Татьяна де Ронэ

Русские чернила

© О. Егорова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Эта книга посвящается Элоизе и Жилю (они знают почему), а также Саре Хирш (она тоже знает почему)

Памяти моей бабушки, Наташи Колчиной – де Ронэ

(1914, Санкт-Петербург – 2005, Санс)

Памяти моего дяди, Арно де Ронэ

(1946, Париж – 1984, пролив Формоза)

Забудьте о книгах, которые вам хочется написать, думайте лишь о тех, что вы можете написать.

Генри Миллер

Писать надо не тогда, когда хочешь что-то сказать, а когда у тебя есть что сказать.

Скотт Фицджеральд

Пятница

15 июля 2011 года

Все на свете есть несправедливость и суета.

Уильям Теккерей

Когда Николя приехал в отель «Галло Неро»[1], ему показалось, что он попал в какой-то по-праздничному яркий дом, сияющий охрой стен, кармином крыши и зеленью ставней. Чуть поодаль красовались «ламборгини», «феррари», «порше» и «ягуары». Он поднялся по лестнице, и дверь открылась. Стройная дама в элегантном черном костюме прошептала его имя, как мелодию пропела. Она провела их с Мальвиной в салон, похожий не на холл отеля, а на прихожую гостеприимного дома, где живут твои друзья. Пол вымощен плиткой, на потолке красиво выделяются балки, над каменным камином картина с изображением черного петуха, мягкие белые диваны с разноцветными подушками, много растений, на низких столиках книги и журналы. Сквозь застекленные двери виднелась терраса, освещенная стилизованными под свечи лампами. Оттуда доносились голоса, смех, звон бокалов и звук фортепиано: кто-то наигрывал «Девушку из Ипанемы». «Галло Неро» купался в солнечном свете и в запахах корицы, лимона и лаванды, но прежде всего – в ароматах удовольствий и денег.

Двумя неделями раньше, в Париже, в один из выходных дней в начале июля, Николя обедал в «Cigale Récamier» с Фредерикой, хорошенькой синеглазой журналисткой из глянцевого журнала. И она вскользь заметила:

– Николя, вам непременно надо побывать в «Галло Неро».

И начала расписывать, какое это место, просто мечта для приятного путешествия. Название запомнилось легко: «Галло Неро». Он навел справки: отель шикарный, явно только для избранных. Расположен на маленьком островке у побережья Тосканы, в распоряжении клиентов частный пляж, куда тебя, как Джеймса Бонда, прямо с утеса туда и обратно возит лифт. Хозяин отеля имеет прекрасную репутацию, и такой же репутацией пользуется его утрамбованный теннисный корт и бассейн с морской водой. Цены головокружительные. Но предложение заманчивое: Николя изнывал от желания удрать от летней парижской духоты. И потом, он не был на итальянском побережье с две тысячи третьего года, с тех самых пор, как они путешествовали вдвоем с лучшим другом, Франсуа Мореном. Он позвонил в отель, снисходительный голос ответил:

– Сожалею, синьор, но мест нет, номер нужно заказывать заранее, за несколько месяцев.

Николя пробормотал какие-то извинения и переспросил:

– А могу я оставить вам свои координаты, на случай если освободится номер? Дело в том, что у моей невесты скоро день рождения… и вот…

На том конце провода вздохнули, он расценил этот вздох как знак согласия и назвался:

– Николя Кольт.

Не успел он продиктовать свой номер телефона, как услышал в трубке что-то похожее на стон:

– Простите? Как вы сказали? Николя Кольт?

Он уже начал к этому привыкать, но все равно было очень приятно.

– Писатель? Автор «Конверта»? Синьор, что же вы сразу не представились? Разумеется, у нас есть для вас номер, один из лучших, с прекрасным панорамным видом на Монте-Арджентарио. Повторите, пожалуйста, когда вы собираетесь приехать, синьор Кольт?

Прибыли они поздно вечером в четверг. Мальвина падала с ног от усталости после перелета из Парижа в римский аэропорт Фьюмичино. В Риме их уже дожидался шофер, чтобы отвезти на побережье. И в пятницу утром Мальвина долго и сладко спала на своей просторной постели. Комната им досталась изысканная донельзя: резной разноцветный камень, постельное белье с переливами всех оттенков песочного цвета, на стенах акварели с видами живописных итальянских деревушек, на столе розы, блюдо с финиками и виноградом, не говоря уже о карточке с пожеланиями всех благ от доктора Отто Гезá, управляющего отелем.

Николя поднялся рано, стараясь не разбудить Мальвину, и выглянул на балкон с двумя шезлонгами, столиком из тикового дерева и деревцами лавра в керамических горшках. Надев плавки и накинув пушистый халат, предупредительно повешенный на дверь номера, он сунул в карман черный блокнот в переплете из чертовой кожи и ручку «Монблан» и спустился на террасу к завтраку.

От него не укрылось, что весь персонал, от горничной до разносчицы минеральной воды, знает, как его зовут. Они произносили его псевдоним на русский манер, с закрытым «о», словно знали, что это сокращенная фамилия Колчин. И улыбались ему открыто и искренне, без тени заискивания или излишней почтительности.

Пока они летели, Николя рассказывал Мальвине, что в «Галло Неро» номеров не так много, не больше двадцати. На зиму отель закрывается, а с апреля по сентябрь открыт для постояльцев. В Интернете он вычитал историю «Галло Неро». Это единственное в своем роде место было плодом воображения американского летчика и какой-то римской аристократки. В шестидесятые годы, влюбившись друг в друга, они велели построить на острове нависающую над морем виллу. Прошло тридцать лет, детей у них не народилось, и они продали виллу какому-то богатому итальянцу, а он превратил ее в отель. Николя ожидал чего-нибудь подобного, а Мальвина нашла эту историю очень романтичной.

Буфет располагался под просторным квадратным навесом. Туда почти не долетал шум. Слышался только тихий плеск фонтана, щебетание птиц да отдаленный рокот самолета в безоблачном небе. Несмотря на ранний час, многие постояльцы уже спустились к завтраку. Николя проводили за столик с видом на залив. Он сел, любуясь сверкающим бирюзовым морем с яркими крапинками яхт, катеров и круизных пароходов. Метрдотель спросил, что он желает: чай или кофе, и он заказал «Лапсанг сушонг». Ему принесли тяжелый бронзовый чайник, и он налил себе чашку, выждав несколько секунд. Проходивший мимо столика человек в темном костюме сказал:

– Хорошего вам дня, синьор Кольт.

Николя ответил на приветствие. Вне всякого сомнения, это был директор отеля, доктор Геза. Наверное, надо было встать и что-нибудь сказать ему… С удовольствием отхлебнув глоток ароматного «копченого» чая, Николя вытащил блокнот, открыл его на первой странице и перечитал последние записи. Заметки к той чертовой книге, которую он якобы собирается написать… Чистое надувательство, чтобы окружающие могли сказать, что Николя Кольт работает над новым романом: ведь все ожидают, что следующий будет так же хорош, как и первый. Чтобы ахнули Алиса Дор, его издательница, и Дита Даллар, пресс-атташе. А заодно и его мать, Эмма Дюамель, урожденная Ван дер Влёйтен, и теперешняя подружка Мальвина Восс, и Дельфина Валетт, его бывшая возлюбленная, и ее дочка Гайя Гарнье. Ну и тетушки: Эльвира Дюамель и Роксана Ван дер Влёйтен. И пусть всплеснут руками его лучшая подруга Лара Мартинваст, банкирша Изабель Пенсон, советник по финансам Коринна Бейер и зарубежные издатели: в Швеции Агнета Сандстрём, в Америке Карла Марш, в Нидерландах Марье ван Ритсшотен, в Испании Алина Вилалонга, ну и так далее. Всех этих женщин, которые так отчаянно о нем пекутся, надо убедить, что Николя Кольт пишет новый роман. Посмотрите, как он сосредоточен и собран, перо так и летает по странице. Ох, если бы они знали, что в блокноте нет ничего, кроме бессвязных каракулей, беспорядочных мыслей и наспех склеенных слов…

Николя вспомнил, как легко ему работалось над «Конвертом», и его одолели угрызения совести. Этот роман он написал четыре года тому назад за шатким кухонным столиком Дельфины, на улице Пернети. С одного боку щебетала Гайя, с другого – свистел чайник, а Дельфина болтала по телефону то со своей матерью, то с отцом Гайи. Тогда слова у Николя лились сами собой, дышали страстью, гневом, страхом и нежностью, и ничто не могло им помешать. И вдохновение не иссякало ни на миг. Сколько же раз он рассказывал об этом прессе? А журналисты все не унимаются и до сих пор спрашивают:

– А правда, что вдохновение пришло к вам после того, как вы сменили паспорт?

Ну как Николя может им признаться, что новой книги нет и он с ней не торопится? Ему и так нравится быть в центре внимания и принимать восторженные отзывы читателей.

Слева от него сидела молчаливая, важная пара, и Николя потихоньку за ней наблюдал. Он вообще любил изучать людей: их лица, одежду, наручные часы. А теперь, когда на него обрушилась слава, он стал обращать внимание на лейблы, изделия знаменитых кутюрье, фирменную обувь и прочие аксессуары класса люкс, что ужасно раздражало Дельфину. В тяжелое время их разрыва она без конца упрекала Николя, что он очень переменился и утратил былую человеческую глубину.

Мужчина что-то читал, женщина была поглощена изучением собственных ногтей. Скорее всего, французы, предположил Николя. Лет под пятьдесят. Он – худой, очень загорелый, шевелюра начинает редеть, что явно его огорчает. На нем поло цвета морской волны, с крокодилом, эмблемой «Lacoste». На руке – часы «Брегет». Мадам уже приспособила свои локоны к климактерическому блонду женщин ее возраста. Свободное платье цвета незрелого миндаля. Интересно, занимались они нынче любовью или нет? Судя по морщинкам вокруг губ, ей нечасто приходится испытывать оргазм. И уж явно не с супругом, поскольку сидит она, отвернувшись от него. Мужчина жевал мюсли, прихлебывая кофе, дама рассеянно клевала фруктовый салат. Внезапно она оторвала взгляд от ногтей и посмотрела на море. Лицо ее смягчилось и погрустнело. А ведь когда-то она была прехорошенькая, подумал Николя.

Справа расположилась еще одна пара, помоложе. Ей на вид лет тридцать. Женщина средиземноморского типа, смуглая, с округлыми плечами, с густой гривой непокорных курчавых волос. Черные очки итальянской марки. Ее спутник рыхлый, волосатый, сигарета в углу рта, на руке – «Rolex Ditona». Перед собой он разложил, как дымящиеся пистолеты, три мобильных телефона, хватал их по очереди и громко разговаривал, не вынимая изо рта сигареты. Его дама поднялась с места, чтобы полюбоваться пейзажем. Вот досада: у нее короткие ноги и толстые щиколотки. А свои танкетки, украшенные сверкающими ремешками, она, наверное, держит возле кровати и надевает, когда отправляется в туалет.

Николя заказал на завтрак мюсли, дыню и йогурт. Французы встали из-за столика. Какой горечью веет от этой пары, не дай бог ему когда-нибудь стать таким. Он вспомнил свою мать Эмму и опять почувствовал себя виноватым: они давно не виделись. И в дальнем уголке сознания зашевелилась мысль, что надо ей позвонить. Обязательно. Глотая мюсли, он представил себе материнскую квартиру на тихой, вымощенной булыжником улице Роллен, где он вырос. В коридоре – полки с книгами, на письменном столе – груда газет, с соседней улицы Монж в открытые окна доносится шум машин. В этом доме сами стены, казалось, впитали в себя все премудрости литературы. Мать, с красной ручкой наготове, склонилась над стопкой ученических работ, и на бумагу ложатся ее точные и меткие замечания. Он непременно позвонит ей сегодня, и они немного поболтают. Он предложит ей как-нибудь встретиться и поужинать вместе, ну, скажем, в промежутке между подписанием договора в Сингапуре и турне по Скандинавии, и отвезет ее в греческий ресторан на улице Кандоль, который ей очень нравится. Они сядут за столик, и он выслушает жалобы на угасание отношений с разведенным циклотимиком Рено и на то, как трудно иметь дело со старшеклассниками коллежа Севинье. И как всегда, он скажет себе, что она вовсе не выглядит на свои пятьдесят два, что у нее все такие же прекрасные дымчато-серые глаза, а белая кожа все так же вспыхивает румянцем, когда она сердится. И за тридцать лет жизни в Париже у нее так и не изгладился бельгийский выговор. Она овдовела восемнадцать лет назад, Николя – ее единственный сын. Конечно, у нее были любовники, были неудачные связи, но наперекор всему она живет одна. И Николя не сомневался, что во время ужина она мрачно на него посмотрит поверх мусаки и спросит:

– Надеюсь, все это тебя не очень изменило?

И, произнося «все это», она изящно поведет рукой, словно рисуя в воздухе шар. Николя знал, что они часто видятся с его бывшей подругой, Дельфиной, та приходит к матери выпить чайку и поболтать, берет с собой Гайю, которой уже тринадцать. Целых пять лет она росла у него на глазах. Они усядутся на кухне и станут говорить о нем. Да, он очень переменился, все это на него сильно повлияло. А как могло быть иначе?

Неожиданно за столиком возникла Мальвина. Лицо припухло ото сна, на щеках отпечатались складки наволочки. Они старят ее, как морщинки, и она какая-то необычно бледная.

– С днем рождения! – сказал он. – Надо же, двадцать два года!

Мальвина улыбнулась, а он взъерошил ей волосы и спросил, что она хочет на завтрак: апельсиновый сок, чай, булочку? Она согласно закивала, и он вернулся к буфету. Волосатый парень увлеченно тыкал в мобильник толстым указательным пальцем. Брюнетка с короткими ногами исчезла. Николя и Мальвина спокойно принялись за свой первый завтрак в «Галло Неро». Они не разговаривали, но все время держались за руки. И Николя заметил, что глаза у его подруги такие же бирюзовые, как море за ее спиной.

Подарок ко дню ее рождения лежал наверху, в чемодане. Он преподнесет его позже, за ужином. Часы. Ему стоило немалого труда их раздобыть. Он нашел их по объявлению, а потом, в баре Гранд-отеля «Интернациональ», что на улице Скриба, встретился с продавцом, приторно обходительным сербом.

– Почему вы так любите часы?

Этот вопрос уже превратился в ритуал, журналисты его задают с завидным постоянством. В первый раз, два года тому назад, его это ужасно позабавило. Он тогда с удовольствием давал интервью томной востроглазой блондинке. Было это в отеле «Амбассад» в Амстердаме, на канале Херенграхт, где проходила встреча с газетчиками из «De Telegraaf», «Algemeen Dagblad» и «De Folkskrant». Марье, его голландская издательница, время от времени открывала дверь гостиной, чтобы удостовериться, все ли идет как надо. «Конверт» имел феноменальный успех в Нидерландах еще до того, как вышел фильм. Пресса горела нетерпением узнать как можно больше о молодом французском писателе, который поразил весь издательский мир своим первым романом о семейных тайнах.

– На всех фотографиях вы в разных часах, а иногда часы у вас на обеих руках. Почему?

Сейчас он все объяснит. Первые часы, «Hamilton Khaki», ему подарил отец в день, когда ему исполнилось десять. Отец вскоре умер, и потому эти часы стали реликвией. Он их никогда не носит, но стоит ему зажать их в кулаке, как тут же, как джинн из бутылки, появляется образ Теодора Дюамеля, в полном расцвете тридцати трех лет, с неизменной сигарой. Его высокая, под метр девяносто, фигура возвышается над камином на улице Роллен. Он никогда не снимал свои «Doxa Sub» с оранжевым циферблатом, и Николя потом часто вспоминал эти часы, но так и не нашел их после смерти отца.

– Иногда я не могу решить, какие часы надеть, и надеваю сразу на обе руки. Ведь у всех у них свои истории. Важно, кто вам их подарил и при каких обстоятельствах. А если вы их купили, то важно где и как. Модные модели мне неинтересны, хотя от некоторых я прихожу в восторг.

Николя имел в виду «Rolex, Oyster Perpetual» 1971 года с надписью «Tiffany & Co». Он купил часы в любимом бутике на улице Севр и подарил матери на пятидесятилетие. Но как-то неудобно было говорить про «Ролекс» журналистке, которая носит «Swatch» за сорок евро, а потому он не стал углубляться в подробности.

– Я предпочитаю модели более редкие, уже имевшие хозяина, потемневшие и побродившие по свету.

Блондинка кивнула:

– Понимаю. Как и ваш персонаж, Марго Дансор? Она много путешествовала, многое повидала, и ей осталось еще многое открыть?

Шустрая, отметил он про себя. Использует его страсть к часам, чтобы ловко подобраться к главной героине романа. А что? Двадцатишестилетний парень выдумал домохозяйку сорока восьми лет, и, надо сказать, неплохо выдумал. Она из тех героинь, которым веришь: немного старомодная, чуть с сумасшедшинкой, но совершенно неотразимая. Она и дочка, и жена, и сестра, и мать: у нее тоже есть дочка. Вымышленный персонаж, а ведь сделал его знаменитым на весь мир. А потом Тоби Брэмфилд снял фильм, и Робин Райт, сыгравшая главную роль, в две тысячи десятом получила «Оскара».

Интересно, понравится ли Мальвине подарок? Вот она, сидит напротив и смакует булочку. У Мальвины матовая кожа, она тоненькая и прекрасно сложена. Мать у нее полька, отец валлиец. Она молчалива, все ее движения очень сдержанны. Они вместе уже девять месяцев. Познакомились они в Лондоне, на литературной встрече во французском посольстве в районе Найтсбридж. Мальвина училась в Королевском колледже искусств. Она пришла на его пресс-конференцию, он подписал ей свою книгу, а кончилось все совместным ужином и ночью в его номере в отеле на Риджент-стрит. Николя тогда еще не отошел от бурного расставания с Дельфиной, и в его жизни время от времени появлялись какие-то безликие женщины… А тут вдруг, словно ниоткуда, возникло это молчаливое, серьезное существо с синими глазами. Она улыбалась так редко и обнимала его так крепко, что он на удивление просто растаял.

Немногословие девушки он оценил сразу же. Никогда он не смог бы жить с женщиной, которая без конца мелет языком как мельница. Пока Мальвина наливала себе кофе, он обдумывал, чем бы заняться в «Галло Неро». Писать новый роман – это само собой, но надо и воспользоваться заслуженной передышкой после сумасшедшего года. Сколько же было поездок? Он уже со счета сбился, надо будет посмотреть в календаре. Бесконечное мотание по всей Франции, салоны, творческие вечера, встречи со школьниками, со студентами, участие в жюри литературных конкурсов. И то же самое за границей, в десятках стран. Где выходит перевод «Конверта», туда он и едет. Да плюс еще волнения и заботы, связанные с выходом фильма, с Робин Райт и ее «Оскаром». Рекламные интервью в Штатах и Европе, куча публикаций о фильме, и вот книга снова во главе списка бестселлеров. Он позволил себе несколько капризов, за которые ему здорово влетело от Алисы Дор. Броская реклама одеколона, где он, полуголый, томно развалился на борту яхты в открытом море возле Наксоса. И еще: он глядел со страниц всех журналов в черно-белой рекламе часов.

– И на черта тебе это надо?! – негодовала Алиса. – Только не говори, что ты, бедняжка, все еще нуждаешься в деньгах!

Да нет, после выхода тридцати миллионов экземпляров книги и оскароносного фильма в деньгах он не нуждался. Да и потом, у него есть советник по финансам, Коринна Бейер, которая строго за этим следит. Она уже предупредила, что, если гонорары начнут опасно расти, ему придется перебраться в чужие края, чтобы уйти от чрезмерных налогов.

Они с Мальвиной поднялись к себе в номер. Мальвина – любовница нежная и трепетная, но порой настолько усердная в страсти, что у Николя слезы наворачиваются на глаза. Ему это не по душе. Совсем не так любил он Дельфину: ей достаточно было просто раскинуть на постели загорелые ноги.

Позже, когда они стояли под душем, хрупкое тело Мальвины напомнило ему белокожую Дельфину, и он снова ощутил на бедрах ее руки, совсем как в ванной на улице Пернети. Сможет ли он когда-нибудь любить хоть одну женщину, как любил ее? Прошло целых два года. Когда же ее имя перестанет для него что-то значить? Когда он перестанет задавать себе один и тот же вопрос: а что, теперь кто-то другой стоит с ней под душем и ласкает ее белоснежную кожу? Приезд в этот роскошный отель для него означало еще и не думать о Дельфине. Постараться-то можно, только получится ли?..

– Пошли, Мальв, пора купаться, – позвал он, отогнав воспоминания о Дельфине и о ванной комнате на улице Пернети.

На «джеймс-бондовском» лифте они спустились на пляж. Тут вся обслуга была в черном. Один выкрикнул имя и номер комнаты Николя, второй предложил им с Мальвиной шезлонги.

– Синьор Кольт, прошу вас, зонт и полотенца. Где пожелаете: в тени, на солнце, возле моря?

И тут же третий:

– Желаете что-нибудь выпить? Может, прохладительные напитки?.. Газету? Пепельницу?

Они выбрали место у моря под зонтиком, холодный чай, кока-колу для Мальвины и вчерашний номер «Либерасьон» для Николя.

Пляж мало походил на пляж. Вместо песка – длинная бетонная полоса у подножия скалы, а на ней – зонты, шезлонги, лесенки, как в бассейне, чтобы заходить в воду, и трамплин для любителей прыжков. Жаркое июльское солнышко поднималось на прозрачное небо, и постояльцы все прибывали, выходя из лифта. Николя развлекался, стараясь по выговору определить, откуда они родом. Особенно очаровательно смотрелась пара швейцарцев. Возраст их определить было невозможно, где-то от сорока до шестидесяти. Он лысый как коленка, длинный, сутулый и костлявый, но мускулистый. Она еще выше ростом, прямая, с широкими плечами и плоской грудью, с коротко стриженными седыми волосами. Настоящая вобла сушеная. Интересно было наблюдать, как аккуратно они раскладывают одежду, полотенца, журналы и крем от загара. Они не разговаривали друг с другом, но между ними чувствовалась удивительная близость. На нем были облегающие плавки, на ней – закрытый купальник. Оба разом поднялись, как две голенастые птицы, готовые взлететь. Она натянула резиновую шапочку, он – плавательные очки. Надев ласты, они со своеобразной грацией прошлепали к воде. В них ощущалась полная гармония. Погрузившись в волны, оба поплыли плавным, размеренным кролем, и Николя сказал себе, что они, наверное, всю жизнь движутся вот так, спокойно и одинаково, в синхронном ритме. Пара без остановки доплыла до рифа, темневшего метрах в восьмистах от берега, а вернувшись, отправилась под душ и переоделась в сухое. Когда они проходили мимо него, Николя увидел на руке у мужчины «Sea Hawk Girard-Perrigaux». От швейцарцев не укрылся его взгляд, и они ему улыбнулись. Следующие десять минут они молча, с почти суровой сосредоточенностью натирали друг друга солнцезащитным кремом.

А вот и семейство бельгийцев. Николя никогда ничего не имел против Бельгии, ведь оттуда родом была его мать. Отец и сын коренастенькие, рыжие, белокожие. Сын, примерно ровесник Мальвины, уже заплыл жирком. У него были модные французские плавки и малиновый от солнца нос, весь в веснушках. На отце были такие же плавки, только красные, и «Blankpain Fifty Fathoms». Мать семейства относилась к тому типу стройных, подтянутых женщин, которым очень идет бикини. Она читала какую-то книжку в карманном издании. Николя было прищурился, но сразу понял, что это «Конверт» на фламандском языке, вышедший одновременно с фильмом. С фотографией актрисы на обложке. И здесь тоже… Он начал уже привыкать, что ему везде, где он бывает, попадаются люди с его книгой в руках. В дочери, сидящей рядом, не было ни капли изысканности матери. Сложением она напоминала грушу, очаровательную грушу с наушниками, журналом и обгрызенными ногтями. Отец семейства плавным, усталым движением роздал служителям по двадцать евро. Grazie, prego… И отпустил их прощальным жестом пухлой розовой ладошки.

Николя растянулся в шезлонге, лицом повернувшись к небу, как подсолнух, стосковавшийся по золотистому свету. Ноздри его подрагивали, ощущая знакомый аромат бриза. Пахнет всем понемногу: кипарисом, тимьяном, йодом и лимонной цедрой. Последний раз он вдыхал эти запахи в две тысячи третьем году в Лигурии, когда путешествовал с Франсуа. Николя приходилось бывать в Италии – Милан, Рим, Флоренция – после того, как ураган по имени Марго перевернул всю его жизнь (именно в таких выражениях он описывал свою книгу журналистам), но до побережья он не добирался. А тогда, с Франсуа, они ехали в пыльном ночном поезде Париж – Милан, потом тряслись в автомотрисе Милан – Камольи. Они сняли номер в маленькой гостинице, которую держали Нэнси и Боб, канадская пара лет пятидесяти. От Сан-Рокко им пришлось идти пешком. Не было ни такси, ни машины, и они долго волокли чемоданы по булыжной мостовой.

Марго Дансор, его героиня, вся жизнь которой была посвящена разгадке семейной тайны, тоже провела вот такое же утро на улице и точно так же катила свой чемодан – бом-бом-бом – до самого дома из белого камня. Николя улыбнулся, вспомнив, как Нэнси и Боб почувствовали себя на седьмом небе от радости, поняв, что стали героями романа. Он их, правда, перекрестил в Салли и Джейка, но узнать труда не составляло. Боб, с волосами, задорно забранными в хвост, и в надвинутой на лоб бандане, смахивал на капитана Джека Воробья. А Нэнси, с ее задом готтентотской Венеры, была у них с Франсуа постоянной мишенью для зубоскальства. В книге Николя очень точно описал жилище Боба и Нэнси. Шероховатые стены, выложенная плиткой терраса, где каждый вечер они пили лимончелло, пока приступ мигрени не охватывал обручем голову и дверной проем не начинал двоиться. Маленькие прохладные комнаты с высокими потолками, выкрашенные в синий и зеленый цвета, перебои с водой, кухня с запахами только что замешенного теста, чесночного соуса, моцареллы и помидоров, переложенных свежей зеленью. Кроме Николя и Франсуа – только двое постояльцев: косметичка из Лос-Анджелеса, тощая и обугленная, как тост, и ее толстая пугливая дочка, которая вечно читала Эмили Дикинсон где-нибудь в тенечке. Актеров для фильма отбирали очень тщательно, следя, чтобы они полностью совпадали с представлениями Николя.

Интересно, как сейчас поживает Франсуа? Когда же они последний раз спорили? Он уже забыл. Вот так всегда и бывает при той жизни, что он ведет: поезда, самолеты, залы ожидания, куча сообщений, приглашений, предложений и всяческих просьб… Времени совсем не остается ни для друзей, ни для семьи, ни для близких людей. И его постоянно преследует чувство вины. Надо позвонить Франсуа. Они дружили с детства, с той поры, когда он был еще Николя Дюамелем, учеником престижного лицея Людовика Великого. А потом настало жестокое время экзаменов в последнем, приготовительном классе, и Николя спасовал и остался на второй год. Франсуа уверенно пробивал себе дорогу, а Николя увяз и топтался на месте, чем очень расстраивал мать. Он сознавал, что надо поднажать, но с первых же шагов захлебнулся в бесчисленных нагрузках, страдая от постоянного принуждения и саркастических шуточек преподавателей. Ох уж этот кошмар подготовительных курсов![2] Его матушка – яркий тому пример. Николя часами корпел над подготовкой к экзаменам и к семинарам – к знаменитым семинарам, которые студенческий жаргон увековечил греческим словечком «школы». Эти самые «школы» быстро превратились в сущий кошмар. Час на подготовку короткой презентации, потом двадцать мучительных минут сидишь и аргументируешь свои тезисы перед безжалостным профессором. У Франсуа это получалось здорово, и даже самые изворотливые преподаватели хочешь не хочешь, а капитулировали и признавали его превосходство. Он никогда не проявлял никаких признаков апатии или нерешительности, в отличие от Николя, который сразу терял все: и вес, и сон, и уверенность в себе. Как летчик-истребитель увертывается от баллистических ракет, так и Франсуа проходил сквозь все испытания. Просто какой-то неуловимый святой Грааль! Николя быстро понял, что начисто лишен всяких амбиций, а Франсуа, напротив, был абсолютно убежден, что представляет собой тот самородок, за которым охотятся все престижные учебные заведения. Из таких, как он, получаются университетские преподаватели, знаменитые профессора, а потом и нобелевские лауреаты. В то время как Николя провалил первый этап и не попал в список прошедших по конкурсу кандидатов, Франсуа уже достиг небес высшей школы, которую называли Ульм, потому что она находилась на улице Ульм.

Путешествие в Италию было для них обоих способом наверстать упущенное время, заделать брешь в былой дружбе после перегрузок и неудачи, постигшей Николя. Франсуа теперь получал стипендию Эколь Нормаль, а Николя остался при матери и крутился изо всех сил, еле сводя концы с концами и давая уроки упрямым и ленивым старшеклассникам. Франсуа все всегда давалось легко. Но положение дел резко изменилось пять лет назад, после «урагана Марго».

За исключением старых друзей – Франсуа и Лары, все, кто окружал теперь Николя, были связаны с книгоизданием. Писатели, журналисты, издатели, пресс-атташе, книготорговцы. Он встречался с ними в салонах, на радио, телевидении, книжных презентациях, коктейлях и вечеринках. У него имелись их электронные адреса, номера мобильников, он дружил с ними в «Фейсбуке» и «Твиттере». Они обнимались с ним при встрече, хлопали его по спине, ерошили ему волосы, но на самом деле мало кто из них был ему близок. Ему случалось в их компании и напиваться, и баловаться наркотиками, а порой и переспать с той или другой девушкой, но что они знали о нем, кроме той ерунды, что печатается в газетах или вывешивается в «Твиттере»? Ровным счетом ничего. Точно так же, как и он о них.

Всякий раз, когда Николя думал о Франсуа, вот как сейчас, рассеянно переводя глаза с сияющего моря на разомлевших на солнышке постояльцев, на снующих между шезлонгами служителей с напитками и закусками, он понимал, что по собственному малодушию совершил большую оплошность по отношению к другу. Разве не он перестал общаться с Франсуа, звонить ему, а потом и вовсе о нем позабыл? А ведь Франсуа заменял ему брата, которого у Николя никогда не было. Они вместе играли в теннис, вместе занимались дзюдо. Франсуа он поверял все свои тайны в тот период, когда девушки для них обоих стали настоящим наваждением. Именно Франсуа поддержал его, когда погиб отец. Высокий, сильный, красивый, в неизменных очках, которые носил с детства, Франсуа одним своим видом внушал доверие. Это их не раз выручало, когда они замышляли какую-нибудь очередную проделку. Как в истории с сыром. Директор коллежа, месье Рокетон, отличавшийся крутым нравом, как-то раз наказал Николя за нерадивость. Тогда Франсуа с невинным видом явился в послеполуденный перерыв в кабинет Рокетона и принес с собой камамбер. Развинтив трубку старого телефонного аппарата, он напихал сыра внутрь и собрал все как было. Прошло несколько дней, и трубку нельзя было снять без тошноты: запах стоял ужасающий. Вспоминая об этом фокусе, Николя хохотал до упаду. Самое интересное, что их так ни в чем и не заподозрили. Вот это был триумф!

И еще одно воспоминание греет ему сердце. Гранвиль, лето 1999 года. Николя и Франсуа исполнилось по семнадцать. Родителям Франсуа принадлежал в Гранвиле фахверковый дом и сад, спускавшийся прямо на пляж, и каждое лето Николя проводил две недели вместе с семейством Морен. У Франсуа были две младшие сестры, Констанс и Эмманюэль, и старший брат Виктор. Когда приезжал Николя, старшие Морены, Мишель и Одиль, устраивали ежегодный праздник. Число приглашенных доходило до ста человек. Детей принаряжали, Одиль отправлялась в парикмахерскую делать прическу, а Мишель облачался в заветные белые джинсы. К ним полагалась шелковая рубашка с открытым воротом, обнажавшая грудь до пупа, так чтобы был виден великолепный загар. Виктор, Николя и Франсуа обычно надевали шорты и футболки. Случалось, что дождь лил как из ведра, и тогда праздник с его веселой толкотней и неразберихой переносили в помещение. В то лето, которое Николя и Франсуа никогда не забудут, Одиль пригласила новых гостей: приезжую пару Жерара и Веронику и свою парижскую подругу Натали. Дамам было около тридцати, Жерар выглядел старше. Кругленькая блондинка Вероника и Натали, высокая брюнетка с невиданно длинными ногами, были в одинаковых облегающих платьях, только разного цвета: Вероника в черном, Натали в белом. Жерар растворился в толпе приглашенных, а дамы, с бокалами вина, отправились через сад к морю, грациозно снимая на ходу босоножки на высоком каблуке. На пляже никого не было. Натали и Вероника поманили мальчиков за собой, и они вчетвером уселись на песок поболтать. Бокалы быстро опустели, и Николя побежал в дом, чтобы принести под футболкой еще бутылку шампанского. Солнце зашло, сидящую на песке компанию окутала умиротворяющая полутьма. Натали изящно держала в тонких загорелых пальцах зажженную сигарету. Музыка и шум праздника долетали откуда-то издалека. И тут Натали вдруг пожелала узнать, есть ли у них подружки, чем ужасно смутила Франсуа: он в этом вопросе был не так удачлив, как Николя. А Вероника сладостным шепотом спросила, было ли у них когда-нибудь с девушками… Женщины сидели совсем близко, бронзовые от загара коленки Натали при каждом движении касались голых ног Николя. В голубоватых сумерках глубокое декольте Вероники светилось опаловым светом. Николя откровенно признался, что все его подружки – тоже из лицея, его ровесницы. У него «было» с шестью из них, после вечеринок, в ванной или в незнакомой постели. Одна девчонка его изумила стахановской поспешностью действий. Ей хотелось всего и сразу, и Николя быстро утомился. Женщины, сидевшие сейчас рядом на песке, были совсем другого свойства. От них исходила томная, загадочная чувственность.

– А твоя подружка тебя когда-нибудь целовала вот так? – прошептала Вероника и, прежде чем Франсуа успел ответить, прильнула губами к его рту.

А Натали в это время обвила шелковистой рукой шею Николя и тоже поцеловала его, как никто прежде не целовал. А что, если их увидят из дома? – проскочила, как молния, беспокойная мысль, а руки тем временем в трансе ласкали под платьем нежное тело. И вдруг в его объятиях оказалась Вероника, а Натали уже целовала Франсуа. Николя уступил новым губам и не противился желанию, лаская полную грудь, а когда Вероника притянула его голову к себе, он подумал, что сейчас потеряет сознание. Потом он часто спрашивал себя, чем бы все это кончилось, если бы муж Вероники не окликнул их из сада. А вдруг он их видел? Они быстро вскочили, отряхивая песок с одежды. Женщины, пересмеиваясь, поправляли прически. У Николя закружилась голова, и он чуть не упал. На бледном лице Франсуа выделялись красные, припухшие губы. Он тоже был на грани обморока. А дамы как ни в чем не бывало подхватили свои бокалы и босоножки и устремились к дому, весело крича Жерару, что они идут. Прежде чем последовать за ними, Франсуа и Николя немного выждали. Когда оба, красные и возбужденные, вернулись в дом, Жерар, Вероника и Натали уже уехали. Николя их больше не видел, но забыть не сможет никогда. И долгие годы, стоило ему с понимающей улыбкой шепнуть Франсуа «Гранвиль», как воспоминание о тех минутах всплывало так ярко, будто все случилось вчера.

Николя встал с шезлонга. Надо искупаться. А сообщение Франсуа он пошлет потом. Он опустил глаза и посмотрел на Мальвину: она крепко спала, свернувшись клубком в шезлонге, как зверек.

Он прыгнул в море, а когда вынырнул, чтобы набрать воздуха, удовольствие от бархатистого прикосновения воды смешалось с блаженной радостью бытия, которой ему так недоставало со времен Камольи. Дно здесь быстро уходило вниз, и в прозрачной воде Николя видел каждый камешек, различал снующих серебристых рыбок и даже расслышал отдаленный шум корабельного мотора.

Три дня. Три дня покоя. Три дня в этом раю, в этой сияющей синеве принадлежали только ему. Никто не знал, что он здесь. Он не выходил ни в «Твиттер», ни в «Фейсбук». Если он кому-нибудь понадобится, с этой задачей вполне справится его смартфон «Блэкберри».

– Отдохните хорошенько, синьор, расслабьтесь, – сказал ему улыбчивый пляжный служитель, складывая полотенце.

Три дня можно лениться и только притворяться, что работаешь. Когда он вытирался, Мальвина приоткрыла один глаз.

– Иди поплавай, – сказал он.

Она повела плечами:

– Мне что-то нехорошо.

– Может, съела что-нибудь не то?

– Может быть.

Она снова свернулась в шезлонге.

Приближался полдень. Солнце жарило немилосердно. На пляже появилась курчавая брюнетка со своим пузатым и волосатым спутником. Она бойко семенила в танкетках с блестящими ремешками, а он так и прилип к телефону: интересно, он его вообще когда-нибудь отключает? Они выбрали место, получили полотенца с буквами «GN», и тут брюнетка вдруг встала и начала медленно, отточенными движениями снимать верх купальника, как Рита Хейворт в знаменитой сцене, где та изящно стягивает перчатку. Грудь у нее была круглая и крепкая, с темно-розовыми сосками. Настоящая грудь, без обмана, живая трепещущая плоть. И Николя мысленно припал к ней губами. Медленно и непринужденно она принялась натирать грудь ароматическим маслом. Просто не верилось, как это она отважилась здесь, в таком месте… У мужчин глаза вылезли из орбит, а весь персонал застыл и только потел крупными каплями. Бельгийцы стали еще краснее, швейцарец поправил на носу черные очки, а взгляд француза так полыхнул, что жена ткнула его локтем под ребра. И только подруга Николя осталась равнодушной к этой сцене: как раз в тот миг, когда до нее дошло, что к чему, он успел быстро отвести глаза.

С Мальвиной он научился лукавить. Ее страсти всегда сопутствовала ревность, мучительная и неизреченная. Она все воспринимала как угрозу: слишком ярых поклонниц, слишком восторженных читательниц, да и просто хорошеньких девушек. С тех пор как два месяца назад она уехала из Лондона, бросив учебу и друзей, чтобы поселиться с ним в Париже, на улице Лаос, Николя вдруг стал замечать, что и к его отношениям с Дельфиной она питает какую-то нездоровую неприязнь. Ему никак не удавалось ей втолковать, что после развода они остались друзьями и эта дружба ему необходима. Мальвина не верила в эту дружбу и была убеждена, что они с Дельфиной до сих пор любовники. В общем, любая мало-мальски привлекательная женщина уже сама по себе представляла опасность для его отношений с Мальвиной.

А потому его смартфон перестал звонить и вибрировать на эту тему. Он стал очень осмотрителен, остерегаясь Мальвины, отказался от дорогого айфона 2010 года выпуска. Как объяснил ему симпатичный журналист из Осло, айфон 3GS совершенно не годится, когда у тебя ревнивая подружка. На экран напрямую выводится и сообщение, и имя отправителя, и любой в твое отсутствие может прочесть. Сущий кошмар.

– Если у вас есть что скрывать, пользуйтесь лучше «Блэкберри».

Слава богу, Мальвина не видела ни норвежской статьи с этой цитатой, ни его фотографии, где он размахивает смартфоном над стаканом норвежской водки «Lǿiten Linie Akevitt». И это чудо, если учесть, что она часами следит за компьютером, отслеживая его контакты и любые комментарии, которые он оставляет в «Твиттере» или «Фейсбуке». Хуже того, она читает все, что присылают женщины в ответ на его комментарии. У него сто пятьдесят тысяч подписчиков в «Твиттере» и около двухсот пятидесяти тысяч фанатов на «Фейсбуке», так что Мальвине есть чем заняться.

Если Николя приходит эсэмэска, экран остается черным – только мигает маленькая красная точечка. Его «Блэкберри» защищен паролем, который он постоянно меняет. Он научился проверять сообщения, когда Мальвина занята каким-нибудь делом. Это целая военная наука, путь, где на каждом шагу подстерегает засада, которую надо обойти: например, как пробраться в туалет, спрятав смартфон в рукаве, как дозу кокаина. А оказавшись в безопасном пространстве – как пробежать единым махом все эсэмэски, почту, «Твиттер» и «Фейсбук». Последний раз он воспользовался временем, когда Мальвина была в туалете. Минут пять, но этого хватило, чтобы проверить новые сообщения на личный адрес: от Алисы Дор, издателя во Франции, от пресс-атташе Диты Даллар, от Бертрана Шале, журналиста, с которым он поддерживал дружеские отношения. И еще одно от Патрика Требока, писателя, веселого компаньона по прожиганию жизни. Затем надо было просмотреть, что пришло на сайт. Там оказалось более пятидесяти сообщений от читателей со всего света. Вначале, как только вышла книга, он отвечал всем. Когда начали приходить ответы на его ответы, его это скорее удивило, чем порадовало. Но когда книгу перевели на разные языки, а потом сняли фильм, на него обрушился целый водопад писем и ему пришлось сдаться.

– Найми помощника, чтобы отвечал за тебя, – посоветовал ему кто-то из писателей.

Но Николя счел это нечестным.

– А ты читай письма, но не отвечай, – сказал другой.

Николя так и поступил.

В это утро самым важным, что ожидало Николя на экране «Блэкберри», были синие точки. Сообщение от Сабины. Ответить он не мог, но быстро прочел его и сразу удалил. Сердце отчаянно заколотилось.

«На мне ничего нет, в комнате очень жарко, и я думаю о тебе. Догадываешься, что я собираюсь сделать, Николя?»

Приходилось немедленно удалять все сообщения Сабины, другого выхода не было.

Апрель прошлого года. Берлин. Встреча с читателями в Культурном центре Дусмана на Фридрихштрассе. Она долго и терпеливо дожидалась своей очереди получить автограф. Потом протянула ему немецкое издание «Конверта», где на обложке красовалась выполненная в сепии фотография Камольи пятидесятых годов, похожая на открытку: кусочек моря, прилепившаяся к скале деревушка и кипарисы как длинные карандаши. Николя, как обычно, приветливо спросил:

– Кому подписать?

Она ответила:

– Это не мне, это моему мужу. Его зовут Ганс.

Было в ее взгляде что-то такое… Пепельная блондинка в непромокаемом плаще. Старше его лет на пятнадцать. Тонкое кошачье лицо, легкая усмешка. Она напомнила ему Шарлотту Рэмплинг в «Ночном портье», этот кадр служил ему экранной заставкой в компьютере. Николя подписал книгу и в тот момент, когда передавал ее, почувствовал, что ему в руку быстро сунули записку. Тут началась презентация книги следующего автора, и посетительница исчезла. Записку он смог прочесть только минут через двадцать, когда Урсула, его немецкая издательница, отбила его у фанатов. На клочке бумаги были нацарапаны цифры. Он сразу понял, что это такое: ПИН-код для быстрого доступа к сообщениям в «Блэкберри».

Поздно вечером того же дня, после нескончаемой встречи во Французском институте на Курфюрстендамм, какой-то зануда-журналист закидал его вопросами, на которые он ни за что не стал бы отвечать, если бы не сознавал, что выбора все равно нет.

– В какой мере эта книга представляет вашу собственную жизнь? Марго Дансор списана с вашей матери? Как на публикацию книги отреагировала ваша семья? Это правда, что в фильме вы ненадолго появляетесь на экране? О чем будет ваша новая книга?

Наконец бомбардировка банальностями закончилась, и теперь Николя мог спокойно вздохнуть в своем номере в отеле «Риц-Карлтон» на Потсдамер-плац. Он сбросил туфли, включил телевизор, пощелкал каналами, попадая то на новости, то на порно, порылся в мини-баре в поисках шампанского и устроился на канапе, оставив в углу коробки конфет, визитки, корзиночки со сластями и книги, которые надо подписать для немецких представителей. Звонить Мальвине было уже поздно, он позвонит завтра утром. Вытащив из кармана клочок бумаги, Николя несколько мгновений изучал цифры. На экране телевизора наяривало какое-то разнузданное трио, отрываясь на полную катушку. Он убавил звук, отхлебнул шампанского и набрал ПИН-код.

Он знал, что не надо этого делать. Женщина с кошачьим лицом и зелеными глазами не сулила ничего хорошего.

Отец Николя умер в 1993 году. Журналистов болезненно влекло к этому печальному событию. Можно подумать, что именно оно давало ключ к душе и самой сущности молодого автора. Они доискивались до мельчайших подробностей, и прежде всего их волновал тот ужасный миг, когда стало ясно, что отец уже не вернется. Им было интересно, как пережил эту травму одиннадцатилетний Николя. До «урагана Марго» Николя ни с кем не говорил о смерти отца, даже с Дельфиной. Все слова на эту тему казались какими-то чужими, как незнакомое блюдо, которое его организм не желал принимать. Потом он, не без тайного удовольствия, обнаружил, что чем больше дает интервью, тем полнее Теодор Дюамель неожиданным образом обретает виртуальное возрождение. Слова возвращали его к жизни, наделяли его реальностью, стряхивали окутавшую его пыльную мантию. В рассказах Николя отец представал воплощением мужественности, победителем. Как-то в одном из интервью он обронил фразу: «Отец был моим Гэтсби», и одному Богу известно, сколько раз ее потом цитировали и по каким социальным сетям она кочевала. Когда его просили описать отца, он терялся. Как! Разве он не говорил о стройной фигуре Теодора, о блеске синих глаз и мощном подбородке? Разве мало фотографий, где он запечатлен? Вот отец, с ослепительной улыбкой, с сигарой в зубах, стоит рядом с шестилетним Николя возле своего слегка помятого серебристого «ягуара». Вот он сидит в черном катамаране «Hobie Cat» на пляже отеля «Мирамар» в Биаррице. Можно себе представить, как женщины всех возрастов буквально пожирали его глазами. Николя подозревал, что журналистам ни за что не постичь сложную, яркую личность Теодора Дюамеля. И не постичь по одной простой причине: он существовал сам по себе, с ним рядом никого не было, даже жена и сын не в счет. Отец сверкающей кометой пронесся сквозь жизнь Николя, разорвав на лету хрупкую материю детства. Он был альфой и омегой всех недоуменных вопросов ребенка, повелителем той туманной страны, той «noman’s land», где за него боролись реальность и легенда.

– Это правда, что у вашего отца нет могилы?

Без этого вопроса не обходилось ни одно интервью. И Николя терпеливо отвечал:

– Да, его имя выбито на надгробном камне в склепе моих бабушки и дедушки на кладбище Пер-Лашез, но тело отца так и не нашли, а потому нет и могилы.

Самым ранним воспоминанием, которое сохранилось об отце, был голос. Громкий, чуть гнусавый, с хрипотцой, он разносился как колокольный звон. И смех! Звонкий, чувственный, то короткий, как вскрик, то похожий на фырканье, он всегда заставал врасплох. Теодор Дюамель пользовался смехом как оружием, и пользовался виртуозно – в этом Николя убедился. Он пускал его в ход в ситуациях самых деликатных, отбиваясь от чопорных учителей, хамоватых продавцов, суровых банкиров. И в большинстве случаев выходил победителем. Однако мать и бабушку отцовские штучки раздражали, и они никогда не попадались на его удочку. Иногда за столом Николя просто распирало от гордости, когда Теодор Дюамель подмигивал сыну с заговорщицким видом: мол, ох уж эти женщины! Они с отцом – одна команда, как Пол Ньюман и Роберт Редфорд, у них общая тайна, как у Буча Кэссиди и Кида[3] из любимого отцовского фильма. Кидом был он, а Кэссиди – отец.

Чем занимался Теодор Дюамель? Николя быстро сообразил, что его работа окружена ореолом тайны. Он не уезжал по утрам, не носил костюма с галстуком и не брал с собой кейс, как отец Франсуа. Он не целовал жену на пороге. Это Эмма уходила ни свет ни заря, дожевывая круассан на ходу, чтобы не опоздать к своим ученикам. Теодор Дюамель редко поднимался раньше десяти, и его помятый вид четко впечатался в память Николя. Лет восьми или девяти он стал спрашивать Эмму: а что делает папа? Ему надо было заполнить в школьном формуляре графу о профессии отца, а он не знал, что писать. Хм… «А почему ты не задашь этот вопрос ему самому?» Он уже навоображал себе невесть что, но заметил легкую усмешку, с какой мать это произнесла, и послушно отправился с тем же вопросом к отцу. Тот отозвался, не отрывая глаз от экрана телевизора:

– Видишь ли, я не могу тебе ответить, это в двух словах не расскажешь.

Николя почувствовал комок в горле. Что он такое говорит? И как это записать в школьный формуляр? Указать только профессию матери: учительница? Зачем им, в конце концов, надо знать, чем его отец зарабатывает на жизнь? Теодор Дюамель посмотрел на сына и, видимо, понял, что тот совсем растерялся. С удовольствием допив виски, он сказал:

– Ну, напиши «предприниматель», Кид. Этого будет достаточно.

Николя кивнул:

– А как это пишется?

Теодор продиктовал по буквам. Николя понятия не имел, что означает это слово, а потому рискнул:

– А что это значит?

Отец не ответил и налил себе еще виски. Потом, помолчав, тихо произнес:

– Если кто-нибудь спросит, отвечай, что больше сказать не можешь, потому что это очень опасно.

У Николя по спине пробежал холодок. Позже он отыскал в словаре слово «предприниматель». «Человек, который организует коммерческое предприятие и управляет им, со всеми вероятными коммерческими рисками». Это озадачило его еще больше. У отца не было офиса. Единственным его обиталищем была гостиная, где он часами, не выпуская изо рта сигары, сидел перед телевизором, завороженно глядя на экран, даже если он был выключен.

Терпкий аромат гаванской сигары с тех пор всегда вызывает у него в памяти образ отца. Теодор Дюамель был большим любителем кубинских сигар и покупал их исключительно в магазине «Давидофф» на авеню Виктора Гюго, где он часами выбирал между «Monte Cristo № 2 Obus», «H. Upmann Magnum 50» и «Hoyo de Monterrey Duble Corona». В это время его лучше было не трогать. Обратиться к нему мог только продавец или хорошенькая женщина. Николя заметил, что в эту лавку охотно захаживали хорошенькие женщины. Они поджидали, застыв в красивых скучающих позах, а их кавалеры, все как один маленькие, плюгавые и лысые, не торопились с покупками. Николя часто видел, как отец болтал с какой-нибудь из них. Иногда он с невинным видом протягивал им «Partagas Д4», и они поглаживали сигары как-то странно медленно. Случалось, что он за спиной у какого-нибудь толстяка передавал улыбающейся юной особе свою визитку. Отцовская визитка, с броскими красными буквами Теодор Дюамель, международный предприниматель, смотрелась что надо. Николя слышал, как он разговаривал с ними по телефону, когда матери не было дома, и называл их «моя красавица», «моя радость». А на улицах он откровенно разглядывал женщин, со своей неотразимой улыбкой. Интересно, мать все это знала? И ее это никак не беспокоило?

У Теодора Дюамеля имелся коллега, Николя постоянно видел этого типа у них в доме. Звали его Альбер Бризабуа. Это был пузатый коротышка с лицом, совершенно заросшим рыжей бородой. Однажды, когда Николя пришел из школы, Бризабуа и отец заперлись в гостиной. Оттуда из-под двери просачивался сигарный дым, и время от времени раздавалось громкое отцовское фырканье. Когда вернулась с работы мать, она бросила взгляд на дверь и сказала:

– Ага, папа работает. Не шуми, пожалуйста.

Интересно, ему показалось или в ее голосе снова проскользнула непонятная усмешка? В тот день они с матерью уютно пообедали вдвоем на кухне, что ему всегда очень нравилось. А отец и Бризабуа все говорили и говорили.

– О чем они столько говорят? – спросил Николя.

В этот момент из столовой донесся пронзительный хохот отца.

– О делах, – ответила мать как ни в чем не бывало, наливая ему картофельный суп.

И он понял, что придется самому разбираться, что все это значит.

Как-то раз в субботу они вдвоем с отцом отправились на Елисейские Поля пообедать в «Pizza Pino». Вдруг отец вздрогнул, страшно побледнел и сложился пополам, ткнув Николя в бок:

– Кид, я засек врага. Пригнись!

Сначала ему показалось, что это шутка, игра, но отец был бледен до синевы. Он пришел в себя, только когда они зашли в ближайший магазин. Наклонившись к витрине, Теодор делал вид, что его чрезвычайно интересует стеллаж с шелковыми шарфами. Николя тоже пригнулся. К ним с заискивающим видом подошла продавщица, но отец ей махнул, чтобы уходила.

– Что бы ни случилось, не оглядывайся.

Голос его звучал как обычно, разве что чуть глуше, но лицо по-прежнему пугало неестественной бледностью. Николя разглядывал шарфы (он еще долго помнил отвратительный розово-сиреневый узор, мама такой ни за что не стала бы носить), и ему казалось, что они уже не один час стоят застыв на месте. Прошла еще целая вечность, и отец прошептал:

– Путь свободен. Смываемся.

И они побежали, взявшись за руки, втянув голову в плечи, а отец прятал лицо в поднятый воротник пальто. Щеки у него начали понемногу розоветь, и Николя вздохнул с облегчением. Не выпуская руки сына, Теодор ворвался в ресторан «Фуке», взлетел по лестнице и толкнул мальчика в кресло:

– Подожди меня здесь. Я быстро.

Он скрылся в телефонной кабинке, откуда Николя было все слышно.

– Бризабуа, это я. Я видел его на Елисейских Полях.

Долгое молчание.

– И что ты предлагаешь делать? Черт! А о последствиях ты подумал? Ах вот оно что! То есть если ты считаешь…

Снова молчание.

– Черт возьми, надеюсь, ты прав.

И отец с таким ожесточением повесил трубку, словно хотел, чтобы Бризабуа на том конце провода понял, как он сердит.

Возвращались они на метро: Теодор Дюамель редко ездил по городу на своем чуть помятом «ягуаре». Николя робко спросил, кого же он все-таки увидел. Отец широко улыбнулся:

– Все под контролем, не волнуйся.

Но Николя не мог не волноваться. Дома он не сказал матери ни слова, хотя его так и подмывало все ей выложить.

Отношения между родителями представляли для него еще одну загадку. После смерти Теодора Эмма Дюамель заявила, что он был любовью всей ее жизни. Но за одиннадцать лет Николя что-то не почувствовал, чтобы это был счастливый брак по любви. В конце концов он понял, что мать просто закрывала глаза на авантюры мужа. Страдала ли она от этого? А может, махнула рукой и прощала ему все его выходки? В тысяча девятьсот восьмидесятом Эмме был двадцать один год, она блестяще училась, а двадцатилетний Тео работал фотографом в «Пари матч». Они познакомились в модном ночном клубе «Кастель» на улице Принцесс. Он был там завсегдатаем, а она пришла случайно, в первый раз: ее затащила в этот кабачок бойкая подружка. Любовь вспыхнула сразу. Эмма встречалась тогда со студентом-бельгийцем из коллежа Людовика Великого, а у Тео была Янике, норвежская манекенщица, чьи фото появлялись на обложке журнала «Elle». Отец и мать поженились, когда Николя был уже в проекте. Его никогда не покидало ощущение, что Эмма относилась к мужу как к большому капризному ребенку и потому терпела его. Когда его не стало, ей было всего тридцать четыре года. В ее жизни время от времени появлялись мужчины, но еще раз выходить замуж она не собиралась.

Отец всю жизнь отличался отвагой и дерзостью, именно такой притягательной сумасшедшинки и не хватало Николя.

– Твой отец был Безумным Шляпником[4], – не раз признавала Эмма. – Ты, слава богу, совсем другой, весь в меня. Ты у нас серьезный.

Теодор не мог удержаться от всяческих проделок. Одни отличались откровенной глупостью, другие вызывали уважение. Однажды он вылил несколько литров пены для ванны в фонтан перед церковью, откуда его «недруг» выходил под руку с молодой женой. Пена быстро запрудила всю площадь, как в фильме «Вечеринка» с Питером Селлерсом. А полсотни белых мышей, выпущенных в зал, где проходил прием, куда его не пригласили! Но больше всего тосковал Николя по отцовским рассказам «на сон грядущий». В одном из телевизионных интервью он как-то сказал:

– Богатое воображение моего отца и те бредовые истории, которые он мне рассказывал на ночь, перед тем как погасить свет, и сформировали из меня писателя.

Николя любил вспоминать минуты, проведенные вместе с отцом в комнате на улице Роллен. В этой комнате он рос в окружении альбомов с комиксами о Тинтине и Астериксе и постеров с Харрисоном Фордом в роли Индианы Джонса или Хэна Соло. Мать редко укладывала его спать. Эта миссия была поручена отцу, и тот относился к ней очень серьезно. Николя сворачивался клубком под одеялом, положив голову отцу на грудь, и вдыхал исходивший от него запах «Eau Sauvage» и сигары, пусть он и выкурил свою «Monte Cristo» много часов назад.

Любимой сказкой Николя была история лорда Макрэшли. История мрачная и пугающая, достойная пера Эдгара По. И где только отец выискал это имя? Может, в старом фильме с Луи де Фюнесом «Фантомас против Скотленд-Ярда»? Они много раз его смотрели вместе. Так вот, лорд Макрэшли жил один, в далеком замке, где северный ветер завывал по ночам, как вампир. По вечерам за ужином ему прислуживал верный дворецкий Джарвис. Потом, в колеблющемся свете свечи в массивном серебряном канделябре, в сопровождении стаи летучих мышей, лорд Макрэшли неуверенными старческими шагами поднимался к себе в апартаменты, которые находились наверху самой высокой башни замка. Одну за другой преодолевал он ступени винтовой лестницы, согнувшись под тяжестью лет и вздыхая на ходу. И с каждым разом он поднимался все медленнее, потому что быстро старел. Когда он проходил мимо сурового портрета рыжеволосой, костлявой леди Макрэшли, портрет испепелял его взглядом. Два марша винтовой лестницы разделяла узкая площадка, и на ней стоял стул, чтобы старик мог немного передохнуть. Он долго хватал воздух широко открытым ртом, а отдышавшись, шел дальше. Площадка была крохотная, освещение скудное, а на стенах висели старинные зеркала, и лорд Макрэшли видел множество своих отражений, становящихся все меньше и уходящих в бесконечность. Однажды вечером за последним отражением появилось черное пятно. Наверное, на зеркало что-то налипло. Однако раз от разу лорду Макрэшли становилось все больше не по себе, потому что пятно росло, двигалось вперед и подползало к нему, съедая дальние отражения. Ему стало страшно одному подниматься по лестнице, и он попросил Джарвиса пойти с ним вместе. Когда же Джарвис уверил его, что не видит никакого пятна, он и вовсе лишился сил. Однако мерзкая черная тень – при этих словах Николя начинала бить дрожь – все росла и приближалась. В покои лорда Макрэшли на самом верху самой высокой башни замка вела только одна лестница, и сердце бедняги каждый раз разрывалось от ужаса, когда он шел наверх. И настал вечер, когда в зеркале осталось только одно отражение. Теперь он его хорошо видел, это мерзкое существо. Оно кривлялось, шмыгало по углам и походило на мумию в черном плаще. Кто это был? Мужчина? Женщина? И в этот захватывающий момент в дверь обычно просовывалась голова Эммы.

– Тео, ты уверен, что такая история подходит для шестилетнего ребенка?

Когда дверь закрывалась, Теодор Дюамель, закатывая глаза, строил гримасу со словами: «Ох уж эти женщины!» – и спрашивал:

– Ну что, Николя, хочешь знать, чем дело кончилось?

Николя, обняв плюшевого кролика, лучшего друга олененка Бэмби, вскакивал на кровати и вопил:

– Конечно, а ты как думал?!

Он слышал эту сказку десятки раз, давно знал ее наизусть, но все равно шумно требовал досказать.

Ну так вот. Лорд Макрэшли медленно поднимался по ступенькам, и воск стекал по дрожавшему в его руке подсвечнику. На этот раз армия летучих мышей, словно что-то почуяв, затаилась. Когда он дошел до площадки, у него не хватило смелости взглянуть в зеркало. Колени подгибались от ужаса, сердце мучительно билось, а изжелта-бледный лоб покрылся крупными каплями пота. Когда же он наконец, хныча, как испуганный ребенок, поднял глаза, то успел только сдавленно вскрикнуть: из зеркала выскочила черная тень и – хап! – единым махом проглотила его (в этот момент отец протягивал руку и хватал Николя за воротник пижамы). Так сгинул лорд Макрэшли.

– В ваших глазах отец был героем, и поэтому вы сделали героя из Луки Дзеккерио, отца Марго Дансор?

Этот вопрос ему тоже задавали очень часто. Он уже устал повторять, что его отец никакой не герой. Теодор Дюамель родился в тысяча девятьсот шестидесятом, значит не был на войне. Он не защищал никакое правое дело, не противостоял никакой опасности, нигде не сражался. Даже с серьезными болезнями ему бороться не приходилось – например, с раком. Он не выдвинул никаких основополагающих тезисов, не открыл революционных математических формул. Он не был ни спортсменом, ни актером, ни художником, ни музыкантом, ни режиссером.

– В романе есть сцена, когда Марго садится в самолет вместе с отцом и во время полета в самолет попадает молния. Вам пришлось это пережить самому?

На самом деле это случилось, когда ему было десять лет. Но из этого события он сделал совсем другую сцену, и рассказана она по-другому. Это уже не его история, это история Марго Дансор. Николя привык, что журналисты все время норовили найти сходство между романом и его жизнью, в каких бы незначительных деталях оно ни проявлялось. Они доискивались до некой логики, которая ничего не могла объяснить, а потому не представляла интереса.

– Почему вы написали «Конверт»?

На этот неизменный вопрос у него имелся неизменный ответ:

– Потому что мне было о чем рассказать, у меня была эта история.

После смерти отца Николя часто снилась та гроза, которая настигла их в воздухе. И всякий раз, садясь в самолет, он вспоминал этот эпизод. Он видел перед собой широкую отцовскую спину в зеленом шерстяном пальто, с волнами каштановых волос, спадающих на воротник. Они подошли к своим местам, и отец посадил его возле иллюминатора.

– Здесь тебе будет лучше видно, а я сяду у прохода и вытяну ноги.

Ноги у него были длинные, в бежевых вельветовых джинсах и в мягких кожаных мокасинах. Они уже не впервые летели куда-то вдвоем с отцом: мать не могла оставить учеников. В тот раз они направлялись в Базель, где у отца была назначена встреча с клиентом. Клиент на встречу не явился. Они накупили швейцарского шоколада и устроили грандиозную пирушку в номере отеля «Три короля».

– Наверное, маме ни к чему знать, что клиент не пришел.

Николя кивнул с понимающим видом, а сам все пытался понять, почему мама не должна знать.

Обратный полет был неспокойным, и его быстро начало укачивать. Картофельный пирог и штрудель никак не могли устроиться в желудке и поднимались к самому горлу. Самолет кидало во все стороны, словно он описывал гигантскую восьмерку. Николя ужасно хотелось вцепиться в отцовскую руку, но он не решался. Ему было плохо и страшно, и он поднял умоляющие глаза на отца. Теодор Дюамель спал сном праведника. До посадки оставалось тридцать минут. Как можно спать, когда так трясет? Вот бы мама оказалась рядом… Он бы прижался к ней изо всех сил, а она бы его приласкала. Ему так сейчас не хватало ее прикосновений, запаха ее духов, ласковых слов! Глядя, как в иллюминаторе, тревожно закручиваясь, плыли черные облака, он начал тихонько шептать имя матери. Вдруг раздался оглушительный хлопок, будто взорвалась сразу сотня лампочек, и Николя ослепила яркая вспышка синего света. Самолет бросило в сторону, пассажиры вскрикнули. Николя онемел и застыл, вытаращив глаза: он был уверен, что пробил его последний час. Вот сейчас самолет войдет в пике и они все разобьются. Из кабины летчика послышались встревоженные голоса, в проходе засуетились стюардессы, не зная, кому помогать. Заплакал ребенок. Целое море лиц повернулось к Николя, туда, где прогремел хлопок и сверкнула вспышка.

– Все в порядке? – спросил мужчина, сидевший через проход напротив.

– Бедный малыш, – проворковала дородная дама впереди. – И ведь какой смелый!

– Вот это да! – выдохнул Теодор Дюамель, стиснув ослабевшую руку сына. – Николя, ты просто молодец, ты замечательный!

Николя так и застыл с разинутым ртом. О чем это он? Он что, не видит, как ему страшно? Тут все шумы перекрыл басовитый голос пилота. Пассажиры притихли.

– Дамы и господа, сохраняйте спокойствие. В наш самолет попала молния. Самолет не поврежден, а юноша в пятнадцатом ряду проявил большое мужество. Мы идем на посадку, прошу всех пристегнуть ремни.

Николя заморгал глазами. Молния? Он ушам своим не поверил, сердце стучало как барабан.

