни… которая застыла вместе с утесами, долинами и облаками… потому и можно охватить ее всю… понимаешь, всю. Чего никогда не сделаешь внизу.

Глаза женщины уже смотрели вверх.

– Только на этой дороге увидишь другую – свою. И поговоришь… Так поплачешься, как никогда и никому… – она вздохнула, опустила взгляд и добавила: – А потом сели на поезда, самолеты да машины, и думать-то перестали. Вернее думать стали по необходимости, с целью, предметно. Появились проблемы, нет… нашли… нашли проблемы стринги и силикон. Находки с мотивом, для пользы. Так ведь искать только начали! Ох, поищем мы, поищем… Ох, найдем… – Елена остановилась и снова посмотрела вверх. – А то… то ушло… вместе с душой. – Натянутая улыбка уже не удивила спутницу. – С тех пор и стремится человек… в уединение… поговорить с дорогами… у костра или камина, а то и просто дома… найти что-то кроме… понять… Помнит ведь. – Елена усмехнулась, вспоминая, как иногда ночью, отец одевал халат и крадучись проходил в зал, где потом долго горел свет абажура… но тут же, будто стряхнув мысли, добавила: – Это-то художник и заметил, выцепил, запомнил и подарил! Так-то!

– Ну, да… я согласна, – Полина даже обрадовалась. – Правда, современная молодежь вязнет еще глубже. – Казалось, она нащупала общий подход.

– Увы, так думали и сто лет назад. И сейчас не все. – Елена ускорила шаг. – Вон, Владимир Козин, с группы «Новые тупые» – довольно известная фигура у тусовочной молодежи, по поводу будущей «Manifesta» в Петербурге, выставке современного искусства, которую уже окрестили знаковой, высказался очаровательно и точно. В том смысле, что всем, кроме тех, кого можно пересчитать по пальцам, она до фени, да и мы ей вряд ли интересны. Разобрался!

– Видать, побывал на биеннале! – подхватила Полина.

Обе рассмеялись.

– И это после впечатлений «продвинутой» и отобранной группы школьников о московской… – той, что перед твоими глазами. Им вообще экспонаты напомнили туалеты в деревне.

Елена, повесив сумочку на локоть, уже пыталась жестикулировать, то и дело сжимая кисти, чем и привлекала ненужное внимание. Вдруг Полина мягко взяла ее за руку, кивнув на чопорную пару: – Сам здесь…

Та пожала плечами, не понимая, и чуть тише продолжила:

– Сказать деградация полная – нельзя. Ведь сто лет назад люди подумали бы также. Коверкать дух и отравлять разум по силам и дальше, но можно и совершенствовать. Целая армия готова двигать такую идею.

За разговорами о «пустом», в чем Полина была уверена, они удалились в конец зала.

– Ну, ты, мать, даешь… – такой подругу она видела впервые. Так и не поняв, понравилась Елене выставка или нет, женщина запомнила сказанное – уж слишком необычно звучала оценка в устах той, кого знала больше всех. И в чем сейчас засомневалась.

Но сейчас… сейчас мысли, те самые, приглушенные мысли, об искреннем желании, будь она «равной», помогать людям, имей возможности подруги… вернули Полину на бульвар и повели дальше: она вспомнила, что однажды, в минуту одиночества, уже разговаривала с собой, теми словами, которые сейчас и напоминали о себе:

«Я знаю, знакома и безмерно уважаю простые вещи – порядочность и честность!.. – сколько раз повторяла их, откладывая хорошее и правильное на «потом». Как и каждый из нас, понимая, что нужно делать, как поступать, кого уважать и приводить в пример… не торопится. По-прежнему делая совершенно не то, что следовало делать после разговора в кемпинге, после раздумий последних дней. Художнику, в роли которого выступал сейчас самый близкий, после сына и мужа, человек, никак не удавалось передать главного: дорого одеться – не «приблизишься». Выговаривать: «биеннале», чтобы стать «своим» – не получится. А «доброй» нужно не бывать, а стать. Как не удастся убедить в своей искренности таких же, ибо к ней добавляешь «значимость» и вес той самой «искренности».

Но кто-то внутри уже учился, просыпался, креп. И пусть пока слабо, пусть иногда, но подавал голос. Говоря уже о другом – казавшимся неведомым раньше, но светлом… и уже знакомом… что и определяло в ней теперь не только мать, жену и женщину, а нечто большее. Не оправдывая бесконечный бег к навязанной цели, где добро в ожидании награды перестает быть добром, и которая не недостижима, потому что конца у зла нет.

«Разве ты любила Валентина Львовича? Разве замужество было искрой великого чувства? Конечно, нет, – возражала себе Полина, но тут же оправдывалась: – Я желала достойного отчима ребенку, устроенности своей жизни, а значит, благополучия семье, в том числе будущей – моего сына. Как и все. Разве плохо?»

И приходила к заключению, что нет. Само собой, Полина сознавала новый статус, который был не ниже ни на йоту, чем у Елены. А это, в свою очередь, позволяло уже сохраняя видимость прежних, строить отношения чуть по другому. Со своими условиями. Ее мнение теперь всё чаще не совпадало с мнением подруги. Так было и раньше… но молчаливое прежде несогласие превращалось в звучную нетерпимость. Именно статус давал ей право резко разговаривать с Еленой там, в кемпинге. Раньше такого она позволить себе не могла. «Так… ты пошла по второму кругу, – поймала себя на мысли женщина. – Ну и что? Я ведь ищу оправдания. И не преступлению. Я же не просто так всё делала… взвешивала, «опиралась»… и не факт, что ошибалась. Пусть именно своим шагом в «новую» жизнь, своим поступком, я и обрела «свободу» таких отношений. Да разве ж плохо? – Полина была убеждена, что подруга и не заметила подмены, что всё для той оставалось как прежде. Выиграли все. Однако, сомнение в убежденности посеяло воспоминание, как однажды она почувствовала дискомфорт, находясь в «рамках» новых отношений. И мысль, что ту «несвободу» променяла на другую, долго преследовала ее, пока, наконец, не исчезла. – Да, время лучше всего лечит зло! Причем избирательно, с мифическим, эфемерным выигрышем – стирая неприятное». Сейчас женщина начинала понимать – путем, которым шла, можно приобрести, многого достичь, но «обретать» невозможно. Так же как и освободиться от легкого недомогания души, которое, усиливаясь с годами, переходит в постоянную боль, если не топтать и не избавляться от воспоминаний. Ее «смелые» возражения были не «те» и вели не «туда»… «Как же поправить, как попробовать жить иначе?..» – думала она постоянно эти дни, и снова, пасуя перед «неподъемностью» решения, опиралась на другой голос: «А зачем? Помни, так живут все. Разве ты сделала кому-нибудь больно? Разве навредила?». Но согласия с прежним уже не было и в душе отзывалось: да, сделала больно – себе. Да, навредила… себе. А те, кому и для кого ты совершала это, позаботились о том же сами. И повторили твой путь. А значит, ты множила вред. Незаметный, старательно «незамечаемый» вред. Она вспомнила, как начинала говорить в ней мать, как оправдывала всё материнской заботой и всегда успокаивалась. Но сейчас сомнения были даже в этом. Она вдруг почувствовала, что борьба внутри чего-то с чем-то, которая шла много лет, обретала видимые очертания. Этим «чем-то» оказался окружавший ее мир, со своими порядками, требованиями и нетерпимостью к тому, что и боролось в каждом человеке со времен Адама, и Евы. И борьба эта развернулась в последний раз, отражая иной смысл, иную цель, такую же далекую от темноты мира, как и она от несчастной подруги. Полина чувствовала: вот-вот будет исход. Перевернуть песочные часы в очередной раз – не получится. Запас их терпения иссяк. Начиналась плата. От этой мысли сердце застучало еще сильнее. Принять, что ее навсегда оставят силы, направлявшие волю эти годы, вместе с другими, подаренными ей в рождении, которые потом отодвинуты уже самой, женщина не могла. А смириться не хватило духа. Мужество оказалось в другом – удержать «родное», принятое от матери, или умереть.

Но бульвар все-таки не то место, где в одночасье решаются судьбы, прозрение торжествует, а свет выхватывает истину и не отпускает уже ее. Слишком коротким был задуман он, таким же незадачливым мастером, с такими же, как и у Полины, глазами. И потому решение, как и путь, обрывалось во времени, напоминая всякую дорогу на земле. Но шагать по ней нужда всегда заставляла людей дальше, заполняя обрывы и провалы спасительными мыслями об одинаковости судеб.

Так случилось и с Полиной. Женщина решила совсем не то, чего ждала, к чему подходила, нащупывала. А лишь необходимость оставить укоризны, как поступают все люди, вдруг останавливаясь, и даже становясь уважаемыми, известными. Теми, на кого потом равняются и кому подражают.

«Боже, если это все?! Все без исключения! Что же мне? Я думаю и поступаю так же. Всего лишь! Значит – правильно. А если и нет? Неужели страшна так вина, разделенная людьми? Разве соединяясь, принося облегчение друг другу, они не заслуживают оправдания хотя бы поэтому? Хотя бы милости… Почему же я ругаю себя? Почему моя вина, если она и есть – меньше вины тех, кому следовало подражать? Кто отошел в тень, пусть и добровольно?! Я не увидела их… мне показывали других… и в школе, и дома. Не виновата я! Ни в чем не виновата!» – надежда всколыхнула ее чувства, ободрила, распрямила.

– Ну, вот… совсем другое дело. Вы уже не расстроены, – мужчина с тростью, который остановил ее несколько минут назад, снова стоял перед нею. – Знаете, один мой знакомый, царство ему небесное, – он перекрестился, – говорил себе в таких случаях: «Это не самое худшее в жизни».

Полина замерла. То же самое она слышала много раз от человека, который так и не смог рассказать уже своей дочери, как, на самом деле и где распускаются розы… «особые розы… без шипов», – и, огорчаясь очередной попытке, всегда запирался в своей комнате, в своих мыслях.

– Они это делают неожиданно… – незнакомец улыбнулся.

– Кто? Простите…

– Розы. Вы же подумали о них?

Женщина стояла в тишине. Какая-то капсула отделила двух людей от остального мира. Сердце уже не стучало. Волнение отошло. Непонятное спокойствие, заполнив пространство, дало ей время выбрать вопрос:

– Вы… – она сделала паузу, – вы можете мне чем-то помочь?

– Конечно, – мужчина повесил трость на локоть и взял обе руки Полины в свои. – Именно для того я и здесь. Знаете, десятилетний мальчишка Макколей Калкин – герой знаменитого фильма «Один дома», вы его, конечно, помните, заработал первые сто тысяч и получил известность. На олимп успеха забрался уже с миллионами, из-за которых, разругавшись, расстались его родители. Пойман с марихуаной, дальше – героин, сто сигарет в день, одиночество и самоубийство. Родили любили и вырастили – точно указав цели. Всё сбылось. Примеров тысячи.

– Но, это правый край и потом… он еще жив… – губы женщины дрожали. – Мой… не там…

– Верно, есть левый – ходят в воскресную школу при церквях. А жив ли… Ведь мы, грешные, сами выбираем к кому тяготеть. Восемь из десяти уводят детей правее. Вот и вся правда. А про финал киногероя или других звезд мы не знаем. Соглашусь. Зато успех, не важно – кино, денежный или творческий, точно примеряем на своих отпрысков. Не так ли?., ничего не потерявшая пока женщина? – незнакомец заглядывал ей в глаза.

– Неужели… не поздно?..

– А вы посмотрите, – он кивнул в сторону реки, – один пролет, шаг, поступок… и самое бурное течение, увлекающее за собой всё, становится прошлым.

Полина медленно повернула голову.

– Достаточно одной театральной паузы, – добавил мужчина уже из-за спины.

Огромный мост, тот самый, через Ангару, что остановил прерванный полет, упирался в другой берег. Туда, где на дискотеках «политеха» прошла молодость, где родились, а потом растаяли надежды. Как растаяли и растворились в этой жизни друзья, увлечения и вера… в бескорыстие, порядочность и кое во что еще, в чем признаться себе женщина не могла. Сама же жизнь, где так быстро меняются предпочтения и оценки, как казалось ей только что, – уже пройдена. Но и ощущение пограничного, в той самой точке, некой черты, за которой проступала теплота, и брезжил рассвет… возвращалось, не проходило, мучительно цеплялось за жизнь и говорило: «Всё не так. Всё только начинается».

Полина заколебалась. И тут ветер, осенний ветер перемен, чувствуя это, умерил порывы и, помогая, легко подтолкнул женщину вперед.

Она осторожно протянула руку, желая потрогать собеседника, сделала шаг, провалилась, и коснулась чего-то за его спиной.

Вспышка магния означала, что снимок сделан.

«Динь-дон. Динь-дон.» – звон пряжек вернул ее обратно.

Но Ишики-сан этого уже не видел.

– Ты чего? – Валентин Львович медленно снял руку жены с груди. – Мы опаздываем.

Лифт приветливо погудел и выпустил их на свободу.

Через час ванильный гул партера приглушенный бархатной обивкой и легкими ароматами мирян, настраивал быть собой, прежней, полноценной. Как ей этого хотелось! Радость ожидания победы, пусть маленькой, пусть только этим вечером, пусть на несколько часов, давала женщине ту желанную эйфорию, легкий обман, которые и делают всех счастливыми. На мгновение, на час, на вечер.

– А кто у нас Фигаро сегодня? Не Айдаров? – Валентин Львович зевнул. «Приземление» было терпимым.

Полина быстро наклонилась к мужу:

– Говори потише. Если ты здесь два раза в год пьешь коньяк, это не значит, что все партии исполняет солист группы, которая тебе нравилась. К тому же, Кречинский – не Фигаро. – И вызывающе улыбнулась соседке, погасив чрезмерное внимание к разговору.

– Но, согласись, дорогая, голос! – Расстроить мужчину было невозможно.

– А поет Щербатых, Иван – из приглашенных, москвич. Между прочим, класс профессора Григорьева! – нарочито громко, добавила она.

Прозвенел третий звонок, зал притих, палочка дирижера взметнулась вверх.

Прошло несколько минут, в которых Полина пыталась поймать себя, удержать, оставить в том, потерянном ощущении. Вдруг она насторожилась: музыка не была увертюрой Моцарта. Ни веселья, ни смены образов, ни безумства. Ради чего шла и что надеялась получить. Сегодня, да и всю жизнь, за исключением нескольких последних дней.

Взгляд скользнул по занавесу вниз. Палочка уже не взлетала. И вообще, сцена казалась чужой. Тут она обратила внимание, что спины впереди, накрыла какая-то странная омертвелость… глухая томительность чудилась в рядах. Никто не кашлял, не склонял голову и не посапывал, обычным оперным приемом. И от мысли, что даже муж, сбежал из состояния овладевшим ею, залом, креслами, оставив один на один с ними, Полину охватил страх. Она медленно повернула голову к соседке. Та, щурясь, смотрела вперед. Наша героиня с минуту не отрывала взгляда, надеясь. Тщетно. Соседка не моргала. Страх, уже настоящий, заставил сердце заколотиться. Полина еще медленнее, будто готовясь к новому потрясению, повернулась к мужу. Так и есть – кресло пустовало. За ним, по ряду, виднелись силуэты. Именно «виднелись». Однако внимание «упиралось» в деталь необычности картины: всё вокруг было усыпано осенними листьями. Странные платья дам, костюмы и позы были просто «привязаны» к ним. Палантины и фраки пестрели красными, желтыми и бледно зелеными лоскутами, а жабо мужчины позади, превратилось в сказочную, разноцветную бороду на белом жилете. Чуть приподнятые руки, застывшие в повороте головы и даже господин в бабочке, пытаясь присесть – замерли в каком-то ожидании. Будто «листопад» поведал им только «начало», утаив конец. Тут она заметила, что с рукава «господина» свисала паутина, в которой не застрял ни один лист.

«Появилась позже?., боже, какая разница?» – Полина отвернулась.

Вдруг в углу сцены что-то шевельнулось. Она резко повернула голову: какая-то девушка в нарядном платье наклонилась к мальчику, сидевшему на ступеньках в партер, и тут же выпрямилась. По-прежнему стоя к партеру спиной, она что-то делала руками. В следующее мгновение Полина зажала уши – зал разразился выкриками: – Решайтесь! Решайтесь!

И вдруг всё стихло.

«Нобелевская премия по литературе – услышала она, – вручается Борису Акунину, в миру – Григорию Шалвовичу Чхартишвили, за последовательное и упорное противостояние…»

Аплодисменты заглушили концовку.

Странная пара в карнавальных костюмах – мужчина и женщина, – оставив свои «неподвижные» контуры на прежнем месте, выскользнула из них и направилась к той, что секундой раньше стояла спиной и которая уже смотрела на приближавшихся.

– Он спит! Ваша светлость! – успела разобрать жена Валентина Львовича, среди шума, прежде чем ахнула: девушка была ей знакома.

Всё, что произошло дальше, напоминало коллективное сумасшествие, которое Полина наблюдала уже с каким-то отчаянным безразличием.

Ее вдруг охватило нестерпимое желание, чтобы всё это осталось чужим, сторонним, стало отголоском чьей-то другой судьбы, судеб или событий. Желание снова услышать те ровные, безучастные звуки музыки которые пропали, и которые «пропажей» своей, придали ситуации «разорванность» и уродливость. Супруг исчез, женщина рядом сошла с ума, листья, паутина… и Лена! Лена на странной сцене! Сцене чего?! А люди… можно ли было так называть тех, кто бесновался вокруг?! Где, в каком зале давали это представление? И для кого? Какой пласт изгибистого, неспокойного времени ее жизни, дал сбой? Что нарушила она в нем, или чей потревожила? Мысли пронеслись, обдали холодом спину, и распрощались с нею, оставляя одиночество, занавес и усталость. От беспомощности Полина тихонько заплакала.

Два Андрея

Наташа повернулась на шум и тут же вскрикнула.

Князь Андрей открыл глаза, в изумлении пытаясь подняться на локтях – в дверях избы, тех самых, в которых каждую ночь виделась ему смерть, заявляя о своем приближении скрипом, но не решавшаяся тронуть его до времени, стоял Безухов. А вот боль не делала никакого перерыва – рот приоткрылся, и стиснутые зубы уняли в подбородке дрожь.

– Ах, лежите! Лежите же! – Ростова, чуть касаясь плеч дорого ей человека и не решаясь перевести это «чуть» в усилие, с отчаянием снова посмотрела назад. – Господи, Петр Кириллыч, как вы здесь?! Откуда? Ну, пройдите же, он ждал вас… ждал… ну помогите же! – Ее глаза увлажнились.

Это не были слезы радости, не были и отчаяния, но они стали тем вымученным всплеском сил, которых уже не было у Наташи, и которые берегла на страшную минуту. Вот и сегодня она держалась до последнего. Последним оказался Пьер.

Тот быстро подошел и, растерянно, скорее, по привычке, оглядевшись, придвинул стул. Брови раненого дернулись, подобие улыбки скользнуло по лицу, губы снова задрожали.

«Синие… синие губы… отчего такие синие? Зачем всё это?» – думал Пьер, не понимая происходящего, а оттого и не делал, что предписано было в таких случаях. Он лишь молча смотрел на друга, пытаясь найти оправдание видению, уличить его во лжи, отринуть. Наконец шок прошел.

– Как он? – прошептал Пьер. – Неужели так плохо?

– Плохо, Петр Кириллыч, плохо! – залепетала Наташа, вытирая слезы.

– Пить… – левая часть лица князя дернулась.

– Я сейчас, сейчас… он бредит… – Наташа быстро поднялась и, продолжая смотреть на раненого, бесшумно перебирая ногами, засеменила к двери.

– Ну… вот и я… как же так? Где? Я слышал… да, да, я слышал… – Безухов поморщился, подбирая слово, – о несчастье, но мне говорили – не страшно, совсем не опасно. А лекарь… что говорит лекарь?., впрочем, не то, не то…

Он взял руку Болконского, и странное чувство от прикосновения к бледной коже, запавшей между фалангами пальцев, белеющих бугорков костяшек, начало снова отдалять его от друга. И бледность, делавшая того еще более беспомощным, чем казалось минуту назад там, у двери, передавала эту беспомощность уже Пьеру. Он, большой и здоровый мужчина, переменивший два экипажа, гоня и покрикивая на извозчиков… вдруг потерял всё, что нёс, что хотел, на что надеялся… даже как-то обмяк и сник от встречи, которую ждал, представляя совсем другою. Живя теми прошлыми ощущениями силы и уверенности князя Андрея, которых, как казалось, всегда недоставало самому, его снисходительной, но доброй надменности, душа Пьера не могла смириться с безжизненной, мучительной безысходностью, что наполняла комнату, висела в ней, не отпуская от себя ни слов, ни мыслей, ни движений.

– Спасибо… тебе… – услышал он и наклонился к раненому.

– За что? Боже мой? Князь… о чем ты? Всё образуется, вот увидишь. Да, да, непременно образуется! – быстро проговорил Пьер. – А я, знаешь, хочу остаться в Москве, я буду в него стрелять… и не отговаривай! – тихо вскрикнул он, видя смятение и вопрос в глазах Болконского. – Не отговаривай!.. – испугавшись чего-то, повторил Безухов, и его рука застыла в воздухе. – Молчи! Молчи… – прошептал он. – Я должен, я не смею, я так решил… понимаешь, князь, я счел долгом, обязанностью, а сейчас, видя всё это… их, – он кивнул за спину, – и вообще… такие жертвы, такие жертвы!.. – мужчина замотал головой и опустил ее. – Я не отступлю… поверь… смогу, да, да, смогу… Впрочем вздор, всё вздор… я ведь не за этим…

– Не вздумай, граф… оставь… не тем ты должен… – лежавший говорил на удивление ровно, хотя с усилием и тяжело дыша. – Одно дело у вас, – он перешел на вы, – вот… их не оставь… – глаза вместе с едва слышимыми словами обращены были к двери.

– Вам, наверное, нельзя говорить, – сделав то же самое, пробормотал Безухов, – не велят, графиня расстроится…

– Оставь, – повторил Болконский и сглотнул, – это решать… мне, – глубокий вздох с хрипом напомнил, что воля жива. – Изволь выполнить мою просьбу… обещай…

– Да, да… непременно, обещаю… – взволнованно отвечал Пьер, не вполне понимая, что обещает и чего просит от него умирающий. – И, будь покоен, всё выполню в точности… – он снова посмотрел на пальцы друга в своей руке, стекляшки очков заходили вместе с бровями вверх и вниз.

Раненый заметил это и поморщился. Тихий стон вырвался из груди. Болконский понял, что времени нет.

– Послушай… я видел ее… там, – он указал на дверь.

– Кого?.. Князь… Кого?

– Смерть. И я принял ее, познал… Я был не прав в споре… с нею… Как и в нашем. Ты помнишь… разговор, о месте и роли? Ты помнишь? – он снова попытался подняться на локтях.

– Да, конечно, лежи, лежи…

– Неужели суждено… так вот человеку?.. Почему не сразу? Почему сейчас… почему без предупреждения?., я бы по-другому… я бы ни за что не позволил себе… – голова его качнулась в сторону от Пьера.

– Бог с вами, князь! Все сбудется, все образуется… да и стоит ли об этом… сейчас?

– Стоит, милый друг. Стоит, – глаза уже смотрели на Безухова ласково. – Я бы всё пережил заново, всё, понимаешь? По-другому. Ведь после смерти жены… была не жизнь… не было… жизни-то. А ты, милый, доверчивый друг мой… Они растерзают тебя… – он ответно попытался сжать кисть Безухова. – Тебе менять нечего… кроме… тебе нельзя без нее… без Наташи… я ведь всё вижу.

Князь Андрей отвернулся.

– Да что же ты такое говоришь? Да время ли?! Брось, брось, князь, – у говорившего от смущения и растерянности слова вырываясь в обычной простоте, лишь обнажали правду, ту самую правду, которую знали и чувствовали оба.

Все это время графиня Ростова, стоя у стены в другой комнате со стаканом в руке, вытирала слезы.

– Что же ты не идешь? Наташа? – другая девушка, прижимая кулачки к груди, растерянно смотрела на нее. – Что же ты?!

– Ах, Соня! Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! Им нужно побыть вдвоем, ему нужно… он спрашивал… И потом, в таком виде… упаси бог! – она отшатнулась назад, и пальцы снова потеплели от слез на платке, делясь с ангелами вышитыми на нем.

– Ты… Пьер… – князь Андрей потянул друга за ладонь. – Безухов наклонился. – Ты никогда не убивай никого… слышишь… ни ее, ни других… – Дыхание стало частым. – Потому что убиваешь в себе… – он опять сглотнул, – нет того… ни голоса, он только слышится, ни совести – она обманывает, ни государя… что заставит поверить в… нужду человеческую в этом… Чужой это голос и не совесть вовсе. Сбереги себя…

– Постой, постой… тебе тяжело… погоди, сейчас… мы обсудим, непременно обсудим… – Безухов отпустил, наконец, руку, снял очки и стал зачем-то тереть стекла. Он делал то, что так было знакомо Болконскому, да и всем знавшим его – привычка не видеть, спрятаться, ослабить растерянность, толкала Пьера на такую хитрость всегда. Князь Андрей улыбнулся.

– Да! Я же привез лекарство! Вот… вот, где же оно, – Пьер зашарил по карманам, – вот, вот. Ты поправишься! – Безухов улыбнулся. – Мне доподлинно известно! Доподлинно! Я скажу, да, да, расскажу… – дрожащей рукой он положил на блюдце коробку. – Удивительное со мной происшествие… веришь ли, какая-то чудачка… нет, потом, сейчас не об этом… Ах, боже мой! Я… лучше позову Наташу…

Через минуту у постели несчастного были все. И Соня, и старая графиня, и лекарь, и дворовая девка с подносом. Возбуждение и улыбки, украдкой пожатые руки, всё говорило о «надежде», которую привез знакомый семьи. Всё, кроме выражения лица Болконского. Он уже знал много больше не только людей вокруг, но и всех на земле. И тех, что метались в бреду в соседних избах, и тех, что еще только готовились убивать по обе стороны дикого поля тщеславия человеческого, и умирать за него же. С каждым взмахом собственного палаша, с каждым своим словом. И даже тех, кто никогда не увидит и не переживет того, что видел он, но также будет убивать, убивать и убивать. Понимал и самое главное, самый ужас явления – никто не мог остановить людей в этом мире. Глаза лежавшего медленно переходили от одного персонажа его жизни к другому, от одной ошибки или заблуждения к другой. И ошибки, и заблуждения не были только эти лица, но все и всё на удалявшейся от него земле.

Безухов что-то говорил лекарю, то и дело оглядываясь на Болконского. Соня, замерев и отсутствуя, не отводила взгляда от постели. Наташа, дрожа от волнения, прижалась к старой графине:

– Матушка! Матушка!.. – шептала она. – Я знала, знала… я верила!.. – дочь обнимала плечо женщины, – я знала, что Петр Кириллыч не просто так! Он добрый, он милый, с ним всегда счастье!., ведь так, не молчите же, ну право, матушка!

Старая графиня, тоже отирая слезу, пыталась сохранять спокойствие.

Князь Андрей, услыхав слова Ростовой, закрыл глаза и отвернул голову, едва заметно махнув рукою в сторону двери. Все затихли и по очереди вышли. Остались лекарь и Наташа.

Первый долго вертел в руках странную упаковку, что-то бормоча, затем пластинку с пилюлями и, наконец, разобравшись, извлек две первых:

– Выпейте сударь.

Наташа протянула стакан. Болконский отрицательно покачал головой. Губы зашевелились. Ростова быстро наклонилась.

– Не сейчас, оставьте… я сам. Ступайте.

Когда все ушли, князь Андрей взял пилюли, и рука медленно опустилась под одеяло, в карман пижамы.

Через четыре дня их там было восемь.

На пятый дверь заскрипела по-другому… Чужой, холодный голос, пробиваясь сквозь мессу Баха «си минор», склонился над ним:

– Ты сам выбрал…

Воздух, потяжелев, тронул волосы и лоб, и оттиск того завершенного пути, который, не тая своего конца, заставляет каждого следовать им, будто некая маска-результат накрыла лицо, напоминая миру еще об одной неудаче.

Болконский сглотнул.

– Я готов… но почему… Бах?

– Неужели здесь хуже? – печаль не слышала вопроса.

– Я не хочу больше оставаться… – князь с отчаянием посмотрел в ночное небо.

Звезды, медленно мерцая, росли, увеличивались и, будто сожалея, заполняли черноту, как и что-то внутри умирающего замещалось и вытесняло прожитое, заявляя страшные права на человека…

– Но отчего же… не Рахманинов?.. – прошептал Болконский.

– Что ж, воля твоя. Пошли… – мир уже был глух к нему.

И, следуя единственно общему, одинаковому и неизбежному, они тронулись дальше, уходя и ширя объятия сознания, захватывая всё больше и больше того, чего так не достает людям на земле. И что можно получить, лишь сменив попутчиков.

На следующий день, среди горя и плача, никто не заметил исчезновения Пьера. Никто не видел кареты, не слышал слов прощания, не нашлось и человека, которому он оставил бы распоряжение или записку.

В то же самое время другой мужчина, тоже Андрей, испытывал совершенно другие эмоции. Но это не стало ни шансом, ни преимуществом, как у первого, а только началом пути к тому самому дорогому неизведанному.

Не наяву, а уже в памяти, тусклые огни вокзала, безмолвие платформ и даже потрясение от увиденного растаяли, ушли. Остались по ту сторону чувств, былой жизни и забот. Уже беззвездные сумерки, в отличие от Болконского, окутали мужчину, не давая понять, где он, словно колеблясь пускать ли его дальше или отказать. Событие на перроне разорвало и унесло возможности решать, следовать логике и поступать как прежде. Всё, что происходило дальше, он не помнил, зато странное чувство «незнакомости» себе мешало думать, делать усилия и просто вспоминать. Будто все годы юности, учебы и работы стали чужими, ненужными. Он ничего не мог взять у них, обрадоваться или пожалеть… не мог понять. Как любой человек, кто с интересом, а кто и без, слушая рассказ попутчика в поезде, забывает о нем завтра, оставляя в себе легкий дискомфорт от неприятия чужих проблем, не задумываясь – лишним было «постороннее» или нет. Всё, что унеслось, «застряло» там, было не его, Андрея, и происходило вовсе не с ним, а с другим, незнакомым человеком. Но попутчиком. Мужчина это чувствовал и понимал. Он даже попытался ощупать себя, потрогать, что лишь подтвердило опасения и добавило дискомфорта. Однако готовность отстаивать новое «я» не приходила. И мешала не «чужая» память, а уже то, что оставила в нем своя – не годы или события, а отголоски стремления к чему-то хорошему, доброму, от поступков… которые неизбежно откладывается в человеке, помогая и работая на него спустя годы; но и досаду от ускользнувшего, потерянного. Но отголоски те не превратились еще в звуки и плоды для «нового» Андрея. А лишь определяли смысл прибытия сюда, причину.

«Другой» же или «другие», которыми только собирался, требовал стать, прожить их эмоции, потрясения, старались задвинуть тот смысл внутрь, приглушить и поменять цели. Чему и сопротивлялся наш герой, снова и снова делая попытки «узнать» себя. Но усилия были тщетны. Ужас овладевал им. Мужчина не знал, чего хотел минуту назад, принимая чужие, как казалось, мысли, путая со своими и удивляясь. Вновь и вновь трогая в растерянности на себе одежду. Будто не «что-то» менялось в нем, а сам Андрей, по собственной воле, переставал чувствовать себя прежним, с той фамилией, теми людьми, книгами и судьбой. Той «правильностью» и недоразумениями от нее. Что было только следствием, а не событием, платой, а не наградой. Невероятным, не оставившим о себе память событием. Платой же за выкрик в небо, вызов и отчаяние, обнажившие в нем человека. Со всеми гранями и зеркалами, восхитительным блеском, но и тьмой, поглощающей блеск в закоулках души, в ее темных переходах. С любовью и надеждой, без которых нет жизни у самого пропащего грешника. И с тупиками, и эшафотами лжи и предательства… и, конечно, со слезами на ссохшихся листиках души.

Вдруг сумерки задрожали, множась струйками воздуха, стали растворяться, поднимаясь и светлея, словно утренняя прохлада, которая знакомо тая и нагреваясь, уступала место свету и теплу. Андрей понял, что стоит на ногах. Как обычно. Как положено. Как всегда. Крупица сохраненного спокойствия удержалась в нем.

Мужчина огляделся. Странный пейзаж – бесконечная пустыня с барханами, зноем и одиночеством уходила во все стороны. Пространство до самого горизонта, до несбыточной черты, где сходились не только небо и земля, но как и в людях, парящих между ними, соединялось «высокое» с обыденным, низкое с благородным, а подлое с прощаемым – вся эта пустошь рябила от темных точек, напоминая крапленую ткань.

