Андрей Дятлов

Сопромат. Роман

Я уже несколько дней, недель, а может быть, и лет нахожусь в этой квадратной белой комнате. Здесь нет ничего лишнего. Узкая, длинная кровать – не жесткая и не слишком мягкая. Утром – или в то в время, когда я просыпаюсь – я чувствую, что хорошо выспался. Напротив кровати в самом углу стоит маленький белый стол со стопкой бумаг и разноцветными карандашами в черном пластиковом стаканчике.

В стене между кроватью и столом, очень высоко – я еле дотягиваюсь до проема средним пальцем – небольшое квадратное окно. Оттуда всегда льется мягкий белый свет. Если встать на стол и заглянуть в окно, там не будет ничего, кроме этого света. Если смотреть на свет слишком долго, он распадается на размытую радугу.

Справа от двери – унитаз кремового цвета, а слева – керамический поддон, над которым нависает прозрачная шторка и перевернутая воронка душа. Моюсь я раз в семь дней, вернее, после того, как на специальном листке появляется очередной забор из семи кривых палочек, которые фиксируют моменты моего пробуждения. А сплю я часто, может быть, через каждые четыре часа. Когда листок заполняется, он исчезает, и я начинаю рисовать новый календарь.

Я вывожу узоры на бумаге, рука сама ведет карандаш, и я никогда не знаю, к чему приведет движение руки. Обычно, все начинается с какой-нибудь простой геометрической фигуры – круга, квадрата или трапеции. Постепенно вокруг нее появляются параллельные линии, они множатся как нефтяные разводы, и, в конце концов, получается новая обтекаемая фигура, у которой нет названия. Она ни на что не похожа – где-то рука дрогнула, и в разводах образовалась впадина, где-то слегка отклонилась, и выросла шишка. Названия я придумываю сам. Я даю волю языку. Как в детстве он пытается обжиться во рту, найти удобное положение и выдать звуки, наиболее подходящие конкретной фигуре. Поктел, миклауст, заглин, виртол, – вот то, что я запомнил из тех тысяч названий, которые пришлось дать разным фигурам.

Когда мне надоедает рисовать фигуры, я начинаю чертить план будущего дома. Поначалу это небольшие, метра три на четыре, хижины, напоминающие это белое жилище, в котором я оказался. Потом пространство удлиняется и расширяется. Появляются дополнительные ванные комнаты, спальни, кабинеты, кладовки, этажи и хозяйственные постройки. Особенно мне нравится рисовать фасады по окончании планировки. Внутреннее устройство дома диктует пропорции внешнего вида. В стенах могут выдаваться наружу эркеры, балкончики, лоджии и веранды, или стены могут оставаться ровными, образуя нагромождения и взаимопроникновения кубов, создающих строгие сочетания углов и ниш. Иногда хочется внедриться глубоко в землю, и тогда на поверхности как верхушка айсберга остается только один этаж, а под землей выстраивается сеть жилых комнатушек, хозяйственных и продуктовых складов. Жизнь под землей предполагает жизнь автономную. Кстати, и первый этаж такого дома я маскирую под одинокий холм, стоящий на опушке леса.

После планировки дома я могу полежать на кровати или поесть. Еда появляется через квадратное окошко в тяжелой железной двери. Дверца распахивается, и в окошке появляется плоский металлический язык, на который ставится поднос с едой. Как только я забираю поднос, дверца тут же захлопывается. После одной попытки заглянуть в окошко, когда язык чуть не прищемил мне нос, я уже и не думаю проявлять любопытство.

Поднос разделен на пять небольших отсеков, в которых находится еда – овсяная или манная каша, клубничные джем или мед, сливочное масло, хлеб, апельсин, картофельный суп или окрошка или борщ, свиная отбивная, куриная ножка, фасоль, картофельное пюре или картофель-фри, салат оливе или мясной или квашеная капуста. Из напитков – бутылочка воды, зеленый чай или апельсиновый сок.

Я не знаю, как здесь оказался и что это за место. Может быть, это тюрьма или психиатрическая клиника.

Я не помню своего имени. Просыпаясь, я даю себе новое имя, пытаюсь с ним жить до следующего сна и примерить его на себя как костюм. Есть же память рук, значит, и мозг должен принять то имя, которое я носил раньше. Я перебрал много имен – с самого начала алфавита и до буквы К, но пока ни одно не подошло.

Я долго не видел своего отражения. У меня выросла небольшая козлиная бородка, на щеках борода не растет. Однажды я наступил на сливное отверстие в душевом поддоне, и когда все дно заполнила вода, я смог увидеть в воде свое лицо. Оно мне не понравилось, показалось чужим. Но с тех пор я знаю, что в комнате есть я, и мой сосед, у которого незнакомое и неприятное лицо.

Если я здесь оказался, и я живой, значит было за что меня заточить в этой комнате. Может быть, я совершил что-то страшное, или просто в какой-то момент сошел с ума. Все может быть, ведь я ничего не помню. От такого ощущения и тяжело и легко одновременно. Тяжело, потому что мне будет очень больно от того, что я кому-то причинил неприятности. А легко, потому что я живу здесь и сейчас. Мой мозг свободен, я пытаюсь примерить на себя не только имена, но и разные походки, жесты, характер, насколько вообще можно примерить характер при полном отсутствии людей. Я не знаю, каким я был – добрым или злым, отзывчивым или закрытым, веселым или грустным, нравился ли я женщинам или они обходили меня стороной. Судя по тому, что у меня хорошо получается рисовать дома, наверное, я был дизайнером, а может быть, архитектором или строителем.

Я не знаю, хорошо ли мне или плохо.

Я просто живу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

У каждого действия есть последствия. Когда открылась тяжелая стальная дверь, длинная полоса света выстрелила до противоположной стены этого неизвестного пространства темноты, из которого доносился запах пороха и машинного масла.

– Ну, вашу мать, братцы, свет-то дайте уже! – громко сказал Даренко, и эхо из комнаты как-то даже подобострастно поддержало его властные обертона.

На потолке торопливо замигали большие светильники, накрыв светом широкий стол с выложенными на нем пистолетами и толстобокую подзорную трубу. В самом конце бетонного пенала смирно стояли плоские фигуры людей с мишенями на груди.

Умрихин уже слышал о закидонах Даренко – о них все утро бубнил Маркин: он по большому счету, псих, Умрихин, следи за словами и за движениями, недавно он покалечил своего топа, просто взял и кинул в него тяжеленную пепельницу, и знаешь, что самое интересное, этот чудила потом с такой любовью об этом рассказывал направо и налево, с таким, знаешь, восхищением… по ходу, нормально так приложил, все мозги вышибло. Или вот еще случай был, нервно похохатывая рассказывал Маркин, один подрядчик профавлил все сроки, так он не только этого подрядчика разорил, а еще и заставил его пройтись по Тверской с табличкой на шее: просрал сроки – просрал жизнь.

Умрихин слышал в его голосе легкую дрожь – потому что сегодня удар нужно было держать Маркину, а Умрихину и Ване, самому молодому из их троицы, отводилась роль серых ассистентов, задача которых под эти самые удары не подставляться.

– Ну что, братцы-кролики, готовы? – сказал Даренко, по-охотничьи вглядываясь вдаль, обращаясь то ли к безмолвным фигурам с мишенями на груди, то ли к своим гостям.

Маркин вздрогнул и, виновато скривив губы, посмотрел на Умрихина и Ваню.

Даренко снял пиджак и кинул его в двух бугаев, которые уже заняли свои позиции в углу, готовые отразить малейшие подозрительные движения трех незнакомцев.

– В общем так, – сказал Даренко, закатывая рукава, – это, как говорится, вам не тут! Тут все по-настоящему. вальтер, узи, чезет, глок… короче, выбор большой.

Даренко походил на повара, выбирающего томаты, огурцы и баклажаны для салата. Он схватил пистолет, с бронзовым отливом и длинным дулом, любовно погладил ствол, но тут же аккуратно положил на место. Поднял небольшой черный пистолет, который казался еще меньше в его широких лапах.

– Ну, чего встали, – сказал Даренко, – налетай!

Маркин осторожно подошел к столу и, подражая Даренко, стал внимательно осматривать пистолеты. Ваня, покусывая губы, схватил первый подвернувшийся пистолет с квадратным дулом, а Умрихин взял револьвер.

Пальцы его как будто вспомнили старое, умело обхватили рукоятку, а указательный палец удобно лег на спусковой крючок. Умрихин усмехнулся – он, ни разу не державший в руках настоящего оружия, откуда-то знал, как обращаться с этой штукой. Большим пальцем он с усилием отогнул боек и, не прицеливаясь, выстрелил в фигуру человека.

От первого выстрела Маркин и Ваня вдруг как будто проснулись и принялись остервенело палить, еле сдерживая отдачу.

Тир заполнился сизоватым дымом. Умрихин оглох от слившихся в сплошной гул выстрелов, которые отдавал звоном в голове, но палец, уловивший ритм выстрела-отдачи, работал четко. Когда все отстрелялись, до Умрихина долетел возбужденный голос Даренко:

– А? Ну как? Прочухали правду жизни? Это вам не в офисах заседать пыль глотать… А стреляете хреново.

– Извините, что? – орал Маркин.

Даренко рассмеялся и посмотрел в подзорную трубу.

– Стреляете, говорю, как курица лапой! У архитектора главное что? Светлая голова и рука крепкая. А у вас что?

– Умеете вы, Сергей Николаич, разрядить обстановку – сказал Маркин.

– Ахаха, пошутил-пошутил… – прогремел Даренко, и серьезно добавил: – А знаете что? Вот если лажу мне сегодня покажете, туда вас поставим. Всех троих. А? Как вам?

Даренко указал своим толстым пальцем на все таких же безмолвных, но порядком изрешеченных манекенов. Маркин слабо улыбнулся, пытаясь уловить насмешливую поддержку Даренко, но тот, казалось, и не думал шутить. Маркин взглянул на Умрихина и на Ваню, набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул тяжело – что делать, придется постараться.

Даренко вдруг расхохотался, хлопая от удовольствия по столу.

– Ну что, испугался что ли? Ты в девяностые под стол ходил или в тапки? Да уж, вот постареем мы, что ж вы без нас делать будете? А? Малахольные вы мои? Так, давайте еще по обойме, и за дело.

Легко сказать – по обойме!

Умрихин увидел на столе цилиндр с шестью патронами, плотно сидевшими в своих гнездах. Покрутил в пальцах, откинул барабан револьвера и, повинуясь логике конструкции, приноровил цилиндр к сквозным отверстиям. Нажал легонько, и патроны заполнили барабан.

Когда раздались новые выстрелы справа и слева, Умрихин почувствовал, как завибрировал телефон в левом внутреннем кармане пиджака. Умрихин отошел в дальний угол.

Это короткое соединение он будет потом часто вспоминать, представлять, о чем думала Ольга в эти секунды и что хотела сказать. В ответ она наверняка не расслышала привычное – да, потому что очередь выстрелов заглушала голос Умрихина. Он несколько раз сказал – алло, Оль, ты меня слышишь, слышишь меня, Ольга. Но Ольга молчала. Или он тоже не мог расслышать ее голос? А может быть, она сразу скинула вызов. Умрихин стоял около минуты, зажав ладонью левое ухо, и старался прислушаться. Он посмотрел на экран телефона – соединение завершено. А может быть, и не было никакого звонка, бывает же такое, и вибрация была вовсе не от телефона, а от сердца, а когда он доставал трубку, то случайно нажал вызов имени «Оля».

В тот день Умрихин и не думал так глубоко копаться в обычном звонке. Он вернулся к столу, и отстрелявшийся Маркин вопросительно дернул головой – все нормально? Умрихин кивнул и всадил все шесть пуль в фанерного истукана.

II

Крутой изгиб реки вырезал полуостров в виде запятой. На берегах располагались коттеджи, ближе к центру уже стояли многоэтажные модерновые здания, образуя кривые улочки, напоминавшие старую Европу с блеклых пожелтевших открыток, залежавшихся в букинистической лавке. Все эти лютиковые красные крыши и башенки барельефы и часы, кованые заборчики и виньеточные фонари должны были создавать уют новым хозяевам жизни. Для них же был предусмотрен бизнес-парк с кубообразными постройками, сдобренными стеклом и блестящим металлом; просторное поле для гольфа, яхт-клуб, и три причала с примостившимися к ним ресторанами и летними кафе. На границе жилой застройки и бизнес-парка, там, где хвост запятой переходил в голову – почти идеальный круг, на самом берегу возвышался парусник из стекла и бетона.

З—десь должны были жить самые отборные, здоровые, активные человеческие существа, стоившие чуть ли не половину богатств огромного пространства на севере земного шара. Каждый из них жаждал личной свободы и, казалось, добивался ее. Бизнес-класс в самолете, где люди сидели на порядочном расстоянии друг от друга; частный самолет, где соседей не было вовсе; яхта, замок, отдельный пляж – все дальше и дальше от людей, любопытных глаз и все ближе к идеалу, который вдруг оборачивался стремлением к простому одиночеству.

Даренко знал точно, к чему реально стремились эти будущие новоселы. Внешнее расширение пространства необратимо схлопывалось до физических трех аршинов. Город этот должен был стать по существу отдельным автономным государством, которое, чем черт не шутит, может и отделиться, стать независимым и подарить избранным жителям иллюзию полной свободы. В хвосте запятой располагались коттеджи, спроектированные по индивидуальным проектам приглашенных архитекторов. В голове запятой – жилые высотки с апартаментами, полное обслуживание в них должно было создавать ощущение гостиничного номера класса люкс и вечного путешествия по миру.

Границы сужались, и город превращался в закрытый заповедник редких животных.

Умрихину здесь нравилось. Маркин выдел свой офис в паруснике, и даже Ваня, презиравший понты, с любовью выстроил для себя домик возле реки, расположил во дворике модель своего любимого велосипеда, два шезлонга и девушку в бикини. В этот раз Ваня был в ударе и соорудил макет всего города – два на три метра – за девяносто дней.

На весь проект у архитектурного бюро Маркина ушло девять месяцев. Они сидели по ночам и выходным в старом офисном здании на окраине города, отказываясь от реальных заказов ради тендера, в который мало кто из архитекторов верил – ходили слухи, что в конкурентах лондонские студии и бюро, да к тому же угодить Даренко казалось делом безнадежным.

На презентации, впервые за несколько месяцев, Умрихин испытал легкость, как будто только что весь этот город сполз с его плеч и зажил свой жизнью. Стрельба в тире хорошенько встряхнула мозг, и пока Маркин суетился возле плазмы, на которой сменяли друг друга тридэ-модели зданий, он разглядывал макет, представляя в каждом доме тихую спокойную жизнь счастливых людей. В одном из них жила Ольга и маленькая Саша, Александра, Александра Андреева Умрихина. Теперь можно было и помечтать. К тому же Маркин, кинувший все бюро на эту Даренковскую амбразуру, не раз во время их ночных посиделок за архикадом вдруг вскакивал с места, и, сжимая кулаки, говорил – мы выиграем этот долбаный тендер, мы обязательно выиграем, мы всех порвем, мы будем героями с баблом.

Умрихин очнулся с лазерной указкой в руке возле модели многоэтажного офисного здания – высокого паруса, рвущегося пересечь тонкую синюю ленточку реки. Почти всю свою часть презентации он отговорил на автомате, как и раньше в бюро, во время обязательных репетиций.

Умрихин запнулся. Он обвел взглядом всех, сидящих за столом. Даренко словно спал с открытыми глазами, сурово смотрел перед собой в одну точку. Четверо Даренковских топа покачивали головами, разглядывая парусник. Ваня, покусывая губы, кидал быстрые испуганные взгляды то на Умрихина, то на Маркина, заметившего в лице Умрихина недобрую тень и кричавшего глазами – давай-давай.

Оставалась самая главная фишка презентации.

Умрихин превратился в того маленького мальчика, которого выпустили на сцену читать стихотворение в прозе. Он не хотел читать это ненавистное стихотворение, комок в горле не давал ему сказать ни слова и он задыхался. И сейчас он вдруг осознал, что проект этот не только высосал всю энергию, но и вызвал тяжелую архитектурную интоксикацию – все эти месяцы он только и делал, что беспробудно впахивал, не замечая ничего вокруг, каждый день настраивался на победу, и стоило впервые за год вздохнуть с облегчением и  помечтать о будущем, как весь боевой дух сдулся шариком. Ему стало противно здесь находиться и в который раз произносить отрепетированную заготовку.

– …в центре же расположена деловая и развлекательная часть комплекса. Концепция центрального здания основана на…

Умрихин посмотрел на свои дрожащие руки.

– …здание напоминает парусный корабль. Что создает… Это придает легкость всему пространству… Парящий корабль. Это настоящее сердце всего комплекса.

Он наклонился и протянул руку к макету здания-парусника, чтобы приподнять его, но пальцы с силой обхватили тонкий пенопласт, и здание с хрустом развалилось на крупные куски. Под ними лежало атласное сердце.

III

– Ааааа, мы сделали их! Бля, бля, бля, мы их порвали, вот взяли так и – в клочья! Андрюха, вставай уже, хрюндель ты недоделаный!

Умрихин приоткрыл левый глаз. Музыка мигом влилась в уши.

Он хорошо устроился – на диване, приложившись затылком к кирпичной стене. Сколько проспал – не понимал, но Маркин, уже подшофе изрядно, все еще плевался радостью.

Умрихин сонно осмотрелся вокруг. На танцполе дергались несколько пар, а на помосте устало выделывалась девка в полупрозрачной накидке. Пиджаки были свалены в кучу тут же на диванчике, а между ними и Умрихиным сидела незнакомая девушка. Вяня вращал глазами и держал на вытянутых руках рюмки с текилой, пытаясь всучить их друзьям.

Маркин сидел напротив, на стуле с высокой спинкой, как на троне, все не унимался и твердил девушке:

– У меня аж сердце, знаешь, думал, задохнусь, когда он этот парусник – р-рраз! – Маркин попытался сжать ладонь, но Ваня ловко вложил в нее рюмку. – Ага, за победу, бля!

– А герою дня? – заметила девушка.

Ваня поднес рюмку к носу Умрихина, который пытался врубиться в окружающее, но тот лишь отмахнулся.

– Ты представляешь, мы целый год, целый г-о-о-о-од над ним сидели, на городом этим. Мы, в нем жили с утра до ночи.

– Не год, а девять месяцев и двенадцать дней, – отчеканил Ваня.

– Если бы проеее…, пардон, …играли, то… – Маркин икнул и шально посмотрел на стол, как будто хотел смахнуть эти рюмки и тарелки к чертовой матери. – То все, мы банкроты, нет, реально, му-да-ки!

– Да ладно, вы ж архитекторы, нашли бы работу, – подначивала девушка Маркина, напустившего на себя мировую скорбь.

– Ты не понимаешь… Если бы не он, – Маркин тяжело кивнул в сторону Умрихина. – Я когда базарил там, ну, на презентации, думаю, ну все… Я себе так и сказал, все – мы в жопе. Это еще до того, как этот хрюндель номер выкинул. Сидел и думал, ешкин кот, какого хрена мы сюда приперлись, какого ввязались во всю эту шарашку.

Маркин вскинул головой влево и внимательно посмотрел на Ваню.

– Говно у нас проект. Да, Ваня, да. И макет твой говно… Но я такую вещь скажу, – Маркин хмуро, исподлобья взглянул на улыбавшегося Умрихина. – Все в этом мире от случайностей зависит. Да, Андрюх? От стечения, мать их, обстоятельств. Если б Ванька это сердце не придумал… Вот спрашивается, что за чушь, какое, нахрен, сердце. И если б этот засраснец не порушил все… Даренко не дослушал даже, контракт – хоба так!

Маркин взмахнул рукой, как будто хотел расписаться, но заметив рюмку в руке, опрокинул в рот текилу.

– Ууу, а герой-то ваш уже хорош! – насмешливо сказала девушка, озорно поглядывая на Умрихина.

Умрихин попытался сфокусировать взгляд на соседке, и фокус удался. Она смотрела на него, весело разглядывая его лицо, и он подумал, что она очень даже ничего. Ему вдруг показалось, что тусклые лампы на потолке стали светить ярче. Умрихин расплылся в пьяной улыбке.

– Так, всем плясать! – встряхнулся Маркин, запихнул в рот дольку лайма и вскочил со стула. – Все за мной, кто последний, тот Киркоров.

Ваня медленно встал и, размявшись, мягкой походкой выдвинулся за Маркиным.

Умрихин не мог оторваться от этой игры глазами, ему уже хотелось по-пьяному нагло и без лишних слов сдавить ее полную грудь и приложиться к шее, ткнуться носом в мягкие волосы, забранные вверх. Он видел, что она, конечно, считала все его нехитрые мысли, но сделать это сейчас – значит снова пропасть в темноте, в которой он уже просидел час или два.

– С чего вы взяли, что я того? – спросил Умрихин, собравшись с остатками резкости в голове, стараясь говорить четко и уверенно.

Она плеснула смехом и отпила розово-желтую жидкость из бокала.

– Хотите докажу, что я еще вполне адекватен?

– Думаешь, стоит? – серьезно спросила она.

– А чего это мы все на ты, да на ты… Давайте перейдем на вы!

– Ммм, так необычно. Это и есть ваше доказательство? – сказала она.

– Какие ваши доказательства, – промямлил он эхом.

Он порол еще какую-то чушь, рассказывал о своей работе, выпендривался, расспрашивая о ее предпочтениях в архитектуре и живописи, заодно вспоминая интересные сведения об известных картинах – вы знаете, в чем секрет улыбки Джоконды? А я вам скажу, она просто беременна, это улыбка будущей матери, – в общем, старался быть интересным.

Умрихин понимал, что он проигрывает. Странно, она оказалась не такой простой для случайной соседки, решившей провести время за счет трех пьяных и довольных мужиков – тот простой и глупый сценарий, по которому Умрихин мог предвидеть реакцию, улыбки, наигранные ответы, разваливался на глазах. Он ощущал себя мячиком на резинке, который она умело отбрасывала и ловила, мягко навязывая свой ритм – прыг-скок, прыг-скок. В ее больших – черных? карих? – глазах не было в них ни желания нудно флиртовать или старания понравиться, ни той напускной усталости, за которой прячутся женщины, знающие цену общения с незнакомцами. Глаза ее просто смеялись.

Он отхлестал себя по щекам:

– Уфф. Шутки в сторону. Хочешь, я разнесу этот кабак?

– Вы же архитектор. Откуда такая тяга к разрушению?

– Чтобы построить, нужно ж сначала научиться ломать. Вот смотри. Это несущая балка. Она опирается вот на эти четыре колонны. Несущая стены здесь и здесь, там, похоже, гипсокартон, или вроде того. Нам не поможет никак. У нас очень мало тротила, так, кусочка три не больше. Делаем дырку и владываем один вот на эту колонну, отмеряем примерно метр шестьдесят. Второй кусок на несущую стены, воон, где портрет Моррисона, прямо на уровне его уха. Остался третий… Куда же его лучше… Есть! Его мы вложим вооон туда, ближе к потолку, прямо под кондиционер. Что мы имеем – критический треугольник. Три самых слабых места. Контакт…

И вот уже трещина идет от колонны, поднимается к потолку. На пути – никаких преград. Второй разлом змей ползет на потолок, к полу и третьей точке. Стены разрываются пополам, раздробленные куски штукатурки и спаянные в причудливые угловатые фигуры красные кирпичи медленно, с шумом летят вниз. А там, внизу уже ничего нет, только сплошная темнота, которую изредка взрывают падающие неоновые светильники и вывески. Они вдвоем, сцепившись вместе, пытаются увернуться от грузных осколков. Закрывая друг друга телами, они перекатываются, как будто хотят обмануть траекторию полета тяжелых ухающих плит; прячутся друг в друга, разучившиеся в одно мгновение говорить, с животным ужасом умоляют – не отпускай, не отпускай, не отпускай. Они совсем одни, единственные, кто оставался в живых и у кого остались считанные секунды, растянувшиеся до бесконечности, такие же ощутимые и тяжелые, как и эти камни вокруг…Ничего нет, все исчезло, кроме страха и понимания, что они тоже распались на мелкие осколки.

Он сидел на краю постели и смотрел в окно. Солнце еще не взошло, но фиолетовые облака уже подсвечивались бледным светом. В комнате было темно, за его спиной белело бесформенное одеяло, под которым проступали черты женского тела.

– Курить здесь можно? – спросил он.

– Нет, – сказала она спокойно.

Умрихин покачал головой и сказал уверенно:

– Тебя зовут Елена.

– Нет.

– Тогда Ирина.

– Нет.

– Значит, Вера.

– Оля, – сказала она.

– Оля, – шепотом произнес Умрихин. – мою жену Ольгой зовут.

– Я знаю, – сказала она. – ты в машине говорил.

– А чем по жизни занимаешься?

– Романы пишу.

– О чем пишешь?

– Иди уже, а? – сказала она просто, и он услышал ее улыбку.

IV

Когда он вышел из такси, было уже светло.

Это был новый район со свежепостроенными домами, расставленными в шахматном порядке, и с окружавшими их бурыми островами полянок, на которых по весне должны были взойти первые ростки зеленой травы. Сейчас же на земле валялись осколки кирпичей, шершавые доски, куски толстой скрюченной проволоки, уже поржавевшие прутья арматурин и гнутые ведра, покрытые коркой голубоватого цемента.

В колючем и прозрачном сентябрьском воздухе эти дома казались совсем пустыми, о людях напоминали только машины, похожие на брошенных нелепых зверей, которые заснули от холода.

Умрихин подошел к большой красной машине с шильдиком Volvo XC90 на багажнике. Она так и не стала для него родной. Умрихина всегда раздражала ее идеальность, ее хвастливая мощь, порывавшаяся раздавить легковушки за медлительность на светофорах и в пробках, а ее совершенный, самодовольный и хитрый вид как будто всегда таил подлую усмешку над его призрачным благополучием.

Он взял осколок кирпича и стал со скрежетом выводить на глянцевой дверце буквы – К О.

– Э, ты че делаешь? Пшел отсюда… – послышался за спиной знакомый голос и собачий рык.

Умрихин с улыбкой глянул через плечо и увидел Гуся, толстопузого мужика в камуфляже, его соседа, который едва сдерживал на поводке черную немецкую овчарку. Гусь узнал его и с раздражением притянул к себе псину.

– Пальма, фу! – сказал он, но собака услышала фальшь в голосе хозяина и стала еще сильнее рваться к Умрихину, царапая лапами шершавый асфальт.

С Гусем не сложилось сразу, как только они заселились в новую квартиру. В первый же день их случайной соседской встречи на лестничной площадке Пальма испугала Сашу диким рычанием, и Умрихин пообещал пристрелить собаку, если такое еще раз повторится.

Умрихин дописал недостающие буквы и оценивающе посмотрел на дверцу. Корявые прыгающие буквы складывались в слово «КОЗЕЛ».

Ольга молчала и не отходила от широкой столешницы, находя себе мелкие дела – мыла посуду, крошила картошку, ставила чайник и перебирала пакетики с крупой.

Саша, как всегда чувствуя напряжение между родителями, болтала ногами, выковыривала из овсяной каши изюм, а когда Ольга кидала из-за плеча – ешь уже, она, наконец-то дождавшись этого окрика, начинала притворно смеяться.

Ничего особенного не произошло. Умрихин сидел за столом напротив Саши и ел яичницу. У него гудела голова, но того ощущение липкого, иссушающего стыда, которое он испытывал раньше после каждой невинной попойки, уже не было. То, что было ночью, произошло как будто давно и вообще не имело к нему отношения. Даже если бы Ольга уличила его, он бы запросто убедил ее, что она не права – ни голос, ни взгляд не подвели бы его. Сейчас его больше, не волновало даже, а слегка озадачивало то, что он не мог представить, что Ольга добивается от него правды.

Хотя и раньше Ольга не отличалась ревнивостью. Он когда-то имел шансы провести ночь в чужой постели, но всякий раз пьяный флирт заканчивался только протяжным поцелуем. И протрезвев позднее, он с улыбкой представлял, чем бы это могло закончиться, не притормози он себя, и что бы почувствовала Ольга, увидев его после этого. Она не сильно интересовалась, с кем и как он пьянствовал, да и как будто стеснялась этого, чтобы не переступить черту того, что ей знать не обязательно. А может быть, Умрихин имел такой самодовольный вид, что ей и так становилось ясно – ничего страшного не случилось. Сейчас он видел, как вздрагивает ее спина от ударов кухонным топориком по замороженному мясу, и понимал, что раздражение ее не связано с тем, что она почувствовала что-то новое, она была раздражена как обычно.

Еще год назад они сидели на маленькой, два на три, кухне их старой однушки и обсуждали развод Маркина, не веря в дурацкую версию про кризис семи лет. Умрихин рассказывал об этом, как о новостях из другой жизни. Маркин в пьяном угаре рассказал Умрихину, что в последние дни перед разводом он хотел стрелять в свою Леночку после каждого ее слова. Ты когда придешь? – выстрел. Тебе готовить сегодня? – выстрел. Привет – выстрел. Я тебя ненавижу – выстрел и контрольный в голову. И Ольга, и Умрихин, не сговариваясь, находили причину – все дело в том, что у них не было детей – и Ольга с нежностью посматривала в темноту большой комнаты, где давным-давно спала Саша. Они и сами подходили к семилетию их свадьбы, но Умрихин отшучивался, что перед тем, как пожениться, они прожили вместе два года, так что рубеж этот они прошли незаметно и без потерь.

Потом он часто будет отматывать пленку воспоминаний обратно, искать те мины, заложенные в критических точках и ждавших своего часа.

Может быть все началось с того момента, когда Маркин решил организовать свое архитектурное бюро и первым делом позвал Умрихина, заседавшего в большой конторе – наследнице советского раздолбайского спрута, который разрабатывал типовые проекты для городов от запада до востока. Дело пошло, и почти сразу зарплата Умрихина подскочила в три раза. Маркин настоял, чтобы он купил машину – старик, клиенты сейчас пошли мнительные, повернуты на успехе, если ты будешь ездить на такси, они будут бежать от нас как от чумных, так что гони позитив, и часики выбери поприличнее.

Постепенно Умрихин обрастал дорогими вещами, которые он скидывал каждый вечер, как тяжелые доспехи: костюм из тонкого сукна, который ложился на его фигуру как влитой, серебряные запонки, раздражавшие остроносые туфли из какой-то южноамериканской кожи, массивный хронограф с витиеватым гербом на циферблате, последний айфон и бумажник, заполненный разноцветными прямоугольными кусками пластика. Эти вещи, как будто полностью заполняли их единственную на троих комнату, требуя своего приличного места и расширения пространства.

Первые тягучие, с ощущением полной безысходности ссоры начались из-за квартиры. Умрихин, понимая, что с каждым днем взросления Саши стены все быстрее сходятся друг к другу, еще сильнее держался за эти стены. Он чувствовал себя водителем той самой его новой вольво, у которой вдруг накрылась вся ее хваленая электроника, и теперь она несла его на огромной скорости по своему прихотливому пути. Ему хотелось притормозить и хотя бы немного отдышаться. Ольга предлагала взять ипотеку, наконец-то начать жить, а он усмехался и говорил – Ольга, о чем ты говоришь, ипотека и жизнь не совместимы, надо подождать, пока все устаканится, я знаю Марку, это сейчас он в эйфории, ему кажется, что он весь мир может поставить раком, еще взялся за этот город для олигархов, но все может закончится вот так вот – и он звучно щелкал костяшками пальцев. Значит, наша жизнь зависит от Маркина, – заключала Ольга, и Умрихина начинало трясти от бешенства.

Слишком много рефлексируешь, – говорил Маркин, – слышал, что умные люди по телевизору говорят? Бери от жизни все, живи большими глотками, не тормози, а от себя добавлю – бери, пока дают, мысли, блять, позитивно! Умрихин хватался за салфетку и начинал чертить их странную судьбу – вот восмидесятый-восемьдесят первый, когда они родились, прошла Олимпиада, ему даже казалось, что он помнил одинокого атлета, бегущего с факелом в руках по ночной улице его родного, потерянного в центре страны поселка. Вот восемьдесят седьмой – перестройка в самом разгаре, он отчетливо помнил, как домой приходит злой и помятый отец, которому в очереди досталась всего одна бутылка водки для дня рождения первоклассника Умрихина. В девяностом первом они стали последними пионерами, и после усталой торжественной линейки все из его класса, кроме Умрихина, распихали по карманам красные треугольные тряпки, а через три месяца сдался и он, перестав носить галстук. А дальше – девяносто третий, в котором они почувствовали первые, выносящие мозг удары безумного желания трахаться. В девяносто шестом – неумелые попытки сложить из подручного материала в виде прыщавых одноклассниц первую любовь. В девяносто восьмом, когда все рухнуло, они, голодные, объедались первой свободой вдалеке от родных домов. В третьем году, когда все стало более-менее ясно, что происходит вокруг, они вышли готовыми архитекторами и рассосались по архитектурным шарашкам, получая нормальные зарплаты и представляя безоблачное будущее на много лет вперед. А потом, пока ничего вокруг не происходило, женились и рожали детей. В восьмом прозвучал первый звоночек, и все круто поменялось – кто-то потерял работу, а кто-то, как Маркин и Умрихин, подпрыгнул вверх. В десятом Умрихин оказался в западне тех самых семи лет семейной жизни, в которые он до последнего не верил. Что-то должно случится, произойти, понимаешь, – твердил он Маркину. – на нас все зациклено. Тот устало взмахивал рукой и говорил, что в его жизни уже все произошло – Леночка была послана куда подальше. А потом с раздражением добавлял – все складно у тебя получается, мы, типа, избранные, только вот кто тебе сказал, что все события от нас зависят, просто родились мы так удачно, чуть какой кризис-шмизис, так у нас в жизни что-нибудь происходит, все так живут, и вообще сейчас сплошная жопа вокруг и не изменится она никогда, все, блять, приехали, тупик, даже трахаться уже не охота. Маркин хитро улыбался – но есть у меня один новый проект, вот возьмем его, и весь мир рухнет от зависти, это я гарантирую.

Предчувствие каких-то страшных и внезапных событий ходило рядом. Он стал вытягивать из прошлой жизни приятелей, знакомых, чтобы просто посидеть, принять виски на грудь, и с жаром расспрашивал об их жизни, интересуясь каждой деталью, вскрывая в этих уже чужих располневших мужиков и баб самое сокровенное. Кто-то хотел свалить из страны навсегда, кто-то уже давно удачно воспользовался моментом и уехал от греха подальше. Кто-то искал работу, проедая жирок докризисных времен. Другие разводились и находили новых подруг, раскапывая старые кладовые – сокурсницы, одноклассницы и коллеги. Бывшие его студенческие подруги вдруг принялись усиленно рожать, предчувствуя исход молодости, а кто не рожал, вовсю искали мужей, отдаваясь без зазрения совести случайным знакомым. Почти все суетились в бессмысленном метании в ожидании чего-то большого и не понятного. В эти дни лицо Умрихина горело и дрожали руки то ли от бесконечных возлияний, то ли от напряжения и волнения, сопровождавшие его вылазки в чужие судьбы.

Значит, у тебя предчувствие, – холодно говорил Маркин, разминая в пальцах зажженную сигарету и внимательно всматриваясь в нервное лицо Умрихина. Они сидели в какой-то кафешке на Петровке. Маркин представил Диму, тихо подсевшего к ним за столик мужчину лет пятидесяти с бородой, похожего на состарившегося лаборанта химической лаборатории. Не глядя в глаза он вкрадчивым голосом задавал вопросы, и изредка посматривал на Маркина. У вас есть ощущение, что должно, что-то произойти, – тихо говорил Дима. – А что конкретно, хотя бы приблизительно? Может быть революция или еще один экономический кризис? Умрихин пожимал плечами – что-то витает в воздухе, вы сами не чувствуете? Дима слабо улыбался – да, есть такое, каждое утро просыпаюсь, и чувствую, что что-то должно произойти, только одно дело – относиться к этому как к сюрпризам, которые преподносит нам жизнь, даже, скорее, как к игре, а другое дело– бояться. Вот вы боитесь? Умрихин не знал, что ответить, сейчас все эти предчувствия его просто выбивали из колеи. Знаете что, – говорил Дима, – вам надо немного отдохнуть, в спорт-зал походите, это обычные для вашего возраста тревожные состояния, к тому же усугубленные легким инфантилизмом, я вам больше скажу, такое наблюдается у каждого второго, вот моя визитка, вы как-нибудь позвоните, мы еще более детально поговорим. Дима также незаметно, как и появился, исчез из поля зрения. На визитке было написано – «Доктор Дима, психотерапевт». Маркин тогда угадав немой вопрос Умрихина, сжал лацканы его пиджака и прошипел со злобой – а чего ты хотел, псих, хорош уже носиться с этим бредом, взрослей уже, не хватало, чтобы ты еще спился, давай уже дурь эту из головы выбивай и за работу, у нас через неделю проект начинается…

Андрей, Андрейчик, живи своей жизнью, – говорила Ольга, когда он с дрожью во всем теле обнимал ее ночью.

V

Все закончила смерть. Вернее, ее прохладное дыхание и близость.

Как будто до того дня ее не существовало совсем, не умерли отец с матерью слишком рано и  не справедливо от болезни, которая возникает по своей неведомой прихоти, слепо и бесповоротно умножая клетки.

После похорон его, конечно, обдало холодным душем космического бытия, и необратимость смерти, которая могла подло подползти в любой момент, внесла свои поправки в его разброд и шатания, но стала, скорее, ингредиентом в коктейле его переживаний – кто я, что я, зачем это все, а сверху долька лимона – умереть зазря как они.

И попытка пойти войной на Бога в то время, когда гроб с отцом лежал на столе в их поселковом доме, оглушила его своей безысходностью.

Поначалу он легко воспринял смерть отца, наверное, потому, что она была логичным завершением его четырехдневных страданий – частого прерывистого дыхания, отеков по всему телу и невозможности найти удобное положение в постели. Но когда хлопоты по организации похорон прошли, был закуплен самый дорогой гроб – да, во время выбора он хладнокровно думал о том, что обитый красным или синим бархатом гроб выглядит пошловато, поэтому выбрали полированный, – когда в доме остались самые близкие, ставшие вдруг одинаково безликими в своих черных кружевных платках и с опухшими от слез глазами, он вышел на войну. Купил маленькую бутылку коньяка в занюханном магазине и, пройдя мимо темной церкви, отправился на поле боя – на пустынную, освещенную единственным фонарем площадку детского сада, укрытую мокрым февральским снегом.

Он вытаптывал хаотичные тропинки, и с каждым шагом он требовал ответа на один простой вопрос – за что? И случайные вспышки воспоминаний об отце предъявлялись молчаливому и суровому судье, как доказательства его невиновности. Редкие минуты раздражения на его дурацкие выходки и порка ремнем, немногословность и стеснительная улыбка в таких же редких шумных компаниях и тяга выпить больше, чем полагалось, ну, что еще? Его отстраненность от церковных обрядов, которыми все больше и больше увлекалась мать? Да, за два дня до смерти он скептически и даже как-то виновато посматривал на молодого попа, проводившего обряд соборования. Неужели для тебя мало того, что люди вокруг отзывались о нем не иначе как «хороший мужик». Что там в заповедях – не убей, не укради, не прелюбодействуй… Он пытался вспомнить еще семь, но так и не смог, попытки честно как на экзамене собраться и дать полный ответ заглушал отчаянный вопрос – как же так? Он с силой пнул по сиденью качелей и ржавые гнутые железяки ответили издевательским скрипом – вот-так, вот-так, вот-так…

И опять тишина. Казалось, он слышал, как подтаивает снег. Он не заметил, как допил коньяк, который нисколько не подействовал – только в горле как будто застряла теплая вата. Долго стоял, глядя в небо и перебирая в голове глупую фразу – он умер, а я жив.

По щекам текли слезы.

На черном небе не было никаких знамений, земля не дрожала, все так же уныло светил фонарь.

Через полгода умерла мать, которая все это время только тем и занималась, что готовилась к смерти – деньги, гроб, ремонт в доме, чтобы на ее похоронах ему не было стыдно перед людьми; телевизор, сжирающий тревожное время перед сном. Когда Ольга настойчиво просила позвонить матери, он через силу – а теперь ложечку за маму – набирал ее номер и на все ее вопросы отвечал: все хорошо, нормально, нормально, все по-старому. Она же принималась перечислять, кто еще в поселке умер. В эти полгода он совсем потерял хоть какие-то чувства к месту, где прошло его детство. Теперь уже он представлял поселок как проклятое место, где пачками мрут от рака, пьянства и усталости жить.

Дом, отделанный по примерам из телепередач о ремонте – похоже, только дизайнерский выпендреж как единственное реальное чудо преображения трогал мать в последние дни – сдали в аренду каким-то дальним родственникам, которые клялись и божились каждый месяц перечислять пару тысяч, да так и спустили все на тормозах. Однажды только, в конце осени у них в доме появился сумрачный чеченец, не по холодам одетый в старый серый пиджак и растянутые спортивные штаны. От него пахло силосом и солидолом. Он рассказал, что родственники те крупно задолжали ему, что-то около двадцати тысяч долларов, долг отдать не смогли, и он занял их дом. Что он хочет все по-честному, поэтому приехал оформить дом на себя, иначе «они жить не будут». И чтобы совсем по-честному, он отдает настоящим хозяевам лишние, по его справедливым расчетам, две тысячи долларов. Умрихин тогда только подмигнул испуганной Ольге – ну что, поможем бедным родственникам? С тех пор поселок превратился для него в крохотную точку на карте, далеким воспоминанием, не вызывавшим никаких эмоций.

А жарким, вытягивающим из кожи последние остатки влаги летом он вдруг по-настоящему испугался. Смерти отца и матери, на короткое время убедившие его в несокрушимости могучей и непонятной силы, все-таки не покушались на его жизнь. Единственный осмысленный вывод который он сделал – я-то еще живу, а смерь только ходит стороной, и как всякий человек, он представлял, что впереди раскинулась целая вечность, исключающая вопреки всякой логике саму природу смерти.

Но в то лето вдруг появились странные ощущения – ближе к вечеру поднималась температура, небольшая, но и самая изнуряющая, от которой все вокруг становилось серым и ничего не хотелось делать. Даже все его депрессивные заскоки и метания в эти минуты казались высшим проявлением воли к жизни, но и на это у него не хватало никаких сил.

Ну, вот и все, приехали, – думал он. Первые признаки болезни он знал слишком хорошо, чтобы без утайки посмотреть себе в глаза и признаться в самом страшном. Подавленность, беспричинное повышение температуры, увеличенные лимфоузлы – конечно же и они обнаружились, упругие шарики на шее – все это он вычитал из интернета, когда поставили диагноз его отцу.

Что мы имеем? Этим торопливым вопросом он отбивался от страха, который накатывал на него по вечерам вместе с красной полоской в медицинском термометре. Нереализованные, сука, возможности и таланты? Какие, нахрен, возможности и таланты. Десять лет коту под хвост, посуетился, попрыгал в ожидании чего-то. А чего? Да того самого, – с подленьким смешком шептал голос внутри, – того самого и дождался, идиот. Любишь жизнь, как люблю ее я? – твердил голос.

Так, так, так, что мы имеем? – повторял он снова.

Все шло своим чередом, всем, конечно, плевать на то, что ты вот-вот умрешь. Людям, толкающимся на платформе, электричкам с невидимыми машинистами внутри, таджикам на вокзале, коллегам на работе, машинам, посидельцам в кафе, и официантам.

Оставались Ольга и Саша. Искусный художник, хорошо устроившийся в голове, как будто ждал этой отмашки – рисовал реальные картинки: денег не хватает, Саша донашивает чужую одежду, приходится отказываться от почти ежемесячных фотографий с классом – хватит и одной с первого сентября, к Ольге подкатывают мутные личности, пережившие развод, мечтающие построить новую совместную жизнь с молодой вдовой, а когда подрастает смазливая падчерица, протягивающие к ней свои прокуренные пальцы.

Да, умирать в одиночестве не страшно, интересно даже. Вот только если ты не один – смерть превращается в мучение.

Он все-таки собрался с духом и пошел сдаваться, надев чистую белую футболку – вот он, я, но особо не обольщайтесь, если что, я весь мир разнесу в щепки. Только сонных врачей этим было не пронять. Терапевт, хирург, инфекционист, онколог равнодушно выслушивали его рассказ о близкой кончине и предсказуемо направляли его на анализы. С серыми бумажками направлений он еще несколько дней не решался расставаться. Он ощущал себя как в том первом полете, когда вцепившись в подлокотники, он молил о благополучном приземлении и внушал себе, что если все пройдет хорошо, то он наконец-то откроет свое бюро, заработает кучу денег, не будет бояться вообще ничего, потому что живем один раз и кроме жизни нечего терять. И сейчас он твердил те же установки, в нем проснулась задорная злость. Сидя в кафе, он выпивал рюмку водку – почему-то в эти дни ему хотелось хлестать противный разбавленный спирт – оглядывал окружающих ликующим взглядом, отмечая самых красивых женщин; в штанах разбухало и он представлял, как хватает их за кобыльи задницы и укладывает их всех разом в постель. Нечего бояться. И пусть даже моча и кровь скажут свое веское слово против его ущербной умрихинской жизни – по барабану, будет еще время заработать деньги и позаботиться об Ольге и Саше.

В день сдачи анализов он как будто завис на самой высшей точке, сидя в том самом самолете, ощущая ледяную пустоту внутри – завтра или приземлится вдребезги или мягко сядет на шершавый бетон, выкинув из головы всю дурь.

Долго бродил по улицам в районе Таганки, рассматривая витрины магазинчиков, вливаясь в поток толпы на тротуарах или наоборот, резко меняя направление, шел навстречу, сталкиваясь плечами с прохожими. Так он оказался возле монастыря. У входа толпились женщины в нахлобученных по случаю платках. Они выглядели так, будто, загуляв ночью на стороне, возвращались к ревнивому мужу.

Он вошел в монастрыский двор и почувствовал, как наливаются кровью его руки – такое с ним случалось с самого детства, когда он приближался к церковным постройкам, ладони его опухали, покрываясь белыми и розовыми пятнами.

От входа в церковь хвостом исходила длинная молчаливая очередь, каждый хотел прислониться к мощам святой Матрены. Он вспомнил, как приходил сюда вместе с матерью, которая приезжала к Матренушке , нарушая его убогий общажный режим. Она смиренно вставала в очередь и, замечая его раздражение, просила, чтобы он уже ехал к себе, но Умрихин все равно оставался рядом, потому что ни в чем не хотел соглашаться с матерью.

Он сидел на скамейке и смотрел на купола. Пытался подобрать слова – молитву-не молитву, чтобы хоть как-то почувствовать причастность ко всей этой умиротворенности, и не смог, выходила какая-то ерунда – вот он я, а вот Ты, так, что мы имеем…

Из вязкой темноты, сквозь стекла арочных окон пробивались мелкие огоньки свечей.

Анализы сказали – все путем, хрен с тобой, живи. Врачи махнули рукой на очередного параноика, поставив «неясную этиологию», и Умрихин принял это с усмешкой победителя.

VI

После перенесенного страха Умрихин ожил.

Теперь каждое утро дорогие вещи собирали его сознание по кусочкам и упорядочивали мысли. Перед уходом на работу он смотрелся в зеркало и подмигивал себе со странной улыбкой, которая раньше показалась бы ему зловещей.

Они с Ольгой, наконец, решили купить квартиру. Он скрылся в городке для миллионеров, а у Ольги появились новые приятные занятия – выбор подходящего варианта и продажа их собственной однушки.

Постепенно Умрихин научился жить на высоких оборотах – с утра спортзал, работа в офисе до девяти, иногда часовые посиделки в кафе, дорога домой и мертвый сон. За день он перебрасывался несколькими словами с Ольгой и с Сашей – как дела, что нового – на выходных отсыпался и выслушивал предложения по квартирам, которые зачитывала Ольга.

Первой неладное почувствовала Саша. Когда в редкие минуты Умрихин раскидывал руки, приглашая ее запрыгнуть на него, она отступала в нерешительности и тревожно поглядывала на Ольгу. Она уже не спрашивала, когда у него наступит выходной, потому что в последнее время каждый день они ходили гулять в парк только с мамой.

Однажды утром Ольга объявила, что наконец-то нашла подходящую квартиру. На Аэропорте в только что построенном жилом комплексе. Умрихин согласно покачал головой и пробормотал, что знает людей, которые разрабатывали этот проект. Он с самого начала не вникал в выбор Ольги, и ей это нравилось – наконец, что-то она делала сама от начала до конца, не выслушивая придирки и поучения Умрихина.

На следующий день они уже мчались по трассе в Софрино, к тетке Ольги.

Когда Ольга отводила Сашу к бабушке, Умрихин сидел в машине – с теткой, вырастившей сироту Ольгу, он ни разу, даже для приличия не поговорил.

По пути на Аэропорт Ольга без остановки рассказывала о том, какой ремонт она сделает в новой квартире – большая розовая комната, оранжевая детская, голубая спальня, непременно настоящий дубовый паркет и стеклопакеты с деревянными окнами для вентиляции воздуха – делала расчеты расходов на весь ремонт, высчитывала ежемесячные платежи по кредиту – получалось около трех тысяч долларов – и вспоминала тесную жизнь в их старой квартире.

Комплекс уже почти был достроен, в кое-каких квартирах оставалось доложить только межкомнатные перегородки и остеклить окна. Когда они зашли в свою будущую квартиру, Ольга закружилась среди этих безликих серых бетонных плит. Умрихин в первый раз за все утро улыбнулся, вспомнив ту, прежнюю Ольгу, с которой познакомился восемь лет назад. Все хорошо, Ольга. Все идет по плану. Все, о чем мы мечтали, сбывается. Главное, захотеть и взять, что тебе полагается, и не думать о том, что кто-то остается обездоленным. Вселенная большая, Ольга, на всех хватит.

Нравится? – спросила она тогда, и Умрихин кивнул в ответ.

А потом был банк, где молодой краснощекий, в сущности, пацан еще, оформил им ипотеку на двадцать пять лет. Через полгода можно было въезжать, загодя впустив туда рабочих для чистовой отделки.

Они сидели в кафе, в первый раз за последние два года вдвоем, без Саши или знакомых. Суетились, пытаясь поудобнее расположить две большие прямоугольные тарелки с цезарем, пузатый белый чайник и две чашки на квадратных блюдцах. Умрихин решил налить чай в чашки, и снова пришлось раздвигать эту геометрическую западню. Ольга выговорилась в дороге, а Умрихин вспоминал последние дни, чтобы хоть что-то рассказать, но самым занимательным в голове были только эти посудины. Он чувствовал себя как на первом свидании, боясь ляпнуть общие фразы, чтобы не показаться полным идиотом. Заметил, что и Ольга от неловкости разглядывала интерьер, медленно пережевывая, и стараясь не смотреть в его глаза.

Что-то сердце у меня в последнее время… – сказал он, и подумал, что, наверное, от таких вот вынужденных признаний, которые случайно выскакивают в обычной беседе, и наступает старость.

Ольга приложила руку к своей груди – может, хватит уже с работой, может, в больницу.

Умрихин отмахнулся, прикусив губу, – все-таки ляпнул – и снова они принялись поедать салат, который предательски стремительно исчезал из тарелки.