– Ты отдаешь себе отчет, – задыхаясь, произнес отец, – что молния попала именно в твое окно? Молния тебя выбрала! Одного тебя, из всех пассажиров!

Николя взглянул на отца:

– Ну и что это означает?

Теодор Дюамель ответил ему с сияющей улыбкой:

– А это означает, что ты особенный. Знаешь что? Я очень хочу, чтобы ты сделал для меня одну вещь. Слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты все это записал, и поскорее. Все, что ты почувствовал, когда тебя ослепила синяя вспышка. Понимаешь? Ты должен увековечить этот момент, пока он не исчез навсегда, ну как будто сделать фото, только с помощью слов. Понимаешь?

Теодор Дюамель нажал кнопку вызова. Стюардесса появилась озабоченная, все еще взволнованная случившимся.

– О, ты тот самый смельчак, о котором говорил командир? Я очень рада, что ты в порядке.

Николя был доволен неожиданным вниманием к собственной персоне.

– Принесите нам бумагу, пожалуйста. Мой сын хотел бы кое-что записать, – заявил отец тоном, не терпящим возражений.

Он протянул мальчику свою ручку «Монблан» с выгравированными инициалами ТД, а стюардесса поспешила за бумагой. Николя и по сей день помнит ощущение тяжелой отцовской ручки в своих неокрепших, совсем еще детских пальцах. Ручка была теплая, отец только что вытащил ее из кармана, где она всегда лежала рядом с портсигаром. Когда он снял с нее сверкающий колпачок, на золоченом кончике пера появилась синяя чернильная капля.

Что же написать? Сердце у него сжалось. Он вообще не любил писать, его отталкивал сам процесс. Школярское занудство письма вызывало в памяти наморщенный лоб директора Рокетона, готового наброситься на ученика за малейшую орфографическую ошибку. Почему отец попросил написать? Он никогда не интересовался школьными делами сына, этим занималась мать: ведь она была учительницей. Но разочаровывать отца не хотелось. Разве он не сказал только что, что Николя особенный? Нет, подвести он не мог.

Пока самолет, на этот раз без приключений, снижался над аэропортом Орли, рассекая темные дождевые тучи, Николя писал. Почерк был детский, неуверенный, перо брызгало чернилами, но он его укротил, от старания высунув язык, и слова побежали сами собой. Они нанизывались, как жемчуг на нитку, а потом разбегались по бумаге, как крохотные живые существа, которые наконец-то почувствовали свободу. И ему это доставляло удивительное удовольствие. Исписав целую страницу, он протянул ее отцу к ак раз в момент приземления. Глаза Теодора Дюамеля впились в неровные строчки, цепко отслеживая слово за словом, и он закричал:

– Ага!

Николя вздрогнул.

– Все верно! Все в точку! Это гениально: сравнить синюю вспышку молнии с блеском хрустального шара Раскара Капака![5]

Николя уже испугался, что теперь отец станет его презирать, когда узнает, что он перечитывает свой любимый комикс о страшной мумии и о храбром Тинтине. А отец, наоборот, от радости так хлопнул Николя по спине, что тот чуть не задохнулся.

– Это гениально! Я знал, что у тебя получится!

Когда они вернулись домой, Теодор прочел страницу Эмме. Ей понравилось, но такого энтузиазма, как муж, она не выказала.

Прошли долгие четырнадцать лет. Николя начал писать первые страницы «Конверта» тем же золотым пером, и к нему снова вернулось чувство опьяняющей радости. Эту радость он испытал когда-то в самолете и сохранил в том потаенном мире, где был властелином. Она была такой сильной и чистой, что теперь он счастливо улыбался, вспоминая страшную мумию Раскара Капака и синюю вспышку.

– Я пойду в номер, – сквозь зубы пробормотала Мальвина.

Она выглядела очень бледной.

– Проводить тебя? – спросил Николя, даже не пошевелившись. Ему так не хотелось отрываться от ласковых солнечных лучей.

– Нет, – отозвалась она, с трудом вставая. – Если станет хуже, я тебе пошлю эсэмэску.

– Ты совсем не хочешь есть?

Он лично с нетерпением дожидался обеда возле бассейна.

Скорчив гримаску, она удалилась. Николя проводил ее глазами и подождал, пока она войдет в лифт. Надо будет чуть попозже заглянуть в номер. Едва она ушла, он схватил «Блэкберри», как мальчишка-сластена бросается к коробке конфет, пока мать отвернулась. Теперь у него есть время предаться любимому занятию: читать личную почту. Сообщение от Сабины он отложил на потом. Дита, как всегда, приставала с вопросами, на которые ему не хотелось отвечать: ему что, разонравилось встречаться со школьниками, отвечать журналистам по электронной почте и позировать для модных журналов?

Алиса интересовалась, где он и почему не ответил на ее последние сообщения. Николя догадывался: она переживает, что он отдаст свою следующую книгу другому издателю. Она даже предложила ему контракт на такую щедрую сумму, какую никогда не предлагала ни одному автору. Ставя подпись под договором, он отметил про себя, что это чистое безумие: как можно давать такую сумму за книгу, которая еще не написана, более того, еще и в голове-то не сложилась? Ему не хватило смелости сознаться, что писать он и не начинал. Его больше привлекала перспектива поездить по свету, встречаясь с читателями. Алиса приходила в ужас (и это еще слабо сказано) от мысли, что он позволит себя подцепить какому-нибудь издателю из тех, что шныряли вокруг, как прожорливые акулы. Она знала, что его уже начали обхаживать, засылали к нему приглашения на обед в ресторане «La Mediterranée» на площади Одеон или в «Closerie de Lilas», старались залучить на бокал вина в бар отеля «Лютеция» к шести часам. Случалось, издатели являлись и собственной персоной, чтобы пригласить напрямую. Николя их вежливо выпроваживал. Вмиг. Алиса была в нем уверена, но как далеко могли зайти визитеры? Они взвинчивали гонорар, и цифры уже зашкаливали за все грани приличия. Устоит ли Николя? Он вспоминал золотистые глаза Алисы, ее низкий голос, необычайно нежные руки. Эта женщина перевернула его жизнь. Она продала его роман в сорок пять стран и в Голливуд, породив «ураган Марго».

Алиса дружила с Дельфиной, они были ровесницами, обе на девять лет старше его. Дочь Дельфины, Гайя, и дочь Алисы, Флер, ходили в одну частную школу на Западной улице. Это Дельфина в две тысячи седьмом году уговорила его показать рукопись Алисе. За два года до этого Алиса ушла из крупного издательства и основала свое собственное, уведя при этом своих авторов. Среди них были такие, как Мариту Хиригойан, успешный писатель из басков, и юная уроженка острова Маврикий Сароди Рангулан, сенсация последней книжной ярмарки во Франкфурте.

«Я в полном порядке, – написал он Алисе, ловко порхая большими пальцами по клавиатуре „Блэкберри“, – просто решил отдохнуть». И, как примерный сын, позвонил наконец Эмме. Улица Роллен не ответила. Он переключился на мобильник и оставил сообщение на голосовой почте: «Привет, это я, хотел узнать, как дела. Я в Италии, уехал с Мальвиной на выходные. Надеюсь, у тебя все в порядке. Целую». Где может быть его мать утром в пятницу, да еще в июле? Можно было бы привезти ее сюда, в «Галло Неро», вместо Мальвины. Следовало бы и о ней подумать. Когда они виделись в последний раз, мать выглядела очень усталой: ее достали ученики и Рено, с его вечными перепадами настроения. Она всегда так радуется, когда кончается учебный год. Ей очень хотелось съездить в Брюссель к своей сестре Роксане, в большой дом на улице Ван Дейка. Может, она сейчас там, в компании угловатых подростков, Роксаниных детей. И конечно же, они отправились обедать в Тервюрен к матери, ласковой и очаровательной Беатрисе, к его, Николя, бабушке. Он убеждал себя, что Эмма сейчас с ними, а не торчит одна в Париже. Настроение у него поднялось, и он уже не презирал себя, как раньше.

В повинном списке осталось еще одно имя: Франсуа. Он пойдет по легкому пути: пошлет ему сообщение, чтобы избежать телефонного разговора.

«Привет, мужик! Как дела? Мне тебя не хватает! Я в укромном уголке пишу свою новую книгу. Уже почти закончил! Что у тебя новенького? Второгодник».

На сердце было тяжело: он знал, что Франсуа не ответит. Что с того, что он подписал письмо своим старым школьным прозвищем? Это вряд ли что изменит. Даже если Николя позвонит другу и назначит ему встречу, нет уверенности, что тот придет.

Молчание Франсуа имело вполне понятные корни: злость, ревность и горечь. Он, конечно, читал статьи в газетах (как же без этого?), видел фото с Робин Райт, репортажи о новой двухуровневой квартире Николя, упоминания в светской хронике, какие часы он носит, каким одеколоном пользуется. Наверное, он прочел и более серьезные статьи в «Figaro littéraire», «Mond des livres», «New York Revieu of Books». Все они анализировали ошеломляющий успех никому не известного молодого француза, который сумел тронуть сердца стольких читателей. Франсуа не смог бы войти ни в один книжный магазин ни в Европе, ни в Штатах, не наткнувшись на рекламный плакат Николя с упоминанием головокружительных тиражей его книги на всех языках. Лара как-то заметила, когда они обедали вместе:

– Ясное дело, Франсуа тебе завидует.

С Ларой их объединяла старинная дружба, они подружились еще на подготовительных курсах в коллеже.

– А ты как думал? Весь мир тебе завидует, и я тоже. Иногда…

Это было с усмешкой сказано между двумя кусочками буше и киш-лорена.

– Ну признай, Николя… Ты столько лет был никем… Провалил экзамены, и тебя содержали мать и Дельфина, которая намного тебя старше. А потом ты вдруг получаешь новый паспорт и – бац! – пишешь роман. И его читают во всем мире. Читают все: двенадцатилетние оболтусы, вообще презирающие книги, их матери и бабушки, пятидесятилетние менеджеры, бизнесмены, первые леди, киноактеры… Тебя все любят, и все тебе завидуют, и еще как! И твой Франсуа тоже, только он не осмеливается сказать тебе это в лицо.

Николя уже приготовился прочесть сообщение от Сабины, когда у него над головой раздался мягкий женский голос. Он поднял глаза и тут же зажмурился от яркого солнца.

– Простите, пожалуйста, это ведь вы Николя Кольт?

Акцент стопроцентно итальянский. Дама лет сорока, в бесформенной шляпе и черных очках. Вместо ответа он только кивнул.

– Я хотела вас поблагодарить за книгу… Наверное, столько людей говорят вам то же самое, но… Мне очень хотелось… Это чудесная книга… Она мне помогла в трудный момент… У меня… у меня тоже есть семейная тайна… И когда я прочла историю Марго, это мне очень помогло…

– Спасибо…

– Алессандра, – представилась она.

– Спасибо, Алессандра.

Он улыбнулся, напустив на себя чопорно-отрешенный вид, как делал всегда, когда ему хотелось, чтобы его оставили в покое и не задавали надоевших вопросов. А то все начинают спрашивать, как и над чем он работает… Главное – отделаться от собеседника, не обидев его.

Женщина отошла, и он вздохнул с облегчением. Поначалу его волновало, когда его кто-нибудь узнавал. В метро глаза пассажиров останавливались на нем, и за спиной слышалось:

– А это не тот самый писатель?

Все произошло очень быстро, после фоторепортажей в «Пари матч», телепередач в прайм-тайм и гигантских афиш, развешенных по книжным магазинам. Его лицо вмиг стало известным повсюду, и за пределами Франции тоже. Серые глаза, квадратный подбородок, детская улыбка. И пристрастие к длинным пальто. Теперь, чтобы его не узнавали, он носил бейсболку с большим козырьком.

Николя вернулся к сообщению Сабины и набрал: «Скажи мне, что ты собираешься делать. Уточни». Он сознавал опасность ситуации, понимал, что ведет себя как дурак, и все-таки… Он не виделся с ней с прошлого апреля, с их первой встречи в Берлине, но за это время они обменялись бесчисленным количеством сообщений. Сначала их тон был сдержанным, чисто дружеским. Потом, в один из майских вечеров, когда он приехал в Эльзас на книжный салон, тон Сабины сильно изменился. Сообщения оставались сердечными, но в них появилась неприкрытая сексуальность. И с тех пор Николя был начеку, чтобы сообщения не обнаружила Мальвина. Сабина, как всегда, ответила сразу, словно знала, когда он выйдет на связь, и ждала. Когда он прочел «Сабина написала сообщение», сердце его заколотилось и эрекция вздыбила плавки.

«Николя Кольт в плену у женщин гораздо старше его». Такое откровение выдал один из прошлогодних выпусков журнала «Elle» в статье, посвященной ему. В интервью двадцатилетней журналистке с кожей бархатистой, как персик, он этого и не отрицал. Да, ему нравятся зрелые женщины, да, у него был длительный роман с женщиной на девять лет его старше, да, Марго Дансор, сорока восьми лет, – его идеал женщины, и Робин Райт на удивление точно воплотила его на экране. Конечно, он ничего не рассказал журналистке о Гранвиле, но прекрасно понимал, что толчком к его пристрастиям послужила та давняя сцена на пляже с Вероникой и Натали, когда ему было семнадцать.

Появилось сообщение от Сабины. «Уточняю. Я беру тебя в рот и сосу». Сердце у него выдало барабанную дробь.

Он решил еще поплавать, а то эрекция начнет бросаться посторонним в глаза. Прохладная вода сладостно коснулась бедер. В море больше никого не было, и он наслаждался этой привилегией. Подернутый дымкой воздух вибрировал от немилосердной жары. Большинство постояльцев сидели в ресторане возле бассейна. Николя плавал, пока не разболелись плечи и ноги и не сбилось дыхание. Он на секунду присел на бетонный пирс, и солнце сразу обожгло просоленную кожу. Теперь о сообщении Сабины он думал с улыбкой, ведь, в сущности, ни он, ни она не сделали ничего дурного. Никто не пострадал.

Те клиенты отеля, что начали день в море, собирались на берег к обеду. Моторные катера с гудением шли вдоль роскошных яхт и парусников, стоявших на якоре в заливе, доставляли пассажиров и уносились обратно, чертя за собой пенный след. Николя наблюдал за потоком прибывающих. Вот ступила на берег какая-то весьма аристократическая семья, вероятно римляне или флорентинцы. Впереди с достоинством выступали бабушка с дедушкой, следом шествовали мать и отец семейства, а за ними целая команда вышколенных детей. Девочки все как одна в платьях в цветочек, с лентами в волосах, мальчики в белых рубашках и бермудах. Немного погодя на берег сошли две сестры-близняшки невиданной красоты. Одна прижимала к груди ярко-синюю сумку работы знаменитого нью-йоркского ювелира, другая вела на поводке веселого щенка лабрадора, который чуть не свалился в воду, немало позабавив Николя. На сестрах были громадные солнечные очки, а прически копировали небрежный начес Натали Портман. Они легко и грациозно спрыгнули на пирс, хохоча над проделками щенка.

Было около двух часов дня. Николя решил все-таки подняться в номер. В прохладном полумраке Мальвина спала, уютно устроившись на постели. Он осторожно положил ей руку на лоб. Лоб был влажный, но не горячий. Ничего не оставалось, кроме как идти обедать в одиночестве.

Его усадили за тот самый столик, за которым он завтракал. Французы снова оказались слева. Муж с аппетитом набросился на еду. Он играл в теннис и не успел переодеться. Щеки у него горели, на висках блестели капельки пота, на белом поло под мышками виднелись влажные пятна. Дама была в тюрбане, который вовсе ей не шел, и деловито, тщательно пережевывая, поглощала кусочки пармской ветчины. Оба не обменялись ни словом. Справа брюнетка с пышной грудью в одиночестве расправлялась с брускеттой[6]. Семейство бельгийцев заказало охлажденное белое вино. Швейцарцы вяло клевали салат и, увидев, что Николя смотрит в их сторону, раскланялись с ним. Он тоже кивнул. Спрятавшись под зонтиком, он потихоньку наблюдал за кипевшей на террасе жизнью. Его поклонница Алессандра обедала в компании собственного клона, только старше: несомненно, это была ее мать. К счастью, они не могли его видеть. Члены аристократического семейства, словно сошедшего со страниц «Ярмарки тщеславия», выказывали друг к другу преувеличенное внимание и на протяжении всего обеда без конца целовались. Он забавлялся, глядя на них и жуя свой сэндвич с крабовым мясом. Однако, когда появились двойники Натали Портман, он отложил сэндвич в сторону. Близняшки были похожи как две капли воды, а на руках у них красовались абсолютно одинаковые часы «Hermès Cape Cod». Запыхавшийся лабрадор устроился у их ног. Официант принес ему мисочку с водой, и он принялся шумно лакать. Николя напряг слух, чтобы понять, на каком языке они разговаривают.

– А ты нагнись еще чуть-чуть, приятель, и точно свалишься со стула, – раздался у него за спиной гнусавый голос.

Николя вздрогнул и обернулся. Какой-то сутулый тип лет сорока, в мятой футболке и линялых джинсах, одиноко сидел неподалеку, держа в руке бокал розового вина. Он еще что-то проговорил, и Николя с удивлением узнал романиста Нельсона Новезана, лауреата Гонкуровской премии. Они не раз пересекались на разных встречах, телепередачах и литературных салонах. Удивительно, что Новезан, слывший человеком нелюдимым, его признал.

– Ну что, лапуля, все тип-топ? – медленно процедил Новезан тягучим голосом, шатаясь, подошел к столику Николя и плюхнулся на стул напротив него.

Романист, несомненно, уже порядком выпил. Он закурил сигарету, держа ее, по обыкновению, большим и указательным пальцем. Характерная привычка.

– Все отлично, – весело ответил Николя.

Вблизи кожа Новезана выглядела землистой и несвежей, свалявшиеся сальные волосы, похоже, не одну неделю не знались с водой.

– Ты в отпуске, парень?

– Нет, я приехал, чтобы писать.

– Вот как? Я тоже, – зевнул Новезан, обнажив желтые зубы. – Приехал в этот храм роскоши, чтобы писать. Я очень доволен работой. Идет как по маслу. Мой лучший роман. Выйдет на будущий год. Вот увидишь, ох и шуму будет! Мой издатель просто на седьмом небе. И я тоже.

Он щелкнул пальцами официанту и заказал еще вина.

– Ты тут уже бывал раньше?

– Нет, в первый раз.

Ироническая улыбка.

– Так я и думал. Славное местечко. Отто, здешний директор, – мой друг. У меня тут каждый год постоянный номер. Шикарный, с лучшим видом. Авторы бестселлеров хорошо живут, а?

Николя кивнул и натянуто улыбнулся, как совсем недавно Алессандре.

Тут прибыла очередная порция вина.

– Они вечно злятся, потому что я не заказываю их местные хреновые вина.

Новезан нетвердой рукой плеснул себе еще розового.

– Сколько тебе лет, малыш?

– Двадцать девять.

Романист хрюкнул:

– И что ты знаешь о жизни, в двадцать-то девять лет?

– А вам самому сколько лет? – парировал Николя.

Его так и подмывало двинуть романисту по нечищеным зубам.

Тот пожал плечами и молча запыхтел сигаретой. За последние десять лет романист выпустил четыре книги, и две из них стали бестселлерами в Европе и Америке. Николя проглотил их все залпом, еще когда учился на подготовительных курсах, и Новезан его околдовал. А потом романист превратился в раздувшуюся от высокомерия литературную притчу во языцех. Чем больше росла его известность, тем грубее он обходился с журналистами и читателями. Его брутальные, женоненавистнические романы были великолепно написаны. Читатели их либо обожали, либо ненавидели, середины не было. Равнодушным не оставался никто. Недавно на книжном салоне в Швейцарии он прилюдно оскорбил свою ассистентку за то, что опоздало вызванное ею такси. Николя вспомнил, как невозмутимо она держалась, когда Новезан бушевал и при всех осыпал ее ругательствами.

– Хорошо сыграно, приятель, – рыкнул Новезан, отхлебнув изрядный глоток розового.

– Как вы сказали?

Романист снова зевнул:

– Ну этот финт с паспортом. Я говорю, идея была просто у нас под носом. Погляди на меня: отец француз, родился за границей, мать англичанка. А я парижанин по рождению… Я бы тоже мог додуматься.

Николя умолк, потрясенный. На что намекает этот тип?

– Парень, это зернышко валялось под ногами у всех, кого из-за нового дебильного закона заставили доказывать, что они французы. А ты его склевал и написал книгу. И хорошо продается твоя книжонка?

– Неплохо, – ответил Николя безразличным тоном, понимая, что сейчас сорвется.

Он всякий раз закипал, когда слышал слово «книжонка».

– Ну хотя бы примерно, сколько продано? – еле ворочая языком, настаивал Новезан.

Он был абсолютно уверен, что ущучил наконец этого парня.

Николя выдержал паузу перед тем, как добить противника. Глаза его скользнули по столику, где сидели близняшки, потом по желтой стене корпуса, где спала Мальвина.

– Тридцать миллионов экземпляров по всему миру, – бросил он.

Несколько долгих минут Новезан не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. А Николя вдруг почувствовал, как весь его гнев испарился. Он уже презирал себя за то, что похвастался. На кого он рассчитывал произвести впечатление? На этого потасканного, стареющего, легковесного писателя, который в сравнении с ним смотрелся просто дряхлым?

– Вы один сюда приехали? – вежливо поинтересовался он.

– С женщиной в комнате нет никакой возможности писать. Стало быть, трахаешь ее, и она отчаливает, вот так.

И Новезан сделал весьма красноречивый и грубый жест. Николя не смог удержаться от улыбки. Он встал и надвинул на лоб каскетку.

– Пойду поплаваю. Составите мне компанию?

Новезан помахал рукой:

– Нет, спасибо, я пошел вкалывать, дружок. Еще многое надо доделать. Это местечко – просто источник вдохновения! Не могу остановиться. А ты?

Николя не ответил. Новезан тоже поднялся с места, нетвердо держась на тощих ногах. Они расстались, огрев друг друга по спине, как два закадычных приятеля. Прежде чем войти в лифт, Николя проверил «Блэкберри». К его немалому огорчению, на «Фейсбуке» появилась фотография, сделанная утром у бортика бассейна. Ее выложил некто по имени Алекс Брюнель. В его профиле красовалось зеленое яблоко «гренни смит», так что определить личность фаната было невозможно. Алекс Брюнель запаролил свою страницу. К счастью, под снимком не указали, где он сделан. И нашлось уже четыреста сорок пять пользователей, которым фото понравилось. Так было не впервые. Фанаты засекали его в автобусе, в метро, где он по-прежнему охотно ездил. Они без конца щелкали его на мобильники, а потом в знак почтения помещали снимки на его стене. До сих пор это его не особенно раздражало. Но сейчас, вглядевшись в снимок, он различил на черно-белом пляжном зонтике буквы «GN» – «Gallo Nero». Если кто-то действительно захочет узнать, где он находится, это не составит труда. Но что он мог сделать? Ничего. Ведь говорила же ему Дельфина: «Это твоя плата, Николя. Разве ты сам этого не хотел?» Он прокрутил комментарии: «Мм, секси!», «Неотразим!», «Эй, Николя, возьми меня с собой!», «Италия или Греция?», «Браво!». К счастью, никто не назвал «Галло Неро». Если он удалит фото, то рискует обидеть Алекса Брюнеля, кто бы он ни был. И он (или она) вывесит еще одно. Николя научился осторожно вести себя с фанатами. От рассерженного поклонника хорошего не жди. Он бросил беглый взгляд в свой «Твиттер». Ни один из подписчиков не упоминал о его эскападе в Италию. На всякий случай он проверил свою страницу в Гугле. Ничего. В «Твиттер» он заглядывал редко, как и на свою страничку. А поначалу оттуда просто не вылезал, ведь так здорово находить название книги и фильма на всех сайтах и во всех блогах. Правда, не все отзывы были хорошими, попадались и такие, что больно ранили: «Бросьте агитировать читать это жуткое дерьмо Николя Кольта. И как только этому типу удалось продать столько экземпляров?» Эту фразу в «Твиттере» перепостили сотни раз. Когда он вернулся на пляж, Мальвина уже ждала его. Она немного порозовела и объяснила, что ее вырвало и теперь ей гораздо лучше. Николя рассказал о своей встрече с Нельсоном Новезаном, копируя знаменитый оскал гонкуровского лауреата, поднятую домиком бровь и характерную манеру держать сигарету.

– Отправь это в «Твиттер» вместе с его фото, – улыбнулась Мальвина.

– Я пока не захожу в «Твиттер», – ответил он и жестко добавил: – Я теперь стреляный воробей.

Мальвина спросила, видел ли он свое фото в «Фейсбуке». Она набрела на него в своем айфоне. Он в ответ проворчал, что недоволен: хотелось бы уединения, хотя бы трех дней покоя для них обоих. Трех дней солнышка.

– Интересно, кто это вывесил, – пробормотала Мальвина.

– Да чихал я на него, – прошептал Николя, целуя ее шелковистые волосы.

Жара понемногу спадала, на бетонную полосу пляжа легли вечерние тени. Им принесли чай, печенье кантуччи и ломтики дыни. Неподалеку от них расположилась немолодая, лет пятидесяти, пара, по виду азиаты. На руке лысого, как Будда, мужчины в ярко-оранжевых плавках красовались довольно скромные часы «Cartier Pacha». Женщина с бледным лицом под безукоризненной шапкой черных волос была одета в длинное синее кимоно. Они улыбались обслуживающему персоналу, те в ответ кланялись и тоже улыбались. Николя расслышал, что в конце каждой фразы звучало обращение «месье Вонг». Наверное, важная персона этот Вонг, если к нему обращаются с таким почтением. Мадам Вонг не выносила солнечных лучей, а потому им принесли еще один зонтик, чтобы полностью ее загородить. При этом с поклоном было снова произнесено «мадам Вонг». Месье Вонг замотал головой и заявил:

– Нет-нет, не мадам Вонг! Мадемуазель Минг!

Устроившись, месье Вонг и мадемуазель Минг церемонно раскланялись на все четыре стороны, приветствуя соседей, в том числе и Николя с Мальвиной, и те в ответ улыбнулись.

Николя заметил новых людей: двух парней его возраста, один, может, чуть постарше. Первый, высокий, короткостриженый блондин в очках а-ля Джон Леннон, на вид типичный компьютерный чудик, не расставался со своим айпадом. Второй – загорелый, с гладкой, безволосой кожей. Часы на них были одинаковые. Кто это? Гомики? Американцы? Канадцы? Они тоже улыбнулись месье Вонгу и мадемуазель Минг, потом поглядели друг на друга и усмехнулись. Мальвина сочла их симпатичными. Чуть поодаль швейцарцы играли в шахматы. На пляж вернулись бельгийцы. Отец с сыном прыгнули в воду, мать, как прежде, уткнулась в книгу, а дочка прилежно загорала, закрыв глаза.

По тому, сколько осталось страниц, Николя догадался, что мать уже подходит к той сцене, когда Марго решила отправиться в Камольи по следам семьи своего отца. Она ничего не знала об этой семье, не знала даже фамилии: Дзеккерио. Николя помнил, какой шок он испытал в две тысячи шестом, узнав настоящую фамилию отца. У него истек срок действия паспорта, и он отправился в мэрию Пятого округа с родительским свидетельством о браке и своим свидетельством о рождении. Для гражданина Франции замена паспорта по истечении срока действия была пустой формальностью. Но в тот день его ожидал неприятный сюрприз. Женщина за окошечком заявила:

– Сожалею, но мы не можем выдать вам новый паспорт, месье Дюамель. Ваша мать родилась в Бельгии, а отец в России.

Николя непонимающе на нее уставился:

– Ну и?..

– Согласно новому закону, французские граждане, чьи родители родились не на территории Франции, теперь должны доказать свое французское гражданство.

Он разинул рот от удивления:

– Но я родился во Франции, здесь, в Париже, в госпитале Сен-Венсан-де-Поль.

– Мне очень жаль, но теперь это не является достаточно веским аргументом, чтобы автоматически считать вас французом, месье.

И она протянула ему листок бумаги.

– Вам надлежит обратиться по этому адресу: Центр французского гражданства, Тринадцатый округ. Они изучат ваше досье и, если сочтут вас французом, выдадут сертификат, по которому вы сможете получить паспорт. Это может занять несколько месяцев.

У Николя опустились руки.

– А если я не француз, то кто я?

– Лицо без гражданства, месье.

Он вышел из мэрии потрясенный. Вернувшись в квартиру Дельфины, он позвонил в Центр французского гражданства. Ждать ответа пришлось долго: в трубке без конца крутились «Времена года» Вивальди. Наконец он услышал бесцветный и безразличный женский голос. Ему велели явиться через три недели, в одиннадцать утра, имея на руках свидетельства о рождении родителей.

– Но мои родители – французы, хотя и родились за границей! – посетовал он.

Женщина прищелкнула языком:

– Ваше гражданство вызывает сомнения, месье. Вы должны доказать, что вы француз.

Позже, за стаканом вина, он рассказывал Франсуа и Ларе, что все это смахивает на скверный розыгрыш, словно Франция вернулась к временам правительства Виши. Франсуа тогда спросил, почему его отец родился в России. Николя всегда думал, что дед с беременной бабушкой отправились в путешествие и в Петербурге у нее случились преждевременные роды.

А как получить свидетельства о рождении родителей, если они родились не во Франции?

Чиновница, начисто лишенная шарма, разъяснила, что в этом случае французские граждане заказывают свидетельства в Центральной службе актов гражданского состояния в Нанте. По счастью, это можно было сделать по телефону. Николя заполнил формуляр, где уточнил, что он является сыном покойного Теодора Дюамеля и Эммы Дюамель, урожденной Ван дер Влёйтен, и указал, что сведения ему нужны для нового паспорта.

Четыре дня спустя документы были присланы на улицу Пернети по почте. Этот дождливый день Николя не забудет никогда.

Эмма Ван дер Влёйтен, 18 марта 1959 года рождения, клиника Эдит Кавель, Укль, Бельгия. Отец: Ролан Ван дер Влёйтен, родился в Шарлеруа, 1937; мать: Беатрис Твилинкс, родилась в Льеже, 1938.

А дальше он прочел:

Федор Колчин, родился на улице Писарева, Ленинград, СССР, 12 июня 1960 года. Мать: Зинаида Колчина, родилась в Ленинграде, 1945; отец: неизвестен. Скончался 7 августа 1993 года в Гетари, Франция.

Снизу была приписана от руки еще одна фраза, и на ней стояла официальная печать: усыновлен Лионелем Дюамелем в 1960 году и с этого дня именуется Теодором Дюамелем.

Перед Николя разверзлась бездна. Он долго сидел окаменев, не в силах сдвинуться с места, и не отрываясь смотрел на листок бумаги. Звонить матери он не стал, а сразу ринулся на улицу Роллен.

Взбудораженный, запыхавшийся и взмокший, он влетел в дом и выдохнул, помахав листком у матери перед носом:

– Может, объяснишь, что это такое?..

Эмма сидела в глубоком кресле перед камином. Она удивленно взглянула на бумагу, потом перевела глаза на сына:

– О!..

– Ну? – прорычал Николя, задохнувшись.

Молчание.

– Николя, это долгая история, – наконец произнесла она, нервно перебирая жемчужное колье. – Сядь, пожалуйста.

Для Теодора Дюамеля владыкой всех морей был Атлантический океан. Он не сомневался, что там и погибнет. У его родителей была вилла в Каннах, но Лазурный Берег он никогда не любил. Средиземное море он считал клоакой, кишащей семидесятилетними импотентами, которые приезжают демонстрировать загар, лифтинг и бриллианты. Он презирал эти спокойные, прозрачные воды, где не было даже приливов. В конце шестидесятых школьный товарищ пригласил его на лето погостить в Стране Басков, и он влюбился в пенные буруны и зеленые холмы, во влажный ветер и капризную погоду. Теодор был гораздо сильнее, чем казался с первого взгляда. В детстве в Биаррице он освоил серфинг и целыми днями пропадал на море с ватагой местных мальчишек. В этой компании он был самым младшим, но зато самым отважным. Сколько Николя себя помнил, они с матерью все время проводили на пляже. Она стоически просиживала долгие часы с книгой, пока Теодор в свое удовольствие носился по волнам вместе с приятелями-серфингистами. Он целыми днями не вылезал из воды, похожий на тюленя в своем черном гидрокостюме, и к концу лета его каштановые кудри выгорали от солнца и морской воды и начинали золотиться.

За такую выдержку и долготерпение друзья прозвали Эмму «вдовой серфингиста». Никто и представить себе не мог, какое жуткое пророчество таит в себе это милое прозвище.

Первые десять лет жизни Николя родители снимали на лето апартаменты на побережье Страны Басков. Вид на океан открывался грандиозный. Окна выходили на юг, и иногда можно было различить очертания Испании, издали напоминавшие вытянутую руку. Теодор Дюамель вставал рано и долго смотрел на море, как старый рыбак из народной баллады. Николя любил наблюдать, как он большими прыжками сбегает по извилистой тропе к морю, с серфом под мышкой. Дальше его уже можно было разглядеть только в бинокль. Стоя на песке, он быстрыми, точными движениями натирал доску воском. Запах этого воска Николя все еще помнил, и название тоже: «Sex Wax». И только много позже он сообразил, что никакого отношения к сексу это название не имело.

В его романе отец Марго Дансор был горнолыжником. В представлении Николя оба вида спорта были очень похожи: суть их заключалась в стремительном скольжении на открытом воздухе, на природе, и они требовали немалого риска в одолении самой высокой волны или самого крутого склона. В тысяча девятьсот девяностом году Теодор Дюамель купил черный катамаран «Hobie Cat 16», на котором носился по волнам не хуже, чем на серфе. Он отважно управлялся с волнами, но порой даже его невозмутимая супруга вскрикивала от ужаса, когда огромный вал едва не переворачивал лодку.

Журналистам Николя всегда рисовал картину: бушующий прилив, катамаран, уходящий в открытое море, а на нем отец, с неизменной сигарой во рту. Волосы его развеваются на ветру, и он весело машет рукой им с матерью.

– Нет, Эмма, ты только погляди на мужа, вот это король! – восклицали подруги матери.

Николя тоже махал отцу рукой, и дыхание у него перехватывало от гордости. Катамаран с туго надувшимся черным парусом стремительно несся к берегу, танцуя на волне, как серферная доска, затем круто поворачивал, выскакивал из-под пенного гребня и летел дальше, повинуясь воле ветра.

Через два дня после исчезновения отца море выбросило на берег черный «Hobie Cat» со сломанной мачтой и с порванным парусом. Тело так и не нашли. Случилось это жарким августовским днем тысяча девятьсот девяносто третьего года. Теодор Дюамель сказал жене, что возьмет лодку и поедет в Гетари, повидаться со знакомыми серфингистами. Ветер дул крепкий, и он должен был меньше чем за час добраться до Рыбачьего порта, где пришвартовалось их судно. Николя не видел, как он отплыл в то утро: у него была тренировка по теннису. Когда он вернулся домой обедать, ему показалось, что он различает вдали, за островерхой крышей виллы Бельца, крошечный парус. С такого расстояния отец, конечно, не мог его видеть, но он все равно помахал рукой. Ему очень хотелось поехать с отцом в Гетари, но мать не пустила: тренировка по теннису была уже оплачена. Если бы Николя все-таки поехал тогда, может, ему бы удалось спасти отца? А может, они погибли бы вместе? Прошло восемнадцать лет, а эта мысль все не дает ему покоя.

Николя помнил, какое встревоженное было у матери лицо, когда она уже вечером позвонила друзьям в Гетари.

– Теодор? Он приплыл и уплыл, – беспечно заявил Мерфи, его приятель-австралиец.

– Я очень волнуюсь, – призналась Эмма.

Николя было тогда всего одиннадцать лет, но при этих словах внутри у него все сжалось. Потом она тихо сказала:

– Надо позвонить в полицию.

Николя было невыносимо слушать, как она излагает суть дела полицейским, и он вышел на балкон, где еще утром стоял отец. Он встал на то самое место и, как Теодор, положил руки на перила. Небо быстро темнело, и луч прожектора начал медленно обшаривать сумрак. Ему стало страшно. Так страшно, как никогда еще не было, даже в самолете, когда в его иллюминатор попала молния. Сзади подошла мать и обняла его. Он не решился поднять на нее глаза и смотрел на море. Где-то там, в бесконечности океана, был отец. Николя заплакал.

Потекли нескончаемые, мучительные минуты. Ближе к ночи дом наполнился людьми. Кто-то налил ему воды, кто-то приготовил поесть. Все наперебой старались его приласкать, поцеловать, сказать что-нибудь веселое, но он их почти не слышал. Было совсем поздно, лицо матери осунулось, глаза запали. Измученный Николя прикорнул в уголке дивана, а вокруг него громко спорили знакомые и незнакомые люди, кто-то курил, кто-то потягивал вино. Когда он проснулся рано утром, с опухшими глазами, мать плакала в ванной, и он вдруг понял, что никогда больше не увидит отца.

– Когда не удается найти тело покойного, – говорил он потом журналистам, – то не бывает ни гроба, ни похоронной церемонии, ни могилы, ни уведомления о кончине. Трудно поверить, что человек умер. «Hobie Cat» нашли, а вот тело найти не получилось. До сих пор.

Это он повторял во всех интервью.

– Несмотря ни на что, я все еще надеюсь, что вот сейчас откроется дверь и войдет отец. Сейчас ему был бы пятьдесят один год. Я знаю, что этого не может быть, что он, скорее всего, утонул, но где-то в глубине души теплится надежда, что он все-таки жив. В отличие от меня, Марго Дансор удалось выяснить судьбу своего отца. Но это уже ее история, не моя. Скажем так: я сочинил эту историю, чтобы ответить на все вопросы, связанные с исчезновением Теодора Дюамеля.

Был еще вопрос, который журналисты не уставали задавать.

– А ваше имя? Вы поменяли имя, когда написали книгу? Как Николя Дюамель стал Николя Кольтом?

– Кольт – это сокращенная фамилия Колчин, настоящая фамилия моего отца. Когда я понял, что книгу опубликуют, фамилия Дюамель показалась мне лишенной всякого смысла.

Теодор Дюамель никогда не прочтет «Конверт», но эта книга посвящена ему.

Моему отцу, Федору Колчину (12 июня 1960,

Санкт-Петербург – 7 августа 1993, Гетари).

Солнце медленно садилось, но не в море, а за скалы. Николя был разочарован: он ожидал грандиозного розового заката. Большинство постояльцев подвинули стулья так, чтобы поймать последние лучи, пока их не поглотит гора. Месье Вонг и мадемуазель Минг играли в маджонг. Парочка геев слушала музыку на айподе, подергивая головой в такт ритму. Семейство бельгийцев решило в последний раз окунуться. Швейцарцы углубились в газеты. Алессандра с матушкой крепко спали. Волосатый парень, затягиваясь сигаретой, как был, так и остался с телефоном возле уха. Его совершенно не интересовало, что его пухленькая подружка затеяла оживленный разговор с французом, чья супруга принимала спа-процедуры. Нельсон Новезан к вечеру приобрел уже лиловатый оттенок. Пошатываясь, он ненадолго появился на пляже в мокрых купальных шортах, выписывая невероятные кренделя худыми, дряблыми ногами. Окунув ногу в воду, он как-то по-щенячьи взвизгнул и отступил обратно к лифту. Вид у него был довольно жалкий.

Катера выгружали на берег тех, кто торопился к вечернему коктейлю, к ужину, а может, собирался переночевать в отеле. Николя вспомнил о новом романе и о том вранье, которым он сам его окружил. Скоро все равно придется за него засесть. Он и так слишком тянет, откладывает, ему просто лень. Легко сказать: засесть! Можно подумать, что энергия, нужная, чтобы начать роман, прибудет сама собой, как эти пассажиры. Он помнит, как начинал писать «Конверт». Марго Дансор просто взяла его за руку и повела за собой. Эту руку он чувствовал постоянно: ладонь с гладкой, суховатой кожей то тащила его вперед, то заставляла остановиться. Представить ее было нетрудно. Марго вовсе не походила ни на его мать, Эмму Дюамель, ни на Дельфину, с ее золотисто-каштановыми волосами, белой кожей и зелеными глазами. У Марго глаза были светло-карие, густые волосы с проседью, а лицо удлиненное, как у женщин на картинах Модильяни. Она преподавала фортепиано и жила на улице Дагер со своим мужем, врачом Арно Дансором, и двумя дочерьми, Роз и Анжель. Однажды ей тоже понадобилось обновить паспорт. И она вдруг поняла, что задача почти невыполнима из-за новых жестких законов. Не важно, что она родилась в престижном пригороде Парижа, Нёйи-сюр-Сен. Дело заключалось в том, что ее мать, Клер Надельхоффер, родилась в Ландкарте, в Гризоне, в Швейцарии, а отец, Люк Дзек, – в Сан-Рокко-ди-Камольи, в Италии. Отец погиб под лавиной, когда она была маленькой. В доказательство того, что она француженка, в Центре французского гражданства от Марго потребовали предоставить документы о членах семьи отца: свидетельства о рождении, о браке и смерти до третьего колена, а также военные билеты, налоговые декларации и страховые свидетельства. Раскапывая все эти бумаги и вороша прошлое, Марго Дансор наткнулась на невероятные вещи.

В тот дождливый октябрьский день, пять лет назад, Эмма Дюамель долго откашливалась, услышав фамилию Колчин, когда ее сын показал ей свидетельство о рождении погибшего мужа. Ей нужно было выиграть время, чтобы найти логичное и приемлемое объяснение, и Николя видел, как нелегко ей приходится. Она встала, прошлась по комнате, то перебирая жемчужное колье, то приглаживая волосы, и Николя заметил, что она дрожит.

– Я полагаю, все началось с твоей бабушки, – начала она голосом, который он терпеть не мог: голосом преподавателя философии, более резким и громким, чем ее обычный голос.

– С папиной мамы?

– Да.

– С Нины?

– На самом деле ее звали Зинаида Колчина.

– Это русское имя?

– Да.

– Значит, она была русская?

– Русская.

– Не француженка?

– Она стала француженкой, когда вышла замуж за Лионеля Дюамеля.

Николя пристально взглянул на мать:

– И что ты пытаешься мне сказать?

Эмма Дюамель глубоко вздохнула.

– Твоя мать уехала из Советского Союза в начале шестидесятых. С маленьким сыном, Федором Колчиным.

– Она была замужем за человеком по фамилии Колчин?

– Нет, это была ее девичья фамилия.

Николя бросил быстрый взгляд на свидетельство о рождении. Родился 12 июня 1960 года.

– А сколько лет было Нине, когда она родила папу?

– Думаю, она была совсем девочка.

– Значит, Лионель Дюамель не мой дед?

– Фактически – нет. Но он усыновил твоего отца, дал ему свое имя и вырастил как сына.

– А кто мой настоящий дед?

– Никто не знает.

Николя молча переваривал информацию.

– Почему же ты ждала столько лет, чтобы мне об этом рассказать?

Эмма помолчала, прежде чем ответить. У нее перехватило дыхание, она выглядела загнанной и растерянной.

– Когда я выходила замуж за твоего отца, нам пришлось заполнять документы для заключения брака. Тогда я и увидела его свидетельство о рождении и настоящую фамилию.

Снова пауза.

– А ты его об этом спрашивала?

– Спрашивала, только он отказался ответить. И я поняла, что с ним об этом разговаривать не надо. Больше мы этой темы не касались. Единственным человеком, который после смерти отца упомянул о России, была твоя тетка Эльвира. Всего раз. Я тебе не говорила, потому что ждала, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять, и спросишь сам. Полагаю, это время пришло.

В такой же дождливый день Николя больше часа терпеливо прождал в просторном, битком набитом зале Центра французского гражданства. Рядом с ним какой-то старик вытирал покрасневшие от слез глаза. Он не понимает, чего от него хотят, дрожащим от возмущения голосом объяснил он Николя. У него украли паспорт и удостоверение личности, и он пошел в мэрию, чтобы их восстановить. А там – как обухом по голове. Оказывается, если его давно умершие родители родились за границей, то по новому закону он должен доказать, что он француз. Ему девяносто два года, он врач-педиатр, родился в Париже, кавалер ордена Почетного легиона, он воевал за Францию во время Второй мировой войны, и как теперь с ним поступает его страна? Николя не знал, как его успокоить, только согласно кивнул и сочувственно похлопал по руке.

Время тянулось медленно. Дождь барабанил в окна. Хныкали дети, кричали младенцы. Подростки со скуки стучали по клавишам ноутбуков. Кто-то читал, кто-то дремал. Николя перечитывал документы, лежавшие у него на коленях. Русские связи. Зинаида Колчина родилась в Ленинграде в тысяча девятьсот сорок пятом, ее сын Федор – в тысяча девятьсот шестидесятом. А он и не посмотрел на даты. Она родила в пятнадцать лет. Это привело его в замешательство: он как-то не подумал о том, что его бабушка тогда была, в сущности, девчонкой. Лионель Дюамель, ныне пребывавший на полном пансионе в гериатрическом отделении одной из парижских больниц, был на пятнадцать лет ее старше. Но внук никогда не замечал этой разницы в возрасте. Он подсчитал, что на момент смерти сына Нине Дюамель было всего сорок восемь лет. Как же он раньше этого не понял? Впрочем, детям все, кому за тридцать, кажутся стариками.

В мадам Дюамель не наблюдалось никакой экзотики. Ничего русского, даже ничего славянского. Никакого акцента. Никаких выступающих скул. Изысканная, хорошо образованная горожанка, дымившая как паровоз, державшая дом железной рукой и обожавшая средиземноморский шик Лазурного Берега. Николя никогда не был близок с бабушкой по отцовской линии, его больше привлекала материнская теплота бельгийской бабушки. Нина Дюамель любила, чтобы ее называли «мамита». Рак легкого унес ее из жизни в двухтысячном, когда ей было пятьдесят пять, через семь лет после исчезновения сына. Николя снова заглянул в документы. Федор Колчин, его отец. Рожден от неизвестного русского. Федор Колчин… От одного звука этого имени бросало в дрожь. Точно такую же реакцию вызывало странное и тревожное имя загадочной личности из любимого фильма «Подозрительные лица»: Кайзер Суза.

В генеалогическое древо семьи, до этого момента вполне обычное, отныне закрался знак вопроса. Раньше получить сертификат о французском гражданстве затруднений не вызывало. Поскольку его бабка стала француженкой, выйдя замуж за Лионеля Дюамеля в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, то ему, Николя, выдавали все необходимые документы, опираясь на этот официальный акт. Однако вопрос вертелся у него в мозгу, надоедливый как муха. И поселился он там с того момента, как ему понадобилось сменить паспорт. Кто был отцом ребенка Зинаиды? И что знал о своем происхождении его отец, Теодор Дюамель?

Он расспросил свою сорокашестилетнюю тетку Эльвиру, дочь Лионеля и Нины. Эта сухопарая, с узловатыми руками разведенная дама жила на Монмартре в компании двух кошек. Ее дети, Алина и Карлос, проживали в Барселоне с бывшим мужем Эльвиры, сильно пьющим испанцем. Короткий телефонный разговор почти ничего не дал.

– На смертном одре мама мне сказала, что у моего брата было другое имя, русское, и что он не сын Лионеля. Что? Почему она мне это сказала? У нее подтвердился диагноз: рак легкого, Николя! Она боялась, что может умереть в любой момент. Думаю, она хотела облегчить совесть. Но она протянула еще шесть месяцев и больше к этой теме не возвращалась. Главное – не вздумай спрашивать об этом папу. Он и так уже впал в детство.

В шестьдесят шесть лет Лионеля Дюамеля подкосила болезнь Альцгеймера, и его поместили в гериатрическое отделение. Всякий раз, когда Николя приходил навестить деда, он оказывался лицом к лицу с печальной реальностью: дед уже фактически был другим человеком. Но Николя все равно так его называл, хоть его и охватывал при этом экзистенциальный ужас. С помощью матери он снова принялся изучать генеалогическое древо, которое сам тщательно выписал еще в начальной школе на улице Роллен. С одной стороны линия бельгийская, с другой – французская. Дюамели и Ван дер Влёйтены. В нем, в сущности, нет ничего французского, не раз повторял он себе, томясь долгим ожиданием в Центре французского гражданства. Ситуация была настолько абсурдной, что Николя так и подмывало расхохотаться вслух, но его останавливали всхлипывания соседа. Дюамелем он уже не был, он был русским и бельгийцем. Колчиным и Ван дер Влёйтеном. При этой мысли под ногами у него разверзалась пропасть. Со спокойной и безмятежной жизнью Николя Дюамеля было покончено. И вот, в непогожий серый день, после того как он два часа провел в центре, не поднимая глаз от документов, вокруг него что-то стало неуловимо изменяться, словно неведомые руки принялись переворачивать вверх тормашками всю его судьбу.

Он и не подозревал, что в тот день на свет появился совсем другой человек, Николя Кольт. И в его жизнь впервые постучалась Марго Дансор.

«Конверт» Николя написал меньше чем за год и сам удивился, насколько легко это получилось. Теперь же ситуация складывалась с точностью до наоборот. Наслаждаясь фруктовым коктейлем, он вспоминал, как просыпался тогда на рассвете бодрым и полным сил. Дельфина даже не начинала еще собирать дочку в школу. Он заваривал себе чашку чая и усаживался за кухонный стол. Роман он писал от руки, точно в таком же блокноте, что лежит сейчас у него на коленях, девственно-чистый. Написанное он перепечатывал на своем «Макбуке», и все шло, как по волшебству, без малейших усилий.

Может, кухня Дельфины была единственным местом, где он мог писать? Ему очень не хватало Дельфины, не хватало той жизни, которую они вели вместе. Не хватало простоты жизненного ритма. До того как разразился «ураган Марго», мотором в их союзе была Дельфина. Она работала в агентстве недвижимости и целыми днями пропадала на объектах или ездила по клиентам. Это она нашла для них двухэтажную квартиру на улице Лаос. То есть получилось, что нашла не для них, а для него. В конечном итоге она так и не переселилась к Николя, потому что они расстались, как раз когда предстоял переезд. Дельфина с Гайей остались в доме на улице Пернети, а в просторную двухэтажную квартиру он перебрался один.

До авантюры с романом он вставал поздно, прикидывал, чем бы заняться, давал частные уроки, потом шел забирать Гайю из школы. Маршрут его пролегал по улице Раймон-Лоссеран, и он быстро подружился с длинноволосым торговцем рыбой, с алжирцем, торговавшим овощами и фруктами, и с жизнерадостной гаитянкой Клаудией, работавшей в химчистке. Он стряпал, стирал, мыл посуду. Его вовсе не угнетало, что он фактически находился на содержании. И когда в двери поворачивался ключ, когда лицо Дельфины светлело при взгляде на него, когда она хвалила вкусный ужин и отличное вино, он чувствовал себя счастливым. Они укладывали Гайю спать, рассказывали ей на ночь историю, и дальше вечер принадлежал только им.

Когда они встретились в две тысячи четвертом, Николя было двадцать два года. После путешествия с Франсуа в Италию и провала на экзаменах жизнь его была тусклой и неинтересной. Он очень страдал оттого, что разочаровал мать, хотя та никогда этого не показывала. В их доме на улице Роллен повисло напряжение. Эмма, с одной стороны, хотела отселить сына, с другой – мысль о том, что она останется одна, была ей невыносима. Николя тоже мечтал о свободе, но тех денег, что он зарабатывал уроками, не хватало, чтобы снять жилье.

Однажды осенним вечером Лара затащила его в один из модных ресторанов Четырнадцатого округа, «L’Entrepôt». Лара тоже провалила экзамены, но ей было на это наплевать, потому что она получила место в одном из престижных журналов. Она ушла из ресторана раньше его, и он смутно помнил, что к нему подошла какая-то незнакомая женщина и спросила, как он себя чувствует. Он тогда здорово набрался и стоял, прислонившись к бару, не в силах пошевелиться от тошнотворного отупения, но ему хватило ясности рассудка, чтобы понять, насколько она привлекательна. Дельфина привела его к себе. Она жила в пяти минутах ходу, но добирались они дольше получаса, потому что Николя еле держался на ногах. Он мгновенно заснул на диване и протер изумленные глаза только на следующее утро, не понимая, где находится. Дельфина читала, нацепив очки, на ней была домашняя мужская рубашка. Он влюбился с первого взгляда.

После того как они разошлись в две тысячи девятом, Николя, сидя в своей шикарной двухэтажной квартире, вдруг понял, что утратил энергию, помогавшую ему писать. Эту душевную спячку он связал с уходом Дельфины.

– Я не люблю тебя такого, каким ты стал, Николя, – резко бросила она во время их последнего телефонного разговора. – Мне не нравится роль самодовольного дурачка, которую ты взялся играть. Не исключено, что ты и действительно скоро таким станешь.

Николя попытался что-то промямлить в ответ, но уж если Дельфина завелась, остановить ее было невозможно, как дорожный каток. Ее уже понесло. Стоя на балконе своей двухэтажной квартиры, он собрал остатки мужества, чтобы выслушать все, что она выпалила тогда в телефонную трубку:

– Конечно, оказаться вдруг в эпицентре такого сокрушительного успеха – это рискованно. Я не говорю, что ты мне изменял, я знаю, я надеюсь, что этого не было. Я не о том говорю, а о твоем постоянном стремлении привлечь к себе внимание. А ведь ты был людям интересен, Николя. Ты к ним прислушивался. Ты был с ними. И все кончилось. Теперь ты стал медийной куклой, которая у всех нарасхват. Ты никогда не был тщеславным. А теперь, черт побери, ты смотришься в каждую витрину. Куда бы ты ни выходил из дому, даже в супермаркет, ты стремишься, чтобы тебя узнали. Ты целыми днями ищешь себя в Гугле, ты часами изучаешь посты на странице «Фейсбука». Тебе важнее проследить Николя Кольта в «Твиттере», чем поговорить со мной, с Гайей или с матерью. Где тот Николя Дюамель, что мыл посуду и встречал меня веселыми шутками, когда я приходила с работы? Теперь ты либо ездишь в турне, либо собираешься на коктейль. Не о такой жизни с тобой я мечтала. Я счастлива, что эта книга перевернула твою судьбу и теперь у тебя все в шоколаде. Не перебивай меня! Эта книга открыла двери нашей спальни для тысяч людей. Я больше так не могу. Я бы еще смирилась, если бы ты вел себя как взрослый, зрелый человек. А ты – как избалованный ребенок, который получил на день рождения слишком много подарков. Слушай, Николя… Мы с Гайей не переедем к тебе жить. Ты поедешь на улицу Лаос один. Может, наконец у тебя откроются глаза и ты поймешь, во что превращаешься. Жизнь мало похожа на большое литературное турне, когда тебя узнают на улицах восторженные читатели. И жизнь – это гораздо больше, чем отслеживать, сколько у тебя прибавилось подписчиков в «Твиттере» и друзей на «Фейсбуке». Передай Николя Кольту, что он мне больше неинтересен. Пока!

И она бросила трубку. Потом, года через два, и Николя поумерил гордыню, и Дельфина поостыла. Но друг к другу они не вернулись, остались просто друзьями.

Первые две недели новая квартира походила на большую белую коробку. Николя просыпался среди ночи и не мог понять, где он и почему рядом нет Дельфины. Отчего он чувствует себя таким ничтожным в этом огромном пространстве? Мать зашла его навестить и, оглядевшись по сторонам, неуверенно произнесла:

– Хм… А квартира не великовата?

Он стал приглашать друзей и закатывать шумные вечеринки, до рассвета все танцевали, горланили, бросали из окон бутылки, пока не вмешивалась полиция. Управляющий домом предупредил, что, если все будет продолжаться в том же духе, владельца квартиры придется выселить.

Спустя полгода после разрыва с Дельфиной Николя вдруг почувствовал, что должен наконец вернуться к книге, которая преследует его неотвязно, хотя он и не написал ни строчки. Куда испарилась вся его творческая энергия? Куда подевался Раскар Капак с его синей вспышкой? И где ключ к тому потаенному миру, куда он когда-то так свободно погружался?

Николя велел перекрасить розовую комнату Гайи, в которой ей так и не довелось пожить, в спокойный синий цвет, купил черный письменный стол фирмы «Витра», кресло, новую лампу и уселся писать. Минут двадцать прошли впустую: он так ничего из себя и не выдавил, кроме нескольких ничего не значащих фраз. А перед глазами стояло лицо Дельфины на экранной заставке «Макбука». Тогда он отодвинул компьютер в сторону и решил взяться за перо и бумагу. Где же отцовский «Монблан»? Он все перевернул вверх дном, но ручки нигде не было, он не видел ее с момента исчезновения отца. Но без нее никак не написать новую книгу. Позвонить Дельфине он не решился: она может быть занята с клиентами и вряд ли ей понравится, что кто-то ее отвлекает, тем более он. Он отправил эсэмэску: «Привет. Извини, ты не помнишь, где „Монблан“ моего отца?» Она ответила: «Понятия не имею. Желаю удачи». Ручка нашлась в кармане рубашки, которую он давным-давно не надевал.

Вооружившись «Монбланом», Николя снова уселся за стол, и перо зависло над бумагой. Новая домработница бесшумно сновала по квартире, изо всех сил стараясь ему не мешать. Ему стало ужасно неловко, и он притворился, что пишет. На самом деле он принялся сочинять любовное письмо Дельфине, отлично понимая, что никогда его не отправит. И тут до него дошло, что писать в своей роскошной двухэтажной квартире он вообще не сможет. Избыток пространства гасил творческую энергию и располагал к ленивой расслабленности. Тогда он попробовал работать в соседнем кафе на улице Ла-Мотт-Пике, но его отвлекали сновавшие взад-вперед прохожие.

Вконец обессилев, Николя решил снять семиметровую комнату для прислуги по соседству, на авеню дю Сюфрен, в пяти минутах от дома. Комнатушка походила на монашескую келью, с проржавевшим и треснувшим умывальником в одном углу и с облупившимся крашеным радиатором в другом. Окна выходили во двор, на многоэтажку напротив. Спокойнее места не придумаешь. Николя был доволен: это как раз то, что нужно, чтобы отогнать лень и оживить творческий процесс. Он купил старый письменный стол на барахолке и деревянный стул в «ИКЕА». Единственной роскошью, которую он себе позволил, была лампа «Костанца». Прекрасно, сказал он себе, решительным шагом отправляясь в клетушку, которая теперь станет служить ему кабинетом. Напевая, вошел он в качающийся, скрипучий лифт, и тот долго полз наверх, к вожделенному письменному столу. Он потер руки, пару раз сжал и разжал кулаки и принялся писать. Еще одно письмо Дельфине. Длинное и красивое – в этом он не сомневался – письмо любви. Прекрасное начало для нежного и волнующего романа. Он представил себе восторг Алисы Дор, даже увидел обложку книги и прикинул, что будет говорить журналистам. «После разрыва я чувствовал себя таким потерянным…» Потом его взгляд стал блуждать, и он краем глаза уловил какое-то движение в доме напротив, за тремя маленькими окошками с зелеными занавесками. Движение повторилось, и Николя с изумлением увидел, как из комнаты в комнату перебегает, вернее, прыгает с грацией балерины нагая девушка. Руки ее вытянуты вперед, маленькая острая грудь подрагивает, темные волосы разметались по спине. Николя различал фактуру ее кожи, округлые стройные бедра, плоский живот с темным треугольничком внизу. Заинтригованный и взволнованный, он отложил ручку. Девушка продолжала свой танец. Неужели она не чувствует, что за ней наблюдают? А если почувствует, как к этому отнесется? У него не хватило сил оторваться от этого зрелища и вернуться к рукописи. А нагая плясунья, как назло, без всякого усилия, взявшись рукой за щиколотку, подняла ногу вертикально вверх, предоставив ему любоваться самым интимным. У него пересохло в горле. Да, в таких условиях писать не получится. Надо будет заклеить окно белой бумагой.

На следующий день он мужественно, скрепя сердце отодвинул стол подальше от окна, чтобы не видеть больше балерину-соблазнительницу. Теперь он снова мог сосредоточиться. Однако только он начал лихорадочно скрипеть пером, описывая бедра Дельфины под душем, как послышалось громкое, со всхлипом, сопение, причем так близко, словно кто-то стоял у него за спиной. Потом сопение сменилось победным мужским ревом явно сексуальной окраски. Звуки доносились из номера слева. Николя пал духом. Силы покинули его, а между тем рев становился все громче, всхлипы – чаще. Ну как можно родить хотя бы строчку, когда у тебя перед глазами нагая плясунья, а за стеной аудиокамасутра? Рев и всхлипы перешли в целый концерт стонов и бормотания на чужом языке. Вдруг раздался глухой удар, и Николя вздрогнул. Потом что-то громко щелкнуло, и тишину разорвал леденящий душу крик. Он осторожно приоткрыл дверь. Снова крик, и снова удар. На пороге соседней квартиры, застав Николя врасплох, внезапно возник странный силуэт: огромное существо неопределенного пола, с широченными плечами и толстыми, затянутыми в латекс ногами, которые были словно насажены на шпильки. За этим чудищем появилось еще одно. Такое же здоровенное, с платиновыми буклями а-ля Людовик Четырнадцатый и в таком же нелепом наряде: в черных кожаных ботфортах, сетчатых чулках и в коротком облегающем платье. Разинув рот, Николя смотрел, как они вразвалку продефилировали к лифту, заставляя сотрясаться весь дом и громко разговаривая по-португальски. Проститутки? Бразильские трансвеститы? Если они так и будут тут шляться, он вообще не сможет работать.

Едва в доме воцарилось относительное спокойствие, как в комнату справа въехал какой-то парень, которого раньше тут видно не было. Новый жилец с утра до ночи мрачно бренчал на расстроенной гитаре и фальцетом блеял одну и ту же песню Джеймса Бланта. Николя хотелось его удавить. Однажды вечером к нему присоединилось ужасающе фальшивое мяуканье женского голоса, и Николя понял, что сосед разорился на караоке. Парочка расправилась с «Imagine» и «Let it be», а потом принялась доканывать «Summer Nights», «All By Myself» и «Comme d’habitude». Слушать их было настолько невыносимо, что Николя хохотал до слез. Он даже записал кое-что из их репертуара на компьютер, чтобы потом позабавить друзей. На следующий день парочка принялась безостановочно совокупляться, и, судя по звукам, все у них происходило быстро и брутально. К услугам Николя была вся гамма: неистовый скрип кроватной сетки, хриплое пыхтение, переходящее в хрюканье… Вот уж ни за что на свете подобные звуки не вызвали бы в нем никаких желаний. Это было еще хуже караоке. Парень коротко взвизгивал, как поросенок, которого режут, а девица стоически молчала до кульминационного момента, а потом испускала жуткий, нечеловеческий вопль. Постучать в стенку Николя не отважился. А вдруг они тоже его фанаты? Будут потом каждые десять минут стучать в дверь и приставать. Нет, так рисковать нельзя. Тогда он обзавелся в аптеке на улице Левендаль берушами и затолкал их в уши как можно глубже, чтобы не слышать ни визга, ни кваканья. И сразу стал слышать биение собственного сердца. Этот странный звук приводил его в замешательство, но был гораздо приятнее, чем омерзительный дуэт за стенкой.

Проводя день за днем в кабинете либо за столом, либо возле окна в надежде снова увидеть балерину, он понял, что концентрация внимания – вещь достаточно хрупкая. Его постоянно отвлекали какие-то мелочи. Даже почти столетняя старушка с седьмого этажа, с совершенно белыми волосами и согнутой спиной, заслуживала того, чтобы за ней понаблюдать. Она целыми днями читала или дремала, изредка выходя на террасу поворковать с деревьями, голубями и небесной синевой. Однажды утром она заснула в шезлонге, голова свесилась набок, юбка провисла между костлявыми коленками. Спала она так долго, что Николя подумал, уж не умерла ли. Наконец она зашевелилась и пошла к себе медленной, шаркающей походкой. С удовольствием подсматривая за соседями, Николя ощущал себя Джеймсом Стюартом из фильма «Окно во двор»[7]. Особенно ему нравилось смотреть, как в квартире на четвертом этаже молодая мать играла с маленькими детьми. А на пятом проживала женщина, как две капли воды похожая на героиню одного из фильмов Педро Альмодовара, наверное, это и была та актриса. Да и как могло быть иначе? Она вышагивала взад-вперед по комнате, не выпуская из рук телефона, с неизменной сигаретой в зубах. Когда же она садилась за ноутбук, можно было различить его экран, если прищуриться, конечно.

Однажды утром на этаже появились рабочие и заявили, что одну из комнат будут ремонтировать. Это стало последней, роковой неприятностью в череде прочих. Стиснув зубы, Николя терпел стук молотков, вой перфораторов и шлифовальных машинок. Грохот стоял ужасный, никакие беруши не помогали. Рабочие болтали и перекрикивались, включив на полную мощность транзистор. Когда Николя приходил, они его шумно приветствовали и норовили угостить то сэндвичем, то стаканчиком вина. Он спросил одного из них, сколько времени займет ремонт, и известие о том, что будут ремонтировать не одну, а четыре комнаты, сразило его наповал. Мало того, они собираются поставить леса вокруг всего дома. На все должно уйти около полугода.