Разве мог наш герой знать, что куда бы и когда бы ни бросал взгляд человек, он всегда мог увидеть ту границу, на которой отголоски темноты земных недр, как и в душе его, оставляя темноту внутри, время от времени выступали на поверхность, совершая преступления и принося боль. Но сама тьма оставалась жить, не покидая места и предназначения. Великого и такого нужного людям.

Неожиданно пейзаж начал меняться, точки зашевелились и задвигались – пустыня, к изумлению молодого человека, превратилась в усеянный тысячами цилиндров, шляп и котелков песчаный ковер. Покатываясь и колыхаясь, одни увлекали за собой повязанные ленточки, другие, будто стараясь показать только нужную сторону, сопротивлялись порывам ветра, изворачивались и принимали прежнее положение. Черные и белые, голубые и коричневые, они причудливо украшали барханы, дополняя впечатление по-разному, по-своему. Будто тысячи людей, в истории человеческой, сбрасывали их на песок в этом месте, становясь невидимыми, не принадлежащими этому миру. Но и продолжая цепляться, притягивать и направлять, напоминая о себе странным пейзажем.

Вдруг, где-то вдалеке, в полукилометре от него к небу взметнулись облака пыли, земля дрогнула и начала опускаться, оставляя небольшой круг, на котором и стоял «потерянный во времени». Замерев, он старался не поддаться оптическому обману, сохранить равновесие, в чем не было нужды: кусочек «суши», сберегая «нетронутость», спокойно опускался следом, туда, куда рухнули барханы и пески, посыпались шляпы и цилиндры, всё, что разделяло с ним оцепенение прежде. Сквозь оседающую пыль мужчина увидел сначала выпирающие обрывы, которые, продолжая осыпаться, успокаивались. Вздымаясь всё выше и выше, они будто цеплялись за оставленную землю, не желая разделить с ним тени и глубины недр.

Андрей поднял голову и с удивлением заметил, как обрывы стали обретать знакомые очертания: вдоль гигантского полукруга рисовался карниз, подпирая который обнажились колонны с каменными скамьями меж ними. Вот уже новый карниз, под гранитной балюстрадой первого, сужая круг и придвигаясь к Андрею, выступал из пыли и потоков песка, гаснущих по мере обнажения следующего. Третий, седьмой… балюстрады «всплывали» совсем близко, наконец, последняя замерла вровень с ним, оставляя арену и нетронутый круг. Мужчина поднял голову и, боясь пошевелиться, медленно осмотрел амфитеатр. «Колодец» впечатлял.

Прошла минута.

– Эй! – попытался крикнуть он и не узнал собственный голос. – Э-э-э-й! Где я?!

Вдруг кольца трибун пришли в движение. Вращаясь каждое в своем направлении с разной скоростью и осыпая крошку, они создавали глухой грохочущий фон, будто устрашая человека, не желая его слушать.

«Молчу!!!» – понял мужчина.

Движение прекратилось, но шум, утихая, перешел в звук, напоминавший дыхание. Тяжело и сипло неведомый хозяин, недовольный и потревоженный, собирался отомстить. Такая мысль повергла Андрея в ступор. Но времени подумать ему не дали.

– Кто ты?! – прогрохотало сверху.

Эхо разлилось и, сойдясь в центре, больно ударило по ушам.

– Человек, – тихо выдавил стоявший и развел руками.

Верхний ярус дрогнул. Казалось, кто-то усмехнулся.

Всё вновь затихло. «Колодец» соображал. Только тут Андрей обратил внимание, что в панораме застывшего изваяния что-то шевелилось: нижний ярус, как и остальные, был полон цилиндров и шляп, которые раскатились по рядам, успокоились и заняли свои места. Но одна, с широкими полями, оставаясь на краю балюстрады напротив, раскачивалась изо всех сил, старалась упасть, будто желала сбежать, покинуть сородичей. Наконец это ей удалось. Сорвавшись, она упала на арену и подкатилась к ногам мужчины. Андрей хотел было поднять ее, но тут знакомый низкий баритон расколол тишину:

– Принес?!

Стоявший растерянно огляделся, и тут же, вспомнив о чем-то, опустил руку в карман. Тот был пуст.

– Я нес дагерротип! – громко сказал он и с надеждой оглядел трибуны. Всё молчало.

Прошло несколько секунд.

– Я хотел найти… – начал он, но «колодец» прервал:

– Что оставишь мне?!

Мужчина опустил голову и пробормотал: – Теперь, нечего… – И услышал приговор:

– Испытать и не умереть… попробуй! Стерпи сначала на земле!!! Не всё и сразу!

Рокот голоса утих, арена дрогнула, просела и… обвалилась вокруг Андрея, обнажая подвалы и помещения внизу. Оттуда, будто из «преисподней», сквозь тучи пыли раздались рыки и рев, а сверху, тут же, обрушился гром аплодисментов. Едва устояв, мужчина попытался поднять голову, чтобы посмотреть, но не успел: круг неба потемнел, рев и вой ветра слились, песок посыпался на него, он зажмурился, что-то ударило по рукам, и всё стихло.

Казни назначались на после полудня. Андрей стоял на эспланаде, которая, расширяясь от полукружия колоннады за спиной, исчезала под ногами гудящей толпы. Майдан, ожидая жертвы, стонал от нетерпенья. Огромная площадь с сидящим на некотором возвышении человеком под красным балдахином ревела в неистовстве:

– Распять его! Распять! – группа людей, завернутых в светлые одежды похожие на балахоны, отличающие их от остальной толпы, странно ритмичными выкриками заглушала отдаваемые тучным преторианцем команды. Крики становились все громче и громче.

Чуть в стороне от балдахина, на площадке, окруженной цепью людей с короткими мечами, которые теснили разбушевавшихся, стоял человек с опущенной головой. Кусок ткани, скорее набедренная повязка, да клочки материи, свисающие с правого плеча – вот и все, что было на нем. Рядом вытянулись двое стражников.

Андрей перевел взгляд на толпу и увидел, как те, в одеждах, окружив одного из своих, проталкивались к ним.

– Смерть! Смерть самозванцу!

«Боже! Да ведь это древняя Иудея!» – мелькнуло в голове.

Вскинутые руки вдруг напомнили ему о чем-то уже виденном. «Конечно! Все походило на то, что случилось год назад. Он помнил чужой сон из книги: тогда, на опушке леса, у костра в белых балахонах стояли шесть человек. Каждый из них одной рукой держал бубен, ритмично ударяя по нему. Эти удары, отдаваясь в кронах деревьев, становились все громче и громче. Перерастая в непрерывный гул, они заполняли весь распадок, который уходил от костра на запад. Там, в глубине распадка, вдоль ручья, убегающего по низине от грохота бубнов, словно обезумев от притягательной силы магического звука, раздирая о ветки в кровь лицо и ладони, изо всех сил карабкались в гору три человека. Андрей, Безухов и Болконский. Как и сегодня проталкивались к балдахину эти несколько человек. Один тогда упал замертво.

«Сколько же будет сегодня?» – мелькнула мысль.

Он, только он тогда, как и сейчас, должен был вернуть их к тому склону, не дать добраться до страшной опушки.

Разбросать, погасить пылающие страсти костра, разорвать лгущие бубны, разогнать по темным прибежищам обманчивые балахоны, что стоят на каждом повороте, в каждый день жизни людей, обещающих им все, лишь бы свернули они. И начали выбирать их путь, снимать о них фильмы, навязывать их свободы, подписывать с ними договоры. Уже зная себе цену на занятом месте зловещего мира знамен и лозунгов. Калеча и убивая тех, кто идет прямо, не слушая, не поддаваясь, просто желающих жить, любить и откликаться.

Но сейчас Андрей был на площади и видел, как пробиравшиеся к возвышению достигли цели. Один смело шагнул к человеку под балдахином, протягивая ему книгу. Тот с недоумением повертел её в руках.

– К чему мне она?

– Наместник Грат! – громко начал тот. – Я, первосвященник иудейский, назначенный тобою же, послушное орудие в руках своего тестя, уготовляя смерть нам… – человек вдруг замер как вкопанный от произнесенных слов, но тут же, придя в себя и странно оглянувшись на удивленные взгляды, неуверенно закончил: – Принес тебе книгу будущего…

Грат, зная тягу к недосказанности служителей храма, в дикой провинции, куда занесла его судьба, вздохнул, продолжая вопросительно и с любопытством смотреть на первосвященника. Тот, уже взял себя в руки и уверенно продолжил:

– В ней ты можешь увидеть конец дня сегодняшнего. Конец… – конец твой и мой… – человек с ужасом зажал рот ладонью и огляделся уже по сторонам. Всё вокруг оставалось по-прежнему. Никто, казалось, не слышал оговорки. – Свой единственно верный и правильный поступок, – уже не так громко, как минутой раньше, добавил он. – Что обязан совершить.

Римлянин нетерпеливо поправил тунику. Он, старый воин, соратник великого Квинтилия Вара, так не привыкший к подобной витиеватости разговоров, имел совершенно другие планы на вечер. Стоявший, уловив смысл движения, заговорил быстрее:

– Что б так и случилось, как написано. И тогда о тебе помнить будут тысячи лет. А имя не сравнится с именами самых великих кесарей. Не сотрется в людской памяти до скончания времен!

Валерий Грат, наместник и проконсул, чуть усмехнулся:

– И что же написано в твоей книге, старик?

– Распять! Как того требует народ.

– Почему я должен верить сказанному тобой? И потом, здесь не весь народ.

– Потому что в ней открыто, о чем думал ты семь лет назад, думал, но так и не совершил. Эта книга правды! Пора исправить ошибку! Никто, кроме тебя не знает мыслей твоих. А она, – первосвященник указал на книгу, – знает! Позволь же, прочесть и доказать это, – человек в балахоне протянул руку за книгой.

– Мудрёно, – произнёс римлянин. И подавая книгу, оглядел притихшую толпу. – Что ж, попробуй.

Первосвященник перевернул несколько страниц.

– Слушай же! «Холодное утро выдалось солнечным. Оно было абсолютным отражением того утра, двадцать шестого года от рождества Христова, когда Валерий Грат, выйдя на помпезную в греческом стиле террасу своей резиденции, увидел восход солнца. Когда не погасшая ещё звезда сказала ему, что пора на покой. Новое назначение было лишь предлогом отозвать его из захудалой провинции империи. Грат это понимал. Решение сената было ожидаемым. И все же, до последнего дня он надеялся на лучшее. Но сейчас, глядя как первые лучи меняют цвет окрестных холмов, касаясь пустынных каменистых долин, минуту назад казавшихся безжизненными, и наполняют их светом, наместник вдруг почувствовал что-то особенное в этих мгновениях. И дело было не только в неузнаваемо цветущей, оживающей на глазах природе, а в необычности изменений в то утро пространства, которое всегда оставалось одинаковым в предрассветные часы. Лучи не просто освещали долины, а разливались по ним живыми потоками. Ещё вчера, он сожалел об отъезде. И потому чудное, необъяснимое, не испытанное прежде чувство, не просто удивляло своим загадочным появлением, но и само сожаление, так мучившее его последние дни, и странно ушедшее куда-то, добавляло этой радости легкую эйфорию. И вдруг он понял: разбуженная природа принесла ему своим прохладным ветерком, удивительную весть о том, что он, Валерий Грат, только что получил награду невиданную от начала мира».

Первосвященник захлопнул книгу и протянул её обратно.

Было заметно, что наместник смутился. И смущали его уже не сокровенные мысли того самого утра, которое он, конечно, помнил, а то, что о них услышали люди рядом. Скрытность не была простым словом в его жизни.

– Она написана через две тысячи лет. Память, о которой не может мечтать ни один кесарь!

– Что за книга такая, – задумчиво произнёс наместник, и медленно прочел: «Последний мужчина».

– Он лжет! – изо всех сил заорал Андрей.

Все обернулись на крик. Толпа в недоумении замерла, только сейчас заметив постороннего рядом с балдахином. Трое преторианцев бросились к нему. Грат остановил их рукою:

– Что ж, – не удивляясь, или делая вид после прочитанного вслух, произнёс он. – Было бы справедливым выслушать такое обвинение. Пусть… – Грат поколебался как назвать человека, – пусть… иноземец продолжит. И так, ты сказал, он лжет.

– Да, то есть… нет. Он говорит правду.

Первосвященник презрительно посмотрел на Андрея.

Надменный и спокойный взгляд говорил о том, что не только подозрительная одежда, но и само появление странного человека, не коснулись его уверенности в исходе дела.

«И кого не принесёт ветер из далеких пустынь», – подумал он, смерив того взглядом ещё раз, окончательно решив, что в страннике нет ничего, говорящего о знатности, а значит, отпадала и необходимость проявления интереса к досадному недоразумению. Спрашивать же о его родине и вовсе не следовало. Но дерзость, с которой незнакомец вмешался в разговор, каким-то образом пройдя сквозь охрану, была тому приговором. Первосвященник понимал это. И оттого спокойно выжидал. Стража неуверенно двинулась к иноземцу. Толпа загудела.

Грат снова поднял руку. Первые остановились, вторые стихли.

– Как понимать это? – ни один мускул не дрогнул на лице наместника. Ему, бывшему трибуну восьмой когорты, прошедшему три войны, а ныне, почетному командиру преторианской гвардии, выдержки было не занимать. Золоченое запястье с орлом на левой руке, полученное от самого императора за битву с маврами, указывало место любому, кто решался возомнить себя равным заслуженному ветерану.

– Так как понимать твои слова, иноземец? – повторил Грат свой вопрос. – В голосе появились угрожающие нотки.

– Разница в памяти. Вы можете остаться в памяти человеком, который вынес себе самый страшный за всю историю приговор. Сам и себе.

Наместник вновь с недоверием оглядел необычную одежду незнакомца.

– Понимаете, – с отчаянием в голосе быстро проговорил Андрей, – книга эта моя, то есть не моя, а переписанная моим двойником. Они подменили автора, дали ему всё, всё, что не просил. Изменили события. Такое возможно с каждым. И тогда на земле живешь уже не ты, а он. Не ты, а он видит каждый восход солнца. Не ты, а он произносит «люблю» твоим близким. Не ты, а он уже спит с твоею женой. И не спит, а насилует. Он богат, тщеславен и знаменит, но это уже не ты… – Андрей осекся.

Проконсул с подозрением продолжал смотреть на него.

– Я знаю, вам сложно поверить! Но в книге именно тот финал, к которому призывают они вас! – он указал на толпу в балахонах. – Это именно те, на которых зло не споткнулось. По пути сюда! Столько веков! Начало идет с праотцев, и первый из них, кого уговорило оно преступить закон, был Адам. Уговаривают сейчас и вас!

– Не слушай его, римлянин! – вдруг закричал первосвященник. Он расскажет тебе ещё и бред про замок, где желающие получить память и славу запечатлевают себя в книге! А ещё ты узнаешь про бедного Джеймса, которого этот, – он ткнул в Андрея пальцем, – убивал много-много раз в жизни! И сам! А ещё иноземец расскажет о катакомбах твоей… спящей совести! Таким оскорблениям не будет предела и числа! И ты, удостоенный особого расположения кесаря, будешь слушать все это? Да не он ли и есть то самое зло? Не он ли раздражает своими словами уже не только тебя и народ, – говоривший, не поворачиваясь, указал назад. – Но и читателя! Самого дорогого для него человека в мире! – Он запнулся, оттого, что сарказм выдавал злобу, но тут же, как ни в чем не бывало, продолжил – Разве были у тебя сомнения в собственной справедливости все годы эти? А в преданности нашей? Неужели обменяешь годы на мгновения, соединишь времена и действия! – При этих словах первосвященник затрясся и отчаянно задергал рукой, стараясь дотянуться до своего рта. Глаза расширились, голова неожиданно повернулась и, оглядываясь то и дело на стоявшего поодаль человека под стражей, он вдруг забормотал: – Я помогу тебе. Сделаю ещё шаг навстречу. Книга не только окажется твоей, ты получишь ответ на свой вопрос, волнующий многих. Ох, многих! К примеру, сейчас того, кто читает эти строки… нет… сидящему супротив меня! И если он в эту самую секунду, только в эту секунду, посмотрит на тыльную часть своего левого запястья, увидит Тигр и Евфрат в рисунке своих вен… место утерянного Рая…

Андрей объял ужас: Грат склонил голову к запястью.

Тем временем, рот священника не закрывался, как не пытался тот зажать его:

– Видишь, только я способен увязать два разных мгновения – настоящее и будущее. Наше и чье-то. А чье-то, с началом мира! Соединять времена и действия! А действие с желанием. Только я могу заставить первое подчиниться второму! – И вдруг, воздев руки к небу, громко закричал: – Он посмотрел! Посмотрел! Я снова с людьми! Двенадцать терцин опять мои! Стерегись! Сжимая времена и убирая промежутки, в моей власти убить и все пережитое. И превратить жизнь в точку! Видишь, проконсул, как сходятся наши мысли? Как упомянутые в книге параллели! Ведь, что такое точка во Вселенной? Ничто! Да отливка пуговичника – целый мир, в сравнении с нею!»

В это мгновение обе ладони его с такой силой вдавились в складки рта, что, потянув кожу, обнажили уродливый шрам до самого уха. Слова тут же перешли в мычание и через секунду стихли.

Андрей, лихорадочно вспоминая строки из книги и понимая, что случиться дальше, огляделся. Спасителей не было. Находясь от того в еще большем шоке, он медленно перевел взгляд на сидевшего под балдахином. Грат был спокоен. Губы его, вместе с нижней частью лица, еле двигались, словно прожевывая что-то.

– Я плохо понял, священник. Какие ещё терцины? И что там ещё в твоей власти? И вообще…

«Призови начальника стражи и казни обоих! – злобно прошипел тот. – Исполни долг свой. И покончим с этим».

Андрея трясло. Молчать дальше было нельзя:

– Но поверьте, это приговор! Поверьте же! Я знаю, чем закончился этот день! Самым страшным в истории! Отдайте его другому! Именно так написано в ней!

– Казни́!!! – заорал вдруг «балахон», – казни!!!

– Не-е-ет! – Молодой человек с криком бросился к первосвященнику и повалил того на землю, пытаясь задушить. Толпа ахнула. Рослый преторианец бросился к ним, на ходу обнажая меч. Андрей приготовился умереть.

Солнце, сжимая и сдавливая мешающий воздух, изо всех сил коротило время и, ускоряя свой ход, стремительно закатывалось за горизонт, увлекая за собой день. Кромешная тьма, наполненная тишиной, продолжала обнимать его лишь несколько секунд, достаточных, чтобы избежать смерти, но бессильных избавить от приговора.

– Что с тобой? – услышал он знакомый голос.

– Я… я не хочу этого… не могу быть свидетелем, знающим финал… – пробормотал Андрей.

– А разве не ты распинаешь имена с большой буквы? Разве не ты сказал, что не хотел бы быть Пушкиным? С его комплексами, тщеславием и мелочностью? А маршалы победы?!

– Непониманием мелочности своих поступков… – устало поправил Андрей.

– Ага! Все-таки помнишь? А если кто-то, через пятьдесят лет, вытащит твою книгу? И найдет подлость в ней?

– Не найдет… нет ее там…

– Добавляй: по моему мнению! Так же, как и добавлял поэт два столетия назад. Так же, как и решали жить или нет другим… там, под Берлином. Или думаешь уже по-иному?!

– Что вам от меня нужно? Чего хотите еще? Я всё сказал… Но под Берлином решали за солдат, а в Хиросиме – за детей! И…

– Тебе! Тебе от меня нужно! – не заметив последних слов, оборвал голос. – Я вижу, ты не уймешься!

Тьма шевельнулась, дрогнула и поползла прочь. Позади, за спиной, столь же стремительно, как и закат, начинался восход, высвечивая уже других людей и в других одеждах.

Казни, как прежде, назначались на после полудня. И, как и сегодня – на тех же местах. Когда Франсуа с новым знакомым вышел к площади, она уже была полна народу.

Целый месяц он болтался в Дижоне. А ведь всего-то и нужно было несколько дней, чтобы доставить провиант да развезти его по местным трактирам. Вот уже восемь лет бедняга делает это. Не бог весть какая работа, но старики довольны, да и ему кое-что перепадает. Однако месяц – уже слишком. Все из-за проклятых вербовщиков. Поговаривают, испанцы снова зашевелились и в рекруты можно попасть прямо из местного кабачка. Но Франсуа нечего бояться, у него охранная грамота: одну из подвод каждую неделю парень доставляет здешнему епископу, передавая поклон от кюре их деревенского прихода – тот и снабдил бумагой, по которой он освобождался от податей и вообще чувствовал себя уверенно с представителями власти, изводившими его столько лет непомерными поборами. Подумать только, состоять на службе у самого епископа! К тому же кюре обещал сменить гнев на милость по поводу Эльзы. Вот уже два года Франсуа уговаривает обвенчать их, но тот почему-то впадает в такой гнев при этом, что парню становится не по себе. Прошлым летом Эльза предложила им уехать в местечко Сен-Поль под Лиможем, к ее дальним родственникам, да как-то не сладилось.

«Рано тебе еще, да и грешен ты, сын мой», – только и твердит святой отец.

Как же рано: ему уже под тридцать, а грешен в чем же? Собаки за жизнь не пнул, мухи не обидел, недоумевал Франсуа.

«Не пнул… не обидел…» – Андрей с изумлением посмотрел на свою одежду: потасканная поддевка, перепоясанная сыромятным шнурком обвисла и грубо саднила плечи – это он почувствовал секундой позже.

– Вот искупи хотя бы часть грехов, тогда и думай о женитьбе, – кюре ткнул его в грудь. – Скоро, глядишь, и невеста тебе сыщется.

С последними словами Андрей услышал чужой голос:

– Что же ее искать? Вон она, всего в двух шагах от моего дома, святой отец. – Это говорил уже он!!!

– Все мы в двух шагах от чего-то, – пробормотал кюре и как-то зло добавил: – Не задерживайся, завтра же поезжай! Служитель скрылся за дверью.

«Вот так и живу, так и искупаю, доставляя горбом нажитое в город» – подумал кто-то внутри него, когда парень направился в поисках ночлега к постоялому двору здешнего монастыря.

Эльза живет с матерью на окраине селения, и хотя слывет девушкой со странностями, Франсуа это нипочем. Ведь уже, пожалуй, третий год, возвращаясь из города, он неизменно заворачивает к ним. Каждый раз привозя любимой сладости или безделушки, после искорок радости в глазах и страстных поцелуев он неизменно натыкается на укоризненный взгляд матери, старой ворожеи. Парень и сам понимает, что давно пора завершить дело свадьбой, да вот вышла незадача с кюре, уперся и твердит: «Не ту пару ты себе выбрал для богоугодного дела». Как же не ту, когда все дни только и думает о ней? Мила она ему, да и сколько доброты у девушки в глазах. Но родители непреклонны: кому же, как не кюре, знать лучше. И мать ее тоже им не по душе.

Родители были уже старые, и Франсуа не обижался на них. Сам же лез из кожи вон, чтоб угодить святому отцу – по своей воле вызвался поставлять припасы в городской приход, дабы угодить Всевышнему и снискать расположение церковного начальства. Кюре предложение понравилось, и вот уже год, как Франсуа исправно возит туда копченую ветчину да сыр.

Наконец, совсем недавно кюре пообещал, что все скоро решится и жизнь его изменится к лучшему. «Много же ветчины да солонины потянуло прощение моих грехов», – подумал тогда Франсуа. Он нисколько не расстраивался из-за обязанностей – раз так угодно святой церкви, чего не сделаешь ради любимой. Лишь бы поскорее.

И вот сейчас, кажется, дело пошло на лад. Если бы не вербовщики, подписавшие подводы на месяц в гарнизон, все бы уже закончилось. По крайней мере, он надеялся на это.

Позапрошлой ночью парню приснился странный сон: за чугунной оградой приходского кладбища петляла едва заметная тропинка, освещенная полной луной. С погасшей свечой в руке, испуганно озираясь по сторонам, он медленно двигался по ней, не понимая, где же выход. Неожиданно путь ему преградил человек. Человек в сутане. Он стоял молча, всматриваясь ввысь, словно ища что-то в ночном небе. В руках был ржавый заступ. Вдруг свет померк, и луна скрылась за темными облаками.

– Пора, – произнес человек и протянул Андрею заступ.

Андрей отпрянул назад, пытаясь повернуться, убежать от видения, но ноги, будто прилипнув к застывающей смоле, не слушались.

– Копай, – повторил человек, указывая на разрытую могилу.

– Но она уже готова, – выдавил онемевший от ужаса Франсуа. – Да и не вижу я ничего.

«Господи! Кто во мне?! Мой ли это ужас?! Или его?!» – Андрея заколотило.

Человек меж тем достал из-за пазухи камень и чиркнул им о край могильной плиты. Посыпались искры.

– На, Андрюша, запали свечу, – проговорил он и бросил камень ему под ноги.

– Я не Франсуа! – воскликнул изумленный мужчина. – Не мне!

– Запали, говорю, – угрожающе повторил человек.

Руки Андрея задрожали, он наклонился, чтобы поднять его, и тут же услышал:

– Не надо. – Красивая светловолосая женщина стояла чуть поодаль. – Не надо хоронить двоих в одном месте, – повторила она. – Болконский уже мертв и всё уже сделано до тебя… много раз. Она ждет всегда одного. Не нужно поднимать камень, не стоит идти на баррикады. Не прикасайся, это не твоё.

Андрей сломя голову бросился прочь. Уже у самой ограды, продираясь сквозь кусты, он вдруг застыл: прямо на него шла невеста Франсуа.

– Я вижу тебя, – произнесла Эльза, – вижу каждый твой шаг ко мне. Я вижу твои глаза, милый, вот ты поднимаешь руку… – прошептало видение и медленно растаяло.

Андрей проснулся. Яркое утреннее солнце заливало каморку. Никогда прежде он не испытывал такого облегчения. Это всего лишь сон! Пусть здесь, пусть в другом времени, но сон! Было такое ощущение, будто тяжелый камень, который он носил с собой, свалился с плеч. «Может, и впрямь дела пойдут на лад», – вспомнив примету, поддержал радость тот, что жил в нем.

Всю эту историю Франсуа рассказал новому знакомому, с которым встретился в трактире, куда заглянул перекусить на другой день. Работы после обеда не было, и парень, как и любой на его месте, не мог отказать себе в удовольствии выпить бутылочку славного бургундского из местечка Шаньи, что в десяти верстах отсюда. Знакомый оказался из той же деревни, откуда родом были родители жениха, а приехал в город на заработки, где чуть было и не попался вербовщикам, правдой и неправдой набиравшим рекрутов. Самое время было срочно подаваться домой, от греха подальше, но тут Франсуа предложил ему ехать с ним завтра, благо «подневольство» заканчивалось, а с охранной грамотой и обоим ничего не страшно. Тот сразу же согласился. Знакомый оказался славным малым, и уже через час они хохотали, вспоминая разные истории, которые становились известными во всех окрестных деревнях задолго до того, как заканчивались.

Неожиданно дверь в трактире распахнулась, и на пороге появился сержант с солдатами. «Всем на площадь! – раздался его зычный голос. – Живо собирайтесь, оборванцы! Сегодня объявлена казнь. Всем надлежит быть там».

Андрей с изумлением узнал того, кто исполнял обязанности президента Малороссии.

– Держись меня, – бросил Франсуа, и они быстро выбрались из душного подвала.

Друзья добрались до площади, когда та уже была запружена людьми. Пока они пробирались вперед под брань и тычки окружающих, глашатай зачитывал приговор. Слова «Да будет так!», застали их в первом ряду зевак.

Впереди, на возвышении, стоял привязанный к столбу человек. Вязанки хвороста с сухими осенними листьями были сложены у его ног. Человек был завернут в красное полотнище с головы до колен. Ниже висел обрывок какой-то ткани, из-под которой торчали порванные башмаки. Только узкая прорезь для глаз выдавала в нем жизнь.

– Проклятая ведьма, – услышал Франсуа позади себя.

– Из-за такой у Ларсена-старшего родилось двое уродов, – добавил кто-то.

Глашатай поднял руку. Все замолчали.

– Есть ли желающий искупить свои грехи, дабы избавиться от скверны житейской? – прокричал он. – Кто начнет новую жизнь во благо господа и будущего своего, исполняя волю небес?! – Голос прорезал глухую тишину. – Кто свершит зажжение святого огня, привнесет в мир очищающий пламень, освободив нас от мерзостей сатаны?

Франсуа вдруг вспомнил все упреки кюре, гнев и нежелание священника сочетать браком с любимой якобы из-за его грехов, и внезапно в голову пришла дерзкая мысль. Если он сейчас сделает это, то всё искупит, и у кюре не будет причин отложить свадьбу. Не пойдет же святой отец против церкви. У Франсуа перехватило дух. Само провидение привело его сюда. В его руках было будущее!

Какая-то неведомая сила вытолкнула Андрея из толпы. Он не помнил, как ему сунули факел, как затрещал хворост, и пламя охватило одежду еретички.

Первой стало обгорать легкое полотнище. Языки пламени охватили фигуру и резким порывом ветра ткань сорвало с приговоренной. Люди увидели лицо. Рот у женщины был завязан, чтобы не вводить в искушение майдан.

– Не-е-е-ет! – закричал Андрей. – Я не Франсуа-а-а-а!!! Он не хоте-е-ел!!!!

Толпа с гулом отхлынула от него.

– Не-е-е-ет!!!

Люди долго не решались подойти к рухнувшему наземь незнакомцу…

Так мужчина сжег свою Эльзу.

Андрей стоял в ужасе, закрыв лицо ладонями.

Будто испытывая его на прочность, сгибая стержни духа человеческого, корежа и ломая, чудовищная редакция комедии Данте разворачивалась перед ним. Не там, в кругах преисподней, не сотни лет назад, а здесь, на земле и сейчас. И не было ему пощады от автора.

Был ли он кем-то другим, или оставался еще собой? Что-то разрывало его, двоилось и тенями, разными оттенками и бликами расходилось в стороны. Словно плавность неведомой кинокамеры, предлагая «терпимые» эпизоды, дала сбой, обрушила время и, меняя прежнюю раскадровку, безжалостно швыряла его в чужое прошлое. Делая прошлое «своим» и страшным.

Подобного Андрей не заслужил. Всю боль короткой жизни, все требования и вызовы, всё, чему был обязан прямотой и криком в небо, несчастный готов был вернуть, отдать и позабыть.

– Господи, – прошептал несчастный, – верни меня… в моё, пусть неудачное, нежеланное, нестерпимое, но моё… время… – и закричал: – Мо-ё-ё-ё!!! Слышишь?! Моё-ё-ё!!!

Ему, как и всем людям в мире, уже не казалось, что оно есть. Лучшее, понятное и терпимое.

– Да разве ж не ты подступаешь с факелом к своим близким?! – прогремел голос. – Разве не на тебя смотрят обезумевшие глаза?! Разве колебался хоть раз?! Повернул назад?

– Колебался!!! И поворачивал!!! – понимая что-то в услышанном прокричал Андрей, цепляясь за надежду. – Но верни! Верни же меня!!! – Мокрые от слез ладони еще сильнее вжались в лицо.

Голос самого странного цирка, который и отправил его в иное, прозвучал уже примирительно:

– Да ведь они все такие… времена-то. Неудачные, неудобные, неприветливые. Думаешь увидеть другое?

– Но почему?! – воскликнул Андрей и опустил руки. – Почему тогда люди следуют на зов, на смерть, убивают?! Ведь хотят сменить… поменять время! Сделать его другим! Стать хозяином своей судьбы! Жить в правде! Безо лжи и крови! Зачем же… зачем тогда всё это?! Скажи?!

– Потому что дураки, – спокойно ответил голос. – Желать, рваться и платить – вот удел обезумевшего мира, который способен только «следовать». Красиво позвать, увлекательно обставить и нагло пообещать. Всего-то… Тога борца за правду сильнее разума и любви.

– Неужели всего-то?! Неужели люди не живут?! Пусть немногие, хоть кто-то! – Андрей с отчаянием смотрел в «новую» темноту.

– Нет. Не живут. Только умирают за безумцев. Посреди них и по их воле. Большой палец всегда указывает вниз. Что до тебя… – голос умолк, взвешивая, – ну, хорошо… – и снова будто поколебался, – будь по-твоему…

Уже знакомый гул наполнил воздух. Но было уже легче. Однако казни опять, как и в ушедшем, назначались на после полудня, и по-прежнему на площадях.

Майдан снова гудел. Андрей огляделся. Слева взметнулась вверх стела с женщиной, балансирующей на шаре. Она качалась, и казалось, вот-вот рухнет.