А еще этот молчаливый мобильник. Он никогда не мог дозвониться до нее с первого раза. И дозваниваясь с четвертого раза, он орал в трубку, забыв обо всем, что хотел ей сказать – если ты не слышишь, сделай сигнал на максимальную громкость, носи его всегда в руках. Однажды он не мог дозвониться целый день, и когда она пришла из магазинов, он схватил ее мобильник и с силой швырнул его в стену, а она с жалостью собирала осколки, и с удивлением смотрела на неказистые внутренности телефона, которые скрывала глянцевая панель.

А еще уборка. Ему вдруг стало бросаться в глаза, что не так стоит обувь в прихожей или на кухонном столе остались мокрые разводы от тряпки, что не может найти домашние тапки и на полках в ванной лежит искривленный, выжатый до конца тюбик из-под зубной пасты. И приходя домой даже в отличном настроении, он замечал, что его взгляд блуждает по единственной комнате в поисках беспорядка. И на его усталые упреки Ольга отвечала – значит я такая, и не смогу убираться лучше, и добавляла, что ничего не изменится. А он срывался на крик, как будто это могло ее изменить. И вообще, – говорила она, – я жду не дождусь, когда мы уедем отсюда. И что, что, – орал он, – разве это что-то изменит…

А еще эти долбаные воротнички рубашек. У нее никогда не получалось их отгладить, и почти всегда, надевая чистую рубашку, он бился и истерике – ну почему, почему ты не можешь их отгладить. И Ольга пыталась объясниться, что в этот раз она тщательно отпаривала и с силой водила утюгом, и что воротничок идеальный, а он подскакивал к окну, и при свете показывал – ну вот же, вот, неужели ты не видишь. И в глазах Ольги набухали слезы. Это повторялось изо дня в день, и как-то он сказал, что рубашки будет гладить сам или отдавать в химчистку с полным набором услуг, а она ответила – если я не буду вставать раньше тебя, готовить завтрак и гладить рубашки, тогда нас перестанет хоть что-то связывать. И он тогда несколько дней не разговаривал с ней, оставив за ней прежние обязательства.

Она стала все чаще уезжать к тетке на неделю, а то и на месяц под предлогом, что Саше там лучше, там больше квартира и у нее там есть ровесницы-подруги. И когда он оставался один, то звонил ей каждый день – странно, но в эти дни он дозванивался с первого раза – они не могли наговориться, и он, вспоминая свои бешеные пляски, чувствовал себя полным уродом. И когда он заканчивал разговор, и в трубке наступала тишина, ему хотелось биться головой об стену от стыда, от того, что и в этот раз не произнес простые слова – прости, прости, я дурак…

Черт с ней, с любовью, думал он. Да и кто его знает, что это такое, и как ее определить. Как будто взяли веер с образцами тысяч цветов и оттенков и сказали – все это красный цвет. Когда он оставался один, он пытался, но не мог понять, почему он не хочет уйти от нее навсегда. Вот же он, совершенно один, иди на улицу, лови взгляды и начинай новую жизнь, обживайся с новой женщиной – но даже представить себе этого не мог.

Когда пришло время переезда, Ольга взяла все хлопоты на себя – наняла бригаду молчаливых молдаван, выезжала вместе с ними за материалами и тщательно, по нескольку раз в неделю подбивала расходы.

Раз в три дня рубашки отправлялись в химчистку и возвращались чистыми, с безупречными воротничками. На звонки Ольга отвечала с первого раза, потому что она держала связь с рабочими, которых она приучила звонить по малейшему поводу, а вопрос уборки был наглухо завален коробками с книгами и горой всякого тряпья, выросшей после продажи стенки.

После полутора месяцев работ молдаване, так же молча, как и появились, ушли, оставив во всей квартире ровные белые стены и гладкий, по уровню моря, потолок. Красить и клеить обои Ольга взялась сама. Расправившись с детской комнатой, семья Умрихиных окончательно переехали в новую квартиру.

И постепенно с новой мебелью, с еще большим оживлением большого пространства – три комнаты с двумя лоджиями – обживались старые упреки и мелочное раздражение.

VII

Умрихин не чувствовал скорости, и только когда Ольга, бросала взгляд на спидометр, он оттягивал ступню от педали газа. Они не разговаривали, и Саша, сидевшая на заденем сидении, крепко-накрепко перетянутая ремнем безопасности, была погружена в игру на айфоне.

Утром, закончив с приготовлением большой кастрюли супа Ольга сказала, что она с Сашей уезжает к тетке. Это единственное за все утро обращение к нему насторожило Умрихина. Ее голос был уверенным и холодным, и не было в ее словах той усталости, с которой она произносила эту фразу раньше и которую можно было перевести как – нужно сделать перерыв на недельку-две, иначе мы окончательно превратим нашу жизнь в ад. Теперь же эти обычные три слова казались Умрихину глубокой расстроившейся трещиной, и он хотел произнести хоть что-то, как будто он мог заговорить ее и остановить ее ломаное движение. Но захныкала Саша – ты обещала в аквапарк, мы что, опять не поедем, ты же обещала, я хочу в аквапа-а-а-арк. Поедем, поедем, прямо сейчас, беги собирайся – пробормотал Умрихин.

– Так ничего и не скажешь? – осторожно начал он, не отрывая взгляда от дороги.

Ольга, как будто разом потеряв все силы, прислонилась головой к стеклу и рассматривала кляксу от мошки на лобовом стекле.

– А что говорить? – глухо отозвалась она.

Умрихин снова сбавил скорость.

– Когда вы вернетесь?

– Я не знаю. Побудем у бабушки, а там видно будет, – тихо ответила Ольга.

– Все так плохо? Если ты из-за… – Умрихин запнулся, пытаясь вспомнить последние разборки, но так и не подобрал слова, сглотнув ком в горле.

– Из-за… – задумчиво произнесла Ольга. – Какая разница из-за чего. Что-то все у нас, Андрей, совсем все плохо. Я вчера ночью лежу и думаю, придешь ты, не придешь, без разницы, как будто нет тебя и все. С любовницей ты, на работе – вот все-ра-вно… Думала, в квартиру новую переедем, все по-другому будет. Не-а, все по-старому. Еще ремонт этот затеяла, дура…

– Я же говорил, молдаван надо было оставить. Теперь сама нервы на этом ремонте…

– Какое-то все не настоящее. Как будто отрабатываем. Пришел, поел, поорал и спать. Саша тебя только ждет, кода папа придет, когда папа придет, а папа пришел, хоть бы узнал, что она нарисовала, сама уже боится тебе подходить.

– Слушай, меня самого уже эта работа достала. Теперь еще с ипотекой этой не рыпнешься ни куда.

– Еще вспоминала, как ты с матерью своей разговаривал по телефону – нормально, нормально, даже не поговоришь с ней. Я тогда подумала еще, если ты со мной так же будешь… Это твое – нормально, нормально… То все…

Ольга заплакала.

– Мам, когда мы уже в аквапарк приедем? – захныкала Саша.

Умрихин посмотрел в зеркало заднего вида.

– Скоро, малыш, почти приехали, – сказал он и выдавил педаль газа.

Вдалеке на обочине их уже ждали. Гаишник лениво взмахнул полосатой палочкой, и Умрихин стал прерывисто притормаживать.

Подтянутый, но уже с легким жирком на животе, молодой гаишник неторопливо подошел к остановившейся машине. Он с усмешкой, шевеля губами, прочел слово «козел» на левой дверце и мелким движением отдал честь.

– Добрый день. Капитан, Поваров. Пожалуйста, права, техпаспорт и страховочку заодно.

Умрихин передал через окно документы и крепко сжал руль, как будто хотел уже сорваться с места.

– Превышение скорости, господин Умрихина. Возражения есть?

– Сколько с меня? – тихо произнес Умрихин.

Гаишник, встав позу самбиста, чуть приосанившись, заглянул в окошко.

– Здрасте, – сказал Ольге, но она даже не посмотрела на него, вытирая глаза платком.

Гаишник довольно присвистнул.

– О, знакомые ароматы.

– Это со вчерашнего, – сказал Умрихин.

Он уже расслабился, и был даже рад этой вынужденной остановке. Им как раз этого не хватало в последнее время, вот так вот остановиться по чужой воле. Да и место было подходящее – на пыльной дороге с окаменевшими окурками по краям, на нейтральной территории.

– Так, мы пешком дойдем. Саша, выходи. И рюкзак возьми. Андрей открой багажник, – уверенно, вмиг поборов душившие ее слезы, распорядилась Ольга.

Умрихин смущаясь, сказал:

– Капитан, жену с ребенком отвезу в аква-парк и назад. Вон он… Хорошо?

– Нет, мы пешком! – громко сказала Ольга. Она нашла в сумочке солнечные очки и точным движением вставила их в волосы, чуть выше лба.

Гаишник прищурился и серьезно посмотрел на Умрихина, оценивая обстановку, потом на Ольгу и Сашу. Он махнул ладонью в сторону аквапарка.

Потом уже Умрихин будет вспоминать эту широкую, размеченную белыми косыми полосами, парковку. Ослеплявшее его сентябрьское, прохладно-жаркое солнце, и две фигуры, отдалявшиеся от него к невысокому заданию с прогнутым бетонным диском крыши. Ольга шла быстро, крепко схватив руку Саши, которая шла с короткими пробежками и вытягивая тонкие ноги, стараясь попасть в такт широких маминых шагов. Всего один раз Саша оглянулась и помахала рукой.

Капитан сидел за рулем своего форда, с установленным на крыше стеклянным брусом проблесковых маячков. Он поглядывал на показатели в трубке и заполнял протокол. На сидении рядом, запрокинув голову и открыв рот спал его напарник с почерневшим от загара лицом.

– Вот всегда же хорошо, когда с людьми по-хорошему – довольно говорил гаишник. – Я ж вижу, супруга ваша расстроилась. Зачем людей еще обижать. И вам оно не надо, скрываться с места, так сказать, административного правонарушения. Я ж вижу, человек порядочный, интеллигентный.

Он снова сосредоточился на протоколе, что-то подсчитывая в уме.

– Видимо хорошо вы вчера посидели, господин Умрихин, – сказал гаишник. – Не намного норму превысили, но… сам понимаешь, отпустить не могу. У нас сейчас месячник борьбы с коррупцией, эсбэ лютует.

Гаишник толкнул напарника:

– Да, Коль?

Напарник, очухавшись, устремил заспанные глаза вдаль, на шайбу аквапарка.

Умрихин набирал номер Вани на своем айфоне. Ему уже хотелось поскорее закончить всю эту канитель, и отправиться в кафе отмечать свое предстоящее – на полгода-год – бесправие.

– Может, и к лучшему. – сказал он. – И зима скоро… Только на штраф-стоянку не надо. Я помощника вызову.

– Да без проблем, – резво отозвался гаишник. – Вот все бы такие понятливые были. А то как скажешь, что права отберут, так начинается концерт. Да я туда, да я сюда, этому позвоню, тому пожалуюсь. Глаза стеклянные, лыка не вяжет, а все-равно туда же. А че, туда-сюда, говорю, сейчас сядешь за руль, бабку собъешь какую-нибудь, и гуляй Вася.

Капитан разошелся, забыв о протоколе, а Умрихин не решался нажать кнопку вызова на телефоне и делал вид, что слушает, в благодарность за то, что тот доверился и отпустил до аквапарка.

– А мне тоже рисковать на кой? Недавно придурки одни из соседнего округа давай такого разводить на тыщу баксов. Домой к нему в какие-то ебеня поехали за кредиткой, потом с этой кредиткой полночи банкомат искали. И что в итоге. Этот пассажир от начала до конца всю эту процессию на камеру – опа! Здравия желаю, товарищи, приехали. Служба собственной безопасности. По многочисленным просьбам рядовых граждан просим вас на два годика в спецколонию… Вот и думай после этого…

– Ебааааать… – послышался сдавленный стон с соседнего кресла.

До Умрихана донесся странный шум, как будто тысячи мешков с цементом рухнули разом на землю, как по команде разом и на разные лады заулюлюкали сигнализации машин. Там, вдалеке, вместо аквапарка стояло густое серое облако.

Уже потом память обрывками выдавала безумную гонку среди застывших в изумлении автомобилей на трассе; бег в гуще людских тел, могучей волной несшейся ему навстречу, и сшибающие с ног, методичные, закладывавшие уши удары крови в затылке, и вялость в ногах; его замешательство при виде осевшей плиты крыши, и капитана-гаишника, оравшего на напарника, который повис на локтях Умрихина; и как он выкрикивал два женских имени, и пытался разглядеть их среди кровавых тел, лежащих возле кусков бетона, и как стоял у коридора оцепления, получая удары локтем от людей в темно-синей форме, пытаясь разглядеть знакомые черты под серыми простынями на проносившихся мимо носилках. А потом эти бесконечные секунды, в больничном коридоре, проносящиеся мимо белые тени, протянутая из темноты рука с ваткой и выстрелившим в нос нашатырем, и чей-то добрый-добрый голос со словами, которые он ждал все эти мгновения, проваливаясь в черноту и возвращаясь обратно на землю, – не волнуйся, все хорошо, они будут жить…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Лошманова разбудил писк мобильника. Он хмуро посмотрел в окно – щетинистое апрельское утро также хмуро посмотрело на него своими черными облаками.

Звонила дежурка. Металлический голос сообщил, что за ним выехал служебный автомобиль, через двадцать минут будет.

– Мать! – кашлем вырвалось из легких.

Дежурка не учла, что машина опоздает на шесть минут, поэтому Лошманову пришлось выкурить сигарету, замерзая возле своего подъезда. Не учли еще, что машина будет не служебной, а самой что ни на есть серебристой ауди-а-шесть.

За рулем сидел его напарник – Леша, тридцатилетний раздолбай, у которого на душе всегда цвело. Лошманов молча осмотрел его наряд и покачал головой. На Леше была обтягивающая футболка, джинсы с прорвышами, а на заднем сиденье валялся короткий пиджачок с продольными белыми жилками-полосками.

– Ну, а че, – сказал Леша, – меня из клубешника вырвали. Но, Роман Сергеич, я не пил, ну коктейль один и все.

– Что там случилось? – сухо спросил Лошманов.

– Жесть, Роман Сергеич. Опять здание – того.

Лошманов, ладонью сжал лицо, и провел ее до кадыка, как будто сняв резиновую маску.

Подробности уже можно было не узнавать. Ближайшие дни уже вырисовывались по заданному неизвестно кем сценарию – опять причина неизвестна, опять Генерал орет, метая изо рта бисеринки слюны, опять, двадцать пять, звонки со всевозможных верхов, как будто в стране не одна вершина, а сто пятьдесят, и каждый царь горы.

Лошманов закурил.

– Ну Роман Сергеич – недовольно протянул Леша, глядя на сигарету.

– Твоя машина используется для оперативных целей. – сказал Лошманов и для большей убедительности посоветовал: – Елочку надо вешать.

Они въехали в узкий переулок, неподалеку от Павелецкого вокзала, и намертво встали метров за двести от руин, чуть не въехав в толпу скучающих репортеров, которые топтались около желто-красной ленты. Лошманов приказал Леше сидеть в машине и не позорить контору своим видом.

От здания сохранились только боковые стены и заваленные перекрытия, которые раньше отделяли первые пять этажей. На карточной куче бетонных плит лежали покореженные железные балки, и месиво из офисной техники и дээспешной мебели, густо посыпанное стеклянными осколками.

Разруха покрывалась желтоватым светом четырех мощных прожекторов, поэтому издалека могло показаться, что здесь снимается кино.

Собрались все те же: высокие парни с автоматами и желтыми буквами на спине «ФСБ», парни поменьше в зеленых бесформенных ветровках – саперы, серые парни с животами, темно-синие парни – мчс и охристые, похожие на сталеваров, пожарные. Среди людей в штатском Лошманов опознал своих «террористов» и соседских «экономистов», прокурорских и бондианистых людей из фэсэо. Поодаль от ведомственного столпотворения кучкой стояли высшие чины и мэр с охраной. Этим-то можно было уже и не приезжать, – подумал Лошманов. Он подошел к фургончику саперов, и пожал руку командиру со шрамом на шее, который его узнал и, заранее угадав вопрос, покачал головой:

– Не-а…

«Террористы» тоже пожимали плечами и курили. Пальцы их дрожали, как будто это они успели выбежать из рухнувшего бизнес-центра, а не те двое охранников, которые сидели сейчас на носилках у машины скорой помощи и отмахивались от назойливых медиков, отказываясь ехать с ними.

Но никто из террор-отдела, ни тем более Лошманов, спастись уже не мог. Это было третье за последние три месяца обрушение здания. И никто не при делах. На инженеров можно было повесить прошлогодний аквапарк, но эти три здания не лезли ни в какие ворота, это уже мало походило на случайность или ошибку в проектировании. Ни подрыва, ни подводных рек, ни резонанса, ни усталости несущих балок – все здания не старше пяти лет, – ни-че-го, за что можно было зацепиться. Они просто складывались, с каждым разом нагнетая ужас неизвестности.

– Вот так вот Роман, – послышался за спиной тихий голос.

Лошманов даже вздрогнул, когда узнал в этом лысом старике с выглядывающей из расстегнутой белой рубашки морщинистой шеей, но с еще крепкий телом, Генерала.

Он смотрел на подсвеченные прожекторами развалины каким-то потерянным взглядом.

– Вот такие вот дела, Роман. Сорок пять лет на службе, а о таком даже подумать не мог. Тебе же сорок уже. Вот ты родился, а я уже по командировкам. Ангола, Комбоджа, Афганистан… Там все понятно было… А сейчас черт его знает, что творится. И главное, вокруг-то все так же, как будто все нормально… Скоро деревья позеленеют… Воон, солнце уже встает… Хороший денек будет… Опять ничего – в курсе уже?

Лошманов кивнул и сказал про себя – сдал, старик.

– Наше дело, Роман, на страже государства стоять, а получается… – Генерал печально усмехнулся, – а получается, что и стоять-то не за что, само валится. Но у нас, Роман, сейчас задача посложнее, сейчас нам расслабляться никак нельзя. Пойдем-ка со мной.

Нет, не сдал старик, схватил ее клешнями рябых рук за локоть так, что ни рыпнуться. Он подвел его к группе ответственных товарищей. Здесь уже выступал длинный, со стертым лицом мэр, отбрыкиваясь от заявления перед прессой.

– …что я им скажу? У вас есть хоть что-то? – еле сдерживая себя, спрашивал он плотного начальника гувэдэ. Тот, не гладя в глаза мэру, выхватывал бумаги, которые ему протягивали справа и слева услужливые помощники.

– Вот, Роман, по твою душу, – сказал Генерал, отпустив локоть.

Теперь под локоть, уже мягче, едва касаясь, его взял невысокий тип с зализанными волосами на лысеющей голове и с золотыми очками на носу. Он отвел его подальше от чинной компании – «Геннадий Алексеевич, мы не исключаем версии теракта…» – к черному мерседесу, у которого стояли два робота в черных костюмах и проводками за ушами.

– Я вот хотел бы поинтересоваться насчет Магомедова. Он же у вас в разработке? – осторожно начал тип.

– А вас как, простите? – спросил Лошманов, чувствуя, как внутри его начинает закипать раздражение, обычное при таких мутных беседах с деятелями «оттуда».

– О, извините, меня Олег Иванович. Мы сегодня уже говорили с генералом, и он посоветовал поговорить с вами… Знаете почему? Потому что, говорит, вы его преемник. Да! Так и сказал. Так что можно заранее поздравить. Он со дня на день – на пенсию. А вы наверное не знали. На то она и контора… Кстати, это общая беда. У нас там, – тип дернул носом вверх, – все то же, держатся до последнего, кому дела предавать – до конца никогда не известно… лишнего шума боятся. В администрации гаданиями с утра до вечера занимаются…

– Я слушаю.

– Так вот, Магомедов… Его же взяли в разработку по организации ячейки?

– Ну вы же все прекрасно знаете. – сказал Лошманов, улыбнувшись.

– Я не знаю деталей, вот хотел из первых рук, так сказать.

– Ну, а какие там детали. Собирались на автосервисе, он там работал, изучали ислам. Там, скорее, брат его интересен…

– Правая рука Умарова… – вставил тип.

– …он в лесу сейчас. По прослушке – ноль, оружия не было, на допросах молчит.

– А вот пусть не молчит, – обрадовался тип.

Лошманов прищурился и с опаской – ой-ё, куда клоним – как будто делая внушение, сказал:

– Мы проводим соответствующую работу.

– Вы же понимаете, что это, – тип кивнул в сторону развалин – последняя капля. Вот поэтому я и интересуюсь деталями. Может быть, что-то есть, что-то Магомедов, все-таки скажет…

Они замолчали на минуту. Лошманов напирал на него взглядом, а тип отбивался, совершая резкие удары под дых своей едва заметной ухмылкой в уголках губ. Они умело обошлись без слов.

II

Дорогу уже освободили от завалов, когда майбах Даренко медленно вползал на площадку, расположенную напротив бывшего бизнес-центра.

Даренко с восхищением смотрел в окно, и методично хлопал своей лапой по колену длинноногой выходной жены.

– А, нет, ну ты посмотри, какая красота. Светк, ну ты глянь!

Света взмахнула длинными черными волосами и с безразличным видом отпила минералку из маленькой бутылки.

– Сереж, тебе правда не жалко? – спросила Света.

– О чем ты говоришь, это же настоящее произведение искусства. Это же мощь, это же павший динозавр!

Как только машина остановилась, он с нетерпением выбежал на площадку.

– Ты смотри-смотри, вот его кости, а это голова, а там вон – хвост! А? Пробирает?

– Холодно… – взмолилась она.

Света стояла возле машины в коротком платье и с накинутой на плечи короткой серебристой шубкой, переминалась с ноги на ноги, пытаясь найти гармонию между своим совершенством и этой промзоной. Возле завалов суетились телевизионщики, четыре репортера стояли в один ряд и одновременно тараторили в свои камеры. Как заводные игрушки они то и дело оборачивались на место крушения.

С самого раннего утра Даренко уже побывал в главном управлении на допросе – на беседе, как его попросил выражаться следователь – по новому разрушению и бизнес-центру, рухнувшему два месяца назад.

– Смотри-смотри, а это сущие стервятники, – Даренко показал в сторону грейдеров и кранов, которые отщипывали большие куски этого месива и погружали их на камазы.

Вдруг один из репортеров заметил Даренко и кинулся бежать в его сторону – и вот уже вся толпа наперегонки неслась к нему. Даренко широко расставил руки, готовый обхватить всех в охапку.

– Это здание принадлежало вам… У вас есть версии… Кому это выгодно… Вы уже общались… – неслось со всех сторон.

– Господа. Да, этот бизнес-центр был построен нашей компанией в прошлом году. Мы же и являемся владельцами. Нет, версий у меня нет. По-моему их нет и у правоохранительных органов.

– Это уже второе ваше здание за три месяца…

– Насчет второго здания, это вы верно подметили… Но нашей компании принадлежат десятки бизнес-центров и зданий по всему городу, поэтому совпадения вполне объяснимы.

– Поделитесь, пожалуйста, личным… Кто ваша очаровательная спутница?

Даренко поиграл желваками, и с тяжелым взглядом произнес:

– Кто не в курсе, здесь погибло восемь охранников, а вам все жаренькое подавай.

Он сложил руки крестом – закругляемся – и репортеры также дружно отступили.

Даренко запрокинул голову и долго смотрел на изменчивое весеннее небо.

– А знаешь что? Шоу маст гоу он. Мы устроим настоящую вечеринку, чтобы весь город ходуном ходил, – сказал он, и обернулся. Но Света уже давно сидела в майбахе.

III

Умрихин открыл глаза, повернулся на бок и обхватив Ольгу левой рукой, прижался к ее телу. Он чувствовал ее спокойное дыхание. Ольга обернулась, и не открывая глаз пробормотала:

– Сейчас-сейчас-сейчас… Опять проспала. Что приготовить?

Умрихин улыбнулся – волосы ее мягко покалывали его лицо.

– Лежи, я сам все сделаю.

Ольга промурлыкала что-то невнятное и снова задремала. Умрихин поцеловал ее в плечо и прижался еще сильнее.

– Слушай, можно я на работу не пойду? Возьмешь меня маляром?

Ольга замотала головой. Его рука пробралась к ее груди, и Ольга схватила его ладонь.

– Андрейчик, на работу! – строго сказала она.

– Ну, что я там не видел. Маркин совсем нюх потерял. Понабрал жлобов с рижского. Скукота. Вчера опять бункер заказали. Вот тоже мода пошла. Как будто завтра атомная война… Не, не пойду.

– Не будешь работать, так и будем с одной розовой стеной жить.

Ольга вдруг вскочила и запрыгнула на Умрихина, плотно сжав ногами его бока. Она обхватила своими тонкими пальцами его шею, как будто пыталась его задушить, а он обнял ее, прижимая к себе, и когда его пальцы прошлись по бугоркам затянувшейся широкой раны на спине, ослабил хватку, боясь сделать больно.

– Ну что, будешь вставать или нет? Будешь работу работать? – грозно произнесла Ольга.

Умрихин ловко вынырнул из плена, навалился на Ольгу, сжал ее запястья, нейтрализовав ее беспомощные попытки сопротивления.

Умрихин поправлял галстук перед зеркалом в прихожей. Он уже был одет в свои привычные доспехи – серый костюм, короткий черный плащ, скроенный по типу матросских бушлатов и коричневые ботинки на толстой подошве.

Ольга сидела на полу в большой комнате и чистила валик, замоченный со вчерашнего вечера в красном тазике. Вокруг были белые стены, и только одна из них наполовину была закрашена бледно-розовой краской. Умрихин тихо подкрался к ней и сел рядом.

– Может, тебя на свидание пригласить?

– Вот совью гнездышко, тогда и по свиданиям можно. – ответила она, любуясь чистым мохнатым валиком. – Но перед этим будет вселенский шопинг. Так что готовься, Андрейчик, скуплю все, что на глаза попадется. Между прочим, я за последние полгода нового ничего не купила. Не удивляйся потом, почему я кофточки за двести долларов покупаю… Ну все, не опаздывай.

Он чмокнул ее в губы и быстрыми шагами направился в детскую. Саша уже сидела в кровати с пультом в руке, перебирая каналы в телевизоре. Ее шею сдавливала жестка шина кремового цвета.

– Ну вот, уже телевизор, – сказал Умрихин, целуя ее в пробор светло-русых мягких волос.

На экране был взволнованный репортер на фоне развалин, вещавшего об очередном крушении здания – по предварительным данным… ранено… погибших… три основных версии…

Умрихин взял пульт из ее маленьких ладоней и переключил на детский канал с мультфильмами.

– Что сегодня подарить? – спросил он.

– Киндер и змейки мармеладные, – ответила Саша, не отрываясь от экрана.

– Договорились. Телевизор много не смотри. Ну все, я побежал.

Умрихин встал как бегун на старте. Саша улыбнулась, поняв, какую игру он затеял, подняла палец вверх, и выстрелила – «пуф». Умрихин, с шумом выбежал из комнаты.

IV

Умрихин уверенно подошел к высокому бизнес-центру на Войковской, зашел внутрь, раскрыв бумажник с пропуском перед лицом охранника и спустился в цокольный этаж, где располагался центральный офис курьерской компании «Ягуар».

Он поздоровался с Люсей, молодой, изрядно полнеющей с каждым днем девушкой, безвылазно сидевшей на приеме новых заказов. Она как всегда соблазнительно прикусила карандаш и одарила Умрихина томным, в чем она никогда не сомневалась, взглядом.

В раздевалке уже сидела вся его смена, человек пятнадцать – помятые, морщинистые мужики за сорок. Из молодых был только очкарик, студент Коля, подрабатывавший день через два, да заика Паша, которого сюда привела старая мать, в надежде пристроить сына к стабильному заработку.

Сухой мужик с желтым лицом и с выступающей вперед челюстью – Мешков, Мешок – уже проводил политликбез, жестко натягивая на себя зеленые штаны и такую же зеленую в жирных пятнах куртку.

– Что ж это делается-то. Вся страна коту под хвост, не могут, твари, ни с чем справиться. Каждый день то самолет, то пожар, теперь дома взрывают. А эти, толстожопики, сидят и трындят – Мешок, скривил лицо и гадливо произнес – все хорошо, дорогие граждане, жить стало хорошо, жить стало заебись!

Мужики нервно хохотнули, и кто-то подзадорил:

– Не ссы, Мешок, мы в подвале, тут как в бункере, спасемся как-нибудь. Мы тебя первого на руках вынесем.

– А я так, думаю, – сказал низкий и широкий как комод Андреич, – Чечню надо с землей ровнять. Двадцать лет уже ни туда-ни сюда. Деньги бешеные направляют, а в боевиков все больше. Вот пусть бы и боролись там с этими террористами.

– Так не подтвердили же, что это террористы, – тихо пробурчал Коля, который все еще приноравливался к шумному разговору мужиков.

– А что ж это тогда? Зашхрелись, суки, боятся уже людям правду сказать. – снова вступил Мешок. Третий дом уже, сорок человек ни за что ни про что. Сегодня опять по телевизору – основная версия ошибки в проектировании. Так где ж вы, бляди, были когда первый-то дом рухнул, почему не проверили. А потому что денежки уже за бугром, а здесь хоть трава не расти.

– Давай, Мешок, жги, за коммунистов еще не агитировал. – раздалось из дальнего темного угла.

– Смейтесь-смейтесь, – отбивался Мешок, – опять проголосовали за бандитов, вот теперь ждите, пока на вас крыша не рухнет… Все, конец стране.

– Ну и коммунисты твои, те еще, знаешь… – сказал Андреич, застегивая рубашку на самую верхнюю пуговицу.

Мужики выходили по одному в одинаково нелепых форменных куртках и бейсболках с прыгающим ягуаром. Умрихин повесил свои вещи на гвозди в свой металлический шкафчик и закрыл дверцу, как Коля вдруг громко рявкнул:

– Тихо!

Андреич и Мешок недоверчиво посмотрели на студента, а Паша замер, открыв рот.

– Слышите? – прошептал Коля, поводя носом.

Умрихин прислушался. Откуда-то снизу раздавался монотонный с интервалом в минуту писк.

– Мандец… – произнес Андреич, сразу вдруг побледнев.

Мешок усмехнулся зло:

– Холодец. Ментов вызывать надо.

– Бомба? – тихо спросил Коля и слегка присел, готовясь в случае чего ложиться на пол.

Вдруг зависшую тишину разорвал упавший стул – Паша, не закрывая рот, с шумом выбежал из раздевалки. И снова писк в тишине.

Умрихин открыл свой шкаф, опять закрыл, словно примеряясь, как лучшее ее закрепить. Звук в это время то затухал, то становился громче.

– У тебя? – выдавил Андреич.

Умрихин пожал плечами и присел, прислушиваясь к писку.

– Стой. – спокойно сказал Мешок. – Давай ментов лучше вызовем. Рванет же сейчас.

На дне его шкафа кучей были свалены запылившиеся туфли из мягкой кожи, ремень с позолоченной бляхой, кожаная папка с бумагами и белые целлофановые пакеты с надписью «Спасибо за покупку!»

Он осторожно приподнял папку и увидел пробивавшийся сквозь пакет свет. Андреич, зажимая паническое желание бежать, быстрым шагом направился к выходу.

Умрихин пошарил на самом дне и вытащил мобильник.

– Мля… – выдохнул Коля, свалившись на скамейку рядом с Мешком.

Андрей нажал на прием вызова.

– Алло, это Андрей Владимирович Умрихин? Алло! – послышался голос из трубки мужской голос.

– Да, я слушаю…

– Ну наконец-то, уже неделю не могу до вас дозвониться. Я из банка «Номинал». Нам нужно срочно встретиться. Предлагаю, завтра на радиальной Маяковской в центре зала. Идет?

– Я… я не знаю… У меня работа.

– Знаем про вашу работу. Предлагаю завтра вечером, в семь часов. Хорошо? До встречи.

– Да… Да… – медленно произнес Умрихин. Он посмотрел на телефон, как будто видел его в первый раз, и только сейчас заметил, как дрожали его пальцы.

V

Когда Умрихин взял пачку путевок, его вызвал Шабанов, хозяин курьерской службы, с вытянутым лицом, на котором складками висели щеки и выдавался большой нос с раздвоенным шариком на конце.

– Ну что, Умрихин, поздравляю тебя! – заявил Шабанов. – Испытательный срок ты прошел, сегодня уже три месяца.

Умрихин кивнул.

– Ты вроде человек серьезный. Странно только, почему ты вдруг в курьеры подался. У тебя, вообще какие планы-то? Ну, в смысле, на работу здесь? – спросил Шабанов, расхаживая по своему крохотному кабинету из угла в угол.

– Планы? – Умрихин задумался. – Работать.

– Ну, у нас, надеюсь?

– Да… Что-то не так? – спросил Умрихин.

– Ну, а вот так вот, по честноку, – у тебя ж вроде образование инженерное, ну что ты здесь забыл?

Умрихин улыбнулся.

– Инженерное образование уже не пригодится. Курьером для меня пока самое то.

– Пока, – настороженно произнес Шабанов. – А сколько у тебя это пока продлится? Ты говорил, семья у тебя. Хватает зарплаты-то? Или подрабатываешь где?

– Да вы не волнуйтесь, в ближайший год я с вами. А деньги есть, я недавно машину продал, года на полтора хватит вполне.

– Хватит, значит, говоришь… Тут вот какое дело. Нужен мне человек надежный. У нас кроме частников и абонентов еще и спецзаказы бывают. Ну там, знаешь, документы особо секретные, или подарок дорогой. Недавно вот часы настольные перевозили на тридцать тысяч долларов. Прямо скажу, мало кому могу доверить такую перевозку. Иногда сам ездил, ну, а что поделаешь, тут головой отвечаешь. Ты парень серьезный, вижу, что на дурь всякую тебя не подобьешь… Короче, хочу тебя на ответственные задания поставить. Ну и зарплата само собой. У тебя сколько? Двадцать сейчас. Вот будет сорок в месяц, вроде не плохо… А?

– Неплохо, – сказал Умрихин.

– Ну, вот и договорились.

Шабанов с готовностью выложил ключи с массивным брелоком в виде хромированного черепа.

– Машину возьмешь в гараже, номер пятьсот пятьдесят один. Заказ в багажнике. Адрес – Юных ленинцев, дом шесть, строение два. Передашь Владиславу Сергеевичу. Все это нужно отвезти ровно к пяти.

Шабанов в первый раз широко улыбнулся:

– Усек?

Умрихин въехал в длинный коридор, огороженный железобетонными плитами с геометрическими выпуклостями, и сбавил скорость. Он пытался понять логику обозначения адресов по номерам намазанными красками на однообразных железных воротах, но к значениям на предыдущих воротинах цифры то вычитались, то прибавлялись в хитроумной прогрессии.

Наконец, он остановился перед шестеркой, деленной на два. Вокруг было пусто и тихо. Он подошел к воротам и постучал. Толстое железо отозвалось приглушенным гулом, который он и сам никогда не услышал, отойди он на несколько шагов. Умрихин три раза пнул ногой, лишь не намного усилив звуки.

Умрихин достал сигарету и вдруг почувствовал за своей спиной дыхание.

– Ягуар? – вкрадчиво спросил мужской голос.

Умрихин от неожиданности не понял вопроса, и хотел повернуть голову, но голос настостойчиво посоветовал:

– Не оглядывайся. Да ты расслабься, покури.

Умрихин выдохнул и, прикрыв ладонью огонь, поднес зажигалку к сигарете.

– Ты, это… Постой так и покури, мы быстро.

– Мне Владислав Сергеевич нужен, – сказал Умрихин.

Сзади усмехнулись. Голос уже был возле машины:

– Давай, Владислав Сергеич, гони.

Машина сорвалась с места, и снова Умрихин оказался в тишине, которую нарушало только шуршание тлеющей сигареты от глубоких затяжек.

Они появились минут через шесть. Послышались глухие удары дверей. Умрихин постоял перед воротами еще немного, мысленно отсчитав пятьдесят шагов, которые могли сделать эти клиенты, после чего резко развернулся и подошел к машине.

Он открыл багажник. В нем было пусто.

VI

Они сидели за маленьким столиком возле высокого окна, за которым мельтешили спешащие люди и бесшумно проносились машины. За дорогой располагалась площадь, огороженная стендами с рекламными фотографиями перепачканных детей, и над всеми ними возвышался памятник Маяковскому.

Михаил, как он сразу представился, схватив влажными пальцами ладонь Умрихина при встрече, все время вытирал платком капли пота со лба и щек, изрытых давно сошедшими нарывами, и тяжело дышал. Бесформенное жирное тело, обтянутое голубой рубашкой с темно-синими мокрыми пятнами под мышками, было зажато между стулом и столешницей, которая шевелилась от каждого его тяжелого вздоха.

Он говорил тихо и даже, как показалось Умрихину, доброжелательно:

– Вы же видите, что творится вокруг. Все напуганы. Уже никто не знает, что завтра будет. А банки в этом смысле самые пугливые. Вы же понимаете?

Умрихин рассматривал посетителей кафе, которые проходили мимо с красными подносами, забитыми упакованной в разноцветную бумагу едой.

– За новостями не следите? Нет? А зря, вам обязательно нужно следить. Говорят, что кризис надвигается, похлеще всех прошлых. Не кризис, а просто ад. Вот банки и засуетились. У нас их несколько, так вот после последнего взрыва как с цепи сорвались. Малейшая провинность, и все, считайте, что договор расторгнут. Но вам, можно сказать, повезло… Вы меня слышите?

Умрихин кивнул и посмотрел на свои дрожащие пальцы.

– Если вы про задолженность… – сказал он.

– Да если б только в задолженности дело… – вздохнул Михаил и достал из сумки, притулившейся к стулу, черную папку.

– Вот давайте посмотрим договор. Так… – Михаил вытащил из папки толстую стопку бумаг и быстрыми движениями вытащил несколько страниц. – По нему вы обязаны сообщать о смене места работы, семейного положения, адреса, ну и так далее. Мы проверили ваши данные. Вы, оказывается, уже полгода не работаете в Бюро Маркина.

– Да… все верно. – сказал Умрихин, и мышцы под скулами ритмично запульсирвали.

– Воот, – как будто обрадовался Михаил. – А с банком вы это не обсудили. Ну что ж вы так, это же ваша квартира, ну и по документам я смотрю, ни у вас, ни у супруги больше недвижимости нет.

Со стороны касс послышался грохот от упавшего пластикового подноса и чей-то короткий испуганный возглас. Мимо их столика пробежала встревоженная уборщица со шваброй.

– Машину вы продали, на вашем счету… – Михаил достал из папки листок с таблицами. – …так-так-так, двести восемьдесят три тысячи рублей.

– Все-то вы знаете, – усмехнулся Умрихин.

– Ну, а что делать, работа такая, – развел руками Михаил. – Я ж раньше следователем работал, да вот на пенсию досрочно отправили, аттестацию не прошел. Если честно, там приятнее было работать, хоть и грязи до черта. Там цель одна – злодея прищучить. А здесь? Думаете, приятно нормальных людей на чистую воду, так сказать…

Михаил вытер со лба пот и с силой сжал платок, как будто собирался его выжать досуха.

– В общем, так, Андрей Владимирович, банк решил пойти на такие условия. Вы должны вернуть семьдесят тысяч долларов в счет задолженности с процентами и за год вперед. Этого нет в договоре, но зато там есть пункт о нарушениях, на основании которых банк может выставить квартиру на аукцион уже завтра. Поэтому можно считать, что сейчас банк идет вам навстречу. Вы понимаете?

– Сроки… – выдавил Умрихин из пересохшего рта.

– Месяц, начиная с завтрашнего дня. Вот моя визитка. Как только соберете необходимую сумму, сразу звоните. В любое время, хоть ночью.

– Только одно… Одна просьба, – сказал Умрихин. – жене не говорите.

Михаил кивнул с улыбочкой. Умрихин, прищурившись, глянул в окно – дети все также наивно смотрели со щитов, а памятник потемнел еще больше.

VII

Он знал, что сны имеют обратную перспективу. Об этом он услышал на лекции по сопромату от высокого старика-преподавателя – имени уже и не вспомнит – помнил, что он всегда ходил в одном и том же коричневом вельветовом пиджак с меловыми потертостями на локтях. Как всегда в память врезались вещи, не имевшие отношения к предмету, поэтому и знал, что у сновидения нет привычной последовательности от начала до конца. Картинки выстреливают за доли секунды до пробуждения, выстраиваясь в стройный, чаще всего бредовый сюжет. Его начало – в конце забытья, а конец – в начале осознанного вхождения в реальность, когда отдельные участки мозга уже принимают первые сигналы извне. Потому и истории во сне часто заканчиваются звонком в дверь или сигналом бедствия, переходящим в пронзительное пиликанье будильника, вполне осязаемого, и подчиняющегося линейным законам времени.

Во сне он шел по дороге, закутанной густым туманом, и не понятно было, где он находится и что впереди, но его что-то влекло вдаль, и вот он увидел две стоящие фигуры – одна высокая, а другая поменьше. Он протянул руку, чтобы не столкнутся, и показать, чтобы его не боялись, но вдруг сверху, с водопадным шумом на него обрушился дождь, фигуры растворились, и он закричал, не слыша своего голоса.

Он вскочил с постели, сел на край, тяжело дыша и пытаясь вспомнить лица, или хотя бы отдельные черты – Ольга и Саша? Он оглянулся, но Ольги рядом не было. Он услышал слабое журчание воды, сердце вдруг заходило ходуном, и он выбежал в коридор. Вода лилась в ванной. Он дернул за ручку, дверь не шелохнулась. Ольга, Ольга, – громко позвал он, он она не ответила. Он еще раз с силой рванул рукоятку, внутри механизма хрустнуло, и ручка беспомощно повисла, покачиваясь. Он затарабанил по стеклянным вставкам, все сильнее и сильнее, приготовившись уже выбить их, но дверь открылась. Ольга стояла в одних трусах. Изо рта торчала зубная щетка, и губы, покрытые белой пеной, застыли в слабой улыбке. В руках ее болтались маленькие черные наушники-бируши.

– Не делай так… больше, – только и смог он выдавить из как будто перетянутого веревкой горла.

– Андрейчик, миленький, – Ольга слегка коснулась его щеки.

Он пил кофе, сидя на кухне под ярким светом единственной стоваттной лампочки, сдавливая кружку дрожащими руками. Ольга в коротком красном халатике бесшумно вошла и села рядом.

– Все хорошо? – спросила она, поглаживая его волосы.

– Хотел дверь выламывать, – сказал он.

– Ну не злись, я же не специально.

– Я в курсе.

– Ты сегодня какой-то не такой пришел.

– Какой не такой?

– Раздраженный какой-то. На работе что-нибудь?

– Да нет, нормально все. Устал, наверное.

– Слушай, а давай на выходных на шашлыки съездим? Сядем в какую-нибудь электричку, и где понравится, выйдем.

– С каких пор ты шашлыки полюбила? – он поморщился.

– Ну просто посидим, купим булок французских, сыра, вина, как на картине… Там пикник еще, забыла чья.

– Моне.

– Ага, я чего-то вспомнила ее, так тепло прямо стало.

– Посмотрим, – сказал он.

В тот вечер он остался один на скамейке возле общаги. Последним сдался Марка, сказав – все, спать – раздавил пластиковый стаканчик с остатками водки и пошел, широко расставляя ноги, на тусклый свет, пробивавшийся из вахтерской кабинки.

В глазах Умрихина кружились деревья, как будто вырезанные из черной бумаги, и он еле сдерживал себя, чтобы не закрыть глаза и не исчезнуть в полной темноте.

Она возникла в тот самый момент, когда он почувствовал под языком кислоту, будто только что съел лимон, и рот наполнился слюной – вот-вот его должно было вырвать.

Не помешаю? – сказала она, и села рядом, закурив тонкую сигарету.

Черт, черт, черт, дебил, – мантрой повторял про себя, – какого хрена ты так нажрался. Он попытался улыбнуться и ответить, но вместо этого только промычал угрюмо, покачивая головой, как пластмассовая собака на торпеде таксиста.

На ней была короткая юбка с серебряным отливом, и он откровенно пялился на ее ноги. Она же не обращала на него внимания, и в отсветах фонарей был виден ее напряженный взгляд, на лбу возникали и разглаживались складки, как будто вела беседу сама с собой – хмурой и нервной отвечала спокойная и расслабленная.

Он резко встал и быстро, стараясь успеть отойти подальше, прошагал в сторону мусорных баков. Его вывернуло, и стало вдруг хорошо, он почувствовал холодок легкого майского ветра.

И первые слова его, когда он вернулся, были – я знаю, где достать траву, пойдем? Она прищурилась насмешливо и сказала – пойдем.

А потом – комната Миши, тихого задротыша-очкарика с вытянутым лошадиным лицом, который приехал из какой-то астраханской рыбацкой деревушки, и в который раз его забубенный рассказ, как он стал счастливым обладателем целого пакета конопли – деревенские друзья прислали обычной почтой, и когда получал бандероль, оттуда просыпалась горсть конопляной шелухи, и как он поспешил уверить почтовых работниц, что это зеленый чай, а им было все равно, и рассказывал это с такой гордостью, что было ясно, что радуется он не пакету с сухой травой, а тем далеким единственным друзьям, которые помнили о нем и ждали на ближайшие каникулы. И она искренне улыбалась его рассказу, и не было в ней той надменности, которая мешала ему раньше просто подойти и заговорить. И пряный, дерущий горло дымок смешался с горячими парами водки, и в голове вдруг просияло, только ноги приклеились к полу. И так они сидели втроем на старом плешивом ковре, время от времени сгибаясь от безудержного смеха, который вызывали самые обычные слова в монотонных мишиных рассказах, до тех пор, пока на востоке не появилась светло-изумрудная полоса. А потом вдруг случилось то, чего он так боялся – память провалилась, и она потом рассказывала, как они завалились в его комнату, и он на полную мощность врубил проигрыватель с пластинкой роллингов, разбудив Марку, который тут же слинял из комнаты как лунатик, закутавшись в одеяло. И как они танцевали вместе, а он пытался перекричать хриплый голос из колонок – давай уедем отсюда, давай уедем, а она смеялась и спрашивала – куда, куда. А ему, похоже, и неважно было куда. В голове уже засело твердое, что отпустить ее он не должен ни в коем случае. И тут на помощь пришел помятый Марка, который организовал поездку за город. Очнулся он уже в электричке, и прислонившись к окну смотрел на нее с идиотской улыбкой и не мог поверить, что она рядом и такая близкая, своя. Они сошли на какой-то потерянной дачной станции по дороге на Питер и чтобы раздобыть поесть направились в единственный магазин. И пока Марка убалтывал продавщиц на бесплатное пропитание в виде завалящейся ржавой банки тушенки или хотя бы хлеба, они вдвоем, сдерживая нервный смех, набирали в пакет картошку из ящика, стоявшего возле прилавка. Ее глаза блестели от чувства опасности, она кивнула два раза и на третий они выбежали на улицу и долго не могли остановиться, как будто за ними гнались фашисты на мотоциклах. И когда остановились, выбитые из сил, они обнялись, повиснув друг на друге, и он почувствовал, как сильно бьется ее сердце. И после сладкой печеной картошки в только-только зазеленевшем лесу они снова сидели в электричке, уже обнявшись, и он зарывался носом в ее волосы, пахнущие костром и далеким ароматом шампуня с алоэ. И он не хотел ехать в общагу, боясь потерять ее, с какой-то болезненной уверенностью представляя, как они разбредутся по разным комнатам, свалятся в долгий сон и на следующий день забудут все то, что с ними было в эти угорелые сутки. Он потащил ее в центр города, который уже сверкал желтоватым светом фонарей и бил по глазам яркими красками подсвеченной рекламы. Они сидели на краю фонтана, напротив вылизанного макдональдса и целовались распухшими губами до ломоты под скулами.

И снова он провалился, и очнулся в середине следующего дня в своей комнате. Он вышел в пустой коридор. Он чувствовал, что прошлой ночью случилось что-то нехорошее. Он добрался до кухни, из которой несло сырыми картофельными очистками. Там уже были Марка и Миша. Он посмотрел на Марку, и тот отрапортовал с серьезно-сочувствующим взглядом, какой бывает только у хранителей пацанских тайн: с утра на серебристой тойоте уехала…

VIII

Раздевалка уже опустела. Остались только Андреич, сосредоточенно читавший какую-то помятую газету с разноцветными объявлениями, и Умрихин.

Он сидел неподвижно с зелеными штанами в руках. Сегодня с утра ему стало казаться, что каждое его движение, как будто ускоряет ток времени, приближая день расплаты. Прошла уже неделя с той встречи с коллектором, а впереди – пустота.

Вот оно, испытание, – думал он. – настоящее, мужское. Дождался, наконец. Все к тому и шло, с той самой секунды, когда на его счету образовалась шестизначная цифра из щедрой лапы банка. Продуманный, тысячу раз воображаемый сценарий краха, такой красивый и энергичный – звонки, новые кредиты, погоня за новыми проектами ради быстрых денег, противостояние с банкирами – оборачивался в тупой отсчет времени. Как тогда, с болезнью отца. Еще готовясь к большой жизни, представлял, что будет с родителями, когда не дай бог, они заболеют, и в голове рисовались планы бурной деятельности, поиск лучших врачей, оплата отдельной палаты, а если надо будет и за бугор, уж там-то вылечат. И вот отец заболел, и жизнь вдруг показала силу упрямого потока случайностей, вытянула на свет каких-то врачей, которые убедили, что уже ничего не поможет, больницы не плохие-не хорошие, а то, что было, и всей энергии, вдохновлявшей в юности, хватило только на то, чтобы в последние дни угощать отца дорогим чешским пивом, которого он никогда раньше не пробовал.

– О, а вы чего здесь? – заглянул в раздевалку Мешок. Он уже получил заказ, и держал под мышкой небольшой сверток.

Андреич в ответ только перевернул страницу, а Умрихин, очнувшись, медленно расправил штаны.

– Покурить что ль с мужиками.

Мешок прошел решетке вытяжки, вмурованной в стену, и закурил. Он достал из нагрудного кармана путевку.

– Видали? – Мешок потряс бумажкой с адресом, осыпав ее пеплом от сигареты. – Департамент строительства. Поеду разберусь к этим тварям. Скажу, вы чем там дома строите, умники. Этим самым причиндалом, или пальцем.

Мешок подглядел в бумажку.

– Так и так, скажу, Сергей Борисович, а не пойти ли вам…

– Погоди, дай сюда, – Умрихин вдруг вскочил, заправляя рубашку в зеленые штаны, и выхватил путевку.

– Я отвезу, – твердо сказал Умрихин.

– Ну ща, – протянул Мешок. – шустёр бобёр, я сам с ними разобраться хочу.

– Ты с Люсей-то для начала разберись, изнывает девка, – не отрываясь от газеты, заметил Андреич.

– Молода ишшо, могу раздавить харизмой, – размяк от приятных перспектив Мешок.

– С меня пиво, – сказал Умрихин и вытянул сверток из-под прижатого локтя Мешка.

– Ну ты им там передай от меня. Я их научу строить.

– Да при чем здесь они, – тихо произнес Андреич.

IX

Умрихин успел к самому гону. Сначала один, взлохмаченный с перекошенным лицом вылетел из-за угла, на ходу намечая путь побега. За ним второй и третий. Андрюха, – крикнул один из них – давай к метро, и первый резко свернул вправо, через дорогу, длинными прыжками обогнув машины, взвизгнувшие тормозами, и дальше, мимо фонтанов в подземелье.

