Светлана Саврасова

С ЧУЖОГО НА СВОЙ И ОБРАТНО

ЗАПИСКИ ПЕРЕВОДЧИЦЫ АНГЛИЙСКОЙ ПОЛИЦИИ

1

1. И вот сижу я на скамье подсудимых в Коронном суде Борнмута. На другом конце сидит охранник, а рядом со мной – Артур Б., который обвиняется в насильственных действиях сексуального характера…

– Дерьмо у них, а не доказательства, – радостно комментирует Артур показания свидетелей, записи телекамеры наружного наблюдения и даже заявления собственного адвоката. – Ее честное пионерское против моего харцерского. Треп, делов-то. Точка.

Но, конечно, это не точка, только запятая или скорее даже двоеточие перед пояснением:

– Курва в мундире! Надо же. Пьяная. Еще и с розовым вибратором в сумке.

Я не хочу это слушать, не хочу тут находиться, не хочу даже телепатически кричать: «Дорогой мой! Ты прав – это честное пионерское 20-летней выпускницы средней школы, возвращавшейся с костюмированной вечеринки. Она хотя и была в драбадан и с трудом держалась на ногах, но ни разу не перешла улицу на красный свет. А твое честное харцерское – слово грабителя, который отсидел пять лет в Польше и за полтора года, проведенных в Англии, уже умудрился лишиться прав за вождение в пьяном виде; пытался не заплатить таксисту, за что был обвинен в мошенничестве; не реагировал на повестки из суда и не соблюдал условий освобождения на время следствия, не говоря уже о ворохе неоплаченных штрафов за парковку в неположенном месте.

Похоже, этот мой внутренний монолог каким-то образом оказался услышан Артуром, потому что он замолчал и замер.

Странно, мы оба уставились в окно слева от нас, над скамьей для присяжных. Смотрим на небо за окном. На тучи на этом небе. На солнце за этими тучами.

Завтра коронный цирк кончится, и я буду свободна! Присяжные должны вынести свой вердикт сегодня после обеда.

– Завтра, когда этот цирк кончится, я пойду за грибами! – решительно, как экстрасенс на сеансе массового исцеления, говорит Артур. Он уже показывал мне обратный билет из Борнмута в родной город Веймут. – С понедельника дождь каждый день лил, а сейчас такая жара. Я место знаю, моховики и красноголовики!

– Я тоже пойду в лес, – говорю я. – Я тоже место знаю.

– Не забудьте взять полотенце! – вежливо напоминает мне неудавшийся насильник. В его устах это звучит как-то мерзко. Тело вспоминает понятия «мерзость», «oтвращение» и «тошнота».

– Спасибо, – с трудом выговариваю я.

На самом деле Артур дает мне хороший совет. При собирании грибов в Англии полотенце весьма необходимо.

Ну, может быть, для насильника как-то по-особому.

Но с полотенцем по грибы – это местный колорит.

2

2. Вот я и в лесу. Артурчик остался в заключении. Просовещавшись четыре часа, присяжные единогласно вынесли вердикт: «Виновен».

Перед вынесением приговора судья запросил доклад офиса судебного куратора. Это учреждение прислало для беседы с Артуром немолодую женщину с большой анкетой в руках, и в течение двух часов та задавала ему вопросы типа:

– Являетесь ли вы алкоголиком? А если да, то хотели бы вы освободиться от алкогольной зависимости?

Ну скажите, в представлении человека, воспитанного на идее принудительного лечения от зеленого змия, какой алкоголик признается в том, что он не может не пить?! А? А здесь признаются. И только у таких есть шанс на бесплатное лечение. Специалисты по ресоциализации считать умеют, за принудиловку платить не будут.

Пожилая кураторша будет задавать свои вопросы, записывать ответы и – об этом Артур и не подумает – наблюдать за его реакцией: что вызвало у него раздражение? когда он запнулся? когда начал юлить и хихикать? когда замер и задумался? А потом с изумительной точностью подытожит свои заметки: подсудимый утверждает, что пьет по случаю, но не упоминает о том, что сам ищет такого случая; любой вопрос об отношениях между мужчинами и женщинами вызывает у него несоразмерное возмущение; он избегает вопросов на тему наркотиков и предпочитает возмутиться предположением, что у него может быть пивная зависимость.

Целью такого интервью является оказание помощи судье в выборе надлежащей кары из широкого диапазона наказаний, предусмотренных за совершение данного преступления. Это может быть восемнадцать месяцев тюремного заключения, а может и четыре года. Может быть в тюрьме строгого режима, а может – в исправительном учреждении открытого типа. Возможно даже лишение свободы с отсрочкой исполнения приговора. Только не в случае Артура. От решения судьи зависит, выдадут ли распоряжение о его высылке с территории Соединенного Королевства и пожизненном запрете на въезд в страну. Или только о запрете на въезд до апелляции в консульство. Десятки вариантов. Кураторша позвонит завтра, так что сегодня мне даже не нужно включать сотовый.

Лес – влажный и теплый, он пахнет детством и отцом, научившим меня собирать грибы. Интересно, если бы он был сейчас со мной, как бы он среагировал на то, что вместо плетеной корзинки я взяла сумку с рекламой Western Union и это дурацкое полотенце. А полотенце нужно для того, чтобы при виде другого грибника, собачника или еще кого-нибудь сразу же завернуть в него нож. Лучше всего еще до установления визуального контакта и обязательного How do you do?. В общественных местах можно иметь при себе острые предметы длиной не более трех с четвертью дюймов, то есть восьми с половиной сантиметров. И с чем-то таким идти за моховиками или приличными подберезовиками? Мы предпочитаем ходить в лес с тесаками! Ведь иногда надо и палку остругать, хлеба накусочить, ветчины наломтить. А здесь у каждого телефон наготове. «Эта иностранка с ножом – что она там копается под кустом? Что это за подозрительные останки под березой, напоминающие выбеленные дождем кости? Что у нее в той сумке? Что она делает в этом лесу без собаки и без улыбки на лице? Позвоним-ка в полицию. На всякий случай». Чего ожидать от общества, которому собирать грибы запретили еще в пятнадцатом веке после того, как одна королева умерла, отравившись мухоморами? А может быть, белыми грибами, приправленными цианистым калием?

Словом, без полотенца в английском лесу у тебя есть шанс нарваться на приключение и попасть в следственный изолятор за владение холодным оружием и «агрессивный», то бишь иностранный, акцент.

Если что-то рядом зашелестит, прячь нож в полотенце, изображай улыбку и наисладчайшим тоном говори: How do u do? Looks like rain today, d’you think?

Вот я и играю с этим ножом в прятки. Интересно, решился ли Артур на «сегрегацию» – на специальный блок тюрьмы для насильников, доносчиков и прочих тщательно охраняемых заключенных, которым грозит специфическое правосудие по уголовным обычаям? Ведь если он будет строить из себя героя и упорно твердить: «Я невиновен, это присяжные меня засудили», он рискует подвергнуть свое мужское хозяйство гораздо более тяжкому испытанию, чем то, которое выпало переодетой в полицейский мундир девушке с розовым вибратором.

Что-то я никак не могу отойти от работы, даже в лесу. Не отпускает она меня к отцу. Ощущаю только влагу, запахи, эхо, слабое прикосновение воспоминаний. Но нет связи с детством… И поэтому меня не удивляет вибрация правой ягодицы. Эта связь есть – звонит полиция.

– Констебль Трейси Кембридж, – слышу я в трубке.

3

3. Констебль Трейси Кембридж вызывает меня в участок по делу об изнасиловании – в пятнадцати милях от единственного моховика, нарисовавшегося вдруг под березой напротив. Похоже, мой телефон оснащен таким GPS-навигатором, который позволяет найти даже этот гриб в разделе «Местные достопримечательности». Я почти с облегчением покидаю этот неродной лес. Являюсь в участок в Солсбери, в котором горько плачет молодая красивая девушка – полька Марыся.

– Групповое изнасилование, – сообщает Трейси.

Вот так! Жизнь идет в шахматном порядке: то две недели одни мордобития, то банальные кражи в магазинах, а сейчас пришла очередь насильственных преступлений сексуального характера. Не выношу таких дел. Это весьма небезопасная область для переводчиков и вообще для всех участников следствия: приходится переводить подробности каких-то неописуемых социально-сексуальных расстройств. В социологии и психологии об этом тихо. Только мой польский муж, на четверть джазовый музыкант и на остальные три четверти алкоголик, когда-то поделился наблюдением по теме, сказав, что не может играть после просмотра порнографии – что-то странное происходит с чувством ритма и гармонии. Я была на паре его концертов и подозреваю, что перед каждым выступлением он посматривал порно в интернете или, по крайней мере, полистывал журнальчики.

И еще одна опасность. Когда на родной английской земле родная английская девушка становится жертвой сексуального насилия со стороны иностранца, такая ситуация невыносима для местного общества! Из всех гробов на всех кладбищах встают тени выдающихся национальных донжуанов, хоть их совсем немного (говорят, самая короткая книга на свете – это каталог хороших англиских любовников), и будоражат живых самцов заголовками местных газет:

ЗАХОТЕЛОСЬ НАШИХ ЖЕНЩИН, НАГЛЫЙ ПРИШЕЛЕЦ?

ХОЧЕШЬ ИСПОГАНИТЬ НАШИ ГЕНЫ,ЧУЖЕЗЕМНАЯ СВОЛОЧЬ?!!!

И начинается слепая и безжалостная защита своего вида. Домашние муравьи против лесных. Даже переводчица этой «чужеземной сволочи» немедленно становится подозрительной особой: ну скажите, какая нормальная женщина согласится находиться в обществе такого омерзительного типа да еще помогать ему, когда он вертится как уж на сковородке, стремясь уйти от возмездия?

Вроде так… Но когда в прошлом году я три недели просидела без единого вызова, то рванула на очередное изнасилование со скоростью курьерского. В конце концов, разбирательства этих преступлений – часть моего заработка, так что приходится приучать себя не реагировать на всякую мерзость: берешь себя в руки, потом ноги в руки – и вперед!

Но сейчас у нас обратная ситуация – наша польская девушка стала жертвой местных насильников.

В специальном помещении с огромными креслами, в которых можно впасть в зимнюю спячку, включается видеозапись заявления жертвы преступления на сексуальной почве. Установленная в углу под потолком камера видит «рыбьим глазом» всю комнату – Марысю, утонувшую в мягком кресле, меня в таком же кресле справа от рыдающей девушки и Трейси, устроившуюся на диване.

Вначале мы представляемся. Марыся подтверждает дату своего рождения. Трейси указывает день недели, число, время начала беседы по своим часам (ибо даже показания этих часов по требованию адвоката обвиняемых могут быть оспорены, а сами часы изъяты, проверены и, в конце концов, приобщены к материалам следствия), географически-административное расположение места событий, после чего следует предупреждение об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

Наконец начинаем говорить о сути дела – прискорбных событиях прошлой ночи. О пятерых молодых, симпатичных и веселых солдатах британской армии, выглядевших очень подтянутыми и опрятными и предложивших Марысе выпить с ними. Однако девушка решительно отказалась, сказав им «Нет, спасибо».

В итоге она все-таки выпила рюмочку, но за свои. Она зарабатывает да и гордость свою имеет. Ну, солдаты отстали с выпивкой и смешками, после чего с надлежащим уважением и плохо скрываемым обожанием установили с Марысей вербальный контакт. Завязалась дружеская беседа – они расспрашивали о Польше, о ее традициях и обычаях, интересовались кухней, говорили о мужской и молодежной моде, тенденциях в обществе, вере, уроках религии, паломничестве к святым местам. Танцевали, не лапая, по крайней мере вначале… Прямо джентльмены.

Трейси преисполнена доброжелательности и спокойствия. После того как Марыся вспоминает, что солдаты были из ближайшей танковой части и одного капрала из них вроде звали Джеймс Гетли, констебль вдруг предпринимает необычный шаг в практике расследований – объявляет перерыв. Не понимаю почему, ведь Марыся хочет говорить дальше!

Правила проведения допросов просты и логичны: информация должна быть собрана как можно быстрее. Особенно улики для судебных экспертов. Это как у врачей скорой помощи: первый час после приступа или несчастного случая – самый главный, потому что именно в этот промежуток времени есть наибольшие шансы на спасение пациента.

У нас дело о групповом изнасиловании, а Трейси прервала допрос сразу же после оглашения первого имени. Что, ж я уже давно не ставлю под вопрос действия коллег. Это они детективы, а не я.

Трейси хочет, чтобы я поехала с ней. Это необычно. Как правило, переводчика оставляют с потерпевшими, чтобы немного утешить их, дав возможность просто поговорить на родном языке. Правда, нам запрещается разговаривать на темы, связанные с преступлением, но ведь Трейси знает меня уже несколько лет. Неужели она сомневается в необходимости моих услуг?..

Мы оставляем Марысю под опекой констебля Греты Финсруд, некрасивой и умной норвежской няньки. Она когда-то приехала сюда на студенческие каникулы, устроилась работать нянькой в семье с двумя детьми. И осталась в Англии навсегда, потому что «погода тут хорошая, даже в январе ясное небо». Когда мать вышеуказанных детей застукала ее со своим мужем, норвежка потеряла работу, но, тем не менее, навсегда осталась нянькой – такой уж у нее характер. А в британской полиции на таких людей большой спрос с 1979 года, когда правительство постановило, что задача полиции заключается в том, чтобы прежде всего помогать гражданам, а только потом – преследовать и карать. Бывает, совершит некий джентльмен какой-нибудь не слишком красивый поступок, его берут с поличным и вместо наказания читают лекцию с полным изложением норм права и морали, а вместо штрафа получает он улыбку и наилучшие пожелания. Как ни странно, это часто бывает эффективным: когда нет агрессивного отпора со стороны власти, сами эксцессы не дают такого адреналина.

Грета посвятила всю свою жизнь норвежскому менеджеру по кризисным ситуациям. Не мне одной кажется, что этот тип является самовоспроизводящимся кризисом. Иногда, в перерывах между битвами по геройскому разруливанию этих самых кризисов, он приезжает в Веймут. Тогда Грета выглядит настолько глуповато-счастливой, что суперинтендант, не моргнув глазом, подписывает ее заявление на отпуск на неопределенный срок. Через неделю Грета возвращается на работу, похудевшая, похорошевшая, контуженная любовью. Кое-кто даже говорит, что на самом деле она ложится в дурдом на профилактическое лечение. Еще есть версия, что она уезжает в Хургаду в групповой секс-тур. В остальное же время она является воплощением Флоренс Найтингейл или там Эмилии Платер, хоть к ране ее прикладывай. Так что Марыся остается в хороших руках.

Капрал Джеймс Гетли неторопливо является на вызов дежурного по части. Он спокоен, жизнерадостен, выглядит вполне обыкновенно и не проявляет чрезмерного почтения к властям и женщинам – представительницам этих властей.

– Насколько я понимаю, капрал, вчера вы неплохо развлеклись.

– Так точно, констебль, – соглашается Джеймс.

– И я полагаю, что у вас есть согласие девушки, записанное на видео? – спрашивает Трейси.

– Ясное дело, – подтверждает Джеймс. Он достает из кармана «Samsung» новейшей модели, нажимает нужные кнопки, и мы видим симпатичную мордашку Марыси.

– Я добровольно, бесплатно и охотно, – с энтузиазмом говорит видео-Марыся на неплохом английском, – соглашаюсь вступить в половую связь с капралом Джеймсом Гетли и его четырьмя друзьями. Обычным образом, в жопу и в рот. Нормально?

– Все имена давай, – говорит закадровый голос.

– Есть, – пищит Марыся и, запинаясь, читает нацарапанные на пачке «Мальборо Лайт» имена и звания товарищей Джеймса.

– Теперь дату, – следует очередная инструкция.

Марыся делает глоток из рюмки и называет вчерашнее число, а также время на своих часах.

– О’кей, – говорит Трейси. – Всего наилучшего, капрал.

– Взаимно! Да, констебль, я, кажется, одолжил той польке свой телефон, так вы ей об этом напомните. Мы тут скинулись по десятке на подарки ее бедным родственникам. Пусть приходит вечером в паб, там обо всем и договоримся.

– А это тогда чей телефон? – показывает Трейси на «Samsung».

– Это нашего лейтенанта. Он нам велит выслать ему запись с согласием до того, как штаны снимешь. А то девушки так ловко воруют эти телефоны, просто ужас какой-то!

Мы возвращаемся в участок. Марыся играет с Гретой в шашки. Увидев нас, они соглашаются на почетную ничью. Марыся несколько помрачнела. Ей, наверное, хотелось бы выиграть.

Грета выходит в соседнюю комнату и включает запись – загорается зеленый индикатор под рыбьим глазом камеры.

– Марыся, Джеймс показал нам запись, на которой ты вчера согласилась вступить в связь с пятью солдатами, – по-бытовому спокойно говорит Трейси.

– Да не может такого быть! – Марыся явно шокирована. – Тот телефон у меня дома…

– Именно! – говорит Трейси. – Гетли толком не уверен, то ли он его потерял, то ли у него его украли, то ли он его тебе одолжил. Я так полагаю, что одолжил, и что сегодня вечером ты его хозяину вернешь. Он будет ждать в «Красном Льве». Смотри, а то мне придется тебя арестовать.

– Понятно, – говорит Марыся. – Я могу идти?

– Да, – отвечает Трейси. – На первый раз достаточно.

Я заполняю свою форму. Трейси подписывает ее и делает для меня ксерокопию. Оригинал помещается в папку «Внутренняя корреспонденция». Грета уговаривает нас выпить кофе. Я отказываюсь.

Еду домой. Очищаю от игл и мха, грязи и песка свои английские грибы и бросаю их на сковородку. На душе у меня грусть. От этой сегодняшней реальности. И от сегодняшних солдат. И от сегодняшней Марыси. По правде говоря, я никогда не испытывала особых чувств к людям в форме или особого почтения к армии, не важно какой страны. В нашей семье не отмечают даже День советской армии, хотя отец был офицером и армия была всей его жизнью. Мы его даже похоронили в парадном мундире летчика. Он умер от редкого новообразования, первым из пятерки боевых друзей. Они служили в Польше в одной части. Видимо, где-то там облучились.

Я приправляю грибы луком и солью. Пробую. И выбрасываю их в мусорное ведро. Какие-то странные эти грибы. И я себя как-то странно чувствую. Может быть, дело в здешних грибах – все-таки это не наши.

И не только грибы – здешние, но не наши.

4

4. Я еду в Лондон, чтобы увидеться с сыном! Всегда сажусь в последний вагон. Большинство пассажиров избегает первых и последних вагонов, а то вдруг какой-нибудь сбившийся с пути локомотив ударит в хвост поезда или произойдет лобовое столкновение! Все верно. Но с другой стороны, опасность железнодорожной катастрофы в двести пятьдесят семь раз меньше, чем автомобильной аварии. Интересно, сколько пассажиров из этих соображений отказались от такси и пришли на вокзал пешком? Впрочем, половина всех дорожно-транспортных происшествий происходит, как известно, с участием пешеходов, то есть, может быть, как раз тех героических пассажиров поездов, которые, запыхавшись, бежали с чемоданом на вокзал, отказавшись от услуг гроба на колесах под названием «такси».

Чтобы побудить пассажиров пользоваться последними вагонами, администрация железнодорожной линии South-West Trains установила розетки с нижней стороны столиков – благодаря этому владельцы ноутбуков могут выполнять просроченные домашние задания, обрабатывать фотографии, играть в трехмерный тетрис (черт бы его побрал!), слушать в крохотных наушниках размером с драже «M&M» свои любимые mp3, разрабатывать маркетинговые планы по захвату глобального рынка, придумывать новые достоинства для своего виртуального профиля на сайте для одиноких сердец и похотливых тел, писать жалобы директорам банков по поводу малой прибыльности вкладов и большой стоимости банковских операций ну и так далее – в общем, просто жить.

На розетке наклейка: PLUG SOCKET FOR LAPTOP BATTERY CHARGERS ONLY, то есть «Только для зарядных устройств ноутбуков». Как бы не так! А телефоны? Кто их будет дома заряжать, если здесь можно задаром? А что билеты снова подорожали, так они всегда по весне дорожают. Ну и получается, что пока поезд едет, в остальных вагонах никто ничего не подзаряжает, а в последнем вагоне люди подпитываются энергией, рискуя жизнью. Так и будем заряжать гаджеты на халяву – пока какой-нибудь чокнутый локомотив не ударит этому поезду в зад!

Английская культура езды в поезде страшно отличается от той, что мне близка и знакома: никто в вагоне – ни один человек – не ест! У леди напротив меня с собой бутылка воды «Эвиан» с персиковым вкусом за счет добавления химического ароматизатора и консервантов, сохраняющих этот вкус миллион лет. Еще у нее термос с кофе. Аромат этого кофе перебивает даже больничный запах железнодорожных дезинфектантов, смешанный с убойной дозой «Шанели». Похоже, в вагоне ехала какая-то новая русская или там новая украинка.

Леди потягивает кофе и сразу же запивает его большим количеством персиковой воды. Вероятно – судя по ее уверенному виду – она считает, что употребляет здоровые и экологически чистые продукты. А меня охватывает неудержимое желание расстелить на столике вчерашнюю газету – фотографией лидера правящей партии вниз. А на газету выложить жареную курицу, пару свежих помидоров, малосольные огурчики, соль в коробке из-под спичек или даже прямо со спичками – как обычно делал мой дядя Костя. А еще зеленый лук и пару ломтиков сала. Может быть, тогда леди напротив без слов полезла бы в свой саквояж и дополнила бы эти яства пирожками с грибами, колбаской, нарезанной кусочками длиной с Дюймовочку, и парой тех продуктов, которые стыдливые девушки из романов Алексея Толстого называли «куриными фруктами» вкрутую…

Но я путешествую иначе, в соответсвии с местными условиями. Мне вспоминается анекдот, как русский и поляк, сидя в поезде, может быть, по дороге в Сибирь, в рамках установления дружеских отношений сравнивают лингвистические достоинства языков своих народов:

– Как будет по-польски «хлеб»?

– Chleb, а как по-русски «mleko»?

– Молоко. А «небо»?

– Niebo! А как по-вашему «dupa»?

– Dupa – по-нашему «жопа».

– Жо-oпа?.. Тоже красиво!

В общем я еду по-здешнему и слышу как моя экологичная леди взволнованно вздыхает:

– Какая прелесть!

Thank you for sharing – спасибо за банальность, как говорят в нынешнее время.

Я отрываюсь от экрана ноутбука и смотрю в направлении ее взгляда. Вижу застывший ряд холмов, типичных для нашего графства Дорсет. На вспаханных полосках земли, которые выглядят издали как черточки штрих-кода, вижу белые пятнышки овец. Пожалуйста вам: овцы на склонах холмов. «Ах, овцы пасутся, – читается в чуть накрашенных глазах леди, – а над ними бабочки летают!»

Ощущаю горький привкус во рту от этого вида. Он вызывает у меня отвращение и протест.

«Сбрей волосы, – хочется мне посоветовать леди напротив. – У тебя изумительная перхоть!»

Что это со мной? Из-за чего? Была, что ли, перхоть у этого Артура – неудавшегося насильника? Не помню. Не обратила внимания. Но тело говорит мне: «Да, это от него!». Я вспоминаю: он рассказывал мне в приемной у адвоката, как ловил рыбу на белых опарышей. Так что все правильно, эти овцы – напоминание именно о нем.

Как вернусь из Лондона, попрошусь в сауну к Марианне. Надену шерстяную шапочку, заберусь на верхнюю полку и вместе с потом выпарю из-под своей кожи всего этого Артура с потрохами. Все его жесты, гримасы, интонации, его голос, его скальп, просвечивающий из-под смазанных дорогим гелем волос мышиного цвета, его татуировки – гранатовая точка под левой бровью и индийский знак огня «Ом» на правом запястье. С потом выйдут семь месяцев, в течение которых моя жизнь была частью этого следствия и суда, этих допросов, очных и заочных ставок, отпечатков пальцев, ладоней, стоп, подошв; образцов слюны; сбора грязи из-под ногтей в пластиковые пакеты и кусочков, остриженных с этих же ногтей, в коробочки, похожие на те, в которых хранятся драгоценности, с надписью «Материал ДНК»; волос с головы и других частей тела; сотен страниц перевода показаний свидетелей и жертвы и уверток этого субъекта.

С потом выйдет и моя финансовая компенсация, ибо я заработала на всем этом столько, что мне хватило на очередные чудные туфельки на высоком каблуке, белые в черную крапинку (такие здесь называют polka-dot), и на тюбик самого дорогого крема против морщин, и на операцию маме в частной клинике по удалению катаракты на левом глазу.

Это будет завершение работы, ставшей для меня эмоциональным и профессиональным вызовом, с которым я успешно справилась, но который как-то деформировал, заразил и отравил меня.

Смотрю на овечек-бабочек, а вижу перхоть. Смотрю на борозды на поле, а вижу штрих-код на товарной этикетке «Земля – сезонная скидка». Я уже не справляюсь. Как переводчик, конечно. Впрочем, и как просто человек – тоже не очень.

Звоню Роберту и договариваюсь на вторник.

– Что за дело? Снова дети-жертвы? – спрашивает Роб.

Он помнит! Все мои старые случаи. Каждое мое слово!

– Попытка изнасилования. Взрослые.

– Слава богу! Буду ждать к шести.

Хоть он меня понимает. Поддерживает. Сочувствует. Не дает пасть духом. Советует. Предлагает и рекомендует.

Ну и что с того, что за тридцать фунтов в час? Разве же такое благожелательное понимание и поддержка не стоят всех денег на свете? Не знаю… И еще это «Слава богу!».

5

5. Ездила в Лондон повидаться с сыном. Правда, была там слишком мало, хотелось бы остаться еще на денек. Как всегда, на себя времени не хватило: уже была назначена эта чертова встреча в нашем полицейском участке по делу о наркотиках. Подозреваемый – Филип Яскульский. Его арестовали две недели назад, найдя у него три грамма белого порошка. Он заявил, что это, мол, для личного пользования, что хотел только попробовать, что это первый и последний раз, что больше никогда… Компьютерная система порыскала в своих недрах и подтвердила: действительно, первый случай. Поэтому мой клиент отделался порицанием – это такая внесудебная процедура, при которой подозреваемый заключает соглашение с полицией, признавая свою вину, а она отпускает его, не заводя дело. Обычно такое соглашение оформляется с ходу. Ты выражаешь сожаление (что полякам как два пальца об асфальт, если только жертва не еврей) и получаешь от сержанта расписку на память. Но только не в случаях с белым порошком. Тут обязательным является лабораторный анализ подозрительного вещества. И если, например, Филип посыплет голову пеплом из своей сигареты и поклянется, что никогда в жизни не прикоснется к этому чертовому кокаину, а из лаборатории придет бумага, что порошок оказался героином, то наша следующая встреча с Филипом будет уже в зале суда. Лапшу на уши можно вешать корешам, но не британской полиции. Хотя обычно это действительно кокаин.

Итак, в два часа являюсь в участок.

– Привет! Ты выучила китайский? – радостно встречает меня сержант Бойс. – У нас тут двое китайцев по делу о настенных часах. Месяц вкалывали на устричной ферме по пятнадцать часов в день. С первой получки купили позолоченные часы и стали на них молиться. Правда не сошлись во мнении о содержании молитв, ну и крепко подрались. Похоже, их Бог наказал за эти часы!

– А что, у одного из них фамилия Яскульский?

– О господи! – вздыхает сержант. – Так ты ничего не знаешь?

– Ну, кое-что знаю…

– В пакетике у Яскульского была смесь стирального порошка и кулинарной соды… Нагрел его дилер! Или он хотел сыграть дилера, но мы подоспели. Так что прокуратура прекратила дело. Мы ему неделю назад отправили письмо. Прости, ради бога! Я забыл тебе сообщить, чтобы ты не приезжала.

– Ладно, нет проблем.

– Мы тебе заплатим, как положено.

– Ну хорошо.

– Правда, прости, я свалял дурака.

– Да нет проблем!

– Ну как же нет! Ты была в Лондоне у сына, вернулась раньше времени… Испортил я тебе выходные. Простишь меня?

– Ты мне мать спас!

– ?

– Я вчера вернулась, смотрю, а она лежит в постели белая как бумага. Пол весь липкий от крови, в ванной мокрая одежда… Она воспользовалась моим отсутствием и наплевала на диету: купила себе хлеба, пирожных, молока, творога, йогуртов и сыра. Устроила себе пир. За три часа до моего приезда у нее началось кровотечение… Не знаю, что бы было, если бы я в Лондоне еще на день осталась…

Меня уже давно перестало раздражать отсутствие стабильности в моей жизни. Как все идет, так пусть себе и идет. В этом хаосе мало кто делает что-то назло тебе. Никто не обладает совершенным знанием, как говорит варшавский знакомец – старый, умудренный жизнью адвокат Януш Рамон. Трудно охватить всю картину мира, в котором скрытого больше, чем явного. Такое у меня сейчас восприятие действительности. Благодаря работе. Я перемещаюсь в мир созерцания прямо из мира решений, выводов, результатов. Беру какое-нибудь событие в виде голых фактов, поворачиваю его так и сяк и смотрю: что было в нем хорошего (успела вызвать скорую, мама получила наглядный урок отношения к своей пищевой аллергии); что плохого (не успела насладиться Лондоном); что потеряла (воскресный билет на поезд такой дорогой, что в понедельник за те же деньги можно доехать до Парижа); что выиграла (была на работе пять минут, а заплатили мне минимум за три часа); что было нейтральным (погода); что было виртуальным (как обычно, моя сердечная боль – тоска по любимому); что осталось незамеченным (ох, много).

Мне снится, что я сижу на лугу. Бабочки справа, овечки слева, изумительной облачной белизны. Пастораль. Тут с растущей вблизи рябины – на фоне тихого бренчания балалайки – отрывается лист и медленно планирует в мою сторону. Не притягиваю его своим вниманием, но и не препятствую. Даже и не смотрю на него, но каким-то образом, глазами и разумом, угадываю весь его путь. Лист тихонько падает рядом, будто решил полежать на этом лугу возле шотландского пледа. Во! Это же листовка с фотографией моего любимого… Господи, какой же он красивый. Эта горбинка на носу, эта седина на правой брови, этот стальной взгляд. Это мой образок. Оправить его в рамку и часами стоять перед ним на коленях в экстазе. Рамка обязательна, чтобы закрыть надпись сверху: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Лист грустно спрашивает у меня: «Почему ему так важно, чтобы весь мир его разыскивал? Он что, себя уже совсем потерял? Надеется, что когда кто-то его отыщет, тогда и он сам себя найдет?» Что это за странное дерево с такими листьями, прямо не рябина, а какой-то следователь?

Просыпаюсь, не испытывая желания жить. Это единственное известное мне желание, которое можно узнать по его отсутствию. Когда его достаточно, чтобы жизнь продолжалась, она и идет себе дальше. Тогда ты живешь нормально. Сегодня не так. Знаю, что живу, ощущаю себя, но это знание и это ощущение ничем не соединены. Нет желания существовать таким образом, a другим не овладела. Ну и вот…

Я хочу умереть.

Я готова совершить самоубийство.

Слишком много знаю о самоубийствах, чтобы тянуть с этим. А то все может уйти в песок, и у меня на совести появится еще одно невыполненное решение.

Сейчас для этого хорошее время. Пытаюсь вспомнить какую-нибудь свою боль или проблему. Что бы у себя такое найти? Ношу в себе вирус герпеса. Пару раз в год он вылазит на губе. Не знаю, известно ли вам, что его называют еще вирусом меланхолии, и хотя мы, герпесники, реже заболеваем раком и СПИДом, однако чаще совершаем самоубийства. Этот страшный вирус, так же как СПИД или какая-нибудь другая подобная зараза, гнездится в иммунной системе. Поэтому, когда малярия или там рак пытаются туда пролезть, то слышат: «Извините, занято!». Ко мне этот вирус, наверное, попал из-за немытых рук и общего отсутствия гигиены. У моей матери он тоже есть. Она меня и заразила. Не зная того. Зато у моего сына его нет. Потому что я все знала и берегла его. У мамы был бзик на почве уборки, она заставляла нас с сестрой каждый день мыть полы; один день мыла сестра, один – я. Так мы и выросли с этим вирусом под постоянным принуждением к мытью и скоблению полов. У меня сейчас послеуборочная травма, которая проявляется в форме постоянного бардака в моем жизненном пространстве. Ну, хоть у моего сына этого вируса нет. А вот бардака у него тоже хватает. Видимо, кроме гигиены, у этой штуки есть иные причины. Неизвестные, оставшиеся за кадром. За каждым кадром этого фильма под названем «жизнь» всегда кроются какие-то неизвестные, но важные причины… Я хочу прервать фильм на этом кадре. Навсегда. Хочу облегчить мое существование смертью.

Господи, как можно стремиться к комфортабельной богатой жизни? К легкой жизни? Эта польская волна эмиграции за деньгами, эти две работы, учеба по ночам, эти горячие молитвы и нудные лекции высокомерных ксендзов, эти искушения и грехи во время занятий по религии, эти романы во время паломничеств. Угрызения совести и покаяния на исповеди. «Прощение» твоих грехов другим грешником, живущим за счет твоего подаяния… Дорогие вы мои поляки, все это нужно для того, чтобы лучше жить?!

А что тогда существенно? Существенно то, как лучше умереть. Легкая смерть – вот что важно.

И сейчас у меня есть шанс. Могу уйти в лучший мир, как мне самой захочется. Лежу себе и спокойно размышляю. Комфорт контроля! Теперь уже понимаю, почему мой муж так стремился к полному, абсолютному и постоянному контролю. Жаль только, что речь шла о контроле надо мной. Себя контролировать он не удосуживался. Чтоб он сдох, сволочь!

Когда-то смотрела по телевизору передачу о шведах, которые обращаются к врачу за ядом, заявляя, что они неизлечимо больны и испытывают ужасные муки. Это проверяют, и если все правда, человек получает флакончик жидкого барбитурата. Его предупреждают, что содержимое зеленой бутылочки горькое на вкус. Ну и начинается оживленная деятельность: нужно подписать завещание, сжечь бумаги – из того нижнего, вечно закрытого на замок ящика; надуть государство в отношении налога на наследство и т. д. У меня, конечно, в этих делах полная неразбериха, но я как русская, наверное, имею право умереть в мелодраматической ауре a la «Очи черные», а не в атмосфере конструктивной и четкой скандинавской бухгалтерии. А потом, после последнего ужина и омовения прощальными слезами наследников шестеро из десяти таких любителей эвтаназии решают еще пожить! Горькое средство запирают на ключ подальше от детей, туда, где раньше хранились любовные письма и разные компроматики. Конечно, эвтонавты и дальше испытывают боли. Но это только тело. А душе становится гораздо легче от того, что нет уже страха перед последним стаканом воды. Страха, что, подавая его, им не прикажут: «Вот твой последний стакан. Пей уже, ну!». Остаток жизни можно провести свободно, не опасаясь бесчисленных угроз или организованной другими смерти среди чужих и равнодушных людей.

Умирающая планета. Кому до меня дело? Кому до нас дело? Все равно этот шарик взорвется через какую-нибудь пару миллионов лет. Какая разница, сколько нас тогда будет: семь миллиардов или двести пятьдесят семь… или сорок восемь недобитков в войне компьютеров с консолями, в которой человечество рассматривается как случайная жертва…

В восемнадцатый раз звонит телефон. Может быть, для меня это последний звонок? Может быть, это какой-нибудь знак? Озарение?.. Когда-то у де Голля, который был агностиком, спросили, верит ли он в загробную жизнь и что он рассчитывает услышать, оказавшись перед Богом. Тот ответил: «Надеюсь услышать: “Теперь ты уже знаешь”». Может, я узнаю чуть пораньше?..

– Добрый день. Это Кася, вы мне уже один раз помогли. У меня к вам горячая просьба.

– Но, простите…

– Умоляю вас! Выслушайте меня! Последние двадцать лет никто меня не слушал!

Может быть, это как раз тайное знание из иного мира? Впрочем, хуже не будет. Могу ее выслушать. Может быть, услышу…

– Я не могу! Я больше не могу! Хочу со всем этим покончить! Я знаю, что вы знали всю правду обо мне и Войтеке. Я все для него делала, но не хочу все время без презерватива, а он заставляет, потому что так почти вдвое дороже для клиента. Вы меня в тюрьме ментам не выдали, но это только дело затягивает. Я вам оставлю номер телефона на бумажке. Как позвонят, так вы скажите, что я сама с собой покончила, что никто меня не принуждал.

Какая бумажка? Какое еще принуждение?

– Вы лучше напишите на этой бумажке вместо номера то, что мне сейчас сказали. Слово в слово. Мол, так и так, прошу в моей смерти никого не винить.

– Никто мне не поверит! Во всем обвинят Войтека! Он всегда меня заставлял все делать! А вам поверят! Прошу вас…

– А откуда я знаю, что Войтек и сейчас вас не заставляет? Может, он стоит рядом с вами с ножом у горла?

– Нет! Я здесь одна!

– Вот видите, не все вас Войтек заставляет…

– Ну, может быть и так, но… Я должна со всем этим покончить!

– Да ради бога! Кончайте себе! Если я потеряю работу из-за ваших неприятностей, на что я буду жить? Может быть, вы мне наследство оставите, а, Кася?

– Умоляю вас…

– Да ни за какие коврижки! Спросят, скажу, понятия об этом не имею.

– Умоляю!

– У меня свои проблемы и своя жизнь. (Хм…)

– А у меня ее уже нет! Почти что нет! Умоляю вас!

– Ну хорошо… Приходите и лично напишите при мне коротенькую записку. Тогда я подумаю.

– Я боюсь! Вы, наверное, скажете ментам, чтобы меня спасли.

– Ну, видите? Оставьте уже меня в покое! Прощайте!

Господи, какое это облегчение, когда можешь сказать людям то, что ты думаешь, и послать их куда подальше! Спасибо, Кася! До этого я ни разу в жизни не бросала трубку! Была всегда такой обходительной девушкой. Спасибо, что позволила испытать это великолепное ощущение, прямо сделала прощальный подарок.

А потом с грустью отдаю себе отчет, что все-таки невольно пытаюсь спасти эту девушку, хотя совершенно ее не помню.

Смутно припоминаю какое-то дело о сутенерстве. Вроде шла речь о том, что группа из четырех десятков парней и Кася поехали куда-то к черту на кулички работать на ферме, нарциссы рвать…

А ведь я могла бы согласиться выполнить ее последнее желание. Формально. Для виду. Сказать ей: «Да пожалуйста!». Скоро ведь мне будет все равно. А пока еще нет…

Черт возьми! Как у нас совпало! Всегда так. Долго-долго тишина, а потом сразу три эсэмэски и два звонка. Автобусы ходят парами. Самоубийцы, похоже, тоже. Неужто какая-то последовательность Фибоначчи?

Снова звонок… Что на меня нашло, когда я выбирала мелодию для этого телефона? Часы с кукушкой! Я услышала ее у Войтека, она мне понравилась, и он мне ее подарил – скинул на мой телефон через bluetooth. А этого типа у Каси тоже зовут Войтек. Знакомец. Что за роковое стечение обстоятельств! Снова! Если эта кукушка будет куковать каждую минуту, придется мне жить вечно!

– Простите, простите, простите! Я на все согласна! Беру такси и еду к вам. Буду ждать в «Старбаксе» на главной площади.

И швыряет трубку! Вот глупая мартышка! Есть люди, которые даже перед смертью хотят, чтобы последнее слово оставалось за ними. Войтека ей жаль, а на остальной мир наплевать. Просто стерва. Чтоб ты провалилась вместе со своим долбаным сукиным сыном! У меня есть свой Войтек. У моего Войтека, сердечного друга, прозвище Большой Янг. Он работает с наркоманами в городке под Варшавой – пробует спасти их от самих себя. Бросил бы уже это занятие, пусть бы они все до единого передохли. Проклятые подонки! Это он мне говорил, знаток, что женщины в детородном возрасте совершают самоубийства только в первый или второй день месячных. Какой-то там гормон приводит к тому, что у них в голове что-то сдвигается. Достаточно женщине переждать, и она снова начинает испытывать радость от повседневных хлопот. И в голове у нее все проясняется. И ты, идиотка, через пару дней, может, сообразишь, что в нашей дыре нет «Старбакса». Нет! А на улице холодно, то есть плюс три. А если ты та Кася, которую я начинаю припоминать, то будешь в кожаной миниюбке. Застудишь себе яичники, а я на том свете окажусь виноватой в том, что у тебя не будет детей от этого Войтека. От твоего уголовного типа, само собой, а не от моего друга с Мокотува, приславшего мне на телефон мелодию с кукушкой, которая не должна стать последним музыкальным произведением, услышанным мной при жизни. Не хочу. Хочу послушать «Адажио» Альбинони, и Нини Россо пусть солирует на тромбоне. Но, странным образом, вместо этого у меня в голове начинает звучать вальс из «Метели» Свиридова. О боже! Русские даже вальсы и мазурки переделывают так, что они звучат как немецкие марши. Черт бы побрал эти мои эстетические представления!

Даже умирая, не могу избавиться от таких парадоксов и конфликтов. Надеюсь, что несчастный Пауль Тиллих видит мои мучения с того света и уже знает вместе с де Голлем, что такие мудрые изречения как «Decision is a risk rooted in the courage of being free» («Решение – это риск, укоренившийся в мужестве свободного бытия»), – просто ни хрена не стоящие фразочки. С сожалением примиряюсь с возвращением в жизнь. Черт бы побрал эту идиотку, эту Касю. Сползаю с кровати. Нужно идти на главный вокзал встречать лахудру. Такси она хотела взять. Интересно, есть у нее восемь фунтов, чтобы заплатить водиле? На всякий случай беру с собой кошелек.

Вместо лахудры в мини и туфлях на высоких каблуках вижу девушку в белых брюках и кроссовках. Понятно: оделась для собственных похорон. А на кой черт ей гитара?

– Это вам. Насовсем. Только эту гитару мне жалко.

Мы сидим в «Cafе Nero» на углу Сент-Мэри стрит и Милк-Вэй авеню. Я беру двойной эспрессо. Кася ничего не хочет.

– Мне ничего в рот не лезет, – говорит она.

– Как хотите, Кася. Последняя жрачка в жизни все-таки.

Через минуту она решается на клубнично-шоколадное мороженое. Я добавляю от себя фисташковое. Для цветовой гаммы, хотя она уже почти все съела. А ест она медленно, потому что вместе с мороженым глотает потоки слез. Когда она заканчивает, я делаю полную отвращения мину и говорю:

– Мороженое было с моей стороны дурацкой идеей. Особенно это зеленое, фисташковое. Прошу прощения.

– Почему? – спрашивает Кася.

– Ну, знаешь, оно не успеет перевариться. Выйдет такая масса. Не завидую тому, кто тебя найдет…

Кася, и без того белая, буквально синеет.

– Как это?

– Ну как… Физиология. Все мышцы расслабляются. Все, что у человека внутри, выходит наружу.

Кася сидит, глупо уставившись в свой вазончик. Ее лицо начинает приобретать цвет, как здесь говорят, off white. А я сегодня не беру пленных.

– Короче говоря, каждый труп находят лежащим в содержимом его кишечника и мочевого пузыря. Отсюда и ритуал омывания тела перед положением вo гроб.

Ничего странного, что Кася чувствует рвотные позывы.

Заведение уже закрывают. Мы остались последними посетителями. Я предлагаю пойти ко мне. По дороге покупаем кое-что в «TESCO».

Четыре часа спустя в мою дверь стучится сосед. Я открываю.

– Sorry-sorry-sorry, Майк, – говорю я. – I am so sorry. We’ll be quiet! Promise! Мы будем тихо-тихо…

Возвращаюсь в комнату, забираю у Каси гитару. Она не хочет мне ее отдавать. Я шепчу:

– Если он вызовет полицию по поводу нарушения тишины в ночное время, я-то объяснюсь! А ты?

Кася отдает гитару и начинает тихо икать.

За минуту до этого мы едва не подрались. Выпили водки, и Кася рассказала, как ее первый мужчина, Войтек, продал ее в Чехии в бордель в Пльзне. Там она встретила Катю из Минска, которая научила ее петь «Красную рябину» на русском языке.

– Хороший перевод, – говорит она.

– Что? Ах да, ты права – хороший перевод на польский, – говорю я.

– Это польская песня! Хороший перевод на русский! – говорит она.

– Что?! Ну-ка, прогуглим это дело! – кипячусь я. – Во! Слова Пилипенко, музыка Родыгина! Это русская песня «Уральская рябинушка»! Понятно?!

– Ну ладно, пусть так. Что ты кричишь? – говорит Кася.

– А что, я у себя дома! Хочу и кричу! – говорю я.

– Ну хорошо, давай споем еще раз, – просит она.

– Почему опять ту же самую? – протестую я. – Давай что-нибудь другое. Например, мою любимую – «Утомленное солнце». Знаешь ее? У тебя чудный голос…

– Я музыкальную школу окончила, – отвечает Кася. – Поехала в Чехию в консерваторию поступать, там было два места для меццо-сопрано. И проспала, опоздала на прослушивание.

– Ну, поехали с этим солнцем! – говорю я. – Почему ты начинаешь с середины? Давай сначала.

– Это и есть начало. Оригинальная версия, – говорит она. – Песня начинается со слов «Сейчас не время искать отговорки. Факт, что все прошло…»

Меня аж скрутило.