Пришлось смириться с очевидностью: из его затеи с монашеской кельей ничего путного не выйдет. И за всем этим просматривалась другая очевидность, гораздо более горькая. Он не сможет писать. Вторая книга не состоится.

Как здесь хорошо и спокойно, вдали от шума, вдали от угроз мирового кризиса, кровавых преступлений и скандалов, в которых замешаны нью-йоркская горничная и французский политик[8].

У Николя затекла рука, ему хотелось схватить «Блэкберри», но он все равно не мог разговаривать, когда рядом Мальвина. И уж тем более открыть сообщение от Сабины. Порой его удивляло, что эта женщина, встретившись с ним всего один раз, посылала ему такие интимные сообщения. Что здесь не вызывало сомнений? Да то, что все это несерьезно. Когда их переписка была еще вполне невинной, она рассказывала о муже, о двоих детях, немногим моложе Николя. Она жила с мужем в Берлине, в Пренцлауер-Берг. Николя любил вспоминать их короткую встречу, когда она подошла к нему подписать книгу. Ему все в ней понравилось: плащ, перетянутый поясом в тонкой талии, короткие, с пепельным оттенком, белокурые волосы и взгляд, который она на него бросила. В молодых девчонках нет такой выразительности. Они слишком экспансивны, все время глупо хихикают, жеманничают или, выпив лишнего, начинают вульгарно бахвалиться, как мужики. Эта женщина глядела на него с легкой улыбкой своими немигающими кошачьими глазами, прозрачными, как два озера. Передавая ему записку со своим ПИН-кодом, она скользнула пальцами по его ладони, и это было единственное прикосновение.

К берегу с гудением причалил последний катер. Сначала Николя показалось, что он стал жертвой оптического обмана. Чего не увидишь на закате, когда последние лучи солнца отражаются в море… Лицо, лицо в катере… Он снял темные очки и приложил ладонь козырьком ко лбу, чтобы лучше рассмотреть… Сердце забилось. Лицо приближалось вместе с катером. Он снова надел очки, чересчур поспешно и неловко, и снова вгляделся. Блокнот и ручка упали с глухим стуком. Катер все приближался, вот он уже закачался на волнах, приставая к берегу, и лавировал между другими судами, заглушив мотор. Николя подался вперед, на ощупь нашарил под шезлонгом свою каскетку и натянул ее на голову.

– Что там такое? – с любопытством спросила Мальвина.

Он не ответил.

Как загипнотизированный, он следил глазами за женщиной, которая неуверенно выбиралась на берег. Ее поддерживал служитель отеля. С ней прибыли еще двое каких-то людей, но Николя их почти не заметил. Она последняя сошла на бетонный причал. Ее массивная фигура была закутана в белую африканскую джеллабу. Он различил под панамой характерный седой конский хвост а-ля Карл Лагерфельд, орлиный нос и поджатые ярко-красные губы. Он никогда не встречал ее вот так, живьем, но видел в телепередачах и читал о ней много статей. Сомнений не было: это она. Она медленно поднималась по ступеням, ведущим к лифту, опираясь на руку слуги. Вид у нее был гораздо более значительный и импозантный, чем на фотографиях. Ей недоставало изящества, но двигалась она с величавостью средневековой королевы, осматривающей свои владения. Такая никогда не опустит глаз. Гордый, волевой подбородок придавал ее лицу жесткое, даже свирепое выражение, резко очерченные губы складывались в ироническую усмешку.

Она скрылась в лифте, а Николя снова растянулся в шезлонге. Мальвина тронула его за руку, и он вздрогнул.

– Николя, кто эта женщина?

– Дагмар Хунольд, – выдохнул он.

Мальвине это имя ни о чем не говорило. Но она быстро успокоилась, сказав себе, что этой самой Дагмар уже хорошо за шестьдесят и она столь же очаровательна, как выбросившийся на берег кит. Но почему Николя молчит и скребет макушку? У него этот жест обычно означает смущение и досаду…

Мальвина немного подождала. Клиенты отеля собирали свои вещи и уходили с пляжа. Последними зашли в лифт месье Вонг и мадемуазель Минг. Солнце село за гору.

Тут любопытство взяло верх, и Мальвина не выдержала:

– А кто она?

Николя снова вздохнул, и невозможно было определить, от восторга или от страха.

– Дагмар Хунольд – самая могущественная издательница в мире.

Мальвина затихла, сосредоточенно покусывая палец. Николя снова заговорил, но так тихо, что она вынуждена была нагнуться.

– И она, словно бы случайно, сошла на берег здесь, в «Галло Неро».

– Это хорошо или плохо?

Он молчал. Мозг его лихорадочно работал. Интересно, знает ли Дагмар, что он здесь? Фото на «Фейсбуке»! Наверное, кто-нибудь из ее ассистентов или агентов поместил фотографию к ней на стену. А может, она просто гостила на яхте у друзей и теперь хочет провести здесь денек-другой. Но не исключено, что она приехала сюда из-за него, и только из-за него.

Николя рассказал Мальвине, как года два тому назад впервые услышал о Дагмар Хунольд. Они с Алисой Дор и теперь уже бывшим ее бойфрендом Гюставом обедали в ресторане «Ориент-Экстрем» неподалеку от улицы Ренн. Вдруг Алиса изменилась в лице. Казалось, она перестала слышать, что ей говорит Гюстав. Николя обернулся и проследил за ее взглядом. В ресторан входила группа совершенно незнакомых ему людей. Да и что он в те годы знал об издателях? Для него они пока представляли собой бесформенное облако, сложное и размытое переплетение имен, мест и логотипов, которые он был не в состоянии расшифровать. Чтобы войти в курс дела, ему потом понадобилось немало времени.

– О! – выдохнула Алиса.

Гюстав посмотрел на Николя и пожал плечами.

– Что там? – спросил он, потому что Алиса не сводила глаз с входной двери. – Или кто там?

– Дагмар.

Так Николя впервые услышал это имя. Дагмар. Имя немодное, но мощное и экзотическое. Такие имена носили женщины викингов, пышнотелые создания с льняными волосами, в крылатых шлемах и стальных латах. Дагмар – это кто? Скандинавская писательница? Муза? Литературный агент? Или она торгует книгами? Судя по косому взгляду, брошенному на нее Алисой, отношения у них далеко не дружеские. Группа вошла в ресторан, и Николя никак не мог определить, кто же из них Дагмар, точнее, кто мог быть Дагмар в его представлении. Алиса молчала. В конце концов Гюстав тронул ее за локоть и произнес:

– Ну и?..

Она покрутила руками, как всегда, когда не могла найти слов.

– Да кто такая эта Дагмар? – не унимался Гюстав, который был банкиром и мало что понимал в издательском деле. – Глядя на тебя, не скажешь, что она твоя лучшая подруга.

Алиса поморщилась:

– Да нет, почему же…

Николя и Гюстав быстро переглянулись.

– Повисло невыносимое тревожное ожидание… – ввернул Гюстав.

Алиса еще раз посмотрела на вошедших, которые устраивались за столиком, и нагнулась к своим спутникам:

– Дагмар – самая уважаемая и знаменитая из издателей. Она держит в руках весь книжный мир, ее все боятся.

Николя процитировал эту фразу Мальвине слово в слово, и она изумленно вскрикнула. Потом, выщипывая ворсинки из полотенца, добавила вполголоса:

– Она что, приехала из-за тебя?

Николя-тщеславный был бы счастлив ответить: конечно из-за меня, Мальв, а ты как думала, она трижды засылала ко мне эмиссаров, чтобы переманить к себе. Пикантную, с хитрой улыбкой, Сюзанну Крус из Лос-Анджелеса. Французского издателя Гийома Бевернажа, который прославился, провернув несколько смелых проектов вместе с Дагмар. И наконец – всесильного нью-йоркского агента Эббу Джекобсона, тоже обязанного Дагмар своей известностью. Три обеда в самых шикарных ресторанах Парижа, Нью-Йорка и Санта-Моники, три вежливых «нет» на предложения выгодных контрактов с головокружительными авансами. Николя помнил недавнюю статью о Дагмар в «Ньюсуик», и несколько фраз оттуда его и ошеломили, и позабавили. Он запомнил их наизусть: «У Хунольд потрясающий нюх на книги и на авторов. И этот безошибочный нюх, этот незаурядный ум, как, кстати, и редкостную извращенность, переняло все ее окружение».

А Николя-здравомыслящий шептал: «Я в этом не уверен. Если даже и так, она здесь на отдыхе. И нет никакого способа выяснить, что к чему».

– Неужели она печатает Новезана? – осведомилась Мальвина.

Николя сухо рассмеялся:

– Нет! Новезану для этого не хватает известности в Штатах. У меня весовая категория выше.

– А Новезан знает, кто она такая?

Николя взглянул на Мальвину и снова заметил, что она очень бледная.

– Мальв, Дагмар Хунольд – Мадонна издательского мира.

– Ну да, только не физически.

– Ясное дело, не физически, – раздраженно поморщился он. – Я хотел сказать, она столь же влиятельна.

Мальвина покорно склонила головку. Николя почувствовал себя виноватым и сжал ей руку. В воздухе повеяло свежестью. Прислуга убирала шезлонги, полотенца и столики, складывала зонтики. Пора было переодеваться к вечеру.

В лифте Николя не мог отделаться от мыслей о Дагмар Хунольд и о ее посещении «Галло Неро». Он забыл о непрочитанном сообщении от Сабины, забыл позвонить матери и посмотреть, ответил ли ему Франсуа. Он позабыл даже о Дельфине под душем в компании другого мужчины. Когда он бок о бок с бледной и притихшей Мальвиной вошел в номер, то даже не взглянул ни на новый букет цветов, ни на свежие фрукты на столе, ни на метеорологический прогноз: солнечно, плюс 33 градуса по Цельсию. На столе на видном месте лежала карточка от директора отеля, доктора Отто Геза, с приглашением на вечерний коктейль. Николя вышел на террасу и задумался.

Как отказаться? Кто сможет сказать «нет» Дагмар Хунольд?

И тут ему в голову пришла еще одна мысль, которая его напугала и окончательно выбила из колеи. Если Дагмар Хунольд действительно приехала сюда из-за него, как он ей скажет, что новой книги нет, что он солгал своей издательнице, самому себе, всему миру? Сможет ли он и ей тоже солгать?

Журналисты постоянно допытывались, почему Николя все-таки остался с Алисой Дор, несмотря на свой невероятный успех. На него имели виды все издатели и литературные агенты планеты. С чего бы ему хранить верность крошечному независимому издательству? Николя всем неизменно давал один и тот же ответ: Алиса Дор перевернула его жизнь, когда в один из сумрачных зимних дней две тысячи седьмого года сказала «да» «Конверту». Ее попросила прочесть рукопись ее подруга Дельфина. У обеих дочери учились в одной школе. Алиса догадалась, что у Дельфины связь с молодым автором, когда встретила его в школе: он привел Гайю, а она – Флер. Теперь было понятно, отчего у подруги звезды засияли в глазах и походка стала такой легкой. Парень довольно милый, сказала себе Алиса, которая, вообще-то, предпочитала мужчин постарше. Высок и хорошо сложен, заметила она по весне, увидев, как под футболкой играют мускулы. У него были короткие темные волосы, длинные бакенбарды и светлые глаза. А на его губы просто нельзя было не заглядеться, особенно когда он ослепительно улыбался. Алиса быстро поняла, что парень был не только хорош собой, но и очень приятен в общении: вежливый, приветливый, прекрасно воспитанный. А потому, когда в то утро Дельфина выложила рукопись на столик, рядом с кофе, ее кольнуло любопытство.

К ней на стол каждую неделю ложились штук пятнадцать рукописей, ожидая своей очереди. Алиса заварила себе кофе, надела очки и принялась читать «Конверт», заранее решив написать теплые слова Дельфине и молодому человеку и дать понять, что этот первый литературный опыт кое-что обещает… Что она знала о Николя Дюамеле? Только то, что видела сама, – бакены, милая улыбка и мощная мускулатура под легкой тканью футболки, и то, о чем рассказывала Дельфина: учился на подготовительных курсах в Эколь Нормаль, дает уроки философии старшеклассникам, до встречи с ней жил у матери. Дельфина сказала только:

– Прочти вот это, прошу тебя.

Тон книги настолько ошеломил Алису, что она даже усомнилась, действительно ли Николя Дюамель ее автор. Текст написан от лица Марго Дансор, сорокавосьмилетней женщины с пробивающейся сединой. При чем тут Николя Дюамель, которому едва за двадцать? Роман обнажал глубоко личные чувства Марго, ее страхи, ее мужество, хрупкость и незащищенность. Марго неожиданно узнаёт, что ее давно умерший отец совсем другого происхождения, у него иные корни, не те, о которых ей было известно. Об этом поведали неразборчивые каракули на листке бумаги, выпавшем из белого конверта, найденного в старом семейном доме в маленькой лигурийской деревне Камольи. Такое известие вполне могло ее сокрушить, однако, напротив, сделало только крепче и дало толчок к нравственному взлету. Остальные персонажи тоже обладали непростыми характерами и необыкновенным обаянием. Арно Дансор, муж Марго, изо всех сил старается помочь ей в поисках, пытаясь ее понять. Их дочери, девочки-подростки Роз и Анжель, искренне взволнованы далеким путешествием, в которое отправляется мать. Себастьян Дзек, брат Марго, злится на сестру за то, что она хочет докопаться до истины, в результате репутация семьи может пострадать. Алису восхитил необычайной силы портрет покойного отца, неотразимого Люка Дзека, который оказался Лукой Дзеккерио.

Но более всех Алису поразила сама Марго Дансор, с ее юмором, живостью и отвагой. Она преподает фортепиано, учит детей играть Баха и Моцарта, однако с удовольствием слушает диско на своем айподе. Муж называет ее «Королевой серебряного диска», чем немало смущает дочерей. Марго обожает танцевать под «Stayn’Alive»[9] и танцует одна, в спальне, на кухне, словно в ее жилах струится сумасшедшая кровь субботнего вечера. Между строгой преподавательницей и неординарной женщиной, которую взбудоражила странная семейная тайна, лежит целый мир.

Алису околдовал этот яркий портрет, так мастерски начертанный Николя. Марго боялась садиться за руль после автокатастрофы, которую пережила в восемнадцать лет и от которой у нее на голени остался глубокий шрам. Она смело экспериментировала на кухне, притом что признанным мастером готовки в доме был муж. Ее непреодолимо тянуло к синему цвету, и в дом она покупала все синее: полотенца, чайник, скалку, зубную пасту, туалетную бумагу, пепельницу (она сама не курила). В самолете она боялась садиться у иллюминатора (на самом деле страх был связан с капризами мочевого пузыря, что очень рассмешило Алису). В математике она была абсолютный ноль (когда ей пришлось пересчитывать евро, она встала в тупик). В мастерстве вокала она проявляла редкостную отвагу, пытаясь подражать Селин Дион.

Спустя три часа Алиса закончила читать, вся в слезах. Такой драматической развязки, полной противоположности розовым голливудским хеппи-эндам, она не ожидала. Она сняла запотевшие от слез очки, протерла их, громко высморкалась, сварила себе еще кофе и перевела дух. Личность Марго и история ее просто завораживали. Как же это удалось совсем еще молодому парню? Откуда он все это взял, чтобы создать такую незабываемую героиню?

Алиса решила ему позвонить. К чему тянуть? Зачем обращаться к Дельфине? Она посмотрела на часы. Пять пополудни, холодный зимний день. На первой странице рукописи был обозначен мобильный телефон автора. И Алиса Дор набрала номер, что перевернуло и ее, и его жизнь.

– Николя Дюамель? Здравствуйте, это Алиса Дор. Я вас не отвлекаю? Нет? Отлично. Я хочу опубликовать ваш текст.

Она привыкла, что на том конце провода обычно раздаются удивленные и радостные восклицания. Ей доставляло удовольствие звонить авторам и, в свойственной ей грубоватой манере, сообщать, что их опубликуют.

А Николя Дюамель на удивление молчал.

– Вы слушаете?

– Да, да, спасибо.

– Можете ко мне зайти? Нам надо обсудить пару-тройку деталей.

В тот же вечер Николя появился в ее бюро на углу улицы Ренн и бульвара Распай, и Алиса до сих пор вспоминает, как он вошел огромными шагами, протянул ей руку и от него повеяло какой-то особой теплотой. Он оказался гораздо выше ростом и худощавее, чем она его помнила.

– Мне очень понравилась ваша книга, – сказала она спокойно тем низким, чуть ворчливым голосом, которого он пока не знал.

Потом он довольно быстро понял, что в устах Алисы Дор «мне очень понравилось» означало «я восхищена». Она была человеком немногословным и избегала превосходных степеней.

Николя сел и уставился на нее своими серыми глазами, словно видел в первый раз. Он знал, что эта женщина – мать подвижной темноволосой Флер и что Алиса с Дельфиной пьют кофе по утрам. А теперь она хочет опубликовать его роман. Он огляделся: компьютер, опасные нагромождения книг и рукописей, ручки, валяющиеся среди бумаг, – в общем, обычный издательский кабинет. Повсюду висели фотографии Флер и знаменитых писателей, стол был завален приглашениями на презентации книг, контрактами, досье и визитками. И посреди этого невообразимого хаоса умудрялось существовать несколько пурпурных орхидей.

– Я не знаю, что и сказать, – пробормотал он наконец.

– Вы Дельфине позвонили? – спросила она с улыбкой.

– Нет, я ждал встречи с вами, чтобы убедиться, что все это правда.

– Ну так звоните! И сейчас же.

– Лучше вы! – возразил он и тоже улыбнулся.

Она позвонила Дельфине, и та издала радостный вопль. Они отправились вместе ужинать в шумный ресторан возле церкви Сен-Сюльпис, где к ним присоединился друг Алисы. Там, посреди праздничной суеты и смеха, они выпили шампанского, чокаясь за здоровье Марго Дансор.

Никто из них еще не знал, как будут развиваться события, но Николя смутно предчувствовал, что эта женщина с золотистыми глазами откроет перед ним новую жизнь. Она в него поверила.

– Почему я не ухожу от Алисы Дор к другому издателю? – отвечал он журналистам. – Она продала права на мою книгу по всему миру, в том числе и в Голливуд. Как же я могу куда-то уйти?

– Тебе что, не нужны еще деньги, слава и все прочее? – не унималась его приятельница Лара. – Тебе еще нет тридцати. Почему ты не обратишься в более влиятельное издательство? Ладно, предположим, Алиса дала тебе шанс, но зачем оставаться у нее?

– Я ей очень многим обязан, – отвечал Николя. – Я обязан ей всем.

– Ну прямо верный муж, такой же зануда, – смеялась Лара.

– Да ну тебя…

Она почесала его под подбородком.

– Ох, ну и характер… Интересно, откуда что взялось. А ты что, правда начал новый роман? Или слишком занят перепиской с фанатами на «Фейсбуке»?

Он с трудом подавил раздражение. Всем почему-то стало интересно, начал он новую книгу или нет. Алиса подходила к этой теме очень осторожно, стараясь не давить на него, но он воспринимал ее смутное беспокойство лучше, чем громоотвод молнию. Он чувствовал, как это беспокойство день ото дня разрастается в ней, как черное пятно в зеркале лорда Макрэшли.

Теперь, когда Алиса выплатила ему заоблачный аванс, чтобы сиренам из других издательств не удалось его переманить, разве мог он сознаться, что никакой второй книги нет? Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как шикарным росчерком был подписан контракт, а он все почивает на лаврах, наслаждается лестью фанатов, купается в роскоши. Его завалили дорогими подарками, шампанское льется рекой, его физиономия глядит с обложек всех глянцевых журналов, и он раздает автографы направо и налево.

Получается, что Алиса заплатила аванс за брехню.

Стоя под душем, Николя расслабился, наслаждаясь обволакивающей роскошью ванной комнаты, отделанной розовым мрамором. Из-за стены доносился голос Мальвины: звуки абсолютно непонятного шипящего языка. Мальвина звонила матери в Варшаву. Николя только на фотографии видел эту сорокалетнюю разведенную даму с такими же сине-зелеными глазами, как у дочери, и с лицом человека, который находится все время во взвинченном состоянии. Мать и дочь всегда болтали целую вечность, и Николя мог выкроить время, чтобы проверить свой «Блэкберри». Аппарат лежал тут же, прикрытый полотенцем.

В большом зеркале отразился роскошный загар. Футболка выгодно подчеркивала мышцы на спине. Он наклонился и взял «Блэкберри». Сообщение от Сабины прочесть все не удавалось. Приготовиться, кликнуть… Слова бросились ему в лицо. «Я хочу, чтобы ты кончил у меня во рту». Все тело пронизала дрожь. Казалось, она была здесь, на коленях на мраморном полу, блестящие губы полуоткрыты, поднятые на него глаза просят, провоцируют, манят. Николя не стал сопротивляться мгновенной эрекции: мастурбация займет несколько минут. Словно наяву, он почувствовал, как сжались ее мягкие губы, увидел, как от старания упали на лоб пепельные волосы, как протянулись к нему руки с великолепным маникюром, как блеснуло обручальное кольцо. Вот, не сводя с него глаз, она ускорила движения языка, и раздался характерный влажный звук. Он обхватил ладонями ее голову, запустив пальцы в шелковистые волосы. Быстрее, еще быстрее! Мощнейший оргазм был совсем близко, но Николя сдерживался.

– Так мы пойдем на этот коктейль?

Голос Мальвины раздался возле самой двери в ванную.

Николя открыл глаза и увидел свое отражение: рот разинут, руки победно потрясают торжествующим членом… Он поперхнулся. Значит, Мальвина закончила разговор с Варшавой, а он и не заметил.

– Почему бы и не пойти? – отозвался он осипшим голосом.

Быстро засунув «Блэкберри» за коробочку с бумажными салфетками, он поспешно задрапировал полотенцем то, что вздыбилось так некстати.

Тут застучали высокие каблучки босоножек, и в ванную вошла Мальвина. На ней было коралловое декольтированное платье, которого он еще не видел. Оно плотно облегало тело, не скрывая форм, но и не создавая впечатления вульгарной дешевки. Длинные волосы забраны в узел черной бархатной лентой.

Мальвина подозрительно огляделась. Николя продолжал вытираться, приняв самый невинный и отстраненный вид. «Блэкберри» видно не было. Эрекция с каждой секундой спадала. «Эх, еще бы чуть-чуть…» – подумал он и улыбнулся Мальвине широкой улыбкой.

– Ты просто великолепна.

– А ты что такой красный, Николя?

– Обгорел немножко, – поморщился он, смутившись, и погладил черный бархатный узел кончиками пальцев.

– А эта Дагмар Бульдозер придет на коктейль?

– Понятия не имею.

– А что ты сделаешь, если придет?

– Думаю, скажу ей «здравствуйте».

Николя пошел в комнату одеться, с бьющимся сердцем и тяжестью внизу живота от неутоленного желания.

Чуть погодя, уже в сумерках, они спустились на террасу, держась за руки. Николя надел черные джинсы, белую рубашку и новый темно-зеленый пиджак. Он знал, что они с Мальвиной составляют потрясающую пару: он высокий и мощный, а она изящная, как сильфида. Его совершенно не заботило, как он выглядит, когда он шел по улице с Дельфиной, обняв ее за плечи. Тогда ему было на это наплевать. Но после «урагана Марго» он шагу не мог ступить, чтобы не проверить, какое впечатление он производит.

Карточку с приглашением доктора Геза они забыли в номере, но это было не важно – метрдотель с улыбкой проводил их в укромный уголок возле бассейна: «Добро пожаловать, синьорина, добро пожаловать, синьор Кольт».

Их встретила приглушенная музыка. Свежий морской бриз еще не развеял дневную жару. На столиках трепетали свечи. Море стало темно-синим. Вокруг все смеялись, пили, весело болтали. Официанты бесшумно скользили от одного приглашенного к другому, предлагая изящно сервированные легкие закуски. Николя и Мальвина потягивали холодное шампанское, глядя на темнеющее море. Приятно было смаковать превосходное «Рюинар» и с удовольствием ощущать, что находишься в замкнутом, безопасном пространстве, будто в просторном и уютном пузыре. Еще несколько часов назад он, со стаканом кока-колы в руке, смотрел новости по телевизору: бесконечную череду кровавых убийств, банкротств, скандалов и конфликтов. Он переключил программу, и мировые трагедии вмиг исчезли с экрана. В соседнем номере, да и во всех остальных тоже, наверное, поступали точно так же. Разве отель «Галло Неро» – не убежище для богатых, которые стремятся позабыть обо всех бедах внешнего мира?

Со смешанным чувством изумления и вины Николя начал понимать, до какой степени время, проведенное здесь, тормозит тебя, не дает двигаться, засасывая в липкую воронку никчемной праздности. Здесь имеет значение только, какое вино подали за столом, какие серьги стоит продемонстрировать вечером, какой выбрать сорт гаванских сигар. Николя отметил, что все приглашенные явились в безупречных блейзерах и при тщательно подобранных галстуках. И женщины, кроме разве что создания, которое держал за руку Новезан, тоже продумали свои наряды. Николя рассматривал их туалеты не без оглядки на Мальвину, которая следила за малейшими движениями его глаз. Супруга бельгийца была в трикотажном абрикосовом платье с глубоким вырезом. Швейцарская пловчиха эффектно смотрелась в изумрудно-зеленом русалочьем наряде. Обнаженное плечо, голая спина сладострастной брюнетки с короткими ногами необычайно сексапильно выглядывали из парчового платья. А белокурая француженка с истинно парижским шиком разгуливала в плотно облегающей ночной сорочке.

Немного нервничая, Николя поискал глазами Дагмар Хунольд, но ее не было видно. Месье Вонг и мадемуазель Минг, оба в черно-красных кимоно, с достоинством ему поклонились. Гомики в льняных костюмах – один в бежевом, другой в белом – с заученной непринужденностью беседовали с Алессандрой и ее матушкой. Обе дамы кутались в джеллабы, расшитые стразами.

Нельсон Новезан, уже сильно подшофе, опирался на какую-то авантажную блондинку, затянутую в кожаный костюм. Она, несомненно, и была царицей его ночей. Николя улыбнулся и молча поднял бокал. Новезан в ответ подмигнул и принялся стеклянным взглядом раздевать Мальвину. Той стало противно, и она повернулась к нему спиной.

Двойники Натали Портман явились вместе с лабрадором, и все головы разом повернулись, чтобы на них полюбоваться. Николя тоже повернулся, только очень осторожно, пока Мальвина просила у официанта стакан воды. Под воздушными платьями из розового муслина в горошек угадывались стройные загорелые ноги в умопомрачительных туфлях на красной подошве. Как раз перед тем, как поймать на себе укоризненный взгляд Мальвины, он успел отвести глаза на лабрадора.

Лысый человек в роговых очках и блейзере цвета морской волны представился как доктор Отто Геза, управляющий отелем. С ним был американский актер лет пятидесяти, атлетически сложенный блондин. Его имя вертелось у Николя на языке. Вот черт, как же он забыл, ведь он же видел столько фильмов с этим парнем…

– Ну, синьор Кольт, когда мы можем надеяться прочесть вашу новую книгу? – произнес Геза с широкой улыбкой.

Николя в ответ натянуто улыбнулся и отделался давно заготовленным ответом:

– Как только ее закончу.

– Моей жене очень понравился «Конверт», – пробасил американский актер, растягивая слова и не вынимая изо рта сигареты. – Она весь уик-энд с ним не расставалась. Что до меня, то я видел только фильм, книгу я вряд ли отважусь прочесть. Робин была неотразимой Марго, правда? Я уверен, фильм вам понравился.

Николя был с ним полностью согласен. Американец продолжал разглагольствовать, и многие из гостей, узнав его, здоровались с ним и улыбались. И Николя тоже узнали. К нему нетвердыми шагами, не обращая внимания ни на Мальвину, ни на доктора Геза, ни на американца, направилась уже изрядно выпившая супруга бельгийца. Ее звали Изабель, и все попытки Николя уйти от разговора с ней оказались тщетны.

– Ох-ох-ох! – задыхалась она, моргая глазами и цепляясь за кулон, словно тот хотел соскользнуть с ее трепещущей груди.

От жары у нее поплыл тональный крем, и на лице четко обозначились морщины.

– Поверить не могу, что вы оказались здесь, на этом островке у побережья Тосканы, вдали от сумасшедшей толпы, как раз тогда, когда я читаю вашу книгу! Обязательно расскажу сестре и маме, они прочли ее раньше меня и сразу сказали: «Изабель, прочти обязательно Николя Кольта, тебе понравится». А я сразу не смогла начать, у меня очень много дел, я держу бутик на проспекте Луизы в Брюсселе, ну, вы, конечно, знаете Брюссель, я где-то читала, что ваша мама бельгийка. Это невероятно, вы обязательно должны у нас отобедать, со мной, моим мужем, сыном и дочкой. Это будет божественно, как вы думаете… О, позвольте мне сделать ваше фото, я пошлю сестре, она будет в восторге, подождите минутку, я что-то не разберусь, как работают эти телефоны… куда нужно нажать…

– Мама…

Дочь одним словом, которое прозвучало как приговор, вернула мать к действительности.

– О боже мой, мне так неловко, я слишком увлеклась, я только хотела…

Николя смущенно отвел глаза и принялся смотреть на море, а дочь тем временем увела мать, крепко взяв ее под руку.

– Наверное, с вами так часто случается? – усмехнулся американец. – И со мной тоже. Когда-то на то были веские основания.

– Да полно, Крис, – вмешался Геза, – я уверен, что дамы и теперь вешаются вам на шею.

Крис. Николя силился вспомнить. Американский актер, блондин, около пятидесяти… Крис… Где-то он его видел. Николя обвел глазами террасу: никаких следов Дагмар Хунольд. Да она ли это была нынче утром? Как узнать наверняка? Можно, конечно, завтра утром, направляясь в бассейн, с невинным видом спросить у стойки регистрации: «А правда, что здесь Дагмар Хунольд?»

Мальвина о чем-то болтала с геями. Николя порадовался, что с нее постепенно сходят робость и закомплексованность. Ей гораздо больше по душе было проводить вечера на диване перед телевизором. Такая юная и хорошенькая! Когда он был с Дельфиной, ведущая роль принадлежала ей. А теперь, в тандеме с Мальвиной, роль заботливой матери играл он. Это было приятно, но порой обременительно. Мальвина вообще любила все усложнять. Иногда она молчала целыми днями, и он не знал, как себя с ней вести. Но когда на нее находило, она напоминала ему Гайю, дочь Дельфины, большую мастерицу капризничать и закатывать скандалы.

Николя старался не попадаться на глаза бельгийке: она окончательно опьянела, и зубы у нее были противно выпачканы красной помадой. Но теперь его поджидала другая опасность: к нему бочком, как крабы, медленно, но верно подбирались Алессандра с матушкой. Пришлось, кивнув месье Вонгу и мадемуазель Минг, направиться к бару.

Он выпил уже три бокала, четвертый будет явно лишним, а потому у бармена он спросил минеральной воды с газом. Настала ночь, но было все еще очень жарко. Николя вспомнил Сабину и не смог удержаться от улыбки. Ну что тут, в конце концов, плохого? Текст вместо секса. Да в самом деле, ничего страшного. Чисто виртуальная история, ни контактов, ни флюидов, идущих от тела. Никакой физической связи. Конечно, если бы Мальвина обнаружила хоть одно послание от Сабины, ему было бы трудно ей что-либо объяснить. Но этого не случится. Он глаз не спускает с «Блэкберри», и даже если аппарат попадет к ней в руки, она должна будет набрать пароль.

– Что-нибудь еще, синьор?

Ему радушно улыбался Джанкарло, сорокалетний здоровяк с эмблемой отеля на лацкане пиджака.

– Нет, спасибо.

– Надеюсь, вам нравится здесь, в «Галло Неро».

– Очень нравится, спасибо, Джанкарло.

– Здесь хорошо, правда? Конечно, если вы любите жару.

– Люблю, – ответил Николя. – Я сюда и приехал, чтобы три дня погреться на солнышке.

– Приятно видеть здесь людей вашего возраста. Обычно наши постояльцы – люди пожилые.

И он так энергично принялся взбивать коктейль, что Николя на него загляделся.

– Иногда выдается такое лето, что от стариков просто спасу нет, – поморщился бармен, понизив голос, и продолжал со своим очаровательным итальянским акцентом: – Этого нельзя говорить, когда поблизости доктор Геза, но мне порой кажется, что сюда переселился дом престарелых.

И он подмигнул.

– Вы шутите! – рассмеялся Николя.

– Да нет, так оно и есть, синьор! Так приятно видеть молодежь. Тут это редкость, – свежая кровь! Однако завтра будет великий день для молодежи.

– То есть?

– Фотосессия для крупного журнала мод. Привезут самых обворожительных манекенщиц.

Джанкарло поднял бровь.

– У вас ревнивая подружка?

Николя невозмутимо на него посмотрел:

– И еще какая!

– Быть ревнивее моей жены невозможно.

– Спорим? – предложил Николя.

Бармен с тем же усердием принялся готовить следующий коктейль.

– Между нами, – задумчиво сказал Джанкарло, встряхивая шейкер, – Моника не выносит, когда я просто смотрю в сторону другой женщины. Заметьте, я не сказал «на» другую женщину, я сказал «в сторону» другой женщины.

– И моя тоже, – отозвался Николя.

– Ладно. Больше того, она дико ревнует ко всем моим бывшим. Она уверена, что я их еще люблю.

– Та же история.

– В самом деле? Моника с ума сходит, когда я слишком часто пользуюсь мобильником. Она считает, что у меня связь или что-то в этом роде.

Николя рассмеялся:

– Моника и Мальвина, наверное, сестры.

На бармена тоже напал смех.

– Завтрашний день вашей подружке не понравится, синьор. Повсюду будут расхаживать очаровательные девушки! Она наверняка заставит вас весь день просидеть в номере. Шучу, конечно. Вы ведь писатель, да?

– Ага.

– Жаль, что я совсем не читаю.

Николя слышал эту фразу столько раз, что начал недоумевать, как же тогда умудрились продать столько экземпляров.

– Я хотел сказать, книг не читаю. Читать-то я, конечно, умею, – уточнил Джанкарло.

Было жарко, душно, и Николя умирал от желания пропустить стаканчик, а то и целый бокал.

– Я бы выпил еще шампанского, Джанкарло.

– Сию минуту, синьор.

Он протянул ему бокал. Николя отпил половину и оглядел террасу. К счастью, фанаты не устроили никакой засады. Мальвина все так же болтала с парочкой геев. Дагмар Хунольд видно не было.

– Все в порядке?

– Все в порядке, – ответил Николя.

– А откуда к вам приходит вдохновение, синьор?

Ох, если бы Джанкарло только знал, сколько раз ему приходилось отвечать на этот вопрос и как ему это надоело! Иногда он чувствует себя лягушкой, которая рефлекторно дергается, повинуясь электрическому разряду. Он залпом допил шампанское и широким жестом обвел террасу, море и яхты и заявил не без рисовки:

– Вот оно, мое вдохновение!

– То есть вы хотите сказать, что все это появится в вашей новой книге?

– Если получится, – ответил Николя и с иронией добавил: – Если книга вообще выйдет в свет.

Николя был уверен, что, получив такую неожиданную и ценную информацию, Джанкарло не успокоится и закидает его вопросами: «Как! Неужели книги не будет?» Он уже выгнул спину дугой и прикрыл глаза, готовясь отразить нападение. Но, против ожидания, ничего такого не произошло. Николя открыл глаза, почти разочарованный.

– Видите вон ту даму? – прошептал бармен. – Она разговаривает с Геза.

Николя обернулся и увидел статную рыжеволосую женщину на высоких шпильках, в кожаном костюме со шнуровкой по бокам. Она вся была увешана какими-то цепочками, что наводило на мысль о садомазохистских наклонностях.

– А кто это? – спросил Николя.

Заостренное книзу, похожее на сердечко лицо показалось ему смутно знакомым.

– Кассия Карпер, главная редакторша журнала мод. Ну, я вам говорил. Она будет командовать завтрашней фотосессией.

Дама уже в годах, а лицо молоденькой девушки. Николя задержал взгляд на тонких, точеных ногах.

– О, синьора Карпер – это личность! Все эти годы она приезжает сюда с дочерью и мужем и каждое лето устраивает фотосессию. Вот увидите, оно того стоит! Уверен, что вам захочется рассказать об этом в вашем романе…

– Добрый вечер, синьорина. Бокал шампанского? Я рассказывал синьору Кольту о круизных лайнерах.

Мальвина, как обычно, подкралась неслышно, как кошка, и теперь стояла рядом с Николя. Она ответила холодно:

– Нет, воды, пожалуйста, со льдом. Итак, что же круизные лайнеры?

«Молодец, Джанкарло, прекрасно сыграл!» – восхищенно подумал Николя, и все трое принялись разглядывать морской простор, открывавшийся за ногами Кассии Карпер. Вдали, в бархатной синеве ночи, как бриллиант, сиял яркими огнями огромный корабль.

– Видите, синьорина? Они все идут вдоль берега и приветствуют наш отель.

– Приветствуют?

– Да, по-итальянски это называется inchino – поклон, когда корабль подходит максимально близко и дает гудок. Обычно они не подходят ближе чем на четыре-пять миль, но летом могут подойти и на милю. Ваша вода, синьорина.

Они смотрели, как пакетбот, похожий на огромный плавучий торт, приближается к берегу, сияя огнями.

– Это «Сагамор», – объяснил Джанкарло, – один из самых больших круизных лайнеров. Он идет в Чивитавеккью, в последний порт «недели мечты».

Все вокруг, и Николя с Мальвиной, приветствовали «Сагамор» поднятыми бокалами. Николя представил себе, как у перил бесчисленных палуб морского небоскреба толпятся люди и тоже машут руками и поднимают бокалы. Пока гигантский силуэт корабля медленно скользил вдоль берега, он угадывал приглушенные звуки праздника: музыку, смех и песни. И в голове промелькнула мысль, что он мог бы о каждом пассажире рассказать историю. Кто они? Откуда они плывут? Кто их ждет? Вот оно, то, что вдохновляет его, – он не шутил. Но тогда что же мешает ему оторваться от «Фейсбука», одолеть ленивую скотину внутри себя, схватить удачу за хвост и разработать жилу, которая сама идет в руки? Ведь все здесь, под рукой, возьми только перо. Однако в глубине души он сознавал, что былая жажда писать покинула его. Гораздо проще было притворяться, играть какую-то роль и при этом принимать себя всерьез. И когда он перестанет врать? Ладно, хватит самообличений, все это он успеет обдумать, когда вернется. А пока ему осталось всего два дня лазурно-золотой праздности. Два дня ничегонеделания, farniente, как говорят здесь, в Италии.

В ночной темноте трижды прозвучал басовитый гудок.

– Inchino, – сказал Джанкарло.

«Сагамор» оставил на черной воде пенный след. Николя решил, что пора идти ужинать. Проходя с Мальвиной под руку мимо Джанкарло, он украдкой, чтобы она не увидела, подмигнул бармену. Тот вежливо и подчеркнуто бесстрастно поклонился. Он все понял.

На верхней площадке террасы они оказались не на том месте, где сидели утром и откуда открывался прекрасный вид. Взбешенный Николя потребовал именно тот самый столик. Метрдотель рассыпался в извинениях: столик уже заказан заранее.

– Вам известно, кто я? – сухо осведомился Николя.

– Конечно, синьор Кольт, – пролепетал метрдотель.

– Я хочу сидеть за этим столиком.

Прибежал улыбающийся доктор Геза.

– Синьор Кольт, разумеется, этот столик ваш. Прошу нас извинить.

Сконфуженный метрдотель исчез. Они уселись за столик.

– И надо было тебе начинать… – заметила Мальвина.

Он ее не слушал. Постояльцы смотрели на него и улыбались. Да, его узнали. «О, смотрите, это же писатель! Это он? Ну да, конечно он». Семейство из «Ярмарки тщеславия» – воплощенная итальянская элегантность с обложки глянцевого журнала – подняло бокалы за его здоровье. Он улыбнулся и ответил им тем же.

Кассия Карпер сидела за соседним столиком в компании изысканно одетого седовласого джентльмена и юной девушки. Пока Мальвина изучала меню, Николя успел еще раз бросить взгляд на ее ноги в шикарных туфлях. Потом он огляделся вокруг: Дагмар Хунольд нигде не было.

– Что ты вертишь головой? – спросила Мальвина.

– Да просто жарко.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Жарко ему не было, но как иначе объяснить свой озабоченный вид? Он сгорал от желания заглянуть в «Блэкберри», лежавший в кармане, но боялся разозлить Мальвину. От матери, наверное, как всегда, ничего. И Франсуа ему не позвонил и не прислал даже сообщение. А вот Сабина… Ее последнее сообщение… А может, есть и еще одно… И Алекс Брюнель мог (или могла) поместить еще одно фото на его стене…

Хрустя сухариками грессини, Николя спрашивал себя, удастся ли ему когда-нибудь отойти от всего этого. Может, надо уехать куда-нибудь, где нет ни мобильной сети, ни Интернета. Есть же знаменитые писательские резиденции, эти монастыри, куда запирают строптивых авторов, чтобы заставить их писать. Он представил себя, согнувшегося над листами бумаги, в комнате без мебели, с прекрасным пейзажем за маленьким окном. И дважды в день суровая, изможденная женщина в черном, настоящая миссис Дэнверс из «Ребекки»[10], будет молча приносить ему еду: хлеб, чай и суп.

Голос официанта вернул его к действительности, в атмосферу утонченного очарования «Галло Неро». Филе морского окуня с протертой брокколи для мадам. Ризотто с устрицами и жареный тунец под соусом тартар для месье. Они молча наслаждались прекрасными блюдами. И кушанья, и белое орвието были великолепны. Шеф-повар пробрался к ним между столиками и осчастливил Николя сообщением, что ему очень понравился «Конверт». Его семья родом из Камольи, и он точно знает, где расположен дом Джейка и Салли. Николя его поблагодарил, за чем последовал неизбежный вопрос:

– А о чем будет ваша следующая книга, синьор Кольт?

И Николя привычно ответил голосом GPS-навигатора:

– Надо подождать, и тогда узнаете.

Десерта Мальвина не пожелала, и они снова спустились к бассейну, чтобы выпить последний стаканчик. В мягком, душистом воздухе раздавался отдаленный шум прибоя. Устроившись в шезлонгах, они любовались серебристыми отсветами на воде.

– С днем рождения, – шепнул Николя, протягивая Мальвине маленькую коробочку.

Мальвина открыла ее, и «Ролекс» блеснул в лунном свете. Она разглядывала часы, положив их на ладонь.

– Тебе нравится? – спросил он. – Было нелегко отыскать эту модель, но я решил, что именно она тебе очень пойдет.

– «Ролекс», – выдохнула Мальвина. – Мне нравится, но…

Улыбка Николя погасла.

– Но что?

– «Ролекс», Николя, ведь ты обычно даришь часы своей маме.

– Черт возьми, Мальви, а спасибо ты не хочешь сказать?

– Спасибо, – быстро пробормотала она. – Они очень красивые. Правда. Спасибо.

Он неловко попытался надеть часы ей на руку, и они с глухим стуком упали на пол. Ну что ты будешь делать, вот ведь досада какая… Его задели не слова Мальвины. Он и сам не мог бы объяснить почему, но больнее всего ему было, когда он увидел, что «Ролекс» ей вовсе не идет. А он так радовался, найдя часы в магазине, уверенный, что в них она будет смотреться потрясающе.

– Я устала, – прошептала Мальвина.

Она вся как-то поникла, как увядший цветок, затылок стал еще нежнее и беззащитнее, кожа совсем побледнела.

– Ты что, уже хочешь подняться в номер? – удивленно спросил Николя.

Но она уже встала с места, и ему ничего не оставалось, кроме как пойти за ней. Еще не было одиннадцати часов. Ни спать, ни укладываться так рано ему не хотелось. За спиной остался бар, манивший музыкой и веселым смехом. Мальвина шла впереди, перешагивая через ступеньку.

В их отсутствие номер приготовили к ночи, и в нем было спокойно и уютно. Покрывала аккуратно сложены, чистые, бело-розовые, с шоколадным узором по краям, простыни расправлены. Занавески задернуты, в изголовье зажжены лампы. В ванной сменили полотенца.

– Обними меня, – сказала Мальвина.

Он подчинился. Но втайне он прижал к себе Сабину, которую никогда не обнимал. И когда он ласкал крепкие белые груди Мальвины, он думал о спелой коже Сабины, к которой никогда не прикасался. И это губами Сабины он сейчас наслаждался. Господи, как же он желал ее губ!

Суббота

16 июля 2011 года

Вы настолько тщеславны, что думаете, будто эта песня о вас.

Карли Саймон

Каждый раз, останавливаясь в каком-нибудь отеле во время бесконечных поездок, Николя соблюдал неизменный ритуал, если собирался провести ночь спокойно. Во времена Дельфины, когда он вел жизнь закоренелого лентяя, путешествовать ему доводилось мало. Он ездил только в Брюссель, к родственникам матери. Потом было путешествие в Италию с Франсуа. Известность вытолкнула его в мир. В двадцать шесть лет он сполна познал все тяготы смены часовых поясов. С две тысячи восьмого по две тысячи одиннадцатый он побывал в девятнадцати странах. Поначалу его будоражила новизна, оживление незнакомых городов, разговоры с людьми и даже вызовы, которые время от времени ему бросала жизнь. Через два года пришлось за все это платить. Первой платой стала бессонница: ему часто не удавалось заснуть, даже если он был вконец измучен. Он останавливался в лучших отелях, но некоторые номера, как бы хорошо они ни были оборудованы, решительно не годились для сна. Его приятельница Лара утверждала, что, согласно фэн-шуй, науке о видимых и невидимых флюидах в жилых помещениях, все дело в том, как ориентирована кровать: изголовьем на юг или на север. И в зеркалах, способных излучать вредоносную энергию. Николя подсмеивался над этими теориями. Ему было достаточно переступить порог комнаты, и он сразу чувствовал, хорошо тут будет спаться или нет. Это как первое впечатление от незнакомого лица. Бросив беглый взгляд на комнату, он понимал, что в ней не так. Может, это и имело отношение к фэн-шуй, но с Ларой он все время спорил. Кровать не на месте, стол чересчур громоздкий, стул стоит косо, раздражает картина на стене, скверно расправлено покрывало, задернутые шторы действуют на нервы. И небольшой ритуал заключался в том, что он передвигал мебель до тех пор, пока ему не становилось хорошо и уютно. Бывало, что ему не нравился цвет стен или слишком навязчивый запах освежающего воздух аэрозоля. Случалось и спускаться в холл и просить другой номер.

Во время рекламных поездок ему в память врезались два обиталища. В Венеции его поселили в номере без окон, зато с огромным количеством зеркал. Замысел художника-оформителя этого отеля вообще произвел на Николя большое впечатление. Ошеломляло решение холла: с потолка свешивались серебряные сталактиты, а пол покрывала прозрачная черная плитка. Номер же походил на безвкусную розовую бонбоньерку, где стены уводили отражение обитателя в бесконечность, как на лестнице в замке лорда Макрэшли. Он не решился прикоснуться ни к перламутровому телефонному аппарату в виде морской раковины, ни к затейливому душу с его хромированными стеблями, лепестками и листьями.

После презентации в книжном магазине «Толетта» в районе Дорсодуро Николя вернулся в отель с признаками начинающейся мигрени. Наплевав на роскошный душ, он принял таблетку аспирина и улегся спать. Посреди ночи ледяная рука сжала сердце, и он проснулся, как от толчка, нашаривая рукой выключатель. Но вместо ночника в глаза вдруг ударил слепящий, как фейерверк, общий свет. Стало нечем дышать. Чудовищная тяжесть навалилась на грудь и прижала к кровати. А зеркала отразили паническую судорогу маленькой рыбки, случайно выпрыгнувшей из банки. Николя почувствовал себя погребенным заживо. Он с трудом сполз с кровати и, еле держась на тяжелых, непослушных ногах, рванулся к окну, чтобы глотнуть хоть немного свежего воздуха. Но в розовой бонбоньерке не было окон, только ровное жужжание кондиционера и зеркала, зеркала, зеркала… Он метнулся в ванную, но и там не было окна. Может, ему снится кошмарный сон? Он ущипнул себя. Который теперь час? Впрочем, какая разница! Если он сейчас же, немедленно не выберется из этой комнаты, он тут и сгинет. Распластается на ковре и испустит дух. Он уже видел статью на первой полосе «Коррьере делла сера»: «Знаменитый писатель найден мертвым в номере одного из венецианских отелей». Шатаясь и озираясь кругом, Николя открыл дверь и спустился в черно-серебряный холл. Дежурный администратор, увидев странного человека с выпученными глазами, наверное, решил, что тот накачался наркотиком. Николя начал пробирать холодок, и он только тут сообразил, что стоит в холле почти голый. Зато он, по крайней мере, дышит. Он жив. Все будет хорошо. Только вот в эту слепую комнату он больше не вернется.

Другую бессонную ночь он провел в Мадриде, в роскошном отеле с нефритовым бассейном и уютным патио с пальмами. Он довольно рано, по испанским меркам, вернулся в отель с весьма удачной встречи в Доме книги. Марта, его пресс-атташе, с извиняющейся улыбкой попросила его завтра встать «не слишком поздно»: за завтраком ему предстоит интервью для газеты «Эль паис» и написать пожелания читателям. Совершив ритуал перестановки мебели, он довольно быстро заснул. Номер ему достался просторный, со светло-желтыми стенами и очень тихий: окна выходили в патио.

Посреди ночи его разбудил дьявольский хохот. В номер кто-то забрался? Такое впечатление, что целая шайка. Но как они сюда попали? Чем они тут занимаются? Николя зажег свет. Он был один. Абсолютно один, это он понял сразу. Однако дверь возле его постели вела в смежный номер. Там, за стеной, жизнь била ключом, грохот стоял такой, словно стадо очумевших слонов лихо отплясывало в саванне в ритме макарены. У Николя не возникло ни малейшего желания разделить с соседями веселье. Было уже четыре часа утра, и через три часа ему надо было вставать. Может, все-таки лучше присоединиться к соседям, выпить с ними как следует и потанцевать? Дело кончилось тем, что он спустился в холл, попросил беруши и благополучно проспал важное интервью.

Спускаясь к завтраку в белом пушистом халате, с «Монбланом» и блокнотом «Молескин» в кармане, он вдруг поймал себя на том, что уже две ночи подряд не совершал обычного ритуала фэн-шуй. В «Галло Неро» он и так чувствовал себя как дома. Здесь все до малейших деталей способствовало внутренней гармонии. Расположение туалетных принадлежностей вокруг раковины было тонко продумано, простыни источали нежный аромат меда и лимона, блюда с фруктами щедро пополнялись, а лица горничных и остального персонала всегда светились приветливыми улыбками. Здесь все дышало простотой, что выгодно отличало «Галло Неро» от остальных модных отелей. Уникальная красота островка, словно висящего между небом и землей, цветущий сад, защищенный от солнца высокими кипарисами, прибрежными соснами и оливковыми деревьями, нежное дуновение бриза – все это заставляло безропотно подчиниться его очарованию. Николя казалось, что итальянская аристократка и ее обворожительный американский летчик, которые создали это любовное гнездышко сорок лет назад, все еще живы. По крайней мере, дух места сохранился. Николя представлял себе, как они шли, рука в руке, тесно прижавшись друг к другу: она – смуглая, гордая, босая, с носом римской патрицианки, в тунике от Пуччи, и он – воплощение мужественности а-ля Стив Маккуин, в линялых джинсах и белой футболке.

За завтраком Николя сидел за тем же столиком, что и накануне. Еще не было и восьми утра, и спал он мало, но совсем не устал. И как это ему удалось после такого беспокойного вечера? «Это явно от отца, – подумал он с улыбкой. – Это мощные гены Колчиных, которые умели вести дела, даже когда утро выдавалось нелегким». Итальянское солнышко уже припекало вовсю. Николя заказал чай и огляделся. За столиком сидела только швейцарская пара. Они обменялись приветствиями. Дагмар Хунольд не было. Может, она имеет обыкновение есть в номере? Да и здесь ли она? Николя перебирал в уме события прошедшего дня. Особенно ярко запечатлелся в памяти один образ, и губы сами медленно расплылись в чувственной улыбке. Официантка, которая наливала ему заказанный «Эрл Грей», сразу заметила, насколько он молод и привлекателен. Он с улыбкой поднял на нее глаза:

– Grazie[11].

– Prego[12], – отозвалась девушка.

Мальвина еще спала. Она и не подозревала, как он провел вчерашний вечер, после того как она уютно свернулась калачиком на широкой постели. Как только ее дыхание стало ровным, Николя заперся в туалете, в полной безопасности, в компании своего «Блэкберри». Начал он со странички в «Фейсбуке». Загадочный Алекс Брюнель выложил еще одно фото. Ошибиться было невозможно, это именно Николя сидел у барной стойки, повернувшись лицом к Джанкарло. Его снимали со спины, с приподнятой части террасы, но лицо в профиль и сильные плечи под зеленым пиджаком сразу указывали на хозяина. Двести девяносто шесть человек написали, что им «нравится». Появление снимка настолько напугало Николя, что он даже не стал читать комментарии. Он терпеть не мог, когда за ним следили. В прошлом году какая-то чокнутая девица послала ему с нарочным целую обойму своих снимков в голом виде, причем ее тело сплошь покрывали десятки обложек разных изданий «Конверта». Он не ответил на послание, и тогда она где-то ухитрилась раздобыть его парижский адрес, потому что он потом видел ее на улице Лаос. Ненавидящий взгляд, который она бросила на него издалека, не обещал ничего хорошего. Потом Николя получил письмо от мужчины уже в возрасте, который грозился на ближайшей встрече с читателями плеснуть ему в лицо кислотой. Это были единичные эпизоды, с которыми быстро справились Алиса Дор и полиция, но которые заставили его понервничать. Ликвидировать фото он не решился, но лелеял мысль заблокировать Алекса Брюнеля, чтобы тот (или та) больше не смог ничего написать на его стене. Хотя пока этот тип никакой опасности не представлял. Николя на цыпочках вернулся в номер. Все было спокойно. Он бросил взгляд на балкон. Потрясающая ночь. Почему бы не заказать себе лимончелло? Если попросить принести в номер, можно разбудить Мальвину. Вчера она не пожелала заняться любовью, сказала, что плохо себя чувствует и хочет спать. А что, если пойти еще посидеть в баре? Он вышел из номера и тихо прикрыл за собой дверь. Джанкарло встретил его широкой улыбкой и налил стаканчик холодного лимончелло, который Николя осушил единым махом. Волшебное ощущение. Он заказал еще. И того лучше! В баре никого не было. Чуть поодаль, возле бассейна, курила, смеялась и танцевала какая-то компания. Николя окинул взглядом террасу ресторана: а вдруг таинственный Алекс Брюнель выслеживает его, прячась в темноте? Но там было пусто. Он решил позвонить Франсуа. Уже за полночь, а у Франсуа семья, жена и дети, имен которых он никак не мог запомнить, но откладывать звонок не хотелось. После нескольких гудков прозвучал низкий, серьезный голос Франсуа, которого ему так не хватало. «Вы позвонили Франсуа Морену. С вами говорит автоответчик. Оставьте сообщение после сигнала, и я вам перезвоню. Спасибо». Николя увяз в длинном монологе, пытаясь, как обычно, быть остроумным, но потом сдался и отсоединился. После третьего лимончелло им овладело отчаянное возбуждение. Уже в пятый раз за день он набрал номер мобильника матери. Сообщений нет, на улице Роллен никто не берет трубку. Почему ее нет дома, когда на дворе почти час ночи? Почему не отвечает мобильник? Это не в ее привычках. А если с ней что-нибудь случилось? Когда он оторвался наконец от телефона, рядом с ним, чуть пошатываясь, стоял американский актер.

– Привет, – сказал он, хлопнув Николя по плечу. – Что, дружище, вернулся?

Николя и охнуть не успел, как американец уже заказал две «Кайпироски»[13]. Подниматься в номер под бок к сонной Мальвине не хотелось, и ему не осталось ничего, кроме как выпить. После инцидента с «Ролексом» в душе остался неприятный осадок. В конце концов, несколько бокалов вина еще никому не приносили вреда. У него всего два дня в «Галло Неро». Так почему он не может позволить себе надраться нынче ночью? Кто его упрекнет? На что там жалуется американец? На семейные неурядицы? На то, что карьера пошла на спад? Его слова доходили до Николя глухо, издалека, как с другого конца длинного тоннеля. Он согласно кивал и пил. Американец что-то говорил и тоже пил. Ночь уже повернула к рассвету. Николя почувствовал, как водка вырвалась из кисло-сладкой лимонной засады и внутри у него все разогрелось, а глаза заволокло пеленой. Американец продолжал свой монолог, а Николя следил глазами за поющей и танцующей компанией. Кажется, все это уже было когда-то… Отель «Калифорния», Игл. И в тот момент, когда он уже почти падал со стула, ему послышался предупреждающий голос. Голос Дельфины: «Ты пьян. Ты снова напился, Николя». Он отмахнулся и выпил еще. Что было потом у барной стойки, он помнил смутно, пока не появилась Кассия Карпер в своих сногсшибательных туфлях. Мобильник возле уха как приклеенный. С кем это она там говорит в такой поздний час тихим и сиплым голосом? Она заказала шампанского и выпила его в одиночку, стоя возле бара рядом с ним и не переставая говорить по мобильнику. Но он заметил, что она украдкой его разглядывает. Как только глаза Николя останавливались на ее туфлях, его пробирала дрожь. Он и опомниться не успел, как Кассия Карпер оперлась рукой на его бедро и наклонилась, чтобы подписать счет. Ее белая рука с красными ногтями распласталась по его колену, как морская звезда. Сквозь джинсы он чувствовал тепло ее ладони и пальцев. Дальнейшие события смешались и смазались в его сознании. Американец куда-то подевался, а он вдруг оказался с бокалом шампанского в руке и с привкусом языка Кассии Карпер во рту. Который теперь час, он понятия не имел. Когда он добрался до номера, было три часа ночи. На ногах он держался плохо. Магнитная карточка не работала, а может, это он был настолько пьян, что вставил ее не той стороной. С минуту он возился с карточкой на ощупь, и когда уже был готов упасть возле порога и заснуть прямо на полу, дверь щелкнула и открылась. Николя прямиком направился в ванную, стараясь ступать как можно тише, но каждое движение все равно гулко отдавалось в номере. С трудом раздевшись, он встал под душ и открыл холодную воду на полную мощность. Сразу стало легче. Он вытерся, выключил воду и полез за «Блэкберри». На экране мигала голубая точка. Сообщение. Сабина. Николя закрыл дверь на задвижку. Конечно, маловероятно, что Мальвина проснется, но осторожность никогда не помешает.

В послании Сабины не было ни единого слова. Только фото. И фото настолько невероятное, что ему пришлось несколько раз себя перепроверить. Уж не привиделось ли ему все это? Неужели уже допился до такого состояния? Он вглядывался в экран до рези в глазах. Нет, не привиделось. На экране были широко раздвинутые бедра Сабины, с нежным курчавым треугольничком цвета меда, и среди изысканного узора завитков – два женских пальца, погруженные в нежную и влажную розовую плоть.

– Хотите еще чаю, синьор Кольт?

Голос официантки вернул его к действительности. Николя кивнул, следя глазами, как снова наполняется его чашка. Сохранить это фото было нельзя: слишком опасно. Он долго его разглядывал, сидя на мраморном полу ванной комнаты. Будь это фото на айфоне, он мог бы его увеличить и насладился бы по полной. Тут «Блэкберри» мигнул красным, и он понял, что пришло новое сообщение. «Теперь твоя очередь». Растерянный Николя быстро убедился, что сфотографировать собственные гениталии – задача не из легких. Да и все приключения сегодняшней ночи тому явно не способствовали. Поначалу, пока он не нашел правильный угол, на фото получались то бедро, то пупок. Пенис походил на малоаппетитный хот-дог, а яйца – на сморщенные кочешки красной капусты. Послать такое Сабине? Ни за что! Прошла целая вечность, и ему наконец удалось поймать в объектив угасающую эрекцию, и он отправил снимок в полной уверенности, что адресат уже спит. Но Сабина отозвалась сразу же. «Заставь своего кончить, и я займусь тем же». Долго уговаривать его было не надо: мысли о нежной розовой плоти на экране «Блэкберри» и воспоминание о вертком язычке Кассии Карпер только ускорили исполнение.

Николя закончил завтракать и спустился на пляж. Он был один, и прислуга обрадовалась первому клиенту. Начался веселый балет раскладывания шезлонга, установки зонтика, укладки полотенца и газеты на столик возле шезлонга. Ко всему этому присоединился свежевыжатый сок, который клиент заказывал порцию за порцией. Наконец все убрались восвояси, кроме одного служителя, который дежурил на случай, если Николя еще что-нибудь понадобится.

А Николя любовался прекрасным видом. Потом подошел к бортику, снял халат и прыгнул в воду. Поплыл он энергично и с удовольствием. Ни малейших признаков похмелья, голова была абсолютно ясной, тело полно сил. Как жаль, что все это никак не способствовало работе. Подплыв обратно к берегу, он улегся на спину и с воды принялся разглядывать охряную виллу на скале, серый утес и пустынный пляж. Он не испытывал страха перед морем, хотя отец и утонул в океане. После его гибели Николя никогда не возвращался в Биарриц, сама мысль об этом его пугала. Он отказывался от множества предложений о презентациях в этом районе: ему не хотелось еще раз увидеть Страну Басков и виллу Бельца, где в последний раз перед его глазами мелькнул черный отцовский парус.

Быстро рассекая воду, он поплыл энергичным кролем на спине. Вдруг его рука ударила чье-то массивное тело, которое тут же с бульканьем вынырнуло из воды. Он обернулся и увидел белого морского льва, в плавательных очках и пластиковой шапочке в цветочек. Морской лев был очень сердит.

Дагмар Хунольд.

У Николя остановилось сердце.

– Ради бога, извините, – пробормотал он.

Кровь бросилась ему в лицо, никакая свежесть и прохлада воды не помогли.

Дагмар Хунольд кашляла, отплевывалась и никак не могла отдышаться. Николя протянул руку и схватил ее за запястье. Они находились на глубине, и поэтому, чтобы оставаться на поверхности воды, им надо было все время подгребать руками. Белоснежная рука под его пальцами оказалась неожиданно крепкой.

– С вами все в порядке? – спросил он.

– Все нормально, спасибо, – ответила она своим низким голосом, который он так часто слышал в интервью на телевидении и радио.

– Хотите выйти из воды?

– Нет, – отозвалась она раздраженно, – просто смотрите внимательнее, куда плывете, молодой человек.

У нее был еле заметный акцент, который Николя не удалось распознать.

– Я очень сожалею, мне казалось, я один на пляже, – повторил он.

Она отдышалась и пришла в себя, потом посмотрела на него сквозь плавательные очки.

– Значит, не один.

– Мне правда очень жаль.

Он уже третий раз кряду извинялся! Дагмар Хунольд не ответила. Может, надо было радостно завопить: «О! Здравствуйте, как я рад вас видеть!» Но она одарила его таким взглядом, что он не отважился. Она его явно не узнала. Наверное, с мокрыми волосами он выглядит как-то по-другому.

С берега их окликнул спасатель. Ему хотелось знать, как себя чувствует синьора.

– Va bene, grazie![14] – крикнула Дагмар Хунольд и улыбнулась своей белозубой улыбкой, от которой всех пробирала дрожь.

Николя где-то читал, что она говорит на семи языках. Ее происхождение было загадкой. В ней, несомненно, текла норвежская и датская кровь, да и с Венгрией прослеживались какие-то связи. Наверное, австрийцы и немцы тоже числились среди ее предков. Она уплыла энергичным брассом. А ему что делать? Плыть за ней? Выйти из воды? Он решил плавать, как плавал, но не выпускать ее из поля зрения. Может быть, в конце концов она поднимет на лоб очки и рассмеется: «Ах, это вы, месье Кольт!» Он предложит ей выпить кофе на террасе, и они поговорят наедине, в спокойной обстановке. Мысль об Алисе и о том, что уже сам разговор с Дагмар Хунольд будет означать предательство по отношению к ней, Николя отогнал. Его внимание сосредоточилось теперь на удивительном совпадении (да и было ли это совпадением?) – на «случайной встрече» с Дагмар Хунольд, самой влиятельной из всех издателей.