Умрихин вышел на центральную улицу, и двое омоновцев бронежелетах, фыркающие, с пеной у рта, налетели на него, сбив с ног. На секунды замешкались над ним, посмотрев с досадой, и рванули в сторону метро. Умрихин быстро поднялся, захватив с асфальта отброшенный сверток, и прижался к стеклянным дверям магазина электроники. Мимо него пробежали еще двое, в рваных джинсах и тяжелых ухающих ботинках, как будто они теперь догоняли полицейских. Их никто уже не преследовал, кроме трех старух, которые шли, быстро перебирая ногами.

Впереди поперек дороги плотной цепью стояли горбатые автозаки и автобусы, отделявшие случайных зрителей от копошащейся толпы фотографов. Монотонный голос из мегафона повторял – граждане, это несанкционированное собрание, просьба подчиниться требованиям властей и разойтись. Из толпы вылетали срывающиеся голоса – долой, фашисты, и тут же захлебывались в одобряющих криках.

Умрихин подошел ближе и встал рядом с парой. Он, жердь в просторной косухе и она, совсем еще девчонка с малиновыми волосами, вытягивали головы, пытаясь хоть что-то разглядеть в самой гуще людей. Он крикнул – уроды, и вытянул вперед телефон, нажав на клавишу записи видео. Козлы, – крикнул он, вглядываясь в экран, поймавший понурые молодые лица за стеклом в автобусе.

Умрихин попытался пройти через оцепление, прикрываясь пакетом – я курьер, я в департамент строительства, но полная девушка в пятнистом бушлате, перетянутом широким ремнем, оттолкнула его к мраморной стене.

В ближайшем переулке было пустынно. Умрихин осмотрел здание и увидел единственную железную дверь без табличек, номеров и кнопок вызова.

Он несколько раз ударил кулаком в дверь, и откуда-то сбоку прохрипело – куда.

В кабинете было сумрачно. Длинное пространство сужали темные шкафы, а вертикальные серые полоски жалюзи едва пропускали вечерний свет. Маркин сидел за тяжелым письменным столом, отделанным под орех, на котором совсем некстати смотрелся тонкий серебристый ноутбук.

– Проходи, чего встал? – сказал Маркин, не отрываясь от экрана. – Я ща…

Умрихин положил на стол сверток. Он вглядывался в его лицо, пытаясь найти изменения в его внешности, но это был все тот же Марка, разве что под глазами припухло, да расстегнутая наполовину рубашка и пиджак были изрядно помяты.

– Ну, ты меня убил, – сказал Маркин, поднимаясь из-за стола и торопливо закрывая окна на мониторе. – У нас же тут камеры везде, посматриваю иногда за посетителями в целях безопасности. Смотрю, Андрюха нарисовался. Ну, привет что ли.

Он крепко пожал руку Умрхина, собрался, уже было, обнять, но Умрихин стоял неподвижно, глядя в упор, не подпуская его ближе.

– Куда пропал-то?

– Кризис, – усмехнулся Умрихин.

– Кризис, говоришь, – Маркин достал из шкафа большую бутылку виски и расплескал в два стакана. – Держи, за встречу.

Умрихин глотнул, и поморщился от горячего шарика, скатившегося по горлу в живот. Маркин выпил залпом, вытер рот и залил еще полстакана.

– Кризис, значит. Тут такое творится, твой кризис – это так, прогулочка. Видишь, я теперь где.

– Большой человек, – сказал Умрихин, присаживаясь на краешек стула.

Маркин заглотил еще виски, сунул руки в карманы брюк и втянул голову в плечи, как будто хотел согреться, подошел к окну и заглянул в щель жалюзи.

– Куда там, большой. Я тут как затычка. – Маркин стал расхаживать по всему кабинету. – Прошлых поснимали, ко мне пришли, выручай, говорят, Сережа, нужен человек новый, профессионал своего дела, мать их. А мне что. Даренко после того аквапарка слился, долги за год, аааа…

Маркин махнул рукой, подлил виски в стакан Умрихина и глотнул из бутылки.

– А потом опять рухнуло. И понеслось, с утра планерки-совещания, прокуратуры-шмукаратуры, а вечером нажираемся как скоты. Стройки все заморозили, только вон бумажки разбираем, отказы с предписаниями строчим. Твои-то как?

– Да нормально все… – Умрихин затарабанил пальцами по столу. – Ольга опять за ремонт взялась, у Саши позвоночник еще. Нормально…

Маркин развалился в своем кресле, прищурился хищно и тихо спросил:

– Дауншифтингом решил заняться?

– Похоже, что так.

– А ты всегда ебнутый был.

Маркин вдруг рассмеялся, и заколотил по столу:

– А помнишь, как я того хмыря, ну психа того привел, чтоб посмотрел тебя? Ты бы себя видел, когда визитку у него взял. Шары – во! Покраснел, ручонки задрожали.

Умрихин улыбнулся:

– Ваня там как поживает?

– А Ваня учиться пошел. Прикинь, режиссером решил стать, кино снимать. А какое, нахрен, сейчас кино, кругом – жопа! Люди уже боятся на работу ходить, гастеров завезли, а работы нет, теперь вон, слышал, в банды собрались, лютуют звери. Хоть на улицу не выходи. С моей машины вчера колеса сняли, нет, ну прикинь, ладно бы уж совсем угнали, а то выхожу – стоит родимая на кирпичиках. Все – валить, валить надо. А куда валить-то? Сидят, сука, только нас и ждут там. Хрен там. Ты, хоть и шарахнутый на всю голову, а дело говорил, что скоро все ебнется. Только, хрен ли толку, что угадал, предсказатель?

Маркин клацнул по клавиатуре и оживил ноутбук. Он пробежался глазами по экрану.

– Твою мать! Ну как на таких долбоебов можно надеяться.

– Слушай, Марка… Сергей. У меня тут дело к тебе – сказал Умрихин.

– Вот ведь уроды. А? Прикинь, ставку на Барсу сделал, и пролетели, суки. Иди сюда, покажу, чем я тут занимаюсь. У меня тут целый Лас-Вегас.

Глаза у Маркина горели, он то и дело потирал шею и растирал грудь под расстегнутой рубашкой.

– Тут я, значит, спортом заведую, – Маркин растянул окно с графиками, цифрами и названиями футбольных команд. – Ну, ставки на футбол, в основном. А вот, покерный клуб. Помнишь, как в общаге резались? Я сначала по правилам играл, а потом надоело. Скучно. Блефую по-черному. Знаешь, уже сколько денег просадил… Так, здесь у меня казино, затягивает ого-го, не советую. А вот здесь, смотри, бабы.

Маркин открыл сайт, залепленный фотографиями с женскими лицами, задницами и полуголыми телами. Он щелкнул по одной, и на экране всплыло окно, в котором появилось видео с девушкой в купальнике. Она лежала на постели и двумя пальцами гуляла по клавиатуре.

– Все в реальном времени. Платишь за приват, и они тут такие финты выделывают. Вот так и живу, Андрюша. А, извини – Андрей, ты же не любишь.

Глаза Маркина уже наполнились слюдой. Он вдруг потерял интерес к светящемуся экрану и стал хвататься за предметы, лежавшие на столе – маркеры, айфон, ежедневник, статуэтку будды – будто хотел удержаться на плаву.

– Хрень какая-то вокруг, Андрюха. – почти шепотом проговорил Маркин. – вот так вот и сижу. На выходных с утра до ночи в ноут пялюсь. Я же тогда вас искал. Звонил, думал, может, в ментуру заявить. Ты, конечно, на всю голову того, но нахрена пропадать с концами, я вот этого не пойму никак. Мы ж, блин, с института. А теперь видишь оно как… А, у меня тут еще приблуда появилась. Я когда проиграюсь, ну надо ж как-то компенсировать, начинаю по инет-магазинам бродить, какую-нибудь чушь закажу и жду. Вроде подарка такого. Приносят, и такая прям радость, как в детстве на день рожденья. Минут пять порадуюсь и все, или секретарше, вон, отдаю или на склад. Смотри, вот склад мой.

Маркин с силой выдвинул ящики стола, забитые мобильниками, сувенирными чашками с идиотскими надписями, складными ножами, блокнотами в кожаных обложках, футболками, книжками, солнечными очками и разных размеров разноцветными коробочками.

– Во, хошь, подарю? Бери, что понравится.

Умрихин покачал головой.

Маркин с жадностью распаковал сверток, который принес Умрихин. Это была деревянная, грубо обработанная шкатулка с выжженным орнаментом. Внутри лежала металлическая скобка с зажатой стальной пластиной.

– Мечта детства, – обреченно сказал Маркин. – Настоящий, между прочим.

Он зажал скобки губами и ударил пальцем по выгнутому стальному язычку. Пластина ударила по зубам. Маркин разжал зубы, проверил ход пластины туда-сюда – теперь уже ничего не мешало, и резко ударил еще раз. Раздался протяжный дребезжащий звук. Он цеплял за язычок еще и еще, отрывисто, но уже мягче, чтобы не упустить затухающую однообразную мелодию. Умрихин заметил, что когда Маркин сглатывал, звук заглушался, а потом вдруг становился громче, объемнее, наполняя кабинет сплошным вибрирующим потоком. Маркин как будто выпал из реальности, полулежа в кресле и уставившись на галогеновую лампочку, вдавленную в потолок. Он забылся, не ощущая даже боли в разорванной верхней губе, с которой по подбородку тонкой кривой струйкой стекала кровь.

– Уф, отличный подарок подогнал. – сказал Маркин, когда неожиданно прервал свою игру.

Он все также, замерев полулежа в кресле, спокойный и довольный, смотрел на Умрихина прямо, а кровавая дорожка уже добралась до крутого склона нижней челюсти. И Умрихин, глядя на него, думал о том, на кого он сейчас больше походил – на труп с окоченевшей улыбкой или на любителя сырого мяса, позирующего для охотничьей фотографии.

– Мне деньги нужны, – сказал Умрихин.

– Много? – не шелохнувшись спросил Маркин.

– Шестьдесят тысяч. Долларов.

Маркин прищурился и медленно замотал головой.

– Не. Все в Лас-Вегасе. Долларов пятьсот могу.

– Не поможет.

– Знаю, что тебе поможет. Бесплатный совет от департамента по строительству. Сколько у тебя есть?

– Меньше десятки.

– Возьми тысяч пять, молодость вспомни. Все равно терять нечего.

– В Лас-Вегас предлагаешь слетать?

– Нет, – протянул Маркин, – до Лас-Вегаса далеко. Есть тут одно место. Пускают только по рекомендации.

Маркин вырвал листок из блокнота, быстро написал на нем несколько слов и протянул Умрихину.

– Держи. Вот адрес. Покажешь на входе охраннику. К ментам попадешь – листок съешь обязательно. Шутка. Только не чуди там, на кону моя репутация. А хотя один хрен.

На выходе из кабинета Маркин окликнул его.

– Слышишь?

Умрихин обернулся.

Маркин улыбался грустно:

– А все-таки ты, Андрюха, долбоеб…

X

Масяня и Карабин. Карабинчик и Маська. Мася и Бин. Они с удовольствием, как клубничную жвачку жевали имена друг друга. Каждый вечер в этой раздолбанной однокомнатной квартире разливалась охристая патока любовного воркования.

– Мася, милая, будь добра, завари мне чаю, – сказал он в один из вечеров, основательно усаживаясь за хромающий стол на кухне.

– Конечно, Бинчик, вода как раз вскипела. – ответила Масяня. – Как дела, Бинусик, что нового?

– Да все, знаешь, Масяня суета, туда-сюда. В поте лица своем зарабатываю на хлеб насущный.

– Может, ты, милый, встретил кого-нибудь знакомого? – спросила Масяня, прыснув заваркой в кружку и залив ее кипятком.

– Ну ты же знаешь, Мусик, что с друзья мои давно разбежались. У них тоже работа, семья. Это раньше, когда мы молоды были, тянуло нас на подвиги. А сейчас, Масяня, всех нас заел быт. И знаешь, что я скажу тебе. Мне нравится наш нынешний образ жизни.

– Ой, Бин, – Масяня поцеловала его в затылок, – и не говори, ведь хорошо живем, как люди. Только не старые мы еще совсем, по двадцать пять годочков, дети считай.

– Дети… – Карабин как будто вдруг вспомнил что-то важное и, не переставая помешивать чай, уставился на салфетку, разбухшую от чайной лужицы.

Масяня тронула его за плечо и заглянула ему в глаза, и словно немая спросила одними губами – все нормально?

– Знаешь, – вдруг встрепенулся Карабин, – вот все-таки это счастье, когда рядом любимый человек. Ну, согласись, больше ничего и не надо. Некоторых все-время что-то не устраивает. Все время они ищут оправдания своей никчемной жизни. А я так думаю, что это от нехватки любви. Люди без любви, в сущности, несчастные, неприкаянные люди.

– Бинчик, ты у меня такой умный, – сказала Масяня, усаживаясь за стол и пролив на стол чай из своей наполненной до краев кружки.

– Ты же слышала уже про взрыв? – спросил Карабин.

Масяня настороженно посмотрела на него:

– Это был взрыв?

– По-разному говорят. Целый день ходил в наушниках, перебирал радиостанции. В общем, единого мнения нет. Никто толком сказать не может. Но знаешь, это чудовищно. Кто бы это ни сделал и какие бы цели ни преследовал.

– Там же люди…

– Вот именно. Невинные жертвы.

– Совсем забыл, – спохватился Карабин, отхлебнув чай. – У меня же для тебя, любимая, подарок.

Карабин выбежал из кухни в прихожую, порылся в рюкзаке и достал оттуда сверток промасленной бумаги.

– Ты же не забыла, что сегодня – три года, как мы встретились? Смотри, нравится? – спросил он с широкой улыбкой, хитро прищурившись, и осторожно развернул бумагу.

В его руках лежал совсем крохотный черный пистолет.

– Любимый… – она тоже не смогла сдержать улыбку. – Какое красивое колечко! Спасибо тебе, милый!

Масяня взяла пистолет и повертела им перед своим носом.

– А камень настоящий? – спросила Масяня.

– Конечно, Мусик. Как ты могла подумать?

Масяня вдруг схватилась за живот и выбежала в ванную. Она на всю отвинтила хромированные звездочки у основания длинного крана, и гул воды заполнил все пространство этой маленькой комнатушки со щербатыми кафельными стенами.

Масяня согнулась над ванной и затряслась всем своим худым мальчишеским телом. Карабин захлопнул дверь и рассмеялся, похлопывая Масяню по спине. Она повернулась к нему, и они обнялись, вздрагивая от общего, сквозь зубы хохота.

– Кого видел? – шепотом спросила она, после того как они отсмеялись и в затяг поцеловались.

– Павла с Ежом. Статейку накатали. По Хмырю вроде тихо, шороха нет, – также тихо ответил Карабин. – От этих оторвался на первом же переулке. Бараны.

– А с этим что? – кивнула она на пистолет, лежавший на узкой стиральной машине среди кучи махровых полотенец.

– Это пока у меня побудет. Ты же знаешь, я им просто не сдамся. Солнце, сейчас самый подходящий момент. Они все в панике. Люди уже до точки дошли. Чувствую, грянет скоро. Ребята тоже на кураже. По городам уже все бригады в активе. Сенкевич, уже затоваривается стволами.

– Опять Сенкевич. Какой-то он мутный, Карабинчик. Может, без Сенкевича? – живые карие глаза ее с надеждой забегали по его лицу.

– Да все одно, Солнце. Там по ходу тоже, – он глянул на потолок, – жесть, все на ушах. А че, Сенкевич? Он, вроде, без проколов. Завтра общий сходняк. Там и Шлем и Ярцев будут, короче уже по конкретике говорить будем.

Она с нежностью гладила его шею, а он любовался ее взволнованным видом, растрепанными мокрыми волосами, готовый забыть о неизвестных ребятах с большими наушниками и наброситься на нее прямо здесь.

– Русь или смерть? – прошептала она.

– А то! – улыбнулся Карабин и три раза отрывисто поцеловал ее в губы.

Их взяли ночью.

Они даже не успели подняться с широкого матраса, брошенного посреди комнаты. Карабин, сквозь сон заслышал шорох и откинул руку, чтобы схватить приготовленный пистолет, но чей-то тяжелый ботинок припечатал его пальцы к паркету.

– Включай уже, – послышался усталый голос.

В ярком свете вокруг матраса неожиданно возникли двое в пиджаках и четверо космонавтов в масках.

– Одевайтесь, – сказали сверху.

Карабин почувствовал холодную ладонь Масяни на плече. Он не мог смотреть на нее, боясь увидеть в ее глазах то, после чего он не сможет выдержать клетку.

XI

Раздолбай-шоу – Даренко гордился тем, что он сам лично придумал название, смаковал на встречах с организаторами – проходило на обломках разрушенного бизнес-центра. В первый день отсюда вывезли всю технику, а на второй полностью обустроили пространство по проекту немецкого художника, подвернувшемуся Даренке на какой-то закрытой выставке для выхолощенной бизнес-элиты.

Сцена была устроена прямо на острых осколках бетонных плит – черный круг с выставленной на нем звуковой аппаратурой. Над сценой висело белое полотнище, на котором дрожали картинки с разрушающимися многоэтажками, ядерной волной, выдувавшей хилые постройки, подрывами старых хрущевок и пробиванием стен тяжелыми черными шарами. Гуляющие в разные стороны прожектора были закреплены на оставшихся клепаных балках, еще недавно державших на себе тысячи тонн груза. Слева от сцены располагалась зона разрушения – мощный накаченный человек в кожаном фартуке долбил по большому камню, и каждый удар его взрывался снопом искр и огня.

Перед сценой, на пустыре, заезженном экскаваторами и камазами, был выложен танцевальный подиум, от которого как лучи исходили пять дорожек. Лучи врезались в зону спокойного отдыха, где была распложена длинная барная стойка, а вокруг установлены шатры с мягкими диванами и низкими стеклянными столами.

Даренко приехал в самый разгар шоу. По сцене уже метались балерины в черных пачках под микс жесткой, давящей на мозг электронщины. Молотобоец, не выбиваясь из ритма, продолжал высекать огонь. К танцполу стягивались молодые длинноногие кобылицы с развитыми костями и крупными черепами, похожие друг на друга как сестры, так что какой-нибудь замороченный антрополог вполне мог бы выделить их в особую человеческую расу.

В зоне релакса тусовались солидные загорелые мужчины на нервах. Даренко быстро обошел их, здороваясь за руку. Он беспрерывно кивал, потому что каждый считал своим долгом высказать ему свое сожаление и недоумение по поводу зданий выпавших из баланса крупнейшего застройщика.

В последние месяцы в городе и в головах толстосумов поселился страх. Никто не отказался от его приглашения. Никто не рефлексировал по поводу неуместности всего этот действа – журналистов для большей безопасности Даренко заранее попросил не беспокоить – потому что страх подталкивал их к тем редким несокрушимым столпам, к которым относился и Даренко.

Завтра все эти магнаты, бизнесы, теледеятели, и потухшие вдруг за ненадобностью звезды, окучивающие большой капитал, ответят новой порцией проседания рынка. Вал акций, крах фьючерсов, вялость рубля возопиют в ответ на невнятное бормотание безликих ребят из кремлевских застенков. Новые миллиарды хлынут за бугор в поисках безопасного существования. Сейчас души гостей наполнялись безудержным чувством, которое можно было описать краткой отточенной формулировкой – хоть трава не расти, и сердце резонировало с долбящим ритмом, несущимся из пятиметровых динамиков.

Коллекционный шотландский виски, мексиканская текила, прилетевшая прямым рейсом из Мексики, и прохладная русская водка делали свое дело. У каждого действия есть последствия. О последствиях они уже знали, счетчики в головах молотили цифры и подбивали проценты, графики завтрашнего настроения удивительным образом совпадали с графиками падения всех этих номинальных бумажек. Поэтому действия должны быть на славу.

Со сцены полились дребезжащие монотонные звуки, удары о шаманский бубен размножались на тысячах инструментах и звуковых дорожках. Гул в голове постепенно заглушал страх, и вся респектабельность и серьезность стали постепенно исчезать. Сейчас они стали тем, кем и были под панцирем спокойной самодостаточности. Они на полную мощь ощущали себя жрецами жизни, теми, кому открылась вся грубая красота материального существования. Вибрация в области солнечного сплетения, щекотавшая нервы каждый день и даже во сне, не дававшая им покончить с бизнесом и как китам выброситься на тихий новозеландский берег, усиливалась и заставляла двигаться без передышки. И вот уже один, второй, третий вздрогнули телами и вбуравились в молодую массу одинаковых красавиц на танцполе.

XII

В моменты всеобщего безумия Даренко становился спокойным, моторчик, хотя что уж там, реактивная турбина внутри глохла и ему хотелось натянуть на себя защитные чехлы. И сейчас он лежал, вполне себе пьяный, один на изогнутом буквой «С» диване в самом дальнем шатре, отгороженном от буйства на сцене плотными шторами и почти уже заснул под грохот музыки, когда к нему пришли трое.

Улыбались всей своей ослепительной металлокерамикой, осторожно похлопывали его по плечам, поздравляли. Конечно, кто-то из гостей помнил, что у Даренко в этом месяце – когда? пятого или девятого, а может быть двадцать второго? – был день рождения, многие не знали вовсе, потому что ни разу не слышали, чтобы он собирал гостей по этому поводу, и только эти трое ведали, что сегодня их Серому исполняется пятьдесят пять, и что только они из всей этой отрывающейся шоблы имели право поздравить его как в старые времена. Даренко улыбался слабо, представляя себя со стороны и наигрывая смущение, кивал на их лепетание, хоть и не разбирал ни слова из-за долбежки чеканных звуков.

Они активничали, потирая руки и похохатывая. Налили по рюмашке, хлопнули вчетвером за здоровье-успехи, а потом быстренько организовали кинопросмотр – поставили на столик семнадцатидюймовый мак и запустили на дисплее какие-то давнишние кадры. Казалось, что в ноутбук запихали старую видеокассету – те же размытые краски, помехи – раритетное порно?

На экране замельтешили загорелые тела, пляж, море, советские вывески «отдых… трудящихся… партия…» и совсем еще мальчишеские тощие лица, в которых при большой проницательности можно было угадать распухшие, с натянутым как латекс загаром лица этих четверых в шатре… И резко – дождливый день, какая-то подмосковная станция, вагоны-вагоны, крафтовые коробки с трафаретной печатью «Pall Mall», те же герои, только лица поизносились и прищур хищный то ли от дождя, то ли от страха. А вот какая-то важная встреча, зал, столы размером с футбольное поле, мрамор, сшибающая своей тупостью и леденящей загробностью роскошь, и опять они – неразличимого возраста. Двадцать пять, тридцать, сорок? В одинаковых широкоплечих черных костюмах, и только худые белые запястья выдают спрятавшуюся молодость. Для них время несется уже с утроенной скоростью, его не приумножить, им не запастись впрок, оно хитрее – только набирает ход под напором их энергии, не угонишься.

Чем дальше двигалась полоска в окошке плеера, тем мрачнее становился Даренко. Он поглядывал на своих старых – кого? друзей? компаньонов? – как будто сверяя копию картины с оригиналом. А троица на другом конце полукружья дивана, ловила его взгляды, одинаково улыбалась в ответ и желая поддержать нахлынувшие ностальгические чувства.

– Какие ж вы мудаки! – заорал Даренко, пытаясь прорваться сквозь бетонную стену музыки. Он захлебнул из рюмки – чего? текилы? водки? Один хрен.

Он показал пальцем на самого мощного, с зализанными кудреватыми волосами и челюстью-трапецией.

– Вот ты, Женя… На тебе же, урод, восемь трупов, а ты сидишь лыбу давишь… В Думу пошел… политик, мать твою – Даренко раскачивало слегка, как в вагоне неторопливого поезда. На экране Женя пел в караоке, а на диване оглох от музыки совсем, смеялся, палец вверх показывал, мол, да, Серый, круто я, круто мы.

Даренко погрозил пальцем лысоватому, с застывшими акульими глазами, который все никак не мог избавиться от жажды, хоть и ветерок дует зябкий, и без конца подливал минералку в круглый бокал.

– Виталя… Думаешь, до сих пор не знаю…, кто тогда в девяносто четвертом финдеректора нашего грабанул? А? Виталя, ау-уууу.

Виталя похлопал себя по ушам, рассмеявшись, но тоже порыв друга оценил, показал бицепс – вместе мы сила.

– Счастлив стал, Виталя? Два миллиона… всего-то… Как был мразью мелкой, так и остался. – прохрипел Даренко.

Третий развалился, распластав руки по спинке дивана, освободив короткую крепкую шею от фиолетового галстука, и на лице его как желе колыхалась счастливая пьяная улыбка.

– Коля-Коля… Николай!

Даренко уже не пытался переорать музыку.

– Иуда… в бермудах… Наложил поди, в бермуды, когда я в том мерсе выжил? Мне ж на следующий день коломенские твои и сдали тебя с потрохами…

Он опрокинул рюмку, не переводя дыхания еще одну, и перед третьей выдохнул, ухмыльнувшись:

– Один я, блядь, ангел с небес!

XIII

Последние дни начинались с монитора, на котором проступали давно знакомые полуслепые картинки с подробным, до миллисекунд, таймером в правом углу. Вот бизнес-центр, пропускающий через себя сотни людей – первый, второй, третий, парочка весело переговаривается и забегает внутрь. Вот вид проходной, одни и те же заспанные лица, а после обеда довольные, походка неторопливая, возвращаться на рабочее место не охота. Вот дорога, по которой проезжают машины – серые, темно-серые, черные и белые. Нудный черно-белый мир, в котором нет ничего подозрительно, рентгеновский снимок обычного дня, не обнаруживший вывиха, перелома или инородного тела.

Лошманов надеялся, что на свежие глаза попадется нужная деталь, малейшее неестественное движение губ или жест рукой, или машина с царапиной непонятного происхождения. Но даже аналитический отдел в двадцать пар глаз не заметил ничего интересного, с чистой совестью поставив твердую резолюцию на архивирование записей видеонаблюдений.

Второе обрушения на юго-западе, которое взвалили на него, иногда напоминало ему о себе тиком левого верхнего века. Тогда его мозг разрывали тысячи страниц информации от архитекторов, инженеров, строителей, электронщиков, химиков, подрывников; донесения кротов из всевозможных мелких воинственных организаций, которые на деле оказывались собраниями кухонных пустобрехов, задушевные беседы с вожаками-националистами и исламистами, напуганными бизнесменами и немногословными авторитетами. Тогда была ярость и ощущение, что хвосты неведомой сокрушительной силы – вот они, чуть-чуть дотянись. Потому что как у каждого действия есть последствия, так и каждого последствия есть действия, оставляющие память даже на крохотном осколке кирпича, не может быть такого, что здание обвалилось само по себе. Иначе, законы природы не действуют, и Порфирий Иванов разгуливает в трусах по Луне, и вампиры живут среди нас, и на самом деле именно Дед Мороз кладет подарки под елку.

Бред какой-то – повторял он, когда очередная ниточка обрывалась, и чтобы окончательно не сойти с ума, он разогревал внутри себя единственную правдоподобную версию. Раздолбайство. Все-таки конструкция, все-таки раздолбаи-таджики или на крайний случай потерявшие нюх эксперты.

Третий взрыв уже поселил в его сердце равнодушие – приходить в ярость от неизвестности, как злиться на дождь, который не прекращается вторые сутки. Все версии уже были отработаны от и до, поэтому с каждым днем он все чаще уходил в посторонние мысли.

Два дня назад позвонил Вере, давно жившей в Воронеже с их сыном, Лериком, который в следующем году уже заканчивал школу. Он задавал простые вопросы, Вера что-то отвечала, а он слышал только ее раздражение и желание поскорее закончить разговор. И он думал в это время, чем он так ее раздражает – она что-то готовит, или собирается куда-нибудь пойти, или разговаривала с подругой, а может быть, лежит в постели с мужчиной, а он отвлекает, позвонив вдруг просто так с бухты-барахты. А может, сидела одна и просто смотрела в окно, забывшись. Странно, думал он, вот ведь тоже где концов не сыщешь, жили-жили пятнадцать лет, и – на тебе, все рухнуло, превратились в соседей, видеть друг друга не могли, а на редкие, исключительно похотливые, его попытки подкрасться ночью к ее телу, она отвечала брезгливым цыканьем и отодвигалась к стенке. И ведь не было никого на стороне, никто не закладывал бомбу, сын рос, и хотя бы поэтому конструкция должна была держаться крепко. Вскоре она уехала, согласившись не портить его анкету и остаться в официальном браке.

– Вера, Вера, Веры нет, – повторял он, стоя возле единственного небольшого окна с решеткой, стряхивая пепел с уже третьей за полчаса сигареты.

Он сел за свой стол, обитый листами нержавейки. Напротив него сидел Магомедов, молодой парень с клочковатой рыжей бородой, на голове его была белая вязаная шапочка, которую оставили по приказу Лошманова.

– Может, потому что веры нет? А Магомедов? Я тут недавно книженцию одну прочитал. Про то, как люди появились. На одной планете произошла катастрофа. Солнце стало выжигать все живое. И вот люди, или как они там себя называли, стали думать, как от этого спастись. Думали-думали, и придумали. Надо всю планету накрыть куполом из золотой пыли. Ну, что делать – надо золото добывать, а золота на планете мало. И вот решили они послать экспедицию на Землю. А тут оказалось, что золота завались, только добывать его сложно. Тогда они создали вроде как биороботов. И вот эти биороботы должны были как рабы добывать им золото. Раз в пятьсот тысяч лет планета их приближалась к нашей на минимальное расстояние, они в этот момент загружались золотом, которое рабы добыли. И так до следующего раза. Ну, то есть через полмиллиона лет. Там еще про находки археологические… Вроде как в Африке глубоко под землей нашли тоннели золотодобытчиков, по времени вроде как миллиарды лет назад их построили. Бред-бредом, а я вот чего подумал, Магомедов. И в православии и в исламе человек рабом называется. С какой такой, интересно, стати… Нет, ну про то, что человек должен богу подчиняться, это все понятно. А вдруг и правда нас как рабов создали, ну чтобы то же самое золото добывать. И вроде как цель жизни четкая и понятная. Родился, поработал на прииске, родил еще рабов и помер с чувством выполненного долга. Что думаешь, совсем бред?

Магомедов усмехнулся.

– Коран читайте. Там каждое слово от бога.

Лошманов кивнул:

– Значит бред.

XIV

Ради чего устраивали этот маскарад, Карабину было невдомек. Как только вышел из отделения, бежать не торопился. Встал под окнами, закурил, на небо чистое посмотрел. Странно все это, где подстава?

По порядку. Всю ночь провалялся на засаленной доске в обезьяннике, один, без соседей. Поспать не получилось, глаза не закрывались, хоть и не особо он волновался – ну год за хранение, а если адвокат не дурак попадется, то и не будут связываться вовсе. Нагрузить тоже не получится – уже полгода он знал, что плотно на хвосты подсели, поэтому и в тень превратился, ниже-тише, считай невидимка, для жучков каждый день разыгрывал представление. Свои ляпнули лишнего? Так вроде тоже ничего особенного не происходило, все круги затаились после первого крушения, менты, фейсы на ушах до сих пор, не время нарываться… Рано утром привели к следователю, чуть постарше Карабина, лет двадцать пять, не больше. Как обычно тот стал гнать про бессонную ночь, похмелье, вяло перелистывая подшитые листы в деле, а может, и не дело это вовсе было, знаем мы эти гипнотические штучки. Разогревал и усыплял одновременно, чтоб психика закачалась как маятник. А дальше, сценарий известный – дело в сторону, разговор по душам, про хачей, которые на кайенах разъезжают, про ополоумевших от безделья таджиков. Ну, смотри чего творится вокруг, вот буквально на той неделе схлестнулись с овцеебами в кафе, сразу своих вызывать не стали, думали справимся, наваляли им хорошенько, а они все по той же схеме – через полчаса возле кафе толпень черная, штук пятьдесят зверей, стволы, ножи, укомплектованы по полной, ну твою же мать, вот почему у нас, ну не в ментовке, а вообще у русских такого нет, думаем, что нас и так много, а чуть что, каждый сам за себя, не, ну мы тоже не дураки, своих позвали, думали, просто так, ну типа, вне службы прискочат, а у них чего-то переклинило в башке, и при полном параде, автобус с омоном, автоматы-пулеметы и зеленый попугай, ну, а с другой стороны правильно, они ж только так понимают, ну да что я тебе рассказываю, сам в курсе, не, ну если так, по чесноку, иногда хочется взять и всю обойму в голову такому борзому, ну вы вроде не за такие методы, правильно ж, ты ж вот сам лично против конкретно убийств там, всего этого, крови там, так ведь, ты, напомни, вроде из славянской унии, ну выходит мы на одних баррикадах, вы ж вроде за мирные действия, с отморозками из русского союза не контачите, по ним уже дел навалилось, у меня вон весь шкаф забит, а так, смотри, значит, вы же мониторите ситуацию, что-где, гастеры там, ну так вы нам сигнализируйте, у тебя ж вот есть друзья, ну свой круг, ну правильно, как без друзей-то сейчас, ну вы как нароете чего подозрительного, прям мне напрямую звонишь, я визитку потом дам, и вам хорошо и у нас планы в поряде, н-да, ты ж против отморозков, вот посмотри, кого знаешь из союза, ну имена не обязательно, если не помнишь, подойди сюда, покажи пальцем, вот этого мож видел, не, не пересекались на маршах, а этого, ага, а он не из ваших, ну понятно, ладно, присаживайся, а напомни, с тобой в одном круге кто, ну как не знаешь, ну ты ж говорил, у тебя друзья есть, Самсонов с тобой же, Толстых тоже, ну, общаетесь же, ну вот, правильно ж, да расслабься, я ж говорю, если чего увидите по хачам или по союзу, сигнализируйте, а твое дело вон закину подальше, и пусть оно там валяется, у меня и без тебя работы выше крыши, я тебя даже и вызывать сюда не буду, вон, забьемся в каком-нибудь кафе, перетрем, я не при исполнении, для разнообразия как-нибудь зайдем в хач-шалман, если нарвемся и кулаками помашем, ну ты понял, хе-хе, а так смотри, ты как, с оргазаторами часто пересекаешься, не, вот тоже челы, у вас же этот, как его, Сенкевич, недавно чего-то к гайцам заскочил, смотрю фейс знакомый, вождение в нетрезвом виде, говорю, его экс эс, мерс, черный, ага, ну, думаю, хорошо живете, может нас на обеспечение возьмете, хе-хе, а ты ж денег с этого не получаешь, правильно, на добровльных началах, у этого, как его, из союза, тоже тачка нехилая, гелик, соседний отдел хватанул на беседу, вот по чесноку ребята рассказывают, и минут десять не прошло, фейс-контроль заваливается, говорят, все, хорош базарить, отпускайте парня, оп-па, это как вообще, чуешь, да…

И так часа на три, а то и день неторопливой беседы и техничной ломки.

Но в этот раз все пошло не по сценарию, не успел молодой пролистать все страницы папочки, как в кабинет ворвался его старший напарник в зеленоватом пиджачке елочкой и серой водолазке, сел, глянул в папку и не поднимая глаз на Карабина сказал – все ясно, вали отсюда. Карабин ошарашенно промямлил – а ствол? Глухой что ли?, – поинтересовался пиджак.

Странно, неужели решили многоходовку провернуть – думал Карабин, выходя из ворот отделения, краем уха уловив знакомое с самых первых дней жизни сочетание звуков – кто-то звал: …ава…авва…Савва…

Он оглянулся. На противоположной стороне, возле длинного майбаха стоял незнакомый расхристанный – белая рубашка выпросталась из брюк – мужик и махал ему рукой.

– Вот он, герой белой идеи. Приветствую тебя, Савва. Менты не помяли? Как чувствуешь себя? – запричитал Даренко.

Карабин недоверчиво оглядывал его. Закрутились в голове шарики. Странный тип, перегаром несет, шофер-шкаф лысый, по ходу, из бывших, которыми бывшими не бывают.

– Вы от Сенкевича?

– От хренокевича! – рассмеялся Даренко. – Давай-ка садись, к жене моей заедем. Позавтракаем, я со вчерашнего обеда не жрал ничего.

Карабин в упор смотрел в глаза Даренке, как будто это могло повлиять на его решение садиться или нет.

– Давай-давай, обсудим кое-чего. Возражения не принимаются. Потом подбросим тебя в Новогиреево твое.

– Да пошли вы, – тихо сказал Карабин, развернулся и сам пошел в сторону метро.

Далеко уйти не удалось. Удар в затылок, стремительный бордюр, летящий в глаза, и в носу растеклось солоноватое.

XV

Они втроем сидели в большой комнате за круглым столом и пили чай.

Это была небольшая гостиная, обставленная старой мебелью, которая остается обычно в старомосковских квартирах как память о больших семьях, живших здесь из поколения в поколение, или, наоборот, для того, чтобы наполнить квартиру чужой историей, так не достававшей главным героям девяностых. Когда они зашли сюда, Савва подумал, что это какая-то декорация для фильма о пятидесятых годах – полосатые обои, черно-белые фотографии на стенах и тяжелые, бархатные шторы. Уже в машине, когда Савва вспомнил, что тип этот самый что ни на есть олигарх из потрепанного Форбса, неведомо откуда появившегося в туалете в их маленькой берлоге. Он представил, что окажется в просторном пентхаусе с холодными алюминиевыми столиками и креслами из красной кожи.

Вся квартира, будто вытянутая вверх, совсем не соответствовала активности Даренко. Пока Савва мялся в раздумьях снимать или не снимать ботинки, тот метался ко комнатам, как только что погулявший дог.

– Савва, когда надумаешь жениться, в жены бери только еврейку. Не прогадаешь, – наущал Даренко. – Вот Мария Анатольевна, живой пример.

Карабин посмотрел на хозяйку. Издевается он что ли? Светло-русые волосы, большие карие глаза, в которых переливалась озорная улыбка.

– Они как мамки. Раз женишься на еврейке и все, считай, что навсегда. Да, Маш?

– Как Светочка поживает? – спросила Мария.

– Вот, Саввушка, полюбуйся. Уже лет пять вместе не живем, а как будто не уходил, еще и о нынешних справляется. Ух, охомутают своей заботой, что держись. Меня тут инфаркт недавно цапнул, так что ты думаешь? Месяц от меня не отходила, еду готовила – Сереженька, миленький. Клиника элитная, семь долларовых нянек, еда из ресторана, и тут Маша со своими пластиковыми контейнерами. Вот ведь порода.

Мария подняла чашку, как будто хотела скрыть улыбку.

– О, еще один… жидовин сын, – сказал Даренко.

Савву обдало острым запахом одеколона, и он обернулся. Над ним стоял молодой парень в сером костюме, весь как будто-то только что отпаренный и отглаженный. Савва таких и не различал на улице – все на одно лицо, офисные. Парень слабо пожал руку и сел рядом с Марией.

– Вот, Миша, знакомься. Это мой внебрачный сын, и твой выходит младший брат. Савва.

– Когда успел-то, отец? – невозмутимо ответил Миша, намазывая джем на тонкий ржаной хлебец.

– Вот ничем их не пробьешь, понял да, Савв? – сдался Даренко. – Вот это их спокойствие врожденное меня прямо бесит. Они ж, Савва, с пеленок такие. Ты, понимаешь, суетишься, мечешься, подгузники меняешь, а он в кроватке детской лежит – такой мудрый еврей и смотрит так снисходительно, как на дурачка.

– Ммм, все бы отдала за это зрелище, – сказал Мария. – Если еще учесть, что подгузников в ту пору не было.

– То есть тебя не волнует, что этот вот паренек может разделить с тобой все наследство?

– Да хоть сейчас все отписывай… ээээ… Савве? Я, отец, человек независимый, успешный, голова есть.

– Не, ты видал, Савв? Успешный! – к Даренко, словно нахлынул вчерашний хмель. – Вкладывает чужие деньги в чужие проекты, сидит на бонусах, в офисе с десяти до шестнадцати. Как-то, Миша, серенько у вас все. Где драйв? Где хватка? Где мясо, Миша!

– Мясо в холодильнике, суп на плите, отец.

– Вот-вот, замороженные, вы какие-то…

– Отец, да расслабься ты – это ж эволюция. Все, ваше время вышло. Вы хороши, когда кругом все выжжено и надо заново все отстраивать. Во, вы спринтеры. А мы стайеры. Планирование, анализ, маркетинг-планы. А сейчас начинать самому с нуля – это ж смерть. Ты, кстати, в курсе, что сегодня торги закроют?

– Какой ужас, у вас наверное все пересрали от такой новости.

– Не, у нас все просчитано наперед. Главное без паники. Две трети портфеля прикрыли, часть акций скинули заранее. Все путем. А вот кое-у кого делишки не фонтан.

– Н-да, не бойцы, – с грустью протянул Даренко, подперев голову кулаком. – Я смотрю акуленок бизнеса от кризиса у матушки под подолом спасается.

– Отец, ну хорош уже позорить перед младшим братом. Я тебя со вчерашнего вечера здесь жду, думал, семейный ужин будет в честь праздника. Ты ж обещал. Мама вон готовила целый день, а тебя опять носит неизвестно где. Кстати, поздравляю, здоровья, успехов, ну в общем, всего-всего.

Миша протянул руку к комоду, взял с него маленькую красную коробочку.

– Подарок очень дорогой, – сказал Миша с лукавой ухмылкой, поглаживая коробочку. – двадцатипятилетней выдержки. Спасибо, мама помогла, а то чуть мозг не сломал, что тебе подарить.

– Ну давай-давай уже, – Даренко с нетерпением и даже с раздражением от обязательной церемонии выхватил коробочку.

Он достал танк, собранный из пяти спичечных коробков и неумело обклеенный зеленой бумагой, покрывшейся от времени бело-желтыми пятнами. На башне еле-еле держалась красная звезда, а помятая пушка-самокрутка устало склонилась набок.

Даренко, выгнул пушку в сторону Миши, прищурился и выстрелил невидимым залпом.

XVI

Магомедов стал раскачиваться на стуле, что означало – допрос закончен, больше ни слова ни проронит, только тихо, монотонно будет читать молитву. С такими каши уже не сваришь. Это раньше приходили новообращенные – рецидивисты, бывшие сельские учителя, агрономы и инженеры, у которых в миг улетучивались все догматы и разговор шел по накатанной, по-советски . Теперь научились, кого ни возьми – богословы, у которых на все есть ответ сурой и аятом, смертью не запугаешь, родственниками не проймешь.

Генерал и сам любил напустить туман в самых простых вещах и приучал к этому все отделы. Он называл это приобщением к концептуальному мировоззрению. Каждый месяц он приглашал лекторов, которые делились тайными знаниями. Даже встретив случайно на улице, Лошманов мог вычислить такого пророка. Военная выправка – как правило, это были отставники или партработники, от безделья забивавшие мозг чтением самопальных книжек в желтоватых картонных обложках, с дремучими черно-белыми фотографиями и путаными графиками. У каждого был тот особый взгляд – испуганный и затравленный как у пленного солдата, да они и были такими пленниками выстроенных ради оправдания своего неопределенного положения лабиринтов и систем устройства окружающего мира.

Генерала можно было понять – сам он или по распоряжению с более высоких инстанций пытался дать личному составу то ощущение избранности и обладания сокрытыми от обычных людей знаниями, на которых держалась старая идеология. Только приглашенные пророки с задачей явно не справлялись, внедряя в головы еще больший хаос.

Они проповедовали. Есть правда и ложь, и то, что мы обычно принимает за правду, на самом деле есть часть большой лжи. А настоящая правда скрыта, не доступна простым смертным, но вы научитесь видеть все скрытые механизмы лжи, будете видеть больше, чем явлено миру. Деньги – это только цифры, не обеспеченные материальными ценностями, и тот, кто печатает деньги, на самом деле управляет миром. Есть оружие традиционное, а есть генное, как, например, табак, пиво или героин. Алкоголь блокирует торсионные поля и возможность принимать информацию от высшего разума, и только через три года воздержания от алкоголя эта способность вновь проявляется. Бог есть, но мировые церкви его приватизировали с целью сбора податей и выстраивания своих бизнес-империй. Постепенно все сводилось к тому, что все действия сегодняшней власти правильные, пусть и внешне они малообъяснимы и абсурдны, и само собой разумелось, что каждый слушатель лекции, конечно же, встроен в этот благородный потайной механизм. Задавать вопросы на таких проповедях было не принято и после всего этого гона – а Лошманов даже при всем желании согласиться с некоторыми доводами, воспринимал это именно как гон и бред сивой кобылы – мужики расходились молча, умело скрывая свои впечатления, в курилках старались не касаться затронутых тем, поэтому Лошманов не мог, да и не пытался даже представить масштабы этой проработки и ее реальный эффект.

Сейчас он знал одно – здания падают и никакой даже самой передовой и сумасшедшей теории не нашлось, чтобы объяснить этот факт. Еще он знал, что перед ним сидит выпускник богословской школы с Кораном на перевес, а он не не может понять, с какой стороны к нему подступиться. Оставалась еще где-то глубоко-глубоко спрятанная надежда, что все схвачено, что в тумане секретности – о, с этим как раз было все в порядке – есть и другие специализированные отделы, которые разбирались лучше в доморощенных кучках воинов джихада, имели агентов и информаторов. Но и надежда эта не выдерживала простого предположения – а что если, никто ни черта не знает, и все сидят и полагаются на несуществующий порядок, тех, кто более сведущ и умнее. Получается такой невидимый разум, которого на самом деле не существует, но он же и управляет всем, питаясь страхами и домыслами таких же как он незнаек. Кто знает, может быть, и Сталина не было. Нет, ну существовал такой человек, но каждый в нем видел того, кого хотел видеть. Воображение человека вещь безграничная, нарисует все что угодно и мало того, что нарисует, так своими же мыслями и воссоздаст – как там служивые пенсионеры-проповедники талдычат, торсионные поля делают мысль материальной. И вот сидит Сталин на даче и получает доклады от старательных слуг, которые должным образом восприняли его нечаянно оброненное слово, ухмылку, суровый прищур или чих. И все вокруг самообразовывается по какому-то несуществующему стандарту, вокруг идеи. Точно, Сталин был всего лишь идеей-идеалом, вокруг которого все вертелось, сами беса внутри разбудили и вперед, к пятилетке. А дальше все закольцовывается – писатели пишут книжки про великого ученого, киношники снимают фильмы про живого бога в белоснежном кителе, сажающего деревья в эдемском саду, а песенников распирает от чувства гордости за отца родного. Мы его слепили из того, что было. И пошла круговерть торсионных полей: заводы, промышленность, расстрелы пачками, победа и ядерная бомба. Кто во что горазд. А над всем этим сидит старичок с усами, навроде папы Карло, и диву дается – ведь могут же, когда захотят и рад бы уйти, или сквозь землю провалится, да только торсионные оковы не дают. Лошманов определенно знал, чем займется на пенсии и, похоже, пенсия не за горами.

Он понял все по растерянному лицу Леши, который неуверенно, боясь скрипнуть железной дверью, просочился в камеру. За ним уже посмелее вошли черные автоматчики с балаклавами на головах.

Лошманов махнул рукой, и те, схватив Магомедова под локти, вывели его из камеры.

– Ну что, все? – спросил Лошманов. – доигрался кум на скрипке?

Леша пожал плечами:

– Сам приказал срочно доставить вас к нему.

Лошманов сложил руки за спиной и улыбнулся:

– Ну, чего встал? Доставляй.

XVII

В кабинете Генерала пахло как в церкви – то ли от застарелых паркетных полов, то ли от самого Генерала исходил запах старости.

Когда Лошманов вошел, Генерал стоял, не шелохнувшись, у окна, как будто позировал для затаившегося в углу художника. Лошманов для верности скосил глаза в угол, но там стояла только высокая ваза, расписанная под гжель.

– Устал, Роман? – спросил он, оторвавшись от созерцания и по давней традиции без артподготовки задав тему предстоящей беседы.

– В каком смысле? – спросил Лошманов.

– Все мы устали, – выдал единственный правильный ответ Генерал. – А страну жалко. Вот в девяносто первом лихо все поменялось, и Союз рухнул и впереди неясность. А такого вот не было. Уперлись в стену, а чего там впереди никто не знает… Ты многого не знаешь, Роман. Скажу кратко – кругом пиздец.

Генерал погрозил в окно пальцем:

– А все-таки это американцы. Я прямо шкурой чувствую, что-то у них все-таки есть. Вот закрыли наши лаборатории. А там это дело хотя бы исследовали. Ты, наверное, и не в курсе. Новый вид оружия, вроде нейтронной бомбы замедленного действия. Ну и куда мы против этого? Да хоть миллион ядерных боеголовок, все – как мертвому припарка. А все почему? Потому что продались с потрохами. У нас треть всех долларов в мире, все в эти бумажки. А кто доллары печатает, тот и управляет, Роман. И тут ты хоть застрелись, а ничего не поделаешь. Все, приехали. Но и сдаваться, Роман, тоже рано не надо. Не надо сдаваться…

Генерал посмотрел на часы-шайбу с орлом и показал рукой на кожаный диванчик в углу, его личный, генеральский уголок отдыха с висящим на стене черным прямоугольником телевизора.

Лошманов покорно сел, а Генерал, прищурившись стал нажимать на кнопки пульта.

На экране замелькали встревоженные лица ведущих новостей и репортеров с шишками микрофонов, любительские кадры из чеченских лесов и бородачи в натовском камуфляже, смазанные фотографии Магомедова, которого он видел буквально час назад целого и невредимого. Голоса долдонили одно и то же: Умаров взял ответственность за обрушения домов… Разыскивается главный организатор взрывов Расул Магомедов, родственник Умарова и амир поволжского джамаата… Эксперты отмечают тщательную подготовку взрывов и не исключают повторения новых актов терроризма… Все службы переведены на усиленный… Вводится мораторий на проведение массовых… В Москве введен красный уровень…

Генерал завис над душой, облокотившись о спинку дивана, и с остервенением продолжал переключать каналы. Остановился, когда на экране возник лев, который осторожно подкрадывался к глупой антилопе. Ни льву, ни тем более антилопе не было никакого дела до того, что в Москве обнаружена террористическая угроза.

Лошманов перевел взгляд на Генерала. Рот его был открыт, а в глаза покрылись кровавой сеткой. Он походил на медведя-гризли, раздумывающего, вмешаться ему в борьбу за добычу сейчас или подождать, пока лев не сделает всю черную работу за него.

– Короче, ты все понял, Роман.

Генерал выключил телевизор и аккуратно положил пульт рядом с Лошмановым, как будто это был пистолет с намеком выйти из позорной ситуации с честью офицера.

– Приказ я уже подписал. Идешь на оперативное задание в одну строительную компанию. Еженедельные отчеты будешь пересылать лично мне. Алексея переводим на наблюдение за промышленными объектами северо-запада. Все понял?

Лошманов закусил губу. Выяснять причины того, что он увидел по телевизору, было глупо – по тихому металлическому голосу Генерала было ясно, что тема эта закрыта навсегда, и все его откровения перед просмотром можно выкинуть из головы как лекции тех затравленных жрецов концептуального мировоззрения. Причины ссылки на теплое местечко можно было объяснить особым к нему расположением Генерала, который, скорее всего получил указания откуда надо вышибить лишнее звено. Хотя и не исключено, что решили просто-напросто заткнуть рот – не хватало еще мелких личных обид и мстительных разоблачений в самопальных видео-разоблачениях. Роли были четко расписаны без участия самого Лошманова, и теперь ему оставалось только изобразить большую благодарность за то, что контора не вышвырнула его на обочину с волчьим билетом. Служу Российской Федерации, всем спасибо, все свободны.