– Какая еще оригинальная версия? Это старое русское танго. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»

–Точно! – говорит Кася. – Один из самых известных хитов Ежи Петербургского! На слова Фогга. Возьми себя уже в руки или проверь по компьютеру! Ты чего такая бешеная? Ты всегда так – на работе вся такая обходительная, а в жизни, как дикий кабан? Можно шторы закрыть?

Можно. Сегодня полнолуние. У меня тянет спину, что-то пульсирует в нижней части живота. Я чувствую странные запахи. Меня слегка подташнивает. Начинаются месячные, и, наверное, герпес высыпет. Я не хочу умирать. Кася тоже. Просто на нас накатило по физиологическим причинам.

Завтра, как проснемся, нажарю блинчиков. И за завтраком дам Касе адрес убежища для женщин. Мы позвоним Трейси Кембридж, и она все устроит.

Если все пойдет нормально, то, может, Кася вспомнит, что это не из-за Войтека ее жизнь пошла под откос. Спрошу Касю: твоя бабка еще жива? Знаешь, у меня в голове засела эта история с твоей бабкой… Хотя, конечно, прежде всего и главным образом виноват тот тип. Сходи к психотерапевту, Кася! Я дам тебе телефон.

Я уверена, что психотерапевт ей скажет: представь себе, что у тебя другая бабушка, Кася. Вот приходит домой со двора, примыкающего к парку над Вислой, четырехлетняя внучка сo ртом, полным спермы, аж по подбородку течет… И та другая бабушка говорит: «Что? Дядя в парке попросил тебя помочь? Сказал, что даст тебе мороженого прямо в рот? А это мороженое оказалось теплым и невкусным? Знаешь, тот дядя просто глупый и ничего не понимает. Сходи выпей соку. Купи себе холодного мороженого. Вкусненького! В киоске на пристани, рядом с кинотеатром. Какого ты хочешь, малинового? Шоколадного? Я, наверное, знаю того дядю: он с усами, такой низенький толстячок в зеленых брюках, почти совсем лысый, да? Ах нет? Он одет в спортивный костюм, ростом с папу, без усов, в очках, с длинными русыми волосами до плеч и с ямочкой на подбородке, так? Внученька, если еще кто-нибудь тебя попросит о чем-нибудь, пригласи его вежливо к нам домой и скажи: бабушка поможет! А еще лучше мы будем с тобой вместе ходить гулять. Всегда. Так будет интересней. Хорошо?»

И тогда, Кася, ты бы навсегда забыла о том подонке…

Потому что больше всего тебе запомнилось, как бабка орала на тебя и била, как до крови терла тебе губы пемзой. И как запретила тебе об этом кому-нибудь рассказывать. Особенно маме, а то мама тебя убьет за то, что ты сделала! Не так мама тебя учила помогать другим людям!

Эта другая бабушка, Кася, не заперла бы тебя на целые сутки в твой четвертый день рождения в темном шкафу в наказание. Никогда бы ты не стала бояться своей мамы. А когда старший брат, шестилетний Войтек, попросил, чтобы ты показала ему, что там у тебя в трусиках, а он тебе тоже покажет, ты бы пожаловалась маме. Может не в первый раз, потому что тогда он еще не настаивал. Но позже, когда он уже начал угрожать тебе пистолетиком, подаренным крестной Ядвигой на первое причастие, – уже точно.

А когда он сообразил, что мамы ты боишься больше всего на свете, то сделал тебя своей рабыней. И имел тебя всеми способами вплоть до вчерашнего дня.

Другая, психотерапевтическая бабушка тоже боялась бы твоей мамы из-за того, что не усмотрела за тобой, пока та была в больнице с Войтеком. Но другая бабушка не принесла бы тебя в жертву своему страху. Она призналась бы в своем недосмотре маме, а не ксендзу. Перед мамой, а не ксендзом чувствовала бы она себя в долгу в течение всей оставшейся жизни.

Другая призналась бы маме и заявила бы о преступлении в полицию.

Настоящая же бабка поломала тебе жизнь, Кася… И маме тоже. С чего иначе она так сильно пьет в последние годы? Она чувствует, что что-то не так, думает, что сама во всем виновата. Корит себя за то, что занималась заболевшим Войтеком. Не знает, что именно она сделала плохого, но чувствует, что потеряла тебя. Пьет в отчаянии от потери дочери. Но она еще жива! И ты, сиротка, тоже еще жива!

Твое насмерть перепуганное сердечко никогда не отваживалось выйти из того темного шкафа… Вплоть до вчерашнего дня.

Но вчерашний день у тебя уже никому и никогда не отобрать! Ты вышла из шкафа. Сама. Ты еще оглушена звучанием гитары и своих признаний. Ты ослеплена этим солнцем, которое стирает память о полнолунии и заставляет исчезать длинные кладбищенские тени.

Тебе четыре года и один день. Вчерашний.

Конечно же, Войтек еще позвонит. Нарисуется в трубке со своей мордой, кулаками, ножом, пистолетом – в этот раз настоящим.

Ты возьмешь трубку и скажешь:

– Хватит! Я обо всем заявлю в полицию. И расскажу маме.

6

6. Усталость. Сегодня ощущаю усталость. Еще со вчерашнего дня. Утром была в суде с этим несчастным Ареком Сынульским. Его доставили из тюрьмы, где он сидит за ненадлежащее обращение с молодой женщиной. Она была пьяна, переодета в полицейский мундир, а в ее сумочке вместе с чипсами и куском жареной камбалы лежал розовый вибратор. Но она не шлюха и совершенно не желала соглашаться с тем, чтобы какой-то незнакомый тип после краткого приветствия лез к ней в трусы.

В тюрьме Арек порезал себе вены и проглотил зажигалку. Запястья ему заклеили пластырем, зажигалку быстро извлекли с помощью специального зонда – трубки с камерой, лампочкой и захватом. Меня даже не вызывали в больницу, потому что, когда хочет, Арек может демонстрировать английский на уровне, ничуть не уступающем моему.

– Ну, не будем преувеличивать, уж не в юридической терминологии! – шепчет он, не открывая рта. Ведь мы сидим на скамье подсудимых, на глазах всего суда, и когда он начинает говорить, все замолкают и смотрят на меня в ожидании перевода. А что переводить? Путевые заметки его зажигалки?

Судом рассматривается сейчас старый и незначительный эпизод, который произошел еще до серьезного дела – о непроизведенном дуновении в трубку. Арека задержали на дороге, потому что у его машины не горел левый стоп-сигнал. На таких привлекающих внимание мелочах мигранты и попадаются: перегорела лампочка, отсутствует брызговик, водитель едет непристегнутым. Потом проверка документов: страховка оформлена не на того человека – в Англии страхованию подлежит не автомобиль, а тот, кто сидит за рулем этого автомобиля. Просроченный на один день техосмотр – все данные есть в компьютерной системе полиции. Ну и что с того, что мистер как раз ехал в мастерскую на техосмотр? Слишком поздно – просрочка уже составила двадцать восемь минут. Транспортный налог: кого волнует, что на этой машине никто не ездит и она уже два месяца простаивает? Налог должен быть уплачен! Так что вот вам штраф. Мистер не понимает, о чем речь? Не знает английского? Это проблема! Я вынужден вас арестовать и лишить свободы на неопределенное время до выяснения всех обстоятельств дела – в присутствии переводчика под магнитофонную запись, потому что свою полицейскую задницу тоже нужно прикрыть.

Ну а потом на дороге в ходе разговора с Ареком полицейский «почувствовал запах алкоголя в дыхании задержанного». В полицейском участке Ареку надлежало дунуть в трубку, что он усердно и сделал. Но устройство гигантских размеров, подсоединенное к этой трубке, отказало ему в сотрудничестве. Попросту сломалось. Арека спросили, согласен ли он, чтобы у него взяли на анализ образец крови или мочи. Тот с энтузиазмом согласился дать мочу, но полицейские хотели крови. Он не дал. Сказал, что боится иголок. А когда ему указали на татуировку на запястье, сказал, что сдавать кровь ему запрещает религия. Однако у полицейского в компьютере нашлась анкета, заполняемая при поступлении арестованного в СИЗО, в которой указано, что он католик, не имеет никаких религиозных потребностей, не настаивает на предоставлении ему возможности исповедоваться или отправлять какие-либо другие религиозные обряды. Тогда Арек просто сказал:

– Не дам, и все!

А это уже нарушение, предусмотренное соответствующим параграфом британских правил дорожного движения. Отсюда и наша встреча в суде.

То, что для британца оканчивается обычным штрафом, для поляков или других славян означает потерю очередной работы. Еще можно сказать работодателю, что пропустил день из-за смерти бабки, но если скажешь, что идешь в суд, можешь запросто вылелеть с работы, да еще тебе влепят штраф плюс оплату судебных издержек, плюс обязательный взнос в фонд помощи жертвам незастрахованных виновников ДТП, ну и приговор в личное дело, доступное властям всей Европы. Со стороны британцев это совсем не расизм, как считают многие славяне. Это просто характерный пример неприятностей, возникающих в области права из-за разницы культур.

В общем, из-за пустякового дела о неработающей лампочке Арек на полдня вырвался из тюрьмы. Он весь сияет. Весел. Галантен. Говорит:

– Как там ваша книжка? Обо мне пишете?

– У меня проблемы, – отвечаю я. – Боюсь писать.

– А чего вы боитесь?! Берите бумагу, ручку и вперед!

– Да вас боюсь. Когда вы ее прочитаете, вам вряд ли понравится.

– Почему?

– Ну, вы в ней не положительный герой. Понимаете, персонаж книги отличается от того человека, который явился его…

– Источником вдохновения?

– Скорее прообразом, – спокойно говорю я, хотя внутри у меня все протестует. Источник моего вдохновения – мой любимый, а не ты, глиста!

– Я такой страшный? – спрашивает Арек, почти не размыкая губ.

– Пока нет. Но вы можете разозлиться, потому что персонаж не слишком приятный тип… Не очень хороший, короче говоря, плохой.

– Да чего там! Ничего по-настоящему плохого вы обо мне и не знаете, я ведь о таких делах не болтаю.

О боже… Во что я впуталась с этой идеей Роберта насчет книжки! Роберт – единственный человек в мире, который знает, что я – законченная трусиха. Что внутри я страшно боюсь большинства вещей, людей и событий. Что если рядом со мной кто-то начинает кричать или злиться, то внешне я совершенно спокойна (и даже выгляжу весьма cool-and-круто), а внутри меня как будто сжимается какой-то эмбрион. Никак не могу к этому привыкнуть, хотя возможностей хватало. Три последних года моего брака прошли в сплошном крике, пока не дошло до худшего. То же самое и на работе, с той только разницей, что орут не на меня, а на стражей порядка в форме полиции ее королевского величества Елизаветы Второй. Только Роберт знает, как это на меня действует, как холодеет и дрожит все внутри, и с какой болью я потом прихожу в себя. Он всегда изобретает какие-нибудь трюки, чтоб я могла обмануть собственную натуру. Однажды придумал способ пресечь ярость собеседника. Сказать ему что-нибудь в духе: «Позлитесь подольше, пожалуйста, и, если можно, чуть сильнее… А то я пишу книжку о своей работе, и мне нужно хорошее описание какого-нибудь взбесившегося типа. Буду вам очень признательна». Тогда тот может успокоиться из одного любопытства. Перестанет вести себя как лев в клетке и обратится в участника раздачи автографов на книжке, героем которой он сам является. И это действует! Правда, теперь оказывается, самое плохое об Ареке еще ждет всплытия…

– Думаю, что когда вы узнаете в отрицательном герое книги себя, то на меня разозлитесь, – продолжаю, помня слова Роберта о том, что людям нужно сообщать свои опасения, а не скрывать их. – Боюсь, что если укажу ваши имя и фамилию, и приятели начнут вас дразнить, вы мне стекла в окнах побьете, шины проколете, капот исцарапаете, а к дверям приколотите дохлую курицу.

– О боже! Ну у вас и воображение! Я ничего такого не делаю! Уже много лет. Это только пацаны так могут. Так вы что, решили не писать? Не будет книжки?

Сейчас он уже говорит обычным образом, и весь суд смотрит на нас.

– Обвиняемый просит повторить последнее предложение, ваша честь! Да замолчите вы! – советую я Ареку. – Будет книжка. Только, может, было бы лучше, чтобы отрицательного персонажа звали как-то по-другому? Чтобы вы могли сказать вашим приятелям, что это не вы.

– Нет у меня никаких приятелей. Но если вы уж так боитесь, то имя можно оставить, а фамилию переделать на какую-нибудь похожую.

– Скажем, не Сынульский, а Махульский?[1]

– Может, не такую известную фамилию? Чтобы Юлиушу бесплатную рекламу не делать?

Вот вам человек с правильным подходом к бизнесу! А сидит по тюрьмам. Но, с другой стороны, у Юлиуша Махульского была жена Лиза, русская из Москвы, и, насколько я знаю, он с ней не слишком хорошо обходился. Так что перебьется без нашей бесплатной рекламы!

– Ну тогда Дедульский! Или Тетульский, как вам это? – Ну конечно! Дедульский – это лажа улетная! А Тетульский – это вообще что-то педерастическое… Еще только Мамульского не хватало!

Хороший момент использовать совет Роберта, который недавно объяснял основы поведенческой уверенности в себе.

– Знаете что? Это моя книжка, и мне решать. Еще поломаетесь – и вообще станете Срульским!

Арек изо всех сил старается подавить хохот и, ощущая себя принцем – героем книжки, ревет на весь зал суда:

– Высокий суд, я все обдумал и решил изменить свои показания. Я признаю себя виновным! По правде говоря, у меня нет разумного объяснения причин, по которым я в полиции отказывался сдать кровь на анализ! Я хитрил. Хотел воспользоваться тем, что не работал большой автомат, проверяющий на содержание алкоголя. Прошу прощения за этот обман. Я искренне благодарен британской полиции за то, что она меня задержала – ведь в моем случае речь шла о выпившем и незастрахованном водителе. Может быть, благодаря этому аресту дело не дошло до трагедии, подобной той, о которой вспоминала здесь госпожа прокурор.

Когда я заканчиваю торжественный перевод этого внезапного признания, судья, секретарь, судебный пристав и писака на скамье для прессы замирают на полувздохе… Вот это номер! Отрицательный герой примеряет плащ в лавке старьевщика, и на этой дырявой тряпке на этикетке под засаленным воротом фломастером написано «Зорро»…

Придя в себя, судья назначает Ареку Сынульскому огромный штраф плюс оплату судебных издержек и пожертвование. А так как он уже сидит в тюрьме, и государство выплачивает ему шесть с половиной фунтов в неделю на сигареты, фрукты или канарейку – единственное творение Божье, кроме пауков, которых можно содержать в камере, – то штраф заменяется ему дополнительным днем лишения свободы. То есть вместо пятисот сорока дней он отсидит пятьсот сорок один. А мы, британские налогоплательщики, заплатим еще восемьдесят фунтов за этот его последний день. Именно во столько в среднем обходится суточное содержание одного заключенного.

А я счастлива, что могу уже ехать домой, вместо того чтобы торчать в суде целый день! Я купила в русском магазине у Миши-Китайца из-под прилавка банку щавеля (щавель у нас единственный дефицит, потому что многие любят что-то «достать», а не купить), и меня ожидает роскошный обед. Но на выходе меня перехватывает охранник, Большой Эдди: просит срочно позвонить в следственный изолятор, расположенный в двух часах езды отсюда. Звоню…

– Это вы – та переводчица, что пишет книжки? – спрашивает начальник смены с голосом, холодным как обледенелая сталь.

– Да, но это так, ерунда, ничего серьезного…

– Просим вас немедленно приехать. У нас тут трое польских граждан. Они нам весь СИЗО разнесут… Не пьяные и не обкуренные, но не хотят разговаривать через телефонных переводчиков.

– Но… – я собираюсь сказать, что я жутко устала.

Однако он не останавливается.

– Я знаю, что это далеко. Пожалуйста, перейдите улицу, там напротив суда полицейский участок, а рядом в полной готовности – машина с мигалкой.

Я оглядываюсь. Точно, стоит ментовская машина с мигалкой. Я не спрашиваю: «А как насчет обратной дороги?». Наша полиция очень fair. Если куда-то отвозят, то обязательно привезут назад. Можно не беспокоиться. Честно говоря, в течение пары первых лет работы трудно было привыкнуть, что полиция – это приличное учреждение.

Ну ладно, поеду, но с условием, что они не будут включать сирену. А то громкие звуки и мигающий синий свет проблескового маячка, доводят меня до изнеможения.

Приезжаем на место. Типичный сержант образцового вида. Холодный взгляд, стальной голос:

– Что там за книжка? А наш отдел по связям с прессой проинформирован?

– А при чем тут пресса? Это такой прием, сержант. Направленный на то, чтобы привлечь внимание агрессивного субъекта и вызвать у него любопытство. Он должен играть в книжке роль антигероя, поэтому я говорю ему, что на благо мировой литературы мне нужно от него побольше злости, криков, проклятий, ударов кулаком по столу, прошу его попинать стену и оторвать от пола прикрученную мебель. Если он здорово пьян, я прошу его блевануть прямо тут на скамейке под носом у сержанта. А если он под кайфом, то мы просим о медицинской помощи – и все потому, что на обдолбанный мозг уже ничего не действует…

Стальной взгляд меняется на самый что ни на есть ласковый. Сержант считает, что обладает чувством юмора и будет сейчас это себе доказывать. В ходе нашего разговора.

– А что, книжка состоит из одних антигероев?

– Да нет, не беспокойтесь. Есть там и настоящий герой – сержант из следственного изолятора. Высокий, красивый, с немного торчащами усами, выдающими огромный темперамент. Вначале он смотрит грозно, но так как у него исключительное чувство юмора, то в худшие моменты его взгляд смягчается…

– Добреет, что ли? Хеппи-энд.

– Для этого сержанта да. Но не для переводчицы.

– Почему?

– А она влюбляется в сержанта и настолько теряет голову, что не обращает внимания даже на очевидные факты.

– То есть?

– Что ее любовь безнадежна, да и просто невозможна… Потому что у положительного героя, так же как у вас, сержант, на куртке значок с радугой, то есть он гей. Вы бы не возражали, если бы этот герой носил ваше имя?

Из глаз сержанта сыпятся лепестки роз.

– Как будет по-польски gay?

– По-разному, сержант, по-разному. Чужих называют «геи», потому что это политически корректно.

– А своих?

– По-разному. Обычно «педрилы», но это только по-настоящему хороших друзей, у которых вдобавок есть чувство юмора.

– Называйте меня «педрило».

– Есть, сержант!

Следственный изолятор становится оазисом мира и спокойствия. Сержант хочет стать героем книги и раздавать автографы.

С первого же взгляда оказывается, что трое задержанных скандалистов – грузины с фальшивыми польскими паспортами. По-польски они, естественно, ни в зуб ногой. А по-русски разговаривать отказываются. Из патриотически-политических соображений.

– Ну, пока! – говорю с энтузиазмом. – Я могу домой ехать. Грузинская переводчица есть только в Лондоне. Она будет в пятницу. Всего вам наилучшего, ребята! Посидите тут три дня, отдохните! А почему вы считаете, что полиция не может держать вас под арестом дольше двадцати четырех часов? Что за ерунда? Вы телевизора, что ли, обсмотрелись? Инспектор без допроса вас не выпустит, это железно. А на организацию необходимой лингвистической помощи уйдет пара дней, потому что все должно быть по закону – даже в таком пустячном деле, как говенные фальшивые паспорта, в чем можно всего за час разобраться!

Ну и в результате я выхожу из этого усыпанного лепестками роз изолятора после семи часов допросов. Соловьями курскими запели по-русски наши гордые грузики! Как только они указали свой адрес, специальная группа произвела там обыск. Нельзя вести обыск без согласия хозяина и без понятых? Что за ерунда киношная? Мы не в Грузии! Тут у нас граждане доверяют своим ментам. Двое полицейских имеют полное право войти в дом арестованного и прочесать его от чердака до подвала. И изъять ваш компьютер и эти семнадцать носителей информации. И эти фотографии, прессы для ламинирования, круглые и квадратные резиновые печати и штампы. Словом, обнаружить мастерскую по изготовлению фальшивых документов в спальне на втором этаже и конфисковать ее оборудование для приобщения к материалам следствия.

Серьезное дело! Но не мое… Процесс будет проходить в Kоронном суде, который ведет дела об организованной преступности. Тут наверняка потребуется и переводчик с грузинского. Чтобы все было в соответствии с законом.

На обратном пути я заснула в машине. Проснулась только у своего дома. Зайдя в квартиру, падаю на кровать, не раздеваясь. Моментально отключаюсь.

Все то время, что я была в следственном изоляторе, какая-то женщина в камере номер шесть колотила в металлические двери. Кулаками, пятками, плечами, задницей. Надзиратель и санитар все это время следили за ней с помощью камеры видеонаблюдения. Они вмешивались только тогда, когда она начинала биться головой. Тогда они заходили в камеру, хватали ее за запястья и лодыжки, клали на пол, застеленный матрасами, и не давали двигаться. При этом она издавала два или три таких крика, что кровь леденела в жилах. А потом замолкала. Выключалась. Как будто теряла сознание. Когда тюремщики выходили, с минуту лежала недвижимо, а потом начинала трястись. Дрожать. Садилась, качаясь взад-вперед, затем сразу же вставала и колотила в металлические двери. И так по кругу. Она была под наркотическим кайфом. Ничего не знала о лепестках роз, падающих с серого потолка. Не имела понятия о моем присутствии. Ее не волновало, что я не боюсь пауков, темноты и мышей. Зато я боюсь криков и не переношу громких звуков. Поэтому я не хожу в пабы и на рождественские концерты. Не посещаю спортивные арены и лучшие лондонские обувные магазины на Оксфорд-стрит. Я не в состоянии высидеть две части концерта классической музыки и ухожу в перерыве полностью разбитая. Я никогда не была ни на одном гала-концерте и отказалась пойти на шоу Мадонны в лондонском Куполе Тысячелетия, куда меня приглашал один поклонник. А потом и вообще ему отказала.

Я борюсь с этим, пробую как-то привыкнуть, работаю над собой. Но это поглощает у меня СТОЛЬКО сил! Мучает и терзает , загоняет в угол и опустошает.

Я ощущаю изнеможение. Мне необходимы сон, тишина и одиночество. Ни один из моих мужей этого не понимал. И даже моя мама. Даже старая больная кошка, которую я взяла из кошачьего приюта «Синий крест». Только мой любимый это понимал. Он всегда говорил тихо и мало. Всегда меня покидал.

Звонит телефон… Не беру трубку. Что с того, что это срочное дело? Мне нужны тишина и одиночество, баста. Когда очень устаю, то еще сильнее реагирую на звуки. А этот телефон звонит и звонит, и звонит, и звонит… У соседей, двумя этажами ниже.

7

7. Проспала 16 часов. Выспалась! Чувствую себя прекрасно! И даже не собираюсь ругать маму за то, что, пока я спала, она несколько раз прокрадывалась в мою комнату. Понимаю. Когда мой сын спал слишком долго, я всегда подходила к кроватке, чтобы послушать, дышит ли он…

Сейчас надену ролики и сброшу немного жирка. Начиная с определенного возраста шоколадные конфеты, съеденные вечером в постели, возвращают тебя в детство – в том смысле, что быстро вырастаешь из всех одежек.

Поэтому еще три года назад я решила, что буду есть шоколад только в следственном изоляторе. Покупаю себе коробку «Ферреро» и держу в машине, проявляя железную волю. Потому что если возьму ее домой, то не усну, пока не съем. В изоляторе же говорю надзирателям:

– Беру две шоколадки. Если приду еще за одной, пристрелите меня…

Но при этом я знаю, что, когда через минуту снова зайду в дежурку, брать будет уже нечего.

Первые полгода было тяжело придерживаться этого правила.

Уже начала было считать себя мученицей и молиться о смягчении мук, но так, чтобы не нарушать своего правила. Видимо, мои стенания оказались услышаны: Польшу приняли в Европейский Союз! Понаехало поляков. Работы стало невпроворот, шоколадки каждый день, а иногда и по два раза! Вы, наивняк, думаете, что это политики вам устроили? Ага, конечно… Бог услышал молитву шокоголика.

Это уже не первый раз, когда весь мир переворачивается с ног на голову в ответ на мои горячие просьбы или неслышные, но столь же пылкие желания.

Ушла от мужа, спряталась в съемной квартирке и начала мечтать о новом любимом. Ну и дождалась. Впала в любовную горячку и стала писать стихи. По-английски! Для него… Было впечатление, что он меня вообще не слушает – так, может, хоть стихи прочитает? Из любопытства. А вечером, часов в десять, приходит сын и спрашивает:

– Мама, как ты будешь жить без мужа? Опять все сначала?

– Ну, сынок, я привычная, – хорохорюсь. – Ничего страшного! Ты ведь уже взрослый. Мне уже не нужно оставаться с ним только для того, чтобы у тебя был отец.

– Мама, – говорит мне в ответ сын, – да я только о тебе думаю. Жить ты на что будешь? На свою русскую гордость? Ты ведь от всех уходила с одной сумкой. За эту квартиру чем будешь платить? Работа тебе выдается раз в неделю.

– Сынок! – отвечаю я. – Я сейчас пишу любовную лирику! Вселенной нужно больше любви и стихов о ней. Так пусть Вселенная и беспокоится о том, как я буду жить.

Не стану тут описывать, как он на меня посмотрел, перед тем как уйти домой. Домой – значит в наш супружеский дом, потому что он остался жить со своим приемным отцом. И это совсем не было предательством по отношению ко мне. Он просто очень боялся, что из-за меня потеряет отца, потому что знал, как без него плохо. Зато он не знает, как бывает без матери. А я его понимаю, потому что сама все это знаю. Сын спокойно пошел домой. Было уже около полуночи.

На следующее утро отвезла его в Лондон в университет. На обратном пути, только я собралась выпить кофе на бензоколонке около Винчестера, как позвонили из нашего полицейского участка:

– Приезжай как можно быстрее! Кофе? Тут попьешь. Мы тебе заварим молотого в твоей русской чашке, как любишь. Честное слово.

Ну, мчусь в полицию. В изоляторе вижу у регистрационной стойки нашу постоянную клиентку Веронику из Слупска.

– Привет, Вероника! – здороваюсь с ней сердечно. – Опять Тадек что-то натворил?

Однажды она хорошо приложила его скалкой, а в следующий раз пырнула разделочным ножом в колено. В конце концов, они оба по профессии мясники, так что знала баба, что делает. Тадек всякий раз отзывал из полиции свои заявления. Из любви.

А вот обещанного кофе мне не дали. Без особых церемоний отправили вместе с Вероникой и двумя медсестрами в санитарный блок и продержали там четыре часа. Никому нельзя было туда заходить или приносить еду или питье. Впрочем, всякий аппетит исчезает, когда видишь, как берут мазки из разных полостей тела, обрезают ногти и волосы оттуда и отсюда. Как фотографируют спереди и сзади, снимая крупным планом каждый синяк и шишку.

Выйдя, наконец, оттуда, я решительно потребовала:

– Кофе!

Веронике, в нарушение всех правил, указаний и инструкций, разрешили, неизвестно почему, выйти в дворик для прогулок, закрытый сверху проволочной сеткой, и дали закурить. А меня попросили составить ей компанию, дать огонька и попробовать деликатно узнать адрес ближайших родственников покойника.

– Какого еще покойника? – удивилась я. – У нас тут покойник? Кто-то умер?

Вдруг вижу, что по полу медленно катится полупустая пластиковая литровая бутылка «Боржоми». Откуда она у них? У меня тоже есть такая, купленная в магазине «Сказка» у Миши-Китайца. Еще вижу, как из красной женской сумочки, точно такой же, как моя, падают на бетонный пол такие же, как у меня мелочи – помада, ручка. Сумочка уже лежит на полу. И как будто откуда-то сверху вижу тело – мое собственное тело, но какое-то обвисшее. Двое надзирателей держат его, а один громко кричит, – ну почему так громко, ведь я этого не переношу:

– Стул! Воды! Ей плохо!

Две недели спустя адвокат Вероники показал мне отчет о вскрытии тела Тадека. Ему было нанесено двенадцать ударов ножом, но ран было девять – две из них двойные. Определено, что смерть наступила между десятью вечера и полуночью. Я как раз разговаривала с сыном, когда был убит Тадек.

– Мама… Ты должна быть очень осторожна в выражении своих желаний. И вообще…

Следствие длилось полтора года. Я заработала на этом столько, что мне вполне хватило на жизнь до раздела имущества, накопившегося после четырнадцати лет брака. Вселенная за это получила воз любовной лирики. Тадека мне очень жалко. Неужто любовь и смерть должны быть так тесно связаны?…

Сейчас, если хочется написать любовное стихотворение и получить помощь свыше – а иногда этого хочется (ведь окончание нашей связи не должно становиться концом моей любви, правда?) – в общем, если испытываю страсть к стихотворству, то мысленно обращаюсь ко Вселенной: «Достаточно обычного мордобития! А лучше всего, просто небольшой кражи из магазина чего-нибудь вроде зубной щетки или там бутылки чернил. Пожалуйста».

Надеваю ролики и мчусь вперед.

8

8. И вот я мчусь на роликах вдоль берега Ла-Манша, называемого здесь Каналом.

Какое изумительное ощущение! Смейтесь, но хорошей матери воздается! Потому что ролики появились в моей жизни после того, как сын раскритиковал мой подарок на его десятилетие. Я купила ему роликовые коньки, а он заныл: «Мама, я не умею, у меня не получается, не хочу я, мне стыдно, не буду я на них кататься».

Сейчас-то я уже понимаю: мне просто не пришло в голову, что катание на роликах – это самостоятельное занятие, в какой-то степени даже требующее одиночества, а маленький мальчик нуждается в обществе и восхищении ровесников. В то время школьные приятели сына, жившие в самых разных частях Варшавы, были еще слишком малы для самостоятельных путешествий по городу, поэтому бывали у нас довольно редко. А в нашем дворе был только глупый – потому что еще маленький – Ясь. Он насчитывал себе пять лет. На самом деле ему было шесть, но до шести считать он не умел. Ясь изо всех сил старался подружиться с моим сыном.

– Знаешь, а у меня тоже нет братьев… У меня хорошая квартира. Я умею говорить «дурак» и «жопа». У меня нет ни кошечки, ни конструктора «Лего». Хочешь, мы будем как братья?

– Хочу. Но сначала я должен тебя о чем-то спросить, а то мы не подружимся.

– Спрашивай! А дашь в «Лего» поиграть, если я угадаю? А если не угадаю?…

– Дам. А скажи, Ясь, что ты думаешь о русских?

– Ублюдки!

– Все?

– Все! Но я, правда, ни одного не знаю.

– Одного ты знаешь.

– А откуда?

– Из нашего дома.

– Из нашего дома? А кто это?

– Я.

– Ха-ха-ха! Ну конечно! Никакой ты не русский! Ты американец, потому что у тебя папа англичанин!

– Да это к делу не относится. Он мне не настоящий отец.

– Как это?

– Ну, он приемный. Я его к себе взял, потому что он в маму влюбился. Ему без моей помощи никак.

– Ага. Ну, пойдем играть в конструктор. Я маме не скажу.

– А какое маме дело до конструктора?..

– Я про свою маму. Не буду ей говорить, что с русским подружился, а то она у меня дерется. А твоя?

– Иногда шлепает. Бывает, правда, сердитая и чуть что злится. Но это редко.

– Ага. Ясно. Вот тебе вопрос: где труба от этой машины?

– Здесь. У нее должно быть два сопла, потому что это космический шаттл.

– Не надо тут тогда никакой сопли, раз нет у нас другой.

Желая спасти сына от одиночества, я однажды отправилась с ним в парк Мокотовские поля, чтобы похвалить его первые успехи в катании на роликах. Увы, все он делал как-то не так, неловко и неуклюже. Я тосковала и мерзла, а в результате натужных похвал вечером у меня поднялась температура. Со мной всегда так. Раздражает чужая неискренность, а уж собственная полностью выбивает из колеи. Такое вот устройство. И бесполезно убеждать себя, что делаю это из добрых побуждений. Один вред мне от этого выходит.

Не могла толком похвалить сына, потому что не знала, как помочь в его неуклюжих стараниях. Не было другого выхода – пришлось купить и себе ролики… Очень красивые, гранатово-желтые немецкие коньки марки «Рочес». Можно сказать, «Мерседесы» среди роликов. «Почти за сто фунтов?! – услышала я от своего английского богатого жениха. – Я б себе такой экстравагантной покупки в жизни не позволил». Ну, раз уж я работаю и зарабатываю, являюсь ни от кого не зависящей матерью-одиночкой, и все нормально складывается, хватает мне от получки до получки, то можно, не задумываясь, наплевать на такие отзывы… Хм… Может, и нужно было задуматься. Но когда я влюблена, то не в состоянии.

А потом из хромого на обе ноги неумехи мой сын превратился в чемпиона! Доктора роликовых наук! После того как я грохнулась обеими руками и правым коленом об асфальт у входа в бар «Лолек» на глазах всего мокотовского бомонда, я стала прислушиваться к каждому слову своего Единственного и Любимого Ролико-Сына. И с максимальным вниманием всматриваться в каждое его движение, как будто в святой и чудотворный образ. И благодарила про себя за каждую оставшуюся целой кость, а сын читал мне лекцию, когда я лежала в кустах после очередного кульбита.

– Мама, ты должна равномерно распределять тяжесть тела между обеими ногами, а то ты слишком налегаешь на левую. Центр тяжести остается сзади… Согни ноги в коленях, но не отклячивай так попу. Эта собачка еще маленькая и лает не со злости, а из любопытства.

– Мама, если дольше ехать на одной ноге, то скорость будет больше.

– Мама, почему ты каждой ногой отталкиваешься не прямо, а в сторону, будто вальс танцуешь? Чтобы вперед ехать, нужно прямо.

– Мама, начинай перепрыгивать через препятствия. Как зачем? Чтобы научиться прыгать. Это не барьер, а только палочка. Ты об нее не споткнешься!

– Мама, смотри, я так воткнул ветку, чтобы она тень отбрасывала поперек нашей дорожки. Через тень-то ты можешь перепрыгнуть, правда? За нее ведь не зацепишься. Давай, мама, не бойся! Прыгай!

И я прыгала…

Следующей весной вытащила свои «Рочесы» из-под кровати и сказала сыну, что, наверное, ему уже надо купить новые.

– Мама, я уже в это не играю.

– А во что?

– Ну там…

– Что там?

– Ну, мы монеты подкладываем под трамваи… Камешки кидаем в форточку – такая пекарня есть, на углу еврейского кладбища…

– Для чего, сынок?

– Ну, так, чтобы с ребятами…

В конце концов, он сам поехал во Дворец культуры и записался там в кружок «Юный конструктор» вместе с приятелями, а на лето я увезла его в лагерь для обучения верховой езде.

А я до сих пор катаюсь на тех самых роликах. И каждый год устраиваю себе пару дней прыжков – в память о прошлом. Первые два-три раза прыгаю через тень от ветки, а уж как наберу форму – через соломинки и ивовые прутики! Такая вот материнская сентиментальность.

9

9. И вот я мчусь на роликах в день Большой Болтухи в поисках первой жертвы. Я в раю для роллеров – передо мною открывается широкая дуга The Esplanade, то бишь Канальной набережной.

Две с половиной мили или сколько-то там километров фантастической асфальтовой трассы, слева от которой желтый песчаный пляж, а справа шоссе, за которым виден старинный, пряничный на вид город Веймут. Я люблю это место. Мир-дружба-жвачка! Чудо-прелесть-красота!

Ап! Держать равновесие! Что?.. Что-то ко мне обратилось с речью. Это не та куча мусора на автобусной остановке?

В другой день я бы этого не услышала. Но сегодня я могу разговаривать с любым говорящим существом или предметом. Торможу, смотрю на столб, на который опирается козырек павильона этой остановки. Это прелестный викторианский павильон – края козырька все в кружевах литого чугуна и украшены богатым орнаментом, ребристые столбики смотрятся как настоящие колонны. Прямо праздник для глаз, святыня приятного ожидания. Например, этого мерзкого автобуса № 51, который появляется, как Летучий Голландец – каждый видит его в течение доли секунды, но никому не удается на него сесть, поэтому приходится брать такси, чтобы добраться до этого проклятого полуострова Портленд! Летом юные мадонны будут в этой святыне кормить грудью своих пухлых ангелочков, чудом спустившихся с небес на нашу набережную; тучные бабки будут усердно пихать чипсы в уже немного разжиревших внуков, которым вместо этого хотелось бы яростно крутить педали своих велосипедиков. Кого это волнует?..

Но так будет летом. А пока у нас тут элегантный приют городских бомжей и наркоманов. Отбросов нашего общества. И вот один из них заговорил со мной. Я с визгом торможу, вызывая сотрясение колонны, святыни и козырька бомжовского укрытия. Это не производит на них никакого впечатления. Интерес к окружающему миру прошел у них уже давно.

– Я не расслышала, – говорю я. – Повторите, пожалуйста, еще раз.

Бомж оглядывается в поисках кого-то, к кому обращаются столь любезным образом. Никого больше тут нет. Он повторяет, изо всех сил стараясь говорить как можно более разборчиво:

– Я.. бы… хотел… сказать… это… небезопасное… занятие…

– Небезопасное занятие? Вы имеете в виду катание на роликах? – спрашиваю я.

– Именно.

– Почему?

– Можно об асфальт долбануться. А вы и так высокая… И одышку можно заработать. Послушайте, как вы дышите… Чух-чух…

– А что вы курите? Окурок с травкой… С волшебной добавкой. Specialitе de la Maison. А что вы хорошего пьете? Бормотуху? С денатуратом в соотношении один к одному. Чтобы зрение было лучше. А что вы едите на завтрак? Что-то найденное в помойке при кафешке? Или в общественном сортире? Надеюсь, что это у вас там остатки лосося в укропном соусе, а не женский тампон… А что это за кровоизлияние на правом запястье? Впрочем, и на левом тоже? А, ясно, ясно – тяжело попасть в вену, особенно после того, как в кабинках общественного туалета установили эти фиолетовые лампочки и каждый выглядит как не совсем живой. А в кабинках зеркала есть? Нет? Так вы даже не знаете, как выглядите в этом фиолетовом свете? Вы там были с Домиником, это он вам вены распорол и еще имел наглость заявить, что вы выглядите, как труп. А Доминик именно так и выглядел. А сейчас он спит… А, тут на лавочке… Я вижу, что вы устали и собираетесь спать. Правда? Вы уже много лет так долго не разговаривали?.. Заболтала я вас до смерти. Все, замолкаю и уезжаю. Всего доброго!

И мчу себе дальше. На Канальной больше никого нет, поэтому я болтаю сама с собой:

– Знаю Доминика. Это наш первый польский бомж Веймутовский. Он обменял в Лондоне свою желтуху на туберкулез коллеги по бомжеванию. Это обнаружили во время медицинского рейда, потому что кто-то на них донес. Тот другой уже годился только для вскрытия. Тихий был тип, никто его в том углу не беспокоил. В конце концов взял и помер, что по вони установила соседка сверху и вызвала ментов. Доминику порекомендовали ехать куда подальше, а так как по-польски это звучит «туда, где перец расцветает», а ему довелось видеть в ящике передачу о ферме, на которой выращивают острый, как черт, стручковый перец чили, то он и заявился в наши края. Ну и прижился-прибомжился. Опекает его эксцентричная Сусанна Скоггинс, дочь местного аристократа. Сусанна в последний год учебы в самой дорогой в стране частной школе так увлеклась героином, что стала законченной наркоманкой. Было это лет пятнадцать назад. Ну, сейчас она уже пару лет как не колется. Разве что марихуану покуривает, а так no-no drugs. Правда водку хлещет дай боже. У нее уже несколько лет своя квартирка, выделенная муниципалитетом. Вот на пути со дна она и встретила нашего Доминика. Они образуют чудную пару. Она его любит. Даже учит польский. Но раз в месяц по случаю предменструального синдрома слышит голоса. Эти голоса приказывают ей делать разные глупости, и она выгоняет Доминика из дома. Потом это у нее проходит, и она сама шарашится по улицам, бродит по городу, спит в кустах, ищет Доминика. Находит его чаще всего здесь, на остановке, и принимается скулить и умолять о прощении… Один раз нашла его даже у нас в следственном изоляторе, когда он украл буханку хлеба в «TESCO». Сидел себе в камере, ел сэндвичи с ветчиной и пил кофе с пятью ложечками сахара в чашке. Поев, сообщил констеблю:

– Знал бы я, как у вас хорошо кормят, я б и не тратил время на этот магазин.

Сусанна Скоггинс отказалась беседовать с констеблем в отсутствие переводчика. Она упорно решила делать все, как Доминик!

Хотела показать, что научилась языку своего Ромео, поэтому потребовала себе переводчика с польского. Прошу, леди и джентльмены!

И в три часа утра измученный инспектор на это согласился.

Я вышла с ним из изолятора в приемную. Наследница империи экологичных британских стейков, старательно выговаривая, произнесла важнейшие в ее нынешней жизни слова, которым ее научил Доминик: «Чмок-чмок-лизачок! Я люблю тебя, Доминичек! Сосать! Еще-еще. Навсегда вместе. Kоза тупая».

Я перевела это инспектору. Тот усталым голосом спросил:

– Она его хочет забрать?

– Как обычно. На ближайшие три недели.

– Пусть здесь подпишет… А сейчас, как ты там меня учила в среду на курсах о межкультурных различиях? А, вот – ПУСТЬ УБИРАЕТСЯ ТУДА, ГДЕ ПЕРЕЦ РАСЦВЕТАЕТ!

10

10. Там на остановке были еще двое… Похожие друг на друга как две капли воды. И одетые одинаково. При том, что один – грязный, воняющий мочой, заросший, не в себе, жуткий, а второй – в полном сознании, опрятный и чисто выбритый. Мрачный. Молчаливый. Прямо портрет Дориана Грея и сам Дориан Грей под одной крышей. Один со скоростью экспресса несется в направлении небытия. Похоже, он уже почти доехал – следующая остановка кладбище. А второй пока едет в другую сторону. Он не из той компании. Сейчас он как раз читает расписание движения Летучего Голландца. Я знаю обоих. Это Марк и Дэвид Биггинсы. Дэвид подмигивает мне. Грустно. Но конкретно. Марк даже не знает о моем существовании. Знает ли он о существовании Дэвида?.. Я игнорирую это подмигивание.

Через мгновение я качу себе дальше и на ходу задумываюсь, почему, когда дети одеты одинаково, они такие очаровательные. А когда так одеты взрослые – это отстой.

Ввиду отсутствия собеседников я сама разворачиваю это тривиальное наблюдение, развиваю его и возражаю сама себе. Рассматриваю национальные варианты этого мотива – например, интересно, одевают ли одинаково своих близнецов китайцы? Бывают ли у них вообще близнецы? А члены какого-нибудь африканского племени, имеющие одинаковые одеяния и татуировки, считают себя одной большой семьей, или это просто военная форма, чтобы не ошибиться в водовороте битвы «наших» с «чужими»? Как такие люди трактуют внешнее сходство? Известен ли им этот аспект жизни общества? Ценят ли они такое сходство? Или, наоборот, считают это несчастьем и, например, съедают одного из однояйцевых близнецов? Ведь каждого человека достаточно в одном экземпляре, а есть такие, что их и по одному слишком много… Видят ли они сразу, безо всяких волшебных хрустальных шаров, духовные различия таких созданий и обращают ли внимание именно на духовную неповторимость, а совсем не на то, что у кого-то уши торчат или в подбородке ямочка?

С таким анализом и синтезом, с таким методичным и глубоким рассматриванием материала можно бы, ковыряя в носу, написать магистерскую или докторскую диссертацию, а уж статью в Википедии и подавно!

Но и в этот раз, внимание-внимание, отрывают от размышлений служебные обязанности в виде телефонного звонка из ближайшего следственного изолятора. И следующие девять с половиной часов я перевожу объяснения британской полиции с паном Иреком Солодарчиком, его женой Иреной, тещей Гражиной Охоцкой и двоюродными братьями Цезарем и Хенриком Шмайдами. Все они хорошо выпили и подрались по случаю дня рождения, можно даже сказать юбилея. Цезарю стукнуло двадцать три года, а Хенрику – двадцать семь, вместе – пятьдесят! Дрались они в собственной, хоть и съемной, квартире, используя собственный, привезенный из самих Сувалок реквизит. Они приехали сюда, чтобы заработать и лучше жить, а не для разборок с паскудными соседями – лезущими в чужие дела стукачами. А цепляются к ним на каждом шагу, потому что так тут относятся к полякам. Вначале наобещали, как англичане в тридцать девятом, мол, войной на Гитлера за Польшу, а потом – мы вас знать не знаем, несчастные пшеки!

А чем я отличаюсь от Солодарчиков, Охоцких и Шмайдов? Тоже все время думаю о деньгах. Подсчитываю про себя: если девять с половиной часов умножить на тридцать три фунта, это будет триста пятнадцать с половиной фунтов плюс почти полфунта за каждую из одиннадцати миль дороги туда и обратно, значит, еще четыре девяносто пять, итого выходит триста восемнадцать сорок пять, что дает мне сумму, равную половине того, что я плачу в месяц за квартирку в Старых Норах. Мои самые искренние пожелания кузенам по случаю их совокупного пятидесятилетия!

Сдавленная невидимым кляпом, сидящая внутри меня болтунья впадает в ступор. Sorry, но куда деваться, святой профессиональный долг…

Поднимаясь по лестнице Старой Халупы, получаю эсэмэску от Дэвида Биггинса: «Ужин в 7 вечера, забираю тебя в 6.30?».