Он весь превратился в обнаженный нерв: она у всех вызывала такую реакцию. А то, что она его не узнала, только подлило масла в огонь, и настроение у него совсем упало. Он слышал, что у нее проблемы с алкоголем, которые всеми старательно замалчивались. Ходили слухи, что в ресторанах она допивалась до бесчувствия и близкие друзья буквально уносили ее домой. Вспомнился и скандал на Франкфуртской книжной ярмарке, когда она в поздний час появилась в баре на Гессишер-хоф под ручку с какой-то девицей. Самого Николя там не было, ему кто-то рассказал. Хрупкая, хорошенькая девушка в черном бархатном платье годилась ей во внучки. Несмотря на поздний час, в баре яблоку негде было упасть, там толпились знаменитости международного издательского дела. Дагмар Хунольд то и дело гладила девушку по волосам, по рукам, что вполне могло сойти за чисто материнское отношение. Но вдруг она нагнулась и жадно, совсем не по-матерински поцеловала девушку в губы, что буквально наэлектризовало присутствующих. У Дагмар Хунольд была репутация отчаянной соблазнительницы: ее аппетиты распространялись на мужчин всех возрастов и сословий. Ходили слухи, что у нее два мужа в разных странах, сорокалетний сын и дочка, не намного его моложе. Что же до внуков, то она проводила с ними очень много времени в какой-то из европейских столиц. В тот вечер на Гессишер-хоф она продемонстрировала всей мировой интеллигенции, что и к женщинам тоже неравнодушна.

Все это прокручивалось в голове у Николя, когда он плыл в кильватере Дагмар Хунольд, зачарованно глядя, как крутятся под водой ее мощные белые плечи. Как себя с ней держать? Быть напористым, веселым и немного развязным? Или, напротив того, вежливым, сдержанным и скромным? Желудок скрутило спазмом, как перед важным телевизионным интервью, когда ему пришлось сказать в прямом эфире Си-эн-эн несколько слов по поводу «Оскара» Робин Райт. Он был там, на красной дорожке, и вокруг ощетинились микрофоны, а за ними виднелся объектив камеры. На него смотрел тогда весь мир.

Дагмар Хунольд плавала минут сорок пять своим энергичным, уверенным брассом. И Николя не без удивления заметил, что она в прекрасной форме. Когда она вылезла из воды, он испытал облегчение, потому что начал уставать. Служитель почтительно подал ей полотенце, которое она обернула вокруг массивной талии, на ходу снимая очки и шапочку. Ноги у нее, против ожидания, были тонкие, мускулистые и очень стройные. До самых бедер поднимались узлы вздувшихся голубых вен. Волосы отливали платиной. Она прошла к своему шезлонгу и села. Похоже, она была одна. Швейцарская пара только собиралась начать свой ежедневный сеанс плавания. Николя догнал издательницу:

– Вы в порядке?

Он не знал, как к ней обращаться: мадам Хунольд или просто Дагмар, а потому имя решил опустить.

Она посмотрела на него с отсутствующим видом.

– Я только что налетел на вас в воде… – пробормотал Николя, указывая пальцем на море.

– О, – улыбнулась она, – и верно. Спасибо, я в порядке. – И отвернулась.

Николя удивился. Она его не узнавала и обращалась с ним как с последним слугой. Как же она может не знать, кто он? Это абсурд какой-то.

Внезапно его осенила идея. Наверное, она только делает вид, что принимает его за простого смертного. Может, это одна из составляющих ее тайного плана? Дагмар Хунольд ничего не делала, как все, она резко отличалась от остальных издателей и следовала только собственным правилам.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – вдруг спросил Николя.

Она нахмурилась:

– Выпить что?

– Да что захотите: капучино, чай, шампанское?

– Шампанское? В такой час?

– Ну да, – улыбнулся он. – В такой час.

Она наконец-то на него посмотрела. Внимательно изучила мокрый мускулистый торс, плоский загорелый живот с легкой тенью темных завитков по краю плавок.

– А почему бы и нет?

И она повела плечами.

– Что вам предложить?

– Да то же, что и вам.

– «Беллини»?

Она согласно кивнула. Николя заказал два «Беллини», пододвинул стул и устроился рядом с ней.

Дагмар Хунольд надела панаму и сразу напомнила ему актрису Гленн Клоуз: бледная кожа, нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза. Интересно, как она выглядела в молодости? Пожалуй, для определения «очаровательная» она была слишком тяжеловесна. Однако надо признать, что она обладала какой-то неизъяснимой притягательностью.

Им принесли «Беллини».

– Ваше здоровье, – произнес Николя, чокаясь с ней.

Он решил подождать, когда она сама заговорит. В конце концов, его никто не торопит. Если она здесь ради встречи с ним, она найдет, как подойти к делу. Он занял выжидательную позицию и не хотел делать первый ход. Надо проявить терпение.

Николя Кольт и Дагмар Хунольд молча потягивали коктейль. Пляж тем временем начал заполняться постояльцами. Швейцарская пара явилась в новых купальных костюмах. У матери бельгийского семейства за ночь опухло лицо, и она старалась держаться в тени. Бельгийцы заказали кофе и фруктовый сок. Алессандра с матерью загорали. Геи уткнулись соответственно в «Киндл» и в айпад.

Никто из клиентов отеля не понимал важности события, которое вот-вот произойдет, думал Николя. Он был в восторге оттого, что ни на кого не похожая Дагмар Хунольд сидит с ним рядом. Она, как огромная белая паучиха, сплела сеть и притаилась в уголке, чтобы тихо заманить его. И он, весь подобравшись, ждал, смакуя свой «Беллини». Ликер остался уже только на самом донышке. Алкоголь делал свое дело, и мозг Николя приходил в состояние приятного возбуждения. Ноги у него подрагивали от волнения. Ему хотелось, чтобы это мгновение никогда не кончалось: солнце приятно покусывает спину, с моря веет легким запахом йода, а рядом сидит импозантная Дагмар Хунольд. Он опустил глаза и залюбовался ее крепкой рукой с квадратной ладонью. На среднем пальце красовался золотой перстень. Эта рука подписывала контракты, которые переворачивали человеческие жизни. Она извлекала авторов из безвестности, чтобы сотворить из них суперзвезд. Она правила всем литературным миром. Интересно, с чего она начнет? Станет его уговаривать? Э нет, для этого она слишком проницательна. Минуты шли, и Николя все больше обретал уверенность в том, что не ошибся. Она растягивает удовольствие, смакует будущую сделку, как гастрономический изыск.

Никогда не знаешь, с чего начать, с какой стороны подступиться. Конечно же, она понимала, что без боя он сдаваться не собирается. Уступит, но не сразу. Ему очень хотелось, чтобы его обхаживали. Однако на банальные жеманные уговоры он бы ни за что не повелся, он надеялся, что Дагмар Хунольд затеет большую игру только для него одного, мечтал войти в ее блистательную литературную свиту. Украдкой поглядывая на ее мясистое запястье, он сознавал, что представляет для нее не более чем очередной объект для ставки, очередную военную хитрость. Она почти вдвое старше, и вот этими руками она сформировала немало писателей. Ему на ум вдруг пришли «Опасные связи» Шодерло де Лакло. Станет ли она для него маркизой де Мертей, а он для нее Вальмоном? Николя слышал о ее уникальных вечеринках в апартаментах в Грамерси-парк (хотя да, в последнее время она жила в Верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке). Она приглашала всех писателей, с кем работала, и очень ловко устраивала так, чтобы они общались с разношерстной толпой художников, богатых наследников, чокнутых хакеров, оперных певцов, игроков в поло, актеров, а то и просто подцепленных в метро смазливых мальчишек. До него доходили слухи и о деловых встречах в легендарном «белом кабинете» на последнем этаже Флэтайрон-билдинг, в просторечии «Утюг», где она имела обыкновение наносить свой «coup de grâce»[15]. В журнале «Vogue» была помещена ее фотография с умопомрачительным видом на Бродвей и Пятую авеню на заднем плане.

Слуга унес пустые бокалы. Дагмар Хунольд вытянулась в шезлонге и принялась мазать защитным кремом лицо, шею и грудь. Вблизи кожа ее была чистой, почти без единой морщинки. Может, дело не обошлось без пластической хирургии? Она ничего не говорила, но у него не было ощущения, что его игнорируют. Они и молча прекрасно друг друга понимали.

Вдруг Дагмар Хунольд произнесла, словно ни к кому не обращаясь, а просто так, в пространство:

– Ретроградный Меркурий.

Николя насторожился. Он не ослышался? «Ретроградный Меркурий»? Ему на ум почему-то пришло WTF[16]. Но они с Дагмар Хунольд вроде бы общались не в «Твиттере». Если он сейчас что-нибудь скажет, то точно будет выглядеть полным идиотом. Лучше промолчать. Хотя, наверное, выглядеть он будет не лучше.

– Ретроградный Меркурий, – мечтательно повторила она, совершенно не обращая внимания на молчание Николя, и взгляд ее блуждал где-то между небом и морем. – До августа нам бояться нечего, но надо быть начеку.

Николя лихорадочно пытался понять, что к чему. У него возникло ощущение, что его вписали в какую-то телевикторину и он оказался медлительным растяпой, который никак не решается нажать кнопку. Все-таки с ее стороны жестоко играть с ним подобным образом и задавать неразрешимые шарады.

Дагмар Хунольд повернулась к нему:

– Вы в астрологии разбираетесь?

– Нет, – ответил он честно.

– Трижды в год примерно на три недели планета Меркурий поворачивается к Земле обратной стороной, иными словами, становится ретроградной, то есть пребывает в попятной стадии. В эти три недели все приостанавливается.

Николя согласно кивнул, не слишком понимая, чего от него хотят. В астрологии он был не силен, не то что его приятельница Лара. Вот она уж точно поняла бы, что означает «ретроградный Меркурий». Она посреди обеда могла вдруг воскликнуть:

– Ох нет, это Скорпион, я знаю! Все пропало! Надо от всего отказаться.

Жизнь Лары настолько зависела от зодиакальных знаков, что Николя над ней все время подтрунивал.

– Ну и что нынче говорят звезды? – писал он ей иногда. – Можешь ты встретиться с Овном в шесть часов?

– Все приостанавливается? Что вы хотите этим сказать? – осторожно переспросил Николя.

Дагмар Хунольд добавила еще крема на нос.

– Это не лучшее время для заключения важных договоров, подписания контрактов или, к примеру, покупки дома, – отозвалась она. – Видите ли, в эти три недели возникают задержки, всякие проблемы… Ведь Меркурий – планета коммуникаций. Письма приходят с опозданием, электронная почта вообще глючит, сообщения не доходят. В этом году ретроградный Меркурий будет в силе до второго августа. И все важные решения я отложила до этой даты.

– Мне он больше известен как Гермес, чем как Меркурий, – сознался Николя, в котором взял верх рефлекс школяра.

Интересно, что она имела в виду, когда говорила о контрактах? Несомненно, контракты издательские. Это что, первое закодированное сообщение?

– Тот, что в крылатых сандалиях и с поднятым указательным пальцем? – улыбнулась Дагмар Хунольд.

– Он самый. Вестник богов. Меркурий – его римский эквивалент.

– Сын Зевса, покровитель воров?

– Совершенно верно. Его полный титул – бог торговли, воров, путешественников, покровитель спортсменов и атлетов. А еще он провожал души умерших в мир иной.

– Похоже, вы с ним хорошо знакомы.

Николя вспомнил частные уроки, которые давал ленивым недорослям, готовым на все, лишь бы не заниматься латынью, греческим и философией. И вспомнил себя самого и долгие часы, проведенные над книгами и экзаменационными билетами… А эти пресыщенные юнцы только и мечтали что о сигарете да о мобильнике.

– Наши с Гермесом пути пересекались, – тихо сказал он.

Он ждал, что она ответит, и уже приготовился к какой-нибудь очередной загадке, но она, против ожидания, рассеянно провела пальцем по его руке и пробормотала:

– А не поплавать ли нам еще, Гермес?

Она встала, уже в шапочке и плавательных очках. Не успел он подыскать мало-мальски умный ответ, как она нырнула и поплыла прочь великолепным кролем.

Николя остался полулежать в шезлонге, положив руки на бедра. И тут обнаружил рядом с собой, как всегда незаметно, по-кошачьи, подкравшуюся Мальвину.

– Что случилось? – спросила она.

Он следил глазами за качавшейся на волнах цветастой шапочкой, которая постепенно исчезала из виду.

– Это была Дагмар? – прошептала Мальвина. – Что она сказала?

Николя вздохнул и поскреб макушку:

– Она сделала вид, что не знает, кто я такой.

У Николя создалось впечатление, что все журналисты, будь то газетчики, телевизионщики или блогеры, вне зависимости от страны, обязательно задают один и тот же вопрос. Поначалу это его забавляло, а потом стало выводить из себя. Они что, не заглядывают к нему на сайт в Интернете, где его интервью международной прессе доступны абсолютно всем? И никогда не кликают на кнопочку «Наиболее часто задаваемые вопросы»?

«Как пришла вам мысль написать эту книгу?»

И увернуться от этого вопроса не представлялось никакой возможности. Он был так же неизбежен, как восход солнца по утрам и закат по вечерам. У Николя на этот случай имелось два ответа: версия длинная и версия короткая, смотря по тому, как они поладят с журналистом. Чаще всего в интервью он преподносил короткую версию и делал это с уверенностью актера, который собаку съел на профессиональных приемах и может подавать реплики задом наперед. Однако в Париже одному из журналистов посчастливилось услышать длинную версию. Николя не планировал говорить долго, это получилось само собой.

Как-то раз вечером, в шикарном баре «Лютеция» на бульваре Распай, с креслами, обитыми ярко-красным штофом, у него брал интервью для популярной радиостанции журналист Бертран Шале. Это случилось в 2010 году, на пике успеха, сразу после «Оскара», когда весь мир жаждал узнать, кто же такой автор книги под названием «Конверт». Николя еще не наскучили всеобщее внимание и бесконечные беседы. Лицо Бертрана Шале с точеными чертами ему сразу понравилось. Он был еще молод, но волосы уже тронула седина, как у Марго, героини «Конверта». На его руке красовались часы марки «Lip T18» марки «Cercill Gold». Они уютно устроились на диванчике в стороне от посетителей, поскольку Шале собирался записывать интервью. Ожидая журналиста – тот опоздал на десять минут, – Николя наблюдал за оживленно беседующими литераторами. Тут был весь литературный Париж. Пресс-атташе и авторы, суетящиеся накануне выхода книги в свет, издатели, озабоченные тем, как бы переманить автора у конкурирующего издательства. Кровосмесительная сумятица знакомых лиц, к которой он уже начал привыкать. Большинство присутствующих были ему знакомы, и он, по шепоту и быстрым взглядам, не без гордости замечал, что его тоже узнают.

Бертран Шале разъяснил, что запись будет продолжаться чуть больше часа и для передачи ее потом смонтируют. Затем сделают подкастинг, и всё вместе войдет в эксклюзивное интервью. Он включил маленькое ультрасовременное записывающее устройство. И когда неизбежный вопрос был задан, Николя разразился длинным, хорошо накатанным монологом о Центре регистрации гражданства и настоящем имени своего отца. Что-то такое было в ореховых глазах Шале, в его манере смотреть на собеседника сквозь очки в невидимой оправе. Взгляд был теплым, доброжелательным и в то же время удивленным и любопытным, словно ответ ему был действительно очень важен и он сгорал от нетерпения узнать, как Николя пришла в голову идея написать «Конверт». И при всем том он будто и не догадывался, что был не первым счету журналистом, который задавал этот вопрос. И постепенно Николя стал отходить от короткой версии. Он начал описывать все, что происходило на кладбище Пер-Лашез в две тысячи третьем году, потом в две тысячи шестом, как раз после смены паспорта. И в ходе рассказа он вдруг осознал, что ни разу не говорил об этом никому – ни журналистам, ни друзьям, ни даже родным.

Седьмого августа две тысячи третьего года, спустя десять лет после исчезновения Теодора Дюамеля в Атлантическом океане возле Гетари, его вдова Эмма решила выбить его имя на плите в фамильном склепе семьи Дюамель в девяносто втором секторе кладбища Пер-Лашез. Это скромное, но очень важное событие послужило поводом к тому, чтобы вся семья съехалась вместе. Николя помнил только что выбитые на гранитной плите золотые буквы ТЕОДОР ДЮАМЕЛЬ и даты короткой жизни: 1960–1993. Он редко бывал на кладбище, только на похоронах своей бабушки Нины в двухтысячном, да еще однажды, когда взялся показать американскому журналисту могилу Джима Моррисона.

Тогда, седьмого августа, после встречи с дедом Лионелем, матерью и Эльвирой, он решил пойти побродить. Стоял теплый вечер, и на холмистом кладбище было полно туристов. Спустя несколько дней он собирался уехать с Франсуа в Италию, зализывать раны от проваленных экзаменов. А сейчас ему больше всего хотелось остаться одному и ни с кем и ни о чем не говорить. Особенно с матерью, которую тревожил вопрос его будущего. Она все время спрашивала, что же из него получится? Кем он станет? Время пока есть, ему всего двадцать один год. И чем больше она его донимала, тем больше он закрывался, как улитка в раковине. Как ему не хватало отца в такие моменты! Теодор Дюамель поддержал бы сына в любом выборе пути, даже если бы тот занялся неординарным делом. Он похлопал бы его по спине и потащил перекусить в какой-нибудь битком набитый ресторан, где их приняли бы с распростертыми объятиями.

Увидев, что туристы постепенно расходятся, Николя почувствовал облегчение и целый час пробродил среди надгробий Эдит Пиаф, Модильяни, Лафонтена и Колетт. Его позабавил памятник на могиле Оскара Уайльда, сплошь заляпанный губной помадой[17]. Над семейным склепом Дюамелей возвышалась узкая высокая часовенка, похожая на телефонную будку в готическом стиле. Он уселся в тени внутри часовни и прижался щекой к холодному камню. На соседней могиле лежали высохшие на солнце венки. Надпись на одном гласила: «Нашему дорогому папе», на другом – «Милому сыну». Николя вылез из часовни, чтобы прочесть имя, высеченное на могильной плите. СЕМЬЯ ТАРАНН. Наверное, их там много под землей, Тараннов. Оглянувшись, он внимательно оглядел захоронение своей семьи. Дюамелей под землей тоже хватало, начиная с прапрапрадедушки Эмиля, которого Николя, конечно, знать не мог. Не было только отца.

У его ног покоились останки предков Дюамелей, всех, кроме человека, который дал ему жизнь. Никогда еще он с такой остротой не ощущал утраты, как в тот августовский день на кладбище Пер-Лашез. И такая печаль охватила все его существо, что глаза заволокло слезами. Ему отчаянно не хватало отца. Хотелось во что бы то ни стало разгадать тайну его исчезновения, даже если разгадка принесет боль. Как-то, будучи уже подростком, он спросил у матери: «А вдруг папа жив, вдруг его кто-нибудь подобрал и он просто не мог сказать, кто он такой, потому что потерял память?» Эмма Дюамель пробормотала что-то ободряющее и сказала, что предложенный сценарий развития событий не выдерживает критики. Отец утонул. Это ужасное событие, трагедия, тело не нашли, но отец, несомненно, погиб. Но почему она так в этом уверена? Или думать так ей было легче, чем считать, что он просто навсегда уехал?

Вдруг поодаль за могилами послышалось перешептывание и женский смех. Любопытство пересилило печаль, и Николя, стараясь не шуметь, направился к выходу из девяносто второго сектора, прячась за углом мавзолея. Три молоденькие девушки окружили лежащую надгробную статую мужчины в натуральную величину. Девчонки были хорошенькие, в длинных цветастых платьях, с вьющимися волосами. Статуя поражала реалистичностью исполнения: человек словно только что упал, сраженный пулей, сюртук на нем распахнулся, цилиндр откатился и лежал рядом с откинутой рукой в перчатке. Одна из девушек сидела верхом на статуе в явно эротической позе, а две другие ее весело подначивали. Николя зачарованно подглядывал за ними из-за угла мавзолея. Они взбирались на статую по очереди. Первая была отчаянной амазонкой и со страстной отвагой скакала на своем насесте. Вторая отличалась большей томностью и чувственностью, и бедра ее выписывали вокруг статуи такую эротическую восьмерку, что у Николя перехватило дыхание. Третья, обхватив руками голову статуи, растянулась на ней во весь рост, щедро предлагая пышную грудь губам изваяния. Сцена эта длилась достаточно долго, и Николя мог наглядеться вволю. Потом девушки вскочили и с веселым смехом унеслись прочь.

Николя подошел к надгробию. Бронзовое лицо с полузакрытыми глазами являло собой пронзительно точный портрет только что наступившей смерти, насильственной и неотвратимой. Виктор Нуар[18]. Родился в 1848 году, убит в 1870-м. Ему было всего двадцать два года. Столько же, сколько сейчас Николя. Каждую деталь бронзовой фигуры отличала удивительная тщательность проработки: складки распахнутого сюртука, жилет, туфли. Всю статую давно покрыла патина, но зона возле паха сверкала как полированная, настолько часто к ней прикасались руки посетителей. В этом месте панталоны убитого явно топорщились, и первая пуговица на ширинке над бугорком была расстегнута. Николя наклонился и с улыбкой прикоснулся к бугорку. Вернувшись домой, он поискал Виктора Нуара в Интернете и выяснил, что молодого журналиста сразила пуля одного из членов семьи Бонапарт. Однако славу Виктору Нуару снискала его лежащая надгробная статуя в полный рост, к которой стекались все женщины мира, чтобы прикоснуться к ней и получить шанс излечиться от бесплодия или найти себе мужа.

– А разве вы никогда не слышали о надгробии Виктора Нуара? – с улыбкой спросил Шале.

– Нет, – ответил Николя.

Это и придало тогда особую пикантность его открытию. В следующий раз он пришел на кладбище только через три года, в две тысячи шестом, когда получил новый паспорт. В руке он держал свидетельство о рождении отца. Стояла дождливая октябрьская погода. Вздрагивая от холода, с промокшими ногами, Николя забрался в тесную часовенку. Теодор Колчин. Он произнес это имя вслух. Колчин. Ну и что дальше? Что делать, чтобы узнать, кто был его отец, откуда он родом?

Когда он в последний раз приходил к фамильному склепу, объяснил Николя журналисту, он задавал себе вопрос об обстоятельствах смерти Теодора Дюамеля. А теперь появилась еще одна тайна: обстоятельства его рождения. Ему было грустно и очень хотелось увидеть отца. Отсутствие могилы только усиливало боль. Он вспомнил вдруг, какие теплые руки были у Дельфины, как она умела подбодрить его по вечерам на улице Пернети. Теперь у него новый паспорт и сертификат, доказывающий, что он французский гражданин. А кто был Федор Колчин? И кто был отец его отца? О чем знал Теодор? Что сказала ему его мать, Зинаида Колчина?

Уходя, Николя прошел мимо надгробия Виктора Нуара. На кладбище было пусто. Дождь отбил у женщин охоту приходить сюда и совершать ритуал. Капли воды начали уже затекать ему за воротник. А он все стоял, сжимая в руке свидетельство о рождении отца. Один. И печаль постепенно таяла, уступая место другому чувству. Сияние от светящегося шара Раскара Капака растеклось синими лучами по лежащей под дождем бронзовой статуе. Николя вдруг охватило желание писать, как тогда в самолете, четырнадцать лет назад. Желание было таким неожиданно властным, что он даже перестал чувствовать холод. Он наклонился и прикоснулся к бронзовому бугорку мокрыми, дрожащими, как в лихорадке, пальцами. Потом он, как во сне, долго ехал на метро, не отдавая себе отчета в происходящем. Дома, усевшись на кухне с блокнотом и ручкой отца, он заварил себе чай и раскрыл блокнот на шатком столе.

Все это Николя единым духом выложил Шале, и тот понял, что ему надо сказать еще что-то очень важное. Интервью длилось уже больше часа, но журналист чувствовал, что его собеседник еще не выговорился. Они заказали себе белого вина. Шале принялся очень ярко и живо рассказывать, как они с женой и детьми были на горнолыжном курорте. Николя слушал, широко улыбаясь. Рядом с ними сидела еще одна журналистка, маленькая женщина с длинными черными волосами. Николя часто встречал ее на книжных салонах и на коктейлях по случаю присуждения литературных премий. Ее звали Лоранс Тайефер, и она славилась особой едкостью пера. Ее публикации в воскресной газете в рубрике «Портрет писателя» вызывали одновременно и страх, и почтение. Николя было интересно, кого же она поджидает, вчитываясь в свои записи и покусывая кончик карандаша.

Бар наполнился посетителями, официанты сновали между столиками, пианист играл «Giorgia On My Mind». Трудно себе представить, что этот пышный зал в стиле ар-деко во время войны представлял собой настоящий театр ужасов. Николя знал, что в дни оккупации ресторан «Лютеция» захватили нацисты. А в августе сорок четвертого, после освобождения, здесь располагался сборный пункт для депортированных.

– А почему рассказ в «Конверте» ведется от лица Марго, а не от автора? – спросил Шале.

Этот вопрос тоже не был новостью, и ответить на него не означало сбиться с повествования. Марго сама установила защитную дистанцию между его историей и своей. Конечно, он мог бы придумать своего ровесника, признал Николя, предвосхищая следующий вопрос, чем вызвал у Шале улыбку. Но он предпочел более замысловатое решение: в качестве главной героини выбрал женщину, вдвое старше себя.

– А почему Камольи, а не Санкт-Петербург? – не унимался Шале.

Если бы этот вопрос задал кто-нибудь другой, Николя бы разозлился, поскольку слышал его слишком часто. Но общество Шале было ему приятно, и беседа с ним доставляла удовольствие. Из-за плеча Шале он увидел наконец, кого ждала Лоранс Тайефер. К ней подошла молодая женщина, чье лицо ему ни о чем не говорило. Наверное, какая-нибудь писательница, которую Тайефер собиралась разнести в пух и прах.

Николя наклонился вперед, и загорелое лицо Шале оказалось так близко, что можно было различить кончики ресниц за зеленоватыми стеклами очков. Он взял несколько орешков. Почему Камольи?.. Зачем разбирать по винтикам весь сложный механизм сокровенной алхимии, который во время работы происходит в извилинах мозга? Разве писатели должны все объяснять? Выдавать секреты творчества?

Бернар Шале залился детским смехом, и у Николя не возникло ощущения, что тот его осуждает. Когда, спустя несколько дней, запись смонтировали, он нашел, что на фоне аккордов фортепиано и шума голосов в «Лютеции» она получилась очень симпатичной. Впоследствии Бернар Шале опубликовал интервью в одном из еженедельников. На фото Николя, в темном костюме и галстуке, стоял возле надгробия Виктора Нуара. После публикации он обзавелся множеством подписчиков в «Твиттере», друзей на «Фейсбуке», да и новых читателей заметно прибавилось.

На террасу отеля Мальвина отправилась на лифте, а Николя, озадаченный утренними событиями, пошел пешком, медленно, одну за другой преодолевая выбитые в скале ступени. Ему нужно было время, чтобы все обдумать. Почему Дагмар Хунольд затеяла эту странную игру? Поначалу он был выбит из колеи, но теперь взорвался.

Он добрался до террасы. Вся территория возле бассейна была увешана драпировками и уставлена прожекторами, отражателями и огромными серебристыми защитными зонтами. Вокруг суетилось человек двадцать техников, постоянно что-то крича в мобильники. Остальные сидели, уткнувшись в ноутбуки и смартфоны. Мир и спокойствие, царившие в «Галло Неро», разом улетучились, уступив место взвинченной нервозности. Женщины надели высокие каблуки, мужчины наперебой старались перещеголять друг друга в шарме и куртуазности. Ничего удивительного: фотосессию организовала сама Кассия Карпер.

Николя решил заглянуть в «Блэкберри», пока Мальвина его не обнаружила. Один неотвеченный вызов с номера с бельгийским кодом, и никаких сообщений. На набранный высветившийся номер телефон отозвался голосом тети Роксаны. Николя объяснил, что послал сообщение, поскольку до матери было не дозвониться.

Роксана была почти точной копией Эммы, только моложе. Та же сияющая кожа, те же серые глаза. И тот же колкий юмор.

– Ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, где находится твоя матушка?

– Не имею.

– Ох, – вздохнула тетка. – Все хуже, чем я думала.

Николя не понял, куда она клонит. Что тут смешного?

– Как это? – спросил он.

В трубке снова послышался вздох.

– Слушай, ты будешь в шоке.

Николя охватил страх. А что, если наступил тот самый момент, когда жизнь катится под откос, момент, который не изгладится из памяти? Может, мать больна? Рак или еще что-нибудь не менее ужасное? Может, Эмма не решалась ему сказать? А он сам никогда ни о чем не спрашивал. Наверное, так оно и есть. Потому Роксана и разговаривает так странно. У него подкосились ноги.

– Ну так говори! – рявкнул он в трубку.

– Когда ты видел ее в последний раз? – не унималась тетка.

– Не помню, – мрачно ответил Николя. – С месяц назад, может, еще в мае.

– И ты только теперь начал беспокоиться?

Да что она, в конце концов?..

– Ты упрекаешь меня, что я долго не звонил?

– Безусловно.

Он закусил губу.

– Да знаю я, – промямлил он. – Знаю, виноват. Но я был очень занят. Книга. Да и вообще… – прибавил он жалобно.

– Настолько занят, что не мог поинтересоваться, как живет твоя мать, пригласить ее пообедать или поужинать с тобой, съездить с ней куда-нибудь?

– Роксана, перестань, пожалуйста.

– Нет, Николя, не перестану. Я тебя уже давно не видела, так сказать, живьем, зато ты маячишь везде – в газетах, на телеэкране, на радио…

Под градом ее насмешек он стиснул зубы.

– Я бы с удовольствием высказала тебе все в лицо, но и телефон годится. Поздравляю тебя с ошеломляющим успехом, но меня поражает, во что ты превратился. Надеюсь, что в один прекрасный день ты очнешься и осмыслишь, до какой степени стал пустышкой и кретином. Пока!

И она бросила трубку. Николя так и застыл на месте, прижав к уху мобильник. Голос тетки все еще звучал в ушах. Пустышка, кретин… Мучительно горькие слова. Да как она смеет разговаривать с ним в таком тоне? Что она вообще о себе думает? Надо было ей ответить как следует, оборвать ее, заставить замолчать. Однако под спудом протеста и уязвленной гордости шевельнулось дурное предчувствие. Он не знал, где теперь его мать и что она делает. Надо будет проведать ее, пригласить пообедать вместе. Неужели и правда прошел целый месяц? А может, уже и два. Бросив тоскливый взгляд на море, он вдруг понял, что ведь мать все время была с ним. А он считал эту любовь чем-то само собой разумеющимся и ничего не сделал для нее, разве что подарил ей «Ролекс» на пятидесятилетие. Какая неблагодарность! Какой чудовищный эгоизм! Он торчит тут, занятый собственным успехом и больше озабоченный славой, чем здоровьем матери. Внезапно ему пришли на память похороны, на которых он присутствовал в прошлом году. Умерла мать одного из его друзей. Под конец заупокойной службы тот хрипло прочел свое душераздирающее письмо, адресованное покойной. В письме он сетовал, что никогда не заботился о ней, а теперь понял: матери не бессмертны и они не могут постоянно находиться рядом со своими детьми. Николя помнил последние фразы послания, в которых, задыхаясь от рыданий, друг говорил, что для него смерть матери – это последняя неудача в их взаимоотношениях и что теперь он готов, пока не иссякнет дыхание, бежать вслед поезду, что унес ее в бесконечность. Николя вцепился руками в парапет и закрыл глаза. Немедленно, сейчас же надо поговорить с Эммой. Надо узнать, как она.

– Эй, ты! – послышался вдруг детский голосок. – С тобой все в порядке? Ты что, заболел?

Он опустил голову и увидел мальчика лет шести-семи. Ему никогда не удавалось определить точный возраст детей. У одетого в черное мальчика были длинные белокурые волосы, и, если бы не крепкая мальчишеская шея, его можно было бы принять за девочку.

– Напрасно волнуешься… – отозвался Николя, ища глазами родителей малыша.

В этой сутолоке никто не походил на его мать или отца. А мальчик продолжал пристально разглядывать Николя прозрачными зелеными глазами с крошечными зрачками.

– Ты чего? – спросил он хнычущим голосом. – Тебя сейчас вытошнит?

Дети всегда раздражали Николя, он не знал, как себя с ними вести. И почему это люди всегда принимаются их целовать, когда они хнычут? Маленьких детей следовало бы не допускать в отели класса люкс.

– Как тебя зовут?

– Не твое дело.

– А мама твоя где? – спросил Николя, направляясь к террасе, где его поджидала Мальвина.

– Кончай задавать вопросы! – заревел мальчишка.

Он, как надоедливый комар, вился вокруг, и Николя очень хотелось от него избавиться, но он не решался.

– Слушай, отстань, а?! – рыкнул он наконец.

Тут неизвестно откуда возникла какая-то безвкусно одетая блондинка лет сорока с лишним, с большими зубами и облезающим от солнца носом.

– Дамиан вам надоедает? Я должна извиниться.

У нее был сильный английский акцент. Николя пожал плечами:

– Я не очень умею с детьми…

– Понимаю… – снисходительно согласилась она. – С Дамианом не всегда легко.

Мальчишка удрал на другую сторону бассейна, дико размахивая высоко поднятыми руками. Он путался у всех под ногами, прыгал и время от времени неистово вопил. Лицо его покраснело от натуги. Люди шарахались от него.

– Ох, господи, придется, видно, мне вмешаться, – вздохнула мать.

– Желаю удачи, – сказал Николя.

Несомненно, это была мать-одиночка, поздно родившая сына и растившая его без мужа.

Мальвина пила чай, уткнувшись носом в свой айфон. Николя уселся рядом. Он было собрался рассказать ей про взволновавшие его беседы с Роксаной и Дагмар, но решил повременить. Она все равно ничем помочь не сможет. Террасу заполнили обитатели отеля, пришедшие полюбоваться фотосессией. Доктор Геза пил кофе у барной стойки и приветственно помахал рукой. Николя ответил. Семейство бельгийцев успело проголодаться и расправлялось с легкой закуской. Геи сражались в нарды. Алессандра с матерью писали кому-то открытки. Николя огляделся вокруг, ища глазами Дагмар, но той нигде не было. Месье Вонг и мадемуазель Минг приветствовали собравшееся общество, сияя розовыми шелковыми кимоно. Швейцарцы для разнообразия решили поплавать. Француз, скорее всего, играл в теннис, а его супруга пребывала в спа-салоне. Пышная брюнетка, наверное, еще нежилась в постели. А где же Нельсон Новезан? Уехал, что ли? Зато появились новые лица, которых Николя раньше не замечал. Группа американцев, несколько итальянцев и немецкая пара за соседним столиком. Мальвина замкнулась в ледяном молчании, и на лице ее появилось разочарованное выражение, не предвещавшее ничего хорошего.

– Все в порядке? – спросил ее Николя.

Она недовольно надула губы:

– Нет, но ты слишком занят, чтобы этим интересоваться.

Стиснув зубы, он заставил себя сохранять спокойствие. Рявкнуть бы на нее, как на Дамиана… А малыш, кажется, вот-вот схлопочет от матери. Мальвина собралась разразиться тирадой, не менее болезненной, чем упреки Роксаны, но не успела: по террасе прошел шепот. Появились три манекенщицы в изящном белье, на высоких каблуках, а за ними целая армия парикмахеров и визажистов. Длинные ноги, роскошные волосы, и вовсе не такие тощие, оценил Николя со знанием дела. Две брюнетки и одна блондинка. Они смеялись и перешучивались с персоналом, абсолютно равнодушные к тому, сколько пар глаз, опьяненных их красотой, молодостью и наготой, нацелено на них. Интересно, откуда эти девушки? Из какого-нибудь оклахомского захолустья или с маленького скандинавского островка?

– Рот закрой: слюни капают! – прошипела Мальвина.

– Да что с тобой сегодня?

Она вздохнула:

– Мне нехорошо с тех пор, как мы сюда приехали.

– Наверное, надо посоветоваться с врачом, – ответил он, делая нечеловеческое усилие, чтобы оторвать глаза от брюнетки в кружевных стрингах, которые ничего не скрывали.

– Может быть, – согласилась она. – О, кстати, Алекс Брюнель поместил еще одно фото на твоей стене.

– Что?! – взвился Николя.

Мальвина протянула ему айфон. Снимок был сделан сегодня утром, когда он завтракал в одиночестве. И уже сотни отметок «лайк».

– Вот черт! – присвистнул он.

Кто же такой этот Алекс Брюнель? Сегодня утром он никого не видел, кроме пары швейцарцев. Неужели это один из них? Правда, была еще улыбчивая официантка. Заиграла музыка, и он вздрогнул. Старый шлягер Шерил Кроу под громовые аккорды гитары с усилителем. Манекенщицы стали покачиваться, их тесно сдвинутые бедра задвигались в такт музыке, волосы рассыпались по плечам, руки поднялись к небу, к ослепительному солнечному свету. Между ними Николя заметил невысокого паренька с фотоаппаратом. Поначалу он принял его за ассистента или парикмахера, но это был фотограф. Парень выглядел его ровесником, вряд ли старше тридцати. На нем были поношенные, низко сидевшие джинсы и красный тельник. Лицо загораживал фотоаппарат, из-за которого виднелась грива черных волос. Когда паренек опустил аппарат, чтобы передохнуть, озадаченный Николя увидел, что на самом деле это вовсе не парень, а девушка. Музыкальное сопровождение сменилось, и послышались вопли Мадонны. Все три манекенщицы завиляли бедрами, как в ночном клубе, по их телам пошли волны, и теперь они напоминали колеблющиеся на ветру растения. Губы их капризно надулись, глаза полузакрылись, и вид сделался такой, словно они под кайфом. Даже Дамиан, застыв на месте, зачарованно следил за ними. Девушка-фотограф, присев на корточки, без устали щелкала затвором, и на губах ее играла довольная улыбка. За стилистом Николя заметил Кассию Карпер. Она сосредоточенно наблюдала за сценой, отбивая такт ногой, обутой в ту же умопомрачительную туфлю. Николя представил себе, какие потрясающие снимки появятся на страницах глянцевого журнала. Кассия Карпер сверяла ракурсы фотографий с изображением на своем контрольном экране. Ничто не могло укрыться от ее острого взгляда. Сегодня на ней было короткое белое платье с открытой спиной. Губы сияли от блестящей розовой помады. Несколько раз она бросала быстрый взгляд в его сторону. Неужели он и вправду целовал ее прошлой ночью? Или это просто привиделось в эротическом сне? Нет, пожалуй, действительно целовал. Он с поразительной точностью запомнил движения ее языка у себя во рту.

– Ты знаешь эту рыжую? – сухо осведомилась Мальвина.

Николя пожал плечами:

– Думаю, встречал ее на каком-нибудь коктейле в Париже. Но не уверен.

Он успел заказать чай прежде, чем Мальвина пустится в расспросы. Скорее всего, приезд сюда был ошибкой. Здесь красиво и хорошо, но ненаписанная книга висит на нем, как тяжелый груз. Он что, на самом деле думал, что начнет работать? Кого он хотел обмануть?

– Мне надо позвонить матери, – сказал он, быстро доставая «Блэкберри», пока Мальвина не оседлала своего любимого конька. – Я не знаю, где она, и мне как-то тревожно.

На экране высветился номер его пресс-атташе. С чего бы это Дита стала звонить ему в воскресенье, в разгар выходных? Она же знает, что он не любит, когда его дергают. Могла бы и сообщение прислать. Наверное, на то была важная причина. Ему нравилось работать с Дитой. Ей было тридцать лет, и она обладала пышными формами, лукавой улыбкой и потрясающим чувством юмора. В начале их сотрудничества ни он, ни она не подозревали, что «Конверт» будет опубликован и востребован во всем мире. Дита Даллар начинала в издательстве Алисы Дор четыре года назад как скромный ассистент, но ее инициативу, идеи и энергию быстро оценили, и она стала личным пресс-атташе Николя Кольта.

По ее голосу Николя быстро догадался, что новости не очень хорошие. Дита никогда не ходила вокруг да около, и ему это нравилось. Она коротко сказала:

– Лоранс Тайефер.

– Выкладывай, – отозвался Николя.

– Тебе будет неприятно читать эту статью.

– Даже так?

– Да.

– Алиса прочла?

– Да, она хочет, чтобы ты ей позвонил.

Николя так ясно увидел эту статью, словно она лежала перед ним на столе. Целая полоса в газете, которую вся Франция читает по выходным.

– Пришли мне ее.

– Я не уверена, что это здравая идея.

– Надо учиться противостоять таким вещам, Дита.

Она помолчала, потом сказала:

– O’кей, сейчас пришлю. Позвони мне, если понадоблюсь, и свяжись с Алисой, а то она будет волноваться. И не забывай, что Лоранс Тайефер никогда тебе не симпатизировала, так что ее статья не сюрприз.

Николя попрощался сквозь зубы.

– Еще что-нибудь случилось? – спросила Мальвина.

Он попытался улыбнуться:

– Скверная статья в прессе.

В последний раз он видел грозную Лоранс Тайефер год назад, в «Лютеции», где у него была памятная встреча с Бертраном Шале. Сама она редко брала интервью у авторов. В своих статьях она разбирала по косточкам книги, писателей, сам процесс издания. Она могла с одинаковым успехом и вознести автора на заоблачную высоту, и низвергнуть в геенну огненную.

– Экая важность скверная статья, когда у тебя миллионы читателей во всем мире! – ободрила его Мальвина, похлопав по руке.

Конечно, она была права. Наверное, и в самом деле лучше этого не читать. Мало ли что там пишут про автора романа, который возглавляет лист продаж… Но в его жизни наступил очень деликатный момент, и он хотел знать.

Дита послала статью по мейлу, и он кликнул на название: «Синдром „Николя Кольта“ и прочая суета», Лоранс Тайефер.

Он уткнулся в «Блэкберри», загородив экран рукой, и не слышал больше музыки, не видел ни манекенщиц, ни девушки-фотографа, ни Кассии Карпер в белом платье, ни публики из отеля, сидевшей кружком, как в театре. Глаза различали только слова, которые плевали ядом ему в лицо, а он не знал, как от них защититься. Наверное, не надо было сразу набрасываться на статью, подумал он, надо было сначала поднять глаза и взглянуть на синеву моря. Но поздно. Он уже начал читать.

Сначала слова прыгали перед глазами, и ему пришлось вернуться к началу и читать помедленнее.

«Николя Дюамель обновил свой паспорт в 2006 году. Его отец и мать родились за границей, и, согласно новому закону, он был обязан представить доказательства французского гражданства, несмотря на то что сам родился во Франции. Сегодня всему миру известно, что именно отсюда и возникла идея написать „Конверт“. В менее славные времена, до чудо-публикации, Николя Дюамель давал частные уроки, преследуя при этом две цели. Можно представить себе, как под воздействием своего меланхолического очарования он преподавал Платона и Ницше юным девицам. И вдруг – нате вам: Николя Кольт. На него приятно полюбоваться, его приятно почитать. Но не слишком ли? „Конверт“ у всех на устах, его не выпускают из рук. В чем причина? Умный маркетинг? Бесконечное и повсеместное тиражирование его имени, мастерски организованное ушлыми издателями? „Николя Кольт“ превратился в бренд, встречи с которым никому не миновать. Его мужественное лицо „плохого парня“ смотрит с обложек журналов, с флаконов лосьона после бритья, с рекламы часов и солнцезащитных очков. „Николя Кольт“ прекрасно устроился на телевидении. Стоило ему мелькнуть в фильме, снятом по его книге, – и бесчисленные поклонники принялись его обожествлять. Не верите – загляните на его страничку в „Фейсбуке“. „Николя Кольт“ стал писателем пресловутого „Generation Y“, поколения „перепостов“, любителей скакать по телеканалам и сидеть в социальных сетях. Они все – пользователи электронных книг и смартфонов, они общаются друг с другом словечками типа „твиттнуть“, „лайкнуть“, да еще универсальным „подмигнуть“, которое может означать любое действие – от легкого флирта до шпионажа. У всех этих „друзей“, „подписчиков“ и „фанов“ есть общая черта: пустота и суетность. „Конверт“ – роман более чем посредственный, так себе, ни плохой, ни хороший. Неглупый рассказ о семейной тайне, который способен затронуть в читателе нужную струну. Он, несомненно, исторгнет слезы у ваших бабушек, да и малолетним внукам придется по вкусу. Но отчего громкий успех книги длится вот уже три года? Из-за того, что Робин Райт присудили „Оскара“? Почему столько людей все читают и читают „Конверт“? Причина в том, что „Николя Кольт“ – не более чем ловкий прием. И успех он имеет только потому, что так решили издатели, а читатели, как бараны, бегут следом. Николя Кольт, всемирно известный автор, которого читают в Стокгольме и в Сиэтле, которого обожают миллионы читателей во всем мире, – никакой не писатель. Он – товар».

Тут Николя снова поднял глаза и посмотрел на море.

– Ну что? – обеспокоенно спросила Мальвина.

Он не ответил. Он думал об Алисе Дор, которая ждала его звонка. Она, конечно, сумеет найти слова, чтобы его подбодрить, но ему сейчас не хотелось с ней разговаривать. Все его друзья и знакомые, несомненно, прочтут эту статью за завтраком. Кто-то улыбнется, кто-то рассмеется, а кто-то огорчится. Интересно, как отреагируют фанаты, что напишут на его стене в «Фейсбуке», о чем «пощебечут» в «Твиттере»? Наверное, многие из них просто посмеются. Как бы ему хотелось тоже просто посмеяться. Читать дальше у него не хватило мужества, и он решил перескочить в конец, прокрутив текст в «Блэкберри».

«Николя Дюамелю следовало бы держаться подальше от социальных сетей и унять истерию, которая бушует вокруг него. Может, ему надо раз и навсегда прекратить общаться в „Твиттере“. Вопрос в том, напишет ли Николя Кольт еще один роман или будет вечно нестись на серфе по волне, поднятой успехом „Конверта“, пока его красота не увянет и его место не займет какой-нибудь другой писатель-товар? Не будет никакой новой книги Николя Кольта. Он слишком занят тем, что любуется на себя в зеркалах, которые перед ним расставляют».

Николя поднялся. Голова была пустая, говорить он не мог. Лоранс Тайефер, конечно, хватила через край, но статья обнажала грубую истину, которая поразила его в самое сердце. Накатила слабость, во рту пересохло, в желудке засел противный ком. Не обращая внимания на музыку, манекенщиц и весело болтающих постояльцев, Николя подошел к краю террасы, нависавшей над морем. Мальвина шла за ним по пятам, ласково положив ему руку на спину. С минуту они стояли молча, вглядываясь в синеву. Он представил себе Лоранс Тайефер в кабинете: она склонилась над компьютером и выбирает самые жестокие слова, те, что сделают максимально больно. Интересно, она улыбается, когда пишет свои статьи? И когда она настрочила вот эту? Надо кое-что написать в «Твиттере» и в «Фейсбуке», предварить реакцию. Конечно, он был далек от того, чтобы стремиться разжалобить читателей. Его вдруг обдало жаром, и стало нечем дышать. Вот бы сейчас окунуться в прохладную воду! Сразу станет легче и вернется присутствие духа. А что, если он опять наткнется на Дагмар Хунольд? Нет уж, еще раз пережить унижение ему не хотелось.

– Ты говорил, что хочешь позвонить матери, – тихо напомнила Мальвина.

А ведь она права, вот что надо сейчас сделать. Отыскать Эмму. Звонить, пока он не услышит ее голос. Николя отошел на несколько шагов, чтобы остаться одному. Он все еще был не в себе, словно его изрядно поколотили. Набрав номер, он, к своему удивлению, услышал в трубке голос. Мужской.

– Алло? – произнес Николя.

– Да? – отозвался незнакомец.

– Должно быть, я ошибся… Я звоню Эмме Дюамель.

– Это ее номер, – вежливо ответил незнакомец.

А это еще кто? Почему он отвечает по мобильнику матери? Сердце больно стукнуло. А вдруг Эмма в больнице и этот тип – врач? Врачи приносят дурные вести.

Он пробормотал:

– А она… она здесь?

Незнакомец откашлялся:

– А вы кто?

– Ее сын.

– Сын?

– Да.

В трубке замолчали, и он различил отдаленную музыку.

– Алло?

– Да-да, я слушаю, – сказал незнакомец.

– Моя мать чувствует себя хорошо?

– Она чувствует себя прекрасно.

Николя показалось или его собеседник улыбался?

– А вы кто? Ее врач?

– Что? Нет!

– Тогда кто?

Молчание.

– Эд.

Николя ничего не ответил. Эд? Это кто? Друг? Студент?

– Ваша мать еще спит.

Еще спит? В полдень? Это она-то, которая всегда утверждала, что мир принадлежит тем, кто рано встает…

– Понимаю, – сказал он, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Я передам ей, что вы звонили.

– Спасибо, Эд. А можно узнать, где вы находитесь?

– В Сен-Тропе.

Николя чуть не выронил телефон.

– В Сен-Тропе?

– Да. Мы у друзей, на яхте.

– Понятно, – ошеломленно пробормотал он. – На яхте?

– Ну да, яхта очень красивая.

У Эда был молодой, дружелюбный голос.

– А вы… друг моей матери? – спросил Николя.

В трубке снова замолчали. Вдалеке слышалась музыка, какие-то голоса. Эмма еще спит в полдень… Перед глазами Николя возникла картина, от которой он пришел в замешательство: неубранная постель, смятые простыни, обнаженная кожа, близость… невозможно представить себе такое.

Эд снова рассмеялся. Голос у него был приятный, но все равно резанул по нервам.

– Э… Я ее любовник, – просто сказал он.

«Конверт» читали люди всех возрастов, национальностей и слоев общества. С читателями Николя начал знакомиться, когда стал ездить с презентациями, а «Фейсбук» и «Твиттер» давали возможность виртуального знакомства. Он находил, что социальные сети весьма практичны, но, надо признать, отнимают уйму времени. Поначалу он угодил в эту ловушку и практически не расставался с телефоном, даже на ночь клал его под подушку. Близких это приводило в отчаяние. Потеряв терпение, мать как-то спросила, не надо ли ей тоже стать подписчиком «Твиттера», чтобы он хоть изредка отзывался на ее звонки. Алиса Дор жаловалась, что, когда они вместе заходили куда-нибудь перекусить, он не отрывал мобильника от уха. Лара посмеивалась над тем количеством «твиттов», которые ему приходили ежедневно. «Неудивительно, что ты никак не можешь засесть за книгу», – поддевала она Николя. И он вынужден был сознаться, что стал до такой степени повернутым на социальных сетях, что если и принимался писать, то ему приходилось отключаться от Интернета, а телефон оставлять подальше, где-нибудь в другой комнате. Но надолго его не хватало. Он снова входил в Сеть, как алкоголик, который люто себя ненавидит и все равно выпивает очередной стаканчик. От этой зависимости надо было избавляться. Существуют же программы, которые помогают таким, как он, выйти из порочного круга. В те времена весь мир пристально следил за его сообщениями, за его страницей в «Фейсбуке» и трафиком в «Твиттере». Парочки обедали в ресторанах молча, не отрываясь от телефонов. Даже на свадьбах и похоронах, не говоря уже о киносеансах, люди с мобильниками не выпускали Николя из зоны своего внимания. Те же, кому «Твиттер» был неинтересен, являлись для него загадкой. Они что, живут в Средние века? Однако сейчас, когда интеллектуальное бессилие все глубже погружало его в безысходную тоску, он нередко спрашивал себя: а может, они и правы? Может, избыток Интернета тормозит работу мозгов и его разум уже помутился? Еще до того, как к нему пришла известность и он был еще Дюамелем, Николя создал себе страничку в Интернете. Но после «урагана Марго» он ее закрыл: ведь Николя Дюамеля больше не существовало. А страничка Николя Кольта сразу же притянула к себе миллионы фанатов.

Читатели зачастую преподносили ему в Сети сюрпризы. Однажды он просто оторопел, когда к нему в друзья в «Фейсбуке» попросилась Марго Дансор. Тот (или та), кто создал себе страничку на имя Марго Дансор, не хуже Николя изучил его героиню. Марго была точно такая, как в книге. Он так и не узнал, кто создал виртуальную Марго, но что за важность! Ему ужасно нравилось общаться с собственным персонажем. Многие читатели думали, что она существует на самом деле и Николя поместил ее в книгу, когда с ней познакомился. Он их не разуверял, просто так, смеха ради.

«Я пользуюсь социальными сетями, потому что люблю общение», – говорил он журналистам. Обмен репликами с фанатами его стимулировал, заставлял превосходить самого себя. Его «твитты», все ровно по сто сорок знаков, отличались тщательной обработкой и тем насмешливым юмором, который сводил читателей с ума. Он отвечал молниеносно и в ответах был неотразим. Многие из его диалогов стали знамениты, и их даже цитировала пресса.

В Ассене случился такой эпизод. Его голландская издательница Марье ван Ритсшотен заставила его, несмотря на усталость, согласиться на презентацию в городке Ассен, рядом с Амстердамом. Она пообещала, что встреча продлится не более двух часов. Поклонники ждут его с нетерпением. Его накормят хорошим обедом и проведут мероприятие в быстром темпе, чтобы он мог вернуться в отель до полуночи, поскольку на другое утро, в восемь, у него рейс на Осло. Николя согласился. Однако поездка в Ассен приняла совсем другой оборот. Был час пик, и они оказались блокированы дорожными работами и пробками. По небу неслись черные тучи, и на шоссе низвергались потоки воды. Марье, сидевшая за рулем, изредка решалась взглянуть на Николя, который устроился рядом, подавшись вперед и полностью сосредоточившись на своем «Блэкберри». Они медленно, сантиметр за сантиметром, двигались по размытой, запруженной машинами дороге. Путь занял около четырех часов. Марье не догадывалась, что по дороге Николя описывал в «Твиттере» абсолютно все: как он измучен, как она ведет машину, буквально прилипнув носом к ветровому стеклу, какие ухабы на дороге, как хлещет дождь и что у него сейчас лопнет мочевой пузырь, а желудок склеится от голода, и что он с самого начала не хотел ехать на эту чертову презентацию… В «твитте» фигурировали и предметы, оставленные на заднем сиденье мужем и детьми Марье: скейтборд, галстук, карта, кукла Барби. Проявились нетерпение, отчаяние и бессилие что-либо изменить… Очень выразительно получились шумные сравнения: «Это будто ты понимаешь, что она никогда не кончит! Дороганаассен!» Когда они наконец доехали, оказалось, что презентацию отменили и все разъехались по домам. Николя так устал, что у него не было сил даже расстроиться. Всю обратную дорогу до Амстердама он крепко спал.

Был еще один эпизод, который распространился в «Твиттере», как огонек по бикфордову шнуру. Случилось это в самолете, когда летели из Лос-Анджелеса, с церемонии вручения «Оскара». И в Интернете, и во всех журналах и газетах только и печатали что фото Робин Райт и Николя. Она в ярко-алом платье, он в черном смокинге. У Николя был билет в бизнес-класс, но, когда экипаж узнал, что этим рейсом летит знаменитый писатель, его перевели в первый. Он никогда не летал в таких условиях и не мог надивиться комфорту и вниманию, которое ему оказывали. Вылет запаздывал, и Николя в своей роскошной отдельной кабине первого класса развлекался в «Твиттере». Ему казалось, что стюардесса каждые пять минут заходит к нему, чтобы предложить то выпить, то поесть, то газету, то шоколад, то ароматизированную салфеточку. Он сидел в «Твиттере», рассылая фото тех вкусностей, что ему предлагали. Во время бесконечного ожидания взлета ему принесли серую пижаму, мягкие тапочки и набор для путешествий. Он спросил, где туалет, и стюардесса указала ему нужную дверь. Войдя в маленькую квадратную кабинку, Николя не обнаружил писсуара. Был какой-то пластиковый рундучок, который он попытался открыть, но безуспешно. Он заглянул под раковину, постучал по зеркальной стенке в надежде найти хоть что-то, что могло бы служить стульчаком. Ничего не получалось. Он принялся нажимать все кнопки подряд, продолжая комментировать в «Твиттере» свои злоключения и заставляя тысячи подписчиков визжать от хохота. «Сижу зажатый в самолетном сортире первого класса. Ничего похожего на стульчак так и не нашел. Помогите!!» Краснея, он метался по кабинке, не зная, что делать. «Я что, должен пи́сать в раковину? wtf. кошмарпервогокласса». Когда, потеряв терпение, он обратился за помощью к стюардессе, она рассмеялась: «Вы зашли в кабину для переодевания. Туалет рядом слева».

Довелось ему, разумеется, побывать и на президентском обеде. Сразу после «Оскара» супруга президента пригласила Николя в Елисейский дворец. Когда Дита объявила ему эту новость по телефону, он сначала решил, что она его разыгрывает. Да нет, уверила Дита, все так и есть, с ней связался личный секретарь первой леди. Ну так что? Собирается он пойти? Да или нет? Николя остерегался малейших поползновений втянуть его в политические игры. Он не желал, чтобы ему приписывали ту или иную политическую окраску, и не стремился высказывать свое мнение, которое считал делом сугубо личным. А потому он осторожно поинтересовался у Диты, кто еще приглашен на этот обед. Час спустя она доложила, что на неформальный литературный обед с первой леди приглашены еще двое писателей, мужчина и женщина. Она знакома с обоими, но не более того. Так, пересекались где-то. Он из них самый молодой. Любопытство оказалось сильнее осторожности. Он никогда не был в Елисейском дворце, и такая возможность может больше и не представиться. В назначенный день он явился, одетый, как обычно, в джинсы и черную футболку. Когда он попытался пересечь улицу Фобур-Сент-Оноре, двое охранников строго подняли руки, приказывая ему остаться там, где стоит, то есть на другой стороне улицы. Он одарил их самой широкой из своих улыбок, а-ля Николя Кольт, и, не говоря ни слова, предъявил полученное по электронной почте приглашение. Стражи с извинениями проводили его к входу. Импозантный привратник в камзоле с золотым позументом и в белых перчатках почтительно протянул ему серебряный поднос. Николя сообразил, что на поднос надо положить визитку. На визитке значилась и его фамилия, Дюамель, и его псевдоним, Кольт. После этого поднос исчез. Вместо привратника появился человек в сером костюме. Он протянул Николя свою визитку и широко улыбнулся: «Месье Кольт, очень рад с вами познакомиться. Моя супруга в восторге от вашей книги и с нетерпением ждет следующей». Николя вошел за ним следом в просторный квадратный двор, который видел только по телевизору: там французский президент поднимался и спускался по широким ступеням, встречая других президентов. Его одолевало жгучее желание схватить «Блэкберри», но он знал, что фотографировать и посылать сообщения здесь не разрешено. О приглашении на обед он не говорил никому, кроме Алисы Дор. Та сначала удивилась, потом улыбнулась.

Двое других приглашенных уже находились в столовой, куда проводили Николя. Женщина лет пятидесяти писала популярные детективы, которые с успехом превращались в телесериалы. На ней было шелковое платье цвета фуксии, на губах алела слишком яркая помада. Второй автор, мужчина лет сорока, модный нигилист, сочинял книги о сексе, литературе, наркотиках и о самом себе. Лицо его под очень светлыми, почти белыми волосами наполовину скрывали огромные очки а-ля Гарри Поттер, сиреневый бархатный пиджак был густо обсыпан перхотью. Оба встретили Николя с положенной по протоколу приветливостью, сияя делаными улыбками. Окна выходили на прелестную зеленую лужайку закрытого сада. После недолгого ожидания появилась супруга президента. Она вся лучилась приветливой улыбкой, на щеках обозначились ямочки. Несмотря на высокие каблуки, она оказалась гораздо ниже ростом, чем думал Николя. Ее великолепно уложенные волосы сияли. Обед начался в молчании. Официанты носили блюда плавно, как в балете. Рассуждала только первая леди, словно беседуя сама с собой. Мадам Фуксия и месье Перхоть кивали и улыбались. Никто не произнес ни слова. Неужели все были настолько взволнованы? Николя умирал от желания сфотографировать столовое серебро, украшенные гербами хрустальные фужеры, шикарные тарелки из лиможского фарфора, которые дарили президенту его высокие гости. Принесли десерт. Пришлось целиком сосредоточиться на нежном ягодном муссе с миниатюрными меренгами, чтобы, не дай бог, не уронить кусочек клубники на вышитую скатерть. Вдруг он почувствовал какое-то движение и поднял глаза. Мадам Фуксия и месье Перхоть разом вскочили и залились румянцем. В столовую входил президент республики. Николя встал вслед за остальными, и сразу оказалось, что ростом он намного выше коренастого президента. Не успел он рта раскрыть, как президент пожал ему руку и пригласил всех сесть. Ситуация сложилась невероятная, нереальная. Николя еле поборол желание тут же зафиксировать ее, поскольку никогда не видел президента живьем, тем более так близко. Но он запомнил все: костюм, белоснежную рубашку с вышитыми инициалами, золотые запонки, синий галстук, часы «Scuderia Ventidue». Когда всем предложили кофе, президент заговорил. Его супруга сопровождала каждое слово, склоняя голову. Он пустился в длинный политический монолог о предстоящих в следующем году президентских выборах. Месье Перхоть тоже вставил пару хорошо продуманных фраз, явно в надежде блеснуть. В конце беседы президент упомянул социальные сети с таким презрением, что Николя заинтересовался. Первое лицо республики со злобной насмешкой заявил, что ему хорошо известны разработчики «Твиттера» и «Фейсбука».

– Эти очаровательные молодые люди… – верхняя губа у него при этом скривилась, – эти очаровательные молодые люди в джинсах и футболках, – продолжал он, видимо забыв, что кое-кто из гостей именно так и одет, – возомнили себя хозяевами мира. А на самом деле, – жестко усмехнулся он, – «Твиттер» – это Микки-Маус, который говорит «здрасте» утенку Дональду, а «Фейсбук» – это Дональд, который отвечает. Разве не так?

Все расхохотались. Николя понял, что ему тоже надо рассмеяться, ибо этого требуют обстоятельства, но реплика президента его все же задела. Фраза о Микки-Маусе и Дональде засела у него в голове. Уходя из Елисейского дворца, он запустил ее в «Твиттер», поставив под ней инициалы президента, узнать которые было пара пустяков. И тут началось… Ему без конца писали и звонили журналисты, и Дита выходила из себя. Все желали разузнать еще что-нибудь. Где Николя услышал эту фразу? При каких обстоятельствах? Встречался ли он с президентом? За это время цитата успела переправиться через океан, и «Твиттер» растиражировал ее по обе стороны Атлантики. Алиса опасалась, что Елисейский дворец потребует объяснений. «Президентам никогда не следует приглашать на обед писателей, – сказал Микки Дональду» – гласил финальный «твитт», который стал особенно популярен и которым Николя поставил точку в дебатах.

О своей новой книге Николя ничего не сообщал в «Твиттере», зато по поводу «Конверта» был неиссякаем. Он обожал рассказывать, как испытал чувство гордости и как не поверил своим глазам, в первый раз увидев свое имя на обложке. Как правил корректуру вместе с прелестной Ребеккой, в которую были влюблены все сотрудники издательства. Она была настоящим профи, преданным работе, и когда мило склонялась над страницами с красной ручкой в руке, сквозь водопад каштановых волос порой просвечивал светлый затылок. Ему тогда нравилось самому обсуждать обложку вместе с Алисой Дор и Мари-Анн, талантливым арт-директором. Николя быстро понял, что Алиса относится к Мари-Анн с подлинным пиететом. Это она придумала логотип издательства с переплетенными вишенками. Они пересмотрели множество вариантов обложки, и он подумывал показать их подписчикам. Ему очень хотелось описать тот незабываемый день, когда его роман появился в книжных магазинах, ту ни с чем не сравнимую радость, которую он испытал, увидев его на полках. Но потом он решил, что писать не стоит. Это было только его счастье и больше ничье. Он помнил, как входил в книжные магазины, словно в трансе, только для того, чтобы увидеть свой роман среди других книг. Если кто-то снимал его с полки и рассматривал обложку, он приходил в волнение. Если же роман покупали – это был уже экстаз. В то время безумие в средствах массовой информации еще не развернулось, и он часами бродил по книжным магазинам, высматривая потенциальных покупателей и украдкой переставляя свой роман в первый ряд. Однако прошло несколько месяцев, и в этом уже не было нужды. Роман возглавлял рейтинги продаж, и ничто не могло этому воспрепятствовать. И писать о нем в «Твиттере» тоже не было смысла: это давно сделали за него многочисленные подписчики.

В «Галло Неро» наступил час обеда. Постояльцы заняли места под желтыми тентами возле сверкающего бассейна. Официанты ловко и бесшумно сновали между столиками. Среди знакомых клиентов отеля Николя заметил новые лица. Приехали две американки, блондинки неопределенного возраста. Их округлые скулы и подтянутые виски обнаруживали вмешательство ботокса и скальпеля пластического хирурга. Они без конца хохотали, и их визгливый смех пробирал до костей, как тявканье гиен. «Oh my God!» – то и дело слышалось от их столика. Позади них устроилось семейство итальянцев, точная копия вчерашних персонажей из «Vanity Fair». Те же манеры, та же показная доброжелательность. На фотосессии объявили перерыв, и вся команда отправилась перекусить. Они возобновят работу не раньше вечера, когда спадет жара. Нельсон Новезан заказал вино и склонился над тарелкой. Лицо его выглядело более опухшим, чем обычно. Нынче он обедал в компании своей подружки.