Лошманов крепко сжал руку Генерала. Искать в глазах старика что-то человеческое тоже было напрасно. Перед Лошмановым стояла слегка изношенная, но все еще крепкая машина с остекленелыми глазами.

XVIII

Они долго ехали по пробкам, пропуская самых настырных, норовивших подрезать исподтишка и пару мигалочников. Шофер, врезавший с утра пораньше Карабину по носу, не выдерживая неровного хода потока тоже пытался протиснутся сквозь узкие ряды машин, но Даренко делал окорот, мягко похлопывая его по плечу. Карабин порядком уже измотался с этим невнятным типом и бессонная ночь изо всех сил пыталась отобрать свое – веки закрывались сами собой. Ему уже хотелось побыстрее вернуться к Масяне, которую выпустили той же ночью, не продержав и двух часов и которая сейчас скорее всего молилась на свой мобильник, ожидая заветного звонка.

Карабин очнулся от толчка в плечо. Широкая морда шофера оскалилась, видимо, он так улыбался:

– Подъем.

Машина стояла в сосновом лесу, возле высокого забора из листов оцинкованного железа. Даренко стоял у ворот и махал кому-то рукой. Наконец, ворота медленно расползлись в стороны, открыв большую стройку.

Это было огромное поле рыжей изъезженной земли. По рыхлым дорогам передвигались самосвалы и экскаваторы, вдалеке виднелись краны, поднимавшие крупные бетонные блоки. По стройному ряду фундаментов Карабин понял, что скоро здесь будет что-то вроде элитного поселка. За территорией стройки земля возвышалась и переходила в холм, покрытый яркой молодой травой.

Даренко уверенно, не обращая внимания на ошметки земли, облепившей тонкие туфли, шагал к ангару, распложенному в самом центре поля. Шофер подтолкнул в спину Карабину и тот пошел следом, ориентируясь на широкий белый квадрат, колебавшийся впереди.

Внутри ангара было чисто, кое-где валялись коробки и рядами стояли прозрачные бочонки с питьевой водой. Карабин подумал, что здесь явно не хватает реактивного самолета.

– Вы, Савва, восторженные идиоты, – громыхнул вдруг Даренко, когда Карабин доплелся в самый центр ангара и остановился в метрах пяти от него.

– Че?

От прожекторов, развешанных вдоль стен, щипало в глазах.

– Вы, большие мудаки, Савва. Все эти ваши славянские союзы-хуюзы. Неужели не понятно, кто вами на самом деле управляет. Или дурочку строите?

– Проходили уже, – заметил Карабин.

– Проходили они, – сквозь зубы цыкнул Даренко. – Сборище ряженых дегенератов. За что ратуете, господа?

– Мы за русских, – буркнул Карабин.

– Вот в том-то Саввушка и беда. Нет никаких русских, и народа нет никакого, за кого на пули-то полезете? А я тебе скажу за кого. За тех же самых ребят.

Даренко показал пальцем в стальной сводчатый потолок.

– Все эти Сенкевичи, Ярцевы, кто там у вас еще, все, Савва, прибраны к рукам, на поводке на таком – ав-ав-ав. Бегают как шавки с отчетами, хотя сами, поди думают, что у них там друзья, единомышленники, мать их. Запомни, нет там друзей, и главари все ваши или хорошо притворяются или вправду такие идиоты, что ничего не понимают.

– Как-нибудь без вас разберемся, – сказал Карабин.

– Смотри-ка, заговорил, – удивился Даренко. Он подошел вплотную к Карабину. – Ты что ли будешь разбираться? Я тебя не для этого выкупал, чтоб ты потом разбирался. Мне нужны герои. Ну, что? Пойдешь в герои? Заебашим великие перемены? А?

Даренко захохотал.

– Чтобы свой живот за нацию отдавать, надо это нацию создать для начала.

Даренко подошел к стене коробок и со всей силы пнул ее ногой. Коробки полетели прямо на него. Он стал выкидывать их в центр ангара.

– Вам бы все в игрушечки, да зиги кидать. А тут, Савва, глобальный подход нужен. Русских нет, все – кончились русские. Поэтому и топчетесь на месте. Они там, оккупанты, не спорю, только чего они оккупировали-то? Вышки нефтяные и трубу? Так это дело поправимое, тут большого ума не надо. Хочешь, прямо завтра договорюсь, и всех твоих Сенкевичей пристроим на вышечку. Они же этого, подлецы, хотят? А чтобы русские снова стали жить, они должны погибнуть, а потом воскреснуть. Новые люди в новой стране, начать все с нуля. А что касается идеологии – все просто. Берем самый махровый национализм и смешиваем с коммунизмом. Да, Савва, смешиваем, но не взбалтываем. Сталин к этому пришел под конец жизни, вот только не дожил бедняга, а может, и не дали ему продолжить великое дело. Русских коммунистов изрядно подпортила мысль об интернационализме. Вот на ней мы и погорели. Себя потеряли, так что концы найти не можем. Для нас что? Идея всеобщей справедливости, но без всякой интернациональной мути. Только для русских. Никаких денег внутри страны, каждому на счета капают доходы от нефтянки и воды. Да, Савва, будем еще и водой приторговывать по всему миру. С этим в ближайшем будущем будет большая напряженка. Нерусские будут мечтать о том, чтобы стать русскими, а чтобы заработать это великое право, будут вкалывать на самом тяжелом производстве. Думаешь, рабы? Ну как сказать – по сути да, а по духу это будут люди с верой и надеждой влиться в великую нацию. Перепишем историю, отменим великую русскую литературу. Потому что весь распад нации идет только оттуда. В девятнадцатом веке запрограммировали все последующие поколения на то, что русский – ленивый и любит водку глотать, вот и кончились. Пушкина, пожалуй, оставим. Пушкин – будет у нас идеалом русского. А чтобы штаны от безделья не протирать, обустроим колонию на Марсе, потому что новый русский без космоса никуда. Космос будет наш и только наш. Русский космос. А?

– Космический фашизм? – вставил Карабин.

– Называй как душе угодно, – сказал кряхтя Даренко.

Пока говорил, он создал два непонятных сооружения из коробок – одно небольшое, другое побольше раза в два.

Даренко показал на небольшую гору коробок:

– Здесь находилась мастерская настоящего русского мужика Марвина Джона Химейера. По своей дурости, а может быть, и жадности – он продал часть своей земли цементному заводу.

Даренко указал на большую кучу.

– Цементный завод был большим, перспективным, и мог бы заплатить побольше, поэтому Химейер что сделал? Взвинтил цену до миллиона долларов. Завод – ни в какую, документы уже подписаны, и пока они спорили, администрация согласовала передачу земли.

Даренко скинул несколько коробок из большой кучи ближе к мастерской несговорчивого Химейера.

– Цементный завод стал расширяться и загородил подъезд к его мастерской и маленькому магазинчику. Жалобы и просьбы разобраться властями игнорируются. Человек перед властью никто, формальности соблюдены, противозаконных действий нет – иди гуляй, старина Химейер. А тут еще банкиры с ипотекой требуют погашения. Пожарники и санитарный надзор выписывают штрафы. Пространство сужается. Цементный завод хахватывает еще больше земель вокруг его дома. Вырубают свет и воду. Что же он предпримет?

Даренко схватил пятнадцатилитровый бочонок с водой и бросил рядом с мастерской.

– У него был вот такой вот бульдозер. Он продает весь свой бизнес и закрывается в гараже.

Даренко присел к бочонку, любовно поглаживая его ребристые бока.

– Полтора года он тратит на то, чтобы оборудовать свой бульдозер. Тридцатимиллиметровая броня, винтовки, карабины, видеокамеры, кондиционер. Все предусмотрел.

Даренко медленно покатил бочонок сквозь мастерскую по направлению к цементному заводу.

– Он запасается водой и пищей, задраивает люк, так, что вылезти уже не сможет. И покатил. Проломил стену своего магазина, редакцию газеты, библиотеку, дом судьи, который клал на нашего Химейера большой болт во время споров о земле. И вот он – цементный завод, большая бетонная стена. Путь свободен. Пули не берут броню, взрывчатка не пробивает, двести пуль из пистолетов и винтовок и все без толку. Понимаешь, Савв, всю эпичность действа?

– И чем все кончилось?

– Застрелился. Из бульдозера выковыривали его долго.

Даренко подтолкнул рукой бочонок и он ухая покатился в самый дальний угол ангара.

– Есть у вас в рядах такие перцы? – спросил Даренко, вытирая ветошью руки, – или только на маршах дартаньянить, один за всех и все за одного?

Карабин отвернулся. Разглядывая стены, он думал о том, что все это походит на какую-то хитрую проработку эшников. Весь этот театр, разговоры про судьбы родины, от которых его подташнивало на допросах. Хотя тип был, конечно, с особым сдвигом, на тех зомбированных баранов не походил, поэтому решил просто дождаться и посмотреть, чем кончится это представление.

– Короче, Савва. Дело такое. Мы с тобой хорошо знаем, кто завалил того адвоката…

– Какого адвоката? – сглотнул Савва.

– У тебя есть яйца. Готов пойти за идею. Молодец. Пока твои руководители по шашлыкам с фээсбешниками бегают, ты грязную работу на себя берешь. Я тебе могу ближайшее будущее обрисовать, раз ты до сих пор не догоняешь, что тебе люди умные говорят. Самых бойких примут в ближайшие дни. Ты в первых рядах числишься. Авторитет какой-никакой есть, труп опять же имеется. Таких как ты нейтрализуют пораньше. Остальных толстолобиков хорошенько проработают на предмет посотрудничать. Ну, наговорят им какую-нибудь ерунду про американскую угрозу. Что здания взрывают их спецслужбы, родина в опасности, все демонстрации и шествия устраиваются внутренними врагами, в общем, переманят их защищать основы государства. Больше того, там, наверху объявят о приоритетах русской нации. Кинут кость. Миграция не устраивает? Перекроем все ходы и выходы, будем отлавливать на улицах, а вы будете помогать. Кавказ не дает покоя? Отстроим стену, а еще лучше решим вопрос раз и навсегда маленькой победоносной – это ведь наша земля. Ну, как тебе картина? Все что хотели получите, что еще нужно? Да, все это в случае, вооруженных действий, которые все организовать не можете. Но я думаю, что все обойдется без них, и таких как ты закрывать не будут, наоборот, будете в первых рядах, старшие ребята позаботятся.

– Че-то я не врубаюсь, – сказал Карабин.

– Иди сюда.

Даренко достал из неприметного железного ящика, подвешенного на стене пластиковую коробушку, вроде доисторического калькулятора, и прошагал в центр ангара.

– Быстрее!.. Вот здесь замри. – скомандовал Даренко.

Он нажал на кнопку пульта, и Карабин почувствовал, как медленно оседает вместе с образовавшимся квадратом в полу.

Они оказались в подземелье с единственным длинным коридором. Постройка походила на противоядерный бункер, который Карабин видел в старых хрониках. Слева и справа он увидел множество длинных ответвлений.

В одном стояли двухярусные лежанки.

– Это зона отдыха бойцов, – пояснил Даренко. – А здесь арсенальная.

Карабин заглянул в соседний отсек и почувствовал, как в висках запульсировало. Такого набора оружия он никогда не видел. В отдельных боксах, выстроенных в ряд, стояли М-16, калашниковы, снайперские эсвэушки, и целые штабеля боеприпасов в зеленых ящиках.

Даренко шел дальше.

– Здесь тир, здесь столовая, здесь госпиталь, – спокойно перечислял он, как будто сдавал в аренду квартиру в центре, которая говорила сама за себя – бери, не раздумывая, пока цена выгодная.

– Здесь штаб, здесь аналитический центр, здесь тренажеры, здесь лаборатория, это склад провианта, банк…

Они добрались до конца коридора. Даренко похлопал по бронированным дверям и улыбнулся.

– А это пока подождет.

Карабина как будто огрели тазом по голове. Он никак не мог соединить три картинки – привычные московские пробки, унылая стройка и все это богатство, свалившееся на него только что. Как в детстве, когда играешь в самодельные машинки, и вдруг тебе дарят набор новеньких моделей с открывающимися дверками. Если у этого типа и съехала крыша, она съехала в правильном направлении.

Даренко небрежно вынул из кармана гору мелочевки – ключи с брелоками, помятые доллары и бумажки. Выцепил четвертушку и протянул Карабину:

– Вот список, кто ничего не должен знать. Эти ребятки уже отработаны, с ними каши не сваришь.

Карабин развернул бумажку и увидел знакомые фамилии по движению.

– Осенью, Савва, начнем. А до этого времени нужно собрать крепких ребят, которым все эти игры закулисные нахрен не сдались. Нужны герои! А? Десять, двадцать, сто настоящих Химейеров. Справишься?

Карабин не знал, что на это ответить. Это уже походило на какую-то дурацкую насмешку. Несколько лет они только тем и жили, что обсуждали предстоящий переворот, тренировались в секретных лагерях, погрязли в конспирации и оттачивании идеологии, и тут ему говорят, что все это было детским садом и игрушками, пришло время, наконец, действовать.

– Я… я не знаю.

Даренко улыбнулся:

– Ну узнаешь, позвонишь. Телефон внизу. Да ты не дрейфь, Савва, прорвемся. А пока иди, мне тут еще дела надо поделать. Дорогу найдешь? А?

Даренко хорошенько встряхнул Карабина за плечо и Савва виновато улыбнулся в ответ.

XIX

Когда Умрихин вернулся с разъезда, в раздевалке было людно. Все как будто ждали только его, возбужденные с красными лицами и сверкающими глазами. Кто-то уже сидел возле окошка, пьяно склонив голову. Из охрипших колонок старого радиоприемника под нехитрую мелодию рычал прокуренный голос.

– О, Андрюха, тебя где носит? Люся вся испереживалась, – бросился к нему Мешок с пластиковым стаканчиком, наполненным прозрачной жидкостью.

Люся стояла за столом, на котором расположились яблоки, бананы, бутерброды и несколько бутылок водки. Увидев Умрихина, она просияла и показала свой стаканчик.

– Так, тихо! – громко сказал Мешок. – вновь прибывший говорит тост.

Все вдруг затихли у посмотрели на Умрихина. В такие минуты всеобщего внимания он терялся – как обычно все смотрели на него слишком серьезно, как будто опасаясь, что он скажет что-то невпопад, слишком умное и неуместное.

Умрихин помял стаканчик.

– Люся, ты наше солнце… Ты светишь нам в этом темном подвале… Ты, Люся, очень красивая… Без тебя мы никуда. За тебя, Люся.

Мешок хлопнул по плечу Умрихина и с сочувствием сказал:

– Нормально, – и крикнул: – Ура!

В раздевалке вновь стало шумно и Умрихин заглотил жгучую водку.

А после быстрой второй уже закружилось и завертелось. Бессмысленные споры с Андреичем о политике. Тот с обоснованиями и доказательствами подводил к тому, что нужно срочно отделять Кавказ, а Умрихин говорил, что прежде всего нужно всем раздать бесплатные квартиры и тогда все изменится, все заживут ого-го. Мешок рассказал, как служил в Афгане, в десантных войсках и, сосредотачивая плавающий взгляд на Умрихине, твердил, что у тот настоящий десантник, потому что смотрит прямо.

Лица вокруг уже расплылись. Только сплошная масса плохих зубов и как будто летавшие сами по себе хриплые голоса из обожженных водкой глоток.

Люся выцепила Умрихина, обхватила своими толстыми руками и закачалась с ним, не попадая в такт очередной песни о любовных страданиях откинувшегося бродяги. Она все спрашивала его, почему он такой деревянный, и Умрихин только кивал в ответ с дебильной улыбкой, его уже уносило в забытье.

Откуда-то издалека послышалось:

– …говорю, горе у него.

Люся прислонилась к самому уху. Он ткнулся носом в ее щеку.

– Говорю, переживает сильно – громко шептала Люся, показывая на согнутую фигурку Коли, одиноко сидевшего у окошка, чуть в стороне от курящих мужиков. Он держал в руках очки, по лицу его текли слезы.

– Девушка у него погибла. – сказал Люся. Она пыталась изобразить серьезное лицо, пытаясь настроить Умрихина на сопереживание, и в этот момент в хмельной голове его стрельнуло, что Люся вполне себе ебабельна, такая мягкая и теплая.

– Какой-то дом сегодня опять взорвали… А там Колина девушка подрабатывала в кафе. Пойдем к нему…

Но Умрихин сжал ее тело покрепче, чтобы не ускользнула, неуклюже положил тяжелую голову на его круглое плечо – теперь она его, легкая добыча, и эта шальная мысль уже будоражила ленивое воображение.

Сейчас его как всегда потянет в дорогу – вокруг становилось тесно, хотя толпа курьеров, водителей и бухгалтерских уже порядком поредела после трех стаканчиков вежливости.

Он увлечет Люсю к своей кабинке и нашарит там рюкзак. Руки его будут дрожать, а изо рта вырываться нехороший смешок. Растаявшая Люся будет смущенно наблюдать, как он заглянет в рюкзак и достанет оттуда пачку денег, найдет на дне мятую бумажку и с облегчением выдохнет. Пойдем, пойдем, пойдем – потащит он Люсю из раздевалки.

На темной улице они вдохнут свежего прохладного воздуха.

На раздолбанной семерке, подвернувшейся под его рукой с оттопыренным большим пальцем, они будут долго ехать по набережной, стоять в ночной пробке и медленно плестись в узком ряду в районе Курского вокзала.

И бороться на заднем сидении.

Он будет распускать руки, тереться щетинистой щекой о шею и пробираться в короткой молнии ее джинс. Она будет выкручивать по одному его цепкие пальцы и испуганно поглядывать в зеркало заднего вида, проверяя, не наблюдает ли за ними шофер.

Когда они приедут на место, водитель устало глянет через плечо. Умрихин с ничего не видящими слюдяными глазами промычит что-то невнятное и вытащит из рюкзака тысячерыблевую пачку, а она с ужасом затолкает ее обратно – не дай бог, водитель увидит – нащупает и вытянет единственную бумажку. Она спросит – а сдачу? – и водитель ответит – обойдетесь.

Они окажутся возле небольшого островка-парка, рассекающего широкую дорогу надвое. Невидимая сила будет толкать Умрихина на дорогу, а она будет сдерживать его и пытаться докричаться до него – куда теперь, куда теперь.

Они усядутся в парке под деревом. Люся будет озираться по сторонам и ей будет казаться, что за кустами скрываются темные люди, которые только того и ждут, пока они заснут здесь, чтобы стащить рюкзак, ее изнасиловать, а его убить. Он, напевая непонятную мелодию, станет хлопать себя по груди, и она, наконец, поймет, что он ищет бумажку с адресом.

XX

Вспышка света ударила в глаза, и в голове мелькнуло – и это все? Умрихин закрылся рукой и почувствовал, что его кто-то тащит вправо, схватившись за куртку.

– Да иди же уже, – послышался сварливый голос Люси.

Они плюхнулись на скамейку, стоящую возле какого-то кафе.

Умрихин попробовал вспомнить, что произошло. Последняя картинка, как они обнимались с Люсей в раздевалке курьерской.

– Приставал?

Он посмотрел на Люсю, которая выбивала ладонью штанину, пытаясь очистить их от земли и налипших травинок.

– Да если б только приставал, – сказала она. – еле с дороги тебя увела. Встал как придурок и давай орать – Оля, Оля… Меня, вообще-то, Людмилой зовут. И зачем я только с тобой поперлась.

– Дурак, – сказал Умрихин.

Голова была ясной, и ему казалось, что он и не пил вовсе, только ноги подвывали, помня все похождения.

Он огляделся. Место было глухое и не знакомое. Промзона, вокруг ни одного жилого дома, парк с покореженными деревьями, разбитый по причине раскраивания дороги, низкие заводские постройки с большими квадратными стеклами, залепленные пылью и эта странная безжизненная забегаловка. Фонари вдоль дороги светили по своему внутреннему распорядку – кое-как и кое-где. Машины проносились на бешеной скорости, будто спешили миновать гиблое место. Где-то вдалеке раздавались гудки паровозов.

– Странное место, – сказал Умрихин. – А чего это мы сюда?

– Не знаю, – пожала плечами Люся, – тут посмотри, может, есть чего.

Она протянула ему бумажку.

Умрихин узнал записку от Маркина – путевой лист от департамента строительства с адресом подпольного казино.

– Кафе Сырник, – прочитал Умрихин в записке. – По ходу, нам сюда?

Он отошел подальше, чтобы целиком рассмотреть это заведение. Внутри точно никого не было, да и вряд ли оно работало недавние месяца два. Судя по соскочившим с болтов пластиковым буквам «ы», «н» и «к», хозяевам было давно наплевать на имидж. Хотя новенькая железная дверь с распухшей монтажной пеной, набухшей по периметру, намекала, что у этих самых хозяев были более весомые приоритеты в жизни.

Умрихин постучал ногой в дверь. Пыльное эхо по улицам – и тишина.

– Андрей, может, пойдем отсюда? – сказала Люся, тревожно поглядывая по сторонам.

Умрихин еще раз постучал кулаком и приложил ухо к двери. Там, внутри вроде бы что-то ухнуло, и снова – тихо.

Он сел рядом с Люсей, широко раскинув ноги.

– Эх, Людмила, где бы денег взять.

– Тебе не хватает, что ли? Я твою ведомость видела. Ты больше всех получаешь.

– Не, мне надо много денег, очень много.

– Машину хочешь купить?

– Не-а.

– На квартиру копишь?

– Типа того.

– Так ипотеку возьми. Вон у нас Светка из бухгалтерии подсчитала, что ипотеку выгодно брать даже с переплатой большой.

Умихин повернул голову в сторону Люси. Ее лицо оказалось у самого носа. Все ее полное бело лицо было в мелких конопушках и сама она, похоже, была светлорыжей, но старательно закрашивала волосы угольно-черным.

– Я где-то слышал, что рыжие бабы блудливы как козы, – сказал Умрихин, слабо улыбнувшись.

Люся фыркнула:

– А про пьяных мужиков ничего не слышал?

– У тебя муж или там, молодой человек есть?

– Был один и сплыл.

– По интернету познакомились?

– Ой, да там одни извращенцы, – махнула рукой Люся.

– А вдруг я тоже извращенец. Вот возьму тебя сейчас и трахну вон под тем деревом.

– Знаешь, что. Не хотела бы с тобой трахнуться, не поперлась бы сюда. И вообще, поехали ко мне домой.

– Ух ты, – удивился Умрихин. – А я вот раньше, дурак, думал, что бабам секс не нужен вообще. А ты, наверное, девушка страстная. Девственности поздно лишилась?

– Какая разница?

– Мастурбируешь часто?

– А тебя это прям заводит?

– Наверное… Сейчас время такое – все мастурбируют. Приходишь домой, а там… Мама?

– Бабушка.

– А там бабушка приготовила тебе чего-то простое, кашу там, или салатик. И на кухне вечно молоком подгоревшим пахнет.

– У меня бабушка аккуратная.

– Бабушка за телевизором. А ты на кухне одна.

– Вообще-то я с бабушкой чай пью.

– Посидели, чай попили – и в ванную. А в ванной хорошо, чисто, тепло, если горячую воду не отключили. Раздеваешься догола. Трогаешь грудь, живот гладишь. Вода набирается, между ног щекотно.

– Мммм, да тебе книжки писать.

– Берешь душ, и туда, к самому укромному месту. Расслабляешься. Дальше больше, пальцами помогаешь, растягиваешь удовольствие. И представляешь накаченного такого мужика.

– Я качков не люблю. И что дальше?

– А потом секс с котом.

– А так? – она грубо обхватила его член под брюками и просунула язык в его рот.

Умрихин почувствовал кисловатый вкус и запах косметики. Он схватил копну волос на ее затылке и с силой дернул назад. Лицо Люси с раскрытыми блестящими губами и беззащитным взглядом застыло, как на отрубленной голове, повисшей в руке палача.

– Господа, не помешаю? – послышалось совсем рядом.

Люся вздрогнула и отпрянула, вытирая губы.

Перед ними стоял невысокий человек в сером костюме, похожий на футболиста-пенсионера, расплывшегося вне большой игры, но сохранившего спортивную выправку и лысую голову.

Впотьмах Умрихину показалось, что он держит пистолет.

– Мы сюда, – Умрихин показал на дверь кафе.

– Кафе давно не работает, – сказал футболист.

Пистолет в руке зашипел. Он поднял руку и Умрихин увидел рацию.

– Все нормально, прохожие… Шли бы вы отсюда, район не спокойный, оно вам надо?

– Я от Маркина.

– А я от Путина. – мгновенно отбил футболист.

Умрихин показал листок. Футболист посмотрел на каракули Маркиина и молча кивнул головой в темноту.

XXI

В большом подвале, в островках света от широких воронок-абажуров сидели игроки. Острова рулетки, трех покерных и бильярдных столов, игровых автоматов и у дальней стены – очертания стеклянного разноцветного порта, барной стойки с пригнутыми фигурками людей.

В узком закутке с железной дверью он обменял первые пять тысяч долларов на фишки. Остальные пять он решил пустить в игру только если не погорит.

Первым делом Умрихин отправился в туалет. Долго стоял, склонившись над розовым умывальником и хлестая холодной водой по лицу и шее. Расслабиться и собраться – важное правило, которое Умрихин вывел для себя в прокуренных общажных комнатах, выигрывал тот, кто мог побороть сон, справиться с нервами и не сбиваться с размеренного ритма игры.

Люся уже сидела в баре и болтала с соседом.

Умрихин сел за средний стол, сразу же отметив двух типичных офисных в одинаковых голубых рубашках – скорее всего, игра для них просто развлечение, фишек у них меньше всего, значит проигрывают, не особо парясь.

Третий – зэк с наколками на пальцах и четвертый – пивной толстяк в кожаной жилетке, лет за пятьдесят – эти уже были опаснее. Зэк от нечего делать имел возможность шлифовать мастерство, а Простак на самом деле вполне мог быть настоящим профи, который зарабатывает игрой, подсекая крупных и наивных рыбешек. К тому же пока они были чемпионами по набору фишек.

Пятый, пижонистый малый, по покерной моде нацепивший темные очки, наверняка только-только пробует себя в реальном покере, но хорошо натренировался в интернет-турнирах.

Без практики Умрихин автоматом, не успев опустить задницу в пластиковое кресло, оказывался на уровне офисных. Если остальные действительно были профессионалы, то показывать им этого нельзя.

Так, так, так. Что мы имеем.

Пижонистый раздаст каждому по две карты шотландскими юбками вверх. Слепые, обязательные ставки – пятьдесят и сто. Первый офисный, которого Умрихин прозвал Конторским, сидевший слева от Пижонистого кинет на стол фишку в пятьдесят долларов, а Умрихин должен кинуть сто, потому что сидит вторым от раздающего. В банке уже сто пятьдесят долларов.

Умрихин посмотрит на свои карты. Это будет Дама черви и Десятка пики. Расклад хреновый. При том, что нужно будет собрать одну из пяти самых распространенных комбинаций, шансы минимальные. Надеяться на то, что при второй раздаче, когда на стол лягут еще три карты картинками вверх, появится дама или десятки, а еще лучше две дамы – он не будет.

Первое, собрав минимальную комбинацию – пару дам, есть большая вероятность напороться на то, что у кого-то уже есть пара королей или тузов с первой раздачи. Они его побьют. Если он соберет следующую по старшинству комбинацию – две дамы и две десятки и будет тихо радоваться, Пижонистый положит на стол четвертую карту, которая даст кому-то шанс собрать либо две пары короли-валеты или вообще три шестерки, что тоже в пух и прах побьет его две несчастные пары. Про последнюю, пятую карту, которая должна лечь на стол и говорить нечего – шансы быть побитым увеличиваются в несколько раз.

Дальше – если он понадеется собрать трех дам или три десятки, все будет зависеть от второй, третьей и последней раздачи Пижонистого. На столе выпадут две десятки, значит, он соберет три карты, но его могут побить либо стритом, когда собираются пять карт по порядку – к примеру, десятка, валет, дама, король, либо его убьет комбинация покруче стрита – флеш, пять карт одинакового достоинства, типа любых пяти червовых или пяти пиковых карт. Не говоря уже о том, что его могут побить три старшие карты – тузы, короли, или валеты.

Азы возможных комбинаций были давным-давно намертво впечатаны в память, поэтому как только он посмотрел на свои карты, все дорожки возможностей, о которых можно было долго и нудно рассказывать новичку, нарисовались в его голове за мгновение – и шесть дорожек из десяти вели к обрыву.

Считай, что сто долларов уже потерял – расплата за возможность посмотреть, как играют другие и определить характер будущих противников.

Самое интересное было впереди. После того, как все посмотрят на свои карты, каждый начнет делать ставки.

Этот момент до раздачи трех открытых карт он любил больше всего. Наверное, так общались в доисторические времена. На ледяном пятачке вокруг околевшего мамонта сходились шесть безъязыких охотников из враждующих племен. Они оценивающе оглядывали друг друга, и каждый пытался понять, с кем он имеет дело. Один мычал и бил себя в грудь – Офисный поддержит минимальную ставку и небрежно, как он видел в фильмах, кинет в центр стола стодолларовую фишку. Второй показывал камень, мол, и не таких видали – Зек сделает повышенную ставку в двести долларов. Третий строил грозную рожу и приседал, показывая, что камень может и пролететь мимо, а его бесстрашие и сноровка одолеют любого – у Простака будет три выхода: поддержать ставку Зека, подкинуть еще больше фишек, если карты пришли хорошие, или выйти из игры. Он поддержит ставку, и в банке окажется шестьсот пятьдесят долларов. Четвертый недочеловек, чьи кости, может быть, найдут через семьдесят тысяч лет, молча разворачивался и уходил, понимая, что ни силы, ни камня, ни должного бесстрашия у него нет – Пижонистый просто сбросил карты. Пятый охотник прыгал, бегал на месте, показывал дубиной за горизонт, грозя соплеменниками, которые вот-вот подойдут – Конторский кинет в центр сто пятьдесят долларов, потому что пятьдесят он уже внес и у него есть надежда на карты, которые придут на следующих раздачах. Шестой чесал мохнатую голову и уходил ни с чем – Умрихин мог бы и рискнуть, подкинув еще сто долларов, и продолжить игру, но не зная своих противников, с такими картами ему нечего будет делать. Первый охотник не сдавался, подвывая на разные лады: пусть у вас камни и соплеменники, но мои собратья прибегут быстрее – Офисный решил не сдаваться и добавил сто долларов.

В банке окажется девятьсот долларов. Пижонистый аккуратно выложит на стол три карты, по которым каждый сможет прикинуть, продолжать ли ему игру или выйти с минимальными потерями.

Тройка пики, восьмерка черви, валет крести.

Первый охотник уставал и садился возле туши, надеясь на то, что соплеменники сообразят и поскорее придут на помощь – Офисный пропустит ход, хотя карты у него могут оказаться вполне себе для небольшого повышения ставки, но по таким выскочкам не поймешь, что у них в голове, они и с двумя тузами будут осторожно подкладывать дровишки до самого конца, пока в конце не соберется гарантированный фулл-хаус или стрит-флеш. Второй охотник переходил в атаку и набрасывался на тушу с заостренным камнем – у Зека, похоже, собиралась неплохая комбинация и он поставил триста долларов, чтобы окончательно выбить слабых духом конкурентов. Третий охотник не отставал и набросился на мамонта с другой стороны: начнем рвать свои куски, а там посмотрим, чье племя возьмет верх – Простак был в самой выгодной позиции, офисные, скорее всего, скинут карты, если не совсем малахольные. Пятый охотник, который первым начал грозить соплеменниками, оказывался не у дел: а вдруг они придут, и ему придется лишиться не только мамонта, но и жизни, поэтому он уходил – Конторский скинет. Первый охотник вдруг вскакивал и столбил территорию левой ноги мамонта своим копьем – Офисный поддержит ставку и раздует банк до тысячи восьмисот долларов.

Пижонистый улыбнется и покачает головой. Он выложит четвертую карту.

Десятка крести.

Охотники уже рассказали, какие они сильные, и приходило время выяснять, кто же станет хозяином мамонта. Тот, который первым набросился на мамонта, ударил камнем по голове настырного охотника с копьем и пинком выбил своего последыша – Зек поставит тысячу долларов и остальным двум придется скидывать карты.

До пятой карты дело не дойдет, значит, у Простака на руках были туз-король разномастные, а у Зека, скорее всего, два короля или два валета, хотя его карты были под большим вопросом, потому что он был явным агрессором, который слабо поддавался анализу.

С каждой раздачей Умрихин отчетливее представлял расклад сил за столом. Он не смотрел в лица своих новых противников, пытаясь угадать малейшие движения век, рта, носа и ушей, чтобы распознать, какие карты пришли и какие карты со стола помогают собрать сильную комбинацию. Все это только отвлекало и могло увести далеко в логические джунгли. Он видел только руки, которые у каждого сейчас светились силой. У Зека – ярким красным, как и у Офисного, который до последнего кидался в бой – Зек был опытным и агрессивным, а Офисный взбаломошным и нахальным, поэтому ждать от них можно было все что угодно. У Простака и Конторского руки светились желтым – они были поосторожнее, и если что, их можно было добить жестким блефом, когда на руках будет всего лишь мусор, типа пятерок или четверок. У Пижонистого руки светились зеленоватым – но это не значило, что на него не стоило обращать внимания, он играл только с хорошими картами, и в какой-то момент мог позволить себе поблефовать.

Умрихин давно уяснил главное правило покера – играть на противодействии. Если за столом играют агрессивно, как сейчас, он должен играть правильно и биться только с сильными картами на руках.

Этим он и занимался последние лет десять.

Странным образом, покер уютно укладывался в схемы, которые предлагала жизнь, и уже при первом знакомстве с простейшими принципами раздачи, розыгрыша и набора комбинаций казалось, что эту игру могли создать только мудрые и насмешливые жрецы. Весь ход игры был основан на трех переменных: самом игроке, людях, сидящих вокруг, и на неведомой силе, которая распоряжалась раскладом карт на руках и на столе. Вся эта единая тройственная система как в калейдоскопе могла создавать абсолютно разные, многоцветные модели бытия. Едва уловимый поворот мысли или настроения, малейшее изменение силы карт и предполагаемых вероятностей могло привести к трагедии для одних и к счастью для одного. Можно было бросаться в крайности: полностью довериться силе случайностей, плыть по течению и выигрывать с самыми слабыми картами или проиграть с изначальной парой тузов на руках; взять весь ход игры в свои руки, давить-давить-давить, повышая ставки, кричать ими о своей суперсиле и, подавив чужую волю, выиграть с слабыми картами или проиграть с сильными, не устояв перед теми, кто поплыл по течению случайных чисел. Единственная невозможная модель – играть по правилам, установленными другими игроками за столом. В этом случае исход был один – сброс карт и постепенный проигрыш всего на обязательных ставках.

Одним из самых важных условий было умение скрыть характер своей игры от остальных участников. Как только Зэк, Простак или Пижонистый просекали, что перед ними правильный игрок, нужно было резко менять тактику и разыгрывать средние карты, идти на полублеф и быть готовым блефовать, когда в банке скапливалась солидная гора фишек. При средних способностях к просчитыванию выгодных действий это Умрихину удавалось лучше всех общажных. Из-за этой его текучести – о да, говорил он, у меня и почерк непостоянный – с ним играть опасались. Как только у противников складывался четкий умрихинский образ, он тут же разбивался вдребезги, и они чувствовали себя обманутыми. То ли от игры, то ли и правда это было давно заложено вместе с невнятным почерком, но это его непостоянство раздражало окружающих и в жизни. Со слабыми он был сильным, с лидерами был ведомым, но в один день он менялся и со слабым вдруг превращался в его зеркальное отражение, поддакивал, улыбался в нужных местах и больше слушал, соглашаясь со всем, что слышал. С лидером превращался вдруг в антилидера, обсмеивая его в глаза и за глаза, нарываясь на открытый конфликт. Так постепенно отдалялись институтские знакомые, которые могли стать закадычными друзьями. И сейчас, с каждым новым розыгрышем в памяти как выдвижные ящички с библиотечными карточками возникали сцены из прошлой студенческой жизни: две семерки на руках, долгая игра на сильных картах уже должна была вогнать в привычный темп его противников – память перебирает карточки, запечатлевшие его первого соседа по комнате, – Вася, кажется, его звали – деловитого фаната чистоты, претендовавшего на положение хозяина комнаты, и с первых же дней, пока обживались, Умрихин молча подчинился установленным Васей порядкам – в комнату баб не водить, водку не распивать, холодильник в порядке очереди пополнять; и все шло своим чередом, пока вдруг к концу учебного года Умрихин не переиначил свод комнатных законов и, напирая на собственное право равноправного хозяина, стал баб приводить и собирать в комнате большие компании. Он резко поднял ставку, тем самым дав понять остальным, что на руки пришла карта не меньше королей или тузов. Офисный привычно ставку поддержал, а Зек, на секунду замешкав, сбросил, Простак и Пижонистый поддержали, Конторсий самоустранился. На столе открылись – двойка, дама и девятка, и тогда он снова повысил ставку, уже прокричав, что положение его только усилилось, и тогда уже Простак скромно вышел, а Пижонистый продолжал сопротивляться и поддержал. После четвертой и пятой – две шестерки, Умрихин выкатил половину банка, тысячу долларов, и заставил Пижонистого сбросить свои карты. А Вася тогда сходил к коменданту и попросил их расселить.

После двух часов игры он пополнил свои фишки всего лишь на пять тысяч, что было совсем ничего, потому что он уже настроился утраивать свои фишки, к тому же в рюкзаке еще лежали пять тысяч, не брошенные в розрыгрыш.

Игра шла механически, как движения маятника: проигрыш-отыгрыш, наступление и отступление, и, отступая, он следовал железному правилу терять меньше, чем заработал при наступлении.

Левое полушарие мозга было целиком сосредоточено на игре, а правое, словно ревнуя, оборачивало просчитанные действия в образы из прошлого. После сотой – двухсотой? – раздачи память оживила Таню, с которой так ничего и не вышло, и он пошел эксперимент – дал той истории возможность продолжиться в воображении и за столом. На руки пришли две дамы, что было очень неплохо, учитывая сброс Офисного, вялое повышение Зека, поддержки Простака, Пижонистого и Конторского. Таня, третий курс, почти год как они «вместе», и он раздумывает, не жениться ли на ней, а что, красивая, немного толстоватая, но это дело поправимое, вернее, исправимое, только не дает покоя ее эгоизм и какое-то простоватое стремление к внешним проявлениям взаимоотношений – принуждение к подаркам, словам любви, а перед траханьем обустройству романтики под свечи и музыку ее любимой томной и темной Шаде; он считал, что все это выглядит пошловато и говорит только о недалекости его подруги, и он бы покончил с этими сюсюканьями уже через неделю после первого с ней секса, но подтачивала гордость – самую красивую телку отхватил, может, все-таки решиться и жениться. И вместо резкого повышения ставки, чтобы покончить с медленным розыгрышем, прояснить, у кого собраны сильные карты, он пускает все на самотек, поддерживает ставку Зека. И он представляет, как они женятся, может быть, он бросает институт и идет работать, чтобы заработать на платья, духи и съем квартиры – мля, что за хрень – и она любит выходить в компании, и он как пристяжной следует по ее велению и злится на ее флирт с другими мужиками, ревнует, его выворачивает от ее блядского смеха. Карты на стол пришли крупные – туз, десятка и валет. Он пропустил ход, делая вид, что он идет на полублеф с плохими картами. Зек оживился и кинул в банк пятьсот баксов, Простак поддержал в предвкушении куша, Пижонистый и Конторский сбросили. И теряя интерес к ней, он толкает ее на измены – извини, милый, но я же тебя не возбуждаю, и он бесится, не находит себе места, проклинает тот день, когда повелся на дурацкиий понт, который уже не производил никакого эффекта за стенами института. Он резко повышает ставку – бросает тысячу долларов, но уже поздно, те двое, по ходу, уже словили сильные карты со стола, настроились на тройку, стрит или флеш. Не все так просто – Таня сообщает, что она уже на третьем месяце, не хотела говорить – вот влип, пойди еще докажи, что не от него, ну, хорошо, пусть рожает, поживем-увидим. Приходит еще одна десятка, открыв кому-то надежду на флеш или уже пришлась ко двору – на столе из пяти карт три лежат червовые. Уходи, придурок, беги куда подальше, но он ждет чего-то, может быть, что ребенок настроит их жизнь на новый лад и счастья будет полон дом? А вдруг придет еще одна дама, и у него будет фулл-хаус! Он кидает трусливые сто долларов, Зек поднимает до пятисот, Простак сбрасывает. И в голове опять звенит этот ненавистный смех – счастья полные штаны. И он дрожащей рукой посылает четыреста баксов в уже чужой банк. Конечно же приходит червовая двойка, и на сморщенном желтом лице Зека появляется первая за все раздачи улыбка, на которую накладывается танин смех, переходящий в истерику. Тысяча долларов Зека, любовно уложенная в банк, идет лесом, и Умрихин сбрасывает карты.

Таня вышла замуж год назад за какого-то наивного пацана, только-только, окончившего эмгэу, родила и уехала с ним в Анкару.

XXII

Подвал почти опустел, Люся спала в кресле за пустым столом с замершей рулеткой, молчаливая жизнь еще колебалась на покерном дворике – люди вставали, сгребали свои фишки и уходили, а самые стойкие как ртутные шарики стекались к центральному столу, который подогревала ровная игра Умрихина и построенный им квартал десятиэтажных высоток из фишек – всего двадцать с учетом тех десяти тысяч долларов, с которыми они пришел.

По тому, что его начинало клонить в сон, он понял, что время уже около пяти утра. Теперь игра превратилась и в соревнование по выносливости.

Подсевшие за стол игроки быстро сдавались, видя что Умрихин настроен идти до конца. Шансов у него уже не будет. Как только он встанет из-за стола с намерением сесть за него завтра или в другой день, он превратится в одного из них, потеряв главное преимущество – быть варваром, который без зазрения совести грабит богатые поселения. Поэтому действовать нужно было сейчас.

С каждым выбывшим игра набирала скорость. И, в конце концов, он оказался один на один с Пижонистым. Руки его уже светились не зеленым, а красным – он больше рисковал и шел на блеф, и в банке его собралось на пять тысяч больше умрихинского комплекса – тридцать тысяч.

Пижонистый так и снял свои темные очки. Уставшие от бесконечного мелькания карт и фишек глаза Умрихина искажали его черты, очки превратились в темные глазницы, а его надменная улыбка растягивалась в смертельную улыбку голого черепа.

Пижонистый прекрасно изучил его стиль игры, умело распознавал полублеф и перекрывал высокие ставки, уворачивался и уходил вовремя, как только на руках Умрихина появлялись сильные карты. Каждый из них отлично понимал, что оба они тянут время, передвигая горы фишек туда-сюда, и что кто-то должен, наконец, пойти на верную гибель – сделать олл-ин, чтобы сорвать весь банк и воскреснуть.

Что бы поставить все фишки, нужно найти самый благоприятный момент, рассчитать вероятности выпадения комбинаций, которые сложатся по мере раздачи карт на стол, и полностью отдаться воле случая. Хотя, что можно было назвать волей случая в этой ситуации? Сила случайностей потому и не постижима, что всегда, в одно мгновение, обращается в закономерность. Если он проиграет, значит вся его предыдущая играя вела к этому провалу, и станет совсем не важно насколько успешно он играл и считал. Если выиграет, значит то, что он напился в курьерской, приехал сюда в беспамятстве и сел именно за этот стол, выстроится в закономерную последовательность успешных действий.

Все попытки подбить свои шансы и хоть как-то повлиять на выпадение нужного результата были только самообманом. С каждой новой картой на столе все предыдущие расчеты сгорали, и приходилось заново оценивать ситуацию, чтобы решиться уже – идти или не идти ва-банк. Когда все пять карт выложены на стол, нет смысла ставить все фишки, потому что случайности, которые могли произойти, уже стали закономерностями, и все противостояние смертельных ставок превращалось в тупую угадайку. Сколько ты готов заплатить, чтобы узнать, что твоя картина мира оказалась правдивой. И что значит «правдивой», поди разберись.

Умрихин решил выйти из правил.

Он раздал карты.

Пижонистый по традиции сложил ладони над своей парой и отогнул краешки карт, чтобы посмотреть значения в уголках. Подумав, он бросил в банк пять фишек.

Умрихин и не собирался смотреть на свои карты, они остались нетронутыми и лежали картинками вниз. Это могли быть два короля, или тройка-десятка – все, что угодно. Самым сведущим из них двоих был Пижонистый, который по своим картам знал, какие две карты Умрихин точно не получил, и мог примерно прикинуть уровень силы нетронутой пары по сравнению со своей.

Умрихин аккуратно обхватил все столбики своих фишек и выдвинул их в центр стола. Он посмотрел в темные стекла очков Пижонистого, который с угасающей улыбкой на лице застыл от такой неожиданности. В отражении стекол Умрихин увидел одинаковых, уменьшенных раз в пятьдесят, своих двух двойников. У него никогда не было чувства, что он сделал неправильный выбор, как бывает после чего-то постыдного, когда затылок вдруг становится ледяным и подкашиваются коленки. Да и как последний шанс сделать осознанный шаг в жизнь, он тоже не воспринимал женитьбу, мучительными вопросами не задавался. Все шло по накатанной, как будто кто-то заранее расписал сценарий, а он так легко вжился в роль, что и забыл совсем о том, что он актер. Однажды только ему напомнили, о том, что все это по-настоящему. Была уже поздняя осень. Утром он встретил отца и мать, которые приехали из городка на генеральное знакомство с родителями Ольги, совместное обсуждение предстоящей свадьбы и покупки квартиры. Они сели втроем в пустой вагон электрички. Мать задавала привычные вопросы о работе, хозяйке съемной квартиры, рассказывала истории про знакомых, но он сразу заметил тревогу в ее глазах, как будто он был перед ней пьяный, а она из деликатности и любви старалась сделать вид, будто ничего страшного в этом пьяном его состоянии нет. Наконец, она не выдержала и спросила неожиданно – «Ты хорошо подумал?» И он, конечно, сразу понял ее вопрос, и на мгновение пробежали мысли о том, что – вот она черта, которая отделяет его от чего-то неизбежного и непоправимого, как будто только сейчас у него была возможность сорвать стоп-кран этой вонючей электрички, выпрыгнуть в сырые подмосковные кусты и скрыться от позора собственной легкомысленности. Но он кивнул и сказал – «Да», как будто и не могло быть другого ответа, и всю оставшуюся дорогу они молчали, глядя в окно сквозь ломаные ручейки, которые текли по грязному стеклу.

Дата свадьбы была определена продавцами квартиры. На том генеральном семейном совете было решено, что к моменту покупки квартиры они должны были быть мужем и женой, чтобы в случае чего квартира была в статусе совместно нажитого имущества.

Пижонистый сбросил карты, то ли испугавшись такого поворота, то ли вычислив, что его карты бессильны против безрассудности Умрихина.

Пижонистый раздал карты.

Умрихин снова, не посмотрев на свои карты, выкатил в центр все свои фишки. Пижонистый побарабанил пальцами по столу и сделал то же самое, не подглядев за своим раскладом.

А потом была свадьба на окраине городка.

Он был в черном костюме, который надевал единственный раз на выпускном, а Ольга в простом белом платье, которое совсем не шло ей к лицу – ей вообще не шло белое. Фату заменила проволочная диадема с пластмассовыми розочками, что особенно их веселило.

И тогда он удивился своей уверенности и той легкости, с которой принимал вынужденные обряды, поздравления и роль главного виновника всей этой свадебной суеты. Свадьба проходила в пост, да и он с Ольгой не хотели доставлять лишних хлопот, поэтому разухабистого веселья и не предполагалось, решили отметить дома с родственниками и самыми близкими знакомыми семьи. Тогда он не замечал, а сейчас он видел отчетливо, как отводили взгляды, будто бы от стыда, близкие матери – подруги, сестры и братья, – которые уже имели с ней долгие беседы накануне свадьбы. Судя по всему и вид невесты – явно чужая, себе на уме, – и недоделанное действо ставило их в какое-то неловкое положение, будто бы их принудили поприсутствовать на обязательной, для галочки, лекции по борьбе с пожаром – надо значит надо. И этот его ненормальный смех был похож на насмешку и рождал в головах гостей еще большее недоумение от всего происходящего.

Пижонистый положил на стол пять карт разом, и произнес сдавленным от переизбытка адреналина голосом – Вскрываем?

Время растянуло свой ход.

И сейчас он не мог ответить на вопрос, что это было – безумное раздолбайство, ежедневный многоразовый секс, который вызвал помутнение мозга или все-таки искренняя любовь, тайно управлявшая их судьбой. Почему ему было так спокойно и даже весело. Может быть, от того, что он не придавал должного значения всем этим условностям, которым подчинялись остальные. И те возможности измены, от которых он так просто отказывался, это как раз следствие его отстранения от давних коренных законов, высеченных задолго до библейских времен. Ведь не отказывал же он себе в изменах только потому, что прилюдно давал клятву и самим фактом женитьбы брал обязательства хранить верность. И не потому, что ему хотелось быть лучше в собственных глазах, а значит точно так же признавая условности. Конечно, с фактом договора с определенной женщиной, это связано не было.

Так, так, так, почему же я не изменял до того случая – думал он, улыбаясь, как будто старался обхитрить самого себя, зайти с тыла и обнаружить противника в беззащитности. И чем ближе он подбирался тем все отчетливее прояснялось, что он просто захлопнулся, боясь приблизить к себе чужого человека. Пусть и на несколько часов, войти в чужой поток жизни и изменить ход чужой судьбы

Сила случайностей проявила себя по полной программе. Не успел Умрихин поднять руку, чтобы вскрыть свои карты, как почувствовал удар в левый висок. Уже лежа на полу, по ту сторону стола он увидел Пижонистого, которого придавила нога в высокой берце. Умрихин увидел, что скрывалось под его слетевшими очками, – большой вставной глаз, устремленный куда-то в потолок и второй, мельтешащий живой. Изо рта Пижонистого потекла струйка крови, сверху, со стола, посыпались фишки.

Руки Умрихина были намертво сцеплены за спиной стальными наручниками, сверху покрикивали – лежать, лежать, сука, не рыпаться.

XXIII

Сенкевич ткнул Карабина в плечо.

– Ну, чего загрустил-то?

Улыбался открыто. С последней встречи и двух недель не прошло, а Карабин смотрел на него, как будто год не видел. Загар откуда-то появился – вроде бы попрощались на том, что все эти дни он будет обитать на конспиративной квартире. На балконе что ли загорал…

Главный сход откладывался сначала на завтра, потом на два дня, потом на три, причин, конечно же, никто не знал, и сейчас все координаторы кругов были напряжены.

На измене.

У кого-то схрон оружия прожигал землю, кто-то, как Сенкевич, скрывался на окраинах и ждал заветной команды от связных, а кто-то сам от себя скрывался и целыми днями лежал в обшарпанной комнате, плюя в потолок и потеряв всякую надежду на то, что главное дело жизни вот-вот подвернется. Масяня этому кому-то с расколотого монитора читала одухотворенные сообщения с форумов, переполненные пафосом и скрытым истинным, понятным только посвященным, смыслом; раз в два часа подносила чай и жалобно по-собачьи смотрела на своего Бина.

Все это было не к добру. Станкевич сам повторял, что чем меньше монологов с самим с собой, тем дело успешнее, надо, говорил, брать быка за рога и не рассусоливать.

– Ну, все путем? – таяла улыбка Сенкевича.

Карабин кивнул:

– Меня тут загребли недавно.