– Эй! – услышал он. Мимо пробегал человек с флагом. – А в шляпе еще на баррикады не лазили!

Только тут мужчина обратил внимание на свои руки, сжимавшие поля той, что так старалась разделить с ним участь. Он бережно отряхнул ее от пыли. Но тут же, спохватившись, крикнул вслед:

– Постойте! Что здесь происходит?!

И сразу зажал уши: грохот музыки со сцены и крики толпы заставили обернуться – певица Руслана с группой скачущих позади людей исполняла какой-то хит. И вдруг… Андрей мог поклясться – в руках одного из них он увидел факел! Тот перестал подтанцовывать и повернулся к краю сцены, ища кого-то. Наконец, замер, кивнул и медленно двинулся к певице.

Мужчина узнал в нем батрака.

– Не-е-ет!!! – закричал, что есть мочи Андрей. – Остановись, Франсуа!!!

Толпа, как и подобает, отхлынула от него, но… тут же забыла – факел сделал свое дело. Тело певицы объятое пламенем, ярко высветило помост. Он с отчаянием огляделся – женщина рядом крутила у виска. Но Армагеддон продолжался: пламя перекинулось на танцующих, затем вниз, на толпу. Небосвод заиграл сполохами, притом, что всё вокруг продолжало гудеть, стонать и бесноваться от восторга. Наконец, чудовищное сияние уступило прожекторам. Море желто-синих флагов, перемежалось уже незнакомыми – красно-черными. Радостные лица людей, говорили, что вокруг праздник. Давно и безнадежно.

«Ты сходишь с ума? – вопрос завис, как и ответ на него. – Или они? Но какой, какой праздник?» – пытался сообразить Андрей, проталкиваясь вперед. Среди молодых пар, очевидно студентов, он заметил одну – девушка, обнимая парня, целовала того, не обращая внимания ни на сцену, ни на толпу. Важнее видно сейчас было другое.

– Простите… что происходит? В честь чего праздник? – спросил Андрей и виновато улыбнулся за бестактный вопрос, считая себя уже почти помешанным.

– Да вы что?! Откуда? – весело воскликнула девушка. – Революция! Мы делаем историю! – И прижалась к парню. Меняем власть! Будем жить по-другому! Счастливо и хорошо! Власть народа! Для нас!

«Киев!» – мелькнула догадка, и лицо мужчины видимо так поразило пару, что оба, секунду помедлив, громко рассмеялись. Люди вокруг снова обернулись.

– Но почему?! – перекрывая грохот музыки, прокричал Андрей. – Почему вы думаете, что счастливо и хорошо?! Кто вам сказал такое?!

– Все! Вот они! Разве не видите?! – парень наклонился в его сторону. – Вон, – и указал на край сцены, где стояли несколько человек в куртках и пальто. Двое были в галстуках. – Это наши! За ними хоть в бой! Даешь революцию! – Он вскинул руку в сторону певицы.

– Даешь!!! – подхватили вокруг.

– Так ведь было уже! – Андрей начинал понимать происходящее. – Было же! Не раз! И майдан, и концерт! И обещания! И Эльза! Сколько ж можно?!!! Только убивали! Не дали ведь ничего! Никому! И здесь, у вас тоже!

– Тогда были не те люди!.. – Девушка подпрыгивала в такт музыке, – они обманули нас!

– Почему же верите теперь! – не унимался мужчина. – Этим?! – И кивнул в сторону сцены.

Парень вдруг посерьезнел:

– Да может вы и правы… но что же делать? Весело. Будем надеяться… И хоть песни послушать…

Девушка тоже перестала плясать, но, продолжая улыбаться, переводила взгляд с парня на мужчину:

– Какой вы странный! Вам не нравится?! Да откуда вы? Кем работаете?

– Читаю лекции по литературе… книги пишу… – уныло пробормотал Андрей.

– Ой, как интересно! Писатель! То-то шляпа в руках! Тогда, конечно, вы нас не поймете! А мы… мы вот гуляли да вышли на Крещатик, а здесь праздник! Так ведь, милый?! – Она снова поцеловала спутника.

– Послушайте, я много читал… очень много, поверьте… – Андрей не знал, как выразить мысль. Будь это в аудитории, всё было бы ясно, но здесь… – В семнадцатом, – быстро заговорил он, – большевики обещали то же самое! То же самое! Разве не читали?

– Ну, вы хватили! – парень рассмеялся. – Ленина еще вспомните! Вон, у нас его валят на мостовую!

– Так говорили-то одинаково, слово в слово: власть народу, будущее счастье! А взяли кровь! Тех молодых, таких же! Вашу кровь! А вот себе-то, обещанное… ухватили! Бандеру тоже, было время, валили! Теперь – ставят! А у вашей девушки… ведь будет… будет чужой ребенок…

Однако пара уже не слушала его. Как никто и никогда. Вечная карусель заблуждений своими чудовищными жерновами перемалывала знакомые и одинаковые в веках жертвы. Сначала с усмешкой и песнями. Потом со стрельбой и кровью. А в конце с плачем и похоронами – свобод, знамен и обещаний. Но этих молодых людей захватили другие голоса, другие песни, другие обещания. Так им казалось. Как и миллионам прежде.

Андрей попытался улыбнуться, но только расстроился, и тут же остолбенел: брусчатка стала розовой. Мужчина мог поклясться: ее цвет минуту назад был обычным, серым. Он присмотрелся: стыки между камнями наполнялись красноватой жидкостью, которая, растекаясь, заполняла новые и новые углубления, ямки и выбоины. Он поднял глаза, выдохнул, соображая, что делать, и бросился в группу людей рядом.

– Смотрите! Смотрите! – закричал он, расталкивая их и указывая вниз. – Это кровь! Кровь! Уже! Нужно что-то делать! Боже! Ну, как же так?! Опять! В который раз! Уходите отсюда! Уходите!!!

Но никто не видел, не хотел и не старался. Несменяемый круговорот событий, веры и надежд, по сути и назначению объединяющий их, представился Андрею сатанинской пляской, оргией крушения мысли, разумности и смысла.

Люди расступились, удивленно переглядываясь. Кто-то, усмехаясь, жал плечами, кто-то отвернулся. Молодая женщина с коляской, укоризненно посмотрела на него:

– Стыдно, мужчина! Такое происходит, вон, даже с маленьким… чтобы помнил. Будущее наше… а вы с шутками!

Она покачала головой и помахала рукой артистам – там уже грохотал рок.

«Ты-то как сюда попала?» – мелькнуло в голове парня, но вырвалось другое:

– Да не происходит, а творится! Творится! Понимаете?! Женщина! Не создается, а рушится! Не в жизнь, а на смерть зовут они вас… – и вдруг осекся: из всей толпы, на огромной площади, чей-то взгляд был остановлен на нем. Только один. Будто кто-то понял, что не зря этот человек появился здесь, не зря оставил себя, лишил самого дорогого. Андрей осторожно, боясь спугнуть незнакомое внимание, повернул голову.

Мальчик стоял один.

Как он попал сюда? Что вытолкнуло его в эту необузданность страстей, лжи и лицемерия? Какое великое начало в человеке, сохраняя ребенку зрение и лишая того же взрослых, привело его сюда?

Среди скачущей и ревущей толпы, среди флагов и песен, дыма, фейерверков и речей, только одно существо в толпе широко раскрыло глаза, будто найдя второго, такого же. Кто понимал, чувствовал и удивлялся вместе с ним, ища ответа и помощи в отчаянном крике смысла. Только этот ребенок знал, как мама и он останутся без отца, который давно укрыт от них знаменами и призывами, и которого отнимет у них чудовище революции. Руками галстуков и шляп, людьми, что покинут бушующее море на лимузинах и под охраной. Понимая для чего сделают отца, мужа и любимого временно героем временные люди временных перемен. Скрывая цели и обманывая народ. В этом взгляде ребенка, который нельзя ни вынести, ни оттолкнуть, укрылась правда жизни. Укрылась от масок, прикладов и пуль. Правда, в которой пропасть между отцом, матерью, семьей и опьяненных «кровавой» платой лидеров. Горем, беспощадно сеянного ими. Расчетливо и продуманно. Холодным сердцем и грязными руками. Именно такое сочетание выбирал рок.

Но мальчик рассмотрел правду, будто только ему было доступно видеть страшное время безвластия, растоптанной жизни, ее распятия и погибели. Будто только он обнимал изнасилованную сестру, бабушку в слезах, укрывая от каких-то злых дядек с оружием, избивающих мужа соседки палками и прикладами. Выкрикивая при этом жуткие слова. Слова, которые слышит и сейчас: «Слава Украине!» Слышит не как все. Слова, под которые смеются, поют и ликуют призраки на сцене, и от которых будет стыть кровь чуть погодя, у самих взрослых.

Андрей видел уже эти глаза. Не потому что они были знакомы, или встретились когда-то, а потому что одинаковы у детей. У всех на земле. И одинаковость та, незаметная в обыденной жизни, бросается к вам в переломах ее, режет, умоляет и стыдит. Просит остановиться и прижать. Глазам страшно – они страницы истории. Настоящие. Искренность страха, такая знакомая людям, всегда обманывает их… но не детей и строки. Они знают финал. Просто первые не могут сказать, а вторые – ждут. Им уже показали тот день, в прошлом и будущем мира. Одинаково беспощадного. Одинаково бессмысленного. Одинаково отчаянного…

Мальчик подошел к Андрею:

– Дяденька, верните меня к дельфину. Мне не нужен парафиновый рай. Я не хочу жить среди вас.

Сознание медленно покинуло мужчину.

Ветер

– Слушай, Галя, Андрюха как-то говорил, если живешь в России, обязан прочитать «Войну и Мир», – Бочкарев лежал на диване с газетой. – Иначе, так и не станешь ее частью…

– И что с того?

– Да я ему – ведь никто не читает! А он… круг, говорит, у тебя не тот. Молод. Роман читать нужно после сорока, да и то, мол, рано. А тебе что, уже больше, спрашиваю? Представь, отвечает: да.

– Ты, что же? Удумал прочесть?

– Я просто… вспомнил…

– Однажды мой знакомый… – Галина Андреевна сделала паузу, – назовем, его господин N… как-то в поезде услышал другое. Один из пассажиров, по всей видимости, человек с претензиями, заявил, что не знает никого, кто бы прочел все три главных романа Толстого.

Она наклонила голову и стала внимательно рассматривать ногти, поймав себя на мысли о неуместности примера из своего прошлого.

– И?

– Что «и»? Да ничего, – женщина встала и взяла пилку. – Просто этот знакомый ответил: такой человек перед вами. «Неужто читали?» – был следующий вопрос. «Не просто читал. Изучал» – ответил тот. Вот и всё.

– Так он, наверное, филолог?

– Никакого профессионального отношения к литературе.

– А кто это? Я его знаю?

– Нет. Да быльем поросло, – Галина с досадой отложила пилочку. – Я же сказала: вот и всё.

– Ты как будто что-то скрываешь… – раздраженно бросил Бочкарев. – Сама же говорила… никакой ревности…

– Не говорила, а просила…

– Договорились ведь.

– Дорогой, я ничего не скрываю… просто не хочу вспоминать некоторые события и фамилии. Тем более они вычеркнуты, а лица стерлись…

– И все-таки упоминаешь. Я заметил – ты смутилась.

– Послушай, если ты о чем-то рассказываешь и цепь твоих рассуждений упирается в факт посещения туалета… причем его не миновать – он играет определенную роль, ты смутишься? Ну, чтобы деликатнее это изложить? А?

– Да никакой это не туалет… – с досадой бросил мужчина. – Ладно… проехали. – И махнул рукой.

– Виктор… Витя… – Галина Андреевна пересела к нему на диван и положила руку на голову, – зачем ты так? Ведь из мухи слона. Разве всё, что было… для этого? Ради такого напряга… не из-за чего? Просто поздно, ты устал. – Она улыбнулась. – Ох, уж это полнолуние. Мужчина, – игривость тона развеяла сомнения, – давайте-ка я вас лучше поглажу… – и ласково добавила: – отвлеку, успокою…

– Ну, ну… обожгу и утомлю… – проворчал всё еще недовольный Бочкарев, но прикрытые глаза выдавали согласие.

Слова и ладонь, вместе с тихим голосом стали будто отдаляться, исчезать, превращаясь в летящие бабочки, которые колыхались из стороны в сторону, разбрасывая разноцветье крылышек по небосводу дня… а зайчики от них начали выхватывать домики, дома, улицу и неожиданно нарастающий гул мотора в темнеющем полукруге арочного проезда.

Автомобиль буквально вынырнул оттуда, резко свернул, огибая угол арки, резина завизжала, и человек, цеплявшийся за крышу, отлетел на стену. Распластанное тело, потеряв инерцию и размякнув, медленно сползло на тротуар.

– Ну как? – Галина убрала руку с головы Виктора. – Веришь?

Бочкарев вздрогнул, очнулся и глубоко выдохнул: – Ну, ты даешь!

– Не я милый, не я.

– А кто же?!

– Тебе лучше не знать.

– Не узнаю тебя… иногда…

– И не надо. Главное – ты не помнишь неприятности. Я постараюсь избавить тебя от них. По мере надобности… включая прошлые. Ведь роль женщины именно в этом? Не так ли? – Она усмехнулась. – А теперь постарайся уснуть. Завтра мы идем в гости к Самсонову или… к Самсоновым, помнишь?

– Уже и это вылетело… – мужчина потянулся прямо на диване.

Странное видение, надвигаясь и обволакивая, снова затягивало его в мерцающую темноту, где большой стеклянный фиолетовый шар в руке хозяйки, испещренный подобием трещин изнутри, чуть вспыхивал, когда та касалась его такой же палочкой. Наконец, в глубине начали проступать чьи-то глаза.

Самсонов раздраженно высморкался.

– А у нас есть дома эвкалипт? Или облепиховое масло?

– Нет. Но их полно в свободной продаже, – халат жены бесшумно проплыл мимо.

– О, да! Я забыл столь замечательное свойство! С месяц назад, помню, в одиннадцать вечера, я хотел поставить перцовый горчичник – раскашлялся… Так он, негодяй, тоже оказался в «свободной» продаже. Не много ли на нее выставлено сегодня?!

– Где, в мире? Или только в нашем городе?

– Я серьезно!

– Ты чем-то раздражен, милый? – Людмила остановилась и как всегда спокойно и понимающе улыбнулась.

– А что? Неужели заметно?! – Самсонов, как и все мужчины, чуть кашлянув, раздражался настолько, что полагал – весь мир просто обязан быть у ног больного.

– По-моему вода с содой для ингаляции уже согрелась. Пойдем, я капну йода. А потом погреем ноги в горчице.

– Да вот… как-то всё сразу… – бунтовщик обмяк, принимая полотенце, и даже попытался улыбнуться. – И насморк, и гости… завтра…

– Завтра ты будешь уже здоровым, родной.

Через сорок минут он мирно посапывал на чистой постели.

Утро, тишиной выходного дня, совершенно одинаково заглянуло в окна всех квартир старого сибирского города. Свежий воздух, прикидываясь ветром, так же одинаково ровно одарил собою людей и всю природу, как и делал это, уже бог знает сколько тысячелетий. Еще его пращур, сын древних лесов, обнимая деревья и пригибая их в своей озорной молодости, пробовал силу-силушку, успокаиваясь с возрастом и уступая место внукам. Нынешний тоже был стар. И в ожидании морозов, когда и шевелиться-то старику лень, он заглядывал своим легким дыханием в лицо каждого прохожего в то тихое утро. И огорчался, почему их было так мало.

Тут он заметил женщину с мужчиной, которые шли явно расстроенные, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. «Непорядок» – подумал старик и подхватил в свои могучие объятия двух внуков, игравших с рощицей у реки, унося их на утренний урок милосердия.

Не давая опуститься шалунам до земли, он верхом прошел по невысоким березкам и веткам осин с желто-красными листьями, уговаривая тех наклониться к дорожке аллеи, по которой и шла замеченная пара.

– Смотри, – Галина улыбнулась, – будто кланяются!

– А внизу ветра совсем нет. Надо же! – удивленный спутник тоже улыбнулся. – Чудесная погода. А воздух! Как в Саянах!

– И никого… Аллея, березки и мы одни…

Они переглянулись. Мужчина сжал руку женщины, и пара зашагала дальше в удивительном для внуков настроении.

Урок состоялся. Ветер оказался умнее многих из нас.

Уже миновав улицу Грибоедова и выходя к проспекту, они успели поздороваться с двумя соседками по дому, где жил Бочкарев. Виктор выглядел бодрым, но любезности, рассыпаться в которых необходимости по мнению спутницы не было, заставили улыбнуться и женщин. Через мгновение Галина незаметно оглянулась, вскинула голову и, чуть приподняв брови, бросила укор немым вопросом, сделавшим то же самое соседкам. Она всегда, при случае, а их, навскидку, у каждой из вас, милые читательницы найдется с дюжину, давала понять, что счастье – не предмет обсуждения и зависти. Правда, именно ее счастья.

Наконец, пара вышла к университету.

– В Академгородок!

Таксист кивнул.

Через десять минут они были на месте.

Пока гостья с хозяйкой носили горячее в комнату – из закусок был только холодец, а хозяин расставлял, любовался и передвигал рюмки с бокалами, Бочкарев, закинув нога на ногу, листал в кресле журнал, ожидая приглашения… как и тяжелый графин своего выхода. Вдруг он рассмеялся и громко, чтоб слышно было на кухне, крикнул:

– Вы только послушайте!

– Не кричи, мы здесь, – Галина Андреевна вытирала руки полотенцем.

– «Жан Поль Готье – известный кутюрье, простоватый, как и все его собратья, заявил, что не любит полных женщин, на которых, к тому же необоснованно, тратятся бюджетные деньги. И чернокожий президент Америки даже не обиделся: ведь основная преступность за океаном, впрочем, как и на родине кутюрье – цветная. Выходцы из Африки, латиноамериканцы буквально «пожирают» бюджеты и там и в Европе. Такие вот второсортные типы людей завелись вокруг высокой моды.

Еще ему не нравятся некрасивые. К примеру – наши мужчины. «Если бы я был русской женщиной – я бы стал лесбиянкой», – заявляет он. Но пока он французская женщина и не скрывает этого, занимаясь, слава богу – своими. Правда, Лев Толстой – а его грубые черты лица стали бы определяющими для вердикта «простоватых», – не обидится. Поздно. Да и на кого?

Угадаю дальнейший ход мыслей горе-кутюрье: третьим сортом назвал бы малоимущих, пятым с физическими недостатками – заметьте, все претендуют на бюджетные деньги! Так что выход один: экономить. Как? Что? Или на чем? Деньги? Или на жизнях? Если последнее, то на жизнях сограждан или чужих? Этот более склонен оценивать чужие. Один из подобных, по такой причине, начал вторую мировую войну. На призыв под знамена которого, кстати, с необычайным рвением откликнулся собрат нашего кутюрье – Хуго Босс. Он сшил для нелюдей форму. А вот за что получил деньги – за раскраску фасада или идей, осталось за кадром. Но круг «деньги – Жизни» замкнулся как обычно. Однако, без одобрения идей – не заплатили бы. Поэтому оказался смышленым, как и сегодняшний. Этакая смышленая простоватость.

Ну, что за беда с «душками» Готье?! Или все-таки она свойственна этому типу? Пора увеличить на них траты. А то снова начнут шить форму. Впрочем… уже начали… и совсем рядом.

Вот наш, некий Дибров – тоже один из «кутюрье», задающих тон на «Первом канале», и отнюдь не одеждой, – заявил на передаче у Меньшовой что деньги ему нужны, дабы обеспечить сыну самое счастливое детство – по-простому: лучше, чем у других. Что уж говорить об улавливании безнравственности в самой возможности пользоваться отдельному человеку более качественной медициной, в то время как остальным она недоступна. Не уловит… и Толстого с этим утверждением не поймет. Ведь недоступна она только «голодранцам», как называет эта личность семьи, проживающие в «хрущевках» – то есть, половину России! Чьи, кстати, деньги и получает, «работая» на «госканале». Обирая этот «третий сорт» по классификации таких же, и с легкостью тревожа слова «корни», «духовность», «православие», «русский народ», к чему никакого отношения давно не имеет. Какой уж там дух? Ну, какой народ? Инфицированная тельцом душа не выносит такой маскировки, и время от времени отталкивает, сбрасывает маску. Её растление, без способов, которыми пользуются маньяки – особый, иезуитский дар, точнее, обретенная за что-то услуга зла. Будь он женщиной, вырвалось бы: «Да… о ней не скажешь, что она пораскинула умом». Беда, беда со штанами на «Первом»! Где уж тут приструнить Готье».

– Нет, каково? А?! Всем по пинку!

– А ведь так и есть… И кто автор заметки? – Людмила по-матерински заботливо сложила руки на животе.

– Да какой-то «прохожий».

– А че? Молодец! Если тычут в рыло… надо уклониться и дать сдачи! – Самсонов разглядывал на свет бокал. – Люд, протри еще… – А Меньшова чаровни́ца… самое элегантное лицо канала.

– Ну, в твоих оценках, думаю, не нуждается, – ревниво заметила жена. – Просто наследственность.

– Да без претензий. Но какова аристократия духа! Стерпела! Я бы не сдержался.

– Вот это выдал! От тебя Самсонов такое не услышать и после пятой! – рассмеялся Бочкарев.

Раздался звонок.

– Это Байтемиров с женой.

Хозяйка вышла, и в прихожей послышались голоса.

– Ну, что, Самсонов? Тяпнул уже? Не дождался?

Гость как обычно, с шумом и легкой беспардонностью, оправданной добродушием возраста, жал всем руки. Окружение знало эту безобидную черту.

– Вот, Людочка, возьми… селедка под шубой да огурчики. Мой сказал – не пойдет, если не приготовлю, – жена гостя протянула хозяйке пакет с блюдом внутри.

– Ой, а мы уже и горячее выставили! У нас в плане был только холодец, – Галина Андреевна развела руками.

– Ничё, Галка… мы с тобой умеем строить новые планы, да еще какие! Назло старым! – захохотал Байтемиров, приобняв ту за плечи. – Старые-то… не обижаются?

– Скажете, тоже… Тимур Егорович! – тень смущения, почти незнакомая компании пробежала по лицу женщины, но тут же погасла.

Гость же, словно не соглашаясь с потерей, обернулся к Бочкареву:

– Да, ладно! Все свои! Глядишь, быстрее поженим! Вон, эти-то, – он кивнул на хозяев, – в неделю управились! Прихожу на работу, – Байтемиров уже смотрел на жену, – а в городе на одну пару молодоженов больше! – И снова расхохотался.

– Тимур… – супруга взяла того за руку. – Прекрати.

Все находились в том странном состоянии, когда лишь хороший и уважаемый всеми человек мог, позволив недопустимую для остальных шутку, вызвать одновременно улыбки одних и неопределенную реакцию других. Но нашелся и тот, кто, наблюдая за этим, получал удовольствие – Самсонов. Он тоже рассмеялся и, потирая руки, произнес:

– Однако, к столу!.. – и, указав рукой на одну из тарелок, добавил: – Тимур Егорович, прошу напротив меня.

– Не… ты меня упоишь. Сяду-ка к хозяйке, – и он пристроился рядом. С другой стороны села Галина.

Даже через час ни хорошее настроение, ни смех еще не позволяли компании разделиться для бесед по половому признаку. Оттого разговор был более шумным и менее интимным:

– А помните, перед олимпиадой, наши устроили кубок профессионалов по фигурному катанию? Ну, команда России и сборная мира? – Толстова сложила руки на столе.

Из всех кивнула только Галина Андреевна. Чуть помедлив, и Бочкарев.

– Мысль, что я получаю только удовольствие от просмотра, меня посетила на второй день соревнований. Да и спортом назвать это было нельзя. Праздник! Именно поэтому я сразу поняла, удовольствие было другим… полным, без переживаний. Галка, неужели не впечатлило? Даже Чайковская придиралась элегантно. Хотя… «великой» можно всё…

Та пожала плечами, собираясь ответить. Но Самсонов опередил:

– Да, соревновательный дух, безусловно, мешает впечатлению.

– Ты же не смотрел… – спутница Бочкарева бросила на него снисходительный взгляд.

– Ну и что? Дело в принципах.

– В принципах получения удовольствий?

– В принципах определения полноты, – весело парировал хозяин.

– Галка, не начинай, – Тимур погрозил пальцем.

– Да я как раз согласна, – та улыбнулась, ответив хитрым прищуром. – Просто, зная принципы, не надо отказывать себе в нем… в удовольствии.

– Что я сейчас и собираюсь сделать… – Самсонов принимая извинения, привстал, и графин потянулся к рюмкам мужчин.

– Нет, правда, чудо! Все-таки есть виды, где борьба лишняя. Скажем… должна быть такой. Или оценки… там… пусть выставляют зрители, – Людмила, казалось, не заметила пикировки.

– А давай уж, чем громче аплодисменты… – супруг также оставался в «тонусе». – Вам, дамы, добавить?

– А можно, – Галина подхватила настроение легкого подъема от слова «чудо». – Давай, Людашка, за тебя, за твое скорое счастье! – она посмотрела на талию хозяйки. Только опытный взгляд мог заметить легкую зависть.

– Я и так два раза пригубила…

– Вот и пригубляй… только. – Хозяин протянул рюмку Виктору, который спокойно наблюдал привычную сцену. – Будем!

Хруст огурчиков и склоненные над тарелками головы мужчин дали возможность дамам весело переглянуться. Каждая оставалась довольной. И каждая своим.

Минут через десять Бочкарев с Самсоновым, тихо разговаривая, углубились в обсуждение какой-то темы, явно неинтересной остальным. Но вдруг хозяин выпрямился и громко воскликнул:

– Да ладно, ты же математик. Всё время приходится напоминать. Имеем три неоспоримых факта: долг Америки другим странам – непокрываемый. Второй – Америка ни за что не допустит снижения притока денег – тех самых, на которые живет – то есть займы у других стран. Не упустит этакое «ноухау» своего грабежа. Ну, а третий – все без исключения кредиторы рано или поздно прекратят кормить дядю Сэма. «Выход?» – спросишь ты.

– Ну и какой же?

– Один. Как и всегда в истории. Война. Глобальный конфликт, который спишет все долги. К тому же, похоронит доллар, родит новую валюту и все начнется с чистого листа.

– Это у них, в головах за океаном такой план? Или просветление в твоей?

– Моя светлее некоторых, узурпирующих телеэкран. А войны штаты не хотят. Ни бизнес, ни тем более граждане. Но выхода нет. Его просто не существует в природе. Люди никогда этого не поймут. Поэтому война – единственный на планете способ списания долгов. Из-за того все и начинались. Как только приток денег иссякнет, точнее, даже не прекратится, а уменьшится, вопрос для Америки будет только в предлоге. Ну, чтоб, своим домохозяйкам объяснить. Мол, мы не хотели, но видите, как нас гасят?., завтра вашим детям нечего будет есть. Они мастера обратить белое в черное.

– И дальше ядерный удар?

– Думаю – хитрее. Объявят какой-нибудь «особый период» и на время, конечно, подчеркнут – только на время!., в связи с особыми обстоятельствами и тому подобное, – мол, потом всё вернем, предложат арабам бесплатно отдавать нефть и газ. А вякнет кто – так одной их базы в Кувейте или в Катаре достаточно, чтобы покончить с восточной сказкой под названием «арабские монархии». Да что база?! Попроще «струмент» есть – «арабская весна»! Ну, понятно, дальше Европа нефть в северной Африке возьмет без единого выстрела – у них также выхода не будет, а вот с норвежской чуть повозятся. Это даст года два. Но долги-то возвращать все равно не смогут, а значит, мир перестанет покупать доллар. Здесь и при бесплатной нефти – конец! Вопрос времени. Просто заменить доллар на «амеро» или «хамера», простив всем долги, не получится. Тогда новая бумажка никому нужна не будет, а значит, идею снова давать взаймы мир похоронит сразу. Если… не победа! Потому – только война. Она списывала и не такое. А два года – нам, да всем, кто кормил, типа в подготовку, потому как проспали. Так вот, чтоб не проспать – и надо делать альтернативный союз с Китаем, Бразилией, Индией… с кем угодно. Плюс – альтернативная валюта. С новым мировым банком, международным валютным фондом… ну, и силами безопасности. А задачу ставить – автономное плавание «союза», вне зависимости от катаклизмов за океаном. Причем последнее всем по силам. Эти страны могут относительно спокойно снизить уровень жизни в случае необходимости, а Европа с Америкой – нет. Обвались на них пару лет из наших девяностых – за топоры в Париже возьмутся даже банковские клерки. А на «диком западе» и прерии вспомнят печальное прошлое. Жить в кошмарном сне и долго способны тренированные нации, а не расслабленные воровским благополучием, политкорректностью да пропагандой педофилии.

– Ты как-то мрачно смотришь на перспективу. Все только и пишут: американская экономика, мощь, выдержит, вытащит…

– Да никакой мрачности, напротив – прагматизм. Заруби себе на носу: центр мировой экономики переместился в Азию! Зря, что ли, Путин вытянув Россию, игнорирует Европу?

– Ну… есть и другие мнения… вытянул… или опустил…

– Ну, ё-моё! Детский сад, трусы на лямках!.. – расстроился Самсонов. – Из такой жопы… выползли и не увидать! Ты же не сисадмин какой, одни боевики ночи напролет качать. Только вспомни – этого так не любят его критики: с девяносто девятого года, как в премьеры попал, за десять лет валовой продукт вырос в несколько раз. А золотовалютные резервы – в пятьдесят! Я уж молчу про долги всего Союза – рассчитался за всех «незалежных». А сколько нас хоронили? Открой западную прессу – пару газет с разницей в те же пятнадцать лет. Одно и то же. Путину – конец, Россия разваливается. Под копирку! Можно не читать. Во, как надо отрабатывать деньги! Незамысловато, но на альпийский курорт и пиво хватало! А бывшие республики? Кто навеки в кабалу залез, кто в крови утонул. Такова и цель была раздела-то… незамысловато. Но мозгов-то у «бывших» не хватило. Так что рывок России… прецедентов история не знает. К тому же не пьющий… И вообще, раз в сто лет нам везет. В начале двадцатого – Столыпин…

– Так за счет сырья ведь… газ, нефть…

– Не повторяй заклинаний простаков и журналистов. Сам считай – ты же форейтор прогресса, математик!.. – второй раз напоминаю, – и в ответ на недоуменный взгляд Самсонов кивнул на селедку под шубой. – Наивкуснейшая штучка!

– А у меня все жена делает отлично, учитесь, молодежь, выбирать! – Тимур Егорович обвел довольным взглядом компанию.

– Шубу? Или жену? – рассмеялся Самсонов.

Женщины озорно переглянулись.

– Так что посчитать? – бросил через стол Виктор.

– А вот что. Пусть сырье и производство пятьдесят на пятьдесят. Ну, в валовом продукте страны. Если ты удвоил добычу газа, а процент производственного сектора не изменился… что значит?

– Значит, в абсолютной величине он вырос тоже в два раза.

– То-то! К нам на семинары журналюг надо гнать. Прекрасные темпы роста несырьевой, составляющей. Да что там – небывалые! Вот реальность, а не заклинания на злобе. И потом… Канада с Норвегией поболе нашего «сырьевые»… и никто, заметь, не вякает. Да и Британия недалёко. А самая технологичная отрасль в мире – оборонка. Так в девяностые мы потеряли мировой рынок. Весь. А обратно такое отвоевать даже теоретически невозможно – сумасшедшая конкуренция…

– И что? Догнали? – Байтемиров, хитро улыбаясь, положил на холодец ложечку хрена.

– Второе место в мире, Тимур Егорович, – хозяин многозначительно поднял брови. – А теперь держитесь, – он поднял указательный палец вверх, – штаты – тридцать процентов рынка, а мы – двадцать четыре! «Гром победы раздавайся! Веселись отважный Рос!» – пропел он, покачивая вилкой. А ты – сырье, нефть. То ли еще будет!

– А могли бы майданить как Украина, – Бочкарев покачал головой.

– Теперь это бесконечно! – вставил Самсонов. – Приучили менять власть горлопанством… Да, подлетели Кличко с Ходорковским.

– Погоди, – Виктор повернулся к нему, – с первым-то понятно – половину фанатов растерял. А Миша… ведь там и был?

– Э, нет. Не устоял. А пауза могла вернуть бы имя! Ах, селедочка хороша, Тимур Егорович, – он покачал головой. – Дай бог здоровья твоей жене, – и покачал головой от удовольствия. – Делим второе и третье место в Европе по производству автомобилей! В ту же корзину!

– Догнали… значит? – старший из них уже держал рюмку, не скрывая природного скепсиса к такого рода разговорам. – Предлагаешь и нам догнать?

– Ну, догонять, так весело! Здравы будем, бояре! – хозяин выпил.

– Женщины! Нас уже и не ждут, и не приглашают, – Галина Андреевна с издевкой глянула на него.

– Я предлагаю унести грязную посуду, – супруга Байтемирова поднялась.

– Да что вы! Сидите, сидите. Я сама, – Людмила тоже встала.

Через минуту на кухне уже слышались голоса двух жен и смех одной близкой к такому статусу.

– А помнишь Серегу, с Усть-Илимска? – Самсонов посмотрел на Бочкарева. – Там еще крупнейший целлюлозный завод…

– Это который на юбилей приезжал?

– Ну да. Он работал шишкой какой-то. Интересный разговор был. Мы, говорит, в девяностых построили первый частный пивзавод в России, начиная с семнадцатого года – то есть после Ленина. Более того, это был вообще первый проект ввода новых мощностей в стране, после советской власти. Ну, настоящий… не пилорама или «купи-продай», киоски там, магазины… Так и говорил: до начала двадцать первого века никаких промышленных объектов в России так и не было построено. Приватизировалось и «доилось» старое. Любой из наших акционеров, еще смеялся, на «Заслуги перед отечеством» точно тянет. Ведь все – настоящие. Не олигархи из комсомола и фарцовки, прихватившие госсобственность… а сами построили. Мечта была. Пива-то в городе отродясь не было. Заказали проект, наняли подрядчика. Кстати, на заемные деньги: кредит в «Русско-Азиатском банке», был такой… вернули всё до копейки! Это в девяностых-то! Но врагов и злопыхателей – на каждом полустанке, сам понимаешь…

– Так закрылся вроде завод?

– Потому и разговор-то был интересный, ты послушай. Серега-то рассказал, что и дальше они брали кредиты, во многих банках – дважды реконструкцию делали за восемь лет. Поставили в конце самое современное, ну и самое дорогое немецкое оборудование… Классический деловой подход. Пиво изумительное было… да ты помнишь… «Пражское»…

– Ну, да, много тогда слышал разговоров.

– Не только разговоров. Заводик-то банки и присмотрели – тогда, рассказывал, еще не своим делом на «раз» занимались. Прихватить, да на аукционе за бесценок… своим же. Схема тикала как по маслу. Заказ. Дело обычное. А семьдесят процентов директоров ну, советских пивоваров, в девяностые постреляли. Такой лакомый кусок был! А как завод кончить?.. Неподъемные проценты выставить полдела. Надо в нужный момент не продлить договор и потребовать возврат. Всё! А у них кредит, по сути, инвестиционный, ну, это когда строят с нуля. Не на партию обуви – взял под процент, купил, наценил и продал. А деньги через месяц вернул. Здесь в период строительства никто в мире проценты не платит. На западе его дают на пять лет, под три процента, и с началом выплат после ввода мощностей в эксплуатацию. Откуда платить-то? Продукции ведь нет. Наши банки и сейчас не думают о подобном… а тогда… Говорил, просто убивали жадностью. Короче, торжествовала стратегия похорон любого нового строительства. Тем завод и кончили. А иностранцы скупили к тому времени все без исключения пивные гиганты, такие как «Балтика», ну и «задавили» ценой небольшие.

– Ты не о том хотел рассказать… об интересном.

– Ага. Погоди, сейчас. Так при заводе «кормились» и малообеспеченные семьи – им бесплатно продукты из магазина отпускали. И это без всяких льгот со стороны власти. Короче, опередили лет на десять правительство… и зарплату ни разу!., за все годы не сорвали. В то время, когда платить ее без многомесячной задержки было моветоном. На их бумажном гиганте, что целлюлозу выпускает, кстати, где хозяевами перебывали все олигархи, включая Ходорковского, никто так не платил. А они – ни разу не сорвали. Гордился, друг-то.

– Ну давай, ближе…

– Ладно… о главном. Серега говорил, что понял смысл производственного бизнеса – он в невозможности его ведения без притока заемных-нулевых – так называл «невозвращаемые» деньги. Подчеркивал – невозвращаемые! То есть, если кто-то демонстрирует обратное – просто маскирует кражу. Причем иногда и сам верит. То есть сама идея – взял кредит, построил, вернул кредит, а себе остаток прибыли – не работает. Непременное банкротство. Рано или поздно. То есть «честного» бизнеса не существует нигде в мире. И убежден, что правило это незыблемо от низа до самого верха – от лавочника до государства. Чуешь ту же Америку?

– Да как же, вон процветают «Кока Колы», «Дженерал моторе» всякие, банки – прибыль декларируют.

– Да прибыль не учитывает кредитов. Это просто результат производства. А процветание – фасад удачного воровства. Штаты тоже прибыльны и тоже процветают, если не учитывать их долги. Не-по-кры-ва-емые! Никогда не смогут отдать. Ни-ко-гда! Ну, к примеру, если тратишь больше своей зарплаты, а кто-то вдруг начнет давать тысяч десять долларов в месяц дополнительно… Начнешь процветать? Еще как! Жить как сыр в масле. А если не афишировать, что в долг – то и в пример будут ставить. Вот и модель Америки в миниатюре. А твой «Дженерал моторе» от государства миллиардную помощь в кризис получил, так же как и другие монстры. Это и есть «чужие» деньги. А если без лукавства – краденные. И так, повторю – снизу доверху.

– А «Кока Кола»?

– Она их получает через посредника – покупателя, который также берет их в банке. «Кола» называет это «ценой», но на самом деле это те же займы, только других и тоже невозвратные. То есть банкротятся фирмы посредники, да и те же банки, которые кредиты выдают и лопаются, а корпорация лицемерно демонстрирует «честный» и «открытый» бизнес. Я те же вопросы задавал – всё одно и везде. Да что говорить! Ясно, что весь запад так живет – долги-то непокрываемые! То есть за счет грабежа других.

– Ну, может быть… Впрочем, я слабо разбираюсь… так, что с того?

– Экий невнимательный! Главное – вывод. Честного бизнеса быть не может по определению. Так и говорил: «Дело, в котором замешаны деньги, не может быть с человеческим лицом»! Прямо по Библии!., кстати. То есть мировая идея бизнеса с «человеческим лицом» не-о-су-ще-ствима! А лицо то – вовсе не благотворительность, а прекращение грабежа других! Да и сам посуди, если грядет смена владельца – бизнес теряет голову. И ради выживания пойдет на всё. Так что принцип капитализма – утопия. А утверждения, типа… бизнесмены должны перевоспитаться и начать жить по-другому, читай – делясь большим, оставляя меньшее, или почти необходимое – маразм принимающих идею или расчет говорящих на журналистов, которые с удовольствием разносят и не такой обман.

Самсонов вдруг хохотнул и указал на Байтемирова, – семинары-то не ведет!

Тот пьяно махнул на него рукой.

– Мол, забота о ближнем должна возобладать, а не прибыль! Ухохочешься. И нам этим «ноу-хау» морочат голову. Понятно, что и благотворительность гигантов – на ворованные деньги. Причем корыстная. Поставили немцы в Нигерию списанное медицинское оборудование для всей страны, а взамен – концессию на разработку бокситов… или еще чего. Первое разнесут по всему миру. О втором – умолчат, потому как взяли-то больше. А самое главное, я уже говорил – точь-в-точь, как и модель благополучия Америки. Лгать всем, будто они успешны, скрывая, что причина успеха в банальном грабеже. Раньше – просто пряности и драгметаллы вывозили из колоний, вместе с рабами. Потом, похитрее, размещали там производство – так было дешевле. А что значит дешевле? Просто людям недоплачивали, и вывозили прибыль уже оттуда. Крали веками! Сейчас таможенными пошлинами от «Индий» отгородились и снимают процент с разницы… способов масса. Но конец ближе и ближе. А узел – наверху пирамиды. И развязать всё может только война! Серега говорил: любой способ добычи денег – дьявольский по сути, а значит, дьявольское и решение. Срабатывает единственный вариант разрешения кризиса отношений должник-кредитор, «наоборотный», как называл Серега, – Самсонов сделал многозначительный вид и оглядел стол, – не кредиторы будут банкротить Америку, как сделали с заводом банки, а должник – Америка перебьет своих кредиторов! Что и делали до нее не раз, а наш друг с компанией не смог. Воспитание получил не то. Отсюда мораль: бизнес – это не искусство получать прибыль, а способность уворачиваться от банкротства, которое неизбежно, как и смерть.

– Не понял, в чём мораль? Или негатив?

– Уворачиваясь – давишь. Но! Квинтэссенция не в этом! – в голосе послышалась таинственность, в глазах мелькнули озорные искорки. – Уж не знаю «врубитесь» после выпитого?

– Да не дурнее тебя, давай заканчивай Самсонов, да женщин вернем – у меня тост есть! – Байтемиров поморщился – разговор начал ему надоедать.

– Так вот, война – единственный доселе способ «накачки» американской экономики.

– Ну говорил уже! – махнул рукой Байтемиров.

– Один «сек», Тимур Егорыч! – Самсонов с умоляющим лицом развел руками. – Любая маленькая победоносная война – бодрящий укол. И змеюга, именно она определяет стоимость доллара, спрос на зеленый. Но к войнам привыкают и каждый раз требуется более ощутимая инъекция. И наступил момент, когда обычный масштаб не принесет нужного эффекта, а на больший – давно нет средств, противники не позволят, да и тупик.

– Ну и что делать-то? Америке и нам?

– А вот именно здесь, Серега поднимал тост: «Даешь новую валюту будущего с покрытием энергией, ее потреблением и запасами носителей! – И при этом повторял: – тогда Россия вообще замрёт в высокомерной позе наблюдающего за суетой остального мира. С ее-то резервами такой валюты!»

И самодовольно щелкнул языком.

– Как мантру повторял: бизнес с «человеческим» лицом невозможен, пока деньги остаются товаром, средством накопления – то есть богатством. Они должны стать просто цифрой!

– А как же продажа денег? На время? Банками – всему миру.

– Отменяется. Будет кредит под ноль процентов. А Банк получит процент в конечной прибыли.

– Перестанет быть банком?

– Перестанет давать деньги в рост! Кстати, интересная деталь – в Коране такое прямо запрещено! И будет лишь инвестором. Ты купил на деньги машину, или банк вложил в автозавод – получи часть с прибыли с затраченной энергии. Тут же, без привязки ко времени. И никакой инфляции! Никакого роста цен! И даже мандража по возврату!

– Так это совсем другое мировоззрение! – Виктор откинулся на спинку.

– А то! Не стремиться продать деньги, а стремиться вложиться в трату энергии! И никаких бумажек! Только учет цифр – говорю, был захватывающий разговор. – Башка у Сереги варит…

– Да по пьяни всё это! – не унимался Байтемиров, который откровенно не догонял смысла, – сам же сказал: под тост!

Самсонов подмигнул Бочкареву, встал и, глянув в сторону кухни, заключил:

– Эх, ты, килька в томате! «Я слабо разбираюсь»! Давай-ка выпьем, пока стража языки чешет. А то вон, Тимур звать собрался.

– Между прочим, Галка тоже готовит классно, – Бочкарев повернулся к Байтемирову. – Особенно «оливье». Она его готовит по-другому. Сочный… до изнеможения… аж течет.

– Что ж не принес?

– Да вчера ругнулись… слегка.

– А я салатик-то заметил, – согласился хозяин. – Бесподобный салатик… знаешь, если «закусон» растекается… надо Людку подбить научиться. – Так в чем секрет?

– Галка помидоры добавляет и только на сметане.

– Понял. Ну, тяпнем, что ли? За наших женщин, повезло нам! За их здоровье!

Мужчины согласно закивали.

– Так что, – закусывая, спросил Бочкарев, – ничего нельзя было сделать? Ну, когда завод кончали?

– Отчего же… – Самсонов уже сидел и жевал, – варианты были… да сгубила неспособность в трудный час оставаться единомышленниками. Короче – жадность.

– Как и всегда у нас.

– Как и во всем мире!., мире, дружище. Она торжествует непрерывно! – Хозяин почему-то указал в сторону кухни. – Пора учредить «нобелевку» тому, кто победит жадных!

– Только тебя, Самсонов, шведам и не хватает, – проворчал Тимур Егорович.

Молодые люди рассмеялись.

– Я здесь передачу смотрел про IQ, – Виктор положил вилку.

– Какой IQ? – Байтемиров подозрительно посмотрел на него. – Коэффициент интеллекта, что ли?

– Он самый. Так вот, мэр Лондона в телеэфире опозорился – любил прихвастнуть высоким IQ. Ему предложили ответить, какой медведь стучится в дверь дома, все стены которого смотрят на юг? Мэр замешкался, поворчал о странности вопроса – а он из тех самых тестов, и ответил – бурый. Это был не единственный вопрос, так что позорился и дальше.

– А какой? – Байтемиров напрягся.

Хохот был слышен уже и на кухне.

– Все тщательно избегают факт провала такой системы отбора, – продолжал Самсонов, – причина проста – система приносит деньги. И тем, кто отдает их, пользуясь, я бы рекомендовал пройти тесты честно и несколько раз. Уверяю – перестанут платить.

– Постой! Кто там играет? Локомотив? – Байтемиров потянулся за пультом на журнальном столике.

– Началось… – недовольно протянул хозяин.

Тот переключил канал. Четверо журналистов обсуждали референдум в Крыму. Француз и поляк отвалились на спинки стульев и с интересом наблюдали за диалогом двух своих коллег – журналистом «Вашингтон Пост» с россиянином.

– А Косово? Безо всякого референдума признали все! – второй развел руками.

Американец наклонился вперед и, меняя окончания слов, горячась, воскликнул:

– Но там не было аннексии! Мы не присоединили край!

– Но признали! И разместили самую крупную военную базу в Европе! А власти Косова шагу не могут сделать без одобрения госдепа! Это аннексия де факто! Как Гавайи, как Фолькленды, как Майорка, наконец! И множество «нужных» вам территорий.

– Тогда с вами не о чем разговаривать! Здесь не видеть, а чувствовать надо!

Вдруг русский опустил голову. То ли отчаявшись, то ли понимая бессмысленность возражений, он сник. На несколько секунд в студии воцарилась тишина. Ведущий, было, повернулся к нему стараясь сгладить напряженность, как тот вдруг, не поднимая головы, проговорил:

– Да как вы можете говорить так? Оценивать? Вы, на города которых за всю историю не упала ни одна бомба… Нам, которые заплатили за мир на земле самую чудовищную, баснословную цену? Как можете понимать, понять нас… наш страх, оценки, наши слезы по убитым в каждой семье?! Если ни один американский ребенок не был сожжен в печах нацистов. А моя мать до восьмидесяти лет просыпалась, слыша во сне вой полутонных бомб! Они воют! Страшно! Вы, не знающие что такое горе… не знакомые ни с чем, кроме кока-колы и… Хиросимы, пепел которой оправдали так же – сидя в студии, в тысячах миль от теней на асфальте. Детских теней… чужих детей. Вы оставили мирным жителям только их… Кто дал вам право судить, не испытав ужаса, пепла и слез? Не лишив каждую американскую семью мужа, сына, дочери? Даже если мы в чем-то не правы?! Это право другое, незнакомое вам… человеческое, а не капитолийского холма. Че-ло-ве-чес-ко-е! И дается оно снизу… Обретается бедой. И никак иначе! А вы здесь – в конце очереди. В самом ее конце.

Экран погас.

– Ну, дал бы досмотреть! Тимур Егорович! – Бочкарев недовольно разломил хлеб.

– Да правильно. Нечего рвать жилы… без толку. Горбатого только могила исправит, – поддержал того Самсонов. Но тут же удивленно, глядя на остальных, воскликнул: – Постой, постой! Какой референдум? С какого бодуна? О чем они?!

– Действительно… о чем? – скривив рот, Бочкарев поднял брови.

– Ну-ка, Тимур, щелкни еще раз!

Но как ни старались, снова увидеть студию не удалось. Однако выпитое сыграло роль, и удивительное происшествие, невероятность которого этой осенью могли бы подтвердить все, тут же забылось. Напомнив весной, совершенно другому человеку из их знакомых, в совершенно другом месте.

Меж тем на кухне продолжался не менее интересный разговор.

– И что, и встретила… говорила о Елене Борисовне?.. – супруга старшего из гостей выказывала неподдельный интерес.

– Да я сразу поняла, зачем Полина приходила. Про заявление мне давай толковать… а сама смотрит: знаю ли чего? Это я-то! Весь универ в курсе, а она, наивная…

– Так действительно всё серьезно? – супруга Тимура Егоровича покачала головой, невольно выдавая скрытность мужа.

– Очень. Скажу больше… – Галина Андреевна понизила голос, – это было дня два как, а сейчас, говорят, и Елена уехала, не сказав ни слова…

– Это в таком-то состоянии?!

– Да кто говорит-то? – Толстова укоризненно посмотрела на рассказчицу.

– ОБС, конечно.

– Кто???

– Одна баба сказала. Ты помнишь, чтоб мои слова не подтверждались?

– А Полина? Она же лучшая подруга?

– Настолько лучшая, что на собственной машине забирала ее и поклонника из отеля.

– Елена Борисовна? Поклонник?! И кто он? – жена Байтемирова продолжала искренне удивляться.

– Поразительное легкомыслие! Доверять подруге такое!

– Да кто же он? Кто?

– Вас интересуют они вообще? Или только в последнее время? – рассказчица глянула на нее, чуть склонив голову и, не дождавшись ответа, добавила: – Нынче один крупный бизнесмен… владелец торговой сети. Впрочем, говорят, между ними пробежала кошка… думаю, просто кто-то плетет интриги. Все так старо…

– Галка, это не то, что стоит обсуждать, – Людмила укоризненно посмотрела на нее.

– Да я и не обсуждаю… само же завязалось. Вроде и в семье стало налаживаться. Муж-то – золотой.

– Да, Андрей прекрасный человек, – согласилась хозяйка. – Самсонов говорит о нем всегда с уважением. Только странный какой-то. – И задумавшись, начала тереть полотенцем стакан.

Если бы она знала, что в эти мгновения муж думает о том же, возможно всё и в этой истории пошло бы по-другому. Но не случилось. Как, помните, с браком Бочкарева. Первым и единственным. Интересно было бы знать, в каком решении судьбы произошла ошибка? Только не торопитесь с выводом, дорогие мои.

– Не таким станешь… Борисовна с характером, – продолжала Галина Андреевна. – И своего не упустит, и кого надо придавит. Хоть мужа, хоть любовника.

– Галка! – Толстова ударила стаканом о стол.

Шанс повернуть события исчез, и все тут же отвлеклись на громкие голоса в комнате.

– Разошлись… – подруга Виктора задумчиво посмотрела на окно. – Надо открыть… душно…

Людмила встала, направилась к окну и, по пути, щелкнула кнопкой вытяжки. – Забыла… молотит уже часа два.

Пластиковая створка, недовольно скрипнув, приняла свежий воздух.

– Какая чудесная погода! Вчера уток на Ангаре видели… не улетают, дурочки, – она вернулась на место.

– А Тимур говорит, на севере области охотники уже выходят из тайги. Снега столько, что собаки вязнут – соболя не взять… – протянула супруга Байтемирова, думая о другом, и тут же добавила: – Надо ж, какое горе. Может, узнала, где Андрей, да за ним? Елена-то… – женщина, как более старшая, принимала к сердцу сказанное с учетом своего опыта.

– Вполне возможно, но… в таком состоянии – сами же заметили. Она вообще как-то резко изменилась… – Галина Андреевна пожала плечами, – гляжу, с полгода назад, книжка на столе – «Страсть» Ирины Жеребкиной. А я ее читала. Любопытная вещь. Там обсуждаются женские сексуальные заповеди: убивать, прелюбодействовать, красть, завидовать. Думаю, первое – спорно.

– Это что под ним понимать, – Толстова, усмехнулась. – Убивать можно разное в человеке.

– Может быть, – согласилась подруга. – О Марине Цветаевой, довольно подробно… да и оригинально, чего уж… У нее ведь были не только мужчины, но и женщины… Утверждает, что та всю жизнь занималась неэквивалентным обменом стихов на любовь. Свои стихи на чужую любовь. Не правда ли, в прозе тоже знакомо? – она с любопытством смотрела на собеседниц.

Жена Тимура Егоровича повторила движение плечами, но как-то растерянно. Толстова не реагировала.

– Даже утверждает, – будто не замечая повисшего дискомфорта, продолжала Галина, – что «когда субъект посвящает свой стих или письмо другому… он заведомо отдает нечто большее, чем есть сам»[12].

– Вполне безобидное утверждение, – заметила старшая, пытаясь скрыть возрастной диссонанс отношения к теме.

– Я тоже видела эту книгу у нее, – сказала Людмила. – Полистала, просмотрела… двоякое впечатление. Не такая уж она и безобидная. Вон, про Лилю Брик – любовницу Маяковского, и других… Мотивы копания понятны… а что дает читателю? Что меняет к лучшему?

– Ну да. Жили вызывающе втроем, – замечание Галине было безразлично. – Но я закончу о Цветаевой… Делается интереснейшее заключение, вывод… о причинах ее неудач и несчастий, так и пишет. Почему «обмен» всегда грубо и жестоко разрушает ее. Оказывается, потому что «никогда в истории… литературы стихи не удалось поменять на любовь»[13]. Представляете! Не подозревая, а только констатируя факт она ставит точку на уверенности людей в «приручении» любви. А ведь женщина! Но мне импонирует другое: возможность изобретать ее новые формы, законы. А значит, обоснование уже «страсти» однополой и ее количественных производных, что и могло явиться целью выделения гранта. О гранте – самым мелким шрифтом указано. Но рассмотрела! – Галина Андреевна довольная, чуть свысока посмотрела на собеседниц.

– Ой, я ничего в этом не понимаю. Страхи какие-то! – попыталась «сдаться» супруга Байтемирова, делая движение рукой, будто сметала крошку.

– А Лиля! – первая не унималась. – Чего стоит только название главы! «Женская сексуальность в эпоху сталинского террора»!

– И кого-то волнует?! – в голосе «старшей» послышались нотки возмущения. «Сдача» сопротивлялась.

– Распирает и колбасит! Автор, конечно, эпатирует, когда спрашивает, не она ли «разыграла карту русской литературы XX века, канонизировав своим письмом Сталину «лучшего, талантливейшего поэта советской эпохи» Владимира Маяковского. Не был бы другим, без нее весь ход советской литературы?»[14]

– Знаешь, я ничего никогда в Маяковском не находила, – хозяйка поморщилась. Разговор становился неприятным. – Какой-то искусственный монумент. И вовсе автор не эпатирует… просто видит то, что и все мы, обычные люди. Они всегда видят правильнее. А Брик, когда на его последнюю перед самоубийством телеграмму «Люблю. Целую» ответила: «Придумайте новый текст… этот надоел» – просто убила в нем мужчину. А поэта никогда и не было. Она ведь тоже покончила с собой в восемьдесят семь. Вот скажите… – Людмила чуть склонила голову вбок, – что нужно испытывать в таком возрасте, чтобы сделать это?! Кого ненавидеть… в чем разочароваться? Наверное, всех и во всём. Думаю, ее убила невозможность пережить понятую никчемность прожитых лет… которые, оказалось, пронеслись мимо, а женщина-вамп, как и подобные, осталась на месте.

– Где-то я такое уже слышала? – Галина с удивлением смотрела на Толстову. – По-моему, в той же книге… Впрочем, соглашусь… Произошла гибель статуса. На собственных глазах. Вон, Ерофеев, Сорокин, да всякие «Эроны» по-крестьянски открыто смакуют лесбийство и женское скотоложство, а ее жизнь строилась и проходила в убеждении высокой и недоступной для простых смертных причастности к «играм» патрициев. Разговоры-то об «этом» велись с придыханием. Богема! А тут всякая подворотня смаковать взялась. Пожалуй и самоубийство шалость… в таком-то фиаско!

– Самоубийство не шалость.

– Ой, Люд… Не цепляйся, – на лице собеседницы мелькнула досада, – там и про Берберову много чего написано.

– Так ведь она – чудовище, – Толстова выводила что-то пальцем на скатерти. – «Сильная», «непреклонная», «свободная». Куда же дальше-то идти от женского начала? И по-настоящему независимая настолько, что безжалостно выбрасывала «лимон», если он выжат ею окончательно. «Лимон» – это муж, – она уточняющее подняла брови, – поэт того же серебряного века – Владислав Ходасевич. Больной и умирающий. Бросила! А попадись она Ерофееву – не вышло бы. «Лимоном» стала бы сама… судя по воспоминаниям жен.

– Я тебя умоляю, Людка… а мужики слепы, что ли? Когда выбирают. Ведь за спиной целый ряд. Клюнул и поделом, – бросила Галина Андреевна, но тут же, обернулась в сторону голосов, поправляя волосы.

«Ну, Тимур, поднимай, – донеслось тут же. – Поддержи огнем и манёвром!»

– Ты меня пугаешь Галя, – хозяйка откинулась на спинку стула. – А вот про обмен… верно сказано. Даже если грант, отработано с умственным изыском.

– Знаете, девчата, все, устраивая жизнь, хотят выменять свое счастье на что-то. И мы… тоже, – вставила, хотя и неуверенно, жена Байтемирова.

«А ты не так проста, – подумала Галина Андреевна, с интересом глядя на нее. – Впрочем, верно… Я же оцениваю, взвешиваю, однако сразу поправилась: – Ну, нет… я хочу любви! И только потом всего остального!»

– И все-таки… любовь обменом не получить. Автор тысячу раз права, – повторила Толстова и сложила руки под столом, слегка раскачиваясь. – Слишком велика разница в значении этих слов. В их высоте. Второе – применимо ко всему, первое – лишь к единственному. «Обменом», можно получить все, что видишь, любовью – ничего, кроме такой же…

– Ну ты даёшь! – подруга Бочкарева с восхищением смотрела на нее. – Тебе романы писать нужно!

– Да, да, Людочка, она права! – поддержала Галину соседка.

– Не нужно ничего писать. Рожать, воспитывать и любить. Вот и все задачи женщины. Любить… даже после предательства.

Несколько секунд прошли в тишине. Каждая вспоминала что-то свое.

– Холодно, прикрою, – тихо сказала хозяйка и поднялась. – Мой-то про Андрея плел вчера… догадки какие-то, мужики тоже переживают.

– Какие? – Галина посмотрела на подругу.

– Да не стоит даже углубляться… – та махнула рукой, бред… – они с Виктором и не такое после застолий болтают…

– Ох, дай бог, чтобы все улеглось. Матери-то как? Я бы слегла, – жена Тимура Егоровича была рада сменой темы, хотя, приятной и ту назвать было нельзя.

– Так она и не выходит… – угрюмо заметила Галина Андреевна, – там жена Крамаренко днюет и ночует. Сестра должна приехать… тоже, по слухам, что-то знает…

– Женщины, давайте оставим… ведь все равно толком ничем помочь не можем. Будем просто надеяться. Подождем. Толстова опять присела. – Надо бы попросить Виктора поговорить с Крамаренко. Они ведь знакомы?

– Ну… так…

– Может помощь какая нужна. А то на слухах… Вдруг они не хотят распространяться? Вон, Полина-то ничего ведь не сказала… – она посмотрела поверх Галины в сторону комнаты. – Еще сильнее разошлись.

– Еще бы! Кому приятно… – Галина Андреевна вдруг задумалась. – А ты, наверное, права Людка. – Она тоже оглянулась. – Пошли, что ли? Судя по голосам, мера пройдена.

В этот момент из комнаты громко донеслось:

– По себе знаю… водка укорачивает жизнь! Если с утра не выпьешь – день тянется и тянется!

– Ну вот. Самсонов уже готов, – Толстова вздохнула.

– Да, да. И так уже долго сидят, – согласилась супруга Тимура Егоровича. – Идемте.

– Галина!.. – выпивший Байтемиров поднялся навстречу, держа в руке бокал, – выпьешь, скажу, какой мужчина тобой интересуется! – Он хитро посмотрел на Виктора.

Тот попытался напрячься, но вышла только глупая улыбка.

Женщина, заметив общую неадекватность, спокойно взяла вино и пригубила.

– И кто же?

– Птицын!

– А-а-а! – разочарованно и облегченно протянула виновница позора младшего научного сотрудника. – Думала, что серьезное.

– А ты его называешь «что»?

– Думаете, следует: «оно»?

– Опять? Не зря, не зря назвал тебя немилосердной хищницей, – ухмыльнулся Тимур.

– Даже так?! – весело улыбнулась та. – Помнит? Мое восхищение. Успокойте – ведь какой подарен опыт! Могу обогатить: по миру гуляет новость – не боги обжигают горшки, а богини!

Они рассмеялись.

Байтемиров оглянулся. Никто, к его удивлению, уже не обращал на них внимания. Спокойная длительность диалога объяснялась просто – женщина заметила это раньше. Как и всё. Как и всегда. Причем незаметно – ведь роль бедного «мне» уже исполнил другой.

Еще через час наш ветер-старик с ухмылкой провожал домой известную читателям пару. Другую же, как более предсказуемую, поручил внукам.

* * *

Сестра Бориса Семеновича буквально ворвалась в квартиру:

– Галочка!

– Лида!

Они обнялись и расплакались.

Через час, все еще всхлипывая, женщины продолжали начатый в прихожей разговор.

– Как не передал?

– Я думала… оставил. Глядь, на другой день – нет.

– А Борис тебе сам это говорил? – Метелица не удивлялась, но чувствовала, что за рассказом стояло большее, нежели можно предположить.

– Ну конечно, в прошлый приезд. Брат был уверен, что снимок обрезан… часть не вошла. Он раскопал где-то в более поздних литографиях почти копию – говорил, видно делали неаккуратно. Так вот на ней женщина та стоит перед иконой, а у мужчин – крылья. То есть они – ангелы. Еще несколько раз добавил – точь-в-точь сон матери Рылеева! Историю ту рассказал. Сокрушался очень, переживал.

– Но почему? Мне никогда подобного не говорил… И почему хранил в сейфе? Странно.

– Да, да… так сокрушался. – Гостья вдруг смолкла. – И еще… та женщина… стала похожа на тебя.

Метелица подалась назад.

– На меня? Но почему? Мне никогда подобного не говорил… Странно.

Сестра снова поколебалась…

– А тебе, Галь, ничего та история не напоминает? Ну, со спасением сына Рылеевой?

– В каком смысле?

– А помнишь, Лена в коме лежала, три дня… в Москве…

Метелица задумалась.

– Ты хочешь сказать…

– Да ничего я не хочу, просто Борис тогда обмолвился… мол, вот и вымолили… Я-то, уж прости, думаю… может связано как?

И женщины снова зарыдали.

Таксист

Пьер Безухов, герой, образ и человек, стоял в небольшом зале, с темнотой вместо потолка, пронизанной струйками белого тумана. Слабое освещение подвешенного абажура, шнур которого терялся в ней, выхватывало лишь стол, покрытый биллиардным сукном, те самые струйки и трех человек за ним. Люди разговаривали. Еще пара стульев была свободна. Чуть в глубине, как ему показалось, проступали контуры ниш. Двое, сидевшие вполоборота, бросили на гостя равнодушный взгляд. Третий, над спиной которого высилась лысая макушка, как и у правого, даже не обернулся.

Никто не придал значения его появлению. Разговор, судя по мягкой приглушенности, должен был протекать спокойно и размеренно, в некой бесконечной обыденности… но «вопреки» и «все-таки» нарушался всплесками эмоций.

Несколько минут Безухов стоял ошарашенный и просто слушал.

Сейчас говорил человек слева в необычном атласном дублете, что носили подданные Альбиона в далеком средневековье, с пепельной шевелюрой, манеры и форма общения которого не позволяли отнести владельца ни к одному из знакомых гостю слоев общества. Говорил он слегка клокочущим голосом, явно владея вниманием остальных:

– Таланту всегда предлагается выбор: деньги или время. Ни одному гению того и другого история не дала. И не возражайте!.. – упреждая чуть заметное движение собеседников, «шевелюра» тряхнула плечами. Дублет колыхнулся кистями бахромы – деталью, завладевшей вниманием Пьера и, переливаясь сполохами, застыл. – Увы, почти все выбирают деньги. И получают. Лишь один, один-единственный!.. когда из десятка, а когда из тысяч, сотен тысяч все-таки выбирал меня! Время! Причем, в отличие от вас, господа, располагаю доказательствами. Они налицо, ибо я – прошлое время! Всё уже совершилось во мне… и вместе со мной! А сейчас перед вами – свидетель! Почему, спросите меня?.. – говоривший от возбуждения даже наклонился вперед, – если ты ощутил движение потока, уносящего в бездну всех и вся, прикоснулся ко мне, осознал, что летишь, проваливаешься, как и остальной мир, но решил сделать шаг вперед – я не вспомню о девяти. Ты сроднишься со мной, и завеса заботы приоткроется шагнувшему! Именно я удобряю память, питаю своим свидетельством. Исчезни прошлое – исчезнет время. Но я дарю избраннику это! Способность жить без опыта. Уже не встанет вопрос: почему нельзя пройти сквозь огонь? В его памяти подобного опыта нет. Так же, впрочем, как и самой памяти. И он – идет! Пламя не трогает его! Потому что тлеть и сгорать можно только во времени! Вот какова моя сила!

– Или вашего отсутствия? – заметила «спина». – Возможно, времени никогда и не было, как и происходящего с нами.

Первый, хмыкнув, тяжело посмотрел на него.

– Что же тогда было, по-вашему? – спросил правый в синем пуловере, вальяжно отклонившись, будто пытаясь снизойти до собеседников.

– Память о сне, – «спина» не смутилась. – Невероятно талантливый фантазер делал росписи нашего сознания. – человек помолчал. – Именно в нем Сибелиус. И Рафаэль. В моей галерее – «Аве Мария»… И Балакшин… Евгений. А пролитая на сцену любовь?.. «Юнона и Авось»? Здесь я согласен – избранник есть. Одного помнят всегда… – и, повернувшись налево, буквально впился в первого глазами: – Только, простите, не вы определяете экспозицию.

– Что, учитесь смотреть в глаза времени? – усмехнулся «пуловер». – Или заглядывать? Так оно неблагодарно! Вспомните последнего президента!

– Союза?

– Таврической Украины! Время побаловалось ровно 60 лет… и обмануло! Кто следующий? – он с издевкой посмотрел на сидящего перед ним.

Шевелюра размашисто взлетела, дублет надулся, и кисти заколыхались, источая сполохи недовольства:

– Но, но! – владелец пепельных волос погрозил противнику. – Поосторожнее с «панибратством»! Отомщу!

– Я ни слова не сказал о Лермонтове! – пуловер с возмущением отмел претензии. – Подумаешь, год рождения! Вторая дата не легче!

– Видать, к великому готовили, да пуля – дура. А уж русская, бунтовская, горячая… – кисти снова качнулись.

Невидимый ветер стих, Безухов, приоткрыв рот, застыл, а двое других переглянулись, пожав плечами.

– А насчет того, кто определяет экспозицию… напомню!.. – голос первого зазвучал язвительно, – Джордж Истмен, основатель «Кодака», так и не увидел трагедии детища, которое надменно взирало на «трущихся» вокруг, более века. Но мне было угодно посмеяться над преемниками: за десяток с небольшим лет я уронил стоимость компании в двести раз! Это случилось совсем недавно.

– А как же люди?! – вырвалось у «спины». – Электронное хранение снимков их заслуга! Так же, как книгопечатание. Вы что же, вообще вычеркиваете человека из процесса?!

– Процесса над кем? – спокойно спросил «дублет». – Над ним, что ли?.. – и кивнул на пуловер. – Хм… а вы шутник, милейший, если так называете возможность стать свидетелем своего краха… однако, полет же у вас! – он расхохотался. – Я подумаю! – И повернулся к Пьеру с добродушной улыбкой, будто ни тирады, ни грозного ответа не было вовсе: – Да вы проходите, Петр Кириллыч, присаживайтесь.

– А вы… вы, простите великодушно… вовсе не удивлены-с моему появлению? – Безухов нервно оправил сбившееся жабо.

– Так и вы, граф, не очень-то нашему, – тот развел руками и, кивнув на соседей, усмехнулся.

– Простите, господа… но мое поведение как-то можно объяснить-с. Простите, ради бога еще раз, – гость в легком смущении мял ладони. – Понимаете, со мной происходят удивительнейшие вещи, которым не нахожу объяснения… – он сделал паузу, – и не будучи убежден, да-с, не будучи убежден, что состою в полном рассудке, я вряд ли бы осмелился нарушить беседу… Оттого и не выказываю удивления… Но, где я? – Говоривший развел руками и тут же заторопился, вспомнив требования этикета: – Однако ж, позвольте-с представиться, ваш покорный слуга – граф… Безухов.

– Ну, обо мне, полагаю, вы догадались, – человек слева приложил руку к груди. Я прошлое время. Прошедшее. Вот он, – палец грубо ткнулся в собеседника напротив, – господин Новиков, Олег Евгеньевич.

Сидевший кивнул. Пуловер, едва заметным движением плеч хозяина, тоже.

– Ну, а спиной к вам расположился… подчеркиваю – спиной!., сам виновник нашего появления здесь. Да и вашего! Некий «сказочник»… с пером за ухом! Интересные мысли выскакивают… – человек рассмеялся. – Черепушка-то полнится! По мне, так лучше бы сразу «в дамки»! Сказать о нем ничего не могу, ибо, как заметил выше – время прошлое и для «единственных». А этот, – также бесцеремонно, как и прежде, бросил он, – здесь и сейчас. Сам, видите ли, определяет! – И посмотрел через стол. – Может, Олег Евгеньевич его знает?

Тот отрицательно покачал головой.

«Спина» повернулась, и Безухов увидел большой лоб, очки и фиолетовой змейкой галстук на белой рубашке. Мужчина встал, подошел и протянул руку:

– Сказочник. Или «виновник», как будет удобнее… – и тут же уточнил, – столбовыми не наделен… зато сомнениями. Таковые приму всегда и с благодарностью… потому как в поиске. Но… и поделюсь, пожалуй, только ими же.

Пьер поклонился, но лишь едва коснулся его пальцев, переведя взгляд на стол. Было видно, что мало его интересует.

– И все-таки, господа… не изволите ли объяснить где я?., где мы? – искренняя надежда в голосе подкупала. – Вы должны понять неловкость, с коей мое присутствие, гм… появление связано-с…

– Понимаете, Петр Кирилыч, – стоявший мягко заставил обратить на себя внимание, – вы не просто в каком-то времени или промежутке… Время сейчас… здесь, в эти мгновения, слоится, раздваивается… даже троится, расползается, – и, отвечая недоумению на лице гостя, добавил: – Не приходилось смотреть в телескоп на Сириус?

– Доводилось, отчего же… вояж… по Италии. Однако, к чему вы… сударь?

– По Италии?! – правый за столом резко повернул голову.

– Олег Евгеньевич! Ну, право… – «сказочник» с досадой оглянулся. – Значит, смотрели граф… Прекрасно! Тогда наверняка обратили внимание, что звезда темна и лишь вокруг видимый ореол? Господа, – обратился он уже к соседям, – только вдумайтесь: звезда – темна!!!

– Припоминаю, – пробормотал гость. Неуверенность тона писалась в обстановку.

– То есть явление интерференции вам знакомо. Огибание светом преград? Так и здесь – время вибрирует и огибает самое важное… Кое-что порой упускает, искажает происходящее. Законы-то одни – для времени и света. – И тут же, чуть смутившись, склонил голову: – Первые места на «олимпиадах» по физике… граф.

– Ну, «искажает», как и «самое важное» – всего лишь мнение. И ваше. – бросил «дублет».

– А я согласен.

– Тогда добавляйте: «по моему мнению», – человек слева вел себя так, будто роль председателя была условием его присутствия и оговаривалась заранее.

Но мужчина в очках не добавил реплике внимания.

– Этакий калейдоскоп, – продолжая смотреть на Пьера, пояснил он. – Чуть повернешь – и узор забыт… будто не было. Сменяется новым, таким же разноцветным, множественным, игривым. Отражает то, что само и выбирает, обходя и не притрагиваясь к «неизбранному» им. Оставляет скрытым. Короче, обманывает! Так и ему конец, стоит дрогнуть руке…

– Простите, сударь, я не совсем понимаю-с… чьей руке? – Безухов попытался улыбнуться.

– Того, кто управляет игрой.

– Вы имеете в виду время?

– В том-то и дело, что само оно считает именно так, – мужчина кивнул за спину. – Я же – по-другому. А господин Новиков вообще уверен в собственном участии.

– Но ведь так и есть, – подал голос адресат за столом.

– Да присядьте же, наконец! – взявший роль председателя решительно отодвинул стул. – А за «обман» ответите! – Палец, описав полукруг, разошелся с взглядом хозяина и уперся в фиолетовый галстук.

– Покорнейше благодарю… – Безухов стушевался, неуверенно подошел и, оправив камзол, опустился на мягкое сиденье.

«Галстук» последовал примеру.

Как только стул под гостем скрипнул, жабо на манишке с облегчением вздохнуло – руки переключились на пенсне.

– Простите, господа, вы говорили о процессе над этим господином, – Пьер кивнул в сторону Новикова, – и крахе… крахе чего? – Он, казалось, пришел в себя и, достав уже платок, начал протирать стекла, деликатно давая понять, что и это не самое главное для него.

– Олег Евгеньевич – крупнейший издатель бумажных книг, – пояснил «сказочник», и полоска галстука выгнулась вперед.

– Весьма признателен, – гость учтиво кивнул тому головой. – А какие бывают еще?

– Бывают еще полезные. – Галстук обвис. – Иногда стоит на раздаче яда.

– Что вы позволяете себе!? – пуловер откинулся на спинку стула. Вальяжность испарилась.

– Соблаговолите… и мне пояснить, милейший… – Безухов от неожиданности забылся.

– Ну вот, к примеру, наш друг не сознает, что издательство его называется «Россия».

– До сегодняшнего дня было «Арбуз»! – воскликнул Новиков.

– Увы, Олег Евгеньевич. Вы директор издательства «Россия». В ответе и за других. Такая вот неудобная глава.

– Глава? Чья глава? – снова вырвалось у Безухова.

– Вам «время прошлое» – «виновник» кивнул на соседа, – вручило судьбу чужих детей. Коих миллионы. Вы просто обязаны изменить его, времени, фамилию – сделать настоящим и вечным. Ну, пусть, хотя бы – первое.

Тут «дублет» повел себя как-то странно:

– А я ухожу, бегу, ускользаю! И от вас, друзья! Я от дедушки ушел… я от бабушки ушел… – пропел он, и вдруг голос стал жестким. – Бросьте, бросьте, пикировку! Что за манера портить ужин!

– Так и теките себе дальше… – вздохнул «виновник».

– Э, нет, любезные, я не теку, я меняюсь.

– Ну, это-то понятно! – довольно заметил Новиков – перевод внимания устроил его. – Только ваятель перед вами. – И хлопнул себя по груди.

– Нет, не понятно. Вы думаете, меняются «времена», а меняется сама природа моя, характер. Я был совсем другим в молодости, вы не узнали бы меня… – тот откинул шевелюру и мечтательно запрокинул голову. – Этакая романтическая линия: Гайдн, Шуберт, Берлиоз. А в дождик – Легран. Эт вам не кавалерист Агапкин[15]. А каким я был в момент рождения! И временем-то назвать нельзя. Ведь время – то, что уже прошло. А тогда еще ничего не двинулось. Не-е-е-т, другим я был. Это потом случилось превращение…

– К чему вы?.. – спросил издатель.

– К тому, что превращение такое мы пережили вместе с вами. И вместе исказились. Потому и шагаем рука об руку. И сейчас тоже ваяем свою природу. И я уж к вашей точно приложил руку. Или валяем? И кого-то? А? – голова нырнула и снизу хитро посмотрела на «виновника». – Нет, все-таки первое. С морями, звездами и… камнем за пазухой!

– Загадками изволите, сударь? – Безухов смущенно посмотрел на него.

– О, да! Угадывайте, господа, угадывайте – куда приведут изменения-то ваши. Объявляю старт!

– Да уж, оттяпали Крым, – «галстук» вздохнул.

– Вы что ж, приняли за намек?! Опережаете, любезный, опережаете! – человек с шевелюрой повернулся к нему. – Пока только в газетах! В «художественную» рано!

– А это уже не ваше дело. Не забывайте, вы прошлое! Вам давалось шестьдесят лет. А Украине – четверть века. Толку не было! Не срослось. Ни тогда, ни после. Проспали. Еще пятеро вписали себя не в те страницы. Это уж навечно.

– Да говорите прямо – промайданили! – воскликнул Новиков.

– Ну, пока только Крым. Причем заметьте, впервые за два столетия Россия вернула свои могилы, не потеряв даже солдата!

– А что, есть еще заявки?

– Полный мешок – от Дона до Дюка Ришелье на первую пятилетку.

Безухов очнулся:

– Господа, господа… при чем здесь Крым? Ведь покончено-с! Да-с! При государыне императрице еще… Особые права татарам… независимо от мусульман в России. Помню-с, манифест был с раздачей дворянства и привилегий местным жителям. Высочайший Указ! И причем тут Украина? Милая моему сердцу… – Безухов вспомнил свое имение в «незалежной».

– Пропили Крым, граф, – заметил издатель. – В Беловежской пуще, за один день… И три как вернули.

– Да-а-а, – «виновник» сложил руки на груди. – Крым не просто бриллиант в короне Украины. Это и сама корона, и ожерелье, и диадема. Но чужие. Без Крыма в «незалежной» осталось то, что есть и в любой стране.

– И сколько ж полегло-с? – машинально спросил Безухов, но тут же, уловив по взглядам циничность вопроса, с сожалением поправился, – много ли… солдатушек?

– Да вот… бескровно, Петр Кириллыч… Впервые… вы невнимательны. – бросил «виновник» и погладил пальцами щеку.

– И кто? Сподобился? Какого-с, простите, чина… или звания герой? Опять из фаворитов, поди?

– Нашелся. Это премьера найти трудно, на пятой-то части суши, а героя можно. Сжалился господь над нами… да уж и пора. – собеседник явно хотел сменить тему.

Безухов опустил глаза и о чем-то глубоко задумался.

Первый, быстро оценив сильный ход, довольно потер ладони:

– Кстати, о руках… – он внимательно посмотрел на свои, – а то отвлеклись. Ведь после занавеса, счет пойдет на часы. Вспомните, как носили на руках Русланову. А Жана Маре?! A «Beatles»? Потом в России даже подобия Матье не родилось. Одни литераторы да музыканты. Даже не так: музыкантишки да писаки. И куда, скажите, куда подевались руки? – Подтвердите, коллега, – он повернулся к «виновнику» дискуссии. – В бездонную воронку повалится всё. Платья, фраки, жемчуга и слава…

– Тогда Русланову, а теперь – Руслану, – возразил издатель. – Мало ли кого носят на руках. Но кое-что, наверное, останется. Дети, воздух, деревья… Вон, Лампедуза – с единственным романом… и в истории.

– Ну, в какой там, истории? Вот «Москва слезам не верит» – это история… напоминание о чести в оболганных детях оболганного времени. Кстати, прошлого. – «галстук» многозначительно наклонился к дублету. – Ее, честь, вы как-то вообще исключили – будто одни злодеи населяли русскую равнину. Как сами-то приняли? Не стыдно? Тоже мне, «куда подевались руки!» Или вы о своих? Тогда лучше поискать ум. А честь… Сбережем. Под деньги Запада не ляжем, как соседи.

«Дублет» глухо заурчал.

– Память отшибает в другом месте планеты… и по «новой» технологии. А вот у литературы, все дети точно забытые. Забытые, ради жемчуга.

– Вы о чем, любезный? – Безухов пытался поймать нить разговора.

– О родителях. Они, конечно, гладят их по головке, но с расчетом. Любят, но не больше денег… Как молодая няня – всегда зла от непонимания, почему воспитывает чужих, а не своих? Почему повезло вот этой, что свысока смотрит, а не ей? И даже покрикивает. И няня мстит. Где по-женски, а где со вкусом, как палач. Так что, если гладят – ничего не значит. Ведь и заводят, взвешивая. Иногда в последней степени оледенения! У таких дети – всегда второе. Приложение к чему-то. Дельфин устал! Пора на эшафот! Это как нужно просчитать свою посмертную выгоду, чтоб, в неспособности родить, пользоваться суррогатом, лишая будущих детей матери! Книги! Обрекая и ту на медленное самоубийство. Даже спать спокойно уже не сможет. Заказчик «выкупил» и сон. Мораль раздавлена.

– Заступлюсь. Просто слово незнакомо, – снова вмешался Новиков.

«Галстук» не унимался:

– Уж извините, что познакомил. Поделитесь открытием с вашими авторами – отблагодарят. Тех, из второй половины. Отмываться будете долго.

– Какой половины? – насторожился собеседник.

– Их всего две – классика и новые «Маркизы де Сады». Уж не вторые ли локомотив вашей «Национальной программы поддержки и развития чтения»? Судя по очередному изданию прародителя? А касательно детей – ритуал поклонения идолу совершен. «Взвешенные» и «просчитанные» дети нужны ему, чтобы не оборвать поток. Он ведь знает, чем одарит их покупатель. Не правда ли?

Председатель скептически усмехнулся:

– Ну, наверное, и мораль не гарантирует гениальности. Ведь даже такие «покупки» не радуют – известное, затасканное «полотно». Которое, как и всегда, ничего не дает. К примеру, «Ночной дозор».

– Да нет ее там, морали, – «виновник» резко ударил по столу ребром ладони. – А у Балакшина и Болдова – есть.

– Чистой воды везенье! Чистой воды! – воскликнул «дублет». – Проскочили мимо меня. Что ж, и у нас накладочки случаются!

– У вас понятно, а как Олег Евгеньевич не заметил? – усмехнулся, в свою очередь, «галстук». – Повезло художникам. Крупно повезло! Не попали в самый удачный либеральный проект – «Азазелло».

– Ну что вы… опять про полотна. Дались они вам, – издатель поморщился и наклонился влево. – А намека я вашего все-таки не понял.

Пьер, казалось, совсем пришел в себя. Отстраненный взгляд обрел ясность, однако реплика скользнула мимо его внимания:

– Позвольте, позвольте, господа, вы меня совсем спутали-с. Россия, Крым и фаворит! Такое-с! И сейчас! Довольно с нас двенадцатого года!

– Ах, оставьте, граф, – поморщился Новиков. – Всего лишь сон. Давайте лучше к разговору…

– Так я не против, – Безухов тронул было пенсне, но на этот раз обошлось. – Я не к тому-с… затронута верная тема… Суррогатные матери… касательно и… простите… меня. Что ж это получается? У бездетных только один путь? Брать со стороны? Усыновлять?

– А это – подвиг. – «Галстук» привстал и мягко пожал руку Безухову. – Совсем другое полотно. Куда незаметнее! Ненасытимость души! Таких книг в издательстве «Россия» почти нет. Это о них в Евангелиях сказано: «И кто примет одно такое дитя во имя моё – тот меня принимает».

– Ненасытность… вы хотели сказать, сударь?

– Нет! Именно ненасытимость проявляется в требовании отринуть или протянуть руку, пощадить или ответить «нет»! Она верховный требователь к тебе! И потеря денег – единственный способ оздоровления. А на сумасшедших, протягивающих купюры со всех сторон – можно наплевать!

– Думаю, не каждый впишется в озвученный образ, – с сарказмом заметил Новиков.

– Из ваших авторов – точно! Ведь надо не просто вписаться, а страдать! Среди своих… и не близких уже… и не родных! Стонать, от любви к детям! Недоступно пониманию некоторых… увлечены бисером, который мечут перед ними.

– Жемчуга, жемчуга.

– Ах, как хочется видеть жемчуг! И ведь удается! Только за обман детей… читателей ваших, придется заплатить. Всем! Даже тем, кто произвел для этого бумагу в сибирской глухомани. – И, уловив недоумение гостя, поправился: – не забивайте голову, граф… вам и не следует знать, что это за преступление – бросать вызов определению свыше.

– Вам-то, сударь, что за отрада… мучить себя так? И какому-с определению?..

– Мучить? Что ж, верно заметили. А определению… возьмите просто людей… кому-то иметь, а кому-то, оставаясь бездетным, совершить подвиг. Не лишать, а «оставаясь», становиться избранными. Свыше уже решено! Но им оказана честь! Особая!

– Усыновления, что ли? – поморщился Новиков.

– Точно! Людям дано не только рождать новые миры, но и растить! Второе – неизмеримо выше и важнее для вечности! Уж поверьте. И потрясающе благородно для человека. Аристократизм духа!.. – «галстук» посмотрел на Безухова. – Вы ведь своему другу столько раз пытались это объяснить, Петр Кириллыч? В ней, в вечности, не имеет значения, чья заслуга или вина в появлении таких миров. Ведь многие принесли горе человечеству. Архи важно не появление, а что получилось, во что вылилось чудо, на чью сторону встало – зла или добра. Обделенные материнством, принимая ребенка в дом, совершают то, ради чего и родились. Видно, таков был замысел – готовить их к подвигу неизмеримо большему, нежели других. Не случайно число бездетных всегда совпадало с количеством «оставленных» детей. А этим… – говоривший махнул в сторону рукой, – внешнее, зримое понимание своего предназначения, недоступно. Никому… ни звездной «тусовке», ни богемным кружкам, салонам, обманутым публичностью, да и всем пленникам эпатажа. Одно слово – «покупатели». «Ущербность» не случайна, как и точка зрения. И поднимает голову только в желании благополучия себе. Неуемном и единственном. А оно именно там – в эгоизме, деньгах и эпатаже. И, конечно, в «статусе». Люди становятся манекенами. Эстетствующими, надменными и, как всегда, несчастными.

Все эти наклоны тел, слова «чей», «что», «замысел» совсем сбили с толку Пьера. Однако утерянная ныне воспитанность не только удерживала гостя на высоте, но еще и спасала, что было, на самом деле, немаловажным в такой компании. Вдруг его разбудил возглас:

– Вы говорите как человек! – Новиков откидывался назад всякий раз, когда был возмущен. – И будто наяву!

– Угадали. Именно как человек. Такое вы можете услышать только во сне, не правда ли? Даже мысли не допускаете поговорить с ним, не встречали. Но Он, мой хозяин, – собеседник указал наверх, – не ошибается! Только не вздумайте считать брошенных детей по головам. Одна пара может вырастить и семерых.

– Да ладно… далось вам… – издатель помрачнел. – Ну, хорошо. Для чего мы, люди, живем, одарены сознанием, душой… чувствуем красоту природы, фауны, в отличие от лошади… скажем, понятно. – Он сделал паузу. – Предположим, понятно. Но скажите, прозорливый вы наш, одаренный к тому же глубиной смысла, – Новиков усмехнулся, – для чего на земле… нет, не лошади и не дельфины, а шакалы или акулы-убийцы с крокодилами? А «злой и страшный серый волк»? Необходимое звено в пищевой цепочке? Санитары леса? Естественный отбор?.. Меня такое оправдание зла не устроит, в свете ваших обвинений.

– Браво, Олег Евгеньевич! Ведь наука может сказать только «как?», пожирая, убивая и наводя ужас, они поддерживают ту «цепочку». Но никогда не ответит «для чего?» и «почему?». Изучает не то! А масса «щиплет» травку под названием лекции, семинары, курсы… и книги-убийцы. Кстати, в той же цепочке.

«Пуловер» вызывающе ухмыльнулся.

– И тем более не даст ответ, откуда в природе искажения красоты. В тех же шакалах, жабах и крокодилах? Или драконах с острова Комодо. Да, да, поясните, для чего эти рептилии вообще выжили, если в жизни есть хоть какой-то иной смысл, кроме расталкивания других? Карабканья на пирамиду? По-вашему смысл даже прекрасен… догадываюсь. Увяжите его с разинутой пастью крокодила? У меня вариантов нет. Дайте обухом по голове!

– Что ж вы, сударь, видите только его пасть? – ко всеобщему изумлению заметил Безухов. – Да все мы с пастью крокодила! Да-с! Серый волк в нас пострашнее, чем в лесу.

– Олег Евгеньевич! Ну-ка, приоткройте! – «шевелюра» гоготнув, наклонилась к лицу сидевшего напротив.

– А вариантов у вас точно нет. Вы – карабкаетесь, – перебил «виновник».

Было видно, что намек издателя его задел.

– Для озабоченных фауной, поясню: изуродовано было всё. Человек принес зло и «драконам». Они не были такими. Их не боялся никто. А гребень и доверчивый взгляд радовали мир. Но были преданы. Нами. Теперь природа мстит. Не заблуждайтесь – нам, а не бедным газелям, попадающим в пасть. Вы, надеюсь, не испытываете удовольствия от «просмотра»? Я имею в виду выпущенных книг. Смело берите вину на себя, Олег Евгеньевич. – И, видя удивленный взгляд, отрезал: – именно на себя, на издателей. И сейчас. Только в отличие от гостя издательство «Россия» еще и предает. Как ответ? Получили? Если дойдет – выпейте литр водки и ощутите состояние, в котором находится человечество. А как протрезвеет, не ваш мозг, а человечества, – голос неожиданно погрубел, – приступайте к искуплению. Нас-то, да и вас уже «выкупили». Как-то нечестно выходит, если забыть, кого утопили по ходу. Обязаны!., искупить!

– Вы о соблазненных женщинах?! – «шевелюра» расхохотался.

– Нет. Я о судьбах. Фауны… и читателей.

– Ну, ну… загораюсь вашими проблемами, – Новиков снова усмехнулся.

– Нашими, нашими, Олег Евгеньевич. И вы не такой, каким выставляете себя здесь.

– Здесь? А что это значит? – уже весело спросил тот.

– Боюсь вас огорчить любезнейший, – мягко вмешался Пьер, – но согласно Писанию, зло появилось до человека. – Он смущенно улыбнулся.

– А вы всмотритесь в нас повнимательнее граф, – «виновник» обвел рукою стол, – ковырните лоск-то, ужаснитесь. Да разве ж могло оно вылупиться без таких?! Без родителей вышло бы просто недоразумение.

– И все-таки… боюсь… а впрочем, я согласен. И с вами сударь, и с вами, – неопределенно пожал плечами Безухов, выказывая нежелание обидеть кого-либо. – Но разве не талантливо написано? «Ночной дозор»-то? И разве одно это не дает права на память о Рембранте?

– Ха-ха-ха-ха! Ай да граф! Ай да сукин… Ни вашим, ни нашим! Простите, простите вы нас, – «дублет» отер слезу. – От лягушек да к Рембранту! Ну, рассмешили! – он вздохнул. – А что? Мне даже нравится ваш ответ, господин в «шляпе». – Искренняя улыбка впервые «повисла» на лице.

– Никто с талантливостью не спорит, – «виновник», сожаление которого оставалось единственным в компании, развел руками. – И память о таланте неудивительна. Удивительно, что ваш «талант», Петр Кириллыч, не догадался об истинной нужде людей. Ну не холст же оно! И не сходство с реальностью. И даже не мастерство! И уж тем более не вырученные деньги! Спутал. Как и однажды Олег Евгеньевич. Как и однажды… я. Как и все когда-то. Грустно…

– Да в чем же тогда?! – издатель начинал злиться.

– А в том, чем поделилась душа художника. В вашем примере – ничем. Не ушел человек от полотна другим, лучшим. Кресла под такими стонут на подиумах почитания, – «галстук» расстроено мотнул головой. – А вот одна бездетная пара, отправив в путь ребенка, одаряет весь мир, отдает без остатка. Себя. Не знакомо? – Он улыбнулся. – Высота такого творения недоступна креслам.

– Дались вам эти кресла, право… – уныло пробормотал издатель. – Так и под нами стонут… еще как. – Он шевельнулся, стул издал жалобный звук. – Кто бы знал, посочувствовал… а иной и отказался бы. Вот вы бы? А?

– Я бы точно, но если по совести, только в преклонном возрасте, – сознался «виновник».

– То-то же!

Казалось, начало примирению было положено.

– Мозги бы в молодость… да через книгу.

– Вроде тем и занимаетесь? – «дублет» с прищуром посмотрел на человека в очках. – Или пока ноль – десять не в вашу пользу?

– Угадали, ноль – десять. Контора, – тот кивнул на издателя, – опережает. – И, указав на гостя, добавил: – Вот, приходится тревожить образцы.

– Послушайте, – не отставал «дублет», – а вы хоть отчего-то вообще получаете удовольствие? Вот они, – и кивнул на собеседников, – пардон, господа, ну не от кабаков же да положения, или, скажем – от женщин? – но тут же, заметив возмущенный взгляд Безухова поправился, – ну, я фигурально выражаюсь, граф, фигурально, уж простите старика – опыт… – и щурясь ухмыльнулся, – а в глубине души-то… та-а-ак. Ведь прав?.. – он подмигнул виновнику: – Насчет удовольствия… не слышу, получаете?

– Разделите мою радость! – Тот улыбался». – Получаю и получал. Сначала – от того, что пишу. Потом от того что пишу. Дальше – от промежутков озарений… ну и от людей… Спросите: а дальше? Ожидаю обратного. Чтобы тот, кто позволил мне делать это… сам начал получать удовольствие. А я стану исполнять уже обязанность! Напомню: у людей нет никаких прав. Есть только обязанности!

– Господа, – Безухов выглядел измученным, – все-таки осмелюсь повторить вопрос: Где же я? Полагаю-с во времени… вашем… господа, вашем настоящем? Но каком?

– Настоящего вообще нет. Ни времени, ни события, граф, – «виновник» поправил очки. – Всё, что видим, уже произошло. Год, минуту или мгновение назад. Пока отражение света от лающей собаки упало вам на сетчатку глаза, или достигло уха – она уже отлаяла. Всегда и уже! Не бойтесь! Поступайте по совести, а не как вам подсказывает зрение, липнущее к даме. Она уже другая, не ваша – вы все равно опоздали!

– Сударь, я не понимаю…

В этот момент стена вдруг колыхнулась, поплыла и обнажила белую скатерть с картиной Рембрандта на ней ползущую вниз со стола. Из «наплыва» показался человечек в униформе официанта с чем-то похожим на салфетку в руках. Он наклонился, начал поправлять полотно, с любопытством разглядывая стражников капитана Франса, но тут заметил компанию наших героев. Лицо вытянулось, тело распрямилось… салфетка выпала из рук. В это время из длинной щели напротив начал сочиться свет. Уже его «стена», набирая силу, заслонила человечка. Блики заиграли на потолке, зелени сукна, но неожиданно потускнели, и… всё вернулось на место.

– Ну вот, смутили кого-то! – недовольно бросил первый. – И зачем вам было это нужно? – Он с любопытством глянул на соседа справа. – Кстати, салфеточка-то упала еще в те времена, когда болтали, будто все дороги ведут в Рим, и лишь кое-кто добавлял: «Но по пути из Парижа в Лондон – не миновать Петербурга!».

– Хотите обыграть изречение героя Марселя Пруста? Пустое. В его романах нет… – «виновник» запнулся, – нету младенца. Хваля их, цитируя или ругая, без разницы – выплеснуть нечего. Впрочем, может я неправильно вас понял и это просто демонстрация? Начитанности?

– Демонстрация.

– Тогда поправлю – не миновать Москвы. Давайте не обижать и «настоящее».

– Так отрицаете же!.. – усмехнулся Новиков.

– Да вы и впрямь «сказочник»! – шевелюра откинулась и весело затрепетала.

– Господа, господа! Вы имеете в виду Наполеона?! Ну, из Парижа… в Лондон?., через Россию? – изумился Пьер, по-своему интерпретируя последнюю мысль. – Так это действительно-с… сейчас… у нас… вот буквально какой-то час назад или меньше… – И вдруг прикрыл рот ладонью: – Вы… вы меня снова путаете, сударь?

– Да что вы, Петр Кириллыч… – «виновник» опустил глаза, – путают другие. – И кивнул на Новикова.

– Позвольте тогда и мне определиться, – возмутился тот и с досадой отряхнул рукав. – Для чего здесь я? Для намеков?

Неожиданно пол, повторяя фантазию стен, начал проваливаться, изгибаться и, меняя цвет и толщину, обернулся удивительной волной, в прозрачной глубине которой вдруг открылся просторный коридор типичного уездного заведения, знакомого каждому, где люди бывают по работе, или работают по рассеянности, но чаще по недоразумению или нужде. В коридоре, у стены, двое мужчин что-то обсуждали. Один, постарше, то и дело протягивал к другому руку ладонью вверх:

– Тургенев перевел на французский Пушкина «Я вас любил…». Флобер сказал: плоско. Да, да, тот самый, что растоптал в современную эпоху требования относительной порядочности в нашем деле. Это, надеюсь тебе, как доценту известно. А дальше – последователи: Золя, Мопассан, их пламенный агитатор – тот же Тургенев. Прочие «творцы» наркотического угара. Жало в дух! Да ты же читал, помнишь, ходил по рукам один роман? Дочь издателя Сапронова приносила…

Второй утвердительно кивнул.

– Но! – первый поднял палец высоко вверх. – Каковы надгробия! Будешь в Париже – посмотри. А теперь ответь, что первично? Для выбора читателя, сегодня, сейчас. Кто пишет? Или о чем пишет? А может, надгробия?

– Вы забыли издателей.

– А значит, надгробия. Сегодня «кто» – не человек внутри, а имя, навязанное «медиа». Фетиш! Идол. А таким в храм хода нет. Вот она, цена статуса! Ныне… иных еще не схоронили, а камень уже шлифуют. Этакий непрофильный актив в тиражировании книг. И не боятся ведь… хозяева-то. Не верят, в расплату… топчут. Масштаб пьянит. И ведь в церкви… ироды бывают. – Раскрытая ладонь мужчины медленно сжалась в кулак, грозя кому-то. – Опять же, тогда ясно, почему молодому литератору, читая их «политуру», кажется, что он безмерно талантлив. Да что наши! Тронет Фолкнера или Стэйнбека – загордится! Не всякий нобелевский лауреат вызывает подобное чувство. А их много, ох, много… ну и понятно, с монументами!

Говоривший, а читатель, несомненно, узнал в нем Крамаренко, вдруг повернулся и, вглядываясь в наших героев, пробормотал:

– А это еще что такое? Зыбь какая-то… нет, постой, да это же Новиков! И еще кто-то… Смотри, смотри, Андрей – один из шлифовщиков! Вот те на!

Второй, помоложе, хотя и глянул в их сторону, ничего не увидел:

– Что с вами? Виктор Викторович?

Пол осыпаясь крошкой выправился, загудел и сомкнулся.

– А вы, смотрю, батенька, взялись не за свое дело, – дублет, вспыхнув бахромой, погас.

– Что же думаете, мне нужен был официант?! – возмутился человек в очках.

– Не сомневаюсь… как ружье на стене.

– Ну, уж нет, баловство это или умысел… валить все видения на меня не нужно. Без обма… – он поперхнулся, – без участия времени я и шага бы не сделал. Такой ведь был уговор? Еще действует?

– Только на время романа!

– Так еще не финал.

– Злоупотребляете, батенька, повтором… вырываете из меня промежутки… уже отработанные куски. Больно, знаете ли, – маска укоризны хлынула на лицо, голова качнулась, шевелюра спала.

– А вам знакомо это чувство? Боль? Ах, да… ведь в «облике»! Что ж, учту… Больно должно быть вот кому, – «виновник» кивнул на издателя. – Неужели мимо? Олег Евгеньевич?

Человек в пуловере, с интересом наблюдавший перепалку, удивленно поднял брови:

– А мне-то с чего?

– Так шлифуете монументы… прикладываете руку… так сказать.

– Не себе же! Кого из бывших издателей вы помните? Их при жизни-то не знали. Для вас и стараемся, – он виртуозно вернул обвинение. – Для вас! И вообще, я книг не пишу! Не на того вешаете.

– А Степан Бандера, был такой нелитературный персонаж – тоже никого не убил и даже не воевал. Просидел всю войну в тюрьме у немцев. Однако, каково надгробие! Согласитесь, многие тираны позавидуют. Наследие работает с эхом, раскатисто, злобно! Вот такую молитву оставил по себе дружище Степан… – он было понурил голову, но тут же спохватился: – А из «бывших», в отличие от вас, помню Ивана Сытина, который верил в русского писателя!

– Исчерпалась вера-то! – с сарказмом заметила «шевелюра».

– Исчерпались Сытины! – парировал «виновник».

– И все-таки монументы делаю для вашего брата, не путайте! – решимость издателя защищаться не угасла.

– Ну, со мной вряд ли получится. Ведь шлифуете пад-лецам да предателям. И не брезгуете.

– За всеми не уследишь, – с досадой реагировал Новиков. – Сами же сказали – отвечаю за всю Россию. Лес рубят – щепки летят!

– То есть: ядом потчевать – что медом привечать? Души? Согласны? Щепки-то они. Так и ответите?

– Кому?

– Когда призовут! – «Виновник» кивнул наверх.

– Ах, вот о чем? Здесь у вас промашка – не верующий.

– У вас промашка, Олег Евгеньевич. И в главном – предназначении таланта! Вашего… издательского таланта.

– Я протестую! – возмущение Новикова было понятным. – Вот, пожалуйста, – он кивнул на Безухова, – не будь наших усилий, миллиарды не узнали бы о графе… да что там, о самом гении!

– Так миллиарды ведь узнали и другое. Именно вашими усилиями, ваших подопечных, они всаживали то самое жало в дух! И с успехом большим, если оглядеться! Это вы сформировали нынешнюю муть читающего мира!

– Но, но! Здесь уже вопрос о свободе самовыражения, а значит – и в ответственности за таковое. Сами пусть думают!

– Значит, убеждения в «нормальности» безумия, в низком предназначении человека, множась тиражами, свисают виной только с автора? Там, – человек в очках снова указал наверх, – надеетесь, поверят в такие оправдания? Серьезно? Даже дворник понимает разницу между небом и киевским майданом… – он развел руками.

– Сударь! Господа! Какие миллиарды-с?! Какая кровь? – Пьера снова охватило чувство беспомощности, сомнение в собственной адекватности и отчаяние, как и тогда, под Сухаревской башней, с появлением незнакомки. – Ради бога, мне нужно в Москву! Всего лишь! Это какой-то сон, наваждение… или, вы уж простите за бестактность… колдовство! – и, видя недоуменные взгляды, воскликнул: – А что? Что?!., я должен думать? Сначала Ростовы, потом эта женщина… лекарство Болконскому! Явь ли? У меня нужда быть в Москве… поймите ж… дело убеждений, жизни… Да-с! Жизни, если будет вам угодно-с! – Путаясь и волнуясь, он снял пенсне и начал тереть стекла… затем выронил платок, снова снял… но тут же всё повторилось. – Ах, боже мой, боже мой!

– И долго будете мучить? – дублет колыхнулся, меняя свет и сдерживая порыв вмешаться. – Ружье-то… и здесь не выстрелило?

– Нигде… – очки «виновника» грустно сползли по носу.

– Смотрите, смотрите… – палец председателя закачался, – между прочим, Олег Евгеньевич – депутат! К тому же состоятельный. Осторожнее с обвинениями.

– Это всё улетит, пропьется и забудется.

Новиков встрепенулся:

– Да понятно. Но дорог остаток – человек.

– Неужели вспомнили?! – лицо «виновника» выглядело обалдевшим. – Ведь остаток именно и пропьется. А он в вас большой, добрый и сильный. С шансами на любовь к «остаткам» других. Тают «остатки-то» читателей, Олег Евгеньевич! Тают на глазах! Одна пена да Гарри Потер.

– Даже так? – «дублет» ухмыльнулся. – Лесть? Хотите кончить «за здравие»? Или глубже?

– Или.

– Да уж… наваждение… – протянул издатель, делясь кивком с гостем и упорно не принимая реальность. – Интересно все-таки, со мной – то же самое? А Петр Кириллыч? Надо бы запомнить, да утром рассказать жене. Впрямь, будто явь! И с логикой всё в порядке. Преинтереснейший, доложу, сон…

– Действительно… что с вами, Олег Евгеньевич? Ведь «порядочность» не последнее для вас слово? – «виновник» поправил очки и с сочувствием посмотрел на собеседника.

Глаза двух человек встретились. Сошлись. В отличие от позиций, веры и убеждений.

Что-то густое и тяжелое повисло над столом. Даже свет от абажура устал бороться с темнотой и жалобно мерцал, прося о милости не в том месте и не у тех людей.

– Так что же будем делать? – «галстук» обвел взглядом стол.

– С кем? С детьми, Еленой? С Рафаэлем? А может, все-таки с ним?.. – шевелюра «сползла» в сторону гостя.

– Да, пожалуй, начнем с него. Ответьте, граф!

– Разве мой ответ важен?

– Ваш особенно.

«Пуловер» кивнул в знак согласия:

– А то сыпят и сыпят обвинениями!

– Такого слова нет, Олег Евгеньевич. Сыплют.

– Так я вам и поверил, – усмехнулся тот.

«Сказочник» не смутился. Ответ был, ожидаем. Теперь он обращался к Пьеру:

– Понимаете, вы оказались вовлечены в поток событий, которые могут привести к трагедии… – сочувствие в голосе только добавило Безухову волнения.

– И которых не было у нас с вами, граф, – добавил первый.

– И мы должны как-то выйти из положения, – подытожил издатель. – Ну, начинайте, вам же есть что сказать, – он упер кулак в щеку, а руку в бок. – Толстого озарение.

Пьер растерянно пожал плечами.

– Петр Кириллыч, ну миленький, согласитесь же, в жизни нужно делать нечто иное, чем зарабатывание денег! Это цель отвлекающая, ложная! Я ведь только на вас и надеюсь! – Человек в галстуке умоляюще смотрел на него. – Ну кого же еще?! Кого должен тронуть был я?! Ведь опасность «зарабатывания» в том, что оно захватывает, начинает нравиться и пожирает! Уже не отпустит! Ни за что! А потом инфицирует других! Сначала – близких. Так и будешь пленником всю жизнь. Вирусоносителем. До самой… смерти.

– Кто ж мешает? Рожайте детей, стройте дом! – Новиков поморщился.

– Это следующая по степени ложь. Она возвращает к первой. А человека в тюрьму свою. Ведь двери ада заперты изнутри и ключи от них есть у каждого. Не того требует наш приход.

– Приход? Чей? – по досаде на лице говорившего Безухов понял, что зря вмешался.

– На землю, Петр Кириллыч. В жизнь. Не для смерти старалась моя мать… – человек в очках от отчаяния поставил локти на стол и упер в кулаки лоб.

– Сударь… – виновато пробормотал Безухов, – я право, согласен с вами… но, простите, я никогда и не зарабатывал их. Возможно кто-то другой, – он обвел взглядом стол, – поддержит вас.

Стол молчал.

– Тогда, господа, позвольте мне напомнить… о портретах… в галерее. – осторожно начал гость. – Роль каждого чудовищна… простите, еще раз. Непременно побывать надобно-с. Непременно-с!

Стол молчал.

– Отлично! – рявкнула вдруг «шевелюра».

– Петр Кириллыч!? – отчаяние «виновника» было полным.

– Какие портреты? В какой галерее? – издатель снова поморщился.

– Да из прошлого… Романа…

– Романа? С кем? С авторами? С властью? – перебил Новиков, перечисляя знакомые.

– Лучше с совестью. Эти предадут, – уныло заметил «виновник».

– Вы не так поняли, господа. Из прошлого Романа Аркадьевича. Он выкупил ту галерею-с, – Безухов достал платок и начал снова протирать пенсне. – Галерея, в которой и каждого… из нас… портрет. Живой. Мы все записаны в книге жалоб. Да-с.

– Я что-то слышал, граф… – «галстук», морща лоб, обозначил усилие, – говорят, он хочет там, – и снова указал наверх, – предъявить галерею для оправдания. Ну, как настроившие церкви да часовни… тоже ведь надеються на поблажку.

– Ох! Ох! Охо-хо! – человек в дублете опять схватился за живот, – был, был свидетелем превеселого случая! Ох! Ох! Один, в очереди на небесах, где сортируют, кого куда… предъяву сделал и даже сверху храм указал. На мои деньги, кричит, построен! А вон еще часовня! Всех растолкал. Мое место проплачено! Ох, – он выдохнул. – Так те посовещались, за воротами-то, да старший, с крыльями, и говорит: проверили, действительно на ваши. Принято решение… вернуть деньги! – рассказчик снова захохотал. – Ох! Ох! Уморили!

– Да чьих жалоб?! – не выдержал Новиков. – Какая галерея?!

– Человеческих… да, да, господа, человеческих жалоб. Стоны адресны, – совершенно не поняв юмора, ответил Безухов. – Лично к вам. Ко мне. Ко всякому-с. Но главная – к себе. Возможно… затем, на землю-то и ступаем… – он с надеждой посмотрел на человека в очках.

В ответном взгляде виделась поддержка.

– Я уж подумал… полководцев! – воодушевился председатель, пытаясь «подправить» ситуацию. – У них масштаб! Один из «ваших» – Гюго как-то тоже припечатал: «Цивилизация, по жалобе человеческого рода, ведет следствие и готовит тяжкое обвинение против… полководцев». Вы, граф, из тех времен? Так прошу со мной быть на короткой ноге! Извольте!

– Вы так про издателей? – Безухов вспомнил сказанное ранее, но тут же стушевался, заметив по лицам новую оплошность.

– Хм… граф… в самую десятку! – восхищенно заметил человек в очках. – Не ожидал. Однако вы как-то сузили круг… осмотритесь, «десяток» вокруг полно! Убивают не только книгами. Поле брани куда шире. – Он был рад повороту, глаза заблестели. – Сами же с того начали. Мне кажется, вы хотели сказать совершенно другое… ну, смелее, Петр Кириллыч! Через такое пройти! Я не буду выстраивать ваши мысли – довольно! Сами!

Безухов, вряд ли понимая сказанное, пожал плечами:

– Что ж… коли позволите, я, господа, кривить не буду. Не буду-с. – Видно было, что он решился. – И полюбопытствую, раз уж здесь происходит такое: где то человечество, которое обвиняет? Если я в будущем? Да-с, в будущем. Где тот торжественный зал правды-с? Где судьи?

– Мы не можем вам показать ни человечество, ни зал, ни судей, – первый с натянутой улыбкой развел руками.

– Но тогда… – Пьер судорожно сглотнул, – тогда преступно затянутое следствие само… превращается в преступление!

– И опять мы куда-то не туда! – Шевелюра склонилась над зеленым сукном, пальцы забарабанили по столу. В тишине прошло несколько секунд. Вдруг его голова откинулась: – А не хотите ли, милейший, стать председателем такого суда? Вот… – он оглядел остальных, ища поддержки, – мы как-то не можем разобраться с назначением на это место. Оно и есть причина преступной затяжки, как выразились вы. Отправим изучить общественное мнение, гамбургеров отведаете! Да возьмем тот же Крым! Самое место для суда-то! А? Компанию мы вам подберем. Возьмем того же Акунина! Да поменяем Севастополь на Акрополь, Ялту на Ниццу, а русских – на татар. И готова новая история юга Европы! – он искренне расхохотался. – А что? Нынче такое в цене!

Безухов, в который раз, смутился:

– Я не понимаю, ваша честь… простите, я верно обращаюсь?.. – и, уловив кивок, продолжил: – я не понимаю-с, как можно использовать такие слова: «компания», «подберем»… в деле столь значимом для нас… простите меня… для людей… за которых мы собираемся что-то решать? Объясните им, за что столько убито в истории, да-с!.. столько погребено… раздавлено ее обломками.

– И за что продолжают убивать… одни пером, другие – тиражами, – вставил «галстук». – Удивительно в точку, Петр Кириллыч! – И вдруг, закрыв лицо руками, пробормотал: – Боже! Он же стал совсем другим. Всего двадцать страниц! Что же я наделал… кого верну?!..

Но бормотание утонуло в голосах:

– У истории нет обломков! Она цельная, как и я – время! – кричал человек в дублете, недовольный поворотом.

– Именно! – поддержал второй.

– Да и затягивания никакого нет! Это ж надо: преступное! Я только фиксирую, что они творят, – первый указывал на Пьера. – И вы! – палец ткнулся в «виновника». – А он, – Новиков поежился, – только проводник!

– Нет, сеятель. Мелиоратор. Орошает миллионы всходов. Куда нам дотянуться? Верно, Петр Кириллыч? – парировал «виновник», обращаясь за ответной поддержкой. Очки снова пытались ползти вниз. Пальцы пытались реагировать.

– Поймите, господа… – гость, казалось, начал сознавать происходящее, – время тоже могло бы течь по другому… в ином направлении. Скажу более, не мы-с выбираем события, оно выбрало не то, что нужно… в начале начал. И лишь потом стало фиксировать. Потому, простите, так же виновно-с.

– Вот и приехали! Текло бы и текло себе, – председатель не скрывал раздражения. – И всего лишь баловство с фильмом… Старый, понимаете ли, кинотеатр! Втянули! А теперь – на эшафот. – Он повернулся к «галстуку». – Экое мерзкое словечко ввернули давече!

– Ага! Сами признаете! А вот я… как оказался здесь я? – издатель неожиданно взбунтовался. – Не-е-ет, вы – время прошлое, не просто соучастник! Это вы подталкиваете нас! Сколько примеров беззаботной жизни?! Отсеиваете, сортируете и… навязываете! Ведь сохранили! Сделали отбор! И вбиваете, вбиваете, вбиваете! – Лицо его покраснело.

Очки «виновника», наконец, попали на место. Он молча, но, довольный, наблюдал раздор.

– Да нет! Вбиваете вы! – шевелюра с гневом заколыхалась, сполохи сбежали по рукавам. – А я… я… даю и другие примеры! – Он задыхался от волнения. – Да, да, уважаемый гость! – И, взяв Пьера за плечо, добавил: – Я готов привести свидетельство! Смотрите же! – Рука вытянулась в сторону затемненного помещения, которое Безухов заметил вначале. Но контуры мебели заслоняло уже изображение трибуны какого-то стадиона.

– Финальный матч по регби тысяча восемьсот шестьдесят седьмого, – пояснил «шевелюра». – Чуть больше десяти лет как издан адрес-календарь русской императрицы… но даже его особая роль сейчас не важна. Она сыграна. Не важен и автор дагерротипа – некий японец. Вспышка «магния» выхватила совсем не то, на что рассчитывал бедняга… порошок не стоило применять – изобретен для другого. А вот обратите внимание на девочку…

Он встал, подошел ближе и указал на подростка с грустными глазами, лет двенадцати, который был похож скорее на мальчика.

– Чудеса, господа! Просто чудеса! А каковы лица! – Безухов всплеснул руками.

– Совершено верно, граф… о них и пойдет речь, – человек в дублете в знак признательности галантно поклонился. – Точнее, о ее лице. Она прожила девяносто лет и успела увидеть тысячи детских теней, на асфальте Хиросимы. Теней уже от их лиц. Именно тогда был сделан выбор: чтобы кому-то жить, надо кого-то убить. В категорию «кого-то», один человек вписал детей. Заметьте, даже умирая, он называл себя именно так… и свое лицо считал тоже человеческим. Как и вы… господа. Разница в том, что с тех пор, он никогда не отбрасывал тени. И скрывая это, появлялся на людях только в пасмурный день.

«Дублет» отступил назад, взялся рукой за подбородок, изучая картину, и произнес:

– Ну, пожалуй, начнем.

Через секунду кадр изменился… но понять в чем – было трудно.

– Давайте возьмем сразу лет сорок, – видя недоумение компании, предложил человек и сделал руками отталкивающее движение: половина мест опустела. – Умерли. Естественный процесс. Теперь поняли? – Он обернулся.

– И что? – Новиков сидел вполоборота, уперев локоть в стол.

– А сейчас сначала и каждая секунда – год, – «дублет» среагировал своеобразно.

Первый кадр вернулся, мигнул и сменился, затем снова, снова и снова. Теперь уже было заметно, как места редели. Вскоре пустота заполнила почти всё. Оставалось несколько человек.

– Восемьдесят восемь, восемьдесят девять… стоп!

Кадр замер. Девочка сидела уже одна. И вдруг сбоку в кадре появился человек в кожаной куртке и фуражке таксиста. Он шел по этому же ряду, осматривая трибуну. Будто искал кого-то. Пройдя мимо девочки, он в нерешительности остановился, повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Странно, что не заметил сразу! – издатель забарабанил пальцами.

– Я за вами, – произнес таксист и подал сидящей руку.

– А я ждала вас. Всю жизнь.

Стена дождя скрыла кадр, но проступающие контуры улицы, автомобиля с желтым гребнем на крыше и подъезда, у которого он стоял, говорили о «продолжении». Машина посигналила. Потом еще. Автомобиль тронулся, но затем остановился. Мужчина в форменной кепке, ежась под ливнем, быстро поднялся по крыльцу и позвонил в дверь.

– Сейчас, сейчас… – дверь приоткрылась. – Боже, зайдите же, – маленькая старушка подтягивала к дверям чемодан.

– Я сигналил…

– Ради бога, простите… я плохо слышу.

– Это с вами? – мужчина кивнул на багаж.

– Да… все, что осталось от жизни… – она выпрямилась.

Мужчина молча взял чемодан и понес.

Мотор заурчал. Салон почти не освещался.

– Хоспис «Святой Елены», – старушка назвала адрес.

Таксист обернулся.

– Да, да, врач сказал, мне немного осталось.

Мужчина продолжал с удивлением смотреть на нее.

– Ах, вы об этом… семья давно разъехалась. Мы потеряли друг друга… Да и нужно ли беспокоить? Кто-то уже и сам не может приехать… – она вздохнула и попыталась улыбнуться.

Машина тронулась.

«Какая странная у вас татуировка… листочек… красные прожилки…» – услышал он позади.

Мужчина потрогал щеку пониже уха: – Листочек… пришлось… а прожилки – это следы от шрама. Так незаметнее.

– Не могли бы мы заехать… – старушка сказала адрес.

– Конечно. Но это будет длиннее.

– Ничего. Деньги мне не очень-то понадобятся, – улыбка удалась не сразу.

Они остановились у какого-то пакгауза. Женщина прильнула к стеклу – капли почти сливались с ее слезами.

– Здесь я бывала на танцах, – тихо сказала она. – Здесь встретила любимого…

Рука мужчины незаметно выключила счетчик.

Потом такси останавливалось трижды – у старого многоэтажного дома, у проезда в какой-то двор, у входа в парк. Всякий раз старушка подолгу смотрела в темноту, не говоря ни слова.

Две женщины, одна – совсем молодая, вышли под навес хосписа. Казалось, они уже ждали. Поддерживая старушку под руки, увели пациентку внутрь. Мужчина проводил их печальным взглядом:

– Мама… как ты там… родная… – прошептал он и тут вспомнил про багаж.

Когда чемодан коснулся пола, женщина сидела уже в кресле-каталке.

– Возьмите… – она протянула деньги.

– Да что вы… разве можно…

– А я ждала вас всю жизнь…

– Я тоже, наверное… и точно понял для чего, – тихо ответил он и быстро зашагал прочь, скрывая слезы.

Картина растаяла, уступив место прежнему.

Несколько минут все молчали.

– А я читал, – прервал тишину «виновник». – Это рассказ одного таксиста из Нью-Йорка. Внук выложил его в «сеть». Еще признался, что ничего важнее в жизни он не сделал. Всё остальное – дом, работа, даже семья – были пятнадцатыми по счету.

– Да, да, – Безухов опять тёр пенсне. – Возможно, господа, он и родился только для этого дня. И жил ради него…

– Да нет же! – громко возразил «виновник». – Это она!., она жила так долго, чтобы повстречаться ему! Спасти! Исполнить предназначенное. Она! Как вы не поймете. Ждала всю жизнь! Он должен был повзрослеть, через что-то пройти, потерять… только тогда мог понять, почувствовать. Родится. – И грустно добавил: – Есть, есть еще время, Олег Евгеньевич. – И вдруг добавил: – Напечатайте «Таксиста», вспомните о русском человеке.

– Через месяц ее не стало, – стоявший до сих пор «дублет» кивнул на место, где был экран. – Удивительная интерпретация, не правда ли, граф? Я показывал к другому.

– И все-таки нет. Ей можно было уйти раньше! Можно, понимаете?! Как и тысячам других – просто умереть! – не унимался мужчина в очках.

– Ну и причем здесь ваше обвинение, – проворчал Новиков, – что я вбиваю? Не будь меня, эти строки остались бы в столе, – он уже сидел прямо, но в тоне что-то изменилось. – Лучше вернемся к начатому, к истории.

– Вот так и уводят с потока на «бойню», – тихо заметил гость. – И князь Андрей это понял… Теперь и вы, сударь, – он кивнул «виновнику». – Кое-кого, кое-когда и неизвестно зачем… – Что до истории… Так она бы могла быть удивительной… У каждого.

Несвоевременная настойчивость, в удивление всем, вернулась к Пьеру. Сидящие переглянулись.

– Но погребение продолжается господа, да-с, продолжается, – вдумчиво, твердо и не торопясь, добавил он. – Продолжается. – Поворот был просто шокирующим. – Поверьте… только суд, немедленный и решительный суд над теми, кто вел человека десятки, сотни, тысячи лет на бойню-с, а не возвеличивание их, не память!.. Только это может остановить поток смертей…

– Судить монументы?! – издатель развел руками. – Опять за своё! Ведь камни, всего лишь!

– Я только к тому показал, чтоб примерами меня не винили! – вставил «дублет», оправдываясь.

– Жидковато, – не сдавался Новиков, пропустив фразу мимо ушей. – Судите тогда корпуса кораблей, которые, не стерпев бури, утопили тысячи людей. Горы, за извержения прошлого. Брюллова, за напоминание. – Он повернулся к «виновнику», – его за роман. Ну, а меня за депутатство, так и быть. Одинаково бессмысленно… Каждый утащил кого-нибудь в воронку… – И тут же вздрогнул от звука, похожего на треск лопнувшей переборки, который перешел в шипение.

Пар, вырываясь из щелей стен и потолка, вместе с гулкими ударами волн, снова раздвигал своды и пол. Они разъезжались, расслаивались, уступая клубам бирюзового тумана. В этих клубах иного смысла знакомых, обыденных событий, словно привидение, уже рисовалась корма с палубной настройкой в пятиэтажный дом. Она медленно разворачивалась, надвигалась и буквально наползала на компанию наших героев, проходя «насквозь». Послышался скрежет петель, жалобный писк тросов, и за переборкой обозначилось машинное отделение. Раздалось уханье команд с мостика. Новиков даже успел протянуть руку к главному дизелю – корпус подрагивал. Кипящее внутри масло уже не обжигало пальцев мужчины, не приносило боль, как обычным людям и всегда, а возбуждало совсем иные чувства, обманывая.

– Да-а-а! – вырвалось у него. – Внука бы сюда!

Неожиданно «наползание» прекратилось, судно, едва начав «демонстрацию» внутренностей, соскользнуло вниз, словно по стапелям… медленно отдаляясь. Посудину можно было принять за танкер, если бы не четыре гигантских крана, взметнувших свои башни над палубой. Их клювы наклонились над правым бортом, из-за чего корабль перекосился, и левая ватерлиния обнажила ржавое днище.

– Что-то наверное утопили… поднимают, – заметил Новиков.

– Да, крупный, видать, утопленник, – буркнула «шевелюра». – Не угомонитесь? – Глаза поймали взгляд «виновника».

– А в этом море другие не тонут, – сарказм того завершился прищуром в сторону гостя, будто Пьер также боролся с желанием подмигнуть ему. – «Другие» – болтаются на поверхности как…

– Это почему? – издатель обернулся. – Что за привилегия «тонуть»?

– Не принимает оно ваших «кормильцев», Олег Евгеньевич. Никак не тонут в читательском море. Рано или поздно – выбрасывает на берег.

– Читательском?

Удивление разделить мог только один из компании – Безухов. А удвоила его искренность.

– Бред! – Новиков махнул рукой. – Ну… пусть не понимаю я… их… – он кивнул за спину, – авторов, но…

– Отнюдь! – «галстук» встрепенулся. – Как раз напротив. Прекрасно изучили. Ведь они в клювах, как и краны, несут деньги! – «Виновник» перевел взгляд на посудину. – И цель – определить, какой жанр больше? Не так ли? Ну, такая банальная, простенькая цель. – А не понимаете вы – читателей. Даже удивляетесь: те-то за что платят? Не заморачиваясь на их реальных нуждах. Людей, между прочим. Да и какие нужды могут быть у них? Пожалуй, такой вопрос спасительно посещает вас, Олег Евгеньевич? Ведь существует только одна нужда – особой кают-компании. Вот это постулат, аксиома и прием. Безальтернативный! Беда.

– Зацепили! – вдруг заорал первый, в бахроме. – Тянут!.. – и тут же наклонился к соседу: – Кого? А?., если не секрет?

– Не секрет, – «галстук» всмотрелся. – «История государства Российского» всплыла! А ведь как заякорили! Снова ваши, Олег Евгеньевич! Карамзина затмить взялись! Всё идет по плану! Не так ли?

– Черт… – Новиков нервно барабанил пальцами по столу, сидел бы тихонько под Парижем… Нет же подался в стан… Но не мой! Не мой!

– Так ведь за всех в ответе, договорились же, Олег Евгеньевич! Так что кормите, подпитываете безнравственность оппозиции. На ваши деньги автор уничижительно, будто сожалея, пишет, что состоялось-таки оно, государство-то! Ведь на страницах не история страны, а история его отношения к выдуманной им России. Выдуманной для оправдания собственных промахов, нелюбви и презрения к ней. Этакие комиксы-лубки. Но затмить Карамзина не вышло. Да и ценят комиксы в других странах и других парламентах, а не в том, где сидите вы, и чуть что восклицаете: В центре нашего внимания – человек!

– ???

– Это программа вашей партии – могу переслать.

– Вы, что… на свободу слова…?! Опять?!

– Не лукавьте! Нет ее, абсолютной-то. Есть допустимая свобода, и только!., допустимая, в том числе и печати. Допустимая нравственной планкой общества, которую и формирует автор с издателем! А иначе педофилию надо разрешить! Что там по плану у вас дальше? Законопроект?

– Господа, господа, мы отклонились, – тряхнула головой «шевелюра».

– Интересно, кем представит автор Багратиона?! – не унимался «виновник».

– Да, как же-с! Сударь! Изумляюсь вам! Как же-с героя-то!? Разве не кощунственно звучит в устах-то ваших?

– Оккупанты мы, Петр Кириллыч, оккупанты по-нынешнему в Грузии, – тот усмехнулся. – Потому и сложность, незадача. Ведь так!.. – голос зазвучал торжественно, – так!., оккупантам не служат! Так, за оккупантов не сражаются! Так, не прославляют их своим именем в веках! Имя!., меняет всё! Неразрешимая задача, у автора «Истории» Петр Кириллыч! Пришлось вызывать мусорщика!

Ох! Ох-охо-хо! – Дублет затрясся на плечах хозяина. – Вот гостю-то голову заморочили! Имя! А как же с проспектом Буша в Тбилиси? Опять ведет в тупик?! Ох-ох-охо-хо! – И пригнулся к столу. Тот закачался.

– Да, что ж это такое господа?! Кто заякорился?! – не выдержал Безухов. – Кто вызывал-с?!

– Человечество, Петр Кириллыч, человечество. Сами же говорили – великий род пишет жалобу на полководцев. А это, – «виновник» кивнул в глубину зала, – всего лишь «вещдоки». Не более.

– Ах, вот в чем дело, сударь… Тогда… тогда есть и еще свидетельства! – протянул гость. – Да-с! Есть! Я говорил… меня прервали… Всё так странно… Карамзин… Но эти портреты и труды… даже идеи… живы. Всенепременно живы. Как и… вы изволили выразиться?., «вещь-доки»? Ведь в портрете главное – глаза, – Пьер указал на свои. – Изнуряющие, испепеляющие и только порой… врачующие.

– Скажите, любезный, раз уж всё знаете, а где глаза романа? – «дублет» заложил руки за голову, выпрямил спину и с любопытством глянул на гостя. – Что есть они посреди сотен страниц? Было бы неплохо узнать… да разделить с ними вину, кое-кому, чего уж там! Мне начинает пассаж нравиться!

– Да, да, вот поясните, где они? Глаза романа? Сколько не напрягался – не видел! – откликнулся Новиков.

– Нельзя найти то, чего нет в ваших страницах, – заметил «галстук».

– О, нет, сударь! Нет-с! Они прячутся за каждой строчкой, – воскликнул Пьер, – ищут, влекут-с, потрясают и… обязательно любят. Да, да, господа, любят-с! Без этого никак.

– Но карауля на каждом шагу, могут и добить! Не так ли, граф? Растоптать и уничтожить? – «галстук» негромко хлопнул ладонью по столу.

– Конечно! Безразличие знакомо не им, но автору. Он насилует строки… бывает и такое. Да-с, бывает. Однако, поверьте, те всегда упираются, господи, это так видно… Глаза непременно коснутся вас, тронут-с…

– Да что ищут-то? Как определить? А если прячутся? – не унимался издатель. – Поймите, мне профессионально важно!

– Они очень хорошо видны, – прошептал Безухов, – потому что сами вглядываются в читателя… и это важнее. Перед глазами не книга, а человек! Нагой человек, господа. Да-с, нагой. Не книга, а полководец, – добавил он. – Именно полководец. Ведь тоже зовет на бой, собирает и трубит-с… Поскольку смел, прозорлив, отчаян. И тоже подсуден – ведь томиться под страшным обвинением! Не ведая сроков!

– Позвольте, позвольте, это ж те самые баррикады… с кровью, – вмешалась «шевелюра».

– Баррикады. Но не с кровью, а с любовью-с! Не гнать, давить и убивать, а прощать, любить и обнимать. Просто та баррикада – выше. Неизмеримо выше! Да-с! Виднее всем.

Пенсне снова оказалось в руках. Платок принялся за дело.

– Вот мы… смотрим друг на друга, и не понимаем о чем спорим. Оттого и беда за столом-с. А вовсе не в цвете панталон, простите великодушно за сравнение с военными. Или в оправданиях Наполеона – их не было даже в мемуарах. И кто-то прольет кровь… в истории, а кто-то… поделится добром. Извольте принять такие доводы-с! И от погон-то не зависит. – Мужчина дыхнул на пенсне. – Мой лучший друг это понял на смертном ложе, а я сейчас… – Он опустил голову. – Уж не знаю… кем буду-с, если и теперь…

– Тоже судить, что ли?! Страницы-то? – воскликнул Новиков.

– Безусловно. Каждого полководца, господа, каждую строчку. Непременно-с!

– Но бумага! Книги! Где разумность? – раздражение не скрывалось.

– Те же монументы… А разумность только мешает, – пришел на помощь человек в очках, – она требует благополучия, а не благонамеренности. Второго требует душа. А спутник первого – жертвоприношение. Ради идолов! Ну и семьи, статуса, любовниц… Да много чего выдумано для оправдания!

– О! Я понимаю вас, понимаю сударь! – Пьер восхищенно смотрел на человека в галстуке. – Вы и впрямь сказочник! Да-с! Удивительный, чудный сказочник. И пусть… никто не отнимет у человека права на жертву, но и не дает права на жертву людьми… другими людьми-с. И как только эти «другие» отпадут – ни один из первых свою жертву не совершит! Жертвоприношение прекратиться! Прекратиться… господа! Как просто! – Он с надеждой оглядел лица. – И я… мы… наверное можем что-то сделать для этого. Даже обязаны-с! Вот, сейчас, здесь, в комнате.

– А что? Зеленое сукно уже есть. Нужен судья! Я же говорил! – С сарказмом заметил человек в дублете, вставая.

– Увы. Все изменилось уже в двадцать восьмом, – уныло заметил Новиков. – «Куклу с миллионами» режиссера Комарова, «Черный конверт» и «Великосветское пари», Стенбергов, заменил плакат «Механизируем Донбасс!» Так решил тот судья. И плевал он на время прошлое… А потом, кумир немого кино, – заметьте, – он наклонился к человеку слева, – не мой – читателей!.. – Гарри Пиль, да, да – «Черный конверт»… поклонником которого был Валентин Катаев, а упоминал Маяковский – подался в эсэсовцы. Так что глаза ваши «прошлые» меня разочаровали, как и «вещдоки». И никакой водки не понадобилось! Вот вам мой ответ! Обухом! Как желали! Давайте-ка лучше ко дну… тьфу, по домам господа.

– Так семьдесят два негатива его пленок погибли при бомбежке! – возмутился Дублет. – Значит, плевал-то, не он! Настигло! Да и черный конверт всё ходит по рукам. Ищет.

– Метка. – уныло протянул человек в очках.

– Пожалуй. Впрочем, согласен – пора кончать.

Но произошло иное. Виновник всего, что случилось сегодня здесь, повернулся к Безухову и, разделяя «усталость» абажура, произнес: – Простите нас, Петр Кириллыч. Вы всего лишь были невнимательны… Дважды, дважды нужно щелкнуть струной. А разочарован здесь другой, – и посмотрел на Новикова. – Ведь «механизируем Донбасс», как это по-вашему, по-издательски!

– Изумленный гость, спохватившись, тут же начал шарить по карманам. Дрожащие руки поднесли вытянутую пружинку к самому пенсне, и растерянно, с улыбкой, будто извиняясь, он исправил трагическую ошибку автора.

Человек в очках лишь успел произнести: – А на самом-то деле, милый Олег Евгеньевич, вы совершенно по-другому поводу здесь, – рука мужчины успела накрыть ладонь собеседника. – Уравняйте цены в столовой ленинской библиотеки с вашими, в депутатской. Больно смотреть, как люди приносит еду в пакетах и кульках, ведь на Никольской, у Кремля, стоимость бизнес-ланча в ресторане ниже, чем обед в главном книжном храме страны. Отмените чей-то пожизненный госзаказ. Очень прошу. Явите силу. «Отмен» вам ох как зачтется.

– Э-э-э-э-э!!! – Уходящий крик адресата утонул в бездне расколотого свода, куда полетели и стол, и зеленое сукно, и фиолетовый галстук, и камзол.

Шевелюра улеглась, человек наклонился, отряхиваясь от пыли, и зло бросил:

– Ты поглянь… ну как вместить троицу, куда подвесить? – Он выпрямился, глядя вслед улетевшим: – Прямо «Крестный ход» Репина – все кого-то бьют. Отец – сына инвалида, жандарм кого-то еще… Этот, очкастый – правого, тот – обоих, в Украине, как принято – евреев и друг друга… про поляков уж позабыли. А у нас, как обычно – власть. Ох, мать-Россия, мать Россия!

И покачал головой.

– Ну, а парочка-то усмешила! То же мне, ополченец-сказочник!.. вместе с цилиндром сподобились искать правды на Тавриде… Так и свои кулаки зачешутся… – человек внимательно посмотрел на них. – А может, столетняя годовщина? Четырнадцатый год все-таки… 17 марта… рановато вроде – тогда ближе к лету случилось. Да и не похоже, по Крыму-то. Ох, Лермонтов, Лермонтов! Оставил бы ты Россею в покое! Понедельник ведь… а уже самый известный выходной в истории. Хотя всегда был невезучим. Опять же мартовский. Не стучит! – человек на секунду задумался, – однако, как смотреть… для кого и верно! – Он озорно хлопнул в ладоши и потер от возбуждения руки. – А как отмечают, шельмецы! Не иначе, взаправду народное гулянье… лет двести, не видывал. Эхо-то, вона, от Стамбула до округа Колумбия долетело… и скольких посшибало на пути! Вынесло из кресел… Всё горчицей загадили! А ведь уже моё! Моё! Прошлое не причешешь!

И довольно поправил копну волос.

– Впечатано! Хм, а третий-то, по-моему, проняло… – он вгляделся в стену и пробормотал: – Однако, времена… Как буду принимать в «себя»? Что оставлю? – И почесал затылок. – Пожалуй, депутатство.

* * *

«Что было в этих страницах, – подумал г-н N, – несовершенство или неудовлетворение им?» И сразу понял: «Скорее, удовлетворение несовершенством. Что ж, торопливость тоже ищет оправдания, как и человек – любому поступку. Ведь уверенность, будто лучшая подушка – чистая совесть – заблуждение и обман».

Дагерротип

Елена буквально вылетела на платформу и тут же остановилась – перрон был пуст. На путях слева и справа стояли два обычных поезда, но двери были закрыты, вагоны не освещены, проводники отсутствовали. Даже тишина казалась необычной – будто сгустившись над самой землей, она глушила стук каблуков по-своему – те вязли в плотной и тягучей темноте. Однако и полной назвать тишину было нельзя – какие-то звуки, похожие на свистки или скрип, перемежаясь с отголосками хора, похожего на церковный, то и дело прорывались на перрон.

Женщина оглянулась: слабо освещенный контур прозрачного полукруга здания, откуда вытолкнула ее судьба, все еще напоминал вокзал. Но турникетов уже не было. В пустоте зала, словно прощаясь, вспыхивал огонек умирающей лампы. В такт ей, поворачиваясь на штыре, поскрипывала адресная табличка, что висит на каждом доме. Ее жалобный стон и приняла за свист женщина. Знакомая, но уже пугающая надпись, из семи букв, при повороте исчезала и появлялась снова. Картина была жуткой. Елена, собрав мужество, отвернулась и, поколебавшись, пошла к правому составу. Медленно пройдя последний вагон, затем еще немного, невольная пленница в нерешительности остановилась у дверей, пытаясь увидеть хоть что-то через стекло. Вдруг состав «чахнул», дернулся. Она отпрянула и в изумлении замерла: вагоны вспыхнули разноцветными огнями, а над дверями побежала красная строка слов, из которых женщина успела выделить одно: «Колизей».

Створки с шипением разбежались, и откуда-то сверху о землю ударил голос: «Добро… пожаловать… в Колизей»!

Она выдохнула, оглянулась и сделала шаг вперед. Шипение и щелчок за спиной означали: мир остался позади.

Вагон качнуло. Двери, стены и проемы тамбура вдруг начали изгибаться от нарастающего гула, который, охватывая и унося женщину в неведомое, старался показать силу и мощь своего хозяина, на встречу с которым осмелился человек. Унося одну, без этих стен, без окон, без такого знакомого и привычного той жизни тлена и праха, бывших когда-то великим началом человеческого дерзновения; оставляя всё позади, отрывая материю от вагона и места, где стояла наша героиня… меняя предназначение строк. Стены, сопротивляясь, отчаянно застонали. От скрежета Лена зажала уши… всё затряслось. Через секунду за ней что-то лопнуло, оторвалось и завыло… начался кошмар: ручка двери напротив выскочила и, упав на пол, продолжала безумный танец вместе с гайками, битым стеклом и частями створок…

Женщина закрыла рот ладонями и попыталась вжаться в створки за спиной, но повалилась на что-то сыпучее. «Откуда здесь песок?» – мелькнула мысль. Пока она поднималась, стены и перегородки, продолжая дрожать, стали трескаться… в сочленениях зазияли провалы, холод и ветер ворвались внутрь. Наконец, отрываясь друг от друга, они рухнули навзничь, и будто охваченные ужасом понеслись прочь от страшного места, переворачиваясь и корёжа друг друга по пути. Вперемежку с песком, волчками и колючками. Лена зажмурилась.

Неожиданно всё стихло. Метелица, преодолев страх, открыла глаза.

Вокруг до самого горизонта простиралась пустыня. С теми же барханами, которые, чуть возвышаясь, затейливо изгибали знакомую еще одному герою полоску – раздела неба и земли, сретения света и темноты, благополучия и безумства его демонстрации. Елена бессильно опустила руки и посмотрела вниз. Она была не одна: отшельник-скорпион гордо, словно подарок, нес перед собой клещи, двигаясь мимо нее. Хвост вызывающе стоял кончиком вверх. Обитатель пустыни остановился, чуть повернулся к незнакомке, будто оценивая, по зубам ли ему она и, заключив, что Елена внимания недостойна, проследовал дальше. Мысль о существе, которому безразличен человек, мир, пустыня, да и всё случившееся, успокоила. Хотя бы в ком-то время шло обыденно. Меж тем отшельник наткнулся на что-то торчащее из песка и неуклюже зацепил предмет клешней. Тот поддался. Высвободив добычу из плена, он потащил ее обратно, по уже знакомому пути. Лена пригляделась: скорпион тянул какую-то пластинку. Охотнику было тяжело, но он старался изо всех сил. Вдруг женщина замерла – она узнала в пластинке знакомый дагерротип. «Значит, Андрей был здесь! Значит, жив! Значит…» – сердце заколотилось.

Скорпион остановился в метре, повернулся несколько раз, приподнялся, оцарапав хвостом песок и, оставив добычу, гордо понес клещи дальше. Елена еще раз огляделась. Всё оставалось по-прежнему. Только палящее солнце, жажда и духота всё сильнее и сильнее заявляли права на человека. Она медленно наклонилась и подняла пластинку. Да, это был отцовский дагерротип. Пыльная патина не давала проступить фигурам. Но почему здесь? Какую роль суждено сыграть кусочку прошлого? И Андрей… Женщина дунула на пластинку и два раза провела по ней ладонью…

Порыв ветра растрепал волосы. Бугорки песка шевельнулись, меняя цвет, и через секунду превратились в морскую рябь, которая словно нехотя, начала разбегаться от Лены в стороны, не желая упускать призрачную победу над зноем, какой все дни свои гордиться человек. Свет померк, и что-то грозное и давящее опустилось сверху.

Огромный зал со сферическим куполом был залит голубоватым светом, похожим на тот, что дают бактерицидные лампы.

В десяти шагах перед ней изгибался полукруг матовой створки – длинной, метров в десять, как у душевой кабины. Внутри, также полукругом, в прозрачных нишах, просматривались похожие на ванны емкости, напоминая не то гигантскую обойму, не то круг для выдачи багажа в аэропорту.

Елена сделала шаг вперед и почувствовала странный запах хлорки, тот самый, из детства. Она достала платок, прикрыла нос… и услышала:

– А вы не ошиблись. Здесь самая необычная санобработка.

– Дезинфекция? – машинально вырвалось у нее. Женщина настолько была ошеломлена, что, не видя собеседника, вступила в разговор.

– Экие слова-то знаете! Санация, уважаемая, как в любом оперблоке. Только аэрозольная, – зачем-то уточнил голос.

Сбоку появился низенького роста незнакомец в белом халате. Приближаясь, он стягивал медицинские перчатки.

– Где?! – переспросила женщина.

– В операционной. Бактерицидная обработка, не слыхали?

– Кого… кого вы оперируете здесь?

– Человеченку надо раскладывать аккуратно, с достоинством. И не заразиться, опять же, – тот развел руками. – Инфекция нам ни к чему! – И не по-доброму усмехнулся.

Лена напряглась.

– А как иначе? – продолжал незнакомец и сделал рукой полукруг, указывая ей за спину.

Только тут наша героиня обратила внимание на пространство позади – повсюду высились кучи, наполовину укрытые пленкой.

– Видите, сколько приходится перелопачивать. Раскладываю, раскладываю человечинку-то.

– Да что же это такое?! – всё еще прижимая платок, выдавила женщина и поперхнулась. Лену чуть не вырвало: только сейчас она поняла – кучи и штабеля были грудами конечностей и частей тел. Людских тел.

– Людишки. Аль не узнали? Правда, не совсем в том виде… ну так и не на Бульваре Гагарина, с тросточкой и котелком. Да вы не пугайтесь, не пугайтесь, – мужчина стоял уже рядом, – они почти полупластик, на стадии превращения… так сказать. По-вашему – трансформеры. Навыдумывали словечек!

Лена отшатнулась.

Незнакомец снова усмехнулся:

– А вы, значит, тоже… того?

– Что? Того?

– Тронулись. Кажется, так у вас говорят? Нормальный разве пустится в такие тяжкие?

– Может, кто-то из нас и тронулся, а вот с вежливостью проблемы у вас! – Елена постепенно приходила в себя. – Доктор нашелся! – И чуть слышно процедила: – Идиот!

– А вы бровки-то не супьте, – спокойно парировал тот, – у каждого свой отсчет. И у всякого – Гамбургский! Мне-то с вами предстоящее не делить. А оно посуровей детских представлений некоторых.

Женщина вздрогнула.

– Да, да, все еще детских! Ну, и этого всего, – «доктор» кивнул на останки, – уж поверьте. Работка-то моя лишь продолжение… распад начинается там, – мужчина указал за спину. – И с вами! Сами, сами приступаете… А мне закончить надобно, да не перепутать… А дальше уж экспресс-доставка.

– Чего не перепутать?!

– Да вот поди ж ты, человека надо раскладывать аккуратно, – он в третий раз повторил страшные слова и, поймав удивленный взгляд, поморщился, правда, уже беззлобно. Видно искренний интерес гостьи, пусть и напористый, импонировал. – А вам, благодарствую, – вспомнив кем-то оброненное слово, добавил незнакомец, – за визит-то. Живьем. Да еще и с приличествующим поведением… Давненько, давненько не захаживали-с. Этих-то… доставка по смерти, – и посмотрел в сторону матовой створки. – Да вот, полюбуйтесь, – человечек подошел к странному полукругу, – последний приход, так сказать, – он с усилием откатил створку.

Под неоновым светом, в прозрачных ваннах, словно призраки лежали тела.

– Учитель, – палец ткнулся в первую ванну.

– Женщина! – вырвалось у Лены.

– Различий нет, – спокойно ответил «доктор». – А вот продавец. – Он сделал шаг вперед. – Этот – талантливый конструктор. – Незнакомец холодно хихикнул – Выходит, даже коллега! Весьма был знаменит, в отличие от вашего покорного слуги. – И по-клоунски приложил руку к груди. – Но полнёхонек нужного мне.

Метелица изо всех сил сжала кулаки.

– Просто фермер… – продолжал тот. – Со своими причудами, – человечек был у следующей ванны. – О! Достойный экземпляр! Академик! Одни хлопали, другие равнялись. А внутри-то… ой-ой-ой! Любовницу истязал, домочадцы стонали. А сгноил, сгноил-то скольких! И коллег, и начинающих. – Он повернулся к ней. – Да, да, не удивляйтесь. В доцентах-то, пребывали? Вижу, вижу… Ну, эти трое – радикалы. Всё больше нынче. Так, примитив… отработаны еще там. Ваши соперники, между прочим… на попадание сюда. Но кое-что все равно извлекаю.

Мужчина потянул створку обратно.

– А последний?! Кто он?! – скорее машинально, больше в нарастающем выплеске эмоций, чем рассудочно, воскликнула гостья.

– Да так, несущественный элемент, – человечек чуть придержал пластик и, пожимая плечами, смерил ванну равнодушным взглядом, – вашей-то особы… внимание. Ведь никогда не обращали…

– Да кто же?!

– Обычный прохожий.

– Прохожий?

– Ну да. Тех, кого видите по пути на работу. Во множестве, – незнакомец повернулся к ней. – А почему вас это удивляет? Маньяку Чикатило до ареста уступали дорогу тысячи встречных. Среди которых было полным-полно моих клиентов.

– Как вы их определяете? Клиентов?! – Елена всё больше удивлялась способности вести разговор.

– Ну, возьмем хотя бы вас…

– Меня?! – возмущение гостьи было столь велико, что начинало забавлять собеседника.

– Не расстраивайтесь, нечему, – человечек хитро улыбнулся. – Дело в том, что «мои» способны к бесчеловечности в обычных условиях… как бы поточнее… скажем, будничный процесс. А вы… вам нужен толчок. Даже не так… – он поморщился, подбирая нужное слово, – этакий вывих, сверхпереживание, нравственный надрыв, что ли. Вот, к примеру, уж простите, будут медленно убивать вашу дочь, медленно, повторяю, и на глазах… да чтоб она видела ваши… глазки-то. А? Каково?!

– Да вы не просто ублюдок! Вы какое-то испражнение мира! Гниль! Мразь! – Елену затрясло.

– Ну, вот и полезло, – ухмыльнулся тот, – а ведь всего лишь попросил представить! На что же вы способны в реалиях? Молчите?.. – видя раскрасневшееся лицо женщины, проворчал он. – Так скажу – на всё. На всё, что моему Чикатило и не снилось. И в головку-то прийти не могло!

Гостья стояла, закрыв глаза. Ничего другого делать она не могла.

– А вот Януковича[16] в этой компании нет.

Елена опять вздрогнула. Ошеломление поворотом было полным.

– И толчок был, и потрясение, а в народ стрелять не стал.

– Так не в народ же! В бандитов!.. – вскрикнула она.

– Вот этим и отличаетесь, – тот опять недобро усмехнулся. – Вы – делите, а он не смог. Значит, вы на стороне его противников – те не колебались! Э-э-х. В народ любезная… такое – всегда в народ! Или обманутых вон?! Из категории людишек-то? Хе-хе! Получается, он с другого теста. Не попал дружок к нам… – незнакомец с сожалением покачал головой. – А ждали! Еще как. Сомнений-то не было. Так удачно складывалось…

Человечек вдруг посерьезнел:

– Говорят, сам Платон Платоныч уговаривал! Сорвалось, – он причмокнул с досадой губами.

– Платон Платоныч?! Палач?!

– Ну, да. Удивительный мастер, доложу вам. Между прочим, автор идейки про глаза-то. Проверочным тестом называл. Срабатывало с каждым! К тому же, доверенное лицо! – Собеседник многозначительно поднял палец, но тут же с огорчением добавил: – Разжаловали. За «упущенную выгоду». Оборотик-то, тоже у вас переняли! Ловкачи вы оценивать! Куда-то встарь отправили. Или вглубь… а может, в ширь? А? Широка душа-то русская! Где ни капни – мерзость с милосердием в обнимку. На том и партии делал – все шары в одну лузу влетали! А ведь был способен время прошлое подменить. Скольким мозги-то вправил! И вообще… главный консультант, аналитик, знаток закоулков ваших. Страхов и тупиков. Одна слабость – горчица. Не поверите, больше ни-ка-ких! Н-да… – И вдруг с удивлением посмотрел на гостью: – Да вы, однако, знакомы?

– Довелось… – пробормотала женщина, приходя в себя, – другого пути не было.

– Хм… уже радует. Значит, по безысходности проходим?

Ладони громко схлопнулись.

– Так вот-с… живьем-то, говорю… редко. А раскладывать… повторюсь, аккуратно надобно – требования ГОСТА! Так, кажется, по-вашему?

Человек загоготал.

Елена с какой-то беспомощностью бросала взгляд то на страшные кучи, то на белый халат. Не в состоянии что-либо изменить или пресечь. Наша героиня, образ заботливо признанный читателем и страницами, был чужд этой пляске потрясений. Она, пляска, отставала от событий, шагов и обстоятельств. И страшно представить последствия, будь это не так. Будь она знакома с деталями предстоящего. Что ждало бы уже не жену и дочь, а объект безжалостного эксперимента. Потому и гоним мы с вами эти события, рвем в клочья препятствия, сознавая, как живы и первые, и вторые… и караулят, и ждут нашей оплошности.

«Но ведь сама согласилась, сама решила», – мысль спасала женщину, как и цель, ради которой шла сюда, хотя была лишь подспорьем, а не тем, что удерживало, не давая сойти с ума.

А что бы удержало вас? Дорогой друг? От безумной решимости нашей героини? Не утруждайтесь – ничего. Мы делаем подобное каждый день, каждую минуту со своими близкими, знакомыми, с собой.

– Тело – отдельно… – обухом ударил голос из-за спины, – его расчленить легче всего… ну, это понятно, азы, так сказать.

Мужчина взял чью-то руку из груды рядом, осмотрел и заключил:

– Вот, к примеру, эта никогда не пожимала искренне. Мышцы неразвиты, сосуды не просматриваются. Холодная… в жизни была такой же. Но в комбинации сгодиться. – И бросил ее обратно в кучу. Раздался шлепок.

– А эта – подписывала сфабрикованные обвинения… и не дрожала. Платон Платоныч сам видел – рядышком стоял. Он всегда за плечом – чтоб ошибочки не вышло. Какова ответственность! Н-да, о чем бишь я? Ага! Почерк твердый, спокойный… – словно хиромант рассуждал он. – Не мучился бедняга. Обратите внимание: рядом похожая, – он взял другую руку, – выводила приговоры по ним. Между прочим, как правило, женская. Ну, как не соединить-то?! – Человечек повернулся к гостье – в глазах той застыл искренний, но безучастный вопрос. – Только представьте, каким успехом обернется! Судья уверенный, что обвинитель прав! Потому как двое в одном. У вас модно нынче – два-то в одном! Получится… самоуверенный? Так? Нет, скорее, сообвинитель! Всё приличнее звучит. А какого пола? Ну-ка, скажите?

Что-то сковало, стиснуло, сжало Лену изнутри, сопротивлялось происходящему, не желало слушать. Но выключить сознание не могло. Или не хотело. И в этом последнем, о чём женщине не хотелось думать, проступало требование платы. За всё. За жизнь. За прошлое. За выбор. «Крепись!..» – мелькнуло в голове. «Ты сама пришла сюда!» – сжав зубы, повторила она и будто сквозь сон услышала:

– А вот еще.

Мужчина подошел к другой, аккуратно нисходящей поленнице из конечностей, наклонился, высматривая что-то, и поднял одну:

– Здесь обожжена ладонь. Нет, вы посмотрите, только гляньте, – и кивнул головой, приглашая гостью подойти, – до кости обожжена. Брал всё и в непристойных количествах. Случая не упускал! Так и не пойман.

– Почему вы уверены?! – вырвалось у замершей на прежнем месте. Не понимая, зачем всё еще зажимает нос, что представлялось уже такой мелочью, Лена смотрела исподлобья и угрюмо.

– Не натружена. Не обросла. Между прочим, прикрывался семьей.

– Как это?!

– Ну, мол, всё для нее, родимой. К примеру, чтобы у детей было самое счастливое детство. Фраза тоже нынче модна. О-чен-на!

– А что же другого-то желать детям?! Этого, что ли? – она кивнула на кучи.

– Не поверите, именно этого и желают! Начинают-то с одного, – рассуждал как ни в чем не бывало незнакомец, – чужое… берут потом. Но постоянно – для семьи! Одинаковость – на лицо! И какова изысканность оправдания. Тем же инфицируют близких. Другим просто не повезло, – он скривил в гримасе лицо. – Тоже брали бы. То-о-о-же! А вот особняком третьи… третьи… – Человек провел взглядом по остальным кучам и бросил руку обратно. Снова раздался шлепок.

– Да прекратите же! – не выдержала Лена. – Бросать! Какая гадость! И что третьи?! Что?!

– Да есть чудаки. Отказываются, даже когда само в руки лезет. Юбки, деньги, удовольствия. Может оттого, что придумали этакую землеройную машину – исповедь называется. Трепанируют себя добровольно, без нас… – незнакомец ухмыльнулся. – Тут, кстати, память и нужна… Хотя в преклонных-то отшибает, сами понимаете… такое вот недоразумение… коли раньше не взялся, как считают ваши духовники.

– Прекратите! Не смейте!

– Вот заладили, и то и это не тронь. Можно и прекратить, у меня перерыв, кстати. Ради вас тут…

– Вы не ответили, где?., эти третьи? Их вы тоже?.. – Елена кивнула не кучи и попыталась вдохнуть полной грудью, чего добивалось уже минут десять ее волнение. Со стороны казалось, ярость задыхалась.

– Третьи? Ко мне?! Да что ты, милая. Сюда такие не попадают… здесь не тронный зал, а препараторная! Для сортировки, так сказать.

– Какой, черт возьми, еще сортировки?!

– Вот те на! Я ей битый час… Экая неосведомленность! Вы ж куда собрались? В зал дегустации массандровских вин или во дворец грез? «Мускат», «Кокур» да «Черный доктор»? Последний – перед вами! – Он галантно раскланялся. – Любить и жаловать извольте.

– Не туда и не туда! И бросьте кривляться!

– А как же свиту лепить?! А манекены? Народец-то надобно подправлять. Не ровён час звать и брать перестанут! А жены станут просто матерями! Из чего же прикажете? Порой такой заказ поступит, такого чудища лепить потребуют, хоть стой, хоть падай… Вот, помню, в марте восемьдесят пятого лепил…

– Вы их что же, собираете? Они ведь мертвы! – в глазах женщины снова было отчаяние. – Разве такое возможно!

– Да вы, однако, и умереть боитесь! – удивленный возглас незнакомца ошарашил.

– А вы как думали! – в свою очередь воскликнула Елена. – Сами-то не боитесь, что ли?! – Она перешла в наступление.

– Хм… – человек смутился. – Да как сказать… «Трепет от страха смерти есть признак нераскаянных согрешений». Кажется, так говорят у вас в домах с крестами?

– Ой, ради бога, только не надо… – гостья поморщилась.

– Как скажете.

Незнакомец окинул взглядом зал и, пройдя чуть вперед, остановился у одной из куч:

– А вот, большие оригиналы, – и покачал головой, – ноги, руки развиты, брюшная полость подтянута. – Культура тела! «В здоровом теле – здоровый дух!» – опять же незабвенный Платон Платоныч! И ведь столько веков верят! Во задурачили народ! Подружка то твоя зна-а-ет! – он подмигнул гостье. – А здесь, нет, левее, – бросил мужчина, заметив, что та смотрит не туда, – чемпионы по разным избиениям людей. Вишь, костяшки на пальцах набиты и на ногах ссадины. Раньше такие всё из «органов» поступали, а теперь обычное развлечение… много зевак собирают, говорят, таких же несчастных, еле поспеваю. «Безумный экскурсовод», как его про себя окрестила Лена, вдруг выпрямился, посмотрел на нее и гордо произнес: – Я когда их наклонности да слабости препарирую, сам выпадаю!

– Что препарируете?! – брови женщины поднялись, в голосе слышалось негодование.

– Сейчас, сейчас, минуточку терпения. А вот… любители другого спорта, или рекордов… не пойму. У них с физикой тоже все в порядке, проблемы с тщеславием. Кто патриотизмом заражен, кто наградой бредит. А кому и наплевать, но говорит о первом и обещает второе – так вот, собирают под знамена-то. Орденишко на грудь! Каково? Всякому приятно. А эти, – человечек кивнул в сторону, – всё борьбой увлечены. С любой властью, без разницы какой – тоже фишка. И тоже Платон Платоныч! Оцените вклад! Правда, без денег, как первые – не купятся. Так то ж и надобно… опять же! Интересное явление наблюдаю… эгоизм подгоняет тщеславие или наоборот? Что первично, так сказать? Ваше мнение?

– Да какая разница?! Моего мнения по такому бреду быть не может!

– Э… не скажите. Многие в депутаты подались. Там тщеславие.

– А может, долг?! Дать что-то людям! – вызывающе бросила Лена.

– Тогда уж «в долг». И точно – людям. Оно вернее. Да говорите поконкретнее – как они: дети, сироты, пенсионеры, – человечек усмехнулся. – Или соотечественники за рубежом, здоровье нации! Это залитое водкой-то! И брошенные первые! Отмазок много, я вас умоляю! – Он опять захихикал. – А вот если за деньгами… там – эгоизм. Ну, а совсем рядышком – жестокость, дальше – беспощадность, само собой… или площадность? Путать начал.

Станется с вами. Схватка-то всегда за них, за денежки. Только! Мать продадут. И не возражайте! – увидев, как вдохнула женщина для ответа, отрезал «доктор». – Стоит лишь медленно да на глазах, помните? Вопрос обстоятельств! Тонкости, важны тонкости. Можно, конечно, и с другой стороны найти доказательства. К примеру, не то сошьешь… монстрика получишь… Вот вы ж – не шьете, строчите! Оттого уроды и выходят. Да сами слышали: если мужчина о чем-то говорит с женщиной – он всегда говорит о постели!

– Причем здесь это?! Что вы несете!

– Да принцип, принцип один! На подносе вам доставляю. Правда, только вам. Тем, что в ваннах – Платон Платоныч. И тоже со всем уважением! В любом призыве ищите деньги! Народец-то умнее стал… а женщины, женщины приложатся! Прелестница вы моя.

– Не «ваша» я!

– Посложнее с теми, кто в бреду полагает, что приносит пользу, – не обращая внимания пробормотал тот. – И вообще, дурдом там, у вас, а не здесь…

– Нашли и таких?! Я о «пользе».

– Да куда ж им! Все, все родные у меня. Прелюбопытнейшее нутро, доложу вам! Прелюбопытнейшее! Клубок противоречий. Да увидите, не спешите.

– Я ничего не хочу больше смотреть!

– Да тут уж не спрашивают!

Незнакомец от удовольствия перспективы продолжения даже потер руки. Видно было, что Лену он принимал за большую редкость, и «поделиться» значило не просто поговорить и показать – реакция женщины отчего-то была особо важным для него моментом. Гостья, смутно догадываясь об этом, ограничивалась репликами.

– Но, повторю, с телом – проще.

– А с чем сложнее? Со слабостями? – глядя прямо на него, спросила женщина, решив пройти назначенное до конца. А в том, что это было именно так, сомнений уже не было.

– Вы о горчице?

– Не валяйте дурака!

– Тогда прелестно, прелестно! Напомнили! Однако ж, начинаете мыслить… – незнакомец снова потер руки. – Собственно я уже приступил к объяснению. А вы внимательны! Неплохо, неплохо. Вот, наклонности… да слабости рядышком, – он сделал движение рукой, будто рубил капусту. – Прелюбопытные черты, замечу. Со способностью не путать, не путать!

Человечек лукаво улыбнулся и погрозил ей пальцем. Его манера повторять вызывала раздражение.

– Оставьте! – бросила Лена.

– Они как ноты на рояле – всегда должны быть под рукой. Самый необходимый в нашем деле инструмент, – отмахнувшись, продолжал он. – Да-с! Потому как можно использовать по-разному. По-раз-но-му. И там, и там. Даны-то для одного, а мы их применим в противном… – и закатил глаза, – ах, Платоныч, какой опыт! Какой опыт!

Поток слов, выражений и выводов еще не казался Лене бессмысленным, оставляя надежду на мгновение, когда всё прояснится, станет понятным, а она сможет воспользоваться и мгновением, и тем, что сохранила, несла в себе, чем дорожила. Но лучше бы способность размышлять отказала сейчас ей, как и однажды в детстве, мы пожелали тоже самое ее подружке – Полине. И опять не случилось. Как и у нас с вами, много, много раз в жизни, дорогой читатель.

– А вот на чем бы хотел остановиться, – незнакомец поскреб лоб, возвращая всё на свои места и сомневаясь, стоит ли продолжать эксперимент, ведь «отставание» от событий «жены» и «дочери», как мы заметили, не приносило ему успеха, но, наконец, решился.

– Лет несколько, десятка два, – он поправился, – всё больше из тренажерных прут… сам удивляюсь. У других, не поверите, прямо дыры остервенения в сознании-то, дыры, милая! Хи-хи! Жрут, пьют, а вечерком на дорожку со счетчиком. И по кругу, по кругу. Прям как в жизни! Таких приятнее всего видеть. Изъяны только в душе, в душе.

– Вы хотели сказать в душе?

– Я всегда точен, дорогая. В душе. Когда пытаются смыть, а не могут. Скребут, а без толку. Не то скребут-то, не то смывают, не туда бегут. До нужного душа, однако, не доходят. Н-да… не доходят, ни-ко-гда.

– До какого?! Какой еще есть душ?! – пробормотала Лена, подозревая, что начинает зря терять время. – И оставьте неуместную фамильярность!

– А вот представьте себе, что жили, жили, да как-то подняли голову, скажем, вечерком, у камина, и на вас обрушился ливень, смывающий сначала одежду, кожу, потом внутренности. Что-то подобное испытал Фултон.

– Это кто еще?

– Неважно. Из актёришек. Сидел на одной «синтетике». Какой-то японец изобрел, еще в конце девятнадцатого века. Прошел через меня! – человечек выпятил грудь и с гордостью ударил по ней. – Изобретение выкрали из дворца. Сообразительны… шельмы! А с четырнадцатого года, ну, с первой мировой, столько народу поубивали, что удовольствие стало исчезать. Тогда и постановили. Что там началось, что началось…

– Что постановили?

– Не поверите – будто убийство удовольствием не является! Дольше всех продержались американцы – из рациона солдат исключили в конце семидесятых.

– Да знаю!.. – перебила Лена, – Так почему не является?.. нет, почему являлось?!

– И где вы были раньше? Такие осмысленные вопросы! Ко мне бы в помощницы… Может, подумаете?

Гостья поймала подобострастный взгляд. Ответный – был негодующим.

– А то подсунули Лутели, – незнакомец с сожалением вздохнул. – Я уж и губу раскатал, а девчонка на тебе!.. проездом… как у вас говорят…

– Лутели?.. Проездом?.. – пытаясь увязать сказанное с недавними событиями, прошептала гостья, кусая губы.

– Ну да, ну да, – он кивнул на вход. – Тоже знакомы?.. – и, видя смятение на лице женщины, удивленно протянул: – Уже?!.. Надо же, как вас поколобродило! И Платоныча, и… эту дрянь. Видать, особа вы чрезвычайно интересная… – но тут же, спохватившись, что сболтнул лишнее и, боясь упустить мысль, заговорил быстрее: – Однако, к изобретению-с. Исследование в области неврологии, проведенное «NIDA», доказало, что дофамин, высвобождаемый в результате употребления наркотика, хранится в миндалевидном теле – том отделе мозга, который отвечает за воспоминания. Улавливаете? За воспоминания! Ну же, ну же! Ловите! Невероятно важная деталь! Эт вам не тело шпиговать мышцами да бицепсами. Здесь у герцога любовь с интересом! Такие перспективы!

– Из дворца?.. – переспросила Лена, намеренно делая паузу, – выкрали?

– Ну, да. Достаточно снимка. Болтали про какую-то вспышку. Формула синтеза! Да, не переживайте, там лет на сто вперед новых препаратов. Как украдут, мы новый выбросим. Всегда считается безобидным! Н-н-да, – он почесал лоб, – о чем я говорил? А!.. – «метамфетамин» называется. Обычные удовольствия перестали приносить наслаждение. Тем же солдатам. Вот и ответ.

– То есть убийство – обычное удовольствие?!

– Я же говорил, – человек поморщился, – ис-клю-чи-ли! Из удовольствий-то! Оставили более важные.

– Более?!

– В школе учились? Помните? «Лгать, держать, смотреть и видеть… Дышать, слышать, ненавидеть»? Оболванивать и прогрызать душу! Передний план! Да что там, передовая!

– И это приносит удовольствие?! – женщина прищурилась и сжала губы. – Вам удовольствия?! – Возмущение опять нарастало.

– Так в дефиците же! Всё большем! Вот, одни, к примеру, склонны плевать на людей… и правильно делают, потому как в «правильности» – их убеждение. Какое же здесь удовольствие? Нет остроты. А если вы считаете по-другому и плюете по необходимости – тут уже навязывание нормы. Новой нормы, для новоизбранных. Мучаются бедные и тут. Или вспомните «буйных» да «борцов» – цели общие, но только одни из них – дураки. Другие – наш смысловой эксперимент. Но удовольствие приелось. Вы же не хотите быть последними? А? Угадал? Хотите получать?

Хитрый взгляд говорил сам за себя.

– Портят, ох, портят вашего брата! У других – подобострастие. Нынче многие зело ударились в песнопения. Что ж вы хотите? За такие-то деньги? Под любого ляжешь. Третьи склонны к насилию, к извращениям… О! чуть не забыл! Педофилию тоже хотят исключить из удовольствий. Объявить общенормальной! – человечек в очередной раз подмигнул Елене, – да, да, не удивляйтесь. Но склонности… это так, мелочь. Они в каждом сидят, поверьте, уж я-то знаю. – Незнакомец пристально посмотрел на гостью и, поймав полный возмущения взгляд, отчеканил: – И в вас! В вас милая! Поверьте, – он кивнул в сторону, – штабеля напрепарировал. Давно не забирали… к чему бы?

– Во мне!? Не смейте!

– Бро-о-сьте! – тот махнул рукой. – Сами всё знаете. Поскребитесь, поройтесь… покопайтесь. Только не будите соседей возгласами: «О, времена! О, нравы!» Глядишь – тоже предложите чего. Пороки нынче в ходу – разлетаются как пирожки на одесском пляже! – Он натужно рассмеялся. – В нужде люди. В тяжкой нужде удовольствий. Не хватает! Но!.. – тут его палец снова поднялся вверх, – заметьте… способность!., способностью выбрать, пробудить, вынуть и применить свои наклонности обладает не каждый. Не каждый! Иначе все бы стали «Чикатилами». А так – в рамках. Фюреры – мелковаты. Солистки – все больше с голой задницей у церквей да на тротуарах – ведь идею тоже украли. Узники… тьфу, дезертиры совести и те, хоть и без фантазий, а гадят с досадой… или с досады – как хотите. Нет удовольствия! Нету! Исчезает. Его и ищу! Госзаказ! Я понятно выражаюсь?

– Так что вам приносит удовольствие?! Прогрызать душу? Вы не ответили!

– Не нам. А тем, кто пользуется краденным. Ну, у обожженных, кто подписывает, да у всех перечисленных – уже смыто! А будущее в совершенно немыслимых действиях. К примеру, если они в течение нескольких дней ничего не поедят… то есть не возьмут, не раздавят, не затащат на баррикады… так вот, если не поедят и увидят гниющую падаль – сжуют. И будут на небе от счастья! Но сначала – смывающий ливень! Ливень и есть их удовольствие! Неужели не ясно?! Им-то ладно, а вам? Нутро вынесет, и манекен – готов. Даже препарировать не надо! Нанотехнология дворца грёз! Маркс – за равенство, а эти – за удовольствия! За пополнение списка!

– Пополнение падалью? Да ведь они, в таком случае, не понимают что делают! Ведь не понимают?! Скажите?! – о чем-то догадываясь, закричала Лена. – Неужели ничего человеческого не остается?!

– Не поверите – остается, – чуть смутившись, ответил человечек и долгим взглядом посмотрел на нее.

Спасительная тишина паузой вернулась в зал, жалея Лену, будто понимая пределы и глубину терпения, на которые посягнула, оставив несчастную женщину одну. Давая возможность прийти в себя. Собраться. Чтобы, как и в жизни, с новым испытанием заявить о слабости человеческой. Громче, кратно, на всё сознание, во весь голос, стараясь в очередной раз оправдать ее, слабость, примирить с гневным осуждением мира и с надеждой, наконец-то, быть услышанной.

Но пауза потому и называется так, что проходит.

Человечек отвел взгляд и чуть опустил голову:

– Отыскать сложно, человеческое…

Нотки в голосе, тональность речи изменились, будто и в нем вопрос удивил кого-то, тронул нити, сплетения и струны, каковыми одарен каждый ступающий на землю. Которые редко слышим, еще реже отвечаем, и даже слезы принимаем за обычное, временное и знакомое. Не догадываясь, что плачем не мы, а тот, отвергнутый нами человек, который до последней секунды пути нашего стоит за спиной на коленях, с протянутыми руками, а мы бьем по ним и отталкиваем…

Однако, дорогой читатель, это удивление и «тональность» тоже всего лишь пауза. Для вас. Как и для нашей героини. Вы ведь в чем-то похожи? И тоже нуждаетесь? Ну, хотя бы в отдыхе. И хотя бы на минуту. Сходите, прошу вас, поставьте чаю.

– Отыскать сложно, – повторил мужчина.

Он уже смотрел на гостью.

– Подозреваю, есть нечто неуничтожимое – предмет моего особого интереса. Вот всё знакомое отложу, а там – что-то трепыхается. Кроме меня никому не удавалось обнаружить! – Брови дернулись вверх, голова снова гордо качнулась. – Всё дезу поставляли… мол, чист, получите. А манекен выходит с брачком-с. Теперь ждут моего заключения. Точнее, кого-то важного… и я должен не пропустить. Выловить, так сказать, среди потока поступлений. Да и профессиональный интерес, опять же… сами понимаете. Ведь знакомо? Впрочем, я только цитирую ваши наставления, странно, что не разделяете… – Голос звучал уже с нотками отчаяния.

– Какого вашего заключения… ждут? – Елена сунула платок в карман – запах исчез. – Кому оно нужно? Кто за вами?! Для чего им «особенные»? Кого не должны пропустить?! – Женщина нащупывала смысл последних слов разговора, перебирая вопросы. – И вообще… большинство людей всё устраивает. К примеру, меня. Знакомых, подруг. Для чего вы рассказываете? Куда клоните?

– Не-е… вас в расчет никогда не принимали. Да и как? Ведь слишком много – сама же говоришь.

Фамильярность уже не задела гостью.

– Вам туда, – человечек устало махнул рукой, как-то съежившись. – К этому… который первую цензуру ввел – также не понравилось. Уж два тысячелетия как с баррикад не слазят. Вам через галерею. – И грустно добавил: – подвели меня.

– Галерею? Какую?

– Еще не показывали?.. – он вздохнул. – Сбоит машина. Н-да… Видать и впрямь пора на пенсию…

Лена могла поклясться, грусть в глазах незнакомца была искренней.

– Ну, так покажут.

Человечек посмотрел на пол и задумчиво подвигал ногой.

– Всегда от оков-то железных, а сейчас всё больше от нравственных. Революционный поворот, в борьбе-то. Внедряют новую мораль! Наномодель. – Грусть в голосе была очевидной. – Прогресс. Ведь цензура, свобода слова, узники, как ее… «совести», язык ведь сломаешь – и причем здесь она?.. – только полустанки. Меж рабством физическим и оковами устоев. Надо бы сбросить. От первого-то почти избавились, а к последнему только приступили. Не прижились у нынешних заповеди – нет им хода в храм. А новая мораль исполнителей требует. Так что ковать и ковать велено – помощников-то! – Он кивнул на кучи. – Рабочий день увеличили, давай, говорят, по-стахановски! Хоть в профсоюз жалуйся. – Тяжелый вздох вырвался из груди.

– Вы как недовольны? – Лена уже удивлялась не всему.

– Смущает бесплодность… – брови с сожалением поднялись. – Конца не видно. Ведь снова что-нибудь придумают. Народ-то подбивать всегда увлекательно… так просто на бойню не пойдут… Витает новая идея! Проходил тут один… «Не позволю!» – кричал.

– Проходил? Кто?

Сердце женщины забилось сильнее.

Человечек поднял брови.

– Проломил! Развалил штабеля, разбросал инструменты, оскорбил, разломал дверь, – он кивнул за спину, – чего ее ломать – она раздвижная… недавно починили! Первый раз такое было! «Проходил»! – с издевкой повторил он. – Видать, кому-то из «галстуков» не повезло… Теперь вот осматриваю каждого изнутри, до расчленения. Техника безопасности! Кстати и второй… помоложе… туда же, но уже спокойно. Глянул на меня свысока, даже презрительно, как о смерти-то его спросил… мол, не боится? Раз напрямую прицелился…

– Да вы сумасшедший! – закричала Лена, не выдержав. – Вы просто сумасшедший! Что же вы тянули! Когда? Когда проходили?

– Очень может быть… а кто не сумасшедший?.. – тихо ответил мужчина. – Значит не остаётесь? Всё-таки приговорили?.. – И медленно побрел в сторону ванн.

– Постойте, – подозревая ужасное, громко сказала Лена, и тут же сама удивилась задуманному. – Постойте.

Человечек обернулся.

– Хотите… – она замолчала, будто понимая, наконец, глубину и смысл увиденного. – Хотите, – повторила она, – мы пойдем вместе… Туда, где сверкают купола. – И снова умолкла.

Незнакомец замер в полуобороте, брови поползли вверх, застыли и… вернулись на место.

– Врете вы всё, – вдруг прошептал он и, сжав ладони, поднес их к губам. – Никуда вы меня не возьмете. Огонек умирающей лампы уже не вспыхивает между светом и тьмой… освещается только табличка, что висит на каждом доме, где вы прячете души. Где и случается настоящий «Хэллоуин». А я уже стар… не до карнавала. Простите, но за третью неудачу платят.

Человечек что-то забормотал, отер рукавом глаза, повернулся и двинулся к прозрачному полукругу. Створка «душевой» отъехала во второй раз, и тут мужчина вдруг повернулся к ней:

– Берегите снимок, берегите, что бы ни случилось… ведь на нем… ваша мама.

Лена вздрогнула, попятилась и, осев вдоль стены, начала раскачиваться, напевая мелодию «Шербурских зонтиков».

Сквозь прищур глаз ей виделись сполохи неона, кислотный ливень, контуры ванн и тень несчастного. Потом видения исчезли.

В эти несколько мгновений, существо в платье не было человеком – оно стало просто маятником. Без тела, мыслей и души. Словно чья-то властная рука, одним мановением, взмахом, повелевая невидимому оркестру замолчать, погасила в ней всё, что еще сопротивлялось воле владельца. Грубо, безжалостно и быстро вышвырнув из сознания женщины правду, которую непосильно видеть и слышать людям. Переживать и прикасаться. Ибо для другого в начале начал пела его, человека высота, на иное рассчитывала вселенная, оберегая детище своё, заслоняя слепотой при жизни и отделяя неминуемое смертью. Неминуемой тоже.

Створка отъехала в третий раз, приглашая очередную жертву. Лена в нерешительности замерла, будто еще раз поверяя свое желание с предстоящим.

– Андрей… – тихо позвала она.

«Приглашение» молчало.

– Андрей! – громкий стон вырвался из груди. – Андрей!!! – закричала женщина изо всех сил. – Мне плохо! Отзовись! Ты в опасности!!! Самой страшной!

Тишина покачала головой.

– Андрюша, милый, я иду к тебе… И заслоню… и возьму за руку, и поведу тебя… на бал «пылающих». Я всё поняла, любимый. Я отдала лекарство, но знаю как… Пусть мне придется потерять всё… пусть…

– Я услышал!!! – ударил в уши знакомый голос с перрона. – Но не пытайся объять роман! Ты еще не ослепла!

Лена шагнула вперед, и стена ливня скрыла от нее зал.

Крым

Андрей открыл глаза, пытаясь вспомнить, где потерял сознание. Прояснение медленно наполнялось шляпами, пустыней и вокзалом, накрывая в строгом соответствии каждое видение – людьми, площадью и концертом, на сцене. Но тут он увидел чье-то лицо: человек в полувоенной форме склонился над ним. Андрей попытался поднять голову – чуть в стороне женщина в белом халате доставала шприц.

– Давно лежит? – спросила она равнодушно.

– Второй день.

– И что ж, раньше не звали?

– Думали, кончился. Оттащили, всё некогда было… а сегодня застонал.

– Я говорю, стреляют и в вас и в тех, за щитами, – продолжая начатый разговор, заметила женщина. – По всей видимости, во-о-н оттуда, – она кивнула в сторону высокого здания. Кто-то стравливает.

– Откуда такая умная? – огрызнулся мужчина. – Делай, что положено… а мы разберемся… – и внимательно посмотрел туда же. – Сирко с ребятами проверяют.

– Очнулся, – кивнув на открытые глаза, бросила медсестра. – Как мне все это надоело! Уж пришли бы куда…

– Придем. Сегодня и придем, – «полувоенный» склонился снова. – Вы кто?.

– А где… мальчик?

– Какой еще мальчик?! Сутки как лежите! Кто, спрашиваю?!

– Писатель, бредущий в Колизей.

– Чего?!

– По жалобе человеческого рода, веду следствие и готовлю тяжкое обвинение против полководцев…

– Я спрашиваю, кто?!!! – «полуобманутый» со злостью тряхнул лежавшего. – Издеваешься!

– А ты его еще «контрой» обзови, – усмехнулась женщина. – Не видишь, бредит… или чокнулся, – она застегнула сумку. – Пойду в палатку, чаю хоть попью, отдохну.

– Иди вон в ту, там без добавок, – человек в форме чертыхнулся и вдруг услышал:

– Оставьте его сударь! Ах, оставьте, умоляю вас!!!

К нему быстро приближался незнакомец странного вида. Длинная, видавшая виды шинель старого покроя, прикрывала камзол. На лице блестело пенсне.

– Еще один! – усмехнулась женщина. – Вот уж точно, шабаш сумасшедших. Ладно, разбирайся… пошла.

– А вы еще откуда?! Здесь не театр! – тот угрожающе поднялся.

– Ошибаетесь, милейший, ошибаетесь! – улыбка Безухова вышла неловкой, но всё же выполнила свою роль.

«Получеловек» смерил незнакомца взглядом:

– Вы его знаете? – и тут же сообразив что-то, добавил: – Короче, сами разбирайтесь…. Но что б к вечеру обоих здесь не было! Отмайданить бы вас, да некогда! – он с досадой махнул рукой и скрылся.

– Сударь! – Безухов уже тряс Андрея, – сударь, откуда вам известны эти слова? О роде человеческом? Ради бога, откуда? – Он огляделся. – Здесь опасно, вставайте. И вообще… – Пьер помог парню подняться.

– Граф! Вы?! Как здесь? Впрочем, не время. А где… кровь? – тот рассеянно посмотрел на брусчатку. – А мальчик?!

Безухов, понимая связь, заключенную в словах Андрея о «полководцах» с недавним диалогом, даже обрадовался, на мгновение забыв и площадь, и крики, и безумие, в котором находился уже сутки. Всё это время его принимали то за тронутого, то за пьяного или артиста, но ни разу!., за человека. И он узнавал людей заново. Они же себя – нет.

– Киев! – произнес Пьер и еще раз огляделся. – Киев! Матушка Русь, куда несешься ты?!

– Туда же! – отряхиваясь, бросил парень.

– Вы только послушайте, чего-с насмотрелся я, сударь!.. – он схватил того за руки, – ах, боже мой, боже мой, – и перекрестился. – Ради чего же победы?! Ради чего былые жертвы-с?! Бедный Андрей, бедный Андрей!

– Вы мне? – наш герой окончательно пришел в себя.

– Вас тоже так зовут?!

– Возможно… Но пару минут назад… я был другим.

– Это не случайно! Не просто я встретил вас! Невидимая нить… меж вами и князем! Да-с! Ах, милейший, чего же я насмотрелся, вы не поверите! Никогда-с! Безумие-с! Губернатора! Цепями к столбу! На коленях! И ране были вольнодумцы на Руси… Да хоть Стеньку Разина возьмите! Извольте ж, вешал! Скор на руку-то был, мерзавец! Так и сказать – просто вор! А эти… глумиться… Над семьей, детьми…

– Вот так, Петр Кириллыч, вот так… – Андрей осторожно высвободил руки.

– Да что ж, жандармы? Власть? Безмолвствуют! Извольте защищать-с! Я прямо так и сказал-с! Так в шею вашего покорного слугу, в шею-с! А люди-то смеются! Смеются! Думают – надо мной! Средневековье! Да-с, милейший… А вера?! Где, позвольте спросить, вера? И то наше будущее?! Да за что?! За что-с?

– Будущее, Петр Кириллыч, ваше будущее. Плоть от плоти ваше. В ненависти и разбое! Собирает оброк с несчастных! – Андрей уже двигался вперед, обходя ящики, груды камней и мусора. Дым от горящих покрышек застилал вид на проспект. Безухов едва поспевал.

– Сорок миллионов и все ненавидят друг друга! «Окаянные дни»[17] через сто лет!

– Вы не в себе, сударь! За что-с?!

– Каждый за что-то своё. Вот такое государство несчастий. Уж поверьте, расколоть человека можно на раз!

– Так оброк-то – идолам!

– Им, граф, им…

– Так ненасытны-с! Идолы-то!

– И знамёна, и призывы… – Андрей остановился, ища глазами что-то. – И никто не остановит девятый вал…

– Да веруете ли вы, сударь? – Вдруг воскликнул Безухов.

– Это связано?! – продолжая всматриваться в дым, ответил влекущий гнев, – А вы?!

– Так сызмальства, непременно-с! Да разве ж можно иначе?!

– И я верую. – Молодой человек резко остановился и повернулся к Пьеру. – А вот верите ли вы, что Бог – есть любовь?

– Странный вопрос, сударь, Андрей… простите, не знаю по батюшке…

– Андреевич.

– Андрей Андреевич. Так вот-с, странный по месту предъявления, да-с.

– Да уж, печатайте – по месту… звучания в этом мире! – Парень усмехнулся. – Значит, слово и место чужды? Друг другу-то? Разве такое возможно, Петр Кириллыч?! Разве не слиты они везде и всегда?! Как и любовь, в которую вы верите. Как и Бог, как и всё это?! – Он обвел рукою площадь. – В одном, единственном месте! Сам праотец! Наш Адам – прямо перед вами! Дважды повергнутый на землю! Уже в прямом смысле! Вон его сердце, – и указал на толпы, накатывающие на щиты, – оно клокочет! А вот и кровь – у них под ногами… не всякий видит! Разум, – он огляделся, – да где же разум?! А? Граф?! Зато тело… тело как и прежде распластано крестом… вдоль Крещатика, – рука вытянулась вперед, – и поперек площади! Уловили аналогию?! – Ладонь рубанула воздух. – И снова распяли! Теперь уже после исповеди!

Но панорама и слова возымели совсем иное действие на Безухова. Андрей понял это по глазам и… нисколько не удивился.

– Господи, боже мой, сколько жертв, сколько жертв! А судеб!!!

– Исковерканных, граф и не только человеческих! Тысячи рекрутов в услужение сатане. Добавляйте непримиримость, будущую клевету и ложь с раздором меж потомками. Разлад в семьях, брат на брата! Сорок миллионов и все ненавидят друг друга, – повторил Андрей. – Лет на пятьдесят плоды… ну где же?.. – он снова огляделся, – да где ж они?! Должны!

– Да чего же вы ищете?!

– Плоды, я же говорю, должны быть сразу!.. – и неожиданно замер:

– Дабл-ю-си, господа, дабл-ю-си, всего пара гривен, воспользуйтесь! – странный клоун ходил меж людей с протянутой шляпой. Вдруг он остановился, чувствуя внимание, обернулся к Андрею и подмигнул. – Дабл-ю-си, господа.

Наш герой, молча, смотрел на него.

Вдруг тот отступил и, грациозно делая рукой полукруг, указал кому-то на них – магниевая вспышка, на секунду ослепила Пьера с Андреем. Когда Безухов открыл глаза, маленький японец, в испуге озираясь, семенил с треногой прочь.

– Что-то мне рассказывали о нем, – задумавшись, пробормотал зять Метелицы.

«Дабл-ю-си», – снова услыхали они.

– Чего он хочет? – Безухов смотрел то на Андрея, то на клоуна.

– Предлагает помочиться в шляпу, граф. За две монеты. Самое верное предложение в истории человечества. – И в ответ на недоуменный взгляд добавил: – Знаете, есть такие стихи: «Мадам, мьсе, пять франков за рисунок»[18]. Поэт понял толпу Петр Кириллыч.

– И много полегло за это?

– За дабл-ю-си? Или за временных на трибуне?

– О! Вы не желаете моего понимания! Нет-с, не желае-те-с! Но почему?!

– Не желаю, князь. Не желаю. Не заслужили вы чужой боли. Свою бы вам расхлебать. – И двинулся вперед, повторяя прежние слова: – Где же они, ну где?

– Куда же вы, любезнейший? – Безухов чуть обогнал мужчину. – Я был там нынче, не надобно-с… там… уже стреляют!

– Надобно, граф, надобно-с! – подтрунил Андрей и вдруг вскрикнул: – Вот они!

– Да кто-с?!

– Плоды! Первый! – и указал в сторону Крещатика.

Пьер повернул голову: издалека, из самой глубины пространства, возвышаясь над дымом и копотью, медленно, словно нехотя, на площадь вкатывалось гигантское каменное колесо. Так могло показаться с первого взгляда. Через секунду они увидели его целиком. Словно неуклюже вытесанный из породы пласт, с неровными изгибистыми краями, с грохотом опускался углами на мостовую, поднимаясь и тут же проваливаясь, извергая пыль и отрыгивая крошку, что осыпалась при ударах выступов о брусчатку. Прокладывая себе дорогу, глыба давила палатки, ящики и баррикады, дробя в песок груды приготовленных камней, и следовала на восток. Казалось, ничего не может остановить ее.

– Держи!!! – послышался истошный вопль позади каменного исполина.

Люди бросились врассыпную.

– Что это?! – закричал Безухов.

– Крым!

– Крым?!

– Крым, Петр Кириллыч! Смотрите с благоговением! Именно этот каток повлечет за собой колоссальные последствия для России. Он вовсе не территория, не остров, а локомотив, уносящий страну в будущее. Другое! Да что страну – мир! О котором все люди, думают одинаково… – Андрей сделал паузу, – как… и мой тесть. Это мы, а не шляпы и котелки толкали его! – глаза парня заблестели. – Наш размер! А сколько сметет имен! Сколько похоронит по обе стороны океана! Идей, приемов и парадигм!

– Но кто они…шляпы? О ком вы… любезный? – герой, образ и человек, стоял в восхищении и страхе от видимого явления чуда. Ответ, понятно, мало интересовал его.

– Грядет, грядет великое переселение Европы к Иртышу!

– Тоже плоды?

– Они, граф, они. Ну, и гвоздики в панораму строк и мыслей.

– Сударь! – воскликнул Безухов, продолжая изумляться, – уж коли вы знаете все, уж коли так, позвольте выразить мою признательность вашему честолюбию… оно прекрасно!

– Честолюбие?! Да в себе ли… граф? Где вы заметили это чудовище во мне? Ведь ручеек тот и есть зло, которое, полнясь рекою тщеславия и замедляя свой бег на людях, разделяет, оставляя меж ними протоки зависти, омуты злобы и затоны ненависти, в которых и захлебываются жертвы. Да разве ж не так было у вас? А в начале веков?! Разве ж не ее жертвой стал ваш друг? И разве не вы пытались уберечь его? Только пилюли еще никого не спасли… – он с сочувствием посмотрел на Пьера, – зато многих подняли с постелей, чтобы продолжить бег к смерти… чтобы увлечь в тот бег и других… – Андрей повернул голову к площади. – А Крым, – он с восхищением посмотрел на глыбу, – Крым и будет толчком гигантским подвижек самосознания народа. А мощь – приложится! Уже родине. Вы ведь почти народник, Петр Кириллыч! И вы ведь этого хотели?! – Андрей чуть отклонился и, оглянувшись на Пьера, крикнул: – смотрите! вон, туда смотрите! – И указал на толпы за колесом. Лица людей были закрыты черными повязками. – Смотрите, кого оставляет позади!

В то же самое время, в Москве, по проспекту Сахарова, вдавливая и прогибая живую стену мужчин, женщин и детей, напирали новые русские диссиденты, новая русская оппозиция, искренне полагая, что несёт людям добро. Несли, навязывали так же упорно, как и те – страшились такой помощи, ибо чаще и чаще, на плечах напирающих, поднималась и выкрикивала ругань, реальная, но скрытая до поры сила, которая способна была смять и тех и других. Наступая, они, как и соратники в Киеве, давно не замечали прибывающую под ногами бардовую жижу, которая у тех, на Украине, чуя поживу, достигала уже колен. Готовая потратиться и восполнить потерю. Хотя бы там, хотя бы в одном месте. Толпа же в Москве, в угрюмом гротеске, пополнялась красно-черными флагами Бандеры, обманчиво-желтыми Украины и лицемерно краденными у России, предвосхищая апофеоз триумфа бессмысленной крови, готовой прорвать живую плотину. Люди держались изо всех сил. И вдруг, на Крещатике, «страшное» удалось. Багровый вал, клокоча и пенясь, хлынул на Майдан, сбивая народ. Одни пытались подняться, отчаянно протягивая руки к стеле, другие захлебывались и тонули.

Женщина на шаре чуть склонила голову и усмехнулась. Оттуда ей был виден не только город на Днепре, но и русский город за Волгой.

Страшный март Киева, совсем непохожий на «Шевченковский» март в Самаре, проходивший в те дни в двухсотлетие великого кобзаря, заявлял о себе по-разному. Там и там собрались те же люди, но одни – позабыв, а другие – помня свою историю.

Женщина была слишком высоко от первых и далека от вторых. Но вдруг лукавый взгляд помрачнел: фигура заметила на платье кровь и, наклонившись, изящно отряхнула брызги с наряда от Луи Вуитона, как и однажды – обузу премьерства… самого увлекательного, сумбурного и женского в истории «незалежной».

Песни великого поэта были так же незнакомы слуху другого песенника, который наперекор событиям и логике сидел в тишине зала Российской государственной библиотеки. Макаревич штудировал книгу Михаила Ходорковского «Статьи, диалоги, интервью», обдумывая, как он теперь приедет в Балаклаву понырять с аквалангом.

– Возьмите, – вдруг услышал он, – «Закат Европы», Шпенглер, двадцать второй год издания.

Миловидная девушка стояла рядом.

– Но я не заказывал!

– Заказывали. Много раз… но выдавали вам другое, и не друзья, – она кивнула на книгу у мужчины в руках. – Поверьте, вы положите на это песню.

Брошюра легла на стол. Грянул марш прощания славянки. Незнакомка растаяла в глубине зала.

* * *

– Как странно распределились роли, – заметила миссис Хадсон. – Америка и Европа заварили кашу. Кровавые лавры достались правительству Малороссии. И только Россия обрела себя.

– Да, вы правы, – Ватсон кивнул. – Альбион опять кого-то проглядел, как в семнадцатом. Низложить царя – успела оппозиция, простите, интеллигенция. Посидеть пару месяцев в Думе сподобилась она же. А власть, на семьдесят лет, взяли большевики и, уже не церемонясь, постреляли первых. А сегодня… только подумайте, какая трогательная сцена!

– Какая нерусская сцена, дорогой доктор!

17 марта 2014 года

Примечания

1

Исаак Сирин. «Слова подвижнические».

2

Лев Болдов.

3

Томази ди Лампедуза, итальянский писатель. Автор единственного романа – «Гепард».

4

Лев Толстой «Война и Мир».

5

Читателям, поклонникам красного сухого.

6

Американский политолог, польского происхождения. Ярый русофоб.

7

Дорогой автору человек.

8

Патрик Модиано. «Вилла Грусть». Роман.

9

Шарль Бодлер. «Le voyage». Перевод М. Цветаевой.

10

Михаил Сергеев. «Последний мужчина».

11

Томас Манн. «Смерть в Венеции».

12

Ирина Жеребкина. «Страсть».

13

Ирина Жеребкина. «Страсть».

14

Там же.

15

Агапкин В.И. Автор марша «Прощание славянки».

16

Один из несчастных президентов несчастной Украины.

17

Иван Бунин. «Окаянные дни».

18

Стихотворение Льва Болдова.

Content

Михаил Сергеев
«The Coliseum» (Колизей) Часть I

Манекен

Полина

Елена

Японец

Андрейка

Женские шалости

Отец

Лутели

Кемпинг

Старый кинотеатр

Страна лучистых глаз

Людмила

Москва

Двелекции

Ленинградский вокзал

Нерон

Ангара

Два Андрея

Ветер

Таксист

Дагерротип

Крым

Примечания