Николя уселся за свой столик рядом с Мальвиной и внимательно оглядел присутствующих. Интересно, почему все они выбрали именно это место? Судя по всему, беспечный покой, царивший в «Галло Неро», не могли бы нарушить никакие события, как бы скандальны и омерзительны они ни были. Здесь безраздельно правили солнце и сапфировое море.

Николя принялся рассказывать Мальвине, как звонил матери и как трубку поднял некто Эд. Ситуация, конечно, не самая простая, но ему стало легче, когда он понял, что с матерью все в порядке и она не заболела. Он упрекал себя за то, что долго не интересовался, что у нее происходит, и, по существу, выключился из ее жизни. Хотя телефон и искажает голоса, Эд показался ему довольно молодым. Мальвина на это только улыбнулась. Николя обиделся: он ждал от нее большего понимания.

Рядом с их столиком расположились месье Вонг и мадемуазель Минг, которые явно пытались вовлечь их в беседу на своем ломаном английском. Вот этого Николя сейчас хотелось меньше всего. Может, они все-таки помолчат и оставят его в покое? Пусть только попробуют заговорить о его будущей книге… Он их со скалы сбросит! Он был все еще оглушен утренними событиями. Непонятный, сюрреалистический разговор с Дагмар Хунольд… Странная грубость тетки… Оторопь от новости, что у матери завелся молодой любовник и она с ним нежится на какой-то яхте в Сен-Тропе… Жуткий разнос, устроенный Лоранс Тайефер, шок от которого еще не прошел…

Наколотые ботоксом американки продолжали орать во всю глотку, и он был готов их придушить.

– Вы ведь живете в Париже? – пропищала мадемуазель Минг.

Ее круглое, как луна, лицо вздрагивало и мерцало, когда она шевелила головой. Определить ее возраст не представлялось никакой возможности: она вся была как фарфоровая.

– Да, – ответила Мальвина, поняв, что Николя то ли занят, то ли в прострации, а потому сам не ответит.

– Ах, Париж, – изумленно подвыл в унисон месье Вонг. – Париж – это прелестно, да!

И оба шелковых кимоно снова почтительно поклонились.

– А вы живете… – вежливо спросила Мальвина.

Мадемуазель Минг прострекотала несколько непроизносимых слов. Мальвина бросила отчаянный взгляд на Николя, ища поддержки, но он находился в другом измерении, в мире, от которого у нее нет ключа. Она это знала. Когда он в таком состоянии, общаться с ним бесполезно. Она не догадывалась, что разум его в этот момент заполняли женщины. Женщины дня… Алиса с ее надеждами… Дагмар с ее пренебрежением… Роксана с ее агрессивностью… Лоранс с ее презрением… И женщины ночи… Безмятежно спящая Мальвина… Сабина с ее сообщениями… Язычок Кассии… Он предпочел бы сейчас оказаться где-нибудь далеко отсюда, вырваться из идиллического плена западни класса люкс с ее богатыми клиентами, за которыми прислуга ухаживает, как за детьми. Единственной отрадой в этой ситуации была мысль о Сабине. От ее сообщений и фото у него внизу живота разгорался настоящий пожар. Сейчас она была его утешением, хотя и умозрительным. При одном воспоминании о нежном золотисто-розовом треугольнике он ощущал восхитительный ожог запретного наслаждения.

Официант ожидал заказа. Мальвина выбрала соте из овощей, приправленное пряными травами и цветами[19], с моцареллой из молока буйволицы, а Николя – филе барабульки с цветами кабачков, кашей из черного риса и артишоками. Новезан за соседним столиком все пил и пил розовое вино, и Николя ужасно захотелось пересесть к нему, выпить вместе с ним, не говоря ни слова, не пускаясь ни в какие объяснения, и надраться до бесчувствия. Он ощутил признаки надвигающейся усталости, излишества проведенной почти без сна ночи давали о себе знать: в горле пересохло, глаза словно засыпало песком. Мальвина прилагала все усилия, чтобы понять, что хочет сказать мадемуазель Минг, жестикулируя пухленькими ручками. Месье Вонг пытался им помочь, подпрыгивая на стуле и издавая все те же непроизносимые звуки.

– Мне кажется, они спрашивают тебя, был ли ты в Китае, – шепнула Мальвина.

– Да на что я им сдался! – вздохнул Николя.

Она бросила на него испепеляющий взгляд. Ценой огромного усилия он выдавил из себя, что да, он был в Шанхае, Пекине и Гонконге, и даже попробовал описать свой рекламный тур, но быстро сообразил, что они не поняли ни слова, хотя и старательно кивали. Тогда он стал говорить медленно, как для пятилетних малышей с отставанием в развитии, и они притихли. Принесли заказанный обед, и все молча занялись едой, пока мадемуазель Минг, от нетерпения подрагивая двойным подбородком, не начала снова махать руками.

– Я больше не могу, – прошептал Николя на ухо Мальвине.

– Держись, хотя бы из вежливости, – ответила она.

И оба сосредоточили внимание на мадемуазель Минг, которая все время указывала на Николя пальцем. Они никак не могли понять, чего она хочет. Месье Вонг сопел и пыхтел как паровоз, силясь помочь, но выходило только хуже. Вдруг послышался пронзительный рев. Все головы повернулись к британской мамаше, которая стоически тащила куда-то свое визжащее и лягающееся чадо. Когда визг затих, мадемуазель Минг снова начала показывать пальцем на Николя, размахивая при этом руками, как жирная кудахчущая курица крыльями.

На экране «Блэкберри» высветился номер Франсуа. О, спаситель Франсуа! Николя с облегчением схватил телефон: «Извините, я должен ответить на звонок». Он сорвался с места и выскочил на террасу, не глядя на Мальвину и уже предвидя, как она потом будет его пилить: «Бросил меня на съедение этим занудам-китайцам, побежал к своему телефону…» Наконец-то Франсуа позвонил. Старина Франсуа, на него всегда можно было положиться. Он всегда оказывался там, где нужна его помощь. Он всегда был рядом, никогда не давал ему пропасть. Франсуа – единственный настоящий друг.

– Эй, привет, приятель! – крикнул в трубку Николя нарочито низким голосом, ожидая в ответ услышать: «Здорово, второгодник!»

Но в трубке повисло молчание, как перед грозой, когда вот-вот ударит первый раскат грома.

– Алло! Ты на линии?

И тут голос Франсуа, громкий и ясный, произнес:

– Ты кем себя возомнил, придурок?

У Николя язык прирос к нёбу. А Франсуа продолжал ледяным тоном:

– Ты мне звонишь в час ночи, пьяный вдрабадан, а потом посылаешь какую-то слюнявую эсэмэску. Ты знаешь, что я встаю рано, даже по субботам, что у меня жена и маленькие дети. Ты, конечно, даже не поинтересовался, как их зовут, потому что тебя сейчас ничего не интересует, кроме Николя Кольта. Я рад известию, что ты пишешь свой будущий бестселлер на райском острове, в то время как мы, мелкие людишки, тянем тут свою унылую лямку. Я не понимаю, во что ты превратился, и, честно говоря, понимать не желаю. И не звони мне больше. Это ни к чему не приведет.

– Погоди! – взмолился Николя, к которому наконец вернулся дар речи. – Не разъединяйся!

– А я еще не закончил, – холодно сказал Франсуа. – Я прочел статью Лоранс Тайефер, наверное, как и вся Франция сегодня утром. Знаешь, она права. Ты не более чем разовая вспышка, фуфло, ты превратился в товар. Я предвидел, что так получится. И Дельфина тоже. Истина в том, что ты никогда не сможешь написать другую книгу. Не выйдет из тебя писателя. Чтобы писать, надо выстрадать то, о чем пишешь. Надо кровью облиться. Ты ведь страдал, когда провалил конкурс. Кровью обливался, когда узнал, кто на самом деле был твой отец и какой смертью, возможно, умер. Ты свою книгу брюхом написал. А теперь ты живешь за счет своего успеха. Он тебе ударил в голову. Ты пресытился. Ты растрачиваешь себя, шляешься по миру, красуешься на обложках журналов. Ты у нас король «Твиттера». А на самом деле ты ничего уже не напишешь, Николя.

Тишина. Франсуа разъединился. Николя вгляделся в роскошную синеву Средиземного моря. Почему все вокруг выглядит таким спокойным и безмятежным, когда у него внутри бушует ад? Пароходы плывут, солнце сияет, постояльцы обедают, кругом слышится смех, чайки летают… Все та же распрекрасная картинка. Еще всего только три часа. Остаток дня будет сплошной цепью всяких неприятностей, он в этом не сомневался. Что ждет его дальше? Об этом даже думать не хотелось. Медленно, еле волоча ноги, он вернулся к столику и дрожащей рукой положил телефон рядом с собой. На тарелке все остыло. Есть больше не хотелось.

– Я наконец поняла, что хотела сказать мадемуазель Минг, – с торжествующей улыбкой заявила Мальвина, не замечая, какое у него лицо. – Она интересуется, чем ты занимаешься.

Николя никогда не чувствовал себя таким подавленным. Он-то сначала решил, что мадемуазель Минг его узнала, ведь его книга очень хорошо продавалась в Китае. Обессиленно опустившись на стул, он жестами изобразил, как он пишет, потом взял в руки воображаемую книгу и начал ее листать. Мадемуазель Минг очень внимательно следила за его руками, а когда поняла, о чем речь, ее черные глаза вспыхнули восторгом. И глаза месье Вонга тоже. Они захлопали в ладоши и принялись кланяться. Они впервые в жизни встретили писателя. Как это замечательно, как это волнующе! Они спросили, как его зовут и как называется роман. Николя устало написал все на клочке бумаги. Они медленно, с трудом разбирали его почерк, потом снова согласно закивали и заулыбались. Мальвина тоже улыбнулась.

Месье Вонг ободряюще похлопал его по плечу и с широкой улыбкой произнес:

– Настанет день, и вы будете очень знамениты! Удачи вам, месье!

В августе девяносто третьего, когда Теодор Дюамель пропал в море у берега Гетари, а «Hobie Cat» нашли через два дня возле Андая, его семья томилась ожиданием. Ждали подтверждения того, что он действительно умер. Ждали, что его тело выбросят на берег волны. Эмма и Николя провели в ожидании все лето. Они не выходили из дому. Сидели в своей маленькой квартирке и ждали. Николя спрашивал себя, каким образом им сообщат? Позвонят по телефону? Пришлют письмо? Придет полицейский? Задать этот вопрос матери у него не хватало духу. Эмма выглядела совсем потерянной.

Друзья, которые собрались у них в день исчезновения отца, теперь наведывались ежедневно. Они готовили еду, ходили за покупками, делали уборку в кухне и в ванной, застилали постели. Они ласково гладили Николя по голове, целовали и называли «маленьким молодчиной». Из Бельгии приехала с мужем сестра Эммы, Роксана. Они остановились в отеле в конце улицы. Нина, Лионель и Эльвира Дюамель примчались с Лазурного Берега и жили в «Палас-отеле». Нина без конца повторяла: «Тео просто попал в аварию. Все обойдется. Он наверняка где-нибудь в больнице и скоро даст о себе знать». Почему она была в этом так уверена? Николя наблюдал, как бабушка энергичными шагами марширует взад-вперед по столовой, с сигаретой в руке. А мать словно приросла к телефону, глядя перед собой затуманенными глазами. Она вздрагивала и бледнела при каждом звонке, а потом дрожащей рукой клала трубку. Николя слышал, как она тихо говорила кому-то: «Нет, нет, пока никаких известий. Я вам позвоню. До свидания, спасибо. До свидания».

Каждый вечер Николя засыпал в слезах. Взрослые ложились поздно, друзья часто засиживались до утра, и всю ночь из соседней комнаты доносились их голоса и тянуло сигаретным дымом. Иногда дверь со скрипом открывалась, и ему на лоб ложилась мягкая материнская ладонь. Потом мать исчезала.

Луч прожектора перебегал с одной стены на другую. Этот луч с детства околдовывал Николя. Его мощный свет помогал морякам безопасно пристать к берегу даже в шторм, миновав самый коварный водоворот. Он отлично освещал кресты на скале Непорочной Девы возле Большого пляжа, в том месте, где суда попадали в полосу прибоя и разбивались о прибрежные рифы. Почему же прожектор не помог отцу найти дорогу к берегу? А вдруг он все-таки вернется?

В конце августа настало время возвращаться в Париж: Эмме снова вернуться к преподаванию в коллеже Севинье, да и Николя пора было в школу. Но Эмма отказывалась уезжать из Биаррица. Тело ее мужа так и не нашли. А вдруг он не погиб? «Еще есть надежда» – твердила она полицейским. Они с понимающим видом, уже в который раз объясняли, что Теодор Дюамель, скорее всего, утонул, но она ничего не желала знать. На работе ей предоставили дополнительный отпуск, и Николя уехал в Париж без нее, с бабушкой и дедом. Он жил в их квартире на бульваре Сен-Жермен, где движение было таким интенсивным, что шум моторов слышался даже сквозь двойные стекла. Однажды вечером до ушей Николя долетел странный разговор. Голос Нины сухо отчеканил:

– О чем ты говоришь, Лионель? Ты что, спятил? Как можно даже подумать о таком?

– Но это всего лишь предположение, – слабо отбивался дед.

– И совершенно глупое предположение, – отрезала бабушка.

– Мне очень жаль, дорогая, я знаю, что ты не любишь, когда я заговариваю о Ленинграде.

– Замолчи, Лионель, ради бога, замолчи!

Николя незаметно проскользнул к себе в комнату. О чем это они? Ленинград? Что дед имел в виду?

Когда в середине сентября Эмма вернулась в Париж, Николя переехал на улицу Роллен. Мать показалась ему еще более хрупкой и беззащитной, чем раньше. Парижская квартира превратилась теперь в хранилище воспоминаний и отчаяния, здесь все напоминало об отце. В столовой витал еще запах сигар, в ванной и в комнате пахло туалетной водой «Eau Sauvage». Стенные шкафы были битком набиты его одеждой: брюками, кашемировыми пуловерами, галстуками, обувью, запонками. Там хранились и его клюшки для гольфа… И его любимая авторучка «Монблан». Вот только часов «Doxa Sub», которые он надел в тот день, не было.

Вопреки всему, Эмма и Николя все еще ждали. Их жизненный ритм был подчинен расписанию школьных занятий и приему пищи, но единственное, что имело для них значение, – это ожидание. Невыносимое, опустошающее душу ожидание. Эмма разъяснила ситуацию учителям Николя, и в классе к нему отнеслись тактично, хотя ребята все равно разглядывали его и шушукались за спиной: «У него отец утонул, а тела так и не нашли». Но Николя доверял только Франсуа, его родителям Одиль и Мишелю, его брату Виктору и сестрам Констанс и Эмманюэль. Эта семья была для него единственной отдушиной. Каждый вечер после школы он заходил к ним на улицу Дюкен и попадал в нормальный семейный дом. На несколько часов он забывал, что отец больше не вернется. Когда же он возвращался на улицу Роллен и девушка, помогавшая Эмме по хозяйству, поворачивала ключ в замке, в нем вспыхивала сумасшедшая надежда, что папа окажется дома. Раненый, изувеченный, может, без глаза, но, как всегда, торжествующий, живой и невредимый. Но в доме не пахло сигарами, не слышалось смеха. Отца не было. Только тишина.

Незадолго до Рождества девяносто третьего года к ним явился Бризабуа. Глаза его покраснели, и он целый час прорыдал на плече у Эммы. Как могло случиться, что такой замечательный человек бесследно исчез? Как могла жизнь сыграть с ним такую жестокую шутку? Эмма ничего не говорила и только тихонько его утешала. Николя смущенно отводил глаза. Однако сцена приобрела еще более странный оборот, когда Бризабуа начал требовать денег, утверждая, что Теодор Дюамель должен ему крупную сумму. Эмма молча встала и вынула чековую книжку. На следующий год сцена повторилась. С тех пор о Бризабуа ничего не было слышно.

Постепенно Николя приноровился отвечать на расспросы. Да, его отец утонул, да, тело так и не нашли. Он отвечал отстраненно, без тени насмешки. Эта отстраненность служила ему защитой. Четырьмя годами позже, в августе девяносто седьмого, после трагической гибели принцессы Дианы, он смотрел ее похороны по телевизору и увидел двух мальчиков, идущих за гробом. Принцу Уильяму было пятнадцать лет, столько же, сколько и ему. Вся планета тогда оплакивала погибшую принцессу, а Николя вдруг почувствовал горечь и злость. Принц Уильям знал, что его мать умерла, может быть, даже видел ее тело. Он сознавал, что это она покоится в гробу, покрытом белыми розами, который везут по улицам Лондона. К гробу была прикреплена открытка, нарисованная безутешной детской рукой принца Гарри, и на ней написано слово «Mummy» – «Мамочка». Уильям и Гарри могли носить траур, у Николя такой возможности не было. Они с Эммой все время ждали, что Теодор Дюамель перешагнет порог дома на улице Роллен или им позвонят из полиции и сообщат, что тело, найденное на пляже в Андае, возможно, является телом Теодора.

Ожидание стало для них тюрьмой. Эмма не могла себе позволить убрать из шкафа вещи мужа. Время от времени Николя подходил, открывал шкаф и долго смотрел на одежду Теодора Дюамеля. Запах сигар уже выветрился, и в шкафу пахло только застоявшимся воздухом. Что со всем этим собирается делать мать? Он не знал, да и не расспрашивал ее. Ему в наследство досталась авторучка «Монблан», которой он очень дорожил. Но больше всего ему хотелось надеть на руку «Doxa Sub» с оранжевым циферблатом.

Николя знал, что каждый год двенадцатого июня, в день рождения отца, мать считала, сколько ему сейчас было бы лет. И бабушка тоже, до самой смерти. А седьмого августа, в день его исчезновения, Николя просыпался с нехорошим, давящим ощущением внутри. И снова вспоминал маленького испуганного мальчика на балконе, который не спускал глаз с океана. И его одолевали одни и те же неразрешимые вопросы: что же произошло с отцом? Неужели он никогда больше его не увидит?

В две тысячи первом, незадолго до путешествия в Италию и знакомства с Дельфиной, у него был короткий и бурный роман с Орели, девушкой старше его, умной и властной. Она изучала медицину. Огромные нагрузки и необходимость много работать оказались для нее сильнее любви. Так она объяснила в момент расставания. В начале сентября, когда они обедали у нее, недалеко от площади Республики, она вдруг стала расспрашивать Николя об отце. Поначалу вопросы были вполне невинными, но потом становились все более конкретными, и Николя насторожился: зачем ей это нужно? Ее удивляло, что ни мать, ни он не задавали себе вопросов.

– Каких, например? – пробормотал он.

Потом он часто вспоминал этот вечер, потолочные балки в комнате, прелестный вид на парижские крыши и Орели в вишнево-красной блузке, облегавшей полную грудь. Потом Николя воспроизвел эту сцену в «Конверте», только там все было по-другому. Там Марго ужинала вместе с бывшим возлюбленным, и он, нарушив все запреты, заговорил об исчезновении Люка Дзека после схода лавины.

Орели налила себе еще бокал шабли и резко бросила:

– Я вот что имела в виду: почему вы не задавали себе вопроса, по какой причине не нашли тело твоего отца? Думаешь, он действительно утонул? Он ведь был предпринимателем, так? А если кто-то был заинтересован в его смерти? Если в этой истории были замешаны грязные деньги? И еще: был ли твой отец на самом деле счастлив? Все ли в его жизни шло хорошо? А ты не думаешь, что он мог покончить с собой?

Николя горько усмехнулся. Он никогда не принимал во внимание такую возможность. А потом вдруг вспомнил смертельно бледное, испуганное лицо Теодора Дюамеля тогда, на Елисейских Полях. И его странный телефонный разговор с Бризабуа в отеле «Фуке»: «Я видел его на Елисейских Полях! Черт! А о последствиях ты подумал? Ах вот оно что!» Позже ему на память пришли вечера, когда и отец, и Эмма выглядели озабоченными: денег не хватало, на обед был только суп. А потом вдруг подворачивался контракт, и деньги текли рекой. Бризабуа появлялся с бутылкой «Вдовы Клико», отец шел в магазин Петросяна[20] за черной икрой, и так до следующего раза, когда снова вставала проблема, из чего сварить суп.

Тогда, в сентябре две тысячи первого, Орели впервые заронила сомнения в душу Николя. Возможно, что в смерти отца не было ничего случайного.

– Привет, – прозвучал юный голосок.

Николя отложил блокнот – разумеется, там не было ни строчки, – и взгляд его упал на одну из манекенщиц фотосессии. Темные волосы забраны в узел на шее, никаких следов макияжа. Хороша. Девятнадцать, от силы двадцать лет. Мальвина дремала в тени неподалеку. Зной стоял почти невыносимый, было самое жаркое время дня, но зато и самое спокойное.

– Привет, – ответил он, улыбнувшись.

– У тебя закурить не найдется? – спросила девушка с американским акцентом.

– К сожалению, не курю.

Она передернула плечиками:

– Веселишься на всю катушку?

Голубое бикини подчеркивало прелестную текстуру ее кожи.

– А ты?

Она снова повела плечами:

– Ха, работа как работа. Вот Карпер, так это настоящая фашистка.

– А ты откуда?

– Из Нью-Йорка, месье. А ты что, сыщик?

Он рассмеялся. Девушка бросила на него шаловливый взгляд:

– Это ты, что ли, писатель?

– Так точно.

– «Конверт».

Она подняла бровь и улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы.

– Как тебя зовут?

– Саванна, – объявила она, закатив глаза. – No comment!

Потом подбородком указала на спящую Мальвину:

– Твоя девушка?

– Да.

– Она все время дрыхнет.

– Ты что, шпионишь за нами?

Саванна отвела глаза:

– Ага.

– А ты здесь надолго?

– Завтра уезжаем, когда вся эта хрень закончится. Летим в Париж, там будет еще фотосессия.

– Ты давно стала моделью?

– Начала в тринадцать лет, меня увидели отборщики в Центральном парке. Ничего интересного. Работа как работа.

– Так чего же ты этим занимаешься?

– Отец умер, когда я была маленькой, а у матери рак. Я со своего заработка могу оплатить ей лучшую больницу и хороший уход.

– И ей лучше?

– Нет… ей всего сорок, и она умирает. Не смотри на меня так, месье писатель. Может, вставишь меня в какой-нибудь свой роман, а?

Николя расхохотался: она была неотразима.

– Пишешь новую книжку?

Он помедлил. Обычно он отвечал с совершенно серьезным видом, что да, книга в работе.

Но тут вдруг сознался:

– Делаю вид.

Саванна подошла поближе. От нее пахло морской солью и корицей.

– Почему?

Голос у нее был нежный и мелодичный. Она поигрывала прядью черных волос, выбившейся из узла.

– Все думают, что я пишу, а я ничего не делаю.

– Страх перед чистым листом?

– Нет, просто ленюсь.

– И что ты собираешься делать?

– Ну… приеду в Париж, и надо будет позвонить издательнице и сказать, что вся эта история со вторым романом – самое настоящее жульничество. Она придет в ярость.

Он подумал об Алисе Дор, которая уже послала ему два сообщения. Она хочет получить от него весточку после эпизода с Тайефер, а он ей до сих пор не позвонил. Алиса Дор ему доверилась. Она терпеливо и доброжелательно ждет его новый роман. Интересно, надолго ли ее хватит?

К ним подошла официантка. Николя заказал бутылку воды с газом. Саванна была уже совсем близко, почти касалась его плечом. Кроме Мальвины, которую не было видно за большим диваном с яркими подушками, на террасе никого не было – только зонтики стояли ровным рядом. Большинство обитателей отеля в послеполуденное время либо сидели у себя в номерах с кондиционером, либо отправлялись купаться. Жара стояла такая, что Николя почувствовал капли пота на верхней губе. Сейчас не было ничего проще наклониться и поцеловать пухлые девичьи губы. Та же мысль угадывалась в ее зеленых глазах. Обещание поцелуя. Скрепя сердце он отстранился.

Им принесли бутылку воды. Николя наполнил стаканы.

– Кроме тебя, у меня есть еще любимый писатель, Сэлинджер.

– Польщен.

Она снова придвинулась:

– Сэлинджер терпеть не мог интервью, газеты, радио и телевидение. Он жил в маленьком домике далеко от города, возился на огороде и писал для самого себя.

Николя иронически усмехнулся:

– Надо будет попробовать. Но во мне нет ничего от отшельника. Мне нравится мериться силами с миром, чувствовать, как он вибрирует. Знакомиться с новыми людьми. Если я стану жить в пещере, то о чем же тогда писать? Если я буду сидеть в своем углу, как я смогу замечать все, что творится вокруг?

– Это верно, – признала она.

Ее длинные тонкие пальцы поглаживали ободок бокала. Николя с сожалением отвел глаза. Мальвина могла проснуться с минуты на минуту и обнаружить его в опасной близости от этой красоты, от которой перехватывало дыхание. Он вспомнил, о чем предупреждал его бармен, и снова отодвинулся.

– Ты беспокоишься, – усмехнулась она, – потому что у тебя ревнивая подружка. Я видела, как она за тобой следила.

– А ты? У тебя есть парень?

– Целых три, – важно ответила она, изучая свои ногти. – Но ты же все равно предпочитаешь зрелых женщин, я читала во всех твоих интервью. Ты любишь теток и часы. Потрясающе!

И она снова закатила глаза.

С верхней террасы ее позвал какой-то мужчина.

– Иду, – вздохнула она. – Перерыв кончился. Мне надо идти гримироваться к надзирательнице. Рада была побеседовать с тобой, месье писатель!

Николя смотрел ей вслед, как она уходит своей чуть развинченной походкой.

– Очередная фанатка? – услышал он за спиной усталый голос Мальвины.

Он обернулся, приготовившись к неизбежному допросу. Но она была такая бледная, что у него невольно вырвался возглас удивления.

– Мальви, с тобой все в порядке?

– Нет, – простонала она, – мне нехорошо.

Он медленно повел ее в номер. Она еле держалась на ногах. Он уложил ее в постель, задернул шторы и принес ей воды.

– Я вызываю врача, – решительно сказал он. – Так не может больше продолжаться. С тех пор как мы здесь, ты все время чувствуешь себя плохо.

– Наверняка съела что-нибудь не то. А может, жара… – пробормотала она.

Он спустился к портье, и его заверили, что к вечеру будет врач.

– А пока лежи и отдыхай, – приказал он, погладив ее по голове.

Лоб у Мальвины был холодный.

– Закрой глаза, дыши глубже. Придет доктор и даст тебе что-нибудь. Все будет в порядке.

– Побудь со мной, – умоляюще прошептала она. – Не оставляй меня. Пожалуйста.

Он прилег рядом. Она казалась совсем хрупкой, как птенец с неоперившимися крылышками.

– Скажи, что ты меня любишь, – выдохнула она. – Скажи, что любишь только меня.

– Ты моя единственная, – отозвался он с нежностью.

Но заставить себя произнести слово «люблю» не смог. Единственной женщиной, которую он любил, была Дельфина.

– Скажи, что ты меня никогда не бросишь.

Он ласково провел рукой по ее лбу:

– Я здесь, Мальви, я с тобой.

– Обещай, что никогда не предашь меня, как Жюстен.

– Никогда, ты же знаешь, Мальви.

Жюстен, ее прежний парень, тип довольно наглый и высокомерный, направо и налево цитировал Йейтса и косил под Хью Гранта. Они три года были вместе. Он бросил Мальвину на другой день после того, как узнал, что она дружит с одним из его бывших одноклассников. Он перестал с ней разговаривать и прислал фото, где он сжигал ее письма, даже не потрудившись их распечатать. А потом завалил ее страничку в «Фейсбуке» снимками, где он был уже со своей новой девушкой. Он ни разу не поинтересовался, как она живет, словно ее и не существовало вовсе. Когда они познакомились с Николя, прошло уже девять месяцев после разрыва, но Мальвина все еще не пришла в себя.

– А чего хотела эта девица?

Он сделал вид, что не понял:

– Какая девица?

– Ну та, с которой ты разговаривал, когда я проснулась.

– Да просто проходила мимо и поздоровалась.

– Она манекенщица.

– Ну и?..

– Скажи, что я красивее ее.

Он поцеловал ее в щеку:

– Ты у меня самая красивая. А теперь отдыхай.

Через несколько минут она заснула. Подумать только, он мог бы сейчас поплавать и еще подзагореть. Он любил этот волшебный час, когда свет становится золотым и на землю опускается жара. Вот ведь незадача: придется торчать в комнате и исполнять роль сиделки. А ведь завтра они здесь последний день… Он растянулся на постели без особой надежды заснуть.

Мальвина дышала ровно и глубоко, но сейчас доставать «Блэкберри» было бы слишком рискованно. Возле бассейна на террасе, еще до прихода Саванны, он сумел воспользоваться минутой покоя, чтобы проверить почту и пробежаться по социальным сетям. Новых сообщений от Сабины он не обнаружил и был разочарован. Неужели праздник кончился? Неужели она перестанет писать? Статья Тайефер возмутила его почитателей, и их сообщения действовали как бальзам на раны. Зато новая фотография, которую выложил Алекс Брюнель, повергла его в отчаяние. Снимок сделали с очень близкого расстояния во время показа мод, и на нем было видно, каким плотоядным взглядом Николя следит за манекенщицами. Его снова охватил гнев. Тем не менее фанаты отметили снимок сотнями лайков. Он решил воздержаться от комментариев. В «Твиттере» он обнаружил какие-то намеки на статью Тайефер, но едва пробежал их глазами. С самого прибытия на остров он ни разу не выходил в «Твиттер», и его подписчики не переставали удивляться по этому поводу.

Просматривая сообщения от фанатов, он увидел одно за подписью С. Курц, с вложенным файлом и темой «ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Он кликнул: сообщение было от Сабины. «Мой „Блэкберри“ kaput, – писала она, чем очень его позабавила. – Я нашла твой электронный адрес у тебя на сайте и пишу тебе с компьютера. Ты ведь знаешь, я не могу удержаться и не писать тебе, Николя. Я должна знать, что ты читаешь мои послания и что они тебя возбуждают. Уже сама мысль о том, что ты ждешь моих слов, для меня эротична. Сегодня на мне оранжевое платье с застежкой спереди. Посылаю тебе фото. Правда, миленькое? Его очень легко расстегнуть. А под ним ничего нет, как на прошлой фотографии. Ну, Николя Кольт, что ты сделаешь, если когда-нибудь сам расстегнешь мне платье? Хочу это знать в деталях».

На первом снимке она стояла перед большим зеркалом в ярко-оранжевом платье строгого покроя, застегнутом спереди от выреза до колен. За ней виднелась двуспальная кровать, покрытая голубым покрывалом, с двумя лампами в изголовье. Лица ее не было видно, только пепельные волосы до плеч. Сердце у Николя забилось. Наверное, будет разумнее выйти в туалет на этаже. Он еще раз убедился, что Мальвина спит, и выскользнул из номера, затаив дыхание и зажав «Блэкберри» в мокрой от пота руке.

В мужском туалете никого не было. Он кликнул на второе фото. Руки Сабины распахнули полы платья, открыв обнаженное тело. На этот раз он мог видеть ее лицо. У нее было то же выражение, что так взволновало его при первой встрече. Легкая усмешка, пристальный взгляд, гордый подбородок. Белые груди тянулись к нему, в нетерпении требуя ласки. Она чуть развела ноги, чтобы он мог увидеть ее бедра, живот и лобок. Николя застрочил ей на компьютер так быстро, насколько мог: «Что я сделаю, прекрасная Сабина? Я упаду к твоим ногам и медленно, очень медленно стану целовать у них лодыжки, потом голени, мои горячие и влажные губы поднимутся вверх по бедрам и доберутся до твоей киски…» Ему пришлось прерваться, потому что кто-то вошел в туалет. Пальцы застыли на середине фразы, и несколько бесконечных секунд он провел в ожидании, пока незнакомец облегчится и выйдет из кабинки. Потом он снова лихорадочно застрочил: «Когда я доберусь языком до пушистенькой киски, то стану двигаться медленно, чтобы продлить тебе удовольствие. Я об этом мечтаю, Сабина, я чувствую твою плоть у себя на губах. Чтобы тебе написать, я закрылся в туалете отеля. Я с ума схожу, представляя, как мой язык входит в тебя». Прошло несколько секунд, и она ответила: «Пришли мне снимок прямо из туалета, покажи, как ты возбудился». На этот раз ему сразу удалось увековечить свою прямо-таки мраморную эрекцию. Он отправил снимок и потом несколько секунд мастурбировал.

С бьющимся сердцем выходя из туалета, он второпях пробежал ее последнее письмо: «Danke, до чего хорош и аппетитен! Мне хочется когда-нибудь встретиться с тобой, Николя Кольт, и довести тебя до такого состояния, что ты меня никогда не забудешь. Может, это будет в Париже, а если ты приедешь – то и в Берлине. Завтра пришлю тебе еще одно фото».

Снова улегшись рядом с Мальвиной, Николя закрыл глаза и стал мечтать о будущем свидании с Сабиной в Берлине. Он представил себе номер в отеле, услышал, как она стучится в дверь. Представил ее запах, ощутил прикосновение ее кожи… Однако усталость быстро взяла свое, и он заснул.

Его разбудил резкий звонок, и он не сразу понял, что звонят в дверь. Он с трудом вынырнул из сна, с помятым лицом и скверным привкусом во рту. Который теперь час? Сон ему снился странный. Они с отцом под дождем стояли у надгробия Виктора Нуара. У него в ушах все еще звучал до невероятия близкий отцовский голос, а на плече тяжело лежала его рука, совсем как в то последнее лето, когда отец пропал.

Николя тяжело поднялся и пошел открывать дверь. На пороге стоял человек с дорожной сумкой в руке.

– Да? – удивленно спросил Николя.

– Dottore Scarletti.

– Ах да, конечно, заходите.

В полном молчании врач выслушал Мальвину, измерил ей давление, прослушал сердце, деликатными и уверенными движениями прощупал живот. Он не говорил ни по-английски, ни по-французски. Несмотря на это, Николя удалось ему объяснить, что Мальвине плохо с самого первого дня в отеле, что ее часто рвет. Может быть, пищевое отравление? Или гастроэнтерит? Врач ничего не сказал, закончил осмотр и отправился в ванную вымыть руки. Вернувшись, он записал рекомендации и протянул Николя рецепт. Потом открыл сумку и вынул оттуда какую-то коробочку. Тест на беременность. Николя взглянул на него с удивлением. Тот пальцем указал на коробочку, потом на Мальвину и что-то быстро заговорил по-итальянски. Николя попросил повторить. «Incinta», – повторил врач несколько раз и руками изобразил большой, округлившийся живот. Жест получился весьма недвусмысленный.

Доктор ушел, а Мальвина встала, взяла коробочку и удалилась с ней в туалет. Николя ждал, обхватив голову руками. Прежде всего – ни о чем не думать, пусть голова совсем опустеет. Глаза его перебегали со стены на неубранную постель, с постели на нетронутую корзиночку с фруктами. Непонятно почему, но он вдруг вспомнил свой сон, дождь, могилу Виктора Нуара и стоящего рядом отца.

Тут в комнату с сияющей улыбкой влетела Мальвина, держа в руке пластиковую полоску, помеченную синим крестом.

– Николя, любовь моя, – выдохнула она, – у нас будет ребенок.

Воскресенье

17 июля 2011 года

Vanitas vanitatum et omnia vanitas

(Суета сует и всяческая суета)

Николя Кольт коллекционировал старинные наручные часы. Это была его страсть. При встрече с любым человеком он сначала замечал, какие на нем часы, а уж потом – какой у него цвет и разрез глаз. В двухэтажной квартире на улице Лаос он завел небольшой сейф в стенном шкафу, чтобы хранить там свои сокровища. Были одни часы, которые не давали ему покоя: ему отчаянно хотелось такие заиметь. Отцовские «Doxa Sub». Такие носил капитан Жан Кусто, такие были у Роберта Редфорда в «Трех днях Кондора». Знаменитые часы для подводных погружений, с завинчивающимся стеклом, славились своей герметичностью на больших глубинах. Теодор Дюамель никогда не снимал их с руки, даже на ночь. Когда Николя был маленьким, он любил свернуться калачиком у отца на коленях и слушать, как бьется его сердце и как тикают часы. Наверное, отец и утонул вместе с часами. Интересно, они тикали после его смерти? Может, они и теперь, заржавевшие, зарылись в песок или забились в какой-нибудь коралловый риф, а тело отца давно сожрали морские обитатели? Николя ни с кем не делился этими нездоровыми мыслями. Но с седьмого августа девяносто третьего года они часто его посещали.

В первый год подготовительных курсов ему казалось, что этим мыслям пронзительно созвучны строки песенки Ариэля из шекспировской «Бури»:

Full fathom five thy father lies:

Of his bones are coral made:

Those are pearls that were his eyes:

Nothing of him that doth fade[21].

Однажды, в девяносто девятом году, он увидел «Doxa Sub» в витрине магазина на улице Беарн. Сходство с отцовскими было настолько поразительным, что Николя зашел в магазин посмотреть на них. Часы положили перед ним на фетровую подставку. Застыв на месте, он долго вглядывался, прежде чем решился взять их и надеть на руку. Тот же до боли знакомый оранжевый циферблат, то же тиканье, та же застежка. Купить или не купить? Часы были дорогие, но если помогут бабушка с дедом, мать и тетки, то купить вполне можно. Или, скажем, получить в подарок по случаю получения степени бакалавра на будущий год. Кстати, ему к тому же исполнится восемнадцать. И все-таки он колебался. Его смущало, что всякий раз, как он захочет узнать, который час, на него будут накатывать воспоминания об отце. Сняв часы, он бережно положил их на подставку. Из магазина он вышел, борясь с черными мыслями и с ощущением небытия, которое всегда возникало за этими мыслями.

Годы ожидания, с девяносто третьего по две тысячи третий, когда смерть Теодора Дюамеля стали считать официально признанным фактом, были очень тяжелыми. За эти годы Николя из ребенка превратился в юношу двадцати одного года от роду. Он вырос бок о бок с тенью отца, которая присутствовала повсюду, даже после его исчезновения. Когда он встречал кого-нибудь из друзей семьи, то за первым радостным удивлением неизбежно следовало восклицание: «Он все больше и больше становится похож на отца!..» И правда, он унаследовал от отца высокий рост, изящество фигуры и черты лица: рот, нос – все, кроме синих глаз. Глаза у него были материнские, дымчато-серые.

Эмма сохранила все вырезки из прессы за девяносто третий год. Региональная ежедневная газета «Юго-запад» тогда опубликовала даже несколько статей об исчезновении Теодора Дюамеля. Вырезки Эмма аккуратно, по порядку складывала в картонную коробку цвета морской волны и держала в ящике письменного стола. Бумага давно пожелтела и пожухла, и Николя часто спрашивал себя, отчего она их не выбросит. Зачем все это хранить? Он задал этот вопрос матери, и она ответила:

– Когда-нибудь тебе захочется больше узнать об отце. Может быть, когда сам станешь отцом, может быть, чуть раньше. Поэтому я все и храню. Письма, фотографии, разные мелочи. Можешь все смотреть, когда захочешь.

Но Николя смотреть не стал. Больше десяти лет он держался от коробки подальше, словно взгляд, брошенный на нее, уже сам по себе мог снова вызвать застарелую глухую боль и ощущение разверзающейся пропасти. В сентябре две тысячи первого, когда Орели заронила в его душу первые сомнения по поводу причин смерти отца, он попытался просмотреть содержимое коробки. Но тогда он еще был к этому не готов.

Николя отважился на это только пятью годами позже, когда открыл настоящее имя отца, Федор Колчин. У него внутри словно что-то щелкнуло. Он тогда жил уже с Дельфиной на улице Пернети. В двадцать два года он покинул наконец семейное гнездо, и это принесло облегчение обоим – и ему, и Эмме. Он упаковал свои вещи и в радостном возбуждении, смешанном с ностальгией, шагнул за порог родного дома. Комплект ключей он оставил себе, нацепив их на общую связку, но старался всегда предупреждать о своем приходе, чтобы не вторгаться в личную жизнь матери. В этом вопросе она всегда была довольно скрытной. Случалось, у нее появлялись любовники, но сын сталкивался с ними очень редко. Когда же его закружил вихрь успеха, это и вовсе перестало его волновать.

На исходе той дождливой недели в октябре две тысячи шестого, когда он примчался к матери с расспросами о загадочной фамилии Колчин, он снова позвонил в дверь квартиры на улице Роллен: ему срочно понадобилось открыть коробку цвета морской волны. Было обеденное время, и Эмму он дома не застал: видимо, она завозилась с учениками в коллеже Севинье. Николя сбросил мокрые туфли у входа. Он еще не отошел от шока, который испытал, увидев в своем свидетельстве о рождении имя Федор Колчин. Теперь же он пытался сложить воедино кусочки пазла отцовской жизни и смутно чувствовал, что ему обязательно нужно просмотреть содержимое коробки и получить ответы на кучу вопросов, иначе он никогда больше не будет в ладу с самим собой.

Незадолго до этого, в ту же дождливую неделю, они с Ларой забежали выпить кофе в кафе неподалеку от редакции журнала, где она работала, и Николя показал ей свое свидетельство о рождении. Изумленная Лара засыпала его вопросами. Почему мать от него это скрывала? Разве она не могла ему сказать еще в девяносто третьем, когда исчез отец? Николя объяснил, что мать тогда считала его слишком маленьким. Она ждала, пока не настанет время и он сам не спросит. Да и Теодор не хотел говорить с женой на эту тему.

– Но к чему все эти секреты? – не унималась Лара. – Кто и что хотел скрыть? И от кого? Похоже, здесь примешивается стыд и чувство вины.

Лара покраснела от волнения. В окно кафе барабанил дождь.

– Это классическая семейная тайна, которую хранили годами, а теперь она вернулась как бумеранг.

Николя жестом ее остановил. О чем она говорит? Куда ее занесло? В конце концов, все это выглядит весьма банально: юная девушка, забеременев, спешно выходит замуж, чтобы у ребенка, который родится без отца, было имя. Лара застыла, не донеся круассан до рта.

– Без отца? Отец есть у любого ребенка, Николя. Кроме разве что Иисуса Христа. Но мы сейчас говорим не о Деве Марии! Мы говорим о том, кто переспал с твоей пятнадцатилетней бабушкой в Ленинграде, в СССР, в тысяча девятьсот шестидесятом году! В те времена у молодежи было мало развлечений, и, чтобы найти себе парня, нельзя было, как сейчас, просто отправиться в ближайший бар, это ты понимаешь?

Николя слушал ее с ужасом. Он никогда об этом не задумывался и совсем позабыл о холодной войне и о коммунизме. А потому сейчас, на улице Роллен, с опаской открывая коробку цвета морской волны, он уверял себя, что там нет ничего, что мать ему не рассказала бы, и в глубине души боялся не новой информации, а собственных чувств. Боялся, что, едва он разворошит прошлое, его просто захлестнут эмоции. Целых тринадцать лет он избегал всего, что напоминало об отце, старался от этого отгородиться и подавлял в себе желание снова его увидеть. Он научился жить без него. А теперь, стоя перед коробкой, он понимал, насколько ему не хватает Теодора Дюамеля, Федора Колчина. Ему всю жизнь не хватало отца, этого прекрасного чужака.

Мать строго все рассортировала и снабдила этикетками: «Статьи», «Фотографии», «Важные документы», «Письма», «Заметки». Николя начал с пожелтевших статей из «Юго-запада».

Парижский предприниматель Теодор Дюамель, тридцати трех лет, на борту своего катамарана «Hobie Cat 16» вышел из Рыбацкого порта в Биаррице и взял курс на Гетари. Пришвартовавшись в Гетари около 10 часов утра, он провел час с друзьями, чемпионом Австралии по серфингу Мерфи Нэшем, который остановился в Гетари, и его супругой. Затем Теодор Дюамель повернул назад в Биарриц, но домой не вернулся. Его супруга Эмма Дюамель и одиннадцатилетний сын Николя до сих пор ждут его и очень беспокоятся. Полиция и жандармерия безрезультатно прочесали побережье в Англе и в Андае.

Эта статья не была снабжена фотографией, зато в следующей напечатали немного размытое черно-белое фото, сделанное в Париже явно на каком-то ужине, судя по бокалу шампанского в руке отца.

НА ПЛЯЖЕ В АНДАЕ НАЙДЕН КАТАМАРАН. Черный «Hobie Cat 16», принадлежащий предпринимателю Теодору Дюамелю (33 года), который с 7 августа считается пропавшим без вести, найден вчера на пляже в Андае разбитым на куски. Его официально опознала супруга предпринимателя, Эмма Дюамель (34 года). Жандармерия заявила, что тело на данный момент не найдено. По свидетельству других судовладельцев, Теодор Дюамель был опытным мореплавателем и серфингистом и прекрасно знал все опасные зоны в этом регионе. Седьмого августа метеорологический прогноз был благоприятным, текущие условия нормальными. Парижский предприниматель с семьей каждый год отдыхал в квартире с видом на Берег басков. Им очень нравилось это место, и в особенности общество серфингистов. По мнению друзей, Дюамели составляли счастливую пару, их сыну Николя одиннадцать лет. Версию самоубийства супруга Теодора Дюамеля исключает.

Николя прочел свидетельство о смерти, опубликованное в «Фигаро» в разделе «Новости дня» в десятую годовщину гибели отца, уже в две тысячи третьем:

Десять лет тому назад, 7 августа 1993 года, Теодор Дюамель пропал в море в окрестностях Гетари. Сегодня его имя будет выбито на надгробной плите в семейном склепе на кладбище Пер-Лашез, в секторе 92.

Месье Лионель Дюамель и мадам Лионель Дюамель†, его родители, мадам Теодор Дюамель, его супруга,

Николя Дюамель, его сын,

мадам Эльвира Дюамель, его сестра.

Николя бегло просмотрел заметки и письма. Когда он увидел знакомый косой почерк отца, у него возникло такое чувство, будто его ударили. Уже много лет прошло, а буквы словно только что написаны любимым отцовским «Монбланом». В этих листках было что-то завораживающее, в них ощущался сильный характер необыкновенно притягательной личности. Как удивительно: эти строки всегда останутся на бумаге, и их всегда можно будет прочесть, а отец пропал бесследно…

Ему на глаза попались какие-то непонятные списки имен, мест и дат. Целые параграфы были зачеркнуты и переписаны наново. Николя очень внимательно их прочел, водя по бумаге указательным пальцем, но так ничего и не понял. Пачку писем Эмма перевязала красной ленточкой. На них значилась ее девичья фамилия и старый адрес в Шестом округе. Наверное, это были их с отцом первые любовные письма. Ему не хотелось приоткрывать завесу их интимной жизни. Дальше шли счета и расчеты всех видов, причем некоторые на астрономические суммы. Цифры, прописанные в налоговых декларациях, тоже впечатляли. Он никогда не думал, что отец зарабатывал столько денег и при этом все время настаивал на отсрочке платежей. Он прочел бесчисленные обращения в Государственное казначейство, в которых отец подробно объяснял, почему не может расплатиться в срок. Все письма были написаны безукоризненным стилем, с безупречной орфографией, что вовсе не составляло сильную сторону отцовской натуры. И Николя понял, что под диктовку Теодора их писала мать.

Потом он взялся за фотографии. Первую сделал некто Максим Вилланова в тысяча девятьсот восьмидесятом году, явно в студии журнала «Пари матч», где работал тогда отец. На глянцевом черно-белом фото на светлом фоне родители были изображены в полный рост. Николя их не узнал. Эмме и Теодору по двадцать лет, они великолепно смотрятся в одинаковых черных кожаных брюках, в сапогах и в черных рубашках, расстегнутых до пупа. У них одинаково длинные растрепанные волосы и одинаковая бледность на лицах с одинаково прекрасными чертами. Ну просто пара рок-звезд, Патти Смит и Роберт Мэпплторп[22] версии восьмидесятых.

Следующая фотография была из серии тех, что Николя видел часто. На ней отец рядом со своим «ягуаром», с неизменной сигарой в зубах, стоит, положив руку ему на плечо. А вот еще фото, на этот раз незнакомое. Ему здесь лет пять-шесть. Они тогда ездили летом на чью-то свадьбу в Арканг и опоздали. Николя улыбнулся, вспомнив, как все лица в церкви повернулись к ним. Отец стоял гордо выпрямившись, как король, только короны не хватало. На нем был желтовато-розовый костюм без рубашки, и обнаженный загорелый торс, само собой, вызвал удивленные восклицания у гостей. Голоса слышались преимущественно женские. Николя был в бело-голубом матросском костюмчике. Никаких следов присутствия Эммы на фото не было. Может, она снимала? Он стал смотреть дальше, и сердце его бешено заколотилось. «Hobie Cat» перед «Палас-отелем», на пляже в Биаррице. Эмма и ее сестра Роксана на костюмированном балу. Его тетка Эльвира в день своей свадьбы с Пабло в Севилье. Николя, совсем еще маленький, в детской коляске в Ботаническом саду.

Дальше шел старый снимок круглолицей, совсем еще юной черноволосой девушки с грудным ребенком на руках. Николя понятия не имел, кто она такая. Ни на кого из знакомых она похожа не была. Он перевернул фотографию и узнал почерк деда: «Теодор, Париж, 1961». Девушка с кукольным личиком была Зина Колчина с незаконнорожденным сыном. Она смотрела на ребенка с явной гордостью и, как показалось Николя, с каким-то недоверчивым любопытством. Она очень сильно отличалась от той худощавой, утонченной дамы, в которую превратилась с годами. Как же ей удалась такая метаморфоза? Уехав из СССР, чтобы стать Ниной Дюамель, Зинаида Колчина навсегда рассталась со своей прошлой жизнью. Николя положил фото в бумажник.

В пачке, помеченной «Важные документы», он обнаружил копию свидетельства о рождении Зинаиды. Ее родителей, а следовательно, его прабабку и прадеда звали Наташа Левкина (родилась в Ленинграде в 1925 году) и Владимир Колчин (родился в Петрограде в 1921 году). Кто они были? Живы ли они сейчас? Знали ли они, кто отец их внука? Как Зинаида познакомилась с Лионелем Дюамелем, богатым дельцом, на пятнадцать лет ее старше? Что ему было известно о прошлом жены?

Николя положил документ в карман. И тут ему впервые за тринадцать лет пришел на память разговор между бабушкой и дедом, который он случайно услышал в квартире на бульваре Сен-Жермен сразу после исчезновения отца. В ушах снова зазвучал печальный голос Лионеля: «Я знаю, тебе не нравится, когда я заговариваю о Ленинграде». Если Теодор Дюамель расспрашивал мать о прошлом, что она ему рассказала, да и рассказала ли? Все эти вопросы пока оставались без ответов. Но с течением времени, помимо воли Николя, они давали пищу роману, который он собирался написать. Так было и с историей Марго Дансор, когда он шаг за шагом, сам того не сознавая, выстраивал ее на уже готовом фундаменте.

И, надевая мокрые туфли на пороге материнского дома, Николя уже смутно предвидел, что ему следует сделать, чтобы понять, кто был его отец и откуда родом Федор Колчин.

Рано утром, едва сквозь шторы пробились солнечные лучи, Николя незаметно выскользнул из номера. Ночью он не сомкнул глаз. Все тело ныло, голова гудела как барабан. Известие о беременности Мальвины обрушилось на него, как тяжелое похмелье. Всю ночь он просидел в баре, но был настолько подавлен, что не смог даже напиться. Как же он до этого допустил? Он готов был биться в стенку лбом. Черт возьми, он же был уверен, что Мальвина принимает противозачаточные пилюли, он сам видел, как она их пьет перед сном. Он еще год назад ее попросил об этом, потому что терпеть не мог презервативов, и она согласилась! Он ни разу в ней не усомнился. Может, она забыла? Или специально не стала принимать, потому что хотела от него ребенка? Или, еще того хуже, заманила его в западню? Он вспомнил, как сверкнули ее глаза, когда она победно потрясала результатом теста. У нее будет ребенок. Его ребенок.

Николя спустился на пляж. Было еще очень рано, и ему никто не попался на глаза. Шезлонги и зонтики еще не расставили. Он уселся на бортик понтона, свесив ноги в воду и глядя в море. Несомненно, Мальвина доносит ребенка. И это сломает жизнь им обоим, да и ребенку тоже.

Обхватив голову руками, он обдумывал вчерашний день. Едва ушел врач, Мальвина, со слезами радости на глазах, стиснула его в объятиях. Он был настолько ошарашен, что не мог выговорить ни слова. Она сразу принялась звонить матери, а он, весь дрожа, отошел к окну. Мальвина ворковала в трубку целую вечность, а он застыл на месте. Наконец она разъединилась.

– Любовь моя, иди сюда, – томно прошептала она.

Он сухо ответил:

– Мальвина, нам надо поговорить.

Она нахмурилась:

– Ну не порти такой чудесный миг.

– Нам надо поговорить, – настаивал он, и голос его исказился от гнева. – Дело не терпит отлагательств.

Она встала и бросилась к нему.

– Давай завтра утром, ладно? Ну зачем обязательно сейчас?

Он раздраженно выдохнул:

– Сейчас, Мальвина. Тянуть нельзя. Я не могу молчать.

Он попытался высвободиться из ее объятий. Она снова улеглась и теперь смотрела на него прищурившись.

– Да что тебя так разозлило? Это же потрясающая новость!

– Потрясающая? Ты не подумав брякнула или как?

– Этот ребенок – лучшее, что ты для меня сделал, Николя Кольт.

И она ушла в ванную. Николя услышал, как шумит вода.

– Мальвина! – крикнул он, стуча в дверь.

Но дверь была заперта.

Его распирало от злости. Он не мог больше ни минуты оставаться с ней в номере. Схватив «Блэкберри» и сунув в бумажник немного денег, он выскочил, хлопнув дверью. Он был настолько взбешен, что не ответил на приветствия геев и швейцарцев, которые потягивали в баре аперитив. Ничего вокруг не видя, он выскочил на террасу к бассейну с одной мыслью: его надули. К счастью, на террасе почти никого не было. Николя сел на стул, его трясло. От страха? От злости? Да, наверное, и от того и от другого. Подошел официант и спросил, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он молча помотал головой. Вокруг не было ни одного человека, кому он мог бы довериться, кто мог бы его понять. Дельфина. Он быстро набрал ее номер и представил себе, как она опускает глаза на телефон и видит на дисплее его имя. Наткнувшись на автоответчик, что бывало очень часто, он так и не оставил сообщения.

Он стиснул кулаки и вздрогнул от отчаяния. Вдруг экран его телефона засветился, и там обозначилось ее имя. Она перезвонила! Он дрожащей рукой нажал на кнопку с зеленой трубкой.

– Извини, Николя, у меня телефон, как всегда, зарылся где-то в сумке.

Он задохнулся от радости:

– Дельфина…

– Я прочла сегодня утром статью Тайефер. Какая гадость!

– И я прочел, не всю, только конец.

– Ну и не читай. Ты где?

– В Италии. А ты?

– В Нормандии с друзьями. Как твоя книга, продвигается?

Он немного помолчал.

– Ни на шаг.

Она, как обычно, подождала, пока он продолжит говорить. Как ему не хватало ее такта и умения всегда оказаться рядом в нужный момент!

– Мальвина беременна.

Она осторожно поинтересовалась:

– Это было запланировано?

– Да нет же! Конечно нет!

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю! – почти прорыдал он. – Она в эйфории. Она-то знает, чего хочет. Я чувствую, что меня провели как идиота.

– Надо с ней поговорить.

– Бесполезно! Она уверена, что это лучшее, что я ей подарил! Она с ума сходит от радости, черт бы ее побрал!

Дельфина сохраняла спокойствие:

– Я понимаю, как тебе плохо, но тем не менее должна задать тебе один вопрос. Он вряд ли тебе понравится, но я все же задам.

– Задавай.

– Ты уверен, что это твой ребенок?

Он выдержал удар:

– Конечно, поди узнай, но думаю, что мой. По-моему, она мне верна.

– Может, будет лучше провести тест на отцовство?..

Он саркастически усмехнулся:

– Дельфина, ты не поняла: я не хочу этого ребенка! Не хочу дожидаться, пока он родится, чтобы разобраться, чей он.

– То есть ты его вовсе не хочешь?

– Нет! – заорал он вне себя. – Я не желаю этого чертова ребенка!

На него начали оглядываться. Он повернулся ко всем спиной.

– Почему? – спокойно спросила она.

– Почему? – переспросил он, понизив голос.

Ну как ей признаться? Наверное, он покажется ей еще более жалким. Наверняка покажется. Ну и пусть, он и есть жалкий. Интересно, она там одна или с мужчиной? А вдруг он слышит их разговор? И захочет узнать больше, чем услышал, как только Николя повесит трубку? Она, наверное, ответит со вздохом: «Это мой бывший, ну, знаешь, писатель». Значит, в Нормандии… Он представил себе старинный отель где-нибудь в Трувиле или в Кабуре, номер с не слишком модной мебелью и с видом на голубовато-серый Ла-Манш. Наверное, они собираются посидеть за стаканчиком вина и она надела его любимое зеленое платье, которое так шло к ее золотисто-каштановым волосам…

Поскольку он не отвечал, она спросила мягко:

– Ты любишь ее, Николя?

– Нет, – ответил он не задумываясь. – Не люблю.

И ему так хотелось добавить: «Я тебя люблю, тебя, тебя. И никогда не переставал тебя любить, Дельфина. Тебя. Я все время думаю о тебе. Мне тебя до смерти не хватает». Он не произнес вслух эти слова, но у него возникло странное ощущение, что она схватила их на лету, когда они плыли по воздуху, немые, но ощутимые.

– Тогда надо ей сказать, что у вас с ней и с этим ребенком нет будущего. И сказать это надо сейчас.

Вглядываясь в горизонт, Николя обдумывал вчерашний совет Дельфины. Сказать Мальвине. Было воскресное утро, сегодня вечером они уезжают. В шесть часов за ними должна прийти машина и отвезти их в аэропорт. Впереди целый день, чтобы поговорить с Мальвиной. Вчера вечером, после разговора с Дельфиной, он, сжав кулаки, метался по террасе. Не было и речи о том, чтобы подняться в номер, а потом ужинать вместе с Мальвиной. Но куда пойти? Николя оказался пленником этой золоченой клетки. Обитатели отеля снова начали стекаться к бару, опять началось ежедневное дефиле украшений и нарядов высокой моды. Ему даже здороваться ни с кем не хотелось, и он повернулся лицом к морскому простору и свободе. В конце концов, наплевать, явится ли к ужину мадам Дагмар Хунольд. Ему все равно нечего ей сказать, да и выдержки не хватит. Доктор Геза, в сверкающем белоснежном блейзере, поинтересовался, как чувствует себя мадемуазель Восс, стало ли ей лучше. Николя равнодушно его поблагодарил: да, спасибо, лучше. Доктор Геза объявил, что сегодня для избранных приглашенных будет устроен вечер самбы и специально для этого выписали бразильский оркестр. Он надеется, что синьору Кольту и мадемуазель Восс понравится праздничный вечер. Николя закашлялся, проворчал: «Прошу меня извинить» – и прямиком устремился к бару, чем привел в замешательство Алессандру и ее матушку. Как кающаяся грешная душа, побрел он в холл, плюхнулся на диван, взял со столика журнал и принялся не глядя его листать. Где найти силы на сегодняшний вечер? Как улизнуть от Мальвины? Он чувствовал себя на острове как в ловушке и позабыл обо всем, даже о своем «Блэкберри», который ненужным хламом валялся в кармане. Девушка за стойкой ему улыбнулась. Судя по беджику, ее звали Серафина. И вдруг его осенило. Он вскочил с дивана и спросил, где, кроме отеля, тут можно пообедать. Не переставая улыбаться, Серафина ответила, что это вполне возможно. Катер отвезет его в любое место на побережье, куда он пожелает. В получасе езды отсюда есть прелестные ресторанчики. Заказать ему столик? Нет, не надо, радостно отозвался он, ничего не надо заказывать. А капитан катера свободен? Давиде в его распоряжении в любое время. Николя повеселел. А где Давиде? На причале, ответила Серафина и заметила, что у синьора Кольта и в самом деле обворожительная улыбка. Николя поблагодарил и направился к «джеймс-бондовскому» лифту. Оркестр начал выступление с мелодии «Mas que Nada». Ну и пусть, а он удерет. Его это почти развеселило. Внизу, на пирсе, его ждал моряк в черном кителе.

– Добрый вечер, синьор Кольт, – сказал он, вежливо поклонившись. – Я Давиде.

Николя улыбнулся в ответ и поднялся на борт черной «Ривы». Настроение у него поползло вверх. Катер отвалил от берега, и подвесной мотор начал набирать обороты. Николя стоял рядом с Давиде. Ветер развевал ему волосы, морская вода брызгала в лицо. Он оглянулся назад, на террасу «Галло Неро», где светились огни, словно подавая ему какие-то знаки, и почувствовал, что свободен. Морской воздух опьянял. Стараясь перекричать мотор, Давиде спросил, куда он хочет отправиться. Николя сразу ответил, что понятия не имеет, пусть Давиде выберет сам.

– Что-нибудь попроще. Чтобы не так, как там, – махнул он рукой в сторону «Галло Неро», который исчезал вдали.

Давиде кивнул. Он понимал, что его пассажиру хочется отвлечься, но не догадывался, что тот сбежал от беременной подружки и от передозировки роскоши в отеле. Николя радовался, что не успел переодеться к обеду и так и остался в кедах конверс, в шортах, натянутых на плавки, и в черной футболке «Gap». Сейчас он ничем не отличался от любого из молодых парней.

Давиде вел катер на приличной скорости, смело штурмуя волны, и тот время от времени подпрыгивал, ударяясь о воду. Николя удерживал равновесие и обменивался с Давиде мальчишеской заговорщицкой улыбкой, которая обоим согревала сердце. Потом Давиде позволил ему взяться за штурвал и ощутить под руками веселую вибрацию мотора. Вокруг быстро темнело, солнце село за прибрежными холмами, вода отсвечивала темно-синим, и в воздухе повеяло вечерней свежестью. Давиде притормозил возле маленького городка. Розовые и светло-голубые домики расположились по берегу широким полукругом. У воды Николя различил большую виллу с потрескавшимися стенами, пышно разросшимся вокруг садом и увитым зеленью сводом над столиками.

– «Вилла Стелла», – указал рукой Давиде. – Вам здесь понравится.

И протянул ему карту с кодом, который надо набрать, чтобы вернуться в отель. Николя поблагодарил. Прежде чем миновать кованую железную дверь, он отправил сообщение Мальвине: «Нам действительно надо поговорить. Я уехал, чтобы все обдумать. Вернусь поздно». Телефон он сунул в карман вместе с картой Давиде. Он выбрал большой общий стол под вьющимся виноградом. За столом сидела шумная и веселая компания, вокруг бегали дети, но в этот вечер они его почему-то не раздражали. Туристов видно не было, только итальянцы. Девушка, не говорившая ни слова ни по-английски, ни по-французски, застенчиво предложила ему бокал белого вина и объяснила, что у них только одно меню: сначала ньокки, потом рыба. Что за рыба, она сказать не смогла, но заверила, что очень вкусная. Николя пришел в прекрасное расположение духа. Он сидел, смаковал вино, такое, как он любил, сухое, хорошо охлажденное, и оглядывался вокруг. Рядом благоухала большая смоковница. Сквозь ее листву просвечивала серебристая луна. Итальянцы веселились от души. Юная неопытная официантка с трогательной старательностью сновала между столиками. Блюда были простые, крестьянские, с любовью приготовленные пышнотелой «маммой» в поношенном переднике на крутых боках и крашеными, забранными в узел волосами. Николя сразу вспомнил путешествие в Лигурию с Франсуа. Ему здесь нравилось все: и чуть засаленный большой стол, с которого наспех смели крошки, и оглушительный шум. Вот это была Италия так Италия, настоящая, не то что стерилизованный рай «Галло Неро». За этим столом он не чувствовал себя одиноким, здесь каждый кусок был в радость. И он больше не думал ни о Мальвине с ребенком, ни о статье Лоранс Тайефер, ни о матери с ее Эдом в Сен-Тропе, ни о Дагмар Хунольд. Даже о Дельфине не думал. А еще меньше – о новом романе и о чувстве вины перед Алисой Дор и самим собой.

Он думал о своем отце, Федоре Колчине, и отдал бы сейчас все, принес бы жертву любым богам или идолам, даже с адом заключил бы любой договор, только бы сделать так, чтобы он появился в этот вечер здесь.

Целыми днями печально глядя в компьютер и не зная, с чего начать, то и дело впадая в оцепенение и мучась чувством вины, Николя до одержимости увлекся самим процессом написания текста. Любой, даже самый незначительный автор был ему интересен с этой точки зрения. Не важно, был он жив или уже умер, писал он бестселлеры или малоизвестную литературу и на каком языке: английском, французском, хинди или испанском. В поисках информации он перерыл весь Интернет. Многие авторы черпали вдохновение в разных жизненных ситуациях, в беседах или в произведениях других писателей. Но вот что было интересно: как они приступали к процессу написания, когда мысль обретала форму? Делали заметки? Проводили какие-то исследования? Составляли план? А может, просто садились за письменный стол, как он, когда писал «Конверт»? Рассел Бэнкс, к примеру, не любил писать на компьютере, это тормозило ход его мысли. Первые фразы он записывал единым махом, ухватив красную нить идеи. Нельсон Новезан признавался, что ему стоит таких мучений начать, что приходится прибегать к помощи алкоголя, наркотика или секса, чтобы выдержать. А потом надо закрыться и писать в полном одиночестве. Маргарет Этвуд, с которой Николя общался в «Твиттере», распечатывала отдельные сцены своих произведений, а потом раскладывала их на полу и тасовала, как считала нужным. Когда же ей в голову приходила идея романа, она записывала ее на чем попало, в ход шли даже салфетки. Настоящим сюрпризом для Николя стало открытие, что Орхан Памук писал, как и он сам, от руки, строго следуя выстроенному плану и ни на йоту от него не отступая. Майкл Ондатже вырезал текст из пухлого блокнота целыми параграфами и склеивал фрагменты друг с другом. Кадзуо Исигуро подвергал свой текст безжалостной правке и вымарывал порой по сто страниц. Жан д’Ормессон тоже оставлял от силы три страницы из трехсот. Катрин Панколь носила авторучку на шее, чтобы записать пришедшую в голову мысль в любых обстоятельствах, даже на улице, и, когда писала, ела много шоколада и пила чай. Уильям Фолкнер предпочитал виски, а что до Скотта Фицджеральда, так он вообще много пил. Уистен Хью Оден глотал бензедрин[23]. Шарль Бодлер лечил писательские мигрени тюрбаном, смоченным водой, и лауданумом[24]. Эмилю Золя лучше всего писалось в Медоне, в его загородном доме на берегу Сены. Дафна Дюморье находила вдохновение в Менабильи, в своем поместье в Галлии, где она работала в домике садовника, укрывшись от детей. Эрнест Хемингуэй писал по пятьсот слов в день, Иэн Макьюэн – по тысяче, Томас Вулф – по тысяче восемьсот, а Стивен Кинг – по две тысячи. Джеймсу Джойсу порой требовался целый день, чтобы выжать из себя несколько фраз. Жорж Сименон производил по роману каждые четыре месяца, а имена персонажей отыскивал в ежегодных телефонных справочниках. Владимир Набоков писал на карточках. Вирджиния Вулф, Виктор Гюго и Филипп Рот писали, стоя за конторкой. Трумен Капоте, наоборот, лежа, с чашкой кофе и сигаретой. Роальд Даль забирался в спальный мешок и начинал работать. Салман Рушди по утрам писал, не снимая пижамы. Марсель Пруст – лежа в постели, по ночам. И Марк Твен тоже. Харуки Мураками начинал работать на рассвете. Амели Нотомб тоже писала на рассвете, и обязательно синей шариковой ручкой. Энтони Троллоп работал каждый день с половины шестого до половины девятого. Амос Оз по утрам отправлялся на прогулку на сорок пять минут, а потом садился работать. Джойс Кэрол Оутс предпочитала работать до завтрака. Тони Моррисон – на рассвете, чтобы видеть, как встает солнце. Джон Стейнбек курил трубку. Гийом Мюссо слушал джаз. Дороти Паркер постукивала по столу двумя пальцами. Серж Жонкур, чтобы стимулировать воображение, вставлял в уши заглушки и поднимал гантели. Симона де Бовуар работала по восемь часов в день, с перерывом на обед. Пол Остер – как минимум по шесть. Эмили Дикинсон писала за крошечным письменным столиком. Джоанн Харрис – в каменной хижине, которую ей построил муж. Марк Леви предпочитал положенную на козлы старую дверь. Сестры Бронте работали в столовой. Джейн Остин – в комнате, где дверные петли громко скрипели, когда входил кто-то посторонний. Гюстав Флобер переписывал каждую фразу по нескольку раз. Габриель Гарсия Маркес мог работать только в знакомой обстановке и только на своей пишущей машинке. Никаких отелей или работы в автомобиле. Энни Прул начинала писать свои истории с конца. Дельфин де Виган нуждалась в длительном перерыве между двумя книгами. Мопассану были нужны женщины, а Жану Кокто – опиум. Вся эта информация угнетала Николя, только усиливая в нем чувство вины.

Сидя за столом «Виллы Стелла», он пытался понять, почему не может найти в себе необходимые творческие силы. Не сожрали же их странички Интернета и социальные сети? Не иссушили трехлетние разъезды в режиме нон-стоп? Может, он и вправду превратился в пустое и никчемное существо, как считают Роксана и Франсуа? А может, он и не писатель вовсе, а товар, как его жестоко обозвала Тайефер? Вкусный лимончелло таял на языке. Как бы ему хотелось, чтобы эта звездная ночь под смоковницей никогда не кончалась! Одна из итальянских семей праздновала день рождения, и ничто не могло омрачить их праздника. Торт с пятнадцатью свечами, радостные лица вокруг любимого отпрыска, песни, тосты, поцелуи, объятия, груда подарков. Все это так легко можно было бы описать: бабушка с дедом, полные достоинства и доброжелательности, рядом носятся возбужденные дети, сидят отец семейства с сединой в волосах, сияющая гордостью мать и юный виновник торжества, который еще не превратился в мужчину, но уже обрел мужскую повадку. Николя увидел, как рука отца потянулась, чтобы потрепать сына по волосам, и испытал острое чувство утраты. Как многим он был обязан Федору Колчину… Если бы он не узнал настоящее имя отца, он не написал бы «Конверт». Ему требовалось время, чтобы все это осмыслить. А если бы он не написал книгу, то жил бы сейчас с Дельфиной и Гайей на улице Пернети? И, как раньше, давал бы уроки? Как бы ни была прекрасна прошлая жизнь, вернуться к ней невозможно. «Ураган Марго» его избаловал. Он привык к роскоши, к классным вещам, к пятизвездочным отелям. Разве мог он предвидеть, как сложится его судьба, до какой степени книга сможет перевернуть человеческую жизнь?

Вот чертова апатия, плакался он сам себе, глядя, как итальянское семейство покидает ресторан. Так дальше продолжаться не может. Ему нужна дисциплина, с ленью надо кончать. Все в его власти, надо только постараться. Сюжет у него уже есть. Среди постояльцев шикарного отеля на берегу моря неожиданно появляется знаменитая издательница, и все вдруг оказывается связанным воедино: люди, события, чувства… Писатель, лишившийся вдохновения, его бывшая возлюбленная, ее бедра под душем, любовь к ней, которая не угасла… Кретин, попавшийся в западню к своей залетевшей подружке, чувственная дамочка в уютном гнездышке, личная жизнь матери… Он сможет написать обо всем, о чем захочет. Он уже начал. Необходимо только взять себя в руки. Синий луч Раскара Капака просто где-то притаился. Надо его разыскать и начать работать…

Было уже поздно, когда Николя позвонил Давиде, чтобы тот отвез его обратно в отель. Ехали в темноте. На этот раз Николя сидел на корме и любовался на звезды. На пирсе он крепко обнял Давиде. Расплатиться ему было нечем, потому что он оставил щедрые чаевые смущенной девушке-официантке, но Давиде это, похоже, не заботило. Если Николя захочет еще прокатиться, стоит только набрать номер. Николя возвратился на террасу. Бразильская вечеринка уже закончилась, но в баре было полно народу. Прибыли новые гости. Элегантные испанцы: миловидная женщина и трое мужчин. Муж, отец и брат, решил Николя. Семья французов, воплощение изысканности: миниатюрная загорелая мать семейства, с серебряными нитями в черных волосах, обаятельный, несмотря на лысину, папаша, в розовой рубашке и бежевых брюках, и два высоких юнца лет двадцати. Несомненно, их дети. Снова появились двойники Натали Портман, на этот раз в окружении поклонников. В субботний вечер в «Галло Неро» явно произошли какие-то события. А что, разве уже воскресенье?

Николя посмотрел на часы. И правда, воскресенье. Подниматься в номер и встречаться с Мальвиной не хотелось. Он заказал у Джанкарло бутылку минеральной воды. Тот инстинктивно угадал, что клиент в скверном настроении. Неподалеку расположились американки с бокалами мартини в руках. Лица их были сильно накрашены, на шеях переливались какие-то замысловатые колье. Они разговаривали так громко, что волей-неволей все остальные слышали, о чем идет разговор. Неужели они считают, что можно прилюдно обсуждать, как тебе удалили лобковые волоски в салоне красоты? Николя прислушался: ну так и есть, обсуждают. Стоило ему посмотреть в их сторону, как они принялись посылать ему воздушные поцелуи. Не успел он опомниться, как Джанкарло и ему принес мартини.

– Это от американок, – буркнул он. – Видать, вы им понравились.

Николя улыбнулся и подошел к дамам. Шерри и Мими встретили его с распростертыми объятиями. Шерри приехала из Палм-Спрингс, Мими из Хьюстона. Обе вдовы. Они все время гоготали и дергали головой, как рок-певицы. Поначалу его это удивило, а потом он понял. Как еще могут выразить свои эмоции две накачанные ботоксом мумии, с кожей, натянутой как барабан, и остановившимися глазами, совсем как у Алекса Деларджа в «Заводном апельсине»?

– Конечно, вас повсюду узнаю́т, – соловьем разливалась Шерри, обнажив в улыбке неестественно белые зубы, – и все вас безумно любят, но, наверное, вас это ужасно раздражает…

– У вас повсюду много поклонников, – вторила ей Мими, размахивая руками с накладными красными ногтями. – Ведь все читали вашу книгу…

– И все смотрели ваш фильм! – снова подхватила Шерри.

– Это не мой фильм, – по привычке поправил ее Николя. – Его поставил режиссер Тоби Брэмфилд.

– Боже мой, вы там такой славный, – в экстазе щебетала Мими, прижимая унизанные кольцами руки к силиконовой груди. – В той самой сцене, где Робин Райт узнает настоящее имя своего отца… Вы ведь там стоите за ней, правда?

Николя терпеливо слушал. Сколько же раз ему приходилось слышать такие высказывания? Он уже и со счета сбился.

– Мими, дорогая, оставь в покое этого милого юношу, – укорила подругу Шерри, хлопнув ее по плечу. – Ты что, не понимаешь, что он приехал сюда, чтобы отдохнуть?

– Отдохнуть? – иронически отозвался Николя. – Если бы…

Обе дружно закивали, чтобы дать понять, как они ему сопереживают.

– Как?! – взвизгнули они хором. – Что-нибудь случилось?

– Ничего серьезного, – бросил он, отхлебнув глоток мартини. – Поговорим лучше о вас. Когда вы приехали? Вам здесь нравится?

Он нажал на правильную кнопочку. Теперь от него ничего не требовалось, только сесть поудобнее и слушать. Они в восторге от «Галло Неро», да и как можно не влюбиться в такое прелестное место? Им здесь все нравится: массажный салон, бар, номера, вид, кухня, обслуживание… Пока они тараторили, перебивая друг дружку, Николя вспомнил свою первую поездку в Штаты в две тысячи девятом, когда «Нью-Йорк таймс» занесла «Конверт» в список бестселлеров. Раньше в Штатах ему бывать не приходилось. Первым в маршруте значился Нью-Йорк, потом Вашингтон, Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Алиса Дор сопровождала его все две недели турне. Он тогда только что ушел от Дельфины, вернее, она его только что бросила, и он уехал отупевший, с покрасневшими глазами.

В каждом из городов он заводил связь, но соблюдая при этом осторожность, чтобы Алиса, которая все время была рядом, не решила, чего доброго, что он бессовестный соблазнитель. Алиса была подругой Дельфины, знала, что они расстались и что инициатором разрыва стала Дельфина. Лучшие воспоминания у Николя остались от Нормы из Нью-Йорка. Они познакомились на приеме, который организовала Карла Марш, его американская издательница, под открытым небом, на террасе «Стандард-отеля», недавно открывшегося модного заведения в Митпэкинг-дистрикт. Его тогда впервые представили переводчику, арт-директору, который сделал обложку романа, и всей маркетинговой команде американского издания. Норма, как фотограф, снимала прием для своего журнала. Она была темноволосая, чуть постарше Николя и отличалась решительными манерами. Она безостановочно трещала камерой, как пулеметом, и он в конце концов взмолился, чтобы ему дали передохнуть. Весь вечер они бродили по городу, заходя то в один бар, то в другой, и когда такси доставило их в квартиру Нормы в Бруклин-Хайтс, он так устал и был настолько пьян, что не смог ее ни поцеловать, ни обнять, хотя и умирал от желания. Когда же наутро он проснулся, то перед ним открылся вид, от которого перехватило дыхание. Семья Нормы жила в этом районе сорок лет. Но никто из них – ни бабушка с дедом, ни ее родители, ни сестра с братом – даже отдаленно не могли себе представить, что откроется их глазам одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

– Мы тогда словно из первой ложи смотрели самый ужасный, чудовищный и потрясающий в мире спектакль и ничего не могли сделать, – рассказывала Норма.

А Николя, сидя на постели, ошеломленный и онемевший, глядел на город, который простирался перед ним во всем своем серебристом великолепии.

– Я сначала думала, что не смогу фотографировать – настолько это было страшно. Отсюда мы видели все: и как врезался первый самолет в восемь сорок шесть, и как рухнула вторая башня. Мы окаменели, а потом все разом закричали как сумасшедшие. Я до сих пор чувствую запах гари, вижу дым и огромное облако серой пыли, которые донес оттуда ветер. Я все-таки взяла фотоаппарат и сделала снимки. Их надо было сделать. Я снимала и плакала, но их надо было сделать. Мать бросилась меня упрекать: «Норма, как ты можешь, там же люди гибнут!» – а отец ее остановил: «Оставь ее, пусть снимает, это все, что она может сделать».

Норма показала ему снимки, которые хранились в черном альбоме. Снимки были великолепны и ужасны. Глядя на них, Норма тихо заплакала. Николя погладил ее по руке. Тогда она улыбнулась сквозь слезы и сказала:

– Ты такой славный, Френчи.

И долгим поцелуем поцеловала его в губы.

– Если хочешь, пожалуйста, сделай то, зачем ты приехал ко мне.

Америка была от него без ума. Френчи, Француз. Высокий меланхолический парижанин с очаровательным акцентом. Его турне по шести городам стало настоящим триумфом. Читатели часами простаивали в очереди, чтобы получить автограф, протягивали ему письма, снимки, карточки, цветы. Но самым ярким воспоминанием осталась Норма, длинноногий фотограф из Бруклин-Хайтс. Ее слезы, ее чувственность. Ему никогда не забыть гибкой спины и округлых бедер, когда он все-таки овладел ею, любуясь грандиозной панорамой.

Мими и Шерри щебетали без умолку. Они заказали еще мартини, но к нему не притронулись и, видимо, были настроены болтать всю ночь. Он делал вид, что слушает, но мысли его были далеко: в номере, где спала Мальвина. Беременная Мальвина. Его вдруг охватил страх. Бар быстро пустел, американки тоже наконец ушли, расцеловав его на прощание и потрепав по щеке, как заботливые бабушки. Только испанцы сидели в темноте и курили. Мать семейства была чудо как хороша. Черные волосы обрамляли загорелое лицо с прекрасными чертами и грустными глазами. Николя не отрываясь смотрел на нее сквозь завесу дыма и не мог заставить себя встать и пойти к себе. Наконец испанка ушла, и за ней – все трое мужчин. Джанкарло закрыл бар и пожелал ему спокойной ночи.

Николя вышел на террасу: почти три часа ночи. Весь отель спал. На море тоже не было видно ни лодки. Он спустился на пляж по каменной лестнице. Легкий ветерок шевелил ему волосы. Ему вдруг страшно захотелось искупаться. Он быстро разулся, снял футболку, шорты и плавки. Да ладно, все равно никого нет. Нагое тело с удовольствием погрузилось в воду. Когда же он последний раз купался вот так, среди ночи? Может, с Дельфиной?.. Он не помнил. Поплавав несколько минут, он вылез и натянул футболку. Вода была прохладной, и его начало познабливать. Быстро надев плавки и шорты, он обсох и полез в карман за «Блэкберри». Мать прислала эсэмэску: «Ку-ку! Позвони мне. Целую». Николя подумал о ней и об Эде. Корабль, море, порт, толпа на набережной и мать в длинном льняном платье, какие она любила носить летом… Интересно, сколько Эду лет? Впрочем, ему-то что, он ведь и сам предпочитает женщин старше себя. Так с чего бы ему испытывать неловкость, если у матери молодой поклонник? А вот сообщение от Алисы Дор: «Николя, ты мне так и не позвонил. Спасибо, что написал, рада, что у тебя все в порядке. А то я беспокоилась. Тайефер славится такими статейками. Не бери в голову и не расстраивайся. Позвони, пожалуйста, чтобы мы могли все обсудить. Отель тебе нравится? Книга продвигается? Мне бы очень хотелось о ней поговорить. У меня такое чувство, что я предоставила тебе достаточно времени. Спасибо, что не забываешь. Привет. Алиса». Прочитав сообщение, он вздохнул. Он ожидал чего-то подобного, но это вовсе не облегчало ситуации. В любом случае дольше тянуть было нельзя. Алиса впервые открытым текстом напомнила о книге. Ничего не поделаешь, надо сознаться и открыть ей правду. Может, и удастся с ней не поссориться. От этих мыслей ему захотелось испариться. Он ведь уверил ее, что книга уже почти написана. А теперь что? Если быть точным, то своим признанием он ее просто убьет. А если еще учесть, какую сумму она ему вручила… И все зазря… Момент, когда надо будет отвечать, настал. Ладно, ответит завтра. Столько всего надо сделать завтра… Поговорить с Мальвиной. С матерью. С Алисой. Пропало воскресенье… И он поморщился.

Следующее сообщение было от Лары: «Привет, приятель, как дела? „Фейсбук“ сообщает, что ты тут веселишься вовсю, затаившись в роскошной норе. А как поживает книжка? Когда возвращаешься? Лично я застряла в Париже и скоро умом тронусь. Все только и говорят что о статье в этой паршивой газете, о ДСК[25] и о том, что он сделал с той горничной в Нью-Йорке. Да плевать на все это, верно? Позвони мне или напиши, мне тебя не хватает. Л.». Встревоженный намеками на «Фейсбук», Николя зашел на свою страничку. И в ужасе обнаружил еще два фото, выложенные Алексом Брюнелем. На первом они с Давиде стартуют в море на катере, и у него уже сотни пометок «лайк». Второй сделан меньше часа назад, сразу после того, как ретировались Мими и Шерри. На нем Николя любуется прекрасной испанкой. Почему же ему до сих пор не удается вычислить, кто такой Алекс Брюнель? Он перебрал в уме события сегодняшней ночи. В баре было полно народу, и он не смог бы сказать, кто там сидел. Да и зачем? Он обратил внимание только на новеньких, на французов и испанцев. А кто там был еще? Немецкая парочка? Алессандра с мамашей? Он не помнил. Статья Тайефер вызвала новые отклики в «Твиттере», читать которые ему не хватало ни желания, ни мужества. На экране мигнул красный огонек: пришло еще сообщение. На личную страницу. Сабина. Прежде чем его прочесть, он огляделся, чтобы убедиться, что он один, посветив вокруг телефоном, как фонариком. Кругом была черная ночь. Никого. Алекс Брюнель за ним явно не шпионил. Николя был в безопасности.

Он присел на край пирса, у самого обрыва. Отсюда его никто не мог увидеть, даже сверху. Он улыбнулся в темноте. «Блэкберри» сиял у него в руке как драгоценность. Он лихорадочно открыл сообщение от Сабины. Снимок был сделан на той же широкой постели, что и предыдущий. Сабина стояла на четвереньках, нагая, выгнувшись, как кошка, растрепанные волосы разметались по сторонам. Кто же снимал? Муж? Любовник? Ему было все равно, старый это снимок или сделан только что. Воздействовал он немедленно и безотказно. Он ответил умоляюще: «Еще, прошу тебя. Быстрее». И тут же получил еще сообщение. Та же постель, та же голубая простыня. Но на этот раз воображению не за что было зацепиться: Сабина лежала на спине, открытая и торжествующая во всей своей чувственности. Сообщение было снабжено словами: «Ну а теперь, Николя Кольт, скажи, и скажи в подробностях, что бы ты сейчас сделал, если бы оказался рядом со мной. И пожалуйста, без романтизма». Что бы он сделал? Мастурбируя, он пожирал снимок глазами. Он хорошо знал, что бы он сделал. Трахнул бы ее самым грубым образом. Чего уж проще. Никаких нежностей, ласк и прелюдий. Он не тратил бы время, чтобы выяснить, готова ли она, и не стал бы заботиться, не слишком ли он скор и не больно ли ей. Никаких презервативов. На территории мечты он волен делать все, что хочет. Оргазм был таким быстрым и таким сильным, что он чуть не выронил телефон. Несколько секунд он почти не дышал, потом снова прыгнул в воду, чтобы освежиться. И уже на берегу лихорадочно отбил несколько коротких, неистовых фраз, на которые его вдохновило фото. Он больше ее не щадил, писал, как думал. И не заботился о том, чтобы писать без ошибок. И непристойности его больше не смущали. Никакого романтизма, сама ведь требовала. Никогда еще Николя Кольт не адресовал женщине такой откровенной порнографии. В конце послания он приписал: «Можешь мне позвонить? Сейчас же? Я хочу услышать твой голос, хочу услышать, как ты себя заводишь. Позвони». И дал ей свой телефон.

Когда Николя добрался до номера, то ли слишком поздно ночью, то ли слишком рано утром, он увидел записку, положенную ему на подушку так, чтобы было видно: «Я так счастлива. Наш ребенок. Наш ребенок! Я люблю тебя. Мальви».

– Привет, Гермес, – пророкотал голос, который он узнал бы из тысячи.

Николя поднял голову. Ему улыбалась Дагмар Хунольд, в белом купальнике, плавательных очках и шапочке. Ее величественный белый силуэт был словно впечатан в небесную твердь.

– Поплаваем? – предложила она.

Не дожидаясь ответа, она спустилась по лесенке в воду и поплыла мощным кролем на спине. Николя сбросил халат и последовал за ней. В это утро вода была холодней, чем обычно, и Николя с трудом поспевал за белой тенью. А Дагмар Хунольд будто двигала какая-то таинственная сила. Николя не выспался, и его раздражало, что надо плыть так быстро, чтобы ее догнать. Черт возьми, ей же больше шестидесяти… И как ей это удается? Она между тем направлялась к рифу, темневшему метрах в восьмистах от берега. Николя стиснул зубы и продолжил погоню. Все бросить и повернуть назад было бы слишком большим унижением. Они отплыли уже довольно далеко от «Галло Неро». Вот идиот, и куда же заведет его гордыня? А все ради того, чтобы не оплошать перед великой, уникальной, исключительной Дагмар Хунольд. Чтобы произвести на нее впечатление. Сколько он еще сможет продержаться? Тем более что, по всей логике, каждый пройденный метр ему придется проплыть и в обратном направлении. Он уже готов был признать свое поражение и повернуть назад. Однако, подняв голову, с облегчением увидел, что риф находится совсем близко и они наконец приплыли. Дагмар Хунольд уже выбиралась из воды с неуклюжей грацией белого медведя. Пальцы Николя наконец-то нащупали край шершавой скалы, и он чуть не издал ликующий вопль.

– Вылезайте, Гермес, – скомандовала она, сняв шапочку и приглаживая седые волосы.

Николя с трудом отдышался и выбрался на гребень скалы. Усевшись с ней рядом, он все никак не мог унять дрожь в руках. Губы у него тоже дрожали.

– Ну как, понравилось? – спросила она, выждав время.

– Понравилось, – ответил он, все еще задыхаясь. – Однако вы прирожденный пловец, за вами не угонишься.

Она чувственно хохотнула:

– Мать всегда говорила, что я научилась плавать раньше, чем ходить и говорить.

Их взгляды разом обратились к отелю, маленькой охряной точке на серой скале. Николя и сам не понимал, как ему удалось сюда доплыть. Хорошо, что можно передохнуть. А вдруг она сразу поплывет обратно? Надо ее задержать, задавать какие-нибудь вопросы, тогда не придется сразу лезть в воду и плыть за ней.

– А где вы научились плавать? – спросил он.

– На Севере, там, где и родилась.

– Вода там очень холодная, правда?

– Холодная, но уж какая есть. А вы где научились?

Если бы Дагмар Хунольд что-нибудь о нем знала, она была бы в курсе, что Николя Кольт проводил летние каникулы в Биаррице и научился плавать в Пор-Вьё, а учил его отец. Как и миллионы читателей, она бы знала, что его отец утонул летом девяносто третьего. Но она демонстративно продолжала вести свою игру. Ладно, он тоже сделает вид, что ничего о ней не знает. И как это он раньше не додумался? Он рассмеялся:

– Меня научил отец. Мне тогда было лет пять-шесть. На юге Франции.

– Так вы француз? – спросила она, не отводя глаз от «Галло Неро».

– Да.

Как же она может не знать! Ведь ему пришлось в две тысячи шестом доказывать свое гражданство, потому что отец родился в России, а мать в Бельгии. И сама идея книги пришла именно отсюда! А Хунольд – дама ловкая и хитрая.

– А живете вы в Париже? – продолжала она.

– Да, а вы?

Чайка принялась нарезать круги у них над головой, и они, не сговариваясь, подняли глаза и следили за полетом, пока она не исчезла.

– Так… То здесь, то там, – уклончиво отозвалась она.

Дагмар Хунольд улеглась на плоском участке скалы, закрыв глаза и подставив лицо солнышку. Ему тоже хотелось лечь, но не было подходящего места, и он так и остался сидеть рядом. Теперь можно было разглядеть ее массивное тело. Даже вблизи оно не выглядело рыхлым и странно светилось в солнечных лучах. Ее любовная жизнь была для Николя загадкой. Интересно, с кем она живет сейчас? С мужчиной? С женщиной? Когда она занималась любовью в последний раз? Кого сжимала этими массивными бедрами? И какова она в постели? Что ей лучше всего удается? В животе у нее заурчало, значит она еще не завтракала. Мысли Николя вернулись к Мальвине, к скандалу, который его ожидал. Как сказать женщине, что он ее не любит и не хочет от нее ребенка? И он представил себе, как исказится от боли ее лицо, напоминающее формой сердечко.

– Вы впервые в «Галло Неро»? – спросила Дагмар Хунольд.

Он был ей благодарен за то, что отогнала мысли о Мальвине.

– Да. А вы?

– Я когда-то приезжала сюда с другом. Здесь все по-прежнему, ничего не изменилось, разве что только время. Идеальное место для такой эпикурейки, как я.

– Я думаю, старина Эпикур его бы не оценил по достоинству.

Она села и бросила на него быстрый взгляд, спустив бретельки купальника. Чистая белизна ее кожи его изумила.

– Вот как? Почему? – поинтересовалась она.

– «Галло Неро» для Эпикура слишком роскошен, – пояснил Николя. – Эпикур привык к бедности. Когда ему хотелось пить, он предпочитал стакан простой воды, а не бокал превосходного «шато-икема».

– Вы хотите сказать, что мы лишили эпикурейство его первоначального смысла?

– Совершенно верно, – сказал Николя, поглаживая шершавую поверхность камня. – Современный эпикуреец – это толстый тип с сигарой, он храпит в гамаке после обильной еды и литрами поглощает вино.

Она снова засмеялась:

– Ладно, я все равно стою на своем. Я эпикурейка, когда приезжаю сюда. В благородном смысле слова, а не как тот тип в гамаке. Для меня ценна не сама по себе здешняя кухня или прекрасное обслуживание. Здесь я могу отойти от суеты внешнего мира, от всех трагедий и хаоса наших городов, которые меня бесят. Здесь я могу насладиться редкими моментами полного покоя и ясности.

Дагмар Хунольд замолчала и посмотрела на него своими серо-голубыми глазами. Он не опустил глаз. Сказать или нет, что он чувствует то же самое? Она, конечно, сочтет его льстецом, но в ее словах он узнал себя и теперь умирал от желания ей открыться. А если это способ заманить его и заставить бросить Алису Дор? Поди знай. Все равно никак не поймешь, что у нее на уме. И ему остается только сидеть тут рядом с ней и слушать ее голос, который становится все нежнее и мечтательнее.

– Когда я в воде, то ощущаю единение с природой. Даже если я плыву быстро, на пределе сил, я все равно одно целое с волной. Я плаваю целыми днями, где бы я ни была, даже в бассейнах с их запахом хлорки и человеческих испарений. А плавать здесь – для меня все равно что вернуться в детство. Это сказочное наслаждение: вынырнуть из воды и присесть отдохнуть, когда все тело будто натерто воском… Я валяюсь на солнышке, как сейчас, и для меня нет ничего более изысканного. Если бы мне нужно было описать это ощущение, Гермес, я бы сказала так: наслаждение, которое я испытываю в «Галло Неро», сродни тому, что испытываешь в чудесный летний вечер после неистовых любовных объятий.

Она встала, и Николя почувствовал, что она собирается в обратный путь. Он взял ее за руку:

– Нет, подождите.

Она на секунду переплела его пальцы со своими:

– Мне хочется побольше узнать. Об Эпикуре и о вас.

Врал он только наполовину. Ему, конечно, надо было потянуть время, но не меньше того хотелось, чтобы она говорила дальше. Пусть продлится мгновение с ней на рифе в море. А вдруг это мгновение ему подкинула судьба? Ведь обаяние Дагмар Хунольд на всех действует гипнотически. Она ведет себя совсем не так, как остальные издатели. Она единственная в своем роде. И он вспомнил фразу из журнала: «…обладает абсолютной беспощадностью, выдающимся умом и редкой порочностью».

Николя тоже поднялся на ноги. Над морем задул свежий соленый ветер. В бледном свете утра его спутница выглядела почти красивой: ее крупное точеное лицо с чеканным профилем дышало какой-то утонченной надменностью. Находиться с ней рядом означало быть вовлеченным в ее орбиту, подпасть под ее неотразимое обаяние. Он стоял так близко, что почти касался торсом ее белокожей обнаженной руки. Знакомых мурашек сексуального возбуждения он не почувствовал, но его выбило из колеи нежданное единение с этой женщиной.

– Да ну его, вашего толстого лентяя в гамаке, – пробормотала Дагмар Хунольд, и Николя пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать, что она сказала. – Что о нем сказано у Эпикура? Ничего. Он – как те богатые римляне, которые посреди трапезы нарочно вызывали у себя рвоту, чтобы освободить место в желудке для новых вкусностей. Как вам известно, Гермес, Эпикур искал не застольных наслаждений, а чувство удовлетворения хорошо поевшего голодного человека.

Она снова натянула купальную шапочку и очки, и Николя, собравшись с силами, прыгнул в воду за ней. К счастью, на этот раз она плыла гораздо медленнее, и он радовался, что не отстает. Он попросил дать ему очки, и она согласилась. Тогда он нырнул в синюю глубину и залюбовался белыми рыбками с синими полосками, скалами в световых бликах и сидящими на них морскими ежами. На пляже уже расставили зонтики и шезлонги. Служитель с улыбкой подал им полотенца и предупредительно бросился за оставленным на берегу халатом Николя. «Блэкберри» и ключ от номера у него всегда лежали в кармане вместе с блокнотом и авторучкой.

– Будем завтракать, Гермес? – услышал он голос Дагмар Хунольд.

Он не успел ответить, как она уже сообщила официанту, что они не хотят подниматься на террасу и будут завтракать здесь.

– Чай или кофе? – живо поинтересовалась она.

– Чай, – отозвался он.

Интересно, она всегда так за всех решает, даже не выслушав? Похоже, она привыкла командовать. Они уселись за столик, который им немедленно принесли. С ними поздоровались швейцарцы, которые шли купаться, и парочка геев. В «Галло Неро» начинался обычный день. Для Николя это был последний день, и он тоже мало отличался от остальных. Если не считать того, что он собирался позавтракать вместе с Дагмар Хунольд. Тет-а-тет. Он почувствовал, что начинает нервничать. Как поступить, если она упорно будет делать вид, что не знает, кто он? А если наклониться, дать кулаком по столу, да так, чтобы она подскочила, и крикнуть: «Ладно, Дагмар, кончайте с этими Эпикурами, Гермесами и ретроградными Меркуриями! Вы прекрасно знаете, кто я такой. И перестаньте валять дурака!» Может, ей даже понравится такой разговор: по-гусарски, без шарканья ножкой и пустой болтовни, грубо, по-мужски. Может, она этого и ждет. Он даст ей понять, что они на равных и он идет к цели напрямую, конкретно, без всяких там фиоритур. Однако, когда им принесли газеты – французские, итальянские, немецкие и английские, он сдулся, как воздушный шарик. А увидев среди них экземпляр со статьей Тайефер, и вовсе запаниковал. Вот будет фокус, если она начнет читать эту статью прямо у него под носом… Тем более что там есть его фото, прекрасно узнаваемое. Он весь съежился, наблюдая, как ее пальцы зависли над стопкой газет. Уф! Она выбрала «Таймс».

Полистав газету, Дагмар Хунольд заинтересовалась статьей о французском политике и горничной. Она прихлебывала кофе и жевала тартинку. Время от времени она поднимала глаза на Николя и улыбалась. Ну просто копия Гленн Клоуз! Седые волосы в утреннем свете отливали платиновым блеском. Они даже не представились друг другу. Что за надменность, что за высокомерие!.. Она-таки добилась своего, и он почувствовал себя ничтожеством. Однако она ему улыбалась, значит он для нее друг и может иметь кое-какие привилегии. Как же ей это удается – так ловко делать вид, что она его не знает, и в то же время дать ему понять, что он избранный? Николя был поражен. Видела ли она статью Тайефер? Несомненно. В издательстве наверняка все ее читали. Интересно, как она держит себя с авторами? По-матерински? Авторитарно? Спокойно и терпеливо? Спит она с ними или нет? Он отдавал себе отчет, что за завтраком она не произнесет ни слова. Однако она все время смотрела на него и улыбалась. И он, несмотря ни на что, чувствовал близость с ней, как вчера, когда они после вечернего купания потягивали вместе «Беллини». Слова им были не нужны. Достаточно того, что они вместе. Тот самый непостижимый момент был схвачен. Дагмар Хунольд его подкараулила и проделала это с изумительным мастерством.

Теперь пляж был набит битком. Месье Вонг и мадемуазель Минг раздавали поклоны и улыбки. Прекрасная испанка явилась в ярко-розовом бикини, демонстрируя нежные округлости тела. Отчаянно надушенные Мими и Шерри, истекая многослойным макияжем, посылали Николя воздушные поцелуи.

И Николя понял, что настало время подняться в номер и встретиться с Мальвиной.

– Мне надо идти, – сказал он со вздохом.

Дагмар Хунольд оторвалась от газеты.

– Спасибо, что провели со мной утро, Гермес, – ответила она с такой нежностью, что у него потеплело на сердце.

Его так и подмывало добавить: «Меня зовут Николя Кольт, и вы это знаете».

Она попросила перо и бумагу. Зачем это, спросил себя Николя. Видимо, хотела что-то быстро записать. Номер телефона? Адрес электронной почты? У него снова все сжалось внутри, и он поморщился. Может, вот оно наконец, ее предложение? Записанное, а не сказанное. В словах и цифрах. Чтобы не потерять равновесия, ему пришлось опереться на стол. Он этого не ожидал. Рука, которая подписала столько контрактов… Которая перевернула весь издательский мир… Дагмар Хунольд собирается предложить ему контракт… И делает это, как всегда, необычно, потому что она и сама необыкновенная. И всем этим людям, которые натираются душистыми маслами, болтают ногами в воде, слушают музыку, читают книги, даже в голову не приходит, что у них на глазах мирно договариваются знаменитая Дагмар Хунольд и не менее знаменитый писатель. Вот так запросто, в халатах, после купания, в шикарном отеле на тосканском побережье.

Дагмар Хунольд, усмехнувшись уголком рта, протянула Николя листок бумаги. Он понял, что его отпускают, быстро пробормотал слова прощания и пошел к лифту. Сердце у него так колотилось, что готово было разорваться, пальцы дрожали. Войдя в лифт, он прочел то, что было написано на листке.

Ни имени, ни электронного адреса, ни телефонного номера. Никаких расчетов и цифр.

Только три фразы:

«Запах свежескошенной травы после тяжелой работы с газонокосилкой.

Ставни, распахнутые лучезарным утром после ночи любви и крепкого сна.

Гораздо большее предпочтение Эпикур отдавал не буре оргазма, а тихому умиротворению, что наступает после».

В две тысячи восьмом Николя и афроамериканец Тоби Брэмфилд, режиссер экранизации «Конверта», сразу почувствовали взаимную симпатию. Тоби, высокий, угловатый парень, с волосами, заплетенными в косички, был лет на восемь старше его. Он сильно смахивал на Джимми Хендрикса[26], но сходство было обманчивым. Как-то раз с Николя и Алисой они сидели за стаканчиком вина в отеле на улице Боз-Ар (здесь умер в тысяча девятисотом Оскар Уайльд, и этот факт произвел на Николя неизгладимое впечатление), и Тоби уверял, что держится очень близко к тексту книги. Он уже вел переговоры с агентом Робин Райт и был убежден, что она согласится на главную роль. Роль явно в ее духе, и она не сможет отказаться. Николя завороженно слушал. Книга только начала появляться на прилавках за рубежом, и ни он, ни Алиса даже не предполагали, какой оглушительный успех ее ждет. Он очень удивился, узнав, что права на экранизацию купили сразу же после выхода книги в свет и что роман станет полнометражным фильмом. Тоби Брэмфилд не принадлежал к всемирно известным режиссерам, но Николя и Алису это не волновало. Он уже снял два хороших фильма с известными актерами, и оба были экранизациями романов. Тоби Брэмфилд тоже не догадывался, до какой степени «ураган Марго» перевернет его собственную жизнь. Он писал сценарий, все время советуясь с Николя, и тот был ему за это благодарен. Тоби слышал о писателях, которые устранялись от кинематографической «авантюры», и дело кончалось тем, что они начинали ненавидеть фильм. Постоянное общение с Николя было ему необходимо: оно подпитывало его энергией.

Поначалу сценарий привел Николя в замешательство. Потом до него дошло, что сцены и игру актеров необходимо увидеть в зрительных образах. Преодолев первое впечатление, он ухватил суть того, что хотел сделать Тоби Брэмфилд, трансформируя книгу в фильм. Но настоящий шок он испытал потом, когда присутствовал на съемках в Париже, на улице Дагерр. Вся съемочная группа прочла и полюбила роман, и на площадке автора приняли очень тепло. А он не уставал удивляться сложности электрооборудования, установки света, звукозаписи, тщательности подхода к костюмам и гриму, исключительной важности роли любого из команды техников. Когда же он увидел выходящую из гримерки Робин Райт, то так и застыл с разинутым ртом. Волосы актрисы высветлили под седину, она была в теннисных туфлях, голубой рубашке и белых джинсах. Перед ним стояла его живая героиня, его Марго, преподаватель фортепиано, обожавшая диско. У него сжалось горло, однако он ограничился тем, что сдержанно пожал ей руку. Тоби предложил ему принять участие в небольшом эпизоде в Департаменте гражданства, который снимали на студии. Массовка странным образом напомнила ему тех, кого он встретил в зале ожидания тогда, в две тысячи шестом. Режиссер поместил его рядом с Робин Райт в тот момент, когда она впивается глазами в свидетельство о рождении своего отца и ее буквально гипнотизирует незнакомое имя: Лука Дзеккерио, вместо привычного Люк Дзек. Николя ошеломило, с какой легкостью актеры проникаются чувствами других людей, их тревогами и страхами. В перерыве он поделился этим с Робин Райт, и та в ответ рассмеялась: «Если уж мы, актеры, похожи на губки, то на кого же похожи вы, писатели? Тогда вы просто гигантские губки. Не забывайте, что мы все сегодня здесь благодаря вам, Николя Кольт. И книге, что вы написали». Эти слова его очень согрели, он и теперь хранил их в памяти.

Николя смотрел фильм в частном просмотровом зале в Нью-Йорке, незадолго до его выхода на экраны. Рядом с ним сидели Алиса Дор и его американская издательница Карла Марш. Тоби Брэмфилд должен был подойти к концу просмотра. В течение первых минут Николя ничего не воспринимал, словно у него перед носом захлопнули дверь. Может, он ошибся, доверившись Тоби Брэмфилду? Потом магия сработала, и Николя позабыл о своей книге. Молодой австрийский композитор написал для фильма изумительную мелодию и в ней сумел точно ухватить характер Марго, со всей ее цельностью и с противоречиями. Соло фортепиано трогало до глубины души. В той сцене, где препираются дочери Марго, Роз и Анжель, Николя умирал со смеху. Девочек здорово сыграли две молоденькие актрисы. В сцене отчаянной ссоры Марго и ее младшего брата Себастьяна он вцепился в кресло. Точность и естественность игры Робин Райт и актера, исполнявшего роль ее мужа Арно, его просто потрясли. Но самое сильное впечатление произвели на него сцены, где Марго танцевала, сначала у себя на кухне, а потом в ночном кабачке в Генуе, с итальянским гидом Сильвио. А в ретроспективной сцене из прошлого Луки Дзеккерио у Николя на глаза навернулись слезы. Тоби на редкость ярко и пронзительно сумел передать характер и необычайное обаяние этой колоритной личности и весь трагизм гибели Луки в Швейцарских Альпах, когда тело его так и не нашли. А со сцены в Камольи и до самого конца, когда Марго открывает тайну отца и спрашивает себя, как же ей все это пережить, он просто тихо плакал, стыдясь своих слез, поскольку сидел между Карлой и Алисой. Но у них тоже глаза были на мокром месте, и они уткнулись носом в платки. Когда снова зажегся свет, все трое, с покрасневшими глазами, бросились обнимать друг друга. Войдя в зал после просмотра, Тоби Брэмфилд воздел к потолку костлявые руки и завопил: «Аллилуйя! Они плачут! Все ревут!» Потом, когда фильм уже вышел на экраны, Николя слышал, как Тоби сказал в каком-то телеинтервью: «У романа и у фильма один генетический код, они как родные братья». Эта фраза тоже его согрела, и он принялся размышлять об истоках сокровенного генетического кода своей книги. В романе он опустил один из ключевых эпизодов, который разыгрался в две тысячи шестом в гериатрическом отделении клиники, где содержался Лионель Дюамель. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что этот эпизод все равно незримо присутствовал в тексте романа и засел где-то в самой сердцевине. Ведь он круто изменил его жизнь, своей неприкрытой брутальностью пробурив туннель сквозь все изгибы сознания. И в конце темного туннеля виднелся луч света, освещавший путь. Он не знал, куда приведет этот путь, но его надо было пройти. Инстинкт подсказывал, что писать надо о самом туннеле, а не о луче света в его конце.

Николя никогда не упоминал об этом инциденте. Хранил в памяти, и все. Как фотограф инстинктивно определяет, что включить в кадр, что нет, так и он знал, что войдет в повествование, а что должно остаться за кадром.

Лионель Дюамель умер в две тысячи седьмом в возрасте семидесяти семи лет. Он уже не застал превращения внука в Николя Кольта. Его поместили в клинику в две тысячи четвертом, когда его дочь Эльвира признала очевидным, что старик не может больше жить один в квартире на бульваре Сен-Жермен. Он уже не сознавал, что происходит вокруг, оставлял включенным газ, забывал, как его зовут, мог заблудиться возле собственного дома. По отношению к родным, соседям и сиделкам, которых для него нанимали, он проявлял агрессивность. Врачи диагностировали у него болезнь Альцгеймера. Он не хотел уезжать из дома, но выбора не было. Клиника находилась возле улицы Вожирар, недалеко от улицы Пернети. Николя редко навещал деда: каждый визит был мучением. Как правило, Лионель находился под воздействием лекарств, и посещения проходили без эксцессов. Но сама атмосфера клиники, ее запах, зрелище затворенных там слабоумных стариков были для Николя тягостны.

В тот октябрьский вечер, оставивший глубокий след в его жизни, он купил букет цветов возле станции метро на улице Раймон-Лосеран. Моросил мелкий дождь. Наступил час пик, и машины, бампер к бамперу, выбрасывали рекордное количество выхлопных газов. Внутри клиники было жарко и душно, беспощадно-яркий свет ослеплял. Николя снял пальто. Палата Лионеля Дюамеля находилась на последнем этаже, в гериатрическом отделении. Большинство пациентов носили на запястьях магнитные браслеты, и если кто-нибудь из них пытался выйти за территорию отделения, тут же слышалось завывание сирены. Входя сюда, Николя старался не поднимать глаз: слишком тяжело было смотреть на стариков. Одни целыми днями в полусне сидели в креслах на колесиках, их сморщенные лица искажали вымученные улыбки, бритые головы беспомощно тряслись, с потрескавшихся губ стекали струйки слюны. Другие, подергиваясь от тика, опираясь на палки или на ходунки, бродили, как зомби, скособочившись и приволакивая ноги. Иногда из какой-нибудь палаты слышался вопль и за ним сразу успокаивающий голос врача или медсестры. Но больше всего могли напугать пациенты, которые имели вполне нормальный вид, играли в шахматы или раскладывали пасьянс, были одеты в домашнюю одежду, и руки у них не тряслись. Словом, не проявляли никаких признаков слабоумия. Они радушно улыбались каждому посетителю, как и положено добрым бабушкам и дедушкам. Но Николя избегал встречаться с ними взглядом: в их жадных, неестественно блестящих глазах слишком быстро загорался огонек безумия. Одна такая респектабельная бабушка однажды с неожиданной прытью вцепилась ему в промежность, похотливо ухмыляясь и высунув кончик желтого языка.

Персонал клиники вызывал у него восхищение. Пациенты их не слушались, толкались и дрались, а они делали свое дело, несмотря ни на что. Как им удавалось не терять терпения? Забота о стариках сама по себе – дело невеселое, но забота о слабоумных стариках – это уже героизм.

В тот вечер, когда пришел Николя, персонал убирал подносы после ужина. В душном воздухе стоял смешанный запах скверной еды, в основном капусты, и тяжелый аммиачный дух. Запах старости, иссохшей пергаментной плоти и запустения.

Кресла на колесиках выстроились в ряд перед громко орущим телевизором, но большинство пациентов уже дремали. Зачем подавать ужин так рано? От этого ночь сделается просто нескончаемой. Интересно, сознают ли эти старики, что отсюда они выйдут только вперед ногами?

Сидя в кресле возле кровати, Лионель Дюамель внимательно изучал свои ступни. Когда вошел внук, он даже не пошевелился. Николя уже видел его в таком состоянии, а потому присел на краешек узкой кровати и стал дожидаться, когда старик его заметит. Лионель Дюамель не желал знаться с этими «сумасшедшими стариками», как он их называл. Он ужинал в одиночестве, перед своим собственным телевизором. И Николя подумал, что его палата не так уж и плоха, но абсолютно пуста, хотя дед прожил тут уже два года. Светло-зеленые стены, колода карт, расческа и стопка журналов. А ведь деда всегда окружали книги, картины, антикварная мебель, в доме стоял рояль, была коллекция старинных гобеленов. Куда он дел все это добро? Лионель Дюамель тем временем наконец обратил на внука свои выцветшие водянисто-серые глаза и часто заморгал.

– Теодор, – произнес он, – рад тебя видеть.

К этому Николя тоже привык.

– Здравствуй, – улыбнулся он. – Я принес тебе цветы.

Лионель Дюамель посмотрел на букет бессмысленным взглядом, словно вообще не понял, что это такое. Николя выбросил в урну упаковочную бумагу и пошел в ванную за пластиковой вазой. Он уже не впервые являлся с цветами. Эльвира просила не приносить старику шоколад, потому что тот сразу на него набрасывался, а потом мучился поносом. Поставив георгины в вазу, Николя принес их в палату. Дед сидел по-прежнему неподвижно.

– Красивые, правда?

– Да, спасибо, Теодор, – отозвался Лионель Дюамель. – Очень мило с твоей стороны. Как дела в школе?

– Прекрасно.

– Рад это слышать. Мама будет довольна. А как насчет урока по географии?

– Выучил наизусть.

– Великолепно. Ну, мне надо привести себя в порядок. Мы ждем барона к ужину.

– Чудесно, – вставил Николя.

Он уже много раз слышал от деда эти сюрреалистические рассуждения.

– Когда приезжает барон, у нас столько хлопот, – вздохнул Лионель Дюамель. – Мне надо начистить столовое серебро, достать хрустальные бокалы, постелить скатерть с его гербом. Барон всегда требует к столу лосося и крабов.

– И давно у него такие привычки? – спросил Николя.

– Нет! Конечно же нет! Я уже тебе говорил! С тех пор, как сломался лифт. Ты разве не помнишь?

– Ах да, конечно. Извини, я забыл.

Старик начал нервничать. Брови его сошлись на переносице буквой V, и он заговорил тем резким, визгливым голосом, который внук терпеть не мог:

– Они приходили нынче утром, Теодор, опять приходили. Никто их не заметил, кроме меня. Здесь все идиоты. Все воруют. Будто я не вижу! Кретины! Полные болваны! Придурки! Они не знают, что неприятель намазал ядовитой мазью все оконные рамы, и стоит их потрогать, как тебе конец! Я пробовал ее счистить, но сиделка не дала. Глупая толстая корова!

Николя подумал о свидетельстве о рождении, лежавшем у него в кармане, и вгляделся в обрюзгшее круглое лицо ворчливого лысого старика. Целых двадцать четыре года он считал его своим дедом. Своей плотью и кровью. Он называл его «дедуля». На выходных – с дедулей. В кино или в Лувр – с дедулей, на Монмартр или в Версаль – с дедулей. Хочется все узнать о «короле-солнце» – это тоже к дедуле. Дедуля был человеком блестящей культуры. Он знал наперечет даты всех знаменитых сражений, ему было известно, кто кого победил и кто из королей был Капетингом, а кто Бурбоном. Но оказывается, дедуля не был его дедушкой. Дедуля воспитал мальчика, оставшегося без отца, и дал ему свою фамилию, Дюамель. Он все знал о Федоре Колчине, и только он один мог рассказать о нем Николя.

Николя заранее подготовился к визиту. Он открыл бумажник, вынул из него фотографию Зинаиды с Федором на руках, датированную тысяча девятьсот шестьдесят первым годом, ту самую, что он нашел в коробке цвета морской волны, и протянул ее старику. Врачи никогда не запрещали касаться прошлого при общении с дедом. Все, что было нужно Николя, – это получить ответ. Он надеялся, что где-то в уголке усталого, старого, расстроенного мозга все-таки вспыхнет искорка памяти.

Тянулись долгие минуты, а старик молчал, не сводя глаз с фотографии. Вдруг из коридора, перекрывая звук телевизора, раздался крик, потом скрип кресла на колесиках, потом стук захлопнутой двери.

Николя не знал, что делать: сказать что-нибудь или нет. Старик выглядел подавленным, пальцы, державшие фото, дрожали.

– Она не хотела, чтобы ты знал, – наконец совершенно отчетливо выговорил Лионель Дюамель. – Она вообще не хотела, чтобы кто-нибудь знал.

Его голос вдруг стал голосом прежнего дедули, из него исчезли противные плаксивые интонации.

Николя боялся дохнуть, ему вдруг стало страшно. Он молчал, закусив губу. Из коридора снова донесся крик. Только бы он не отвлек Лионеля Дюамеля!

Но тот же спокойный, глуховатый голос деда продолжал:

– Она в то лето получила письмо. В конце июля. Ты его читал, Теодор?

– Письмо от кого? – прошептал Николя.

– От Алексея, – безжизненным голосом ответил Лионель Дюамель. – Письмо, которое ей прислал Алексей.

Наступило долгое молчание.

– А кто такой Алексей? – тихо спросил Николя.

Фотография упала на пол, и старик беззвучно заплакал. Рот его открылся, по пухлым щекам побежали слезы. Сотрясаясь от рыданий, он вдруг громко застонал, обхватил руками голову и начал раскачиваться взад-вперед.

Николя подошел, обнял его и попытался успокоить.

– Перестань! – крикнул старик и со злостью его оттолкнул. – Оставь меня в покое! Пошел вон!

И вдруг узловатые старческие руки с неожиданной силой схватили Николя за горло. На короткое и жуткое мгновение ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. В глазах потемнело, он совсем не мог дышать. Наконец ему удалось разжать сдавившие горло тиски. Лионель Дюамель рычал от ярости, глаза его налились кровью.

– Дедуля, все хорошо, успокойся, – шептал Николя, и ему казалось, что его голос должен утихомирить деда.

Ему не хотелось, чтобы в палату вошли врач или санитарка, привлеченные криками, и принялись его ругать или, еще того хуже, выгнали бы. Он поднял упавшую фотографию, положил обратно в бумажник, потом пошел в ванную за бумажными салфетками.

– Упокойся, дедуля, ну пожалуйста, все будет хорошо, я тебе обещаю.

Лионель Дюамель высморкался. Он все еще дрожал, но плакать перестал. Наконец он попросил воды. Николя налил ему полный бумажный стакан, и он залпом его осушил.

– Ну, все в порядке, дедуля?

И Николя ласково похлопал старика по плечу.

Лицо деда снова перекосилось от гнева.

– Кто вы такой? Я вас не знаю! – взревел он, выкатив налитые кровью глаза. – Немедленно очистите помещение, или я вызову полицию! Очистите помещение!

Николя со всех ног бросился бежать по ярко освещенному коридору, мимо кресел на колесиках, мимо телевизора, пулей слетел вниз и наконец оказался на улице, на свежем воздухе. Он домчался до улицы Пернети и остановился у подъезда своего дома, едва дыша, все еще под впечатлением развернувшейся в клинике сцены. Горло болело, и глотать было больно. Дельфина еще не вернулась, а Гайю забрал на вечер отец. Николя порылся в карманах в поисках ключей. Ключей должна быть целая связка: от квартиры на улице Пернети, от квартиры на улице Роллен, и на той же связке ключи от машины матери, которую она ему время от времени оставляла. Но в карманах было пусто. Должно быть, он потерял ключи по дороге или, еще того хуже, оставил в больнице, у деда в палате. Он попытался дозвониться до поста на третьем этаже, но телефон был занят. Ругаясь, он проделал весь путь в обратном направлении, но ключей не нашел. На третьем этаже дорогу ему преградила медсестра: время посещений закончилось. Она пыталась его удержать, но он вырвался из ее рук: господи, да он забыл ключи от дома в палате у дедушки, и пусть она замолчит и оставит его в покое… Кончилось тем, что сестра сдалась.

Когда Николя осторожно открыл дверь и проскользнул в палату, дед уже спал, сжав кулаки. Николя осторожно зажег лампу в изголовье кровати, боясь разбудить старика и еще раз ощутить на себе его ужасный безумный взгляд, но тот уже похрапывал. Ключей нигде не было. Он обшарил каждый сантиметр в палате и в ванной. Все напрасно. Заглянул в урну. Пусто. Ага, он снимал бумагу с цветов, и ключи в этот момент были у него в руке. Он мог их выбросить вместе с бумагой. Пришлось отправляться на поиски агрессивной медсестры. Та сначала упиралась, а потом разглядела, что внук месье Дюамеля весьма недурен собой, что у него неотразимая улыбка, ровные зубы и глаза совершенно неопределимого цвета. И потом, он высокий и стройный, не то что эти плюгавые старикашки, с которыми она возится целыми днями. Ну конечно, она покажет ему, где стоит контейнер с мусором, и надеется, что он найдет ключи. Кстати, ее зовут Колетт…

Вооружившись перчатками и изрядной долей мужества, Николя принялся раскапывать огромный, в человеческий рост, контейнер, доверху набитый отбросами, которые ежедневно производило гериатрическое отделение: грязными тряпками, подкладными пеленками, слюнявчиками с засохшим супом, салфетками. Ему пришлось зажать нос и закрыть рот, чтобы не чувствовать чудовищной вони и побороть тошноту. Ключи все-таки нашлись: они прилипли к обертке от цветов.

Он поблагодарил Колетт и без сил поплелся домой, еле волоча ноги, задыхаясь от запаха помойки, который въелся в одежду и кожу. Дельфина прислала ему сообщение, что она уже в дороге. Он разделся и долго мылся под горячим душем. Когда пришла Дельфина, он ни словом не обмолвился о том, что был у деда. В ту ночь ему не спалось. Он встал и побрел на кухню, чтобы налить себе стакан воды. Взяв фотографию Зинаиды с Федором на руках и свое свидетельство о рождении, он уселся за стол и долго так просидел.

Его неотступно, как армия летучих мышей лорда Макрэшли, преследовали слова: «Она не хотела, чтобы ты знал. Она вообще не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Она в то лето получила письмо. В конце июля. Ты его читал, Теодор? Письмо, которое ей прислал Алексей».

Николя решительным шагом поднялся к себе в номер, не выпуская из рук листка бумаги, что дала ему Дагмар Хунольд. Что означали эти странные фразы? Он сложил листок и сунул его поглубже в карман. Как могло случиться, чтобы она не знала, кто он такой? И почему он перед ней так робел? Сидел, молчал, дурак дураком. Он почувствовал себя униженным. Ну ладно же, в следующий раз он отыграется и вовсе не будет ее замечать. Словно ее и нет. Да, вот так. Дагмар Хунольд не существует. Ей придется его упрашивать, чтобы он хотя бы взглянул на нее.

Когда он вошел в номер, Мальвина сидела в постели, на коленях у нее стоял поднос. Она была прехорошенькая, но в данный момент ее красота не трогала Николя. Она улыбнулась:

– Вот и ты.

Николя сел в белое кресло рядом с кроватью. Он был на грани срыва из-за бессонной ночи и необъяснимого поведения Дагмар Хунольд.

Разводить дипломатию у него не было сил.

– Я не хочу этого ребенка, Мальвина.

Она не пошевелилась. Он ждал, что она расстроится, придет в отчаяние, а она и бровью не повела.

Отпив глоток чая, она спокойно сказала:

– Мы поженимся, и вот увидишь, ты будешь очень счастлив. Я знаю.

Он настолько опешил, что потерял дар речи. Когда же к нему вернулась способность говорить, он прорычал:

– Ты что, спятила или как?

Она безмятежно улыбнулась:

– Да, поженимся, Николя. Нам надо пожениться.

Он схватил ее за руку, перевернул поднос, и чай вылился на белые простыни.

– Осторожно! Смотри, что ты натворил! – крикнула она.

Он стащил ее с кровати, и теперь она стояла перед ним в белой футболке, маленькая, хрупкая. Лицо ее не выражало ни капли страха.

– Сначала выясним, как это ты вляпалась! – рявкнул он. – Если уж это тебя не волнует!

– Ты о чем?

Она недовольно надула губки, как маленькая девочка. Как Гайя. Он взвился:

– О ребенке, черт возьми!

Она пожала плечами и отвела глаза:

– Понятия не имею. Наверное, забыла принять пилюлю.

– Ах вот оно что! Ты забыла принять пилюлю! Гениально! Супер! Ты беременна и теперь хочешь замуж?

– Да! – крикнула она, топнув ножкой. – В чем проблема? Я тебя люблю. Мы любим друг друга. У нас будет ребенок. Ты разве не понимаешь, как это здорово?

И слезы хлынули потоком, как он того и ожидал. Он не стал ее утешать, только снова взял за руку, на этот раз мягче, и усадил на кровать. Надо сказать ей, что он ее не любит. И никогда не любил. Что всегда любил только Дельфину. Конечно, он ее ценит, они пережили вместе немало чудесных моментов, она замечательный человек, страстный, интересный, но он далек от того, чтобы на ней жениться и воспитывать ребенка. Она хоть понимает, о чем говорит? Да она сама еще дитя. Ну как такое дитя может родить ребенка? Он представил себе грудного младенца в квартире на улице Лаос и в ужасе зажмурился. Ребенок! Это же такая ответственность! Он же навсегда перевернет жизнь! Должна же она это понимать. А он, Николя, в роли отца? Это как? Да он не знает, что такое отец, его отец умер уже очень давно. Брак! Как у нее вообще хватает смелости произносить это слово? Вот уж точно как маленькая девочка, которая ждет прекрасного принца. Он помнил, как она накануне разговаривала по телефону с матерью, сколько эйфории было в ее голосе, словно она очутилась в волшебной сказке.

Мальвина рыдала, прижавшись к нему. Ее беззащитность и уязвимость привели Николя в полное замешательство, и он растерял все слова. Ради него она уехала из Лондона, бросила учебу, отказалась от привычной жизни. В Париже она так и не завела друзей. Все время сидела дома и ждала его. Он вспомнил ее прежнего парня, Жюстена, как он взял и обломал ей крылья. Вспомнил отвратительные послания, которыми он бомбардировал ее страничку в «Фейсбуке», нарочно стараясь, чтобы все видели и слышали. Она круглая идиотка, ничтожество, вообще неспособное сделать мужчину счастливым; он выкинул к черту все, что напоминало об их отношениях, она для него больше не существует, ей бы следовало выброситься из окна или сунуть голову в духовку и включить газ.

Все доводы Николя так и остались невысказанными. Он в отчаянии закрыл глаза.

– Ты действительно сердишься? – тихо спросила Мальвина.

– Я в шоке, – отозвался он как можно мягче.

– Вижу. Я все понимаю.

Она встала и подошла к окну. «В этом маленьком, хрупком теле, – думал Николя, – уже завязался крошечный узел из клеток, которые множатся каждую секунду. Клетки принадлежат Мальвине и их ребенку». Он не мог в это поверить и принять тоже не мог.

– Я не стану торопить тебя, – сказала она, глядя куда-то в сторону, – чтобы ты привык к тому, что станешь отцом. Я на тебя не давлю. Тебе сначала надо закончить книгу.

– Книгу? – вскинулся он со злостью. – Да нет никакой книги!

– Как так – нет?

Она с тревогой обернулась к нему. Он повторил, как робот:

– Нет. Никакой. Книги.

Наступило молчание.

– Не понимаю. А что же ты писал все последние месяцы?

– Ничего. Я просто делал вид. Всех вас обманывал.

У нее расширились глаза.

– Но чем же ты тогда занимался все это время?

– Ничем! – рявкнул он. – Ничем!

– Но все думают…

– Да, все думают! – как эхо, повторил он и развел руками.

– Но почему? – спросила она просто.

Он фыркнул:

– А потому! По-то-му!

– И что ты собираешься делать?

– Надо во всем сознаться Алисе.

От одной этой мысли ему захотелось повеситься.

– Мне очень жаль.

– Кого жаль? Ребенка?

Она мрачно на него взглянула:

– Нет! Книжку!

– Мальвина, нам все-таки надо поговорить. Обо всем, что я чувствую. Понимаешь?

Она кивнула:

– Надо все решать постепенно. Никто нас не обязывает сразу идти под венец. Можно дождаться рождения ребенка. Когда он родится, я все возьму на себя, обещаю тебе. Я знаю, ты его полюбишь. Я его уже люблю! А ты уже подумал, как мы его назовем? Я так счастлива… О, милый мой Николя, я самая счастливая на свете. Умоляю, не смотри на меня так…

За обедом Николя заметил, что Мальвина вся так и лучится. Подозрительное, насупленное существо, которое все время подглядывало за ним, ловя малейший взгляд, брошенный в сторону другой женщины, куда-то испарилось. Мимо них продефилировала Саванна в бикини типа «почтовая марка», еле прикрывающем ее роскошное тело. Испанка вообще сняла верх купальника и обнажила прекрасную тугую грудь. Красавицы-близняшки, двойники Натали Портман, долго расхаживали вокруг бассейна, а потом продемонстрировали высокий класс водного балета. Но Мальвина сидела спокойно и неподвижно, положив ладонь на руку Николя. Она ни разу не прикоснулась к айфону, хотя раньше не вылезала из социальных сетей. Это было просто чудо. В ней появилась величавая повадка королевы. И эта безмятежная ясность заявляла всем: «Да, я ношу ребенка Николя Кольта. Да, я избранная. Эта женщина – я. Я». Ох, если бы только он мог сейчас залезть под стол и заплакать…

Считалось, что тосканская эскапада даст ему возможность отдохнуть и обрести вдохновение. Вчера вечером, после оскорбительного звонка Франсуа, Николя понял, что ничего не выйдет. Он смутно чувствовал, что неприятности на этом не кончатся, одна потянет за собой другие. Каким образом? Он пока не знал, но заранее насторожился и облачился в броню. Солнце, постояльцы, персонал – все теперь словно превратилось в элементы драмы, и вот-вот развернется последняя сцена. За роскошным антуражем притаилась трагедия. Николя выжидал. Он был готов ко всему.

– Приятель, не возражаешь, если я к вам подсяду?

За их столик бочком проскользнул Нельсон Новезан. На нем как на вешалке висела чем-то заляпанная голубая футболка и засаленные джинсы. Он воровато стянул из хлебницы сухарик и осклабился в благодарной улыбке.

– Статья Тайефер – это нечто! – заявил он с набитым ртом. – Вот сволочь! Но меня она больше не тронет.

– Вот как? – отозвался Николя.

В глубине души он был благодарен Новезану, что тот подсел за их столик. Как бы ни было неприятно его присутствие, оно воздвигло незримый барьер между ним и Мальвиной. Его настроение, как барометр, указывало хорошую погоду. Он заговорщицки похлопал Николя по руке:

– Обо мне она в прошлом году написала еще и не такую пакость. Помнишь? Она заявила, что я грязный расист и женоненавистник и что единственное существо на свете, которое я люблю и уважаю, – это мой кот. Если тебя потрепала Тайефер – это хороший признак. Значит, ты добился успеха. Добро пожаловать в клуб, парень.

И он удостоил Николя дружеским ударом по плечу.

– Это надо отметить. Эй, Сальваторе, Джузеппе, или как тебя там, каким бы ни был твой псевдоним, будь здоров! Давай выпьем! Я уже собрался и сегодня после обеда отваливаю. Грустно покидать такой райский уголок. А вы?

– Мы уезжаем вечером, – ответил Николя.

Новезан взял у официанта бутылку и принялся разливать вино по бокалам. Мальвина накрыла свой бокал рукой.

– Умная девочка, а? – пробормотал Новезан.

Мальвина просияла от гордости и, как бы защищая, положила ладошку на плоский живот. К счастью, Новезан не заметил ее жеста.

– А как роман, двигается?

Ответа Николя он дожидаться не стал, и тот вздохнул с облегчением.

– А мой двигается, и еще как. Разросся до невероятных размеров. Выйдет в августе две тысячи двенадцатого. Надеюсь, не в одно время с твоим, потому что мой всех заткнет за пояс.

Николя воспользовался тем, что Новезан на секунду умолк, чтобы опрокинуть бокал кьянти.

– А вы заметили, что здесь Дагмар Хунольд?

Новезан поперхнулся и облил вином скатерть. Глаза его забегали.

– Как это – здесь? Сейчас? В «Галло Неро»?

Николя кивнул:

– Ну, не прямо сейчас, но она здесь.

– И ты что, с ней разговаривал?

– Я по утрам с ней плаваю, примерно по часу.

– Ну и?..

Николя пожал плечами.

– Она тебе предложила контракт, парень? Ну колись, давай, мне можно сказать.

Николя чуть не продекламировал те три фразы, которые она написала и которые он выучил наизусть. Но Дагмар Хунольд этого не оценила бы. Да и к чему заставлять Новезана помирать со смеху? Он ничего не ответил.

– Дагмар… – повторил Новезан, погрузившись в воспоминания. – Я знаю одного писателя, который с ней спал. Настоящая бомба! Что до меня, я не трахаюсь с дамами ее возраста, но она меня будоражит. Интересно, что она здесь. Жаль, что я уезжаю, может, она бы приблизила меня к себе после моей последней книжки.

– А о чем там речь?

– Так я тебе и сказал! – огрызнулся Новезан, угрожающе помахав пальцем перед носом Николя. – Ты же мне ничего о своей не расскажешь, правда?

– О моей? Она будет о суетности и тщеславии писателей, – бросил он.

Мальвина удивленно на него взглянула, но он в ответ только пожал плечами, словно говоря: а почему бы и нет?

Новезан закурил сигарету и затянулся.

– Ты находишь, что писатели суетны и тщеславны?

– Конечно.

– Ладно, – согласился Новезан, тщательно высморкавшись, – может, ты и прав. Писатели ведь хранят ключи от мира, так или не так? Они этот мир воссоздают. Так что у них есть право быть тщеславными. Они правят в литературе, как короли, как императоры. В их королевстве не существует ни эмоций, ни истины, а историческая правда не имеет значения. Единственное, что там истинно, – это слова и то, как их написали. Вот почему писатели такие гордецы. Они одни способны дать словам жизнь.

Свой спич Новезан завершил громогласной отрыжкой и удовлетворенно гоготнул под ледяным взглядом Мальвины. Алессандра с матушкой неодобрительно косились на них из-за соседнего столика. В течение всего обеда Николя с Мальвиной слушали длинный монолог. По поводу проблем Новезана с матерью, которая ненавидела его книги и не скрывала этого в интервью. По поводу его сына-подростка, который проходил в больнице курс дезинтоксикации. Про бывшую жену, которая требует все больше и больше денег. Про бывшую любовницу, которая по злобе выложила в блоге подробности их интимной связи, правда не называя имен, но Новезана все опознали. Про владельца дома, где он живет, про его соседа, про его помощника, про его пресс-атташе, про его дантиста, про его волосы, которые начали редеть. И про его заботы о здоровье старого кота. Новезан даже словом не упомянул сексуальный скандал, разгоревшийся из-за взаимоотношений известного французского политика и горничной, который был у всех на устах. Он говорил только о себе, замкнувшись в своем мире. Больше его ничего не интересовало. Может, благодаря эгоцентризму и презрению к миру у него и получаются такие сильные книги?.. И все его романы рождены этим презрением ко всему на свете: к женщинам, к обществу, к правящим политикам, к интеллигенции? Под конец обеда, когда им принесли счет, Николя ждал, что Новезан полезет в карман и предложит расплатиться вместе. Но тот лишь молча закурил новую сигарету. И Николя вспомнил, что читал у кого-то из журналистов о чрезвычайной скупости Новезана. Один из самых известных романистов Франции владел апартаментами в Париже, квартирой в Брюсселе, домом в Дублине и виллой на Солнечном Берегу, но никому никогда не давал денег, никогда не платил за кофе и не оставлял чаевых: ни шоферу такси, ни разносчику, ни служанке. И всегда пересчитывал сдачу.

Николя велел записать обед на троих на его счет. Новезан поднялся и запечатлел на щеке Николя мокрый поцелуй. Потом попытался чмокнуть и Мальвину, но та вовремя увернулась, и он удалился, помахав рукой.

– А что, твой новый роман и правда будет о тщеславии писателей? – спросила Мальвина.

– Ну а почему бы и нет? Тема интересная…

– Николя, – перебила она, – твой «Блэкберри»…

Он опустил глаза на лежавший на столе телефон и увидел надпись «Алиса».

– Ответишь? – шепнула Мальвина.

У него едва хватило сил сказать правду Мальвине, а теперь надо было набраться мужества и повторить то же самое Алисе. Он огляделся кругом. Семейство бельгийцев и Алессандра с матушкой сидели слишком близко, а разговор с Алисой никого не должен касаться.

Он отошел на безопасное расстояние, глубоко вздохнул и ответил:

– Алиса, я слушаю.

В трубке воцарилось угрожающее молчание, такое же, как перед разговором с Франсуа, и он почувствовал, как его охватывает страх.

– Алиса, ты где?

И тут он услышал странный звук, похожий на всхлип. Потом еще один. Алиса Дор плакала… Николя обомлел.

– Николя! Как ты мог со мной так поступить?

Ее голос, обычно хорошо поставленный, теперь превратился в жалобный стон.

– Я тебе доверяла. Доверяла с самого начала… Я думала, мы одна команда, работаем вместе, рука об руку. Но я ошиблась. В конце концов Дельфина оказалась права…

– Алиса, подожди… – ошеломленно ответил он. – Ты говоришь о книге? Я уже начал писать. Конечно, я не настолько продвинулся, как ты, наверное, думаешь, но я поднажму. Я тебе обещаю. Надо, чтобы ты мне доверяла. Не сомневайся, мне можно доверять…

– Замолчи! – крикнула она.

Он никогда не слышал, чтобы она так кричала. Это вывело его из равновесия.

– Прекрати, Николя! Хотя бы ради приличия ты должен сказать мне правду! Всегда был риск, что ты уйдешь из издательства, но я не предполагала, что ты это сделаешь вот так…

Тут подошла Мальвина и, наверное увидев, какое у него лицо, прижалась к нему. Он ощутил ее тепло, ее любовь, и это немного помогло.

– Алиса… – снова начал он.

– Нет уж, дай мне договорить.

Она говорила гораздо спокойнее и, похоже, перестала плакать. Но боль, звучавшую в ее голосе, казалось, можно было потрогать руками…

– Ты прекрасно знаешь, что издательский сектор переживает не лучшие времена. Электронная книга теснит печатную, и мы должны отдавать себе в этом отчет. Люди мало читают и мало покупают книг. Книжные магазины терпят убытки и закрываются. И теперь, когда в издательской индустрии грядут такие перемены, контракты с издательством обрели гораздо большую важность, чем когда-либо. И как раз в такой момент ты решаешь со мной так поступить. Ведь ты знаешь, насколько неустойчив рынок. У меня маленькое издательство, и ты мой ведущий автор. Мы выживаем и можем печатать других авторов только благодаря тебе. Ты с такой убежденностью говорил: «Алиса Дор изменила мою жизнь», и я искренне вторила тебе: «А Николя Кольт изменил мою». Я не говорю о деньгах, Николя. Я не говорю о твоем более чем щедром контракте с фантастическими условиями. Нет, я говорю о доверии. И теперь я спрашиваю себя: не забыл ли ты, что означает это слово? Я тебе это слово назвала и теперь хочу, чтобы ты ответил: как ты мог со мной так поступить?

Николя был настолько ошарашен, что не мог вымолвить ни слова. Мальвина ласково погладила его по руке. Наверное, она чувствовала, как бешено колотится его сердце и как тяжело дышит в трубке Алиса Дор.

– Алиса, ты о чем? – выдавил он наконец из себя, зная, что это только еще больше ее разозлит.

И тут она заорала в трубку, выдав сразу весь свой гнев, все свое страдание:

– Да это висит везде: на «Фейсбуке», в «Твиттере»!

У него перехватило дыхание.

– Алиса, подожди секунду…

Не попадая пальцами на кнопку, он перевел «Блэкберри» в беззвучный режим.

– Мальвина, дай-ка мой айфон.

Она протянула ему телефон. С бьющимся сердцем он открыл свою страничку в «Фейсбуке» и сразу увидел два фото, выложенные Алексом Брюнелем четверть часа назад: Николя Кольт и Дагмар Хунольд вместе завтракают. В смятении он взглянул на фото глазами Алисы, и тут до него дошло. На первом снимке они с Дагмар Хунольд, в одинаковых халатах, сидят за одним столиком. Ну ни дать ни взять старые сообщники обсуждают очередной секрет. Что за секрет? Говорят о купании? Просто болтают? Или это нечто большее? Гораздо большее? На втором Николя стоит, а Дагмар правой рукой протягивает ему какую-то бумагу. Фотограф поймал как раз тот момент, когда она отдавала ему три написанные фразы. Он смотрит на нее, а она улыбается.

– Алиса, черт возьми, да это совсем не то, что ты подумала! Я могу…

Но Алиса Дор уже разъединилась.

Он попробовал до нее дозвониться. Пять, десять, пятнадцать раз. Она отключила телефон. Он в полной растерянности посылал сообщение за сообщением, три умоляющих мейла, шесть эсэмэсок. Мальвина увела его в номер. Ласково погладив его по волосам, она напомнила, что хотя они и уезжают поздно, но пора начинать паковаться. В шесть вечера за ними приедет шофер и отвезет в аэропорт. Почему бы не собрать чемоданы, а потом не искупаться на прощание? Ведь неплохая идея? Он кивнул, но его мысли были далеко. Ему сейчас все было безразлично. Кроме Алисы. Как ей объяснить? Да и поверит ли она ему?

Пока Мальвина укладывала свои вещи, он неподвижно стоял посреди номера. Как восстановить доверие издательницы? Как получилось, что он оказался таким самодовольным дураком? Ясное дело, его подвело собственное тщеславие. Оно, и только оно. Он подпал под очарование Дагмар Хунольд, ему льстило ее внимание, и он распереживался, что она его не узнала. Как же он до этого допустил? Он что, не понимал, что Алекс Брюнель, кто бы он ни был, будет выкладывать снимок за снимком? Надо было его сразу блокировать, еще в самом начале.

В кармане зажужжал телефон. Конечно же, это Алиса. Она наверняка будет очень сердита, но он ей все объяснит и даже пошлет эту идиотскую записку с эпикурейскими размышлениями, чтобы оправдаться. Она одумается, а он будет наперед осторожнее и сделает все, чтобы она его простила.

Номер на экране не высветился. Николя колебался. Может, Алиса была не дома или ее мобильник разрядился и она звонит с чужого номера. Больше вроде некому.

Однако в трубке прозвучал вовсе не Алисин голос. Голос был мужской и незнакомый.

– Николя Кольт?

Тон сухой, вежливый, с легким немецким акцентом.

– С кем я говорю? – смущенно спросил Николя.

– Ганс Курц.

Имя ему что-то смутно напомнило, и от этого вдруг стало не по себе.

В трубке молчали.

– Я слушаю, – осторожно ответил Николя. – Чего вы хотите?

Ухо ему резанул горький смех.

– Чего я хочу? Слушайте меня внимательно. Вы повели себя на редкость глупо, герр Кольт, посылая моей жене ваши мейлы да еще уточняя свой номер телефона и сообщая, где вы находитесь. Так что найти вас труда не составило.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – твердо ответил Николя. – Вы, видимо, ошиблись номером.

Должно быть, его голос прозвучал не слишком убедительно, потому что Мальвина перестала собираться и вся превратилась в слух. Ганс Курц продолжил, уже гораздо громче:

– А, понимаю: вы не один. И ваша подружка ни о чем не догадывается. Бедняжка. Я ее видел на странице в «Фейсбуке». «Подруга Николя Кольта». Мальвина Восс. Хорошенькая. Очень юная. Бедная малышка Мальвина. Она, наверное, вас обожает? – Снова сардонический смешок. – Как это все должно быть некстати для вас, герр Кольт. Жаль, что «Блэкберри» Сабины вышел из строя. Ведь сообщение с «Блэкберри» – это так практично… Никто не может их перехватить. Мейлы – другое дело, верно? Их прочесть ничего не стоит. Их легко посылать, получать, переадресовывать… И отправить тем, кто ни о чем не подозревает. А ваше последнее сообщение весьма красноречиво, правда? То самое, где вы в подробностях описываете, как станете целовать мою жену. Вы все описали великолепно, герр Кольт! Это должно было вызвать у вас эрекцию, а? Ну конечно, когда пишешь такие гадости, это возбуждает.

Мальвина тем временем подошла к нему совсем близко. Должно быть, она хорошо слышала гортанный голос Ганса Курца.

– Кто это? – шепнула она.

– Я вас плохо слышу! – прокричал в трубку Николя, повернувшись к ней спиной. – Связь очень плохая!

– Жалкое оправдание! Оставьте мою жену в покое, герр Кольт, иначе я приеду в ваш шикарный отель и набью вам морду так, что ваши фанаты вас не узнают.

Николя разъединился. Руки у него тряслись, но ему хватило самообладания сохранить обычное выражение лица.

– Чего он хотел?

– Понятия не имею, – ответил Николя. – Какой-то псих ошибся номером.

Он вышел на балкон. Мысли путались, и здраво размышлять не получалось. Он впал в ступор. Ладно, сказал он себе, пусть Мальвина пакуется, но потом она обязательно возьмет свой айфон. Оставалось только ждать.

Он сейчас походил на человека, который отчаянно пытается спасти свое жилище от надвигающегося торнадо: заколачивает окна, складывает у дверей мешки с песком, запасается водой, сахаром, макаронами, батарейками и на всякий случай фонариками. Он выжидал. Отель жил своей жизнью, в спокойном, неторопливом ритме, отрезанный от реального мира. Порхали радужные бабочки. Сновали туда-сюда багажные тележки. Работал садовник. Одни гости бродили с теннисными ракетками в руках, другие, закутавшись в халаты, спешили в спа-салон. В воде Николя увидел швейцарцев: у них по расписанию было вечернее купание. Американки пили чай в тенечке. До Николя долетало их «Oh my God!». Повсюду носился непоседа Дамиан, за ним трусила усталая мамаша. Под кипарисами доктор Геза о чем-то оживленно спорил с каким-то усачом. На лужайке парочка геев в белых костюмах играла в бадминтон, совсем как в сцене из «Возвращения в Брайдсхед»[27].

Пять часов пополудни, солнечное июльское воскресенье. Сказочный вечер. Но бомба вот-вот взорвется. Николя ждал.

Он не видел, как Мальвина вышла за ним на балкон, но кожей почувствовал электрический разряд бешенства, исходивший от нее, и обернулся.

Лицо Мальвины походило на мертвенно-бледную маску, на которой, как две стеклянные дробины, остро сверкали синие глаза. Не говоря ни слова, она протянула ему айфон резким механическим движением, и Николя помимо воли отметил, что такое движение подошло бы для какого-нибудь видеоклипа или рекламного ролика. Он бегло взглянул на экран и даже читать не стал: сразу было понятно, что это копия его сообщения Сабине, которую Ганс Курц переслал на страничку Мальвины в «Фейсбуке». Интересно, сколько лет этому Гансу Курцу? Наверное, лет пятьдесят. А как он выглядит? Лысый, с пивным животом или вечно молодящийся тип, который борется с лишним весом и каждое утро делает зарядку?

– Ничего не было, – буркнул он, возвращая ей телефон.

Он снова вошел в номер, и Мальвина взвизгнула ему вслед:

– Как! И это все, что ты можешь сказать? Как это – ничего не было?!

Николя вдруг отключился, словно он сидел на диване, скрестив руки, и просто наблюдал всю эту сцену. Лицо его окаменело и сохраняло спокойное, почти благодушное выражение. Мальвина была похожа на ночную бабочку, вьющуюся вокруг огня и рискующую обжечь крылья.

– Ничего не было?! – прорычала она. – А это ты читал? Ты что, писал это в пьяном виде? А фото? Можешь мне объяснить, что это за фото?

– Какое фото?

Она снова тем же движением сунула ему под нос телефон, и он оказался лицом к лицу с живописным портретом собственной эрекции.

– Послушай, Мальвина, – вздохнул Николя, – я понимаю, что все это крайне неприятно, что ты вне себя, но между мной и этой женщиной ничего не было.

Произнося эти слова, он вспомнил президента Клинтона и эпизод с Моникой Левински, который он в то время воспринял весьма смутно. Они были тогда мальчишками и много шутили над этим с Франсуа и Виктором. Их раззадорила история с сигарой и пятнами на платье, и теперь он вспомнил красное лицо Клинтона на телеэкране и как тот ледяным тоном заявил: «У меня не было с этой женщиной никаких сексуальных отношений». И прокурор насмешливо спросил: «А что вы понимаете под сексуальными отношениями, господин президент?» Николя закрыл глаза. Он должен был предвидеть последствия пересылки этого письма по электронной почте. Строго говоря, Сабине вообще не надо было отвечать.

Мальвина от злости готова была плюнуть ему в лицо. Она барабанила кулачками по его рукам и кричала:

– Ты все время говоришь одно и то же: «Ничего не было»! Ты на все так отвечаешь!

– Но это правда! – настаивал он. – Я виделся с ней всего раз, на презентации в Берлине, в апреле.

– Кто она?

– Она из Берлина, и это все, что я знаю.

– Сколько ей лет?

– Понятия не имею.

Мальвина фыркнула:

– Ну конечно, ты понятия не имеешь. Дикая кошка, вот кто она! Ты никогда не мог устоять перед такими. Дамочка из «Отчаянных домохозяек», которая на тебя запала. Конечно, это она тебя раскочегарила?

– Она оставила мне номер телефона, – признался Николя. – Мы обменивались эсэмэсками, и вот что из этого вышло.

– Вот что из этого вышло? – крикнула она, с отвращением потрясая айфоном. – «Я возьму тебя за бедра, Сабина, раздвину твой потрясающий зад и стану трахать тебя так сильно, что ты услышишь шум…»

– Но я ни разу к ней не прикоснулся! – закричал Николя, перебив ее. – Я ни разу ее не поцеловал. Я ни разу с ней не переспал. Я ее вообще с тех пор не видел. Ничего не было!

– Это самое жалкое из оправданий, которые мне приходилось слышать. Ничего не было? Ты посылаешь этой женщине мейл на двух страницах, где в деталях, как в каком-нибудь меню, перечисляешь, что собираешься с ней сделать! Самые порнографические штуки, о которых я вообще читала! Причем со мной, со своей подружкой, таких штук ты никогда не проделывал! И ты еще смеешь говорить, что «ничего не было»?! Это Вальмон в твоей любимой книжке и любимом фильме все время повторяет: «Это не моя вина». Заткнись! Ничего не было! К счастью, мы с ее мужем думаем одинаково. Он благородно переслал мне сообщение вместе с этим омерзительным снимком. Ты весь как этот снимок, Николя. Отвратительный! Грязный! Тошнотворный!

– Ну давай, Мальвина, вперед! – вздохнул он. – Я понимаю, что допустил большое свинство, но у меня не было связи с этой женщиной. Я тебе не изменял.

При слове «связь» она взвилась, как пантера, выпустившая когти:

– Еще как была! Еще как изменял! Была виртуальная связь, а это одно и то же. Ты мне изменил! Ты меня предал! А что бы ты сделал, если бы я так поступила? Если бы ты прочел свинские эсэмэски, которые я посылала какому-нибудь типу?!

Он чуть не ответил: «Не думаю, чтобы меня это так затронуло, потому что я тебя не люблю», но не смог отважиться произнести эти слова. И вдруг подумал о Дельфине. Что было бы, если бы у нее обнаружилась виртуальная связь с мужчиной? От этой мысли он похолодел. И тут же на него накатило чувство вины. Бедная Мальвина… Каким страшным шоком было для нее прочесть такое сообщение, да еще и со снимком. Ведь она влюблена в него до беспамятства.

– Мне очень жаль, Мальвина, – мягко сказал он. – Мне жаль, что я причинил тебе боль. На самом деле мне на эту женщину наплевать. Для меня что-то значишь только ты. Мне действительно очень жаль.

Она отвернулась. Он робко положил руку на ее хрупкое плечо, ожидая, что она повернется, бросится ему на грудь и заплачет. Они обнимут друг друга, потом, вне всяких сомнений, займутся любовью, и он будет прощен. Но Мальвина, дернув плечом, сбросила его руку и молча принялась собираться. Она забрала все свои вещи из ванной и аккуратно сложила в боковой карман чемодана. Движения ее были точны, на Николя она ни разу не взглянула.

Когда же она наконец повернулась к нему, на лице ее не читалось ни нежности, ни прощения. Вместо лица была все та же холодная маска, а глаза блеснули такой ненавистью, что он отпрянул.

– Поздно сожалеть, – бросила она, катя за собой чемодан.

Она взяла сумку, сунула туда айфон и накинула на платье жакет.

– Я ухожу. Возьму машину и улечу более ранним рейсом.

– Что? – изумленно спросил он. – Подожди…

– Ты прекрасно меня расслышал, – отчеканила она, держась за ручку двери. – И помни: я ношу твоего ребенка. И у меня есть право на компенсацию. На этот раз речь идет не о «Ролексе». О долгосрочной компенсации. Как матери твоего ребенка. И все будет так, как я хочу. Он родится, и ты на мне женишься. Ты станешь моим мужем. А я стану мадам Николя Кольт. Хочешь ты этого или нет.

Она быстро вышла из номера и хлопнула дверью.

На другой день Николя все время чудились красные глаза Лионеля Дюамеля, и он все еще чувствовал на горле мертвую хватку старческих пальцев. Об этом случае он никому не рассказал. Приведя себя в порядок, он в половине седьмого забрал Гайю из школы и, пока та играла в своей комнате перед приходом Дельфины, занялся приготовлением обеда. Параллельно с обычными делами он сделал два звонка, матери и Эльвире, и обеим задал одни и те же вопросы. Знают ли они, кто такой Алексей? Что им известно о письме, которое он послал Нине? Эмма удивилась и явно не поняла, о чем спрашивал ее сын. Она не помнила такого имени и ничего не знала о письме. «А зачем тебе?» – спросила она. Он ответил, что вспомнил какой-то давний разговор, ничего особенного. С Эльвирой он был более откровенен и сказал, что это дед накануне упомянул имя и письмо. Эльвира очень рассердилась: утром ей позвонила медсестра и сообщила, что состояние Лионеля после визита внука резко ухудшилось. Он вел себя до такой степени агрессивно по отношению к персоналу, что ему вынуждены были увеличить дозу лекарств.

– Это тебе что, игрушки?! – бушевала она по телефону, и Николя ясно представил себе ее мощный, квадратный, как у отца, подбородок.

– Нет, ни имя, ни письмо мне ни о чем не говорят, но, раз уж на то пошло, я запрещаю тебе ходить к деду, не предупредив меня. Но если уж придешь, то больше таких вопросов не задавай, ты же видишь, что это ему противопоказано. Мне плевать, кто такой Алексей и что было в том письме. Мой отец – несчастный слабоумный старик, и он заслуживает того, чтобы спокойно закончить свои дни! Я достаточно ясно излагаю?

Последним, кому он позвонил, был Бризабуа. Чтобы его разыскать, потребовалось время. Они не виделись с того дня, как Бризабуа явился за деньгами в девяносто четвертом, через год после гибели отца. Номер, записанный в адресной книге Теодора Дюамеля, устарел. В справочнике фигурировали разные Бризабуа, но все не те. Наконец он нашел фамилию Бризабуа на «Фейсбуке», и это оказалась дочь Альбера. Николя не помнил, чтобы у того были дети, но, к счастью, она перезвонила сама, сказала, что ее отец работал с неким Теодором Дюамелем в конце восьмидесятых, и переслала его координаты.

Бризабуа согласился встретиться с Николя в кафе на площади Терн. Дождь лил как из ведра, и у Николя сложилось впечатление, что он не переставал идти с того дня, как ему стало известно настоящее имя отца. Рыжая борода Бризабуа поседела, но сам он остался все тем же весельчаком. Они заказали чай и кофе, и Николя сразу приступил к делу. Он протянул Бризабуа отцовское свидетельство о рождении.

– Вы знали, что имя моего отца – Федор Колчин?

Бризабуа кивнул:

– Я видел это имя в официальных бумагах и как-то раз его спросил, но Теодор не любил об этом говорить. Я знал, что он родился в Санкт-Петербурге. Он иногда подписывался именем Колчин, что придавало ему экзотический шарм. Валяй, спрашивай дальше.

– Отец приехал во Францию в шестьдесят первом, грудным младенцем, вместе с матерью. Его усыновил Лионель Дюамель, женившись на моей бабке, Зинаиде Колчиной. Ей было пятнадцать, Лионелю – тридцать. Я все это узнал, когда мне пришлось менять паспорт, по новому закону о гражданстве.

– И теперь ты хочешь больше узнать об отце, так?

– Да. Может, мой вопрос покажется странным, но скажите, чем он занимался? Я имею в виду, где он работал?

Бризабуа с улыбкой погладил бороду:

– Я знал, что ты когда-нибудь задашь этот вопрос.

Николя ткнул пальцем в свидетельство о рождении:

– Я ничего не знаю ни о его настоящем происхождении, ни об обстоятельствах его смерти. Это не праздное любопытство, Альбер. Я, его единственный сын, хочу знать, кем он был. Вы ведь были с ним друзьями, правда?

– Да, мы дружили еще в школьные годы, в лицее Монтеня. Теодор учился не блестяще и в семнадцать лет ушел из лицея. Удивительно, что он женился на круглой отличнице.

– Расскажите мне о его работе. Чем он занимался?

Бризабуа бросил взгляд в сторону площади Терн. Концерт клаксонов, лес зонтиков, и вдали, за завесой дождя, – Триумфальная арка.

– Скажем так: у твоего отца был редкий дар. Он умел расположить к себе людей.

– Что-то вроде «благодетеля», который оказывает деловую поддержку? «Бизнес-ангела»?

– Да нет, гораздо менее официально.

Николя смотрел на него в упор. Минуты тянулись.

– Вы намекаете на наркотики? Или на государственные тайны?

– На наркотики? Нет.

– Значит, мой отец был шпионом?

– Не нравится мне это слово, – сказал Бризабуа, постукивая рукой по столу. – И Теодору оно тоже не нравилось.

– Секретным агентом?

Бризабуа коротко рассмеялся:

– Слушай, Николя, я что, похож на секретного агента?

– Словом, не хотите мне сказать?

Бризабуа по-прежнему улыбался.

Тайна, окружавшая отца, сгущалась. Бризабуа ничего не сказал. Николя осторожно оглядел зал, где они сидели. Вроде бы никто за ними не следил. Может, Бризабуа боится? Да нет, вид у него был спокойный и мирный. Его можно было принять за учителя или за ученого-историка. Люди с такой внешностью неприметны.

Николя подался вперед и перешел на шепот:

– Альбер, а вы не думаете, что отцу перед смертью угрожали? Может, кто-то…

Он говорил очень быстро, не решаясь довести мысль до конца.

– Не думаю ли я, что его убили? – с живостью отозвался Бризабуа. – Нет, не думаю. Но твой отец все время шел на риск, и его не волновало, что у него есть родители, жена, маленький ребенок. Это было сильнее его. Такой уж он уродился.

– А мой отец когда-нибудь говорил вам о некоем Алексее?

Бризабуа наморщил брови:

– Не припомню, чтобы он вообще произносил это имя.

– А о письме, полученном из России, не говорил?

Бризабуа помолчал.

– О письме?

– Да, о письме.

Бризабуа принялся передвигать по столу кофейную чашку. Одежда на нем была в пятнах, от него дурно пахло, очки косо сидели на носу. Пряди слишком длинных волос спадали на шею. Интересно, где он живет? Николя представил себе сырую квартиру на первом этаже, с окнами во двор-колодец. Остались ли у него фотографии Теодора Дюамеля? Завидовал ли он обаянию своего друга? Наверное, ему не доставляло удовольствия, когда на улице, если они шли рядом, все взоры устремлялись на Теодора, а не на него. Эмма порой беззлобно посмеивалась над ним и все спрашивала, есть ли у него «мадам Бризабуа». «Бедный старина Альбер, – говорила она, – он выглядит иногда таким одиноким и заброшенным, словно собака, которая ждет возвращения хозяина: глаза не отрываются от двери, уши ловят каждый звук на лестнице».

– Письмо… Это интересно…

– Вы что-то вспомнили? – как в лихорадке, спросил Николя.

Бризабуа медленно кивнул, снял очки, протер их полой рубашки и снова надел.

– Было письмо. Летом девяносто третьего. В его последнее лето.

– Да? Это точно?

– Когда я в последний раз говорил с твоим отцом по телефону и в последний раз слышал его голос, он говорил о каком-то письме.

Николя посмотрел на толстые пальцы Бризабуа, потом заглянул ему в лицо:

– Вы можете точно вспомнить, что говорил отец?

Бризабуа посопел.

– Николя, но с тех пор прошло столько лет…

– Тринадцать. Пожалуйста, вспомните.

Бризабуа заказал еще кофе и принялся ждать, пока его принесут. У Николя от нетерпения по ногам побежали мурашки.

Наконец Бризабуа тихо заговорил:

– Вот что я помню. Теодор собирался ехать в Биарриц. Скорее всего, было начало августа. Как раз перед тем… Он мне позвонил, чтобы обсудить некоторые профессиональные вопросы. И голос у него звучал как-то странно, непривычно. Я спросил, в чем дело. «Да я тут прочел одно письмо. Чертовщина какая-то…» И все. Больше он ничего не сказал. Я спросил, связано ли это с нашими делами, но он ответил, что к работе это никакого отношения не имеет. У твоего отца были связи… Ты об этом знал? Я решил, что письмо прислала влюбленная женщина. У него всегда имелась какая-нибудь в кильватере… Я тогда не придал этому значения, выбросил из головы.

– Письмо написал какой-то Алексей. Оно пришло в июле. Из России. Я думаю, что оно было адресовано Нине, моей бабушке, матери отца.

– А ты откуда знаешь?

– Дед проболтался. Он в клинике, у него болезнь Альцгеймера.

– И как по-твоему, что было в этом письме?

– Понятия не имею. Я даже не знаю, кто такой Алексей. Но я его найду. Я должен узнать во что бы то ни стало.

Глаза у Бризабуа заблестели.

– Теперь я вижу, как ты на него похож. Когда ты вошел в кафе, меня чуть удар не хватил. Словно появился Тео. Волосы у тебя темнее, и глаза не такие синие, однако… Пока ты был мальчишкой, сходство было не так заметно, но теперь… Ох, на тебя смотреть и чудесно, и грустно.

– Вам его не хватает, Альбер?

– Больше, чем ты можешь себе представить. Его отваги, его смелости. Твой отец был настоящим героем романа. Таких в жизни редко встретишь. Я все еще слышу его голос, а иногда он мне снится.

– Как вы думаете, а он мог остаться в живых?

– Когда чье-то тело не найдено, разное лезет в голову. А что, если Теодор задумал что-нибудь новенькое и для этого инсценировал собственную смерть? Вдруг он ведет совсем другую жизнь на другом конце планеты? И у него новая семья, новая жена, новый сын и новое имя?

Они молча посмотрели друг на друга.

– Самое худшее в истории с твоим отцом – это неопределенность, – вздохнул Бризабуа. – Ничего не понятно, все тонет в темноте.

Николя снова подумал о том, что все эти годы он рос в тени бесследно пропавшего отца. И опять накатила старая, привычная боль.

– Все тонет в темноте, – повторил он. – В этом вся история моей жизни.

– И тебе его тоже не хватает?

Николя вспомнил, как мальчишкой он каждый вечер, возвращаясь из школы, наперекор всему надеялся, что папа ждет его дома.

– Всю жизнь, каждый день, с самого седьмого августа девяносто третьего.

У него на глаза навернулись слезы, но Бризабуа он не стыдился.

– А с тех пор как я узнал его настоящее имя, мне его еще больше не хватает.

Бризабуа ободряюще похлопал его по плечу и потер руки.

– Ну и с чего ты собираешься начать? Чем я могу тебе помочь?

Впервые за весь разговор Николя улыбнулся:

– Я собираюсь начать с Санкт-Петербурга.

После того как он оформил визу, заказал билеты на самолет и забронировал номер в отеле, он получил электронное письмо от Бризабуа. Приехав в Санкт-Петербург, он должен сесть на тринадцатый автобус от аэропорта до станции метро «Московская». По Второй линии он прямиком доедет до Невского проспекта. Там в шесть часов его будет ждать Елизавета Андреевна Сапунова и проводит до отеля.

– Сначала ты Лизу не заметишь, – уточнил Бризабуа.

Сначала… Интересно, что это значит. С Елизаветой, «старинной подругой», как написал Бризабуа, он познакомился в восьмидесятые годы, когда Санкт-Петербург назывался еще Ленинградом. Она была на четверть француженкой и работала переводчицей. Город она знала как свои пять пальцев и свободно говорила по-французски. Но легким характером не отличалась. «Я ее называл русской княгиней. О, между нами ничего не было… мы были только друзьями… к сожалению». На эту реплику Николя улыбнулся.

– В Санкт-Петербург? – удивилась Эмма, когда он объявил ей, что собирается ехать. – С Дельфиной?

– Нет, один. Я еду всего на несколько дней.

А Дельфина не стала задавать лишних вопросов. Она прекрасно видела, что он чем-то озабочен, стал молчаливым и задумчивым. Однажды утром она застала его на кухне за столом, со старой отцовской авторучкой в руке.

– Что ты пишешь?

– Да так, ничего важного, просто заметки.

Перед ним на столе лежало свидетельство о рождении, он ей его показал сразу, как получил.

– Смотри, на самом деле моего отца звали Федор Колчин.

– Ну и что? – мягко спросила она.

– Не знаю. Мне это интересно. Я хочу узнать, кто он был на самом деле.

– Я бы поступила точно так же, – поддержала она его и поцеловала в лоб.

Дельфина одолжила ему денег на самолет: к матери с этим обращаться не хотелось. Он выбрал самый дешевый отель: молодежный хостел в центре города. В Санкт-Петербург он отправился в ноябре две тысячи шестого, в День Всех Святых. Были каникулы, и он пропускал всего несколько занятий с учениками.

Прилетев в аэропорт Пулково, Николя растерялся: он впервые оказался в стране, языка которой совсем не понимал, даже читать не мог. Об этом он как-то не подумал, решившись на экспедицию в Россию. В автобусе, который вез его до метро, большинство пассажиров были иностранцы, но когда он вышел возле входа на станцию «Московская», то понял, что оказался один в мире, законов которого не разумеет. Ступив на бесконечный эскалатор, ведущий в чрево города, он молился, чтобы не ошибиться линией и поехать в нужном направлении. Спасибо Бризабуа, который нашел ему помощницу. Он очень надеялся на помощь Елизаветы, ведь он даже не знал, с чего начать поиски.

Ноябрь – не лучшее время для поездки в Санкт-Петербург. Эту информацию он вычитал в Интернете. Толпы туристов устремлялись в город летом, когда наступали знаменитые белые ночи и темнело только на два часа. В ноябре же было холодно и дождливо. Впрочем, Николя заметил, что в последние недели Париж мало чем отличался от Санкт-Петербурга. У выхода из метро его окатило тем же моросящим дождем. Подняв воротник, он стоял на широком тротуаре Невского проспекта и оглядывался в поисках Елизаветы Сапуновой. Вроде бы Бризабуа описал, как она выглядит: молодая, высокая, темноволосая, похожа на француженку. Вокруг звучала русская речь, и звуки теплого, богатого интонациями языка действовали на него как волшебное заклинание. Сам наполовину русский, он сразу ощутил близость к этому языку. Он поймал себя на том, что ищет в чертах окружавших его лиц отцовские миндалевидные синие глаза, вздернутый нос и большой рот. В каком-то смысле он оказался дома, хотя что он знал о России, кроме общих слов и понятий, усвоенных в школе? Но этой информации хватало, чтобы понять, насколько современный Санкт-Петербург, с беспорядочно снующей толпой людей в одежде приличных брендов, с кейсами в руках, далек от Ленинграда шестидесятых годов, где в разгар холодной войны пятнадцатилетняя девочка родила его отца. И ему на ум пришла русская поэтесса Анна Ахматова, которая, вернувшись в Ленинград в мае сорок четвертого, писала об «ужасном призраке, который когда-то назывался моим городом». За годы, проведенные в школе, он с жадностью прочел Блока, Белого, Гоголя, Бродского, авторов, связанных с Петербургом, сам не зная, что и он тоже связан с этим городом.

– Николай Дюамель? – раздался женский голос.

Его имя произнесли на русский лад, и это ему очень понравилось.

Перед ним стояла маленькая, тоненькая женщина в платке. Лет сорока пяти, может, чуть меньше. Лицо ее хранило строгое выражение. Она протянула Николя холодную руку:

– Я Елизавета Андреевна Сапунова.

Она вздернула подбородок, словно гордилась своим именем, да и собой тоже. На ее лице он заметил две родинки: одну возле правого глаза, другую на левой щеке. Русская княгиня, как сказал Бризабуа.

Он пошел за ней следом, низко наклонившись, чтобы уберечься от порывов ветра. Она привела его на широкую, ярко освещенную улицу. Дождь усилился, мимо них то и дело пролетали мокрые машины. Они миновали еще несколько улиц и вошли в холл большого дома на углу такой же оживленной городской артерии.

– Ну, вот и хостел для молодежи, – сказал она. – Надеюсь, вам здесь понравится.

Он робко кивнул. Женщина выглядела довольно милой. Она протянула ему сложенный листок бумаги:

– Мой адрес. Я тут вам нарисовала что-то вроде карты. Это недалеко отсюда. Вы легко найдете. Послезавтра у меня будет время показать вам город. Музеи, церкви, каналы.

Он внимательно прочел. Почерк женский, элегантный… Четкий рисунок наверняка приведет его туда, куда нужно.

– Бризабуа вам все объяснил?

Она удивилась:

– Объяснил? Он попросил меня побыть гидом.

Николя откашлялся:

– Я здесь не как турист. Но с вашей стороны это очень любезно.

Она нахмурилась:

– В таком случае с какой целью вы приехали?

Он улыбнулся:

– Чтобы нанести визит призракам.

Он видел, что она не поняла, и поспешил пояснить:

– Я приехал, чтобы что-нибудь узнать о моем отце и его семье. Он здесь родился, а умер во Франции, когда я был маленьким.

В холл, толкаясь, ввалилась группа промокшей и веселой молодежи, и им пришлось посторониться.

Елизавета Андреевна сняла платок, освободив густые, шелковистые черные волосы. Глаза у нее тоже были черные, кожа гладкая и белая.

– Что именно узнать?

– Кем был мой отец, откуда он родом.

Она внимательно на него посмотрела и улыбнулась, впервые за все это время. И сразу помолодела.

– Да, – сказала она по-русски и сразу перешла на французский: – Я постараюсь вам помочь. Приходите послезавтра к завтраку.

– Карашё, – неуверенно произнес он.

Это было одно из немногих русских слов, которые он успел выучить.

Она снова улыбнулась и повторила слово, поправив произношение, потом спросила:

– Вы любите чай или кофе?

– Спасибо, чай.

– В девять часов. Послезавтра. До свидания.

И она ушла. Николя поднялся на четвертый этаж, где располагался хостел. Комнаты были удобные, хорошо прибранные. С ним в номере поселились два симпатичных шведа, Андерс и Эрик. Для них, как и для Николя, это была первая ночь в Санкт-Петербурге. «А что, пошли выпьем по стаканчику и что-нибудь съедим», – предложили они. Шведы познакомились с девушками, и те сказали, что совсем рядом есть неплохой бар, где играет местная группа. Может, завалиться туда? Сидеть вечером одному не хотелось, и Николя под проливным дождем отправился со шведами в бар. Заведение располагалось в подвальчике и было битком набито народом. Словоохотливые, экспансивные девушки прекрасно говорили по-английски. Они заказали борщ, малосольные огурчики, блины и водку. Одна из девушек, Светлана, быстро захмелела и ринулась в атаку. Она все время порывалась усесться к Николя на колени, и ему стоило немалых усилий от нее увертываться. Тут оглушительно заиграла рок-группа, народ все прибывал, и Николя постепенно начал терять интерес к этому месту. Ему не хватало Дельфины, хотелось, чтобы она была рядом и разделила с ним первый вечер в России. Навалилась усталость, и он потихоньку ушел из кафе. На обратном пути он заблудился. Санкт-Петербург – огромный город, а у Николя не было никаких ориентиров. Порой откуда-то налетала волна дурного запаха, словно рядом была сточная канава. Перед ним сияла яркими огнями какая-то церковь – большое здание, выстроенное в стиле классицизма, – и он на минуту остановился, чтобы ее разглядеть. Покрутившись по городу, он оказался на набережной канала и увидел такие живописные купола, что позабыл о дожде. Какой-то сердобольный прохожий сжалился над ним и жестами объяснил, как пройти к молодежному хостелу. Когда вернулись подвыпившие Андерс и Эрик, он уже спал. Они ввалились в номер, пошатываясь и хохоча, и разбудили его, но он не обиделся. Он зажег свет и со смехом наблюдал, как они, спотыкаясь, бродят по комнате. Обитатели соседнего номера, недовольные шумом и возней, постучали им в дверь. Было уже очень поздно. Шведы улеглись спать. Один из них громко захрапел. Николя понял, что заснуть больше не удастся. Но храп был тут ни при чем. Он впервые в жизни оказался в городе, где сорок шесть лет назад родился его отец. С этой мыслью он пролежал несколько часов без сна.

Рано утром, пока шведы еще спали, он принял душ. Сегодня он собирался посетить дома, где жили его любимые русские писатели, которые родились или умерли в Санкт-Петербурге. Дождь прекратился. Заря осветила город перламутровым светом, воздух был сух и свеж. Первым из писателей, кому он хотел отдать дань уважения, был Пушкин. Дом на Мойке он нашел без труда. Чтобы войти в низкие деревянные ворота, ему пришлось нагнуться. Не успел он переступить порог, как на него строго прикрикнула пожилая седовласая дама. Заметив его ошарашенный вид, она указала ему на пластиковые бахилы, которые следовало надеть поверх ботинок. Не было и речи о том, чтобы запятнать почтенные половицы. Николя на цыпочках миновал тихие комнаты с голубыми стенами и задержался в рабочем кабинете, сплошь уставленном книгами, благоговейно замерев перед тростью, трубкой и любимым креслом поэта. Александр Пушкин умер в этом кабинете в январе тысяча восемьсот тридцать седьмого года, в возрасте тридцати семи лет, от раны, полученной на дуэли с французом, который волочился за его женой.

Дальше Николя отправился на квартиру Достоевского, в Кузнечный переулок, где царила та же приглушенно-благоговейная атмосфера. Как и Пушкин, Достоевский умер в своем кабинете девятого февраля тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Причиной смерти стало легочное кровотечение. И точно такая же бабушка так же строго прикрикнула на Николя, когда он слишком низко наклонился над письменным столом великого писателя со стоящей на нем свечой. Здесь Достоевский написал «Братьев Карамазовых», здесь он работал над своей знаменитой статьей памяти Пушкина, здесь редактировал последнюю часть «Дневника писателя», который вышел уже посмертно.

Следующим в списке Николя значился Владимир Набоков, родившийся на Большой Морской. Теперь в квартире Набоковых располагалась редакция какой-то газеты, и здесь вряд ли что осталось от былого помещения тысяча восемьсот девяносто девятого года. Зато, проходя сквозь длинную анфиладу комнат первого этажа, Николя обнаружил знаменитую коллекцию бабочек, пойманных самим Набоковым. Еще в экспозицию входили пенсне, дорожный набор игры скрэббл с нарисованными от руки фишками, пишущая машинка и детские фотографии писателя. Под конец посещения угрюмый молодой человек предложил ему посмотреть на старом, еще доперестроечном телевизоре черно-белый документальный фильм, датированный тысяча девятьсот шестьдесят третьим годом. Фильм сохранился плохо, но давал представление о Набокове, с его круглым лицом и острым, «птичьим» взглядом. Особенно взволновал Николя голос писателя, его английский с грубоватым русским акцентом, который не смогло испортить скверное качество записи.

В литературном паломничестве по Санкт-Петербургу Николя почему-то больше всего тянуло в места, связанные с Анной Ахматовой. Эта поэтесса его особенно интересовала. Тридцать лет своей жизни она прожила на набережной Фонтанки. Сырая кухонька с облупившейся раковиной несла на себе отпечаток тяжелых времен с их испытаниями и страданиями. В этом жилище Ахматова пережила революцию, Гражданскую войну, политический террор, здесь она обитала, когда началась Вторая мировая. Он задержался в комнате и расчувствовался при виде простой низкой кровати, которая резко контрастировала с массивным секретером красного дерева. Фонтанный дом он покидал уже под вечер. Дорогу ему, мяукая, перешел огромный рыжий кот.

На следующее утро, выспавшись уже в более спокойной обстановке, он вышел пораньше, с адресом Елизаветы Сапуновой в кармане. Следуя указаниям ее «карты», от дома он свернул на вторую улицу налево. И оказался на набережной, где уже побывал накануне, когда заблудился ночью. «Фонтанка» – гласила надпись, сделанная четким почерком. Несколько мгновений он любовался сине-серой рекой, в которой отражались фасады зданий, окрашенных в пастельные тона. Находясь в сердце города, построенного царем, который ненавидел Москву, он вдруг понял, что, куда бы он ни посмотрел, любой вид поднимал ему настроение. Его отец совсем не знал родного города. Сколько ему было, когда его отсюда увезли? Месяцев шесть? Год? Вряд ли Теодор Дюамель сохранил какие-нибудь воспоминания. Сюда он больше не возвращался. И его мать тоже.

Елизавета Сапунова жила в огромном старом доме, фасад которого украшали колонны в греческом стиле. Николя поднялся по величественной лестнице с выщербленными ступенями. Краска на стенах облупилась и почти полностью исчезла под слоем граффити. Квартира номер три. Он постучал. Никакого ответа. Тогда он разглядел на двери крошечную кнопку и нажал на нее. Где-то в глубине квартиры разнеслось эхо звонка, потом раздались шаги. Загремели старые засовы, и дверь со скрипом отворилась. Елизавета Сапунова провела его в просторную комнату с невероятно высоким потолком. Отсюда открывался потрясающий вид на Фонтанку. Николя подошел к эркеру и не смог сдержать восторженный возглас. Хозяйка улыбалась. Он наконец оторвался от окна и взглянул на нее. На Сапуновой было сшитое по моде сороковых годов коричневое платье, которое подчеркивало тонкую талию, волосы зачесаны назад. Она держалась очень прямо, опираясь руками на спинку стула, перед ней на столе сиял самовар и красовался фарфоровый чайный сервиз.

Все стены в комнате были сплошь заставлены книгами на русском, французском, немецком и английском языках. В углу – старинная кровать под голубым с золотом балдахином, выцветшим от времени и от неяркого северного солнца. Возле окна – письменный стол, на котором рядом с компьютером в беспорядке валялись записные книжки, карандаши, бумага, несколько иконок и маленькая малахитовая пирамидка. Потертые уютные пуфики окружали диван, обитый пурпурным плюшем. А стоял этот диван возле камина, поражавшего своими размерами: у него внутри вполне могла бы разместиться современная кухня.

– Когда-то здесь был бальный зал, – пояснила Лиза, – потому и камин такой большой. Вот уже много лет, как зал разделили на комнаты. Советская эпоха оставила свои шрамы. – Она указала пальцем на длинные отметины на стенах и потолке. – Здесь надстраивали еще один этаж, чтобы можно было вселить больше жильцов. По счастью, его снесли в восьмидесятых. Я занимаю всего одну комнату, зато просторную.

С кем же она живет? Одна? В жилище не наблюдалось никаких следов мужчины или ребенка. За ширмой, скорее всего, была ванная комната.

– Называйте меня Лиза и расскажите немного о себе, – предложила она, когда они уселись за стол.

Он наблюдал, как ее тонкие руки ловко управлялись с самоваром. Обручального кольца на пальце не было.

– Вы студент?

Он рассказал о частных уроках, потом сразу перешел к тому, как открыл настоящее происхождение своего отца. Судя по всему, семья сознательно замалчивала эту историю. Он протянул Лизе свидетельства о рождении отца и бабушки. Она внимательно их изучила и сказала:

– Ваша бабушка родилась в старинной клинике возле Таврического сада. Сейчас там располагается медицинский университет.

– А отец?

– Он родился не в больнице. Дома, на улице Писарева. Я могу вас туда проводить. Это совсем недалеко отсюда, можно дойти пешком.

Она предложила ему тосты, масло и конфитюр.

– Чем я еще могу вам помочь?

– Сам не знаю. Я как-то растерялся, – смущенно сознался он. – Не знаю, с чего начать.

– Ладно, попробуем зайти в загс Адмиралтейского района, ведь ваша семья жила в Адмиралтейском, и попытаемся разыскать следы ваших предков.

– Очень вам признателен.

– По-русски спасибо, Николай.

Она опять произнесла его имя по-русски и наградила одной из своих редких улыбок.

– А вы знаете, что русское Федор и французское Теодор – одно и то же имя?

– Нет.

– Вы слышали, чтобы ваша бабушка и отец когда-нибудь говорили по-русски?

– Никогда.

Они молча допили чай и вышли из дому.

– История нашего города написана болью и славой, и мы несем на себе отпечатки и того и другого, – заметила она.

Лиза повела его по улицам с шумным движением, то и дело останавливаясь, чтобы показать то памятник, то статую, то мост или церковь.

В загсе Николя долго ждал в мрачноватой комнате, которая, казалось, хранила отголоски былого номенклатурного гнета. Ни один из чиновников не улыбался. Лиза объяснила, что это характерная черта именно русских чиновников. Однако это вовсе не означает, что они настроены враждебно.

Спустя несколько минут она вышла к нему с какой-то бумагой в руках.

– Вот видите, Николай, – торжествующе заявила она, – это было вовсе не так уж и трудно.

Он взглянул на бумагу, но не смог ничего понять.

– Ах да, я совсем забыла, вы же не читаете по-русски. Я переведу. Здесь сообщается, что ваши прадедушка и прабабушка, Наталья Ивановна Левкина и Владимир Николаевич Колчин, умерли соответственно в тысяча девятьсот восемьдесят втором и тысяча девятьсот семьдесят девятом. Еще здесь обозначены имена их детей.

– Моей бабушки.

– Да, Зинаиды, и еще одно имя.

– Еще одно? – удивленно переспросил Николя.

Он снова посмотрел на документ.

– Да. Здесь названа ваша бабушка, Зинаида Владимировна, рожденная в сорок пятом, уже после снятия блокады, как и многие дети того времени. Но тут есть и еще один ребенок, ее брат, старше ее, видите?

В унылой комнате повисла гнетущая тишина. В конце коридора Николя услышал шаги и голоса, потом все стихло.

– Как его звали? – осторожно спросил Николя, весь обратившись в слух.

– Алексей Владимирович, рожден в сороковом.

По дороге к улице Писарева, к дому, где родился его отец, Николя молчал. Лиза, видимо, интуитивно понимала, что сейчас с ним лучше не заговаривать. Он шел, пристально глядя себе под ноги, и поднял глаза от асфальта, только чтобы полюбоваться золотыми куполами и барочными сводами собора Святого Николая. В его голове теснилось множество вопросов, которые ему трудно было сформулировать. Жив ли еще Алексей? В актах рождения и смерти его прабабушки и прадедушки ничего об этом не сказано. А в свидетельстве о смерти в двухтысячном году их дочери Нины – тем более. Надо ли пытаться найти Алексея? И стоит ли?

– Это здесь, – сказала, остановившись, Лиза Сапунова.

Перед ними возвышался большой светло-зеленый пятиэтажный дом, с аркой и облупившимся фасадом. На каждом этаже располагалось множество квартир. Лиза пояснила, что район Коломны сейчас подвергается серьезной реконструкции. Домами много лет никто не занимался, целые улицы стали непригодны для жилья, и только в немногих домах кто-то живет. Цветы в горшках и разноцветные занавески кое-как оживляли разномастные окна. За одним из таких окон появился на свет его отец. И через эту арку вышла Зинаида с маленьким Федором на руках, чтобы уехать навсегда. Николя спросил, заметила ли Лиза, в каком возрасте его бабушка родила Федора. Да, она обратила внимание. В пятнадцать лет. Возможно, что Зинаида до последнего момента скрывала беременность, потому ребенок и родился здесь, на квартире, где жила семья. Несомненно, это было тяжким испытанием для родителей и для самой девушки. Трудно себе представить, как выглядела эта улица сорок пять лет назад. Теперь очень многое переменилось. Она родилась и выросла в этих местах и была свидетелем распада Советского Союза в девяносто первом, но даже она не смогла бы описать все потрясения и неразбериху тех лет. Николя спросил Лизу, есть ли у нее какие-нибудь мысли о том, как его бабушка познакомилась с бизнесменом Лионелем Дюамелем, который через год после знакомства женился на ней и усыновил ее ребенка. Нет, она об этом не думала, да и добыть такую информацию непросто. Но если включить воображение, то несколько гипотез просматриваются, задумчиво сказала она. Если его бабушка была хорошенькой, все может оказаться очень просто. Хорошенькие девушки привлекали к себе внимание даже во времена холодной войны. Думал ли Николя о таком факторе, как любовь? Она спросила об этом без тени улыбки. Любовь намного все упрощает, разве не так? Возможно, Лионель Дюамель приехал на какую-нибудь конференцию в один из университетов, а Зинаида оказалась на той же конференции, сопровождая, допустим, подругу. Вот они и встретились. Единственное, что могло подвигнуть Лионеля Дюамеля вывезти Зинаиду вместе с ребенком из Советского Союза, – это любовь. Скорее всего, Лионель был успешным человеком, у него водились деньги… Как раз тот самый случай, согласился Николя. Но тогда ответ напрашивается сам собой: любовь плюс поводок в виде денег. Далеко ходить не надо. Николя вгляделся в ее тонкую фигурку в непромокаемом плаще. Может, она и права. Но по его мнению, здесь было еще много неясного. Бабушка захотела бежать из страны, сменить имя, навсегда отказаться от всего, что было в ней русского. Но почему?

Потом, ночью, под храп Андерса, Эрика и голландца, который к ним подселился, он долго не мог заснуть и думал об Алексее. Это действительно он послал письмо Нине в девяносто третьем? Почему Нина никогда не говорила о своей семье, оставшейся в Санкт-Петербурге, о родителях, о брате? Почему она вычеркнула их из своей жизни?

На следующий день Лиза пришла к Николя в гостиницу и сообщила, что ей, с помощью связей в городском архиве, удалось найти место захоронения его прабабушки и прадедушки. Волковское кладбище расположено на юге Санкт-Петербурга, и добираться туда надо по Пятой линии метро. Там похоронены писатель Тургенев и мать Ленина. Войдя вместе с Лизой в кладбищенские ворота, Николя очень удивился: никогда раньше он не видел, чтобы на кладбище росло так много деревьев. Стоял ноябрь, и листва уже почти облетела, но легко было представить себе, как эти места выглядят весной и летом, когда все зелено. Вокруг было пусто и тихо. Надгробия венчали православные кресты, на многих виднелись медальоны с портретами усопших. Самые старые памятники покосились, и надписи почти заросли мхом. Длинные кладбищенские аллеи покрывала осенняя грязь. Маленькие ноги Лизы в элегантных ботиночках на шнуровке с легкостью миновали все лужи. В воздухе пахло прелой листвой. Владимир и Наталья Колчины… Николя ничего о них не знал, и теперь его охватило странное чувство. Он был их правнуком, и они тоже о нем ничего не знали. Чтобы найти могилу, Лиза поминутно сверялась с планом и наконец остановилась. Наклонившись, она положила руку на ограду, окружавшую захоронение, и сказала:

– Это здесь. Вот они, Колчины.

Каменный православный крест, надгробие из черного мрамора.

– Ой, подождите-ка! – вдруг воскликнула она. – Смотрите!

Николя подошел к надгробию. Прочесть имена он не мог, но увидел фотографии на медальонах. С черно-белого снимка на него смотрела пара лет пятидесяти: мужчина с узким, вытянутым лицом и доброй улыбкой и круглолицая женщина в платке. Был еще один медальон с фотографией более молодого человека. Черты его лица так поразительно напоминали черты Теодора Дюамеля, что Николя вскрикнул.

– Ой… Кто это? – выдохнул он, склонившись над оградой.

– Пара – это ваши прабабушка и прадедушка, а тот, что помоложе, – Алексей, их сын, дядя вашего отца. Он удивительно похож на вас, Николай.

Потрясенный Николя прочел даты. Наталья: 1925–1982. Владимир: 1921–1979. Алексей: 1940–1993.

Повернувшись наконец к Лизе, он сказал:

– Мне осталось выяснить еще одну вещь: точную дату смерти Алексея Колчина в тысяча девятьсот девяносто третьем году.

Ответ на этот вопрос они получили позже, снова вернувшись в унылое помещение загса, где уже побывали накануне.

Лиза Сапунова перевела ему справку:

– Алексей Владимирович Колчин никогда не был женат. У него не было детей. Он скончался в Санкт-Петербурге пятнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто третьего года.

После отъезда Мальвины Николя еще какое-то время просидел неподвижно в номере, потом встал, встряхнулся, как зверь после зимней спячки, и почувствовал, как оживает в нем энергия. Он позвонил на рецепцию, и ему ответил женский голос: сегодня дежурила девушка по имени Кьяра. Мадемуазель Восс уехала раньше и просила заказать билет на другой самолет, совершенно верно, grazie. Он попросил Кьяру, если это возможно, продлить ему пребывание еще на одну ночь и заказать билет на самолет на завтра после полудня. В ожидании подтверждения, он послал сообщение Алисе Дор: у нее нет никаких оснований для беспокойства, она может ему полностью доверять, настаивал он. Ему очень жаль, что произошло такое дурацкое недоразумение, но у него нет никакого контракта с Дагмар Хунольд. Аб-со-лют-но. Когда Алиса торопила его с заключением договора на следующую книгу, он не решился сознаться, что еще и не начинал работать. В этом действительно его вина. Он это понимает и постарается оправдаться в ее глазах. Он вернется завтра и все ей объяснит. Им надо поговорить. Сможет ли он с ней встретиться?

Раздался звонок портье. Не соблаговолит ли он переехать в другой номер? Вечером прибудут новые гости доктора Геза: он организует закрытую вечеринку по случаю бракосочетания своего близкого друга. Разумеется, Николя Кольт тоже приглашен, сегодня вечером, в девятнадцать часов. Его новый номер будет не таким просторным, но с тем же прекрасным видом. Его это устроит? Конечно устроит, что за вопрос. Кто-нибудь придет за его чемоданом? Кьяра попросит горничную, которая будет готовить номер, переправить его багаж в другой номер, этажом выше. Он может вселяться, как только будет готов. Что же касается трансфера на самолет, то все уже улажено, отель дожидается только подтверждения. В тот момент, когда Кьяра уже собиралась отсоединиться, Николя спросил:

– Скажите, пожалуйста, мадам Дагмар Хунольд еще здесь? Будет ли она на вечеринке?

Она попросила повторить имя.

– Мне очень жаль, я, конечно, проверю, но у нас нет клиентки с таким именем, синьор Кольт.

Может, Дагмар Хунольд заказала номер на имя одного из своих мужей? Он попытался описать Кьяре ее внешность. Дама лет шестидесяти, седые волосы зачесаны назад, в панаме, вылитая актриса Гленн Клоуз.

– Нет, – ответила Кьяра, – извините, это мне ни о чем не говорит. Я пойду спрошу у моего коллеги Лодовико, подождите, пожалуйста… Un momento… Может быть, вы имеете в виду синьору Йорденс? Она была здесь с мужем, но они уехали сегодня вечером.

Он попросил Кьяру продиктовать фамилию по буквам, поблагодарил ее и разъединился. Взяв «Блэкберри», он поискал в Гугле мадам Йорденс. Фотографии, которые появились на экране, не имели ничего общего с Дагмар Хунольд. Николя уже не знал, что и думать. Это была она или ее двойник? Она жила в отеле или на яхте, стоявшей на якоре неподалеку? Может, она сходила с яхты, только чтобы поплавать и позавтракать? У него возникло такое чувство, словно его надули. А вдруг его специально выставили посмешищем, подсунув ему «прекрасную незнакомку»? На экране высветилось «Мама».

– О! Привет! – крикнул он в трубку, не скрывая радости и облегчения.

Эмма рассмеялась:

– Говорят, ты по мне соскучился.

– Ты даже представить себе не можешь, до какой степени.

Интересно, она все еще с другом на яхте в Сен-Тропе?

– Как поживает Эд? – осторожно осведомился Николя.

– Прекрасно. Я думаю, тебе хочется поближе с ним познакомиться, особенно теперь, когда вы с ним поговорили по телефону?

– Очень хочется. Но прежде всего я рад за тебя.

– Ну как, Италия пошла тебе на пользу, Николя? Продвинулась твоя книга, как ты хотел?

Он оглядел роскошный номер, где Мальвина бросила «Ролекс» посреди кровати, как ненужную игрушку, взял часы и сердито швырнул в чемодан.

– Нет! – проворчал он. – Это просто ужас какой-то.

– А в чем загвоздка? – встревожилась мать.

В дверь постучали. Он попросил Эмму чуть-чуть подождать. Это пришла горничная, чтобы помочь ему собрать чемодан: вдвоем они справятся гораздо быстрее. Пока она складывала его вещи, он вышел в ванную, чтобы все забрать оттуда, и продолжил разговор с Эммой.

– Так в чем дело, Николя?

– Мальвина беременна. Этого мы не планировали. По крайней мере, я. И она хочет сохранить ребенка.

– Меня это не удивляет.

В голосе матери появился холодок.

– Как это – не удивляет?

– Она мне никогда не нравилась. Я ей не доверяла. С самого начала.

Николя вздохнул:

– Почему ты мне этого не говорила?

– А что я могла тебе сказать? Она молоденькая, хорошенькая, тебе она казалась доброй и нежной… Но мне – никогда. У меня эта мягкость не вызывала доверия. Ты остался один, она тебе приглянулась, но забыть Дельфину ты так и не смог. Все очень просто, так в жизни и бывает.

– Да, – признал он, – все так и есть. Я попался в ловушку. Она несколько часов назад уехала, не стану сейчас рассказывать подробности. Но она как-то сразу изменилась. Это была совсем другая женщина. Отвратительная и чужая. Она требовала компенсации, требовала, чтобы я на ней женился. Ты понимаешь – чтобы я женился!

Последние слова гулко прозвучали в ванной. Голос Эммы стал твердым и решительным. Над этим «учительским» голосом Николя часто подсмеивался, но сейчас он успокаивал и придавал уверенности.

– Николя, никто не может заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Никто. Ты можешь нанять адвоката. Этого ребенка ты не хотел. Это не твой выбор. И потом, не забывай: ты не любишь Мальвину.

– Мама, но ребенок-то уже есть!

– Может быть. Но тебе надо сохранять спокойствие, не паниковать. Она просто устроила тебе западню.

– А ты, когда забеременела, тоже чувствовала, что папа устроил тебе западню?

– Нет! Конечно нет. Он хотел ребенка, он так радовался, когда узнал…

– Но вы оба были совсем юные.

– Ну, уже достаточно взрослые, чтобы хотеть детей. Ты плод нашего совместного решения. У тебя сейчас совсем другая ситуация. Она сделала тебя заложником ребенка. И тебе придется бороться.

Он на ходу обдумывал все, что услышал. Адвокаты. Бесконечная тяжба через посредников. Обмен сообщениями, которые строго регистрируются и разносятся курьерами. И ребенок. У него пока нет лица. Никуда не денешься, он признает этого ребенка, если будет доказано его отцовство. Как бы там ни было, а с Мальвиной придется считаться до конца дней, даже если разрыв неотвратим. Он не женится на ней, но между ними останется связь, поскольку она мать его ребенка. Вдруг его пронзила ужасная мысль, которую он не сумел подавить. А вдруг у нее случится выкидыш? Ведь это же бывает на первых месяцах беременности. Господи, на что он надеется, какие гадости лезут в голову!

– Мама, мне тебя очень не хватает.

– Мне тебя тоже.

– Еще есть время все исправить, правда?

– Конечно.

Он попрощался с матерью и вернулся в комнату. Чемодан был собран, и за ним уже явился коридорный. Николя дал горничной на чай и пошел вслед за коридорным в новый номер. Он был поменьше предыдущего, но тоже очень удобный, а вид из окна открывался даже лучше, чем в старом. Еще банкнота, и дверь за коридорным закрылась.

На Николя вдруг снизошел странный покой – покой одиночества. Он улегся и проверил почту. От Алисы Дор вестей пока не было. Потом пробежался по социальным сетям, но не нашел ничего интересного и отложил «Блэкберри». Может, все-таки спуститься на вечеринку по случаю бракосочетания друзей доктора Геза? Но он предпочел остаться в номере. Закинув руки за голову, он представил себе Мальвину в самолете, летящем в Париж. В ней появилась совсем новая для него уверенность и решимость. И этот «Ролекс», брошенный на постель среди подушек… Он вдруг снова подумал о Дельфине. Хватит ли у него мужества сказать ей, что он все еще ее любит? И что она ответит? Рассмеется в лицо? Даст ему еще один шанс? А Дагмар Хунольд?.. Если только это на самом деле была знаменитая издательница. Он этого никогда не узнает, разве что с ней встретится. Ретроградный Меркурий… Эпикур… А он как дурак ловил каждое ее слово! И отповеди, полученные от Роксаны и Франсуа… Чувственные губы Саванны, которые он чуть не поцеловал… Ноги Кассии Карпер в удивительных туфельках, ее отважный язычок… Нельсон Новезан, с его отвислой нижней губой, желтыми от никотина пальцами и неистребимым эгоизмом… Не говоря уже о неожиданном повороте в истории с Сабиной и ее сообщениями, о разговоре с ее мужем… Все это было вовсе не смешно, но он улыбнулся. Однако при мысли о Лоранс Тайефер улыбка исчезла с его лица.

Алиса Дор в слезах, ее прерывающийся голос в трубке… Надо вернуть ее уважение и начать наконец писать. Он вспомнил тот незабываемый момент, когда четыре года назад она спросила его: «Вы будете печататься под псевдонимом или предпочтете остаться Николя Дюамелем?» И он ответил: «Нет, я хочу подписаться именем Николя Кольт». Она пожала ему руку, улыбнулась и сказала: «Договорились. Я надеюсь опубликовать еще много книг Николя Кольта».

И вдруг… Это была всего лишь глубинная, подспудная дрожь, но он ее ощутил. Он почувствовал пьянящую, влекущую энергию. Вот оно: синий луч уже начал свой танец.

На другой день после возвращения из Санкт-Петербурга в две тысячи шестом Николя отправил мейл Елизавете Сапуновой.

Дорогая Лиза,

спасибо за Вашу бесценную помощь. У меня есть к Вам еще один вопрос. Только Вы можете мне помочь, хотя, возможно, это и покажется Вам странным.

Мне очень нужно знать, от чего умер Алексей Колчин. Ведь ему было всего 53 года. Для меня крайне важны обстоятельства его смерти. Сможете ли Вы мне помочь? Мне очень стыдно, что я Вас снова обременяю.

Я часто вспоминаю Вас и Вашу комнату над самой Фонтанкой.

Может быть, я когда-нибудь еще приеду в Россию. Мне там понравилось. Очень.

Бесконечно благодарен Вам.

Николя Дюамель

Прошло несколько дней, и Елизавета ответила. Получив ее послание, Николя распечатал его на принтере, чтобы читать раз за разом.

Дорогой Николай,

я с радостью получила от Вас весточку и с радостью Вам помогу. Я сижу дома, у меня холодно, но я пью горячий чай и перевожу. Фонтанка все такая же серо-синяя и красивая. У нас уже выпал снег.

Я довольно быстро смогла выполнить Вашу просьбу. Один из моих друзей работает в газете и имеет доступ к подобного рода информации. Но должна Вас предупредить, Николай, что ничего веселого Вы не прочтете. Я обязана Вам это сказать, хотя бы потому, что Вы еще очень молоды. Насколько я знаю Вас, вы человек очень чувствительный.

Я взяла на себя смелость перевести статью, которую прилагаю к письму. Она была опубликована в одной из ленинградских газет в июле 1993-го. Надеюсь, она Вас не слишком расстроит.

Я мысленно с Вами и молюсь за Вас.

Е. С.

«В канале Грибоедова, недалеко от Казанского собора, был найден труп. Следствие установило личность утонувшего. Это Алексей Владимирович Колчин, 53 лет, служащий, бездетный холостяк, проживал в районе Сенной площади. Соседи описывают его как человека замкнутого, имевшего мало друзей и ведшего спокойный образ жизни. Неприятностей на работе у него не было. Он проработал на одном месте в течение пятнадцати лет. Вскрытие показало наличие большого количества алкоголя в крови. На теле не обнаружено никаких следов насилия. В кармане Алексея Владимировича Колчина находилось письмо, но прочесть размытые чернила оказалось невозможно. Милиция продолжает следствие, но на сегодняшний день нельзя определить, упал Алексей Владимирович Колчин в канал случайно или решил таким способом свести счеты с жизнью. Он будет похоронен на семейном участке на Волковском кладбище».

Алексей. Зинаида. Федор.

Его русские предки.

Что произошло в стенах старого дома на улице Писарева?

Брат и сестра в тесной квартире. Разница в возрасте пять лет.

Что это было, насилие? Или тайная, запретная любовь? Что знали об этом их родители, Наталья и Владимир?

Зачем Алексей писал сестре в июле тысяча девятьсот девяносто третьего, когда прошло уже тридцать с лишним лет? Хотел попросить прощения? Или сообщить, что не хочет больше жить без нее и собирается покончить с собой?

Письмо хранило свою тайну. Николя ясно представил себе белый конверт, запачкавшийся за время долгого пути из Санкт-Петербурга в Париж. Мадам Лионель Дюамель, бульвар Сен-Жермен. Наверное, его переслали на виллу близ Ниццы. Николя представил себе поднос с завтраком, тосты, дымящийся кофейник, молочник, мед и конфитюр, на столе утренние газеты. И русская марка на письме, это Нина увидела сразу. Наверное, ее сердце сжалось, когда она поняла, что письмо от брата.

Каким образом конверт попал в руки Теодора? Кто показал ему письмо? А может, Алексей и ему тоже написал?

И вдруг роман, весь целиком, появился перед ним, словно посадочную полосу перед самолетом осветил яркий свет. Николя осталось только следовать за лучом, прорезавшим сознание. Книга разворачивалась вокруг загадочной истории отца. Кто был в состоянии ее рассказать? Кто знал истину? Никто. Не осталось никого, кто знал бы все до конца.

Николя не хотел появляться на страницах своей книги. В этом он был уверен с самого начала. Чтобы рассказать эту историю, он должен был дистанцироваться от нее. И все-таки все, что он откровенно выдумывал, коренилось глубоко в нем самом. И эти корни питались его эмоциями, его страданием, это он задавал вопросы и пытался на них ответить. Это были его искания.

У него не было ответов на все вопросы, да и возможности на них ответить не представлялось. Исследуя их в романе, он в какой-то мере защищался от той истины, которая могла открыться, какова бы она ни была.

Марго нашла конверт под отстающей половицей в старом доме Дзеккерио возле маленькой площади. Это письмо брата сестре пролежало там много лет. Прощальное письмо, где речь шла о настолько немыслимых вещах, что у Марго подкосились ноги. Она схватилась за сердце и заплакала. За много лет до этого письмо прочел ее отец. Как оно к нему попало? При каких обстоятельствах? Она не знала, но, как и он тогда, с болью поняла, что ее отец был рожден от запретной связи брата и сестры. Лавина была ни при чем. Отец покончил с собой.

– Как ты мог даже предположить такую гнусность? – кричала Эльвира Дюамель спустя два года, в две тысячи восьмом, когда «Конверт» вышел из печати. – Николя, ты что, с ума сошел? У тебя же нет ни единого доказательства! Единственное, что меня радует, так это то, что ты назвался Николя Кольтом, а не Николя Дюамелем. Слава богу, мой бедный отец умер год назад и не прочтет этот пасквиль.

Мать была слишком потрясена, чтобы говорить с ним о книге. Она только порывисто сжала его руки. Потом она написала ему записку, которую он сохранил.

Нико,

уже неделю, как я прочла твою книгу, но все это время дожидалась, пока перестанут литься слезы. Теперь я могу тебе написать. Я тебя понимаю. Ты отважно, на свой манер, попытался заполнить все пробелы. Никто не мог дать ответа, но ты мужественно взломал все замки. Ты заглянул истине в лицо. Ты сделал то, что никто из нас сделать не осмелился. Я горжусь тем, что ты написал. И я всем сердцем надеюсь, что Теодор обрел покой, где бы он сейчас ни был.

Браво, сынок.

Э.

Елизавета Сапунова тоже прислала открытку, и ее он тоже сохранил.

Дорогой Николай,

я получила большое удовольствие, прочитав «Конверт».

Вам, наверное, будет приятно узнать, что русский перевод вашего романа, который я купила в Доме книги на Невском проспекте, почти так же хорош, как тот, что могла бы сделать я.

Меня глубоко взволновала история Марго Дансор и ее семейной тайны. Вы написали сильную книгу, которую, я в этом уверена, ожидает большой успех. Я надеюсь, что когда-нибудь вы вернетесь в родные места, в Россию, и прежде всего в Санкт-Петербург. В конце концов, вы ведь наполовину русский. Если в будущем Вам снова понадобится в той или иной форме исследовать судьбу ваших предков, я буду счастлива служить вам гидом.

И может быть, в следующий раз вы удостоите меня чести перевести вашу книгу?

Тысяча приветов от Фонтанки.

Е. С.

В восемь вечера Николя, в джинсах и белой рубашке, решил наконец спуститься на террасу. Перед празднично украшенным богатым буфетом толпились приглашенные, еще более жеманные, чем обычно. Некоторые из мужчин были в смокингах, женщины облачились в экстравагантные вечерние платья. Доктор Геза встретил его очень тепло и предложил бокал шампанского.

– Мы рады, что вы останетесь с нами еще на какое-то время, – провозгласил управляющий отелем. – Синьор Кольт, позвольте вам представить новобрачных.

Корделия и Джорджо, влюбленные лет двадцати пяти, походили на сиамских близнецов – настолько тесно они прижимались друг к другу бедрами. На ней было атласное платье цвета слоновой кости, в белокурые волосы вплетен жемчуг. На нем безупречно сидел белый костюм. Молодожены его явно не узнали. «Наверное, они уже крепко выпили», – с досадой подумал Николя, когда Корделия с пренебрежением оглядела его джинсы. Вот так всегда: люди в его присутствии либо замирают от восторга, и ему делается неловко от их угодливости, либо они понятия не имеют, кто он такой, и холодно обходят его стороной. Середины не бывает.

Обаятельный певец с гривой седых волос и горящим взглядом, загорелый как шоколадка, восседал за роялем. Он с таким жаром исполнял «Жизнь в розовом свете» своим теплым, глубоким голосом, напоминавшим голос Синатры, словно сам только что написал эту песню. Официанты внесли торт головокружительной высоты. Приглашенные изо всех сил зааплодировали, молодые поцеловались. Снова раздались аплодисменты. Николя быстро выпил еще бокал вина. Он огляделся вокруг и вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Быстро обернувшись, он столкнулся нос к носу со своей поклонницей Алессандрой, которая уже собиралась сделать серию его снимков камерой мобильного телефона. Она медленно залилась краской, как человек, пойманный на месте преступления.

И тут до него внезапно дошло: Алессандра… Алекс…

– Так это вы Алекс Брюнель.

Это прозвучало не как вопрос, а как холодная констатация.

Она вздрогнула и кивнула.

– Будьте добры, доставьте мне удовольствие, уберите все фото с моей стены! – резко бросил Николя. – Иначе вам придется иметь дело с моим адвокатом. Улавливаете?

– На вашей стене пишут все, – принялась она защищаться, – почему вы набросились именно на меня?

Его охватили такой гнев и горечь, что он не сдержался. Оплошность Алессандры переполнила чашу терпения.

– Я здесь на отдыхе, это частная территория! – взревел он, не отдавая себе отчета, что на них оторопело начали оборачиваться. – Я не желаю, чтобы все узнали, где и с кем я отдыхаю, а из-за ваших снимков теперь весь мир в курсе!

Она отпрянула назад. Он презирал ее студенистые руки, ее слишком резкие духи, ее тени с блестками.

– Разумеется, вам даже в голову не пришло, что вы наносите ущерб. Вам на это наплевать, верно? Что вы собирались сделать сегодня вечером? Выложить очередную порцию снимков? Так и есть, ну так теперь вы сами попались!

Николя поднес свой «Блэкберри» к самому ее носу и с яркой вспышкой увековечил ее курносый нос, широкую панораму тройного подбородка и лоснящуюся кожу с прыщами. В один клик он поместил снимок на стену в «Фейсбуке», чтобы видели все двести пятьдесят тысяч «друзей», и со злобным торжеством написал: «Плачу той же монетой. Алессандра, она же Алекс Брюнель».

Она повернулась и убежала. Не обращая внимания на любопытные взгляды гостей, он осушил третий бокал и быстрым шагом направился к бару. Публика в этот вечер отличалась каким-то особенно невыносимым занудством: наверное, слишком много тузов собралось в одном месте… «Ах, дорогая, это чудесно! Да, Анастасия и Гаспар совершенно точно переезжают на новую квартиру, Фабиан поменял дизайн в трехуровневых апартаментах, это ска-зоч-но… Ты видела Паоло этим летом? У него новая яхта… У меня просто сердце разрывается при мысли о бедной супруге этого хама, после его истории с горничной… Мы здесь пробудем до воскресенья, а потом едем в Рим, но Лоренцо полетит на своем самолете, ну, ты же знаешь… Ванда стала такая стройная, интересно, кто ее врач… Элен бросила Родольфо, но будет присматривать за замком».

Хорошо бы здесь сейчас оказалась Кассия Карпер с Саванной и другими манекенщицами. Николя удивился, поймав себя на том, что ему не хватает Новезана и белобрысого актера Криса. Даже американки куда-то подевались, может, их сочли недостаточно благопристойными для этой вечеринки? И швейцарцев тоже не было видно, и парочки геев. Может, они все уехали и снова вернулись к привычной жизни?

– Добрый вечер, синьор Кольт.

Ему улыбался бармен Джанкарло.

– Вы сегодня без синьорины Восс?

– Она уехала в Париж.

– Тогда наслаждайтесь вечером, ловите миг удачи.

Николя усмехнулся:

– Не очень получается. Эти молодожены и вся их свита словно сошли с экрана сериала «Сплетница».

– Невеста происходит из одной из самых богатых семей Италии, – объяснил Джанкарло, понизив голос, – а он – из аристократов. Они сочетались браком вчера в Риме. Об этом писали все газеты.

– Захватывающе, – с иронией произнес Николя. – И явно заслуживает того, чтобы выпить шампанского.

Наследница миллионов и сказочный принц танцевали щека к щеке, а шансонье с платиновыми волосами принялся за «Море» Шарля Трене под застывшими взглядами родителей, бабушек, тетушек и близких друзей новобрачных. Николя редко приходилось видеть такую выставку украшений, дорогих часов и достижений пластической хирургии.

Шампанское медленно, но верно делало свое дело. И тут Николя нащупал в кармане карточку Давиде. А что, если ему позвонить? Тогда можно будет отправиться на берег, в ресторанчик «Вилла Стелла» или еще куда-нибудь, где вкусно кормят.

– Странно, – сказал вдруг Джанкарло, глядя на море.

Николя проследил за его взглядом и увидел на быстро темнеющей воде один из круизных теплоходов.

– Что там?

– «Сагамор». Он подошел слишком близко. Посмотрите.

И действительно, корабль был гораздо ближе к берегу, чем в пятницу вечером. Можно было различить большие черные буквы на корпусе. До берега долетал шум двигателя и мешанина звуков музыки и сотен человеческих голосов.

– Вы хотите сказать, что это «поклон»?

Джанкарло кивнул:

– Да, только он почему-то не дал тройного туманного гудка. И он никогда не подходил к берегу так близко.

Николя пожал плечами:

– Может, на борту какие-нибудь новые развлечения?

– Может быть.

Гигантский корабль словно застыл на воде. Он остановился возле того прибрежного рифа, где только сегодня утром они плавали с Дагмар Хунольд, и сиял всеми огнями, как огромный дом.

– Эй, что он делает? – удивился Джанкарло. – Я весь сезон вижу это судно дважды в неделю, но оно никогда не подходило так опасно близко.

Официанты сновали между столиками, разнося маленькие палочки с нанизанными на них жареными омарами, scampi fritti. Шансонье запел «Ti amo» для любителей медленных танцев. Корделия и Джорджо, не замечая никого вокруг, с наслаждением целовались.

Перед Николя вдруг вырос неизвестно откуда взявшийся господин средних лет, в смокинге, довольно бандитского вида.

– Это вы писатель? – спросил он, раскуривая сигару.

Голос у него был противный и резкий.

Колечко сигарного дыма доплыло до Николя, вызвав воспоминание об отце.

– Да, это я, – ответил он.

Незнакомец еще раз затянулся.

– Моя жена совсем на вас помешалась, – произнес он без всякого выражения.

И удалился.

Николя уселся возле бара, держа в руке бокал. Подумать только, ему, Николя Кольту, не с кем провести вечер. Он даже рассмеялся. Отец бы закатил глаза, скорчил гримасу и произнес: «Ох уж эти женщины!» Облокотившись на стойку бара, Николя огляделся. К этому времени уже взошла луна и каждая деталь праздника стала видна как на ладони. Яснее слышался гомон голосов, фейерверком вспыхивали вечерние туалеты от знаменитых кутюрье и умопомрачительные драгоценности; пламя свечей и завитки сигарного дыма плавно раскачивались в такт музыке, растворяясь в мягком тепле летнего вечера.

К нему, пошатываясь, направлялась какая-то девушка с длинными каштановыми волосами.

– Вот ты где, писатель, – заплетающимся языком пробормотала она.

Она была либо сильно пьяна, либо под кайфом, а может, и то и другое. Слишком короткое дымчато-черное платье из шелка и газа обнажало кривоватые коленки, на пальце сверкал бриллиант величиной с виноградную косточку. Ее бокал опасно накренился в сторону Джанкарло.

– Налейте мне еще, – приказала она. – Водки. Впрочем, все равно, наливайте что хотите.

И она громко и визгливо расхохоталась.

– Ты один? – обратилась она к Николя, метнув на него взгляд неестественно фиолетовых глаз.

Девушка не была красавицей: нос с горбинкой, рот чуть набок, но в ней присутствовал определенный шарм.

– Как видишь.

Она прижалась к нему:

– Что, правда? У тебя нет подружки? У такого парня, как ты?

Он делано улыбнулся:

– Была подружка.

Он еле удержался, чтобы не добавить: «А теперь еще и ребенок».

– Я тоже одна. И это так противно…

Она вдруг завыла.

– Ты подруга Корнелии?

– Корделии, – поправила она, безуспешно пытаясь взгромоздиться на высокий табурет.

Ему пришлось ей помочь.

– Увы. Я ее старшая сестра. И меня никто замуж не берет.

– И тебя зовут…

– Лилиана. Но ты зови меня Лили. А ты как сюда попал?

– Меня пригласил доктор Геза.

– Старый сноб, терпеть его не могу.

– Лили, он рядом с нами.

– Ну и что? Наплевать.

Она облизала губы и заморгала глазами.

– Ты вставишь меня в следующую книгу?

– А надо?

– Грубиян! Ну пожалуйста. Я заплачу´.

– Ты лучше скажи, зачем тебе это.

– Как это – зачем? Я старшая дочь, старая дева, на меня никто не смотрит после рождения Корделии. Я же так, девка, алкашка. Вырезаю трубки для папочкиных друзей, которые разъезжают на «мазерати» и «феррари». Я делаю отменные трубки, знаешь?

– Не сомневаюсь, – отозвался Николя.

Ему стало смешно.

Они с Джанкарло перемигнулись.

– Хочешь, тебе тоже сделаю? – еле ворочая языком, предложила Лили.

– Нет, Лили, не сейчас. Расскажи-ка лучше, почему ты хочешь попасть в книгу.

Она порылась в сумочке, достала сигарету, закурила и протянула пачку ему.

– А ты не куришь?

– Нет. Зато много пью. Ну, расскажи.

– Ты должен вставить меня в книгу, потому что я безнадежная. Живу одна в классной квартире в Риме, на пьяцца Навона. У меня столько денег, что я не знаю, что с ними делать. У меня уже много лет нет настоящего парня, зато я с четырнадцати лет постоянно сплю с кем попало. У меня диплом юриста, до которого никому нет дела. К тому же я гораздо умнее сестры, но не обладаю ее красотой, в общем… пф-ф-ф! – ни кожи ни рожи… Зато такие безнадежные персонажи всегда самые интересные, верно? Ты же знаешь, ты писатель. Посмотри на Анну Каренину или мадам Бовари. Ну, скажем так, я пока не дошла до самоубийства, вся эта мерзость меня пугает. Но вот сегодня, к примеру, я нахожусь в такой депрессии, что вполне могу отколоть что-нибудь этакое, непристойное и смешное, только чтобы испортить сестричке праздник. Гляди, родители с меня глаз не спускают. Вон тот высокий старик в смокинге и в очках, а с ним морщинистая дама в зеленом платье, вся в бриллиантах. Мои родители. Полюбуйся на них. Они помрут со страху, если в их отлаженном мире что-нибудь пойдет не так. А вон там родители моего нового зятя. Самых что ни на есть королевских кровей. Голубая кровь! Шикарная дама в синем, с потешной тиарой на голове, и толстяк с седыми усами. Сегодня тут собрались сливки из сливок римского общества: банкиры, роскошные шлюхи, сынки и дочки аристократов, все с громкими титулами, стилисты и творческие личности, политики, хозяева мира, которые передвигаются не иначе как на личных самолетах и которым ежедневно меняют постельное белье с фамильным гербом.

– А что ты собираешься сделать, чтобы испортить им праздник, Лили?

– Я уже изрядно набралась, но парочка идей у меня в запасе есть. Могу прыгнуть голышом в бассейн, поджечь чье-нибудь платье от-кутюр или расколошматить буфет. Могу позвонить на ресепшен и сказать, что в отеле заложена бомба.

Вдруг все вздрогнули. С моря, от «Сагамора», стоявшего по-прежнему без движения, послышался грохот, и в небо взмыли ракеты, распускаясь, как огромные белые одуванчики на длинных стеблях.

– Должно быть, пассажиры на борту знают, что здесь наши новобрачные, – сухо прокомментировал Джанкарло. – Корабль уже битый час стоит, не двигаясь с места. Они что, надеются, что их пригласят на вечеринку?

Гости захлопали в ладоши и встретили салют радостными криками. Корабль ответил новыми вспышками залпов.

Раздался восторженный женский голос:

– Какая чудесная мысль – устроить салют! Как это мило с их стороны!

Николя заметил, что доктор Геза удивленно вглядывается в море. В полутьме можно было разглядеть, что с берега к «Сагамору» мчатся катера. Геза быстрым шагом подошел к бару и попросил у Джанкарло телефон. Он что-то отрывисто заговорил по-итальянски, но Николя ничего не понял. Сжав губы, Геза рубил воздух свободной рукой вверх-вниз, лицо его напряженно застыло. Потом он отсоединился и отвернулся с оскорбленным видом. Лили перевела:

– Этот старый надутый псих спрашивал, что они там, на корабле, творят, эти хреновы моряки? Как они узнали, что у нас вечеринка? У «Сагамора» нет разрешения высаживать пассажиров сегодня вечером. Пусть они скажут своим людям на катерах, чтобы поворачивали обратно. Вот что он сказал.

В этот момент включили звуковую аппаратуру. Новобрачные, с непринужденностью лунатиков, отплясывали на дорожке под «Танцующую королеву» в исполнении «АББА». К ним присоединились другие пары, важно, с приклеенными улыбками выделывая шаги и повороты.

– Ненавижу, когда танцуют мои родители, – простонала Лили. – Это почти так же ужасно, как если бы они принялись целоваться. Наверное, им уже лет сто это не приходило в голову.

– Я непременно вставлю тебя в книгу, – сказал Николя. – Ты просто прелесть.

– Я знала, что мне удастся тебя расколоть. Слушай, а писатели, случаем, не вампиры? Ведь вы нас используете, вот что я хочу сказать. Ну, всех, кто попадается вам в жизни. Вы высасываете нашу кровь, так?

– В какой-то мере, – неохотно признал он. – Только это не так-то просто.

– А мне бы хотелось быть знаменитой писательницей. Я бы писала про то, как я скандалила со своими бывшими, и в моем романе римский папа в книге отлучил бы меня от церкви. Фанаты обожали бы меня и выстраивались в очередь на пьяцца Навона, чтобы только увидеть, как я голая выхожу на террасу выкурить косячок. И родители бы мне слова не смели сказать. Вот было бы здорово!.. А ты пишешь новую книгу? Или ты не любишь, когда задают вопросы?

– Терпеть не могу, – рассмеялся Николя, – но тебе отвечу. Считается, что я пишу новую книгу.

– Ну и?..

– Моя издательница уверена, что я скоро закончу, а я еще и не начинал. К тому же она увидела одно идиотское фото на «Фейсбуке» и решила, что я переметнулся от нее к другому издателю. Теперь она сердита и обижена.

– И что ты собираешься делать?

– Написать эту чертову книгу и послать ей, когда будет готова.

– А про что она будет? Или ты не хочешь сказать?

Он улыбнулся:

– Сама увидишь.

Они разглядывали неподвижно стоящий «Сагамор».

– Ну и чудище, прямо плавучая автостоянка, – протянула Лили. – Он мне загораживает вид. Интересно, кто станет платить деньги, чтобы прокатиться на этом корыте?

– Круизные лайнеры очень нравятся пожилым людям, – разъяснил Джанкарло.

– Лучше сдохнуть, – простонала Лили.

– Моя сестра на нем плавала. Роскошный корабль, синьорина. К примеру, на «Сагаморе» четыре бассейна, театр, многоканальный кинозал, салон талассотерапии, шесть ресторанов, с десяток баров и дискотека. Моей сестре очень понравилось.

– Кошмар! – буркнула Лили. – Посадите меня на такую махину – и я сразу же повешусь. Presto subito.

Николя и Джанкарло не удержались и прыснули со смеху.

– О! Глядите, зашевелился! – оживилась Лили. – Отчаливает!

Ярко освещенный корабль стал медленно поворачиваться, словно собираясь развернуться.

– Интересно, почему он так долго тут стоял? – задумчиво спросил Джанкарло. – Может, какие-то технические неполадки?

Музыка ревела на полную мощность, свадьба безмятежно веселилась, размахивая руками под звуки «Y. M. C. A» группы «Village People». На лицах гостей сияли восторженные улыбки. Доктор Геза и мать Лили пустились в какой-то странный танец, этакий менуэт в стиле диско.

– Чао, «Сагамор»! – скандировала Лили в ритме песни. – Чао, «Сагамор»!

– Да нет, он не собирается разворачиваться, – с тревогой произнес Джанкарло. – Он… О господи!

– Что? – всполошилась Лили. – Что случилось?

Джанкарло выронил лимон, который держал в руке, и бросился к парапету пристани, за ним Николя и Лили, еле ковылявшая на высоких каблуках.

Отсюда «Сагамор» был хорошо виден. Он не отчаливал, он медленно и опасно заваливался на бок возле рифа. На нем, как маяки, мигали оранжевые огни, освещая силуэты пассажиров, которые в панике беспорядочно метались по палубам. На воде покачивалось множество лодок. Рядом с огромной массой накренившегося морского гиганта они казались до смешного маленькими.

– Святая мадонна! – не веря своим глазам, выдохнул Джанкарло.

– Да что за хрень происходит? – крикнула Лили, вцепившись в руку Николя.

Диско надрывалось на всю катушку, но все трое расслышали, как на корабле взвыли сирены тревоги.

– Что там случилось? – спросил Николя, завороженно глядя, как огромный корабль валится набок, словно смертельно раненный титан.

– Они подошли слишком близко к скалам и, видимо, повредили корпус, – сказал Джанкарло. – Такому крупному кораблю требуется постоянно соблюдать большую дистанцию.

– А салют? – удивилась Лили. – Вы же сами думали, что это в честь Корделии и Джорджо.

– Я сомневаюсь, чтобы команда была в курсе вечеринки на берегу, синьорина. Доктор Геза держал все в строжайшем секрете.

– То есть вы полагаете, что выстрелы были сигналом бедствия?

– Да. Просто их никто не понял. Все были заняты свадьбой и вовремя не отреагировали.

– Как по-вашему, сколько людей на борту? – спросил Николя.

– Около четырех тысяч, – отозвался Джанкарло.

– Почему же они не эвакуируют пассажиров? Чего они ждут?

В это время на террасе внезапно появились вооруженные люди в сине-красной форме.

– О! Полиция! – обрадовалась Лили. – Mamma mia! Мои молитвы услышаны! Ну, теперь праздник Корделии испорчен окончательно!

Донна Саммер и «Love to Love You Baby» воспламенили население отеля «Галло Неро». Корделия и Джорджо, которых вовсе не смущало присутствие родителей, с неподражаемой разнузданностью демонстрировали столпившимся вокруг гостям пластическую имитацию соития. Причем у них получалось гораздо более выразительно, чем в реальности. Гости подбадривали их аплодисментами, свистом и улюлюканьем.

Когда полиция приказала выключить музыку и без всякого предупреждения прервала это шоу, Николя испытал злорадное удовлетворение. Донна Саммер поперхнулась и затихла. Танцоры в роскошных туалетах застыли на месте. Лицо доктора Геза потемнело, как грозовая туча. На этот раз Николя даже не просил Лили переводить.

– Какого дьявола суются сюда карабинеры, что они вообще себе позволяют?! – бушевал Геза, размахивая руками перед носом полицейских. – Это частный праздник на частной территории, это эксклюзивная свадьба, с высокопоставленными гостями, и как они смеют врываться сюда подобным образом?

Не говоря ни слова, полицейские указали на накренившийся корабль, темневший вдали. Его лучше было видно с другой стороны террасы. И все повалили туда, где стояли Николя, Лили и Джанкарло. Засветились десятки телефонов: все стремились запечатлеть тонущий «Сагамор».

Геза и человек в черном костюме, которого Николя видел в первый день приезда, о чем-то спорили с полицейскими. Геза все время повторял «нет, нет, нет!» и энергично тряс головой. Николя спросил у Лили, о чем они спорят.

– Полиция хочет, чтобы отель открыли для пассажиров, которых будут эвакуировать. А Геза говорит, что они преувеличивают, что до берега всего пятьсот метров, море теплое, можно и доплыть.

– Вот мерзавец!

– А я что тебе говорила? – ответила гордая собой Лили.

«Сагамор» тем временем совсем завалился на правый бок, и правый борт почти ушел под воду. Теперь с берега можно было разглядеть внутренность его громадной единственной трубы. Сирены умолкли, и наступила тревожная тишина. Николя пытался понять, сколько людей еще остается на теплоходе, успели ли они перейти на левый борт и куда их вообще дели?

Спор не утихал. Лили на ухо все переводила Николя. Неужели полиция не понимает, какие важные персоны приглашены на сегодняшний вечер? Геза кипятился, метал громы и молнии и топал ногой. Он был бы очень признателен, если бы к престижу его роскошного заведения проявили больше уважения. Полицейские сами видят: здесь присутствуют члены богатейшей в мире семьи, всемирно известный писатель, знаменитый актер, политик с блестящей репутацией, влиятельные бизнесмены. Его отель – прибежище для мирного отдыха людей богатых и влиятельных, и он обязан оберегать их покой. Это эксклюзивное заведение не может принимать никому не известных людей. К тому же садящиеся вертолеты попортят цветочные клумбы и лужайки. Они что, все с ума посходили? «Сагамор» не затонул и не собирается: он опирается на прибрежный риф. Люди находятся близко от берега и могут быть эвакуированы в другие места. И точка.

Официанты снова принялись разносить шампанское, гости указывали на корабль и обменивались возбужденными репликами. Корделия и ее новоиспеченный супруг позировали на фоне кораблекрушения.

– Мама боится, что, если отель откроют для пассажиров, у нее украдут драгоценности, а папа – что папарацци воспользуются случаем и проникнут на праздник, – пояснила Лили. – Ага! А теперь полиция сказала баста! Им надоели все эти разговоры, и «Галло Неро» будет предоставлен пассажирам с «Сагамора». Поглядите-ка на моих родителей! И на Корделию!

Она торжествовала.

Ну просто актеры на сцене! С них можно написать современную пьесу в духе Оскара Уайльда. Геза охраняет свои клумбы от нашествия вертолетов, мамаша новобрачной как наседка квохчет над своими бриллиантами, а там, внизу, тонут люди, может быть, кто-то уже погиб. Николя мог бы просто наблюдать за происходящим, выбрав спокойную и безопасную позицию. Мог бы все отложить в памяти, а потом воспользоваться отложенным в будущей книге. А он воспользуется, он это знал точно. Вот только сторонним наблюдателем не останется.

Он достал из кармана карточку Давиде и набрал номер. Давиде ответил после первого же гудка.

– Давиде! Вы меня помните? Это Николя Кольт. Вы возили меня вчера вечером в ресторан «Вилла Стелла».

Видимо, Давиде его не забыл. Что он может сделать для синьора Кольта? Прибыть прямо сейчас на пристань? Конечно может.

– Ты куда? – выдохнула Лили, когда он отвернулся, собираясь уйти.

– Туда.

Она ухмыльнулась:

– О, сдается мне, ты хочешь поиграть в супермена?

Он посмотрел на нее с жалостью:

– А тебе идти некуда.

– Мне?

– Ну да, ты же у нас несгибаемая.

– У меня обувь неподходящая, – пробормотала она, отводя глаза.

– Пока, Лили.

Николя сбежал по каменной лестнице и оказался перед Давиде, который ждал его в моторке. Среди тех, кто толпился на берегу, наблюдая за агонией «Сагамора», он заметил швейцарскую пару.

– Можете отвезти меня к кораблю, Давиде? – быстро спросил он.

– Доктор Геза сказал, что нельзя, – пробормотал Давиде. – Он приказал нам оставаться здесь и не давать причалить ни одному катеру.

– Плевал я на доктора Геза! Пусть сколько хочет препирается с полицейскими. Отель придется открыть для тех, кому удастся спастись, у него нет выбора. А нам надо туда, посмотреть, не можем ли мы чем-нибудь помочь.

– Можно мы с вами? – в один голос спросили швейцарцы.

А они ведь хорошие пловцы, отметил про себя Николя.

– Конечно!

И тут раздался истошный женский крик:

– Подождите! Подождите меня!

По пирсу, размахивая руками, босиком бежала Лили.

Давиде помог ей сесть в катер.

– Это самая гениальная штука, которая со мной приключилась за много лет, – в восторге заявила она. – И ведь я не под кайфом.

Когда они приблизились к огромному судну, бриз донес до них запах горелой резины и разлившегося по воде горючего. «Рива» обогнула «Сагамор» и направилась к левому борту. Их взору предстала сцена апокалипсиса. Даже швейцарцы застыли в изумлении. Давиде был вынужден выключить мотор: вокруг в панике барахтались и кричали люди. Несколько маленьких шлюпок, до отказа набитых пассажирами, качались на волнах возле высокого белого борта, прорезанного зияющей, как рана, трещиной. Только вот кровь из раны не текла. Патрульные машины направили на тонущий корабль мощные прожекторы, и Николя заметил, что «Сагамор» дал слишком большой крен и оставшиеся на борту спасательные шлюпки на воду уже не спустить. Они, скособочившись, болтались на поднятом борту, и толку с них не было никакого. На верхних палубах, по которым шарили лучи прожекторов, кричали и махали руками оставшиеся пассажиры, стараясь привлечь к себе внимание. Огромный корабль скрипел и стонал, как агонизирующее существо, которое в последний раз судорожно вздрагивает, перед тем как испустить дух.

Швейцарцы дружно встали. Она скинула туфли и стащила с себя узкое черное платье, он быстро снял костюм и лакированные ботинки. И с той же гармонией, которая так восхищала Николя, они прыгнули головой вниз в чернильную воду, усеянную какими-то обломками. Первой они вытащили из воды пожилую даму, транспортировав ее до катера, причем швейцарец, как профессиональный спасатель, зажал ее голову у себя под мышкой. Николя и Давиде втянули ее в катер. Она совсем ослабла и была похожа на намокшего, еле живого цыпленка. Сотрясаясь от рыданий, она прижалась к ним и смогла выговорить только несколько слов: она не может найти мужа, они прыгнули вместе, он был рядом, но она его потеряла… Смогут ли они ей помочь? Николя спросил, что же все-таки произошло. Лили взяла платье швейцарки и накрыла старушку.

– У нас был в разгаре праздничный ужин, как вдруг раздался взрыв, где-то внизу, в районе трюма. Тарелки и бокалы подпрыгнули на столах, нам никто ничего не сказал, и мы не знали, что делать. Мы просидели в столовой около часа, потом нам велели вернуться в свои каюты и ждать. Корабль кренился все сильнее, потом совсем завалился набок, и муж сказал, чтобы я скорее надела спасательный жилет. Надо прыгать, мы не так далеко от берега, видно даже огни. Была ужасная паника, но мы прыгнули. Найдите его, я прошу вас, найдите его!

Лили пыталась кое-как устроить ее в катере, пока швейцарцы были в воде.

Впереди Николя увидел веревочную лестницу, которая свешивалась с нижней палубы. По ней карабкался наверх человек в черной сутане. Другой, стоя в шлюпке, держал лестницу руками, не давая ей раскачиваться.

Николя скинул туфли.

– Ты что делаешь? – задохнулась Лили.

– Хочу подняться наверх.

– Спятил, что ли?

Не слушая ее, он прыгнул в воду. В одежде плыть было нелегко, он медленно пробирался в жирной, грязной воде, лавируя между плавающими обломками. Итальянец в шлюпке строго спросил его, что ему надо. Николя указал на лестницу. Человек в сутане уже почти долез до палубы. Итальянец покачал головой и засмеялся:

– Pazzo![28] Судно накренилось еще сильнее и вот-вот пойдет ко дну! Этот человек – священник. Он делает свое дело, лезет спасать души. А вам бы лучше свою спасти!

Николя не успел ответить, как у него за спиной раздался поток итальянских ругательств. Вздохнув, итальянец протянул Николя руку и помог забраться в шлюпку. Николя обернулся: в воде бултыхалась Лили.

– Черт возьми, – простонала она, – я же совсем забыла, что у меня линзы. Наверное, я их потеряла в море.

– И ты вообще ничего не видишь?

– Si, si, конечно вижу, я их надела, чтобы быть похожей на Элизабет Тейлор, у нее ведь фиалковые глаза, помнишь? – Тут она переключилась на человека в шлюпке. – Эй ты, stronzo![29]

Тот снова пожал плечами, втащил ее в шлюпку и протянул конец веревочной лестницы.

– Сама не знаю, зачем я это делаю, – проворчала она, хватаясь за ступеньку.

Потом взглянула на себя и на то, что осталось от шелкового платья:

– Знаешь, а ведь это «Прада».

Подъем был крутой. «Вниз лучше не смотреть», – сказал себе Николя, цепляясь за ступеньки мокрыми, скользкими руками. Позади него упрямо лезла Лили, со своими костлявыми коленками и тощим задом. И чего она за ним увязалась? Что ею движет? Чувство вины? Жажда искупления? А он-то сам чего полез? Что он сможет? Но времени раздумывать не было. Только вперед. Рука за рукой. Медленно, но верно.

Когда он добрался до палубы, его окружила неестественная, тревожная тишина. Время от времени откуда-то издалека долетал то крик, то стон. Запах паленой резины усилился до невыносимости. Но снизу поднимался другой запах, который Николя не сразу смог определить. Сладковатое зловоние ужаса и тоски. Запах смерти.

Лежащий на боку «Сагамор» представлял собой странное зрелище: борт стал полом, этажные коридоры уходили вертикально вниз. Все горизонтальные поверхности покрылись густым слоем горючего, смешанного с водой, и передвигаться по ним было опасно. Разбитые стекла сталактитами свешивались с иллюминаторов. В оранжево-лиловом атриуме[30], где стена тоже стала полом, возле поручней маленькими группами сбились старики. Священник появился очень кстати, и теперь он помогал им выбираться. Другая группа медленно продвигалась к верхней палубе.

– Почему же им никто не помог? – спросил Николя.

– Я думаю, те, кто был помоложе и посильнее, ушли первыми, – отозвалась Лили. – А стариков оставили.

Они шли очень осторожно, стараясь не наступить босыми ногами на битое стекло или не угодить в скользкую лужу горючего, и вскоре оказались в ресторане, теперь похожем на гигантский бассейн. По воде, вперемешку с куриными крылышками, листьями салата, омарами и кусочками желе, весело плавали белые скатерти, а вместе с ними сотни столов и стульев с золочеными спинками.

Ослепительный свет начал потихоньку меркнуть, неоновые лампы жужжали и мигали все слабее.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул Николя.

– Помнишь Джека и Розу?[31] Роза спаслась, а Джек нет.

– Тихо! Слышишь?

– Что?

– Кто-то стонет. Там есть люди.

Они прислушались и опять услышали стон. Лампы застрекотали в последний раз, и свет погас. Они оказались в полной темноте. Только дежурная подсветка над дверьми и над аварийными выходами все еще теплилась. Минут через десять они набрели на пассажиров, столпившихся в коридоре, который теперь превратился в колодец с водоворотом. Люди стояли по пояс в воде, а она все прибывала и прибывала с угрожающим бульканьем. В зеленоватом свете запасного выхода Николя разглядел испуганные лица. Ни одного молодого. Сколько их? Трое, нет, четверо, объяснили ему на скверном английском.

Николя как мог быстро вернулся в ресторан, наловил в воде скатертей, выжал их и связал. Они с Лили спустили в коридор этот импровизированный спасательный канат. Задыхаясь, обдирая ладони о мокрую ткань, изо всех сил упираясь локтями и коленями, чтобы не потерять равновесия, они все-таки вытащили троих, одного за другим. Двух женщин и мужчину. В возрасте от семидесяти до восьмидесяти лет.

А вокруг них содрогался и стонал обреченный «Сагамор». Отовсюду слышался угрожающий треск.

– Надо уходить с корабля, и как можно скорее, бегом.

– Подожди, – приказал Николя, – внизу еще кто-то есть.

Снизу, из глубины коридора, на них смотрело еще одно лицо. Женское. Николя опустил связанные скатерти. Но она не сделала даже попытки за них ухватиться.

– Пожалуйста, давайте, я вам помогу! – крикнул он. – Возьмитесь за конец каната!

Никакого ответа.

– Я возьму их с собой. Пойдемте! – сказала Лили.

– Они знают, кто это? Их знакомая?

Они замотали головой: нет, понятия не имеют. Лили заботливо повела их за собой.

– Ну, ты идешь?

– Я попробую вытащить ее.

Теперь Николя остался один. Он лег на живот, держа наспех связанный канат окровавленными руками, и заметил, что вода внизу прибывает с каждой минутой. Если он спустится, обратно будет уже не выбраться.

– Вы слышите меня? – крикнул он, и его голос гулко раздался в коридоре-колодце.

В неверном свете он различил повернувшееся к нему женское лицо. Женщина была старая, с седыми волосами и огромными добрыми глазами. Сережки и колье слабо поблескивали в черной воде. Вода уже покрыла ей плечи, и казалось, что лицо плывет к нему.

– Пожалуйста, позвольте мне вам помочь. Держитесь за канат обеими руками, вот и все, и я вас вытащу. Я подниму вас наверх и помогу сойти на берег.

Снова никакого ответа. Только усталое, полное очарования старческое лицо. Николя вдруг охватил необъяснимый ужас. А вдруг он не сможет ее спасти? Что, если она сама ему не позволит? Он глубоко вздохнул. Надо успокоиться, сосредоточиться.

– Вы, наверное, очень устали, но я вас понесу, когда вытащу, вам не надо будет идти самой.

Может, на палубе надо будет обвязать ее за плечи? Но об этом он подумает потом, сейчас самое главное – вытащить ее.

– Вы говорите по-английски или по-французски?

Она отрицательно покачала головой.

– Как ваше имя?

Молчание. Она ничего не ответила. Умирающий корабль стонал и трещал. Где-то далеко раздался крик, кто-то заплакал. Страх снова охватил Николя. Надо срочно уходить с «Сагамора». Но он не мог оставить старуху здесь, бросить ее в темном колодце коридора.

Он пальцем ткнул себя в грудь:

– Николя, меня зовут Николя.

– А вас?

Теперь он направил палец на нее.

– Наташа.

Этот акцент он узнал бы повсюду. Сердце подпрыгнуло.

– Вы русская?

– Да, – ответила она по-русски, кивнув.

– По-жа-люй-ста! – крикнул он тоже по-русски. – Пожалуйста! Наташа, позвольте мне вас вытащить отсюда! Пожалуйста!

Он пожалел, что не выучил русский язык, на котором говорила бабушка, – язык, которого так и не знал отец. Если бы он только мог сказать ей сейчас хоть несколько фраз, убедить Наташу, добиться ее доверия, она бы его послушала, он был уверен, и позволила бы себя вытащить.

Наташа. Так звали прабабушку. Перед ним возникла фотография с памятника на Волковском кладбище: лицо с доброй улыбкой, обрамленное платком.

Он постарается произнести это имя как можно более по-русски, словно напишет его кириллицей: НАТАША. Может быть, русская кровь, которая в нем течет, сможет ее убедить.

– Наташа, – громко крикнул он, – Наташа!

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, Николай.

Его имя она произнесла на русский лад, как произносила его Лиза Сапунова.

Черная вода уже дошла ей до подбородка. Она не боялась. Она ободряюще ему улыбалась. Смотреть на нее больше не было сил.

Он знал, что всю жизнь будет помнить это лицо и эту улыбку.

Поднявшись на ноги, он что было мочи принялся звать на помощь, срывая связки, спотыкаясь и падая на скользком металле. Если бы найти еще кого-нибудь, они вдвоем могли бы вытащить Наташу. Но вокруг никого не было. Он хрипло орал, горло у него горело. Единственный звук, который он мог различить, было бульканье неотвратимо прибывающей воды. Но у него в кармане «Блэкберри»! Может, удастся запросить помощь? Но телефон не пережил долгого пребывания в морской воде. Николя в ярости отшвырнул его прочь.

Взошедшая над палубой луна равнодушно освещала серебристым светом картину хаоса и разрушения. Теперь корабль полностью завалился на правый борт. В небе кружили вертолеты, освещая «Сагамор» лучами прожекторов. Николя сказал себе, что надежды больше нет. Если бы можно было привлечь их внимание и показать, где находится Наташа, надежда бы оставалась. Он стал махать руками вертолетам, с трудом удерживая шаткое равновесие на скользких поручнях. Слезы катились у него по щекам. Каркас корабля под ногами продолжал вздрагивать и трещать. Снизу, с воды, до него долетали крики пассажиров, но он думал только о Наташе: ее надо было спасти, позаботиться, чтобы она оказалась в безопасности. Сколько времени он провел в ожидании, он не знал. Когда наконец появились аквалангисты, он отвел их к ресторану, уже заполненному водой, и с ужасом все понял. К коридорам-колодцам не подобраться, надежды больше нет.

Первые рассветные лучи осветили такое ирреальное зрелище, что Николя не мог отвести глаз.

Огромная масса белого морского гиганта, осевшего возле рифа, наполовину ушла под воду, и чудовище выставило на всеобщее обозрение свое раненое, беззащитное брюхо.

САГАМОР.

Огромные черные буквы. САГА, история. АМОР, amore, по-итальянски – любовь. МОР, mort, по-французски – смерть. История любви и смерти. Эти слова завораживали Николя.

Он стоял на бетонной полосе пляжа. Лицо его было все в ссадинах, руки и ноги ломило, на подбородке зиял широкий порез. Белая рубашка и джинсы изорвались в клочья, ступни и ладони кровоточили.

Вокруг суетились медицинские бригады, отпаивая спасенных горячим питьем. Сколько людей удалось спасти? Их были сотни и сотни, они бродили по территории отеля, закутанные в одеяла, сидели в ресторане, на пирсе, на лужайке, растерянные, с пустыми, отсутствующими глазами, без конца оглядываясь на опрокинувшийся корабль.

В небе непрерывно сновали вертолеты. Катера, гудя моторами, то причаливали, то отчаливали. На каждом углу были расставлены полицейские посты. Николя узнавал клиентов отеля. Некоторые старались помочь чем могли, некоторые торопились уехать, злясь на машины «скорой помощи», перегородившие проезд. Были и такие, кто, едва проснувшись, еще в халатах, спокойно наблюдал за происходящим. Многие щелкали фотоаппаратами. Персонал пытался делать свое дело, обслуживать клиентов, а заодно и оказывать помощь пострадавшим. Доктора Геза нигде не было видно. Жители окрестных деревень приносили еду, питье и сухую одежду. Прибыла пресса, то здесь, то там виднелись машины со спутниковыми антеннами и бродили репортеры с камерами в руках.

– Вы, случайно, не Николя Кольт? – возбужденно затараторила какая-то журналистка с беджиком аккредитации на шее, сунув ему в самый нос микрофон.

– Кто? – переспросил он.

– Писатель.

Он помотал головой:

– Нет.

Она разочарованно отошла.

Он чуть было не крикнул ей вдогонку, что Николя Кольт здесь, но у него нет ни малейшего желания говорить. А что он может сказать? Что существуют прошлое и будущее? Что сегодня ночью страница перевернулась? Что Николя Кольт никогда не чувствовал себя таким чужим, далеким, отрезанным от самого себя? Что его прошлая жизнь теперь до странности походит на отвратительный обломок «Сагамора»?

– Вы в порядке? – обеспокоенно спросил один из медиков.

Лицо у него осунулось, он, видимо, работал всю ночь.

– Да, спасибо.

– Ну-ка, дайте-ка я взгляну, что с вашим подбородком.

– Да ладно, пустяки.

Врач, не обращая на него внимания, заклеил рану бактерицидным пластырем.

– Похоже, вы одним из последних покинули корабль? – спросил он Николя.

Тот кивнул.

– Не то что капитан. Он, говорят, смылся первым. – Голос медика стал жестким. – Он на долгие годы останется позором нашей страны. Двадцать человек погибло, еще пятьдесят числятся пропавшими без вести. Капитан, видите ли, хотел пофорсить и подошел слишком близко к «Галло Неро».

К ним подскочила еще одна журналистка:

– Николя Кольт! Вы были на борту? Расскажите нам, что произошло?

Рассказать ей, как он карабкался на корабль, а потом безуспешно пытался спасти неизвестную старуху? Что лицо этой старухи будет преследовать его до самой смерти?

– Нет, я не Николя Кольт, – сказал он, жестом остановив журналистку.

– А вы и вправду на него очень похожи, на этого писателя, – заметил доктор. – Моя жена и дочки без ума от его книги, да и от фильма тоже.

Николя не ответил. У него болел подбородок.

Наверху, на террасе, группа журналистов устанавливала прожекторы и камеры. Он увидел Лили, так и не снявшую испачканное и помятое шелковое платье. Она что-то говорила в микрофон, изображая жестами, как тянет наверх веревку. Журналисты слушали затаив дыхание. Николя представил себе заголовки в газетах: «ГЕРОИНЯ „САГАМОРА“: мужественная наследница спасает троих человек в день свадьбы своей сестры».

Глаза Николя все время возвращались к кораблю. Да и как было на него не смотреть? Повсюду возле шлюпок с заглушенными моторами виднелись ныряльщики. У них была жуткая задача – вытаскивать из-под воды тела. Вместе с телами поднимали все, что люди успели схватить в последнюю минуту. Николя на глаз прикинул список этого страшного имущества. Багаж, одежда, деньги, компьютеры, камеры, книги, сувениры… Конечно, все в состоянии полной негодности. Поверху плавала и разлагалась смытая водой еда из корабельного ресторана, литры вылившегося горючего медленно расползались по акватории.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – повторил доктор, вглядевшись в его лицо. – Я, пожалуй, должен вас осмотреть.

Он отвел Николя под ближайший навес и уложил на носилки. Потом измерил ему давление, осмотрел горло и уши. Опытные руки ощупали ему живот и грудь и продезинфицировали порезы и ссадины.

Николя чувствовал бы себя вполне сносно, если бы в сердце не вгрызалась тоска. Из-под тента ему была видна картина кораблекрушения во всем ее ужасе. Может быть, где-то еще оставались живые пассажиры, попавшие в воздушные карманы, как случалось во время землетрясений, когда людей чудесным образом находили через много дней после толчков. Он думал о тех, кто ждал, не имея никаких известий о своих близких. О тех, кто вообще ничего не знал и не смотрел новости по телевизору и в чьи двери, вместе с телефонным звонком, вот-вот постучится смерть.

Вконец измученный, он задремал на носилках, а когда открыл глаза, солнце было уже в зените. Миновал полдень. За пределами навеса кипела жизнь. Повсюду разместились спасенные пассажиры. Кто жевал сэндвич, кто плакал, кто спал, свернувшись под пляжным зонтиком.

Осторожно ступая забинтованными ногами, Николя поднялся в свой номер. Все было в полном порядке. Одежда аккуратно разобрана, в ванной разложены туалетные принадлежности. Возле постели стоял букет роз, на низком столике – чаша со свежим виноградом. Словно ничего не случилось. Однако за окном по-прежнему маячил страшный силуэт корабля. Толпа зевак продолжала его фотографировать, полицейские безуспешно призывали всех разойтись.

Тут раздался телефонный звонок. Звонил портье. С ним пыталось связаться множество народу: Эмма Дюамель, Мальвина Восс, Алиса Дор. Он должен им позвонить. Они все волнуются, потому что его телефон не отвечает, а по телевизору уже передали страшные кадры кораблекрушения.

Но вместо того чтобы взяться за телефон, он взялся за блокнот и авторучку с золотым пером. Первое и единственное слово, которое он написал, было «Наташа».

Положив блокнот в карман, он спустился вниз. Теперь ему еще долго никуда будет не деться от «Сагамора», не освободиться от его жуткой притягательной силы. И как бы больно это видение ни ранило глаз, он все равно раз за разом будет к нему возвращаться.

Кто-то хлопнул его по плечу. За ним стояла Лили, в джинсах и футболке. Без макияжа ее лицо было на удивление милым.

– Ага, вот ты где! Привет, супергерой! – Она обняла Николя и прижалась к нему всем своим худеньким телом. – Я так за тебя волновалась! Я думала, ты так и застрял на корабле. Ты спас ту последнюю пассажирку?

– Нет, – глухо выдохнул он.

– Почему?

Николя почувствовал, как тяжесть сдавила ему грудь.

– Она не захотела.

Предсмертное видение Наташи снова встало перед ним, и он вздрогнул всем телом.

– Вот черт, как грустно, – прошептала она, снова прижавшись к нему. – Надо было мне остаться с тобой, вдвоем мы бы ее вытащили.

Он с трудом выговорил:

– Она была русская. Ее звали Наташа. Она не хотела, чтобы ее спасли.

– Но почему?

– Не знаю.

– Да ты плачешь!.. Ты что?

А в его сердце словно открылась дверь наглухо запертой, давно позабытой комнаты, и оттуда хлынула печаль. Она коренилась в чувстве, от которого он изо всех сил себя оберегал. За головой Лили он видел останки корабля. Наташа. Ее лицо в черной воде, повернувшееся к нему в зеленоватом свете сигнальной лампочки, ее полная достоинства красота, отвага и мужество ее улыбки. Кто она такая? Впервые ли она приехала в Италию? И с кем? Может быть, она отправилась в это путешествие не одна. Почему ее бросили? Она слишком устала и не могла идти? Или была совсем другая причина, более глубокая и страшная? И эта потаенная причина отняла у нее желание бороться за жизнь? Она внезапно поняла что-то такое, что заставило ее окаменеть и навсегда остаться в западне, где смерть медленно, но верно подбиралась к обессилевшему телу? Решение, которое приняла Наташа, высвободило в глубине его сознания те вопросы, на которые уже ответила себе Марго Дансор. Но это были ее ответы, ее судьба, а не его.

– Ты думаешь написать обо всем этом? – прошептала Лили.

– Да, – ответил он.

– А с чего начнешь?

Он крепко, по-дружески прижал ее к себе:

– Перво-наперво позвоню Алисе и скажу, что книга будет. И я никуда от нее не ушел, я ее автор, какую бы чушь ни несла эта Дагмар Хунольд про астрологию и Эпикура.

– Дагмар? Та самая Дагмар Хунольд? – выдохнула Лили.

– Я и сам не знаю, та или не та. Но это не важно.

Лили отступила на шаг и подняла на него глаза. Николя снова поразила простая и естественная красота ее лица.

– А ты изменился, супергерой.

– Ты тоже. Ничего общего с той пьяной девчонкой в баре.

Она снова прижалась к нему:

– А как с твоей бывшей? Ну, с той, о которой ты не захотел разговаривать? Она все еще что-то значит для тебя?

– Нет, – бесстрастно отозвался Николя. – Она пока об этом не знает, но узнает достаточно скоро.

Ребенок, который должен родиться, теперь не имел для него значения. Николя принял решение. Свадьбы не будет. И Мальвины рядом с ним не будет, ребенок тут ни при чем. Это убеждение крепло в нем с необычайной силой. Выяснять отношения с Дельфиной он не собирался, но твердо знал, что ему надо с ней поговорить и что, вернувшись в Париж, он сделает все от него зависящее, чтобы с ней встретиться.

– А ты вставишь меня в свою книгу? – умоляюще спросила Лили. – Ты обещал!

– Ну как я могу тебя не вставить?

– А в ней будет про «Галло Неро»? И как она будет называться? Ты про всех нас напишешь? А про тонущий корабль будет в конце или в начале?

– Этого я сказать не могу. Я ведь даже не начал ее писать.

– Да ладно, ты наверняка все продумал. И можешь уже сказать, с чего книга начнется!

Он улыбнулся восторженности Лили. Она, как ребенок, сгорала от нетерпения и предвкушения. А он уже догадывался, что его путь к этой книге будет гораздо труднее, чем кажется ей, и она даже представить себе не может, насколько он будет мрачен и непредсказуем.

Он знал, что ему предстоит нырнуть в омут чужого страдания, заново ощутить всю боль Наташи и свою боль от неудавшейся попытки ее спасти. И на этом пути он снова испытает молчаливую муку, которую уже пережил, узнав о смерти отца и Алексея. И поймет, какой это ужасный конец – гибель в волнах. Ему суждено отомкнуть, одну за другой, запертые двери множества тайн и загадок. Его ждет Санкт-Петербург. Его ждет возвращение к семье Колчиных, на улицу Писарева, на Фонтанку, на Волковское кладбище. Он туда отправится вместе с Лизой Сапуновой. История Наташи вплела новые нити в канву его собственной истории, расцветила ее новыми красками, обогатила переплетение ткани. И сегодня Николя уже ясно различал свою будущую книгу, как когда-то различил ярко освещенную взлетную полосу в «Конверте». История – вот она, она тянет его за собой, как вспыхнувшая на черном небе белая ракета – сигнал бедствия, как веревочная лестница, ведущая на верхнюю палубу «Сагамора». Теперь Николя совершенно точно знал: чтобы написать этот роман, он должен обмакнуть перо в русские чернила.

Автор благодарит

Элизабет Барилле, которая была моими глазами в Санкт-Петербурге еще до того, как я туда приехала;

Жюльена Б. за то, что он ответил на несколько каверзных вопросов;

Елену Будникову, моего русского гида;

«Момо» Коэн Соляль за консультацию по поводу сигар;

Абу Довезар за впечатления;

Юлию Дельбур за информацию о жаргоне Эколь Нормаль;

Дагмар Хунольд за то, что по-джентльменски разрешила включить в роман свое имя (правда, без буквы «т»);

Ксению, мою учительницу русского языка, за терпение;

Каролин Матье за ценную помощь;

Лору дю Павийон и Катрин Руссо-Рамбо, моих верных первых читательниц.

А также

мою русскую семью, Наталью, Анку, Володю и их детей за прием и за то, что провели меня по следам Татули и Наташи в Санкт-Петербурге;

замечательную команду «EHO».

И наконец, спасибо моим детям, Луи и Шарлотте, за их твердую поддержку, и моему мужу Николя, который дал мне ключ к Мэндерли.

Примечания

1

«Черный петух» (ит.).

2

Речь идет о двухлетних подготовительных курсах для поступления в знаменитую высшую школу Эколь Нормаль, где происходит интенсивный отсев претендентов. (Здесь и далее примеч. перев.)

3

«Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» – знаменитый голливудский боевик Джорджа Роя Хилла.

4

Безумный Шляпник – персонаж из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

5

Раскар Капак – имя мумии из знаменитого цикла комиксов о Тинтине. Здесь речь идет о комиксе «Тинтин и семь хрустальных шаров».

6

Брускетта – поджаренный хлеб с оливковым маслом, солью, перцем и чесноком.

7

«Окно во двор» – знаменитый рассказ Корнелла Вулрича, по мотивам которого Альфред Хичкок снял фильм.

8

Имеется в виду скандальная история Доминика Стросс-Кана, который был тогда председателем МВФ, и горничной гостиницы «Софитель» в Нью-Йорке. Стросс-Кану было предъявлено обвинение в изнасиловании, но стороны договорились о мирном разрешении конфликта.

9

Одна из знаменитых песен группы «Bee Gees».

10

«Ребекка» – роман Дафны Дюморье, миссис Дэнверс – один из персонажей романа.

11

Спасибо (ит.).

12

Пожалуйста (ит.).

13

«Кайпироска» – коктейль из водки с фруктовым соком.

14

Все в порядке, спасибо! (ит.)

15

Coup de grâce (удар милосердия) – последний удар, которым добивают противника на поединке.

16

WTF – сокр. «What the fuck?» – «Что еще за хреновина?».

17

У поклонников творчества Оскара Уайльда существовал обычай целовать памятник при посещении кладбища Пер-Лашез. В 2011 г. этот обычай пресекли, окружив надгробие стеклянным ограждением.

18

Поэт Виктор Нуар в возрасте 22 лет был застрелен из пистолета. Согласно поверью, после смерти тело его якобы стало проявлять признаки сексуального возбуждения. Считается, что его надгробная статуя в полный рост способствует восстановлению и усилению детородной силы как в мужчинах, так и в женщинах.

19

В странах Средиземноморья цветы используются в кулинарии и как приправа, и как основные блюда: из них варят каши и жарят в кляре.

20

Фирма «Petrossian» контролирует 15 % мировых продаж черной икры.

21

Глубоко там отец лежит,

Кости стали как кораллы,

Жемчуг вместо глаз блестит,

Но ничего не пропало.

(Перевод М. Кузмина)

22

Патти Смит – известная рок-певица, родоначальница панк-рока. Роберт Мэпплторп – знаменитый фотограф, мастер черно-белой фотографии обнаженной натуры. Видимо, автор намекает на портретное сходство родителей Николя с этими известными персонажами.

23

Бензедрин – стимулирующее медикаментозное средство.

24

Лауданум – спиртовая настойка опия, сильнодействующее успокоительное и снотворное средство.

25

Имеется в виду Доминик Стросс-Кан.

26

Джимми Хендрикс – знаменитый рок-гитарист, виртуоз.

27

«Возвращение в Брайдсхед» – роман известного английского писателя Ивлина Во.

28

Сумасшедший, псих (ит.).

29

Говнюк (ит.).

30

В конструкции крупных круизных кораблей атриумом называют большой холл внутри каждого уровня.

31

Джек Доусон и Роза Бьюкейтер – персонажи фильма «Титаник».

Content

Татьяна де Ронэ
Русские чернила

Пятница 15 июля 2011 года

Суббота 16 июля 2011 года

Воскресенье 17 июля 2011 года

Примечания