– Знаю-знаю, – проговорил Сенкевич, озабоченно вглядываясь в людей, подходивших к поляне, на которой должна была пройти встреча.

Место сбора объявили за пять часов до начала – за это время нужно было кровь из носу добраться до пансиона под Звенигородом. Такси – не проблема, по приезду пара молодцов у ворот пансионата расплачивались с водилами. Кого-то, кто жил по соседству, подбирали соратники на своих колесах, заранее кинув клич в закрытом форуме.

На полянке собралось уже человек тридцать, из которых Карабин узнал не больше десяти. Знакомые и не знакомые с одинаковыми хмурыми лицами подходили к ним двоим и здоровались за руку, парни из Русского союза, раскачанные, бритые под ноль, норовили приобнять и похлопать по спине. Бывшие вояки из Фронта освобождения, все как один, пузатые бугаи в камуфляже, только кивали на всякий случай и спешили к своей автономной кучке, которая образовалась возле холодных закопченных мангалов – самые активные из них пытались организовать стрельбище из пневматики. Великороссов можно было опознать по всклоченным бородкам и тощим интеллигентским лицам – прямо туристы из черно-белых фотографий, которые хранились в альбоме отца Карабина.

Подошли Самсонов, Толстых и Колюшкин – свои из Унии, молчаливые как сычи. От волнения они разминали кулаки, как будто собиралась ввязаться в драку.

– Сейчас, Шлем подкатит, Ярцев, и начнём уже, – сказал Сенкевич. – Ну, чего вы такие в напряге-то все?

– Да ссыкотно как-то, – ухмыльнулся Снегирев, и впятером рассмеялись дружно.

Расположились прямо на траве, образовав круг. В центре восседали главные от четырех организаций движения.

– Ну чего, все вроде в сборе, начнем потихоньку, – начал Шлем.

Он говорил спокойно и обстоятельно, пытаясь обозначить себя как первого среди равных. Эта его снисходительная рассудительность и поглаживание рыжей бороды всегда бесила Карабина, с того самого первого дня, когда он еще школьником пришел на первое собрание Русского союза.

Шлем говорил все то же самое, что и лет десять назад – самоопределение русской нации, права на власть и главных задачах русского движения. Проговаривал всю ту жеваную-пережеванную кашу из пресных формулировок, которые по его мнению должны были объединить всех этих людей, поклонявшихся разным богам и кучковавшихся под разными флагами.

Когда Карабин выходил из Союза, он удостоился приватного разговора со Шлемом. Карабин тогда высказал все, что думал об этих его общих речах, о том, что тот боялся даже при самых близких говорить четко и прямо, будто вокруг развешаны уши эшников. О том, что все недомолвки и осторожные слова только вгоняют чистых и искренних людей, завороженных русской идей, в подполье неопределенности и страха.

Карабин осмотрел сидящих в этом аномальном кружке цвета нации.

Сто глаз страха и безнадежности.

Разбившись на группки, до поры до времени не сообщающиеся между собой, они были сильными и готовыми на все. Вот те сосредоточенные типы из Отряда-88 – по ним сейчас и не скажешь, что белые шнурки вязать негде. Выделывались друг перед другом, красовались на фоне размозжённых голов безымянных таджиков, скрепляя узкое сообщество посвященных чужой кровью. Или эти притихшие молодые ветераны, покоцанные ненужной войной, выходившие на разборки со зверями в свои районные кафешки. Или эти диссиденты, переброшенные из шестидесятых туристических годов, разбивавшие морды богохульникам на всяких митингах и диспутах. И теперь, наконец-то объединившись в большую реальную силу, они превратились в мышей, внимавшим заученным, тысячу раз обмусоленным речам.

– …в общем, исторический момент сейчас не самый подходящий для нашей реальной борьбы, – сказал Шлем. – Мы сокращаемся в числе, теряем влияние, деградируем качественно. Ловить рыбку в мутной воде – не наш национальный промысел. Поэтому в данный исторический период русский националист – скорее защитник, консерватор, чем радикал и революционер.

Речь Шлема подхватил Ярцев, на котором лежала задача координации боевых отрядов. Он смотрел в коленки окруживших его людей, изредка только посматривая на Шлема. Руки его перебирали и рвали травинки.

– Некоторые виды зверья воспользовались моментом и слабостью прогнившей верхушки, чтобы в очередной раз напакостить русским людям. Скажу больше, чтобы запугать Россию. Все мы прекрасно знаем, кто подрывает наши дома и кто открыто объявил нам войну. Поначалу, мы могли строить только предположения, кто это мог быть? Власть? Очередные попытки доказать свою нужность простым забитым людям? Если это так, то на фоне самоуничтожения власти, мы были в самой благоприятной ситуации. Но теперь очевидно…

Карабин развернул Даренковский листок, пробежался глазами по списку фамилий и усмехнулся. В первых рядах стояли Шлем и Ярцев, за ними Колышев и Будкин… Он выцеплял глазами из этой однообразной толпы тех лидеров, которые не упоминались в списке, пытаясь прочитать по лицам их отношение к тому, что прямо сейчас на их глазах сливается решительное выступление по всем фронтам, которое планировалось целых полгода, а по сути всю их сознательную жизнь в движении. Бесполезно. Все умело скрывали эмоции, хрен поймешь, что у них на уме.

Карабин, скрывшись от кружка говорунов за спиной Сенкевича, смотрел в небо. Он уже не сомневался, что и Сенкевич выступит в поддержку – его фамилия тоже была в списке. Из центра доносились голоса – Колышева? Будкина? Было уже глубоко побоку. Все стало вдруг простым и понятным – и почему не задержали сразу после убийства адвоката, и почему отпустили сразу, не допросив и не даже на раскалывая по приколу для поддержания формы. Перегруппировывались, консультировались, очухивались.

– .мы видим сейчас, что до воров на верху наконец-то дошло, что живут они в России, среди русского народа, и единственная возможность остаться в живых – стать на колени перед русским народом…

– …на текущий момент мы должны расставить четкие приоритеты. Что важнее – сохранность России, на которую покушается завоеватель, или власть национального движения. Очевидно, что на первом месте – Россия. Без России нет русских…

– … наши объединенные силы должны быть брошены на патрулирование улиц и… вытеснение нелегальных мигрантов…

– …возможно, среди наших соратников, и здесь и в регионах возникнет недоверие. Начнутся вот эти вот разговоры – продались фейсам, что запугали и прочее. Так вот, каждый выводы делает сам. Регионов эти жуткие разрушения пока не коснулись. Но они обязательно начнутся, если мы поддадимся на провокации определенного зверья, и мы знаем, откуда это зверье подпитывается. Сейчас самое время укрепить наше единство в конкретных скоординированных действиях по обеспечению русского щита.

– …от себя добавлю, что там реально ссут. Многие из вас уже заметили, что отношение к нашим соратникам резко изменилось в последние месяцы. По всем данным планируется масштабная амнистия по двести восемьдесят второй. Они понимают, что реальная, неподкупная сила – это не фээсбэ и не омон. Это мы!

– …из конкретных шагов. В самое ближайшее время обсуждаем и организуем отряды самообороны, это будет первая объединенная национальная гвардия…

Когда заговорил Сенкевич, Карабин встал, отряхнул джинсы от налипших травинок и пошел в сторону выхода.

Карабин шел медленно, стараясь выровнять дыхание, чтобы унять пульсирующую в висках кровь. И с каждым шагом он ощущал, как внутри разливается чистейшая ненависть к этим запуганным людям, уже навсегда загнавшим себя в страх и окончательно обжившимся со своим унижением. Затравленный взгляд, и глаза, как будто готовые брызнуть праведными слезами; дрожь в голосе и постоянный самоконтроль, доведенный до какого-то исступления, в словах и в текстах на долбаных форумах; ублюдочный гипертрофированный восторг и радость от очередного приведенного в исполнение приговора, радость от того, что не ты, а кто-то вместо тебя взял на себя тяжелый груз и превратился в изгоя в мире, где все твои идеологические оправдания никого и никогда не ебут; вынужденные и отработанные до полного автоматизма лицемерные попытки отмазать виноватых перед обществом, создавая кому-то липовое алиби – мало кто из палачей, сталкиваясь с реальной статьей, признается в содеянном открыто и честно, и утешение типа, соратники знают, а это главное, уже не канают, потому что когда палач откинется, соратников уже и след простынет, увязнуть в житейском болоте, сопьются или будут, хихикая, рассказывать своим детям о своем националистическом приключении как об утреннике в детском саду; и опять слова-слова-слова и игры в кошки-мышки, переполненные подпольной романтикой.

Шагая мимо ухоженных беседок, фонтанчиков и клеток с потрепанными животными, Карабин вдруг понял, как, оказывается, он все это ненавидел и в тех, кто собрался сейчас на поляне, и, ясное дело, в себе.

Никакого адвоката он так и не убил, хотя все в движении были уверены – две пули, в сердце и голову, выпустил именно он. Он в тот день ходил за ним как приклеенный по осенним лужам и высматривал, где удобнее выстрелить. Запланированное место, которое адвокат обычно проходил – от дома до парковки в мертвой зоне между оградами детского сада и спортивной площадки – где все можно было сделать, не боясь попасть на камеры, размыло дождем, и жертва пошла в обход, мимо супермаркета. И как ни пытался он разбудить в себе ненависть к этому сутулому человеку, ничего не выходило, только руки дрожали от страха. И, когда вечером возле редакции газеты он все-таки собрался с духом, прибавил шаг, чтобы поравняться с ним, и даже достал из-за пазухи пистолет, он увидел, как откуда-то справа, из-за мусорных баков, возник тот высокий тип с натянутым на глаза капюшоном, быстро пошел на пересечение, выстрелил на ходу два раза в адвоката, как будто навесил ему на руки две тяжелые сумки и также быстро перешел на другую сторону улицу, тут же свернув в ближайший переулок. А адвокат под тяжестью тела рухнул набок.

Тот палач так и не проявил себя. Карабин все время чувствовал, что фальшивая его заслуга в один прекрасный день обернется против него, когда истина наконец вскроется. Хотя всем он говорил, что стрелял не он – каждый все-таки считал за честь понимающе и уважительно улыбнуться в ответ.

Сейчас он вдруг вспомнил, как Даренко в ангаре намекнул ему про убийство, и в голове, будто бы в миг просветлевшей от этого ухода, выстрелило – Даренко знал, кто на сам деле был палачом.

Карабин остановился у ворот пансионата, глубоко вдохнул, выдохнул шумно, как будто хотел освободиться от последних остатков всего того, с чем он жил последние десять лет.

Ему было хорошо, он наполнялся свежей силой.

Он повернулся, чтобы посмотреть на оставленные земли.

То, что он увидел, его совсем не удивило, как будто так и должно было быть по какому-то неведомому закону распределения и притяжения сил. Одна часть силы поселилась внутри, другая стояла прямо перед ним: человек двадцать из тех, кого он видел на поляне. Молчаливые и злые смотрели на него, и со стороны могло показаться, что они собираются его разорвать на части.

Карабин развернул Даренковский листок и стал зачитывать вслух фамилии:

– Ефимов…

Тишина.

– Ярцев…

Тишина.

– Колышев…

– Будкин…

– Егоров…

– Сенкевич…

Он дошел до конца списка, но никто так и не откликнулся. Тогда он сжал листок в кулаке и со злой усмешкой сказал:

– Хорошо!

XXIV

Умрихин проснулся от легких ударов по ноге. Саша, уже отчаявшись, разбудить его, просто болтала своей худой ножкой в глухих черных сандалиях, норовя попасть в его щиколотку. При этом она не забывала кусать яблоко и разглядывать прохожих.

Они уже давно сидели на скамейках, обитых нержавейкой, которые стояли сплошным рядом вдоль широкой улицы торгового центра, замощенной блестящими плитами под белый мрамор.

– Пап, а у тебя кровь из уха течет, – вскрикнула Саша.

Он провел ладонью под мочкой уха, и пальцы нащупали теплое и вязкое. Не глядя, он сунул окровавленную ладонь в карман джинс.

Саша все еще смотрела на него с расширенными глазами и открытым ртом. Так, по ее мнению, нужно было сострадать, или он сам придумывал себе деланность ее ужаса. Раньше его бесило то, что Саша никогда не испытывала сопереживания, даже как будто радовалась чужой боли. Когда он орал на Ольгу, и та пыталась безнадежно отбиваться со слезами на глазах, Саша смеялась. Или на поминках отца, когда старухи как будто отверткой расковыривали ее детскую душу, спрашивая – жалко дедушку? Дедушку-то любила? – Саша безразлично пожимала плечами, а после этой экзекуции соседская девочка сказала, что так как Саша прикоснулась к ее котенку, тот скоро умрет, и она разрыдалась, устроив истерику в комнате, заполненной молчаливо жующими людьми. До того черного дня с рухнувшим аквапарком, он даже пытался воспитывать в ней правильные реакции, внушая, что если мама лежит больная, ее надо пожалеть, а то, что отшлепали хулиганистого мальчишку в прочитанном вслух детском рассказе, яйца выеденного не стоит, вот еще – из-за придуманной кем-то ненастоящей чепухи ныть и пускать слезы. Но как только он увидел ее лежащей на постели с шиной на шее, с беспомощно задранным подбородком, он дал себе слово никогда, слышишь, никогда не повышать на нее голос и никогда не идти против ее воли и капризов.

– Ну-ка, ну-ка, – он обхватил ее маленькую ладонь и погладил перламутровое кольцо на безымянном пальце – Ух ты, красота какая.

– Это мне мама вчера купила. Классное, да?

– В честь освобождение от шины?

– Ага, а еще мама обещала свинку морскую купить. Ты же разрешил?

– Ну, не знаю-не знаю.

– Пааааап, – протянула Саша, склонив голову набок.

В это время из-за противоположного застеколья, облепленного буквами SALE, вышла Ольга. Она уже была одета в только что купленные вещи – красную кофточку с мелкими пуговицами и кофейную юбку. Она расставила в стороны руки с бумажными пакетами, из которых торчали ее джинсы и растянутая черная водолазка.

– Больше ничего не нашла. Ну, как?

Ольга улыбалась, легкая и открытая. Умрихин вспомнил тот ее давнишний виноватый взгляд, когда она появлялась с обновкой, боясь напороться на его тихое недовольство или упреки в неумении одеваться, поэтому сейчас ему хотелось продлить этот момент, на который обычно падки плохие фотографы в стремлении запечатлеть женщину, испытывающую счастье от шопинга.

– Хорошо, хорошо, – шептал он, глупо улыбаясь.

Ольга вдруг нахмурилась, порылась в пакете и вытащила из отживших свое штанов розовый платок.

– Ну, что это еще такое.

Он поплевала на платок и тщательно протерла его ухо с запекшейся кровью.

– В больницу надо, – сказала она деловито.

– Не, Оль, все хорошо. Это остатки после вчерашнего. Ухо-то нормально слышит.

– А вдруг что-нибудь серьезное? Бывает же так, что после травмы все вроде хорошо, а потом… Вот с футболистом с одним так было…

– Оль, нормально все.

Ольга цикнула.

– Вот ведь гады. Но ты тоже хорош. Зачем надо было на эту пьянку оставаться…

– Зря. Больше не буду.

– Или все-таки обманываешь? Марке сейчас позвоню, узнаю…

– Не надо Марке…

– Ну не укладывается у меня в голове. Вот так просто подбежать, ударить и убежать… Как это? Не понимаю.

XXV

К Умрихину долго не подходили официанты.

Во всем кафе были заняты четыре столика – парочка девчонок-подростков, которые быстро-быстро, ломано жестикулируя, тараторили каждая о своем; две одинокие женщины, одна, разложив пакеты с покупками на три свободных стула, громко вещала в мобильный о том, как покормить ребенка, а вторая, за соседним столиком, по-кошачьи поедала салат из маленькой плошки; за четвертым столиком спиной к Умрихину сидел толстый тип, который замер в ожидании официанта.

Умрихин сидел прямо возле стеклянной стенки, которая огораживала его от торговой улицы. На противоположной стороне в бутике среди развалов одежды копошились люди, щупали, вытягивали, бросали обратно разноцветное тряпье. По проспекту прохаживались молодые мамаши, тетки и мужчины в обтягивающих кофтах, рубашках, куртках и джинсах, и Умрихину казалось, что все они одевались в одном магазине, как будто знали одно потайное место в этом скопище самых разных бутиков, кричавших о своей индивидуальности шрифтами, освещением, планировкой и выверенным законом расположения товара. По пути в кафе он заглянул в «Шевиньон», в котором купил с первой зарплаты свои первые дорогие брюки, плотные, с двойным швом и вставкой в подгузнике, как у наездников. Теперь же там висели суженые, бумажные штанишки, кричащие о том, что все в этом мире может разорваться от одного резкого движения или после рассчитанного на виртуальных моделях лимита протирания задницы.

– Не побеспокою?

Перед Умрихиным стоял тот самый неподвижный толстый тип, который обернулся коллектором Михаилом. Он уверенно сел за столик Умрихина и помахал на себя пухлыми ладонями.

– Хорошо здесь, прохладненько.

– Вы что, следите за мной? – спросил Умрихин.

– Да нет, почему же. Я тут, в Медведково живу. Гляжу, вы не вы? Дай, думаю, поздороваюсь, узнаю, как дела. Не против?

– Нормально дела.

– А я тут ребят своих медведковских встретил. Они на вызов приехали. Странное дело. Пришел сюда мужик, купил нож на первом этаже. Огромный такой тесак, и что самое-то интересное, дорогой нож-то купил, с самозаточкой, чуть ли не из титана. И вот, значит, поднялся на второй этаж, зашел в туалет, ну тот, рядом с кинозалом, может, видели, там огородили все. И четыре раза себя в живот и в грудь. Крови – море. Вот такие дела. Харакири такое на наш, значит, манер. Ребята порассказали, что сейчас совсем уже жуть пошла, кто во что горазд, сжигают себя, детей из окон выбрасывают, раньше оно как-то поспокойнее было. Н-да.

К ним подошел официант и приготовился записывать их слова.

Михаил уставился на Умрихина.

– Ну, вы? Я?

Умрихин открыл меню и ткнул пальцем в фотографию сэндвича с ветчиной и сыром.

– И кофе. Хотя, нет, пива, – сказал он.

Михаил продиктовал, причмокивая, – греческий салат, крем-суп из шампиньонов, черничный пирог и зеленый чай.

– Я вообще-то не один, – сказал Умрихин.

– Правда?

Михаил посмотрел на соседние столики и на потолок.

– Странно, никого не вижу, – хохотнул он.

– Я с семьей. Сейчас подойдут.

– А где ж вы их потеряли?

– Они в детской комнате. Я не хочу, чтобы… Пересядьте.

– Да ладно вам. Я же обещал, что про долг ни-ни. Скажете, что я ваш заказчик. Кстати, у меня друг есть. Ну, как друг. Приятель, наверное. Так вот он дачу себе хочет построить. Не хотите подзаработать? Где-то тыщ на пять можно будет раскрутить.

Умрихин молча смотрел в стеклянную стену.

– Андрей Владимирович, вы здесь?

Умрихин посмотрел на Михаила.

– Чего вы хотите? Деньги я верну к сроку.

– Да я не сомневаюсь. Но сколько я таких случаев перевидал. Клялись, божились, вернем-вернем, а в итоге ноль. Зайдешь в такую квартиру, посмотришь, маленькие дети, бегают, не понимают, чего это дяди большие к ним пришли, требуют чего-то. Вроде как не понимают. Дети они ж хитрые, это они только с виду глупые, а на самом деле все понимают. У них прямо шестое чувство. Все на лету схватывают. Один раз сидели просто, с хозяевами разговаривали. И мальчишка один, ну лет пять наверное, путался рядом, в самолетик играл. И вдруг как накинется на меня и кулачками своими прямо по лицу. Я его ясное дело, мягко так отставил, а он ни в какую, опять бросается. Мать еле увела в его комнату, так он и сидел взаперти, пока мы не ушли. Уж чего он там думал, не знаю, но я думаю, он такого не забудет никогда. И я вот что еще подумал-то, что лет так через двадцать сяду в метро, и один такой вот пацан меня узнает. Что будет? Не знаете? Вот и я не знаю. Я для него вроде бандита, который дом у него отобрал. Оно ж все взаимосвязано. Квартиры нет, приходится переезжать в хибару, отцу тяжело, мать нервная, там, глядишь, и развелись, в школу не в ту попал, считай, вся жизнь пацана под откос. Н-да, про девочек я и не говорю.

Михаил взял со стола сахарницу с трубкой-дозатором, открутил крышку, глянул через трубку на Умрихина. Михаил наклонил сахарницу и из нее посыпалась ровная белая струйка. На столе медленно поднималась искристая сахарная горка. Михаил с каким-то мальчишеским задором посматривал то на горку, то на Умрихина, как будто показывал фокус, который должен был поразить своей простотой и нереальностью.

Руки Умрихина снова дрожали, как тогда на первой встрече. Он сжал левую ладонь, кулаком смахнул сахарную горку и быстро вышел из кафе.

XXVI

– Может, ну ее, эту Москву. Смотри как хорошо. Горизонт есть. В Москве горизонта не видно, а тут можно вдаль смотреть.

Они стояли на окраине поселка у широкого оврага, за которым в даль уходило ровное поле, заросшее сорняками, в них опускалось большое красноватое солнце. С северной стороны наползали оранжевые тучи, и все вокруг покрылось теплыми красками. Ровные дороги позади, рассекавшие дачный поселок, были пусты, и вокруг было тихо. Ольга в своих туфлях утопла в мягкой земле и переминалась с ноги на ногу – она совсем не вписывалась в эту природную дикость в своих обновках. Саша боролась с большой корягой, твердо решив сбросить ее в овраг, в котором уже валялись разноцветные пакеты с мусором, старые шины, цементные мешки – все, что напоминало о том, что люди здесь все-таки живут и иногда выходят на улицы, чтобы освободиться от лишних вещей.

– Представь, вся половина поля наша. Построим дом, вон на месте тех кустов и обязательно с большой верандой. Завезем чернозем из поселка. Ты, кстати, знаешь что из наших мест немцы тоннам вывозили чернозем, лучшего в мире нет. Перейдем на полностью натуральное хозяйство. Свиньи, кролики, птицы. Огородим по периметру колючей проволокой и ток еще подключим, чтобы ни одна тварь не пролезла.

– Андрейчик, ты опять? Я думала, мы едем на пикник, – сказала Ольга.

– Пикник? Да, я забыл. Потом. Просто хотел показать тебе это место. Я уже все рассчитал. Если продадим квартиру, хватит на землю и на временный дом. А там потихоньку будем отстраиваться.

Ольга подняла с земли бумажные пакеты со своей старой одеждой и швырнула их в овраг. Она резко схватила Сашу за руку и потянула за собой.

– Саша, идем!

– Оль, Оля, стой, вы куда? – Умрихин пытался обхватить ее за талию.

По щекам Ольги текли слезы.

– Убери руки. Все, Андрей, я даже не хочу слушать про эти твои планы. Опять все в пустоту. Какое натуральное хозяйство, какая колючая проволока? Это тебя надо обернуть колючей проволокой. Все никак не успокоишься.

Они быстро пошагали к пустой улице, уводившей прямиком к железнодорожной платформе.

Умрихин сделал пару шагов, пытаясь догнать их, но остановился, свалился на землю, и долго сидел, обхватив колени, наблюдая, как темнеет небо на западе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

По городу ползли слухи, что обрушилось еще одно здание в промзоне на северо-западе Москвы. Это раньше еще в доинтернетную эпоху слухи обладали мистическими свойствами, подкреплявшиеся самыми невероятными деталями и подробностями в процессе распространения. Сама их устная природа вселяла трепет, как заговор от золотухи, который бормотали старые знахарки и который ни в коем случае нельзя было записывать на бумажку. Говорят, Сын Человеческий пошел на крест ради нашего спасения, – говорили люди в разодранных одеждах где-нибудь в пещере. Говорят, Брежнев-то умер уже давно, а вместо него чучело показывают, – шептались бабушки на лавочках. Говорят, еще одно здание подорвали, на северо-западе, пятьсот человек погибло – кидал кто-то в курилке и ему лишь кивали молча в ответ, мол, читали уже в интернете. На всевозможных сайтах слухи уже теряли свою таинственность и органично вливались в стандартный информационный поток, вызывая только мелкое раздражение действиями властей и сталкивая лбами спорщиков, у каждого из которых были свои факты и своя истина.

Первые две недели после оформления на новой работе Лошманов только и делал, что сидел в интернете, погружаясь в бурление в блогах.

Каждый даже самый мелкий блогописец с двумя виртуальными друзьями за пазухой норовил вплести свою версию событий, проанализировать последние события и бросить пару ласковых слов в сторону тех, с кем он был категорически не согласен.

Версии были самые разные.

Да, это действительно террористы объявили нам невиданную войну. Нет, все гораздо хитрее, это власть пытается запугать население, чтобы упрочить свое положение. Да, власть пытается, но только не запугать, а сплотить народ, потому что лучшего способа сплотить народ, чем война, нет, и если даже террористов не хватило на полномасштабные подрывы, эти теракты стоило придумать, и, что уж слезы лить, организовать. Нет, нужно мыслить глобально, в мире, который не выдерживает роста благосостояния населения Земли, нужен очаг хаоса, и, похоже, этим очагом, управляемым очагом, стала Россия. Да, Россия становится очагом хаоса, но только этот план у мировой закулисы не пройдет, потому что хаос России только на пользу, только в хаосе родится великая русская империя и возродится русский народ. Нет, нет никакого народа, есть только население обширной территории, неужели вы не понимаете, мы все несемся в пропасть. Да, несемся в пропасть, но почему только мы, весь мир несется в тартарары, смотрите во что превратились европейские мужики, в сборище пидорасов и импотентов, рождаемость все ниже и ниже, семья превратилась во что-то первобытное и даже позорное, взять тот же французский закон пакс, по которому взрослые особи не женятся, а заключают договор как парочка деловых бизнесменов. Нет, только свобода каждой личности и ее права являются фундаментом государственности и стабильности. Да, но что такое свобода, может быть, это когда я не могу проехать по трассе, потому что она платная, или когда я не могу найти работу, потому что во всем мире кризис и мои навыки орнитолога никому нахрен не нужны, это вы, что ли, блять, называете свободой.

Всякое реальное явление рождало виртуальное наводнение.

Лошманов ходил в сортир, расстегивал ширинку, доставал сморщенный член и выдавливал из себя струю – вот это реально, ни дать ни взять.

Тщательно, выжимая из ладоней мутные капли, мыл руки, влажной ладонью сжимал ладони встречавшихся в коридоре новых коллег.

Все эти блуждания по блогам он сопровождал зацикленной песней «Лестница в Небо» Лед Дзепеллин. Он расслаблялся и отдавался чудесной мелодии, представляя волшебные семидесятые годы, в которые ему хотелось вернуться, как только изобретут машину времени. Слушая эту песню, он ясно видел парочки волосатых хиппи, которые врубали заветную пластинку и предавались простому и нудному занятию сексом, такому же бессмысленному, как обсуждение происшествий и построение многоэтажных конструкций всевозможных теорий.

Слухи и голоса потеряли свою мощь, превратившись в набор бесконечных единиц и нулей.

В одну из таких прогулок по интернету он наткнулся на статью профессора Вишневского, который был одним из тех сумасшедших проповедников, читавших лекции в Управлении. Лошманов вспомнил его профессорскую белую бородку и круглые очки, сгорбленную спину и палочку. При первом же появлении этого старика, будто сошедшего из детских книжек пятидесятых годов о чокнутых профессорах, Лошманов быстро раскусил его хитрый замысел – Вишневский всем своим видом старался доказать, что он самый настоящий профессор. Хотя таковым он на самом деле, конечно, не являлся – называться профессором в придуманном им же самим Евразийском Университете Концептуальной Политологии было, по крайней мере, наглостью.

В своей статье – размещена она была на черных страницах портала ЕУКП, украшенных старомодными желтыми вензелями – Вишневский один из немногих пытался описать истоки происходящего в мире вообще и в Москве, ставшей визуальным воплощением мировой дезориентации. Мысли Вишневского были изложены многословными заковыристыми оборотами, типа «антисистемная спираль внутренней дезинтеграции индивидуумов», поэтому натыкаясь на самое сучковатое и кудрявое выражение, Лошманов делал паузу и пытался найти достойный перевод на русский. Так «антисистемную спираль» он перевел, как «похуизм», и, как оказалось, на этом базовом понятии была построена вся концепция Вишневского.

Для себя Лошманов перевел ее так.

В результате восторжествовавшего идеала – свобода всем и каждому, люди кроме иллюзии свободы получили в нагрузку похуизм. Ну, вроде семян неведомой сорной травы с импортированной пшеницей. Свобода – это только абстрактные слова, а вот похуизм – это да, это мощь, которую можно ощутить. Вот идешь по улице в толпе и говоришь себе – я свободен, ерунда какая-то получается, а вот когда ты идешь среди людского потока и говоришь себе – мне похуй, сразу чувствуешь прилив жизненной энергии. Свободный человек будет твердить себе, что его свобода заканчивается там, где начинается свобода ближнего. А свободному человеку, в душе которого буйно алеет похуизм, всякая абстракция не нужна в принципе. Он толкнет плечом ближнего и скажет – мне похуй, и на все замечания ближнего о его, ближнего, свободе он ответит все тем же, крепким железобетонным болтом похуизма. Каждая сорная трава нуждается в живительных соках. Для произрастания похуизма не достаточно одной только солнечной энергии, заполняющей душу. Его подпитывают внешние события. Образуется такой магический круговорот похуизма. Одному летчику становится похуй на жесткий контроль, и он позволяет себе расслабиться, выпить рюмочку в полете, а то и две, безмолвные пассажиры не могут сообщить ему о том, что он покушается на их свободу и жизнь, возможно, они бы даже сумели его убедить, потому что похуизм пока не окреп, и если его хватило на режим, то на остатки совести перед лицами живых людей его хватит вряд ли. В общем, самолет разбивается. Похуизм дает ростки внутри шофера рейсового автобуса и он, помятый, не выспавшийся, садится за баранку, и автобус, ясное дело, летит в пропасть. Другой похуист, сидящий на месте брокера крупного хэдж-фонда, инвестирует все бабки в рисковое предприятие, и вся финансовая система отдельного взятого государства летит в тартарары. Дальше больше – из-за мелкого похуизма происходят бесчисленные аварии, крушения, взрывы и систематические финансовые кризисы. Люди настолько к этому привыкают, что им становится на все это по-хуй. Но это лишь видимая часть причин произрастания похуизма. Немаловажна его генная матрица, которая давно существовала в окружающем мире. Главный принцип организации матрицы похузма – тупое и бездарное копирование общественных процессов и явлений, с последующим отмиранием оригиналов. Например, реклама построена на том, что миллионы людей вкалывают за гроши на пошиве одежды или заняты в тяжелом сельскохозяйственном производстве, также получая копейки, а рекламщики создают привлекательные образы реальных результатов их труда и получают в сто пятьдесят раз больше. Тот же принцип действует и для искусства – люди живут реальной жизнью, копошатся, не задумываясь о божественном свете, а художник обобщает опыт жизни этих самых людишек и выдает произведение искусства, получая с небес благодать. И что в результате? Высокое искусство в жопе, оно никому не нужно, либо стало неотличимо от рекламы, в то время как реклама цветет и давит на мозг своими яркими воззваниями и призывами, на что получает единственный ответ – по-хуй. Или коммунизм, который из прекрасной идеи, способной тягаться с основными религиями мира, превратился в разных странах черт знает во что, естественным образом накликав всеобщий похуизм. В результате слияния системного похузима и внутреннего похуизма, да подкрепленный похуистическими действиями окружающих людей, и расцвел глобальный похуизм. При таком раскладе теряют жизнеспособность все прежние установки и системы, превращаясь в те же самые самовоспроизводящиеся матрицы. Государства уже не нужны – государства похуй. Аналогично и с религиями. А ведь это те системы, которые способны были объединять разновеликие скопления людей в нации и народы. Народ, понятно дело, тоже похуй. Родители, семья, дети, работа – все похуй. Есть я – а остальное ебись оно конем. И если и остались те, кто старается придерживаться старых парадигм, то увеличивающиеся с каждым днем массы похуистов сводят все их жалкие попытки к абсолютному нулю и заражают похуизмом. Однажды ученые провели эксперимент среди обезьян, живущих на двух соседних островах. Обезьян с одного острова они обучили мыть бананы перед тем как съесть. Через некоторое время обезьяны с соседнего острова каким-то непостижимым образом также научились мыть бананы перед едой, при том ни общения с учеными, ни контактов с обезьянами-соседями у них не было.

По Вишневскому выходило, что границ похуизма людей пока не видно, и скорее всего, похуизм людей вторгся в законы природы, именно могучая энергия вселенского похуизма и крушит дома. Атомы похуизма входят во взаимодействие с атомами металла и бетона – уже давно доказано, что отличий между живыми существами и тем, что было принято считать неживой матерей, на уровне частиц просто-напросто нет, и металл, и композитные материалы имеют свой цикл жизни, они двигаются, заряжаются энергией, либо устают, могут неожиданно заболеть и умереть, а то и покончить самоубийством, зачем напрягаться, когда на все вокруг похуй.

То, что дома взрывают террористы, Вишневский отвергал (в скобках) уже в в третьем абзаце своей статьи.

II

Лошманов выбрался из своего тесного кабинета – письменный стол и двухместный диван, обитый джинсой, пытались отвоевать себе кусок в девятиметровом пространстве, поэтому перестраивались Лошмановым раз в три дня – и ни чего не сказав секретарше направился к лифтам, которые открывались прямо в офисе строительной фирмы «Профстройобъект».

Он пересек и дорогу и зашел в кафе «Лемон Бразерс».

Благо время бизнес-ланча еще не вышло, поэтому он заказал мясной салат, щи из щавеля, куриный крокет с картофелем фри и… – Лошманов подумал немного – сто пятьдесят грамм Джека Дениэлса.

Лошманов, в общем-то, понимал, что потерпел крупное поражение. Полковник, оставшийся к сорока годам ни с чем – отличный сюжет для романа. У него уже в голове как трусливые мыши растекались мысли о том, чтобы описать свою жизнь в Управлении. Именно жизнь, а не работу, потому как еще двадцать лет назад близко к сердцу принял идеалы государственной безопасности и на работе только тем и занимался, что жил. Он даже представлял, как бы написал этот роман. Без выпендрежа и языковых изысков, просто и ясно, как было. Весь роман он разбил бы на мелкие, в полстранички, фрагменты, и каждый фрагмент имел бы четкую структуру с началом, серединой и концом. Где-то в середине романа он поместил бы большое исследование, посвященное влиянию фильма «Семнадцать мгновений весны» на формирование корпоративной культуры в новых русских офисах, расплодившихся в начале девяностых годов. О том, что фильм этот заложил отшлифованные модели поведения в головах расслабленных и инфантильных советских людей. И о том, что только благодаря этим вмиг активизировавшимся моделям удалось быстро и безболезненно перейти из конторских помещений с вечным всесоюзным чаепитием в белые опен-эйры офисов с жесткой дисциплиной и  субординацией . Он бы написал о том, что каждый русский человек в офисе чувствует себя Штирлицем, засланным – кем? надо еще подумать – с особо важным секретным заданием. Оттуда и воровство и взяточничество, потому что воровать у фашистов можно. Поэтому каждое увольнение воспринимается не как попрание социальных норм, нарушение трудового законодательства и прочие глупости, а как провал со сдачей вех явок и пытками внутреннего мягкосердечного доктора Плейшнера.

Это он наблюдал и в Управлении, с тем же столкнулся и на новом месте работы. Только сейчас он действительно был условным Штирлицем на спецзадании. По легенде работа эта подвернулась ему благодаря испытанным связям со старым армейским другом, который работал на другом предприятии империи Даренко заместителем начальника службы безопасности. Друга этого Лошманов ни разу в жизни не видел, но, скорее всего, их засекреченные личные дела были заброшены в один общий шкафчик.

Лошманов тоже стал замом по безопасности. Каждую неделю он писал отчеты о работе и внутреннем распорядке компании. В них не было ничего интересного, потому что он только-только принимал дела, и, чтобы заполнить пустоту, он просто распределял по отчетам уже готовый ворох информации: в один отчет он старательно вписывал номера телефонов сотрудников (личные и служебные), в другой – схемы расположения камер систем видеонаблюдений на строительных объектах и в готовых зданиях, в третий – надо было написать, о том, что у него произошла встреча с владельцем компании «Промстойобъект» Сергеем Даренко, но Лошманов ограничился только личными характеристиками двух толстых бухгалтерш, которые вывесили на своих страничках в «Одноклассниках» личные фотографии, претендовавшие на полноценное коверное порно.

Даренко в тот день забежал в его комнатушку и плюхнулся на диван.

– Ну, как оно? Рассказывай, – спросил он, как будто оставлял Лошманова на час проверить систему отопления.

– Принимаю работу. На следующей неделе проведем комплексную проверку по зданиям «Промстройобъекта», – отчитался Лошманов.

Даренко с минуту смотрел на него молча.

– Из конторы что ли? – вдруг сказал он, не сдержав широкой улыбки.

– Следственный комитет. Ушел по собственному.

– А что так? Работы много?

– Да как-то, знаете, с карьерой не заладилось.

– О, ничего не говори. Так и вижу, ответственный честный работник. На компромиссы не идет, в сомнительные игры не играет.

– Почти, – сказал Лошманов, достал сигарету из пачки и закурил.

– А вот с этим завязывай. Ты ж служба безопасности, приказ о запрете курения на всех объектах не читал что ли?

Лошманов выпустил струйку дыма под стол, медленно размял почти целую сигарету в пепельнице.

Даренко рассмеялся:

– А желваки-то играют. Так бы и треснул пепельницей по макитре-то. Угадал?

Даренко вскочил с диванчика и протянул ладонь.

– Ну, мне все ясно, – Даренко посмотрел на часы, – Ровно три минуты испытательного срока прошел успешно. Поздравляю.

Лошманов встал и крепко пожал руку Даренко.

– Только знаешь что? – тихо сказал Даренко, не отпуская ладонь Лошманова. – У меня к тебе большая просьба. Ты там особо не усердствуй с отчетами. Ладно?

– В каком…

– В таком. Ты понял, о чем я.

III

Как только Лошманов залпом выпил граненый стакан с джеком дэниэлсом он понял, что цель сегодняшнего дня – нажраться в свинину. Время бизнес-ланча давно ушло, и в «Лемон Бразерс» подтягивались компании отработавших свое офисных жителей.

Из колонок, развешанных по всему периметру кафе, долбили басы самой разной иностранной музыки, которая прошла мимо него за эти двадцать лет. Со своим знанием английского, который внедряли в академии каким-то первобытным способом заучивания и зубрежки, он различал, что молодые голоса надрывались все о том же самом – несовершенстве мира и неразделенной любви.

Молодые… Лошманов усмехнулся и подумал, о том, как он быстро постарел за годы службы. Чуть ли не больше половины голосов, льющихся из колонок, принадлежали его ровесникам, которые и не думали взрослеть, остановившись в своем развитии лет в двадцать пять. Лошманов же, встав на полувоенные конкретные и четкие рельсы, взрослел быстро и бесповоротно. Каждое очередное и внеочередное звание отмеряло этапы его взросления. Младшим лейтенантом он женился, а старший уже имел ребенка и претендовал на отдельную квартиру. Капитан проводил сына в детский сад, а майор стоял на школьной линейке при посвящении сына в первоклассники. Подполковник перестал регулярно заниматься сексом с законной женой, а полковник проводил семью за сотни километров от столицы.

Он слабо помнил, как ему позвонил Леша и как отдал приказ срочно явиться в «Лемон Бразерс».

Леша был как всегда был на позитиве. Он искренне считал, что его перевод на наблюдение за строительным рынком было очередным этапом перед повышением, тем более поле деятельности было благодатным – в вагончиках торговцев процветали подпольные молельные комнаты, в которых промышляли салафиты и ваххабиты.

– Действую по обстановке, – пытался перекричать музыку Леша. – Точку себе выбил, обувью торгую. Мне мама всегда говорила, что в любые времена самый ходовой товар.

– Молодец, – говорил Лошманов и разливал в граненые стаканы еще по соточке.

– Там эти ребята смирные, вроде, но хитрые. Меня пока не подпускают.

– А с какого им тебя подпускать?

– Так я решил в игру сыграть, – тянул слова Леша, – Вроде как проникся исламом. Уже два раза в мечеть ходил, Коран, вот читаю.

– Леша, в опасные игры играешь.

– Что?

– В опасные, говорю, игры играешь! – проорал Лошманов.

– Не понял? Что играешь?

– А, ладно, херня, Леша. – махнул руками Лошманов и выпил – пятый? седьмой? – стакан виски.

Народу в этом небольшом закутке становились все больше, музыка выкидывала новые туши на танцпол, и в глазах Лошманова все запрыгало – телеса, сиськи, стены, окна, лампы, потолок.

Незаметно для себя и он уже прыгал вместе со всей толпой, пристроившись к кружку трех полуголых девчонок и Леши, выделывавшего техничные танцевальные движения.

Вот дурак, вот дурак, – болталось в голове Лошманова в такт музыке. Со школьного выпускного не дрыгался, не любил никогда, а сейчас чего уж – можно и потрясти жирком, пусть и девчонки от его разухабистых прыжков шарахаются, жмутся поближе к Леше.

– Он из фээсбэ, – орал Леша на ухо одной, и та рассмеялась, – Во, мужик! Рекомендую!

Лошманову уже было по барабану нарушение инструкций – невелика потеря, если эти волосатые дурочки будут знать, что он из конторы, ибо всем на все похуй, и больше всего похуй в этом заведении было Лошманову.

IV

Он пытался понять, откуда берется эта притягательность, то, что в гламурных журналах без особых мудрствований заклеймили термином «сексуальность». Красота ни при чем – сколько красивых и стройных особей по всем объективным оценкам, лишены той самой пресловутой сексуальности. Да, конечно, их хочется трахнуть, хочется увидеть это превращение неприступных моделей, обладающих с рождения выверенными чертами лица, в беззащитных, потных телок, с благодарностью принимающих автоматические удары между ног. Хочется потешить собственное животное самолюбие и убедиться на деле, что в них нет ничего, сплошная пустота в красивой ухоженной оболочке. Все то внешнее, что в них есть, пригодно только для произведения внешнего эффекта, появиться на людях, собрать положенную порцию респектов, и на том кончить – этакая социальная мастурбация.

И с теми счастливыми обладательницами красоты и внутреннего содержания тоже не все так сложно. Если красивая и недалекая полностью полагается на внешность, эксплуатируя ее по полной программе, не боясь выглядеть просто тупой овцой, то красивых умниц портит излишний самоконтроль и пренебрежение своей красотой. Понимая заниженную цену своей привлекательности, они окончательно превращаются в стервозных сук, которые, конечно, способны вызвать похоть, но похоть особого свойства, замешанную, скорее, на садо-мазохистских наклонностях особи мужского пола – какой дурак не захочет напялить конченую стерву или побыть ее рабом и ощутить превосходство женской особи.

Нет, она не принадлежала ни тем, ни другим.

По лицу каждой женщины можно прочитать судьбу, и с первого взгляда на лицо, словно на незнакомую карту местности, где-то в подсознании в мозговых бороздках и бугорках вырисовывается линия будущей совместной жизни, и не важно сколько будет длиться эта жизнь – одну ночь или до гробовой доски. Но в том-то и дело, что по ее лицу нельзя было предугадать ничего, как будто-то карта менялась каждую секунду: дорожки, тропинки, озерца, дома – все находилось в постоянном движении и превращении. Ее можно было представить развратницей, живущей от одной постели до другой; скромной домохозяйкой, преданной мужу и детям; ничего не соображающей простушкой или собранной и резкой руководительницей в сером офисе. И эта захватывающая неизвестность притягивала. Он не раз замечал, как сникают мужчины, только-только увидев ее, как будто уходили в себя и забывали о своих фирменных приемчиках привлечения внимания. Может быть, все это происходило потому, что ее не хотелось соблазнить, снять, оттрахать на месте, а хотелось просто находиться рядом с ней, и не жить даже, а творить жизнь.

И когда Умрихин с упорством сумасшедшего допытывался от нее рассказов о бывших хахалях, перед глазами вставали самые разные персонажи – вечно ноющий музыкант-неудачник, воротила-ювелир, суливший ей счастливую судьбу содержанки, прямой и конкретный офицер-особист, закидывавший ее цветами. И каждый из них пропадал из ее жизни сам собой так же неожиданно, как и возникал.

После того пьяного путешествия за город, он целый день накачивал себя пивом, чтобы сократить время до ее появления. Сидел с бутылкой у проходной общаги до темноты и вяло здоровался со знакомыми. Она пришла только на следующий вечер, сказав, что все эти два дня была у тетки. Они долго сидели в ее комнате, пили пиво – себе покрепче, ей полегче. Ели доширак – он и не заметил, что эти два дня питался только пивом. О чем они говорили, в ту первую ночь, он никогда не вспомнит – с каждым годом, память освобождалась от ненужных воспоминаний. Помнил, что когда она уже засобиралась спать и стала расправлять постель, он неподвижно сидел в своем кресле. Ольга выключила свет, разделась, не обращая на него внимания, и забралась под одеяло. И он лег рядом – одетым или раздетым? – хотя какая разница.

V

Он спал, не раздеваясь, до трех часов дня, то и дело просыпаясь, прислушиваясь к тишине в квартире, и засыпая снова.

Ольга и Саша так и не вернулись. Направлений у них было всего два – домой или к тетке, жившей как раз на той железнодорожной ветке, неподалеку от которой они и разошлись.

Он нашарил под кроватью мобильник и, не глядя, нажал на кнопку вызова. Как только в телефоне раздались гудки, из-за стены послышалось слабое пиликанье, которое поманило его с кровати.

Он выбежал из спальни и ворвался в гостиную. На полу, возле банки с краской лежал телефон Ольги, который медленно, подгоняемый судорожными вибрациями, полз к единственному, широкому окну.

Он нашел в ее телефонной книге номер, обозначенный «Тетя Валя» и позвонил, но никто не ответил.

Как всегда, – думал он, – как всегда, как всегда. И большой палец, словно подыгрывая его раздражению, сам по себе жал на кнопки. Будильник, калькулятор, секундомер, сообщения, два новых сообщения. Он открыл верхнее, с безымянного номера – «Скучаю, жду-не дождусь», в первом было – «Сегодня в 5 у Пушкина ок?» Остальные сообщения не добавили ничего нового, но подлили маслица – сила слов, жалкие электронные пиктограммки, а поди ж ты, адреналин хлещет как из прорвавшейся трубы. Все те же – «встретимся сегодня», «скучаю», да, еще «целую», «люблю», «хочу» и вертикальные подмигивающие улыбки, насмехавшиеся над его слепотой.

Оля, Оля, Оля, – бормотал он, – что ж ты делаешь, что ж ты делаешь.

Мозг работал уже сам по себе, среагировал быстро, без ненужных вздохов-ахов банального обманутого мужа – Умрихин послал в ответ неизвестному сообщение: «ок». И ровно через четыре секунды в телефон Ольги прилетела свежая улыбка.

Умрихин представил, что будет делать через два часа на площади. Подойдет и скажет, что он муж Ольги? И что дальше? Ему ответят, что он никакой не муж, а идиот, раз приперся сюда. Отстаивать… Что остаивать? Ерунда какая-то. Какое такое право? Ольга уже не принадлежала ему, и этот неизвестный номер имел на нее больше прав, потому что у них были свои тайные дела.

Он прошел в ванную, набрал холодной воды в ладони и с силой брызнул в лицо.

Он глянул на себя в зеркало.

Ну и кто ты? – спросил он себя. – Не знаешь? И я не знаю. Ты, наверное, простой курьер, который в конец заврался. Или ты архитектор. Черт, хорошая профессия архитектор, сразу вызывает уважение. Особенно, с тех самых пор, как в каждую квартиру проник придурковатый архитектор Мундисабаль. Мля, вот словечко-то, то еще – Мундисабаль. Ну, что ты чувствуешь? Обиду, жалость к себе, ненависть, без разницы, к себе или к Ольге, отчаяние, отвращение. Или чувствуешь себя лохом педальным. Или ты выше всей этой глупенькой истории, ну, подумаешь, с кем не бывает. Ну, поубавилась страсть за восемь лет, сколько уже не трахались, да месяц, поди, нет, ну если считать полноценный секс, без этих ленивых движений, кончающихся ни чем, выходит полгода, а может, и год. Да и кончала ли она, давай уже посмотрим на это прямо. Вроде ты как понимал, что ей и не особо важно, и на этом успокаивался, на нет и суда нет, а вдруг ей это было важно, в конце концов, есть же у тебя супружеские обязанности. А то хорошо устроился, отхватил не последнюю женщину, можно сказать, отбил у всего мира, и кто ты после всего для этого мира – вялый импотент, жалкий мастурбатор, пыль на замшевых туфельках.

Ну, давай уже, определись, что делать-то будешь. Выдашь мужика, удар по носу, в солнечное сплетение, локтем по хребтине на добивание. Или как мудак будешь мямлить, дрожать и заикаться от волнения. Погоди, погоди, погоди, а что это у тебя там внутри, ну, там глубоко-глубоко, в районе печении. Теплится, сияет, улыбается счастливо. Что? Хрен с этим со всем, пусть пиздует на все четыре стороны, наконец-то есть повод исправить главную ошибку молодости? Так что ли? Н-да, не ожидал от тебя такого. Еще есть чо?

Ладно, давай сделаем так. Ты сейчас пройдешь в спальню и оденешься поприличнее, ну что бы совсем идиотом не выглядеть. Доставай, что там у тебя есть – пиджачок, короткий, травяного цвета, рубашка голубая, или лучше черную, черная она как-то посолиднее выглядит, но с другой стороны, ты что, на похороны идешь, как-то совсем безвкусно – обманутый муж одет как на похоронах, скорбь, печаль, ты же нормальный человек, все понимаешь. Давай все-таки остановимся на голубой рубашке. А если вдруг произойдет драка, вдруг ты пристрелишь этого урода, и на голубой рубашке останутся красные пятна, это опасно, сразу обратят внимание, заметут. Давай все-таки черную, похрен, что похож на служителя ритуальных услуг, так практичнее, и вообще. Джинсы или брюки под пиджак. Нет, ну тут все однозначно, конечно, джинсы, при полном параде ты будешь выглядеть, как совсем мудак-мудак, а джинсы они добавляют житейской мудрости. В джинсах можно уебать пару раз с носка, а в брюках от костюма, во-первых, неудобно поднимать ногу, а во вторых, чувствуешь себя беззащитным, вопрос – ты на строгое пати пришел, или все-таки уебать хорошенько. С джинсами беда, почему все джинсы во всех магазинах обязательно потертые. Хотя, сойдет. Вот ты – с одной стороны, модный пиджак, с другой стороны, рабочие потертые джинсы. С одной стороны у тебя есть вкус, с другой, ты – нормальный кормилец семьи. Нет, ты не жалок, а вполне себе уверенный мужик, правда, мужик этот обнаружил буквально пару часов назад однозначные сообщения на телефоне жены. Значит, так себе мужик, с гнильцой мужик.