Отвечаю: «ОК».

Через полчаса, одетая посильно сногсшибательно, я пребываю в романтичном ожидании на парадной лестнице Старых Нор. У Дэвида было больше времени, и он более элегантен: новый, муха не садилась, черный «Mercedes Kompressor», алая гвоздика в петлице, твидовые брюки от Armani с острыми как бритва стрелками, часы «Emporio» на правой руке, потому как Дейв левша. И миллионер. Он уже много лет мой клиент. Ему точно не требуется переводчица для фальшивых интернет-романов с российскими, а чаще украинскими или киргизскими принцессами. В этом качестве я нужна моему почтальону, менеджеру фабрики чипсов, а также графу из соседнего замка, в котором он проживает вместе с семьей и хранителем музея, то бишь этого же замка. Все они – мои постоянные клиенты. Дэйв Биггинс – бизнесмен и обращается ко мне по нетипичным вопросам, с почти идеально переведенными на русский язык документами. Это переводы соглашений, заказов, приложений, спецификаций и тому подобных наводящих тоску текстов, относящихся к добыче золота российско-канадским холдингом где-то на далеком Севере. Дэвид Биггинс является корифеем в этой области джунглей бизнеса. Он специализируется на контроле финансовых документов. Следит за балансом доходов и расходов. Он вольный стрелок, фрилансер, дает консультации и ведет переговоры в Гане, Мексике, Средней Азии и России. В штаб-квартире холдинга в Москве у него свой офис с секретаршей Тамарой, которая не имеет ни малейшего понятия о моем существовании – и слава Богу! Однако именно ей я обязана этой работой – уже в первый день Тамара отвела Дэвида в сторону, то есть вышла с ним из здания, напросившись на кофе в заведение на другой стороне улицы. Во время этой короткой прогулки она ему сказала: я работаю не только на вас – у меня нет выбора. Дэвид испугался и улетел назад в Англию под предлогом тяжелой болезни сына, что, впрочем, соответствовало действительности. Он слинял из Златоглавой, потому что хотел быть уверенным в том, что подписываемые им контракты переведены правильно. И вообще, что это контракты, а не приговоры.

Прилетев в Англию, он позвонил в полицию и попросил дать ему телефон какого-нибудь аттестованного и зарегистрированного переводчика. Все так поступают – будь то больницы, адвокатские конторы или ревнивые мужья русских жен. Вот так Дэвид нашел меня. А я нашла в русской версии контракта пару предложений, пропущенных в переводе Тамары…

Обычно он объявляется внезапно, и у него все с собой – он не оставляет в моих руках ни одной бумажки даже до утра, платит наличными и сразу же. Если он не понимает что-то из российских реалий, то отвозит меня в один из лучших ресторанов, и за ужином суть вопроса разжевывается в кашу, еда иной раз остывает. Вначале это были самые дорогие рестораны, – но я предпочитаю хорошо поесть, а не смотреть на местных богатых бездельников.

Дэвид убежден, что обязан мне жизнью. Речь шла о приобретении какого-то насоса для промывки золота. Этот агрегат стоит миллионов двадцать баксов. Выпускается он в Германии, но заказ был оформлен через посредничество канадского офиса в Англии и Финляндии; только финны могли заказать этот насос у немецкого изготовителя. Агрегат на огромной железнодорожной платформе привезли в Финляндию, оттуда он поплыл в Англию на пароме, затем был отправлен в Канаду самолетом, а оттуда снова самолетом во Владивосток. Не стоит тут злоупотреблять вниманием читателя, чтобы разъяснить суть аферы под названием «НДС-карусель».

Дэвид настаивал, что это все – какая-то ошибка, и такие карусели существуют только в телевизионных новостях для увеличения рейтинга каналов. Он попросту ошалевал, не будучи в состоянии поверить в то, что холдинг могли обманывать в таком масштабе. Такие задержки с доставкой на место? Такие транспортные расходы? Я дала ему калькулятор и попросила, чтобы он посчитал, чему будет равен только наш НДС, составляющий семнадцать с половиной процентов от суммы контракта. Это сумму кто-то в Англии положил себе в карман, то же самое произошло и в остальных транзитных странах. Вдобавок создавалось впечатление, что экспедиторская компания возила этот чертов насос через половину земного шара просто задаром.

В конце концов, Дэвид смирился с тем, что я права. Но не до конца, потому что решил доложить о выявленных нарушениях российскому совладельцу холдинга. Типа, что это за олигарх, который не видит, что у него под носом творится? Кстати, речь шла о школьном приятеле Ромы Абрамовича. Дэвид написал ему письмо: факты-анализ-синтез. Я сказала, что переведу на следующий день. Дэвид потребовал, чтобы я сделала это немедленно. Я ответила: «До свидания, ищи себе другую переводчицу». Он сказал: «ОК, значит, завтра?» Я подтвердила. Явившись на следующее утро, он получил от меня переведенное письмо и в качестве презента приложение к нему с разъяснениями: кто, с кем, где. У российского совладельца холдинга три сына: в Канаде, в Англии и в Финляндии. У каждого из них своя экспедиторская фирма.

– Так ты хочешь нажаловаться папе на сыночков, отобрать у них игрушки? – вопрос крепко не понравился Биггинсу. – Ты думаешь, он не знает? Что он не сам все это организовал? Канадский совладелец холдинга тоже ничего не знает? Ты должен его проинформировать, но какой ценой? Кто до тебя отвечал в холдинге за переговоры? Как зовут – или звали? – этого аса? Где он сейчас? У него все в порядке? Не знаешь… Ну что бы ты сделал с тем, кто захотел бы обидеть твоего сына?

Дэвид побледнел как смерть.

– Ты мне жизнь спасала, – сказал он с пиететом.

О его сыне я тогда еще ничего не знала.

Мы сидим в отеле «Bridge House» в ресторане на первом этаже. В зале ровно столько столиков, сколько помещается в радиусе действия двухсотлетнего камина. Наш столик расположен так, что и тепло, и открывается вид на пряничную главную улицу города Бриджтон. Этим святилищем для подлинных гурманов руководят моя приятельница Ольга из Алма-Аты и ее муж – повар Тамер из Алжира. Эта неповторимо вкусная еда! Этот кулинарный талант! Эти продукты! У Алки из Минска, живущей в Бриджпорте в двух кварталах отсюда, муж мясник, поэтому у них всегда отборное, экологически чистое мясо. У Алмы из Ташкента муж рыбак в соседней приморской деревне, поэтому они не пускают на порог продавцов канадских замороженных омаров; хватает и местных портландских. Вина им поставляет Ирка, вышедшая замуж за местного аристократа. Вместо того, чтобы сидеть во дворце и ничего не делать, она окончила двухлетние курсы сомелье и открыла в подвале своего замка небольшую оптовую лавку английских вин. Есть и такие, их делают на юге нашего острова. Виноград тут растет своеобразный, капризный, как погода, вызревает раз в два-три года. Эти вина покупают или обменивают по бартеру. В основном французы, на потеху изысканным вкусам своих гостей. Но, так или иначе, бизнес в подвале замка крутится. У Ольги в ресторане вина от Ирки подают в кувшинах и ценят за вкус, а не за этикетки. А две польские официантки, Каська и Йоаська, демонстрируют такую магию обслуживания, что не знаешь, существуют ли они в действительности или это только фата-моргана в передничках.

С Дэвидом никогда не знаешь, о чем пойдет речь сегодня вечером. Похоже, что о деньгах. Как обычно. У него нет при себе никаких бумаг или гаджетов – флешек, дисков, ноутбуков – поэтому он углубляется в философию.

Он пробует подсчитать на пальцах, насколько ошибаются люди, мечтающие о том, чтобы жить как миллионеры.

– Сколько мы отдаем в этом ресторане за хороший ужин? Сто фунтов? Меньше, потому что ты почти не пьешь, а я за рулем. Тогда, скажем, семьдесят фунтов. Завтра я приду сюда и скажу: «Ольга, вот тебе семьсот фунтов и приготовь ужин в десять раз лучше. Не больше, а только лучше!». Ну закажет она черную икру домашней засолки у тетки в Волгограде. А свежего омара уже ничем не улучшить. И если еще через день я дам ей семь тысяч фунтов на еще более хороший ужин, то ей уже не на что будет их тратить. Лучше не получится, потолок качества. Сама видишь, зачем быть мультимиллионером? Денег куча, а ничего лучшего на них не купишь. А иногда хочешь что-то такое показать… Самому себе доказать, что стоит так вкалывать. И не можешь. Видишь, разница в уровне жизни бедняков и среднего класса огромна. Зато такой разницы между средним классом и миллиардерами нет! Ты знаешь, что самая дорогая бутылка вина в мире была продана в феврале в Лондоне за пятьдесят тысяч фунтов? Урожай 1787 года, «Сотерн» из виноградников Шато-Икем? Ты знаешь, что Роман Абрамович столько зарабатывает за день на одних процентах со своего капитала в английском банке? А это самое дорогое вино продала фирма, торгующая произведениями искусства. Так что, похоже, даже Рома не может пить такое дорогое вино каждый день. За такой же ужин, что мы едим, богач в лондонском «Савое» заплатит больше двух тысяч. И он это сознает, потому что в деньгах разбирается. И что он при этом чувствует? Понимает, что платит столько потому, что умеет зарабатывать, а другие только смотрят и думают, как бы его грабануть? А знаешь, я даже не знаю, сколько у меня лежит в банке. Двадцать миллионов? Тридцать шесть? Меня интересует только победа в борьбе с типом по ту сторону сделки. Обставить его. Вцепиться в него. Вырвать у него из горла. Доказать, что я лучше! Кайф и в том, чтобы не сдаваться, когда нарываюсь на такого, который сильнее меня. Минимизировать потери. Отбиться. Наверстать упущенное. Добиться своего. Начать сначала! Понимаешь?

– Ну-у-у… Я отойду по-маленькому, ладно? – Как еще я могу выразить свое отношение к такому наглому плагиату? Ведь этот текст Дэвид целиком содрал у Бена Элтона из книжки «Stark», которую я ему подарила на Рождество два года тому назад. Значит, прочитал. Наверное, когда недавно попал в Мексике в больницу с отравлением и смог убедиться, что качество медицинской помощи в этой стране тоже не купишь.

Я объясняюсь жестами с Каськой и даю ей карточку. Возвращаюсь к столику. Тамер выбегает с кухни, на нем накрахмаленный белоснежный халат – как на какой-нибудь принцессе, которая позирует фотографу в качестве санитарки, работающей на благо фронта какой-нибудь мировой пропагандистской войны. Он ставит на столик трюфели, сделанные для меня вручную из индонезийского какао и перца чили без единой капли молока. Мама ухаживает за моими высаженными в горшки перцами, и они уже восемь месяцев подряд цветут и дают стручки. Я постоянно доставляю эти убийственно острые перцы в «Bridge House». Дэвид выглядит как пришибленный, ему не нравится такое неуважительное отношение к его монологам о миллионерском видении мира. Наверное, он чувствует себя так, как будто весь вечер метал бисер перед свиньями. Собственно, перед одной свиньей. Но после кофе – к счастью, это проясняющий голову кубинский туркино, присланный по случаю двоюродной сестрой какой-то подруги, которая работает дегустатором на кофейной плантации Ла Изабелика в горах Сьерра-Маэстра, – Дэвид приходит в себя. Он поправляет гвоздику в петлице. Просит счет. Появляется фата-моргана Йоаська с его плащом в руках и говорит:

– Уже заплачено, мистер Дэвид. Вот еще ваши перчатки, прошу вас.

– Но Тамер, дорогой, я не могу принять такой подарок, – говорит Дэвид.

– Какой? – спрашивает Тамер?

– Ты заплатил за мой ужин, – говорит Дэвид.

– Я люблю тебя как брата, Дэйв, но это не я! – отвечает Тамер.

– ТОГДА КТО?!

Он смотрит вокруг и замечает меня. Первый раз с того момента, когда я села в его машину три часа назад.

– Ты? Зачем?.. – спрашивает Дэвид.

– Я плачу, следовательно, существую!

Дэвид замолкает. Он не дурак.

– Ладно, поехали, – говорю я. – Мама ждет, она не ляжет, пока я не приду.

В машине мы молчим. О том же самом. А может, нет?.. Я, конечно, думаю о Марке. О том, что Марк – не брат-близнец Дэвида, а его сын. Он моложе меня. Пятнадцать лет назад он бросил изучение скульпторы в Академии изящных искусств, чтобы ухаживать за матерью, у которой внезапно обнаружился рак груди. Когда она умерла семь лет назад – Дэвид был в это время в Перу, выигрывая битву с очередным типом по ту сторону сделки – после похорон Марк взял в гараже непромокаемую рыбацкую одежду и отправился в даль синюю, в сторону героина.

Дэвид не помнит, был Марк на поминках или нет. Он едва успел в крематорий из аэропорта и был в полубессознательном состоянии. А Марк не помнит тем более. Дэвид иногда приходит на остановку ранним утром. Пообщаться с сыном. Последнюю пару лет – только посмотреть на него.

Мне грустно. Но я вместе с тем счастлива, что мне выпала иная родительская судьба. Как мне сказать об этом Дэвиду? На его концептуальном языке это звучало бы, наверное, так: «Дети – они, как вклад в не имеющем государственной гарантии банке с чокнутым начальником отдела депозитов и инвестиций. Если ты внесешь какую-то сумму, то можешь получить ее назад с прибылью, а можешь и все потерять – банки иногда тоже терпят крах. Однако если ничего не внесешь, то уж точно никогда ничего не получишь».

Но он ведь ни о чем меня не спрашивает… Сам испытывает боль, но моя боль его не интересует? Это ведь разные вещи: боль и понимание боли. А иногда уже слишком поздно, чтобы понять. Болит? Будет болеть до самой смерти. А может, и после нее.

Мы прощаемся.

– Понравилась тебе телятина? – спрашиваю я.

– Отличная! Но не лучше, чем общество очаровательной дамы, с которой я провел один из лучших вечеров в моей жизни!

Я усмехаюсь.

– Эта дама тебя обманула, потому что мы ели омара!

– Я думал, что ты теленка от омара не отличишь, решил по-джентльменски промолчать, – молниеносно парирует Дэвид.

Я не завидую тому типу на другой стороне. Но еще меньше завидую Дэвиду. Странное ощущение – отсутствие зависти. Оно измеряется так же, как, например, радость. Но это какое-то «отсутственное» ощущение. Не негативное. «Отсутственное».

– Обязательно так долго ночью шляться? – ворчит мама, распаковывая сверток, передачку от Тамера. В нем еще теплый кусок курицы по-мароккански с алычей, сморчками и прочей ерундой.

– Стоило не спать! – в восхищении восклицает мама. – Вот это жизнь!

11

11. У меня черная полоса. Период меланхолии. Временами доходит до паранойи. Лежу в постели без малейшей надежды на то, что смогу заснуть, и вообще безо всякой надежды. В кресле валяется смятая коричневая замшевая куртка Виктора, брошенная там пару лет назад. Жаль, что молния сломана. Для чего она тогда мне? Почему я не сжигаю эту тряпку так же, как сожгли Виктора?

Я была с ним в больнице. Переводила, когда ему делали биопсию печени. Тяжелая, инвазивная процедура. Ему было очень больно. Через четыре часа ему разрешили ехать домой. У него не было дома. У него не было денег на такси, даже на те специальные больничные такси, обслуживаемые волонтерами, в которых с пассажиров берут по себестоимости. У него не было за душой ни гроша. Можно сказать, у него и души уже не оставалось. Как будто он умер еще за две недели до того, когда врач в поликлинике посмотрел на результаты анализов и порекомендовал взять образец печеночной ткани.

Виктор позвонил с моего телефона Феликсу, другому беженцу, и тот согласился его приютить. К нему я и отвезла Виктора после процедуры.

Неделей позже я нашла дохлого воробья на полу огромной веранды нашего супружеского дома, в котором я тогда еще жила. Расположенного прямо у моря. Тут у нас воробьи редкость, потому что их поедают чайки. Почему это крошечное создание не съела чайка, кошка? Или лиса? Почему он лежит тут с откинутой влево головкой? Чтобы я тебя увидела, мертвый воробышек? Я увидела. Может, кто-то еще умер? Серьезно заболел? Может быть, у тебя, воробышек, кровь на перышках? Нет… Значит, это не кровный родственник, а просто знакомый. Виктор? Он получил результаты биопсии?

Еще через две недели мне пришел вызов из полиции с указанием такого-то почтового индекса. Они знают, что у меня есть GPS-навигатор и какой-то дефект в мозгах: я не могу правильно записать название улицы, номер телефона или, не дай бог, адрес электронной почты, если мне их диктуют по телефону. В поисках нужного места по названиям улиц я легко сбиваюсь с дороги и начинаю психовать. А кому нужен распсихованный переводчик? Поэтому я приобрела GPS-навигатор, и сейчас еду в одному ему известном направлении, которое объявляется по-хорватски – этот язык я установила для прикола. Только приехав на vas miesto urcenia («вас миесто урчениа» – это «ваше место назначения»), я узнаю район и дом Феликса, окруженный полицейскими машинами и каретами скорой помощи. К счастью, полицейским переговорщиком сегодня является замечательный детектив Стив Олдхурст. Он не будет предлагать мне использовать мегафон или слезоточивый газ. Стив – именно переговорщик, а не каратель-усмиритель. Во многих случаях эта разница оказывается разницей между жизнью и смертью.

Феликс нарушает спокойствие всего квартала – кричит и мечется с нарастающей агрессией. Что это с ним? Неизвестно. Не соглашается, чтобы его везли в больницу? Ну Стив, ё-твоё! Как Феликс может понять, что вы предлагаете ему ехать в больницу для его же блага? Английского ни в зуб.

Он кричит, что невиновен, что требует адвоката и консула. Что живым его не возьмут. «Вам что, одного трупа недостаточно, уважаемые начальники?» Опа. Похоже, у нас уже есть один труп. Черт бы тебя побрал, Стив! Забудь, что я падаю в обморок от слова «труп», это было недоразумение, но об этом позже.

Минуточку, Феликс? Какой еще консул? Ты ведь получил убежище у здешних властей, зачем тебе тогда консул? А потом, ты кричишь все это по-русски. Тебя никто не понимает. Я тоже не очень. Давай посмотрим на факты: ты стоишь на английском газоне у своего дома. Ну и что с того, что тебя окружили полицейские? Они ведь ничего не делают последние двадцать минут. Ты орешь как одержимый. У соседей ребенка разбудил…

Когда мы уже установили визуальный контакт, я вхожу в середину круга, образованного людьми в черных мундирах. Круг немедленно меняет форму и осторожно размыкается, открывая доступ к дверям дома. В соответствии с инструкцией Стива и собственной натурой я приветствую Феликса приятной, хотя немного грустной улыбкой, говорю ему «Привет!» и иду прямо к дверям. Открываю их и вхожу. Феликс следует за мной. И закрывает за собой двери. Стив железно получит выговор – за то, что как на тарелочке преподнес подозреваемому заложницу. Если со мной что-то случится, не видать ему пенсии! Благодарю за доверие, Стив. За понимание. За то, что пошел на здоровый риск в эпоху, когда каждый страхует свою задницу бетонным парашютом от всего на свете. Полицейские садятся в машины и уезжают. На соседнюю улицу. Если я нажму кнопку бесшумного устройства, которое у меня в левом кармане, они будут здесь через полминуты. Но зачем мне ее нажимать?..

Я кладу на стол свой телефон, на котором уже установлена связь с телефоном Стива, чтобы он мог дистанционно следить за ситуацией на основе модуляций моего голоса. Мы с Феликсом ставим на огонь воду в какой-то закопченной кастрюле.

Он вернулся сегодня с работы после пяти. На полу какие-то бумажки, разорванный конверт. Тихо. Никого. Поставил воду на плиту. Пошел в ванную. А там – стоящий на коленях Виктор, как будто висящий на краю ванной с головой и руками, по самые подмышки погруженными в красную воду. Там давно уже все остыло, и вода с кровью, и сам Виктор. Видимо, он, Виктор, все обдумал. Налил в ванну горячей воды. Закрыл краны. Примерился. Может быть, опустил руки на дно, может быть, смочил лицо, задержав дыхание. Может быть, долил воды, может быть, слил. Не стал открывать краны до упора, чтобы на прощание сказать: «Я ухожу, а после меня – хоть потоп». Не хотел заливать Феликсу ванную.

Феликс позвонил в «скорую помощь». Машина приехала почти сразу, как будто там обо всем знали и ожидали за углом. Феликса отвели в комнату, Виктора забрали в машину. Что-то там ему говорили – Феликсу, естественно. Не Виктору. Он, в смысле Феликс, остался дома. Прибрался, вымыл ванную, выбросил лезвия, которые нашел на дне. А тут полиция, сирены! Снайперы! Чего они хотят? Они думают, что это я убил Виктора? Никуда я не поеду! Я ни в чем не виноват!

Что ты плетешь, Феликс? Ведь сначала приехала только одна машина, правда? Никаких снайперов. Тут их просто нет, нужно везти их из Лондона. Они хотели извиниться, что не успели прибыть одновременно со «скорой помощью». Что не предупредили тебя, чтобы ты ничего не убирал, потому что у них для этого есть специалист – ты видел того типа в пластиковом комбинезоне и резиновых перчатках, который стоял у стены? Это врач, уполномоченный осуществлять уборку в таких случаях. Мне такие перчатки тоже дали – вот они, у меня в кармане. Но вначале убедились, что у меня с руками все в порядке, нет никаких царапин или ран. А у тебя? Есть? Покажи руки. Видишь, у тебя тоже нет. А даже если бы и были, не каждый непосредственный контакт кончается заражением. А у Виктора была собственная зубная щетка? Ты точно знаешь, что он твоей никогда не пользовался? Знаешь что, давай на всякий случай съездим в ту больницу. Для вящего спокойствия. Поедем вместе, а? На моей машине. Никаких там биопсий печени – кровь из вены и все. У меня с собой направление. А потом привезу тебя домой. Поедем, ладно? А то я обещала своему старому богатому мужу сводить его в кино на вечерний сеанс. Ты смотрел «Без вины виноватый»? Похоже, туфта.

А потом Феликс вместе с другими ждет результатов. Две недели. В итоге вируса двадцать первого века не обнаружено. Ни у Феликса, ни у меня, ни у семерых знакомых Виктора, которые добровольно воспользовались возможностью сдать кровь на анализ. Потому что в Англии к этому не принуждают. У Виктора вроде была какая-то подруга-любовница. Но она живет в другом городе, где-то под Лондоном. И никто не знает, как ее зовут. А может, ее вообще не было…

Почему мне это вспоминается? Сейчас, среди ночи? Почему бы в тиши собственной одинокой постели мне лучше не подумать о своем любимом? Не знаю. Как-то не получается.

Я засыпаю.

***

Я просыпаюсь, резко открыв глаза. Чувствую себя выспавшейся. Темно. Пятнадцать минут второго. Неужели я проспала сутки и еще сорок пять минут? Включаю свет, смотрю на дату в компьютере. Я спала не сутки, а только сорок пять минут.

Помню, как позвонила из Коронного суда сыну. В течение первой недели его самостоятельной работы в качестве полицейского переводчика мы созванивались ежедневно: мама, как это перевести? А это как? Я ужасно переживала. Ни за что не хотела брать его в суд, потому что там рассматривалось дело об убийстве – Вероника из Слубиц убила Тадека из Плоцка. Своего жениха. Я хотела избавить своего ребенка от такого начала профессиональной карьеры. Сейчас вижу на сотовом, что он звонил уже два раза, отзваниваю в перерыве заседаний. Слышу мелодичный голос молодой женщины:

– Здравствуйте, это больничная часовня, слушаю вас.

– Простите? Я звоню сыну…

А она в ответ:

– Он тут с нами, в морге!

Когда мне удается возобновить функцию дыхания, она добавляет:

– Он переводит на опознании тел. Вы не могли бы позвонить попозже?

О БОЖЕ!!!

Чтоб тебя прибило! Чтоб тебя разорвало, идиотка безмозглая!

Это третье дело, в котором участвует мой сын. Дорожное происшествие. Наши ехали на работу, все работали на бойне. В «саабе» не было свободных мест. Двадцатишестилетняя англичанка в «тойоте» ехала на лекцию по информатике. Первые заморозки за два года. Лобовое столкновение. Сумма скоростей: сто миль в час. Девушка и двое поляков погибли на месте. Третий умер в машине «скорой помощи». Четвертый в шоке: не помнит, где он сидел, кто были остальные, кто был за рулем, не знает даже, куда они ехали. Помнит, что его фамилия Петрашек, но с именами у него как-то не очень. Чувствует себя хорошо. Хочет позвонить на работу, чтобы его не уволили за прогул, но не помнит, где работает. Так же, как и свой адрес. Он находится в больнице, но протестует – у него ни синяка, ни даже царапины. Хотя трудно поверить, что он оказался цел и невредим. Мой сын бегает по этажам больницы между Петрашеком и моргом, в который полиция свозит родных и близких на опознание останков.

Вот такую работенку я подкинула собственному ребенку! Вот чем кончились его ежедневные причитания, что он не хочет учить ни русский, ни польский, а хочет игровую приставку, которая здесь есть у каждого ребенка… Вот чего я добилась, будучи упорной-назойливой-не-отступающей-ни-перед-чем матерью. Мои крики, подкупы, подлизывания и скандалы, всяческое стимулирование одних отличных оценок на экзаменах… Что я наделала! Это все – вина моего почти бывшего. Это он заставил меня пойти на работу и устроил переводчицей. А могла бы спокойно сидеть на диване в богато обставленной гостиной с видом на море и благоухать дорогими, по-словацки выражаясь, «вонялками»!

Я впадаю в спячку, в какую-то полную летаргию. Слышу, как сквозь сон, какое-то пение, обрывки разговоров. Не выйду из этого состояния, наверное до весны, а то и лет пять-шесть.

***

Я не выхожу из этого состояния, скорое выползаю, выкарабкиваюсь из него… Время два часа двадцать две минуты.

Мне вспоминается Наталья из Ленинграда, которую в течение пяти часов два врача, муж и переводчица пытались уговорить на добровольную госпитализацию в психиатрической больнице. Когда один из врачей потерял терпение и сделал мне знак глазами: «ПРИНУДИТЕЛЬНО, НЕМЕДЛЕННО!». Наталья перехватила этот взгляд и молниеносно среагировала: «Ладно. Сейчас возьму тапочки и поедем».

А два часа спустя она стояла в коридоре, судорожно ухватившись за отопительную батарею под зарешеченным окном, и кричала во всю силу легких: «НЕ УХОДИ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ С НИМИ! ОНИ МЕНЯ УБЬЮТ, ЧТОБЫ ОН ПОЛУЧИЛ ВСЕ ИМУЩЕСТВО! Я И ТАК ОТ ВСЕГО ОТКАЗЫВАЮСЬ! ПОДПИШУ ЭТУ БУМАГУ! У МЕНЯ СЫН, УМОЛЯЮ! ТОЛЬКО ТЫ МЕНЯ ПОНИМАЕШЬ! НЕ УХОДИ!». Батарея была очень горячей. Два санитара держали Наталью за локти и запястья, дружелюбно посматривали на меня и упрашивали: «ДА ИДИТЕ УЖЕ! ИДИТЕ!».

В итоге дождались. Я ушла.

Я умираю.

***

Я возвращаюсь к жизни в три часа тридцать три минуты. Не знаю, почему. Не уверена, что это я, а не кто-то другой. Какая-то экспресс-инкарнация неизвестно в кого. Сижу себе тихонько, прикинувшись трупом.

У соседей наверху работает радио. Я уверена, что они повторяют интервью с королевским прокурором Никласом Х., который выступал обвинителем на процессе по делу о похищении, изнасиловании и убийстве семнадцатилетней Ханны Ф. Свидетелем был один поляк, который видел, где убийца запарковал машину. Я уже отработала свое, но решила остаться на галерее для публики и понаблюдать за процессом с точки зрения простого обывателя, случайного прохожего. Прокурор среди прочего сказал:

– Каким-то чудом Ханне удалось позвонить в полицию. Увы, как и миллионы людей в этой стране, девушка не знала, что если не поддерживать разговор с оператором, то после трех контрольных вопросов, оставшихся без ответа, вызов переключается на автомат полицейского коммутатора. Автомат просит нажать на телефоне клавишу с цифрой «пять». Если этого не сделать, разговор автоматически прерывается. Следовательно, в том случае, когда телефон лежит в сумочке или в кармане, у жертвы нет шансов на то, чтобы звонок оказался принятым.

Я думаю об этой девушке. О том, что все те четыре часа, в течение которых похититель удерживал ее, раздевая, одевая, насилуя, пытая, она думала, что полиция вот-вот найдет ее, что ее вырвут из его потных лап, спасут, освободят…

Я сползаю с кровати. Беру желтую бумажку, пишу на ней «Ханна Ф.» и жгу ее в умывальнике в ванной. От этого мерзкого ритуала остаются желтое пятно и запах дыма. Вдобавок он не сработал! Внезапно я начинаю думать о том, как тот тип последний раз надевал на нее вывернутые на левую сторону трусы. Как он натягивал тонкие колготки на ее безжизненные ноги, покрытые синяками и расцарапанные до крови во время попытки бегства и очередного изнасилования. Как тщательно одел ее, перед тем как выбросить из машины на обочину рядом с железнодорожным переездом. Я думаю и о семилетнем мальчике по имени Александр, который пару часов спустя, сидя на заднем сидении бабушкиной машины, увидел Ханну, а когда они уже доехали до дома, сказал: «Бабушка, когда ты стояла на переезде, я не мог смотреть на поезд, потому что смотрел на мертвую тетю, выброшенную в канаву. Давай вернемся туда, посмотрим на поезд».

Я умираю. В этот раз навсегда.

***

В пять пятьдесят пять – какое может быть каббалистическое толкование стечению трех пятерок? – меня внезапно возвращает к жизни Лех Валенса, прославившийся использованием в политических теледебатах живого языка простонародья. Он полифонично возвещает свой и мой жизненный девиз: «Ни бе, ни ме, ни кукурыку! Ни бе, ни ме, ни кукурыку!». Моя рука на автопилоте берет «Моторолу», открывает крышку. Звонит пан Юзек. О боже…

– Простите, что я вам звоню, но я уже не могу спать.

А я как раз могу, пан Юзек, но кого это волнует?

– Эва выгнала меня из дома. Подлая цыганская морда! Я теперь сплю на вокзале.

– Мне очень жаль, пан Йозеф…

– Я хотел бы сказать вам нечто очень важное.

– Вы уверены? Если это что-то сугубо личное, то я не смогу переводить для вас в полиции в следующий раз.

– Да не будет следующего раза! Это была случайность… иногда повторяющаяся, но не больше. Это очень важное и личное дело, но я хочу, чтобы об этом знал весь мир!

Ой, спокойно, пан Джузеппе, а? Представляете, по-итальянски «Иосиф Сталин» звучит как «Джузеппе Сталин». После такого открытия «Буратино» как-то иначе перечитывается.

– Может, в другой раз, пан Йозеф?

– Именно сейчас! Я люблю вас! С первой встречи, тогда, с той поллитровкой. Я хочу жить с вами вместе.

На вокзале, Джузеппе?

– Понимаю…

– Я хочу провести с вами остаток жизни! Заботиться о вас. Обожать вас. У вас может быть отдельная спальня.

О господи, наверное, на этом вокзале холодно… В конце концов, сейчас ноябрь.

– Я вам по-настоящему благодарна, но…

– Вы всегда со мной, как ангел-хранитель. И не переживайте, что вы русская. Это для меня не препятствие. У меня ведь уже была цыганка, а это хуже еврейки! Я спал себе на скамейке и вдруг меня что-то ударило: она – для тебя! То есть вы. Что я могу с этим поделать? Ничего, я ведь только человек. Вдобавок мужчина.

– Не сомневаюсь, пан Йозеф, но…

– Скажу больше!

– Секундочку! Послушайте, что я вам скажу. Я уважаю ваши чувства и вашу искренность, но… Знаете, со мной тут такая как бы ошибка природы… Вы стоите? Лежите на скамейке в парке? Это хорошо. У меня нет выхода, я должна ответить искренностью на искренность, пан Йозеф: я делю свою жизнь с женщиной… На самом деле. Алло, вы меня слышите?

– Так значит… вы… серьезно?!

– Совершенно серьезно. Лучше, если вы узнаете об этом от меня, а не из сплетен.

– Но… вы встречаетесь? И все эти дела?..

– Мы живем вместе, пан Йозеф.

– Но это разве любовь? Вы ее любите?

– Да.

– А она вас?

– Тоже.

– Вы в этом уверены? По-настоящему?

– На сто процентов, пан Йозеф.

– Давно это?

– Давно. Когда-то мы были вместе, потом расстались, но сейчас, после моего развода, мы снова вместе. Мы сошлись в феврале. У нас сейчас все в порядке.

– Так… Так… Знаете что? У меня деньги на телефоне кончаются…

Ровно шесть.

– Подъем, Скорлупочка! Мамочка тебе на завтрак приготовила рис с изюмом и сливочным маслом! – раздается на весь дом.

Ведь это именно с мамой я живу с февраля. Она прилетела из Минска, как на пожар, самым дорогим рейсом. Потому что я расплакалась ей в трубку на православный Новый год. Я сломалась оттого, что любимый не отвечал мне взаимностью. Я даже попала из-за этого в автомобильную аварию. Любимый меня потом утешил, но звонить чаще не стал. Я едва не умерла.

Я научилась у любимого вводить людей в заблуждение, не солгав при этом. Ты вроде и не брешешь, а собеседник все равно оказывается обманутым и сбитым с толку. Любимый – мастер таких игр. То есть уже нет… Один раз не уследил, и его словесные построения запутались одно за другое. Я чувствовала себя так, будто моя линия жизни пересеклась с трамвайной… И сказала: «Хватит».

Зато у меня сейчас дома мама и рис с изюмом!

Вот так-то, Джузеппе. Каждый заботится о себе, как может.

Я люблю свою работу! Объявляю период профессиональной меланхолии завершенным!

На часах 7:77, издали так кажется. Из Дaли?

12

12. День за днем крутится калейдоскоп моей работы, в котором укладываются в невероятные узоры кусочки чужих человеческих судеб.

У мамы кончались глазные капли. Я так боялась, что ей их не хватит до послезавтрашнего дня. Поэтому решила отказаться от вызова к задержанному литовскому водителю, у которого обнаружили какой-то подозрительный страховой полис. К назначенному времени капли не были готовы. Пока я выслушивала вежливые и многословные извинения провизорши, муниципальный полицейский наклеил на стекло моей машины, стоявшей у аптеки, квитанцию штрафа за стоянку в неположенном месте. Литовского водителя временно выпустили, так как не нашли другого переводчика. Ему сказали, чтобы снова явился в участок утром, а так как автомобиль ему пока не отдали, ночь ему пришлось провести в городе. Напился в соседнем пабе. После третьей кружки «Бурого мишки» – пиво с водкой – стал нарушать общественный порядок, а именно: принялся бить в морду всем попавшимся под руку. Его арестовали. Мама нашла в ящике комода флакончик с запасом капель на неделю. Врач позднее сказал, что трехдневный перерыв в закапывании не имеет никакого значения. На следующее утро выяснилось, что у литовского водителя был купленный в Вильнюсе полис КАСКО, действительный во всей Европе…

С того дня я стараюсь не ставить личные дела превыше работы, а то моя совесть трещит по швам от валунов, которые на нее ложатся.

Миссис Гроув позвонила в полицию, жалуясь, что ее сосед-поляк бьет жену, а та кричит и нарушает покой граждан. А обижать женщин нельзя! Полицейский, которому поручили проверить это сообщение, вначале навестил миссис Гроув. Открыв дверь ее дома, он едва не упал от запаха гашиша. Решительно двинувшись дальше, он обнаружил у миссис Гроув сорок горшков с марихуаной. Дело пошло в суд. Суду пришлось нелегко, так как, приговорив миссис Гроув к паре месяцев тюремного заключения, он столкнулся с проблемой, в какую тюрьму ее направить. Дело в том, что миссис Гроув стала таковой меньше трех месяцев назад после операции по смене пола. Гормональная терапия еще не принесла чудодейственных результатов, столь убедительно описанных в глянцевых журналах, и миссис Гроув походила скорее на грузчика из соседнего рыбацкого порта с бычьей шеей и кулаками, как у кузнеца, который напялил юбку своей викторианской прабабки-молочницы. Отсюда и проблема суда: отправишь в женскую тюрьму – ее там забьют до смерти (заключенные-женщины отличаются еще большей жестокостью, чем мужчины), отправишь в мужскую – до смерти изнасилуют, из любопытства. Спасение пришло от врача, который в письменном виде заверил, что миссис Гроув курила травку не кайфа ради, а для обезболивания. Что-то там не так пошло с этим чудесным превращением, ее сильно мучили побочные эффекты, проявляющиеся в болях в искривленном позвоночнике, вероятно, в результате изменения строения тела – грудные силиконовые имплантаты стали непомерной нагрузкой для мышц. В общем, ужасно страдала эта женщина будущего… Ей дали условный срок. Фамилия врача была Зельник, и он оказался соседом миссис Гроув, тем самым, который нарушал покой граждан, избивая жену. Вопрос, как там дела у миссис Зельник, суд задать не решился.

В коронном суде бригада польских плотников судится с мерзким буржуем, надутым, как рождественский индюк, владельцем пяти доходных домов. Речь идет о компенсации одному из рабочих, который, отправившись на первый утренний перекур, поскользнулся на машинном масле, коварно разлитом под покровом ночи, упал с лестницы, сломал ключицу с разрывом суставной сумки и тем самым остался калекой на всю жизнь.

– Видите, Ваша честь, я эту конечность не могу теперь поднять выше этого уровня. Поднимаю вот руку – и на уровне, так сказать, груди, стоп! Не для плотника такая рука…

– А что вы могли делать этой рукой до несчастного случая?

– О, Ваша честь! Я мог ей махать вот так, и вот так, и даже так, и это с мешком гвоздей в руке! Хм… значит… того…

Полицейский нашел маленькую собачку, привязанную к забору дома, в котором произошло ограбление. Грабитель почти не оставил после себя следов, а хозяева дома были за границей. Полицейский решил заняться собачкой. Отвязал ее, собачка бросилась бежать, полицейский за ней. Пробежав две улицы, собачка стала скрестись в двери элегантного особняка. Хозяин открыл, обрадовался и принялся расцеловывать свое лохматое сокровище. Полицейский зашел в дом вслед за собачкой, а там в прихожей – все украденное добро. Грабитель сказал жене, что пойдет погулять с собачкой, но нахапал чужого полные руки, не смог отвязать песика, а потом забыл… Глупо получилось. А жены он боялся так, что не мог дождаться, пока приедет полицейская машина, и просил полицейского не оставлять его наедине с супругой. Ею оказалась прекрасная полька Вацлава из Сталевой Воли.

На городском пляже в августе вспыхнула паника: арабские террористы – а кто же еще? – бросили в мутные воды Ла-Манша завернутую в полиэтилен плавучую коробку с каким-то передатчиком. И это дьявольское устройство волнами прибило к тихому пляжу. Как только эти чертовы арабы подадут команду из какого-то своего тайного бункера, все мы отправимся к Аллаху всемогущему! На место происшествия прибыли кареты скорой помощи, полицейские машины, пожарные, вертолеты с телевизионщиками. Взвод саперов штурмом взял опустевший пляж, усыпанный брошенными полотенцами и тюбиками с кремом от загара. Ах, да – это был городской нудистский пляж. Санитары из машин скорой помощи раздавали голышам простыни, полотенца и просто куски марли… Однако коробка не взорвалась, оказалось, что в ней – килограмм героина наивысшей пробы. Цифровой передатчик относился к устройствам последнего поколения, какие продаются всего пятью компаниями в стране, каждый пронумерован и легко отслеживается. Уже через два часа после инцидента, вошедшего в историю города как «пупс-атака», полиция постучала в двери дома одного из столпов города, отца троих детей, бизнесмена, занимающегося торговлей, а в свободное время и ревностного казначея прихода Святых Такого и Такого-то. Тот сразу же во всем признался. Впрочем, что еще было делать перед лицом неопровержимых доказательств – приемно-передающее устройство он оплатил кредиткой собственной фирмы! Будучи с семьей на отдыхе в Марокко, он при невыясненных обстоятельствах установил вербальный контакт с эмиссаром героинового картеля. Прибыль предусматривлась обычной для такого рода нелегального бизнеса: один к девяносто восьми и никакого НДС. Первую партию товара картель давал в кредит, но под залог фамильного особняка. Мистер Столп сам разработал путь доставки груза. В определенном месте вблизи британского порта курьер выбрасывал за борт парома коробку, которую можно наиспокойнейшим образом вывезти из Франции: французские власти не против. Белый бакен слева, красно-бело-красный справа, глубина двадцать шесть метров во время прилива и восемнадцать метров при отливе и – бульк! Именно во время отлива двое водолазов подходили к месту выброса коробки на моторной лодке. Они были экипированы микрорадарами и приемниками радиосигналов. В первый раз таким образом были сброшены три килограмма. С двумя все пошло по плану, а третий прибило к пляжу нудистов. А все из-за того, что какая-то марокканская мартышка не вложила в коробку свинцовое грузило. А ведь мистер Столп за это заплатил! Так же как и за надувную лодку с мотором в сто тридцать лошадиных сил, акваланги и услуги двух первоклассных водолазов – граждан Узбекистана Ивана и Петра Гайдуков, находившихся в Великобритании по поддельным польским паспортам. За паспорта Гайдуки заплатили сами, причем наличными. Не первый раз в нашей истории львы бросились в бой под предводительством осла. О дальнейшей судьбе соломенной вдовы мистера Столпа-и-Оплота и трех бездомных сироток известно только тем, кто занимается на нашем острове выплатой государственных пособий некоторым бедолагам и всяческим тунеядцам.

И так далее, и тому подобное, и иже с нами со всеми, и узоры один занятнее другого, и иногда как тигру дать – и весело, и страшно.

13

13. Я проснулась в девять утра по шри-ланкийскому времени. Тело отказывается расставаться с биополем любимого. Ну и черт с ним. Хочу сказать, с телом.

Я не могу дождаться, когда проснутся и выйдут на улицы, площади и аллеи жители нашего милого, влажного, холодного, окутанного плотной мглой Веймута… Тогда мне будет с кем пообщаться.

Меня несет. У меня сегодня один из гиперактивных дней – где-то за неделю до атаки Красной Кавалерии. Я называю такое состояние Днем Большой Болтухи. В один из таких дней, прильнув к любимому, я придумывала различные вариации на тему его имени. Он засмеялся:

– Как ты меня назвала?

– Как ты слышал. Я часто о тебе думаю. А ты как меня называешь, когда со мной мысленно разговариваешь?

– Я никогда с тобой не разговариваю.

– А когда обо мне думаешь?

– Никогда я о тебе не думаю. Только когда мы вместе.

– А я о тебе все время…

Похоже, что наши мысли ходят разными дорогами… Ну и ладно.

Итак, меня несет. Мне хочется разговаривать – болтать-трепаться-балаболить-тараторить-щебетать – общаться с внешним миром. Как жаль, что это не сегодня арестовали тех хорватов, которые в прошлую среду продавали на бульваре сахарную вату, сделанную по их хорватскому разумению, а не в соответствии с санитарно-эпидемиологическими стандартами Европейского Союза. Сегодня я бы даже согласилась переводить допрос под запись на магнитофон. Обычно – для собственной профессиональной безопасности – перевожу под запись только показания поляков и русских. Но в случае чего могу переводить с любого славянского языка. Особенно в День Большой Болтухи!

Именно на такой день пять лет тому назад выпал, на мое счастье, тест, предлагаемый британским Home Office для полицейских переводчиков. Экзаменаторша, прекрасная полька в полном значении этого слова, пристала ко мне с вопросом, какой язык является для меня родным. Время и место не подходили для изложения моей концепции: если чувствуешь, что у тебя нет родины, откуда у тебя может быть родной язык? Поэтому я просто взяла и ответила: не знаю.

Прекрасная полька решила, что именно здесь и сейчас ей следует продемонстрировать глубину своих знаний в области лингвистической психологии.

– На каком языке вы считаете?

– По-разному: деньги люблю в фунтах, потому что они стоят дороже. Если детей, так в разах, потому что только один раз у меня получилось. Если ритм в музыке, то по-польски: польский муж-джазмен научил.

– Где вы окончили школу?

– В Минске. Шестьдесят четвертую среднюю школу, рядом с Комаровским рынком. С преподаванием на английском – я имею в виду школу, а не рынок. Мы начали изучать английский с семи лет. Когда исполнилось семнадцать, мне выдали аттестат с одними пятерками по английскому языку, английской литературе и техническому и военному переводам. Своим английским я могу развязать любого вражеского «языка» и перевербовать Джеймса Бонда в Штирлицы или там в Гансы Клоссы.

– Где вы родились?

– В Щецине.

И выдаю некогда рассказанный моим дорогим другом Мариушом Древновским рискованный анекдот про блондинку, в котором обыгрывается одинаковое звучание на польском языке слов «в Щецине» и «в щетине».

– Понимаю… На каком языке говорят у вас дома?

– В родительском доме? На русском. Дома у одной бабки на немецком, у другой на старорусском диалекте. В первом браке – на языке прикосновений. Во втором – на польском. В третьем – на английском. Что будет в следующем, еще не знаю…

– Так определитесь же! Вы должны выбрать один из трех языков тестирования: польский, русский или английский!

