Александр Дюма

Цезарь

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Цезарь родился 10 числа месяца июля, ровно за сто лет до Рождества Христова, – и позднее мы расскажем, как, по нашему мнению, он стал одним из провозвестников христианской религии.

Ни один из современных честолюбцев не смог бы сравниться своею, какой бы пышной она ни была, родословной с его: ни Мероды, притязающие на свое происхождение от Меровея, ни Леви, называющие себя родственниками Святой Девы[1].

Послушайте, как сам он говорит об этом в надгробной речи над своей усопшей теткой Юлией, женой Мария Старшего:

«Мой дед по матери, говорил он, ведет свое происхождение от Анка Марция, одного из первых царей Рима, а мой отец принадлежит к роду Юлии, начало которого восходит к Венере; так в моем роду соединились святость царей, которые правят людьми, и величие богов, которые правят царями.»

Может быть, мы, нынешнее поколение, с присущим нам скепсисом, и усомнимся в этой генеалогии; но за восемьдесят лет до Рождества Христова, иначе говоря, во времена, когда Цезарь произносил свою речь, она ни у кого не вызывала сомнений.

И в самом деле, Цезарь носил в себе многие передавшиеся ему через века качества этого четвертого царя Рима, который, по словам историков, присовокупил к доблести Ромула, своего предшественника, мудрость Нумы, своего деда; который расширил и простер до самого моря римские владения, основал колонию Остию, перебросил через Тибр первый постоянный мост, замкнул в Померий Марсов и Авентинский холм, и организовал, если это слово применимо к античности, эту знаменитую римскую коммуну, этот сельский плебс, который дал Республике величайших из ее людей.

Венера, со своей стороны, тоже была щедра к нему. Он имел высокое стройное тело, тонкую белую кожу; его стопа и кисть были вылеплены со стопы и кисти этой богини счастья и красоты; его черные глаза полны жизни, говорит Светоний; «глаза сокола», говорит Данте, и его нос с легкой горбинкой придает ему то особое сходство с этой птицей, и даже с орлом, которое имеют с поистине благородными животными поистине великие люди.

Что до его элегантности, то она вошла в поговорку. Он тщательно удаляет волоски со своей кожи; даже в молодости он имеет редкие волосы на голове, что приведет затем к ранней плеши; и он с величайшим искусством зачесывает эти волосы на лоб, так что Цицерон не принял всерьез этого столь хорошо причесанного юношу, который почесывал голову одним только пальцем, чтобы не потревожить старательно уложенную небогатую шевелюру. Но Сулла, который был куда большим политиком, чем адвокат из Тускула, и чьи глаза были куда проницательнее глаз друга Аттика[2], Сулла, увидев, как тот случайно наступил на полы своей тоги, Сулла указал на него пальцем и сказал: «Будьте поосторожнее с этим юношей с развязанным пояском!»

О ранней юности Цезаря известно немногое.

Занятый кровавыми спорами Мария и Суллы, Рим не обратил никакого внимания на этого ребенка, подраставшего в тени.

Цезарю было уже шестнадцать, когда диктатор стал замечать на Форуме, на Марсовом поле, на Аппиевой дороге красивого подростка, который ходит с высоко поднятой головой, улыбаясь, который редко пользуется носилками, – на носилках нельзя быть достаточно заметным, – который, в отличие от Сципиона Назики или Эмилия – мы не можем в точности припомнить, – спросившего однажды крестьянина с мозолистыми руками: «Друг мой, быть может, ты ходишь на руках?», который, в отличие от этого Сципиона, пожимает своей белой женственной рукой руки самые грубые; который знает по именам даже рабов; который надменно проходит, не опуская головы, перед самыми могущественными, но обхаживает и улещивает плебея в тунике; который весел в то время, когда все печальны, щедр в то время, когда все закапывают свои деньги, популярен в то время, когда популярность влечет за собой проскрипцию.

И ко всему прочему, он еще и племянник Мария!

Итак, диктатор, как мы уже сказали, обращает на него внимание; он хочет знать, чего от него можно ожидать, и объявляет ему свою волю: если Цезарь уступит этой воле, значит, Сулла ошибся; если же он откажется, значит, Сулла верно раскусил Цезаря.

Еще будучи ребенком, Цезарь был обручен с Коссутией, одной из самых богатых наследниц Рима, но родившейся, однако, в семье всадников, то есть аристократов средней руки; он не мог смириться с подобным союзом; всадники, и вообще вся эта знать недостойны его: ему нужны чистые патриции.

Он отказался от Коссутии и взял Корнелию.

В добрый час! Она вполне подходила ему; Цинна, ее отец, четырежды был консулом.

Однако Сулле вовсе не годилось, чтобы юный Цезарь опирался одновременно на влияние своей собственной семьи и на влияние родни своего тестя.

Цезарь получил приказ развестись с Корнелией.

Тому уже предшествовал подобный случай: Помпей получил от Суллы такой же приказ, и Помпей подчинился. Но Помпей – натура второстепенная; сильно преувеличенный человек, который злоупотребил своими несчастьями, чтобы показаться нам через века более великим, чем он был на самом деле; так вот Помпей, как мы уже сказали, подчинился.

Цезарь отказался.

Для начала Сулла лишил его жреческого сана, или, вернее, помешал ему получить его. – В Риме можно было преуспеть, только имея деньги; мы еще вернемся к этому.

Сулла, как сказал бы современный хроникер, лишил Цезаря средств к существованию.

Как так?

По закону Корнелия. Что это за закон Корнелия?

Это был закон, согласно которому имущество проскрипта подлежало конфискации, а его родственники – разорению. Отец Корнелии, Цинна, и кое-кто из родственников Цезаря уже были проскрибированы во время гражданских войн как сторонники Мария, так что часть состояния Цезаря уже была секвестирована при тщательнейшем соблюдении этого закона.

Цезарь не уступил.

Сулла отдал приказ арестовать Цезаря. В те времена донос еще не стал, как он станет позже, при Калигуле и Нероне, политической доблестью. Цезарь укрылся у крестьян Сабины, где популярность его имени открывала для него двери даже самых убогих хижин. Там он заболел.

Каждый вечер, с наступлением темноты, его переносили в другой дом, и он никогда не ночевал две ночи подряд на том же месте. Во время одного такого переселения его встретил и узнал один из легатов Суллы, по имени Корнелий; но за два золотых таланта, то есть за десять или одиннадцать тысяч современных франков, он позволил ему продолжать путь. В Риме подумали, что его схватили, и это вызвало почти революцию.

В то время, когда никто никогда не просил кроме как за себя, нашлось кому просить за него. Вся знать, и даже весталки пришли заступиться за него и умолять о помиловании.

– Что ж, получайте его, – сказал Сулла, пожимая плечами, – но берегитесь: в этом мальчишке сидит несколько Мариев.

С этой новостью бросились к Цезарю в Сабину.

Он собрался в путь. Куда, в какую страну? Никто не знал этого. Позже история и его собственные ветераны будут попрекать его этой ссылкой.

Он был в Вифинии, у Никомеда III. Сегодня уже почти неизвестно, ни где находилась Вифиния, ни кто был Никомед III. Скажем то, что знаем: как известно, мы намерены занять читателей скорее историями, чем историей.

Вифиния составляла северо-западную часть Анатолии. На севере она касалась Понта Эвксинского; на юге, граничила с Галатией и Фригией; на западе, с Пропонтидой; на востоке, с Пафлагонией; ее главными городами были Прусий, Никомедия, Гераклея. До Александра это было маленькое персидское царство, которым правил Зипетес. Александр мимоходом включил его в свою македонскую мантию, из которой он собирался потом кроить Александрию, и сделал ее одной из своих провинций. За двести восемьдесят один год до Рождества Христова Никомед I вернул ей свободу. Ганнибал скрывался в ней у Прусия II и отравился, чтобы не попасть в руки римлян. Всем известна трагедия Корнеля на этот сюжет.[3]

Никомед III был сыном Никомеда II. Он правил с 90 по 75 год до Рождества Христова; его дважды изгонял из его государства Митридат, и дважды возвращали на престол римляне; он умер, вверив свое царство Республике.

Что же до упреков в адрес Цезаря по поводу этого царственного завещателя, то они вкратце изложены, как мы уже говорили, в куплетах, которые позже будут распевать ему его собственные солдаты:

«Цезарь покорил галлов; Никомед покорил Цезаря; Цезарь празднует триумф над покоренными галлами; Никомед не празднует триумфа над покоренным Цезарем».

Цезарь рассердится на это. Он принесет клятву в свое оправдание; но солдаты рассмеются ему в лицо, и споют ему второй куплет:

«Граждане, берегите своих женщин; с нами идет плешивый распутник, который покупает женщин в Галлии на деньги, взятые у Рима».

Итак, Цезарь был у Никомеда III, когда он узнал о смерти Суллы. И действительно, Сулла умер тогда, отказавшись вдруг от всей своей власти. Это непредвиденное его отречение приводит в изумление потомков. Бедные потомки! Они никогда не пытались подсчитать, забавы ради, сколько людей в Риме было заинтересовано, чтобы с Суллой не приключилось никакого несчастья, и которые берегли его как частное лицо куда тщательнее, чем они берегли диктатора, который, будучи диктатором, не нуждался ни в какой охране, хотя у него и были телохранители.

Он ввел в сенат около трехсот своих людей. В одном только Риме число рабов тех, кто был внесен в проскрипции, – рабов, отпущенных им на свободу, и получивших прозвание корнелианцев, – в одном только Риме число освобожденных им рабов превышало десять тысяч.

Он сделал землевладельцами в Италии, выдав им доли из ager publicus, сто двадцать тысяч солдат, которые сражались под его командованием.

Да и в самом ли деле он сложил с себя полномочия, он, который на своей вилле в Кумах, накануне своей смерти узнав, что квестор Граний, в расчете на ожидаемое событие, медлит уплатить сумму, которую он задолжал казне, приказал схватить квестора Грания и удавить его прямо при нем, у его постели?

На следующий день после этой экзекуции он умер, мерзкой, по правде сказать, смертью для человека, который требовал называть его сыном Венеры и Фортуны, и который, согласно его заверением (которые, кстати, нашли подтверждение), был в наилучших отношениях со всеми красавицами Рима: сгнил прежде, чем умереть! Как те тела, о которых говорил могильщик в Гамлете: Rotten before he dies. Он испустил дух, пожираемый полчищами вшей, которые копошились в язвах, покрывавших все его тело, и которые, подобно колониям переселенцев, покидали одну язву для того, чтобы попасть в другую.

Это не помешало тому, чтобы его похороны стали, возможно, самым пышным из его триумфов. Его тело везли от Неаполя в Рим по Аппиевой дороге, с эскортом из ветеранов. Впереди этого нечистого трупа шагали двадцать четыре ликтора с фасциями; позади везли на колесницах две тысячи золотых венков, посланных городами, легионами и даже частными лицами; по обеим сторонам от гроба, охраняя его, шествовали жрецы.

Сулла, возродивший римскую аристократию, не был популярен, следует признать это; но, помимо жрецов, были также сенат, всадники и армия.

Поначалу опасались мятежа. Однако те, кто ничего не предпринимал против живого, дали мертвому спокойно проделать его последний путь. И мертвец прошествовал под весьма умеренный гул торжественных возгласов сената и под звонкие фанфары, оглашавшие эхом окрестности. По прибытии в Рим смердящий труп был препровожден к трибуне для торжественных речей, и установлен на ней. Наконец, его похоронили на Марсовом поле, где никого не хоронили после царей.

Потом женщины, чьей любовью он похвалялся, эти дочери Лукреции и Корнелии, принесли, помимо того, что содержалось в двухстах десяти корзинах, такое количество благовоний, что после сожжения тела Суллы их осталось достаточно, чтобы изготовить статую Суллы в натуральную величину и статую ликтора, несущего перед собой фасции.

Когда Сулла умер в Кумах, сожжен на трибуне для прощальных торжественных речей и похоронен на Марсовом поле, тогда Цезарь, как мы уже сказали, вернулся в Рим. Каким же был в это время Рим? Именно об этом мы и попытаемся рассказать.

Глава 2

В ту эпоху, до которой мы сейчас добрались, то есть в 80 году до Рождества Христова, Рим еще вовсе не был тем Римом, который Вергилий назовет прекраснейшей из вещей, ритор Аристид – столицей народов, Афеней – миром в миниатюре, а Полемон Софист – градом городов.

Лишь через восемьдесят лет, во времена рождения Христа, Август скажет о нем: «Взгляните на этот Рим; я взял его в кирпиче, и я оставлю его в мраморе». Действительно, работа Августа – до которого нам нет сейчас дела, но о котором, тем не менее, стоит сказать пару слов, – работа Августа сравнима с той, которая уже в наши дни изменяет облик той другой прекраснейшей из вещей, той другой столицы народов, того другого мира в миниатюре, того другого града городов, который зовется Парижем.

Но вернемся в Рим Суллы. Посмотрим, с чего он начинался; посмотрим, к чему он пришел. Постарайтесь отыскать среди этого перепутанного скопища домов, покрывающего все семь холмов, два бугра высотой примерно с ту горку, что мы называем горой Сен-Женевьев, и которые называются, или, вернее, назывались Сатурния и Палаций.

Сатурния – это крытая соломой деревня, основанная Эвандром; Палаций – это кратер потухшего вулкана. Между двух этих возвышенностей лежит узкая ложбина: раньше здесь была роща; теперь это Форум. Именно в этой самой роще были когда-то найдены исторические близнецы и вскормившая их волчица. Рим начался отсюда.

Через четыреста тридцать два года после падения Трои, двести пятьдесят лет спустя после смерти Соломона, в начале седьмой олимпиады, в первый год десятилетнего правления афинского архонта Херопса, когда Индия уже одряхлела, Египет склонялся к закату, Греция поднималась по первым ступеням своего величия, Этрурия достигла своего расцвета, а весь Запад и Север еще были скрыты в потемках, Нумитор, царь альбанов, дал своим внукам Ромулу и Рему, внебрачным детям своей дочери Реи Сильвии, место, где они были оставлены, а потом найдены.

Ромул и Рем были братья-близнецы, которых нашли в лесу, где их кормила молоком волчица; этот лес, где она вскормила их, и был той рощей в долине между Сатурнией и Палацием. Сегодня вы еще найдете родник, который некогда орошал эту рощу; он известен как фонтан Ютурна. Если верить Вергилию, это сестра Турна вечно льет слезы, оплакивая смерть своего брата.

Взглянем теперь на историю с точки зрения предания; у нас нет времени изучать ее как миф. На одном из этих двух холмов, который был повыше, Ромул провел круговую линию.

– Мой город будет зваться Рим, сказал он, и вот стены, окружающие его.

– Хороши твои стены! – сказал Рем, перепрыгнув через черту.

Вероятно, Ромул только и искал случая избавиться от своего брата. Одни говорят, что он убил его палкой, которую держал в руке; другие, что он пронзил его насквозь мечом. Когда Рем умер, Ромул пропахал плугом борозду вокруг своего будущего города.

Лемех плуга выворотил человеческую голову.

– Что ж, сказал он, я знал уже, что мой город будет зваться Рим; его цитадель отныне будет зваться Капитолий.

Ruma – млечный сосок; caput – голова. И действительно, Капитолий станет головой античного мира, Рим станет сосцом, из которого современные народы будут пить веру. Как мы видим, это название было вдвойне символично.

В этот миг мимо пролетели двенадцать коршунов.

– Я обещаю моему городу, – сказал Ромул, двенадцать веков царствования.

И от Ромула до Августула прошло двенадцать веков.

Затем Ромул пересчитал свою армию. Вокруг него было три тысячи воинов пехоты и триста всадников. Это было ядро римского народа.

Сто семьдесят лет спустя Сервий Туллий тоже произвел перепись населения. Он насчитал восемьдесят пять тысяч граждан, способных носить оружие, и окружил город новым поясом, за которым могли жить двести шестьдесят тысяч человек.

Этот пояс – Померий, священный предел, неприступная граница, которую может расширить только тот, кто завоюет варварскую провинцию. Сулла воспользовался разрешением в 671 году, Цезарь – в 708, Август – в 710. За этой границей простиралась священная земля, которую нельзя было ни возделывать, ни застраивать.

Но вскоре то, что было для Рима поясом свободным и болтающимся, как тот, что стягивал талию Цезаря, превратилось в тугой удушающий ошейник; по мере того, как он завоевывал Италию, Италия завоевывала его самого; по мере того, как он заполнял мир, мир заполнял его самого.

И, кроме того, следует заметить, что Рим обладает высшими привилегиями; звание гражданина влечет за собой великие почести и, главное, огромные права; римскому гражданину платят за голосование на Форуме, и он бесплатно ходит в цирк. Но все расширения мало что изменили.

«Граница города, – писал во времена Августа Денис Галикарнасский, – более не была расширена, местность не позволяла этого».

В самом деле, вокруг Рима располагался пояс городов-муниципий, наделенных избирательным правом. Каждый из этих городов являлся Римом в миниатюре; это старые сабинские поселения: Тускул, Лавиний, Ариция, Педум, Номент, Приверн, Кумы, Ацерры; к ним добавляются Фидены, Формии, Арпин.

Затем следуют муниципии без избирательного права, сорок семь колоний, основанных в центральной Италии перед Пуническими войнами, и еще двадцать других, более удаленных от города, – потому что никто уже не говорит «Рим», все говорят город, – все эти колонии имеют право гражданства, но не имеют избирательного права.

И наверху этой спирали, как статую на вершине колонны, находится Рим.

Внизу под Римом – муниципии, или города с правом гражданства и голосования; под муниципиями – колонии, обладающие только правом гражданства; наконец, ниже колоний – латиняне, италийцы, у которых правительство отобрало лучшие земли в пользу арендаторов.

Эти последние были освобождены от денежных податей, но с них взимался «налог кровью»: из них рекрутировалась римская армия; в дальнейшем они стали считаться как бы покоренными народами, они, которые сами служили для покорения народов.

В 172 году, в год разгрома персов, некий консул приказал жителям Пренесте выйти ему навстречу и приготовить ему жилье и лошадей. Другой приказал выпороть розгами магистратов одного города, которые не снабдили его продовольствием. Один цензор, строивший храм, для его завершения снял кровлю с храма Юноны Лацинийской, самого священного храма Италии. В Ференте некий претор, пожелавший помыться в общественных банях, выгнал оттуда всех остальных и приказал выпороть одного из квесторов города, вздумавшего противиться этой фантазии.

Один погонщик быков из Венузии, встретил на дороге римского гражданина, которого несли на носилках, – простого гражданина, слышите?

– Эй! сказал погонщик рабам, вы что, несете покойника?

Эти слова не понравилось путешественнику, и погонщик испустил дух под палками.

Наконец, в Теануме один претор приказал высечь розгами магистратов, потому что его жена, которой вздумалось пойти в бани в неурочное время, обнаружила эти бани занятыми, хотя час назад она объявила о своем желании.

Ничего подобного никогда не происходило в Риме.

На самом деле в провинциях Рим проявлял себя только через своих проконсулов. А как проконсулы обращались со своими провинциями? Мы только что видели несколько примеров.

То, о чем мы сейчас рассказали, просто пустяки; взгляните на Верреса на Сицилии, на Пизона в Македонии, на Габиния в Сирии. Почитайте Цицерона. Всем известна его обвинительная речь против Верреса.

Что же до Пизона, то он взимает с Ахеи налоги в свою собственную казну, принуждает самых знатных девушек становиться его наложницами; более двадцати из них бросились в колодцы, чтобы избежать проконсульского ложа.

Габиний больше тянется к деньгам, чем к женщинам. Он кричит во все горло, что все в Сирии принадлежит ему, и что он достаточно дорого заплатил за свою должность, чтобы иметь право продавать абсолютно все.

Наконец, снова откройте Цицерона, найдите его письма к Аттику, и вы увидите, в каком состоянии он нашел Вифинию, когда, став в свою очередь проконсулом, он сменил Аттика, и каково было изумление населения, когда он заявил, что ему довольно тех двух миллионов двести тысяч сестерциев, то есть четырехсот сорока тысяч франков, которые ему дает сенат, и что помимо этой суммы ему не нужно ни дерева для его шатра, ни хлеба для его свиты, ни сена для его лошадей.

В античном обществе столица – все, провинция – ничто.

Со взятием Нуманции вся Испания стала принадлежать римлянам.

Так было и с Карфагеном, вместе с которым пала вся Африка; и с Сиракузами, вместе с которыми пала Сицилия; и с Коринфом, с которым пала вся Греция.

Судите сами, что же такое был Рим, которому авгуры пророчили господство над миром, если он уже господин над другими столицами.

Все тянется к нему: богач, чтобы наслаждаться; бедняк, чтобы найти пропитание; новый гражданин, чтобы продать свой голос; ритор, чтобы открыть свою школу; халдей, чтобы предсказывать удачу. Рим – источник всего: хлеба, почестей, богатства, удовольствий; все можно найти в Риме.

И напрасно в 565 году сенат изгнал двенадцать тысяч латинских семей; в 581 году, шестнадцать тысяч жителей; в 626 году, всех чужестранцев… да разве все упомнишь? – Я позабыл еще закон Фанния, закон Муция Анциния, закон Папия, которые стоили населению столько крови. – Это вовсе не помешало Риму, который не мог уже расти вширь, устремиться вверх, так что Август – вы найдете это у Витрувия, – был вынужден издать закон, запрещающий строить дома более чем в шесть этажей.

Вспомним также, что незадолго до той эпохи, где мы сейчас находимся, Сулла чуточку отпустил тугой пояс Рима, который уже начал трещать.

Как Рим разрастался в хронологическом отношении? Сейчас мы расскажем об этом.

После первой революции, когда Брут и Коллатин стали консулами, Рим прежде всего позаботился об изгнании за его пределы этрусков, подобно тому, как Франция времен Гуго Капета исторгла из себя каролингов. Затем он перешел к завоеванию прилежащих территорий.

Приняв в себя латинян и герников, он подчинил себе вольсков, подмял вейсов, швырнул галлов к подножию Капитолия, и вверил Папирию Курсору ведение войны с самнитами, которая охватит всю Италию, от Этрурии до самой оконечности Регия.

Затем он оглянулся вокруг, увидел, что вся Италия покорена, и перешел к завоеванию чужестранцев. Дуилий подчинил ему Сардинию, Корсику и Сицилию; Сципион – Испанию; Павел Эмилий – Македонию; Сестий – Трансальпинскую Галлию.

Здесь наступает пауза; Рим остановился.

С этих альпийских вершин, которые он разглядел сквозь снега, спустился Ганнибал; он нанес три удара, и каждый из этих ударов стал для Рима почти смертельной раной. Эти раны называются Треббия, Транзимена и Канны.

К счастью для Рима, Ганнибала покинуло сословие торговцев; его бросили в Италии без денег, без людей, без укреплений.

Сципион же, со своей стороны, прошел в Африку; Ганнибал упустил возможность взять Рим, Сципион возьмет Карфаген.

Ганнибал встал между ним и городом, и проиграл битву при Заме; он укрылся у Прусия и отравился там, чтобы не попасть в руки римлян. Когда этот крупный противник был повержен, завоевание началось вновь.

Антиох сдал Сирию; Филипп V – Грецию; Югурта – Нумидию.

Итак, Риму остается только захватить Египет, и он станет хозяином этого большого озера под названием Средиземное море – чудесного водоема, вырытого для цивилизаций всех времен, который некогда пересекли египтяне, намереваясь заселить Грецию, финикийцы, собираясь основать Карфаген, фокейцы, отправляясь строить Марсель; просторного зеркала, в котором отражались по очереди Троя, Каноб, Тир, Карфаген, Александрия, Афины, Тарент, Сибарис, Регий, Сиракузы, Селинунт и Нуманция, и в которое глядится сам Рим – величественный, могучий, непобедимый.

Разлегшись на северном берегу этого озера, он простирает одну руку к Остии, а другую – к Брундизию, и под рукой у него три известных части света: Европа, Азия и Африка.

Благодаря этому озеру, по прошествии шестидесяти лет он проникнет везде и всюду: по Роне, в сердце Галлии; по Эридану, в сердце Италии; по Тахо, в сердце Испании; по Гардирскому проливу – в Океан и к Касситеридским островам, то есть в Англию; по проливу Сест – в Понт Эвксинский, то есть в Тартарию; по Красному морю – в Индию, в Тибет, в Тихий океан, то есть в бесконечность; наконец, по Нилу – в Мемфис, в Элефантину, в Эфиопию, в пустыню, то есть в неизвестность.

Вот что такое Рим, из-за которого спорили Марий и Сулла, из-за которого будут спорить Цезарь и Помпей, и который унаследует Август.

Глава 3

Что воплощали эти два человека, которые боролись не на жизнь, а на смерть: Марий и Сулла? Марий воплощал Италию, Сулла воплощал Рим.

Победа Суллы над Марием была триумфом Рима над Италией; триумфом аристократии над богачами, людей, носящих копья, над людьми, носящими кольца, квиритов над всадниками.

Шестнадцать сотен всадников и сорок сенаторов из той же партии были подвергнуты проскрипциям. В данном случае проскрипции не означают изгнание: они означают убийство, истребление, резню.

Их имущество перешло к солдатам, полководцам, сенаторам.

Марий убивал грубо, как истинный арпинский мужлан. Сулла убивал как аристократ, методично, регулярно. Каждое утро он публиковал список; каждый вечер он подводил итоги. Бывали такие головы, которые стоили двести талантов, двенадцать сотен тысяч ливров. Бывали и такие, которые стоили только свой вес серебром. Вспоминается тот убийца, который залил в череп принесенной им головы свинец, чтобы она весила больше.

Богатство было достаточной причиной для проскрипции; один попадал в список из-за своего дворца, другой – из-за своих садов. Один человек, который никогда не становился ни на сторону Мария, ни на сторону Суллы, прочел однажды свое имя в только что вывешенном списке.

– Горе мне! – воскликнул он, это моя вилла в Альбе убивает меня!

Проскрипции не ограничивались Римом, они охватывали всю Италию.

Преданы смерти, изгнаны, ограблены были не только подозрительные, но также и их родственники, друзья и даже те, кто, встретив их во время их бегства, обменялись с ними одним-единственным словом.

Целые поселения подвергались проскрипциям, как люди; и тогда их разграбляли, опустошали, сносили до основания. Этрурия была почти стерта с лица земли, и на месте нее в долине Арна был основан город, получивший священное имя Рима – Флора.

Рим имел три имени: гражданское имя – Roma; тайное имя – Eros, или Amor; священное имя – Flora, или Anthusa. Сегодня Флора зовется Флоренцией; на этот раз выяснить этимологию оказывается несложно.

Сулла истребил древнюю италийскую расу под предлогом упрочения Рима. По мнению Суллы, опасность для Рима исходила от союзников; они подали знак варварам, что те могут приходить, и все эти халдеи, фригийцы и сирийцы тут же примчались.

Когда Сулла умер, Рим населяли уже не римляне; это уже не был даже народ, это было сборище вольноотпущенных рабов, чьи отцы и деды, да и они сами, были проданы когда-то на невольничьих рынках. Как мы уже говорили, сам Сулла отпустил на свободу более десяти тысяч.

Уже во времена Гракхов, то есть за сто тридцать лет до Рождества Христова, примерно за пятьдесят лет до смерти Суллы, Форум был полон этого сброда. Однажды, когда он сильно шумел, мешая Сципиону Эмилию говорить:

– Замолчите, ублюдки Италии! – крикнул он.

Затем, поскольку они стали угрожать, он пошел прямо на тех, кто показывал ему кулак и сказал им:

– Да полно вам, те, кого я привел в Рим в кандалах и ошейниках, не напугают меня, даже если сейчас они развязаны.

И действительно, они умолкли перед Сципионом Эмилием.

Именно в этот Рим и к этому народу после смерти Суллы возвращался Цезарь, наследник и племянник Мария.

Потому ли, что он не счел это время подходящим, чтобы показать себя, или потому, что, как Бонапарт, просящийся после осады Тулона на службу в Турцию, он еще не разглядел своей удачи, Цезарь лишь прикоснулся к Риму, и отправился в Азию, где он впервые сражался в войсках претора Терма. Возможно, он ждал, пока улягутся волнения, вызванные неким Лепидом. Не следует путать его с Лепидом из триумвирата. Этот был авантюрист, выскочка, который, будучи разбит Катулом, умер от горя.

Когда в Риме стало поспокойнее, Цезарь вернулся, чтобы обвинить во взяточничестве Долабеллу. Это был превосходный способ не только заявить о себе, но и быстро приобрести популярность; нужно было только одержать победу – или удалиться в изгнание. Цезарь потерпел поражение.

Тогда он решил найти себе убежище на Родосе, как для того, чтобы избавиться от новых врагов, которых он только что приобрел, так и для того, чтобы обучаться красноречию. Видимо, он недостаточно изучал его, раз Долабелла взял над ним верх.

В самом деле, в Риме все были в большей или меньшей степени адвокатами; спорили редко, но защищались постоянно. Речи в чью-либо защиту произносили, декламировали, даже пели. Часто позади ораторов стоял флейтист, который задавал им нужное «ля» и возвращал их в нужную тональность, если во время речи они начинали фальшивить.

Право обвинять имели все.

Если обвиняемый был римским гражданином, он оставался на свободе, только любой из друзей должен был поручиться за него; в большинстве случаев, судья принимал его в собственном доме.

Если обвиняемый был всадником, квиритом или патрицием, обвинение ставило весь Рим с ног на голову; это становилось новостью дня. Сенат принимал сторону за или против обвинения; в ожидании великого дня друзья истца или ответчика поднимались на трибуны и распаляли народ, восстанавливая его за или против; каждый искал доказательства, подкупал свидетелей, переворачивал все вокруг в поисках правды, а за неимением правды – лжи. На все это давалось тридцать дней.

– Богатый человек не может быть приговорен! – громко кричал Цицерон.

А Лентул, оправданный большинством в два голоса, восклицал:

– Я выбросил на ветер пятьдесят тысяч сестерциев!

Это была цена, которую он заплатил за один из двух голосов, который оказался лишним, поскольку для оправдательного договора хватило бы и одного. Но, правда, иметь в запасе всего один было бы опасно.

В ожидании дня суда обвиняемый метался по улицам Рима в лохмотьях; он бросался от двери к двери, взывая к справедливости и даже милосердию своих сограждан, падая перед судьями на колени, прося, умоляя и плача.

Эти судьи, кто они были?

То одни, то другие. Их меняли, чтобы новые не были продажны, как прежние, – и новые продавались дороже. В 630 году Гракхи законом Семпрония отобрали эту привилегию у сенаторов, и отдали ее всадникам. В 671 году Сулла законом Корнелия поделил эту власть между трибунами, всадниками и представителями казначейства.

Во время, когда правил закон Корнелия, Цезарь вел одно дело с сенатом. Дебаты продолжались день, два, иногда три.

Под жарким небом Италии, на этом Форуме, где стороны сталкивались, как волны в штормовом море, ревела буря страстей, и вспышки ненависти полыхали, как языки пламени, над головами слушателей. Затем судьи, которые даже не пытались согнать со своих лиц выражения симпатии или антипатии, проходили перед урной.

Иногда их было двадцать четыре, иногда – сто и даже больше; голос каждого из них оправдывал или позволял виновному отправиться в ссылку. Именно таким образом в 72 году было разрешено изгнание Верресу, которого обвинил Цицерон. Буква А, которая означала absolvo, оказалась в большинстве в суде над Долабеллой, и Долабелла был оправдан.

Как мы уже сказали, Цезарь тогда покинул Рим; это значит: был вынужден бежать из Рима на Родос.

На Родосе он рассчитывал на одного известного ритора по имени Молон; но в свой расчет Цезарь не принял пиратов. Цезарь еще не носил с собой свою удачу: он попал в руки пиратов, которые наводняли в те времена Средиземное море.

Скажем пару слов об этих пиратах, которые в 80-х годах до Рождества Христова в морях Сицилии и Греции играли почти ту же роль, какую в XVI веке играли корсары Алжира, Триполи и Туниса.

Глава 4

Когда-то эти пираты были, в общем, пособниками Митридата; но когда Сулла в 94 году до Рождества Христова разбил его, отняв у него Ионию, Лидию, Мизию, истребив двести тысяч его солдат, уничтожив его флот и вернув его государство в те границы, которое оно имело при его отце, моряки царя Понта оказались выброшенными на улицу, и, лишившись возможности воевать для отца Фарнака, они решили воевать для себя самих.

К ним присоединились все те, кого вывели из терпения грабежи направленных на Восток римских проконсулов: это были киликийцы, сирийцы, киприоты, памфилийцы.

Рим, занятый войнами между Марием и Суллой, оставил море без защиты; пираты завладели им. Но они не ограничивались тем, что нападали на лодки, галеры и даже большие суда; «они разоряли, говорит Плутарх, целые острова и приморские города».

Вскоре к этой толпе авантюристов и людей без имени присоединились проскрипты Суллы, аристократия, всадники. Подобно тому, как слово бандит пришло к нам от bandito, так и пиратство превратилось в реакцию Востока против Запада, в своего рода если не почетное, то живописное и поэтическое ремесло, которое могло подарить Байронам и Шарлям Нодье того времени типажи вроде Конрада и Жана Сбогара.[4]

У них были арсеналы, порты, сторожевые башни, великолепно укрепленные крепости; они обменивались с земли и с моря понятными только им условными сигналами на значительные расстояния.

Их флот был богат отменными гребцами, превосходными лоцманами, опытными матросами; их суда выстроили под их надзором лучшие строители в Греции или на Сицилии. Некоторые из их кораблей пугали своим великолепием: корма флагманов была позолочена; внутреннее убранство было отделано пурпурными коврами; они пенили море посеребренными веслами; наконец, они возводили свой разбой в доблесть.

По вечерам в приморских городах слышалась музыка, сплетавшаяся с песней; можно было видеть; как мимо движется плавучий дворец, сияющий, как город в день большого праздника. Это пираты давали концерт и бал. Часто на следующий день город отвечал вчерашним песням криками отчаяния, и праздник музыки и ароматов сменялся праздником слез и крови.

Таких кораблей, бороздящих внутренние моря от Гадеса до Тира и от Александрии до пролива у острова Лесбос, насчитывалось более тысячи.

Более четырехсот городов были захвачены и принуждены заплатить выкуп. Даже храмы, до тех пор священные, были захвачены, осквернены, разорены: храмы кларийский, дидимский, самофракийский, храм Цереры в Гермионе, храм Эскулапа в Эпидавре, храм Юноны на Самосе, храмы Аполлона в Актии и на Левкаде, храмы Нептуна на перешейке, на Тенаре и в Калабрии.

Взамен этого разбойники приносили жертвы своим богам и справляли свои тайные мистерии, в частности, посвященные Митре, который приобрел известность благодаря им.

Иногда они сходили на землю и разбойничали на больших дорогах, производя опустошения на торговых путях и разоряя загородные дома, расположенные вблизи от моря.

Однажды они похитили двух преторов, одетых в пурпурные одежды, и увели их с собой, вместе с ликторами, которые несли впереди них фасции. В другой раз была похищена дочь магистрата Антония, удостоенного триумфа; ей пришлось заплатить огромный выкуп.

Случалось, что пленник, не знавший, в чьи руки он попал, кричал, чтобы внушить им почтение:

– Берегитесь! Я римский гражданин.

Тогда они тут же восклицали:

– Римский гражданин! почему же вы не сказали этого сразу, господин? Скорее! верните римскому гражданину его платье, его сандалии, его тогу, чтобы никто вторично не мог ошибиться на его счет.

Затем, когда гражданин был полностью облачен в его одежду, корабль становился на якорь, за борт спускали лестницу, конец которой уходил в воду, и говорили надменному пленнику:

– Пожалуйста, римский гражданин, путь свободен, возвращайтесь в Рим.

И если он не спускался в море по доброй воле, его сбрасывали туда силой.

Вот каковы были люди, в руки которых попал Цезарь.

Сначала они потребовали с него выкуп в двадцать талантов.

– Да вы что! – сказал Цезарь, насмехаясь над ними, – похоже, вы не знаете, кого вы схватили; двадцать талантов выкупа за Цезаря! Цезарь даст вам пятьдесят. Но только берегитесь! едва освободившись, Цезарь всех вас распнет на кресте.

Пятьдесят талантов – это что-то около двухсот пятидесяти тысяч франков. Бандиты со смехом согласились на сделку. Цезарь тут же отправил всю свою свиту за этой суммой, оставив при себе только врача и двух слуг.

Он провел с этими киликийцами, «людьми, отличавшимися особой кровожадностью», по словам Плутарха, тридцать восемь дней, и обращался с ними с таким презрением, что каждый раз, когда ему хотелось спать, посылал сказать им, чтобы они не шумели; потом, когда он просыпался, он играл с ними, сочинял стихи и произносил речи, используя их в качестве слушателей и называя их невеждами и дикарями, если они не аплодировали ему тогда, когда, по мнению Цезаря, его стихи или речи заслуживали аплодисментов.

Затем, в конце каждой игры, речи или декламации:

– Все равно, – говорил Цезарь, покидая их, – все это вовсе не помешает мне когда-нибудь казнить вас всех на кресте, как я вам обещал.

Они смеялись над этими обещаниями, называли его веселым малым и аплодировали его остроумию. Наконец, из Милета пришли деньги. Пираты, верные своему слову, отпустили Цезаря, который с лодки, отвозившей его в порт, прокричал им в последний раз:

– Вы помните, что я обещал вам всех вас распять?

– Да! да! – кричали в ответ пираты.

Раскаты их хохота провожали его до самого берега. Цезарь был человеком слова. Едва ступив на землю, он вооружил корабли, нагнал то судно, которое захватило его в плен, захватил его на этот раз сам, разделил добычу на две части, одну из денег, другую из людей; деньги взял себе, а людей бросил в тюрьму в Пергаме; после чего сам отправился к правителю Азии Юнию, ни в коем случае не желая лишить его привилегий претора, и потребовал от него наказать пиратов. Но последний, увидев огромное количество отнятых у них денег, заявил, что такое дело не терпит спешного рассмотрения.

На старой доброй латыни это означало, что Юний хочет дать им время удвоить эту сумму, а потом, когда эта сумма будет удвоена, он отпустит пленников на свободу.

Цезарь хотел вовсе не этого; продажность претора вынуждала его отказаться от своего слова. Тогда он вернулся в Пергам, забрал пленников из тюрьмы, и его собственные матросы в его присутствии приколотили их к крестам. Когда он произвел эту экзекуцию, ему не было еще и двадцати. Примерно через год Цезарь вернулся в Рим.

На Родосе он учился вместе с Цицероном, но не у Молона, который за это время умер, а у Аполлония, его сына.

Однако вскоре он почувствовал, что изучение красноречия плохо гармонирует со снедавшей его жаждой деятельности, и отправился в Азию, где собрал под свое собственное командование войска, изгнал из этой провинции некоего вошедшего в нее легата Митридата, и удержал в рамках долга всех колеблющихся и неуверенных. Затем он вновь появился на Форуме.

Его приключение с пиратами наделало шуму; его экспедиция в Азию тоже не осталась незамеченной: он был то, что в наши дни англичане назвали бы эксцентричным человеком, а французы – героем романа.

Все в нем, вплоть до слухов про него и Никомеда, которые веселили мужчин, вызывало любопытство у женщин.

Если заботу о чьей-либо известности берут на себя женщины, его репутацию можно считать готовой. Молодой, красивый, благородный, щедрый, Цезарь очень скоро вошел в моду. Он принялся сразу за дела сердечные и государственные, за любовь и за политику.

Именно к этому времени следует отнести слова Цицерона:

– Он, этот выскочка! этот красавчик, который чешет голову одним пальцем, чтобы не нарушить прическу? Нет, я не думаю, чтобы он когда-нибудь погубил Республику.

Тем временем Цезарь добился назначения его солдатским трибуном, превзойдя своего конкурента Гая Попилия. На этом посту он возобновил свою борьбу против Суллы.

Сулла сильно урезал права трибунов. Цезарь добился приведения в действие закона Плавтия[5] и призвал обратно в Рим своего тестя Луция Цинну и сторонников того Лепида, о котором мы говорили, перешедших после его смерти к Серторию.

Позже мы еще займемся этим другим отважным полководцем, который, вопреки всему, сохранил верность Марию и нашел свою удачу. А пока вернемся к Цезарю.

Он продолжал свой путь; элегантный, благородный, страстный с женщинами, вежливый на улице, приветливый со всеми на свете, он, как мы уже говорили, протягивал свою белую руку к ладоням самым грубым, и время от времени, когда кого-нибудь удивляло это его снисхождение к народу, ронял такие слова:

– Разве, прежде всего я не племянник Мария?

Да, а где же Цезарь брал деньги, которые он тратил?

Это была тайна; но всякая тайна возбуждает любопытство, а когда таинственный человек еще и симпатичен, его популярность за счет тайн возрастает еще больше.

Так что, в итоге, в двадцать один год Цезарь имел лучший стол во всем Риме; кошелек, подвешенный к этому незатянутому поясу, за который его упрекнул Сулла, был всегда полон золота; и что было тем, кому это золото доставалось, до того, откуда оно бралось!

Впрочем, его дебет и кредит были ясны как день.

Перед его трибунатом все уже знали, что его долги составляют тринадцать сотен талантов; это значит семь миллионов семьсот пятьдесят тысяч франков нашими деньгами.

– Что ж! – говорили его недоброжелатели, – не мешайте ему: банкротство само расправится с этим безумцем.

– Не мешайте мне, – говорил Цезарь, – и первая же революция уничтожит мои долги.

После трибуната он был пожалован в квесторы.

Как раз когда он состоял на этой службе, он и потерял Юлию, свою тетку, и Корнелию, свою жену, и произнес над ними обеими надгробную речь.

Мы уже отмечали, что именно в речи над телом своей усопшей тетки он, прославляя их общее происхождение, сказал эти слова: «Мы ведем свой род, с одной стороны, от Анка Марция, одного из первых царей Рима, и с другой стороны, от богини Венеры; так что в моей семье соединились святость царей, которые правят людьми, и величие богов, которые правят царями.»

Речь произвела большое впечатление.

«Цезарь, – говорит Плутарх, – стал бы первым оратором своего времени, если бы он не предпочел стать первым его полководцем».

Представившийся в связи с этим случай дал Цезарю возможность оценить свое растущее влияние.

Глава 5

В Риме действовал старинный обычай произносить речи над усопшими пожилыми женщинами. Тетка Цезаря была как раз такой: ей было больше шестидесяти лет; но этих речей никогда не произносили над гробом молодых женщин. Жене Цезаря, которой он посвятил свое надгробное слово, едва исполнилось двадцать лет.

Поэтому, когда он начал свою речь над телом Корнелии, в адрес оратора раздалось несколько возмущенных выкриков; но толпившийся вокруг народ заставил протестующих умолкнуть, и Цезарь смог продолжать под одобрительные возгласы толпы.

Его возвращение к себе домой на улицу в Субуре стало настоящим триумфом.

Для этого праздного скучающего народа Цезарь только что изобрел новое развлечение: надгробные речи над молодыми усопшими.

В связи с этим триумфом возникла мысль отослать его куда-нибудь; стало понятно, что человек, с такой легкостью манипулирующий народом, может стать опасным.

Ему было поручено управление Испанией Дальней и вменено в обязанность провести собрания римских негоциантов, как это было принято в провинциях; но он остановился в Гадесе.

Там, увидев в одном из храмов Геркулеса статую Александра, он подошел к ней и долго молча смотрел на нее, застыв в неподвижности.

Один из его друзей заметил вдруг крупные слезы, которые лились из его глаз.

– Что с тобой, Цезарь? – спросил его этот друг; почему ты плачешь?

– Я плачу потому, – ответил Цезарь, – что я подумал, что в моем возрасте Александр уже покорил большую часть мира.

В ту же ночь он увидел сон. Древние питали к снам большое уважение. Сны бывали двух сортов: одни выходили из дворца Ночи через дверь из слоновой кости, и это были пустые сны, которым не следовало придавать большого значения; другие выходили через дверь из рога, и это были вещие сны, которые посылали боги.

Как все великие люди, как Александр, как Наполеон, Цезарь был суеверен. Вот каков был его сон: ему снилось, что он силой овладевает своей матерью. Он велел привести к нему толкователей снов, – обычно ими были халдеи, – и спросил у них, что означает этот сон.

Они ответили:

– Этот сон, Цезарь, означает, что однажды вся мировая империя будет принадлежать тебе; потому что эта мать, которой ты овладел, и которая, следовательно, покорилась тебе, не что иное, как земля, наша общая мать, господином которой тебе суждено стать.

Это ли толкование определило решение Цезаря вернуться в Рим?

Возможно.

Во всяком случае, он покинул Испанию раньше назначенного срока, и встретил по пути бунтующие латинские колонии; – они грабили богатых горожан.

Одно мгновение он колебался, не возглавить ли ему их, настолько он жаждал хоть какой-нибудь славы! но легионы, готовые к походу в Киликию, стояли под стенами Рима; момент был неблагоприятный; он вернулся без шума.

Разве что, мимоходом, он бросил колониям свое имя, и они поняли, что в один прекрасный миг, в какой-нибудь благоприятный час, недовольные смогут объединиться вокруг Цезаря.

С тех пор у имени Цезаря появился синоним; теперь оно означало оппозицию.

На следующий день стало известно, что он вернулся, и что он готовится стать эдилом.

В ожидании этого он добился назначения смотрителем Аппиевой дороги. Для него это был способ плодотворно потратить свои деньги, или, вернее, деньги других на глазах у всего Рима.

Эта via Appia была одной из крупнейших римских артерий, которая связывала город с морем; по пути она касалась Неаполя, и затем тянулась через Калабрию до самого Брундизия. Она служила также кладбищем и местом для прогулок.

Богатых граждан, которые имели дома вдоль этой дороги, по их просьбам хоронили прямо у порога, на обочинах. Вокруг их могил сажали деревья, к ним прислоняли скамейки, стулья, кресла; и по вечерам, когда в воздухе уже чувствовались первые дуновения ночного бриза, и становилось легче дышать, в свежести сумерек люди приходили посидеть на них под сенью деревьев и посмотреть на щеголей, проезжающих мимо на лошадях, на куртизанок, которых несли на носилках, на матрон в их повозках и на проходящих мимо пеших ремесленников и рабов.

Это был своего рода воскресный бульвар Рима; только он был таким каждый день.

Цезарь заново вымостил дорогу, посадил новые деревья взамен поваленных и засохших, подправил запущенные могилы, выбил заново стершиеся эпитафии.

Обычное место для обычных прогулок превратилось в настоящий Corso. Время его особой популярности начинается с того ремонта, который произвел Цезарь. Все это чудесным образом способствовало подготовке его кандидатуры к эдилату.

Тем временем, в Риме готовились два заговора. Все кричали, что Цезарь тоже участвует в них, и что он в числе заговорщиков вместе с Крассом, Публием Суллой и Луцием Автронием.

Целью одного заговора было перерезать часть сената и сделать Красса диктатором, а Цезаря – командующим конницей; затем вернуть Сулле и Автронию консулат, который был у них отнят.

В другом он, говорят, действует вместе с молодым Пизоном, и именно поэтому молодому человеку двадцати четырех лет в качестве особого поручения вверяют командование Испанией. Пизон должен поднять народы, живущие по ту сторону По и по берегам Амбра, пока Цезарь будет сеять смуту в Риме.

Как уверяют, только смерть Пизона разрушила второй план. Первый был более состоятелен.

Танузий Геминий в своей истории, Бибул в своих эдиктах, Курион-отец в своих речах удостоверяют существование этого заговора.

Курион намекает на него в письме к Аксию.

Если верить Танузию, на попятную пошел Красс. Крас-миллионщик боялся одновременно и за свою жизнь, и за свои деньги. Он отступил, и Цезарь не подал условного сигнала.

По словам Куриона, этим сигналом должно было стать спавшее с одного плеча платье Цезаря.

Но все эти обвинение – лишь слухи, которые уносит ветер популярности Цезаря.

В 687 году от основания Рима он становится эдилом, то есть мэром Рима; он устраивает роскошные игры, он выводит на арену триста двадцать пар гладиаторов и застраивает Форум и Капитолий деревянными галереями. Его популярность переходит в восторг. Его упрекают только в одном: но чтобы понять суть этого упрека, следует встать на точку зрения античности.

Цезарь слишком человечен! Почитайте Светония, если не верите; он приводит доказательства, и эти доказательства вызывают изумление у всего Рима и заставляют пожимать плечами истинных римлян, – и особенно Катона.

Так, например, путешествуя со своим заболевшим другом, Гаем Оппием, он уступил ему единственную на постоялом дворе кровать, и сам улегся спать под открытым небом. Хозяин одной харчевни подал ему негодное масло; он не только не пожаловался на это, но даже попросил еще, чтобы хозяин не заметил своей ошибки. Однажды за столом его пекарю вздумалось дать ему более свежий хлеб, чем его сотрапезникам; он наказал пекаря.

Более того: он склонен прощать. Это очень странно! прощение – христианская добродетель; но, как мы уже сказали, на наш взгляд Цезарь является провозвестником христианства.

Меммий позорит его в своих речах, говоря, что он прислуживал Никомеду за столом вместе с евнухами и рабами этого царя. – Известно, что ремесло виночерпия имело двойной смысл; по этому поводу существовал миф: это история Ганимеда. – Он голосует за консулат Меммия.

Катулл сочиняет на него эпиграммы, потому что Цезарь похитил у него любовницу – сестру Клодия, жену Метелла Целера. Он приглашает Катулла к себе на ужин.

Иногда он мстит, но только если его вынуждают к этому, и мстит мягко: in ulciscendo natura lenissimus.[6]

Так, один раб, который собирался отравить его, просто предан смерти, non gravis quam simplice morte puniit.[7]

А что же еще можно было с ним сделать? – спросят некоторые.

Боже мой! он мог отдать его на пытки, мог заставить его умереть под розгами, скормить его рыбам.

Но он не сделал ничего этого, потому что Цезарь никогда не отваживается делать зло: nunquam nocere sustinuit.[8]

Есть лишь одна вещь, которую обожающий его народ не может ему простить: он заставляет уносить с арены и лечить раненых гладиаторов, как раз в тот момент, когда зрители уже готовы объявить им смертный приговор; gladiatores notos sicubi infestis spectatoribus dimicarent vi rapiendos reservandosque mandabat.[9]

Но подождите, можно сделать так, что тебе простят все.

Однажды утром над Капитолием и над Форумом поднялся великий шум.

За ночь в Капитолий были возвращены статуи Мария и трофеи его побед. Те самые, которые, быть может, и сегодня еще зовутся трофеями Мария, были возвращены на место и вновь украшены кимврскими надписями, которые сенат когда-то приказал стереть.

Разве Цезарь не был племянником Мария! разве он не хвастался этим по любому поводу, и разве Сулла не сказал тем, кто просил о его помиловании: «Я отдаю его вам, безрассудные; но берегитесь, в этом юноше много Мариев!»

Этот поступок Цезаря был великим делом. Тень Мария, попирающего руины Карфагена, выросла до невероятных размеров, как это было с Наполеоном, заточенным на Святой Елене; это его призрак, покинув могилу, явился вдруг римлянам.

Вообразите себе статую Наполеона, вознесенную в 1834 году на вершину колонны, в этой его шляпе и сером рединготе.

Старые солдаты плакали. Седовласые рубаки рассказывали о том, как когда-то входил в Рим победитель тевтонов. Простой и грубоватый арпинский крестьянин, он так никогда и не пожелал, несмотря на принадлежность к всадническому сословию, выучить греческий, который стал вторым или даже первым языком римской аристократии, подобно тому, как французский стал вторым или даже первым языком аристократии русской. Во время осады Нуманции Сципион Эмилий разглядел его военный гений, и как-то, когда его спросили, кто станет однажды его преемником:

– Может быть, вот этот! – ответил он, хлопнув Мария по плечу.

Глава 6

Вспоминали, как Марий, будучи простым трибуном, к великому изумлению аристократии и не посоветовавшись с сенатом, предложил закон, который должен был пресечь интриги в комициях и трибуналах. Один из Метеллов стал нападать на этот закон и на трибуна, и предложил вызвать Мария в суд, чтобы тот отчитался за свое поведение; после чего Марий явился в сенат и приказал ликторам препроводить Метелла в тюрьму. Ликторы подчинились.

Югуртинская война затягивалась. Марий обвинил Метелла в том, что он нарочно тянет ее до бесконечности, и вызвался сам, если его сделают консулом, взять Югурту или убить его собственными руками. Он получил должность консула и командование войной и разбил Бокха и Югурту; Бокх не захотел погибать вместе со своим зятем, и оставил Югурту. Молодой Сулла получил его из рук царя мавров, и передал его в руки Мария. Но на своем перстне Сулла велел выгравировать сцену экстрадиции нумидийского царя, и именно этим перстнем – чего Марий никогда не мог ему простить – он запечатывал свои письма, причем не только личные, но и предназначенные для обнародования.

Вспоминали, как именитого пленника привели в Рим с оторванными ушами; ликторы так торопились завладеть его золотыми кольцами, что оторвали эти кольца прямо с мясом! повторяли, как он пошутил, когда его бросили голым в мамертинские застенки: «Холодны же в Риме парилки!»; вспоминали его шестидневную агонию, в течение которой он ни на минуту не изменил себе; наконец, его смерть на седьмой день.

Он умер от голода!

Югурта был Абд аль-Кадером своего времени.[10]

Зависть к Марию в Риме была безмерна, и он, несомненно, заплатил бы за свои победы обычным образом, как заплатили Аристид и Фемистокл, когда вдруг боевой клич, брошенный галлами, притянул все взоры на Запад.

Триста тысяч варваров, спасаясь от вышедшего из берегов Океана, двинулись на юг! Они обошли Альпы через Гельвецию, проникли к галлам и объединились с кимврскими племенами, признав в них братьев. Это была гибельная новость.

Варвары атаковали консула Гая Сервилия Сципиона, и их двадцати четырех тысяч солдат и сорока тысяч рабов спаслись только десять человек. Консул был в числе этих десяти.

Только Марий, сам почти такой же варвар, как эти, мог спасти Рим. Он выступил в поход, приучил свои войска к виду этих свирепых врагов, уничтожил сто тысяч их под Эксом, перегородил Рону их трупами и на целые века удобрил всю ее долину этим человеческим навозом.

Так было с тевтонами. Затем он нагнал кимвров, которые были уже в Италии. Депутаты от кимвров пришли к нему.

– Дайте нам, – сказали они, – землю для нас и наших братьев тевтонов, и мы сохраним вам жизнь.

– Ваши братья тевтоны, – ответил Марий, – уже получили землю, которая будет принадлежать им вечно, и вам мы уступим ее по той же цене.

И действительно, он всех их уложил на поле сражения в Верцеллах.

Ужасное нашествие с севера растаяло, как дым, и из всех этих варваров Рим увидел только их царя Тевтобоха, который одним махом перепрыгивал шесть лошадей, поставленных в ряд, и который, войдя пленником в Рим, на целую голову превосходил самые высокие из трофеев.

Марий был назван тогда третьим основателем Рима. – Первым был Ромул; вторым – Камилл.

В честь Мария совершались возлияния, как в честь Вакха и Юпитера. А сам он, опьяненный своей двойной победой, пил теперь только из кубка с двумя ушками, из какого, как гласило предание, пил Вакх после завоевания Индии.

Было позабыто о смерти Сатурнина, которого забросали камнями на глазах, а некоторые говорили, что и по приказу Мария, в тот же год, когда родился Цезарь; было позабыто о Марии, который избегал сражения с италийцами и упускал самые благоприятные случаи для победы; было позабыто о Марии, сложившего с себя командование под предлогом нервного расстройства в надежде, что Рим падет так низко, что будет вынужден броситься в его объятия. Помнили только о том, что за его голову была назначена цена, о его бегстве в болота под Минтурнами, о его тюрьме, где некий кимвр не посмел зарезать его.

Его смерть, как и смерть Ромула, была покрыта облаком, и никто не заметил, что это облако состояло из испарений вина и крови.

Прошло всего двенадцать лет с тех пор, как Марий умер; но Сулла, переживший его, сделал из него бога. Вот к этим-то еще живым страстям и воззвал Цезарь, воскрешая Мария.

Под крики народа, доносившиеся с Форума и Капитолия, сенат собрался на заседание. От одного только имени Мария патриции начинали трястись в своих курульных креслах.

С места поднялся Катул Лутаций; «это был, – говорит Плутарх, – человек, пользовавшийся у римлян большим уважением»; он поднялся и обвинил Цезаря.

– Цезарь, сказал он, – уже не угрожает правительству тайными кознями; он открыто выдвигает против него свои боевые машины.

Но Цезарь выступил вперед, улыбаясь, взял слово, приласкал каждое тщеславие, успокоил все страхи, заставил простить себя и, выйдя из сената, оказался перед толпой своих поклонников, которые кричали ему:

– Да здравствует Цезарь! браво, Цезарь! оставайся гордым, не склоняйся ни перед кем. Народ за тебя; народ поддержит тебя, и с помощью народа ты одержишь верх над всеми твоими соперниками.

Таким был один из первых, один из самых больших триумфов Цезаря.

Но даже для какого-нибудь Цезаря не каждый день представляется случай заставить говорить о себе; – это подтверждает и Бонапарт, похороненный вместе с Жюно в его маленькой комнатке на улице Мэй.[11] – Цезарь только что закончил строительство своей виллы в Ариции. Это был самый красивый загородный дом в окрестностях Рима. Он вложил в нее миллионы.

– Она мне не нравится, – сказал Цезарь; – я ошибся.

И он приказал снести ее.

Алкивиад отрезал своей собаке уши и хвост, это стоило не так дорого; но нужно сказать, что греки были куда большими ротозеями, чем римляне. – Впрочем, позже мы еще поговорим об этом Алкивиаде, который не единожды послужит образцом для Цезаря; он был так же красив, так же богат, так же благороден, так же распутен, так же отважен, и убит был так же!

Эта вилла в Ариции занимала Рим три месяца. Что еще мог сделать Цезарь? Его воображение иссякло, кошелек опустел. К счастью, тем временем скончался Метелл, великий понтифик. Ему нужен этот понтификат, и берегитесь, вы, аристократы!

Положение, однако, было серьезным: два сенатора, Исаврик и Катул, известные и влиятельные люди, спорили за эту должность.

Цезарь вышел на улицу и во всеуслышание объявил себя их соперником. Катул, который боялся этого соперничества, послал предложить ему четыре миллиона, чтобы тот отступился.

Цезарь пожал плечами.

– Что он хочет, чтобы я делал с этими четырьмя миллионами? – сказал он. – Мне не хватает пятидесяти, чтобы мой баланс стал равен нулю.

Итак, по заявлению самого Цезаря, в тридцать шесть лет он был должен пятьдесят миллионов!

Мы склонны думать, что долг Цезаря выражался в миллионах сестерциев, а не франков. В таком случае получается, что он был должен каких-нибудь двенадцать-тринадцать миллионов в нашей монете. Это слишком мало для Цезаря. Я думаю, нужно найти некое среднее значение.

Катул послал предложить ему шесть миллионов.

– Скажите Катулу, – ответил Цезарь, – что я рассчитываю потратить двенадцать, чтобы победить его.

Он использовал все свои возможности, опустошил кошельки всех своих друзей и отправился на выборы с двумя или тремя миллионами.

Это был ва-банк; к счастью, оставалась еще его популярность.

Великий день наступил. Его мать со слезами проводила его до дверей.

На пороге он поцеловал ее на прощанье.

– О матушка! – сказал он ей, – сегодня ты увидишь своего сына великим понтификом или изгнанником!

Битва была долгой и жаркой.

В конце концов, она завершилась полным триумфом Цезаря: у него было больше голосов в одних только трибах его соперников, Исаврика и Катула, чем у них двоих во всех остальных трибах вместе взятых. Аристократическая партия была разбита. При такой поддержке народа, которой он пользовался, чего только Цезарь не мог добиться!

Тогда Пизон, Катул и их окружение упрекнули Цицерона в том, что он не нанес Цезарю сокрушительного удара в связи с заговором Катилины.

Действительно, пока Цезарь переживал все эти затруднения, лопнул заговор Катилины – одна из величайших катастроф в истории Рима, одно из важнейших событий в жизни Цезаря. – Посмотрим же, что творилось в Риме, когда Катилина сказал Цицерону свою знаменитую фразу, которая так верно отразила ситуацию:

– Я вижу в Республике голову без тела и тело без головы; этой головой стану я.

Тремя наиболее значительными людьми того времени, помимо Цезаря, были Помпей, Красс и Цицерон.

Помпей, столь незаслуженно названый Великим, был сыном Помпея Страбона; он родился за сто шесть лет до Рождества Христова; выходит, он был на шесть лет старше Цезаря.

Он начал делать себе имя и свою военную карьеру в гражданских войнах. Будучи легатом Суллы, он разбил легатов Мария, вернул Цизальпинскую Галлию, покорил Сицилию, разгромил Домиция Агенобарба, убил Карбона в Косире.

В двадцать три года он набрал три легиона, разбил трех генералов и вернулся к Сулле. Сулле нужно было сделать его своим другом, и он при его появлении встал и приветствовал его именем Великий.

Имя закрепилось за ним.

«Удача – это женщина, говорил Людовик XIV г-ну де Вильрою, который только что потерпел поражение в Италии; – она любит молодых и терпеть не может стариков». Удача любила Помпея, пока он был молод.

Когда Сулла умер, Рим принял сторону Помпея. Речь шла о том, чтобы закончить три начатые войны: войну Лепида, войну Сертория и войну Спартака.

Война Лепида была просто игрушкой; Лепид не имел никакого веса. Но с Серторием все было иначе; старый легат Мария, он был одним из четырех античных знаменитостей, кривых на один глаз; тремя другими, как известно, были Филипп, Антигон и Аннибал. В молодости Серторий сражался против кимвров в войске Цепиона, и когда тот был разбит, Серторий пересек Рону вплавь – Rhodanus celer – со своей кирасой и своим щитом. Затем, когда Марий снова принял командование армией, Серторий переоделся в кельтскую одежду, смешался с варварами, провел среди них три дня и вернулся рассказать Марию все, что видел. Он предвидел приход к власти Суллы и ушел в Испанию; варвары очень уважали его. – За семьдесят лет до Рождества Христова римляне называли варваром всякого, кто не был римлянином, точно так же, как за четыреста лет до этого греки называли варваром всякого, кто не был греком. – В Африке он нашел могилу ливийца Антея, задушенного Гераклом; единственный из всех людей, он измерил кости великана и насчитал в них шестьдесят локтей; затем он вернул кости в могилу и объявил ее священной. Все в нем было таинственно: он общался с богами при помощи белой лани; он был столь же хитер, сколь и смел, и любой маскарад давался ему без труда; он прошел, ни разу не выдав себя, через легионы своего врага Метелла, которого он вызывал на поединок, а тот не принял вызова. Ловкий и неутомимый охотник, он взбирался, преследуя серн, на самые крутые вершины Альп и Пиренеев, а потом возвращался на эти тропы, убегая от врага или нападая на него. Мало-помалу он стал хозяином всей Нарбоннской Галлии, и в один прекрасный день Треббия увидела бы, как к ней сходит с гор новый Ганнибал. Помпей пришел на помощь Метеллу; общими силами они вынудили Сертория отступить в Испанию; но во время этого отступления он разбил Метелла в Италике, Помпея – в Лозанне и Сукро, отверг все предложения Митридата и в конце концов был предательски убит своим легатом Перпенной.

Со смертью Сертория война в Испании закончилась. Помпей приговорил Перпенну к смерти, казнил его и сжег, не читая, все его бумаги, из страха, что они могут скомпрометировать кого-нибудь из знатных римлян.

Оставалась война Спартака.

Глава 7

Припомните человека, который стоит, скрестив руки, в саду Тюильри, сжимая рукоять обнаженного меча, а с его запястья свисает разбитая цепь. Это Спартак. Вот в нескольких строках история этого героя.

В ту эпоху, где мы с вами находимся, уже было большой роскошью иметь собственных гладиаторов. Некий Лентул Батиат держал в Капуе школу гладиаторов. Двести из них решились на побег. К несчастью, заговор был раскрыт; но семьдесят, вовремя предупрежденные, ворвались в лавку торговца жареным мясом, вооружились ножами, тесаками и вертелами и вышли в город. По дороге им попалась повозка, доверху нагруженная оружием из цирка. Это было то самое оружие, с которым они привыкли иметь дело; они завладели им, захватили одну крепость и выбрали себе трех командиров: генерала и двух легатов.

Генералом был Спартак.

Взглянем теперь, был ли он достоин этой опасной чести. Фракиец по рождению, но принадлежащий к нумидийской расе, он был силен, как Геркулес, отважен, как Тесей, и к этим высшим его качествам добавлялись осторожность и мягкосердечие истинного грека.

Когда его вели в Рим на продажу, на одном из привалов он заснул, и змея, не разбудив и не ужалив его, обвилась вокруг его лица. Его жена обладала даром ясновидения; она увидела в этом происшествие знак судьбы: по ее мнению, этот знак обещал Спартаку власть, сколь великую, столь и грозную, но которая будет иметь печальный конец.

Она подговорила его на побег и бежала вместе с ним, решив разделить с ним все его удачи и бедствия.

Когда о бунте гладиаторов стало известно, против них послали несколько отрядов. Гладиаторы приняли бой, разбили солдат и завладели их оружием – то есть оружием военным, почетным, а не позорным, как их собственное, которое они отшвырнули подальше.

Дело принимало серьезный оборот. Рим послал новые войска: ими командовал Публий Клодий, принадлежавший к ветви Пульхеров семьи Клавдиев. Pulcher, как известно, означает прекрасный. Клодий нимало не порочил славы своего рода. Мы еще расскажем позднее, как он был прекрасен как любовник; мы не будем заниматься им как генералом.

Как генералу, ему не посчастливилось. У него было войско в три тысячи человек. Он окружил гладиаторов в их цитадели, карауля единственный проход, через который они могли покинуть ее. Повсюду вокруг были только острые скалы, поросшие диким виноградом. Гладиаторы нарезали его побегов; как известно, узловатая и волокнистая виноградная лоза обладает прочностью каната. Они сделали из нее лестницы и все спустились по ним, за исключением одного, который остался, чтобы сбросить им сверху оружие. И в то время, как римляне думали, что надежно заперли своих врагов, они внезапно напали на них с яростными криками. Римляне бросились бежать: их чувства были обострены, и их легко было напугать неожиданным нападением, – как истинные итальянцы, они были люди впечатлительные и нервные.

Все поле боя оказалось во власти гладиаторов. Их победа наделала шуму. Мы, современные, прекрасно знаем, что ничто так не привлекает, как успех. Со всех окрестностей к мятежникам сбежались пастухи и погонщики скота, и присоединились к ним. Это было славное подкрепление из крепких и проворных простаков; их вооружили и сделали из них лазутчиков и легкую пехоту.

Против них послали второго генерала, Публия Вариния, который своими успехами отнюдь не превзошел первого. Спартак разбил сначала его легата, потом его помощника Коссиния, а потом и его самого, и захватил его ликторов и его боевого коня.

После этого победа следовала за победой. План Спартака был очень мудр: следовало добраться до Альп, перевалить в Галлию и всем возвратиться по домам. Против него были посланы Геллий и Лентул.

Геллий разбил корпус германцев, который держался особняком; но Спартак, со своей стороны, разбил легатов Лентула и захватил все их снаряжение; затем он продолжил свой поход к Альпам.

Кассий вышел ему навстречу с десятью тысячами человек; бой был долгим и тяжелым; но Спартак растоптал его и снова двинулся в путь, все в том же направлении. Негодующий сенат сместил обоих консулов и отправил против этого непобедимого фракийца Красса. Красс встал лагерем в Пицене, чтобы дождаться там Спартака, приказав при этом Муммию с двумя его легионами сделать большой крюк и следовать за гладиаторами, ни в коем случае не вступая с ними в бой.

Естественно, первое, что сделал Муммий, это дал Спартаку бой. Как и в случае с нашим Абд аль-Кадером, каждый считал, что честь схватить его уготована именно для него.

Спартак раздавил Муммия и оба его легиона. Три или четыре тысячи человек были убиты; остальные спаслись, побросав оружие, чтобы было легче бежать.

Красс децимировал бежавших. Он взял пятьсот человек, которые первыми закричали спасайся кто может; поделил их на пятьдесят десятков, заставил тянуть жребий и в каждом десятке казнил того человека, на которого этот жребий пал.

Спартак пересек Луканию и отошел к морю. В Мессенском проливе ему встретились пресловутые пираты, которые были повсюду, и о которых мы уже рассказывали в связи с приключениями Цезаря. Спартак решил, что пираты и гладиаторы смогут договориться. И он, в самом деле, заключил с ними договор, что они перевезут две тысячи человек на Сицилию. Речь шла о том, чтобы снова разжечь там войну рабов, которая недавно угасла. Но пираты, взяв деньги Спартака, бросили его на берегу моря; тогда он отправился на полуостров Регий и встал там лагерем.

Красс последовал за ним. Он провел линию длиной в триста стадиев, что соответствовало всей ширине полуострова, и превратил ее в ров; затем по краю этого рва он высокую и толстую стену.

Спартак сначала смеялся над этими его работами, но под конец испугался. Он даже не дал ему закончить. Однажды ночью, когда шел снег, он завалил ров хворостом, сучьями и землей, и перевел через него треть своей армии.

Красс сначала подумал, что Спартак двинулся к Риму; но вскоре он успокоился, увидев, что его враги разделяются. Спартак расставался со своими легатами. Красс напал на них и гнал их перед собой, пока вдруг снова не появился Спартак и не ослабил его хватку.

Напуганный разгромом Муммия, Красс написал, чтобы Лукулла отозвали из Фракии, а Помпея – из Испании, и чтобы они пришли к нему на помощь. Едва сделав это, он понял, как он был неосторожен. Тот из них, кто явится на этот зов, будет считаться истинным победителем и отнимет у него награду за победу.

Тогда он решил разбить его в одиночку. Карминий и Каст, два легата Спартака, отделились от своего командира. Красс решил разбить для начала их. Он послал вперед шесть тысяч человек с приказом занять выгодную позицию. Чтобы не обнаружить себя, они сделали так, как потом сделают солдаты Дункана: покрыли свои шлемы ветками деревьев. К несчастью для них, две женщины, которые совершали для гладиаторов жертвоприношение при входе в лагерь, заметили движущийся лес и забили тревогу. Карминий и Каст набросились на римлян, и те пропали бы, если бы Красс не послал остальную свою армию к ним на выручку.

Двадцать тысяч гладиаторов остались лежать на поле боя. – Их сосчитали, их раны осмотрели. – Только десяти из них удар был нанесен в спину.

После подобной бойни у Спартака больше не было возможности продолжать кампанию. Он попытался отступить к Петелийским горам. Красс отправил по его следам Скрофу, своего квестора, и Квинта, своего легата. Подобно раненому кабану, который бросается на собак, Спартак развернулся к ним и обратил их в бегство.

Эта победа погубила его: его солдаты заявили, что хотят сражаться. Они окружили своих командиров и снова повели их против римлян. Именно этого и хотел Красс: покончить с ними любой ценой. Он только что узнал о приближении Помпея. Он подошел к своему врагу так близко, как только мог.

Однажды, когда его солдаты по его приказу рыли траншею, гладиаторы затеяли с ними перебранку; взыграло задетое самолюбие: обе стороны покинули лагерь; развязалась схватка; каждое мгновение число сражающихся росло. Спартак понял, что ему ничего не остается, как начать бой.

Это было именно то, чего он хотел избежать.

Вынужденный действовать вопреки своей воле, он велел привести своего коня, обнажил меч и вонзил ему в горло.

Животное рухнуло.

– Что ты делаешь? – спросили у него.

– Если я окажусь победителем, сказал он, у меня не будет недостатка в добрых конях; если же я окажусь побежденным, он мне больше не понадобится.

И он тут же бросился в самую гущу римлян, разыскивая Красса, но не находя его. Два центуриона схватились с ним; он убил их обоих. Наконец, когда все его воины бросились бежать, он остался на месте и, как и обещал, погиб, не отступив ни на шаг. В это время подошел Помпей. Остатки армии Спартака были готовы столкнуться с ним; он истребил их.

После чего, как и предвидел Красс, вся честь победы над гладиаторами досталась Помпею, хотя он прибыл уже после разгрома.

Что же до Красса, то напрасно он раздал народу десятую часть своего состояния, напрасно он накрыл на Форуме десять тысяч столов, напрасно он наделил каждого гражданина хлебом на целых три месяца; Помпею пришлось поддержать его, чтобы он получил консулат одновременно с ним, и все равно он был назначен лишь вторым консулом.

И потом, Помпей получил триумф, а Красс – только овацию.

Как мы уже говорили, удача была благосклонна к Помпею. Метелл подготовил ему победу над Серторием. Красс сделал еще лучше: он победил для него Спартака. И в приветственных возгласах народа во время триумфа не было ни слова ни о Метелле, ни о Крассе; только о Помпее.

Потом случилась война с пиратами. Мы уже говорили, какой мощи они тогда достигли. Их следовало уничтожить до основания. Сделать это поручили Помпею.

Тройная победа над Лепидом, Серторием и Спартаком сделали его «мечом Республики». Красса не сочли достойным даже быть его легатом. Бедняга Красс! Он был слишком богат, чтобы с ним обходились справедливо.

От оккупации моря пиратами больше всего страдали всадники. Вся торговля Италии была в их руках. Как только торговля была прервана, всадники разорились. Вся надежда была на Помпея.

Они сделали его – вопреки сенату – полным хозяином моря, от Киликии до Геркулесовых Столпов, и дали ему полную власть над его берегами на двадцать лье вглубь материка. На этих двадцати лье он имел право казнить и миловать.

Кроме того, он мог брать у квесторов и откупщиков деньги на строительство пятисот кораблей – столько, сколько захочет.

Он мог по своей воле, по своему желанию, просто по своему капризу набирать солдат, матросов и гребцов; только вот все эти полномочия были даны ему с тем условием, что сверх всего оговоренного он расправится с Митридатом.

Это происходило за семьдесят лет до Рождества Христова. Цезарю было тридцать два года.

За три месяца, благодаря тем невероятным ресурсам, которые были ему предоставлены, Помпей справился с пиратами. Впрочем, уничтожение этого грозного морского разбойничества проводилось скорее силой убеждения, чем силой оружия.

Оставался Митридат. Митридат оказал ему услугу, убив себя по приказу собственного сына Фарнака, в то самое время, когда Помпей, подчинив себе Иудею, предпринял чрезвычайно неосторожную войну против арабов.

Вот что такое был Помпей. Перейдем теперь к Крассу.

Глава 8

Марк Лициний Красс носил прозвище Dives, что значит Богач; в наши дни не один богач носит прозвище Красс, поскольку именно римская античность подарила нам это воплощение современной алчности.

Он родился за сто пятнадцать лет до Рождества Христова; значит, он был старше Цезаря на пятнадцать лет.

В восемьдесят пятом году до Рождества Христова, уже одним своим богатством привлекая внимание мятежников Мария, он спасся в Испании; потом, через два года, когда Марий умер, а Сулла отпраздновал триумф, Красс вернулся в Рим.

Под давлением Цинны и молодого Мария Сулла решил использовать Красса, отправив его набирать новые войска среди марсов. – Марсами назывались античные швейцарцы. – «Кто может победить марсов или без марсов?» – говорили сами римляне.

Итак, Сулла послал Красса набирать рекрутов среди марсов.

– Но, – сказал Красс, – чтобы пройти через вражеские земли, мне нужно сопровождение.

– В качестве сопровождения, – ответил Сулла, – я дам тебе тени твоего отца, твоего брата, твоих родственников и твоих друзей, убитых Марием.

Красс прошел.

Но, поскольку он прошел туда один, он решил, что и плодами своих трудов тоже может пользоваться один: он собрал армию и с этой армией захватил и разграбил один город в Умбрии.

В результате этой экспедиции его состояние, и без того уже внушительное, выросло еще на семь или восемь миллионов. Кстати, сам Красс, не называя размеров своего состояния, обозначил тот его размер, к которому он стремился.

– Никто не может похвастаться, что он богат, говорил он, если он недостаточно богат, чтобы содержать армию.

Слухи об этом грабеже докатились до Суллы, который, впрочем, не отличался в этом смысле большой щепетильностью; он стал относиться к Крассу с предубеждением, и отныне предпочитал ему Помпея.

С этой минуты Помпей и Красс стали врагами.

Тем временем Красс оказал Сулле огромную услугу, большую, чем все те, которые ему когда-либо оказывал Помпей.

Самниты, под предводительством их вождя Телезина, подступили к самым воротам Рима; весь их путь через Италию был одной длинной кровавой и огненной отметиной. Сулла устремился им навстречу со своей армией; но при столкновении с этими ужасными скотопасами его левое крыло было уничтожено, и он был вынужден отступить к Пренесту. Он сидел в своей палатке примерно в том же состоянии, что и Эдуард III накануне Креси[12], считая свое дело пропащим и раздумывая, как ему удастся спасти свою жизнь, когда ему сообщили о прибытии гонца от Красса.

Он рассеянно попросил ввести его.

Но при первых же словах гонца его рассеянность уступила место глубочайшему вниманию.

Красс набросился на армию самнитов и привел ее в полное смятение; он убил Телезина, взял в плен его легатов Эдукта и Цензорина и преследовал беспорядочно бегущую армию до Антемна.

Вот каковы были услуги, забытые Суллой; Красс сумел извлечь из них пользу в Риме.

Обнаружив к тому же некоторое красноречие – мы уже говорили, что римляне ценили ораторов, он стал претором, а затем был отправлен на войну со Спартаком; мы рассказали вам, как она закончилась.

Такая развязка отнюдь не улучшила его отношений с Помпеем.

Помпей позволил себе по этому поводу высказывание, которое сильно задело Красса.

– Красс победил мятежников, – сказал он; – я же победил сам мятеж.

Потом случилась эта история с триумфом Помпея и овацией Красса.

С ним обошлись несправедливо, с этим грабителем, этим мытарем, с этим миллионщиком, и, сказать по правде, это было почти справедливостью.

К тому же его жадность раздражала. Все рассказывали друг другу некий анекдот про соломенную шляпу, – и Плутарх, великий собиратель анекдотов, пересказал его нам; так вот, все рассказывали друг другу некий анекдот про соломенную шляпу, и над этим анекдотом хохотал весь Рим.

У Красса была соломенная шляпа, висевшая на гвозде в прихожей, а поскольку он очень любил беседовать с греком Александром, то когда он уводил его с собой в какой-нибудь поход, он одалживал ему эту шляпу, а по возвращении забирал ее обратно.

В связи с этим анекдотом Цицерон сказал тогда о Крассе, кстати, с куда большей правотой, чем о Цезаре:

– Такой человек никогда не станет властелином мира.

Перейдем теперь к Цицерону, который однажды был властелином мира, поскольку однажды он был властелином Рима.

Его происхождение более чем неясно; все вполне согласны, что его мать, Гельвия, была знатной женщиной; но что касается его отца, никто не знает, чем он занимался. Наиболее принятым является мнение, что великий оратор, родившийся в Арпине, на родине Мария, был сыном валяльщика; другие полагают, что огородника. У некоторых была мысль, а возможно, он и сам имел ее, занести в число своих предков Туллия Аттика, который правил вольсками; но, по-видимому, ни друзья Цицерона, ни он сам на этом особенно не настаивали.

Он носил имя Марк Туллий Цицеро. – «Марк» было его собственное имя: имя, которое римляне давали детям обычно на седьмой день после рождения; «Туллий» было его фамильным именем, которое на старом романском языке означало «ручей»; наконец, «Цицеро» было прозвищем одного из его предков, который имел на носу бородавку в форме горошины – cicer, а уж потом из Цицеро мы сделали Цицерона.

«Возможно также, говорит Мидлтон, что это имя – Цицеро – происходит от какого-нибудь предка – огородника, который прославился своим умением выращивать горох».[13]

Это мнение не согласуется с мнением Плутарха, который говорит:

«Должно быть, основатель этого рода, носивший прозвище Цицеро, был выдающимся человеком, раз потомки пожелали сохранить его имя».

Во всяком случае, Цицерон ни за что не хотел менять его, а своим друзьям, которые настаивали на этом из-за его нелепости, он ответил:

– Нет! я сохраню свое имя Цицерона, и я надеюсь, что сделаю его более прославленным, чем имена Скавров и Катулов.

Он сдержал слово.

Попробуйте неожиданно спросить человека средней образованности, кто такие были Скавры и Катулы, – он наверняка поколеблется с ответом. Спросите у него, кто такой был Цицерон; и он ответит, не колеблясь: «Величайший оратор Древнего Рима, прозванный Цицероном, потому что у него была горошина на носу».

Насчет его таланта он будет прав; но он ошибется насчет горошины, потому что это нос не самого Цицерона, а его предка был украшен этим мясистым наростом.

Но Цицерон крепко держался за свою горошину.

В бытность свою квестором на Сицилии он принес в дар богам серебряную вазу, на которой были написаны два его первых имени, Marcus и Tullius; но вместо третьего имени он велел выгравировать горошину.

Возможно, это самый первый из известных ребусов.

Цицерон родился за сто шесть лет до Рождества Христова, в третий день месяца января; он был одногодком Помпея и был, как и он, на шесть лет старше Цезаря.

Рассказывали, что однажды его кормилице явился призрак и поведал ей, что однажды этот ребенок станет оплотом Рима.

Возможно, именно это явление придало ему такую уверенность в себе.

Еще совсем ребенком он сочинил небольшую поэму: Pontius Glaucus; но, как почти все великие прозаики, он был очень посредственным поэтом, в противоположность великим поэтам, которые почти всегда оказываются великолепными прозаиками.

Он изучал красноречие у Филона, а право – у Муция Сцеволы, ловкого юрисконсульта и первого среди сенаторов; затем, завершив свое образование, он отправился, хотя и не отличался особой воинственностью, служить под командованием Суллы на войне с марсами.

Тем не менее, он дебютировал весьма отважным поступком, хотя это было проявлением скорее гражданской смелости; не следует путать гражданскую смелость со смелостью военной.

Один из вольноотпущенников Суллы по имени Хрисогон выставил на продажу имущество одного гражданина, убитого диктатором, и сам купил это имущество за две тысячи драхм. Росций, сын и наследник покойного, доказал, что его наследство стоило двести пятьдесят талантов, то есть больше миллиона.

Сулла оказался уличен в преступлении, в склонности к которому он обвинял Красса; но Сулла так легко не сдавался. Он обвинил в свою очередь юношу в отцеубийстве, и заявил, что отец был убит по наущению сына. Обвиненный самим Суллой, Росций оказался покинут всеми.

Тогда друзья Цицерона стали подталкивать его; если он сумеет защитить Росция, если он выиграет процесс, он приобретет имя и создаст себе репутацию. Цицерон вступил в эту тяжбу и выиграл ее.

Не следует путать этого Росция с его современником – Росцием-актером, которого Цицерон тоже защищал в суде против Фанния Херея. Тот, о ком идет речь, звался Росций Америн, и мы имеем эту защитительную речь Цицерона: Pro Roscio Amerino.

В тот же день, когда он выиграл процесс, Цицерон отправился в Грецию под предлогом поправки здоровья. Он и в самом деле был так худ, что походил на тот призрак, явившийся его кормилице; у него был слабый желудок, и он мог есть только очень поздно и совсем немного. Но его голос, хотя и был грубоват и негибок, отличался полнотой и звучностью; и поскольку его голос поднимался до самых высоких тонов, он всегда, по крайней мере, в молодости, чувствовал смертельную усталость после своих речей.

Прибыв в Афины, он пошел в обучение к Антиоху Аскалониту, а потом перебрался на Родос, где, как мы уже видели, повстречался с Цезарем.

Наконец, после смерти Суллы его положение улучшилось, и по настойчивым просьбам своих друзей он вернулся в Рим, посетив перед тем Азию, где он брал уроки у Ксенокла из Адрамитта, Дения из Магнесии и Мениппа из Кариена.

На Родосе он имел успех столь же большой, сколь и неожиданный.

Аполлоний Молон, у которого он учился, совсем не говорил по-латыни, тогда как Цицерон, напротив, говорил по-гречески. Пожелав на первый взгляд оценить, на что способен его будущий ученик, Молон дал ему текст и попросил его сымпровизировать речь по-гречески. Цицерон охотно согласился; это была возможность углубить познания в языке, который не был ему родным. Он приступил к заданию, предварительно попросив Молона и остальных присутствующих отметить его возможные ошибки, чтобы затем, узнав об этих ошибках, он смог их исправить.

Когда он закончил, слушатели разразились рукоплесканиями. Только Аполлоний Молон, который за все то время, пока Цицерон говорил, не подал ни единого знака одобрения или неудовольствия, остался в задумчивости. Потом, когда обеспокоенный Цицерон стал понуждать его высказать свое мнение:

– Я хвалю тебя и восхищаюсь тобой, юноша, сказал он; но я сокрушаюсь о судьбе Греции, видя, что ты унесешь с собой в Рим последнее, что у нас осталось: красноречие и знание!

После своего возвращения в Рим Цицерон брал уроки у Росция-актера и Эзопа-трагика; каждый из них держал в своей руке царский скипетр своего ремесла.

Именно эти два мастера довели до полного совершенства его речь, которая стала его главной силой.

После избрания его квестором он был послан на Сицилию. Это случилось во времена неурожая и голода, а с тех пор, как вся Италие была превращена в пастбище, – вскоре нам представится случай поговорить об этом превращении, – Сицилия стала житницей Рима; тогда Цицерон заставил сицилийцев отправить их хлеб в Италию, и тем самым вызвал неудовольствие своих клиентов; но когда они увидели, как он деятелен, справедлив, человечен, а главное – бескорыстен, – большая редкость во времена Верреса – они вновь вернулись к нему, и окружили его не только уважением, но и любовью.

Так что он возвращался с Сицилии весьма довольный собой, сделав все что только мог хорошего, и успев в трех или четырех случаях выступить с блестящими защитительными речами. Он пребывал в полной уверенности, что слава, которой он добился на Сицилии, разнеслась по всему миру, и что сенат будет встречать его у ворот Рима, когда, пересекая Кампанию, он встретил одного из своих друзей. Тот, узнав его, подошел к нему с улыбкой и протянул руку.

После первых же приветствий Цицерон спросил:

– Ну, так что же говорят в Риме по поводу моего красноречия, и что там думают о моей деятельности в течение этих двух лет моего отсутствия?

– А где ты был? – спросил его друг; – я и не знал, что тебя не было в Риме.

Этот ответ излечил бы Цицерона от его тщеславия, если бы тщеславие было излечимой болезнью. Впрочем, вскоре ему представился случай, который подстегнул его тщеславие.

Сначала он выступил в суде против Верреса и добился для него приговора к штрафу в семьсот пятьдесят тысяч драхм и изгнанию. Штраф был пустяком, но изгнание было делом серьезным; – это и назидание другим, и бесчестье, и стыд. Это верно, что у мерзавцев стыда нет.

Этот успех принес Цицерону известность. «У него была, говорит Плутарх, такая же многочисленная свита из-за его таланта, как у Красса из-за его миллионов и у Помпея из-за его власти».

Именно в это время Рим начал заниматься заговором Катилины. Выяснив, что такое были Помпей, Красс и Цицерон, посмотрим, что такое был Катилина. – Мы уже знаем, что такое был Цезарь.

Глава 9

Луций Сергий Катилина принадлежал к старейшей аристократии Рима.

И по этой причине он не намеревался уступать его никому, даже Цезарю, и он имел право на такие притязания, если и впрямь, как он говорил, его род происходил от Сергеста, товарища Энея.

Что было достоверно известно, так это то, что среди его предков был некий Сергий Сил, который, получив в Пунических войнах двадцать три раны, в конце концов, приспособил к своей культе руку из железа, и с ней продолжал сражаться.

Это напоминает о Геце фон Берлихингене; другом знатном господине, который, подобно Катилине, встал во главе мятежа нищих оборванцев.[14]

«Что же до него (Катилины), пишет Саллюстий – законник-демократ, оставивший после себя такие прекрасные сады, что они и сегодня еще носят его имя, – что до него, то он был наделен тем редким телосложением, которое позволяет легко переносить голод, холод, жажду, бессонные ночи; дух он имел дерзкий и неукротимый, ум – хитрый и изворотливый; лживый притворщик, он был скрытен и непостоянен, жаден до чужого, расточителен в своем; красноречием он обладал в большой степени, благоразумием и рассудительностью – ни в малейшей; и в своем воображении он бесконечно строил несбыточные, невозможные, невероятные планы!»

Мораль: Саллюстий, как видно, не слишком жалует этого человека.

Что касается его внешности, то лицо он имел бледное и беспокойное; белки глаз налиты кровью, походка то медленная, то скорая; наконец, в линиях его лба виделось что-то от той фатальности, которую в античные времена Эсхил приписывал своему Оресту, а в современности – Байрон своему Манфреду.

Точная дата его рождения неизвестна, но он должен был быть на пять или шесть лет старше Цезаря.

Во времена правления Суллы он просто купался в крови; про него рассказывали неслыханные вещи, в которые мы, с нашими современными воззрениями, можем верить только с оглядкой; его обвиняли в том, что он был любовником своей дочери и убийцей своего брата; уверяли, что для того, чтобы скрыть это последнее убийство, он вписал имя своего мертвого брата, как если бы он был еще жив, в проскрипцию.

У него были причины ненавидеть Марка Гратидиана. Он заманил его – так говорит предание, а не мы, – он заманил его на могилу Лутация, там сначала выколол ему глаза, потом отрезал ему язык, кисти и ступни, и, наконец, отрубил ему голову и нес ее в окровавленной руке на глазах у всего народа от Яникульского холма до Карментальских ворот, где тогда находился Сулла.

Затем, как если бы он один должен был собрать на себя все возможные обвинения, говорили еще, что он убил своего сына, чтобы ничто не препятствовало его женитьбе на одной куртизанке, которая не хотела иметь пасынка; что он отыскал серебряного орла Мария и приносил ему человеческие жертвы; что, как глава того кровавого общества, которое пятнадцать лет назад было раскрыто в Ливурне, он приказывал совершать бесцельные убийства, чтобы не потерять привычки убивать; что его заговорщики пускали по кругу чашу с кровью зарезанного ими человека и пили из нее; что они намеревались умертвить сенаторов; наконец, – и это в гораздо большей мере касалось обычных людей, – что он намеревался подпалить город с четырех сторон.

Все это не очень-то правдоподобно! Как мне кажется, бедняга Катилина оказался выбран козлом отпущения своего времени.

Так, впрочем, думал и Наполеон. Откроем Дневник на о. Святой Елены на дате 22 марта 1816 года:

«Сегодня император читал в римской истории о заговоре Катилины; в этом изложении он был ему непонятен. «Злодеяния, сотворенные Катилиной, говорил он, должны были иметь какую-то цель; этой целью не могло быть просто его воцарение в Риме, раз его упрекают в намерении поджечь его с четырех углов.» Император полагал, что это скорее какие-нибудь новые мятежники, подобно Марию и Сулле, когда их замысел провалился, обрушили на своего главаря все обвинения, которые всегда сыплются на заговорщиков в подобных случаях.»

Возможно, орлиный взор императора так же ясно видел сквозь тьму времен, как он видел сквозь дымы сражений.

Впрочем, момент благоприятствовал революции.

Рим разделился на богатых и бедных, на обладателей миллионов и на разорившихся в пух и прах, на кредиторов и должников; ростовщичество было в порядке вещей, легальная ставка составляла четыре процента в месяц. Покупалось все, от голоса Куриона до любви Сервилии. Старый римский плебс, раса солдат и земледельцев, самая сущность Рима, был разорен. В городе – три или четыре тысячи сенаторов, на каждом шагу – всадники, ростовщики, барышники, главари мятежей, возмутители спокойствия; за пределами Рима нет больше земледельцев – одни рабы; нет больше засеянных полей – одни пастбища; – обнаружилось, что кормить свиней выгоднее, чем людей: Порций Катон сделал себе на этом огромное состояние. – Повсюду фракийцы, африканцы, испанцы, в кандалах, с рубцами от бичей на спинах и с клеймом рабства на лбах. Рим растратил свое население на завоевание мира; он разменял золото нации на медную монету рабства.

Принято иметь виллу в Неаполе, ради морского бриза; в Тиволи, ради брызг водопадов; в Албано, ради тени деревьев. Фермы, или, вернее, одна общая ферма находится на Сицилии.

Катон имеет три тысячи рабов; что же говорить о других!

Размеры состояний абсурдны.

Красс имеет, помимо земель, двести миллионов сестерциев, это более сорока миллионов франков. Веррес за три года пребывания в должности претора нагреб на Сицилии двенадцать миллионов; Цецилий Исидор разорился в гражданских войнах – у него осталось лишь несколько жалких миллионов, которые тают один за другим, и при этом, умирая, он завещает своим наследникам четыре тысячи сто шестнадцать рабов, три тысячи шестьсот пар быков, двадцать семь тысяч пятьсот голов скота и шестьдесят миллионов сестерциев серебром (около пятнадцати миллионов франков). Один центурион имеет десять миллионов сестерциев. Помпей заставляет одного только Ариобарзана платить ему тридцать три таланта в месяц, что-то около ста восьмидесяти тысяч франков. Цари разоряются в пользу генералов, легатов и проконсулов Республики; Дейотар низведен до положения нищего; Саламин не может выплатить долг Бруту, своему кредитору; тогда Брут запирает сенат в здании и осаждает его: пять сенаторов умерли от голода, остальные заплатили.

Долги соответствуют состояниям; все очень просто: равновесие должно быть соблюдено.

Цезарь, отправляясь в качестве претора в Испанию, занимает у Красса пять миллионов, и должен ему еще пятьдесят; Милон, ко времени вынесения ему приговора, был должен четырнадцать миллионов; Антоний – восемь миллионов.

Следовательно, по нашему мнению, заговор Катилины неверно назван заговором; это не сговор, это факт. Это великая и вечная война богача против бедняка, борьба того, кто не имеет ничего, против того, кто имеет все; это глубинная суть всех политических событий, с которыми мы столкнулись в 1792 и 1848 годах.

Бабеф и Прудон – это Катилины в теории.[15]

А теперь взгляните, кто же поддерживает Катилину, кто составляет его свиту, кто служит ему охраной: все щеголи, все распутники, вся разорившаяся знать, все красавчики в пурпурных туниках, все, кто играет, пьет, танцует, содержит женщин; – мы уже говорили, что и Цезарь был в их числе; – и, помимо этого, горячие головы, гладиаторы, бывшие рубаки Мария или Суллы и, кто знает? быть может, народ.

Всадники, ростовщики, возмутители спокойствия, барышники так обеспокоены этим, что даже назначают консулом Цицерона – выскочку.

Цицерон взял на себя обязательство: он раздавит Катилину; потому что для того, чтобы обладатели вилл, дворцов, стад, пастбищ, денег могли спать спокойно, Катилина должен быть раздавлен.

Он пошел в наступление, представив сенату, – а Катилина сенатор, помните об этом, – представив сенату закон, который к наказанию, предусмотренному за участие в заговоре, добавлял десятилетнюю ссылку.

Катилина почувствовал удар. Он попытался оспорить закон; он позволил себе какое-то высказывание в пользу должников; Цицерон только этого и ждал.

– На что ты надеешься? – сказал он ему; – на новые таблицы? на отмену долгов? что ж, я готов обнародовать новые таблицы! о выставлении на продажу.

Катилина вспылил.

– Да кто ты такой, сказал он, чтобы говорить так, ты, ничтожный мещанин из Арпина, спутавший Рим со своей харчевней?

При этих словах весь сенат зароптал и принял сторону Цицерона.

– А! – вскричал Катилина, – вы разжигаете против меня пожар! Пусть; я задушу его под руинами.

Эти слова погубили Катилину. Депутаты от аллоброгов, избранные Катилиной в качестве доверенных лиц, передали адвокату от аристократии план заговора. Кассий должен поджечь Рим; Цетег, перерезать сенат; Катилина и его легаты будут находиться у дверей и убьют всякого, кто попытается сбежать. Костры для поджогов уже готовятся. Водопровод, быть может, уже завтра будет заткнут!

Все это отнюдь не привлекло народ на сторону сената.

Катон произнес длинную речь: он понимал, что прошли те времена, когда следовало взывать к патриотизму. Патриотизм! они просто рассмеялись бы в лицо Катону, они назвали бы его античным словом, которое соответствует современному слову шовинист.

Нет, Катон был сыном своего времени.

– Именем бессмертных богов, – сказал он, – я заклинаю вас; вас, для кого ваши дома, статуи, земли, картины всегда были дороже Республики; все это добро, каким бы оно ни было, этот предмет вашей самой нежной привязанности, если вы хотите сохранить его, если вы хотите иметь необходимую свободу для ваших наслаждений, сбросьте ваше оцепенение и возьмите государство в свои руки!

Речь Катона тронула богатых; но этого было недостаточно. Богатые, как известно, всегда на стороне богатых; следовало увлечь за собой бедняков, живущих своим трудом, народ.

Катон заставил сенат раздать народу хлеба на семь миллионов, и народ встал на сторону сената. И, тем не менее, если бы Катилина остался в Риме, его присутствие могло бы перевесить эту замечательную раздачу.

Но народ редко принимает сторону того, кто покидает отечество; по этому поводу существует пословица.

Катилина покинул Рим.

Народ отверг Катилину.

Глава 10

Катилина отправился в Апеннины к своему легату Маллию; у него было там два легиона, от десяти до двенадцати тысяч человек. Он выждал один месяц.

Каждое утро он надеялся получить весть, что заговорщики осуществили свой план. Весть, которую он получил, гласила, что Цицерон велел удавить Лентула и Цетега, его друзей, а заодно и основных руководителей заговора.

– Удавить! – воскликнул он; – разве они не были римскими гражданами, и разве закон Семпрония не гарантировал им сохранение жизни?

Несомненно; но вот аргумент, которым воспользовался Цицерон: «Закон Семпрония защищает, это верно, жизнь граждан; но враг отечества не может считаться гражданином». Аргумент, конечно, несколько субтильный; но недаром же он был адвокатом.

Войска сената приближались. Катилина понял, что ему ничего не остается, кроме как умереть; он решил умереть мужественно.

Он спустился с гор и встретил консерваторов, как мы назвали бы их сегодня, в районе Пистории. Бой был свирепым, схватка – ожесточенной. Катилина сражался не для того, чтобы победить, а для того, чтобы достойно умереть. Он плохо жил, но умер хорошо. Его нашли впереди всех его солдат, среди трупов убитых им римлян. Каждый из его людей пал на том самом месте, где сражался. Разве воры, убийцы и поджигатели умирают так?

Я думаю, что Наполеон на Святой Елене был прав, и что за всем этим кроется нечто, чего мы не знаем, о чем нам было неясно рассказано и о чем, следовательно, нужно догадаться.

Вот манифест мятежников, который передает нам Саллюстий; возможно, он прольет какой-то свет на эту загадку. Он подписан предводителем мятежников и адресован главе сената; глава сената был Кавеньяком своего времени.[16]

«Император,

Мы призываем в свидетели богов и людей в том, что если мы взяли в руки оружие, то вовсе не для того, чтобы угрожать нашему отечеству или нашим согражданам; мы хотим лишь уберечь самих себя. Мы нищи и разорены, алчность и жестокость наших кредиторов почти лишили нас отечества, честного имени и богатства. Нам отказывают в соблюдении древних законов; нам не позволяют отказаться от нашего имущества ради сохранения нашей свободы: так безмерна черствость ростовщика и заимодавца! В прошлом сенат часто испытывал сострадание к несчастьям народа и своими указами облегчал участь бедняков; уже в наше время родовые поместья были освобождены от применения к ним крайних мер, а всем честным людям было позволено заплатить медью то, что они задолжали серебром[17]; часто случалось и так, что народ plebs), обуреваемый честолюбивыми желаниями, или возмущенный оскорблениями со стороны магистратов, отходил от воли сената; но мы не просим ни власти, ни богатства, – этих главных причин вражды между людьми. Нет, мы просим только свободы, которую гражданин согласен потерять только вместе с жизнью. Мы молим тебя и сенат снизойти к бедам наших сограждан. Верните нам право воспользоваться законом, право, в котором нам отказывает заимодавец; не вынуждайте нас предпочесть смерть жизни, которую мы влачим, потому что наша смерть не останется неотомщенной».

Взвесьте этот манифест, философы всех времен; он имеет свой вес на весах истории; не напоминает ли он вам девиз несчастных ткачей из Лиона: Жить работая и умереть сражаясь?[18]

Мы уже говорили вам совсем недавно, что заговор Катилины на самом деле вовсе не был заговором; и вот почему его опасность, что бы ни говорил Дион, была реальной, серьезной, огромной; настолько реальной, серьезной и огромной, что она толкнула несмелого Цицерона на отважный поступок и на беззаконие.

Должно быть, в тот день Цицерону было очень страшно быть таким храбрым!

Разве Цицерон не бежал, когда можно было бежать? Разве он не бежал во время мятежа, поднятого против него Клодием, семь или восемь лет спустя? А ведь Клодий не был человеком масштаба Катилины.

Вернувшись из Фессалоники, Цицерон рассказывал, что на Форуме произошло столкновение. Противники осыпали друг друга оскорблениями, плевали друг другу в лицо. «Клодианцы стали плевать в нас (clodiani nostros constupare cœperunt); мы потеряли терпение», добавляет Цицерон. И было от чего! «Наши набросились на них и обратили их в бегство. Клодия стащили с трибуны; я улизнул, боясь пострадать в свалке (AC NOS QUOQUE TUM FUGIMUS, NE QUID IN TURBA)». Это не мои слова, а его собственные; он сам рассказывает об этом в письме к своему брату Квинту от 15 февраля (Q. II, 3).

Впрочем, если вы сомневаетесь, почитайте речь Катона. Он далеко не трус, но ему страшно, очень страшно; и больше всего ему страшно оттого (и он сам говорит об этом), и другим, должно быть, тоже страшно оттого, что Цезарь – Цезарь спокоен!

Цезарь спокоен, потому что если Катилина одержит верх, он достаточно воздал должное демократии, чтобы получить свою часть пирога; Цезарь спокоен, потому что если Катилина потерпит поражение, против него нет достаточно веских улик, чтобы обвинить его. Да и кто посмеет выдвинуть против него обвинение? Катон очень хотел бы это сделать, но он отступает.

Как раз во время этого столь бурного заседания, когда Катон выступал за суровость по отношению к заговорщикам, а Цезарь – за снисходительность, Цезарю принесли записку. Катон подумал, что это политическое послание, вырвал записку из рук гонца и прочел ее. Это было любовное письмо от его сестры Сервилии к Цезарю. Катон швырнул его ему в лицо.

– Держи, пропойца! – сказал он.

Цезарь поднял его, прочитал и ничего не ответил. Положение в самом деле было опасным, и не стоило усугублять его частной ссорой.

Но если Цезаря и не обвиняли публично, никто не огорчился бы, если бы какой-нибудь несчастный случай не избавил от него всех честных людей.

Когда он вышел, на ступенях сената его осадила толпа всадников, сыновей денежных мешков, ростовщиков, откупщиков, которые непременно хотели убить его.

Один из них, Клодий Пульхер – тот самый, который был разбит гладиаторами, – приставил свой меч к его горлу, ожидая только, чтобы Цицерон подал ему знак убить его. Но Цицерон подал ему знак отпустить Цезаря, и Клодий вернул меч в ножны.

Как! тот самый Клодий, который впоследствии, преданный всей душой Цезарю, станет любовником Помпеи и захочет убить Цицерона, этот же самый Клодий оказывается другом Цицерона и хочет убить Цезаря?

– Черт возьми! да, вот так и бывает в жизни.

Это кажется вам непонятным. Но мы все объясним вам, дорогие читатели, будьте спокойны; возможно, это окажется не очень нравственно, но, по крайней мере, понятно.

Счастливый человек, гордый человек, человек ростом в сто локтей во всей этой истории с Катилиной – это Цицерон.

В Цицероне было много от господина Дюпена, хотя в Дюпене было не так уж много от Цицерона.

Вы видели господина Дюпена на следующий день после восшествия на престол короля Луи-Филиппа?[19] Если бы он писал стихи на латыни, он написал бы те же, что и Цицерон; если бы он писал стихи по-французски, он просто перевел бы их.

Вы ведь знаете стихи Цицерона, не правда ли?

O fortunalam nalam, me consule, Romam!..

О счастливый Рим, рожденный под моим консулатом!..

Так вот, а уже через восемь дней Цицерон – тот самый, который требовал ужесточить наказание для заговорщиков десятилетней ссылкой, – защищал Мурену, обвиненного в участии в заговоре; затем он защищал Суллу, сообщника Катилины; защищал его, он, Цицерон, который заставил удавить других его сообщников!

На мгновение, как мы уже сказали, он стал царем Рима.

Помпей отсутствовал, Цезарь стушевался, Красс молчал.

– Это уже третий иноземный царь над нами, – говорили римляне.

Двумя другими были Таций и Нума. Таций и Нума были из Кура; Цицерон был из Арпина.

Выходит, все трое действительно были чужеземцами для Рима!

Глава 11

Когда заговор Суллы[20] был раскрыт, Цетег и Лентул удавлены, а труп Катилины найден на поле боя в Пистории, все решили, что Рим спасен. Точно так же было в 1793 году, когда после раскрытия каждого нового заговора Франция бывала спасена таким образом одиннадцать раз за месяц.

«Еще одна такая победа, – говорил Пирр после битвы при Гераклее, гда он потерял половину своих солдат, половину лошадей, половину слонов, – еще одна такая победа, и я погиб!»

Больше всех в то, что он спас Рим, верил сам Цицерон. Его победа ослепила его; он верил в этот союз сената и всадников, аристократов по рождению и аристократов по деньгам, в союз, о котором он мечтал; но даже и сам он не замедлил усомниться в продолжительности этого студенистого мира… – как еще можно передать его слова «concordia conglutinate»? – этого непрочного примирения, примерно так.[21]

Что же до Цезаря, то, как мы уже сказали, он был очень рад остаться незамеченным в этих обстоятельствах.

Когда он выходил из сената, в тот самый момент, когда Цицерон, пересекая Форум, кричал, имея в виду сообщников Катилины: «Их время кончилось!», несколько составлявших охрану Цицерона всадников ринулись на Цезаря, обнажив мечи; но Цицерон, как мы уже сказали, покрыл его своей тогой.

На вопросительные взгляды, которые бросали на него молодые люди, Цицерон ответил жестом снисхождения, – так поступал иногда народ с гладиаторами, которые доблестно сражались. И в самом деле, хотя Цезарь был всего лишь еще одним негодяем, погрязшим в долгах, Цезаря нельзя было убить, как убили какого-нибудь Лентула или Цетега; и доказательством этому служит то, что его могли бы убить, будь то на ступенях сената, будь то на Форуме или на Марсовом поле, но не убили; и еще одно доказательство, это что Катилину тоже могли убить, но никто не посмел этого сделать.

Вот только, – хотя этот факт доносит да нас Плутарх, – нас не раз посещала мысль усомниться в достоверности рассказа историка из Херонеи.[22] Светоний ограничивается словами, что всадники из охраны выхватили мечи и направили их острием к Цезарю. Цицерон, этот великий хвастун, не упомянул об этом эпизоде в истории своего консулата, которая не дошла до нас, но которую знал Плутарх, и он удивляется этому.

Как могло случиться, что Цицерон, который подчас похвалялся вещами, которых вовсе не делал, не похвастался столь значительным и столь похвальным для него поступком? Впрочем, впоследствии знать упрекнет Цицерона в том, что он не ухватился за этот случай избавиться от Цезаря, и что он чересчур предвосхитил любовь народа к нему.

Эта любовь действительно была большой, очень большой; об этом свидетельствует то, что произошло через несколько дней.

Цезарь, утомленный приглушенными обвинениями, которые преследовали его, явился в сенат, чтобы оправдаться; и, войдя, объявил, для чего он пришел сюда. Между сенаторами тут же вспыхнула яростная ссора по поводу виновности или невиновности Цезаря, и поскольку заседание затягивалось, народ, опасаясь, как бы с Цезарем не случилось какого-нибудь несчастья, с громкими криками окружил зал заседаний и потребовал вернуть Цезаря ему.

По этой же самой причине Катон, опасаясь волнений со стороны бедняков, – скажем больше, со стороны тех, кто был голоден, и кто, по словам Плутарха, возложил все надежды на Цезаря, – здесь все ясно, – добился от сената той знаменитой ежемесячной раздачи хлеба, которая каждый раз должна была обходиться примерно в десять или двенадцать миллионов.

Цезарь понял, что ему нужна новая опора; он приготовился стать претором.

Мы уже рассказывали, как делалась карьера в Риме. Каждый юноша из хорошей семьи обучался праву у юрисконсульта и ораторскому искусству у ритора. Жизнь в Риме была публичной; она принадлежала отечеству; правительство защищали или нападали на него при помощи меча и слова. Там подписывались, как в Америке: Адвокат и генерал.

Чтобы приобрести известность, доносили на проконсула; в этом было определенное величие: принять сторону народа против человека.

Так поступил и Цезарь.

Сначала он затеял тяжбу с Долабеллой, потом с Публием Антонием. В первом случае он потерпел поражение и был вынужден покинуть Рим. Но уже в Греции, перед лицом Марка Лукулла, претора Мекедонии, он выступил в суде против второго, и имел такой успех, что Публий Антоний, страшась приговора, воззвал к народным трибунам под тем предлогом, что он не может добиться справедливости от греков в самой Греции.

«В Риме, говорит Плутарх, его красноречие, блиставшее среди адвокатов, снискало ему огромную любовь».

Затем, добившись известности, начинали добиваться эдилата. Быть эдилом тогда значило примерно то же, что быть сейчас мэром.

Взгляните на английские выборы с их hustings, с их meetings, с их boxings, с их обвинениями в bribery; это в миниатюре повторяет то, что представляли собой выборы в Риме. Впрочем, в Риме было то, чего еще не решились создать ни во Франции, ни в Англии: НАСТАВЛЕНИЕ О СОИСКАНИИ. Оно относится к 688 году от основания Рима и подписано: Q. Cicero. – Не путайте его с Марком Туллием; Квинт всего лишь брат этого великого человека.

Итак, когда приходило время, кандидат облачался в белые одежды, которые символизировали чистоту его души, – candidatus, это значит белее белого; – затем он наносил визиты сначала сенаторам и магистратам, затем богатым людям, затем знатным и, наконец, отправлялся к народу.

Народ собирался на Марсовом поле; три или четыре тысячи избирателей находились там, поджидая кандидатов. Кандидаты появлялись в сопровождении свиты своих друзей. Пока кандидат пытался привлечь к себе внимание со своей стороны, его друзья делали это со своей.

Кандидат имел при себе номенклатора, который потихоньку подсказывал ему имена и род занятий тех, к кому он обращался с речью.

Вы помните все те нежности, которыми осыпал Диманш Дон Жуан, когда хотел выпросить денег? Вообразите себе эту сцену, повторяемую сто раз на дню: формы различны, основа та же.

Кандидат начинал обрабатывать народ еще за два года до этого; он устраивал игры; он арендовал сам или с помощью своих друзей места в амфитеатрах и цирках и бесплатно раздавал их народу; он посылал туда целые трибы, и в первую очередь собственную трибу; наконец, он давал публичные пиры, причем не только перед своей дверью, не только в своей трибе, не только в некоторых кварталах, но часто и во всех остальных трибах.

Цицерон рассказывает как о небывалом случае, что Луций Филипп добился своих почестей, не применяя этих средств.

Но, с другой стороны, Туберону, внуку Павла Эмилия, было отказано в должности претора, которой он домогался, потому что, устраивая народу публичную трапезу, он застелил ложа обычным способом, и покрыл их козьими шкурами, а не дорогими тканями.

Теперь вы видите, каким сибаритом был римский народ, который желал, не только вкусно есть, но и возлежать на пиршестве, на богатом ложе.

Многие кандидаты предпринимали путешествия в провинции, чтобы набрать голоса в муниципиях, обладавшим избирательным правом.

Патеркул упоминает об одном гражданине, который, домогаясь должности эдила, каждый раз, когда в Риме или его окрестностях случался пожар, посылал своих рабов тушить его. Этот способ был так нов, что его изобретатель был назначен не только эдилом, но и претором; к сожалению, Патеркул забыл назвать имя этого филантропа.

Как правило, выборы стоили дороже: должность эдила нельзя было получить больше чем за миллион, должность квестора – меньше чем за полтора или два миллиона; но чтобы получить должность претора, на карту ставилось все.

По сути дела, претор был вице-королем какой-либо провинции. Заметьте, что тогдашняя провинция представляла собой сегодняшнее царство. И этим царством правили по четыре или пять лет, его занимали своей армией, его деньгами распоряжались как своими, его жителей имели право казнить и миловать по своему усмотрению; там назначали свидание своим кредиторам; там избавлялись от самых запущенных долгов, там обзаводились библиотеками, коллекциями картин, галереями статуй; туда созывали, наконец, своих оценщиков и казначеев, и почти всегда улаживали дела к удовлетворению обеих сторон.

Иногда же, если провинция была разорена, если новый претор отправлялся на смену какому-нибудь Долабелле или Верресу, или если возникали сомнения в нравственных качествах должника, кредиторы противились его отъезду.

Цезарь, назначенный претором в Испанию, обнаружил на выходе такую толпу кредиторов, собравшихся под дверью, что был вынужден послать к Крассу. Красс, который видел труп Катилины и который понимал, что Цицерон не продержится долго, который не мог простить Помпею случая с гладиаторами, понял, что будущее поделено между Цезарем и Помпеем. Он решил, что вложение в Цезаря принесет ему большую прибыль. Он ответил Цезарю пятью миллионами, и Цезарь смог отбыть в Испанию.

Скажем, помимо прочего, – а сам факт, что такой скупец ссудил кому-то деньги, уже вызывает удивление, – скажем, что Цезарь был любовником его жены, Тертулии. С современной точки зрения это, возможно, несколько принижает Цезаря, но Цезарь не был в этом смысле слишком требователен.

Именно по пути в Испанию, проезжая через небольшую деревушку в Цизальпинской Галлии, Цезарь произнес эти знаменитые слова: «Я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме».

В самом деле, в Риме, кроме реальной власти, завоеванной мечом или красноречием, кроме Помпея и Цезаря, было еще и те, кого называли «семью тиранами»: это были откупщики, ростовщики, заимодавцы; это были оба Лукулла, Метелл, Гортензий, Филипп, Катулл и, наконец, Красс.

Последний спешил стать чем-то большим, чем одним из семи; он спешил стать одним из трех. В своем воображении он видел уже триумвират будущего: Помпей, победа; Цезарь, удача; он сам, деньги. Как будет видно дальше, Красс не так уж плохо прозревал будущее.

По прошествии одного года Цезарь вернулся из Испании. Что он там делал? Об этом ничего не известно. Никто не посмел выдвинуть против него обвинения; но по возвращении он роздал все свои долги, и на этот раз никому не пришлось ссужать ему деньги.

Вот разве только Светоний говорит:

«Его собственные памятники, оставленные им, доказывают, что в Испании он получил деньги, которые настойчиво выпрашивал у проконсула и его приближенных в качестве помощи, чтобы рассчитаться с долгами».

Но это не значит одалживать; это значит брать, потому что эти деньги никто никогда не отдавал. Светоний еще добавляет:

«Он разграбил несколько деревень в Лузитании, хотя они не оказали ему никакого сопротивления, и встретили его с открытыми воротами».

Вернувшись в Рим, Цезарь встретился с Помпеем. Итак, два великих соперника оказались лицом к лицу. Посмотрим же, что сталось с Помпеем с тех пор, как мы оставили его после триумфа над гладиаторами.

Глава 12

Победителю Митридата исполнилось тридцать девять лет, хотя его друзья, то есть льстецы, дают ему только тридцать четыре – возраст Александра; – и он достиг вершины своего успеха. В дальнейшем он будет только спускаться вниз, тогда, как Цезарь будет только подниматься вверх.

Если Помпею тридцать девять лет, – а Плутарх называет его возраст вполне определенно, – значит, Цезарю тридцать три.

«Похоже, что римский народ, – говорит Плутарх, – с самого начала относился к Помпею так, как Прометей Эсхила относился к Гераклу, который пришел освободить его: «Насколько я люблю сына, настолько я ненавижу отца».

Почему же римский народ так ненавидел Страбона, отца Помпея? Плутарх сообщает нам об этом одной строчкой: «Потому что он не мог простить ему его скупости».

Это означает, что отец Помпея не устраивал для римлян игр, не давал им публичных пиров, не раздавал им билеты на зрелища – непростительное преступление в глазах всех этих властителей мира, которые проводили время, возлежа в тени портиков, болтая о политике в банях или попивая подогретое вино в харчевнях.

Эта ненависть действительно была велика, потому что когда Страбон был убит молнией, народ стащил его тело с погребального костра, на который оно уже было возложено, и бросили на всеобщее поругание. Но, повторяем, сына просто обожали.

Вот что говорит об этом Плутарх на своем дивном греческом языке:

«Никто не пользовался большей благосклонностью, никто не обретал ее так рано, и ни у кого она не расцветала так сильно в счастии и не оказывалась более верной в беде».

Возможно также, что римлян, народ в высшей степени чувственный, покорила в Помпее его красота.

Помпей имел мягкие черты, которые прекрасно гармонировали с его мелодичной речью; серьезный взгляд его был смягчен выражением большой доброты; он отличался благородными манерами, удивительной воздержанностью в частной жизни, большой ловкостью в телесных упражнениях, почти неотразимое красноречие; он с необыкновенной легкостью выполнял все просьбы, и проявлял при этом почти божественную обходительность, которая умела щадить самолюбие просителя. Его слегка откинутые назад волосы и полный обаяния взгляд придавали ему сходство с Александром, или, вернее, со статуями знаменитого завоевателя Индии, и это сходство очень льстило юноше, и было так заметно и так всеми признано, что однажды консул Филипп, выступая в его защиту, сказал с улыбкой:

– Пусть вас не удивляет такая моя пристрастность к моему клиенту: просто-напросто, будучи Филиппом, я люблю Александра.

Мы упомянули о его воздержанности; приведем один пример. Он поправлялся после довольно тяжелой болезни, и ему предписали диету; когда он снова начал есть, врач велел приготовить ему жаркое из дрозда.

К несчастью, дрозды – перелетные птицы, и к тому времени сезон их пролета уже прошел; так что, хотя слуги Помпея обежали все рынки Рима, им не удалось найти ни одного.

– Я вижу, ты в затруднении, – сказал ему один из друзей; – но ты можешь послать за ними к Лукуллу, он кормит их круглый год.

– Нет, ни за что, – ответил Помпей; – я не хочу никакой услуги от этого человека.

– Но постой, – настаивал друг, – разве врач предписал тебе съесть непременно дрозда, а ни что иное?

– Послушай, – ответил Помпей, – неужели ты хочешь уверить меня, будто в приговоре Судьбы записано, что Помпей умрет, если Лукулл не будет таким гурманом, чтобы сохранить у себя в клетке несколько дроздов!

И он послал врача подальше! – Я думаю, примерно это означают три греческих слова: καì έασας χαιρεΐν

Мы упомянули, что он обладал большим красноречием. Докажем это.

После смерти Страбона ему пришлось опровергать обвинение в растрате, которое было выдвинуто против его отца, и в которое пытались втянуть и его; он защищался так ловко и так стойко, что претор Антистий, председательствовавший в суде, решил после этого отдать ему в жены свою дочь, и велел привести ее к нему в сопровождении их общих друзей. Помпей согласился.

Народ так быстро узнал об этой будущей помолвке, и она так пришлась ему по вкусу, что в тот момент, когда Помпей был оправдан, ожидавшая его толпа хором вскричала, словно повинуясь чьему-то приказу:

– К Таласию! к Таласию!

Что означали эти два слова, которые римляне обычно выкрикивали, когда желали счастливой свадьбы? Сейчас мы расскажем.

Они связаны с одним старым римским преданием, которое восходит к истории похищения сабинянок.

Когда произошло это великое событие, толкнувшее зарождающуюся империю Ромула на самый край гибели, некие простые пастухи и поденщики захватили юную сабинянку столь совершенной красоты, что они испугались, как бы им не пришлось на каждом шагу сражаться, чтобы сохранить ее; тогда им пришла в голову мысль отдать ее под защиту одного из самых уважаемых имен в молодом Риме; и они стали кричать на бегу: «К Таласию! к Таласию!»

Как будто бы, они похитили эту прекрасную сабинянку для Таласия. Под защитой этого имени они могли донести ее в целости и сохранности куда угодно; и юная сабинянка действительно стала женой Таласия, и поскольку их брак был очень счастливым, в Риме сохранился обычай кричать во время сколько-нибудь значительных свадеб эти слова, как пожелание счастья: «К Таласию! к Таласию!»

Помпей и в самом деле женился на Антистии. Но он не был так же счастлив в браке, как Таласий; потому что Сулла, как мы уже говорили, принудил его развестись с Антистией и жениться на Эмилии, дочери Метеллы и Скавра и невестке Суллы.

Этот приказ был еще тем более деспотичным из-за того, что Эмилия была замужем и беременна; для Помпея же было тем более позорно подчиниться этому приказу, что его тесть Антистий был только что убит в сенате под тем предлогом, что раз Помпей на стороне Суллы, то и он должен принадлежать к ней же, как тесть Помпея.

Вдобавок мать Антистии, увидев, что ее дочь отвергнута, не смогла вынести оскорбления, нанесенного ее семье Помпеем; она покончила с собой. Наконец, за этой смертью последовала смерть Эмилии, которая умерла при родах.

Но эта ужасная семейная трагедия, которая наделала бы столько шума в другое время, потонула в трагедии всего населения Рима. Она как раз разворачивалась тогда, и главные роли в ней играли Марий и Сулла.

Мы уже рассказывали, что Цезарь, оказавшись в подобном положении, предпочел принять на себя гнев Суллы, нежели подчиниться его приказу. Дух этих двоих людей во всей полноте проявился в этом различии: в аналогичных обстоятельствах один уступает, другой сопротивляется.

Теперь мы опять вернемся к Помпею; пусть нам простят, что мы так подробно рассказываем о нем; человек, который спорил с Цезарем за власть над миром, достоин того, чтобы мы занялись им подольше.

И потом, мы признаемся, что были бы очень горды, сделать для Античности то, что мы сделали для современных эпох; для истории греков и римлян – то, что мы сделали для истории Англии, Италии и Франции, то есть сделать ее доступной всем. А что для этого нужно? Сделать ее занимательной.

Когда нам показывают, какими были греки и римляне, нам показывают слишком много статуй и слишком мало людей. Мы сами люди; и мы, прежде всего, интересуемся существами, которые явственно принадлежат к человеческому роду. Ведь, распахнув тунику Алкивиада и тогу Цезаря, что увидим мы? Людей. И нужно распахнуть тунику и тогу; нужно, наконец, сделать то, к чему мы стремимся: показать этих героев и этих полубогов из школьного курса в домашнем платье.

Помните ли вы времена, когда нам говорили, что история так трудна для постижения потому, что она скучна? Конечно, она скучна у отца Даниеля, у Мезерэ, у Анкетила; но она занимательна в хрониках, в воспоминаниях, в легендах. Почему господин де Барант со своими «Герцогами Бургундскими» пользуется таким успехом? Потому что он одним из первых заменил стиль хроники стилем повести, или того, что тогда называли повестью.

Разве мы не больше рассказали читателю об эпохе Людовика XIII и Людовика XIV в «Трех мушкетерах», «Двадцать лет спустя» и «Виконте де Бражелоне», чем Левассер в своих двадцати или двадцати пяти томах?

Кто знает Левассера? Гийемо и Тешнер, потому что они продают его двадцать пять томов по двадцать пять франков, не публике, а тем, кто, подобно мне, вынужден их покупать.

Глава 13

Вернемся же к Помпею, который к двадцати четырем годам уже дважды овдовел, и которого Сулла только что приветствовал титулом imperator, признавая оказанные им услуги.

Встал, это вполне понятно; но обнажил голову! Признайтесь, читатели, что вам, всегда видевшим римлян с непокрытыми головами, это кажется труднообъяснимым.

Римляне, за неимением шляп, – которые они, впрочем, иногда использовали, о чем свидетельствует знаменитая шляпа, которую Красс давал поносить греку Александру, – так вот, римляне, за неимением шляп, покрывали голову полой своей тоги, и эта одежда, обычно белая, замечательно защищала их от лучей италийского солнца. И так же, как мы снимаем шляпу в знак почтения к людям, которых встречаем, так же и римляне снимали с головы край тоги и обнажали голову.

Несмотря на величайшую кротость Помпея, его обвиняли в двух или трех убийствах, на какие Цезарь, его соперник во всем, и особенно в добросердечии, был бы неспособен.

Карбон, как известно, был одним из соперников Суллы. Помпей разбил его и захватил в плен. Если бы он убил его в тот же момент, когда тот был схвачен, никто не сказал бы ни слова и, возможно, все даже нашли бы это вполне естественным; но он заставил привести его – человека, трижды удостоенного звания консула! – закованным в цепи; он судил его с высоты своего трона, под ропот и одобрительные возгласы толпы, и велел казнить, не дав ему иной отсрочки, как только чтобы справить естественные надобности.

Он сделал то же самое с Квинтом Валерием, выдающимся ученым, которого он схватил, заставил побеседовать с ним, а потом хладнокровно отправил на казнь, вытянув из него все, что он хотел знать. Что же до титула Великий, то его тоже дал ему Сулла, когда приветствовал его по возвращении из Африки, точно так же, как за четыре или пять лет до того он пожаловал ему титул imperator.

Помпей, надо отдать ему должное, поначалу побоялся присовокупить этот эпитет к своему имени. Поспешим оговориться, что причиной этого была отнюдь не его скромность, а боязнь задеть обидчивый народ Рима.

Затем, позднее, после смерти Сертория и испанской кампании, он решил, что этим титулом другие называют его уже достаточно давно, чтобы и он сам обрел право называться им. И он взял его, и в своих письмах и указах стал именовать себя ПОМПЕЙ ВЕЛИКИЙ.

Это правда, что над тем, кого Сулла назвал Magnus, то есть Великий, было еще два человека, каждому из которых народ дал прозвание Величайший, Maximus; одним из них был Валерий, примиривший народ с сенатом; другим – Фабий Рулл, изгнавший из этого сената нескольких сыновей вольноотпущенников, которые добились избрания в сенаторы за счет своего богатства.

Впрочем, Сулла вскоре испугался этого величия, которое он сам сотворил, и этого успеха, который он сам взлелеял.

Возвратившись в Рим после той большой войны в Африке, Помпей попросил о триумфе; но Сулла воспротивился этому. Право на триумф предоставлялось только консулам или преторам.

Даже первый Сципион не посмел просить о нем после своих испанских побед над карфагенянами, поскольку он не был ни претором, ни консулом. Сулла уверял его, что он опасается, как бы весь Рим не осудил его, если он пожалует триумф молодому безбородому юноше, и как бы ему не сказали, что он не уважает никаких законов, если ему хочется потакать капризам своих любимцев. Но Помпей разглядел истинную причину отказа под покрывающей его золоченой оболочкой.

Мысль о том, что Сулла противится его триумфу только потому, что начинает его побаиваться, удвоила его упрямое желание его получить. И когда Сулла заявил ему, что если он будет упорствовать в своем желании получить триумф, то он, Сулла, выступит против этого триумфа, он сказал Сулле прямо в лицо:

– Берегись, Сулла, ведь больше людей любит восходящее солнце, чем солнце заходящее.

Сулла, как и Цезарь, был туговат на ухо: он не разобрал ответа Помпея.

– Что он говорит? – спросил диктатор у своих соседей.

Те, кто сидел рядом с ним, передали ему его слова.

– О! что ж, если он так хочет этого, – ответил Сулла, – пусть получит свой триумф!

Но Сулла был отнюдь не единственным, кто возражал против этого потворства гордыне победителя Карбона, Домиция и Сертория. И в сенате, и среди всадников прошел ропот. Помпей услышал его.

– А! раз так, – сказал он, – я прошествую с триумфом не так, как мои предшественники, – на колеснице с впряженными в нее лошадьми, а на колеснице, которую повлекут слоны!

В самом деле, во время своей кампании в Африке Помпей сказал:

– Раз мы пришли сюда, мы должны победить не только людей, но и здешних свирепых животных.

После чего он начал охоту на них и добыл изрядное количество львов и слонов; кроме того, он получил более сорока слонов от покоренных им царей; так что для него не было ничего проще, чем впрячь четверых из этих зверей в свою триумфальную колесницу.

Их впрягли; но когда они уже были готовы войти в Рим, оказалось, что ворота чересчур узки. Помпею пришлось отказаться от слонов и вернуться к лошадям.

Разумеется, несмотря на свой возраст, – ему скоро исполнялось сорок лет, – Помпей, если бы он стал добиваться принятия его в сенат, был бы избран.

Римляне, если закон противостоял какому-либо из их желаний, и если они были достаточно влиятельны, чтобы осуществить это желание несмотря на закон, обладали одним из самых гениальных способов действовать несмотря на этот закон: они отменяли его на год. Это называлось сном закона. Пока закон спал, честолюбие бодрствовало и делало все, что ему было угодно.

Помпей же нашел большее удовлетворение своей гордыне в том, чтобы получить триумф, оставаясь простым генералом, чем сделаться сенатором. Он отпраздновал свой триумф, оставаясь в рядах всадников.

Но Сулла не забыл, что Помпей получил свой триумф вопреки его воле. Когда затем Помпей сделал для другого то, что он не пожелал сделать для себя, то есть добился для Лепида консулата, Сулла встретил его однажды на площади и остановил его.

– Юноша, – сказал он, – я вижу, ты горд своей победой; не правда ли, очень почетно и лестно добиться своими интригами среди народа того, что Катул, один из самых доблестных граждан Рима, был назначен консулом лишь после Лепида, злейшего из людей?… Впрочем, – добавил он с жестом угрозы, – я предупреждаю тебя, чтобы то не почивал, но бдительно следил за своими делами, потому что ты сотворил себе соперника, который сильнее тебя!

С этого дня Сулла действительно совершенно сбросил Помпея со счетов, настолько, что когда Сулла умер, и его завещание было вскрыто, там не только не нашлось ничего для Помпея, но не было даже ни одного упоминания о том, кому завещатель некогда пожаловал титул imperator и прозвание Magnus.

Но Помпей, будучи настоящим государственным мужем, не выказал ни малейшего огорчения по поводу такой забывчивости, и когда Лепид и некоторые другие захотели помешать не только захоронению Суллы на Марсовом поле, но и тому, чтобы его похороны были публичными, Помпей сам взялся за управление похоронной церемонией и воздал Сулле последние почести.

Более того: предсказание Суллы сбылось вскоре после его смерти, и когда Лепид воспользовался положением, которое создал ему Помпей, для разжигания в Риме волнений, Помпей встал рядом с Катулом, который представлял честную часть сената и народа, но которому было ближе скорее гражданское руководство, чем командование армией; Помпей пришел к нему на помощь со своим мечом.

Эта помощь была очень значительной. Лепид при помощи Брута – отца того Брута, который потом вместе с Кассием должен будет убить Цезаря, – захватил основную часть Италии и кусок Цизальпинской Галлии.

Помпей выступил против него, отобрал у него большую часть городов, взял Брута в плен и так же, как когда-то Карбона и Квинта Валерия, убил его руками Геминия, не потрудившись даже произвести над ним суд.

За этой победой последовали победы над Серторием, Спартаком и пиратами. В этой последней войне Помпей был облечен такой властью, какой никто до него не обладал, и сделался настоящим царем над морем.

Здесь мы покинули его и, выходит, сюда же нам следует вернуться, чтобы следовать за ним до момента возвращения Цезаря из Испании.

Глава 14

Среди всех этих событий пресловутая борода Помпея наконец проросла, и на этот раз он без всякого сопротивления получил свой триумф и консулат.

Его власть в Риме в это время была так велика, что Красс, который дулся на него после истории с гладиаторами, был вынужден просить у Помпея что-то вроде разрешения, чтобы домогаться консулата.

Помпей понял, как возвеличивает его это самоуничижение человека, презиравшего по причине своего богатства и ораторского таланта всех остальных людей. Он забыл свою вину перед Крассом, – что было, конечно, гораздо легче, чем забыть вину Красса, если бы Красс был перед ним виноват, – итак, он забыл свою вину перед Крассом и добился назначения его консулом одновременно с собой.

Поскольку Цезарь отсутствовал, Красс и Помпей поделили власть между собой; Красс имел большее влияние на сенат, а Помпей пользовался большим доверием у народа. К тому же Помпей отчасти был то, что в наши дни назвали бы шарлатаном; он знал своих римлян и знал, чем их можно взять.

Так, по обычаю всадники, завершив предписанную законом военную службу, являлись вместе со своим боевым конем на площадь народных собраний, и там, в присутствии двух цензоров, отчитывались в своих военных кампаниях, называли имена генералов и капитанов, под чьим началом они служили, и перед лицом народа выслушивали похвалу или порицание, которых заслуживали.

И вот, когда цензоры Геллий и Лентул заняли свои кресла, народ увидел, как вдалеке показался Помпей. В одеждах консула, он пешком спускался к Форуму вслед за шествующими впереди него ликторами, ведя за собой в поводу своего коня, как какой-нибудь простой всадник; затем он приказал ликторам расступиться и предстал вместе с конем перед трибуналом.

При виде этого зрелища народ проникся к Помпею таким глубоким уважением, что ни один возглас не нарушил торжественной тишины, хотя было прекрасно видно, что этот поступок восхитил всех.

Цензоры, напротив, испытывая величайшую гордость от такого знака почтения к ним, ответили Помпею приветственным жестом, и старший из них поднялся со своего кресла:

– Помпей Великий, – обратился он к нему, – я спрашиваю вас, принимали ли вы участие во всех походах, предписанных законом?

– Да, – громко ответил Помпей, – я участвовал в них, и никогда надо мной не было другого капитана и другого генерала, кроме меня самого.

При этих словах народ разразился громкими криками, и цензоры оставили свои кресла и проводили Помпея до дома вместе с остальной толпой, чтобы воздать ему те же почести, которые воздал им он.

Но величайшим триумфом Помпея стал тот, которого он удостоился в день наделения его особыми полномочиями для ведения войны с пиратами; мы уже говорили о них.

Закон, облекавший его этой властью, был принят отнюдь не без сопротивления; с обретением указанных в нем полномочий он получал под свое командование двести кораблей и пятнадцать легатов из числа сенаторов, отданных ему в беспрекословное подчинение; он получал также власть над всеми квесторами и сборщиками общественных средств, и становился фактически абсолютным монархом над всем побережьем на расстоянии четырехсот стадиев от моря, то есть надо всей римской империей; после этого никакая человеческая сила не смогла бы помешать Помпею стать царем, если бы царский венец показался ему привлекательным.

Так что при чтении проекта закона, который был встречен ликующими возгласами народа и который охотно поддержал Цезарь, некоторое число сенаторов выступило против него.

Один из консулов даже воскликнул:

– Берегись, Помпей! Желая последовать по стопам Ромула, ты можешь, как и он, сгинуть в какой-нибудь буре.

Катул, за которого Помпей сражался когда-то, тоже не был благосклонен к этому закону, и, тем не менее, выступая против него, он отозвался о Помпее с величайшей похвалой.

– Но, сказал он, не подвергайте же непрестанно первейшего из граждан и величайшего из людей Рима опасностям войны; ведь если вы однажды потеряете его, кто сможет его заменить?

– Ты, ты сам! – раздались со всех сторон крики.

Тогда вперед выступил Росций и подал знак, что он хочет говорить; но поскольку среди гомона толпы держать речь было невозможно, он поднял два пальца, подавая тем самым знак, что Помпею нужно дать напарника.

Но в ответ на это злосчастное предложение нетерпеливый народ издал такой крик, что ворон, пролетавший в это время над Форумом, закружился и упал, оглушенный, прямо в толпу.

«Что доказывает, со всей серьезностью – пишет Плутарх, – что птицы падают на землю не из-за разрежения воздуха, вследствие чего образуется пустота, а из-за того, что их сбивают громкие звуки, которые, несясь со страшной силой, производят в воздухе сильное сотрясение и круговые вихри».

Мы уже говорили, что эта война закончилась к вящей славе Помпея; но о чем мы не сказали, так это о снисходительности, которую Помпей, столь жестоким образом казнивший Карбона, Квинта Валерия и Брута, выказал по отношению к морским разбойникам.

Он не только миролюбиво встретил их, сохранил им жизнь, оставил им часть их имущества. Более того; Метелл, – родственник того Метелла, с которым он служил в Испании, – еще до того, как Помпей был назначен главнокомандующим этой войной, был послан на Крит, чтобы преследовать пиратов на этом острове, который после Киликии был самым укрепленным их логовом; и поскольку Метелл беспощадно преследовал этих разбойников и, едва схватив, распинал их на крестах, эти последние, наслышавшись о том, как мягко обходился Помпей с их товарищами, попросили у него помощи против Метелла.

Просьба была весьма странной; но еще более странным было то, что она была удовлетворена.

Помпей написал Метеллу, что он запрещает ему продолжать войну. Он приказал городам не подчиняться больше Метеллу и заслал своего легата Луция Октавия в осажденный город, где тот вместе с пиратами сражался против солдат Метелла.

Все это вызвало бы полное недоумение, если бы не были известны привычки Помпея и его манера действовать; он ни за что не хотел уступать Метеллу часть своей победы над пиратами, как он не захотел уступить часть своей славы от победы над гладиаторами Крассу. Когда в Риме узнали, что ужасные пираты были полностью уничтожены или покорены меньше чем за три месяца, Помпей был встречен с таким восторгом, что народный трибун Манлий предложил закон, который наделял Помпея правом управления всеми провинциями и всеми войсками, находившимися под командованием Лукулла, присовокупив к ним Вифинию, занятую Глабрионом.

Этот закон позволял ему сохранить за собой все морские силы и всю власть, которую он имел при ведении последней войны, и, наконец, он предоставлял ему в полное подчинение всю остальную римскую империю, поскольку помимо Фригии, Ликаонии, Галатии, Каппадокии, Киликии, северной Колхиды и Армении он отдавал ему армию – армию, с которой Лукулл победил Митридата и Тиграна.

Поначалу все сенаторы и все значительные люди Рима объединились, чтобы отвергнуть этот закон; они обменялись самыми священными обетами, они поклялись друг другу никогда не предавать дело свободы, предав по собственной воле в руки одного-единственного человека власть, равную той, которой Сулла добился жестокостью и насилием. Но в назначенный день случилось то, что иногда случается при парламентском режиме: из всех ораторов, записавшихся в очередь на трибуну, решился выступить только один.

Это был Катул.

Но он говорил как порядочный человек, со своей обычной прямотой обращаясь к сенату с восклицанием:

– Сенаторы, осталась ли еще хоть одна гора или скала, где мы могли бы укрыться и умереть свободными?

Но Рим пришел в то состояние, когда он нуждался в хозяине, каким бы тот ни был. Ни один голос не ответил Катулу. Закон был принят.

– Увы мне! – сказал Помпей, получив письмо с этим указом, – моим трудам не будет конца! Неужели, я вечно буду переходить от одной войны к другой и никогда не смогу вести тихую безмятежную жизнь с моей женой и детьми где-нибудь в деревне!

И он возводил глаза к небу, хлопал себя ладонью по бедру и делал все остальные жесты, свойственные человеку, впавшему в отчаяние. Бедный Помпей! он вел бы себя иначе, если бы закон не прошел! только тогда он делал бы эти жесты в одиночестве, и его отчаяние было бы неподдельным.

С Цезарем все было иначе; получив право властвовать над Галлией, он вскричал с радостью, которую не боялся обнаружить:

– Я наконец достиг предела своих желаний, и с этого дня я буду шагать по головам моих сограждан!

Глава 15

Мы надеемся, что читатель, который вместе с нами продвигается в этом исследовании, получает все большее представление о характерах этих двух людей; так что когда эти соперники встретятся лицом к лицу, их поступки уже не будут нуждаться в комментариях.

Итак, если Помпей и колебался, принять ли ему на себя это командование, его колебания были недолгими. Он собрал свои корабли и своих солдат, призвал к себе царей и князей, правивших в его пространных владениях, вошел в Азию и начал, как всегда, с разрушения всего того, что сделал его предшественник; – не забывайте при этом, что его предшественником был Лукулл, то есть один из самых влиятельных людей Республики.

Лукулл вскоре услышал, что Помпей не оставил камня на камне от его деяний; он отменял наказания, отбирал награды, говоря и доказывая своими действиями, что Лукулл теперь ничто, а он один – все.

Но Лукулл был не тот человек, который согласился бы смиренно пить из горькой чаши унижения. Через общих друзей он направил Помпею свои жалобы, и получил уведомление, что оба генерала встретятся на совещании, которое будет иметь место в Галатии.

Встреча состоялась, соперники предстали друг перед другом; их ликторы несли фасции, и поскольку оба полководца были триумфаторами, их фасции были увиты ветвями лавра.

И тут произошло следующее: поскольку Лукулл прибыл из плодородного края, а Помпей, напротив, из края засушливого и безлесного, лавры ликторов Лукулла были свежи и зелены, а лавры ликторов Помпея засохли и пожелтели; увидев это, ликторы Лукулла отдали ликторам Помпея половину своих свежесорванных лавров. При виде этих любезностей некоторые улыбнулись.

– Вот! – сказали они, – вот опять Помпей венчает себя лаврами, которых он не срывал.

Встреча, которая проходила сначала в духе взаимной любезности и с полным соблюдением приличий, постепенно превратилась в спор, а спор – в ссору. Помпей упрекнул Лукулла в корыстолюбии; Лукулл упрекнул Помпея в честолюбии. Последний, позабыв все похвалы, которыми он только что осыпал своего соперника, тут же принялся хулить его победы.

– Хороши победы, – говорил Помпей, – которые добыты оружием двух царей, которые, увидев, что золото ни на что не годно, прибегли наконец к мечу и щиту: Лукулл победил золото, а мне он предоставил победу над железом.

– На этот раз опять, – говорил со своей стороны Лукулл, – ловкий и осторожный Помпей действует по своей старой привычке; он приходит, когда остается победить лишь призрак; в войне с Митридатом он поступает так же, как поступил в войнах с Лепидом, Серторием и Спартаком; он присвоил себе победу над ними, хотя эта победа была делом рук Метелла, Катула и Красса. Не похож ли Помпей по большому счету на трусливую птицу вроде стервятника, которая имеет обыкновение кормиться трупами тех, кого убила не она; не подобен ли он гиене и волку, которые терзают останки павших?

Лишенный какой-либо власти, сохранив лишь восемнадцать сотен человек, согласных ему подчиняться, Лукулл вернулся в Рим. А Помпей пустился в погоню за Митридатом.

Стоит почитать у Плутарха об этом долгом и жестоком походе, во время которого Митридат, запертый в стенах, выстроенных вокруг него Помпеем, убил всех оставшихся в лагере больных и бесполезных и исчез, так что никто не узнал, какие птицы одолжили его солдатам свои крылья, чтобы они смогли перелететь через стены.

Помпей последовал за ним. Он настиг его у Евфрата, в ту самую минуту, когда Митридату снился сон, будто он плывет по Понту Эвксинскому, и ветер благоприятствует ему, и уже виден вдали Босфор, как вдруг корабль разбился у него под ногами, оставив ему лишь обломок мачты, чтобы удержаться на волнах.

И тут в палатку вбежали его перепуганные генералы и закричали, прервав его сон:

– Римляне!

Ему пришлось решиться дать сражение. Его солдаты бросились к оружию и выстроились в боевом порядке; но весь мир был против злосчастного царя Понта.

Луна светила солдатам Помпея в спину, из-за чего их тени необычайно выросли. Люди Митридата приняли эти надвигающиеся на них тени за первые ряды римлян; они выпустили свои стрелы и дротики, которые поразили пустоту.

Помпей заметил ошибку варваров и приказал атаковать их с громким кличем; те не отважились даже дождаться их; он убил и утопил в реке десять тысяч человек, и захватил неприятельский лагерь. А где же был Митридат?

В самом начале боя Митридат, взяв с собой восемьсот рабов, пустил лошадей в галоп и пробился сквозь римскую армию; правда, когда он появился на той стороне, из восьмисот всадников осталось только три.

Двумя из этих выживших были сам Митридат и Гипсикратия, одна из его наложниц, столь храбрая, доблестная и мужественная, что царь называл ее не Гипсикратией, а Гипсикратом.

В этот день, одетая в персидские одежды, верхом на персидском коне, с персидским оружием в руках, она ни на миг не покинула царя и защищала его, в то время как он сам защищал ее.

Три дня они бежали через всю страну; в течение всех этих трех дней доблестная амазонка прислуживала царю, стерегла его сон, ухаживала за его конем. На исходе трех дней, когда Митридат спал, они достигли крепости Синоры, где хранилась его казна и его самое ценное имущество.

Они были спасены, по крайней мере, на время.

Но Митридат понимал, что это его последняя остановка на пути к могиле. Он проявил высшую щедрость, разделив между теми, кто остался верен ему, сначала деньги, затем одежду, и наконец, яд.

Каждый покинул его богатым, как сатрап; каждый отныне был уверен в своей жизни, если доведется пожить, и в своей смерти, если захочется умереть. Потом побежденный царь направился в Армению. Он рассчитывал на своего союзника Тиграна.

Тигран не только запретил ему войти в свою страну, но и назначил за его голову награду в сто талантов. Митридат поднялся вдоль Евфрата до самых его истоков и углубился в Колхиду.

В это время, то есть когда Тигран закрывал ворота своего царства перед Митридатом, его сын открывал их перед римлянами. Вместе с Помпеем они занимали города, которые им сдавались. И тут Тигран, которого совсем недавно разбил Лукулл, узнав о разладе между двумя римскими генералами, увидел надежду в том, что ему рассказали о сговорчивом характере Помпея, и возник однажды со своими родственниками и друзьями перед римским лагерем.

Он приблизился к его воротам; но на входе его встретили два ликтора Помпея, которые приказали ему сойти с коня и продолжить свой путь пешком, потому что ни один вражеский полководец не должен вступать в римский лагерь верхом.

Тигран сделал больше: в знак покорности он снял свой меч и отдал его ликторам; затем, представ перед Помпеем, он снял свою царскую диадему и хотел положить ее к его ногам. Но Помпей опередил его: он взял Тиграна за руку, привел его в свою палатку и усадил справа от себя; его сына он усадил слева.

– Тигран, – сказал он тогда, – это Лукуллу вы обязаны всеми потерями, которые вы несли до сих пор; это он отнял у вас Сирию, Финикию, Галатию и Софену. Я же оставляю вам все, чем вы владели, когда я вошел в вашу страну, при условии, что вы выплатите римлянам шесть тысяч талантов в возмещение ущерба, который они понесли от вас. Ваш сын будет царствовать в Софене.

Тигран пришел в полный восторг и пообещал вдобавок по полмины каждому солдату, по десять мин каждому центуриону и по одному таланту каждому трибуну.

Но его сын, который рассчитывал получить наследство от преданного им отца, не был так обрадован этим разделом; и посланцам, которые пришли пригласить его от имени Помпея на ужин, он ответил так:

– Премного благодарен вашему генералу за честь, которую он мне оказывает; но мне известен некто, кто примет меня лучше, чем он.

Через десять минут молодой Тигран был схвачен, закован в цепи и оставлен для триумфа.

Глава 16

Вот так Цезарь и Помпей возвратились в Рим, один с востока, другой с запада. Красс притворился, что очень боится армии Помпея, и ждал их там. Цезарь письмом предупредил его о своем прибытии и заодно сообщил ему, что если сам Красс захочет приложить некоторые усилия, он берется помирить его с Помпеем.

Цицерон больших опасений не вызывал. Помпей завидовал его успехам в сенате: Помпей завидовал всему. Поссорить этих двух друзей не составит никакого труда.

Цицерон жаловался на него Аттику.

«Ваш друг, говорит он в письме к Аттику от 25 января 693 года от основания Рима (шестьдесят первый год до Рождества Христова), ваш друг – вы знаете, о ком я говорю, – этот друг, о ком вы написали мне, что он хвалит меня, не смея меня порицать, этот самый друг, судя по его обращению, испытывает ко мне самую нежную привязанность, глубокое почтение и любовь; на публике он меня превозносит; но втайне он относится ко мне недоброжелательно и вредит мне, причем это уже ни для кого не секрет. Никакого прямодушия, никакой искренности, ни единого достойного побуждения в государственных делах, ничего возвышенного, сильного, благородного. Я напишу вам глубже обо всем этом в следующий раз».

Глубже!.. Как вы понимаете, ему оставалось не так уж много добавить; в этих немногих строчках знаменитый оратор, победитель Катилины, изобразил очень схожий портрет победителя Митридата – по крайней мере, с его точки зрения. Но за это время вперед выдвинулся еще один человек, которому никто из троих не уделял особого внимания, но который, тем не менее, стоил того, чтобы им заняться: этим человеком был Катон Младший.

Скажем же пару слов о том, кто имел в Риме репутацию человека столь сурового, что в театре римляне дожидались его ухода, чтобы велеть танцовщикам станцевать какой-нибудь канкан того времени.

Он родился в девяносто пятом году до Рождества Христова и был на пять лет моложе Цезаря и на одиннадцать моложе Помпея; ему исполнялось тридцать три года. Он был правнуком Катона Цензора, которого, как гласила эпиграмма, Прозерпина отказывалась принять в подземное царство, даже когда он умер.

«Этот рыжий с пронзительными глазами, этот язвительный Порций, которого Прозерпина отказывается принять в свое царство, даже когда он умер!»

Такова эпиграмма; как видите, она ясно указывает, что Катон Старший был рыж, что он имел глаза Минервы и что при жизни он был таким неуживчивым человеком, что даже когда он умер, никто не стремился получить его себе в соседи.

Помимо этого, он был человеком хитрым; его имя Катон подтверждает это. На самом деле его звали Приск; его прозвали Катоном от catus – умный, ловкий, проницательный.

В семнадцать лет он служил на войне с Ганнибалом; в бою у него были быстрые руки и крепкие ноги, и он приводил врага в трепет своим грубым боевым кличем, когда приставлял меч к его груди или лицу. – И в наши дни еще есть бойцы, которые действуют подобным образом. – Он не пил ничего, кроме воды; только иногда в долгих переходах или в сильную жару он добавлял в нее немного уксуса, а в праздники позволял себе некоторый разврат и пил пикет.

Он родился в те героические времена – за двести тридцать лет до Рождества Христова – когда в Италии еще были земли, и были люди, чтобы возделывать эти земли. Подобно Фабиям, Фабрициям и Цинциннатам, он оставлял плуг ради меча, а потом снова менял меч на плуг; он сражался, не щадя себя, как простой солдат, а потом возделывал землю, как простой поденщик с фермы; вот только разве что зимой он работал в тунике; летом – совсем нагой.

В своей деревне он соседствовал с тем самым Манием Курием, который трижды удостаивался триумфа; он победил самнитов, объединившихся с сабинянами, изгнал из Италии Пирра, и после трех своих триумфов продолжал жить в своем бедном домишке, где явившиеся к нему однажды послы от самнитов обнаружили его запекающим на огне репу.

Депутаты пришли, чтобы вручить ему не знаю сколько золота.

– Вы видите, какова моя пища, сказал он им.

– Да, мы видим.

– Так вот, когда умеешь обходиться такой пищей, золото не нужно.

Такой человек, безусловно, должен был нравиться Катону, так же как и Катон должен был нравиться ему. И юноша стал другом старика.

Катон Младший был прямым потомком этого грубого цензора, который поссорился со Сципионом, поскольку не одобрял его излишней расточительности и любви к роскоши. Он имел много общего со своим предком, хотя их разделяло пять поколений и представитель одного из них, Гай Порций Катон, внук Катона Старшего, был обвинен и осужден за взяточничество, после чего он был отправлен умирать в Тарракон.

Наш Катон, Катон Младший или же Утический, как вам будет угодно, остался круглым сиротой с одним братом и тремя сестрами. Этого брата звали Цепион.

Одну из сестер – она была ему сестрой только по матери, – звали Сервилия; мы уже называли это имя в связи с запиской, посланной Цезарю в день раскрытия заговора Катилины.

Она, надо сказать, довольно долго упиралась; но Цезарь, узнав, что она страстно желала получить одну очень красивую жемчужину, купил ее и подарил Сервилии. Взамен Сервилия дала ему то, чего желал он.

Жемчужина стоила около одиннадцати сотен тысяч франков.

Катон имел лицо суровое и всегда нахмуренное и был очень неулыбчивым человеком; его сердце с трудом поддавалось гневу, но, однажды рассердив, его можно было усмирить только ценой больших усилий. Медленно обучаясь, он всегда помнил то, что выучил. К счастью, его воспитателем был человек умный и всегда рассудительный, который никогда не грозил ему. Этого человека звали так же, как сына Юпитера и Европы, – Сарпедон.

С самого детства Катон уже проявлял признаки того упрямства, которое в дальнейшем определит его репутацию. Где-то в девяностом году до Рождества Христова, – ему было тогда четыре или пять лет, – союзники Рима стали добиваться для себя права гражданства.

Мы уже говорили обо всех преимуществах, которые вытекали из этого права.

Один из депутатов от союзников разместился у Друза, его друга. Друз, дядя Катона по матери, воспитывал детей своей сестры и питал к ним большую слабость. Этот депутат – его звали Помпедий Силон, – всячески баловал детей, чтобы они заступились за него перед своим дядей.

Цепион, который был на два или три года старше Катона, позволил подкупить себя этими ласками и пообещал.

С Катоном вышло иначе. Хотя в возрасте четырех или пяти лет он должен был плохо разбираться в таких сложных вопросах, как право гражданства, он в ответ на все настойчивые просьбы и заискивания депутатов только молча смотрел на них суровым взглядом.

– Так что же, малыш, спросил его Помпедий, не сделаешь ли ты так же, как твой брат?

Ребенок ничего не ответил.

– Не замолвишь ли ты за нас словечко своему дяде? ну же, давай-ка.

Катон продолжал хранить молчание.

– Какой нехороший мальчик, – сказал Помпедий.

И потом, повернувшись к присутствующим, тихонько сказал им:

– Сейчас посмотрим, насколько ему хватит упорства.

И он взял его за пояс и вывесил за окно, как будто собирался сбросить его на землю с высоты тридцати футов.

Но ребенок даже рта не раскрыл.

– Сейчас же обещай мне, сказал Помпедий, или я брошу тебя!

Ребенок продолжал молчать, не выказывая никаких признаков удивления или страха.

Попидий, рука которого начала, наконец, уставать, поставил ребенка на пол.

– Во имя Юпитера! – сказал он, счастье еще, что этот маленький плут всего лишь ребенок, а не взрослый мужчина; потому что если бы он был взрослым мужчиной, мы запросто могли бы не получить у народа ни единого голоса.

Сулла был личным другом отца Катона, Луция Порция, который был убит недалеко от Фуцинского озера при нападении на мятежных тосканцев. Возможно, молодой Марий имел некоторое касательство к этой смерти. По крайней мере, Орозий приписывает ее именно ему; а ведь вы знаете поговорку: «Ссужают только богатым».

Итак, Сулла, будучи другом отца, время от времени звал детей к себе домой и развлекался болтовней с ними.

«Дом Суллы, – говорит Плутарх, – являл собою подлинную картину подземного ада из-за большого числа проскриптов, которых каждый день притаскивали туда, чтобы подвергнуть их пыткам».

Это был 80-й год до Рождества Христова, и Катону должно было исполниться тринадцать или четырнадцать лет.

Время от времени он видел, как из этого дома выносили тела, истерзанные пытками, а еще чаще – отрубленные головы; до него доносились приглушенные стоны пытаемых. Все это заставило его крепко задуматься о Сулле, который был с ним так дружелюбен.

Однажды он не смог сдержаться и спросил своего воспитателя:

– Почему так случилось, что не нашлось никого, кто бы убил этого человека?

– Потому что его боятся еще больше, чем ненавидят, – ответил воспитатель.

– Тогда дайте мне меч, – сказал Катон; – и я избавлю, убив его, свое отечество от рабства.

Воспитатель сохранил эти слова для истории, но удержался от того, чтобы дать своему воспитаннику меч, который тот потребовал.

В двадцать лет Катон никогда не приступал к ужину без своего старшего брата, которого он обожал.

– Кого ты больше всех любишь? – спросили его однажды, когда он был совсем ребенком.

– Моего брата, – ответил он.

– А потом?

– Моего брата.

– Ну а еще потом?

– Моего брата.

И сколько бы раз ему не задавали этот вопрос, он всегда давал один и тот же ответ.

Глава 17

Катон был богат. Назначенный жрецом Аполлона[23], он завел собственный дом и забрал свою часть отцовского состояния, доходившую до ста двадцати талантов (примерно шестьсот шестьдесят тысяч франков нашей монетой). Позже он унаследовал от своего двоюродного брата еще сто талантов; после этого его состояние возросло до более чем двенадцати сотен тысяч франков.

Катон был весьма скуп. «Едва, – говорит Плутарх, – он унаследовал все это богатство, он стал жить скромнее».

И это при том, что он должен был унаследовать еще полмиллиона от своего брата, когда его брат умер в Эне. – Вскоре мы доберемся до этой смерти и узнаем, что скажет Цезарь о скупости Катона.

Катон еще не пользовался известностью, когда ему представился случай выступить на публике. Он взял слово не для того, чтобы обвинить или защитить какого-нибудь богатого расхитителя, какого-нибудь Долабеллу или Верреса; вовсе нет. Катон Старший, тот самый прадед, которого так почитал его правнук, Катон Старший – Катон delenda Carthago, – будучи цензором, посвятил городу базилику Порция. – Да, кстати, мы говорили вам, что его прозвище Porcius происходило от porcus – свиней, которых он пас, так же как его имя Катон произошло от его умения вести дела? Если еще не сказали, то говорим сейчас.

Итак, базалика Порция была построена Катоном; но оказалось, что одна из колонн базилики мешала размещать кресла трибунов, которые проводили здесь собрания. Они хотели убрать ее или, по крайней мере, переместить; но Катон явился к ним и выступил в защиту неприкосновенности колонны. Колонну оставили на месте.

В речи Катона была отмечена ее сжатость и осмысленность; но при этом, наряду с глубочайшей серьезностью, она была не лишена некоторого изящества; главным же ее достоинством была лаконичность. С этого момента он был признан как оратор.

Но в Риме, как мы уже говорили, недостаточно было быть солдатом – следовало к тому же быть оратором; и недостаточно было быть оратором – следовало к тому же быть солдатом. Катон начал готовиться к этому тяжкому ремеслу.

В Риме Катон не мог последовать примеру своего деда, который пахал землю нагим; но он, по крайней мере, приучил себя переносить самый лютый холод с непокрытой головой и помногу ходить пешком, предпринимая иногда очень далекие путешествия. Однако его друзей такие способы закалки не привлекали: они путешествовали верхом либо на носилках, но с какой бы скоростью они не двигались, Катон всегда шагал вровень с ними, подходя к тому, с кем ему хотелось сейчас поговорить, и в качестве отдыха опираясь иногда на холку лошади.

Вначале он отличался крайней воздержанностью: оставался за столом всего по несколько минут, пил только один раз после еды и поднимался из-за стола сразу после того, как поел и попил.

Позже он переменился: этот суровый стоик стал помногу пить и не раз проводил за столом всю ночь напролет.

– Катон только и делает, что пьянствует, – говорил Меммий.

– Ты бы еще сказал, – ответил Цицерон, – что он с утра до ночи играет в кости.

Быть может, Катон был пьян, когда в сенате назвал пропойцей Цезаря, который почти ничего не пил, кроме воды.

«Что касается вина, – говорит Светоний о Цезаре, – то даже его враги признают, что он употреблял его очень умеренно: Vini parcissimum ne inimici quidem negaverunt».

И Катон сам прибегает к слову «пьяница», когда говорит:

«Из всех тех, кто ниспровергал Республику, Цезарь единственный не был пьян: Unum ex omnibus ad evertendam Rempublicam sobrium accessive».

До своего вступления в брак Катон оставался целомудренным; вначале он хотел взять в жены Лепиду, которая была женой Сципиона Метелла. Все считали, что их помолвка разладилась; но притязания Катона оживили любовь Метелла, и он взял Лепиду в жены в ту самую минуту, когда Катон уже протягивал к ней руку.

На этот раз стоик совершенно утратил власть над собой. Он хотел преследовать Сципиона Метелла по закону, но друзья убедили его, что все будут потешаться над ним, и что он понесет расходы в связи с судебными издержками. Он отозвал свой иск, как сказали бы в наши дни; но потом взялся за перо и сочинил несколько ямбов против Сципиона, – к несчастью, эти ямбы утеряны.

Потом он взял в жены Аттилию, которую через некоторое время выгнал из дома за распутство. Наконец, он женился во второй раз: на Марции, дочери Филиппа.

Расскажем сразу же, как наш стоик – стоик, который, влюбившись в Лепиду, писал ямбы против Сципиона, и который, женившись на Аттилии, выгнал ее из дома за распутство, – расскажем, как он понимал ревность.

Эта вторая жена Катона была очень красива и считалась умной женщиной; что вовсе не мешало ей иметь большое количество поклонников. В числе этих поклонников был Квинт Гортензий, один из самых чтимых и уважаемых людей в Риме; вот только он имел одну-единственную манию: Квинт Гортензий ценил только ту женщину, которая ему не принадлежала. Поскольку развод в Риме был разрешен, он захотел после развода взять в жены дочь Катона, которая была замужем за Бибулом, или жену самого Катона.

Гортензий открылся сначала жене Бибула; но она, любя своего мужа и имея от него двоих детей, нашла предложение Гортензия очень почетным, конечно, но совершенно неуместным.

Чтобы отказ Порции был воспринят Гортензием серьезнее, он услышал его затем из уст самого Бибула. Но Гортензий отнюдь не счел себя побежденным и стал настаивать. Бибул призвал своего тестя. Катон вмешался.

Тогда Гортензий объяснился с Катоном, с которым он был уже долгие годы связан дружбой, еще более категорично, чем он объяснялся с Бибулом. Гортензий вовсе не стремился к скандалу и совершенно не желал чужого добра; все, что ему было нужно, это порядочная женщина.

К несчастью, несмотря на все поиски, он нашел их в Риме всего две, и обе они, были несвободны. Одной из них, как мы уже сказали, была Порция, жена Бибула; другой – Марция, жена Катона.

Так вот, он просил, чтобы Бибул или Катон – ему неважно кто – простер свое самопожертвование вплоть до того, чтобы развестись со своей женой и отдать ее ему. По его мнению, это была вещь, в которой Пифий и Дамон не отказали бы друг другу, а он утверждал, что любит Катона, по меньшей мере, так же, как Пифий.

Наконец, Гортензий сделал предложение, которое доказывало всю чистоту его намерений: он обязывался вернуть Порцию Бибулу или Марцию Катону сразу после того, как заимеет от нее двоих детей.

Он опирался при этом на один из законов Нумы, который вышел из употребления, но не был отменен. Этот закон, который читатель сможет найти у Плутарха в Сравнении Ликурга с Нумой, гласил, что если муж сочтет, что у него достаточно детей, он может уступить свою жену другому, будь то на время или навсегда.

Катон заметил Гортензию, что для него, Катона, тем более невозможно пойти на эту уступку, что Марция беременна.

Гортензий ответил, что поскольку его намерения честны и разумны, он подождет, пока Марция родит.

Подобная решимость тронула Катона, но, тем не менее, он попросил у Гортензия разрешения посоветоваться с Филиппом, отцом Марции.

Филипп был человеком добродушным.

– Если вы, сказал он своему зятю, не возражаете против того, чтобы пойти на эту уступку, то я тоже не стану возражать; но при этом я настаиваю, чтобы вы подписали брачный договор Гортензия и Марции.

Катон согласился на это.

Дождались, пока Марция родит и оправится от родов, и затем она в присутствии отца и мужа, который поставил свою подпись и печать на брачном договоре, вышла замуж за Гортензия.

Скоро мы объясним, почему подобное соглашение воспринималось проще в 695 году от основания Рима, нежели в 1850 году после Рождества Христова.

Завершим же рассказ о Марции и Гортензии. Их супружество было совершенно счастливо; Марция полностью удовлетворила желания Гортензия, подарив ему двух детей, и поскольку Катон не требовал ее обратно, она осталась с ним до той самой минуты, когда он, Гортензий, умер, и умирая, оставил ей все свое имущество: возможно, двадцать или двадцать пять миллионов.

Тогда Катон снова женился на ней, как это явствует из сочинения Аппиана «О гражданской войне» и из «Фарсалии» Лукана, книга II, стих 328; но поскольку близился уже тот момент, когда он ушел с Помпеем, получилось, что Катон вернул не жену для себя, а мать для своих дочерей.

Эта история породила в Риме некоторые сплетни. Об этом говорили, но этому не особенно удивлялись; все происшедшее соответствовало законам.

Скажем же пару слов об этих законах, чтобы только одна-единственная вещь осталась непонятной для наших читательниц: почему Марция так безропотно переходила от одного мужа к другому; а быть может, мы сумеем объяснить и эту безропотность.

Как видите, мы намерены объяснять абсолютно все.

Глава 18

Расскажем сначала, как браки заключались; условия их расторжения мы изложим потом.

В Риме существовало два рода браков: брак патрицианский и брак плебейский; брак путем confarreatio и брак путем coemptio.

Не беспокойтесь, дорогой читатель: все это сейчас станет ясно, как день.

Сначала, как и у нас, заключался брачный договор. Юрисконсульт, который выполнял обязанности нотариуса, прочитывал текст договора, и прежде, чем представить его к печатям, то есть на подпись заключившим его, он произносил эти сакраментальные слова:

«Помолвки, равно как и свадьбы, заключаются только по добровольному согласию сторон, и девица может воспротивиться отцовской воле, если гражданин, которого предлагают ей в женихи, был замечен в бесчестных поступках, или если его поведение было предосудительно».

Если ничего такого не было, и если стороны были согласны, муж в подтверждение своих намерений, отраженных в договоре, дарил своей жене железное колечко, цельное и без всяких камней. Жена надевала его на предпоследний палец левой руки, потому что, согласно римскому поверью, там проходил нерв, который связывал этот палец с сердцем.

– Не на этом ли пальце, мои прекрасные читательницы, вы и по сей день носите его, часто и не подозревая об этой связи?

После этой помолвки назначался день свадьбы. – Обычно, поскольку девушки обручались в тринадцать или четырнадцать лет, отсрочка составляла примерно год.

Выбор этого дня был очень непростым делом. Браки не полагалось заключать в мае, так как этот месяц неблагоприятен для свадеб из-за лемуралий (Овидий, Фасты, V, ст. 487).

Браки не полагалось заключать в дни, предшествующие июньским идам, то есть с 1 по 16 число этого месяца, потому что эти пятнадцать дней, равно как и предыдущие тридцать один, неблагоприятны для свадеб. (Опять смотрите Овидия, Фасты, VI, ст.219).

Не следовало также жениться в квинтильские календы, то есть 1 июля, по той причине, что 1 июля был праздничным днем, и в этот день никто не имел права совершать насилие; а считается, что муж всегда совершает насилие над своей женой, если только он не женится на вдове. (Смотрите у Макробия, Сатурналии, I, 15).[24]

Другими негодными для заключения брака днями являлись следующие дни после календ, ид и нон, поскольку они были религиозными днями, в которые позволялось делать только совершенно необходимые вещи. (Смотрите… смотрите об этом у многих авторов, с учетом того, что в Риме заключение брака никогда не считалось необходимостью. Итак, смотрите: Макробий, Saturn., 15 и 16; Плутарх, Quæs. rom., стр. 92; Тит Ливий, VI, I; Авл Геллий, Т. 17, Fest. relig.)

На заре Республики девица со своей матерью и несколькими близкими родственницами отправлялась провести ночь в храме, чтобы послушать, не подаст ли голос какой-нибудь оракул; но позднее было достаточно просто слова жреца, что никакого неблагоприятного знамения не было, и все шло как нельзя лучше.

Религиозный брак заключался в домашнем святилище. В ожидании его невесту облачали в белую цельную тунику; ее талию стягивали пояском из овечьей шерсти; ее волосы разделяли на шесть прядей и укладывали на макушке в виде башни, увенчанной венком из цветущего майорана; ее покрывали прозрачной фатой цвета пламени. Именно от этой фаты – nubere, окутывать покрывалом, – произошло слово nuptiœ, свадьба.

Башмаки тоже были цвета пламени, как и фата.

Фата была заимствована из одеяния жриц, для которых развод был запрещен, а прическа – у весталок. Соответственно, эта прическа была символом непорочности молодой супруги.

У нас майоран заменила веточка флердоранжа; но этот флердоранж, как и колечко на пальце, связанным с сердцем, является античной традицией. Невесту покрывали фатой только на патрицианских свадьбах. Чтобы узаконить такой брак, требовалось десять свидетелей. Оба супруга усаживались на парные кресла, покрытые шкурой жертвенной овцы с сохраненной на ней шерстью. Жрица вкладывала правую руку девушки в правую руку юноши и произносила определенную предписанную таинством формулу, которая гласила, что жена должна разделять имущество своего мужа и все его начинания. Затем в честь Юноны, покровительницы брака, совершались возлияния из вина с медом и молока, и в этих возлияниях использовалась пшеничная лепешка, называемая far, которую приносил и подавал муж: от этой лепешки и произошло слово confarreatio.

Во время брачных жертвоприношений желчь животного выбрасывалась за жертвенник, в знак того, что всякая горечь изгоняется из этого союза.

Другой род бракосочетания был плебейским, и носил название coemptio – от глагола emere, покупать; при таком браке муж покупал себе жену, а жена становилась рабыней своего мужа. Ее продавал отец или опекун, в присутствие магистрата и пяти римских граждан, достигших совершеннолетия.

Весовщик денег, без которого обычно не обходилась ни одна продажа с торгов, также непременно присутствовал на подобном бракосочетании.

Впрочем, акт продажи был совершенно символическим; продажная цена выражалась всего одним медным асом, то есть самой тяжелой, но самой мелкой римской монетой. Один ас стоил что-то около шести сантимов и три четверти. Ас делился на семиссы, половины аса; на триенсы, трети аса; на квадранты, четверти аса; на секстаны, шестые части аса; на стипы, двенадцатые части.

Странность такого рода свадеб заключалась в том, что ас, за который ее покупали, приносила сама женщина; так что на самом деле это не муж покупал себе жену, а жена покупала себе мужа.

В этом случае вопросы в трибунале претора задавали сами муж и жена, а не юрисконсульт.

– Женщина, говорил будущий супруг, желаешь ли ты стать матерью моей семьи?

– Желаю, – отвечала женщина.

– Мужчина, говорила она, желаешь ли ты стать отцом моей семьи?

И мужчина в свою очередь отвечал:

– Желаю.

Знатной девице такого вопроса не задавали. Девица благородного происхождения становилась матроной; девушка из народа становилась матерью семьи. – Само слово семья напоминало о рабстве; раб составлял часть семьи. В знак зависимости, в которую отныне попадала молодая супруга, один из участников обряда разделял ей волосы на пряди при помощи дротика, проводя острием по ее голове шесть раз.

Затем юноши хватали новобрачную, поднимали ее на плечи и несли от трибунала претора до супружеского дома, громко крича: «К Таласию! к Таласию!» Мы уже объясняли значение этого клича. По пути к дому процессия останавливалась перед одним из тех небольших жертвенников богов домашнего очага (ларов) – ларариев, которые можно было увидеть на каждом перекрестке. Новобрачная доставала из кармана второй ас и отдавала его ларам. Войдя в дом, она шла прямо к пенатам, и отдавала им третий ас, достав его из своего башмака или сандалии.

Итак, брак у римлян имел две разновидности, пользовавшиеся почти одинаковым почтением: брак священный, confarreatio; брак путем купли-продажи, coemptio.

И, тем не менее, римляне считали брак союзом, который должен сохраняться только до тех пор, пока заключившие его пребывают в добром согласии. С той минуты, как это согласие нарушается, брак должен быть расторгнут.

Ромул издал закон, который позволял мужу отказаться от своей жены, если она отравила его детей, подделала его ключи, допустила супружескую неверность или выпила перебродившего вина. Отсюда в Риме пошел обычай целовать женщин в губы. Это право – поскольку это был не просто обычай, это было право, – это право распространилось с мужа на остальную родню. Таким образом, удостоверялись, что женщины не пили вина.

В 520 году от основания Рима Спурий Карвилий Руга воспользовался законами Ромула и Нумы и отказался от своей жены, потому что она была бесплодной. Это был единственный случай развода на протяжении пяти веков.

Если было доказано, что муж отказался от своей жены без какого-либо законного основания, одна половина его имущества отходила к жене, другая жертвовалась храму Цереры, а муж должен был принести жертву подземным богам. Сурово; но прочтите об этом у Плутарха: Жизнь Ромула.

Вот что такое был отказ.

Существовал еще развод. Спурий Карвилий Руга отказался от своей жены. Катон со своей развелся. Развод назывался diffarreatio, в противоположность confarreatio, заключению брака. Точно так же, как было два разных обряда для заключения этого союза, было и два разных обряда для его расторжения.

Одна церемония происходила перед лицом претора в присутствии семи римских граждан, достигших совершеннолетия; вольноотпущенник приносил таблицы, на которых была сделана запись о заключении брака, и их публично разбивали. Потом, по возвращении в супружеский дом, муж требовал у жены обратно ключи и говорил ей:

– Женщина, забирай свое имущество и уходи; прощай!

Если брак был заключен по религиозному обряду, то когда в распаде союза был виновен муж, женщина уходила, забрав все свое приданое; но если виновна была жена, муж имел право удержать часть приданого: например, по одной шестой его части на каждого ребенка, вплоть до половины всего приданого; дети же всегда оставались собственностью отца.

Однако в определенном случае женщина теряла все свое приданое: если она совершила супружескую измену. В этом случае, прежде чем выставить жену из дома, муж срывал с нее столу и надевал на нее тогу куртизанки.

Если же брак заключался путем купли-продажи, то происходило просто расторжение сделки; выкуп обратно был такой же фиктивной операцией, как и первая покупка.

Итак, в Риме существовало три способа разорвать брачные узы: отказ мужа от жены, который был бесчестьем для женщины; развод, который, если ни одна из сторон не была повинна в преступлении, был расставанием полюбовным, и в нем не было ничего позорного; наконец, возвращение жены ее родителям было ни чем иным, как возвращение ставшей ненужной рабыни ее прежним хозяевам.

Ближе к концу существования Республики отказ, возвращение и развод почти утратили различия между собой. Вы ведь знаете эту историю, как Цезарь отказался от своей жены единственно потому, что она навлекла на себя подозрения.

Иногда муж и вовсе не указывал никаких причин.

– Почему ты отказался от своей жены? – спросил один римский гражданин у своего друга.

– У меня были причины, – ответил тот.

– Какие же? Разве она не была порядочной, верной, молодой и красивой, разве она не рожала тебе здоровых детей?

В ответ на это разведенный вытянул ногу и показал любопытствующему свой башмак.

– Разве этот башмак не хорош, спросил он, разве он не красив и не нов?

– Это так, – ответил друг.

– Так вот, – продолжал тот, разуваясь, – его придется вернуть сапожнику, потому что он жмет мне, и только я один точно знаю, в каком именно месте.

История умалчивает, оказались ли новые башмаки, присланные сапожником вместо возвращенных ему, больше по ноге этому столь требовательному к своей обуви человеку.

Вернемся к Катону, от которого нас отвлекло это небольшое исследование на тему брака. Мы оставили его в то время, когда ему было двадцать лет.

Глава 19

Катон был то, что в наши дни назвали бы оригинал. В Риме было принято носить башмаки и тунику; он выходил на улицу без башмаков и без туники. В моде тогда был пурпур самого яркого и насыщенного оттенка; он носил пурпур темный, почти ржавого цвета.

Все ссужали деньги под двенадцать процентов в год, это была законная ставка; когда мы говорим «все», мы имеем в виду «порядочные люди»; остальные, как и у нас, ссужали под сто и двести процентов; – он ссужал просто так, и иногда, когда ему не хватало денег, он отдавал, чтобы оказать услугу другу или даже чужаку, которого он считал порядочным человеком, землю или дом под залог.

Разразилась война рабов: его брат Цепион командовал у Геллия войском в тысячу человек; Катон пошел простым солдатом и присоединился к своему брату. Геллий пожаловал ему награду за храбрость и требовал оказания ему высоких почестей; Катон отказался, заявив, что не сделал ничего такого, за что его следовало бы отличить.

Был принят закон, запрещающий кандидатам иметь при себе номенклаторов; Катон домогался тогда должности солдатского трибуна: он подчинился закону и, как говорит Плутарх, он был единственным.

С присущей ему наивностью Плутарх добавляет:

«Усилиями своей памяти он добился того, что приветствовал любого гражданина, называя его по имени. И он перестал нравиться тем, кто прежде им восхищался; чем больше они вынуждены были признавать благородство его поведения, тем больше он раздражал их тем, что они не могли ему подражать».

Мы уже говорили, что он всегда ходил пешком.

Вот какова была его манера путешествовать: еще с утра он посылал своего повара и пекаря на место ночной стоянки; если в том городе или деревне у Катона был друг или знакомый, они отправлялись к этому человеку; если же нет, то на постоялый двор, где они готовили ему ужин; если в том месте не было постоялого двора, они обращались к магистратам, которые по особым указанием определяли Катона на жительство. Часто магистраты не хотели верить тому, что говорили посланцы Катона, и обращались с ними презрительно, поскольку те говорили с ними вежливо и не прибегали ни к крику, ни к угрозам.

Тогда Катон, прибыв туда к вечеру, обнаруживал, что ничего не готово. Он без единой жалобы усаживался на тюк со своими пожитками и говорил:

– Пусть ко мне приведут магистратов.

Из-за чего его продолжали считать человеком робким или из низкого сословия.

Тем временем появлялись магистраты, и он обычно обращал к ним следующую тираду:

– Несчастные! оставьте эту привычку грубо обращаться с чужестранцами, потому что не всегда вам придется принимать у себя только Катонов, и постарайтесь притупить вашей предупредительностью низкие устремления людей, которые только и ищут предлога силой отнять у вас то, что вы не хотите дать им по-доброму.

Вообразите себе, каковы были эти магистраты, если они удивлялись, что повар и пекарь разговаривают с ними без крика и угроз, и которые смиренно выслушивали выговор от их хозяина, сидевшего на своей дорожной клади.

А все дело в том, что эти магистраты были провинциалами, то есть инородцами, а этот человек, сидящий перед ними на своей клади, был римским гражданином.

А теперь взгляните, как встречали простого вольноотпущенника. Этот анекдот очень любопытен, и напоминает происшествие с Цицероном, который возвращался с Сицилии, полагая, что весь Рим занят только им.

Однажды Катон входил в Сирию, шагая, по своему обыкновению, среди своих друзей и даже слуг, ехавших верхом. Он уже был недалеко от Антиохии, как вдруг увидел большое число людей, выстроившихся двумя рядами по обочинам дороги: с одной стороны стояли юноши в длинных одеяниях, с другой – богато наряженные дети. Во главе их находились одетые в белое мужчины с венками в руках.

При виде всего этого Катон ни на миг не усомнился, что мероприятие затеяно ради него, и что это Антиох, зная, что Катон намеревался остановиться в стенах его города, приготовил ему такую встречу.

Он остановился, велел своим друзьям и слугам спешиться, поворчал на повара и пекаря, что они выдали его инкогнито, и приготовился принять уготованные ему почести, говоря про себя, что он ничего не сделал для того, чтобы ему их оказывали, и направился навстречу этой группе.

Тогда из рядов жителей города выступил человек с жезлом в руках и в венке и, представ перед Катоном, который уже приготовился выслушать его речь и ответить на нее, спросил:

– Добрый человек, скажи, не встретил ли ты по пути господина Деметрия, и не укажешь ли нам, как далеко он отсюда?

– Что это за господин Деметрий? – спросил Катон, несколько сбитый с толку.

– Как! – воскликнул человек с жезлом, – ты не знаешь, кто такой господин Деметрий?

– Нет, во имя Юпитера! – ответил Катон.

– Это же вольноотпущенник Помпея Великого!

Катон опустил голову и отошел, безмерно презираемый депутатами Антиоха. Он не знал, кто такой Деметрий!

Тем временем его ожидало большое горе, и душа этого стоика вскоре должна была вынести жестокое испытание. Катон был в Фессалонике, когда он узнал, что его брат Цепион тяжело заболел в Эне, фракийском городе в устье реки Эбро. Катон бросился в порт: вы помните, что этот брат был единственным человеком, которого Катон любил в жизни. На море бушевал свирепый шторм; в порту не было ни единого корабля, который смог бы удержаться на поверхности моря в такую погоду.

Катон в сопровождении двух друзей и трех рабов кинулся на маленькое торговое суденышко; ему сопутствовала сверхъестественная удача, и, избежав, раз двадцать верной гибели в пучине, он прибыл в Эн в ту самую минуту, когда его брат скончался. Когда он узнал эту новость и увидел бездыханное тело своего брата, то, надо отдать Катону справедливость, философ тут же исчез и уступил место брату; безутешному брату, впавшему в отчаяние.

Он бросился к дорогому телу и сжал его в объятиях, выказывая самое сильное горе.

«Но это не все, – говорит Плутарх, – как если бы по-настоящему боль и скорбь Катона проявились в том, что сейчас последует, он пошел в связи с похоронами своего брата на необычайные расходы, потратил огромные средства на благовония, возложил на погребальный костер драгоценнейшие ткани и воздвиг ему на площади собраний в Эне надгробие из фасосского мрамора, которое обошлось ему в восемь талантов (сорок четыре тысячи франков в переводе на наши деньги)».

Правда, Цезарь уверял, что потом Катон просеял через сито пепел своего брата, чтобы извлечь из него золото из тех драгоценных тканей, которые он возложил на его погребальный костер; но всем известно, что Цезарь не любил Катона; и потом, Цезарь был очень зол на язык!

Впрочем, Помпей отомстил Катону с помощью той маленькой неприятности, случившейся с ним при входе в Антиохию в день, когда у него спросили вестей о Деметрии.

Помпей был в Эфесе, когда ему сообщили о прибытии Катона. Как только он его увидел, он поднялся со своего кресла и пошел ему навстречу, как он поступил бы по отношению к самым значительным людям в Риме. Он взял его за руку, обнял его и осыпал похвалами, которые стали еще более пышными, когда тот отправился восвояси.

В самом деле, когда Катон сообщил Помпею о своем намерении уйти, тот, имевший обыкновение удерживать своих гостей при помощи самых настойчивых уговоров, не сказал ни единого слова, которое могло бы повлиять на решение путешественника покинуть его.

«И даже, – добавляет Плутарх, – он следил за его уходом с радостью».

Бедняга Катон! Вернувшись в Рим, он стал домогаться должности квестора, и получил ее. Деятельность квестора имела основной своей задачей установить, на что были потрачены государственные средства, и следить за руками и карманами тех, кто ими занимался.

Обычно бывало так:

Новые квесторы, разумеется, не имели ни малейшего понятия о том, чем им предстояло заниматься; за всеми сведениями они обращались к низшим чинам, которые были постоянными и, подолгу занимаясь этой деятельностью, они разбирались в ней гораздо лучше них; но они, понятно, были заинтересованы в том, чтобы все оставалось по-прежнему, и злоупотребления продолжались.

С Катоном все было иначе: он стал готовиться к соисканию этой должности только после того, как досконально изучил квесториальное законодательство. И с момента его вступления в должность всем стало ясно, что теперь им придется иметь дело с настоящим квестором.

Он сократил число переписчиков, на которых через восемьдесят лет так ужасно будет гневаться Иисус за то, что они были лишь теми, кем они были на самом деле – подневольными слугами.

После чего все эти люди дружно ополчились на Катона; но Катон прогнал с должности первого же, кто был обвинен в мошенничестве при разделе наследства. Другого, который совершил подлог завещания, он отдал в руки правосудия; это был один из друзей Катула – вы понимаете, того самого Катула, которого все считали таким порядочным человеком. – Катул умолял Катона проявить милосердие. Катон был непоколебим. Когда же Катул стал проявлять настойчивость:

– Выйди вон, – сказал Катон, или мои ликторы прогонят тебя!

Катул ушел.

Но – настолько глубоко проникла безнравственность! – Катул по-прежнему защищал виновного, и, видя, что при нехватке одного голоса его клиент будет осужден, он послал носилки за Марком Лоллием, одним из коллег Катона, который не смог прийти сам из-за болезни. Голос Марка Лоллия спас обвиняемого.

Но Катон не пожелал больше пользоваться услугами этого человека в качестве переписчика, и категорически отказался выплатить ему жалованье.

Примеры подобной строгости сбили спесь со всех этих мошенников и мздоимцев; они почувствовали тяжесть придавившей их руки и стали настолько же смирными, насколько раньше были мятежными, и передали ведение всех дел в руки Катона.

Глава 20

Начиная с этого момента, государственный долг уже не составлял тайны. Катон заставил вернуть все долги Республике; но он и выплатил все то, что сама Республика задолжала своим гражданам.

Это наделало шуму и вызвало великое удивление у всего римского населения, привыкшего к нечистоплотности денежных людей; оно увидело, как все барышники, полагавшие, что им никогда не придется возвращать свои долги Казне, были принуждены вернуть все сполна; и как всем гражданам, имевшим верительные грамоты Казны, но считавшим эти деньги потерянными и не надеявшимся продать их больше, чем за полцены, все долги были выплачены.

Все эти изменения к лучшему были справедливо поставлены в заслугу Катону, и народ, видевший в нем единственного честного человека в Риме, начал проникаться к нему огромным уважением.

Но это было не все. Оставались еще головорезы Суллы.

После пятнадцати лет безнаказанного существования эти убийцы считали себя вне досягаемости и спокойно наслаждались своим кровавым богатством, которое досталось им так легко, – ведь за многие головы давали цену до двенадцати тысяч драхм, то есть до шести тысяч франков нашей монетой. Все показывали на них пальцем, но никто не смел их тронуть.

Катон вызвал их одного за другим в трибуналы как укрывателей общественных средств, и этим негодяям пришлось вернуть разом и деньги, и кровь.

Потом случился заговор Катилины. Мы уже рассказывали, какую роль сыграл в нем каждый; мы рассказали, что после того, как Силан высказался за высшую меру наказания, то есть за смертную казнь, Цезарь так ловко произнес речь о необходимости проявить милосердие и снисхождение, что Силан, противореча сам себе, заявил, что под высшей мерой наказания он имел в виду ссылку, поскольку римский гражданин не может быть осужден на смерть.

Подобное малодушие заставило Катона подскочить. Он поднялся со своего места и принялся опровергать Цезаря. Его речь есть у Саллюстия, записанная стенографами Цицерона. – Скажем походя, что стенографию изобрел именно Цицерон, и его секретарь Туллий систематизировал ее. После этой речи Катона Цицерону хватило смелости казнить сообщников Катилины, а Цезарь, опасаясь, что его снисходительность навлечет на него обвинения в сообщничестве с главой заговора, бросился на улицу под защиту народа.

Тогда на выходе он едва не был убит дружественными Цицерону всадниками.

Мы уже рассказали, как Катон уравнялся в популярности с Цезарем, добившись от сената раздачи хлеба, цена которого составляла ежемесячно семь миллионов нашей монетой. Несмотря на все предосторожности, Цезарь все же не избежал обвинений. Против него раздались три голоса: голос квестора Новия Нигра, голос трибуна Веттия и голос сенатора Курия. Курий был тем, кто первый сообщил о заговоре, и в числе других заговорщиков он назвал Цезаря. Веттий пошел еще дальше: он утверждал причастность Цезаря к заговору не только в своих речах, но и письменно.

Цезарь натравил на своих обвинителей народ. Новий был брошен в тюрьму за то, что взялся судить магистрата более высокого, чем он, ранга; у Веттия захватили и разграбили дом: его мебель выбросили в окно, а его самого едва не растерзали на куски. Все эти конфликты сильно взбудоражили Рим.

Метелл, только что назначенный трибуном, предложил призвать обратно в Рим Помпея, чтобы поручить ему руководство всеми делами. Это означало потребовать нового диктатора.

Цезарь, сознававший несостоятельность Помпея как политика, присоединился к Метеллу. Возможно, он был не против, создать прецедент.

Только Катон мог сопротивляться подобному альянсу. Он пошел к Метеллу; но вместо того, чтобы приступить к делу со своей обычной прямотой и резкостью, он начал издалека, потихоньку, скорее упрашивая, нежели требуя, перемежая свои мольбы с восхвалениями дома Метелла и напоминая ему, что он всегда считался одним из столпов аристократии.

Метелл решил, что Катон боится, и заупрямился. Несколько мгновений Катон сдерживался; но терпение не было в числе его добродетелей: внезапно он взорвался и разразился угрозами в адрес Метелла. Метелл понял, что, возможно, придется прибегнуть к силе. Он вызвал в Рим своих рабов и сказал Цезарю, чтобы тот тоже назначил сбор своим гладиаторам.

Как вы помните, Цезарь, будучи эдилом, вывел на арены Рима шестьсот сорок гладиаторов; он оставил некоторый их запас в Капуе. – Всякий знатный римлянин того времени имел собственных гладиаторов, подобно тому, как в Средние века всякий граф, герцог или принц имел собственных удальцов. Мы уже видели, как эти гладиаторы в одиночку произвели революцию, которая привела в ряды Спартака двадцать тысяч человек. После этого был принят закон, согласно которому никто не имел права держать в Риме более ста двадцати гладиаторов.

Сопротивление Катону готовилось принародно.

Накануне того дня, когда закон должен был быть вынесен на обсуждение, Катон, хотя он прекрасно знал, что завтра ему может грозить гибель, поужинал как обычно и, поужинав, крепко уснул. Минуций Терм, один из его коллег по трибуналу, разбудил его. Они отправились вдвоем на Форум в сопровождении всего лишь дюжины человек.

По дороге они встретили пять или шесть друзей, которые отправились вперед них, чтобы предупредить их о том, что творится на площади, и в случае чего подать сигнал тревоги.

Когда они прибыли на площадь, опасность стала явной: Форум был заполнен вооруженными палками рабами и гладиаторами с их боевыми саблями; на вершине лестницы храма Кастора и Поллукса сидели Метелл с Цезарем; все ступеньки были заняты рабами и гладиаторами.

Тогда Катон крикнул, обращаясь к Метеллу и Цезарю:

– Вы, разом наглые и трусливые! Вы, кто против человека нагого и безоружного, собрали столько людей в доспехах и с оружием!

И затем, пожав плечами в знак презрения к опасности, которой его думали напугать, он двинулся вперед, приказывая толпе расступиться перед ним и теми, кто следует за ним, и начал подниматься по ступеням.

Его и в самом деле пропустили, но только его одного. Он продолжал подниматься. Терма он тащил за руку, но при подходе к преддверию храма был вынужден отпустить его. Наконец он предстал перед Метеллом и Цезарем и сел в кресло между ними двумя.

Они могли использовать своих сбиров сейчас или никогда. Возможно, они бы так и сделали; но тут те, у кого храбрость всегда вызывает восхищение, стали кричать Катону:

– Держись, Катон! не поддавайся! мы здесь, мы поддержим тебя.

Цезарь и Метелл подали знак секретарю прочесть текст закона. Секретарь поднялся и потребовал тишины; но когда он уже был готов начать чтение, Катон вырвал закон у него из рук. Метелл, в свою очередь, вырвал его из рук Катона. Катон снова вырвал его из рук Метелла и разорвал его.

Метелл знал закон наизусть; он приготовился произнести его, вместо того, чтобы прочитать; но Терм, успевший вновь присоединиться к Катону, незаметно зашел ему за спину, накрыл его рот ладонью и не дал говорить. Тогда Цезарь и Метелл позвали своих гладиаторов и рабов. Рабы подняли палки, гладиаторы выхватили мечи. Граждане с громкими криками рассеялись.

Цезарь и Метелл отступили от Катона, который превратился в открытую мишень: в него полетели камни снизу, со ступенек, и сверху, с крыши храма. Мурена бросился к нему, накрыл его своей тогой, схватил в охапку и потащил внутрь храма, несмотря на его усилия остаться снаружи.

Тогда Метелл перестал сомневаться в успехе. Он подал знак гладиаторам убрать мечи в ножны, рабам – опустить палки; потом, пользуясь тем, что на Форуме остались только его сторонники, он попытался изложить закон. Но едва он произнес первые слова, его прервали крики:

– Долой Метелла! долой трибуна!

Друзья Катона снова взялись за дело; сам Катон вышел из храма; наконец сенат, устыдившись своего молчания, собрался и решил прийти на помощь Катону. Началось противодействие. Цезарь предусмотрительно исчез. Метелл бежал, покинул Рим, отправился в Азию и доложил Помпею о том, что произошло на Форуме.

Помпей подумал о том суровом молодом человеке, который посетил его в Эфесе, и пробормотал:

– Я не ошибся; он действительно таков, как я о нем подумал.

Сенат, обрадованный победой Катона над Метеллом, хотел объявить Метелла бесчестным человеком. Катон воспротивился этому и добился, чтобы это оскорбление не было нанесено столь видному гражданину.

Тогда Цезарь, видя, что ему больше нечего делать в Риме, получил должность претора и отправился в Испанию.

Мы видели, как он вернулся оттуда, чтобы выступить соискателем должности консула.

Глава 21

Итак, в Риме встретились лицом к лицу действительно серьезные соперники. Великая борьба должна была начаться между Помпеем, который представлял аристократию; Цезарем, который представлял демократию; Крассом, который представлял собственность; Катоном, который представлял закон; – и Цицероном, который представлял слово.

Каждый, как видите, был по-своему силен.

Для начала следовало узнать, станет Цезарь консулом или нет. К выборам в консулат были представлены три человека, имеющие серьезные шансы: Луций, Бибул и Цезарь. Цезарь выплатил свои долги, но сам вернулся практически с пустыми руками; должность консула не стоило рассчитывать получить меньше чем за два или три миллиона.

Красс ссудил ему пять миллионов перед его отъездом. Он подумал, что ему нет нужды смущаться перед ним: он их ему не вернул; значит, обращаться следовало не к нему. О! как только он будет назначен консулом, все сами придут к нему.

Красс осмотрительно выжидал. Но при этом Красс и другой влиятельный человек – Помпей – не противостояли ему. Цезарь воспользовался своим влиянием на них, чтобы искусно провернуть свое дело. После истории с гладиаторами Красс и Помпей были в ссоре. Усилиями Цезаря они помирились, если и не искренне, то надежно: за счет общих интересов. Потом Цезарь отправился к Луцию.

– У вас есть деньги, сказал он ему; у меня есть влияние. Дайте мне два миллиона, и я добьюсь вашего назначения.

– Вы уверены в этом?

– Ручаюсь.

– Пришлите забрать у меня два миллиона.

Цезарю очень хотелось послать за ними немедленно; он боялся, что Луций передумает. Но из осторожности он дождался ночи; когда стемнело, он послал забрать корзины с деньгами.

Как только деньги оказались у Цезаря, он послал за посредниками. Посредники были агентами подкупа, в чью обязанность входило договориться о цене с предводителями толпы.

– Принимайтесь за дело, – сказал он им, пнув ногой корзины, которые отозвались металлическим звоном; – я богат, и хочу быть щедрым.

Посредники ушли.

Между тем, Катон не спускал с Цезаря глаз. Он узнал, каким образом тот добыл деньги, и как именно и на каких условиях был заключен пакт. Он отправился к Бибулу и оказался там в обществе всех всех тех, кто составлял оппозицию к демагогии и ее представителю – Цезарю.

Назовем же имена главных консерваторов того времени. Это были Гортензий, Цицерон, Пизон, Понтий Аквила, Эпидий, Марцелл, Цестий Флавий, старый Консидий, Варрон, Сульпиций, из-за которого Цезарь в первый раз упустил должность консула, и, наконец, Лукулл.

Обсуждался успех, который Цезарь имел на Форуме и в базилике Фульвия.

Он явился туда в белой тоге и без туники.

– Почему ты не надел тунику? – спросил один из друзей, встретив его на улице Регия.

– Разве не следует мне, – ответил Цезарь, – показать народу мои раны?

Через четырнадцать лет раны Цезаря покажет народу Антоний.

Новость, которую принес Катон, уже была известна. Его слова: «У Цезаря есть деньги» тяжело пали на собравшихся. Их уже уведомил об этом Понтий Аквила, узнавший все от человека из своей трибы. Варрон, со своей стороны, сообщил им, что между Крассом и Помпеем достигнуто согласие. Это двойное известие потрясло собрание.

С той минуты, как Цезарь получил деньги, противиться его избранию было невозможно; но можно было помешать избранию Луция. Бибул же, тот Бибул, который был зятем Катона, при назначении на место Луция нейтрализовал бы влияние демагога.

Заметив вошедшего Катона, все окружили его.

– Что же теперь? – спрашивали его со всех сторон.

– А вот что, – сказал Катон, – предсказание Суллы начало сбываться: в этом молодом человеке с незатянутым поясом действительно сидит несколько Мариев.

– Что же делать?

– Положение тяжелое, – сказал Катон; – если мы позволим этому бывшему сообщнику Катилины прийти к власти, Республика погибла.

И затем, поскольку он сомневался, что гибель Республики явится достаточно веской причиной для некоторых из присутствующих, он добавил:

– И тогда погибнет не только Республика, ваши интересы тоже окажутся в опасности; все ваши виллы, ваши статуи, ваши картины, ваши пруды и ваши рыбы, которых вы так старательно откармливаете, ваши деньги, ваши сокровища, вся эта ваша роскошь, с которой придется проститься, – все это обещано в награду тем, кто проголосует за него.

Тогда некий Фавоний, друг Катона, предложил выдвинуть против него обвинение в подкупе избирателей. На их стороне было три закона: закон Авфидия, согласно которому покупатель голосов должен был выплачивать каждый год по три тысячи сестерциев каждой трибе; закон Цицерона, который к этим трем тысячам штрафа, помноженным на число всех триб Рима, добавлял десять лет ссылки; наконец, закон Кальпурния, который привлекал к наказанию тех, кто позволил себя подкупить.

Но Катон выступил против этого предложения.

– Обвинять своего соперника, – сказал он, – это значит признать свое поражение.

Вопрос что делать? снова повис над ассамблеей.

– Именем Юпитера! – воскликнул вдруг Цицерон, – нужно сделать то же, что и он! Если это средство хорошо для него, значит, и мы можем использовать его для наших целей!

– А что скажет Катон? – раздались одновременно три или четыре голоса.

Катон размышлял.

– Сделаем так, как предложил Цицерон, – сказал он. – Филипп Македонский не знал такой крепости, которую нельзя было бы взять, если только была лазейка, через какую в нее можно было бы ввести маленького ослика, нагруженного золотом. Цезарь и Луций покупают трибы; надбавим цену, и они станут нашими.

– Но, – вскричал Бибул, – я не настолько богат, чтобы потратить пятнадцать или двадцать миллионов на одни выборы; такие средства хороши для Цезаря, у которого нет ни драхмы, но к услугам которого кошельки всех ростовщиков Рима.

– Это так, – сказал Катон; – но все вместе мы богаче его. И потом, если нам не хватит частных средств, мы почерпнем их из Казны. Давайте же, пусть каждый назовет свою цену.

Каждый назвал свою цену. – Ни Плиний, ни Веллей не называют суммы, которую удалось добыть в ходе этого сбора пожертвований; но, по-видимому, она была довольно существенной, поскольку Луций провалился, а Бибул был назначен консулом вместе с Цезарем.

Едва придя к власти, Цезарь тут же взялся за земельный закон. Каждый по очереди принимался за него, чтобы оживить свою популярность, и находил в нем свою погибель.

Попробуем рассказать покороче, что представлял собой земельный закон у римлян. Вы увидите, что он не походил ни на что из того, что мы себе воображаем.

Глава 22

Античное военное право, особенно в ранние времена существования Рима, не оставляло побежденным никакой собственности. Завоеванная территория разделялась на три части: одна часть посвящалась богам, другая часть отходила к Республике, а третья отдавалась завоевателям.

Эту последнюю часть распределяли между ветеранами, и на ней обосновывались колонии.

Часть, предназначенная богам, присваивалась храмами; ею заведовали жрецы.

Оставалась часть, предназначенная Республике, ager publicus.

Судите сами, – когда вся Италия, а после Италии Греция, Сицилия, Испания, Африка и Азия были завоеваны, – судите сами, что такое была эта часть, принадлежащая Республике, этот ager publicus.

Повсюду это были огромные владения, которые оставались невозделанными; владения ненарушимые, которые Республика не могла продавать, а могла только сдавать внаем.

Какова же была суть закона, по которому эти земли сдавались?

Его цель заключалась в том, чтобы создать небольшие фермы, на которых трудились бы семьи земледельцев, снимая с богатой италийской земли по два-три урожая в год; то есть сделать так, как было сделано во Франции после дробления земельной собственности: чтобы три или четыре югера могли прокормить семью.

Этого не случилось. Это, как вы понимаете, было слишком тяжело для чиновников Республики. А как же возможность потребовать взятку за аренду двух или трех югеров? Землю стали сдавать внаем на пять и на десять лет.

Фермеры, со своей стороны, обнаружили, что существует вещь, которая требовала меньше труда и издержек, а приносила больше, чем земледелие, – это было разведение скота. Земли были пущены под луга, и на них стали выпасать овец и быков. Были и такие хозяйства, где земли даже не потрудились превратить в пастбища, а разместили на них свиней.

В этом была и другая выгода: для того, чтобы вспахать, засеять и убрать поле в четыреста югеров, требовалось десять лошадей и двадцать помощников; для того, чтобы держать три, четыре, пять, шесть стад, достаточно было трех, четырех, пяти, шести рабов.

Арендная плата, впрочем, выплачивалась Республике, – как и по сию пору она выплачивается в Италии, – натуральным продуктом. Эта плата составляла: для земель, пригодных для засевания, одна десятая часть; для лесов, одна пятая; для пастбищ, определенное число голов скота в зависимости от общего поголовья, которое на них выпасалось.

Эта арендная плата вносилась, как и было обусловлено; вот только когда стало очевидно, что доход от разведения скота выше, чем от земледелия, хлеб, овес и дерево стали покупать; и платили купленным хлебом, овсом и деревом, а вместо зерна выращивали скот.

Понемногу пятилетняя аренда сменилась десятилетней, десятилетняя – двадцатилетней, и так, из десятилетия в десятилетие, аренда стала долгосрочной.

Народные трибуны, видя, к каким злоупотреблениям может привести существующее положение вещей, добились принятия закона, который запрещал арендовать более пятисот югеров земли и иметь стадо более чем в сто голов крупного скота и пятьсот мелкого.

Тот же закон предписывал фермерам брать на службу определенное число свободных людей для проверки их собственности и надзора за ней.

Ни одно из этих положений не соблюдалось. Квесторы получили свои взятки и закрыли на все глаза.

Вместо пятисот югеров земли арендаторы, переписывая путем мошеннических операций излишки на своих друзей, имели тысячу, две тысячи, десять тысяч; вместо ста голов крупного скота и пятисот мелкого они имели пятьсот, тысячу, полторы тысячи.

Независимые надзиратели были устранены под предлогом военной службы: каким плохим гражданином должен быть квестор, чтобы не оправдать подобное дезертирство благом отечества? На отсутствие надзирателей глаза закрыли точно так же, как и на все остальное.

Рабы, которых никогда не призывали к военной службе, свободно плодились, тогда как свободное население, напротив, постепенно редело и исчезало, и, в конце концов, самые богатые и почтенные граждане, фермеры из поколения в поколение на протяжении ста пятидесяти лет, стали считать себя собственниками этой земли, которая на самом деле, как гласит ее название, принадлежала нации.

Так что вы можете вообразить себе, какой крик подняли эти псевдо-собственники, когда стали выдвигаться предложения, чтобы ради общественного блага, то есть ради неких высших соображений, были расторгнуты эти арендные договора, на которых зиждилось их благополучие… и какое благополучие!

Оба Гракха лишились из-за этого жизни.

По возвращении из Азии Помпей уже пригрозил Риму новым земельным законом; народ его не пугал; Помпея, представителя аристократии, народ заботил мало: он думал, прежде всего, об армии и о том, как обеспечить своих солдат.

Но, разумеется, он натолкнулся на противника в лице Цицерона.

Цицерон, человек среднего сословия, этот Одилон Барро своего времени[25], предложил купить земли, а не отбирать их; он отпускал на эту покупку новые доходы Республики за последние пять лет.

Скажем заодно, что Помпей увеличил доходы государства более чем в два раза; он поднял их с пятидесяти до ста тридцати миллионов драхм, иначе говоря, с сорока миллионов до ста восьми миллионов в год. Так что эта разница за последние пять лет составляла от трехсот сорока до трехсот пятидесяти миллионов. Сенат отверг предложение Помпея и, как говорили во времена конституционного правления, перешел к очередным задачам.

Следующим за это дело взялся Цезарь, приступив к нему с того самого места, где оно застряло; только он соединил интересы народа с интересами армии. Это его новое предприятие наделало много шума.

Земельного закона, конечно, боялись: столько интересов было связано с теми злоупотреблениями долгосрочной арендой, о которых мы дали вам некоторое представление! но чего боялись больше всего, – и Катон сказал об этом вслух, – так это огромной популярности, которую завоюет тот, кому удастся претворить его в жизнь… А надо сказать, что шансы Цезаря были очень велики.

Похоже, что земельный закон Цезаря был лучшим из всех, которые были предложены до него.

Перед нами лежит История консулата Цезаря, написанная Дионом Кассием[26], и вот что мы читаем в ней:

«Земельный закон, предложенный Цезарем, был совершенно безупречен. С одной стороны, народ голодал и бездействовал, и его очень важно было занять сельским трудом; с другой стороны, Италия становилась все более пустынной, и ее следовало вновь заселить.

Цезарь достигал этого, не нанося Республике ни малейшего вреда: он разделял земли ager publicus, в частности, Кампанию, между теми, у кого было трое и более детей; Капуя становилась римской колонией.

Но поскольку одного ager publicus было недостаточно, дополнительная земля покупалась у частных владельцев по стоимости ценза за деньги, добытые Помпеем в войне с Митридатом, двадцать тысяч талантов (сто сорок миллионов); эти деньги предполагалось пустить на основание колоний, где разместятся солдаты, завоевавшие Азию».

И в самом деле, как видите, трудно было что-либо исправить в этом законе, который устраивал почти всех, за исключением сената, который страшился популярности Цезаря.

Он устраивал народ, для которого он предполагал создать великолепную колонию в самой красивой местности и на самых плодородных землях Италии. Он устраивал Помпея, который видел в нем воплощение своего главного желания – наградить свою армию. Он почти устраивал Цицерона, у которого, можно сказать, похитили его идею.

Но только вспомним, что коллегой Цезаря был назначен Бибул, с тем, чтобы сенат имел в его лице воплощение постоянной оппозиции. И Бибул постоянно выступал против этого закона.

Сначала Цезарь вовсе не хотел применять силу. Он заставил народ упрашивать Бибула. Бибул упирался. Цезарь решил взять быка за рога; это современная поговорка, но, должно быть, в античные времена тоже говорили что-нибудь в этом роде. Он зачитал свой закон в сенате; потом, после чтения, он по очереди обратился ко всем сенаторам.

Все одобрили закон кивком, и все отвергли его голосованием. Тогда Цезарь вышел из сената и обратился к Помпею:

– Помпей, спросил он, ты знаешь мой закон и ты одобряешь его; но согласен ли ты его поддержать?

– Да, – громко ответил Помпей.

– Но каким образом? – спросил Цезарь.

– О! тебе нет нужды беспокоиться, – ответил Помпей; – потому что если кто-то нападет на него с мечом, у меня найдутся против него мечи и щиты.

Цезарь протянул Помпею руку; Помпей подал ему свою.

Народ разразился рукоплесканиями, видя, как два победителя заключают между собой союз для дела, в котором он, народ, кровно заинтересован.

В этот миг Красс вышел из сената. Он подошел к Помпею, с которым, как мы уже знаем, Цезарь помирил его.

– Если вы заключаете союз, – сказал он, – то я тоже в нем.

– Тогда, – сказал Цезарь, присоедините вашу руку к нашим.

Сенат был повержен. Против него была популярность, то есть Помпей; гений, то есть Цезарь; деньги, то есть Красс. С этого часа начала свой отсчет эра первого триумвирата. Голос этих троих, объединившихся между собой, стоил голосов миллиона избирателей!

Глава 23

Скрепив союз клятвой, Помпей, Цезарь и Красс начали расчищать для себя место.

Весь сенат целиком был им враждебен. Эту враждебность воплощали Катон, Бибул и Цицерон, который уже решительно объявил себя противником Помпея; прежде очень преданный ему, он счел себя плохо вознагражденным за эту преданность, и сделался его врагом.

Для начала они занялись скреплением союза политического союзами брачными. Как мы помним, Помпей развелся со своей женой, заподозренной и даже уличенной в любовной связи с Цезарем. Помпей женился на дочери Цезаря.

Цезарь развелся со своей женой, дочерью Помпея, под тем предлогом, что жена Цезаря должна быть даже вне подозрений. Цезарь женился на дочери Пизона.

Пизон на следующий год станет консулом.

Цепион, – который был обручен с дочерью Цезаря, ставшей теперь женой Помпея, – Цепион женился на дочери Помпея и удовольствовался тем, что стал не зятем Цезаря, а его свояком.

– О Республика! – вскричал Катон, ты превратилась в сводню, и отныне провинции и консулаты станут просто-напросто свадебными подарками.

А почему жена Цезаря оказалась под подозрением? Расскажем об этом.

Человек, который ее скомпрометировал, сыграет довольно любопытную роль в событиях 693, 694 и 695 годов от основания Рима, так что мы ненадолго займемся им.

В Риме существовал один очень почитаемый праздник – праздник в честь Доброй Богини. Местом проведения торжества всегда был дом одного из высших магистратов, претора или консула. В январе 693 года празднования проходили в доме Цезаря; а на них запрещено было появляться мужчинам, причем запрет был так строг, что не допускалось не только присутствие мужчин, но и мужских особей животных и даже статуй с признаками мужественности.

Кто была эта Добрая Богиня?

Ответ на этот вопрос очень сложен, и основан он исключительно на догадках.

По всей вероятности, Добрая Богиня воплощала собой некую пассивную сущность – мать-родоначальницу, или, если можно так выразиться, форму, из которой было отлито человечество. Для одних это была Фауна, жена Фавна, – это было обычное мнение; для других это была либо Опс, жена Сатурна, либо Майя, жена Вулкана; для знатоков это была Земля – земля, родящая хлеб.

Откуда она пришла, эта Добрая Богиня? Возможно, из Индии; об этом мы сейчас скажем пару слов; вот только ее символическое изображение находилось в Пессинунте, городе в Галатии[27].

Камень, напоминавший своими бесформенными очертаниями статую, упал с неба, и был у галатов предметом великого поклонения.

Один из расчетов римлян заключался в том, чтобы свести всех богов в свой пантеон. Таким образом, Рим становился средоточием не только всей Италии, но и всего Мироздания. Они отправили к Аттале торжественное посольство, чтобы заполучить это изваяние. Аттала отдал посланцам священный камень: одни полагали, что это метеорит; другие, что это глыба магнитного железняка.

Хотите узнать, какой путь преодолел корабль, пока добрался от берегов Фригии до Рима? Прочтите Овидия. Вы последуете за этим кораблем через Эгейское море, затем через Мессенский пролив в Тирренское море, и наконец до священного острова на Тибре, посвященного Эскулапу.[28] И здесь корабль вдруг встал, так что ни ветер, раздувавший паруса, ни взмахи весел не могли стронуть его с места.

А в Риме была тогда одна весталка по имени Клавдия Квинта. На нее пало подозрение, что она нарушила свой обет, и ее должны были предать смерти. Она вызвалась доказать свою невиновность тем, что заставит корабль двигаться дальше. Ей было дано согласие.

Клавдия Квинта пошла к Тибру, на берегах которого раскинулся Рим. Она привязала свой пояс к мачте корабля и потянула за него. Корабль поплыл за ней с той же легкостью, с какой маленькие игрушечные кораблики в фонтанах Тюильри плывут за детьми, которые тянут их за нитку. Стоит ли говорить, что обвинение было снято, и слава о непорочности Клавдии Квинты разнеслась по всей Италии.

Весталка построила в честь Доброй Богини храм на Авентинском холме.[29] Это чудесное событие придало римлянам отваги. Как раз тогда Ганнибал стоял под стенами Рима. В тот же вечер его лагерь был пущен с молотка, и в покупателях, как всем известно, недостатка не было.

А теперь, где была, по всей вероятности, колыбель этого культа? В Индии; в Индии, таинственной праматери человечества, избравшей своим символом дойную корову.

Индия считала вселенную порождением двух начал: мужского и женского.

Если принять это первое положение, то следующими вопросами будут: в том совокуплении, от которого родился мир, какое начало было подчинено другому? какая сущность оказалась в более низком ранге? Мужское ли начало предшествовало женскому, или наоборот, женское – мужскому? И какое из двух начал, мужское или женское, было более значимо в зачатии вселенной? Был ли это Ишвара, как зовется мужское начало? или же это была Пракрити, как зовется женское начало? Кого называть первым или же первой во время жертвоприношений, в религиозных гимнах, просто в молитвах? Следует ли разделять их культы, или же их нужно смешивать? должно ли мужское начало иметь свой жертвенник, где ему будут поклоняться мужчины? а женское начало – другой жертвенник, где ему будут поклоняться женщины? или же, наконец, оба они должны иметь только один жертвенник, где им будут поклоняться и мужчины, и женщины?

Не забывайте, что в то время индийская империя занимала большую часть мира. Жрецам нужно было на что-то решиться и ответить на все эти вопросы. Они высказались в пользу мужского начала; они установили его первенство над женским началом, и провозгласили преобладание мужского пола над женским. Но миллионы людей были сторонниками противоположного воззрения. Жрецы вынесли свое решение против их воли, и теперь они были вынуждены его защищать.

Пришлось применить силу: закон придал ей величие и правоту. Поклонники женского начала были побеждены, но подобный деспотизм возмутил их. В такой ситуации непременно должен был возникнуть повод к мятежу. Такой повод действительно возник.

Откройте Сканду-Пушану и Брахманду, и вы прочтете там, как два принца из царствующей династии, сыновья царя Угры, не смогли, как позднее Этеокл и Полиник, договориться друг с другом, чтобы править вместе, и разделили индийскую империю: старшего звали Таракхайя; младшего – Иршу.

Старший решил, что он должен призвать религию себе на помощь, и объявил во всеуслышание, что он принимает своим богом Ишвару, то есть мужское начало; младший провозгласил своим божеством Пракрити, то есть женское начало. На сторону старшего брата встали жрецы, которых он поддержал, все высшие государственные чиновники, богатые ремесленники и все, кто принадлежал к этим сословиям; за младшего выступили низшие сословия, батраки, землепашцы и все, кто был близок к ним.

Вот почему последователей Иршу назвали санскритским словом pallis, которое означает пастыри.

Эти pallis, эти пастыри, эти последователи Иршу, взяли себе в качестве эмблемы, в качестве знамени, в качестве штандарта женскую сущность, которая была символом их культа; на санскрите эта женская сущность называется yony.

Вот откуда пошло их двойное имя: первое, связанное с их общественным положением, pallis, пастыри, пасторы, наконец, имя, которое они получат в истории, и под которым они совершат свое нашествие в Египет, Персию и Иудею, назвав последнюю именем Pallisthan, из которого мы потом сделаем Палестину; – второе, связанное с их верой, Yonyas, Ionioï, ионийцы, имя, под которым они заселят побережья Малой Азии и часть Греции.

Вот почему, по таинственному совпадению с их символом, yony, их знамя имело красный цвет; вот почему пурпур, который покупали в Тире, был символом суверенитета; вот почему голубка, птица Венеры, звалась yoneh; вот почему все мягкие, нежные, женственные новшества были заимствованы из Ионии, само название которой чарующе нежно и женственно; вот почему, наконец, в южном Египте, у вавилонян и фригийцев, женское начало главенствует над мужским, называясь богиней Изис у фиванцев, богиней Милидхой у вавилонян и богиней Цибелой у фригийцев; и затем, в Риме, богиней Ма, Благой Матерью, Доброй Богиней.

Да простят нам это небольшое отступление, которое стоило нам определенного труда, и которое теперь по этой причине мы с полным доверием отдаем на обсуждение знатокам мифологии.

А теперь, что же творилось на этих празднованиях в честь Доброй Богини?[30]

Глава 24

Что творилось на этих празднованиях в честь Доброй Богини, сказать трудно. Мужчинам категорически запрещалось присутствовать на них, а женщины, по всей вероятности, были заинтересованы в том, чтобы соблюсти тайну. Одни уверяли, что там предавались непристойным танцам, другие – что там устраивались фаллогогии, которые повторяли торжества в Фивах и Мемфисе.[31]

Ювенал выражается несколько яснее; к нему мы и отсылаем наших читателей, предупреждая их, однако, что Ювенал, как и Буало, ненавидел женщин.[32]

Итак, в этот раз мистерии в честь Доброй Богини праздновались у Цезаря, или, вернее, у его жены Помпеи, как вдруг прошел слух, что среди матрон был обнаружен мужчина, переодетый женщиной. Скандал был невероятный.

Хотите узнать, как об этом рассказывал своему другу Аттику Цицерон в своем письме от 25 мая 694 года?

«Кстати, тут случилось одно скверное дело, и я боюсь, как бы последствия не оказались хуже, чем думали сначала. Я думаю, ты слушал, что в дом Цезаря, когда там совершалось жертвоприношение за народ, проник мужчина, переодетый в женское платье; так что весталки были вынуждены начать ритуал жертвоприношения сначала, а Квинт Корнифиций заявил об этом кощунстве в сенате. Корнифиций, слышишь? Не подумай, что первым это сделал кто-то из нас. Сенат передал дело понтификам, и понтифики объявили, что имеет место святотатство, а значит, повод для судебного разбирательства. После этого, в соответствии с решением сената, консулы обнародовали обвинительное заключение, и… и Цезарь развелся со своей женой».

Вот такая новость занимала Рим к началу января почти за шестьдесят лет до Рождества Христова; эта история, как вы уже поняли, наделала много шума, и на протяжении нескольких дней была предметом всех разговоров, всех перешептываний и всех сплетен.

Так что нет ничего удивительного в том, что Цицерон, величайший сплетник своего времени, рассказывает об этой истории Аттику.

Но, тем не менее, весьма любопытно, согласитесь, обнаружить эхо разговоров, взволновавших Форум, Марсово поле, улицу Регия, в личном письме, написанном две тысячи лет назад.

Этим мужчиной, обнаруженным у Цезаря, был Клодий. Мы уже упоминали этого знаменитого распутника, который даже во времена Цезаря и Катилины приобрел звание царя разврата; мы говорили уже, что он принадлежал к ветви Пульхеров из знатного рода Клавдиев; – и еще мы говорили, что pulcher означает прекрасный.

Сначала он был направлен, как мы помним, на войну с гладиаторами. По словам Флора, это был Клодий Клабер; но Тит Ливий говорит, что это был Клодий Пульхер, и мы разделяем мнение Тита Ливия.

Его поход был неудачным; затем, состоя на военной службе у Лукулла, своего зятя, он взбунтовал его легионы в поддержку Помпея.

Что могло подвигнуть Клодия на выступление за Помпея против своего родственника Лукулла? Честолюбие? Оставьте! все было гораздо проще.

Вот что поговаривали, – мы едва не сказали тихонько, но спохватились, – вот что вполне громко говорили о Клодии в Риме:

Говорили, что он был любовником трех своих сестер: Терции, которую взял в жены Марций Рекс, – не забудьте это имя Rex, Цицерон вскоре будет намекать на него; Клодии, которая была замужем за Метеллом Целером, и которую прозвали Quadranaria[33], потому что один из ее любовников, пообещав ей в награду за ее ласки кошелек, полный золота, послал ей потом кошелек, полный квадрантов, то есть самой мелкой медной монеты; и, наконец, самой младшей, которую взял за себя Лукулл; и поскольку уверяли, что, несмотря на брачные узы и кровосмесительство, эта связь продолжалась, между Лукуллом и Клодием произошло объяснение, и, как следствие этого объяснения, Клодий предал Лукулла.

Как видите, если заглянуть поглубже, в суть вещей, там не всегда бывает чисто; зато, по крайней мере, там почти всегда все ясно.

Скажем заодно, что оставалась еще четвертая сестра, незамужняя, в которую был влюблен Цицерон, и была ревнивая жена Цицерона – Теренция. А как же был схвачен Клодий?

Вот как об этом рассказывают:

Влюбленный в Помпею, он проник в ее дом, переодевшись в платье певицы. Он был еще очень молод, его борода едва начинала расти, и он надеялся, что не будет узнан; но, потерявшись в бесконечных коридорах дома, он столкнулся со служанкой Аврелии, матери Цезаря. Тогда он хотел сбежать; но слишком мужские движения выдали его пол. Авра – так звали служанку – окликнула его; он был вынужден ответить; его голос подтвердил подозрения, вызванные его чересчур порывистыми жестами; служанка позвала, римские дамы прибежали; узнав, в чем дело, они заперли все двери и принялись искать, как ищут женщины, одержимые любопытством; наконец, они обнаружили Клодия в комнате молоденькой рабыни, которая была его любовницей.

Таковы подробности, которые Цицерон не мог сообщить Аттику, поскольку они стали известны лишь постепенно и понемногу, по мере того, как длилось следствие. Что же до самого процесса, то рассказать о нем следует предоставить Цицерону. Цицерон отказался выступать на нем.

Когда-то Цицерон был очень прочно связан с Клодием; тот очень горячо поддержал его в деле по заговору Катилины; он был среди его телохранителей и был в первых рядах тех всадников, которые хотели убить Цезаря.

Но вот что произошло, когда процесс уже начался. Цицерон был влюблен в ту незамужнюю сестру Клодия. Она жила всего в нескольких шагах от дома знаменитого оратора.

Кое-какие слухи о связи между Клодией и ее мужем дошли до Теренции, женщины с характером и очень ревнивой, которая имела над своим мужем полную власть. Ей сказали, что, устав от этой власти, Цицерон хотел развестись с ней и взять в жены сестру Клодия.

А что говорил на суде Клодий в свое оправдание? Он говорил, что в то время, когда, как утверждают, он был в доме Цезаря, он на самом деле был в ста лье от Рима. То есть, как мы сказали бы сегодня, он хотел создать себе алиби.

Но Теренция, которая ненавидела сестру, ненавидела, натурально, и брата тоже. А накануне того дня, как Клодия застали в доме Помпеи, она видела, что Клодий заходил к ее мужу. А если Клодий заходил к ее мужу накануне праздника, значит, в сам день праздника он не мог быть в ста лье от Рима. Она заявила Цицерону, что если он откажется говорить, она скажет об этом сама. У Цицерона уже были большие неприятности с женой из-за сестры. И он решил, чтобы вернуть в свой дом мир, пожертвовать братом. Тогда он выступил в качестве свидетеля.

Как вы понимаете, Цицерон, каким бы сплетником он ни был, не написал обо всем этом в письме к Аттику; но Плутарх, который родился через двенадцать лет после этих событий, то есть в сорок восьмом году до Рождества Христова, и который был почти таким же сплетником, как Цицерон, – Плутарх рассказал, как все было.

Итак, Цицерон, вероятно, к своему глубочайшему сожалению, все-таки выступил свидетелем против Клодия. Если скандал был велик вокруг самого события, то вокруг судебного процесса он был еще больше. Многие из первых граждан Рима выступали против Клодия, обвиняя его в ложных клятвах и мошенничествах.

Лукулл представил на суде служанок, которые сообщили, что Клодий имел любовную связь со своей сестрой, то есть с женой Лукулла.

Клодий же постоянно отрицал основной факт, утверждая, что в день праздника в честь Доброй Богини он был далеко от Рима, как тут Цицерон, поднявшись, уличил его во лжи и заявил, что накануне события он приходил к нему, Цицерону, домой для обсуждения какого-то дела.

Это была тяжкая улика. Клодий не ожидал этого; в самом деле, со стороны друга и человека, который ухаживал за его сестрой, поступок был вероломный. Впрочем, послушаем, что сам Цицерон говорит о процессе; он вмещает в свой рассказ всю ненависть человека, чья совесть не вполне чиста. Вот что он говорит о судьях. – Имейте в виду, что судьями были сенаторы.

«Ни в одном притоне не увидишь подобного сборища: запятнанные сенаторы, обнищавшие всадники, опутанные долгами трибуны – хранители казны, гребущие из нее деньги, и среди всего этого – несколько честных людей, которых не смогли отозвать, и которые сидели с мрачным взглядом, с трауром в душе и с румянцем на лице».[34]

И, тем не менее, высокое собрание было настроено как нельзя хуже по отношению к обвиняемому. Не было никого, кто не счел бы Клодия заранее приговоренным.

Когда Цицерон завершал свое выступление, друзья Клодия, возмущенные этим, как они считали, предательством, разразились криками и даже угрозами. Но тогда сенаторы встали, окружили Цицерона и указали пальцем себе на горло в знак того, что они будут защищать его даже ценой своей жизни. Но этим людям, указавшим пальцем себе на горло, Красс указал пальцем на свой кошелек.

«О музы, – восклицает Цицерон, – поведайте, как пал этот пламень! Вы знаете Лысого, мой дорогой Аттик (Лысый – это Красс), вы знаете того лысого из наследников Нанния, который расточал мне панегирики и который некогда произнес в мою честь речь, о которой я вам уже рассказывал? Так вот, этот человек обстряпал все дело в два дня при помощи одного раба, презренного раба из школы гладиаторов; он посулил, похлопотал, переплатил, и – о низость! – к своим деньгам он присовокупил еще красивых девушек и молоденьких мальчиков…[35]»

Заметьте, что я еще смягчаю. Знайте только, что те судьи, которые позволили подкупить себя только деньгами, снискали себе репутацию честных людей.

Когда же они потребовали охрану, чтобы вернуться домой:

– Эй! – крикнул им Катул, – вы что, боитесь, что у вас отнимут деньги, которые вы получили?

Цезарь, вызванный в суд свидетельствовать против Клодия, сказал, что у него нет никаких улик.

– Но, – крикнул ему Цицерон, – ведь ты развелся со своей женой!

– Я развелся со своей женой, – ответил Цезарь, – вовсе не потому, что считаю ее виновной, а потому, что жена Цезаря должна быть вне подозрений!

Стоит ли говорить, что Клодий был оправдан.

Посмотрим, каковы же были последствия этого оправдания.

Глава 25

На площади собраний произошло великое волнение.

Клодий, который в случае обвинительного заключения был бы обречен на изгнание, после оправдания стал гораздо сильнее, чем он был до суда. Его оправдание стало триумфом. Двадцать пять судей держались достойно и, хотя им угрожала опасность, вынесли обвинительный приговор.

«Но тридцать один, говорит Цицерон, больше убоялись голода, чем позора, и признали его невиновным».[36]

Так движение консерваторов, начавшееся с консулатом Цицерона и задушенное с заговором Катилины, с оправданием Клодия было полностью остановлено, а партия демагогов, представленная неверным аристократии Помпеем, верным народу Цезарем и верным Цезарю Крассом, окончательно взяло верх; и так Рим, счастливый родиться при консулате Цицерона, – o fortunatam natam me consule, Romam! – этот Рим вернулся к тому же положению, в каком его оставил Катилина, когда он, встретив на своем пути Цицерона, был вынужден покинуть отечество.

Воспоминание о той первой победе воодушевило Цицерона и внушило ему отвагу, которая вообще-то не была ему свойственна.

В майские иды сенат собрался на заседание, и, когда настал его черед говорить:

– Отцы-сенаторы, – сказал он, получив эту рану, вы не должны ни падать духом, ни проявлять слабость; не стоит ни отрицать нанесенный удар, ни преувеличивать серьезность раны; было бы глупостью задремать, но было бы малодушием испугаться. Уже дважды мы видели, как был оправдан Лентул, дважды видели, как был оправдан Катилина; что ж, это лишь еще один, кого продажные судьи выпустили на государство.

Затем он повернулся к Клодию, который, как сенатор, присутствовал на заседании и пренебрежительно посмеивался над этим выпадом Цицерона:

– Ты ошибаешься, Клодий, – воскликнул он, если думаешь, что твои судьи вернули тебе свободу. Неверно! они заточили тебя в Риме, как в тюрьме; они не уберегли тебя как гражданина, но лишили тебя свободы удалиться в изгнание. – Воспряньте же духом, отцы-сенаторы, сохраняйте ваше достоинство; честных людей по-прежнему объединяет любовь к Республике.[37]

– Ну что ж, честный человек, – крикнул ему Клодий, – доставь нам удовольствие, расскажи, что ты делал в Байях?

Напомним, что Байи были своего рода лупанарием Италии. Мужчина, появлявшийся в Байях, возбуждал подозрения; репутация женщины, которую видели в Байях, была погублена.

Говорили, что Цицерон ездил в Байи на свидания с сестрой Клодия.

– Байи? – отозвался Цицерон. – Во-первых, я никогда не был в Байях; а во-вторых, разве запрещено появляться в Байях, и разве зазорно отправиться в Байи на воды?

– Вот как! – ответил Клодий, а разве у арпинских крестьян есть что-нибудь общее с этими водами?

– А ты спроси у твоего патрона, – ответил Цицерон, – почему его так тянуло к водам Арпина.

Под патроном имелся в виду Цезарь; но чем были так хороши воды Арпина? Этого мы не знаем.

Это высказывание неясно для нас, и мы никогда не слышали, чтобы какой-либо комментатор его объяснил; но, по-видимому, оно было оскорбительно, поскольку Клодий вышел из себя.

– Отцы-сенаторы, – вскричал он, – доколе мы будем терпеть среди нас этого царя?[38]

На что Цицерон ответил каламбуром, который мы постараемся сделать понятным для вас.

«Царь» по-латыни будет rex. Сестру Клодия взял в жены Марций Rex; Марций Рекс был необычайно богат; Клодий был любовником своей сестры; оказывая влияние на сестру, он надеялся быть включенным в завещание своего зятя, но его надежды не оправдались.

– Царь, царь, – ответил Цицерон, – конечно! ты обижен на него, на Царя, за то что он позабыл тебя в своем завещании, а ты уже пожрал половину наследства!

– А ты, – поспешил отразить удар Клодий, – это из наследства твоего отца ты заплатил за дом, который купил у Красса?

Цицерон действительно только что купил у Красса дом за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев.

Вот его письмо к Сестию, проквестору:

«Пожелав мне некоторое время назад удачи в покупке дома у Красса, вы заставили меня решиться; поскольку вскоре после ваших поздравлений я купил его за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев; и теперь я настолько опутан долгами, что охотно вступил бы в заговор, если бы меня приняли!»[39]

– Купил? – вскинулся Цицерон, когда Клодий заговорил о покупке. – Речь, как мне кажется, идет о судьях, а не о каких-то там домах!

– Я понимаю, что ты обижен на судей: ты уверял их, что я был в Риме в день праздника в честь Доброй Богини, но они не захотели поверить твоим словам.

– Ты ошибаешься, Клодий; двадцать пять, напротив, мне поверили. А вот тебе тридцать один не захотели поверить, раз они потребовали заплатить им вперед.

После этого ответа громкие крики и свист заставили Клодия умолкнуть.

Все это, конечно, несколько не по-парламентски, как сказали бы в наши дни; но то ли мы еще видели и слышали!

С этой минуты, как вы понимаете, Цицерон и Клодий объявили друг другу войну. В дальнейшем мы увидим, как эта война приведет к изгнанию Цицерона и смерти Клодия.

А тем временем, что было первоочередной заботой Клодия? – Отомстить за все оскорбления Цицерону, чьи слова, которые повторяли от сената до Марсова поля, легли на него клеймом.

Цицерон страдал обычным недугом острословов: он не мог сдерживать свое остроумие в себе; этот демон неизменно прорывался наружу, даже в ущерб его друзьям, родственникам, союзникам.

– Кто это привязал моего зятя к этому мечу? – сказал он, увидев мужа своей дочери, который нес на боку меч почти такого же размера, как и он сам.

У сына Суллы дела шли неважно; он распродавал свое имущество, и вывесил его список.[40]

– Списки сына мне нравятся больше, чем списки отца, – говорил Цицерон.

Его собрат Ватиний страдал золотухой; однажды, когда он выступал в суде защитником, и Цицерон выслушал его речь:

– Что вы думаете о Ватинии? – спросили его.

– Я нахожу, что оратор слишком надут, – ответил Цицерон.

Цезарь предложил раздел Кампании: это вызвало большое возмущение среди сенаторов.

– Пока я жив, этого раздела не случится, – сказал Луций Геллий, которому было восемьдесят лет.

– Цезарь подождет, – сказал Цицерон, – Геллий не просит большой отсрочки.

– Своим свидетельством ты погубил больше граждан, чем спас своим красноречием, – сказал ему Метелл Непот.

– Возможно, ответил Цицерон; это доказывает, что у меня больше честности, чем таланта.

– Я засыплю тебя оскорблениями, пригрозил ему юноша, которого обвинили в том, что он отравил своего отца, дав ему яд с выпечкой.

– Пусть, – ответил Цицерон, – я охотнее приму от тебя брань, чем лепешку.

В ходе одного судебного разбирательства он вызвал в качестве свидетеля Публия Косту, который, не понимая ни слова в законодательстве, желал слыть знающим юрисконсультом.

Когда ему стали задавать вопросы, Публий сказал, что ничего не знает.

– Вот как! – сказал Цицерон; – ты, верно, думаешь, что тебя спрашивают о праве и законах!

Метелл Непот был излюбленной мишенью для его нападок.

– Скажи, кто твой отец? – спросил его однажды тот, надеясь задеть его намеком на его низкое происхождение.

– Твоя мать, мой бедный Метелл, – ответил Цицерон, – твоя мать сделала для тебя ответ на этот вопрос более сложным, чем для меня!

Тот же Метелл, которого изобличили в том, что он был нечист на руку в денежных делах, устроил своему воспитателю Филагру пышные похороны и установил на его могиле каменного ворона.

Цицерон повстречался с ним:

– Ты мудро поступил, сказал ему оратор, поместив на могилу твоего учителя ворона.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что он скорее научил тебя летать[41], чем говорить.

– Мой друг, которого я защищаю, – говорил Марк Аппий, – просил меня употребить в его защиту все мое усердие, рассудительность и преданность.

– И ты был настолько бесчувствен, – перебил его Цицерон, – что ничего этого не сделал для друга?

В то время, когда Цицерон домогался консулата, обязанности цензора исполнял Луций Котта. Луций Котта был закоренелый пьяница.

Посреди речи, обращенной к народу, Цицерон попросил попить. Его друзья, пользуясь случаем, обступили его, чтобы поздравить.

– Правильно, друзья мои, – сказал он, – сомкнитесь вокруг меня поплотнее, чтобы наш цензор не увидел, что я пью воду: он мне этого не простит.

Марк Геллий, про которого говорили, что его родители были рабами, как-то явился в сенат и зачитал там письма сильным и звонким голосом.

– Хороший голос! – сказал кто-то из слушателей.

– Я думаю, – сказал Цицерон, – что он из тех, кто был уличными глашатаями.

Сейчас, две тысячи лет спустя, эти колкости не кажутся вам такими уж смешными; но тем, кому они были адресованы, они наверняка казались еще менее забавными.

Антония он называл Троянкой; Помпея – Эпикратом; Катона – Полидамом; Красса – Лысым; Цезаря – Царицей; а сестру Клодия – волоокой богиней, потому что она, как и Юнона, была женой своего брата.

Всеми этими насмешками Цицерон наделал себе множество врагов, и врагов смертельных, потому что обиды, которые он наносил, были нацелены в самое больное место – самолюбие.

И если Антоний приказал отрубить Цицерону голову и руки, а Фульвия проколола его язык иглой, то это потому, что языком Цицерона были произнесены Филиппики.

А теперь посмотрим, каким же образом Клодий мог отомстить Цицерону?

Глава 26

Была одна вещь, которой сам Цицерон похвалялся, но которую многие непреклонные римляне вменяли ему в вину: это то, что во времена заговора Катилины он предал смерти двух граждан, а именно Лентула и Цетега, хотя закон позволял лишь приговорить их к изгнанию.

Против Цицерона следовало выдвинуть обвинение; но поскольку Цицерон был сенатором, это мог сделать только народный трибун; а стать народным трибуном можно было, только будучи выходцем из народа. Клодий же был не только знатным человеком, но и патрицием. Был найден способ, который устранял это препятствие.

Мы уже говорили о том, насколько Цицерон был несдержан на язык. Однажды ему случилось выступить в суде в защиту своего бывшего коллеги Антония, против Помпея и Цезаря, и в тот день он нападал на Помпея и Цезаря так, как он это делал всегда, то есть до крайности свирепо.

Через три часа после этой его выходки Помпей и Цезарь добились голосования, решение которого разрешало усыновление Клодия безвестным плебеем Фонтеем. С этой минуты уже не было никаких сомнений, что Клодий будет избран народным трибуном. За полгода до этого Цицерон писал Аттику:

«Меня посетил Корнелий. – Корнелий Бальб, разумеется, доверенный человек. – Он заверил меня, что Цезарь будет советоваться со мной во всем. Итак, вот для меня конец всего этого: прочный союз с Помпеем, а в случае нужды и с Цезарем; никаких больше преследований; спокойная старость».

Бедняга Цицерон!

Но он узнал, что Клодий добивается трибуната, и что Цезарь имеет отношение к его усыновлению Фонтейем.

Вот как он сообщает эту важную новость Аттику в своем письме, отправленном в апреле 695 года из Трех Харчевен.

«Вообразите, какая встреча! Я спокойно выехал из Анция по Аппиевой дороге и прибыл к Трем Харчевням. Это было в день праздника Цереры; я столкнулся с моим дорогим Курионом, прибывшим из Рима.

– Знаете новости? – спросил меня Курион.

– Нет, ничего нового, – отвечаю я.

– Клодий домогается трибуната.

– Да что вы?

– Он лютый враг Цезаря и хочет, как говорят, разрушить все его установления…»

Цезарь уже год как не был консулом.

– А что говорит Цезарь?

– Цезарь уверяет, что не имеет отношения к усыновлению Клодия».

Затем Цицерон переходит к другим предметам.

Но в июле ситуация уже изменилась; на этот раз его письмо отправлено из Рима.

Он снова пишет Аттику:

«А пока этот любезный Клодий не прекращает угрожать мне, и открыто объявляет себя моим врагом. Надо мной нависла гроза: при первом же ударе, мчитесь ко мне».

Однако Цицерон еще не может поверить в опасность. Помпей дает ему слово, что Клодий ему ничего не сделает. Цезарь, добившийся для себя пятилетнего правления в Галлии, предлагает ему легатство в своей армии.

«Цезарь по-прежнему зовет меня легатом, говорит Цицерон; и это была бы самая надежная защита; но я не хочу этого. – Чего же я хочу? Принять борьбу?… Да, пожалуй».

И он действительно вступит в борьбу. Но в августе дело стало принимать серьезный оборот, и опасность вырисовывалась все яснее.

«Тем временем, мой дорогой Аттик, брат нашей волоокой богини не останавливается на полпути в своих угрозах в мой адрес. Он отрицает свои намерения перед Сампсикерамом (это одно из прозвищ, которым Цицерон награждает Помпея), но он хвастается и выставляет их напоказ перед прочими. Ведь вы нежно любите меня, не правда ли? Конечно, любите. Тогда, если вы спите, вставайте; если вы встали, идите; если вы идете, ускорьте шаг; если вы бежите, возьмите крылья. Вы непременно должны быть в Риме к комициям или, если это невозможно, позднее, к тому моменту, когда будет объявлено о результате голосования».

Через пару месяцев все уже свершилось, и Цицерон опять пишет тому же Аттику:

«Год 696 от основания Рима, Вибон, страна брутиев, 3 апреля.

Да будет угодно небу, мой дорогой Аттик, чтобы однажды я смог поблагодарить тебя за то, что вы заставили меня жить! Но до этой самой минуты я жестоко раскаиваюсь, что послушал вас. Я заклинаю вас, спешите приехать ко мне в Вибон, куда меня привела необходимость свернуть с моего пути; приезжайте! мы вместе обсудим мой путь и мое бегство. Если вы не приедете, я буду удивлен; но я уверен, что вы приедете».

Так что же произошло? Сейчас мы все расскажем.

К концу 695 года от основания Рима Клодий был назначен народным трибуном. – Консулами тогда были Пизон и Габиний. Он начал с того, что привлек их на свою сторону, добившись, чтобы Писону отдали Македонию, а Габинию Сирию.

Отныне Цицерон мог получить поддержку только у Красса, Помпея и Цезаря. Красс никаких опасений не вызывал: он ненавидел Цицерона, который по любому поводу насмехался над ним, называя его Лысым, Миллионщиком, Кальвом или Дивом. Помпей, в пятьдесят лет пылко влюбившийся, весь находился во власти чар своей молодой жены Юлии; и, как мы видели, на все страхи Цицерона он просто отвечал: «Ничего не бойтесь, я за все отвечаю!» Что же до Цезаря, то хотя после дела Катилины большой дружбы между ними не было, он слишком уважал талант оратора, чтобы отказать ему в покровительстве; впрочем, Цезарь, защищая Цицерона, отблагодарил бы Цицерона, защитившего Цезаря.

Итак, Цезарь, как мы уже видели, предложил Цицерону легатство в своей армии. Цицерон уже склонялся к тому, чтобы принять предложение. Клодий, чувствуя, что враг ускользает у него из рук, бросился к Помпею.

– Почему Цицерон собирается покинуть Рим? – спросил он. – Неужели он думает, что я сержусь на него? Меньше всего на свете! Разве что я чуть-чуть в обиде на его жену Теренцию; но к нему, великие боги! я не питаю ни ненависти, ни гнева.

Помпей повторил эти слова Цицерону и прибавил к ним свои личные гарантии. Цицерон решил, что он спасен, и с благодарностью отказался от легатства. Цезарь пожал плечами.

А Клодий в одно прекрасное утро действительно выдвинул против Цицерона обвинение. Цицерон без суда предал смерти Лентула и Цетега. Обвиненный Клодием, Цицерон не осмелился воззвать к Цезарю, который предупреждал его. Он бросился к Помпею, который все это время говорил, что бояться нечего.

Помпей потихоньку проводил свой медовый месяц в своей вилле на холме Альба. Ему доложили о приходе Цицерона. Завидев его, Помпей был очень смущен и спасся через потайную дверь; Цицерону показали весь дом, чтобы доказать, что Помпея там нет. Он понял, что погиб. Он вернулся в Рим, надел траурные одежды, отпустил волосы и бороду и стал обходить город, обращаясь к народу с мольбами о защите.

Со своей стороны Клодий, окруженный толпой своих сторонников, каждый день отправлялся навстречу Цицерону, потешаясь над переменами в его облике, в то время как его друзья примешивали к угрозам Клодия камни и грязь.

Между тем всадники оставались верны своему бывшему предводителю; все их сословие одновременно с ним облачилось в траур, и более пятнадцати тысяч молодых людей ходили за ним следом с растрепанными волосами, и просили за него народ.

Сенат сделал больше: он объявил о народном трауре, и повелел всем римским гражданам облачиться в черное. Но Клодий окружил сенат своими людьми. Тогда сенаторы бросились на улицу, раздирая на себе тоги и громко крича; к сожалению, ни эти крики, ни разорванные тоги не произвели большого впечатления. Отныне предстояла борьба, исход которой должно было решить железо.

– Останься, – говорил ему Лукулл, – я отвечаю тебе за успех.

– Уходи, – говорил Катон, – и народ, пресытившись яростью и бесчинствами Клодия, скоро пожалеет о тебе.

Цицерон совету Лукулла предпочел совет Катона. Он обладал гражданским мужеством, но был начисто лишен мужества военного.

Посреди ужасающей суматохи, царившей в городе, он взял статую Минервы, которую с особым благоговением хранил у себя дома, и отнес ее на Капитолий, где и установил ее с такой надписью:

МИНЕРВЕ, ХРАНИТЕЛЬНИЦЕ РИМА

Затем ночью он в сопровождении своих друзей покинул Рим и пересек Луканию. Его путь можно проследить по письмам: 3 апреля он пишет Аттику из страны брутиев; 8 апреля он пишет ему же с берегов Лукании; около 12 апреля, опять ему же, по пути в Брундизий; 18 числа того же месяца, опять ему, из окрестностей Тарента; 30 числа, своей жене, дочери и сыну, из Брундизия; наконец, 29 мая, Аттику, из Фессалоники.

Едва стало известно, что он бежал, Клодий добился решения о его ссылке, и издал указ, запрещающий любому гражданину давать ему воду и огонь или принимать его под своим кровом на расстоянии не менее чем пятьсот миль от границ Италии.

Всего двенадцать лет минуло с тех пор, как Цицерон горделиво восклицал: Оружие отступило перед тогой, а лавры сражений померкли перед трофеями слова!

И все-таки, славный победитель Катилины, не проклинай богов за это изгнание: твоим тяжелейшим несчастьем будет не ссылка, и твоим злейшим врагом будет не Клодий!

Глава 27

Цезарь во время всей этой свалки сохранял спокойствие. Он не становился открыто ни на сторону Клодия, ни на сторону Цицерона; он позволил событиям идти своим чередом.

Вот что он видел, окидывая взглядом Рим: город, погруженный в анархию; народ, не знающий, к кому примкнуть. Помпей имел громкую славу, но он был скорее аристократичен, чем популярен. Катон имел громкую репутацию, но он вызывал скорее восхищение, чем любовь; Красс имел большое состояние, но он вызывал скорее зависть, чем уважение; Клодий имел большую отвагу, но скорее блестящую, чем прочную; Цицерон истощился, Бибул истощился, Лукулл истощился; Катул умер. Что же до государственного корпуса, то там все было еще хуже. После оправдания Клодия сенат был унижен; после бегства Цицерона всадники были опозорены.

Он понял, что ему пришло время покинуть Рим.

Каких соперников он оставлял в Риме? Красса, Помпея и Клодия.

Еще был Катон; но Катон – это было имя, молва, ропот; это не было соперничество.

Красс ходатайствовал о войне с парфянами. Он должен был скоро получить разрешение на нее; тогда он отправлялся в шестидесятилетнем возрасте в далекую экспедицию к диким, свирепым, безжалостным народам; был очень большой шанс, что он не вернется оттуда.

Помпею было сорок восемь лет, у него была молодая жена и слабый желудок. Он начинал довольно плохо относиться к Клодию, который публично оскорблял его.

Клодий завладел тем красивым домом Цицерона, которым он попрекал его в сенате, и который стоил Цицерону три миллиона пятьсот тысяч сестерциев. Ему же он не стоил ничего; только труда занять его.

– Я построю красивый портик в Каринах, – говорил Клодий, – такой, чтобы он подходил к моему портику на холме Палатин.

Его портиком на холме Палатин был дом Цицерона; его портиком в Каринах должен был стать дом Помпея.

Клодию было тридцать лет, он имел очень скверную репутацию, а в дарованиях уступал Катилине. Он будет раздавлен Помпеем или, в случае особой удачи, одержит над ним верх. Если он будет раздавлен, Помпей наверняка потеряет при этом остатки своей популярности; если же он одержит верх, Клодий отнюдь не был врагом, который серьезно пугал Цезаря.

И между тем он понимал, что ему пришло время совершить что-нибудь значительное, что-нибудь такое, что закалило бы его, если можно так выразиться. Он не мог скрыть от себя, что до настоящего времени, – а ему уже было больше сорока, – он был всего лишь довольно заурядным демагогом, уступающем в дерзости Катилине, а в военной славе – Помпею и даже Лукуллу.

Его главное превосходство заключалось в том, что к тридцати годам он сумел наделать долгов на пятьдесят миллионов; но когда эти долги были розданы, его превосходство было потеряно.

Он был, это верно, величайшим распутником Рима, и все равно только после Клодия. А разве Цезарь не говорил, что предпочел бы быть первым в каком-нибудь глухом городишке, чем вторым в столице мира?

Его последние политические комбинации не увенчались успехом, и в результате он опять остался позади Клодия.

В тот день, когда Помпей, опьяненный своей первой брачной ночью, сделал так, что ему было поручено управление Трансальпинской Галлией и Иллирией с четырьмя легионами, даже среди народа возникло страшное сопротивление этому указу.

Оппозицию возглавил Катон.

Цезарь хотел подавить это сопротивление через его вождя; он велел арестовать Катона и препроводить его в тюрьму. Но это грубое решение имело столь малый успех, что Цезарь сам был вынужден отдать приказ одному из трибунов освободить Катона из рук своих ликторов.

В другой раз, когда стали вызывать тревогу выступления трибуна Куриона, сына Куриона-старшего, подговорили доносчика Веттия, и он публично обвинил Куриона, Паселла, Цепиона, Брута и Лентула, сына жреца, в намерении убить Помпея. Бибул якобы сам принес ему, Веттию, кинжал; – как будто в Риме было так трудно раздобыть кинжал, что Бибулу пришлось специально взять на себя эту заботу.

Веттия освистали и бросили в тюрьму. На следующий день его нашли там удавленным; это было настолько на руку Цезарю, что, по правде сказать, если бы его так часто не упрекали за его чрезмерную доброту, можно было подумать, что он имел какое-то отношение к этому самоубийству, которое случилось так кстати.

Так что ему стоило сейчас любым путем удалиться из Рима и укрыться в этом великолепном проконсулате, чьи границы лежали всего в каких-нибудь пятьдесят лье от Рима.

И, кстати, времени терять не следовало: в ту минуту, когда он уже готовился уходить, обвинитель готовился изобличить его.

«Ах! – говорит Мишле, – хотел бы я увидеть в тот час это бледное лицо, преждевременно увядшее в чаду римского разврата, хотел бы я увидеть этого изнеженного эпилептика, когда он шагает под галльскими дождями во главе своих легионов, когда он преодолевает вплавь наши реки, или когда он едет на лошади между носилками, в которых сидят его писцы, и диктует одновременно по четыре, по шесть писем; его, сотрясающего Рим из глубин Бельгии, уничтожающего на своем пути два миллиона человек, и покоряющего за десять лет Галлию, Рейн и Северный океан!»

Да, это было бы любопытно, потому что Цезарь ничего этого не обещал.

Хотите узнать, как Катулл, любовник сестры Клодия, – той, что была женой Метелла Целера, – которую он называл своей Лесбией в память об оргиях лесбийки Сафо, хотите узнать, как Катулл говорил о нем незадолго до его ухода? – Правда, по его возвращении он будет говорить о нем не лучше. – Так вот, я спрашиваю, вы хотите узнать, как он говорил о нем?

IN CAESAREM.

«Я мало хочу понравиться тебе, Цезарь, и мне не важно, бел ты или черен…»

IN CAESARIS CINAEDOS.

Cinaedos – это любимцы.

«Все пороки нравятся тебе, равно как и твоему бывалому Суффетию; чудесно! Вам, однако, должны бы уже надоесть сумасбродства Отона, предательства Либона и грязные ноги Веттия. Давай же, бесподобный император, обозлись снова на мои ямбы, которым твой гнев безразличен».

IN MAMURRAM ET CAESAREM.

«Какую славную парочку вы составляете, распутный Мамурра, бесстыдный Цезарь! Оба унижены, один в Риме, другой в Формиях; оба увядшие, оба больные от ваших бесчинств, побратимы в грехе, знатоки похоти, которым достаточно одного ложа, ненасытные изменники, соперничающие за дружков и женщин. О! вы и в самом деле хорошая парочка!»

Именно такими виршами провожали в дорогу покорителя галлов.

Надо признать, что он вполне заслуживал этих публичных оскорблений, на которые он даже и не думал сердиться.

Бибул, будучи консулом, в своих эдиктах именовал его не иначе, как вифинской царицей. Он говорил, что после того, как тот полюбил царя, он полюбил и царскую власть.

Некий сумасшедший, по имени Октавий, чья слава блаженного позволяла ему говорить все, что угодно, принародно величал Помпея царем, а Цезаря – царицей.

Гай Меммий попрекал его тем, что тот прислуживал Никомеду за столом и наполнял его кубок, смешавшись с толпой его рабов и евнухов.

Однажды, когда Цезарь, выступая в защиту Нисы, дочери Никомеда, напомнил о своих обязательствах перед этим царем, Цицерон прямо в сенате сказал ему:

– Довольно о твоих обязательствах; все мы знаем, что дал тебе Никомед, и что он получил от тебя.

Список его любовниц был огромен. К моменту его отъезда в Галлию в него входили Постумия, жена Сервия Сульпиция; Лоллия, жена Авла Габиния; Тертулия, жена Красса, и Сервилия, сестра Катона.

Этой последней, как мы уже говорили, он подарил жемчужину за одиннадцать или двенадцать сотен тысяч франков; и когда об этом рассказывали при Цицероне:

– Что ж, сказал он, это не так дорого, как вы думаете; за ту же цену Сервилия дает ему еще свою дочь Терцию.

Позднее мы увидим, что он станет любовником Эвнои, прекрасной мавританской царицы, и Клеопатры, греческой нимфы-чаровницы, перенесенной на египетскую землю.

Наконец, Курион-отец свел все скверные пересуды, которые ходили о Цезаре, в эти несколько слов:

– Цезарь, – говорил он, – это муж всех женщин и жена всех мужчин.

Некий государственный акт был уже почти готов узаконить первую часть этой злой сплетни:

«Гельвий Цинна, народный трибун, говорит Светоний, многократно признавался, что он держал наготове указ, который должен был быть обнародован по приказу Цезаря во время его отсутствия, и по которому ему разрешалось иметь столько жен, сколько он пожелает, для рождения наследников».

Что позволило господину Шампаньи сказать в его замечательном труде о римском мире, что Юлий Цезарь был гораздо более совершенен, чем Иисус Христос, который был наделен лишь всеми добродетелями, тогда как Юлий Цезарь был наделен не только всеми добродетелями, но и всеми пороками.[42]

А теперь, пусть Цезарь отправляется в Галлию; пусть он укладывает свои палатки, огромные, как дворцы, и нагружает носилки, похожие на готовые спальни; пусть он забирает с собой свои ковры из пурпура, свои инкрустированные полы. Будьте покойны, когда понадобится, он будет шагать во главе своих легионов, пешком, с непокрытой головой, под палящим солнцем, под проливным дождем. Он будет проезжать по тридцать лье в день верхом или в повозке. Если река преградит ему путь, он пересечет ее вплавь или на надутых мехах; если на его дороге ляжет альпийский снег, он будет раздвигать его перед собой своим щитом, пока его солдаты будут рыхлить его копьями, кирками и даже мечами. Никогда он не поведет свою армию по дороге, которую не разведает сам. Когда он войдет со своими легионами в Англию, потому что услышит, будто у берегов Британии ловят жемчуг прекраснее, чем в индийских морях, он сам испытает все пути и сам осмотрит все порты, которые могли бы стать надежным убежищем его флоту. Однажды он узнает, что его армия, которую он оставил, чтобы последовать за своей удачей, осаждена в своем лагере; тогда он переоденется галлом и пройдет сквозь стан врага. В другой раз, когда ожидаемая им помощь все не будет идти, он в одиночку бросится к лодке и отправится на ее поиски. Ни одно знамение не остановит его марша; ни один авгур не заставит его изменить свои замыслы. Жертва вырвется из рук во время жертвоприношения, он все равно выступит против Сципиона и Юбы. Ступив на землю Африки, он упадет, сходя с корабля, и воскликнет: «Наконец ты в моих руках, Африка!» Никогда у него не будет предубеждения, случай будет определять его действия. Его гений сам изобретет план, которому он последует. Он будет вступать в бой, не имея заранее такого намерения. Он будет атаковать сразу после перехода; ни плохая, ни хорошая погода не напугают его; он только постарается, чтобы дождь или снег били противнику в лицо. Он никогда не погонится за врагом, не завладев его лагерем. Если враг хоть раз покажет ему спину, он уже не даст ему оправиться от страха. В опасную минуту он отошлет всех лошадей, даже свою, чтобы заставить своих солдат победить, отняв у них возможность бежать. Когда его войска дрогнут, он в одиночку соберет их, он остановит бегущих собственными руками, заставляя их, объятых ужасом, повернуться лицом к врагу. Один знаменосец, которого он так остановит, упрет в него острие своего копья, и он оттолкнет это острие грудью. Другой оставит у него в руках свое знамя, и с этим знаменем он пойдет на врага. После битвы при Фарсале, когда он со своими передовыми войсками будет пересекать Геллеспонт на небольшом грузовом судне, ему встретится Луций Кассий с десятью галерами, и он возьмет этого Луция Кассия с его десятью галерами в плен. Наконец, при нападении на одно судно в Александрии ему придется броситься в море и проплыть расстояние в двести шагов, то есть до ближайшего корабля, подняв над водой левую руку, чтобы не замочить бумаги, которые он нес, и держа зубами свой боевой плащ, чтобы не оставлять врагу трофея.

Итак, он уходит, уходит, чтобы затеряться в том варварском и воинственном хаосе, который зовется Галлией, и который так подходит его гению.

Посмотрим же, пока он отсутствует, что станется с Цицероном, изгнанным из Италии, с Помпеем, утратившим былую популярность, и с Клодием, мимолетным царем римской черни.

Глава 28

Мы уже видели, как ушел Цицерон.

Множество знамений – вы знаете, какое влияние оказывали знамения на римлян, и как во всем они видели знамения, – множество знамений указывали, что его изгнание не будет долгим.

Когда он отплыл из Брундизия в Диррахий, ветер, вначале попутный, вдруг поменялся и отбросил его к тому месту, откуда он начал свой путь. – Первое знамение.

Он снова вышел в море; на этот раз ветер привел его, куда следовало; но в тот миг, когда он ступил на берег, земля дрогнула, и море отступило перед ним. – Второе знамение.

И, тем не менее, он впал в глубокое уныние. Он, который непрестанно повторял, когда его называли оратором: «Зовите меня философом», он стал печален, как поэт, меланхоличен, как Овидий в изгнании у фракийцев.

«Он проводил почти все время, – пишет Плутарх, – в глубокой скорби, почти в отчаянии, и не отрывал взора от Италии, как отверженный любовник.

Меланхолия, эта современная муза, которую уже предчувствовал Вергилий, – столь редкая вещь у древних, что мы не можем удержаться от желания перевести одно письмо Цицерона к его брату. Оно показывает великого оратора с такой стороны, с какой он совсем нам не известен.

Это письмо, подписанное Цицероном, могло бы быть подписано Андре Шенье или Ламартином. Оно отправлено из Фессалоники, 13 июня 696 года от основания Рима.

«Брат мой! брат мой! брат мой! как же это! из-за того, что я послал к вам рабов без письма, вы думаете, что я сержусь на вас; вы говорите, что я не хочу вас видеть. Мне ли сердиться на вас, брат мой? возможно ли это, скажите? В самом деле, быть может, это вы ввергли меня в такое несчастье! быть может, это ваши враги погубили меня! быть может, это ваша воля стала причиной моего изгнания! Но разве это не я стал причиной вашего разорения; разве это не мое прославленное консульство, за которым последовала такая награда! Оно отняло у меня вас, моих детей, мое отечество, мое достояние; а у вас – о, я бы не жаловался, если бы оно не отняло у вас ничего другого, кроме меня. Все, что мне досталось почетного и доброго, мне досталось от вас; скажите, что я дал вам взамен? Траур моих горестей, огорчения для вас самих, боль, скорбь, одиночество; и я не хочу больше вас видеть!.. О! я сам не хотел бы показываться вам на глаза; потому что если бы вы снова увидели меня, увы! это был бы уже не тот, кого вы прежде знали, и кто, плача, покидал вас, плачущего; от того брата, Квинт, ничего уже не осталось, ничего, кроме его тени; кроме холодного мертвеца, который еще дышит. Разве я не мертвец на самом деле? разве вы сами не видели моей смерти? разве вы не пережили не только меня самого, но и мое достоинство? О! призываю всех богов в свидетели, я был уже на пути к могиле, и только один голос удержал меня. Мне говорили, и я со всех сторон слышал это, что часть вашей жизни оставалась во мне. Я остался жить!

«Вот где я согрешил! вот в чем мое преступление. Если бы я умер тогда, как я намеревался, вам было бы легче защитить мою память. Но я допустил, чтобы вы лишились меня при моей жизни; чтобы при моей жизни вы вынуждены были обращаться за помощью к другим; чтобы умолк мой голос, который так часто поддерживал чужих мне людей, и которого вам недостает в ваших собственных бедах. О брат мой, если мои рабы придут к вам без писем, не говорите: «Гнев тому причиной», нет; скажите: «Это из-за подавленности и изнеможения, которые таятся на дне моря слез и боли». Даже это письмо, которое я пишу, сколькими слезами я смочил его, и я уверен, что и вы, читая, не сможете не заплакать над ним. И разве я могу не думать о вас, а думая, не заливаться слезами? Разве, когда я тоскую по своему брату, я тоскую лишь по нему? Нет, я тоскую по нежности друга, по почтительности сына, по мудрости отца. Разве мы испытывали когда-либо счастье, я без вас, а вы без меня? Увы! и когда я плачу по вас, разве я не плачу по моей дочери Туллии? Какая скромность! какой ум! какая почтительность! Дочь моя, мои черты, мой голос, моя душа; а мой сын, мой мальчик, столь любезный и милый моему сердцу! мой сын, которого у меня хватило смелости, хватило варварства оторвать от своей груди. Бедное дитя! Он более проницателен, чем я бы желал, и уже понимал, несчастный, что происходит.

А ваш собственный сын, ваш сын, ваше отражение, которого мой Цицерон любит как брата и уважает как старшего! И разве не покинул я несчастнейшую из женщин, самую верную из жен, которой я не позволил следовать за мной, чтобы она могла проследить за остатками моего имущества и могла защитить моих бедных детей? И однако же я написал вам, как только смог. Я отдал письма для вас вашему вольноотпущеннику Филогону, и в этот час, я полагаю, вы уже получили их. В этих письмах я увещевал и умолял вас сделать то, о чем я уже просил вас устами моих рабов, то есть как можно скорее отправиться в Рим. Я хочу, чтобы вы находились там в качестве защитника, на случай, если у нас остались враги, чью жестокость еще не насытилась нашими несчастьями. Если у вас есть сейчас мужество, которого нет у меня, у меня, кого вы всегда считали таким сильным, укрепитесь для борьбы, которую вам придется выдержать. Я надеюсь, – если только я еще смею надеяться, – что ваша неподкупность и любовь, которую питают к вам ваши сограждане, наконец, быть может, даже ваше сострадание к моим несчастьям послужат вам защитой. Если я преувеличиваю угрожающую вам опасность, делайте то, что вы сочтете нужным для меня сделать. Многие пишут мне по этому поводу и велят мне надеяться; но я не вижу, на что мне надеяться, когда мои враги так сильны, а мои друзья частью оставили меня, а частью предали? Не опасаются ли все они моего возвращения, как упрека их подлой неблагодарности! Но как бы там ни было, брат мой, разберитесь во всем и прямо напишите мне. Что же до меня, то пока вам будет нужна моя жизнь, пока вы будете считать меня способным противостоять беде, которая будет угрожать вам, я буду жить. Но без этого я жить не смогу; воистину, нет такой силы, такого благоразумия, такого учения, которые могли бы вынести такое страдание.

Я знаю, что было время, когда я мог бы умереть с большей пользой и достоинством, но, как и многие другие, я упустил его. Не будем возвращаться к прошлому; это оживит ваши муки и выставит напоказ мою глупость. Но я клянусь вам, что не повторю своей ошибки, и не стану терпеть унижение и позор такой жизни сверх времени, необходимого для вашего счастья и ваших интересов. Вы видите, брат мой: тот, кто некоторое время назад мог назвать себя счастливейшим из смертных, имя вас, таких детей, такую жену, такое богатство; тот, кто некоторое время назад был на равных с величайшими из людей по почестям, доверию, уважению и влиянию, – он впал в такое ничтожество, в такую бездну, что он должен был бы принять иное решение, нежели продолжать оплакивать постыдным образом себя и своих близких. Теперь, помилуйте, что вы мне пишите о заемном письме? Разве я не живу на ваши средства? Увы, даже в этом я вижу и признаю свою вину. Что мог предвидеть я, более ужасного, чем это чувство, что я вынуждаю вас вашими внутренностями и внутренностями вашего сына удовлетворять ваших должников? А я, я получил и растратил впустую деньги, которые казна Республики выдала мне на ваше имя. И все же я уплатил Марку Антонию и Цепиону столько, сколько вы мне написали. Что же до меня, то мне хватит и того, что есть; одержим ли мы верх, или нам следует расстаться с надеждой, большего мне не понадобится. Если мы попадем в сильное затруднение, я думаю, вам следует обратиться либо к Крассу, либо к Калидию. Есть еще Гортензий, но я не знаю, стоит ли вам доверять ему. Всячески выказывая ко мне самую нежную дружбу и окружая меня заботливейшим вниманием, он непрестанно вместе с Аррием совершал против меня самые гнусные и коварные преступления. Это по их советам, это в надежде на их обещания я пал в эту пропасть.

Однако держите это про себя из опасения, как бы они не стали чинить вам препятствия. Впрочем, думаю, что через Помпония я добьюсь расположения Гортензия. Следите также, чтобы какие-нибудь лжесвидетели не приписали вам тот стишок по поводу закона Аврелия, который распространился, когда вы добивались эдилата. Я ничего так не боюсь сейчас, как того, что люди почувствуют ваше сострадание ко мне, потому что тогда вся ненависть, направленная на меня, обрушится на вас. Я считаю, что Мессала ваш искренний друг. Я полагаю, что Помпей, если и не является им, захочет им казаться. Но пусть воля богов будет такова, чтобы вам не пришлось обращаться к ним. Об этом я буду молить их, если они еще станут внимать моим молитвам. Все, на что я отваживаюсь, это просить их не посылать на нас новых бед, которые раздавят нас; в этих несчастьях ни одно средство не будет постыдным. Более того, и эта мука для меня тяжелее остальных, потому что она приводит меня к сомнению, я вижу, что причиной гонений, которым я подвергаюсь, стали мои самые благородные побуждения. Я не поручаю вам ни мою дочь, которая и ваша тоже, ни нашего Цицерона. Есть ли на свете вещь, которая заставила бы меня страдать, не принося вам таких же страданий? Пока вы живы, брат мой, я спокоен: мои дети никогда не останутся сиротами. Что же до остального, то есть того, что касается моего спасения и моей надежды встретить свой конец на родине, я не могу вам написать об этом: слезы смывают то, что выводит рука. Прошу вас, позаботьтесь о Теренции; пишите мне обо всем. Наконец, брат мой, будьте тверды настолько, насколько человеческая природа позволяет сохранять стойкость в подобных обстоятельствах».

Но все эти новости, о которых Цицерон спрашивал своего брата, вряд ли успокоили бы его. После его отъезда Клодий не только, как мы уже говорили, объявил о его изгнании; он также сжег все его загородные дома и, пожив немного в его доме на холме Палатин – том самом доме за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев, – он сравнял его с землей и на его месте построил храм Свободы.

Кроме того, он пустил с молотка все имущество изгнанника, и каждый день сбавлял на него цену. Но, надо отдать римлянам справедливость, какой бы низкой ни была эта цена, ни разу никто не заплатил ее. Вот как было с Цицероном.

Посмотрим, что делали остальные.

Глава 29

Среди всего этого политического разврата в Риме творилось нечто странное, напоминавшее спектакль, поставленный для народа, чтобы заставить его поверить в лучшие времена Республики. Этот спектакль давал Катон.

Катон был чем-то вроде серьезного шута, которому позволялось говорить и делать все, что угодно. Он был скорее забавен, чем любим; народ бегал поглядеть, как Катон выходит на улицу без туники и босиком. Катон пророчествовал; но его пророчества, как вопли Кассандры, никто не слушал.

После того, как Помпей посодействовал цезарю в получении должности проконсула Галлии, Катон остановил Помпея посреди улицы.

– Эй! – сказал он ему, – ты, видно, устал от своего величия, Помпей, раз добровольно надеваешь на себя ярмо Цезаря?… Сейчас ты, я вижу, не замечаешь тяжести этого бремени, но когда ты почувствуешь ее, когда увидишь, что больше не в силах его нести, ты переложишь это ярмо на Рим. Тогда ты вспомнишь, что Катон предупреждал тебя, и убедишься, что его слова были честны, справедливы и полезны для тебя.

Помпей пожал плечами и прошел мимо. Как можно попасть под удар молнии, если находишься выше нее?

Клодий, став трибуном, понял, что ему никогда не быть хозяином Рима, пока в нем есть Катон. Он послал за Катоном.

Катон подчинился – он, который отказался придти, когда его потребовал к себе царь. – Катон воплощал собой закон: трибун звал его; и ему неважно, был ли этим трибуном Клодий или кто другой; Катон явился по зову трибуна.

– Катон, – сказал ему Клодий, – я считаю тебя самым порядочным и честным человеком в Риме.

– А! – отозвался Катон.

– Да, – продолжал Клодий, – и я намерен тебе это доказать. Многие люди просят, и весьма настойчиво, чтобы их назначили управлять Кипром; я считаю, что этой должности достоин только ты, и я отдаю ее тебе.

– Ты отдаешь мне управление Кипром?

– Да.

– Мне, Катону?

– Тебе, Катону.

– Я отказываюсь.

– Почему ты отказываешься?

– Потому что это ловушка: ты хочешь убрать меня из Рима.

– Так что же?

– Так вот, я хочу остаться в Риме.

– Пусть так, – сказал Клодий; – но я предупреждаю тебя об одном: если ты не хочешь отправляться на Кипр по доброй воле, ты будешь отправлен туда силой.

И, явившись вскоре на народное собрание, он добился принятия закона, который назначал Катона правителем Кипра.

Возможности отказаться больше не было; Катон принял назначение.

Как раз тогда разразились волнения, связанные с Цицероном; он был тогда еще в Риме; Катон пошел к нему и посоветовал ему не поднимать мятежа; затем он оставил Рим, причем Клодий не дал ему с собой ни корабля, ни войска, ни служителя, а только двух писцов, один из которых был отъявленным вором, а другой – ставленником Клодия.

Катону было велено изгнать с Кипра царя Птолемея, – не следует путать его с его тезкой, Птолемеем Авлетом, флейтистом, который был царем Египта; и, кроме того, он должен был вернуть в Византию тех, кто был из нее изгнан. Эти такие разные поручения имели своей целью удержать Катона вдали от Рима на все время трибуната Клодия.

Имея столь малые средства, Катон решил, что ему следует действовать с осторожностью. Он остановился на Родосе и послал вперед себя одного из своих друзей по имени Канидий, чтобы тот склонил Птолемея удалиться без боя.

И тут Катона с этим царем Кипра постигла та же удача, что и Помпея с Митридатом: Канидий прислал весть, что Птолемей только что отравился, оставив после себя несметные богатства.

Катон, как мы уже сказали, должен был отправляться в Византию. Что же станется с этими сокровищами, оставшимися после Птолемея, если он отдаст их в чужие руки?

Он оглянулся вокруг себя; его взгляд пал на его племянника, Марка Брута.

Здесь мы впервые встречаемся с этим юношей, сыном Сервилии, который считается племянником Цезаря. Важнейшая роль, которую он сыграет впоследствии, заставляет нас задержаться на нем в ту минуту, когда история впервые произносит его имя.

Бруту в то время было около двадцати двух лет; он притязал на то, что его род происходит от того знаменитого Юния Брута, которому римляне воздвигли на Капитолии бронзовую статую с обнаженным мечом в руке, в память его полной победы над Тарквиниями; правда, это его происхождение настойчиво оспаривалось разными Гозье того времени.[43]

И в самом деле, как он мог вести свой род от Юния Брута, если Юний Брут повелел отрубить головы двум своим сыновьям?

Правда, Посидоний-философ утверждает, что помимо этих двух сыновей у Брута был еще третий, который был слишком молод, чтобы принять участие в заговоре, и что именно он, пережив своего отца и двух братьев, стал праотцом этого Брута.

Отрицавшие это родство говорили, что Брут, напротив, вышел из плебейского сословия, и что он был сыном некоего простого домоуправителя, чьей семье не так давно было пожаловано гражданство Республики.

Что же до Сервилии, матери Брута, то она возводила свое происхождение к тому Сервию Ахале, который, прослышав, что Спурий Мелий стремится к тирании и подстрекает своих сограждан к мятежам, спрятал под мышкой кинжал и явился на Форум. Там, убедившись, что ему сказали правду, он подошел к Спурию, как будто хотел сказать ему что-то важное, и когда тот наклонился к нему, чтобы послушать, он нанес ему удар такой силы, что Спурий рухнул замертво.

Это случилось примерно триста восемьдесят лет назад, в 438 году до Рождества Христова.

Эта часть генеалогии Брута была общепризнанной.

Юноша имел характер мягкий и серьезный. В Греции он изучил философию, прочитал и сравнил между собой всех философов, и в качестве образца для себя остановился на Платоне. Он питал глубочайшее уважение к Антиоху Аскалонскому, главе Древней Академии, и избрал себе другом и сотрапезником его брата Аристона.

Как все молодые люди своего времени, получившие хорошее воспитание, Брут в равной степени хорошо говорил и на латинском, и на греческом языках; он обладал некоторым талантом красноречия и успешно выступал в суде.

Когда Катон пожелал привлечь его к делу сохранения сокровищ Птолемея от разграбления, он находился в Памфилии, где поправлялся после тяжелой болезни.

Вначале это поручение вызвало у него отвращение; по его мнению, со стороны его дяди было оскорбительно по отношению к Канидию присылать к нему в качестве инспектора двадцатидвухлетнего мальчишку. Однако поскольку он всегда испытывал большое почтение к Катону, он подчинился его желанию.

Брут сам произвел полную инвентаризацию царского наследия, а Катон прибыл, когда пришла пора приступать к продаже.

Цену на всю эту золотую и серебряную утварь, на ценнейшие столы, на драгоценные камни, на пурпурные ткани Катон назначил сам. Более того: желая продать все эти вещи как можно дороже, он сам торговался с покупщиками, пока цена не достигала соответствующей его оценкам цифры.

Деньги, взятые из казны и вырученные от продажи сокровищ, вместе составили сумму примерно в семь тысяч талантов, то есть сорок миллионов в нашей монете.

Катон принял всяческие меры предосторожности, чтобы эта сумма прибыла в Рим в целости и сохранности; на случай крушения судна он велел изготовить ящики, каждый из которых вмещал два таланта пятьсот драхм, около двенадцати тысяч франков; затем к каждому ящику он велел прикрепить длинную веревку, на конце которой был привязан кусок пробковой коры, с тем, чтобы в случае стихийного бедствия, когда ящики упадут в воду, эти поплавки всплыли бы и указали место, где лежат на дне ящики. Кроме того, он составил два полных реестра, в которые внес все, что он получил и потратил за время своего управления; один из этих реестров он вручил своему вольноотпущеннику Филаргиру, а другой оставил у себя.

Но, несмотря на все предосторожности, случай погубил оба реестра: Филаргир потерпел крушение в море и утратил свою копию вместе со всеми тюками, вверенными его попечению; свою же Катон бережно сохранял до самой Керкиры; но там, на площади матросы так сильно разожгли костры, что пламя перекинулось на палатки, и реестр погиб в огне.

А когда один из его друзей стал сокрушаться по поводу этого несчастья:

– Я составил этот реестр не для того, чтобы доказать мою преданность, – сказал Катон, – но для того, чтобы показать другим пример строжайшей точности.

Когда в Риме стало известно о его прибытии, все население высыпало к реке встречать его.

При виде этого флота, – поскольку Катон, отбыв с одним-единственным суденышком, возвращался теперь с флотом, – при виде этого флота, идущего вверх по Тибру, и следующей за ним по берегу толпы народа, всякий счел бы это за триумф.

Возможно, Катону следовало бы из скромности остановиться на том самом месте, где его встречали преторы и консулы; но он не счел нужным сделать этого. Он продолжал плыть на царской галере Птолемея – великолепной галере с шестью рядами весел, – и остановился лишь тогда, когда привел свой флот в гавань.

Будучи большими поклонниками Катона, мы все-таки не можем скрыть от наших читателей, что поначалу такое неожиданное у знаменитого стоика проявление гордыни произвело на Рим очень плохое впечатление.

Но когда все увидели, как через Форум понесли огромные количества золота и серебра, которые он привез в Рим, вопреки обычаям остальных проконсулов, восхищение его бескорыстием рассеяло предубеждение, навеянное его чванством.

Сенат тоже не поскупился на почести Катону. Собравшись, он постановил пожаловать ему внеочередную претуру и право присутствовать на зрелищах в тоге с пурпурной каймой.

Но Катон, который, несомненно, вновь обрел себя, отказался от всех этих привилегий и попросил у сената только отпустить на свободу Никия, управляющего имуществом покойного царя Птолемея, засвидетельствовав его усердие и преданность. Стоит ли говорить, что его просьба была удовлетворена.

Вот что делал Катон в то время, пока Цезарь начинал свой поход против галлов, и пока Цицерон оплакивал свое изгнание в Фессалонике. Посмотрим теперь, что делали Красс и Помпей, или, скорее, что делал Клодий.

Глава 30

Красс, насколько это было возможно, сохранял спокойствие, прикрытый с одной стороны Цезарем, а с другой – Помпеем; впрочем, он хотел только одного: получить должность проконсула Сирии. Его мечтой было объявить войну парфянам, в которых он видел неиссякаемый источник обогащения.

Помпей, стареющий влюбленный, проводил все свое время наедине со своей молодой женой, мало беспокоясь о том, что творилось на Форуме. Клодий, оглянувшись вокруг, увидел себя единственным хозяином Рима: Цицерон был в Фессалониках; Катон был на Кипре. Но поскольку Помпей оставался в Риме, он не знал меры своей власти; он решил ее выяснить.

Мы уже знаем, что с Тиграном-отцом Помпей договорился, а Тиграна-сына оставил для своего триумфа. Пока он сидел в тюрьме.

Клодий силой забрал его из тюрьмы и поселил у себя. Помпей ничего не сказал. Клодий затеял судебные разбирательства против друзей Помпея, и добился для них обвинительного приговора. Помпей промолчал. Наконец, однажды, когда Помпей, покинув свою виллу на холме Альба и переступив магический круг, очерченный вокруг него любовью, явился присутствовать на заседании, Клодий, окруженный толпой своих друзей, – а мы с вами знаем, кто были друзья Клодия! – поднялся на возвышение, откуда он был виден и слышен всем, и крикнул:

– Кто самый распущенный император?

– Помпей! – хором ответили его друзья.

– Кто с тех пор, как женился, чешет себе голову одним пальцем, чтобы не нарушить прическу?

– Помпей.

– Кто хочет отправиться в Александрию и вернуть трон египетскому царю, за что ему хорошо заплатят?

– Помпей.

И так на каждый его вопрос хор друзей отвечал: «Помпей».

Скажем пару слов об этом обвинении: «Кто хочет отправиться в Александрию и вернуть трон египетскому царю, за что ему хорошо заплатят?» Мы стараемся, насколько это возможно, не оставлять позади себя ничего неясного.

Птолемей Авлет, родной брат Птолемея Сотера II, прозванный Auletes за свою страсть к игре на флейте, поссорился со своими подданными.

В то время Рим был судилищем всего мира: цари и целые народы обращались к нему за справедливостью. Птолемей покинул Александрию, чтобы воззвать к римскому народу. Воззвать к римскому народу, это значит обратиться к человеку, который правит в это время в Риме.

Итак, Птолемей пустился в путь, и причалил к Кипру в те дни, когда там ненадолго останавливался Катон. Он узнал, что Катон здесь, и послал одного человека из своей свиты сказать ему, что он хотел бы его видеть. – Заметьте при этом, что Катон прибыл на Кипр, чтобы вышвырнуть оттуда брата Птолемея Авлета.

Стоик в это время находился в уборной, точь-в-точь в такой же ситуации, в какой пребывал господин де Вандом, когда ему доложили о приходе Альберони.[44]

– Пусть войдет, – сказал Катон.

Посланник передал ему пожелание своего хозяина.

– Если царь Птолемей хочет видеть меня, – ответил он, – нет ничего проще: мой дом открыт как для простых граждан, так и для царей.

Ответ был весьма груб. Птолемей сделал вид, что не заметил этого, и пришел к Катону.

Сначала беседа была несколько прохладной; но постепенно Птолемей увидел, как разумно все то, что отвечал ему Катон, и спросил у него совета, как ему следует поступить; иначе говоря, должен ли он продолжать свой путь в Рим, или же ему следует вернуться в Египет.

– Вернуться в Египет, – не колеблясь, ответил Катон.

– Почему так?

– Потому что стоит вам сунуть хотя бы самый краешек Египта в эту алчную машину, которая зовется Римом, через миг весь Египет окажется в ней.

– Что же тогда делать?

– Я уже сказал вам: возвращайтесь в Египет, помиритесь со своими подданными; а в доказательство моего к вам расположения, если вы хотите, я буду сопровождать вас и берусь устроить это примирение.

Царь Птолемей поначалу согласился; но потом он поддался другим советам, и, не сказав Катону ни слова, в одно прекрасное утро отправился в Рим и отдал себя под покровительство Помпея.

И действительно, два года спустя Габиний, помпеев легат и ставленник, восстановил Птолемея в его государстве; но только они двое и, возможно, еще Помпей знали, сколько ему стоила эта протекция!

Помпей – тут мы возвращаемся к последней проделке Клодия – Помпей понял, что настало время действовать. Ему, с его нерешительностью, было очень досадно, что такой негодник, как Клодий, вынуждает его принимать решение; однако с подобными выходками следовало покончить; Помпей посовещался со своими друзьями.

Один из них, Кулеон, посоветовал ему порвать с Цезарем, разведясь с его дочерью, и через этот развод наладить отношения с сенатом.

Сенат дулся на Помпея с тех пор, как тот так вероломно и, главное, так неблагодарно поступил с Цицероном, допустив его высылку. Это, разумеется, был верный способ вернуть себе расположение сената; но Помпей не захотел даже думать об этом: мы уже говорили, что он был безумно влюблен в свою жену.

Другие предложили ему вернуть из ссылки Цицерона. К этому предложению он прислушался. Он велел сообщить сенату, что он готов поспособствовать, с оружием в руках, возвращению Цицерона в Рим; но сенату нужно было взять инициативу на себя.

Получив это обещание, сенат издал указ. Этим указом сообщалось, что сенат не даст своей санкции ни на что, и сам не будет решать никаких общественных дел, пока Цицерон не будет вызван из ссылки. Это было формальным объявлением войны.

В тот день на смену Писону и Габинию, при которых состоялось изгнание Цицерона, вступали в должность два новых консула, и один из них, Лентул Спинтер, положительно потребовал вернуть проскрипта. – Другим новым консулом был Метелл Непот, тот самый, которого Цицерон засыпал своими насмешками.

Клодий пригрозил сенату своими головорезами; вот только, что было очень важно и в особенности приятно отметить, он уже не был трибуном.

Помпей решил, что ему недостойно было бы марать себя прямым столкновением с Клодием.

«Крепкий сук – острый топор», гласит пословица; его топором против Клодия стал Анний Милон, только что назначенный трибуном на место Клодия. Милон был человеком того же замеса, что и Клодий; он был женат на дочери Суллы и пользовался в Риме определенным вниманием.

Клодий и Милон не могли спокойно жить в одном городе. Милон принял сторону Цицерона, и вовсе не потому, что на этой стороне была справедливость, а потому, что, став другом Цицерону, он становился врагом Клодию.

Когда Помпей открылся ему, как своему кондотьеру, Милон ничего не сказал, кроме того, что он в его распоряжении; следовало только подготовиться. Клодий постоянно таскал за собой сотню гладиаторов. Милон набрал две сотни бестиариев. Оба отряда встретились. Началось со взаимных оскорблений; потом в ход пошло оружие. Бой был долгим и жарким: друзья Клодия понабежали со всех сторон; никогда еще на мостовых Форума не видели столько шалопаев.

Клодий победил.

Он оставил после себя кровавые ручьи и канавы, набитые трупами. Затем он и его приспешники рассеялись по городу и подожгли храм Нимф.

Среди трупов остался лежать один трибун; его сочли мертвым, но он был только тяжело ранен.

Этот трибун принадлежал стороне Цицерона; это было серьезно.

Клодий нашел, как исправить дело: он подстроил убийство трибуна со своей собственной стороны и свалил это убийство на членов сената.

Помпей решил, что пришло, наконец, время вмешаться.

Глава 31

Однажды утром Помпей вышел на улицу с большим эскортом и препроводил на Форум Квинта Цицерона. Возгордившись от своей первой победы, Клодий напал на Помпея; но на этот раз ему пришлось иметь дело с ветеранами войн в Испании и Азии, и он был разбит. Однако во время этой свалки Квинт был серьезно ранен. Эта рана оказалась удачей для Цицерона; увидев, что Квинт пострадал, народ понял, что Клодия пора остановить.

Рим давно уже жил одними потрясениями. Не было больше ни сената в Капитолии, ни трибуналов в базиликах, ни собраний на Форуме. Сенат вынес грандиозное решение. Возвращение Цицерона – вопрос первостепенной важности: вся Италия созывается на Марсово поле. Пусть весь народ проголосует и сделает свой выбор между Клодием и Цицероном.

После чего все, кто обладал избирательным правом, устремились в Рим, и восемнадцать сотен тысяч голосов потребовали вернуть изгнанника! День, когда итоги голосования стали известны, стал праздником для всей Италии.

Цицерону переслали текст указа, которым сенат созывал народ на Марсово поле. Он написал Аттику:

«Мне передали письмо от Квинта с постановлением сената, где речь идет обо мне. Я намерен дождаться, пока он будет подтвержден принятием закона, а если будет оказано противодействие, я воспользуюсь суждением сената. Я предпочел бы лишиться жизни, чем отечества. Ты же как можно скорее приезжай к нам».

Но случилось так, что трибун Серран выступил против постановления о возвращении. Цицерон узнал об этом, и вся его энергия иссякла.

Через несколько дней после того первого письма к Аттику он снова написал ему:

«Из твоего письма и самих событий я понял, что окончательно погиб. Я прошу тебя не оставлять моих близких в их бедствии. Как ты пишешь, я скоро увижу тебя».

Наконец, в тот самый день, когда был обнародован указ об отзыве его из ссылки, накануне августовских нон, он решился покинуть Диррахий. Он прибыл в Брундизий в самый день нон; его встречала там его дочь Туллия. Так совпало, что день его второго рождения пришелся на день праздника колонии; торжество получилось всеобщим. В Брундизии он узнал, что закон был принят подавляющим числом голосов, почти единогласно.

Он покинул Брундизий с эскортом, за который не только проголосовали магистраты города, но и который предложил себя сам. По пути его на каждом шагу останавливали люди, которые пришли поздравить его. Ни в одном из городов, через которые проходил бывший изгнанник, не было ни одного человека с хоть сколько-нибудь значительным именем и положением, который не вышел бы ему навстречу, если только он не был слишком сильно скомпрометирован связями с противной стороной.

От Капенских ворот, через которые он входил в Рим, он увидел, что все ступени храмов покрыты народом, и как только народ узнал его, он разразился радостными криками. Эти крики сопровождали его до самого Форума. На Форуме наплыв людей был так велик, что пришлось поручить ликторам расчистить ему проход до Капитолия; два или три раза его едва не задавили.

На следующий день, в сентябрьские ноны, он явился в сенат и обратился к нему с благодарственной речью. За два последующих дня цены на съестные продукты сильно возросли; поначалу несколько голосов, подстрекаемых Клодием, кричали, что это уже сказывается возвращение Цицерона, но их заставили умолкнуть. Сенат заявил, что он возобновляет свои заседания.

Очень многие в Риме хотели, чтобы снабжение города хлебом было поручено Помпею. Возвращение Цицерона вернуло ему доверие.

Толпа кричала Цицерону:

– Помпея! Помпея! предложи Помпея!

Цицерон подал знак, что он желает говорить. Все умолкли. Его голоса так давно не слышали, так что этот голос Цицерона, который так часто звучал прежде, стал чем-то совсем новым.

Цицерон говорил, и говорил хорошо. Это правда, что именно он сказал это, и что у него не было привычки хулить себя.

– Feci et accusate sententiam. Dixi.[45]

Сообразно его совету было подготовлено сенатское решение, которым Помпею поручалось управление снабжением. Когда это решение было зачитано, и когда прозвучало имя Цицерона, который предложил его, народ разразился рукоплесканиями.

На следующий день Помпей принял это назначение, но выдвинул свои условия: он берется в течение пяти лет обеспечивать Рим провизией, но ему требуется пятнадцать легатов, из которых первым он назвал Цицерона.

Консулы тут же составили закон, передающий Помпею на пять лет все полномочия по снабжению на всей земле. Разумные люди сочли, что и так уже неплохо, как тут Мессий предложил в качестве поправки, как мы сказали бы сегодня, вручить Помпею право распоряжаться всеми денежными средствами империи, а также флотом и войсками, которые ему понадобятся, и дать ему власть над управителями провинций.

Цицерон молчал, его это больше не касалось; к тому же он, знавший Помпея, человека с двумя дверями, лучше, чем кто-либо другой, возможно, он считал, что это увлечение зашло несколько далеко.

На следующий день состоялось обсуждение дела о домах Цицерона, как о тех, которые были просто-напросто снесены Клодием, так и о том доме, на месте которого Клодий воздвиг храм Свободы. Трудность была в том, что, отбирая собственность у бога или богини, можно было впасть в святотатство. Дело было передано понтификам, которые постановили, что:

«Если тот, кто говорит, что он посвятил какой-либо участок, действовал не по всеобщему предписанию и не был лично уполномочен на это распоряжением, вытекающим из какого-либо закона или принятым народным голосованием, его возврат может быть осуществлен без нанесения ущерба религии».

О святой орден иезуитов! видно, ты и вправду восходишь не только к Игнатию Лойоле, и твое основание теряется во мраке времен!

Этот предмет вызвал бурные дебаты.

Клодий говорил три часа, чтобы доказать, что он имел право сделать то, что он сделал; но римский народ – народ поистине артистический: он нашел, что Клодий лучше владеет мечом, чем словом, и, что касается слова, Цицерон превосходит Клодия. Он освистал Клодия, и закон был принят.

Постановили, что дом Цицерона будет ему возвращен, и что портик Катула будет восстановлен на государственные средства; затем Цицерону в качестве возмещения ущерба ассигновали два миллиона сестерциев на восстановление его дома в Риме, пятьсот тысяч сестерциев на его усадьбу в Тускуле, двести пятьдесят тысяч на загородный дом в Формиях – итого примерно шесть-семь тысяч ливров на наши деньги.

И Цицерон, и все честные люди нашли, что это довольно мало.

– Quœ œstimatio non modo vehementer ab optimo quoque, sed etiam a plebe reprehentidur.[46]

Клодий был разгромлен в сенате, как до этого он был разгромлен на площади; но Клодий был не из тех, кто легко сдается. За два дня до ноябрьских нон он собрал остатки своей старой армии тех времен, когда он был трибуном, и напал с этой шайкой на каменотесов и строителей, занятых восстановлением дома его недруга, прогнал их с участка, осадил, забросав его камнями, дом Квинта и под конец поджег его.

Все это, заметьте, происходило среди бела дня в Риме, где есть сенат, консулы, преторы, трибуны. Помпей отбыл закупать хлеб. Перед ноябрьскими идами – новое нападение. Цицерон в сопровождении своих клиентов и своей свиты из всадников спускался по Священной дороге. Неожиданно появившийся Клодий кинулся к Цицерону со свирепыми криками; его люди были вооружены палками, камнями и мечами. Цицерон спасся самым простым способом. Он увидел, что дверь в прихожую Теттия открыта, и укрылся за ней с частью своей свиты.

Там они сумели забаррикадироваться и отразить натиск клодиевых молодцов. К Цицерону прибыло подкрепление, и Клодий был разбит.

– Я мог бы приказать убить его, – сказал Цицерон; – но я предпочитаю лечить диетой: хирургия утомляет меня (Ipse occidi potuit; sed ego dieta curare incipio, chirurgiœ tœdet.)

Нет, вы поглядите, каков хвастун!

Цицерон напрасно пощадил Клодия; потому что уже накануне ноябрьских ид Клодий возглавил поджог дома Милона на Кермальском холме, и все это под ясным солнцем, в пятом часу дня.

Он набрал новое войско среди рабов: оборванцы, о которых говорит Зафари в «Рюи Блазе»[47], показались бы индийскими владыками по сравнению с теми, что ревели за спиной у Клодия: у них были мечи, щиты, факелы. Штаб-квартира их предводителя располагалась в доме Фавста Суллы.

К счастью, Милона вовремя предупредили об этом; у него было два дома в том же квартале: один из них он купил на свои средства, другой достался ему по наследству от Анния. Именно в нем и заперся Флакк со своим гарнизоном.

С Флакком во главе гарнизон совершил вылазку; эта вылазка заставила орду Клодия отступить. Клодий бежал и, в свою очередь, укрылся в доме Публия Суллы. Дом обыскали снизу доверху, но безрезультатно. Флакк и Милон собирались лечить его отнюдь не диетой, как Цицерон, а скальпелем.

На следующий день сенат собрался на заседание. Клодий ничего не предпринял. Милон выдвинул против него обвинение. Но вскоре должны были состояться комиции; Клодий готовился стать эдилом, мэром одного из кварталов Рима, – а что вы сделаете против магистрата? – и, сделавшись эдилом, он не только стал бы неподсуден, он заранее пообещал, что потопит Рим в огне и крови. Таково было его кредо.

Настал день комиций; Милон объявил, что предзнаменования неблагоприятны; голосование состоится только завтра.

Назавтра Милон был на Марсовом поле еще до рассвета. Марсово поле, как вы помните, это зеленый ковер, на котором разыгрываются выборы. В тот день оно должно было стать полем битвы, на котором решится спор Милона и Клодия. Как только Клодий появится, он мертв! Клодий не появился.

На следующий день, за одиннадцать дней до календ, Милон пришел на место проведения комиций еще затемно. Внезапно он увидел Метелла, который бежал мимо.

Который это Метелл? Цицерон ничего не говорит об этом. Не Метелл ли это Целер, бывший консул, Метелл Быстрый, зять Клодия, соперник Катулла, Цезаря и, наконец, всех остальных любовников своей жены? – Нет, тот в 695 году открыто выступил против своего шурина и скоропостижно скончался. Если вы вслух спросите, отчего, вам ответят: «Его отравила жена».

Как бы то ни было, какой-то Метелл пытался попасть на Марсово поле кружным путем. Милон бросился за ним, догнал его и выразил ему свой протест как трибун. Метелл убрался под свист и улюлюканье.

Десятый день до календ – рыночный день; следовательно, собрания не проводятся. Собрание состоится 8 ноября.

8 ноября в девятом часу ночи Милон уже был на своем посту.

Впрочем, Клодий уже потерянный человек: его прихожая почти пуста; старый фонарь освещает лишь нескольких оборванцев в отрепьях.

Комиции не состоятся; по крайней мере, они не состоятся, пока Клодий не будет привлечен Милоном к суду.

Если Клодий попадется Милону на улице, Клодий покойник. Цицерон предупреждает об этом Аттика.

– Si se inter viam obtulerit, occisum iri ab ipso Milone video.

Все это кончилось, по крайней мере, в тот раз, жестокими коликами у Цицерона, которые продолжались десять дней и которые он отнес на счет грибов и брюссельской капусты, отведанных им на пиру у Лентула!

Глава 32

Мы уже сказали, что Помпей отсутствовал, так как отправился закупать продовольствие для Рима. Он сам побывал на Сицилии, Сардинии и в Африке, и сделал там весьма значительные закупки.

Когда он уже собирался выйти в море, чтобы доставить их в Рим, поднялся сильный ветер. Все воспротивились отплытию Помпея; но он первым взошел на корабль, велел поднять паруса и сказал:

– Необходимо, чтобы я отплыл; и нет никакой необходимости, чтобы я остался жив.

Помпей еще переживал свое счастливое время; история еще помнит, что он говорит. Но близится Фарсал, и скоро она забудет его слова, и сохранит те, что скажет Цезарь.

Некоторое время назад Помпей покидал Рим по другому поводу.

После того, как он воевал в течение весны, лета и осени, после того, как дожди размыли дороги, снег завалил проходы в горах, а реки покрылись льдом и перестали быть судоходными, Цезарь прибыл в Луку, чтобы держать там совет.

Держать совет, так это называлось тогда.

В Риме о нем говорили, называя все новые и новые имена его побед. Пока его соперники мельчали в перекрестных стычках, он, подобно новому Адамостору, вырастал на горизонте.[48]

Все хоть сколько-нибудь известные люди из Рима и из провинции собирались в Луку; среди них был Аппий, правитель Сардинии; Непот, проконсул Испании, и другие. Зимой 699 года в Луке собралось сто двадцать ликторов с фасциями и более двухсот сенаторов.

Красс и Помпей тоже прибыли на совещание. Связи триумвирата несколько ослабли; на этой встрече они должны были вновь укрепиться. Именно здесь было решено, что Цезарь еще на пять лет сохранит за собой должность проконсула Галлии, что Помпей и Красс добьются назначения их консулами, и что заодно Красс и Помпей получат в управление провинцию, чтобы держать в своих руках все войска Республики.

Для успешного избрания Помпея и Красса Цезарь разослал письма всем своим друзьям в Риме. Ему пришлось дать отпуск огромному числу своих солдат, чтобы они могли проголосовать на комициях.

Эти планы были предусмотрены на 699 год от основания Рима – пятидесятый год до Рождества Христова. Год 698 обошелся без значительных событий.

Клодий был полностью укрощен. Конечно, он еще вышибал то там, то сям двери, поджигал кое-какие дома, крушил ребра направо и налево; но при этом он походил скорее на бульдога в наморднике, который вынужден позволять левретке и болонке моего друга Жадена есть из своей миски.[49]

Цицерону так понравилось есть из миски Клодия, что однажды он, пользуясь его отсутствием, явился на Капитолий и разбил доски, на которых были записаны деяния времен его трибуната. Клодий тут же прибежал, и стал кричать о беззаконии. – Бывают такие воры, которые громче всех кричат «держи вора!», когда их хватают за шиворот.

Цицерон ответил одной из своих обычных дилемм.

– Исходя из того, что Клодий – патриций, он не мог быть народным трибуном; раз он не мог быть народным трибуном, значит, записи о его трибунате недействительны; а раз записи о его трибунате недействительны, значит, каждому позволено их уничтожить.

Но через это уничтожение Цицерон неожиданно для себя поссорился с Катоном. На этих досках были записи о деятельности Катона в Византии и на Кипре; а Катон очень дорожил тем, чтобы память об этих его трудах на благо отечества сохранилась. Чем закончилась эта ссора? К сожалению, Цицерон не написал об этом в своих письмах, а Плутарх на этот счет очень немногословен:

«Тем самым Цицерон нанес Катону удар, ответа на который не последовало, но который, однако, сильно охладил их дружбу».

Итак, весь этот год прошел ни так, ни сяк, в разных мелких дрязгах.

Помпей поручил Габинию восстановить Птолемея на египетском троне, и Габиний вернулся, сгибаясь под тяжестью миллионов; это еще больше распалило желание Красса отправиться в поход на Сирию; но для этого, как мы уже сказали, Красс и Помпей должны были сначала стать консулами.

Мы подошли к началу 699 года.

Повсюду ходили слухи, что после совещания с Цезарем мир был поделен между этими тремя людьми. Когда оказалось, что Помпей и Красс вместе заявили себя на должности консулов, никаких сомнений уже не оставалось.

– Ты будешь добиваться консулата? – спросили у Помпея Марцеллин и Домиций.

– Может быть, да, а может быть, нет, ответил тот.

– Но дай же, наконец, определенный ответ.

– Ну что ж, – сказал Помпей, – я буду добиваться его на радость честным людям и на горе негодяям.

Подобный союз не внушал доверия никому, кто еще хоть сколько-нибудь дорожил, если не Республикой, то, по крайней мере, именем Республики. С тем же вопросом обратились к Крассу; его ответ был несколько более скромным.

– Я буду добиваться этой магистратуры, – сказал он, – если увижу, что смогу быть полезен государству; в ином случае я воздержусь.

После этого спесивого ответа Помпея и двойственного ответа Красса еще несколько человек отважились состязаться с ними; но когда положение определилось, то есть когда Помпей и Красс официально выступили соискателями, все остальные тут же сняли свои кандидатуры, кроме Домиция.

Его опять же поддерживал Катон, подобно тому, как он поддерживал Бибула против Цезаря.

Катон, как известно, не стеснялся. Он выходил на площади и говорил, что вовсе не консулата добиваются на самом деле Помпей и Красс, а тирании; что их цель не в том, чтобы получить магистратуру в Риме, а в том, чтобы завладеть крупнейшими провинциями и огромной военной силой; и сея повсюду эти слова, он проталкивал вперед Домиция, призывая его не терять надежды и подбадривая его тем, что он борется за общую свободу.

Вокруг говорили:

– А ведь верно, Катон прав, почему вдруг эти люди, которые уже были консулами вместе, вместе претендуют на второй консулат? почему опять вдвоем, почему не один из них? Разве мало в Риме граждан, которые были бы достойны стать коллегами Красса или Помпея?

Помпей испугался. – В любой борьбе он пугался очень легко. – Тогда, как истинный солдат, он решил прибегнуть к силе.

На Домиция устроили засаду: когда он еще до рассвета отправился на Форум вместе с несколькими друзьями, среди которых был и Катон, люди Помпея набросились на эту горстку, как какие-нибудь клодиевы головорезы, убили слугу, который нес факел, и ранили Катона.

К счастью, они еще не ушли далеко от дома Домиция; он и несколько оставшихся его друзей укрылись там. Тогда люди Помпея установили вокруг дома блокаду, и в отсутствие соперника Помпей и Красс спокойно получили свой консулат. Но им угрожала одна опасность.

Катон домогался должности претора; Катон, которого они только что сделали своим смертным врагом, и который только что оправился от раны, полученной им при сопровождении Домиция на Форум. Но устранить Катона следовало отнюдь не силой.

Катон имел зычный голос, и когда он кричал, его если и не слушали, то, по крайней мере, слышали во всем Риме. Красс и Помпей были богаты. Они разделили несколько миллионов между трибами, и Катон на выборах провалился.

Преторами были назначены Антий и Ватиний: ставленники Помпея и Красса. Уверенные, что больше не встретят никакого сопротивления, они вытолкнули вперед трибуна Трибония, который объявил указы, составленные в Луке. Цезарю на пять лет продлили его полномочия в Галлии. Красс и Помпей разыграли по жребию Сирию и обе Испании; Сирия выпала Крассу, а обе Испании – Помпею. Каждый получил то, что хотел:

Красс, желавший получить в управление Сирию, чтобы объявить войну парфянам, получил свою Сирию; Помпей, хорошо знавший Испанию и намеревавшийся собрать там, иначе говоря, у ворот Италии, войска, которые могли однажды понадобиться ему для его планов, получил свою Испанию, и при этом ему даже не пришлось покидать свою жену, в которую он был все больше и больше влюблен; наконец, народ, считавший, что ничто в Риме не может быть устроено без Помпея, сохранял своего Помпея в Риме.

Но больше всех радовался Красс! Миллионы Габиния не давали ему заснуть. Мильтиад и Фемистокл боролись за лавры; Габиний и Красс – за миллионы.

Глава 33

Итак, с точки зрения этого пессимиста, которого звали Катоном, дела шли все хуже и хуже.

Что же до Цицерона, то горький опыт научил его быть умнее. Он насмешничал потихоньку, – Цицерон не мог удержаться от насмешек; – но он раскланивался с Помпеем и улыбался ему; но он писал Цезарю, что считает его своим вторым «я».

При этом Цезарь, со своей стороны, всячески ласкал его – эпистолярно, разумеется.

«Вы рекомендуете мне Марка Орфия, писал он ему; я сделаю его царем Галлии, если только вы не предпочитаете, чтобы я сделал его легатом Лепты.

Есть ли у вас еще кто-нибудь, чтобы прислать его ко мне, и чтобы я сделал его богатым? Присылайте!»

Вот так делались дела в Риме; и Цицерон послал Требация; «я передаю его, – писал он, – из своих рук в победоносные и верные руки Цезаря». И потом заканчивал: «Берегите ваше здоровье и любите меня, как вы любите. (Et me ut amas, ama.)»

Стоит ли говорить, что он не потешался больше над Крассом, – по крайней мере, вслух; – только в конфиденциальных письмах он продолжал называть его Лысым и Миллионщиком; он рукоплескал его планам, он поздравлял его при встрече с его будущими победами над парфянами, и тот поверял ему свои надежды.

Его победы над парфянами! О, он вовсе не собирался ограничиваться только парфянами: он еще покажет, что подвиги Лукулла в войне с Тиграном и подвиги Помпея в войне с Митридатом – просто детские шалости; он повторит триумфальный марш Александра, он пройдет через Бактрию в Индию и остановится, только достигнув внешних морей!

И, однако, в указе, которым Красс был назначен проконсулом Сирии, не было ни слова о войне с Парфией; но все знали, что она была навязчивой идеей Красса; – вплоть до Цезаря, который в своих письмах из Галлии хвалил его планы и поощрял его к их воплощению.

Что же до Помпея, то в это время Плутарх рассказывает только о его любви; самые значительные его деяния как консула заключались в том, что он возил свою жену по всей Италии: он показывал ее народу, он хотел, чтобы все могли любоваться той, которую он любит; а все разговоры вертелись только вокруг привязанности Юлии к Помпею.

Среди всей легкости брачных отношений той эпохи подобная любовь двадцатилетней девушки к пятидесятилетнему мужчине была просто скандальна.

Так что Плутарх считает себя обязанным объяснить причины этой любви:

«Ее нежность и любовь объяснялась, – говорит он, – верностью ее мужа и свойственной Помпею серьезностью, которая, однако, была лишена суровости и делала его общество весьма приятным».

Этим интимным подробностям можно верить, потому что кто сообщал их? Женщина, которой они были хорошо известны: куртизанка Флора.

Но, к сожалению, Помпей не всегда мог оставаться рядом со своей женой. Подошло время назначения новых эдилов; как консул, Помпей должен был председательствовать на выборах. Он явился на Марсово поле. Выборы были бурными; в ход пошло оружие; несколько человек было убито и ранено вблизи Помпея, так что кровь забрызгала его тогу; ему нужно было сменить одежду. Помпей послал принести ему из дома новую тогу и отправил туда окровавленную.

При виде крови Юлия решила, что ее муж убит, и лишилась чувств. Она была беременна. Обморок был долгим и едва не стоил ей жизни; плод погиб в чреве матери: Юлия родила мертвого ребенка. Эта домашняя драма привлекла внимание Рима к Помпею и заставила поверить в истинность любви жены к мужу. Три месяца спустя Рим получил новое доказательство этой любви: клиентам виллы в Альбе официально сообщили, что Юлия ждет ребенка.

Для того ли, чтобы завоевать популярность, или для того, чтобы отметить это событие, Помпей решил дать народу зрелища? Что было Риму до этого! он ждал потехи.

Помпей избрал предлогом для этих игр праздник Венеры Победительницы. Играми, которые он собирался устроить в Риме, были травли зверей. Кстати, травля зверей всегда была для римлян самым лакомым развлечением; эта традиция насчитывала уже более двух веков; первое представление такого рода было одновременно восхитительно и ужасно.

В 503 году от основания Рима на арене римского цирка стрелами и дротиками были убиты сто сорок два слона. Это была не роскошь, а необходимость: эти слоны были захвачены в битве с карфагенянами, и Республика, недостаточно богатая, чтобы их кормить, и слишком осторожная, чтобы отдать их своим союзникам, решила уничтожить их.

В 583 году на играх, устроителями которых были Сципион Назика и П. Лентул, в битву на арене были отправлены шестьдесят три леопарда и еще сорок других зверей, главным образом слонов и медведей.

В 655 году Клодий Пульхер – вне всяких сомнений, отец нашего Клодия – устроил, во время своего курульного эдилата, бой слонов.

Один простой гражданин по имени П. Сервилий снискал себе определенную славу тем, что устроил травлю, где были убиты триста медведей и столько же пантер и леопардов.

Претор Сулла вывел на травлю сотню львов с гривами, то есть из Атласа; – львы из Нумидии, Абиссинии и Йемена лишены этого украшения.

И наконец, превосходя все то, что было прежде, Помпей на этот раз давал травлю шестисот львов, из которых триста пятнадцать были с гривами, и двадцати слонов. Со львами сражались бестиарии и осужденные преступники; со слонами – геты, вооруженные стрелами и дротиками.

Некое старинное постановление сената запрещало привозить пантер в Италию: несомненно, из опасения, как бы пара этих животных не сбежала, не размножилась и не учинила в Италии опустошений; но в 670 году, то есть за тридцать лет до той эпохи, где мы с вами находимся, трибун Автидий вынес этот вопрос на всенародное обсуждение. Народ, которому было безразлично, что звери сожрут одного-другого провинциала, отменил то самое постановление.

Скавр поймал мяч на лету: он тут же воспользовался отменой закона, и за время своего эдилата истребил на играх сто пятьдесят пантер. – Помпей, в пору своего первого консулата, довел их число до четырехсот десяти!

При виде такой расточительности естественно возникает вопрос, откуда и как брались эти триста львов с гривами, которых убивали на потеху римскому народу. Очень просто: с некоторых народов дань взималась деньгами, с других – дикими зверями; Африка была обложена именно такой данью.

Какое же ужасающее количество свирепых хищников должна была кормить в то время африканская земля, если с нее можно было брать такие подати, не истощая ее? И судите сами, какой должна была быть облава, в которой охотнику было приказано ловить дичь живой и невредимой! и какую дичь! гиппопотамы, крокодилы, пантеры, львы, носороги, слоны!

В ожидании игр эти животные были заперты в клетках; народу позволялось приходить поглядеть на них, и для него это было двойное удовольствие: увидеть бой с ними сначала в воображении, а потом наяву.

Помпей достиг высшей точки своего счастья и своей удачи. Некое личное несчастье стало первым предвестником рока. Юлия так никогда и не смогла оправиться от испуга, который она испытала, увидев пропитанную кровью одежду Помпея; ее вторая беременность протекала болезненно, и во время родов она умерла. Ребенка достали из ее чрева живым; но по прошествии недели он тоже умер.

Помпей был безутешен; он хотел похоронить жену в своей вилле на холме Альба, чтобы ее могила всегда была у него перед глазами; но народ ворвался к нему во дворец, силой захватил тело и унес его на Марсово поле.

Там оно было сожжено с чрезвычайной торжественностью и с большим количеством благовоний и ароматов.

Но странное дело: народ воздавал почести не столько жене присутствовавшего здесь Помпея, сколько дочери отсутствующего Цезаря; и имя Цезаря в связи с этой траурной церемонией так же перелетало из одного конца города в другой, как оно случалось и по любому другому поводу. Никогда город не был так занят им, как во время его отсутствия.

Красс готовился к своему отъезду в Сирию.

Но еще до того, как Красс уехал, в Риме произошло одно крупное событие.

Глава 34

Срок консулата Помпея и Красса уже истекал. Новыми соискателями должности консула выступили Анний Милон, Плаций Гипсей и Метелл Сципион.

Клодий же выставил свою кандидатуру на должность претора. – Мы уже говорили о том, что об этой магистратуре ходатайствовали, когда окончательно разорялись; человек, домогавшийся претуры, как бы говорил своим кредиторам: «Решено, я готов; отдайте мне ваши голоса, и я заплачу вам из кармана моих подчиненных все долги с процентами».

Нам известно, какая вражда была между Милоном и Клодием. Клодий прекрасно понимал, что если Милон добьется консулата, претором ему не быть. Тогда он начал подкапываться под кандидатуру Милона и поддерживать Сципиона и Гипсея.

Все сцены убийств и пожаров, о которых мы рассказывали, возобновились. Эти происшествия каждый раз срывали комиции, так что к январю ни консулы, ни преторы так и не были избраны.

Честные люди были на стороне Милона; народ – заметьте, что в античные времена честных людей и народ всегда разделяют, – народ был на стороне Гипсея и Сципиона.

Сенат, видя, что дело ничем не кончилось, назначил интеррекса. Этим интеррексом стал Эмилий Лепид. Что такое был этот интеррекс? Сейчас мы расскажем.

Когда по причине сопротивления трибунов или неблагоприятных предзнаменований комиции откладывались на большой срок, так что к началу следующего года консулы оказывались неизбранными, наступало то, что принято было называть междуцарствием, поскольку консулы слагали свои полномочия, не получив преемников.

Тогда сенат, чтобы не оставлять государство без правительства, назначал интеррекса; это был магистрат, власть которого, равнозначная власти консула, продолжалась только пять дней; он созывал комиции, председательствовал на них, и как только консулы избрались, передавал власть им; если же за эти пять дней консулы так и не были избраны, назначался новый интеррекс.

Почитайте Тита Ливия; он расскажет вам, как однажды консульская власть в течение пятидесяти пяти дней находилась в руках одиннадцати сменяющих друг друга интеррексов.

Так вот, на следующий день после того, как Эмилий Лепид был назначен интеррексом, за тринадцать дней до февральских календ, 20 января по современному календарю, Милон, направляясь в Ланувий – город-муниципию, где он был диктатором, – чтобы избрать та жреца, где-то на девятом часу дня, то есть в три часа пополудни, встретил Клодия, который возвращался из Ариция и остановился возле храма Доброй богини, чтобы побеседовать с арицийским декурионом.

Клодий ехал верхом; позади него следовали тридцать вооруженных мечами рабов; рядом с ним держались один римский всадник, Кассидий Схола, и два плебея, два выскочки, два деревенских мужлана, П. Помпоний и К. Клодий, его племянник.

Милон путешествовал в повозке; он выехал на via Appia по проселочной дороге, примерно в том месте, где сегодня находится деревня Гензано; он поехал дальше по Аппиевой дороге и, таким образом, пересекся с Клодием чуть ниже Альбано. С ним ехала его жена Фавста и его друг М. Туфий; его свита из рабов превосходила отряд Клодия по меньшей мере в два раза; кроме этого, с ним было еще двадцать гладиаторов, двое из которых отличались особой силой и сноровкой: их звали Эвдам и Биррия.

Эвдам и Биррия шагали последними, образуя арьергард. Они затеяли потасовку с рабами Клодия; Клодий, услышав шум, тут же примчался. Вы знаете Клодия: он с угрозами ринулся на двоих гладиаторов. Один из них нанес ему удар копьем, который пробил ему плечо. Тяжело раненый Клодий свалился с лошади. Оба гладиатора, не зная, хорошо или плохо они поступили, поспешили вернуться в свиту Милона.

Тем временем рабы Клодия отнесли его в придорожную харчевню. Гладиаторы, оборачиваясь, чтобы убедиться, что их никто не преследует, заметили, в какую харчевню отнесли Клодия. Милон заметил в своей свите какое-то волнение. Люди перешептывались, оглядывались назад; одни смеялись, другие казались испуганными. Он поинтересовался, в чем дело.

Тогда старший над рабами подошел к остановившейся повозке своего хозяина и рассказал ему, что один из гладиаторов только что тяжело ранил Клодия, которого отнесли в харчевню; и он показал пальцем, в какую именно.

Милон на мгновение задумался.

– Раз уж он ранен, сказал он, пусть он умрет. Хуже мне от этого не будет: напротив!

И, обращаясь к старшему над рабами:

– Фустен, – сказал он, – возьми пятьдесят человек, захвати эту харчевню и сделай так, чтобы Клодия в свалке прикончили.

Фустен взял пятьдесят рабов, ворвался в харчевню и принялся за поиски Клодия; тот спрятался, но Фустен искал так тщательно, что, в конце концов, обнаружил его. Через десять минут посреди Аппиевой дороги лежал труп, перевернутый лицом вниз.

Милон, разумеется, не стал задерживаться, чтобы взглянуть на экзекуцию; он продолжил свой путь, целиком полагаясь на Фустена. Как мы видим, тот оправдал доверие хозяина.

Один сенатор, Сест Тодий, возвращался из своей загородной усадьбы в Рим. Он увидел лежащий на дороге труп, сошел с носилок, осмотрел его и узнал Клодия. Тогда он велел положить тело на свои носилки и, шагая пешком, препроводил его в Рим. Когда Клодий лишился домов Цицерона, он купил у Скавра нечто вроде дворца на Палатинском холме. Туда-то Тодий и доставил его труп.

При первой же вести о случившемся выбежала Фульвия. – Клодия, как и всех мерзавцев, обожали женщины, и в особенности его собственная жена. – Фульвия истошно завопила и стала рвать на себе волосы и царапать лицо, потрясая с порога своего дома окровавленным плащом мужа. В один миг дом заполнился народом. Смерть Клодия тут же вернула ему популярность.

Все это происходило в самый вечер убийства. Тело принесли на Палатинский холм к первому часу ночи, то есть в шесть часов вечера. Ночь прошла в стенаниях Фульвии и в мстительных мечтаниях друзей Клодия.

К началу следующего дня толпа у дома выросла; вокруг него толпились шесть или восемь тысяч человек из народа, и так наседали друг на друга, что трое или четверо были задавлены.

Среди этой толпы были два народных трибуна, Минуций Планк и Помпоний Руф. Вняв их подстрекательствам, плебс поднял труп на носилки и понес его, ничем не прикрытый, но обутый, – то есть в том виде, в каком его положили на ложе, чтобы осмотреть его раны, – и понес его, как мы сказали, на ростры, где Планк и Руф, сторонники Клодия, начали своими речами возмущать народ против убийцы.

Тогда ремесленники и рабы, которым Клодий столько раз обещал свободу, взяли тело и перенесли его в Гостилиеву курию, где и сожгли его на костре, наспех сооруженном из столов и скамей, на которых проходили заседания трибуналов и сената. Костер разожгли тетрадями писцов.

Был сильный ветер; от костра загорелась вся курия; с курии огонь перекинулся на ту знаменитую базилику Порция, которую, как вы помните, так отчаянно защищал Катон; базилика сгорела дотла.

Отсюда разъяренные фанатики ринулись на осаду домов Милона и интеррекса.

Милона в доме не было; в отношении него это был акт простой и чистой мести; но в отношении Лепида это был акт политический. Его хотели принудить провести комиции и воспользоваться раздражением народа против Милона, чтобы способствовать назначению консулами Сципиона и Гипсея.

Но Лепид не дал себя запугать. Он заложил все двери, собрал всех своих слуг, рабов и телохранителей, предоставленных ему как интеррексу, возглавил их и отбросил осаждающих стрелами. Дюжина из них осталась на поле боя.

Остальные, увидев это, вернулись на Форум, взяли фасции и принесли их домой Сципиону и Гипсею; но те не осмелились их взять.

Тогда народ понес их к Помпею, – который, как всегда, укрывался в своих садах, – приветствуя его громкими криками и титулами консула и диктатора; затем тот же народ, узнав, что восемь или десять человек были убиты или ранены Лепидом и его слугами, вернулся толпой, чтобы осадить дом интеррекса, который, наконец, на пятый день междуцарствия, был взят.

Выломав двери, разъяренная толпа рассеялась по дому, опрокидывая выставленные в атриуме изображения предков семейства Эмилия, круша ложе и мебель Корнелии, жены Лепида, и осадила его самого в самой задней части дома, где его и убили бы, если бы сбежавший было из Рима Милон не вернулся в него с отрядом своих сторонников, чтобы потребовать комиций, не примчался ему на помощь и не освободил его.

Так что Рим и в самом деле был потоплен в огне и крови: кровь текла по улицам рекой, а пепелища на месте курии и базилики еще дымились.

Глава 35

Эта волна насилия в определенном смысле создала противовес убийству Клодия, так что, как мы видели, Милон почувствовал, что события начинают разворачиваться в его пользу, и не побоялся вернуться в Рим.

Вернувшись, он продолжил свою подготовку к выборам, и, не скрываясь, раздал всем гражданам, которые пожелали их взять, по тысяче асов на душу, что составляет тридцать пять франков семнадцать сантимов нашей монетой.

Но все эти широкие жесты не принесли никаких результатов. Убийство Клодия слишком глубоко ранило сердце народа, и из этой раны хлынула неистовая ненависть к Милону. Тщетно трибун М. Целий, К. Гортензий, Т. Цицерон, Марцелл, Катон и Фавст Сулла защищали его, ничто не могло успокоить вскипающее возмущение. Каждый день комиции потрясали какие-нибудь новые мятежи. Наконец массовые волнения приняли такой серьезный характер, что сенат издал постановление, повелевающее интеррексу, народным трибунам и Помпею, которому, как мы помним, народ принес фасции, предпринять меры, чтобы Республике не был нанесен ущерб.

До какой степени Помпей был посторонним в этих волнениях? Трудно сказать. Факт состоит в том, что только ему одному они пошли на пользу.

За пять дней до мартовских календ, 23 февраля, интеррекс Сервий Сульпиций провозгласил Помпея единственным консулом, и тот сразу же вступил в должность. Получив власть, Помпей сразу понял, что удержать свое влияние он сможет, только восстановив спокойствие. А кем это спокойствие было нарушено? Теми, кто требовал суда над Милоном.

И в самом деле, разве Милон не был виновен или, по крайней мере, обвинен в убийстве Клодия? Бесспорно. И разве Клодий не был римским гражданином? Тоже бесспорно. И разве не должен Милон понести наказание, если он будет признан виновным, или очиститься от обвинений, если он будет оправдан? Опять-таки бесспорно.

И тогда Помпей решил отдать Милона под суд, хотя Милон был его человеком и, по правде сказать, три года назад Помпей сам его выдвинул. Так что через три дня после своего вступления в должность он попросил сенат издать два постановления, которыми ему позволялось бы провести два чрезвычайных судебных разбирательства, что-то вроде полевых трибуналов, где суд вершился бы более тщательно и строго, чем обычно.

Это означало попробовать диктатуры; никто не дал себя одурачить.

Трибун Целий всей своей властью воспротивился проведению этих чрезвычайных трибуналов; но Помпей чувствовал, что на его стороне стоят все те, кого мало беспокоило, что он введет диктатуру, лишь бы только в Рим вернулось спокойствие; Помпей заявил, что его не пугает сопротивление трибунов, и что, если понадобится, он сумеет защитить Республику с оружием в руках.

Бедная Республика! она и в самом деле нуждалась в защите.

Оппозиция трибуна была задушена усилиями богатых и аристократических сословий. Закон, о котором просил Помпей, прошел; оба чрезвычайных трибунала были разрешены, и против зачинщиков волнений были выдвинуты три обвинения: одно – в насильственных действиях, – к ним было отнесено убийство Клодия и поджог Гостилиевой курии и базилики Порция; другое – в грабежах; и третье – в подкупе избирателей.

Народ избрал квезитором[50] в суде по обвинениям в насилии и грабежах Л. Домиция, а в суде по обвинению в подкупе голосов – А. Торквата. – Квезитор, как указывает его название, был одновременно тем, что у нас называют судебным следователем и имперским прокурором.

Обвинение в насилии и грабежах на суд вынес старший из Клодиев, Аппий Клодий. Вот как звучало это обвинение:[51]

«В третий консулат Гнея Помпея Великого, единственного консула, за восемь дней до апрельских ид (6 числа нашего месяца апреля), перед лицом квезиторов Домиция и Торквата Аппий Клодий заявляет, что в соответствии с законом Помпея о насильственных действиях он обвиняет Т. Анния Милона и утверждает, что названный Милон за три дня до последних февральских календ (20 января) приказал убить Клодия в харчевне Копония, что по Аппиевой дороге. В связи с этим он просит, чтобы в соответствии с законом Помпея Т. Анний Милон был приговорен к лишению его воды и огня».

Это означало ссылку. Напоминаем, что римский гражданин не мог быть осужден на смертную казнь.

Домиций записал имена обвинителя – Аппия Клодия, и обвиняемого – Анния Милона, и назначил им явку в суд за 6 дней до апрельских ид (8 апреля). Таким образом, Милону было отпущено десять дней, чтобы он мог подготовить свою защиту.

Слушание, как обычно, проходило на Форуме, в трибунале претора, между Священной дорогой и каналом. Оно начиналось с первого дневного часа, то есть с 6 часов утра.

Можно было подумать, что в ночь с 7 на 8 апреля никто в Риме спать не ложился, настолько площадь была заполнена народом, когда первые лучи солнца только-только показались из-за гор Сабины.

Это живое море за ночь поднялось с мостовой площади до ступеней храмов, которые казались скамьями амфитеатра, специально приготовленными для зрителей; а затем со ступеней до самых коньков их крыш, и не было ни одной кровли, которая не была бы покрыта этим морем любопытных, волнующимся, как несжатое поле на ветру. Люди сидели и на крыше тюрьмы, и на храмах Фортуны и Согласия, и на Табулярии, и на стенах Капитолия, и на базилике Павла, и на базилике Аргентария, и на арке Януса, и на арке Фабия, и на Грекостазе – и так до самого Палатинского холма.

Понятно, что три четверти этих зрителей не могли ничего слышать в точном смысле этого слова; но для древних римлян, как и для современных итальянцев, видеть было то же самое, что слышать.

В шесть с половиной часов утра глашатай вышел на трибуну и вызвал обвинителя и обвиняемого.

И тот, и другой появились почти одновременно.

Появление Милона было встречено глухим ропотом, и не только потому, что это было появление убийцы Клодия: Милон, презрев принятые обычаи, не отпустил ни волосы, ни бороду, – впрочем, за восемь дней они вряд ли бы заметно отросли, особенно волосы, – и был одет в элегантную светлую тогу, вместо темной и рваной одежды, как было положено в таких случаях.

И он отнюдь не выглядел смиренным и удрученным, каким обычно в Риме обвиняемый представал перед судом.

Сопровождавшие его друзья и родственники своими печальными лицами и разорванными тогами являли разительный контраст с ним.

У него было шесть адвокатов, во главе которых шагал Цицерон, оратор защиты. Обвинитель, обвиняемый и защитники заняли свои места.

Затем Домиций велел принести шарики, на которых были написаны имена всех граждан, включенных в составленный Помпеем список; он сложил все эти шарики в корзину, и потом не глядя вытянул оттуда восемьдесят один шарик, по числу судей, назначенных законом Помпея.

Граждане, которые были внесены в список, ожидали в специально отведенном для них месте; каждый из них выходил, по мере того, как выкликали его имя, и занимал свое место в амфитеатре, если только он не называл какой-нибудь уважительной причины, чтобы отказаться от участия в процессе.

Когда суд был сформирован, квезитор привел судей к присяге. Сам он не присягал, поскольку не был судьей, выносящим приговор: он был следователем, руководителем прений, счетчиком голосов и вершителем закона.

Обычно прения открывали речью обвинителя, а затем заслушивали свидетелей, которых он вызывал; но на этот раз процедурой управлял закон Помпея, который предписывал начать с выступления свидетелей. Итак, сначала суд выслушал свидетелей.

Слушания продолжались с семи часов утра до четырех часов пополудни. Ко второму часу глашатаи возвестили, что свидетели сказали.

На эту первую формальность ушел весь первый день.

Толпа уже начала расходиться, когда Минуций взбежал на трибуну, крича:

– Граждане, завтра здесь будет решаться судьба подлого злодея Милона. Закрывайте же свои харчевни и приходите сюда все, чтобы убийца не избежал справедливого возмездия!

– Судьи! – вскричал в свою очередь Цицерон, – вы слышали! Этих людей, которых Клодий вскормил грабежами и вымогательствами, призывают прийти завтра сюда и вынести за вас ваше решение! Пусть же эта угроза, столь бесстыдно брошенная вам в лицо, подвигнет вас обойтись со всей справедливостью с гражданином, который ради благополучия честных людей всегда пренебрегал угрозами разбойников, какими бы они ни были.

Все разошлись под ужасающий шум.

Глава 36

Как вы прекрасно понимаете, эту ночь обе стороны провели с толком. Красс, который днем не показывался, с наступлением сумерек развел бурную деятельность.

Чтобы поддержать свою популярность, он объявил себя на стороне Клодия. Он пошел сам к самым высокопоставленным из судей; он позвал остальных судей к себе; он раздавал деньги полными горстями, он ручался за клодианцев, наконец, он повторил и даже превзошел все то, что было сделано, когда против самого покойного было выдвинуто обвинение.

Назавтра, за три дня до апрельских ид, когда суд должен был завершить разбирательство, все харчевни, как и призывал накануне Минуций, были закрыты.

Поскольку Помпей опасался, что возможны не только оскорбления, но и прямые насильственные действия против членов трибунала, он разместил вокруг Форума и на ступенях храмов свои войска; так что со всех сторон сияли латы, мечи и копья, отражая солнце.

Суд был словно опоясан железом и огнем. Ко второму дневному часу, это значит, к семи часам утра, судьи заняли свое место, и глашатай потребовал тишины. Когда все судьи были вызваны, квезитор в свою очередь потребовал тишины. Когда тишина установилась настолько, насколько этого можно было требовать от такого большого скопления народа, слово дали обвинителям.

Ими были Аппий Клодий, его младший брат Марк Антоний и Валерий Непот.

Они говорили в течение двух часов, которые были им отпущены законом. – Римские трибуналы ввели эту мудрую меру предосторожности, которую не признают наши суды: ограничивать время, в течение которого адвокаты могут говорить.

Милон позаботился о том, чтобы доставить Цицерона в своих носилках. Мы уже говорили, что Цицерон был не очень смелым человеком. Накануне толпа осыпала его оскорблениями; его назвали грабителем и убийцей; дошло до того, что ему крикнули, будто он сам посоветовал совершить это убийство.

– Me latronem et sicarium abjecti homines et perditi describerunt, сказал он в своей речи в защиту Милона.

Одним словом, предосторожность Милона оказалась полезной, пока они пробирались по улицам; но когда они прибыли на Форум, и когда Цицерон увидел солдат Помпея, окружавших его, и самого Помпея в кругу избранной гвардии и с правительственным жезлом в руках, и его ликторов, стоявших рядом с ним на ступенях храма Сатурна, Цицерон начал волноваться.

После выступления обвинителей настал его черед говорить. Цицерон поднялся, провел рукой по лбу, тяжело вздохнул, обвел печальным и умоляющим взглядом судей и толпу, опустил глаза на свои руки, стиснул пальцы и, как бы захваченный обуревавшими его чувствами, начал дрожащим голосом свою речь.

Но при первых же словах клодианцы прервали его злобными выкриками и бранью.

Тогда Помпей, который поклялся до конца сохранять беспристрастность, приказал прогнать возмутителей спокойствия с Форума ударами меча плашмя; а поскольку эта операция проходила не без борьбы и оскорблений, несколько человек было ранено, а двое убито; это отчасти восстановило спокойствие.

Цицерон возобновил свою речь. Но удар уже был нанесен; несмотря на рукоплескания друзей и родни Милона, несмотря на возгласы: «хорошо! очень хорошо! превосходно! великолепно!», которые достигали его ушей, он оставался слабым, растерянным, окоченевшим – недостойным себя, наконец.

После Цицерона вышли восхвалители. Восхвалителями были родственники, друзья, покровители и даже клиенты обвиняемого; каждый из них по очереди произносил какую-нибудь хвалебную речь, превознося в ней его славные качества и свидетельствуя о его благородстве, отваге и порядочности.

Адвокату отводилось два часа, восхвалителям – один час; итого три часа.

Как только последний восхвалитель произнес принятую формулу: Dixi; как только глашатай громко повторил: Dixerunt, приступили к отводу судей.

Обычно отвод производился до начала защитительных речей и выступлений свидетелей; но закон Помпея, в соответствии с которым заседал этот трибунал, предписывал произвести отвод после того, как были произнесены все речи и выслушаны все свидетели.

Это было выгодно и для обвиняемого, и для обвинителя: они знали своих судей, и могли понять их настроение по выражению их лиц во время прений. Обвиняемый и обвинитель дали отвод каждый по пяти сенаторам, пяти всадникам и пяти трибунам от Казначейства, всего тридцати судьям; таким образом, общее число судей уменьшилось до пятидесяти одного. Процедура отвода, разумеется, не обошлась без криков и воплей.

Затем членам трибунала раздали маленькие таблички шириной в четыре пальца, покрытые воском, чтобы каждый из судей мог написать на них свое решение.

Те, кто считали, что подсудимого следует оправдать, ставили букву А, absolvo; те, кто считали, что следует вынести обвинительный приговор, ставили букву С, condemno; те, кто хотели остаться нейтральными, ставили N или L, non liquet: дело не ясно.

Слова дело не ясно означали, что ни вина, ни невиновность подсудимого не кажутся достаточно очевидными, чтобы судья мог решительно высказаться за или против.

Судьи бросали свои таблички в урну, приподнимая край тоги, чтобы обнажить руку, и держа табличку в ладони надписью внутрь.

Только один судья проголосовал, держа табличку надписью к зрителям, и произнеся вслух:

– Absolvo.

Это был Катон.

Во время голосования друзья и восхвалители Милона заполонили амфитеатр, где сидели судьи, припадая к их ногам и целуя колени в тот момент, когда они писали свое решение.

Внезапно хлынул сильный ливень; тогда некоторые в знак глубочайшего смирения стали зачерпывать с земли грязь и пачкать ею лицо, что чрезвычайно растрогало судей.

Это сказал не я; это сказал Валерий Максим.

Os suum cæno replevit, quod conspectum totam questionem a severitate ad clementiam et mansuetudinem transtulit.

Потом подсчитали голоса. Было подано тринадцать голосов за оправдание обвиняемого и тридцать восемь за обвинительный приговор.

Тогда квезитор Домиций поднялся и с видом скорбным и торжественным разорвал на себе тогу в знак траура; и затем произнес в полнейшей тишине:

– Судьи приняли решение, что Милон заслуживает изгнания, и что его имущество должно быть распродано; в связи с этим мы объявляем о лишении его воды и огня.

Когда он умолк, Форум взорвался громкими криками радости и яростным хлопаньем ладоней. Это клодианцы отмечали свою победу.

Тогда квезитор закрыл заседание и обратился к судьям:

– Вы можете расходиться.

Красс задержался одним из последних и попросил разрешения взглянуть на таблички. – Они должны были выставляться на всеобщее обозрение, с тем, чтобы каждый гражданин мог убедиться, что подсчет голосов был верным; тем более, что подпись на этих табличках не ставилась, и они не могли никого скомпрометировать.

Но у Красса были свои соображения; подкупленным им судьям он раздал таблички, покрытые красным воском, тогда как на остальных воск был естественного цвета; таким образом, он мог узнать, кто из судей сдержал слово, а кто украл его деньги.

А Милон в тот же самый вечер покинул Рим и уехал в Марсель. Там ему вручили речь Цицерона, переписанную набело его секретарями. Он прочитал ее, когда возлежал за столом и ел барабулек. Прочитав ее, он глубоко вздохнул и просто ответил знаменитому оратору:

«Если бы Цицерон говорил так, как он написал, Анний Милон не ел бы сейчас барабулек в Марселе».

Глава 37

Мы уже говорили, что миллионы Габиния не давали Крассу заснуть.

В самом деле, Габиний воротился в Рим, обобрав Иудею и Египет. Он хотел даже отправиться в Ктесифон и Селевкию, и обобрать и их тоже; но всадники, разозлившись, что он все забрал себе и ничего не оставил им, написали Цицерону.

Цицерон, всегда готовый кого-нибудь обвинить, обвинил Габиния.

На этот раз он несколько поторопился.

Габиний был человеком Помпея, и вполне может быть, что воровал он не только для себя.

Помпей пошел к Цицерону, стал убеждать его, что тот ошибся, что Габиний – честнейший человек в мире, и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, он должен был бы выступать в его защиту.

Цицерон понял, что он сделал что-то не то, и поспешил вернуться к исходному положению. Но он не пытался убедить себя, что поступил честно; он не пытался убедить в этом даже своих друзей. Взгляните на его письма; он стонет и жалуется на свое ремесло, он пытается иногда шутить, он надеется к этому привыкнуть.

– Ну что ж! – говорит он, – я постараюсь; желудок грубеет (stomachus concalluit).

Итак, этот великолепный кусок мира, Ктесифон и Селевкию, ушедший из рук Габиния, страстно желал получить Красс; вот только это желание застилало ему глаза и мешало видеть опасность.

Он знал только по слухам и по тому, что видел Помпей, какой ужасной была эта скифская конница, которая, как у современных мамлюков, набиралась из купленных рабов, которая кочевала по северной Азии, по империи Селевкидов, и которая присоединила к этой империи Месопотамию, Вавилонию, Мидию, Атропатену, Сузианию, Персиду, Гирканию и еще бог знает что!

Эта монархия, главным образом феодальная, была основана Арсаком за двести пятьдесят лет до Рождества Христова, и в то время, где мы с вами находимся, ею правил царь Ород I.

Но что было достоверно известно, так это то, что парфяне были страшными противниками: они все были покрыты железом с ног до головы, и люди, и лошади; их оружием были стрелы, опаснее которых еще не видывали, – убийственные в атаке и, возможно, еще более убийственные при отступлении, потому что они продолжали выпускать их, убегая, через левое плечо.

В момент отъезда Красс написал Цезарю, чтобы попросить у него обратно своего сына, который служил тогда под его началом. Цезарь ответил Крассу, что он не только пришлет ему сына, но и даст ему в сопровождение тысячу отборной конницы и корпус галлов, которые, как он обещал, были первейшими солдатами в мире после римлян, а иногда даже и превосходили их.

Таков был Цезарь: занятый тяжелейшей войной, он посылал каждый год в Рим по пять или шесть миллионов, чтобы поддерживать там свою популярность, и предоставлял два легиона Помпею и три тысячи человек Крассу.

Когда Красс уже собрался выступить из Рима, вспыхнул бунт. Катон громогласно осуждал войну с Парфией.

– С какой стати, – говорил он, – Рим станет искать ссоры с народом, который ни в чем не вредит ему, и с которым существуют соглашения?

Народный трибун Атей придерживался того же мнения, что и Катон. Он заявил, что не позволит Крассу уйти. Красс, увидев эти волнения в Риме, испугался; он пошел к Помпею. Он попросил Помпея проводить его за границы города и защитить его своим влиянием и популярностью.

Возможно, Помпей, который из всех римских генералов, вместе с Лукуллом, больше всего имел дела с парфянами, должен был бы отговорить Красса от его намерений; но Помпей видел, что Цезарь остается у галлов еще на пять лет; он видел, что Красс отправляется в Месопотамию – на какое время? одни боги могли знать это. Он видел, что остается в Риме единственным из троих триумвиров.

Следовательно, в интересах Помпея было, чтобы Красс удалился из Рима, как уже удалился Цезарь. Оставшись один, он спокойно дождался бы, пока царский венец или, по крайней мере, диктатура сами пришли бы к нему в руки. Так что он пошел за Крассом к нему домой.

Улицы, ведущие к Капенским воротам, через которые Красс собирался покинуть город, были забиты народом. Многие из тех, кто там толпился, готовились преградить Крассу путь и остановить его. Но Помпей шел впереди Красса.

Он подходил к недовольным, говорил с ними, со своим серьезным лицом и мягким голосом, призывал их к спокойствию и просил от своего имени разойтись. При виде этого человека, осененного такой великой славой и перенесшего такое горе, самые раздраженные расступались, самые недоброжелательные умолкали. Перед Помпеем и Крассом открылся проход.

Но посреди этого прохода стоял трибун Атей. Атей и Фавоний в стоицизме, – скажем лучше, в цинизме, если не в силе духа, – соперничали с Катоном; их называли его обезьянами. Так вот, этот Атей стоял там посреди дороги. Он сделал пару шагов навстречу Крассу и, протестуя против войны, потребовал, чтобы тот отменил свой поход.

Затем, поскольку Красс, ободренный Помпеем, продолжал свой путь, он отдал приказ ликтору схватить и остановить его. Ликтор положил руку на плечо Красса, именем народа требуя, чтобы тот остановился. Но остальные трибуны осудили такое насилие со стороны Атея, и позволили Крассу продолжать путь.

Тогда Атей бросился вперед, добежал до городских ворот, поставил там треножник, полный горячих углей, и, совершив над ним жертвенные возлияния и бросив в него благовония, проклял Красса именем подземных богов.

Это событие произвело на Рим очень глубокое впечатление.

Никогда, говорили в Риме, проклятый таким образом человек не избегнул смерти в течение трех лет после жертвоприношения. И почти всегда он уводил за собой в могилу того неосторожного, который призвал к себе на помощь ужасные адские божества.

Атей же был так ожесточен, что обрушил свое проклятие не только на Красса, но и на себя самого, и на всю армию, и даже на город, – на священный город Рим!

Красс прошел сквозь дым дьявольских благовоний, сквозь проклятия трибуна, и прибыл в Брундизий. Море еще волновали зимние ветра, но он так спешил навстречу смерти, что не захотел ждать. Казалось, железная рука самого Рока толкала его вперед. Он поднял паруса; но во время плавания многие корабли погибли. Он собрал остатки своего флота, причалил к берегам Галатии и продолжил свой путь по земле.

Через два или три перехода ему встретился царь Дейотар, который строил новый город. Позднее мы увидим, как Цицерон будет защищать этого царя. Дейотар был уже старик. Красс приблизился к нему и пошутил:

– О царь! – сказал он, намекая на его возраст, – как случилось, что ты взялся за строительство на двенадцатом часу дня?

Галатский царь посмотрел на Красса, которому было больше шестидесяти, и который из-за своей лысины выглядел на семьдесят.

– Да и ты, о могучий полководец, – сказал он, – сдается мне, не ранним утром вышел воевать с парфянами.

Что было поделать с этим варваром, который не лез за словом в карман. Красс продолжил свой путь.

Он подошел к Евфрату, без труда перекинул через него мост и пересек его. Затем он занял несколько городов в Месопотамии, которые по доброй воле сдались ему.

Однако один из этих городов, в котором правил некий Аполлоний, защищался, и его жители убили сотню его солдат. Это было первое препятствие, которое Красс встретил на своем пути. Красс страшно разозлился, бросил всю свою армию на эту кучку хибар, взял ее одним махом, разграбил, продал всех жителей в рабство, а себя провозгласил императором.

Затем, оставив в захваченных им городах семь или восемь человек гарнизона, в том числе тысячу конников, он вернулся на зимние квартиры в Сирию, чтобы подождать там своего сына. Его сын, как мы помним, шел к нему из Галлии вместе с подкреплением, которое дал ему Цезарь.

Это была первая ошибка, в которой Красса упрекали разные Жомини[52] того времени: по их мнению, он должен был все время шагать вперед и занять Вавилонию и Селевкию – города, враждебные парфянам, вместо того, чтобы дать отступавшему врагу время подготовиться к обороне. Но у Красса были свои планы: ведь он предпринял не столько славный поход, сколько выгодное дело.

Глава 38

Поначалу дело и впрямь приносило большую выгоду; ни один банкир наших дней не рассчитал бы лучше.

Красс расположился в Сирии, и вместо того, чтобы упражнять своих солдат во владении оружием или в гимнастике, он организовал своего рода торговое предприятие, где без конца подсчитывал доходы от городов, прибирал к рукам и исчислял, поштучно и на вес, сокровища карийской богини Гиераполя, богини, которую сегодня никто не знает, и которая и в то время уже была мало известна, поскольку одни говорили, что это была Венера, а другие – что Юнона, которая вовсе не похожа на Венеру, – наконец, третьи – что это богиня Природа, и это сближало ее с богиней Ма, то есть с Доброй Богиней, историю которой мы рассказали в связи с любовными похождениями Клодия и жены Цезаря.

Во всяком случае, это была очень богатая богиня; настолько богатая, что всю зиму Красс содержал себя за ее счет.

Одновременно он писал разным племенам и княжествам, назначая им квоты поставки солдат. Потом, когда они были изрядно напуганы этим налогом людьми, он выслушивал жалобы жителей, позволял им смягчить себя, и заменял налог людьми денежным налогом. Все это обогащало Красса, но и распространяло на Сирию и соседние провинции худую славу, которую он имел в Риме. Здесь к нему присоединился его сын.

Молодой человек прибыл, гордый той наградой, которой отметили его доблесть, проявленную в Галлии, и которую ему пожаловал Цезарь – истинный император; он привел с собой обещанные три тысячи человек. Особенно хороша была галльская когорта.

Похоже, Красс дал богине Гиераполя какой-то обет, поскольку, когда молодой Красс прибыл, отец вскоре повел его в ее храм. На выходе из храма отца и сына ожидало дурное предзнаменование. Перешагивая через порог, юноша поскользнулся и упал, и старик, который шел следом, тоже оступился и упал на него.

То же самое случилось с Цезарем, когда он ступил на африканскую землю; но Цезарь тогда вышел из положения при помощи тех известных слов, которые, должно быть, обезоружили богов: «Ах, земля Африки, наконец-то ты в моих руках!»

Пока Красс занимался выводом своих войск с зимних квартир, к нему явились послы от парфянского арсака.

После того, как Арсак I основал монархию, все цари Парфии стали называться арсаками, что часто вводило в заблуждение римских историков, которые принимали царский титул за имя.

Точно так же они переводят титул brenn, дававшийся вождю галлов, как имя Бренн, и Irmensaul, колонну Ирмина или Германна, как Ирменсул.

Царствующего в ту пору арсака звали Ород I.

Послам было поручено передать Крассу эти несколько слов:

– Если твоя армия послана римлянами, война будет непримиримой, жестокой и беспощадной! если же, как говорят, ты пришел сюда против воли твой родины для того, чтобы удовлетворить твою алчность, царь проявит терпимость: он пощадит Красса и позволит его солдатам свободно выйти из городов, где они сейчас находятся не как гарнизон, а как пленники.

Красс, считавший себя победителем, услышав, что с ним разговаривают, как с побежденным, был очень удивлен. Тогда он сказал, рассмеявшись:

– Хорошо, передайте вашему царю, что свой ответ я дам ему в Селевкии.

– В Селевкии? – повторил самый старший из послов, по имени Вагиз. И затем, показав ему свою ладонь, – Ты будешь в Селевкии не раньше, сказал он, чем тут вырастут волосы.

И не прибавив больше ни слова, послы удалились и отправились передать Ороду, что пора готовиться к войне.

Едва минуло три дня с тех пор, как в лагере Красса побывали послы, туда примчались несколько римлян, которые бежали из одного гарнизона и чудом добрались до своего полководца. Принесенная ими весть полностью соответствовала угрозам, все еще звучавшим в ушах новоявленного императора. Они своими глазами видели врагов, с которыми им предстояло иметь дело, и то, каким образом они атаковали города, где стояли римские гарнизоны.

В их глазах эти враги были не людьми, а демонами. Все их повествование сводилось к двум фразам: «Невозможно убежать от них, если они преследуют. – Невозможно настичь их, если они бегут». Армия этих конников, целиком одетых в железо, ломала все препятствия и могла выдержать любой удар. Вести были зловещими, особенно если их принесли люди, которые говорили: «Мы видели».

До сих пор, повторяем, парфян видели только мельком; все думали, что они похожи на тех армян или каппадокийцев, которые обращались в бегство, едва завидев солдат Лукулла, и которых Лукулл преследовал, пока ему не надоедало.

Так что все думали скорее, что им предстоит сильная усталость, а не большая опасность.

И вдруг все эти измышления по поводу новых врагов оказались ложными и развеялись, как дым! Красс собрал совет. Многие офицеры, и притом самые значительные в его армии, считали, что следует остановиться; во главе их был квестор Кассий. Прорицатели были того же мнения; они говорили, что все жертвы подавали неблагоприятные и зловещие знаки. Но Красс не хотел ничего слушать, или, вернее, он слушал только нескольких самоуверенных и льстецов, которые призывали его идти вперед.

Между тем, в его лагерь прибыл армянский царь Артабаз. С ним было шесть тысяч всадников; но это была, как он уверял, только его охрана и его обычная свита; он обещал еще десять тысяч всадников и тридцать тысяч пехотинцев, которые будут обеспечиваться продовольствием, сказал он, за счет его страны.

Он только советовал Крассу изменить маршрут и вторгнуться в царство Орода через Армению, где он найдет в изобилии хлеб для людей и корм для лошадей, и где его путь будет пролегать в полной безопасности, под прикрытием гор, по местности, неудобной для маневров конницы, то есть главной силы парфян.

Красс отнесся к этому совету очень прохладно. Он заявил, что продолжит свой путь через Месопотамию, через города, где он разместил свои гарнизоны. Артабаз откланялся и уехал.

Красс, таким образом, добровольно лишил себя тридцати или сорока тысяч воинов. И каких воинов! людей, которые жили в этой стране, прекрасно знали местность и то, как в ней можно жить и воевать.

Когда он прибыл в Зевгму, город на Евфрате, чье название было связано с мостом, который велел выстроить там Александр, началась сильная гроза; ужасающие раскаты грома бушевали в тучах над головами его солдат, а вспыхивавшие одна за другой молнии обжигали им лица.

Смерч обрушился на понтонный мост и, сталкивая плоты между собой, разбил часть из них. Дважды молния ударяла в поле, где Красс намеревался стать лагерем.

Один из его коней, наряженный в великолепную сбрую, был охвачен паническим ужасом, унес на себе конюшего, который седлал его, помчался вместе с ним к реке и исчез: водоворот поглотил его.

Армия сделала привал, чтобы дать буре время утихнуть. Когда буря кончилась, Красс приказал снова идти вперед.

Стали поднимать орлов, которые были закреплены на земле; но первый же орел вдруг сам собой повернулся назад, словно бы подавая сигнал к отступлению. Красс снова отдал приказ идти вперед и пересечь мост; затем, когда мост был пройден, он велел раздать солдатам еду.

Едой, которую им раздали, была чечевица и соль – пища, которая у римлян считалась символом траура, поскольку ее подавали на похоронах. Тогда, заметив, что солдаты заволновались, Красс собрал их, чтобы произнести перед ними речь, и в своей речи он сказал:

– Нужно разрушить этот мост, чтобы ни один из нас не вернулся назад.

При этих словах, которые вырвались у него как-то случайно, войско охватил сильный страх. Он мог бы успокоить этот страх, поправившись и объяснив свои слова; но он счел недостойным полководца давать объяснения своим солдатам, и велел сразу перейти к жертвоприношению.

Тогда, как если бы знамения до самой последней минуты хотели предостеречь его, как если бы Фортуна, ужаснувшись, сама пришла умолять его отказаться от его плана, – в тот миг, когда гадатель протянул ему внутренности жертвы, они выскользнули у него из рук и упали на землю.

– Вот что значит старость! – сказал он. – Но не беспокойтесь, солдаты, оружие, в отличие от этих внутренностей, никогда не выпадет из моих рук.

Когда обряд жертвоприношения был завершен, армия, хмурая и угрюмая, возобновила свой марш вдоль реки.

Среди римлян не было ни одного, на кого бы эта череда предзнаменований не произвела бы глубокого впечатления. Только галлы продолжали петь и смеяться, и когда римляне говорили им:

– Вы что, совсем ничего не боитесь?

– А как же, боимся, – отвечали они; – мы боимся, как бы небо не упало нам на голову.

Верно, это действительно было то единственное, чего боялись наши праотцы.

Глава 39

Они шли берегом реки. У Красса было семь легионов пехоты, чуть меньше четырех тысяч конников и примерно столько же велитов. Велиты – это были гладиаторы, приученные сражаться с львами. Но им предстояло иметь дело с куда более опасным врагом.

Во время этого перехода вернулись посланные вперед разведчики. Они сообщали, что равнина впереди голая и пустынная, насколько хватает взгляда, и что земля истоптана копытами лошадей, чьи следы повернули в обратную сторону.

Эта новость укрепила надежды Красса. Парфяне никогда не осмелятся дождаться римлян, говорил он.

Но тут снова, уже в который раз, вмешался Кассий, повторяя, что он умоляет его не ходить дальше вперед; что если он не желает непременно отступать и бежать от ускользающего противника, он мог бы вернуть свою армию в один из занятых городов и подождать там более определенных сведений о неприятеле.

Если же Красс категорически отвергает этот путь как чересчур осторожный, есть еще один: двигаться в сторону Селевкии вдоль берега реки; таким образом, он сможет продвигаться вместе со своими грузовыми кораблями. Каждый раз, когда он будет разбивать лагерь, река обеспечит их водой, корабли доставят ему провизию, и армия ни в чем не будет испытывать недостатка, не говоря уже о том, что река будет прикрывать римлян с одной стороны, не давая захватить их в кольцо.

И тогда, если парфяне пойдут на сражение, они будут сражаться на равных, имея врага перед собой.

Настойчивость трибуна заставила, наконец, Красса внимательно рассмотреть этот план, и, возможно, он и принял бы его, как вдруг вдали показался всадник. Этот всадник так быстро мчался через равнину, что, казалось, у его лошади выросли крылья.

Он направлялся прямо к римлянам.

Это был вождь одного арабского племени, которого, по словам Плутарха, звали Абгар; по словам Аппиана – Ахар; по словам Диона – Авгас.

Многие солдаты, служившие прежде под командованием Помпея, узнали его и подтвердили, что в свое время он оказал Помпею несколько больших услуг.

Сам он назвал себя старым другом римлян, который из-за этой дружбы терпел от парфян гонения, и сказал, что он пришел оказать Крассу услугу, которая одна стоила всех тех, которые он оказывал Помпею. Он вызвался быть его проводником через пустыню. Он обещал постараться, чтобы Красс застал парфян врасплох.

К несчастью, Красс ему поверил. Потому что этот варвар, каким бы варваром он ни был, взялся за свое дело великолепно. Он начал с хвалебной речи, в которой он превозносил Помпея и называл его своим благодетелем; потом, как бы придя в восторг при виде великолепной армии Красса, он не поскупился на похвалы этой армии и ее полководцу.

Против подобной армии, говорил он, все войско Орода не продержится и часа. Нужно только настичь парфян, которые прячутся в пустыне; а без его помощи настичь их совершенно невозможно. Парфяне отступили вглубь страны, и если они будут держаться реки, они оставят их почти за спиной.

Да и зачем им нужна эта река? разве здешний край не богат ручьями и источниками?

По его словам, не следовало терять ни минуты. Парфяне, которые были наслышаны про Красса и его армию, не собирались его дожидаться. В этот час они были заняты тем, что собирали вместе свои сокровища, все, что у них было ценного из добра и людей; сделав это, они тут же упорхнут, как стайка испуганных птиц, в сторону Гиркании и Скифии. Все это было не что иное, как арабская хитрость.

Ород разделил свою армию на две части. С одной из них он сейчас разорял Армению, мстя Артабазу за то, что он приходил предлагать помощь Крассу; с другой он оставил своего военачальника сурену – здесь римляне опять принимают его титул за имя, – который должен был ждать, пока Абгар отдаст ему Красса с его армией.

Этот сурена, сказать по правде, был личностью отнюдь не заурядной. По своему происхождению, богатству и отваге он был вторым после царя.

По своему хитроумию и ловкости, двум величайшим доблестям у кочевых народов Йемена, Ассирии и Месопотамии, он превосходил всех самых хитроумных и ловких людей своего времени. По росту и красоте ему не было равных. В походе за ним, как за новым Цезарем, всегда следовали сто верблюдов, нагруженных его поклажей, и – чего не было у Цезаря – двести повозок с его наложницами.

Тысяча лошадей тяжелой конницы и пять или шесть тысяч легкой составляли его обычную свиту, которая вместе со всеми его слугами и рабами никогда не бывала меньше десяти тысяч человек. Что же до его происхождения, то оно было так благородно, что именно ему вменялось в обязанность возлагать венец на головы парфянских царей, когда они восходили на трон.

Некоторое время назад нынешний царь был изгнан. Сурена со своей личной гвардией вернул его из изгнания и восстановил на троне. Город Селевкия упорствовал в своем сопротивлении. Сурена взял его приступом, первым взойдя на его стены. Ему еще не было тридцати лет; он был, как мы уже сказали, ослепительно красив, и он еще больше подчеркивал эту красоту, подводя глаза, румяня лицо и обильно используя благовония, как женщина. Вот каков был человек, с которым Красс должен был иметь дело.

Красс, считавший себя ловчее и хитрее всех на свете, и не знавший, что самый ловкий и хитрый европеец – просто младенец по сравнению с арабом, совершил огромную ошибку, доверясь своему провожатому.

Тот еще некоторое время позволил им следовать вдоль реки; затем по хорошей и легкой дороге он понемногу стал уводить их вглубь этих земель, веля солдатам делать привалы около ручьев или колодцев, которые поначалу в изобилии обеспечивали их водой. Потом река мало-помалу отступила совсем далеко, дорога стала гористой и тяжелой. Римляне пожаловались проводнику; он ответил, что это только короткий переход, и что римляне слишком опытные воины и слишком привычные к ратным трудам, чтобы не знать, что в каждой стране есть такие трудные и утомительные переходы.

Наконец, они вышли на бескрайнюю равнину без деревьев, без воды, без зелени, с одним только песком до самого горизонта.

Оставалась пересечь эту равнину, и они нагонят парфян. Они тут же пустились в путь; они шагали по горячему песку, который обжигал разом и ноги, и глаза; чем дальше они продвигались, тем более зыбким и глубоким становился этот песок. Он доходил солдатам до колен, и они начинали бояться, что когда-нибудь он совсем поглотит их.

Они вспоминали армию Камбиса, сгинувшую в египетских песках, и страшились, что их постигнет такая же судьба. Только галлы, которые сражались почти без оборонительного оружия и терпели и холод, и жару полуодетыми, продолжали веселиться; но римские солдаты не могли сдержать стоны при виде этих волн песка, подвижного, как настоящее море, простиравшегося до бескрайних горизонтов без единого растения, без единого холма, без единого ручейка. Армия умирала от жажды.

Дела обстояли ничуть не лучше, когда прибыли гонцы от армянина Артабаза. Он велел передать Крассу, что он не сможет присоединиться к нему, потому что его удерживает война с Ородом. Но он призывал Красса сделать то, чего он не мог сделать, то есть повернуть в сторону Армении. Если же Красс откажется сделать это, пусть он избегает при установке лагеря мест, удобных для движения конницы; он говорил еще, что ему нужно быть осторожным и следовать только гористой местностью, где он сможет извлечь всю выгоду из своей пехоты.

Но Красс, злясь на себя самого, резко ответил, что ему есть чем заняться и помимо каких-то там армян; он только предупреждает царя, что сначала он разобьет парфян, и только потом, когда от парфян ничего не останется, он покажет и армянам тоже.

Послы ушли, унося с собой эти угрозы, но при этом совершенно справедливо полагая, что Красс никогда не сможет их исполнить.

Глава 40

Красс снова пустился в дорогу. Казалось, его поразила слепота; даже командиры разделяли его доверие. Из всех у одного только трибуна Кассия было предчувствие предательства; при каждом удобном случае он умолял Красса повернуть назад; когда же он увидел, что тот упрямо продолжает углубляться в эту песчаную пустыню, он подошел к Абгару и остановил его.

– О ты, предатель, порочнейший из людей! – говорил он ему, – какой злой дух привел тебя к нам, каким колдовским зельем, каким проклятым напитком ты опоил проконсула, что он до такой степени лишился разума и заставляет нас идти через такую глухую пустошь, что нам кажется, будто мы шагаем под предводительством вожака кочевых разбойников, а не римского императора?

И тогда предатель упал Кассию в ноги и клялся ему, что они на верном и прямом пути, и умолял его набраться еще немного терпения, и уверял его, что с завтрашнего дня облик местности переменится.

И к ним вернулась отвага, и они снова пошли вперед, но усталость и жажда мучили солдат все сильнее, так что одни из них падали замертво, словно сраженные молнией, а другие сходили с ума.

А потом, вырвавшись из рук Кассия, араб поскакал вдоль рядов римлян, насмехаясь над ними; и когда они принимались жаловаться, прося воды или хотя бы тени:

– Эй, вы, – говорил он, – неужто вы думаете, что вы до сих пор идете по равнинам Кампании, раз вам так хочется фонтанов и рощ? А почему бы не бань и не харчевен? Вы что, забыли, где вы находитесь, забыли, что пересекаете границу между арабами и ассирийцами?

И когда солдаты слушали этого человека, который говорил с ними на своей скверной латыни с гортанным выговором; когда они видели его, дитя пустыни, безразличного к палящему солнцу, усталости и жажде, видели, как он гарцует на своем коне в песчаных вихрях, и как чешуйки его панциря отражают яркий блеск дня, им казалось, что это какой-то демон восстал из подземного ада и ведет их к гибели, в то время как у них уже не было сил избежать ее, даже если бы они попытались.

Но однажды утром, когда настало время отправляться, его искали и звали напрасно. Он исчез.

В то же самое утро Красс вышел из своей палатки одетый не в пурпурный плащ, как это было принято у римских полководцев, а в черный. В темноте он перепутал одежду. Как только он обнаружил свою ошибку, он вернулся; но многие уже успели его увидеть, и слух об этом мрачном появлении разнесся по армии, как о еще одном зловещем предзнаменовании. Громкими криками они потребовали Абгара.

Когда этот человек был здесь, его все проклинали; как только он исчез, всем стало не хватать его. Похоже, он был единственным, кто, приведя римлян в это гибельное место, мог вывести их отсюда.

Красс, чтобы вселить в солдат уверенность, заявил, что ему было известно об уходе Абгара, и что он ушел с его согласия для того, чтобы заманить парфян в засаду.

Он отдал приказ готовиться к выступлению; но когда настал момент отправляться, знамена, хотя и были воткнуты в рыхлый песок, словно пустили корни, и только с огромным трудом их можно было вытащить из земли.

Красс подбежал, посмеялся над страхами солдат и сам вырвал древки знамен из песка, а затем ускорил шаг и стал подгонять пехоту, чтобы она бегом поспевала за конницей: нужно было нагнать передовой отряд, который выступил вперед еще на рассвете.

Но внезапно они увидели, что этот отряд, вернее, его остатки, возвращается обратно в ужасном беспорядке.

Он был атакован врагом и потерял три четверти своих людей. Враг, говорили беглецы, наступает следом за ними и очень уверен в себе. Протрубили общую тревогу.

Этого врага, которого они так часто призывали выйти им навстречу, теперь – после всех происшедших событий – ожидали со страхом.

Красс был вне себя; он спешно построил свою армию в боевом порядке: уступая советам Кассия, он сначала сузил строй своей пехоты, чтобы как можно шире растянуть ее по равнине.

Затем он распределил конницу по обоим крыльям.

При таком построении армию почти невозможно было окружить.

Но вскоре, как если бы его злой гений не пожелал оставить ему ни единого шанса на спасение, он изменил свое решение, стянул свои когорты обратно и построил их в глубокое каре, каждая сторона которого состояла из двенадцати когорт.

Между каждой когортой он расположил отряд конницы, таким образом, чтобы всадники могли двигаться вперед, и вместе с ними могла бы двигаться пехота, равно защищенная со всех сторон. Один из двух флангов он доверил Кассию, а другой – молодому Крассу. Сам император взял на себя командование центром.

В таком порядке они двинулись маршем; к их нежданной радости, на исходе часа они подошли к берегу ручья, который, как потом узнали римляне, назывался Балис. Воды в этом ручье было немного, но все же достаточно, чтобы утолить жажду изнемогающих от жары и усталости солдат; они немного набрались сил.

Тогда офицеры, желая воспользоваться такой удачей, столь редкой в пустыне, которую они только что пересекли, спросили у Красса, не думает ли он, что им стоит остановиться здесь и поставить палатки.

Но Красс, воодушевленный увещеваниями своего сына, которому не терпелось вступить в бой, разрешил им только часовую стоянку, и приказал, чтобы солдаты поели стоя и не покидая строй.

Затем, даже прежде, чем они успели утолить голод, он снова приказал им идти, и не ровным шагом с передышками время от времени, как это делается перед сражением, а бегом и без остановок, до тех пор, пока они не окажутся лицом к лицу с врагом. Наконец они увидели его – этого врага, в поисках которого они зашли так далеко, и которого с таким трудом достигли.

Но на первый взгляд он оказался куда менее грозен, и куда менее многочислен, чем они ожидали. Дело в том, что сурена заслонил первыми рядами свои основные плотно построенные силы, и приказал скрыть блеск оружия тканью и кожами.

Красс зашагал прямо на врага и, приблизившись к нему на два полета стрелы, велел трубить сигнал к бою. Могло показаться, что этот сигнал был подан не только римлянам, но и парфянам.

В тот же миг равнину огласил грозный клич и пугающий оглушительный рокот. Этот рокот был похож на небесный гром, и римляне, привыкшие к звуку рогов и труб, озадаченно спрашивали себя, какой инструмент мог издавать его; время от времени среди раскатов грома им словно бы слышался рев диких зверей.

Этот устрашающий звук издавали бронзовые сосуды, по которым парфяне колотили полыми молотками, обтянутыми кожей.

«Потому что эти варвары, – говорит Плутарх, – верно подметили, что из всех чувств именно слух легче всего приводит душу в смятение, быстрее всего возбуждает страсти и с наибольшей силой приводит человека в замешательство».

Услышав этот звук, римляне остановились, словно оцепенев; и в тот же миг парфяне, сорвав покровы со своего оружия, растянулись по равнине, по которой, казалось, прокатились волны огня. Во главе их был сурена, одетый в золоченые доспехи и гарцующий на таком сияющем коне, что, казалось, его выпрягли из колесницы солнца.

Римляне поняли, что настал час жестокой, смертельной битвы; и, однако, они даже не подозревали, с каким врагом свела их судьба.

Парфяне двинулись вперед, чтобы взять римлян в копья; они были так многочисленны, что не стоило и пытаться сосчитать их.

Они приблизились к солдатам Красса на расстояние в сто шагов; но когда они увидели глубину рядов неприятеля и то, как благодаря плотно сомкнутым щитам эти люди образовали непробиваемую стену, они сломали свои ряды, повернули обратно и рассеялись.

Римляне ничего не поняли в этом отступлении. Было очевидно, что они вовсе не избавились от врага, и что против них затевается какой-то маневр, смысл которого вскоре должен был проясниться.

И действительно, они увидели, что вокруг них на расстоянии примерно в четверть лье поднимается кольцом облако пыли, постепенно сжимаясь вокруг них, и во мраке этого облака словно извивались молнии, пока ужасающие молоты, непрестанно ударяя в бронзовые сосуды, подражали грому. Красс понял, что его хотят задушить в железном кольце.

Тогда он двинул вперед велитов, приказав им разбить звенья этой смертоносной цепи. Ему было видно, как они бросились вперед, столкнулись с врагом и вернулись в беспорядке… у некоторых из них руки, ноги или даже туловища были проткнуты насквозь стрелами длиной в пять футов! Солдаты с ужасом обнаружили, что эти стрелы пробивают даже щиты и панцири.

Примерно в трехстах шагах от римлян парфяне остановились. На мгновение день померк под тучей стрел; а потом раздался крик боли, исторгнутый разом пятью сотнями глоток. Это смерть вошла в ряды римлян, нанося свои удары и оставляя страшные раны.

Глава 41

Несколько мгновений – тех мгновений, которые длятся вечность, парфяне продолжали выпускать свои стрелы со всех сторон. Им даже не было необходимости целиться, настолько плотную массу представляли собой римляне в том боевом порядке, в каком построил их Красс. И каждая из этих ужасных стрел попадала в живую, трепещущую, человеческую цель. Их удары были невероятной силы. Парфянские луки были такими большими, такими тугими и так круто сгибались, что стрелы летели из них с неотразимой скоростью. Положение было ужасающим.

Если римляне оставались на месте, они оказывались мишенями для стрел; если они пытались прорываться вперед, та часть кольца, которую они атаковали, отступала перед ними; и пока те парфяне, что убегали от столкновения с ними, на бегу пускали в них стрелы, та часть их, что оставалась на месте, осыпала их стрелами с двух боков, которые они оставляли неприкрытыми. Вся армия целиком была захвачена в ловушку.

Однако у римлян оставалась еще одна надежда: когда колчаны парфян опустеют, они отступят. Но и эта надежда жила недолго. По их рядам проводили верблюдов, нагруженных стрелами, и колчаны вновь наполнялись.

Тогда Красс осознал, в какую беду он попал. Он послал приказ своему сыну.

Под командованием Публия находилась большая часть конницы и еще те самые галлы, которые сражались полуголыми и бегали почти так же быстро, как лошади. Нужно было любой ценой развязать ближний бой. Молодой человек, рыча как лев, окруженный охотниками, только этого и ждал.

Он взял тринадцать сотен конников, и в их числе – тысячу тех, что дал ему Цезарь, восемь когорт пехоты, составленных наполовину из римлян, наполовину из галлов, и бросился на парфян, которые гарцевали неподалеку от него.

Те, то ли не желая выдерживать прямой удар, то ли подчиняясь приказам сурены, тут же отступили.

– Они бегут! – вскричал Публий Красс.

– Они бегут! – повторили солдаты.

И всадники, и пехота бросились в погоню за врагом.

Во главе этих солдат, которые, казалось, яростно рвались в самые объятия смерти, находились Цензорин и Мегабакх, один римлянин, а другой варвар, как, по крайней мере, указывает его имя; «один из них выделялся мужеством и силой, – говорит Плутарх, – другой же был отмечен сенаторским званием и был знаменит своим красноречием»; оба они были ровесниками и друзьями Публия.

Как и ожидал молодой командир, пехота не отставала ни на шаг.

Должно быть, эта была славная погоня по пустыне: быстрые римские конники и красавцы-галлы с длинными белокурыми волосами и полуобнаженными торсами, которые со смехом бросались навстречу опасности, сталкивались с ней, боролись и падали, никогда не отступая ни на шаг!

Именно так на другом конце света под мечами солдат Цезаря только что пали шестьдесят тысяч нервиев. Но на этот раз пасть должны были римляне, а варвары – торжествовать победу.

Когда парфяне увидели, что их преследователи потеряли связь с основной армией, они остановились. Римляне тоже остановились, полагая, что, увидев их в таком небольшом числе, враг не станет отказываться от рукопашной. Но вышло совсем иначе.

Парфяне не хотели расставаться с выбранным ими способом ведения боя. Тяжелая парфянская конница действительно стояла на месте: но что могли поделать римляне и галлы с их дротиками длиной в три фута и их короткими мечами против всадников, покрытых железом и сыромятной кожей? К тому же легкая конница полностью окружила их.

От лошадиных копыт вокруг римлян поднялось облако обжигающего песка; оно одновременно ослепляло их и не давало им дышать. И из этого облака непрерывно сыпались страшные стрелы, то есть сама смерть; не легкая и скорая смерть, а долгая и мучительная.

Римляне ощущали удары, но не видели, куда бить самим. Они словно сражались с молнией: невидимой, но от этого не менее убийственной.

Они вертелись в кольце ужаса, падали и снова поднимались; во власти того инстинкта, который заставляет человека тянутся к человеку, они опять сбивались вместе, и опять становились этой живой целью, этой трепещущей мишенью, какой на расстоянии в милю от них продолжала оставаться основная армия.

Раненые катались по горячему песку, обламывая торчащие из тела стрелы; другие пытались вырвать их из ран сами или при помощи товарищей, и все их тело содрогалось от нестерпимой боли, когда зазубренная сталь разрывала их плоть; их крики походили скорее на рев терзаемых на арене цирка зверей, а не на жалобы и стоны человека.

Среди всей этой чудовищной свалки, среди ужасающего смятения Публий отдал приказ атаковать; но солдаты показывали ему свои руки, приколотые к щитам, щиты, приколотые к телу, ноги, пригвожденные к земле; так что для них невозможно было ни бежать, ни атаковать, а для некоторых даже упасть.

Тогда, потеряв всякую надежду, он пошел в наступление с теми немногими, кто еще оставался цел. Он достиг первых рядов тяжелой парфянской конницы. Но слишком слабое оружие римлян тупилось о броню закованных в железо всадников и лошадей.

Галлы, на которых так рассчитывал Публий, были достойны своей славы. Парфяне били их, полуголых, с непокрытыми головами, с незащищенными руками и торсами, своими копьями; те карабкались на всадников, сбрасывали их на землю и душили руками, не имея возможности ранить мечом; другие подлезали под брюхо лошадей, отыскивали незащищенное место, вонзали в него свои короткие клинки и выворачивали внутренности животного, так что оно валилось на землю или сбрасывало своего седока, молотя копытами от боли и топча и галлов, и парфян, которые умирали, стискивая друг друга в объятиях ненависти сильнее, чем любовники обнимают друг друга в любви.

Но еще большие мучения, чем страшные раны, им доставляла жажда – жестокая, всепоглощающая жажда, которая больше всех терзала именно галлов, привыкших к широким величественным рекам и чистым ручьям.

На исходе часа этой кошмарной бойни от всего корпуса осталось только две или три сотни человек. Решено было отступить. Искалеченные остатки отряда Публия оглянулись вокруг себя. Сам Публий, трижды раненый, еще держался на своей лошади, утыканной стрелами. Остальные сбились вокруг него.

В нескольких шагах от поля боя посреди пустыни торчал небольшой песчаный бугорок.

Следуя привычной стратегии, выжившие отступили к нему и собрались на его вершине. Лошадей поставили в центре. Люди обступили лошадей, составив щиты в единую стену. Они рассчитывали, что так им легче будет отразить атаку варваров. Они ошиблись: получилось все наоборот. При таком расположении на гладкой равнине первый ряд защищает второй, второй защищает третий.

Здесь же из-за неровности площадки второй ряд оказался выше первого, третий – выше второго; получилось, что те, кто стоял позади, были наполовину открыты, и все одинаково подставлялись обстрелу. Ошибку заметили; но исправлять ее было уже слишком поздно. Солдаты посмотрели на Публия, словно ища в его глазах последнюю надежду.

– Умрем! – ответил он.

И солдаты повторили за ним, смирившись:

– Умрем!

Они ждали удара, который уже не могли отразить.

Здесь, среди этих людей, проклятых Атеем именем подземных богов, были два грека, два жителя города Карры; их звали Иероним и Никомах; они советовали Публию попытаться пробить брешь в окружавшей их железной стене и, проложив себе путь через неприятельское окружение, бежать по известным им дорогам к Ихнам, городу на Евфрате. Если они доберутся до этого города, жители которого приняли сторону римлян, они будут спасены.

Публий оглянулся вокруг себя. Он увидел поле боя, покрытое телами мертвых и умирающих; увидел, что среди тех, кто окружал его, большинство были ранены и не могли последовать за ним.

– Нет, – ответил он грекам, – я остаюсь.

– Но если ты останешься, – сказали они, – смерть неизбежна.

– Нет такой страшной смерти, – ответил юноша, – которая заставила бы Публия покинуть тех, кто умирает вместе с ним. Что же до вас, добавил он, вы – греки, а не римляне; спасайтесь.

И, протянув им левую руку, – поскольку правая была проткнута стрелой, – он отпустил их. Греки пустили своих коней в галоп и исчезли в вихре пыли, поднятой парфянами. Один из них спасся и добрался до Ихн, где и рассказал о случившемся и о том, как он покинул Публия, и каковы были последние слова благородного юноши, обращенные к нему.

Когда они скрылись, Публий обернулся к тем, кто стоял рядом с ним.

– Теперь, – сказал он, – поскольку нам остается только умереть, пусть каждый умрет так, как он хочет.

И поскольку, не владея правой рукой, он не мог убить себя сам, он подставил своему оруженосцу дыру в панцире, и тот вонзил ему меч в левый бок. Публий вздохнул и упал. Цензорин умер так же. Мегабакх убил себя сам. Оставшиеся убили себя все до последнего, кроме тех немногих, которых взяли живыми, и которые рассказали подробности этой ужасающей катастрофы.

Парфяне, узнав от своих пленников, какой высокий ранг занимал молодой Публий Красс, отсекли ему голову, надели ее на пику и поскакали с ней к основной армии римлян.

Глава 42

Наступление на парфян, предпринятое Публием, все же дало армии небольшую передышку. Красс, видя, что он уже не так стиснут, как раньше, собрал свои войска, и они начали отступать, сохраняя построение, к череде холмов, которая могла хотя бы отчасти ослабить напор парфянской конницы.

Его глаза с двойной надеждой были постоянно обращены в ту сторону, где исчез его сын, и откуда он ожидал увидеть его возвращение.

Публий, со своей стороны, некоторое время назад отправил к отцу несколько гонцов, прося у него помощи; но первые из них пали под стрелами парфян. В самую тяжкую минуту Публий повторил попытку.

Одному из посланцев удалось, избегнув тысячи смертей, пробиться через ряды неприятеля, и в тот миг, когда Красс уже почти достиг ближайшего холма, он вдруг увидел несущегося к нему во весь опор всадника и остановился, чтобы подождать его.

– Красс, – крикнул ему тот, – твой сын и его люди погибнут, если ты сейчас же не пошлешь им помощь.

И едва всадник произнес эти слова, он рухнул с лошади, как если бы всех его сил хватило только на то, чтобы прискакать сюда и передать эту весть. Красс на миг замешкался в нерешительности; но потом чувства взяли над ним верх, и он приказал армии поворачивать и шагать на помощь к его сыну.

Но не успели они пройти в указанном направлении и ста шагов, как со всех сторон снова раздались крики, и одновременно возобновилось ужасающее рокотание парфянских тамтамов. Римляне остановились, ожидая нового сражения. Парфяне показались вновь.

Они по-прежнему растягивались вокруг римлян кольцом, но одна плотная группа отделилась и поскакала прямо на них.

Впереди этой группы ехал человек, неся на острие копья человеческую голову, и кричал:

– Каких имеет родителей и к какому роду принадлежит тот, чью голову вы видите? Говорят, что его отца зовут Красс; но мы совершенно этому не верим: невозможно, чтобы такой благородный и доблестный юноша, как тот, кому принадлежала эта голова, был сыном такого трусливого и бессердечного отца.

Римляне разглядели их страшный трофей и узнали в нем голову Публия. Но никто не ответил парфянам; только Красс горестно вскрикнул и спрятал лицо за своим щитом. В тот день римляне видели много ужасного; но ничто не показалось им тягостнее этого зрелища.

Самые мужественные сердца затрепетали; самые закаленные души изнемогли от боли; такая слабость поразила римлян, что среди них убитый горем отец первым вновь обрел душевную силу.

Он решительно оглянулся вокруг. И увидев, что все сражены этой бедой еще сильнее, чем страхом:

– Римляне, – вскричал он, – эта мука только моя! Удача и слава Рима заключена в вас; так поднимите же голову!.. Пока вы живы, Рим не побежден; если вы испытываете сострадание к отцу, который потерял свое дорогое дитя, своего сына, который успел прославиться среди вас своей отвагой и мужеством, смените вашу жалость на гнев, и обратите этот гнев против врага! Не давайте случившемуся сломить вас; те, кто желают совершить великие дела, должны пройти через великие испытания. Такую же цену заплатил Лукулл за победу над Тиграном, и такую же кровь пролил Сципион, разбив Антиоха. Наши предки потеряли на Сицилии тысячу кораблей, и лишились в Италии многих преторов и полководцев; но разве, в конце концов, они не одерживали верх над всеми, кто сначала побеждал их?… И поверьте, что не из-за одной только благосклонности удачи, но благодаря непоколебимой стойкости и отваге, с какими они встречали все великие несчастья и бедствия, римляне достигли той мощи, которую они имеют сегодня. – Вперед, солдаты! – сказал он, – кричите боевой клич! докажем этим варварам, что мы по-прежнему римляне, повелители мира!

И он первым издал боевой клич.

Но ему ответило лишь слабое эхо, нестройное, разрозненное, беспомощное. Парфяне же, напротив, отозвались кличем звучным, грозным, полным силы. Вскоре они перешли к действию.

Парфянская конница рассыпалась на обе стороны, охватила армию с флангов, и снова начала поливать римлян дождем смертоносных стрел, которые уже так дорого обошлись им, в то время как первый ряд неприятеля, вооруженный копьями, сгонял их на небольшое пространство.

Но, по крайней мере, этих копейщиков можно было достать.

Несколько римских солдат, чтобы побыстрее покончить с агонией, бросались на них, и умирали тогда ужасной, но быстрой смертью.

Широкие наконечники копий пробивали тело человека насквозь, и даже пригвождали его к телу лошади. Бывали и такие свирепые удары, что они протыкали сразу двоих солдат. Бой продолжался до самой ночи. Римлян было около тридцати тысяч: требовалось время, чтобы перебить их.

Наконец парфяне отступили, крича:

– Красс, Красс, мы даем тебе эту ночь, чтобы ты оплакал своего сына, и если ночь даст тебе добрый совет, завтра ты согласишься добровольно предстать перед Ородом, вместо того, чтобы дожидаться, пока тебя притащат к нему силой.

После чего они поставили свои палатки рядом с палатками римлян, будто для того, чтобы стеречь своих пленников и отнять у них всякую надежду на побег. В лагере парфян всю ночь звучала музыка: у них был праздник.

В лагере римлян ночь была темной и тихой. Никто не занимался погребением павших, никто не перевязывал ран живых. Эти раны, они знали, были неисцелимы. Никто не думал о других, каждый оплакивал свою долю.

И в самом деле, избежать смерти казалось невозможным, чтобы они ни сделали: останутся ли они дожидаться дня, или попытаются бежать ночью через бескрайние равнины, конец их ждет один. Да и если они решатся бежать, что делать с ранеными? Нести их с собой значило сделать бегство невозможным; оставить их значило сделать его тем более невозможным, потому что когда они увидят, что их бросают, их крики и проклятья выдадут их бегство врагу.

Красс был причиной всех этих бед; и однако же каждый хотел видеть его и слышать его голос: все надеялись, что верховная власть, которая должна быть и верховным разумом, прольет хоть какой-нибудь лучик надежды.

Но он забился в темный угол своей палатки, улегся лицом в землю и покрыл голову, походя на изваяние самого Поражения.

Только из-за того, что в Республике впереди него было два человека, Помпей и Цезарь, ему казалось, что он ничего не добился в жизни! И теперь из-за своего неудовлетворенного честолюбия он только что погубил тысячи людей; эта война, вместо того, чтобы сделать его первым среди сограждан по славе, сделала его первым по несчастью.

Два его легата, Октавий и Кассий, сделали все, что могли, чтобы вернуть Крассу присутствие духа; но, видя, что это напрасный труд, они решили действовать без него.

Они собрали центурионов и командиров отрядов; они спросили мнение каждого, и большинство из них высказалось за то, чтобы немедленно и без шума снять лагерь и отступить.

Если верно сориентироваться, отсюда было не более пяти часов ходу до Карр.

Одному из командиров конницы, по имени Игнатий, было поручено разведать местность с тремя сотнями всадников; он знал дорогу и отвечал за то, чтобы армия, если она последует за ним, не сбилась с верного пути. Он и его люди вскочили на лошадей и покинули лагерь.

Но случилось то, что и предвидели: раненые обнаружили, что их оставляют на произвол судьбы; они закричали, и их вопли тут же внесли сумятицу в ряды тех, кто был цел и невредим.

Ехавшие впереди, заслышав эти крики, вообразили, что парфяне вторглись в лагерь римлян и теперь преследуют их. Игнатий и три сотни его людей пустили лошадей в галоп.

К полуночи они прибыли к Каррам.

Но их страх был так велик, что даже городские стены не показались им достаточно надежным укрытием. Они лишь проскакали вдоль городской стены, крича часовым:

– Скажите Копонию, вашему командиру, что между Крассом и парфянами идет большое сражение.

И не сказав больше ни слова, они продолжили свой путь, достигли моста, и оставили реку между собой и неприятелем.

Копонию доложили о том, что случилось, и передали ему слова, которые бросили, казалось, не люди, а пролетавшие мимо духи ночи. Тогда он понял, что сообщение оставили те, кто спасался бегством.

После этого он приказал своему войску взять в руки оружие, велел открыть ворота и выступил из города на расстояние примерно в один лье в ту сторону, откуда, по его предположениям, должны будут возвращаться остатки армии Красса в случае поражения.

Глава 43

Парфяне заметили отступление римлян; и, однако же, они не стали их преследовать. Варварам вообще свойственно это уважение к ночи, или, быть может, страх перед потемками. Казаки долгое время не осмеливались препятствовать нашим ночным переходам во время отступления из России; лишь утром они находили наши следы на снегу и пускались по ним в погоню. Так же было и с Крассом.

Едва рассвело, парфяне вошли в лагерь и перебили около четырех тысяч раненых, которых римляне не смогли унести с собой.

Кроме того, конница захватила в плен большое число бежавших, которые заблудились в темноте и разрозненно бродили по равнине.

Легат Варгонтей потерялся так вместе с четырьмя когортами.

С наступлением дня, увидев поблизости от себя неприятеля, маленькое войско отступило к небольшому холмику и собралось на нем.

И здесь, не имея возможности сделать ни шагу, ни вперед, ни назад, ни для нападения, ни для бегства, все эти четыре когорты были перебиты.

Только двадцать человек сумели объединиться и, в приступе отчаяния, ринулись с обнаженными мечами на варваров. Те, то ли от удивления, то ли из восхищения их отвагой, пропустили их. Эти двадцать человек, не ускоряя шага и не рассеиваясь, продолжили свой путь в сторону Карр, и прибыли в город, не встретив больше никакой опасности.

Красс и остальная армия пошли по следам Игнатия, и к четырем часам утра повстречались с войском, которое Копоний вывел навстречу римлянам. Копоний приютил в городе и генерала, и остаток его солдат.

Сурена не знал, по какой дороге пошел Красс; он ошибочно предположил, что только несколько беглецов укрылись в городе, а Красс с основной армией ушел из его рук. Должен ли он оставить в покое Карры и тех, кто спрятался за стенами города, и пуститься в погоню за Крассом, или должен поступить иначе?

Прежде чем принимать решение, следовало убедиться, что Красса в городе нет; тогда он отправил к Каррам своего парламентера, говорящего на двух языках, парфянском и латыни. Этот человек подъехал под стены города. Он должен был позвать Красса или, если Красса в городе нет, Кассия. На кто идет часовых он ответил, что он посланник сурены, и что он должен от его имени переговорить с римским генералом. Красса известили об этом.

Его уговаривали не встречаться с этим человеком; его убеждали, что следует остерегаться хитрости парфян, самых коварных из всех варваров; но Красс не желал ничего слушать. Не зная, что ему делать, он увидел в этом предложении шанс на спасение своей армии.

Несмотря на все предупреждения, Красс показался на городской стене. Кассий последовал за ним. Посланец сурены сказал им, что его повелитель хочет лично встретиться с Крассом.

Пока они обменивались по этому поводу несколькими словами, подоспели парфянские конники, которые знали Красса и Кассия в лицо; они тут же убедились, что это действительно римский полководец и его легат.

Удостоверившись, что они имеют дело с Крассом и Кассием, они сказали об этом парламентеру.

Тогда тот стал говорить, что сурена расположен решить дело переговорами, и что он согласен сохранить римлянам жизнь при условии, что они сделаются союзниками царя Орода, подпишут с ним договор и немедленно покинут Месопотамию.

– Генерал, добавил парламентер, считает это более выгодным и для римлян, и для парфян, чем доходить до последних крайностей.

Все это время вопросы задавал и отвечал на них Кассий. Когда переговоры дошли до этой точки, он повернулся к генералу, чтобы выслушать его приказ. Красс подал знак согласиться.

Тогда Кассий сказал, что они согласны, и спросил, каково будет место и время встречи. Парламентер сказал, что ответы на эти вопросы они получат в течение дня. Потом он развернул свою лошадь, поскакал к сурене и сообщил ему, что Красс и Кассий никуда не сбежали, и что они именно в Каррах.

Жители Карр впустили римлян против своей воли, и теперь были целиком на стороне их врагов. Таким образом, парфяне могли надеяться, что ни один из римлян, находящихся в городе, не уйдет от них. Тогда сурена не стал больше притворяться.

На следующий день, едва рассвело, он уже был со своими парфянами под стенами города, и эти парфяне начали осыпать римлян бранью.

– Если вы хотите сдаться, – кричали они им, – если вы действительно так дорожите вашей жизнью, как вы доказали, все время убегая от нас, мы не позволим вам сдаться и не оставим вас в живых, если вы не выдадите нам Красса и Кассия, закованных в цепи.

Римляне подавленно выслушивали эти оскорбления. Они понимали, что не могут довериться жителям города; они чувствовали, что каждый камень его мостовых таит в себе предательство.

Красс пытался вселить в них какую-то надежду: он говорил им об Артабазе и о помощи армян – той самой помощи, которую они так презрительно отвергли в день благополучия, и которую так оценили в день невзгод.

Но в ответ римляне качали головами и справедливо говорили, что им не следует больше ни на кого рассчитывать, кроме самих себя, и что единственное их спасение в отступлении.

Поэтому они призывали Красса воспользоваться этой ночью, покинуть город и пройти как можно больше под покровом темноты. Красс был полностью расположен уступить пожеланиям своих солдат; вот только, чтобы добиться успеха, этот план необходимо было хранить в секрете: каждый сознавал, что если хоть один обитатель города будет в него посвящен, через десять минут он станет известен и сурене тоже.

Но им был нужен проводник. Красс пожелал выбрать его сам; – у него была такая счастливая рука! Он остановил свой выбор на том, которого звали Андромах, и который был ни кем иным, как парфянским лазутчиком. Красс решительно был проклят всеми подземными богами. Так что парфяне знали о плане Красса в мельчайших подробностях. Волноваться им было не о чем.

Римляне вышли из Карр так, что ни один звук, доносившийся из лагеря парфян, не заставил их встревожиться, что это бегство обнаружено. И в самом деле, сурена, зная, что провожатым у его врага будет Андромах, мог быть уверен, что всегда догонит его.

Тот и вправду повел римлян по дорогам, которые, казалось, уводили их от города, а на самом деле кружили вокруг него.

В конце концов, он вообще сошел с дороги и завел армию в болота и овраги; так что после всех этих хождений то в одну, то в другую сторону, многие догадались по виду местности и по инстинктивному чувству, что сейчас они ближе к опасности, чем когда бы то ни было, что Андромах предатель, и отказались следовать за ним.

Кассий тоже осознал это, решительно обвинил Андромаха и убил бы его, если бы Красс не взял его под свое покровительство. Тогда, оставив Красса в его ослеплении, Кассий отделился от него и примерно с пятью когортами вернулся к Каррам. Там он нанял проводников-арабов, и когда те стали говорить ему, что они советуют не пускаться в путь прежде, чем Луна выйдет из созвездия Скорпиона:

– Я боюсь не Скорпиона, – сказал он, – а Стрельца. В дорогу! в дорогу!

И он поскакал в сторону Ассирии. От Красса отделилась еще одна часть армии. Ведомая верными проводниками, она достигла цепи гор, которая тянется чуть отступя от Тигра, и которую называли Синнаками.

Их было около тысячи, и ими командовал легат, знаменитый среди солдат своей храбростью, так что они полностью доверяли ему. Этого легата звали Октавий.

Что же до Красса, то его злой гений так и не покинул его: сначала он звался Абгар; теперь его имя было Андромах. День застал Красса среди непролазных топей. Он начал понимать, что его заманили сюда предательством. Приставив меч к горлу Андромаха, он приказал ему вывести их на место получше. Тот был вынужден подчиниться силе. Наконец он снова вывел измученную армию на большую дорогу.

С Крассом оставалось еще четыре или пять когорт, около сотни конников и пять ликторов.

Едва оставшиеся с ним люди смогли, благодаря твердой почве под ногами, собраться вокруг него, как появился неприятель.

Красс поднялся на гребень горы и оттуда увидел на расстоянии в пол-лье от него холм, покрытый людьми, чье оружие поблескивало в лучах восходящего солнца.

Этот холм занимали Октавий и его солдаты. Это была их последняя надежда. Они могли поддержать друг друга. Парфяне направились к холму Красса, как если бы они знали, что именно здесь находится главнокомандующий, и начали наступление.

Глава 44

Мы уже знаем, как парфяне вели наступление.

Только на этот раз, пока они нападали, они сами подвергались нападению.

Октавий, которым они, похоже, пока не хотели заниматься, увидел, что его генерал окружен, и бросил клич своим людям, чтобы те, кто пожелают сами, шли вместе с ним к нему на помощь.

Сначала пятьсот человек, а потом и остальные четыре с половиной тысячи сошли с горы, как железная лавина, пробили ряды парфян и соединились с Крассом.

И тогда, объединившись со своими товарищами, они поместили его в центре, окружили его со всех сторон своими телами, прикрыли его своими щитами и гордо крикнули врагу:

– Теперь стреляйте, сколько захотите! ни одна стрела не достанет нашего генерала, пока все мы не падем вокруг него и прежде него.

И все вместе, тесно прижавшись друг к другу, они начали подвижной и почти непроницаемой из-за щитов массой отступать к Синнакам.

Сурена с тревогой заметил, что вокруг Красса остались практически только солдаты тяжелой пехоты, со щитами; наибольшая легковооруженная часть армии, не имевшая этого защитного оружия, была перебита; а щиты, хоть и не могли защитить от ударов чудовищных стрел, все-таки ослабляли их силу. Скучившись таким образом, римляне являли собой как бы гигантскую черепаху с железным панцирем, которая хоть и медленно, но все же двигалась, шаг за шагом приближаясь к горной цепи. Он понял, что как только он подступит к этим горам, его основная сила, конница, окажется бесполезной; он видел, что боевой пыл его парфян развеивается, и у него не было ни малейшего сомнения, что когда опустится ночь, римлянам удастся покинуть равнину, и они будут спасены.

И тогда варвар снова прибегнул к хитрости, которая всегда удавалась ему так же хорошо, как и действие силой.

Парфяне умышленно позволили сбежать нескольким пленникам, всячески притворяясь, что они преследуют их и стреляют в их сторону.

Перед этим парфяне по приказу своего предводителя говорили в присутствии этих пленников, что римляне ошибались, когда думали, что царь Ород хочет вести с ними войну на уничтожение; что напротив, ничто не было бы для него так почетно, чем дружба и союз с римлянами, если бы он только мог поверить в эту дружбу и союз, и что если Красс и Кассий добровольно сдадутся, с ними, разумеется, будут обращаться гуманно.

Итак, пленники спаслись, и сумели, убежав от тех, кто гнались за ними и пускали в них стрелы, присоединиться к своим товарищам, с которыми они поделились всем тем, что слышали. Их велели привести к Крассу, и они повторили ему сказку, сочиненную суреной.

А тот, следя за ними взглядом, увидел, как они достигли расположения римлян, и, заметив движение, которое началось с их прибытием, остановил наступление.

Затем он ослабил тетиву своего лука и двинулся спокойным шагом в сопровождении старших своих офицеров в сторону Красса, протягивая к нему руку и приглашая его встретиться с ним. Солдаты, завидев эти миролюбивые демонстрации, притихли, и услышали голос вражеского генерала, который говорил:

– Римляне, царь заставил вас испытать его мужество и мощь против его воли, и потому лишь, что вы пришли искать его в самую глубь его государства; и теперь он желает доказать вам свое милосердие и кротость, отпустив вас целыми и невредимыми.

Поскольку эти слова были в полном согласии с тем, что рассказывали пленники, римляне встретили их с большой радостью.

Но Красс качал головой и не хотел снова доверяться парфянам. До сих пор любые переговоры с ними таили в себе какую-нибудь ловушку и какую-нибудь ложь, и он не видел ни одной причины, по которой парфяне могли бы так неожиданно и так невероятно изменить свое поведение.

Тогда он созвал на совещание своих офицеров, высказываясь за то, чтобы отказаться от этого предложения, каким бы соблазнительным оно ни казалось, а главное, за то, чтобы, не теряя ни минуты, начать отступать в горы, как вдруг громкие крики его солдат прервали это совещание.

Они тоже собрали свой совет и решили, что их главнокомандующий должен пойти к сурене, как сурена пришел к нему, и принять все предложения, которые были ему сделаны. Красс хотел воспротивиться их желанию; но это уже было больше, чем желание, это была воля. Крики и брань начали прорываться наружу и взвились над озлобленной толпой.

Красс был предатель, Красс был трус; он отдавал их врагу, с которым сам не смел даже пойти поговорить, когда этот враг явился к нему безоружным.

Римский полководец настаивал, прося их подождать только один день и обещая им, что уже завтра они будут в безопасности в горах.

Но эти отчаявшиеся люди дошли до предела своих сил и терпения; они не хотели ничего слышать. Они стучали и гремели своим оружием, чтобы заглушить его слова, переходили от брани к угрозам и кричали – те же самые люди, которые только что сказали, что враг доберется до их генерала только тогда, когда все они умрут за него, – кричали, что если Красс не спустится к сурене, они схватят его и отдадут ему сами.

Луч надежды на спасение ослепил их и лишил разума. Наконец, Красс сказал, что он готов сделать то, что требует от него армия; но прежде чем зашагать в сторону парфян, он громко обратился к своим воинам:

– Октавий, – сказал он, – Петроний, и все вы, командиры, присутствующие здесь, вы свидетели того, что я уступаю принуждению; но если вам удастся избежать этой опасности, забудьте, как обошлись со мной мои собственные солдаты, и скажите всем, что Красс погиб из-за вероломства своих врагов, а не из-за предательства своих соотечественников.

И сказав эти слова, Красс начал в одиночку спускаться с холма. Тогда Октавий и Петроний устыдились того, что их генерал подвергает себя опасности в одиночку, и последовали за ним. Ликторы Красса, рассудив, что их долг – никогда не покидать своего повелителя, тоже догнали и окружили его. Но Красс отослал их обратно.

– Если я иду вести переговоры, меня одного достаточно для переговоров; если я иду умирать, смерти тоже достаточно меня одного.

Вместе с ними он хотел отослать и Октавия с Петронием; но те наотрез отказались покинуть его, так же как и еще пять или шесть преданных римлян, которые пожелали разделить судьбу своего полководца, какой бы она ни была.

Так они двинулись втроем в направлении неприятельского отряда, который поджидал их. В нескольких шагах позади, держалась их небольшая свита.

Первыми, кто вышли навстречу Крассу и кто обратились к нему с речью, были два грека-полукровки; как если бы со времен Синона во всяком предательстве должен был быть замешан грек.

Узнав Красса, они соскочили со своих коней, низко поклонились и обратились к нему по-гречески, предлагая послать вперед несколько человек, чтобы удостовериться, что сурена вышел к нему без оружия.

– Если бы я дорожил своей жизнью, – ответил Красс на том же языке, – я бы не вручил ее в ваши руки.

Однако он остановился на миг и послал вперед себя двух братьев Росциев, чтобы те узнали, сколько их будет на встрече, и о чем они будут вести переговоры.

Сурена начал с того, что задержал обоих братьев; затем он со своими офицерами быстро пересек расстояние, которое отделяло его от Красса:

– Как же так! – сказал он, – мы все верхом, а римский полководец идет пешком! коня! скорее коня!

– Не стоит, – ответил Красс. – Поскольку мы заключили договор, мы можем обсудить его условия прямо здесь.

Но сурена возразил:

– Вне всякого сомнения, – сказал он, – с этой минуты между нами действует договор; однако ничего еще не подписано, а вы, – добавил он со скверной улыбкой, – вы, римляне, быстро забываете о всяком договоре, если он не скреплен вашей печатью.

Затем он протянул Крассу руку. Тот подал руку сурене, приказав при этом тем, кто сопровождали его, привести ему коня.

– Зачем ты просишь свою лошадь? – спросил сурена; – не думаешь ли ты, что у нас недостаток лошадей?… Смотри, вот конь, которого дает тебе царь.

И он указал на великолепного коня в роскошном золоченом убранстве.

В тот же миг, прежде, чем Красс попытался сопротивляться, конюшие подхватили его, усадили в седло и начали стегать лошадь по бокам, чтобы ускорить ее шаг. Было очевидно, что случилось предательство, и что Красса хотели похитить.

Глава 45

Октавий был первым, кто почуял предательство и попытался ему воспрепятствовать. Он быстро оглядел окруживших Красса, тщетно ища хотя бы одну физиономию, внушающую доверие. Те, что улыбались, – и сурена, с его подведенными глазами и нарумяненными щеками, с волосами, разделенными на пробор, как у женщины, улыбался больше всех, – улыбались зловеще, как при удовлетворенной мести.

Октавий, который продолжал идти пешком, схватил лошадь Красса за повод и остановил ее.

– Генерал не поедет дальше.

Но сурена ударил лошадь Красса дугой своего лука; она встала на дыбы и начала рваться из рук Октавия.

Остальные римляне, сопровождавшие Красса, поняли знак, поданный Октавием; они оттеснили конюших и встали рядом со своим полководцем, говоря:

– Мы сами будем сопровождать нашего генерала.

Сразу же, еще до того, как о коварном замысле было сказано открыто, началась суета, толкотня, свалка.

В этой свалке Октавий выхватил свой меч, и увидев, как один из конюших ухватил лошадь Красса за узду и тянет ее к себе, он бросился на него и пронзил его тело насквозь; тот упал. В тот же миг, одновременно с конюшим, Петроний тоже упал со своей лошади, которую он согласился принять от парфян. Но он не был ранен: удар пришелся по его панцирю.

Октавий наклонился, чтобы помочь своему товарищу подняться; и едва он наклонился, удар в спину убил его. Петроний тоже был убит прежде, чем смог встать на ноги. В этот миг и Красс упал со своей лошади. Упал ли он по несчастной случайности, или кто-то ударил его? Этого никто не знает.

Но как только он оказался на земле, один из парфян по имени Промаксатр подскочил к нему и отсек ему сначала голову, а потом руку – правую руку. И вся эта катастрофа была стремительной, как молния; как молния, блеснувшая в тучах.

Потому что оставшиеся на холме солдаты были слишком далеко, чтобы видеть подробности, а из тех, кто сопровождал Красса, часть была убита вместе с ним, Октавием и Петронием. А другая часть, то есть всего три или четыре человека, под шум драки бросились обратно к горе, даже и не думая оглядываться.

Сурена бросил тело Красса здесь же, с любопытством осмотрел его голову и руку, на которой был его перстень, и передал их одному из своих воевод по имени Силлак.

Затем он направился в сторону римлян и, приблизившись к ним на такое расстояние, чтобы его голос был хорошо слышен, сказал им:

– Римляне, война окончена; наш царь гневался за нее только на вашего генерала; потому что не вы, а только ваш генерал хотел этой войны. Так что вы можете спускаться к нам, ничего не боясь; те, кто спустятся, сохранят свою жизнь.

Часть армии снова поверила словам этого человека и сдалась.

Другая часть осталась там, где была, и с наступлением ночи, не имея больше командира, рассеялась по горам.

По отдельности им было легче спастись.

Из них пятнадцать сотен, а может, две тысячи снова смогли достичь границы; из тех же, кто сдался, больше не видели ни одного: всех их перерезали парфяне.

«Говорят, – пишет Плутарх, – что погибло здесь двадцать тысяч, а десять тысяч взяли пленными». Но поскольку пленников никто больше не видел, их можно внести в число убитых.

Перейдем же теперь к эпилогу этой ужасающей трагедии, на которой мы, быть может, задержались чересчур долго, не считая возможным пройти мимо ее драматической и, главное, философской стороны.

Пока все эти события разворачивались неподалеку от Карр, в Месопотамии, царь Ород заключил мир с армянином Артабазом. Одним из условий мирного договора был брак сестры Артабаза с Пакором, сыном Орода. Так что когда в Месопотамии убивали римлян и галлов, в столице Армении был праздник.

Торжества, устроенные по поводу свадьбы парфянского князя и армянской царевны, состояли главным образом в сценических представлениях старинного греческого театра; поскольку Ород, хоть и был варваром, говорил немного по-латыни и очень хорошо – по-гречески, тогда как Артабаз был не только царем, но и драматическим актером; как царь, он создавал историю, а как драматический актер – трагедии.

Так что однажды вечером, когда предназначенные для пиршества столы были уже убраны, и когда трагический актер Ясон из карийского города Траллы исполнял, к великому удовольствию зрителей, роль Агавы в «Вакханках» Эврипида, в двери дворца постучали.

Артабаз приказал выяснить, кто стучал. Один из офицеров вышел и через мгновение вернулся, говоря, что это прибыл парфянский воевода по имени Силлак, который принес царю Ороду хорошие новости из Месопотамии. Царь Ород знал Силлака как одного из приближенных сурены; кроме того, Силлак был одним из вельмож его империи. С одобрения царя Артабаза он приказал ввести Силлака.

Силлак вошел и первым делом простерся у ног Орода; затем, поднимаясь, он отпустил полу своего плаща, и из нее к ногам царя выкатилась голова и рука Красса. Ород сразу все понял без объяснений; и парфяне, присутствовавшие на пиршестве, огласили зал рукоплесканиями и радостными криками. Царь усадил Силлака рядом с собой.

Со своей стороны, актер Ясон, который, как мы уже говорили, исполнял роль Агавы, дошел до сцены Кадма и Агавы, где Агава держит в руках голову Пенфея, которую она в своем безумии принимает за голову льва; так вот, актер Ясон передал голову Пенфея одному из персонажей хора и, взяв голову Красса, вскричал, словно он продолжал играть роль Агавы, но показывая зрителям голову Красса вместо головы Пенфея:

– Я принесла с гор новое украшение для моего тирса, великолепный охотничий трофей. Как видишь, в мою западню попался лев.

И он яростно потряс столь кстати появившимся предметом.

Затем, когда он продолжал свой диалог с хором, и хор спрашивал:

– Кто же нанес ему смертельный удар?

Промаксатр ринулся к Ясону и, вырвав голову из его рук:

– Я! я! сказал он, отвечая стихами Эврипида: «Мой это подвиг».

И действительно, как мы помним, это именно он убил Красса и, убив, отрубил ему голову и руку.

Этот неожиданный эпизод завершил праздник – жутковатый праздник, где боролись друг с другом цивилизация и варварство, трагедия вымышленная и трагедия подлинная. Ород повелел дать каждому из двух актеров по таланту, один талант Ясону и один талант Промаксатру.

Вот так завершилось великое и безумное предприятие Красса, и так был разрушен, в связи со смертью одного из его членов, первый триумвират.

Если вам интересно, что сталось с другими актерами этой пьесы, мы расскажем о них в двух словах.

Сурена вскоре был убит по приказу Орода. После этой победы над Крассом он в некотором роде превзошел своей славой самого царя, и Ород повалил его, как дуб, который дает слишком много тени. Пакор, его сын, который только что женился на сестре Артабаза, и который видел, как голова Красса сыграла роль в спектакле на пиру в честь его свадьбы, был побежден и убит в одном большом сражении, данном им римлянам. Ород заболел водянкой; эта болезнь была смертельна; но Фраат, его второй сын, нашел, что тот умирает недостаточно быстро, и отравил его.

«Но случилось так, – говорит Плутарх, – что этот яд оказался неизвестным доселе лекарством от недуга, которым страдал Ород; болезнь приняла и впитала его в себя, и они изгнали друг друга из его тела.

«После чего, – добавляет Плутарх, – Ород почувствовал облегчение». Но Фраат избрал тогда более верный путь: он удавил своего отца.

Глава 46

Вернемся же к Катону и Помпею; а затем мы заглянем в Галлию и посмотрим, что делает Цезарь.

Катон по-прежнему слыл чудаком, что давало ему право делать все, что угодно, но при всем при этом ему никак не удавалось добиться должности консула. Мы уже говорили, что Катон домогался ее и потерпел поражение. Но просто сказать это совершенно недостаточно: когда речь идет о человеке такого значения, как Катон, нужно еще сказать, как именно он потерпел поражение.

Мы помним, что Катон предсказывал Помпею по поводу Цезаря. Цезарь, надо признать, делал пророчества Катона вполне обоснованными. Он был единственным, кто обретал величие в эти бедственные дни.

Благодаря какому-то небывалому везению он очень вовремя сбежал от мелочных войн на Форуме, которые вот уже десять лет принижали Помпея; он сбежал от них, чтобы вести настоящую большую войну.

В войне вообще есть нечто величественное, что поднимает людей на всю высоту, на какую они только способны подняться. Кем был Цезарь на Форуме? Трибуном, уступающим в популярности Клодию, в энергичности – Катилине, в чистоте – Гракхам. В армии Цезарь уже становился соперником Помпею, а соперничая с Помпеем, превосходил всех остальных.

И к волшебным чарам славы, – самым властным из всех чар, – добавлялась большая деловая сметка Цезаря и исконная, глубинная продажность, царившая в Риме – два важнейших средства его борьбы. Катону были видны не столько победы, которые Цезарь одерживал над галлами, сколько путь, который он одновременно прокладывал себе в Риме.

У Катона была только одна возможность остановить это наступление, ведущее к крушению Республики: добиться должности консула; сделавшись консулом в Риме, он сможет противостоять Цезарю, императору Галлии. Он выступил соискателем. Но перед этим он заставил сенат принять постановление о том, чтобы кандидаты сами ходатайствовали перед народом, и чтобы никто другой не мог набирать голоса избирателей для них. Это был довольно плохой способ добиться успеха.

Катон сам по себе был посредственным ходатаем. «С другой стороны, народ, – наивно говорит Плутарх, – был недоволен, что у него отбирают его заработок». Так что Катон, добиваясь должности на манер шекспировского Кориолана, провалил свою кандидатуру. Согласно римскому обычаю, когда кто-либо терпел значительную неудачу, он закрывался на несколько дней у себя дома, и проводил эти дни в кругу семьи и друзей в печали и трауре.

Катон поступил совсем не так. Поскольку он отнес свой неуспех целиком и полностью на счет продажности римлян, и поскольку он считал себя достойнее своего времени, он увидел в этом неуспехе лишь еще один знак почтения, оказанный ему его согражданами.

Так что, в тот же самый день, он натерся маслом и отправился играть в ручной мяч на Марсово поле; затем, после обеда, он по своему обыкновению пошел на Форум без туники и без обуви, и прогуливался там со своими близкими до самой ночи.

Народ ходил за Катоном по пятам, рукоплескал Катону, восхищался Катоном, – но не провозглашал Катона консулом. Таким своим поведением Катон заслужил выговор от Цицерона – человека строгой середины.

– Ты хотел стать консулом или ты не хотел им стать? – спросил Цицерон.

– Я хотел стать консулом, – ответил Катон, – ради блага Республики, а не ради удовлетворения моего честолюбия.

– Тогда тем более, – сказал Цицерон; – если ты печешься о благе Республики, тебе следовало бы поступиться ради нее своей непреклонностью.

Катон покачал головой; он был из тех, кто считают, что они всегда правы.

У Катона, как мы уже говорили, был один фанатичный поклонник по имени Фавоний; этот человек был для Катона тем, чем Аполлодор был для Сократа: в Риме его называли обезьяной Катона. Он выступил – он, Фавоний, – соискателем должности эдила. Он провалился. Его поддерживал Катон. Катон не приносил удачи, но Катон был упрям.

Он заставил отдать ему таблички, на которых были записаны голоса, показал, что все записи сделаны одной и той же рукой, обратился к трибунам и добился признания выборов недействительными. На следующий год Фавоний был назначен эдилом.

Мы уже говорили, что по обычаю каждый новый эдил устраивал игры и зрелища. Фавоний стал думать, какие бы ему устроить игры, чтобы составить конкуренцию Куриону, своему коллеге.

Курион был разорен, но так, как разорялись в Риме, – он был должен, возможно, восемь, десять миллионов, пустяк, безделицу! – Фавонию пришлось бы разориться самому, и все равно он бы не догнал этого человека по тратам.

Преимущество потерянных состояний в том, что их не боятся потерять. Кстати, в определенный момент Курион понадобится Цезарю, и тот даст ему пятьдесят миллионов сестерциев (десять миллионов франков). Разве не видели мы и в наши дни людей, которые никогда не были разорены?

В ту минуту, когда Фавоний уже потерял надежду придумать что-нибудь новое во времена, когда Помпей устраивал травли трехсот пятнадцати львов с гривами и двадцати слонов, вмешался Катон.

Катон взялся устроить его игры. Катон в роли impressario, это было очень любопытно. Катон вернул играм античную простоту. Вместо золотых венков он возложил на головы музыкантов венки из ветвей оливы, как в Олимпии.

Вместо роскошных подарков, которые обычно раздавались на играх, он раздал римлянам кувшины с вином, свинину, фиги, огурцы и вязанки хвороста; а грекам – лук, салат, репу и груши. Греки, люди с юмором, грызли свою репу и сосали свой лук со смехом. Римляне, обладавшие здоровым желудком, ели свою свинину и фиги, говоря:

– Ну и чудак же этот Катон!

А потом, в силу одной из причуд, свойственных народу, этот народ сделал игры Фавония самыми модными. Люди готовы были удавиться, лишь бы получить свой пучок репы или свою вязанку хвороста. Курион и его игры потерпели полнейшее fiasco.

Надо сказать, что Катон самолично возлагал оливковые венки на головы певцов и раздавал лук и огурцы. Народу хотелось поглядеть на Катона-зеленщика. Фавоний сел среди зрителей и рукоплескал Катону вместе с остальной толпой.

Именно в это время разворачивались те события, связанные с Милоном и Клодием, о которых мы рассказывали, и после которых Помпей был провозглашен единственным консулом.

Катон сначала выступил против этого назначения. – Катон, как известно, выступал против всего. – Но произошли два события, каждое из которых даже по отдельности должно было, по мнению Катона, роковым образом отразиться на свободе нации.

Жена Помпея Юлия, как мы уже сказали, скончалась; Красс был разгромлен и убит парфянами. Смерть Юлии разрушила связь между зятем и тестем: Юлия была звеном, соединяющим Помпея с Цезарем.

Смерть Красса разрушила триумвират.

Страх, который Красс внушал в особенности Цезарю и Помпею, заставлял их соблюдать друг перед другом условия заключенного договора; теперь, когда смерть отняла у них этого соперника, который мог, если не своим гением, то своими деньгами бороться против того из них двоих, за кем в итоге будет победа, осталось только то, что и было в действительности, то есть два могучих борца, готовых до конца оспаривать друг у друга обладание миром.

Катон, конечно, не любил Помпея; но больше всего он ненавидел Цезаря! Катон не забывал того, что Цезарь опубликовал свой Антикатон, и того, что в этом Антикатоне Цезарь попрекал его двумя вещами: первая, это что он просеял через сито пепел своего брата, чтобы извлечь из него золото; вторая, что он уступил свою молодую жену Гортензию, чтобы потом забрать ее обратно старой, но богатой; – что Катон и сделал.

В ожидании исхода борьбы он приходил в отчаяние при мысли, чего же хотели эти два человека – Цезарь и Помпей, которым мир казался слишком тесным для них двоих?

Боги разделили мир на три части: Юпитеру – небо; Нептуну – море; Плутону – подземное царство; и, завершив этот раздел, они, будучи бессмертными богами, зажили спокойно. Цезарь и Помпей делили римскую империю только вдвоем, но даже на двоих им было мало этой римской империи!

Глава 47

Что приводило Катона в ужас, так это странная власть, которую приобретал над Римом Цезарь, находясь вдали от него. В то время, как эхо с Востока донесло весть о поражении Красса, эхо с Запала несло весть о победах Цезаря. Однажды Рим узнал, что Цезарь выступил в поход против германцев, с которыми был заключен мир, и истребил их триста тысяч человек!

Это было точно такое же нарушение соглашений, как и то, что Красс совершил в отношении парфян; вот только Красс оставил тридцать тысяч человек и потерял жизнь там, где Цезарь нашел новый случай увеличить свою славу и свою популярность.

Когда слухи об этой победе достигли Рима, народ шумно возликовал и потребовал благодарственного жертвоприношения богам. Но Катон, напротив, выступил с речью против Цезаря, который допустил такую несправедливость – напасть на народ, с которым был заключен мирный договор, и потребовал выдать Цезаря германцам, чтобы те могли сделать с ним все, что им заблагорассудится.

– Давайте почтим богов жертвоприношениями в благодарность за то, что они не наслали на всю армию безумие и дерзость, которыми одержим ее полководец; но накажем этого полководца, чтобы не навлечь на себя месть богов и не отяготить Рим бременем святотатства.

Стоит ли говорить, что предложение Катона было с негодованием отвергнуто. Цезарь в своих галльских дебрях узнал о добрых пожеланиях Катона в его адрес, и в свою очередь, в следующем письме в сенат осыпал Катона оскорблениями и обвинениями.

Среди этих обвинений важное место было отведено двум реестрам киприотских расчетов, один из которых утонул, а другой сгорел; а в отношении ненависти Катона к Помпею, Цезарь интересовался, не стал ли причиной этой ненависти отказ Помпея взять за себя дочь Катона.

На эти обвинения Катон ответил, что, для начала, не так уж важно, потеряны или сохранились эти пресловутые два реестра; что, не получив от Республики ни единой лошади, ни единого солдата, ни единого корабля, он привез с Кипра больше золота и денег, чем Помпей добыл всеми своими войнами и всеми своими победами, перевернув всю вселенную; что насчет того отказа, которым якобы ответил Помпей своему возможному тестю, все было как раз наоборот, это он, Катон, не пожелал иметь Помпея своим зятем; – не потому вовсе, что он счел Помпея недостойным породниться с ним, а потому, что он считал взгляды Помпея чересчур отличными от своих жизненных убеждений и принципов.

Помпей же, провозглашенный единственным консулом, как мы видим, восстановил в городе порядок и приговорил Милона, не смущаясь тем, что Милон был его человеком, и не оценив той услуги, которую Милон оказал ему, убив Клодия.

В результате чего изгнанное из Рима спокойствие, подобно Цицерону, совершило свое триумфальное возвращение. Цицерон назвал консулат Помпея божественным.

К чему все это вело Рим? К царскому правлению, – или, по меньшей мере, к диктатуре. В самом деле, слово царь было до такой степени ненавистно римлянам, что было бы величайшим безумием произносить его. То, что понималось под диктатурой, было далеко не так страшно. Конечно, еще была свежа в памяти диктатура Суллы; но диктатура Суллы была диктатурой аристократической, и вся знать, все патрицианство Рима в особенности, полагало, что такая диктатура лучше, чем трибунаты, подобные трибунатам Гракхов и Клодия.

Это кончилось тем, что Помпей ощутил себя достаточно сильным, чтобы сделать попытку.

По Риму распространился приглушенный слух, что Помпей-консул еще не мог совершить все то благо, к которому он стремился, а главное, помешать всему злу, которого он опасался.

И потом, после того, как это сожаление было высказано, люди, высказавшие его, меланхолично покачивали головами и говорили, словно вынужденные идти на эту крайность:

– Грустно признавать это, но Риму нужен диктатор.

Так что в городе только и слышалось, что эти слова, повторяемые вполголоса:

– Нужен диктатор! диктатор просто необходим.

И затем добавляли:

– И, откровенно говоря, не правда ли? только Помпей может быть диктатором!

Катон, как и все остальные, тоже слышал эти разговоры, и возвращался домой вне себя от бешенства.

Наконец, один человек взял на себя обязанность облечь в слова это настойчивое желание народа, эту насущную потребность Рима: этим человеком был трибун Луцилий. Он открыто предложил провозгласить Помпея диктатором. Но Катон был здесь; Катон поднялся после него на трибуну и расправился с ним так жестоко, что Луцилий едва не потерял свой трибунат.

Видя, что попытка провалилась, многие друзья Помпея выступили от его имени и заявили, что сам Помпей никогда бы не принял диктатуру, даже если бы ему ее предложили.

– Но, – сказал Катон, – вы говорите это от имени Помпея, или от вашего собственного?

– Мы говорим от имени Помпея, – ответили выступавшие.

– Что ж, – продолжал Катон, – у Помпея есть очень простой способ доказать свою добрую волю; у него полная власть; пусть он вернет Рим в лоно законности, поспособствовав назначению второго консула.

Помпею передали способ, предложенный Катоном.

На следующий день Помпей сошел на Форум и обратился к народу:

– Граждане, – сказал он, – я получил все почести раньше, чем даже надеялся; и я сложил их с себя раньше, чем даже от меня ожидали. Чего хочет Катон? Я сделаю так, как он хочет.

Катон потребовал, чтобы под влиянием Помпея были избраны два консула, и по возможности без народных волнений. Помпей назначил проведение комиций через месяц, заявил, что любой гражданин может выступить на них соискателем, если только он удовлетворяет необходимым условиям консулата, и заверил, что выборы пройдут спокойно и с соблюдением законов.

Было выставлено несколько кандидатур. Избраны были Домиций и Мессала. – Домиций был тот самый, против которого Помпей в свое время предпринял столько незаконных действий, и которого он держал в осаде в его собственном доме, пока его не назначили консулом вместе с Крассом.

Затем Помпей сложил с себя полномочия; он вернулся, – или сделал вид, что вернулся, – к частной жизни. Откуда взялась эта легкость, с которой он согласился стать просто частным лицом? Юлия умерла около двух лет назад, и Помпей снова был влюблен! В кого же был влюблен Помпей? Сейчас мы вам скажем. В очаровательную женщину, весьма известную в Риме: в дочь Метелла Сципиона, вдову Публия Красса. Ее звали Корнелия.

Она действительно была незаурядной личностью, очень сведущей в литературе и превосходно игравшей на лире; что не мешало ей заниматься изучением геометрии и, в тяжелые минуты, читать философов. Она была то, что сегодня мы, французы, называем «женщина-писатель», и то, что англичане называют «синий чулок».

Эта женитьба заставила покачать головой всех серьезных людей Рима. Помпею было не меньше пятидесяти трех лет; что ему было делать с девятнадцатилетней женщиной, которой по возрасту как раз следовало бы выйти замуж за младшего из двух его сыновей! С другой стороны, республиканцы считали, что по этому случаю он совершенно забыл о шатком положении Республики.

Под правлением новых консулов смута возобновилась. Чем занимался Помпей, пока на Форуме все переворачивалось вверх дном, как в славные времена Клодия и Милона? Он возлагал себе на голову венки из цветов, совершал жертвоприношения и справлял свадьбу. Ну почему Катон все испортил? Консулат Помпея так устраивал Цицерона! так все хорошо было в Риме, пока Помпей был единственным консулом!

Так что когда срок Домиция и Мессалы истек, – я даже не решусь сказать, что он истек до конца, – в головы всех честных людей вернулась идея сделать Помпея диктатором. Заметьте, что Катон, благодаря своему упорному сопротивлению, попал в число бесчестных людей.

И в один прекрасный день снова было предложено провозгласить Помпея диктатором. Но тогда на трибуну поднялся Бибул. Вы помните, кто такой Бибул? Это зять Катона. Итак, Бибул поднялся на трибуну. Все ожидали какого-нибудь пылкого выпада против Помпея. Но кончилось тем, что Бибул предложил снова назначить Помпея единственным консулом.

При этом ему давалась большая власть, но, по крайней мере, она была ограничена законами.

– Таким образом, – говорил Бибул, – Республика выйдет из затруднительного положения, в котором она находится, а мы хоть и станем рабами, но зато лучшего гражданина.

Такое мнение казалось весьма странным для Бибула. Когда же увидели, что Катон тоже встает, все подумали, что сейчас он опять, по своему обыкновению, начнет возмущаться всеми на свете, и даже собственным зятем. Но ничего такого не произошло. К великому удивлению толпы, Катон в полной тишине произнес такие слова:

– Я сам никогда не высказал бы мнение, которое вы только что услышали; но раз это сделал другой, я думаю, вы должны последовать этому совету. Я предпочитаю анархии любую магистратуру, какой бы она ни была, и я не знаю никого более подходящего, чем Помпей, чтобы править среди такой сильной смуты.

Сенат, который ждал только мнения Катона, чтобы принять решение, тут же присоединился к его взгляду.

Итак, было решено, что Помпей будет снова назначен единственным консулом, и что если ему будет нужен коллега, он выберет этого коллегу сам; но только сделать это можно будет не раньше, чем через два месяца.

Помпей был в восторге оттого, что нашел поддержку в человеке, в котором ожидал увидеть противника, и пригласил Катона посетить его в его загородной усадьбе.

Катон явился по приглашению. Помпей вышел к нему навстречу и обнял его, благодаря за поддержку, упрашивая помогать ему своими советами и вообще действовать так, как если бы он делил с ним всю власть.

Но Катон, сохраняя прежнее высокомерие, на все эти любезности Помпея ограничился следующим ответом:

– Мое предшествующее поведение не было вызвано чувством ненависти; мое нынешнее поведение не вызвано желанием угодить тебе. Как раньше, так и на этот раз я руководствовался только интересами государства. – И теперь, всякий раз, когда ты будешь советоваться со мной по поводу твоих частных дел, я охотно дам тебе совет; но что касается дел общественных, то будешь ты меня спрашивать или нет, я всегда буду высказывать свое мнение, и притом публично!

Цицерон же был полной противоположностью Катону: тот, казалось, почитал за честь быть в плохих отношениях со всеми на свете; этот, напротив, прекрасно ладил и с Помпеем, и с Цезарем.

В ноябре 700 года от основания Рима, то есть в пятьдесят третьем году до Рождества Христова, Цицерон писал Аттику:

«Я нахожу свое главное утешение и свою спасительную доску в этом кораблекрушении в моей связи с Цезарем. Он осыпает моего брата Квинта, – всеблагие боги, я назвал бы его твоим братом! – почестями, знаками внимания, милостями настолько, что будь я даже императором, Квинту и то не было бы лучше. Поверишь ли, что Цезарь, как он мне только что написал, предоставил ему выбор зимних квартир для его легионов! И ты не любишь его! кого ты тогда любишь среди всех этих людей? Кстати, писал ли я тебе, что я теперь легат Помпея, и покидаю Рим в январские иды?»

О достойнейший Цицерон!

И подумать только, что если бы не Фульвия, он бы так же хорошо ладил с Антонием, как с Помпеем и с Цезарем!

Глава 48

Как видите, все это было довольно мелочно и очень мало честно.

Перейдем же потихоньку к Цезарю; не то чтобы мы собирались пересказывать вам всю его галльскую кампанию: он сам сделал это, и, вероятно, мы нигде не найдем больше ничего такого, будь то правда или вымысел, что стоило бы его собственного рассказа.

За девять истекших лет, тех лет, в течение которых он ни разу не видел Рима, и которые привели его из возраста тридцати девяти лет в возраст сорока восьми, – так что, как видите, мы имеем дело с уже весьма зрелым человеком, – за эти девять лет он сотворил чудеса!

Он взял приступом восемьсот городов, он подчинил себе триста разных народов, он победил три миллиона врагов; из них один миллион он истребил, один миллион взял в плен и один миллион обратил в бегство. И все это он сделал, имея пятьдесят тысяч человек. Но что это были за люди!

Эту свою армию Цезарь взлелеял собственными руками; он знал каждого человека в ней по имени; он знал, чего он стоил, и как можно было его использовать в наступлении и в обороне. Эта армия была кольцами одной змеи, чьей головой был он сам; с той только разницей, что он мог приводить ее в движение целиком или по частям.

Для этой армии он был разом и полководцем, и отцом, и повелителем, и товарищем. Он наказывал только две вещи: измену и бунт; он не наказывал даже страх; у самых храбрых бывают минуты слабости. Сегодня какой-то легион отступил, побежал; он будет отважен в другой день. Он позволял своим солдатам все, но только после победы: оружие, золото и серебро, отдых, роскошь, удовольствия.

– Солдаты Цезаря умеют побеждать, даже благоухая ароматами, – говорил он.

Он дошел до того, что позволил каждому солдату выбрать себе раба из числа пленников.

Когда армия выступала в поход, никто, кроме него, не знал час прибытия, час выхода, час сражения; часто он и сам не знал его: он руководствовался только обстоятельствами. Каждое событие, каким бы оно ни было значительным или ничтожным, приносило свое вдохновение. Без всякого видимого повода к остановке, он останавливался; без всякого повода уходить, он уходил.

Его солдаты должны были знать, что все причины и поводы заключены в нем самом, и что об этих причинах и поводах он никому не отчитывается. Часто он внезапно уходил, исчезал, указав армии, по какому пути следовать. Где он был? Никто не знал этого; его солдаты будут искать его, если захотят найти.

И его люди, которые с другими были бы самыми обыкновенными людьми, с ним становились героями. Они любили его, потому что чувствовали, что любимы им. Он называл их не солдаты, не граждане, он называл их СОРАТНИКИ.

Да и разве этот неженка, этот слабак, этот эпилептик не делил с ними все опасности? разве он не находился сразу во всех местах? разве он не проделывал по много миль в день верхом, в повозке, даже пешком? разве он не преодолевал реки вплавь? разве он не шагал в их рядах под солнцем и дождем с непокрытой головой? разве он не спал, как последний из них, под открытым небом, на голой земле или на какой-нибудь телеге? разве не дежурил рядом с ним днем и ночью его секретарь, в любую минуту готовый писать под его диктовку, разве позади него не шагал все время оруженосец с его мечом?

Разве, когда он покинул Рим, он не поспешил настолько, что за восемь дней добрался до самой Роны; так что гонцы, которых он отправил вперед себя на три дня раньше, чтобы сообщить армии о своем прибытии, прибыли только через четыре или пять дней после него? И разве был во всей армии наездник, готовый потягаться с ним? Разве ему были нужны руки, чтобы управлять своим конем – этим фантастическим конем, которого он вырастил сам, и у которого копыто было расщеплено и разделено на пять частей, как нога человека? – Нет; ему было достаточно коленей, и он направлял его, куда хотел, скрестив руки или спрятав их за спину.

Один из его легионов был разбит и истреблен: он отпустил бороду и волосы и оплакивал его, пока не отомстил врагу.

Если его молодые и благородные капитаны, которые прибыли в Галлию с единственной целью обогатиться, страшились какой-нибудь новой войны, он собирал их у себя.

– Вы не нужны мне, – говорил он; – мне хватит моего десятого легиона! (Десятый легион Цезаря, это его старая гвардия). Мне нужен только мой десятый легион, чтобы напасть на варваров; враги, с которыми мы имеем дело, не страшнее кимвров, а я, как мне кажется, вполне стою Мария.

И десятый легион посылал к нему своих офицеров, чтобы выразить ему признательность, а другие легионы отрекались от своих офицеров.

Более того, он создал еще тринадцатый легион. Из тех галлов, что он покорил, он набрал десять тысяч человек; – десять или двенадцать сотен их вы уже видели в деле у Красса; – они составили его легковооруженные войска; это его венсеннские стрелки, которые всегда веселы и не знают усталости! Это легион Жаворонка, который в походе поет, как птица, чье имя он носит, и который, казалось, имеет крылья, как она!

И если мы посмотрим на людей, чья общая отвага и преданность составляют отвагу и преданность всей армии, мы увидим героев, достойных лучших времен греческой и латинской республики, настоящих Синегиров и Сцевол.[53]

В одном морском сражении около Марселя солдат по имени Ацилий бросился на вражеский корабль; но едва он ступил на палубу, ему отсекли мечом правую руку. Тогда левой рукой, держа в ней щит, он стал с такой силой наносить врагам удары в лицо, что заставил их отступить перед собой и завладел всем кораблем.

В Британии Цезарь решил захватить один священный остров, остров друидов. Он причалил к этому острову, преодолевая приливы и отливы, которые смущали римскую науку в британских морях, и командиры его когорт углубились в болотистое, залитое водой сердце острова, где на них яростно напал враг. Один солдат на глазах у Цезаря бросился в самую гущу варваров, проявил невиданную отвагу, вынудил врага обратиться в бегство, преследовал его и спас своих офицеров. Наконец, он последним перешел болото, пробираясь через тинистую жижу наполовину вброд, наполовину вплавь, попал в трясину, из которой смог выбраться, только бросив щит, и когда Цезарь, потрясенный такой доблестью, бросился к нему с раскрытыми объятиями, тот с опущенной головой, с глазами, полными слез, пал Цезарю в ноги и просил у него прощения за то, что не смог сберечь свой щит.

Это один из этих людей, Кассий Сцева, позже, в Диррахии, лишившись глаза, выбитого стрелой, раненый в плечо и бедро дротиками, приняв в свой щит сто тридцать ударов стрел, кликнул врагов, как будто желая им сдаться, и когда двое из них приблизились, он одному из них отрубил мечом руку, а другого ранил в лицо и обратил в бегство, и потом, при помощи подоспевших товарищей, смог спастись.

Это один из этих людей, Граний Петроний, еще позже, в Африке, сказал Сципиону, который захватил его корабль и приказал перебить весь экипаж, но ему одному хотел сохранить жизнь, потому что он был квестором: «Солдаты Цезаря привыкли дарить пощаду, а не принимать ее от других», и перерезал себе горло.

Так что с этими солдатами Цезарь не боялся ничего. Однажды он узнал, что белги, самые могучие из галлов, восстали и привели в готовность более ста тысяч человек. Он ринулся на них с теми, кто мог за ним следовать: двадцать или двадцать пять тысяч испанцев, римлян, галлов, германцев; в армии Цезаря каждый был Цезарем; он напал на них, когда они разоряли земли союзников Рима; он разбил их, разгромил, разнес их на куски, истребил такое огромное число их, что его солдаты, бросившиеся в погоню за бежавшими, переходили озера и реки без мостов, по трупам павших.

Нервии, в числе шестидесяти тысяч, захватили Цезаря врасплох, напав на него в тот момент, когда он был занят строительством укреплений и не ожидал сражения. Его конница дрогнула при первом же ударе; варвары окружили двенадцатый и седьмой легионы, перебив всех офицеров.

Цезарь вырвал щит из рук одного солдата, прорвался сквозь тех, кто дрался в первых рядах, бросился в гущу нервиев и в тот же миг оказался окруженным со всех сторон.

Его спас десятый легион, который с высоты холма увидел, какая опасность грозит их полководцу, ринулся вниз, как лавина, сметая все на своем пути, освободил Цезаря, но не удовольствовался этим, а принял на себя основной удар и дал всей армии время развернуться и атаковать врага. Вскоре бой стал всеобщим.

Тридцать тысяч римлян разбили шестьдесят тысяч нервиев; каждый проявил чудеса доблести; но нервии не отступили ни на пядь. Каждый солдат Цезаря убил двух врагов. Шестьдесят тысяч нервиев полегли на поле боя. Из четырехсот сенаторов триста девяносто семь были убиты. Спаслись только трое.

Остатки этого народа со своим царем укрылись в Алезии, городе манубиев, расположенном на вершине горы. Город считался неприступным; его стены были тридцати локтей в высоту.

Ну и что? Цезарь осадил его. Царь отослал своих конников с наказом разнести по всей Галлии весть, что у него запас пищи только на тридцать дней, и привести всех, кто может держать в руках оружие. Конники привели триста тысяч человек. Цезарь и его шестьдесят тысяч человек оказались между осажденной крепостью, в которой было сто шестьдесят тысяч солдат, и тремястами тысячами галлов, осадивших его самого.

Но он предвидел такой поворот; он тоже возвел укрепления, и против тех, кто был в городе, и против тех, кто был на равнине. Он окружил свой лагерь громадными защитными сооружениями: тремя рвами шириной в двадцать футов и глубиной в пятнадцать; стеной высотой в двенадцать футов; восемью рядами небольших рвов с частоколом по краям; все это протянулось на окружность длиной в два лье, и было сделано меньше чем за пять недель. Это было последнее усилие Галлии: здесь она сломалась.

Однажды Цезарь вышел из лагеря, оставив в нем столько людей, сколько было необходимо, чтобы держать в страхе осажденных, и напал на те триста тысяч, которые окружили его.

«И вся эта великолепная мощь, – говорит Плутарх, – рассеялась под мечами римлян, как призрак или сон».

Римляне, оставшиеся в лагере, узнали о победе только по крикам и плачу женщин Алезии, которые с высоты крепостных стен видели, как возвращается римская армия со щитами, наполненными золотом и серебром, с доспехами, запачканными кровью, и с утварью и палатками из лагеря галлов.

Наконец, осажденные, умирая от голода, были вынуждены сдаться, после того, как предложили убить женщин и детей и съесть их. Цезарь ждал посланцев от них, сидя на возвышении своего трибунала.

Тогда Версингеторикс, который был душой этой войны, надел на себя самые лучшие доспехи и оружие, выехал из города на богато убранной лошади, прогарцевал на ней вокруг Цезаря, соскочил на землю, бросил свой меч, свои дротики, свой шлем, свой лук и свои стрелы к ногам победителя и, не говоря ни слова, сел на ступеньки его трибунала.

– Для моего триумфа! – сказал Цезарь, указав на него пальцем своим солдатам.

Так что Цезарь не просто много сделал; он сделал больше, чем кто угодно до него: больше, чем Фабий, больше, чем Метелл, больше, чем Сципион, больше, чем Марий, больше, чем Лукулл, и даже больше, чем сам Помпей. Одного он превзошел трудностью условий, в которых сражался; другого – протяженностью стран, которые он подчинил себе; того – числом и мощью врагов, которых он победил; этого – свирепостью и коварством наций, которые он покорил. Наконец, он превзошел всех их по числу боев, которые он дал неприятелю, и по ужасающему множеству врагов, которых он истребил.

А что же творилось в Риме? Рим был так напуган его победами, что сенат предложил направить Цезарю преемника, как только в Галлии воцарится мир, а Катон клятвенно заявил во всеуслышание, что как только Цезарь распустит свою армию, он призовет его к ответу по закону. Главное было заставить его распустить свою армию.

Глава 49

Расскажем кратко, что происходило в Риме с различными героями нашего повествования, жизнь которых мы проследили во всех подробностях, и которые примут активное участие в гражданской войне.

Проясним интересы каждого из них. После славного исследования нашего дорогого Ламартина о Цезаре это вся работа, которую нам остается сделать.

Посмотрим сначала, что делал Цицерон в то время, когда смешивались карты Помпея и Цезаря.

Цицерон унаследовал от молодого Публия Красса его место в совете авгуров; затем, при разделе провинций, ему выпала по жребию Киликия с армией в двенадцать тысяч пехотинцев и две тысячи шестьсот всадников, и он пустился в плавание к своей провинции, как тогда говорили.

Его миссия состояла в том, чтобы подчинить Каппадокию царю Ариобарзану. Он управился с ней, не прибегая к оружию. Он снова применил на практике свою знаменитую аксиому Cedant arma togæ. Это было отнюдь не простым делом: отступление римлян перед парфянами подвигло киликийцев к мятежу, так что римляне могли бы потерпеть поражение.

Но что потрясло всех, и о чем историки сообщают с крайним изумлением, так это то, что Цицерон не пожелал принять никаких подношений от царей и освободил провинцию от разорительных пиров, которые она обычно давала наместникам.

Каждый день он приглашал за свой стол самых достойных киликийцев, и оплачивал эти официальные обеды из того жалования, которое ему выплачивала Республика. В его доме не было привратника: всякий, кто хотел его видеть, приходил к нему, и его проводили в дом, даже не спрашивая имени. Никто никогда не заставал его в постели, хотя посещения начинались с раннего утра; он поднимался на заре.

За все время своего проконсулата он ни одного человека не велел высечь розгами; он ни разу, в минуту гнева, не разорвал платья того, кто этот гнев вызвал; он никогда не бранился; он никогда не добавлял оскорбления к штрафам, которые налагал.

Более того, обнаружив, что общественные средства были расхищены взяточниками, он заставил их явиться к нему и вернуть все сполна, даже не назвав имен тех, кто был принужден восполнить самые крупные недостачи, не желая выдавать ненависти их сограждан людей, которые, вероятно, не считали себя такими виноватыми, какими они были в действительности, поскольку делали то, что делали все остальные.

Разбойники устроили себе логово на горе Аман и совершали набеги, грабя, разоряя и убивая путешественников. Он объявил им беспощадную войну, разбил их и был провозглашен своими войсками императором.

Ведь вы не знали, не правда ли, дорогие читатели, что Цицерон был провозглашен полководцем-победителем? Однако Плутарх утверждает, что так оно и было. Правда, Цицерон, будучи по-настоящему умным человеком, понимал, что его звание оратора бросит тень на его императорский титул, и не злоупотреблял лавровым венком.

Однако время от времени его бахвальство все-таки прорывалось наружу.

«Мой дорогой собрат, – писал ему оратор Целий, – пришлите мне, пожалуйста, пантер для моих игр».

«Это невозможно, – отвечал ему Цицерон, – в Киликии больше нет пантер: увидев, что они остались единственными, кто терпит бедствия войны посреди всеобщего мира, они возмутились и сбежали в Карию».

Оставив вскоре свою провинцию, где среди всеобщего мира ему больше нечем было заняться, он отплыл на Родос и задержался там на некоторое время среди своих старых друзей и былых приятелей, и потом, наконец, вернулся в Рим, и нашел его в жару и лихорадке – в том состоянии, в котором находятся города накануне гражданской войны.

По его прибытии сенат хотел пожаловать ему триумф; но мы помним, как Цицерон дорожил хорошими отношениями со всеми на свете. Он ответил сенату, что для него было бы куда большим удовольствием следовать за триумфальной колесницей Цезаря, как только будет достигнуто примирение его с Помпеем, чем получить триумф самому.

Что же до Помпея, то он видел, как растет Цезарь, но, казалось, его не пугали гигантские размеры, которые тот приобретал. Он видел в своем сопернике лишь мятежного римского трибуна, сообщника Катилины, подстрекателя Клодия: он не видел Цезаря.

Затем, как это часто случается со всемогущими людьми, облеченными суверенной властью, он вызывал справедливые упреки в многочисленных злоупотреблениях. Он издал законы против тех, кто покупает голоса избирателей или подкупает судей. Это были хорошие, справедливые законы, которые обрекали виновных на заслуженное наказание. Сципион, его тесть, был обвинен по этим законам. Помпей вызвал к себе триста шестьдесят своих судей и просил их быть благосклонными к обвиняемому. Дело кончилось тем, что обвинитель, увидев, как Сципион возвращается домой в сопровождении трехсот шестидесяти судей, отозвал свое обвинение.

Помпей запретил законом восхвалять подсудимых во время процесса. Планк, его друг, был обвинен, и он сам явился в суд, чтобы восхвалять его. Катон был в числе судей; – всеобщая развращенность не затрагивала этого человека – он обеими руками заткнул себе уши.

– Что вы делаете? – спросили у него его коллеги.

– Не пристало мне, – ответил Катон, – слушать, как восхваляют обвиняемого против предписания закона, особенно если это делает тот, кто издал этот закон.

После этого Планк дал Катону отвод; но несмотря на то, что Катона удалили из числа судей, Планку все равно вынесли обвинительный приговор. Этот приговор привел Помпея в столь дурное расположение духа, что когда через несколько дней Гипсей – важная особа, удостоенная консулата, – который был обвинен, как Сципион и Планк, подкараулил Помпея в тот миг, когда тот выходил из бани и отправлялся ужинать, и бросился ему в ноги:

– Оставьте меня в покое, – проворчал Помпей, – вы все равно ничего не добьетесь вашими мольбами, кроме того, что мой ужин остынет.

Между тем, во время своего путешествия в Неаполь Помпей серьезно заболел; когда же он, наконец, поправился, неаполитанцы по совету грека Праксагора совершили в честь его выздоровления благодарственные жертвоприношения.

Этому примеру последовали соседние с Неаполем города, и, в конце концов, это рвение так распространилось по всей Италии, что не осталось ни одного города, большого или малого, который не отмечал бы в течение нескольких дней этого праздника выздоровления. Когда же Помпей входил в Рим, население встретило его торжественным шествием, весь город ликовал и устраивал в его честь шумные пиршества, и шагать ему приходилось исключительно по ворохам цветов и лавровых ветвей. Кончилось это тем, что Помпей, опьяненный своим триумфальным возвращением в Рим, с презрением отвернулся от грозы, которая собиралась на Западе.

Его будущее стало вызывать у него еще меньше сомнений, когда ему продлили его полномочия еще на четыре года, и когда ему предоставили право ежегодно брать из общественной казны по тысяче талантов на жалованье и обеспечение его войск.

Но Цезарь, со своей стороны, тоже считал, что будущее за ним; он подумал, что раз Помпей был удостоен всех этих почестей и привилегий, то и ему тоже не смогут в них отказать. Друзья выдвинули его ходатайство в его отсутствие.

Они просили, чтобы в награду за все бои, которые он провел, и за то, что он расширил империю, перенеся ее границы на запад до самых внешних морей, и на север – до Великобритании и Рейна, ему предоставили второй консулат и продлили его полномочия, чтобы никакой преемник не мог отнять у него славу и плоды стольких трудов, и чтобы он, единолично правя покоренными землями, мог мирно наслаждаться почестями, которых заслужил своими подвигами. Эти требования вызвали жаркие споры.

Помпей, казалось, был удивлен второй частью прошения.

– У меня есть, – сказал он, – письма от моего дорогого Цезаря, в которых он просит меня направить ему преемника, чтобы сам он смог отдохнуть от тягот этой войны. Что же касается консулата, – прибавил он, – мне кажется, будет справедливо позволить ему домогаться его, хоть он и отсутствует.

Но Катон был здесь, Катон великий спорщик, великий уравнитель и, скажем прямо, великий завистник. Катон со всей силой воспротивился этому предложению и потребовал, чтобы Цезарь сложил оружие и, низведенный до уровня простого частного лица, явился лично ходатайствовать перед своими согражданами о награде за свою службу. Помпей никак не откликнулся; он был далек от этого.

Катон говорил Цезарю: «Приди без оружия и сдайся Помпею», то есть твоему самому заклятому врагу. После всего этого и, по мнению Катона, опираясь на молчание Помпея, сенат отказал Цезарю в продлении его полномочий.

Один из офицеров Цезаря стоял в дверях и слышал отказ.

– Ладно! – сказал он, хлопнув себя по рукояти меча, – вот кто даст их ему.

Глава 50

Цезарь тем временем делал свои приготовления. «Подобно атлету, – говорит Плутарх, – он натирался маслом перед боем». Его способ натираться маслом заключался в натирании других золотом. Он переслал в Рим огромные суммы. Он наградил деньгами и отправил в отпуск более двадцати тысяч своих солдат. Наконец, он отослал Помпею два легиона, которые тот попросил у него под предлогом парфянской войны, и дал каждому солдату по сто пятьдесят драхм.

Затем он привлек на свою сторону народного трибуна Куриона, оплатив ему его огромные долги (четырнадцать или пятнадцать миллионов), и Марка Антония, который вернул себе залог за Куриона, освободившись, таким образом, от долгов своего друга. Но Цезарю этого было совершенно недостаточно. Он послал узнать у Марка Антония, не нуждается ли тот в его услугах.

Марк Антоний ответил, что он несколько стеснен в средствах, и что он охотно взял бы взаймы несколько миллионов. Цезарь послал ему восемь. Здесь мы впервые произнесли имя человека, который в дальнейшем сыграет большую роль в истории и сильнейшим образом повлияет на ход событий.

Сделаем же, по нашему обыкновению, небольшую остановку на этом громком имени, и расскажем, что же такое был Марк Антоний.

Точная дата его рождения неизвестна. Одни говорят, что он родился в восемьдесят третьем году, другие – в восемьдесят пятом году до Рождества Христова. Возьмем среднее.

В то время, где мы с вами находимся, то есть в пятьдесят втором году до Рождества Христова, Антонию было от тридцати до тридцати двух лет.

Расскажем, кем он был в этом возрасте и что он успел сделать. Дедом Марка Антония был оратор Антоний, убитый Марием как сторонник Суллы, а его отцом был Антоний, который, начав завоевание острова Крит, разделил прозвище Кретик с Квинтом Метеллом, завершившим его. – Скажем походя, что этот Квинт Метелл был отцом той Цецилии Метеллы, чье великолепное надгробие, возвышающееся с левой стороны от Аппиевой дороги, и сегодня еще является предметом паломничества туристов – почитателей искусства.

Антоний Кретик считался человеком щедрым, с открытой рукой и сердцем, и был, в общем-то, не так уж и богат, как все те, кто не запирает свое сердце и свой сундук на один и тот же замок.

Однажды один из его друзей пришел к нему просить дать взаймы некоторую сумму денег; и хотя сумма была невелика, у Антония ее не было. Тогда он велел одному из рабов принести ему воды для бритья в серебряном тазике. Раб принес тазик, полный воды. Антоний отослал раба, сказав, что побреется сам. Как только раб вышел, он выплеснул воду и сунул тазик под плащ своему другу.

– Заложи или продай этот тазик, – сказал он; – и пусть никто не сможет сказать, что друг просил меня об услуге, а я ему ее не оказал.

Спустя несколько дней Антоний услышал сильнейший шум со стороны кухни; это его жена Юлия, из дома Цезарей, искала серебряный тазик и, не найдя его, решила устроить допрос своим рабам. Антоний подозвал свою жену, поведал ей, что произошло, и умолял ее простить его, а главное, оставить в покое этих несчастных рабов. Итак, матерью Марка Антония была эта самая Юлия, у которой его отец вымаливал прощение, и значит, Марк Антоний был, по матери, из семьи Юлиев, – из колена Юлиев, как тогда говорили, – и, следовательно, родственником Цезаря.

После смерти Антония-старшего Марка Антония воспитывала его мать, совершенно замечательная женщина. Воспитание было не самым лучшим; или, скорее, как мы увидим далее, его темперамент одерживал верх над воспитанием.

Овдовев, его мать снова вышла замуж, за Корнелия Лентула: того самого Лентула, которого Цицерон велел удавить в тюрьме как сообщника Катилины. Вскоре нам станет ясна великая ненависть Антония к Цицерону, ненависть глубокая, лютая, кровавая, – ненависть, которую историки не берут на себя труд объяснить нам, и которая заставляет нас видеть людей хуже, чем они есть, или показывает их с другой стороны.

Итак, Марк Антоний был пасынком Лентула, удавленного по приказу Цицерона; а позднее, не забывайте, он женится на Фульвии, вдове Клодия.

А ведь Цицерон имел некоторое отношение и к смерти Клодия.

Антоний даже упрекал Цицерона в том, что тот отказался выдать его матери тело мужа, и утверждал, что для того, чтобы получить тело, его матери, матроне из рода Юлиев, пришлось идти на поклон к жене Цицерона, то есть мещанке. Впрочем, правда ли это? Антоний, даже когда не был пьян, ничуть не смущался лгать.

Антоний был необычайно красив; – опять же, не с этой стороны показывают нам историки этого грубого потомка Геркулеса; – так красив, признаться, что Курион – самый распутный человек в Риме, и тот самый, кому, как вы помните, Цезарь только что оплатил все долги, – подарил ему дружбу, на которую его современники никогда не уставали клеветать.

Что касается долгов, тут Антоний пошел по стопам Цезаря; в восемнадцать лет он был должен полтора миллиона, и Курион поручился тогда за него. – Здесь мы говорим о Курионе-сыне: Курион-отец выгнал Антония из своего дома как дурного человека, который губит его сына или, по крайней мере, помогает его сыну губить себя.

Вторым другом Антония, который после Куриона занимал самое большое место в его сердце, был Клодий. Как видим, Антоний умел выбирать себе друзей. Но когда дела Клодия начали запутываться, Антоний, боясь скомпрометировать себя, покинул Италию и на всех парусах отплыл в Грецию.

В то время в Греции было две школы красноречия: греческая и азиатская. Азиатское красноречие было красноречием романтическим; молодой человек сделался романтиком. Этот яркий, пышный, цветистый образный стиль как нельзя лучше подходил к его хвастливой натуре и к его жизни, изначально обреченной на те взлеты и падения, которые влечет за собой тщеславие.

Именно в это время пресловутый Габиний, обладатель миллионов, направленный при содействии Помпея проконсулом в Сирию, проезжал через Грецию и предложил Антонию последовать за ним. Антоний ответил, что без должности командующего он не поедет. Тогда Габиний назначил его начальником конницы и увел с собой.

Отправленный сначала воевать с Аристобулом, он первым бросился на штурм, и погнал Аристобула от крепости к крепости; затем, нагнав его и дав ему бой, он разбил его наголову, хотя его армия была и вполовину не так сильна, как армия врага. Этими успехами он заслужил полное доверие Габиния.

Вскоре после этого Птолемей Авлет (вы помните этого венценосного флейтиста, не правда ли?) попросил у Помпея содействия, чтобы вернуться в свое восставшее против него государство, и Помпей направил его к Габинию, своему поверенному.

Птолемей пообещал Габинию десять тысяч талантов (пятьдесят миллионов). Сумма была кругленькая; она оказалась для Габиния чересчур сильным искушением.

Однако, поскольку большая часть офицеров полагала, что наряду с денежными выгодами это предприятие сулит и большие опасности, Габиний колебался; но Антоний, предположительно получивший от Птолемея несколько небольших взяток в один-два миллиона, так пылко убеждал Габиния, что тот, наконец, решился, при условии, что Антоний поведет авангард.

Именно этого молодой человек, – а в ту пору Антонию было двадцать восемь лет, – именно этого молодой легат в поисках приключений желал всей душой. Так что он согласился без колебаний.

Глава 51

Больше всего их страшил путь, который им следовало пройти, чтобы достичь Пелусия, первого египетского города со стороны Сирии.

Им следовало пересечь всю пустыню, что простирается сегодня от Яффы до Эль-Ариха; к тому же, там были ужасные болота, образованные чем-то вроде тинистого озера под названием Сербонида. – Египтяне, дружные с чудесами, называли эти болота «отдушиной Тифона»; римляне, больше реалисты, полагали, что здесь просачиваются наружу воды Красного моря, которые проходят под самой узкой частью перешейка и затем вливаются в Средиземное море. Это болото существует и сегодня, и тянется от Розетты до Рас-Бурлос.

Антоний выступил вперед, захватил Пелусий, обезопасил путь и подготовил проход всей армии. Вслед за ним в Пелусий вошел Птолемей.

Поскольку это был первый город его государства, которое он завоевывал обратно, он хотел сделать его примером остальным и приказал перебить его жителей; но, как все отважные и щедрые люди, Антоний имел доброе сердце, и убийство претило ему: он взял под свою защиту не только жителей города, но и его гарнизон, и экзекуции не произошло.

Затем Птолемей вошел в Александрию, где Антоний явил другие доказательства своего мягкосердечия, что снискало ему благосклонность обитателей. Одно из них, сделавшее ему наибольшую честь, заключалось в следующем.

Он был частым гостем и другом Архелая. Но, как это часто случается в гражданских войнах, Архелай оказался в числе его недругов, и однажды бывшие товарищи встретились с оружием в руках. Архелай был побежден и убит. Когда Антоний узнал о его гибели, он велел отыскать его тело среди трупов павших, и устроил ему великолепное погребение.

Это великодушие вызвало к нему симпатию не только жителей Александрии, но и самих римлян, которые сражались под его началом; так что в Рим он вернулся обладателем некоторой популярности.

Это было как раз то время, когда Рим поделился на два враждебных стана: знать, во главе которой стоял Помпей, и народ, который подавал Цезарю знак возвращаться из Галлии.

Мы уже говорили, что Антоний был другом Куриона, и что Курион имел большое влияние среди народа; это влияние удвоилось, когда Цезарь послал двенадцать миллионов Куриону и восемь миллионов Антонию. Часть этих денег друзья употребили на то, чтобы добиться назначения Антония народным трибуном. Несомненно, они применили для этого те же уловки, что и для Клодия; но, в конце концов, он был назначен.

Впрочем, Плутарх рассказывает, как это делалось:

«Соискатели должностей, – говорит он, – ставили посреди площади столы с деньгами, бесстыдно подкупая народ за серебро, и тогда люди сражались за тех, кто им заплатил, не только своим избирательным голосом, но также луками и пращами. Так что когда люди отходили от трибуны, она часто оказывалась запачканной кровью и окруженной трупами, и во всем городе царило безвластие».

Через некоторое время после того, как Антоний сделался народным трибуном, его ввели в коллегию жрецов-авгуров. Покупая ее, Цезарь покупал, таким образом, разом и народ, и богов.

Мы уже рассказывали, как у Цезаря шли дела с сенатом в тот момент, когда Антоний, вернувшись из Египта, заключил с Цезарем договор. Мы видели, как сенат отказал Цезарю в продлении его полномочий, и как офицер Цезаря, ударив по мечу, сказал:

– Вот кто даст их ему!

Оставался еще один человек, очень важный для Цезаря: это был Павел, который строил великолепную базилику на месте той, что носила имя Фульвия. Павел был стеснен в средствах из-за расходов, связанных с этим строительством. Цезарь послал ему семь миллионов, чтобы закончить его. Павел велел передать Цезарю, что тот может расчитывать на него.

Было вынесено решение по поводу консулата. Сенат постановил, что Цезарь не может домогаться должности консула, не явившись в Рим. Тогда Курион от имени Цезаря выдвинул предложение.

Он сказал, что Цезарь готов явиться в Рим один, без армии, но при условии, что Помпей распустит свои войска и останется в Риме тоже один, без армии. Если же Помпей сохранит свою армию, то он, Цезарь, просит разрешения явиться в Рим со своей.

Но Курион все же настаивал на роспуске войск Помпея, говоря, что Цезарь, не считая себя значительнее последнего из граждан, полагает, что для Республики было бы лучше, чтобы он и Помпей встретились лицом к лицу друг с другом как два частных лица, чем как два полководца армий. Они подождут, таким образом, каждый со своей стороны, почестей, которые их сограждане сочтут нужным им оказать.

Куриону ответил консул Марцелл, и в своем ответе он назвал Цезаря разбойником. Он добавил, что если Цезарь не пожелает сложить оружие, его следует считать врагом отечества. Но тогда Куриона поддержали Антоний, Павел, второй консул, и Писон.

Он попросил у сената открытого голосования, – иначе говоря, чтобы те сенаторы, которые хотят, чтобы Цезарь сложил оружие, а Помпей сохранил командование своей армией, перешли в один конец зала. Это напоминало наше голосование вставанием. И наибольшее число сенаторов, даже почти все, перешли в конец зала, указанный Курионом.

Тогда Курион попросил проголосовать по встречному предложению: то есть, чтобы те, кто считает, что Помпей и Цезарь должны оба сложить оружие, и что ни один из них не должен сохранять за собой армию, перешли в другой конец. Только двадцать два сенатора остались верны Помпею.

Пока проходило это голосование, Антоний вышел на Форум, рассказал народу, что происходит в сенате, и подогрел его энтузиазм в отношении Цезаря. Дело кончилось тем, что когда Курион вышел сообщить о победе, которую он только что одержал, добившись обоюдного разоружения, у дверей его ждал триумф. Ему бросали венки, как атлету-победителю, и его с громкими криками проводили до самого дома.

Теперь настал черед действовать Антонию. Он воспользовался минутой воодушевления народа, державшего сторону Цезаря, и добился принятия решения, чтобы армия была объединена и отправлена в Сирию для поддержки войску Бибула, вовлеченному в войну с парфянами.

Когда два эти решения были приняты, Антоний поднялся в сенат и попросил позволения зачитать сенаторам письмо, которое он получил от Цезаря.

Но сенат под влиянием Марцелла уже переменил свое мнение. Марцелл воспротивился тому, чтобы Антоний читал письмо Цезаря.

Антоний тем не менее его прочитал, но в таком шуме, что его никто не услышал. Тогда он вновь спустился на Форум и прочел его народу.

Тем временем Сципион, тесть Помпея, добивался постановления, что если Цезарь в назначенный день не сложит оружие, он будет провозглашен врагом отечества, и поступать с ним будут соответственно.

Лентулу этого показалось мало, и он вскричал:

– Против такого разбойника, как Цезарь, нужны вовсе не указы, а оружие!

И затем, употребив метафору:

– Я уже вижу, – сказал он, – как десять легионов спускаются с Альп и приближаются к Риму. Граждане, облачимся же в траур!

И сенат постановил, чтобы Рим облачился в траур. – Славный сенат!

И Рим надел траур. – Бедный Рим.

Глава 52

Тем временем прибыли письма от Цезаря.

Он выдвигал новые предложения; – поскольку, нужно отдать Цезарю справедливость, в этом споре между ним и Помпеем он действовал очень сдержанно. – Он предлагал покинуть армию, при условии, что ему оставят управление Цизальпинской Галлией и Иллирией вместе с двумя легионами, пока он не получит второй консулат.

Помпей отказался оставить ему легионы. – Эти легионы составляли почти двадцать тысяч человек. Цицерон возвращался из Киликии. Он хотел, прежде всего, мира. Он просил Помпея не быть столь суровым к Цезарю, потому что излишняя суровость должна будет довести его до крайности. Но Помпей ответил, что довести Цезаря до крайности – это и есть его главное желание, потому что тогда с ним быстрее будет покончено.

Цицерон снова возразил ему, напомнив о решениях народа, об армии, отправленной в Сирию, и о том, что гражданам запрещено вновь поступать на военную службу к Помпею.

– С чем вы будете воевать против Цезаря? – спросил он.

– Что ж! – ответил Помпей; – стоит мне только топнуть ногой, и из земли появятся солдаты!

Цицерон наконец склонил Помпея согласиться на требования друзей Цезаря, которые пошли на новые уступки.

Вместо того, чтобы сохранить за собой два легиона, Цезарь довольствовался шестью тысячами человек.

– Быстро предложите это сенату, – сказал Цицерон Антонию. – Помпей согласен.

Антоний побежал в сенат и вынес это предложение. Но консул Лентул наотрез отказался от него и выгнал Антония и Куриона из сената.

Антоний вышел, осыпая сенаторов проклятиями; затем, решив, что для Цезаря настал момент поставить на карту все ради всего, он вернулся домой, переоделся в платье раба, убедил Куриона и Квинта Кассия сделать то же самое, и втроем они выехали на взятой внаем повозке из Рима, чтобы добраться до Цезаря и доложить ему обо всем, что произошло.

Цезарь был в Равенне, где при нем был только тринадцатый легион, когда прибыли трибуны. Он не ожидал подобной удачи. За него уже была сила, почти было право; Курион, Антоний и Квинт Кассий принесли ему законность.

Как только они заметили вдалеке солдат, Антоний закричал:

– Солдаты! Мы народные трибуны, изгнанные из Рима. В Риме нет больше порядка; трибуны не имеют больше свободы говорить; нас изгнали, потому что мы стоим за справедливость, и вот мы здесь.

Прибежал Цезарь. Он не мог поверить в подобное счастье. Он встретил Куриона, Антония и Кассия с распростертыми объятиями, и в ту же минуту поручил им командование войсками.

Он ждал лишь этого случая, чтобы отомстить за оскорбления и неблагодарность, которые вот уже полгода его принуждали пить полной чашей.

Прибавьте ко всему тому, что мы рассказали, что Марцелл и Лентул лишили жителей Неокома права гражданства, которое Цезарь недавно пожаловал Галлии. Кроме того, в присутствии консула Марцелла высекли одного из сенаторов; и когда тот потребовал, чтобы ему, по крайней мере, объяснили причину подобного оскорбления, Марцелл ответил, что довольно и того, что такова его воля, и что те, кто недоволен им и Римом, могут отправляться жаловаться Цезарю.

Чаша переполнялась.

Это было положение Бонапарта в Египте, которого ежедневно оскорбляла Директория. Аналогия получается полной, включая Помпея. Французского Помпея звали Моро.[54]

Не следовало терять ни минуты. У Цезаря было с собой только пять тысяч человек пехоты и триста конницы.

Но он рассчитывал на тех солдат, которых пошлют против него, и которые раньше служили под его началом; он рассчитывал на своих ветеранов, которым он дал отпуск, отправив их в Рим на голосование; и на те два легиона, что он отдал Помпею, каждый человек из которых, уходя, получил от него по сто пятьдесят драхм; и еще, кроме всего этого, он рассчитывал на свою удачу.

Они собирались начать с захвата Аримина, крупного города в Цизальпинской Галлии; вот только при этом следовало не развязывать большого побоища и пролить как можно меньше крови; значит, это нужно было сделать внезапно.

Поэтому Цезарь приказал своим капитанам и солдатам взять только мечи; после чего он поручил командование армией Гортензию, провел день, наблюдая битву гладиаторов, незадолго до наступления ночи принял ванну; после ванны он отправился в обеденный зал и пробыл там некоторое время со своими сотрапезниками, приглашенными на ужин; где-то через час он поднялся из-за стола, радушно предложил гостям продолжать угощаться, пообещал им скоро вернуться, вышел, сел в наемную повозку, и отправился не по той дороге, которой должен был держаться; его факелы погасли, он сбился с пути, проблуждал всю ночь, нашел проводника только к утру, добрался, наконец, до своих солдат и капитанов, которым он назначил встречу в условленном месте, повернул в сторону Аримина и очутился перед Рубиконом – маленькой речкой, тонкой струйкой воды, знаменитой сегодня наравне с самыми полноводными реками, которая служила границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией.

Мануций утверждает, что видел там такую надпись: «Пусть через эту реку Рубикон никто не перейдет со знаменами, оружием или солдатами».

И в самом деле, на одном из ее берегов Цезарь был императором; на другом он будет просто мятежником. Так что он остановился, оробев от мыслей, которые завладели его разумом.

Неподвижно застыв на одном месте, он провел долгое время, обдумывая разные решения, приходившие ему в голову, взвешивая на весах своего опыта и своей рассудительности разные стороны своих замыслов. Затем он призвал своих друзей, и среди других Азиния Поллиона, и нарисовал перед ними все бедствия, которые последуют за переходом через эту реку; и как человек, который имеет право заранее требовать суда над своими решениями, он вопрошал потомков, как они оценят этот его шаг.

Играл ли Цезарь, или был искренен? Некое чудо, несомненно, подготовленное им, положило конец его сомнениям.

В тот самый миг, когда он, уже посовещавшись со своими друзьями, воззвал к солдатам, говоря им:

– Соратники, есть еще время, мы можем повернуть назад; но если мы перейдем эту реку, остальное будет решать оружие!

В этот миг, как мы уже сказали, на берегу реки показался вдруг необычайного роста человек, играющий на флейте.

Изумленные солдаты приблизились к великану. В числе этих солдат был один трубач.

Таинственный человек бросил тогда свою флейту, схватил трубу и, поднеся ее к губам, бросился в реку и, трубя во всю мочь, вышел на другой берег.

– Вперед, сказал Цезарь, туда, куда призывает нас глас богов и людская несправедливость. Alea jacta est! (Дословно: Жребий брошен!)

Плутарх говорит за него эти слова по-гречески.

– Кυβος άνερριφτω! (Дословно: Пусть жребий будет брошен!)

И, наконец, согласно Аппиану, он сказал:

– Настоло время остаться по эту сторону, на горе мне, или перейти его, на горе всему миру.

Цезарь не сказал ни слова из всего этого, и даже не упомянул Рубикон.

Но как бы ни были сказаны эти слова, ставшие пословицей, или не были сказаны вовсе, неоспоримым фактом стало то, что констатировал Тит Ливий: «Цезарь выступил против всего мира, имея пять тысяч человек и три сотни лошадей».

Глава 53

Назавтра еще до рассвета Цезарь завладел Аримином (ныне Римини). Эта новость взвилась с берегов Рубикона словно на орлиных крыльях и тяжело обрушилась не только на Рим, но и на всю Италию. Цезарь перешел Рубикон и шагал к Риму, – это означало гражданскую войну.

А что такое была гражданская война для римлян? Это было горе в каждой семье; это была смерть, входящая в каждый дом; это была кровь, льющаяся по всем улицам; это был Марий, это был Сулла.

Кто мог вообразить себе невообразимое? – кто мог вообразить, кто мог предугадать милосердного победителя? Это было незнакомо, невиданно, неслыханно, это было просто невероятно! Прошлые войны явили ужасную картину того, какой должна была стать и эта война.

Но на этот раз все было не так, как в другие войны, когда страх заставлял людей прятаться по домам. Теперь ужас гнал людей вон из домов. По всей Италии было видно, как бегут потерявшие голову мужчины и женщины. Казалось, сами города срываются со своего основания, чтобы обратиться в бегство и перенестись на другое место. Все устремилось к Риму; Рим был полностью затоплен этим людским потоком, который хлынул в него со всех окрестностей, ища в нем убежища. Каждый беглец врывался в него в таком смятении, что эта уличная буря, волновавшая людское море, которое захлестнуло перекрестки и площади, все нарастала, набирала силу, так что уже никакие доводы разума, никакая власть не могли сдержать ее.

И все новые мужчины и женщины, все более перепуганные, появлялись с криком:

– Цезарь идет!

И каждые губы повторяли:

– Цезарь! Цезарь! Цезарь!

Зачем же стремились в Рим все эти люди, эти города, эти народы? Они искали защиты у Помпея. Помпей был единственным, кто мог противостоять Цезарю. Каким в их памяти остался Цезарь? Расточительный и мятежный трибун, который предлагал и приводил в исполнение земельные законы. Кем был для них Помпей? Воплощением порядка, собственности, добрых нравов. Но Помпей потерял голову.

Поскольку нужно было свалить на кого-то вину, сенат свалил ее на Помпея.

– Это он, – говорил Катон, – возвеличил Цезаря во вред себе самому и Республике.

– Почему, говорил Цицерон, почему Помпей отверг такие разумные предложения, которые делал ему Цезарь?

Фавоний остановил Помпея на Форуме.

– Где же твои солдаты, Помпей? – спросил он.

– У меня их нет, – безнадежно ответил тот.

– Ну, так топни ногой; ведь кажется, ты обещал, что тогда твои легионы появятся из-под земли.

И, однако, у Помпея было, по меньшей мере, в четыре раза больше солдат, чем у Цезаря. Но кто мог представить себе, что у Цезаря только пять тысяч человек? По Риму распространялись самые странные слухи о численности войск Цезаря и о скорости его движения.

И потом, Помпей чувствовал, что народ весь целиком переходит к Цезарю. Казалось, сама земля уходит у него из-под ног. Потому что народ – это почва, на которой стоит всякая власть; революции – это землетрясения.

Видя, что Помпей потерял голову, сенат бросил клич: Спасайся кто может! Он издал закон, который объявлял изменником всякого, кто не побежит вместе с ним. Катон поклялся, что не будет больше брить бороды, стричь волос и возлагать на голову венок, пока Цезарь не будет наказан, а Республика – вне опасности.

Он сделал еще одну вещь, которая потом дорого ему обойдется: чтобы его юные дети не остались без присмотра, он снова взял в жены Марцию, «которая, – говорит Плутарх, – была вдовой и обладала весьма значительным состоянием, потому что Гортензий умер, и умирая, сделал ее своей наследницей. И это, добавляет греческий философ, явилось поводом для попреков Цезаря, который обвинял его в том, что по причине своего корыстолюбия он торговал браком ради денег. «Потому что, в конце концов, – говорит он, – если Катону была нужна жена, зачем уступать ее другому? А если она не была нужна ему, зачем забирать ее обратно? Не одалживал ли он ее Гортензию в качестве приманки, отдавая ее молодой, чтобы забрать назад богатой?»

Положительно, не было никакой выгоды в том, чтобы иметь этого черта Цезаря своим врагом. Если вы Помпей, он вас разобьет. Если вы Катон, он засмеет вас.

Консулы, в свою очередь, покинули Рим, что даже не совершили – так они торопились сбежать – жертвоприношения богам, без которого они обычно не покидали город. Сенаторы последовали за ними или даже опередили их, хватая каждый самое ценное, что ему попадалось под руку.

Цицерон поступил так же, как и все остальные. Он взял с собой сына, оставив жену и дочь.

– Если начнут грабить, крикнул он на прощанье, идите под защиту к Долабелле.

Позже он написал им:

«Формии, январь.

Подумайте хорошенько, мои дорогие души, какое решение вам принять. Не решайте ничего наспех: это не только мое дело, но и ваше. Останетесь ли вы в Риме? присоединитесь ли вы ко мне в каком-нибудь безопасном месте?

Вот что я думаю: в Риме, благодаря Долабелле, вам ничего не угрожает; и даже если начнутся грабежи и прочие крайние меры, ваше присутствие на месте может оказаться для нас великим спасением.

Но, с другой стороны, я думаю о том, что все честные люди покинули Рим и забрали своих жен с собой; а в том краю, где я нахожусь, столько преданных нам городов, столько наших земель, что вы могли бы часто навещать меня и покидать всегда, когда вам удобно, все время оставаясь при этом на нейтральной территории. По правде сказать, я не знаю, какое из двух этих решений лучшее. Посмотрите сами, что делают женщины вашего положения; и главное, поберегитесь, как бы не заждаться слишком долго и не смочь выехать, когда вы захотите. Это дело заслуживает того, чтобы вы зрело поразмыслили над ним вместе с нашими друзьями; скажите Филотиму, чтобы он привел дом в готовность к обороне и держал там достаточную охрану; и постарайтесь, пожалуйста, найти надежных письмоносцев, чтобы посылать мне каждый день весточки от вас; и, наконец, если вы дорожите моим здоровьем, берегите ваше.»

Как видите, Помпей бежал; консулы бежали; сенат бежал. Катон бежал, Цицерон бежал, бежали все! Паника стала всеобщей.

«Но самым ужасным зрелищем, – говорит Плутарх, – был вид самого покинутого города, который в этой буре был подобен кораблю без кормчего, плывущего наугад по бурному морю страха и ужаса».

Даже Лабиен, легат Цезаря, ради которого он рисковал жизнью, покинул армию Цезаря и бросился бежать вместе с остальными римлянами, вдогонку за Катоном, Цицероном и Помпеем.

Тот, кто увидел бы в тот миг дороги Италии с высоты птичьего полета, подумал бы, что все это перепуганное население бежит от чумы.

Один-единственный факт может дать представление об ужасе, царившем в Риме.

Консул Лентул пошел в храм Сатурна, чтобы забрать деньги из спрятанной там потайной казны. В тот момент, когда он уже открывал дверь, он вдруг услышал на улице крики, что показались цезаревы разведчики. Он так поторопился сбежать, что забыл запереть дверь, которую только что открыл; так что когда Цезаря обвинили в том, что он взломал двери храма Сатурна, чтобы взять в нем три тысячи ливров золота, которые он действительно взял:

– Именем Юпитера, – сказал он, – мне не было нужды их взламывать: консул Лентул так боялся меня, что оставил их открытыми.

Глава 54

Но в планы Цезаря вовсе не входило становиться подобным пугалом для Италии. Этот образ разбойника, эта репутация грабителя и поджигателя совершенно не шли к нему. Ему нужно было привлечь на свою сторону порядочных людей; он мог добиться этого только силой великодушия и милосердия.

Для начала он отослал Лабиену его деньги и пожитки. Затем, когда брошенный против него отряд вместо того, чтобы сражаться с ним, не только присоединился к нему, но и выдал ему своего капитана, Луция Пупия, он отпустил этого Луция Пупия, не причинив ему никакого вреда.

Наконец, зная, какой сильный страх заставлял опрометью мчаться Цицерона, он послал письмо Оппию и Бальбу с наказом написать Цицерону:

Цезарь, Оппию и Бальбу.

«Клянусь вам, что с большим удовольствием узнал из вашего письма об одобрении того, что произошло в Корфинии. Я последую вашим советам; это будет для меня тем более просто, что они находятся в согласии с моими намерениями. Да, я буду настолько мягок, насколько это будет возможно, и я сделаю все, чтобы вернуть Помпея. Попробуем это средство, чтобы завоевать сердца и сделать нашу победу долговечной. Мои предшественники не смогли изгнать ненависть жестокостью, и не сумели насилием закрепить свой триумф, за исключением, однако, Суллы. Но я не намерен становиться его подражателем. Мы изыщем новые способы побеждать, и утвердимся за счет милосердия и великодушия. Теперь, как же следует поступить, чтобы добиться этого? У меня в голове уже есть кое-какие мысли, и к ним, я надеюсь, добавятся и новые. Прошу вас, вы тоже, со своей стороны, подумайте об этом.

Кстати, Нумерий Магий, префект Помпея, был схвачен моими войсками. Встретившись с ним, я поступил так, как решил, то есть немедленно вернул ему свободу. После этого еще два префекта Помпея оказались в моей власти. Их я тоже отпустил. Если они захотят выразить мне свою признательность, пусть они убедят Помпея быть скорее моим другом, чем другом моих врагов, чьи козни и происки привели Республику к тому плачевному состоянию, в котором мы ее видим».

А что же такого сделал Цезарь в Корфинии, чтобы заслужить одобрение Оппия и Бальба?

Цезарь осадил город Корфиний. Как это случалось прежде, и как это должно было случиться вновь, жители сдали город; но, сдав ему город, они сдали ему и людей Помпея: Лентула, – не того Лентула, который спасался так живо, что забыл запереть двери сокровищницы, нет: этот Лентул – Лентул Спинтер, друг Цицерона; вскоре Цицерон будет говорить о нем в письме к Цезарю; – Домиция Агенобарба, предка Нерона, Вителла Руфа, Квинтилия Вара, Луция Рубия и многих других.

Все эти люди приготовились к смерти; они были так уверены, что им не избежать ее, что Домиций попросил дать ему яд и проглотил его. К счастью, тот человек, к которому он обратился, в расчете на великодушие Цезаря дал Домицию безвредное питье. – Не будем забывать об этом Домиции: даже после помилования он останется одним из злейших врагов Цезаря.

Полагая, что Цезарь будет верен традициям гражданской войны, они не надеялись избежать казни. Марий и Сулла предали смерти очень многих, кто уж точно заслуживал меньшего, чем они. Что сделал Цезарь?

Произнес небольшую речь, в которой он попенял двоим-троим из своих друзей за то, что они повернули оружие против него; и затем, защитив их от оскорблений солдат, отпустил их целыми и невредимыми.

Более того, он велел вернуть Домицию сто тысяч золотых филиппов, отданных им на хранение магистратам, хотя он прекрасно знал, что эти деньги не принадлежат Домицию, но что это деньги из казны, и их дали ему на то, чтобы он оплатил солдат, которые должны были сражаться против него, Цезаря.

Вот что он сделал в Корфинии, и вот за что его хвалили Оппий и Бальб, которым он поручил вернуть к нему Цицерона.

И действительно, Бальб написал Цицерону сам, переслал ему письмо Цезаря, убедил его, и Цицерон вскричал, что он знает Цезаря, что Цезарь – это сама доброта, и что он никогда не считал его способным на кровопролитие. Тогда Цезарь сам написал Цицерону:

Цезарь, император, шлет привет Цицерону, императору!

«Ты ничуть не ошибался, и ты действительно прекрасно знаешь меня. Ничто так не чуждо мне, как жестокость. Я счастлив и горд, уверяю тебя, что ты обо мне такого мнения. Мне говорят, что люди, которых я отпустил целыми и невредимыми, воспользуются своей свободой, подаренной им мною, чтобы направить против меня оружие. Что ж! пусть они поступают так: я останусь верен себе, они – себе. Но сделай для меня одну вещь: пусть я как можно скорее увижу тебя в Риме, чтобы я мог, как я уже привык, прибегнуть к твоим советам и во всем пользоваться твоей помощью. Никто так не дорог мне, как твой бесценный Долабелла, можешь быть уверен в этом. Его доброта, его рассудительность, его нежность ко мне тебе в том порукой».

Против Цезаря было огромное предубеждение.

Сторона, против которой он выступал, называлась стороной честных людей. Цезарь решил быть более честным, чем эти честные люди.

Аристократия, с которой он сражался, следовала старому закону, закону Эвменид, как говорил Эсхил, закону мести. Он же провозгласил новый закон, закон Минервы, закон доброты.

Было ли это естественным свойством его души, «которой, – говорит Светоний, – ненависть была незнакома, и которая если мстила, то мстила очень неохотно»? Был ли это расчет? Расчет в любом случае высокий, расчет человека, который сознавал, что после резни Суллы и бойни Мария победу можно было одержать, вызвав изумление своим милосердием.

Мы уже рассказали, как обращались в бегство люди и целые города; но время бежать было только у жителей достаточно отдаленных поселений. Цезарь двигался так стремительно, что в близлежащие города он входил через считанные мгновения после того, как туда долетела весть, что он идет.

Так что у этих людей не было никакой возможности бежать. Им приходилось оставаться на месте в ожидании погромов, пожаров, смерти. Цезарь проходил, никого не грабя, ничего не поджигая, не убив ни одного человека.

Это было так ново, так неожиданно, что люди, которым он не причинял вреда, оставались в полном изумлении. Неужели это был тот самый племянник Мария, тот самый сообщник Катилины, тот самый подстрекатель Клодия? Никаких грабежей! никаких пожаров! никаких казней! в то время как Помпей, человек порядка, представитель морали и закона, напротив, объявлял своими врагами кого только угодно, и не обещал ничего, кроме проскрипций, розг, виселиц.

Об этом сообщают вовсе не его враги; если бы это было так, я первый сказал бы вам: не верьте в то зло, которое приписывают побежденному, особенно в гражданских войнах. – Нет, это говорит Цицерон.

Впрочем, взгляните сами; вот выдержки из того, что он рассказывает о планах Помпея:

«Вы не представляете себе (это он пишет Аттику), вы не представляете себе, до какой степени наш дорогой Гней старается быть вторым Суллой. Я знаю, о чем говорю; впрочем, он никогда этого особенно и не скрывал.

– Так что же! скажете вы мне, вы знаете это, и вы остаетесь там, где вы есть?

– Ах! всеблагие боги! я остаюсь не их симпатии, знайте это, но из признательности.

Выходит, вы не считаете это дело правильным? скажете вы.

– Напротив, превосходным; но помните, что оно будет поддержано отвратительными средствами.

Их намерение заключается в том, чтобы сначала уморить Рим и Италию голодом, затем разорить и пожечь все и, я ручаюсь вам, они без всяких угрызений совести будут грабить богатых!..»

Как Цицерон и говорил, он хорошо знал это; и другие тоже знали, все знали; это сборище разорившейся знати громко кричало об этом. Да, впрочем, откуда было взяться сомнениям? Разве Помпей не был учеником Суллы? Так что едва все эти ростовщики и денежные мешки поняли, что им оставят их денежки и их хорошенькие виллы, они охотно примирились с предводителем черни.

Люди перестали бежать, ворота городов отворились: сначала жители смотрели, как он проходит, потом вышли к нему, а потом устремились ему навстречу. Вспомните возвращение с острова Эльба; этот поход Цезаря необычайно напоминает его.

И Цицерон писал Аттику:

«В Италии нет ни пяди земли, которой он не был бы хозяином. О Помпее ничего не известно; но если он еще не в море, всякий путь для него должен быть закрыт.

Со стороны Цезаря – о, какая невероятная быстрота! тогда как с нашей…

Но мне отвратительно осуждать того, за кого я тревожусь и терзаюсь».

Но если после того, что мы прочитали, Цицерон не осуждает Помпея, что сказали бы те, кто осуждал его?

Глава 55

А что же, посреди всего этого, приключилось с Помпеем? что сталось с этим человеком, который отверг все условия мира? Что сталось с этим хвастливым императором, которому довольно было, – как он говорил, – топнуть ногой, чтобы из земли поднялись легионы пехоты и конницы?

Что сталось с Помпеем, никто не знал. Помпей исчез, его разыскивали: десять миллионов сестерциев тому, кто найдет пропавшего Помпея.

Был один человек, который должен был знать, где Помпей. Это Цицерон. Ну же, Цицерон, где Помпей? Ведь вы писали об этом Аттику в феврале 705 года от основания Рима, за сорок восемь лет до Рождества Христова. Что вы говорили об этом?

«Чтобы окончательно опозориться, нашему другу не хватает только предоставить Домиция самому себе. Все думают, что он придет к нему на помощь; я лично сомневаюсь.

– Неужели, скажете вы, он бросит на произвол Домиция, человека столь значительного, когда у него самого в распоряжении тридцать когорт?

О! да; он бросит его, мой дорогой Аттик, или я сильно заблуждаюсь. Его страх неописуем. Он думает только о том, чтобы бежать!..»

Так и написано: Nihil spectat nisi fugam!

Вот таков этот человек, с которым, по вашему мнению, я должен связать свою судьбу. Я знаю, что вы так думаете. Ну что же, я вижу, от кого мне бежать; к несчастью, я не вижу, за кем мне последовать.

Я произнес, говорите вы, памятные слова, когда сказал, что предпочел бы быть побежденным с Помпеем, чем победить с другими.

Да, но с тем Помпеем, каким он был, с тем Помпеем, каким он по крайней мере казался, а не с этим Помпеем, который бежит, не зная ни куда, ни почему, который бросил все, чем мы обладали, который покинул отечество и готов покинуть Италию. Я сказал это? ну что ж; тем хуже! Что сделано, то сделано. Я побежден.

Впрочем, я никогда не привыкну ни видеть все эти вещи, которые я никогда бы не счел возможными, ни следовать за человеком, который отнял меня у моих близких и у меня самого.

Прощайте! я в подробностях извещу вас о том, что будет дальше».

Хотите знать, что было дальше? Читайте:

«Помпей отыскался.

О позор! о несчастье! поскольку, по мне, настоящее несчастье только в позоре; он забавлялся, возвеличивая Цезаря, и вот теперь он внезапно начинает бояться его и не хочет мира никакой ценой.

Но в то же время он, сказать по правде, совершенно не готовится к войне.

Вот он оставил Рим: он потерял Пицен по собственной вине, он позволяет загнать себя в Апулию, он собирается в Грецию; и никому ни слова прощания, ни единого объяснения по поводу столь важного и столь неожиданного решения.

Но вот ему пришло письмо от Домиция.

Он пишет тогда консулам: похоже, что чувство чести просыпается в нем.

Вы полагаете, что герой, вновь ставший самим собой, воскликнул:

– Я знаю, чего требуют долг и честь. Какое мне дело до опасности, если справедливость на моей стороне!

Полноте! прощай, честь! герой уже в пути, он спасается, он уже на пути к Брундизию. Говорят, что Домиций и все, кто были с ним, узнав об этом, сдались тому.

О скорбное дело! Я завершаю свое письмо: боль не дает мне продолжить его. Жду вестей от вас».

Как видите, Помпей нашелся: он бежит в сторону Брундизия.

О! вот он уже в Брундизии, то есть в самой крайней точке Италии. Взгляните, он пишет оттуда Цицерону:

Гней Великий, проконсул, Цицерону, императору!

«Получил ваше письмо; я рад за вас, если вы в добром здравии. В том, что вы мне говорите, я вновь узнал вашу старинную преданность Республике. Консулы прибыли к армии, которая у меня находится в Апулии; я заклинаю вас вашей достойной восхищения любовью к отечеству, которой вы никогда не изменяли, присоединиться к нам, затем, чтобы мы совместными решениями могли оказать помощь Республике в ее бедственном положении.

Следуйте Аппиевой дорогой и презжайте в Брундизий как можно скорее».

И он продолжает называть себя Гнеем Великим!

Ведь я говорил вам, дорогие читатели, что Помпея сильно преувеличивают. Стоит ли говорить, что Цицерон не был единственным, кто думал и гворил, что Помпей глупец и трус.

Помпей трус! какое нелепое словосочетание! но чего вы хотите? я взялся показать вам великих людей в домашнем платье; а с великими людьми все обстоит так же, как и с рагу из зайца: чтобы подать вам великого человека, мне нужен великий человек.

Посмотрим дальше; на этот раз Цицерону пишет Целий.

«Скажи откровенно, видел ли ты когда-нибудь большего глупца, чем твой Гней Помпей? Вызвать такой страшный шум, такое великое потрясение, чтобы потом делать одни только глупости!

А наш Цезарь, напротив, какая мощь в действии и, главное, какая умеренность в победе! Доводилось ли тебе когда-нибудь читать или слышать о чем-либо подобном? Что ты на это скажешь? а как тебе показались наши солдаты, а? наши славные солдаты, которые в этой такой трудной местности, по такой холодной зиме, вышли в поход, словно на прогулку? Во имя Юпитера! что за молодцы!

Но как бы вы смеялись надо мной, если бы вы узнали, что в глубине души пугает меня во всей этой славе, к которой я совершенно непричастен! Об этом я могу сказать только при встрече. Все, что я знаю, это что он намерен вызвать меня в Рим, как только прогонит Помпея из Италии. Впрочем, полагаю, что к этому часу это уже сделано, если только Помпей не предпочтет быть осажденным в Брундизии.

Привет вашему сыну Цицерону!»

Со своей стороны, Цезарь снова пишет Цицерону. Откуда? Письмо не датировано. Да знает ли и сам Цезарь, где он находится? Он продвигается вперед так же быстро, как Помпей бежит.

«Время поджимает меня; мы в походе, и легионы уже выступили вперед. Тем не менее, я не хочу отпускать Фурния, не отправив вам ни слова признательности. Я настоятельно прошу вас, как о большом одолжении, вернуться в Рим. Я надеюсь, что скоро буду там. Как бы я хотел увидеть вас там, чтобы воспользоваться вашим влиянием, вашими познаниями, вашим достоинством, всеми вашими возможностями, наконец!

Я заканчиваю так же торопливо, как и начал: время летит; простите, что пишу вам так коротко. Фурний расскажет вам остальное».

Итак, Цицерон нужен всем. Помпей тянет его в сторону Брундизия, Цезарь зовет его в Рим. Кого же он послушает? О! если бы он смел, он бы тут же бросил Помпея и помчался к Цезарю!

– О! если бы я еще не был ангажирован, – говорит он; – но у меня такие обязательства перед Помпеем, что я не могу допустить даже тени неблагодарности.

Он ответил Цезарю:

Цицерон, император, шлет привет Цезарю, императору!

«Я получил твое письмо, которое ты отправил мне с нашим Фурнием, и в котором ты призываешь меня вернуться в Рим.

Ты говоришь, что хотел бы воспользоваться моими познаниями и моим достоинством. Но ты добавляешь: моим влиянием и всеми моими возможностями. Это дело другое, и я задаюсь вопросом, какой смысл ты вкладываешь в эти слова.

Разумеется, я думаю, что твоя высокая мудрость может внушить тебе только стремление к миру, покою и согласию для наших сограждан. Если это так, Цезарь, то ты совершенно прав, и я действительно тот самый человек, который тебе нужен, и по моим взглядам, и по моей природе.

Если мои предчувствия не обманывают меня, и если ты действительно испытываешь некоторую благосклонность к Помпею и хочешь примирить его с тобой и с Республикой, ты нигде не найдешь лучшего посредника, чем я, который всегда давал ему, равно как и сенату, самые лучшие советы, когда я мог; чем я, который не встал деятельно ни на одну из сторон, когда была объявлена война. И я никогда не ограничивался простым высказыванием моего мнения, но я приложил усилия, чтобы и другие разделили его.

Сегодня, уверяю тебя, Цезарь, я не могу с безразличием смотреть на унижение Помпея; поскольку несколько лет назад я сделал тебя и его своими идолами, и старался быть вам обоим самым преданным другом.

Поэтому я прошу тебя Цезарь, я заклинаю тебя, стоя на коленях, отложи на минуту заботы, которые занимают тебя, и подумай о том, чтобы позволить мне остаться честным, преданным, благодарным, наконец, в память о величайшем благодеянии, оказанном мне. Пощади же единственного человека, который может послужить посредником между тобой и Помпеем, между вами и нашими согражданами.

Я уже благодарил тебя за то, что ты спас жизнь Лентулу, и тем самым сделал для него то, что он сделал для меня. Но с тех пор, как он написал мне письмо с изъявлениями своей признательности, мне кажется, что я разделил с ним это благодеяние.

И если такова моя благодарность за Лентула, сделай так, умоляю тебя, чтобы я мог быть так же благодарен тебе и за Помпея».

Так что, как видите, Цицерон полон благих намерений. Но все это ни к чему не приведет.

– Приезжай как посредник, – говорил Цезарь.

– Будут ли у меня развязаны руки? – спрашивал Цицерон.

– Я не собираюсь диктовать тебе твои действия, – отвечал Цезарь.

– Я предупреждаю тебя, что если я приеду в Рим, – настаивал Цицерон, – я буду склонять сенат помешать тебе отправиться в Испанию и перенести войну в Грецию. Кроме того, я предупреждаю тебя, что я всякий раз буду выступать в пользу Помпея.

– Тогда не приезжай, – отозвался Цезарь.

И Цицерон действительно остался в Формиях, – по крайней мере, до нового приказа.

Но там, в Формиях, Цицерон был очень встревожен, потому что получил записку от Бальба.

Не напоминает ли это вам некую античную Фронду, посерьезнее той, что была в XVII веке, со всеми этими утренними записочками; но только вместо подписей г-на де Ларошфуко и кардинала де Реца на них стояли подписи Помпея и Цезаря.

Итак, Цицерон получил такую записку:

Бальб шлет привет Цицерону, императору!

«Мы получили от Цезаря очень краткое письмо, копию которого я посылаю тебе; по его краткости ты можешь судить, как он занят, раз столь лаконично пишет о столь важных делах.

Если произойдет что-либо новое, я сразу же напишу тебе».

Цезарь Оппию и Корнелию Бальбу.

«Я прибыл в Брундизий на рассвете за шесть дней до мартовских ид и сделал свои приготовления. Помпей в Брундизии; он послал ко мне Н. Магна, чтобы поговорить о мире. Что я ответил ему, вы скоро узнаете; я не захотел медлить ни минуты, чтобы известить вас; как только ко мне вернется надежда на какое-нибудь соглашение, я вам сообщу».

«Теперь, мой дорогой Цицерон, ты понимаешь мою тревогу! вот уже второй раз мне подают надежду на примирение, и я с дрожью вижу, как улетучивается эта надежда; к несчастью, меня там не было, и теперь я могу лишь возносить молитвы, что я и делаю вполне искренне; если бы я был там, возможно, я бы смог быть полезен; теперь же я томлюсь на кресте ожидания».

Такова скрытая сторона этого дела; перейдем же к его внешней стороне. Цезарь совершил поход со своей обычной скоростью. После того, как он взял Корфиний (наш современный Сан-Перино, который многие историки ошибочно принимают за Корфу (Керкиру); после того, как он подарил жизнь Домицию и Лентулу Спинтеру, которую они считали однозначно погубленной, он последовал берегом Адриатического моря.

Цезарь, воевавший с галлами, имел только те суда, на которых он плавал к берегам Англии, и у него не было времени провести их через Гардирский пролив в Адриатику. Как мы сказали, Цезарь проследовал берегом Адриатического моря и прибыл к Брундизию. Он отправил вперед себя Магия, префекта Помпея, которого он перехватил в дороге и отослал обратно к его хозяину.

Магию было поручено сказать Помпею:

– Цезарь идет сюда: он говорит, что в интересах Республики вам нужно встретиться, но одним, без свидетелей; издалека и через посредника ничего не устроится.

Именно на эту встречу, о которой он просил, и намекал Цезарь, когда писал Бальбу: «Он послал ко мне Магия, чтобы поговорить о мире».

У Цезаря с собой было шесть легионов, два из которых были полностью сформированы в дороге; шесть легионов, это приблизительно сорок тысяч человек. Как видите, его исходные пять тысяч солдат и триста лошадей оказались снежным комом.

Когда Наполеон выступил с острова Эльба, у него было с собой пятьсот человек – десятая часть того, что имел Цезарь. Его тоже Лентулы того времени называли разбойником, и он тоже, в конце концов, пришел в Тюильри с армией!

Итак, началась осада; одна из тех грандиозных осад, которые устанавливал Цезарь; нечто вроде осады Ла-Рошели в 1628 году кардиналом Ришелье.

Послушайте, например, вот это:

Цезарь решил закрыть порт Брундизия. Он велел начать постройку дамбы в самом узком месте входа в него; но глубина вод помешала продолжить строительство, и тогда он приказал наделать плотов размером в тридцать квадратных футов; этими плотами, которые он прикрепил к уже начатым каменным укреплениям, он и запер порт. Чтобы их не сорвало ударами волн, он закрепил их по четырем углам якорями; затем, чтобы защитить эти плоты, он велел построить еще второй ряд их, подобный первому. Он насыпал на эти плоты земли и покрыл их настилами из веток, чтобы по ним было удобнее ходить; он снабдил их парапетами и оградой по бокам и спереди; наконец, он воздвиг на них двухэтажные башни, чтобы защищать их от ударов кораблей и от огня.

Помпей против всего этого выставил большие грузовые суда, которые он захватил в порту, поставил на эти суда башни в три этажа и установил на них всякого рода метательные машины; затем он направил их на плоты, чтобы снести их.

Итак, гиганты вступили в прямую борьбу, и эта борьба возобновлялась каждый день. Тем не менее, Цезарь до последнего момента не изменил своим правилам.

Он послал к Помпею одного из своих легатов, Каниния Ребила. Ребилу было поручено от имени Цезаря попросить встречи с Помпеем. – Цезарь дал слово, что во время встречи Помпею будут оказаны все почести. Помпей ответил, что он ничего не может сделать в отсутствие консулов. В самом деле, консулы находились в Диррахии. Это была отговорка, и Цезарь прекрасно понял это. Он продолжил свою осаду.

По прошествии девяти дней корабли, которые перевезли консулов и часть армии в Диррахий, вернулись в Брундизий, разумеется, без армии и без консулов. Они вернулись за Помпеем и его двадцатью когортами. Тогда Помпей начал готовиться к побегу.

Он велел завалить городские ворота, перегородить подходы к площадям и перекрестки; он велел вырыть поперек улиц глубокие рвы, и уснастить дно этих рвов заостренными кольями; потом их покрыли настилами из хвороста и присыпали землей и песком: это были ловушки, куда должны попасться солдаты Цезаря.

Затем, однажды ночью, расставив предварительно вдоль стен города своих лучников, он бесшумно погрузил своих солдат на борт, оставил корабли, которые потом должны были забрать лучников, и в полночь поставил паруса, пробил себе проход и ушел, потеряв только два груженых солдатами корабля, которые разбились о дамбу.

Но едва Помпей и его люди покинули порт, едва лучники, охранявшие стены, сели на корабли, как с высоты их домов жители Брундизия громко позвали Цезаря и подали знак его солдатам входить.

Цезарь все понял, просился к воротам, и пока его солдаты ломали их снаружи, жители города разбирали завалы изнутри. Он уже собирался ринуться по улицам вдогонку за Помпеем, но жители предупредили его о ловушках.

Тогда он обежал город кругом, добрался до дамбы, обнаружил, что порт пуст, и увидел вдали море, покрытое стремительно удаляющимися кораблями. Шел шестидесятый день с тех пор, как он перешел Рубикон. Тогда он на мгновение задумался. Попытаться ли ему броситься в погоню за Помпеем?

Это невозможно: у Цезаря нет ни единого корабля. Да и к тому же, сила Помпея не здесь: сила Помпея в Испании, где находятся его лучшие войска. Испания – это цитадель Помпея.

И тогда Цезарь сказал, как говорят люди, осененные гением, обозначив все положение одной фразой:

– Мы пойдем и разобьем армию без полководца, а потом вернемся и разобьем полководца без армии.

Через несколько дней после того, как Цезарь вошел в Брундизий, Цицерон получил такое письмо:

Мадий и Требаций шлют привет Цицерону, императору!

«Выехав из Капуи, мы узнали в пути, что Помпей за пятнадцать дней до апрельских календ со всеми своими войсками вышел в море.

На следующий день Цезарь вошел в город; он произнес перед народом речь и тут же отправился в Рим. Наверное, он будет там еще до календ, и расчитывает пробыть там совсем недолго; затем он отправится в Испанию. Мы считаем не лишним известить вас о приезде Цезаря, и поэтому отослали к вам ваших рабов.

Мы только что узнали, что в восьмой день до апрельских календ Цезарь остановится в Беневенте, а в шестой день – в Синуессе.

Мы считаем эти сведения достоверными».

Цезарь действительно проследовал указанным путем и вошел в Рим.

В Риме было спокойно; настолько спокойно, говорит Цицерон, что честные люди снова стали отдавать деньги в рост. Не правда ли, очень веское доказательство спокойствия! Как Наполеон пересек всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела, так и Цезарь пересек всю Италию, от Равенны до Брундизия и от Брундизия до Рима, не пролив ни капли крови. Сопоставьте теперь, как он вошел в Рим, и как входили Марий и Сулла.

С этого часа для Цезаря начинается новая эра; эра, которую только что так несчастливо завершил Помпей; эра, которая показывает истинную меру величия человека: эра диктатуры!

Глава 56

По прибытии в Рим первой заботой Цезаря было собрать сенат.

Сенат собрался. Цезарь появился на заседании совсем не так, как Людовик XIV в парламенте – с хлыстом в руках; он был спокоен, без смирения, но и без надменности.

Он разместил свои войска в окрестностях Рима, и вошел в него почти в одиночестве.

Так что замашек диктатора у него не было; но и ходатаем он не держался: у него был вид человека, уверенного в своем праве.

В моральном плане он совершил свое 18 брюмера.

Он говорил сенаторам о том, что он никогда не стремился ни к какой должности, путь к которой не был бы открыт для любого римского гражданина; что он выждал время, предписанное законами, чтобы выступить соискателем нового консулата; что, несмотря на упорство его врагов и на крик, поднятый Катоном, народ решил, что он может домогаться должности консула, даже будучи в отсутствии.

Он говорил о своей умеренности, о своем терпении; он просил их припомнить, что он предлагал распустить свои войска, если Помпей сделает то же самое; он показал им несправедливость своих противников, хотевших навязать ему законы, которых они сами не признавали; он обвинил их в том, что они предпочли предать Италию огню и мечу, нежели хоть чуть-чуть поступиться своей властью; он попрекнул их двумя своими легионами, которые у него отняли. Он напомнил им, какое насилие они применили к трибунам, так что Марк Антоний и Квинт Кассий были вынуждены покинуть Рим под видом рабов и бежать под его защиту; он напомнил, как настойчиво он добивался встречи с Помпеем, чтобы уладить все полюбовно и без кровопролития. Он попросил сенат, принимая все это во внимание, позаботиться вместе с ним о Республике; он прибавил, впрочем, что если сенат откажет ему в содействии, он возьмет всю заботу о Республике на себя одного, полагая, что ему будет проще обойтись без сената, чем сенату без него; иначе говоря, под кажущейся умеренностью он объявлял себя полновластным хозяином.

Тем не менее, он предложил отправить к Помпею посольство, которое снова предложит ему примирение.

Эта речь Цезаря вызвала живое одобрение, и даже бурные рукоплескания. Но как только речь зашла о том, чтобы определить состав посольства, никто не пожелал предложить свое участие.

Все помнили, что Помпей громко объявил в сенате:

– Я не делаю никаких различий между теми, кто остается в Риме, и теми, кто стоит на стороне Цезаря.

Цезарь был более терпим: он заявил, что будет считать своим другом всякого, кто не поднимет против него оружия. Три дня прошли в переговорах, которые ни к чему не привели. На третий день Цезарь отказался от своего предложения. Возможно, он был весьма рад, что не заставил этих трусов на что-нибудь решиться.

А тем временем великодушие Цезаря, – великодушие, которому искали политическую причину, и которому отказывали в его единственной и подлинной причине, то есть в том, что оно было свойством его характера, – это самое великодушие, непривычное, неведомое и невероятное в таких обстоятельствах, придавало его врагам смелости.

Это кончилось тем, что к моменту его отъезда в Испанию, когда он хотел взять из государственной казны деньги, необходимые для того, чтобы снарядить поход, трибун Метелл стал этому препятствовать.

– В чем дело? – спросил Цезарь.

– Это против закона, – ответил Метелл.

Цезарь пожал плечами.

– Трибун, – сказал он ему, – ты должен бы знать, что оружие и законы не уживаются друг с другом. Если тебе так тяжело видеть то, что я делаю, уйди с моей дороги; война не терпит свободы слова. Когда я сложу оружие, когда будет заключен мир, ты сможешь ораторствовать в свое удовольствие. Я говорю тебе так из добрых побуждений, пойми это; потому что я нахожусь здесь по праву сильнейшего; потому что ты и все вы, кто находится здесь, вы целиком в моей власти, вы принадлежите мне; и я могу делать с вами все, что захочу, так как по большому счету, вы мои пленники.

И, поскольку Метелл хотел возразить:

– Берегись, – сказал ему Цезарь, – потому что мне проще убить тебя, чем сказать, что я это сделаю.

Метелл не захотел слушать дальше и убрался.

Цезарь вошел в храм Сатурна, обнаружил сокровищницу открытой, – вы помните, что консул Лентул бросился бежать так поспешно, что забыл закрыть ее, – и без всяких затруднений взял столько денег, сколько ему было нужно для продолжения войны: как говорит Светоний, три тысячи ливров золотом.

Перед тем, как уйти в Испанию, чтобы сражаться там с Афранием, Петреем и Варроном, тремя легатами Помпея, он в последний раз оглянулся вокруг себя. Вот что он увидел: Котта удерживал Сардинию; Катон – Сицилию; Туберон – Африку.

Он отдал приказ Валерию захватить Сардинию с одним легионом; Куриону – переправить на Сицилию два легиона и, как только он отвоюет Сицилию, отправляться ждать его в Африку.

Помпей был в Диррахии. Скажем сразу, что Диррахий – это нынешний Дураццо. Там он собрал армию и флот. – Позднее мы скажем, каковы были размеры этого флота и численность этой армии.

Валерий выступил на Сардинию. Еще до того, как он сел на корабль, сардинцы изгнали Котту. Тот спасся в Африке.

Что же до Катона, то он был в Сиракузах. Там он узнал, что Азиний Поллион – один из легатов Цезаря – только что высадился в Мессине.

Азиний Поллион командовал авангардом Куриона.

Катон, который еще не знал ничего определенного о событиях в Брундизии, послал к нему узнать о положении дел. Тогда он узнал от Азиния Поллиона, что Помпей всеми покинут, и что он встал лагерем в Диррахии.

– Поистине темны и неисповедимы пути Провидения! – воскликнул Катон. Прежде, когда в делах Помпея не было ни благоразумия, ни справедливости, он всегда был непобедим; ныне же, когда он хочет спасти свое отечество и сражается за справедливость, счастье покидает его!

И затем, собравшись с мыслями:

– У меня достаточно солдат, – сказал он, – чтобы прогнать Азиния с Сицилии; но он ждет армию более многочисленную, чем та, что сейчас с ним; я не хочу разорять остров, затевая на нем войну.

Да простят нам эту высокопарность слога: всякий раз, когда мы цитируем Плутарха, мы цитируем грека, причем грека времен упадка.

Вернемся к Катону. Он посоветовал сиракузянам принять сторону более сильного, и пустился в море, чтобы присоединиться к Помпею в Диррахии.

Цицерон же по-прежнему оставался в Италии. Ему было невероятно трудно сделать выбор: он не решался вернуться в Рим к Цезарю, он не отваживался отправиться в Диррахий к Помпею. И все-таки он находился в Кумах, готовый сесть на корабль. Он не садился на него, – говорил он, – потому что был плохой ветер. Однажды, вероятно, 1 мая, он получил в один день два письма; одно от Антония, – нам известны истоки ненависти, существовавшей между Антонием и Цицероном; – другое от Цезаря.

Вот первое из них:

Антоний, трибун пропретор, шлет привет Цицерону, императору!

«Если бы я не любил тебя, и гораздо больше, нежели ты хочешь поверить, меня не тревожил бы один слух, который о тебе здесь распространился, и который я полагаю совершенно ложным. Но так как я привязан к тебе сверх меры, я считаю себя вправе прислушиваться к слухам о тебе, даже самым беспочвенным.

Неужели ты намерен отправиться за море, ты, кому так дороги твой Долабелла и твоя Туллия, ты, кто так дорог всем нам, что, клянусь Геркулесом! твое достоинство и твои убеждения для нас едва ли не важнее, чем для тебя самого.

Я надеюсь убедить тебя, что, за исключением Цезаря, я ни к кому больше не питаю такой любви, как к тебе, и, насколько мне известно, нет никого, на чью преданность Цезарь рассчитывал бы больше, чем на твою.

Так что я умоляю тебя, мой дорогой Цицерон, сохранить для себя полную свободу действий; берегись того, кто уже проявил к тебе такую неблагодарность, и не последуй за этим неблагодарным ради того, чтобы бежать как враг от человека, который так тебя любит и хочет видеть, настолько он дорожит тобой, обладателем власти и почестей.

Я посылаю тебе это письмо с Кальпурнием, моим большим другом, чтобы ты знал, как близко к сердцу я принимаю все, что имеет отношение к твоему здоровью и славе!»

В тот же день, как мы уже сказали, Цицерон получил второе письмо от Цезаря, которое ему принес Филотим.

Цезарь, император, шлет привет Цицерону, императору!

«17 апреля.

Бояться нечего, не правда ли? и ты не из тех людей, которые поступают необдуманно; и, тем не менее, взволнованный людской молвой, я рассудил, что следует написать тебе. Во имя нашей дружбы, не связывай судьбу с пропащим делом! Ты не одобрял его, когда наше положение было равным; теперь же, отказываясь встать на сторону успеха, ты не только оскорбишь дружбу, но и нанесешь вред самому себе. Разве все не складывается благоприятно для меня? разве все не обернулось неудачно для них? Ведь ты не станешь присоединяться к делу, которое было таким же, когда ты отказался участвовать в их замыслах; похоже, что я, сам о том не подозревая, совершил что-то, весьма достойное осуждения, потому что ты не мог сделать для меня ничего более тяжелого, чем сделать что-то для моего врага. Так поберегись же покидать Италию! я взываю к твоей дружбе; мне кажется, я имею на это право. Да и что больше приличествует честному и миролюбивому мужу, достойному гражданину в данных обстоятельствах, чем быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые из людей, которые думали так, не могли этому следовать из-за чувства страха или сомнений во мне; но ты, ты знаешь всю мою жизнь, ты можешь спросить меня обо всех моих действиях, ты уверен в моей дружбе; – что ты можешь сделать лучшего, чем остаться в стороне от всякой борьбы? В путь, к Риму!»

Вся эта настойчивость не имела успеха: в начале июня Цицерон покинул Кумы, и 11 числа он писал из порта Кайета своей жене Теренции, что сильнейшая рвота желчью положила конец недомоганию, которое удерживало его на земле, и что он просит ее совершить, с присущими ей благоговением и ревностью, жертвоприношение Аполлону и Эскулапу.

Как же он боялся скомпрометировать себя, этот бедный Цицерон! даже перед богами, поскольку он уже не отделял Аполлона от Эскулапа, как он не отделял Помпея от Цезаря.

Первые вести, которые получены от него после этого письма, датированы февралем 706 года от основания Рима, за сорок семь лет до Рождества Христова. Цицерону шел шестидесятый год.

Глава 57

Последуем же за Цезарем в Испанию; – не беспокойтесь, одной или двух глав нам хватит на всю эту войну; кампания и вправду не будет долгой: она продлится, я думаю, недель шесть.

Цезарь начал с того, что перешел Альпы. Тот самый Домиций Агенобарб, который хотел отравиться в Корфинии, и которому он, Цезарь, сохранил жизнь и предоставил свободу действий, поспешил присоединиться к Помпею, как Цезарь и предвидел в письме к Цицерону. Затем он объединил семь бригантин, нагрузил их своими собственными солдатами, набранными на его землях, и пустился вместе с ними в плавание к Марселю.

Помпей, со своей стороны, прежде чем покинуть Рим, отправил домой, к их семьям, нескольких юношей-марсельцев, которые под его покровительством завершали в Риме свое образование, и поручил им сказать их родителям, что он просит их, в память об услуге, которую он им оказал, не предпочесть былых благодеяний новым.

Это двойное обстоятельство сделало Марсель враждебным Цезарю городом; кроме того, Марсель впустил в свои стены окрестных горцев, создал огромные склады хлеба, собранного из прилежащей сельской местности и соседних крепостей, обустроил мастерские для ковки оружия, починки кораблей, ремонта стен и, наконец, закрыл свои ворота для Цезаря.

У Цезаря не было времени на осаду.

Он вызвал к себе пятнадцать самых видных жителей города, заклинал их не объявлять ему войну первыми и призвал их последовать примеру Италии, которая не только покорилась ему, но и приняла его сторону. Он сказал, что будет ждать их ответа.

Они вернулись ответить, что Марсель узнал, что Италия поделена на два враждующих лагеря: лагерь Цезаря и лагерь Помпея, и что Марсель, город греческий, просит остаться нейтральным.

Но поскольку принимать в своих стенах Домиция и его солдат не значило оставаться нейтральным, Цезарь воздвиг свои осадные башни и заградительные щиты, велел построить в Арле двенадцать галер, которые и были построены и полностью оснащены за тридцать дней; и затем, приведя их на место, он передал командование осадой Трибонию, а командование флотом – Дециму Бруту. – Не путайте его с Марком Брутом, его кузеном: они оба будут участвовать в убийстве Цезаря, но это не значит, что между ними не следует делать разницы. – Затем он послал Фабия с тремя легионами, которые были на зимних квартирах в Нарбонне, захватить проход через Пиренеи – его сторожил Афраний; остальным легионам он приказал выступать вместе с ним, и пустился по следам своего авангарда.

Три легата Помпея удерживали Испанию, которая была поделена между ними следующим образом:

Афраний владел Испанией, лежащей по эту сторону гор; Петрей – Эстремадурой и Португалией; Варрон – остальной территорией, от Кафионского леса до Гуадианы. При приближении Цезаря Петрей и Афраний объединились, встав лагерем близ Лериды. У них было пять легионов, восемьдесят когорт пехоты и пять тысяч лошадей. Фабий, легат Цезаря, имел шесть легионов и три тысячи лошадей.

Помимо этого, уже выступая в поход на врага, Цезарь вывел из Галлии три тысячи конницы и большое число гасконцев и басков, очень хороших солдат, особенно для той войны, которую он собирался вести.

Шел слух, что Помпей идет через Африку, и что он непременно прибудет в Испанию с большой армией. Это было наверняка; иное казалось невозможным.

То ли Цезарю не хватило, как говорят сегодня, наличности, то ли он хотел привязать к себе командиров своей армии еще и деньгами, но он собрал своих офицеров, взял у них взаймы все деньги, которые не были им совершенно необходимы на их личные расходы, и из этих денег заплатил своим солдатам.

Цезарь входил в Испанию через Перпиньян, Монт-Луи и Пуйсерду. – Мы пользуемся современными названиями, чтобы нас было проще понять, и чтобы, если у наших читателей появится такое желание, они могли следить за нами по первой попавшейся карте.

Он нашел Фабия расположившимся на Сегре (Sicoris). Река Сегре берет свое начало в горах, закрывающих долину Андорры, течет на юго-запад, в Балагере сливается с Рио Ногера, теряя свое название, течет дальше к Лериде и в Менкиненсе впадает в Эбро.

Фабий перекинул через Сегре два моста, на расстоянии в один лье друг от друга. Эти мосты служили для перехода фуражиров, – край, через который они только что прошли, был полностью разорен. Один из мостов обрушился под обозом. Это случилось за два дня до прихода Цезаря. Афраний и Петрей узнали об этой аварии, увидев, как река несет обломки; они тут же атаковали отряд Цезаря.

Планк, который командовал обозом, и который из-за крушения моста оказался отделенным от лагеря Фабия, отступил на расположенный неподалеку холм и встал фронтом на две стороны.

Во время боя они увидели, как вдали заблестели орлы двух легионов. Это Фабий шел на выручку Планку. Он перешел по второму мосту. Афраний отступил.

Через два дня, как мы уже сказали, прибыл Цезарь, ведя за собой девятьсот лошадей. Мост был восстановлен в ночь перед его прибытием: его заканчивали у него на глазах. О его приходе враг узнал по его ударам.

Через две тысячи лет его тактику повторит Наполеон. Все думают, что он за сотню лье отсюда; он приходит ночью и атакует на следующий день. Он произвел разведку местности, оставил шесть когорт охранять лагерь и мосты, и пошел тремя колоннами на Афрания. Афраний отказался принять бой и стянул своих солдат на холм. Цезарь встал лагерем у подножия этого холма.

Он провел день в военных действиях, а позади линии сражения остальная его армия копала ров, о котором Афраний даже не подозревал.

С наступлением ночи он отошел за этот ров. Назавтра он наметил трем легионам еще три рва, которые нужно было прокопать; легионы принялись за работу, и к вечеру три рва были готовы.

Афраний пытался помешать их работе; но, видя, что Цезарь уже наполовину укреплен, он не посмел покинуть основание своей горы. К рассвету рвы были оснащены частоколом.

У Цезаря был готов укрепленный лагерь, куда он приказал ввести снаряжение и войска, остававшиеся в других местах. Назавтра между Афранием и Цезарем произошло сражение. К концу дня каждый похвалялся своей победой; что бывает всегда, когда победа не достается никому.

Через два дня произошла более серьезная авария: на Пиренеях стаял снег; Сегре вышла из берегов и снесла оба моста Цезаря. То же самое случилось с Наполеоном на острове Лобау, за несколько дней до Ваграма. Цезарь тут же оказался без продовольствия и без всяких возможностей обзавестись им.

Хлеба оставалось совсем немного, его уже доедали; скота не было вообще: все скотоводы вывели свои стада из этих краев. Зерно стоило чрезвычайно дорого. Прибавьте к этому легковооруженную испанскую пехоту, для которой было привычным делом переплывать реки на надутых мехах, и которая днем и ночью не давала покоя армии Цезаря.

О постройке новых мостов не стоило и думать: вода стояла слишком высоко, течение было слишком быстрым.

Цезарь оказался в ловушке. Ни один из его солдат не сможет убежать из нее; их не нужно будет даже убивать: они умрут от голода. Весть об этом долетела до Рима; из Рима она пронеслась по Иллирии и Греции.

К дому Афрания в имении Сакра выстроилась очередь; Афраний был провозглашен спасителем мира! к Помпею были посланы гонцы, а многие сенаторы, до этой минуты колебавшиеся, наконец, решились и встали на его сторону. Но они не приняли в расчет гений и деятельность Цезаря.

Цезарь приказал своим солдатам построить небольшие суда наподобие тех, что он видел в Англии. Солдаты Цезаря годятся на все: вот они уже плотники. Днища и основные части этих кораблей были сделаны из очень легкого дерева, а остальное из ивовых ветвей, обтянутых кожей; их погрузили на спаренные телеги, и в одну прекрасную ночь оттащили за пять или шесть лье от лагеря. Две или три сотни солдат пересекли на них реку, захватили небольшой бугор и укрепились на нем. Затем, под их прикрытием через реку переправился один легион. После этого за два дня был наведен мост, поскольку работа велась с двух сторон, и не было неприятеля, который засыпал бы работающих стрелами.

Вслед за легионом через Сегре переправилась конница, и ринулась галопом захватить врага за добычей фуража. Потом прибыл обоз с продовольствием и снаряжением, в сопровождении шести тысяч человек самого разнообразного сорта: лучники из Руэрга, галльская конница, сыновья сенаторов и всадников. Изобилие вернулось в лагерь сразу с двух сторон.

Так кто говорил, что Цезарь погиб? Похоже, там, в Риме, излишне поторопились; не один из тех, кто сделал шаг в сторону Помпея, вернулся на два шага в сторону Цезаря.

Глава 58

Тем временем в лагерь прибыла весть о победе на море.

Вы помните те двенадцать галер, которые Цезарь приказал построить в Арле? – под командованием Децима Брута они заперли гавань Марселя.

Но Домиций, со своей стороны, привел в боевую готовность семнадцать, одиннадцать из которых были крытые; и, помимо этого, еще десятка полтора лодок. Лодки загрузили лучниками и горцами.

Гарнизон по частям поднялся на галеры, и при попутном ветре направился в прямую атаку на двенадцать галер Цезаря, стоявшие на якоре вблизи острова, на котором теперь находится лазарет.

К счастью, галеры Цезаря были загружены отборными солдатами и испытанными офицерами, которые сами предложили себя для ведения осады. Бой был долгим и тяжелым; горцы творили чудеса.

Во всех странах мира горцы, – эти суровые и выносливые люди, привыкшие взбираться и спускаться вниз по крутобоким складкам земной коры, – являются превосходными воинами. Взгляните сами: швейцарцы, тирольцы, далматы, албанцы; люди Кавказа, Оверни, Пиренеев. Не было никого, вплоть до рабов Домиция, которым их хозяин обещал свободу, кто не дрался бы как герой.

Большим недостатком флота Цезаря было то, что, построенный из свежей древесины, он был тяжел и неповоротлив; тем более что им управляли не моряки, а солдаты, которые не знали даже самых азов морского дела.

Корабли неприятеля, напротив, были проворны, как морские птицы; их вели самые умелые кормчие, ими управляли самые сноровистые в мире матросы; они легко избегали ударов тяжелых галер Цезаря, сновали вокруг них, проходили вдоль их боков и обламывали им весла.

Но все-таки время от времени удавалось зацепиться за один-другой из них. Тогда с обеих сторон бой начинался в открытую.

И фокейские горцы, и рабы Домиция, – все они соперничали в храбрости с солдатами Цезаря. И, тем не менее, если вражескую галеру удавалось зацепить, она могла считаться захваченной; это был только вопрос времени. Солдаты Цезаря прыгали на нее и, сражаясь врукопашную, вынуждали вражеский экипаж бросаться в море.

Так что в итоге они учинили неприятельской армии жестокую резню, из числа галер девять штук захватили или пустили на дно, а остальные загнали в гавань. На этот раз вопрос о победе не стоял: она неоспоримо досталась цезарианцам.

Тем временем в Испании обитатели Хуэски (Osca) и Калахорры (Calagurris), объединившись, решили послать к Цезарю депутатов, чтобы вступить с ним в союз. Пример оказался заразительным.

Видя, что делают их соседи, люди Тортозы (Tortosa), Тарракона (Taraco) и Барселоны (Barcino) сделали то же самое. Цезарь, ясное дело, встретил их очень сердечно. Он попросил у них фуража для лошадей и хлеба, которые они поспешили отправить ему, нагрузив на мулов.

Более того: служившая под началом Афрания когорта, набранная в Тортозе, узнав о союзе жителей своего края с Цезарем, покинула лагерь легата Помпея, чтобы перейти в лагерь его врага.

Таким образом, пять крупных городов стали союзниками Цезаря, готовыми обеспечивать все его нужды, и все это в тот самый момент, когда стало известно, что Помпей вовсе не покидал и не собирался покидать Диррахий.

Отныне колебание и замешательство неприятеля стало очевидным.

Тем временем Цезарь, найдя, что мост – слишком узкий проход для маневров, которые он замышлял, решил подготовить брод. – Мы уже говорили, что работы Цезаря были колоссальны. Он велел прорыть рвы шириной в тридцать футов, чтобы отвести в них воду из русла; таким образом, что какой бы высокой ни была вода, ее уровень опустился на несколько футов.

При виде этого Афраний и Петрей поняли, что им предстоит иметь дело не только со всей армией Цезаря, но и с пятью союзными городами, и решили отступить за Эбро.

В тот момент, когда оба помпеевых легата совершали этот маневр отступления, вода была достаточно низкой, чтобы могла пройти конница, но еще никак не пехота. Видя, что неприятель удаляется, Цезарь бросил в погоню за ним свою конницу.

О том, чтобы преследовать его с пехотой, он даже и не помышлял: для этого нужно было подняться на пять лье вдоль реки до моста, и потом спуститься на пять лье обратно; за это время враг будет уже далеко. Но тут пехота Цезаря зароптала.

С приречных холмов она увидела отступление врага, стычки его арьергарда с цезаревой конницей, и закричала своим офицерам:

– Скажите Цезарю, чтобы он позволил нам перейти реку в том же месте, где и конница; раз конница смогла переправиться там, значит, мы тоже сможем.

Тогда Цезарь, который, со своей стороны, любил рискнуть, оставил в лагере самых слабых под защитой одного легиона, поставил лошадей цепью выше и ниже брода и первым бросился в эту ледяную воду.

Вся армия перешла реку по шее в воде, но не потеряла ни единого человека. Все те, кого снесло течением, были спасены конницей, которая образовала заслон. Выбравшись на другой берег, Цезарь построил свои войска тремя колоннами, и бросился вдогонку за помпеянцами.

И тут началась настоящая скачка с препятствиями, целью которой для обеих армий было достигнуть первой прохода через горы, – единственного пути, соединявшего провинцию Лерида с провинцией Сарагоса. Цезарь пошел в обход через поля, овраги, холмы и горы, преодолевая скалы, где его солдаты были вынуждены проходить по одному, откладывая оружие, цепляясь за камни руками, и затем вновь подбирая его. Наконец, когда Афраний подошел к горам, все проходы уже охранялись. Началась жестокая борьба.

Солдаты Цезаря понимали, что враг полностью в их власти. Чтобы разом покончить с ними, они собирались истребить их всех до последнего.

Но Цезарь сжалился над этими отважными людьми, которые умрут, чтобы сдержать однажды данное ими слово: он ограничился тем, что окружил их, протянул вокруг них две линии обложения и начал морить их голодом.

Он мог уничтожить их; он оставил их жить. Ему нужны были друзья, а не жертвы. Неприятельская армия оценила его стремление. Между солдатами Цезаря и солдатами Помпея установились переговоры; к ним примешались и младшие офицеры. Помпеянцы признавали, что они обязаны Цезарю жизнью, и что если бы он захотел, они уже давно были бы уничтожены. Они спросили, могут ли они довериться его слову, и когда им были даны заверения, отрядили к Цезарю своих центурионов.

Перемирие сочли установленным; цезарианцы и помпеянцы смешались, повсюду прежние враги пожимали друг другу руки и обнимались; солдаты Помпея провели солдат Цезаря в свои палатки; солдаты Цезаря сделали то же самое.

Как вдруг Афраний и Петрей узнали, что происходит, и вместе с испанской гвардией, чья надежность не вызывала сомнений, напали на римский солдат, зашедших в их лагерь, и перерезали их всех до единого, за исключением тех, которых их солдаты сами спрятали, и которым ночью помогли сбежать.

Цезарь узнал об этой резне, велел, со своей стороны, схватить солдат Помпея и, не причинив им никакого вреда, даже не пригрозив, отправил их обратно к Афранию. Ровно столько апостолов появилось у него в неприятельском лагере.

Между тем, ни Афраний, ни Петрей не могли двинуться вперед. Они приняли решение вернуться в Лериду, и двинулись в поход. Но Цезарь последовал за ними, терзая их своей конницей и моря их голодом при помощи своей пехоты. Они убили своих вьючных животных, которых все равно нечем было кормить, съели их и снова пустились в путь.

Цезарь, применив искусный маневр, загнал их на плохую позицию. Нужно было решаться на бой. Легаты предпочли сражению осаду; они укрепились. Тогда Цезарь окружил их одним из тех ужасных рвов, которыми его солдаты привыкли бороздить землю. Афраний и Петрей легко могли рассчитать, сколько им остается дней, если они съедят своих лошадей, как они съели мулов, прежде чем они умрут с голоду. Наконец, они попросили переговоров, признали себя побежденными и умоляли Цезаря не злоупотреблять его победой.

Цезарь пощадил всех, поставив своим врагам единственным условием покинуть провинцию и распустить свои войска. Обсуждалось время роспуска. Но тут в переговоры вмешались солдаты.

– Немедленно! немедленно! – кричали они со всех сторон.

Чтобы облегчить примирение, Цезарь выплатил солдатам Помпея остаток жалования, который им задолжали.

После чего он позволил каждому человеку, солдату и офицеру, забрать в его, Цезаря, лагере все, что он потерял в этой кампании ценного. Цезарь возместит убытки своим солдатам.

С этого момента обсуждение закончилось: голоса солдат заглушали голоса офицеров; они хотели отдать себя в руки Цезаря, потому что Цезарь был благороднее, чем его даже просили быть. Цезарь позволил остаться с ним тем, кто хотел остаться, и уйти тем, кто хотел уйти.

Со своей стороны, Варрон, видя, что он остался один против армии в три раза сильнее его собственной, раздумывал о проведении переговоров с Цезарем. Вдобавок провинция, которой он командовал, восстала против него; города, в которые он хотел войти, закрывали перед ним ворота; один из его легионов покинул его. Он написал, что готов сдаться.

Цезарь отправился навстречу ему до Кордубы, принял из его рук правление провинцией, а также корабли, припасы и деньги, которыми она обладала; велел дать ему денег, возместил гражданам понесенные ими убытки и взимавшиеся с них контрибуции; оплатил издержки всем вплоть до самого Геркула; и там, в Гадесе, снова увидел ту же самую статую, у ног которой он плакал пятнадцать лет назад, потому что еще ничего не сделал к возрасту, когда Александр Македонский уже завоевал мир.

Когда война в Испании закончилась, Цезарь сел в Гадесе на корабли Варрона, прибыл по морю в Тарракон, встретил там депутатов от многих испанских городов, согласился дать им все, чего эти депутаты у него просили, а некоторым даже больше, чем они просили; и по суше отправился в Нарбонну, а из Нарбонны – в Марсель.

Там он узнал, что в Риме, в его отсутствие, по предложению Лепида он был провозглашен диктатором!

Глава 59

С этим Лепидом мы еще встретимся: это он позднее, вместе с Антонием и Октавием, создаст второй триумвират.

В Марселе тем временем были чума и голод; в городе питались только испорченным ячменем и старым просом. Одна из башен обрушилась, большой участок стены грозил обвалиться. Домиций понял, что настало время оставить Марсель, или Марсель оставит его.

Он снарядил три корабля, вышел по плохой погоде, пожертвовал двумя из них, и с третьим пробился через флот Децима Брута.

Марсель тут же с радостью сдался. По последней испанской войне марсельцы уже знали, как надо было поступать с Цезарем. Цезарь принял у них оружие, корабли, боевые машины, деньги из городской казны, и простил город ради его матери Фокеи. Затем он отправился в Рим.

Он прибыл туда вовремя: у легатов Цезаря было то сходство с лейтенантами Наполеона, что они терпели поражение везде, где не было Цезаря. Курион переправился с Сицилии в Африку, оставив на острове два легиона, и забрав с собой другие два легиона и пятьсот лошадей.

Квинтилий Вар, который удерживал Африку для Помпея, заключил союз с нумидийским царем Юбой; тот ненавидел Куриона по двум причинам: первая состояла в том, что его отец когда-то был связан личной дружбой с отцом Помпея; вторая – в том, что во время своего трибуната Курион отобрал у него его царство.

Курион сначала побеждал и Вара, и Домиция, который пришел присоединиться к нему. Но когда в помощь двоим помпеянцам Юба привел своих нумидийцев, Курион был окружен и разбит. Посреди побоища Домиций, бывший его другом, пробился к нему и крикнул, чтобы тот спасался с теми несколькими людьми, которые у него оставались, обещая, что заставит своих оставить ему проход и прикроет его отступление.

Но Курион ответил:

– Как же ты хочешь, чтобы я показался на глаза Цезарю после того, как сбегу?

И, бросившись со своими воинами в самое пекло схватки, он погиб.

Как видите, Курион, который так плохо отдавал долги, очень щепетильно заплатил свой долг Цезарю. Со своей стороны, Антоний, оставшись в Риме, не увеличил популярности своего повелителя.

Он проводил время в пьяных оргиях и любовных утехах, «становясь, – говорит Плутарх, – невыносимым для граждан из-за своей лености, ничуть не возмущаясь несправедливостям, которые те терпели, и грубо обходясь с теми, кто приходил к нему жаловаться; наконец, покупая женщин свободного поведения».

Так что по возвращении в Рим Цезарю пришлось выслушать множество нареканий на своего легата; но он решил, что в военное время вполне можно позволять своим друзьям кое-какие маленькие вольности. Он принял все жалобы, но не дал им ходу, и оставил Антония в числе своих командиров.

Проходя через Плацентию, он произвел экзекуцию, которая дорого обошлась его сердцу. Один из его легионов взбунтовался, требуя выплатить ему пять мин, обещанные Цезарем в Брундизии. Мятежники полагали, что Цезарь еще в Марселе, даже в Испании, и угрожали своим преторам, как вдруг Цезарь неожиданно появился среди них.

– Солдаты, – сказал он, – вы жалуетесь на продолжительность войны. Но если она и тянется так долго, то, как мне кажется, не по моей вине, а по вине врага, который бежит перед нами. Когда вы были в Галлии, вы обогатились под моим командованием. Когда однажды зашел разговор о том, начинать эту войну или не начинать, вы все общим решением высказались утвердительно; а теперь, когда я вступил в нее, вы говорите о том, чтобы покинуть меня! Раз так, вместо того, чтобы быть, как прежде, милосердным и великодушным, я буду суров и жесток. Раз вы не хотите Цезаря, вы получите Петрея. Девятый легион, который является зачинщиком этого бунта, будет децимирован!

Едва солдаты услышали эти слова, они принялись стенать и умолять; преторы, со своей стороны, пали перед Цезарем на колени и взывали к его сердцу, молитвенно сложив руки.

Он послушал их и на мгновение задумался.

– Хорошо, – сказал он, – выберете среди вас сто двадцать человек; я не знаю, кто виноват, а вы знаете.

Из рядов вытолкнули сто двадцать человек.

Цезарь подал им знак выстроиться в одну линию; затем, подозвав претора:

– Посчитайте двенадцать раз до десяти, сказал он, и пусть каждый десятый человек выйдет из ряда.

Выступили двенадцать человек.

– Казните этих двенадцать человек, сказал Цезарь.

Один из них поднял голос.

– Я готов умереть, – сказал он, – но я невиновен.

– Ты невиновен? – спросил Цезарь.

– Спросите моих товарищей.

– Правда ли, что он невиновен? – спросил Цезарь.

– Правда, – ответили те в один голос.

– Так почему же ты оказался здесь, среди назначенных умереть?

– Один враг ложно донес на меня.

– Кто этот враг?

Приговоренный назвал имя.

– Это правда? – спросил Цезарь.

– Правда! – ответили одиннадцать других приговоренных.

– Тогда выйди из шеренги, – сказал Цезарь, – и пусть тот, кто оклеветал тебя, встанет на твое место!

Что и было исполнено.

Снисходительный к своим врагам, которых следовало победить, Цезарь счел, что должен быть суров к своим приверженцам, которых надлежало сохранить. Двенадцать мятежников были казнены.

Вернувшись в Рим, он получил от сената подтверждение своего титула диктатора. Его первой заботой было вернуть изгнанников. Все, кто еще оставались в ссылках со времен Суллы, были возвращены в Рим. Дети тех, кто умер в изгнании, были восстановлены в правах владения имуществом отцов.

Затем Цезарь оказался перед лицом величайшего монстра гражданских войн: проблемы кассации долгов. Должники громко требовали tabulæ novæ, то есть банкротства. Причиной этого требования стало то, что не было больше ни денег, ни доверия. Золото никто не изгонял насильно, оно удалилось из города само; а это не тот проскрипт, которого легко вернуть обратно.

Второпях Цезарь произвел несколько нескладную котировку, как сказали бы в наши дни: этакое разорение на двадцать пять процентов; это значит, что должникам было позволено распродать их имущество по ценам довоенного времени, и вычесть из суммы долга уже выплаченные проценты.

Что же касается диктатуры, то он сохранил ее только на одиннадцать дней, добился избрания себя консулом вместе с Сервилием Исаврийским, который только что дал ему, на его взгляд, хороший совет, и обратил свои взоры на Восток.

Глава 60

Совет, который дал Исаврик Цезарю, заключался в том, чтобы выступить прямо на Помпея.

Пизон же давал своему зятю противоположный совет: он хотел, чтобы Цезарь отправил послов к своему врагу и еще раз попробовал договориться о примирении. В самом деле, для человека, который не доверялся так своему гению, как Цезарь, совет был благоразумный.

Все то время, которое Цезарь потратил на покорение Испании, на подчинение себе Марселя, на умиротворение мятежей, на наведение порядка в Риме, на улаживание мимоходом интересов должников и кредиторов, Помпей употребил на то, чтобы собрать огромную армию. Катон присоединился к нему; Цицерон присоединился к нему.

Не было никого, вплоть до Марка Брута, отца которого он так жестоко убил, – мы уже рассказывали об этом эпизоде в связи с гражданскими войнами Суллы, – не было никого, кто бы ни пожертвовал своим злопамятством во имя отечества и не присоединился к нему.

Однако как странна слепота самых умных людей, которые называли Помпея отечеством! Это лишний раз доказывает, что у одной нации всегда есть два разных отечества: отечество народа и отечество аристократии.

Теперь расскажем в нескольких словах, какими силами располагал Помпей.

У Помпея, напомним, был целый год, чтобы подготовиться к этой войне. У Помпея был огромный флот, который он стянул к себе с Циклад, с Корфу, из Афин, из Понта, из Вифинии, из Сирии, из Киликии, из Финикии и Египта: пятьсот военных кораблей, не считая бригантин и легкооснащенных судов.

У Помпея было девять римских легионов: пять, которые он перевез вместе с ним из Италии в Диррахий; один старый с Сицилии, который называли Парным, потому что он состоял из двух легионов; еще один из Кандии и из Македонии, набранный из ветеранов, обосновавшихся в Греции; и, наконец, два последних были сформированы в Азии Лентулом. Чтобы восполнить все недостачи, были произведены дополнительные наборы в Фессалии и Беотии, Ахее и Эпире.

Ожидались еще два легиона, которые Сципион должен был привести из Сирии; и, помимо них, еще три тысячи лучников из Кандии и две когорты метателей из пращи по шестьсот человек каждая.

У него было четырнадцать тысяч солдат конницы: семь тысяч из них принадлежали к цвету римского всадничества; семь тысяч были приведены союзниками: пятьсот пришли из Каппадокии под командованием Ариобарзана; пятьсот пришли из Фракии, ими командовал Сафал, сын царя Котиса; шестьсот пришли из Галатии, ими командовал тот самый Дейотар, которого Красс застал за строительством города, и еще три сотни, которыми командовали Кастор и сын Дониласа; две сотни пришли из Македонии, ими командовал Расциполис; пять сотен галлов и германцев, оставленных Габинием в качестве охраны царю Птолемею Авлету, привел молодой Помпей; еще восемь сотен он набрал на собственные средства или на землях своего отца и на своих собственных; две сотни пришли из Коммагена, большая часть – верховые лучники, присланные Антиохом; наконец, остальное составляли добровольцы и наемники из разных стран, главным образом из Фракии, Фессалии и Македонии.

В деньгах, хвала богам! недостатка не было: в их распоряжении были все средства римских богачей и казна восточных сатрапов. Восток, по сути, был вотчиной победителя Митридата. И цари, и целые народы были клиентами Помпея. Греция сделала для него свое последнее усилие. Она боялась Цезаря и его армии варваров; и больше всего – этих галлов, предки которых пришли некогда осадить храм в Дельфах.

Что же до продовольствия, то его было в избытке: их амбарами были Азия, Египет, Фессалия, Кандия и Кирены. Они держали в своих руках все море с огромным флотом, который делился на шесть эскадр.

Молодой Помпей командовал египетской; Лелий и Триасий – азиатской; Кассий – сирийской; Марцелл и Помпоний – родосской; Либон и Октавий – эскадрами Иллирии и Ахеи. Бибул, – бездарный, но храбрый Бибул, зять Катона, – был главнокомандующим.

Правда, вся эта армия, собранная из столь разных элементов, нуждалась в самой строгой дисциплине; но, как мы уже сказали, у Помпея был целый год, чтобы добиться хороших результатов.

В течение этого года он неустанно упражнял свои войска; он сам постоянно был в действии и, словно ему было только двадцать пять лет, – а ему было уже пятьдесят восемь, – проделывал те же упражнения, что и его солдаты.

И для них было величайшим ободрением видеть, как в таком возрасте их прежний полководец упражняется пешим, в полном вооружении, а затем, сев на лошадь, на полном скаку выхватывает и снова убирает свой меч в ножны; как он бросает дротик не только метко, но и с такой силой и на такое расстояние, что молодые солдаты тщетно пытались повторить его успехи.

И заметьте, что все это происходило в присутствии четырех или пяти восточных царей и самых значительных людей Запада: Катонов, Цицеронов, Марков Брутов и даже старого и хромого Тедия Сестия, который покинул Рим, чтобы, по его словам, вновь обрести его в лагере Помпея.

Помпей тоже рассчитывал на то, что Рим с ним. Но на что он рассчитывал больше всего, так это на то, что его не будут атаковать до весны. Сейчас был ноябрь. Он думал, что мог бы отправиться со своими солдатами на зимние квартиры. Он собрал сенаторов и всадников.

– Владыки и граждане, – сказал он, – история учит нас, что афиняне некогда покинули свой город, чтобы успешнее сопротивляться врагу и лучше защищать свою свободу, потому что Фемистокл считал, что не стены и дома составляют для народа то, что он называет ГОРОДОМ. И в самом деле, вскоре, когда Ксеркс был побежден, а Саламин обрел бессмертие, жители вернулись в Афины и подняли их из руин еще более прекрасными и прославленными, чем они были прежде. И мы, римляне, сделали так же, когда галлы заполонили Италию: наши отцы оставили город и укрылись в Ардее, и Камилл думал, как и Фемистокл, что отечество находится там же, где они. И усвоив урок этих двух великих событий, мы в свой черед покинули Италию, и пришли туда, где мы сейчас. Но, во имя отечества, мы тоже изгоним Цезаря из Рима; мы должны сделать это, знайте! Потому что, как вы думаете, что он сделает, если одержит победу? Вы думаете, что тот, кто посмел поднять оружие против своего отечества, убережется от жестокости и насилия? Вы думаете, что человек такой алчности и такого корыстолюбия, чья любовь к стяжательству вызвала негодование и омерзение у галлов, станет терзаться сомнениями перед тем, как запустить руку в кошельки граждан, как он запустил ее в общественную казну?… Что же касается меня, то в этом испытании для моего отечества определите мне место сами; я буду сражаться там, где вы мне укажете, я буду биться как солдат или как капитан; все, о чем я молю богов, так это о том, чтобы если во мне признают хоть какой-то военный опыт, хоть какую-нибудь личную храбрость, хоть какие-то познания в военном деле, если пожелают вспомнить, что я никогда не был побежден, пусть мне позволят внести хоть малую лепту в дело отмщения за мое отечество!

После этих слов Помпей умолк, и все в один голос провозгласили его императором и потребовали сделать его верховным главнокомандующим.

Тогда Помпей поблагодарил их и сказал, что, по всей вероятности, Цезарь остановится перед плохой погодой и бурями на море, и не предпримет перехода в Иллирию зимой, а останется в Риме, чтобы упрочить свою диктатуру. После чего, приказав своим морским офицерам надежно охранять проход, он отправил своих солдат на зимние квартиры в Македонию и Фессалию.

Но в то самое время, когда Помпей произносил эту речь перед своей армией и своими приверженцами, Цезарь, задержавшись в Риме всего на одиннадцать дней, прибыл в Брундизий почти один, без снаряжения и продовольствия, и, собрав двадцать тысяч своих солдат, сказал им:

– Соратники, вы пошли со мной, чтобы творить великие дела, не так ли? А для тех, кто стойко придерживается такого решения, нет ни зимы, ни бури. Их ничто не должно останавливать: ни отсутствие продовольствия, ни недостаток снаряжения, ни медлительность отставших товарищей. Ничто не должно мешать нам продолжать нашу войну, и единственная вещь, которая необходима нам для победы, это быстрота. Поэтому давайте оставим здесь наших слуг, наших рабов, наши пожитки, давайте сядем на первые же корабли, которые сумеем найти, если только их будет достаточно, чтобы забрать всех, сколько нас есть, и давайте воспользуемся зимой, которая вселяет в наших врагов уверенность в собственной безопасности, чтобы напасть на них тогда, когда они меньше всего этого ожидают. Что же касается нашей малочисленности, то храбрость возместит ее! Остается продовольствие. В лагере Помпея царит изобилие: выбьем же Помпея из его лагеря, и у нас не будет недостатка ни в чем; весь мир будет в наших руках! И помните о главном: что мы – граждане, и что воевать мы будем с рабами. – А теперь, тот, кто не желает попытать счастья вместе с Цезарем, волен оставить его.

Ответом на эту речь был единый крик:

– Вперед!!!

Восемь дней спустя, без продовольствия и боевых машин, имея только двадцать пять или тридцать тысяч человек, не дожидаясь войск, которым он назначил встречу в Брундизии, Цезарь поднялся на полусотню кораблей, пообещав прислать их обратно за остальными двадцатью тысячами солдат, оставшимися позади, и, пройдя через огромный флот Бибула, отправился на высадку к пустынному берегу, – около Аполлонии, к пескам и скалам, потому что все порты охранялись помпеянцами.

Он пришел осадить сто пятьдесят тысяч с двадцатью пятью тысячами! А тем временем остальные его легионы, отправившись с берегов Сегре, прошли Нарбоннскую и Трансальпинскую Галлию, миновали Рим, как обычный отрезок пути, ступили на Аппиеву дорогу и шагали к Брундизию, ропща и жалуясь:

– Докуда же хочет довести нас этот человек? сколько времени еще он будет тащить нас за собой? когда положит он конец нашим трудам? не думает ли он, что мы сделаны из железа и стали, если он так гоняет нас с одного конца света на другой, с востока на запад, с севера на юг, с заката на восход? Но даже железо и сталь изнашиваются от ударов, которые они терпят; даже мечам и доспехам нужен отдых: мечам, чтобы они не затупились, доспехам, чтобы они не утратили прочности. Видя наши рубцы и шрамы, Цезарь должен бы понять, что он командует смертными людьми, и что человеческие силы не беспредельны. Даже боги не взялись бы делать то, что сделали мы. Мы так быстро шагаем, что можно подумать, будто мы бежим от врага, а не преследуем его. Хватит, Цезарь! остановись!

И упав духом, несчастные усаживались на обочину дороги и качали головами в ответ на понукания своих командиров.

Не мнится ли вам, что вы слышите жалобы ветеранов Наполеона, которых он тащил за собой от Нила к Дунаю, от Мансанареса к Волге?

Но когда ветераны Цезаря пришли в Брундизий и увидели, что Цезарь уплыл без них, они повернулись к своим командирам и говорили им, плача от гнева:

– Это ваша вина, что мы не отплыли вместе с ним; нужно было торопить нас в дорогу, вместо того, чтобы позволять нам рассиживаться на отдыхе подобно трусам и лентяям. О горе нам, презренным, мы предали нашего полководца!

А когда им сказали, что те пятьдесят кораблей, которые увезли в Грецию Цезаря и их товарищей, должны вскоре вернуться за ними, они поднялись на береговые утесы и обрывы и сели там, чтобы как можно раньше увидеть белеющие на горизонте желанные паруса.

Глава 61

Что же внушало им эту великую веру в Цезаря? В первую очередь это был его гений, но затем, это было предзнаменование.

Цезарь поклялся больше не слушать авгуров, когда они предсказали ему смерть, но, тем не менее, он верил в предзнаменования; как все великие люди, он был суеверен: у некоторых гениев суеверность – вовсе не порок, а достоинство.

Перед тем, как покинуть Рим, Цезарь совершил жертвоприношение Фортуне. Телец, который был приготовлен для заклания, вырвался из рук своих сторожей, убежал из города, не получив ни единого удара, и затем, встретив на пути озеро, переплыл его.

– Что это означает? – спросил Цезарь у прорицателей.

– Это означает, объяснили те, что ты погибнешь, если останешься в Риме и не отправишься за море – за то широкое озеро, которое отделяет тебя от Помпея. Напротив, на том берегу тебя ждут победа и удача.

Цезарь тут же ушел, поручив Антонию привести к нему остальную армию.

На следующий день после его отбытия, которое для всего города было неожиданным, все дети Рима поделились на два лагеря – на цезарианцев и помпеянцев, и, кидаясь камнями, затеяли небольшую войну. Эта маленькая война завершилась большим сражением, и было отмечено, что помпеянцы потерпели поражение.

Цезарь же тем временем был в Аполлонии, которую помпеевский гарнизон даже не попытался защищать. Существует несколько Аполлоний; точнее, в те времена их было несколько. Первая была в Македонии, на юго-западе от Фессалоники: сегодня это Полина; вторая – во Фракии, при входе в залив, образованный Понтом Эвксинским: сегодня это Созополь; третья – в Киренаике, на берегу моря к северу от Кирен, которым она служила портом: сегодня это Марза-Суза; четвертая – на острове Крит, родина философа Диогена, которую называли также Элевтерой; пятая – в Палестине, неподалеку от Цезареи, которая сегодня называется Арзуф; наконец, шестая – в Иллирии, возле устья реки Аой, нынешняя Вуисса.

Вот в этой-то последней и находился Цезарь.

Там он ожидал остальную свою армию, которая все не приходила.

Такие люди, как Цезарь, терпеть не могут ждать. Сначала он отправил гонцов в Брундизий с приказом сказать его солдатам, что бы они немедленно пускались в путь, и не берегли судов.

– Мне не нужны корабли, – говорил он, – мне нужны люди.

По прошествии некоторого времени, так и не дождавшись своих солдат, он решил отправиться за ними сам. Он затеял одно их тех безумных предприятий, которые ему так часто удавались в Галлии.

Он отправил троих своих рабов на берега Аоя, который протекал всего в двух милях от Аполлонии, с наказом сообщить первому встречному лодочнику, что Цезарь хочет отправить гонца в Италию, и чтобы он нашел этому гонцу место на первом же корабле, который отправится в Брундизий. Если же не найдется ни одного готового к отплытию корабля, пусть рабы наймут какой-нибудь, позволив его хозяину взять на борт, помимо гонца Цезаря, столько пассажиров, сколько он захочет: чем больше будет пассажиров, тем легче будет гонцу Цезаря не привлекать к себе внимания.

Через час рабы вернулись, сказав Цезарю, что все будет готово уже сегодня вечером.

Цезарь пригласил друзей на вечернюю трапезу, как он сделал в Равенне, накануне отбытия в Рим; затем, как в Равенне, он покинул их посреди пиршества, сказав, чтобы на него не обращали внимания, и что он скоро вернется.

После чего он прошел в свою палатку, нарядился в одежду раба, в одиночку отправился на берег реки, и узнав судно по признакам, которые были ему указаны, сказал его капитану:

– Я гонец Цезаря; я пришел.

Капитан посадил его в свою лодку, где ожидали еще семь или восемь пассажиров.

Цезарь поторопил отплытие, как только мог: необходимо было воспользоваться ночной темнотой, чтобы миновать незамеченными помпеевский флот.

Пока они спускались по реке, благодаря течению и веслам все шло прекрасно; но по мере того, как они приближались к устью, волны поднимались все выше и выше; меж берегов реки врывался морской прилив, из-за которого лодка могла продвигаться вперед только с огромным трудом, или же вовсе стояла на месте.

Наконец все усилия стали бесполезны. Ударом морской волны разбило руль, и перепуганный капитан приказал гребцам подниматься по реке обратно. И тогда Цезарь, поднявшись и распахнув свой плащ, произнес свои знаменитые слова:

– Ничего не бойся, ты везешь Цезаря и его удачу!

Подобное разоблачение вернуло отвагу лодочнику и гребцам, они объединили все усилия и преодолели заслон, преграждавший им выход из реки. Но когда они вышли в бушующее море, лодка потеряла управление, и волны выбросили ее на песчаный берег.

А между тем наступал день, и им угрожала опасность быть схваченными врагом.

– О Фортуна! Фортуна! – пробормотал Цезарь, – неужели ты покинешь меня?

Затем он приказал вернуть лодку в реку, и с помощью попутного ветра и весел, которые преодолевали течение, они менее чем за полчаса одолели те несколько миль, которые отделяли его от лагеря. Его возвращение было встречено ликованием. Все уже знали, что он ушел, и его уже считали погибшим! Одни восхищались его отвагой, другие корили его за безрассудство.

Солдаты прибежали и толпой окружили его. Один из них выступил вперед, чтобы говорить с ним от имени своих товарищей.

– Цезарь, – сказал он, – что тебе сделали те, кого ты называл своими друзьями, что ты потерял надежду победить с ними, и что ты в обидной для них тревоге отправляешься на поиски тех, кого нет с тобой? Нас меньше, чем неприятеля, это правда; но разве ты пересчитывал нас, когда шел биться с галлами? Цезарь, твоя армия просит вернуть ей доверие, которое она незаслуженно потеряла.

Что мешало Антонию выйти из Брундизия, так это бдительность Бибула. Бибул умер, и командование флотом было передано Либону.

Узнав об этой смерти, Антоний решил воспользоваться сумятицей, которую она должна была вызвать в морском войске; и пока Габиний совершал обход по земле, он впрямую столкнулся с кораблями, запиравшими гавань Брундизия. Его собственные корабли несли на себе двадцать тысяч пеших воинов и восемьсот лошадей.

Линия, которая удерживала в своих руках море и блокировала гавань, разбилась с одного удара. Антоний и его корабли прошли; но весь флот Либона объединился и ринулся в погоню за ними. К счастью, южный ветер теснил врага вглубь залива; тот же самый ветер нес корабли Антония на скалы, где он неминуемо разбился бы; грозные скалы были уже так близко, что Антоний и его люди считали себя погибшими, как вдруг ветер резко переменился и стал из южного северо-восточным. Антоний быстро развернул паруса и, проходя вдоль берега, увидел, что он весь покрыт обломками флота Помпея.

Он воспользовался случаем, взял изрядное количество пленных, захватил македонский порт Лисс, соседний с Диррахием, и прибыл в лагерь Цезаря вдвойне гордый тем, что привез ему большое подкрепление и хорошие новости.

За это время только нечто вроде чуда смогло спасти Цезаря.

Помпей, решив раздавить его со всеми своими силами, двинулся с этим намерением на Аполлонию. Встретив на своем пути реку Апсос, он послал двоих солдат, чтобы они нащупали брод.

Один из солдат Цезаря, увидев этих двоих, тут же бросился в реку, напал на них и убил обоих. Тогда Помпей решил перебросить через реку мост. Мост был построен; Цезарь позволил ему сделать это; он рассчитывал, улучив момент, напасть на тех, кто перейдет его. Этого делать вовсе не понадобилось: едва двести или триста человек успели перейти на другой берег, мост обрушился! все, кто находились на нем, упали в воду и захлебнулись; те, кто уже перешел, были перебиты солдатами Цезаря от первого до последнего.

Помпей увидел в этой двойной неудаче дурное предзнаменование, и отступил.

Глава 62

После прибытия Антония и его двадцати тысяч человек Цезарь решил перейти в наступление. Помпей отступил в Аспараг, недалеко от Диррахия. Цезарь последовал за Помпеем, взял мимоходом парфянский город, в котором Помпей оставил свой гарнизон, и на третий день оказался лицом к лицу со своим соперником…

Вот мы и дошли до высшей точки этой борьбы, до последней битвы; пусть же нам позволят остановиться на минуту, перед тем как перейти к событиям, за которыми пристально следил весь мир, едва переводя дыхание от тревоги.

Перед ним стоял вопрос, который можно было бы свести к этим простым словам:

Победит ли аристократия во главе с учеником Суллы? победит ли народ во главе с племянником Мария? – Покроется ли Италия тьмой проскрипций Помпея? испытает ли мир милосердие Цезаря?

Мы не сочиняем теорий, мы не ищем намеков; мы просто констатируем факты.

Все замерло в ожидании. Все взгляды были прикованы к этой маленькой точке в Эпире. Галлия, Испания, Африка, Египет, Сирия, Греция, весь мир, наконец, как мы уже сказали, смотрел туда, затаив дыхание. Восток и Запад, Север и Юг задавались одним и тем же вопросом: «Что станется с нами?»

Запад, то есть мощь будущего, был на стороне Цезаря; Восток, то есть величие прошлого, был на стороне Помпея. Севера еще не существовало; Юг уже перестал существовать.

Итак, на третий день, говорим мы, Цезарь оказался лицом к лицу со своим врагом, и вызвал его на бой. Помпей, охлажденный теми двумя предзнаменованиями, о которых мы уже говорили, оставался в своем лагере. Цезарь выждал полдня и, видя, что Помпей отказывается от сражения, вернул свои войска в лагерь. У него только что появился новый план.

По узким тропам, таким же трудным, как те, по которым он прошел в Испании, он пустился в путь к Диррахию; его намерением было отрезать Помпея от этого города и лишить его, таким образом, продовольствия и снаряжения.

Помпей увидел, как тот разворачивается, и решил, как Афраний и Петрей решили на берегах Сегре, что отсутствие запасов продовольствия вынудило Цезаря отступить. Он послал по его следам лазутчиков и стал ждать.

Лазутчики вернулись ночью, и сообщили, что Цезарь вовсе не отступает, а идет в обход, намереваясь оказаться между Помпеем и Диррахием. Помпей приказал тут же сворачивать лагерь, и по самой короткой дороге устремился к городу.

Цезарь, ожидавший такого маневра, шагал пешком во главе своих солдат, ободряя их, преодолевая первым все препятствия, предоставляя им только краткие передышки, поторапливая, и объясняя им необходимость быстрого продвижения. Через день на рассвете они увидели одновременно стены Диррахия и солдат Помпея; вот только они опережали тех примерно на час. – То же самое случилось в Испании с Афранием и Петреем.

Обнаружив, что его опередили, Помпей расположил свой лагерь на скале, которая возвышалась над морем и прикрывала гавань, в которой он собрал свои корабли: с их помощью он доставлял припасы из Азии и других подчиненных ему стран Востока.

Цезарь, напротив, оказался изолирован и ограничен местными ресурсами. Он не мог получать продовольствие с Востока, который ему не принадлежал; он не мог получать его с Запада, от которого был отрезан пятью сотнями кораблей Помпея. Он послал отряд, чтобы купить его в Эпире, он обложил все окрестные города натуральной данью, и велел раздобыть хлеба в Лиссе, парфянском городе и во всех ближайших селениях и крепостях.

Но он находился в гористой стране, где земледелием почти не занимались: хлеба не хватало везде. К тому же Помпей, обозревая окрестности с вершины своей скалы подобно орлу, и имея больше конницы, чем было у Цезаря, издалека замечал его обозы, бросал на них свою конницу и грабил их.

Цезарь решил осадить разом Диррахий и Помпея, город и армию.

Это был грандиозный план, который был бы пустой мечтой для любого другого человека, кроме Цезаря, и для любых других солдат, кроме солдат Цезаря. Если этот план удастся, что скажет мир об этой вести, разлетевшейся по свету?

Помпей отказывается от сражения, и Цезарь осаждает Помпея!

За восемь дней он построил двенадцать фортов на склоне горы, вершину которой занимал Помпей. Он соединил свои форты рвами и траншеями; эта была одна из тех колоссальных линий обложения, которыми он окружал врага в Галлии.

Поскольку Помпей не хотел ни покинуть берег, ни удалиться от Диррахия, поскольку он не мог помешать работам Цезаря иначе как дав ему бой, и поскольку он был совершенно нерасположен давать ему бой, ему ничего не оставалось, как только стараться занять как можно большее пространство, чтобы раздробить силы Цезаря и разъединить его войска; что было для него несложно, имея вдвое больше людей, чем у противника.

Так что Помпей, со своей стороны, велел выстроить двадцать четыре форта, которые охватили окружность длиной около четырех лье. Внутри этой гигантской ограды он пас своих лошадей, как в загоне, тогда как его флот поставлял ему в изобилии хлеб, мясо и вино.

Цезарь провел линию обложения длиной шесть лье и построил тридцать шесть фортов! Помпей, понятное дело, не давал ему спокойно завершить эти работы. Если Цезарь хотел занять какую-нибудь новую высоту, Помпей посылал против него своих лучников и метателей из пращи; но солдаты Цезаря, по большей части галлы, испанцы или германцы, были изобретательны, как нынешние французы. Они изготовили себе шлемы из войлока, кожи и стеганой ткани, которые смягчали удары.

Странное зрелище являла собой эта армия, состоявшая из сорока тысяч человек и лишенная самого необходимого, осаждающая армию более чем в восемьдесят тысяч человек, имеющую всего в изобилии.

Эти вояки с севера и запада были неплохими едоками и нуждались в сытной пище, но они не жаловались, и ели вместо хлеба ячмень, овощи и даже траву. Когда уже и ячмень, и овощи тоже подошли к концу, те, кто были с Валерием на Сардинии, отыскали некие коренья, из которых можно было, вымочив их сначала в молоке, печь лепешки. И хотя этих лепешек тоже было не слишком много, солдаты Цезаря перебрасывали их через укрепления Помпея, чтобы его солдаты видели, на какой пище могут жить их враги.

И потом они кричали с одного форта на другой:

– Эй! теперь-то мы поймали тебя, Помпей! а раз мы поймали тебя, мы скорее съедим кору с деревьев, чем выпустим тебя из рук!

Помпей велел прятать лепешки, которые швыряли солдаты Цезаря, чтобы вся эта изысканная римская молодежь, последовавшая за ним, ни в коем случае не увидела, с какими варварами ей приходится иметь дело, с какими свирепыми дикарями ей придется однажды сражаться.

Катон и Цицерон были в Диррахии; они видели все это со стен города. Для насмешника Цицерона не проходило ни дня, чтобы он не уколол Помпея одной-другой из своих ранящих до крови шуток. Вы найдете у Плутарха список этих острот, малопонятных для нас сегодня.

Что же до Катона, под чьим цинизмом пряталось ранимое человеческое сердце, и чья душа была слишком мягкой для гражданской войны, то он в отличие от Цицерона отнюдь не испытывал желания шутить над подобными несчастьями, и потребовал издать указ, что ни один из взятых приступом городов не будет разграблен, и ни один римский солдат не будет предан смерти после боя.

Он ждал с этой надеждой. Бедняга Катон! почему он не был так же остроумен, как Цицерон! он бы тогда меньше переживал.

Глава 63

Взглянем на минутку, что творилось в Риме.

Цезарь не смог удовлетворить всех, помешав должникам объявить о полном банкротстве. Кроме того, вы прекрасно понимаете, что вся армия – я позабыл рассказать вам об этом: Цезарь, взывая к своим солдатам, простер руку, на которой он носил свой перстень, раскрыв ладонь; солдаты решили, что он обещает каждому из них пять тысяч сестерциев и кольцо всадника; – вся армия переживала дни плохого настроения: вы видели, как один легион взбунтовался в Плацентии, и один на Аппиевой дороге.

А между тем единственным подарком, который получила армия, были две тысячи сестерциев, то есть пятьсот франков на человека.

Но едва оказавшись лицом к лицу с врагом, армия больше не жаловалась; она ела свой хлеб из травы, готовилась есть хлеб из древесной коры, и гибла в сражениях.

Теми, кто продолжал жаловаться, были прихвостни Катилины и Клодия; несостоятельные должники, которые укрылись в лагере Цезаря, чтобы убежать от Клиши того времени и обрести tabulæ novæ.

Хотите получить представление о том, что страшило Рим? – и заметьте, что я цитирую, чтобы никто не подумал, что я на что-то намекаю; увы! все революции похожи друг на друга, происходят ли они за пятьдесят лет до Рождества Христова или через восемнадцать столетий после: одни и те же интересы порождают одних и тех же людей; и зовут их Рулл или Бабеф, суть от этого не меняется. Так вот, говорю я, хотите получить представление о том, что страшило Рим, хозяином которого стал Цезарь? Почитайте писателя из Амитерна; этого человека, который, будучи уличен в преступной связи, как говорят наши соседи англичане, с женой Милона Фавстой, с досады бросился в ряды демократов Клодия; который был одним из основных действующих лиц в волнениях, поводом к которым послужила смерть их предводителя; который был исключен из сената цензором по причине его безнравственного поведения; который был доверенным лицом Цезаря в Риме, и активно переписывался с ним; который вслед за Антонием, Курионом и Кассием присоединился к нему в его лагере; который, назначенный после смерти Юбы проконсулом в Нумидию, разграбил провинцию, как и подобает всякому приличному проконсулу, и воротился оттуда нагруженный таким богатством, что сделался моралистом и историком, сидя в своей роскошной вилле на холме Квиринал, среди пышных садов. Почитайте Саллюстия!

Его трудами были: 1° его обширная История в пяти книгах, включающая все события, которые произошли в Риме со смерти Суллы до заговора Катилины: она пропала, и нам известны только фрагменты из нее; 2° его Война Катилины; 3° его Война Югурты; 4° Два политических письма к Цезарю: одно написано накануне его вхождения в Рим после возвращения из Африки; второе – после битвы при Фарсале.

Почитайте, что он говорит Цезарю:

«Люди, замаравшие себя развратом и преступлениями, которые полагают, что ты готов отдать им Республику, толпой явились в твой лагерь, угрожая грабежами мирным гражданам, и не только грабежами, но и убийствами, а помимо убийств, – всем, чего только можно ожидать от извращенных душ. Но когда они увидели, что ты не собираешься освободить их от уплаты долгов, что ты не собираешься предать в их руки граждан, как врагов, они все бросили тебя; лишь немногие из них сочли себя более в безопасности в твоем лагере, нежели в Риме, так они боялись своих кредиторов! Но невозможно поверить, сколько людей, и каких людей! оставили твое дело ради дела Помпея, и избрали его лагерь в качестве неприступного убежища для должников».

Одним из этих людей, которых имеет в виду Саллюстий, был претор Целий, чье имя, как мне кажется, мы уже называли. Он очень рассчитывал на tabulæ novæ. В целом человек неглупый, – неглупые люди иногда имеют множество долгов, – это был тот самый ярый спорщик, сказавший однажды своему слишком угодливому клиенту, который ужинал наедине с ним и все время соглашался с его мнением:

– Скажи же хотя бы раз «нет», чтобы нас стало двое!

Так вот этот самый Целий обнаружил, как только Цезарь отправился в путь в Грецию, что мнение Цезаря – это мнение заимодавцев.

В апреле 705 года он писал Цицерону:

«Во имя всего, что вам дорого, во имя ваших детей, не позволяйте, умоляю вас, какому-нибудь опрометчивому поступку погубить вас. Я призываю в свидетели богов, я клянусь вам нашей дружбой, что никогда ничего не говорил вам наобум и ничего не советовал необдуманно.

Если вы испытываете хоть какую-то любовь к нам, к вашему сыну, к вашей семье, если вы не хотите разбить наши последние надежды, если мой голос и голос вашего замечательного зятя имеет над вами хоть какую-то власть, если вы не хотите наполнить нашу жизнь тревогой, будьте милосердны, не вынуждайте нас ненавидеть или отвергать дело, победа которого должна спасти нас; или же, если вы привержены противоположной стороне, не делайте того, что может повредить вам самому. Поразмыслите о том, что вашими колебаниями вы и так навлекли на себя неприязнь. Пренебрегать, когда он стал победителем, человеком, которого вы оберегали, когда его удача была шаткой; присоединяться в бегстве к тем, кого вы не поддерживали в успехе, значило бы действовать безрассудно. Берегитесь того, чтобы, слишком желая быть на стороне лучших, вы не ошиблись в выборе лучшей стороны! Дождитесь, по крайней мере, событий в Испании; я уверен, что Испания будет нашей, как только Цезарь ступит на ее землю; а если они потеряют Испанию, что у них останется, я вас спрашиваю?»

И Целий отправляется в Испанию, и сражается за Цезаря, и возвращается вместе с ним в Рим; и он очень рассчитывает на tabulæ novæ, которые объявит Цезарь, но нет! Целий ошибся в своих ожиданиях. Вместо того, чтобы разрешить полное банкротство, Цезарь всего-навсего позволяет сократить долги на какую-то жалкую четверть.

Вовсе не на это рассчитывал Целий.

Так что год спустя, в марте 706, он снова пишет Цицерону:

«Ах! мой дорогой Цицерон, почему я не был вместе с вами в Формиях вместо того, чтобы отправиться в Испанию с Цезарем! почему я вместе с вами не присоединился к Помпею!

Небу было угодно, чтобы Курион принадлежал к этой стороне, как Аппий Клавдий – к той; Курион, чья дружба вовлекла меня в это отвратительное дело. Да, я чувствую, что, с одной стороны, привязанность, а с другой стороны, гнев заставили меня потерять голову. Я вовсе не сомневаюсь в нашем деле; но лучше умереть, чем видеть этих людей. Если бы не страх перед вашей жестокостью, нас уже давно не было бы здесь.

В Риме, кроме нескольких ростовщиков, все помпеянское, и люди, и порядки. Я привлек на вашу сторону даже эту чернь, которая была так нам предана, даже тот сброд, что называет себя народом. Подождите, я еще сделаю вас победителями вопреки вам самим: я хочу стать вторым Катоном. Не спите ли вы, раз не замечаете, как мы подставляем вам самые незащищенные места, и как мы слабы? Меня не влечет сейчас никакая награда; но по своей натуре я мстителен, когда со мной обходятся недостойно.

Что вы там делаете? Не собираетесь ли вы вступить в бой? Будьте осторожны, ваш противник силен в этом. Я не знаю ваших войск; но войска Цезаря умеют сражаться, и не боятся ни холода, ни голода. Прощайте!»

Я уже говорил вам, что Целий был неглупым человеком. Он предвидел, что Цезарь возьмет Испанию; он только что предугадал, что Цезарь разобьет Помпея; – но он настолько мстителен, что все равно воюет против Цезаря.

Неожиданно в лагере Цезаря стало известно, что друг Целий безобразничает в Риме. Для начала он поставил свое кресло рядом с креслом другого претора, Гая Требония, в обязанности которого входило вершить над гражданами законный суд; затем он объявил, что будет принимать жалобы от должников, недовольных приговором судей или приказами Цезаря. Никто не обратился к нему. Тогда Целий предложил издать указ, в силу которого должникам позволялось бы расплатиться с долгами шестью выплатами безо всяких процентов.

Но консул Сервилий Исаврик, которого Цезарь оставил после себя в Риме, воспротивился этой мере. Что же сделал Целий? Он отменил свой первый указ и провозгласил два новых, в надежде вызвать бунт. Ничего не вышло: народ не пошевелился.

Однако Целию был нужен мятеж; погодите, вот что он придумал. Пока будет длиться война, съемщики жилья освобождаются от обязанности вносить квартирную плату. Ах! съемщики тут же закричали виват; все собрались на Форуме; произошло, как тогда говорили, возмущение.

Во время этого возмущения Требония стащили вниз с трибуны и, упав на ступеньки, он разбил себе голову. Вмешался консул; он вынес свое заключение, и Целия изгнали из сената. Целий хотел произнести перед народом речь и поднялся на трибуну; ликторы заставили его спуститься. Целий кричал во весь голос, что он пойдет к Цезарю и пожалуется ему, и при этом потихоньку отослал гонца к Милону, чтобы тот собрал всех недовольных, каких только сможет, и совершил с ними налет на Италию. – Вы помните Милона, который сослан в Марсель и поедает там барабулек? Милон набрал около сотни человек и вошел в Италию. Целий присоединился к нему с несколькими гладиаторами, которые остались от его игр, и вот они уже вдвоем начали молоть вздор, объявляя, что они действуют от имени Помпея, и что у них имеется письмо, полученное от Бибула. Заметьте, что Бибул к тому времени уже умер; но они этого не знали.

Они объявили об отмене долгов; никто не возмутился. Милон освободил нескольких рабов и с их помощью осадил один город в Калабрии. Он был убит ударом камня, который сбросил со стены претор Квинт Педий, укрывшийся в городе с одним легионом.

Что же до Целия, то он осадил город Турию. И там, когда он уговаривал испанских и галльских конников, предлагая им деньги, чтобы они оставили сторону Цезаря и перешли на сторону Помпея, один из этих конников, который, несомненно, нашел его недостаточно красноречивым или же чересчур многословным, проткнул его насквозь своей саблей.

Так закончили свое существование Милон и Целий, а вместе с ними и их отчаянное предприятие.

Глава 64

Итак, Цезарь и его сорок тысяч солдат держали в осаде Помпея и его сто тысяч. Помпей решил совершить двойное нападение: одно из своего лагеря, другое из Диррахия. Целью этих нападений было захватить одну возвышенность, расположенную вне досягаемости стрел Цезаря, и расположить на ней часть своего войска.

Он сам атаковал цезарианцев в трех точках; гарнизон Диррахия сделал то же самое. Так что сражение шло одновременно на шести участках. Повсюду Помпей был отброшен. Он потерял две тысячи солдат и большое число добровольцев и военачальников, среди которых был и Валерий Флакк, сын Луция Валерия, бывшего претором в Азии. Цезарь захватил шесть знамен и потерял в общей сложности двадцать человек.

Из четырех центурионов, защищавших форт, на который с особым ожесточением набросились солдаты Помпея, каждый потерял по одному глазу. О свирепости атаки можно составить себе представление по их рассказу, что в одном только форте они насчитали тридцать тысяч стрел. В один только щит центуриона Сцевы их попало двести тридцать. – Мы уже рассказали о том, как этот доблестный воин, лишившись глаза, убил двух солдат Помпея, сделав вид, что собирается им сдаться. – Один солдат по имени Минуций получил в свой щит сто двадцать стрел, и его тело было пронзено насквозь в шести местах. Цезарь дал первому в награду восемьдесят тысяч сестерциев, и перевел его из восьмого ранга в первый. Второго он почтил и вознаградил как-то иначе, но, видимо, к полному его удовлетворению, так как он оправился от своих девяти ран. Остальные получили двойное жалованье и двойной паек.

Тем временем из Азии прибыл Сципион. Цезарь, не упускавший ни единого случая попытаться достичь перемирия, послал к нему Аппия Клавдия, который был его другом. Сципион, как вы помните, был тестем Помпея, и имел огромное влияние на своего зятя. К несчастью, при Сципионе находился тот самый Фавоний, та самая обезьяна Катона, который раздавал на его играх морковь, репу и огурцы; он не дал Сципиону выслушать Клавдия.

Положение Помпея между тем ухудшалось; ощущалась нехватка воды для людей и нехватка корма для лошадей. Цезарь отвел воду из всех источников, и люди получали воды вдвое меньше положенного количества, а лошади и вьючный скот имели в качестве фуража только листья и стебли размятого тростника. Вскоре вьючных животных лишили и этого, чтобы сберечь этот корм, как бы плох он ни был, для лошадей. Мулы и ослы перемерли; смрад от их трупов породил в лагере нечто вроде эпидемии.

Был отдан приказ доставить фураж по морю; но удалось раздобыть только ячмень вместо овса, а лошади, которые почти все были из Греции или из Понта, оказались совершенно непривычны к такому корму. Наконец Помпей устыдился и решил попробовать выступить из лагеря. Случай помог ему.

В лагере Цезаря было два всадника из племени аллоброгов, оба сыновья вождя по имени Альбуцил; оба отличались храбростью, оба отлично служили во время галльских войн, и в качестве награды были удостоены высших званий; кроме того, под покровительством Цезаря они были приняты в сенат до наступления возраста, указанного в законе.

Они пользовались большим почетом в окружении Цезаря, который к тому же отдал им земли, отнятые у врага; но всего этого им оказалось недостаточно. Они командовали конницей, набранной из их соплеменников; они удержали жалованье своих людей, сказав им, что Цезарь его не выдавал. Те пошли жаловаться Цезарю.

Цезарь расспросил их и выяснил, что оба галла не только не выплачивали своим солдатам деньги, которые они от него получали, но и что число людей в подаваемом ими списке было завышено, и что уже в течение года они заносили в бумаги двести человек и двести лошадей, которых никогда не существовало.

Цезарь счел, что сейчас неподходящее время для того, чтобы устраивать скандал. Но он вызвал этих двоих к себе и наедине сделал им выговор, устыдив их за стяжательство, и сказав им, что люди Цезаря вполне могут положиться на его щедрость, и они – больше, чем кто-либо другой, потому что уже не раз видели доказательства этой щедрости.

Эти упреки больно ранили их. Они вернулись в свою палатку, посовещались и решили переметнуться на сторону Помпея. Кроме того, они решили, чтобы Помпей лучше их встретил, убить Волюзия, начальника конницы.

Но то ли потому, что им не представился случай осуществить этот план, то ли потому, что они нашли его слишком сложным, они ограничились тем, что взяли у своих друзей взаймы сколько смогли денег, как будто намереваясь вернуть солдатам то, что им недоплатили; на эти деньги они купили лошадей, которых Помпею недоставало из-за поразившего его лагерь голода и падежа, и перешли к врагу со всеми теми, кто согласился последовать за ними, – около сотни человек.

Помпей совершенно не привык к такого рода дезертирству врага, так что он встретил их с огромной радостью и провел по всему лагерю. Затем, вечером он позвал их в свою палатку, выведал у них сведения обо всех сильных и слабых сторонах лагеря своего противника, и отметил расстояния, на которых находились друг от друга все караульные посты. Разузнав все как следует, Помпей назначил нападение на завтра.

С наступлением ночи он снарядил большое число лучников и легкую пехоту с охапками хвороста, чтобы завалить рвы; затем он вывел из лагеря шестьдесят когорт и повел их вдоль моря к тому участку лагеря Цезаря, который был ближе всего к берегу и дальше всего от его расположения.

Этот участок, который Помпей решил атаковать, защищал квестор Лентул Марцеллин с девятым легионом. Лентул Марцеллин был болен, и ему в помощь был дан Фульвий Постум, который при необходимости должен был подменить его.

С этой стороны лагерь Цезаря имел две линии укрепления; первая, расположенная напротив неприятеля, состояла из рва шириной в пятнадцать футов и вала высотой в десять футов; другая линия, на расстоянии в сто шагов от первой, была не только слабее, но и еще не закончена в одном месте. Все эти детали Помпею были известны. И Помпей стянул все свои силы к этому участку.

На заре девятый легион был атакован. Получив весть об этом нападении, Марцеллин направил туда подкрепление; но подкрепление было слишком мало, и было уже слишком поздно.

У самых храбрых случаются минуты паники. Чтобы не быть опозоренными этой паникой, римляне списали ее на счет богов. Все обратились в бегство. Главный знаменосец был убит; но прежде, чем умереть, он передал свое знамя одному всаднику.

– Держи, – сказал он, – ты засвидетельствуешь Цезарю, что я отдал его только умирая, и только римлянину!

К счастью, подоспел Антоний с двумя когортами. Но избиение уже свершилось. Цезарь, предупрежденный в свою очередь поднимавшимся над фортом дымом, который служил условным сигналом, тоже примчался. Впрочем, ни Антонию, ни Цезарю не удалось собрать бежавших.

Цезарь сам едва не погиб. Он хотел остановить одного рослого и могучего солдата и заставить его повернуться лицом к врагу; солдат занес меч, чтобы ударить Цезаря. К счастью, оруженосец Цезаря вовремя заметил угрозу, и ударом меча перешиб плечо солдата.

Цезарь уже думал, что все пропало; и так оно и было бы, если бы Помпей не усомнился в своей удаче, и не дал цезарианцам время собраться с силами. Солдаты Помпея отступили в полном порядке; но чтобы перейти обратно рвы, им не нужен был мост; рвы были до краев заполнены убитыми. Потери Цезаря составили две тысячи человек убитыми и четыреста или пятьсот пленными; и вечером он сказал своим друзьям:

– Сегодня победа была бы за помпеянцами, если бы Помпей умел побеждать!

Глава 65

Цезарь провел скверную ночь, похожую на ту, которую должен был провести Наполеон после крушения моста на Лобау. Оба они, доверившись своей удаче, допустили примерно одну и ту же ошибку.

Цезарь упрекал себя в том, что он пришел объявить войну Помпею на пустынный берег, где его солдаты умирали от голода, в то время как он никак не мог уморить голодом Помпея, которого кормил флот.

Он мог бы перенести войну в Фессалию или в Македонию, в плодородные края, где эти галльские и германские желудки получили бы возможность отъесться; он не сделал этого.

Впрочем, возможно, еще было время. Сципион был направлен в Македонию с двумя легионами. Если Цезарь сделает вид, что последует за ним, то наверняка Помпей, больше, чем когда бы то ни было влюбленный в свою жену Корнелию, не позволит Цезарю уничтожить своего тестя и два его легиона; если же Помпей, вопреки ожиданию Цезаря, переправится за море и вернется в Италию, Цезарь обойдет через Иллирию и явится дать ему бой под стенами Рима.

Так что он начал с того, что позаботился о лечении раненых и больных; затем, под покровом ночи, он отправил раненых, больных и всю поклажу в сопровождении одного легиона и с приказом не останавливаться, пока они не доберутся до Аполлонии.

Основная армия должна была выступить только к трем часам утра.

Но когда армия была извещены об этом, и узнала, что Цезарь принял это решение потому, что она плохо сражалась, среди солдат воцарился траур. Девятый легион, который так легко уступил врагу, охваченный страхом, в полном составе явился к палатке Цезаря и просил его наказать их. Цезарь наложил несколько легких наказаний и утешил своих солдат:

– Вы будете отважнее в другой раз, – сказал он; – но я должен дать вашему страху время успокоиться.

Солдаты настаивали, чтобы им позволили взять реванш немедленно. Цезарь категорически отказал им в этом, и повторил приказ выступить из лагеря в три часа утра. Они зашагали к своему старому лагерю в Аполлонии. Приказ был выполнен в том смысле, в котором он был дан.

Цезарь покинул лагерь последним, с двумя легионами и с трубачами во главе. – Отступать без шума, это значит не отступать, а спасаться бегством. На рассвете Помпей бросил на арьергард Цезаря свою конницу. В лагере Помпея был праздник и ликование. Напрасно Цезарь трубил в свои трубы: Цезарь не отступал, он бежал, он был повержен.

Они взяли пятьсот человек пленных; Лабиен, поклявшийся, что он не сложит оружия, пока его прежний полководец не будет побежден, добился права распоряжаться ими по своему усмотрению; Помпей сделал вид, что подумал, будто это для того, чтобы помиловать их, и отдал их ему. Закон, принятия которого добивался Катон, и который гласил, что ни один римский солдат не будет убит вне поля боя, был презрен.

– Ну что ж, мои старые товарищи, – сказал им Лабиен, – выходит, с тех пор, как мы расстались, вы приобрели привычку бежать от врага?

И он приказал умертвить их от первого до последнего.

Как Цезарь и предвидел, Помпей пустился за ним в погоню. Многие советовали Помпею перебраться в Италию, отвоевать обратно Испанию и вернуть себе тем самым обладание прекраснейшими провинциями империи; но бросить Сципиона, но отдать Восток варварам, но разорить римских всадников, оставив Цезарю Сирию, Грецию и Азию, немыслимо!

Да и, впрочем, разве Цезарь не бежал от него? разве не следовало нагнать его и покончить с этой войной одним махом?

Помпей разослал письма царям, полководцам и городам, как если бы он уже был победителем. Его жена Корнелия с сыном была в Милилене; он послал к ней гонцов с письмами, в которых он сообщал ей, что война уже закончена или почти закончена.

Что же касается друзей Помпея, то их вера в него проявилась любопытным образом. Они уже делили между собой имущество и должности, которые останутся после Цезаря; особенно горячил их честолюбие сан верховного понтифика, который должен был остаться вакантным. Кто же станет верховным понтификом вместо него? Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб вполне имели на это право; но Сципион был тестем Помпея.

Чтобы не терять времени даром в ожидании, некоторые отправили своих друзей или своих управляющих в Рим, чтобы те заняли для них дома по соседству с Форумом; тогда они могли бы прямо с порога, так сказать, домогаться должностей, которые рассчитывали просить для себя.

В лагере Помпея занимались тем же, чем восемнадцать веков спустя занимались в Кобленце. У Домиция был уже заготовлен список подозрительных и проект революционного трибунала.

– Составляйте ваши списки проскриптов, – говорил Цицерон, – это всегда пригодится.

– Зачем нам составлять эти списки? – говорили другие эмигранты; – добро было Сулле терять время на составление списков; мы не будем проскрибировать по головам, мы будем проскрибировать целыми толпами.

Но Помпей не так уж торопился довести дело до решающего сражения. Он знал, с кем он воюет; он с давних пор знал этих людей, непобедимых с оружием в руках и привыкших побеждать вместе; но только они постарели, и их можно истощить ожиданием, сломить усталостью. Зачем же он будет напрасно подвергать опасности своих новобранцев, посылая их на бой с этими ветеранами?

Но Помпей не был волен делать то, что хотел. В армии Помпея было столько известных людей, столько именитых граждан, столько высокопоставленных лиц, что хозяевами были все, кроме Помпея.

Только Катон был согласен с ним. Он хотел выждать время, и, в конце концов, уладить все за счет утомления и переговоров; у него все время стояли перед глазами две тысячи трупов в Диррахии и те пятьсот пленников, казненных Лабиеном.

В тот день он укрылся в городе, рыдая и покрывая голову своей тогой в знак траура.

Цицерон насмешничал больше, чем когда бы то ни было, и очень часто Помпею хотелось, чтобы этот безжалостный остроумец перешел в лагерь его врага.

Правда, и многие другие в меру своих сил вторили Цицерону. Наблюдая, как Помпей шаг за шагом следует за Цезарем, от Эпира до Иллирии, они упрекали его в том, что он хочет упрочить его положение диктатора.

– Ему нравится, – говорили недовольные, – что на его утреннем выходе присутствует свита из царей и сенаторов!

Домиций Агенобарб называл его не иначе, как Агамемноном, то есть царем над царями.

– Друзья мои, – говорил Фавоний, – не едать нам в этом году тускульских фиг!

Афраний, который потерял Испанию, и которого обвиняли в том, что он ее продал, интересовался, почему же тогда Помпей не накажет оптового скупщика провинций.

– Избавимся сначала от Цезаря, – говорили всадники, – а уж потом мы избавимся и от Помпея.

Последний же настолько боялся, что, как только Цезарь будет побежден, Катон выступит и потребует от него сложить оружие, что он не дал ему никакого важного поручения и, пустившись в погоню за Цезарем, оставил того в Диррахии. Катон оказался низведен до сторожа над оставленным имуществом.

В конце концов, град насмешек и проклятий в адрес Помпея набрал такую силу, что он решил атаковать Цезаря, как только тот остановится.

Цезарь остановился на равнинах близ Фарсала.

Глава 66

Именно здесь должны были решиться судьбы мира.

Первые дни отступления стали для Цезаря днями тяжелейшей борьбы. Молва о его поражении уже распространилась и вызвала к нему всеобщее презрение: ему отказывали в продовольствии и фураже, и это продолжалось до тех пор, пока он не захватил город Гомфы в Фессалии.

Сделав это, он оказался среди такого изобилия, что его солдаты, уже пять месяцев почти умиравшие с голоду, отпраздновали, благодаря найденным в городских погребах многочисленным амфорам с вином, вакханалию, которая продолжалась три дня.

Наконец, как мы уже сказали, достигнув Фарсала, Цезарь остановился. Помпей расположил свой лагерь на возвышенности напротив лагеря Цезаря. И, однако, здесь его охватило сомнение. Ему было знамение; а мы знаем, какое влияние на события оказывали знамения в античном мире.

Выйдя с совета, где только что был обозначен план завтрашнего сражения, и где Лабиен, командующий конницей, снова повторил свою тожественную клятву не слагать оружия, пока Цезарь не будет полностью повержен, он вернулся в свою палатку, лег и заснул. И ему привиделся сон.

Ему снилось, что он был в Риме, в театре, где народ встретил его громкими рукоплесканиями, и что потом, на выходе из театра, он украшал богатыми трофеями храм Венеры Никефоры. И этот сон, в котором на первый взгляд не было ничего неблагоприятного, тем не менее, мог таить в себе двойственный смысл.

Цезарь был потомком Венеры; эти трофеи, которыми Помпей украшал храм, не были ли они трофеями, отнятыми у него самого? На протяжении всей ночи лагерь сотрясали приступы панического страха; два или три раза часовые бросались к оружию, решив, что их атакуют.

Незадолго до рассвета, когда выставляли караульных, видели, как над лагерем Цезаря, где царили полнейшая тишина и глубочайший покой, пролетел яркий сноп света и упал на лагерь Помпея.

За три дня до этого Цезарь совершил жертвоприношение для очищения своей армии. После заклания первой жертвы прорицатель сказал ему, что через три дня тот вступит в схватку со своим врагом.

– Помимо этого, – сказал Цезарь, – не видишь ли ты во внутренностях жертвы какого-нибудь другого благоприятного знака?

– Ты сам ответишь на этот вопрос лучше меня, – сказал ему прорицатель. – Боги указывают на великие перемены, на переворот в установившихся вещах, на обратное тому, что есть сейчас. Если сейчас ты счастлив, ты будешь несчастен; если ты несчастен, счастье ждет тебя; если сейчас ты победитель, ты будешь побежден; если сейчас ты побежден, не сомневайся в победе.

Чудеса творились не только в обоих лагерях или вокруг них. В Траллах, в храме богини Виктории, была статуя Цезаря; земля вокруг нее, и без того уже плотно утрамбованная, была к тому же вымощена крепчайшим камнем. Но, несмотря на это, из окаменевшей почвы через щель между плитами пробился росток пальмы.

В Падуе Гай Корнелий, человек, знаменитый своим искусством прорицания, и близкий друг историка Тита Ливия, сидел на своем кресле авгура и наблюдал за полетом птиц.

Он узнал о начале битвы и сообщил тем, кто окружал его, что сражение уже идет. Затем, вернувшись к своим наблюдениям и вновь изучив все знаки, он возбужденно вскочил на ноги и воскликнул:

– Ты победил, Цезарь!

И поскольку в его пророчестве усомнились, он снял со своей головы венок и заявил, что не наденет его вновь, пока события не подтвердят его справедливость. И все же, несмотря на все это, Цезарь готовился снять лагерь и продолжить свое отступление в сторону города Скотузы.

Его пугало то, что его силы очень уступали силам противника: у него было только тысяча конников, а у Помпея их было восемь тысяч; у него было только двадцать тысяч человек пехоты, а у Помпея их было сорок пять тысяч. И тут Цезарю донесли, что в лагере неприятеля происходит какое-то движение, и что Помпей, похоже, решился дать бой.

Цезарь собрал своих солдат. Он сказал им, что Корнифиций ведет ему два легиона и находится всего в двух днях пути; что у Целена в окрестностях Мегар и Афин имеется пятнадцать когорт, которые вот-вот выступят в путь, чтобы присоединиться к нему. Он спросил у них, хотят ли они дождаться этих подкреплений, или хотят дать сражение в одиночку.

И тогда все солдаты в один голос стали умолять его не ждать, и что напротив, если враг колеблется, нужно придумать какую-нибудь хитрость, чтобы тот решился на бой. Имея, как мы уже сказали, только одну тысячу конников против семи или восьми тысяч Помпея, Цезарь отобрал из своей легкой пехоты самых молодых и ловких солдат; он усаживал их на лошадей позади всадников; в момент нападения пехотинцы спрыгивали на землю, и вместо тысячи человек перед солдатами Помпея оказывались две тысячи.

В одной из подобных стычек был убит один из тех двух братьев-аалоброгов, которые перешли на сторону Помпея и явились причиной поражения при Диррахии. Но, как мы уже говорили, до сих пор Помпей избегал генерального сражения. В утро битвы при Фарсале он принял решение атаковать.

Несколькими днями раньше на совете, во время которого Домиций заявил, что всякий сенатор, который не последовал за Помпеем, заслуживает смертной казни или по крайней мере ссылки, и вручил заранее назначенным судьям три таблички со списками имен: один – для казни, другой – для ссылки, и третий – для денежного штрафа, Помпею предъявили требование вызвать врага на сражение; Помпей попросил дать ему еще несколько дней.

– Ты что, боишься? – спросил тогда Фавоний. – Если так, то уступи командование кому-нибудь другому, и иди сторожи вещи на место Катона.

Помпей ответил:

– Страх так мало удерживает меня, что я хочу с одной только моей конницей сокрушить и уничтожить армию Цезаря!

И когда многие из тех, кто среди всеобщей горячки еще сохранили разум, спросили у него, как он это себе представляет:

– Да, – ответил Помпей, – я прекрасно понимаю, что на первый взгляд это может показаться невероятным; но мой план очень прост: со своей конницей я окружу его правое крыло и отсеку его; затем я возьму его армию с тыла, и вы увидите, как почти без боя мы одержим сокрушительную победу!

Тогда Лабиен, в свою очередь, чтобы подтвердить слова Помпея и поднять дух солдат, добавил:

– Не думайте, что вы имеете дело с победителями Галлии и Германии; я знаю, о чем говорю, потому что я принимал участие в их завоевании. Из солдат тех великих сражений на Севере и на Западе почти никого не осталось. Часть из них полегла прямо на поле боя, другая погибла от болезней в Италии или в Эпире; целые когорты заняты удержанием городов. Те солдаты, которых мы имеем перед собой, пришли с берегов По и из Цизальпинской Галлии; так что в тот день, когда Помпею будет угодно послать нас в бой, перед нашей атакой никто не устоит.

Этот день наступил. В тот момент, когда Цезарь уже велел складывать палатки, и солдаты уже погоняли перед собой мулов и торопили своих слуг, лазутчики Цезаря прибежали сказать ему, что среди помпеянцев происходит большое движение, и что все наводит на мысль, что они готовятся к бою. Вскоре примчались и другие, крича, что первые ряды Помпея уже выступают к бою.

Тогда Цезарь поднялся на небольшой холм, чтобы его видело и слышало как можно большее число людей.

– Друзья мои, – крикнул он, – наконец настал день, когда Помпей вызывает нас на бой, и когда мы будем сражаться не с голодом и лишениями, а с солдатами врага! Вы ждали этого дня с нетерпением; вы обещали мне победить; держите ваше слово. – Всем становиться!

Затем он приказал поднять над своей палаткой ярко-алый флаг – сигнал к бою. Едва заметив его, римляне бросились к оружию; и, поскольку план сражения был определен заранее и каждый командир получил свой приказ, центурионы и декурионы развели своих солдат по заранее определенным позициям, и в сопровождении своих людей «каждый из них, говорит Плутарх, занял свое место в таком порядке и с таким спокойствием, как будто это выстраивался на сцене хор трагедии».

Глава 67

Вот какое место занимал каждый:

Помпей командовал левым крылом[55]; с ним были два легиона, которые Цезарь прислал ему из Галлии. Антоний стоял напротив него и, соответственно, командовал левым крылом римлян. Сципион, тесть Помпея, командовал центром с легионами из Сирии, и перед ним находился Кальвин Луций. Наконец, Афраний командовал правым крылом Помпея; под его началом были легионы из Киликии и приведенные из Испании когорты, которые Помпей считал лучшими своими войсками. Перед ним находился Сулла.

Фланг этого правого крыла помпеянцев был прикрыт труднопреодолимым ручьем, поэтому Помпей сосредоточил на своем левом крыле своих лучников и метателей из пращи, а также всю свою конницу. К тому же он, вероятно, был не прочь иметь все свои основные силы именно на том участке, где находился он сам.

Цезарь расположился напротив Помпея, заняв, по своему обыкновению, место в рядах десятого легиона.

Видя, как напротив него сосредотачивается все это множество метателей из пращи, лучников и конников, Цезарь понял, что его враг намеревается начать атаку с его стороны и попытаться окружить его.

Тогда он вывел из резерва шесть когорт и разместил их позади десятого легиона, с приказом не двигаться с места и как можно дольше скрываться от неприятеля, пока не атакует его кавалерия. Как только это произойдет, эти шесть когорт должны броситься в первый ряд, и вместо того, чтобы издалека метать свои копья, как поступают обычно самые храбрые, торопясь поскорее вступить в ближний бой, каждый солдат должен будет держать острие своего копья на уровне лица неприятеля. Когда для них настанет время выполнить этот маневр, он подаст им знак знаменем.

Цезарь был убежден, что вся эта изысканная молодежь, все эти прекрасные танцоры, увенчанные цветами (καλούς καί άνθήρους) не смогут вынести зрелища направленного им в глаза острия. Этих копьеносцев было три тысячи.

Сидя верхом на лошади, Помпей с вершины холма изучал построение обеих армий.

И увидев, что армия Цезаря спокойно ожидает сигнала, и что большая часть его собственных солдат, напротив, вместо того, чтобы стоять в рядах, из-за недостатка опыта двигается в полнейшем беспорядке, он испугался, как бы при начале наступления его войска не сломали свое построение.

Тогда он послал верховых связных с поручением передать приказ первым рядам твердо стоять на своем месте, сдвинуться вплотную друг к другу и так дожидаться неприятеля.

«Этот совет, – говорит Цезарь, – был подан Помпею Триарием, и я никак не могу его одобрить, поскольку в человеке есть особый пыл и природный порыв, которые разжигаются движением; и следует скорее поддерживать их, а не давать им угаснуть».

И он решил, несмотря на превосходство сил противника, воспользоваться этим преимуществом, которое давал ему Помпей, и первым начать атаку.

Тогда, сообщив своим командирам пароль – Венера-Победительница, в то время как Помпей передавал свой – Геракл Непобедимый, он бросил последний взгляд на все свое построение.

В этот миг он увидал, как один из его солдат, пришедший в его армию добровольцем и назначенный в прошлом году капитаном десятого легиона, воскликнул:

– Следуйте за мной, соратники, потому что настало время выполнить все то, что мы обещали Цезарю.

– А что, Крастиний, – спросил у него Цезарь, Цезарь, как и Наполеон две тысячи лет спустя, знал поименно всех своих солдат, – что ты думаешь о сегодняшнем дне?

– Этот день принесет тебе победу и славу, император, – ответил Крастиний; – в любом случае, ты похвалишь меня сегодня, живого или мертвого!

И затем, повернувшись к своим товарищам:

– Вперед, дети мои, – сказал он, – на врага!

И он первым ринулся вперед во главе своих ста двадцати солдат.

И как только эти сто двадцать человек рванулись вперед, чтобы атаковать пятьдесят две тысячи солдат Помпея, на миг над обеими армиями повисла та зловещая тишина, которая предшествует решающим сражениям, и в которой как будто слышится хлопанье крыльев смерти.

В этой тишине Крастиний и его солдаты, приблизившись к помпеянцам на расстояние в двадцать шагов, метнули свои дротики.

Это стало сигналом; с обеих сторон запели трубы и рожки.

Весь строй пехоты Цезаря тут же с громким кличем бросился вперед, чтобы поддержать тех сто двадцать смельчаков, которые указали ему дорогу, бросая на бегу свои дротики и копья в неприятеля. Затем, когда все дротики были выпущены в цель, цезарианцы выхватили свои мечи и обрушились на помпеянцев, которые встретили их стойко и неподвижно.

Помпей, словно он только и ждал, чтобы убедиться, что его армия доблестно выдержит первый натиск, отдал приказ своей коннице атаковать правое крыло Цезаря и окружить его. Цезарь увидел, как к нему приближается вся эта громада лошадей, от топота которых задрожала земля, и крикнул только эти три слова:

– Соратники, в лицо!

Каждый солдат услышал его и кивком подал знак, что он понял. Как и предвидел Цезарь, этот живой сгусток из лошадей и всадников разметал перед собой тысячу его конников. Между конниками Помпея шагали его лучники.

Когда конница Цезаря была отброшена назад, а первые ряды десятого легиона смяты, восемь тысяч конников Помпея направили свои эскадроны на окружение армии Цезаря. Это был тот миг, которого он ждал. Он приказал поднять знамя и подать тем самым сигнал его трем тысячам солдат резерва.

Те, сохранив свои метательные копья, двинулись вперед, действуя этим оружием так, как современные солдаты действуют штыком, поднося острие к глазам неприятеля и повторяя клич Цезаря:

– В лицо, соратники! в лицо!

И при этом, не обращая внимания на лошадей, и не пытаясь ранить других солдат, они поражали остриями своих копий лица молодых всадников. Те еще держались какое-то мгновение, скорее из удивления, чем из храбрости; но затем, предпочтя быть опозоренными, нежели изуродованными, они побросали свое оружие, развернули своих лошадей и обратились в бегство, закрывая лицо руками.

Так они бежали, не оборачиваясь, до самых гор, бросив на произвол судьбы своих лучников, которые были полностью истреблены.

Тогда, даже не беря на себя труд преследовать беглецов, Цезарь направил вперед десятый легион с приказом атаковать неприятеля в лоб, в то время как сам он, со своей конницей и своими тремя тысячами копьеносцев, нападет на него с фланга. Наступление было проведено необычайно правильно и четко. Цезарь, привыкший за все отвечать сам, направлял его.

Помпеевская пехота, которой было приказано обойти неприятеля, как только конница приведет в беспорядок его правое крыло, увидела, что ее саму обходят! она держалась одно мгновение, но вскоре рассыпалась и последовала примеру конницы.

В тот же миг все союзники, пришедшие на помощь Помпею, все эти всадники, все эти галаты, все эти каппадокийцы, все эти македоняне, все эти кандиоты, все эти лучники из Сирии, из Понта, из Финикии, все эти новобранцы из Фессалии, из Беотии, их Ахеи, из Эпира закричали в один голос, но на десяти разных языках:

– Мы побеждены!

И, повернувшись к врагу спиной, они бросились бежать. Впрочем, Помпей сам подал им пример.

– Как?! Помпей, Помпей Великий? О! бог мой! ну да.

Почитайте Плутарха; я даже не хочу сейчас ссылаться на Цезаря.

Заметьте, что Помпей даже не стал ждать так долго, как мы тут говорим. Едва увидев, что его конница развернулась, он пустил свою лошадь в галоп и вернулся в лагерь.

Читайте, читайте Плутарха.

«И когда те обратились в бегство, Помпей увидел пыль, поднятую копытами его лошадей, и понял, что случилось с его конницей.

Трудно сказать, какая мысль при этом поразила его; но как человек, лишившийся рассудка, забыв внезапно, что он Помпей Великий, не сказав никому ни слова, не отдав никакого приказа, он медленно побрел прочь, во всем подобный Аяксу, так, словно о нем были стихи Гомера:

Отец над богами Юпитер, на троне своем восседая, страх ниспослал на Аякса, и шаг тот замедлил в смущеньи; щит свой отбросив назад, бычьей кожей семь раз облаченный, вон отступил из толпы, в страхе вокруг озираясь.

Таков был и Помпей!»

Войдя в лагерь, он громко крикнул караульным офицерам, так, чтобы и солдаты могли его слышать:

– Охраняйте ворота; я обойду все укрепления, чтобы всем отдать такой же приказ.

Затем он забился в свою палатку, отчаявшись в успехе баталии, но с решимостью ожидая дальнейших событий.

Глава 68

Дальнейшие события были легко предсказуемы. Бегство всех этих варваров и их крики «мы побеждены», зазвучавшие на десяти разных языках, внесли в армию смятение. Началось побоище.

Но Цезарь, видя, что битва уже выиграна, и что сегодняшний день принадлежит ему, собрал всех своих трубачей и глашатаев, и распределил их по всему полю сражения с наказом трубить и кричать солдатам:

– Пощаду римлянам! убивайте только чужаков.

Услышав этот краткий, но выразительный призыв, римляне остановились и протянули руки солдатам, которые шли на них с поднятыми мечами. Те побросали свои мечи и кинулись в объятия своих прежних товарищей. Казалось, милосердная душа Цезаря вошла в тело каждого из солдат его армии.

Однако какое-то число помпеянцев последовало за командирами, которые пытались собрать их. Кроме того, две или три тысячи человек остались охранять лагерь. Многие бежавшие с поля боя спаслись в нем, и назавтра там могла бы вновь собраться армия, не уступавшая армии Цезаря.

Цезарь собрал солдат, рассыпавшихся по полю боя. Он повторил обещание пощадить побежденных; и хотя уже почти наступала ночь, хотя люди сражались с самого полудня, хотя они были измучены усталостью и жарой, он в последний раз воззвал к их мужеству и повел их на приступ укреплений.

– Что это за шум? – спросил Помпей, сидя в своей палатке.

– Цезарь! Цезарь! – кричали на бегу перепуганные солдаты, спешащие к укреплениям.

– Как? неужели и в моем лагере? – воскликнул Помпей.

И, поднявшись, он сбросил свои одежды полководца, вскочил на первую попавшуюся лошадь, выехал через Декуманские ворота и поскакал во весь опор по дороге, ведущей к Лариссе.

Солдаты оборонялись лучше, чем это делал их полководец. Правда, здесь находились фракийские солдаты, лучшая из вспомогательных частей. Но даже и они, видя, как несущиеся мимо беглецы бросают свое оружие и даже знамена, даже они, как и остальные, не помышляли больше ни о чем, кроме как об отступлении.

К шести часам вечера лагерь был взят. Бежавшие отступили на холм неподалеку. Победители вошли в лагерь и обнаружили в нем накрытые столы, заставленные золотой и серебряной посудой; повсюду были разбросаны зеленые ветви и цветы, и среди других палатка Лентула была увита плющом и миртом.

Все это было очень заманчиво для солдат, тяжело трудившихся уже полдня, но Цезарь напомнил им, что лучше было бы сразу покончить с неприятелем, и они сами закричали:

– Вперед!

Цезарь оставил треть своих солдат охранять лагерь Помпея, еще одну треть – сторожить свой собственный, а с последней третью пустился по более короткой дороге, чем та, по которой последовал неприятель; таким образом, что через час быстрой ходьбы он отрезал ему путь к отступлению.

Беглецы были вынуждены сделать привал на бугре, у подножия которого протекал ручей. Цезарь немедленно завладел этим ручьем и, чтобы лишить врага возможности утолить жажду, он занял четыре тысячи человек рытьем рва между холмом, который занимал враг, и ручьем.

Тогда, умирая от жажды, видя, что все пути к отступлению отрезаны, каждую минуту ожидая нападения солдат Цезаря сзади, помпеянцы отправили к Цезарю парламентеров. Они просили о сдаче в плен. Цезарь ответил, что завтра утром он примет их сдачу, а пока те, кого мучает жажда, могут подойти и напиться. Помпеянцы стали понемногу спускаться.

Встречаясь, цезарианцы и помпеянцы узнавали друг в друге старых друзей, протягивали друг другу руки, бросались друг к другу в объятия, как если бы три часа назад они вовсе не собирались друг друга перерезать. Ночь прошла в такого рода проявлениях приязни.

Те, у кого была пища, делились ею с теми, у кого ее не было; все разжигали костры и усаживались вокруг них; можно было подумать. Что все эти люди собрались здесь на праздник. На следующее утро Цезарь появился среди них.

Многие сенаторы воспользовались этой ночью, чтобы спастись. Оставшимся он подал знак разом и рукой, и улыбкой.

– Встаньте, – сказал он им; – Цезарь не знает врагов на следующий день после победы!

Все столпились вокруг него, пожимая руки, которые он им протягивал, и целуя край его боевого плаща, наброшенного ему на плечи. Цезарианцы и помпеянцы вернулись в лагерь, смешавшись между собой.

Цезарь осмотрел поле боя. Он потерял от силы двести человек. Тогда он спросил, что сталось с тем Крастинием, который пообещал ему, что он увидит его вновь либо мертвым, либо победителем, и который так отважно начал атаку. Вот что он узнал:

Крастиний, покинув его, как мы уже сказали, ринулся на врага, увлекая за собой свою когорту; он изрубил в куски первых, кто попался ему на пути, и ворвался в самую толщу вражеских батальонов. Там он ожесточенно сражался; но поскольку он все время продолжал кричать: «Вперед, за Венеру-Победительницу!» один помпеянец нанес ему такой удар мечом в рот, что острие клинка вышло из его затылка. Крастиний погиб с одного удара.

«На поле боя, – говорит сам Цезарь, – нашли пятнадцать тысяч павших или умирающих солдат неприятеля»; и в их числе – его ярого врага Луция Домиция.

Было захвачено двадцать четыре или двадцать пять тысяч пленных; это значит, что двадцать четыре или двадцать пять тысяч человек было помиловано, и часть из них была причислена к армии Цезаря. Было взято восемь орлов и сто восемьдесят знамен. И однако, победителя терзала сильная тревога.

Перед началом сражения и даже во время него он поручил своим офицерам и солдатам не убивать Брута, а напротив, поберечь его, и привести его к нему, только если он сдастся добровольно; если он будет защищаться, когда его попытаются остановить, следует позволить ему бежать. Вы помните, что Брут был сыном Сервилии, и что Цезарь долгое время был любовником Сервилии.

После сражения он стал спрашивать известий о Бруте. Видели, как он сражался, но никто не знал, что с ним случилось после. Цезарь велел искать его и сам искал среди убитых. В действительности же после битвы Брут спрятался в каком-то болоте, полном стоячей воды и заросшем камышом; потом ночью он выбрался из него и дошел до Лариссы.

Там, узнав, как Цезарь беспокоится о его жизни, он написал ему несколько слов, чтобы тот не волновался. Цезарь тут же отправил ему послание, требуя, чтобы он явился к нему. Брут явился.

Цезарь раскрыл ему объятия, со слезами прижал его к сердцу, и отнюдь не ограничился тем, что простил его, но и обращался с ним более предупредительно, чем с любым из своих друзей.

Вечером после сражения Цезарь вручил своим солдатам три награды, со свободой присудить их тем, кто, по их мнению, был их более всего достоин.

Солдаты присудили первую награду ему, как тому, кто сражался доблестнее всех; вторая награда была пожалована командиру десятого легиона; наконец, третья была посмертно вручена Крастинию. Все предметы, из которых состояла эта воинская награда, были положены вместе с Крастинием в его могилу, вырытую по приказу Цезаря отдельно от общего захоронения.

В палатке Помпея он нашел всю его переписку.

Цезарь сжег ее, не прочитав ни единого письма.

– Что ты делаешь? – спросил Антоний.

– Сжигаю эти письма, – ответил Цезарь, – чтобы они не побудили меня к мести.

И, когда афиняне пришли просить его о помиловании:

– Сколько раз еще, – сказал он им, – слава ваших предков будет служить извинением вашим ошибкам?

А потом он произнес, глядя на покрытое телами убитых поле сражения, слова, которые были его извинением перед богами и, быть может, перед самим собой.

– Увы! – сказал он, – они заставили меня сделать это! если бы Цезарь распустил свою армию, то, несмотря на столько побед, Катон осудил бы Цезаря, и Цезарь был бы приговорен!

Но вот в чем был вопрос: Не лучше ли было бы стать Фемистоклом-изгнанником, чем Цезарем-победителем?

Глава 69

Последуем за побежденным в его бегстве; потом мы вернемся к победителю.

Когда Помпей, с которым было всего несколько человек, удалился от лагеря, он оставил свою лошадь, и, видя, что никто и не думает гнаться за ним, медленно зашагал дальше, погруженный в мрачные раздумья, которые, должно быть, одолевали его в эту минуту. – Представьте себе Наполеона после Ватерлоо; а ведь Наполеона заставили сражаться, для него это было необходимостью; Помпей же сам отверг всякое примирение.

Еще накануне он мог разделить мир с Цезарем, взять себе, по своему выбору, Восток или Запад; а если бы ему непременно хотелось войны, он мог бы отомстить парфянам за поражение Красса, он мог бы проследовать в Индию путем Александра. Но римлянину схватиться с римлянином! но ему, Помпею, вступить в бой с Цезарем!

Вчера Помпей был властелином полмира; сегодня он был не властен даже над настоящей минутой, не был хозяином даже собственной жизни! Где ему найти убежище? У него еще будет время подумать об этом; сейчас надо бежать.

Он миновал Лариссу, город Ахилла, даже не остановившись, и вошел в Темпейскую долину, которую через двадцать лет воспоет Вергилий, выросший среди междоусобных войн, – какие страшные воспоминания они ему оставят! Мучимый жаждой, он бросился ничком на землю и напился прямо из реки Пеней; затем, поднявшись, он пересек долину и вышел на берег моря.

Там он провел ночь в бедной рыбацкой хижине; рано утром, поднявшись в лодку вместе с сопровождавшими его свободными гражданами, он отослал рабов, сказав им отправляться к Цезарю и заверив, что им нечего его бояться. Двигаясь вдоль берега, он заметил большое торговое судно, готовое сняться с якоря; он велел гребцам плыть к этому судну.

Капитаном судна был римлянин, который никогда не был лично знаком с Помпеем, но знал его в лицо; его имя было Петиций.

Он занимался погрузкой своего судна; внезапно ему пришли сказать, что с борта заметили лодку, гребцы которой изо всех сил налегали на весла, торопясь приблизиться к судну, и в которой стояли люди, потрясая своими плащами и с мольбой протягивая руки.

– Это он! – вскричал капитан, – это Помпей!

И он бросился на палубу.

– Да, – сказал он матросам, вглядевшись; – да, это он… Пойдите и встретьте его с почетом, невзирая на постигшее его несчастье.

Матросы с палубы корабля подали знак тому, кто, как им показалось, был главным в лодке, что он может подняться на борт. Помпей поднялся. С ним были Лентул и Фавоний. Удивленный оказанным ему приемом, Помпей сначала поблагодарил Петиция, а затем:

– Мне показалось, – сказал он, – что ты узнал меня еще до того, как я назвал свое имя; ты, должно быть, видел меня раньше и знал, что я приду к тебе как беглец?

– Да, – ответил Петиций, – я видел тебя в Риме; но еще до того, как ты пришел, я знал, что ты скоро будешь здесь.

– Как же так? – спросил Помпей.

– Сегодня ночью я видел тебя во сне, – сказал Петиций, – но не таким, каким ты был в Риме – повелителем и триумфатором, а униженным и поверженным, просящим приюта на моем корабле. Вот почему, увидев в лодке человека, который махал плащом и умолял о помощи, я вскрикнул: «Это Помпей!»

Помпей ничего не ответил, только вздохнул, склонив голову перед волей богов, пославших этот сон, провозвестник истины. В ожидании ужина Помпей попросил теплой воды, чтобы помыть ноги, и масла, чтобы затем натереться им. Один из матросов принес ему все, что тот просил. Помпей оглянулся вокруг себя и печально улыбнулся: у него больше не было ни одного прислужника. Он начал разуваться сам.

Тогда Фавоний, тот самый грубиян, который сказал Помпею: «Так топни же ногой!», тот самый насмешник, который говорил в Диррахии: «Не едать нам в этом году фиг в Тускуле!», Фавоний со слезами на глазах опустился на колени и, невзирая на протесты Помпея, разул его, омыл ему ноги и натер его маслом.

С этой минуты он не переставал ухаживать за ним и оказывать ему все услуги, которые оказывал бы ему не только самый верный слуга, но и самый покорный раб. Через два часа после того, как он принял на свой борт Помпея, капитан судна увидел на берегу человека, который подавал сигналы бедствия.

За этим человеком отправили шлюпку, подобрали его и привезли на корабль: это был царь Дейотар. На следующий день на рассвете они подняли якорь и двинулись в путь.

Помпей миновал Амфиполь. Затем по его просьбе судно взяло курс на Митилену; он хотел забрать там Корнелию и сына. Они бросили якорь перед островом и послали на берег гонца. Увы! он нес вовсе не ту весть, которой ждала Корнелия после письма, отправленного из Диррахия, в котором сообщалось о поражении и бегстве Цезаря.

Гонец нашел ее исполненной радости.

– Вести от Помпея! – воскликнула она; – о, счастье! он, несомненно, сообщает мне, что война закончена?

– Да, – сказал гонец, качая головой, – закончена… но не так, как вы ожидаете.

– Что же тогда случилось? – спросила Корнелия.

– Случилось так, что если вы хотите в последний раз приветствовать своего супруга, госпожа, вновь приступил посланник Помпея, то следуйте за мной, и приготовьтесь увидеть его в самом плачевном состоянии и на судне, которое даже не принадлежит ему.

– Скажи мне все! – вскричала Корнелия. – Разве ты не видишь, как мучаешь меня?

Тогда раб рассказал ей о Фарсале, о поражении и бегстве Помпея, и о приеме, который был оказан ее мужу на корабле, где он ждал ее.

Как только этот рассказ был закончен, Корнелия рухнула на землю и долго лежала без чувств, оцепенев и с блуждающим взором; затем, придя наконец в себя и чувствуя, что сейчас не время стонать и плакать, она бегом бросилась через весь город и выбежала на берег.

Помпей издалека увидел ее. Он вышел к ней навстречу и принял ее, совершенно обессилевшую, в объятия.

– О мой дорогой супруг! – воскликнула она, – это моя, а не твоя злая судьба виновата в том, что я вижу тебя прибывшим сюда на одной-единственной жалкой скорлупке, тебя, который до свадьбы с Корнелией бороздил моря на пяти сотнях могучих кораблей! Почему же ты не предоставишь меня моей злой судьбе, меня, ввергшую тебя в пучину такого несчастья?… О! как я была бы рада умереть до того, как я узнала, что Публий, мой первый муж, погиб от рук парфян, и как мудро поступила бы я, если бы, не имея счастья умереть по воле богов, умерла бы по своей собственной воле, вместо того, чтобы сделаться виновницей бед Помпея Великого!

Помпей обнял ее так нежно, как никогда прежде.

– Корнелия, – сказал он, – до сих пор ты знала одни только милости судьбы; удача долго оставалась рядом со мной, как верная подруга, и мне не следует жаловаться: раз я рожден человеком, значит, я подвержен превратностям рока. Не будем же терять надежды, дорогая супруга, вернуться от настоящего к прошлому, раз мы прошли путь от прошлого к настоящему.

Тогда Корнелия послала за своими слугами и самым ценным имуществом. Жители Митилены, узнав, что Помпей находится в их гавани, пришли приветствовать его и просили его войти в их город; но он отказался, сказав им:

– Сдавайтесь Цезарю с полным доверием: Цезарь добр и великодушен.

Потом он некоторое время порассуждал с философом Кратиппом о существовании божественного провидения. Он сомневался; он больше чем сомневался: он отрицал его. Нам же, напротив, поражение Помпея и победа Цезаря показались явным свидетельством вмешательства провидения в дела человеческие.

Глава 70

В Митилене Помпей был еще слишком близко от Фарсала; он продолжал свой путь, заходя в гавани только тогда, когда нужно было заправиться водой или пополнить запасы провизии.

Первым городом, в котором он сделал остановку, была Атталия, в Памфилии. Там к нему присоединились пять или шесть галер; они пришли из Киликии, и позволили ему собрать некоторое войско. Вскоре вокруг него собралось даже шестьдесят сенаторов; это было ядро, которое притягивало к себе бежавших.

Тогда же Помпей узнал, что его флот не понес никакого ущерба, и что Катон с большим числом солдат перебрался в Африку.

Он начал тогда жаловаться своим друзьям, и осыпал себя самого самыми пылкими упреками за то, что он вступил в бой с одной только своей сухопутной армией, оставив в бездействии флот, который составлял его главную силу, или что он, по крайней мере, не приготовил этот флот в качестве убежища на случай поражения на земле; этот флот сам по себе предоставил бы ему в ту же минуту армию более могучую, чем та, которую он потерял.

Вынужденный действовать только с теми силами, которые у него оставались, Помпей решил по возможности их увеличить. Он отправил своих друзей просить помощи в некоторых городах; он отправился в другие города сам, чтобы набрать там солдат и экипировать корабли; но зная, как долго придется ждать, пока каждый сдержит данные ему обещания, и зная быстроту, с которой двигался Цезарь, и молниеносность, с которой тот привык использовать свою победу, опасаясь его появления с минуты на минуту, и даже не имея возможности ему сопротивляться, он принялся искать уголок в мире, где он мог бы найти себе пристанище.

Он собрал своих друзей и держал с ними совет.

Сам он среди всех чужих государств выбирал Парфянское царство; по его мнению, это была сила, больше других готовая защитить его, взять под свое покровительство и даже дать ему войска, чтобы он смог отвоевать утраченные позиции; но ему заметили, что Корнелия по причине своей красоты совершенно не будет в безопасности среди этих варваров, которые убили молодого Красса, ее первого мужа.

Эта причина сразу же отвратила Помпея от идеи двинуться в путь к Евфрату. Да и разве не должно было свершиться то, что было предначертано роком!

Один из друзей Помпея предложил искать убежища у нумидийского царя Юбы и присоединиться к Катону, который, как мы уже сказали, находился в Африке со значительными силами.

Но лесбиец Теофан настаивал на Египте и Птолемеях. Египет был всего в трех днях пути морем, а юный царь Птолемей, отцу которого Помпей вернул трон, и который сам был Помпеевым питомцем, имел перед ним слишком большие обязательства, чтобы не сделаться самым преданным его слугой. Злой гений Помпея заставил его предпочесть последнее предложение.

Поэтому вскоре Помпей отплыл с Кипра со своей женой на одной галере, пришедшей из Селевкии; остальные члены его свиты поплыли на военных и торговых судах. Море они пересекли благополучно; дыхание смерти раздувало их паруса!

Из первых же полученных известий Помпей узнал, что Птолемей в Пелусии и воюет со своей сестрой Клеопатрой. Помпей послал вперед одного из своих друзей, наказав ему предупредить царя о его прибытии и попросить у него от имени Помпея убежища в Египте.

Птолемей, которому едва исполнилось пятнадцать лет, уже два года был женат на своей сестре Клеопатре, которой исполнилось девятнадцать. В соответствии со своим правом старшинства Клеопатра хотела забрать всю власть себе; но приближенные Птолемея возмутили против нее бунт и изгнали ее из столицы.

Таково было положение вещей к тому моменту, когда прибыл посланец от Помпея. Приближенными Птолемея, отстранившими Клеопатру от власти, были евнух, учитель риторики и постельничий царя. Евнуха звали Потин; ритором был Теодот из Хио; постельничим – египтянин Ахилла. Этот представительный совет собрался, чтобы обсудить просьбу Помпея. Обсуждение и принятое решение были достойны самого собрания.

Потин держался мнения, что следует отказать Помпею в гостеприимстве; Ахилла был за то, чтобы принять его; но Теодот из Хио, увидев возможность блеснуть своими познаниями в риторике, представил им такую дилемму:

– Ни одно из двух мнений не представляется достаточно приемлемым: принять Помпея – значит сделать Цезаря своим врагом, а Помпея – своим деспотом; отослать Помпея восвояси – значит приобрести с его стороны смертельную ненависть, если он когда-нибудь снова одержит верх.

Так что лучшим решением, по мнению ритора, было бы притвориться, что они готовы его принять, а потом просто-напросто убить его.

– Эта смерть, – продолжал почтенный оратор, – обяжет Цезаря… и потом, – добавил он с улыбкой, – мертвые не кусаются.

Эта точка зрения собрала все голоса, а осуществление плана поручили Ахилле. Для этого он взял с собой двоих римлян, которых звали Септимий и Сальвий, и которые прежде были один – командиром когорты, а другой – центурионом в армии Помпея; к ним он прибавил трех или четырех рабов, и отправился на галеру Помпея. Все, кто находились на этой галере, собрались на палубе в ожидании ответа на послание к Птолемею.

Все ждали, что навстречу знаменитому беглецу будет послана сама царская галера, и ее высматривали издалека. Когда же вместо этой галеры они заметили ничтожную лодчонку, в которой сидело семь или восемь человек, этот знак неуважения показался всем очень подозрительным, и не один голос посоветовал тогда Помпею отойти подальше в море, пока еще есть время. Но силы Помпея были уже на исходе, как была на исходе и его удача.

– Подождем, – сказал он, – было бы смешно бежать перед лицом восьми человек.

Но вот лодка приблизилась, и Септимий, узнав своего бывшего полководца, поднялся и приветствовал его титулом императора.

Одновременно Ахилла от имени царя Птолемея пригласил его по-гречески перейти с галеры в лодку, объяснив, что берег здесь топкий, а море изобилует песчаными мелями и недостаточно глубоко, чтобы мог пройти его корабль.

Помпей колебался; но между тем он и его спутники видели, как поблизости вооружаются корабли Птолемея, и как его солдаты рассеиваются по морю. Может быть, это делалось в честь Помпея? Такая мысль казалась вполне естественной. К тому же, выказать сейчас недоверие значило бы дать убийцам повод к оправданию их преступления.

Тогда Помпей, обняв напоследок Корнелию, которая уже заранее оплакивала его смерть, приказал двум центурионам из своей свиты, Филиппу, одному из своих вольноотпущенников, и одному рабу по имени Скиф подняться первыми; и поскольку Ахилла протягивал ему руку с борта лодки, он обернулся к своей жене и сыну, прощаясь с ними строками из Софокла:

Свободный муж, к тирану в дом входящий,

Рабом его становится тотчас.

Глава 71

Это были последние слова, с которыми Помпей обратился к тем, кто был дорог ему. Затем на минуту воцарилось торжественное молчание, пока он переходил с корабля в лодку; потом лодка наконец отошла от корабля, и весла направили ее к берегу.

Корабль остался на месте; все друзья Помпея столпились вокруг его жены и сына и смотрели, как он удаляется. Расстояние от корабля до берега было велико. В маленькой лодке, затерявшейся среди водной глади, все хранили молчание. Это молчание тяготило сердце Помпея, как безмолвие смерти.

Он попытался нарушить его; он оглядел всех этих людей одного за другим в надежде, что может быть, хоть кто-нибудь заговорит с ним первым. Все были молчаливы и угрюмы, как статуи.

Наконец его взгляд остановился на Септимии, который, как мы уже сказали, приветствовал его при встрече титулом императора.

– Друг мой, – сказал он ему, – ошибаюсь ли я, или моя память пока меня не обманывает? Мне кажется, что ты когда-то воевал вместе со мной.

Септимий утвердительно кивнул ему в ответ, но не сопроводил этот знак ни единым словом; казалось, это воспоминание Помпея ничуть не тронуло его. Звук, рожденный голосом беглеца, угас, не оставив эха в сердцах этих рабов и евнухов.

Помпей вздохнул и, достав свои таблички, на которых он заранее написал по-гречески речь, с которой намеревался обратиться к Птолемею, перечитал и подправил ее. Тем временем, по мере того, как лодка приближалась к земле, стало видно, что царские офицеры собираются к той точке на берегу, куда она должна была причалить.

Это вселило некоторую уверенность в Корнелию и друзей Помпея, которые оставались на палубе, чтобы видеть, что произойдет дальше. Но этот проблеск надежды скоро угас. Лодка уткнулась в берег. Помпей поднялся, чтобы сойти на берег, и, вставая, оперся на плечо Филиппа, своего вольноотпущенника.

Но в тот же самый миг движением стремительным, как мысль, Септимий выхватил свой меч и пронзил его насквозь. Увидев, что первый удар нанесен, Сальвий и Ахилл тоже достали свои мечи.

Тогда Помпей, который, несмотря на нанесенную ему страшную рану, остался стоять, словно такой гигант, как он, не мог пасть с одного удара, бросил последний взгляд на жену и сына, двумя руками натянул тогу себе на лицо и, не произнеся больше ни слова, ни сделав ничего недостойного его, вздохнул только и принял все удары без стонов и жалоб, и даже не пытаясь уклониться от них.

Ему было пятьдесят девять лет, исполнившихся накануне; так что он умирал на следующий день после годовщины своего рождения. При виде этого убийства те, кто остались на корабле, страшно закричали, и эти крики достигли берега.

Ребенок плакал, не зная отчего; Корнелия в отчаянии ломала руки. Но хотя она и настаивала, чтобы ей, по крайней мере, отдали тело ее супруга, все корабли римлян подняли якоря, поставили паруса, и благодаря сильному ветру, дувшему с берега, растаяли вдали, как стая морских птиц.

Египтяне, которые поначалу решили пуститься за ними в погоню, были тут же вынуждены отказаться от этого намерения: корабли беглецов слишком сильно опережали их.

Убийцы отрубили Помпею голову, чтобы отнести ее своему царю и подтвердить, что его приказ выполнен. Тело же они бросили нагим прямо на берегу, оставив его в этом унизительном состоянии на обозрение любопытным, пытавшимся соизмерить человеческое величие с обезглавленным трупом.

Один Филипп, вольноотпущенник Помпея, попросил позволения не покидать тело своего хозяина, и уселся возле него на земле. Убийцы удалились, унося с собой голову.

Тогда Филипп заботливо омыл труп в морской воде, одел его в свою собственную тунику и собрал по берегу обломки старой рыбацкой лодки, сгнившие и трухлявые, «но все же их было достаточно, говорит Плутарх, чтобы сложить погребальный костер для трупа, который даже не был целым».

Пока он собирал обломки и складывал костер, к нему подошел какой-то старик. Это был уже одряхлевший римлянин, который когда-то впервые постигал азы военного дело под командованием Помпея, тоже еще молодого тогда. Он уже знал страшную новость, и, остановившись перед вольноотпущенником:

– Кто ты такой, – спросил он его, – раз намереваешься хоронить Помпея Великого?

– Увы мне! – ответил Филипп, – я всего лишь смиренный слуга, но слуга верный: я один из вольноотпущенников Помпея.

– Пусть так, – сказал ветеран; – но честь предать его погребению не будет принадлежать тебе одному; позволь мне, раз я встретил тебя здесь, совершить это благое дело вместе с тобой. И тогда, боги тому свидетели, мне не придется жаловаться на мое пребывание в этой чужой стране, раз после стольких бедствий я удостоился славы прикоснуться к телу и похоронить величайшего из римлян.

Так был погребен Помпей Великий.

На следующий день другой корабль, приплывший с Кипра, шел вдоль берегов Египта. На палубе стоял завернувшийся в военный плащ человек в доспехах, в задумчивости скрестив руки и пристально глядя на берег.

Он увидел огонь погребального костра, уже начавший угасать, и рядом с этим гаснущим костром, вольноотпущенника Филиппа, который сидел, уронив голову на руки.

– Кто это, – пробормотал он с величайшей скорбью в голосе, – кто закончил здесь свой земной путь и оставил земные труды?

И, поскольку никто не мог ответить ему, он испустил глубокий вздох:

– Увы! – сказал он, – быть может, это ты, великий Помпей!

Вскоре после этого он сошел на берег, был схвачен и умер в тюрьме. Впрочем, это мало кого занимало; его имя кануло в имени, его невезение кануло в невезении Помпея Великого!

Со своей стороны, Цезарь, после того, как он вернул свободу всей Фессалии в благодарность за победу, одержанную при Фарсале, пустился в погоню за Помпеем. Прибыв в Азию, он, чтобы оказать любезность Феопомпу, составителю труда по мифологии, пожаловал ту же милость всем жителям Книда и освободил жителей Азии от трети всех податей.

По мере того, как он продвигался вперед, он узнавал о чудесах, которые предшествовали его победе или сопутствовали ей.

В Элиде изображение Виктории, помещенное в храме Минервы, которое было обращено к богине, в день сражения само собой повернулось ко входу в храм; в Антиохии люди трижды слышали звук трубы и воинственный клич, так что они все схватились за оружие и поднялись на крепостные стены; в Пергаме хранившиеся в святилище барабаны сами собой начали бить, когда никто не прикасался к ним; наконец, в Траллах ему показали пальму, которая выросла в храме Победы.

Он был в Книде, когда узнал, что Помпей сделал остановку на Кипре. С этой минуты он догадался, что побежденный будет искать себе убежища в Египте. Тогда он взял курс на Александрию, ведя за собой полтора десятка галер, восемьсот лошадей и два легиона, один из которых он приказал привести из армии Калена, который был в Ахее, а второй был тот, что последовал за ним.

Вместе эти два легиона составляли три тысячи двести солдат; остальные были где-то в дороге. Но как бы ни была малочисленна армия Цезаря, после победы при Фарсале он везде считал себя в безопасности. Имея только эти силы, он вошел в гавань Александрии.

Едва он ступил на берег, он увидел, что к нему направляется какая-то депутация; вперед выступил оратор и, осыпав его сначала самыми разными похвалами, отпустил полу своего платья, и к его ногам покатилась голова Помпея.

При виде этого Цезарь в ужасе отвернулся и не смог сдержать слез. Ему поднесли перстень Помпея; он взял его с благоговением. На печати перстня был вырезан лев с мечом в лапах. Он осыпал подарками всех друзей Помпея, которые после его смерти рассыпались по окрестностям и были схвачены царем Египта, и взял их под свое покровительство.

Помимо этого, он написал в Рим, что самым сладким плодом его победы, приносящим ему наибольшее удовлетворение, является возможность каждый день спасать кого-нибудь из своих сограждан, кто поднимал против него оружие.

Глава 72

Первой заботой, даже, мы бы сказали, первым долгом Цезаря по прибытии в Египет было собрать прах Помпея и переслать Корнелии урну, в которую его поместили. Корнелия похоронила его прах в том красивом доме на Альбе, о котором нам уже не раз доводилось говорить.

Цезарь топнул ногой в том месте, где пал Помпей, и сказал:

– На этом месте я воздвигну храм Негодования.

Позднее этот храм действительно был построен. Аппиан видел его, и рассказывал, что когда император Траян воевал с евреями в Египте, те разрушили его, потому что он им мешал.

Цезарь, тем временем, был в некотором замешательстве. Он назначил встречу нескольким своим кораблям в Александрии; с другой стороны, летние ветра удерживали его, и у него было большое желание дать себе волю и умертвить трех убийц Помпея: Потина, Ахиллу и софиста Теодота.

И потом, говоря начистоту, он слышал множество похвал красоте Клеопатры, а Цезарь был очень любопытен до такого рода чудес.

Клеопатре было тогда семнадцать лет. Двумя годами раньше тот самый любитель игры на флейте Птолемей Авлет, который, как мы видели, явился в Рим умолять Помпея о защите, скончался.

Он оставил две копии завещания: один дубликат был отправлен Помпею в Рим; другой остался в архивах Александрии.

По этому завещанию старый царь оставлял трон своему сыну и своей старшей дочери, Птолемею и Клеопатре, которые, помимо того, что были братом и сестрой, были еще и супругами. Птолемею было тогда всего пятнадцать лет.

Завещатель назначал Помпея своим душеприказчиком и просил его проследить от имени римского народа за тем, чтобы это завещание было выполнено. Однако через год полномочия Помпея перешли в руки Цезаря.

К тому же, как мы с вами видели, Помпей был только что убит тем самым Птолемеем, за соблюдением прав которого ему было поручено проследить. У него был еще один брат, в возрасте одиннадцати лет, и еще одна сестра, Арсиноя, которой к моменту прибытия Цезаря в Александрию исполнилось шестнадцать.

Цезарь призвал Клеопатру и Птолемея, у каждого из которых была своя армия, распустить свои войска и явиться за разбирательством их дела к нему.

В знак своего хорошего расположения Цезарь, которому покойный царь был должен семнадцать миллионов пятьсот тысяч драхм, скостил юным царственным особам семь миллионов, но объявил, что оставшиеся десять миллионов пятьсот драхм ему нужны, и потребовал, чтобы они были ему возвращены.

Цезарь ожидал ответа на его предложение, сделанное Птолемею и Клеопатре, когда ему сообщили, что один человек просит позволения преподнести ему в знак почтения ковер, какого, как он утверждал, Цезарь никогда не видел.

Цезарь приказал впустить этого человека, желавшего поговорить с ним. Тот и в самом деле вошел, неся на плече свернутый ковер, и положил его к ногам Цезаря. Ковер был перетянут ремешком. Человек распустил ремешок, ковер развернулся сам собой, и Цезарь увидел, как из ковра вышла женщина. Это была Клеопатра.

Сознавая свою власть над мужчинами, которую ей уже довелось испытать, в частности, на юном Сексте Помпее, она сразу, как только узнала о прибытии Цезаря, бросилась на корабль в сопровождении одного только сицилийца Аполлодора, которого она считала своим лучшим другом, и к девяти часам вечера уже была около дворца.

Не надеясь попасть внутрь, не будучи узнанной, она велела Аполлодору завернуть ее в ковер и пронести, таким образом, к Цезарю.

Этот поступок царевны покорил победителя Фарсальской битвы.

Клеопатру нельзя было в точном смысле слова назвать красавицей; она была больше, чем красива: она была очаровательна. Она была небольшого роста, но прелестно сложена; да и в самом деле, она не могла иметь большой рост, раз ее можно было завернуть в ковер. Она была сама грация, само кокетство, сама душа; она говорила на латыни, на греческом, на египетском, на языках Сирии и Азии; она взяла от Востока привычку к щедрости, которая привязывала к ней тех, кто ее видел, цепями из золота и бриллиантов; наконец, это было живое воплощение сказки о Сирене.

Надо полагать, она не заставила Цезаря долго томиться; поскольку, когда на следующий день прибыл Птолемей, «он заметил, – говорит Дион Кассий, – по некоторым вольностям Цезаря с его сестрой, что его дело пропащее».

Однако юный лис схитрил; он притворился, что ничего не замечает, но в первый же подходящий момент он исчез, покинул дворец и принялся бегать по улицам Александрии с криком, что его предали. Заслышав эти крики юного царя, народ взялся за оружие.

Потин, со своей стороны, отправил послание Ахилле, который командовал армией в Пелусии, приглашая его выступить в поход на Александрию.

Египетская армия состояла из двадцати пяти тысяч человек, причем не египтян: если бы так, подобная армия была бы для Цезаря просто шуткой! но она была образована из остатков армии Габиния, – иначе говоря, из римских ветеранов, который привыкли к этой беспутной александрийской жизни, которые нашли себе там жен, и которые, сохранив доблесть римлян, приобрели к ней еще и повадки Востока; – из киликийских пиратов, остатков тех, которых когда-то разметал Помпей; и, наконец, из беглецов и изгнанников.

Цезарь, услышав грозный клич, требующий его смерти, и подсчитав свои три тысячи двести солдат, понял, что положение серьезное; он послал к Ахилле двух бывших министров усопшего царя, двух бывших послов в Риме.

Их звали Серапион и Диоскорид. Ахилла велел убить их, не дав им даже открыть рот. Как видите, это было официальным объявлением войны Цезарю. Цезарь принял вызов. Против него был Ахилла и его двадцать пять тысяч солдат; но на его стороне был тот могучий союзник, которого зовут любовь. Затем, на всякий случай, он задержал маленького царя Птолемея и евнуха Потина.

Цезарь тут же собрал свои войска и вместе с Клеопатрой укрылся в так называемом царском дворце. К дворцу примыкал театр; Цезарь превратил его в свою цитадель.

По мере того, как Цезарь отступал, войска Ахиллы наступали на город; но в один прекрасный момент солдаты Цезаря перестали пятиться. Тогда произошло сражение.

Ахилла предпринял попытку захватить дворец, и несколько раз шел на приступ; но повсюду он был отброшен. Он попытался завладеть галерами Цезаря. У Цезаря их было пятьдесят штук: это были суда, взятые из флота Помпея, имеющие от трех до пяти рядов весел и прекрасно оснащенные. Помимо этого, еще двадцать два корабля стерегли гавань.

Так что, став хозяевами этих кораблей, египтяне сделали бы Цезаря своим пленником, преградив ему путь в море и прервав поставку продовольствия для его армии. Каждый сражался, как мог: солдаты Ахиллы, как люди, сознающие важность позиции, которую они хотели занять; солдаты Цезаря, как люди, понимающие, что их жизнь зависит от их храбрости.

Атаки Ахиллы захлебнулись на всех участках. Тогда Цезарь, видя, что с теми немногими силами, которые у него есть, он не сможет удержать свои галеры, сжег их все, вплоть до тех, что стояли на верфи. Одновременно он высадил свои войска на маяк. Этот маяк представлял собой башню удивительной высоты, давшей свое имя острову, на котором она была построена.

Этот остров с одной стороны был связан с городом дамбой длиной в девятьсот шагов и с мостами на каждом конце, построенной предшествующими царями. На острове было поселение, которое само по себе было размером с город; его население составляли разбойники и пираты, нападавшие на все сбившиеся с пути корабли.

Башня маяка была так громадна, что войти в чрезвычайно узкую гавань можно было только с согласия тех, кто обитал в этой башне. Впрочем, на исходе трех дней Цезарь завершил одну из тех колоссальных фортификационных работ, к которым он имел привычку. При помощи каменной кладки он связал в единую линию все укрепления города, который он занимал. Через театр он мог сообщаться с гаванью и судоверфью.

Со своей стороны, египтяне блокировали Цезаря, перекрыв все улицы и перекрестки каменными стенами высотой в сорок футов, сложенными из огромных глыб; затем в низменных местах они возвели двухэтажные башни, одни закрепленные на земле, а другие – передвижные, которые были снабжены колесами, и которые можно было перевозить куда необходимо.

Цезарь тем временем играл свою роль примирителя. Юный Птолемей, ребенок хитрый и изворотливый, притворился, что покоряется настояниям Цезаря помириться с сестрой, и согласился разделить с нею трон.

Цезарь, посреди всей этой войны с Александрией, устроил большой пир, чтобы отпраздновать примирение. Во время пиршества один из его рабов, который служил ему цирюльником, и который был, вероятно, самым трусливым и подозрительным человеком в мире, подошел и что-то сказал ему на ухо.

Через пять минут Цезарь вышел. Брадобрей ждал его в коридоре. Снуя по всему дворцу, все вынюхивая, выведывая и подслушивая, этот брадобрей услышал голоса, говорившие очень тихо. Он приблизился, прислушался и понял, что Потин и посланец Ахиллы затевают заговор с целью убийства. Цезарь полностью доверял тому, кто выдал ему этот заговор.

– Хорошо, – сказал он, – я давно уже поджидаю случая отомстить за убийство Помпея: этот случай представился, и я не упущу его. Пусть Потина убьют.

Он проследил, как уходят люди, получившие это задание, и с улыбкой вернулся в пиршественный зал и сел на свое место рядом с Клеопатрой. Через мгновение вошел центурион и тихо сказал:

– Сделано.

Цезарь кивком дал ему понять, что удовлетворен, и центурион вышел. Птолемей в тот же вечер узнал о смерти своего приближенного; но вместо того, чтобы принять огорченный вид, он поздравил Цезаря с тем, что тот избежал опасности, которой грозило ему предательство его слуг.

Впрочем, эта смерть вызвала такой ужас у всех тех, кто имел желание затеять заговор против Цезаря, что юная сестра Клеопатры, Арсиноя, на следующую ночь убежала и перешла на сторону Ахиллы со своим воспитателем Ганимедом. У нее была некая надежда: если ее сестра Клеопатра будет любовницей Цезаря, а ее брат Птолемей – его пленником, она объявит себя царицей.

Действительно, войска встретили ее с большим воодушевлением. Но вскоре между ней и Ахиллой возникли разногласия. Видя это, Арсиноя убила Ахиллу с помощью Ганимеда. Тот взял на себя доставшееся ему от Ахиллы командование, раздал армии от имени своей юной хозяйки большую сумму денег и взялся продолжать это опасное дело, каким была война против Цезаря. Это был уже второй убийца Помпея, который искупил свою вину.

Покончим же поскорее со всеми этими одиозными персонажами.

Что касается Теодота-софиста, то когда ему удалось ускользнуть от справедливого возмездия Цезаря, он бежал из Египта и долго бродяжничал, жалкий и всеми презираемый; но после смерти Цезаря Марк Брут, ставший хозяином Азии, обнаружил убежище, где скрывался Теодот, и когда ему удалось захватить его, казнил его на кресте.

Позже мы увидим, что убийцы Цезаря кончат почти так же несчастливо, как и убийцы Помпея. Если бы Помпей, который отрицал в Митилене существование Провидения, мог увидеть смерть Потина, Ахиллы и Теодота, он бы больше не сомневался!

Глава 73

И вот мы подошли к развязке этой античной Фронды, предпринятой ради прекрасных глаз женщины.

Тогда, как и сегодня, – хотя сегодняшняя Александрия расположена не совсем там, где находилась Александрия прежняя, – тогда, как и сегодня, город Александрия получал по акведукам воду из Нила, и эта вода распределялась по колодцам и резервуарам, где она некоторое время отстаивалась от ила. Люди из народа, у которых не было ни колодцев, ни резервуаров, пили ее мутной, рискуя неприятностями для здоровья, которыми было чревато это отсутствие очистки.

Враг, который был хозяином реки, решил заткнуть все водопроводы, по которым вода из Нила поступала в кварталы, занятые римлянами, и после ужасающих трудов ему это удалось.

Но поскольку Цезарь был обеспечен впрок водой, которой были заполнены его колодцы и резервуары, неполадки в работе водопровода не слишком обеспокоили его. Вскоре враг догадался о причинах этого благополучия.

Тогда он придумал поднять уровень морской воды при помощи колесных механизмов. Соленая вода, затекая в колодцы, испортит пресную воду, и Цезарь и его гарнизон погибнут от жажды.

И действительно, под действием машин, изобретенных этими изумительными механиками и архитекторами, каковыми являются египтяне, вода поднялась и достигла первых резервуаров. Солдаты, которые брали из них воду, решили, что ошиблись, когда вода показалась им солоноватой; тем более что в более удаленных колодцах вода оставалась пригодной для питья.

Наконец, понемногу вода во всех колодцах и резервуарах оказалась испорчена. С этой ужасной новостью бросились к Цезарю.

– И что же, – спросил он, сохраняя спокойствие на лице и в голосе, – что говорят об этом происшествии солдаты?

– Они совсем пали духом, император, – ответил тот, кто пришел с этой вестью, – и они уже видят себя доведенными до крайности.

– И, конечно, они бранят меня? – спросил Цезарь.

Посланец замялся.

– О! говори все как есть, – подбодрил его император.

– Ну что ж, все думают, что ты должен был попытаться покинуть Египет на судах, которые еще остались у тебя; и еще они бояться, что попасть на них будет невозможно.

– Отлично, – сказал Цезарь, – мы выйдем отсюда, но победителями.

– А вода? – спросил центурион.

– Возьми десять человек, – сказал Цезарь; – отойди на пятьсот шагов от берега моря, и копай, пока не наткнешься на воду: или этот берег не такой, как в других краях, или еще до того, как ты прокопаешь на глубину пятнадцать футов, ты найдешь источник.

Центурион последовал этому приказу, копал и нашел воду.

Через тысячу лет после Моисея Цезарь повторил чудо с источниками в пустыне; оба они разгадали секрет артезианских колодцев.

Тем временем тридцать седьмой легион, который Цезарь собрал из остатков легиона Помпея, высадился несколько севернее Александрии. Из-за встречного ветра он не смог войти в гавань. Так что он встал на якорь вдоль берега; но поскольку у него истощились запасы пресной воды, и он не знал, где ее взять, он обратился к Цезарю.

Цезарь с тремя или четырьмя сотнями своих солдат поднялся на несколько оставшихся у него галер, вышел из гавани и сам направился прямо к своему флоту, который находился в двух или трех лье от Александрии.

Прибыв в Херсонес, он высадил несколько своих солдат, чтобы они добыли воду; но неприятельская конница схватила двух или трех человек, которые отделились от остальных, чтобы заняться грабежом, и узнала от этих людей, что на галерах находится сам Цезарь.

Через несколько мгновений Ганимед был извещен об этом. Он немедленно посадил две или три тысячи солдат на два десятка своих кораблей и напал на Цезаря.

Цезарь был совершенно не склонен принимать бой, по двум причинам: первая, это что через два часа должно было стемнеть, и тогда преимущество было бы у неприятеля, который знал побережье лучше, чем он; вторая, это что его солдаты, которые сражались главным образом для того, чтобы он их заметил, неизбежно должны были в темноте сражаться хуже.

Так что как только он увидел направляющиеся к нему вражеские корабли, он сразу причалил к берегу. Но случилось так, что одна галера с Родоса не смогла поспеть за ним, и оказалась в окружении четырех вражеских судов, которым, к тому же, помогали несколько лодок.

Цезарь был в безопасности, и мог бы предоставить галере возможность выпутываться из этого положения самой; но, как известно, он не был человеком, привыкшим к такого рода осторожности: он направил свой корабль прямо на попавшую в беду галеру и приказал гребцам приналечь на весла.

После примерно часового сражения, в котором Цезарь не щадил себя и бился, как простой матрос, он захватил одну галеру с четырьмя рядами гребцов, еще одну потопил и вывел третью из строя; остальные, напуганные, бежали очертя голову.

Цезарь воспользовался их паникой, отбуксировал грузовые корабли своими галерами, которые двигались на веслах против ветра, и вернулся вместе с ними в гавань. Такого рода стычки повторялись каждый день с переменным успехом. То Цезарь бил египтян, то египтяне били его.

Однажды его галера подверглась такому натиску, и его так засыпали стрелами, поскольку каждый враг целился в его пурпурный плащ, что он был вынужден сорвать его с себя, броситься в море и проплыть расстояние более чем в триста шагов, загребая только одной рукой и держа вторую над водой, чтобы не замочить зажатые в ней бумаги.

Его пурпурная одежда, трофей дня, попал в руки египтян.

Все это происходило на глазах у Клеопатры: подобно тем рыцарям Средневековья, которые ломали копья ради прекрасных глаз своих дам, Цезарь устроил своего рода турнир в безумной и вероломной Александрии, городе легкомысленном, как Афины, и суеверном, как Мемфис. Между тем к Цезарю явилась депутация от неприятеля.

Египтяне пришли сказать ему, что с них довольно правления Арсинои, которая всего лишь ребенок, и Ганимеда, который всего лишь вольноотпущенник; и что, соответственно, если он пожелает вернуть им Птолемея, они обсудят с ним свои интересы и, возможно, первыми предложат ему мир.

Цезарь знал о коварстве этой нации, но со всем этим следовало покончить: он чувствовал, что пока он забавляется войной в этом уголке мира, остальной мир уходит у него из рук.

Он велел привести Птолемея и, взяв его за руку, объяснил, какое доверие он к нему испытывает, что возвращает его мятежникам, и призвал его уговорить этих людей вернуться к порядку, но тут юный царевич горько расплакался. Он умолял Цезаря не лишать его своего присутствия, уверяя, что это присутствие ему дороже, чем его государство.

Цезарь, который не был ни обманщиком, ни злодеем, поддался этим слезам, обнял его, как он обнял бы своего сына, и велел проводить его к неприятельским аванпостам. Но едва тот оказался на той стороне, его слезы иссякли и уступили место угрозам, и Цезарь понял, что у него стало одним врагом больше.

К счастью, как мы знаем, Цезарь их не считал.

Глава 74

Некоторое время все оставалось по-прежнему; но неожиданно Цезарю стало известно, что Пелусий, где находилась основная часть египетской армии, только что перешел в руки одного из его легатов. Действительно, Митридат Пергамский, которого Цезарь высоко ценил за его доблесть и военный опыт, привел по суше из Сирии и Киликии большие силы.

Когда Цезарь послал ему вызов в самом начале этой войны, которая длилась уже семь месяцев, тот воззвал к чувствам союзных народов, и теперь вел за собой двадцать тысяч человек. И поняв, что Пелусий был ключом к земле, подобно тому, как Александрия была ключом к морю, он атаковал Пелусий с такой энергией, что с третьего или четвертого раза взял его приступом.

Отсюда, оставив в захваченном городе свой гарнизон, он выступил к Цезарю, и подчинил себе все края, по которым проходил. Прибыв в Дельту, он очутился перед лицом части армии Птолемея. Это была лишь половина войск, посланных против него юным царем.

Но чтобы получить всю славу себе, эта половина армии, которая прибыла по Нилу, спустившись вниз по течению, хотела сразиться с ним одна, не дожидаясь, как велел царь, вторую половину, которая двигалась по берегу.

Митридат, по римскому обычаю, укрепился. Египтяне подумали, что он испугался, и со всех сторон обрушились на его лагерь. Тогда, видя, как опрометчиво и необдуманно они ринулись в атаку, Митридат разом выступил из всех ворот своего лагеря, окружил их и разнес в клочья; так что если бы не знание местности и не близость их кораблей, они бы все до единого остались лежать на поле боя.

Цезарь и Птолемей были предупреждены одновременно, и оба одновременно выступили со всеми своими силами, которыми только располагали: Цезарь, чтобы упрочить свою победу; Птолемей, чтобы исправить свое поражение.

Птолемей прибыл первым, проделав весь путь по Нилу, где его ждал полностью готовый флот. Цезарь тоже мог бы отправиться этой дорогой; но он не захотел делать этого из страха, что будет принужден сражаться на кораблях в русле реки, а такой род войны лишал его той непредвиденности маневров, которая составляла главную его силу.

Но хотя он и прибыл после Птолемея, он опоздал на такое малое время, что царь еще не успел атаковать Митридата. При виде Цезаря настал черед царя Египта возводить укрепления. Место, где разбил свой лагерь Птолемей, было одним из самых выгодных.

С одной стороны его защищал Нил; с другой он был прикрыт болотом; с третьей, наконец, проходил обрыв. Так что лагерь имел только один вход, узкий и трудный: он был обращен на равнину. Цезарь пошел в наступление на лагерь. Но, преодолев половину пути, и дойдя до берега небольшой речки, он обнаружил, что эту речку защищает цвет египетской конницы и часть легкой пехоты Птолемея.

Здесь с обеих сторон произошло несколько стычек, но до рукопашной дело не дошло, поскольку оба берега речки были очень круты; но солдаты Цезаря, исполненные нетерпения, попросили принести им топоры.

Им принесли топоры. Тогда они принялись рубить деревья, росшие вдоль реки, и валить их на тот берег, чтобы получились мостики; когда деревья были повалены, они перешли между веток, по пояс в воде.

Тем временем германская конница поднялась вверх по течению и нашла брод. Видя, что его атакуют спереди и обходят справа, враг обратился в бегство. Цезарь, который находился всего в полутора лье от лагеря египтян, отдал приказ идти прямо на него.

В его намерения входило воспользоваться замешательством, в котором должен был пребывать враг, и немедленно атаковать его; но, оценив его выгодное расположение, высоту укреплений и весь усеянный солдатами вал, он перенес штурм на завтра, не желая рисковать против свежих неприятельских войск своими утомленными, как сражением, так и долгим трудным маршем.

Окинув местность своим взглядом, от которого ничто не ускользало, он решил атаковать завтра на рассвете форт, который был связан с лагерем мощной линией укреплений.

На заре его армия уже держала оружие наизготовку, вовсе не потому, что он рассчитывал бросить на этот форт всех своих солдат, а просто он хотел, чтобы все его силы были готовы в любой момент атаковать лагерь в том месте, которое он укажет.

Солдаты – как если бы Цезарь каждому из них лично изложил план сражения, – двинулись на форт так решительно, что взяли его с наскока. Затем, захватив его, они на одном дыхании ринулись на вражеские укрепления, где и начался настоящий бой.

На этот лагерь, как мы уже сказали, можно было напасть только со стороны равнины, и, естественно, неприятель сосредоточил на этой стороне свои лучшие силы. Тем не менее, разведка, которую произвел Цезарь, обнаружила узкий проход между Нилом и лагерем. Но тогда за спиной у солдат Цезаря оказался бы весь вражеский флот; так что Цезарь пренебрег этим путем нападения.

Видя, что атаки с фронта не приносят никакого результата, Цезарь подозвал к себе одного из самых опытных своих капитанов по имени Карфулен, представил ему всю ситуацию и спросил, не хочет ли он взять на себя атаку со стороны Нила с тысячей человек. Тот ответил, что он готов. Тогда Цезарь приказал удвоить натиск со стороны равнины, в то время как Карфулен и его тысяча солдат незаметно пройдут по берегу Нила.

А получилось так, что египтяне, которым было поручено охранять эту сторону лагеря, и которые полагали, что они сами находятся под защитой флота, спустились с укреплений, то ли из любопытства посмотреть на сражение, то ли из храброго желания принять в нем участие, как вдруг они услышали у себя за спиной сильный шум.

Это был Карфулен, который после небольшой задержки, вызванной лучниками, разместившимися на вражеских кораблях, вышел за пределы досягаемости их стрел, взобрался на валы укреплений, обнаружил их совершенно пустынными и, проникнув в самый лагерь, атаковал египтян с тыла.

Когда римляне услышали, как за спиной у тех, с кем они сражались, раздался победный клич Карфулена и его товарищей, они удвоили свои усилия. В свою очередь, египтяне, впавшие в смятение от этой непредвиденной атаки, ослабили свой натиск. Цезарь понял, что настал решающий момент.

Он встал во главе двадцати когорт, которые еще не участвовали в бою, и повел их в атаку, как простой капитан. Неприятель не смог выдержать этого последнего удара; он оставил свои укрепления и попытался бежать. Но то, что составляло его силу при победе, при поражении оказалось его слабостью. Первые же, кто попытались спастись, устремившись через болото, утонули в трясине. Со стороны пропасти об этом не стоило и думать. Оставался Нил. Так что все ринулись к Нилу, – и царь вместе с остальными.

Царь добрался до корабля и приказал ему тут же отойти от берега; но последовавшая за ним толпа так переполнила его, и те, кто оказался в воде, цеплялись за него в таком количестве, что едва корабль вышел на середину Нила, его затопило водой, и он пошел ко дну. Птолемей и его главные офицеры утонули. Война в Египте была закончена.

Восемнадцать с половиной столетий спустя другой завоеватель на берегах той же реки дал похожее сражение. Этого завоевателя звали Наполеон; этим сражением было сражение при Пирамидах; оно дало Наполеону Каир, как это дало Цезарю Александрию.

Цезарь в самом деле немедленно двинулся к Александрии. Но на этот раз он не стал развлекать себя лишними трудностями и входить через гавань; он решил пройти через город. Весть о его победе неслась впереди него, сокрушая ворота, опрокидывая заслоны.

К сожалению, юный царь Птолемей ускользнул из его рук в пучину смерти; но зато он вел с собой плененную Арсиною. Все произошло так, как и предвидел Цезарь. Едва его завидели из города, жители стали выходить толпами ему навстречу, умоляя его о пощаде и неся перед собой святыни, которыми они имели обычай умиротворять своих рассерженных царей. Цезарь, по своему обыкновению, простил их.

Он прошел насквозь всю Александрию, весь этот город с широкими улицами, вытянутыми по струнке, между двумя рядами коленопреклоненных мужчин и женщин. Подойдя к укреплениям, воздвигнутым против него александрийцами, он обнаружил там их самих с кирками в руках, занятых пробиванием для него бреши в стене.

Так он и появился перед своими солдатами настоящим победителем, и Клеопатра ждала его, и приветствовала с вершины самой высокой башни. В лагере был двойной праздник, и в честь полной победы, и в честь скорого возвращения. Цезарь, несмотря на свои пятьдесят четыре года, был все тем же: Цезарем Галлии, Цезарем Фарсала, и даже Цезарем любовных приключений.

Его солдаты, которые столько возмущались и роптали против Клеопатры, рукоплескали изо всех сил, глядя, как юная и прекрасная царица обхватила руками шею их императора, и возложила ему на голову золотой лавровый венок. После этого начались празднования во дворце и игры в театре.

Цезарь положил начало будущему царствованию Антония. Теперь следовало хорошенько познакомиться с новыми владениями, которые Цезарь присоединил к Риму; следовало посетить пирамиды – памятники, которые и две тысячи лет назад уже были тайной. Они поднялись по Нилу на галере самого Птолемея, снизу доверху украшенной гирляндами из цветов днем, и гирляндами из фонариков ночью. Еще четыре сотни галер шли вверх по реке вслед за ними. Это был настоящий триумф Цезаря.

Во время этого победного шествия по стране он велел построить храм Негодования на том месте, где был убит Помпей. Но мир, заживо похороненный им, продолжал ворочаться и сотрясаться. Легаты Помпея объединялись в Африке вокруг его тестя Сципиона.

Оба сына Помпея призывали Испанию к оружию во имя памяти их отца. Фарнак отобрал у царя Дейотара – побежденного, которого Цезарь одарил, как победителя – Малую Армению. Ариобарзан только что пожаловался Кальвину, что сын Митридата захватил Каппадокию. И все эти вести приходили к Цезарю, а он, словно желая дать своим врагам время собраться вместе, чтобы затем уничтожить их всех одним ударом, улыбался на каждую из этих новостей, кивал и отвечал Клеопатре:

– Идем!

И Клеопатра тоже улыбалась, гордая, что держит в своей руке цепь льва. Наконец, они вернулись в Александрию; волшебное путешествие завершилось. Теперь нужно было повернуться к миру лицом. Цезарь собрал свои войска.

Вот каковы были силы, которыми, как он считал, он располагает: с ним было около двадцати тысяч человек; один легион, который послал ему Кальвин, и который, пустившись в путь по суше, не смог придти вовремя; еще один, оставшийся у Кальвина, который присоединиться к Цезарю, если он решит начать с Фарнака; еще два, вооруженных и снаряженных на римский лад, которые он найдет у Дейотара; и, наконец, последний, который Гай Плетор набрал в царстве Понт.

Но однажды утром пришло известие, что Домиций был разбит Фарнаком, и что из всех его сил относительно неповрежденным остался только тридцать шестой легион. После этой победы Фарнака уже ничто не останавливало. Он завладел Понтом, забрал из него всех мальчиков и подростков, которые показались ему юными и прекрасными, и сделал из них евнухов.

Наконец, он громко крикнул в лицо всему миру, что боги восстановили справедливость, и что он отвоевал царство своего отца. Цезарь был вынужден оставить Египет. Он выдал Клеопатру замуж за ее более юного брата, которому было одиннадцать лет. Затем, оставив половину своего войска новобрачным, чтобы поддержать спокойствие в их государстве, он направился в Сирию, назначив Клеопатре встречу через четыре месяца в Риме.

На протяжении всего пути Цезаря нагоняли гонцы из всех провинций, которые все как один приносили ему более или менее плохие новости. Габиний был разгромлен в Иллирии: он потерял две тысячи солдат, тридцать восемь центурионов и четыре трибуна; один легион взбунтовался в Испании, и Кассий Лонгин погиб от рук убийц; Марцелл был разбит на берегах Гвадалквивира; наконец, в Риме бушевали волнения, которые разжигали трибуны. Следовало уничтожить Фарнака, вернуться в Рим, подчинить себе Африку, снова отвоевать Испанию.

Цезарь оставил в Сирии своего родственника, Секста Цезаря, погрузил своих солдат на флот, который он привел из Египта, и переправился в Тарс, где он назначил встречу всей Киликии; он уладил дела этой страны с соседними государствами, пересек Каппадокию длинными переходами, пробыл сорок восемь часов в Массаке, сделал Никомеда из Вифинии жрецом храма Беллоны в Комане; принял изъявления покорности от старого царя Дейотара, взял у него один легион, прибыл в Понтийское царство, присоединил к старому легиону, который он привез из Египта, остатки легионов Домиция, разгромленных Фарнаком; нагнал того неподалеку от города Зела, уничтожил его в одном-единственном сражении, и пустился по дороге в Рим со словами:

– Счастливчик Помпей, так вот каковы враги, победы над которыми принесли тебе имя Великого!

Три слова, в которых заключался его отчет обо всей кампании против Фарнака, опередили его в Капитолии:

– Veni, vidi, vici!

По прибытии в Рим он узнал, что Клеопатра только что родила сына, которому народы дали имя Цезарион…

Незадолго до возвращения победителя Помпея Антоний и Долабелла на миг, казалось, достигли соглашения по пункту, который весьма устраивал их обоих: по отмене долгов; но потом у Антония возникли подозрения относительно Долабеллы: он заподозрил его в любовной связи со своей женой.

Для начала он развелся с ней; затем, когда однажды Долабелла, чтобы провести свой закон, силой завладел Форумом, и сенат издал указ, который повелевал гражданам взяться за оружие против Долабеллы, Антоний прямо на площади народных собраний ринулся, исполненный гнева и ненависти, в атаку на того, кого он считал своим соперником, перебил многих его людей, и сам потерял кое-кого из своих.

Это происшествие несколько уронило престиж потомка Геркулеса.

С другой стороны, Антоний, отталкивая от себя народ, находил способы делать себе врагов среди знати. Дом Помпея был пущен с торгов и продан. – Как видите, в Риме даром времени не теряли. – Антоний купил дом Помпея. Антоний все время что-нибудь покупал.

Но когда речь зашла об оплате, Антоний нашел очень скверным то, что с него требуют деньги за этот дом, поскольку, по его собственному мнению, он заслужил его своими подвигами под Фарсалом; при этом он заявил, что раз его вот так вознаграждают за все его услуги, он ни за что не последует за Цезарем в Африку.

Больше всего его возмутило то, что когда он отказался платить за дом Помпея, его у него, в конце концов, отобрали и присудили Корнифицию. Корнифиций не счел его ни достаточно большим, ни достаточно красивым для себя; он велел снести его, и на его месте построил новый дом. Одним словом, римляне были в негодовании из-за всех этих расточительств, всех этих вакханалий, всех этих попоек.

Пришел Цезарь. При его появлении все вернулось к порядку: Долабелла спрятал подальше свои проекты относительно упразднения долгов; Антоний прекратил свои безумства; Корнифиций поспешил закончить свой дом.

Цезарь простил Долабеллу ради его тестя Цицерона. Что же до Антония, который надеялся быть назначенным вместе с ним консулом, то от этой надежды ему пришлось отказаться. Цезарь был в третий раз назначен консулом, и взял себе в коллеги Лепида.

Вот так этот Лепид, человек в целом весьма посредственный, понемногу возвеличивался, вплоть до того, что вошел вместе с Антонием и Октавием во второй триумвират.

Более того: Цезарь вызвал к себе Антония и так отчитал его за все его безобразия, что тот, чтобы доказать свое раскаяние, решил жениться. Цезарь пожал плечами.

– Антоний, – сказал он, – человек крайностей.

Антоний женился. Кажется, мы уже говорили, что он взял себе в жены Фульвию, вдову Клодия. Мы видели ее впервые, когда она, освещенная заревом римских пожаров, призывала народ отомстить за убийство ее мужа.

«Фульвия, говорит Плутарх, была мало создана для домашних трудов и забот; ей недостаточно было держать в подчинении невидного супруга; ей хотелось властвовать над тем, кто властвует другими, и отдавать приказы полководцу; так что это Фульвии Клеопатра была обязана уроками покорности, которые получил Антоний, потому что именно Фульвия сделала его таким уступчивым и послушным желаниям женщин».

Простив Долабеллу, пожурив Корнифиция, отчитав и оженив Антония, Цезарь повернулся к своим солдатам. Один из его легионов взбунтовался, и в свалке были убиты два претора: Коссомий и Гальба. Цезарь отослал мятежников в Кампанию, и приказал им быть готовыми к отправлению в Африку.

В назначенную минуту он послал им приказ садиться на корабли; но так как он задолжал им часть жалованья, солдаты, вместо того, чтобы подчиниться приказу, проявили своенравие и пошли на Рим.

Цезарь, вместо того, чтобы выслать им навстречу других солдат, которые могли бы последовать их примеру и присоединиться к ним, подождал их появления; и затем, когда они были уже в предместьях Рима, вышел к ним сам.

Цезарь имел обыкновение называть своих воинов друзья, соратники или солдаты.

– Граждане!.. – сказал он.

Услышав это слово граждане, которое показывало им, что они больше не были ни друзьями, ни соратниками Цезаря, и которое лишало их даже звания его солдат, они были ошеломлены.

– Граждане, – сказал Цезарь, – ваше требование справедливо; у вас за спиной пять лет тяжелых трудов и боевых ран, и я освобождаю вас от вашей присяги. Тем, чей срок службы закончился, будет выплачено все до последнего сестерция.

И тогда все эти люди, только что бунтовавшие и сыпавшие угрозами, перешли от угроз к мольбам, пали на колени, простирая к нему руки и умоляя его позволить им остаться с ним. Цезарь был непоколебим. Он наделил их участками земли, но удаленными одни от других[56], выплатил им часть денег, которые задолжал, и вызвался выплатить остальные с процентами.

Но они упорствовали в своем желании последовать за ним; и, как бы он ни был исполнен решимости, увидев их на берегу моря и услышав от них, что они пройдут через Испанию, если это будет нужно, лишь бы сопровождать его в Африке, он, в конце концов, простил их.

Тем не менее, Цезарь понял, что в претензиях его солдат была доля справедливости. Он был должен им жалованье почти за два года. Всем завоевателям рано или поздно приходится улаживать эти расчеты со своими легионами.

Вспомните тот смотр, который проводил ветеранам Империи г-н герцог де Берри. В числе претензий, которые, по его мнению, солдаты могли иметь к императору, была нерегулярность выплаты жалованья.

– Наконец, – сказал герцог, – завершая свою речь, – он не платил вам уже целых два года.

– А если нам было угодно предоставить ему кредит! – ответил один старый рубака, – что вы на это скажете?

Но Наполеона здесь уже не было.

Эти же самые люди, которым было угодно предоставлять ему кредит, когда он был сослан на остров Эльба или когда он был заточен на острове Святой Елены, эти же люди порой роптали, подобно солдатам Цезаря, во времена его всемогущества, если выплата жалованья запаздывала.

Итак, Цезарь решил расплатиться. Он выдал своим ветеранам, помимо двух больших сестерциев (четыреста франков), по двадцать четыре тысячи сестерциев на человека (четыре тысячи франков), и дал им земли, о которых мы говорили.

Затем настал черед народа. Он дал каждому человеку по десять мер зерна и по десять ливров масла. А поскольку он обещал сделать это еще год назад, он добавил по сто сестерциев процентов. Кроме того, он возобновил аренду домов в Риме за плату не более двух тысяч сестерциев, а в остальной Италии – за плату не выше пятисот сестерциев.

Наконец, ко всем этим дарам он добавил всенародное пиршество и раздачу мяса.

Глава 75

Все удивлялись, что Цезарь, у которого было столько дел в Африке, оставался в Риме. Но ему нужно было приговорить Лигария и принять Клеопатру.

Квинт Лигарий выступил против Цезаря с оружием в руках, и, вопреки всем своим великодушным привычкам, Цезарь хотел добиться для него обвинительного приговора. Нужен был обвинитель. Найти обвинителя было проще, чем защитника. Обвинителем выступил Туберон. Лигарий попросил Цицерона взяться защищать его. Цицерон согласился.

Кстати, расскажем, как Цицерон вернулся в Рим, и что произошло между ним и Цезарем. Цицерон находился в Брундизии, все еще в колебаниях, спрашивая совета у всех и каждого. Как только он узнал, что Цезарь высадился в Таренте, и по суше направляется в Брундизий, он пошел ему навстречу, уверенный, что ему удастся смягчить его, но стыдясь, тем не менее, в присутствии стольких людей подвергать испытанию великодушие врага-победителя. Но как только Цезарь увидел его на дороге, он соскочил с лошади, обнял его, и на протяжении нескольких стадиев пути беседовал только с ним одним.

Однако, несмотря на столь доброе отношение к нему Цезаря, Цицерон все же согласился стать защитником Лигария. Когда Цезарю сообщили, что защищать обвиняемого будет Цицерон:

– А! – сказал он, – я очень рад.

Затем, повернувшись к своим друзьям:

– И вы тоже, не правда ли? Мне будет очень приятно послушать Цицерона, я его так давно не слышал.

– Но Лигарий? – спросили окружающие.

– Лигарий, – ответил Цезарь, – это злодей, который будет осужден, даже если сам Аполлон будет заступаться за него.

Однако, когда в назначенный день Цицерон взял слово, он выступал так блестяще, что в некоторых местах его речи Цезарь не смог удержаться от рукоплесканий; в других, побледнеть лицом; а когда оратор дошел до Фарсальского сражения, Цезарь был охвачен таким волнением, что уронил бумаги, которые держал в руках.

«Наконец, – говорит Плутарх, – сраженный красноречием Цицерона, Цезарь отпустил Лигария полностью оправданным».

То, что мы сейчас скажем, весьма странно, но мы думаем, что Плутарх ошибся относительно оправдания Лигария.

Лигарий так и не был приговорен к смерти, это верно; но все красноречие Цицерона не смогло помешать тому, что его осудили на изгнание. Доказательство нашим утверждениям мы находим в письме Цицерона к Лигарию:

«Рим, сентябрь 708 года.

«По долгу своей дружбы я должен был бы утешить вас и помочь вам советом в вашем несчастье. Если я не написал вам до этой минуты, то это потому, что я тщетно искал слова, чтобы смягчить вашу скорбь, или способ исцелить ее. Сегодня же у меня появился не единственный повод думать, что вы скоро вернетесь к нам, и я не могу удержаться, чтобы не поделиться с вами своими надеждами и пожеланиями. Цезарь не будет суров с вами; я чувствую и усматриваю, что обстоятельства, время, общественное мнение и даже, как мне кажется, его собственная склонность делают его с каждым днем все мягче. Я убеждаюсь в этом по его отношению к другим, а что касается лично вас, то его самые близкие друзья уверяют меня в этом. С того времени, как из Африки пришли первые известия, я не перестаю умолять его вместе с вашими братьями. Их отвага, их доблесть, их несравненная братская любовь и непрестанная забота о вас таковы, что, по моему мнению, Цезарь совершенно не может в чем-либо отказать нам».

Остальное письмо целиком посвящено мягкосердечию и великодушию Цезаря. Но хотя с ее помощью и не было достигнуто полное оправдание Лигария, речь Цицерона (который на этот раз выступал куда удачнее, чем в тот раз, когда он защищал Милона) не была от этого менее превосходной.

Покончив с делом Лигария, Цезарь обратил взор в сторону Брундизия: Клеопатра, которая позднее внушит такой сильный страх Горацию, только что высадилась там вместе со своим одиннадцатилетним супругом.

Цезарь принял их обоих у себя во дворце, и в то время как Арсиною тщательно берегли для предстоящего триумфа, для них он устроил пышные торжества, добился причисления их к друзьям римского народа, и, воздвигнув в память победы при Фарсале храм Венеры-Победительницы, велел установить в этом храме напротив статуи богини золотое изваяние Клеопатры.

Эти почести, возданные египетской царице, вызвали большое недовольство у римского народа; но Цезарь прекрасно чувствовал, что он может позволить себе все и, возможно, он просто потерял голову.

Наконец, Клеопатра вернулась в Египет; если бы не это, Цезарь, вероятно, так и не вырвался бы из колец этой нильской змеи, как он ее называл, и не покинул бы Рим.

Африка стойко держалась за Помпея. Давайте вспомним о Катоне, о котором мы совсем позабыли с тех пор как он, как мы знаем, в слезах вернулся в Диррахий после казни пленников. Мы сказали только, что Помпей, который боялся его, оставил его в Диррахии присматривать за оставленным имуществом.

После поражения при Фарсале Катон принял к рассмотрению два возможных случая: если Помпей будет убит, и если Помпей останется жив. Если Помпей будет убит, Катон приведет обратно в Италию оставшихся при нем солдат, а сам потом сбежит и поселится где-нибудь подальше от тирании. – То, что Катон называл тиранией, не было тиранией в прямом смысле слова: это было, каким бы оно ни было мягким, правление Цезаря. Если Помпей останется в живых, он последует за ним всюду, куда бы тот ни направился.

Еще не зная о том, что случилось в Египте, но, зная, что Помпея видели на берегах Азии, он отправился на Керкиру, где находилась морская армия. Там он встретил Цицерона и хотел уступить ему командование.

Цицерон был консулом, а Катон – всего лишь претором; к тому же, Катон разбирался только в законах. Цицерон отказался. Он уже решил заключить мир с победителем. Пытаясь угадать по маршруту, которым двигался Помпей, где он собирается искать себе убежище – в Египте или в Африке, и торопясь настичь его, Катон вместе со всеми своими солдатами сел на корабли. Но прежде чем поднять паруса, он предоставил каждому свободу возвращаться в Италию или следовать за ним.

Прибыв в Африку, он встретил, двигаясь вдоль берега, молодого Секста Помпея, того самого, который был любовником Клеопатры, и который должен был впоследствии сделать себе имя, возродив морское разбойничество, разгромленное его отцом. От него он узнал о печальной кончине Помпея.

Тогда среди всех тех, кто сопровождал его, не осталось ни одного, кто, узнав о смерти Помпея, захотел бы видеть своим полководцем кого-нибудь кроме него. Катону стало совестно бросать стольких отважных молодцов одних и без всякой помощи на чужой земле. Тогда он принял на себя командование, и высадился на суше в Кирене.

Незадолго до этого жители Кирены закрыли свои ворота перед Лабиеном; но то, в чем было отказано Лабиену, они согласились предоставить Катону. Катон был принят в Кирене. Там он стал ждать новостей.

Ожидание было недолгим. Вскоре Катону стало известно, что Сципион, тесть Помпея, прошел в Африку, и был прекрасно принят в Цирте нумидийским царем Юбой. Аттий Вар, которому Помпей отдал наместничество в Африке, опередил его там со своей армией.

Катон решил присоединиться к ним, и, поскольку была самая зима, отправился к ним по суше. Он собрал огромное множество ослов и нагрузил их запасом воды, и потом пустился в путь с большим количеством повозок и весьма внушительной поклажей. Он вел с собой множество заклинателей змей, которые умели исцелять укусы даже самых ядовитых гадов, высасывая ранку ртом.

Переход длился двадцать семь дней. Все эти двадцать семь дней Катон постоянно находился во главе своих солдат, всегда шагал пешком и ел сидя, поскольку после битвы при Фарсале он дал обет ложиться только чтобы спать. Зиму Катон провел в Африке. Этой самой зимой Цезарь воевал в Александрии против египтян Птолемея.

Если бы Катон, Вар и Сципион объединили свои тридцать тысяч человек и выступили заодно с Птолемеем, что стало бы с Цезарем?… Но нет: Вар и Сципион ссорились при дворе царя Юбы, и этот скверный маленький царек пользовался их разногласиями, чтобы повергнуть к своим ногам двух именитейших граждан Рима.

Катон прибыл в бывшую Цирту, нынешнюю Константину, и попросил у Юбы аудиенции. Юба согласился принять его, но для встречи с Катоном он приготовил три кресла: одно для Сципиона, одно для Катона, и одно для себя – посередине.

Но Катон был не тем человеком, который стал бы терпеть подобную наглость от мелкого нумидийского царька. Он взял кресло, которое было предназначено для него, перенес его и поставил рядом с креслом Сципиона, и получилось так, что Сципион, а не Юба, стал главным действующим лицом этого совещания.

А между прочим, Сципион был недругом Катона, и опубликовал пасквиль на него, полный самых желчных оскорблений. Катон сделал больше: он помирил Сципиона и Вара, заставив их понять, какой великий вред приносят их распри делу, которое они защищают.

Когда эти ссоры угасли, все в один голос провозгласили верховным командующим Катона; но Катон слишком строго придерживался законов, чтобы принять этот чин. Катон был всего только пропретором, а Сципион – проконсулом; к тому же имя Сципиона, популярное в Африке, внушало наибольшее доверие солдатам, и говорили, будто один оракул возвестил, что Сципион всегда будет победителем в Африке.

Так что командование армией принял на себя Сципион. К несчастью, с первого же приказа, который он отдал, Катон оказался в оппозиции. Города Утика и Цирта были соперниками; кроме того, Утика открыто выступала в поддержку Цезаря. Сципион, чтобы утолить свою ненависть, но больше всего – чтобы угодить Юбе, принял решение приказать своим солдатам истребить всех жителей Утики без разбора пола и возраста, и сравнять город с землей.

Катон прямо на совете поднял ужасный крик по поводу такой жестокости, объявил себя покровителем приговоренного города и потребовал назначить себя его правителем, чтобы все могли быть уверены, что, пока он жив, город не сдастся Цезарю.

Впрочем, Утика была настоящей находкой для любого, кто занял бы ее: изобилие в ней никогда не иссякало. Катон добавил к старым укреплениям новые, подправил стены, надстроил башни, окружил весь город глубоким рвом, понастроил над ним фортов, и поместил в этих фортах, предварительно разоружив ее, всю молодежь Утики, чьи цезарианские воззрения были известны, а остальных жителей удержал в городе, и создал огромные запасы продовольствия, так что этот некогда враждебный город, покоренный и укрощенный, превратился в склад армии.

Затем, поскольку Цезаря ожидали с минуты на минуту, он дал Сципиону тот же совет, который давал Помпею: не вступать в бой с отважным и опытным врагом, а растягивать войну как только можно и выжидать время.

Сципион воспринял этот совет с полным презрением и, выходя, прошептал на ухо своим друзьям:

– Решительно, этот Катон просто трус!

Затем он написал ему:

«Мало тебе того, о осторожный Катон, что ты сам сидишь в городе за крепкими стенами, – ты и другим не позволяешь воспользоваться благоприятным случаем и отважно осуществить свои замыслы!».

Катон прочитал письмо и, ничуть не утратив душевного равновесия, ответил:

«Я готов вернуться в Италию с войсками, которые я привел в Африку – десять тысяч человек, – чтобы избавить вас от Цезаря и привлечь его внимание на себя».

Но Сципион в ответ на это предложение только пожал плечами. Тогда Катон начал осознавать ошибку, которую он допустил, уступив командование Сципиону.

– Сципион, – говорил Катон своим близким, – как я теперь хорошо понимаю, плохо поведет войну; но даже если он вдруг в силу какой-нибудь счастливой случайности окажется победителем, я заранее заявляю вам, что не останусь в Риме, чтобы не стать свидетелем жестокой мести Сципиона.

Тем временем Цезарь покончил со своими любовными играми с Клеопатрой и отправился морем на Сицилию, где его на некоторое время задержал встречный ветер. Но чтобы всем была хорошо ясна его воля – как можно скорее переправиться в Африку, – он велел поставить свою палатку у самого берега, и как только подул благоприятный ветер, он, имея лишь небольшое число кораблей, отплыл с тремя тысячами пеших воинов и немногими лошадьми, высадил их на берег так, чтобы никто не видел, и снова пустился в море, чтобы разузнать, что сталось с остальной его армией, за которую он беспокоился.

По прошествии двух дней он встретил ее и привел в лагерь.

Когда он сходил на африканский берег, он оступился, споткнулся и упал; но он поднялся, сжимая в каждой руке по горсти песка, и воскликнул:

– Земля Африки, наконец-то ты в моих руках!

Так благодаря остроумию Цезаря дурное предзнаменование стало добрым. Оставалось еще пророчество: «Носящий имя Сципион всегда будет победителем в Африке». Цезарю напомнили об этом пророчестве.

– Что ж, – сказал он, – но оракул не говорил, что ни один Сципион не будет на ней побежден.

И, выбрав в своем войске одного человека безвестного и ничтожного, но принадлежащего к роду Сципионов, по имени Сципион Салутион, он объявил его императором и поместил в авангарде своей армии, верховное командование которой он сохранил за собой.

Вот каково было состояние дел в Африке, когда там высадился Цезарь.

Глава 76

Как всегда, Цезарь ринулся вперед, полагаясь на свою удачу. Прибыв на африканский берег, он обнаружил у себя недостаток продовольствия для людей и полное отсутствие корма для лошадей.

Но в Диррахии он находился в куда более трудном положении. Он назначил солдатам половинный паек, отправил на берег рыбаков, чтобы иметь свежую рыбу, а что касалось лошадей, то их кормили мхом и морскими водорослями, вымоченными в пресной воде, к которым добавляли для сладости немного травы.

За время своего краткого пребывания на Сицилии Цезарь много наслышался о мощи армии Сципиона.

Действительно, у Сципиона было сто двадцать слонов и десять легионов, не считая еще четырех, сформированных Юбой; а кроме этого, бесчисленное множество копьеносцев и бесподобный флот.

Через день после того, как он пристал к берегу вблизи Адрумета, которым владел Консидий с двумя легионами, Цезарь внезапно увидел, как вдоль берега параллельно ему появился Пизон со всей конницей города и тремя тысячами нумидийцев.

У Цезаря было три тысячи человек и сто пятьдесят лошадей, остальные его войска еще не прибыли. Видя, что враг превосходит его силой, он поставил укрепленный лагерь перед городом, не позволяя никому входить в него и грабить. Городские укрепления, со своей стороны, заполнились войсками, которые явно готовились выступить.

Цезарь взял несколько человек, объехал верхом вокруг города, произвел разведку и вернулся в свой лагерь. И тут начались сомнения в его гении, и среди солдат поднялся ропот. Почему Цезарь не раздал, как это было у него заведено, запечатанных приказов своим офицерам? почему он не указал своему флоту условного места на всем этом огромном африканском побережье, вместо того, чтобы позволить ему скитаться наугад?

Но на все эти упреки Цезарь отвечал односложно.

Почему он назначил встречу на побережье, где ни один клочок суши не принадлежал ему? Почему он подверг своих легатов, которые терпели поражение везде, где его не было, риску быть раздавленными в его отсутствие, если случайно их корабли окажутся более быстроходными, чем его? Не лучше ли было подождать, чтобы он сам выбрал место высадки, а затем собрать всех туда?

Впрочем, положение было далеко не так трагично, как об этом говорили. Можно было установить переговоры с Консидием. Сделать это поручили Планку, одному из легатов Цезаря и старому другу Консидия.

Получив это указание, Планк написал Консидию, чтобы попытаться привлечь его на сторону Цезаря, и послал это письмо с одним пленным.

– Откуда ты? – спросил Консидий.

– Из лагеря Цезаря, – ответил пленный.

– А зачем ты пришел?

– Чтобы передать тебе это письмо.

– Пусть этого человека убьют, а письмо отправят обратно Цезарю, не распечатывая, – сказал Консидий.

Оба приказания были исполнены. Нужно было отступать. Цезарь покинул тогда свой лагерь; но едва о его намерении стало известно, те, кто были в городе, выступили против него, и нумидийская конница пустилась за ним по пятам.

Тогда Цезарь остановил свою тяжеловооруженную пехоту и приказал двадцати пяти или тридцати галльским конникам, которые оказались при нем, напасть на две тысячи нумидийцев Юбы. Галлы умчались галопом, и каким-то чудом обратили в бегство эту тучу врагов.

Цезарь возобновил свой марш, разместив в арьергарде свои старые испытанные когорты, которым он только что успел показать, с каким врагом они имеют дело, и свою конницу, которой те тридцать галлов перед этим подали пример; так что прыть преследовавшего их неприятеля несколько умерилась.

Причем во время всех этих событий каждый неотрывно глядел на Цезаря, и поскольку он был как всегда спокоен, даже более чем спокоен, – он улыбался, каждый говорил:

– Генерал не встревожен: значит, все в порядке.

И каждый выполнял свой долг.

Действительно, положение выправлялось: города и крепости, мимо которых они проходили, высылали Цезарю продовольствие и депутатов с заявлениями, что они на его стороне. В такой вот обстановке он дошел до города Руспина, и назавтра выступил оттуда, чтобы направиться в Лептис, свободный город с полным самоуправлением. Лептис направил к нему те же предложения.

Цезарь поставил охранять его ворота своих верных людей, чтобы суровые часовые не пропускали его солдат в город: он опасался, что те вызовут какие-нибудь беспорядки, и не хотел, чтобы эти беспорядки восстановили против него жителей. Затем он встал лагерем у его ворот.

Назавтра удача Цезаря привела в поле видимости Лептиса часть его грузовых судов и несколько галер. Они принесли ему весть, что остальной его флот, неуверенный в месте высадки и узнавший, что Утика хорошо расположена к Цезарю, направился к Утике.

Цезарь немедленно снарядил десять галер.

Одни из них должны были набрать солдат и снаряжение на Сардинии, другие отправлялись за продовольствием на Сицилию, а остальным, наконец, было поручено собрать весь остальной флот и привести его в Лептис.

После чего Цезарь отправился из Лептиса в Руспину, где он заготовил запасы продовольствия и дерева, и где он, при всем своем недостатке сил, оставил гарнизон, с тем, чтобы в случае поражения оба эти города могли служить прибежищем его флоту.

Ах! с такими врагами, как те, с кем он имел дело, следовало предвидеть все.

Однажды, когда его солдаты, ничем не занятые, развлекались представлением одного африканца, который танцевал и играл на флейте, и когда они, увлекшись этим зрелищем, оставили своих лошадей под присмотром конюших и уселись вокруг танцора, апплодируя ему и крича «браво!» с тем же спокойствием и воодушевлением, как если бы они сидели в цирке в Риме, их внезапно окружила нумидийская конница, обрушилась на них и, преследуя бегущих, ворвалась вперемежку с ними в лагерь; так что если бы Поллион и Цезарь не выступили вместе и не бросились к ним на выручку с теми галлами, которых было так нелегко напугать, война просто-напросто закончилась бы в этот же самый день.

В другой, более или менее похожей на эту стычке солдат охватила паника вроде той, что случилась в Диррахии. Один знаменосец бросился бежать со своим знаменем; Цезарь подскочил к нему, схватил его за шею, развернул обратно и сказал ему:

– Ты ошибся: неприятель вон там.

Между тем, в тот момент, когда Цезарь, встревожившись, уже собирался оставить гарнизоны в Руспине и Лептисе и самому отправиться на розыски своего флота, ему сообщили, что на горизонте появилось большое число парусов, в которых тут же распознали паруса дружественные.

Это флот Цезаря, собранный отправленными за ним галерами, пришел присоединиться к нему. Это вызвало необходимость увеличить запасы продовольствия. Цезарь взял тридцать когорт и двинулся вглубь страны, собираясь произвести набег; но не прошел он и три четверти лье, как его лазутчики воротились, донося о появлении неприятеля.

Почти в тот же миг он увидел, как впереди поднимается огромное облако пыли. Цезарь тут же собрал свои четыреста лошадей и некоторое количество копейщиков и, приказав своим пешим легионам следовать за ними, послал разведку туда, где, как ему показалось, появились крупные силы врага. Это был Лабиен.

Бывший легат Цезаря построил своих солдат таким плотным фронтом, что издалека, хотя у него была только конница вперемежку с копьеносцами и с резервными эскадронами по крыльям, можно было подумать, что это мощная пехота.

Поэтому Цезарь построил свои тридцать когорт по одной линии, прикрыв лучниками фронт сражения и фланг своей конницы, и дал приказ каждому приложить все усилия к тому, чтобы не быть окруженными.

Но внезапно неподвижно стоявший в ожидании событий Цезарь понял, с кем он имеет дело, так как вражеская конница начала растягиваться и окружать его крылья, тогда как по центру она вела атаку вперемежку с легкой пехотой.

Цезарианцы выдержали первый натиск, но сразу же после дополнительной атаки, пока пехота схватилась с ними врукопашную, нумидийские конники упорхнули, как птицы, на расстояние в пятьсот шагов, перестроились, вернулись галопом, метнули свои дротики и снова упорхнули.

Это был какой-то новый способ ведения боя, который едва не стал для солдат Цезаря роковым; потому что они, видя, как нумидийская конница отступает, полагали, что она бежит, и бросались за ней в погоню.

Тогда Цезарь пустил свою лошадь галопом и промчался вдоль всей линии фронта, потому что он с первого взгляда понял, что происходит: солдаты, бросаясь в погоню за конницей, открывали фланги для легкой пехоты, и та осыпала их стрелами. И он закричал сам и приказал разнести по всему войску, чтобы никто не выступал вперед больше чем на четыре фута от фронта сражения.

Но, несмотря на эти меры предосторожности, положение становилось все более и более опасным, поскольку вражеская конница, пользуясь своей численностью, полностью окружила все тридцать когорт Цезаря, так что им приходилось драться на все стороны.

В этот миг Лабиен – тот самый лютый враг Цезаря, который перебил всех пленных в Диррахии, и который поклялся накануне Фарсала, не позволять себе роздыха, пока Цезарь не будет побежден, – Лабиен выступил из рядов нумидийцев с непокрытой головой и, обращаясь к цезарианцам:

– Ого! – крикнул он, – какие мы смельчаки! неплохо для солдат-новобранцев.

Тогда один римлянин выступил из рядов, как в Илиаде:

– Я не новобранец, – сказал он; – я ветеран из десятого легиона.

– А где же тогда знакомые знамена? – снова спросил Лабиен. – Я их не вижу.

– Погоди, – ответил солдат, – если ты не видишь знамен, то ты узнаешь, я надеюсь, это копье.

И, снимая одной рукой шлем, он одновременно метнул другой свой дротик с криком:

– Держи, вот тебе от десятого легиона!

Дротик полетел со свистом и вонзился в грудь лошади. Лошадь и всадник упали, и на миг все подумали, что Лабиен убит. Тем временем Цезарь растянул свою армию гигантским фронтом и, повернув на каждом конце линии один батальон лицом к врагу, он сам рванулся во главе своей конницы, ударил в центр помпеянцев и смял его с одного удара.

И сразу же, не преследуя их, отступил назад, опасаясь какой-нибудь засады, и, сохраняя строевой порядок, двинулся к своему лагерю.

Не успел он дойти до него, как Пизон и Петрей с одиннадцатью сотнями нумидийских конников и большим числом легкой пехоты подоспели на помощь неприятелю. Ободренные этим подкреплением, помпеянцы ринулись в погоню за Цезарем.

Цезарь приказал остановиться, подпустил неприятеля поближе, атаковал всеми своими силами разом и отбросил помпеянцев за холмы; после чего он медленно отступил в свой лагерь, а Лабиен, со своей стороны, вернулся в свой.

Назавтра бой возобновился. У Лабиена было восемьсот галльских и германских конников, – помимо тех одиннадцати сотен, которые привели ему накануне Пизон и Петрей, – восемь тысяч нумидийцев и тридцать две тысячи человек легкого вооружения.

Он полагал, что если он станет вызывать Цезаря на бой на ровной местности, Цезарь не посмеет принять вызов; но тот вышел на эту самую ровную местность и первым атаковал Петрея. Бой продолжался с одиннадцати часов утра до самого заката солнца.

Цезарь остался хозяином поля сражения; это было равносильно большой победе, учитывая превосходство сил противника. Лабиен потерял много людей ранеными, и велел перевести их на телегах в Адрумет. Петрей среди схватки был задет дротиком, и ему пришлось отойти назад и перестать сражаться самому.

Так что в конце дня победа досталась Цезарю. Но он понял, что пока его войска не будут полностью собраны, было бы опрометчиво воевать против армии, вчетверо большей, чем его собственная. Поэтому он велел провести две линии укреплений от своего расположения и от города Руспины до моря, чтобы иметь возможность поддерживать связь и с тем, и с другим, и получать помощь, которую он ждал, не подвергаясь опасности; затем он велел выгрузить оружие и боевые машины, находившиеся на кораблях, и вооружил солдат, которых привез его флот с Родоса и из Галлии.

Его намерением было перемешать их с конницей по примеру неприятеля, и это должно было принести тем больший эффект, что с родосским флотом прибыли превосходные лучники из Сирии.

Дело было срочное: Сципион прибывал через три дня, – Цезарю это было уже точно известно, – а это означало еще восемь легионов, четыре тысячи лошадей и сто двадцать слонов. Но три дня для Цезаря были все равно что три месяца для любого другого. За одни сутки были обустроены мастерские, в которых ковали наконечники для стрел и дротиков.

Затем, поскольку предвиделось, что все запасы железа скоро будут израсходованы, Цезарь снарядил корабли в Сирию за железом, древками для стрел и копий и деревом для изготовления таранов, поскольку ни одно из видов дерева, произраставшего на берегах Африки, не годилось для этой цели.

Наконец, у них закончился весь хлеб, потому что все земледельцы были рекрутированы помпеянцами в армию, все зерно из городов было забрано ими же, и все укрепленные поселения были разграблены и истощены. Цезарь приласкал граждан, как он умел, и вскоре они стали относиться к нему с такой любовью, что в итоге каждый разделил с ним то, что он закопал и запрятал для себя самого.

Когда Цезарь чего-нибудь хотел, для него не было ничего невозможного.

Глава 77

Сципион выступил из Утики. Он оставил там Катона, которому город был обязан тем, что не исчез с лица земли. Но, оставаясь во всем добрым и человечным, Катон сохранил свою незатухающую ненависть к Цезарю.

При нем находился молодой Помпей; он был в эту минуту охвачен сомнениями, которые поражают иногда и самые мужественные сердца, и пребывал в нерешительности и бездействии, и Катон непрестанно побуждал его к мести.

– Твой отец, – говорил он, – в том возрасте, в котором ты сейчас, видя, что Республика попрана, а все честные люди убиты или изгнаны, твой отец, воодушевленный своей храбростью и любовью к славе, собрал обломки армии, принадлежавшей еще его отцу, и освободил Рим и Италию, которые были погребены под собственными руинами; затем он с несравненной быстротой отвоевал Африку и Сицилию, и создал себе бессмертную славу, удостоившись триумфа в ту пору, когда он еще не расстался как следует с детством и был еще только простым всадником. А ты, наследник его славы, который должен был бы обладать его отвагой, скажи мне, неужели ты не отправишься в Испанию, чтобы присоединиться к друзьям твоего отца, и не принесешь Республике спасение, о котором она просит тебя в своем бедствии?

Наконец, задетый всеми этими попреками, молодой Помпей одновременно с тем, как Сципион выступил против Цезаря, взял тридцать кораблей, среди которых было и несколько военных судов, и двинулся из Утики в Мавританию с двумя тысячами человек; в их числе были и свободные граждане, и рабы. К несчастью, первая же его попытка обернулась провалом. Он подошел к Аскуре, которая имела свой гарнизон, и потребовал от города сдаться; но вместо того, чтобы ответить на это требование так, как ожидал Гней, гарнизон вышел, напал на его солдат, и обратил их в бегство, так что у него хватило времени только на то, чтобы вновь сесть на свои корабли; после чего он взял курс на Балеарские острова и покинул Африку, чтобы больше в нее не возвращаться.

А тем временем Сципион подошел к Адрумету, встал возле него лагерем и, дав своим солдатам несколько дней отдыха, за один ночной переход достиг лагеря Лабиена. Совершив это слияние, он начал благодаря своей огромной коннице совершать набеги на лагерь Цезаря, а также устраивать засады и неожиданно нападать на тех, кто совершал вылазки за водой и за фуражом. Так что вскоре Цезарь оказался в очень стесненных обстоятельствах.

Продовольствие из Сицилии и Сардинии все не приходило; корабли из-за зимних ураганов не могли плавать вдоль берега; таким образом, Цезарю, имевшему всего один или полтора лье свободной земли, не хватало одновременно и хлеба для его солдат, и корма для его лошадей. Юба узнал от своих лазутчиков о том, какие трудности испытывает Цезарь, и счел, что не следует давать ему время оправиться от них; поэтому он выступил со всеми силами, которыми мог располагать, чтобы присоединиться к Сципиону.

Но воспользовавшись его отсутствием, Публий Ситтий, стоявший на стороне Цезаря, и царь Богуд – римляне его называли Бокх – ведший свою собственную войну, на которую его толкала его жена Эвноя, влюбленная в Цезаря; – Публий Ситтий и царь Богуд вошли в государство нумидийского царя, и с одного удара завладели Циртой, которая была одной из его столиц, а затем, после Цирты, еще двумя укрепленными городами в Гетулии, и перерезали там всех жителей.

Вести об этом дошли до Юбы, когда он был уже всего в нескольких часах марша от лагеря Сципиона. Он резко остановился и послал к тому гонцов, требуя немедленно вернуть ему все войска, которые он ему одолжил, за вычетом тридцати слонов. В то же время распространился слух, – и бездействие Цезаря служило ему подтверждением, – что это вовсе не он, Цезарь, находится в Руспине, а один из его легатов.

Цезарю совершенно не хотелось, чтобы кто-то думал, будто он настолько отчаялся в своем деле, чтобы вести войну в Африке руками своих легатов. Поэтому он разослал во все стороны гонцов с наказом подтвердить, что это именно он – Цезарь – воюет здесь.

Как только стало известно, что в Руспине находится действительно он, депутации к нему посыпались со всех сторон, и многие высокопоставленные личности явились в его лагерь.

Все они жаловались на ужасную жестокость неприятеля. Эти жалобы ранили разом и милосердие, и гордость Цезаря; так что он потребовал от претора Аллиена и от Рабея Постума отправить ему, без всяких отсрочек и отговорок, остаток войск, которые он имел на Сицилии, написав ему, что он не может позволить, чтобы Африку истребили у него на глазах, и предупреждая их, что если они запоздают хотя бы на месяц, прибывшие подкрепления не найдут здесь ни одного целого дома.

Сам же он подолгу сидел на бугре на морском берегу, обратившись взглядом к Сицилии, и ожидая это подкрепление, прибытие которого положило бы конец его бездействию.

Не видя, чтобы что-то появлялось на горизонте, он время от времени возвращался в лагерь, окапывался новыми рвами, укреплялся новыми валами, возводил все новые форты до самого моря, как для того, чтобы защитить свою армию, так и для того, чтобы занять своих солдат каким-нибудь делом.

Сципион, со своей стороны, дрессировал слонов, располагая метателей из пращи двумя группами, одна из которых метала камни в своих чудовищных союзников, а другая гнала их вперед, когда они хотели, напуганные этим гранитным дождем, обратиться в бегство; но давалось это с большим трудом, – говорит спорный автор Войны в Африке, – поскольку даже самый хорошо обученный слон может в бою принести вред как недругам, так и друзьям.

Одновременно Сципион в ожидании римских проскрипций развлекался несколькими убийствами.

Вергилий Петроний, его легат, правивший в Тапсе, увидев, как шторма треплют корабли Цезаря, которые растерянно плавали туда-сюда вдоль берега, не зная толком, где они находятся, – Вергилий Петроний вооружил лодки и баркасы, наполнил их лучниками и ринулся в погоню за этими кораблями-бродягами.

Не раз его лодки и баркасы были отброшены; но однажды ему удалось захватить большое судно, на котором находились два молодых испанца, оба трибуны пятого легиона, чьих отцов Цезарь сделал сенаторами, и один центурион из того же легиона, по имени Салиен.

Пленников препроводили к Сципиону, который тут же приказал, чтобы их предали смерти по истечении трех дней, чтобы у них было время помучиться агонией.

Когда настало время казни, старший из двух молодых людей попросил только одного – чтобы его убили первым, и он не испытывал бы мук, видя, как у него на глазах убивают его младшего брата.

Поскольку он обращался к солдатам, а не к Сципиону, его просьба была удовлетворена.

Об этих жестокостях было известно в лагере Цезаря, и его сердце обливалось кровью от боли. Но хотя он был достаточно силен благодаря своим защитным укреплениям, – из которых, впрочем, главным был его гений, – чтобы не бояться, что Сципион нападет на него в его лагере, он не был уверен, из-за малочисленности его войск, что сумеет раздавить своего врага с одного удара в случае решающего сражения.

И, тем не менее, каждый день Сципион выходил из своего лагеря и являлся вызывать его на бой, выстраивая напротив цезарианского лагеря свои войска в боевом порядке; он оставался так пять или шесть часов, а затем, с наступлением вечера, возвращался в лагерь.

Через восемь или десять дней подобных упражнений, убедившись, что Цезарь трепещет перед ним, он дошел до того, что приблизился к укреплениям Цезаря на расстояние в сто шагов, со своими слонами во главе и со всей своей армией, растянувшейся позади них гигантским фронтом.

Но Цезарь не позволял раздразнить себя ни этими демонстрациями, ни угрозами, которыми они сопровождались; он возвращал, без тени смущения или волнения, тех из своих солдат, которые покидали лагерь, отправляясь за фуражом, за деревом или купать лошадей, и приучал их смотреть на врага с высоты валов и отвечать на его угрозы свистом и улюлюканьем.

Что же касалось его самого, то он настолько хорошо знал, что его не посмеют атаковать в лагере, что он даже не трудился подниматься на укрепления, а отдавал все приказы, лежа в своей палатке; – что вовсе не мешало ему каждый день отправляться посидеть на том бугре над берегом, торопя своими молитвами и вздохами прибытие подкрепления – такого долгожданного!

Глава 78

Дважды или трижды в жизни такого человека, как Цезарь, обязательно случаются такие периоды, когда его удача или неудача уже не могут идти дальше, и тогда непременно должен произойти перелом: к худшему, если положение хорошее, или к лучшему, если положение плохое. В эту минуту положение Цезаря было таким скверным, что хуже оно стать уже не могло; неминуемо должно было наступить улучшение.

Первым знаком своего возвращения, который подала ему удача, стало дезертирство гетулов и нумидийцев, находившихся в лагере Сципиона. Эти варвары сделали то, чего цивилизованные люди, вероятно, не стали бы делать: они вспомнили, что у них были обязательства перед Марием, и что Цезарь был его племянником. Это кончилось тем, что гетулы и нумидийцы стали понемногу сбегать из лагеря Сципиона и переходить в лагерь Цезаря.

Но Цезарь, которому нечем было кормить этих дезертиров, отправил их всех по домам с письмами к управителям их городов, в которых он призывал их взять в руки оружие, отвоевать свою свободу, а главное, не посылать больше помощи его врагам.

С другой стороны, прибыли депутаты от некоторых внутренних городов, которые явились предложить Цезарю свою покорность, попросить у него гарнизонов, чтобы защитить себя, и пообещать ему хлеба; но у Цезаря не было достаточно войск, чтобы он мог позволить себе отпустить их из лагеря, а Сципион так хорошо сторожил все подходы к нему, что точно перехватил бы все обозы, которые отправились бы по суше.

Тем временем Саллюстий (подобно тому, как в Риме можно было быть полководцем и адвокатом, там можно было, как видите, быть полководцем и историком) высадился на острове Керкена, современной Керкине, выгнал оттуда Гая Деция, который охранял там помпеянские запасы продовольствия, и, очень хорошо принятый островитянами, загрузил большое количество зерна на торговые суда, обнаруженные им в порту, и в тот же миг отправился с ними к лагерю Цезаря.

Одновременно, как если бы удача захотела выплатить свои долги, претор Аллиен вывел из Лилибея тринадцатый и четырнадцатый легионы, вместе с восемью сотнями галльских конников и тысячей метателей из пращи или лучников, и благополучно прибыл с ними в Руспину через четыре дня после отправления. Как же рад был Цезарь увидеть наконец эти паруса, которые он с таким нетерпением ждал!

Он сам руководил высадкой, и как только люди пришли в себя после усталости морского путешествия, он распределил их по фортам и валам. Одновременное поступление продовольствия и прибытие подкрепления наполнило лагерь Цезаря ликованием.

Но в лагере Сципиона нарастало удивление. Там хорошо знали деятельный характер Цезаря, и говорили себе, что, должно быть, он очень слаб, раз вот так сидит взаперти в своем лагере.

Сципион принял решение послать туда двух шпионов, которые под тем предлогом, что они хотят сделаться цезарианцами, проникнут в лагерь Цезаря, пробудут там несколько дней, и затем, вернувшись обратно в лагерь Сципиона, в точности доложат ему, что они там увидели.

Выбор помпеевского генерала пал на двух гетулов, которым он много всего наобещал и отправил в лагерь Цезаря под видом перебежчиков.

Но едва они прибыли туда и были приняты в этом качестве, они попросили провести их к Цезарю и тут же сообщили ему причину, по которой появились в его лагере, рассказав, что Сципион послал их выяснить, не установлены ли в воротах или других местах какие-нибудь ловушки на слонов. Они добавили, что почти все их соотечественники, в память о благодеяниях Мария, и часть солдат из четвертого и шестого легиона умирают от желания перейти на его сторону, но не могут обмануть стражу, выставленную Сципионом в воротах лагеря.

Цезарь встретил их очень сердечно, осыпал их подарками и отправил в расположение для перебежчиков. Но следующий день их слова подтвердились прибытием дюжины солдат из четвертого и шестого легиона. Еще через два дня жители Тиздры прислали сказать Цезарю, что многие италийские земледельцы и торговцы собрали в их городе почти триста мер хлеба. Посланцы пришли просить у Цезаря гарнизон, чтобы охранять их.

Явились также гонцы от Ситтия, которые сообщили, что он вошел в Нумидию и захватил в ней расположенную на горе крепость, в которой Юба хранил все свое снаряжение. Так удача, иногда капризная, но все-таки хранившая верность Цезарю, предвещала свое возвращение к нему.

Так что он стал готовиться к бою. Даже с подкреплением из двух старых легионов, конницы и копьеносцев, он не считал себя еще достаточно сильным: поэтому он отправил шесть грузовых судов забрать в Лилибее то, что оставалось там из его солдат. Они благополучно прибыли.

В самый вечер их высадки, которая произошла в двадцать пятый день января, Цезарь к полуночи свернул лагерь, не предупредив своих офицеров об этом иначе, как приказом быть готовыми к отходу после первой стражи.

Сначала он двинулся к Руспине, где им был оставлен гарнизон; затем оттуда он взял налево вдоль берега и вышел на равнину шириной где-то в четыре лье, окаймленную длинной цепью холмов в виде амфитеатра, в конце которой находился лагерь Сципиона. На самых высоких вершинах этих холмов некогда были построены сторожевые башни.

Цезарь последовательно захватил все холмы, и меньше чем через полчаса все башни на их вершинах были заполнены его солдатами. Дойдя до последней из них, он остановился: она охранялась отрядом нумидийцев. Цезарь дальше не пошел. Он велел протянуть линию укреплений от того места, куда он пришел, до того, откуда он вышел. На рассвете эти работы были почти закончены.

При виде Цезаря Сципион и Лабиен вывели всю свою конницу, построили ее в боевом порядке, заставили ее продвинуться на несколько тысяч шагов, затем разместили свою пехоту во вторую линию, примерно в сотне шагов от лагеря.

Цезарь не прекратил строить свои укрепления; но видя, что неприятель приближается, намереваясь потревожить работающих, он отрядил один эскадрон испанской конницы при поддержке одного батальона легкой пехоты, приказав им захватить холм, на котором располагался пост нумидийцев.

Конница и пехота, которые уже дано жаждали сражения, ударили с таким пылом, что с первой же атаки ворвались в укрепления, откуда их не смогли заставить выйти; и они остались там полными хозяевами, после того как убили и ранили часть тех, кто их защищал.

Тогда Лабиен, желая исправить это поражение, взял из резерва две тысячи человек, все свое правое крыло, и двинулся на помощь к своим; но Цезарь, увидев, как тот неосторожно отходит от центра, отделил свое левое крыло с намерением его отрезать, маскируя свое движение при помощи огромной крепости с четырьмя башнями по углам, которая мешала Лабиену видеть, что происходит; так что тот заметил этот маневр только тогда, когда был уже окружен солдатами Цезаря.

При виде римлян нумидийцы бросились бежать, покинув на произвол судьбы германцев и галлов, которые были разбиты на голову, хотя и защищались так, как защищаются германцы и галлы.

В то же время пехота Сципиона, которая вела сражение перед своим лагерем, увидела весь этот беспорядок, побежала и ворвалась в лагерь через все ворота.

Со своей стороны, Цезарь, выселив неприятеля с равнины и с холмов, велел протрубить отступление и вернул свою конницу; – так что на поле боя остались только белые нагие тела галлов и германцев, с которых уже были сорваны доспехи и одежда.

Глава 79

На следующий день настала очередь Цезаря вызывать врага на бой; но Сципион не вышел из своих укреплений.

Тем не менее, когда он увидел, что Цезарь понемногу продвинулся вдоль гор и подобрался к городу Узита, до которого ему оставалось не более четверти лье, и который снабжал его водой и продовольствием, он был вынужден вывести свои войска.

Он выстроил их в боевом порядке в четыре линии, первую из которых представляла конница вперемежку со слонами, вооруженными и с башнями на спинах. Поскольку он приближался к Цезарю в таком порядке, Цезарь подумал, что Сципион решил сражаться, и велел своим войскам построиться перед городом. Но Сципион остановился, не доходя до него.

Каждый оставался наготове, не двигаясь, до самого вечера; затем каждый вернулся в свой лагерь. На следующий день Цезарь еще больше продвинул свои укрепления, чтобы приблизиться к неприятелю.

В то время как все это происходило на суше, на море Цезарь потерпел одно поражение, если можно назвать поражением то, о чем мы сейчас расскажем. Одно из грузовых судов, принадлежавших к последнему каравану, прибывшему с Сицилии, отстав от других, было захвачено возле Тапса лодками и баркасами Вергилия, и одновременно одна галера из того же флота была захвачена морской армией Вара и Октавия.

На первом судне находился Квинт Консидий и римский всадник Луций Тацида; на другом был один центурион из четырнадцатого легиона и несколько его солдат. Солдат и центуриона привели к Сципиону, который принял их в своем трибунале.

– Поскольку благодаря вашей удаче, – сказал он, – вы попали ко мне в руки, – вы, которых, несомненно, силой принудили служить под началом у Цезаря, – оставьте ваши колебания и скажите прямо, желаете ли вы последовать делу Республики и всех честных людей, при том что вам, разумеется, будет обеспечена не только жизнь и свобода, но и хорошая награда.

Сципион говорил так в полной уверенности, что пленники с жаром примут эту его милость.

Но центурион взял слово, не назвав Сципиона императором:

– Я благодарю тебя, – сказал он, – я, твой пленник, – за то, что ты предлагаешь мне жизнь и свободу. Я охотно принял бы от тебя эти две драгоценные вещи, если бы я мог сделать это, не совершая преступления.

– Не совершая преступления? – повторил Сципион.

– Разумеется, – сказал центурион; – разве не было бы для меня преступлением выступить в бою против Цезаря, после того как я сражался за него более двадцати лет, и поднять меч на моих же собственных храбрых товарищей, ради которых я так часто рисковал жизнью?… Так что я прошу тебя, Сципион, не принуждать меня к этому. Если ты хочешь испытать свои силы, позволь мне выбрать десять человек из числа твоих пленников, и я берусь сразиться с любой из твоих когорт по твоему выбору! И тогда по исходу нашего боя ты сможешь судить об исходе всей войны.

Этот вызов привел Сципиона в ярость, и он приказал, чтобы центурион и все пленники старше тридцати пяти лет были убиты; приказ был выполнен незамедлительно.

Что же касается остальных, – то есть Тациды, Консидия и тех, кто был взят в плен одновременно с ними, – то Сципион даже не позволил привести их пред свои очи, и распределил их в разные корпуса своей армии. Цезарь узнал об этих событиях, и пришел в такое отчаяние, что разжаловал капитанов своих галер, которые крейсировали перед Тапсом для обеспечения безопасности караванов.

Где-то в это же время Цезарь впервые узнал, что такое самум.

Однажды ночью, к началу второй стражи после захода Плеяд, разразилась ужасная буря; ветер нес с собой тучи песка и камней, так что на лагерь обрушился настоящий каменный град; для солдат Сципиона, у которых было время построить шалаши, где они могли укрыться, это был пустяк; но это было настоящее бедствие для солдат Цезаря, которые почти каждую ночь разбивали лагерь на новом месте, и у которых не было свободного времени, чтобы построить себе жилища попрочнее; несчастные метались, словно безумные, пытаясь заслониться от урагана своими щитами; но их отрывало от земли, переворачивало и уносило вихрем.

Это была ужасная ночь, которая была почти равносильна разгрому; все запасы продовольствия были погублены, все костры погасли, а воздух был так насыщен электричеством, что – чудо, которое привело солдат в ужас – острия копий пятого легиона полыхали огнем.

Два или три месяца истекли, а Цезарь все не мог подвести неприятеля к решающему сражению. Наконец, когда прошло три месяца с тех пор, как Цезарь собрал почти все свои войска, когда он употребил достаточно времени на то, чтобы упражнять их в схватках со слонами, которых он велел для этой цели привезти из Италии, так что и лошади, и всадники научились храбро противостоять натиску этих животных, однажды ночью он снял лагерь и, совершив один из тех переходов, которые только он один умел совершать, 4 апреля он явился установить осаду вокруг города Тапс.

Тапсом управлял Вергилий; это был один из лучших легатов Помпея; он имел под своим командованием хороший гарнизон; но было очевидно, что если его атакует вся армия Цезаря, он не сумеет выдержать удара.

Так что Сципион был поставлен перед выбором: либо бросить на произвол судьбы одного из своих лучших военачальников, либо рискнуть дать решающее сражение. Он рискнул дать сражение. Он выступил на помощь городу и встал двумя отдельными лагерями. С учетом лагеря Юбы, это составляло три лагеря.

Цезарь трудился над линией обложения города. Он узнал, что произошло, увидел врага, оценил свое положение, велел прекратить работу, приказал отложить кирки и взяться за оружие, оставил проконсула Аквену с двумя легионами охранять лагерь и двинулся на врага.

Через час обе армии были построены. Одна часть неприятельской армии стояла наизготовку, тогда как другая трудилась над рытьем рвов; она была впереди от них, со слонами по обоим крыльям.

Цезарь расположил свои войска тремя линиями, разместил второй и десятый легион на правом крыле, восьмой и девятый – на левом, а остальные пять – в центре, и прикрыл фланг сражения лучниками, метателями из пращи и пятью когортами, предназначенными для того, чтобы сдерживать натиск слонов. Затем он обошел ряда пешком, напомнил своим старым солдатам об одержанных победах, призвал остальных не отставать от них в храбрости, и затем вдруг остановился в нерешительности, бледный и дрожащий.

Цезарь почувствовал начало приступа ужасного недуга, которому он был подвержен, – эпилепсии. В тот же миг он был окружен своими легатами, которые умоляли его не упускать такого случая, и спрашивали у него пароль. Прерывающимся голосом он сумел выговорить слово удача, которое тут же пронеслось по всему фронту сражения. Затем, чувствуя, что все его усилия побороть болезнь напрасны, и что припадок неминуем, он запретил вступать в бой.

Но было уже поздно; внезапно он услышал, как протрубили атаку. Это солдаты на правом крыле заставили трубача подать сигнал к бою.

Цезарь, как сквозь туман, увидел, как всколыхнулась его армия; но тут земля ушла у него из-под ног; небо виделось ему то черным, то кроваво-красным; он закутал голову плащом, чтобы не было видно пены, выступившей у него на губах, и упал, бормоча одно слово:

– Удача!

И в самом деле, все должна была решить только счастливая удача Цезаря, потому что на этот раз его гений был не при чем.

Это был второй Фарсал.

Солдаты Цезаря не только завладели полем боя, но и сделались хозяевами неприятельского лагеря.

Тогда помпеянцы бросились бежать в тот, где они стояли накануне; победители погнались за ними; но, добравшись до этих новых укреплений, они несколько растерялись, не зная, что делать дальше, как вдруг Цезарь, чей припадок закончился, примчался с приказом:

– Вперед, соратники! в окопы!

Второй лагерь был захвачен, как и первый. Покинутые Сципионом и Юбой, которые умчались прочь во весь опор, солдаты были безжалостно перебиты.

Цезарь не отомстил – Цезарь не мстил никогда, – но он позволил отомстить за убийство своих.

Как и в Фарсале, этому грандиозному сражению, которое назвали битвой при Тапсе, сопутствовали странные события. Один ветеран из пятого легиона увидел, как раненый слон, неистовствуя от боли, набросился на одного безоружного слугу и, пытаясь растоптать, примял его коленом, громко трубя и молотя воздух хоботом.

Он яростно бросился к зверю и метнул в него свое копье.

Слон, получив вторую рану, бросил полураздавленное тело, метнулся к своему новому противнику, обхватил его хоботом и одно мгновение помотал им в воздухе, намереваясь затем швырнуть его о землю; но как ни коротко было это мгновение, солдату хватило его, чтобы нанести слону такой сильный удар саблей по хоботу, что он отрубил его и упал на землю, все еще обвитый этой чудовищной змеей. Слон, потрясая кровавым обрубком, с ужасными криками бросился к другим слонам.

Вечером после битвы при Тапсе у Цезаря в руках было три вражеских лагеря; поскольку, завладев вторым лагерем Сципиона, он направился к лагерю Юбы, убил десять тысяч человек, ранил двенадцать тысяч и разметал всех остальных, то есть приблизительно шестьдесят тысяч человек.

Помпеянцы, не умея сражаться, умели умирать. Метелл бежал на одном из своих кораблей; цезарианцы взяли его на абордаж.

– Где генерал? – спросили они.

– Он в надежном месте, – ответил Метелл, пронзая себя мечом.

Юба и Петрей вскачь помчались к Заме, одной из столиц Нумидии. Прежде чем уйти на войну, Юба велел приготовить огромный костер на площади народных собраний.

– Если я буду побежден, – сказал он тогда, – я велю бросить в этот костер мои сокровища, и возвести на него моих жен; затем я подожгк город, и город подожжет мой костер.

Эта угроза не была забыта.

Увидев, что Юба вернулся побежденным, жители Замы заперли ворота и, поднявшись на стены, крикнули Юбе, что если он приблизится к городу на расстояние полета стрелы, его засыплют стрелами. Юба потребовал своих жен; ему отказались выдать их. Он потребовал свои сокровища; их ему тоже не отдали.

Тогда, повернувшись к Петрею:

– Ну что ж, – сказал он, – теперь нам нечего не остается, как сделать то, о чем мы договорились.

То, о чем договорились Петрей и Юба, это было драться друг с другом.

Они оба выхватили мечи и начали схватку гладиаторов, – чтобы умереть. И однако, под властью инстинкта самосохранения, каждый приложил усилия к тому, чтобы его противник погиб первым. Юба, более сильный или более ловкий, пронзил Петрея мечом насквозь. Петрей упал замертво. Затем Юба, боясь промахнуться, подозвал одного раба и, вытянув шею, приказал ему убить его. Раб подчинился и перерезал ему горло.

Объединившиеся остатки войск помпеянцев отступили на небольшой бугор неподалеку от лагеря Юбы. Когда лагерь Юбы был взят, победители окружили беглецов. Тогда эти несчастные, видя, что они пропали, начали бросать свое оружие, взывать к милосердию своих товарищей и называть их братьями; но цезарианцы, негодуя на казни, на которые Сципион обрек их соратников, попавших к нему в руки, ответили, что пусть побежденные приготовятся к смерти.

И действительно, все они были убиты. Цезарь же потерял всего сто пятьдесят солдат! Несколько дней он оставался в боевой готовности под Тапсом; с ним были шестьдесят четыре слона, которых он взял в бою в полном вооружении и даже с их башнями. Он надеялся сломить таким образом упрямство Вергилия и тех, кто был с ним. Он потребовал от них сдаться; они не ответили. Он сам подошел к стенам и позвал Вергилия по имени, но тот не отозвался.

Цезарь не мог больше терять время под Тапсом. Он сосредоточил свою армию под стенами города, похвалил своих солдат, наградил свои старые легионы, и с высоты своего трибунала воздал должное доблести каждого; затем, оставив три легиона Ребилию, чтобы продолжать осаду Тапса, и два – Домицию, чтобы осадить Тиздру, он выступил на Утику, послав вперед себя Мессалу и его конницу; – конница Сципиона бежала в том же направлении.

Эта последняя достигла города Пасада; но, получив весть о поражении Сципиона, жители отказались открыть ему ворота.

Тогда беглецы взяли город силой, разожгли посреди площади большой костер и, не разбирая ни пола, ни возраста, побросали туда всех жителей до единого. Цезарь следовал за ними по пятам, но прибыл слишком поздно, чтобы помешать всем этим убийствам.

Через день после сражения с наступлением темноты в Утику примчался гонец и сообщил Катону, что под Тапсом произошла большая битва, что все безвозвратно потеряно, что Цезарь завладел двумя лагерями Сципиона и лагерем Юбы, и что он идет на Утику.

Два дня спустя та самая конница, которая бежала из-под Тапса, которая сожгла Пасаду и истребила ее жителей, появилась в поле зрения Утики. Здесь, то есть под стенами города, обосновавшись за небольшим валом, сооруженным ее собственными силами, находилась чернь, которую Катон вышвырнул за ворота из-за ее сочувствия Цезарю. Зная о ее враждебной настроенности, Катон поставил часть жителей караулить ее, тогда как остальные охраняли сам город.

Беглецы разузнали все и выяснили, что люди, которые находятся перед ними, это цезарианцы, изгнанные Катоном. Тогда они решили поступить с ними так же, как и с жителями Пасады; но те вооружились палками и камнями, и, ободренные дошедшими до них слухами о победе Цезаря, отбросили помпеянцев, которые вошли в город, исполненные ярости и готовые выместить на нем избыток своей злости.

И они действительно ринулись к домам, которые показались им наиболее привлекательными, разграбили их и убили часть их обитателей.

Катон прибежал и стал призывать их к человечности; но человечность была добродетелью, совершенно незнакомой помпеянцам. Так что в разговоре с ними ему пришлось применить совсем другие аргументы: он велел дать каждому из них по сто сестерциев, и отпустил их. Фавст Сулла дал им еще столько же из своих денег, встал во главе их и, не зная еще о том, что случилась с Юбой, направился вместе с ними прямо к Заме, рассчитывая найти его там.

Расскажем сразу, что сталось с другими помпеянцами. Вергилий, видя, что его обложили и с земли, и с моря, и что все его единомышленники мертвы или бежали, сдался Ребилию под честное слово.

Консидий, который находился в Тиздре с гарнизоном из гетулов и гладиаторов, узнав в свою очередь о поражении Сципиона и приближении Домиция, потерял надежду удержать город и тайно бежал с несколькими гетулами, которые зарезали его по дороге, чтобы завладеть теми деньгами, что он уносил из города.

Наконец, Сципион, который отступил на свои галеры в надежде перебраться в Испанию, после долгих мытарств в штормовом море был выброшен в гавань города Гиппон (Бона); и там, окруженный флотом Ситтия, который стоял на рейде, он попытался бороться, но его корабли сильно уступали противнику в мощи, и вскоре все они были потоплены и исчезли в волнах вместе с теми, кто находился на них.

Глава 80

Мы несколько забежали вперед с этими событиями, чтобы покончить с основными предводителями помпеянцев, прежде чем заняться Катоном; мы рассказали о том, как через три дня после битвы при Тапсе гонец принес ему весть о поражении Сципиона и Юбы; мы рассказали, как на следующий день триста бежавших конников, отброшенных палками и камнями черни, которую Катон изгнал за ворота, вошли в город, разграбили самые богатые дома, и ушли только тогда, когда получили по сто сестерциев на человека от Катона, и еще столько же от Суллы.

При этом известии и при появлении беглецов в городе вспыхнуло большое восстание; каждый, не находя стены города достаточно надежным убежищем, хотел бежать; все метались по улицам, как обезумевшие, и истошно вопили. Но Катон вышел к ним, остановил тех, кто встретился ему на пути, и так убедительно говорил, что плохие новости всегда сильно преувеличены, и что, по всей вероятности, все далеко не так ужасно, как об этом говорит молва, что, в конце концов, ему удалось успокоить царившее в городе смятение.

Катон создал совет из трехсот самых именитых граждан города, принадлежавших к римлянам, которые обосновались в Африке, занимаясь там торговыми или денежными делами.

Его называли советом Трехсот.

Катон пригласил их собраться в храме Юпитера вместе со всеми сенаторами, присутствующими в городе, и сыновьями сенаторов.

Пока все еще только сходились, он сам отправился в назначенное место, и пока все, еще перепуганные, метались туда-сюда в сильном волнении, он совершенно спокойно пересек весь город, держа себя с обычной невозмутимостью, и читая на ходу некий список. Этот список представлял собой перечень военных ресурсов, боевых машин, оружия, продовольствия и солдат.

Затем, когда все собрались, Катон обратился к Тремстам с речью, похвально отозвался об их усердии и преданности, которые они выказывали до сих пор, и призвал их не терять надежды, а главное, не бежать каждый в свою сторону и не разделяться; по мнению Катона, одно это могла бы погубить все.

– Если вы будете едины, – сказал он им, – Цезарь проникнется к вам большим уважением, и охотнее простит вас, если вы будете просить его милости. Однако обдумайте хорошенько, как вам следует поступить; я оставляю вас полными хозяевами вашего собственного решения. Поразмыслите, посовещайтесь; я не стану порицать ваш выбор, каким бы он не оказался: если ваши пристрастия меняются в зависимости от успеха, я отнесу эту перемену к требованиям необходимости. Но если вы захотите мужественно встретить несчастье, пренебречь гибелью и отстоять свободу, я восхвалю вас и буду восхищаться вашей доблестью, я предложу вам себя в качестве вождя и буду сражаться вместе с вами, пока участь отечества не откроется вам до конца, – а ваше отечество, это не Утика и не Адрумет, но Рим, который не раз уже, благодаря своему величию, восставал после куда более тяжких бедствий. Многие обстоятельства позволяют вам надеяться на спасение и благополучие. Главное из них заключается в том, что вы воюете с противником, который действует не по собственной воле, но под давлением обстоятельств, и его заботы тянут его сразу во все стороны. Испания взбунтовалась против Цезаря и приняла сторону молодого Помпея. Даже сам Рим еще не полностью смирился с непривычным для него ярмом; он становится на дыбы, и при малейшей перемене готов восстать. Не бегите от опасности; напротив, последуйте примеру вашего врага, который каждый день не щадит своей жизни, и притом ради совершения величайших несправедливостей, так что неочевидный пока исход войны не сулит ему, как вам, полного благополучия, если вы окажетесь победителями, или самой славной смерти, если ваше дело потерпит поражение. Впрочем, посовещайтесь между собой сами, моля богов, чтобы в награду за проявленное вами мужество и верность любое решение, которое вы примете, пошло бы вам на благо.

Так говорил Катон. На некоторых из его слушателей эта его речь и его пример не произвели слишком большого впечатления; но большинство из собравшихся при виде этого бесстрашия, благородства и человеколюбия позабыло об опасности положения, и смотрело на Катона, как на непобедимого полководца.

Так что они полностью отдали себя в его распоряжение.

– Лучше умереть, – говорили они, – подчиняясь Катону, чем спасти свою жизнь, предав столь совершенную доблесть.

Один из Трехсот предложил дать свободу рабам, и почти все собрание присоединилось к этому мнению; но сам Катон выступил против.

– Это, – сказал он, – противоречит справедливости и законам. Если их владельцы сами подарят им свободу, я приму в свое войско, и только добровольно, тех, кто по возрасту сможет владеть оружием.

Тут же многие поднялись и сказали:

– Мы даем свободу нашим.

– Хорошо, – сказал Катон, – запишите свои заявления.

Желающие записались.

Тем временем Катон получил письма от Юбы и Сципиона.

Юба укрывался в горах, еще не приступив к своему роковому предприятию с Замой. Он хотел узнать у Катона, что он, Катон, намерен делать.

«Если ты решишь покинуть Утику и присоединиться ко мне, – писал он, – я подожду тебя; если ты хочешь держать осаду, я приду к тебе со своей армией».

Что же касается Сципиона, то он стоял на якоре за высоким мысом неподалеку от Утики, и там дожидался решения Катона.

Катон задержал гонцов, которые принесли эти письма, до тех пор, пока не станет точно известно, какое решение утвердят Триста.

Но совет вскоре разделился на два лагеря. Римские сенаторы, которые хотели какой угодно ценой усесться на свои курульные кресла, были полны энтузиазма и готовы к самопожертвованию; они сразу после речи Катона отпустили на свободу и затем рекрутировали в армию своих рабов. Что же касалось остальных, то это были торговцы, судовладельцы и ростовщики, главное богатство которых заключалось в их рабах; слова Катона быстро изгладились у них из памяти и не оставили следа в их сознании.

«Подобно тому, – говорит Плутарх, – как некоторые тела быстро вбирают тепло, и так же быстро отдают его, и остывают, стоит только удалить их от огня, так и этих людей согревало присутствие Катона. Пока Катон был у них перед глазами, пока он говорил с ними, он ободрял и воодушевлял их; но когда они оказались предоставлены своим собственным размышлениям, страх, который внушал им Цезарь, вытеснил из их сердца все благоговение перед Катоном и его нравственной красотой».

И вот что стали говорить эти люди:

– А в сущности, кто мы такие, и кому мы отказываемся покориться? Разве не в Цезаре заключается сегодня вся мощь Рима? Ни один из нас не может назвать себя ни Помпеем, ни Сципионом, ни Катоном. Мы просто торговцы, у которых нет другой славы, кроме честного имени; мы не занимаем никакого места в политике, и не стремимся к этому. Почему же получается, что в то время, когда все люди уступают страху и проявляют покорность даже больше, чем следует, мы, ничтожные, выбираем это время, чтобы сражаться за свободу Рима, и намереваемся в безумном ослеплении выступить из Утики войной против того, от кого Катон и даже великий Помпей бежали, отдав в его руки мировую империю? Что мы делаем? Мы освобождаем наших рабов, чтобы сражаться против Цезаря, хотя мы сами – жалкие невольники, и у нас нет другой свободы, кроме той, которую Цезарю будет угодно предоставить нам. Очнемся же от этого помрачения, осознаем, кто мы есть на самом деле, и, пока еще есть время, обратимся к великодушию победителя, и пошлем к нему просить о снисхождении к нам.

И заметьте, что так говорили самые умеренные из них; другие ничего не говорили, но только и ждали случая схватить сенаторов и выдать их Цезарю.

Таким образом, самыми порядочными из этих достойных торговцев, которые в мирное время сочли бы позором не выполнить честно своих обязательств, были те, кто мечтал только о малодушии.

Катон знал людей, с которыми он имел дело; поэтому он не захотел подвергать Юбу и Сципиона опасности, нависшей над сенаторами и, между прочим, над ним самим; – так как ничто не доказывало, что в том случае, если Цезарь сделает выдачу Катона одним из условий своего снисхождения к ним, они не выдадут его, как только что предлагали выдать других. – Поэтому он написал им обоим, чтобы они держались подальше от Утики.

Именно тогда Сципион решил отправиться в Испанию, а Юба – вернуться в свою столицу.

Мы уже знаем, что случилось с ними обоими.

Тем временем, – уже после тех конников, которые, как мы видели, разграбили мимоходом Утику и согласились удалиться, только унося с собой по сотне сестерциев от Катона и еще сотне от Суллы, – один отряд конницы, довольно внушительный, пришел под стены Утики искать себе убежища.

Наученный грабительскими повадками первых, Катон закрыл перед ними ворота города. Они отрядили к нему троих из их числа.

Одни хотели отправиться к Юбе, другие просились присоединиться к Катону, и три посланника получили задание посоветоваться с Катоном, что же им делать. Наконец, среди них была еще третья партия, которая, зная, что жители Утики – сторонники Цезаря, страшилась войти в город. Поэтому они спрашивали Катона, не будет ли ему угодно выйти к ним.

Но Катон был в том же положении, что и Данте во Флоренции, когда он, вынужденный послать кого-нибудь в Венецию, вопрошал: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?»

В конце концов, он поручил Марку Рубрию остаться вместо него и проследить за Тремястами. Сам он взял с собой сенаторов, вышел с ними из города, и явился на совещание.

В его отсутствие Марк Рубрий должен был принимать заявления о даровании свободы рабам, обращаться со всеми по-доброму и никого не неволить.

Офицеры конного отряда ждали Катона с нетерпением. Они ясно чувствовали, что в этом человеке заключена их последняя надежда. Он же, со своей стороны, сильно рассчитывал на них.

Он заклинал их сделать выбор между Катоном и Юбой в пользу Катона; между Римом и Замой – в пользу Рима. Особенно пылко он призывал их сплотиться вокруг сенаторов, которые если и не были вещественной силой, то представляли собой власть. Они могли бы войти вместе с ним в Утику, город с могучими стенами, который непросто было бы взять штурмом, город, обеспеченный продовольствием и оружием на несколько лет, и держаться в нем против Цезаря, подобно Марселю, который, не имея всего этого, все же выстоял.

Сенаторы обратились к ним с теми же мольбами, и даже прослезились; офицеры отошли, чтобы поделиться всем сказанным со своими солдатами.

Ожидая их решения, Катон с сенаторами уселись на какой-то холмик.

Едва они расположились там, как увидели всадника, который мчался к ним во весь опор: это был Марк Рубрий. Он сообщил им, что Триста взбунтовались и взбудоражили весь город, поднимая жителей на восстание.

Этот мятеж был гибелью для сенаторов; они тут же начали жаловаться и умолять Катона. – В этой страшной буре Катон был единственной путеводной звездой, остававшейся ясной и чистой, и каждый потерпевший крушение стремился к ней.

Он отправил Марка Рубрия обратно в Утику, поручив ему сказать от его имени Тремстам, что он просит их дождаться его, Катона, возвращения, прежде чем принять какое-либо окончательное решение.

Марк Рубрий ускакал.

Тем временем офицеры вернулись.

– Нам нет нужды, – сказали они, – поступать на жалованье к Юбе или становиться нумидийцами, даже если предположить, что мы последуем за Юбой; пока же нами будет командовать Катон, нам не страшен и Цезарь. Но нам кажется опасным запираться в городе с его жителями, народом пуническим, а значит, вероломным. Их преданность вызывает у нас сомнения; на этот час они спокойны, – офицеры не знали того, что только что рассказал Рубрий; – но как только Цезарь появится, они помогут ему напасть на нас или выдадут нас ему… Так что если Катон желает, чтобы мы поступили под его начало, он должен отдать нам город Утику, чтобы мы могли сделать с ним все, что захотим; и мы ни в коем случае не скрываем от него, что именно мы намерены с ним сделать: мы выгоним или перебьем всех жителей до последнего; только тогда мы сможем считать себя в безопасности за этими стенами.

Именно такое предложение, – Катон и сам сознавал это, – должны были выдвинуть люди, которые заботились о своей безопасности. Оно было разумным, но оно было варварским.

Тем не менее, Катон со своей обычной невозмутимостью, что он посовещается об этом с Тремястами, и вернулся в город; но по его возвращении Триста сбросили маски; они убедились в пристрастиях жителей города, и решительно, непреклонно и бесповоротно заявили, что не будут воевать с Цезарем. Некоторые даже предложили вполголоса, что было бы неплохо взять сенаторов под стражу и держать их до прибытия Цезаря; но Катон никак не отреагировал на это мнение, сделав вид, что не расслышал его; а быть может, будучи несколько тугим на ухо, он его и вправду не услышал.

Тут ему пришли сказать, что конники уходят.

Это была новая беда. Он боялся, как бы Триста не позволили себе какого-нибудь насилия над сенаторами, если конники уйдут; поэтому он посреди совета поднялся, вышел, вскочил на лошадь и бросился следом за конниками.

Те, казалось, были счастливы увидеть его; они встретили его бурным ликованием и позвали спасаться вместе с ними.

Катон покачал головой; у него на этот счет было принято другое решение. Со слезами на глазах, простирая к ним руки, он умолял их придти на помощь сенаторам; а когда они, несмотря на его мольбы, все-таки тронулись в путь, он даже ухватился за поводья их лошадей и потянул их к себе, чтобы повернуть их обратно в Утику.

Наконец некоторые из них сжалились и уступили; так что он даже добился от них согласия остаться здесь еще на один день, чтобы обезопасить бегство сенаторов.

Поэтому он привел их вместе с собой в город, и разместил одних у ворот, а других в крепости.

Триста испугались. Они тут же послали к Катону просить, чтобы он пришел к ним; но сенаторы, со своей стороны, обступили его и умоляли не покидать их, заявляя, что отпустить Катона, их спасителя и заступника, означало бы отдать его в руки злодеев и предателей.

«И тогда, говорит Плутарх, все до единого, кто был в Утике, признали величайшую нравственную высоту Катона, и воспылали к нему великой любовью и восхищением; потому что никогда в его поведении не было замечено ни капли искусственности или притворства».

Глава 81

Это великое самоотречение Катона, это его полнейшее равнодушие к себе и безмерная преданность другим происходили оттого, что он уже давно принял решение убить себя. Чем выше он парил над этой жизнью, которую собирался покинуть, тем более остро и мучительно он переживал за тех, кого собирался оставить на милость земных бурь.

Так что прежде чем осуществить свой мрачный замысел, он решил позаботиться о спасении помпеянцев, какими бы они ни были, и затем уже, выполнив этот долг, остаться наедине с самим собой и своим побежденным духом, и лишить себя жизни.

«Так что, говорит Плутарх, его нетерпеливое стремление к смерти не могло остаться незамеченным, хотя он не говорил об этом ни слова».

Поэтому он успокоил, как смог, сенаторов, и, чтобы выполнить до конца свой долг, отправился к Тремстам. Те поблагодарили его за оказанное им доверие, и попросили его направить их в их действиях, но сообщили ему, что решение уже принято.

Это решение заключалось в том, чтобы послать депутатов к Цезарю.

– Увы! – сказали они ему, – мы не Катоны, и среди всех нас не наберется добродетели на одного Катона; снизойди же к нашей слабости. Направив посольство к Цезарю, мы, прежде всего, будем просить у него милости для тебя. Если же ты не поддашься нашим мольбам, – что ж, мы не примем пощады и для нас самих, и будем сражаться из любви к тебе до последнего вздоха.

Но то ли потому, что Катон не испытывал большого доверия к пунической верности, то ли потому, что он не хотел утащить за собой в бездну столько людей, он с большой похвалой отозвался об этом благом намерении; но одновременно он посоветовал им отправить послов к Цезарю как можно скорее, чтобы спасти свои жизни.

– Но только, – добавил он с печальной улыбкой, но твердо, – ничего не просите для меня. Это побежденным пристало взывать с мольбой к победителю; это виновным пристало выпрашивать прощение. Что же до меня, то я не только всю жизнь не знал поражений, – я и сегодня еще победитель, потому что у меня есть великое преимущество перед Цезарем – честность и справедливость. В действительности он сам пленен и повержен, потому что сегодня, наконец, всем стали очевидны его преступные замыслы и коварные козни против его отечества, которые он прежде отрицал.

Триста только того и хотели – оказаться принужденными; так что по настоянию Катона они приняли решение покориться Цезарю.

Дело было тем более срочное, что Цезарь уже шагал на Утику.

– Хорошо! воскликнул Катон, услышав эту новость; похоже, что, по крайней мере, Цезарь считает нас за мужчин.

И потом, обратившись к сенаторам:

– Давайте же, – сказал он, – некогда терять время, друзья мои; следует обеспечить ваше отступление, пока конница еще в городе.

И он в тот же миг отдал приказ запереть все ворота, кроме тех, что вели в гавань, распределил корабли между беглецами, проследил, чтобы посадка происходила без путаницы, предупредил суматоху, без которой почти немыслимо поспешное бегство, и распорядился выдать тем, кто был беден, бесплатную провизию на все время путешествия.

Тем временем поступило известие, что в поле зрения появилась другая часть армии Сципиона; эта другая часть состояла из двух легионов, которыми командовал Марк Октавий.

Марк Октавий разбил лагерь примерно в полулье от Утики, и оттуда послал спросить у Катона, как он собирается уладить с ним вопрос о начальствовании над городом.

Катон пожал плечами, ничего не ответив посланнику; но, повернувшись к тем, кто стоял рядом с ним:

– Стоит ли удивляться, сказал он, что наши дела в таком отчаянном положении, если властолюбие не оставляет нас даже на краю бездны?

Между тем Катона известили, что конники уходят, и что, уходя, они грабят граждан, отнимая у них деньги и ценности в качестве трофеев.

Катон тут же бросился на улицу и побежал туда, где творились грабежи. У первых же, кто попался ему на пути, он вырвал из рук добычу, которую они уже захватили.

Остальные, устыдившись своего поведения, побросали остальную добычу сами, и убрались прочь, покраснев от смущения и опустив глаза.

Когда его друзья сели на корабли, а конники были выдворены из города, Катон собрал народ Утики, призвал их поддерживать доброе согласие с Тремястами, и ни в коем случае не восстанавливать друг против друга их общего врага. Затем он вернулся в порт, бросил прощальный взгляд на своих друзей, которые уже выходили в открытое море, обнаружил в гавани своего сына, который притворился, будто согласен отплыть вместе со всеми, но все же остался в порту, поздравил его, вместо того чтобы побранить, и отвел его домой.

В доме Катона в качестве близких людей жили три человека: стоик Аполлонид, перипатетик Деметрий и молодой человек по имени Статилий, который похвалялся непоколебимой силой духа, и утверждал, что при любых обстоятельствах он не уступит в невозмутимости и стойкости даже самому Катону.

Эти притязания ученика-философа вызывали у Катона улыбку, и он говорил двоим остальным:

– Это наш удел, друзья мои, исцелить этого юношу от спеси, и вернуть его невероятно раздутое самомнение к его истинным размерам.

Когда Катон, проведя часть дня и всю ночь в гавани Утики, возвратился к себе домой, он застал там Луция Цезаря, родственника Цезаря, которого Триста отправляли послом к победителю, чтобы он заступился за них перед его лицом.

Молодой человек пришел просить Катона помочь ему составить речь, которая могла бы тронуть Цезаря и привести ко всеобщему спасению.

– Что касается вас, – сказал он ему, – то позвольте мне это сделать самому; когда я буду молить его о милости к вам, я буду горд поцеловать его руки и припасть к его коленям.

Но Катон резко остановил его.

– Если бы я хотел, – сказал он, – быть обязанным своей жизнью великодушию Цезаря, я бы сам пошел к нему… Но я не хочу, чтобы тиран связывал меня благодарностью за вещи, на которые он не имеет никаких прав; потому что по какому такому праву он, как бог, может дарить жизнь тому, кто никак не зависит от него? Впрочем, исходя из этого, и исключив меня из общей просьбы о помиловании, давай вместе посмотрим, что ты можешь сказать в защиту Трехсот.

И он помог Луцию Цезарю сочинить его речь; после чего он поручил его своим друзьям и своему сыну.

– А разве я не увижу вас по возвращении? – спросил юноша.

– Может быть, меня здесь не будет, – ответил Катон.

Он проводил его, попрощался и вернулся домой.

Там, как если бы он хотел уладить напоследок все свои дела, он подозвал своего сына, и запретил ему – каким бы то ни было образом вмешиваться в государственные дела.

– Положение вещей, – сказал он, – не позволяет делать ничего, что было бы достойно Катона. А лучше не делать совсем ничего, чем что-нибудь недостойное нашего имени.

К вечеру он отправился в баню.

В бане он вспомнил о своем юном философе Статилии.

– А кстати, мой дорогой Аполлонид, – сказал он, – что-то я не видел больше нашего стоика: это убеждает меня, что он уступил твоим настояниям и сел на корабль. И он правильно поступил, отплыв из Утики; но он неправильно поступил, не попрощавшись со мной.

– Ну что вы! – ответил Аполлонид, – все совсем не так; напротив. Несмотря на нашу беседу, он остался еще более упрямым и непоколебимым, чем когда-либо. Он заявил, что останется здесь, и будет делать все, что сделает Катон.

– Это мы посмотрим сегодня вечером, – сказал философ.

Катон вышел из бани около шести часов пополудни, вернулся к себе домой и поужинал в многолюдном обществе. Он ел сидя, в согласии с обетом, который он дал после Фарсала: ложиться только для сна.

Его сотрапезниками были его друзья и высшие магистраты Утики.

После трапезы принесли различные вина. Катон отнюдь не испытывал отвращения к беседам, которые перемежаются с возлияниями; разговор был степенным и ученым, каким обычно был всякий разговор, в котором участвовал Катон.

Один философский вопрос сменялся другим, и, слово за слово, собеседники дошли до рассмотрения суждений, которые называют парадоксами стоиков: например, утверждение, что единственно порядочный человек свободен, а все дурные люди суть рабы.

Перипатетик Деметрий выступил, как и следовало ожидать, против этой догмы; но тогда Катон, разгорячившись, пылко оспорил все его аргументы; и в резком и суровом тоне, с определенной долей язвительности, которая выдавала его внутреннее возбуждение, он произнес такую горячую и пространную речь, что ни у кого не осталось сомнений, что он постановил свести счеты с жизнью, и что его решимости никто не остановит.

Так что едва Катон закончил свой жаркий монолог, – поскольку в конце концов он говорил почти один, в то время как присутствующие слушали его с большим вниманием, даже с благоговением, – за столом воцарилось подавленное молчание. Катон понял его причину, и тут же позаботился о том, чтобы отвлечь своих друзей и развеять их подозрения. Он перевел разговор на насущные предметы, и выразил беспокойство о тех, кто отправился в море, и не меньшую тревогу о тех, кто двинулся в путь по суше через дикую и безводную пустыню.

Затем, когда все посторонние его сотрапезники разошлись, он совершил со своими друзьями привычную вечернюю прогулку; после чего он отдал начальникам караулов необходимые распоряжения, и наконец, вернувшись домой и отправляясь к себе в спальню, он обнял своего сына и каждого из друзей необычно крепко и с большей теплотой, чем всегда; это вновь разбудило все их страхи по поводу того, что могло произойти этой ночью.

Улегшись в постель, он взял диалог Платона о душе, – Федон, – и, прочитав его почти до конца, бросил взгляд поверх своего изголовья.

Он искал глазами свой меч, который обычно висел там. Меча не было. Он позвал одного из своих рабов и спросил, кто взял его меч. Раб ничего не ответил, и Катон снова принялся за чтение. Через некоторое время он поднял глаза и оглянулся вокруг; раба здесь уже не было. Он позвал снова, без раздражения или нетерпения.

– Я спросил, где мой меч, – сказал он.

– Да, хозяин, – ответил раб; – но я не знаю, где он.

– Пусть его найдут и принесут мне, – сказал Катон.

Раб удалился.

Прошло еще довольно долгое время, а меча все не несли.

Тогда в третий раз, уже более нетерпеливо, он позвал всех своих рабов одного за другим, и раздраженно потребовал у них:

– Я хочу знать, где мой меч, и приказываю, чтобы мне его принесли.

И поскольку его желанию не подчинились достаточно быстро, он так сильно ударил стоявшего ближе всех к нему кулаком, что несчастный раб выбежал из спальни с лицом, залитым кровью.

Катон же кричал при этом:

– Горе моим рабам и моему сыну, которые хотят безоружным предать меня в руки моего врага!

На эти крики его сын вбежал в спальню вместе с философами, и бросился ему на шею, крича:

– Отец, во имя богов! во имя Рима, не убивай себя!

Но Катон оттолкнул его и, вытягиваясь на своем ложе:

– Когда и в каком месте, – сказал он с величайшей суровостью, – я, сам того не ведая, явил признаки безумия? Почему, если я принял неверное решение, никто не пытается разубедить меня? Почему, если мое решение верно, мне мешают последовать ему, и отнимают мое оружие? Отчего же ты не привяжешь своего отца, о благородный сын! отчего ты не прикажешь скрутить руки ему за спиной, чтобы Цезарь, придя сюда, обнаружил его неспособным защитить себя? Да, впрочем, нужен ли мне меч, чтобы лишить себя жизни? Нет; мне достаточно будет задержать дыхание, чтобы умереть, или разбить себе голову о каменную стену.

При этих словах своего отца юноша не смог больше сдержать слез, и боясь, как бы его отец не вменил ему это в преступление, он бросился вон из спальни, громко всхлипывая. Остальные вышли вслед за ним. Рядом с Катоном остались только Деметрий и Аполлонид.

Тогда Катон посмотрел на них чуть смягчившимся взглядом:

– А вы, – сказал он, – вы тоже намереваетесь силой удерживать в живых человека моих лет? и вы так и останетесь сидеть рядом со мной, чтобы молча сторожить меня? или, может быть, вы принесли мне какие-нибудь веские доводы и доказательства того, что если у Катона нет иного способа спасти свою жизнь, для него будет почетом и благом получить ее из рук Цезаря? Ну что ж, говорите; убедите меня в правоте этих слов. Я слушаю вас; заставьте меня изменить решение, я не прошу большего. Отвратите меня от убеждений, с которыми я жил до сих пор, чтобы, сподобившись высшей мудрости, я признал правоту Цезаря, и принял его сторону. Я еще не решил, как мне быть; вовсе нет. Но мне кажется, что, определившись в моем решении, я должен быть властен осуществить его. В некотором роде я намерен вынести его вместе с вами, сообразуясь с вашим мнением; говорите же, я слушаю; говорите, ничего не боясь; и скажите моему сыну, чтобы он никогда не пытался насилием добиться того, чего он не может добиться убеждением.

Деметрий и Аполлонид поняли, что все, что они могут сказать, совершенно не убедит Катона. И они покинули его спальню в слезах, и послали ему его меч с маленьким мальчиком, несомненно, питая двойную надежду: во-первых, что, быть может, вид цветущей юности обезоружит его, и, во-вторых, что он не попросит ребенка сделать то, о чем он мог бы попросить зрелого мужчину, то есть убить его.

Мальчик принес ему меч, не зная, что он принес саму смерть, и отдал ему в руки столь желанное оружие.

Катон взял его, вынул из ножен, попробовал указательным пальцем острие, большим пальцем – лезвие, и, найдя кончик клинка достаточно острым, а лезвие – хорошо отточенным, он сказал:

– Теперь я сам себе хозяин.

Затем, отослав ребенка, он положил меч рядом с собой и вновь принялся за чтение.

Говорят, он дважды перечитал всего Федона от начала до конца; потом он заснул таким крепким сном, что те, кто бодрствовали за его дверью, слышали, как он храпел.

Около полуночи он проснулся и позвал двух своих вольноотпущенников: Клеанта, своего врача, и Бута, своего доверенного человека в государственных делах. Он отправил его в гавань, чтобы тот убедился, что все отплыли, и принес ему новости и об отплытии кораблей, и о состоянии погоды.

Как только Бут удалился, он показал врачу свою руку, распухшую от удара кулаком, который он нанес рабу, и велел наложить на нее повязку. Клеант выполнил его приказ, а потом, закончив перевязку, побежал по всему дому, успокаивая всех, рассказывая, что произошло, и говоря:

– Если бы Катон, как вы все полагаете, собирался умереть, он не стал бы требовать, чтобы я перевязал ему руку.

Между тем вернулся Бут. Его задержали в прихожей, чтобы сообщить ему новость, которая наполнила весь дом ликованьем. И он тоже, как и все остальные, решил, что все их опасения напрасны. Тогда он вошел к Катону.

– А! – сказал тот, – я с нетерпением ждал тебя.

– Я пришел, – ответил Бут.

– Ты был в гавани? ты все разузнал?

– Да.

– Так что же?

– Все отплыли, кроме Красса, которого задержали какие-то дела; но через минуту он уже взойдет на корабль.

– А погода?

– Дует сильный ветер, и на море ужасный шторм; настоящая буря.

– О горе! – сказал Катон, думая о тех, кто сейчас в море.

И затем, через мгновение:

– Возвращайся в гавань, – сказал он Буту; – посмотри, не остался ли кто-нибудь, и если вдруг понадобится моя помощь, извести меня.

Бут вышел.

Когда начали петь петухи, то есть где-то уже к утру, Катон снова ненадолго задремал. Он ждал возвращения Бута. Бут вернулся и сообщил ему, что в окрестностях гавани все совершенно спокойно.

Тогда Катон велел ему уйти и закрыть за собой дверь спальни; отослав его, он снова улегся в постель, – поскольку он поднимался, чтобы встретить Бута, – как будто собирался мирно провести в ней остаток ночи.

Но едва дверь за Бутом закрылась, Катон достал свой меч и вонзил его в себя чуть пониже ребер; но опухшая рука и боль, которую она ему причиняла, помешала ему нанести себе достаточно уверенный удар, чтобы смерть настигла его немедленно.

Борясь с этой смертью, которая все не приходила, но послала вместо себя боль, Катон упал со своего ложа на пол, и опрокинул доску для черчения геометрических фигур.

На шум, вызванный падением доски, рабы, которым было поручено бодрствовать у дверей его спальни, громко завопили.

Сын и друзья Катона тут же бросились в его спальню.

Они увидели, что Катон лежит на полу, залитом кровью; его внутренности почти полностью вывалились из тела, но он был еще жив, и его еще не потускневшие глаза были широко распахнуты. Тогда они громкими криками позвали Клеанта; тот сразу примчался.

За это время они подняли Катона и снова положили его на постель.

Клеант осмотрел рану: она была ужасна, но внутренности не были повреждены, так что он подал знак не терять надежды. Затем он вправил его внутренности обратно в рану и зашил ее.

Все это происходило, пока Катон был в забытьи. Но вскоре он пришел в себя, и по мере того, как чувства возвращались к нему, он осознавал, что с ним случилось. И тогда, придя в ярость оттого, что он еще жив, он со страшной силой оттолкнул врача, снова разодрал рану, растерзал внутренности руками и испустил дух.

Весть об этой смерти распространилась с ужасающей быстротой. Едва о ней успели узнать домочадцы, все Триста, разбуженные посреди ночи, уже были перед его домом. Через мгновение весь народ Утики собрался там.

Были и громкие крики, и невнятные восклицания. Все в один голос называли Катона благодетелем и спасителем, единственным свободным и единственным неодолимым человеком, хотя в это же самое время стало известно, что Цезарь уже всего в нескольких милях от Утики. Но ни желание угодить победителю, ни стремление заключить с ним договор, ни взаимные распри и раздоры не могли ослабить уважение, которое они испытывали к Катону. Они покрыли его тело самыми дорогими тканями, устроили ему самые пышные похороны, и, не имея времени сжечь его и собрать его прах, они погребли его на берегу моря, в том самом месте, где во времена Плутарха еще можно было видеть статую Катона с мечом в руке. И только выполнив этот свой последний прискорбный долг, они занялись собственным спасением и спасением своего города.

Катону было сорок восемь лет.

То, что сообщали о приближении Цезаря, было правдой. Узнав от тех, кто приходил к нему сдаваться, что Катон и его сын остались в Утике, и вроде бы не собирались покидать ее, он рассудил, что эти люди с сердцами стоиков обдумывают какие-нибудь замыслы, которые он не мог постигнуть; и поскольку он, в конце концов, питал к Катону глубокое уважение, он приказал шагать как можно скорее к Утике; как тут ему пришли сообщить о том, что Катон умер, и о том, как он умер.

Цезарь с видимой мукой выслушал рассказ об этой ужасной агонии; затем, когда посланец закончил свое повествование:

– О Катон! – воскликнул Цезарь, – ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе было ненавистно принять от меня спасение!

У Катона остались сын и дочь. – Сын, как мы уже видели, сыграл определенную роль в драме отцовской смерти, и эта мучительная роль должна, как мне кажется, возбуждать симпатию к этому несчастному юноше, на которого тяжко давило бремя столь громкого имени.

Историки упрекают его в некоей страсти, в которой никак нельзя было упрекнуть его отца: он был чересчур падок на женскую прелесть. Эти упреки основываются на длительном до неприличия пребывании молодого человека в Каппадокии, в гостях у царя Марфадата, его друга.

У этого царя Марфадата была очень красивая жена, которую звали Психея, что значит душа. По этому о Катоне и о Марфадате говорили: «Марфадат и Порций большие друзья – у них одна душа на двоих». И еще говорили: «Порций Катон благороден и знатен – у него царская душа».

Несомненно, к молодому человеку были так строги исключительно в память о целомудрии его отца. Впрочем, его смерть стерла с его жизни это небольшое пятнышко, которого я, увы, не сумел найти на жизни Катона.

При Филиппах он сражался вместе с Брутом и Кассием против Октавия и Антония. Увидев, что его армия развернулась вспять, он не пожелал ни бежать, ни прятаться; но, бросая вызов победителям, он собрал вокруг себя нескольких бежавших, и повернулся лицом к врагу и погиб, сражаясь, так что даже сами Октавий с Антонием не могли не отдать должное его мужеству.

Дочь Катона нам тоже знакома: это Порция, жена Брута, которая поранила себя ножом, чтобы узнать тайну своего мужа, принимавшего участие в заговоре, и которая, узнав о том, что битва при Филиппах проиграна, а ее супруг погиб, убила себя при помощи горячих углей.

Что же касается Статилия, который поклялся последовать любому примеру Катона, то он схватил меч умершего и уже намеревался броситься на него, но ему помешали подоспевшие философы.

Он погиб при Филиппах вместе с Катоном-сыном.

Глава 82

Остановимся же немного на этом самоубийстве Катона, которое заставляет замирать в восхищении всех наших преподавателей истории, и возвышенность которого мы имеем несчастье сильно умерить, – то есть, короче говоря, низвести его до горделивой ошибки.

Самоубийство Катона, как это ни грустно, не было даже необходимым; плодотворным оно быть и не могло: самоубийство не может быть плодотворным.

Катон убил себя с досады; из отвращения, главным образом. Марк Октавий, тот беглец, который подошел к самым воротам Утики и пожелал узнать, как Катон намерен разделить с ним власть, стал той последней каплей, или, вернее, той крупицей осадка, которая переполнила налитый до краев кубок. Вообразите, что Наполеон умер бы в Фонтенбло от принятого им яда: он лишился бы впоследствии своего легендарного возвращения с острова Эльба и своего апофеоза на Святой Елене.

В Греции, Азии и Африке все было потеряно, это верно; но все еще могло наладиться в Испании. Испания была помпеянской: в прежние времена она приняла и защитила Сертория; теперь она приняла обоих сыновей Помпея и беглецов из Тапса. И если бы Катон был в Мунде, когда Цезарь сражался, как он сказал позже, не ради победы, а ради жизни, кто знает, что стало бы с Цезарем?

В ту самую минуту, когда Катон убивал себя, тринадцать легионов в Испании вырезали на своих щитах имя Помпея.

Но давайте приступим к рассмотрению самого вопроса самоубийства в Риме: самоубийства, которому Юба, Петрей и Метелл проложили путь, а Катон придал возвышенность, которую человек непреклонный придает всему, что он делает.

Сто лет спустя самоубийство станет одной из язв Рима, и освободит императоров от необходимости иметь палачей.

Потом от самоубийства тела Рим перейдет к самоубийству души.

Христианская религия, которая, к счастью, избавляет нас от непременного восхищения самоубийством Катона, создала величайшее убежище от земных скорбей – монастыри. Дойдя до высшей степени несчастья, человек делается монахом: это стало способом вскрыть себе вены, удавиться, пустить себе пулю в лоб, не убивая себя. Если бы монастырей не существовало, кто мог бы поручиться, что г-н де Рансэ, обнаружив, что мадам де Монбазон мертва, не повесился бы или не выбросился бы из окна, вместо того, чтобы устремиться в бездну Траппы?[57]

Плиний, которого называют Старшим, хотя он умер вовсе не старым, – родившись в 23 году после Рождества Христова в Вероне, он умер в 79 году во время извержения вулкана, погубившего Помпею, значит, в возрасте пятидесяти шести лет; – Плиний Старший – это один из людей, по которым следует изучать вопрос самоубийства, дитя фатализма.

«Человек, – говорит он, – презренное и чванливое животное; запаха плохо потушенного светильника достаточно, чтобы убить его во чреве матери. Когда он появляется голым на этой голой земле, ему дано только плакать; смех же дается ему не ранее чем через сорок дней. Он ощущает жизнь только через страдание, а единственное его преступление в том, что он родился. Среди всех остальных животных он единственный не имеет другого инстинкта, кроме плача; ему единственному знакомы честолюбие, суеверие, тревога, погребение, беспокойство о том, что будет после него. Нет другого такого животного, у которого жизнь была бы более хрупкой, желания – более пылкими, страх – более безудержным, ярость – более разрушительной; самая большая из его радостей не может вознаградить самую малую из его мук. Его жизнь, и без того краткая, еще более укорачивается за счет сна, который пожирает половину ее; ночи, которая без сна превращается в пытку; детства, которое проходит бездумно; старости, которая живет только ради страданий; страхов, болезней и недомоганий; и однако, эта скоротечность жизни является самым драгоценным даром, которым наградила его природа. Но при этом человек так устроен, что он хочет жить дольше; страсть к бессмертию не дает ему покоя; он верит в свою бессмертную душу, в иную жизнь; он поклоняется духам предков; он заботится об останках себе подобных. Детские мечты! Если он переживет самого себя, ему никогда больше не знать покоя. Величайшее благо жизни – смерть, смерть быстрая и безболезненная, будет отнята у нас тогда, или, вернее, станет к нам жестока, потому что станет приводить нас только к новым мукам; лишенные высшего счастья, которое состоит в том, чтобы не рождаться, мы лишимся тогда и единственного утешения, которое может быть нам дано, – вернуться в ничто. Нет, человек возвращается туда, откуда он вышел: после смерти он становится тем, чем был до рождения».[58]

Знакомо ли вам что-либо более безнадежное и склоняющее к самоубийству, чем это ужасающее учение ничто? Как далеко оно от того мягкого утешения, которое дает нам христианская религия, обещая другую жизнь! как далека она от приговора самоубийству, вынесенного Шекспиром:

Прощенья нет тому лишь, кто каяться не сможет!

Плиний добавляет еще:

«Среди всех богов Смерть всегда была наиболее почитаемой».

Это так, культ смерти действительно стал всеобщим; у всех самоубийц навечно на устах имена Катона и Брута, и к этим двум именам, как к колоннам из черного мрамора, они крепят створки двери, ведущей их к бездонной пропасти, которую за сорок лет до Плиния посетил Вергилий, и в которую двенадцать столетий спустя сойдет Данте.

В античные времена смерть таила в себе гибельное наслаждение, которое заставляло пылко стремиться вон из жизни, где наслаждение было без страсти и без радости.

Взгляните на императоров, которые могут все: чем они заняты, за редким исключением? Углубляют без конца пропасть извращенного безумия, в которую они ныряют. Пока Гелиогабал готовит самоубийство своего тела, плетя шнурок из пурпурного шелка, чтобы удавиться, мостя двор порфиром, чтобы разбить об него голову, вытачивая изумруд, чтобы спрятать в него яд, он одновременно убивает свою душу, топя ее в разврате и крови.

Если мы примем это ужасающее заключение Плиния, – а римляне принимали его, – что смерть есть высшее благо, а жизнь – высшая мука, то зачем жить, если можно так легко умереть? Так что, по Плинию, самоубийство – это утешение Рима, и несчастны бессмертные боги, – восклицает он, – лишенные высшего средства от скорби, которым обладает человек![59]

И Лукан, в свою очередь, опирается на него, или, вернее, он опирается на Лукана; Лукан, который отрицает Провидение, который говорит, что всем управляет случай, и который считает смерть таким великим благом, что превращает ее в награду для мужественных:

Mors utinam pavidos vitæ subducere nolles,

Sed virtus te sola daret![60]

смерть, которую он прославляет не потому, что она освобождает душу от земных объятий тела, но потому, что она усыпляет разумную часть человека; не потому, что она уводит его тень в Елисейские поля, а потому, что она гасит пламя его мысли в безразличном покое Леты!

И Сенека не менее безнадежен, чем Плиний и Лукан, со своим ex nihilo nihil.

«Из ничего – ничто, – говорит он; – все возвращается в пустоту, откуда все вышло. Вы спросите, куда отправляются сотворенные вещи; они отправляются туда же, куда и вещи несотворенные, ubi non nata jacent».

О! Вовсе не так думает лебедь из Мантуи, нежный Вергилий, поэт-провидец! Счастливы те, – говорит он, – кто вещей познать сумели основы, и смело повергли к ногам жадного шум Ахеронта![61]

Когда он видит издали самоубийц, он ужасается, что наказание их столь жестоко, что они бы хотели к свету вернуться опять, и терпеть труды и лишенья.

Quam vellent æthere in alto

Nunc et pauperiem et duros perferre labores![62]

О каких же самоубийцах хотел сказать Вергилий, если не о Катоне и Бруте?

Взгляните, какой огромный шаг сделал атеизм от Вергилия до Лукана, то есть за промежуток едва в полстолетия! От Вергилия, который, предвидя вечный свет, хочет познать основу всех вещей, и бесконечно томится шумом алчного Ахеронта, катящего волны у его ног; который обрекает самоубийц на такие мучения, что те хотели бы вновь вернуться на землю, даже если им вновь придется надеть на себя ярмо скорби; и до Лукана, который превращает самоубийство в высшую доблесть; который, несомненно, в память убийства Петрея Юбой в их последней схватке, воспевает двух иступленных, зовущих друг друга к прелести взаимного умерщвления, и с радостью получают удары мечом, возвращая их с благодарностью.

Et eum cui vulnera prima

Debebat, grato moriens interficit ictu.[63]

И покончивший с собой Катон вдохновляет его на самые прекрасные его строки:

Causa diis victrix placuit, sed victa Catoni!

«Дело победителя любо богам, на дело побежденного любо Катону!»[64]

При императорах самоубийство стало лучшим средством от всех скорбей, всеобщей панацеей от всех страданий; это утешение бедняка; это месть проскипта, утомленного его неволей; это бегство души из ее тюрьмы; это все что угодно, вплоть до лекарства от пресыщения и скуки у богача.

У простолюдина нет больше хлеба; что он делает? спросите у Горация: он оборачивает голову своим рваным плащом и бросается в Тибр с Фабрициева моста.

Гладиатор не находит смерть на арене достаточно быстрой; что он делает? спросите у Сенеки: он просовывает голову под обод колеса телеги, и колесо, поворачиваясь, ломает ему позвоночник.

Иногда добровольная смерть может даже быть сопротивлением власти! тем, кто подкладывает Тиберию или Нерону свой труп, завидуют, их прославляют, ими восхищаются.

Кремоний Корд, осужденный при Тиберии, отказывается от еды и умирает от голода, и народ радуется, видя, как прожорливые волки впустую щелкают зубами, которыми они собирались размолоть его.

Петроний, которому Нерон предложил умереть, укладывается в бане и велит вскрыть себе вены; потом, болтая со своими друзьями, он вдруг вспоминает о своей прекрасной мурринской вазе, которая достанется Нерону, если он не помешает этому: он велит перевязать себе руки и ноги, посылает за этой вазой, приказывает разбить ее при нем и, сорвав свои повязки, умирает, совершенно довольный этой маленькой местью.

Все, даже самые избалованные люди ищут в смерти исцеления своему пресыщению: Fastidiose mori, говорит Сенека.

Этот вопрос лучше всего следует изучать по Сенеке; он неисчерпаем; он и сам однажды почерпнет от терпкого сладострастия самоубийства.

В Рим вошел сплин; этот гибельный бог, который слетает с Лондона – в Лондоне нет монастырей со времен Генриха VIII, – который слетает с Лондона, почившего на перине из тумана, на жертвенники Рима.

«Существует, – говорит Сенека, – непреодолимое влечение к ничто, странная мечта о смерти, безумная тяга к самоубийству; и трусы не избегают его, и подвержены ему наравне с храбрыми: одни убивают себя из презрения, другие – от пресыщения жизнью; третьим же просто-напросто скучно делать каждый день одно и то же, и повторять сегодня то, что было вчера, а завтра – то, что было сегодня.

И правда, не стоит ли положить конец этому однообразному существованию?

Просыпаться и снова засыпать, чувствовать жар, чувствовать холод; ничто не кончается; тот же круг поворачивается непрерывно и возвращается к тому же месту. Ночь сменяет день, вслед за летом приходит осень, за зимой – весна; все проходит, чтобы вернуться: ничего нового нет под солнцем».

Наконец, многие умирают, или, вернее, убивают себя не потому, что их жизнь тяжела, а потому, что она бесполезна.

Самоубийство стало таким жизненным происшествием, происшествием предвиденным, обыденным и заурядным, что его обсуждают, о нем раздумывают, его рекомендуют.

Разум человека посещает мысль убить себя; но он еще не совсем решился. Он собирает своих друзей, он советуется с ними, он прислушивается к голосу большинства. Большинство высказывается в пользу самоубийства.

– Не может быть, – говорите вы, – чтобы люди дошли до такого уровня безнравственности.

Пожалуйста, пример! – Этот пример предоставляет нам опять же Сенека.

«Туллия Марцеллина, заболевшего продолжительным и болезненным, но излечимым недугом, посетила мысль покончить с собой; в связи с этимон созвал своих друзей. Одни из них, люди трусливые и нерешительные, дали ему совет, который они дали бы сами себе; другие, льстивые и угодливые, – тот, который, по их мнению, хотел услышать Марцеллин.

Но, – продолжает Сенека, – один стоик, наш друг, отважный и выдающийся человек, заговорил с ним совершенно иначе:

Не смущайся, Марцеллин, – сказал он ему, – так, словно ты должен принять решение большой важности; разве жить – это такое уж большое благо? Рабы и животные тоже живут. Умереть мудро и храбро – вот великое дело! Разве не давно ты уже живешь? Разве пища, сон и наслаждение чувств не одни и те же изо дня в день? Желать смерти можно не только по разумной причине, из доблести, от усталости, от страданий, но и от скуки…»

Ну, читатели-христиане, что вы скажете об этом отважном, об этом выдающемся человеке, об этом друге Туллия Марцеллина?

Подождите, это еще не все; философ не останавливается на этом.

Рабы не решаются послужить замыслу своего хозяина. Он внушает им отвагу, он их увещевает, он их воодушевляет.

«– Полно! – говорит он, – чего вы боитесь? Рабам нечего бояться, когда их хозяин умирает по доброй воле; но предупреждаю вас, что предать своего хозяина насильственной смерти или помешать ему умереть, когда он сам хочет этого – равные преступления».

Вы полагаете, Сенека приводит нам единичный пример?

Ничего подобного.

Тетка Либона советует своему сыну убить себя; мать Мессалины советует это своей дочери; Аттик извещает свою семью о своей скорой смерти; ритор Альбуций Сил произносит речь перед народом и излагает причины, которые определили его решение свести счеты с жизнью; Кокцей Нерва убивает себя назло Тиберию; Фразеас являет собой пример, который приводит в восхищение Тацита.

«Неоспоримо, говорит Монтескье, – что люди стали менее свободными и менее храбрыми с тех пор, как они разучились властью самоубийства избегать любой другой власти».

И впрямь, в своих Размышлениях о причинах величия и падения римлян Монтескье, кажется, сожалеет, что времена гладиаторских боев закончились.

Впрочем, читайте сами:

«После установления христианства бои стали редкостью. Константин запретил устраивать их. Они были совершенно упразднены Гонорием; и еще, кажется, Теодором и Отоном де Фрейзингеном. Из всех своих древних зрелищ римляне сохранили только те, которые могли лишь ослабить мужество и склонить к сластолюбию».

И, однако же, все эти философы были последователями греческих школ; а греки отвергали самоубийство.

«Пифагор, – говорит Цицерон, – из Сенектуты – запрещает нам покидать наш пост без позволения полководца, то есть бога».

И мы увидим позже, что бедняга Цицерон, который всю свою жизнь не так уж, в общем-то, блистал храбростью, умер не худшим образом.

И Платон в том самом Федоне, которого читал Катон перед самоубийством, придерживался мнения Пифагора.

Даже Брут, – сам Брут, который убьет себя потом, долгое время считал смерть Катона недостойной его, поскольку непочтительной и дерзкой по отношению к богам.

И тем не менее, когда битва при Филиппах была проиграна, он последовал пагубному примеру, который подал ему Катон после битвы при Тапсе.

Так что вся эта кровь, которая будет литься и затопит Рим на целых три столетия, вся эта кровь вытекла из нутра Катона.

А теперь восхищайтесь Катоном, кто хочет!

Глава 83

Старая Республика умерла вместе с Катоном: Цезарь принял ее последний вздох.

Он мог бы незамедлительно пуститься в погоню за помпеянцами и вместе с ними переправиться в Испанию; но он рассудил, что его присутствие необходимо в Риме.

Он отметил свое возвращение одной из великолепнейших речей; он говорил о своей победе так, словно хотел, чтобы ему ее простили; он сказал, что земли, которые он покорил, так обширны, что римский народ будет иметь с них каждый год двести аттических медимнов зерна и три миллиона фунтов масла.

Триумф Цезаря был одновременно ужасным и чудесным зрелищем.

Из Галлии он привез с собой Версингеторикса, который, как мы помним, сбросил с себя оружие и доспехи под ноги Цезарю и сел на ступеньки его трибунала; – он привез из Египта Арсиною, ту самую юную сестру Клеопатры, которая бежала из дворца вместе с Ганимедом; – он привез с собой из Африки сына царя Юбы.

Для этого последнего его плен удивительным образом изменил судьбу, и принес ему славу. Благодаря этому несчастью он из варвара и нумидийца сделался одним из самых ученых греческих историков.

Цезарь праздновал галльский, понтийский, египетский, африканский триумфы; о Фарсале никто не заикался.

Вечером после триумфа галл Версингеторикс был удавлен.

Торжества продолжались четыре дня; на четвертый день Цезарь, с румянами на щеках, несомненно, чтобы скрыть его бледность; Цезарь с венком из цветов на голове, в красных башмаках на ногах, открыл площадь народных собраний, которая в его честь была названа площадь Юлия. Потом народ проводил его до дома, и справа и слева от него шли сорок слонов, отнятых им у Сципиона, которые несли факелы и светильники.

После триумфов настал черед подарков и щедрот.

Цезарь раздал гражданам по шесть мер зерна и по триста сестерциев каждому; солдаты получили от него по двадцать тысяч сестерциев на человека. Затем он пригласил и солдат, и граждан на грандиозное пиршество: было накрыто двадцать две тысячи столов по три ложа каждый; если считать по пятнадцать человек на стол, то в целом это составляло примерно триста тысяч человек.

Затем, когда толпа насытилась вином и мясом, ее до отвала накормили зрелищами.

Цезарь велел выстроить амфитеатр, чтобы устраивать там звериные травли. На одной из них впервые появился камелопард (жираф) – животное, которое древние считали сказочным, и существование которого отрицали и современные, пока Левайан не прислал одного с берегов реки Оранжевой. – Были даны бои гладиаторов и пленных; были устроены сражения пехотинцев и конников, и схватки со слонами; было показано морское сражение на Марсовом поле, превращенном в навмахию; сыновья знатных граждан сражались друг с другом; и во всех этих боях погибло множество людей. Нужно было создать представление тем римлянам, которые не смогли присутствовать на битвах при Фарсале и при Тапсе, о том, что такое была эта чудовищная резня.

Всадники спустились на арену цирка и дрались с гладиаторами; сын одного претора был покалечен; Цезарь помешал одному из сенаторов вступить в схватку.

«Следовало, – говорит Мишле, – позволять некоторые вещи во времена Домициев и Коммодов».

И над всеми улицами и площадями, над всеми этими навмахиями и амфитеатрами впервые был натянут velarium, предназначенный для того, чтобы защищать зрителей от солнечных лучей. Цезарь позаимствовал это нововведение в странах Азии.

Но, странное дело, вместо того, чтобы быть признательным ему за то громадное количество золота, которое он горстями швырял в толпу, народ сетовал на это расточительство и кричал в полный голос: «Он злодейски добыл его и безрассудно тратит!» Не было никого, вплоть до солдат, кто не возмущался бы этим; и такого рода бунт продолжался до тех пор, пока Цезарь не появился среди них, не схватил сам одного из бунтарей и не велел тут же, на месте, казнить его.

Цезарь присутствовал на всех праздниках, даже на театральных фарсах. Более того; в Риме был один старый всадник по имени Лаберий, который сочинял пьесы; он заставил его самого играть в собственном фарсе. Несчастный старик произнес несколько стихов, обращенных к народу, чтобы объяснить свое запоздалое появление в театре.

«Увы! – сказал он, – куда толкает меня необходимость на исходе моих дней! После шестидесяти лет достойной жизни, после того, как я вышел из своего дома римским всадником, я вернусь туда мимом! О, горе мне! я прожил лишний день!»

С этого возвращения Цезаря всякий толковый историк начнет отсчет эры Империи; с этим возвращением Цезаря началось вторжение варваров, которое затопит Рим. Еще в самом начале гражданской войны Цезарь, высоко ценя этих людей, которых было так трудно победить, но которые были такими верными и открытыми союзниками, пожаловал право гражданства всем галлам, родившимся между Альпами и Эриданом. После Фарсала и Тапса в награду за услуги, которые они ему оказали, он сделал их сенаторами. Он сделал коллегами Цицерона центурионов, солдат и даже вольноотпущенников.

Именно тогда в Риме стали появляться эти знаменитые объявления:

«Граждан убедительно просят не показывать сенаторам дорогу в сенат».

Помимо непристойных песенок про Никомеда и про лысого победителя, все распевали еще и куплеты такого содержания:

«Цезарь ведет галлов позади своей триумфальной колесницы до самого сената; они сменили свои кельтские штаны на сенаторские тоги».

Цезарь действовал так вовсе не без причины: он хотел прибрать к своим рукам всю власть и все почести, а он знал, что такой сенат ни в чем не откажет ему. И действительно, почти единодушным голосованием, как сказали бы сегодня, ему пожаловали: право вершить суд над помпеянцами; право объявлять войну и заключать мир; право распределять провинции (за исключением народных) между преторами, включая трибунаты и диктатуры; он был провозглашен также отцом отечества и освободителем мира. Его сыновья, – а помимо Цезариона, чье рождение было сомнительно, у него не было сыновей, – его сыновья были бы объявлены imperatores. Над бронзовой статуей, изображающей Землю, установили его собственную с надписью Полубогу. Наконец, этот плешивый совратитель, покоривший галлов, но покорившийся Никомеду, был назван блюстителем нравов; а ведь не прошло еще и года с тех пор, как он поселил под супружеским кровом, рядом со своей женой Кальпурнией, красавицу Клеопатру, ее одиннадцатилетнего супруга и этого ребенка, который весь народ единодушно почитал его сыном, и которого назвали Цезарионом! а Гельвий Цинна, народный трибун, готовил закон, по которому Цезарю позволялось бы брать в жены столько женщин, сколько он пожелает, чтобы иметь наследников!

Это еще не все; перемены творились и в делах хозяйственных, и в уложениях государственных, и в сферах знания. Незыблемый Померий отступил, вовсе не по указу сената, а по воле одного-единственного человека. Календарь не был больше в согласии с исчислением лет: месяцы до сих пор считали по луне. Он обратился за помощью в исправлении календаря к египетским ученым, и отныне год стал делиться на триста шестьдесят пять дней.

Даже климат оказался побежден: жираф из Абиссинии и слон из Индии только что были убиты под передвижным лесом в римском цирке. Корабли сражаются на земле, и если бы Вергилий уже воспел поля и пастушков, никто не удивился бы при виде оленей, пасущихся в воздухе.

«Кто посмеет противоречить, – восклицает Мишле, – тому, кому природа и человечество не отказывали ни в чем, и кто сам никогда и никому ни в чем не отказывал, – ни в своей могущественной дружбе, ни в своих деньгах, ни даже в своей славе? – Так приходите же все, милости просим, декламировать, сражаться, петь, умирать в этой вакханалии рода человеческого, которая вихрем кружится вокруг напомаженной головы Империи. Жизнь, смерть – все это он один. Гладиатору есть чем утешиться, разглядывая зрителей. Версингеторикса уже удавили сегодня вечером, после триумфа. Сколько еще умрет из тех, кто сидит здесь! – Разве вы не видите, рядом с Цезарем, грациозную гадюку с Нила? Ее десятилетний супруг, которого она тоже погубит, это ее собственный Версингеторикс. – А по другую сторону от диктатора, вы заметили исхудалое лицо Кассия, узкий череп Брута: они оба так бледны в своих белых тогах с кроваво-красной каймой?…»

Но вот посреди этих праздников и триумфов Цезарь вспомнил, что Испания охвачена бунтом; его легаты громко зовут его.

Подождите, Цезарю остается сделать еще одно последнее дело: перепись населения Империи.

Последняя перепись насчитала триста двадцать тысяч граждан; перепись Цезаря дала только сто пятьдесят тысяч. – Сто семьдесят тысяч человек погибли в гражданских войнах и среди эпидемий, поразивших Италию и остальные провинции!

Произведя эту перепись, Цезарь решил, что гражданская война, – эта великая пожирательница людей, – уже длится достаточно долго; он выступил из Рима, и через двадцать семь дней прибыл в Кордубу.

За эти двадцать семь дней он сочинил поэму под названием «Путь».

Во время своего пребывания в Риме он забавлялся, сочиняя в ответ на написанную Цицероном похвальную речь Катону ядовитый памфлет – «Антикатон».

Мы уже не раз пользовались случаем процитировать его; точная дата его написания приходится на промежуток времени между африканской и испанской войнами.

Еще раньше, во время одного путешествия через Альпы, он посвятил Цицерону два тома по грамматике и орфографии.

У Цезаря были сторонники в Кордубе, которую удерживал младший из сыновей Помпея, Секст, тогда как старший, Гней, держал в осаде город Улию.

Едва он прибыл туда, люди, пришедшие из города, сообщили ему, что ему будет несложно его захватить, поскольку еще никто не знал о том, что он в Испании.

Тогда он тут же отрядил гонцов к Квинту Педию и Фабию Максиму, которые были его легатами в этой провинции, с тем, чтобы они немедленно отправили ему свою конницу, набранную в этой же стране.

Те, помимо этого, нашли способ дать знать жителям Улии, которые были на стороне Цезаря, что Цезарь прибыл сюда.

Следом за посланниками из Кордубы явились посланники из Улии. Они сумели пройти незамеченными через лагерь Гнея Помпея, и пришли умолять Цезаря спасти их, его верных союзников, как можно скорее.

Цезарь отправил к ним шесть когорт и одинаковое количество конницы и пехоты под началом испанского военачальника Юния Пахека, опытного и хорошо знающего страну.

Чтобы пройти через лагерь Помпея, Пахек выбрал время, когда разразилась такая сильная буря, что на расстоянии в пять шагов невозможно было распознать ни друга, ни врага. Он построил своих солдат по двое, чтобы занять как можно меньшее пространство, и уже входил в лагерь, как вдруг один из часовых крикнул:

– Кто идет?

– Тише! – ответил Пахек, – мы – дружественный отряд, и мы хотим попробовать захватить город врасплох.

Часовой ничего не заподозрил, позволил Пахеку пройти, и он пересек весь лагерь, не встретив больше никаких затруднений.

Подойдя к воротам Улии, они подали заранее условленный сигнал: тогда часть гарнизона присоединилась к ним, и с этим подкреплением, оставив на месте надежный арьергард, чтобы поддержать отступление, они обрушились на лагерь Помпея, и ввергли его в такой беспорядок и смятение, что Гней, который ничего не знал о прибытии Цезаря, на миг решил, что все кончено.

Цезарь, со своей стороны, чтобы вынудить Гнея снять осаду с Улии, двинулся на Кордубу, посадив по одному пехотинцу посади каждого всадника своей конницы.

Жители города, решив, что они имеют дело только с конными воинами, выступили из города; но когда оба войска приблизились друг к другу на расстояние полета стрелы, пехотинцы соскочили на землю, и солдат Цезаря оказалось вдвое больше.

Тогда конница и пехота ринулись на помпеянцев и взяли их в кольцо, так что из покинувших стены города нескольких тысяч в крепость вернулись только несколько сотен.

Те, кто добежал до города, сообщили, что Цезарь пришел, и что они только что потерпели поражение лично от него.

Секст Помпей тут же послал гонцов к своему брату, чтобы тот немедленно снял осаду с Улии и пришел к нему на помощь, прежде чем Цезарь успеет взять его приступом в Кордубе.

Гней присоединился к своему брату с яростью в душе.

Еще несколько дней, и он взял бы Улию.

Наконец, после нескольких стычек, Цезарь встал лагерем на равнине близ Мунды, и приготовился осадить город и одновременно дать бой Гнею Помпею, если только Гней Помпей примет вызов.

К полуночи лазутчики Цезаря примчались доложить ему, что, похоже, Помпей намерен принять бой.

Цезарь велел поднять над лагерем красное знамя.

Несмотря на то, что лагерь помпеянцев имел очень выгодное расположение, вся армия очень обрадовалась.

В самом деле, помпеянцы разбили лагерь на холме, и у них был принадлежавший им город Мунда; между ними и лагерем Цезаря лежала равнина шириной в один лье с четвертью; эту равнину пересекал ручей, который делал позицию помпеянцев еще более сильной, поскольку, выйдя из берегов, он пропитал почву водой, и с правой стороны образовалось болото.

Увидев на рассвете, что неприятель выстроился в боевом порядке на холме, Цезарь решил, что он спустится на равнину, где у его конницы будет достаточно места, чтобы развернуться.

Погода была великолепная; настоящая погода для сражения. Вся римская армия радовалась предстоящей схватке, хотя некоторый трепет проникал в сердца солдат и полководцев при мысли, что этот день должен, в конечном счете, решить судьбу обеих сторон.

Цезарь проделал половину пути. Он ожидал, что помпеянцы сделают то же самое; но они не хотели удаляться больше чем на четверть лье от города, чтобы тот при необходимости мог служить им укреплением. Цезарь удвоил шаг и подошел к ручью. Неприятель мог помешать ему перейти его; но он ничего не предпринял.

Помпеянская армия состояла из тринадцати легионов, на обоих крыльях которых разместилась конница, из шести тысяч солдат пехоты и еще такого же числа союзников. У Цезаря было только восемьдесят когорт тяжеловооруженной пехоты и восемь тысяч лошадей. По правде сказать, он очень рассчитывал на одну диверсию, которую должен был произвести царь Богуд. – Мне кажется, мы уже говорили, что это был тот же самый, которого римляне называли Бокх, и который был мужем той царицы Эвнои, любовницы Цезаря.

Дойдя до самого конца равнины, Цезарь запретил своим солдатам двигаться дальше; те подчинились с большой неохотой. Как и в Фарсале, Цезарь дал в качестве пароля слова Венера-Победительница. Помпей взял паролем слово Сострадание, или, вернее, Почитание.

Остановка Цезаря придала помпеянцам отваги, потому что они сочли, что Цезарь боится. Тогда они решили двинуться в бой, не теряя преимущества своего расположения. Цезарь разместил, по своему обыкновению, знаменитый десятый легион на правом крыле, а третий и пятый – на левом, вместе со вспомогательными отрядами и конницей.

Завидев движение помпеянцев, солдаты Цезаря не могли больше удержаться: они перешли через намеченную Цезарем линию, и атаковали первые ряды; но они тут же натолкнулись на сопротивление, которое вовсе не рассчитывали встретить.

Все эти солдаты, которых Цезарь вел за собой: этот десятый легион, с которым он обошел вокруг всего античного мира; эти ветераны, которые участвовали во всех его походах, более убийственных в своей быстроте, чем в сражениях; этот легион Жаворонка, набранный в Галлии, который однажды надеялся разграбить Рим, как это сделали их предки во времена Камилла, который удалили от Рима, и который Цезарь, победив в Африке, снова бросил против африканцев в Испании; – все они рассчитывали на сражение вроде тех, что были при Фарсале или при Тапсе; все они были остановлены, смяты, уничтожены.

Вся эта мощь отступила, натолкнувшись на гранитную стену вместо людей. В войсках Цезаря началось ужасное смятение и неразбериха.

Цезарь соскочил со своей лошади, подал знак своим легатам сделать то же самое, выбежал с непокрытой головой перед фронтом сражения и, воздев руки к небу, закричал своим солдатам:

– Посмотрите мне в лицо.

Но он почувствовал, что власть над сражением выскальзывает у него из рук; он чувствовал, что трепет, предвестник отступления, уже витает над его армией. Тогда, вырвав щит из рук одного солдата:

– Бегите, если хотите, – крикнул он; – а я умру здесь!

И в одиночку, он пошел на врага и остановился в десяти шагах от первого ряда. Две сотни стрел, дротиков, копий полетело в него; он увернулся от одних, принял другие в свой щит, но остался стоять на том же месте, как если бы его ноги пустили корни.

Наконец, трибуны и солдаты устыдились. С громким кличем, в неукротимом порыве они устремились на помощь своему императору.

Было самое время!

К счастью, в эту самую минуту царь Богуд проводил ту самую диверсию, о которой мы упоминали.

Лабиен, тот бывший легат Цезаря, в котором Цезарь повсюду встречал своего непримиримого врага, решил принять на себя эту новую атаку. Он взял с собой двенадцать или пятнадцать сотен конников, и галопом помчался навстречу мавританскому царю; но помпеянцы неверно поняли этот маневр: они решили, что он бежит. Армию охватило чувство неуверенности.

Но Секст и Гней бросились в первые ряды и восстановили боевой порядок. Битва продолжалась до самого вечера; она длилась около девяти часов. В течение девяти часов враги сражались рука к руке, нога к ноге, копье в копье. Наконец, помпеянцы дрогнули; «иначе, говорит автор Испанской войны, из них не уцелел бы ни один».

Они отступили в Кордубу, оставив на поле боя тридцать тысяч убитых. Цезарь потерял около тысячи человек. Тринадцать орлов тринадцати легионов были взяты со всеми знаменами и фасциями. Среди убитых на поле нашли тела Лабиена и Вара.

– Ох! – сказал Цезарь, – тяжело дыша после долгой и жестокой сечи; раньше я сражался ради победы; сегодня я сражался, чтобы остаться в живых!

Глава 84

Бежавшие укрылись в Кордубе.

Цезарь хотел преследовать их и войти, если удастся, в город одновременно с ними; но солдаты были так измучены, что у них не осталось сил больше ни на что, кроме как обобрать убитых; а когда эта операция завершилась, одни растянулись на земле, другие сели, а уставшие меньше других остались стоять, опираясь на древки своих копий. Спать улеглись прямо на поле боя, каждый на том месте, где он стоял.

На следующий день все тридцать тысяч мертвецов нагромоздили валом вокруг города; каждый труп, уложенный головой к городу, пригвоздили к соседнему копьем, а на эти копья повесили щиты.

Цезарь оставил треть своих сил под Мундой, а с остальной армией двинулся в наступление на Кордубу. Гней Помпей бежал в сопровождении ядра своей конницы, и укрылсы в Картее, где находилась его морская армия. Секст Помпей заперся в стенах Оссуны. Мы еще встретимся с ними обоими; последуем пока за Цезарем в его экспедицию в Кордубу.

Отступившие завладели мостом; Цезарь даже и не подумал брать его силой. Он сбросил в реку большие корзины, наполненные землей, соорудил искусственный брод, и вся армия прошла по нему. Затем он встал лагерем перед городом.

Его защищал Скапула. Он отступил сюда после поражения под Мундой, и вооружил своих вольноотпущенников и рабов.

Но увидев, что Цезарь подступил к нему, он даже не стал пытаться бежать. Он велел разложить посреди площади огромный костер, приготовил роскошный пир, возлег, облачившись в свои лучшие одежды, за стол, смешал свое вино с нардом, как будто на великом празднике, раздал, к концу трапезы, всю утварь и деньги собственным слугам; потом взошел на свой костер и, пока один из вольноотпущенников разжигал огонь, велел своему рабу убить его.

В это время в войсках, занимающих город, возникло разделение; внезапно Цезарь увидел, что ворота распахнулись, и к нему двинулись легионы, которые Скапула только что сформировал из своих рабов и вольноотпущенников. Все они пришли сдаться.

Одновременно тринадцатый легион, за счет своих собственных действий, завладел всеми стенами и башнями. Тогда помпеянцы, избежавшие Мунды, подожгли город, надеясь спастись во время поднятой суматохи; но как только Цезарь заметил пламя и дым, он бросился на выручку городу, а поскольку тринадцатый легион, как мы уже сказали, был полным хозяином над башнями и стенами, он открыл ему ворота; увидев это, помпеянцы попытались бежать из крепости, толпясь в воротах или перепрыгивая через стены.

Двадцать две тысячи из них были убиты только внутри города, не считая тех, что были истреблены за его пределами.

Цезарь задержался в Кордубе только на время, необходимое для восстановления порядка, и вскоре выступил в направлении Гиспала, нынешней Севильи. Но едва только жители города заметили его с высоты стен, они сразу же выслали к нему депутатов, чтобы вымолить его прощение и поручить себя его великодушию.

Цезарь велел ответить, что всем им он обещает полное помилование; и из опасения, как бы солдаты не поддались каким-нибудь дурным желаниям, он оставил их в лагере за воротами города. В него вошел один только Каниний Ребил с несколькими сотнями человек.

В Севилье оставался помпеянский гарнизон.

Возмущенные тем, что жители открыли свои ворота Цезарю, помпеянцы послали одного из главных своих военачальников предупредить Цецилия Нигера, прозванного из-за его жестокости Варваром, который командовал большим отрядом лузитанов, что если он не примчится немедленно и без опоздания, он упустит великолепный случай. Цецилий Нигер примчался.

Ночью он подошел к Гиспалу и, когда его провели в город, перерезал весь гарнизон, который Цезарь разместил там, чтобы защитить жителей; затем, когда все до единого римские солдаты были истреблены, он велел заложить ворота каменной кладкой, и приготовился к отчаянной обороне.

Цезарь опасался, как бы эти одержимые не перебили половину жителей, если он предпримет штурм. Он умышленно отступил перед этой чересчур сурово настроенной охраной крепости, и на третью ночь после своего вхождения в Гиспал Цецилиц Нигер покинул его, уводя с собой тех солдат, что он привел сам, и старый помпеевский гарнизон.

Цезарь под видом полного безразличия зорко следил за всеми их передвижениями, и как только он увидел их вне стен города, он бросил на них свою конницу, которая тут же разбила их наголову. На следующий день утром Цезарь вошел в Гиспал.

Теперь давайте вернемся к сыновьям Помпея. Гней прибыл в Картею в сопровождении только ста пятидесяти конников; он так торопился, что, хотя между Мундой и Картеей было сорок лье, он проделал этот путь всего за полтора дня!

Прибыв туда, и опасаясь какого-нибудь предательства со стороны жителей, он велел пронести себя через город на носилках, как простое частное лицо; оказавшись в порту, он кинулся к кораблям в такой спешке, что, вступая на то судно, которое он для себя выбрал, он запутался ногой в веревке и упал; поскольку ему некогда было развязывать эту веревку, он хотел разрубить ее мечом, и нанес себе глубокую рану в стопу.

Командовавший морской армией Цезаря в Гадесе Дидий узнал о том, что произошло, и растянул свою конницу и пехоту вдоль берега, чтобы захватить Гнея, если он попытается где-нибудь пристать. Расчет Дидия оправдался.

Гней Помпей, учитывая поспешность его отплытия, не успел запастись водой; так что он был вынужден следовать вдоль берега и останавливаться то в одном, то в другом городе, чтобы пополнить заправиться пресной водой. Дидий для начала догнал его флот, дал ему сражение, потопил и пожег две трети его кораблей.

Помпей посадил свой корабль на мель и добрался до берега, намереваясь укрыться в скалах, которые образовали в этом месте своего рода естественную крепость; взять ее приступом было почти невозможно.

Он был ранен в плечо и, как мы уже знаем, в ногу; ту ногу, которая не была ранена, он вывихнул; в связи с этим его тащили на носилках. Никто не видел, как он причалил, и у него были все шансы избежать преследования; но один человек из его сопровождения обнаружил себя лазутчикам Дидия, и они пустились за ним в погоню.

Помпей велел своим людям удвоить шаг и добрался до убежища, которое искал; цезарианцы хотели захватить его силой, но были отброшены стрелами; их преследовали до самого подножия горы. Они снова попытались атаковать, но безуспешно.

Тогда они решили осадить беглецов, и за короткое время возвели такую высокую насыпь, что на ее вершине они могли сражаться с неприятелем практически на одном уровне.

Перед лицом этой угрозы помпеянцы стали обдумывать побег; но бежать было не так-то просто: Помпей из-за своих ран и своего вывиха не мог идти; посадить его на лошадь или нести на носилках было невозможно из-за трудности пути. Увидев, что почти всех его людей рассеяли, безжалостно перебили или преследуют по пятам, Гней спрятался в расщелине скалы; но один человек видел, как он прятался в этой пещере, и выдал его: он был схвачен и убит.

Затем его убийцы отрубили ему голову, и в тот момент, когда Цезарь входил в Гиспал, ему преподнесли голову сына, как до этого в Египте ему преподнесли голову отца. Это произошло 12 апреля 45 года до Рождества Христова.

Впрочем, эта безжалостная экспедиция отнюдь не пошла Дидию на пользу. Чувствуя себя отныне в полной безопасности, он вытащил свои корабли на берег, чтобы починить их; пока это делалось, он с отрядом конницы направился к соседней крепости. Но лузитаны, которые покинули Гнея и рассеялись по окрестностям, снова собрались вместе и, видя, какое небольшое число людей ведет за собой Дидий, устроили ему засаду, напали на него и убили.

Тем временем Фабий Максим, которому Цезарь поручил продолжать осаду Мунды, захватил город, взял одиннадцать тысяч пленных и отошел к Оссуне – городу, укрепленному разом и природой, и человеческим искусством.

Секст Помпей, убедившись, что на полтора лье вокруг нет воды, велел к тому же вырубить весь лес, чтобы Цезарь не смог построить ни одной машины; но сам он не стал дожидаться исхода осады: он углубился в горы Келтиберы, и затем исчез; снова мы увидим его уже царем над средиземноморскими пиратами.

Тридцать тысяч убитых под Мундой, двадцать две тысячи в Кордубе, пять или шесть тысяч в Севилье, одиннадцать тысяч захвачены в плен, Гней убит, Секст бежал, – война в Испании закончилась.

Цезарь повернул к Риму.

Антоний отправился ему навстречу до самой границы; и Цезарь, питавший к Антонию слабость, которую люди высшие иногда питают к людям низшим, оказал ему по этому случаю большую честь: всю дорогу через Италию Антоний сидел рядом с ним в его повозке, а позади него сидели Брут Альбин и сын его племянницы, иначе говоря, его внучатый племянник, юный Октавий.

Возвращение было мрачным.

Когда Помпей был убит, а его раса уничтожена, – еще не знали, что стало с Секстом, – это означало, что исчезло не только великое имя, угас великий род; был уничтожен целый принцип. Если Помпей не сумел отстоять права аристократии и свободы, кто сможет удержать их после него?

Для побежденных начиналось рабство без надежды! Победители, сами уже разочаровавшиеся в войне, которая три года была только войной междоусобной, отпраздновали бесславный триумф. Цезарь чувствовал, что его больше боятся, чем любят: никакая щедрость, никакое великодушие не могли притушить ненависть. Он победил; но как далеко он был от того, чтобы оказаться побежденным? Мунда стала для него важнейшим уроком. Так что все были измучены, даже его солдаты, которых он считал неутомимыми.

И хотя сам он уже устал от триумфов, он пожелал получить еще один: несомненно, для того, чтобы посмотреть, что скажет Рим; и он, который никогда не праздновал побед кроме как над иноземными врагами, – над Галлией, над Понтом, над Египтом, над Юбой, – на этот раз он, подобно тем злодеям, которых звали Марий и Сулла, отпраздновал победу над сыновьями Помпея, чье дело было делом части Италии, и чья сторона имела приверженцами половину римлян.

Но Цезарь уже начинал презирать Рим, и хотел сломить его гордыню. Он отпраздновал триумф над сыновьями Помпея; и позади него его солдаты, – тот глас народа, который есть глас божий, – позади него его солдаты пели:

Поступай хорошо, и ты будешь разбит;

поступай плохо, и ты станешь царем!

И ему так и не простили этого триумфа над несчастьями отечества и его прославления собственных успехов, которым только необходимость могла служить оправданием перед богами и людьми; и со стороны Цезаря это было тем более удивительно, что он никогда не посылал гонцов, и никогда не писал донесений в сенат, чтобы сообщить о победах, которые он одерживал в гражданских войнах, и он всегда отталкивал подальше от себя славу, которую считал позорной.

На следующий день, в театре, его приход встретили рукоплесканиями; но совсем иначе рукоплескали стиху из пьесы, которую в тот день представляли:

О римляне! мы потеряли свободу!

Но что больше всего возмущало римлян, так это продолжение того, что им довелось видеть после возвращения из Египта; это строительство нового Рима, – более чем нового, чужого, – на руинах Рима старого; это все эти изгои Республики, которые входили в Рим следом за Цезарем; это все эти варвары, галлы, африканцы или испанцы, которые поднимались с ним на Капитолий; это все эти уличенные в бесчестных поступках сенаторы, которые вновь стали появляться в сенате; это все эти проскрипты, которым было возвращено их имущество; это Транспаданская Галлия, вся целиком пожалованная правом гражданства; это гадитанец Бальб в роли премьер-министра, или вроде того; это, наконец, два призрака, которые шли вслед за всеми этими людьми, крича «Горе!» – призрак Катона, раздирающего свои внутренности, и призрак Гнея Помпея с собственной головой в руках.

Это верно, что Цезарь имел Рим и весь остальной мир своими вассалами; но было бы слишком, если бы он расплачивался с остальным миром за счет Рима.

Впрочем, постойте: есть один человек, который может составить нам представление о положении, в каком пребывал весь Рим целиком, – это Цицерон; Цицерон, представитель самой римской середины.

Рядом с таким человеком, как Цезарь, чей гений делал его выше своей эпохи на целую голову, Цицерон никогда уже не станет тем Цицероном времен Катилины или времен Клодия; вот что больше всего ранит Цицерона, и всякое другое самолюбие, равное его.

Цицерон, адвокат и полководец, сам признает, что как адвокат он не намного сильнее Цезаря; стоит ли говорить о том, что как полководец Цезарь несравнимо сильнее Цицерона. Кроме того, Цицерон – сын огородника; Цезарь – сын Венеры по мужской линии, сын Анка Марция по женской.

Плебей Цицерон выбился в аристократы; но чтобы прийти к этому, какой ему пришлось проделать путь! Он может потратить на это всю свою жизнь; он не одолеет и половины той высоты, на которой остается Цезарь, всю жизнь спускавшийся к народу.

Он был принят при дворе Цезаря; но что такое Цицерон при дворе Цезаря, если там будет сам Цезарь! Цезарь напрасно будет подходить к нему, брать его за руку, оказывать ему честь своим объятием: Цезарю всегда придется наклоняться, чтобы обнять Цицерона.

Как далек этот Цицерон, затерявшийся среди придворных Цезаря, от того Цицерона, что восклицал: «О счастливый Рим, рожденный под моим консулатом!»

Так что же делает Цицерон? Он дуется; он думает, что удаляясь от Цезаря, он вновь обретет свое прежнее величие. Как бы не так! удаляясь, он канет во тьму; вот и все. Цезарь – это свет; и видны оказываются только те, на кого он проливает свои лучи.

Цицерон пытается развлечься; он пирует с Гиртием и Долабеллой; с тем Долабеллой, которого он поносил последними словами. Он дает им уроки философии; те, в обмен на это, дают ему уроки гастрономии.

Все это происходило в доме Кифериды, греческой куртизанки, бывшей любовницы Антония, которую тот прогуливал по городу, усадив рядом с собой на колесницу, запряженную львами.

Но, увы! он больше не защитник, не покровитель, он никому больше не советчик.

Между тем в это самое время умирает Туллия, и Цицерон носит сразу два траура: траур по своей дочери и траур по свободе.

Он воздвигает храм в честь Туллии и, чтобы о нем заговорили, пытается задеть Цезаря, написав восторженный панегирик Катону; но Цезарь довольствуется тем, что публикует Антикатон и, отправляясь выигрывать сражение при Мунде, посвящает Цицерону два тома по грамматике.

Согласитесь, это невезение.

Ну что ж, история Цицерона – это история любой личности, раздраженной тем, что Цезарь поднялся выше их голов, и заставил все головы склониться, не срубив ни одной.

И, тем не менее, происходит одно странное явление, из-за которого победитель почти так же печален, как и побежденные.

Помпей, чванливый, своенравный, неверный друг, нерешительный политик, посредственный, наконец, человек, – Помпей имеет клиентов, почитателей, фанатиков; эти клиенты, почитатели и фанатики – люди более значительные, чем он сам: это Катон, Брут, Цицерон; Цицерон в особенности испытывает к нему то увлечение, которое испытывают к капризной и ветреной любовнице; он хочет восхищаться Цезарем, но может только любить Помпея.

И теперь взгляните на Цезаря: кто его клиенты? Кучка мерзавцев: Антоний, грабитель, пьяница, распутник; Курион, несостоятельный должник; Целий, сумасшедший; Долабелла, мечтающий об отмене долгов, зять Цицерона, заставивший свою жену умереть от горя. Только ставленники, но не друзья! Антоний и Долабелла сговорятся против него; он не решится ходить без эскорта мимо дома последнего: почитайте письма Аттика. И все они кричат, все они ругают, все они позорят его. Милосердие Цезаря утомляет этих авантюристов; пролить немного крови было бы только к лучшему!

Цезарь знает, что на его стороне нет ничего хорошего, кроме него самого. После того, как он был демагогом, бунтарем, распутником, расточителем, Цезарь делается цензором, блюстителем нравов, консерватором, экономом.

Разочаровавшись в своих собственных друзьях, кем он окружает себя? Помпеянцами. После того, как он их победил, он их простил; после того, как он их простил, он осыпал их почестями: он назначил Кассия своим легатом; он сделал Брута наместником Цизальпинской Галлии; он сделал Сульпиция префектом Ахеи. Все ссыльные постепенно возвращаются и снова занимают положение, которое они занимали до гражданской войны; если вдруг возвращение того или иного проскрипта наталкивается на какие-нибудь трудности, Цицерон оказывается тут как тут, и устраняет их.

Вдобавок сенат воздвиг храм, в котором Цезарь и Богиня подают друг другу руки; сенат проголосовал за золотое кресло для него, за золотой венок, за статую в ряду царей, между Тарквинием Великолепным и старшим Брутом, за надгробие в Померии, чего никто не удостоился до него. Он прекрасно сознавал, что все эти почести скорее опасны, чем полезны; но кто посмеет убить Цезаря, когда весь мир заинтересован в том, чтобы он жил?

«Некоторые, – говорит Светоний, – подозревали, что Цезарь не хотел дольше жить. Этим объяснялось его безразличие и к своему плохому самочувствию, и к предчувствиям его друзей. Он отослал свою испанскую охрану. Он предпочитал умереть, чем все время бояться смерти».

Его предупредили, что Антоний и Долабелла строят против него козни; он покачал головой.

– Бояться следует вовсе не этих полных и румяных физиономий, сказал он; а вот этих бледных и худощавых!

И он указал на Кассия и Брута.

Наконец, когда все склонились к его мнению и стали уверять его, что Брут затевает заговор:

– О! – сказал Цезарь, – ощупывая свои похудевшие руки, Брут подождет, пока это слабое тело рассыплется само собой.

Глава 85

Передо мной лежит один старый перевод из Аппиана; он датирован 1560 годом и принадлежит «монсеньору Клоду де Сейсселю, первоначально епископу Марсельскому, а впоследствии архиепископу Туринскому», как тогда писали.

Я читаю первые строки главы XVI; они изложены такими словами:

«Завершивши междоусобные войны, воротился Цезарь в Рим, и явил себя зело гордым и устрашающим всему народу, боле всех, кто до него был; и потому были ему возданы все почести человеческие и божеские».

Какое наставление заключено в этих четырех строках, и как ясно выражена мысль автора его наивным слогом!

Только правда ли это, что все эти великие почести были пожалованы Цезарю только из страха? Со стороны сената, да; – со стороны народа, нет.

Цезарь восстановил Коринф, Капую и Карфаген; – эти уже оплаканные города, казавшиеся безвозвратно ушедшим сном! – Цезарь расселил колонии на северо-востоке, на востоке, на юге; Цезарь распространил Рим на весь мир; Цезарь призвал весь мир в Рим; – потому что не об одном только Риме и не об одной только Италии думал этот безграничный гений, который, оглянувшись вокруг, с удивлением увидел, что воевать ему больше не с кем, и не знал, куда ему приложить себя.

В то самое время, когда он возводил храм посреди Марсова поля, строил амфитеатр у подножия Тарпейской скалы и библиотеку на Палатинском холме, чтобы собрать в ней все сокровища человеческого знания, и когда он назначал хранителем своей библиотеки Теренция Варрона, самого ученого человека своего времени, он хотел одновременно, возобновив эти столько раз начатые и столько раз заброшенные работы, прорезать каналами Коринфский и Суэцкий перешейки, чтобы соединить не только два греческих моря, но и Средиземное море с Индийским океаном. Это предприятие было поручено Аниену.

Кроме того, тот же Аниен должен был прорыть канал, который шел бы от Рима в гавань Цирцеи, и который, соединив Тибр с морем у Таррацины, открыл бы более скорый и удобный торговый путь в столицу империи. Затем, прорыв этот канал, он расчистил бы рейд Остии, воздвиг бы на ее берегах мощную плотину, убрал бы все камни и скалы, которые делали море опасным в этом месте, обустроил бы надежные гавани и судоверфи; потом он осушил бы Пометийские болота, прератив эти размокшие, непригодные для земледелия пространства в плодородные поля, которые кормили бы Рим хлебом, и он перестал бы зависеть от Сицилии и Египта.

Чтобы заселить новые колонии, Цезарь перевез за море восемьдесят тысяч человек, а чтобы город не обезлюдел, он особым законом запретил любому гражданину старше двадцати и моложе сорока лет покидать Италию на более чем три года подряд, если только его долг и присяга не удерживают его дольше; он пожаловал право римского гражданства всем, кто практиковал в Риме медицину и преподавал благородные искусства: он хотел удержать в городе выдающиеся умы и привлечь их туда из иноземных городов.

Он установил более суровые, чем были до сих пор, наказания за преступления: прежде богатые люди могли совершать беззакония почти безнаказанно, они отделывались тем, что отправлялись в ссылку, ничего не теряя из своего имущества; Цезарь не допустил, чтобы это оставалось так. Отныне в случае отцеубийства у осужденного конфисковалось все отцовское наследство, а в случае других преступлений – половина. Он изгнал из сената взяточников, – он, который вытянул столько миллионов из Галлии и из Испании! Он объявил недействительным брак одного бывшего претора, взявшего в жены одну женщину через день после того, как она рассталась со своим прежним мужем, – он, которого называли мужем всех женщин и vice versa. Он ввел налоги на иноземные товары, запретил использование пурпура и жемчуга, – он, который преподнес Сервилии жемчужину за одиннадцать сотен тысяч франков! И наконец, еще одна вещь, любопытная, неслыханная, невероятная, которой он занимался с необычайным тщанием, вплоть до того, что завел на рынках шпионов: и эти шпионы отбирали яства, запрещенные к продаже, и приносили их к нему. Он даже посылал следом за покупателями переодетых охранников, и они забирали уже поданные блюда прямо со столов.

У него был еще другой проект, тот же самый, который заставлял мечтать Бонапарта, когда он говорил: «Наш Запад – это всего лишь кротовая куча; только на Востоке можно развернуть большую работу». Он хотел проникнуть в эту таинственную Азию, в которую углубился Александр, и у врат которой пал Красс. Он хотел обуздать Парфию, пересечь Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказского хребта, прорваться в Скифию, покорить все страны, соседствующие с Германией, и саму Германию; наконец, вернуться в Италию через Галлию, скруглив очертания римской империи и замкнув в ее поясе Средиземное, Каспийское и Черное моря. И тогда она, достигая на западе Атлантического океана, на юге – великой пустыни, на востоке – Индийского океана, а на севере – Балтики, привязав к своему центру все городское население, а к своей окраинной черте – все варварские народы, воистину заслужила бы тогда название всемирной империи.

Затем, объединив все римские законы в единый кодекс, он сделал бы его обязательным, равно как и латинский язык, для всех остальных наций.

Человек, который выдвигал такие планы на смену нерешительной политике Помпея, законному и ограниченному стоицизму Катона и бесплодному краснобайству Цицерона, по праву мог быть назван отцом отечества, консулом на десять лет, пожизненным диктатором.

Впрочем, Плутарх дает превосходное определение этой деятельной лихорадке Цезаря:

«Цезарь чувствовал, – говорит он, – что он рожден для великих дел, и его многочисленные успехи не были для него основанием желать мирного наслаждения плодами своих трудов; они скорее поощряли его к еще более обширным предприятиям, и возжигали в нем стремление к новой славе, как будто достигнутая им не удовлетворяла его. Его страсть была своего рода завистью к самому себе, какую он мог бы испытывать к другому человеку, и это соперничество толкало его превзойти будущими подвигами все совершенные ранее».

Но что больше всего делает Цезаря в наших глазах выдающимся человеком, так это то, что он, пойдя по пути, противоположному пути его предшественников, Суллы и Мария, понял, что убеждения нельзя потопить в крови, и что, оставляя жить тех приверженцев Республики, кто пережил поражение Помпея, он убьет Республику.

А теперь подумайте, что стало бы с миром, если бы Цезарь, прожив лет на десять дольше, успел бы воплотить все эти планы?… Но наступал 44 год; Цезарь не должен был увидеть 16 марта этого года.

Со времени возвращения из Испании, – мы уже говорили об этом, – в этом милосердном и великодушном сердце царила глубокая печаль. Убийство Помпея, чьи статуи он вновь установил; самоубийство Катона, над которым он пытался посмеяться после его смерти, не давали ему покоя: казалось, два эти призрака неотступно преследуют его, как заклятого врага.

Он был не прав, принимая триумф: во-первых, потому что отпраздновал победу в гражданской войне; во-вторых, – возможно, это была еще более серьезная ошибка, – потому что в этом триумфе он заставил пройти вместо себя своих легатов.

Лабрюйер сказал: «Когда хотят изменить республику, принимают во внимание не столько вещи, сколько время. Вы можете сегодня отобрать у этого города его законы, его привилегии, его вольности; завтра не думайте изменить даже его знамена».

К сожалению, Цезарь не читал Лабрюйера.

Существуют некие внешние признаки свободы, которыми люди дорожат зачастую больше, чем самой свободой. Август знал об этом, – он, который всю жизнь отказывался от царского титула. Кромвель тоже знал об этом, – он, который никогда не хотел быть иначе как протектором.

А впрочем, действительно ли Цезарь так уж стремился к царскому венцу? он, имевший все венки и короны, так ли уж он хотел заполучить эту ленточку длиной в пол-локтя, которую называли царской повязкой?

Мы так не думаем. По нашему мнению, это вовсе не Цезарь хотел стать царем: это его друзья хотели, чтобы он им стал.

Этот титул не слишком нравился Цезарю хотя бы потому, что он был слишком одиозен и таил в себе множество опасностей.

Но как бы то ни было, к началу 708 года от основания Рима прошел слух, что Цезарь хочет стать царем.

Глава 86

Итак, Цезарь пожелал стать царем.

Впрочем, против него накопилось множество других обвинений, и очень любопытно читать эти несколько строк у Светония:

«…Ему вменяют в вину другие действия и слова, которые есть ни что иное, как злоупотребление властью, и которые делают его смерть заслуженной».

Посмотрим, что же это за действия и слова, которые делают заслуженной смерть Цезаря, как пишет этот равнодушный рассказчик по имени Светоний, который после того, как потерял свое место секретаря при императоре Адриане по той причине, что позволил себе малопочтенные вольности с его женой, императрицей Сабиной, принялся писать, никогда не удивляясь и не возмущаясь, историю двенадцати цезарей.

Что сделал божественный Цезарь, вы сейчас узнаете.

«Мало того, что он принял такие чрезмерные почести, как бессменный консулат, пожизненная диктатура, цензорство, звание императора и отца отечества, мало того, что его статуя была установлена в ряду статуй царей, и что он занимал кресло в орхестре, он преступил все границы человеческого величия: он восседал в сенате и в трибунале на золотом кресле, его статую несли в цирковых процессиях с той же торжественностью, что и статуи богов; у него были свои храмы, жертвенники, жрецы; он дал свое имя месяцу года (июлю); он равно легко принимал звания и раздавал их».

Заслуживало ли все это смерти?

Правда, это еще не все, что он сделал.

Один трибун отказался встать, когда он проходил.

– Трибун, – сказал он, – может, ты хочешь потребовать у меня обратно Республику?

И поскольку этого трибуна звали Понтий Аквила, Цезарь каждый раз, когда давал какое-нибудь указание, имел обыкновение говорить с иронией:

– Если, конечно, Понтий Аквила не возражает…

Однажды, когда он возвращался с Альбы, его друзья торопливо вышли к нему навстречу и обратились к нему как к царю; но Цезарь, увидев, что это вызвало недовольство в народе, принял оскорбленный вид и ответил:

– Меня зовут не царь; меня зовут Цезарь.

И все заметили, что всю обратную дорогу он был чем-то недоволен.

В другой день, когда сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести, сенаторы явились на площадь, чтобы уведомить его о своем решении; но он, приняв их как просто каких-то частных людей, ответил им, не вставая, что следовало бы скорее сократить его почести, чем увеличивать их.

Почему же он не встал перед сенатом?

Плутарх утверждает, что он хотел встать, но испанец Бальб удержал его, сказав: «Ты что, забыл, что ты Цезарь?»

Дион Кассий называет другую причину, которая нравится нам больше; он говорит, что тот, кого только что объявили богом, в тот день имел расстройство желудка, и боялся, поднявшись, явить свою очевидную принадлежность к роду человеческому.

Он сам, Цезарь, оправдывался боязнью эпилептического припадка.

Наконец, в другой день, – в день Луперкалий, который некогда был праздником пастухов, но в который в эти времена молодые люди из лучших домов Рима и большинство магистратов бегали нагими по городу с кожаными ремнями в руках, и стегали ими всех без разбору, кто попадался им на пути, – в тот день Цезарь, сидя на своем золотом кресле, присутствовал на празднике.

Это золотое кресло упоминается довольно часто: дело в том, что золотые кресла были предназначены для религиозных церемоний.

Итак, Цезарь, сидя на золотом кресле, присутствовал на этом празднике, когда Антоний, который в качестве консула принимал участие в священном беге, приподнялся на руках своих друзей и протянул ему диадему, обвитую лаврами.

Несколько человек, специально поставленных для этого, захлопали в ладоши. Но Цезарь оттолкнул подношение, и рукоплескания раздались отовсюду. Тогда Антоний протянул ему венец второй раз, при поддержке все тех же сообщников; но и во второй раз Цезарь ответил жестом отказа, и на этот раз рукоплескания зазвучали еще громче.

– Отнесите этот венец на Капитолий, – сказал Цезарь, вставая.

Несколько дней спустя поклонники Цезаря, не сумев увенчать его самого, увенчали его статуи; но два народных трибуна, Флавий и Марулл, вырвали у них из рук эти венцы и, разыскав тех, кто первыми приветствовал Цезаря царем по возвращении из Альбы, велели арестовать их и препроводить в тюрьму.

Народ шел следом за магистратами, хлопая в ладоши и называя их Брутами, в память старшего Брута, который положил конец монархии и передал власть царей в руки народа.

Цезарю доложили об этих высказываниях народа.

– Бруты? – повторил он. – Они имели в виду глупцы (brutus), и ничто другое!

Что же касается тех двух трибунов, то он их разжаловал.

Но это не обескуражило его друзей. В книгах Сибилл они отыскали пророчество, что только царь сможет одолеть парфян. Так что если Цезарь намерен предпринять парфянскую войну, ему следует сделаться царем, или он рискует сложить там голову, как это случилось с Крассом.

Впрочем, от пожизненной диктатуры до царской власти был всего один шаг.

Что касается Рима, то он едва ли заметил бы разницу. Разве и так он уже не имеет вид царства Востока? Разве Цезарь не бог, как азиатские владыки? Разве он не имеет своего жреца Антония? Антония, который шагает рядом с императорскими носилками, и, засунув голову под балдахин, смиренно спрашивает приказаний своего повелителя?

Вы полагаете, что все это возмущает народ? Нет, только аристократию. Вы полагаете, что Цезарь был убит за эти преступления? Нет, по-нашему, сто раз нет! Почему же он был убит? Я думаю, что смогу вам ответить.

Кассий, завистник Кассий, был обижен на Цезаря за то, что тот дал Бруту более почетную претуру, чем ему, и за то, что во время гражданской войны Цезарь, проходя через Мегары, забрал львов, которых он там выкармливал. Убить или забрать чьих-либо львов, это означало нанести смертельное оскорбление!

Единственные три человека, которых Цезарь не простил, – он, который прощал всех на свете, – были юный Луций Цезарь и два других помпеянца, которые убили своих вольноотпущенников, своих рабов и своих львов.

У нас каждый маркиз желал иметь пажей; в Риме каждый патриций желал иметь львов.

«Увы! – говорит Ювенал, – поэт все-таки ест меньше!»

Кассий отправился к Бруту. Он нуждался в порядочном человеке, чтобы предложить ужасное дело, которое он обдумывал.

О великий Шекспир! Как ты понял все это, ты, лучше, чем все наши бедные преподаватели истории! – перечитайте у великого английского поэта эту сцену между Кассием и Брутом.

Если бы Брут спокойно дождался смерти Цезаря, он стал бы его естественным преемником. Быть может, он вернул бы Риму свободу без настояний Кассия; но Брут ненавидел лишь тиранию, тогда как Кассий ненавидел тирана.

Впрочем, один-единственный штрих покажет вам, что такое Кассий. Будучи ребенком, Кассий посещал ту же школу, что и Фавст, сын Суллы. Однажды Фавст принялся превозносить своего отца перед своими юными товарищами, и восторгаться абсолютной властью, которой тот пользовался.

Кассий, который слушал его со своего места, поднялся, подошел к нему и дал ему пощечину.

Ребенок побежал жаловаться своим родителям, которые хотели преследовать Кассия в судебном порядке; но Помпей вмешался, и позвал детей к себе, чтобы расспросить их.

– Ну-ка, – потребовал Помпей, – расскажите мне, как все произошло.

– Давай, Фавст, – сказал Кассий, – повтори перед Помпеем, если посмеешь, те слова, которые стоили тебе первой пощечины, чтобы я дал тебе вторую.

Брут имел широкую душу, но узкий ум. Он принадлежал к школе стоиков и был большим почитателем Катона, на дочери которого он женился. У него была странная потребность в мучительных усилиях и жестоких жертвах; он ненавидел Помпея, который так жестоко, так варварски убил его отца, но мы видели, что он присоединился к Помпею в Греции и сражался за него в Фарсале.

По возвращении в Рим Цезарь доверил ему самую важную провинцию империи – Цизальпинскую Галлию. Брута грызла совесть: он не мог ненавидеть Цезаря.

Кассий попробовал было провернуть все без Брута; у него ничего не вышло. Он обошел всех своих друзей одного за другим; каждому из них он изложил свой план заговора против Цезаря, и каждый из них ответил ему:

– Я в деле, если Брут согласится руководить нами.

Как мы уже сказали, Кассий отправился к Бруту.

Эти два человека были в ссоре; как мы, опять же, уже сказали, они домогались одной и той же должности, и, когда каждый из них представил свои права:

– Кассий прав, – сказал Цезарь; – но все-таки я назначаю Брута.

Кассий сам отошел тогда, и Кассий сам вернулся: Брут протянул ему руку.

– Брут, – спросил Кассий – после первого обмена любезностями, не намерен ли ты появиться в сенате в день мартовских календ? Я слышал, что в этот день друзья Цезаря должны предложить для него титул царя.

Брут покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я не пойду.

– Но все-таки, если нас позовут? – продолжал Кассий.

– Тогда, – сказал Брут, – это будет моим долгом пойти туда.

– А если свобода будет под угрозой?

– Я клянусь умереть прежде, чем она испустит дух.

Кассий пожал плечами.

– Э! какой же римлянин, – сказал он, – согласится на твою смерть? Неужели ты не знаешь, кто ты такой и чего ты стоишь, Брут?

Брут нахмурил брови.

– Разве ты не читал, – продолжал Кассий, – те надписи, которые были обнаружены на постаменте статуи старшего Брута?

– Конечно; их там было две, не так ли?

– Одна гласила: «Богам было бы угодно, чтобы ты был жив, Брут!», а вторая: «Зачем ты умер!»

– А сам я, – добавил Брут, – нашел однажды в своем трибунале записку с такими словами: «Ты спишь, Брут!», а потом еще одну, в которой было написано: «Нет, ты не истинный Брут!»

– И что, – спросил Кассий, – ты думаешь, это ткачи и кабатчики пишут подобные записки? Нет, это все патрицианство, вся знать Рима пишет их. От других преторов, твоих коллег, ждут только раздачи денег, зрелищ, гладиаторских боев; но от тебя – от тебя ждут уплаты наследственного долга, и этот долг – освобождение отечества. Ради тебя готовы вынести все, лишь бы ты показал себя таким, каким люди ожидают тебя увидеть.

– Хорошо, – сказал Брут, – я подумаю.

И, расставшись, Кассий и Брут отправились каждый по своим друзьям.

Вы помните, не правда ли, Квинта Лигария, который придерживался стороны Помпея, и которого Цицерон защищал перед Цезарем; Лигарий был тогда оправдан диктатором; но, возможно, именно по причине великодушия Цезаря он сделался его самым смертельным врагом.

К тому же, Лигарий был очень привязан к Бруту. Тот пошел проведать его и обнаружил его больным и лежащим в постели.

Брут расстался с Кассием, еще весь разгоряченный разговором с ним.

– Ах! Лигарий, – сказал он, – как некстати ты заболел!

Но Лигарий приподнялся и оперся на локоть:

– Брут, – сказал он, пожимая руку своему другу, – если ты затеваешь какое-нибудь предприятие, достойное тебя, не беспокойся… я чувствую себя хорошо.

Тогда Брут уселся в изножьи его кровати, и они вдвоем обсудили основы заговора. Было уговорено, что он нем ничего не скажут Цицерону, потому что Цицерон был стар и добавил к своей природной робости старческую осмотрительность.

Отвергнув Цицерона, Лигарий предложил Бруту принять в дело философа-эпикурейца Статилия и того самого Фавония, которого называли обезьяной Катона.

Но Брут покачал головой.

– Нет, – сказал он; – однажды, когда я беседовал с ними, я рискнул пространно намекнуть им на это; но Фавоний ответил мне, что междоусобная война в его глазах еще более гибельна, чем самая несправедливая из монархий; а Статилий сказал, что человек мудрый и осторожный никогда не пойдет на опасное дело ради злодеев и безумцев. Лабеон был там и может засвидетельствовать тебе их слова.

– А что сказал Лабеон? – спросил Лигарий.

– Лабеон держался моей точки зрения, и опроверг их обоих.

– Значит, Лабеон не откажется стать одним из наших?

– Думаю, что нет.

– Кто из нас двоих увидится с ним?

– Я, – сказал Брут, – я, который чувствует себя хорошо… Я увижусь, кроме того, с Брутом Альбином.

– Да, – согласился Лигарий, – это человек деятельный и отважный, и, поскольку он тренирует гладиаторов для игр, он может оказаться нам очень полезен; но он друг Цезаря…

– Вернее сказать, он легат Цезаря.

И в эту самую минуту вошел как раз Брут Альбин. Он пришел справиться о здоровье Лигария. Ему сказали о заговоре.

Альбин подумал, промолчал, и затем вышел, не сказав ни слова.

Два друга решили, что они допустили неосторожность; но на следующий день Альбин сам зашел к Бруту.

– Скажи, это ты руководишь заговором, о котором ты говорил мне вчера у Лигария?

– Да, – ответил Брут.

– Тогда я тоже с вами, и весьма охотно.

Заговор быстро разрастался.

Брут, видевший, что самые выдающиеся личности Рима попадают в зависимость от его удачи, – не следует забывать, что заговор Брута был исключительно аристократическим; – Брут, сознававший размеры опасности, которой он подвергал себя, и в которую он вовлекал своих соучастников, обучал себя в совершенстве владеть собой на публике, чтобы ни в коем случае не выдать заговора ни своими словами, ни своей манерой держаться, ни своими действиями.

Но когда он возвращался к себе домой, бессонница гнала его вон из постели, и он бродил, как тень, по своей прихожей или по саду. Тогда Порция, его жена, которая ложилась рядом с ним, просыпалась, и, обнаружив, что она одна, начинала тревожиться; часто она слышала его шаги в коридоре; не раз она видела, как он углублялся в гущу деревьев в своем саду.

Это была, как мы с вами знаем, дочь Катона; в пятнадцать лет ее выдали замуж за Бибула, который, как мы видели, сыграл определенную роль в волнениях, вызванных Цезарем на Форуме, и который умер, командуя флотом Помпея. Оставшись вдовой с сыном на руках, но будучи совсем еще молодой женщиной, Порция вышла замуж за Брута. – Этот сын, о котором мы здесь упомянули, оставил после себя книгу под названием Воспоминания Брута; сегодня эта книга утеряна, но во времена Плутарха она еще существовала.

Так вот, эта Порция, дочь Катона, обожавшая своего мужа Брута, была женщиной-философом: то, что Библия называет сильная женщина; она не хотела ничего спрашивать у Брута о его тайне, пока сама не испытает своего мужества. Она взяла нож для обрезания ногтей, нечто вроде перочинного ножа с прямым лезвием, и вонзила его себе в бедро.

При ранении нож задел вену, и Порция не только потеряла много крови, но и страдала от сильнейшей боли, сопровождавшейся жестокой лихорадкой.

Брут, который, со своей стороны, боготворил Порцию, и который не знал причины этого недомогания, пребывал в страшной тревоге.

Но она, улыбаясь, приказала всем оставить ее вдвоем с мужем и, когда они остались одни, показала ему свою рану.

– Что это такое? – вскричал Брут, еще более напуганный, чем раньше.

– Я дочь Катона и жена Брута, – ответила Порция; – я вошла в дом своего супруга не для того, чтобы просто разделять с ним ложе и стол, как наложница, но чтобы делить с ним все его беды и радости. Со времени нашей свадьбы ты не подал мне ни единого повода для жалоб; но я, чем я доказала тебе свою признательность и свою любовь, и как я могу доказать тебе их, если ты считаешь меня неспособной хранить тайну?… Я знаю, что женщину считают существом слабым; но, дорогой Брут, хорошее воспитание и общение с доблестными людьми могут возвысить и укрепить слабую душу… И однако, если бы я сказала тебе все это, не представив доказательства, ты мог бы усомниться во мне; и я сделала то, что ты видишь. Сомневайся же теперь!

– О боги! – сказал Брут, воздевая руки к небу, – все, чего я прошу у вас, это послать мне такой успех в моем предприятии, чтобы потомки сочли меня достойным быть супругом Порции.

И тут же, оказав ей всяческую помощь, которой требовало его состояние, он обрел такую безмятежность, что несмотря на предупреждения, которые делали боги через знамения, чудеса и знаки на жертвах, никто не поверил в реальность заговора.

Каковы же были эти знамения, и какую веру следует прибавить к ним?

Им вполне следует верить, поскольку все историки рассказывают о них, и поскольку после историков Вергилий освятил их своими дивными стихами.

Перелистаем же Светония и Плутарха.

Напоминаем вам, что Цезарь восстановил Капую и вновь заселил Кампанию. Колонисты, которых он отправил туда, желая построить там дома, рылись в древних гробницах с тем большим любопытством, что иногда они находили там античные скульптуры.

И в одном месте, где, как говорили, был погребен Капий – основатель Капуи, они нашли медную табличку с греческой надписью, которая гласила, что когда прах Капия будет потревожен, один из потомков рода Юлиев погибнет от руки своих близких, и будет отомщен бедствиями для всей Италии.

«Не следует считать это выдумкой и небылицей, – говорит Светоний; – так сообщает Корнелий Бальб, близкий друг Цезаря».

От Цезаря отнюдь не утаили этого предупреждения; и когда его в связи с этим предостерегли против Брута, тогда-то он и ответил:

– Да полно вам! Неужели вы думаете, что Брут так торопится, что не дождется естественного конца этой несчастной плоти?

Еще ему донесли, почти в то же время, что лошади, которых он посвятил богам при своем переходе через Рубикон, и которых он оставил пастись на свободе, отказываются от всякой пищи и непрестанно плачут.

По сообщению философа Страбона, в небе видели огненных людей, которые сражались между собой. Раб одного из солдат увидел, как его рука вдруг вспыхнула ярким пламенем. Все подумали, что рука сгорит; но когда пламя погасло, руке не было нанесено никакого вреда. Это еще не все.

Во время одного жертвоприношения, совершенного Цезарем, у жертвы не смогли найти сердца. Это было самое пугающее из всех возможных предзнаменований, потому что ни одно животное не может жить без этого важнейшего органа. После другого жертвоприношения авгур Спуринна предупредил Цезаря, что в мартовские иды ему угрожает большая опасность.

Накануне ид несколько птиц разных видов растерзали в клочки королька, присевшего на крышу зала заседаний сената с лавровой веточкой в клюве.

Вечером, когда свершилось это предзнаменование, Цезарь ужинал у Лепида, и там ему, по заведенному обыкновению, принесли на подпись письма. Пока он подписывал их, его сотрапезники задали такой вопрос: «Какая смерть самая лучшая?»

– Самая неожиданная, – ответил Цезарь, – продолжая подписывать.

После ужина он вернулся к себе во дворец и лег рядом с Кальпурнией.

Внезапно, когда он еще только засыпал, все двери и окошки спальни распахнулись сами собой. Разбуженный шумом и светом луны, который залил спальню, он услышал, что Кальпурния, спавшая глубоким сном, невнятно стонет и бормочет неразборчивые слова.

Он разбудил ее и спросил, отчего она стонет.

– О, дорогой супруг, – сказала она, – мне снилось, что ты лежишь у меня на руках, пронзенный мечом.

На следующее утро ему пришли сообщить, что, в соответствии с его велением, ночью в разных храмах Рима заклали сотню жертв, и что ни одна из них не подала благоприятного знака.

Цезарь на миг задумался; затем, поднимаясь:

– Что ж, – сказал он, – с Цезарем случится только то, что должно случиться.

Настал день 15 марта, который римляне называли идами.

Сенат удивительнейшим образом был созван на заседание под одним из портиков, окружавших театр. Под этим портиком, куда в связи с обстоятельствами были принесены кресла, стояла статуя Помпея, которую Рим установил в его честь после того, как тот украсил эту часть города, построив этот театр с его портиками. Казалось, само Возмездие и Рок выбрали это место.

В назначенный час Брут, не поверяя своего замысла никому, кроме Порции, вышел из дома, спрятав под тогой кинжал, и явился в сенат. Остальные заговорщики собрались у Кассия. Они совещались, не следует ли им избавиться заодно с Цезарем и от Антония. Сначала предметом обсуждения был вопрос, не ввести ли Антония в заговор: большинство придерживалось мнения, что его надо принять; но Требоний воспротивился этому, сказав, что когда они отправились навстречу Цезарю по его возвращении из Испании, он осторожно предложил ему план, подобный тому, что вскоре будет приведен в исполнение, но что Антоний, хоть и прекрасно все понял, промолчал в ответ.

Но, по правде сказать, он ничего не сказал и Цезарю.

После этого откровения Требония Антония решили не посвящать в заговор.

Но в указанный час речь шла уже не только о том, чтобы не посвящать Антония в заговор; многие пришли к мысли, что из осторожности Антония следовало бы убить вместе с Цезарем.

Тем временем пришел Брут, и все спросили его мнение; но он высказался против этого нового убийства, заявив, что считает его ненужным, и что такое славное дело, целью которого является защита справедливости и законов, должно быть чисто от всякой несправедливости.

Тем не менее, поскольку некоторым внушала опасения чрезвычайная физическая сила Антония, было уговорено, что два или три заговорщика займут его, чтобы удержать его снаружи зала заседаний сената, в то время как убийство произойдет внутри него.

Решив этот вопрос, все вышли из дома Кассия. – Цель этого собрания состояла якобы в том, чтобы сопровождать сына Кассия, который в этот день должен был надеть мужскую тогу. Заговорщики действительно проводили юношу до Форума; но оттуда они прямиком пошли к портику Помпея и стали там дожидаться Цезаря.

Тот, кто знал о существовании заговора, мог бы тогда полюбоваться на невозмутимость и выдержку его участников перед лицом угрожавшей им опасности. Многие из них были преторами, и в этом своем качестве занимались судебными разбирательствами; они так же выслушивали показания разных людей, обращавшихся к ним, словно их дух не был ничем отягощен, и выносили такие же правильные и оправданные законом суждения, как если бы сегодня не должно было произойти ничего чрезвычайного.

Один из ответчиков, приговоренный Брутом к уплате штрафа, воззвал к Цезарю. Тогда Брут со своим обычным спокойствием обвел взглядом присутствующих, говоря:

– Цезарь никогда не мешал мне и не помешает судить в согласии с законами.

Однако положение было не просто серьезным; с каждым мгновением, которое истекало без Цезаря, оно становилось все более и более мрачным.

Почему Цезарь не приходил? что удерживало его? остановили ли его предсказания? прислушался ли он к словам того прорицателя, Спуринны, который велел ему опасаться мартовских ид?

Затем еще одна вещь усугубила их тревогу: Попилий Ленат, один из сенаторов, поприветствовав их с большей пылкостью, чем обычно, сказал им потом тихонько:

– Я молю богов послать полный успех тому делу, которое вы замышляете; но я советую вам поторопиться с его осуществлением, поскольку оно перестало быть тайной.

С этими словами он покинул их, исполненных страха, как бы заговор не был раскрыт. В довершение всех бед, в этот миг к Бруту прибежал один из его рабов с сообщением, что его жена умирает.

В самом деле, Порция, сильно тревожась за исход событий, не могла спокойно оставаться на месте: она то выходила, то возвращалась обратно, расспрашивала соседей, чтобы узнать, не слышали ли они чего-нибудь нового; она останавливала прохожих, чтобы спросить, не знают ли они, что сейчас делает Брут; она посылала на Форум гонца за гонцом за свежими известиями.

Наконец, когда ей сказали, что Цезарь, несомненно, был предупрежден, раз он до сих пор не выходил, хотя было уже одиннадцать часов утра, она побледнела как мел, упала и лишилась чувств. Прислуживавшие женщины, увидев ее в таком состоянии, издали вопль отчаяния и позвали на помощь.

На эти крики сбежались соседи, и поскольку она была бледной, неподвижной и похолодевшей, в один миг по всему городу разлетелся слух, что она умерла. Но Порция, благодаря заботам своих прислужниц, пришла в себя и велела опровергнуть этот слух. Как мы уже видели, он успел долететь до Форума и достигнуть ушей Брута.

Брут и бровью не повел; этому стоику представился случай применить на практике свои принципы и показать, что личное несчастье ничто по сравнению с интересами общества.

Так что он остался в сенате, невозмутимо ожидая прихода Цезаря.

Тем временем появился Антоний, который пришел сообщить от лица Цезаря, что тот сегодня не выйдет в город, и попросить сенат перенести заседание на другой день…

Глава 87

Услышав эту новость, заговорщики, опасаясь, что если Цезарь не проведет собрание сегодня, их замысел вообще не сможет быть осуществлен, решили, что один из них пойдет за Цезарем к нему домой и приложит все усилия, чтобы привести его. Но кто пойдет?

Выбор пал на Децима Брута по прозванию Альбин.

Предательство со стороны этого человека было тем более велико, что это был, после Марка Брута, человек, которого Цезарь любил больше всех: он даже назначил его своим вторым наследником.

Он застал Цезаря таким взволнованным страхами своей жены, которым к тому же придавали определенную состоятельность предсказания прорицателей, что тот, как мы уже сказали, решил вообще сегодня не выходить.

Альбин стал издеваться над прорицателями и высмеял Кальпурнию; затем он перешел на более серьезный тон и повернулся к Цезарю:

– Цезарь, – сказал он ему, – вспомни одну вещь: сенаторы собрались сегодня только потому, что ты созвал их; они намерены провозгласить тебя царем над всеми провинциями, лежащими за пределами Италии, и даровать тебе право носить царский венец во всех других землях и морях. Если же теперь кто-нибудь придет и скажет сенаторам, которые ждут тебя сидя в своих креслах, чтобы они расходились сегодня и собрались в другой раз, – то есть когда Кальпурния увидит хорошие сны, – как ты думаешь, что скажут об этом твои завистники, и кто станет слушать твоих друзей, когда они будут доказывать, что это не самое законченное рабство с одной стороны, и не самая беспредельная тирания с другой? Но если ты действительно намерен считать этот день несчастливым, то пойди в сенат и объяви им сам, что ты переносишь заседание на другой день.

И с этими словами он взял его за руку и потянул к двери. Цезарь подал Кальпурнии прощальный знак и вышел.

Но едва он оказался на улице, к нему попытался подойти один раб. Цезарь, как всегда, был окружен толпой клиентов, которые домогались его благосклонности. Раба оттолкнули, и он не смог протиснуться к Цезарю. Тогда он побежал к Кальпурнии.

– Во имя богов, оставьте меня здесь до прихода Цезаря, – сказал он ей; – мне поручено переговорить с ним об одном чрезвычайно важном деле.

Это было не все. Один ритор, по имени Артемидор Книдский, который преподавал в Риме греческую литературу и часто встречался с главными заговорщиками, узнал о готовящемся заговоре. Сомневаясь, что ему удастся переговорить с Цезарем лично и рассказать ему о заговоре, он записал все основные детали на бумаге, и попытался ему ее передать. Но видя, что по мере того, как Цезарь получает записки, он передает их окружавшим его слугам:

– Цезарь, – крикнул он, поднимая бумагу повыше, – Цезарь!

Затем, когда Цезарь подал ему знак подойти поближе:

– Цезарь, – сказал он, – прочти эту записку один и как можно скорее: в ней говорится об очень важном деле, которое касается лично тебя.

Цезарь взял записку, кивнул ему, и действительно принялся читать ее; но он так и не дочитал до конца, настолько ему мешала толпа, которая теснилась вокруг в надежде поговорить с ним; так что он вошел в сенат, все еще держа эту записку в руках: она осталась у него одна.

В нескольких шагах от сената Цезарь сошел с носилок; но едва он оказался на земле, на пути ему встретился Попилий Ленат, тот самый сенатор, который полчаса назад пожелал Бруту и Кассию успеха. Попилий Ленат завладел им.

Когда случалось так, что какой-нибудь значительный человек выказывал намерение сказать что-либо Цезарю, все расступались; так что Цезарь и Ленат оказались как бы в середине круга, достаточно большого, чтобы те, кто образовывали его, не могли слышать, о чем говорят сенатор и диктатор.

При этом, поскольку было видно, что Ленат говорит с Цезарем очень оживленно, и что тот слушает с большим вниманием, заговорщики начали испытывать все большую тревогу. Они уже знали, что Ленату известно о заговоре, и, естественно, им пришла в голову мысль, что Ленат выдает их; так что они переглядывались между собой и ободряли друг друга глазами не дожидаться, пока их схватят, но предупредить это бесчестье и убить себя самим; уже Кассий и некоторые другие потянулись к своим кинжалам, спрятанным у них под одеждой, когда Брут, который протиснулся в первые ряды этого круга, понял по жестам Лената, что тот скорее о чем-то пылко просит Цезаря, нежели обвиняет кого-то. Тем не менее, он не сказал ни слова заговорщикам, зная, что вокруг него находилось большое число сенаторов, не посвященных в тайну; но, улыбнувшись Кассию, он дал ему понять, что все в порядке, и почти тут же Ленат, поцеловав руку Цезаря, отошел от него, и каждый понял, что разговор между ними шел исключительно о личных делах.

После этого Цезарь поднялся по ступенькам портика и оказался в помещении, где в тот день проходило собрание.

Он прямо пошел к креслу, которое было приготовлено для него.

В этот момент, как было условленно, Требоний увлек Антония вон из зала заседаний, чтобы лишить Цезаря его помощи, если вдруг завяжется борьба, и там он надолго занял его разговором, который, как он точно знал, заинтересует его.

Все это время, – странное дело! – Кассий, хотя и принадлежал к секте Эпикура, то есть не верил в иную жизнь, пристально смотрел на статую Помпея, словно призывая его содействовать успеху задуманного предприятия.

Тогда подошел Туллий Цимбер. – Об этом тоже было уговорено. – Туллий Цимбер должен был подойти и попросить Цезаря об отзыве из ссылки его брата, который был изгнан из Рима. Он начал свою речь.

Все заговорщики тут же обступили Цезаря, как если бы их всех волновала судьба изгнанника, и они хотели присоединить свои мольбы к словам просителя. Цезарь отказал их просьбе. Это стало поводом еще сильнее потеснить его, так как все простирали к нему руки. Но он отверг их настойчивость:

– Зачем вы надоедаете мне просьбами об этом человеке? – сказал он. – Я уже решил, что он не вернется в Рим.

И он сел, стараясь отстраниться от толпы, которая наседала на него.

Едва он сел, Туллий схватил его тогу двумя руками и стащил с его плеча, обнажив его.

– Это насилие! – вскричал Цезарь.

Это был сигнал к нападению. Каска, который стоял позади Цезаря, вынул свой кинжал и нанес первый удар. Но поскольку Цезарь в нетерпении подался вперед, чтобы подняться, кинжал соскользнул на плечо и нанес лишь неглубокую рану. Однако Цезарь почувствовал прикосновение клинка.

– А! злодей Каска! – вскричал он, – что ты делаешь?

И, схватившись за меч Каски одной рукой, другой он ударил его заостренной палочкой, которая служила ему для письма на его табличках. Когда Цезарь кричал эти несколько слов на латыни, раненый Каска воззвал по-гречески:

– Брат, помоги!

Тут началось столпотворение: те, кто не состоял в заговоре, метнулись назад, трепеща всем телом, не смея ни защитить Цезаря, ни броситься бежать, ни даже выговорить хотя бы слово. Этот миг колебания был краток и стремителен, как мысль; тут же каждый из заговорщиков выхватил свой меч и окружил Цезаря, так что в какую бы сторону тот ни поворачивался, он видел и чувствовал только клинки. Но он, не выпуская меча Каски, отбивался от всех этих вооруженных рук, из которых каждая хотела принять участие в его умерщвлении и попробовать, если можно так выразиться, его крови; как вдруг среди своих убийц он узнал Брута, и почувствовал, как тот, кого он называл своим сыном, нанес ему удар кинжалом в пах.

Тогда он выронил из рук меч Каски и, не произнеся больше ни единой жалобы, кроме этих слов: Tu quoque, mi fili (и ты, сын мой)! не пытаясь больше защищаться, накинул себе на голову свою тогу и подставил тело ударам мечей и кинжалов.

И, однако, он оставался стоять, и убийцы наносили удары с такой яростью, что поранили друг друга: так что у Брута была порезана ладонь, и все остальные были забрызганы кровью.

Наконец, то ли по случайности, то ли потому, что заговорщики нарочно оттеснили его в эту сторону, он упал у подножия статуи Помпея, забрызгав кровью ее пьедестал.

«Казалось, – говорит Плутарх, – что сам Помпей присутствовал на казни своего врага, распростертого у его ног и еще содрогавшегося от множества ран».

Когда Цезарь умер у подножия статуи Помпея, Брут вышел на середину зала заседаний сената, чтобы объяснить и прославить дело, которое он только что совершил. Но сенаторы, охваченные страхом, бросились ко всем выходам, и стали сеять среди народа ужас и смятение криками Цезаря убивают! или Цезаря убили! в зависимости от того, выбежали ли они, когда Цезарь еще стоял, или когда он уже упал.

На улицах началось тогда такое же столпотворение, как за мгновение до того было в сенате: одни запирали свои двери, другие бросали открытыми свои лавки и конторы, и все устремлялись к портику Помпея.

Антоний же и Лепид, два самых близких друга Цезаря, сбежали, испугавшись за собственную жизнь.

А заговорщики, собравшись вместе и продолжая держать в руках обнаженные окровавленные мечи и кинжалы, вышли из сената и направились на Капитолий, не как беглецы, но как люди, уверенные в своей правоте и довольные своим успехом, призывая народ к свободе и принимая в свой круг попадавшихся им на пути аристократов.

И тогда многие из тех, кто всегда готовы принять сторону победителей и прославлять успех, присоединились к убийцам, чтобы другие подумали, будто они тоже участвовали в заговоре, и чтобы присвоить себе часть их славы. В их числе были Гай Октавий и Лентул Спинтер; и впоследствии оба они были наказаны за свое кровавое бахвальство, как если бы они были настоящими убийцами: Антоний и Октавий казнили их, причем даже не за то, что они убивали Цезаря, а за то, что они этим хвастались.

Все это время труп оставался лежать в луже крови; все подходили взглянуть на него, но никто не смел к нему прикоснуться. Наконец, трое рабов подняли его и отнесли к его дому на носилках, с которых свешивались его руки. Кальпурния уже знала о своем несчастье: она приняла труп на пороге своего дома.

Позвали врача Антистия. Цезарь был мертв; однако из всех двадцати трех его ран смертельной была только одна, нанесенная в грудь. – Говорят, она была второй.

По плану, составленному заговорщиками, когда Цезарь будет мертв, его тело следовало протащить по улицам и потом бросить в Тибр, все его имущество конфисковать, а все его постановления объявить недействительными; но потом они испугались, как бы Антоний, консул, и Лепид, начальник конницы, которые исчезли во время убийства, не вернулись бы, ведя за собой народ и солдат; и поэтому ничего из того, что они задумали, не было исполнено.

На следующий день Брут, Кассий и другие заговорщики явились на Форум и произнесли речь перед народом; но речи начинались и заканчивались без единого знака одобрения или порицания со стороны слушателей. Из этого глубокого молчания вытекала двойная истина: народ почитал Брута, но сожалел о Цезаре.

Тем временем сенат собрался в храме богини Земли, и там Антоний, Планк и Цицерон предложили всеобщую амнистию и призвали всех к согласию. Сенат не только издал указ, по которому заговорщикам обеспечивалась полная безопасность, но и выказал намерение подготовить закон о предоставлении им почестей.

Приняв такое постановление, сенат разошелся, а Антоний отправил своего сына на Капитолий в качестве залога заговорщикам, которые собрались там, как бы поручая себя защите Фортуны.

Когда все собрались вместе, вновь было объявлено о примирении: все обнялись; Кассий отправился ужинать к Антонию, Брут – к Лепиду. Остальные заговорщики разошлись кто куда, к своим друзьям или просто знакомым. При виде всего этого каждый счел, что дело уладилось, что Республика восстановлена и ей ничто не угрожает. Но в расчет не приняли народ.

На следующий день, с раннего утра, сенат собрался снова, и в самых возвышенных выражениях поблагодарил Антония за то, что он задушил гражданскую войну в самом зародыше; Брута тоже засыпали похвалами. Затем распределили провинции: Бруту достался остров Крит; Кассию – Африка; Требонию – Азия; Цимберу – Вифиния, и Бруту Альбину – Циркумпаданская Галлия.

Тем временем в городе потихоньку пошли разговоры, что существует завещание Цезаря; это завещание, как говорили, было написано им в сентябре прошлого года в загородном имении в Лавикании; и опять же говорили, что, запечатав его, Цезарь доверил его на хранение старшей весталке. Этим завещанием он назначал трех наследников.

Этими тремя наследниками были три его внучатых племянника. Первым был Октавий; он один получал три четверти наследства. Вторым был Луций Пинарий, а третьим – Квинт Педий; каждый из них получал по одной восьмой имущества Цезаря. Кроме того, он усыновлял Октавия и давал ему свое имя. Он назначал многих своих друзей, – и почти все они были его убийцами, – опекунами над своими сыновьями, если таковые будут. Он называл Децима Брута, – того, кто приходил к нему домой, – своим наследником во второй очереди, и завещал римскому народу свои сады над Тибром, и еще по триста сестерциев каждому гражданину.

Вот какая молва ходила в народе, и порождала определенное волнение.

Другой причиной волнений было приближение похорон. – Раз труп не был сброшен в Тибр, похороны должны были состояться. Сначала возникла идея провести их скрытно и без лишнего шума, но это могло вызвать недовольство народа. Кассий считал, что в связи с риском этих возмущений похороны ни в коем случае не должны быть публичными; но Антоний так упрашивал Брута, что Брут, в конце концов, уступил.

Это была вторая ошибка, которую он допустил. Первая заключалась в отстранении Антония от заговора.

Сначала Антоний прочел завещание Цезаря перед его домом. Все, что говорилось до этого на Форуме, на площадях и на перекрестках Рима, оказалось правдой. Дело кончилось тем, что когда народ узнал, что Цезарь действительно оставил ему свои сады над Тибром и по три сотни сестерциев каждому гражданину, толпа разразилась плачем и криками, выражая большую любовь к Цезарю и пылкое сожаление о его смерти.

Именно этот момент Антоний и выбрал, чтобы перенести труп из дома умершего на Марсово поле.

Там для него возвели погребальный костер рядом с гробницей его дочери Юлии, и позолоченное подобие храма Венеры-Прародительницы напротив трибуны для произнесения речей; внутри него поставили ложе из слоновой кости, покрытое золотыми и пурпурными тканями, на которое возложили военный трофей и ту самую одежду, в которой он был убит; затем, наконец, поскольку было ясно, что тем, кто понесет на этот костер подношения, не хватит и целого дня, если будет соблюдаться церемония похоронного шествия, было объявлено, что каждый может подходить без определенного порядка и по той дороге, по какой ему будет угодно.

Кроме того, с самого утра для народа были устроены погребальные игры, и в этих играх, которые давал Антоний, пели стихи, предназначенные для возбуждения жалости и негодования, и среди других монолог Аякса из пьесы Пакувия; монолог, в котором были такие слова:

Не для того ль я спас их, чтобы пасть от их руки!

И как раз среди этого разгорающегося волнения похоронное шествие тронулось в путь.

Мы видели уже столько таких грозовых дней, в которые решались судьбы народов или царств, и мы помним, каковы эти предопределенные и роковые часы, когда что-то особенное происходит в воздухе, что предшествует бунтам и революциям.

В тот день Рим совершенно не имел своего обычного лица. На храмах, расположенных по пути шествия погребальной процессии, были вывешены знаки траура; статуи были увенчаны похоронными венками. Люди проходили, мрачные, с угрозой на лицах; бывают такие лица, которые все время как будто находятся под стражей Ужаса, и проявляют себя только тогда, когда он с неистовством проносится по улицам.

В назначенный час тело подняли на носилки. Магистраты, состоящие на службе или уже оставившие свои должности, понесли пышно бранное ложе на Форум. Здесь погребальное шествие должно было сделать остановку, и на время этой остановки тело поместили на отдельно стоящее возвышение.

Когда мы говорим «тело», мы допускаем неточность; само тело было спрятано в некое подобие гроба, и вместо него люди видели восковое изображение, имеющее сходство с Цезарем, которое должно было быть изготовлено с натуры через некоторое время после его смерти. Это изваяние имело мертвенно-бледные оттенки трупа и несло на себе изображение двадцати трех ран, через которые покинула тело эта милосердная душа; душа, которая защищалась от Каски, но покорилась велениям Рока, когда эти веления были указаны ей рукой Брута.

Возвышение, подготовленное заранее, было увенчано трофеем в память о победах Цезаря. Антоний поднялся на это возвышение, прочел заново завещание Цезаря, затем, после завещания, постановления сената, который назначал ему всеобщие и особые почести, и, наконец, присягу сенаторов в том, что они будут преданы ему до самой смерти.

И здесь, чувствуя, что народ достиг той степени возбуждения, которой он хотел, он начал свою погребальную речь над Цезарем. Эту речь никто не сохранил.

Впрочем, мы ошибаемся: она есть у Шекспира. Шекспир восстановил ее вместе со своим Плутархом, или нашел ее всю целиком в своем гении.

Эта речь, подготовленная с достойным восхищения искусством, украшенная всеми цветами азиатского красноречия, произвела глубочайшее впечатление, которое выразилась в слезах и всхлипываниях, сменившихся затем воплями отчаяния, и наконец угрозами и проклятиями, когда Антоний взял тогу Цезаря и потряс над головами толпы этим окровавленным одеянием, изорванным кинжалами убийц.

Тогда началось большое волнение; одни хотели сжечь тело в святилище Юпитера, другие – в той самой курии, где он был убит. Но тут посреди всех этих криков и суматохи появились два вооруженных мечами человека, которые, держа каждый в левой руке по два копья, а в правой – горящие факелы, подошли к возвышению, где было выставлено тело, и подожгли его.

Пламя тут же взвилось и быстро разгорелось, поскольку каждый поспешил подбросить туда сухого хвороста, а народ, одержимый той страстью к разрушению, которая часто охватывает его в часы злосчастья, принялся стаскивать, как он это сделал в день похорон Клодия, скамейки писцов, кресла судей, двери и ставни лавок и контор, и сложил все это в гигантский костер. Это было еще не все; находившиеся здесь флейтисты и гистрионы сорвали с себя и побросали в костер триумфальные одежды, в которые они были облачены для церемонии; ветераны и легионеры – доспехи, в которые они нарядились на похороны своего полководца; женщины – свои уборы, украшения и даже золотые буллы своих детей.

Как раз в этот миг случилось одно из тех ужасных событий, которые, казалось бы, предназначены для того, чтобы переполнить чашу гнева и опьянения взволнованного до крайности народа.

Один поэт по имени Гельвий Цинна, который не принимал никакого участия в заговоре, и который, напротив, был другом Цезаря, вышел, бледный и растрепанный, на середину Форума. Этой ночью ему привиделся сон: ему явился призрак Цезаря, бледный, с закрытыми глазами, с истерзанным ударами мечей телом; он явился к нему как друг, и звал его поужинать вместе с ним.

В своем сне Гельвий Цинна поначалу отказался принять приглашение; но призрак взял его за руку и, потянув с неодолимой силой, заставил его встать с постели и пойти за ним в какое-то темное и холодное место, ужасное впечатление от которого пробудило злосчастного сновидца. Во времена, когда каждый сон был предзнаменованием, этот был очень знаменателен, и предвещал скорый конец. Так что Гельвий был охвачен от страха лихорадкой, которая не покидала его даже днем.

Тем не менее, утром, когда ему сказали, что несут тело Цезаря, он устыдился своей слабости и явился на Форум, где и увидел народ в том расположении духа, о котором мы только что сказали. Когда он появился, один гражданин спросил у другого:

– Кто этот человек, который проходит мимо, такой бледный и испуганный?

– Это Цинна, – ответил тот.

Те, кто услышали это имя, повторили за ним:

– Это Цинна.

А за несколько дней до того один народный трибун по имени Корнелий Цинна публично произнес речь, направленную против Цезаря, и того же Цинну обвиняли в участии в заговоре. Народ перепутал Гельвия с Корнелием.

Из этого вышло, что Гельвий был встречен тем глухим ропотом, который предшествует буре; он хотел уйти, но было слишком поздно. Страх, который заметили на его лице, страх, который народ принял за угрызения совести, и который был всего лишь воспоминанием о прошедшей ночи, тоже послужил к его гибели.

Ни у кого не осталось никаких сомнений, и тщетно бедный поэт кричал, что он Гельвий, а не Корнелий Цинна, что он друг, а не убийца Цезаря: один человек протянул к нему руку и сорвал с него тогу, другой разодрал его тунику, еще один ударил палкой; – полилась кровь. Кровь опьяняет быстро! в один миг несчастный Цинна был уже трупом, и уже в следующий миг труп был растерзан на куски. Из середины свалки поднялась пика, на которую была насажена голова: это была голова жертвы.

Кто-то закричал:

– Смерть убийцам!

Кто-то другой схватил пылающую головню из костра и потряс ею.

Сигнал поняли все. Народ кинулся к костру, похватал из него головни, зажег факелы, и с ревом ринулся, угрожая смертью и пожаром, к домам Брута и Кассия. К счастью, те, вовремя предупрежденные, уже бежали из Рима и укрылись в Анции. Таким образом, они покинули Рим без борьбы, и из их домов их выгнали, если можно так сказать, собственные угрызения совести.

По правде сказать, они рассчитывали скоро вернуться, когда народ, чье непостоянство было им хорошо известно, обретет спокойствие. Но буйство народа – это как буйство стихии; если она разыграется, никто не знает, когда она успокоится.

Вера Брута в то, что его возвращение в Рим будет легким и скорым, была тем более естественна, что он, незадолго до этого назначенный претором, должен был давать игры; а игры были той вещью, которую народ всегда ждал с нетерпением, независимо от обстоятельств. Но в тот момент, когда он уже готовился покинуть Анций, его предупредили, что большое число тех самых ветеранов Цезаря, которые получили от него дома, земли и деньги, входило в Рим с самыми худшими намерениями относительно его персоны.

Так что он рассудил, что из осторожности он, пожалуй, останется в Анции, хотя и даст народу те игры, которые обещал. Игры были великолепны: Брут купил для них огромное количество самых свирепых диких зверей; он велел, чтобы ни одного из них не пощадили. Он даже отправился сам в Неаполь, чтобы пригласить оттуда комедиантов; и поскольку в Италии тогда жил один знаменитый мим по имени Канилий, он написал одному из своих друзей, чтобы тот разузнал, в каком городе находится этот Канилий, и любой ценой заполучил его на игры.

Народ явился на звериные травли, на бои гладиаторов, на сценические представления; он рукоплескал им, но он не призывал Брута обратно: совсем наоборот, он воздвиг на площади собраний колонну высотой в двести футов из африканского мрамора, с надписью: Отцу отечества.

Дело убийц потерпело полное поражение; Цезарь и мертвый одержал верх над своими погубителями, как Цезарь живой одерживал верх над своими врагами. Не только Рим – весь мир оплакивал Цезаря. Иноземцы надели траур и обошли вокруг его погребального костра, выражая каждый свою скорбь по обычаю своей страны. Иудеи несколько ночей бодрствовали рядом с его прахом. – Несомненно, эти последние уже видели в нем того обещанного Мессию.

Заговорщики думали, что этими двадцатью тремя ударами кинжала они убили человека: они увидели, что в действительности не было ничего проще, чем убить тело; – но душа Цезаря осталась жива, и витала над Римом.

Никогда еще Цезарь не был более живым, чем когда Брут и Кассий уложили его в могилу. Он сбросил свою прежнюю оболочку; этой оболочкой была та окровавленная изорванная кинжалами тога, которой Антоний потрясал над его трупом, и которую он, в конце концов, бросил в костер; огонь пожрал эту старую оболочку, а дух Цезаря, тот самый дух, который Брут впервые увидел в Абидосе, а второй раз – при Филиппах, предстал в глазах мира очищенным.

Катон принадлежал закону. Цезарь принадлежал всему человечеству. И потом, Цезарь, – приступим здесь к вопросу о христианстве, то есть к вопросу о будущем, – Цезарь был инструментом в руках Провидения.

Мы уже говорили раньше, что за две тысячи лет с промежутком в девять столетий в мир явились три человека, которые, будучи, возможно, одной-единственной душой, были, сами не подозревая об этой их миссии, инструментами Провидения. Этими тремя были Цезарь, Карл Великий и Наполеон. Цезарь, язычник, подготовил христианство; Карл Великий, варвар, подготовил цивилизацию; Наполеон, деспот, подготовил свободу.

Боссюэ сказал это о Цезаре раньше нас. Откройте Всеобщую историю.

«Единение стольких разных народов, говорит он, прежде разобщенных и чуждых друг другу, но объединенных под властью римлян, было величайшим средством, которым воспользовалось провидение, чтобы впустить в мир Евангелие».

В самом деле, Цезарь, пав в возрасте пятидесяти шести лет, не мог предвидеть рождение божественного младенца через сорок четыре года после его смерти. Цезарь покинул землю как раз в ту эпоху, когда Провидение готовилось явить себя миру. И все язвы мира, к которым он, добрый, но несведущий целитель, прикоснулся пальцами, некая другая рука готовилась излечить.

Что же оплакивал мир, когда оплакивал его? Надежду. Действительно, весь мир ждал. Чего он ждал? Ему самому было бы трудно определить предмет своего ожидания. Он ждал освободителя.

Цезарь, который не был этим освободителем, на миг был – плод доброй ошибки – провозглашен им. Своей мягкостью, великодушием, милосердием он был, казалось, намечен для любви народов, как мировой Мессия.

Потому что когда приближается час великих общественных потрясений, народы предчувствуют их; земля, их общая мать, сотрясается до самых своих глубин. Горизонты светлеют и золотятся, как перед восходом солнца, и люди, поворачиваясь к самой сияющей и лучистой точке, томительно ждут явления.

Рим ждал этого человека, или, вернее, этого Бога, обещанного миру, чье появление готовил Цезарь, расширяя римский град, даруя право гражданства целым народам; готовил теми обширными войнами, которые он вел на поверхности земного шара, готовил теми воинственными нациями, которые он перенес с севера на юг, с востока на запад. Война, которая, казалось бы, разобщает людей, – и которая действительно разобщает их, когда она нечестива, – сближает их, когда она ниспослана Провидением. И тогда все становится средством: война иноземная и война междоусобная. Взгляните, что произошло после пятнадцати лет войны Цезаря: вся Галлия, Германия, Греция, Азия, Африка, Испания стали итальянскими; Лютеция, Александрия, Карфаген, Афины и Иерусалим, города еще не рожденные, уже родившиеся и умирающие, все они зависят от Рима; Рима, вечного города, который станет столицей пап, когда он перестанет быть столицей цезарей.

И как мы уже сказали, Рим, как и весь остальной мир, ждал этого человека, или скорее этого Бога, о котором пророчествовал Даниил, и которого провозвестил Вергилий, Бога, которому он заранее возвел жертвенник под именем Бога неизвестного: DEO IGNOTO.

Но только каким будет этот Бог? От кого он родится?

Старое предание одно по всему миру.

Род человеческий, погибший через женщину, будет искуплен сыном девственницы.

В Тибете и в Японии бог Фо, призванный спасти человечество, изберет своей колыбелью чрево юной и чистой девы. В Китае дева понесет от соития с цветком, и родит сына, который станет царем над миром. В густых лесах Британии и Германии, где укрылись их угасающие нации, друиды будут ждать спасителя, рожденного девственницей.

Наконец, Писание предсказывает Мессию, который воплотится в теле девы, и эта дева будет чистой, как утренняя роса. Еще сорок четыре года, и он родится, этот Мессия.

Было нужно римское единство, чтобы подготовить единство христианское. Вот только римское единство было полностью внешним и вещественным; оно исключало только рабов и варваров, это верно, но оно их исключало.

В христианском единстве не будет никаких исключений, – потому что это единство сердец и разумов; – в христианской общности не будет «ни язычников, ни иудеев, ни рабов, ни свободных, ни скифов, ни варваров, но только Христос во всех».

Эта великая общность была единственным, что ускользнуло от Цезаря, но кажется, у него было предчувствие ее. Вот почему мы сказали, что Цезарь был предтечей. Сто лет спустя он был бы апостолом.

И мы прекрасно понимаем, что для тех, кто видел Цезаря только в его плотской ипостаси, Цезарь был лишь тираном. Мы прекрасно понимаем, что в школе, в этой стране с узкими и недалекими горизонтами, из Катона сделают мученика, а из Брута и Кассия – героев. И еще мы понимаем, что историки, которые переписывали Плутарха, Светония, Тацита, Аппиана, Диона видели в них только то, что в них было, то есть свершившийся факт. Эти люди, которые донесли до нас этот свершившийся факт, писали в потемках; они могли рассказать своим современникам только то, что они знали, передать будущим поколениям только то, что они видели.

Но, на наш взгляд, человек, который в наше время не увидит в событиях этой величайшей эпохи человеческого бытия ничего другого, кроме того, что видели в нем историки-язычники, и который просто перепишет их, переводя на свой язык, или переведет их, переписывая, этот человек уже не будет, подобно им, пребывать в темноте: он будет слепцом.

Сноски

1

Действительно уподобляясь в своих притязаниях знатным римским семействам, бельгийская фамилия Мерод выводит свое происхождение от Меровея, а французское семейство Леви настаивает на своем родстве со Святой Девой.

2

В обеих перефразах имеется в виду Цицерон. У него было имение в Тускуле.

3

Действие упомянутой здесь трагедии Корнеля «Никомед» происходит в 183 г. до Р.Х. Сюжетом пьесы является не смерть Ганнибала, которая происходит незадолго до того, как он начинается, а события в Вифинии перед лицом нашествия из Римской империи.

4

Этимология слова «бандит» из итальянского языка верна. Бандиты были весьма в моде в эпоху романтизма. Нодье (1780–1844) в 1818 году опубликовал роман Жан Сбогар. У Байрона в Корсаре есть персонаж по имени Конрад.

5

Закон, вынесенный на голосование по инициативе трибуна Плавтия; Цезарь защищал его. Этим законом объявлялась амнистия сторонникам Лепида.

6

Светоний, Цезарь, LXXIV, 1: «Даже в мести необычайно мягок».

7

Ibid. LXXIV, 3: «Он не предал его более суровой казни, чем простое предание смерти», то есть не стал пытать его.

8

Ibid. LXXIV, 2: «Ему никогда не хватало храбрости причинить ему зло», но здесь речь идет об отношениях Цезаря с одним его старым соперником, а не об общей истине.

9

Ibid. XXVI, 4: «Повсюду, где знаменитые гладиаторы сражались перед враждебно настроенной публикой, по его приказу их силой забирали с арены и оставляли ему.» Эта черта отражает скорее не доброту Цезаря, а его желание сохранить для себя лучших гладиаторов.

10

Абд аль-Кадер (1808–1883), арабский султан, сражавшийся против французской оккупации Алжира в 1832–1847 годах. Его привычка нарушать установленные соглашения и его внезапные нападения на французские силы действительно позволяют сравнивать его с Югуртой, но приведенная Дюма аналогия все же кажется чересчур смелой. В дальнейшем Абд аль-Кадер появится снова, на этот раз в сравнении со Спартаком.

11

Бонапарт жил на четвертом этаже меблированного отеля «Мец» на улице Мэй во время своего пребывания в Париже с 28 мая по октябрь 1792 года в ожидании своего назначения обратно в армию. В своих Записках Лас Касес в субботу 3 августа 1816 года приводит рассказ императора о дне 10 августа, который он провел в доме, где жил брат Бурьена. Скорее Бурьен, а не Жюно, был тогда в Париже (см. Воспоминания Бурьена).

12

26 августа 1346 года король Англии укрылся в укрепленном лагере на высотах Креси-ан-Понтье с меньшими силами, чем у французского короля Филиппа VI. Ему удалось одержать победу благодаря его лучникам.

13

К. Мидлтон, английский пастор (1683–1750), автор Письма о Риме (1729) и Жизни Цицерона (1741).

14

Гец фон Берлихинген (1480–1562), немецкий рыцарь, возглавивший в 1525 году бунтующих крестьян. Он написал книгу Жизнь Геца фон Берлихингена, или Железная рука (издана в 1731 г. в Нюрнберге). После Гете, который посвятил ему в 1773 г. драму, положившую начало направлению Sturm und Drang, и который идеализировал его как защитника прав и справедливости, Клингер сделал его героем трагедии, который восстает против рационализма и защищает, согласно Руссо, права чувства. Он является одним из персонажей пьесы Сартра Дьявол и Господь бог.

15

Идеи Гракха Бабефа (1760–1797), изложенные в Манифесте равных, и идеи Прудона (1809–1865), представленные в его объемистом труде, действительно содержат приблизительные и поверхностные аналогии с программой Катилины.

16

Луи Кавеньяк (1802–1857), генерал, проводивший репрессии против рабочих восстаний в 1848 году в Париже, и ставший затем главой исполнительной власти.

17

Закон Валерия в исключительных случаях допускал такую возможность; при этом долг сокращался примерно на три четверти, и тем не менее это не было банкротством. (Примечания, помеченные звездочкой, принадлежат Александру Дюма).

18

Намек на восстание рабочих шелкоткацких предприятий Лиона в ноябре 1831 года.

19

Несомненно, речь идет о Дюпене-старшем (1783–1865), председателе Палаты, советнике Луи-Филиппа, который в дальнейшем стал союзником Наполеона III.

20

Вместо «Сулла» следует читать «Катилина».

21

Это выражение, взятое из письма к Аттику от 5 декабря 61 года (1, 17, 10 = C.U.F. XXIII), верно отражает создавшуюся неустойчивую ситуацию, но слово conglutinata не имеет того уничижительного значения, которое ему придает Дюма. Вернее было бы перевести его как «скрепленный моими стараниями».

22

Перифраза, обозначающая Плутарха.

23

Катон был введен в коллегию Квиндецемвиров; в их обязанности входила организация культа.

24

Макробий в Сатурналиях I, 15, 24 не делает разницы между июльскими и другими календами.

25

Одилон Барро (1791–1873), конституционный монархист; отошел от Республики, был привлечен на сторону Наполеона III, затем вернулся в оппозицию.

26

История консулата Цезаря это книга XXXVIII Римской истории Диона Кассия.

27

После изложенных в предыдущем абзаце предположений, принадлежащих древним, Дюма смешивает Bona Dea, античное италийское божество, и Magna Mater, чье изображение в виде черного камня было перевезено из Пессинонта в Рим в 204 г. до Р.Х.

28

Овидий описывает в Фастах (V, 277–292) о путешествии Magna Mater, а не Bona Dea. Она прибыла в Остию, а не на остров на Тибре, куда, согласно другому повествованию Овидия (Метаморфозы, XV, 622–741), в 293 г. до Р.Х. ступил Эскулап.

29

Овидий в Фастах (IV, 153–156) упоминает об этом храме на Авентинском холме, посвященном Bona Dea, и приписывает его строительство весталке, принадлежавшей к Gens Claudia. Несомненно, именно здесь кроется причина путаницы между двумя богинями.

30

Дюма воспроизводит здесь спекуляции времен начала века по поводу индуистской мифологии, которые он мог найти, например, в трудах канонессы де Полье.

31

«Фаллогогия» означает процессию, в которой носили изображение фаллоса.

32

Ювенал описывает женщин, справляющих праздники Bona Dea, как безумствующих вакханок в Сатире VI (стихи 314–334), которая вся представляет собой критику женщин, и которой Буало подражал отчасти в своей десятой Сатире.

33

Точнее Quadrantaria. Согласно Плутарху, это имя было дано Клодии за то, что она продавала свою благосклонность за четверть аса. Это оскорбительное прозвище встречается и у Цицерона, Pro Caelio, XXVI, 62. Квинтилиан (Об образовании оратора, VIII, 6, 53) приписывает его Целию (см. Pro Caelius Цицерона).

34

Здесь мы приводим вам пример того, каким образом Дюма использует документы. Начиная с этого места и до середины XXV главы он цитирует или комментирует письмо Цицерона к Аттику (К Аттику, I, 16 = C.U.F. XXII) от 15 марта 61 года. Здесь, цитата из I, 16, 3.

35

I, 16, 5. Текст начинается цитатой из Гомера, Илиада, XVI, 112–113.

36

I, 16, 5.

37

I, 16, 9.

38

I, 16, 10. Неверная интерпретация слова patronus, переведенного здесь как «патрон», хотя на самом деле это «адвокат», действительно делает фразу непонятной. Курион, адвокат Клодия, купил в Арпине виллу, которая прежде принадлежала Марию, и где имелись частные купальни. И Марий, и Цицерон были родом из Арпина.

39

Письма к близким, V, 6, 2 = C.U.F. XVI.

40

Начиная отсюда Дюма использует большинство острот Цицерона, которые Плутарх перечисляет в главах XXXII–XXXV своей Жизни Цицерона.

41

Во французском языке глаголы «летать» и «воровать» звучат одинаково. – Прим. перев.

42

Франц де Шампаньи, герцог Кадорский (1804–1882), История Римской империи, Academie, 1869.

43

Гозье, династия исследователей гербов, которую основал Пьер (1592–1660), написавший 50 рукописных томов Генеалогии основных семейств Франции (B.N.), и продолжили его сыновья, Шарль (1640–1732) и Луи (1634–1708), сын которого Луи-Пьер издал вместе со своим собственным сыном Антуаном (1721–1810) Всеобщий гербовник Франции, и завершил Амброзий (1764–1846), последний из исследователей гербов.

44

Сен-Симон в своих Воспоминаниях рассказывает, что герцог Вандомский, побочный внук Генриха IV, охотно принимал посетителей, сидя на стульчаке. Так он принял и Альберони, посланного к нему герцогом Пармским. Этот Альберони, человек низкого происхождения, избрал герцога Вандомского своим покровителем, и, чтобы снискать его расположение, в тот момент, когда тот поднимался со стульчака, воскликнул «culo d’angelo» и поцеловал объект своего восхищения. Его успех был достигнут.

45

«Вот что я сделал, и вы осуждаете мой совет. Я сказал.»

46

«И эту оценку резко порицали не только все лучшие граждане, но и простой народ».

47

Зафари – это псевдоним, под которым скрывается Дон Сезар в Рюи Блазе, 111.

48

Адамастор = Неукротимый – имя гиганта, упомянутого Сидуаном Аполлинером (Carmina, XV, 20). Камоэнс делает его персонажем Лузиады, 1572 (V, строфы 39–60), где он воплощает собой мыс Доброй Надежды, встающий на пути у Васко да Гамы.

49

Жаден, Луи-Годфруа (1805–1882), художник, писавший охотничьи сцены, натюрморты и пейзажи (Амьен, Компьень, Дюнкерк, Страсбург).

50

Дюма транскрибирует слово quaesitor, которое обозначает судебного следователя для разбирательства преступления.

51

См. превосходный труд Дезобри под названием Рим в век Августа.

52

Антуан де Жомини (1779–1869), швейцарский военачальник и историк. Среди его исторических трудов Дюма имеет в виду, несомненно, его Очерки о военном искусстве.

53

Синегир – брат Эсхила, проявивший свой героизм в Марафоне. Он позволил отрубить себе по очереди обе руки, но отказался отпустить персидский корабль, которому он не давал бежать. Муций Сцевола прославился тем, что дал сжечь себе правую руку (откуда и его прозвище «Левша») после того, как он пытался убить этрусского царя Порсену, но вместо него убил его писца.

54

Жан Моро (1763–1813), генерал, был полготовлен Сьейесом для государственного переворота, но уступил Бонапарту, которому он помог 18 брюмера, затем стал его противником и был отправлен в ссылку.

55

Плутарх говорит, что правым крылом, но сам Цезарь определенно называет левое, и в подобном случае, как мне кажется, следует верить Цезарю.

56

Лагарп, один из переводчиков Светония, не может разобраться в этом наделении землей, о котором упоминается к многих историков того времени, и в частности у Светония.

«Эта фраза Светония, говорит он, довольно трудна для понимания: если не предположить, что часть Италии не принадлежала никому, то как можно было наделить землей столько солдат, не обездолив собственников?»

Лагарпу не было известно о том разделе завоеванных земель, по которому мы дали длинное объяснение в связи с земельным законом, предложенным Цезарем. Земля, розданная солдатам, была выделена из ager publicus.*

* Дюма обращается здесь к примечанию Лагарпа, чей перевод Светония был издан в 1805 году, но ответ, который он дает на колебания Лагарпа, не разрешает их. Действительно, в главе XXXVIII, 1 жизнеописания Цезаря Светоний пишет:

«Он выделил им (своим старым легионерам) землю, но не сплошной полосой, чтобы не сгонять прежних владельцев».

Здесь речь идет не о землях ager publicus, из которых Цезарь уже раздал все что можно, но о частной собственности, которую он купил в Италии на деньги из своей добычи. Но наибольшее число его ветеранов получило земли за пределами Италии, в частности, в колониях, которые они основали.

57

Арман де Рансэ (1626–1700), после распутной жизни в неверии был сильно потрясен смертью герцогини де Монбазон, а затем Гастона Орлеанского. В 1660 году он обратился в веру и в 1664 году ушел в цистерианскае аббатство Нотр-Дам-де-ла-Трапп в Нормандии, где он ввел ужесточающую реформу, которая до сих пор действует у траппистов.

58

Плиний Старший, Естественная история, Предисловие к книге VII. Перевод, приведенный Дюма, очень свободный.

59

Плиний, Е.И., II, V, 27.

60

Лукан, Фарсалия, IV, 580–581:

«О смерть, разве не отказываешь ты в избавлении от жизни трусам, и разве ты не дар одной только доблести!»

61

Вергилий, Георгики, II, 490–493. Вергилий намекает здесь на Лукреция, который освобождает людей от суеверий. Здесь не идет речь об отказе от смерти.

62

Вергилий, Энеида, VI, 436–437.

63

Лукан, Фарсалия, IV, 546–547: «И умирая, он признательной рукой убил того, кому обязан был первыми ранами».

64

Лукан, Фасалия, I, 128.

Content

Александр Дюма
Цезарь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Сноски