А вот пистолет пригодится, не задумывайся, зачем и для чего. От него не убудет. Пистолет придает больше уверенности. Где взять пистолет? Да вот же, буквально в паре шагов от тебя, ну, соображай, давай. Догадался? Правильно – Гусь! Гусь повернут на оружии и на всем, что придает ему больше уверенности. Зеленые штаны, разукрашенные салатовыми лужицами, разгрузка, забитая ножами, ножичками, маникюрными ножничками, веревками, отвертками, пакетами с сухпайками и обидой сокращенного офицера, ее много, обиды, вся в карманы не рассовалась. И квартира в элитном доме обиду не утолила, хрен с тобой, вот тебе квартира, и пшел вон из вооруженных сил российской федерации, а на кой ему квартира, без жены и детей, он со свой Пальмой и в будке не плохо бы устроился.

Позвони в дверь и дождись, пока он не попрячет свои противозаконные пожитки. Чуешь, глядит в глазок, изучает, кто знает, что тебе еще в голову придет, может быть, там, на лестничной площадке, вне зоны видимости стоят оперативники. Даже для него ты чудной какой-то, отдал почти новую машину за треть цены, забыл уже, наверное, а он тебе напомнит, прямо в прихожей.

– О, Андрей, давненько тебя… Где пропадал? Проходи, проходи, – скажет Гусь.

Рот его будет растягиваться, как будто он лимон жует, но ты особо не обращай внимания, это он так пытается изобразить на своем бугристом лице улыбку.

– Ты знаешь, машина – зверь. Я правда, маленько… Как-то неудобно по первому разу. Кожаный салон, все дела, а потом, знаешь, привык. Пальма, фу!

Пальма все еще держит зло. Насупилась. Но это ее проблемы, главное, что она тебя не укусит, потому что на самом деле она тебя боится. Посмотри на нее, не отводи взгляда, видишь, уши поджимает, боится, сука немецкая. А ведь ты можешь посмотреть . Только держи взгляд до конца, не сдавайся раньше времени, иначе трындец – грош цена этим гляделкам.

Квартира – казарма. В единственной большой комнате – железная кровать, спертая из военных запасов, пузатый телевизор, собачий коврик у окна. В воздухе запах псины. На стенах – обои в тусклый цветочек, комплимент от застройщика. На кухне – плита, раковина, между ними – три шкафчика из дэвэпэ с отколупанным по краям сизым ламинатом.

– Да ты, Андрей, не стесняйся, садись. Поесть только нечего.

Заметил, как-то подозрительно посматривает на тебя? Ну, что там у тебя на лице – злоба, раздражение, потерянность?

– Хочешь водки? – предложит Гусь.

Соглашайся, поможет сбить дрожь в руках, ручонки-то дрожат. Кивни, и он даже обрадуется, засуетится по-хозяйски, много у него что ли гостей побывало с самого новоселья. Мудила с нижнего тагила.

Он разольет водку в белые кружки, желтые от крепкого чая. Времени мало, сразу переходи к делу. Помнишь, как его зовут? Валерий или Виталий, вечно путаешь эти имена, потому что знакомых с такими именами не встречались ни разу в жизни.

– Мне пистолет нужен. Можешь одолжить?

– Ну, ты правда чудной какой-то. Откуда у меня пистолет? Андрей, смеешься что ли?

И рот свой скривит, только нервно так у него получится, значит врет – обязательная программа, я не я и лошадь не моя. Смотри на него как на Пальму, не отводи взгляда, даже если он будет отводить глаза или смотреть в район адамова яблока.

Подгони его, чтобы телился поскорее:

– Очень нужно.

Вы даже еще не выпили и он с сожалением поставит кружку на стол. Сейчас до него дойдет, что дело выгорает стоящее. Ты, конечно, чудной, но что-то в тебе есть настоящее, просто так пострелять не попросишь, не для игрушек надо, для дела.

– Ну, ты Андрей… Я тебе, конечно, благодарен за машину… Чего уж там, я тебе вроде как обязан. Должок. Машина, правда зверская… Кстати, а козла на дверце я так и не замазал. Так и езжу козлом.

– Ты же не козел, – правильно, разрядка не помешает, улыбнись. – У меня мало времени.

– Андрей, дело-то подсудное. За ствол срок реальный.

Не отводи взгляд. Если бы у него самого в заднице не щекотало, конечно же, не суетился бы, выставил бы из квартиры за провокацию. У самого руки, поди, так и чешутся шмальнуть в голову какому-нибудь борзому. А тут такое дело – он вдруг оказался не один в своем скромном желании. Когда сам немного псих, при виде еще большего психа становится как-то прямо хорошо на душе, благостно. Конечно, сейчас ты больший псих, тут и рассуждать нечего, и хорошо, конечно же, Гусю.

Он хлопнет ладонями по коленям и быстро выйдет их кухни.

Посиди, переведи дух, посмотри в окно, для того, чтобы глаза отдохнули нужно смотреть на самую дальнюю точку. Да, и хряпни водки уже, наконец.

Гусь появится с картонной коробушкой из-под зефира в шоколаде. Лакомка, значит, или на помойке подобрал.

– Вот, макарыч, с трех метров можно убить нахрен.

– Травмат что ли? Мне бы посерьезней что-нибудь – еще бы понять, зачем тебе посерьезней, сказал же Гусь, что можно убить, и вообще, ты бойню собрался устраивать?

– Говорю же, опасная штука. Ты там что, бойню собрался устраивать, или как? Тебе для чего, вообще?

Вот что значит пистолет в руках, пусть даже и в коробке из-под зефира в шоколаде. Гусь уже расправит плечи и пойдет в атаку.

– Револьвер нужен.

– Не, Андрей, тут тебе чего, это самое, оружейная лавка что ли?

– Револьвер привычней как-то.

Гусь махнет рукой:

– А, хрен с тобой.

Он бросится к мусорному ведру под раковиной, разворошит пакеты, забитые пластиковыми контейнерами из-под салатов и достанет оттуда короткоствольный револьвер.

– Вот, шесть патронов внутри. Но учти, если что, выкидывай его куда подальше, чтоб не нашли. А то наворошишь дел, стрелок.

Проверь, как ходит боек. Не забыл еще? Большим пальцем, тяни-тяни-тяни.

– Ты чего совсем? – Гусь ловко обхватит ствол и вывернет револьвер из твоих пальцев. – Ты, это самое, знаешь что, я с тобой поеду.

– Зачем?

– За тем… для подстраховки. Заодно по дороге расскажешь, что там у тебя за дела.

VI

Можешь положиться на Гуся, у него все схвачено. Весь бардачок забит красными книжицами с наляпанными фиолетовыми печатями на развороте. Когда к вам будут подходить охранники пиццерии, суши-бара, исторического здания газеты «Известия», чтобы вас выдавить с незаконной стоянки, Гусь будет разворачивать свою красную липу прямо перед их носом и рявкать:

– Пшел вон. Не загораживай обзор.

И добавлять мрачно:

– Дебил.

– Суки, вот из таких вот педофилы всякие и выходят, – заметит он.

Ты отлично поработал. Теперь у него своя непоколебимая картина мира – соседская девочка чуть не попалась в лапы педофила, который домогался ее через форум на сайте «Детского радио». А чем еще можно было пронять такого психа, как Гусь. Разве что жестоким обращением с животными, но ты никогда не любил животных, особенно его Пальму. Единственная опасность такого очковтирательства заключалась в том, что Гусь и сам не прочь полапать малолетних девочек и мальчиков, но пронесло, судя по тому, как он возмущался всю дорогу. Время уже приближается к пяти. Не спеши, посиди, дыши спокойно и размеренно. Прикрой глаза и сконцентрируйся на своем дыхании. На вдохе – один, выдох – два, вдох – три, выдох – четыре. Придумал уже, что скажешь этому хмырю? Или посмотришь по обстоятельствам? Не загоняй себя и не ведись на тысячу раз отработанные схемы, по которым муж-рогоносец начинает истерить, теряет лицо и превращается в посмешище. Если тебе не захочется подходить к нему, не иди. Но если любопытство тебя не оставит, почему бы и нет.

Ну, собираемся потихоньку:

– Дай ствол.

– Ты только, Андрюх, это самое, на площади не надо. Ты отведи его куда-нибудь в переулок, между домами. А я на стреме побуду.

Гусь подаст револьвер.

Куда бы его засунуть. В карман пиджака – оттопыривается, в джинсы – слишком узко, барабан не пролезает.

– Ты знаешь как, ремень на две дырки ослабони, – подскажет Гусь, – Эх, травмата бы хватило, из-за всякой мрази рисковать. Может, давай его отпиздим, и дело с концом. А?

– Посмотрим.

Выходим.

Сразу в толпу не иди. Покружи, осмотрись. Вдруг знакомый встретится, всякие сюрпризы бывают. Мелькнуло же в голове, пока ехал в машине, что на площади может оказаться Марка. Помнишь, как вы напились на кухне в старой квартире, и Марка в невменозе приобнял Ольгу, которая зашла за водой. Что у трезвого на уме.

Надо накидать план. Время уже десять минут шестого, а ты все еще в подвешенном состоянии, так нельзя, несерьезно как-то. Ты войдешь в толпу и позвонишь на тот неизвестный номер. По звонку ты определишь его. Только прислушивайся внимательно, он может быстро принять входящий. Все входящие бесплатно. Так. Если не услышишь звонок, твоя цель – каждый, кто приложил мобильник к уху. Вычислив его, не бросайся сразу в его объятья, присмотрись к нему, понаблюдай не спеша. А там уже два варианта, или ты подходишь к нему и выясняешь… Что выясняешь? Для начала можно представиться ее братом, сказать, что она заболела. Мля, что за хрень, каким братом? У тебя его мобильный телефон, зачем приперся тогда, брат, ты совсем что ли идиот…

Так. Стоп. Ты совсем забыл об Ольге. Что если она уже позвонила ему от тетки? Веселая картина получается, да? Представь, что Ольга уже в курсе твоей хитроумной комбинации, хитроумной настолько, что ты сам до конца не понимаешь, зачем тебе это все нужно. И теперь Ольга сидит где-нибудь неподалеку на скамеечке в теньке, не одна, наблюдает за тобой и потешается над твоим хаотичным курсированием в толпе влюбленных задротов.

Тормозим? Ну не торопись, погуляй еще в ароматах духов и роз. Он может просто не приехать, предупрежден, значит вооружен. Но согласись, всего одна мысль об Ольге, и ты уже чувствуешь, что она где-то рядом. Улыбается снисходительно, угадывает каждое твое движение. Выходит, все эти годы счастливой и не очень счастливой жизни – только иллюзия? Ну почему, бывает же так, что женщина живет с одним, а любит другого. У вас же и началось все с бизнес-плана, с совместной покупки квартиры. И поначалу в несуществующем договоре была прописана страсть со сроком исполнения в три года. Бизнес, ничего личного. И Саша, конечно, твоя дочь, ты любишь сравнивать свои и ее пальцы, ее пальцы – точная копия твоих пальцев, уменьшенная раза в два, вот только в том же самом договоре прописано, что любить Саша обязана только маму, чтобы не привыкать к отцовской любви и не создавать ненужных прецедентов, чтобы тот, другой папа в случае расторжения договора быстро заменил тебя и с радостью принял чужую дочь.

Давай скажем прямо, ты же на самом деле боялся только этого – оказаться посмешищем в глазах Ольги, поэтому и благополучно ее забыл…

Слышишь мелодию? Знакомая мелодия, из песни Кэт Пауэр, что-то про море любви. Очнись, слышишь мелодию? В кармане вибрирует.

Не доставай из кармана, просто выключи. Ну, жми на все кнопки. Музыка все еще играет. Ох, не нужно было его доставать – теперь все вокруг знают, что музыка исходит от тебя.

Кто-то трогает тебя за локоть, а вот это уже не по сценарию. Не оборачивайся, уходи, ускорь шаг.

Кто-то кричит тебе:

– Э, стой, куда пошел. Погоди.

На кудыкину гору. Перейди дорогу и скройся в лесах. Леса – это конструкция из ржавых труб, неструганых досок и зеленой сетки, смотри, не заблудись. Меланхоличная музыка из трубки тебе в помощь. Где-то сейчас должен быть поворот в подворотню, на опушку. Слышишь, как сзади ухают доски, этот тип совсем страх потерял. Может быть достать уже пистолет?

– Стой, бля, телефон, сука, верни.

Заворачивай прямо здесь. Так, слева библиотека, занюханный ночной клуб. Дергай вправо. Здесь отличное место, узкий тупичок, между двумя домами. Забегай туда, превращайся в загнанную крысу и доставай уже свои шесть зубов. Ну, быстрее. Да успокойся, ты, оттяни ремень и доставай уже револьвер. Ему, наверное, сейчас кажется, что ты решил поссать. Ага, самое время.

Отлично, удар в ухо, но ты вроде еще соображаешь, падаешь на черные пакеты и куски арматуры, один-ноль в его пользу, больно заламывает правую руку и давит на спину коленом.

– Сука, где телефон, гони сюда, сучара.

И вот он взлетает с твоей спины. У него что, пропеллер на спине?

Чувствуешь, как полегчало резко?

Просто Гусь накинет на его шею петлю из капроновой гитарной струны, оттянет на себя это тело в клетчатой рубашке с короткими рукавами, и будет рычать ему на ухо. И тот попробует схватиться за струну, широко открыв рот, клокоча, как будто не может прокашляться и будет сучить ногами, пытаясь устоять.

Отбрось все эти пацанские приблуды о чести и достоинстве – схвати его за волосы и со всего маху приложи его морду к желтой кирпичной стене – Гусь вовремя ослабит хватку и вытянет струну как из мотора газонокосилки, оставив на шее красный шрам. Он обмякнет, и ляжет на пакеты вместо тебя. Еще пара ударов ногой в левый бок не помешает.

Гусь достанет из кармана разгрузки черный шнурок и крепко-накрепко перетянет его кисти за спиной.

– Виталий, все, хорош, дальше я сам.

– Ладно, Коль, только без этого, я на стреме, – скажет Гусь, разгадав твой мудрый ход не светить свои имена перед этим ублюдком. Значит, Гуся зовут Валерий, не забудь.

Когда Гусь держал его, притянув струной, ты не успел рассмотреть его лица, и теперь он хлюпает носом, уткнувшись в пакеты. Да и зачем тебе его лицо, вспоминать перед сном? Как только он попробует поднять голову, слегка ткни его в затылок, чтобы лежал смирно.

Посиди, отдохни немного, переведи дыхание. Помнишь? Вдох – один, выдох – два, вдох – три, выдох – четыре. Только, смотри, не засыпай. Его отрывистое дыхание приходит в норму, и вот он уже совсем притих.

– Давно с ней встречаешься?

Он попытается приподнять свою голову, чтобы сплюнуть кровь. Хлопни по затылку, пусть уже успокоится.

– Давно с ней встречаешься?

– Что тебе нуно? – спросит он, еле ворочая онемевшим языком и втягивая кровавые сопли.

– Когда ты стал с ней встречаться?

– Ты покойник. Я тебя найду. – блефует он, как будто после этих слов ты побежишь прочь от его лютой мести

– Когда. Ты стал. С ней. Встречаться?

Самое время изучить свой револьвер. Какой-то он слишком толстобокий. Слишком короткий ствол и без мушки. Ну, конечно, Гусь подстраховался – всучил тебе травмат. А что ты думал, что твой взгляд убедит его в том, что ты крутой стрелок? Для тебя же лучше.

Поднеси револьвер к его глазам, пусть он и разбирается в оружии, но по-любому он должен знать, что при выстреле в упор в висок у него нет шансов.

– Еще раз повторить?

– Ражбирайша ш этой блядью шам, – скажет он. – Два года нажад мы пожнакомилишь… У Вали… Шалман у нее… Девощки у нее… На жакаж…

– Дальше, – для верности пни его ногой по позвоночнику.

– Она на жакаж пришла… Я ей жаплатил… Потом шожванивалишь… Вштрещалишь… У меня… Штоб беж Вали…

– Что она про себя рассказывала?

– Ты от Вали што ли? Вы, пиждец, дебилы… Жа мной люди…

– Что. Она. Рассказывала. Про. Себя.

– Нищего… Мы не ражговаривали… Про это… Трахалишь, щто еще…

– Часто встречались?

– Раж в мешяц… Ешли надо откупить, я жаплащу… Убьете, мои найдут, ваш переебут…

– Адрес Вали.

Он рассмеется. Насколько сможет, кашляя и сплевывая.

– Ты ж от нее… Щего дуру штроишь…

– Адрес Вали.

– Мытищи, Новомошковшкая пять, третья квартира… Я швету уже ш шентября не видел…

– Какую Свету?

Он опять зайдется смехом, пузырящимся кровью изо рта.

– Такую… Твою Швету… Кто ты ей?

Давай закругляйся. Приставь револьвер к его уху и выстрели. Ну? Хлопок такой громкий, как от настоящего пистолета, внутренности черного пакета разлетелись вонючей белесой майонезной массой и заляпали его лицо.

Нормально. Теперь вытащи из его кармана мобильник и выпотроши его. Загляни в паспорт. Александр Евгеньевич Тишин.

– Я ж ваш найду, гандоны, – тихо, дрожащим голосом скажет на прощание Александр Евгеньевич Тишин.

VII

Гусь будет молчать всю дорогу, изредка поглядывая в твою сторону, как будто стыдясь за тебя. Ты тоже хорош, поубавь дрожь, все лицо как лист осиновый на одиноком деревце.

Почему она выбрала имя Света? Подруг с таким именем у нее не было, и когда выбирали имя для еще безымянной Саши, она морщилась – Света, Лена, Аня, все не то.

Не об этом думаешь. Вспомни лучше о том, когда это началось. Ну, конечно, эти мутные серебристые тойоты, странные типы, ждавшие ее у проходной. Потом, когда вы уже были вместе, и ты постепенно переселился в ее комнату, у нее были странные встречи с какими-то друзьями-знакомыми, которые вполне годились на роль хахалей из прошлого, и ты только-только учился заявлять свои права, выясняя до мельчайших подробностей все, о чем они говорили. Она рассказывала с покорностью, стараясь не смотреть на тебя, как будто показания давала, кто куда положил руку, как приобнял, и ты понимал, что эти встречи в общем-то тебе на руку, потому что по ее словам, всем она говорила, что она уже не одна , и даже если и были шалости в прошлой жизни, сейчас уже слишком поздно, все это не нужно, из малейших поползновений на старых дрожжах ничего не получится.

Ты уверен, что из тех дружеских посиделок ничего не выходило? Прямо уверен на сто процентов? Да ты просто святой человек. Больше ничего не припоминаешь? Ну, давай же, вороши память, задействуй мозг по полной. Ну-ну-ну… Как его звали? Илья, кажется. Не кажется, а точно, имей смелость идти до конца, как бы ты ни пытался стереть из памяти тот заархивированный файл. Ранней весной, в самом разгаре конфетно-букетного – хотя, конечно, ни на конфеты, ни на букеты денег не было, ты только начинал искать подработку, кстати, если бы не она, так бы и лежал на печи… Встретился случайно, по дороге из института. Уверен, что случайно? Или уже ни в чем не уверен? Соберись, вспоминай дальше. Она ему очень обрадовалась. Постой, все-таки обрадовалась она искренне, как будто действительно его давно не видела. Может, все-таки, и вправду случайно? Ты стоял в стороне, покуривая, – кстати, покурить тебе сейчас не помешает, – и старался не смотреть на них, чтобы не смущать старых знакомцев. А здесь уже привираешь. Конечно, не из-за тактичности ты старался не смотреть на них. Ты сразу заметил, как маленькие, колкие глаза этого Ильи вспыхнули надеждой. Надеждой на нее и большие перемены для себя. И ноздри его напряглись, втягивая знакомый запах. Ты, конечно же, почувствовал опасность, поэтому просто отвернулся от них, чтобы ярость совсем тебя не оглушила. Когда она подошла к тебе, то рассказала, что знает его еще со времен туристического кружка – вместе сплавлялись по горным рекам и лазили по крымским горам под присмотром постаревшего романтика-шестидесятника в неизменной синей олимпийке и алюминиевой лыжной палкой в руке. Она улыбалась каким-то своим полудетским воспоминаниям. И ты ей не мешал. Это был единственный случай, когда ты показал полное равнодушие к ее чувствам и не донимал ее допросами.

Через две недели она уехала на день рождения к подруге в Химки. Ты ждал ее до ночи. Предчувствуя беду, ты затарился пятью бутылками крепкого пива, от которых толку было как от лимонада. Ни в одном глазу. Сидел один в комнате, в старом кресле, из которого торчали колючие конские волосы, заснув в нем только под утро. Когда она пришла, то… Давай-давай, цепляйся, не убегай, не прячься. Каким же ты становишься жалким, когда вспоминаешь то утро. Да, она сказала, что было уже поздно, и она заехала к Илье, который жил неподалеку, переночевала у него, и, конечно, между ними ничего не было. Расслабься, для первого раза ничего, сойдет… Отъезды к тетке. Тебе было так легко в эти дни, что и в голову не приходило в чем-то ее подозревать. У каждого действия есть последствия. И действия – эти истеричные ссоры и пустые придирки – укладывали в твоем представлении логичные последствия: ну, конечно, нам обоим надо сделать небольшой перерыв, чтобы спокойно жить дальше, и, конечно, она там, у тетки отдыхает душой . На короткое время ты мог почувствовать себя свободным, мог увести весь отдел с корпоратива в честь очередного дня рождения на свинское афтепати, с пьяными приставаниями и засосными поцелуями с незнакомыми девками. Ну, а в это время… Занимательное кино получается, да? И что самое интересное, сейчас тебя душит не злоба, не ревность, не брезгливость, а самый настоящий страх, как будто в распоротый живот насыпали горсть ледышек и они таят внутри. Пытаешься схватиться за воспоминания из семейной жизни – как выбирали коляску для Саши, как вместе смотрели фильмы на маленьком мониторе, как бродили втроем по торговому центру с обязательным ужином в пивном ресторане, как ездили в Крым ради сашиных пазух носа – и все это превращается в иллюзию. Ну, не сопротивляйся, подпусти фантазию – она сейчас правдивее всех твоих воспоминаний. Фантазия разгорячилась, просто фонтан фантазии: Саша остается наедине с молчаливой теткой, у которой никогда не было своих собственных детей, поэтому ее штормит от желания баловать и до криков за малейшие проступки. Саша одна в темной комнате – первый этаж, северная сторона, лакированные вишневые шкафы и шифоньеры во всю стену – сидит и целыми днями смотрит телевизор. Припоминаешь ее рассказы о том, как гостила у бабушки? Сплошные мультики, лосяши, феи винкс и губки бобы, и ты слушал вполуха, обрывая ее рассказы утомленным – ну, хорошо, значит, здорово тебе было? – и она послушно кивала в ответ, по детской привычке соглашаться с глупыми взрослыми вопросами, уже заключавшим в себе нужный ответ; Ольга едет в вечерней электричке до Мытищ, идет по ночной улице… Хотя зачем до Мытищ, она едет сразу в Москву к месту встречи, садится в машину, улыбается – за рулем знакомый? Алексадр Евгеньевич Тишин? – властно обвивает своей худой и сильной рукой его голову и целует, поигрывая языком, впереди вся ночь в квартире, которая на короткое время становится ее родной квартирой, где все принадлежит ей, душ, пара бокалов мартини или белого вина – больше она ничего пить не может – и… Что, и? Фантазия зачем-то вплетает твою темную фигуру в угол спальни. Тайный покупатель, оценивающий качество интимных услуг. Перед тобой – подоодеяльное копошение, шепот, неуклюжая перемена поз, нащупывание общего ритма, который быстро нарастает и входит в равномерный летный эшелон. И не ласки, и не слепое голодное облизывание тел тебя трогает, а именно этот синхронный ритм, не передаваемый ни одним постановочным порно-роликом и с насосными звуками наполняющий пространство комнаты веществом жизни, утюжит твой мозг. И на твоем темном лице, наверное, то же самое выражение, какое бывало каждый раз у Ольги в первый день по приезду от тетки – раздражение и брезгливость.

VIII

Так, фантазер, соберись, вы уже минут десять стоите перед домом номер пять, специально для тебя на доме висит вывеска «Новомосковская улица». Гусь будет тактично молчать. Ты, наверное, в этом, как его… Там еще красивое такое слово… Точно – в кататоническом ступоре.

Дело к ночи уже, это хорошо. В конце проспекта между домами горит небо.

Уже у самой двери Гусь поинтересуется:

– Может, ну их, Андрей? Откуда ты знаешь, что он тебе за адрес подсунул? Грохнут и пиздец. А у меня в квартире Пальма одна.

Дон Кихот и Санчо Пансо. Примчались к Дульсинее по имени Валя.

Из домофона послышится усталое:

– Н-да.

– Мы от Саши.

Дверь пропищит противно. Так, первый этаж, направо. Она уже будет в дверях – слегка набухшая жирком, загорелая, лет сорока пяти не больше, в розовом плюшевом халатике.

– Заходите. Только со своими разборками тихо. В подъезде эхо, так что…

Гусь будет нервничать. Сейчас все зависит от тебя. Что ты от нее хочешь?

– Ну чего встали? Или в подъезде будете ждать?

Гусь вырвется вперед. Он со знанием дела обнюхает все три комнаты, этой ухоженной квартиры. Японский минимализм в мебели и позднесоветский шоббылобогато с этой виньеточной липниной на потолке и лоснящимися полосатыми обоями.

– Э, куда поперся? – скажет она.

– Так, все понятно, – скажет Гусь, распахнув самую дальнюю комнату. – У них тут, Коля, рассадник.

– А ну пошел оттуда. Шустрый нашелся, – кинется она к Гусю и захлопнет дверь.

– Тут, это самое, по ходу, педофильский курятник, – скажет тихо Гусь, подойдя вплотную, – пацан лет десять, и девчонка лет тринадцать.

– Вы только знаете что? Меня и детей в это дело не впутывайте. Вам ясно? Или идите ждите на улице.

– В смысле? – спросит Гусь.

– Не знаю, кого вы там собрались ловить.

Так, давай соображай уже. Ну же, ты всегда этим отличался – когда вокруг напряжение и паника, ты становишься хладнокровным как удав и мозг работает быстрее. Отвлеки ее внимание, такие бабы кишками чуют неладное.

– Втягивать не будем. Они и за порог не перейдут. Есть что выпить?

– Ну вы мне тут нажритесь еще… – скажет она, упокаиваясь, – проходите.

В просторной кухне чистота, ножечки-вилочки, ручки шкафов, раковина – поблескивают хромом, все на своих местах. Гусь даже как-то сожмется с непривычки от такого блестящего бабского уюта.

– А Саше вашему голову оторвать. А то я не знала, что он там за моей спиной затеял. Вот вы, мужики, все такие, халявщики.

Она разольет по хрустальным стаканчикам водку.

– Если б мои ребята не позвонили, я бы вас послала куда подальше.

– Дык, там любовь, – хорошо, подпусти своего парня, не фальшивь, где-то в тебе сидит поселковый простачок. – А что эта за Света там такая расчудесная?

Выпейте разом. Хлоп, все трое хороши.

– Да была одна перелетная. На вольных хлебах, раз в два месяца появлялась, а потом пропадала, я за ними не слежу. Я девчонок на цепи не держку, я у них как этот, пиар-менеджер. Не может, значит, не может, без обязаловки. Но только требую, чтобы все по-честному – я тебе клиента привела, будь добра мой законный процент. А Саша ваш…

– У вас прям бизнес… – голос поестественнее, не дрогни. – А фотку-то ее можно посмотреть?

– Ох, мужики, вы любопытные, хуже баб.

Она выйдет из кухни. Гусь попытается прочесть на твоем лице план действий и молчаливо требовать объяснений – с какого хрена мы сюда приперлись и кто такая Света.

Она появится с тонким фотоальбомом.

– Вообще-то мужики на нее западали, это да… Хотя не сказать, что уж больно красавица. И странная какая-то…

Она с легкой улыбкой, как старая учительница, будет рассматривать ее фотографию.

– Я ее на самый конец приберегаю, и на сайте в особом разделе…

Возле двери что-то затрещит. Домофон. Так, пора валить, пора валить, пора валить. Она переполошено спросит – ну? чего дальше?

Соображай на ходу:

– Значит, смотри, трубку не бери. Балкон с какой стороны? Мы сейчас через балкон на улицу, и там уже наши заботы. Главное дверь не открывай. Даже если в подъезд зайдут. Поняла?

Она закивает испуганно. Испугается, конечно, не тех типов за дверью, а тебя.

– Где балкон?

Она быстро зашагает в детскую. Вырви фотографию. Да потом налюбуешься, не упускай из вида эту розовую тетку.

Девчонка и пацан облепили компьютерный столик, пытаясь обогнать друг друга на ярких спортивных машинах. Они вас даже не заметят. Вы для них тени.

Перед прыжком в кусты, напомни еще раз для верности:

– Не открывай. Мы все сделаем.

Гусь как будто оживет, освободившись от душного быта. Как опытный вояка поведет тебя за собой, чуть пригнувшись, будто редкие тополи могут вас скрыть от чужих глаз.

Охотники оказались с другой стороны дома. У вас еще есть время, быстро все переиграть.

Выйдя на тротуар, Гусь выпрямится и превратится в обычного прохожего. Все правильно, не стоит суетиться. Поведет вправо, в сторону большой дороги.

– За углом – супермаркет. Жди там.

Гусь подберет с земли грязный пакет и горстями накидает туда щебенки – вылитый житель Мытищ. Он свернет во двор.

IX

Спокойно, спокойно, спокойно. Все нормально. Зайди в этот красно-белый бункер, украшенный фотографиями гигантских яблок, бутылок с подсолнечным маслом и целлофановых кур.

У Гуся голова работает. Здесь они точно искать не будут – какой дурак будет скрываться в ближайшем супермаркете. Тем более между рядами ходят человек пятнадцать, не меньше. Спокойно возьми корзинку, кивни охраннику, который зевает у турникетин с синими стрелками – какой-никакой, а сейчас это твой телохранитель.

В супермаркете всегда хорошо. Здесь не тепло и не холодно. Как надо. Здесь чувствуешь себя в безопасности, как в чужом городе, когда кажется, что ты вырвался в другую реальность, или попал в кино, где все не по-настоящему. Заметил, что в супермаркетах – не дешевых полуоптовых базах, которые зовутся гордым иностранным словом, а в нормальных больших супермаркетах – почти никогда не встречаются старухи и гастарбайтеры, как будто охранник на входе проводит селекцию покупателей. А может быть, по вечерам они сидели дома. Вспомни, когда ты бывал в супермаркетах? Только по вечерам, возвращаясь с работы и сделав контрольный звонок Ольге – что-нибудь купить? Обычно, выяснялось, что купить что-нибудь нужно, и тебе приходилось заходить сюда. В зависимости от настроения, ты мог идти с удовольствием, особенно, если нужно было купить для себя бутылку пива или виски, а мог прийти с покупками и в очередной раз устроить разборку на тему твоей работы, ольгиных посиделок дома, и почему она не могла за целый день купить то, что нужно.

Может быть, спокойствие, которое здесь тебя обволакивает – от ощущения детства и мстительного желания накупить всякой разной вкусной ерунды, которую только пожелаешь. Никто не стоит над тобой и не спрашивает, зачем тебе это нужно и не говорит, что обойдешься, потому что накануне плохо себя вел. Помнишь свой первый батончик Марс, который принесла мать из выросшего неподалеку от дома киоска, и как ты нарезал его маленькими кусочками, чтобы продлить удовольствие на несколько дней. Теперь же этих батончиков можно было купить хоть целую коробку, и от своих возможностей ты чувствуешь себя повелителем миров.

В первом отделе – апельсины, бананы, киви, яблоки – сшибают запахом летних каникул и нового года. За ним – отдел с конфетами, зефиром в шоколаде, печений, пряников, тортов, чая и кофе. Те, кто проектируют расположение всего этого добра, ясное дело, обладают умом древних жрецов, и простраивают реальность по своей потребительской библии. Мир детства, конечно же, единственный осязаемый образ рая. Пройди весь путь к началу. Фрукты, конфеты – сладкий рай. Следом – крупы, рыба, салатики, хлеб – как напоминание о грехе, здесь ты обычно путаешься, забываешь, что нужно купить, мечешься из рыбного отдела в хлебный, вспоминаешь, что забыл купить сахар или соль. В молочном отделе сшибает запах младенческого пота – тревога перед выходом в большой мир. У самых касс, для тех, кто испытывает космический страх, рядами стоит алкоголь и напоминание о рае, расфасованное в красочные обертки сосательных конфет, жвачек и шоколада.

Не спеши на выход, остановись у полок с водкой и вином, сделай вид, что ты увлечен выбором, тебе же не хочется выходить в большой-пребольшой мир. Твое дело сейчас поглядывать на выход и ждать появление Гуся, а может быть, рассерженных охотников, которые прямиком отведут тебя в ад.

X

Солнце прицелилось прямо в глаза. Давай просыпайся, пора что-то делать. Осмотрись по сторонам – хуже дня и места не придумаешь. Понедельник, обочина дороги, по которой несутся машины. У людей дела, четкий распорядок и цели. У тебя есть цели, кроме как сходить поссать и залить в пересохшую глотку побольше холодной воды? Для тебя все радости жизни – справа растут кусты, а позади виднеется заправка.

Ты в машине один. Где Гусь? Давай вспоминай, что было вчера.

Гусь забрал тебя из супермаркета, чуть ли не за руку выволок. Ты как баран перед новыми воротами стоял в узком проходе возле касс и не решался шагу ступить, вцепившись в бутылку водки. Потом вы долго молча ехали по дороге и остановились здесь, поближе от цивилизации – этого светящегося островка заправки. Гусь открыл бутылку и вылакал треть, после чего рассказал о том, что случилось там. Когда он спокойно садился в машину, те ребятки уже прорвались в подъезд. Он завел машину и уже тронулся с места, как в этой самой квартире, в которой они были несколько минут назад грохнул взрыв. Стены первого этажа поджались внутрь, и сердцевина длинного дома аккуратно сложилась в пыльную кучу. В зеркале Гусь видел только огромную щербину, заполненную клубами пыли.

Только б живы были, только б живы были – твердил Гусь, и ты заметил, как у него стучат зубы об горлышко бутылки. Не знаю, может газ? – говорил Гусь, – а может, у какого-нибудь долбоеба чеку сорвало. Надо пересидеть, подумать, – говорил он. – могут и на нас выйти… Пальма голодная, но это ничего, она у меня выносливая.

Он позвонил куда-то и старый жигуленок с надписью доставка алкоголя – привез вам еще две бутылки водки. Так вы и пили всю ночь, молча, сосредоточившись на тлеющем за лобовым стеклом востоке.

Выходи, кусты ждут. Рядом никого, только машины проносятся со свистом. Под хлипкими кустами – толку-то от них, не прикрывают даже – на изнасилованной земле, валяются шприцы, пакеты и окаменевшие куски газеты. Неуютно тебе? Смотри не законтачь, мало ли.

Вот это номер! Гусь уже будет сидеть за рулем. Как ты его пропустил? Или он за машиной прятался?

Гусь будет напряженно вглядываться куда-то в небо.

– Нормально все?

– Только б живы были, только б живы были, – как молитву пробормочет Гусь.

Не глядя на Умрихина, он достанет из своего кармана бутылочку воды.

– Вода, – скажет он.

– Как же так-то, Андрей. Как же так-то. Выходит, мы их того. Они ж гражданские.

Гусь не будет ждать от тебя ответа.

Закури. Огонек затрепыхается у самого носа.

Так, так, так, что мы имеем.

Похоже, для тебя в ночной пьянке был толк – в голове пустота. И Ольга, и вчерашние посиделки у бандерши, и кредит за квартиру, и Маркин со стекающей струйкой крови по подбородку, – где-то совсем далеко. Есть ты, и эта дорога, по которой несутся машины.

– Знаешь, Валер, Света… Ну, которая, вчера…

– Виктор.

– Что?

– Витя я, – отрывисто скажет Гусь, хищно сощурив глаза, вглядываясь в небо.

– А… извини…

Что сказать-то хотел? Ты посмотри на него, ему сейчас не до твоих откровений. По ходу, вчерашний взрыв хорошенько шандархнул по его головушке.

– У меня бог в желудке живет, – вдруг скажет Гусь, даже процедит сквозь потемневшие зубы.

– Что?

Он продолжит тихо, не глядя на тебя.

– У меня еще с учебки с желудком что-то. Кишку не глотал. Ну ее, боялся. И вот с тех пор у меня приступы. Это самое, раз в три месяца. Хрен его знает, гастрит, язва. И вот когда у меня болит, я, знаешь, это самое, про бога вспоминаю. Просыпаюсь ночью от боли и молюсь, значит, богу. Сильно молюсь, потому что боль страшная. Потом хлебушка пожую, чайком запью, и вроде как внутри все успокаивается. А часа через три опять. И опять по новой. Целый день вот так хожу с богом общаюсь. И на следующий день тоже. Он вроде как, это самое, о себе напоминает оттуда, из желудка. И главное, не знаешь, когда боль уйдет. Может, через три дня, а может, и через месяц. А когда боль на время затухает, внутри все-равно хреново. Все такое, это самое, мрачное такое. И Пальму не люблю, прям стыдно перед ней, она ж жалеет, ластится, а все равно. Заодно у бога за это тоже прощения прошу. Ну и вообще за все.

Гусь возьмет передышку. Помнишь, откуда прозвище пошло? С того самого первого дня, когда Саша испугалась рыка его овчарки. Саша отошла от испуга только на улице, и первое ее слово было – Гусь. Он и правда походит на гуся. Нос уточкой-гусочкой, глаза маленькие, как гусь важный, и шипел как гусь на Пальму.

– И вот как-то утром просыпаешься. И думаешь, это самое, че-то ночью вроде не болело. Каши овсяной поешь, посидишь. Не, не болит. После обеда опять не болит. И прям такая радость накатывает. Прям понимаешь, что бог-то он есть. Он вот был в желудке, а сейчас оттуда вылетел и он везде. Странное такое ощущение, оно недолго так. Вот смотришь вокруг, а он везде. Кровать, там, Пальма, деревья – все это как будто бог. И прям, это самое, слезы наворачиваются. Не знаю от чего, вот просто глаза щиплет и хрен чего поделаешь. А потом забываешь про это все, это самое, ну как… привыкаешь. Про бога уже не помнишь. И тут рраз! И опять он в желудке.

Помолчи вместе с ним. Да и сказать нечего. Ну разве что:

– А сейчас болит?

– Да болит, болит, – смущенно пробормочет Гусь и отвернется.

Весь съежился как мокрый гусенок.

Займись уборкой. Перед тем как провалиться в темноту, ты рвал и метал. Припоминаешь? Метал под ноги. Собери эти клочки и выброси в окошко к шприцам, пакетам и газеткам. Там им самое место. Только без этих сопливых кадров из дурацкого сентиментального фильма – сложить на торпеде обрывки фотографии и посмотреть в последний раз. А хотя…

Странно, да? На торпеде складывается не тот паззл, как будто кто-то подкинул тебе чужую фотографию сегодня ночью. Ну, вспоминай, ты видел Ольгу на той фотографии? Когда вырывал из альбома, было не до этого. Какое-то лицо на фотографии было, это точно. Это была фотография с последней страницы? Да, именно та самая, которую разглядывала бандерша. Отлично, идем дальше. Ночью, когда перед глазами раздваивалось, ты сумел навести фокус? Или было уже все-равно? А не рыдал ли ты, случаем, слезы не застили глаза, было достаточно света от маленькой лампочки в салоне? Глаз не ее – щелочка с веселыми морщинками, заостренный подбородок, нос вздернут, длинные волосы. Да, когда вы встретились у нее были длинные волосы, но потом… Да и не обесцвечивала она их никогда, у Ольги всегда были черные волосы, разве что, подкрашивала рано поседевшие завитки на висках.

Это не Ольга. Повтори еще раз – это не Ольга.

Как ощущения? Как будто в чужую спальню заглянул, да? Запахи пота, грязных простыней и комочков макияжа на ватных палочках бьют в нос. Сунул свой длинный нос по самое не хочу. Поздравляю. Телефон? А что телефон? Люди иногда ошибаются номерами, не знал разве? Бывает же такое – набираешь номер, полностью осознавая каждую кнопку, боясь ошибиться, проговаривая про себя названия циферок, сверяясь с номерами на дисплее, и – на тебе, незнакомый настороженный голос, как будто из параллельной реальности. Не туда попал. Промахнулся. Невинная, легкая, случайная шутка связи.

Легко строить иллюзии? Вернись назад. Откуда такая уверенность, что это была та самая фотография. Включаем разум. Турборежим. Вырванная впопыхах картинка убеждает тебя, что произошел сбой связи. А что если фотография Ольги была на другой стороне последнего листа, а эту крашеную блондинку просто забыли удалить. У тебя есть только слова бандерши, которые ты воспринял на свой лад.

А теперь соображай быстрее.

Что мы имеем? Пустую голову, чистый лист. Гони прочь все эти дурацкие фантазии, ты, дружок, загнался. Есть реальность, а есть то, что ты сам себе придумываешь.

Что мы имеем?

Руки, ноги, глаза. Перед тобой – дорога, небо, солнце. Кем бы ни была твоя жена, у тебя есть родная дочь. В любом случае, ты должен увидеть Ольгу – узнать горькую правду или оградить ее и Сашу от опасности. У тебя есть квартира, которая потеряла свой смысл после твоих нелепых придумок и страхов. Ее уже нет. Эти ребята, если они, конечно, живы, вычислят по номеру телефона твой адрес. Ехать туда не стоит. Главное, что ты жив. Самое время начать все заново. Нет смысла думать о том, каким ты был идиотом, когда начал всю эту комбинацию из полублефа в ожидании хороших карт. Забудь все, что было до этого момента. Выходи из игры. Вали из этого уставшего города.

– Едем.

– А? – испуганно рявкнет завороженный ранними облаками Гусь. – Куда?

– На Войковскую.

Все правильно, месяц на исходе, получишь расчет, и в путь дорожку, к Ольге и Саше.

XI

Ты уже не имеешь никакого отношения к этим мельтешащим людям. Они заходят в бизнес-центр, выходят. Все на одно лицо.

Да и имел ли ты какое-нибудь отношение к ним? Вливался в эту толпу, даже выглядел как они, вот только на проходной ваши пути расходились. Они вверх на лифте, а ты – вниз, в подвал. Ты же сам этого захотел?

Кстати, о проходной. Пропуска-то у тебя нет, и за стойкой скучает незнакомый охранник в черном костюме, как будто сделанном из картона.

Люся как обычно будет источать свет. Полночи за решеткой по подозрению в организации нелегального казино, продажи спиртного и проституции ее картину мира, как будто, не подпортили. Как с гусыни вода. И на тебя вроде бы не обижается, будет что-то спрашивать, волноваться за твое ухо. Совместные приключения объединяют, осталось только пуд соли съесть, и вот она – новая ячейка общества, какая там, к чертям, любовь-морковь. Все просто. Вот баба – вот мужик, ну что еще надо. Улыбаешься? Если б не Ольга, почему бы и нет, хоть сейчас – к светлому совместному будущему.

У Шабанова будет как всегда бардак. Он будто строит крепость из бумаг, ненужных шкафов и шкафчиков. Он будет выглядывать из-за высокого икеевского шкафа с открытыми полками, забитыми журналами и газетами. По озабоченному лицу можно подумать, что он там мастурбирует.

– О, ты вовремя, – скажет он и с облегчением выйдет из укрытия. – Сегодня как раз нужно в два места сгонять.

Он крепко пожмет руку и опять скроется уже за стопками бумаг, выросших на столе.

– К двенадцати на Тимирязевскую, а потом…

– Я за расчетом.

Он, конечно, вздохнет тяжело. Видимо, для него это не такая уж неожиданность. Не тот это бизнес, в котором кадры решают все, даже с твоим особым здесь положением. Он схватит трубку и наберет трехзначный номер.

– Милен, организуй-ка там расчет Умрихину. Нет, у тебя десять минут. Документы потом… Наличкой, за месяц… За полный. Сорок. Мало ли что по окладу. Я сказал, сорок. Давай вот не будем сейчас обсуждать. Ты знаешь где.

Он положит трубку и начнет копаться в бумагах – вот прямо сейчас ему приспичило посмотреть, что же спрятано в этих завалах.

– Ну, я думал, ты раньше опомнишься. Только у меня к тебе крайняя просьба будет. Не в службу, а в дружбу.

Он в первый раз взглянет на тебя и даже улыбнется по-свойски.

– Съезди все-таки на Тимирязевку? Там делов-то на полтора часика. Люди ждут уже, а Колю посылать, ну, ты сам понимаешь.

Чего там понимать. Дождись денег и бегом, задрав штанины, к Ольге.

А все-таки Шабанов – человек хороший, и с расчетом не стал тянуть. Понимающий. За полтора часа ничего не изменится. Может в последний раз уважишь бывшего начальника? Подумай. В конце концов, надо и отдавать взамен на доброе к тебе отношение. Полтора часа. Покатаешься. Подумаешь о том, о сем? Ну, по рукам?

Гусь не проронит слова. В очередном заторе он как беременный будет поглаживать свой выпирающий живот и задерживать дыхание, чтобы утолить боль.

Ну что, побаливает голова? Меньше пить надо. Как всегда просыпаешься легко, в мозгах тишь и благодать, а к середине дня взывает печень, посылает свои яды в самый мозжечок. Если у Гуся бог живет в желудке, то у тебе в похмелье бог поселяется в голове. И вокруг все остается без него. Замечал, как с похмелья тебя как будто не замечают прохожие? А если замечают то только после того, как столкнутся с тобой плечом к плечу, чуть не сбив нахрен, и еще выражение лица такое, мол, откуда ты взялось, чудище лесное.

А еще этот стыд. Причинный и беспричинный. Который глаза не ест, но нутро все пожирает. Стыдно тебе за вчерашние фантазии? А организму все-равно – ему что реальность, что фантазия – адреналин так и пер. Вот и сейчас в мозгах коротит, нейтрон об нейтрон, вспышка, треск, и на тебе – стыдоба и серость в глазах. И те вчерашние картинки, которые ты так умело малевал, от них уже никуда не денешься, ушли в запасники великой живописи, выставки будут попозже, в самый неподходящий момент. Как бы так научиться не жить без придуманных картинок? А? Есть идеи?

– Чего тебе? – вяло кинет Гусь в окно.

Вы уже на Тимирязевской, как и договаривались, возле стоянки у рынка. За боковым окном будет мельтешить чье-то прыщавое лицо, шарить глазами по внутренностям салона.

– Дык, это, вы от ягуара? – спросит лицо.

– Чего надо тебе?

Не томи Гуся, ему совсем хреново – может и сунуть кулаком в окошко.

– Да, мы за грузом.

– Надо проехать пару улиц. Забрать у человечка.

Как же у них все мудрено. Вот уж где монументальные холсты в головах. Станковая живопись.

Прыщавый сядет на заднее сидение, посредине широкого кожаного дивана и будет указывать путь своими желтыми пальцами. Они прямо у твоего уха, и от них несет тухлыми яйцами.

Он скроется минуты на две в подъезде какой-то старой пятиэтажки – не то жилой дом, не то заброшенное общежитие. Выйдет, оглядываясь по сторонам, конспиратор хренов, с большим рюкзаком, уверенно распахнет дверцу и закинет его на заднее сиденье, а сам быстрым шагом направится во дворы.

Чувствуешь взгляд из окон? Кто-то невидимый вас изучает. И тоже рисует – кругом одни художники-передвижники. Кто вы для него? Очередные бандюганы? Шестерки на побегушках?

– Все что ли? – спросит Гусь.

Что там, в рюкзаке? Наркота, оружие, взрывчатка? Какая разница, хватит уже рисовать – вы просто едете по дороге. Едете в район Кузьминок. Из пункта Т в пункт К. Едете скачками, то застревая в пробке, то разгоняясь до ближайшего светофора.

Меньше будешь знать, крепче будешь спать. Три. Твои веки тяжелеют, руки и ноги наливаются свинцом. Два. Глаза закрыты, ты чувствуешь, как тепло разливается по телу. Один. Ты засыпаешь, ты засыпаешь…

XII

Гусь тронет тебя за плечо и скажет:

– Приехали.

Снова глухая промзона. Позади, в километре от вас – жизнь, копошение машин. Впереди – тупик с покосившимся, давно заброшенным ларьком. Слева решетчатый забор, наглухо заросший кустами, а за ним кресты и гранитные камни. Тебе налево – в длинный бетонный коридор.

– Туда? – кивнет Гусь, и начнет выкручивать руль влево.

– Я пешком. Сам.

Гусь выдохнет и как-то сразу обмякнет.

Отличное место для побега. Из кладбища на свободу. Пусть все идет к чертям собачьим, вместе с этим городом. А еще лучше пусть на него грохнется огромный астероид, но после того, как ты отпустишь Гуся, а сам сядешь на первую подвернувшуюся попутку в сторону Софрино.

Ну, все, опять картины маслом. Выходи уже.

– Стой, – выдохнет Гусь. – Пригодится.

Он протянет тебе револьвер. Бери и иди, не огорчай Гуся, по его страдающим глазам видишь, что и без твоих отмазок ему будет тошно.

В рюкзаке килограмм двадцать, не меньше, а ноги как будто пришили недавно, не прижились еще. По вискам уже стекает пот. Меньше надо пить.

Солнце уже ушло за бурую пелену. Интересно, возле кладбищ всегда так? Хотя кладбищенского опыта у тебя с гулькин нос. В последний раз был там на похоронах матери. И да, тогда шел дождь. И отец умер в феврале, небо было таким же как сейчас. И ты идешь сейчас под тяжестью этого рюкзака совсем один, без роду без племени. А может, возьмешь грех на душу, да и свалишь отсюда вместе с этим рюкзаком? Бежать, так бежать. Пусть ищут ветра в поле. Сыграешь в последний раз? Найдут – не найдут. А?

Устал.

Их белая просевшая от старости ауди будет стоять у бетонной стены, прямо за кучей старых шин. Выйдут вразвалочку. Один молодой, длинный, с бородкой-скобкой, байкер недоделанный. Второй – коренастый, с лысой головой и толстыми губами. Он кивнет в сторону виднеющегося носа твоей бывшей машины.

– Кто с тобой?

– Друг. Вот, держите.

Скидывай рюкзак и уходи.

– Друг, говоришь? Клык, пробей ситуацию.

Байкер три раза цапнет свой нос и с готовностью направится к Гусю, а лысый вопьется в тебя взглядом. Откуда эти двое только повылазили – там, позади, таких как они целые штабеля под гранитными плитами.

– Тебя не предупреждали что ли?

– О чем?

– Одному с грузом приезжать.

Не отвечай, просто смотри ему в глаза. Много чести ему будет – отвечать.

– Да ты не менжуйся. Чего руки-то дрожат? – скажет он, чуть растянув уголки рта. Взглядом не получается, будет давить добродушной снисходительностью.

Он с тревогой заглянет за твое плечо и громко свистнет.

И только где-то вдалеке шумят машины.

Добродушие улетучится так же быстро, как и появилось. Он станет жевать невидимую жвачку, и уши его как живые будут беспокойно двигаться взад-вперед.

– Ментов что ли привел? Ты, мля.

– Нет никаких ментов. Там сосед мой.

– Друг, сосед… Че ты мне тут лепишь.

Он ударит тебя по лицу, несильно, можно и устоять.

А нервишки-то у лысого сдают – на тебе уже не может взгляда удержать, глаза за твое плечо просятся. Там, вдалеке как будто время остановилось. Черная дыра. Оглянись – машина, как стояла, так и стоит. И тишина. И вот вы смотрите в одну сторону оба. В оба. Отличная картина бы получилась – торчащий из-за серой бетонной плиты красный капот машины на фоне темной кладбищенской зелени, искусствоведы обязательно отметили бы тревожное настроение картины, которое создается контрастом глубокого зеленого и красного пятна в нижнем правом углу.