Должна, как же!.. Я вижу, что прекрасную польку начинают утомлять сложности моей биографии. Знаю, что ей хотелось бы услышать от меня:

– О прекрасная ясновельможная пани! Я русская баба, простая как грабли, уродливая как цыганка из Млавы, но своим родным языком считаю, с вашего любезного разрешения, чудесный и неповторимый, единственный в своем роде польский! Я мечтаю овладеть им в такой степени, которая дана вам правом благородного рождения от польских родителей. Низко кланяюсь и бью челом об пол. Пусть польский бог уменьшит Россию на карте мира до размеров какого-нибудь захудалого силезского повята и плеснет серной кислоты в морды всех русских баб. Тех, про которых писали на польских заборах в 1989 году: «Россияне – нет! Россиянки – ДА!».

Но я не собираюсь подлизываться к ней из-за какого-то паршивого экзамена. И совсем не из-за русской национальной гордости. Может, когда-нибудь я встречу настоящего любимого и предам ради него отца, мать и остатки былой гордости – как приказал Бог для продолжения рода.

Однако должен ведь быть какой-то выход из этой трясины? Какой-нибудь izlaz za nuzdu, говоря между нами, хорватами?

И я покорно, как бабочка или овечка, говорю:

– Знаете, я иногда встаю с постели и ни на одном языке не могу даже пару слов связать. Ни бе, ни ме, ни кукареку… Глупо как-то. Честное слово.

При этих словах у прекрасной польки явственно темнеют волосы – от сложных мыслей, что ли? В итоге она заставляет себя улыбнуться, хоть и с трудом, корректно, гордо и великодушно. Наверное, впервые с тех пор, как стала наиглавнейшим в мире экзаменатором полицейских переводчиков, улыбается, демонстрируя фарфор несусветно дорогих белоснежных искусственных зубов. И ставит мне оценку «ЗАЧТЕНО» по всем трем упомянутым языкам. А на первое место ставит, конечно, польский. Наверное, желая самой себе доказать, что является великим психологом и может справиться с любой русской. Ну и на здоровье!

Такой вот магией обладает мой День Большой Болтухи.

Есть только один человек на этой планете, который мне ровня в такой день. Это мой дорогой друг не из этой страны, а из Эстонии – неподражаемый Хейнрих Ламволь, хохмач и поэт-романтик. Честно говоря, это не он мне ровня, это я ему раз в месяц ровня, потому что он постоянно на гребне Большой трепаческой волны. Не так давно, в смутное время перестройки, он даже вел собственную радиопередачу под названием «Братья Трепловичи», трактуемую как авторская программа ДЛЯ ТЕХ, КОМУ НЕ С КЕМ ВЫПИТЬ. Они вместе с другим-ведущим брали бутылку коньяка и выдавали в прямой эфир то, что им приходило вначале на ум, а потом сразу – на язык. Летели тосты: «За двуглавого орла! Послечернобыльского!», «За таинственную усмешку Кондолизы!» или: «За мазню художника Казя Малевича – Афроамериканский квадрат!». Если бы не жена его партнера, доктор по циррозу печени, они споили бы «к тёртофой матери» всю неравнодушную к трезвости Эстонию. Такая у них была популярность!

Хейнрих уже полгода в Лондоне. У его матери рак. Жизнь слишком дорога, говорит он, я зарабатываю на смерть. Ему приходится горбатиться, как рабу на плантации, чтобы скопить на капиталистические похороны. Социалистические уже пролетели мимо носа.

У меня аж в пальцах свербит, так хочется ему позвонить. Но не могу. Он работает в одном из самых дорогих лондонских отелей, в котором останавливаются одни VIP-персоны. Это для них он моет посуду и драит адские котлы в ночном ресторане. С семи до семи. Отбарабанив смену, после завтрака, душа и обыска – а то иногда из холодильника пропадают куски аргентинского мяса высшего качества! – он час едет в одному ему известном направлении. И в какой-то черной, как афроамериканская задница, дыре ложится спать в постель, которую как раз освобождает украинец Петро Ворек, отправляющийся на работу в дневную смену в больничную кочегарку, в которой сжигают медицинские отходы. Это хорошая зимняя система выживания в Лондоне, потому что в их каморке нет отопления. И горячей воды. И холодной, если не считать той, что в унитазе. На нем Хейно повесил плакатик: «ДРУГ ПОЗНАЕТСЯ В БИДЕ».

Не могу дождаться шести часов и встаю в полшестого. Знаю, что это не fair с точки зрения отношений с соседями. Я снимаю чудесную квартирку в доме под названием Old Rooms – Старые Комнаты, или, я бы сказала, Старые Норы. Этому дому уже сто тридцать шесть лет! Когда-то тут было самое лучшее в районе заведение с девочками. С видом на залив из всех окон. Чтобы уследить, как на горизонте появляется долгожданная работа. «Алые Паруса», реалистическая версия.

Видимо, из соображений увеличения оборотов и сокращения продолжительности индивидуальной услуги наш дом построен без какой-либо звуковой изоляции. У меня в квартире две комнаты, кухня и ванная, и она занимает аж половину этажа для коротышек. Потому что есть еще Большой этаж. Представьте себе, как сходит моряк после рейса на берег, пошатываясь с непривычки к устойчивой поверхности под несгибающимися от трезвости ногами… А тут из окна величественного дворца высовывается накрашенная мордашка в папильотках и сладко призывает:

– Эй, красавчик!..

Тот и заходит, нащупывая руками деньги в карманах. И дыхание у него перехватывает: высокий, как небо, потолок; зеркала в полстены; хрустальные подсвечники; столики с мраморными столешницами и письменными принадлежностями; бюро, за которым сидит еврей-меняла, и козетки с гнутыми ножками вдоль стен. По высшему разряду! А справа, в глубине зала, живительная влага за барной стойкой, слева же – девушки в нарядных платьях в креслах у фортепьяно. То есть они в платьях, пока светло, а когда темнеет в сознании и на улице, платья оказываются висящими на креслах, а девушки расходятся по комнаткам. Вначале было два этажа – для всех одинаково. Однако потом спрос сделал свое коварное дело, бардак расширился, как все во Вселенной, и появились полуэтажи. Не у всякого моряка рост шесть футов и девять дюймов. Посетитель меньшего роста после долгого пребывания в кубрике может и заблудиться в этих огромных кубатурах. Ну и в рамках заботы о клиентах меньшего роста и дальнейшего развития инвестиций первый этаж поделили на две половины: одну для big boys – с высотой потолков в два с половиной метра, и вторую для коротышек – с потолками в метр девяносто пять. А девушкам надлежало самим решать, как делить клиентов. Пол на нашем полуэтаже был сооружен экономно и экспресс-методом. Так что если клиент был небольшого роста, но коренастым и тяжелым, существовала опасность рухнуть вместе с ним и с кроватью в расположенную ниже комнату.

И вот именно на нашем полуэтаже у администрации вышел неприятный прокол. Вместо того чтобы воспользоваться случаем и устроить торжественную презентацию первой в Веймуте надувной куклы, тайком привезенной на бриге «Непорочная дева Мария» из самой Америки, ее в качестве испытания подсунули рыбаку с ирландского траулера, который, казалось, находился в полубессознательном состоянии после окончания тяжелой работы. Он просил дать ему какую-нибудь «спокойную» девушку. В меняльном зале ставили фунт стерлингов против выеденного яйца, что клиент ничего не заметит. Через пару минут он спустился с полуэтажа коротышек и тихо сказал:

– Я ее только легонько куснул в шею… Она запищала, запердела и вылетела в окно! А я хотел спокойную…

Слухи о том, что в Старых Норах дошло до рекламации на оказанные услуги, привели к тому, что бизнес пошатнулся и начал хиреть. В то время еще существовали понятия чести и моральной ответственности за проколы в публичном секторе. Сокрушенные владельцы борделя решили закрыть заведение.

Пансионерок выдали замуж с символическим приданым и вдобавок за приличный калым. Всех гуртом в гарем какого-то падишаха, наверное из Турции. Каждой стороне сделка оказалась на руку, как в лотерейной рекламе: выиграли все! Падишаха все же жалко немного. А здание перепрофилировали из увеселительного заведения в многоквартирный жилой дом. Без ремонта. Одну квартиру в нем я и снимаю – неизвестно у кого, потому что все делалось через агентство. Хозяева, кажется, за границей. В Турции?..

И вот сосед снизу стонет:

– О черт, ну куда я засунул очки?..

Я сижу тихо, потому что отдыхаю после ночи, проведенной в следственном изоляторе. Зато сосед сверху бурчит в сторону пола:

– В сортир. Когда ты там облегчался в семь минут седьмого.

– А! Это когда ты яйца разбивал для омлета! Спасибо!

Это очень неанглийское поведение, ибо обычно соседи тут пишут друг другу о подобных вещах, используя каллиграфию эпохи Эдварда VII – сами или с помощью юристов. Зато у нас в доме все по-свойски. Главное не шуметь с одиннадцати вечера до шести утра.

Но сегодня я не в состоянии соблюдать это правило, потому что должна выйти из дома! Чищу зубы электрической зубной щеткой и слышу, как неспящий сосед пристает к страдающей бессонницей жене:

– Что там такое? Отбойный молоток в это время?!

Надеваю ролики.

И бегу – к людям! К случайным слушателям. К пленным!

Да хранит соседей бог от меня в День Большой Болтухи.

14

14. Моя работа носит непредсказуемый характер. Хотя с другой стороны, она гораздо более предсказуема, чем мой собственный жизненный уклад, который, без сомнения, может вывести из себя каждого, кто пробовал со мной жить.

Вот пример: допустим, надо выполнить два ответственных дела – подмести пол и позвонить, скажем, подруге Еве. Есть люди, которые вначале завершают одно дело, и только потом приступают к другому; я называю их «очередниками», потому что они ставят себе задания в порядке очереди. Другие, «смесители», хотят подметать и разговаривать одновременно. А я «прерывальщик» – я начинаю подметать, бросаю подметание, начинаю разговаривать – а разговор с Евой может длиться ого-го сколько! – потом снова подметаю; в ходе так называемого перерыва ставлю на огонь воду для чая, завариваю его и иду в ванную замочить белье, затем, устав, ложусь подремать, встаю, нахожу остывший чай, выпиваю полчашки, удивленная своей несобранностью, и составляю длинный список необходимых срочных и неотложных дел, распечатываю его и кладу на видное место. В этом же месте с удивлением нахожу подобный список с прошлой недели, ну и так далее. Часто я забываю ход своих мыслей. Вот как сейчас. Зачем я все это пишу – «очередники», «прерывальщики»? Ведь собиралась же рассказать о важном деле – искусстве письменного перевода.

А на этом поле открываются поистине фантастические возможности для жутких ошибок! Выполняя письменный перевод, я на каждой странице чувствую себя, как Анна Каренина на последней странице романа: предвижу, что произойдет нечто ужасное. Если при устном переводе ты чего-то не знаешь, то – особенно в первые пару лет переводческой карьеры – попросту опускаешь непонятные места, игнорируя незнакомое, и все дела.

Вот описание примет взломщика: высокий, плотного телосложения, прыщи на лице, татуировка tribal на левом запястье. Вначале с этим амбалом все идет гладко: высокий, плотного телосложения, прыщи на лице, татуировка на левом запястье. Но что такое tribal? И неопытный переводчик испытывает СОИ – Синдром Отсутствия Истребителя.

Тут необходимо описать в качестве эпикриза странный феномен одного племени, обитающего на крохотном островке, счастливо затерявшемся на безбрежных голубых просторах Тихого океана. Остров, по которому племя ходило кругами с незапамятных времен, размером раза в два с половиной больше стадиона имени Десятилетия в Варшаве, оказался под новой учебной трассой истребителей американской военно-воздушной базы, располагавшейся в ста милях. Три раза в неделю ровно в 16 часов 38 минут 23 секунды в тихом небе над островком появлялся реактивный истребитель и в течение восьми секунд разрезал небесный свод, сверкая серебристым корпусом в лучах яркого тропического солнца. Он оставлял за собой белую полоску на небе и такой рррокот, что листья падали с деревьев. Но на вопросы яйцеголовых пожирателей научных грантов люди из племени решительно отвечали, что никогда не видели на небе ничего кроме птиц и не слышали ничего кроме грома, а листья падают по воле соответствующего бога. И никакой американской авиации не под силу сорвать листья против воли божества!

Все мы подсознательно фильтруем информацию в соответствии с нашим знанием предмета, шаблонами мышления и задачами, которые нам предстоит выполнить – или завалить. Лежу я себе, например, в постели с интересной книжкой (а хотелось бы с любимым) и читаю про польского юношу, жившего в Англии и имевшего на левом запястье татуировку tribal. Что происходит? После короткого перерыва, равного времени поднятия бровей, я чешу подбородок, говорю «Ага!» и читаю дальше. А что это за «Ага!»? Дело в том, что tribe – по-английски «племя».

Не обязательно то самое! Просто племя. А то, что относится к этому племени – места его кочевий, листья, боги, которые размещают листья на деревьях, татуировки на телах членов, то есть племенные объекты и признаки – и есть по-английски tribal (прилагательное, отвечающее на вопросы «чей? какой?»). Если кто-то приехал к нам из какого-нибудь захолустья и вкалывает две недели подряд по двенадцать часов в день на картошке, изготавливая из нее чипсы сыр-с-луком, вредные для печени, то что он делает в первый свободный день, желая культурно провести время, по крайней мере, до обеда? Заходит, например, в салон тату. Сидит культурно в приемной, листает портфолио мастера и читает названия всех этих изображений и образцов. Потом, не в главном альбоме, в другом, поменьше, размером со школьную тетрадь, натыкается на нечто, что прямо кричит ему: «Я! Меня! Тебе! Прямо сейчас! Please!». И это его новый tribal. И через полчаса найденная татуировка оказывается у него на левом запястье – за неполные пятнадцать фунтов. Круто, что тут говорить. Болит, пульсирует и две недели руку нельзя мочить. С работы попрошено, там одноруких не содержат. И куда вскорости попадают владельцы таких чудных татуировок? В следственный изолятор, ясное дело. По законам нового племени свежих эмигрантов.

Это все следует из вычитанного в книжке слова tribal. Но если ты молодой переводчик, да еще и женщина не татуированная, откуда тебе знать? Вот и опускаешь слово «племенная» при переводе текста татуировки на левой руке, иногда вместе с рукой… Бывает. Потом взрослеешь и начинаешь замечать непонятные слова без ущерба для профессиональной гордости. А потом зреешь и начинаешь за такими черными дырами и белыми пятнами охотиться со словарями и с привлечением коллег и всех возможных корифеев.

Возвращаясь к письменным переводам и ошибкам при их выполнении, вспоминаю о своей последней работе.

Я ездила в Лондон повидаться с сыном. Брала с собой подработку – показания, требующие тщательного перевода. Спасибо тебе, ноутбук, за всемогущество, вездесущность, всеподключаемость. Вечером собиралась сделать перевод.

Подарила сыну «Молитву лягушки» Энтони де Мелло в качестве наставления для людей, получивших религиозное воспитание. В ответ сынушка порекомендовал мне последнюю понравившуюся ему книжку: роман одной из сестер Бронте (Шарлотты, Эмили или Энн). На самом деле их ирландская фамилия звучала как Прунты, позднее она превратилась в Бронты, а еще позже в Бронте – в честь приятеля Нельсона принца Бронте. Все три прекрасные девицы умерли в молодости и оставили после себя чудесные книжки.

И вот я перевожу показания констебля (по-английски сокращенно PC – Police Constable) Смита, который вместе с некоей PD Бронте гнался за взломщиком по старому кентерберийскому кладбищу в три часа утра. Констебль Смит описывал это следующим образом: «Преследуемый опережал нас на шесть-семь метров. В один момент он бросил на землю все, что держал в руках, и побежал значительно быстрее. Расстояние между нами увеличилось до ста – ста двадцати футов (черт бы побрал эти островные единицы измерения!). PD Бронте также преследовала убегавшего.

Я понял, что у меня нет другого выхода кроме как непосредственно атаковать. Я сделал предупреждение так громко, как только мог. Так как преследуемый не замедлил бег, я отдал PD Бронте приказ атаковать. Она немедленно обогнала убегавшего, развернулась и бросилась на него. Действуя в соответствии со стандартной методикой, она укусила его в верхнюю часть левого бедра с внутренней стороны так, чтобы не прокусить кожу».

О боже, сестры Бронте… Вы что, ошалели?… Секундочку, один момент… Вернемся к самому началу. PC Смит и PD Бронте. Констебль Смит хоть и мент, но человек, чьи письменные показания я в данный момент перевожу. А кто такая спринтерка Бронте? И что означает PD? Я знаю, что такое сокращение используется для обозначения Police Department – Департамента полиции, включающего в себя специальные подразделения, в состав которых входят, например, снайперы, специалисты по разгону толпы, конные патрульные, санитары на мотоциклах. После семи звонков знакомым полицейским мне официально подтвердили, что кто-то когда-то ввел это же сокращение и для обозначения Police Dogs – полицейских собак, придав им статус партнеров констеблей. А описывая действия партнеров, нельзя использовать слова «собака», «кобель» или «сука», следует указывать только их имена и звание! Вот вам и мадемуазель Бронте. Откуда же, откуда же бедной дырдымычке все это знать?! Кто такая «дырдымычка»? Так переводчица с польско-цыганского.

И подобные плюхи на каждой странице этих мерзких письменных переводов.

Хочу в отпуск. На безлюдный и безсобачий остров.

15

15. Когда люди в полиции описывают то, что с ними случилось, я глотаю информацию жадно, но бессознательно. И только потом довожу ее до своего сознания. Как при нажатии красной кнопки она переводится из автоматического запоминающего устройства в оперативную память – каждое слово, каждое всхлипывание, каждая гримаса. Какой-то механизм внутренней скорой помощи, что ли? Загораются соответствующие красные лампочки и включается сирена. Приводится в движение цепочка ассоциаций и что-то мне подсказывает. Но ведь не всегда так было. А почему сейчас так? При чем тут мой любимый?

Я возвращаюсь к себе в Старые Норы крохотным переулком под гордым названием Milkway, Млечный, значится, Путь. Ох уж эта мегаломания Веймута! Именно о ней я думаю, когда вдруг оказываюсь сидящей на тротуаре в совершенно ошарашенном состоянии.

И думаю о Кшиштофе из Валбжиха, которого пырнули ножом на танцполе в ночном клубе «Рандеву»: «Я помню, что находился среди людей, двигался, танцевал. Ни с кем конкретно, так, c толпой. И вдруг сижу на полу и ничего не могу понять. Кто я? Где я? Вижу под собой темную лужу, которая быстро увеличивается. Шум. Мне хочется спать. Полицейский показывает мне свою руку и спрашивает, сколько я вижу пальцев… и я удивляюсь, что вижу, но не могу сосчитать. Сейчас вспоминаю, конечно, что их было три. Никакой боли. Меня просто пырнули ножом».

Может быть, и меня тоже пырнули? – думаю я. Есть тут где-нибудь темная лужа? Нет. Что я должна сосчитать? Кшиштоф что-то считал, не помню, что.

– Я вам помогу, – кто-то протягивает мне руку. – На этом кафеле легко поскользнуться. От молочного магазина остался. Тут когда-то был молочный магазин. На Milkway.

Я поднимаюсь ужасно медленно, как старая баба… Благодарю. Идите себе, добрый прохожий. Идите, пожалуйста. Я должна сама собраться. Обдумать то, что со мной случилось. Ведь что-то случилось. Иначе не потеряла бы равновесия. Я, столько лет бегающая на роликах. Оглядываюсь по сторонам. Сканирую. Справа. Перед собой. Слева. Больно! Снова! Но не падаю, теряю равновесие только внутри себя. И кровь хлещет тоже только внутри. В душе. Дышу диафрагмой, как парамедик учил Кшиштофа, часто растягивая живот. Грудная клетка должна быть неподвижна, тогда не так больно. Можно дышать. Нужно дышать.

В витрине бюро путешествий вижу новое предложение: ДВЕ НЕДЕЛИ НА ШРИ-ЛАНКЕ. ALL INCLUSIVE. ДЕШЕВЛЕ НЕ БЫВАЕТ.

Я хочу к любимому! Я так по нему тоскую! Я так его жажду! Хочу на Шри-Ланку! За любую цену!

Только не могу. Потому что у меня проблемы со счетом. У меня все время выходят два человека – любимый и я. А у него, странное дело, выходят три. А может и больше.

Вдобавок в последнее время я странно себя чувствую. Психологически. Это что-то вроде эха чьих-то кошмарных переживаний. Как будто это меня кто-то пырял ножом, толкал, похищал, держал в темном подвале, душил телефонным кабелем, топил в гостиничном унитазе, бил ладонью по лицу, привязывал к горячей батарее… Вдруг, ни с того ни с сего. Но эти переживания всегда связаны с любимым. Один раз в меня, точнее внутри меня, выстрелили из ехавшей рядом машины. Сначала я думала, что тип в том «мерседесе» просто хочет меня обогнать. Именно тогда я попала в аварию. Не в воображении, а на самом деле. Я почти вдребезги разбила свой гранатовый «RAV». Его взяли в ремонт, а мне на три недели в качестве замены дали «Yaris». Я пару раз проезжала той улицей после аварии. А потом починили «RAV». Отдали мне его вымытым и вычищенным внутри. А отдельно, в пластиковом пакете, все те мелочи, которые обычно я держу в разных ящичках: шоколадки, помаду, визитные карточки, словарики. И был там компакт-диск. Вспомнила, что поставила его в проигрыватель как раз перед столкновением. Я доехала до дома, уселась в кресло с ноутбуком на коленях и вставила диск в дисковод. Услышала какой-то шорох, звуки ветра, капли дождя, бормотание радио. И вдруг:

– Бах! Бах! Бах!

Три раза. В голову. В упор. Точно так, как рассказывал Сергей из Костромы, когда его гангстеры из Московского коммерческого банка похитили из-за невыплаченного долга. Искали по всей Европе и выловили у нас на хуторке в степи под Веймутом.

В меня не попали… Я сидела в кресле, а не в машине. Нелегко попасть в сидящего человека, святая правда.

Этот компакт-диск – единственный, впрочем, выпрошенный мной подарок от любимого. На нем записан скопированный с его iPod’а звуковой файл, который он слушает, когда каждое утро пробегает свои три мили для поддержания спецназовской формы. Ежедневно – за исключением тех дней, когда мы были вместе, потому что тогда ему вроде хватало других упражнений. Этот файл начинается его любимой вещью – «Дорогой в ад» Криса Ри. Он записал мне этот диск во время моей последней поездки на Шри-Ланку, потому что я тоже хотела начать бегать. Думала, что раз я буду вместе с ним, то и бегать мы будем вместе – я тут, он там. Он только усмехался. Даже не подписал диск, настолько он осторожен и не любит оставлять следов.

– Роберт, что со мной?!

А Роберт наливает мне горячего чаю «лапсан-сушонг»: одеяло на колени, другое на плечи, скамеечка под ноги…

– Ну давай уже, выкладывай наконец, – говорит он, когда я полностью укутана. – Не защищай его так… Не прикрывай.

– Но я сама не знаю! В семье меня никто никогда пальцем не тронул! А когда меня касался любимый, я ощущала себя на пути в рай. У него ТАКАЯ эмпатия! Он лучше меня самой чувствовал, чего я хочу, от чего я отлетаю, как мне угодить. Я чувствовала себя с ним тогда в полной безопасности… А тут вдруг ножи, пули, кабели, кипяток… Что у него с этим общего? Почему это так во мне резонирует?

– Но ведь это засело в твоем воображении, правда? В голове. В душе. Что значит все это насилие?

– Скажи мне.

– Нет, ты мне скажи.

– Иди к черту! Если что-то знаешь, то говори! А если тебе сказать нечего, то заткнись!

– Наконец-то! Дай чмокну в щечку от восторга! Я горжусь…

– Чем? Тем, что довел меня до бешенства? Тебе нравится, когда я злюсь?

– Именно! Похоже, ты чувствуешь себя со мной безопасно и комфортно, чтобы позлиться вволю… А ты когда-нибудь на него злилась?

– Это тебя не касается! Это уже слишком. Не лезь в наши личные дела! Отстань!

– Я только спросил…

– О чем? Черт бы тебя побрал!

– …о том, что преступники делали со своими жертвами. Опиши одним словом. Давай.

– Мучили!

– Еще что?

– Издевались.

– Как это можно сказать по-другому?

– Да иди ты нахрен! Ты злоупотребляешь моим терпением!

– Бинго!

– Какое еще «бинго»?

– Правильное слово! Поняла. Повтори!

– Какое слово? «Иди на хрен»? С удовольствием, хоть сто раз! Ты злоупотребляешь… Злоупотребляешь… Боже мой. Роберт!

Бинго. Злоупотребление. Злоупотреблять.

Злоупотребил…

…моей любовью. Моей страстью. Моей увлеченностью. Моей уязвимостью. Моей наивностью. Моей открытостью. Моими надеждами. Моими мечтами. Моей преданностью. Моей расторопностью. Моей заботливостью. Моей жертвенностью. Моей верностью. Моей искренностью. Моей щедростью. Моим гостеприимством. Моей дружбой.

– Роберт, любимый злоупотреблял моим доверием. С самого начала.

– С начала…

– Как он мог?!

– Видимо, такой уж он человек.

– Я из этого выкарабкаюсь? Когда-нибудь?…

– Не знаю… А Сергей вышел невредимым из той перестрелки? А Кшиштоф? А Зденка? А другие?

– Не знаю… Наверное, да.

– И ты скорее всего выйдешь. Я буду рядом, пока тебе будет нужна моя помощь. И пока ты этого хочешь.

– Я хочу спать… Вызови такси, a?

– Уже звоню.

Xочу спать.

И рассказать кому-нибудь о том, что со мной случилось.

О том, что он со мной сделал. Может, тогда мне полегчает. И, может, кому-то это пойдет на пользу. Может, кто-то свяжет эту историю с собой. Берите, это все для вас.

Он сказал мне в начале, после первого поцелуя:

– Мы с ней знакомы много лет. Когда-то мы были близки, а сейчас – просто хорошие друзья. Помогаем друг другу.

Брехал.

16

16. Как-то так выходит в межчеловеческих отношениях, что каждый раз, высказывая свое мнение, человек ошибается. Ведь на самом деле мнение носит черты мимолетности, некоей одноразовости, как правильный ход в шахматах. Ход может иногда быть идеальным в конкретной партии, в данной ситуации. Тогда изменяется соотношение сил на доске. И прежний правильный ход уже больше ни на что не годен. Это не патентованное решение, а всего лишь ход. Своей правильностью он преобразует ситуацию и требует искать другой правильный ход. Так и выигрывают. В шахматах.

Почему мы не хотим понять, что наши мнения не могут быть всегда верными?.. Мнение как расфасовочная оценка человека? Хм. Если уже иметь такие мнения, то только свежие, каждый раз совершенно новые.

Именно так. В июне мы носим сандалии, но когда приходит зима, лучше поменять их на сапожки. А как часто мы пересматриваем свои мнения? Только тогда, когда нас вынуждают к этому собственные ошибки.

Я часто беседую об этом со слушателями моих курсов – полицейскими и тюремными надзирателями – в ходе авторских лекций на тему разницы культур.

Но кое о каких сюжетикax из ярких примеров я умалчиваю, потому что мне стыдно.

Вот, наконец, судья выносит окончательный приговор в деле Арека Сынульского:

– …punishment by imprisonment… and the sentence will be one of a four years!

Дословно это означает: приговаривается к лишению свободы… сроком на четыре года. Четыре года тюряги, чувак!

Да, это не восемнадцать месяцев, на которых настаивала защита, а динамик на скамье подсудимых настолько плохо работает, что, хотя я видела губы говорящего и знала это дело вдоль и поперек, а в моей фотографической, моторной и эмоциональной памяти отпечатались все шестьсот семьдесят девять страниц показаний, справок и отчетов, девять свидетелей и весь состав сторон обвинения и защиты, от разницы между ожиданиями и действительностью я теряюсь и перевожу дословно, изрекая что-то в этом роде:

– …приговаривается на один и четыре года. На шестнадцать месяцев, что ли? Год и четыре.

Весь зал замер в удивлении. Даже королевская прокуратура поражена суровостью приговора. Судья удалился. На Арека немедленно надели наручники и повели в подвал, в казематы, в камеру. Он спускается по лестнице как-то неловко и выглядит просто жалко. Наручники у него на запястьях, но почему-то из-за этого ноги отказываются идти по ступенькам; нарушена координация движений. Когда за ним захлопывается решетка после разблокировки дверей «клетки» со скамьей подсудимых, я выхожу из нее и спрашиваю нашего попугая в парике:

– Сколько?

– Четыре года…

– Как четыре?! Я думала, год и четыре десятых… О боже!

Я бегу в камеру, прошу о немедленном свидании, чтобы сообщить об ошибке. Что я наделала!

– Арек! Прости! Я спорола глупость. Не расслышала толком. Тебе дали четыре года.

– Четыре?..

– Ну да. У меня в голове что-то замкнуло! Прости! О боже!

– Да что вы нервничаете-то? Я знаю, что четыре года.

– Знаешь?… Откуда?

– На это и моего английского хватило.

– Но я ведь сказала… в такой важный для тебя момент!

– Вы сказали: четыре года. Это у вас сейчас что-то с нервами.

– Я оговорилась. То есть это я сейчас оправдываюсь, что просто не расслышала. Надо было попросить судью повторить приговор. У меня реакции не хватило. Отсюда ошибка.

– Нет! Это я. Я ошибся, что не признался сразу. За это и буду сидеть. Дали четыре года, выйду через два. Выучу английский.

Я смотрю на него и вижу этого человека в каком-то другом свете. Как будто впервые. После семи месяцев разбирательства дела. Вдруг я ощущаю тюремный смрад. Вижу каждую выщербленную плитку на стене и цементные швы между плитками. Грязные полосы на узком стекле подвального окошка. Черточки, как следы реактивных самолетов, на бетонном небе потолка.

– Ты поменял шампунь? – спрашиваю я.

– Что?…

– Где твоя перхоть? У тебя она была на плечах…

– Никогда у меня ее не было.

– Арек! Ведь ты можешь меня заложить! Можешь написать жалобу, и за эту ошибку меня выгонят с работы.

– Еще этого на моей совести не хватало, ёжкин клёш! Идите уже себе спокойно домой, но сперва попросите, чтобы меня отвезли в тюрьму побыстрее. Сегодня там киоск, может, еще успею. Хочу купить фруктов. Телефонную карточку.

– Ты меня прощаешь?…

– Да конечно! Спасибо за помощь. И за то, что вы никогда меня не осуждали. А могли бы. Прощайте.

Я выхожу с поджатым хвостом и с легким поклоном. Как сегун от императора, перед тем как совершить харакири. Я обессилена. Мне холодно. Отвратительно пахнет от стен и потолков, пропитанных нервным потом сотен обвиняемых, ожидающих вердикта. Моим тоже. Сегодня мне повезло – я услышала от Арека: «Невиновна». В какой-то части механизма Высшей Справедливости что-то заскрежетало и сдвинулось с места. Вызвав нарушение неизъяснимого извечного равновесия. С этой минуты я должна считаться с простым фактом: неудавшийся насильник проявил ко мне больше великодушия и понимания, чем я заслуживала. Больше чисто человеческого умения прощать, чем то, на что я была способна по отношению к нему.

В начале перечня моих профессиональных обязанностей большими буквами из чистого золота написано: СОХРАНЯТЬ НЕЙТРАЛЬНОСТЬ, НЕ ПОЗВОЛЯТЬ ЭМОЦИЯМ БРАТЬ ВВЕРХ НАД СОБОЙ, НЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ НИ ОДНУ ИЗ СТОРОН – НИ ОБВИНЕНИЕ, НИ ЗАЩИТУ, НИ ЖЕРТВУ. Свой профессиональный долг я выполнила. Но только поверхностно. А если копнуть глубже? Я осудила человека. Не была нейтральна. Приняла сторону обвинения, что проявилось в моей неприязни к Ареку. Взращивала эту неприязнь. Любовалась ею. Запорошила себе глаза романтичной перхотью отвращения к Черному Характеру. И, таким образом, наверное, упустила шанс по-настоящему узнать человека, может лучшего, может худшего, чем мне представлялось, но другого.

А сейчас мне за это воздается. Я сгораю со стыда. Это ужасное ощущение. Такое внутреннее отвращение и презрение к самой себе, когда протестуют все части тела. О таких эпизодах я на курсах не рассказываю…

То есть не рассказывала до вчерашнего дня. Но теперь уже буду.

Мне доставляет удовольствие окинуть взглядом группу моих слушателей перед тем, как сказать им:

– Ну что, начнем?

Я вижу десять или двадцать человек, знания которых о межкультурных различиях находятся во фрагментарном состоянии. А я беру эти кусочки, эти обрывки из отрывков, и собираю в целое. Структурирую, систематизирую, фокусирую, мотивирую, убеждаю. А потом направляю стрелу прямо в сердце и разум. И меняю жизнь этих людей. Навсегда. Теперь они просвещены. По крайней мере, в этой области.

Вчерашняя группа была очень неоднородной по возрасту. Две новые молодые стажерки-надзирательницы только что после училища; санитар из медчасти в возрасте Христа; персонал межконфессиональной часовни, то есть имам, диакон, католическая монахиня и буддист – все лет под сорок; заместительница начальника тюрьмы по вопросам охраны – единственный человек, который может отменить любое распоряжение начальника! – дама бальзаковского возраста с рубенсовскими формами; старший повар, тоже лет под пятьдесят; и наконец, направленный на тренинг в последний момент помощник надзирателя Эд – пенсионер. Что он тут делает? Мы уже получили от него приглашения на прощальный ужин: пиво с сосисками в прекрасном тюремном саду. Он состоится в мае. На нашем Острове так организуются все серьезные дела. В нашем графстве церковные бракосочетания планируются, например, за два-три года. Если же не терпится сковать себя брачными узами или хочется сэкономить, можно махнуть в Лас-Вегас (так сделали мы с моим почти уже бывшим, я – потому что хотела обойтись без свидетелей, он – экономии ради).

С каких это щей я должна просвещать и обучать завтрашнего пенсионера? Любопытно.

Рассказываю слушателям о бесчисленных ошибках, которые совершила в отношениях с людьми других культур. О том, как много типично английских норм поведения являются для меня непонятными и чужими, как часто поражает здешний «здравый смысл», ибо в моей Книге Понятий о Жизни такое поведение проходит по графе мелочности и скупости. Мы переехали сюда в 1999 году суровой зимой. В Москве неделю стоял мороз минус 27 градусов, в Лондоне – плюс 7. В Москве замерзло тридцать пьяных, в Лондоне – почти триста пенсионеров в собственных неотапливаемых домах. И это при том, что государство каждому пенсионеру выделяет в ноябре пособие на отопление. И большинство тратит эти деньги на рождественские подарки, а то и на пиво, но никак не на газ или электричество и живет всю зиму в единственной отапливаемой комнате четырехкомнатного дома. Рассказываю белорусский анекдот: исследователи деревенской жизни добрались до деревушки, расположенной в густом лесу на берегу Припяти. Они обратили внимание на отсутствие бани. Спросили одного дедка:

– Где вы моетесь, дедушка?

– Летом в реке.

– А зимой?

– Да сколько ее, той зимы?..

Утверждаю, что в каждом обществе существуют все типы межчеловеческих отношений, но в каждой культуре – в разных пропорциях.

Мы часто критикуем эмигрантов за установление на чужбине новых отношений только на основе общности языка; бывает, что на чужбине выходим замуж за кого-то такого, с кем на родине просто бы и не сели посрать на одном поле! Сколько преступлений совершается из-за ошибок, незнания, сильного стресса, неверно истолкованного контекста, комплексов и межкультурных различий! Бывает, что человек совершает предосудительный поступок только потому, что за границей никто его не знает, а в родной деревне ему такое никогда бы и в голову не пришло. Даже католическая мораль, основанная на поучениях ксендза и на соседско-общественных связях, куда-то бесследно испаряется в условиях полной анонимности и какой-никакой финансовой независимости. Эта самая наученная мораль как-то отделяется от человека и проявляется, как гордость у грузин, при первом благоприятном случае. Спрашиваешь грузина:

– Когда тот назвал вас «черножопой обезьяной», вы настолько обиделись, что ударили его ножом?

И слышишь в ответ:

– Да я совсем не обиделся. Это моя национальная гордость была оскорблена.

Так, например, от казахов можно получить на орехи за громкий смех в их присутствии – потому что в их культуре громко может смеяться только начальник и обязательно над кем-то, а не потому что смешно. Норвежцы могут предложить секс из чисто практических соображений, например, вместо «спасибо» за хранение зимней одежды в течение полугода. Они считают, что это лучше букета роз и билетов в кино, ну и вообще, приятнее и дешевле. Только литовцы могут так владеть своим телом, что когда лгут, говорят медленнее, смотрят в глаза собеседника, не моргая, а над простым ответом задумываются на бесконечность. Задаешь вопрос киргизу «Как вас зовут?», и полчаса уходят на то, чтобы выслушать племенной эпос: «Еще дед моего прадеда по матери…». Белорусы не дают следователям ни одного шанса задать вопросы – признаются во всем и сразу, ибо последние отважные и ловкие представители этого народа были повыбиты еще задолго до битвы под Грюнвальдом. Поляк, скажем, бьет жену на улицe, прохожие пробуют вступиться, а жена на них бросается: идите себе, не ваше дело! Русские изначально убеждены, что наиболее результативным способом разрешения проблемы является устранение ее участников. Нет человека, нет проблемы. Сталин только это сформулировал и расширил круг дел, к которым применима такая методика.

Мы обсуждаем различие национальных концепций. То, что для одного общества является проторенной дорогой мышления, для другого – едва видная тропка, которой лишь иногда пользуется пара яйцеголовых. Церковные хоругви одних прекрасно подходят другим на портянки – безо всякой задней мысли.

Рассказываю, как во время моего второго пребывания в Польше (в роли журналистки времен перестройки) на дружеской пирушке в курортном комплексе «Под елями» в Рабке какой-то чего-то Начальник спросил меня:

– Что вы, русские, думаете о поляках? Ну, например, вы, пани? Только искренне, положа руку на сердце!

А я, закусывая сто грамм водки чудесной, ни разу до этого не пробованной «Бабушкиной ветчинкой», отвечала:

– Ничего.

– Как это?

– Правда, ничего.

– Вы боитесь сказать.

– С чего бы? Не обижайтесь, но почему я должна думать о поляках? Или о чехах, или, там, о словаках? Думать о каждом из них? Из вас? Это…

– А я о русских и о России часто думаю. Собственно, все время.

– Ага. Ну, давайте за это еще по кусочку ветчины!

На следующее утро после того разговора мне пришло в голову, что насильник реже думает о своей жертве, чем жертва о насильнике: таков закон инстинкта самосохранения. Тогда я впервые засомневалась в братстве народов стран – участниц Варшавского договора. На радаре российского мышления Польша – маленькая точка с краю, такая же, как и множество других точек. А иногда ее вообще нет. Зато на польском радаре Россия находится в самом центре, это пульсирующая и вздымающаяся масса, заслоняющая почти весь горизонт.

– Знаю. Мне это знакомо! – смеется одна из молодых надзирательниц. – Я из смешанной семьи: отец – венгр, мать – англичанка. Когда мы живем здесь, в Ю-Кей, все ОК. А как приезжаем в Сехешфехервар к дедушке с бабушкой, там всегда проблемы. Дед во время обеда хочет разговаривать о литературе, а мать – о распродаже колготок. Отсюда и напряженность. А у папы гастрит. И отец у себя на родине совсем другой. У нас разные родины…

В перерыве я на минутку ухожу в соседнюю комнату. Снимаю с шеи цепочку со стилизованным крестиком чудной итальянской работы и надеваю вместо него амулет сахарских кочевников, купленный на верблюжьем базаре в Эль-Шелатине при египетско-суданской границe – серебряную табличку, поделенную на девять квадратиков, в каждом из которых одно из различных имен Всемогущего Аллаха.

Мы еще полчаса забавляемся случаями из жизни и анекдотами и, наконец, я спрашиваю:

– После перерыва что-нибудь изменилось в вашем восприятии моей личности?

В этот раз только один человек не заметил никаких изменений. Остальные пытаются угадать: «Ты говоришь с другим акцентом? Как-то неприязненно на меня смотришь? Может, ты устала, а то рассказываешь не так интересно. Я вот думаю, почему ты не любишь ни нас, англичан, ни даже русских? В тебе ничего не изменилось, но я как-то внезапно ощутила усталость».

– Может, что-то изменилось в моем виде?

Зам по охране, соколиный глаз, отвечает:

– Ты поменяла цепочку с крестиком на какую-то арабскую табличку.

И вся группа в один голос выдыхает:

– А-a-a!

За исключением той женщины никто не заметил подмены кулончика. Три человека сейчас же припомнили, что действительно – на мне был крестик. Ну и теперь со всех сторон посыпалось:

– У тебя, наверное, жених-араб, это ведь уникальная вещица.

– В какого бога ты веришь? Ты что, перешла в ислам?

– Может, ты слишком много ездишь и поэтому не можешь понять привязанности к родине, к какому-то одному народу?

– Ты что, принадлежишь к какой-то неправительственной организации?

Мы говорим о невербальных знаках других культур; о том, как влияют на восприятие всякие символы. О том, как под влиянием стереотипов можно не разглядеть живого человека и не заметить того, что не укладывается в эти стереотипы. О том, что средства массовой информации являются создателями стереотипов. О том, что содержание газет направлено на одно – продать их любой ценой! Даже ценой временной дезинформации читателя, лишь бы только он купил этот утренний номер.

И постепенно нам становится ясно, что искусство общения с иностранцем – это процесс осознания новых непонятных сигналов, своей неуверенности, своих вопросов, добродушное признание самому себе в собственном невежестве и прощение возможных собственных ошибок. И при этом нейтральное отношение к собеседнику даст тебе защиту от конфликта на почве взаимонепонимания, убережет от ошибок.

– Но не всех.

Кто-то произнес эти слова совсем тихо, но на фоне случайной паузы они прозвучали как выстрел.

В комнате установилась мертвая тишина.

Что-то произошло. Внезапный холод в воздухе. Чьи-то рыдания.

Лицо Эда-пенсионера, мокрое от слез.

Теряю дар речи. Англичанин плачет… при посторонних!

Так бывает только на футбольных матчах. Или на похоронах принцессы Ди.

Не знаю что делать.

А что я советую делать всей группе слушателей, когда их удивляет поведение иностранца? Сделать глубокий вдох и воздержаться от дальнейших действий…

Через пятнадцать минут мы заканчиваем. Первый раз за два часа сажусь за стол слева от экрана и, сидя, прощаюсь с каждым.

Эд не двигается с места. Его лицо уже высохло, кожа на нем немного сморщена.

– Вы помните этого Игоря Мережко… – скорее утверждает, чем спрашивает он.

– Ну конечно. Вы отправили его в психбольницу. Принудительно.

– Как раз я с ним ездил. Неделю назад, в пятницу. Он уже на всех кидался, даже с водой никого к себе не подпускал. Так боялся! Потребовалось четверо надзирателей, чтобы вынести его из камеры в фургон…

– Он сидел в исправительной колонии в Литве. Когда туда попадает новичок, то в первые сутки его «испытывают» – нападают несколько человек на одного. Если он отбивается, причисляют его к «мужикам», а если не может или теряет сознание, то насилуют и зачисляют в «петухи». Когда он оказался тут, то все время ждал такого же испытания. Ждал и ждал, ждал и ждал. Ну и крыша у него от этого совсем поехала. А так как он с восьми лет курил травку, то и не слишком соображал. Это хорошо, что отправили его в больницу, разве нет?

– Тед был за рулем, а я сидел рядом с ним в качестве охранника. Мы слушали репортаж с матча, а тот парень встревал. Что-то там говорил по-своему, а потом спрашивает меня: у вас дети есть? Ну есть, говорю, и дальше слушаю репортаж. Во время перерыва этот Игорь снова меня спрашивает: а вы христианин? И через решетку тыкает меня пальцем в плечо. Вежливо, лишь бы обратить на себя внимание. Конечно, говорю я. Ну и дальше разговариваю с Тедом, тут как раз игрок «Арсенала» едва не забил в свои ворота. А парень снова говорит: я хочу с вами поговорить. Ты уже целый час разговариваешь, говорю. Лучше помолчи, второй тайм начинается. А тут нашему вратарю желтую карточку показали…

Мы молчим, потому что Эд снова чуть не плачет.

– Когда мы доехали до больницы, я вывел его из фургона. Через двор вел, пристегнув к себе наручниками. Его левую руку к моей правой. Потому что он левша. В приемном отделении снимаю наручники, показываю ему на кресло, говорю – садись. А он, спокойно так и удивленно, говорит: «Bы меня застрелите сидящим? Так что, легче попасть? Может, разрешите мне стоя?». О господи! Он в течение двух с половиной часов пути был уверен, что мы везем его на расстрел, слушая футбольный репортаж. Не знаю, как мне дальше с этим жить…

– Эд…

– Что со мной будет? Я четверть века честно проработал. У нас с женой двое сыновей, они уже самостоятельные. Удочек себе накупил, чтобы на пенсии рыбачить, каких-то там лесок, крючков. И отказал парню в последнем разговоре! Слушал радио, а не этого несчастного мальчишку. Он был болен, измучен. Со страху три дня не ел и не пил. Мы не сказали ему, что везем в психушку, чтобы он не разозлился, а у него в голове был кошмар куда похуже! Нашему бы такое на ум не пришло. А он был другим! Обращался к нам вежливо и тыкал пальцем в плечо через решетку…

17

17. Рождество! Я получила от жизни прекрасный подарок! Отмечаю Сочельник у Эвы. Познакомились мы с ней два года назад. Она моя ближайшая здесь подруга. («Здесь подруга», хм, выраженьице, да? Из разряда «понятно только эмигрантам». Ближайшая же везде моя подруга – это одноклассница Эллочка Лукшина, она замужем за Мишей Гарцханом, живет в Бостоне. Порасплескало нас всех по шарику.)

