Татьяна деРонэ

Мокко

Предисловие

Татьяна де Ронэ – одна из самых читаемых в Европе писательниц. В ее родословной объединились французские, английские и русские корни: прабабка по линии отца была актрисой, а с 1925 по 1949 год – директором драматического театра имени Пушкина в Ленинграде; отец – французский ученый, мать – англичанка, дочь лорда Глэдвина. Родившись в 1961 году в Париже, Татьяна жила в Бостоне, потом – в Англии, где окончила факультет английской литературы. Вернувшись в Париж, работала пресс-атташе, позже была редактором журнала «Vanity Fair» («Ярмарка тщеславия»).

Одним из французских бестселлеров стал роман Татьяны де Ронэ «Ключ Сары», тема которого – трагедия холокоста. В 2010 году история девочки Сары и более 120 000 парижских евреев, отправленных французскими властями в концлагерь Аушвиц, была экранизирована, завоевав популярность во многих странах мира.

Умение заглянуть в суть вещей, говорить откровенно даже о неприятном, не обходить вниманием неудобные темы делает прозу Татьяны де Ронэ остро психологической. Напряженные сюжеты и легкий стиль изложения приковывают внимание читателя от первой до последней страницы. Это утверждение касается и романов, помещенных в этой книге. На первый взгляду произведений совершенно разная фабула и проблематика. В центре романа «Мокко» – образ матери, жизнь которой внезапно изменилась, когда в обычный майский день на спокойном, «легком» перекрестке бульвара М. ее тринадцатилетнего сына Малькольма сбила машина. Роман «Сердечная подруга» повествует о французе Брюсе Бутаре, которому из-за болезни трансплантируют сердце молодой женщины. Тот факт, что жизнь персонажей круто меняется в результате определенных событий, стал не единственным совпадением: главным связующим звеном двух романов является метафора поиска. Стремление найти ответ на ключевой вопрос становится смыслом жизни для Жюстин, оставившей сына, погруженного в глубокую кому, чтобы собственными глазами увидеть того человека, который сбил подростка. Брюс, идущий по зову своего нового сердца, пытается выяснить, как связаны тайная любовь его донора, реставратора Констанции Деламбр, и неизвестная картина средневекового мастера Паоло Уччелло.

Романы читаются на одном дыхании, хотя и с разными ощущениями. Сопереживание матери, терзающейся страхом за жизнь сына и осознающей, сколь несовершенна ее собственная семейная жизнь, держит в постоянном напряжении до самого финала романа «Мокко». Этот финал – счастливый для семьи Жюстин, но драматический для женщины, которую читатель вместе с главной героиней считал виновницей аварии. Развитие событий в «Сердечной подруге» менее стремительно: в процессе чтения не покидает чувство легкой грусти по утраченным возможностям, нереализованным чувствам, особенно когда становится понятно, что дни жизни Брюса с новым сердцем сочтены. Однако общей идеей романов Татьяны де Ронэ остается уверенность в том, что человек может измениться: стать ближе своим родным, открыть в себе новые таланты, преодолеть страх и даже смерть.

Книга, которую вы держите в руках, может заинтересовать ваших родных и друзей, людей разных поколений и опыта, ведь о «вечных проблемах» Татьяна де Ронэ пишет легко, с юмором, и одновременно – с огромным знанием жизни, пониманием и терпением. Прекрасный стиль автора и безукоризненный перевод подарят настоящее наслаждение хорошей литературой, к которой хочется возвращаться еще и еще.

Посвящается моим бабушкам

Наташе (1915–2005), русской,

Синтии (1898–1990), англичанке

* * *

Ночь была безлунной, небо у нас над головами – чернильно-черным. Но там, у линии горизонта, оно было другое – пурпурное, словно обрызганное кровью. И клочья сажи летели нам навстречу вместе с соленым морским ветром.

Дафна дю Морье. Ребекка

МОККО, неизм.; м. и ср. [франц. moka]

1. Сорт кофе; кофе этого сорта. Пить м.

2. Напиток из кофе с горячим шоколадом и молоком.

‹Мокко, неизм.; в зн. прил. Кофе м. – ›энц. От названия йеменского порта Моха (Mokkha) на берегу Красного моря, откуда вывозили этот сорт кофе.

Часть I

Это случилось в среду после полудня. В «детский день». Я сидела за письменным столом. Сосредоточенная. Неподвижная. Я видела только экран перед собой и ничего больше. В квартире было тихо, если не считать отдаленного гудения машин на бульваре. На часах – половина третьего.

Зазвонил мобильный. На экране появился номер. Номер, который не говорил мне ничего. Я приняла звонок.

– Алло! Мадам Райт?

Мужской голос, тоже незнакомый.

– Это вы – мать Малькольма Райта?

Я ответила, что да, я его мать. Но что случилось? Что?

– Несчастный случай. Вы должны приехать немедленно.

Несчастный случай… Мой сын. Ему ведь тринадцать! Я резко вскочила на ноги. Чашка с чаем на столе закачалась.

– Кто у телефона?

– Служба скорой помощи, мадам. Вы должны приехать. Вашего сына сбила машина на бульваре М. Он получил травму, водитель скрылся с места происшествия. Мы везем мальчика в больницу X.

Я вслушивалась в этот незнакомый голос. Несчастный случай… Малькольм… Водитель скрылся с места происшествия… В голове вертелась сотня вопросов, но у меня не получалось их задать. Губы вдруг стали какими-то вялыми, непослушными. Они просто отказывались шевелиться. В голове мелькнуло, что нужно предупредить Эндрю. И если я сейчас уеду, то кто заберет Джорджию с танцев? Нет, все это неправда, это страшный сон, такого просто не может быть… Но из трубки по-прежнему доносилось бормотание медработника:

– Поторопитесь, мадам! Это не терпит отлагательств. Приезжайте немедленно!

Я собрала вещи, схватила телефон, куртку и выскочила из квартиры. Пробежала мимо кого-то на лестничной площадке, кажется, даже толкнула этого человека. Думаю, бросила на бегу «Простите, пожалуйста!», но точно не уверена…

Уже тогда у меня появилось предчувствие, что теперь все уже никогда не будет так, как раньше. Что вся моя жизнь переменилась. Вот так. За несколько секунд. Дорога до больницы казалась бесконечной. Красный на каждом светофоре горел целую вечность. Я попыталась дозвониться до мужа. Включился автоответчик. Я не стала оставлять сообщение. Да и что я могла сказать? «Эндрю, Малькольма сбила машина. Мне позвонили из службы скорой помощи. У него травма. Я еду в больницу. Приезжай побыстрее!» Все это мне хотелось сказать. Но, услышав звуковой сигнал и сообщение, надиктованное приветливым бодрым голосом Эндрю на двух языках: «Hi, you've reached Andrew Wright, please leave a message after the tone.[1] Оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо!», я не смогла произнести эти слова – тяжелые, ужасные слова. Нет, это невозможно!

Больница. Шум. Толпа. Запах. Бесконечные коридоры. Поскрипывающие тележки. Чужое горе. Мое горе. И обычные обитатели больниц – вечно спешащие медсестры, бездушные белые халаты. И вдруг среди всего этого – сочувствие во взгляде, улыбка, пожатие руки, которое помогает окончательно не потерять надежду… Вот и доктор. Ему около сорока, мы сверстники. Узкое худое лицо. Хорошо поставленный низкий голос.

– Он в коме, мадам. Состояние можно назвать стабильным. Но вы пока не сможете его увидеть.

Кома… Слово резануло меня по живому. Малькольм не умер, но он в коме. В состоянии, похожем на сон. Не умер. Кома. Я ничего не знала о коме. Мне случалось видеть это в кино, но в реальности я никогда с таким не сталкивалась.

– От удара автомобилем ваш сын получил черепно-мозговую травму, что и вызвало кому.

Я посмотрела на свои кроссовки – подходящая обувь для ошарашенной горем матери. Кома. Какое забавное слово… Ужасное короткое слово. Малькольм – кома. Малькома.

– Вы уже позвонили отцу?

Отцу? Ах да, моему мужу.

– Нет, я не смогла дозвониться.

– Давайте сделаем это вместе. Идемте со мной!

Кабинет с ветхой обстановкой, старенький бежевый телефон. Номер Эндрю. Автоответчик. Я набрала номер агентства. Голос его секретаря: «Это вы, Жюстин? Добрый день! Эндрю на собрании, он сейчас не может с вами поговорить».

Я сказала:

– Пускай он возьмет трубку. Малькольма сбила машина. Срывающимся от волнения голосом она ответила:

– Да, конечно! Господи, конечно, простите!

Голос Эндрю. Выбор слов. Это нелегко – подбирать правильные слова, когда хочется упасть на пол, рыдать и сучить ногами. Он действительно на собрании, вокруг – люди. Я поняла это по его спешке, по чуть сконфуженному тону («Простите, это моя жена, – кривая улыбка, – это на пару минут, не больше»).

– Жюстин, what is the problem?[2]

Он готов был услышать о неоплаченном счете, о машине, которая не заводится, об учителе математики, который недоволен поведением Малькольма в классе. Он наверняка думал, что я снова буду надоедать ему с житейскими мелочами – банальными, неважными.

Выбор слов… Они должны быть скупыми. Верными. Точными.

– Эндрю, я в больнице X. Малькольма сбила машина, водитель скрылся. У нашего сына черепно-мозговая травма. Он в коме. Рядом со мной доктор. Ты должен приехать немедленно.

Я гордилась тем, что в присутствии врача сумела сдержать слезы. Я не слышала, что ответил Эндрю. Думаю, что он едет. Да, он едет.

Мне хотелось увидеть сына. Обнять его. Поцеловать. Но доктор сказала, что еще слишком рано. Я испугалась, спросила: это потому, что он тяжело ранен, изуродован, поэтому они не хотят мне его показывать? Он ответил, что это не так, что состояние мальчика стабильное, но критическое. Ему нужны тишина и покой. И я очень скоро смогу его увидеть. Я вдруг вспомнила о Джорджии. Занятия в танцевальной студии должны были закончиться через тридцать минут. Джорджии девять лет. Я закрыла глаза. Врач спросил, все ли со мной в порядке. Я сказала: «Дочка! Я не знаю, кто заберет мою дочку с танцев!» Он посоветовал: «Позвоните кому-нибудь. Может, матери или подруге?» Я позвонила. Матери. Я попросила ее забрать Джорджию с танцев, потому что Малькольма сбила машина. Я сказала, что он не очень пострадал, потому что это была моя мать и мне не хотелось ее тревожить.

И я разозлилась на себя за это, потому что Малькольм получил серьезную травму, а значит, я соврала маме.

* * *

Мы с Эндрю оказались перед прилежным полицейским, который сидел за стареньким трещавшим компьютером. Маленькая комната без окон. Затхлый воздух. Перед столом всего один стул, поэтому Эндрю остался стоять у меня за спиной.

Гражданское состояние. Адрес. Профессия. Муж отвечал на вопросы четко и спокойно. Своим обычным голосом. Словно ситуация, в которой мы оказались, совершенно нормальная. Словно совершенно нормально сообщать все эти сведения незнакомому человеку здесь, сегодня…

Родился в Норвиче в апреле 1963 года. Гражданство: британец. Место проживания: Париж, 14-й округ, улица Д., дом 27. Профессия: архитектор. Акцент, от которого он так и не избавился за двадцать лет, прожитых во Франции, вызвал у полицейского легкую улыбку. Я к этому привыкла, мне тоже случается улыбнуться, когда Эндрю говорит по-французски, но только не сейчас. Сейчас его акцент не казался мне забавным.

Когда пришел мой черед, я отвечала на вопросы глухо и монотонно. У меня бы не получилось по-другому. Даже если Эндрю это показалось нелепым – пускай. По его мнению, нужно «держать удар» при любых обстоятельствах. Никогда не выдавать своих эмоций. Never explain, never complain[3]… Stiff upper lip.[4] Но мне было все равно, что он обо мне думает.

Родилась в Клиши, в ноябре 1965 года. Гражданство: француженка. Переводчица. Проживаю по тому же адресу. Нас попросили предоставить тот же набор сведений о Малькольме. Родился в Париже 14 сентября 1990 года. Учится в коллеже. Потом полицейский попросил описать, что случилось на месте происшествия. У меня округлились глаза, Эндрю сохранил невозмутимость. Ровным голосом он сказал, что мы не знаем. Да и как мы могли это знать, ведь нас там не было? Наш сын возвращался с урока музыки, который обычно посещал по средам, во второй половине дня. Полицейский достал свой телефон и что-то буркнул в трубку.

За нашей спиной появились какие-то люди. Казалось, они внимательно слушали наш разговор. Мужчина и женщина, моложе нас с Эндрю. Почему они здесь оказались? Что случилось с ними? Почему они не могли подождать за дверью? Мне вдруг захотелось повернуться и сказать, что стыдно вот так стоять и слушать, так открыто проявлять любопытство, когда речь идет о чужом горе. Слушать о нашей жизни, о нашей драме… Но я промолчала.

– Ахда, верно, в вашем случае – наезд на несовершеннолетнего и бегство с места дорожно-транспортного происшествия. Свидетелей много, и один из них, водитель автобуса, видел, как все произошло. Они уже дали свои показания. Но точно номера машины никто не запомнил, она ехала слишком быстро.

Эндрю спросил, известно ли, какой марки был автомобиль. Да, известно – коричневый «мерседес» старой модели. Он проехал на красный, сбил нашего сына и, не останавливаясь, понесся дальше. Теперь вся сцена прокрутилась у меня перед глазами. Я видела случившееся так ясно, так четко, что меня затошнило. Малькольм, который возвращается домой с урока музыки, как обычно по средам. Ему нужно перейти только через одну проезжую часть – бульвар М. Это легкий перекресток, со светофором, который не переключается на красный, когда пешеходы едва только успели дойти до середины дороги. Машинам загорается красный, и Малькольм начинает переходить дорогу. Автобус остановился и дожидается зеленого света. Вдруг какая-то машина вылетает из-за автобуса слева и сбивает Малькольма прямо на пешеходном переходе. Малькольм падает. Машина не останавливается. Малькольм лежит на асфальте. Свидетели успевают заметить цифры и буквы на номерном знаке, но не полностью. Кто-то звонит в полицию…

Полицейский посмотрел сначала на меня, потом на Эндрю. У него светлые глаза… И вдруг он криво улыбнулся. От этой улыбки у меня мороз пробежал по коже.

– Вам еще повезло. По средам на дорогах сбивают много детей. Прямо на пешеходных переходах, как вашего сына. Но ваш – он в больнице, а не в морге.

Эндрю промолчал. Я тоже. Да и что можно сказать в ответ на такое? Мы просто лишились дара речи. Мне хотелось крикнуть: «Да, мсье, он не в морге, но он в коме! И, по-вашему, это – везение? И этот «мерседес», который даже не остановился, который оставил нашего сына лежать на пешеходном переходе, по-вашему, это – везение?»

Но мне не хотелось, чтобы мужчина и женщина у нас за спиной это услышали. Мне хотелось поскорее уйти отсюда, увидеть Малькольма, обнять его. Увидеть, как он открывает глаза.

Возвращение в больницу. Доктор, который уже поджидал нас, сказал, что теперь мы можем увидеть сына. Но, предупредил он, это будет нелегко, и мы должны быть к этому готовы.

– Ваш сын в глубокой коме. Вы можете прикасаться к нему, говорить с ним, но он не будет реагировать.

Лежащий в кровати Малькольм показался мне вдруг очень маленьким. На голове у него было нечто вроде тюрбана из белой марли. Прозрачные трубочки тянулись к носу, рту и венам на руке. Дыхательный аппарат помогал его груди равномерно подниматься и опускаться, но звук при этом раздавался какой-то странный. Лицо заостренное, бледное. Закрытые глаза. Полупрозрачные веки… Он спал. Руки лежали на кровати по обе стороны тела. Мы подошли ближе. Я коснулась его волос на затылке. Они были теплые. Никаких видимых ран… ни синяков, ни следов крови. Рану наверняка закрыли этим марлевым тюрбаном. Я даже обрадовалась, что не вижу ее. Я сказала:

– Это мама, дорогой, это я. Я тут. И папа тоже. Мы с тобой.

Эндрю стоял у меня за спиной. Я слышала его громкое дыхание. Мне хотелось, чтобы и он что-то сказал, прикоснулся к сыну, заговорил, но он молчал. Я обернулась. Оказалось, Эндрю плачет. Я была поражена, ошеломлена. Эндрю – в слезах! Каменный Эндрю! Эндрю, которого часто называли в шутку Дарт Вейдер, настолько он казался непробиваемым. Он стоял ссутулившись и плакал, словно ему самому было нестерпимо больно. И всхлипывал. Я совершенно растерялась. Я не знала, что делать, как поддержать его, утешить. Эндрю был сильнее, чем я. Эндрю никогда не плакал. Это меня он обычно утешал. Меня обнимал и успокаивал. Это моя привилегия – плакать, а не его. Я не знала, как утешить Эндрю. И мне вдруг стало стыдно. Стыдно за своего рыдающего мужа – сгорбленного, в соплях. Стыдно перед врачом и медсестрами.

В следующее мгновение я уже стыдилась того, что так подумала. Это нормально, что он плачет в такой ситуации. Но сама я – тонкослезое существо, которое рыдает по каждому поводу, над каждой сентиментальной сценой в фильме, – стоя перед впавшим в кому сыном, заплакать так и не смогла. Слезы просто не шли ко мне. Мое лицо застыло, глаза оставались сухими. Невозможно заплакать… Я стояла и слушала, как рыдает Эндрю.

* * *

Мама забрала Джорджию к себе на ночь. Я позвонила им по пути домой. Я сказала Джорджии, что ее брат надолго заснул и никто не знает, когда он проснется. Что нужно ждать. Она толком ничего не поняла. Но это только потому, что я не смогла хорошо объяснить. Матери я сказала правду. И в ответ услышала: «Господи, он этого не переживет!»

Он – это мой отец. Мой отец, который привык все видеть в мрачных тонах. Который сказал мне, когда меня на четвертом месяце беременности забрали в больницу с угрозой преждевременных родов: «Не привязывайся к этому ребенку. Ты все равно его потеряешь».

Мой отец, который в шестьдесят решил, что теперь он – старая развалина и любая простуда может свести его в могилу. Который начал ходить как немощный старикашка, а когда вышел на пенсию, стал изнывать от безделья, отвлекаясь только на то, чтобы поизводить мою мать.

Я взорвалась. Сидевший за рулем Эндрю вздрогнул от неожиданности.

– Мне плевать, переживет это папочка или не переживет! Ты хоть на секунду задумалась, какое это горе для нас – для меня, для Эндрю? Как ты можешь говорить такое! Ты осточертела мне со своим идиотизмом, и папочка тоже!

И я повесила трубку. Меня трясло, но слезы по-прежнему не шли. Эндрю спросил:

– Was that necessary?[5]

Я отодвинулась к дверце, подальше от него. Я ничего не ответила. Я чувствовала себя опустошенной, как если бы кто-то высосал мне пылесосом все нутро. Из меня ушло все – кишки, сердце, желудок…

В квартире без детей было тихо и пусто. Я прошла в кухню, открыла холодильник и налила себе стакан белого вина из початой бутылки. Я не стала предлагать вино Эндрю. Он был у телефона в гостиной. Он говорил по-английски. Я знала точно, что он звонит родителям в Лондон. Я залпом осушила стакан. И налила следующий. Потом присела за небольшой столик полукруглой формы. Мне на глаза попалась клетка с морскими свинками. Мы с Эндрю купили их детям – двух самочек, Набу и Элион. Дали себя провести… Дети обещали, что сами будут ухаживать за этой живностью. Но прошел уже год, а я по-прежнему чистила клетку, давала им сено, корм в гранулах, ставила чистую воду. Дети ласкали их, расчесывали, устраивали «гонки морских свинок» в коридоре, после чего пол непременно был усеян пометом – маленькими, твердыми, похожими на темный рис катышками. Я посмотрела на Элион, свинку Малькольма. Она была толстенькая, кругленькая, ласковая, с черными блестящими глазками. Она тихонько жевала травинку. Я открыла клетку и схватила ее. Дети показали мне, как это делается. Нужно брать под животик, быстрым и точным движением. Я положила свинку себе на колени и налила в стакан еще вина. Я ее погладила. Элион замурлыкала, как кошка. На первых порах мы удивлялись, когда слышали это мурлыканье. Мы не знали, что морские свинки умеют издавать такие звуки.

Эндрю до сих пор висел на телефоне. Похоже, теперь он разговаривал с сестрой. Поглаживая Элион, я снова пригубила вино. Я забыла позвонить сестре, брату. Теперь уже слишком поздно. Эндрю воспользовался разницей в часовых поясах между нашими странами. По ту сторону Ла-Манша сейчас было двадцать три часа. Я не стала звонить брату и сестре из опасения их разбудить. А ведь могла бы… Это серьезно. Малькольм в коме – это серьезно. Я могла бы позвонить и кому-нибудь из подруг, например Лоре, Валери или Катрин. Но мне не хотелось шевелиться. Мне было почти приятно сидеть вот так, на стуле, с мурлычущей морской свинкой на коленях, и ощущать, как вино разъедает желудок. Почти приятно вот так медленно накачиваться алкоголем посреди ночи…

Взгляд мой упал на джинсы Малькольма, развешенные на радиаторе для просушки. Его джинсы. Меня словно окатило ледяной водой. Его джинсы! Его морская свинка у меня на коленях. Мой сын – между жизнью и смертью, а его джинсы тем временем сохнут, а свинка мурлычет у меня на коленях… Что-то огромное, жуткое поднялось во мне. Ощущение удушья, возмущение, паника. Что, если Малькольм не проснется? Что, если умрет ночью? Он умрет, а я останусь со всеми этими вещами, которыми он пользовался в повседневной жизни. Я останусь со всем этим – его одеждой, его зубной щеткой, его тетрадями, его роликовыми коньками, его компьютером, его теннисками, его морской свинкой. Со всем этим, но без него. Его больше не будет. Жить без него… жить с сознанием, что он умер. Отвечать на вопросы. Говорить: «У меня двое детей, но мой сын умер». Говорить: «Мой сын умер». Произносить эти слова…

Наконец пришли слезы. Но никогда раньше они не приносили с собой такой боли, такого опустошения. Я плакала долго. Лицо покраснело, опухло, глаза нестерпимо болели. Я плакала целую вечность. До тех пор, пока слезы не иссякли, пока не утихли спазмы в желудке. Я встала и положила свинку обратно в клетку. Залпом допила вино из бутылки. Плевать, если сосед из дома напротив, через двор, наблюдает за мной. Коричневый «мерседес», длинный и темный, мчался в ночи. За рулем сидел тот, кто не остановился. Тот, кто сегодня утром встал, оделся, позавтракал и отправился по своим делам. Тот, кто работал, говорил по телефону, делал покупки и в половину третьего дня выехал на бульвар М. Тот, кто торопился и не стал дожидаться, пока на светофоре возле церкви загорится зеленый, кто не увидел, как из-за автобуса выходит мальчик. Тот, кто в этот самый миг, когда я с бутылкой в руке стояла у окна, жил своей жизнью где-то там, далеко отсюда. Кто-то, кто скрылся от ответственности и думал, что теперь он в безопасности. Человек без лица.

Человек, который, возможно, убил моего сына.

* * *

Я точно знала, что заснуть не смогу. Эндрю ушел спать. Мы обменялись парой коротких фраз, парой прикосновений. Мне очень хотелось, чтобы он меня обнял. Мне хотелось, чтобы он меня поцеловал, хотелось ощутить его тепло, его силу. Мягкое прикосновение его тела… Но он тихо вышел из комнаты. А я осталась в гостиной. Комната вдруг показалась мне больше, чем обычно, и почти незнакомой, хотя мы переехали в эту квартиру семь лет назад. Какое-то время я рассматривала лепные украшения на потолке, паркет, характерные отметины на стене, оставшиеся от камина, который домовладелец, к сожалению, приказал убрать перед нашим переездом. Здесь, в гостиной, мы поставили мебель, унаследованную Эндрю от дедушки и бабушки, которых я почти не знала и которые жили в своем холодном поместье в Норфолке: широкое канапе с обивкой из бордового бархата – старенькое, но все еще крепкое, слегка подпорченный сыростью восьмиугольный стол из эбенового дерева и несколько скамеечек для ног, обитых вышитым крестиком полотном, пожелтевшим от времени. Остальная мебель в комнате была куда менее величественной – мы купили ее в магазинах «Ikea» и «Habitat», и она уже была порядочно потрепана годами и детьми.

Вот так, стоя без движения, я словно бы заново привыкала к своему дому – маленькому спокойному миру, покой которого никто и ничто не сможет нарушить. Моему семейному гнездышку. На подоконниках – чахлые азалии, каждый год чудесным образом зацветавшие. Маленькое оливковое дерево, привезенное из Тосканы. Картины на стенах: сцены из повседневной жизни, которые так нравятся Эндрю, – перспектива и игра света. Несколько натюрмортов, на одном из которых, подписанном «Гортензия Жанвье, 1921», изображен стол после дружеской пирушки – скатерть измята, стулья с пурпурными спинками отодвинуты, на столе пустые кофейные чашки и корзинка с фруктами. Архитектурные эскизы Эндрю – проекты палладианских вилл. Портрет моей бабушки Титин, на котором она запечатлена тридцатилетней – кудрявая брюнетка со светлыми глазами. Знакомые предметы: керамическая шкатулка фирмы «Wedgewood» лавандово-голубого цвета, подаренная мне сестрой Эндрю надень рождения; маленькая статуэтка бога Меркурия в крылатых сандалиях и с устремленным в небо указательным пальцем, которую Эндрю унаследовал от деда; фигурка вставшей на дыбы лошади без передней ноги из муранского стекла, привезенная Малькольмом из школьной экскурсионной поездки в Венецию…

Ничто не напоминало о том, что случилось сегодня днем. Комната со всей обстановкой словно бы застыла в своем привычном спокойствии. Тишина ночи между тем нарастала. Я старалась не смотреть в сторону комода, стоявшего в углу, на котором были расставлены фотографии в рамках, чтобы не видеть снимок улыбающегося Малькольма – худенького, слишком быстро вытянувшегося, угловатого подростка с растрепанными волосами. Я посмотрела на фотографию его сестры – светловолосой, с белоснежной улыбкой. Я успела соскучиться по Джорджии. Мне вдруг ужасно захотелось пойти в ее комнату, обнять мою девочку, вдохнуть этот сладковатый аромат – так чудно пахнут только сонные маленькие дети… Я понимала, что не смогу вернуться в нашу с Эндрю спальню, раздеться, лечь в постель, словно ничего не случилось, и заснуть.

Я уже тогда знала, что запомню эту ночь на всю жизнь и что воспоминания эти останутся со мной, на мне, словно шрам, словно след от ожога. Я не забуду одежду, которая была на мне в эту среду, – застиранные джинсы, джемпер цвета хаки, который так хорошо подходит под цвет моих глаз, и серые кеды «Converse». Я буду помнить все. Этот день никогда не уйдет из моей памяти. Я буду помнить даже свои руки, сжимающие руль авто, с побелевшими от напряжения пальцами, и песню, которую в этот момент передавали по радио, – старое диско в исполнении девичьей группы «Sister Sledge», под которое я танцевала когда-то, в другой жизни. Я буду помнить отражение своих глаз в зеркале заднего вида – я не помню, чтобы у меня когда-то был такой взгляд…

В это утро Малькольм, как обычно, встал поздно, чувствовал себя скверно и вел себя соответственно. Я торопила его, ругала. Он на четвертой скорости сжевал свою булочку с шоколадом и ушел мрачный, хлопнув дверью. Последнее, что я увидела, – это его долговязая фигура, так похожая на фигуру отца, на лестничной клетке. Через несколько минут мы с Джорджией тоже вышли из дома – занятия у нее начинались позже, чем у Малькольма. Потом я вернулась домой и села работать. Среда. Детский день. После уроков, пообедав в столовой, Малькольм, как обычно, пошел в музыкальную школу, а Джорджия в сопровождении подружки и ее мамы – в танцевальную студию.

Почему утром ничто не предупреждает нас об ужасе, который довелось пережить мне? Почему нас не посещают предчувствия, когда мы моемся в душе, завариваем себе чай «Earl Grey», когда открываем электронную почту и просматриваем письма? Почему мы не получаем знаков свыше, почему молчит наша интуиция, молчит до той самой минуты, когда небо обрушивается нам на голову, раздается звонок телефона и чей-то голос сообщает страшную новость? Почему, когда ребенок выходит из вашего лона после стольких усилий, после пережитой боли и вам кладут его на живот такого теплого, мокрого, вы думаете только о счастье и радости, а вовсе не о грядущих драмах, о тех мгновениях, которые разрушат вашу жизнь? Почему мы совсем не готовы к несчастьям? Но разве может быть по-другому? Неужели каждое утро, сунув в рот зубную щетку, надо думать, случится ли это сегодня или завтра? Неужели нужно готовить себя, говорить себе, что можно в любой момент потерять ребенка, родителя, мужа, сестру, брата, подругу? Нужно быть готовым? Готовым к худшему? Но как тогда жить?

Я попыталась восстановить в памяти события этой черной среды, подумать как следует, может, я чего-то не заметила, чего-то важного вовремя не услышала… В то утро я долго сидела над переводом рекламного текста, представлявшего новый аромат от известного модного дома, – солидный заказ, за который обещали хорошо заплатить. Сроки мне дали весьма короткие. И я, не откладывая, погрузилась в работу. Но если бы я не так концентрировалась на этом переводе, если бы у меня была минутка подумать о чем-то отвлеченном, может, я уловила бы какой-то сигнал тревоги? Если бы меньше говорила по телефону с пресс-секретарем этой фирмы, может, почувствовала бы, что моему сыну сегодня грозит опасность?

И как только Эндрю может спать! Может, мужчины элементарно нуждаются в сне, чтобы отдохнуть и с новыми силами встретить грядущий день, а бодрствовать день и ночь, ждать, защищать – удел женщин? Я сказала себе, что не должна на него сердиться. Каждый реагирует по-своему. И мне не следует говорить ему, насколько одинокой я чувствовала себя этой ночью и как мне было страшно. Я боялась, что сейчас зазвонит телефон, в тишине и в темноте ночи, и я услышу голос доктора: «Мадам, ваш сын…»

Я села за свой рабочий стол, включила компьютер и вошла в Интернет. В окошке поисковика я набрала одно слово: «кома». Поисковая программа выдала несколько десятков ссылок. По шкале Глазго у Малькольма была кома-2, 8 баллов. Так сказал врач. В тот момент я даже не подумала спросить, что это значит. Теперь я сама это узнала. Шкала Глазго была разработана в Шотландии для оценки состояния больного, находящегося в коме, так же, как шкала Рихтера – для измерения силы землетрясения, откуда и ее название. В основе оценки – реакции пациента: открывает ли он глаза, шевелится ли, шепчет ли, расширяются ли его зрачки. Кома-2, 8 баллов по шкале Глазго, – это еще не так страшно. Подразумевалось, что Малькольм почти не реагирует на внешние раздражители. Но еще я узнала, что кома – состояние переменчивое. Она может продолжаться несколько суток, несколько месяцев, год или больше. С комой никогда ничего нельзя знать наверняка. Как невозможно предугадать и ее последствия.

Я выключила компьютер и прошла в спальню. На меня вдруг навалилась ужасная усталость. Болела спина, ломило поясницу, словно после долгой поездки в неудобной позе. Я понимала, что нужно отдохнуть, пусть даже до рассвета осталось несколько часов. Эндрю на кровати не было, как не оказалось его и в душе. Я нашла мужа в комнате нашего сына, на его кровати. Он спал. Увидев горестное выражение его лица, я растрогалась. Устроившись рядом, я обняла его – тихонько, боясь разбудить. Поцеловала в плечо, в предплечье. Эндрю не шевельнулся.

Подушка пахла Малькольмом – солоноватый запах переходного возраста, все еще таящий в себе нотки детства.

* * *

За ночь состояние Малькольма изменилось: 10 баллов по шкале Глазго, кома-1. Его отключили от аппарата искусственного дыхания. Лицо его казалось более розовым. Однако доктор сказал, что опасность еще не миновала, поскольку мальчик получил очень серьезную черепно-мозговую травму. И вряд ли проснется со дня на день. Нам нужно запастись терпением и ждать. Потом он спросил, как продвигается расследование. Услышав это слово, я встрепенулась. Расследование? Ну да, доктор хотел узнать, нашла ли полиция водителя, который, сбив нашего сына, скрылся с места происшествия. Эндрю ответил, что у полиции нет полного номерного знака сбившей Малькольма машины.

– Держите руку на пульсе, постоянно тормошите их, – сказал нам врач. – Наезд на несовершеннолетнего, вследствие которого ребенок получил такую травму, и последующее бегство с места происшествия – серьезное преступление, и тип, который это сделал, должен получить по заслугам.

Если только его найдут… Бывает, что все усилия полиции оказываются тщетными. Эндрю сказал, что будет у Малькольма все утро. Он уже договорился на работе. И нет никакой необходимости сидеть с мальчиком вдвоем. Значит, я вполне могу вернуться домой и закончить свой важный перевод. Но мне тоже хотелось побыть с сыном. Я тоже ощущала необходимость видеть его. И я посидела еще немного с ним, с Эндрю. Пришла медсестра, чтобы проверить зонды и отделители жидкости. Она двигалась почти бесшумно, улыбнулась нам с мужем.

Я спросила:

– А как быть с бородавкой?

Она посмотрела на меня с изумлением. Эндрю – тоже. Он даже вскочил со стула.

Я почувствовала, что краснею, и пробормотала:

– Нуда, у Малькольма на ступне бородавка, ее нужно каждый вечер тереть маленьким скребком, а потом мазать специальной мазью. Он принес эту гадость из бассейна, и лечить ее очень долго…

Медсестра буркнула что-то невразумительное и быстро вышла. Эндрю с раздражением посмотрел на меня. Как обычно, когда он нервничал, родной язык взял верх. Знал бы он, какими хлесткими бывают английские слова…

– For God's sake, Justine. How pathetic can you get![6]

Я указала на сына и шепотом сказала, что нам не нужно ругаться в его присутствии. Эндрю сразу замолчал. Через несколько минут я ушла. Я не могла больше выносить ни неподвижности сына, ни раздражения мужа. Я вернулась домой.

Устроившись за компьютером, я еще раз перечитала текст, но слова, которые мне предстояло перевести, просто не имели смысла. Ни на английском, ни на французском. Я взяла телефон и набрала номер комиссариата, в котором мы с Эндрю были вчера. Меня долго переключали с отдела на отдел, прежде чем я наконец услышала слегка тягучий голос светловолосого следователя:

– А-а, это вы! Наезд на несовершеннолетнего. Супруг-англичанин.

Я спросила:

– Скажите, пожалуйста, есть какие-то новости?

На том конце провода послышался щелчок зажигалки. Я интуитивно угадала, что мой собеседник пожимает плечами.

– Я же сказал, что на это уйдет время. Неполный номерной знак… Придется повозиться. Да и людей мало, а дел – невпроворот. Вы же не одни у нас, мадам.

Я ощутила, как отчаяние и чувство собственной беспомощности захлестывают меня.

– Но разве у вас нет компьютеров, специальных баз данных? Разве так трудно восстановить этот несчастный номерной знак?

Мой собеседник затянулся сигаретой.

– Это вам не американский детективный сериал, мадам. У нас во Франции все устроено по-другому.

– Как «по-другому»? Как идет расследование во Франции?

Голос мой стал пронзительным, у меня даже запершило в горле.

– У нас действительно есть база номерных знаков, она называется STIC. В ней хранятся данные из всех выданных техпаспортов. Но поиск не происходит автоматически. Нужно все проверять – цифры номера, марку машины. Страничка за страничкой. Поэтому это и долго, мадам.

Я чуть было не повесила трубку. Мне хотелось плакать. От боли в животе я молча скрючилась с телефоном в дрожащей руке.

Наверное, ему стало меня жалко. Он спросил:

– Как дела у вашего мальчика?

– Чуть лучше, я думаю. Но он до сих пор в коме.

– Мы найдем его, мадам. На это уйдет время, но мы его найдем. Я повесила трубку и прошла в кухню, чтобы налить себе вина.

Сейчас не время для спиртного, но мне было плевать. Я в этом нуждалась. Потом я сказала себе, что нужно позвонить подругам и рассказать о Малькольме. Но у меня не было на это сил. В итоге я отправила некоторым электронные письма, но не слишком вдавалась в детали.

Зазвонил телефон. На экране определителя высветился номер моей матери, но мне и с ней не хотелось разговаривать. После звукового сигнала послышался ее голос: «Дорогая, это я. Я говорила с Эндрю, он рассказал, как у вас идут дела. Твоя дочь в школе. Она спала хорошо. Я сказала, что сегодня ты заберешь ее домой, но если тебе нужна помощь, просто позвони. Твой отец в ужасном состоянии. Он очень расстроен. Я обо всем рассказала твоим брату и сестре. Они наверняка уже звонили тебе. Мы с тобой, дорогая. Я всегда готова помочь тебе, моя Жюстин, можешь на меня рассчитывать».

Я попыталась сосредоточиться на работе. Невозможно… Я смотрела на экран, но перед глазами стояло застывшее лицо Малькольма.

* * *

Голос пресс-атташе в телефонной трубке:

– Вы должны приехать. Возникла проблема: ваш перевод не соответствует продукту. Это не то, совершенно не то! Настоящая катастрофа!

Я едва удержалась, чтобы не спросить, в своем ли она уме. Я бы с удовольствием потрясла, как грушу, эту наманикюренную гламурную штучку – в туфлях без задника, с массивными серебряными браслетами на запястьях и блестящими черными волосами, просиживающую дни напролет в своем белом кабинете, оформленном по всем правилам «zen». Когда речь идет о переводе, можно было бы подобрать какое-нибудь другое слово вместо «катастрофы». Знает ли она вообще, что такое настоящая катастрофа? Катастрофа – это когда твой сын в коме! Но я ничего ей не сказала. Набрав в легкие побольше воздуха, я ответила, что это неудивительно, что мой перевод не соответствует продукту. Я напомнила ей, причем все тем же спокойным тоном, что она не захотела показывать мне этот самый «продукт». Создатели окутали этот аромат атмосферой тайны, никто не должен был видеть и нюхать его до момента, когда он появится на полках магазинов. Мне сообщили не его название, а кодовое обозначение – «Х500». Как я могла перевести текст с английского на французский, не видя флакона, не имея представления об аромате этой парфюмированной воды? Как могла написать нечто чувственное, вызывающее яркие ассоциации, заставляющее женщин мечтать об этом аромате, когда в моем распоряжении был только короткий исходный текст на английском, сухой, словно позавчерашний хлеб?

Я пробежала глазами несколько строк своего перевода. Ужасающая фривольность фраз, непристойных и в то же время пустых, не несущих в себе ни капли смысла, навевающих мысли о надушенных тщеславных дамочках с ярким макияжем, не способных думать ни о чем другом, кроме своей внешности, своей способности соблазнять и своих любовных приключениях. «Поцелуй солнца на моей золотистой гладкой коже… Я чувствую себя свободной, красивой, беззаботной. Жара длится до глубокой ночи, словно чарующее обещание. В зеркале я вижу себя – загорелую, источающую свет. Ночь дарит мне очарование, наполняет летней чувственностью. Парфюм окутывает меня своей темной свежестью, пробуждает во мне дерзость, выражает все мои летние желания. «Х500» открывает для меня врата ночи. Я знаю, что не засну до рассвета. «Х500» – и я отдаюсь во власть чувственности летних ночей…»

– Приезжайте немедленно, мы уже все решили! Мы покажем вам флакон и разрешим понюхать парфюм. Разумеется, это запрещено, но у нас нет выбора!

Мне очень хотелось сказать ей, что я не приеду. Плевать на парфюм, ведь моего сына сбила машина и теперь он в больнице. Я просто не могу приехать. Но потом подумала, что ведь с Малькольмом сейчас Эндрю. И он ни за что не уедет, пока не приеду я. Значит, я могу попасть на эту встречу. И я сказала «да».

Пришлось срочно стягивать с себя джинсы, кеды и пуловер. Офис фирмы-производителя этого парфюма – воплощение современной роскоши. В отличие от меня… Я облачилась в темный костюм-двойку классического кроя. Надела изящные туфли-лодочки. В этом наряде я чувствовала себя весьма некомфортно. Я надевала его только на такие вот встречи и… на похороны.

Похороны… Малькольм. Его смерть. Его похороны. Этот костюм. Его могила. Я рухнула на кровать и закрыла глаза. Пора прекратить думать о таких ужасных вещах. Сестра только что сказала мне, когда мы говорили по телефону: «Ты должна сохранять бодрость духа, Жюстин. Ты должна верить. Малькольму необходимо, чтобы ты верила в него, чтобы вы все в него верили. Он проснется, он обязательно проснется, Жюстин, ты должна в это верить!»

Я вслушивалась в голос Эммы, впитывала ее энергию, представляла ее сидящей за рулем старенького семейного «универсала», переполненного маленькими детьми и усыпанного крошками печенья «Pepitos». Ей наверняка пришлось зажать трубку между волевым подбородком и плечом, потому что ее аристократичные пальцы лежат на руле. Я так любила ее и так по ней скучала с тех самых пор, как она, влюбившись в высоченного марсельца, уехала вслед за ним из Парижа… Я упивалась ее уверенным, твердым, вибрирующим голосом: «Мы не сомневаемся, что так и будет, Жюстин, значит, ты тоже должна в это верить». Чуть позже позвонил брат из своего офиса в квартале Ла-Дефанс. Голос его дрожал, он не знал, что сказать, и наконец выпалил: «Это ужасно, слишком ужасно, Жюстин! Надеюсь, что полиция поймает эту сволочь. Надеюсь, его упекут за решетку и он останется там до конца жизни, чертов говнюк!»

* * *

Перед пресс-атташе я решила предстать собранной и сдержанной. Она жеманно поблагодарила меня за то, что я согласилась приехать. Создавалось впечатление, что она готова была впасть в транс от одной только мысли, что я увижу парфюм. Я проследовала за ней по длинному тихому коридору, населенному другими длинноногими дамами в туфлях без задников, с обилием звенящих браслетов и блестящими волосами, словом, такими же, как она. Для меня, хоть я и надела классический костюм и туфли-лодочки, было очевидно, что я никогда не буду похожей на этих женщин.

Моя спутница открыла запертую на ключ дверь, и мы оказались в маленькой комнате без окон с глянцево-блестящими белыми стенами, полом и потолком. Она была пуста, если не считать стола и двух стульев. Пресс-атташе предложила мне присесть. Мы принялись ждать. После недолгой паузы она вежливо поинтересовалась, как дела у моих детей. Почему она спросила именно об этом? Я никогда не говорила с ней о детях. Мы обсуждали только гонорар, текст, условия его отправки по электронной почте или по факсу, дату готовности перевода. Интересно, откуда она знает, что у меня вообще есть дети? Это что, написано у меня на лбу? Что я рожала, и не раз, – причем крупными буквами? И что мне ей было отвечать? Правду? Мой сын в коме. В больнице.

Но прежде чем я успела открыть рот, в дверь постучали. Она с лихорадочным беспокойством вскочила со стула. Вошел молодой мужчина с черным пластиковым контейнером в руках. Он нес его бережно, словно нечто хрупкое и невероятно ценное.

Пресс-атташе выдохнула:

– Ах! Вот и он!

Она представила мне юношу, который, как оказалось, тоже занимался продвижением парфюма на рынок, – Жиль Как-то Там. Кудрявый светлоглазый брюнет. Оба они казались до крайности взбудораженными. Пресс-атташе сказала мне серьезным, приличествующим моменту голосом:

– Вы на сегодня единственный человек во Франции, за исключением Жиля и меня, кто увидит флакон и понюхает парфюм!

Оба многозначительно посмотрели на меня. Юноша аккуратно поставил контейнер на стол, открыл крышку, вынул флакон и передал его своей коллеге – благоговейно, словно Святой Грааль.

Она взяла флакон и показала его мне, давая понять, что я могу только смотреть, но ни в коем случае не прикасаться. Похоже, оба теперь ждали моих комментариев. Но я промолчала. Их поведение казалось мне до того курьезным, что я с трудом сдерживала улыбку.

Пресс-атташе нажала на пульверизатор, направляя струю вверх. И сказала, обращаясь ко мне:

– Нюхайте!

Я повела носом, пытаясь уловить аромат. Безуспешно. Нахмурившись, она нажала еще раз, на этот раз поднеся флакон чуть ближе ко мне. Я сказала, что ничего не ощущаю, и спросила, нельзя ли брызнуть прямо на меня? Реакцией обоих было возмущение. Брызнуть на вас? Как вам могло такое прийти в голову? Это же скандал! Кто-нибудь может уловить запах, и тогда все пропало! Вся предварительная подготовка, все предосторожности, вся программа по выводу парфюма на рынок – все насмарку! Я спросила:

– А на клочок бумаги или на носовой платок?

Поморщившись, она согласилась. Я поднесла к носу бумажный носовой платок, обрызганный духами, и ощутила сладкий медикаментозный запах, напомнивший мне об ингаляциях над тазиком с накрытой полотенцем головой, которые устраивала мама, стоило мне простудиться.

– Невероятно, правда? – спросила пресс-атташе.

И она зажмурилась от удовольствия, поглаживая пальцами трехгранный флакон. В ее жесте было нечто сексуальное. Не существовало ничего важнее этого парфюма. Весь мир вращался вокруг него. И они готовы были заплатить мне кругленькую сумму за перевод коротенького нелепого текста, представляющего этот шедевр. Рекламная кампания обещала быть впечатляющей. Всюду будут билборды, по телеканалам будут крутить рекламный ролик. Парфюм одновременно будет представлен на рынке Европы и Соединенных Штатов. Все будут говорить только о нем…

Никогда я не чувствовала себя такой отстраненной, такой далекой от происходящего. Мне вдруг показалось, что я попала в сюрреалистический фильм. Эта блестящая комната, этот тошнотворный медикаментозный запах, этот отливающий всеми цветами радуги флакон – и мой сын в больнице, его глаза закрыты, а тело потеряло способность двигаться.

Пресс-атташе смотрела на меня во все глаза. Кудрявый юноша тоже. Они ожидали, что я начну восторгаться и петь дифирамбы. Я же коротко сказала, что намереваюсь как можно скорее вернуться к работе, и ушла, спиной ощущая их взгляды.

* * *

Сидя у изголовья кровати Малькольма, Эндрю щелкал по клавишам ноутбука. Я присела рядом. Он взял меня за руку, поцеловал. Я смотрела на его профиль, на прядь волос цвета «соль с перцем», то и дело падавшую на глаза, на его небольшой, красиво очерченный рот. Он снова прижал мою руку к губам, потом повернулся ко мне. Он выглядел усталым и грустным. Он убрал компьютер в сумку и обнял меня. Я прижалась к нему и не смогла сдержать слез. Он прошептал: «I love you».

Выглянув из-за плеча мужа, сквозь пелену слез я увидела бледное лицо Малькольма, застывшее в этом ненастоящем сне. Я подумала: «Ну почему именно мы? Почему это случилось с нами? Кто это решает? Кто выбирает, что несчастье случится именно с этим человеком, именно в этой семье?»

Эндрю обнял меня еще крепче. Такой большой, такой сильный… Моя мать часто называла его «молчаливый великан».

Мой муж – молчун по своей природе. Он не любит пустых разговоров, не любит, когда бросают слова на ветер. Его молчание многозначительно. Я всегда любила в нем эту черту. Когда пятнадцать лет назад мы познакомились на парижской вечеринке, это я тараторила целый час без умолку. Этот высокий, симпатичный, широкоплечий молчун заинтриговал меня.

Когда же я наконец услышала его голос, его английский акцент, то была очарована. Он жил во Франции уже несколько лет и работал в архитектурном бюро. Я на тот момент очень мало знала об Англии и англичанах. О Штатах – наоборот, потому что несколько лет подряд ездила туда на лето. Америка казалась мне чем-то новым и интересным, Англия – нет. Но Эндрю научил меня понимать жителей этой загадочной страны. И я поддалась ее обаянию, ее чарам. Я влюбилась в нее настолько сильно, что даже вышла замуж за англичанина. И приняла его фамилию, непроизносимую для большинства моих соотечественников.

Вскоре после нашего знакомства Эндрю признался, что он – дальтоник. Он не отличал коричневый цвет от зеленого, сиреневый – от голубого, серый – от розового. Я не представляла, каким он видит мир. Мне казалось, что для него все вокруг окрашено в один и тот же цвет. Как это скучно! Какой предстала перед ним Венеция со своими особенными красками – словно бы размытыми, полными волшебства? Он только улыбнулся и сказал, что и правда видит все не так, как я, однако все равно понимает, что то, что он видит, – прекрасно. Видит красоту…

– Это как твои глаза, honey.[7] Я не могу сказать, какого цвета твои глаза. Зеленые? Желтые? Серые? Но мне это и неважно. Я знаю, что у тебя magnificent eyes.[8]

Эндрю встал, наклонился над сыном и поцеловал его в лоб. Потом надел пиджак, взял ноутбук и нежно погладил меня по волосам.

– See you later, darling.[9]

Я смотрела ему вслед. Рост моего мужа составляет метр девяносто пять сантиметров, и мои отец и брат, оба немаленькие, выглядят рядом с ним карликами. В семье Эндрю все очень высокие. Его мать и сестра выше меня на целую голову. Когда мы ездим к ним в гости, в Лондон, я всегда надеваю туфли на каблуках. И Малькольм в свои тринадцать уже намного выше одноклассников. Даже в младенчестве он был долговязым, как и его отец.

«Типичный англичанин! – то и дело замечала моя мать и многозначительно улыбалась. – Эндрю и Малькольм, да и все твои родственники по мужу – совершенно типичные англичане! Малькольм все взял от них. Типичный англичанин!» И снова эта ее многозначительная улыбка. Меня это ужасно раздражало. В первые годы нашей с Эндрю семейной жизни я часто заставала маму за странным занятием: придя к нам обедать, она украдкой начинала переворачивать вилки, которые Эндрю раскладывал «на английский манер» – остриями кверху. «У нас так не принято!» – говорила она мне шепотом. Я пристыженно молчала, но однажды Эндрю легонько стукнул ее по запястью, когда она как раз была занята перекладыванием вилок. Мама покраснела, а Эндрю расхохотался: «И после этого нас называют Коварным Альбионом!» Каждая встреча моих родителей с родителями Эндрю или его сестрой проходила по одному и тому же сценарию. «Ах, они такие типичные англичане!» Мои мать и отец натянуто улыбались и смотрели на гостей с некоторым превосходством, чем приводили меня в отчаяние. «В этой шляпке, Жюстин, ты похожа на англичанку! Такую наверняка носит твоя золовка!» И я сразу понимала, что это – не комплимент. Арабелла и Гари никогда не говорили о моих родителях с кривой улыбкой «so French».[10] И только Изабелла, сестра Эндрю, однажды на рождественском ужине, когда все уже изрядно выпили, спели «Auld Lang Syne»[11]и вознамерились выпить «За счастливый новый год!» из бокала, традиционно передаваемого по кругу (по-моему, весьма малоприятный обычай, который наводит меня на мысли о стоматите, герпесе и других замечательных болезнях), призналась, что в их семье поначалу меня, моих родителей и брата с сестрой именовали «Frenchies»[12] или, что еще хуже, «Frogs».[13] «Andrew's going to marry a Frog. Good Lord! Heavens above!».[14] Я не удивилась, когда одна из моих престарелых беззубых тетушек воскликнула в панике: «Она же не собирается выходить замуж за протестанта?»

Я села рядом с Малькольмом и сжала в ладони его теплую маленькую руку. Ах да, нужно разговаривать с человеком, лежащим в коме! Врачи все время твердят об этом. Говорите, говорите, говорите побольше! И доктор Малькольма, и медсестры постоянно мне об этом напоминают. Но я просто не могу произнести ни слова. Интересно, а Эндрю смог что-то сказать? Если да, то мне бы хотелось знать, что именно. Я злилась на себя за то, что не могу поговорить с собственным сыном.

И тогда я шепотом запела детскую считалочку, которую Малькольм обожал. Мы с его отцом напевали ее по вечерам, когда он был совсем маленьким и не мог заснуть, – в те времена, когда он был самым прекрасным, что нам довелось увидеть в жизни: пухленький и розовый, он лежал в колыбели, дрыгал ножками и глядел голубыми глазами то на меня, то на Эндрю, а мы могли смотреть на него часами, взявшись за руки.

Lavender's blue duly dilly

Lavender's green

When I am king dilly dilly

You shall be queen

Call up your men dilly dilly

Set them to work

Some to the plough dilly dilly

Some to the cart

Lavender's green dilly dilly

Lavender's blue

If you love me dilly dilly

I will love you.[15]

* * *

Возле школы – «материнский час». Джорджия подбежала и обняла меня. Я крепко прижала ее к себе. Она сразу же начала забрасывать меня вопросами:

– Мама, а где сейчас Малькольм? Я могу его увидеть, скажи? Мы можем к нему поехать? Он до сих пор спит, мама? А когда он проснется?

В булочной напротив школы я, как обычно, купила ей булочку с шоколадом. Я не знала, что отвечать. Тяжело признаться, что я тоже боюсь, что я тоже не нахожу себе места от волнения и не могу думать ни о чем, кроме того, что мой сын лежит в коме. Наверное, она прочла мои мысли по лицу, она догадалась. Ее нижняя губка задрожала. Она даже не притронулась к своей булочке.

Мы вернулись домой молча, держась за руки. Позже, когда я купала ее перед сном, Джорджия спросила тихо:

– Мама, а почему тот человек, что сбил Малькольма, не остановился?

Мне очень хотелось ответить: «Потому что он – сволочь, последняя сволочь, трус!» Мне хотелось кричать – так, чтобы слова отражались от стен ванной. Но ответила я обычным, ровным голосом:

– Он просто испугался, родная. Поэтому и уехал.

Джорджия ненадолго задумалась. Потом спросила, чего именно испугался тот человек. Я сказала:

– Вспомни, когда ты делаешь что-то плохое, ты ведь тоже боишься признаться мне или папе, правильно?

Теперь она поняла.

– Тот человек уехал, потому что испугался, что его накажут.

Зазвонил телефон. Учительница из коллежа хотела узнать, почему Малькольм последние несколько дней отсутствовал на занятиях. Никто не позвонил ей, чтобы объяснить ситуацию. Наверное, мальчик заболел? Я на мгновение представила, как говорю этой женщине: «Ах, простите, мадам, я забыла поставить вас в известность, у Малькольма несварение желудка, но ему уже лучше, и завтра он будет на занятиях!» Мне бы так хотелось произнести именно эти слова – простые, невинные! Но я сказала ей правду. Несчастный случай, серьезная травма, кома. Водитель, который его сбил, скрылся с места происшествия. Моя собеседница на какое-то время утратила дар речи. Мне очень нравилась эта добрая энергичная женщина. Она хорошо справлялась со своей должностью смотрительницы. Дети любили ее, несмотря на строгость.

Она воскликнула:

– Боже мой, мадам, я не могу в это поверить! Невозможно! Боже, я не знаю, что сказать, я так вам сочувствую!

Она говорила долго, срывающимся от волнения голосом. Сказала, что поставит в известность одноклассников Малькольма. Что на днях позвонит, чтобы узнать, как его дела. И что я тоже всегда могу ей звонить. Что могу рассчитывать на нее, на коллеж.

Я сказала:

– Хорошо, спасибо! Да, конечно! До свидания!

Этот разговор и тронул, и расстроил меня. Мне бы не хотелось, чтобы в коллеже знали, что случилось с Малькольмом. И в то же время я понимала, что друзья моего сына должны быть в курсе, а у меня нет сил сделать это самой.

Я мало знала о друзьях Малькольма. Сейчас, во времена Интернета и мобильных телефонов, приятели наших детей перестали названивать друг другу домой по вечерам. Никаких разговоров в духе: «Здравствуйте, мадам! Позовите, пожалуйста, Малькольма! Это…» Теперь родители не имеют возможности узнать, с кем общаются их дети.

Я вспомнила мальчика, с которым раньше дружил Малькольм и которого я хорошо знала. Они были неразлучны. Этьен приходил к нам ночевать и в июле вместе с Малькольмом ездил к нам в Бургундию. Малькольм часто уходил к нему на выходные, а в августе ездил к его родственникам в Бретань. Волей обстоятельств я подружилась с матерью Этьена – разведенной женщиной, довольно-таки мужеподобной, которая выкуривала по две пачки сигарет в день и была отдаленно похожа на молодую Жанну Моро. Мы с Эндрю думали, что это – дружба на всю жизнь, что Малькольм и Этьен будет шаферами друг у друга на свадьбе и станут дружить семьями. Мы так привыкли видеть Этьена у себя дома, что он стал для нас кем-то вроде приемного сына, брата Малькольма. Мы знали, какие у него любимые блюда, знали, как его насмешить. Мы очень любили этого мальчика. И вот однажды Малькольм вернулся из школы белый как полотно. И ничего не захотел рассказывать. Я подумала, что он получил плохую отметку или поссорился с учителем. Сын заперся в своей комнате. Целую неделю он ходил расстроенный и не хотел с нами разговаривать. Я довольно быстро узнала, что стряслось: Этьен в одночасье перестал с ним общаться. Даже разговаривать. Нашел себе нового друга и начал расхаживать с ним перед Малькольмом. Мы с Эндрю пытались поговорить с сыном, объяснить, что Этьен ведет себя по-дурацки, что он жалок, что с человеком, который так поступает, не стоит дружить, что все это – мелочи, глупости, что это пройдет, что Этьен не понимает, что делает, и ему, Малькольму, не надо из-за этого переживать. Но мы даже не представляли, какой трагедией стал для нашего сына этот разрыв. И мы не думали, что эта ссора – надолго, что они никогда не помирятся. Однажды ночью я застала Малькольма в кухне. Он плакал, прижимая к груди свою морскую свинку. Дрожащим голосом, вытирая опухшие глаза, он спросил у меня: «Мама, ну почему, почему он не хочет больше со мной дружить? Что я такого сделал? Он даже не разговаривает со мной, не смотрит на меня. И мне от этого так плохо, так плохо, мама!»

Я постаралась утешить его, как могла. Видеть его горе мне тоже было больно, так больно, что заныло сердце. И мне тоже хотелось плакать. Мне хотелось немедленно пойти к Этьену и потребовать объяснений. На следующий день я позвонила Каролине, матери Этьена. Я рассказала, что Малькольм не понимает, что случилось, что он очень огорчен их размолвкой. Она ответила, что ее сын сам выбирает себе друзей, что все это – ребячество, и она не хочет об этом слышать.

Я решила порвать с ней все отношения. Малькольм перешел в другой коллеж и с тех пор не перекинулся с Этьеном и словом. Когда нам случалось встретиться с ним или его матерью на улице, мы даже не здоровались.

* * *

Телефон все звонил и звонил. Смотрительница коллежа, наверное, рассказала новость всем. Я услышала голоса друзей Малькольма, с которыми не была знакома: Рафаэль, Пьер, Марина, Вера, Джессика, Жан, Диего, Давид, Лора, Мелани, Николя, Антуан – длинный перечень имен, который я нацарапала на листке бумаги, чтобы завтра прочитать Малькольму. Голоса у них такие молодые, трогательные… «Мадам, передайте, что мы думаем о нем, мы просто хотим, чтобы он это знал, чтобы быстрее поправился!» «Мадам, ваш сын – любимец всего класса, его все обожают, потому что он такой веселый, даже учителя смеются, когда он шутит!» «Мадам, можно вам написать по электронной почте, а вы потом прочитаете ему мое письмо?» «Мой отец – доктор, мадам, он хочет узнать, в какой больнице Малькольм и кто его лечащий врач». «Скажите ему, что мы по нему скучаем, пусть побыстрее возвращается!» «Моя мать – адвокатесса, мадам, она хочет поговорить с вами о том, как расследуются такие случаи, как с Малькольмом».

Я была так тронута этими многочисленными звонками, этими юными голосами, так похожими на голос Малькольма, что расплакалась. Я старалась, как могла, скрыть свое состояние от Джорджии – повернувшись к ней спиной, я всхлипывала и вытирала слезы ладонью. Позже вечером, когда вернулся Эндрю, а Джорджия была уже в постели, позвонил классный руководитель Малькольма, с которым я несколько раз виделась в коллеже. Дело в том, что Малькольм умудрился настроить против себя молоденькую учительницу, заменявшую заболевшего преподавателя. Ее английский был намного хуже, чем английский моего сына, который с рождения был билингвом. Возможно, Малькольм перегнул палку, и она на него накричала. Его классный руководитель, говорливый мужчина лет пятидесяти, ливанского происхождения, сумел обернуть случившееся в шутку, и конфликт угас. Но сегодня вечером, по телефону, он не знал, что сказать. Он подыскивал слова. Он подолгу молчал. Я слушала его дыхание, он – мое. Наконец он медленно произнес:

– Мадам, Малькольм – в моих молитвах.

* * *

И вот мы снова в комиссариате. Нас заставили ждать целый час в переполненной людьми грязной комнате, чтобы потом сообщить, что в деле нет ничего нового. Оказывается, без полного номерного знака ничего сделать невозможно. Эндрю слушал спокойно. Я не смогла сдержать раздражения. Ничего нового. Ничего сделать невозможно. Это все, что они могли нам сказать? Малькольм – между жизнью и смертью, шофер, совершивший наезд, живет себе где-то обычной жизнью, а я должна смотреть на все это спокойно? Мне хотелось плюнуть им в лицо – всем этим скептически настроенным фликам с бегающими глазами, самодовольным, в плохо сшитой форме, с квадратными задницами, обтянутыми лоснящейся и грязной синей тканью, с наручниками, которые болтаются на поясе, словно странный трофей, и позвякивают, ударяясь о кобуру.

Я потребовала, чтобы меня проводили к тому светлоглазому полицейскому, с которым я разговаривала по телефону. «Мы разыщем его, мадам». Да, я хотела поговорить именно с ним, потому что мне он показался искренним, в отличие от этих безразличных чинуш, смотревших на меня с чувством собственного превосходства. Я дрожала всем телом. Эндрю положил руку мне на плечо, чтобы успокоить:

– Let them do their job, honey.[16]

Я ответила английским ругательством, моим любимым, самым сильным, самым выразительным – царем среди оскорблений, самым гадким ругательством, с которым не сравнится ни одно французское сквернословие:

– Fuck them![17]

* * *

Малькольм никогда не болел. Он с рождения не бывал в больнице. Когда я носила его под сердцем, мне пришлось пролежать пять месяцев для сохранения беременности в больнице 14-го округа. Прошло тринадцать лет, и вот я снова оказалась с ним в этом белом мире, стерильном и вселяющем тревогу. Ко мне вернулись воспоминания о том периоде жизни. Через вену на руке мне чуть ли не круглые сутки вводили вещество, препятствовавшее возникновению схваток. Перед родами иглу приходилось вводить в вену на тыльной стороне руки, потому что все остальные были перегружены. Это было больно. У меня на руках остались следы – крошечные белые пятнышки, которые не пропали со временем. Под ноги мне подкладывали специальные приспособления, потому что они должны были располагаться выше туловища, – чтобы ничего не давило на живот. Принимать сидячее положение запрещено, вставать на ноги – запрещено строжайшим образом. Вспомнилось, как выглядели мои икры после пяти месяцев полной неподвижности, вспомнился кинези-терапевт, который приходил их массировать каждый день, и то, как трудно мне было держаться на ногах, когда Малькольм наконец появился на свет. Я вспомнила и пищу, теплую и безвкусную, хоровод медсестер вокруг моей кровати в шесть утра, старенькое судно в форме груши из белой пластмассы, которое мне подавали. Вспомнила, как меня купали, если это можно так назвать, – дружелюбно, но с легким неудовольствием. И как я мечтала о ребенке, которого носила, – я запрещала себе о нем думать, даже не стала выбирать имя, так боялась его потерять. Мой живот все рос и рос, а я между тем бледнела, худела и сохла: мое дитя росло во мне, вытягивая все соки. Крошечный ребенок-вампир, питавшийся мною… Вспомнился апрельский вечер, когда я пришла в больницу с плоским еще животом – напряженным, ритмично сокращающимся. По ногам у меня бежала кровь, и я говорила себе, что не уберегу этого ребенка, что все кончено, что радость быть беременной продлилась так недолго, что это так несправедливо и пережить это невозможно. Пока мы ехали в машине скорой, Эндрю держал меня за руку и лицо его было белым от тревоги. В отделении скорой помощи в больнице меня подключили к какому-то прибору и оставили нас с Эндрю вдвоем слушать биение сердца нашего нерожденного ребенка, похожее на стук копыт галопирующей лошади. Я думала тогда, что это ужасно – слышать, как бьется сердце твоего малыша, которому предстоит умереть, который родится слишком рано и умрет. Мы попробовали найти рычажок, чтобы уменьшить звук в этой проклятой машинке, но тут пришел главврач со свитой из интернов, экстернов и медсестер, обследовал меня и сказал: «Мы остановим схватки. Ребенок останется на месте, ему еще слишком рано появляться на свет».

Малькольм… Мы единодушно выбрали это имя, как только узнали, что у нас будет мальчик. Но пришлось ждать тридцать две недели, целых семь месяцев, прежде чем осмелиться в разговоре снова упомянуть это имя. Малькольм… Нам хотелось, чтобы имя нашего сына звучало одинаково хорошо и по-французски, и по-английски. Чтобы это было оригинальное имя, не похожее на другие. Нам понравилось, что у этого имени кельтские корни. Мои родители удивились, узнав о нашем решении. «Что за странное имя? Это несерьезно. Нельзя называть ребенка так!» Так по-английски. Но мы не сдались. Я готова была без конца слушать, как Эндрю повторяет: «Мал-кам» Так величественно, так воздушно… Но французы не способны произносить это имя как положено, я скоро в этом убедилась. В интерпретации моих соотечественников имя сына звучало как «Маль-кольм» – с произносимой второй буквой «л» и ударением на второй слог.

* * *

Мои родители изъявили желание прийти к нам ужинать. Мне этого совсем не хотелось, но мать настояла. И пообещала принести вино и десерт. Я капитулировала. Как обычно, они приехали к половине седьмого. Эндрю еще не вернулся с работы. Стоило моему отцу выйти на пенсию и стать ипохондриком, как семейные ужины стали начинаться все раньше. Малькольм даже придумал для них особое слово – «полуужин», производное от «полдник» и «ужин». Лицо отца, кутавшегося в курточку-парку, было, как всегда, унылым и недовольным. Мать, чрезмерно накрашенная и надушенная, хлопотала с Джорджией в кухне. Ей часто недоставало чувства меры – театральные жесты, вычурная одежда, дорогие шейные платки, купленные в «приличном магазине». И лакированные туфли в любую погоду. Сама не знаю почему, но в тот вечер я смотрела на все это словно в первый раз, с ужасом и огорчением. Почему она кажется мне такой жалкой? Ведь она пришла нам помочь, поддержать, подбодрить? Мне же хотелось, чтобы она ушла, чтобы они оба ушли, оставили нас в покое. Поскорее, прямо сейчас! И Эндрю задерживается… Я украдкой отправила ему сообщение «Hurry up!»[18] и вернулась в гостиную, к отцу. Честно признаться, я не знала, что ему рассказывать, да и говорить с ним совсем не хотелось. Но он пришел, как и мама, потому что хотел повидаться со мной, с нами. Я присела около него. Меня посетило странное чувство: мой отец здесь, совсем рядом, а меня это вовсе не радует, мне это не нужно, как не нуждаюсь я и в его любви, которую он так редко проявлял по отношению ко мне. Со мной он всегда был замкнутым, сдержанным, неприступным, словно статуя Командора – изъеденная сыростью и потрепанная временем.

Мой отец не умел любить, отдавать. Ни в молодости, ни теперь. На нас, своих детей, он только орал. Орал и критиковал по любому поводу. Моя сестра Эмма сбежала в Марсель. А нам с братом Оливье оставалось только молчать и терпеть. Но насколько у меня хватит выдержки? Он уже начал свой монолог – не глядя на меня, с недовольством и трагически опущенными уголками губ. Его голос уже набирал мощь. «Вам с Эндрю нужно шевелиться. Нельзя позволить этому чертову шоферу исчезнуть бог знает куда безнаказанно! И почему твой муж до сих пор не взял это дело в свои руки? Что вы с Эндрю вообще себе думаете? Надо постоянно тормошить этих фликов, надоедать им, настаивать на своем снова и снова, каждый день ходить в комиссариат! Да, доставать их, допекать еще и еще, не ослаблять хватку, заставить их сделать свою работу! Как можно сидеть сложа руки и ждать манны небесной?»

Я подумала, что еще тирада – и я его удушу. У отца дар выводить меня из себя. Я почувствовала, как у меня начинают гореть уши. Интересно, можно ли ударить своего отца? Дать ему пощечину, когда тебе уже сорок? Нет. А раз так, я, как всегда, выбрала терпение. Мысленно закрыла уши, отключила звук. Его голос уже не долетал до меня, я не видела даже его морщинистого, трясущегося подбородка. Я смотрела на смущенное и слабовольное лицо матери, покрытое розоватым тональным кремом. Она как раз пришла из кухни с подносом с аперитивами и солеными закусками и теперь не знала, что со всем этим делать.

Вдруг хлопнула входная дверь, послышался звук падающей на столик в прихожей связки ключей, и мой долгожданный супруг-спаситель вошел в комнату, наполняя ее ароматом туалетной воды «Sandalwood» фирмы «Crabtree amp; Evelyn». Джорджия бросилась к нему с криком «Daddy!».[19] Я знала, что мои муки закончились. В присутствии Эндрю мой отец помалкивал. У «сердечного согласия»[20] есть и хорошие стороны.

* * *

Через несколько дней, выходя из больницы, я получила звонок от светлоглазого полицейского. Он представился: комиссар Лоран. И сказал, что новостей по-прежнему нет. «Дело затягивается, но мы делаем все возможное…» Я молча слушала. Неожиданно я почувствовала себя беспомощной. Интересно, что именно должно произойти, чтобы дело пошло? Или они начинают шевелиться, лишь когда речь заходит о тех, у кого есть связи в министерстве внутренних дел? Так работает наша система правосудия? Связи – это единственное решение проблемы? Он спросил, как себя чувствует «ваш парень». Я сухо ответила, что и у нас тоже новостей нет. Мой сын по-прежнему в коме. Уже неделю.

И эту неделю я прожила в кошмаре. Семь дней и семь ночей мы с Эндрю старательно делали вид, что все в порядке, но мысли у обоих – только о больнице, о днях, проведенных там, о разговорах с врачами, которые, как обычно, были крайне немногословны и неконкретны, поскольку боялись подмочить свою репутацию.

Мы прожили эту неделю кое-как, в подвешенном состоянии, а мир продолжал вертеться, жизнь продолжалась – обычная вереница плохих новостей по телевизору: падение самолетов, покушения, взрывы, акции протеста… Все было как обычно: налоги, которые нужно заплатить, брюки, которые нужно забрать из прачечной, покупки, заучивание таблицы умножения с Джорджией, встречи с сотрудницей банка по поводу пенсионной программы и страховки на случай смерти, потому что считается, что, когда тебе исполняется сорок, непременно надо уладить эти вопросы. Сотрудница банка хорошо выполняла свою работу: рассказывала нам, что мы будем получать через двадцать лет, через тридцать, щелкала по клавиатуре компьютера, распечатывала таблицы, предварительные оценки, расчеты с использованием методов моделирования, а я в это время думала о сыне, оставленном там, в больнице, в тихой белой палате. Будет ли жив Малькольм через двадцать лет? Через тридцать? Мне подумалось, что странно с нашей стороны говорить о будущем, планировать его с такой долей конкретики, когда наше настоящее так ненадежно, так ужасно… Я не стала сдерживать слезы. Эндрю взял меня за руку и сказал банковской служащей, что я немного переутомилась. А потом мы вместе ушли.

– А как вы, мадам? Держитесь?

Этот вопрос задал мне тот светлоглазый флик, Лоран. Я с трудом сдержала истерический смешок. Мне хотелось повесить трубку немедленно. Но в его голосе было нечто такое… Теплота, искренность. Я могла бы ответить: «Спасибо, все нормально, я держусь».

Но я проговорила тихо:

– У меня все плохо. Очень плохо. И если вы не найдете этого мерзавца, я совсем свихнусь.

Он больше ничего не сказал. Но я знала, что он меня понял.

* * *

Моя сестра. Ее такой родной запах, ее давно не стриженные взлохмаченные волосы, ее высокая фигура… Эмма. Она влетела в квартиру, сбросила свои немаленького размера туфли и сжала меня в объятиях. Ее мокрая щека прижалась к моей. У нее на плече я заметила пятно от кислого молока – памятка от младшего сынишки, которого она оставила в Марселе с мужем. Она сказала: «Я хочу его видеть. Едем в больницу!» – и мы поехали в больницу. Когда она увидела Малькольма, у нее задрожал подбородок. Эмма обожала моего сына. Своего первого племянника. Любимого племянника. Когда он был совсем маленьким, она любила катать коляску по улице и всем рассказывать, что это ее ребенок. Тогда она еще не встретила Эрика, своего марсельца. Эмма взяла руку Малькольма и осыпала ее поцелуями. Потом наклонилась и положила голову ему на грудь – это был их способ говорить друг другу «Спокойной ночи», который был в ходу еще два года назад, когда мы проводили летний отпуск вместе. Она долго слушала биение его сердца. Я вдруг ощутила удивительное умиротворение.

В палату вошел врач, тот самый, с длинным лицом, и поздоровался с Эммой.

– Вы похожи, как близняшки, – сказал он негромко.

Это была правда, хотя у нас с Эммой два года разницы. У нас одинаковые золотисто-карие глаза, одинаковые каштановые волосы и одинаковые голоса, которые по телефону путают даже наши родители.

Эмма задала доктору несколько ясных, четких вопросов – все те вопросы, которые я не решалась задать сама. Риски. Последствия. Мозг. Всё. Он отвечал, посматривая на меня. Я молча слушала. Когда врач ушел, Эмма вздохнула: «Как продвигаются поиски того типа?» Пришла моя очередь вздыхать. Я рассказала о проволочках в полиции, о неполном номерном знаке. Эмма вспыхнула:

– Тебе нужно нанять адвоката, Жюстин. Ты об этом уже думала?

Да, конечно, я об этом думала. У меня есть подруга-адвокатесса, Виолен. Я уже говорила с ней по телефону, она готова мне помогать. Но в настоящий момент она ничего не может сделать. До тех пор, пока полиция не найдет этого типа.

– Но это никуда не годится, Жюстин! Полиция может его восстановить, этот номерной знак, особенно если они знают марку и цвет автомобиля. Помнишь, как в этом фильме с Томом Хэнксом, когда он в Бронксе сбил юношу? Его ведь нашли, хотя часть номера не была известна. Значит, это возможно! А твой муж что об этом думает?

Эндрю и его стоицизм. Эндрю и его вера во французскую полицию. Откуда она у него? Его смешно было слушать: «Let the police do their job. Just let them do their job».[21] В ответ я заорала: «Какую работу? О чем ты говоришь? Им плевать на все, они никогда не найдут его! Им насрать на нас и на нашего сына!» Он попытался успокоить меня – напрасный труд. Мы целый вечер не разговаривали, во мне кипели раздражение и злость, он же казался невозмутимым. The silent giant.[22]

Я устало посмотрела на сестру и сказала:

– Эмма, что ты хочешь, чтобы я сделала? Я и так держусь из последних сил, держусь ради Джорджии, ради Эндрю, ради Малькольма. Я на ногах, как видишь. Что еще я могу сделать?

Она взяла меня за руку. Ладонь ее еще хранила тепло руки Малькольма.

– Разыскать его, Жюстин. Найти этого типа.

Проводив Эмму, я вернулась в больницу и там через мобильный проверила содержимое своего электронного ящика. Пресс-атташе была в восторге от моего нового перевода. Она нашла его превосходным. И просила меня позвонить, чтобы уточнить последнюю деталь. Следующее письмо пришло от директора издательства, которую я знала мало, хотя нам уже доводилось работать вместе. Она хотела обсудить со мной какой-то важный проект. Не могла бы я позвонить как можно скорее? Честно говоря, мне никому не хотелось звонить. Хотелось сесть и сидеть у изголовья моего сына, делиться с ним моей любовью, моими силами. Просто сидеть рядом с ним и не двигаться.

В это утро, еще до приезда Эммы, я надела сережки нашей бабушки Титин, которые она подарила мне незадолго до своей смерти, – крупные каплевидные жемчужины, совсем как на картине Вермеера. Я не носила их очень давно. Вдевая их в уши, я сказала себе, что сережки бабушки принесут мне удачу. Они принесут удачу Малькольму. Они нам помогут, потому что несут на себе отпечаток удивительной души моей бабушки – такой своенравной, такой жизнерадостной… Я обожала бабушку за ее смех, за хорошее настроение, за ее духи «Miss Dior», которые она в свои девяносто носила с кокетством юной девушки.

Из соседней палаты послышались странные звуки – крики, рыдания, шум передвигаемой мебели. Встревоженная, я вскочила на ноги, подбежала к двери и приоткрыла ее. Мимо меня по коридору прошла заплаканная женщина. Ее поддерживал мужчина, лицо которого тоже было мокрым от слез. За ними следовали врач и несколько медсестер. Я с тревогой наблюдала за этой процессией. В этом отделении лежали только пациенты в коматозном состоянии. Вероятно, произошло нечто ужасное. Мне хотелось узнать, что именно, и в то же самое время мне было стыдно за себя, за то, что я стала свидетелем горя других родителей. Одна из медсестер увидела меня и отрицательно помотала головой.

– Вернитесь, мадам. Возвращайтесь в свою палату!

Я стала задавать вопросы, сказала, что хочу знать, что происходит. Она посмотрела на меня сконфуженно и в то же время презрительно.

– Вам от этого не станет легче, мадам, поверьте.

Я не сдавалась. Медсестра уставилась в пол. Казалось, она сейчас заплачет. Опершись спиной о наличник, она сказала:

– Девочка из восьмой палаты. Она умерла. Ее сбила машина, как и вашего сына, четыре месяца назад. Она умерла. Ей было одиннадцать лет.

Я вернулась к Малькольму. Присела. Меня трясло, потом я вдруг ощутила сильный позыв к рвоте. Я подбежала к двери в маленькую ванную комнату, вошла, и там, над унитазом, меня вырвало. С каждым спазмом во мне росла боль. В поисках опоры я навалилась на раковину и разрыдалась. Сережка вывалилась из моего уха и упала на белую плитку пола. Я подобрала ее и изо всех сил сжала в кулаке.

Я думала о той девочке. О ее родителях. Я думала о Малькольме, о том, что мы с Эндрю будем делать, если… Нет, об этом нельзя даже думать! Не думать ни о чем вообще! Или о чем угодно, только не о той малышке. О чем угодно, только не о Малькольме! Ни о чем не думать. Освободить сознание… Я никак не могла перестать плакать. И боль в сердце не проходила. Живот снова свело спазмом. Я со стоном присела и обняла колени руками. Не знаю, сколько времени я так просидела. Я говорила себе, что вот так и умру, что надо покончить со всем этим, что я не хочу жить.

Когда я встала – а мне казалось, что успела пройти целая вечность, – то почувствовала себя старухой с изможденным лицом, которой трудно дается речь.

* * *

На следующий день я снова осталась в палате наедине с Малькольмом. Мы с Эндрю решили, что Джорджии не следует видеть брата в таком состоянии. Но она так просила взять ее с собой в больницу, что мы уже готовы были пойти на попятную. Мы сказали ей, что посоветуемся с доктором, узнаем его мнение. Я не спала всю ночь. Встав с постели, я выпила чай, завезла дочку в школу и вернулась к сыну. Эндрю должен был сменить меня после обеда. Я прихватила с собой газеты, компьютер, мобильный, но так и осталась сидеть неподвижно у его кровати. Не хотелось ни работать, ни говорить, ни читать. После вчерашнего происшествия – смерти девочки из соседней палаты – во мне поселился страх. Мне хотелось неотлучно быть при сыне, словно я могла защитить его, как если бы мое присутствие, мое тело могло предотвратить самое страшное. Я словно превратилась в крепость из плоти и крови. Вчера вечером по пути домой я поддалась идиотскому искушению послушать голос Малькольма на автоответчике в его мобильном. Этот голос – одновременно мягкий и серьезный, детский и подростковый.

– Привет, это автоответчик Малькольма. Ты можешь говорить или молчать, решать тебе. Hasta la vista, baby![23]

Такой знакомый голос. И такой живой. Такой веселый. Дерзкий. Его голос… Услышу ли я его снова вживую? Я прослушала сообщение раз десять. Как такое возможно – слышать этот голос всей душой, сердцем и видеть своего сына в коме, который, возможно, не заговорит больше никогда?

И вот мы с Малькольмом снова в больнице, через тринадцать лет после его рождения. Как если бы мы еще тогда не пресытились больницей – и он, и я. Словно эти длинные месяцы, которые я, беременная, пролежала в постели сама не своя от страха, снова вернулись, только теперь он, а не я, лежит на кровати, хотя я по-прежнему умираю от тревоги. Когда он был у меня в животе, я боялась его потерять. Он давно вышел из моего лона, но я все также живу в страхе. Наверное, вcе мы, матери, такие. Наверное, быть матерью – это постоянно испытывать страх, который никогда не проходит, никогда не ослабляет хватку. Сидя рядом с ним, в двадцатый раз напевая «Lavender's Blue» или прочитывая снова и снова список приятелей, которые ему звонили, глядя на бледное лицо сына, я пыталась найти ответы на вопросы, которые не давали мне жить спокойно. Что, если бы я зашла за ним в ту среду после урока музыки? Если бы я была с ним рядом? Может, тогда водитель сбавил бы скорость? Может, подростка тринадцати лет еще нельзя отпускать в город одного? Что, если это я во всем виновата? Может, я – из тех матерей, которые не заботятся должным образом о своих детях? Ну нет, все это глупости! Конечно, в случившемся нет моей вины!

Во всем виноват тот тип за рулем «мерседеса», тот, который не остановился, тот трус! Думает ли он о Малькольме? Или просыпается каждое утро после той среды с легким сердцем? А может, все-таки думает: «Черт, что там с этим парнем? Мальчиком, которого я сбил…» И как только он может спокойно смотреть на себя в зеркало! Думает ли он о том, что его найдут? Испытывает ли страх? Или считает, что сумеет выкрутиться? Выкрутиться, «отсидеться в тихом уголке», как говорит мой сын. Ну нет! Over my dead body! В переводе на французский это звучит как «Только через мой труп!». Может, не столь веско и выразительно, как в языке оригинала, но все же…

Никогда это выражение не казалось мне таким ясным, таким уместным, как в то утро. Мне снова вспомнилась умершая девочка. Лица ее родителей. Их страдание, острое ощущение пустоты… Невыносимо! Вспомнилась боль, испытанная мною вчера в больничном туалете, ужасная боль, пронзавшая все тело. Нет, этот тип так просто не отвертится! Over my dead body! Это не сойдет ему с рук. Пока во мне горит огонек жизни, пока я здорова и могу свободно передвигаться, пока работают мой мозг и мое тело – сердце, легкие, живот, внутренние органы, ноги, пока меня переполняет энергия отчаяния, я буду искать этого мерзавца, и я найду его и заставлю за все заплатить. За тринадцать лет жизни с моим сыном. За тринадцать лет Малькольма. И за все то, что ожидало Малькольма впереди. За все те радости, которые он подарил бы нам, мне и своему отцу. За все, что мы еще могли бы ему дать. Даже если этому типу удастся уйти от полиции, но Малькольм не выйдет из комы, он сдохнет. Да, сдохнет! Как в американских фильмах, когда отец или мать сами вершат правосудие над теми, кто убил их ребенка. Я тоже стану такой. Я изо всех сил сжала руку Малькольма.

И вдруг я поняла, что теперь могу говорить с ним по-настоящему. Могу озвучить что-то кроме «Lavender's Blue» или перечня имен его приятелей. Я могу сказать ему все.

– Мы найдем его, ангел мой, мой мальчик! Малькольм, слушай меня! Мы найдем типа, который сбил тебя и сбежал. Я сама его найду. Обещаю тебе! Пусть флики тормозят, пусть на это уйдут месяцы, пусть говорят, что это невозможно, что он растворился в воздухе, но я его разыщу. Еще не знаю точно как, но у меня получится. Хоть твой отец и не согласен, потому что считает, что надо дать полицейским время сделать их работу… Этот подонок не выкрутится. Клянусь тебе! Over my dead body!

Часть II

Я увидела, как он выходит из метро. Как всегда, не в униформе. Наверное, он переодевался уже в комиссариате, в раздевалке. В обычной одежде он выглядел совсем по-другому – не скажешь, что полицейский. Просто мужчина, такой же, как все. Я следила за ним уже несколько дней, поэтому успела узнать его привычки. Он приезжал на работу к восьми утра, заходил в кафе напротив комиссариата и покупал себе большой стакан кофе со сливками и круассан. Весь день он безвылазно сидел в этом огромном здании. А в обед, наверное, ходил со своими коллегами в местную столовую. Ближе к шести вечера он возвращался домой.

Один раз я даже проводила его до самого дома. Он жил возле кладбища Пер-Лашез, в многоквартирном доме, который, по всей вероятности, был населен только полицейскими. Я узнала, на каком этаже его квартира, как выглядит его дверь. В телефонном справочнике нашла его номер, рядом с которым была указана фамилия и первая буква имени: Лоран Л. Женат ли он, есть ли у него дети? Об этом мне не было известно. Я никого не поставила в известность о своем плане. Ни Эмму, ни Эндрю. Собственно, плана как такового и не было, просто идея. Наитие. То, что могло помочь мне продвинуться к цели. Что помогало мне вставать по утрам и не терять надежду. Что вселяло в меня уверенность, давало силы день за днем смотреть на восковое лицо моего сына. Мой секрет.

Я почувствовала, что готова, на восьмой день. Приехала в комиссариат и сказала, что хочу с ним поговорить. Мне ответили, что сейчас его позовут. Пока все шло хорошо. Он действительно пришел очень быстро. По его виду я поняла, что он меня узнал. Легкая улыбка… Глаза по-прежнему ясные. Я сказала, что мне нужно с ним поговорить. Он подвел меня к стоящему в коридоре трясущемуся кофейному агрегату. И предложил стаканчик кофе. Я отказалась. Я не знала, как начать разговор. Подыскивала слова. Однако он заговорил первым:

– Мальчик до сих пор в коме?

Я кивнула.

Он вздохнул.

– У нас тоже ничего нового, мадам. Это долгий процесс.

К этому я была готова.

– Я хотела бы взглянуть на дело. Прочитать показания свидетелей. Вы можете мне их показать?

Не сказать, чтобы моя просьба его удивила. Через минуту я снова сидела в комнате, куда нас с Эндрю привели в тот первый, незабываемый день. Который теперь кажется таким далеким… Лоран протянул мне папку, на которой были написаны наша фамилия и регистрационный номер. Я села на стул и принялась читать. Это было похоже на роман. Наши с Эндрю персональные данные, потом наши показания. Свидетелями происшествия было трое: пара случайных прохожих и водитель автобуса 91-го маршрута. Инцидент произошел у них на глазах, потом машина, сбившая Малькольма, скрылась. У водителя автобуса была бельгийская фамилия – Ванденбосх. Он жил в пригороде, в его южной части. Он сказал следующее: «Я не мог видеть, кто сидел за рулем. Но мне показалось, что это была женщина. Я видел белые кудрявые волосы».

У меня сжалось сердце. Я сунула этот лист поднос Лорану. Он вздрогнул.

– Вы это читали? Женщина! Водитель автобуса считает, что это была женщина!

Женщина? Разве может женщина сбить ребенка на пешеходном переходе и не остановиться? Разве женщина способна на такое? Женщина! Ужасно! Этого просто не может быть! Я была уверена, что за рулем той машины сидел мужчина. В языке вообще нет таких слов – «водительница», «шоферша». Их попросту нет…

Лорен промолчал. Он перечитал листок. Мне хотелось, чтобы он заговорил, чтобы произнес хоть слово, но он молчал. И я принялась читать дальше. «Автомобиль «мерседес» коричневого цвета. Старой модели. Номерной знак грязный, пыльный. Я заметил только первые цифры: 86 или 56, потом буквы LYR, потом, по-моему, 54, 64 или 84. Но я не уверен. Но это точно было не 75».

Я сказала:

– Послушайте меня! Я хочу, чтобы дело двигалось. Имея эти данные, можно что-то делать. У вас есть информация. Нельзя сказать, что совсем ничего не ясно. Можно восстановить номерной знак, тем более что он не парижский. Нужно шевелиться, звонить… Конечно, это сложно, но ведь по-другому не получится, верно?

Он вежливо выслушал мою тираду.

– У нас мало свободных людей, мадам. И потом, у нас, каку всех, есть майские выходные. И нашу службу как раз реструктурируют, это долгий процесс. Нужно время, чтобы дозвониться куда следует, все проверить. Мы делаем это вручную, я вам уже говорил. И рабочих рук мало. Но дело все равно движется. Вам просто нужно потерпеть.

Я смотрела на него и, не в силах совладать с нервозностью, молча грызла ноготь на указательном пальце.

Он продолжал все тем же апатичным, спокойным голосом:

– Мой коллега уже приступил к делу. И получил кое-какую информацию. Но мы пока не нашли того типа. Вам нужно подождать, мадам.

Я бы предпочла, чтобы он рассердился, чтобы не был таким невозмутимым. Чтобы сказал мне правду. Чтобы признался, что никто даже не начинал расследование, потому что всем наплевать, потому что впереди выходные, сокращенные рабочие дни, потому что есть более срочные дела – террористы, взломщики, налетчики… Разве можно их ставить на одну доску с трусами, сбивающими детей на пешеходных переходах в послеобеденное время по средам?

Я наклонилась к нему.

– Мне надоело ждать. Полагаю, вы меня не поняли. Не знаю, как еще вам объяснять, но если вы не пошевелитесь, я сойду с ума. Слышите?

Последнее слово я выкрикнула. Он встал и вернулся со стаканом воды. И протянул его мне. Я выпила залпом. Потом зазвонил телефон. Он попросил прощения и поднял трубку. Пока он говорил, я рассматривала предметы у него на столе. Свидетельские показания водителя с бельгийской фамилией. Его номер телефона. Адрес. Цифры на номерном знаке того «мерседеса». Я потихоньку извлекла из сумочки ручку и блокнот. Пока Лоран говорил по телефону, я все это переписала. А разговор все никак не заканчивался. Я встала и знаком дала понять, что мне пора. Он встрепенулся и указал на стул, приглашая снова сесть. Но я поторопилась уйти. Я больше не могла ждать.

Теперь у меня было то, что я хотела. И можно было начинать.

* * *

Директриса издательства, симпатичная женщина моих лет, с которой я была едва знакома, сразу же заметила мое состояние. Я все ей рассказала. Что мой сын уже две недели в коме и до сих пор не известно, кто его сбил. Что у меня из-за всего этого бессонница… Она взяла меня за руку. Рука у нее была мягкая и теплая. Мы несколько минут так и сидели, рука в руке. Потом она спросила:

– Хотите снова поработать со мной? Если вы откажетесь, если для вас это сложно в такой момент, когда сын в больнице, я пойму.

Я поблагодарила ее и сказала, что мне нужно что-то, чтобы отвлечься, чтобы не сидеть целыми днями в больнице. Тем более мне так или иначе нужно зарабатывать себе на жизнь… Произнеся эти последние несколько слов, я вдруг осознала, сколько в них иронии. Моя жизнь летит в тартарары, но мне все еще нужно на нее зарабатывать…

Она рассказала мне о работе, которую хотела мне предложить, – перевод американского романа, привлекшего внимание широкой читательской аудитории. Его издала под псевдонимом известная журналистка, которая не захотела раскрывать свое настоящее имя. Некоторые сцены имели откровенно эротический характер.

– С переводом я уже успела намучиться, – призналась издательница. – Особенно с горячими постельными сценами. Роман получается откровенно плохим. Вы – моя последняя надежда.

Она передала мне красную картонную папку с текстом.

– Посмотрите?

– А почему я? Вы прекрасно знаете, что это не по моей части. Я привыкла переводить пресс-релизы, маркетинговые тексты. Я очень редко берусь за книги, в особенности за романы.

Она улыбнулась.

– Да, я знаю. Но я вам доверяю. Вы посмотрите и скажете свое решение.

Вернувшись домой, я пролистала распечатку. Если брать политическую подоплеку, напомнившую мне о скандале вокруг Моники Левински, то роман можно было назвать интересным, да и написан он был профессионально. Что до эротики, то ее было много, и весьма откровенной. Причем автор называл вещи своими именами. Я не представляла, как смогу все это перевести. Язык был скорее американским, чем английским, к которому я больше привыкла. И вообще, зачем мне пускаться в эту авантюру? Зачем рисковать своей профессиональной репутацией? Я, конечно, нуждаюсь в деньгах, но не до такой степени, чтобы браться за столь сложный текст. «Вы – моя последняя надежда!» В другое время, при других обстоятельствах эти слова мне бы польстили. Я много лет нарабатывала репутацию, отказываясь работать в переводческих агентствах, чтобы сохранить свою свободу фрилансера, несмотря на то что денежные поступления поначалу были очень нерегулярными. Это было нелегко. Но я преуспела, потому что старалась делать все качественно и вовремя. Я преуспела, несмотря на тот факт, что многие не считают перевод достойной профессией.

Это – работа «в тени», которую никто не замечает, как у стенографистки или уборщика в музее. На переводчика все смотрят чуть свысока, как на человека, из которого не вышло писателя или журналиста. Меня всегда возмущала эта несправедливость. Но для меня это был пройденный этап. Я была в профессии уже десять лет и ни за что на свете не променяла бы ее ни на какую другую. «Но почему ты не пишешь романы?» Этот вопрос я слышала очень часто. «Ведь можно писать книги, эссе… Зачем возиться с чужими произведениями, прятаться за чужими текстами?» Мой отец обычно говорил: «Жюстин воспитывает детей и подрабатывает понемногу переводом, чтобы свести концы с концами». Подрабатывает понемногу переводом… Его презрительное отношение к моей работе всегда меня злило. «Конечно, это не настоящая работа, – развивал он свою мысль. – Это халтура. Ты не ходишь в офис, как твой брат, к примеру, или как твой муж. Сидишь дома и между делом стучишь по клавиатуре. Разве это работа?» Я не раз пыталась ему объяснить, причем вежливо, – а в разговоре с отцом держать себя в рамках вежливости мне удается с трудом, – что для того, чтобы любить переводить, нужно, во-первых, любить читать. Надо заметить, что чтение не входило в число его любимых занятий. Во-вторых, нужно любить оба языка, уметь верно оценивать их различия и сходства, уметь правильно интерпретировать преподносимые ими сюрпризы и обходить ловушки.

Мне всегда нравился английский, хоть он и не был для меня родным языком. Контрасты – вот что меня в нем очаровывало. С тех самых пор, когда я смогла читать Дафну дю Морье в оригинале. Мне в руки случайно попалось старенькое издание в мягкой обложке романа «Ребекка». Перевод оказался довольно-таки топорным, даже жалким. В свои тринадцать я трепетала от возмущения. Переводчик обкорнал целые абзацы. Этой участи не избегла даже первая фраза, в оригинале исполненная мистического очарования: «Last night I dreamt I went to Manderley again». В переводе она звучала следующим образом: «Прошлой ночью мне приснилось, что я вернулась в Мэндерли». То было наихудшее из предательств. Негодование кипело во мне. Употребить в переводе глагол совершенного вида – это же святотатство! Подавив возмущение, я добросовестно перевела первые абзацы текста. Это же совсем другое дело! Я воздала должное Дафне и открыла для себя источник неизъяснимого удовольствия: подобрать правильный эквивалент, избегнув дословного перевода; не следовать слепо исходному тексту, потому что это неминуемо утяжеляет текст перевода; помочь тексту оригинала возродиться в новом языке… Текст перевода должен быть легким, а переводчик – уметь жонглировать тайными смыслами слов. Расшифровывать секреты английского – языка, который нравился мне своей мнимой сухостью, своим неявным богатством. Найти параллели с французским и наоборот… Лавировать между двумя языками… С годами, хотя этому немало способствовало и то обстоятельство, что я делила кров с англичанином, я стала чувствовать себя ближе к представителям этой удивительной нации. Теперь они казались мне более проницательными и энергичными, чем французы. Мне импонировали их чувство юмора, их отстраненность. Комик-группа «Monty Python» и юмор Питера Селлерса я находила более смешными, чем Луи де Фюнеса и Бурвиля. Мне нравилась эта их сумасшедшинка. Их сдержанность. Хотя, признаться, на первых порах моя золовка Изабелла показалась мне весьма неприветливой особой. «Словно палку проглотила», – прозаически прокомментировала знакомство моя сестра Эмма. Хватило одного вечера в пабе, расположенном на первом этаже ее дома в Ислингтоне, за лагером и чипсами со вкусом бекона, чтобы я узнала другую Изабеллу – не ту особу с блеклыми серыми глазами и невозмутимым выражением лица, к которой успела привыкнуть, а веселую молодую женщину с тонким и своеобразным чувством юмора.

В кармане завибрировал мобильник. Это был мсье Ванденбосх, водитель автобуса. Он получил мое текстовое сообщение еще вчера, но позвонить смог только сегодня утром. У него оказался очень молодой голос.

– Я считаю, мадам, что тот или та, кто сделал такое с вашим сыном, должен быть наказан! И это дело полиции. Я все видел, мадам! Позор – убегать, когда сделал такое с ребенком! Просто позор! – Голос его дрожал от возмущения. – Я видел немало за то время, пока работаю водителем автобуса. Не слишком приятные вещи случаются. Но сбивать ребенка на переходе и убегать – непростительно!

Я сказала, что хотела бы с ним встретиться. Для меня это срочно и важно. Он не стал спрашивать почему. Просто назначил мне встречу в кафе недалеко от вокзала Монпарнас в семь вечера – время, когда у него заканчивается смена. И добавил со смехом: «Увидите высокого бельгийца в униформе RATP,[24] знайте – это я и есть!»

Целый день я с нетерпением ждала этой встречи. Я никому о ней не сказала. Я не могла работать. Я так и не прикоснулась к красной папке, лежавшей на моем столе. Я просто сидела перед компьютером и смотрела на экран, пока на нем не появилась заставка. Тогда я пошевелила мышкой, и заставка исчезла.

Медленно текли минуты. Я думала о сыне. О новой жизни, которая была мне непривычна. Обо всем том, что так внезапно переменилось. Об Эндрю, который с каждым днем говорил все меньше. Мы почти перестали общаться. Он возвращался с работы усталым и измотанным. Бесстрастное лицо, плотно сжатые губы. Перед Джорджией он пытался вести себя как обычно, но стоило ей выйти из комнаты, как он снова прятался в своей раковине. С той трагической среды мы ни разу не занимались любовью. Словно стена скорби выросла между нами. Но я очень нуждалась в его нежности, в его ласках. Ночью, когда Эндрю засыпал, я прижималась к нему, чтобы ощутить его тепло и силу.

Но он так ни разу и не проснулся.

* * *

Мсье Ванденбосху было лет тридцать с небольшим. У него был легкий бельгийский акцент и красноватое лицо. Он сразу перешел к делу:

– Я уверен, что у водителя светлые кудрявые волосы, длинные! А на переднем пассажирском сиденье был мужчина. Но они проехали очень быстро. Я выскочил на проезжую часть и побежал к вашему парню. Бросил все – и автобус, и пассажиров!

Полиция затягивает с расследованием? Это ужасно. И как им только не стыдно! Я сказала ему, что сама решила разыскать того водителя. Своими силами. Что об этом не знает ни мой муж, ни мои близкие. Только моя сестра. Ей, как и мне, не дает спокойно жить мысль, что этот мерзавец до сих пор не арестован. Поэтому я и настояла на этой встрече. Потому что хотела получить максимум информации. Чтобы начать свое расследование. Полиция, возможно, и возьмется за дело, но, по моему мнению, они слишком с этим затягивают. Я же больше не могла ждать. Просто не могла.

Молодой водитель автобуса слушал меня и кивал. Сказал, что понимает меня. Что на моем месте поступил бы так же. Когда дело касалось ребенка, его ребенка, он сам был готов на все. Его жена этой зимой родила девочку. Как он радовался! Дочка стала центром его жизни. Всей его жизни. Он сказал мне: «Человек, который сбил вашего сына и уехал, – настоящий мерзавец. Найдите его, мадам. Сделайте все, что можете, но найдите его. У вас получится. Я это вижу по вашим глазам».

Женщина… Я не могла думать ни о чем другом. Женщина? Разве такое возможно? Я не сказала об этом Эндрю. Я ничего не стала рассказывать ему о встрече с водителем автобуса, с Лораном. Я открылась только Эмме. Она старалась подбодрить меня, подтолкнуть к активным действиям. Говорила, что я должна продолжать. Что мне нужно двигаться вперед. В отдельном файле я записала сведения о номерном знаке. Все, что мне было известно: 86 или 56, затем аббревиатура LYR, затем 54, 64 или 84. Из Интернета я узнала, как выглядят старые модели «мерседесов». Малькольма, скорее всего, сбил «Мерседес 500 SE». Такие выпускали в конце восьмидесятых. Коричневого цвета. В официальном пресс-релизе автопроизводителя этот цвет назывался «мокко». Если поменять буквы местами, получится слово «кома». Мокко. Кома. 54 – департамент Мёрт и Мозель. 64 – Атлантические Пиренеи. 84 – Воклюз.

Что делал владелец этой машины в Париже в ту среду? Может, он живет в столице, но ездит на машине с номерами другого департамента? Куда он ехал в тот день? И почему на такой скорости? Эти вопросы теснились в моем сознании. Я представляла себе машину. Траекторию ее движения. Скорость. Красный свет. Звук удара. Малькольм, распластанный на асфальте. Бегство. Я не могла заставить себя снова подойти к перекрестку, где все это произошло. Я делала огромные крюки, лишь бы не приближаться к тому месту. Мне бы хотелось, чтобы оно исчезло, чтобы его попросту стерли с карты. Навсегда.

* * *

Оказалось, самое сложное – это держаться. Держаться. Накладывать повседневную жизнь, словно кальку, на тот ужас, который приключился с нами. И пробуждение… В момент, когда открываешь глаза, ты не помнишь ни о чем, ты чувствуешь легкость в мыслях и теле. Или, по крайней мере, у тебя возникает такое впечатление. А потом все вспоминается. И ты снова погружаешься в тягостное, тревожное ожидание, которое душит. Вспоминаешь, что у твоего сына кома и он в больнице. И нужно вставать и действовать. Жить своей жизнью, несмотря ни на что. Держаться ради дочки. Держаться ради себя. Держаться. Идти в продуктовый магазин «Franprix» и бродить по отделам, толкая перед собой тележку. В супермаркете транслируют старые песни Милен Фармер, и клиенты, сами того не замечая, напевают: «Je suis libertine, je suis une catin».[25] Стараться не смотреть на полки с крупами и булочками с шоколадом, которые я обычно покупала для Малькольма. Просто не смотреть на них. Проходить мимо. И понимать, что тебя все равно тянет их купить. Держаться. Отвечать на вопрос любезного продавца из газетного киоска, который не знает всей правды, что Малькольм поправляется. И плакать всю обратную дорогу. В лифте вытирать слезы. Держаться.

Я ощущала потребность в физической нагрузке, мне хотелось хоть на время забыть о снедавшем меня отчаянии, поэтому я решила пойти поплавать в муниципальный бассейн. Там пахло хлоркой и потными ногами. Я плавала взад и вперед по дорожке – простым кролем, брассом, кролем на спине, жалким подобием баттерфляя. Плавала до тех пор, пока не начинала задыхаться. Никогда мне не случалось рассекать воду с такой жестокостью, такой решимостью. Крепко сжав пальцы, я разрезала ее ладонями, снова и снова продвигалась вперед, преодолевая дорожку за дорожкой, мои руки и ноги били по воде, боролись с ней… Я вышла из воды обессиленная, с помятой кожей, покрасневшими глазами, хотя и надела специальные очки, и с ощущением гибкости и легкости во всем теле. Минута – и бремя горя вновь обрушилось на меня.

Держаться мне помогала работа. Я все-таки взялась за перевод того американского романа. Я понимала, что совершаю ошибку, но в таком состоянии не могла поступить иначе. Книга была богатой, насыщенной. Над таким переводом придется попотеть… Прежде мне никогда не доводилось переводить тексты с откровенным описанием сексуального контакта. Однако это меня не испугало. Я испытывала потребность поставить планку очень высоко. Мне хотелось с головой погрузиться в трудности перевода. Чтобы не замечать ничего вокруг. Уйти в тесные глубины текста, в бесконечность. Первая эротическая сцена меня не впечатлила. Это ведь всего лишь слова, а моя работа – это и есть слова. Незаметно для себя эти самые слова вызвали у меня улыбку. Они так отличались от слов, которые я обычно переводила… То были слова, которые не принято произносить вслух. Однако они были у меня перед глазами, напечатанные черным по белому на экране моего компьютера. Cock. Fuck. Dick. Asshole. Cunt. Pussy. Twat. Blow-job.[26] Казались ли мне эти английские слова менее непристойными? Менее сильными, менее бесстыдными, чем слова моего родного языка? Они были передо мной, на экране, но я смотрела на них, не краснея. Что заставляло меня краснеть, так это мужчины, которых я видела на улице Ж-, в десять утра выходящими из секс-шопов с блестящими занавесями в витринах. (Джорджия часто спрашивала у меня: «Мама, а что продается в этих магазинах с красивыми занавесочками, куда ходят только дяденьки?») Мужчины, такие же, как Эндрю, как мой брат и мой отец, мужчины с бегающими глазами, пристыженные, с кейсом в руках, которые не смеют посмотреть мне в глаза. Мне легко было представить их в пыльном маленьком кабинете перед телеэкраном, на котором идет кричаще яркий фильм, сжимающими в руке бумажный носовой платок – четверть часа одинокого наслаждения, после которого нужно снова возвращаться к работе или в свою обычную жизнь, к жене. Странно, но при мысли об этих мужчинах я краснела – из-за их смущения, их неловкости, их попытки, опустив голову, поскорее скрыться из моего поля зрения. Их стыд заставлял меня краснеть.

* * *

Дни мои проходили в метаниях между больницей и домом. Утром я навещала Малькольма, затем возвращалась домой, после забирала Джорджию из школы и садилась за перевод. Для Эндрю в этом новом распорядке места не было. Вечером он заезжал к Малькольму, потом приезжал домой и мы втроем ужинали. После этого я возвращалась к своему компьютеру, а он устраивался в спальне перед телевизором. Разговаривали мы мало, в основном о состоянии сына, иногда о том, что медсестра утренней смены симпатичнее той, что работает по вечерам, или о докторе и о том, что он сказал ему или мне.

Эндрю никогда не заговаривал о расследовании. Я не понимала почему. Похоже, создавшаяся ситуация его вполне устраивала. Он верил в полицию. Это выводило меня из себя. От его пассивности мне хотелось кричать. Временами мне приходилось отворачиваться или отводить взгляд, чтобы скрыть свое отвращение. Я хотела поговорить с ним, рассказать об ужасе, от которого болит сердце. О том, как я боюсь самого страшного. Мне хотелось сказать ему слова, которые так трудно озвучить. Но у меня не получалось. Он отгораживался. Не хотел меня слушать. Он защищал себя. И мне не оставалось ничего, кроме как делиться с подругами. Мы разговаривали вечера и ночи напролет. Они меня выслушивали. Давали мне то, что не давал Эндрю, – поддержку и сочувствие. Часто после ужина, поработав над переводом час или два, я убегала из дома, оставляя мужа перед телевизором, со спящей в своей комнате Джорджией. Я встречалась с Лорой, Катрин или Валери в каком-нибудь баре неподалеку. В шумном прокуренном помещении, в надвигающейся ночи, в теплой атмосфере их дружбы мне казалось, что я оживаю.

Однако передышка была короткой. Когда я возвращалась домой, тревога снова начинала камнем давить мне на грудь. Мне снова было трудно дышать. Трудно передвигать ноги. Когда-то давным-давно я услышала, что крепость семейных отношений проверяется в трудные времена. В боли. Семья либо разваливается, либо нет. Вечер за вечером в гостиной, отсутствие Малькольма в которой становилось все ощутимее, я чувствовала, как отдаляется Эндрю.

Мы в одной комнате, нас разделяет пара метров… Но я чувствовала, что он уходит. И не делала ничего, чтобы его удержать.

* * *

В выходные мы всей семьей ездили в Сен-Жюльен-дю-Соль – маленькую деревушку возле Санса, в которой вскоре после свадьбы очень дешево купили старенький домик. С того дня, как Малькольм попал в больницу, мы там не были. Однажды утром, когда я вышла из больницы, мне вдруг захотелось туда поехать. Одной. Так я и поступила. Автострада оказалась на удивление пустынной. Дом пропах затхлостью и сыростью. Я распахнула все окна, чтобы впустить солнечный свет.

Вспомнились последние выходные перед инцидентом. Малькольм много времени провел в саду, сооружая себе хижину из старых досок и кусков листового железа. С самого утра стояла прекрасная погода. Эндрю подстриг газон переддомом. Джорджия пригласила в поездку свою подружку Стефани. Я видела нас всех словно наяву. Идеальная семья. Счастливая. Семья, которая запирает дом в воскресенье вечером и отправляется снова в Париж, не догадываясь, что в среду после полудня случится несчастье… Я прошлась по комнатам, рассматривая их так, словно была в доме впервые. Из старой развалюшки мой муж-архитектор постепенно сделал конфетку. Пятнадцать лет назад он еще не имел своего бизнеса. Он сам занимался стройкой, время от времени обращаясь за помощью к приятелю-голландцу, подрядчику. Тот время от времени пользовался услугами бригады рабочих из Польши, которым можно было платить «в черную» и которые были рады поработать несколько недель во Франции. Поляки не говорили ни по-английски, ни по-французски, только беспрестанно улыбались. Я делала для них сэндвичи с паштетом, покупала пиво. За несколько месяцев маленькая ветхая лачуга преобразилась, превратилась в светлый, простой и красивый дом. У него не было определенного стиля, но именно за это я его и любила. У нашего дома и имени тоже не было. Мы говорили: «Едем в Сен-Жюльен». Этот дом – это была наша семья. Это были мы…

В тот день, блуждая по комнатам, я чувствовала себя не в своей тарелке, мне было грустно. Не следовало сюда приезжать… У меня было ощущение, что я только что увидела фрагмент своего прошлого. Теперь ничего не будет так, как раньше. Приедем ли мы сюда на целый месяц в августе, как обычно? Будем ли приезжать сюда на выходные, если Малькольм… Если Малькольм… Нет! Нельзя произносить эти слова. Никогда больше нельзя их произносить! Поднимаясь по лестнице, я погладила старые гладкие перила. Такой привычный жест… Что сделали другие люди, чтобы «перевернуть страницу»? Люди, которые пережили несчастье? Те, кто пережил самое страшное? Как им это удалось? Хотя, может, они ничего и не переворачивали. Может, такие страницы, самые тяжелые и ужасные, просто нельзя перевернуть. Нужно научиться жить с этим. Как?

В столовой я вспомнила наши застолья – празднование дней рождения, Рождества, импровизированные ужины. Вспомнила отца, когда он еще не примерил на себя роль старика, которая так ему понравилась, и любил пошутить. Сестру до ее встречи с марсельцем. Брата, в те времена еще толстощекого подростка. Маму, светящуюся от счастья, ведь отец пока не сводил ее с ума своими придирками. Родителей Эндрю с их чарующей манерой сопровождать любую фразу эпитетами «marvellous», «splendid», «wonderful»[27] – с бокалом вина в руке, седовласых и большеногих великанов, которые всегда так радовались тому, что они с нами. Эндрю обычно появлялся с победоносным видом, опоясанный фартуком «Sex Pistols», со своим фирменным ревеневым крамблом… Вспомнились наши бесконечные игры в «Покажи слово». Малькольм и Эндрю объединялись в одну непобедимую команду. Им хватало взгляда, жеста, часто незаметного, чтобы понять друг друга.

Вернулось все, словно бумеранг, отягощенный эмоциями и воспоминаниями. Первые шаги Малькольма по газону, его восхищение при виде первых в его жизни нарциссов, которые он тут же попытался съесть. И как однажды на Пасху мы спрятали в саду яйца и дети искали их под дождем, а Джорджия плакала, потому что брат умудрялся все найти раньше нее… Калейдоскоп счастливых картинок из прошлого. Из того, что исчезло. Ушло. Навсегда. И трудные моменты… О смерти бабушки я тоже узнала здесь. И о болезни друга. Потом наш дом дважды обворовывали, и мы в шоке замирали при виде того, что сделали эти варвары с нашим жилищем. На седьмом году брака Эндрю признался мне в неверности. Первой своей неверности. Той, которая принесла мне больше всего горя. Я тогда просто рухнула на этот вот диванчик. И целый вечер рыдала, кричала. Дети, еще совсем маленькие, спали и ничего не слышали.

Наши последние выходные. В воскресенье вечером дети в спешке доделывают домашние задания за кухонным столом. Склоненная светлая голова моего сына… Джорджия, что-то увлеченно рисующая. Эндрю читает газету «Sunday Times» с экрана своего компьютера. «Рабочая» тишина. В камине потрескивает огонь…

Я не захотела входить в комнату Малькольма. Я прошла мимо нее не оглядываясь. Это было бы слишком тяжело. Я задержалась в комнате Джорджии: села на ее маленькую кровать, заваленную мягкими игрушками, посмотрела в окно – на сад, на лес, на рапсовое поле. Со времени нашего последнего приезда наступила настоящая весна. Все было зеленым, все расцветало и росло. Мое любимое время года. Только в этом году у меня не было сил радоваться растениям, которые пошли в рост, первому крику кукушки, донесшемуся из леса. Эндрю сказал детям, что когда первый раз в году слышишь кукушку, то надо бежать. Это английский обычай. Говорят, это приносит счастье. Мне вдруг захотелось сказать ему, что он ошибся, что нам это счастья не принесло, нам это принесло беду.

Когда я оказалась в нашей спальне со скошенным потолком, под старой крышей, у меня сжалось сердце. На этой большой белой кровати мы с Эндрю столько раз занимались любовью! Малькольма и Джорджию мы зачали здесь. В Париже наша спальня и комнаты детей расположены слишком близко, и мы боимся, что они нас услышат. Здесь у нас был свой уголок – кроме этой комнатки, на этаже ничего не было. Я закрыла глаза. Вспомнила теплое тело Эндрю, его нежность, его руки, его губы на моем теле. Я по всему этому соскучилась, истосковалась. Мне захотелось позвонить ему, сказать, что я здесь, что думаю о нас, о нашей любви. Однако я этого не сделала.

В сумочке зазвонил мобильный. Это был Лоран, полицейский.

– Мы кое-что выяснили. Приезжайте!

* * *

И вот я в комиссариате, напротив – Лоран.

– Почему вы не можете сообщить мне имя?

Он опустил глаза.

– Таковы правила, мадам. Единственное, что я могу вам сказать, так это то, что этот человек проживает в Воклюзе.

Но я не собиралась отступать.

– Что именно вы намереваетесь предпринять? Вы планируете его или ее арестовать? Или позвоните этому человеку по телефону, или пошлете кого-то из ваших, чтобы допросить его на месте? Завтра утром?

Он посмотрел на меня с чуть насмешливой, но мягкой улыбкой.

– Нет, это случится не завтра утром, мадам. Сначала нужно найти его номер телефона. Если он в «красном списке»,[28] процедура затянется, потому что даже полицейским нужно получать официальные разрешения, обращаться в инстанции… Вы не волнуйтесь, мы этим займемся, сделаем все, что в наших силах. Мы уже передали информацию по вашему делу в комиссариат Оранжа. Теперь их дело – допрашивать подозреваемого. Дальше расследование будут вести они. Это займет еще какое-то время, предупреждаю вас. И это нормально.

Я с трудом усидела на стуле. Мне хотелось уйти как можно скорее. Выйдя из комиссариата, я сразу же позвонила Виолен, моей подруге-адвокатессе. Она сказала: «Я добуду для тебя это имя. Это не слишком этично, но я могу это сделать. Я перезвоню».

Я решила подождать ее звонка в кафе напротив комиссариата. Сердце стучало в груди как сумасшедшее, причиняя мне боль. Наконец-то я узнаю! Узнаю, кто сбил моего сына! Я даже не подумала позвонить Эндрю. Или сестре. Я ждала, замерев в одной позе, глядя на бульвар за окном. Мне показалось, что ожидание продлилось довольно долго.

Наконец зазвонил мобильный. Это была Виолен. Она узнала имя. Автомобиль принадлежал супружеской чете пенсионеров, проживавших в Воклюзе.

Мсье и мадам Жак Секрей. Место жительства – Оранж, владельцы коричневого «мерседеса» старой модели. Номерной знак – 56 LYR 84. Я записала, поблагодарила Виолен и отправилась домой.

* * *

Эндрю проявил не больше волнения, чем комиссар Лоран. Просто кивнул. Хорошо, что они напали на след. Прекрасно, пускай продолжают работать. Мне до того нестерпимо было это слышать, что захотелось дать ему пощечину. Как только ему удается быть таким спокойным, таким невозмутимым?! Это не укладывалось у меня в голове. Наверное, мужчины – существа с другой планеты. Одна лишь Эмма меня понимала и разделяла мое нетерпение. Эмма, с которой я связалась по телефону, сказала, понизив голос, чтобы не разбудить спящего малыша: «Секрей, Жак, ты говоришь? Подожди, я как раз за компом, сейчас посмотрю в "Белых страницах"… смотрю… Жюжю, я нашла их! Они не в "красном списке". Оранж, улица де П., дом 28. Есть!»

Мсье и мадам Жак Секрей, Оранж 84100, улица де П., дом 28.

Весь вечер это имя и этот адрес не выходили у меня из головы – не важно, работала ли я над переводом, накрывала ли на стол, готовила ли лазанью или разучивала стишок с Джорджией, это имя снова и снова возникало в уме, как надоедливый припев. Я представляла их в чистеньком домике, окруженном ухоженным садом с геранями, с коричневым «мерседесом» в гараже. Мадам, белокурая и кудрявая, в элегантном наряде. Ее супруг, дородный и лысоватый, подстригает газон, а вокруг него скачет и лает йоркшир… Возможно, у них есть внуки возраста Малькольма и Джорджии, которые называют их «де» и «ба» и приезжают к ним на обед по воскресеньям. Спокойная жизнь: партии в бридж, послеполуденные сиесты в тени увитой зеленью беседки, поездки в Авиньон на фестиваль, если на улице не слишком жарко… Мадам за рулем. Белокурая, если верить водителю автобуса. «Блондинистая климактеричка», как сказала бы Эмма. Мне вдруг до сумасшествия захотелось позвонить им и жутким приглушенным голосом сказать:

– Для вас теперь все кончено! Спокойная, приятная жизнь – уже не для вас. Завтра утром вам позвонят из полиции и спросят, что вы делали в среду, двадцать третьего мая, в половину третьего на бульваре M. в Париже. И вы скажете правду, скажете, что торопились, что не заметили мальчика и побоялись останавливаться. Так вы и скажете, и вас арестуют. Тихая жизнь пенсионеров – вам больше никогда ее не видать!

Зачем они приехали в Париж в тот день? Мадам за рулем. Спешка. Быть может, они приехали из Оранжа на машине? Немалый путь, особенно для двух пенсионеров. У них в Париже живут родственники? Я вошла на сайт «Белых страниц»,[29] выбрала «Парижский регион», в строку поиска вбила фамилию «Секрей». Множество совпадений. Одна издам по фамилии Секрей, Эстель, проживала в 15-м округе, на улице С, в доме под номером 12. Возможно, их дочь? В ту среду они приехали к ней в гости. Мадам проскочила на красный. Почему она не остановилась? Мать… бабушка… Это было отвратительно. Необъяснимо. Я посмотрела на большой палец своей правой руки – заусеницы обкусаны так, что вокруг ногтя свисают некрасивые клочья кожи. Отвратительное зрелище.

Вспомнился фильм с Энди Гарсиа – «Одиннадцать друзей Оушена». Джордж Клуни ограбил казино Гарсии и унес с собой миллиарды долларов. Гарсиа не верит в случившееся, не понимает, что стал жертвой вероломного и хитроумного ограбления. Гарсиа угрожает сообщнику Клуни, Брэду Питту, по телефону. Он говорит, растягивая слова:

– Run and hide, ass-hole, run and hide![30]

Вспомнилось его лицо, как приподнялась верхняя губа, обнажая зубы, – гримаса животная и в то же время чувственная. Да, именно это мне и хотелось сказать двоим незнакомым людям, которых я уже сейчас ненавидела, этим старым хрычам, чьих лиц я никогда не видела, но чью жизнь прекрасно могла себе представить:

– Run and hide, ass-holes! Бегите и прячьтесь, задницы, но уже слишком поздно, далеко вам не убежать, потому что завтра утром всему конец, завтра утром для вас все будет кончено. Кончено. Over.

* * *

Эндрю склонился надо мной. Я не услышала, как он подошел.

– Чем ты занята, darling?

Перевод… Я не рассказала ему о том, что взяла в перевод книгу. Он положил подбородок мне на макушку и прочел вслух несколько предложений исходного текста, на английском. Я невольно улыбнулась. Забавно, когда тоном диктора ВВС произносятся такие неприличные слова… Он провел ладонями по моим плечам, по шее. Я уже не улыбалась, эти прикосновения взволновали меня. Эндрю прошептал:

– Как ты переведешь «dick», Жюстин? Это будет «член» или «пенис»? A «pussy»? It's «киска», isn't it?[31]

Губы Эндрю возле моего уха. Его дыхание. Я закрыла глаза. Он перестал читать. Провел губами по моей шее, поцеловал в затылок. Я попыталась отвлечься от происшествия с Малькольмом, от комы. От больницы. Не думать о сыне, лежащем на маленькой белой кровати. Я отдалась во власть губ и рук Эндрю. Ослабила защиту. Мне показалось, что я вышла на знакомую тропинку, давно забытую. Тело Эндрю, его сила, его поддержка. Его запах. Родинка. Слюна. Такая знакомая, такая вкусная… Его манера прикасаться ко мне, завладевать мной – особенная, присущая только ему одному. Давно, это было так давно… На несколько чудесных мгновений мне удалось стереть из сознания то, что с нами случилось. Существовали только наши тела, слившиеся друг с другом, наше дыхание, наша поспешность, наши руки, жадные до объятий, жадные поцелуи, точные, изысканные ласки. Голос Эндрю:

– You beautiful girl. Beautiful girl. Love my beautiful girl.[32]

Его голос раскрывал меня, проникал в меня. Забыть. Отдаться. Мое тело – словно разжимающийся кулак. Однако в тот момент, когда начало зарождаться удовольствие, когда оно еще только-только давало о себе знать, но я уже понимала, как поймать его, как приманить, у меня перед глазами встало лицо сына. Бледная кожа, глаза закрыты.

Все во мне закрылось. Я стала отбиваться и вырываться как сумасшедшая. С силой оттолкнула от себя Эндрю. Разрыдалась. Слезы обжигали мне щеки. Эндрю сел со мной рядом и замер. В комнате стало тихо, если не считать моих всхлипываний. Потом он очень серьезно сказал:

– Life must go on, Justine. Life must go on.[33]

Мне не хотелось его слушать. Он заблуждался. Все не может быть так, как раньше. Просто не может. Жизнь не может быть такой, как раньше. Он обманывал себя. Но я не могла притворяться, что испытала оргазм. Не могла больше заниматься любовью, как будто все в порядке, как будто Малькольм не в коме. Еще одно различие между мужчинами и женщинами, между отцом и матерью. Он может заниматься любовью при таких обстоятельствах, а я – нет. Пока Малькольм не выйдет из комы, я не смогу расслабиться, не смогу позволить ему войти в меня. Пока не найдут этого мерзавца-водителя, я не смогу кончить, не смогу ощутить удовольствие. Мое тело закрылось. Ожесточилось, превратившись в крепость. Мой способ защитить себя. Заняться любовью – значит ослабить защиту. Заняться любовью – значит не думать больше о сыне.

Я встала и прошла в ванную. Там я пробыла долго, пока не утихли рыдания. Эндрю не пришел ко мне. Когда я вернулась в спальню, он уже спал.

* * *

На следующий день – никаких новостей от Лорана. Я целое утро просидела, посматривая то на часы, то на телефон. Шло время, телефон по-прежнему молчал. Ближе к вечеру, когда я уже съездила к Малькольму в больницу, забрала из школы Джорджию и поработала над переводом, я позвонила в комиссариат. Лорана на месте не оказалось. Я спросила: «А где он? Почему его нет на месте? Он должен был сообщить мне что-то очень важное». И попросила, чтобы к телефону позвали кого-нибудь другого, кто знаком с нашим делом. Но мне ответили, что в отделе никого нет: все заняты расследованием очень срочного дела – возникла угроза теракта в метро. «Вернувшись, Лоран вам позвонит. До свидания, мадам!» Я раздраженно повесила трубку.

Джорджия была в кухне, доедала свой полдник. Такая послушная, молчаливая… Она скучала по брату. «Скажи, мама, если Малькольм проснется, он будет как раньше? Будет такой же?» Я не знала, что ответить. Сидя за столом, я видела ее белокурую макушку, «конский хвостик», худенькие, хрупкие плечики. Имя для нашей дочки выбрал Эндрю. Ему нравилась песня Рея Чарльза «Georgia on my mind».[34] Она очень гордилась, что у нее есть «своя» песня, и часто ее напевала. «A song of you comes as sweet and clear as moonlight through the pines».[35] Лунный свет меж сосен…

Не знаю, что на меня нашло. Я схватила трубку и набрала номер Секреев, записанный на желтом листке для заметок, который я приклеила к письменному столу. Несколько гудков. Наконец веселый женский голос с южным акцентом проговорил: «Здравствуйте, вы позвонили Жаку и Мирей, но нас нет дома. Оставьте свое сообщение после звукового сигнала, и мы очень скоро вам перезвоним!»

Молчание. Я не смогла заговорить. Не смогла сказать: «Меня зовут Жюстин Райт, я звоню вам потому, что вы сбили моего сына три недели назад, на бульваре М. в Париже. Вы сбили его и уехали с места происшествия. Мой сын сейчас в коме. И никто не знает, очнется ли он когда-нибудь. Не знаю, связывалась ли с вами полиция, но я звоню сказать, что я знаю, что это сделали вы. Я это знаю».

Я положила трубку. Протерла глаза, они сильно болели. И долго сидела неподвижно.

Вечер обещал быть мрачным и грустным. Как мне пережить молчание Эндрю? Расспросы Джорджии? Пустую комнату Малькольма? Вечерние телефонные звонки, эти бесконечные «Как он?». Подруги, родные, друзья Малькольма – всем я отвечала одно и то же: «Как и вчера, ничего нового. Ничего».

Услышав звонок телефона, я вздрогнула.

– Алло?

Незнакомый мужской голос.

– Здравствуйте, меня зовут Жак Секрей, вы пытались до меня дозвониться.

Я забыла, что теперь, благодаря современным технологиям, номер и имя абонента высвечивается на табло телефона при каждом звонке. На своем автоответчике мсье Секрей прочитал «Эндрю Райт» и наш номер телефона.

Я была совершенно спокойна. Не мямлила, не запиналась – мой голос меня не подвел. Я сказала:

– Полагаю, это ошибка.

Сердце билось в груди как сумасшедшее.

– Вот как? Но вы позвонили мне домой, – не сдавался мсье Секрей.

По-прежнему спокойно (я сама удивлялась: ну как такое возможно?) я ответила:

– Наверное, я ошиблась номером. Простите, мсье.

Я повесила трубку. Руки у меня дрожали.

«Простите, мсье». Я попросила прощения у типа, который сбил моего ребенка! Я сказала «простите»! Хотя могла все ему выложить… Мне хотелось кричать и топать ногами. Трусиха – вот я кто! Презренное бесхребетное существо! Дрянь! Кусок дерьма! Ноль! Эмма, вот она бы высказала этому Жаку Секрею все, что думала. Эмма никогда ничего не боялась. Когда мы были маленькими, она всегда шла на риск, взбиралась на самые высокие деревья, стремительно мчалась с горки на лыжах, пока я боязливо спускалась «плугом». Эмма бы все сказала Жаку Секрею. Она бы кричала. Я положила голову на скрещенные руки, чтобы скрыть слезы. Мне не хотелось, чтобы Джорджия видела меня плачущей.

Снова зазвонил телефон. Это был мой брат. Он не осмелился ни о чем спрашивать. Ничего не сказал. Милый, почтительный Оливье… Слишком милый и слишком почтительный. В детстве и юности отец постоянно ругал и одергивал его, а мать, наоборот, превозносила до небес. Она до сих пор смотрела на него снизу вверх. Совсем не так, как мы с Эммой. Ее сын… Оливье был ее сыном. Она возвела его на пьедестал. Мальчик давно вырос, и это почитание тяготило его, однако он никогда ей об этом не говорил. У моего брата не было животной энергии, присущей Эмме. В жизни он всегда плыл по течению. Был более ласковым, чем моя сестра, более чувствительным. Я любила его круглое лицо, которое так и осталось пухленьким, несмотря на то что он уже начал седеть. Оливье предложил встретиться сегодня после ужина. Он будет в наших краях и хотел бы зайти повидаться с нами. Я сказала, что, конечно, пускай приходит. И ни слова о Малькольме. Но я знала, что он постоянно о нем думает, день и ночь. Единственный раз, когда Оливье поехал с нами в больницу, он побледнел как полотно. У него задрожали колени. Упав на стул рядом с кроватью, он закрыл лицо руками. Молча, без слез и всхлипываний. И долго сидел не шевелясь. Как и я, Оливье несколько ночей провел перед компьютером, собирая информацию о коме. Как и я, теперь он знал о ней даже больше, чем нужно. Риски, последствия, продолжительность… Эндрю ничего не хотел знать, он попросту слушал, что говорит доктор, и довольствовался этим, но мы с Оливье собирали информацию, питались ею. Мы оба знали, что первая неделя комы является решающей: если Малькольм не умрет в первые семь дней, у него появится шанс выйти из этого состояния. В первую неделю он не умер. Теперь прошло уже почти три недели. Три недели комы. Но потом… Потом? Больше всего я страшилась EVC – хронического вегетативного состояния, когда пациент находится в коме, но открывает глаза, дышит автономно, однако так и не приходит в сознание. Я боялась, что мой Малькольм превратится в маленькое пассивное существо – пустое, лишенное голоса, похожее на марионетку. В больнице я уже видела таких пациентов – не проснувшихся по-настоящему, с открытыми неподвижными глазами, усталыми лицами, мертвым взглядом. С ними все разговаривали громким и четким голосом, как обычно говорят со стариками. Они не реагировали.

Я сказала Оливье, что полиция по номерному знаку вышла на супружескую пару из Оранжа по фамилии Секрей. Сказала, что других новостей от фликов у меня пока нет и это ожидание невыносимо. И вдруг слова полились из меня рекой – настоящий бурный поток по телефону. Я заплакала. Рассказала Оливье, что мне порой кажется, будто я схожу с ума, что я не знаю, как жить и держаться дальше. Что мой брак летит в тартарары. Что мне хочется убежать куда-нибудь, но я прекрасно знаю, что никогда так не поступлю. Если что-то не случится, причем очень скоро, это будет конец. Конец всему. Я никогда раньше не говорила так с братом. Он очень сдержанный человек. Наверняка моя откровенность привела его в замешательство. Однако он отреагировал на удивление спокойно. Сказал, что любит нас – Малькольма, Эндрю, Джорджию и меня – и думает о нас. Мне вдруг вспомнился день, когда у нашей Титин случился сердечный приступ. Еще вчера она была бодра и подвижна, а сегодня – «овощ». Правая сторона тела парализована, правый глаз ничего не видит, рот перекошен… Мы с сестрой не знали, о чем с ней говорить. Да и слышит ли она нас вообще? Куда делась наша Титин, цветущая веселая старушка, которая так нас смешила и относилась к нам, как к своим детям? Та, которая учила нас с Эммой танцевать ча-ча-ча, подводить кайалом нижние веки и ходить со словарем на голове, чтобы исправить осанку? Мы стояли у ее постели ошарашенные и напуганные. Отец смотрел на тешу и молчал. Мама старалась сохранять достоинство перед развалиной, которая совсем недавно была ее матерью. И только Оливье, единственный из всех нас, взял маленькую и сухонькую, усеянную веснушками бабушкину руку, пожал ее и поднес к губам.

* * *

На следующий день на большом бульваре я нос к носу столкнулась со своей давней подругой, одной из самых близких. Флоранс. По ее глазам я сразу прочитала, что она знает. Она улыбалась слишком часто и… неискренне. И старалась не смотреть мне в глаза. Она так и не упомянула в разговоре о Малькольме. Сказала, что очень торопится, даже опаздывает, что надо отвести детей к дантисту. «Цём-цём, привет мужу! До скорого, Жюстин! Чао-чао!» И она убежала. Мне вдруг захотелось догнать ее, схватить за руку, потрясти, спросить, чего она так испугалась. Я едва сдержалась. Хотя надо было так и поступить. Я стояла и смотрела, как она уносится от меня на всех парах. Like a bat out of hell.[36] Французы говорят иначе – во весь опор. Наверняка она решила, что я приношу несчастье. Или, быть может, просто не знала, что мне сказать. Неужели это так трудно? «Я знаю, что с твоим сыном. Я сочувствую вам, сочувствую тебе». Неужели так трудно произнести эти слова? Но я, смогла бы я сама сделать это на ее месте?

Мне вспомнились некоторые наши друзья, довольно близкие, которые после той среды не осмеливались нам больше звонить. Горе… Наверное, они боялись, что наше горе может задеть и их тоже. Но ведь были и верные, те, кто писал нам, каждый день присылал электронные письма, заглядывал вечером в гости с бутылкой вина – просто так, потому что случайно оказался в нашем квартале и увидел свет в окнах. Мы с Эндрю понимали, в чем дело, но были счастливы их видеть. Мы нуждались в них. Даже если за целый вечер разговор ни разу не заходил о сыне, мы чувствовали их дружескую поддержку, радовались их присутствию в нашей жизни.

Я больше не могла выносить отсутствие Малькольма. Видеть его пустую кровать. Я достала старые альбомы с фотографиями и листала их с каким-то болезненным удовольствием. Передо мной вставала вся наша жизнь – вот она разложена на картонных страницах и снабжена подписями, сделанными мелким округлым почерком Эндрю. Даты, места. Каникулы, дни рождения, зимние праздники. Множество фотографий Малькольма: смеющегося, надутого, веселящегося, мечтательного. На всех он голубоглазый и лохматый. Огромное, непонятное отсутствие. Я часто ложилась в кровать, сворачивалась в клубок и выла, как раненая собака. Неужели это я кричу от боли? Да, это я. Это я стараюсь найти мельчайшие следы его присутствия – подписанные им открытки, имейлы, записки, сообщения. Я была похожа на Мальчика-с-пальчика, потерявшегося на пути слез. Мне не следовало смотреть на все это, перебирать это без конца… слишком тяжело, слишком трудно. Но я не могла по-другому. Все напоминало мне о Малькольме, о его отсутствии. Случайная встреча на улице с долговязым подростком с такой же небрежной походкой – для меня нож в сердце. Песня рок-группы «Supertramp» по радио – как прикосновение медицинского спирта к открытой ране. Малькольм обожал «Breakfast in America», «School», «Fool's Overture», особенно момент, когда звучит звонкий голос Черчилля. Малькольм делал гримасу, раздувал щеки, как бульдог, и с великолепным британским акцентом, унаследованным от отца, декламировал: «We shall never surrender».[37]

Эта фраза Черчилля навела меня на мысль. Я взяла свой проигрыватель, нашла компакт-диск «Supertramp». В больнице я спросила у медсестер, можно ли включить для сына музыку. Мне сказали, что можно. Я аккуратно надела на него наушники, отрегулировала громкость звучания. «Fool's Overture» – его любимая композиция. Нас с Эндрю всегда удивляло пристрастие Малькольма к «Supertramp». Казалось невероятным, что подростку может нравиться такая музыка. Все приятели Малькольма слушали «R'n'B».

History recalls how great the fall can be.

When everybody's sleeping, the boats put out to sea

Borne on the wings of time.

It seemed the answers were so easy to find…

Лицо у Малькольма было по-прежнему застывшее, словно мраморное. Я сказала себе, что это неважно, что он наверняка слышит хоть что-то в черном лимбе этой комы, которой не было видно конца, в этой no man's land[38] – непроницаемой, непонятной, недостижимой, с которой я была вынуждена сталкиваться каждый день. Странные слова у этой песни… Я никогда в них по-настоящему не вслушивалась. В силу профессиональной привычки я начала их переводить.

История запомнит, каким значительным может быть падение.

Пока весь мир спит, корабли выходят в море

И летят на крыльях времени.

Казалось, так просто найти ответы…

Я ставила эту песню много раз подряд. Но исхудалое лицо Малькольма даже не дрогнуло. Никакой реакции… Да и чего я, собственно, ожидала? Что он улыбнется, начнет отбивать ритм пальцами и скажет «Спасибо, мам!»? Оставив наушники у него на голове, я взяла на колени ноутбук и вернулась к своему переводу. Слова вереницей бежали по экрану, но я в них даже не вчитывалась. Лоран, флик. Почему от него до сих пор нет новостей? Что они узнали от Секреев? Почему он не звонит? Какова причина этого молчания? Почему все так долго и сложно? Почему расследование нашего случая занимает так много времени? Что себе думает комиссариат в Оранже? Я уже могла бы съездить туда, рано утром постучать в дверь Секреев, разбудить их и сказать, что их ждет. Да, я могла бы это сделать, причем за несколько часов. Чем же занимаются эти флики? Чем они, черт побери, занимаются? Я вдруг поймала себя на мысли, что изъясняюсь теми же словами, что и мой отец. Теми же самыми словами.

На прикроватном столике Малькольма – его бумажник фирмы «Quiksilver». В день, когда моего сына сбила машина, этот бумажник был у него в кармане. Еще в начале учебного года я вложила в него свою визитку, приписав: «Звонить при несчастном случае. Мать». Когда мы пишем что-то подобное, мы никогда не думаем о несчастном случае. Пишем быстро, ощущая острый дискомфорт. Стараемся не думать, что может случиться страшное. Мой ребенок попадет в беду? Нет, конечно! Но именно благодаря этой визитке кремового цвета, которая казалась мне такой элегантной и которую я выбирала так тщательно, полиция смогла быстро со мной связаться.

Песня между тем шла по кругу. До меня доносились лишь отголоски из наушников Малькольма. Но я уже знала ее на память. Биг-Бен, который торжественно звонит. Ропот огромной толпы. Сильный и властный голос Черчилля: «We shall go on to the end. We shall fight on the seas and the oceans» – «Мы пойдем до конца. Будем сражаться на морях и океанах». «We shall defend our island, whatever the cost maybe. We shall never surrender» – «Мы будем оборонять наш Остров, чего бы это ни стоило. Мы не сдадимся никогда».

Я посмотрела на Малькольма.

И вскрикнула. Он лежал с широко открытыми глазами. Они были голубые, такие голубые… Я уже успела забыть, какие голубые у моего сына глаза!

На мой крик прибежала медсестра. Я чуть было не уронила компьютер с колен. Сердце мое вырывалось из груди, руки и ноги дрожали. Его глаза – такие голубые, такие большие, лишенные всякого выражения… Я громко позвала: «Малькольм! Это мама. Ты слышишь меня? Ты можешь меня слышать, мальчик мой?» Я не осмеливалась к нему прикоснуться. Мне было страшно смотреть на его белое лицо с выпученными глазами.

Медсестра успокоила меня, сказав, что все нормально, что такое случается. Это еще не значит, что Малькольм выходит из комы. Но мальчик отреагировал на какой-то раздражитель. «Черчилль, – сказала я тихо. – Он отреагировал на голос Черчилля». Медсестра смущенно улыбнулась. Она не знала, что сказать. Совсем молоденькая, лет двадцать, не больше. Я указала на наушники и футляр от диска «Supertramp». И добавила, что любимый фрагмент песни Малькольма – это когда Черчилль говорит, что они никогда не сдадутся. Она с вежливой улыбкой кивнула. Наверняка она сочувствовала мне – матери с изможденным лицом и дрожащими руками. Наверняка она никогда даже не слышала о «Supertramp» и, возможно, не знала, кто такой Черчилль и почему он не хочет сдаваться.

Глаза Малькольма медленно закрылись. Это успокоило и в то же время огорчило меня. Мне хотелось видеть его голубые глаза, смотреть на них снова и снова. Но фиксированный, жуткий взгляд этих глаз был невыносим. Я присела рядом с сыном, взяла в руки его маленькую влажную ладошку и тихо заплакала.

* * *

Меня стало легко растрогать. Причем до слез. Словно бы несчастье, которое случилось с сыном, оживило во мне дремавшую до того чувствительность. При виде женщины-бомжа, разложившей на тротуаре какие-то лохмотья и короткими красными пальцами вдевавшей нитку в иголку, у меня защемило сердце. При виде юноши, часто игравшего на скрипке в переходе метро между 1-й и 13-й линиями на станции «Дюрок», мне хотелось остановиться, поговорить с ним, сказать, как хорошо он играет. Футляр от скрипки он всегда ставил на лист кальки, чтобы не испачкать. Не знаю почему, но, когда я смотрела на эту кальку и лежащий в футляре компакт-диск с вкладышем – слишком бледной фотографией музыканта и его скрипки и запиской, на которой красивым почерком была выведена цена диска – 15 евро, на глаза снова-таки наворачивались слезы.

Что уж говорить о том, с чем мне каждый день приходилось встречаться в больнице… Из окна палаты Малькольма был виден вход в отделение неотложной помощи. Я научилась отворачиваться каждый раз, когда подъезжала машина скорой помощи или пожарные. Я больше не могла смотреть на страдание и отчаяние других людей, потому что они становились моими. Они захватывали меня. Овладевали мной. По холлу я теперь пробегала, опустив глаза, потому что не могла видеть искаженные горем лица близких, скрючившихся на металлических стульях под зелеными растениями в настенных пластиковых кашпо, – бледные лица, на которых ясно читался ужас потери.

К больнице, ее коридорам, лестницам и кофе-машине я привыкла, как к собственной квартире. Но я больше не могла все это терпеть. Запах, атмосфера, ежедневные драмы – я больше не могла всего этого выносить. Мне хотелось украсть Малькольма из этого места, отвезти его далеко-далеко, на пляж, к морю. Чтобы ветер растрепал его волосы, а бледное лицо осветило солнце. Среди медсестер были те, с кем я общалась равнодушно, но двоих я никогда не забуду. Мне случалось плакать у них на плече. Случалось посмеяться с ними вместе, чтобы потом чувствовать себя виноватой и злиться на себя.

Одна была мне особенно симпатична – Элиан. Молодая, не старше тридцати. Мне нравилось, как она купает Малькольма. Она делала свое дело ласково и умело. И разговаривала с моим сыном:

– Значит, мы наполовину инглиш, да, мой хороший? – Не прекращая намыливать мочалкой молочно-белую спину моего сына, она смотрела на меня очень серьезно, приподняв бровь, но глаза ее смеялись. – И как только твоей мамочке пришло в голову выйти замуж за англичанина?

Я отвечала в том же тоне, что мне слишком часто делали подобное замечание и можно было бы уже придумать что-нибудь поостроумнее. Тогда Элиан переводила вопросительный взгляд на Малькольма, как если бы он мог ей ответить, как если бы прекрасно слышал наш разговор, ласково гладила его по голове и шептала ему на ухо:

– Наверное, твоей мамочке никто вовремя не объяснил, что мы с англичанами – наследственные враги! Столетняя война, Жанна д'Арк и так далее… Но твоя мама ничего не поняла. Наверное, это была любовь. Она просто сильно влюбилась в твоего высокого, красивого и такого английского папочку. Ну, мое сокровище, что ты на это скажешь?

Мне нравилось думать, что Малькольм ее слышит, что ему нравится чуть хрипловатый голос этой молодой женщины, ее нежность, ее веселость. Когда же я начинала плакать, что случалось часто, даже слишком, Элиан обходила вокруг кровати, обнимала меня рукой за плечи – выверенный профессиональный жест – и говорила:

– Терпение, мадам! Вы должны быть сильной, должны крепиться ради него, ради вашего сына, и ради дочки.

И я выпрямлялась, улыбалась сквозь слезы и благодарила ее.

Моя дочка… Как Джорджия переживала эту бурю? Такая тихая, такая молчаливая. Она говорила немного, поэтому я в последнее время стала уделять ей слишком мало внимания. С моей стороны это было ошибкой. Однажды вечером Джорджия принесла мне свой школьный дневник, и там я прочла запись от учительницы. Она хотела со мной встретиться, причем срочно.

– Почему учительница вызывает меня в школу, дорогая?

Лицо моей дочери помрачнело, и она ответила:

– Я не знаю, мама.

На следующий день в обед я отправилась в школу. От учительницы я узнала, что Джорджия потеряла интерес к учебе. Ей стало трудно сосредоточиться, оценки становились все хуже. Она начала болтать на уроках, чего раньше не случалось. Я слушала в полной растерянности. Учительница со смущенным видом спросила, все ли у нас в порядке дома. Я рассказала о Малькольме. Наш сын уже месяц в коме. Мы недавно взяли Джорджию с собой в больницу. Увидев брата, она побледнела и долго ничего не говорила. Наверное, нам не следовало этого делать…

Учительница застыла от удивления.

– Вам нужно было предупредить меня и сразу же поставить в известность директрису! Какое несчастье, мадам, какое ужасное испытание!

– Да, – ответила я, – Вы правы. Я забыла поговорить с вами. Простите. В коллеже Малькольма это приняли так близко к сердцу… Я не подумала, что нужно уведомить вас, школу. Простите.

Понурив голову, я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Прости, моя Джорджия! Прости, что не подумала о тебе, о твоем горе, о твоем страхе! Прости, мой маленький белокурый ангел, моя прелесть! Прости! Мне вдруг до смерти захотелось обнять дочь.

– Я могу повидаться с Джорджией, мадам?

– Да, конечно. Она должна быть в столовой. Идемте, я вас провожу.

В тот день я поняла, что нужно больше внимания уделять Джорджии, поняла, какой обманчивой может быть сдержанность и каким глубоким страдание, даже если тебе всего девять лет. Джорджия страдала так же, как и ее отец, как и я.

«Georgia on my mind».

* * *

– Мадам Райт? Это Лоран.

Наконец-то! Я десять дней ждала этого звонка.

Я вздохнула. Наверное, он услышал этот вздох. И промолчал. Мне сразу все стало ясно.

Я спросила внезапно охрипшим голосом:

– Это не они… Я права?

– Да. Это не они.

Я закрыла глаза. Телефонную трубку я сжимала так сильно, что заболели пальцы. Эндрю с тревогой смотрел на меня.

– Но вы точно уверены? Откуда вы знаете? Как можно быть полностью уверенным?

Мой голос стал повышаться, срываться в крик.

Лоран ответил спокойно, чуть растягивая слова:

– Комиссариат Оранжа послал к ним своих людей. Секреев долго допрашивали. Мои коллеги все проверили. В тот день эти люди не выезжали из Оранжа.

– Но это невозможно! Невозможно!

Рука Эндрю опустилась мне на плечо. Он взял у меня трубку.

– Добрый вечер, это Эндрю Райт.

Это не они. Не Секреи. Теперь нужно все начинать с нуля. Я прошла в кухню, открыла холодную воду и сунула под нее руки. О чем говорят Лоран и Эндрю? Неважно. Это не они. Нужно все начинать сначала. Снова ожидание. Что делать? Ну что мне делать? Я не знала. Вода текла мне на ладони, а я стояла не в силах пошевелиться, устремив взгляд на раковину. Не они. Это были не они…

Хуже этих десяти дней ожидания не было ничего. Десять дней. Десять бессонных ночей. Врач с длинным лицом вызвал нас для разговора. Мы снова оказались в его маленьком кабинете, обстановку которого я уже знала на память. Снова этот ровный голос, этот внимательный взгляд. Врач сказал, что нам нужно быть готовыми ко всему. Нужно быть сильными. Состояние Малькольма не внушает оптимизма. Теперь он мог нам об этом сказать. Мальчик в глубокой коме. Нужно крепиться, крепиться ради нашего сына. Мы слушали его молча. Домой вернулись ошарашенные.

Как только мы переступили через порог, Эндрю обнял меня. Мы оба заплакали. В тот вечер я почувствовала, что моя жизнь мало-помалу разваливается, как подтачиваемый морем утес. Чуть позже, как если бы этого разговора с врачом было недостаточно и кто-то там, наверху, решил добить нас наверняка, позвонила Виолен, адвокатесса. Она решила поставить нас в известность, что в конце июня начинаются судебные каникулы. И даже если водителя, который сбил Малькольма, найдут завтра, дело зависнет до сентября.

Лето. Каникулы. Никто не осмеливался спрашивать, что мы решили с отпуском. Да и какой отпуск? Я вообще перестала понимать, что значит это слово. Отпуск. Мы с Эндрю его даже не обсуждали. Но о Джорджии мы должны побеспокоиться. Завтра – последний день занятий. Не может же наша дочь провести все лето в Париже между больницей и домом! Нужно что-то придумать. Может, помогут мои родители? Или родители Эндрю?

Прошлым летом мы вчетвером ездили в Италию. Мы сняли домик в Лигурии, в Сан-Рокко, это между Портофино и Генуей. Машину пришлось оставить на стоянке довольно далеко от нашего нового жилища, возвышавшегося над бухтой, и подниматься по длинной дороге с чемоданами в руках. Дом оказался очень простым, поэтому понравился нам еще больше. Во всех четырех комнатах пол был выложен старинной плиткой. Чуть выщербленной и холодной. К морю вела крутая тропинка, спускаться по которой было намного легче, чем подниматься, особенно в жару. Она оканчивалась в пустынной бухточке, окруженной крупными серыми и скользкими камнями. И ни намека на пляж. Нужно было влезать на камни и с них прыгать в воду. Дети, которые привыкли к французским песчаным пляжам, где можно было заходить в воду медленно и чувствовать опору под ногами, испугались. Камни вызывали у них ужас, особенно у Джорджии. Малькольм больше опасался прозрачной глубины моря. Там, внизу, угадывались другие камни, темные, таинственные, и проплывали косяки переливчатых рыбок. Нам с Эндрю пришлось проявить терпение, показать, что в купании нет ничего страшного, зато мы одни в этом райском месте и они должны нам довериться. Когда же наши дети наконец оказались в теплом и поразительно красивом море, то завопили от радости и удовольствия.

Этим летом мы не поедем в Сан-Рокко.

* * *

Эндрю все еще разговаривал по телефону. Я больше не слушала. Наконец он повесил трубку. Я была спокойна. Мой муж наверняка ожидал вспышки, слез и криков. Но ничего такого не произошло. Спокойная, немного отстраненная Жюстин… Я чувствовала, что он наблюдает за мной, как и Джорджия. Наверное, оба спрашивают себя, что со мной такое. Почему я так мало разговариваю? Почему у меня такое пустое и равнодушное лицо?

Занимаясь приготовлением ужина, я размышляла о том, где взять силы, чтобы держаться. Чтобы верить. Верить, что того водителя арестуют, что Малькольм выйдет из комы. Эти два события казались такими масштабными, неосуществимыми. Когда Эндрю несколько лет назад признался, что имеет связь на стороне, я думала, что настал худший момент моей жизни. Он сам начал этот разговор, потому что чувствовал себя очень виноватым и больше не мог от меня этого скрывать. У меня же земля ушла из-под ног. Я вспоминала тот вечер, вытирая стол в кухне, и с горечью усмехалась. Худший момент в жизни! Невыносимое чувство, что тебя предали. Какая это безделица в сравнении с тем, что я переживаю сейчас! Но в ту ночь, в ночь признаний в Сен-Жюльене, я думала, что ничего больнее и ужаснее не бывает. Я заблуждалась. Но откуда мне было знать? Мы решили остаться вместе. Я сумела «перевернуть страницу». Мы любили друг друга. Это стало неприятным, болезненным воспоминанием, к которому я старалась не возвращаться. Но теперь… Теперь все было по-другому. Кома Малькольма изменила нашу жизнь. Все изменилось. Как если бы чья-то невидимая рука окрасила все в черный цвет.

– You OK? – спросил у меня Эндрю.

Во взгляде его читалось беспокойство.

Я ответила:

– Да, все в порядке.

Я старалась не смотреть на него. Я ушла укладывать Джорджию. Мы собирались вместе помолиться о Малькольме. Она не ложилась без этого спать. Мы вдвоем встали на колени и прочли молитву.

Слушая нежный голосок дочери, я поняла. Я все поняла.

Я поняла, что больше не смогу молча ждать. Поняла, что у меня закончилось терпение. И что пришло время взять дело в свои руки. Взять в руки свою судьбу и судьбу Малькольма. Если Эндрю может спокойно ждать, что ж, на здоровье! Если остальные тоже могут, пожалуйста! Для меня это невозможно. Я больше не могла сидеть сложа руки. Это было так очевидно, так понятно, что я чуть не засмеялась от радости. И ощутила, как бремя падает с плеч. Я почувствовала себя освобожденной.

Я уложила Джорджию и прошла в прихожую. Увидев в зеркале свое лицо, я подумала, что оно не мое, чужое. Лицо женщины, которую я не знала. Женщины с решительным, уверенным взглядом.

Женщины, которая больше не станет смиренно ждать, когда же зазвонит телефон.

* * *

– Джустин, это я.

Хрипловатый, низкий голос моей свекрови, Арабеллы Райт, на том конце провода. Она позвонила с вокзала Гар дю Нор, чтобы сообщить, что через полчаса будет у нас. Она приехала навестить the little one – малыша, своего внука.

Меня поражал рост этой женщины, ее изысканные манеры, горделивая посадка головы и густая грива серебристых волос, которые она никогда не красила, хотя, если судить по фотографиям, поседела Арабелла рано, к двадцати пяти – тридцати годам. Острый орлиный нос, маленькая головка и своеобразная походка – носками внутрь, колени трутся друг о друга – придавали ей сходство со страусом, правда, на редкость элегантным. При всем этом ей невозможно было отказать в грации. Она упорно говорила со мной по-французски. Это была для нее радость, повод для гордости. Речь у нее была довольно правильная, всегда «на вы», и она никогда не признавала себя побежденной, если нужное слово не приходило на ум. Мое имя она произносила именно так – «Джустин», выговаривая первую букву на английский манер, как «Дж», куда более жесткое и сухое, чем наше такое мягкое, слишком податливое французское «Ж».

Она полюбила меня сразу. С первой встречи, когда мы с Эндрю приехали к ним в Лондон на несколько дней. С Арабеллой все было легко – разговаривать, готовить в кухне, работать в саду, делать покупки. Она обожала ходить со мной по магазинам, спрашивала мое мнение по поводу каждой покупки – как мне нравится цвет, ткань, покрой, как если бы одного того, что я парижанка, было достаточно, чтобы быть специалистом в вопросах моды. А я таковым совершенно не являлась. Она познакомила меня с произведениями современных английских прозаиков, которые полюбились мне почти так же, как и Дафна дю Морье, – Пенелопа Лайвли, Роуз Тремейн, Джоанна Троллоп, А. С. Байатт. Она даже научила меня готовить «на английский манер», кудивлению моих родителей и друзей-французов. Теперь у меня получалось прекрасное kedgeree – жаркое из рыбы и риса с пряностями, coronation chicken – холодная курятина в мягком сливочном соусе с карри, даже сложнейший Christmas pudding – рождественский пудинг, который готовят в течение шести часов за два месяца до того, как будут подавать на стол.

Я всегда чувствовала себя прекрасно в их обветшалой двухэтажной лондонской квартире – неприбранной, с раскиданными повсюду цветными воскресными газетами, которые никогда не выбрасывались, грудами обуви у входной двери, шляпами всевозможных фасонов и размеров, нанизанными одна на другую на вешалках. Старый черный лабрадор Джаспер любил класть свою седеющую морду мне на колени, стоило присесть. Гари бесконечно слушал «Мессию» Генделя. В просторной неубранной кухне, занимаясь приготовлением салата из груш с сыром стилтон, Арабелла старательно, но не слишком попадая в ноты, напевала: «О daughter of Jerusalem, rejoice!» Я любила смотреть, как она готовит – в мужском фартуке, то и дело отбрасывая со лба выбившуюся из прически серебристую прядь и ловко управляясь со старенькой плитой «Aga».

Каждое утро, пока мы гостили у них, Арабелла готовила для меня свежевыжатый апельсиновый сок, спрашивала, хочу ли я на завтрак яичницу с беконом или наши с Малькольмом любимые мюсли «Grape-Nuts», кусочки которых обычно застревали в зубах. Свои газеты Гари обычно читал в священной тишине. Ему всегда первому наливали молоко из бутылки, привозимой каждое утро milkman,[39] – самое жирное и сладкое. После завтрака он уводил Джаспера на прогулку. Пес при виде поводка обретал вторую молодость. Арабелла говорила о собаках, как если бы речь шла о людях. В конце улицы располагался сад, от которого у каждого жителя Квин Гейт Плейс был свой ключ. Сад содержался в безукоризненной чистоте. Джасперу позволяли бегать не по всему саду, а в определенном месте, и хозяин сразу же убирал за ним экскременты. «Come on, old boy! – говорила Арабелла тяжело дышащему Джасперу. – Such a lazy fellow!»[40] Пес устало смотрел на меня, прекрасно понимая, что его назвали лентяем. С тех пор как пустили экспресс «Eurostar», я часто привозила детей к дедушке и бабушке. Раньше путь был долгим и непростым. Теперь же несколько часов – и мы оказывались в центре Лондона.

– Я бы приехала раньше, Джустин, – сказала она, входя в прихожую и обнимая подбежавшую Джорджию, – но, слушая Эндрю, я думала, что the little one скоро проснется. Я в это верила. Но потом решила, что это длится слишком долго, и приехала.

Я приняла у нее из рук розовую шаль и дорожную сумку. Джорджия танцевала вокруг бабушки, щебеча, как воробышек. В кухне я поставила чайник. Эндрю полагал, что наш сын скоро проснется… Подумать только! Вдруг оказалось, что мой муж смотрит на ситуацию с большим оптимизмом. И он старался не беспокоить свою мать. Но проницательная Арабелла смогла прочесть правду между строк.

Я сказала:

– Эндрю обманывает себя. Каждый справляется, как может. Она положила свою большую костлявую руку мне на плечо.

Я почувствовала аромат духов «Blue grass». Она молчала, но это молчание обволокло меня, как ласковое прикосновение. Арабелла умела выражать свою любовь. И всегда это делала. Мне захотелось обернуться, прижаться лицом к ее выступающим ключицам, заплакать и все рассказать, но я сдержалась. Я стояла и смотрела на чайник, который вовсе не требовал, чтобы за ним следили. Но желание рассказать ей все, что меня беспокоило, никуда не исчезло.

Мне хотелось рассказать о том, как проходят мои дни, о моих горестях, моих заботах. О том, что я все чаще бесцельно катаюсь на метро по 6-й, 4-й или 13-й линии – туда-сюда, глаза стеклянные, голова мерно покачивается… Бесцельные, пустые поездки. Я просто входила в вагон, садилась на откидную скамеечку и ждала. Ничего не делала, просто ждала. Перед глазами проплывали станции. Лица людей, спешащих по своим делам. Гудок. Щелчок дверей, которые закрывались либо открывались. Грязный пол вагона. Монотонный голос бомжа, продающего газеты или просящего подаяние. На конечной станции я обходила платформу, садилась в поезд и ехала обратно. Когда в вагон входил подросток, я опускала глаза. Я смотрела только на стариков, женщин моего возраста, мужчин и детей. Я просто не могла заставить себя посмотреть на кого-то, кто хоть отдаленно напоминал Малькольма. Временами я плакала, скрывая слезы и подавляя рыдания. Одни смотрели на меня с удивлением, другие – равнодушно. Люди отворачивались, чтобы не видеть меня. А некоторые, наоборот, впивались взглядом с каким-то нездоровым интересом. И только однажды женщина моих лет подошла и спросила, не нужна ли мне помощь.

Мне очень хотелось рассказать Арабелле о моих ночах. Мне не удавалось заснуть. Чтобы не беспокоить Эндрю, я уходила на диван в гостиной и дожидалась, когда ночь закончится. А она казалась бесконечной. Доктор предложил мне успокаивающие лекарства, снотворное, но я отказалась. Если же мне удавалось забыться тяжелым, непроницаемым сном, через несколько часов я резко просыпалась – с одышкой, ощущением огромной тяжести в груди, которая мешала дышать. Ужасное ощущение, что я вот-вот задохнусь, утону. Мои пальцы никак не могли нащупать выключатель. Сердце билось как сумасшедшее. Мне хотелось закричать, позвать Эндрю – настолько я была уверена, что умираю.

Мне хотелось рассказать все это Арабелле, освободиться от тяжести, которая угнетала меня, и больше об этом не думать. Пока она пила чай, Джорджия умостилась у нее на коленях. Арабелла не сводила с меня глаз. У нее удивительные глаза – бледно-голубые с желтыми пятнышками… Всегда такая сдержанная. Элегантная. Я знала, о чем она думает. Что ее невестка совсем себя забросила. Небрежно собранные в пучок волосы, лицо без макияжа. Обгрызенные ногти. Помятая одежда. И все же в ее взгляде я прочла любовь и ободрение.

– Не теряйте веры, Джустин. Не теряйте веры, darling.

В памяти вдруг всплыло все, что я знала о своей свекрови, о чем мы никогда не говорили. В молодости она серьезно заболела и чудом выздоровела. Их брак с Гари был трудным, полным конфликтов, но я не знала подробностей. С годами они научились лучше ладить друг с другом, однако в детстве Эндрю и его сестра Изабелла натерпелись от постоянных размолвок родителей. И наконец, last but not least[41] печальным фактом семейной истории стала смерть их младшего сына, Марка. Эндрю тогда было восемь лет, Изабелле – шесть. Об этом никогда не говорили вслух. В квартире на Квин Гейт Плейс, где вырос Эндрю, среди его фотографий и снимков Изабеллы, развешенных на стене в холле, имелась фотография этого таинственного маленького мальчика с родителями, Арабеллой и Гари. Эндрю сказал мне: «В день, когда Марк умер, я все забыл». Я не осмелилась его расспрашивать. От чего умер? Как умер? Где? Я так этого и не узнала. Never explain и так далее.

Мне вспомнилось наше первое Рождество после свадьбы, в Лондоне, у его родителей. В квартире было ужасно холодно, однако этого никто, кроме меня, похоже, не замечал. Каждый угол стола был украшен остролистом, как и дверной проем. Омела, под которой полагалось обмениваться нежным поцелуем. Чугунная печка, которую топили день напролет и на которой готовились самые разные аппетитные яства. Дегустация mince pies – маленьких пирожных из песочного теста с джемом, которые традиционно пекутся к рождественским праздникам. Считалось, что нельзя разговаривать, пока не прожуешь такой пирожок, – это приносит несчастье. Изабелла и Эндрю, как могли, старались рассмешить мать, но Арабелла держалась изо всех сил и в стоическом молчании жевала свой mince pie.

Пока моя свекровь любовалась рисунками Джорджии, я пила чай и рассматривала ее лицо, слегка напоминающее лицо Вирджинии Вульф, ее руки, огромные и изящные. Арабелла была полна спокойной бодрости, гармонии, которая произвела на меня успокаивающее действие. Она была единственным человеком в моем окружении, кому это удавалось. Почему, ну почему она не приехала раньше? Почему я не подумала о ней в эти черные, тяжелые дни?

Она протянула мне несколько листков бумаги. Записка от Гари, полная ласковых слов. Длинное письмо от Изабеллы, такое нежное и сострадательное, что мне на глаза навернулись слезы. И послания других членов семьи – от тетушки Лилии, сестры Арабеллы, которая жила в Бате, от дядюшки Хамбо, брата Гари, из туманной Шотландии, от двоюродных сестер и братьев Эндрю: Сары, Вирджинии, Лоренса. Все желали нам мужества и посылали свою «love». Да-да, англичане «посылают свою любовь». Мне это выражение всегда казалось очаровательным. «Send you lots and lots of love. Send you all my love. Send Malcolm all our love».[42] И маленькие крестики – xxx, символизирующие поцелуи.

Позже, у кровати Малькольма, когда Арабелла встала рядом и обняла меня за плечи, я полной мерой ощутила ее благотворную силу. В ее присутствии я оживала, куда-то улетучивалась пассивность, зато поднималась голова и расправлялись плечи.

Шепотом она спросила, как идет расследование. Я все ей рассказала. Ложный след, ложные надежды. Нерасторопность полиции. Судебные каникулы. Эндрю, терпение которого доводит меня до сумасшествия.

Арабелла стояла прямо, как «І», и ее заостренный профиль четко вырисовывался на фоне слишком белой, слишком гладкой стены. Она молчала, но я, как всегда, знала, что мыслями она со мной.

Рука ее так и осталась лежать у меня на плече, и в первый раз я черпала у своей свекрови силу, насыщалась ею, росла вместе с ней.

* * *

Он был дома. Запах сигарет проникал из-за двери на лестничную площадку. Оттуда же доносились звуки включенного телевизора, по которому шел футбольный матч. Он был один. Время от времени отвечал на телефонные звонки. Разговоры. Смех. Звук открывающегося холодильника, потом щелчок – и банка с пивом открыта. Близилась пора отпусков и каникул. Через несколько дней он собирался присоединиться к Софи в Осгоре.

На пыльный, грязный город опускалась ночь. Я была далеко от дома. И мое ожидание длилось долго. Я даже немного вспотела. Но ничего, я знала, что у меня получится. Я была готова. Пора! Он как раз говорил по телефону, несколько раз повторил, что Софи ждет его в Осгоре. Я позвонила в дверь. Он замолчал. Наверняка посмотрел на часы и удивился, кто бы мог прийти в такое время. Он что-то пробормотал. Я услышала, как он положил трубку, потом подошел и, не спрашивая, кто за дверью, распахнул ее. Распахнул так, словно совсем не опасался человека или людей, которые могли прийти к нему домой так поздно.

Когда же он узнал меня, лицо у него вытянулось. Он не знал, что сказать. Наверное, подумал, что я спятила, раз нашла его адрес и явилась в столь поздний час. На нем была черная футболка и старые джинсы. Ноги босые – ни носков, ни тапочек. Сейчас он показался мне более молодым, чем в комиссариате, где я всегда видела его в форме. У него за спиной я видела просторную однокомнатную квартирку с книжным шкафом и включенным телевизором. Мы довольно долго молча смотрели друг на друга. Потом он шагнул назад, давая мне пройти. Я вошла в квартиру и села на маленький диванчик перед телевизором. Озадаченный, он потер ухо, аккуратно закрыл дверь, приглушил громкость телевизора, но выключать его не стал.

Я сказала:

– Никто не может дать гарантий, что мой сын очнется.

Он кивнул, не отнимая руку от уха. Виду него по-прежнему был растерянный. Набрав в грудь побольше воздуха, я продолжала:

– Вы, конечно же, скажете, что я не имела права приходить сюда, врываться в вашу квартиру. Что это полное сумасшествие с моей стороны и вы можете выставить меня за дверь. Но я пришла, только чтобы с вами поговорить. Сказать вам кое-что, вы понимаете?

Он снова кивнул.

– Время идет, а полиция до сих пор не нашла того водителя. У моего мужа, в отличие от меня, получается жить с этим. Он доверяет вам, не знаю, как это у него выходит, но он думает, что на расследование действительно нужно время, что такова процедура, и готов ждать. Я… Я ждать не могу. Это я и пришла вам сказать. Я больше не могу ждать.

Молчание. Он смотрел на свои босые ноги.

– Я знаю, что вы уезжаете в отпуск. К Софи, которая сейчас в Осгоре.

Он посмотрел на меня с подозрением и тревогой.

– Вы подслушивали у дверей?

Я не смогла сдержать улыбку.

– Да. Я знаю, что скоро вы уедете. Для всех пришла пора отпусков. Люди разъезжаются. Да, уезжают почти все. Но я никуда не поеду. Я остаюсь здесь. Вы знаете почему.

Снова молчание.

– Я пришла попросить вас кое о чем. Выслушайте меня, пожалуйста.

Он выключил телевизор и повернулся ко мне. Он помрачнел – было видно, что ему не по себе.

– Я немного могу сделать, мадам.

– Нет, вы можете много, Лоран. Перед тем как уехать в отпуск, разыщите для меня это имя. Пусть это долго, пусть у вас сокращенные рабочие дни, пусть вам скоро уезжать. Прошу вас! Вы же знаете, что из-за судебных каникул дело не сдвинется с мертвой точки раньше начала сентября. Вы это знаете.

Он встал и зажег сигарету. Потом отошел к раскрытому окну. На улице было совсем темно. Жара спала. С улицы доносились шум машин и голоса пешеходов. Летние звуки Парижа: смех, хлопанье дверей, шаги по тротуару. Довольно долго мы молчали. Он курил, время от времени поворачиваясь, чтобы стряхнуть пепел в маленькое блюдце. Я ждала:- Я рассматривала его квартиру и пыталась представить жизнь этого молодого мужчины. На полке книжного шкафа – фото темноволосой девушки. Наверняка его Софи. Среди книг – произведения Марка Леви, Мэри Хиггинс-Кларк, собрание сочинений Агаты Кристи.

Он вздохнул:

– У вас мощная хватка.

– Я знаю.

– А если я найду это имя? Я не имею права вам его сообщить, вы это прекрасно знаете.

Он начал терять терпение.

– Я все равно найду способ его узнать.

– С помощью вашей подруги-адвокатессы?

Он посмотрел на меня с ироничной усмешкой.

– К примеру.

– А потом что вы собираетесь делать? Вершить правосудие своими руками? Поедете допрашивать тех людей, будете сами вести расследование? Как в кино?

Я подошла и положила руку ему на плечо.

– Нет, вы меня не поняли. Расследование и все прочее – это ваша работа. Работа полиции. Я же просто хочу знать. Знать, что этого человека нашли. Человека, который сбил моего сына. Знать, понимаете?

Произнося эти слова, я понимала, что не говорю всей правды. Знать, просто знать – этого мне недостаточно. Знать – это только начало. Я хотела знать все. Знать, почему этот человек не остановился в ту среду. Знать, как и почему он продолжает жить с таким грузом на совести. Знать, что он больше не в безопасности.

Я намеревалась его разыскать. Чтобы его жизнь переменилась, как моя жизнь и жизнь Малькольма.

Но я ничего этого Лорану не сказала. Поверил ли он мне? Вид у него был озадаченный. Он долго смотрел на меня своими светлыми глазами. Похоже, мое прикосновение его взволновало.

Я вдруг показалась сама себе смешной, жалкой. Бедная жалкая мать, слетевшая с катушек, существо на грани отчаяния. Наверное, ему было меня жаль. Мне же стало стыдно.

Я пробормотала:

– Простите, что надоедаю вам со своим делом. Я ухожу. Простите. Хорошего вам отпуска.

Я побрела к двери. Глаза застилали неизвестно откуда взявшиеся слезы. Он схватил меня за плечо и развернул к себе.

Так странно плакать в объятиях мужчины, который не мой муж и не мой брат! В объятиях чужого человека. Незнакомый запах, незнакомый затылок… Он обнимал меня крепко, как поранившегося ребенка, как человека, которому вдруг стало плохо. И говорил, что нельзя сдаваться, что я очень мужественная, что мой сын мог бы мною гордиться. Я слушала и плакала, плакала… Скоро футболка у него на плече стала мокрой.

– Обещаю, я вам помогу.

Я ему поверила. Улыбнулась, вытерла слезы и, даже не посмотрев ему в глаза, ушла.

Не знаю, чем он занимался той ночью. Наверное, вернулся в комиссариат, за свой компьютер. Ввел пароль, чтобы добраться до достославных досье STIC. Я узнавала, что это такое STIC. Компьютеризированная система обработки информации криминального характера. Имел ли он право это делать? Я не знала. Рисковал ли он чем-то? Он всегда мог сказать, что решил перед отпуском поработать сверхурочно. Сколько часов он провел в комиссариате? Сколько времени понадобилось, чтобы раздобыть искомое? Мне не суждено было это узнать. Когда я шла по улице Д., возвращаясь в свою тихую квартиру, он надел туфли, схватил ключи и отправился в комиссариат. Когда я ложилась спать на диване в гостиной, он уже сидел перед монитором и начинал поиски. А когда я провалилась в тяжелую полудрему, подстерегавшую меня ночь за ночью, он проверял каждую страницу, каждый техпаспорт, который подходил под критерии поиска. «Мерседес» старой модели. Цвет «мокко».

Я проснулась с болью в спине. Эндрю уже ушел. Джорджия играла в «Play station». Скоро должна была прийти Арабелла, она остановилась в одном из маленьких отелей на соседней улице.

Я включила мобильный, как обычно по утрам. Несколько сообщений: от сестры, решившей меня подбодрить, от подруги, которая уезжала в отпуск и желала мне терпения и мужества.

И еще одно, отправленное в четыре утра с неизвестного номера:

Марвиль Эва

Вилла «Etche Tikki»

Проспект Басков

Биарриц 64000

Я почувствовала, как замерло сердце. Мне вдруг стало трудно дышать, и пришлось сесть.

Марвиль Эва. Белокурая женщина за рулем.

То была она. Я была совершенно в этом уверена. Если Лоран прислал мне сообщение, то и он тоже знал это наверняка. То была она.

И теперь я знала.

Часть III

В зеркале ванной собственное лицо показалось мне свежее, чем обычно, веки – не такими опухшими, взгляд – более ясным. Можно было подумать, будто одного того, что я знаю имя и адрес этой женщины, достаточно, чтобы часть меня – редко дающая о себе знать, незнакомая – наконец ощутила облегчение. Я оделась как обычно. Никому не стала звонить – ни Эндрю, ни Эмме. Почему? Я и сама не знала. Я наслаждалась своим тайным знанием.

Эва Марвиль. Эва Марвиль.

Пока я пила чай, это имя крутилось в голове, как припев надоедливой песни. Я совсем не знала Биаррица. Я там никогда не была. Кажется, там имелся красивый отель – «Hôtel du Palais», у самого пляжа. Маяк. Волны. Скала Святой Девы.

Эва Марвиль. Блондинка за рулем. Женщина, которая не остановилась. Я решила, что никому не стану о ней рассказывать. Иначе получится как с Секреями – что-то снова не сработает. На этот раз я предпочла промолчать.

Я завезла Джорджию в развлекательный центр, оттуда поехала в больницу. Наклонившись над сыном, я прошептала ему на ухо:

– Ангел мой любимый, я знаю, кто это был. Я знаю, кто это.

На мгновение мне показалось, что он сжал мои пальцы. Слышал ли Малькольм мой голос, ощущал ли прикосновение моей щеки к своей щеке? Слышал ли он меня в своем странном забытье? Что собой представляла его кома? Снились ли ему сны? Или он пребывал в постоянной темноте, куда не проникал свет? Интересно, какой язык он слышал в своих снах, на каком языке думал? Однажды сын признался мне, что двуязычие причиняет ему серьезные неудобства. Получалось, что у него нет родного языка. Он выучил два одновременно: английский благодаря отцу, французский – со мной. Еще он сказал, что сожалеет о том, что у него нет чувства родины, потому что волнение в душе в равной степени вызывает и «Марсельеза», и «God Save the Queen»,[43] и он не знает, за кого ему болеть во время матча футбольных сборных Англии и Франции. «Я словно бы сижу меж двух стульев! – часто восклицал Малькольм. – Наполовину лягушка, наполовину ростбиф! Отвратительнейший микс! Доказательство того, что две нации, которые обожают ненавидеть друг друга, способны влюбиться и родить общих детей. Забавно, правда?»

Однажды он спросил у отца, почему англичане и французы так презирают друг друга. Эндрю с ироничной усмешкой ответил: «Англичане ненавидят Лягушек за то, что они убили их принцессу». Малькольм воскликнул: «Bollocks!»[44] Отец даже не сделал ему замечание за то, что он употребил довольно грубое слово. Но в тот вечер я поняла, что моему сыну не слишком нравится постоянно жить в смешении культур. И что, возможно, в подростковом возрасте ему будет еще тяжелее переносить то, что он так отличается от большинства своих сверстников.

Когда я вышла из больницы, на глаза мне попался рекламный плакат. На нем была изображена загорелая брюнетка, лежащая на смятых простынях. Она была обнажена. И надпись огромными буквами: «CHARNELLE».[45] A ниже такая фраза: «Сладострастная магия, которая овладевает вами». Это была реклама того самого парфюма, с переводом пресс-релиза к которому я столько мучилась. Парфюм, от которого несло камфарой и который наводил на мысли об ингаляциях, который проходил в рекламных текстах под кодовым номером. Это граничило с сюрреализмом: изображение обнаженной томной женщины – квинтэссенция ничтожества, и мой сын в коме, там, в мрачной палате, в больнице, у меня за спиной.

Болезненный контраст картинок. Рекламные плакаты нового парфюма были буквально на каждом углу. От них просто не было спасения. В витрине парфюмерного магазина эта брюнетка заняла все пространство, из конца в конец. Все теми же плакатами пестрели автобусные остановки. Я не хотела на них смотреть. Я просто не могла на них смотреть. Мне вдруг стало не по себе. Я ощутила, что меня охватывают отчаяние и страх. Руки и ноги вдруг начали подрагивать. Взгляд упрямо старался избежать столкновения с рекламным баннером, когда я покидала больницу.

Пришло время. Пора сделать что-то конкретное. Я хотела взять дело в свои руки, верно? Так вот, теперь у меня появилась такая возможность. И я сделаю это сама, без чьей бы то ни было помощи. Потому что я так решила!

Эва Марвиль. Биарриц.

У меня появилось ощущение, что время остановилось. Оно все тянулось и тянулось. Оно утратило темп и ритм. Размякло, растянулось. Это было так странно, что у меня разболелась голова. На вокзале «Монпарнас» я купила билеты: три билета на высокоскоростной поезд до Биаррица. Для Арабеллы, Джорджии и меня. Ни свекровь, ни дочь понятия не имели о моих планах. Я им ничего не сказала. Это было так просто – заказать, заплатить, забрать билеты. Отправление в четверг утром. В четверг мы едем в Биарриц. Что потом? Увидим. Вопрос с отелем уладим на месте.

Вернувшись домой, я так никому ничего и не сказала. Меня ждала работа: предстояло разобраться со счетами и почтой. Я не стала включать компьютер, не распечатала письма. Я просто тихо сидела за своим письменным столом. Я никому ничего не рассказала, и когда Эндрю признался мне в измене. Никому, ни слова. Не захотела делить ни с кем этот стыд, эту боль. Молчание защищало меня. Я не смогла довериться даже сестре, подругам. Но я настояла на том, чтобы узнать о той женщине все: какая она и почему мой муж занимался с ней сексом. Знание это причинило еще больше боли. Эндрю не знал, что отвечать. Он смущался, говорил невпопад. Я узнала массу отвратительных подробностей. По его словам, отношения с той женщиной ничего для него не значили, это было идиотство, чепуха. Поэтому он и рассказывал мне все. Но мне было очень плохо. Она была полной противоположностью мне: рыжеволосая, невысокая. Я представляла себе ее тело. Руки Эндрю скользят по ее коже. Эндрю в ней. Их связь продолжалась год. Потом Эндрю разорвал отношения. Она любила его. Он, по собственному признанию, любил меня. Сидя за столом, положив ладони на столешницу, я сказала себе, что лучше бы снова пережила ту, давнюю боль, тот ужас, когда Эндрю ощутил необходимость рассказать все об их интимных встречах, о месте, где эти встречи происходили, об одежде, которую она носила. Та боль была мне знакома, я уже пережила ее однажды. И знала, как свернуть ее в комок и швырнуть под кровать.

Та боль была не сравнима с ужасом, который жил во мне теперь. Ужасом, овладевшим мной в день, когда Малькольма сбила машина. Я хотела одного – чтобы мне вернули сына. Вернули невредимого – не мертвого и не в состоянии маленького овоща, подключенного к врачебному аппарату. Верните мне моего Малькольма с его низким голосом, голубыми глазами и кроссовками сорок четвертого размера! Верните мне его вместе с его прошлым, его настоящим и будущим, которое его ждет, когда он станет подростком, который не желает убирать в своей комнате, выключать компьютер, мыться в душе, делать домашние задания. Верните мне его со всеми его недостатками, с его нахальством, его грибком на ноге, со шрамом на предплечье и пластинкой для исправления прикуса, которую мы как раз собирались заказать у дантиста. Верните мне Малькольма со всеми воспоминаниями, которые следуют за ним, как рыбки-лоцманы за акулой: двухлетний Малькольм с напряженным лицом сидит на горшке и голосом премьер-министра вещает: «Нужно ждать!»; Малькольм, снова вернувшийся из школы после двух часов дополнительных занятий в качестве наказания за то, что осмелился отпустить комментарий по поводу произношения преподавателя английского; пятилетний Малькольм, который сказал мне вскоре после смерти прадедушки: «Посмотри на небо, мама. Видишь самолет? Этот самолет – душа дедушки, помаши ему рукой!»; десятилетний Малькольм во Флориде плавает с дельфинами, схватив одного за плавник и ошалев от счастья… Верните же мне моего сына, черт возьми, чтобы я увидела, как он растет, легко перерастает мои метр семьдесят три сантиметра и достигает высот своего отца. Верните мне моего малыша, плод моего лона, невероятное и уникальное смешение франко-английского духа, смесь Эндрю и меня: удлиненное лицо Эндрю, его голубые глаза, мои брови, мой подбородок. Верните мне моего маленького франгличанина!

* * *

Однажды летом в Сен-Жюльене, пять или шесть лет назад, приехав в пятницу вечером, мы обнаружили в комнате Малькольма большое гнездо шершней. Оно располагалось у окна и было похоже на светло-желтый шар. По комнате летало несколько десятков шершней. Эндрю настоял на том, чтобы вызвать пожарных. По его мнению, с шершнями шутить не стоило. Два укуса один за другим – и человеку конец.

Приехали пожарные в костюмах, напоминавших одеяния пчеловодов, которые произвели огромное впечатление на Джорджию, тогда еще совсем маленькую. Мы вчетвером сидели в нашей с Эндрю спальне, пока они уничтожали гнездо. Это заняло около получаса. Потом мы долго рассматривали выпотрошенное гнездо в мусорном ведре. Удивительная конструкция, идеально симметричная, состоящая из расположенных по спирали тысяч ромбовидных ячеек с личинками. Семилетний Малькольм долго молчал. Из всех комнат дома шершни выбрали именно его спальню, и вот их прекрасное гнездо разрушено, часть насекомых убили, остальных прогнали. Он вдруг расплакался от гнева и печали и ничего не хотел слушать о том, какую опасность представляют собой эти насекомые.

Почему мне вдруг вспомнился именно этот день? Воспоминания, связанные с сыном, неожиданно всплывали в памяти, заставляя замирать мое сердце. Переживал ли Эндрю нечто подобное? Он об этом не рассказывал. Он закрылся в своей тайной пещерке, куда мне путь был заказан. Впрочем, у него было на это полное право. Каждый реагирует по-своему. Каждый защищается, как может. Некоторые предпочитают забыться ожиданием. Другие идут вперед на свой страх и риск. Я знала, что Эндрю выбрал ожидание. Я – действие. Грустно было только то, что я нуждалась в нем. И не способна была об этом ему сказать.

Тринадцать лет. Думает ли тринадцатилетний подросток, что его жизнь может оборваться? Нет, конечно, этого просто не может быть! Тринадцать лет – это только наметки, эскиз будущего взрослого человека. Тринадцать лет – рассвет, начало жизни. Никто не должен умирать в тринадцать лет. Об этом не может быть и речи.

Повинуясь внезапному порыву, я принялась перебирать старые бумаги. О своей ранней юности я помнила мало. Мучительный, утомительный период. Костлявые ноги, комплексы, более симпатичная сестра… Не без труда, в забытой пыльной папке я нашла фотографии своего класса, письма, документы. Вот я в возрасте Малькольма. Я никогда ему ничего этого не показывала. Теперь эта девочка на фотографии кажется мне намного симпатичнее, чем в то время, когда фото было сделано. Длинные каштановые волосы, лукавые искорки в глазах. Джинсы фирмы «MacKeen». Свитерок с аббревиатурой калифорнийского университета UCLA. Черные шведские сабо. Значок с фотографией шведского теннисиста Бьёрна Борга. Туалетная вода «Green apple». К своему удивлению, я вспомнила день, когда была сделана эта фотография нашего класса. Слева от меня – Мадлен, у нее слишком сильно накрашены глаза. Роксана и ее декольте. Антонелла и ее узкие джинсы «Levi's». Кристин и ее ультракороткая стрижка. Мы все уже тогда были маленькими женщинами. У нас за спинами, прямые как свечки, выстроились мальчики – с выступающими адамовыми яблоками и лицами, усыпанными подростковыми прыщами.

Глядя на эту фотографию с пожелтевшими краями, я поняла, что в тринадцать уже не считала себя ребенком. Я читала «Лолиту» Набокова, у меня был возлюбленный – как там его звали… ах, да, Людовик, – и я многое понимала об окружающем мире, о любви, о том, как хрупка жизнь. Открытие это потрясло меня. Выходит, Малькольм уже столько всего знает! Достаточно было посмотреть на собственный портрет в его возрасте, чтобы лучше понять его, моего сына. Возможно, он не обладает еще внутренней зрелостью, в этом девочки обычно опережают мальчишек, но уже находится на пути к взрослению, к юности – со всеми ее трудностями и переменами…

Эва Марвиль, блондинка за рулем автомобиля цвета «мокко» старой модели разрушила все это, потому что в ту среду в обеденное время куда-то торопилась. Сбила подростка на переходе, уехала и теперь, беззаботная, продолжала жить своей жизнью в Биаррице, в то время как Малькольм увязал во тьме и я вместе с ним.

Зазвонил телефон. Я позволила включиться автоответчику. Мои родители. Они ездили к Малькольму в больницу и рассчитывали застать меня там. Голос у мамы, как обычно в таких ситуациях, был неприятный, плаксивый и дрожащий. «Крошка моя дорогая, мы так переживаем за тебя, бедная моя девочка, и за твоего сыночка. Твой отец и я, мы много думаем о тебе. И как ты только держишься, котеночек мой, лапушка моя…»

Я испытала приступ тошноты. Второй раз за день: первый был, когда я увидела рекламный плакат. Я вышла из комнаты, я просто не могла больше это слушать. Этот голос, эти слова. Ты спрашиваешь, как я только держусь, мама? Я просто не могу по-другому. Мама, мне остается только держаться или сдохнуть. Ты это понимаешь, или я открыла для тебя Америку?

Во мне росло презрение к матери. Неужели это норма – дожить до сорока и вдруг понять, что презираешь родителей и в этом нет твоей вины? Не в подростковом возрасте мы их презираем, нет, это случается намного позже, когда мы понимаем с каким-то ликующим ужасом, что ни за что не хотим быть на них похожими. Об этом не может быть и речи.

Мама, ну почему ты так не похожа на мою свекровь? Почему у тебя нет ее чувства такта, ее умения поддержать, ее внутренней силы? Почему тебе обязательно надо все проговаривать, выворачиваться наизнанку перед окружающими? Почему ты всегда отступаешь перед трудностями, стонешь и жалуешься? Почему вы с папой опускаете руки, хнычете, смиряетесь? В отличие от вас, я держусь, мама, держусь, твоя бедная девочка держится. Я держусь, потому что в четверг я уеду, чтобы увидеться с той женщиной. Встретиться с ней лицом к лицу. Ткнуть ее носом в ее же собственное дерьмо. Уеду, увижу ее. Я хочу понять. Если я этого не сделаю, я сдохну, мама!

Вот так, моя бедненькая, вечно хнычущая мамочка… Передай привет своему муженьку, раньше времени превратившемуся в старую развалину, моему отцу.

* * *

Я не отвечала на письма, приходившие по электронной почте. Мои клиенты пребывали в полнейшем недоумении: что случилось с Жюстин Райт, безупречно выдававшей результат в указанный срок и никогда не опаздывавшей? Я не отвечала на их телефонные звонки, не обращала внимания на письма. Я ждала четверга.

Вечером в среду Эндрю спросил:

– Что происходит? Ты какая-то странная. Ты не заболела?

Я посмотрела на него и невесело улыбнулась.

– Нет, я не заболела, Эндрю.

Он выглядел растерянным. Он не понимал. Оказывается, он считал, что это я замкнулась в себе.

– Но я могу сказать то же самое о тебе, Эндрю! Ты тоже замкнулся в себе. Мы живем параллельными жизнями, которые пересекаются только у кровати нашего сына. Неужели ты этого не замечаешь?

Нет, он ничего такого не заметил. По его мнению, отчуждение произошло по моей инициативе. Это я погрузилась в себя. Это я перестала с ним разговаривать. Он сказал, что мне следовало бы подумать о нем, о Джорджии. Следовало бы сделать над собой усилие. Еще мне нужно привести себя в порядок. По мнению Эндрю, я слишком запустила себя – не слежу за прической, ношу бог знает что. Мне нужно бы чаще смотреться в зеркало. Нужно что-то с этим делать!

Я рассвирепела. И как он только смеет? Как он может говорить мне такие вещи? Мне захотелось его ударить, совсем как свою мать несколько дней назад. Но в следующую секунду мне уже было на все наплевать. К чему драться с собственным мужем? Я отвернулась. Повернулась к нему спиной.

Стена – вот во что мы с ним превратились. Спина к спине. Он – в своих переживаниях, я – в своих. И ни он, ни я не можем поделиться своей болью друг с другом. Не можем помочь друг другу. А ведь в трудные моменты нашей жизни Эндрю всегда был со мной рядом. И я, я тоже всегда его слушала, давала советы. Мы были одной командой. О нас говорили: Жюстин – болтушка, проказница, шутница, а Эндрю – скала, Эндрю – молчун. Замечательная команда. Команда, которой все нипочем. Когда наши друзья вдруг стали по очереди разводиться, оспаривая друг у друга право опеки над детьми и сражаясь за алименты, мы держались. Скала и смех. Сила и радость жизни. Райты. Жюстин и Эндрю – крепкий союз. Жюстин и Эндрю – это на всю жизнь. Ну да, какое-то время Эндрю встречался с одной рыжей, но это так, маленькая «постельная история». Они сумели «перевернуть страницу», Жюстин подала пример, как должна вести себя достойная супруга, Эндрю – пример искренности, и гроза миновала. Жюстин и Эндрю – прекрасная пара. Спина к спине. Стена. Я – в гостиной. Он – на нашей постели. Мы – прекрасная пара…

В темноте гостиной я смотрела на потолок. Завтра мне придется поговорить с Арабеллой. Но что сказать? Как объяснить? «Мы с вами едем в Биарриц, чтобы я смогла встретиться с женщиной, которая сбила Малькольма. Я хочу увидеть ее до того, как к ней придет полиция. Хочу понять. Джорджия едет с нами». Абсурд? Сумасшествие? Нет. Она поедет. Арабелла поедет, я это знала. Завтра.

Завтра. «Завтра на рассвете, в час, когда над полями забрезжит свет, я отправлюсь в путь». Малькольм учил это стихотворение в прошлом году. Виктор Гюго. Стихотворение на смерть его дочери Леопольдины, утонувшей вместе со своим супругом. Малькольм рассказывал его мне в кухне, держа свою морскую свинку на коленях. «Я пойду лесом, пойду через горы»… Голос Малькольма звучит в моей голове. И мурлыканье морской свинки. Я стою с учебником в одной руке и с деревянной ложкой, которой время от времени помешиваю макароны, в другой. «И когда я приду к цели, я положу на могилу букет из зеленого остролиста и цветущего вереска».

Завтра, на рассвете… Поездка. Эва Марвиль, которая ни о чем не догадывается. В этот час она будет спать в своей постели. Она не будет знать, что завтра я сяду в поезд и каждый пройденный километр будет приближать меня к ней. Она будет спокойно спать. Что ж, спите, мадам. Спите крепко и ни о чем не тревожьтесь…

* * *

Арабелла только и спросила:

– Хотите, я возьму с собой в поезд что-нибудь из еды? Что-нибудь для Джорджии?

Я только что сообщила ей о нашем отъезде в Биарриц. На несколько дней. Чтобы развеяться. Она не стала задавать ненужных вопросов. Даже глазом не моргнула. Просто улыбнулась мне. Прекрасно. Но нет, вопрос все же был задан: «Эндрю знает?» Я пробормотала, что нет, я его еще не предупредила. Многозначительная пауза.

Мне так хотелось рассказать ей, как стало трудно общаться с ее сыном, сказать, что мы живем сейчас словно на двух разных планетах, что почти не разговариваем друг с другом, разве только чтобы обменяться колкостями, что перестали обниматься, что не занимались любовью с того самого вечера, когда я не смогла ответить на его ласки, когда долго плакала в ванной. Да, мне хотелось выложить все это, открыться ей, все рассказать. Рассказать, что моя работа летит к черту, что я теряю клиентов и впереди уже маячат проблемы с деньгами. О директрисе издательства, которая, пусть мягко и вежливо (сколько времени она сумеет оставаться мягкой и вежливой, хотела бы я знать!), но все же спрашивает меня, почему я перестала пересылать ей переведенные главы романа. Рассказать о друзьях, с которыми мне больше не хотелось разговаривать и которых я не хотела видеть, потому что созерцание их тихого счастья (так похожего на то, которое я и сама знала) наводило меня на мысли о суициде. Рассказать о сестре, с которой мы были всегда очень близки, но и она, моя Эмма, не знала ничего об Эве Марвиль и о том, что я собиралась сделать. Рассказать о моей грусти, моем упадке духа и об отвращении, которое я вдруг стала испытывать к жизни…

Но мне не пришлось это делать. Арабелла положила руку мне на плечо и сжала его. Она знала. Она понимала. И не осуждала меня. Я сидела и смотрела, как она со своей обычной ловкостью и спокойствием готовит сэндвичи с огурцами. Потом я собрала в сумку вещи для Джорджии и для себя, которых должно было хватить на пару дней. Эндрю я оставила записку на нашей кровати: «Мы с твоей матерью и Джорджией уезжаем на несколько дней к морю. Звони по мобильному. Не сердись». Я не смогла дописать: «Я люблю тебя, darling». He смогла даже нацарапать внизу листка: «Прошу, позаботься о нашем Малькольме». С хлопком закрылась входная дверь, несколько минут – и мы прошли по улице Д. и оказались на вокзале. Прокомпостировали билеты. Свисток, и поезд тронулся. Джорджия вне себя от радости: подумать только, неожиданное путешествие с мамой и Гранбеллой![46] А впереди – пляж и море! Давно я не видела на лице дочери улыбки. Даже у меня на душе потеплело.

Поезд был переполнен. Интересно, куда ехали все эти люди? В отпуск? Навестить детей, родственников? Наверняка. Все были оживлены и веселы, как обычно в предвкушении отдыха. Я с мрачным видом наблюдала за соседями. Догадывается ли кто-то из них, что я задумала? Разумеется, нет! Для них я – обычная мать семейства, такая же, как другие. Они не знали, что у меня сын в коме, а я собираюсь встретиться с той, которая загнала его в это состояние. Но это не было написано у меня на лбу. Этого нельзя было прочесть у меня по лицу. Обычная сорокалетняя женщина едет с дочкой и свекровью или матерью в Биарриц. Никто не знал. Никто не догадывался.

Я давно не ездила в поезде. Это напомнило мне летние каникулы, когда я, тогда еще подросток, с мамой, Оливье и Эммой ездила к бабушке, жившей в окрестностях Анжера. Тогда еще не было высокоскоростных поездов. Дорога занимала полдня. Мама в уголке купе читала Модиано, я – Дафну дю Морье. Папа приезжал к нам по выходным. Эмма и Оливье вечно тузили друг друга, а меня из-за этого ругали. Потому что я – старшая. Даже если я оказывалась ни при чем. Но ведь старшие всегда должны подавать младшим пример… Меня это страшно сердило. Но в Бофоре, у бабушки Титин, мама вела себя тише воды ниже травы.

Бабушка была такой властной, что по-другому и быть не могло. Властной – и при этом замечательной. Оригинальной. Упрямой. Немного сумасбродной. Мне ее не хватало. Я хотела бы, чтобы она была здесь, сейчас, сидела бы напротив меня вместе с Арабеллой. Когда я объявила ей о нашей с Эндрю помолвке, она сказала то, что не осмелились озвучить мои отец и мать: «Ну и дела! Ты выходишь за англичанина! Надо же такое выдумать! Выходит, французы для тебя недостаточно хороши?» Но я прекрасно видела, что ее глаза смеются. Позже она шепнула мне на ухо: «А он вполне ничего, твой Prince Charming.[47] Конечно, в нем слишком много английского, но в остальном – очень даже ничего…» Она очень любила Малькольма, своего первого правнука. Да, мне ее страшно недоставало. Она бы не пережила комы Малькольма. Не пережила бы этого ожидания, этой неизвестности. Даже лучше, что ее уже нет с нами…

Что я собиралась делать по приезде в Биарриц? На карте города я уже успела найти проспект Басков. Я хотела увидеть своими глазами дом Эвы Марвиль. Решусь ли я позвонить в дверь? Возможно. Это казалось мне сумасшествием, чем-то немыслимым. И что я ей скажу? Я еще не знала. Мои планы были туманны. Не ясны. Важно то, что я сидела в поезде и ехала в Биарриц. Важно, что я решилась на этот шаг. Арабелла посматривала на меня внимательно, с любопытством. Она смотрела так, словно знала. Как если бы знала все.

Мы немного поиграли в «Old Maid»[48] – так англичане называют «Ведьму». Джорджия научилась сохранять каменное выражение лица, пытаясь сплавить нам пиковую даму. Малькольма всегда выдавали губы и ноздри – они у него дрожали, как у нервного жеребенка. Мы сразу догадывались, когда среди его карт обнаруживалась та самая «ведьма». За игрой в маджонг он, наоборот, хорошо владел собой, беря пример с отца, который мог сбить маленькие деревянные кирпичики ударом пальца и спокойным и в то же самое время величественным голосом провозгласить: «Pong mah-jong!»[49]

Ничего не поделаешь, я все время возвращалась мыслями к Малькольму. Постоянно помнила о нем. Однако мой Малькольм был совсем не похож на. подростка с восковым лицом, лежавшего на больничной койке. Я думала о нем, как если бы все было в порядке, – он занимал в моих мыслях свое обычное место, располагался поудобнее. Он жил во мне так, как когда-то рос в моем лоне. Эндрю позвонил, когда мы остановились на вокзале в Даксе.

– What the hell are you doing, Justine?[50]

Я что, не могла предупредить? Я спятила или как? С каких это пор я устраиваю заговоры у него за спиной? Почему я уехала от Малькольма? Как я осмелилась такое сделать? Его рассерженный голос стрекотал у меня в ухе. Арабелла и Джорджия с беспокойством смотрели на меня.

– Папа рассердился, потому что хотел поехать с нами? – шепотом спросила Джорджия.

Арабелла взяла у меня телефон. Потом встала, вышла в коридор и говорила с сыном уже оттуда. Я до сих пор не знаю, что она ему сказала. Она вернулась с легким румянцем на щеках, покусывая нижнюю губу, – это обычно случалось с ней в минуты волнения. Улыбнулась мне и вернула телефон.

– Эндрю очень похож на своего отца. Иногда… – Похоже, она подыскивала слова. Потом развела руками и пожала плечами. – Они не всегда понимают нас, матерей. Мужчины… Они не могут понять, что значит быть матерью. Просто не могут, и все!

У меня было ощущение, что она хочет сказать больше, что на ее удлиненном лице отразилась потаенная боль, но она умолкла. Поезд снова тронулся. Джорджия прижалась к бабушке и задремала. Мы были почти на месте.

В Байоне Арабелла спросила тихо, чтобы не разбудить малышку, заказала ли я отель. Я смутилась. Я ни о чем таком даже не подумала. Мне казалось, что все образуется само собой, словно по мановению волшебной палочки. И мне было стыдно в этом признаться. Она улыбнулась своей чудной, такой английской улыбкой – чуть ироничной и задорной.

– Дело в том, Джустин, что в Биаррице живет моя хорошая подруга, Кандида Сакстон. Мы вместе пережили войну в Лондоне. Если вы дадите мне свой телефон, я смогу ей позвонить.

Кандида Сакстон была в восторге, просто over the moon,[51] когда услышала в трубке голос старой подруги. Даже речи не может быть ни о каком отеле! Мы будем жить у нее, в ее городской квартире. How absolutely marvelous![52]

В такси мой мобильный зазвонил снова. Скрытый номер. Это оказался Лоран, флик. Тот, который уже должен был быть в Осгоре, с Софи. Голос у него был смущенный. Он сказал, что ему только что звонил мой муж. И задал массу вопросов. Лорану пришлось признаться, что он нашел владельца машины, сбившей Малькольма. Некая Эва Марвиль, проживавшая в Биаррице. Лоран сказал:

– Это правда, что вы уже в Биаррице? Я узнал от вашего мужа. Что вы собираетесь делать, Жюстин?

В первый раз он обратился ко мне просто по имени. Не «мадам», и даже не «мадам Райт». «Жюстин».

Я немного помолчала в нерешительности, потом сказала:

– Я со свекровью и дочкой. Мы отдохнем несколько дней в гостях у подруги моей свекрови. Мы просто решили сменить обстановку.

Лоран молчал. Не думаю, что мне удалось его обмануть.

– Только без глупостей, Жюстин. Позвольте нам сделать нашу работу. Не натворите глупостей.

Я ничего на это не сказала. Мне хотелось рассмеяться ему в лицо: «Думаете, я намереваюсь явиться к ней домой с ружьем и угрожать ей? За кого вы меня принимаете?» Я пробормотала слова прощания.

Снова звонок. На этот раз Эндрю. Спокойный, почти холодный. Он говорил со мной на французском, четким, размеренным голосом, как преподаватель в школе:

– Зачем ты поехала в Биарриц, Жюстин? Потому что эта дама живет там? Ты узнала имя и решила с ней встретиться. Я прав? Но зачем ты это делаешь? Почему ничего мне не сказала, не объяснила? Почему? Потому что, по-твоему, я не смог бы тебя понять? Потому что ты думаешь, что мне не больно? Что для меня все не так мучительно, как для тебя?

У него сорвался голос. Я ждала от Эндрю чего угодно, только не проявления эмоций. Оно пришлось как нельзя кстати, но мне было тягостно слышать от него эти слова. Что я могла ему сказать? Как объяснить?

Он заговорил снова:

– Я хочу, чтобы ты вернулась, Жюстин, и как можно скорее. Ты мне нужна. I need you.[53] И Малькольму тоже. Ты нужна нам обоим. Пожалуйста, возвращайся скорее! Возвращайтесь с Джорджией, она тоже нужна мне, вы обе мне нужны!

Я отвернулась к дверце машины. Арабелла как раз показывала Джорджии море. Мой муж замолчал. Замкнулся в своей печали, в своем непонимании. Я проговорила тихо: «I love you», но не была уверена, что он меня услышал. Разговор прервался. Такси как раз остановилось перед современным зданием на берегу моря.

Выйдя из машины, я впервые спросила себя: а правильно ли я поступила, приехав сюда? Не слишком ли я тороплю события? И не пожалею ли об этом впоследствии?

* * *

На Биарриц опустилась ночь. Я вышла на балкон, обращенный к пляжу отеля «Мирамар», и принялась смотреть на море. Высокие волны с кремового цвета барашками накатывали на берег. Дул соленый ветер. Белесый луч маяка, словно взгляд, скользил по городку – по бетонным коробкам современной постройки, по старинным виллам причудливой архитектуры. За моей спиной в гостиной, приглушив свет, беседовали Арабелла и Кандида.

Хозяйка дома приготовила для нас вкуснейший ужин: салат с курятиной, рис с томатным чатни и крамбл, который мог бы соперничать с вкуснейшими крамблами моей свекрови. Еще одна англичанка, умеющая готовить… Я часто спрашивала себя, откуда у французов это презрение к английской кухне. Я достаточно долго жила в Лондоне, даже если не считать наших с Эндрю путешествий по Англии, чтобы прийти к убеждению: кулинария у англичан ничуть не хуже кулинарии, присущей нации, с которой они состоят в извечном соперничестве. Традиции в приготовлении еды разные, бесспорно, но английские блюда тоже очень хороши. «You knowhowthe French are,[54] – со вздохом говорил Эндрю. – Французы уверены, что лучше всех разбираются в еде и вине. Им доставляет огромное удовольствие кричать на всех углах, что британцы едят дерьмо». Невеселая улыбка.

Кандида оказалась невысокой белокурой дамой, чем-то похожей на Камиллу Паркер-Боулз. Они с Арабеллой познакомились, когда обеим было по десять лет, а потом крепко сдружились во время учебы в пансионе для девушек «East Haddon Hall» в Норхемптоншире. Они вместе пережили бомбардировки Лондона в 1941 году. Муж Кандиды, толстенький жизнерадостный житель Биаррица, умер, но почти в каждой комнате была его фотография.

Я дышала одним воздухом с «ней». Эва Марвиль. Она была недалеко, со своего балкона я могла рассмотреть начало Берега Басков. Со слов Кандиды, это было совсем рядом, пятнадцать минут пешком, не больше, за той странной виллой готического вида под названием «Villa Belza» и за Мысом Пресвятой Девы.

Девять часов. Интересно, чем «она» занята? Есть ли у нее муж, дети? Мне вспомнились слова водителя автобуса: «Я уверен, что у водителя светлые кудрявые волосы, длинные! А на переднем пассажирском сиденье был мужчина». Мужчина. Муж? Друг? Любовник?

Возможно, сейчас «она» как раз смотрит телевизор, в одиночестве или с семьей… И даже не предполагает, что я здесь, в городе, совсем близко от нее. Она наверняка вычеркнула из памяти ту среду, сбитого мальчика, добавивший газу «мерседес», скрывающийся с перекрестка в облаке выхлопных газов, бегство по улицам Парижа… Интересно, ее руки на руле дрожали тогда? Вспоминает ли она это ощущение каждый раз, когда садится в машину?

Дождаться завтрашнего дня, пятницы… Мне же хотелось одного – отправиться к ней немедленно, бродить вокруг ее дома, искать, делать выводы. Но час был слишком поздний. На улице похолодало. Я чувствовала себя уставшей. Нет, нужно подождать до завтра… Время от времени Арабелла посматривала в мою сторону, я спиной ощущала ее взгляд. Она беспокоилась обо мне, но не решалась о чем бы то ни было спрашивать. Думаю, она тоже недоумевала, зачем я сюда приехала. Эндрю наверняка сказал ей. Что она могла думать? Скоро я это узнаю…

Мои родители, узнавшие о моем отъезде от Эндрю, оставили полное упреков сообщение на моем автоответчике в мобильном. «Какая муха тебя укусила? Бросить сына в коме и мужа и уехать в Биарриц со свекровью!» Я поняла, что об Эве Марвиль им ничего не известно. Эндрю им об этом не сказал. Что ж, тем лучше. Но Эмма сразу же догадалась. Она тоже мне позвонила:

– Скажи-ка, Жюжю, не собираешься ли ты выкинуть какой-то трюк? Биарриц – это же департамент Атлантические Пиринеи, 64, верно? Ты что, напала на след?

Я сказала, что да: на этот раз след правильный, я уверена, что знаю, кто была та блондинка за рулем, флики скоро свяжутся с ней, но это займет время. Биарриц далеко от Парижа, да еще эта летняя пора отпусков… Поэтому я и приехала. Эмма вздохнула. Я слышала, как на заднем плане вопит ее младший сынишка, которому уже давно пора было спать.

– Знаешь, Жюжю, я не уверена, что поехать в Биарриц – это хорошая идея. Полиция знает, что делать. Я начинаю бояться, не наделаешь ли ты глупостей.

То же самое слово, что и у Лорана. Глупости. Никаких глупостей… Я сказала сестре, чтобы она не волновалась. Я справлюсь. Завтра я решу, что делать. Или что не делать. Я приму решение завтра.

* * *

Спала я плохо. Шум прибоя, это странное глухое ворчание целую ночь отдавалось у меня в висках. Я рано встала и беззвучно оделась. Все еще спали. На столе я оставила записку: «Gone for a pro me nade, back later».[55] Утро было прекрасным и свежим. На улицах почти не было прохожих. Я шла быстро, широкими шагами, ощущая нервозность и возбуждение.

Движение помогало мне, отвлекало от размышлений о том, что же теперь делать. Я смотрела по сторонам, разглядывала город, в котором оказалась впервые. У него были свои цвета – розовый, белый, зеленый, красный. «Hôtel du Palais» в своем ветхом великолепии. Платаны. Сосны-зонтики. Тамариски. Соленый запах моря, витавший над выстланными мелкой бежевой плиткой тротуарами. Длинная прямоугольная площадь с развевающимися на ветру флагами. Большой магазин – «Biarritz Bonheur»[56] – был еще закрыт. Прочитав это название, я улыбнулась.

Я вышла на маленькую улочку, поднимавшуюся вверх. По обе стороны от проезжей части располагались кондитерские, небольшие магазины, ресторанчики, всевозможные лавки. Я купила круассан. Он был еще теплым. Жуя его, я думала о сыне, о муже. О Эве Марвиль, к которой неумолимо приближалась. Следующая улица – ее, тот самый проспект Басков. Вдалеке, к югу, виднелся длинный темный пролив – там, как мне казалось, должна была начинаться Испания. Слева – Пиренеи в ореоле густого серого тумана. Внизу – почти съеденный приливом пляж. На синей морской глади – маленькие черные точки. Лодки? Нет, слишком уж маленькие. Но как только одна точка взлетела на волну, я поняла – это серферы. Несколько мгновений я любовалась ими. За спиной у меня – разрисованный граффити бункер в скале, несомненно, наследие войны. А вверху – ряд многоквартирных домов и вилл. Ее наверняка должна тоже быть там. Один из тех домов… Интересно который? Я вспомнила, что не знаю его номера. Только название – «Etche Tikki». Я медленно шла мимо домов, надеясь, что выгляжу естественно, хотя сердце билось так, что это вряд ли было возможно.

Каждый раз, глядя на фасаддома, я представляла, что она стоит на балконе, смотрит на меня и думает, что я выгляжу чокнутой. Странной. И вот она догадывается, кто я… Но я так никого и не увидела. В некоторых окнах были открыты ставни, и я могла заглянуть внутрь. Спокойные комнаты, неубранные постели, утреннее солнце освещает банное полотенце, чьи-то брюки… Странный контраст между обветшалыми виллами и уродливыми многоквартирными постройками, квадратными, в дюжину этажей. «Mar y Luz». «Résidence Avelino». «Irrinzenia». Я шла по улице стараясь выглядеть беззаботно и безразлично, как человек, отправившийся на обычную утреннюю прогулку. Где же ее дом? Почему я до сих пор его не нашла? Неужели Лоран ошибся?

Я чувствовала, как нарастает нервозность. Обгрызенный ноготь снова оказался у меня во рту. Что я буду делать, если не найду ее? Уеду обратно в Париж? Вернусь домой? Нет, я приехала сюда, чтобы получить информацию. Приехала не для того, чтобы отступить на полпути. Даже если признать, что в глубине души мне этого хотелось. Хотелось взять ноги в руки и бежать отсюда, снова стать маленькой трусихой, которая осторожно спускается с заснеженной горочки «плугом» вслед за сестрой. Дважды я прошла по улице туда и обратно, но так и не обнаружила «Etche Tikki».

И вдруг меня осенило. Надо смотреть на машины! А вдруг я увижу «мерседес» цвета «мокко» старой модели? Искать долго не пришлось: машину я увидела на маленьком паркинге, спрятанном за густыми зарослями гортензий. Сердце остановилось у меня в груди.

Коричневый «мерседес»! Тот самый, который чуть не убил Малькольма! Я подошла к автомобилю, глядя на него со страхом и волнением. Он был чистенький, даже блестящий. Я проверила номерной знак. Ошибки быть не могло: 66 LYR 64. На правом крыле вмятина от удара. Небольшая, но все же заметная. Вот то место, о которое ударился мой сын… Меня охватила дрожь.

Вот в этом месте машина, двигавшаяся полным ходом, соприкоснулась с телом Малькольма! 66 LYR 64. Я заглянула в салон. На заднем сиденье – журналы «Psychologies magazine», «ELLE», «Paris Match». Спортивная сумка. Чернильная ручка. Несколько картонных белых коробок с штриховыми кодами и краткими описаниями товаров. «Mascara Haute Définition Volume Plus Châtain Mordoré». «Brillant à Lèvres Pulpissimo Framboise Ecrasée». Интересно, чем нужно зарабатывать себе на жизнь, чтобы, как Эва Марвиль, таскать за собой такой товар? Она косметолог? Визажист?

Я отвернулась от машины и нос к носу столкнулась с мальчиком. Вздрогнула от неожиданности. Ему было восемь или девять. Светловолосый и курчавый, как барашек. Нос усыпан веснушками. Давно он следит за мной? Он стоял, скрестив руки на груди и гордо вздернув подбородок. На нем были бежевые шорты и футболка с какой-то надписью. Мальчик мрачно смотрел на меня и молчал.

Я улыбнулась и пробормотала:

– Здравствуй!

– Почему вы заглядываете в машину к моей маме? – спросил мальчик. – Это машина моей мамы.

Он говорил громко, монотонно, медленно, без интонации. Я не знала, что ему ответить. Он подошел ближе, но продолжал смотреть на меня подозрительно.

– Но вы не похожи на воровку. У воров есть инструменты, чтобы разбивать стекла, а у вас нет инструментов, чтобы разбивать стекла.

Голос у него был странный, какой-то механический, – словно кто-то включил на полную мощность звук у маленького робота. Сын Эвы Марвиль. Значит, у нее есть дети! Она сбила Малькольма и не остановилась. Она, у которой есть собственный сын!

– Ты живешь здесь? – спросила я.

Мальчик не смотрел мне в глаза. Просто в мою сторону.

– У грабителей есть специальные инструменты, чтобы влезть в салон и завести машину. У них есть секретные коды и компьютеры, чтобы грабить банки, и иногда они даже грабят в киберпространстве.

Я еще раз повторила свой вопрос. Но, похоже, ребенок уже потерял ко мне интерес. Он повернулся и пошел к вилле, фасад которой не смотрел непосредственно на море. Она пряталась за более современным зданием. На указателе я прочла ее название.

«EtcheTikki».

* * *

Я проследила взглядом за мальчиком, опасаясь, что он решил позвать мать и рассказать ей, что какая-то незнакомая женщина заглядывает в салон их «мерседеса». Однако ребенок не стал входить в дом. Он взял мяч и принялся с ним играть. Он разговаривал сам с собой и время от времени смеялся.

Вилла была просторная, старенькая, но по-прежнему красивая – зелено-белая, в баскском стиле, с красными геранями на подоконниках. Наверное, у Эвы Марвиль большая семья, раз они живут в таком огромном доме… Я тихо приблизилась к входу и рассмотрела у двери пластинку домофона. Дом был разделен на несколько квартир. Ему посчастливилось не стать жертвой современных застройщиков – тех, кто сносит под корень все старинное, чтобы построить на этом месте новомодную жуть. Он находился чуть в стороне от пляжа и уже поэтому не вызвал особого интереса. Я спросила себя, на каком этаже может жить семья Эвы Марвиль. Было еще рано, часов восемь. Возможно, они сейчас как раз завтракали? Кудрявый мальчик играл со своим мячом – одинокая тоненькая фигурка на улице.

Вилла казалась тихой и пустой. Сколько времени я еще буду ждать здесь? Ждать, чтобы сделать… Что? Чтобы сказать… Что? Я понятия не имела. Я присела на скамейку позади паркинга. Нужно подумать, разработать план… Но чем больше я думала, тем более пустой становилась моя голова. Шло время. Я чувствовала себя бессильной, ни на что не годной. Наконец из дома вышел мужчина – высокий, коренастый, с коротко подстриженными волосами. На вид ему было лет тридцать. Одет он был в пестрый летний костюм. В одном ухе у него была сережка (мне всегда казалось, что это только уродует мужчину). Ветер донес до меня запах лосьона после бритья – типично мужской, тошнотворный. Он что-то крикнул мальчику. Мне показалось, что это были слова неодобрения. Ребенок, волоча ноги, пошел в дом. Прижав к уху мобильный, мужчина скрылся среди домов. Кто это был? Муж Эвы Марвиль? Тот самый мужчина, что сидел в машине в день, когда она сбила моего сына?

Я посидела на скамейке еще немного. Из дома вышла пожилая пара с продуктовой корзинкой. На балконе второго этажа появилась женщина лет пятидесяти, брюнетка, и закурила сигарету. Не она ли это? Нет, водитель автобуса сказал, что Эва Марвиль – белокурая и кудрявая. Это не та женщина. Я была разочарована, в то же самое время на душе у меня стало легче.

Я провела у виллы целый час. Целый час без всякой пользы. За это время я ничего не узнала. И Малькольм так далеко… Я почувствовала, что до боли соскучилась по сыну. Я положила руки на живот, туда, где когда-то носила его. Потом встала и направилась по дороге, ведущей к Мысу Пресвятой Девы. Я шла медленно, не глядя по сторонам. На сердце у меня было тяжело. Нужно ли вернуться к вилле? Разыскать Эву Марвиль? Полиция свяжется с ней через несколько дней, возможно, недель. Но мне хотелось побывать здесь раньше. Я хотела понять все прежде, чем это сделают они. Хотела узнать, что именно произошло в ту среду. Услышать объяснения из ее уст, от нее самой. Это была моя привилегия. И мой крест.

Я прошла вдоль большого пляжа. Было самое начало сезона, и на песке уже обосновались первые отдыхающие – туристы, местные жители, колонии отпускников. Шум музыки, смех, детский плач. Шелест волн. Запах блинчиков и карамели. Я сняла сандалии, чтобы ощутить ногами море. Прохладное, но приятное прикосновение… Продолжая путь вдоль моря, я прошла перед «Отель-дю-Пале», где несколько счастливчиков лежали возле бассейна, и наконец оказалась напротив отеля «Мирамар» – огромного здания, построенного в семидесятые годы двадцатого века и похожего на белую пирамиду, протянувшуюся к морю, словно понтонный мост. Кандида, которая жила в Биаррице уже сорок лет, рассказала нам, что старинное здание отеля было разрушено у нее на глазах и зрелище это страшно ее расстроило. Специальные машины рушили красивые золотистые стены постройки, являвшейся одним из многих навсегда исчезнувших архитектурных украшений города. Вчера вечером Кандида показывала нам альбом с пожелтевшими от времени фотографиями старинных вилл со звучными именами, уничтоженных в шестидесятые и семидесятые годы: «Марбелла», «Пеликан», «Тур Генен», «Шале Надайак», несколько отелей «Карлтон». Все эти дома снесли, чтобы построить на их месте серые блочные конструкции, лишенные даже намека на грацию.

Я подняла глаза на балкон и окна квартиры Кандиды в соседнем доме. Джорджия с бабушкой стояли, опершись на перила. Похоже, они дожидались меня. Я жестом предложила им спуститься. Мы отправились к Скале Святой Девы. Джорджия с аппетитом уминала «абрикосовый пончик». Над верхней губой у нее наметились сахарные усики.

Арабелла выглядела задумчивой, молчаливой. Она шла со мной рядом своей чудной, пританцовывающей походкой. Я чувствовала, что она хочет поговорить и ждет подходящего момента. Наконец мы подошли к концу тротуара, к месту, где волны с угрожающим шумом ударялись о волнорез. Я указала Джорджии на кресты, высившиеся тут и там на скалах перед входом в порт. В свое время здесь потерпели крушение множество кораблей, много людей утонуло или пропало без вести.

Море было злым, шипящим, бурным. Я прижала дочку к себе, опасаясь, как бы она не вырвалась и не соскользнула вниз в щель между опорами балюстрады. И вдруг Арабелла сказала по-английски, что было для нее необычно:

– Когда Марк умер, я хотела понять. Гари закрылся в своем молчании, совсем как Эндрю сейчас. Я же… Я хотела понять.

Джорджия спросила по-английски, но тихим, неуверенным голоском:

– А кто это – Марк, Гранбелла?

Ласково улыбнувшись, Арабелла ответила:

– Это мой сын, мой самый младший мальчик. Младший брат твоего папы. Он умер, когда ему был годик.

Молчание. Мы втроем повернулись к морю, к накатывавшим волнам – громадным компактным свиткам, обрамленным белой шипящей пеной. Джорджия украдкой посматривала на меня. Она никогда не слышала о Марке. Нейтральным, спокойным голосом моя свекровь продолжала:

– Однажды ночью он умер во сне. Мы с Гари проснулись и нашли его бездыханным в колыбели. Мы так и не узнали, почему он умер. Наш мальчик был абсолютно здоров. Он только что научился ходить, и его переполняла энергия…

Арабелла смотрела прямо перед собой, положив руки на плечи моей дочери. Ветер растрепал ее прическу, несколько серебряных прядок выбились из узла и теперь порхали вокруг ее головы. Мы с Джорджией слушали, сопереживая и печалясь.

Она продолжала:

– Но, увы, там нечего было понимать. Марк умер естественной смертью. Это ужасно, но такое случается. Я долго не могла «перевернуть страницу», не знала, как жить дальше. Я долго приходила в себя. Я пытаюсь сказать вам, Джустин, что, когда в семье случается несчастье, супруги часто реагируют по-разному. Смерть Марка чуть было не разрушила наш с Гари брак. – Она посмотрела на меня блестящими влажными глазами. И добавила тихо, чтобы Джорджия не услышала: – Я знаю, зачем вы здесь. И я вас понимаю. Думаю, на вашем месте я сделала бы то же самое. Но Эндрю… Он не понимает. Он ничего не понимает.

* * *

Восемь вечера. Я снова перед виллой «Etche Tikki». Вилла гудит самыми разными звуками – заставка телевизионных новостей, крики ссорящихся детей, рокот стиральной машины… Я так и не придумала ничего толкового. Я просто вернулась. Я намеревалась позвонить в дверь и поговорить. Вот так просто. Слова уже вертелись у меня на языке: «Добрый вечер! Вы меня не знаете, меня зовут Жюстин Райт. Месяц назад вы на своем «мерседесе» сбили моего сына на пешеходном переходе в Париже. В машине с вами был мужчина. Вы уехали с места происшествия. Мой сын сейчас в коме. Полиция разыскала вас и скоро с вами свяжется. Но я здесь не для того, чтобы делать ее работу, мадам. Я пришла, потому что хочу понять, как вы, тоже мать, а я говорила утром с вашим маленьким сыном, могли сбить ребенка и уехать. Я пришла, чтобы вы мне это объяснили».

Я представляла ее недоумение. Они наверняка только что сели ужинать. Запах жаркого, жареной картошки… Мужчина, который пользуется лосьоном с отвратительным, тошнотворным запахом, застыл с вилкой возле рта. Мальчик тоже удивлен, он смотрит на меня своим особенным взглядом, скользящим и в то же самое время четким. Еда, которая остывает на столе. Эва Марвиль с кухонным полотенцем в руке застыла на пороге своей квартиры. Что могла бы она мне сказать? «Входите же, мадам! Могу я угостить вас аперитивом?» Или же она просто закроет дверь у меня перед носом? Неважно. Я здесь. Я пришла. Что известно ее мужу? Это он был с ней в машине? Что они делали в ту среду в Париже? Мальчик сидел на заднем сиденье? Возможно, это муж приказал ей не останавливаться. Возможно, это он испугался. И они как ни в чем не бывало поехали дальше. И потом ни разу об этом не заговаривали. Никто ведь не знает…

Но только не теперь. Я улыбнулась своим мыслям. Нет, только не теперь.

Я подошла к дому, посмотрела на пластинку домофона. Несколько имен. Под одной из кнопок – клочок бумаги, на котором крупным округлым почерком выведено: «Марвиль-Боннар». Боннар. Это ее девичья фамилия? Или же фамилия того коротко стриженного мужчины? Я уже готова была нажать на кнопку звонка, когда увидела, что застекленная дверь приоткрыта. Я толкнула ее и вошла в вестибюль. Несколько секунд я стояла в темноте, прислушиваясь к звукам дома, потом спросила себя, на каком этаже может жить Эва Марвиль. У меня вдруг напрягся и заболел живот. Стало трудно дышать. Но стоило подумать о Малькольме, лежащем на больничной кровати, вспомнить его бледное лицо, и ко мне снова вернулась решительность.

Я шла медленно, читая таблички возле звонка у каждой двери. Что, если меня кто-то увидит? Если кто-то выйдет из квартиры? Я продолжала идти, испытывая тошноту. Мои руки вспотели. Лестница на второй этаж… На ступеньках – ковер с густым ворсом, оставшийся от прежних хозяев. Наверняка в свое время эта вилла была очень хороша… Прежде чем вид на море заслонила уродливая многоэтажка, а сам дом разделили, как делят на праздник Богоявления пирог с сюрпризом. Лестница была из темного дуба, с резными перилами. На втором этаже было темно, словно тут совсем нет окон. С каждой стороны подступали стены. Двери квартир были маленькими и современными, из плакированной фанеры. Слишком низкий подвесной потолок довершал картину. Казалось, все здесь было собрано из отдельных, не согласующихся друг с другом элементов.

А ведь тридцать-сорок лет назад хозяйка дома наверняка спала на этом этаже в просторной светлой комнате с видом на море, на гортензии, на сад, которого теперь не существовало. Комнаты детей, конечно же, располагались на последнем этаже, под оранжевой черепичной крышей. Большой дом, в котором живет семья и устраиваются праздники, отмечаются дни рождения, проводятся балы-маскарады… Все это – исчезнувшее прошлое. Забытый блеск. Интересно, возвращался ли кто-то из членов той семьи в этот дом после его преображения? Что сказали бы они об этих навесных потолках, о дешевом напольном покрытии цвета ржавчины, о саде, превращенном в паркинг? Если бы я, как он или она, выросла здесь, я бы расплакалась.

В конце коридора я обнаружила квартиру Эвы Марвиль. На табличке под звонком – образчик того же округлого почерка. Я включила свет в коридоре. Мне хотелось, чтобы она меня увидела. Чтобы она увидела мать Малькольма. Я одернула джинсовую курточку, пригладила волосы и без лишних колебаний позвонила. Короткая трель звонка. Я подождала. Никто не открыл. Я позвонила еще, на этот раз подольше.

Тишина. Ее не было дома. Как такое возможно? Я пришла, а ее нет дома! Я предусмотрела все, но только не это. Моя смелость вдруг куда-то улетучилась, словно воздух из лопнувшего шарика. Я сползла по стене, да так и осталась сидеть на корточках, как раненое животное. Куда она ушла? Ужинать? В кино? С мужем и сыном? Ее жизнь, должно быть, течет беззаботно и легко. Ее жизнь легка. Ее жизнь далека от нас, от меня. Далека от моего сына, пленника бесконечной ночи, – по ее вине.

Я могла подождать. Оставаться там до ее возвращения. Да, я могла это сделать. Свет погас. Темнота вернула мне силы. Я ощущала себя невидимой, защищенной. Время от времени до меня доносился раскат смеха или хлопанье двери.

Наступила ночь. Свет маяка пронзал темноту с частотой, к которой я уже успела привыкнуть: длинная вспышка, затем две коротких. Я поняла, что больше не могу здесь находиться. Ноги свело судорогой, поясницу ломило. Однако мысль о возвращении к Кандиде была мне невыносима. Мне казалось, что я хожу по кругу, теряю время…

Почему бы мне не прогуляться по Берегу Басков и не вернуться сюда через час или два? Она наверняка будет уже дома. Мальчик еще маленький, ему не следует ложиться спать поздно. Я должна уйти и вернуться позже… Я вскочила на ноги, в голове у меня загудело.

Когда я уже развернулась к лестнице, меня охватило сомнение. Я вернулась, присела и машинально протянула руку к дверному коврику. Приподняла его. По наитию.

Ключ был там – маленький, серебристый и тонкий. Я схватила его и поспешно вставила в замочную скважину.

Скрежет, потом щелчок: дверь Эвы Марвиль распахнулась, открывая моим глазам узкую прихожую с бежевым ковровым покрытием. Я замерла на пороге. Есть ли кто-то в квартире? Могу ли я вот так врываться в чужой дом? Не лучше ли повернуться и убежать?

Я снова нажала на кнопку дверного звонка, позвала дрожащим голосом: «Мадам Марвиль?» Мне никто не ответил. Я вошла в квартиру тихо – как самозванка, как воровка. Сердце гулко стучало в груди. Я вернула ключ на прежнее место, под коврик, и бесшумно закрыла за собой дверь.

Я – у нее в доме.

* * *

Аромат женских духов – насыщенный, цветочный, прославленный. «Shalimar» или «Chanel № 5». Слева от входной двери – большая вешалка с множеством парок, курток, шапочек и шарфов. Напротив вешалки – высокий маленький столик из матового стекла. Почта. После секундного колебания я дрожащей рукой взяла конверты. Мадам Эва Марвиль. Мсье Даниэль Боннар. Счета, рекламные брошюры. Лампа с коническим абажуром. Ключи в квадратной белой фарфоровой пепельнице. Дверь налево и дверь направо. Все в пределах моей досягаемости, вот оно, передо мной! И все же я сомневалась. Что, если она вернется? И обнаружит меня в своей квартире? С моей стороны это сумасшествие. Нужно повернуться и уйти. Сейчас же! Уйти, пока еще не поздно!

Невозможно… Мои ноги словно вросли в пол. Так ребенок, делая что-то запретное, знает, что поступает плохо, холодеет от страха и волнения, но все же продолжает начатое. Дверь направо. Гостиная. Я ничего не вижу. Включаю свет. Что ж, красивая комната, чуть перегруженная декором, дорого оформленная. На полу – ковер с современным рисунком. На окнах – портьеры цвета слоновой кости, на стенах – акварели. Большой шкаф с книгами. Что же читает Эва Марвиль? Я подошла к библиотеке. Много классики: Золя, Мопассан, Виктор Гюго. Произведения современных писателей – Саган, Шандернагора, Панколь. «Ребекка» Дафны дю Морье. Изумление. Мой любимый роман. Он стоял на полке – то самое старенькое издание карманного формата с плохим переводом. Вот он, на полке у женщины, которая сбила моего сына. Я схватила книгу и перелистала ее. На титульной странице крупным округлым почерком написано: «Эва Марвиль, лето 1978». Надо же, она читала его одновременно со мной! Некоторые пассажи подчеркнуты. Я дрожащими от волнения руками поставила книгу обратно.

Тут же, на полках, десятки фотографий белокурого мальчика с темными глазами. И ни одной – Эвы Марвиль или ее мужа. На низком столике – телепрограмма, «l'Equipe», полная окурков пепельница. Ряд компакт-дисков. Что же слушает Эва Марвиль? Что слушает женщина, которую я ненавижу? Моцарт. Шопен. Мишель Сарду. Элвис Пресли. Барбара. Несколько дисков английских групп восьмидесятых: «Dépêche Mode», «The Cure», «Tears for Fears». Любимые группы Эндрю. Невозможно, чтобы Эва Марвиль слушала такую музыку. Наверняка это диски ее мужа.

Справа от гостиной – современная кухня, безукоризненно чистая. Большой восьмиугольный стол. Бытовая техника. Я открыла холодильник. Овощи, фрукты, колбаса, курица. Розовое вино. Пронзительный звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Включился автоответчик. Молодой женский голос заполнил собой комнату: «Это я, Лиза, кто-нибудь дома? Алло! Значит, никого. Вы все куда-то ушли, и мобильные у вас отключены. Ну и ладно! Пока!»

Она повесила трубку. Я попыталась восстановить дыхание. Трудно. Сердце стучало как сумасшедшее. Наверное, мне все же надо уйти. Этот телефонный звонок – это знак. Сумасшествие – оставаться здесь. Я – сумасшедшая. Безответственная. Что, если она вернется, найдет меня в своей квартире и она или ее муж вызовут полицию? Я представила вопросы полицейских, свои неправдоподобные ответы. Мне пришлось бы рассказать правду. Зачем я сюда пришла. Жалость в глазах фликов. Мой стыд. Быстрым шагом я направилась к входной двери. Уйти, пока она не вернулась, пока еще не слишком поздно… Уйти, быстрее… И все же дверь слева, которую я так и не открыла, неотвратимо влекла меня к себе.

Я замерла в сомнении. Это не займет много времени! Еще пять минут, не больше. Коридор и еще несколько дверей. Спальни. Вот комната мальчика. Игрушки, плюшевые медведи и зайцы, незастеленная кровать – радостный беспорядок, в каком обычно живут восьмилетние мальчишки. У Малькольма в этом возрасте в комнате творилось то же самое. Что ж, малыш, хоть мне и не известно твое имя, знаешь ли ты, что твоя мама сбила на машине моего большого малыша, моего сына? А потом уехала. Знаешь ли ты, что мой сын сейчас находится в глубоком сне и, возможно, никогда не проснется? Ты это знаешь, скажи? Ты знаешь, что твоя ласковая мамочка способна на такое?

Я ощутила, как ненависть к этой женщине пронзает мое тело, словно удар током. Тотальная, жестокая ненависть к этому маленькому мирку – спокойному, деликатному, женственному, этой спокойной и безмятежной жизни, которой она жила несмотря ни на что, невзирая на свой отвратительный поступок. Тотальная, бесконечная ненависть к ее безразличию, к трусости, помешавшей ей выйти из машины и подбежать к моему сыну.

Мне вдруг захотелось все здесь разворотить, разрушить – медленно, методично. Выпотрошить подушки, порвать картины, перебить посуду. Но ничего такого я не сделала. Я изо всех сил сжала кулаки. Еще пара минут, и я уйду отсюда. Еще пара минут – и это закончится… Что будет потом – посмотрим. Посмотрим, когда я найду в себе силы вернуться. Встретиться с ней лицом к лицу.

Теперь их спальня. Их интимный мир. Вот, оказывается, где она спит! Где занимается любовью. В этой постели ночью случалось ли ей думать о моем сыне? Вспомнила ли она о нем хоть раз? Думала ли о нас, о родителях? Она – тоже мать, она должна была об этом подумать. Об этом звонке из полиции: «Алло, мадам, вы – мать…?» Разумеется, она об этом думала. Именно за это я так ее и ненавидела. За то, что она сама была матерью и обо всем об этом думала. И вопреки всему и вся уехала с места происшествия.

В комнате царствовал всесильный запах лосьона после бритья. «Shalimar» сник под его напором. Большое серое покрывало на кровати. Ночные столики из плексигласа. Я провела по поверхности стола пальцем – ни пылинки. «Ее» сторона: телефон, роман Рафаэля Бийеду, ночной крем от морщин, лосьон для рук. На его ночном столике будильник, пустая пепельница, спортивные часы. Я заглянула в одежный шкаф. Платья, костюмы. Пастельные цвета, классические фасоны. Размер 50. Эва Марвиль была толстушкой. Интересно, сколько ей лет? Если судить по одежде и обуви – туфлям-лодочкам и сандалиям, старомодным и слишком изящным, я бы дала ей лет сорок пять – пятьдесят. Значит, муж младше нее. Размер обуви 36. Наверное, она совсем маленького роста. Маленькая и толстая. Толстая маленькая дамочка. Я спросила себя, висят ли здесь, в шкафу, вещи, которые были на ней в ту среду. Конечно! Если только она не надела их сегодня вечером.

Комод. На нем фотографии все того же кудрявого мальчика. Взгляд у него странный, мрачный. Слишком широкая улыбка. Рядом пожелтевшее фото белокурой упитанной молодой женщины. Фотограф снял ее в профиль, на пляже. Ей не больше двадцати. Наверняка молодая Эва Марвиль. Я долго рассматривала эту фотографию. Лица девушки не было видно. Только масса золотистых кудрявых волос и круглые загорелые плечи. Я поставила фото на место, потому что пальцы мои дрожали. Здесь были еще фотографии Эвы Марвиль, более поздние. На них она запечатлена полноватой, с длинными белокурыми кудрявыми волосами. И фотографии ее мужа. Фото с их свадьбы. Из путешествия. С какого-то праздника. На всех снимках она обнимала его очень крепко, прижималась к нему очень тесно и смотрела на него с явным обожанием.

Здесь же, на комоде, рядом с фотографиями в рамках, несколько папок. Документы по кредиту на приобретение недвижимости, банковские выписки, письма нотариуса. На одной папке надпись – «Biarritz Parfums», улица M. Запасы товаров на складе, заказы. Жаль, нет времени во всем этом порыться. Мне бы это доставило удовольствие. Но ко мне вновь вернулся страх, пальцы отказывались повиноваться. Последняя папка из голубого пластика. Я открыла ее. Вырезки из газет, записки, медицинские документы, анализ крови, результаты обследований.

Одно словосочетание повторялось постоянно: «синдром Аспергера». Я не знала, что это значит. И времени выяснять это у меня не было.

Я заглянула в смежную со спальней ванную. Бесчисленное множество духов, флаконов, баночек, косметических кремов, декоративной косметики, гелей для душа. Теперь понятно, чем она зарабатывает на жизнь! «Biarritz Parfums», улица M. Я решила спросить у Кандиды, где находится эта улица М. Там у Эвы Марвиль свой магазин. Значит, мне не придется больше сюда возвращаться. Я пойду туда, где она работает. Там, по крайней мере, мне не придется ждать.

Я последний раз окинула комнату взглядом, как если бы хотела ее запомнить. Или оставить в ней свой след. След своего отвращения, своей ненависти.

Но в прихожей, когда я уже приготовилась выходить, за дверью послышались голоса.

Громкий голос мальчика, который невозможно было не узнать. И голос женщины.

* * *

Я едва успела спрятаться за вешалкой, накрывшись просторным плащом, от которого все еще пахло духами «Shalimar». Мое сердце стучало оглушительно громко, и кроме этого звука я ничего не слышала.

Они вошли, дверь с щелчком закрылась. Я была уверена, что они меня сразу же увидят, и дрожала с головы до пят. Под мышками у меня вспотело, над верхней губой тоже выступил пот. Я закрыла глаза. Я предвкушала крики, сцену, которая воспоследует. Смущение, паника. Щеки мои горели. Я задыхалась. Однако они ничего не заметили. Ничего! Не обратили внимания на выступающие из-под плаща кроссовки.

Мальчик, как обычно, говорил монотонно и очень громко. Похоже, они сразу прошли в кухню. Я услышала грохот посуды, шум текущей из крана воды. У меня пересохло в горле. Живот скрутило спазмом. Что мне теперь делать? Как выйти отсюда? Я представила, что сказал бы Эндрю, если бы увидел меня в этот момент. Как мне убежать? И где ее муж? Вошел ли он с ними? Я не услышала его голоса, не почувствовала его запаха.

Они по-прежнему были в кухне. Теперь до меня доносился ее голос, кстати, довольно-таки низкий. Странно, что у невысокой толстушки такой голос… Она сказала: «Выпей свои лекарства и перестань вертеться как юла». Потом она включила автоответчик и прослушала сообщение Лизы. Я услышала, как она говорит по телефону: «Ты забыла, что сегодня вечером нас не будет дома, моя Лизетт? Ты что-то хотела? Нет, Дана еще нет, он скоро придет. Наверное, паркует машину. Что ему передать? Ах да, ваш теннис. Ты зайдешь завтра ко мне в магазин? Хорошо, моя крошечка!» Необходимо было воспользоваться моментом: из кухни они не могли увидеть входную дверь, увидеть меня.

Сейчас или никогда! Медленно, по стеночке, я начала продвигаться к двери. Шажок за шажком. Мне казалось, что я никогда до нее не доберусь. А ведь хватило бы доли секунды, чтобы добраться до двери, открыть ее и убежать. А муж? Что, если он как раз поднимается по лестнице? Что он скажет, увидев, как я выхожу из его квартиры? Эта мысль парализовала меня. Несколько секунд я стояла без движения, потом, дрожа от ужаса, снова нырнула под плащ. Через крупную петельку для пуговицы на воротнике мне было видно часть гостиной, низкий столик и компакт-диски.

В прихожую вышел мальчик. На нем был красный свитерок и джинсы. Насвистывая, он направился к своей комнате. Он прошел совсем рядом со мной. В заднем кармане моих брюк завибрировал мобильный. Громкое, странное жужжание.

Мальчик замер на месте, спиной ко мне. Мое сердце тоже остановилось. Все было кончено. Он меня увидит. И позовет мать. Все кончено! Мобильный по-прежнему жужжал у моего правого бедра, как большое насекомое. Я не могла выключить его, не могла пошевелить рукой. Мальчик медленно, пугливо обернулся. Его маленькое личико побледнело, черные перепуганные глазенки смотрели прямо на меня. Я увидела, как его взгляд скользит вниз, к моим кроссовкам. Рот мальчика приоткрылся. Огромный, круглый.

Я подумала, что сейчас он закричит. Внутренне я была готова услышать крик. Пронзительный, безумный, на который обязательно прибежит встревоженная мать. Но мальчик не крикнул. По его телу пробежала дрожь, потом он сорвался с места, промчался сломя голову по коридорчику и скрылся в своей комнате. Я услышала, как за ним захлопнулась дверь.

Стремительно, как молния, я выскочила из своего убежища. Запуталась ногами в одежде, сбила с вешалки плащ, но в последнее мгновение поймала его и вернула на место. Быстрее схватиться за дверную ручку, быстрее открыть! Дрожащие руки, неловкие движения… Наконец-то я в общем коридоре! Я осторожно закрыла за собой дверь и побежала к лестнице. Спустилась, стараясь производить как можно меньше шума. У меня болело сердце, я едва могла дышать.

Внизу, возле застекленной двери, коротко стриженный мужчина курил сигарету, прислонившись спиной к стене дома, и шепотом говорил по мобильному. Я замедлила шаг и прошла мимо, даже не взглянув на него. Я услышала его голос, но слов не разобрала. Мне никак не удавалось взять себя в руки, отдышаться. Не нужно было так бежать! Теперь он заметит! Я заставила себя замедлить шаг. И почувствовала смешанный запах табака и его слишком сильного одеколона.

Когда показался паркинг, я пошла еще медленнее. Оглянулась. Он остался стоять, опираясь спиной о стену. Я видела красную горящую точку в темноте – его сигарету.

* * *

Две короткие вспышки, одна длинная.

Он не мог меня видеть, я скрылась в тени густого куста гортензий. Я довольно долго оставалась на месте, глядя на него, на дом. Прекрасная ночь… Лунная, звездная. Ночь влюбленных, ночь для любви. Любовь казалась мне чем-то таким далеким. Таким непонятным… Любовь и Эндрю. Любовь с Эндрю. Нечто невнятное, как иностранный язык с незнакомым звучанием. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой далекой от мужа. Ощущал ли он что-то подобное? И с каких пор? Что, если несчастный случай с нашим сыном ни при чем? Что, если беда уже поджидала нас, неощутимая, как опухоль, о существовании которой до времени не подозреваешь? С того дня, как Малькольм впал в кому, злость и непонимание вырыли между нами пропасть. У меня уже не получалось даже вспомнить счастливые моменты нашей жизни. Наше простое счастье. Постоянное счастье. Вспоминались только проблемы на работе, сложности с деньгами, трудности с открытием собственного архитектурного бюро. Его связь на стороне. То, что мы все реже занимались любовью. Словом, все, что «подрезало крылья» нашим отношениям. Все, что портило их потихоньку, так, что мы этого даже не замечали. А ведь я думала, что худшее уже позади… Я думала, что мы выпутались, что опасность миновала. Как же я ошибалась! Несчастный случай с Малькольмом только обострил нашу непохожесть, сделал явными наши недомолвки.

Я представила его в нашей квартире на улице Д. Одного, сидящего перед телевизором. В руке – стакан с шерри, который он в задумчивости покачивает. Его тонкое строгое лицо. The silent giant. Раньше он чаще смеялся. С годами стал серьезнее. Почему? Куда подевался его смех? Тот, что запомнился мне в начале наших отношений. Его английский юмор, такой сухой, хлесткий, эта присущая англичанам способность смеяться над собой – способность, которой нет у нас, французов. Куда подевалась наша беззаботность? Простота нашей жизни? Время, которое текло медленно, без водоворотов и преград? Я вспомнила нашу первую квартиру – две темные комнаты, выходившие окнами на шумную улочку Латинского квартала. Мы часто просыпались от рева мусороуборочных машин. Канализация в доме держалась на честном слове, и когда вода бежала по трубам, они скрежетали и трещали. Хотя временами эти звуки сливались в странную музыку, и мне казалось, что только я одна способна ее слышать. По воскресеньям мы долго валялись в кровати. У нас тогда еще не было детей. Вспомнились наши измятые простыни, поздние пробуждения. Эндрю, обнаженный, читает наизусть Шекспира: «Shall I compare thee to a summer's day?»[57] Голос у него нежный, ласкающий. Совсем не похож на голос, которым он говорит со мной теперь.

Я не заметила, как все изменилось. Не видела перемен. Что-то случалось или разрушалось понемногу, неявно. «Ты себя запустила, Жюстин. Ты себя запустила». Отстраненный взгляд на бокал белого вина, который я только что себе налила. На мои запавшие щеки, опухшие веки. На плохо расчесанные волосы. Обгрызенные ногти. «Ты запустила себя». У нашего сына кома, и это все, что муж нашел нужным мне сказать.

Меня обдувал теплый ветер, наполненный ароматами моря и цветов. С пляжа доносился шепот волн. У меня над головой шелестели пятнистые листья огромных платанов. Просигналил автомобиль, послышался звук открываемой дверцы. А я все так же стояла и смотрела на незнакомца с сигаретой. Я вынула из кармана мобильный, чтобы посмотреть, кто звонил, когда я была у «нее» в квартире. Звонивший не оставил сообщения на автоответчике. В истории звонков – замаскированный номер. Может, то был Лоран? Я еще не забыла его сильные руки, его плечи. Как я плакала, уткнувшись в его черную футболку. Может, он приезжал, желая предостеречь меня? До Осгора, в принципе, отсюда рукой подать. Но мне было все равно. После того, что я сделала сегодня вечером, мне все уже было по плечу. Я решила, что пришло время подумать о завтрашнем дне. Улица М. Открытие магазина косметики и парфюмерии. Невысокая белокурая толстушка с избытком макияжа на лице. Руки с толстыми пальцами. Накрашенные ногти. Пухлые стопы в слишком узких сандалетах. «Shalimar». Мир дешевок, стразов, бесполезной и тщеславной женственности. Всего того, что я терпеть не могла. Того, что я презирала. Завтра я увижусь с ней.

«Завтра на рассвете, в час, когда над полями забрезжит свет…» Слова из стихотворения Виктора Гюго крутились у меня в голове. Как луч маяка, похожий на длинный белый палец на фоне черного неба. Длинная вспышка, две короткие. Ночь расстилалась передо мной. Спать не хотелось. Я была готова оставаться здесь и смотреть на дом, в котором жила эта женщина. Я была готова провести здесь всю ночь, в одиночестве дождаться восхода солнца. Я не ошущала ни голода, ни жажды. Чувство ожидания словно бы окутало меня. Минуты застыли. Между тем луч маяка по-прежнему кружил над бухтой. Наступала ночь.

Мужчина щелчком швырнул окурок на гравий. Сунув мобильный в карман, он вошел в дом. Он наверняка направлялся домой, где его ждали «она» и ребенок. Я села на слегка влажную траву газона. Было девять вечера. Я позвонила Арабелле и сказала, что вернусь поздно и не надо обо мне беспокоиться. И добавила, что завтра я уже буду знать, как и где встречусь с этой женщиной. Пойдет ли она со мной?

– Yes. Я пойду с вами.

– Джорджия спит?

– Да, уже давно.

– Пожалуйста, поцелуйте ее за меня.

– I will,[58] Джустин.

Арабелла повесила трубку. Я позвонила в больницу. Выяснилось, что сегодня дежурит одна из моих любимых медсестер. В состоянии Малькольма никаких изменений. Состояние стабильное. Папа целый день провел возле его постели. У меня защемило сердце, когда я представила Эндрю в больнице. Он пробыл там целый день… Я поднесла палец к кнопке с цифрой «3». Если нажать на нее, начнет набираться наш домашний номер. Но я сомневалась. Что я скажу мужу? Что была «у нее» в доме, рассматривала «ее» вещи, рыскала по «ее» квартире, что меня чуть было не обнаружили, а теперь я сижу возле виллы и жду? Невозможно! Но мне очень хотелось услышать его. Сказать, как я по нему скучаю. Что сегодня вечером я скучаю по нему как никогда. Я нажала на «тройку». Звонок в пустоту. Дома – никого. Автоответчик с записью моего голоса, которая мне ужасно не нравится. Звуковой сигнал.

– Эндрю, ты дома? Это я. Ответь мне!

Он ушел. Я попробовала дозвониться ему на мобильный. Снова автоответчик. Я нажала на «сброс», не оставив сообщения. Где он? И с кем?

После той измены я не хотела знать, обманывал ли он меня еще. Я закрыла глаза. Больше никаких вопросов. Я защищала себя. У меня внебрачных связей не было. Хотя я могла бы. Из чувства мести, из любопытства. Но нет, ничего такого. Сожалела ли я об этом? Я не знала. И мне не хотелось об этом думать.

Все переменилось после происшествия с Малькольмом. Отныне существовал только мой сын и его кома. Остальное – дочь, работа, родители, муж, друзья – отошло в сторону. Только Малькольм имеет значение. Он и та незнакомка в доме, на который я сейчас смотрела; та женщина, которая еще ничего не знает, не подозревает даже, что я уже здесь, не имеет ни малейшего представления, что ее ждет и что для нее завтрашний день станет днем, который она будет помнить всю жизнь.

* * *

Постепенно свет в окнах виллы погас. Вокруг меня, на проспекте Басков, погружались в темноту другие дома. Оставался только кружащий в ночи луч маяка. Я растянулась на влажной траве и принялась ждать. Это долго – дожидаться рассвета. Непривычно и долго. Я не делала этого с юности, с той летней ночи, которую мы с братом провели под открытым небом у друзей наших родителей, в Севенне. Взрослые легли спать. С нами был еще один мальчик, приятель моего брата, которому я нравилась. Как же его звали? Вышедшее из употребления, старомодное имя… Эймар? Гаэтан? Что-то вроде того. Мне он казался храбрым и жалким одновременно. Он был слишком юным, неловким, нервным. Но забавным. Мы стащили бутылку розового вина, сигареты «Camel» и спрятались в сосновом бору за домом. Мы наблюдали настоящий звездопад и долго ахали, глядя в небо. Ближе к трем ночи моего брата сморил сон. Его друг оказался более стойким. Он даже осмелился поцеловать «старшую сестру». Наши зубы стукнулись друг о друга. Слюна со вкусом розового вина. Мы хихикали, у нас кружилась голова.

Мы были юными, чистыми, наивными. Шестнадцатилетними. Хвастливыми, гордыми своими первыми победами. Все это так далеко… В то лето, когда мне было шестнадцать, мои родители еще оставались веселыми, красивыми, энергичными. Отец любил веселить компанию, был хорош собой и носил слишком длинные бакенбарды. А мать ни на что не жаловалась, беспокоилась о своем загаре и постоянно болтала с подружками.

Тогда они еще были красивой парой. Им оставалось еще двадцать лет до этого удара дубинкой, каким стало для них шестидесятилетие, превратившее их в вечно ноющих пенсионеров. Я подумала, что тогда, в шестнадцать, я ничего не знала о жизни. Ни о том, что нас ждет, когда нам исполняется сорок. В шестнадцать никто не знает, что в будущем неожиданно свалится ему на голову, – испытания, страдание… Никто не знает ничего о старости, которая принесет с собой мучения и с которой уже ничего нельзя будет поделать.

Как я жалела о тех своих шестнадцати годах в эту ночь! Я замерзла, влага просачивалась сквозь мою футболку до самой кожи. Небо было темным, бархатистым, усеянным звездами. Я принялась рассматривать созвездия. Я ни о ком не думала. Я ждала, испытывая чувство, которое можно назвать внутренней яростью. И вдруг лица Малькольма и Эндрю нарисовались на небе, словно это был огромный портативный экран. Малькольм в своем закрытом, отгороженном от всего мире. Эндрю, который исчез из дома. С кем он? И чем он занят? Эти лица вызвали во мне чувство острого, гнетущего отчаяния. Абсолютная чернота, печаль.

Я не смогла вспомнить, когда в последний раз смеялась. Смеялась звонко, от души. Так, чтобы схватиться за бока. Смех казался мне столь же невозможным делом, как и занятия любовью. Смех и физическая любовь – две вещи, которые Эва Марвиль вычеркнула из моей жизни. Потом я вспомнила: я смеялась до слез за несколько дней до наезда на Малькольма. Моя подруга Лора рассказала, что пошла на прием к остеопату из-за сильных болей в пояснице. И забыла перед сеансом переодеть трусики. В результате она оказалась перед ним в стрингах, красная от стыда и почти голая, да и на врача этот неожиданный стриптиз, судя по всему, произвел неизгладимое впечатление.

Мы часто хохотали вместе с Малькольмом, нашим специалистом по шуткам с использованием телефонов. Мы часто устраивали такие розыгрыши, а Эндрю и Джорджия смотрели на нас с осуждением и недоумевали, как вообще можно тратить время на подобные глупости. Имея дома две отдельные телефонные линии с отдельными же номерами, нужно было только выбрать двух абонентов, включить громкоговорители, положить трубки «лицом» друг к другу и позволить завязаться разговору между двумя незадачливыми собеседниками, каждый из которых был уверен, что тот, другой, ему позвонил. Самым впечатляющим получился сюрреалистический диалог между моим отцом (он говорил высокомерно и язвительно, дрожа от возмущения) и представителем фирмы, продающей услуги дезинфекции.

– Что вы несете? Вы осмеливаетесь мне звонить и заявлять, что в моем доме тараканы! Вы готовы на все, только бы заполучить клиента, мсье! Вам не стыдно?

Его собеседник отвечал в издевательском тоне:

– Хм, но ведь вы же сами нам звоните! Если у вас полно тараканов, не надо бояться признаться, мы для того и работаем, господин хороший!

Мы с Малькольмом давились хохотом, зажимали рот ладошками. Другой случай, когда нам с Эндрю и знакомой супружеской парой удалось хорошенько посмеяться, произошел тоже не так давно. Мы сидели на террасе модного и претенциозного ресторана, в котором официантки ходили, словно модели по подиуму, а швейцар с презрением посмотрел на наш старенький «Golf». Когда мы ужинали в окружении элегантной и утонченной публики (нам подавали деликатные блюда с мудреными названиями на квадратных тарелках), молодая женщина – платиновая блондинка в вечернем платье и на головокружительных шпильках – остановилась прямо перед нами, чтобы ответить на звонок мобильного. Рядом с ней на золотистом поводке семенила, сгорбив хрупкую спинку, левретка. Молодая женщина говорила очень громко на плохом английском и стояла при этом в позе, рассчитанной на то, чтобы вызвать всеобщее внимание. Она не видела, бедняжка, что у нее за спиной собачка, кряхтя и пуча глазки, выкладывает спиралькой дурно пахнущую длинную какашку. Эндрю смеялся беззвучно, с закрытыми глазами, плечи у него тряслись.

За неделю до несчастья я тоже хохотала до слез с подружкой, Изабель, которая совершенно серьезно убеждала меня, что нормальных мужчин больше не существует. Все мужчины стали «гетеропедиками». Между таким мужчиной и женщиной ничего не происходит. Такие мужчины не занимаются любовью, довольствуются жалким флиртом и поминутно посылают своим пассиям пылкие сообщения.

Мне было неприятно об этом думать. Острая боль при воспоминании об этих похороненных, потерянных моментах. Мне оставалось только мое настоящее – холодное, мрачное, как шершавая негостеприимная поверхность незнакомой планеты. До автомобиля цвета «мокко» что было худшим в моей жизни? До этой ночи моя память хранила только воспоминания, смягченные, искаженные легкой, гармоничной жизнью без катастроф. Хотя нет, и в моей жизни случались катастрофы. Автомобильная катастрофа, стоившая жизни моему дяде. Ему было тридцать, мне – пятнадцать. Помню, как я плакала, видя горе матери, дедушки и бабушки. Потом последовала вереница раковых опухолей, разводов, банкротств, расставаний, инфарктов, трагических случайностей и ударов судьбы. Всего того, что бывает в жизни каждого. В жизни каждой семьи. Однажды утром у Эндрю жутко разболелась голова, его рвало черной желчью. Я в панике вызвала скорую и была уверена, что он при смерти. Но врач сказал, что это просто сильная мигрень. И единственное спасение от нее – это отдых и тишина. Старший сын Эммы чуть было не утонул в бассейне – наладчики насосных установок едва успели его откачать. Оливье упал на лыжном склоне, в итоге ему скрепляли берцовую кость металлом, и этот перелом до сих пор дает о себе знать. Да, были драмы, была боль – как и в любой жизни.

Но ничего, подобного той, которую мы переживали сейчас. Ничего такого всеобъемлющего, равного по силе. Ничего похожего. Странно, но в аду, в котором я существовала, я ощущала себя иной, преображенной. Словно раньше я жила в оцепенении, в полусне. Словно этот «мерседес» цвета «мокко», отвратительный, внушающий ужас, внезапно меня разбудил. И этот поцелуй Иуды открыл мне глаза. Никогда прежде я не чувствовала себя такой бодрой, активной, живой. Я ощущала каждое биение своего сердца, каждый вздох, каждое движение тела… Ничто не ускользало от моего внимания, все мое существо вибрировало, фонтанировало небывалой энергией. Быть живой – только теперь я поняла, что это значит. Но теперь я узнала и то, что эту небывалую силу во мне питают страх, ужас, самые сильные, предельные, самые острые, самые болезненные ощущения. Не радость. Не любовь. Не нежность. И не моя прежняя беззаботность. Ничто из того, чем я жила раньше.

На экране моего мобильного часы показывали пять утра. У меня болела спина и поясница. Такое ощущение, что во всем теле нет ни одной целой косточки. Видишь, Малькольм, какие глупости твоя мамочка творит ради тебя! Видишь, на что твоя бедная мамочка способна! Вилла была передо мной, темная и тихая. Ни намека на свет в окнах. Через телефон я прочла письма, пришедшие по электронной почте. Директриса издательства лаконично, без лишних эмоции, но твердо ставила меня в известность о том, что забирает у меня перевод. Не могла бы я вернуть ей оригинальный текст и полученный аванс?

Я дошла до обрывистого берега и стала смотреть на море. Кайма его была едва различима в ночи. Несколько вспышек света на черной глади – наверное, то были корабли. На юге, ближе к Испании, тоже сияли какие-то огоньки. У меня вдруг появилось странное и щекочущее тщеславие чувство, что я – единственный человек на планете, который сейчас не спит.

День занимался у меня за спиной, на востоке. Белесый свет. Первым сдался маяк. Мало-помалу он угас. Казалось, его свет поглотила заря – яркая, белая. «Завтра на рассвете, в час, когда над полями забрезжит свет…» Желтоватый свет маяка рассеивался. Растворялся в воздухе. Последнее мельчайшее трепетание… И все закончилось. Наступил день, светлый и вибрирующий. Суббота. Мой третий день вдали от Малькольма, от Эндрю.

Я провела эту ночь на улице. Гортензии покрылись росой. Трава – тоже. Я присела пописать за кустами. Прикосновение прохладного ветра к моим бедрам… Мне хотелось есть, голова была тяжелой. Я пошла по дороге, круто спускавшейся к морю. По пути мне никто не встретился. Внизу, на стене, которая шла вдоль пляжа, несколько серферов с припухшими после сна веками смотрели на горизонт. Начинался прилив. Со стороны Испании сплоченными колоннами надвигались тучи.

Похоже, погода собиралась испортиться. Но это не имело никакого значения.

Часть IV

Я заказала чашку кофе в баре современного отеля, из окон которого было видно море.

– А вы ранняя пташка, – сказал мне официант.

Я подумала, что наверняка выгляжу не лучшим образом – растрепанная, в помятой одежде. Интересно, в котором часу открывается магазин? Думаю, в десять. Я еще успею зайти к Кандиде, принять душ и переодеться. Выйдя из кафе, я набрала домашний номер, потом позвонила на мобильный Эндрю. И снова никакого ответа. Я не стала оставлять сообщение. Позвонила в больницу, спросила, как сын. «Состояние стабильное». Ничего нового.

Когда я шла по направлению к пляжу «Мирамар», на душе у меня вдруг стало тревожно. Зачем я вообще сюда приехала? К чему это ожидание? Нужно быть сумасшедшей, чтобы ожидать чего бы то ни было, чтобы быть здесь, чтобы вломиться в ее квартиру. Зачем нам встречаться? Это ничего не изменит, ни на йоту не уменьшит моей боли. Это не поможет мне, не даст новых сил, не спасет. Не спасет нас с Эндрю. Бесполезная трата времени. Мне захотелось упасть на мокрый песок. И вдруг я услышала голос Арабеллы, словно она стояла со мной рядом: «Pick yourself up, girl!»[59]

Тон властный и в то же время веселый, с насмешливыми нотками. Я выпрямилась и расправила плечи – совсем как она. Лопатки вниз, подбородок вверх… Походка страуса, горделивого и элегантного. «Я знаю, зачем вы здесь. И я вас понимаю. Думаю, на вашем месте я сделала бы то же самое». Это было странно, но сейчас, когда я чувствовала себя такой одинокой и несчастной, я думала о своей свекрови. Не о матери, не о сестре. Об Арабелле и ее недосказанностях. Ее горестях. Ее секретах.

Когда я проходила мимо пустынного «Большого пляжа», мне вдруг захотелось искупаться. На мне были черные трусики и лифчик, и я решила, что они вполне сойдут за купальник. В этот утренний час на пляже было пусто. Вода оказалась такой холодной, что у меня перехватило дыхание. В последний раз я купалась в море в Италии прошлым летом. Волны были большие, с пенными шапками. Довольно-таки сильные.

Я заплыла далеко и оглянулась полюбоваться видом. «Hôtel du Palais». Виллы. Современные дома. Белый маяк. Я посмотрела в сторону севера, туда, где был Малькольм, был Эндрю. Течение относило меня в сторону, и пришлось побороться с ним, чтобы вернуться к берегу. Я порядочно устала и замерзла. Но вытереться мне было нечем.

На песке сидел мужчина в купальных плавках и смотрел на меня. Он протянул мне свое пляжное полотенце. После секундного колебания я взяла его и принялась энергично вытираться. Его взгляд скользил по моему телу, сплошь покрытому «гусиной кожей». Давно мужчина не смотрел на меня так… Я не могла сказать, доставляет мне это удовольствие или смущает. Мне просто не хотелось об этом думать. Мои промокшие насквозь трусики и лифчик не скрывали тела.

Мужчина мечтательно улыбался.

– Вы красивая.

Я вернула ему полотенце.

– Спасибо.

– И любите раннее купание.

Он говорил с местным акцентом. Невысокого роста, черноволосый, темноглазый. Мускулистый. Пока я одевалась, он не сводил с меня восхищенных глаз, улыбался, но молчал. Я повернулась, чтобы уйти.

– До свидания! А может, до завтрашнего утреннего купания? Я улыбнулась.

– До свидания!

* * *

Арабелла ждала меня в кухне. Она уже приготовила завтрак: маффины, пышки и кусок вчерашнего пудинга с патокой. Лицо ее было усталым. Она ничего не спросила о моей ночи и не стала рассказывать о своей.

– Are you ready?

– Да, – отозвалась я. – Я готова. У «нее» магазин в городе. Он должен открываться в десять. Мы идем туда.

– With Georgia?

– Да, – сказала я. – С Джорджией.

Стоя под душем, я осознала, что мое восприятие времени снова изменилось. Теперь секунды текли с механической, неумолимой четкостью. Время перестало быть чем-то размытым, текучим. Каждая новая минута приближала меня к «ней». Каждая секунда…

Потом все происходило довольно быстро. Мы разбудили Джорджию, она позавтракала булочкой с шоколадом, выпила теплое молоко. В кухню заглянула Кандида:

– Well, have a nice walk, then, sweeties. – Она по очереди нас перецеловала. – Back for lunch, are you?[60]

Улицы, прохожие. Движение времени. Каждая минута. Каждая секунда. Каждый шаг. Должно быть, Джорджия заподозрила неладное по тому, как я держала ее за руку, по моему поведению. Она все время поворачивалась ко мне и вопросительно заглядывала в глаза. Но я шла, сжимая ее маленькую ручку, молчала и даже не смотрела на нее. Ну что я могла сказать? «Мы идем к тете, которая сбила Малькольма»? Нет, конечно. Арабелла шла за нами своей скользящей, танцующей походкой, я чувствовала ее взгляду себя на спине. Каждая минута, каждая секунда, каждый шаг. Эва Марвиль. Толстая блондинка. Подозревает ли она, что я уже совсем рядом? Чувствует ли это? Мы свернули на ее улицу. Мне вдруг захотелось остановиться прямо посреди тротуара, но сзади, за моей спиной – Арабелла. Я ощущала ее взгляд как прикосновение руки между лопатками.

– Come on, girl. Nearly there.[61]

Почти пришли. Я смотрела на наши отражения в витрине бутика. Джорджия… Такая хрупкая. Мое суровое лицо, гладко зачесанные волосы, сжатые губы. Арабелла – высокая и прямая, закутанная в пашмину цвета увядшей розы. Забавное трио… И совсем не внушающее страха. Никто не догадался бы о цели нашего похода. О том, почему мы здесь. Почему идем так быстро, словно от этого зависит наша жизнь.

«Biarritz Parfums». Пришли. Наконец-то я остановилась. В витрине – декоративная косметика, парфюмы. Солнцезащитные кремы. Фантазийная бижутерия. Безделушки. Наши с Арабеллой взгляды встретились. Она вздернула подбородок. Я толкнула дверь. Послышался звон колокольчика.

В магазине пахло теплым воском. Пудрой. Косметикой. Лаком для ногтей. И было пусто. Помещение оказалось просторным, удобно оформленным, многоцветным.

– Желаете что-то приобрести, мадам?

Я пробормотала:

– Да, да.

Арабелла с заинтересованным видом склонилась над стендом с помадами. Но в магазине по-прежнему никого, кроме нас, не было. Голос донесся из подсобного помещения вместе с отголосками какой-то музыки. Наконец появилась молодая женщина – невысокая, миниатюрная, одетая в розовый форменный халатик. Ее подкрашенные блеском губы улыбались.

– Я могу вам помочь?

Я ожидала увидеть Эву Марвиль – белокурую толстушку, а вовсе не эту тоненькую, как стебелек, девушку. От изумления я потеряла дар речи. И тогда Арабелла сказала:

– Я хотела бы выбрать помаду, please.

Продавщица наклонилась над стендом и принялась наносить мазки разными помадами на тыльную сторону своей кисти, показывая их Арабелле и Джорджии. Я не слушала их болтовню. Где же «она»? Почему «ее» нет на месте? Я ощущала фрустрацию и одновременно облегчение. Что мне теперь делать? Я зашла уже слишком далеко. Было бы глупо отступать.

Ощущение бессилия, разочарования. Джорджия и Арабелла с серьезным видом слушали черноволосую продавщицу. Я топталась на месте, во мне нарастала нервозность. Может, пора уезжать? Вернуться к Малькольму, к Эндрю? Зачем мне здесь оставаться? Я больше не хотела терять время. Я больше не хотела «ее» видеть. Я хотела убежать. И снова взгляд Арабеллы в мою сторону – спокойный, флегматичный. Она призывала меня подождать, набраться терпения. Я кивнула. Разумеется, она права. Она всегда оказывалась права.

Я принялась рассматривать полки. Кремы дневные и ночные, маски увлажняющие и очищающие, гоммажи, омолаживающие сыворотки… Я всем этим не пользовалась. Мой максимум – купленный в аптеке увлажняющий крем. Мне вдруг пришло в голову, что множество женщин оставляют в подобных магазинах целое состояние. Мне же все это было неинтересно. Я не была кокеткой. Моя сестра – тоже. Возможно, нам на всю жизнь отбил тягу к косметике пример матери, всегда одетой с иголочки, с уложенными в прическу волосами и избытком макияжа на лице. Упаковки поплыли у меня перед глазами. Их здесь тысячи, полки были заставлены до самого потолка. Эва Марвиль, должно быть, точно знает, где стоит тот или иной продукт. Она возится с ними каждый день. Во мне снова всколыхнулось презрение. Ненависть по отношению к этой женщине. К ее спокойной жизни, построенной на продаже кремов и румян. А также парфюмов, пуховок, средств для интимной депиляции и молочка для автозагара.

– Вы ищете что-то конкретное?

Я обернулась на этот низкий, чуть хрипловатый голос.

«Она» стояла прямо передо мной.

* * *

Эва Марвиль.

Высокая, на удивление высокая. Такая же высокая, как Арабелла. Я-то представляла ее толстой коротышкой… Да, именно такой – низкорослой, толстой и уродливой. Но она оказалась совсем не похожей на женщину, которую я видела на фотографиях. Сильной, статной, с тонкими запястьями и лодыжками. У нее были округлые плечи, загорелые руки и маленькие кисти. Ногти накрашены бледно-бежевым лаком, розовый форменный халатик… Я бы не назвала ее красивой. Но улыбка у нее была на редкость располагающая. Между верхними передними зубами – небольшая щелочка. Широкий рот. Я молча рассматривала ее. Сердце сильно билось в груди. И только волосы у нее были такие, как на фотографиях, – светлые, густые, волнистые, длиной до плеч. Если она и была старше меня, то всего на пару лет. Ее лицо под тонким слоем косметики казалось свежим и гладким. Глаза – шоколадного цвета, такие темные, что зрачок сливался с радужкой, – два кружка, черные и блестящие… Густые ресницы с красивым изгибом. Брови, темные от природы, она осветлила. Она подошла и встала со мной рядом. Движения ее были уверенными и энергичными. Я опустила взгляд. У нее были широкие бедра, икры воина, мускулистые и плотные, уже загорелые. И крошечные ступни в янтарного цвета сандалиях. При том, что она была выше меня на целую голову.

Не в силах выдавить из себя ни звука, я посмотрела на Арабеллу. Однако свекровь повернулась к нам спиной, словно предоставляя мне возможность действовать по собственному усмотрению. Эва Марвиль принялась переставлять кремы на одной из верхних полок витрины. «В ней не меньше метра восьмидесяти», – подумалось мне. Я ощущала ее тело рядом с собой, ее тепло, аромат ее парфюма, «Shalimar» или «Chanel». И легкий запах дезодоранта.

Она снова мне улыбнулась своей странной улыбкой – радостной и в то же время чувственной. Похоже, она уловила акцент в речи моей свекрови.

– Вы не говорите по-французски?

Я с запинкой ответила:

– Почему же, говорю. Мне бы хотелось… Подберите мне крем для лица, пожалуйста.

– Простите. Я подумала, что вы пришли вместе с этой дамой-англичанкой.

– Нет.

Взгляд ее темных глаз скользнул по моему лицу.

– У вас тонкая сухая кожа с тенденцией к жирности в области подбородка и лба…

Местный акцент, как у того типа на пляже.

Она принялась выставлять передо мной кремы, рассказывая о преимуществах каждого, но я не слушала. Я рассматривала ее с алчностью, которой она, похоже, не замечала. Я дрожала, во рту пересохло. Как ей сказать? Что именно? Как, с чего начать разговор?

Почему я испугалась? Ведь это она должна меня бояться, она должна дрожать, а не я. Ее голос – низкий, удивительный. Все в ней удивляло меня. Ее рост. Ее округлости. Ее шоколадный блестящий взгляд, ее щель между зубами. Мне было бы приятно сказать себе, что она некрасивая, – прямо здесь, сейчас. Отталкивающая. Грубая. Было бы приятно посмеяться над ней. Но она была величественной, а ее жесты – на удивление изящными.

Я выбрала крем, словно во сне. Заплатила наличными. Решила, что ей не следует знать мое имя. В магазин вошла еще одна покупательница, и Эва Марвиль повернулась к ней. Ее движения по-прежнему были плавными, на лице играла приветливая улыбка. Мы с Арабеллой посмотрели друг на друга. Мне ни в коем случае нельзя было уходить. Нельзя упускать шанс.

Я сказала Эве Марвиль, что хотела бы посетить косметолога. Она взяла с прилавка большой черный блокнот и карандаш.

– Очень хорошо. Мадам, вы желаете пройти процедуры по уходу за кожей лица или тела? Или, быть может, сделать эпиляцию?

В магазине было жарко. От насыщенных и сладких запахов пудры и духов у меня кружилась голова. Да, я хочу сеанс ухода. Лицо или тело? Мне все равно. Делайте со мной что хотите, лишь бы я осталась здесь, лишь бы она была рядом со мной, в точке прицела, чтобы я смогла спросить у нее все, что хочу.

– Вы делаете макияж?

– Да, конечно, – ответила она. – Для вечернего выхода? В таком случае вам нужно вернуться в конце дня.

– Нет. Я бы хотела сделать пробный макияж, сейчас. Это для…

– Наверное, к свадьбе?

– Да-да, к свадьбе. Я бы хотела сделать пробный макияж заранее.

Она опустила голову и заглянула в свои записи.

– Я могу принять вас прямо сейчас, если желаете.

Я украдкой посмотрела на Арабеллу.

– Прекрасно. Это меня устраивает.

Моя свекровь с Джорджией направились к выходу. Арабелла не заговорила со мной, но улыбнулась мне, и я заметила, как она скрестила два пальца на руке – большой и указательный. Good luck, Джустин! Удачи!

Эва Марвиль повела меня в подсобное помещение. Я увидела ряд белых лакированных дверей, на полу – золотистого оттенка паркет. Стены украшали собой фотографии стройных загорелых женщин, рекламирующих известные косметические марки.

– Входите и устраивайтесь поудобнее, мадам!

Она усадила меня в кресло перед зеркалом, окруженным по периметру многочисленными лампочками, – совсем как на фотографиях знаменитых актрис, которые я с замиранием сердца рассматривала, когда была подростком.

У меня ныло в животе. Во рту пересохло, сердце глухо стучало в груди. Сказать ей… сказать сейчас… Забудьте про макияж, Эва Марвиль! Да, я знаю, как вас зовут. Уберите косметику. Мне не надо даже садиться. Я пришла к вам, потому что вы сбили моего сына на своем «мерседесе» цвета «мокко» в среду 23 мая в Париже. А потом уехали с места происшествия. Мой сын сейчас в коме. Вот зачем я здесь.

Но я не могла говорить. Я сидела и смотрела, как тщательно она выбирает тональные средства, карандаши, кисточки. Я застыла на месте, попросту вросла в кресло. Меня словно парализовало. В зеркале отражалось мое худое заострившееся лицо. Сероватая кожа, круги под глазами. Глаза показались мне огромными, более светлыми, чем обычно. Глаза сумасшедшей… Глаза, которые следили за каждым ее движением, за каждым жестом, каждым вздохом.

Она еще ни разу не прикоснулась ко мне. Я страшилась этого момента. Когда он наступил, я закрыла глаза. Она начала с очистки кожи лица.

Я чувствовала, как пальцы женщины, сбившей Малькольма, касаются моих щек и лба. Чувствовала прикосновения рук, которые лежали на руле «мерседеса» цвета «мокко».

– Расслабьтесь, мадам!

Я открыла глаза. Она ободряюще улыбалась, в пальцах у нее был зажат ватный диск. Я не смогла произнести ни звука. Только смотрела на нее безумными глазами.

– Хотите, я поставлю музыку? Быть может, это поможет вам отвлечься.

Наверное, я кивнула, потому что она повернулась и сунула в проигрыватель компакт-диск. То, что я услышала через секунду, ошеломило меня.

On candystripe legs the spiderman cornes

Softly through the shadows of the evening sun.[62]

«Lullaby»[63] группы «The Cure».

Любимая песня Эндрю.

Это было так абсурдно, так неожиданно – эта композиция, в этом месте, что я не смогла сдержать удивления. Эндрю так нравилась эта песня, что он мог слушать ее по пять-шесть раз подряд. Ее мы чаще всего слышали дома, в его машине, в его офисе. Малькольм и Джорджия знали ее наизусть и мастерски подражали плаксивому голосу Роберта Смита.

– Так лучше? Вам нравится эта песня?

Медленными движениями она очищала мою кожу. Молочко для демакияжа пахло миндалем и чем-то очень детским – нежным, приятным. Зеркало отражало мое лицо – розовое, гладкое, голое.

Эва Марвиль заговорила снова:

– Я обожаю английские поп-группы. «Tears for Fears», «The Cure», «Depeche Mode», «Soft Cell». Но это единственное, что мне нравится в англичанах! Может, вы предпочитаете другую музыку?

– Нет, мне эта группа тоже нравится.

«Candystripe legs». He так-то легко перевести – «candystripe legs». Получается: «у человека-паука ноги в разноцветную полоску, как рисунок на леденце». Я вспомнила рассуждения Эндрю на эту тему: «Жюстин, слово «candystripe» нельзя перевести, оно непереводимо в принципе. Ты не можешь сказать "ноги в разноцветную полоску". Это будет совсем не то!»

Она наносила на мое лицо слой жидкого крема.

– Вы не любите англичан? – спросила я.

Она передернула плечами.

– Они тоже от нас не в восторге, вы не находите?

– Англичане считают нас грязными и претенциозными шовинистами.

Смех Эвы Марвиль был похож на воркование голубя.

– Грязными? Скорее, это они грязные. Все такие белокожие, женщины – такие мужеподобные… и все они – снобы. Но их музыку я обожаю. Вот этот диск «The Cure», например. Лучше придумать невозможно. Роберт Смит – гений. Его внешность, его голос, его тексты, этот клип на песню «Lullaby» – все гениально. Вы не находите? Англичане – короли музыки, еще со времен «The Beatles» и «The Stones». Стинг. Энни Леннокс. Элтон Джон. Брайан Ферри. И даже новое поколение, к примеру, «Cold Play». Мы отдыхаем с нашими доморощенными Джонни и Сарду.

A movement in the corner of the room,

And there is nothing I can do.

When I realise with fright,

That the spiderman is having me for dinner tonight.[64]

– Расскажите мне, пожалуйста, о платье.

Ее вопрос привел меня в недоумение.

– О платье?

– Да, о платье, которое вы наденете на свадьбу, мадам.

Ни намека на раздражение в ее тоне. Вежливость, доброжелательность. Терпение.

– Я должна знать, какого цвета ваш наряд, чтобы подобрать оттенки для макияжа.

– Да, я понимаю, – пробормотала я, потом добавила: – Мое платье бронзового цвета. Но это не моя свадьба. Моя сестра выходит замуж.

– Прекрасно. Значит, ваше платье бронзовое. Что ж, оно прекрасно подчеркнет цвет ваших глаз.

Она в течение нескольких секунд рассматривала мое лицо. Потом снова улыбнулась. Крупные зубы, ямочки на щеках.

– Тогда начнем? Сначала я нанесу тональный крем. Мы сделаем легкий макияж, вы увидите, получится замечательно!

Она снова склонилась надо мной, и я ощутила запах ее парфюма – легкий цветочный аромат, который окутывал ее. И на мгновение – запах пота, практически неразличимый.

Чем больше проходило времени, тем меньше было во мне решимости завести разговор. Сказать ей, что привело меня сюда. Я не могла шевельнуться, не могла выговорить ни слова. Она заговорила мне зубы, околдовала меня своими рассуждениями об англичанах, о французах, о музыке. Она сбила меня с толку, и теперь я была во власти ее пальцев, круживших вокруг моего лица со всеми этими чудодейственными пудрами и кремами. Было поздно, слишком поздно говорить что бы то ни было, я проворонила свой шанс, испортила свой «выход на сцену»… Слишком поздно.

Я ненавидела себя. Словно в клее, застряла я в своем страхе, в своей трусости.

Роберт Смит нашептывал с придыханием:

And I feel like I'm being eaten

By a thousand million shivering furry holes[65]

Подставляя лицо, глаза, губы Эве Марвиль, я чувствовала, как тошнота поднимается к горлу продолжительным обжигающим спазмом, и говорила себе, что Роберт Смит с его безумным лицом, белой кожей, черными всклокоченными волосами и размазанной вокруг рта помадой описывает очень точно мое нынешнее состояние – мою неспособность реагировать, мою слабость, мой страх. Эва Марвиль и есть паук из песни «Lullaby», тот самый паук, который неожиданно возникает из тени, прожорливый, жадный, и мало-помалу приближается ко мне, тихо посмеиваясь. Неумолимый, наводящий ужас, он сковывает меня моим же страхом, обхватывает мохнатыми ногами, проникает своим языком мне в глаза, сжимает меня изо всех сил, душит, высасывает, опустошает. И я становлюсь для него ужином.

And the spiderman is always hungry.[66]

* * *

Легкие прикосновения к моему лицу – к векам, к бровям. Аккуратные, умелые. Она действительно старалась. Хотела сделать мне красивый макияж.

Женщина, которая сбила моего сына.

Теперь я знала, как проходит ее жизнь. Целыми днями она помогает женщинам стать красивее, продает им кремы от морщин, убирает с их тел избыток волос, рисует им другие лица, как мне' сейчас. Целыми днями ей приходится прикасаться к другим женщинам, видеть их в трусиках и лифчике, невольно представлять подробности их интимной жизни. Возможно, с годами она, как и доктора, научилась делать свою работу механически, словно не замечая самих клиенток. Где прошло ее детство? Судя по акценту, она выросла здесь, в Биаррице. В городке, ритм жизни которого подчинен графику отпусков и каникул и который с приходом зимы погружается в глубокую спячку и ждет будущего лета.

Сидя с закрытыми глазами, я пыталась пробудить в себе гнев, ярость – чувства, которые пылали во мне, когда я была в ее квартире, когда мне хотелось все переломать и разбить. Куда они подевались? Испарились. Исчезли. На их место пришло чувство неожиданное, особенное, которое обескуражило меня. Эва Марвиль была мне симпатична. Да, именно так – симпатична. Как такое возможно? И все же она мне нравилась, хотя всем своим существом я хотела бы ее ненавидеть. Непонятно почему, но мне было приятно находиться с ней рядом. Ее доброжелательность, ненавязчивость, ее гармоничные и плавные движения, ее сила, ее яркая улыбка… Перед такими, как она, легко изливать душу. Таких, как она, приятно развеселить шуткой. С такими приятно поболтать обо всем и ни о чем. Я была готова ко всему, но не к этому. Я была готова столкнуться с дамой вздорной, неприятной, у которой трусость будет написана на лице, либо с женщиной высокомерной, развращенной, злой, наглой. Я ожидала чего угодно, но только не оказаться лицом к лицу с человеком спокойным и безмятежным, у которого успокаивающий голос и мягкий заинтересованный взгляд. Я хотела возненавидеть ее, но у меня не получалось.

Послышался голос ее молодой коллеги:

– Эва, вас к телефону! Это по поводу завтрашней доставки товара.

Я открыла глаза. Она, улыбаясь, вытирала руки.

– Мадам, простите, пожалуйста, я скоро вернусь, – сказала она.

Я проводила ее взглядом до двери. Величественная походка, миниатюрные ступни, широкие бедра, округлые ягодицы, обтянутые розовым халатиком…

Я покосилась на себя в зеркало. Моя кожа стала гладкой и светлой, словно у молоденькой девушки. Я выглядела моложе лет на десять.

На столике рядом – флаконы, пудры, жидкие тональные средства, подарившие мне это новое лицо. Жидкие тени для век были нанесены на маленькую пластинку. Похожую на палитру художника. Золотисто-сиреневые. Цвета морской волны. Бирюзовые. Коричневый оттенка «мокко». Мокко… Это слово нашло меня и здесь, сегодня.

Мокко. До несчастного случая с Малькольмом «мокко» был любимым кофе Эммы, который она пила, зажмурившись от удовольствия; это был напиток с богатым вкусом, темного цвета и с густым ароматом, который временами заставлял меня пожалеть о пристрастии к чаю; Мокко – это был любимец Сесилии и Стефана, наших соседей с пятого этажа, черно-белый кот, который любил сидеть на подоконнике кухни и смотреть на нас своими желтыми глазами; это было «mocha» по-английски, причем звучавшее почти так же, поскольку «cha» в данном случае читалось как «к», но «о» было длинное и округлое, как в слове «motorway»; «мокко» – это было незабываемое пирожное с кофейным кремом, которое мы с Эндрю попробовали в немецкой Швейцарии однажды зимой. Однако теперь «мокко» – это был «мерседес», коричневая молния, которая не остановилась. «Мокко» – это были шоколадного цвета глаза Эвы Марвиль. «Мокко» – это была кома моего сына.

Кто-то заглянул в комнату. Я обернулась.

Кудрявый мальчик. Он смотрел на меня сердито и подозрительно, сунув лисью мордочку в щель двери.

– Здравствуй, – сказала я ему.

Он не ответил. Не глядя на меня, он вошел в комнату, сел на голый паркет и принялся раскачиваться взад-вперед, с присвистом вдыхая и выдыхая.

– Как тебя зовут?

В ответ – молчание. Он все так же качался из стороны в сторону. Почему-то при виде этого ребенка я начинала чувствовать себя неловко. Мне казалось, что он меня не видит. Или не хочет видеть. Я спросила себя, догадывается ли он, что это я вчера вечером пряталась у них в квартире.

Вернулась его мать.

– Арно!

Он с виноватым видом вскочил.

– Ты что здесь делаешь? Я ведь просила тебя не мешать посетительницам. Или я отведу тебя в «Club Mickey», слышишь?

Мальчик, упрямо выставив подбородок, сказал:

– Я не хочу ходить в «Club Mickey», потому что они обзывают меня дебилом, потому что я объясняю им, как устроены поезда будущего и как Энакин Скайуокер стал Дарт Вейдером, потому что он перешел на темную сторону, и потерял свою мать, и ему стали сниться кошмары, и он начал бояться потерять так же и свою жену Падме.

И снова этот бесцветный, громкий голос, заполняющий собой всю комнату.

Мать подтолкнула мальчика к двери с нетерпением, в котором угадывалась нежность.

– Иди, мой хороший, дай маме поработать.

– Он мне не мешает, – сказала я.

Она улыбнулась мне. Потом закрыла за сыном дверь.

– Это мило с вашей стороны, мадам. Но так будет лучше. Правда.

Я смотрела на нее. Лицо ее вдруг показалось мне грустным и усталым.

– Почему так будет лучше?

Она вздохнула.

– Понимаете, он не такой, как другие дети.

Я не знала, что на это сказать.

– У Арно синдром Аспергера. Это редкая форма аутизма.

У нее не сразу получилось сконцентрироваться на макияже. Кисточка застыла в воздухе перед моими глазами.

Аспергер… Я вспомнила, что видела это слово в документах из папки на комоде в ее спальне тем вечером, но она об этом, конечно, не знала.

– Такие дети выглядят нормальными, но живут они в своем мире. Им трудно общаться с другими людьми. Они все воспринимают буквально. Например, нельзя сказать Арно: «Я умираю от усталости» или «Разбейся в лепешку, но сделай». Он не понимает, он пугается. Но очень часто эти дети оказываются одаренными. Это как раз случай Арно. Его увлекает все, что связано с космосом, с планетами, солнечной системой, скоростными поездами, космическими кораблями. – Она посмотрела на меня и улыбнулась робко, словно бы извиняясь. – Я надоедаю вам своими проблемами, мадам. Мы остановились на уровне век? Пожалуйста, закройте глаза!

Я послушалась. В комнате по-прежнему звучала музыка «The Cure», теперь – композиция «Just like Heaven».[67] Эта песня снова напомнила мне об Эндрю. И о Малькольме, который, гримасничая, пародировал соло на гитаре.

Потом я снова услышала ее голос. Ее хриплый голос курящей женщины.

– Говорят, даже некоторые известные люди родились с синдромом Аспергера. Леонардо да Винчи, Эйнштейн, президент Кеннеди. И они добились успеха, они были по-своему гениальны. Я стараюсь не слишком беспокоиться об Арно, но в школе над ним смеются. Вы же слышали, как он говорит… Словно читает по книжке.

– Да.

– А теперь посмотрите, пожалуйста, вверх… Уверяю вас, с ним не так-то легко. И мой муж не особенно терпелив. Он начинает нервничать, сердится и не понимает, что мальчик от этого страдает.

– Да, я понимаю.

– Это нелегко. Но, если не считать этого, мой муж – сама любовь. Просто ему трудно смириться с тем, что его сын болен, понимаете? У него не получается найти с ним общий язык. У вас есть дети, мадам?

У вас есть дети, мадам?

Я затаила дыхание.

Да, у меня есть ребенок, сын, которого ты сбила, двуличная тварь, и он в коме! Да, у меня есть ребенок – подросток, который, возможно, больше никогда не проснется, или останется на всю жизнь парализованным, или вообще не будет жить! Да, у меня есть ребенок, и это ты с ним это сделала! Ты!

Внезапное желание убить ее. Сжать эту полную розовую шею изо всех сил. И я могла бы это сделать – здесь, сейчас. Так легко. Так быстро. Эффект неожиданности. Звуки, которые обычно возникают при удушении. Она пошатывается в своих золотистых сандалиях тридцать шестого размера. Становится красной. И падает к моим ногам. Падает с глухим, негромким стуком на светлый паркет.

– Нет, у меня нет детей.

Вежливая пауза.

– Ах, вот как…

Похоже, она смущена.

Лучше было бы мне промолчать… Я приоткрыла глаза. Она снова склонилась надо мной. Я ощутила ее дыхание – теплое, пахнущее лакрицей или ментолом. С нотками табака. Ее темные глаза – бездонные колодцы. Мелкие морщинки в уголках глаз. Легкий белый пушок над верхней губой. Она была так близко… Я спросила себя, понятно ли ей выражение моих глаз. Понимает ли она, зачем я пришла?

Она осторожно отстранилась.

– На веки мы нанесем сиреневые тени, это подчеркнет ваши зеленые глаза. Вы согласны?

Мне удалось кивнуть. Боится ли она меня? Думает ли, что имеет дело с сумасшедшей?

– Мне кажется, это ваш мобильный, мадам.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. Из сумки послышалось громкое жужжание телефона. Я сунула туда руку.

Эндрю.

– Малькольм открыл глаза! Слышишь, Жюстин, он открыл глаза, как тогда, с тобой! Это длилось пять или шесть минут.

Взвизгнув от радости и страха – я сама не понимала, пугает меня эта новость или все-таки радует, – я соскочила с кресла.

– Come back,[68] Жюстин, скорее, возвращайся! Ты нужна ему. И мне ты тоже нужна. Что ты там забыла, for God's sake?[69]

Эва Марвиль повернулась ко мне спиной, стараясь стать как можно незаметнее, как можно меньше.

– Что сказали врачи?

– Они не говорят ничего, как обычно. Я ничего не знаю. Не знаю, останется ли Малькольм в таком состоянии навсегда, будет ли передвигаться в инвалидном кресле или жить как овощ! Но я точно знаю: ты должна вернуться. Жюстин, ты меня слышишь? Почему ты молчишь? Где ты? Что ты делаешь? Отвечай!

Если бы он только знал! Если бы он знал, что в эту самую секунду я смотрю на полные плечи Эвы Марвиль. Той, которая сбила нашего сына. Той, которой я еще ничего не сказала.

Ничего не смогла сказать.

* * *

– Вам нравится, мадам?

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Женщина с большими золотисто-зелеными глазами, розовыми, четко очерченными губами и сияющим лицом. Женщина, которую я не знала. Нет, я никогда ее раньше не видела. Она была красива. Я же никогда такой красивой не была.

– Нужно подумать о прическе. У вас уже есть идеи?

Ее пальцы в моих волосах. Томная, чувственная улыбка.

Мне больше не хотелось, чтобы она ко мне прикасалась. Не хотелось больше на нее смотреть. Я больше не могла выносить ее – ни ее голос, ни ее лицо. Мне хотелось одного: уйти, успокоиться, собраться с силами. Мне не нужно было сюда приходить, терпеть, пока она меня накрасит, целый час сидеть в этой душной маленькой комнатушке, отдавать себя ей на милость… Я не нашла в себе смелости сказать ей что бы то ни было. Я не нашла в себе смелости сказать ей, кто я и почему здесь. Я была жалкой. Малькольм, твоя мамочка – жалкая. Твоя мамочка тебя недостойна!

Я стремительно вернулась в торговый зал, заплатила наличными, сказала, что мне очень нравится, и больше ни разу на нее не посмотрела.

Когда я вышла на улицу, мне хотелось плакать. Плакать от злости, раздражения и отчаяния. Я долго бродила по улицам наугад, не выбирая дороги, понурив голову и сгорбившись. Меня преследовал запах разгоряченного асфальта и абрикосовых пончиков, которые продавались на каждом углу возле «Большого пляжа». Люди делали покупки, вели детей купаться. Каждый жил своей жизнью. Все, кроме меня. Какая жизнь? У меня жизни больше не было. Какой могла быть моя жизнь? Никогда я не чувствовала себя такой беспомощной. Такой опустошенной. Такой пустой.

Мужчины провожали меня взглядами. Я спрашивала себя почему. Потом поняла, что причина этому – макияж. В отражении витрин я видела красивую женщину, незнакомку с глазами цвета нефрита, с розовыми блестящими губами. Взгляды мужчин цеплялись за меня, словно крючки за рыболовную сеть. Я к такому не привыкла. Для меня это был новый опыт. И я не могла понять, нравится мне это или нет. Я вообще перестала что-либо понимать.

Было одиннадцать утра, становилось все жарче. От тонального крема и пудры начало пощипывать лицо. Мне хотелось все это убрать, стереть. Раз уж у меня не хватило мужества заговорить с ней, зачем мне здесь оставаться? Почему бы не уехать прямо сейчас, не сесть в самолет, оставив Арабеллу с Джорджией тут, а из аэропорта не отправиться прямиком в больницу к сыну, который открыл глаза?

Снова завибрировал телефон. Скрытый номер. После недолгого колебания я ответила.

Это был Лоран, флик. Фоном для его голоса служили чьи-то громкие голоса и гудение машин.

– Вы до сих пор в Биаррице?

– Да.

– Вы встречались с этой женщиной?

– Да.

Он вздохнул.

– Я ничего не смогла ей сказать. Я ничего не сказала.

– Это хорошо. Послушайте, я приехал в Биарриц на день. Мы можем встретиться. Вы согласны?

– Да.

– Тогда встречаемся возле «Большого пляжа», перед казино. Сможете?

– Да.

– Через полчаса?

* * *

Он приехал на мотоцикле. Черный шлем, черная футболка. Зеленые очки «Ray Ban Pilote», популярные в 70-е годы, которые снова вернулись в моду. Загорелый. Небритый. Он совсем не был похож на флика. Обычный отпускник с отдохнувшим лицом. Интересно, у него и сейчас при себе оружие? Наручники? Удостоверение полицейского?

Он впился в меня взглядом, как все мужчины, которых я встречала этим утром после сеанса макияжа у Эвы Марвиль. Должно быть, он растерялся. Я совсем не была похожа на бледную и рыдающую мать, которая пришла к нему домой тем вечером. На женщину, которую он встречал несколько раз в комиссариате. На ту, которую держал в своих объятиях.

Мы сели за столик в открытом кафе на Большом пляже, недалеко от «Club Mickey», куда не хотел идти маленький Арно, потому что там дети над ним смеялись.

Лоран положил шлем на пустой стул между нами.

– Как ваш сын? Есть новости?

– Сегодня утром он открыл глаза.

– Значит, он вышел из комы?

– Нет. Из комы он не вышел.

Он заказал кофе для себя и минералку для меня. Закурил сигарету.

– Расскажите, Жюстин, как прошла ваша встреча с той женщиной.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на белом пластике стола.

– Мне нечего рассказывать. Я пошла в ее магазин, там продается косметика. И ничего ей не сказала. По крайней мере, ничего о своем сыне.

– Зачем же тогда вы сюда приехали?

Я подняла глаза. Накрашенные ресницы сужали поле зрения, причиняя мне неудобство.

– Я не знаю. Не знаю.

Он молча курил, поглядывая на меня. Потом снял очки. Его светлые глаза изучали мое лицо.

Вокруг нас проходили, разговаривая и смеясь, люди, снова и снова с шумом ударялись о берег волны. В «Club Mickey» дети прыгали в воду с трамплина и визжали от удовольствия. Девочки-подростки с украшенными пирсингом пупками шепотом разговаривали по мобильному. Мать ругала сына за то, что он обсыпал песком разложенные на салфетке бутерброды.

– Я был в местном комиссариате. Мои коллеги рано утром в понедельник будут у нее.

– В понедельник утром?

– Да. Теперь дело пойдет быстро. Мне удалось ускорить процесс, несмотря на юридические каникулы.

Я колебалась. Должна ли я поблагодарить его. Сказать что-то? Но я не знала, что именно. Я просто улыбнулась ему.

Взгляд светлых глаз на моем лице, на губах.

– Я сильно рисковал ради вас, Жюстин. Я сделал то, чего флик не должен делать. Дал вам ее имя, к примеру. Приехал сюда, чтобы встретиться с вами, в свой отпуск. Рассказал вам все, причем в деталях. Мне бы хотелось, чтобы вы это понимали. Я уже говорил вам об этом, и хотелось бы, чтобы вы это помнили. Не натворите глупостей, Жюстин. Дайте нам сделать нашу работу. Возвращайтесь в Париж, к сыну. Здесь вам больше делать нечего.

Говорил он ласково, но твердо.

Я кивнула. И сказала, не глядя на него:

– Знаете, а она милая, эта женщина. Совсем не агрессивная. Симпатичная. Простая. Некрасивая, но с шармом. И у нее приятная улыбка.

– И что вы чувствуете теперь, когда увидели ее?

– Мне хотелось бы ненавидеть ее. Презирать. Но у меня не получается. Мне она показалась спокойной и приятной. Она мне понравилась, несмотря ни на что. И у нее сын-аутист. Хотя, глядя на него, это не сразу заметишь.

– Откуда вы это знаете?

– Я была у нее в бутике, и она сделала мне этот макияж. За час она успела рассказать мне о сыне. И я сама видела этого мальчика.

– А вы ничего ей не сказали? О вашем сыне, о наезде?

У меня было такое чувство, словно тональный крем разъедает кожу.

– Нет. Нет, ничего. У меня не хватило мужества. Я сдулась, как шарик. Я сама себе противна.

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Перестаньте, Жюстин! Перестаньте постоянно грызть и ругать себя.

Казалось, мои слова его рассердили.

– Вы всегда такая – вечно сомневаетесь в себе? Мне неприятно это слушать. Посмотрите на себя. У вас нет права так плохо обращаться с собой!

Я усмехнулась.

– Посмотреть на себя? О да, я себя вижу! Вижу идиотку, размазню, тряпку! Моя сестра, вот она бы сразу пошла к ней и все ей выложила, этой милейшей дамочке! Она бы швырнула правду ей в лицо, все бы высказала! Не стала бы заморачиваться ее улыбками, ее вежливостью. Она бы пошла напролом. А я…

Слезы застлали мои глаза. Я потерла глаза и почувствовала, как пальцы размазывают косметику.

– Ваш красивый макияж!

Я продолжала всхлипывать.

– Истерика закончилась?

Я выпрямилась и кивнула.

– Теперь послушайте меня. Вы вернетесь в Париж, о'кей? Сегодня же, и чем раньше, тем лучше. Я буду звонить, чтобы вы были в курсе событий. Можете на меня рассчитывать.

Он накрыл мою руку ладонью. Рука у него была большая и загорелая. С выцветшими на солнце волосками.

– Мне плевать, какая у вас сестра. Оставайтесь такой, какая вы есть.

Его кожа была теплой. Гладкой.

Я спросила:

– Вы вернетесь в Осгор?

– Да. Отсюда до Осгора полчаса по шоссе. Подвезти вас к дому подруги?

До дома Кандиды было рукой подать, но пришлось бы подниматься на холм, а я вдруг почувствовала себя совершенно разбитой.

– У меня нет шлема.

Он усмехнулся.

– Вы забываете, что с вами флик.

Чтобы сесть позади него на сиденье мотоцикла, мне пришлось приподнять юбку. Я увидела в зеркале заднего вида, как его взгляд скользнул по моей обнаженной коже. По телу пробежала дрожь. В последний раз это было так давно… Мне пришлось обнять его за талию, чтобы не свалиться. Его запах показался мне знакомым – белый табак, отдушка стирального порошка, нотки свежести. Торс у него был меньше, но более мускулистый и сильный, чем у Эндрю. Мне было уютно у него за спиной. Я с юности не садилась на мотоцикл с мужчиной. С того времени, как познакомилась с Эндрю. Очень интимная поза: раскрытые бедра, моя промежность прижимается к его ягодицам, тело – к телу. И вдруг, когда мотоцикл набрал скорость и взлетел на холм, возникла мысль, что мне хотелось бы ехать вот так долго-долго – на юг, к Испании. Уехать, забыть обо всем, совершить сумасшедший поступок, бросить все – мужа, сына в коме, дочь, сестру. Оставить их всех, уехать, убежать с этим типом, чей запах мне нравился, чьи светлые глаза мне нравились. С этим фликом, о котором я не знала ничего, кроме того, что он находит меня трогательной, храброй и упрямой.

Остановив мотоцикл перед домом Кандиды, Лоран снял шлем. Он так и остался сидеть, а я спрыгнула и остановилась перед ним. Мы не знали, что сказать друг другу. Наши взгляды встретились, мы обменялись улыбками. Я могла бы пробормотать «спасибо», но у меня не получилось. Я не знала, как попрощаться. Протянуть руку, помахать на прощанье, обернувшись с порога? И тогда он положил руку мне на затылок, притянул к себе и быстро поцеловал в уголок губ. Сумасшедший всплеск желания внизу живота…

В зеркале лифта я увидела женщину, красивую женщину с черными кругами под глазами, с размазанным макияжем. Я невольно улыбнулась – совсем как пойманный на шалости подросток.

* * *

Из кухни доносились грохот посуды и голоса. Хрустальный смех Джорджии и низкий – Арабеллы. Музыкальный тембр Кандиды. Вероятнее всего, они завтракали. Я тихонько прошла в ванную и быстро смыла макияж Эвы Марвиль. Наконец-то ко мне вернулось ощущение, что я снова живу, дышу. В уголке рта я до сих пор ощущала теплое и влажное прикосновение губ Лорана, пусть оно и длилось долю секунды. В спальне я легла на кровать и расслабила затекшую спину. Бессонная ночь давала о себе знать. Я закрыла глаза и скоро заснула.

Мобильный был переполнен сообщениями. Мои подруги хотели знать, как у нас дела, и спрашивали, куда я подевалась. Мой брат волновался. Сестра настойчиво требовала, чтобы я ей позвонила. Отец по-прежнему был всем недоволен. Одно рекламное агентство предлагало мне срочный перевод. Но никаких новостей от Эндрю. Я попыталась до него дозвониться – безрезультатно. Я позвонила в больницу, чтобы спросить о Малькольме. Состояние стабильное. Я выключила телефон и положила его на прикроватный столик. Мне не хотелось вообще ни с кем разговаривать.

Я не знала, что сказать свекрови, как признаться ей в своем поражении. Признаться, что я приехала сюда и ничего не сделала. Я боялась этого разговора. И мне было очень стыдно. Притащить ее в Биарриц… И потом не найти в себе смелости сделать то, что задумала. Мне оставалось только купить билеты, собрать чемоданы и уехать. Этого и хотел Лоран. «Не делайте глупостей, Жюстин». А целовать меня – это не глупость? Зачем он это сделал? Что он хотел, чтобы я сделала в ответ? Поцеловала его? Чтобы поехала и занялась с ним любовью в маленьком отеле, в маленькой комнате с закрытыми ставнями, на свежей постели, чтобы мы оба были голыми и я ощущала его незнакомое тело под своими пальцами? Я никогда не изменяла Эндрю. Да, я могла бы. У меня было несколько соблазнов. Дин – журналист, с которым мы познакомились на вечеринке у одного издателя. Адвокат, встреченный в салоне самолета. И еще другие, ныне забытые. Но я всегда держала себя в руках, хотя знала, что он меня обманывал. Я могла бы сделать то же самое из мести, поступить как он, ответить ударом на удар. Но нет, я спряталась в своей боли, в молчании. Как обычно.

Арабелла вошла в комнату с подносом. Горячий чай лапсанг-сушонг и несладкие лепешки. Масло и маленькая баночка «Marmite» – странной, темной до черноты, горьковатой белковой пасты, которую обожают англичане. Со временем я тоже ее полюбила – случай исключительный, с точки зрения большинства моих соотечественников. Арабелла присела на край кровати. Она молчала и ждала. Я привстала, опершись на локоть, выпила чаю, намазала лепешку и съела ее. Наконец я посмотрела в ее серо-голубые глаза с опущенными, как у Шарлотты Ремплинг, веками.

Она вопросительно качнула головой.

– Что вы теперь собираетесь делать, Джустин?

– Полиция будет у нее в понедельник утром. Я узнала это от флика, который ведет наше дело.

Молчание, ощущение ее взгляда у меня на лице. Еще одно различие между нами и англичанами: англичане не испытывают потребности все время говорить. Французы говорят слишком много. Англичане, пожалуй, говорят меньше, чем нужно. Но к этому я уже привыкла.

– Знаете, я не смогла сказать Эве Марвиль то, что хотела. Это оказалось трудно. Я не смогла.

Кивок. Она не осуждала меня. Она слушала, подбадривая меня по-своему, своим молчанием. Потом встала и расправила юбку на удлиненных худых бедрах. Улыбка с оттенком нежности. Покусывание губ, чтобы дать мне понять, что она волновалась, что она – рядом, если мне захочется поговорить. Секунда – и она вышла.

Как только она аккуратно прикрыла за собой дверь, я поняла, что мне остается сделать.

Внезапно я поняла это со всей ясностью.

* * *

Я дождалась, когда желтый луч маяка снова заскользит в наступающей ночи, пронзая темноту. И я снова направилась к вилле «Etche Tikki». На кухонном столе я оставила записку, что скоро вернусь. Джорджия уже спала. Кандида с Арабеллой приглушенными голосами разговаривали в гостиной. Они не слышали, как я ушла, а я постаралась закрыть входную дверь бесшумно.

Почти десять вечера. На западе, у линии горизонта, часть неба оставалась светлой, оранжеватой от лучей заходящего солнца. С востока прибывала ночь – огромная, темная и синяя, в ореоле почти осязаемой влажности.

Я быстро шла, сунув руки в карманы джинсовой курточки. Рестораны и бары были переполнены. Посетители ели тапас и гамбас, пили, смеялись и громко разговаривали. Мимо медленно проезжали машины, с шумом проносились мотоциклы. На пляже Берега Басков море заметно отступило от берега. Серферов не было, только несколько ночных купальщиков, которых я видела вдалеке, сражались с пенистыми волнами. Прямо передо мной мигали в темноте огни Испании. Ближе угадывались Гетари, Сен-Жан-де-Люс, Андай – городки, о которых я не знала ничего, кроме их названий. Это побережье было мне незнакомо, поэтому я не могла бы сказать, вижу я их огни или ошибаюсь. Ветер дул с юга – грозовой, влажный, соленый, предвестник ночной грозы. Я уже ощущала ее, чувствовала, как она приближается вместе с ночью. Мощная, густая. Вселяющая беспокойство.

С каждым шагом неприязнь, которую я испытывала к Эве Марвиль, придавала мне сил. Теперь я не позволю очаровать себя улыбкой, спокойными, томными движениями, голосом. Я больше не буду бояться, не позволю заткнуть себе рот, не позволю себе отступить. Я подходила все ближе к ее дому, и презрение и ярость росли и ширились во мне, словно гроза, как раз зарождавшаяся где-то над Пиренеями. Я видела, как ее молнии штрихуют ночное небо. Нет, я больше ничего не боюсь! Нет, ей не удастся снова околдовать меня! Нет, я не позволю сбить себя с цели!

С каждым шагом в голове возникали странные, не свойственные мне мысли, которые требовали обдумывания. Сделали бы мои родители то, что собиралась сделать я? Я попыталась представить свою мать: как она взбирается на этот холм, как ее худые ноги ступают по тротуару, как щелкают ее толстые каблучки; ее кулачки решительно стиснуты, губы сжаты, а высокую, залитую лаком прическу раскачивает все усиливающийся ветер с моря… Нет, мама бы такого не сделала. Мама позволила бы полиции выполнить свою работу. Мама испугалась бы. А Эмма? Моя сестра поступила бы так же, как я? Да, в этом не могло быть сомнений, но ее великан-муж наверняка бы ей помешал. Возможно, он сам отправился бы к Эве Марвиль. Я невольно усмехнулась, представив своего огромного коренастого зятя у нее на пороге. Вместо приветствия – недвусмысленный апперкот. Мой брат? Ради меня Оливье сделал это бы. Мои подруги? Катрин, Лора, Валери? Да, они бы это сделали, по крайней мере, мне было приятно так думать. Они бы это сделали. Я ощущала их у себя за спиной, как если бы они и вправду были рядом – решительные, сильные, с серьезными лицами. Три мои лучшие подруги, мало знавшие друг друга, но которых я любила одинаково, три мои самые верные подруги. Выйдя на проспект Басков, я вдруг впервые осознала, что у всех троих – темные глаза оттенка «мокко», совсем как у Эвы Марвиль.

Часть V

Как и вчера вечером, застекленная дверь была не заперта. Держась за перила, я быстро поднялась по лестнице. Я точно знала, куда иду. Я больше не колебалась. Мне казалось, я на память знаю виллу «Etche Tikki», ее запах старого дома – чуть обветшавшего, чуть отсыревшего, – к которому примешивались запахи еды из каждой квартиры, в котором слышалось приглушенное гудение телевизоров, разговоры, музыка.

Я знала, что «она» дома, потому что, подойдя к вилле, я увидела свет в окнах квартиры. Они наверняка уже поужинали и теперь смотрели фильм. Сын, быть может, уже спал в своей постели. Эва Марвиль обо мне забыла. Для нее я была еще одной клиенткой, которую она, скорее всего, сочла странноватой, не слишком разговорчивой и которая убежала, едва заплатив за свой макияж. Она больше обо мне не думала. Да и зачем бы ей обо мне вспоминать? Я стала частью ее прошлого, еще одной женщиной, которой она сделала макияж, еще одной женщиной сорока лет, такой же, как другие. Она ничего не заметила, ничего не узнала. Она думала, что ей ничто не угрожает, и ее муж тоже. Они сбили Малькольма и сбежали. Им даже в голову не приходило, что я их разыщу. Они перевернули страницу.

Перед дверью я не колебалась ни секунды. Я сразу позвонила. Послышалась кроткая трель звонка. Открыл мужчина. На нем была желтая футболка и спортивные брюки. Вблизи его кожа выглядела шероховатой, короткие волосы – сальными. Глаза – блеклые, лишенные всякого выражения. И сильный запах лосьона после бритья, сладкий, псевдомужественный. Однако он оказался более высоким, чем я ожидала, с развитыми мускулами.

Из комнаты доносился звук телевизора. Мне вдруг подумалось, что вот-вот разразится гроза – до того воздух стал тяжелым и влажным. За окном уже свистел ветер. Шум прибоя нарастал с каждой минутой.

– Что вам нужно? – спросил он, властно и агрессивно приподняв подбородок. У него были большие руки с короткими пальцами, на одном из которых я увидела обручальное кольцо.

– Я пришла к Эве Марвиль.

Слова сорвались с моих губ с ошеломительной легкостью.

Он почесал голову своими толстыми пальцами.

– Вы кто?

У него был более выраженный юго-западный акцент, чему нее.

Похоже, я не внушала ему доверия. Он посмотрел на наручные часы. Еще бы – десять вечера, мальчик уже спит. Я словно читала его мысли, они отражались в его тусклых глазах. Телевизор вдруг замолчал.

– Вы на часы смотрели?

Прежде чем я успела ответить, Эва Марвиль появилась на пороге гостиной. На ней была сиреневая ночная рубашка – короткая, высоко открывающая бедра. Ее широкие, рыхлые, загорелые бедра. Она была босая, в руке – сигарета. В первый раз она показалась мне некрасивой, такой же вульгарной и примитивной, как и он. Они оба показались мне безобразными, жирными, с расплывшимися телами, погрязшими в своем образе жизни, внушавшем мне омерзение.

Она смотрела на меня, потягивая сигарету. Потом она меня узнала.

И расплылась в улыбке. Но теперь эта улыбка не произвела на меня никакого впечатления.

– Надеюсь, с вашим макияжем все в порядке? Или у вас началась аллергическая реакция?

Ее муж выругался.

– Кто она такая?

Она тихонько отстранила его.

– Дан, это моя клиентка. Не шуми, разбудишь Арно.

Я все еще ничего ей не сказала.

– Входите. Вы хотите со мной поговорить?

На лице снова выражение вежливого внимания. Доброжелательный взгляд. Широкие колышущиеся ляжки. Я ее почти пожалела.

Она отступила на шаг и указала рукой в сторону гостиной, приглашая меня в дом. Потом потушила в пепельнице сигарету. Мужчина, скрестив руки на груди, последовал за нами. Он хмурился. Я подумала, что он, наверное, заподозрил неладное. Наверное, он понял. А она – нет. Она ничего не подозревала. Я сказала себе, что, похоже, она очень глупа. Бесконечно глупа.

И тут разразилась жесточайшая гроза. Я вздрогнула. Белая молния, яркая, как дневной свет, пронзила темноту. На крышу обрушились потоки воды.

Внезапно погас свет – где-то выбило пробки.

Мы оказались в темноте. Эва Марвиль вскрикнула:

– Ненавижу грозу. Я ее боюсь!

Ее муж пробормотал: «Вот черт!» – и стал на ощупь искать зажигалку, а найдя, зажег свечу. В ее колеблющемся свете Эва Марвиль была похожа на маленькую испуганную девочку. Она заткнула уши, закрыла глаза и тихонько постанывала. Ее муж вздохнул. Наверное, он считал ее страх смехотворным. Я ожидала, что сейчас в комнату вбежит перепуганный мальчик. Его рот будет широко открыт, как тогда, когда он услышал гудение моего мобильного. Однако этого не случилось.

Мужчина зажег несколько свечей, и теперь я видела обстановку комнаты, которая мне уже была знакома. Книги в шкафу, акварели, шторы цвета слоновой кости, цветастые подушки на диване. Они не знали – ни он, ни она, – что я уже была в их квартире. Они, конечно, полагали, что я здесь впервые. Но в полумраке комната казалась другой, внушающей беспокойство, почти страшной. По ней то и дело скользил неумолимый луч маяка.

– Вы хотели мне что-то сказать?

Ее голос – хрипловатый, спокойный, доброжелательный. Я выпрямилась и посмотрела ей в глаза, в эти черные зрачки, в которых отражались и порхали огоньки свечей.

– Я знаю, что это вы.

Я проговорила эти слова уверенным, не допускающим возражений голосом.

Я видела, что они оба, каждый по-своему, пытаются понять смысл моей фразы. Крутят ее во все стороны, разбирают на части, изучают, препарируют, но эти несколько слов, такие незначительные, продолжали жить своей жизнью, колыхались в воздухе между нами, словно каллиграфическая надпись, сложенная из огненных букв. Его рот приоткрылся, в глазах появился странный блеск. Она качала головой, не понимая.

Я сказала:

– Нет смысла отрицать. Я знаю, что это вы.

Эва Марвиль шагнула ко мне. Теперь она была совсем близко. Когда она попыталась ко мне прикоснуться, я отстранилась. Грохот грома заставил ее замереть на месте. Но она быстро взяла себя в руки.

– Простите, мадам, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Ее муж, поджав губы, передернул плечами.

– Вы являетесь к нам, как к себе домой, и несете чушь!

Я почувствовала, как мои губы складываются в устрашающую улыбку.

– Что ж, я освежу вам память. Я хотела все высказать сегодня утром, когда пришла в ваш магазин, но не смогла. Я подождала еще немного и решила прийти вечером. Полиция постучит в вашу дверь рано утром в понедельник. И сделает свою работу.

– О чем вы говорите? – жалким голосом спросила Эва Марвиль.

Испытывала ли она страх? Со стороны казалось, что она сбита с толку, растеряна.

Электричество вернулось внезапно. Освещение было белым, безжалостным в сравнении со светом свечей. Лицо мужа было бледным, лицо Эвы Марвиль – красным, почти пурпурным. Кожа у нее на шее и груди тоже покраснела, но только крупными некрасивыми пятнами.

– В мае вы сбили мальчика. Это был мой сын. Он в коме.

И снова после моих слов – молчание. Эва Марвиль нервным движением потерла шею, потом этот жест повторился снова.

За окном гроза начала успокаиваться, дождь стал менее густым и сильным.

– Думаю, вы ошибаетесь.

– Нет, я не ошибаюсь. Свидетели запомнили номерной знак машины, которая скрылась с места происшествия. То был «мерседес» старой модели, коричневого цвета. 66 LYR 64. Это вам о чем-то говорит?

Было похоже, что она размышляет, пытается сосредоточиться. Я сказала себе, что она разыгрывает комедию. Да, из нее получилась бы неплохая актриса!

– Это и вправду мой номер. Но это невозможно! Я никого не сбивала. Я бы это запомнила!

Ее муж молчал. Он смотрел себе под ноги. Потом перевел взгляд на свои руки. Он выглядел ошарашенным.

– Я пришла посмотреть на вас, поговорить с вами, чтобы понять… С тех пор как я узнала, что вы были за рулем и что у вас есть дети, я пытаюсь понять, как вы могли такое сделать – сбить подростка и уехать?! Полиция придет к вам послезавтра, но я прошу вас объяснить мне это сейчас. За этим я и пришла.

Эва Марвиль снова потерла шею. Она качала головой, дыхание ее стало прерывистым, она едва не задыхалась.

– Вы понимаете, в чем меня сейчас обвинили? Это ужасно! Я не сбивала вашего сына, я вообще никогда никого не сбивала! Вы с ума сошли! Да, вы сошли с ума! Кем вы себя вообразили?

Теперь она кричала, и в ее голосе не было приятной гортанной хрипотцы – он был пронзительный, резкий, словно сирена. Невыносимый.

И я тоже стала кричать, так же громко, как и она:

– Хватит! Вы говорите так, потому что поняли – для вас все кончено. Вы прекрасно знаете, что это правда. Вы испугались и пытаетесь защищаться. Я по лицу вашего мужа понимаю, что так это и есть. Он был с вами тот день, правильно? Вы были за рулем, а он сидел рядом. Вы оба – трусы. Чудовища! И я надеюсь, что полиция сделает свою работу и вы получите самый большой срок из возможных!

Она посмотрела на него. Он показался мне еще более бледным, чем минуту назад. В лице его не было ни кровинки.

– Дан, скажи что-нибудь! Как она может обвинять нас в таком кошмаре?

Наконец он осмелился посмотреть мне в глаза. Вид у него по-прежнему был ошарашенный, он подыскивал слова.

– Вы ошибаетесь, это были не мы, не она. А теперь уходите, с нас хватит. Уходите!

Я почувствовала, как сжимаются мои кулаки, превращаясь в два маленьких злобных шара из кости и плоти.

– Нет, не уйду. Я хочу знать, почему вы не остановились. Я имею право это знать, а вам все равно придется объяснять это перед судьей. Я жду.

Я села на диван, оказавшийся как раз у меня за спиной, и сложила руки на груди. Свечи продолжали гореть – остренькие желтые язычки пламени.

– Вы хорошо играете свою роль. Думаю, могли бы стать неплохой актрисой. Вы, мсье, справляетесь хуже. Думаю, вы очень огорчились, когда узнали, что полиция нашла вас и в понедельник будет здесь. Но перед вами, мадам, я снимаю шляпу! Я в восхищении.

Эва Марвиль медленно опустилась на диван рядом со мной. Положив руки на округлые колени, она пыталась привести мысли в порядок.

– Мадам, вы не могли бы объяснить все по порядку? Не будем нервничать, поговорим спокойно. И начнем с самого начала.

Она говорила со мной как с умственно отсталой, как с идиоткой. Муж ее стоял слева от меня. Он словно врос в пол, и я больше не видела его лица. Но я догадывалась, что он нервничает, что ему не по себе, хоть он и не говорил ни слова.

– Где именно это произошло?

– Вам это прекрасно известно.

– Но я хочу услышать от вас.

– На бульваре М.

– В Париже?

– Разумеется, в Париже!

Мне хотелось дать ей пощечину. Как она смеет играть со мной! Как смеет делать вид, что ничего не знает! Я ненавидела ее. Я ее проклинала.

Она улыбнулась. Улыбнулась во весь свой большой рот.

– Знаете, я уже два года не была в Париже.

– Но в мае этого года вы там были и сбили моего сына на пешеходном переходе напротив церкви. Вы были в «мерседесе».

– Нет. Я не была в Париже два года, повторяю вам! Какого числа это было?

– Вы знаете это не хуже меня. В среду двадцать третьего мая, днем, в половине третьего.

И снова молчание. Тишину нарушал только звук ударяющегося о черепичную крышу дождя. Из глубины квартиры послышался детский голос.

Муж зло посмотрел на меня.

– Черт, он проснулся!

– Пойди к нему, Дан. Пойди к нему.

Он вышел из комнаты тяжелой неуклюжей походкой.

И вдруг у меня случилось озарение.

– Я только теперь поняла, что вы разыгрываете комедию из-за него!

Она закурила.

– Неужели?

Эта ее дерзость… Ее высокомерие…

– Вы были с другим мужчиной в тот день. Со своим любовником!

Она выпустила облачко дыма.

– Знаете, вы сразу показались мне странной. Как только вошли в мой бутик, как только я вас увидела. И это вранье насчет макияжа, который вы попросили вам сделать… Свадьба сестры… Это было вранье.

– Не пытайтесь сменить тему. Я знаю, почему вы все отрицаете. Вы были в машине с другим. Поэтому и не остановились. Вы испугались. Испугались, что муж узнает. Но теперь он узнает не только то, что вы его обманывали, но и что вы – трусиха, причем самого мерзкого толка. Женщина, которая способна сбить ребенка и уехать.

Она вдруг рассмеялась жутким, безрадостным смехом.

– Вы говорите с таким апломбом, так серьезно… Вы вообще когда-нибудь замолкаете? Думаю, вы просто тронутая. И часто вы заявляетесь к людям домой и бросаете им в лицо подобные обвинения? Вам надо лечиться. И это просто устроить. Мне очень жаль вашего мальчика, но я не имею никакого отношения к тому, что с ним случилось.

Я придвинулась к ней – ровно настолько, чтобы она почувствовала мое дыхание.

– Да, я никогда не останавливаюсь, вы правы. Но для вас в любом случае все уже кончено. Полиция придет к вам в понедельник утром. И вы тогда попробуете скормить свою басню им.

– Меня не было в Париже в тот день. Я вам уже сказала.

– Докажите это!

Она несколько секунд смотрела на меня.

– Прекрасно. Я вам докажу.

Она встала, вышла в коридор и вернулась с голубой пластиковой папкой, которую я видела на комоде в ее спальне. И со своим ежедневником.

– Я вам уже рассказывала о сыне, помните? У него синдром Аспергера. Вот, смотрите! Прочтите эту статью. Двадцать третьего мая в Барселоне была международная конференция, посвященная как раз этой теме. Я была там с Арно. Мы встречались с крупными специалистами, они сделали свое заключение. Конференция длилась два дня. Мы полгода ждали этого. Вот наши авиабилеты, мы летели прямым рейсом из Биаррица в Барселону. Ночевали у двоюродной сестры моей матери, она живет в Барселоне. Можете ей позвонить, если хотите. Прямо сейчас.

Билеты на самолет туда и обратно. Имена пассажиров: Эва Марвиль-Боннар и Арно Боннар. Статья о конференции.

В своем ежедневнике она показала мне две страницы, через которые шла надпись: «Барселона/Арно/Аспергер». То была среда, 23 мая, и четверг, 24 мая.

– А вот медицинская карта Арно и комментарии профессоров, которые его осматривали. Держите! Читайте! Вот дата – двадцать третье мая.

Я только мельком посмотрела туда, куда указывал ее палец. Мои глаза зацепились за фразу на английском.

«Child, male, 8 years old, mild Asperger, regular symptoms».[70]

Я почувствовала, как во мне растет отчаяние. И ужасное чувство бессилия. Я закрыла глаза. Мне показалось, что все потеряно. Что я никогда не дойду до дома Кандиды. Живот скрутило болью. Я была раздавлена. Начать все с нуля. Пережить это снова. Кома, которая никак не хотела заканчиваться. Моя жизнь, которая превратилась в кошмар. Моя жизнь, которая стала мне не нужна. Я вообще не хотела больше жить. У меня не было надежды. Не было сил. Ничего больше не было.

Она молча курила. Потом сказала мягко:

– Мне очень жаль вас.

Я открыла глаза. Она выглядела грустной, чуть смущенной. Лицо ее уже не было злым, агрессивным. Она снова стала той Эвой Марвиль, которую я видела утром. Той, которая, вопреки всему, показалась мне симпатичной.

– Наверное, вам сейчас очень плохо. Простите меня за то, что я тут наговорила. Как зовут вашего мальчика?

– Малькольм.

Мне было трудно говорить, в горле пересохло, как если бы все во рту вдруг превратилось в наждачную бумагу.

– Сколько ему лет?

– В сентябре будет четырнадцать.

– Как это случилось?

– Он возвращался с урока музыки. Машина проехала на красный свет. Ударила его. И не остановилась. Несколько свидетелей увидели номерной знак, но показания получились неполными.

– Я принесу вам воды.

Она вышла из комнаты, оставив меня одну в гостиной. Я задумалась о том, что теперь делать. Все мои усилия оказались напрасными. Нужно было начинать все сначала. Но у меня не было на это сил. У меня ни на что не было сил. Не было сил сражаться – ни ради себя, ни ради сына.

Я выпила прохладную воду, которую она мне протянула. Мои руки дрожали.

– И ваш сын до сих пор в коме?

– Да.

– В Париже?

– Да.

– Но вы сказали мне сегодня утром, что у вас нет детей.

В ее голосе не было упрека, просто констатация факта.

– Да, я это сказала, но это неправда. Еще у меня есть дочка, Джорджия. Она на год старше вашего сына. Она была со мной сегодня утром. И с моей свекровью, той самой дамой-англичанкой.

– Вы – англичанка?

– Нет, у меня муж – англичанин.

Она улыбнулась.

– Так вот почему вам понравилась та музыка…

Я улыбнулась в ответ, но слабой, натянутой улыбкой. Я представила, как выхожу в ночь – совсем одна, в ветер, в темноту. Вдали от Малькольма, вдали от Эндрю. И все это – напрасно. Ради чего? Эндрю спросил у меня: «Why are you doing this? What for?»,[71] и я ответила: «Я делаю это, потому что я – мать, мать, которая не заснет, пока не узнает, кто это сделал. Я не смогу заснуть, пока не увижусь с этим человеком, пока не пойму». Он не понял, и тогда я принялась описывать ему случай, свидетелем которого стала прошлой зимой, в парке Монсури. Утка защищала своих утят, которые пищали у нее за спиной. Как только кто-то подходил слишком близко к пруду, она привставала над водой, хлопала крыльями и громко кричала. Такой же мамой-уткой была и я. Вот только я не смогла уберечь Малькольма. Эндрю вздохнул и сказал: «Я ничего не понял в этой истории с утками. Твое место рядом с сыном. Ты – его мать, ты нужна ему».

– Вы вернетесь в Париж?

– Думаю, да.

– К сыну и мужу?

– Да. Я по ним соскучилась.

– Ваш муж знал, что вы хотите со мной встретиться?

– Да, и ему эта идея не нравилась. Никто не соглашался со мной, кроме свекрови, той высокой англичанки, которую вы видели со мной в магазине утром.

– Но чего вы хотели, когда пришли ко мне? Что вы хотели услышать?

– Я хотела понять. Просто понять. Понять, как можно сбить подростка и не остановиться.

– Да, я понимаю. Если бы такое случилось с моим сыном, я поступила бы так же. Так же, как вы.

Она улыбнулась искренней, понимающей улыбкой и закурила следующую сигарету. В голову снова пришла мысль, что мне комфортно в ее обществе. Она обладала даром расположить к себе, успокоить. Я спросила себя, в чем тут секрет. В ее улыбке? Во взгляде? В тоне?

– Если говорить о моем сыне… Вы видели, какой он… Думаю, я чрезмерно его опекаю. Я боюсь за него, все время боюсь, потому что он живет в другом мире. В школе дети очень жестоко с ним обращаются. Мне пришлось разговаривать с учительницей, с директором, настолько дети в классе его обижали. Но я не могу все время держать его за руку… – Она замолчала. – Я надоедаю вам со своими проблемами, простите. Хотите выпить чего-нибудь? Кока-колы? Вина?

– Да, я бы выпила вина.

– Белого или розового?

– Белого, пожалуйста.

Она вернулась с двумя стаканами белого вина. Я выпила несколько глотков. Потом сказала:

– Мне неловко за то, что я вот так ворвалась к вам с обвинениями…

Она улыбнулась в ответ.

– Не страшно, все равно фильм был дурацкий.

– Мне правда жаль. И перед вашим мужем тоже очень стыдно.

– Важно, чтобы вы нашли того, кто это сделал. Полиция работает хорошо?

Я подумала о Лоране, обо всем, что он сделал для меня, для Малькольма.

– Да. Один парень из комиссариата много сделал для нас.

– Полиция придет сюда утром в понедельник?

– Да. Он мне так сказал.

– Счастье, что я не выбросила билеты в Барселону.

– Да.

Пауза.

– Вы действительно думали, что это я?

– Я была уверена, что это вы. Номер, цвет машины, ее марка – все совпадало.

– Сейчас вы, наверное, не знаете, что делать.

– Да. Так и есть. Я была так уверена… Свидетели даже заметили цвет ваших волос.

Она вскинула брови.

– Моих волос?

– Да. Свидетели показали, что за рулем сидела женщина с длинными кудрявыми светлыми волосами, а справа от нее – мужчина.

Ее лицо обмякло. В одну секунду.

Это удивило меня. Внезапно она побледнела как полотно, несмотря на загар.

– Блондинка с длинными кудрявыми волосами?

– Да. С такими, как у вас.

Она не шевелилась. Ее устремленные на меня глаза расширились. Огромные, темные…

– И свидетели это видели?

Ее голос стал еще более хриплым, чем обычно.

– Да.

Похоже, ей не хватало воздуха. Она не могла говорить. Ее взгляд испугал меня. Я не осмеливалась спросить, что с ней. Я не знала, что делать. Сигарета догорала в ее пальцах. Тонкий язычок пепла упал на ковровое покрытие.

– Что с вами? Что случилось?

Она не ответила. Она словно не замечала, не слышала меня. Я взяла у нее сигарету, которая грозила упасть на ковер, и затушила ее в пепельнице.

Эва Марвиль закрыла лицо руками и тихо застонала. То были стоны боли. Так стонут смертельно раненные животные.

* * *

В этот момент вошел муж.

– Он заснул наконец.

Он увидел ее, сжавшуюся в комок на диване, и замер на месте. Я молча созерцала эту сцену: супруга в слезах, муж словно окаменел. Я не понимала, что происходит.

– Да что с тобой такое?

Она плакала, ее округлые плечи вздрагивали.

Он посмотрел на меня.

– Что с ней?

Я развела руками. Он присел с ней рядом и попытался обнять за шею, но она с неожиданной резкостью оттолкнула его руку:

– Не трогай меня! Не прикасайся!

Он вздохнул и с долей раздражения спросил:

– Что случилось, можешь сказать?

Я подумала, что у меня уже нет сил переживать чье-то чужое горе. И все же словно зачарованная наблюдала за разыгрывавшейся у меня на глазах семейной ссорой, пусть я и не знала ее причины. Она убрала руки от лица – бледного, опухшего, мокрого от слез.

– За рулем той машины сидела блондинка, Даниэль. Блондинка с длинными кудрявыми волосами. Свидетели ее видели.

Ее голос сломался, угас.

– Ну и что? – нагловатым тоном спросил муж. – В чем проблема? Тебя не было в Париже, ты была в Барселоне с Арно. Ты ведь сказала об этом этой дамочке?

Она встала. Ее движения снова стали плавными и величественными. Теперь они стояли лицом к лицу. Я заметила, что Эва дрожит с головы до ног. Кисти ее спазматически сжимались и разжимались. Потом она наклонилась вперед, лицо ее напряглось, губы сжались в точку, словно она хотела в него плюнуть.

– Как ты мог? Как ты мог?!

Она выкрикнула эту фразу несколько раз подряд – все тем же хриплым, срывающимся голосом. На моих глазах он побледнел, взгляд его стеклянных тусклых глаз не осмеливался встретиться с ее глазами. Он стоял молча, не шевелясь.

Я повернула голову и увидела, что маленький кудрявый мальчик быстро вошел в комнату. Родители его не заметили. Он сел на пол, совсем как сегодня утром там, в косметическом кабинете, опустил голову к коленям и принялся раскачиваться взад-вперед.

В Эве Марвиль бушевали гнев и страдание.

– Лиза. Ты был с Лизой!

Он помотал головой, губы его побелели. Она повысила голос:

– Ты был с Лизой! С Лизой! С Лизой!

Голос ее превратился в ранящий слух вопль боли.

Лиза… Это имя мне о чем-то напомнило. Но о чем именно? Я была уверена, что совсем недавно уже слышала его.

– Успокойся, Эва!

Он встал, схватил ее за руку – крепко, как если бы она была непоседливым ребенком, а он собирался ее приструнить.

– Ты понимаешь, в какое дурацкое положение меня ставишь? Его акцент придавал фразе почти комическое звучание.

Она снова резко оттолкнула его.

– Лиза! Лиза! Ты был с Лизой! Скажи! Признайся! Ты дождался, пока я уеду в Барселону, и вы взяли мою машину и поехали в Париж!

– Ты бредишь!

Я наблюдала за происходящим как загипнотизированная.

– Ты вьешься вокруг нее уже два года. Я все вижу! Я вижу, как ты на нее смотришь, с того самого лета! Думаешь, я слепая, думаешь, я ничего не замечаю?

Мальчик все так же раскачивался, сидя на полу, только теперь еще начал напевать себе поднос, закрыв глаза, словно в трансе. Родители по-прежнему не замечали его присутствия.

– Да не имел я никаких дел с Лизой! Ты бредишь, чушь несешь! Ты что, напилась?

Она выпрямилась. Никогда она не казалась мне такой высокой, грозной: сжатые кулаки, стиснутые зубы, тело напряжено, как струна…

– Мы сейчас увидим, напилась я или нет! Мы увидим!

Она наклонилась и схватила с журнального столика телефон. Набрала номер. Муж с удрученным видом наблюдал за ней.

– Лиза? Приходи немедленно! Это не обсуждается. Мне надо с тобой поговорить. Приходи прямо сейчас. Я жду.

Она повесила трубку.

Я сказала:

– Вы, наверное, хотите, чтобы я ушла?

Ее взгляд остановился на мне, и я подумала, что она только теперь вспомнила о моем присутствии в комнате.

– Нет, останьтесь. Вы хотели знать правду? Мы сейчас ее узнаем. Надо только дождаться Лизу. Она придет через пять минут, она живет напротив.

Лиза… Теперь я вспомнила. Тот телефонный звонок. Когда я была здесь вчера вечером, включился автоответчик: «Это я, Лиза, кто-нибудь дома?» Голос молодой женщины. Кто она? Я умирала от любопытства. Что их связывает – ее и Эву Марвиль с мужем?

Мы ждали в полнейшей тишине. Даже мальчик молчал. Он спрятался за креслом, из-за которого торчали только его босые ноги.

Муж так и остался стоять. Он выглядел расстроенным, нервным. Эва курила, сидя на диване. Казалось, к ней вернулось самообладание.

Щелчок двери, и голос:

– Я пришла!

В комнату вошла девушка, совсем молоденькая. Первое мое впечатление было, что это Эва Марвиль, только на двадцать лет моложе. То же телосложение, тот же высокий рост. У меня перехватило дыхание. Это была девушка с пожелтевшей фотографии. Вот только глаза светлые, ярко-голубые.

Это была ее дочь. Лиза была ее дочерью.

– Что ты хотела, мама? – Тут она заметила меня. – Добрый вечер, мадам!

Приятная улыбка, такая же, как у матери.

Мужчина сгорбился и отвернулся к окну.

На девушке были джинсы с низкой посадкой, открывавшие загорелый животик, и черная блузка, подчеркивавшая округлую, аппетитную грудь. Пирсинг в левой брови. Симпатичная блондинка – полненькая, пухлая, в расцвете юности. Нана из романа Золя, пахнущая таитянской гарденией.

– Присядь.

Теперь Эва говорила нормальным, спокойным голосом. Но руки ее по-прежнему дрожали.

– Видишь эту даму?

Девушка удивленно посмотрела на меня.

Эва Марвиль повернулась ко мне. Я ощутила запах «Shalimar».

– Простите, я не знаю вашего имени.

Я представилась.

Она продолжала спокойным голосом, пожалуй, даже слишком спокойным:

– У Жюстин Райт есть сын, ему тринадцать лет. И этого мальчика ты сбила в среду двадцать третьего мая. Когда была в Париже с Даниэлем, во время моей поездки в Барселону. Нет, дай мне сказать! Вы взяли мою машину. Вы поехали в Париж. Вы перевели звонки с домашних телефонных линий на свои мобильные, чтобы я ничего не заподозрила. Молчи, когда я говорю! – Пауза. Потом она продолжила уже громче: – Ты сказала мне, что поедешь к своему парню и останешься у него на выходные. Я ни о чем не подозревала. Ты у Дени, Дан дома, все хорошо. Но нет! Вы все продумали заранее! Ты так и не поехала к Дени. Вы отправились в Париж, провели там ночь, а на следующий день на бульваре М., когда ты была за рулем, хотя у тебя еще нет прав, вы проехали на красный свет и сбили ее сына. И даже не остановились! Вы испугались и решили, что не станете останавливаться.

В комнате повисла звенящая тишина. Эва Марвиль глотнула вина из стакана, стоявшего на столике.

Она заговорила снова, и голос ее набирал силу, становясь все более грозным:

– Мальчик до сих пор в коме. Уже больше месяца. И больше месяца вы от меня это скрываете. Больше месяца вы живете с этим на совести, и ни один из вас даже не попытался мне ничего рассказать. И все это ради того, чтобы скрыть вашу связь! Вашу связь, которая началась намного раньше, но сейчас мне не хочется задавать вам вопросы. Я не хочу знать, как давно мой муж спит с моей дочкой. Я думаю о мальчике, который в коме. Но кто вы? Кто? Кто может сделать такое? Мне теперь кажется, что я вас не знаю и никогда не знала. Счастье, Лиза, что твоего отца уже нет на свете и он не узнает, что ты сделала со своей жизнью и с моей тоже!

Последние слова Эва выкрикнула. Комната наполнилась ее ненавистью, ее горечью. Мальчик, похоже, был смертельно напуган. Он затаился за креслом.

Девушка была бледна как мел, но еще осмеливалась смотреть матери в лицо. Муж, наоборот, превратился в собственную тень.

– Мама…

Эва Марвиль подняла руку. Она говорила тихо, и в глазах ее появился странный блеск:

– Молчи. Я не хочу с тобой разговаривать. В понедельник к нам придет полиция. Вы с Даниэлем будете объясняться с ними.

Муж обернулся – растерянный, пристыженный. Похожий на сдувшийся воздушный шар.

– Послушай, Эва…

И снова этот решительный, пресекающий жест. И снова тихий голос:

– Замолчи. Я не хочу больше слышать твой голос. Молчи. Она обернулась ко мне.

– Видите ли, мадам, я думала, он хороший человек. Мы, женщины, часто ошибаемся в мужчинах. Я ошиблась в первый раз, с отцом Лизы. Я была очень молода и ничего не понимала в жизни. Ее отец был грубым человеком. Бессердечным. Он ушел от меня. Я много лет работала, чтобы открыть свой магазин, воспитывала дочь… Он погиб в аварии на своем мотоцикле. Никто по нему не тосковал. Потом я подумала, что Даниэль – это точно то, что надо. Я в это верила. Да, он был моложе меня. У нас родился сын. Но он не занимается своим ребенком. Он ничего не делает для сына. Для него Арно – жалкий маленький аутист, и я спрашиваю себя, любит ли он его вообще…

Продолжительная пауза. Громкое прерывистое дыхание дочери. Эва снова заговорила низким, исполненным боли голосом:

– Я давно могла бы понять, что снова ошиблась. Тем летом, когда Лизе исполнилось шестнадцать. Два года назад. Когда он начал заглядываться на нее, распускать руки… Да, тогда это и началось. А я… Я ничего не хотела замечать. Мне было слишком страшно, и я закрывала глаза. Хотя прекрасно видела, как он ведет себя с ней. Но, поймите, я доверяла дочке! Как можно не доверять своему ребенку? У нее есть парень, она – серьезная девушка. Я говорила себе, что моя Лиза – хорошая, правильная, и хоть Дан и крутится вокруг нее, она ничего плохого не сделает, ведь у нее есть парень, есть своя жизнь. Но и в дочери я тоже ошиблась.

– Мама, прошу тебя… – со слезами в голосе воскликнула дочь.

Но Эва Марвиль даже не взглянула на нее. Ни на своего мужа. Она смотрела не на них. Она смотрела на меня.

– Жизнь. Чего только в ней не бывает… Мы вами не знали друг друга, а теперь я буду вспоминать вас до конца своих дней. Вы думали, что это сделала я, а, придя сюда, обнаружили другую правду. Худшую. Флики тоже ее узнают, когда придут в понедельник. Но я буду вспоминать вас. Ваше лицо. Ваши глаза. Вы сказали: «Я знаю, что это вы». Тогда я не поняла вас. Но вы не ошибались. Моя дочь – моя плоть. Ваш сын – ваша плоть. Жизнь… Она рушится в несколько секунд, правда же? Ваш сын, машина, кома. Моя дочка, мой муж, их грязные делишки. Несколько секунд. Так…

Она вышла из комнаты, пошатываясь и зажимая рот рукой, словно ее вот-вот вырвет.

В своем укрытии мальчик вдруг закричал, закричал изо всех сил, невыносимо громко, но ни отец, ни сводная сестра даже не шевельнулись. Его мать не вернулась. Наконец он умолк – резко, словно диск, который остановили на середине песни.

* * *

После того как Эва Марвиль вышла, я уже не могла оставаться в этой квартире. Ее дочь и муж выглядели как люди, по уши вляпавшиеся в дерьмо и понимающие, что с этим уже ничего не поделаешь. Пристыженные и неподвижные как статуи, они молчали и старались не смотреть на меня.

Я встала. У меня было время как следует их рассмотреть. Наконец-то передо мной были люди, сбившие моего сына в тот день. В моей памяти зафиксировались их лица, их позы, их запах, звук их дыхания. Я вышла из квартиры и торопливо спустилась по лестнице. Мне легко было представить все, что случилось в тот день. Ночь, проведенная в отеле. Ее белокурые волосы, ее пухлое тело под телом взрослого мужчины. Его рот в момент оргазма – безвольный, уродливый. Жесты. Слова. Я словно бы видела все это наяву. Видела их. Обед с вином в ресторане быстрого обслуживания. Девушка хочет сесть за руль: «Ну, Дан, давай только до бульвара, я уже водила мамину колымагу, на ней не останется ни царапины! Это будет круто, давай, не будь занудой!» И вот машина набирает скорость, девушка хохочет как сумасшедшая, мужчина отдается ощущению беззаботности, тем более что он выпил слишком много розового вина и у него перед глазами все еще стоят картинки из ночи, которую они провели вместе: упругие загорелые бедра, которые он мнет руками… И вдруг на пешеходном перекрестке из-за автобуса выскакивает подросток. Tchock! С этим звуком тело мальчика ударяется о «мерседес», падает… «Вот дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Лиза, не тормози, твоя мать нас убьет, она не должна о нас узнать, никогда! Давай дальше, говорю тебе, до ближайшего светофора, там я пересяду за руль. Не волнуйся, с пацаном ничего не будет, он уже встал. Забудь все и ни слова матери, слышишь меня?»

Я чувствовала себя иссушенной. Я была словно пустая ракушка, я была пустотой – просто нечто легкое и туманное, переносимое по воздуху ветром. Я шла во влажной темноте ночи, словно сомнамбула. То, что я только что увидела и услышала, ошарашило, добило меня. Я знала, теперь я знала все, что хотела. И все же я ощущала не только умиротворение, но и жуткую усталость.

Гроза усилила запахи, которыми был наполнен воздух: цитрусовый аромат тамариска, островатый – гортензий. И вдруг мой нос уловил аромат смоковницы – пикантный, чувственный, с нотками запаха земли. Всколыхнулись воспоминания о нашем последнем отпуске в Италии. О смоковнице перед домом, окна которого выходили на море. Однажды ночью Эндрю увлек меня под это дерево, когда дети уже спали. Ночь была жаркая, как это часто бывает в Италии, и тяжелый, ароматный воздух ощущался как прикосновение влажной ладони к загорелой коже. Вспомнился жар его губ, задержавшихся между моими бедрами. Вспомнилось переплетение корней смоковницы, к которым я прижималась спиной, серая гладкая кора, густая зелень листьев над головами и этот головокружительный древесный аромат, нависающий над нами, словно душистый зонтик. Его смех, мой смех, пробуждение удовольствия, томное и неспешное, легкое, неуловимое… Эндрю. В это мгновение мне не хватало мужа так, что хотелось кричать, звать его по имени. Я нащупала карман куртки и только тогда вспомнила, что оставила телефон на прикроватном столике.

Смоковница росла по другую сторону от виллы, она оказалась небольшой, но пахла очень сильно. Это ее ни с чем не сравнимый изысканный аромат вернул меня в наше итальянское лето, напомнил то беззаботное, невесомое ощущение счастья, которое я так хотела обрести снова. Но, может, уже слишком поздно? Что, если я потеряла Эндрю? Удастся ли объяснить ему, почему для меня было так важно приехать сюда, узнать правду? Я опасалась его холодности, его презрения, боялась признаться себе, что, возможно, он меня уже не любит и что за эти четыре дня разлуки наш брак, и так хрупкий, окончательно развалился. Я нуждалась в нем, скучала по его молчанию, его силе, его прямолинейности. Теперь, когда я узнала, что произошло 23 мая, смогу ли я вернуть Эндрю, вернуть те чувства, испытанные летом в Италии, ту любовь под смоковницей, то взаимопонимание и взаимное желание, которого нам с некоторых пор стало не хватать?

Я сорвалась и побежала без оглядки, со всех ног, изо всех сил. Подошвы кроссовок скользили по влажному асфальту, но я не обращала на это внимания. Добежать до дома, позвонить Эндрю, сказать, как сильно я его люблю, как по нему скучаю, сказать, что теперь, когда я знаю, кто сбил Малькольма, я вернусь как можно скорее, да, я вернусь как только смогу!

Время приближалось к полуночи. В квартире у Кандиды во всех окнах горел свет. Мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Задыхаясь от бега, я открыла дверь. Джорджия подбежала и прижалась ко мне с криком: «Мама! Мамочка!» Потом я увидела Арабеллу с мокрым от слез лицом. Ее поддерживала Кандида, которая тоже плакала. Я покачнулась, кровь отхлынула от лица, и мне пришлось ухватиться за дверь. Арабелла сказала, чтобы я не пугалась, но мне уже было страшно, мне хотелось зажать уши руками, я уже представляла худшее, слышала страшные слова: «Малькольм умер». Мой сын умер… Но Арабелла улыбнулась, и улыбка эта была радостной, хоть она и плакала навзрыд. Я едва успела схватиться за голову руками, как услышала ее голос:

– Не came out of the coma! Out of the coma!

Вышел из комы… Вышел из комы!

Арабелла протянула мне телефон и шепнула:

– No, not his mobile, call the hospital directly.

Джорджия продолжала обнимать меня ручонками. Дрожащими непослушными пальцами я набрала номер больницы и пробормотала:

– Это мама Малькольма.

Мне ответила Элиан, медсестра, которая мне нравилась:

– Мы уже два часа пытаемся до вас дозвониться. Ваш муж здесь.

Я сказала, что забыла взять с собой мобильный. Могу ли я поговорить с мужем?

Голос Эндрю. Дрожащий, но четкий и ясный, как у юноши:

– Where were you, Justine? Shit, where were you?[72]

Как объяснить ему, что мне только что пришлось пережить, что я узнала?

– Эндрю, теперь я все знаю! Я знаю, кто его сбил!

– Мне плевать! Он проснулся, он тебя зовет, его первое слово было «мама», слышишь меня, for God's sake,[73] его первое слово было «мама», а тебя здесь не было!

Я закрыла глаза.

– Прости, Эндрю. Прости. Умоляю, прости меня.

Было слышно, что ему трудно дышать.

– Я так испугался! Я уже думал, что все пропало. Думал, что ты ушла. Что решила бросить меня, что между нами все кончено. Джорджия сказала, что видела тебя сегодня с каким-то типом на мотоцикле. Она видела вас из окна. Она сказала, что тот тип тебя поцеловал. И я решил, что ты уехала к нему. Что все кончено.

– Нет, это был Лоран, флик, он отдыхает в соседнем городке. Он сказал, что полиция в понедельник утром придет к той женщине. Это совсем не то, что ты подумал!

– Жюстин, why are you not here?[74]

– Прости меня! Да, я должна быть в больнице! Я это знаю. Дай ему трубку! Ты можешь дать ему трубку?

Тишина.

И вдруг – голос мужчины:

– Мама!

Мужской голос, который я не узнала.

– Малькольм?

– Мама, где ты?

У Малькольма «сломался» голос.

Я почувствовала, как глаза снова наполняются слезами. Джорджия, которая по-прежнему висела на мне, тоже плакала.

– Малькольм, любимый! Мальчик мой!

– Мама, ты скоро приедешь? Мама?

– Да, сынок, я скоро приеду!

И снова голос Эндрю:

– Я заказал тебе билет через Интернет, ты вылетаешь завтра в семь утра. Гранбелла и Джорджия вернутся позже, днем.

– Как он? Как он себя чувствует?

– Он просто огромный. И бледный. Исхудавший. Завтра попробует встать с постели. Думаю, он уже выше тебя ростом. Врач доволен. Говорит, что последствий не будет. Но об этом мы поговорим завтра.

– Хорошо, завтра.

– Я был рядом, когда он открыл глаза. По-настоящему открыл глаза и увидел меня. Мне показалось, что он вернулся с другой планеты. Как будто во второй раз родился. Он посмотрел на меня и новым голосом, от которого я вздрогнул, сказал «мама».

Я могла только слушать и плакать.

– Я хочу, чтобы завтра вы все были здесь, со мной, you hear me?[75] Чтобы вы все трое были со мной – ты, он и Джорджия, вся наша семья, все мы четверо. Я больше не могу без тебя, без Джорджии, слышишь меня? Я больше не могу без вас, это сводит меня сума!

Я подумала о смоковнице, о магических картинках из прошлого лета. Наша семья, мы четверо. Дети, которые с радостными криками плавают в прозрачном море…

Голос Эндрю был теплым, вибрирующим. Он волновал меня. Его голос – такой, как раньше. Он так давно не говорил со мной таким голосом…

– I love you, you stupid, wonderful woman. I need you. I need you.[76] Завтра утром поезжай прямиком в больницу. Малькольм уже со всеми поговорил, пока мы разыскивали тебя, глупая наша девчонка, пока не выяснилось, что ты забыла свой мобильный в комнате. Я позвонил твоим родителям, сестре, Оливье. Подожди, снова даю трубку сыну!

Едва оправившись от изумления, в которое поверг меня голос Эндрю, его «I love you», я сказала Малькольму, что приеду завтра утром. Потом положила трубку, и мы еще какое-то время плакали вместе – Арабелла, Джорджия, Кандида и я. Кандида принесла из своего погребка бутылку розового шампанского, которое было теплое, но это уже не имело значения. Даже Джорджия получила глоток, а после мы все отправились спать.

* * *

Два часа ночи. У меня никак не получалось заснуть. Я вышла на балкон и села лицом к морю. Справа от меня виднелся маяк с белым глазом. Гроза ушла на запад, и на темном небе не осталось и следа от тяжелых туч. Я смотрела на север, где по ту сторону маяка меня ждали Малькольм и Эндрю. Завтра я обниму Малькольма, услышу его новый, «мужской» голос. Мама. Завтра, Эндрю и я…

Я отправила всем друзьям одно и то же сообщение: «Малькольм проснулся. Все ок». Я ощущала умиротворение. Все тело болело, но усталости не ощущалось, голова была светлая, тревога ушла. Я не потеряла Малькольма, не потеряла Эндрю. Завтра, через несколько часов, я увижу их снова… Я решила, что посплю в самолете. Никогда еще мне так не хотелось бодрствовать, как сейчас. И никогда я не спала так мало, как в эти несколько дней.

Четверг, пятница, суббота. Уже наступившее воскресенье. Воскресение встреч, воскресение радости. Счастья.

Мама.

I love you, you stupid, wonderful woman. I need you.

Мое тело расслаблялось, наполнялось покоем. Тяжесть, давившая на меня с той самой среды, понемногу таяла, уходила, убегала. Мне хотелось танцевать, смеяться, петь. Хотелось неистово обнимать Эндрю. Хотелось баюкать Малькольма и напевать ему «Lavender's Blue».

На небе взошла луна – странная, голубоватая, нереальная. Под ней белым светом светилась Скала Святой Девы – маленькая бледная точка в ночи. После грозы море успокоилось. Начался отлив. Шум прибоя стих, превратился в отдаленный шепот. Я вообще мало что слышала, только свист ветра, шелест изредка проезжающих машин и голоса из соседнего дома.

Я неторопливо, с удовольствием думала о том, что нас ждет. Встреча. Выздоровление Малькольма. Мне следует позаботиться о том, чтобы Джорджия не страдала от недостатка внимания. Джорджия on my mind, Джорджия в сердце, Джорджия в моих мыслях. Как долго Малькольм пробудет в больнице? Сможем ли мы уехать летом из Парижа? Было бы хорошо поехать в Сен-Жюльен, открыть дом, впустить солнце в комнаты и прогнать затхлый запах. Эндрю подстрижет газон, который, наверное, успел пожелтеть, до уровня колен. К Малькольму вернутся силы, лицо его снова станет румяным. Быть может, мы даже сможем поехать в Италию. В тот маленький квадратный домик с видом на море, со смоковницей. В сентябре или даже в конце августа мне придется вернуться к работе, погрузиться в нее снова, восстановить прерванные контакты. В сентябре Малькольму исполнится четырнадцать. Мы устроим большой ужин, праздничный, радостный, и позовем всю семью, англичан и французов, всех тех, кто звонил нам вечер за вечером, чтобы узнать, что нового, и верных подруг, поддерживавших меня в эти адские несколько недель.

Я подумала о нашей квартире, которая снова приобретет привычный вид, о кровати, которую я снова буду делить с Эндрю. Теперь не может быть и речи о том, чтобы спать на диване в гостиной. Подумала о комнате Малькольма, в которой снова будет не убрано, а на полу будут валяться грязные носки, комиксы, роликовые коньки, экскременты морской свинки и недоеденные шоколадные булки. И что я снова по десять раз буду повторять: «Малькольм Райт, если ты не уберешь в своей комнате, то в этом месяце не получишь карманных денег!»

Мне казалось невероятным так легко вернуться к прежней жизни, в то время как эти последние недели, последние дни были ураганом эмоций. Но мне нужен был этот толчок вперед. Мне не хотелось больше думать о том, что я увидела, что услышала на вилле «Etche Tikki». Я больше не хотела копаться во всем этом. Я телом и душой перенеслась в завтрашний день, во все то, что ждало меня в Париже. Ничего не удерживало меня здесь. Ничего. Но могла ли я отрицать, что во мне произошли непоправимые перемены, словно то, что случилось 23 мая, оставило невидимый шрам, который до сих пор сочился и который время от времени наверняка будет напоминать о себе едва заметным покалыванием?

Нет, я не стану думать о дочери, о ее любовнике, о боли, испытанной ее матерью. Не теперь. Я подумаю об этом позже, когда Лоран позвонит, чтобы рассказать мне о том, как все прошло. Вне всяких сомнений, девушке грозит серьезное наказание. Вождение без прав, наезд на несовершеннолетнего с последующим бегством с места происшествия… Тюрьма? Нет, мне не хотелось об этом думать. Только не об этом! Это уже не моя история. Это меня не касается. Больше не касается. Мне нужно подумать о чем-то другом. О завтрашнем дне. О моей жизни, которая возрождается, о нашей жизни, которая возрождается, обо всем, что ожидает нас четверых.

Маяк мигал с постоянной частотой. Я почувствовала, что засыпаю, убаюканная ощущением благополучия, но это мерное мерцание нарушало мое спокойствие. Я повернула голову, чтобы спрятаться от слишком яркого луча, но мерцание оставалось в уголке моего глаза – настойчивое, непрерывное, и, чтобы окончательно от него избавиться, мне в конце концов пришлось повернуться к маяку спиной, а лицом – к югу.

Странная вещь… К моей безмятежности примешалось другое чувство. Что-то переменилось, изменило мое настроение. Откуда взялась эта горечь? Ведь в моей жизни отныне все будет хорошо: Малькольм вышел из комы, Эндрю сказал, что любит меня, и я завтра возвращаюсь. Почти осязаемая тоска вкралась мне вдушу. Я чувствовала, как она растет, набирает объем. Я ощущаю знакомую тяжесть в груди, ту самую, что прогоняла даже намек на радость в последние несколько месяцев. Я встала, оперлась локтями о перила, подставила лицо соленому ветру и посмотрела на юг, пытаясь понять причину этой непонятной грусти.

И вдруг мне вспомнились темные глаза. Я услышала голос – голос, когда она кричала: «С Лизой! С Лизой! С Лизой!» Ее глаза снова и снова – как луч маяка, настойчиво мигавшего у меня за спиной. И чувствуя, что слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с морской солью, я поняла, почему и о ком плачу.

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Спасибо Стелле и Жоэлю за то, что воспитали из меня чистокровную франгличанку.

Примечания

1

Здравствуйте! Вы позвонили Эндрю Райту. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после звукового сигнала (англ.). – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Что случилось? (англ.)

3

Никогда не объяснять, никогда не жаловаться (англ.).

4

Плотно сжатые губы (англ.) – идиома; означает умение сохранять хладнокровие в любой ситуации.

5

Может, не стоило? (англ.)

6

Бога ради, Жюстин! Какую чушь ты иногда несешь! (англ.)

7

Дорогая (англ.).

8

Изумительные глаза (англ.).

9

До скорого, дорогая (англ.).

10

Типичные французы (англ.).

11

«Доброе старое время» – шотландская песня на слова Роберта Бёрнса, которую по традиции поют на прощание в конце праздничного обеда.

12

Френчи (англ.) – уничижительное от «француз».

13

Лягушки (англ.).

14

Боже милостивый! Это ж надо! (англ.)

15

Лаванда синяя, дилли-дилли,

Лаванда зеленая.

Когда я стану королем, дилли-дилли,

Ты станешь королевой.

Созови своих людей, дилли-дилли,

Задай им работы.

Одни пусть пашут, дилли-дилли,

Другие пусть правят телегами.

Лаванда зеленая, дилли-дилли,

Лаванда синяя.

Если ты будешь любить меня, дилли-дилли,

Я буду любить тебя (англ.).

16

Пусть делают свою работу, дорогая (англ.).

17

Да пошли они! (англ.)

18

Поторопись! (англ.)

19

Папа! (англ.)

20

То же, что и Антанта. Термин возник в 1904 г. первоначально для обозначения англо-французского союза, причем употреблялось выражение l'Entente cordiale («сердечное согласие») в память о кратковременном англо-французского союзе в 1840-х годов, носившем то же название.

21

Пусть полиция делает свою работу. Просто дай им сделать свою работу (англ.).

22

Молчаливый великан (англ.).

23

До скорого, малышка! (исп. – англ.)

24

RATP – государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и его пригородов.

25

«Я – распутница, я – шлюха» (фр.).

26

Половой член. Трахаться. Член. Анальное отверстие. Влагалище. «Киска». Вульва. Минет (англ.).

27

Изумительный, великолепный, чудесный (англ.).

28

Список номеров, не фигурирующих в телефонных справочниках.

29

Справочник с адресами и телефонами физических лиц.

30

Беги и прячься, задница, беги и прячься! (англ.)

31

Это «киска», верно? (англ.)

32

Ты красивая девочка. Красивая… Люблю мою красивую девочку (англ.).

33

Жизнь должна продолжаться, Жюстин. Жизнь должна продолжаться (англ.).

34

«С Джорджией в сердце» (англ.).

35

«Песня о тебе – такая же очаровательная и ясная, как лунный свет меж сосен» (англ.).

36

Дословно: как летучая мышь из преисподней (англ.).

37

«Мы не сдадимся никогда» (англ.).

38

Ничья земля (англ.).

39

Молочник (англ.).

40

Идем, старичок! Какой ты стал ленивый! (англ.)

41

Последний по счету, но не по значению (англ.).

42

Посылаем вам нашу любовь. Посылаю вам всю мою любовь. Посылаем Малькольму всю нашу любовь (англ.).

43

«Боже, храни королеву» – британский национальный гимн (англ.).

44

Чушь, ахинея (англ., груб.).

45

Чувственная, плотская (фр.).

46

Производное от англ. granny (бабушка) и имени Арабелла.

47

Прекрасный принц (англ.).

48

Старая дева (англ.).

49

Фраза означает, что игрок собрал три одинаковые кости.

50

Что, черт побери, все это значит, Жюстин? (англ.)

51

На седьмом небе от счастья (англ., иносказ.)

52

Это просто прекрасно! (англ.)

53

Ты нужна мне (англ.).

54

Ты знаешь, каковы французы (англ.)

55

Ушла прогуляться. Скоро вернусь (англ.).

56

«Биарриц счастье» (фр.).

57

«Сравню ли с летним днем твои черты?» (англ.) (из 18-го сонета, пер. С. Маршака).

58

Я сделаю это (англ.).

59

Возьми себя в руки, девочка! (англ.)

60

Хорошей вам прогулки, мои дорогие… Надеюсь, к ланчу вернетесь? (англ.)

61

Держись, девочка! Мы уже почти пришли (англ.).

62

Человек-паук пробирается на своих полосатых ногах

Неслышно сквозь тени от вечернего солнца (англ.).

63

«Колыбельная» (англ.).

64

Движение в углу комнаты,

И я уже ничего не могу изменить.

Я с ужасом понимаю

Что сегодня попаду на ужин к человеку-пауку (англ.).

65

И мне кажется, что меня пожирают

Тысячи миллионов трепещущих дыр (англ.).

66

Человек-паук всегда голоден (англ.).

67

«Как небеса» (англ.).

68

Возвращайся (англ.).

69

Бога ради (англ.).

70

«Ребенок, мальчик, 8 лет. Смягченная форма Аспергера, постоянные симптомы» (англ.).

71

Зачем ты это делаешь? Ради чего? (англ.)

72

Где ты была, Жюстин? Черт, где ты была? (англ.)

73

Ради всего святого (англ.).

74

Почему ты не здесь? (англ.)

75

Слышишь меня? (англ.)

76

Я люблю тебя, глупая, чудесная женщина! Ты нужна мне. Нужна мне (англ.).

Content

Татьяна деРонэ
Мокко

Предисловие

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Примечания