– Так. Бери рюкзак. Идем.

Так. Бери рюкзак. Иди.

Рюкзак как будто потяжелел на пять килограмм. Не отставай. Лысый будет идти впереди ступая твердо, чуть ссутулившись.

За машиной будет какое-то странное копошение. Лысый забежит за нее и крикнет – падла.

На земле будет лежать байкер, замерев с выпученными глазами. Руки его застынут у шеи, как будто он собирался поднять воротник куртки. А на шее – глубоко вдавленный в кожу тросик.

Всего несколько секунд. Лысый уже будет сидеть на Гусе и сдавливать его шею. Как тесто будет месить, пытаясь освободиться от цепких пальцев хрипящего Гуся. Лысый вдруг отпрянет в сторону, вытащит короткий нож, и обрушится с ним на живот Гуся. Черная футболка его заблестит на пузе, и Гусь с облегчением выдохнет, вмиг ослабев и странно улыбнувшись.

Ну, чего встал, дебил?

Лысый успеет сделать еще пару ударов в живот и в грудь. Вали на него рюкзак. Отлично. Лысый прижмется к застывшему Гусю и резко обернется, ошалело посмотрит на тебя.

Ты уже труп. Ты уже труп. Доставай пистолет. Выстрел. Еще. Лысый попытается подняться. Прыгай на него – или пан или к Гусю за компанию. Бей дулом в висок – стреляй. Еще. Еще. Еще.

Чужая кровь отталкивает.

Красная голова Лысого лежит на животе Гуся. Странно, да? Минуту назад они двигались, а сейчас не шелохнутся, притаились. А вдруг они сейчас все втроем оживут? Страшно? Не смерти страшно, а то, что все разом воскреснут? Только не надо раскисать, не надо падать на колени рядом с ними и тереть глаза – что ты хочешь еще разглядеть. Опомнись, они уже не здесь.

Оставь рюкзак, садись в машину и выжимай на полную педаль газа. Чем дальше от этого места – тем будет легче, и тем сильнее желание обнять Ольгу и Сашу. Они сейчас твое единственное оправдание.

XIII

Они с ночи ошивались в этом гнилом месте. Полсотни километров от Москвы, окраина пэгэтэ, темные пятиэтажки, за которыми открывалось поле с заброшенным кривым элеватором и клочками садовых участков.

Напротив цели, параллельно домам, вытянулись гаражи, приспособленные под сараи и погреба.

Белая семерка с подмосковными номерами и тонированными стеклами был в этой дыре как бельмо на глазу, и Карабина это непредвиденное палево напрягало.

Их было трое. Кроме Карабина – Дух и Леший. Дух, крепкий черноголовый парень из боевого отряда Славянского Союза, сидел за рулем и читал какой-то плотный текст со своего смартфона. Леший – тощий, весь какой-то ершистый, сидел на заднем сидении и спал, или делал вид, что спит, изредка судорожно вздрагивая. Разговаривать им было особо не о чем. Даренко специально подобрал в группу людей, у которых кроме общего дела не было никаких личных завязок. Карабину это нравилось – с первых же дней начиналась жесткая сплавка тех, кто вызвался идти до конца, и в случае косяков на заданиях можно было делать жесткий отбор, не парясь над личными отношениями. Все детали – кроме этой глупой обзорной точки – были обговорены в штабе: предупреждающий звонок на мобильный Карабина, готовность номер один, два плана захвата объекта, мягкий и жесткий с применение спецсредств, но при любом раскладе обращаться с объектом приказано нежно. Даренко так и сказал – нежнее, ребятки, он очень важный человек.

Около восьми, когда солнце уже поднялось над элеватором, из подъездов стали выходить первые люди. Медленно, неохотно, как будто больные решили прогуляться перед обязательными процедурами. Они сонно захватывали взглядом незнакомую белую машину и, не проявляя ни малейшего интереса к ней, шли своей дорожкой – побитой, с рытвинами и лужами, как и все дороги в этом поселке. Карабин именно таким и представлял себе существование обычных людей – без просвета и без действия, смерть после жизни. Как он ни пытался представить себя и Масяню обычными – получались все те же карикатуры, которые с самого его детства вдалбливались в голову эстрадными юмористами из неумолкающего телевизора родителей. Тапочки, соседи в алкоголичках, бигуди – как же его бесило одно только это слово – халатики, запах подгоревшего жира с немытой плиты и запотевшие окна на кухне, скрывающего опасную сплошную темень. Он уже давно перестал дурить свой мозг пафосными фразами о всеобщем благоденствии и справедливости для народа. Кому благоденствия и справедливости? Этим ходячим зомби, забившим в себе все человеческое, продающими свою единственную жизнь за вонючую кормушку? Даже внутри этого примитивного стада всего два подвида – одним подавай двушку поближе к центру, чистенький офис и кредитную машину, а другие рады и тому, что есть перед самым носом, ради чего не нужно напрягаться и рвать жилы, главное, чтобы стабильно все было, чтоб было все путем . И серые люди там, наверху, и эти нижние бессмысленные люди казались Карабину единой массой, которую во что бы то ни стало нужно было встряхнуть, разогреть, прокипятить как куриный бульон до белой пены. Процедить через мелкое сито и вывести нового человека, такого же бесстрашного и осмысленного, как сам Карабин.

В нагрудном кармане тонкой холщевой куртки рыбешкой задергался мобильный. Карабин приложил телефон к уху – без лишних приветов глухой голос прошелестел, что машина будет через сорок минут, вольво икс-це девяносто. Такую хочешь-не хочешь не пропустишь. Карабину даже интересно стало, что это за важная птица на такой машине забыла здесь – любовница? родители престарелые? Хорош гусь, при таком бабле мог бы и перевезти в приличное место. А может быть, решил на дно лечь.

Леший остался в машине, его дело прикрыть выход из подъезда, как только объект войдет в дом. Карабин и Дух стояли на лестничной площадке между первым и вторым этажом, изображали из себя повзрослевших гопников, пялившихся в любимые телефоны. Изображать было особо не перед кем – прошла согнутая в три погибели старуха, да тетка с ребенком, пробежали мимо поскорее, боясь поднять на них глаза.

Объект нарисовался через тридцать минут после звонка.

Он долго ждал, пока хозяева очухаются и среагируют на звонок домофона. Карабин уже начал волноваться – если не откроют, придется заниматься самодеятельностью на улице.

Дверь подъезда издала протяжный сплошной писк, приглашая войти, а в квартире клацнул замок.

Он одним скачком преодолел ступени, и резко остановился у двери.

– Здравствуйте, – сказал он растерянно.

Карабин не видел лица хозяйки, только черную щель в дверном проеме.

– Здрасьте, – хозяйка волновалась. – Я так и не поняла, вам кто нужен-то?

– Мне… Ольга, Саша… Тут же Валентина Ивановна живет…

– А, поняла. Так она ж умерла. Вот уже месяцев пять как.

– Как это? Здесь же Валентина Ивановна жила?

– Ну да, – хозяйка как будто сама засомневалась. – Трубникова. Она квартиру на сестру двоюродную переписала. А сестра сразу нам продала. Мы по военному сертификату купили.

Он был слегка пришиблен. Карабин заметил, как тряслись его пальцы, и он пытался с ними что-нибудь сделать – приглаживал волосы, потирал грудь и сжимал кулаки.

– А никто… А никто не приезжал к вам недавно?

– Да нет вроде. А кто должен-то?

– Ольга с Сашей… Женщина с дочкой. Нет?

– Не, не было. Я вот дома всегда. Ну, может, на полчаса в магазин уходила. А так нет, не было никого.

– Не было никого, – тихо повторил он.

– Ой у меня там… – хозяйка не нашлась, что наврать. – Ну, тогда до свиданья?

Он стоял, уставившись в пол, и ничего не ответил.

Когда дверь захлопнулась, Карабин медленно спустился по лестнице.

– Андрей Владимирович? – мягко, чтобы не спугнуть, сказал Карабин.

Тот глянул вверх, на Карабина, прищурившись от солнца, бившего по глазам из прямоугольного окошка.

– Мы за вами.

– За мной? – равнодушно отозвался он и глянул за плечо Карабину, заметив Духа.

– Вам надо с нами проехать.

– Я сам, я сам, – пробурчал он и дернулся к выходу.

Карабин успел схватить его за воротничок рубашки, притянул к себе и обхватил горло локтевым захватом.

– План бэ, – сказал он Духу, и тот сунул в нос объекта влажную тряпицу.

Несколько секунд – и Карабин почувствовал, как тело вдруг разом потяжелело, повисло на его напряженной руке.

Уже в нескольких километрах от кольцевой отличился Леший. Объект вдруг очнулся и в полуобморочном состоянии навалился на него, сжимая пистолет.

– Бля, у него ствол, – заорал Леший и выпростал телескопическую дубинку из высокого ботинка. На автомате он колошматил объекта по ушам, лицу, темени.

– Твою мать, не трожь его. – Карабин попытался схватить дубинку.

Дух перестраивался на обочину. Карабин протиснулся между передними сиденьями и стал оттягивать пассажира от Лешего, который по привычке быстро-быстро, зажмурившись, продолжал колотить своей дубинкой. Дух, наконец, притормозил, спокойно достал из кармана упаковку из-под влажных салфеток, украшенную желтыми ромашками, и вытянул свою волшебную тряпку.

– Разойдись, пацаны. – сказал он, и, схватившись за голову пассажира, аккуратно приложил тряпку к его окровавленному лицу, как ребенку, который испачкался земляничным вареньем.

– Мертвому припарка, – сказал Дух. – вырубили агнца.

– Чего, тавой? – испуганно спросил Леший и выдавил под натиском сурового взгляда Карабина: – Че я-то?

XIV

Лошманов проснулся среди ночи от шума дождя, вскочил и долго сидел на кровати, осознавая себя в трезвой реальности. Вот я, один, на улице дождь – по складам, про себя проговаривал Лошманов. На этом мысли и слова застопорились, и он просто смотрел в окно, на котором проигрывались разные блеклые картинки, как будто наяву продолжил свой короткий бег бессмысленный сон. Если бы в голове не гудело и не стонало от синтезированного печенью яда, он бы, наверняка разложил бы их по полочкам, сделал бы логические выводы и завалился бы на боковую, наутро напрочь забыв об этом кино.

Он видел того парня в пятнистой форме, который бежал по залитой солнцем восточной улице придерживая собственные кишки – еще несколько шагов, и тот падает замертво, подняв вокруг себя облако пыли. Он видел Веру, еще молодую, трепыхавшуюся под его иссушенным, но сильным телом. Он видел уродливое красно-синюшное лицо двухнедельного сына, голова то и дело запрокидывается. Он видел банкет с обжирающимися людьми, блестящие губы, остатки еды, застрявшие в старческих зубах. Он видел длинный тюремный коридор, стены которого как будто покрыты желтым жиром. Он видел, как оседает высотное здание, выплевывая из себя куски бетона и офисную утварь. Он долго смотрел на это все завороженный, и в какой-то момент услышал сам себя, тихо твердящего – я, я, я, я, я, словно отвечая кому-то невидимому, задавшему простой и жестокий вопрос – кто ты?

Лошманову вдруг стало страшно. Это были те самые картинки, которые, скорее всего, будут прокручиваться в его голове в последние секунды жизни. Может быть, картинки эти и всплывают как мгновенное и необходимое объяснение своего «я». Когда там спросят его, Лошманова, кто он, вот эти неупорядоченные комиксы и станут его косноязычным объяснением – вот же я. Не хороший и не плохой, какой есть. Тот дознаватель, наверное, каждый раз смеется над этими пожитками суетливых людей. И просто обхохатывается, когда вместо правдивых, смердящих кровью и спермой набросков видит глянцевые фотографии, сделанные в бесконечных путешествиях: это я на фоне эйфелевой башни, а это я гляжу в воду с тауэрского моста, а вот он я, справа, на кипрском пляже в модных плавках, а это салатик, который я отведал в Венеции – в общем, все те жалкие однообразные оправдания несчастных людей, вывешенные в социальных сетях. Хотя вряд ли эти солнечные открытки пройдут вереницей перед глазами в последние мгновения жизни.

Лошманов не пытался приукрасить свою жизнь, в  интересные места его не тянуло, приключений на свою жопу не искал. Не чем было даже похвастать. Но и стыдиться нечего. Почти нечего. Совсем недавно он был близок к тому, чтобы пресечь большое зло, а теперь послал все к ебени матери – молодец, управился, умыл руки. В того, наверху, который на самом-самом верху, он, конечно, не верил. Его хватало только на то, чтобы, когда непосредственное начальство и коллеги дергали бровями и закатывали глаза, указывая наверх, в шутку представить, что тот некто наверху – не очередной тупица со звездами на плечах и толпой подчиненных за плечами, а непознанный абсолют и начало всех начал.

Он испугался того, что прокрутив картинки из жизни, он может прямо сейчас умереть. А что его держало здесь? Работа для видимости и положение содержанки, кормящейся из бездонной бочки бюджетного финансирования. Затерялся в списках казенных ведомостей и делает вид, что живет. Не нужен ни кому, не пригодился, ни конторе, ни Вере, ни сыну. Как-нибудь обойдутся и без него. Застрелиться что ли? – подумал Лошманов, – ну, а чего кота за хвост тянуть?

Он вслепую прошел на кухню закурил, выдувая дым в открытую форточку. Последние картинки с падающими зданиями не давали покоя, как будто он сам был в этих зданиях, навсегда скрываясь под завалами.

XV

На улице уже рассвело. Первая партия рабочего люда выходила из домов, заполняла метро и скапливалась в пробки на дорогах. Лошманов сидел в служебном шевроле представительского класса – в первый раз воспользовался своей привилегией на новом месте службы.

– В офис? – мрачно спросил шофер.

– На Летниковскую, в плазу.

Его как сентиментального преступника тянуло на место крушения, с которого началось крушение всего того, чем он – чего уж там бояться пафосных слов – жил все последние двадцать лет. Он и чувствовал себя сейчас загнанным обозленным на весь мир преступником. Это хорошо, – думал он, – представим, что я хочу завалить этот бизнес-центр. Пусть на его месте и замороженная стройка, представим, что старое здание стоит себе в нескольких метрах от железной дороги и живет своей жизнью. Представим, что мы вернулись на несколько месяцев назад, у меня за пазухой – взрывчатка, резонансная бомба, навигатор для мега-супер-нано-частотного модулятора, установленного на спутнике. Не важно. Важно то, что я еду сносить это здание к ебени матери.

Они застряли у самого поворота на Летниковскую. Лошманов не вытерпел и вышел из машины, сказав шоферу, чтобы тот нашел место для парковки.

Лошманов осмотрелся. Узкая дорога, трамвайные пути, дорожная развязка, вокзал. Здесь в любое время дня и года – дорожный ад. На Летниковской уже в такое раннее утро – на часах Лошманова было пять минут девятого – вместо двухполосной дороги остался узкий коридор, созданный прижатыми к тротуарам иномаркам.

Лошманов прокрутил в голове десятки раз пересмотренные кадры с наружки. Да, в тот день все было также – забитая машинами улица, отгороженный клочок парковки у входа в бизнес-центр, возле которого постоянно возникали заторы. Поближе к входу норовили подъехать наглые грузовички, развозившие воду. На водоносов он обратил внимание с самого начала. В руках у них были тяжелые бочонки с прозрачной жидкостью, но для проверки все же поручили паре стажеров выяснить у офис-менеджеров объемы заказанной воды. Все было кристально чисто, о чем и трубили надписи на грузовиках водоносов. Эксперты-взрывотехники кивали головой – ни капли сомнений в том, что взрыва не было. Поскромнее себя вели курьерские горбуши. Курьеры бросали машины поодаль и предпочитали пройтись пешком. Особых подозрений они не вызывали – дальше проходной не продвигались, все на одно лицо, в мешковатых спецовках и с бейсболками на головах.

Лошманов покурил на месте разрушенного бизнес-центра. Место новой стройки скрывал от любопытных глаз большой баннер с логотипом плазы.

Думай, думай, думай, – твердил он про себя, внимательно вглядываясь в каждую машину, застывшую у тротуара.

Если я запланировал убрать несколько зданий, на одной и той же машине я подъезжать не буду, значит, вычислить закономерности на видео из разных зданий не получится. Их и не было. Если я не на машине, а на своих двоих, то смысла светить свой фейс тоже нет – всегда это будет новый человек. Так и было. Разве что на двух разных видео – с Павелецкой и Рижской – засветился один тип из службы безопасности даренковской империи, так, мелочь инспекторская, которая, кажется, удостоилась одного допроса у «террористов». Ночь отпадает – ни на одном видео никаких подозрительных движений. Остаются внутренние агенты из офисных, охраны или техобслуживания. Этот вариант безнадежен, потому что до сих пор так никто и не объяснил причины крушений.

Рядом, ищи рядом, – повторял Лошманов. Все эти абстрактные теории вроде теории вселенского похуизма не годились. Он, живой человек, стоял здесь и сейчас. Все зло от людей. Все природные катаклизмы, течения подводных рек и внезапные стихии лишены одного – злонамерения. Зло исходит от человека, и конечная цель зла – человек. Все разговоры о мести природы – только красивые словесные обороты, сказки для окорота людской жадности и непомерных желаний. И все конференции, протоколы и конвенции, посвященные экологическим проблемам с таким же успехом можно было заменить на рамочные конвенции ООН о божьей каре, протокол, закрепляющий намерения разных стран меньше грешить или конференцию по проблемам активизации гнева господнего.

Нет, он или они были рядом, наследили, оставили свой запашок. Лошманов для верности затянулся прохладным воздухом, сдобренным выхлопными газами и железнодорожной вонью.

Он достал свой дешевенький, с живучим аккумулятором мобильник и выбрал имя «Алексей». Тот ответил не сразу – Лошманов представил, как его звонок преодолевает похмельные заросли в башке у Леши.

– Угу, – услышал Лошманов усталое.

– Давай-давай, просыпайся, – сказал Лошманов новоявленному торгашу. – Значит так, Алексей, мне нужно видео с наружек. Причем, все видео – внутри и снаружи.

– Блин, Роман Сергеич… – пробурчал Леша.

– Давай, на счет пять ты просыпаешься. Раз, два, три, четыре, – Лошманов набрал в грудь побольше воздуха и заорал во всю глотку, – Пааадъем!

Леша помолчал с полминуты, после чего вздохнул тяжко.

– Так в архивах все.

– Работает головушка. Правильно, в архивах. Теперь вспоминай у кого там шашни были. Ну? С кем? Ира, Даша?

– Роман… Сергеич. Ну вы чего? Должностное преступление что ли шьете?

– Нет, Леша, о твоей личной жизни беспокоюсь. Ты как хотел – поматросил и бросил простого архивного работника?

– Ничего себе простого… У нее там допуск круче генеральского…

– Ну один-то раз допустила? Или на сколько допусков тебя там хватило?

Леша в ответ хмыкнул гордо – проснулся, значит.

– Короче, не мое дело, Леша. Нужны записи, и чем скорее, тем лучше, – сказал Лошманов и добавил по старой памяти: – Выполняй!

XVI

Леша объявился через два дня. Позвонил в самый неподходящий момент, когда Лошманов только-только расстегнул ширинку в офисном туалете. По его бодрому и самодовольному голосу Лошманов определил, что маленькая операция по вербовке и получению секретных данных прошла успешно. Ему даже стало как-то неудобно перед бывшим напарником – все попытки выудить записи видеонаблюдений из Даренковских компаний разбились о полное безразличие и бюрократическую тягомотину. Его непосредственный начальник, седовласый эмвэдэшник-пенсионер, промямлил, что-то вроде – да зачем тебе это нужно, займись реальными делами, а в головном офисе посоветовали отправить им официальный запрос, скрепленный подписью Даренко.

Они встретились вечером в «Лемон Бразерс». Леша улыбался, довольный собой – экзамен он сдал на отлично, черная коробочка с жестким диском лежала на столе.

– Роман Сергеич, прям как в кино. Вас теперь Коломбо зовут? – хохмил Леша, пользуясь редкой возможностью безнаказанно подколоть бывшего шефа.

С женским именем Лошманов не угадал. Продажной женщиной оказалась Валентина, самая неприметная из всего архивного отдела, замухрышка с круглым красным лицом и волосами, стянутыми в жидкий хвост. После второго джека дэниэлса Лошманов даже порывался потушить дерзость Леши, спросив, что же он в ней такого нашел, какую, мать его, изюминку, но вовремя одумался – пусть парнишка порадуется, заслужил.

Всю ночь он сидел на кухне, сгорбившись над шумным стареньким ноутбуком, и смотрел однообразные черно-белые записи с камер, которые были установлены по периметру зданий. Он чувствовал себя повелителем времени – движение всей этой магмы из сотен часов он мог замедлять, ускорять и дробить на мельчайшие частицы, останавливая запись и увеличивая статичную картинку. Он раскладывал пасьянс из разных планов, комбинировал записи со всех зданий, пытаясь уловить хоть какую-то закономерность. Он отложил в отдельную папку записи с внутренних камер наблюдений и сосредоточился только на наружке. Каждая машина и каждый человек в кадре были не случайны. Не велика идея – все в этом мире не случайно. Дирижируя кадрами с разных точек и объектов, он не только убедился в истинности этой идеи, но и полностью погрузился в нее, открыв для себя ее изначальную простоту и ясность.

Отработанные закономерности бросались в глаза – Королевская вода, DHL, TNT, Pony Express и Ягуар. Эти службы засветились на всех записях.

Лошманов пытался выстроить систему из марок автомобилей, их типов и окраски; пробовал классифицировать движения прохожих – по особенностям походки и скорости; анализировал стиль одежды и непроизвольные жесты.

Стоп. Жесты.

Лошманов закрыл глаза и, отбросив все лишние картинки, вычленил одно единственное положение рук. На всех записях был человек, который держал левую руку в кармане. Он выстроил на экране пять окон со стоп-кадрами из пяти разных файлов. В каждом был он . Лошманов ударил себя по лбу и сказал вслух – дебил! – все пять типов были в одинаковых спецовках курьерской компании «Ягуар». Конечно, это был один и тот же человек. В этом Лошманов был уже уверен на сто процентов, даже не смотря на то, что камеры не смогли заглянуть под козырек фирменной бейсболки. Левая рука в кармане, чуть пошатывающаяся походка и легкая сутулость – это был тот, кого он искал.

Он поворошил видео с камер внутреннего наблюдения. На них не было ничего, что бы могло выделить того курьера – получил пакет, передал пакет, и все в открытую, без нервной суеты. Но Лошманов уже всем телом, до гусиной кожи ощущал, что этот тип – центр всего этого хаотичного движения вокруг будущих завалов бетона, стекла и железа.

На следующее утро он был уже на Войковской, приехав за два часа до открытия бизнес-центра. Как только сонные охранники разблокировали стеклянные двери, он выскочил из служебной машины и, прикрывшись красными корочками, потребовал пропустить его в офис «Ягуара».

Охранник даже не взглянул на удостоверение и рассказал, что курьерской компании «Ягуар» больше не существует. После убийства ее гендиректора – то ли Шерханова, толи Шиханова – офис закрылся, а все сотрудники были сокращены. Лошманов даже обрадовался такой новости – постепенно паззлы складывались во внешне непонятную, но внутренне очень даже упорядоченную картину.

Уже через час он сидел в прокуренном кабине следака по фамилии Шмыга.

– Шабанов. Шабанов его фамилия, – сказал Шмыга.

– Да хуль тут копать, – уверенно сказал Шмыга, покачиваясь в офисном кресле и высасывая вторую за последние три минуты сигарету, – Злодейские разборки. Бомба под днищем с утра пораньше. И пиздец. Жена не при делах. Один терпила рассказал, что у чела этого какие-то делишки были по доставке. Больше инфы никакой. В путевках-то хуй наплакал. Телефоны для порядка пробили. Сотрудников допросили. И все, отдыхаем, ждем у моря погоды. Одна надежда, что злодеи сами придут с повинной, когда совесть загрызет.

Шмыга рассмеялся, показав все свои желтые зубы и почесал живот-дыню.

– Как бы мне путевки раздобыть?

– Путевки, говоришь?

Шмыга стал вдруг серьезным, размял сигарету в пепельнице.

– А что? Есть что-нибудь по Ягуару?

– Да есть наметки. Да ты не парься, капитан, для нас это дело побочное. Будет конкретика – сразу вам и передадим.

– Нам-то что, хоть бы и забрали все с потрохами. Дел что ли больше нет?

– А нам он тоже нахрен не сдался.

Они ухмыльнулись разом.

– Вот жил-жил человек, – печально сказал Шмыга, глядя в окно, – погиб смертью храбрых, и никому не нужен.

– Значит, хреново жил человек.

– Эт да… А кто не хреново-то живет… Вот. Н-да.

Шмыга встал резко из-за стола, помахал рукой, то ли дым разгоняя, то ли накатившую на его толстую шею философию.

– Может, по стопочке для разгона? – предложил Шмыга. – Не? Тогда в путь.

Шмыга провел Лошманова в подвал, плотно заполненный бумагами на стальных стеллажах; достал с самой верхней полки две коробки с бумагами и оставил Лошманова с ними наедине.

Лошманов нашел толстый журнал с желтыми листами в линеечку, заполненные аккуратными строчками с адресами, датами и фамилиями. Справа в небольших прямоугольниках гнездились корявые, гуляющие из стороны в сторону, размашистые и мелкие подписи.

Нужно было найти всего лишь пять дат с пятью адресами и одну единственную фамилию – Лошманов был уверен, что напротив нужных дат будет одна и та же закорючка подписи.

Так оно и есть.

Вот он, родимый. Андрей Владимирович Умрихин. Лошманову даже показалось, что имя и фамилия ему давно известны, просто он забыл их на время. Это был хороший знак – значит, все то, что не поддавалось логическому объяснению, но имело свои внутренние законы, приоткрылось одним важным звеном, уютно разместившимся в подготовленном мозгу Лошманова.

XVII

Всю следующую неделю Лошманов посвятил курьеру Умрихину. Он позвонил Леше и без лишних реверансов приказал ему временно прикрыть точку. Он сказал – собирайся, Леша, за новым товаром, нечего тебе старьем немодным торговать.

С каждым новым шагом на пути к неуловимому курьеру, – а Умрихин просто-напросто исчез из города – открывались новые боковые дорожки, поэтому без помощи Леши он мог заплутать и даром потерять время.

Так, по адресу Умрихина, конечно же никого не оказалось. Зато дверь соседа напротив была опечатана белой полоской с фиолетовой печатью. Леша вскоре выяснил, что соседа, отставного военного Виктора Ластовку, недавно обнаружили в Кузьминках с ножевыми, среди еще двух трупов. Скорее всего, он имел какое-то отношение к бригаде, промышлявшей сбытом оружия с военных складов, – рядом с трупами нашли рюкзак, набитый эргэдешками без запалов. Убийства странные, на разборки не похожи, местное овэдэ ломает голову над мотивами. Ластовка жил с овчаркой, ни родных, ни близких. Кстати, добавил Леша, собаку жалко, три дня выла одна в квартире, а потом ее усыпили за бесхозностью.

Глубже погружаясь в биографию курьера, Лошманов обнаруживал все больше странностей и чувствовал все больше уверенности в том, что один неприметный жест привел его к единственной верной цели. Выпускник архитектурного подался в курьеры – бывает, наверное, такое в жизни, но Лошманов таких случаев не припоминал, ну разве что всплыл в памяти дружок из детства, который бросил последний курс экономфака университета ради того, чтобы сидеть на шее матери и писать, как он искренне полагал, гениальные романы. Жены и дочери, упомянутых в личном деле курьерской службы, и духу не было. Куда они делись? Жена нигде не работала последние три года, а дочь в сентябре в школе не появилась. Единственный след дочери – в ведомости распределения новогодних подарков на детей сотрудников курьерской службы.

Пока Леша обхаживал курьерских, Лошманов отправился к Маркину, у которого работал Умрихин.

Маркин был немногословен и тщательно подбирал слова. Да, был немного не в себе, но в разумных пределах. Да, его уход из бюро был неадекватным. Нет, о его жизни в последние полгода он не знал. Да, встречались недавно, ему нужны были деньги. Кредит? Может быть. Подробностей не сообщал. На прощание Маркин распечатал несколько фотографий с их корпоративов, на которых особенно удачно вышел Умрихин, хмельной и со счастливой улыбкой.

Курьерские только поддакивали – да, странноватый был, а одна девица поведала историю про свой с Умрихиным поход в подпольное казино. Отлично, – думал Умрихин – карты, деньги, что еще? В банке признались, что в связи с реструктуризацией только месяц назад обнаружили задолженность по ипотеке, которая накапливалась с февраля этого года. Клиент на связь не выходит, поэтому уже через неделю его дело направят коллекторам, а там уже они пусть разбираются.

Похоже, курьер хорошенько поработал, чтобы обрубить концы. В родном поселке о нем давно не слышали, а в доме родителей живут какие-то фермеры кавказской национальности.

Вскоре Леша раздобыл девичью фамилию Умрихиной Ольги Николаевны и адрес ближайшей родственницы – единственной тетки. По телефону он выяснил, что родственница умерла, и что да, был один странный визит – хорошо одетый, но слегка потрепанный молодой человек спрашивал о жене и дочери. Что еще странного? Да вроде ничего… А, нет, было странное, было. Два дня во дворе стояла большая красная машина с московскими номерами, а в ночь на третий день она исчезла, с минуту покричав взбесившейся сиреной.

Спустя неделю Лошманов и Леша встретились в хинкальной на Маяковке.

– Хрень какая-то получается, – сказал Леша. – Четыре трупа, хрен поймешь, где его жмурики. Может, он вообще к ним отношения не имеет?

– Может, и не имеет, – сказал Лошманов.

Он попивал чай и перебирал всю информацию, которую они добыли вместе, все возможные комбинации, каждая из которых пока что имела логическую прореху.

– Убивать, может, и не убивал. А связь между ними точно есть. Слишком много совпадений. Сосед, курьер, Шабанов… Рюкзак этот еще с гранатами. Вольво в Софрино.

– Насчет вольво, процентов девяносто пять, местные на запчасти разобрали.

– А на следующий день Шабанова грохнули.

– Думаете, курьер поработал?

– Не знаю. Тут с мотивами беда. Если на деньги попал, смысл – ехать убивать Шабанова?

– А вот такой вариант. Нужны деньги. Пошел к соседу. Сосед работу предложил. Курьер еще начальника своего втянул. Курьер слегка в тему не въехал, всех троих – того. Деньги себе забрал. Потом курьера и Шабанова уже бригада в расход отправила.

– С семьей что? – как на экзамене по криминалистике спросил Лошманов.

– Семью он в Софрино спрятал. Потом ее вычислили и тоже… А, блин, бред, – спохватился Леша, – полгода не знать, что там уже никто не живет.

– Вот-вот. Тут пока все бред, с какого бока не заходи. И это мы еще обрушения не берем.

– Во! А может так? Он должен денег, семью берут в заложники. Его самого делают террористом. Потом ему это надоедает, ищет денег, чтобы откупиться. Крадет деньги, приезжает в Софрино… Хрень какая-то.

– Да уж, – Лошманов сломал тремя пальцами зубочистку, и пальцы сложились в фигу, – осталась только квартира. Если и там глухо, придется к Генералу на поклон идти.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Когда я сидел за столом и рисовал фигуры, неожиданно открылась дверь. В комнату вошел человек с короткостриженой бородой и большими, в пол-лица очками на носу. Он улыбнулся и спросил – ну, как вы? Я ответил, что в целом неплохо, но чтобы совсем было хорошо, еще бы знать, почему я сижу здесь. Он сказал – идемте за мной.

Я в первый раз вышел из своей коробочки. Мы шли по темному коридору, но даже в полумраке от цветов и полутонов, глаза ошалели – цвет оцинкованной стали воздуховода на лимонном потолке, желтые трубы вдоль голубоватых стен, бледно-розовые плиты на полу. Он шел чуть впереди, не спеша, совершенно не беспокоясь о том, что я могу на него накинуться и ударить, значит я не из буйных. Мне сразу показалось, что он, скорее всего, доктор, хотя вместо халата на нем был толстый серый пиджак, красное поло и широкие черные штаны – вообще одежда на нем выглядела великоватой.

Мы пришли в большую комнату, обитую чем-то вроде войлока; в низкий потолок были густо вбиты яркие звезды галогенных ламп. В центре стоял стеклянный круглый стол и несколько стульев с хромированными ножками. В комнате было очень уютно, может быть, такое ощущение было от мягких стен, а, может быть от того, что в стенах не было окон.

Доктор показал на стул возле стола, и я сел.

Он сел напротив и внимательно посмотрел мне в глаза.

Доктор назвал свое имя – Дмитрий, и поинтересовался, помню ли я свое имя. Я покачал головой. Он задал еще несколько вопросов, ответы на которые хотел бы услышать я, потому что я ничего-ничего не помнил.

В комнату вдруг забежал огромный человек с серебристыми волосами и большим лицом, как будто набитым натренированными мышцами. Он улыбался, ходил вокруг и приговаривал – вот он, вот он, наш русский химейер. Ну, Андрей, как дела, все хорошо? – присев на корточки передо мной, спросил он с таким видом, как будто разговаривал с маленьким ребенком. Я только пожал плечами, приходя в себя от этого внезапного натиска человеческой энергии. Он посмотрел на доктора, и тот только едва покачал головой. Ну, ничего-ничего, все будет хорошо, – сказал седой, слега ударив огромным кулаком по моему колену, – смотри-ка, а ведь похож на старика химейера, и нос и глаза, вот только жирку набрать, и будет самое то… ну, ладно, не буду мешать, встретимся еще.

Когда седой выбежал из комнаты, Дмитрий показал фотографии какой-то женщины. Она мне понравилось – большие глаза со слегка опущенными вниз уголками, пухлые губы, и вообще, ее лицо показалось мне знакомым, хотя лица Доктора и Седого мне тоже казались знакомыми. Дмитрий показал фотографию девочки лет восьми, похожей на женщину с большими глазами, и спросил, знаю ли я их. Я ответил – нет. Тогда он достал из кармана блестящую ручку и направил на меня, как будто хотел выстрелить из нее. Смотрите на нее, не отводите взгляд, сосредоточьтесь на кончике ручки, сейчас мы немного поспим, расслабьтесь, я буду считать от десяти до одного, на счет один вы заснете…

II

Все должно было пойти по-другому. Я не знаю, где я ошибся и где тот перевал, на котором нужно было принять единственное правильное решение, чтобы не оказаться здесь. Если бы еще знать, что такое правильное решение и что оно могло бы изменить.

Первым делом я вспомнил картинки из самого раннего неосознанного толком детства. Наверное, это невозможно, но я почему-то отчетливо помню, как я сижу в своей детской комнате на полу и собираю детскую пирамидку, и мне всего лишь год, полтора, а может быть, и два. Имея тощий набор моментальных фотографий моей жизни, это воспоминание заняло главное место. Деревянная пирамидка, округлые бока подбитых друг к другу разноцветных колец, с облезшей краской и крохотными ямками от укусов, стала центром вселенной, вокруг которого вспыхивали новые воспоминания.

Я вспоминал различные комбинации колечек, из которых в итоге выходила нелепость. Они не выстраивались в тот ровный конус, который был показан кем-то из взрослых – мать или отец, я уже не мог вспомнить, да это и не так было важно. Представление о закономерности соотношения колец разного размера мне еще не открылось. Как и сейчас, я пытался тогда понять, где я нарушил гармоничный ход сложения колец. Я бы мог довольствоваться тем, что получалось. Самое большое кольцо оказывалось в середине, самое маленькое лежало в основе, остальные кольца были насажены на деревянный гладкий стержень как попало, без всякой логики. Но идеальный образ пирамиды, заданный с самого начала, и который я разрушил, чтобы собрать все заново и  самому , не позволял мне сдаваться. Я собирал ее наугад, кольца складывались в случайном порядке, и, наверное, на тот момент это был единственный верный способ прийти к заданной цели. Постепенно, туго, колечко за колечком составные части обретали смысл и свое значение в общем устройстве пирамидки. Самое больше, самое маленькое, меньше самого большого, но больше самого маленького…

На этот раз задача стояла еще сложнее. Где-то я сделал ошибку. Отрывочные воспоминания ложились друг на друга, и в результат должны были выстроиться в одну неправильную пирамидку. Она должна была быть неправильной, потому что я оказался здесь, окруженный незнакомыми людьми, которые знают обо мне больше, чем о себе знаю я. После этого следовало посмотреть на все неровности, и найти то самое ошибочное кольцо. Конечно, назад ничего не вернешь и не переиграешь, но в моем положении это было единственным способом окончательно не съехать с катушек и упорядочить хаос громоздящихся воспоминаний.

Тихий старый поселок, облепивший машиностроительный завод, с унылыми трехэтажками, частными домиками вперемешку с бревенчатыми бараками, оставшимися еще с тридцатых годов. А всего в трех километрах от поселка, на высоком берегу реки раскинулся настоящий старинный город. Когда я только-только стал осознавать себя, этот контраст – неприметных домов поселка и старинных городских особняков и церквей на узких холмистых улочках – меня заворожил. В выходные я с отцом и матерью ехал на автобусе до городского рынка, наполнявшего суетливыми телами всю торговую улицу. Когда у отца было хорошее настроение, мы заходили в заросший парк железнодорожников и ели мороженое. В городе было хорошо, и в поселок я возвращался со слезами, как будто это было наказание за излишки счастливых мгновений.

С пятого класса мне уже разрешали быть самостоятельным , и я убегал в город после уроков и бродил по пустым улицам, изучая каждый купеческий дом, который встречался мне по пути – все эти окошки, ставни, стыки черно-бурых бревен и краснокирпичные кладки, и как пришибленный любуясь архитектурой церквей. Церкви давили своей массой, изящной аляповатостью, а еще тем, что я всегда испытывал страх зайти внутрь, хоть ворота их и были почти всегда открыты.

На нашей улице, на отшибе поселка, моих ровесников не было, а все одноклассники жили в бараках или трехэтажных бетонных пеналах, как будто кучей сброшенных с самолета в районе железнодорожной станции. Я привык быть один, и чтобы отгородить себе пространство в классе, придумал тайну – секретный альбом, в котором рисовал дома и церкви. На переменах я оставался за партой и рисовал. И каждый знал, что ко мне лучше не подходить, пытаясь заглянуть в альбом, потому что я все равно ничего не покажу, а по бешеному взгляду было понятно, что ничем хорошим для любопытной варвары это не кончится.

В городе я рисовал с натуры, погружаясь в безумную перспективу, искореженную кривыми – под слон или на подъем – улочками и треугольниками столетних фундаментов. С переменой ракурса менялся и характер домов – они могли выглядеть веселыми и или наоборот угрюмыми; бодрыми, задиравшими нос, или уставшими старцами. Именно их непостоянство и  одухотворенность – казалось, только я один могу это видеть – увлекали и отвлекали меня от обязательных натюрмортов, горшков и конусов, которые заставляли рисовать преподаватели в художественно кружке. Туда я записался сам, осознанно, без участия и советов родителей. Сейчас я понимаю, что винить их в том, что со мной произошло, будет несправедливо – я слишком рано стал проявлять самостоятельность, и они как будто бы наблюдали за мной со стороны, стесняясь настаивать на своем или хвалить по всякому малейшему поводу. Скинуть свои ошибки на чужие плечи не получится. Ищи теперь причины. Может быть, они заключаются в том, что с детства я ограничил себя страстью к моделированию замкнутых пространств. Может быть, нужно было оглядеться, поинтересоваться непонятными механизмами, которые собирались на поселковом заводе, всеми этими загадочными ржавыми артефактами с шестеренками и подшипниками, которые валялись на каждом шагу и составляли богатство местных пацанов.

После девятого класса я уже твердо знал, куда буду поступать, поэтому налег на черчение и математику, от которой меня тошнило. Отец выбор одобрил скупым замечанием – хорошая профессия, а мать лишь запричитала – как же мы потянем Москву…

III

Общение с Дмитрием перешло на новый уровень – мы каждый вечер выходим из подземелья и прогуливаемся по территории заброшенной стройки. Судя по всему здесь планируется возвести коттеджный поселок – четыре двухэтажных дома застыли в начале призрачной улицы. Я сразу отметил, что дома, кричащие о своей индивидуальности, были совершенно бездушными, спроектированными на скорую руку и без большого внимания к тому, что в этих стенах будут обитать живые люди. Я уверен, что это можно учесть с самого начала, на стадии проекта, и наверное, мог бы привести примеры, но я не могу вспомнить ни одного своего чертежа. Да и получалось ли у меня создавать то, что меня так волновало в старых купеческих домах. Вполне возможно, я стал неудачником, слишком поздно обнаружившим свою бездарность.

Все мои вопросы о моей прошлой жизни Дмитрий как будто не замечал, цепляясь лишь за то, что к моменту прогулки я успел вспомнить.

Была уже середина осени. Вдалеке, за темным полем виднелись желто-бурые деревья, как будто подпиравшие низкое фиолетовое небо.

Черное пальто было явно не с моего плеча – поджимало в подмышках.

Я рассказывал Дмитрию о том, как два года провел за учебниками по математике, приучив себя к ежедневному решению пяти задач из толстого абитуриентского сборника. Это было настоящим испытанием силы воли, которое вознаграждалось удовлетворенными вздохами нашей математички – толстой тетки, походившей больше на повариху заводской столовой. Еще были обязательные рисунки голов бородатых философов и пропорциональных богов. Композицию я отрабатывал под присмотром бывшего руководителя изостудии, который давно жил на мизерную пенсию и пятую часть зарплаты моего отца.

Когда пошел дождь, мы вернулись в ту самую тихую комнату, в которую меня привели в первый раз. Там уже сидел серебряный человек. Он широко расставил свои лапы:

– Андрей, ну здравствуй! Как ты?

– Вроде бы неплохо.

Я не знал, как с ним разговаривать. В моем дурацком положении было невозможно проявлять ни былое расположение – если оно, конечно, было – ни ненависти, если вдруг этот человек хотел как-то использовать меня в своих интересах. Со стороны я был, наверное, типичным идиотом. А может быть, это одна из моих черт – говорить с незнакомцами, заранее предполагая, что я намного глупее их.

– Ну, меня-то узнаешь? Сергей. Ну? Даренко, – чуть ли по слогам произнес он. – Дима, ну порадуй давай старика.

– Процесс идет, – сказал Дмитрий и покачал головой.

Даренко вдруг помрачнел и стал с хрустом разминать пальцы.

– Время, время, время. Времени нет уже, Дима.

Он сел за стол и раскрыл ноутбук.

– Может, ну их в пень твои методики? Давай расскажем, как все было и порядок.

– Я же вам объяснял, – устало проговорил Дима, тревожно поглядывая на меня.

– А что мне твои объяснения, Дима. Мне полгода ждать, пока там, – Даренко покрутил рукой над головой, словно закручивал в нее большой болт.

– Подождите, – Дмитрий растерялся, – погодите. Еще буквально неделю. Память возвращается. Хуже всего будет, если произойдет наслоение….

Даренко отвлекся от своего ноутбука и посмотрел на Дмитрия. По тяжелому взгляду его невозможно было понять – задумался ли он о чем-то своем, размышляет ли в нерешительности над тем, что сказал Дмитрий, или ждет, пока тот успокоится, исчерпав все свои доводы.

Что касается меня, то все свои самостоятельные действия я уже давно израсходовал. Какой смысл принимать чью-то сторону и показывать свое «я», которое в эти дни воспоминаний никак не могу найти.

IV

Даренко резко встал из-за стола и быстро подошел ко мне вплотную – мой подбородок обдувался горячими потоками из его носа.

Несколько секунд он смотрел на меня в упор, как будто хотел разглядеть в моих глазах себя.

Он с силой ударил ладонью по моей левой щеке. От неожиданности я пошатнулся, сделал шаг назад и плюхнулся на стул.

– Да ты ж дуру строишь, – сказал Даренко, прищурившись.

Он склонился надо мной, яростно затягивая носом воздух, словно пытаясь по запаху определить мои мысли. Глаза его по-звериному бегали из стороны в сторону.

– Ну, рассказывай, как это у тебя получается.

Краем глаза я видел, как мнется Дмитрий, собираясь с духом помешать Даренке.

– Сергей Николаевич… сейчас…

– Заткнись, – не открывая взгляда от меня сказал Даренко. – А ты давай рассказывай. Ну.

Он сделал пару легких, но вполне ощутимых хлопка по мой вспыхнувшей кровью щеке. Мое туповатое выражение лица – да, я чувствовал, что сейчас я играю роль наивного дурачка – явно раздражало его. Он сжал толстыми пальцами мою нижнюю челюсть. Вид мой от этого не стал еще привлекательнее – к растерянному взгляду прибавились губы бабочкой.

– Я не понимаю, – насколько мог внятно промычал я.

Даренко оскалился, прошипел:

– Что ж ты, сука, не понимаешь. Может, тебя подстрелить, чтоб ты вспомнил?

Отлично, думал я, очень вовремя, пусть делает, что хочет, но взамен я узнаю, что со мной все-таки произошло. От предчувствия развязки мои губы сами собой рефлекторно скривились в улыбку. Его это разозлило окончательно, и он толкнул меня в грудь. Потолок сделал оборот надо мной, и я оказался на полу. Спинка стула больно врезалась в позвонок в районе поясницы. Это падение взорвало в моей голове новое воспоминание – мне лет тринадцать, я где-то вычитал, что сидя на стуле можно совершенно безболезненно упасть спиной, что инстинкт самосохранения не даст голове удариться об пол, я долго собирался с духом, но все-таки решился, и вот так же, как сейчас упал на спину. В тот раз затылок все же приложился к полу и полдня в голове звенело. Определенно, переворачиваться на стуле безопаснее, когда совершенно к этому не готовишься.

Я попытался встать. Кружилась голова. Я сел на пол.

Даренко присел на корточки передом мной. Штаны обтянули его мощные ляжки, и мне казалось, что швы вот-вот лопнут. В руках он держал раскрытый ноутбук.

– Ведь вывел, урод, а. – сокрушался Даренко. – Думал, что кругом дураки собрались. Смотри сюда. Сюда смотри.

Пара оплеух от Даренко, и я был весь внимание. На экране проигрывалось нечеткое видео с камер наружного наблюдения. Разные планы и точки съемки, упрямый монтаж. Немой клип. Не хватало только музыки, медленной и величественной, с протяжным гулом элкетрооргана. Судя по вниманию камер, главным героем клипа был какой-то курьер. Он выходил из своей горбатой машины – логотип «Ягуар» – сразу оказывался на входе в какой-то бизнес-центр, тут же выходил, садился в машину. Ночь. Статичный кадр того самого бизнес-центра. Но через несколько секунд задние вдруг оживало и мгновенно оседало. Пыль забивала глазок камеры. И вот вместо здания – гора хлама. Снова в кадре был курьер, который заходил в другой бизнес-центр, здоровался со встречающей его девушкой, ждал, пока она распишется в бумагах, поглядывал по сторонам и на пару секунд остановил свой взгляд на объективе камеры. Невидимая рука монтажера сделала стоп-кадр и приблизила картинку, чтобы можно было рассмотреть лицо. На смазанной пятнистой фотографии – был я. Да, я узнал себя, в этом дурацком костюме курьера, с натянутой на глаза бейсболке с мятым козырьком. Я видел свое родное лицо, которое удачно наложилось на те отражения, которые возникали в моих детских воспоминаниях. Я сфокусировал взгляд на своем отражении в глянце экрана. В это время на экране оседало темное здание, и я мог лучше разглядеть свое нынешнее лицо: опухшие веки, небольшие глаза, укороченный толстый нос и подкаченные скулы – вот почему оно сразу показалось мне чужим. Это было не мое лицо.

– Что с ним? – спросил я.

Даренко заглянул в экран.

– Это я у тебя хочу спросить. Ни взрывчатки, ни хрена. Что ты с ними делал?

– Я про лицо.

– Сергей Николаич, я предупреждал… – попытался встрять Дмитрий.

– Так, зайдем с тыла, – тихо, даже как-то по-доброму сказал Даренко. – Ты, Андрюш, заигрался немного. Расслабься. Не бойся. Я не собираюсь тебе мстить за них. Это все ерунда. Ты мне просто скажи, как у тебя это получается. Ну, что ты делал тогда. Ну, Андрюш?

– Я не знаю, про что вы спрашиваете.

Я трогал свое лицо, как будто хотел найти язычок, ну, который бывает на ванночках с плавленым сыром, дернуть за него и сорвать эту дебильную маску.

Даренко уже успокоился, даже разминал улыбкой мясистое лицо.

– Ну смотри, Андрюш. Ты заходишь в здание. Потом ты из него выходишь – а через несколько часов, бабах, и нет никакого здания. И так пять раз. И везде ты. Ладно, подзабыл немного… Ну, сейчас-то вспоминаешь?

Я медленно встал, нащупывая ногами равновесие. Даренко я уже не слышал. Пусть делает, что хочет, думал я, пусть убьет и разорвет на части, с меня на сегодня хватит. Горела левая щека и череп трещал по швам, как даренковские штаны.

V

Я вспомнил.

К четвертому курсу я потерял интерес к архитектуре.

Наверное, это и было то самое большое кольцо, оказавшееся где-то в середине детской пирамидки.

Меня раздражали монотонные расчеты и чертежи, бесило то, что у каждого на нашем курсе были проекты мечты, а я такого проекта не то что не имел, но и не мог его выдумать и заставить себя в него поверить. И даже мечта стать архитектором обернулась всего лишь в детское желание создать свой отдельный уголок, домик на несколько комнат, огороженный ото всего вокруг. Бросить институт я не мог, хотя бы потому, что сжимался от стыда при виде выжатых моей прихотью отца с матерью. Они гордились мной – наш сын без пяти минут архитектор, питались овощами с маленького огорода и дешевыми суповыми наборами из остатков распотрошенных кур, чтобы сберечь лишний рубль для моего будущего .

Для подработки я устроился в маленькую курьерскую компанию, и это занятие мне нравилось больше подготовки к дипломному проекту. Я мог с легкость представить, что и через десять лет буду также бегать через весь город от одного бизнес-центра к другому, тупо передавая и принимая посылки.

Бегая по курьерским делам, я то и дело натыкался на глупые рекламные щиты со слоганами – бери от жизни все, все в твоих руках, живи по своим правилам, дай волю энергии, будь самим собой, лови удачу, открой живительную силу, управляй мечтой, двигайся в своем ритме, попробуй жизнь на вкус. Эти слова давили и нагоняли меня в любом закоулке. Знать бы еще, чего я хотел взять от жизни, чем управлять и что конкретно в моих руках.

Чем ближе был выпуск из института, тем ужаснее казался выход в ту самую жизнь, которую нужно было во что бы то ни стало попробовать на вкус. Выходить одному было страшно, поэтому я искал верного помощника, который бы играл роль заградотряда, задавливая малейшие попытки сопротивления тем обязанностям, о которых кричали рекламные слоганы.

Так я схватился за Ольгу.

Прогулок больше не было.

Я стал меньше спать, и когда не спал, ходил от двери к окошку. Туда-сюда, туда-сюда. С каждым новым воспоминанием я ощущал, что пространство комнаты постепенно сужается.

Теперь я был плохим архитектором и еще каким-никаким мужем и отцом, семейным человеком, от которого зависели две жизни.