Эве хотелось бы навсегда забыть обстоятельства нашего знакомства. Достаточно сказать, что я была при исполнении.

У Эвы сын Петрусь, без полугода абитуриент, и дочка Мадзя, в почти бессимптомном переходном возрасте. С Петрусем я тоже могла бы встретиться по работе, но дело закрыли. Так что не о чем говорить.

Еще у нее есть Адам, любимый человек. Он приехал из Польши на Рождество.

Вдобавок сегодня именины Адама и Евы, о чем я забыла. Прокололась как раз под праздник! Вот зараза!

У них гость из Варшавы, которого Адам привез с собой из Польши, – красавчик Михал, приятель Петруся, бывший одноклассник по вроцлавской школе.

Мы едим селедочку. Грибному супчику следует еще с часок потомиться. На столе по традиции должно быть тринадцать постных блюд, а у нас всего девять. Эх. Ничего – сейчас петрушки нарвем из горшка на подоконнике и подадим к столу в отдельной мисочке. Прорвемся!

Предлагаю загадать желание, вдруг Святой Николай – так зовут польского Деда Мороза – стоит где-нибудь рядышком и слушает…

– Ну, давай ты первая, – говорит Эва.

– Я? Ну что же… Хочу получить поцелуй от любимого!

– Боже… Ты бы уже успокоилась насчет него, а? Я бы хотела болтать по-английски, как ты, и быть с Адамом.

– Я бы хотел быть с Эвой…

– Я бы хотел исправить оценку по математике на «А» и поступить в Оксфорд на прикладную физику, – говорит Петрусь.

– Я бы хотела того же, что тетя, – тихо говорит пятнадцатилетняя Мадзя и сосредоточенно не смотрит на Михала.

А тот отзывается:

– Я бы хотел перестрелять всех русских. И немцев! Чтобы можно было дышать чистым воздухом в свободной Польше.

Опаньки.

– Тогда мне надо поторопиться, пока Святой Николай ищет для тебя какой-нибудь автомат! Я спрячусь в самой маленькой комнатке в этом доме и прошу мне не мешать!

Беру газету и иду в сортирную наверху.

Надо упаковать подарки. В этом году для прикола и ввиду краха мировых рынков я использую не подарочную бумагу, а вчерашнюю Financial Times.

Когда спускаюсь вниз, Михал при всех признается:

– Я, это, облажался! Не сориентировался…

– Ты, парень, нарушил мою монополию на проколы и ляпсусы, – отвечаю. А сердце радуется: не услышал моего акцента! Не понял, что я не полька!

– Ты с какого района Варшавы?

– С Натолина.

– А я с Воли.

Грибная похлебка, вареники с капустой и грибами, силезские клецки в соусе из шампиньонов, запеченный в духовке морской окунь (свежего карпа раздобыть не удалось; а замороженный из китайского магазина – это, как говорит Адам, не рыба). Пальчики оближешь! Запивают все соками. Только у Эвы с Адамом по бокалу красного вина. Дети в этом доме не прикасаются к алкоголю, потому что сознательно воспитаны именно как дети. Знают, что нельзя быть одновременно и пожарным, и ковбоем – и ребенком, и взрослым. Хотят быть детьми.

А я не пью, потому что знаю, что в любой момент могут вызвать в следственный изолятор. Как происходит каждый год в ночь на Рождество. Железно.

Наконец, мы открываем подарки. Адам привез мне из Польши две японские чашечки из тончайшего фарфора, расписанные вручную. Звенят при постукивании, что твои колокольчики Дзен. Эва среди прочего подарила мне пачку знаменитого китайского крупнолистового чая «Русский караван». Чудная девчонка эта Эва! Что за сердце! Ей доставляет такое удовольствие моя радость, она так гордится своим новым другом – Адамом. Надо сказать, достойный этого особь. Он – особь? Особняк? Чувак! Но когда она видит Михала, открывающего мой подарок и быстро сующего в карман купюру, по ее лицу пробегает тень. Позже она шипит на меня на кухне:

– Не слишком ли щедро для этого интернационалиста?

– Это не я, это Святой Николай, к твоему сведению. Для него все дети – только дети, и он всех одаривает поровну, – шуршу в ответ.

Назавтра, в Рождественский день, когда все обжираются мясным после Сочельника, приезжаю к Эве в четыре часа дня. После шести часов, проведенных в следственном изоляторе. Ну и натерпелась я страху! А сейчас, чтобы забыть о своих профессиональных обязанностей, я хочу пирога с маком и чая из новой чашки. Одну уже отвезла домой по пути в СИЗО, доедая по дороге «эту вашу заливную рыбу» из майонезной банки, а вторую будут держать здесь, у Эвы.

Сегодня в изоляторе мы едва не потеряли пана Анджея. Он, как положено, ужрался в Сочельник и побил подругу жизни. Ничего такого. А тут на тебе, арестовали. Потому что не задернул шторы. Что за страна! Что за соседка, которая везде сует свой нос! Донесла!

Поорал в камере, побогохульствовал, а потом стал колотить кулаками в дверь. Лупил здорово, изо всех сил. Потом скулил, на лапы дул и плакал, ну и заснул. И его никак не могли разбудить. Ни через три часа. Ни через шесть. Сержант велел его потрясти за плечо, что против правил. Я потрясла, он матюгнулся, застонал, а потом достаточно внятно произнес: «Инсулин!».

Тут и поехало! Медсестра, игла, капли, тест-полоска, анализатор, результат! Ну что там? В пятнадцать раз выше нормы! Сахар в крови! О боже! Адрес, полицейская машина, сирена, удивленная Анета с подбитым глазом, ручка-шприц неизвестно где, он впал в кому? Не знаем! Какая у него обычная доза? Не знаю! Мне это пофигу! Можно мне поехать с вами?.. Не сейчас! С праздником вас. И вас также. Машина, сирена, укол в живот. ПАН АНДЖЕЙ, ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? …ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Три часа спустя врач дал зеленый свет на допрос. Пан Анджей обливается потом, но просит еще одно одеяло. Вежливо извиняется перед британской полицией за причиненное беспокойство. Ведь у нее по горло дел с настоящими преступниками.

– Вы тоже настоящий, так что не волнуйтесь! – говорит констебль Майк Гренвилл. – Вы, говорят, страдаете диабетом уже тринадцать лет. И вчера выпили бутылку водки!

– Я себе две купил! Для храбрости, – говорит Анджей. – Гости пришли. C салатом. Пришлось и им одну разлить… Рождество.

– Вы знаете, что это вредно для здоровья?

– Что, Рождество? Анета встречается с каким-то долбаным английским придурком. Это для моего здоровья куда вреднее. Перестрелял бы всех этих рыжежопых ублюдков!

– Констебль, – спрашиваю я, – мне излагать вам суть или переводить дословно, с ненормативными оборотами, используемыми задержанным?

– Сейчас праздник, так что, пожалуйста, переводите… хм… только смысл!

– Ладно. В общем, он говорит: «Мне для здоровья вредна ревность, а не водка. Подозреваю, что у Анеты есть какой-то английский джентльмен на стороне».

– Глубоко сочувствую! И давно вы это подозреваете?

– С полгода…

– А почему именно сегодняшней ночью дело дошло до разбирательства этой неприятной ситуации?

– Так я и говорю! У нас были гости, и я был уверен, что они меня удержат. А то боялся, что, если мы будем одни, я ее могу убить во время разбирательства, так сказать. Не представляю своей жизни без этой бляди! Люблю ее больше всего на свете!

Констебль смотрит на меня: случайно не переборщили с инсулином?

Пишу в карточке: место рождения – Сталева Воля. Этот городок – уголовная столица Речи Посполитой. У них там свои понятия.

На благую весть о том, что пан Анджей не сможет жить дома до конца следствия, а оно может продлиться пару недель, а то и пару месяцев, в зависимости от занятности следственного отдела, нашего диабетика начинает так колотить, что он не может включить свой телефон. Нам приходится самим звонить его приятелю Лукашу, который может предоставить Анджею крышу над головой на пару дней, пока тот не найдет и не снимет какое-нибудь временное жилье. Пан Лукаш не берет трубку целую вечность. Наконец, он отвечает, и следующая вечность уходит на то, чтобы до его похмельной репы дошло, о чем идет речь.

– Ну естественно. Приючу его. А как вас по имени? Россияночка, значит? Так, так…

– Пожалуйста, продиктуйте по буквам вашу фамилию, пан Лукаш. И укажите адрес.

– БОРУХ, дорогая русачка моя. БО-РУХ. Б – как Барбара, О – как Ольга, Р – как Римма, У – как Ульяна, а Х – как… Вы меня слышите, Х – как…

– Харитон – вы хотите сказать, буква Х обозначается именем Харитон.

– Да-а? Вы правы, ей-богу…

Когда после чудесных пирогов Эвы я мою посуду, рядом появляется Михал. Он внимательно смотрит на мои руки, покрытые пеной, и тихо говорит:

– Когда дашь мне шанс помыть за тобой посуду?

– Михал! Разве можно говорить тете «ты»! Она моя близкая подруга и у меня в гостях! Что ты себе позволяешь?!

– Эва, мы с Мишкой на ты только в кухне! Сядь себе в гостиной, пожалуйста. Миша, дам тебе помыть посуду, если ты обгонишь меня по дороге от стола к раковине!

– Знаешь что? Я тебя приглашаю в гости. По правде.

– На свою виллу во Владивостоке или в замок в Гармишe? Когда закончишь с похоронами перестрелянных врагов?

Михал смеется.

– Ну ты даешь… К нам, в Натолин. Я разговаривал с родителями – поздравлял их с праздником. …Мы будем рады видеть тебя в гостях.

– Когда буду в Варшаве, зайду на чашку чая.

Михал достает из шкафчика чистое полотенце. Рождество, время чудес… Чтобы мальчишка вытирал посуду!

18

18. Такой шрифт умер вместе с королевой Викторией. Во всяком случае, в масштабах страны. Он похож на плющ, клематис или какой-нибудь другой там барвинок, который извиваясь и цепляясь усиками или или или или , тянется вверх цветистыми стеблями

или

превращая невидимые геомантические линии белой бумаги в обычные видимые глазу строчки и образуя на них чудесные цветы

и даже экзотичные фрукты наподобие или . Ну как мог этот застывший балет одержать победу в битве за выживание с хрустально чистым фонтом Calibri или моим любимым благородным Arial Narrow с его индустриальной стерильностью? Однако формы этой письменной вышивки сохранились кое-где до наших дней, отливаемые вручную с помощью «паркеров» и «труссарди» горсткой еще не умерших пажей королевы, которая осталась только на картинах в бесконечном количестве дворцов и на покрытых пылью древностях, стоящих на полках со сказками и всем тем, что человечество в своей развивающейся деградации уже засунуло между листами этих сказок.

Сегодня этот шрифт свил клубок или гнездышко в моем почтовом ящике. Белый конверт с почти неразборчивой из-за каллиграфических завитушек надписью INVITATION – ПРИГЛАШЕНИЕ. От Алены и Реджи, ясное дело. Каждый год одно и то же. То ситцевая, то деревянная свадьба. Неужели они всегда будут мне напоминать, чего мне стоила регистрация их брака? Что я должна отмечать по случаю годовщины их свадьбы? Господи, какое все-таки отсутствие такта. Желаю вам мучительного развода!

С Аленой я познакомилась в первый год своей работы в качестве полицейской переводчицы. Из Лондона в наш и так уже лопающийся от огромного числа пришельцев всех цветов и размеров городок прислали еще дюжину постсоветских иммигрантов. Алена была женщиной более или менее моего возраста, и у нее сын одних лет с моим сыном. Она была матерью-одиночкой, а я только что стала замужней дамой. Она была выше меня, с ногами аж до подмышек и ТААААААКИМИ формами. Словом, имела чем вздохнуть и на что сесть. Что ж, зато я интеллигентная женщина, вот так!

Иммигрантам дали жилье, ваучеры на приобретение потребительских товаров, шампуней, сигарет и прочего. Все это в обмен на суровый запрет заниматься какой-либо оплачиваемой работой в течение полугода. Как будто не говорящие по-английски врач из Еревана и преподавательница квантовой механики из Минска тут же отберут ножницы у местных парикмахеров или будут напрягать мышцы в витрине боулингового клуба. Только через пять лет, когда сюда прибыла тьма поляков, и всю эту тьму шутя и незаметно поглотил наш рынок рабочей силы, стало понятно, какая ужасная несправедливость была допущена по отношению к этим тысячам иммигрантов, вынужденным бездельничать или от безысходности идти на преступление, вместо того чтобы получить какую-нибудь работу на благо нашего Острова.

Алена не сходила с ума от безделья. Я неофициально взяла ее на работу – убирать семь комнат нашей домины со всеми их окнами, выходящими на море. Договоренность предусматривала оплату наличными в сумме пять фунтов в час. Три часа в неделю по пятницам во вторую половину дня и иногда еще два часа по утрам на следующий день после вечеринок. На мой взгляд она была хорошей уборщицей. На взгляд Лысого Черепа она вообще была не нужна. Ведь ей нужно было платить. Он рассчитывал, что я сама буду убирать, и даже настаивал на этом. Предпринял пару попыток заставить меня, но получил не совсем вежливый отказ и предложение продать дом и купить другой поменьше, а разницу пустить на мелкие расходы. Ведь настоящее богатство – это богатство счастливо проведенного времени. Какой мне кайф от этих видов на море, если надо без перерыва мыть окна, через которые ими надлежит наслаждаться?

В общем, Алена пахала у меня дома. На случай если б нас поймал какой-либо представитель власти, мы договорились, что она скажет, что работает бесплатно – в помощь подруге, у которой обе руки левые. А я ей помогаю разными вещами – от доброго английского сердца. Например, покупаю ей лак для ногтей, а ее сыну свитер. Без сомнения, у нас на Острове, как и в каждой стране, процветает рынок нелегальной работы. Только в каждой стране на это требуется по-разному закрывать глаза. В Англии охотнее всего закрывают глаза на как бы благотворительную помощь, оказываемую нашим меньшим братьям по городским джунглям. Типа свитер там подарить бедному парнишке-иммигранту. В большем масштабе это делается с помощью мухлевания в бухгалтерских книгах: вот этот поляк получает минимальную плату в сумме пяти с половиной фунтов в час! А де-факто он работает по двенадцать часов в официально фигурирующую в книгах восьмичасовую смену. Он так заявил властям? Ах он мошенник, неблагодарная свинья, лжец! Депортировать его к чертовой матери. И все будет нормально. Cool-супер-зашибись! А если завтра же уволить все эти легионы? Гуд бай, Остров. Потому что твое образцовое благополучие покоится на ограбленных колониях, на процентах с капиталов, приобретенных бизнесменами типа Ромы Абрамовича, и на плечах поляков, литовцев, курдов и прочих негров. Так я вижу себе загнивание проклятого капитализма, когда вспоминаю об Алене, которая драила каменный пол в моем сортире.

Боже! Почему я так брюзжу? Почему просто, коротко и ясно не рассказываю о том, как Алену арестовали на ее собственной свадьбе?

Ладно, еще минутку… Не могу не похвастаться собственным пророческим даром. Один из случаев его проявления как раз связан с Аленой. Закончив драить сортир, она согласилась выпить чашку чая. Когда она вышла, Лысый, естественно, спросил, вычла ли я стоимость чая и печенья из ее гонорара. Как обычно, я послала его очень далеко. Алена, допивая этот благотворительный чай, вдруг сказала:

– Сама не знаю, как так получилось: год назад в это время я подписывала контракт на одну аферу стоимостью семнадцать лимонов зеленых, а сейчас стала бездомной и мою туалеты, чтобы заработать на хлеб.

– Стоп! Секундочку! Государство тебе бесплатно дало две комнаты в прекрасном доме викторианской эпохи. На хлеб и прочее у тебя есть ваучеры. Плюс подрабатываешь. Потом, тебя не пристрелили из-за той семнадцатимиллионной аферы. Так что не жалуйся.

– Все так… Да, так. Спасибо тебе за доброе сердце.

Чуть испуганно она согласилась, что у нее все неплохо. Боялась ссориться со мной. Боялась меня. Что я ее выгоню. Что еще больше унижу ее своими позитивными рассуждениями богатой и беззаботной владелицы семи комнат. Больно вспомнить, фарш из сердца. Тогда я ей сказала: может быть, через пару лет будем соседками. Может, у тебя будет дом на этой улице. И представьте – так и получилось! Она переехала к Реджи, в его белое гнездышко в конце улицы, прямо рядом с яхт-клубом!

Однако это было пророчество, исполнившееся лишь наполовину. Мы не слишком долго оставались соседками.

Потому что я оставила свой семейный дом в поисках более безопасного места… Но о том, что ушла от Лысого, я уже рассказывала.

В общем, я постепенно начала вводить Алену в наше светское общество. Как-то раз по случаю вечеринки попросила ее помочь на кухне и в раздаче напитков, а потом – в уборке дома. Она пришла шикарно разодетой и блеснула такими манерами, что гости съели все закуски, включая кусочки польского хлеба с салом и маринованными огурчиками, а до этого выпили все, что было в рюмках, даже неразбавленную «Столичную».

Утром к нам зашел Реджи поправить здоровье травяным чаем и сказал:

– Эта твоя подруга… Какое очарование! Какой такт! Какой ум светится во взгляде!

– Ну да… – говорю.

– Она не говорит по-английски, Реджи! Это ее главное достоинство! Я взял бы ее второй женой, но первая – переводчица, так что толку бы не было, ха-ха-ха, – блеснул чувством юмора Лысый Череп.

А полгода спустя мы приехали на двух машинах в наш Дворец бракосочетаний.

– Просим невесту пройти в ту дверь. Отдельно! Нет, нет, пока без свидетельницы.

Это был сигнал, но я его пропустила. Мне хотелось, чтобы как можно скорее начался свадебный банкет. Столько всего было вложено в подготовку этого мероприятия, что не могло произойти уже ничего, что бы могло ему помешать. Ну разве что какая-нибудь бюрократическая ошибка. Но в тот момент, когда свидетельницу не пустили к невесте, можно было начать что-то понимать. А впрочем, все равно уже было слишком поздно.

Мы ждем и ждем в зале. Цветы здесь, цветы там. Разодетый служащий то появляется перед дверьми с ослепительной улыбкой, говоря sorry-sorry, то исчезает. Наконец, заходит и говорит – приглашаем свидетельницу в комнату невесты. Я спускаюсь вниз; на стенах синие отблески, как в родильном отделении во время Чернобыля… В комнате двое полицейских – мужчина с автоматом и женщина с дубинкой и наручниками; Алена, судорожно сжимающая букет белых роз; и крысомордый Стив Билз из иммиграционной службы.

– Привет, Стив, как дела?

– Привет, Таня, помоги нам, пожалуйста.

– Конечно. А в чем дело?

– Мы высылаем мисс Алену в Москву самолетом, рейсом в 20.00. Мы должны найти ее сына. Спроси, пожалуйста, где он.

– Стив, но ведь у них есть разрешение от властей на заключение брака.

– Да черт с ним, с этим браком… Пусть потом женятся в Москве. У меня приказ о ее высылке из страны. Где ее сын?

Я делаю длинный доклад на тему депортации, но Стив меня прерывает:

– Где ее сын?

– Не торопись! Я обязана перевести все, что ты сказал. И вообще, я не знаю, каков мой статус? Ты берешь меня переводчицей под свою личную ответственность, несмотря на то, что я подруга задержанной? Или ты будешь искать другого переводчика, а я просто буду тебе помогать в частном порядке и без каких-либо обязательств, пока не появится этот другой переводчик?

Стив не может принять решения. Он хочет выслать двух человек самолетом в Москву через шесть часов, хочет получить похвалу от начальства, может быть, даже дополнительный день отпуска.

Я говорю Алене:

– Иди в несознанку с сыном? – Только интонация может меня выдать, поэтому я говорю вопросительными предложениями. – Валяй дурака и отвечай что хочешь, а я отфильтрую? Тут нет магнитофона, ОК?

– А где мои права человека?

Я настолько дурею от такой жуткой ахинеи, что поворачиваюсь к Стиву и спрашиваю его:

– Что?

– Что «что»? Что она сказала?

– Что делать, Стив? Вроде ее сын решил не приходить на регистрацию, потому что у него как раз экзамен в колледже, но он придет позже – на банкет.

Стив хватает висящую на ремешке радиостанцию.

Неужто он пойдет на то, чтобы отправить полицейских в колледж? Я же шепчу Алене:

– Заткнись, идиотка. Проснись же.

Мне хочется дать ей в морду. Встряхнуть. Пробраться через эти ее накрашенные глаза и оценить состояние испуганного, залитого адреналином мозга. Права человека? Кретинка. Здесь и сейчас, как везде и всегда, Германия 1938 года! Видишь этого типа из иммиграционной службы? Это гестаповец. Видишь этих вооруженных полицейских? Видишь за окном этот «черный воронок» с бешено вращающимся синим проблесковым маячком? Если не успеешь на рейс в 20.00, то попадешь в лагерь под названием «Эмиграционный центр» и останешься там безо всякой связи с окружающим миром. И, может быть, будешь там сидеть до следующего рейса в шесть утра завтрашнего дня, а может – в шесть утра через полгода, а то и через одиннадцать лет, как тот курдский беженец или другой Том Хэнкс.

Стив, конечно, понимает неадекватность моего перевода. Но найти кого-нибудь другого он не может. Тогда он решает перенести это представление в полицейский следственный изолятор, где есть магнитофоны. Там уже не пофильтруешь. Это вынуждает меня к решительным действиям. В тюрьму, так в тюрьму!

– Я поеду на машине мужа, – говорю.

– Поедешь с нами, – настаивает Стив.

Я усмехаюсь. Смотрю ему прямо в голубые фашистские глаза.

– Ты не мой муж, darling. А я вроде еще пока не задержана. Встретимся в изоляторе. Дорогу я знаю.

Выхожу из комнаты. Иду наверх к гостям. Объявляю им:

– В нарушение всех возможных прав человека Алену задержала иммиграционная служба. Езжайте все за нами в следственный изолятор. Звоните всем знакомым членам парламента, в газеты, куда только сможете. Позвоните ее сыну и спрячьте его где-нибудь, потому что только его отсутствие мешает немедленной депортации. Садитесь всей компанией в комнате ожидания и требуйте встречи с комиссаром. Скандальте!

Я говорю все это Реджи и его ближайшим друзьям, старым тори, которые до сих пор убеждены, что Индия и Австралия сильно жалеют о том, что больше не являются подданными Британской империи. Шок. Общий. У каждого свой.

Затем последовали четыре часа допроса под магнитофон. С большим трудом постепенно удалось изложить Стиву историю этого брака: информация о помолвке была опубликована в двух общенациональных газетах: в «Таймс» и «Геральд Трибьюн». Обычно за фиктивный брак беженка платит будущему мужу до тысячи фунтов, и пусть Стив подумает, мог ли 84-летний Реджи, внучатый племянник основателя Сингапура, живущий в настоящее время в одном из наиболее дорогих домов на самой дорогой улице Веймута, вот этот Реджи, который сидел за одной партой с князем Оболенским в школе Вестминстерского аббатства, кстати, бежавшим от революции почти сто лет назад, польститься на тысячу фунтов за согласие на фиктивный брак?! Постепенно рассказали Стиву и обо всей проделанной нами домашней работе по легальности этого брака: что социальная служба, курирующая мигрантов, была проинформирована о росписи неделю назад и подтвердила, что это ее не касается, что в настоящее время каждый демократично вступает в брак с кем ему угодно. И даже, что четыре дня тому назад Реджи был приглашен на беседу с руководителем этой самой социальной службы, который сказал ему: уважаемый сэр, мисс Алена попала под амнистию для нелегальных иммигрантов, поэтому если вы женитесь на ней для того, чтобы помочь ей остаться у нас, то не стоит, потому что мы и так приняли гуманитарное решение оставить ее с сыном в нашем сказочном королевстве. Ибо как раз вступила в силу амнистия для иммигранток матерей-одиночек, ожидавших рассмотрения их дела более четырех лет. Алена как раз контингент, целевая группа! Мне об этом сообщили из иммиграционной службы, хотя официальные бумаги еще не готовы.

И вот до Стива наконец дошло. На чьем-то письменном столе в его конторе лежит постановление об амнистии. А на его стол положили постановление о депортации по сигналу из ЗАГСа. Оказывается, вот так действует эта гестаповская демократия: если вы приходите в ЗАГС подавать заявление на вступление в брак, а секретарше этот брак кажется подозрительным, то после вашего ухода эта гестаповская мисс перестает улыбаться и поздравлять, хватает телефонную трубку и звонит куда полагается. И по этому сигналу приезжают полицейские с оружием, дубинками, наручниками и бесплатным билетом до Москвы или другого какого Лиссабона.

…Ну а через месяц, когда уже почти все забылось, получаю письмо из полиции, в котором говорится, что я нарушила основной долг переводчика, т. е. соблюдение нейтралитета, и стала на сторону допрашиваемого лица. И поэтому я уволена.

Я ответила, что в тот момент была не переводчиком, а свидетельницей со стороны невесты на процедуре бракосочетания и переводила частным образом. Я не заполняла формуляр AD36 и не получила ни пенса за эту, как вы утверждаете, работу, можете проверить это по своим ведомостям. А они снова – ВЫ УВОЛЕНЫ!

И вся наша улица писала письма в поддержку моей версии событий. А нас всех посылали и посылали. И уже после того, как нас послали бессчетное количество раз, молодая супружеская пара получила наконец официальное извинение от статс-секретаря «Хоум Оффиса» за допущенную его службой ошибку. Копии этого письма оказалось достаточно для моего возвращения на работу. Без единого извинения и без компенсации потерянного за полгода заработка…

Но в тот вечер, когда самолет в Москву уже улетел, а Аленин сын был спрятан у каких-то героических старых тори, мы вернулись из изолятора всей свадебной компанией к Реджи и Алене. Голодные и с увядшими букетами цветов. В тишине уселись за праздничный стол. Потом выпили. Но не увлекаясь, потому что следующим утром нужно было снова ехать во Дворец бракосочетаний оформлять брак.

Там уже другие сотрудники сыграли свои роли, предельно официально и максимально любезно, виляя хвостами и источая любезность. И были они несколько напуганы самими собою и тем, что произошло в их учреждении. Их, получается, прищучили при исполнении служебных гестаповских обязанностей. Приятней им было бы не видеть нас, как ту пару в прошлом месяце, рабочего из Уэльса и студентку из Португалии. Ее схватили, на него надели наручники, так как он оказывал сопротивление, в общем, получили что им положено, долбаные вонючие иностранцы, и исчезли, будто их и не было. Осталось только послевкусие хорошо исполненного гражданского долга. А что до пятен крови на ковре, которую жених потерял вместе с двумя верхними зубами при нападении на мирных полицейских, так наша очаровательная польская уборщица еще пару раз их протрет, перекрестившись, и все будет о’кей.

Нас спросили, музыка должна быть той же, что и на вчера заказана?

Реджи посмотрел на них и ответил: сегодня без музыки.

19

19. Эмпатия. Похоже, что ключом к профессии полицейского переводчика является эмпатия… В традиционном бытовом понимании – это способность проникаться чувствами других людей, сопереживать им. Люди, обладающие такой способностью, оцениваются общественным мнением выше, чем те, кто ее лишен. Однако научиться этому нельзя. Или ты родился с какой-то клеткой, отвечающей за сопереживание, или нет. Или же эта клетка так и завяла ни разу не использованной, что, впрочем, то же самое.

Где-то я читала, что в Америке исследовали поведение крысиной стаи. Поместили сотню крыс в одну коробку, и еще одну крысу – в другую. Этой одинокой крысе сломали лапу или, может, выкололи глаз, уже не помню. В любом случае заставили ее мучиться. На благо науки и человечества. Бедняга стала громко пищать от боли. Сотня сородичей, находившаяся в другой коробке, услышала ее, говоря научным языком, сигналы. Половина стаи махнула лапой и продолжила свои обычные занятия как ни в чем не бывало. Большинство крыс из другой половины, услышав эти жалобные стоны, перестали суетиться и начали прислушиваться. Прежде всего они проверили, все ли в порядке с их потомством. Через некоторое время успокоились и перестали обращать внимание на писк. Но была и третья группа крыс – всего лишь пара особей. Эти вначале замерли, затем стали метаться и обследовать всех сородичей подряд: и свое потомство, и всех прочих. В конце концов они и сами стали все громче пищать и плакать. И тогда подключенный к их тельцам прибор зафиксировал боль! Крысы стали чувствовать боль! Такую же, как их покалеченный сородич. Не знаю подробностей, но все понимаю. Знаю, как это происходит, потому что сама отношусь к такому же типу.

Если бы не ритуалы Роберта, я давно бы уже потеряла работу и попала бы в больницу, специализирующуюся на лечении таких ипохондриков с вечно поджатым хвостом и сломанными плавниками.

Конечно, люди с эмпатией, проникаясь чувствами людей из своей и соседних коробочек, переживают и прекрасные моменты. Особо чувствительны мы к красоте, к восходам солнца, к вальсам Грибоедова и полонезам Шопена, к ирисам и подсолнухам Ван Гога, к величественному «Скорине» резца Горбуновой и к «Зоне» Довлатова, к песням Окуджавы… и к накачанным мускулам, косичке с сединой, гладкой загорелой коже, к красивым мужским ягодицам и к… нy не важно. Увы…

В одной книжке налоговый инспектор цитирует Сына Плотника, который проповедовал: «Блаженны вводящие мир, ибо они будут наречены сынами Божьими»…. Ага, щас… Минуточку! Господи, яви же божескую милость! Порази молнией с ясного неба тех твоих иерархов, которые в 1983 году в Польше издали эту книгу в таком переводе! Кровь приливает к лицу: «вводящие мир»! Ошалели, что ли, мировводчики? Выдать такое на втором году военного положения? Недаром в каноническом русском переводе говорится «блаженны миротворцы!». Это военное положение можно ввести или, скажем, клистирную трубку, а мир можно сотворить, господа иерархи и коллеги приходские переводчики! Сотворить, создать, холя его и лелея.

А такой миротворец-эмпат путается под ногами настоящих шерифов и бандитов, казаков и разбойников и часто получает по морде от обеих сторон конфликта. Это потому, что мы ощущаем боль каждой из сторон, каждый синяк на теле жертвы и каждое пятно на совести преступника. Миротворчество не является чем-то возвышенным, это лишь попытка избежать двойного страдания. Счастье эмпата – счастье находящегося рядом человека. Мир – это мир вокруг нас. Мы – последние в очереди за хорошим самочувствием. Лишь бы и нам хватило.

Когда мой любимый вырвал меня из брачных уз – давно, еще до начала нашей love story – просто по-приятельски и невинно взял меня поиграть в бильярд, то, продемонстрировав мне пару начальных приемов, не мог поверить, что я никогда раньше не играла – а я всего лишь хотела, чтобы ему было приятно. Чтобы думал, что он хороший учитель бильярда и жизни. И так, мимоходом, у меня стали получаться хорошие удары. Через пятнадцать минут он захотел, чтобы мы сыграли партию. Когда после двух или трех моих хороших ударов он нахмурился, что-то меня предостерегло, и автоматом у меня перестало получаться. А белый шар останавливался в наиболее удобных положенияx, чтобы он, мой любимый, мог провести удачный удар.

– Ты специально так делаешь? Поддаешься?!

– Да где там… Просто случайно.

Но это не случайно, а моя эмпатия: я хочу, чтобы он был счастлив, потому что знаю, что он честолюбив и стремится к выигрышу. А я люблю, когда он доволен, радостен, спокоен, поэтому даю ему выиграть. После пары моих неудачных ударов ему начинает казаться, что победа будет слишком легкой, что он играет черт-те с кем, а не с настоящим соперником. Тогда моя эмпатия чувствует его назревающую скуку и молниеносно корректирует мои зрительные и мануальные способности. Корректирует мое внимание, включает глазомер, твердость руки и внутренние часы – и вот пару раз получаются удары, которые прогоняют его скуку. Он удивлен. После очередных ударов снова появляется ощущение угрозы, его лицо мрачнеет, и мы начинаем весь цикл сначала. Моя эмпатия снова позволяет ему выиграть и создает у него ощущение успешно преодоленного вызова. Он счастлив и удовлетворен. И я тоже. Я счастлива. Он выиграл матч. А я выиграла мир и покой. Выиграла его хорошее настроение и радость. Добилась успеха. Так мне это представляется. И тут он говорит:

– А ты не совсем безнадежна, лапочка, хоть у тебя и обе руки левые.

И я ощущаю изумление и разочарование. Это ловушка эмпатии… Попав в нее, я оказываюсь недооцененной, униженной, совершенно непонятой и в итоге наказанной судьбой. Тяжело, но таков мой крест. Вот что значит быть рожденной от матери-немки и отца-русского, быть подмененной – если верить родной сестре – в роддоме, расти в семье, где один дед был офицером КГБ, а другой сгинул в Кайских лагерях, быть православной разведенкой с ребенком и выйти замуж за польского аристократа с родовым гербом XVI века, родители которого воевали в рядах Армии Крайовой…

– Миротворцы нужны там, где нет мира, – умничает Роберт.

– Спасибо за перспективы, старик. А кому и где ты нужен, мой дорогой друг?

– Тебе! Здесь и сейчас!

Да, этого парня на хромой кобыле не объехать… Единственный, кто меня понимает. Профессионал.

Он даже глазом не моргает, когда я напоминаю ему о запрещенных приемах, которые нагло применяю в своей работе. Потому что иногда я могу и симулировать эмпатию. Но только с чужими. Вхожу в дежурку следственного изолятора и сходу широко улыбаюсь констеблю:

– Ну и что этот громила натворил?

И констебль уже у меня в кармане. Он думает, что я на его стороне.

– И чего этот мент до тебя докопался? Что они тебе шьют? – спрашиваю испуганного задержанного, совсем не похожего на громилу. И парнишка едва не бросается мне на шею. Он думает, что я за него.

Нет, ребята. Я ни на чьей стороне, я вас просто дурю. То, что мне нужно – это мирное разрешение всего этого инцидента, расслабление лицевых мышц, спокойный голос, глоток чая в пересохшем горле, салфетка для вспотевшей ладони. Чтобы мы как можно раньше пошли отсюда на пять веселых букв – «домой» – и забыли об этом неприятном – в том числе и для налогоплательщика! – эпизоде. Роберт это понимает. Он не считает меня ловкачкой и мошенницей. И не докладывает моим начальникам о нарушении установленных правил и принципов беспристрастности.

Но проклятая эмпатия погубила мои браки… Все очень просто: я слишком сильно ощущаю потребности мужа и иногда реагирую на них еще до того, как он сам их осознает. А если муж не отвечает взаимностью на мою почти автоматическую заботу, обижаюсь.

Вот, например, я в спальне с Лысой Башкой. Иду на кухню и приношу два стакана воды. Он:

– О, спасибо, мышка! Perfect Timing! – то бишь в самый раз.

И с сопением выпивает весь стакан. Я отпиваю глоток из своего и больше не хочу. Мне не хотелось пить, просто как-то так… за компанию. Часто так бывает. А иногда читаю книжку, лежа в постели, хочется пить, а вставать неохота, тогда я прошу:

– Котик, принести мне стакан воды, пожалуйста.

В ответ тишина. В чем дело? Поднимаю глаза от книжки и натыкаюсь взглядом на его каменное лицо, как птица, ударившаяся с лету о стекло. Он смотрит на меня холодно, решительно, неприязненно.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет. Хорошо.

– Ну так принеси себе воды сама.

У меня внутри все окаменевает. Стекленеет. Я иду вниз, беру стакан, наливаю воды, набираю ее в рот и не могу проглотить. Не могу проглотить.

Сын спускается из своей чердачной комнаты, оторвав покрасневшие усталые глаза от виртуального мира чуждых мне игр. Не развлечений. Игр.

Он видит, как я пытаюсь проглотить эту застрявшую во рту воду. И, не допуская в свои мысли очередного беспокойства обо мне и о судьбе семьи, спокойно спрашивает:

– Что с тобой, мамочка?

– Ничего. Все в порядке, – отвечаю я.

И он убегает в свою комнатку.

А я остаюсь наедине с горькой правдой. Такая же судьба выпадает большинству эмпатов – их обижает и эксплуатирует близкий человек-неэмпат. Черт бы его побрал! Как он посмел, гад, ведь я ему столько раз приносила воду?! Не могу проглотить свою ярость. У меня ее слишком много внутри. Господи, если когда-нибудь она вырвется наружу, я не буду брать пленных… Что я могу с этим поделать? Я как-то пробовала раз устыдить Лысого. Он сказал:

– Я тебя не просил принести воды, ты сама пошла. И за это я должен быть благодарен? В чем, собственно, дело? Ты хочешь устроить семейную склоку из-за того, что я тебе не принес стакан воды по первому требованию?

Я разведусь. Хватит! И больше не выйду замуж, точка. Нет. Восклицательный знак!

–Ты всегда так говоришь, доченька, – утешает меня мама, когда я сквозь слезы рассказываю ей о своих супружеско-эмпатийных мучениях.

В конце концов, однако, Лысая Репа тоже заплакал. По окончании судебного разбирательства о разделе имущества он сказал:

– Может, сейчас быстро выпьем по дринку? Вместе с бабушкой?

А я, глядя в окно судебного зала, буркнула:

– Нет!

Тут у него задрожал подбородок, и он залился слезами. Мама, пораженная, не выдержала:

– Ну конечно! Разумеется!

А мой адвокат сказал:

– Переведи маме мои слова: этот человек плачет не по вашей дочери, а только по своему имуществу! Пусть он до конца жизни благодарит Бога за то, что ваша дочь – головастик, а не финансовая акула.

И тут же добавил:

– Этого не переводи!

А еще казался умным человеком – он большой спец в своей области, этот мой адвокат по делам о разделе имущества. И такой умелец говорит, чтобы я не переводила, только в конце! Слишком поздно… Дело в том, что эмпат всегда переводит синхронно. Он улавливает каждое слово еще до его вербализации. И благодаря этому успевает за говорящим. Начинает переводить чуть позже, когда ухватывает, что тот хочет сказать, а потом говорит уже вместе с ним, и оба заканчивают одновременно. Почти.

20

20. Еду в тюрьму. Сегодня я провожу там консультацию для заключенных – русских и поляков. Недалеко от нашего городка находится Гора, на горе стоит Цитадель, а в Цитадели – Ворота, ведущие в тюрьму категории «Би». Здесь содержатся в основном иностранцы, представители сорока двух национальностей. Среди них двадцать восемь славян – они и есть клиенты моей консультации. Раз в две недели мы встречаемся в комнате при буддийской молельне. Моя основная задача заключается в том, чтобы помочь им понять содержание многостраничных официальных писем различных тюремных служб. На некоторые из них стоит ответить, чтобы, например, получить возможность выйти за ворота тюрьмы парой месяцев раньше, или купить себе в камеру канарейку. Правда, не сразу: вначале клетку, через месяц – пакетик с кормом, со следующим платежом – ветеринарную страховку канарейки и, уже в последнюю очередь, саму птичку – идеального товарища для заключенного, отбывающего пожизненный срок. Потому что канарейку разрешается держать только тем, кто приговорен к пожизненному заключению (а отсидит-то до условного освобождения, может, всего лет семь). Остальные могут любоваться золотыми рыбками в пруду на тюремном плацу, а по весне – головастиками.

Итак, я еду. А тут бах! Безо всякого предупреждения, ни с того ни с сего, здравствуйте-приехали – мой любимый! На капоте моего «Rav». Голышом! Ааааааааах… Мммммммм…

Лежит, как микеланджеловский Адам, только в тысячу раз прекрасней, а ручку со своими замечательными бицепсами и трицепсами протягивает мой милочек к своему Всемогущему Макбуку. Бабочки над ним порхают, аж темно от них, как под английским небом в ноябре. Ничего не касается эта прекрасная мужская рука, ничего не нажимает, не гладит, не ласкает, не щупает, не хватает, не щекочет, не царапает, не толкает, не вламывается, не вкрадывается (а ведь умеет, чертовка!). Его глубокие голубые озерца смотрят на экран ноутбука. Так внимательно-внимательно. На меня ни взгляда. Понятно, он всматривается в свое отражение. В фотографию, даю слово, из его блога в интернете, на которой он в черной фирменной рубашке с выступающим из кармана красным колпачком фирменной шариковой ручки! С этой огромной сигарой в правой чемпионской руке. Боже, храни президента Клинтона за его идею хранить сигары в особом месте! Господи, как он красив! Как я от него, выражаясь с родным белорусскам акцентом, балдзею! Не от Клинтона! A от моего любимого. Менеджера кризисов и катаклизмов. Божественного. Великолепного. Наивкуснейшего на свете! Ммммммммм… Ааааааааааах…

Как я жалею, что он не одет. Я люблю, когда у нас кровь уже начинает закипать, a мы как ни в чем не бывало: как дела, да ничего особенного, а у тебя, спасибо, в порядке. А потом, неизвестно как и почему, наша одежда уже летает повсюду… нет-нет, это бабочки и овечки кружатся, как танцующие дервиши-мевлеви, как циклон (не «циклон-Б», прошу учесть, наш циклон – амброзия), а в глазу этого циклона – мы. Вдвоем. А он как будто нехотя раскручивающийся, весь такой cool – аж сил нет. А я уже вся трепещу, как флаг на «Авроре». Меня внутри просто разносит, но внешне я еще как-то держусь. А сейчас вот спокойно возьму и дотронусь до одного места. Да не того, o котором каждый подумал. У него есть другое! Секретное. Не скажу какое… Оно переключает его такой невыносимо прекрасный cool на «ближний бой! oгневой контакт! фас!», оно только для нас, эксклюзив. Может у меня быть что-то эксклюзивное с этим неземным любовником? Благодарю. Ну и зачем так гудеть, дорогой водитель движущегося справа от меня «мерседеса» цвета «серебристый металлик»? Ну, болтает меня немного из стороны в сторону на этом дурацком шоссе, так видимость у меня ограничена, не ясно, что ли? Я не потеряла контроль над органами чувств, понял, дубина? Просто эти чувства сместились на периферию моего женского внимания. Я не слепая, наоборот, смотрю на мир третьим глазом, который открывается у меня во лбу при виде самого прекрасного в мире раздетого и распаленного любимого человека! И если даже я врежусь в ту фуру, которая едет впереди меня, ничего со мной не случится – просочусь сквозь стекло и полечу, не зря же любовь окрыляет! Глотни хотя бы «Ред Булла», ты, балбес несчастный, не знающий, что такое любовный пыл. Ты ведь пристегнут ремнем безопасности, идиот толстомордый? Не крути своей сарделькой у виска, и так вижу, что ты полный придурок. На капоте твоего гроба на колесах едет голая любовница? Нет? Воображения не хватает? Или ты из другой ориентации, типа из задней бочки для засолки огурцов? У тебя есть педали, жирный хряк? Ну так жми на них, дави изо всех сил, убирайся с моего третьего глаза долой!

Помню, что в таком любовном томлении была я пару месяцев назад на заседании пожилых аятолл той самой тюрьмы, куда я еду. Мы обсуждали стратегию и тактику нашего джихада против расовой дискриминации. Заместитель главного аятоллы говорит мне при всех:

– Дорогая леди, у вас сегодня другие духи. Рекомендую вернуться к предыдущим. Просим считать, что у нас тут монастырь.

А по окончании заседания подошел ко мне, грязный старикашка, и спросил: а как, собственно, называется эта чудесная амброзия? Жене бы такую на Рождество… Духи «Агент-Провокатор», говорю, мистер заместитель по дисциплине и режиму. А что я должна была сказать? Что не пользуюсь духами? Что это совсем не запах, а какой-то электромагнитный заряд, который иногда образуется вокруг меня. Сам по себе, но обычно тогда, когда я благосклонно думаю о своем любимом. Неблагосклонно думать я себе не разрешаю, потому что зачем нам в Англии Хиросима?..

Ну вот, таким образом без особых приключений доехала до ворот. Когда-то читала-слышала, где – уже не помню, что в тексте каждого произведения есть строчка, которая несет наибольшее количество информации. Например, у Пушкина это предложение: «Ах, наконец достигли мы ворот Мадрида!».

Пушкин говорит устами Дон Гуана, который обращается к Лепорелло. И эта строка прямо насыщена информацией. А сколько в этом информативном предложении докторских и кандидатских степеней! Ну и я не буду изобретать велосипед, а возьму за образец вышеуказанный шедевр: уф, наконец достигли мы Ворот Тюряги!

Не понимаю, что тут происходит. Что это за толпа папарацци? Телеобъективы, штативы, «никоны» да «лейки».

Вижу знакомого журналюгу из нашего «Эха Урюпинска». Он спрашивает меня:

– ТЫ ЕДЕШЬ ТУДА?

– Тут больше некуда ехать. У меня приемный день по переводу славянским зекам. У тебя новая прическа…

– Так это был твой клиент? Тот, что спрыгнул?

– Может и мой, – говорю. Потому что я загадочная женщина и к тому же во фривольном настроении. – Классные у тебя часы. А куда он спрыгнул? С койки на парашу?

– Нет. С крыши корпуса «А». Полчаса назад. Его уже в морг увезли. Ты, наверное, встретила скорую?

Помню один «мерседес». Скорой не было. Может, он поэтому так и гудел… А в чем дело? ЧТО ТЫ МНЕ ТАКОЕ ГОВОРИШЬ?!

– Заключенный спрыгнул с крыши корпуса «А». После трехчасовых переговоров с двумя офицерами. Он, когда упал на тротуар, еще вроде минут пятнадцать прожил и только потом умер.

Меня впускают без слов. Хотя висящий на стене телевизионный экран показывает, что на территории тюрьмы действует КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ ТРЕВОГИ – ВСЯКОЕ ДВИЖЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО. Естественно, сразу ведут в отдел охраны для допроса.

«Двадцать лет спустя» выхожу из Ворот на свободу. Еду вниз до поворота к военно-морскому кладбищу. Потому что только тут есть покрытие – на кладбище. Звоню Роберту. Не отвечает. Наговариваю ему на автоответчик: «Роберт, я жутко тоскую по любимому. А тут заключенный взял и спрыгнул с крыши и разбился насмерть. Спрыгнул вниз на землю. То есть на асфальт. Потому что у него зуб болел три недели. А дантист у них уволился. И у них не хватает надзирателей, чтобы возить людей в больницу из-за одного зуба. Два тюремщика пытались его уговорить, чтобы не прыгал, но ближе к ланчу им уже осточертело, и дождь собирался, и один тогда сказал: «Ну, или давай уже прыгай, или кончай нам мозги компостировать…».

Роберт перезванивает через десять минут, когда я уже в дороге. Я не отвечаю. Не хочу. Он диктует на автоответчик: «Жду тебя завтра в два часа». Через пару минут снова: «Не очень понимаю, что там с тюремщиками и компостированием мозгов, ты что, в настроении слово-за-слово? Понимаю, что ты тоскуешь. Понимаю, что заключенный совершил самоубийство, прыгнув с крыши корпуса. Ты желтую бумажку с его именем сожгла? Если не смогла сжечь сразу после выхода за ворота, пожалуйста, сделай это дома. При этом переживай осознанно то, что чувствуешь. До завтра».

Он никогда не позволяет мне приехать сразу. Зачем он мне, этот Роберт?

Человек спрыгнул с крыши. Разбился. Прожил еще пятнадцать минут на асфальте и умер. Меня провели на допрос мимо огромного влажного пятна, оставшегося после него. Когда я шла назад, это пятно уже разлилось по всем тротуарам, по центральной дороге, по аллее, ведущей на кухню, по всему плацу! Вышло за ворота. Даже поднялось на все крыши. Потому что идет дождь. Меня трясет. А тот сейчас лежит в морге. Зэк из корпуса «А», где содержится половина русско-польской группы. Мне не разрешили ни с кем встретиться, даже не позволили отдать готовые бумаги. Консультации приостановлены на время следствия. На месяц? Два?

А ты мне, Роберт, плетешь о своих дурацких ритуальчиках, о желтых бумажках. О том, как я себя чувствую. А я себя не чувствую… O, люди…

21

21. Как провожают самолёооооооооты…

Совсем не так, как поезда…

Я часто напеваю эту романтическую песенку из моего детства, когда еду в находящуюся поблизости тюрьму. Каждую пятницу с двух до четырех в «открытом» отделении категории «С» я встречаюсь с небольшой группой заключенных из Восточной Европы. В течение этих двух часов управляюсь с ними, как повар с картошкой, то есть приглашаю девятерых зэков всем колхозом пройти в отведенную нам небольшую комнату, бывший офис кого-то сокращенного по штату. Это нарушение инструкций по безопасности, но языковая помощь так нужна и заключенным, и надзирателям, что бояться мне некого.

Сегодня главной и горячо обсуждаемой темой является принудительная высылка Мыколы в день его освобождения в надлежащую страну. Этот молодой львовянин известен тем, что умеет мастерски рассказывать анекдоты. При этом он, как говорится, «играет телом», Марсель Марсо позавидует. Я сама слышала пару наиболее приличных. Типа: на плацу перед начальником тюрьмы выстроилась шеренга заключенных. «Сегодня Пасха, и каждый получит от меня по яйцу», – говорит начальник. «Уррра!» – «…вот этим железным прутом!»

Сегодня Мыколе не до шуток. Home Office, то есть МВД туманного Альбиона, прислало документы на депортацию, но вместо Украины Мыколе Пискарскому надлежит отправиться в Узбекистан! Матерь Божья, помоги нам открутить эту плюху! О, святая непорочная Дева, королева Узбекистана! Сдурели они там, что ли?

Тут надо сразу же кое-что пояснить. Все мы знаем из кинофильмов, что разных шпионов и дипломатов, которым иногда присуждается почетный титул «персона нон-грата», высылают в родимый край по приказу соответствующих инстанций или обменивают на их коллег из своей страны. Депортация, строго говоря, является окончательной и бесповоротной. После настоящей депортации страна, откуда тебя, несчастного, выслали, закрыта для тебя навсегда. Однако чтобы простой иммигрант стал нежелательной персоной для государства, ему нужно выкинуть более серьезный номер, чем тривиальщина, за которую полагается обычное тюремное заключение. Без фотовспышек и фанфар отбывшего наказание зека тихо и скромно выбрасывают из национального организма в ходе рутинной процедуры, называемой «выдворение». Именно Home Office и является органом, ответственным за это как бы символическое очищение. Продолжая использовать санитарную аналогию, можно сказать, что Home Office играет роль заднепроходного отверстия нашего сказочного королевства. Большинство заключенных, приговоренных на срок, превышающий четыре года, признаются этим органом материалом для «выдворения». У такого заключенного нет высоких титулов, он вообще никто, просто кусок дерьма. Но его вежливо «выдворяют», а в некоторых документах даже «выделяют», как положено поступать с экскрементами. Спасибо гуманным русскоязычным юстиционным переводчикaм! Через пять лет, впрочем, гражданину чужбины можно обратиться к консулу ее Величества королева Елизаветы Второй с челобитной. Есть у нас в демократии процедура возвращения «выдворенному» статуса «невыдворенного». Продолжать санитарную аналогию не хочется…

Четыре года Мыколе дали за содействие местным наркодилерам. Зелье из Перу предназначалось для Литвы. Если бы местом назначения была Украина, Мыкола бы отказался: «У меня сын растет!». Простая мысль, что литовские наркодельцы могли подсунуть наркотик под нос его сыну, Мыколе в голову не пришла.

Тюремная жизнь показала Мыколе, что он действовал по-любительски. Он в душе признался и покаялся – но не в преступлении, а своем подходе к серьезному бизнесу. На вопрос «За что сидишь?» он дает стильный ответ «За непрофессионализм!». В своих письмах мать умоляла его одуматься, и он выполнил ее просьбу. Но по-своему: усиленно занялся английским и даже заказал русско-голландский разговорник, потому что встретил в тюрьме голландского дилера и счел его будущим покупателем и партнером. Простой факт, что нидерландский знаток наркобизнеса тоже попался «этим кретинам» из британской полиции и отбывает немалый срок в соседней камере, проходит незамеченным. Некоторым это удается – они не видят того, что им «не в концепцию». И им принадлежит мир!

Истекла половина срока, и Мыколу рекомендовали для досрочного освобождения – ведет себя безупречно, окончил все доступные языковые и компьютерные курсы, культурен, поет в церковном хоре.

Разве можно такого в Узбекистан?

Проблема возникла из-за букв: в базе данных Home Office «U» – код Украины, а «Uz» – Узбекистана. При переписывании документов секретарша очистительного органа коды перепутала. Чтобы исправить эту идиотскую ошибку, мы повели наступление на двух фронтах. Мыкола подал жалобы старшему офицеру блока, заместителю начальника тюрьмы, офицеру, ответственному за контакты с иностранными заключенными, и даже католическому священнику. Одновременно наша благотворительная организация написала четыре официальных письма в различные подразделения Home Office, мы раззвонились по всей «выдаляловке» и обратились к депутатам парламента и в украинское и узбекское консульства.

Через неделю мы оценили результаты нашей бурной деятельности – Мыколу высылают в… Узбекистан! Неважно, что с помощью полиции графства Кент мы нашли его украинский паспорт, конфискованный при аресте, и что узбекский консул поклялся на лепешке, что не пустит Мыколу в Ташкент.

Прежде чем все утряслось на бумажном фронте, Мыкола «пересидел» свой срок на три недели. И когда, наконец, во всех желтых окнах все важные люди расслабились, накуражившись властью, переписали, переделали, подписали и подштамповали, тогда-то и вмешался человеческий фактор исполнителя на местах, и грянул уникальный финал борьбы человека с бюрократией: «выдворяемого» привезли за два часа до вылета в аэропорт Хитроу, a самолет на Киев вылетал из аэропорта Гатвик…

Еще три дня звонков и факсов «Хау ду ю ду, вашу мать»!…

Бюрократия и глазом не моргнула. «Все мы люди, ошибки случаются».

А Мыкола?

«Это были ужаснейшие дни для меня и моей семьи: родители и жена с сыном ждали в аэропорту. Привезли теплую куртку, шапку, сапоги (все купленнoе в долг) – потому что я уехал из дому четыре года назад в июне в одной футболке, шортах и сандалиях. Я не прилетел, и никто, конечно, им ничего не объяснил. Они не знали, что думать – пропал ли я, исчез? Две ночи спали на полу в зале прилетов, ждали каждый рейс. Когда, в конце концов, я прилетел, их уже не было. Они потеряли всякую надежду и вернулись домой. У меня с собой не было ни гроша, даже позвонить было не на что. Пытался добраться из Киева до Львова автостопом, но кто возьмет с заснеженной обочины парня в сандалиях? Наконец, под вечер сжалился один российский дальнобойщик. Насчет голландского языка я плюнул – никуда я уже не поеду. Чтобы выжить, моя мать и жена два года ишачили на базаре. У матери скрючило спину, жена кашляет уже третий месяц. Сына дразнят байстрюком. Эти сказки о быстрых деньгах – вранье. Хорошо хоть, что я вообще смог к семье вернуться».

Исправление простой ошибки в рубрике «место назначения» вылилось для благотворительной организации, членами которой являются несколько переводчиков, в три недели непрерывных усилий, примерно в девять часов административной работы, семь с половиной фунтов на телефонные разговоры, поездки депутата в тюрьму и в офис общей протяженностью в двадцать восемь миль. Оптимисты считают, что мы помогли Мыколе, пессимисты – что Узбекистану. Есть и реалисты, которые на калькуляторе считают, сколько мы позволили сэкономить английскому бюджету. По нашим наблюдениям, иностранные заключенные британских тюрем пересиживают в среднем по шесть-семь месяцев после отбытия своего срока! Содержание одного заключенного в течение месяца стоит три с половиной тысячи фунтов. На фоне этой статистики «выделение» Мыколы выглядит выигрышем в лотерею.

Вышеприведенную историю я описала в лондонской русскоязычной газете, названия которой не скажу – не хочу делать этому органу промоушн. Я на них ужасно зла. Думала, что мне выплатят гонорар, как всякому автору. Вместо гонорара, который я хотела передать в пользу нашей «богадельни», они заявили, что ничего не заплатят, потому что «и так сделали нам бесплатную рекламу». Ну спасибо! За то, что о нашей работе узнали еще в двадцати трех тюрьмах, где «пересиживают» свой срок поляки, русские, украинцы и узбеки, которым нам пришлось отказать в помощи, – ресурсов маловато…

Мать одного из них прислала нам обиженное письмо.

Бездомный Игорь Синичкин из Лондона вложил в конверт смятые пять фунтов с припиской: «Вот, спер для вас в продуктовом “Kalinka” на Квинз Вей. Привет браткам!».

С десяток обывателей не пожалели почтовых марок на послания типа «Нашли кому помогать! Собак бездомных мало?».

Эмиссар некоего олигарха привез предложение о переводе на наш счет двадцати тысяч фунтов с тем, чтобы мы купили его помощнику «Рено седан» за 19 764,30 фунтов, а остаток использовали для нужд заключенных.

22

22. Мой самый большой на сегодня ляп в работе был вызван неверно понятым контекстом в ходе разбирательства первого сексуального преступления, когда-либо совершенного в городке Хавант. Шел второй год моей карьеры полицейской переводчицы. Тогда я еще постоянно возила с собой польско-английский словарь. Вначале весьма смущаясь, потом с гордостью – в Англии можно спокойно показывать свое профессиональное несовершенство, если только люди видят, что ты стараешься повысить свой уровень. Но обо всем по порядку.

Шел допрос молодого поляка, который, оказавшись в постели с представительницей демократического Запада, позволил себе, выражаясь фигурально, пройти на пол-шишечки в комнату, хотя его приглашали не далее, чем в прихожую. И не въехал в перемену настроения, когда юная мисс вместо «Оу, йес!» вдруг промычала «Ох, ноу!».

После записи формальной части допроса, в самом начале разбора дела по существу, после установления того, кто и каким образом был уже раздет и в каком углу комнаты стояло разложенное кресло, был задан вопрос:

– Дошло ли до digital penetration?

Я теряю нить допроса. При чем тут цифровая пенетрация – тема, так хорошо знакомая мне по моей прошлой жизни? Какое она имеет отношение к этой ситуевине? Говорю полицейскому:

– Простите, не поняла вопроса.

Детектив повторяет:

– Дошло ли до digital penetration?

Удивительное дело. Во всем мире люди считают, что повторение непонятных слов облегчает их понимание. Особенно, если повторить их громче. В третий раз следователь, наверное, вот-вот загремит во весь голос:

– Дошло ли до DIGITAL PENETRATION, ПОСЛЕДНИЙ РАЗ СПРАШИВАЮ?!

Пробую деликатно предупредить этот грядущий кошмар.

– Простите, сэр, может быть, вам вначале стоит выяснить, был ли в комнате приемник? Передатчик?

Крепко сомневаюсь! Да и зачем это кому-то в Хаванте? Телевизионный цифровой передатчик в Лондоне слишком слабый, а местный еще не введен в эксплуатацию. И причем тут вообще оборонка?..

Детектив почему-то делает перерыв. Задержанного уводят в другую комнату, а меня приглашают на кухню. Офицер заваривает мне чай и благожелательно предлагает заглянуть в словарь.

Он что, издевается?! Уж в этом предмете я как раз разбираюсь!

Он смотрит на меня как-то… как-то… даже не могу определить как. Как-то странно, немного настороженно, но с усмешкой. И с любопытством? Он отводит меня в отдел по расследованию изнасилований и рукоприкладства в семье. Не прерывает мой рассказ. А меня понесло и расплескало: о цифровой пенетрации я знаю все, уважаемые господа детективы! Каждому могу на пальцах показать. (Тут бы мне обратить внимание на наступившую мертвую тишину, но где там – гордость своими познаниями прет, как лава из вулкана!) Я дипломную, то бишь по-вашему магистерскую диссертацию, написала на эту тему, во! Не всю же жизнь я была неоперившейся переводчицей в провинциальном отделении полиции. Воодушевляюсь еще больше, рассказывая о том, как перевела эту дипломную на английский язык и как защищала свой шедевр перед специально созванным только для меня ученым советом. Получила потом пятерку с отличием за расчеты цифрового генератора-пенетратора. Это устройство необходимо для эффективного управления баллистической ракетой, запущенной в западном направлении, то есть в вашу сторону, дорогие мои. Этот пенетратор является изящным фильтром, таким электронным гаджетом, который улавливает даже слабые сигналы и выполняет корректировку курса при доставлении ядерной посылки извечному врагу, в случае если он изловчился, гадина, напустить электромагнитных помех. Ясно?

В общем, я – магистр в области цифровой пенетрации, и точка.

Детектив Смит поднимает руки вверх. Капитулирует. Я ощущаю радость победы! Я выиграла свою ядерную войну с капитализмом! Правда, до сих пор не могу понять, о чем шла речь на допросе. Но, может быть, сейчас из уважения ко мне проигравшая сторона объяснит по-человечески суть дела, вместо того чтобы отсылать к словарю.

– Что я поднял? Что я показываю? – спрашивает детектив с теплой усмешкой.

Это немного сбивает меня с толку.

– Ну… руки.

– А что на конце рук?

– Ладони.

– А чем я сейчас двигаю?

– Пальцами (естественно, я говорю по-английски «fingers»).

– Или?

– Что «или», детектив Смит?

– Какой синоним слова finger существует в английском языке?

– Понятия не имею… палец (finger) он и есть палец…

– Digit, – говорит Смит. – У меня на руке пять пальцев. Five digits. Вот отсюда и digital penetration. Так мы называем на работе то, что в пабе называют fingering…

Пять часов спустя я еду в поезде в полубессознательном состоянии. Мне хочется провалиться под пол и сдохнуть на рельсах. Я прощаюсь со своей научной гордостью, со своим вузовским высокомерием. С гордыней. Со своей бессмысленной потребностью быть кем-то еще, а не просто начинающей полицейской переводчицей в жалкой английской дыре. Кем-то лучшим. Зачем?

Кстати, а как это fingering по-польски? А по-русски? Перстосекс? Пальцетрах? Без мата не обойтись…

Как я могла подумать, что вопрос детектива имел какое-то отношение к моему прошлому? Стыдно до боли. Выставить себя такой идиоткой! Никогда мне уже больше не позвонят из Хаванта! Слава богу, что это далеко. Что я лишь временно замещала там их постоянного переводчика Марка Голдфингера. Что за ирония!

Контролер идет по вагону, просит предъявить билет. Вынимаю его из кармана вместе со сложенным в четыре раза листком бумаги. Разворачиваю его и читаю: «Уважаемая миссис магистр! Если Вы когда-либо решитесь на написание докторской диссертации по цифровой пенетрации, мы будем рады послужить добровольцами при проведении полевых испытаний! Надеемся на сотрудничество с Вами в будущем. С уважением – следственный отдел полиции Хаванта».

И восемь подписей в столбик…

23

23. День, меня переросший – 8 мая 2005 года.

За неделю до того меня пригласили в Дом Золотой Осени, то есть в дорогой частный дом престарелых. Англичане в целом считают, что старики не должны отравлять молодым жизнь своим присутствием. Особенно в период общего распада организма и личности, вызванного преклонным возрастом.

Уже девять лет в Доме Золотой Осени, плавно переходящей в зиму, проживал мистер Джан Джаники, – так выговаривали здесь имя старичка, в паспорте которого стояло: пан Ян Яницкий. Последние пять лет он провел в молчании, и три последних года казалось, что он почти ни в чем не отдает себе отчет за исключением еды, питья, физиологических отправлений, сна.

Вроде бы во время войны он был знаменитым польским летчиком, a в мирные послевоенные дни его бросила жена-англичанка. А может, умерла? Сейчас он страдал сильным диабетом, коронарным склерозом, артритом и почечной недостаточностью. Судя по тому, как быстро он забыл английский, который выучил уже будучи взрослым, его разум деградировал, что является обычным явлением при старческой деменции. Подозревали также, что он и понимать перестал этот приобретенно-утраченный язык. А это две разные вещи: для того, чтобы говорить на чужом языке, сознанию требуется гораздо больше усилий, чем для понимания слов, произнесенных вслух на этом же языке. Понимание может происходить почти бессознательно.

Не слишком ясно было, как установить с ним вербальную коммуникацию, но вспомнился какой-то фильм, в котором велся разговор с частично парализованной немой, которая сжимала руку собеседника, чтобы сказать «да» или «нет». Обсудили этот вариант с женщиной-психологом, которой было поручено оценить состояние пана Яна. Чтобы эта система работала, вопросы необходимо задавать в строго определенной форме. Например, вместо того чтобы спрашивать: «Вы помните, как зовут правящую королеву?», нужно сформулировать вопрос так: «Как зовут правящую королеву: Анна, Елизавета или Екатерина?».

Имена следует произносить с интервалом от полyторa до двух секунд – именно столько времени дается среднему водителю на принятие решения о торможении в непредвиденных обстоятельствах.

Ну, поехали!

– Добрый день. Рада вас видеть. Прошу вас пожать мне руку, если вы понимаете то, что я вам говорю.

Жмет!

– Вы согласны ответить на пару вопросов?

Жмет!

– Психолога зовут Сьюзен. Мое имя – Татьяна. Я сейчас назову несколько имен, и когда вы услышите ваше имя, пожалуйста, пожмите мне руку. Ваше имя – Лешек? Ян? Язон?

Он жмет на имени «Ян»!

Сколько вам лет? 85? 96? 68?

Подтверждает, что ему 96.

Как-то слишком хорошо идет… Где-то тут должна крыться загвоздка. Как бы не прийти к поспешным выводам. Почему верный ответ на вопрос должен всегда быть посредине? Меняем порядок вариантов ответа, ставя правильный то на одно, то на другое место.

– В какой стране мы сейчас находимся? Это Англия? Россия? Польша?

Он жмет на Англии. А когда слышит слово «Польша», что-то меняется в его ладони. Она не потеет. Не дрожит. Но что-то меняется. Какое-то там подкожное PH или что-то в этом роде. Не могу это точно описать, но ощущаю резко выраженное изменение. Прошу о перерыве и обсуждаю это с психологом. Она решает держаться от польской темы подальше, ведь мы не хотим, чтобы пан Ян мысленно сбежал от нас в Польшу. Он нужен нам здесь и сейчас.

Что-то слишком все гладко. У меня нет оснований для сомнений, и именно это как-то тревожит. Не могу позволить себе нервничать, но с каждым новым вопросом во мне растет беспокойство, и я начинаю вслушиваться в него, а не в пожатие пана Яна. Ошибка в этом случае явилась бы катастрофой. Снова прошу о перерыве, чтобы составить пару вопросов без единого верного ответа. Мы произвольно вставляем эти вопросы в нашу «анкету».

После почти пятнадцати минут разговора этой ручной азбукой Морзе пан Ян перестает реагировать. Я совершенно измучена, но не сдаюсь. Знаю, что это не моя усталость. Так уж я устроена, что эмпатически настраиваюсь на ближайшее ко мне тело и улавливаю его вибрации. Это как будто быть с кем-то всем телом в унисон. А этот контакт его ладони с моим запястьем! Как будто мы срослись. Надеюсь, что его тело чувствует мою симпатию, сочувствие и доброжелательность. Хочу, чтобы он воспользовался моей силой зрелой женщины. Чтобы принял позитивное отношение к нему и ко всему миру. Чтобы понял не только мою печаль при виде его умирания, но и мое стремление к долгой и энергичной жизни, желание навсегда запомнить его и сохранить в своем сердце. Потому что он уже там со своим теплым пожатием, a я всегда буду хранить его рядом с самыми близкими мне людьми.

Не сразу понимаю, что за сигнал идет со стороны подушки. Но это пан Ян – тихонечко издает звук: и-и-и-и….

Моя рука бессильно падает, как старый лист салата.

Ничего не понимаю! SOS!

24

24. Молодой парень, который как будто вышел из стены, как Терминатор нового поколения, говорит: «Инсулин!» – и немедленно делает Яну укол в живот.

Сегодня это не ужасает меня, а вот пятнадцать лет назад я едва не упала в обморок, глядя, как сестра Марина колет инсулин семилетней племяннице. У Лидуси после Чернобыля развилась острая форма диабета, и, чтобы не умереть, ей требовались пять-шесть уколов ежедневно. А чтобы правильно отмерить дозу, за пятнадцать минут до каждой инъекции девчушку нужно было колоть еще и для измерения уровня сахара в крови. Боже, какое ужасное это было время! Множество детей заполучило чернобыльский букет: диабет-желтуха-лейкемия. Нам повезло. Сестра уволилась с работы и уселась за перевод с немецкого двух медицинских книжек о новейшем подходе к жизни «ИНСУЛИНО-ЗАВИСИМЫХ». Немцы их в ту пору уже и больными-то не называли. У одного, мол, веснушки, другой лысый, а кто-то, к примеру, инсулино-зависимый. Позже Марина отдала свой перевод в диабетическое отделение республиканской больницы, врачи которой с радостью воспользовались возможностью расширить свои профессиональные горизонты. Естественно, они просили об официальном оформлении перевода этих монографий немецких коллег через Министерство здравоохранения, но, видимо, ни у кого из лиц, принимающих решения по таким вопросам, ребенок диабетом не болел. Денег на это в Минздраве не нашлось. А жаль, хотелось бы сказать.

Ровно через пару секунд после укола пан Ян замолчал.

Неужели этот невысокий щекастый парень в медицинском халате находился в комнате все это время, так незаметно? Пан Ян откидывает голову назад и замирает, устремив взгляд на висящую на стене слева от него картину. На ней маленькая девочка кормит хлебом утенка, камыши тянутся к солнышку, в долине течет ручеек, летает бабочка.

– Вода! – говорит парень и принимается поить пана Яна через коктейльную соломку.

Вот это настоящий Переводчик с большой буквы!

– А что еще вы можете понять?

– Когда он стонет «а-а-а-а», я даю ему обезболивающее. Когда он прикусывает нижнюю губу, вот так, то хочет в туалет, ну а если при этом стонет «у-у-у-у», значит, уже слишком поздно, надо памперс срочно менять. Если поджимает плечи, значит, ему холодно, тогда я его накрываю одеялом. Вроде все.

– А когда ему жарко?

– Не знаю. Может, ему никогда не бывает жарко. Старики всегда мерзнут. После того, как весной переболел бронхитом, он здорово сдал.

Пан Ян обращает на меня свой взгляд. Долгий взгляд. Мне хочется крикнуть санитару: «А ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЗНАЧИТ, КОГДА ОН СМОТРИТ ТАК, КАК СЕЙЧАС?!».

Спокойно. Не отводить глаз. В этот раз я выдержу этот взгляд. Нет необходимости спрашивать парня. Я все знаю. Не могу спрятаться за веками от этого мысленного приказа. И не в состоянии ответить на него чем-то кроме открытости и готовности быть рядом с паном Яномм. Мне знаком этот взгляд. За всю жизнь на меня так смотрели двое.

Мой приятель, Вовка Сокол, после чернобыльской катастрофы в возрасте двадцати пяти лет заболел быстротекущим лимфогранулезом, не поддающимся никакому лечению. Именно так он смотрел во время своего последнего завтрака, состоявшего из внутривенно вводимой ему глюкозы. Он вдруг почувствовал себя лучше, ну и смотрел на меня и смотрел, смотрел и смотрел. А я не поняла его. Я вышла из палаты и позвонила его беременной жене: «Юлька! Ему вдруг стало лучше! Он открыл глаза!».

У него даже хватило сил на резкое движение. Он протянул руку, схватил пучок кабелей и трубочек, свисающий с попискивающего аппарата для искусственного кровообращения, и дернул. Он даже сумел еще выдернуть прозрачной рукой трубку из отверстия в горле. Я знаю, что последнее, что он увидел перед своим освобождением, было трусливое бегство подруги…

Точно такой же взгляд был у старой кошки моей двоюродной тетки Пани. Трехнедельным котенком подкинули бедное животное паре пожилых интеллигентов. Котенка признали «мурщиной», по выражению глаз, наверное. Между задних лап хозяевам заглядывать было до невозможности неловко. Да и что бы они там поняли, математик и кинокритик. Назвали животинку Федькой. В один прекрасный мартовский день Федька «дал» Коцурику и Угольку на глазах у всего двора! Попробовали срочно переименовать «мурщину» в Мурку или Федору, но ни на что кроме Федьки «мурдам» не откликалась.

После того как у мужа Пани случился инфаркт, кошка пару лет жила у нас. Она была черной с белым галстучком на груди.

– Маленький галстучек, – сказал мой тогда еще шестилетний сын. – Всего двадцать три белых волоска.

– Откуда ты знаешь, сколько у нее волосков? – сын, появившийся на свет с помощью кесарева сечения, непрестанно приводил меня в изумление.

– Подсчитал. Было двадцать шесть, но я три вырвал твоим пинцетом для бровей.

– Зачем?

– Не знаю. А ты зачем брови выщипываешь?

– Чтобы быть красивее.

– Хм… Ну вот видишь. А Федюлька тоже хочет быть красивой. Сама себе вырвать волоски не может, так я ей помог. Хотя не понимаю вас, женщин.

Федька под конец жизни постоянно болела болезнями, которые люди, не имеющие домашних животных, считают исключительно человеческими: ревматизмом, почечной недостаточностью и даже рассеянным склерозом. Она сильно мучилась. Внешне это не было заметно. Она просто все время спала под лампой. И не хотела играть ни бабочкой на нитке, ни тряпичной мышкой, щедро опрысканной из бутылочки «MMM-4-Cats-n-Kittens». В конце концов, приглашенный ветеринар взял крохотным шприцом микроскопическую пробу крови. Вечером он позвонил и обеспокоенным голосом сказал:

– Содержание таких-то и таких-то энзимов выше нормы. Ей показано сильное обезболивающее средство! И почечный стимулирующий коктейль внутримышечно.

Кошка снова стала играть с бабочкой и мышкой, и так продолжалось еще пару месяцев. А потом она снова ослабла и впала в полусонное состояние. Сколько еще ее мучать?

– Ты узнаешь по ее взгляду, – подсказал «айболит», поглаживая Федрыщенку под шейкой во время очередного визита. – Придет время, она посмотрит тебе в глаза, и узнаешь.

Так и произошло. Я как будто услышала приказ в ее внятном внимательном взгляде.

Федька спокойно умерла у меня на руках, завернутая в любимое одеяло, после укола все тем же кукольным шприцем.

Именно так смотрел пан Ян. Я слышу только: «Я готов…».

Не «помоги мне», не «хочу умереть», не «оставьте, черт бы вас побрал, меня в покое», не «перестаньте меня мучать», не «убей меня». Он не жалуется, не злится, не требует, не хочет, ничего не хочет. Он просто говорит:

– Я готов.

А я хочу увильнуть в диалог:

– Что я должна с этим делать?

– Я готов.

– Как тебе помочь?

– Я готов.

–Ты ведь знаешь, что просишь о невозможном, о недозволенном!

– Я готов. Я готов. Я готов.

– Зачем ты меня терзаешь? Что можно сделать с человеческой готовностью к смерти!

Он закрывает глаза…

Почему ты не кот, дорогой Ян? Или не собака…

Он живет в стране, где право на спокойную смерть положено Мурке, Шарику и Буцефалу. А пану Яну не положено. Точка.

Но Мурка не оставит после себя наследство. Не оставит ничего, из-за чего могли бы годами ругаться дети и племянники или – только этого не хватало – бывшие мужья, соседи, таинственные любовники, церковь, благотворительные фонды… Ну и, не к ночи будь помянута, сама Государственная казна. В том же самом Доме Медленного Умирания вместе с паном Яном, из военной пенсии которого каждый месяц вычитается круглая сумма для оплаты счетов за его пребывание, счастливо готовится к смерти профессиональный безработный, всю жизнь проживший на пособие. За него тоже платит пан Ян, и я, и щекастый санитар, и все, кто способен платить налоги. Невооруженным глазом видно, что в Англии зарабатывать, лезть по карьерной лестнице, стараться и высовываться, экономить всю жизнь, откладывать на старость – все это просто чтоб насмешить безработного. О боже, хочется курнуть травы и разгрузиться.

Ну и что толку со всей этой демократии, если смертельно больные британцы раз за разом пытаются бороться за право сознательно и самостоятельно принимать решение о смерти. Они борются в судах, но обычно проигрывают.

В итоге, точно так же, как молодые и здоровые поляки эмигрируют в Англию за лучшей жизнью, стареющие и больные англичане едут в Швецию за достойной смертью.

25

25. Встреча с паном Яном оставила без сил.

Поэтому я даже обрадовалась, когда позвонили из нашей полиции и сказали, что они задержали некоего Вацека за кражу в магазине. Я ринулась в участок, как за холодным пивом в жару. И пан Вацек не разочаровал! Оказалось, что мы будем допрашивать его по поводу кражи двадцати трех зубных щеток в супермаркете TESCO. Щетки стоили фунт одиннадцать пенсов за штуку, но вследствие сезонной скидки эта цена была снижена до девяноста девяти пенсов. Таким образом, сумма краденого составила аж двадцать два фунта семьдесят семь пенсов. Смехотворная сумма, какое-то извращение природы магазинных краж. Обычно краденое подразделяется на две категории: дешевые плодовые вина для собственных нужд; косметика и парфюм уже не для употребления внутрь, а для подарков родственникам и друзьям в Польше – чтобы поддержать товарищеские отношения и укрепить стереотип, что только на Западе и есть настоящая жизнь. Но такие кражи тянут минимум на полсотню фунтов. А двадцать два фунта и сколько-то пенсов – это какая-то бессмыслица… Да еще эта сезонная скидка. Ясна сезонная скидка на купальники – по окончании лета, когда купаться уже нельзя. Можно понять скидки на санки весной и сельскохозяйственную продукцию осенью. Но сезонная скидка на зубные щетки? Что, кончился сезон чистки зубов? Сезон зубов вообще? Или они уже не нуждаются в чистке? Выпали? Облетели, как осенние листья? Такой маркетинг ведет всех нас к неврозу.

Маркетингкабра, если кто помнит про чупакабру и макабру.

И вот в кабинете для допросов номер один (кабинета для допросов номер два в этом крохотном полицейском участке нет) арестованному наконец задают коварный вопрос:

– Вы признались в совершении кражи. Благодарю за искренность. Но для чего вам были нужны эти щетки?

– Как для чего? Для гигиены полости рта, сэр. Это же совершенно необходимая вещь!

– Понимаю. Но для чего целых двадцать три штуки?

– У меня большая семья в Польше!

Молодой констебль смотрит на меня. «Я, что ли, свихнулся?» – читаю вопрос в его глазах. Тепло улыбаюсь в ответ: «И ты тоже, констебль!».

Прекрасный день. Нежное солнце. Дождик тоже прекрасный. Shower, как говорят островитяне, душ. И снова солнышко.

Неделя проходит в какой-то тихой эйфории. Все получается! Внешне. А внутри тишина. Такая, какая нужна. Работа по мелочам, иногда интересным, никаких драм, максимум мордобитие по пьяному делу.

Но в четверг вечером в голове начинает звучать – нет, вначале чуть-чуть слышаться, а затем уже греметь самым что ни есть обсессивно-компульсивным образом: «Эта последняя неделя». Я не люблю эту песню – польский вариант старой русской песни «Утомленное солнце тихо с морем прощалось». Честнее сказать, что первоисточник – польский, но поскольку первым услышался русский вариант, то как-то так и осталось. Кстати, польскому переводчику, который перевел название фильма Никиты Михалкова как «Спаленные солнцем», не мешало бы поискать себе другую работу. Мне больно смотреть этот фильм. Помню, пошла в кинотеатр «Повисле» вместе с сыном и увидела в зале, полном чужих людей, то, что сотворили с моей семьей; то, о чем мама всегда молчала. Этим польские матери отличаются от русских. Польские пережили столько, что рассказывают детям о трещине, которая пролегла между людьми за пределами семьи. Русским матерям довелось пережить столько, что лучше об этом умолчать. Вот меня и замкнуло на этих «Утомленных солнцем». Я потеряла дар речи. Мы выходили из кино. Сын спросил меня: «Мама, а что это был за летающий и взрывающийся апельсин?». – «Шаровая молния, сынок» – ответила я. «А как это будет по-польски?» – спросил он. Я сказала: «Не знаю».

А ведь я знала, что по-польски она называется piorun kulisty. Но я едва могла говорить, и притом только по-русски. Мне стало как-то одиноко и страшно от того, что мой сын не знает, что это за шаровая молния, что он действительно не знает, не понял, понятия не имеет, о чем идет речь в этом фильме – и о том, что произошло в нашей семье. Так мне стало жаль – моего деда, сожранного ГУЛАГом; бабку, каждый день ждавшую его; дядю Мишу, утонувшего в Волге под Сталинградом; другую бабку, тоже ждавшую его каждый день. Себя мне тоже стало жалко. Живу на чужбине, и собственный сын меня не понимает.

Я замкнулась в себе. Перестала есть и спать. На третьи сутки позвонила своему врачевателю души – Войтеку Смок-Мочидле. Он внимательно выслушал и сказал:

– Я думал, ты уехала из России, чтобы спасти сына от всего этого.

– Ну, в общем да…

– Так ведь это нормальное явление, что он ничего не понимает в трагедии своей семьи, разве не так? Твои усилия принесли результаты. Вся твоя эмиграция, мерзкая работа, с которой ты начинала, неуверенность и страх, остракизм и русофобия – все то, что ты преодолела, не пропало даром. Сейчас ты уже знаешь: произошло именно то, чего ты хотела для своего сына.

– Наверно, так. Да. Сходится. Ладно, мне пора. Я хочу есть. И нужно прилечь.

Замечательно. Поговоришь с гуру, и он обратит твою наибольшую драму в успех да еще поздравит. Вот же гад!

Ладно, к черту воспоминания. Встаю с постели, нахожу в интернете «Эту последнюю неделю», добавляю русскую версию «Утомленное солнце» и записываю на компакт-диск. Завезу завтра пану Яну. Пусть ему тот толстощекий санитар включит. Пусть мой старичок поймет – мы не одиноки, мы не потеряли свою страну, не предала нас родина, просто мы живем вдали от нее. А как поймет, так обрадуется. Ведь я его поняла – мы всегда одни, всегда одиноки, нас постоянно эксплуатируют, особенно когда мы молоды, а на самом деле никаких отдельных стран не существует, это искусственный раздел земли на «твое» и «мое», все эти родины – только политический маркетинг.

В полдень следующего дня, 8 мая, когда на Западе отмечается День Победы, через неделю после нашей первой встречи, приезжаю в Дом медленного умирания. Профессиональные требования запрещают переводчику принимать участие в приватных делах клиентов. Однако я решаю действовать в некотором роде официально. Ведь мне не нужно видеть пана Яна, просто хочу передать ему диск. Скажу директрисе: «Вот презент для мистера Джона Джаники: диск с этнической музыкой». Пусть только попробует, лахудра такая, не принять этнический подарок, засужу ее за расистские взгляды!

И тут она выходит, директриса, и бросается мне на шею.

– Боже, как я вам благодарна! Давайте поспешим. Поедете на моей машине или на своей, следом за мной?

Императив выбора!

– На своей, – решительно отвечаю, уже идя к машине, вместо того, чтобы спросить: «А куда, собственно, мы едем?».

Люблю такие приключения – она явно принимает меня за кого-то другого в каком-то ей одной известном контексте. Я всегда даю себя впутывать в такие недоразумения, если располагаю временем. А как раз сегодня время есть. Так что еду за ней. Каменная стена, высокие ели.

Парк. Газоны. Цветы. Камни. Скульптуры.

Часовня. Кладбище.

Крематорий…

Мы успели попрощаться с паном Яном перед кремацией. Может, перевод «Спаленные солнцем» не так и плох?

На обратном пути принимаю на телефон сообщение. Голос толстощекого санитара: «Прошу прощения, что звоню так поздно. Пана Яна больше нет. Мы хотим просить об одолжении – чтобы вы прислали нам запись какой-нибудь польской музыки для погребальной церемонии в крематории – она состоится в субботу в час дня. Спасибо». И еще одна запись через пару минут: «Прошу прощения. Хочу только сказать, что после вашего посещения он перестал со мной общаться. Это сильно осложнило все процедуры, особенно инъекции инсулина. Но он стал издавать какой-то новый звук, что-то вроде “юуууй”, “юуууй”; я подумал, может, он по вам так сильно тоскует? По Польше?»

Ах, дорогой ты мой! Что ты несешь?..

По смерти он тосковал.

Тот день разбил мое сердце. Kак будто слетел романтический флер, скрывавший суть профессии переводчика. Как будто забрали меня с Земли, прекрасной голубой планеты, и приказали высадиться среди елей, цветов, камней… Я заметила, что после истории с паном Яном, когда кто-то спрашивает, кем я работаю, то вместо того, чтобы сказать «Я – полицейская переводчица» и услышать в ответ «О, это, наверное, интересная работа, да?», а потом рассказать что-нибудь интересное, я говорю:

– Я переводчица. А вы кем работаете?.. Интересная ли у меня работа? Что ж… мне нравится, потому что другой пока нет.

У меня вызывает симпатию этот неприметный щекастый парень. Когда его услуги не требуются, он как бы исчезает. А когда вдруг нужен – появляется во всеоружии своих навыков. Таким, невидимым, и должен быть хороший переводчик. Но в современном мире, где чуть ли не каждый старается преувеличить уровень своей компетенции, настоящие специалисты, увы, попадаются редко.

Хмм. Такое вот общее замечание. А что касается Щекастика, то хотелось бы сказать еще вот о чем. Многие посвящают себя уходу за стариками, и из них получаются отличные профессионалы. Эта сфера деятельности, наряду с просвещением и здравоохранением, привлекает людей, у которых стремление заботиться о других является неотъемлемой частью характера. Обычно для них это прежде всего призвание и только потом профессия; и вот таких людей общество использует: специалистам в этой сфере платят грошовые зарплаты. Когда все нормально, никто на них внимания не обращает – все тихо, ну и ладно! Никто не выражает им свое восхищение и не рвется пожать руку. А вот если, хоть на минутку, что-то становится не так, газеты заполняются гневными статьями о занимающих социально значимые должности выродках, которые за наши бюджетные деньги издеваются над беззащитными старичками или растлевают невинных детсадовцев. Но ведь есть альтернатива, дорогие господа моралисты: держите своих бабушек у себя дома, вместо того чтобы сдавать их в дома престарелых, и воспитывайте детей в семье, а не перепоручайте разным вожатым!

Однако статистика показывает, что в католических странах каждый шестой ребенок становится жертвой сексуальных домогательств именно в кругу ближайших родственников и друзей, и что во всем мире люди чаще всего подвергаются физическому насилию со стороны своих близких. Из этого следует, что для вашей же безопасности, господа моралисты, лучше отдавать своих стариков в дома престарелых, а детей – в кружки и в клубы.

Может быть следует признать, что настоящим специалистам в области социальной поддержки мы… как бы это сказать помягче, скупимся платить, допуская к нашим близким тех, кто просто хочет кушать, а иногда и чего-нибудь похуже? Мы сами отказываем в благодарности профессионалам и при этом требуем от них того, чего по большому счету должны были бы потребовать от самих себя.

И как бы в продолжение размышлений о возможных путях совершенствования общества и нас в нем вспоминается случай, от которого мурашки по коже.

В прошлом году молодую девушку, которую автомобильная катастрофа превратила в овощ, кто-то одарил вниманием особого рода. Она находилась в заведении круглосуточного содержания, и каждый день ее навещала мать. Наконец, та заметила, что с девушкой что-то не так… Оказалось – беременна!

Боже, что тут началось. Стали искать насильника. Взяли пробы ДНК у всех возможных и невозможных подозреваемых. В том, что это изнасилование, никто не сомневался. Мать проплакала все глаза от ужаса и ощущения бессилия: МАГДА ВСЕ ЧУВСТВУЕТ! ВСЕ ПОНИМАЕТ! ОНА СО МНОЙ ОБЩАЕТСЯ!

Кровь кипела, ножи точились. В особенности на санитаров! Думалось: что это за человек? Как он мог такое сделать? Как он мог покуситься на это недвижимое, немое, полусознательное тело? Совершил ли он это один раз или позволял себе такие удовольствия чаще? Как мог никто ничего не заметить? Как он ведет себя сейчас, зная, что его разыскивают, что о нем пишут во всех газетах? Молодой он или старый? Есть ли у него жена, дети? Сидит с газетой за завтраком, читает вслух предположения о том, как он это делал, и в душе усмехается, потому что на самом деле он делал это не так? А может, сгорает со страха и стыда и вздрагивает по ночам при каждом скрипе или шорохе за окном? Как он может жить с такой ужасной тайной? Сколько времени ему удастся ее скрывать? Может быть, он санитар, присланный на время из какого-нибудь посреднического агентства? А может, это муж или сын какой-нибудь пациентки из соседней палаты, который приходил навестить собственный овощ, а к Магде заглянул на минутку? Измывался ли он над несчастным неподвижным, но сохраняющим ощущения телом часами, или кончил в соответствии со средней статистикой по Соединенному Королевству, то есть через полторы минуты?

Волосы вставали дыбом на теле разъяренного Острова.

На эту тему было много размышлений и предположений – до тех пор, пока две британские ракеты не попали в трех афганских козлят, и общественность принялась обсуждать, сколько денег надо добавить армии, чтобы научить наших героев отличать с высоты птичьего полета стадо коз от танка противника. В особенности в стране, где, как всем известно, никаких танков у противника в помине нет. Разве это подходящее занятие для наших парней – скот ракетами гонять? Разве для этого они пошли в солдаты?

Но и этой темы общественности надолго не хватает. На следующий день оказывается, что известный журналист и телевизионный комментатор отказался от участия в четвертьфинале «Танцев со звездами»! Обиделся, гад такой, что один из судей назвал его «танцующей свиньей».

И из-за этого отказаться от участия в четвертьфинале? Из-за такой ерунды потерять шанс получить такие бабки? О боже! Он что, в лотерею выиграл до конкурса? Шум стоял на всех радиостанциях и телевизионных каналах. Дети прислали этому гламурному персонажу море цветов и написанных от руки открыток. Славы, во всяком случае, он получил больше, чем если бы выиграл этот идиотский конкурс, оказался дядя совсем не дурак! А как насчет тех, кто проголосовал за него по телефону? Как вернуть им их кровные? Замешательство в масштабах страны.

И тут наше коллективное внимание возвращается к предыдущей теме – изнасилованию в доме инвалидов. Магда снова на первых страницах таблоидов: она родила чудную здоровую девочку! Что теперь будет? Кто будет воспитывать этого ребенка? Мать Магды, наверное, не справится, она ведь просто пенсионерка, а не какой-нибудь чудотворец, типа католического святого Падре Пио, способного на раздвоение? Может быть, кто-нибудь из родственников возьмет себе младенца? Или бэби попадет в дом ребенка? Или ее удочерят? Будут ли ее приносить к Магде? Когда это должно случиться? У Магды полно молока, но может ли бессознательное тело кормить нормального здорового ребенка? Если да, то кто будет отвечать перед психотерапевтом за возможную травму ребенка вследствие вскармливания его дающим молоко, но недвижимым телом? Что сама Магда чувствует, что она хочет сказать? Правда ли, что она все слышит и понимает, только не чувствует своего тела? А может, чувствует?

Здорово было бы, если бы наступил happy end! Но что должно в этой истории стать happy end’ом? Ну, скажем, на следующее утро во всех газетах появились бы заголовки: «ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ ПОСЛЕ РОДОВ ОБЪЯВИЛСЯ ОТЕЦ РЕБЕНКА!».

Магда все чувствует – подтверждает он слова бабки младенца – и может общаться не только с матерью. Она реагировала на мои ласки, испытывала оргазм. Я практикующий католик, поэтому не пользовался презервативом. Хочу на ней жениться и воспитывать свое единственное чадо. Может, потом мы еще одного родим, а может, еще не одного, во! А мать отдадим в дом престарелых, как все. В общем, все ОК!

Чаще всего у таких историй нет конца. Только прерванная нить общественного внимания.

Я еще мучаюсь этой темой, а общество уже занято железнодорожной катастрофой, вызванной ноябрьской непогодой. «Нас застало врасплох это неожиданное погодное явление», – объясняет каждую осень местный железнодорожный начальник.

А я ощущаю себя рядом с Магдой. Просыпаюсь по ночам, испытывая страх и одиночество. А если бы это я была в том доме инвалидов? Лежала бы тихо и неподвижно, оплакиваемая целыми днями своей мамой? Если бы это меня мыли, кормили, массировали, подтирали чужие люди? Что бы произошло, если бы он ночью вошел в мою палату? Потому что для меня всегда стоит ночь. Стянул одеяло – потому что мне стало холодно. Лег на меня – потому что я почувствовала тяжесть и тепло. Сопел и чмокал и, может, дышал свежим пивом или котлетой с луком, потому что я ощутила запах. А может, он разговаривал бы вслух? Может, шептал бы мне на ухо? «Сладкая моя? Не торопись, малышка, помаленьку, потихоньку. Шевелись, курва!» Во всяком случае, что-то говорил, потому что я слышала.

Мой ответ был бы: «ДА». Потому что я хочу этого оргазма, чувствую сокращения этих потайных мышц. Хочу этой беременности. Этих родов. Этого молока в груди. Этой дочки. Для себя. Потому что я существую. И я – женщина.

А утром у меня болит голова, и все иначе. Днем хочется найти этого подонка и загрызть. Какой еще «панадол»? Надо принять эту головную боль; понять, что не каждая драма имеет свое завершение, что не у каждого ружья, висящего на стене в первом акте, есть шанс выстрелить в третьем. Что иногда жизнь, как регтайм – топчется в разорванном времени. Что нужно примиряться с парадоксами и тайнами, ибо право и справедливость пробуют угнаться за жизнью, но всегда отстают на полшага.

Счастье, что эта ситуация относится к профессиональной сфере Щекастика, а не к моей.

26

26. Мне снится, что я иду по улице брошенного города небоскребов. Не то светло, не то темно; не то холодно, не то жарко; не то шумно, не то тихо; не то сухо, не то влажно; не то чем-то воняет, не то… свежо? А собственно, каким термином можно определить отсутствие запахов? Если что-то пахнет, то это может быть аромат, вонь, запах, смрад, благоухание. А если запаха нет? Наверное, это не свежесть. Беззапаховость?.. Существует много раздражителей, описываемых словами, но отсутствие этих раздражителей почему-то сложно для описания. Вижу вертолет, но не слышу шума винтов. Он вроде ничего не сбрасывает из своего округлого брюха, а тем временем пространство как бы само собой заполняется какими-то бумажками, как в военных фильмах, в которых показывали старые пропагандистские приемы психологической атаки. Бумажки кружатся, трепещут, мечутся, неистовствуют. В воздухе от них становится темно. Вихрь, буря, ураган, метель. Во сне границы физических явлений сдвигаются – гравитация приобретает обратный характер, и ни одна бумажка не падает на землю. Не бумагопад, значит, а бумаговращение. Я пытаюсь поймать, ухватить, изловить эти бумажки, расставляю засады, ловушки, капканы и петли, пробую всяческие уловки и трюки, гоню в небо в сторону вертолета табуны пегих лошадок. Но все мои усилия напрасны. Ни одна листовка не попадает мне в руки, я даже не могу ухватить ее ртом – пробую, как щенок, впервые увидевший снежинки. Знаю, что происходящее в моем сне как-то связано с моим любимым! Какой-то сигнал, знак, но… Независимо от себя самой… Независимо от себя самой двигаюсь, точнее соскальзываю, в направлении боли. Не хочу. Я изменяю направление сна и превращаю потенциальное поражение в свою излюбленную игру синонимов – теперь я ловлю уже не бумажки, а слова: хватать, ловить, схватить, поймать, изловить… а как это здорово звучит по-хорватски: хватати, ловити, схватити, зустигнути, уловити… Как будто я даю бумажкам понять, что меня волнует не то, что в них напечатано, а просто сам процесс охоты. Ловы…

Просыпаюсь. Вспоминается Серафима. Может, снова нужно ехать тридцать миль до православной церкви, чтобы заказать по ней панихиду? Может, это будет панихида по тому, что умирает во мне и от чего я не могу освободиться? Серафима – самый печальный до сих пор эпизод моей полицейской карьеры.

Что же это может означать?

Что общего имеет свидетельница Иеговы с моим любимым, властелином моего царствия? Интересный вопрос – эти короли и королевы нашего воображения, наших снов, миражей и массовых истерий, наших эгрегоров, романтических баллад и сказок.

Возьмем, например, Марию, Святую Деву и одновременно мать Иисуса из Назарета. Почему она в некоем роде позволила полякам возвести себя на королевский трон? Принять титул Святой Девицы Крулевой Польши? Зачем ей это было нужно? Ведь так же, как есть на небе звезды, влияющие на людей и управляющие их судьбами, есть личности, которые влияют на звезды, выправляют их орбиты, изменяют траектории. Представим себе, что в своей божественной выси Мария знала, о чем идет речь там, внизу, в Польше… Она ведь должна была не только согласиться с культом своей личности, но и способствовать его установлению, правда? Интересно, что значит быть духовной владычицей страны, в которой каждый шестой ребенок подвергается сексуальной эксплуатации со стороны родственников или знакомых семьи?.. Или Мария понятия не имеет о том, что тут, внизу, происходит. Может, просто махнула рукой, ибо сколько же можно?

Вот Google сообщает, что ее первое чудесное явление состоялось в 1531 году в Мексике. Подождала триста лет, а затем посыпалось как из ведра: Париж, Рим, Ла-Салетт, Лурд, потом Фатима и прочие Бану – вплоть до последнего явления в Сиракузах. Причем мы не говорим тут о глупостях вроде выступившего на березе сока или растопленного на гренке сыра, принявшего облик святой Мадонны. Сыр таковой продан с аукциона в Штатах за 35 тыщ зеленых. Мы, дорогие мои, говорим о контактах третьего рода! Ну почти, ибо в Сиракузах только плакала икона, однако три врача исследовали жидкость и удостоверились, что это человеческие слезы! После того случая все как-то замолкло, зато сильно участились контакты с зелеными человечками. Взамен, что ли? Или она плюнула и сменила форму?

Жаль, что я не смогла обсудить этот вопрос с Серафимой из Лодзи. После моей бабушки Маши она оказалась наилучшей собеседницей на такую трудную тему, как прикладная теология. В возрасте шестидесяти семи лет она умирала в больнице в Дорчестере. Не разрешала сделать себе переливание крови. Она отказывалась так решительно, что у меня внезапно проснулось одно детское воспоминание. Когда-то я была в Бобруйске в бане с бабушкой. Рядом с нами мылось из тазика огромное тело. Оно кашляло, плевалось, сморкалось, один раз даже испустило газы. Сейчас, анализируя то зрелище с высоты всего своего жизненного опыта, я понимаю, что у того тела было воспаление легких или даже туберкулез, и оно пыталось выпарить из себя эту болезнь. Смыть ее в дыру в сером бетонном полу. Но тогда, в детстве, меня взволновало кое-что другое: на том теле не было пупка!

– Бабушка, смотри, это Ева!

– Какая Ева?

– Ну та, из рая! Которую выгнали из дома за сворованное яблоко.

– Побойся Бога!

– Почему? Ты ведь сама говорила, что Бог – отец для всех нас. А в детском саду говорили, что Ленин для нас – как дедушка. А что, у Ленина когда-то родился Бог? Ева должна была немного состариться. У нее нет пупка! Надо спросить, а где Адам, в мужском отделении моется?

– Марш в парилку! Ерунду несешь! Прости нас, Господи.

– В парилке слишком жарко! Мне там ноги и попку жжет. И волосы трещат!

– Это хорошо. У тебя с потом вся простуда и дурь выйдут. Дома дам тебе еще чаю с малиной, и тогда завтра сможешь пойти кататься на санках.

– Я не могу тут сидеть, попу жжет!

– А ты представь, как будто пришли фашисты и стали тебя пытать, посадили на горячую сковороду, чтобы ты выдала своих друзей. А ты должна выдержать и никого не выдать!

– Они сами придут! Как узнают, что фашисты меня мучают, то придут и скажут: мы ее друзья! Хватайте нас, только отпустите ее со сковороды.

– Как бы не так!

– Нет так! Настоящая дружба – такая, бабушка. У тебя нет друзей, поэтому ты и не знаешь. У тебя только дедушка, ну и Ленин с Богом. А у меня есть. Ленка Гутек точно придет к фашистам! И Женька Маньков. И Лариска Мурина! А если я привыкну к этому жару, то после смерти Бог со мной помучается. Тогда уже без толку будет отправлять меня в пекло. Как тогда он меня покарает за грехи? Ах! Ага! Бабушка! Поэтому люди и сидят на тех полках в парилке? Привыкают? Чтобы не бояться Бога?

– Да замолчи ты! Замолчи! Господи, прости этот вздор невинному ребенку!

– Не волнуйтесь, бабонька! Я вам уступлю место, садитесь вот рядом. Интересная девчушка у вас А в церковку с бабулей ходишь, золотко?

…В конце концов Серафиме стало так плохо, что кивком головы она согласилась на операцию. Попробовала потом подправить свое решение, прошептав из-под анестезийной маски:

– Только режьте.

– Что она говорит? – спросил хирург, толстый доктор по имени Чарли.

– Говорит, что разрешает только резать.

– Я буду спасать ее всеми возможными способами, – ответил хирург.

Во время длившейся почти пять часов операции ей сделали два переливания крови. Когда она начала приходить в сознание, в последние минуты действия наркоза ее глазные яблоки забегали, как при малярии, и, еще не окончательно придя в себя, она спросила:

– Влили? Влили?

Что я должна была сказать? Я только переводчица. Чарли стоял рядом, он и ответил:

– Да. 220 миллилитров крови и 180 миллилитров физиологического раствора.

– Боже! – закричала она шепотом. – Боже! Я все время берегла ее. Все время! Душу твою. Обманулась. Предалась. Соблазнили меня надеждой… Боже! Прости. Прости. Устрашилась. Предалась. Прости!

И так три часа подряд. Держа мою руку в своей. Она давила ее, мяла и сжимала как неодушевленный предмет. Один раз я ойкнула. Она очнулась. Посмотрела мне прямо в глаза, как в окуляры атомного микроскопа:

– Ты веришь в Бога?

Тряхнуло током от макушки до ногтей, однако ответила:

– В твоего Бога? Нет.

– Почему?

– Жестокий. Упрямый.

– А в католического?

– Нет.

– Почему?

– Защищает педофилов. Никак не может договориться с православным…

– А в православного?

– Нет.

– Почему?

– Сдал власть Сталину.

– Тогда в какого?

– Не знаю. В какого-то внутреннего. Происходят какие-то странные случаи, которые ничем не могу объяснить, только как будто… нет, не знаю…

– Только Им!

– Может быть… Какая-то психическая связь с другими людьми. Такой эмоциональный интернет. И все само по себе. Это что-то паранормальное, неземное…

– Но что? Ну например?

– Ну не знаю… Интуиция, предчувствия, сны. Особенно сны… Я как будто выхожу из тела во время сна. Иногда просыпаюсь в чужом теле и пару часов всеми своими чувствами ощущаю себя кем-то другим. Ложусь спать и просыпаюсь уже собой.

– Изыди, дьявол! Ты тащишь меня в ад! Боже! За что?

– Да отпустите мою руку!

– Забирай свою клешню! Изыди!

– Больно же! Медсестра спрашивает, нет ли каких-то проблем. Что мне ей ответить?

– Я загубила жизнь свою! Не сдержала слова, данного Богу! У тебя кривда в голове. Увидь правду, поверь – может, тогда будет мне прощение, за спасение твоей души. Чужая кровь! Она кипит в моих жилах.

– У больной впечатление, что кровь кипит в жилах.

– Мы можем только увеличить дозу морфина. Но это опасно, она может потерять сознание.

– Серафима, можно добавить морфина. Но ты можешь потерять сознание.

– Да покарает вас Единый Настоящий Бог за чужую кровь в моих жилах! Та жирная лахудра, кажется, беременна? Чтоб выблядок сдох в утробе!

Перевела, что предложение о дополнительной дозе морфина не было принято.

Через два с половиной часа попросила дать еще морфина. Ее предупредили, что в этом случае прийти в сознание будет проблематично. Она приняла это к сведению. После укола замолкла. Обмякла. Ее ладонь дрожала. Не пульсировала. Дрожала. Дышала ровно. Через полчаса медсестра попросила меня выйти из бокса.

– Давайте подпишу форму. Спасибо за помощь.

– То есть?

– Вы можете идти.

– Куда?

– Домой.

– Как домой? А больная?..

Не смогла уйти. Написала на фактуре время выхода из бокса. Получила подпись начальницы. Посидела немного в кухоньке в конце коридора. Потом на сестринском посту. Потом на табуретке у двери бокса. Потом запищала вся аппаратура! Но никакой особой реакции не последовало. Никто не ринулся по больничному коридору с развевающимся полами белого халата. Никто не подбежал к ее постели, чтобы, держа ее седую голову у себя на коленях, впиться в ее уста поцелуем жизни. Вместо этого очень спокойно пришла беременная медсестра. Вошла в бокс. Выключила пищащий прибор. Отправила кому-то сообщение с пейджера, прикрепленного на поясе ее объемистой талии.

– Вы не можете отпустить ее от себя, – сказала она мне. – Нельзя так. Учитесь отпускать.

Боже, пусть бы все это вернулось и происходило сейчас! Сейчас, может, нашлись бы нужные слова. Сказала бы: «Отпусти этого Бога. Нельзя так! Учись отпускать». Я знаю, как это бывает. Именно так я цепляюсь за роман с моим любимым. Я не могу его отпустить. Я имею в виду – роман. Мы уже давно не вместе. Века. Эпохи. Но я все время с ним. Судорожно, неестественно, ненормально, аномально. Но у нас, у людей, это так.

Так было у бабушки Маши – она ждала старшего сына, моего двоюродного дядю Мишу. Он сбежал из дома на фронт. Последнее письмо прислал из тех мест, где новобранцев сажали на катера и плоты и переправляли на другой берег – в Сталинград. И потом все ее письма возвращались. Засох куст смородины у забора. А согласившаяся погадать за две последние картофелины цыганка сказала, что он никогда уже не вернется. Но бабушка не отпускала его от себя.

Я тоже не отпускаю. Так что я понимаю тебя, Серафима, я понимаю, что ты тоже не отпускаешь ту боль, то предательство, тот страх, ту панику. Ту растерянность. То неверие в очевидное. То ожидание кары, которую ты пытаешься уменьшить раскаянием. То ощущение, что все не так. Не так. Все не так, ребята.

…Начиналось у нас с ним так хорошо, а стало не то что бы плохо, а как-то криво, смутно, как будто через темные очки и в паутине. Он мог бы приехать. Но не приехал. Был слишком занят. Чем? Неважно, приеду через неделю. Он приедет ко мне через неделю! Что тебе приготовить? Что ты! Мы пойдем в ресторан. Тот, тайский, на углу, твой любимый. Он помнит! Помнит мой любимый ресторан! Я его приглашу!

Боже! Как ты мог допустить?.. Разве ты глухонемой? Или ты спишь? Не интересуешься мной? Наверное, я потеряла Тебя тогда, когда научилась так сжимать ягодицы в парилке, что могла уже сидеть на полке дольше, чем бабушка Маша, и перестала бояться фашистов и адского пекла.

– Почему ты со всем соглашаешься?

– Я соглашаюсь с тобой, любимый.

– Ты не слишком-то считаешься с собственным мнением, правда?

– Считаюсь. Оно такое же, как твое.

– Жаль. Может, немного поспорим?

– Зачем?

– Разозлись и скажи: «Поцелуй меня в жопу!»

– Не скажу.

– Я и так тебя поцелую! Такие у тебя ягодицы – божественные.

Вот, наверное, и все на одну из популярнейших тем на планете.

Бух. Божаньство. Бох. Вештение. Зазрак. Средньвековна драма. Див, между нами, сербо-хорватами говоря.

АЎ, май Гад! По-американски.

27

27. А вот наша переводчица, прекрасная полька Татьяна! – представляет меня новому инспектору детектив Джон Бродфилд.

Любезно улыбаюсь обоим. Семь лет назад, в самом начале карьеры, полезла бы в бутылку: «Я переводчица с польского, но по национальности – русская».

Какая, собственно, разница, русская я, или наполовину немка, или еще кто-то в этом роде. Для большинства англичан существенно только одно отличие: англичанин – не англичанин. А полька ты, китаянка или украинка, неважно. Уроженцы бывших колоний вызывают меньше интереса, чем восточноевропейцы. Так, например, Москва представляется англичанам чем-то далеким и экзотичным, хотя в ней садится на дозаправку самолет из Лондона в Дели. Индийские блюда с сотнями импортных компонентов давно уже стали частью британской национальной кухни, зато красный борщ приводит тут каждого в ступор. Что там в этом борще? Свекла. Но не приготовленная в уксусе и порезанная на дольки, которая попадается иногда на английском столе, а сваренная без уксуса, да еще в виде супа! Вот вам философия культурных различий в кулинарном аспекте: моя свекла – это свекла, а их свекла – какое-то непонятное и подозрительное варево!

А какая для меня разница, полька я или русская?

Помню, как Куба Завадский из нашей варшавской группы тай-цзи рассказывал о своем медитационном опыте. Он узрел перед собой огромную фигуру в белых одеждах, испускающую свет и сидящую на вершине горы. Ноги в сандалиях фигура держала у подножья. Куба ударил фигуру по левой лодыжке – потому что достал только дотуда, а надо сказать, Куба – это здоровый дылда! Зная, что имеет право только на один вопрос, он крикнул во всю силу легких:

– Кто я?

А светящаяся фигура в ответ:

– А кто спрашивает?

Да-а. Ататусики-вопросики.

Обратимся к фактам. У меня много имен: Тата, Яна, Рыбка, Мышка. Из фамилий я использую: Вонсовска по польскому мужу, Перкинс по английскому мужу, или Вонсовска-Перкинс, если делать нечего, ну и все чаще – Иванова, то есть девичью. (А первое замужество было таким коротким, что и фамилию не успела сменить! Ха! Хм… Неправда. Хотела быть собой. И тогда еще могла. А потом как-то начала уступать мужьям. Компромиссы – аж до бараньего рога включительно.)

Oбладаю даром предвидения, потому что, когда звонит англичанин и мямлит: «Могу я поговорить с миссис… ммм… эээээ…» – сразу oтвечаю: «Да, это я, слушаю».

Точно известно, что я дочка мамы и папы. Фигурой и жестами вылитая мама, ну а черты лица, как выражаются поляки: «кожа, содранная с покойного папы» (бррр, эти польские идиомы!).

Знаю, что я женщина. Вдобавок влюбленная. В одного типа. Он тоже – в того же самого типа… Спаси-осподи!

У меня есть сын, это точно. Доказательством – или уликой? – является огромный шрам, оставшийся после кесарева сечения. Помню, как у бассейна в Лас-Вегасе, куда я прилетела с третьим мужем для быстрой регистрации брака, один дядька с лежака слева не сдержал профессионального любопытства:

– Прошу прощения, я военный врач, скажите, вас оперировали в полевых условиях?

Что ж, можно и так определить то, что происходило в родильном отделении Первой минской горбольницы на улице Ленина. Это было после взрыва в Чернобыле, тридцать пять дней спустя. Эвакуация скота из зараженных районов уже успешно закончилась. Теперь настала очередь беременных женщин и детей, которых отправляли, естественно, в разные стороны, разлучая семьи, так сказать, по привычке, оставшейся cо сталинских времен. В ту ночь на железной дороге образовался затор из поездов с эвакуированными, и минские кареты скорой помощи были отправлены на какую-то крохотную станцию с одним перроном. Так образовалась пробка из поездов и «скорых», эвакуация продолжалась всю ночь. А родильное отделение Первой горбольницы – это самый центр района Каракулевых Шапок. Жена какого-то министра позвонила жене начальника ГАИ и устроила скандал – что это за вой сирен среди ночи? Не война ведь!

Поэтому, получив приказ, на «скорых» выключили сирены, но оставили включенными синие мигалки. В палатах родильного отделения эти мигающие огни создавали атмосферу какой-то космической технокатастрофы или чего-то вроде первой дискотеки после высадки на Земле зеленых человечков. Я не могла родить в таких условиях. А когда еще врачиха начала на меня орать: «Ну что ты так сжимаешься, что так сжимаешься? Расслабься, тебе говорю! Что, мне ножницами резать?» – то у меня совсем все прекратилось. Еще была директива сверху – не делать кесарево сечение облученным; видимо, они решили, что если у ребенка есть жизненная сила и воля к победе, он и сам вылезет, дадим шанс природе! А если не вылезет, то в другой раз приходите, дорогая мамочка.

А я уперлась, что именно в этот раз! Мой ребенок, как я теперь знаю, такой осторожный, даже несмелый. И на технодискотеки не ходок. Может, он хотел переждать?

Мне надо было добиться своего силой, швырнуть на письменный стол какого-то важного гинекологического начальника свое журналистское удостоверение и угрожать, что сейчас пойду к министру здравоохранения, у которого месяц назад брала интервью для «Советской Белоруссии» (что чистая правда). И что, идти напрямую через площадь Ленина? Каждые пять-семь минут судороги заставляли меня становиться на четвереньки. Я лежала босая, без трусов, в рубашке с пятнами подозрительных цветов, оставшимися от прошлых стирок и свежими от вытекающих из меня через естественные отверстия физиологических жидкостей, и со штампом для защиты от кражи «Министерство здоровья и счастья всех женщин БССР».

Ну меня и разрезали, лишь бы как. Кесаревым сечением по методу Лебедева, разработанному в 1896 году. Продольно. Зашивали, похоже, вслепую. Не составили как положено мышцы живота, поэтому торчит он сейчас из-под грудей, как слепая морда какого-то мутанта. Но даже с таким украшением я вышла замуж. Три раза. Поэтому меня ужасно смешит, когда англичанки жалуются, что целлюлит на бедрах отпугивает от них потенциальных женихов.

В общем, есть у меня сын в результате разных операций и стечений обстоятельств. Мой собственный сын! Он похож на мою маму. А статью в моего папу! Значит, не подменили его в больнице, не ошиблись. А могли. Я так благодарна родине за своего ребенка! Только как-то так получилось, что благодарность у меня есть, а родины нет… Не ощущаю я родины и не имею ее. И не хочу иметь. Спасибо.

28

28. Настала черная пора.

Срок подачи налоговой декларации.

Последний свисток. Всё записанное мною на эту тему – ворох бумаг. Требовалось подсчитать все мили, которые проехала за год по служебной необходимости, вычислить стоимость горючего, прибавить ее к приблизительной величине амортизации автомобиля и вычесть все это из моего дохода. Езжу не на ракете «Восток», а всего лишь на антилопе типа «RAV-4». Ракетой в этом году было бы, пожалуй, дешевле. Позарез нужно найти предыдущий блокнот, такой с желтой обложкой, с записями от начала года, потому что в том, который под рукой, записи с мая. Ищу блокнот и чувствую, что во мне что-то ломается. Теряю волю к жизни. Ползаю по углам. Посмотрела везде – в корзине с грязным бельем, под кроватью, под сиденьем водителя в машине, в чемодане с зимними вещами, в выдвижном ящичке для косметики и канцелярских принадлежностей.

Есть! Нашла! В ящичке с надписью «РАБОЧИЕ ТЕТРАДИ»… Как же это случилось, что я положила вещь в предназначенное для нее место? Хм… осечка характера.

И вот сижу и считаю эти самые мили. Но что-то зудит, помехи во внимании. Замечаю, что эти каракули, эти истории, украденные из-под носа Закона об охране личных данных, эти предательства государственных соображений, эти бумажки и листочки, не попавшие на вечное хранение ни в полицейский архив, ни в Хроники Акаши, эти спонтанные записи на полях – все это написано мною… по-польски! Это уже не осечка, это аномалия. Вот, пожалуйста: грузинский монах из расположенного поблизости буддийского монастыря школы Теравада побил своего норвежского собрата за то, что тот курил марихуану и после третьей затяжки назвал его советским диверсантом и атеистом. Ибо у норвежцев к русским столько же уважения, сколько у поляков претензий. То есть порядочно. Ну и получил этот полярный медведь по сусалам, как Буддой положено. И все это написано по-польски! Мало того: двое молдаван угнали велосипед «Nike» цвета «серебристый металлик» со стоянки у супермаркета «Morrisons» в Дорчестере – и это тоже по-польски! Эстонец избил украинца из-за прекрасной… латышки, хм. Все по-польски! Наконец, натыкаюсь на редкий этнический случай: Джон Стивенс, англичанин до мозга костей, отдыхавший в десять вечера в пабе «Белый олень», попросил огонька у Ивана Капустина, русского до мозга костей и других внутренностей. Этот Капустин вежливо и с улыбкой достал из-под плаща полутораметровую пушку с романтичным названием МС255-20. Господи! Весь паб упал на колени и пивные животы и взмолился, чтобы Ваня проявил российское великодушие (и откуда берутся на свете такие представления?). Иван, удивленный произведенным впечатлением, попробовал громко, даже слишком громко в создавшейся ситуации, ну и, естественно, по-русски, объяснить обществу, что это лишь выполненная в натуральных размерах копия оружия, сделанная по заказу одного олигарха исключительно для прикола. И что, мол, в данный момент это полезное кухонное приспособление – зажигалка.

И все это в моем желтом блокноте записано по-польски.

Что, как, почему? Почему не на языке моих колыбельных, бессмертных произведений Пушкина, Толстого и прочих набоковых? И моих же курсовых работ? Почему не на языке Шекспира, Оруэлла и прочих джеймсов джонсов, моей кандидатской диссертации и языке общения с сегодняшним окружением?..

Ополячилась?

Ясно как день. А по-польски: ясно, как солнце, или – прямо, как член.

И это не в Польше, а здесь, на Острове, в Веймуте на берегу Ла-Манша, называемого тут Каналом!

Я одновременно взволнована и испугана. Мне не по себе. Впрочем, мне так часто не по себе, что уже становится привычным. Звоню с этой проблемой Роберту. Жалуюсь и ною. Приезжаю к нему рано утром на следующий день. Он только что встал с постели и еще сонный, и я целую его в небритую щеку… А потом извожу жалобами на свою любовную болезнь. Роберт увлеченно спекулирует: я, мол, по натуре бояка, и страх де – мой решающий элемент, и что, мол, битие определило мое сознание, и, исходя из этого, мозг подобрал самое безопасное средство общения с окружающей средой. Русские слова-дела-стереотипы слишком сильные, английские – слишком слабые. А польская полумягкая ментальность оказывается в самый раз в данную минуту и в данных обстоятельствах.

В этом что-то есть.

А сколько замечательных друзей среди поляков нашлось в тюрьмах и следственных изоляторах, не говоря уже о больницах! Доротка, которая надавала пощечин неверному любовнику, и тот написал на нее заявление в полицию, потому что хотел выселить из квартиры; Марленка, ехавшая на машине без положеной страховки; дантист Вацек, который справлял малую нужду под фонарем на безлюдном пляже, потому что боялся в темноте испачкать новые брюки и который понятия не имел, что на фонарном столбе висит камера видеонаблюдения; Кристиан, отец которого погиб в автомобильной катастрофе на дороге нашего графства; Гжегож, который играл на аккордеоне на бульваре, не имея лицензии на артистическую милостыню; Петр, который поймал угря длиной на три сантиметра меньше, чем разрешено правилами, и не имел при себе рыбацкой линейки… От каждого из них мне пришло приглашение на ужин в сочельник. И для каждого мы с мамой печем традиционную для этого праздника польскую плюшку в шоколадной глазури под названием «афроамериканец», или по-старинному – «негритенок».

А сколько друзей я нашла в местах заключения среди русских? Ни одного. А сколько англичан-товарищей по работе пригласили меня на дринк? Человек двадцать, но в бар, а не к себе домой. К черту! Если дружить и праздновать, так только с поляками.

Видимо, что-то есть в том, что тем, кто едет из Лондона в Москву и из Москвы в Лондон, Варшава представляется конечной точкой маршрута.

«Хорошее – потому что польское!» – как твердил в свое время экс-премьер Кшиштоф Белецкий, нахваливая товары местного производства. «А может, и словацкое!» – добавлял каждый раз мой сын с ухмылкой. Потому что в этих мысленных путешествиях между Москвой и Лондоном легко ехать транзитом через Братиславу, Брно, Загреб или, скажем, прекрасное Сараево…

29

29. Сегодня я прощаюсь с Робертом. Он меня оставляет. Едет на Шри-Ланку.

Два года назад туда уехал мой любимый. Без предупреждения.

Я спросила по скайпу: Ты где? (sun)

Он ответил: На Шри-Ланке (flower)

Я спросила: Когда ты вернешься? (heart)

Он ответил: Не знаю (devil)

И даже не упомянул, что просто уехал туда жить. Вероятно, считает: где он живет и как долго – его личное дело. И я тут ни при чем. А если и будет приезжать, то в Европу, а не ко мне. И если вернется, то в Европу, а не ко мне.

Но при этом: I love u, I miss u (flower)

После такого фортеля мне уже неохота никого спрашивать: «Когда ты вернешься? Ты вернешься? В Европу?»…

Особенно когда кто-то едет на Шри-Ланку.

Год назад и сама туда ездила. Пробыла с любимым неделю и вернулась в Англию. Дольше я не была ему нужна. Жалею, что не купила двухнедельный тур. Сумел бы он все это время доказывать себе, что является исключительным любовником? Или скорее бы сдох?

Вернулась в Англию. Доехала из аэропорта. Поднялась на лифте. Зашла в квартиру… А в себя прийти до сих пор не могу.

Но от Роберта я такого не ожидала. Думала, что он более тактичен. Что ж, он всегда хвастается своей правдивостью. Как и мой любимый… Ну и доказывает это себе с помощью моих слез. Любимого я поймала на фуфле. Роберта еще нет. Дело времени?

Что ему стоило сказать: «Я еду в Индию»?

Зачем он едет на этот остров?

Я в отчаянии. Может, Роберт встретит там моего любимого?

Ведь в этом затянутом смогом Коломбо всего-ничего мест для белых людей: Barefoot, Gale Force Hotel, Gallo Cafе, Mount Lavinia… Роберт его сразу узнает, сто процентов. Я только раз его описала, а Роберт всегда слушает очень внимательно. Мой любимый – высокий, красивый, с хвостиком темных с проседью волос. Всегда опрятный и одетый по обстоятельствам. Очень спокойный. Впрочем, суть не в том, что спокойный, а в том, что не по-человечески терпеливый. Как будто знает все обо всех, знаком с содержанием каждого разговора и предвидит, что произойдет с каждым человеком, животным или насекомым в каждом уголке земного шара. И с этим своим терпением он пережидает бурную, запутанную, смешную в своей интенсивности жизнь, протекающую вокруг. Его терпение безупречно, но оно какое-то хищное, полное ловушек. Знаю про вас, знаю, мышки. Жду и жду, чтобы вы натанцевались, пока меня нет, но я тут. Сейчас-сейчас… Своим спокойствием он держит всех в напряжении. И это очень секси. Вначале.

Что сделает Роберт, если с ним встретится? Может, даст ему в морду? Хотя бы в воображении!

Нужно заплатить Роберту деньги. Пробую выписать чек, но слезы текут ручьями, и, как дождь по крыше, барабанят по чековой книжке. Роберт забирает ее, отодвигает в сторону, сажает меня к себе на колени и обнимает. Мне так хотелось бы поехать на Шри-Ланку вместе с ним! Встретиться с любимым… Да, мне без него плохо. Да, я по нему тоскую. Успокаиваюсь через силу, потому что мое время у Роберта кончилось. Я ведь не одна у него клиентка.

Мы договариваемся о встрече. В будущем. Через три недели.

Потому что Роберт сказал: я вернусь. Прости, я не хотел тебя ранить, но выбрал Шри-Ланку, потому что это дешево. Я в этом году уже второй раз еду в отпуск…

30

30. Работа полицейского переводчика имеет огромное значение для следствия и суда. Неопытный, недобросовестный или эмоционально неустойчивый специалист может, как говорится, потянуть одеяло на себя, то есть попытаться реализовать свое стремление выглядеть важной персоной, вместо того чтобы просто обеспечивать коммуникацию противостоящих друг другу сторон. Он может даже пытаться осуждать, судить и выносить приговор.

Переводчик может содействовать следствию или, наоборот, тормозить его. В крайнем случае он может даже совсем развалить дело.

Да-с, могу развалить любое дело! Вот ведь искушение.

Ведь никто, кроме меня, не знает оба языка. И каждый раз, когда я открываю рот, меня понимает только одна сторона конфликта гражданина с государством. Государство и не такое видывало и обладает всем необходимым опытом; эта мощная и уверенная в себе махарайка имеет столько власти – и силы, чтобы ее удержать – что так или иначе справится. Зато гражданин обычно испытывает стресс, страх, шок, да хоть бы и просто тяжелое похмелье; этого достаточно, чтобы подтолкнуть его в направлении, которое выберет переводчик на основании каких-либо собственных мотивов.

Зайдя в помещение, оснащенное магнитофонами, микрофонами, камерами, кнопками вызова и другими устройствами, я могу использовать слово «беседа», что помогает правонарушителю, успокоенному моей умеренной доброжелательностью, расслабиться и собраться с мыслями. А могу сказать «допрос» – и у бедолаги сразу встает перед глазами известный фильм с Кристиной Яндой. А если я еще придам голосу интонацию, характерную для холодной кагэбешной суки? Через минуту задержанный уже и своего имени не будет помнить.

– Боже милый, – выдыхает мой собеседник. – Никогда об этом не думал таким… ярким образом! А тот фильм хорошо кончается?

– Какой фильм?.. А, тот, польский «Допрос»? Не беспокойтесь, хеппи-энд: ребенок рождается в тюрьме, счастливо попадает в детский дом, а потом в конце концов к маме и ее мужу. В русской версии он мог умереть при родах, ребенок, в смысле. Вопрос кармы, – с энтузиазмом вещаю я на всю столовую, и тридцать полицейских голов поворачиваются в нашу сторону. – Так что, старший инспектор Ким, возьмемся за это грязное дело? За обучение следователей?

– Я должен подумать… А не лучше ли устроить one-woman show с вашими рассказами во время рождественского полицейского корпоратива? Укажем это на входных билетах…

– Одно другому не мешает. Факт тот, что мне постоянно попадаются совершенно изумительные холмсы и пинкертоны из вашего нового набора. Я им говорю: «В ходе допроса, пожалуйста, делайте паузу для переводчика после изложения вашей концепции», а они спрашивают: «А что такое концепция?».

– Да ладно! Хорошо хоть, не спрашивают, что такое допрос. Но если серьезно, что вы имеете в виду под концепцией?

– Это такая часть произносимой следователем речи, после которой он сделал бы естественную паузу, независимо от присутствия переводчика.

– А зачем ему эта пауза?

– Да хоть для того, чтобы воздух набрать в легкие. Обычно в процессе говорения люди делают паузу. Скажем, когда им нужна реакция допрашиваемого или его участие в диалоге: «Как вас зовут?» – пауза.

– Знаю.

– Я знаю, что ты знаешь! Не прерывай меня! После двух часов проводимого мною обучения следователь должен среди прочего усвоить, что разные языки имеют различные грамматические конструкции. Различный порядок частей предложения – существительных, глаголов, прилагательных, числительных и прочих предлогов и междометий. Следователю должно быть ясно, что при переводе, например, между славянскими и германскими языками имеется инверсия.

– А что с порядком слов в английском?

– Он относится к группе германских языков, так что…

– Ни фига себе! Германских, хей! А что такое инверсия? Что-то агрессивное? Звучит как-то так… Будто немцы на нас напали!

– Ничего подобного, мой дорогой. Просто нужно знать, как кончается английское предложение, чтобы сформулировать его польский эквивалент. Или словацкий. Или русский. Иногда конец предложения идет в начало. И тогда пауза в середине предложения недопустима, перевод не получится.

– А! Знаешь, мне уже нужно идти…

– Так как с этим обучением, старший инспектор?

– Начнешь в среду через две недели в девять утра, в учебном центре при западной штаб-квартире, в зале рядом с тиром.

– Супер! Два часа с перерывом на чашечку кофе. Не больше десяти человек в группе. А можно мне пострелять в тире?

– Только из своего оружия! Пневматического! Ха-ха-ха!

Не всегда было так легко с организацией курсов. Сейчас, когда у меня за плечами уже десятки занятий, сотни положительных отзывов и пара статеек в «Эхе Веймута», все решается одним разговором со старшим инспектором.

Помню, сколько горечи я испила, когда выступила с первым предложением провести курсы для офицеров дорожной полиции. Дело в том, что в разных странах существуют огромные различия в правилах дорожного движения, которые могут легко превратиться в ДТП с летальным исходом. Однако ни одну собаку это не волновало…

До поры до времени…

И – время пришло.

«Те, кто молчал, перестали молчать».

Год спустя после поданной по инстанции «телеги» меня срочно вызывают в управление нашей дорожной полиции. Какое-то важное совещание. Необычное событие в жизни переводчика-фрилансера. О боже, неужто меня опять выгонят с работы? А где письмо с объяснениями?

Тема совещания: «Последствия вчерашнего происшествия»; в зале сидят двадцать человек – одно начальстсво. Ведет старший инспектор чего-то там важного, черт их разберет с этими званиями. На каждом столике лежит программа наших посиделок и список выступающих старших офицеров, что рвутся к микрофону, как американский солдат на аэродром Приштины. Ну и поехало! Один говорит, что существуют различия в английских и континентальных правилах дорожного движения. Другой – что конкретно в польских. Третий – а почему бы не составить список таких различий. Четвертый – что можно было организовать специальное обучение эмигрантов-водителей. Пятый – что надо провести обучение наших патрульных. Шестой – что необходимо установить контакты с польской дорожной полицией. Седьмой – что, может, стоит разместить соответствующую справочную информацию на польских интернет-сайтах. Тут председательствующий объявляет перерыв на кофе. Я стою у стенки, защищенная непроницаемой броней английских улыбок. Никто здесь меня не знает. Я тоже никого не знаю.

После перерыва председательствующий вдруг обращается ко мне:

– Вашей фамилии нет в списке выступающих, прошу прощения. Ошибка секретарши. Однако меня интересует ваше мнение относительно предложений коллег.

– Я в восторге!

– Правда? Поясните, пожалуйста.

– Вижу, что ваши коллеги умеют читать. Дадим им еще год, и может быть, они научатся в публичных выступлениях ссылаться на источник своих знаний. Ведь если уж воровать чьи-то идеи и цитировать их почти дословно, надо хотя бы сказать: спасибо русско-польской переводчице, которая год назад изложила эти замечательные идеи на бумаге!

Наступила тишина.

Держим паузу, спасибо Станиславскому. Я – не винтик в их машине. Плевать мне на их субординацию и иерархию.

– Именно… – говорит, наконец, инспектор. – Именно о том вашем документе я хотел бы поговорить. Что-нибудь изменилось в течение года? Может, у вас есть новые предложения?

– Естественно. Но вначале я должна у вас спросить: что произошло вчера?

– Вы не читаете газет?

– Нет. Телевизор не смотрю и радио не слушаю. Нервы не выдерживают. А больше всего меня раздражает, когда кто-то отвечает вопросом на вопрос.

– Вчера на участке дороги, за который мы отвечаем, произошло столкновение. Погиб польский гражданин. Он ехал на мотоцикле, пытался совершить обгон с левой стороны. Столкнулся по касательной с фурой. Погиб на месте. Он находился в нашей стране неделю. Не был застрахован…

Тут я чувствую прилив крови и прочих физиологических жидкостей.

– Так вот почему вы вытащили из-под сукна мое прошлогоднее предложение! Сейчас?! Хотите воскресить этого польского мотоциклиста?!

Инспектор немедленно объявляет перерыв на обед. Два блюда. Двадцать минут. Приглашает меня к своему столику.

Я отказываюсь. У меня внизу в машине есть бутылка «Боржоми». Он настаивает. Я снова отказываюсь! Он идет со мной к машине, а потом сопровождает до столика.

От меня зависит сейчас его карьера…

– У нас через пару месяцев появятся новые должности, – говорит он, раскрасневшись от горячего чая. – Менеджер по вопросам обучения мигрантов. Должность гражданская, но со всеми социальными гарантиями, ну и пенсия.

– Дорогой мой, – отвечаю, – пенсию-то я себе как-нибудь устрою, не беспокойтесь. Это вы зарубили мои предложения год назад?

– Я. Недооценил масштаб проблемы. Наша система скорее реактивна, чем проактивна. Мы не в состоянии предвидеть, даже когда нам с годовым упреждением дают подсказку.

– Вы подаете в отставку?

– Наоборот! Хочу исправить собственные ошибки. Мне есть что усовершенствовать. А вы романтик! В отставку? Премьер нашего государства начал пару войн и об отставке даже не думает…

Вижу, что я почти у него в руках… Еще немного, и я бы оседлала своего антивоенного конька. Но как-то удержалась. Он немного удивлен моим самообладанием. Хоть ему и удалось просветить меня насквозь, как на рентгене. Он подсчитал все «за» и «против». Типичный бюрократ XXI века! Он не взобрался бы так высоко, если бы был не в состоянии нейтрализовать каждого, кто угрожает его пенсии. Я имею дело с человеком, манипулирующим людьми на уровне моего любимого, только не в том, что касается отношений между мужчинами и женщинами, а в государственно-административной области. У меня нет шансов.

– Ну хорошо… Когда мы начнем эти курсы? Кто их должен утвердить?

– Я лично. Независимо от того, кто будет принят на должность менеджера по обучению. Первый курс уже утвержден. Вы вернетесь на совещание?

– Стулья у вас неудобные.

– Первое занятие в девять утра через две недели. Естественно, я там тоже буду в качестве вашего прилежного курсанта.

Еду домой по скользкой неровной дороге.

Горько. Жаль этого мотоциклиста, погибшего на дороге в Пул.

Чувствую себя бесполезной, виноватой.

Внимательно рулю. Приеду – поплачу.

31

31. Вчера меня вызвали в полицию для перевода допроса глухонемого парня. Оказался членом Литовского союза глухонемых и обладателем польского паспорта. Молодой человек ходил по кофейням, клал на столики календарик с алфавитом языка жестов и листочек бумаги с коротким текстом для клиентов. Вышел из «Ивовых листьев» и отправился в «Старбакс». И тут вдруг в «Ивовых листьях» обнаружили, что исчезла благотворительная копилка на местную суповую кухню – двухлитровая бутылка из-под кока-колы, стоявшая перед кассой с наклеенным на боку адресом кухни.

Камила Томашевского арестовали и доставили в следственный изолятор. Он все время дрожит и что-то бормочет. Он не угрожает подать на нас в Страсбургский суд за нарушение прав глухонемых, которые ведь тоже люди, но и не просится даже в туалет… По-английски ни в зуб ногой.

Меня пригласили в надежде, что Камил умеет писать, и мы как-нибудь сможем найти общий язык. Мы сомневаемся, что в Соединенном королевстве имеется хоть один сурдопереводчик с литовского языка. Что же касается меня, я соглашаюсь на любой вызов для перевода с польско-белорусско-русско-украинско-чешско-словацко-словенско-сербско-хорватско-болгарского. С того времени, когда я прочитала в одной умной работе, посвященной вопросам лингвистики, что если ты понимаешь шестьдесят процентов корней в чужой речи, то хочешь не хочешь, твой мозг въедет, о чем тут трут да перетирают – я ощущаю себя среди славянских языков вполне уверенно, так как знаю, что мы с собеседником всегда сможем договориться. Литовцы знают пару слов по-русски, имя и польский паспорт увеличивают шансы.

Вот мы и начинаем переписываться на голубой, как небо на воле, бумаге формата А4 со штампом KT/I – потому что такая бумажка, естественно, будет приобщена к материалам следствия и храниться на протяжении ближайшей тысячи лет. «О, Литва, моя отчизна!» – как сказал польский народный поэт Адам Мицкевич.

– Привет.

– Привет! Что это?

– Не знаю. Рада, что ты знаешь польский! Как твое имя? Меня зовут Яна.

Ну не говорить же застрессованному поляку «Татьяна», в самом деле.

– Камил. Чего они хотят?

– Очень приятно. Labas vakaras!

– ?

– Ты не знаешь литовского?

– Нет. Почему я здесь?

– Я этого сама не знаю. Хочешь есть или пить? Может, в туалет?

Ищу какой-то крючок, способ, можность, по современному правильнее «интерфейс», который бы помог нашему общению. Нужду его? Его нужду в моих ресурсах? Дела у нас идут не очень хорошо.

– Ты не полька!

– Нет. А откуда ты это знаешь, Шерлок Холмс?

– Пишешь с ошибками.

– Правда. Ты тоже не поляк.

– Я ПОЛЯК!

– Да? А откуда тогда столько ошибок?

– Где?

Подчеркиваю написанное им в семи местах.

Он улыбается. Теперь он у меня в руках! Дальше идет как по маслу: фамилия, дата и место рождения, есть ли у него специфические требования к еде, хронические болезни, психические заболевания; склонен ли он к самоубийству (я уже вижу, что нет, но это один из обязательных вопросов); принимает ли он какие-нибудь лекарства по предписанию врача или лекарства, купленные без рецепта; требуются ли ему религиозные услуги; есть ли у него жалобы на обращение со стороны полиции.

Он показывает запястья со следами от наручников.

– Констебль приносит свои извинения. Ты оказывал пассивное сопротивление. Пришлось тебя сковать для безопасности. Он не понял, что ты спокойный и культурный глухонемой поляк. Ты что-то бормотал и махал руками. Он подумал, что ты чокнутый, или обдолбанный, или притворяешься. Констебль просит прощения, но он был вынужден так поступить. Я-то понимаю, что ты сопротивлялся только ввиду невозможности взаимопонимания. Как ты себя чувствуешь?

– Я голодный.

Наконец-то! Для начала холодный кофе с молоком в пластиковой кружке (для нашей с констеблем безопасности – чтобы он не ошпарил нас, плеснув в лицо горячий кофе, и не порезал осколками разбитой о стол чашки. О, Литва! Кого ж ты к нам порой присылаешь?) с четырьмя ложечками сахара. А в пути уже и бутерброды. С кофе парень размягчается. Расслабляется прямо на глазах. Но только на минутку. Сразу же после этого он снова бросается в атаку:

– Ты кто?

– Я же сказала, переводчица.

– А по национальности?

– Русская.

Он темнеет лицом. Видя это, я вдруг ощущаю, что кровь у меня отливает от щек куда-то в середину головы, и от ее избытка начинают пульсировать кровеносные сосуды в висках. Ах ты, мычащая мартышка! Не любишь русских, да?! А что, этот стереотип распространяется на кретинов и собак?

СТОП!

Что это со мной? Куда меня несет? Это не мои мысли. Это не мои нервы. Но это мое тело позволяет такие мысли. Говори, тело! Я буду чувствовать чувства, разберемся. Я воспринимаю слишком много его страхов. Мне его очень жалко. Я отождествляю себя с ним. Его растерянность от непонимания всей ситуации. Игнорирую собственные потребности. Я устала. Напряжена. Голодная. Мне хочется в туалет. Прием, Литва! Прием!

Прошу о пятиминутном перерыве на туалет. О чашечке кофе без молока – у меня аллергия на козеин – и о бутерброде. У них бутерброды только на белом хлебе, а на него у меня тоже аллергия! Прошу не беспокоиться, я сама пойду на кухню. Соскребываю себе с хлеба паштет из креветок. Под паштетом слой майонеза. К черту аллергию и Литву! «Демонтирую» таким образом три бутерброда, пользуясь ложечкой, съедаю весь паштет, и в конце – ломтик этого чертова белого хлеба. Завтра у меня будет ощущение, что желудок набит камнями.

Возвращаюсь к Камилу. Он сидит с опущенными глазами. Что-то пишет и смотрит на меня, когда я беру листок и читаю.

– Извините меня, Яна.

– Ты меня тоже извини, Камил.

После того как он исписывает еще три листа голубой бумаги, мы получаем полную информацию о проекте объединения сил польско-литовских глухонемых в рамках единого союза.

Наконец, проводящий следствие офицер переходит к главной теме допроса. Под его диктант пишу:

– После твоего посещения кофейни «Ивовые листья» там пропала копилка. Это не ты ее взял?

Камил откидывается назад. Снова что-то бормочет и весь дрожит. Он явно обижен. Но ведь он не должен обижаться на меня! Я – его голос и слух. Я сбрасываю с себя ответственность:

– Камил, это офицер спрашивает. Не я.

– Вижу, что спрашивает! Сволочь!

Дьявол! Пишет мне это всё! Попробуй перевести это констеблю. Вот чертова Литва и такая ж Польша! Говорю полицейскому: «Игра слов».

– Офицер спрашивает, – снова пишу я Камилу, – не брал ли ты бутылку из-под кока-колы?

– Какую?

– Большую. Двухлитровую. Она стояла перед кассой.

– Не было там такой. Не помню. Не было бутылки! Врут они!

– Спокойно, Камил. Офицер тебя не обвиняет! Это кофейня пожаловалась. А он только пытается разобраться.

– Они ошибаются! Это неправда! Ложь!

– Знаешь, могло случиться, что эта банка пропала у них раньше, – говорит полицейский.

Так уж происходит: если в обычных обстоятельствах случается что-то необычное, человек старается посмотреть на ситуацию свежим взглядом. А необычные факты часто образуют неверную цепочку причинно-следственных связей. Уфф… Спасибо. Мне полегчало.

Полицейский выходит из комнаты, чтобы позвонить хозяину кофейни. Время два часа ночи. Он просит привезти утром в полицию запись камеры видеонаблюдения. Хозяин говорит, что копилка нашлась. Жена менеджера занесла ее в конторку, чтобы утром продемонстрировать уборщице, что та недостаточно тщательно вытирает пыль. Ну а сейчас просим прощения, дорогая власть, что сразу не сообщили об этом в полицию. Собирались сделать это утром… Всего тебе, Литва-отчизна, хорошего!

– Почему же они сразу не попросили привезти эту запись? – спрашивает Камил.

Мы смеемся все вместе, чтобы как-то разрядить его справедливую ярость и бессмысленность этого ареста, этих оставляющих синяки наручников, этого отвратительного холодного кофе, этой польско-русской битвы, как будто сошедшей со страниц книжки Дороты Масловской.

Полицейский начинает что-то рассказывать о последовательности следственных процедур и о приоритетах экономии государственных средств. То есть, что если бы Камил признался… То есть, если бы он действительно украл копилку и выложил все на допросе, не было бы необходимости использовать дополнительные средства – звонить хозяину кофейни, ехать за записью камеры и т. д.

Нам всем не по себе. Мы чувствуем себя измученными. Камил пробыл в изоляторе пять часов. Я – четыре, но хоть не бесплатно. Констебль оставался на сверхурочные. Мы съели шесть аллергических бутербродов, выпили пять чашек кофе, несколько с молоком, несколько без, ну и заодно ушло семь ложечек сахара. А вдобавок мы за государственный счет сделали звонок хозяину кофейни!

Что за безумная планета! Но закончим уже с этим эпизодом. Полисмену нужно еще заполнить форму «Феникс».

Размер обуви: 42. А какой это номер в Англии? Неизвестно.

Рост: 179 сантиметров. Сколько это в футах и дюймах? Неизвестно.

Вес: 72 килограмма. А сколько это в фунтах и унциях? Ах, нам бы ваши проблемы.

Правша? Левша? Оберукий?

Камил перекладывает ручку из одной руки в другую и пишет другим почерком: «Я амбидекстер!». Затем повторяет операцию и пишет рядом то же самое.

Я объясняю констеблю, в чем дело, и он тоже перекладывает ручку из одной руки в другую и пишет: «Me as well!»

Вот это да! Три амбидекстера в одной комнате.

В машине – а я всегда отвожу освобожденных из-под ареста домой, если они из нашего города, хотя это несколько противоречит инструкции об обеспечении безопасности переводчиков – Камил пишет на голубой бумажке, которую констебль позволил ему оставить у себя:

– А что, в полиции здесь не бьют?

Я останавливаю машину. Выключаю мотор и вынимаю ключ зажигания. Ибо только тогда я имею право написать ответ, принять телефонный звонок, поковырять в носу или отхлебнуть глоток из двухлитровой бутылки кока-колы, которых уже больше не выпускают:

– Еще как бьют! Пересчитывают ребра и зубы, а иногда даже и рога. Но ведь амбидекстер амбидекстеру глаз не выклюет, правда?

Камил рокочет своим глухонемым булькающим смехом. Наконец-то все ясно. Все о’кей.

32

32. Господи – настигло. Ведь это первый День Правды после расставания с Любимым. Но нет, не сегодня… еще не сегодня. Спокойно, мой ангел, прячься от правды в этой густой, как жирное молоко, туманной субстанции любовного романтизма. Ты знаешь, что польское слово mgla по-русски означает туман? Не знаешь. А знаешь, что материя является более или менее плотным или редким скоплением элементарных частиц, всяких там протонов, нейтронов, электронов и разных бродячих элементов? Просто в дереве эти частицы расположены рядом, в молоке – подальше друг от друга, а о плазме даже говорить не будем. Ты – полный профан в этой области и многих соседних. Принимаешь различные образы, хвастаешься, что являешься интеллектуалом, и даже пробовал с моей помощью доказать это наглое заявление, но пролетел, так? Потому что я по образованию инженер, понимаешь? Инженер! А ты? Сам видишь. Недоучившийся мастер капиталистической военной пропаганды. Не лучше ли остановиться и не вдаваться, если настаиваешь, чтобы подтвердилась версия о том, что ты супержеребец, казанова, прямо-таки убийственный любовник? Прошу тебя, держись распаханного поля деятельности. Ведь когда миф о тебе как Великом Любовнике лопнет, что от тебя останется?.. Вот видишь. Всего наилучшего. Я буду защищать себя коконом своего романтизма аж до следующей инвентаризации, до очередного Дня Правды.

Ну хватит уже! Я сжимаюсь в пружину и – хоп! Лечу, описываю великолепную дугу и приземляюсь на обе ноги. Преодолеваю все препятствия. Каждый день у меня – День Правды. И я знаю, что сильна не любовью к Любимому, а злостью на него.

А знаешь, что польское слово tuman по-русски значит недалекий человек, тупак, тупило, тупь, болванчик-с?..

33

33. Вот это и случилось… Бемс!

Конец карьеры полицейской переводчицы…

Но почему? Ничто не предвещало. Ни сон о воскресшем из мертвых отце, ни дохлый воробушек на веранде, ни падающий вертолет… В общем, ничто меня не подталкивало к такой мысли. Никаких сигналов, предвидений или предчувствий. Все как обычно: тоска по близким, подтрунивание над повседневностью, слезы по любимому, дружеские отношения с приятелями, понимание Роберта, когти Федьки… И вдруг этот вопрос Бена (Попугая) Флинта: «А что ты тут делаешь?».

И вот сейчас, в суровом британском июле, в моей жизни происходят глобальные и необратимые перемены.

Попугай был первым адвокатом, встретившимся на моем профессиональном пути – разве это не читаемый символ? Первым и последним…

Первым было дело о прибывшей в порт Веймута яхте под французским флагом. На ней были литовский капитан, три члена экипажа с румынскими паспортами и действительными визами, а на борту – двенадцать пассажиров-нелегалов из Польши-Литвы-Украины-Беларуси. Эту теплую компанию британская полиция выследила способом, от которого Шерлок бы плакал – получили факс от коллег-лягушатников, которые спокойно наблюдали, как стремящиеся в светлое будущее пассажиры садились на яхту и отплывали из порта Кале в сторону нашего островка. Как только находящаяся под наблюдением жандармов яхта покинула французские территориальные воды, циничные квакухи послали факс нашим джеймсам бондам: «В направлении ваших территориальных вод идет судно, на борту которого находятся… У нас есть основания подозревать, что речь идет о нелегальном перемещении лиц в вашу страну (обращаем внимание – не пишут ИЗ НАШЕЙ В ВАШУ!). Предположительные порты назначения: Саутгемптон, Борнмут, Пул, Веймут и т. д.».

Козе понятно, что эта бумажка была выслана только тогда, когда севшая ниже ватерлинии посудина под гордым названием «LIBERTE», а как же иначе, уже находилась в наших водах. Получи наша служба береговой охраны информацию от лягушатников чуть раньше, разве мы бы впустили в наше сказочное королевство эту банду уборщиц и мусорщиков с дипломами учителей и кандидатов наук? Естественно, мы бы вернули эту лохань в мутные воды Французской республики или бы просто держали в нейтральных. Заберите себе эти людские отбросы и сами платите им пособия. Что?..

Но в тот раз выиграли лягушатники. Как обычно. Потому что их Джеймс Бонд еще не проявил себя в мировой литературе и искусстве, играть по-честному ему не обязательно.

Когда наконец яхта вошла в гавань Веймута, у нас образовалось столпотворение, как на русском базаре в Варшаве в те дни, когда Миша Подрабьяк принимает авансы на заказы настоящих поддельных паспортов, водительских прав и дипломов любого уровня, которые «лучше настоящих».

В момент швартовки к левому причалу, наша городская полиция лоб в лоб столкнулась с сотрудниками отдела по борьбе с терроризмом из Лондона. Наши собирались пока ограничиться наблюдением, а столичные гости намеревались брать судно штурмом. Наши говорили: мы их возьмем тихо и по одному, когда сойдут с корабля и отправятся на железнодорожный вокзал или автостанцию. У столичных полицейских в голове вертелись килограммы взрывчатых веществ и эффектный вид Веймута, взлетающего на воздух вместе с экипажем яхты. Когда наконец обе стороны перестали строить из себя крутых парней и играть своими стереотипными бицепсами, им удалось согласовать смешанный план: без шума взять пару первых пассажиров, интенсивно допросить их и потом уже пойти на штурм. Не зря же стянули сюда такие силы из самого Лондона.

Первыми сошли на наш невинный берег капитан Юстас Ковалюнас и боцман Борис Крыленко. Вначале на трап, затем на тротуар. Оглянулись, улыбнулись и… изобразили Папу: упали на колени задницами кверху и давай целовать нашу святую землю! А мы сидим в укрытии и смотрим на все это через специальные окуляры с выключенными приборами ночного видения, потому что уже полпятого утра и достаточно светло. У антитеррористов, естественно, сдали нервы. Они так беспокоятся о своей виртуально-политической работе, так мало востребованы их услуги… Так же, как террорист всегда на волосок от почетной смерти – борец с террором всегда боится одного: потери пенсии, о которой мечтает с детства, и поэтому сильно нервничает. И вот лондонцы пришли к выводу, что вновь прибывшие прощаются с матерью-Землей, и сейчас все мы взлетим на воздух. Четыре года спустя в такой же нервной атмосфере семью выстрелами в голову в лондонском метро был убит ни в чем не повинный бразильский студент. Одна моя приятельница случайно стала свидетельницей этого преступления. До сих пор она избегает той станции метро, и ее все время мучает вопрос: почему? Почему они стреляли семь раз? Ведь когда стреляешь в голову, едва не касаясь ее дулом ствола, достаточно одного раза. Но, как известно, на каждое наивное «Почему?» можно ответить: «В интересах государства», особенно, если спрашивает штатский, а отвечает бравый военный с прицелом ночного видения и пушкой. На самом деле, однако, все просто: стреляли со страха. Стрелявший чувствовал себя в опасности.

Так вот, в деле с той яхтой интенсивный допрос в присутствии адвоката Бена (Попугая) Флинта и был моим первым опытом работы с полицией.

– Я католик, поэтому стараюсь следовать Папе, – объяснил свой жест капитан Юстас. Он остался с нами на обцелованном им острове на пять лет, с небом немного иным, нежели наше.

– Да какое там целование земли! – протестовал боцман Борис. – У меня морская болезнь, я думал, что меня вырвет, как часто бывает при первых шагах на суше. Я всегда в таких случаях культурно наклоняюсь.

И боцман получил три года неба в клеточку.

Остальные сильно напуганные пришельцы хором ответили только на один вопрос:

– Откуда вышла яхта «Liberte», на которой вы сюда приплыли?

– Из Французской республики.

Перед этой короткой записанной на магнитофонную пленку беседой имела место несколько более продолжительная, неформальная и не под запись, скажем так, консультация. В ходе нее кто-то из наших офицеров позволил себе достаточно сокращенную интерпретацию положения вещей. Он сказал, что британская полиция готова освободить из-под ареста каждого, кто прибыл сюда не с какими-либо дурными намерениями, а чисто случайно, потому что корабль сбился с курса. Лучше всего было бы, если бы такой заблудившийся в Европе странник прибыл из другой страны. А уж если б из Франции – то вообще была бы фантастика, потому что в отношении прибывших из этой страны существуют специальные смягчающие обстоятельства, все-таки соседи. Ну и бумаг меньше, ввиду наличия двусторонних соглашений.

Действительно, через полтора часа освободили всех гуртом из британской тюрьмы… но не выпустили на свободу. Разве об этом шла речь? Ничего подобного. Их передали во французский изолятор в соседнем британском порту. Есть такие, именно в силу двусторонних соглашений. В общем, ребята торжественно отплыли назад в Лягушандию первым же паромом из Пула. Таковы законы ЕС: если нелегал признается, откуда он прибыл, и существуют доказательства, подтверждающие его признание, его высылают обратно. Тут и факс из Франции очень пригодился, потому что давал веские основания для подобной операции.

Именно тогда я и познакомилась с Попугаем. Он надувался и танцевал, как петух, и все время повторял:

– Ах, что б я без вас делал, дорогая моя переводчица. Нет, я бы не справился…

А я только опускала глаза и говорила:

– Прошу прощения, мой английский далеко не совершенен. Я еще новичок.

А Попугай на это великодушно:

– Ваш английский решительно лучше нашего польского! Ха-ха-ха!

Ну а сейчас на тебе… Тот же самый пестрый Попугай спрашивает:

– А что ты тут делаешь?

– Я перевожу для вас, господин адвокат, в деле о хулиганском дебоше. Язык польский, клиент – Метельский.

– Так ведь этот Метельский все понимает и говорит по-английски лучше, чем я!

– Это не так уж и трудно, Бен. Но у этого Метельского даже с польским не всегда полный ажур…

– Две недели назад я с ним целый час разговаривал в четыре глаза!

– Тогда уж в три. Левый глаз у него искусственный. А мои глаза ты просто не сосчитал. Ты что, не помнишь, как у тебя «паркер» сломался, а ты не хотел писать зеленой ручкой?

– Ну и что такого? Ладно, подождем клиента. Никогда со мной ничего такого не случалось.

– Со мной тоже… По крайней мере, в этой профессии.

Невероятно! Он не заметил моего присутствия при разговоре с клиентом. Не помнит обо мне и моем участии в том разговоре. Я исчезла из его осознанного поля зрения. Я слилась с фоном, окружающим пространством, мебелью и офисными принадлежностями. С неоновой лампочкой под потолком, шнуром от жалюзи, поверхностью поцарапанного письменного стола с надписью: «Помогите! Хочу в тюрягу! Не, лучче в монастырь, моб. 0789…».

Итак, я достигла в отношениях с Попугаем высшего профессионального совершенства. Потому что работа переводчика является совершенной только тогда, когда она остается за кадром, как при дубляже фильма.

Я достигла вершины!

У меня слегка кружится голова от эйфории. Сейчас я выйду из себя, облаком вылечу из собственного тела, как джинн из волшебной лампы. Состояние дзен. Я благословлена и освящена.

Это уже третий раз в жизни! А ведь на этой глупой планете есть миллионы людей, никогда и не приближавшихся к таким профессиональным вершинам!

Становиться невидимой меня научил, а точнее заставил безжалостно требовательный Марек Яницкий. Я работала у него помощницей, когда переехала в Польшу. Он говорил:

– Почему, когда ты заходишь с кофе, то ставишь перед людьми чашечки, будто стреляешь из автомата? Они аж подскакивают! О бутербродах я и не заикался, а то эффект был бы, как от гранатомета! Ну, расслабься.

Я пробую. В следующий раз стою с подносом перед дверьми конференц-зала. Чашки и ложки тоненько бренчат, сахар колышется в сахарнице, как дюны в пустыне, у чайника уже вода каплет из носика, а я делаю глубокий вдох и гипнотизирую сама себя:

– Мед-лен-но. Мед. Лен. Но.

– Это совещание по вопросам маркетинга, а не лекция о русском балете. Умирающий лебедь уже давно бы сдох. От зависти. Давай живее!

Наконец, он уточнил свои претензии:

– Своим присутствием ты прерываешь каждое совещание. Обращаешь на себя внимание. Это очень непрофессионально. Кофе и бутерброды должны просто появляться на столе. И это все, о чем я прошу. Тебе нужно быть незаметной. Беседа не должна прерываться.

Мне удалось добиться этого через семь лет. Тогда я уже работала с малоразговорчивым гигантом коммуникационного менеджмента Анджеем Сикорским.

– Ну у вас и бутерброды с икрой! Прямо чудо, – сказал как-то Анджею во время бурного обсуждения бюджета босс и владелец нашей империи. – Откуда они тут взялись? Я как раз проголодался…

– У меня секретарша-невидимка. Вдобавок, телепатка, – ответил Анджей.

– Это та русская?

– Ага. А с тенденцией к снижению я совершенно не согласен! Посмотри…

Я находилась в комнате и слышала каждое слово. Вышла сквозь стену и испытала эйфорию прямо перед Уяздовским замком. Море шумело у меня в ушах, и я дышала последним оставшимся в дырявой земной стратосфере чистым, насыщенным хвоей воздухом.

Потом позвонила Мареку и передала ему через новую секретаршу:

– Я невидима! Сегодня у меня это получилось! Спасибо тебе…

Я стала Совершенной Секретаршей. Непревзойденным мастером профессии.

И сразу поняла, так же, как сейчас – это конец. Потолок. Вершина. Выше уже не подняться. А скуку постоянства и повторений я не переношу.

Вот тогда я и поддалась уговорам Лысого Черепа и переехала с ним на Остров, Его Родину. Пора было принять новый вызов. И я стала полицейской переводчицей.

И снова то же самое.

Что я буду теперь делать? Что?! С кем? Где? За что?..

Наступило состояние… еще не паники, но уже близкое к ней. У меня слишком много вопросов к себе и ко Вселенной.

Как свести концы с концами, когда я перестану зарабатывать на жизнь благодаря убийствам и кражам в TESCO? Как эта Вселенная будет обо мне заботиться? Что будет с любимым? С мамой? С Федькой? С сыном? С Робертом?

Я прячусь в туалет и звоню Роберту. В конце концов для этого он мне и нужен. За это я ему и плачу.

– Слушай! Так и так. Я потеряла работу из-за собственного совершенства. Что со мной будет? С мамой? С…

– Давай прежде всего о работе, – говорит Роберт. – Поздравляю!

– С чем?

– Может, ты слишком долго была чьим-то голосом? Сколько можно переводить, способствовать пониманию, устанавливать контакты, помогать? У тебя есть свой голос. Говори им. Пусть теперь другие тебя переводят.

– Ты, наверное, чокнулся… Что я могу сказать? Как? Кому?

– Тебе уже семь лет кажется, что ты пишешь книгу, правда? Так допиши и издай эти свои заметки в виде книжки.

– Я не писательница…

– Попробуй.

– У меня слишком мало материала…

– Не выкручивайся. Мне тебе напомнить о молдавско-литовской банде, которая грабила банкоматы? Или о том, как Петр толкнул Кшиштофа, а тот упал с лестницы и сломал себе черепную коробку в семи местах? И как ты выходила из больницы двое суток после аварии?

– Как раз тогда больничный психолог дала мне твой номер. По ее рекомендации я позвонила тебе и попросила, чтобы ты провел со мной курс психотерапии, а то я, мол, больше не справляюсь с этой жизнью, я в ней заблудилась, никто обо мне не беспокоится, только я обо всех! А ты купил мне новый спортивный костюм и привез туда… А первый сеанс у нас был в коридоре возле реанимационного отделения. Ты меня потряс.

…И как моя мама на глазах всех городских камер видеонаблюдения выкопала какой-то розовый цветок с клумбы на тротуаре, попросту и не слишком элегантно его сперла! И как оператор камер, наш сосед снизу, позвонил мне и попросил что-то с этим сделать…

– …И как ты взяла Федьку-Два из приюта для кошек, который тебе попался по дороге, когда ты возвращалась домой с похорон того польского летчика, умершего в доме престарелых. Как ты поехала в Лондон и уговорила польского консула оформить в воскресенье выдачу тела столяра, погибшего в автомобильной катастрофе, потому что у него в Польше жена умирала от рака. А говоря по правде, тот столяр сбежал из дома от этого кошмара под предлогом, что должен заработать на ее похороны. А она умерла в Щецине за час до прибытия гроба с телом мужа. И как на следующий день ты написала заявление об увольнении, а начальник следственного отдела дорожной полиции пришел к тебе с шоколадкой и письмом, подписанным тридцатью восемью сотрудниками следственного изолятора, и сказал, что бывают такие ситуации, в которых просто ничего не поделаешь… Просто невозможно. И ты осталась.

Ну допустим, но все это – какие-то эпизоды. Какие-то фрагменты, отрывки из обрывков. Как мне все это связать в книжке? Какой ключ мне использовать, чем склеить лоскуты?

Ааа… мною. Писать книжку о себе самой? Не хочу…

– А что ты хочешь? Ты вообще чего-нибудь хочешь?

– Естественно! Как обычно… любить моего Любимого.

– Так выпусти томик любовной лирики!

– Я? Не смогу…

– Любовь все может. Попробуй, что тебе стоит? Тем более, что если уже наступают такие перемены, ты и его можешь потерять…

– Заткнись! Почему это?..

– А почему бы и нет? Ты говорила, что больше всего нуждаешься в защитнике. Что боялась мужа с тех пор, как он набросился на тебя и ударил кулаком в лицо, когда ты лежала в постели. Ты тогда убежала из дома. Ты говорила, что важнейшим в твоем выборе любимого было то, что он имел отношение к армии, и ты верила, что в случае чего он пойдет и застрелит этого лысого мерзавца. Ты все еще в это веришь? Но если этот лысый мерзавец уже отпал, как прошлогодний осенний лист, то зачем так стремиться иметь защитника? И где он вообще, если уж говорить правду?

– Но я его люблю!

– Так и напиши об этом!

– Да ведь он лживый, трусливый предатель и манипулятор!

– А ты не о не нем должна писать, а только о своих чувствах. О любви. Видишь разницу?

– Хм. Ну вроде да… Но я боюсь!

– Естественно. Ты трусишка, мы это уже знаем. С такой мотивацией ты можешь далеко зайти, потому что это базовый инстинкт.

– Хватит уже! Мне уже надо идти. Меня всю трясет.

– А тот Метельский тоже тебя не заметил?

– Не знаю. Он запаздывает.

– Может быть, все-таки заметил? Тогда ты достигла совершенства только наполовину. Можешь пойти учиться на юриста, и тогда через пару лет будешь адвокатом со знанием нескольких языков.

– Роберт! Меня ищут по громкой связи, слышишь? Орут на весь Олд Бейли: «Русско-польская переводчица, дело об организованной преступности, зал номер два». Сейчас пойду. Сейчас узнаю, что меня ожидает.

Иду. Издалека вижу Метельского, который стоит в коридоре и жестами шутливо объясняет что-то Попугаю. Пара чертовых жуликов.

Если я стану между ними, поздороваюсь и спрошу, кому говорить первым, может быть, они меня заметят.

Но если я стану сзади Метельского, не попадая в поле зрения его правого видящего глаза, через пару секунд почувствую себя в теме и просто начну говорить из-за его спины, то наверняка они меня не заметят! Даю слово! Не заметят.

Такой у меня выбор… Такая сила!

Как у каждого.

34

34. За семь лет работы полицейской переводчицей я приняла 837 вызовов и заработала на сегодняшний день примерно 122 639,00 фунтов. В среднем выходит почти восемнадцать тысяч в год. В Лондоне на эти деньги можно только умереть естественной смертью в ускоренном темпе, но у нас в Веймуте на них удается прожить вполне сносно. Естественно, более половины этой суммы я заработала за последние два с половиной года – с момента вступления Польши в Европейский Союз и прибытия новой волны польских иммигрантов. В Веймуте с окрестностями насчитывается 70 000 жителей-англичан, при этом на данный момент здесь официально зарегистрировано около трех с половиной тысяч польских работяг. Со всякими там дядьками да племянницами набирается где-то четыре с половиной тысячи. И это в графстве, которое пять лет назад считалось наиболее чистым в этническом отношении анклавом Соединенного королевства, потому что у нас было лишь около двух с половиной процентов национальных примесей – типа жен из Таиланда и стран бывшего СССР или студентов из Китая и Японии.

Первые пять лет мои доходы не превышали четырех-шести тысяч фунтов в год, а вдобавок в 2003 году меня выгнали с работы и я полгода добивалась, чтобы взяли обратно. И добилась – благодаря статс-секретарю и моему соседу, племяннику сэра Раффлса, первому заметившему Сингапур на карте мира. Ну, об этом позже.

Без сомнения в течение этих первых пяти лет я жила за счет своего бывшего жениха. Однако с того момента, когда в соответствии с общей диалектикой мы перешли в новое качество, то есть стали супругами, наши отношения начали портиться. Не сиди дома, зачем деньги проедать (имейте в виду, что речь идет о типе, у которого жена на двадцать лет моложе, а имущества – на полтора миллиона фунтов). Не надо тебе идти работать, слава богу, нам есть на что жить, хочешь, что ли, красоваться черт знает перед кем за какие-то жалкие гроши? Что? Без согласования со мной потратила тридцать фунтов на эти вот туфли?! Это слишком дорого для двоих неработающих, ты ведь вообще не работаешь! Я хоть пенсию получаю (14 000 фунтов в год), а у тебя и этого нет. У тебя есть полис страхования жизни от польской фирмы Amplico? Так это лажа. Что я там получу после твоей смерти? Пять тысяч долларов? А знаешь, как сильно упал доллар в последнее время? Деньги нужно уважать. А что, не было таких же туфель другого цвета? Или в другом магазине не было таких же, но подешевле, хотя бы за 29,99 фунтов? Нет, меня в детстве не ударяли копилкой по голове. Это вопрос понимания финансовых дел и семейной ответственности. Это что? Чек за твою работу? Двести фунтов? За тот ночной вызов по поводу угона автомобиля? И стоило из-за таких грошей покидать супружеское ложе? (Хм… Честно?..) Да в нашем семейном бюджете двести фунтов – пустое место, ерунда, моя дорогая леди. Знаешь, на сколько тянет наш семейный бюджет, котик? Не отворачивай свою прекрасную, с дорогой стрижкой (за 18,50 фунтов?) головку, сиди себе здесь на кожаном диване, очень дорогом (1214,99 фунтов?), хоть и купленном с сезонной скидкой, и пахни дорогими духами, которые я тебе купил на Рождество (речь идет о Рождестве трех-пятилетней давности, когда он еще был моим женихом)…

И все время такая промывка мозгов. Наверное, не нужно объяснять, как я кидалась к телефону при каждом звонке и с каким пылом летела на каждый вызов, хоть днем, хоть ночью (вдобавок в ночное время ставка вполовину выше). Хваталась за работу как настоящий трудоголик! А так как энтузиазм и рвение уже не являются обычными чертами современного работника, номер моего телефона стал распространяться по телефонам детективов и констеблей как компьютерный вирус. Вдобавок, у нас в Веймуте мои работодатели попросту не имели выбора. Городской список переводчиков с языками «бывшего СССР и соседних стран» оказался очень коротким – в нем была всего одна фамилия, моя.

Имея до черта свободного времени, сидя на купленном со скидкой диване и источая запах дорогого парфюма, я и придумала курс «Осознание культурных различий». Первоначально он был предназначен для служащих английских тюрем, в которых полно иностранцев, в том числе славян.

Позже этот курс был переработан под нужды сотрудников дорожной полиции и затем еще раз – специально для офицеров следственных изоляторов.

Суть этого курса представляет собой обоснование идеи, что иностранец тоже человек, но иной, и в связи с этим считает нормальным иное поведение. К этому я приплюсовала многочисленные собственные ляпы, совершенные после переезда из Белоруссии в Польшу и затем в Англию, а также проанализировала свои скандалы и схватки с иностранными мужьями – коих было штуки две. Добавила немножко общей философии и популярной психологии и стала срывать аплодисменты в тюрьмах и полицейских участках.

Я всегда начинаю со своего спектакулярного прокола на вечеринке. Когда мы купили дом на Олд Кастл стрит, соседи организовали для нас приветственную вечеринку: хелло и велкам и мир-дружба-жвачка. После пятого бокала красного ко мне подплывает старичок, переодетый адмиралом, и с аристократичным акцентом спрашивает:

– Дорогая русская миссис, а как там погода в Москве?

О боже, седьмой человек с этим же вопросом. Это было уже чересчур, как, наверное, и количество выпитого. Булькаю:

– А что, вы собираетесь в Москву, адмирал?

– Да нет, дорогая леди.

– Я тоже не собираюсь. Тогда на кой черт нам разговаривать о погоде в месте, которое нам до лампочки?

Ряженый несколько смешался. И говорит:

– Хмм… Это… Я не знал, как завести разговор, мне хотелось создать между нами приятную атмосферу.

– Разговором о погоде в Москве? Честно говоря, в гробу я видела эту Москву!

А тот снова за свое:

– Хмм. А как бы вы приветствовали у себя дома, в России, соседа-иностранца? С чего бы начали разговор?

– С англичанином? – уточняю я. – Англичанину я бы сказала: знаешь что? Ваш Тони Блэр – это кусок дерьма, а не премьер-министр!

В комнате наступила тишина… Ну! Уже лучше! Мы с Адмиралом, как на ринге. Он в белом углу, в своем клоунском одеянии, а я – в красном, потому что во мне закипела русская кровь.

– Ага, ага, – говорит этот маршал с подозрительно спокойным любопытством. – А что должен был сказать тот англичанин в ответ на такое приветствие?

– Как что?! Он должен был прийти в ярость и прорычать: «Что?! Наш Тони кусок дерьма? Это ваш Путин дерьмо на палочке, кагэбешник долбанный, мать его!»

– Ага, ага, – повторяет мой Нельсон и согласно кивает седой головой. – Понимаю. То есть вы предпочитаете острую политическую дискуссию?

– Естественно! Может даже с дракой. Тогда потом можно помириться, выпить на брудершафт и стать друзьями до гроба. И заснуть под столом.

Помню, что муж вывел меня на свежий воздух, а потом отвел домой, потому что от всех этих скучных разговоров мне захотелось спать. Утром я нашла в дверях открытку с благодарностью за лекцию о культурных различиях. Внизу стояла подпись: Миссис и мистер адмирал Брент. Так значит это был настоящий адмирал? А что, спрашиваю, его жена – тоже адмирал?.. Моя лысая половина объясняет, что муж и жена у них – это как бы один человек. Все, что у них есть, является общим достоянием, даже такая вещь, как мой полис матери-одиночки от страховой компании Amplico. О господи, да забери ты себе насовсем этот чертов полис! Я переоформлю его на тебя одного! Потом скатай его в трубочку и… Только не смей подписывать свои письма «мистер и миссис Лысый Череп»!

35

35. Раз в году устраивается Полицейский Бал. Ни с грушки ни с петрушки пригласил меня Супер-Пупер инспектор Сунь Буй В Чай зависнуть у него на локте. Ну там пламенная речь кого-то заезжего из Скотленд-Ярда, чипсы-пиво, кто подвезет до дому неясно. Сдержанно показала новые шпильки на танцплощадке и приземлилась рядом с Буем на мягких креслах бывшей курилки, горшок с геранью вместо пепельницы.

– Сунь Буй, что мы здесь делаем?.. Как мы тут оказались? Не на балу, а вообще – в Англии, в полиции?.. Почему ты не ходишь за плугом на рисовом поле в родном Вьетнаме? Почему я не жарю драчоники в родной Беларуси?..

– Это от кресел воняет, вот тебя и мутит на философию, – говорит мой кавалер. – Кто мне даст плуг, у меня прадед был университетским профессором. А твоя великая страна тебе нигде не даст пропасть! Она даже мне не дает пропасть! Не канючь.

Чего плетет?.. Какая страна?

– Ты дочь великого народа, – гнет свое Сунь. – У вас за спиной великие свершения и вас везде в мире спасет ваша музыка.

– «Катюша»? – спрашиваю я. Почему-то эту мелодию и «Еллоу сабмарин» пиликают все сотовые на всех азиатских базарах здесь и по всему миру.

– Вот эта, я ее держу номером первым в папке для поднятия духа!

Из его айфона идут короткие раскаты грома ТРАМ-ТРАМ-ТРАМ-ТРАМ а потом: «Встава-ай, страна огромная! Вста-авай на смертный бой!».

– Про что этот марш? Нет, лучше не рассказывай, я сам себе слова придумываю каждый раз как слушаю. Да, кстати, о твоем сыне – парень нарасхват. Все офицеры и адвокаты женского пола хотят, чтобы мы вызывали именно его. А вот Баська Стоури, потребовала перепроверки его письменных переводов по делу об изнасиловании в Бридпорте. Я их послал господину Голдфингеру, так что не волнуйся.

Ну дела! Даже вьетнамским англичанам известно, что евреи не любят поляков и взаимно. Буюшка, спасибо, я тебе еще пригожусь. Голдфингер нас отстоит!

Вспоминается анекдот про секретаря Московского райисполкома, который встретил на рынке знакомого туалетного дедушку.

– Кузьмич! Жив! Ты чего ж на зиму глядя ушел из теплого туалета Совмина?

– Интриги, батюшка. Интриги…

Баська звонит через день. Ей, конечно, донесли с кем я была на балу, шпильки в сердце. Она перевела военные действия из штурмовых в партизанские и поет мне в трубку голосом номер один из папки «подхалимаж». Баська – наша местная акула большого бизнеса, у них с мужем собственное переводческое агентство. И меня и моего сына она непременно хочет заполучить в свой «золотой фонд», как она это называет. Чтобы сдирать с нас в качестве комиссионных оплату первого часа работы в обмен на то, что мы бы заполняли счета не на скромных бланках стрелков-одиночек, а на фирменных бланках ее империи. Но старику Голдфингеру, сыну и мне и так хорошо, самопас на свободе.

– Слу-ушай! – поет Баська. – Будешь меня до конца жизни по рукам целовать! Есть такая возможность для твоего сына! Лидка Беркли, ну та, у которой муж в «Форинг Офис», делает новый набор переводчиков в дипкорпус. Представляешь: включаешь телек, а там твой сынок дырдымачит в ухо какого-нибудь посла или – ба! – премьера! Я на всякий случай его данные Лидке уже переслала. Запиши ее номер, и пусть он позвонит в понедельник ровно в три!

От того, что увижу сына – в костюме-тройке и в бабочке! – при ухе премьера, мне делается так приятно, тепло и мляво, что я даже забываю, что у меня нет телевизора. Он бы меня простил за наш чертов развод, перестал бы быть элегантным неприкасаемым взрослым, снова стал бы пухленьким хрюшей и просился бы на ручки, и его можно было бы целовать и тискать…

– Сын, хочешь пойти в дипломатический корпус? Вроде можно попробовать воткнуться.

– Ну что ты, мама. Мы тут заняты с мелкими уголовниками, случайными, можно сказать, преступниками. Зачем же лезть к большим, настоящим разбойникам?

Хм. Вот так поворот… Я-то думала, мы здесь жилы рвем на переднем крае борьбы с преступным элементом! Разруливаем большие кризисы гражданских жизней. А послушать сына, так мы просто неплохо пристроились. А может, и то и другое? Комфорт бытия на своем месте, даже если это место в душной камере СИЗО или на приставной табуретке к скамье подсудимых?..

Найдите работу по душе, и окажется, что вам же еще и платят за ваше хобби, как сказал один Конфуций из Одессы.

Звонит телефон. Некогда философствовать. Ключи от машины, блокнот, ручка, ясность мыслей, активный словарь, добрый настрой. И я, вдохновенно, в собственные уши: «Надо идти помогать людям объясниться с системой и помогать системе понять людей, и делать это как можно основательнее, честнее и человечнее, здесь и по всему миру». Во!

ГДЕ НАШИ НЕ ПРОПАДАЛИ

НОВАЯ СЕРИЯ ИЗДАТЕЛЬСТВА «ВРЕМЯ»

Последние годы нашей истории пришлись на «эпоху перемен». Не все перемены оказались к лучшему, но все они – к «приключениям», к случаям необычным и нетипичным. Таких ситуаций прежде не возникало, с такими проблемами не сталкивались наши соотечественники, много лет жившие по иным, куда более строгим регламентам и уставам. А тут они вдруг начали впутываться в такие передряги, попадать в такие переплеты… Попадать – но ведь не пропадать. Так возникло название серии «Где наши не пропадали».

В этой серии нет и не будет жанрового единства, стандартных форм и объемов – все у всех случалось по-разному, по-разному и написалось. Подгонять под стандарты никто не будет. Это во-первых. А во-вторых, прямо скажу, многие авторы в эту серию попадут по знакомству. Я собираюсь ее наполнять книгами своих друзей и знакомых, знакомых моих друзей и друзей моих знакомых. Хорошими книжками, естественно.

Одну из них вы держите в руках. А на следующих разворотах – еще две книги новой серии с краткими предысториями и обложками.

Уже сложилась и вторая тройка книжек. Но имен раскрывать пока не буду, давайте обождем выхода первых трех книг. Может, вдруг свалится нам на голову дорогой подарок от неизвестного автора и придется срочно вносить изменения в план. Мечтаю о таком случае.

Борис Пастернак, генеральный директор издательства «Время», составитель серии «Где наши не пропадали»

ФЕЛИКС ШВЕДОВСКИЙ

ПО МИРУ С БАРАБАНОМ

ЗАПИСКИ БУДДИЙСКОГО МОНАХА

Впервые я узнал о существовании Феликса в 1989 году, можно сказать, в апогее перестройки – прочел в «Комсомольской правде» заметку корреспондента «Алого паруса» Бори Минаева про мальчика, который вывесил в школе крамольную стенгазету. Крамола такая: вся наша жизнь проникнута божественным началом, безбожники – бездуховны. А слово Бог написано с большой буквы. Ужас, в общем. «Алый парус» Феликса защитил, уже можно было.

Второй раз я услышал про Феликса от уже известного писателя Бориса Минаева спустя ровно 25 лет. Феликс прошел большой путь – и в духовном, и в географическом смысле. Кандидат исторических наук, переводчик древних буддийских сутр, правозащитник. Буддийский монах, паломник, в странствиях вел дневники. Ничуть не менее интересные, чем стенгазета четвертьвековой давности. И Бог везде с большой буквы, правда, бог другой. Впрочем, эволюцию своего мировоззрения Феликс Шведовский прекрасно объясняет сам, прочтете.

СЛАВА КУРИЛОВ

ОДИН В ОКЕАНЕ

ИСТОРИЯ ПОБЕГА

Легендарный человек, удивительная книга. Я узнал о ней в 93-м, коллега прислала мне из Израиля повесть «Побег», опубликованную в журнале «22». Написала, что дружит с автором и его женой и может договориться о публикации в России. На следующий день я абзацами цитировал друзьям место про волну, которая поднималась над героем «в ореоле голубоватого сияния» и про его одновременное «восхищение и неописуемый ужас перед этой совершенной громадой», которая «приближалась медленно, царственно, торжественно».

Спустя несколько лет увидел восторженные слова Василия Аксенова: «Тот, кто прочтет эту книгу, никогда не забудет страниц, в которых Слава Курилов, покрывшийся за три дня и три ночи одинокого плавания светящимися микроорганизмами, скользит в тихоокеанской ночи, каждым своим движением поднимая ворохи огня; вот он, образ вечного мятежника!» Вот я никогда и не забыл этих страниц.

Тогда, в 93-м, отдал повесть друзьям в «Огонек», где она с некоторыми сокращениями была напечатана в двух номерах и объявлена лучшей публикацией года. А в 2004 году, вскоре после того, как возникло издательство «Время», увидела свет книга «Один в океане». Мне кажется, что и спустя десять лет она украсит нашу новую серию.

Права

© Светлана Саврасова, 2014

© Борис Пастернак, составитель серии, 2014

© Валерий Калныньш, оформление и дизайн, 2014

© «Время», 2014

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga, 2014

Примечания

1

Юлиуш Махульский, польский кинорежиссер.

Content

Светлана Саврасова
С ЧУЖОГО НА СВОЙ И ОБРАТНО
ЗАПИСКИ ПЕРЕВОДЧИЦЫ АНГЛИЙСКОЙ ПОЛИЦИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

ГДЕ НАШИ НЕ ПРОПАДАЛИ

ФЕЛИКС ШВЕДОВСКИЙ ПО МИРУ С БАРАБАНОМ ЗАПИСКИ БУДДИЙСКОГО МОНАХА

СЛАВА КУРИЛОВ ОДИН В ОКЕАНЕ ИСТОРИЯ ПОБЕГА

Права

Примечания