С тех пор как вернулась Ольга и Саша, комната превратилась в самую настоящую пыточную камеру, в голове долбил только один вопрос – что с ними произошло. Что. С ними. Произошло…

Я долго стучал в дверь, но мне так и не открыли, как будто там, за дверью, контролировали мое возвращение к подзабытой реальности и хотели меня подольше помариновать.

Я вспомнил Гуся и того урода, которого пришлось убить и оставить на животе Гуся. Я вспомнил, как гнал по ярославскому шоссе туда, где, как мне казалось, было безопасно для нас троих. Всего-то и нужно было без приключений добраться до места и признаться Ольге, что я заигрался, что теперь я не буду так рисковать собой, а значит и ей и Сашей.

После того дня, когда рухнула крыша аквапарка, я понял, что это знак. Все несчастные случаи – это возможность, наконец, остановиться и одуматься. И сидя в коридоре, который тянулся к боксу реанимации, я понял, что рухнувшие конструкции означали только одно – я должен навсегда покончить с архитектурой. Что все, что бы я ни начертил на бумаге или в окне монитора с этого момента не будет выдерживать сопротивления материалов, потому что в голове глубоко засел подтачивающий страх. Я дал себе ровно год на то, чтобы определиться с тем, что делать дальше. Год на то, чтобы восстановить нормальные отношения с Ольгой и Сашей.

Я мог бы оправдываться тем, что не хотел резко ломать их жизнь, переезжать в захолустье, строить высокий забор для защиты от посторонних глаз, но кому теперь нужны эти оправдания. Я был в этой белой камере, а они неизвестно где.

VI

Когда Дмитрий вошел в камеру, я лежал на кровати, отвернувшись к стенке.

– Андрей, просыпайтесь, – тихо сказал Дмитрий, как будто боялся меня разбудить.

Я почувствовал, что он слегка склонился надо мной. Я резко развернулся, схватил его за шею, и, прижав его голову к краю кровати, спрыгнул на пол. Теперь он стоял на коленях, левой рукой нашаривая пол, а правой шлепая по белому матрасу.

– Ольга. Саша. Где? – сказал я, еле справляясь со сбитым дыханием.

Он что-то промычал в ответ, свободной ладонью показал, что ему мешают мои пальцы, которые больно сдавливали шею.

– Отлично. Наш герой просыпается, – послышался сзади голос Даренко.

Они присел на корточки рядом с нами.

– Дави, его дави, – смеялся Даренко, – Души этого жалкого докторишку.

Я убрал руки и сел на кровать.

Дмитрий встрепенулся, вскочил и поправил свой серый костюм.

– А я говорил, всего одну неделю подождать, – отдуваясь сказал Дмитрий.

– Где жена и дочь, – сказал я.

Я смотрел в пол.

– Вот это другой разговор. Мужской. По делу, – сказал Даренко с улыбкой. – Пойдем-ка покатаемся.

Даренко вел меня новым путем – с Дмитрием мы выходили на поверхность на лифте, который был в пяти шагах от моей камеры. Теперь же мы шли через подземный бункер с множеством отсеков. Это было что-то вроде военной казармы – большой коридор был заполнен молодыми парнями в темно-синей форме, они кучковались группами по пять человек: одна группа шла строем из отсека в отсек, вторая ошивалась возле оружейной, третья выходила из столовой.

– Вот, Андрей, все для тебя! – обернулся Даренко, раскинув руки в стороны. – Ты будешь здесь главным. На тебя будут все равняться.

Даренко встал на платформу, а я, поравнявшись с толстым типом в форме, остановился. Толстяк глянул на меня, улыбнулся и подмигнул левым глазом. Это был Михаил, коллектор. Он уже скрылся с глаз, а я стоял в ступоре, осознавая, что все это значит.

– Давай-давай, уже поднимаемся, – сказал Даренко.

Я взошел на платформу.

– Ну, подумаешь, небольшой театр, – сказал Даренко, кивнув в сторону, где только что был Михаил. – Но ты боец, доказал.

На улице уже была тяжелая, с висящими в воздухе мелкими каплями, осенняя ночь.

Мы ехали по пустым московским улицам, и Даренко ни на секунду не умолкал.

– Что этот мудацкий Голливуд. Вот ты – избранный. Сверхчеловек. В тебе, Андрей, сконцентрирована вся мощь. А ты этого не ценишь.

– Ты вовремя появился. Я уж думал не доживу до такого. Вот почему ты появился? А я тебе скажу. Вокруг, Андрей, все измельчало. Вши, а не люди. Как псам кинешь развлечение, а они давай лаять. Кризисы, протесты, антиглобалисты, заговоры мировые. Все чушь по сравнению с тобой. Ты это хоть понимаешь?

– Мне ж про тебя все известно. Вот ты метался туда-сюда, маялся. Все потому что свой дар не осознавал. Но ничего-ничего, мир этот хоть и не совершенный, а случайностей в нем не бывает. Не зря мне на глаза попался. А? Что скажешь?

– Разрушить все нахрен. Вот идея, так идея! Просекаешь? Чтоб, блять, места живого не осталось. Чтоб выжили самые сильные и самые умные. И ты, Андрей, будешь самым главным.

– У меня тут знаешь, какая мысль была? Я тут один раз на метро прокатился. Этнографический эксперимент. Так вот, что первое в глаза бросается? Не узбеки и не таджики. А бабки с тележками. Вот скажи, куда они все время перемещаются со своими тележками? Долго я думал. Ничего путного в голову не пришло. Но ведь, блять, ездят куда-то. И пришла мне, значит, мысль. Подложить каждой бабке в тележку по часовой бомбе. Чтоб одновременно, по всей Москве, в самых разных точках – сто, двести, пятьсот взрывов. А? Как тебе?

– Что с Ольгой и Сашей? – спросил я.

– Да не волнуйся ты. Все с ними хорошо. Живут спокойно в квартире, никто их не беспокоит.

– Я хочу их увидеть.

– Андрей, сейчас не получится. Я столько ждал, пока ты… Да и подготовиться надо, сам понимаешь, тебя родная мать не узнает.

– Что с лицом?

– Сорвался один боец. Изуродовал тебя будь здоров. Все лицо в мясо. С бойцом пришлось расстаться, нервный слишком… Но ничего, лицо подлатали. Это даже хорошо – новый человек, новое лицо.

VII

Мы остановились в районе Китай-города, на самой вершине пригорка, с которого открывался вид на подсвеченные оранжевыми светом извилистые улицы, дома и церкви. Если бы не короткая поездка, я бы подумал, что мы приехали в мой старый, из детства, городок.

Дорога, уходящая куда-то вниз, в темноту, была пуста. Слева стояла недобитая стена старинного здания, судя по кладке и форме окон, десятых годов постройки. Справа возвышалось странное сооружение: в основании – перевернутая трапеция, из которой торчали три разновеликие высотки, соединенные прозрачными переходами. Наверное, проектировщик держал в уме олимпийский факел. Основание – чаша факела, а три высотки – типа, языки пламени. Подобными извращениями мы забавлялись на первом курсе.

– Ну, как тебе? – спросил Даренко. – это из последнего.

Я промолчал.

Чуть позади от машины, на которой мы приехали, остановился белый микроавтобус. Из него вышли пять человек в форме – видимо, они все время следовали за нами от самого бункера. Они выстроились в ряд и сурово глядели на нас.

Даренко, задрав голову, смотрел на верхние этажи, менял ракурс, оглядывая здание слева и справа, будто искал самую удачную точку для съемки.

Даренко подозвал невысокого парня лет двадцати.

– Вот, Андрей, познакомься. Это Савва. Он у нас будет отвечать за боевую подготовку. Наш генерал. А? Что думаешь? Как в гражданскую – пятнадцатилетние командиры. Сейчас самое время рано мужать.

Даренко обвел рукой здание и сказал:

– А теперь показывай, как ты это делаешь. Пусть ребята увидят, что такое настоящая сила.

– Что вы хотите? – спросил я.

– Андрей, Андрюша… – Даренко подскочил ко мне, встал вплотную и зашептал: – Круши его нахер, пусть все разлетится к ебени матери. Ну, давай.

Если кого и надо было держать в камере, так только этого психа.

– Я не могу этого сделать.

Даренко обхватил мои локти, рисуя своими глазами восьмерку на моем лице.

– Ну, Андрей, ну что ты, в самом деле. Голова болит? Устал? Может, помочь чем-нибудь? А? Так вот же мы – к твоим услугам.

Я молча смотрел в его переносицу.

– Да что ты будешь делать, – взорвался Даренко.

Он отвернулся, быстро отошел от меня и принялся молча нарезать круги у входа в бизнес-центр.

Наконец, он собрался с мыслями и снова подошел ко мне.

– Андрей, я не мент. И не судья. Передо мной дуру ломать не надо. Ты понимаешь? Или мы работаем вместе, или… Блять, только вот не надо из меня доктора Зло делать. В пошлятину не макай.

Даренко рассмеялся нервно.

– Я тебе видео показывал? Себя видел? Ты в каждом, в каждом, блять, видео. Это не случайность, Андрей. Таких случайностей не бывает. Я могу допустить, что ты даже не осознавал, что делаешь. Но то, что причина в тебе, это, Андрей, факт.

Я заметил, что чем больше он раздражается, тем спокойнее я себя чувствую. Этот бред, который он нес, никак меня не задевал, разве что утомлял немного. Я просто не отводил от него взгляд и молчал.

– А Мытищи? Шестьдесят с лишним трупов. А? Что скажешь? В том числе и дети. Тебя твои беспокоят? А о них ты побеспокоился?

Даренко обхватил своей ладонью мою челюсть.

– Давай, Андрей, вспоминай. Что ты делал?

Они принялся расхаживать вокруг меня.

– Ну, допустим ты не осознавал. Вспоминай, что ты чувствовал. Что у тебя в голове творилось? Может быть, странности какие? А? Или у тебя временная дисфункция? Нет, ну ты так и скажи. Я пойму, у меня вот в последнее время бывают сбои по этой части, – Даренко, раскрыл свой плащ, не вынимая рук из карманов. – Не стоит, и все тут. Слушай, а может, правда, когда хер стоит, тогда и сила появляется? Нет? Не замечал? Давай виагру попробуем. Ты, Андрей, только скажи.

Даренко взялся за лацкан моего пальто, и, прижав к себе, сказал резко на ухо:

– Ну! Ты же монстр. Ты монстр, слышишь? Хочешь своих увидеть? Тогда действуй, Андрюша, действуй.

Он резко развернул меня на сто восемьдесят градусов и подтолкнул в спину.

Я сделал несколько шагов к бизнес-центру. Вход его подсвечивался внешними светильниками. Через стеклянные двери можно было увидеть заляпанные краской стремянки, ведра и упакованную в целлофан регистрационную стойку из неражавейки.

Я не хотел быть монстром. Я не хотел стоять здесь и слушать этого урода. Я просто хотел вернуть Ольгу и Сашу. Даже если Даренко и не сошел с ума, и я действительно как-то влиял на те обреченные постройки, я все-равно не знал как это повторить.

Как?

Я попробовал показать зданию ладони. Как там делали экстрасенсы в телевизоре? Экстрасенсы. Я вдруг вспомнил, как я, восьмилетний, заснул под сеанс такого чудодея, который изнутри прожигал взглядом экран телевизора. А наутро у меня отказали ноги, и я три дня ползал по полу, не понимая, чем таким я провинился, что жгучий взгляд из телевизора решил наказать именно меня.

Я почувствовал слабость в ногах, колени подломились, и я спустился на асфальт.

Я стоял на коленях, и в голове зазвучало – Господи, сделай так, чтобы оно обрушилось, сделай так, чтобы все кончилось, сделай так, чтобы я снова их увидел, а если не сможешь…

Я не знал, что еще сказать Ему.

***

…Толпа несет меня в сторону моста. Мое дело идти спокойно и не делать лишних телодвижений.

Я не знаю, в честь чего собрались эти люди. Многие из них идут молча, как-то угрюмо. Кто-то обсуждает, как много народу собралось, говорит, что мерзнут руки и что скоро зима. Небо и в самом деле уже зимнее.

Я не смотрю по сторонам, не вглядываюсь в лица и не читаю надписи на картонках, щитах и полотнищах, которые несут эти люди. Может быть, это какой-то протест, после которого все мирно разойдутся по домам и теплым кафе пить чай или водку. Может быть, они идут убирать власть, в надежде согреться, когда толпа оживиться и побежит в какую-нибудь сторону, а толпа побежит, это я знаю точно.

Но все это меня совершенно не волнует.

Я только подумал о том, почему мне совершенно не жалко этих людей. Потому что я не вижу их лиц? Или потому что меня больше занимают мои последние минуты. Странно думать о том, что ближе к вечеру ты никуда не попадешь – ни домой, ни в кафе. Я попробовал им завидовать и поймать себя на мести: пусть они, такие живые и с надеждой за пазухой, тоже никуда не вернутся, какого черта они вышли на улицу, чего дома не сидится, вот пусть теперь расплатятся за свою беспечность. Нет, не получается. Мы просто тупо идем вперед, и никто не знает, когда именно придет конец.

Да, я отвлекся.

Последние минуты.

В последние минуты очень холодно, но лоб щекочут мелкие капли пота. В последние минуты время бежит очень быстро, хоть и шагаю я медленно и тела вокруг не спешат меня обогнать. В последние минуты я думаю о том, что вовремя не остановился и заманил в свои сети Ольгу. Ради чего мы стали жить вместе? Если бы каждый серьезно задавался таким вопросом, стоя в загсе на мягком ковре, наверное, и свадеб было бы намного меньше. Ради чего врываться в судьбу другого человека и круто менять его жизнь, делать эту жизнь короче или ломать уже сложившийся характер. Ради детей? Ерунда. На последнем дне рождения Саши меня оглушило осознание ее сверхзвукового взросления, еще лет десять – и прикрытие детьми превратится в жвачку для стареющих идиотов. Ради того, чтобы не так страшно было жить ? Может быть, но только при одном условии, если вторжение в чужую судьбу не принесет еще больше ужаса перед одинаковыми днями. Гарантий никаких. Пятьдесят на пятьдесят. И, как это доказывает мой случай, развод не спасение.

Я искал кольцо, которое ломает стройность детской пирамидки.

Я его нашел.

Это было то самое утро, когда она вернулась от Ильи. В первую их случайную встречу я сразу понял, что она его давно любила. Понял потому, что в одну секунду стал лишним. Один ее взгляд на него, и я бы мог пойти дальше по улице, не оборачиваясь – торопливого цоканья каблуков за своей спиной я бы не услышал. И утром, когда она сидела в том самом колючем кресле, на котором я всю ночь заливал в себя крепкое пиво, я был для нее помехой. Если бы она и трахнулась с ним, она, конечно бы, призналась в этом с тем безразличием, с которым она пожимала плечами на мои зацикленные вопросы – ну, почему ты поехала к нему, ну почему ты не приехала в общагу. Я сидел на кровати, и мне казалось, что торчащие из кресла колючие волосы за ночь облепили все тело – я ощущал кожей, что в эти самые минуты теряю ее. Она спокойно сказала, что сегодня они договорились вместе поехать в Софрино навестить старого инструктора по туризму, который водил их в походы по Крыму и сплавлял по горным рекам.

Я подхожу к чугунной ограде моста и смотрю на ртутную воду.

Вот она та минута, которая незаметно грызла меня следующие десять лет, которую я смог на время забыть, но где-то совсем глубоко-глубоко внутри по-глупому пробовал переиграть.

У меня уже не было никаких прав запрещать ей ехать, и я сказал, что поеду с ними. Она удивленно подняла брови и усмехнулась так, что уже было без разницы трахнулась она с ним или нет. Как хочешь – сказала она. Знай я тогда, что будет в финале, что я буду идти в толпе, обвешанный тротиловыми пластинами с запалом-мобильником, я бы никуда не поехал, для порядка обозвал бы ее последней блядью, может быть, отвесил бы пощечину, или что там делают мужики, которых бросают бабы, и пожелал бы подмыться перед поездкой, а то мало ли, приспичит в тамбуре перепихнуться. Она бы уехала от меня навсегда, я бы помучился дня три, и все было бы по-другому, может быть, лучше, а может, хуже для меня и для нее. Главное, по-другому. Может быть, мне вообще не стоит влезать в чужую жизнь. Откуда такая уверенность у каждого человека, что он имеет право влиять на жизнь других, что может вот так запросто брать на себя такую вселенскую ответственность .

Но я ничего не знал. Я сидел в электричке на холодной скамейке, обтянутой порезанным дерматином, и смотрел в окно. Они сидели напротив, изредка перекидывались какими-то воспоминаниями из детства и смущенно поглядывая на странного типа, который не имел никакого определения – не хахаль и не совсем незнакомец, не обреченный обожатель и не маньяк. Зато сейчас я знал, кто это был – жалкий, испуганный и униженный подросток с альбомом под мышкой, которому вдруг взбрело в голову вырвать кусок счастья во что бы то ни стало, затащить жертву к себе в коробочку, чтобы до поры до времени прикрыться ей от жестокого приговора – ты, мальчик, просто трус и долбаный псих.

Я улыбаюсь. На каждого долбаного психа всегда найдется еще больший долбаный псих. Пришла пора и пришло время. Дэ так и не добился от меня апокалипсиса, поэтому послал меня сюда в роли ходячей бомбы. Я его понимаю, каждый из нас рисует свои картинки, вот только реальность перешибает любую гениальную фантазию. Это невыносимо обидно.

За глубокое внедрение в толпу дэ гарантировал, что с Ольгой и Сашей ничего не случится. Сейчас, стоя на мосту, я понимаю, что все эти гарантии – очередной его бред, вроде тех старушек с бомбами в сумках на колесиках. Ему просто нужно избавиться от меня. Покончу я с собой в толпе или в сторонке, большого значения иметь не будет, и уж точно мой выбор не коснется Ольги и Саши. Какой смысл расправляться с ними, когда меня уже нет.

Надеюсь, у меня есть еще время, чтобы сделать последний выбор. Я всегда выбирал сам, хоть пирамидка и сложилась криво. Зачем сейчас отказывать себе в удовольствии сопротивляться течению.

Скорее всего, эту запись никто не услышит. Диктофон я выпросил как последнее желание. Я хотел поговорить с собой.

Внизу – темная вода. Наверное, в ней очень холодно.

Только не надо искать в этом геройство, я не собираюсь никого спасать.

Я просто делаю свой выбор … .

VIII

Ну, давай уже открывай глаза.

Слышишь, как суетятся над твоим телом? Они будут хлестать тебя по щекам и давить на грудь.

– Да че ты делаешь, пальто расстегни.

– А я чего делаю?

– Что это у него?

– Кажись, броник.

Сейчас не время лежать. Давай, потихонечку-потихонечку, напрягись, дай воздуху продраться через твое горло. Отлично, пошла водичка. Не стесняйся, поблевать сейчас жизненно необходимо.

– Ожил? Э, мужик, слышишь?

– Бля, проводки какие-то…

– Бомба что ль? Пиздец!

– Да хорош пургу гнать.

А вот теперь самое время делать ноги. Запахнись, их это не касается. Поблагодари их, скажи им свои первые слова сквозь икоту:

– Идите отсюда! Ик, бегом!

Они просто хотели тебе помочь. Один из них будет весь мокрый, в прилипшей к накаченному телу рубашке и штанах, это он отважился вытащить тебя из этой мутной жижи. Второй, сухой, в легком пуховике, схватит его за руку и потянет подальше от тебя.

– Ну его в пень, психа. Пойдем греться, – скажет сухой.

Мокрый подберет свою черную кожаную куртку с бетонного настила и только ухмыльнется зло на прощание.

Вставай и беги. Поначалу не получится, но другого выхода нет. Шаг, второй, ускоряйся. Работай мозгами. Пока ты бежишь, ты живешь, и есть еще шансы сберечь Ольгу и Сашу.

Пусть думают, что ты пьяный. Пусть думают, что ты наркоман или пациент психбольницы, учуявший запах толпы. Да на тебя и не будут обращать внимания, пока ты не приблизишься на опасное расстояние. Сейчас твоя задача вырваться из зоны риска, где видимо-невидимо ментов и космонавтов. Держись главного ориентира – Кремля, он должен быть всегда за твоей спиной.

Тихие переулки Полянки. Теперь твои точки силы – боксы с мусорными контейнерами. Вспоминай компьютерные игры. Здесь ты будешь набираться жизни и восстанавливать здоровье. А здоровье твое под большим вопросом, ты же хочешь умереть здоровеньким? Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Снимай свой тротиловый жилет. Пальто как ледяной панцирь, и даже к вечеру твое разгоряченное не высушит его. А может, до вечера ты и не доживешь. Даренко, наверное, уже на уши поставил своих архаровцев, поэтому бросай пальто и жилет в контейнер, беги и думай, что делать дальше.

Кто просил этих уродов спасать тебя. Опять случайности? Или даренковские закономерности? Снова все предусмотрел и разыграл для тебя спектакль. Или ты и вправду избранный, одним взмахом десницы подрывающий основы и фундаменты.

Твой мокрый красный свитер, свисающий соплями, – манок для любопытных глаз. Притворяться и придуриваться пьяненьким бесполезно. Пусть каждый придумает твой образ сам, хватит подыгрывать. Что ты там трындел на диктофон? Кто еще делал выбор сам? Ты только и делал, что подыгрывал окружающим людям, облегчал им задачу идентифицировать себя. А все для того, чтобы никто не увидел твою никчемность и пустоту.

Вот и сейчас ты бежишь, отражаясь в окнах ресторанчиков и в витринах магазинов, и каждый раз в них отражается новый человек – вытянутый, прозрачный, бесцветный, разбитый на квадраты. В жизни никто так и не схватился за тебя, потеряв к тебе всякий интерес. И ты остался совершенно один. И Ольгу держал на коротком поводке только потому, что боялся остаться один на один с собой. Спасала только роль мужа и отца. Тебя всякий раз трясло, когда ты смотрелся в зеркало, старался закончить поскорее с бритьем и закрывал глаза, сидя в парикмахерском кресле.

Ты никто. Так, красная точка, пульсирующая на карте в масштабе один к тьме.

Кто это сидит на детской площадке в красном свитере? Брошенный муж, бегун, решивший перевести дух, собачник, или чей-то папаша, который ждет, когда из кустов вернется его сын.

Под свитером и футболкой – взбитое в масло пот и вода.

Сколько уже прошло времени? Час, три? Сейчас темнеет рано, сразу и не поймешь.

Не проморгай его. Он должен подъехать. Обычно он не оставался в блядских шалманах накануне понедельника. Что может быть хуже похмелья в понедельник. Он это уяснил рано и правильно делал, это тебе было все равно.

Ты узнаешь его по стоячему воротнику плаща и слегка подпрыгивающей походке.

Он уже занесет ногу на раздробленную ступеньку, когда услышит твой голос.

– Марка, постой.

Он посмотрит, прищурившись.

– Чего надо?

– Марка, долго объяснять. Помощь нужна.

Его правая рука нырнет за пазуху и забегают по сторонам глаза в поисках твоих дружков.

– Денег нет. Иди отсюда.

– Марка, это я. Андрей.

Приближайся осторожно, не спугни его.

– Какой, нахрен, Андрей. Вали, я сказал.

– Марка, долго объяснять. У меня лицо другое. Это я. Умрихин.

Он пощупает у сердца, осматривая тебя с ног до взъерошенной головы. Пройди еще немного вперед в полосу света от подъездного фонаря.

– Я сказал, вали. Не подходи.

– Ну как тебе еще доказать… Помнишь, как мы боролись с тобой в общаге, в сортире? Ну?

Как только он вытащит пистолет, лови момент. Он наверное, уже и забыл, как вы стояли сцепившись в кафельном предбаннике с вонючей лужей на полу. Силы были равны, но твой страх упасть в эту лужу оказался сильнее, ты сделал умелую подсечку, и он не устоял.

Рассчитай один единственный шаг, отведи его руку с пистолетом, обними его, подсечка – память не подвела.

Его голова приложится к верхней ступеньке, а вылетевший из руки пистолет прошуршит в стороне.

Он будет лежать без движения, как будто решил вздремнуть от усталости. Не бросай его, закинь его руку на шею и неси в квартиру.

Не торопись. Сейчас не время рассматривать его бледное лицо и щупать пульс. Надейся на лучшее, будет жить. А может, и нет.

Бери пистолет, ключи от машины и – бегом.

Домой.

Тебя ждут.

IX

Лошманов проснулся в семь по внутреннему будильнику. Он долго лежал на правом боку, поджав ноги, и смотрел на позднюю осень за окном. Пластиковые окна уже не выдерживали даже небольших заморозков – головой он чувствовал влажную прохладу. Когда в мочевом пузыре начало тянуть, он встал и пошел в туалет.

Он взял из холодильника три яйца и ополоснул их чуть теплой водой из-под крана, чтобы они немного согрелись и не потрескались в кипящей воде. Яйца он положил на махровую тряпицу. Налил воды в нержавеющий ковш с расплавленной черной рукояткой и поставил ковш с водой на плиту.

Пока закипала вода, он включил ноутбук, глядел, на отрываясь, на свое отражение в пыльном экране и ждал, когда загрузится рабочий стол с россыпью разноцветных иконок. Поначалу ноутбук ревел, потом шептал и скрежетал зубами, а потом тихо-тихо замурлыкал. Он нажал на иконку браузера и к курсору на целую вечность прилипли песочные часы. В это время забулькала вода в ковше, и он осторожно, по одному, положил яйца в кипяток.

Он открыл раздел «Новости» в яндексе. В России новости были обычными: кто-то расстрелял всю свою семью, кто-то выпал с балкона, кто-то потерял ребенка, кто-то погиб под рухнувшей крышей, кто-то провалился под разогретый асфальт, кто-то сбил троих пешеходов, кто-то обокрал квартиру звезды, кто-то попался на краже бюджетных денег, кто-то уронил легкомоторный самолет на землю, кто-то попался на крупной партии героина, кто-то подорвал себя на милицейском посту, кто-то шел на митинг, кто-то выстрелил себе в голову, кто-то обчистил ювелирный магазин, кто-то убил жену из автомата калашникова, кто-то попался на убийстве медведя, кто-то незаконно построил дачу на берегу реки, кто-то сгорел в своей квартире, кто-то сознался в изнасиловании и убийстве несовершеннолетней, кто-то из-за бутылки водки убил ветерана войны, кто-то расклеил по городу листовки с нацистской символикой, кто-то обстрелял троллейбус, кто-то убил собутыльника и выбросил тело в выгребную яму, кто-то отпущен под подписку о невыезде, кто-то обезвредил бомбу на железнодорожных путях, кого-то сбил поезд, кто-то изготовил дома взрывчатку, кого-то привлекли за высказывания в интернете.

Лошманов выключил газ, включил холодную воду и поднес под струю ковш с яйцами.

Он слил воду и поставил ковш на стол. Очистил яйцо, кидая скорлупу в ковш, и кликнул на раздел «В мире». В мире новости были обычными: кто-то победил в финале, кто-то подал в суд на своего мужа, кто-то критиковал позицию сша, кто-то вносил нестабильность в рынок нефти, кого-то судили за шпионаж, кого-то обнаружили со следами пыток, кто-то умер при загадочных обстоятельствах, кто-то хотел регламентировать обряд обрезания, кто-то скрывался от налогов, кто-то скидывал акции, кто-то скупал золото, кто-то погиб под завалами бизнес-центра, кто-то напал на мигрантов, кто-то был обеспокоен новым витком кризиса, кто-то попался на торговле органами.

Лошманов поставил полный чайник на конфорку, после чего открыл на экране ноутбука окно с плеером и, включив значок воспроизвести в случайном порядке , нажал на кнопку с треугольником, устремленным вправо. Ноутбук захрипел протяжными песнями лед зеппелин.

Он два раз плеснул в лицо прохладной водой, выдавил в рот пасту из тощего тюбика, щеткой почистил зубы и тщательно прополоскал рот. Выдавил на пальцы белую пену из алюминиевой баночки, растер пену по нижней челюсти и над верхней губой. Стал бриться.

В чайнике было мало воды, поэтому он быстро засвистел. Лошманов торопливо провел бритвой над верхней губой, снова окропил лицо водой и стер остатки пены белым полотенцем.

Он насыпал заварку в синю кружку, залил кипятком, добавил две ложки сахара и помешал ложечкой против часовой стрелки.

Лошманов снял трусы и кинул их в открытую узкую стиральную машину. Он пошел в ванную, сел в ванную, отрегулировал воду в смесителе и выкрутил краник в положение «кран». Он наблюдал, как поднимается желтоватая вода, скрывая под собой его худые волосатые ноги. Когда вода дошла до уровня сливного отверстия, он выключил воду и долго лежал, не шелохнувшись.

Он смочил голову водой, намылили волосы большой каплей шампуня, включил душ и смыл пену. После этого он встал, натер себя до колен мылом, насколько мог вывернуть руку, погладил намыленной ладонью спину и лег так, чтобы вода касалась подбородка.

Лошманов вышел из ванной, нашел в корзине для чистого белья трусы и надел их.

Чай уже давно остыл, и он выпил его залпом.

Он натянул черные носки, коричневые брюки и белую футболку. Надел голубую рубашку, тонкий серый свитер с v-образным вырезом и плащ оливкового цвета. Одел черные ботинки на толстой подошве.

Он прошел два квартала до торгового центра и поднялся на эскалаторе на второй этаж. Обошел экскалаторную пропасть и поднялся на третий этаж, где располагался кинотеатр и дворик с едальнями.

Лошманов изучил программу кинотеатра, посмотрел на часы – на них уже было одиннадцать двадцать. Он подошел к кассе и купил билет на ближайший сеанс – фильм «Сопромат».

Фильм был про успешного инженера, который строил дома в Майами. Он хотел найти себе жену, но ему все не везло, и все потому, что он оценивал свои отношения с женщинами с точки зрения теории сопротивления материалов. В конце он нашел женщину, которая научила его любить – она все время была рядом и весь фильм он ее не замечал, это была его секретарша, которая отличалась непредсказуемостью, безалаберностью и гибкостью, и никакими физическим теориям ее невозможно было объяснить.

После фильма он отстоял длинную очередь в макдональдс. Взял себе чизбургер, макчикен и шесть макнаггетсов с кисло-сладким соусом. Он заплатил деньги и с подносом отправился в соседний пищеблок, в котором продавали еду на вес. Там он купил пива в пластиковом стаканчике объемом ноль тридцать три.

Лошманов сел за свободный столик, сначала съел макчикен, потом чизбургер, отпил пива и неторопливо съел макнаггетсы, макая их в соус и запивая каждый кусочек пивом.

Он спустился на первый этаж и вышел на улицу. В ларьке он купил пачку парламент найт, и направился домой.

Он поднялся по лестнице на свой этаж, достал ключ и открыл дверь в квартиру.

Он снял плащ, кинул на кровать мобильник, прошел на балкон и выкурил сигарету. Он вышел из балкона, не закрыв дверцу, сгреб в кучу простынь и одеяло и лег на голубой матрас.

Он лежал с полчаса, прикрыв глаза локтем, после чего нащупал на матрасе мобильник и набрал номер.

– Привет. Это я. Как там у вас дела… Лерик как… Не дерется… Да у меня тоже вроде ничего. В кино сходил. Холодно только. У вас как там с погодой… Понятно. Ну, расскажешь еще что-нибудь… А, понятно… Ну, ладно… Лерику привет. Пусть звонит хоть ночью. Я хотел с ним насчет института… Ну все, ладно. Тогда пока. Пока, Вер. Ага, пока. Звони…

От откинул мобильник в кучу из простыни и одеяла и уставился в потолок, шевеля губами.

Он закрыл глаза и уснул.

Лошманова разбудил мобильник. Он резко согнулся пополам, взял мобильник, и, посмотрев на светящийся экран, приложил его к уху.

– Да… А кто не известно… Ты предупредил, чтоб… да, ментов не вызывали? Ну все, минут через тридцать буду. Все, отбой.

Он поднялся с кровати и сходил в туалет.

Надел плащ, обулся, проверил карманы – ключи на месте. Взял бумажник и положил его во внутренний карман плаща.

Посмотрел на себя в зеркало.

Прошел в комнату и выхватил из кучи белья мобильник. Из прикроватного шкафчика вытащил нижний ящик и достал оттуда кобуру с плечевыми кожаными ремнями и пистолетом внутри.

Он снял плащ, стянул себя ремнями и снова надел плащ.

Лошманов вышел из дома, дошел до края дороги и поднял руку. Перед ним затормозила вишневая девятка и он нырнул в нее, сев на переднее сиденье.

X

Когда Лошманов вошел в квартиру Умрихина, первым делом он отметил, что вони, которая сразила их при обыске, вроде бы стало меньше. На полу в прихожей все также валялась банка, впаянная в засохшую красную лужу, вдоль стен коридора была растянута старая помойка – коробки из-под пиццы, пластиковые контейнеры с засохшими остатками салатов и яркие бутылочки от питьевого йогурта.

В туалете зашумело, и оттуда вышел громила в камуфляже.

– Гаврики там, – сказал он, кивнув в сторону большой комнаты.

Лошманов вошел в белую комнату, в которой краска коснулась только одной стены, да и то до половины. У входа на стуле расположился еще один лось в камуфляже. На коленях у него лежало два калашникова. У противоположной стены, под окном, сидели два бритоголовых парня в черных спортивных костюмах. Их руки, закованные в наручники, висели на уровне трубы от батареи.

Лошманов подошел к бритоголовым и сел пред ними на корточки. Он всмотрелся в их лица – молодые еще, максимум лет по двадцать пять, тушуются слегка от унижения, поглядывают по-волчьи. У каждого – свежие ссадины на скулах.

– Странные черти, – сказал вошедший вслед за Лошмановым громила. – Этот, слева который, у двери с телескопом прятался, а правый на меня набросился. Тоже с телескопичкой. Ни сумок, ничего. На домушников не тянут.

То, что это не воры, Лошманов и сам догадался. Он оттянул рукава кофты у правого – на руках его были татуировки, какая-то латиница, выбитая готическим шрифтом.

– Кроме телескопов было чего? – спросил через плечо Лошманов.

– Не, больше ничего. Ни стволов, ни документов.

В комнату ворвался Леша.

– Уф, а чего у вас так тихо? Я уж думал того.

– А, у левого еще салфетки влажные нашли, – вспомнил громила. – Димыч, куда дел?

Молчаливый Димыч встал неторопливо, приставил автоматы к стене и подошел к Лошманову. Протянул упаковку с рисунком ромашек.

Лошманов вытянул мизинцем тряпку и поднес к носу левого. Тот отвернулся.

– Понятно, – вздохнул Лошманов. – Алексей, ребята помогли нам сильно.

Леша быстро смекнул и вытащил из своего бумажника пять тысячных купюр.

– Мужики, благодарим. Выручили.

Громила, не глядя, схватил деньги и спрятал их в нагрудном кармане.

– Вы это…. Может, нужны еще? Или как?

Лошманов встал и пожал им руки.

– Справимся, тут дел на пять минут, – сказал он и, кивнув двум лысым, добавил: Да? Орлы?

Когда камуфляжные ушли, ухая в коридоре тяжелыми ботинками, Лошманов снова присел на корточки.

– Говорить умеете? – спросил Лошманов у лысых.

Они отвернулись друг от друга, как двуглавый орел.

Лошманов вытащил пистолет.

– Ладно, котовские. Сидеть тихо. Потом поговорим.

Лошманов встал и прошел в коридор, осмотрел его и вернулся обратно.

– Леш, ты у подъезда дежурь. Как Умрихин появится… Узнаешь?

Леша кивнул.

– Как появится, набирай меня и через полминутки за ним поднимайся.

– Есть, – сказал Леша и улыбнулся. – А если не придет? Я сегодня еще в клубешник собирался.

– Забудь. Будем ждать до упора. Придет обязательно.

Леша вышел на лестничную площадку.

– У тебя есть чего? – спросил Лошманов, стоя в дверях. – Погоди.

Он вернулся с телескопической дубинкой.

– На всякий случай.

Леша покрутил в руках железяку.

– Товарищ Коломбо, разрешите идти.

– С богом.

В дверь позвонили примерно через два часа, когда за окном совсем стемнело и на стене в темной комнате появились рассеянные пятна света от окон ближайших домов. Лошманов вздрогнул и нажал на кнопку мобильника – на экране было пусто, Леша не звонил.

Еще четыре округлых всплеска звонка, две ноты, от которых Лошманову стало неуютно – домашний радостный звук, который как будто извещал о приходе долгожданных гостей, был сейчас совсем некстати.

Стало тихо. В ушах лишь эхом исчезали фантомные переливы.

Лошманов подумал, что кто-то просто ошибся дверью, еще не хватало случайных свидетелей.

Со стороны батареи еле слышно лязгнули наручники, и лязг этот наложился на тихий протяжный гул открывающейся двери. Куда ж тебя несет, – проговорил раздраженно одними губами.

– Оля, Оля, ты здесь? Оля, это я, – послышалось из коридора.

Лошманов увидел в матовых стеклах дверей мелькнувшее темное пятно.

Так, сейчас он пройдет в спальню и в детскую, потом зайдет сюда – рассчитал Лошманов.

И снова все затихло. Ни шагов, ни шорохов.

Вдруг откуда-то издалека послышался тихий вой. Лошманов чуть приоткрыл дверцу и прислушался. Выли в спальне. Он сжал рукоятку пистолета двумя руками и, медленно выдвинулся в конец коридора.

Странный гость сидел на кровати лицом к окну. Лошманов различили в темноте его спину, вздрагивающую то ли от рыданий, то ли от смеха.

Лошманов сделал маленький шажок вперед, и под ногой скрипнула доска паркета. Гость вздрогнул и выпрямился. Терять уже было нечего – Лошманов наскочил сзади, заломил его руку так, чтобы он оказался в полусогнутом положении и мог идти. Лошманов подтолкнул его к коридору.

– Тихо, тихо, тихо, – шептал Лошманов.

Гость не сопротивляться. Короткая пробежка – и они оказались в большой комнате. Лошманов включил свет и прижал гостя к полу, упершись коленями в спину.

Схватил за волосы и задрал его голову, чтобы разглядеть лицо – Умрихина он не узнал, этот по виду какой-то алкаш, лицо опухшее, растянутый прокисший свитер. Значит, и Леша не узнал.

– Ваш? – спросил он бритоголовых, и те покачали головами.

– Кто такой?

– Где Ольга? – с трудом выговорил гость.

– Ты не понял? Кто такой? Где Умрихин?

– Я… я брат Ольги… двоюродный.

Лошманов отпустил его голову.

– Зачем пришел?

– Мне… мне Андрей звонил утром.

– Что сказал? Где он?

– Сказал, что у него проблемы большие… Может, не вернется… Чтоб я Ольгу и Сашу забрал к себе.

Лошманов прощупал спину, щиколотки, развернул тело набок, провел рукой по груди и животу. Он был чист.

– Сейчас медленно садишься на стул. Одно резкое движение, вышибаю мозги нахрен. Понял?

Гость щурился от резкого света и не поднимал глаз на Лошманова.

– Что про Умрихина известно?

– Я с ним не особо не общался. Они вообще редко меня приглашали к себе.

– В последний раз когда виделись?

– Год назад в кафе посидели.

Лошманов подумал о том, что мало отличается сейчас от него – дышат в унисон, часто и отрывисто, руки дрожат. Без тренировки худо дело.

Он вложил пистолет в кобуру, гостя можно было не бояться, руки слабоваты, да и по истерике в спальне – в уголках все еще блестели слезы – было понятно, что не охотиться пришел.

– Значит так. Я сотрудник фээсбэ. Уяснил? Сидишь смирно. Имя, фамилия.

– Павел Трубников.

– Павел Трубников, – повторил Лошманов, выбрав из списка в телефоне имя «Алексей». – Сейчас, Павел Трубников, кое-что уточним.

Лошманов слушал гудки и с каждым ноющим звуком, внутри росла тревога. Леша так и не ответил.

Не суетись, без паники, – приговаривал про себя Лошманов. Издержки самодеятельности, всякое бывает. Как-то все мутно. Если Умрихин и правда пропал насовсем, как говорит гость, значит, операция закончена, и главная проблема теперь – Леша. Так, а если этот тип не один пришел, внизу дружки поджидают? А если вдруг Умрихин появится, не случайно же лысые подошли? Если бы да кабы. Эх, Леша, Леша…

– Значит так, Павел Трубников, мы сейчас прогуляемся вниз. Иди вперед. Идем медленно, без резких движений.

Лошманов выключил свет в большой комнате, и они в полной темноте сделали несколько шагов к полоске света между косяком и неприкрытой дверью.

Гость приоткрыл дверь пошире, сделал шаг и споткнулся.

– Блин, можно я шнурки завяжу?

Первые мысли, которые растеклись в голове Лошманова горячими ручейкам, были – какой же я дурак, совсем нюх потерял, всего секунда, чтобы наклониться и выпасть из внимания, нужно тренироваться.

Между вторым и третьим взмахом телескопической дубинки он вспомнил почему-то, как ест макчикен, из которого выползают и падают листья салата, перемазанные белым соусом, увидел себя со стороны, как жует неторопливо; он увидел себя, Веру и Лерика, которому еще не исполнилось и пяти, они стоят на берегу моря, светятся от солнечного света и счастья, точь-в-точь как на старой фотографии, которую они потеряли при переезде; увидел Веру, которая стоит в супермаркете переминаясь с ноги на ноги, наверное, каблуки слишком высокие, и говорит – а, да, я узнала, привет, да ничего особенного, лерик у репетитора, да нет, нет, дожди, холодно, нет, я сейчас в магазине, и вообще, Лошманов, не звони мне больше, я от твоих звонков устаю сразу, звони сразу лерику, я ему передам, чтоб сам не забывал, слушай, ну давай уже пока, да, да, пока, угу…

XI

Они были здесь вместе с Маркиным два раза. В первый раз, когда согласились на тендер. Долго бродили вдоль петлистого берега, вырезавшего в земле сельхозназначения большую запятую, фотографировали пустырь с разных точек и дорисовывали в воображении кварталы будущего города миллионеров.

Второй раз – на исходе лета, за месяц до презентации. Маркин в то время был увлечен проблемами мотивации, поэтому осмотр местности превратился в бестолковое хождение по полю под бодрые лозунги о том, что победа будет за нами. Когда обошли всю границу, рухнули от усталости в молодую траву, ничуть не заботясь о том, что испачкают хрустящие белые рубашки, и лежали, щурясь от бесконечной высоты и яркости густо-синего неба. И Маркин вдруг почувствовался тогда, сказал, что, ну и хрен с ним с этим тендером, проиграем, так проиграем, глупость какая по сравнению с такой красотой, главное, что живем. И Умрихин в ответ только рассмеялся, ему было очень хорошо под этим небом, в груди щекотал чистейший кислород, поэтому ему хотелось смеяться по любому поводу.

Когда Умрихин выходил из машины, на бортовом компьютере светились цифры – три, ноль, пять.

Он оставил машину на обочине, и, продравшись вслепую сквозь мокрые кусты, затаился на краю чахлых посадок. Отсюда, с пока еще бесхозного возвышения, хорошо просматривался недостроенный поселок, который должен был стать частью закрытого городка для породистых людей. Умрихин только сейчас понял, что ангар с подземным бункером стоял на том самом месте, где он лежал год с лишним назад, наслаждаясь жизнью .

Ангар освещался мощными прожекторами. Даренковский майбах стоял, насупившись, у главных ворот.

Свитер так и не просох, и с каждой минутой неподвижности, сидя на земле, Умрихин чувствовал, как холод все настойчивее пробирается к костям. В верхней части груди уже клокотало, горло резало битым стеклом и дыхание превратилось в один протяжный звериный хрип.

Его клонило в сон. Когда он на секунды проваливался в тьму и прожектора сужались до маленьких тусклых звездочек, ему казалось, что он превращается в дерево. Становилось тепло, ноги, как будто врастали в землю, а тело покрывалось корой. Он встряхивал головой, и холод снова пробирал до дрожи в ребрах.

Умрихин уже не ощущал времени, он даже не мог представить, что наступит утро и снова станет светло. Это как со смертью, завтра рассветет неизбежно, как и смерть придет обязательно, а кажется, что эта ночь продлится несколько лет, и смерть по твоей воле отсрочит свой приход. А может быть, это предчувствие смерти? Что если это не кажется так от смертельной усталости, холода и размножающейся внутри болезни, а так и есть – эта ночь действительно станет для тебя бесконечной.

Утро еще не пришло, только дождь полил сильнее, а вокруг ангара появились людские фигуры, похожие на мелких мошек. Трое быстрыми шажками двинулись к воротам, и, когда машина блеснула своими огнями, Умрихин понял, что сейчас самое время бежать. Он резко встал и тут же согнулся от наждачной боли в груди – кашель с трудом пробивался сквозь набухшее кровью и слизью горло.

Он обрушивался на кусты, стараясь не упасть. От налипшей на ботинки земли, шаги давались все труднее. Уже почти выйдя из зарослей, он зацепился за что-то и повалился в размякшую землю. Встал и с последними силами, колченогий, рванул к машине.

На горизонте прыгал свет фар.

Умрихин завел машину.

Вместо кашля прорывался свистящий, хрипящий стон.

Майбах беззвучно проскочил мимо, и Умрихин надавил на педаль газа.

Он ничего не видел вокруг, кроме двух красных пятен, которые размазывали дворники по лобовому стеклу. Два красных подмигивающих глаза. Маячки в мокрой подмосковной ночи. Когда они увеличивались в размерах, он замедлял скорость, и выжимал на полную, когда они превращались в две точки.

Когда они выехали со мкада на окраинную московскую улицу, он прилип к майбаху вплотную, действуя ногами и руками в полусне, не понимая, зачем и куда он едет, но твердо помня, что нужно держаться этих огоньков.

Впереди вдруг вспыхнули новые красные и оранжевые огоньки, и Умрихин от неожиданности вдавил педаль еще глубже. Он видел, как вздыбился капот, и белая пелена окутало лицо. Запоздало донеся скрежет и звук расколовшейся копилки, набитой монетами.

Умрихина встряхнуло взад-вперед, из горла струей вырвалась красная слизь. Дышать вдруг стало легко, голодные легкие всосали в себя побольше воздуха, и закружилась голова.

Он повернул голову влево и увидел, что за стеклом, покрытым мелкой сеткой, мелькают чьи-то кулаки. Он медленно повернул голову вправо и увидел на соседнем сиденье пистолет, который вылетел из раскрывшегося бардачка.

Умрихин взял пистолет и приказал себе сипло – снять с предохранителя. Он надавил большим пальцем на рычажок сбоку, направил пистолет в стекло и прижал крючок. Выстрел как будто выбил из ушей пробки – шум дождя и чьи-то крики заполнили салон. Он нажал на крючок еще и еще, целясь в мелькавшее белое пятно.

Умрихин оттянул дверную ручку и всем телом навалился на дверь. Он выпал на мокрый асфальт. По глазам его без остановки полосовал свет фар проплывающих мимо машин.

Рядом с ним лицом вниз неподвижно лежал человек в почерневшей от воды форме. Умрихин с трудом развернул тело. Это был тот самый Савва, которого представлял Даренко. Рот Саввы был открыт, и Умрихину показалось, что он еще жив и хочет напиться дождевыми каплями. В двух шагах от Саввы лежала туша даренковского шофера, которая корежилась судорогах и тихо сквозь зубы издавала нутряное рычание.

Умрихин поднялся, совсем не чувствуя ног, и поплеся к майбаху, который развернуло посреди дороги.

Рядом притормозила какая-то машина, кто-то даже вышел, но, увидев в руке Умрихина пистолет, поспешил смыться от греха подальше, обдав Умрихина густыми брызгами.

Даренко стоял, опершись правой рукой о капот майбаха и левой растирая грудь.

– А, это ты, – тяжело дыша, сказал Даренко, когда Умрихин подошел и направил на него пистолет.

– Да брось ты эту пукалку. И без нее хуево. Уфф.

Умрихин хотел сказать – Ольга, но из горла выходило только сиплое:

– Оааа….

– Молодец, Андрей… Я в тебя верил… И с домами с этими… Так ты и не допер до главного… Тебе такую мощь дали …

Даренко отвернулся и посмотрел вдаль, как будто прикидывал путь отступления, туда, где дорога растворялась в темном облаке дождя. Он повернулся к Умрихину спиной и медленно пошел вперед, схватившись за левую грудь.

Умрихин, шел за ним как старик, тяжело перебирая ногами.

– Еее оаааа, – сказал он.

Даренко кидал фразы через левое плечо:

– Но ты все равно молодец… Хоть и головой того… Поверил – сделал… Остальное – пропади оно пропадом… Молодец, мужик…

Шаг – и на спину Умрихина падал мешок, другой – еще сверху. От усталости и опухшего горла он уже не мог произнести ни слова, просто мычал.

– Тебе твои нужны… Так тут-то все просто, Андрей… Пистолет есть… Прям в голову себе стреляй, так надежнее… И будет великое воссоединение… Как тебе способ… Я правда, в сказки не верю… А тебе в самый раз… Ты еще тот сказочник… Только в меня стрелять не надо… Я как-нибудь сам, у меня ж в сердце жучок электронный… Подыхает жучок…

Умрихин сделал усилие, дотянулся до его плеча и развернул Даренко лицом к себе.

– Ну? Что тебе еще нужно…

Даренко обхватил его затылок дрожащей ладонью:

– Рассказать, как они туда попали… Так, я Андрюша, не психтерапевт… Я придумывать ничего не буду… Я ж привык в лоб правду-матку… Оно тебе надо…

Даренко уставился тусклыми глазами в переносицу Умрихина.

– Хорошо, проведем сеанс восстановления памяти… Для умалишенных… Бесплатно… Вспоминай. Двадцать первое сентября прошлого года. Есть контакт… Вы поехали втроем в аквапарк… Рухнула крыша… Потом что было?

Умрихин молчал. Из дрожащих губ текла красная струйка, смешиваясь с дождевыми каплями. За его спиной слышался вой сирен.

– Потом ты узнал, что они погибли… Потом ты закрылся в своей квартире на три месяца…. Ты даже на кладбище не появился… Потом вылез из берлоги… И началась, мать ее, легенда о великом курьере… Ну, закрутились шарики? Вспоминаешь? Или еще раз повторить?

Умрихин потянул пальцем спусковой крючок. Пистолет дернуло в бок и вверх.

Даренко схватился за ствол пистолета, как будто хотел нацелить его точно в живот.

Умрихин снова выстрелил.

Даренко осел на колени.

– Все правильно, Андрей… Все правильно….

Даренко зашатался, его завалило вперед, но он успел подставить руку и упереться в асфальт.

Даренко не мог оторваться от того, что надвигалось за спиной Умрихина. Он улыбался и что-то нашептывал себе под нос. Наверное, то, что он никогда не сомневался и всегда верил. Он видел как неведомая сила, накатывая волной, один за одним погребает под облаками пыли бизнес-центры, магазины, рестораны, гостиницы, жилые дома. Еще немного, и, может быть, он сможет продержаться и оказаться в этой волне до того, как остановится сердце.

Дождь измельчает, дорогу накроет туман, туман сольется с серым утренним небом, мимо будут проноситься взбесившиеся машины, заглохнет вой сирен за спиной, и Умрихин увидит перед собой две фигуры – женщины и ребенка.

Он узнает их, обнимет Ольгу, прижмет к себе Сашу.

Он будет мычать и хрипеть, стараясь выговорить внятные слова, а когда откажут связки, он, еще крепче обнимет Ольгу, и одними губами будет без конца что-то повторять.

Наверное, то, что теперь все будет по-другому.

Content

Андрей Дятлов
Сопромат. Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI