Воды любви

Владимир Лорченков

© Владимир Лорченков, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Воды любви

Спортивный зал очень похож на порностудию.

Все кричат, все мокрые, у всех красные лица, выпученные глаза и все, нет-нет, да поглядывают в сторону зеркала. Ну, или камеры. Единственное отличие: в зале люди трахают сами себя.

Как это не похоже на плавание!

Плавание – единственный спорт в мире, преисполненный достоинства.

Я часто размышлял об этом, когда заходил утром в свой зал.

Полузаброшенный, плохо освещенный зал с тремя потрескавшимися зеркалами на стенах. Назывался «Динамо». Когда-то здесь на стенах были прикреплены специальные тренажеры для пловцов. Со временем, когда ветры осени, времени и независимости, сдули с «Динамо» весь антураж, куда-то запропастились и тренажеры. А на стенах остались дыры. Окна были немытые, и держались на гвоздях и изоляционной ленте. Дерматин на скамьях давно потрескался, «шведская стенка» напоминала Пизанскую башню – опасным наклоном, – а часть снарядов была сварена вручную. Гантели выдавали под расписку. Но их все равно воровали. В плохую погоду осенью с потолка капала вода, и тогда сотрудники бассейна ставили на пол пустые ведра.

Я не сказал?

Конечно, это был бассейн. Вернее, бывший бассейн. Дело в том, что воду на «Динамо» слили, всего год спустя после моего здесь появления.

Мне никогда не везет, да.

И в немытые, но все-таки пропускавшие свет, окна зала, можно было увидеть пустую чашу бассейна.

Бывшего бассейна.

* * *

Так или иначе, а выбора у меня не было.

Я вернулся на «Динамо», когда почувствовал, что так дальше продолжаться не может. Я плохо себя чувствовал, плохо выглядел, и от меня ушла жена. Как раз после рождения нашего сына. Кажется, она что-то говорила мне в тот момент, когда собирала вещи, но я, если честно, не очень хорошо соображал. В то время я работал в газете, и пили мы там не то, чтобы очень много.

А очень-очень-очень много.

Так что, проснувшись после ухода жены, я поползал немного по квартире – тошнило, кружилась голова, и четыре раза я падал в обмороки, приноровившись заваливаться головой вперед, чтобы не удариться затылком, – и решил навсегда изменить свою жизнь. Звучит обнадеживающе и самоутверждающе. Проблема была лишь в том, что менять ее, жизнь, мне больше было не для кого.

Предвосхищая – нет, она никогда больше ко мне не вернулась, я потерял ее навсегда.

Совсем как российские литературные критики – совесть.

Да, разумеется, как и всякий журналист, я мечтал написать Книгу, и постоянно ныл про «российских литературных критиков, потерявших совесть».

И собирался сделать это каждый божий день, да все было как-то некогда. Ну что же, подумал я, когда подполз к ванной и, собравшись с силами, блеванул прямо возле нее, а не в коридоре – уже прогресс! – сама жизнь дает тебе шанс, малыш. Теперь ничто не отвлечет тебя. Единственное «но», подумал я, стоило бы заняться каким-нибудь спортом. Ну, чтоб совсем плохо не было. Каким спортом, правда, я не очень понимал. Единственное, чем мне довелось заняться в юности, было плавание. Благородный, аристократический спорт.

Наш тренер так и говорил:

– Благородный мля на, – говорил он.

– Аристократический в…, – говорит он.

– Спорт, в рот его, – говорил он.

– Вот что такое плавание, – говорил он.

– Самураи в древней Японии, – говорил он.

– То есть мля гребанные самураи в ее рот Японии, – говорил он.

– Приравнивали плавание к гребаному владению сраным мечом, – говорил он.

– В Средние на ха века, – говорил он.

– Херовы рыцари считались неполноценными, – говорил он.

– Если не умели мля на ха плавать, – говорил он.

– Понятно теперь, животные, – говорил он.

– Чем именно мы занимаемся? – говорил он, и добавлял.

– Мля на ха, – добавлял для профилактики он.

Честно говоря, я до сих пор не понял, почему он так страшно ругался. Версий было несколько. Поговаривали, что он был выходец из еврейской интеллигентной семьи, а все евреи-интеллигенты пытаются быть «ближе к народу», не знают его, и поэтому думают, что им надо ругаться пострашнее. Но какое отношение к народу имели мы: группа подростков лет 14, половину из которых должны были отсеять за бесперспективностью в следующем году? Мы плавали по 12 километров в день, кое-кто среди нас начал курить – как обычно, это были самые талантливые, – и нас тошнило от воды. В прямом смысле. Так что я даже не очень расстроился, когда не прошел отбор. Хотя определенных успехов достиг. Выполнил норматив кандидата в мастера спорта. 200 метров спиной. Господи боже, поглядели бы вы при этом на моего тренера! Он, бедняга, с ума от радости чуть не сошел.

– Умеешь же мля на! – кричал он.

– Первое место чемпионата республики! – кричал он.

– Лоринков, боец!!! – кричал он.

– Я всегда знал что ты мля на ха с характером, – кричал он.

Парни одобрительно похлопывали меня по плечу, а из группы девочек одобрительно поглядывала Лена, дочка тренера, брассистка. Я смущенно улыбался. Я единственный знал, что я вовсе не с характером.

Конечно, я был самозванец.

Почему-то все думали, что я боец. Это все из-за фигуры. Я с детства был коренастым, плотным, живым мальчиком. Меня постоянно пытались переманить в секцию тяжелой атлетики. У меня был превосходный аппетит и я был силен, в 11 лет жал 60 килограммов. Если я не мог выжать, то не скулил, а кричал и все равно жал.

Такому Положено быть бойцом.

От меня всегда ждали этого, так что я всячески выпендривался и придуривался, разыгрывая из себя неукротимого спартанца. Тем более, что и книжку про «Советских командиров» я купил, и все про этих в зад их спартанцев знал. Нет, я вовсе не из интеллигенции, а если словосочетание «в зад их, спартанцев» вызывает у вас недоумение, вы, значит, совсем незнакомы с историей древней Греции. В отличие от меня. Впрочем, неважно.

Важно, что у меня была репутация бойца.

А я-то на самом деле, ну, или как говорят – в глубине души, – вовсе им не был.

Мне всегда казалось, что если я взгляну в зеркало, то увижу там не бельгийского тяжеловоза, как в шутку окрестил меня рослый и тонкокостный брат, – для него единственного я никакой загадки не представлял, – а изящного, грустного, задумчивого эльфа. С крылышками на ножках. Это был диссонанс внешности и внутреннего образа. Он преследовал меня с детства, и я прекрасно знал, что я вовсе не такой, каким меня представляют. Я был задумчивый, грустный, меланхоличный мальчик, которому насрать было на Мяч, на Команду, на Соперничество, на Успехи. Все, чего я хотел, так это писать в свою зеленую тетрадочку в клеточку очередную главу приключенческого романа про индейцев-сиу – «вождь Каминола приподнялся над прериями и горделиво распрямил спину под палящим солнцем пампас» – и дружить с девочками. Побольше дружить с девочками. Изящные, красивые, с удивительной кожей – иногда мне казалось, что она у них просвечивает, в колготках, платьицах, джинсах, юбках… Они были с другой планеты, они ничего общего с людьми не имели. Особенно с тошнотворными, нудными, скучными, с вечными потугами на лидерство или юмор, сраными недомерками-мужчинами.

О, девочки.

Я только о них со своих шести лет и думал.

…Помню, к нам в класс пришли вожатые. Так было принято в СССР. Старшеклассникам давали поручение «заниматься» детьми из первых классов. В чем это заключалось, хоть убейте, не помню. Помню только, что старшеклассницы приходили к нам на перемене, выбирали самых симпатичных и тормошили их. Мне всегда доставалась львиная доля внимания, потому что мальчик я был смазливый, и ресницы у меня были – да и остаются – очень длинными. Я также очень рано понял, что если ими хлопнуть пару раз, якобы нечаянно, то девчонки будут в восторге.

– Какой карапуз, – говорили они.

– Какой симпатяга, – говорили они.

А я просто прижимался к их коленям, делая вид, что все это мне не нравится, и мечтал поскорее вырасти, чтобы на них всех жениться.

Ну, и трахнуть, само собой.

…я со смущением понял, что у меня что-то вроде эрекции, и прикрыл ее доской для плавания. Оглядел товарищей по спортивному классу. Все они были старше меня на год, выше на голову, и все они прикрывались досочками. На бортике разминалась Лена, дочь тренера. Купальник у нее был маленький, еще на девочку, а она уже такой быть перестала. Так что он в нее местами Врезался. Лена была единственная одного со мной возраста. Я никогда не понимал, какого хрена они на нее пялятся. Ведь с нами учились – и занимались – их ровесницы. А в нашем возрасте год за три. Все это были шикарные, сочные, спелые, умопомрачительные – я прикрылся досочкой Еще больше, – девицы. Но парни пялились, почему-то, на Лену. Когда я подрос, то все понял.

Обращать внимание на тех, кто моложе, тренд у мужчин.

Но я всегда шел против течения. Мой тренер, правда, говорил, что это оттого, что я спинист, и не вижу, куда плыву. Мне хотелось верить в более романтичные версии. Так что я считал себя не таким, как все. Хотя всячески старался соответствовать внешним представлениям о себе.

Например, корчил из себя чемпиона.

– Мля на ха Лоринков! – говорил тренер.

– Кандидат в четырнадцать! – говорил он.

– Так держать на ха, – говорил он.

Мы стояли на бортике бассейна «Юность».

Сейчас его уже нет: молдаване срыли его под бравурную болтовню об успехах молдавского плавания, за что на них просрались в интернете уехавшие евреи, которые это самое плавание и создавали. При молчаливом попустительстве русских, которые этим самым плаванием занимались. Чертова Молдавия!

…Как раз в бассейне занимались несколько групп.

50—метровый, покрытый туманом из-за разницы температур воды и воздуха – дело было в ноябре, – бассейн напоминал мне Атлантический океан. По которому плыли, старательно выполняя повороты, штук 40 маленьких «титаников». В смысле, нас. Каждый со своей маленькой еще, но такой непохожей на другие, судьбой. Со своим экипажем. Оркестром. Капитаном.

Но у всех нас было кое-что общее.

Каждого ждало впереди крушение.

* * *

Моим айсбергом стало спиртное.

Я не то, чтобы очень любил его вкус, или то ощущение полета, и тому подобную ерунду, о которой любят болтать юные наркоманы, алкоголики и курильщики, которым попросту силы воли не хватает не бухать, не курить и не колоться. Чего-чего, а у меня силы воли было хоть отбавляй. Так что, когда ко мне пришла Лена и сказала, что ужасно меня любит, и что странно, что я не обращаю на нее внимание, и предложила мне «гулять и дружить», я проявил себя с самой лучшей стороны. Думаю, весь спорткласс бы мной восхищался.

Он, кстати, позже и восхитился.

Но я слишком презирал их – в глубине души, конечно, попробуйте-ка попрезирайте Вслух кучу отмороженных качков с полутораметровым размахом плеч, – чтобы делиться. Так что это осталось нашей с Леной тайной.

Ну, до тех пор, пока она не залетела.

Я сказал ей, что девчонка должна доказать свою любовь пацану.

И что над нами будут мои смеяться одноклассники, и что она сама знает, что это правда.

И что я готов снизойти к ее любви, если, конечно, и мне за это Что-то будет.

И, что, конечно, я совершенно опытный в таких делах мужчина, так что нам ничего не грозит.

И что она мне не очень интересна – это кстати было правдой, – но я так и быть, постараюсь ее Полюбить.

На самом деле, конечно, я бы куда охотнее переспал с одной из этих грудастых пятнадцатилетних коров, что плавали со мной в одной группе и были старше меня на год, и у которых ляжки из-под купальников перли, как тесто. Но я знал, что обращать внимание на тех, кто моложе – не тренд для 15—летних девушек.

И я безумно хотел трахаться.

Лена грустно посмотрела на меня, распустила свой русый – у нее были красивые волосы, которые она собирала в шапочку, – хвост, и забралась ко мне под одеяло. Это были сборы, мы выехали в Тирасполь, участвовать в очередной олимпиаде во имя мира. Как рез недавно отгремела приднестровская война, и эти кретины – что с правого, что с левого, берегов, – решили, что чем чаще они будут проводить спартакиады, тем быстрее помирятся.

Само собой, мы постоянно дрались с левобережными и наоборот.

Ну, а в свободное от драк и соревнований время мы развлекались, как и положено половозрелым дебилам. Все, за исключением одного. Меня. Потому что мне дала Лена, и каждую ночь, в течение всех сборов – три недели и четыре дня, – я старательно ее дефлорировал. Заодно и себя. Пожалуй, это единственное, что мне нравилось. На остальное мне было плевать, включая Великие Победы, Прекрасное Будущее, и Перспективы Обучения в Школе Плавания Самого Сальников. Сальников…

Вот срань Господня.

Послушать тренера, так будто свидетель Иеговы про самого Иегову говорил. Глаза у него выпячивались, в уголке рта появлялась слюна, и вообще он заводился. Сальников то, Сальников сё. Господи, что такого он сделал, этот ваш Сальников, из-за чего вы ему яйца готовы языком перебрать, все хотел спросить я. Проплыл разок лучше всех?.. Но молчал, потому что ловил взгляд Лены. Совершенно очевидно, влюбленный. Все уже знали, что мы «гуляем». Как и ее папаша. Бедолага думал, что это лучше всего, потому что я младше всех в группе, и не стану претендовать на невинность его дочери. Он очень заблуждался. С любым из этих парней она была в куда большей безопасности, чем со мной. Я с детства озабоченный, я же говорил. Но он этого не знал. Он вообще ничего не знал. Кроме своего «сальникова» и «перспектив уехать из гребанной молдавии».

Если бы мля так ее ненавидишь, так какого хрена не уедешь, кретин, хотел спросить я его.

Мне, в принципе, было все равно. У меня даже молдаван в семье не было. Но это постоянное нытье, которое меня буквально Окружало в то время – про тупых молдаван, про то, какие они неудачники и лохи, ни хера не могут и все упустили, – действовало на нервы. Хотя, конечно, все это – и про лохов и про упущенные шансы, – было чистейшей правдой.

…Я ловил взгляд Лены. И замолкал. Как я и предполагал с детства, оказалось, что трахаться – это самое лучшее в мире. И так как трахался я с Леной, и других вариантов у меня пока не наклевывалось, самым лучшим, что было в мире, для меня оказалась Лена. Чего уж там. Я в нее влюбился.

Первые несколько раз были не очень, прямо скажем. Я просто прокладывал нам путь. Но уже через неделю все пошло как по маслу, что бы вы по поводу этого выражения не думали. Я мог трахнуть ее по два-три раза подряд. Я наврал ей, что уже трахался с проститутками, так что она делала все, что я скажу, потому что я же был Опытнее. Она тоже стала кончать, и еще как. Мы трахались и так и этак. Единственное, чего она мне не позволила, так это трахнуть ее в задницу. А я, дурак, не настоял. И это оказалось огромной ошибкой с нашей стороны. Потому что я кончал в естественный тоннель. Мы были не то, чтобы молоды, мы были дети, и могли делать это часами, как кролики сраные. Чтобы утром выйти на бортик, и тренироваться еще два часа. А круги под глазами списать на следы от плавательных очков. Хотя мы просто не высыпались. Она приходила и я заваливал ее на кровать. Трахал и трахал.

Кончал в нее, ждал минуту-другую, и начинал по новой.

И Лена, конечно, залетела.

* * *

Разумеется, все мои блестящие перспективы пошли прахом.

Развеялись, как прах Индиры Ганди над Индийским океаном, или где эта обезьяна велела себя похоронить. Помню, я был совсем маленький, когда ее убили. Сидел на коленях отца и говорил:

– Индила Ганди… – говорил я.

– А это сто обезьяна такая, – говорил я.

Отец смеялся – он вообще был немногословен, – и подкидывал меня на колене. Чтобы пропасть потом еще на год-два. Он вечно пропадал. То в Афганистане, то в Чернобыле, а потом в каких-то африканских странах, куда он ездил продавать оружие, доставшееся молдаванам в наследство от Совка. Нам с братом его не хватало, и в раннем детстве мы плакали. Нет, не Совка, отца. А потом привыкли. На кой ему это надо было, я никогда не понимал. Сейчас тоже не понимаю. Хотя, если честно, все я понимаю, потому что умудрился-таки стать писателем, несмотря на то, что упорно отворачивался от себя.

А писатели – умные люди.

Он просто бежал от нас все время.

Я готов был осудить его за это, когда понял, да только к тому времени у меня у самого уже родился сын.

И я сам сделал все, чтобы от него сбежать.

Ну так вот, отец. Он в спортинтернат приехал вторым. Первым был дядя, бандит. Наверное, только из-за него меня не прибил тренер и вся его компашка друзей-спортсменов. Дядя приехал на БМВ, в компании мужчин в меховых шапках и с толстыми золотыми цепями. Они Переговорили. Тренер поостыл. Ну, в смысле убить. Но насчет исключения все было решено.

– Дело молодое, – сказал мне дядя.

– Поживешь немножко с родителями, – сказал мне дядя.

– То се, год-два, а там и институт, – сказал он.

– Тогда и женитесь со своей девчонкой, – сказал он.

– Терпение, – сказал он.

Спутники дяди смотрели на меня с восхищением. «Хулиган и отличница». Для полноты картины мне не хватало лишь быть сыном прокурора, который, не зная об этом, осудил бы меня на рассрел, а потом повесился.

И о нас сочинил бы песню певец Круг.

…Дядя поговорил со мной немножко, разыгрывая из себя дона Карлеоне.

И уехал куда-то, чтобы всплыть через 5 лет в Босфоре с 10 пулевыми ранами в грудной клетке.

Ведь, как и всякий славянин, он мечтал покорить Константинополь.

…Следующим был отец. Когда он приехал забирать меня из спортинтерната, он не проронил ни слова. Просто помог мне нести сумку с вещами до машины, и молча смотрел, как я сходил за еще одной сумкой, поменьше. Двор был весь выстлан палой листвой.

Я глянул вверх, и мне показалось, что заметил в одном из окон лицо Лены.

Отец молча открыл мне дверь, я уселся – на переднее сидение – и мы поехали. Я смотрел в боковое стекло все время, что мы разворачивались и уезжали, смотрел очень внимательно, но так и не увидел больше ее лица. Потом поглядел тайком на отца, который сосредоточенно рулил, выезжая из города. Съежился. Я ожидал неприятностей.

Но он так и ничего не сказал.

* * *

Так вот, алкоголь.

Не испытывая к нему никакого пристрастия я, тем не менее, с удовольствием воспользовался такой его опцией как «отключи память». А чтобы это не выглядело совсем уж асоциально – моя проблема с детства, как я уже говорил, – я изображал из себя компанейского парня, любителя Общения, и Компаний. С учетом того что я, – как и все люди, не учившие в школе ничего, кроме физкультуры, – поступил на факультет журналистики, это далось мне легко. Ну и, как и положено всякому студенту факультета журналистики, я не только пил, но и, время от времени, пытался написать книгу. Началось все с рассказов, один из которых напечатали в России. Местных это с ума свело: в интернете я только и делал, что читал про «бездарного мля на писаку Лоринкова». Чего вы так ругаетесь, все время хотел я сказать им, разве вы еврейские интеллигенты? Конечно, нет. Из Молдавии все евреи уехали. И русские. И молдаване.

Даже тренер с Леной уехали.

Ее, конечно, попотрошили как следует. Никакого намека на мое присутствие в ее влагалище, матке, трубах, и что там еще есть в их женской требухе, не оставили. Вычистили, как трубочист Андерсена – трубу в Копенгагене. Или где там прозябал Андерсен. Я все пытался понять – в те редкие минуты, когда оставался один и мог не изображаться из себя весельчака, сангвиника, порывистого парня, Бойца и тому подобную хрень, – видел ли я ее в самом деле в день, когда меня выгнали из спортинтерната. Иногда я убеждал себя в том, что видел. Иногда мне хотелось верить, что нет. Мы с тех пор не перекинулись с Леной ни словечком: когда я подрос достаточно доля того, чтобы набраться смелости и позвонить им домой, оказалось, что они уехали. Действительность превзошла все мои ожидания.

Тренер оказался немцем, и они репатриировались в Германию.

Я не стал искать их немецкий адрес, о чем еще несколько лет очень жалел. Так или иначе, жизнь шла – как пишут мои коллеги в своих сраных романах… да, как и все писатели, я терпеть не могу других писателей, – и я запил. Довольно рано. Мне как раз исполнилось 16, и я поступил в университет. Дальнейшие десять лет я помню очень смутно. Наверняка, я обладал недюжинным здоровьем – ведь я успел выполнить и норматив мастера спорта, – потому что выдержал десятилетие напряженного алкогольного марафона. Если бы я не был в юности спортсменом, то не выжил бы. Это напоминало прыжок в бассейн. Сначала вас обжигает чересчур холодная вода, – вы же еще не разогрелись как следует, – потом вы видите все искаженным, в завихрениях пузырьков, запотевших очках.

Таким я все и видел десять лет.

И по прошествии их, став отцом, и потеряв жену и ребенка, я словно вынырнул на поверхность.

Чтобы увидеть, что все очень изменилось.

Что все ушли, а я остался. Кто-то умер, кого-то убили в так называемые «лихие девяностые», лихого в которых лишь столько, сколько придумали мои бездарные коллеги-журналисты – большинство моих одноклассников подались, как спортсменам полагается, в рэкет, – кто-то уехал. Еще я увидел, что даже полуразрушенная Молдавия начала 90—хх была, в сравнении с нынешней Молдавией, чем-то сугубо городским, культурным и бесконечно потерянным. Мне даже пришла в голову мысль написать книгу «Молдавия которую мы потеряли».

Но какой-то русский кретин умудрился снять фильм с таким названием задолго до меня.

Так что я даже и пробовать не стал.

Просто понял, что, пока Рим поджигали и разрушали, я, – последний римлянин, – валялся пьяный у подножия Капитолия. И проспал, и просрал, все, очнувшись уже на развалинах. Где варвары пасут коз. Что мне оставалось делать?

Я замкнулся в себе еще больше.

* * *

Вернувшись на бассейн «Динамо» – «Юности» к тому времени уже не было, потому что молдаване построили на ее месте шикарный дворец для крестин, похорон и свадеб, – я плавал год, и вернул себе форму. Даже написал об этом рассказ, за который получил литературную премию. Что-то вроде «За мужество в Литературе» или «России верные сыны». Не очень помню название. Помню, что получал ее вместе со мной какой-то придурковатый чеченец, которого наградили за книгу о том, что он чеченец. Это было так же странно, как если мне вручили премию за книгу «Я русский». Что, вашу мать, в этом такого, думал я. Но взял грамоту, деньги в конверте, и откланялся. Вернулся в Кишинев.

Плавать серии 20 по 100 вольным стилем в режиме 1 минута.

И которые, после того, как воду на бассейне «Динамо» слили, стали для меня совершенно недоступными. Но бросать спорт я не стал: это автоматически означало бы начало нового продолжительного запоя. Так что мне пришлось переключиться на зал. Благодаря плаванию, упорству, склонности к меланхолии и одиночеству, я сумел и в этом деле достичь некоторых успехов.

Толкал 180 килограммов без страховки.

Пить – из-за тренировок – у меня получалось всего раз-другой в неделю, так что я даже стал, как сказала моя жена, несколько похож на человека. Так что она разрешила мне видеться с сыном. Мальчишку назвали Тимофеем. В честь моего прадеда-директора гимназии, которого хотели расстрелять в Могилеве большевики за то, что он русский, и которого расстреляли в Туркестане враги большевиков, басмачи за то, что он русский.

Гребанный Советский Союз!

Люди в этом месте ни чему на ха не учатся, сказал бы по этому поводу мой тренер.

Или еще что-нибудь в этом роде.

Так или иначе, а мальчишка был вылитый прапрадед, и мне нравилось проводить с ним время. Я его даже в секцию плавания устроил, когда оказалось, что в городе чудом сохранился один бассейн, и там преподает один из моих еще одним чудом не спившихся и не погибших одноклассников.

Сделал я это, признаю, с дальним прицелом.

Мальчишка был очень способным, и наверняка проявит недюжинные способности, знал я. Как только закроют и последний бассейн, моя жена вынуждена будет эмигрировать, чтобы мальчик смог продолжать плавать, потому что у него перспективы, знал я. И он не пропадет в Молдавии, этом странном заколдованном месте, где люди превращаются в свиней безо всякой Цирцеи.

Так оно, кстати, и случилось.

Они сейчас в Москве, вышла замуж за какого-то долбоеба из среднего звена партии ЛДПР. Водит машину, открыла три цветочных магазина и не изменяет мужу. Ну да, конечно, я подбивал клинья, а как же.

Тимофей плавает в школе олимпийского резерва.

Имени Сальникова.

Как видите, для пьяницы я неплохо все рассчитал.

* * *

По прошествии семи лет в зале я раздулся.

Как корова на стероидах. Безо всяких стероидов. Куриная грудка, творог, и жесткая отключка со спиртным всего раз в неделю-две. Конечно, ничего хорошего в этом не было. Ну, кроме внешности. С виду-то я был ничего. Широкие плечи, крутой бицепс. Мощная спина, надутый верхний пресс, накачанные грудные мышцы, которые я, извращенец гребанный, все время подружек просил облизывать. В общем, внешне я был совершенной машиной.

Да только внутри все это прогнило.

И дело даже не в бурной молодости, сказал врач. Чрезмерно большая мышечная масса, сказал врач. Масса тела увеличивается, а вот сердце остается прежним. И оно уже совсем – ни хера, говоря языком моего тренера, которого я, почему-то, вспоминаю все чаще, – не справляется. Так он мне сказал и, хитро подмигивая, предложил мне полечиться.

Я глянул на него внимательно.

Шел 2012 год. В Молдавии уже не осталось никакой системы здравоохранения. Больницы напоминали феодальные замки. Главврач был царь и бог. Одна беда – он не был врач. Как и все остальные «врачи». Химиотерапию в стране отменили, а операции сложнее, чем вырезать аппендицит, проводили за границей. Туберкулезников было больше, чем после войны. Чуваки с открытой формой харкали в автобусах кровью. Инвалиды ползали, обоссанные, по улицам. Эпидемии гриппа всерьез угрожали выкосить страну, инсульт означал приговор, а про рак и тому подобные штуки я даже вспоминать не хочу. Аллергию лечили наговорами.

Простите, я все сбиваюсь на репортаж.

Как ни странно, мне казалось, что я пережил бы и это, окажись со мной рядом Лена. Странно. Девочка, даже лицо которой я помнил смутно… Золотая цепь врача блеснула, – как воспоминание из детства, – и я вежливо отказался. Он с сожалением проводил меня взглядом. Как крокодил на африканском водопое, крокодил, к которому так и не подошла антилопа. Нырнул на глубину и стал ждать следующую жертву.

А я прикрыл дверь поликлиники, зашел домой, взял спортивную сумку и поехал в зал.

Где, переодеваясь, понял, что пришел сюда в последний раз.

Было немного грустно, ведь я ходил сюда почти десять лет. Обзавелся приятелями. Конечно, я их презирал, но двойное дно, это уж моя черта, я же говорил, да? Я всегда был не тот, за кого себя выдаю – с самых моих шести лет – так что я ведь и не должен был делать исключений для себя и в зрелом возрасте, правда?

В любом случае, я мимикрировал и под среду зала.

Я научился трепаться обо всем этом, – девках, жиме лежа, тачках, какие все политики гомосеки, жиды хитрые, русские ленивые, а мы, молдаване, работяги, но недалекие, Румыния или Россия, кто сосет лучше, замужние или разведенки, – с таким видом, как будто мне все это интересно. Я болтал, стонал и кряхтел. Потому что мне надо было быть, как они.

Они болтали, они стонали, они кряхтали.

Порностудия, только трахаем мы сами себя, понял я.

И понял, что мне пора прикрыть дверь с другой стороны.

Что и сделал.

И, выходя, потер левую грудную мышцу. Она щемила все сильнее. Врач, дебила кусок, ничего не понял. Я-то знал, в чем дело. Просто боль поселилась во мне.

Боль, знал я.

И эта боль поселилась во мне восемнадцать лет назад.

Когда я глядел в окно на третьем этаже.

И вот уже восемнадцать лет пытаюсь понять, видел ли что-то там.

И боль, моя вечная спутница, сука проклятая, она умеет путешествовать во времени. Она знала, что мы встретимся и она подселилась ко мне, еще в самом раннем моем детстве. Как рак, который только ждет щелчка, команды, чтобы начать расти. И команда прозвучала, и боль пожрала меня, подточила, работая без остановки, как колония маленьких жучков – гигантское дерево. Что вот-вот упадет. И никаких сил и возможностей предотвратить это падение у меня не было. Все, что я мог сделать – лишь принять меры к тому, чтобы дерево упало, куда следует.

В воду.

* * *

Две недели у меня ушло на то, чтобы продать квартиру.

Конечно, я не доставил своей жене, суке проклятой, удовольствия, я не дал денег ей. Хотя, конечно, это сраные 70 тысяч для нее были каплей в море. Ну, или льдинкой, с учетом того, куда я собирался вернуться.

Домой, в воды любви.

Я открыл счет на имя сына, и мне оставалось лишь надеяться, что он, когда ему исполнится 16, он окажется более удачливым парнем, чем его отец. И что у него в детстве не будет никаких неприятных потрясений, из-за которых ему захочется забывать себя, – и кто он есть, – каждый вечер. Я позвонил брату в США, и ничего ему не сказал, – он бы бросил все и приехал, а я не хотел его огорчать, – и мы посмеялись, вспоминая детство. Он порадовался тому, что я не пью.

– Все такой же битюг, – сказал он.

– А как же, – сказал я.

– Должен же хоть кто-то среди современных литераторов, – сказал я.

– Выглядеть как человек, а не говна кусок, – сказал я.

Мы снова посмеялись. Поговорили еще немножко, и я сказал ему все пароли своей электронной почты, в которой хранил пару книг. Он ничего не заподозрил, потому что я с детства боялся самолетов и высоты. Но я поехал поездом: чтобы исключить малейшие случайности. Сначала приехал в Санкт-Петербург, а оттуда поездом добрался до Мурманска. Следующим пунктом был город Заполярный, оттуда я на попутках добрался до Печенги, и от нее вверх, к морю, меня довез грузовик из местного гарнизона. Где мы когда-то с братом, – маленькие – плакали, потому что снова остались одни.

Был июль, и по-местным меркам, стояла жара. Аж пятнадцать градусов. Так что я в своем свитере почти не мерз, стоя на берегу Ледовитого океана.

Почему туда?

Я хотел вернуться домой.

Перестать отворачиваться от мира. Оглянуться и увидеть, где я. Вернуться. В место, где я вновь чувствовал себя в безопасности. Где мое тело не рвало бы это омерзительное притяжение. В утробу человечества. В пизду миру. Очень долго мне казалось, что это Молдавия. На самом деле, я ошибался. Океан. Вот откуда мы все вышли, и куда мне следовало бы вернуться. Ощутить невесомость, ощутить себя в матери. Но не мучиться слишком долго. А мышцы отказывают сразу лишь в холодной воде.

Так что у Красного моря или, там, Средиземного, не было шансов.

Уплыть далеко, чтобы не вернуться, в этих морях… это все равно, что перерезать себе вены на постели с двумя шикарными рабынями, и посреди цветущего сада. Слишком хорошо, слишком красиво, слишком уютно и слишком неправдоподобно. Обязательно захочется сдать назад. Наверняка, этот Петроний вырывался и кричал и вообще вел себя недостойно. Просто вторую часть прощания не записали. Это я вам как журналист говорю..

.я оглянулся, – в мои планы не входило, что меня начнет спасать какой-нибудь русский долбоеб из тех, что на кой-то хуй приехали сюда, строить ебнутым аборигенам вроде чуди и ижоре города и поселки, – и разделся, дрожа. Глубоко вдохнул и перестал думать, потому что уж если разделся, – как говорят охочие на советы тренера, – то думать поздно, иди в воду, не раздумывая. Ну, я и пошел, не раздумывая.

И, знаете, они оказались правы.

Холодно было лишь первые несколько метров. Потом я проплыл сто-сто пятьдесят метров, да и то лишь на технике и силе воли, буквально не чувствуя рук. Я торопился, чтобы заплыть как можно дальше. Но берег был еще виден, когда я уже не смог двигаться, и пошел на дно. Надо мной сомкнулись воды любви, воды Океана. И я оказался дома.

И раскрыл, наконец, глаза.

Войди в ромашек дол

– Кёсо-шнайде хнерлен, – сказал он.

– Ну да, ну да, – сказал я.

– Эльхе швальхе эстергом, – сказал он.

– Да отвали ты, цыган проклятый, – сказал я.

– Кесо рома, мадьярен, – сказал он.

– Да все вы так говорите, и наши молдавские цыгане тоже, – сказал я.

– Рюс кесо балатон шлихте нгасе, – сказал он.

– Думаешь, меня обманет это твое псевдогостеприимство? – сказал я.

– Думаешь, я не помню, как в 1986 году вы украли прапорщика, – сказал я.

– Юго-Восточного Округа советских войск в странах соцлагеря, – сказал я.

– И распилили его тупой пилой? – сказал я.

– Кесондр кеснодр секешфекешвархе, – сказал он.

– Хренекеш, – сказал я.

– Короче отлипни от меня, чмо, – сказал я.

– Адье, – сказал я.

– Адье, – сказал он.

Протянул руку. Я порыскал в кармане, не меняясь в лице, чтоб он не догадался, какого достоинства монетку нащупываю. Выбрал самую большую. Вынул. Положил ему в руку. Венгр с разочарованием повертел в руке 50 центов – я с опозданием вспомнил, что у них тут все не как у людей, и чем больше монетка в прямом смысле, тем меньше в переносном, – и сказал:

– Угеш фельхе вареш, – сказал он.

– Да не за что, уматывай, – сказал я.

Он с достоинством поклонился и ушел, оборачиваясь изредка. Я дождался, пока он совсем скроется. Улица, по которой он уходил, была пустынной, и напоминала сказочный городок из произведений братьев Гримм. Шоколадные станы, мармеладные крыши, и тетушка короля, что выплясывает на балу в сапогах с гвоздями – перед повешением. Все тут такое. Чертовы венгры! Ну или, правильнее, Австро-Венгерская империя. Это ведь из-за них тут они все стали одинаковыми, да, постарался я припомнить уроки истории, продираясь через кустарники к городку. Империя Габсбургов. Бедолаги были для всех этих балканских туземцев кем-то вроде нас, русских, для народов СССР, вспомнил я лекцию писателя Проханова, который заезжал к нам в Кишинев. Лекция стоила 50 долларов, писатель Проханов все время потрясал кулаками и говорил о том, что вскоре мы станем Пятой империей. Когда я подошел к нему после лекции взять автограф – больше всего мне нравилась трилогия «Красное очко Лубянки», «Ни капли ни азиат» и «Черта оседлости: мифы, реальность и три раза в рот» – Проханов потряс кулаком у моего носа. Я быстро сунул в кулак ручку, помня, какими раздражительными бывают эти писатели. Но нет! Он продолжал трясти кулаком.

– Еще пятьдесят баксов, – сказал он, глядя на мое непонимающее лицо.

– Что, совсем тупой? – сказал он.

– Башляй и получишь автограф, – сказал я.

Я, говоря языком мэтра, «забашлял» и он нарисовал мне на каждой книге автограф. На первом томе – пентаграмму, на втором – египетский крест, на третьем – ведическую руну. Сказал:

– Что там у тебя еще, – сказал он.

– Рукопись, – сказал я стыдливо.

– Уроды как вы меня заколебали своими писульками, – сказал он.

– Я… не… как… у… – забормотал я смущенно.

Он снисходительно взял, пролистал. Сказал:

– Мальчишечка, – сказал он.

– Чего? – сказал я.

– Да нет, я так, в качестве вводной, – сказал он примирительно.

– Пацан, сейчас таких вот как ты… миллионы, – сказал он.

– Пол-России пишет, развелось писателей, а читать некому, – сказал он.

– Да, но вы ведь не это… не читали даж… – сказал я все еще смущенно.

– Да хоть бГильгамеш, – сказал он.

– Пацан, времена акие, нынче текст ничего не значит, – сказал он.

– Нужно Действие, нужен Эпатаж, – сказал он.

Посмотрел на меня вопросительно. Я вынул кошелек, дал еше денег.

– Вот например… – сказал он.

– Пацан помни, ты не просто пацан, – сказал он.

– Ты наследник Красной Империи, – сказал он.

– Твои деды строили БАМ, протягивали кабеля в Сибири, – сказал он.

– Да нет, у нас надзирателей в семье никогда не было, – сказал я.

– Я из семьи военных… – сказал я.

– И потом, это все в прошлом, – сказал я.

Писатель Проханов замолк. Я – уже подкованный – сунул ему в кулак еще пятьдесят долларов. Творец ожил.

– Ну так, – сказал он.

– Езжай в какой-нибудь советский военный городок, – сказал он.

– Открой три мои книги, – сказал он.

– Только на плацу, обязательно на плацу – сказал он.

– Призови духи советских титанов, – сказал он.

– Кто знает, может быть именно ты тот пророк, – сказал он.

– Что призван вернуть на Землю Добрую Волю миллионов советских людей, – сказал он.

– Осуществивших в 20 годах 20 века настоящий Энергетический Взрыв, – сказал он.

– Призови духи Сталина и Ленина, Троцкого и Бабеля, – сказал он.

– Переживи мистический опыт, – сказал он.

– Напиши об этом… – сказал он.

– Книгу?! – сказал я.

– Зачем, – сказал он.

– Колонку в GQ или в «Русскую жизнь», – сказал он.

– А в «Завтра»? – сказал я.

– Да ну их на хер! – сказал он.

– В «Завтра» одни антисемиты и черносотенцы! – сказал он, и сказал, почему-то, обиженно.

– Помни, пацан, – сказал он, грассируя.

– Верни нам Империю, – сказал он.

…особого выбора у меня не было.

В мире существовал всего один военный городок, в котором я когда-то – как сказал писатель Проханов – ретранслировал энергию космического проекта вселенских и советских добра и справедливости. И это, к счастью, был военный городок в Венгрии, городе Цеглед, на самой границе с Австрией. Конечно, он, как я узнал, сверившись с картами «Гугла» и интернет-форумами, был заброшен. Но с остальными местами все обстояло намного хуже.

…Гарнизон в городке Комаром, что в Венгрии, закрыли, потому что в тамошних казармах жили сначала гусары империи Габсбургов, потом – революционные войска Белы Куна, затем – гестапо, после – советские войска, и… В общем, как сказал бургомистр города Комаром, разрезая ленточку на церемонии сноса городка – «что-то с этими зданиями не так… и в них явно кроется подвох… и лучше их срыть полностью… ведь кто знает, кого придется селить здесь в следующий раз». После чего, я уверен, раздались дружные аплодисменты.

…Из гарнизона в городке Луостари, на самом краю самого крайнего Запольярья, люди ушли двадцать лет назад, оставив там алкоголика, майора Петрова. Тот выпил последний ящик водки, решил, что он на затонувшей подводной лодке, – это все полярная ночь за окном, – и стал подавать по радио сигналы SOS. Два корабля береговой охраны Норвегии повелись на эту «разводку» и сели на мель.

…гарнизон в ста километрах от города Сретинска, в Забайкалье, оккупировала китайская колония завода по набивке матрацев. А новый русский буржуа, который их туда привел, еще и выкрал из зоопарка и поселил в тайге тигра-людоеда, из-за чего завод потерял всякие сношения с цивилизацией.

…гарнизон в городе Бобруйске, что в Белоруссии, облюбовал маньяк, насиловавший и убивавший женщин. Все началось в 1988 году… С тех пор там расстреляли по этому делу 2098 человек, каждый из которых «полностью признал свою вину и предоставил следствию исчерпывающие доказательства своих преступлений». Но, к сожалению, убийства не прекратились.

И так везде. Просматривая данные в интернете, я понял, что писатель Проханов был прав. И что в мире идет интенсивное разрушение бывших военных городков СССР – как шло уничтожение храмов трудящихся майя беспощадными инквизиторами и конкистадорами, испанскими держимордами… Зачем, с какой целью? Наверняка враги Советского проекта – ненавистники великих писателей Бабеля и Пастернака, архитектуры советского модернизма и Великой Мечты, испохабленной сталинистами, – старались купировать Места Силы…

…гарнизон в… застава на… военный городок при…. бараки у… казармы в… лагерь на…

Все было разрушено, все. Единственым относительно сохранившимся местом был городок в Цегледе. Куда я и отправился, чтобы полтора часа брести по совершенно забытому мной городу, любуясь спиной венгра-проводника и слушая его чертовы «кёсоном».

* * *

…не скажу, что первое впечатление было жутким. Скорее, я испытал печаль. Городок на 20 домов, с открытым и полуразрушенным бассейном, стадионом, казармами и плацем – вечным, неизменным, постоянным плацем в самом центре, – издали казался обитаемым. Просто жители куда-то ушли.

Может быть, – подумал я, выходя из кустарника, которым порос забор городка, – сейчас как раз объявили никому на хуй не нужную Военную Спартакиаду, и все собрались на другом стадионе, за городком? Женщины – стрелять из писатолета Макарова по зрелой айве за право получить грамоту «Жены Офицера», мужчины – играть в волейбол, а дети – болеть за отцов, обсуждать промахи матерей, и есть лепешки, обмазанные соусом из чеснока и черного перца… Или в городок привезли буржуазный танец стриптиз и все пошли дружно Осудить его? А может, приезжает какой-нибудь Товарищ Генерал, и специально – чтобы дети оставались в домах и не портили общую картину, – по кабельному телевидению включили «Тома и Джерри»?

Это следовало проверить.

Я нашел дом номер пять, третий подъезд, и у меня, почему-то, забилось сердце. Песочница. Совсем такая, какой я оставил ее в свои пять лет, песочница, где я спрашивал невыносимо умного и невероятно большого третьеклассника, что будет, если просверлить Землю. Да-да, именно отсюда. Из этой песочницы. Судя по тому, что песка в ней не было… но не было и дыры, – мои смелые гипотезы так никто и не решился проверить…

Я поднялся на пятый этаж. Конечно, вблизи все было не так хорошо, как издали. Штукатурка потрескалась, в подвале шныряли – в открытую – крысы, на перилах не было поручней… Гребанные венгры, подумал я. С другой стороны, лучше так, чем вваливаться к какой-нибудь ничего не понимающей семье, слушая их невыносимые «секешфекешвареши», подумал я. Толкнул дверь.…

В квартире все было совсем, как когда мы уехали. Пузырились обои, изгибался набухший от сырости, – городок построили на болоте, – плинтус. На кухне даже осталась кой-какая мебель… Я глянул из окна. За домом по-прежнему белело поле ромашки, собирать которую посылала меня мать. Я был такой маленький, а ромашка такая большая, что мне нужно было брести по полю, с трудом проходя по густым травам и цветам…. идти, словно по колосящейся ржи… Я посмотрел вниз, и закрыл окно. Прошел в свою комнату и вспомнил, что не спал всю ночь в автобусе. Лег, как бывало, свернувшись. Правда, на этот раз на полу. Почувствовал себя таким же пустым и разбитым, как этот дом. Велел себе не жалеть себя. Не справился с поручением. Укрылся курткой. Уснул.

–… айся, – сказала она.

– А, – сказал я.

– Фекервареш, – сказал я.

– Да просыпайся же, – сказала она.

Я сел, прижавшись спиной к стене. Передо мной сидела Татьяна Николаевна. Моя первая учительница.

– Малыш, привет, – сказала она.

– Как я рада тебя видеть, – сказала она.

Обняла меня и я расплакался.

– Татьяна Николаевна, – сказал я.

– Вы… вы тоже приехали понастальгировать? – сказал я.

– Идем, Володя, – сказала она.

Взяла меня за руку и мы вышли в подъезд. Я заметил, что там уже было темно. Значит, я проспал почти до вечера?

– Нет, сутки ты спал, – сказала, улыбаясь она.

– Я все сидела и смотрела, – сказала она.

– Как ты нашел городок? – сказала она.

– Венгр проводил… – сказал я.

– Кстати что такое «Кесондр кеснодр секешфекешвархе»? – спросил я.

– Володя! – сказала она.

– Все так же ругаешься матом, негодник! – сказала она.

– Татьяна Николаевна, мне уже 35… – сказал я.

– Ну ладно, – сказала она.

– Это значит «да пошел ты на хер гребаный русский шовинист» – сказала она.

– Я – шовинист????? – удивился я.

Потом нервно глянул вверх. Где-то там, на втором этаже, всегда висели наверху пауки, которых я страсть как боялся. И в проеме лестичной клетки всегда было темно. Я постоянно воображал там мрачного черного мужика из фильма про роботов – в шлеме и с плащом, – которого видел в кинотеате, и фильм шел на венгерском без титров. Много позже я узнал, что это повелитель зла, Дарт Вейдер.

Мужик вышел из тьмы, и цеременно кивнул мне, держа в руках шлем.

– Кёсоном, – сказал он.

Я даже не испугался – просто открыл рот и смотрел назад, пока Татьяна Николавна тащила меня за руку вниз. На первом этаже я чуть не споткнулся обо что-то. Пригляделся – пацан.

– Петя Верхостоев, – сказала Татьяна Николаевна.

– Помнишь, ты его попросил себя проводить, – сказала она.

– А ему за это автомат подарить? – сказала она.

– Вот с тех пор и стоит дурак, ждет… – сазала она.

– Да ты не парься, малыш, – сказала она.

– Петя тупой был, не то, что ты, красавчик, 190 слов в минуту в первом классе, – сказала она.

– Скорость чтения лучшая в начальных школах ЮГВ, – сказала она.

– Прости, пацан… – сказал я, выходя.

На улице мы пошли по дорожке – цеременно, словно генерал Лебедь и его супруга, которые обожали так наматывать круги по парку еще одного гарнизона моего дет… впрочем, какая разица, подумал я с горечью, – и Татьяна Николаевна показала мне бассейн. Удивительно, но в нем была налита вода!

– Как же это, – сказал я.

– Помнишь, тут утонул по пьяни лейтенант, – сказала Таьяна Николаевна.

– Да, летчик сраный, – сказал я с презрением, ведь это была Артиллерийская Часть.

– Фррррр, – сказал вдруг мужик, высунувший голову из воды.

Я узнал в нем утонувшего лейтенанта. Он помахал мне линялой рукой. Сказал:

– Там где пехота не пройдет, – сказал он.

– И бронепоезд не промчится, – сказал он.

– И грозный танк не проползет, – сказал он.

– Там пролетит стальная птица, – сказал он.

– Так что…. это кто еще сраный, – сказал он.

– Пацан, а ведь это твой отец дежурил в ту ночь, – сказал он.

– Отвали, – на всякий случай сказал я.

– Да нет… если бы не он, мои собутыльники бы сбежали, – сказал он.

Снова нырнул. Я глянул: он лег на дно, широко раскрыл глаза и выпустил воздух струйкой пузырьков. Татьяна Николаевна тактично кашлянула. Я обернулся, и увидел, что она держит за руку грустного пацаненка в школьной курточке и с носом, как у выдающегося советского актера Вицина.

– Рома Шраер! – радостно сказал я.

– Володя Лоринков, – сказал он.

– Помнишь, я предложил тебе с братом купить у меня винтовку-воздушку? – сказал он.

– В 1984 году, – сказал он.

– Как же, – сказал я.

– Полсотни форинтов мы тебе заплатили, – сказал я.

– Ага, – сказал он.

– Я, собственно, зачем, – сказал он.

– Форинты-то в 2002—м обесценились, вместо них теперь евро… – сказал он.

– И? – сказал я.

– Так я за «воздушкой»! – сказал он.

– Ах ты жи… – сказал я.

– Тс-с-с-с, – сказала ласково Татьяна Николаевна, зажимая мне рот.

– Посмотри, как красиво, – сказала она.

В наступивших легких сумерках заброшенный городок ожил. Горели окна, мелькала разноцветными огнями карусель, которую ставили на плацу по выходным, пахло колбасами и «ландышами» – теми самыми лепешками с чесночным соусом, – от лавок в фургонах – из которых протягивали ту самую колбасу и «ландыши» приветливые в минуту торговли венгры… Прогуливались короко стриженые мужчины в форме и без обручальных колец… и женщины со смешными прическами как у Джейн Фонды и с обручальными кольцами. Пары цеременно кивали мне.

– А теперь сюрприз, – сказала Татьяна Николаевна, когда мы подошли к забору между домами и казармами.

– Дерево, залезай, – сказала она.

Я поднял взгляд. Яблоня. Снял куртку и полез на самый верх. Там, на самых тонких ветвях, я словно успокоился, и мне впервые за 30 лет стало легко. Сквозь листву я увидел внизу часового. Он повернулся и сказал:

– Помнишь, ты постоянно крал здесь яблоки, – сказал он.

– А мне всегда за это влетало, потому что здесь не место детям, – сказал он.

– Чувак, я для яблочного пирога, я не специ… – сказал я.

– Да ладно, я просто хотел сказать, что всегда видел тебя, – сказал он.

– Ни хуя ты не Фенимор Купер, – сказал он.

– Я специально отворачивался, – сказал он.

Я бросил в него яблоком и слез. Мимо прошел седой, – несмотря на молодость, – мужчина с женой и двумя девчонками. Я не помнил его, но сразу узнал по описаниям.

– Товарищ начальник штаба Масхадов, – сказал я.

– Держитесь подальше от индепандистских тенденций малой родины, – сказал я.

– Это все плохо для вас кончится, – сказал я.

Он наклонил голову, и посмотрел на меня с недоумением.

– Впрочем… – сказал я.

– Доброго вечера, – сказал я.

Он кивнул и пошел дальше – навстречу гранате спецназа, которая залетела в его последий схрон, и, глядя на которую он, может быть, вспомнил этот городок, свет, безмятежный вечер и музыку каруселей. Я долго глядел ему вслед.

…Татьяна Николаевна ждала меня.

– Тс-с-с, – сказала она.

Спряталась со мной за деревом. Мимо пробежал человек с безумным лицом, и пистолетом.

– Замполит, ищет тебя, между прочим, – сказала она.

– Ну, застрелить, – сказала она.

– За что?! – возмутился я показно.

– Украсть все противогазы со склада было не лучшей идеей, Володя, – сказала она.

– Тем более, перед приездом комиссии из Москвы, – сказала она.

Я потупился.

– Это не я, это брат, – сказал я виновато.

– Привет, – сказал он.

Я глазам своим не верил. Передо мной стоял брат – семилетний, худенький, задумчивый гений, с вечно взъерошенными волосами.

– Брат, брат, – сказал я.

Обнял мальчишку. Он смотрел на меня чуть отстраненно и с любопытством.

– Ну как, – сказал он.

– Ты стал космонавтом, как собирался, – сказал он.

– Я… – сказал я.

–… в общем, знаешь, да, – сказал я.

Мимо пронеслась ватага пацанов на велосипедах. Один – чересчур маленький, чтобы рулить велосипедом на раме, и потому стоявший под ней, – был удивительно похож на… Пацаны орали во все горло.

– Пора-пор-порадуемся, – орали они.

– На своем веку, красавице и бу… орали они.

Я молча смотрел им вслед.

– Ты только посмотри на себя, – сказал мой рассудительный с детства брат.

– Только и делаешь, что на велике катаешься, да фигню всякую поешь, – сказал он.

– Да все пытаешься обслюнявить рыжую Свету за пару конфет, – сказал он.

– Что-то я сомневаюсь, что таких раздолбаев и оболтусов берут в космонавты, – сказал он.

Вместо ответа я снова обнял его. Душил в объятиях, как старая, трахнутая на всю голову тетушка.

…Татьяна Николаевна тактично кашлянула. Сказала:

– Володь, пойдем? – сказала она.

Я оглянулся на нее, а брат, р-раз, и исчез. Наверное, опять пошел запускать модель космического корабля с украденными со склада патронами. Да, конечно, патроны, как и противогазы, тоже были вовсе не моей иде… Я вспомнил.

– Никаких пятидесяти форинтов засранцу Шраеру! – крикнул я в огни городка.

– И перепрячь те патроны от «Шилки» в схроне у елки! – крикнул я.

– Отец знает, где мы их зарыли, и тайком вынет, – крикнул я.

– Мы потом двадцать лет сходить с ума будем, думая, что с ними случило…. – крикнул я.

Дальше мы пошли к детской площадке. Там, как всегда, у горки, ждала она.

– Привет, – сказала рыжая Света.

– Ты, как всегда, опаздываешь, – сказала она.

– Ну что, поцелуемся? – сказала она.

– Малыш, увы, сегодня без вариантов, – сказал я.

– Надо или мне скинуть три десятка… – сказал я.

– Или тебе прибавить столько же, – сказал я.

– Вот и жди его весь вечер, – сказала она.

– Мужчины, – сказала она.

Взялась за руки с подружкой, и они убежали.

…мы гуляли с Татьяной Николаевной половину ночи. Городок жил, – как всегда в выходные, – я слышал смех, я видел лица, и над нами склонялась огромная, гигантская просто, Луна. Та самая Луна моего детства, которую я искал всю жизнь и нигде не мог найти – ни в сраном Запольяре, ни в сраной Сибири, ни в сраной Молдавии, ни в сра… Нигде. Просто, может быть потому, что она повисла навсегда в моем детстве. Может потому, что она и была им. Огромная, серебристая Луна. В свете которой так красиво улыбалась моя первая учительница, Татьяна Николаевна Пше…

– А теперь вы меня укусите? – сказал я.

– Что? – сказала она.

– Ну, я же не слепой, – сказал я.

– Вы выглядите так, как 30 лет назад, – сказал я.

– Значит Вы или плод шизофрении или вампир, – сказал я.

– Володя, Володя, – сказала она.

Рассмеялась. Захлопала в ладоши. Мы как раз уже стояли на плацу, на ступенях огромной карусели. Я увидел, что все жители городка собрались тут… Заметил даже трахнутого на всю голову капитана разведроты, который забирался каждое утро на дерево и демонстрировал там приемы карате дятлу, жившему в дупле. Старшеклассников, которые сидели в засадном полку в камышах, когда мы начинали драку на замерзшем болоте с венграми из школы поблизости. Толика из соседнего подъезда – он вырезал мне из цельного куска дерева ППШ со съемным диском. И даже двух черепах из венгерского роддома, где лежала на сохранение подружка матери, и куда мы ходили кормить черепах морковкой и проведывать эту самую подругу… Венгр, продававший паприку и суп халасли прямо у себя на плантации… Офицер без глаз – их выели песцы в песках, куда парня сбросили попутчики по поезду… Директор школы, обожавшая наш класс…

Музыка чуть стихла. Они улыбались, смотрели на меня и впервые в жизни я не чувствовал раздражения из-за толпы.

– Представляете, он решил, что мы вампиры, – сказала Татьяна Николаена.

Дружный, мягкий смех достиг Луны и она улыбнулась нам в ответ.

– Володя, мы не вампиры, – сказала Татьяна Николаевна.

– Мы – энергетическая копия военного городка, – сказала она.

– Помнишь 1986 год, случай, когда по телику показывали «Мики мауса» трое суток? – сказала она.

– Ответственные, честные патриоты Страны поняли уже, к чему все идет, – сказала она.

– В городок привезли специальную установку, – сказала она.

– И с нас всех сняли энергетические копии, – сказала она.

– Наши ауры, поля… – сказала она.

– И так было проделано со всеми гарнизонами СССР и соцлагеря, – сказала она.

– Потом волны бушующего моря обрушились на нашу, советскую Атлантиду, – сказала она.

– И она затонула, но… – сказала она.

– Ее главная сущность, ее Энергетика, осталась в местах силы, – сказала она.

– С гражданских копии не снимали, все они были будущие хипсеры и педерасты и потенциальные изменники, – сказала она.

– А вот мы… – сказала она.

– Это как… обезвоживание продуктов, – сказала она.

– В решающий момент просто добавь воды и все становится, как раньше, – сказала она.

– Сечешь, малыш? – сказала она.

Музыка снова заиграла, карусель закрутилась и облачко, накрывшее Луну, уплыло. И тут лунные лучи проникли во всех, кто собрался на плацу. И они оказались заполнены изнутри прекрасным светом, самым удивительным, нежным и волшебным, какой только можно видеть. Отец говорил мне, что видел такой единожды в жизни – в Чернобыле, где таким, – невиданным прежде на Земле, – цветом горели костры. Тут толпа расступилась и я увидел и его.

– Здравия желаю, – сказал он.

Я молча смотрел на него, а он на меня. Он был с матерью – молодые, и, конечно, она была подстрижена, как Джейн Фонда. – и они держались за руки. Рядом с ними стояли тоже держась за руки, два пацана. Отец был в парадной форме. Раньше я бы решил, что он это случайно. Он как раз поправился, и бегал по утрам, а я с ним, – он, конечно, специально притормаживал ради меня, – и еще он заехал мне по носу случайно, когда показывал прямой левый, и я очень старался не заплакать, но слезы выступили – из-за боли. Они смотрели на меня молча, и мальчишки тоже.

– Мама, – сказал я.

– Зачем ты тогда постриглась, – сказал я.

– Нельзя всю жизнь ходить с косой до колен, – сказал она и улыбнулась.

Они с братом отошли… все стихло, и я понял, что настало время главного свидания. Присел на корточки и посмотрел на себя. Мальчишка был славный. Как так случилось, подумал я. Как так слу… Он все время поворачивал чуть голову, глядя вбок, но не прямо, вечно ускользал – я так хорошо знал этот жест, – и мне пришлось взять его мягко за плечи и развернуть.

Тогда он улыбнулся, задрал голову и посмотрел мне прямо в глаза.

Большие, бездоные, днем карие, а сейчас черные, как космос, из которого мне – и всему миру – сладкими обещаниями неизведанного будущего светила Луна. И я почувствовал, что теряю вес, и теряю воспоминания и теряю себя. Отрываюсь от Земли и лечу туда. В его глаза. В светящиеся чертоги. И вновь увидел Луну, но уже – огромной. И весь мир – ставший больше, чем он есть. Гигантские деревья и огромных взрослых. Одна из них – с прекрасными длинными волосами, – говорила мне что-то, гладя по голове. Я поморгал спросонья, сев на кровати.

– Сынок, – сказала она, и протянула мне пакет.

– Набери ромашек, – сказала она.

…И я отправился бродить в поле ромашек.

Чей дядя Наполеон

– Анжела, – сказал я.

– Володя, – сказала она.

– Анжелушка, – сказал я.

– Володенька, – сказала она.

– Анжела Анатольевна, – сказал я.

– Владимир, – сказала она.

– Анжелаааааа, – сказал я.

– Влад, – сказала она.

– А вот это уже неправильно, – сказал я.

– Влад это от Владислава, – сказал я.

– Тот, кто славен, – сказал я.

– А я Владимир, – сказал я.

– Тот, кто владеет всем миром, – сказал я.

– Так владей мной, малыш – сказала она.

Я так и сделал.

…После этого оглянулся. Повсюду на столах, которыми был заставлен почти весь кабинет, кипели какие-то растворы, фи-зи-о-ло-ги-чес-ки-е жидкости, а из пробирки с пузырящимся раствором вырывались дым и пламя. Все здесь напоминало обстановку в научной лаборатории профессора Нимнула, главного злодея «бондианы» моего детства, мультипликационного фильма «Чип и Дейл спешат на помощь». Того самого, в котором два хомяка, сбежавших из зоопарка в Нью-Йорке, организуют Контору вроде ФБР и начинают спасать мир. И того, который я смотрел вплоть до восьмого класса, когда нам начали преподавать химию, и в моей жизни появилась Она. Анжела, Анжелушка, Анжела Анатольевна…

Невысокая, прекрасная, всегда ухоженная и в туго обтягивающей юбке, она заставляла вожделеть одним лишь видом себя.

Я так и написал в своем первом романе, который, конечно же, посвятил ей.

«Невысокая, прекрасная, всегда ухоженная и в туго обтягивающих юбках, она заставляла вожделеть себя одним лишь своим видом…»

Конечно, все персонажи в тексте были вымышлены, а совпадения и все такое – случайными. Анжелу звали в романе Анджелой, с ударением на «а» и английским прононсом, а главного героя – Энтони. Он учился в привелигированной школе для британской молодежи, по ночам выбирался из общежития колледжа, чтобы выполнить кое-какие секретные поручения МИ-6 за своего отца-алкоголика – спившийся Бонд, я был горд своим новшеством, – и был влюблен в Анджелу. Которую хотела вся школа, и которую на первом ряду просили помочь с примером, чтобы второй ряд мог насладиться видом ее бедер, после чего с примером не получалось у кого-то на втором ряду, и наступал черед блаженства первого ряда… Анджелу, носившую неизменно приличной длины, – но чуть более тесноватые, чем следовало бы, – юбки…

Помню, именно эта деталь вызвала наибольшее недоверие Андже… ну в смысле Анжелы Анатольевны.

– То есть как это узковатые?! – сказала она, прочитав конфискованную у меня рукопись.

– Да я, если бы ты знал, шью юбки у… – сказала она имя самого известного модельера нашего города.

А так как это Кишинев, то вам нет никакой необходимости знать это имя. Каким бы оно ни было, это всего-навсего модельер из Кишинева, что уже само по себе смешно и неважно, не так ли? Так что и я пропустил имя мимо ушей, и покраснел от волнения, глядя на колени Анжелы. Она слегка постучала пальцем по столу. Эхо отозвалось в кабинете, потому что он был пустым. Она оставила меня после уроков, когда заметила, как я смотрю тайком что-то в рюкзаке.

– Поначалу я решила, что это порножурнал, – призналась она позже.

– А потом, что там бутылка вина… ну или еще что в этом роде, – сказала она.

Но это было не вино и не журнал, а просто тетрадка, которую она конфисковала, чтобы прочесть, бросая на меня внимательные и смешливые взгляды… О, я чувствовал себя святым Себастьяном, а ее взгляды – раскаленными стрелами язычников, которыми расстреляли бедолагу… Одноклассники хихикали. Конечно, это были вовсе не респектабельные ученики Итона в пиджаках и галстучках, готовые перейти в Кембридж. Обычная молдавская школа в 1992 году: учителя, которые не получали зарплату по году, ученицы, мечтающие стать проститутками и, почему-то, экономистами, и ученики, которые уже начали практиковаться в вымогательстве, мелком грабеже, и которых ждал юридический факультет. Ну, тех, кто выжил. Так или иначе, а я был не такой как все. Тонкий, ранимый, чувствительный… Проще говоря, алкоголик. Ну, или как сказал учитель физики, «наш мальчик имеет непростую душевную организацию». Конечно, физик был еврей и его – конечно же – уволили во время подъема национального самосознания. Новый директор школы, пожилая молдаванка, которая не снимала меховой шапки даже в кабинете, так и сказала:

– Гребаный жид, – сказала она.

– Пусть сваливать, – сказала она.

– А железные яйца стукать и молнию пущать мы тут и сами сможем, – сказала она.

Гребаный жид свалил, железные яйца из кабинета опытов украли – ну как, два украли, а один поломали, – и физику мы продолжили изучать уже только в теории. Как и многие другие предметы, преподавать которые был некому: из Молдавии свалил не только проклятый жид-физик, но и несколько проклятых гребаных русских, пара поляков, и бывшая директор-немка. Но значения это не имело: как и все, кому за 14, единственное, чем мы интересовались, был трах. Так что все эти душные моменты с национальным самосознанием и тому подобной ерундой особо не зафиксировались у меня в памяти. Тем более, что новая директор оказалась вполне доступной для переговоров и мы поняли, откуда у нее берутся деньги на ондатровые шапки…

–… таешь, – сказала Анжела.

– А? – сказала я.

– Перестань пялиться на мои колени, – сказала она, не пряча, почему-то, колени.

– О чем ты мечтаешь? – сказала она.

Я сглотнул. Анжела сидела передо мной на столе, закинув ногу на ногу. Ее шикарные ляжки сводили меня с ума. Наш спортивный класс как раз расформировали – свалить пришлось и тренеру-эстонцу, и вообще, кажется, из Молдавии происходила эвакуация всего мало-мальски стоящего, – и сил и энергии во мне было хоть отбавляй. Я бы вполне мог сделать романтичное предположение, что мое тело скучало по спорту. Но оно, конечно, скучало не по нему. Тренер, сволочь, увез свою дочь, с которой у меня был роман и с которой мы начали трахаться. И которую я забыл, увидав колени Анжелы…

–… ять отключился, – сказала она.

Я встряхнул головой. Ноги Анжелы в колготках – а может… о, Боже… чулки?! – сводили меня с ума. И она, как нарочно, просто сунула мне свои колени под нос. Я приложил все усилия, чтобы перевести взгляд на окно. Потом на ее глаза. Она улыбалась.

– Ну, Энтони, – сказала она.

– Издевается, сучка, – подумал я.

– Да это вовсе не… – сказала я хрипло.

– А знаешь, мне понравилось, – сказала она.

– Даже удивительно, с виду обычный мальчишка, – сказала она.

– И на тебе, пишет книжки, – сказала она.

– Творческий! – сказала она.

– Для пацана четырнадцати лет… – сказала она.

– Хррпрпрпроп, – просипел я, подразумевая что-то вроде «мне почти пятнадцать».

– Типа настоящий мужчина, – сказала она.

– Уфссссссс, – просипел я утвердительно.

Она встала со стола, взяла меня за руку и приложила к груди. Я не почувствовал ее сердца, потому что мое билось так сильно, что отдавало и в руки. Анжела улыбнулась.

Обняла меня и поцеловала в губы.

…когда спустя несколько месяцев в кабинет случайно ворвался преподаватель физкультуры, скандал был дикий. Дело было, разумеется, не в приличиях и не в том, что я был ученик, а она – учительница. Просто долбанный физрук был влюблен в мою Анджелу, мою шикарную Анджелу с ударением на первую «а» и потрясающими, соблазнительнейшими, лоснящимися, тугими, нежнейшими, бархатистыми ляжками. Господи, да я даже не помнил потом, какая у нее грудь, потому что, – стоило мне подумать об Анжеле, – как передо мной возникали ее ляжки…

Как оказалось, не только передо мной.

– Ну что гаденыш, – сказал физрук.

– Звездануть тебе пару маваши, или обойдемся одним гири? – сказал он.

– А может долбануть тебе макияри-ваши, – сказал он.

– А, мурло? – сказал он.

Конечно же, наш учитель физкультуры – как и все учителя физкультуры в лихих девяностых, – преподавал карате по вечерам. В спортивном зале школы, где на покосившихся досках три десятка дураков, поверивших в чудодейственную силу нунчаков и прочего китайского говна, – ими был забит тогда телеэфир, – корячились джеки-чанами. Само собой, среди них был и я. Правда, потом забил и вернулся в секцию бокса, а к каратистам заглядывал только, чтобы принять участие в показательном спарринге и завалить кого-то из них нокаутом. Это бесило Учителя, как он просил себя называть, и он только и искал повода меня отмудохать. Тут-то и подвернулась Анжела. Шикарная Анжела с ляжками-обольстительницами и белоснежной задницей – о, эта белая полоса контрастирующая с загаром… – и с темным провалом посреди. Как раз туда уставился физрук, когда вошел в кабинет после уроков, где Анжела скакала на мне, выпятив задницу в направлении двери.

Глядя в шоколадную воронку ее задницы, влюбленный молодой физрук почувствовал, что значат пропасти отчаяния.

– Так что мурло, дать тебе люлей сейчас, – сказал он.

– Или придешь в зал и сразишься на татами? – сказал он.

– Мля… почему я должен? – заныл я, матерясь от испугу, чтобы он принял меня за крутого мужика и не прибил на месте.

– Ты, чмолота, пора показать тебе, что карате круче бокса, – сказал он.

– Еще бы, – сказал я.

– При разнице в весе в 40 килограммов, – сказал я.

– Ссышь, чмо, – сказал он.

– Значит, буду убивать тебя сейчас, – сказал он.

– Ну, вы особо-то не залупайтесь, – сказал я.

– А то я дяде пожалуюсь ои н приедет на разборку, – сказал я.

– А кто твой дядя, а? – сказал он все еще угрожающе, но я увидел в его глазах сомнение.

– Он что Наполеон? – сказал он.

– Конечно, – сказал я.

– Мой дядя Наполеон, – сказал он.

– Проверь, он тебе такой Аустерлиц организует, – сказал я.

Он снова посмотрел на меня с сомнением.

В то время любой задрот мог оказаться внучатым племянником Того Самого Васи Темного с Нижней Ботаники, Китайца с Верхней… Город кишел настоящими и мнимыми родственниками легендарных персонажей городского фольклора. Все эти Васи, Китайцы, Могилы и Кислые были городу вместо Бетменов и Суперменов. Никто их не видел, – а если кто и видел, то мельком, и Вроде, – но все о них говорили. «Вчера видели Кислого, поздоровкались», «Могила ему как хряснет по ряхе», «Вася с Нижней Ботаники приехал и перетер». Иногда казалось, что скоро про них всех выпустят комикс.

– Значит ссышь и прячешься за дядюшку?! – решил физрук сыграть на моем достоинстве.

Бедняга не понимал, что никакого достоинства у меня не было. В плане морали я был – и остаюсь – совершенно неразборчивым. У меня морали меньше, чем у дверной ручки. Словосочетание «Достоинство пацана» вызывало у меня только смех. Достоинство и Мужество… Я достаточно навидался этого говна в спорте, чтобы продолжать верить в него и теперь.

– А самому слабо постоять за себя, – сказал он.

– За свою девушку если уж ты ее так любишь?! – сказал он.

– Слабо, чмо? – сказал он.

Мы стояли на школьном стадионе, через который я как раз пытался сбежать с урока физики – теория, теория, одна теория, – и мне приходилось действовать в обстановке форс-мажора. А в таких случаях, знал я, всегда надо дать человеку то, чего он хочет. Ситуация была нервная. Анжелу таскали к директору и в РОНО, нам запретили видеться, вся школа была, как сказала директор-молдаванка, – плохо знавшая русский язык, – скандалитизирована. Только побоев от физрука-каратиста мне не хватало.

– Ладно, – сказал я.

– Я приду, – сказал я.

– Пять раундов, гаденыш, – сказал он.

– Можешь даже надеть облегченные перчатки и взять нунчаки, – сказал он.

– И напиши завещание, – сказал он.

Я, оборачиваясь, побежал в пивную. Там уже стоял у столика второй учитель физкультуры, пожилой карлик-альбинос, которого в нашу школу перевели из колонии для несовершеннолетних. Он там щупал девок и его за это наказали. Перевели в нашу старую добрую школу. «Легенда русского среднего образования Кишинева». Почему это тронутое на всю голову заведение называли легендарным, лично мне было непонятно. Может быть, все дело в плохоньком любительском театре, который они открыли лет 30 назад и все молились на него да молились? Или в чрезмерно большом количестве евреев, которые учились здесь физике, чтобы стать учителями физики и учить других евреев физике, чтобы они пошли в учителя физики и…? Не знаю… Из театрального класса меня исключили быстрее даже, чем из спортивного. А физика мне не давалась, потому что учитель не был красивой женщиной.

А я в ту пору не интересовался ничем, кроме женщин.

Карлик кивнул мне и сделал вид, что мы незнакомы. Я взял себе два пива сразу, и постарался выпить их как можно быстрее. Ведь впереди был урок русского языка и литературы, а это было невыносимо. Карлик-физкультурник выпил свое пиво, и ушел.

Я огляделся. Низкие потолки, потресканная штукатурка, три столика и захарканный пол. Настроение испортилось. Но не из-за вечернего спарринга, о, нет. Разумеется, я вовсе не собирался идти – как тогда говорили – «на стрелку». Как и всех чересчур крутых мужиков, физрука – кстати, действительно хорошего каратиста, – подвела вера во все Настоящее и Мужское. Он вел себя так, как должен вести себя мужчина в представлении мужчины, которому важно выглядеть мужчиной. И думал, что я отвечу взаимностью. Но мне не хотелось выглядеть мужчиной и сохранять достоинство.

Мне просто хотелось трахаться, пить алкоголь и держать свою задницу в целости и сохранности.

Так что вечером я купил две бутылки белого и подкрался к спортзалу, подсмотреть в светящиеся окна. Физрук бегал по доскам в долбанутом белом халате, которое они называют кимоно, и психовал. Он действительно ждал меня тем вечером! Вот кретин! Это было так смешно, что я давился от хохота и чуть не упал с дерева, на которое залез посмотреть, что там происходит в зале.

– Осторожнее, малыш, – сказала она снизу.

И вот тогда-то я, в самом деле, упал. Правда, небольно, потому что пьяным всегда везет. Анжела помогла мне встать, отряхнуться от листьев – был февраль, но в том году снег так и не выпал, – и посмотрела в глаза, улыбаясь.

– Пьяяяяный малыш, – сказала она, улыбаясь.

Конечно, только сейчас я понимаю, что и она была пьяна. Но тогда я был 14—летним мальчишкой, который прилично косел от литра сухого, и понятия не имел, как выглядит пьяная женщина, если речь, конечно, не шла о стадии полной «отключки». Анжела взяла мою голову обеими руками и поцеловала в губы. Это было так… сладко. Мы как будто давили двумя языками одну винную ягоду и из нее в наши рты все лилось да лилось да лилось да лилось… белое, холодное, ослепительно свежее и ослепительно белое – словно кости павшего животного, обглоданные Солнцем, – вино.

– О, если любишь ты меня, – сказала она.

– Женись на мне без промедленья, – сказала она.

– Любовь не может ждать ни дня, – сказала она.

– Она не терпит промедления, – сказала она.

– Видишь, малыш, – сказала она.

– Даже твоя развратная наставница, – сказала она.

– Не лишена любви к прекрасному слогу, – сказала она.

– Ну, то есть, высокому, – сказала она.

Покачнулась, – я по неопытности списал это на каблуки и землю, – взяла меня за руку и повела к себе домой. Странно, мы трахались уже почти полгода, а я все еще чувствовал, как сердце молотом выбивает мне в уши кровь, стоило ей взять меня за руку.

– Слушай… – сказал я.

– Ну то есть слушайте… – сказал я.

– Давайте… ну давай… в смысле… – сказал я.

– Поженимся? – сказал я, удачно избежав обращения на «ты» или «вы».

Она, вместо ответа, остановилась, обняла меня сверху, со ступеньки подъезда, и снова поцеловала. В темноте – света в городе почти не было – мы ввалились в ее квартиру, и она защелкнула дверь. Так я впервые попал к ней домой.

–… кто там?! – каркнул старческий голос откуда-то из других дверей.

– Это я, мама, – сказала Анжела, смеясь беззвучно и держа у моих губ палец.

Много позже я посчитал, сколько ей лет должно было быть тогда. Не больше двадцати двух. Господи Иисусе, думаю я иногда, лежа на диване – пьяный, усталый, промотавшийся, с бутылкой на груди, – да я уже почти два раза по столько прожил, мать вашу, да я же… Анжела втащила меня в свою комнату рывком, и, не включая свет, продолжила целовать и толкать к кровати. А может, дивану? Я не знаю. Комнату при свете я так и не увидел, потому что она вытолкала меня под утро, когда еще было темно.

– Нет, правда, – шептал я.

– Давай поженим… – шептал я.

Она хихикала, тоже что-то шептала, и мы возились под одеялом, – топить в городе еще не начали, – а потом нам стало жарко и мы его сбросили.

– У нас нет пре… – сказал я.

Она деликатно постучала меня пальцем по плечу, и я понял, что это не проблема. Конечно, понял неправильно – она всего лишь имела в виду, чтобы я сделал это не в нее. Но после первого раза было уже все равно. Так что она и заморачиваться не стала. Сказала просто, – когда мы лежали и шепотом обсуждали грандиозные планы на будущее – знаю ли я какие-нибудь стихи.

– Конечно! – сказал я.

– Скажи еще, что ты сам пишешь, – сказала она.

– Конечно, пишу! – сказал я.

– Давай, – сказала она.

Я стал импровизировать.

– До свидания, друг мой, до свидания, – сказал я.

– Милый мой ты у меня в груди, – сказал я.

– Предназначенные расставания, – сказал я.

– Сил нам не оставят впереди, – сказал я.

– Это я сам написал, – сказал я.

– Ну, как? – сказал я.

Ей понравилось и она меня вознаградила. А потом еще. И еще. А в пять утра, – не рассвело, потому что еще не пошел дождь, – она вытолкала меня на лестничную клетку. Правда, перед этим еще поцеловала. Велела пойти учиться.

…в тот же день я узнал, что скандал замяли. Конечно, это потребует от всех сторон конфликта – объяснила мне директор, – определенных жертв.

– Мы твоя не исключать Лоринков, – сказала она.

– По крайней мере этот раза, – сказала она.

– А так доиграться, – сказала она.

– Но вернемся к баранам, – сказала она.

– Анжела Анатольевна переходит в другой школу, – сказала она.

– Обязаться твой не видеть не звонить не совокуплять, – сказала она.

– Твой учиться хорошо, не хулиганить не прийти пьяный урок, задолбать уже, – сказала она.

– Тоже Анжела не искать, – сказала она.

– Другая школа другой район, – сказала она.

Другой район в те годы – и мира, 90—ее, и в мои, 14 лет, – был чем-то вроде другой планеты.

– Твоя искать Анжела, неприятности она получать, – сказала директор.

– Анжела искать твоя, получать ты проблема, – сказала она.

– Круговой порука как большевик сраный, – сказала она.

– Их всех разоблачать и свобода дуть, – сказала она.

– А? – сказал я.

– Свобода на улица – сказала она.

– А? – сказал я.

– Какой планеты твой жить? – сказала она.

– 1992 год, война Приднестровье, независимость, митинг, свобода гласность перестройка дефицит Сахаров павлов рубли приставил к горлу ножик мешок постриженный под ежик оккупант русский домой-домой новай валюта лей толчки и рынки Огонек прожектор на ха перестройка маршрутка как транспорт граница появляться жвачка Сникерс пива в банка..? – сказала она.

– А? – сказал я.

– Животный, только трах думать, – сказала она.

– Уйти с глаз моих, – сказала она.

Я подчинился.

Вышел на улицу – хотелось курить, – и понял, что в этот день мне стукнуло 15. Дожить бы до 20, подумал я. Хотя нет, не хочу умирать стариком, подумал я. Прикурил «Пьер Карден». Кивнул знакомому дзюдоисту – ровесников мы делили по районам и видам единоборств, которыми они занимались, – и угостил сигаретой и его. Поймал ненавидящий взгляд директрисы из окна и отошел на пару метров от школы. Почувствовал, что постарел.

…В доме Анжелы телефон никто не брал несколько недель, хотя я звонил и часто. У меня ухо распухло от тяжеленных трубок телефон-автоматов, которые тогда еще работали. Но все это не имело смысла – она просто не брала трубку. Видимо, боялась, что у меня будут неприятности и берегла меня до конца. Стоило ли идти на это? Не знаю. Все равно меня исключили, – я не удержался и украл сумочку директриссы, в которой увидел собранную ей со взяточников-учителей месячную дань, – и терять мне было нечего.

Вопрос лишь – только ли это ее удерживало?

Или она просто не хотела меня видеть?

Чтобы выяснить это, я в очередной раз поступился отсутствующим достоинством и подкрался к ее дому. Где встретил, почему-то, физрука-каратиста. Он стоял под деревом и курил. Ну и ну, подумал я.

Физрук заметил меня и подозвал – просто поманил пальцем, – и я подошел. Если бы он сказал что-то вроде «ебаный блядь на хуй рот сука жду тебя вечером на татами» или начал драться, я бы даже попробовал сопротивляться или в позвонил дяде, который в самом деле был при наших криминальных Бетменах кем-то вроде помощника Робина.

Но физрук просто посмотрел на меня устало и сказал:

– А, племянник Наполеона, – сказал он.

– Проходи мимо, – сказал он.

Я повернулся и ушел.

…физрука после этого я видел в городе несколько раз. Как и все невероятно крутые каратисты 90—хх годов, в 2000—е он стал охранником. Сначала – подземного перехода, потом какого-то банка. Последний раз я видел его – в бушлате, вязаной шапочке и с резиновой дубинкой охранника, – у входа в какой-то помпезный офис. Он поймал мой взгляд, узнал меня, и поднял подбородок: может, хотел поздороваться, может – в очередной раз проявить мужское Достоинство.

Но я хорошо помнил то, что он сказал мне 20 лет назад.

И просто прошел мимо.

Анжелу я после всего видел один только раз. Но раньше, чем его – как только поступил в университет. Она стояла на остановке автобуса в чужом мне районе, – я открывал для себя мир вечеринок и прелесть ночевок в незнакомых местах, – с обесцвеченными волосами, и выглядела уставшей. На пальце я увидел кольцо, – должно быть они поженились, – под глазами у нее были синяки. Но Анжела выглядела все равно самой красивой женщиной в мире.

Да она такой и была.

Ляжки у нее были все такие же ослепительно-сочные.

Я постоял немного, любуясь. Смотрел то на ее ноги, то в глаза. Она молча смотрела на меня. Потом приехал ее автобус, и она поднялась по ступенькам наверх. И уехала, глядя на меня из-за стекла. Только после того, как автобус отъехал достаточно далеко, я побежал за ним. Она смотрела на меня и улыбалась. А я бежал, пока не выбился из сил. Но автобус уехал уже совсем далеко и я бы никак не смог догнать его.

Так что мы ничем не рисковали.

Когда я стану ветром

– Ждите здесь, – велел охранник.

Очень мужественный, в черной кожаной куртке, и взглядом из-под бровей. Может, они у него просто были как у Брежнева? Я не всматривался, они не любят прямого взгляда. Так что мне пришлось наблюдать за ним исподтишка. Плечи надутые, но это, скорее, из-за трех свитеров. Они все одевают по три свитера, чтобы не казаться тщедушными. Ну, под кожаную куртку. Время от времени он бросал взгляды на дверь, откуда должна была выйти Она. Я без колебаний понял, что он влюблен. Они все влюблены в певиц, которых должны охранять, после того, как стал популярным фильм «Брат-2». Я понял, кого он мне напоминает. Охранника певицы Салтыковой из «Брата-2». Удивительно, подумал я, но больше ничего подумать не успел, потому что дверь распахнулась и в кабинет влетела певица Максим.

Странно, но я ничего не почувствовал.

Поразительно, понимаешь в один день, что есть где-то женщина твоей мечты, мечтаешь о ней, а потом она входит в комнату, где ждешь ты, а ты… ничего, совсем ничего не чувствуешь.

Должно быть, так же чувствовали узники концлагерей, когда их освобождали.

Слишком много надежд, слишком много времени за колючей проволокой. Ей для меня были дни моей жизни, серые, и не скрашенные ничем, кроме алкоголя и рассказов, которые я пописывал, чтобы хоть на время отвлечься от боли. Фантомной боли любви, которой я никогда не испытывал, и которая нагрянула ко мне, словно в плохом романе плохого писателя, коварным убийцей с ножом.

Как сейчас помню этот день.

Я стою на центральном рынке в длинной очереди, и слушаю, как из киоска с водкой, коньяком, вином и ликерами, кричат в динамики два молдавских юмориста. Фамилий я не помню, неважно. Важно лишь, что молдавские юмористы еще тупее и несмешнее даже, чем еврейские юмористы из России. И, почему-то, они все считают смешным разговаривать женскими голосами.

И один из них говорит другому:

– Знаешь, как называется девушка, – говорит он.

– Девушка, – говорит другой.

– Ха-ха! – ржет передо мной очередь, пришедшая покупать дешевый ненастоящий коньяк на свадьбы, крестины и похороны.

Я поежился. Наверное, я был единственный здесь, кто пришел купить всего ящик коньяку. Совсем маленькая партия. Но для меня огромная. Почему я приходил сюда? Мне просто никогда не нравилось бежать еще за одной. Так что я предпочитал закупить оптом, и закрыться в квартире еще на месяц. Иногда выходил, но лишь по ночам. Мне не нравились люди, совсем не нравились. Так что вы можете представить, как я чувствовал себя утром на многолюдном центральном рынке, буквально набитом этими самыми людьми. Асфальт, как сейчас помню, был серый, в трещинах и стоявший передо мной краснолицый молдаванин в костюме и с золотой цепью на шее, вот-вот должен был наступить на жевательную резинку. Он, не видя, все придвигался к ней, а я ждал. Мне было холодно, – ноябрь, – и я почему-то загадал, что не доживу до следующего года. Рождество еще ладно – я католик – а вот сама уже новогодняя ночь, нет, нет.

Не то, чтобы у меня были какие-то дурные предчувствия.

Мне просто больше не хотелось жить.

…меня толкнули, и я очнулся. Сделал шаг вперед. Глянул вниз. Так и есть, сосед с цепью наступил на жевательную резинку, и беззлобно матерился, шаркая ногой по асфальту.

– Нет, ты не дослушал, – крикнул из динамика юморист.

– Как называется девушка, которая, – кричал он.

– Не девушка?! – кричал другой.

– А-ха-ха!! – ржала очередь, которая, совершенно очевидно, очень весело проводила время.

– Нет, как называется девушка, которая приехала домой, – кричал первый юморист.

– В Молдавию, – кричал он.

– Из Италии, – кричал он.

– Не знаю, – кричал второй.

– Пирожок с итальянской начинкой, – кричал первый.

Очередь изнемогала от смеха. Я страдал и думал о том, что зря выучил румынский язык. Зачем я здесь, ради чего, думал я. Может, податься в Россию, думал я. Но разницы никакой, кроме, может быть, того, что там орать из динамиков будут не цыгане, а евреи, и шутить они будут не про девушек из Италии, а про провинциалок в Москве. Куда ни кинь, всюду клин, вспомнил я русскую поговорку. Интересно, кто кричит из динамиков у евреев и цыган, подумал я. Человек мыслящий всюду чужой, подумал я и почувствовал, как на глаза мне наворачиваются слезы. Как я жалел себя!

В это время крики в динамиках замолкли, и оттуда вдруг раздался чистый, нездешний, девичий голос.

– Когда я уйду, ты станешь ветром, – сказала она.

– Когда ты уйдешь, я стану песней, – сказала она.

– Только ты, когда тобой стану, – сказала она.

– Только я, когда ты мной станешь, – сказала она.

Это была простенькая безыскусная песенка про девушку из ПТУ, которая влюбляется в паренька из соседнего класса, и думает о нем, не решаясь признаться в своих чувствах. Они разъезжаются, и она на всю жизнь проносит любовь к нему, а он так ничего и не узнает. Но она смотрит и смотрит на него глазами, полными любви, даже когда его нет рядом. Слезы на моих глазах стали еще ощутимее. Я вдруг почувствовал, что эта простая – как пять копеек – песня цепляет меня за живое. Я понял, что плачу по любви, которую ко мне никто, никогда не испытывал. И я понял, что девушка, которая это поет, настоящая волшебница, раз она способна такими простенькими словами, такой простенькой музыкой и такой простенькой мелодией, так быстро и просто снять с вас все лишнее, оставив под холодным ноябрьским небом лишь вас самого. А кто вы? А кто я?

Все мы – испуганные уставшие дети.

Я поднял голову, поморгал, и увидел вдруг небо. И что оно очень красивое. И вспомнил, что я не смотрел в него вот уже несколько лет.

Когда подошла моя очередь, я купил еще и кассету.

* * *

Оказалось, что ее зовут Максим.

И она вовсе не дурочка, как постоянно писали о ней в этой отвратительной «Экспресс-газете» эти уроды, которым лишь бы обгадить человека. Журналисты сраные!

Да, мне пришлось пойти на кое-какие сдвиги в личной жизни, после того, как я познакомился с творчеством Максим. Конечно, первым новшеством был магнитофон, Нужно же мне было на чем-то слушать кассету с песнями моей любимой?! Дальше был небольшой и недорогой компьютер, ну, и к интернету пришлось подключиться, чтобы искать в Сети новые песни Любимой, и скачивать ее интервью, и записаться в кое-какие фан-клубы. Хотя, конечно, в этих клубах одни педерасты да клоуны, которые понятия не имеют, что такое настоящая любовь, и настоящее уважение, и настоящее внимание. Им кажется, что если они будут мастурбировать на своих тинейджерских кроватях под песни Любимой, то проявят этим максимум поклонения. На самом же деле, речь шла об элементарном желании познакомиться с другими такими же придурками, чтобы мастурбировать на песни Любимой уже вместе, а потом забыть творчество Любимой.

Проще говоря, это для них такой способ знакомства.

Я же в своей любви к Максим был величественен, одинок и всемогущ. Словно граф Монте-Кристо, который 20 лет в башне в замке над пропастью над океаном ковырял стену ложкой. Только, сдается мне, граф тоже был с Особенностями и ложка у него была дырявая. Я же не ковырял стену, но старательно, по крупицам, воссоздавал новый, чудесный мир, в котором моя Любимая обрела бы, наконец, покой.

Разумеется, она была несчастлива.

Послушали бы вы ее песни! «Когда я уйду». «Только ты никому ничего не скажешь». «Хватит об этом». «Не стой на краю». «Сколько можно». «Что я без тебя». «Камикадзе любви».

Однозначно, она не была счастлива в личной жизни, думал я, собирая песни Максим, и выискивая крупицы правды о ней в сраных статьях желтых газет на своем ноут-буке. Конечно, мне пришлось купить для него маленький столик. А потом и диван, чтобы мебель в комнате была подобрана. Ну, после пришлось и генеральную уборку затеять, ведь не могла же Она глядеть – пусть и с экрана монитора – на грязь и свинство. Так, постепенно, всего за пару месяцев, Любиая облагородила мой дом. Недаром говорят, что если в доме появляется женщина, то он, дом, становится живым. Да чего уж там.

Это я ожил.…

причем настолько, что даже снова начал писать.

И, хотя я вот уже лет 10 как пропал из виду всех этих журналов, премий, критиков, но, как оказалось, хватки не потерял. По крайней мере, все они отзывались обо мне восторженно. Ну, не совсем обо мне, если честно: дело в том, что я намеренно придумал себе псевдоним, и легенду, прекрасно понимая, что мне, с репутацией мизантропа, – совершенно заслуженной, отмечу, – трудно будет вернуться в литературу.

Как оказалось, я не ошибся.

Мистические и загадочные женские рассказы от имени «Анны Старобинец», которую я придумал, и которой я выдумал имидж социофобки и затворницы – весьма умеренный, на всякий случай, чтобы никто не заподозрил в ней настоящего скандалиста и бывшего писателя, Лоринкова, – якобы, вечно разъезжающей журналистки с Ироничным взглядом на жизнь и Сложными отношениями с Любимым, стали хитом! Они пользовались в глянцевых московских журналах большим спросом.

Честно говоря, с мистикой у меня всегда было не очень, потому что я много времени в молодости подрабатывал в криминальном отделе газеты и знал, что нет ничего скучнее и безопаснее мертвецов. Так что я, от имени Анны, особо не заморачиваясь, переписывал десятками страниц, Кинга. Но на это никто внимания не обращал.

В этом бизнесе на тексты вообще никто внимания не обращает.

Главное – хорошая легенда. И мне, признаю, она удалась, хотя выбрал я ее случайно.

Ведь у меня были, конечно, и другие идеи. Например, насчет «журналистки из Чечни которая написала роман о смертнице» или о «прапорщике ОМОНа, простом и безыскусном парне, который говорит „бля“ через слово, а дома пишет роман о русской жизни».

Но это был бы совсем уж фейк, согласитесь.

Конечно, рассказы – это все было ради денег.

Тех самых, на которые я обустроил наше с Максим гнездышко.

Главное для меня было вернуться к своему роману – конечно о любви, – заброшенному много, много лет назад. Помню, когда я его начал, он показался мне претенциозным и скучным, ненастоящим, одним словом. Да так оно и было. Так что я, когда ожил, и стал слушать песни своей Любимой, своего Солнышка, – как я позволял себе называть ее, – то переписал даже начало. И оно тоже ожило. Как и весь мой роман. Часто, глядя на Луну, повисшую над моим окном в те ночи, когда я торопливо печатал что-то о нашей с Максим любви, я представлял себе, что луна это корабль.

И что он причалит к моим окнам, и я ступлю на его палубу, посеребренную космической пылью.

И мы отплывем – уже к ее окнам.

И я протяну ей руку, и она ступит на палубу тоже, и заиграет музыка – «когда я уйду ты станешь ветром» – и мы обнимемся и корабль-Луна доставит нас снова к моим окнам. И что наши дома станут гаванями нашего корабля.

Гавани Луны.

Я так и назвал роман.

* * *

Единственное, что ужасно бесило меня в наших с любимой отношениях, была, как я уже упоминал, газета «Экспресс-газета» в которой Постоянно писали про Любимую какие-то гадости. Например, на целом развороте они пытались убедить всех, что Максим – дурочка. Хотя это не так, и Любимая производила впечатление интеллектуально развитой девушки.

Она даже в жюри литературной премии «Национальный бестселлер» как-то была!

И пускай писали, что это все ради проформы и рекламы, но я-то знал, что настоящая Максим это не певичка-однодневка, вроде какой телки из «Блестящих», и что она пришла к нам если не навсегда, то уж точно надолго.

Как Алла Борисовна Пугачева.

Жалко только, что эти уроды из «Экспресс-газеты» ни хера не понимали и продолжали поливать Любимую помоями. Хотя я совершенно Четко и Ясно дал понять им в анонимном электронном письме, что если они не прекратят, то это для них плохо кончится. Да, совсем забыл – одну из комнат своей квартиры я, после того, как вынырнул на поверхность с кассетой Максим, я переоборудовал в спортивный зал, установив там штангу, скамью, шведскую стенку и гири.

«Гребанный ваш рот козлы…» – начиналось мое письмо.

Я понимаю, что для писателя это звучит грубо, но журналисты, они привыкли ухватывать самую суть сразу, так что нечего писать продолжительное вступление. Они его все равно вычеркнут! Так что я был краток. После чего стал ждать следующего номера газеты. И он вышел. На первой полосе было фото Любимой, сзади, и броско огромными буквами:

«Я спал с Максим».

И пониже и помельче:

«Сзади она была похожа на кабачок» – говорит нам Иван Трохин, продюсер центра…

Статья была еще грязнее, чем обложка. Якобы этот самый продюсер был влиятельным человеком, а Любимая – еще когда пробивалась в Москве – пришла к нему и отдалась. «Я потрахал ее чуть сверху, чуть сзади, ничего особенного» – говорил он. После чего добавлял, что она безголосая…… красит волосы… что она по документам никакая не «Максим», а Фаня Абрамовна Шитман-Милославская, и что он имел ее и «по-кавказски» – честно говоря, я не очень понял, что он имеет в виду, видимо, они танцевали лезгинку?… в интернете данных на этот счет не оказалось, – и что она была не страстной и скучной… и что она помылась и ушла, а он забыл про нее. Наглый, тупой, лживый завистливый козел! Я так и написал это в редакцию, с подложного адреса, но они не реагировали. Только разместили маленькую заметочку в следующем номере.

«Маньяк певички Максим угрожает редакции»

После чего меня забанили и я не мог посещать страницу.

Но мне было уже все равно.

Ведь я знал, что она приезжает к нам, в Молдавию.

* * *

Сделать себе удостоверение было делом пяти минут. У всех журналистов удостоверения просрочены, это раз, и все они их вечно теряют, это два. Так что я сам кое-что напечатал и вырезал кусок бумаги, потер синей краской – вроде размазанной печати, – и заламинировал. После чего позвонил со специально купленной карточки в «Молдова-концерт» и договорился об интервью, представившись журналистом местного популярного издания. Я требовал эксклюзива, пообещав в ответ четыре полосы рекламы. Я мог бы пообещать и десять. Ведь я не был журналистом местного популярного издания.

– У вас будет пятнадцать минут, – сказали мне.

Я заверил, что мне и пяти хватит. Так оно и случилось. Когда в комнату вошла она, такая… простая, обыденная в этих своих потертых джинсах, почти без макияжа… я был в легкой прострации всего пару секунд. Я поразился тому, какая она… Естественная. После чего раскрыл дипломат, достал пистолет и пристрелил охранника. Мне было жаль его, но я не был уверен, что плечи это из-за свитера. Рисковать нельзя было.

Он неловко взмахнул руками и упал спиной на горшок с фикусом.

–… – молча посмотрела она на меня.

– Все это покажется вам недоразумением, – сказал я.

– Но потом вы поймете, что так надо было, – сказал я.

Молча встал, закрыл дверь, и, схватив ее за руку, вытащил через черный вход. Затолкал в машину, – к сожалению, в багажник, – и тронулся.

Только тогда до нее дошло и она стала кричать.

* * *

В квартире, первым делом, я ее связал и посадил на кровать. Вынул кляп изо рта. Обыскал. Почему-то, нашел паспорт.

– А зачем вам паспорт? – сказал я.

– А ты в Москве бывал, псих? – сказала она.

– Попробуй без паспорта пройтись, – сказала она.

– Первый мент твой, – сказала она.

– Учти, тебе за меня голову отре… – сказала она.

– М-м-м-м, – сказала она, потому что я сунул ей тряпку в рот.

– Вам нет нужды мне угрожать, – сказал я.

– Возможно, все это покажется вам смешным, – сказал я.

– Но постарайтесь хотя бы на секунду отнестись к моим словам серьезно, – сказал я.

– Я Люблю вас, – сказал я.

– Это возможно, сказал я.

Она в негодовании покачала головой, широко раскрыв глаза от ярости. Я кивнул. Любимая была такая… забавная в своем негодовании. Я улыбнулся.

– В старину люди влюблялись по портрету, – сказал я.

– Чем мы хуже, Любимая? – сказал я.

– Конечно, вы думаете, что попали к маньяку, – сказал я.

– Это совершенно типичная ситуация, – сказал я.

– Но это неправда, и вы убедитесь в этом, как бы… – сказал я.

–… неправдоподобно это выглядело, – сказал я.

Раскрыл паспорт.

– Фаня??? – сказал я.

– Вы и правда Фаня Аб… – сказал я.

Вытащил тряпку.

– Ты что, антисемит? – сказала она.

– Да нет конечно… – сказал я.

– Стоп, не хочу начинать с вранья, – сказал я.

– Да… – сказал я.

– Поймите правильно, это Молдавия, – сказал я.

– Быть антисемитом это для нас норма, – сказал я.

– Ты меня тоже пойми, – сказала она.

– Это Россия, – сказала она.

– Весь шоу-бизнес из людей с ненастоящей фамилией для нас тоже норма, – сказала она.

– Ничего, – сказал я.

– Мне все равно, – сказал я.

– Я люблю Вас, – сказал я.

Подумал. Она сидела, руки за спиной, вся такая негодующая, разгоряченная… Смотрела на меня волчонком. Как в клипе на песню «Ты обманул мои надежды, милый», где она, в роли школьницы, глядит на парня, разбившего ей сердце.

Я не удержался, и потянулся было поцеловать ее. Она отпрянула. Я вспомнил. Да, обстоятельства еще не те. Я сказал:

– Простите, – сказал я.

– А что еще из этого правда? – сказал я.

– Из чего? – сказала она.

– Из статьи в «Экспресс-газете» – сказал я.

– Я не читаю статей в «Экспресс-газете» – сказала она.

–… – молча ждал я, и смотрел на нее.

– Правда не читаю… меня забанили, – сказала она нехотя.

–… – ждал я.

–… ну, многое, – сказала она.

– Но на кабачок я НИКОГДА не была похожа, – сказала она.

– Козлы!!! – сказала она.

Я молча встал и вышел из комнаты. Вернулся с рюкзаком. Открыл. Вынул пакет, развернул. Если бы она могла, она бы отпрянула. Перед ней лежала голова.

– Ш-ш… – у нее дрожали губы.

– Спокойно, сказал я.

– Присмотритесь, – сказал я.

Она зажмурилась и отвернулась. Я подал плечами. Я сказал:

– Мне все равно, что вы спали с мужчинами как шлюха, – сказал я горько.

– Мне все равно, какое у вас прошлое, – сказал я.

– Для меня вы чисты, – сказал я.

– Я очень люблю вас, – сказал я.

– Это голова журналиста «Экспресс-газеты» – сказал я.

– Он приехал вчера, с вами, – сказал я.

– Освещать гастроли, – сказал я.

– Я выманил его, и убил, – сказал я.

– Я отрезал ему, живому, голову, – сказал я.

– Последнее, что он увидел, был ваш портрет, – сказал я.

– Последнее, что он услышал, были мои слова о том, за что он умирает, – сказал я.

– За Вас, – сказал я.

Молча разрезал веревки у нее на руках и ногах, вышел, закрыл дверь. Припал к замочной скважине. Стал наблюдать. Она повернула голову и медленно раскрыла глаза. Всмотрелась в голову.

Потом улыбнулась.

* * *

На восьмые сутки – ее уже разыскивал Интерпол, – мы ужинали спагетти с овощами по-сицилиански. Я все еще связывал ей ноги, хотя она перестала бояться и, кажется, все-таки оценила мой Поступок.

Ну, в смысле голову долбоеба из «Экспресс-газеты».

Мы ели, разговаривали, я попросил подать мне соль, и тут мы поругались впервые. Как сейчас помню, речь шла о содержании текстов. Ее и моих. Я говорил, что мне нравится нерочитая безыскусность ее песен, которую я нахожу восхитительной. Это настоящий постмодернистский изыск, сказал я. Изящный, очень… тонкий. Но что иногда мне бы, – как эстету, – может быть, хотелось, чтобы она проявляла больше сложности в своих текстах.

Тут она и сказала, что совершенно не понимает, что я говорю, и вовсе не конструирует свои песни искусственно.

– Я пишу от сердца, – сказала она.

– Когда пацан любит девчонку, – сказала она.

– А девчонка пацана, – сказала она.

– Слишком много слов не нужно, – сказала она.

– Они чувствуют сердцем, – сказала она.

Я посмотрел на нее молча и почувствовал, как у меня забилось сердце. А ведь она права, подумал я. Как же я привык все… усложнять, подумал я. Отложил нож, вилку, перегнулся через стол, взял ее лицо двумя руками, и поцеловал в губы. Она не сопротивлялась. Но и не отвечала. Я не осуждал ее за это. У нее были причины так делать.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– У тебя есть причины мне не отвечать, – сказал я.

– Я просто все усложнял, – сказал я.

– Но один раз, – сказал я.

– Ты сняла все лишнее с моего сердца, – сказал я.

– И я тоже смог написать что-то простое… – сказал я.

– Потому что чувствовал сердцем, – сказал я.

– Что же, – сказала она, глядя мне в глаза.

– Я дам почитать, – сказал я.

Ночью над окнами повисла полная Луна, и я подумал, что, хоть это и было восхитительно, со всей этой историей пора кончать. Она не полюбила меня, а поиски становятся все активнее. К сожалению, убитый охранник и обезглавленный кретин из «Экспресс-газеты» не оставляли мне выбора.

Так что под утро я сунул за пояс сзади нож, и вошел к ней в комнату.

Мне было грустно, но я был преисполнен решимости. Раз уж я прожил два года с безответной любовью, значит, проживу и всю оставшуюся жизнь. Я зашел, прикрыл дверь, и повернулся.

…… она сидела в углу, дочитывая последнюю, 198—ю страницу. И даже не подняла головы.

– Почему 198, – сказала она.

– Мне никогда не хватает терпения добить текст до круглой цифры, – сказал я.

– Это правда ты написал, – сказала она.

– Это правда написал я, – сказал я.

– Про меня, – сказала она.

– Про тебя, – сказал я.

– Своими руками, – сказала она.

– Своими руками, – сказал я.

– Дай поцелую, – сказала она.

– Да нет, руки, – сказала она.

Я протянул ей руки, и только тогда заметил, как они дрожат.

Она, глядя мне в глаза, подползла на коленях, и поцеловала мне каждую руку.

Обняла меня за колени и прижалась.

– Делай со мной что хочешь, – сказала она.

Так мы, наконец, стали близки.

* * *

Ладно, ладно, рассказываю.

Она и правда оказалась похожей на кабачок. Ну, сзади.

Но, знаете, это никакого значения для меня не имеет. Я вообще часто думаю теперь о том, что любовь это когда ты готов терпеть ее с ушами торчком, лишним весом, или его недостатком, кривыми зубами, злобной мамой, тремя детьми, долгами за квартиру, паспортом на имя Фани, и другими подобными мелочами.

К которым я, конечно, отнес и ее слабые способности к высокой литературе.

– Знаешь, – сказала она мне, когда мы уже выбрались из города и ехали на юг.

Это оказалось проще простого. Я не брился месяц, а Максим просто замотала голову платком, так что мы стали похожи на обычную семейную пару: араб из медицинского университета Молдавии и его жена-молдаванка, принявшая ислам, совершают загородную поездку на авто. Нас даже не проверили на посту. Перед этим я запустил в интернете слух, который должен был обеспечить нам прикрытие. Якобы, у певицы Максим было настоящее раздвоение личности, и она писала рассказы от имени писательницы «Старобинец». А в момент просветления она совершила единственное известное психиатрии самоубийство двух личностей в одном человеке: певица Максим застрелила себя за то, что писала рассказы как Анна Старобинец, а как писательница Старобинец она застрелила себя, за то, что пела песни певицы Максим.

Об этом сразу же написала «Экспресс-газета».

– Да, – сказал я.

Полиции уже не было, приближалась Румыния, виднелись горы, так что Любимая уже сняла с головы платок, и размахивала им, как знаменем.

– Знаешь, я сочинила стихотворение, – сказала она.

– Не как всегда, а… – сказала она.

– Мне кажется, это высокая поэзия, – сказала она.

– Хочешь послушать, – сказала она.

– Да, – сказал я.

Она встала – мы ехали в кабриолете, – я засмеялся, чуть снизил скорость, и она стала декламировать:

хава нагила, хава нагила, хава нагила и хэй нагила

если б девчонка не пе-ре-ро-ди-лась

так бы пустою певичкой была

брошки носила, песенки пела, под фонограмму плясала

и не зналА

что сердце девчонки, и жизнь настоящая, в коконе скрыты,

что отдала

парню простому из Кишинева, может быть в прошлой жизни

а может во сне

бабочка скрыта, бабочки нет, бабочка прячется где-то во мне

и лишь с тобою, и под тобою, бла-го-да-ря лишь твоей красоте —

пусть и неяркой пусть и неброской, —

мы открываем все грани во мне…

членом своим полируешь мне матку

личностью жесткой – личность во мне

если б не ты, похититель мой страшный,

без тебя Калибан я бы очнулась на дне…

я оказалась женщиной тонкой, личностью, духом, пер-со-на-ли-тэ

это как все лишнее и наносное, снимет с бойца сущность ка-ра-те,

я оказалась не попсо-дешевкой, не фонограммщицей, не просто Максим

я оказалась спутницей Джойса,

ну, а что прошлое… так и хер с ним!!!

Волнуясь, села. Поглядывала на меня изредка. Но я молчал, вел машину и улыбался. Конечно, я был очень доволен. Но не только я учил Любимую, но и она меня.

Когда пацан любит девчонку, а девчонка пацана…

Слишком много слов и правда не нужно.

Жить

Мы встретились чисто случайно, я даже не помню, где.

Ну, то есть, простите. Я все время, когда говорю о ней, сбиваюсь на поэзию, песни, и вообще творчество. Ведь моя Вика – очень творческий человек. Она состоит в союзе поэтов и писателей города Кишинева, и получила грамоту за поэтический конкурс «Бронзовый Орфей и серебряный Стрелец: ты вдохновенье и мечта». Помню, когда первый раз встретил ее, она стояла на ступенях библиотеки имени Пушкина, в самом центре города, и декламировала стихи… Признаться честно, меня никогда не интересовали ни библиотеки, ни стихи, ни даже Пушкин. Я работал сопровождающим грузов, моя профессия не требует ни специализации, ни образования. Я просто окончил школу с аттестатом со средним баллом 6 из 10 возможных, напился, как и все, на выпускном, проблевался на следующий день, и в выходные пошел на собеседование к знакомому родителей, владельцу компании «Быстрая почта». И стал ездить по городу на бронированном автомобильчике, чтобы собирать пакеты с почтой, документами, и всяким разным, которые люди хотят отправить поскорее. Моя задача была в том, чтобы принять пакет, дать человеку расписаться, и сесть с конвертом в машину. К вечеру мы собирали полный грузовичок почты и ехали в аэропорт. Все, как видите, просто. Большего мне и не хотелось, потому что никакими способностями в школе я не обладал, на физкультуре не блистал, и не мечтал вдуть учительнице химии. Был, прямо говоря, обычной серой плесенью. И только благодаря Вике расцвел.

Как ярко-зеленое пенициллиновое пятно на старом хлебе…

Вот видите, я допускаю вполне художественные сравнения. Это все Вика. Она, впрочем, и не сомневалась, что я смогу. Хотя мне не верилось. Я просто шел в выходной день по центру города, чтобы встретиться с одноклассниками. Послушать, кто с кем развелся, кто на ком женился, кто кого трахнул – я цитирую – и тому подобные малоинтересные вещи. Но никаких других интересных вещей у меня в жизни не происходило, так что я шел. На мне были одеты серые брюки, тщательно отутюженные, старые, но вычищеные туфли, и аккуратная рубашка. Вика сказала позже, что я выглядел, как советский инженер в фильмах долбоеба Рязанова. Ну, это режиссер такой. Я не знаю, потому что не смотрю советского кино. И вообще никакого не смотрю. Я просто забираю почту, а потом отвожу ее в аэропорт.

UPA, круглосуточная доставка корреспонденции. Символ – Луна. Типа работаем и ночью.

А Вика выглядела совсем не как советский инженер. На ней были шикарные кожаные сапоги до колена, короткая юбка, и блуза с декольте. Довольно смелый наряд для 39—летней женщины, но при ее фигуре она могла себе такое позволить. Да и может. Собственно, фигура меня и привлекла. Завидев полную симпатичную женщину в коротком обтягивающем платье-мини и сапогах, на ступенях здания, оказавшегося библиотекой, я подошел. Перед ней был микрофон. Внизу толпились люди. Собрание продавцов гербалайфа, понял я. Но реальность оказалась куда как круче. Вика сказала:

– Добро пожаловать на дни духовности, – сказала Вика.

– И русской культуры, – сказала она.

– И встречу членов кружка «Пегас Кишиневский», – сказала она.

После чего прочитала:

…я пошла сегодня утром в поле рано

ныло сердце, ныли кости, то душевная рана

колет, ранит, воет, плачет, и терзает,

сердце мое бедное на части разрывает,

то моя печалюшка кручинушка во поле

то мое сердечушко и горюшко в подполе

то мой суженый да ряженый, что вдул

не женился, растворился, получается, надул…

Собственно, это все, что я запомнил, потому что она случайно взглянула мне в глаза и я вдруг почувствовал, что время замедлилось, и что я совершенно не различаю сказанного этой женщиной. Я очень отчетливо увидел, что она ярко и довольно безвкусно накрашена. Еще бы чуть-чуть, и она выглядела вульгарно. Но это Кишинев, и вульгарно здесь – в два раза вульгарней, чем где бы то ни было. Так что мне понравился ее макияж. Я оглянулся. Выходной был в разгаре, заодно Кишинев праздновал день города.

По центральной площади бродили в жопу пьяные люди, которые пили вино прямо из 6—литровых пластиковых бутылок специально для репортажей иностранных корреспондентов. Мэр принимал парад долбоебов, переодетых в средневековые костюмы, прямо на потрескавшемся асфальте. Он как раз подвернул ногу и страшно ругался матом.

Конечно, по-русски.

– В рот, на ха – говорил он.

Я развернулся, и увидел, что Вика смотрит на меня. Я вспомнил, что последний секс был у меня как раз на выпускной, а ведь уже полтора года прошло, и я не очень хорошо его помню. Что-то потное, мокрое, суетливое. Кажется, мне дала толстая девчонка из соседнего класса, которую третировали в школе все 11 лет, что она там училась. Единственный, кто ее не трахал – в переносном смысле – был я. Так что она решила вознаградить меня, и дала себя трахнуть в смысле прямом. После чего похудела, похорошела, и уехала в Москву, где стала ведущей программы на «Муз-ТВ», из-за чего ее возненавидел весь Кишинев.

У нас так принято.

Ну, просраться на соотечественника, который чего-то добился.

Признаться честно, я тоже не остался в стороне. Написал огромный пост под статьей про Леру (ну, все уже поняли, о ком идет речь, да), которую подписал «Сбивший целку «звезде». Там я написал о том, какая она была толстая, глупая, и зачморенная и что она была полное ничтожество, и я был единственный кто ее пожалел, и имел ее через не хочу, и что она была так себе, и что наверняка я был самый крутой мужчина в ее жизни.

Само собой, я так не думал.

Просто мне было обидно, что ее жизнь расцвела всеми красками символа движения геев и лесбиянок – ну, радуги, – а моя осталась серой и унылой, как Кишинев в ноябре. С потрескавшимся асфальтом, кретино мэром, который ругается матом по-русски, и кучкой дебилов у ступеней национальной библиотеки.

Над которыми, впрочем, возвышалась Вика.

В красных сапогах на полных ногах, и в блузе с глубоким вырезом.

У меня перехватило дух. Красивее женщины я в жизни не видел. Интересно, она берет в рот, подумал я. Интересно, куда она еще берет, подумал я, потому что ответ на первый вопрос был совершенно очевидным. Я читал в «Экспресс-газете», перед тем, как прогадитьсяпод статьей о Лере, другую статью. И там было сказано, что женщина, которая красит рот ярко-красной помадой, просто-напросто акцентирует внимание на своем рте, и на том, что сосет. О боже, подумал я. Хорошо бы такую, подумал я. Моя жизнь проходит, а я еще не повстречал женщину для постоянных отношений, подумал я. В это время сверху крикнули.

– Слэм! – крикнула Вика.

– Это как, – спросил кто-то.

– Каждый читает стихи, и мы определяем победителя, – сказала Вика.

Собравшиеся оживились. Все это были старые неудачники, с вкраплением неудачников молодых, плохо одетые – совсем как я, понял вдруг я со стыдом, – и с дурным запахом изо рта. Они по очереди взбирались на ступеньки и читали какую-то муть оттуда, взволнованно поглядывая на окружающих. Вика – она была модератор вечера, чтобы это не значило, – воодушевляла их, без сомнения. Кто-то дал ей шаль, и Вика укуталась. Это было так сексуально, что я упустил момент, когда мог выбраться из редеющей толпы, и в меня ткнули пальцем.

– А? – сказал я.

– Теперь Вы, – сказала Вика.

– Но я не… – сказал я.

– Послушайте сердце, – сказала она.

Я подумал немножко, а потом поднялся вверх по ступеням. Глянул в небо. Сказал:

мохнатый шмуль на душистый буль

цопля каплая в елтыши

а царанская дочь за любимой в ночь

по епству глядачьей мыши…

так улет за балканской малой ездовой

так мохнат на звиздячьей душой

так тырись оно в рот ради русь удалой

и пусть будет с тобою чин-чин…

заепахтый шмуль на душистый иссык-куль

байканур, днепрогэс и ленлаг…

если б всячий хрык на советский клык

то не мнямки б ни жнямки ни чай

так вперды за елды за елтак кочевой

за бучюньки виячий атас

и пусть каждый гланык за советский балык

в рот манется, а нет – тыкваквас!

…помолчав немного, я отошел от микрофона. Почему-то, на меня смотрели с ненавистью. Я пожал плечами. Жаль, подумал я. Услышал голос за спиной, уходя.

– Поймите, – сказала Вика.

– Это настоящий поток сознания, – сказала она.

– Мы только что присутствовали, – сказала она.

– При творческом озарении, – сказала она.

– Это как если бы Джойс написал перед нами, – сказала она.

– Своего бессмертного Улисса, – сказала она.

И хотя я не читал ни Джойса, ни Улисса, ни Вику, но все равно остановился.

…Вика оказалась очень компанейской девушкой, и провожала членов кружка «Пегас» из своего поэтического кафе до полуночи. Потом я помог ей мыть посуду, время от времени поглядывая на ее руки. Наверняка руки выдадут возраст, знал я. Но ее руки оказались молчаливыми, как партизаны на допросе в гестапо. Я увидел, что Вика тоже глядит на меня. В полумраке кафе ее глаза поблескивали. Я смущенно оглядел помещение. Небольшая квартирка, в которой снесли стены, и поставили барную стойку. Первый этаж, несколько цветов в кадках, рыбацкие сети на потолке, балка в деревенском стиле. Портреты бородатых мужчин в сюртуках на стенах. Мы домыли посуду, она сделала нам по чашечке чаю – она так и сказала «по чашечке чаю» – и уселась напротив меня за один из столиков. Обхватила плечи. Глянула исподлобья.

– Это кто? – сказал я, кивнув на портреты.

– Сколько тебе лет? – сказала она.

– Двадцать, – прибавил я себе год, как делали наши деды на священной Великой Отечественной Войне, а любовь ведь совсем как война, тут разбираться не приходится.

– А что, – сказал я.

– А вам сколько, – сказал я.

– Женщинам такие вопросы не задают, – сказала она.

– Почему? – сказал я, потому что правда не понял.

– Какой ты… девственный… – сказала Вика.

– Нет, я уже трахался, – сказал я.

– Кстати, это была Лера с «Муз-ТВ», – сказал я.

– Ну, в числе многих, – сказал я.

– Вы хотите меня? – сказал я.

Она раскрыла глаза еще чуть шире – они стали еще больше – и чуть покачала головой. Я резко встал, потому что интуиция подсказывала мне идти ва-банк.

– Что значит нет?! – сказал я.

– Я вовсе не сказала нет, – сказала она.

– Просто поверить не могу, – сказала она.

– Такой молодой, – сказала она.

Я отшвырнул столик, решив быть мужественным и стильным, как Антонио Бандерас, о котором я тоже читал в «Экспресс-газете», хотя фильмов с ним, к сожалению, не смотрел. Тряхнул головой, хотя пострижен всегда коротко. Сказал:

– Дай мне этот день, – сказал я.

– Дай мне эту ночь, – сказал я.

– Дай мне хоть один шанс, – сказал я.

– И ты поймешь, – сказал я.

– Я то, что надо, – сказал я.

– Где-то это я уже слышала, – сказала она.

– Заткнись и снимай платье, сучка, – сказал я.

…как и все поэтессы, и вообще культурные женщины, Вика оказалась очень падкой на ролевые игры женщиной. Особенно ей нравилось, когда ее унижали, стегали, шлепали, и называли проституткой клятой. Видимо, она таким образом компенсировала избыток Поклонения в обычной жизни. Ведь, как она сама мне призналась, почти все ее траханные молью коллеги по поэтическому кружку мечтают ей овладеть.

– Трахнуть, хочешь ты сказать, – сказал я, обрабатывая ее сзади.

– Дааааа, – сказала она.

– Так и говори прямо, сучка ты этакая, – сказал я.

Она ничего не сказала, вздрогнула, и кончила. Вот чего ей не хватало в этом ее кружке. И, как водится, все его члены, в данном случае в прямом смысле, сдували с нее пылинки, всячески ее Обожали и Боготворили, писали ей стихи и посвящения, в общем, теряли попусту время. Пока они это делали, моя Вика, моя возлюбленная, разогревалась на медленном огне желания – ничего метафора, да? конечно, я ее где-то слышал, но, по слухам, сейчас можно заимствовать без проблем, эпоха постмодерна, – и ее мохнатка поджаривалась, как мидии в сухарном соусе, а половые губы пылали ярко, как густо напомаженный рот. Она вся была уже слегка подгоревшая, как курица-гриль, которая так и не дождалась своего покупателя в этот вечер, и которая провела ночь в целлофановом пакете, чтобы с утра вновь отправиться на гриль. Ей было 39 лет и ее не имели больше года, когда она встретила меня, 19—летнего.

Можете себе представить, как нам повезло.

В тот вечер в кафе все закончилось тем, что я велел ей взять сапоги в зубы и нести их за мной, пока я хожу по периметру помещения, разглядывая портреты классиков. Слава Богу, под каждым из них была подпись, так что мне не пришлось угадывать. Я выключил свет, и в слабых отблесках фонаря с улицы на зеркальных поверхностях столов улавливал отражении ее белой, пышной, шикарной, горячей задницы.

– Ущелье, – сказал я.

– Нравится, – сказала она.

– Еще как, – сказал я.

– Прямо как этот писал, – сказал я.

– Кто? – сказала она.

– Забыл, они вечно двое как Бивис и Батхед, – сказал я.

– Который про чудное мгновение? – сказала она.

– Нет, забияка, Грозный штурмовал, – сказал я.

– Лермонтов, – сказала она.

– Во, точно, – сказал я.

– Ущелье горной реки, – сказал я.

– Там правда водопад, – сказала она.

– Зачерпни, и размажь себе по лицу, – сказал я.

– Ох, – сказала она, и снова задрожала.

– Какие вы легковозбудимые, – сказал я.

– Поэтессы, – сказала она.

– Шлюхи, – сказал я.

Бедняжка упала на бок и заскулила. Я поставил ногу на ее ягодицы. Было горячо, как в бане. Прямо напротив меня висел на стене портрет какого-то долбоеба с нахмуренным видом.

– Это что еще за чмо, – сказал я.

– Некрасов, – сказала она.

– А кто? – сказал я.

– В смысле, – сказала она.

– Ну, если не Красов, то кто? – сказал я.

– Да какая разница, – крикнула она.

– Бери меня! – крикнула она.

Я рывком поднял ее и бросил на столик.

Навалился.

* * *

Спустя несколько месяцев мы с Викой буквально преобразились.

Я стал степенным, солидным, уверенным в себе мужчиной. Говорил не торопясь. Жил, не беспокоясь. Что бы ни случилось, знал я, вечером меня ждет моя женщина, которая снимет с меня обувь в прихожей и отсосет там же, после чего поползет на коленях на кухню, где уже сварена для меня солянка. Вика тоже расцвела, стала еще краше. Стала куда менее нервной, намного более уверенной. Мой большой твердый хуй – конечно, в отзыве под статьей про Леру я слегка преувеличил, но 22 сантиметра есть точно, даю слово, – стал для нее осью мироздания.

Она схватилась за него и обрела точку опоры.

Я работал, а вечером приходил к ней в кафе, где помогал. Поэтишки и писателишки бросали на меня взгляды, полные ненависти, а мне было все равно. Я поставил им условие: хочешь сидеть в кафе, потрать за вечер не меньше 10 долларов. Не хочешь, уебывай. Еще я договорился со знакомым парнем, который делал контрафактную водку на Центральном рынке, и он начал нам ее поставлять, буквально в канистрах. Так что у нас была самая дешевая водка в городе. И на 10 долларов можно было выпить, как везде на 50.

Так что потруханные писателишки и поэтишки ныли, но тратили деньги у нас.

И не только они. Постепенно к нам потянулся нормальный контингент: бомжи, полицейские, проститутки, офисные клерки. Мы стали даже готовить обеды и ужины. Ничего особенного, просто разогревали полуфабрикаты в микроволновке. Конечно, это было для состоятельных клиентов: полиции и бомжей. Остальные предпочитали напиваться. Правда, ровно в полночь мы закрывались, убирались, мыли посуду, после чего я трахал Вику на столике и на полу.

Чтобы уже потрахаться, как следует, у нее дома.

Куда я перебрался жить на первое же утро нашего знакомства. Никаких вещей мне брать с собой не пришлось, потому что мой отец, инженер завода «Мезон», сказал, что его в 16 лет родители выпустили в большой мир без пары трусов и что каждый мужик должен сам себе зарабатывать на жизнь. И что я и так уже засиделся, раз уж мне девятнадцать, а не шестнадцать. Я слушал его нотации, забирая свою зубную щетку и папочку листочков со стихами. Я не то, чтобы стал поэт. Просто Вика посоветовала мне делать это для общего развития. Попрощавшись с папой и мамой, я поехал в свой новый дом. По пути написал маленькое стихотворение.

прощай немытая квартира

страна задолбанных рабов

забитой мойки до отказа

страна нестиранных носков

вечерних видеопросмотров,

невкусных завтраков с похмела

скандалов, дрязг, немножко свинга,

и мусора, что не подмела

моя усталая мамаша, чью жизнь скалечил

тот тиран,

что мне трусов с собой не дал

Кстати, на мне действительно не было трусов.

Так что я, когда Вика открыла дверь, расстегнулся, и положил руки ей на плечи. Надавил. Она встала на колени, и, почему-то, заплакала.

– Как же я долго ждала тебя, – сказала она.

– В любви и ненастьях, – сказала она.

– На слежавшемся насте, – сказала она.

– Дай запишу, – сказала она, но я схватил ее за волосы и не пустил.

– Соси, – сказал я.

Она так и сделала.

* * *

Следующие несколько дней мы играли в тургеневскую девушку.

Это Вика попросила. Я, признаться, не очень был в курсе, что это за девушка была такая у Тургенева, но Вика мне все объяснила. Мне понравилось, потому что ее платье для такой игры очень напоминало те, в котором снимались в порнухе монашки. Ну, из фильма «Обитель Женевьевы». Серое, до пят. Вика закутывалась в шаль, читала стихи, и писала письмо Тургеневу, в Париж, Настоящими чернилами! Потом в комнату забегал я, в кирзовых сапогах, и рубахе-навыпуск, и принимался всячески ее ругать. Она требовала даже, чтобы акцент у меня был, как у приказчика в фильмах про старинную Россию.

– Разлеглася гулящая такая! – кричал я.

Вика вздрагивала и прикрывала лицо руками. Но я знал, что она уже вся идет пятнами, и течет, как сучка ебливая. Но не спешил задирать платье, а просто вырывал из рук Вики письмо Тургеневу. Рвал его на мелкие части. Обычно Вика успевала написать лишь несколько фраз. Я хорошо запомнил первую.

«Сегодня, в наше нелегкое время, когда в пору бездуховности и полного отсутствия культуры в городе Кишиневе…»

Почему-то, у меня вставал всегда именно на слове «бездуховность».

Я срывал с Вики платье, хлестал ее полотенцем, гонял по всему дому, чтобы, дрожащую, и причитающую, зажать где-нибудь в углу, и, наконец, трахнуть.

Так мы и развлекались.

Пока в один прекрасный день крыло несчастья не коснулось нашего союза.

В Кишиневе запретили продавать спиртное после девяти вечера.

* * *

К сожалению, обойти закон не получалось, штрафовали действительно сурово.

Это вовсе не значило, что власти решили бороться с пьянством. Это значило, что власти собираются открыть свою точку по продаже спиртного, чтобы зарабатывать без конкурентов. Это-то и бело страшнее всего. В течение недели мы потеряли почти всю клиентуру. Помню, особенно возмущался один, лысый, безобразно накачанный коротышка, Лори… Лоинков? Он все вопил, что не потерпит, не позволит, и тому подобную чушь

–… в рот! – кричал он.

– Да дешевое и доступное спиртное! – кричал он.

– Единственное, ради чего мы терпи вашу Молдавию… – кричал он.

Полицейские, которые, как и все полицейские, которые страдают с перепоя, и не могут похмелиться, очень большие патриоты, разозлились и поволокли пьянчужку в участок. Он очень смешно верещал и все кричал, что написал какой-то там шедевр.

– Это действительно правда? – сказал я Вике, пока она подсчитывала убытки.

– Говорят, что да, – сказала она.

– А так, никто не знает, – сказала она.

– Это же писатели и поэты, милый, – сказала она.

– Они не читают друг друга, – сказала она.

– А это вдобавок МОЛДАВСКИЕ писатели и поэты, – сказала она.

– Они ВООБЩЕ ничего не читают, – сказала она.

– Даже меню, – сказал я.

– Даже меню, – сказала она.…

в ту ночь мы впервые не трахались, а просто лежали, прижавшись друг к другу, как испуганные дети. Квартира была не Вики, и бар она арендовала. Значит, если мы не найдем денег, знал я, мы потеряем все. В это время в окне появилась Луна. Она блестела, как денежка. А еще – как символ компании, в которой я развозил почту.

Меня озарило.

Я успокоился и у меня встал.

Я сел на грудь Вике и поерзал. Она проснулась.

– А, любимый, – сказала она.

– Соси, и ни о чем не думай, – сказал я.

– Утро вечера мудренее, – сказал я.

* * *

…Весь второй этаж дома мы обставили книгами.

Честно говоря, Вика их тоже не читает, ей попросту некогда. Но как антураж это идеально. Она приходит туда в короткой юбке и гольфах, и просит прощения за то, что потеряла томик Достоевского. И она умоляет меня простить ее, и просит поскорее отпустить на занятия в ее 10 класс, где она староста. А я, в костюме и очках, хлещу ее, издевательски допрашиваю, и говорю, что за каждый томик Достоевского она расплатится всей красотой мира.

Ну, слезинками, вы что, совсем не в теме?

Иногда она «теряет» Толстого, тогда наказание более суровое. Если у нее месячные, то мы ограничиваемся какой-нибудь мелочью – «шолом алейхомом» там или «багрицким», – и не наказываем Вику Слишком уж. А вот если все в порядке и мы оба в настроении, то за разорванную страницу Стендаля и «потерянного» Сервантеса я ее даже содомирую!

На первом этаже мы готовим, и сидим в креслах, глядя на море, которое подбирается к дому во время прилива. Да, нам хватило на небольшой дом у моря. Оказалось, что все эти люди, которые отправляют срочную почту, довольно часто вкладывают в конверты деньги.

Это большая оплошность с их стороны.

Когда мы с Викой насчитали вечером почти 200 тысяч евро, 100 – долларов, и еще сколько – то там леями, мы были приятно взволнованы.

Даже растаял неприятный осадок из-за того, что нам пришлось убить шофера.

Ну, и еще парочку дебилов из «ассоциации русских писателей и поэтов города Кишинева», которым мы выбили зубы, – чтобы не опознали – и которых сожгли. Получилось, что шофер хотел украсть все деньги, и убил нас, а потом умер от ран, которые мы нанесли, обороняясь. Совсем как в романах Чейза, сказала Вика, но я не знаю, так это или не так, потому что не читал никаких романов Чейза.

И вообще не читаю.

Мы сбежали из Молдавии через границу с Приднестровьем, и добрались паромом в Стамбул, откуда подались в Болгарию, оттуда – снова в Турцию, и, поплутав, пересекли океан и осели кое-где, на берегу моря. В доме с двумя этажами. Нам с Викторией хорошо. Она моя рабыня, я ее господин. Все как в стихах у этого долбоеба, Некрасова. Единственное, я не понимаю, почему он всех так жалеет. Ведь приказывать и подчиняться и есть жить по-настоящему, сказал я Вике как-то. Она согласилась, надела чулки в крупную сетку, и отправилась наверх, вставать у стеллажей раком.

Ждать меня столько, сколько я пожелаю.

Дети луны

Сначала я хотел выбрать еврейское кладбище.

Ну, у меня в школе всегда было 10 по «Истории румын», так что я легко объяснил Лене причины своего выбора.

– Понимаешь, все они во время Второй Мировой Войны были предателями, – сказал я.

– Стреляли в спину румынской армии и все такое, – сказал я.

– Поэтому их всех поселили в одном месте, чтоб не вредили, – сказал я.

– А там возьми, – сказал я.

– Да и вспыхни эпидемия тифа, – сказал я.

– Они же все нечистоплотные, – сказал я.

– Уж правительство боролось-боролось, – сказал я.

– Да не смогло их спасти, – сказал я.

– В общем, все они умерли, и родни у них не осталось, – сказал я.

– Вывод? – сказал я.

– К ним на могилы никто не приходит, – сказал я.

Мое блестящее знание теории подкреплено практикой. Еврейское кладбище Кишинева и правда стоит заброшенное, оно заросло травой и кустарниками… словно джунгли какие-то. Вьетнам из кино про «Рембо» да и только. Одно время там даже собирались открыть пейнтбольный клуб с баром и кафе! Но передумали – как раз в городе снесли очередной бассейн, и появилась отличная площадка. А кладбище осталось безлюдным…

– Это как раз и проблема, – сказала Лена.

– Ну, если вдуматься, – сказала она ласково, вроде как «мой дурачок».

– Вся фишка в том, что туда никто не ходит и, следовательно, – сказала она.

– Там нечем поживиться, – сказала она.

– А если бы и ходили, то у евреев все равно нет обычая класть еду на могилы, – сказала она.

– Только камушки, – сказала она.

– Жадный народ, – сказала она.

– И что мы, камнями будем питаться? – сказала она.

– Ну и потом, эстетический момент, – сказала она.

– Там все неухоженное и надгробия какие-то корявые, – сказала она.

– Конечно, тебе решать, – сказала она.

– Как хочешь, пупсик, – сказал я.

– Мур, – сказала она.

– Мяу, – сказал я.

И думаю о том, как все-таки здорово, что мы встретились!

…случилось это на Армянском кладбище. Очень старое и дико популярное среди «новых молдаван», местных политиков и бизнесменов. Популярное не в смысле потусоваться, хотя, в каком-то смысле, и потусоваться. Опять у меня каша в голове, как справедливо – и пока еще ласково – говорит Лена. Ладно.

В общем, они хоронят здесь своих, и возводят над их могилами шикарные склепы из базальта, гранита, со скульптурами, колоколами… Нередко даже полудрагоценными камнями все украшено… А так как кладбище старое и места тут нет, и хоронить на нем давно уже нельзя, для этого обычно покупаются старые могилы, века 18—го или 19—го. Кости из них ссыпаются на мусорку в углу кладбище, а освободившееся место занимает очередной счастливчик. Часто он покупает могилу, что называется, «вперед», а кости старожила выбрасывают за много лет до очередных похорон. Ну, «за много», это, как вы понимаете, надежда нового владельца могилы… Да-да.

Обыкновенный рейдерский захват.

Правда, сдается мне, что лет через 100 этот бедняга подвергнется такой же процедуре. Что, впрочем, неважно. Важно только, что из-за всего этого бардака на Армянском кладбище Кишинева очень большая неразбериха и множество пустующих старинных могил и склепов.

В одном из которых и поселился я.

Понятно, что это звучит довольно странно, но именно там, в довольно – кстати – уютном помещении десять на шесть метров, выложенном из кирпича (тепло зимой и прохладно летом), увитом виноградной лозой, такой старой, что из-за зелени кирпича почти не видно… я и смог спастись от депрессии. Вызванной, как водится, кризисом среднего возраста. Мне как раз стукнуло двадцать пять, и это был мой первый кризис среднего возраста, знаете ли. Проявлялся он в том, что мне нечем было платить за квартиру и хозяйка скромненькой «двушки» на Ботанике, где я прозябал последние пару лет, – в ожидании того момента, когда меня Осенит, и я напишу великую книгу, – выгнала меня, чтобы освободить место для арабских студентов Медицинского института.

Ничего не напоминает? Ага-ага.

Прямо рейдерский захват на кладбище.

– За что вы люди так всегда со мной? – хотел я сказать им.

– Ведь я ваш брат, я человек, – хотел сказать я.

И даже собрался было записать эти пару строк в блокнот – я всегда все записываю, чтобы, когда Осенит, оказаться во всеоружии, – да вспомнил, что слышал уже что-то похожее. Так что я с досадой бросил блокнотик в сумку и продолжил сборы на глазах ничего не понимающих арабов.

Они не говорили ни по-русски ни по-румынски.

Они говорили только по-арабски и говорили очень громко и гортанно.

Помню, они – их жены и дети – все смотрели на меня своими глупыми, чуть навыкате, большими и черными глазами. Словно ассирийцы какие, которые пали под натиском вавилонян и смотрят сейчас, как захватчики уводят их скот и имущество. В каком-то смысле так и было: собираясь, я прихватил с собой ковер и телевизор хозяйки, которыми бы они пользовались.

Ковер я повесил на стену склепа, и телевизор поставил в углу.

Говорю же, та часть, что наверху, была так плотно увита лозой, что ее и разглядеть-то было практически невозможно. Очень хорошее укрытие, даже в метре от него вам кажется, что вы просто стоите рядом с разросшимся кустарником. Чтобы попасть сюда, надо было скользнуть у самой земли, – под настоящими кустами, – и снять замок с двери. Я, конечно, не о бутафорском, – ржавом и старом, – который повесил маскировки ради.

Потом, тщательно заперев дверь изнутри, я оттаскивал в сторону плиту, и спускался, собственно, в склеп. Там, в тишине и прохладе, – кости корнета Милославского, похороненного здесь убитой горем матерью в 1876 году (как вы понимаете, я цитирую) я тоже вышвырнул на мусорку, – я ложился на раскладушку, заворачивался в одеяло, и отсыпался. У меня был ночник, книги, – электричество я тайком провел от церкви, построенной буквально в сотне метров от склепа, – маленькая электроплитка… Хотя без последней я бы мог и обойтись.

Ведь у молдаван, как справедливо отметила Лена, есть прекрасный обычай.

Они обожают посещать могилы родни с готовой едой, которую оставляют на кладбище. Иногда, в сезон – под ним я подразумеваю религиозные всякие праздники, которых не знаю, но о которых меня всегда возвещал колокольный звон, и которых в Молдавии 300 дней из 365 в году, – я собирал с могил до 15—20 килограммов еды. И какой! Конфеты, сервелат, ветчина, голубцы… С холодильником, как понимаете, проблем у меня не было. Запивал я все это чудесным вином. Которым, как-то, и поперхнулся, когда понял, что я на кладбище не один. Ну, из живых.

Было это, как сейчас помню, примерно в полночь, пару недель после «родительского дня».

Я, наслаждаясь тишиной, читал античного сплетника Плутарха и пил вино.

Как вдруг услышал стук. Который, на минуточку, шел откуда-то… из-под земли.

Конечно, мысли о том, что это кто-то из покойных и тому подобная потусторонняя ерунда, меня ни разу не посетила. Это все сказки для детей дошкольного возраста. Максимум, на что меня хватило: решить, что это по ошибке похоронили человека, впавшего в летаргический сон, и бедняга, очухавшись, пытается как-то кому-то и зачем-то достучаться.

Так что я продолжил чтение – там как раз наступила похвала Александру, ну, Македонскому, – и налил себе еще вина. Но стук не прекращался. Продолжался он, наверное, часа полтора. И уже на исходе этого времени я заметил, что постукивания стали… осмысленными, что ли. Прислушался… так и есть! Человек выстукивал что-то азбукой Морзе! Правда, никакого смысла это не имело, потому что единственный живой человек, слышавший стук, ну, я – да и то, потому что находился под землей, – ни черта не понимал в азбуке Морзе. Как и, уверен, 99 процентов людей Вообще. Поэтому, кстати, я никогда не понимал людей, которые на Всякий Случай учат азбуку Морзе, приемы выживания, – как сшить иголкой и ниткой парус для бригантины, как развести костер, натирая свой член мозолистыми руками, как из соли и сахара сделать порох для охотничьего патрона… – и тому подобную чушь.

Если ты попал, то ты попал.

Вот, как я, например. В склеп. Так что я продолжил читать и пить вино даже и после того, как понял, что кто-то пытается достучаться до меня азбукой Морзе. Я не то, чтобы бесчувственный. Просто у меня не было ни малейшего желания спасти кого-то, чтобы раскрыть свое месторасположение и потерять последний приют. Так сказать, тихую гавань. В нашу гавань заходили корабли и все такое, ну, как поет известный детский писатель Успенский и его супруга, холеная женщина с породистым лицом в телепередаче про песни. Я видел их фото в «Экспресс-газете», которую почитываю тайком. На нее подписан священник, который выбрасывает номер на помойку, чтобы никто его с этой газетой в руках не увидел.

Я подумал об этом, развеселился и тихонько запел.

Это была песня не про гавань, но какая разница. Это, если честно, вообще была единственная песня, которую я знаю. Ее пел нам с братом отец, когда возвращался из командировок сроком в год, а то и два. Он сажал нас на себя – отец всегда был огромным просто, не то, что мы, заморыши, – и пел, глядя куда-то вдаль. И каждый раз, когда я пою сейчас эту песню, я пою ее с ним. Так что это мы оба затянули ее тогда, в склепе:

– Эх, дороги, – пели мы.

– Пыль да туман, – пели мы.

– Холода, тревоги, – пели мы.

– Да степной бурьян, – вдруг донеслось до меня отчетливо.

От неожиданности я даже чуть с постамента для гроба не упал. Чтобы хоть кто-то в Молдавии знал эту песню?! Ну, уж нет. Я, на всякий случай, пропел еще пару строчек.

– Твой дружок в бурьяне не живой лежит? – спел я.

– А дорога дольше мчится, пылится, клубится, – пропел кто-то.

Делать нечего, понял я, придется искать.

По узкому ходу, выложенному кирпичом же, прошел несколько метров влево, и забрался в другой склеп. Да, между ними много ходов, как будто строители рассчитывали, что покойные будут наносить визиты друг другу. Хотя, в каком-то смысле, так оно и получилось. Стук становился все ближе. Проплутав еще минут десять, я, наконец, нашел его источник. Стучали из старой, дышащей на ладан – если бы конечно она Умела дышать – кладки 17 века, которая разграничивала какую-то пустую яму, наверняка, бывший склеп, со свежими захоронениями. 17 век! Раритет! Но делать было нечего, так что я ударил камень несколько раз ногой и он буквально осыпался. Песчаник…

В прореху в кладку посыпался свежий – влажный, не слежавшийся, – песок, а стук стал совсем громким. Так что мои предположения оправдались. Я разбил кладку еще в нескольких местах, разгреб песок и увидел новый гроб. Из которого и доносился стук. Я тоже по нему стукнул, и сказал.

– Потерпите минуточку, – сказал я.

– Мне придется сходить за инструментами, – сказал я.

– Конечно, конечно, – сказал мне гроб.

– Я подожду, – сказал он.

Голос был, хоть и приглушенный досками, но милый и, совершенно очевидно, девичий. Ну, хоть что-то, подумал я, возвращаясь с молотком и долотом, которые украл у строителей часовенки – Армянской кладбище покрывается зданиями культа у нас на глазах, – после чего приступил к вскрытию. Которое превзошло все мои ожидания. Ведь в гробу лежала прекрасная молодая девушка с белом подвенечном платье. Которая сказала мне:

– Очень приятно, Лена, – сказала она.

После чего осмотрела себя, наконец, полностью и сказала:

– Боже, какой ужасный фасон, – сказала она.

– Это свадебное платье, – сказал я.

– В нем хоронят незамужних девушек, – сказал я.

– Да я знаю, – сказала она.

– Ты на длину юбки взгляни! – сказала она.

– Откуда ты знаешь песню про Забайкалье? – спросил я.

– У меня в детстве был песенник, – сказала она.

– Сто песен у костра, – сказала она.

– На передней Стенькая Разин, обнявшись сидит с княжной, – пропела она.

– Ну, и все такое, – сказала она.

Я помог ей выбраться из гроба. Она отряхнула от песка платье – хоть оно ей не нравилось, но ведь другого-то у нее и не было, – и внимательно оглядела меня.

– Что ты здесь делаешь? – сказала она.

– Живу, – сказал я.

– Что это у тебя, – сказала она, и я заметил, что все это время таскал Плутарха с собой.

– Я слышала шелест страниц, – сказала она.

– Потому и стала стучать, – сказала она.

– Плутарх, – сказал я, втайне надеясь, что это произведет на нее впечатление.

– Мда… – сказала она.

– «Экспресс-газета» античного мира, – сказала она.

– Тебе-то откуда знать?! – сказал я.

– У меня десять по истории, – сказала она.

– А у меня по «Истории румын», – сказал я.

– Считай, не знаешь ты никакой истории, – сказала она.

– Ты что, русская? – сказал я.

– Нет, цыганка, – сказала она.

– Мохнатый хмель на душистый хмель, – сказала она.

– А цыганская дочь, на любимом прочь, – сказала она.

– Дай позолочу ручку, – сказала она.

– Ну и тому подобная фигня, – сказала она.

Только тут я понял, кого она мне напоминает замашками.

Вылитый Никита Михалков!

…после того, как я покормил Лену и мы легли, – я на раскладушку на полу, а она на софу – вернее, на пуфики от нее, – девушка рассказала мне свою историю. Все было, как в рассказе про Ромео и Джульету.

– С поправкой на местный колорит, конечно, – сказала она.

Лена, которой исполнилось 15 лет, должна была выйти замуж за парня, которому стукнуло 17. У них так положено. Еще у них положено на утро после свадьбы вывешивать над домом, где играли свадьбу, простыню. Белую. С красным пятном. Ну, вы понимаете.

– Ну, ты понимаешь, – сказала она.

Проблема была в том, что Лена оказалась нетипичной цыганской принцессой – хотя и просила меня так не называть, потому что, по ее словам, настоящие принцессы и баронессы у них ужасно не любят, когда кто-то претендует на этот титул. Короче говоря, у нее тоже был кризис возраста. Подросткового. Она настояла на том, чтобы посещать школу до 11 класса, увлекалась античной историей, большим теннисом, дискотеками и не любила своего жениха. Он вызывал в ней отвращение. По крайней мере, она меня так заверила. В принципе, ничего удивительного. Они все у своих невест вызывают отвращение. Ну, женихи, которых навязывают родители… а вы о чем подумали?!

– И ты… – сказал я.

– Ну, я и решила сделать так, – сказала она.

–… чтобы он от меня отказался, – сказала она.

Сделать это можно было только одним способом. Чтобы на утро в день свадьбы над домом развевалось Исключительно белое полотнище. Но… Еще одна проблема состояла в том, что в их квартале – каждый, кто живет в Кишиневе, знает эту шикарную улицу с позолоченными башнями домом и колючей проволокой по периметру, – ни один человек не осмелился бы оказать Лене требуемую ей услугу.

– Трусы несчастные! – сказала она.

Правда, я не осуждаю парней. Отец Лены был хоть и не король и не принц, и даже не герцог, но по-своему тоже в диаспоре человек уважаемый, и Весьма влиятельный. Настолько, что, когда он узнал от обиженного жениха – а тому, конечно, сказала Лена, – что дочь не в состоянии будет предъявить доказательства своей непорочности, то смог заказать похороны для живой еще Лены. Чтобы избежать позора.

– Со всеми причиндалами, – сказала Лена.

– Справка из морга, место на кладбище, – сказала она.

– Представь себе, лежу я живая и ору через скотч, – сказала она.

– А врач отводит глаза, прячет себе пачку денег в карман, – говорит она.

– И говорит, что, мол, мертвее девчонки не видал, – говорит она.

– Вся медицинская комиссия Минздрава засвидетельствовала, – говорит она.

Глаза отводили все: и оркестр Национальной Филармонии, вызванный за большие деньги в полном составе играть похоронный марш… и Митрополит Молдавии, и главный раввин Молдавии и католический епископ Молдавии, которых за большие деньги позвали отпевать девушку… и могильщики… в общем, все сделали вид, что Лена мертва. И все это за два дня до свадьбы! Так что ее похоронили в подвенечном платье…

– А, собственно, как ты… – сказал я.

– Теннисная ракетка, – сказала она.

– И стакан водки для храбрости, – сказала она.

– Ничего себе, – сказал я.

Глянул в ее сторону с уважением. Мне всегда нравились люди, готовые на жертвы ради идеалов. А главным идеалом Лены, как она мне объяснила, была есть и остается Свобода. Во всех ее проявлениях. После чего предложила мне спеть очень модную, по ее словам, на поверхности песню (сам-то я к тому времени уже больше года жил в склепе). И под землей грянул наш нестройный, но дружный хор:

– Я свободен, – пели мы.

– Словно птица в небесах, – пели мы.

– Я свободен и забыл, что значит страх, – пели мы.

Замолчали. Лена приподнялась на локте, глянула на меня, отбросила одеяло. Сказала:

– Да не куксись ты так, – сказала она.

– Ну и что, что рукоятка от ракетки, – сказала она.

– У нас ведь не только растягивается, – сказала она.

– Но и сужается, – сказала она.

* * *

Конечно, испугаться нам все-таки пришлось. Пусть это было всего лишь раз.

Я как раз сидел в углу и читал Лене Светония – по ее словам, в античности это было круче даже, чем «Экспресс-газета», что-то вроде «Лайф-ньюс», – а она готовила нам есть, и я время от времени бросал взгляды на ее бедра. Они раздались, Лена стала более… округлой, что ли, женственной. Можно сказать, расцвела могильной розой. И чувствовала мои взгляды, отчего становилась все больше… раскрасневшейся. Если бы у нас было больше света, я бы видел красные пятна, которыми пошла ее шея и грудь. Ведь Лена оказалась очень легко возбудимой девушкой. Иногда мне казалось, что эксперимент – ну, с ракеткой, – был бы произведен независимо от планов ее папаши выдать дочь замуж за сына уважаемого человека. Но свет был не очень, да мы, если честно, и не мучились по этому поводу. Солнце я лет с 25 не переношу, загорать не могу, чувствую себя гусем в духовке. Лена говорит, что согласна.

Так что мы с ней загорали только по ночам, в лунном свете.

От этого у нас появился настоящий лунный загар.

От солнечного он отличается более… оливковым оттенком и переливами кожи.

Которая у Лены шла пятнами каждый раз, когда я останавливал взгляд на ее приятно потяжелевших бедрах… Правда, в тот раз меня от этого созерцания отвлек стук. Но совсем не такой, какой издавал гроб, в котором я нашел свое семейное счастье. Шум явно издавали лопата и кирка. Ничего удивительного для кладбища, но… все это было ночью. Причем шум раздавался прямо над нашим склепом.

Мы с Леной молча поглядели друг на друга.

Я метнулся к сундуку, и вытащил «Шмайсер», найденный под могилой Второй Мировой. Лена взяла себе шашку кого-то из героев Первой Мировой – имя стерлось и мы не смогли его разобрать. Так, во всеоружии, мы и встретили «черных археологов», как они себя называли. Хотя, конечно, речь шла об обычных мародерах.

Бессовестных грабителях могил.

* * *

Общий язык мы нашли, но, конечно, не сразу.

Только после того, как Лена отрубила голову предводителю.

Они не то, чтобы были очень уж крутыми. Напротив. Как и все кишиневские «сатанисты», гробокопатели, рокеры, футбольные фанаты… – короче, как и все в Кишиневе, – они оказались слабыми на передок задротами. Эти, вдобавок, еще и учились в какое-той ученой шараге (высшая антропо…. археоло… в общем, что-то «логическое в конце и «школа»), и, – как они пытались нас убедить, – пытались таким образом накопать себе раритетов на практику. Смех, да и только.

Выглядели они тошнотно. С большими серебряными перстнями, майками «Слэер», банданами, в черных джинсах и сапогах.

Которые моментально потемнели еще больше, когда они обоссались.

Ну, после того, как Лена отрубила голову старшему.

Получилось у нее не очень удачно, так что мне пришлось добивать. Не могу сказать, что получилось у меня легко, но делать было нечего. Труп мы позже снесли в заранее забронированную и пустующую могилу. На табличке было написано:

«Склеп Уважаемой Семьи Тэнасиу. Бронь».

Черный мрамор, сиреневые колокольчики из малахита, золотой крест, и румынский флаг из лазурита, песчаника и гранита… И на всем этом огромные буквы из серебра. «Упокой Господи душу рабов твоих». Еще ниже – «Румыны, переходите Прут!». Наконец, в самом низу – «Русский… словно чума, входит в твой дом незаметно, а потом опустошает его….».

Ряд пустых ям с табличками.

«Представитель семьи… (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Председатель Суда Конституции Молдовы»

«Представитель семьи… (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Глава Православной церкви Молдовы»

«Представитель семьи…. (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Президент Молдовы»

«Представитель семьи…. (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Бизнесмен Года Молдовы»

«Представитель семьи…. (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Глава Союза Писателей Молдовы»

«Представитель семьи…. (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Премьер-министр Молдовы»

Помню, я подумал тогда, что они очень большие оптимисты, эти Тэнасиу.

И над всем этим – три этажа с башенками, кухней и верандой для посиделок на Родительский день.

Как водится, ради этого безвкусного новостроя бульдозером выкопали с десяток старинных гробниц.

Впрочем, мне некогда было об этом задумываться.

Я просто сбросил обезглавленное тело в приготовленную для гроба яму.

Кажется, ему досталось место «Представителя семьи…. (ИМЯ/ФАМИЛИЯ) – Главы Союза Писателей Молдовы».

Из студентов какого-то сраного молдавского вуза и «черных археологов» – в воображаемые главы союза писателей страны. Всего за один вечер. Недурно! Ну, хоть после смерти бедняге повезло, подумал я. А когда вернулся, увидел, что Лена, – внимательно изучившая проблематику управления людьми в античный период, – решила прибегнуть ко второму, после кнута, методу.

И сначала ослепила связанных пленных.

А потом устроила с ними грандиозную оргию.

Что мне оставалось делать?

Я отложил Светония и присоединился.

* * *

…сегодня, когда я пишу эти строки, 12 июня 2012 года, нас уже три с половиной тысячи человек.

Прорыв под кладбищами города прочные магистрали, мы соединили между собой Польский, Армянский, Центральный погосты, а также кладбище «Дойна». У нас есть хранилища и запасники, оружейные склады и даже центробанк, куда мы складываем ненужные покойным, но так необходимые нам золотые зубы, кольца, серьги и тому подобные украшения. В каком-то смысле вы и правда жертвуете их мертвым!

Мы не строим планов мирового господства, но подумываем о расширении.

Социальное устройство нашего маленького государства очень просто. Это демократия с элементами авторитаризма. Ничего особенного для Молдавии, так что никто, попав к нам, не возмущается. Мы прирастаем народонаселением за счет «черных археологов», бродяг, припозднившихся на Родительский день на кладбище бедолаг, любителей погулять по кладбищу в одиночестве, чтобы почитать эпитафии – так мы пополнили отряд рабов-писцов бывшим президентом Лучинскем, – и парочек, решивших уединиться в старинных склепах.

Как видите, состав у нас пестрый.

Совсем как в многонациональной республике Молдова, чье этническое разнообразие издали похоже на пестрое сельское одеяло.

По крайней мере, так написал в нашей газете – да, мы выпускам ежевечерние «Детей подземелья», – какой-то алкаш, которого мы захватили у памятника Эминеску, и который до сих пор утверждает, что возглавлял Союз Журналистов Молдавии. И не нужно ничего про название. Что поделать, если мы можем украсть только местного журналиста… Ну, какая ни есть, а газета! Кроме нее, у нас есть, – как я говорил, – подобие банка, продуктовые займы, дороги и даже администрация президента.

Так мы с Леной назвали наш склеп.

Самые первые рабы углубили его до 100 метров, и оборудовали там рабочие кабинеты, комнаты отдыха, и даже примитивный лифт на ручной тяге. Мы пользуемся им по ночам, да и вообще, живем в режиме дневного молчания. С 6 утра до 21.00 вечера у нас запрещена любая активность, кроме сексуальной. Мы с Леной этим активно пользуемся.

Если бы вы знали, какие оргии устраивают у нас в городке!!!

Как и везде, где люди днем ничем не заняты – советский НИИ, молдавское госучреждение, общежитие, ну, или Молдавия вообще, – по ночам они по-настоящему сходят с ума. Думаю, у нас тут самая качественная ебля в мире.

Ну, а ночью можно шуметь, сколько душе угодно. И даже выбираться на поверхность, позагорать в свете Луны.

Я, например, принимаю лунные ванные каждую ночь. Глядя в надменное небесное серебро я часто думаю о том, что же будет, когда меня не станет и моя душа уйдет по светящейся дорожке вверх.

И я шепчу себе: живущий внизу уйти может лишь вверх.

Иногда это кажется мне чудесной метафорой.

Гляди в оба

– Мы убили человека мы убили человека мы… – говорит он.

– Заткнись, – говорю я.

– Мы убили человека мы убили человекамыубиличеловека, – говорит он.

– Заткнись, – говорю я.

– МЫ УБИЛИ ЧЕЛОВЕКА, – говорит он.

– Я же говорил ГЛЯДИ В ОБА!!! – говорит он.

Смотрит на меня пустыми глазами и говорит еще:

– ТЫ убил человека, – говорит он.

– Вот еще, – говорю я.

– Слышь, ты, – говорит он.

– Ты убил человека, – говорит он.

– Я тебя умоляю, – говорю я.

– Это ТЫ убил человека, – говорю я.

– Потому что, пока я в этой машине сраной, – говорю я.

– Это считай ТЫ за ее рулем, – говорю я.

– Ну и что мы будем делать? – говорит он мне.

После этого мы с моим инструктором по вождению еще немножечко молчим. Так хочется верить в чудо! Так хочется верить, что сейчас в свете фар появится силуэт старушки, которая – как полагается после шока, – отряхнется и пойдет дальше, как ни в чем не бывало. Но в свете фар только пылинки. И кромешная тьма за светом. А все он.

– А все ты! – говорю я.

– Надо было, все-таки, хоть раз провести урок не в пять часов утра, – говорю я.

– И не в десять вечера, – говорю я.

– Жадничал, придурок, – говорю я.

– Выкраивал еще пару занятий, – говорю я.

– ТЫУБИЛЧЕЛОВЕКА, – говорит он.

Тут мы снова немного спорим: он доказывает мне, что с такими необучаемыми, стопроцентными кретинами с ПОЛНЫМ отсутствием чувства дистанции, – очень приятно, это я, – занятия если и проводить, то только, когда на дорогах пусто.

– Вот тебе и пусто! – говорю я.

Только такой тупой, необучаемый, совершенно неспособный к вождению кретин, – очень приятно, это все еще я, – мог, продолжает он, сбить старуху, которую заметил метров за сто, да еще и ехал на небольшой скорости. Тут мне крыть нечем. С самого начала занятий, – а на права я пытался сдать почти двадцать раз, став достопримечательностью местного ГАИ, – у меня не заладилось. Вижу, что впереди кто-то есть, а сам словно в оцепенение впадаю. Уж они и просили меня, и умоляли.

А я все равно записался на очередной курс, и пошел третий год моего обучения.

Которое, вот, прервалось.

Он ведь и поседеть уже – говорит инструктор – успел за эти два года. Нечего было свистеть про то, что необучаемых нет, говорю я. С другой стороны, – говорит инструктор, – лучше сбить старуху, которой приспичило вывести своего мопса поссать в пять утра, чем попасть в аварию с автомобилем. Тут мы впервые приходим к общему знаменателю. После чего, все-таки, решаемся выйти из машины и глянуть, что же там у нас лежит впереди. Результаты осмотра – как пишут в газетах, а я сам в них какое-то время работал, и разговаривать языком отчета стало моей плохой привычкой – не обнадеживают. Тут меня впервые начинает трясти.

– Сбросим ее в канаву? – говорю я.

– Вызываем полицию, – говорит он.

– Сидеть в тюрьме?! – говорю я.

– По любому поймают, тогда точно сядем, – говорит он.

– А так? – говорю я.

– Откупимся, – говорит он.

И вызывает полицию. После чего закуривает, и спрашивает меня, наконец.

– Так в чем же дело? – говорит он.

– Очки, – нехотя говорю я.

– Что очки? – говорит он.

– Ну, мне бы надо, – говорит я.

– На кой? – говорит он, но уже, кажется, начинает понимать.

– Понимаешь, – говорю я.

– Я и лица-то твоего не очень вижу, – говорю я.

– Просто… – говорю я.

– То есть ты хочешь сказа… – говорит он.

– Ну да, – говорю я.

– Минус шесть, а таблицу я выучил, – говорю я.

– Апх… ыпх.. – говорит он, вспоминая все наши рискованные маневры.

– В общем… – говорю я.

– Мне никогда не шли очки, – говорю я.

Тут он начинает смеяться, потом судорожно всхлипывает, а затем икает и пытается на меня наброситься, спотыкается о труп, встает, снова бросается… да не тут-то было.

Полиция приехала.

* * *

Первое, о чем меня спросил судья, было:

– Почему не говоришь по-румынски? – спросил он.

–… – промолчал я по-румынски.

– Почему не говоришь по-румынски? – спросил он.

На окне не было занавески, поэтому кабинет был залит солнцем. Июнь месяц. Мужа жужжала где-то в углу. Кажется, прямо над головой гипсового Штефана (легендарный основатель Молдавии – прим. авт.). Судья укоризненно смотрел на меня, постукивая пальцами. Я молчал, глядя в стол, разыгрывая сожаление и раскаяние. Это напоминало мне урок румынского языка в школе. Да и все остальные уроки в школе.

– Вашу мать, – сказал судья.

– Понаехали… затрахали уже, – сказал он.

– Сколько лет здесь живут, а языка не знают, – сказал он.

– Я зна… – вякнул было инструктор.

– А ну молчать говно! – рявкнул судья.

– А то я тебе разжигание национальной розни как впаяю! – сказал он.

–… – смолчал инструктор.

–… – виновато поежился адвокат.

Кроме нас и судьи с секретаршей – пожилой бабешкой лет шестидесяти, очень похожей на буфетчицу и сенатора Собчак одновременно, – в кабинете никого не было. Слава Богу, мы сбили одинокую старушку, и никого у нее, кроме мопса, не было. Так что, может и к лучшему, что мы и мопса сбили. А то бы он страдал.

– Вы чмошники, – сказал судья.

– Вы достали не говорить по-румынски, вы где живете? – сказал он.

– Да мы говорим по-румы… – сказали хором инструктор и адвокат.

Это была правда. Они оба говорили по-румынски. В отличие от меня. Но я благоразумно их не поддержал.

– Заткнулись оба! – сказал судья.

– Мля, сколько лет, а не говорят по-румынски, – сказал он.

– Или, может, трудно было выучить? – сказал он.

– Да я говорю по-румы… – сказал было инструктор.

– Перечить мне вздумал, ты, – сказал судья.

– Пять лет колонии! – сказал он.

Инструктор побледнел и у него начали дрожать руки. Я сохранял спокойствие духа, потому что пришел на заседание пьяным. К тому же, передал через адвоката взятку. Пять тысяч долларов. Да, немного, но ведь я был курсант и виноват во всем инструктор!

– Ты, десять лет! – сказал судья адвокату.

– Я адвокат! – сказал адвокат.

– А! – сказал судья.

– А чего не говоришь по-румынски? – сказал он.

–… – благоразумно промолчал адвокат.

– Так, кто у нас тут остался… – брезгливо сказал судья.

– Гхм, – сказал по-румынски я.

– Лоринков, – сказал судья.

Смерил меня взглядом.

– Я раскаиваюсь, я очень раскаиваюсь, – сказал я по-румынски фразу, которую учил всю ночь, и на всякий случай, написал на бумажке.

– Ну вот, – сказал судья.

– Какой-то гребанный русский приехал сюда вчера и уже говорит на языке страны, – сказал он.

– Которая его накормила, напоила, обогрела, – сказал он.

– А вы, уроды, НЕ ЗНАЕТЕ РОДНОГО РУМЫНСКОГО ЯЗЫКА, – сказал он.

–… – инструктор и адвокат молчали.

– Ладно, уматывайте, – сказал судья.

– А… – жалко сказал инструктор и лицо у него задрожало.

–… – поднял на него взгляд судья.

Адвокат наклонился к нам и зашептал:

– Деньги от одного или обоих? – спросил он меня по-русски, потому что по-румынски я ни хера не понимаю.

– ТЫ УРОД ЧЕГО ТЫ ТУТ РАЗВОДИШЬ МНЕ СВОИ СРАНЫЕ БАЗАРЫ НА РУССКОМ, – сказал судья.

– Ты не знаешь своего языка… даже русский этот гребанный знает, – сказал он.

– Стыдись, – сказал он.

Адвокат заплакал. Инструктор дрожал. Я сжалился. Показал судье два пальца. Сказал:

– Пентру дой, – сказал я («за двоих» – стандартная фраза на румынском при оплате за двоих пассажиров в общественном транспорте – прим. В. Л.)

Он грохнул молотком по столу и выгнал нас.

* * *

Первым делом после заседания суда я добавил.

Инструктор, которого мне пришлось чуть ли не тащить с собой, тоже не отказался. Я оглядел его внимательно и был вынужден признать, что парень очень сдал за эти два с половиной года.

– Ты поседел, товарищ, – сказал я.

–… – ничего не сказал он, и выпил свое пиво залпом.

– Ладно, – сказал я.

– Даю слово, что я справлю себе новые очки, – сказал я.

– И мы с тобой сдадим, наконец, на эти чертовы права! – сказал я.

– Сорок евро, – сказал он, чуть не плача.

– Сорок евро стоят права после первого курса обучения, – сказал он.

– Купи и исчезни из моей жизни, – сказал он.

– И, конечно, НИКОГДА не садись за руль, – сказал он.

– В том-то и дело, – сказал я.

– Во мне пропадает гонщик, – сказал я.

Он выпил еще два пива залпом и попросил еще.

Когда я уходил, бедняга тупо смотрел красными глазами в оседавшую пену, и все твердил, что я погубил его карьеру. Можно подумать, хотел сказать ему я, – что она предел мечтаний. Вся эта трахотня с бездарными ублюдками, которые третью скорость от пятой отличить не могут. А ведь это так просто, хотел сказать я. Правда, не сказал.

Так и не вспомнил, чем они отличаются.

* * *

– Ну и ну, пацан, – сказала врач.

– Пипец котенку, – сказала она.

– Что вы хотите сказать? – сказал я.

– Почему бы тебе не пойти на курсы массажа? – сказала она.

Если бы меня к тому времени не развезло, я бы встал и ушел. Но меня, конечно, развело. Так что я молча и тупо – страшно потея, как мышь, которую траванули дифхлофосом, а потом бросили в кошачий питомник, – дал ощупать себе голову. Это она подбирала оправу. Со временем мне даже понравилось, и я задремал. Тем более, что в кабинете тоже было много солнца, и врачиха была вполне еще молода. Лет сорока. Моя таргет-группа, хотел было я сказать ей, но даже это поленился сделать. А она все терлась об меня и мерила мою голову так же тщательно, как какой-нибудь израильский паспортист – у приезжего гоя, ну, или нацистский доктор – у дедушки израильского паспортиста. Ах, все мои антисемитские штучки, хотел было я попрекнуть себя, да не смогу. Говорю же, блядь, разморило. Врачиха все бормотала.

– Правый значит, на минус… – бормотала она.

–… есть, пятнадцать, два кроко… – шептала она.

– Короче пацан, если не ослепнешь, то повезе… – говорила она.

–… ишечка, с загло… – говорила она.

–… лекательный эффект дадут две разные линзы с фоку… – говорила она.

–… ли бы знали в мире этом, то они бы нипоче… – говорила она.

–… льный цикл никакого отношения к миру окули… – говорила она.

И еще что-то, но я не запомнил. А очнулся с легкой головной болью, глядя, как она выписывает счет. Причем видел я это буквально, до малейшей черточки.

Очки и впрямь оказались подходящими.

* * *

Но самым удивительным оказалось не это.

Удивительным оказалось, что врач не соврала (!) и очки правда оказались с удивительным эффектом. Они позволяли видеть… через одежду. Как объяснила мне врач – уже по телефону, – тут все дело было в разной толщине стекол, величине спектра, бифокальности линз и тому подобной наукообразной хрени. В результате, я за два часа увидел столько лобков, сколько за всю свою жизнь не видел. А видел я их – даже с учетом своей сильной близорукости, – немало.

Это, кстати, было не так сложно.

Оказалось, мало кто из женщин нашего города носит трусы. И не только!

Ах, если бы вы знали, чего еще только не носят женщины в нашем городе…

Так что, когда я быстренько перетер все с врачихой, резко оборвав разговор на том самом месте, когда она пыталась сподвигнуть меня поехать с ней на какой-то там мега-консилиум – представив, как мне потрошат глаз под внимательные «йа-йа» сообщества мировых светил, – то решил резко сменить сферу деятельности.

Взял аванс за полгода вперед в газете, где прозябал тогда на должности криминального репортера, да свинтил со съемной квартиры, где задолжал за пару месяцев. Я знал, что меня ждет новая жизнь, в которую я – из старой – не возьму ничего, кроме, разве что, автошколы. В остальном же я жаждал новых свершений. Модельный бизнес ждал меня!…

к сожалению, первый же мой день работы в модельном агентстве «Мандаринка» – лучшие шлюхи города для экскорт-вечеринок и проститутки во Францию и Италию, – обернулся для меня плохо.

Я буквально понял, что значит «горечь потери».

Особенно, если эта потеря – твой глаз.

А началось все, – как в случае со старушкой… как ВСЕГДА все начинается, – с фразы «а началось все» и вполне обычно.

В агентство пришла какая-то идиотка-мамаша, которая хотела бы, чтобы ее 16—летняя дочь стала Моделью и чтобы у нее Сложилось В Жизни. Девчонка ничего не умела – я говорю об английском, физике и рукоделии, – и мамаша клала бы на нее все 16 лет ее жизни, будь у мамаши хер. Но у нее не было хера – теперь я это видел даже под чересчур короткой для 45—летней дамы юбкой, – так что она просто не занималась воспитанием и образованием дочери. Гребанные бессарабцы! Вечно они хотят поиметь все, ничего для этого не делая.

– Будь девчонка мальчишкой, мамаша отдала бы ее в фотографы! – сказал я.

Мой новый начальник лишь покосился. Он, конечно, всюду бегал с камерой за 5 тысяч у. е. – мать твою, да на эти деньги от двух трупов откупиться можно! – и увлекался Постановкой, Ракурсом, Светотенью, и тому подобным говном.

Так вот, девчонка.

Несмотря ни на что, она была симпатичная, вполне сексапильная, – очарование молодости, понимаете, что я хочу сказать, – но попросить ее раздеться сразу же было бы чересчур. Тут-то на сцену и выступил я, успевший поразить руководство компании – почтенных сутенеров, а в молодости спортсменов и продавцов травы, с которыми я когда-то занимался всем этим (и спортом и продажей травы) – своими новыми способностями. Просканировав малолетку, я слегка киваю головой, и два раза постукиваю пальцем по столу.

Это значит – слегка подбрита.

Вам правда интересно? Ну, хорошо.

Три раза – вообще нет.

Один раз – да, полоской.

Два – слегка по краям.

Четыре раза – старый добрый армейский «ноль».

Пять раз – клинышек.

Да, не сложнее, чем «морзе». В общем, под одеждой с девчонкой все было ок. Директор агентства важно кивает, достает кучу бумаг, выписывает чек на двадцать евро – да, эти идиотки еще и платили, – за «процедуры и формальности с документами», и грузит мамашу по полной. От «встречи в аэропорту» до «под патронажем президента республики». Про патронаж, кстати, правда.

«Крышевал» фирму президент республики.

Мамаша тщательно делает вид, что ни черта не понимает – а может и правда не понимает, – дочка краснеет (да-да, даже ТАМ, мне же видно) а я ничего не могу с собой поделать.

И смотрю, смотрю, смотрю.

…Тут-то в кабинет и залетает какой-то приблатненный дворовой кретин лет восемнадцати. Влюбленный в эту самую девчонку и СОВЕРШЕННО не разделяющий идеи ее мамаши «отправить дочь учиться на модель в Париж». И который – как принято у приблатненных подростков, – очень показно Страдает и хочет поделиться своей Скорбью со всем миром. Но едва я открываю рот, чтобы сказать ему, что тем же самым – дефлорация и пойти по рукам, – для нее все закончится, если она останется в Кишиневе… причем по рукам ее пустит именно он… как паренек, выкрикивая всякие глупости, налетает ПОЧЕМУ-ТО на меня. Человека, который работает тут первый день!

И кричит:

– Пялишься на чужую Девчонку сука, – кричит он.

– Мля на за любовь, – кричит он.

– За мое разбитое сердце! – кричит он.

– Стелуца знай я любил тебя! – кричит он.

Так мы узнаем настоящее имя нашей Анабелы-Аделаиды.

Мамаша с дочкой краснеют. А паренек танцует вокруг меня с ножом в руке, воображая себя мастером капоэйры, у которого вместо руки выросла умелая нога. В коридоре – я вижу приоткрытую дверь, – толпятся его ровесники. Отбросы сраные, второсортный материал, который из себя нынче представляют 75 процентов населения города. В Совке бы их устроили в армию и на завод, а сейчас никому до них дела нет, вот они и рыгают на День Вина на площади Кишинева, тщательно маскируя этим свой майн кампф за национальное самосознание.

По крайней мере, именно так я писал в колонках в газете, которую обокрал перед увольнением…

И все они шумят и поддерживают Пацана Пришедшего Сразиться За Свою Любовь. Гопота без маек, в шортах и резиновых тапочках. Гребанный Кишинев, хочу сказать я. Пока мои коллеги-начальники смеются, я, осторожно уклонившись от ножа, хорошенько и коротко размахиваюсь, чтобы вырубить урода и чтобы они никого с испугу не зарезал. Ловлю на противоходе. Бью малолетнему засранцу в висок. Он падает.

Насмерть.

* * *

…Судья, конечно, очень расстроился.

Но за 10 тысяч и фразу на румынском «я искренне раскаиваюсь в том, что не сумел поймать ребенка упавшего в обморок на моих глазах» – я учил ее все две недели подготовки к процессу, – меня оправдали. Лучше бы, закрыли хоть на месяц, думал я позже. Но в жизни всегда так. Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, как говаривал моя дядя-бандит, который, представьте себе, живет в Сочи. А я, увы, в Кишиневе. Так что, когда я вышел из зала суда, на меня набросилась эта самая Стелуца-Изабелла-Аделаида. Которая, в полном соответствии с дворовым кодексом, покаялась в том, что не любила Пацана…

Она бросается ко мне, взмахивает рукой – и тут я, как со сбитой старушкой, словно цепенею, и, вместо того, чтобы отскочить, все гляжу гляжу да гляжу, как медленно колышутся ее большущие, не по возрасту, сиськи, – и бьет меня по лицу.

И я перестаю видеть, как следует. Думал, сучка разбила очки. А оказалось все хуже.

Она воткнула мне «финку» в глаз.

* * *

Новые очки я справил за полцены.

Правда, это совершенно ничего не решало. И дело вовсе не в том, что меня не устраивало быть с одним глазом. Вся фишка в Роке. Если бы я посещал лекции по литературоведению, – вместо которых мы пили по-черному в общежитии, – объяснил мне позже один сокурсник, я бы знал кое-что.

– А именно, предопределение, – сказал он.

– Эта фигня, как в театре, – сказал он.

– Когда судьба дает первый звонок, – сказал он.

– То она даст и второй и третий, – сказал он.

– Так что если ты слышишь первый, то все, – сказал он.

– Пипец котенку, – сказал он.

– Ты имеешь в виду, мопсу, – сказал я, вспомнив своей первый звонок.

– Да по фигу, – сказал он.

– Если ты попал, то ты попал, – сказал он.

А я уже ничего не сказал, а просто молча доделал ему массаж. Потому что, знаете ли, потеряв второй глаз, я устроился, как мне окулист и советовала, на курсы массажа и завел себе собаку-поводыря.

Ах, да, совсем забыл.

Ну, после того, как я выписал себе новые очки и вставил искусственный глаз и продолжил разглядывать девок в агентстве оставшимся – чудо-очки сохраняли такую возможность, – у меня стали пошаливать нервы. Мне везде стали мерещиться придурки с ножами, которые придут спасти своих хорошеньких возлюбленных из рук таких ублюдков, как мы. Ребята надо мной смеялись, но я с первых же процентов купил металлоискатель.

Потом – рентген.

Определитель ядовитых веществ в воде и еде.

Датчик определения радиации в воздухе.

Ведь все эти приборы, знаете, это источник радиации похлеще Фукиямы, или где там японцы не справились. Ну, а под конец, я уставил весь офис кактусами, потому что они абсорбируют радиацию.

Ребята – прикола ради, накалывали на них листочки с напоминаниями. Маленькие такие желтые листочки.

Ну, знаете, как в офисах:

«… встреча в 19.00… ланч с утра… канцелярские товары с полдень… перетереть с Ивановым насчет поставок… вдуть секретарш…»

К сожалению, это очень маленькие листочки, а зрение у вас, если вы теряете один глаз – пусть даже и умеете видеть оставшимся женщину под одеждой, – становится одномерным.

И вы не всегда правильно оцениваете расстояние между объектами.

Мой, правда, инструктор вождения всегда говорил что я И АК не умею правильно оценивать расстояние между объектами.

Полагаю, с учетом пережитых нами неприятностей на дорогах, у него были некоторые основания так считать. А уж после потери правого глаза моя ошибочная оценка расстояний между предметами, – как объяснила мне окулист, – ЕЩЕ БОЛЬШЕ стала ошибочной. Так что я, – пытаясь рассмотреть, что написано на одной из таких бумажечек, – неудачно наклонился.

И выколол себе второй глаз иглой кактуса.

Вот и вся история. Все получилось, знаете, как в американских комедиях. Ну, когда старик поскальзывается на кожуре банана, падает в коляску с младенцем, та несется по дороге, шофер на встречной выворачивает руль и въезжает в статую Свободы… Примерно так все и было, за исключением статуи Свободы. Чего-чего, а этого не было.

…ну и, говоря языком моего приятеля, – который посещал лекции, а не пил в общежитии, как я, – после третьего звонка судьбы я перестал выпендриваться, а просто пошел и занял свое место в зрительном зале. По горькой иронии судьбы, оттуда ничего не было видно. Я закончил курсы массажа, и впервые в жизни стал зарабатывать больше, чем тратил. Не то, чтобы я зарабатывал очень много. Просто тратить перестал.

Без глаз ведь особо не разгуляешься.

А в один прекрасный день на мой стол легла Изабелла-Аделаида-Стелуца.

Узнав ее по изгибам тела, я некоторое время размышлял, не удавить ли мне причину всех моих бед. Но мысль о том, что мне придется раскошеливаться еще раз – тысяч на 30, не меньше, – и учить на румынском что-то вроде «с радостью говоря на языке приютившей меня страны, языке Эминеску и Григорие Виеру… я бы хотел заявить, граждане судьи, что безо всякого злого умысла…» остановила меня. Так что я простил ее, тем более, что и она не держала на меня зла за своего безвременно ушедшего жениха. Мы стали жить вместе, а иногда я потрахиваю и ее мамочку. В протяжных криках, которые она издает, мне чудится завывание античных парк, а в стуке софы, которую я все никак не починю – пощелкивание их спиц. Но я стараюсь думать об этом пореже и верить в свою счастливую судьбу, и что злоключения мои кончились. Ведь в театре четвертого звонка не бывает. Да и глаз у меня больше нет.

Верните сахар режиму

– Берёте тротил, – сказал товарищ генерал.

– Везете к дому Ха, – сказал он.

– Ну, в смысле, к Икс, – сказал он.

– Заходите в подвал, – сказал он.

– Кладете мешки с тротилом в подвал дома, – сказал он.

– Дома Ха, – сказал товарищ лейтенант.

– Нет, кретин, – сказал товарищ генерал.

– Дома Икс, – сказал он.

– Так точно, – сказал товарищ лейтенант.

Покраснел. Опустил очи долу. Дол подмигнул, держись, мол, лейтеха. Товарищу лейтенанту сразу стало легче. Это фамилия такая была у товарища капитана, Дол. И был он очень невысокого роста. Настолько, что каждый раз надо было очи Долу опускать. А все негодяи, подумал товарищ лейтенант. Именно они, – во время проведения одной из Операций, – умудрились заминировать пути отхода, и товарищ капитан Дол, возглавляя группу преследования, наступил на противопехотную мину.

– Которая, между прочим, лейтехи, – сказал товарищ полковник на курсах лейтех.

– Запрещена международной конвенцией по запрету употребления, – сказал он.

– Противопехотных мин на пути следования групп преследования, – сказал он.

– Особенно, возглавляемых товарищами старшими капитанами, – сказал он.

Грустно вздохнул, и продолжил разбирать схему противопехотной мины.

…Давно это было, подумал товарищ лейтенант, еще в учебке. Там, где он, и еще сотня молодых лейтенантов постигала азы разведки, шпионажа, писала очерки на сайт «Арт оф вор», про то, как они воевали в Афгане, – чаще всего под заголовками «Путь моей роты» – пила спирт, переписывалась с телками с сайтов знакомств… На одной из таких лейтенант после выпуска и женился. Им вообще всем рекомендовали жениться сразу после получения погонов, потому что, как сказал товарищ инструктор, «когда есть семья, можно крепче держать за яйца». Это точно, ухмыльнувшись и вспомнив Нинку свою, подумал лейтенант, – про яйца и захват очень верно… А еще они устраивали в учебке «велосипеды» новеньким. Суешь между пальцев вату, пропитанную спиртом и поджигаешь… Товарищу капитану Долу, даже если очень захотеть, «велосипеда» не сделать, подумал товарищ лейтенант. Глянул на подшипники под доской, на которой возвышалось – ненамного, на корпус, – мужественное тело капитана. Товарищ Дол подмигнул. Лейтенант подмигнул в ответ…

– Отставить мужеложеское перемигивание, – сказал товарищ генерал.

– Так точно, товарищ генерал, – сказал капитан Дол.

Мужественно брякнул медалями, стиснул в руках краповый, в синюю полоску, берет.

– На тебя, капитан, надежда, – сказал товарищ генерал, потеплев в голосе, как бывает, когда в теплую ванную ссышь.

– Лейтеха молодой, обкатать надо, – сказал он.

– Чтобы все у вас чики пуки было, – сказал он.

– Дом не перепутали чтоб, адрес, – сказал он.

– Количество вещества, – сказал он.

– Чтоб не все как обычно было, – сказал он.

– А чтоб комар носу блядь не подточил, – сказал он.

– Все ясно, – сказал он.

– Так точно, товарищ генерал, – сказали капитан и лейтенант хором.

– Вопросы есть? – сказал товарищ генерал.

– Так точно, товарищ генерал, – сказал лейтеха.

– Это правда тротил в мешках? – спросил он.

Капитан Дол вздохнул, и едва не упал со своей досочки.

–… лейтенант, – сказал товарищ генерал.

– Мы со своим народом не воюем, – сказал он.

– Цель – повысить уровень бдительности граждан, – сказал он.

– А не посеять панику и смерть, – сказал он.

– Хотя в каком-то смысле… – сказал он.

– В мешках ведь сахар, – сказал он.

– А он в каком-то смысле, – сказал он.

– Тоже белая смерть, – сказал он.

Задумался, закурил…

– Можно идти, товарищ генерал? – сказал капитан Дол.

– Так точ.. – сказал товарищ генерал.

– Тьфу бля в смысле уматывайте, придурки, – сказал он.

– Одна нога там, другая здесь, – сказал он.

– Катись колбаской по Малой Спасской, – сказал он.

– Ковыляй потихонечку, – сказал он.

– А, ха-ха, ха-ха, – сказал он.

– И еще, пацаны, – сказал он.

– Да, товарищ генерал, – сказали пацаны хором.

– Сахар-то потом верните, – сказал товарищ генерал.

– В бухгалтерии, сукины дети, сто шкур с меня снимут, – сказал он.

– Сахар это для училища ФСБ, – сказал он.

– Сто порций компота для будущих лейтенантов, – сказал он.

Прищурившись, проводил взглядом капитана с лейтенантом. Закурил. Глянул на карту мира.

Тревожно пестрела она синими и красными флажками.

Вынув из карты синий, генерал поменял его на красный. Снова тревожно закурил, тряхнув непокорной челкой.

Застыл с двумя папиросами в пальцах.

* * *

Первым делом товарищ капитан Дол намочил сахар.

Ну, так как это делали недобросовестные сотрудники советской торговли с целью извлечения дополнительной прибыли из продуктов питания, находившихся в обороте советской торговли. Чего товарищ лейтенант, конечно же, не помнил. Поэтому глаза его – чистые, наивные, синие, как небо над березовой рощей в к/ф «Пушкин» с актером Безруковым в главной роли, – были круглыми и удивленными.

– А чего тут удивляться, – сказал товарищ капитан.

– Берешь, лейтеха, мешок сахара, – сказал он, взяв мешок сахара.

– Отсыпаешь из него ведро сахара, – сказал он, отсыпав ведро сахара.

– Выливаешь на мешок ведро воды, – сказал он, вылив на него ведро воды.

– И получаешь все тот же по весу мешок сахара, – сказал он.

– А ведро сахара берешь себе, на личные нужды, – сказал он.

– Служи, салага, как дед служил, – сказал он.

– А дед служил и не тужил, – сказал он.

– Да, но сахар же, – сказал товарищ лейтенант.

– Да, – сказал товарищ капитан, отсыпая ведро сахара из мешка.

– Он же того… – сказал лейтенант.

– Будет мокрый, – сказал он.

Тупой лейтенант мне попался, подумал товарищ капитан. Вздохнул. Глянул укоризненно. Поймал взгляд Нинки, на кухне сидевшей за мужчинами, да следившей, чтобы огурчики не заканчивались. Сказал:

– А батарея на что, лейтеха? – сказал он.

– Зенитная? – сказал лейтеха.

–… – сказал товарищ капитан.

– И где вас таких делают? – сказал он.

– На кузне, – сказал лейтенант.

– Гвозди бы делать из этих людей, – сказал он.

Говорил медленно – читал фразу на вымпеле, полученном за отличную подготовку к Олимпиаде училища. Которая была прям как Олимпиада 80—го года, потому что там тоже никаких американцев не было, а были только чекисты да черные. Что, впрочем, одно и то же, вспомнив национальный состав училища, подумал лейтенант.

– Батарея, да не та, – сказал капитан.

– Отопления, – сказал он.

– А не стыдно ли? – сказал лейтенант.

– В смысле? – сказал капитан.

– Ну, там, краст… ну бра… – забормотал лейтенант.

– Ты по описи сахара сколько взял? – сказал капитан.

– Сто кило, – сказал лейтенант.

– А вернешь сколько? – сказал капитан.

– Сто кило, – сказал лейтенант.

– ак чего ты целку из себя строишь, лейтенант, – сказал товарищ капитан.

– Нинка детишкам варенья сварит, – сказал он.

– А если… – сказал товарищ лейтенант.

– Думаешь, товарищ генерал не в курсе? – сказал капитан.

– Он, небось, туда уже три ведра воды вылил, – сказал он.

– Контора у нас демократичная, – сказал он.

– И потом, – сказал он.

– Зарплаты у нас скромные, – сказал он.

– Не за деньги работаем, – сказал он.

Дренькнула дверь, задрожало стекло. Заполнилась кухня звонкими голосами. Ванька, Васька да Машка вбежали комом сцепившимся. Залипли ручонки детские на шее лейтехи. Эх, хорошо как, подумал лейтенант. Да заради деток чего бы и не сцедить сахарку-то. Сказал:

– Наливай!

* * *

…сахар на батарее белел, словно героин в фильмах про наркобаронов.

– «Человек со шрамом», – сказал товарищ капитан, собираясь.

– Какой он все-таки… тонко чувствующий, – подумала Нина.

– Неужто он ее чпокнул, пока я в ванной блевал, – подумал товарищ лейтенант.

– Папка пошел долг свой выполнять, – подумали Машка Ванька да Васька.

– Хорошо я ее чпокнул, пока он в ванной блевал, – подумал товарищ капитан.

Накинул на себя плащ кожаный – урезанный наполовину, чтобы, значит, по полу не тащился, – дождался, пока лейтеха оденется, выкатился в подъезд. Подтянулся на руках, уселся лихо на перила, и как Кит Ветрогон в мультфильме про медведя Балу и других голливудских затейных животных, покатился вниз. Только глаза в темноте подъезда сверкнули! Лейтенант, даром, что здоровый, за капитаном еле поспел. С трудом поместился в машину-инвалидку. Сказал, глядя в зеркало заднего вида:

– Чисто, слежки нет.

Тронулись, встроились в бурное движение московское. Подрезали тачку крутую с мигалками, и едва водила пистолет было достал, сверкнули из-за лобовухи удостоверениями. Дождались, пока терпила сам у себя отсосет – капитан снимал на мобилу, – простили лоха, и помчались дальше.

– Товарищ капитан, – сказал лейтеха, волнуясь.

– Да, лейтеха, – сказал товарищ капитан, лихо нажимая на педали скорости палкой специальной.

– Расскажите… – сказал лейтенант.

– Про самое-самое свое задание… – сказал лейтеха.

Капитан задумчиво хмыкнул. Морщинами прорезалось мужественное, словно у актера в фильме про разведчиков, лицо.

– Значит, так, лейтеха, – сказал он.

– Шли мы караваном из Пянджского ущелья, – сказал он.

– А тут нам навстречу вылетает колонна вертолетов, – сказал он.

– И все «черные ястребы» – сказал он.

– ЦРУ и МИ-6, – сказал он.

–… в рот, – сказал лейтенант ошеломленно.

–… – недовольно покосился на него товарищ капитан.

– Виноват, товарищ капитан, – сказал лейтенант.

– В общем, беру я в правую руку свой «Калаш», – сказал товарищ капитан.

– А в левую миномет… – сказал он.

Закапал на лобовое стекло дожь. Ну, в смысле дождь, но любимый певец лейтехи, Юрий Юлианович Батька Шевчук, он же всегда говорит только «дожь».

– Грянул летний гром, – мысленно напел про себя лейтенант.

– И дожжем замыло, задолбало все вокруг, – пропел он.

Капитан рассказывал, и суровая правда войны его – немногословная, как все мужчины, – резала слух лейтенанта обнаженным и неприкрытым смыслом их трудной и такой нужной всем работы.

–… ой обнаженный и неприкрытый смысл, – сказал товарищ капитан.

–… нашей трудной и такой нужной всем работы, – сказал он.

–… надцать мошонок срезал и засушил, – сказал он.

Тронул мешочек, висящий на зеркале заднего вида.

Рассмеялся.

* * *

В подвале дома по указанному адресу Икс было сухо и тепло.

Вышел лейтеха из подвала, вынул из багажника мешок с мокрым сахаром, и потащил вниз. Затем и второй принес…

* * *

…когда дом с сахаром в подвале взорвался, старший лейтенант был в командировке.

Вернувшись, – загорелый, щетинистый, мужественный, – он долго стоял в кабинете товарища генерала, не слыша слов ободрения и утешения, не чувствуя похлопываний по плечу… Стоял и молча смотрел в карту с синими и красными флажками. Один из которых был воткнут в тот самый дом… Что взорвался, унеся жизни 156 жильцов. Среди которых были Нинок, Васек, Ванька, да Машка… Гулко и пусто, пусто и гулко будет отныне в моем сердце, думал лейтенант. Совсем как в доме, который у меня будет, если, конечно, дадут комнату в общаге по распределению. Ведь квартиры, как и дома, больше нет. Как и семьи… Так думал лейтенант и слезы катились по его мужественному лицу на бронежилет, а потом и на берцы, которые, он, конечно же, не успел снять после своей опасной командировки.

И которыми он в командировке бУхал.…

Раздавались гулким эхом вдалеке слова утешения товарища генерала.

–.. ваш рот, – говорил товарищ генерал.

– Кто же знал, что вы, притырки, – говорил товарищ генерал.

– Намочите тротил, – говорил он.

– И сопрете себе целое ведро, – говорил он.

– Вот он возьми, и не взорвись там где надо, – сказал он.

– И там, где не надо, взорвись, – говорил он.

– Вы же сказали, саха… – сказал лейтенант.

– Ты в разведке дебил или где? – сказал генерал.

– А маскировка? – сказал он.

Лейтенант молчал, окаменевший, прятал горе свое за щетинистыми бровями, сопел тяжело, старался не думать о плохом. Глядел на кадры репортажа, который ему показывали: с бегущей строкой, людишками, несущимися из дома, где два мешка сахару нашли – пресс-служба так и заявила, что, мол сахар, да учения, – и развалины своего дома. Того, где на батарее ведро тротилу высохло да взорвало все. Даже клочков от семьи не нашли…

–… ы не журись, Сашка, – услышал лейтенант.

– Сашка же тебя зовут? – сказал товарищ генерал.

– Колька, – сказал лейтенант безучастно.

– Колька, братан, не журись, – сказал товарищ генерал.

– Мы, твоя контора, твоя семья, – сказал он.

– Не оставим тебя в беде, – сказал он.

– Мы все тебе компенсируем, – сказал он.

– Вот тебе за Ваньку, – сказал он, протягивая конверт.

– Вот тебе за Маньку, – сказал он, протягивая второй конверт.

– А вот и Ваську, – сказал он, щедро даря третий конверт.

– За Нинку, извини, не положено, – сказал он, разведя руками.

– Она у тебя домохозяйка была и не застрахованная, – сказал он.

– К тому же, Игорешка, не убивайся ты так по ней, – сказал он.

– Гулящая она была, – сказал он.

– С капитаном Долом перлась, – сказал он.

– Который и придумал всю эту аферу с сахаром, – сказал он.

– Конечно, не просто так, а потому что он, – сказал он.

– Был давно уже перевербован, – сказал он.

– Когда?! – сказал лейтенант.

– Еще в Афгане, – сказал товарищ генерал.

Закурил, глядя на карту. Сказал горько:

– Он мне как сын был… – сказал он.

– Но однажды, – сказал он.

– Шли мы караваном из Пянджского ущелья, – сказал он.

– А тут нам навстречу вылетает колонна вертолетов, – сказал он.

– И все «черные ястребы»… – сказал он.

– ЦРУ и МИ-6, – сказал он.

–… в рот, – сказал лейтенант ошеломленно.

–… – недовольно покосился на него товарищ генерал

– Виноват, товарищ капитан, – сказал лейтенант.

– В общем, беру я в правую руку свой «Калаш», – сказал товарищ генерал.

– А в левую миномет… – сказал он.

– А когда бой кончилась, он и появился, – сказал он.

– Мол, контузия, был в канаве, – сказал он.

– Ради прикрытия, ноги себе отрезал, – сказал он.

– Но мы, конечно, рано или поздно разоблачаем всех, – сказал он.

Включил телевизор. На экране забегали полосы, потом картинка появилась. Висел на струнах фортепиано под потолком обрубок капитана Дола. Страшно похожий на какого-то удивительного парашютиста, вздумай тот отрезать себе ноги, раздеться догола, и обмотаться стропами без купола и отрезать себе мошонку.

Капитан кричал, и кричал страшно. Совесть, подумал лейтенант. Товарищ генерал кивнул.

– Совесть мучает, – сказал товарищ генерал.

Выключил экран, закурил. Помацал себе правую сиську.

– Сердце, лейтеха, – сказал он, поймав взгляд лейтенанта.

– Я же все через него пропускаю, – сказал он.

– Вы же мне как дети, – сказал он.

– Родные, – сказал он.

– А почему справа? – сказал лейтенант.

– Так мы ведь всегда правы, – сказал генерал.

Встал. Потянулся.

– Кстати, о детях, – сказал он.

– Мы тут с пацанами… – сказал он неловко.

– Раз уж такая фигня… – сказал он.

– Ну в смысле без детей… – сказал он.

– И твои погибли… – сказал он.

– Одиночество, тоска,, – сказал он.

– В общем, вот, – сказал он.

– В конце-то концов, дети вырастают и на хер шлют, – сказал он.

– Бабы все шлюхи, – сказал он.

– А это… не обманет не предаст… – сказал он.

Свистнул. Из-под стола вылезла овчарка.

– Вот тебе Джульбарс вместо семьи, – сказал товарищ генерал.

Пес, виляя хвостом, обнюхал берцы лейтенанта и задрал лапу. Это, наверное, чтобы сбить с толку поисковиков, подумал лейтенант. Джульбарс сел, оглядываясь.

– Джульбарс, – сказал ему лейтенант.

– Он на Джульбарса не отзывается, – сказал генерал.

– Только на Рекса, – сказал он.

Овчарка, заслышав «рекс», гавкнула утвердительно.

– Настоящий разведчик, – подумал лейтенант.

Кивнул генерал утешительно. Сказал в спину уходящему с верным псом лейтехе.

– И это, Петров, – сказал он.

– Антонов, – сказал, не оборачиваясь, Антонов.

– Антонов, – сказал генерал.

– Ведро сахару-то верни, – сказал он.

– В бухгалтерию, – сказал он.

* * *

Конечно, смирение к лейтенанту Антонову пришло не сразу.

Как ему и говорил и предупреждал о том штатный психолог ФСБ, который провел с ним три сеанса психотерапии, поначалу его будут мучить фантомные боли.

– Типа как капитана Дола по поводу ног, – сказал психолог.

– Только вы эти мысли гоните прочь, – сказал психолог.

– Потому что если мы их узнаем, – сказал он.

– То мучить вас будут не мысли, а мы, – сказал он.

– Так что просто начните рисовать, купаться с дельфинами, – сказал он.

– Выгуливайте собаку, учите ее всяким штукам, – сказал он.

Лейтенанту семья поначалу снилась. Детки играющие… Теплые, шелковистые волосы Нинки, живот ее, размякший после родов и такой… родной. Просыпаясь, лейтенант с болью видел, что рука его тонет в брюхе Джульбарса, который, скотина ебанная, упорно не желал спать на полу, а только на кровати. Первые несколько месяцев лейтенант пил. А когда понял, что ничего не помогает, ступил на скользкую тропинку предательства.

– Значит, Рексик, да – бормотал он.

– За семью и дом овчарку мне, – бормотал он.

– Вот как контора кровь оценила, – бормотал он.

Шептал что-то, выискивая в интернете. Наклонялся близоруко – что не мешало ему быть отличником по стрельбе и боевой подготовки, – к экрану. Недели поисков даром не прошли. Лейтеха отыскал настоящий оппозиционный портал в интернете! Назывался он «Советская пресса» – сокращенно svpressa. ru – и на нем было нарисовано красное знамя, две карикатуры на Контору и Президента-Главнокомандующего, а еще там были две фотографии мужиков в профиль.

И подпись.

– Побуяним против власти, мужики! – было написано там.

– Хватит ужо уродам пить нашу кровь, – было написано там.

– Скажем режиму «нет», – было написано там.

– Каждому, кто придет свидетельствовать за преступления режима, – было написано там.

– Два пива, гарцкая канарей… – было написано там.

– В смысле прямой эфир и место в Рядах Борцов, – было написано там.

А ниже, маленькими буквами, выходные данные, адрес и – «при содействии администрации президента РФ»

* * *

…в студии, откуда транслировалось все в интернет, – как в комнатке, где капитана Дола замучили, подумал лейтеха, – было очень светло. Стеклянный стол, микрофоны, книжки на полках. Маркс, Деррида, Кара-Мурза, Ленин – прочитал имена лейтенант. Все наши, с теплотой подумал он. Потрепал по холке Джульбарса. Глянул на мужика, который напротив сидел. Высокий, статный, молодой, в грубом рыбацком свитере, лицо волевое, красивое…

– Не иначе, как главный враг режима, – подумал лейтеха.

Подпер рукой щеку и приготовился рассказывать свою горькую правду. Начал подвывать тонко и горько Джульбарсик…

– Ну что пацаны, побуяним?! – сказал мужик в свитере фразу, которой, как объяснил он лейтехе, все развлекательные передачи у них начинаются.

– А сейчас, сограждане, – сказал мужик в свитере.

– Прямо в эфире, – сказал он.

– Нам расскажет Всю Правду, – сказал он.

– О Режиме и его кошмарных преступлениях, – сказал он.

– Раскаявшийся лейтенант ФСБ, – сказал он.

– Товарищ Антонов, – сказал он.

Тренькнул телефон у ведущего. Кивнул парень одобрительно лейтехе – мол, режь правду, как хирург матку, – а сам отошел в уголок, перетереть.

– Значит, люди добрые, – сказал лейтеха.

– Сам я лейтенант ФСБ и поручили мне как-то два мешка саха…

– ДОЛОЙ АНТИНАРОДНЫЙ РЕЖИМ, – сказал вдруг громко парнишка в свитере, прижимая телефон к уху.

– Ну это, ну да… я в общем сказать хоч… – сказал лейтеха.

– Путин ВОН! – сказал парнишка громко и микрофон на себя потянул.

– Два мешка сахара и по адре… – сказал лейтеха.

– ДОКОЛЕ НА ХА, – прокричал ведущий.

– Да что вы себе такое позволя… – сказал лейтенант.

– Я историю рассказать хочу, про троти… – сказал он.

– ВСЕ НА МАНИФЕСТАЦИИ, – проорал парень, пытаясь, почему-то, одной рукой отнять у лейтехи микрофон, а другой – зажать ему рот.

– Да я собственно, я и хочу расска… – сказал лейтеха.

– МЫ ВСЕ УСТАЛИ!!! – прогремел парень, содрав с себя свитер и пытаясь затолкать его лейтехе в пасть.

– Р-р-р-р, – зарычал Джульбарс.

– Два мешка сахара а он блядь тротил оказа… – попытался было лейтеха скороговоркой историю свою рассказать.

– Детки, Нинка, все прахом пошл… – сказал он.

– ДО-ЛО-Й ДО-ЛО-Й – проскандировал парень в свитере.

– Да дайте же расска… – хрипел лейтеха, на которого уже и другие ведущие навалились.

– ДОРОГОЙ ТЫ МОЙ ЧЕЛОВЕК, – прокричал статный парень.

– КАК ЖЕ МЫ ТЕБЯ ЦЕНИМ ЗА ПРЯМОТУ И ОТКРОВЕННОСТЬ, – прокричал он.

– ДАЙ ЖЕ Я ТЕБЯ РАСЦЕЛУЮ!!! – прокричал он.

– ЗА ПРАВДУ, – прокричал он.

– Да я же её еще не… – пропищал лейтеха.

– ЗА ТО ЧТО ТЫ С НАМИ ПРОТИВ РЕЖИМА, – крикнул ведущий.

Схватил лейтеху за голову и трижды, – по русскому обычаю, – крепко расцеловал в губы.

А потом вдруг успокоился и сел на свое место.

– Вот припадочный, – подумал лейтеха.

Взял себе микрофон, и сказал в него.

– ыыыыаааа аааыыыы, – сказал он.

– оооооооаааааыыыыеее, – сказал он.

– иииииоооеееееее аааооооыыыы, – сказал он.

После чего увидел, как по подбородку его струится кровь.

Целуя, ведущий откусил ему язык.

* * *

Штатный психолог конторы оказался прав.

После рецессии, лейтенанту Антонову стало намного легче. Он смирился, и никогда больше не пытался ни с кем поделиться с тем, что случилось в ту грозовую ночь, когда ему и изменнику капитану Долу поручили спрятать два мешка сахара в подъезде дома. Он даже не стал звонить на радио «Свобода» известному писателю Шандеровичу, потому что, – как объяснил психолог, – тот заради Конторы откусит не только язык…

Лейтенант стал смотреть телевизор и ему начали нравиться программы «Давай поженимся» – особенно лейтенант ценил советы свахи Розы Сябитовой, и даже в чем-то старался следовать им, – и все телепередачи Леонида Парфенова про Крымскую войну. Ну, ту, которую Крым выиграл.

Еще лейтенант Антонов стал смотреть все выпуски сериала «Комисар рекс».

Эта история про отважную полицейскую собаку навсегда заставила забыть его о бедах и неприятностях.

И, конечно, лейтенант полюбил гулять с Рексо… Джульбарсом, – который стал ему настоящим другом, и заменил, наконец, семью, – и даже начал учить его всяким штукам.

О некоторых из них он вычитал в разделе «Зоофилы» сайта эротических рассказов «Стульчик».

Недостаток

Русский шпион Эдуард Багиров знал, что президент России Дмитрий Медведев обязательно его спасет.

– Без базара, прилетит и спасет, – сказал седенький полковник ФСБ, принимавший у Эдуарда присягу, часы, ремень, и личное имущество.

– А как именно? – поинтересовался Эдуард.

– На вертолете, – сказал полковник.

– Ты, главное, верь, – сказал он.

Было это еще до отправки шпиона в командировку. Тускло горели в кабинете свечи, улыбался непроницаемо в углу портрет президента РФ Д. Медведева. Полковник встал и потянулся, а Эдуард быстро глянул в его бумаги и увидел фамилию собеседника. Полковник Шендерович.

– Наверняка псевдоним, – подумал Эдуард.

Полковник достал из буфета бутылку, рюмку, пистолет, чистый лист бумаги и ручку. Сел.

– Ты, Эдуард, отправляешься в Молдавию, – сказал он.

– Подлое и коварное правительство этой республики, погрязшее в коррупционных схемах, встряло уже у всего человечества в горле, как кость, – сказал он.

– Как кость, – сказал он, подумав.

– Все свои проблемы мы уже решили, так что… – сказал он.

– По поручению ООН, Великобритании и США независимое правительство Российской Федерации, – сказал он.

– Приняло решение немножко молдаван Подправить, – сказал он.

– А как я это буду делать? – спросил шпион.

– Как-как, вредить помаленьку, – сказал полковник.

– Водопровод, рельсы, терроризм, – сказал он.

– А можно… – сказал Эдуард покраснев.

– Ну, без этого… – сказал он.

– Я видите ли… ну… бывал… там.. и это… Молдавия… я… искренне… симпатична… и.. мне… ну там… вредить… ну не особо там хотелось бы… вот и поэ… – смущенно бормотал Эдуард под насмешливым взглядом полковника ФСБ Шендеровича.

– Молодежь-молодежь, – сказал с улыбкой полковник.

Снова встал, снова потянулся. Как он, наверное, устает, подумал тепло и с восхищением молодой шпион. Полковник сказал:

– В нашем деле эмоции это смерть, – сказал он.

– Помню, до тебя мы в Молдавию кадра одного забросили, – сказал он.

– Лоринков, но тот сам из молдаван, из бывших, – сказал он.

– Попал человек на родину, поддался эмоциям, и? – сказал он.

– Нашел проститутку какую-то, влюбился, они с ней банки грабили, ее потом пристрелили, – сказал он.

– Ну и Лоринков сам потом без вести пропал, – сказал он.

– Но тот был тонкой душевной организации, из писателей, – сказал он.

– Ты-то писанинкой не балуешься, я надеюсь? – сказал он.

– Никак нет, – сказал Эдуард, который и правда ничем таким не баловался.

Полковник кивнул, стал заполнять бланк договора. Шпион, кашлянув, спросил еще раз:

– А если попадусь… ну мало ли… помогут? – сказал он.

– Сам президент Медведев тебя и вытащит, – сказал полковник, не отвлекаясь от бумаг.

– Точно? – спросил ненавидящий себя в этот момент за малодушие Эдуард.

– Да чтоб мне матрац вместо бабы трахнуть, если совру! – весело воскликнул полковник ФСБ.

Эдуард, успокоенный, замолчал. Попытался вспомнить фамилию агента, пропавшего в Молдавии, да уже забыл. Помнил, что заканчивалась на «ов». Сказал::

– Скажите, а среди наших агентов так мало русских? – сказал он.

– А ты что, русский фашист? – сказал полковник.

– Никак нет! – сказал Эдуард.

Полковник кивнул и протянул бланк.

– Подписывайся, – сказал он.

* * *

… – айся, – сказал голос.

– Подписывайся ты, дрянь шпионская! – сказал голос.

Эдуард приоткрыл глаза. Все в камере качалось и дрожало. Из-за постоянного света под веками словно песка напихали. Нет, не сон, понял Эдуард. Все та же камера все той же молдавской тюрьмы, куда его бросили сразу по приезду в Кишинев. Наверняка, не обошлось без «крота». Кто же, кто, кто, мучительно пытался вычислить Эдуард.

Где, когда и, главное, как, была совершена ошибка?

– Подписывайся под признанием, – сказали сверху.

Над узником, стоял, широко расставив ноги, молдавский прокурор, одетый в кожаное пальто, розовую рубахи, брюки в полоску и с барсеткой. В общем, просто одетый как молдавский прокурор.

– Подписывайся, – сказал прокурор.

– Подписывайся, и сразу свет выключим, хавчика подтащим, – сказал он.

– Я гражданин Микронезии и прошу вызвать ко мне консула, – упрямо сказал Эдуард.

Прокурор покачал головой. В камеру зашел человек в костюме, с бородкой и, почему-то, значком «Отличник ГТО» на груди. Сам генеральный прокурор республики, понял шпион Эдуард. Собрался с силами и привстал на нарах. Сказал:

– Я гражданин Микронезии и тре… – почти сказал он.

– Твоя пусть заткнуться, гребанный русская свинья, – сказал прокурор.

Сел на стул, который несли за ним охранники, щелкнул пальцами. Появился столик, на нем ноутбук. Все бы сейчас отдал за то, чтобы проверить личные сообщения в «Одноклассниках», подумал Эдуард. Прокурор открыл страничку в интернете, – Эдуард успел заметит что-то вроде»… ереводчик. мд», и стал заполнять левую половинку экрана. Нажал на «энтер». Стал читать:

– Твой понять что нет смысл сопротивляться нашей система правоохранитель поскольку мы раскусать как крепкий орех и лучше твой дать признаний чтобы пожалеть мягкий приговор получать иначе собаке собачья смерть шпионам, – прочитал прокурор.

Помолчал, снова набирая текст в электронном переводчике. Дождался результата, продолжил.

– Мы осведомлять что твой калека духовный тратить наш нерв церебральный и время на поиметь информация о нашей республик солнечный европейский будущий чтобы животный русский там не срать, и победа быть будущий время инфинитив за наш, – сказал он.

Снова запечатал. Нажал на «энтер». Прочел:

– Если твой не согласиться пойти на встречный полоса правил ПДД при чем тут на фиг ПДД не понять ну ладно твой короче быть контра наша тебя операция оперировать смена пола и знакомить с двухметровый красавец разведчик любить танцевать ужинать трахаться детей рожать твой закричать на русский и все равно разоблачиться, – сказал он.

Шпион молчал.

– Как говорить твой народ сколько ни вейся бельевой веревка один хер она находить свой конец идеоматически тоже хер… – сказал прокурор, глядя в экран.

– Ни хера не понимать, – сказал он озадаченно.

Эдуард упрямо молчал.

– Твоя есть любой случай мясо для гаубиц и жертва отданный без кредит и возврат, – сказал прокурор.

– Мы запросить Москва рассадник зла мир уроды отвечать нам ты есть не разведчик отказаться от твой, – сказал он.

– Моя может приказать твой обезгла.. обегла.. обеза… – сказал он.

– Короче голова с плеч топор прямо здесь и никто ничего не узнать, – сказал он.

– Понимать? – сказал он.

– Я ничего не знать, моя гражданин Микронезии, – сказал Эдуард.

Прокурор пожал плечами, встал, закрыл ноутбук.

– Моя твоя давать шанс последний, – сказал он.

– Хотеть небось порыться в аккаунт Одноклассник? – сказал он с издевкой.

– Палачи, – сказал Эдуард.

…отвернулся к стене, дождался, пока прокурор уйдет. Вспомнил, как тот пытался говорить по-русски и воспоминания нахлынули на Эдуарда. Еще каких-то семь-шесть лет назад, – подумал узник с неожиданной грустью, – я и сам так же разговаривал на языке делопроизводства Конторы. Разведчик вспомнил, как мучительно давались ему чеченские суффиксы и ингушские спряжения… Вариативные формы неправильных глаголов каракалпакского языка и строадыгейские склонения… Но что поделать, надо было учиться! Ведь ему сам бог велел знать эти языки лучше носителей. Ведь у Эдуарда была страшная тайна…

– И мы знаем вашу страшную тайну, Эдуард, – сказал вдруг голос за спиной узника.

Тут Эдуард вздрогнул, потому что голос говорил на хорошем русском языке.

– Не так ли, Иван? – мягко сказал голос за спиной.

И тут Эдуард вздрогнул еще раз, потому что это и была его страшная тайна: при поступлении в Академию ФСБ он скрыл свое происхождение. Ведь на самом деле он был чистокровный русский. Иван Босяков из села Иваньевка, что в Рязанской области…

– И эта тайна мучит вас… – сказал голос.

Тут Эдуард не выдержал, и обернулся. Перед ним сидел… без вести пропавший агент Лоринков! От увиденного Эдуард снова вздрогнул, теперь уже в третий раз.

Пропел за стеной петух. Все как в Библии, понял Эдуард.

– Человек вынул нож, серый, ты не шути, – грустно пел петух в соседней камере.

– Хочешь крови, так что же, – пел он.

– Дай мне, урке, уйти, – пел он.

* * *

Больше отпираться не имело смысла, игра выходила на новый уровень, понимал Иван-Эдуард. Так что он принял предложенную Лоринковым папиросу «Жок», и волна ароматного дыма заполнила камеру. Лоринков улыбался и для погибшего выглядел удивительно хорошо..

– Мне сказали, вы погибли, – сказал Эдуард.

– А, Молдавия, – сказал Лоринков.

– Все переврут, – сказал Лоринков.

– Меня просто перевербовали, – сказал он.

– Деньги? Слава? Пытки? – сказал Багиров.

– Как вы, русский, могли предать Москву? – сказал он.

– А, бросьте, – сказал бывший штабс-капитан ФСБ Лоринков.

– Потому и предал, что русский, – сказал он.

– В Москве нынче одни педерасты, хипстеры да молдаване, – сказал он.

– Но что мы все обо мне? – сказал он.

– Сколько вы здесь? – сказал он.

Шпион Эдуард попытался вспомнить.

– Третий месяц, – сказал изменник Лоринков.

– Три месяца вы кушаете баланду, подвергаетесь беспрерывным допросам и слушаете 24 часа из радиоточки музыку композитора Доги… – сказал он.

– Кстати, ВЫКЛЮЧИТЕ РАДИО! – сказал он в потолок.

Музыка утихла, и Эдуард понял, что он впервые за три месяца находится в тишине. Слезы выступили на его глазах.

– Иван, – проникновенно сказал Лоринков.

– Вы здесь уже три месяца, а Медведев ваш так за вами и не прилетел, – сказал он.

– Откуда вы знаете про Ме… – пролепетал Эдуард.

– Это ваше первое задание? – сказал с улыбкой Лоринков.

– Не отвечайте… вижу что первое… – сказал он.

Встал, потянулся. Глаза у него были озорные, но грустные.

– Эдуард, – сказал он.

– Времени очень мало, поэтому я по существу, – сказал он.

– Нам нужно, чтобы вы признались в том, что вы русский шпион, – сказал он.

– Очень нужно, – сказал он.

– Кстати, это так оно и есть, – сказал он.

– Я сейчас вас попробую уговорить и тем самым окажу услугу, – сказал он.

– Вы ведь не хуже меня знаете, что власть в России нерусская, – сказал он.

– Тут, в бантустанах, местные тоже, конечно, не сахар, – сказал он, поморщившись.

– Я прокурора этого, что у вас сейчас в камере был, три года учил галстук завязывать, – сказал он.

– Чувствую себя иногда как Робинзон Крузо, у которого в подчинении три сотни Пятниц, – сказал он.

– Ну или как Грэм Грин на Гаити, – сказал он.

– Тем более, что Грэм не только разведчиком был, как я… – сказал он.

–… но и пописывал тоже… – сказал Лоринков.

– Хотя, конечно, Грин говно против меня! – сказал он.

– Я ведь не хуже чем Мейлера писать умею! – сказал он.

– Впрочем, простите, увлекся, в глуши тут и поговорить не с кем-с, – сказал он виновато.

– А туземцы и право скушные, – сказал он.

– Обижаются все время, каждый год дело на меня открывают, – сказал он.

– То за национальную рознь, то за великодержавный русский шовинизм, – сказал он.

– Правда, потом вспоминают, что я единственный, кто его оформить по-человечески в состоянии, – сказал он.

– Приходится все аннулировать, – сказал он.

– Так возвращайтесь, – сказал Эдуард, почуяв, как изменилось настрение собеседника.

– Со мной… на родину… – сказал он.

Лоринков рассмеялся.

– Там, где я сейчас, вход рубль, вход два, – сказал он.

– И говорю я, конечно, не о конторах гнилых, – сказал он.

–… что вашей, что нашей… – сказал он.

Помрачнел. Встал со стула, на котором сидел, вальяжно развалясь.

– Мне вас по-человечески жаль, Иван Багиров – сказал он.

– Ждет вас Страшное, – сказал он.

– Право, признавайтесь, – сказал Лоринков.

– И бить мы вас вовсе не будем, не дождетесь, – сказал он.

– Мы просто сегодня ночью покажем вам КОЕ-ЧТО, – сказал он.

– И вы или согласитесь с нами сотрудничать, или завтра уже не будет, – сказал он.

Эдуард отвернулся к стене и замолчал. Лоринков улыбнулся.

– Мне нравится пыл вашей юности, – сказал он.

– Сам я тоже был когда-то таким… – сказал он.

– Нонконформистом, – сказал он.

На секунду на лицо изменника легла легкая тень. Но русский шпион Багиров ее не увидел. Отвернувшись к стене, он повторял про себя «не сдаваться, не сдаваться, не… медведев прилетит, медведев прилетит, медведев прилети…».

– Значит, этой ночью меня расстреляют, – сказал Эдуард.

– Хуже, – сказал Лоринков.

– Скажите тогда… ведь все равно уже… на чем я прокололся? – сказал Эдуард.

– Как и положено новичку, на женщине, – сказал Лоринков.

– Потупчи… попутчи… – сказал он.

– Пардон, одичал тут с дикарями бессарабскими-с, русский забываю, – сказал он.

– Попутчиц надо выбирать тщательнее, – проговорил он четко.

Эдуард закусил губу. А ведь ему так хотелось верить, что та чернявенькая студентка журфака МГУ, что ехала с ним в купе из Москвы в Кишинев, влюбилась в него совершенно бескорыстно, а не за ту тридцатку и бутылку «Хеннеси». Как там бишь ее фамилия была? Укропова? Что-то в этом роде… А, Морару!

– Наташа, – горько подумал он.

– Ее кстати и правда Наташа зовут, – сказал Лоринков.

– Хотите свиданку устрою? – сказал он.

– Правда, еще тридцатку придется отстегнуть, – сказал он.

Эдуард, закусив губу, молчал.

– Я вас, Эдуард, приглашаю на казнь, – сказал Лоринков с торжествующей улыбкой образованного человека, которому наконец-то представилась возможность своей образованностью блеснуть.

– Улавливаете игру смыслов? – сказал он.

–… – упрямо молчал шпион.

– Сейчас вам принесут пижаму, еще «Жока», обед и ноутбук, – сказал Лоринков.

– Шарьтесь в сети, сколько Вам угодно, – сказал он.

– Пишите Медведеву своему… Папе Римскому… в контору, – сказал он.

– Хоть в ООН пишите, – сказал он.

– Дайте только слово офицера, что про меня не напишете, – сказал он.

– Я официально мертв, и мне оживать нельзя, – сказал он.

– Я в алименты трем женщинам торчу, – сказал он.

– Обещаю, – сказал великодушный Эдуард.

– До полуночи, – сказал. Лоринков.

Вышел, скрипнула дверь. Потом еще раз скрипнула. Это принесли ужин.

Запахло жареным.

* * *

Поев, Эдуард вышел на связь с друзьями из центра. Первым в видеомосте появился хриплый бородач с похмельной рожей. Эдуард узнал в нем координатора центра психологической подготовки агентов.

– Эдька мля, ты там однако не сдавайся, – прохрипел бородач.

– Пендосы всякие думают что сила в авианосцах и базах, однако они тупые, – прохрипел он.

– А вот фиг там, сила в правде однако, – проскрипел он.

– Мы сто раз покажем молдавским уродам передачу боевого НЛП, и они однако зассут, – сказал он.

– Главное однако терпение! – сказал он.

Эдуард хотел сказать, что терпел достаточно и его этой ночью, видимо, расстреляют, но бородач выпил еще, блеванул и отключился – и от видео-конференции тоже. Следующим на экране возник товарищ Эдуарда по академии. Псевдоним его был Рыков, потому что он жил в квартире когда-то расстрелянного его прадедушкой деятеля социалистической революции 1917 года.

– Говорили же мы тебе Эдька, что русские своих не бросают, – сказал он.

– Костян! – обрадованно сказал Эдуард.

– Эдяра! – сказал Костян.

– Костян! – сказал Эдуард.

– Эдяра! – сказал Костян.

– Значит, ситуация така… – начал Эдуард.

– Ну, мне пора, если чего, звони! – сказал Костян.

– Держись там, братан, – сказал Костян.

Эдуард грустно посмотрел на следующее включение. Это была его добрая знакомая, Таня Геворкян, которой для вступления в Академию не пришлось и фамилию другую придумывать.

– Эдичка, – сказала она, улыбаясь.

– Танек, – сказал, улыбаясь, Эдуард.

– Эд-ё-ё-ё-к, – сказала Тамара.

– Т-а-а-а-нек, – сказал Эдуард.

– Эдичка, Эдюлечка, Эдюничка, – сказала Таня.

– Танек, Танюшка, Танюлечка, – сказал Эдуард.

– Ах ты солнышко, – сказала она.

– Ах ты зайка, – сказал он.

– Как дела? – сказал он.

– Вчера в клубе бухали, а в обед уже – на показ.. – сказала она.

–… а вечером тусим на вечеринке GQ, там как раз наш человек, Захарушка, человеком года стал, – сказала она.

– По культурной линии, – сказала она.

– Но что я о нас, – сказала она с любовью.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она.

– Спишь небось сутки напролет, курорт… – сказала она.

– А у нас… – сказала она.

– Кокаин, коктейли, пробки… – сказала она.

– С каким удовольствием я бы села в тюрьму вместо тебя! – сказала она.

– Отдохнуть, выспаться, посвежеть… – сказала она.

– Ты держись там, – сказала Эдуард, и ему стало стыдно из-за того, как он преувеличивал свои проблемы, в то время, как его друзья и соратники, не щадя себя, бьются за Россию в Москве.

– Мы тут и за тебя тоже бьемся, – сказала она.

– За Россию, за Москву, – сказала она.

– Чтобы козлы всякие не выбрали себе русских фашистов во власть, – сказала она.

– Стоим стеной, – сказала она.

Эдуард послал подруге воздушный поцелуй. Экран погас…

В камеру зашел Лоринков. Был он, почему-то, в одежде ловца крокодилов из одноименного сериала «Нэшионал джеографик»: шорты и майка цвета хаки, ботинки на высокой шнуровке, сачок… Выглядело это странно, но Эдуард решил вопросов не задавать. А Лоринков и в эти условиях дал понять, что в нем осталось хоть что-то человеческое.

– Выпить напоследок хотите? – сказал сказал он.

* * *

…в мрачном цементном подвале, освещаемом лишь чадившими факелами, Эдуарду развязали руки. Толкнули вперед.

– Снимайте повязку, – велел Лоринков.

Эдуард подчинился и… чуть было не упал. Перед ним был обрыв высотой примерно в двадцать метров.

– Здесь и расстреляете? – сказал он, выпрямив спину.

Лоринков молча подошел и стал глядеть напряженно вниз.

– Не появился, знать, батюшка, не осерчал еще, – сказал он шепотом.

– Он ведь, зелененькай, знает, когда теплого-то подают, – сказал он.

Тоскливо заиграл где-то в коридорах молдавского КГБ охотничий рожок. Плеснуло внизу что-то мощное.

– Что… что… что вы несете? – сказал Эдуард, уже ЗНАЯ.

Лоринков вместо ответа кивнул вниз и быстро отошел назад. Опустилась за спиной Эдуарда металлическая решетка.

– Послушайте к чему весь этот ци… – сказал Эдуард, как вдруг перед ним выросло на мгновение Нечто ужасное.

Оно появлялось на доли секунд и исчезало. Мутное, склизкое чудовище с телом крокодила, лапами игуаны и хвостом варана, – двадцатиметровой высоты, – поднималось на задние лапы, чтобы подпрыгнуть, а потом со всех сил обрушиться вниз. И тогда фонтаны грязной воды окатывали несчастного пленника. Эдуард окаменел. Из-за рева чудовища и содроганий стен происходило, казалось, небывалое землетрясение. Багиров понял, что он пропал. С обратной стороны коридора бесилось другое чудовище – Лоринков.

– Сейчас батюшка вас еще не видит, – кричал Лоринков.

– Но запах, запах, ох, чует, он запах! – кричал Лоринков.

– И как учует крепко, так сразу и хап! – кричал он.

Эдуард, – отвернувшись от пропасти, в которую его неумолимо тянула мигом расстроившаяся от страха система координации, – вцепился в решетку.

– Прошу вас… умоляю… что это? – бормотал он, чувствуя, как бьется в его голову предвестие инсульта.

– Молдавское бессознательное, – прокричал Лоринков.

– А-а-а-а-а-а!!! – истошно закричал Эдуард,

– Как границы после независимости открыли… – кричал Лоринков.

–… так и контрабандой стали крокодильчиков нелегально для коллекций частных завозить, – крикнул Лоринков.

– И-и-и-и-и-и-и!!!! – истошно визжал пленный разведчик.

–… а потом в канализацию смывали, – кричал Лоринков.

– Вот и выросли… за 20 лет… ровесники независимости… – кричал он.

– А-а-а-а-а-а!!!! – кричал Эдуард.

– Так что, сдаетесь? – сказал Лоринков.

Чувствуя, как сзади к спине его прикасается что-то когтисто-зловонное, русский шпион «Эдуард» потерял сознание…

* * *

…свет проникал в глаза сначала узкой полоской, потом хлынул потоком. Значит, я щурился, а потом раскрыл глаза широко, понял Эдуард. Моргнул несколько раз. Пред ним, в белых халатах, стояли его друзья. Однокашник Костян, подружка Таня, хриплый Валерка «Однако», полковник Шендерович и…

–… президент Российской Федерации Дмитрий Медведев, – сказал трубнй голос глашатая.

Эдуард, пошатнувшись, попытался сесть.

– Лежи, лежи, дружочек, – сказал президент.

– Дмитрий… – сказал Эдуард.

– Дмитрий Анатолье… – сказал он.

– Я знал, – сказал он.

– Знал, что вы прилетите и спасете, – сказал он.

– Анатольич, – сказал он.

– Толик, Толяныч, браза, – сказал он и заплакал.

– Они меня пытали, – сказал он.

– Но я им ничего не сказал, – сказал он.

Президент улыбнулся, снимая агента на мобилу.

– Ты и не мог, дружок, – сказал он.

– Ты был отвлекающей мишенью, – сказал он.

– Наша сотрудница Наташа навела их на тебя, как на ложный след, – сказал он.

– Кстати, она не предатель, как ты подумал из-за клеветы подонка Лоринкова, – сказал он.

– Она тоже служит в ФСБ, – сказал он.

Друзья расступились, и Эдуард увидел, что за ними стоит, смущенная, Наташа Морару. Она была, почему-то, в подвенечном платье.

– А чего тянуть? – озорно сказал президент, увидев смущенное удивление во взгляде Эдуарда.

– Программа демографического развития РФ предполагает, что вы еще и 100 тыщ рубликов получите! – сказал он.

Друзья захлопали, Наташа, смущенно покусывая усики, раскраснелась. Эдуард, не веря счастью, глупо улыбался. Потом вдруг посерьезнел. Сказал:

– Дмитрий Анатольевич, – сказал он.

– Я… мне… я бы в общем… – сказал он.

– Я хочу разоружиться перед товарищами, – сказал он.

– Говори, сынок, – сказал ласково Президент.

– Я… в общем… – сказал Эдуард Багиров.

– Я не Эдуард, а Иван, – сказал он.

– И я русский… – сказал он шепотом.

Друзья стихли. Но президент РФ улыбнулся и приложил палец к губам разведчика. Он сказал:

– Тс-с-с-с, дружище, – сказал он.

– Тебе нельзя волноваться, – сказал он.

– Мы все знаем, дружище, – сказал он.

– И всегда знали, Иван, – сказал он.

Эдуард зажмурился. Валерка достал «узи». Костян – обрез, Таня – просто кривой нож…. Но президент сказал:

– У каждого из нас есть маленький недостаток, – сказал он.

Подмигнул. Вышел. Друзья, спрятав оружие, стали обнимать Эдуарда. Он же плакал от счастья, ушам своим не веря. Тем более, в них все еще стоял ровный, ужасающий своей монотонностью гул молдавского бессознательного.

Которое, – знал Эдуард, – останется с ним навсегда.

И всю оставшуюся жизнь он пытался понять, не чудится ли она ему.

И на Мрасе дубут блябони вцести

– Двадцать, девятнадцать, – сказал механический голос.

– Восемнадцать, семнадцать, – сказал Лоринков.

– Заткнись, – сказал механический голос.

– Сбил со счета, – сказал голос.

– Извините, я нечаянно – сказал Лоринков.

– Скафандр проверил? – сказал голос.

– Так точно, – с радостью сменил тему Лоринков.

– Начинаем отсчет, – сказал голос.

… – кивнул Лоринков.

– Чего ты молчишь? – сказал голос.

– Вот когда от него нужно «есть», он молчит, – сказал голос.

– А когда ему нужно заткнуться, он болтает и болтает, – сказал голос.

– Молдаване, – сказал голос.

– Знаешь что, – сказал Лоринков.

– Где здесь выход? – сказал он.

– Не горячись, – сказал еще один голос.

– Горячие молдавские парни, – сказал он.

– И ты цыц, – сказал второй голос первому.

– Начинаем отсчет, – сказал голос.

– Володя, помни, сколько мы потратили на обучение одного космонавта, – сказал голос.

– Я помню, – буркнул Лоринков.

– Помни, что на тебя смотрит вся Россия, – сказал голос.

– Что тебя слушает вся Россия, – сказал голос.

– И как мы материмся, тоже слышат? – нездорово возбудился Лоринков.

– Хер там, – сказал голос.

– Для ботвы мы поставили запись, – сказал голос.

– Скажите, а перед Новым Годом такая же фигня? – спросил Лоринков.

– Ну, когда вы перед Кремлем, в полночь, и трезвый? – сказал он.

– Володя, – сказал тепло голос.

– Будешь много трындеть и совать свой нос, куда не следует, – сказал голос.

– Останешься на орбите, как космический мусор, – сказал голос.

– Виноват, – сказал Лоринков.

– Помни, твоя задача состоит в том, чтобы выполнить задачу, – сказал голос.

– И чтобы не ссать у меня, – сказал голос.

– Пацан сказал, пацан сделал, – сказал голос.

– Все сделаю, ваше благородь, – сказал Лоринков.

– Бухнуть можно? – спросил он.

– Пей на здоровье, – сказал голос. – Все от страха пьют.

– Буль-буль, – сказал Лоринков, отпив из грелки, которую прятал в скафандре, и в которой прятал спирт.

– Ну, Володя, будем прощаться, – сказал тепло первый голос.

– До свидания! – сказал Володя.

– Помни, на Марсе притяжение в сто раз больше нашего, – сказал голос.

– Поначалу тебе будет тяжело, но потом ты привыкнешь, – сказал голос.

– Первые десять лет будешь вкалывать, как раб на галерах, потом пойдут проценты, – сказал голос.

– Не давай много воли таджикам, не корми хохла чересчур обильно, и – держи прибалтов в черном теле, – сказал голос.

– Вас понял, – сказал Лоринков.

– Топливо проверили? – сказал главный инженер.

– Так точно, – сказал Лоринков.

– Ну, с Богом, – сказал голос.

– Двадцать, девятнадцать, восемнадцать… – начал он обратный отсчет.

Полковник ВВС ВС РФ Лоринков, никогда не садившийся за руль самолета, – именно так он и называл штурвал, за что его не пустили бы даже в кабину пилотов, – смотрел на оранжевые всполохи Байконура. Где-то, объятые пламенем, бегали казахи из заправочного отсека, которых просто забыли, а потом забыли потушить. Но казахов никто не считал. Как сказал полковник Лоринкову механический голос, русские на казахах отыгрывались за то, что русские были для Людей кем-то вроде казахов. А Людьми была таинственная и могущественная корпорация, подчинившая себе весь мир, и орудовавшая руками мировых правительств.

– То есть, и даже вы….? – спросил Лоринков, примеряя новую форму.

– И даже я, – грустно сказал голос.

– Но смотри у меня, – сказал голос.

Конечно, у голоса было тело. Просто оно было таким невыразительным, неприметным – ну так таких и набирали, объяснил голос, – что Лоринков предпочитал слушать голос. Да и второго руководителя проекта «И на Мрасе дубут бляблони вцетси» голос был куда выразительнее внешности, хотя выглядел он, – признавал Лоринков, – более колоритно. Обычно голоса делились на Хорошего и Плохого, но так часто менялись местами, что Лоринкову, по сути, уже было безразлично, кто из них кто. Мусор, он и есть мусор, думал постоянный воспитанник комнаты трудных подростков отдела полиции города Кишинева номер 14 в 92—94 гг. Володя Лоринков. Кто был в тюрьме, тот не забудет, кто не был, не поймет, на, думал он. Журавли летят над нашей зоной, думал он. Хоп-мусорок, не шей мне срок, думал он. О чем это я, думал он. И улыбался двум мужчинам с выразительными голосами.

Так или иначе, а эти люди дали ему путевку не просто в жизнь…

На Марс!

* * *

…Участником космической программы по покорению Марса будущий полковник авиации Лоринков стал совершенно случайно. Можно сказать, против воли. Он стоял в то морозное утро – позже писал Лоринков в блокнотик, который собирался продать по возвращении с Марса издателям, – на Каширке. Или Пречистенке? А может, Химке? Лоринков не знал, он постоянно путал эти дурацкие московские названия, в которых могут разобраться только москвичи. Те самые, которые проносились мимо Лоринкова на дорогих автомобилях, лишь изредка притормаживая. Тогда Лоринков, прыгавший на обочине, как большая дрессированная обезьяна в оранжевой жилетке, бросался машине наперерез, стучал в окошко – очень нежно, чтобы не возбудить даже намека на недовольство владельца авто, – и кричал:

– Плитку кладу, заборы ставлю, – кричал он, окутанный клубами пара, потому что на улице было минус 25.

– Огород вскапываю, сантехнику ремонтирую, – говорил он.

– Все виды строительных работ, – говорил он.

– Стройка от «а» до «я», – говорил он.

Может, дела бы шли хорошо, – все-таки Лоринков разбирался в маркетинге, потому что работал охранником в маркетинговово-консалтинговой фирме, когда его уволили, – если бы не тысячи три узбеков и таджиков, которые подбегали к машинам вместе с Лоринковым. Они тоже предлагали услуги строительства от «а» до «я» и брали клиента низкой ценой и сплоченностью. Иногда случались курьезы. Бывший pr-менеджер и неудавшийся писательЛоринков, которого безработица заставила приехать унижаться в Москву – в письмах родным он, как и все молдаване, называл это «покорить столицу», – вспомнил блестящий джип, под колеса которого он едва не попал. Из машины вышел лысый и щуплый крепыш – противоречивый, как вся его внешность – и долго бил Лоринкова черенком от лопаты, который вынул из багажника. Крепыш явно был культурным человеком, потому что бил работягу не молча, а что-то рассказывал.

Лоринков не запомнил – там было что-то про «гламурный протест-лайт от маркетологов из ФСБ», «опять сорвали финансирование на Свободную прессу» и «революционные колонки в Снобе».…

Крепыш, бережно вытерев черенок курткой Лоринкова, захлопнул багажник. Сплюнул. Закурил. Прищурился. Стал очень похож на Горького. Сказал:

– Не обижайся, братан… – сказал он.

– Иногда залезешь в интернет, прочитаешь гадостей про себя, – сказал он.

– Все нервы обнажаются как купальщицы на одноименной картине Моне, – сказал он.

– Потом мысленно ответы сочиняешь, – сказал он.

– А тут ты подвернулся, – сказал он.

– Под машину зачем-то прыгнул, – сказал он.

– Плитку я… того… кладу… – прошептал Лоринков.

– Бедствую тут… – сказал он, плача.

– Ты безграмотный трудящийся, – сказал ласково крепыш.

– Видишь Кремль? – спросил он.

– Да, – на всякий случай соврал Лоринков, понятия не имевший, как он выглядит, этот Кремль.

– Бери топор, факел, и ступай бить тех, кто там сидит, – сказал крепыш.

– Да, конечно, прямо сейчас бегу, вот только попустит, – сказал Лоринков, боявшийся прогневить крепыша.

– Бить их, жечь их, запомни, Кремль, – сказал крепыш.

– Да, конечно, вот только полежу чуть-чуть, соберусь с силами и пойду жечь и бить Кремль, – пообещал Лоринков, слабея от потери крови.

– Я, кстати, туда сейчас еду, – сказал крепыш.

– Подвезёте? – спросил Лоринков.

– Нет, машину испачкаешь – сказал крепыш, – да и по другим делам я туда еду.

– Я туда чай пить, – сказал он.

– С плюшками, – сказал он.

Лоринков на всякий случай притворился мертвым, и лишь услышал, как джип, газанув, умчался.

* * *

Лоринков, в принципе, умирал, как вдруг услышал топот тысяч ног. Приоткрыв глаз, мимикрирующий под покойника гасарбайтер увидел несущийся кортеж. Таджики и узбеки, визжа под ударами милицейских дубинок, разбегались, словно жители покоренного Иваном Грозным Казанского ханства. Внезапно кортеж притормозил. Блестящий автомобиль стоял как раз напротив Лоринкова. Не к добру, вспомнил блестящий джип крепыша гастарбайтер, снова будут бить. Из машины вышел невысокий мужчина в отличном кашемировом пальто, в каких ходил весь Кишинев в сезоне 2002—2003 гг. Мужчина подошел к Лоринкову и спросил:

– Национальность, – спросил он.

– Молдаванин, – сказал Лоринков.

– Ну-ну, – сказал мужчина.

– Не нужно унижаться, милейший, – сказал он.

– Будь смелее и не трусь, – сказал он.

– Помни о чувстве собственного достоинства, – сказал он.

– Понял, молдаванин? – сказал он.…

после этого начались чудеса. Лоринкова втащили в машину, которая изнутри больше напоминала космический корабль – «из бывшей станции Мир и переделали», сказал мужчина в пальто, – и угостили шампанским. Вытерли кровь и сопли. Внимательно выслушали историю насчет обидчика.

– Ты не сцы, Володя, – сказал Лоринкову еще один мужчина в костюме.

– Я знаю этого хулигана, – сказал он.

– Это очень плохой человек, националист и болтун, – сказал он.

– Нацбол, сокращенно, – сказал он.

– Зовут его Захар, а фамилия его все равно никому ничего не скажет, – сказал он.

– Это некий блогер prilepin – сказал он.

– А нам не по херу? – сказал он.

– Мы нефть качаем, – сказал он.

– Но ты все равно не думай, что мы это так оставим, – сказал он.

– Мы его обязательно накажем, замочим в сортире, – сказал он.

– Не беспокойтесь, Володя, – сказал он.

– В глаза смотреть, чмо – сказал он.

Лоринков послушно поглядел в глаза мужчины и разглядел бездонную глубину подвалов Лубянки. Попал, подумал Лоринков. В смысле, пропал, подумал он.

– Что вам от меня нужно? – спросил он.

– Я молдавский гражданин и требую консула, – сказал он.

– Молдавского консула, – сказал он.

– Ха-ха, – сказали мужчины.

– Ваш консул прыгает под машины, предлагая поставить забор, – сказал мужчина.

– Где-то на Пречистенке, или какой другой «-истенке», – сказал он.

– Фиг знает, я не москвич, – сказал он.

Машина въехала на территорию Кремля. Лоринков мельком увидал охрану, танцующую лезгинку у Вечного огня – «пересменка», буркнул мужчина в пальто, – и хотел было спросить, где тут Царь-пушка, как сам ее увидал.

– Вау, – сказал Лоринков.

– Вот она, Царь-пушка, – сказал он.

– Так вот ты какая, знаменитая Царь-пушка, – сказал он.

Подошел к молодому, озорному бородатому мужчине в спортивном костюме и с огромным пистолетом «Стечкин» из золота на поясе. Восхищенно прикоснулся к оружию.

– Моя пушка не трогать, а то башка прострелить, – сказал мужчина.

– Как фамилия? – строго спросил он Лоринкова.

– Лоринков, – сказал Лоринков.

– Бывший молдавский писатель, – сказал он.

– В мой библиотека нет такой писатель, – сказал строго мужчина со «Стечкиным».

– Значит, нет такого писателя вообще, – сказал он.

– Вас понял, – сказал плиточник Лоринков.

Горец продолжил смотреть футбольный матч «Терек-Манчестер Юнайтед» по телевизору. Лоринков пошел дальше по коридору, ориентируясь по черным пальто новых знакомых. В большом зале, похожем на лабораторию, они накинули белые халаты, заставили Лоринкова сделать то же самое. Зал оказался похож на гигантский завод. Мимо то и дело сновали люди, по стеклянным трубкам текли жидкости разного цвета, плескались в чанах какие-то колбы… Очень похоже на рекламу зубной пасты «Колгейт», подумал Лоринков. Да, ее тут и снимали, подтвердили мужчины.

– Ты, Володя, наверное, уже узнал нас, – сказал мужчина с бездонными глазами.

– Да, вы Владимир Владимирович Пу… – сказал Лоринков, и почувствовал на губах вкус крови.

– А вы Дмитрий Анатольевич Ме… – сказал он, и сплюнул три зуба.

– Ну что за страна, – подумал он.

– Все, везде и за всё бьют – подумал он, с трудом поднимаясь.

– Итак, Володя, не нужно говорить, кто мы, потому что и так понятно, – сказал мужчина.

– Можешь выражаться иносказательно, – сказал он.

– К примеру, один журналист московский нас называет Тандем, – сказал мужчина в плаще.

– Находит это дико остроумным, – сказал он.

– Ха-ха, – безрадостно посмеялся он.

– Муть какая-то унылая, – сказал Лоринков.

– Впрочем, все московские журналисты несут унылую муть, – сказал Лоринков.

– Особенно когда они пытаются писать книги, – сказал он.

В это время по коридору провезли чан сухим льдом, откуда вырывался мужчина с видом дебила и криками «Роисся вперде!». Лоринков поднял брови.

– Нет, то другой, – сказал один из Тандема.

– Но даже червь вносит свою лепту в создание почвы, – сказал мужчина в пальто.

– Так и этот придурок, – кивнул мужчина в сторону дурачка, оравшего «Роисся вперде», – натолкнул нас на идею.

– На название, – сказал он.

– Главное же бренд, название! – сказал он.

– Остальное фигня, – сказал он.

– И мы решили назвать нашу новую космическую программу… – сказал он.

–… «И на Мрасе дубут бляблони вцетси», – сказал он.

…пораженный, Лоринков не верил своим ушам. Руководство Российской Федерации, в целях ребрендинга и улучшения имиджа руководства РФ, прибегло к беспрецедентным мерам.

– А именно, мы готовим возвращение советского проекта! – сказал мужчина в пальто.

– Чем докажете? – спросил Лоринков и привычно прикрыл зубы и почки.

– Включи ОРТ – сказал мужчина с глазами-подвалами.

– А, верно, – согласился Лоринков.

– Само собой, мы возвращаемся в СССР не на деле, а чисто ментально, – сказал мужчина в пальто.

– Народ же, он постоянно задает вопросы, зачем это все было нужно, – сказал он.

– Что? – сказал Лоринков.

– Ну, все, – сказал мужчина.

– 17 год, чистки, война блядь, космос, целина, 91 год, независимость, рынок, чтоб его, – сказал мужчине.

–… а если с начала, то и крещение Руси, иго, выход к Балтике, Карл Двенадцатый, русско-турецкая, особенно вторая… – сказал он.

– И нужно дать им Результат хоть в чем-то, – сказал он.

– Хоть одну кость собаке все-таки нужно кинуть, – сказал мужчина.

– И пусть это будет никому на хрен не нужный Марс и его покорение, – сказал он.

– А? – сказал Лоринков.

– Он молдаванин, не надо говорить с ним образно, – сказал один мужчина другому.

– В общем, для полноты распила нужно что-то, что можно предъявить, – сказал мужчина в пальто.

– В смысле, база сгорела, вот вам пепелище, – сказал он.

– Ясно, – сказал Лоринков, который как-то сжег дачу, где не смог настелить как следует крышу.

– Мы решили освоить Марс! – сказал мужчина в пальто.

Лоринков узнал, что очень скоро стартует программа освоения Марса. И что там, – в полном соответствии с брендированием, – будут яблони цвести.

– Ну а я вам зачем? – спросил он.

– Понимаешь, – сказал задумчиво мужчина в пальто.

– Нынче у нас в России все менеджеры, маркетологи, или нефть качают– сказал он.

– А яблони-то сажать надо, – сказал он.

– Руками, – сказал он.

– Так что мы завезем на Марс гастарбайтеров, – сказал он.

– Молдаван разобьет нам яблоневый сад, таджик построит базу, а узбек сварит жрать, – сказал он.

– Мы даже еврея с вами отправим! – сказал он.

– А еврей-то зачем? – спросил Лоринков.

– Мало они настрадались? – спросил он.

– Это как премия, – сказал мужчина.

– Он умный и веселый, – сказал мужчина в пальто.

– Шутками будет вас веселить, – сказал он.

Мимо снова провезли чан, откуда вырывался очень полный кучерявый мужчина с криками «козлы… тандем блядь… да хрен с ним с ходором, я же не серьезно… ну какой из меня еврей на марсе… я же спецкорр собеседника!.. господа, я сочиняю сей памфлет/чтоб было что покушать мне в обед/я социально-политической сатирой всех разю/ну да, согласен, зачастую нес ху…». Лоринков поморщился.

–… прибалты, по традиции, займутся охраной трудящихся, – сказал мужчина.

– В смысле, будут надзирателями и расстрельной командой, – сказал он.

– А русские? – спросил Лоринков.

– А русских фашистов нам не надо, – сказал сурово мужчина.

– Итак, Володя, вот контракт, – сказал мужчина в пальто.

– Подпишись тут и тут, аванс получишь в начале месяца, – сказал он.

– Зубы новые вставим, получишь звание полковника ВВС ВС РФ, – сказал он.

– Название для вашей группы испытателей придумаем, – сказал он.

– Скажем… легендарная космическая группа «Бакланы»… идет? – сказал н.

– Через год летите на Марс, разбиваете сад, ставим там камеры, прямая трансляция, будем гордиться все, – сказал он.

– Когда проект исчерпаем, отдадим ТНТ, СТС, прочей мелкой рыбе, – сказал он.

– Будут там «космический дом на Марсе» «потрахуньки на Марсе-2», «последний гей на Марсе» и прочие развлекательные проекты, – сказал он.

– Но это уже лет через 50, а тогда мы чего-то другого придумаем, – сказал он.

– Подписывайтесь, Володя, – сказал он.

Лоринков, глядя на большие клещи и дыбу в углу лаборатории, кивнул и подписал, не глядя. Мужчины переглянулись, улыбнулись. Тот, что построже, достал складную гитару из чемоданчика. Сказал:

– Споем?

– С чего начинается Родина, – протянул Лоринков вопросительно.

– А вот хрен там, – улыбнулся мужчина довольно.

– I found my thrill… on blueberry hill
On blueberry hill… when I found you, – пел мужчина, хитро улыбаясь.

Второй мужчина снимал все это на айфон, тоже улыбаясь. Лоринков, гнусавя, подпевал. Достал из кармана зажигалку. Стал размахивать пламенем.

– Как, тебя, кстати, по отчеству? – спросил певец Лоринкова.

– Владимирович, – сказал Лоринков.

– Владимир Владимирович, – сказал он.

– Будешь, значит…. ну пусть Сигизмундович, – сказал мужчина, играя.

– Одного Владимира Владимировича хватит, – сказал он.

– Дастархан двоих не вынесет, – сказал он и подмигнул.

Полковник Владимир Сигизмундович Лоринков отдал честь и вытянулся по стойке «смирно».

* * *

–… надцать, – считал голос.

– Десять!

Лоринков проверил приборы, проконтролировал уровень кислорода в отсеке для двух овец, Веверицы и Стрелкуцы. Подбавил веселящего газу в отсек для живой рабочей силы, чтобы гастарбайтеры гребанные не сомневались, что их просто везут авиарейсом Сургут-Лиссабон зарабатывать деньги на морском берегу, потягивая туристок да настилая пальмовые ветви на крыши хижин. Убавил горючего в соплах. В общем, вдоволь позабавился над приборной доской, которая не была связана с кораблем.

Кстати, о корабле.

Назывался он, почему-то, «Булава», и Лоринкову название очень не нравилось.

– Ну, что за название вы такое придумали для нашего космического корабля?! – спрашивал он руководителей проекта.

– Нет, чтобы «Маджик Бобс» или, там «Титс оф Скарлетт Йохансон», – говорил он.

– Заткнись,, – говорили мужчины.

– Название говно, но ведь бабло на брендирование корабля тоже попилено, – говорили они.

– Надо было что-то в спешке выдумать, – говорили они.

– Ничему вас, молдаван, жизнь не учит, – говорили они.

Лоринков глянул в камеру в углу кабины. Марс, Марс, какой ты, Марс, подумал он взволнованно. Скоро я пробегусь по твоим красным полям, увижу арыки, прорытые когда-то по тебе марсианскими горцами, побываю на твоих марсианских пирамидах, построенных древними марсианскими египтянами, подумал он. Увижу твои впадины, запомню все твои трещинки, подумал он. Зажглась лампочка, и Лоринков улыбнулся, как учили, в камеру.

– Это маленький шаг для меня, но огромный шаг для всего человечества, – сказал он.

А в программе «Время», которая начнется после трансляции нашего полета, вам объяснят, что эту фразу придумал я и только что… – сказал он.…

а не уроды– американцы и 50 лет назад, – сказал он.

– Кстати, американцы никогда не высаживались на Луне, – сказал он.

– Это такая же правда, как то, что канал RTVi можно смотреть и Лера Новодворовская никогда не служила в КБГ, – сказал он.

– Гм, – сказал голос.

– Пять, – сказал голос торжественно.

– Четыре, – сказал голос.

– Земляне, – сказал Лоринков, думая, вернется ли он когда-нибудь

– Три, – сказал голос.

– Помните, люди, что… – сказал Лоринков.

– Два, – сказал голос.

– Никогда никогда не стоит посе.. – сказал Лоринков.

– Один, – сказал голос.

– Орёвуар, – сказал Лоринков.

Космический корабль, в клубах дыма и пламени, словно помедлил, а потом вдруг оторвался от земли и понесся ввысь, как китайский фейерверк. Сходство усугубляла надпись на хвосте корабля «Made in China». Спустя каких-то пару секунд небо над Байконуром выглядело как и миллионы лет назад. Великим, безмолвным и звездным.

* * *

Ночью на космодром пришли двое мужчин с голосами. Закурили.

– Как думаешь, получится? – спросил один.

– Нет, конечно, – ответил другой.

– Всегда фигня какая-то получается, – сказал он.

– Сколько себя помню, – сказал он.

Помолчали. Разожгли костер. Смотрели задумчиво, как, треща и пылая, уносятся в небо искорки костра, словно марсианский космический корабль. Пекли картошку. Перебрасывались ею и ничего не значащими словами. Напряженно глядели на старенький радиоприемник, демонстративно его, вроде бы, не замечая.

Вдруг приемник затрещал, зашипел и сказал:

– Если бы на Марсе были города… – сказал он игриво голосом Лоринкова.

– Я бы встал пораньше и слетал туда… – сказал он тихо.

– Побродил по скверам, рассмотрел дома, – сказал он громче.

– Если бы на Марсе, были города, – прокричал он. он.

– Вот такая фигня, земляне, – сказал он.

– Полковник авиации Лоринков докладывает с Марса, – сказал он.

– На пол часа туда где ты, носила белые банты, – снова запел он.

– На полчаса туда где я, был капитаном корабля, – пел он.

– Туда где вечная весна, на полчаса-а-а-а-а, – пел он.

Мужчины глядели друг на друга, не веря, а потом вдруг вскочили, стали бегать вокруг костра, прыгать, и обниматься. Взлетели вверх огни фейерверков в Лондоне, Москве и Париже. Ликовал Нью-Йорк. Праздновал Дели. На всей планете воцарился, из-за огней, день. Этот день позже назвали в энциклопедиях Днем Великой Космической Свадьбы.

Ведь Земля светилась, писали позже в газетах, как невеста.

Алел, – словно смущенный жених, – Марс.

Я и мои маленькие шлюхи

Она позвонила, как всегда, ночью.

Я выругался, положил ручку на бумагу, и погасил лампу ночного света. К счастью, пишу я на кухне, где стоит наш телефон, так что он звонил недолго. Я взял трубку.

– Привет, Лоринков, привет, Володя, – сказала она.

– Здравствуйте, Горал, – сказал я.

– Снова вы, – сказал я.

– Я же просил вас не звонить мне больше, – сказал я.

– Да что ты мне «выкаешь», – сказала она.

– Давай на «ты», – сказала она.

– Ты Володя Лоринков, я Горал Линорик, – сказала она.

– Кстати, хочешь послушать классную историю про Муху Цеце, – сказала она.

– Нет, – сказал я.

Ночью стоять босиком на кухне было холодно из-за плитки. Я переминался.

– Значит так, – сказала она.

– Я сказал «нет», – сказал я.

– Почему ты такой грубый, Володя, – сказала она.

– Почему вы мне звоните? – сказал я.

– Володя, ну, мы же все знаем, что ты единственный настоящий писатель сейчас, – сказала она.

– На самом-то деле мы все про себя знаем, – сказала она.

– Все мы кривляемся просто, а если по делу, то все мы в курсе, что среди русских писателей есть только один человек, который пишет не хуже, чем Маркес, Апдайк, Воннегут, Фаулз или Мейлер, – сказала она.

– И это ты, Володя, – сказала она.

– Владимир Владимирович Лоринков, – сказал я.

– Владимир Владимирович Лоринков, – сказала она.

– Тем более, если вы все всё понимаете, – сказал я.

– Почему вы мне звоните, вы, все – сказал я.

– Ну, Володя, – сказала она.

– Вечность одно, а фуршеты другое, – сказала она.

– Я никогда в жизни не подтвержу при свидетелях того, что только что тебе сказала наедине, – сказала она.

– Оставьте меня в покое все, – сказал я.

– Значит, есть Муха Цеце, моя легендарная Муха Цеце, это персонаж, – сказала она.

– Ну, – сказал я.

– Короче она такая смешная, она хипстер, ну и немножко кидалт, – сказала она.

– Не ругайтесь, дети спят, – сказал я.

– Володя, тебе пора переезжать в мегаполис, – сказала она.

– Чтоб вы там из меня кровь сосали без перерыва, – сказал я.

– Вернемся к Мухе Цеце, – сказала она.

– Нет, – сказал я.

– Она такая прикольная, – сказала она.

– В этой серии Муха Цеце пишет письмо Медведеву, – сказала она.

– Что еще за чувак, – сказал я.

– Президент Россиянии, – сказала она.

– А? – сказал я.

– Ну России, Рашки этой, – сказала она.

– А что, у вас не Ельцин президент уже? – сказал я.

– Володя, ты что, не следишь за политикой, – сказала она.

– Нет, – сказал я.

Прислонился лбом к стеклу и стал смотреть на шлюшек из ночного клуба, который напротив нашего дома до утра музыкой бухает. Бух-бух. Красивые шлюшки. В чулках, в крупную сетку… У меня встал.

– У меня встал, – сказал я.

– Вот видишь, а ты не хотел про Муху Цеце, – сказала она.

–… – ничего не сказал я.

– В общем, Муха Цеце пишет письмо Медведеву… – сказала она.

– Что еще за чувак? – подумал я.

–… с просьбой освободить Ходорковского, – сказала она.

– Она бросает письмо в бутылку и бросает бутылку в море, – сказала она.

– После этого идет спать и тут ей звонит Медведев, – сказала она.

– Он говорит ей «привет Цеце», она говорит в ответ «здравствуйте Медведев», – сказала она.

– После этого они болтают немного, а он напоследок говорит, «кстати, о твоей просьбе, ну, насчет Ходорковского и как бы облегчить его участь», – сказала она.

– «Я велел, чтобы ему в еду добавляли слабительное», говорит Медведев, – сказала она.

– «И так его облегчит», говорит Медведев, – сказала она.

Я потрогал член. Господи, огромный просто, и твердый… Как камень!

– Почему ты молчишь, – сказала она.

– А что? – сказал я.

– Это же СМЕШНО, – сказала она.

– Муха Цеце это моя фишка, это целая фабрика шуток и детского, наивного взгляда на мир, – сказала она.

– Ясно, – сказал я.

– Послушайте, Горал, – сказал я.

– Горал Линорик, – сказала она.

– Марта Кетру, Горал Линорик, Малат Шуралматов, Мурал Анормаралиев, Вася Пупкин, – сказал, раздражаясь я.

– Идите НА ХРЕН все, – сказал я.

– Я не люблю ненастоящих людей с ненастоящими фамилиями, – сказал я.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила она.

– О том, какой у меня ОГРОМНЫЙ член, – сказал я правду.

– Разве не о том, как быть Парадоксальным и Ироничным? – сказала она.

– Я думала все Настоящие писатели только об этом и думают, – сказала она.

– Я тело неудачника, в которое по ошибке попал предназначенный другому дар, – сказал я.

– Ирония, парадоксы… – сказал я.

– Пусть идут следом за вами, – сказал я.

– Вот мой член намного важнее, это подарок судьбы, – сказал я.

– Ты антисемит? – сказала она.

– Горал, я не люблю такие вопросы, – сказал я.

– Особенно когда их задают евреи, – сказал я.

– Ничего, мы все равно будем вместе, – сказала она.

– Ты и твоя малярийная муха? – сказал я.

– Ты и я, – сказала она.

– Это вряд ли, – сказал я.

– Ты что-то сейчас пишешь? – сказала она.

– Я все время что-то пишу, – сказал я.

– Прямо как Дима Быков, – сказала она.

– Почему вы не называете людей полным именем? – спросил я.

– А что, Володя? – сказала она.

– Ладно, – сказал я.

– Я любуюсь шлюхами из ночного клуба, – сказал я.

– Не хочешь написать со мной в соавторстве что-то? – сказала она.

– Только объявление о розыске, – сказал я.

– Пока, милый, – сказала она.

– Привет комару, – сказал я.

– Мухе, – сказала она.

– Мухе ЦеЦе, – сказала она

Я повесил трубку. К клубу подъехала машина. Шлюха склонилась к окну и я увидел, что белья на ней не было. Конечно, я одел очки. Телефон едва зазвонил, и я сдернул трубку.

* * *

– Володь, привет, – сказал голос с чистейшим московским акцентом.

Значит, гастарбайтер какой-то, понял я. Так оно и оказалось.

– Это Багиров звонит, Эдик, – сказал голос.

– Очень приятно, – сказал я.

Записал фамилию на листке бумаги, рядом с «медведевым» и «ходорковским». Завтра погуглю, подумал я.

– Мне тоже, – сказал он.

– Давай встретимся, – сказал он.

– Интересно было бы с тобой познакомиться, – сказал он.

– Ну, давайте, – сказал я.

– Брось мне «выкать», – сказал он.

– Пусть Дима Быков мне выкает, – сказал он.

– Ты же не Дима Быков? – сказал он.

Я глянул на отражение в окне, за которым мельтешили шлюхи.

– Нет, – сказал я.

– Ну лады, – сказал он.

Я положил трубку. Подвинул стол к окну так, чтобы свет от фонаря падал. Стал, поглядывая на шлюшек, писать. У спины потеплело.

– Спи, – сказал я.

– Не стой босая на плитке, – сказал я.

– Пишешь? – спросила жена.

– Рассказ? – сказала она.

– Сценарий на сорок тысяч, – сказал я.

– Недурно, котик, – сказала она.

– Кто звонил? – сказала она.

– Так, знакомая одна, – сказал я.

– Горал Линорик, – сказал я.

– Ох уж эти твои шлюхи, – сказала она.

– Брось, – сказал я.

– Она рисует не смешные комиксы и я ее в жизни не разу не видел, – сказал я.

– Тебе звонит ночью женщина по имени Горал Линорик, которая рисует не смешные комиксы, и хочет, чтобы ты рассказал ей, почему ты такой грубый? – сказала она.

– Да, – сказал я.

– Бедненький, не нужно столько оправдываться, – сказала она.

– Не нужно громоздить столько лжи из-за какой-то интрижки, – сказала она.

– Ты же знаешь, что я не против, главное, чтобы я ни о чем не знала, – сказала она.

– А я УЗНАЛА, – сказала она.

Я молчал.

– Что там у клуба? – сказала она.

Сняла с меня очки, надела и присмотрелась. Очки, рубашки, часы, еда в ресторане… Все-то они норовят отобрать. Женщины. Но им идет.

– Мм-м-м, какие ноги, – сказала жена.

Я прищурился. Ноги были и правда что надо. Они торчали из окна. Машина покачивалась. Секс, секс, секс. Везде секс, подумал я.

Сексический секс.

* * *

…отбросив одеяло, я встал и вернулся на кухню. Машины разъехались, шлюхи разошлись. Зазвонил телефон.

– Привет, – сказал голос с московским акцентом.

– Это я, ну, Эдик Багиров, – сказал он.

– Здравствуйте, Эдуард, – сказал я.

– Да брось ты мне «выкать», – сказал он.

– Слушай, не получается уважить твою просьбу, – сказал он.

– Какую просьбу? – сказал я.

– Ну, встретиться, – сказал он.

– А, – сказал я.

– Так что давай завтра? – сказал он.

– Ну конечно, Эдуард, как вам будет угодно, – сказал я.

– Да не «выкай» ты мне, ты чего, Дима Быков? – сказал он..

.«димабыков», написал я рядом с «медведев», «ходорковский» и «багиров». Телефон вновь зазвонил. Я понял, что сорок тысяч исчезли в ночи, как бледные шлюховские ляжки. Взял трубку.

– Привет, это Дима Быков, – сказал голос.

– Здравствуйте, Дмитрий, – сказал я.

– Ну ты прям, не «выкай», чего ты, – сказал он.

– Че ты, Эдик Багиров, что ли, – сказал он.

– Кстати, он звонил, – сказал я.

– А, привет ему, – сказал он.

– Слушай, я хотел спросить… – сказал он.

– Да бросьте, – сказал я.

– Все вы кривляетесь просто, – сказал я.

– А если по делу, то все вы в курсе, что среди русских писателей есть только один, который пишет не хуже, чем Маркес, Апдайк, Воннегут, Фаулз или Мейлер, – сказал я.

– И это я, – сказал я.

– Владимир Владимирович Лоринков, – сказал я.

– Верно, – сказал он.

– Ты, кстати, говоришь прямо как Горал Линорик, – сказал он.

– Она звонила сегодня, – сказал я.

– Что же ты сразу не сказал, – сказал он.

Мы поговорили еще немного о том, как подорожало метро, и я повесил трубку. Телефон зазвонил сразу же.

Это был мой литагент.

– Привет, – сказала она.

– Я никогда тебе не звоню, – сказала она.

– Мы работаем по электронной почте, – сказала она.

– Так что к чему этот цирк? – сказала она.

– Верно, – сказал я.

Так что я положил трубку и продолжил работу. От меня требовалось написать сценарий к двухчасовому фильму про цыган. В голову мне пришла отличная идея. Я написал «кошка любит коня, а сверху на них падают лепестки подсолнечника». Открыл шкаф и вытащил бутылку вина. Следовало это отпраздновать. Оставалось оформить идею культурно, подчистить ее, и расписать на 50 страниц, но это была ерунда. Главное-то было сделано. Идея. Так что я уже и не нервничал, когда позвонили.

Я отключил телефон. Выпил вина, любуясь идеей сценария. Сунул шнур на место.

– Здравствуйте, – сказал мягко голос.

– Привет тебе, – сказал я.

– Вы же, москвичи гребанные, все хотите на «ты», – сказал я.

– Это президент России Дмитрий Анатольевич Медведев, – сказал голос.

– Здравствуйте, – сказал голос еще раз.

– Мне в общественную приемную пришло какое-то идиотское письмо с дебильными рисунками, – сказал он.

– Муха какая-то, про говно…. – сказал он.

– А я здесь при чем? – сказал я.

– Ваш адрес был указан в качестве обратного, – сказал Медведев.

– Горал, сучка, – сказал я.

– Какой «горал», какой «видал», – сказал Медведев недоумевающе.

– На конверте написано «Лоринков» какой-то, – сказал он.

– Какой-то… – сказал я.

– Да бросьте вы придуриваться, – сказал я.

– Можно подумать, ваши шестерки не доложили вам… – сказал я.

–… что есть только один человек, который пишет на русском языке не хуже, чем Маркес, Апдайк, Воннегут, Фаулз или Мейлер, и это я, – сказал я.

– Владимир Лоринков, – сказал я.

– Ладно, – сказал он.

– Доложили, конечно, а я так… – сказал он.

– Придуриваюсь, – сказал он.

– Как Ваши дела? – вежливо сказал я.

– Да брось ты мне «выкать», – сказал он….

Мы договорились, что он возьмет все шесть последних книг по издательской цене, – причем эротический детектив про Стамбул он просил в двух экземплярах, – а мне за это продлят визу на месяц, и я положил трубку. Я успел выпить полбутылки вина и раскрыл окно. Снял трубку.

– Это Ходорковский, – сказал голос из гулкого помещения.

– Что-то знакомое, – сказал я.

– Вам не звонил Медведев? – сказал он.

– Только что, – сказал я.

– Позвонит еще раз, передайте, пожалуйста, что… – сказал он.

Я тщательно записал его просьбу и обещал передать. Положил трубку, подумав, что он так ни разу и не обратился ко мне на «ты». Ну вот. Стоит в России человеку сесть в тюрьму, как он становится по-настоящему вежливым.

* * *

Я отвечал на звонки уже из чистого любопытства. Половина ночи прошла. Сценарий, как ни странно, двигался. Конечно, в следующий раз позвонили на середине фразы.

– Привет, Володь, – сказал голос с чистейшим московским акцентом.

– А, Эдуард, – сказал я.

– Звонили Горал Линорик и Дмитрий Быков, – сказал я.

– Еще Ходорковский и Медведев, – сказал я.

– Ну, ты им хотя бы не «выкал»? – сказал он.

Мы поговорили немного о том, можно ли стать великим писателем благодаря одному лишь желанию им стать, и мне пришлось огорчить собеседника. Мы попрощались и я попробовал все-таки продолжить работу. Конечно, телефон опять зазвонил

Я даже трубку положить не успел, просто прижал рычажок, и отпустил. Так и есть.

На том конце провода уже был человек.

– Добрый день, – сказал он.

– У нас ночь, – сказал я.

– Это Маркес, – сказал он.

– Я узнал, – сказал я.

– Ну, как там у вас в Молдавии? – сказал он.

– Смотря что вас интересует, – сказал я.

– Давай на «ты», – сказал он.

– Меня интересует то, что Действительно важно, – сказал он.

– Шлюхи? – сказал я.

– Шлюхи, – сказал он довольно.

– Шлюхи везде, – сказал я, пожав плечами.

– Молоденькие? – сказал он.

– Преимущественно да, – сказал я.

После этого я, наконец, поговорил за всю ночь о важном. Маркес оказался приятным стариком и знал толк в шлюхах. Мы договорились созваниваться и попрощались.

Потом я дописал сценарий и положил трубку. Выпил вина еще. Увидел, что фонарь уже не светит, потому что наступает четвертая стража. Тускло светилась Венера. Запели петухи.

После этого никто уже не звонил.

Утро встречи изменить нельзя

…и вот, когда Колька Наумов совсем было прощался с жизнью, прямо из стены и появилась гостья из будущего.

Красивая женщина в обтягивающем серебристом комбинезоне, с шлемом в левой руке и длинным бластером в правой. Целилась она им прямиком в Колиных обидчиков. Алиса, миелофо…. подумал Коля, и потерял сознание. Чтобы очнуться спустя несколько минут от любовных похлопываний по щекам да объятий ребят, которые его тормошили. Одноклассники, неделю разыскивавшие Кольку по всем чердакам да подвалам Москвы, где парня спрятали похитители, уж и не думали найти его живьем…

Женщина в это время наводила порядок.

– Стоять на месте, – сказала женщина с бластером.

– Федеральная служба безопасности Галактики, – сказала она.

– Просто поднимите руки и встаньте к стене, – сказала она.

– И вторую пару рук тоже, – сказала она.

– И третью, и хвостами не шевелить, – сказала она.

Космический пират Крыс и его подельник Крас нехотя, но повиновались. Сразу было видно, что с женщиной они знакомы, и знают, что на расправу она скора.

– Я вас давно знаю, – сказала женщина.

– Вы в курсе, что я на расправу скора, – сказала она.

– Стоять и не двигаться, сейчас вас автомолекулотранспортизируем, – сказала она.

– Начальник, – заныли пираты.

Но было поздно: лица их окаменели, тела скукожились, и стали похожи на тюбики из-под пасты, которой Колька с одноклассниками мазали одноклассниц во время поездок в пионерский лагерь, где пионервожатый Сеня Егоров…

– Что ты вечно о какой-то ерунде думаешь, – сказала Алиса.

– Откуда ты знаешь, о чем я дума… – сказал Коля.

– А, миелофон, – сказал он.

Алиса развязала Коле руки и помогла встать. Сказала тихо:

– Пора прощаться, дружок.

– Меня ждет 22 век, космолеты и Космозоо, – сказала она.

– Удивительные открытия, путешествия в космосе, – сказала она.

– Конечно, и тебя это ждет, – сказала она.

Ребята окружили Алису. Взволнованные, раскрасневшиеся лица, пионерские галстуки, школьная форма, жадные, любопытные глаза… Женщина в комбинезоне, тактично ждавшая у стенки, кашлянула. Сказала:

– Алиса, пора прощаться, – сказала она.

– Третий порт космодверей во время вот-вот закроется, – сказала она.

– Скажите, а можно нам хотя бы… ну на минуточку, в будущее, – сказал Герка Поливаев.

– Нет, дружок, – сказала женщина, но не строго.

– Ну тогда… тогда скажите хоть, кто из нас кем станет! – сказала Аллочка Гербер.

– Вы и сами знаете, кто из вас кем станет, – сказала женщина.

– Ну, пожалуйста, – хором сказали ребята.

– Ну, пожалуйста, Громозека, – сказала Алиса.

Женщина улыбнулась, поправила челку – ребята ахнули, пораженные ее красотой, – и присела прямо на ступеньки подвала. Сказала:

– Спрашивайте, – сказала она.

– Третий порт космодверей подождет, – сказала она.

– Спасибо, Громозека, – сказала Алиса.

– Не за что, Алиса, – сказала Громозека.

– С тебя альпанатра пфы всо ре ку ке, – сказала она.

– Хорошо, – сказала Алиса, покраснев.

– Тогда уже и пру енг мпры щока за щока, – сказала она.

– Ах, шалунья, – сказала гостья.

– Но торпитесь, ребята, – сказала она.

Первым, как всегда, начал Герка.

– Кем я буду, когда вырасту, – сказал он.

– Только честно-пречестно, – сказал он.

– Мы, советские люди будущего, не врем, – сказала женщина и почесала бластером ухо.

– Ты, Гера, станешь рекетиром, – сказала женщина.

– Это как? – сказал Гера.

– Ты будешь привлекать к ответственности бесполезных членов коллектива, – сказала женщина.

– За их нежелание разделять нетрудовые доходы с другими членами общества, – сказала она.

– Попаду в звездную милицию, как вы! – сказал Гера.

– Нет, по мусорской дорожке пойдет Толик, – сказала женщина.

– Ты, Толик, станешь милицейским, дослужишься до полковника, – сказала она.

– Собьешь человека в центре Москвы, ляжешь после этого в госпиталь, – сказала она.

– Возьмешь отпуск, поедешь на Гаваи, встретишь там Машу Петрову, – сказала она.

– Будет как раз первая суббота февраля и вы решите провести маленькую встречу выпускников, – сказала она.

– Ну, а какая встреча выпускников без пьянки, драки и свального греха, – сказала она.

– Вы поймете, что всегда любили друг друга и поженитесь, – сказала она.

– Тебя даже не будет смущать то, что Маша путанила в юности, – сказала она.

– А путанить это как? – спросила Маша.

– О, ты займешься этим всего месяц-другой, так что тебе и знать незачем, – сказала Громозека.

– А вот Тоня Слицкер… – сказала она.

– Тоня, – сказала она и погрозила пальцем.

– Я тоже буду путанить? – спросила отличиница Тоня.

– Еще как! – сказала женщина.

– Это будет 1989 год, твоя мать бросит отца за то, что он… – сказала она.

– Сам еврей, а в жизни так и не устроился на хрен, – сказала она голосом мамы Тони.

– Есть будет нечего и ты пойдешь на панель, – сказала она.

– Панель… это такое место, где дают продукты всем, кто нуждается, – спросила Тоня.

– Ну… в рот точно дают, – сказала женщина и рассмеялась.

Щеки ее порозовели. Стало видно, что разговор доставляет ей удовольствие. Женщина даже перестала поглядывать на третью дверь космопорта. Закинула ногу на ногу. Обтягивающий комбинезон чуть не треснул. У ребят перехватило дыхание. Женщина достала из шлема коробочку с порошочком. Отсыпала на ладонь, вдохнула. Остатками протерла десны.

– Громозека, – сказала с укоризной Алиса.

– Руки же грязные, антисанитария, – сказала она.

Женщина улыбнулась, и погладила по голове Никиту Дражкина. Сказала:

– А ты, Никитос, будешь настоящий пацан, – сказала она.

– Займешься рекитом, но не как лох этот, – сказала она, кивнув на Герку.

– Сколотишь бригаду, круто поднимешься, – сказала она.

– Будешь беспощадно расправляться с должниками, – сказала она.

– И не посмотришь, брат, кум, сват, одноклассник, – сказала она.

– Своими руками Герке паяльник в зад сунешь, – сказала она.

– За коммерсанта того с заправкой в Мытищах, – сказала она.

– А что потом будет? – взволнованно сказал Герка.

– Для тебя ничего, – сказала женщина.

Женя Волков вышел вперед, взволнованно глядя на женщину.

– Ты, Женя, не ссы, – сказала Громозека.

– Пойдешь по гражданской теме, – сказала она.

– Станешь инженер, будешь сандалии на носок обувать, – сказала она и рассмеялась.

Из угла кашлянул Арон Фендельман.

– Ой, я тебя умоляю, – сказала Громозека.

– Вот за это вас не любят, – сказала она.

– А то ты с мамочкой по ночам эсперанто это ваше не учишь, – сказала она.

– Но ты поосторожней, – сказала она, сжалившись и глядя, как наливаются слезами глаза Арона.

– Вырастешь, пойдешь в армию… там не откосишь, – скзазала она.

– Придется поехать в Ливан на танке, а там такое…… хуже чем во вторую кампанию в Чечне, – сказала она.

– Чечня эта галактика такая? – сказал Арончик.

– Ага, черная, можно сказать, дыра, – сказала женщина.

– Короче в Ливане берегись человека в зеленой повязке, – сказала она.

– Хотя какая разница, от судьбы не уйдешь, – сказала она.

– А если я останусь, – спросил Арон.

– Вечно вы торгуетесь, – сказала женщина.

– Мироздание не обманешь, я же сказала, – сказала женщина.

– Останешься тут, пойдешь в коммерсы, все равно тебя выкрадут и все равно Чечня тебе светит, – сказала она.

– И все равно человек в зеленой повязке, – сказала она.

– Ну, кто там еще остался, – сказала она.

Леночка Белкина вздохнула и набралась храбрости.

– Ишь ты какая, – сказала женщина.

– Шестой класс, а титьки уже растут… – сказала она.

– Ты, короче, зря в Володаркина влюбилась, – сказала она, не обращая внимания на покрасневшего шефа кружка воздухоплавания Петю Володаркина.

– Он ведь притырок правда по этой теме поедет, в школе останется кружком руководить, – сказала она.

– В лихие девяностые запьет от тоски да унижения, – сказала она.

– Бить тебя станет, – сказала она.

– А ты – шариться, как все, кого муж бьет, – сказала она.

Леночка побледнела, отступила на шаг и взяла за руку Петю.

– Все равно, – сказала, – я его не брошу.

– Правильно, – сказала женщина с бластером.

– Это я испытывала так, но есть шанс, – сказала она.

– Шанс исправить всегда есть, – сказала она.

– Если вытерпишь до 2000—го, начнется подъем с колен, – сказала она.

– В смысле безнадега будет такая же, но уже с фанфарами и деньгами, – сказала она.

– Петька пусть соберется с силами, грант хватанет на нано-самолетостроение, – сказала она.

– И на эти деньги вы в Штаты свалите, – сказала она.

– Там Петины модельки на вес золота будут, – сказала она.

– Беспилотники-дроны, черных мочить, – сказала она.

– В галактиках типа Ирак да Афган, – сказала она.

Снова порошка достала. Нюхнула.

– Аспирин будущего, – сказала, хотя никто не спрашивал.

В подвал заглянул добродушный барбос. Повилял хвостом. Громозека нажала на кнопку бластера и барбос обернулся кучкой пепла.

– Так и вся наша жизнь, пацаны, – сказала Громозека, которую, совершенно очевидно, развозило.

– Громозека, – сказала с добродушной улыбкой Алиса.

– Ну все-все, не буду больше, – сказала женщина.

– Кто там еще… – сказала она.

– Так, по списку, лохи в классе… – сказала она, раскрыв журнал.

– Лерочка Иновакова, – сказала она.

– Два аборта, семнадцать мужчин, замначальника строительной фирмы, – сказала она.

– Депрессия, ребенок в тридцать семь лет, – сказала она.

– Рано радуешьсся, пацана ты избалуешь, – сказала она.

– Таня Шмуклина, – сказала она.

– Анекдот про помидору на рельсах знаешь? – сказала она.

– Нет, – сказала Таня.

– Ползут две по рельсам, одна говорит осторожно поезд едет вот-вот пое… – сказала Громозека.

– А другая так – где пое…. – сказала она и рассмеялась.

– Короче, Таня, поезд, – сказала она.

– Ну или с учетом сколько тебе осталось, пое…. – сказала она.

Таня разрыдалась. Костя Трубкин обнял ее, стал утешать. Женщина ласково покачала головой, продолжила.

– Так… ты кто чмырек… Севка Непогодин… – сказала она.

– Ты, Севка, вольешься в рыночные отношения, – сказала она.

– Пойдешь еще в последних классах школы путанить, – сказала она щуплому сутулому пареньку с уже, почему-то, проплешиной, и унылой физиономией мартышки.

– Это как? – сказал Сева.

– Это с мужиками, – сказала женщина.

– Да ведь я это… – сказал Севка растерянно.

– Ну в смысле, я уже… – сказал он.

– Ну вот видишь, – сказала женщина.

– Бывают случаи, когда с человеком с рождения все понятно, – сказала женщина.

– И раз так, зачем ты тут наше время тратишь, – сказала она.

Махнула бластером. На полу появилась еще кучка пепла.

– Ты, Саша, уедешь в монастырь, – сказала женщина кому-то в толпе.

– Тоже способ пережить лихолетье, – сказала она.

– И вообще розыск за расчлененку, – сказала она.

– Кстати сволочь она будет еще та, так что я не осуждаю, – сказала она.

– Ты, Игорь, станешь военным, сгоришь в тан… – сказала она.

– В смысле, в звездолете, – сказала она, поймав укоризненный взгляд Алисы.

– Ты Наташа, будешь швея на три рабочие смены, так что не ссы, ты вечно будешь жить в 1980 году, – сказала она.

– Оливье, Алла Пугачева, Подмосковье и лыжи зимой, Затока летом, – скзала она.

– Ты, Рамиль, станешь видным деятелем татарского национального движения, – сказала она.

– А переклинит тебя на теме русопятых из-за того, что Светка Иванова не даст, – сказала она.

– Не косись, не косись, не даст, – сказала она.

– Так что можешь начать ненавидеть народ держиморд прямо сейчас, – сказала она.

– Ты, Игнат, будешь, – сказала она.

– А, нет, у тебя Игнат тоже пое… – сказала она и рассмеялась.

– Василий станет выращивать всякие растения, получит за это… – сказала она.

– Нобелевскую премию?! – сказала Вася.

– Нет, Вася, 6 лет по статье хранение и распространение, – сказала она.

– Адвокат, не отмажет от распространения, хотя ты ж для себя растил! – сказала она.

– Но мусора, волки позорные, им бы засадить пацана, – сказала она.

Вася промолчал. Хмуро покосился на будущих милиционеров Геру и Ваню.

– Ну, кто остался? – сказала женщина.

– Я, – тихо сказал Коля Наумов.

Женщина поглядела на него мутными глазами. Сказала:

– Будешь писателем-фантастом, – сказала она.

– Ты ж сучонок единственный, кто в будущем побывал, – сказала она.

– Поправишься на 50 килограмм, будешь трындеть про авторское право, – сказала она.

– То-се, псевдоним возьмешь подебильнее…. ну пусть будет Лукьяненков, – сказала она.

– Про звездолеты писать станешь, – сказала она.

– Гребанные космические полки, – сказала она.

– Юности моей надежды, – сказала она.

– Все, пацаны и телки, разбиваем понт, – сказала она.

– Минуту на прощание с Алисой, – сказала она.

Встала, пошатываясь, нажала на кнопку в шлеме. Засветились космодвери.

– Алиса, – сказал, волнуясь, Коля.

– Да дружок, – сказала Алиса, улыбаясь бездонными глазами.

– Я хотел спросить… – сказал он.

– Спрашивай дружок, – сказала она.

– Понимаешь, будущее… – сказал он.

– Там где я был, там же было все это… – сказал он.

– Космозоо, бесплатные бутерброды, авиатакси, – сказал он.

– Ну и, дружок? – сказала Алиса, улыбаясь.

– Но ведь ни о чем таком Громозека не сказала! – сказал Коля.

– Понимаешь, Коля, – сказала Алиса задумчиво.

– То, что ты видел это… как бы объяснить…. – сказала она.

– Это была страна первого мира, – сказала она.

–… А что в будущем будет много миров? – сказала Коля.

– Дружок, конечно, и все они будут на одной планете и в одно время, – сказала Алиса.

– Много миров в одном мире, – сказала она.

– Сечешь? – сказала она.

– Комсмозоо, погода на заказ, бутерброды даром и авиатакси… все это в первом мире, – сказала она.

– Горящие танки, путаны, пальяники в заднице… во втором мире, – сказала она.

– Что-то мне не хочется во второй мир, – сказал Коля.

– Эх, дружок, есть ведь еще и третий и даже четверый… – сказала Алиса.

– Вот, Володя Лорченков, – сказала она, кивнув на смуглого крепыша, который утешал плачущую Таню, поглаживая, ее, почему-то, по ягодицам.

– У него отец офицер, они поедут в Молдавию на годик, а потом вдруг бамц, и начнется Будущее, – сказала она.

– И все космодвери закроются, – сказала она.

– Так Володя очутится в четвертом мире, – сказала она.

– А ты останешься всего лишь во втором, – сказала она.

– Так что не жалуйся, москвичок, – сказала она и поцеловала Колю в нос.

…Отошла к Громозеке, встала рядом с ней, помахала рукой… Оглянулась. Двери не открывались. Ничего не происходило. Сказала:

– Ребята, а кто-то на что-то нажимал? – сказала она.

– Ребята? – сказала она.

– Ребята? – сказала она.

– Ребята!!! – взвизгнула она.

– Громозека, лох, пали на ха…! – крикнула она.

– Тащи бластер наркоман гребаный…. – прохрипела она.

–… ебята мы же ообра вам суки на ха мля жеааааа – промычала она.

Ребята молчали. Улыбался глава кружка авиамоделей Петя, сообразивший, какую кнопку жать. Дико щерился Арончик, стащивший бластер у задремавшей Громозеки. Нервно похохатывали девочки. Все они, навалившись на Алису и Громозеку, вязали их, затыкая рты гостям из будущего своими шелковыми пионерскими галстуками.

…уходили ребята из подвала на рассвете.

Покачивалась в углу Громозека, которую повесили всего за час благодаря отличным знаниям Геры в физике и механике – пришлось применить системы рычагов, чтобы вздернуть массивную женщину. Кучкой тряпья чернела в углу Алиса. Ну, бывшая Алиса, которой Гера, быстро смотавшийся домой за паяльником, засунул его глубко-преглубоко. Ее – как и Громозеку – ребята пытали всю ночь по очереди. Мстили за будущее которого – как орала ошалевшая от боли Алиса, когда ей жгли ноги, – все равно нельзя избежать. Но это не имело значения, объяснил Коля Наумов.

Глумились они над гостями из будущего не за правду. Наоборот, за ложь.

И, убив Алису и Громозеку под утро, ребята вышли на улицу, уже Зная.

Мирно светили не погасшие еще фонари пустынной Москвы. Шаркали дворники. Громыхали первые трамваи. Улыбались ребятам улыбками Никиты Михалкова первые прохожие, спешившие с ночной смены домой. Пело в проснувшихся квартирах радио. Улыбались с плакатов вожди. Но ребята знали, что эти тишина, мир и покой – просто декорации. За которыми их ждут горящий танк, паяльник, аборты, жилищный вопрос и бегство от алкоголизма или расчлененки в удаленный монастырь. Потому лица их были суровы, движения собраны. Разошлись они, закопав в парке на ВДНХ капсулу с посланием к будущим поколениям.

Там было написано:

«гребаный ваш рот, ваши бутерброды и космозоо, да долбись все пропадом кто ж знал что так получится. ты человек будущего который читаешь эти строки, знай – мы пишем эти строки из глубокого, – как задница, в которую можно засунуть самый большой паяльник, – подполья. нам нами светят кремлевские звезды но мы уже знаем знаем знаем все. веди вини вици как было написано на стене кровавого тирана валтасара который гулял и пил всю ночь накануне штурма и падения константинополя. так и мы поем шлягер миллион на ха алых роз, пока на наш аквариум надвигаются волны – неукротимые как желание девчонок класса пойти путанить – будущего. гребанного будущего в котором мы все сгорим в гребанном танке. гребанном будущем которое будет таким страшным что мы будем с ностальгией вспоминать это гребанное настоящее. мы пишем эти строки впервые осознав кто мы есть – кучка испуганных детей на плоту посреди Океана. конечно мы говорим не о нашем 6—м Б средней школы номер 765 города Москва. мы говорим обо всех жителях нашей страны. мы осознали что попали в штиль и никуда не движемся и это ужасно но сейчас двинет шторм и это будет еще ужаснее. люди будущего любитесь вы в рот за все то что сделаете с собой и нами. нас ждут гребаный рак гребаные разводы гребаные аборты гребаные беспорядки гребаный дефицит гребаный голод гребаный дом-2 гребаные побои мужа гребаные измены жен. за что за что за что за что. а если ты хочешь найти Алиса и Громозеку то ищи их в подвале – ты читаешь эти строки в 2020 году и срок давности по убийству давно прошел хахаха. знай мы отомстим тебе. мы сколотили первую бригаду москвы. мы назовемся ореховские потому что орех имеет форму мозга а главное в любом деле даже в бандитизме это интеллект. мы сожжем твой живот утюгом, отобьем твои пятки дубиной, вынесем твои мозги пистолетом гребанный ты человек будущего. мы дадим тебе просраться за все. потому что мы Знаем. жди нас, жди с ужасом и страхом – с какими мы узнали о том, что ждет нас. но даже это мы говорим с ужасом. ведь человек будущего это мы сами. но мы разгрызем гребаную пуповину времени. пока человек будущего. чао чмоки».

…перечитав письмо, Коля задумчиво кивнул. Налил Володьке и Наташке. Со всего класса осталось их трое. Громозека не то, чтобы соврала. Просто – как понимали теперь ребята, – пожалела и не сказала все. И сейчас, в 2020 году, сидя на кухне московской квартирки Коли, – откуда он старался не выходить, чтобы не попасть на перо таджикам, владевшим безраздельно Арбатом, – ребята понимали это.

– Может мы бы их и не замочили бы, – сказал молдаванин Володька с румынским акцентом.

– Эх ребята да чего париться, – сказала Наташа.

– Я вот «Оливье» настрогала, диск Пугачевой послушаем… – сказала она.

– И то верно, – сказал Коля.

– Нет смысла жалеть о прошлом из будущего, – сказал он.

– И уж тем более, о будущем из прошлого, – сказал он.

Ребята кивнули и выпили по первой. Покривились. Дальше пошло легче. К вечеру Володя и Коля подрались. К полуночи отрахали Наташу по очереди, а за полночь рискнули выйти купить еще и, когда вернулись, трахнули Наташу сразу вдвоем. Глубокой ночью заснули, тревожно вздрагивая во сне, прижимаясь каждый своему боку Наташи. Бормотали, дергались во сне губы. Как все мужчины, были слишком уставшими.

Бедные мои, бедные, бедные, думала Наташа. Прижимала мужские головы к потяжелевшим грудям. Смотрела в потолок безучастными глазами каменной скифской Мадонны.

Не было в них ни прошлого, ни будущего.

Было только то, что есть.

Братаны

Иван и Джику познакомились на аэродроме в Баграме.

Песок хрустел на зубах бойцов, в воздухе летали пыль, осколки мин, и рваные клочья тел. Командование советской группировки войск в Афганистане засыпало страну пушечным мясом. Мясо сбрасывали в контейнерах из картона, чтобы они рассыпалось уже в воздухе. Грузовые самолеты барражировали над пропахшими солнцем долинами и лугами Афганистана, клевали горы огненными укусами ракет «Град» и противопехотных мин. Разбрасывали бомбы из хвостовых отделов вертолетов бортовые стрелки. На бортах работали хвостовые стрелки. Так было надо. Врага путали. Коршунами взлетали над искрящимися долинами Панджшера сталинские соколы. Зорко оглядывали окрестности летчики, осторожно ступали по пыльным трактам старинной страны минеры и разведчики.

Шел второй год войны в Афганистане.

Рядовой Советской Армии Иван Сидоров, лежа в низине Пянджа, мечтал о глотке ледяной воды, холодной, как Манька поутру. Да и ночью тоже не радовала, подумал с досадой Иван, и сплюнул. Это была ошибка. С плевком ушли последние запасы воды в организме. Иван понял, что конец близок. Тем более, что подкрепления явно не намечалось, боеприпасы, конечно, закончились, и его – само собой, – бросили в долине одного, прикрывать проход нашей колонны.

– Вот тебе автомат «Калашникова» и учебная граната, боец, – сказал сурово прапорщик Охраменко.

– Служу Советскому Союзу! – нервно выкрикнул Иван, и отдал честь.

– Держись, пока сможешь. А там прибудет тебе подкрепление, – пообещал прапорщик.

– Служу Советскому Союзу, – крикнул Иван.

– Жене, детям, что передать? – спросил прапорщик.

– Служу Советскому Союзу! – крикнул Иван.

Тут только Охраменко понял, что рядовой Иванов оглох. Глухого не жалко, подумал Охраменко. В это время застрекозила, спускаясь с неба, махина вертолета «Черная Акула», перевозившего наших бойцов над степями Афганистана, и показалось запыленное, улыбчивое лицо пилота. Рукой он показывал, что можно залезать в вертолет по веревке, сканатившейся с вертолета огромедной плетью. Охраменко поплевал на руки и полез. В это время навстречу ему по веревке пополз какой-то рядовой, явно новобранец.

– А ты куда? – спросил его, ласково щурясь, батяня Охраменко.

– Я это… подкрепление! – отрапортовал боец, отдав честь одной рукой, и повиснув на другой.

– Не положено, – посуровел батяня Охраменко.

– Вот приказ, – дрожащим от обиды голосом сказал боец, поправил пенсне, и протянул прапорщику приказ.

Действительно, в приказе было написано, что боец С. Петров высылается в Панджшерское ущелье, вместе с бойцом Ивановым сдерживать наступление 5—тысячной группировки отборных наемников из Пакистана. Прапорщик вздохнул.

– На, боец, – сказал он, и протянул очкарику медальку «50 лет Военно-Вооруженным Силам СССР».

– Это талисман, – сказал Охраменко.

Крепко, по-мужски, – что удивительно, так как Охраменко был женщиной, вольнонаемницей из контингента советских граждан в Афганистане, – пожал руку бойцу и полез наверх. Не долез… За пару метров до вожделенного люка борта, чернеющего жадной пастью, схватился за сердце, коротко вскрикнул.

– Остеохондроз, – коротко бросил полковой врач, лезший за прапорщиком.

– Дай-ка, боец, – сказал он, и после короткой и ожесточенной борьбы вырвал талисман из руки рядового.

Раздался взрыв. Это дух, прищуривший глаз сокола с пакистанской равнины, сумел достать вертолет стрелой, с привязанным к ней пучком гранаты. На долину посыпались осколки вертолета, обломки тел. Голова Охраменко, вертясь словно фугас, прошептала:

– В Афганистане, в черном тюльпане…

– В пыльном Баграме, та-та-ра-та-та, – подпел разорванный в молекулы врач.

– На-на-на-на, – стали подпевать остальные мертвые ребята.

Тут-то Иван и сплюнул. И понял, что ему конец, потому что воды в его организме больше не осталось. Или «нетути», как говорила его мамка с Ярославщины, простая русская женщина, учительница английского языка и литературы Дора Яковлевна Шмуль.

Политрук, сука, погиб вместе с бортом, так что Иван, не боясь никого, кроме Бога, перекрестился широко, встал повыше… Расставил ноги поупорчивее, и стал поливать очередями свинца цепи муравьино ползущих к нему наемников. Неумолимо ползли они, сжирая за собой километры Пянджской долины. Те из них, кто не держал в руках тесак отрезать урусу голову, аплодировали и бросали в рядового бумажные цветы.

Ведь Иван погибал, как солдат.

* * *

Почувствовал слева от себя шевеление, Иван, крепко держа в руках автомат, умудрился протянуть руку еще и к груди. Там, под нательным крестиком, пряталась его Последняя Граната.

– Братан, ты что! – с облегчением услышал Иван фразу на русском.

– Я же свой, советский, – сказал голос.

Появившаяся из-за плеча Ивана рука осторожно вдавила чеку на место. Граната, разлетевшаяся было на осколки, сжалась и запульсировала горячим сердцем советского воина.

– Ложись, – велел Иван бойцу, и сам прилег.

– Рядовой Джику Мындреску! – отрапортовал вновь прибывший.

– Жидовского племени, что ли? – грассируя, спросил Иван.

– Молдаванин! – ответил Джику.

– Чепрага, виноград, – кивнул Иван.

– Так точно, – расплылся в улыбку, Джику.

– А эти черненькие, кто? – спросил он Ивана.

– Черные аисты, – сказал Иван название отряда наемников.

В тот же момент Джику сорвался с места и побежал к людям в черном с криком «братаны, налейте!». Иван вспомнил урок истории и учителя, строго выговаривавшего через бородку, что Польша и Румыния всегда были политическими проститутками, что здорово отразилось на менталитете их населения. Поднял ружье, сдавил цевье, тщательно прицелился в приклад. Затаил зверем дыхание. Обжег сталь взмахом гигантских, не по чину, ресниц. Решительно нажал ствол. Тра-та-та, пропел автомат победную песню гения советской инженерной мысли, самородка Калашникова. Пуля, прошившая насквозь два полка духов, вернулась к Джику и пронзила тому сердце. Иван взял лезвие, которым брился каждую субботу и полез за Джику, отрезать на память ухо.

– За что ты меня так, братан? – спросил Джику.

– Как перебежчика, – ответил Иван, и пояснил, – мы русские, перебежчиков не любим.

– Три миллиона власовцев, – напомнил Джику.

– Начну с языка, – подумал вслух Иван.

– Я же свой, не перебежчик, – крепко сжал зубы Джику.

– А чего бежал к этим? – кивнул Иван на деликатно остановившихся в своем стремительном беге духов.

Те тактично ждали. Кто-то присел помыть в реке ноги, кто-то достал мангал, и звонил в доставку. Джику недоуменно сказал:

– Это же наши!

– Какие они тебе наши? – удивился Иван с духами.

– Они же черные аисты, а это же коньяк такой у нас, в Молдавии, – удивился еще больше Джику.

– Я думал, у вас «Белый Аист», – сказал Иван, и «духи», раскупоривавшие коньяк, который подвез на «Жигулях» какой-то мужчина с грузинским акцентом, согласно закивали.

– Черный тоже есть, – сказал Джику растерянно…

– Братушка, – сказал Иван и заплакал.

– Я же тебя… Я же думал… За врага…

– За перебежчика принял… – заплакал Иван, неловко покрутив в реке отрезанное ухо Джику.

– Это ничего, – сказал Джику, – вот победим, война кончится и приедем ко мне в Молдавию жить, я тебя таким вином угощу…

Ребята поцеловались. Потом еще и еще… Кто знает, чем бы это кончилось, если бы не духи, которые, пообедав, стали проявлять нетерпение.

– Шайтан-рус, – кричали они, порыгивая после коньяка, газировки и лежалого маринованного мяса, – или твоя воюй, или наша ехать скорее в Пакистан танцевать автобус с туриста вокруг.

– Давай решай рус, – кричали они.

– Пропадем ни за грош, – сказал Иван.

Но подумал, что русские не сдаются. Так что выковырял зубами пулю из сердца Джику, наспех зашил дыру серой – цвета хаки – ниткой, и стал лихорадочно соображать. Духи встали в цепь, чтобы их было удобнее выкашивать, и пошли. Над ними зависла громадина вертолета с надписью «США». Оттуда высунулась по пояс плоскогрудая баба с длинными волосами до пояса.

– Парни, я русский диссидент Сева Новгородцев, – прокричала баба в газету, свернутую в трубку.

– Я пришел дать вам волю! – крикнул он.

– Бросайте этого жирного козла Брежнева и идите к нам., пить кока-колу и трахать Джейн Фонду, – крикнула баба.

– А она трахается, эта ваша Фонда? – тревожно сказал Иван.

– Кока-кола, – сказал с отвращением Джику.

– Русские не сдаются, – с огорчением сказал Иван.

– Тем более, если они молдаване! – сказал Джику.

– Мы не сдаемся! – крикнули они хором волосатой бабе, которая почему-то упорно называла себя Севой.

– Ладно, парни, – крикнула она, – тогда я ставлю вам пластинку «Роллингов», и после нее муджахеды отрежут вам головы.

– А можно «Битлз»? – спросил Иван.

– А можно Чепрагу? – спросил Джику.

Сева Новогородцев сплюнула:

– Совки, – сказала она в сердцах.

Вертолет поднялся и, барражируя, и покачиваясь, словно лодка на волнах эфира, – эфира Радио Свобода, крикнул Новогородцев, – уплыла куда-то на Запад. В это время завис другой вертолет. Оттуда высунулись два лысых человека. Один в парике, другой с усами.

– Парни, мы два русских парня, – крикнули они.

– Саня Розенбаум и Иосиф Кобзон, – крикнули они.

– Бля будем, не сдавайтесь, – крикнули они.

– Бейтесь насмерть и умрите как герои, а мы напишем про вас песню! – пообещали Саня Розенбаум и Иосиф Кобзон.

– А когда ваши обгоревшие трупы привезут домой и похоронят в закрытых гробах, мы обязательно вспомним про вас и споем на концерте-годовщине, – сказал лысый в парике.

– И ваши однополчане будут подпевать нам, а потом пить водку и бить друг другу рожи, рассказывая, как одним кирзачом полк духов уложили…

– И все мы будем строить скорбные рожи, – сказал Розенбаум.

После этого они состроили скорбные рожи. Переглянулись и рассмеялись. Вертолет поднялся выше, и улетел, покачиваясь, как старшеклассница на выпускном. Надежды не было… Парни переглянулись и приняли смертный бой. Духи полезли наверх, и началась бешеная стрельба. Пули жалили ребят во все части тела. Больнее всего – в открытые от одежды места…

– Пятый, пятый, – кричал Иван, – прошу артиллерии.

– Нет! – отвечал пятый.

– Ты же знаешь, боец, что в Советской армии артиллерия открывает огонь только когда главный герой лежит в окопе и вызывает огонь на себя! – говорил пятый.

– Десятый, десятый! – кричал Джику.

– Я все слышал, – говорил десятый.

– Слушайте пятого, – говорил он.

Дело шло к концу. Ребята уже видели зубы душманов, неестественные белки их вытаращенных глаз… Внезапно Ивана осенило. Он быстро сел, стянул с ноги кирзовый сапог и раскрутил его над головой.

– Что ты делаешь? – закричал Джику.

– Ведь за утерю казенной обуви ты будешь жестоко наказан! – напомнил он.

– Не время, – сказал Иван, – беречь патроны…

– Тем более, что их не осталось, – добавил он.

После чего раскрутил над головой кирзач еще сильнее и бросил его в лаву духов.

В рядах атакующих воцарилось смятение. Сапог, с его кривыми, не подбитыми гвоздями, нес смерть и опустошение. Реял, словно кумачовый стяг батяни Котовского. Свистел, как шашка скуластого Тамерлана. Косил сотнями. Каждый раз, после броска Ивана, сапог возвращался к нему бумерангом.

Спустя час «Черный аист» перестал существовать.

Метнув сапог напоследок в вертолет с Севой Новогордцевым, Иван и Джику ворвались в ближайший кишлак, где перебили всех местных жителей, и расстреляли не желавшего выдавать схроны ишака. После этого ишак тоже ушел в душманы. А Иван и Джику решили быть верными друзьями навсегда, скрепив договор о дружбе косячком с гашишем, бутылочкой ханки со спиртом и кровью мирного дедушки-афганца.

Хохоча и рыгая, два уцелевших бойца Красной Армии топтали своей вонючей кирзой землю Афгана. Казалось, сама землю в ненависти готова разверзнуться под ними. Но Ивану и Джику было все равно, они покурили, поели, и попытали ишака.

Сева Новгородцев, улетая к Пакистану на одном моторе, плакал.

Над тысячелетними горами Афганистана звучала песня «Энджелс»…

* * *

Джику и Иван стали героями Советского Союза и побратимами.

Лежа на пыльной песчаной полосе аэропорта Баграм и провожая тоскливыми взглядами борты с «четырехсотыми», побратимы перечитывали письма девушек из разных уголков советского союза. Особенно нравились Ивану письма девушки, которую звали Марта, и которая откликнулась на объявление парня в рубрике «Знакомства» журнала «Советский воин». Оно гласило:…

«Симпатичный герой СССР, обожженный огнем афганской войны, простой и без претензий, познакомится с обычной девушкой с грудью 5 размера, стройными ногами, искушенной в индийской оздоровительной гимнастике „Камасутра“, и собственной трехкомнатной квартирой в центре Москвы. Желательно, чтобы ты была девственница, а если нет, ну так что же. Пиши кому-нибудь другому тогда. Если же ты соответствуешь всем моим немногочисленным условиям, то пиши Ивану в Афганистан, на аэродром Баграм»…

И Марта стала писать. Почерк у нее был каллиграфический, сам писарь базы в Пяндже хвалил, да и подписывалась Марта красиво. «Красивая Как Цветок». Ребятам нравилось. Да и фото прислала суперское. В костюме девчонки из передачи «Утренняя гимнастика». Ребята любили устраивать Сеансы, глядя на это фото и слушая письма Марты…

Это было уже шестое письмо.

Иван читал его вслух и с выражением:

– Не знаю, Иван, поймешь ли ты меня, но сегодня ночью я придумала человека, который не умел Любить, – писала Марта.

– Почему он так наказан, может быть, всё началось с родителей? – писала она. – Они сошлись поздно, не по любви, а по нужде – знаете это оскорбительную схему? – когда каждый уверен, что ничего хорошего впереди уже не ждёт, поэтому берёт, что есть. Вы одиноки, я чертовски одинок, чего время терять. Оба хотели ребёнка…

– Замуж хочет, – сказал Джику, – мужика хочет.

– Хм, – гмыкнул довольно Иван.

– Читай дальше, – велел он новобранцу Илье Петрохину, которому, из-за его тонкого женского голоса доверяли чтение женских писем с Большой Земли.

– Но, похоже… он недополучил некой радостной искры, потому что с возрастом открылась эта странная маленькая ущербность, – читал за Марту рядовой своим нежным голосом, прикрывая юношеским пухом рдеющие щеки, – влюблялся, и в него влюблялись, но стоило отношениям продлиться дольше полугода, как самая преданная женщина начинала тосковать, объективно говоря, он был внимательным и заботливым, но любые внимание и заботу умудрялся перевести в русло долженствования..

– Чё? – сказал Иван.

– Долги у нее, – сказал Джику.

– Женщины простодушны, – писала Марта, – им на всё достаточно нехитрого резона «потому что я тебя люблю». Цветов принёс, потому что любит, колбаски купил, потому что любит, и спит с ней – потому что любит, а как же иначе? Но человек этот никогда не забывал уточнить: цветы принёс, потому что принято бабам на восьмое марта веники таскать; колбасы купил, потому что должен, вчера у тебя бутерброд съел; а спит – ну так Аня, которая нравится больше, не дала, но с кем-то же надо.

– Аня? – спросил Джику.

– Аня, – подтвердил чтец.

– Что за Аня? – спросил Джику.

– Подружка, – сказал чтец.

– Трахнешь подружку, – сказал Иван.

– Надо попросить фото, – сказал Джику.

– Обязательно попрошу, – пообещал Иван.

– Женился по любви, но радости не прибавилось, – писала Марта, – даже к морю вывозил семью не отдохнуть и развлечься, а исключительно, чтобы укреплять слабые дочкины лёгкие, что бы ни делал для близких…

– Че это она? – спросил Иван.

– Первого мужа вспоминает, – сказал Джику.

– Она же девственница, – тревожно сказал Иван.

– Может, он был армянин, – сказал Джику.

– Не прощу! – сказал Иван.

– Да нет, – сказал рядовой Петрухин, нежно рдея, – это она так ТЕОРЕТИЗИРУЕТ.

– О, – сказал Джику.

– Да, – сказал Иван.

– Читай дальше, – велели они хором рядовому.

–… исполнял всё, что должен, и потому для него было внезапным ударом, когда женщины уходили, – сначала подружки, потом жена, казалось, вокруг какие-то обезумевшие женщины, готовые разбить его и свою жизнь в погоне за призрачными вещами, вроде сладких слов, улыбок и этой проклятой радости, которая у всяких никчемных людей прорывается в каждом жесте, а ему не давалась никогда… – читал рядовой Петрухин.

Американский спутник-шпион, покружив над базой в Баграме улетел. На стол командования НАТО легло фото, на котором два солдата, глядя на снимок, возятся у себя в ширинках. Фотографию увеличили. Это был снимок Джейн Фонды.

– Новогородцев хорошо поработал, – решили в штабе.

* * *

В 1988 году, когда войска СССР вывели из Афганистана, в тесной комнатенке бобруйского гарнизона у экрана сидел взъерошенный мальчишка. Как завороженный, глядел он на экран черно-белого телевизора, по которому показывали «Марафон-1989».

Собирали деньги для жертв сталинских репрессий.

Марафон очень нравился пацану, потому что там в паузах между попрошайничеством показывали выступления советских рок-групп и ансамбля «Голубые береты». Они не только пели, но еще и показывали приемы, разбивали кирпичи головами, подкидывали друг друга на брезенте, в общем, были Крутыми. Мальчонка был председатель пионерской дружины имени Володи Дубинина, и сам Володя (в чем видел мистическое совпадение и обещание большого будущего) Лоринков.

– Хр-р-р, – сказал приехавший после годового отсутствия отец.

Пацаненок с презрением посмотрел на мужчину в кресле. Тот, усталый офицер артиллерии, никогда не носил голубого берета. И в Афгане не служил. Наверное, и по брезенту скакать не умеет, подумал мальчишка, и показал отцу язык.

– А вот я те щас по жопе, – сказал, не открывая глаз, отец.

– Тиран, – подумал мальчишка.

– Совки, – подумал мальчишка.

– Скорей бы демократия и рынок, – подумал мальчишка.

Поймал выразительный взгляд матери, кивнувшей на часы, и со вздохом пошел спать. Гулкая бобруйская ночь ухала в сердце. Не спалось. Мальчонка встал, пошел босой на кухню, выпил квасу. Презрительно поглядел на папашино командировочное удостоверение. Чернобыль какой-то.

– А ведь демократ Горбачев сказал, что там безопасно, – подумал мальчонка, как и все советские дети смотревший прямую трансляцию съезда депутатов СССР.

– Как на курорте, просто пожар маленький, – вспомнил выступление Михаила Сергеевича мальчонка.

– Демократ Горбачев, – с теплотой подумал мальчик.

– Он приведет нас в Рынок и Гласность! – уверенно глядел в будущее мальчик.

– Мы реформируем СССР и пионерию, и станем жить как в США, – думал мальчик.

– Не оплошать бы ему, Горбачеву! – подумал мальчонка.

– Группа Гдляна надежная опора нашему Михаилу Сергеевичу! – подумал мальчик.

– Справятся ли реформаторы нашего дорогого Григория Явлинского с группой ретроградов козла Яковлева? – беспокоился мальчик.

Отец, подумал еще сурово мальчонка. Ну что, что стоило тебе пойти в десант? Носил бы берет! Горько вздохнул еще раз и подошел к двери, взглянуть одним глазком в телевизор. Показывали плачущий зал.

– Мы собрали двенадцать миллионов рублей! – воскликнула ведущая.

– Все они пойдут на пожертвования репрессированным калмыкам и татарам Крыма! – воскликнула она.

Зал плакал.

– А сейчас перед нами выступит ансамбль «Голубые береты» и его шестой состав, – хорошо поставленным голосом сказал ведущий, – и исполнят песню «В Баграме вспоминая луга».

На сцену вышла подтанцовка и стала разбивать кирпичи головами. Два солиста – Иван и Джику, – представила их ведущая, завыли:

– В Баграме, на полосе сто сорок, стояли наши пацаны/тот брат мне, кто воевал за совесть/неважно с какой ты стороны!

Мальчик грустно вздохнул. Мало того, что отец не десантник, так еще и досмотреть «Марафон» не дали!

– Совки, – грустно подумал он.

Пошел в спальню. Поглядел на книгу «Лучшие ныряльщики мира», и пролистнул было на ту страницу, где голозадая ныряльщица-ама из Японии была сфотографирована аккурат сзади. Задница ее светилась белизной в прозрачных водах холодного Японского моря, как загадочная и желанная рыба. Мальчонка потянулся было к себе. Потом вспомнил концерт ВДВ и передумал. Настроение было испорчено.

Дрочить не хотелось.

* * *

В 1991 году Джику привез Ивана в Молдавию, залечивать сердечные раны.

Ведь Марта Красивая Как Цветок оказалась мужиком… Хоть и симпатичным. Он представился Григорцевым и что-то говорил про журнал «Ом», хотя всем порядочным людям было понятно, что это гомосячьи штучки. А журнал был, есть и будет один. «Советский воин».

Так что ребята избили парня, отобрали у него часы и доску на рейки– а тот все причитал «сефрингсефринг», – и поехали в Молдавию.

– Держись за Джику, Иван, – сказала ему старенькая мама с Ярославщины.

Крепко пожала руку другу сына и умерла. Парни отправили ее на родину в закрытом гробу и подались в Молдавию. Здесь, в селе Сороки, Джику женился на пригожей молдаванке Иляне. А Ивану сосватали пригожую молдаванку Наталицу. Еще Иван попробовал вино, вертуты и плацинды, – все это были плохие пирожки на прогорклом масле, но как звучит! – и решил остаться в Молдавии навсегда.

Тем более, что и Наталица настаивала.

– Вы, русские, народ все грубый и дикий, – говорила она, озорно кося блестящим глазом, и споря белеющими зубами с полной Луной.

– А у нас в Молдавии тепло и персики, – говорила она.

– Жопа твоя как персик! – ляпал, покраснев, Иван.

– Озорник, – смущалась Наталица.

Но кое-что позволяла. Она называла это «подавить персики». Свадьбу сыграли в доме культуры, трехэтажном, из мрамора. Чтобы его построить в Сороках, в России пришлось объявить бесперспективными 3 деревни, срыть их и залить водой, а русское быдло, которое не умеет работать, переселить в город.

Сэкономленные деньги и перевели в Молдавию.

– Мы, молдаване, поем и танцем, – пели и танцевали молдаване вокруг Ивана.

– Ай, смуглянка, молдаванка, – пел он, поглядывая на Наталицу.

– В Афганистане, в черном тумане, – пели они хором с Джику, обнявшись.

Ту-то и грянула война в Приднестровье.

Но афганское братство, оно крепче «Момента» и обострения межнациональной обстановки в одной, отдельно взятой республике СССР.

И история наших друзей доказала это в очередной раз.

Джику спрятал Ивана от погромов. А потом, разбудив поутру Ивана, дал тому котомку с хлебом и солью, и, спрятав друга под возом пахучего сена, поехал к железнодорожной станции. На дорогах было неспокойно.

– Жена побудет тут, а как успокоится все, возвращайся, – говорил Джику.

– Спасибо тебе, братан, – говорил Иван.

– Наше боевое братство, оно же важнее всего, – говорил Джику.

– Да и против русских мы, простой народ, ничего не имеем, – сказал Джику.

Проводил друга в автобусе беженцев, смахнул слезу, и вырыл автомат.

Надо было торопиться, ехать в Бендеры, иначе, говорят, опоздаешь.

И грабить в магазинах будет уже нечего.

* * *

В Бендерах Джику возглавил молдавский СШОБМ.

Специальный штурмовой отряд по борьбе с мебелью.

Это была грозная штурмовая сила. При его появлении шкафы в квартирах начинали скрипеть, а табуретки перебирали ножками, словно пытались забраться куда-то подальше, к потолку. Но СШОБМ находил все. СШОБМ работал как часы. На грузовике, подогнанном односельчанами в это сраный приднестровский город, было уже 4 гарнитура, 8 стенок и 16 диванов. Это было достаточно, считали односельчане. Пора уходить, говорили они. Но Джику знал, что без комода уходить попросту неприлично. Так что он, сузив глаза, не спал ночами, тревожно оглядывая город, захваченный бандами сепаратистов. И уходил но ночам в разведрейды……

в одном из таких рейдов он и увидал Ивана!

Но сначала, конечно, друзья не узнали друг друга. Джику, придя ночью в не разграбленный еще магазин, стал рыться в мебели, и столкнулся с мужчиной в камуфляже. Они оба подняли автоматы, обнажив зубы в зверином оскале хищника.

Русский журналист «Красной звезды» Савенко, ночевавший в магазине, записал, лежа под диваном:

– И все же только в Вихре Войны обнажается настоящая природа Мужчины, природа Воина и Насильника!

Тут что-то потянуло его за штанину и он обмочился. Это оказалась бродячая собака, принявшая журналиста Савенко за труп. Журналистка кишиневской газеты, по фамилии Зомура, прятавшаяся под другим диваном, тоже не спала. Она лежала между тремя окровавленными трупами с паяльниками в задницах и вырезанной у каждого на груди фразой «Чемодан-вокзал-Россия», «Русских за Днестр, евреев в Днестр».

При свете, который отражали от полной Луны глаза бродячей собаки, журналистка писала: «Мы, молдаване, пришли в Бендеры с калачами и охапками роз. Конечно, никаких трупов тут нет, это все болезненные фантазии русских извращенцев».

Взгляды Савенко и Зомуры скрестились… М-м-м-м, русский извращенец, подумала Зомура. М-м-м-м, я же Воин и Насильник, некстати подумалось Савенко… Журналистка облизала синим, – из-за домашнего вина, – язычком полные губы. Журналист щелкнул зубами и зарычал слегка…

Бродячая собака-трупоедка предпочла ретироваться.

Атмосфера сгустилась.

Но Джику и Ивану было не до копошения под диванами. Они, не узнавая друг друга, целились друг в друга, и не думали друг о друге ничего хорошего. Ну, как будто они не были два друга.

Внезапно, в блеске Луны, Джику увидел татуировку на лбу врага.

«БАГРАМ 1986—1987 БРАТИШКИ КТО БЫЛ, ТОТ НЕ ЗАБУДЕТ, КТО ЗАБЫЛ, ТОТ НЕ БЫЛ В НАТУРЕ Н-НА!»

– Иван! – воскликнул Джику.

– Джику! – воскликнул Иван, увидев такую же татуировку на лбу друга.

– Братан!

– Братуха!

– Брателло!

– Откуда ты здесь?!

– Фашистский режим Кишинева заставил меня, – волнуясь, скороговоркой сказал Джику.

– Бросил в пекло мебельных магазинов…

– Фашистский режим Смирнова снял меня с поезда и бросил в огонь, – ответил скороговоркой Иван.

– Братан!

– Братуха!

Друзья отбросили автоматы и обнялись.

В этот момент и прогремел выстрел…

* * *

…журналист Лоринков утер пот со лба.

Расстегнулся, и, помочившись прямо на пол, рухнул на диван, как подкошенный. Невозможность помочиться угнетала его в засаде больше всего. Подпрыгнул на диване, устраиваясь поудобнее.

Раздался стон.

– Раненные, – подумал Лоринков.

Бросил гранату под диван, и, почувствовав мягкий толчок вверх, понял, что взрыватель сработал. Потекла кровь, посыпалось мясо. Лоринков сунулся было под диван посмотреть, кто там был, но потом передумал. Очень уж устал журналист Лоринков здесь, в Бендерах 1992 года, выполняя стрингерскую работу для информационного агентства «РИА Новости». Кровь и боль, страдания и невзгоды…

Но Лоринков возмужал. Бойцом и Воином почувствовал себя Лоринков на этой войне.

Небрежно глянул он на трупы мужиков, которых застал лижущимися в этом мебельном магазине. Пожал плечами.

Не то, чтобы он был гомофоб, просто ему очень был нужен хороший снимок для «Франц-пресс». На них Лоринков подшабашивал тайком от главного работодателя. Лоринков подумал, что «Франц-пресс» как раз забраковали фотографию пятерых детей, которых случайно расплющил о мостовую грузовик молдавской полиции. Срочно требовались какие-то другие снимки. Тут и подвернулись эти двое…

Лоринков достал рацию. Вызвал Жерома Пулена. Тот был французским журналистом, жил в Кишиневе, и подписывал фронтовые сводки и фотографии своей фамилией за те 30 процентов гонорара, что отдавал Лоринкову. Все свободное время Жером проводил со своей молдавской подружкой в постели. Подружку звали Леонид Лари и он подрабатывал санитаром в морге. Трупов из-за войны было много и Леонид уставал.

Жером обожал его спящим и называл это это «поддать угольку в мою сонную черную шахту».

Жером как раз забрасывал вторую лопату, когда ему позвонил уставший и окровавленный Лоринков.

– Мон дье! – сказал Лоринков.

– Оуи! – сказал Бернар.

– Бонжур, – сказал Лоринков.

– Оуи, – сказал жером.

– Эти русские, – сказал Лоринков.

– Эти приднестровцы! – воскликнул он.

– Эти салады! (ублюдки – фр.) – сказал он.

– Да?! – спросил Бернар и прекратил фрикции.

– Они убили гомосексуальную пару! – воскликнул Лоринков.

– Ты уверен?! – вскричал Жером.

– У меня есть снимок! – сказал Лоринков.

– Салады! – воскликнул Жером.

– Шли срочно! – воскликнул он.

– Половину мне! – сказал Лоринков твердо.

– Сорок процентов, – сказал Жером.

– За детей ты не дал и двадцати, – сказал Лоринков.

– Эти дети, – сказал Жером жестко, – русские дети, приднестровские салады, срал я на них!

– Зачем ты сравниваешь, – сказал Жером, подучивший русский.

– Пара прекрасных юношей, убитых саладами во время их поцелуя, убитые за их прекрасные гомосексуальные убеждения… – сказал Жером.

– И какие-то сраные дети! – сказал Жером.

– Мон дье! – ужаснулся Лоринков.

Мужчины помолчали.

– Был бы ты как мы, получал бы 70 процентов, – сказал Жером завлекающе.

– Извини, – сказал Лоринков.

– Я не гомофоб, просто у меня детская травма, – сказал он.

– Первое мое сохранившееся воспоминание из детства это белая женская жопа и щель, – сказал Лоринков.

– В бане подсмотрел, – покаялся он.

– Это видение всегда со мной, – пожаловался он.

– Все время хочу бабу, все время хочу, – пожаловался он.

– Так что я обречен на мохнатку, – сказал он.

– Обречен жить с сучками, – сказал он.

– Бедный мальчик, – сказал Жером.

– Проклятые сучки! – сказал он. – Чертовы саладки!

– Ага, – сказал Лоринков.

– А вот Леонид проснулся, – сказал Жером, – и говорит, что ты сам – русский салад!

– Какой же я русский, – привычно соврал Лоринков.

– Я болгарин, – сказал он, глянув на этикетку бренди «Солнечный бряг», украденную в разгромленном магазине.

– Точно? – спросил Жером.

– Клянусь Дерриде! – сказал Лоринков.

– Он поклялся Дерриде, – сказал Жером любовнику.

– Это серьезно, – согласился Жером.

– Ведь наш французский мыслитель Деррида это Святое для всего мира, так ведь – сказал он.

– Ладно, меня ждет черный вход Лени Лари, – сказал он.

– Прощаемся, – сказал он.

– Адью, – сказал Лоринков.

– Бонжур маман, – сказал Жером.

Это значило конец связи.

Лоринков усмехнулся и покачал головой. Вынул страницу с фотографией обнаженной японской ныряльщицы.

Расстегнулся.

…в уцелевшей квартире в соседнем доме кто-то поставил пластинку в проигрыватель. Заиграла музыка. Это была группа «Роллинг Стонуз».

– Энджелс, – грустно запел Мик Джаггер. – Э-э-э-нджелс…

Лоринков согласно кивнул.

– Все мы ангелы, все мы несчастные ангелы, – сказал он.

– Низвергнутые с Луны ангелы, – добавил он.

– Просто у каждого из нас был свой особенный полет, – сказал он.

Записал эту фразу на бумажку, которой вытерся, и сунул ее в карман. Откупорил бутылку. Стал пить бренди.

Вдалеке загрохотал пулемет.

На тени Земли, улыбаясь, глядела Луна.

Кюхля

Подписав расстрельный список на 100 человек, прокурор Рылеев отбросил перо, поднялся и прошел к камину. Уселся на табуретку, услужливо Сашкой Романовым подставленную. Не глядя, дал снять с себя сапоги. Протянул зябкие руки к пламени, огненными скакунами гарцующему. Молча, как подобающее, принял на плечи замерзшие шубу соболиную. В кабинетах в Москве было холодно, не хватало угля. Народ волновался. Рылеев, поморщившись, вспомнил извещение министра полицейского сыска, Бестужева. Тот прямо писал, что народ волнуется, и что на Охотных и прочих рядах поговаривают, что при убиенном Николае Палкине такого, мол, безобразия, не было. И никакие инструкции агентам распространять слухи, будто это Бывшие плохо стараются на рудниках в Сибири, на быдло не действовали. Народ замерзал, и хлеб ситный стоил уже по рублю, а не по пять копеек, как раньше. Пришлось, чтобы недовольстве народное в нужное русло направить, заговор изобразить.

На сей раз Кюхлей пожертвовали…

Плохо, плохо, подумал Рылеев.

– Кюхля, Кюхля, – прошептал он, грея руки.

– Светлый ты человечек, – прошептал он.

– Боевой товарищ и друг, – прошептал он.

– Сколько мы с тобой дел натво… порешали, – пробормотал он.

– А самое главное, – прошептал он.

– Дело всей жизни, – прошептал он.

– Темницу народов, – прошептал.

– Немытую Россию, – прошептал он.

– Россию Палкина, Николашки, – прошептал он.

– Разрушили до основанья, – прошептал он.

– И вот теперь, светлый ты товарищ Кюхля, – сказал он.

– Мы, твои товарищи, вынуждены, – сказал он.

– Пожертвовать тобой ради идеалов, – сказал он.

– Нашей с тобой общей революции 1825 года, – сказал он.

– Кюхля, Кухля, – сказал он.

В углу бесстрастным истуканом стоял Сашка Романов, ожидая хозяйского знака, чтобы чаю изобразить, или чего покрепче. Рылеев к присутствию пострелёнка привык. Знал, что никакой угрозы тот не представляет. Взятый с младенчества в семью тружеников – ремесленника и торговки бубликами, – Сашка был воспитан в настоящих революционных традициях Свободы, Равенства и Братства.

Пил, курил и трахался с одиннадцати лет.

Конечно, никаких карьерных перспектив у гражданина А. Романова в России после Светлого 1825 года не было. Но что поделать, такова неумолимая диалектика революции, знал Рылеев. Да и пусть спасибо скажет, что не удавили, как отца, мамашу, сестер, и братьев. Тоже ведь диалектика, подумал гражданин Рылеев. Но что было, то быльем поросло, чай год уже 1854—й, подумал с грустью Рылеев, утром увидавший седые усы в зеркале брадобрея. Отшумели революционные зори. Полностью полегли сосланные на Кавказ полки Семеновский и Преображенский, которые приняли участие в революции, и благодаря поддержке которых, было с корнем уничтожено семя поганых Романовых. Ну, кроме Сашки, которого Рылеев сам не знал почему, но велел в живых оставить. Да тот мал был, – год всего, – и толком сам ничего не помнил. А за те 25 лет, что вырос, Россия преобразилась! Не то, что при козле этом, Николае, которого совет декабристов, сразу после удачного завершения революции, велел четвертовать на Сенатской площади. Россия стала по-настоящему свободной страной, читал с гордостью Рылейка – как его товарищи звали ласково, они вообще все были ласковые, кто-то и с мужиками целовался, – независимой, самостоятельной, мирной и демократической. Писал об этом в популярном издании «Колокол» прогрессивный журналист Герцен, который при Палкине был вынужден покинуть страну, и обосноваться в Лондоне, а после Революции вернулся. Издает сейчас «Колокол» в Москве, тираж 100 тыщ! Таких тиражей нигде в мире нет, с гордостью думал Рылейка. Да и не только в этом мы весь мир поразили, гордился он. Ведь первым делом товарищи декабристы разрушили оковы и стены темницы народов.

Расцветали сейчас тысячью цветов независимые и свободные Финляндия, Украина, Бессарабия, Дагестан, Крым, Туркестан, Дальневосточное ханство…

Наши друзья, с гордостью думал про новые страны Рылейка.

Там, правда, всех русских вырезали, но газета «Колокол» советовала отнестись к этому с пониманием. Товарищ Герцен так и писал:

– Разве не надо нам, русским, подумать о том, – писал он.

– Что некоторые эксцессы, совсем незначительные, – писал он.

– Спровоцированы в независимых странах, созданных нами, – писал он.

– Именно нами же! – писал он.

– Мы, держиморды, – писал товарищ Герцен.

– Сами виноваты в том, что наша рожа кирпича просит, – писал он.

– Как и глотка – ножа, а спина – пули, – писал он.

– Пора нам, русским, – писал он.

– Осознать всю меру наших преступлений, – писал он.

– Против финского, каракалпакского, и вообще всех остальных народов мира, – писал он.

Лихо писал товарищ Герцен, все ребята из декабристов очень любили его передовицы. По ним выходило, что все в стране идет правильно, и руководство Совета Декабристов сумело значительно улучшить Россию, несмотря на немногочисленные отдельные недостатки, работа над которыми идет постоянно. И пусть вражеские голоса недобитых тварей – в массе своей сосланных на рудники в Сибирь перевоспитываться, – и прочат России мрачное будущее, все это не больше, чем бессильная зависть и злоба уродов и козлов.

…пригретых на груди справедливо уничтоженной cемейкой Романовых, добавлял товарищ Герцен, известный своим метким словцом и соленой шуткой.

Товарищ Рылеев тоже очень любил статьи товарища Герцена. Единственное, очень тяжело было после них окунаться в будни этой отвратительной страны рабов, России. Над которой, сколько не бейся, а она все равно мрачная, тяжелая, и неповоротливая, как телега на осенней дороге, подумал Рылеев. Щелкнул пальцами. Взял перо, Сашкой протянутой, записал.

«Россия – неповоротливое, мрачное говно, застрявшее на раскисшей от распутицы дороге», написал товарищ Рылеев, и подумал, что надо бы отправить это в «Колокол», Герцену. Он продвинет тему, как полагается. Провентелирует вопрос, что называется, одобрительно подумал Рылеев. Щелкнул снова пальцами. Велел.

– Заключенного Кюхельбекера ко мне, – сказал.

…когда старого товарища заволокли в кабинет, Рылеев поморщился. Кюхля, Кюхля, подумал. Почему тебе, старый товарищ, не хватило мужества покончить с собой? Почему ты так недостойно цепляешься за жизнь, вместо того, чтобы дать возможность товарищам совершить новый виток революционной справедливости, подумал он. Что-то я совсем запутался, подумал он. Кюхля, Кюхля…

Кюхельбекер, всхлипывая, свалился на стул. Поднял лицо растерянное, жалкое. Штаны спадают, шнурков на ботинках нет, рожа в синяках… Губы дрожат, четырех зубов спереди нет. То Бестужев сапогом постарался…

– Ну, как оно? – спросил Рылейка участливо.

–… – молча заплакал Кюхля.

Потом шмыгнул, соплю в нос – такой родной, такой любимый, – втягивая. Сказал:

– Вижу, свежий «Колокол», – сказал он.

– Ага-с, – сказал Рылеев.

– Как там? – сказал Кюхля.

– Туркестан и Местечкляндия войну нам объявили, – сказал Рылеев.

– А что за Местечкляндия? – сказал Кюхля.

– Я же пятый месяц тут… – сказал он, и снова заплакал.

– Да вот, не знали, что с Бессарабией и остатками Одесской губернии делать, – сказал Рылейка задумчиво.

– И как? – сказал Кюхля.

– А что как, – сказал Рылеев.

– Сдадимся, пожертвуем им губернию-другую, – сказал он.

– Быдло, конечно, возмутится, – сказал он.

– Зато Герцен похвалит, – сказал он.

– С Белорусским герцогством бы разобраться, – сказал он.

– Все никак не поймут, что они Белорусское герцогство теперь, – сказал он.

– Все долдонят «русские русские мы русские» – передразнил он.

– Держиморды, – сказал Кюхля.

– Да-с… – сказал Рылеев.

Встал. Потянулся. Глянул, с жалостью и брезгливостью, на Кюхлю сверху. Отощал, небрит, руки дрожат, харя в синяках, сопли, слезы… Улыбнулся добро. Сказал:

– Кюхля, Кюхля, – сказал.

– Как же ты, дружок, до жизни такой дошел? – сказал он.

От такого участия Кюхля, которого две недели подряд били, аж разрыдался.

– Я… не… това… им… нам… ик! – плакал он.

Рылеев жалостливо по затылку товарища потрепал. Сказал:

– Кюхля, возьми себя в руки, – сказал он.

– Вспомни, что Сашка писал, – сказал он.

– Товарищ, верь, взойдет она, – всхлипнул Кюхля.

– Звезда пленительного счастья, – сказал задумчиво Рылеев.

– И на обломках самовластья, – проныл Кюхля.

– Вот-вот, – сказал Рылеев.

Глянул на портрет. Наш великий поэт, Александр Сергеевич Пушкин. На себя, конечно, он на портрете не был похож, потому что Герцен велел рисовать Пушкина везде, во-первых, негром, во-вторых, китайцем, а в третьих, в кипе. Чтобы значит, не обижались национальные меньшинства этого нелепого искусственного образования, пародии на государство, долбанной России. Чтобы, значит, Пушкин в натуре принадлежал всем понемножечку и по-настоящему. Кстати, он в прямом смысле всем принадлежал: Пущин велел, когда Сашка на лесоповале издох, распилить его тело на множество кусочков, и каждый отправить в далекий уголок бывшей темницы народов. Чтобы у каждого каракалпака свой Пушкин был! Конечно, про лесоповал никому не сказали, товарищ Герцен написал про заговор знати, подстроившей покушение на нашего, декабристского, светлого – ну, в переносном смысле, конечно! – поэта. На Сашку Пушкина! После этого уже можно было не стесняться, и вдовую императрицу Марию повесили за ноги в Санкт-Петербурге, прямо на Адмиралтейском шпиле. Герцен об этом тоже статью написал.

Называлась «Свинье свинячья смерть».

Хорошая была статья, с иллюстрациями и графиками, потому что так, оказывается, в Европах уже модно. Были и тактико-технические характеристики старой свиньи императрицы, которая только на десятый день издохла. Вес там, рост. Смешно получилось. Целый месяц никто про цены на хлеб не говорил, а только про это.

…услышал плач Рылеев, встрепенулся. Сказал

– Кюхленыш, – сказал ласково.

– Ты не кручинься, – сказал он.

– Когда мы с тобой на Сенатской в каре были, – сказал он.

– Разве не к одной цели шли? – сказал он.

– Не одна пиз… в смысле звезда нам светила?

– Бросай упадничество, – сказал он.

– Подпиши бумаги, и все, – сказал он.

– Сошлем на рудники, а сам будешь бригадиром, – сказал он.

– Сало, табак, водка, – сказал он.

– Хавчик подгоним, телок, – сказал он.

– Будешь бывших, графьев на перо сажать, – сказал он.

– Я… не… раз… – икал, плача, избитый весь Кюхля.

– А разве Сашка Пушкин нам враг был? – сказал Рылеев.

– А на лесоповал угодил, – сказал он.

– Потому что Диалектика, – сказал он.

– Ну, еще и Герцен попросил, – сказал он.

Герцен и правда очень просил, сильно раздражался из-за того, что некоторые из держиморд еще писать и читать умели. Говорил, творческая ревность. Вот в один прекрасный день – мороз мля и солнце день на ха чудесный, писал о нем позже великий русский писатель Герцен, – и отправили на рудники поручика Толстого, студентика Достоевского, прапора Лермонтова, козла Тургенева и еще пару тройку тварей. Позже, конечно, сказали что они все боролись с самодержавием и погибли, защитив собой от пуль заговорщиков мудрых руководителей, товарищей Кюхельбекера, Рылеева, Пущина… Даже картину позже один лох нарисовал, по фамилии какой-то… Не поймешь, так что звали его все Неизвестный. Называлась:

«Товарищи Пушкин, Толстой, Достоевский и Тургенев и еще пара-тройка тварей защищают своими телами от пуль Мудрых Руководителей, организаторов Светлого Декабря, товарищей Рылеева, Пущина и Кюхельбекера, умирая с улыбкой на устах».

С улыбкой… Если бы. Умерли они не сразу, крепкие были, из вспоенных кровью помещиков. Дольше всех продержался Сашка Пушкин. До последнего рассчитывал выжить, чесал пятки блатарям, и тискал им рОманы, а когда его товарищи – декабристы, приехавшие на рудник, с проверкой, – попрекнули, что мол, надо себя блюсти, вякнул что-то смешное. Типа, сам человек публичный, куе мое, да и мал и мерзок, но не как вы, чмохи. Улыбнулся Рылеев, вспоминая. Смотрели они с товарищами в окошко потайное в бараке, а там Сашка бригадиру – пятку чесал, и стишата травил.

товарищ верь придет звезда

она пленительного счастья

и на обломках пиздовластья

нассыт нам наши имена

абрам рувим хаим и перчик —

последнее конечно псевдоним —

красивый словно херувим

сражался этот юноша в отряде

самообороны нашего кибуца,

стрелял из пулемета прямо в морды

налетчиков и держиморд славянских

ну а когда его достала пуля

то он сказал, ни на кого не глядя:

товарищ верь придет звезда

она пленительного счастья

и на обломках самовластья

звезды дадут всем тем, кто

в нас не верил, и Герцена великим

не считал, товарищ, верь, она придет,

завоет, закричит, заплачет,

и нас с тобой к себе потащит

на то она мля на и звезда

За это блатные Сашке миску каши давали дополнительную.

Хитрец Пушкин, может, и продержался бы, если бы не начал тайком, на кусочках бумаги папиросной, писать «Записки об 1825 годе». А это, как сказал товарищ Герцен, перебор, потому что вИдение у России должно быть одна, тем более, на свое героическое прошлое. Так что Пушкина пристрелили трое латышей из охраны. Славные ребята! За такой мужественный поступок высший Совет Декабристов сразу повелел независимостью одарить прибалтов. И названия им клевыепридумали. Эстония, Литва, Латвия… Словно музыка для русского уха звучат новые имена новых республик, ставших свободными от рашкованского русского тупизма и самовластия, написал об этом позже великий русский поэт Герцен. Да-да! После того, как Мишку Лермонтова на прииске киркой по голове насмерть припесочили, а Сашку Пушкина у параши пристрелили, товарища Герцена словно подменили. Выдал на гора ряд выдающихся произведений.

«Мцыри», «Демон», «Я вас любил», «Полтава»…

Получается, всего-то и надо национальным меньшинствам нашей большой страны, чтобы расцвести, так это немножечко попридержать русских тварей, нагло лезущих в первые ряды, подумал товарищ Рылеев. Вспомнил про Кюхлю.

Сказал:

– Кюхля, подпиши, – сказал он.

– Пощадите, – пискнул Кюхля.

– Ты же знаешь, мы пощадим, – сказал Рылейчик.

– Врешь, – сказал Кюхля, тяжело дыша.

– Пестель все подписал, – сказал он.

– А ему пузо вспороли и кишки на стол намотали, – сказал он.

– Муравьевым яйца отрубили, перед тем, как колесовать, – сказал он.

– А ведь все подписали! – сказал он.

– А кто от них подписи требовал?! – сказал Рылеев.

– Я думал… мне каза… – забормотал смущенно Кюхля.

– Кюхля, мля буду, – сказал Рылеев.

– Слово друга даю, – сказал он.

– Вспомни, как мы с тобой с Бессарабии… – сказал он.

– «Зеленая лампа», белые ночи, верь, придет она, – сказал он.

– Полтчетвертушки в зад, наконец, – сказал он.

– Оставляю тебя с мыслями тут, – сказал он.

– У огня, руки погрей… – сказал он.

–… – снова разрыдался сломленный в тюрьме Кюхля.

– А потом подпиши бумажки, – сказал Рылеев.

– Пойми, не у царских палачей же ты, – сказал он.

– Канителиться не будем, – сказал он.

– Жизнь гарантирую, – сказал он.

Отошел к двери и постучал пальцем по часам, над дверьми висящим. Увидел, как полысел в тюрьме Кухля… От нервов, что ли, волосня выпала, подумал. А, рвут же их за волосы-то, вспомнил. Поднял вдруг на Рылеева глаза безумно горящие Кухельбекер. Сказал:

– Убьете вы меня, – сказал он.

– Но я подпишу, – сказал он.

– А потом убивайте, я просто терпеть больше не могу, – сказал он.

– Но только ты знай, – сказал он.

– Рылейчик, знай, – сказал он.

– Все что мы делаем, мы неправильно делаем, – сказал он.

– Мы царя убили… мы родину предали, – сказал он.

– Россию раздеребанили… – сказал он.

– Клятвопреступники мы и страшна будет кара нам, – сказал он.

– Что ты такое говоришь, – сказал Рылеев устало.

– Да… правду… сам знаешь… – сказал Кюхля.

– Не знаю только, кто, кто это, – сказал он.

– Будто чужая рука водит! – сказал он.

– Это у тебя горячка, бред, – сказал Рылеев.

– Заговоры везде мерещатся, – сказал он.

– Это… это… евреи! – выкрикнул вдруг Кюхля.

– Мимо, милейшией, – сказал Рылеев, поморщившись.

– Жидам-с селиться в чертогах империи только спустя 40 лет разрешат, – сказал он.

– Тогда… тогда… – забормотал Кюхля, но замолчал, потому что Рылеев вернулся.

Твердой рукой за подбородок взял. Пристально в глаза посмотрел. Сказал:

– Ты Кюхля, лишнего не болтай, – сказал он.

– Если легко умереть хочешь, – сказал он.

– Сами мы все это, – сказал он.

– Сами… – сказал он.

Больше Кюхля не болтал, и подписал все бумаги, когда Рылеев после обеда в кабинет вернулся. А ночью несчастный в камере удавиться хотел, но надзиратели были о том извещены, и попытку самоубийства предотвратили.

А днем Кюхлю четверкой лошадей на площади разорвали.

Только и сказал напоследок:

– Кхык, – сказал.

…вот тебе и цена жизни, кхык… покачав головой грустно, подумал гражданин Рылеев, и белые перчатки надел, услужливо Сашкой Романовым протянутые. Перевязь фартука проверил. Маску надел, и пошел, – со свечой в руке, – в залу, где собрались все товарищи и братья. И даже Кюхля там был! Ну, в каком-то смысле… Прямо посреди залы, в четырех котлах, на открытом огне кипевших, варились куски мяса несчастного Кюхельбекера. Братья, стоя в характерной позе футболистов – джентельменов, играющих в весьма забавный вид спорта, который товарищ Герцен очень пропагандировал в сраной Рашке вместо тупой русской лапты, – ждали, да тихонечко переговаривались. Над ними звезда сияла, посеребренная.

Северная звезда!

Коротко с братьями и товарищами раскланявшись, товарищ Рылеев подошел к товарищу Раевскому. Обнял, поцеловал, по-товарищески, в щеку… Сказал:

– Смерть смертию поправ, – сказал.

Вынул из котла мяса кусочек Кюхлиного, в рот Раевскому вложил…

Покраснел товарищ Раевский от волнения. Высокую честь ему братство «Северной звезды» оказало, займет он теперь пост Директора России по внешним сношениям. Но чтоб, значит, все было по-товарищески, и символично – недаром общество свое они еще в подполье Символичным назвали, – придется правда по сношениям главным стать.

Встал Раюшечка на колени, а Рылеюшка ему снова в рот вложил.

Правда, то было мясо уже не Кюхлино, а живое, Рылеюшкино. Пососал его Раюшечка, от счастья мыча, а там и по кругу братьев пришлось пойти. Каждого товарища ублажить сегодня Раевский должен, ведь высокая честь высокой благодарности стоит.

Сосет Раюшечка всем по очереди, а братья поют:

– Кюхля, Кюхля, – поют.

– Где твоя улыбка, – поют.

– Полная задора и огня, – поют.

– Самая нелепая ошибка, Кюхля, – поют.

– То что ты нелепая фигня, – поют.

Ну, а после – знал, вытиравший пот и уд, Рылеев, – будет угощение.

Вареное мясцо Кюхли, и пиво, сваренное братьями прямо тут. В бывшем гребанном петропавловском держимордском соборе, переделанном в Храм Братства. Застегнулся Рылеюшка, приветственно рукой наблюдателю от Лондона, Герцену, помахал. Пошел к котлу. Там как раз голова Кюхли всплыла, с глазами белыми, выпученными. Ну и рожа, Рылееву подумалось.

И после смерти лох лохом, подумалось.

…закрыв массивные двери храма, Сашка Романов встал у дверей, сторожить. Внутрь не заглядывал, не положено. Да и не хотелось. Был он дурачок. Приемный отец сильно по голове бил, да бухлом с малолетства угощал. А мамка приемная все по солдатам шарилась, пока от сифилису не издохла. А настоящих своих родителей Сашка не помнил. Проверив замок, пошел в угол, лег на иконы, в груду сваленные. Знал, господа до утра будут праздник праздновать. Закрыл глаза, прочитал три раза, как полагается, молитву Свободе, Равенству, да Братству. Захрапел.

Зажужжал где-то комар.

Город солнца

– Значит так, ребята, – сказал Чиполлино, хмурясь.

– Получена из центра директива, – сказал он.

– Мочить, – сказал он.

– А… – сказала Редисочка.

– Да, – глухо сказал Чиполлино.

– И щенков вместе с ними, – сказал он.

Повисло в подвале молчание. Играл желваками Чиполлино, наматывая на мозолистые кулаки тельняшку рваную, все в ожогах от папиросин, черную по шву. Нащупал вшу, не глядя, раздавил ее ожесточенно. Послышался треск. Потянулся к куму Тыкве, молча руки на коленях сложившему. Сказал ему.

– Дай закурить, братка, – Чиполлино.

– Размолчались, команда, – сказал он.

– Нечего, – сказал он.

– Как они нас, не жалея, – сказал он.

– Так и мы их, – сказал он.

– Бить, давить будем! – крикнул он ожесточенно.

– Кровью у меня истекут, как синьор Помидор гребанный! – крикнул он.

Затихли снова. Затягивался папиросиной, протянутой Тыквой, Чиполлино. Морщился шелухой лица трудового, покачивались перья на голове, от табака пожелтевшие. В глазах огонь мрачный горел, на котором тысячелетиями трудовые луковицы поджаривались, не в силах даже осмыслить, каким мучениям их подвергает буржуазия в лице тропических фруктов всяких, и уроженцев средней полосы России, к ним примкнувшей. Затягивался Чиполлино, покашливал, ссутулившись. Смотрела в стену, шепча что-то белыми с изнанки губами, Редисочка. На прикладе ее «Мосина» четыре зарубки уже были. Даром, что гимназисточкой Редисочка пришла в революцию. Черта оседлости, мучения предков, вечный форшмак, заунывная песня раввина. Все в прошлом теперь для Редисочки. Винтовка у нее в руках. Смотрит на Чипполино с обожанием. Еще б ей не смотреть – Луковка, как его ласково товарищи звали, – Редисочке целку сбил. После той ночи, жаркой, революционной, – когда отряд на постое в местечке был, – Редисочка и ушла с отрядом. Отец прослезился, но ничего не сказал. Хорошо, не петлюровцы. Те не только б трахнули, те еще бы и убили. Махал вслед платком Редисочке отец, красным, как кровь синьора Помидора совсем… Усмехнулась Редисочка недобро, вспомнив. Синьор Помидор был первый, кто зверю революции на клык попал. Сдавливал руками руки Чиполлино и Чиполлоне – сын душил спереди, отец сзади, – багровел, хотя казалось бы, куда еще больше. Ртом воздух хватал, словно все вымолвить что-то пытался.

– Нет, шалишь, – шипела ему Редисочка.

– Ваше время, вышло, – шептала она.

Смотрела в темнеющие глаза Помидоры, который в библиотеке своей сраной заперся, как будто книжки гребаные его от чего спасти могли. А не спасли. Задушили его Чиполлионо с батей, как собаку поганую, а тело на двор выбросили. Чиполлино потом тельняшку на груди порвал, когда в припадке революционном на дворе бился.

– Тошно, ой, тошно мне братцы, – кричал он.

Вился веревкой, на которой пролетариат овощной, наконец, вздернул всех этих Анансов, крутился юлой, прыгал волчком. Напугал Помидориху глупую до смерти, которая Томатиков к себе прижимала, бледная все, как будто на зимний посол пойти решила. Нет, никакого посолу вам не положено, знала Редисочка, начищая винтовку свою, да глядя мрачно на Помидориху со щенками. Словно собака с пометом, в будки жалась, пока наши усадьбу громили. Еще Редисочку все просила, умора, ну, чисто умора.

– Барышня, вы же сама мать, будущая, – говорила она.

– Я Вас прошу, ну хоть если не меня, так их, их – говорила она.

Выталкивала растерянно томатиков за ограду, шептала растерянно, пока Редисочка ей с размаху штыком в бок, а потом проковырнула. Запахло кровью. Там и ребята разошлись. Постреляли щенков. Помидориха выла, плакала. Чиполлино ей, смеху ради, юбку задрал, кум Тыква сзади пристроился. А Редисочка на щенков поссала. Вот когда поссала, то и Помидориха плакать перестала, распрямилась – даром, что лежа, – и умерла, наконец, без жалоб. Как настоящий классовый враг. Потемнела кроваь на дворе, с пылью да грязью смешалась. Подожгли ребята усадьбу. Тут и Чесночок подошел. Сказал:

– Я, товарищи, буду жаловаться – сказал он.

– На антиреволюционные действия, – сказал он.

– Кровопийц жалеешь, – сказал Чиполлино.

– Ну-ну, очкастый, – сказал он.

– Да нет, товарищ, я… я понимаю, что выхода… – сказал Чесночок, щурясь, очки в руках теребя.

– Что это, как бы ужасно, но… – сказал он.

– Товарищ, я имею сказать за усадьбу, – сказал он.

– Это порча имущества, которое могло бы быть использовано, – сказал он.

– Новым, революционным урожаем молодежи, – сказал он.

– Кошерных овощей и фруктов, не загрязненных, – сказал он.

– Бациллой прошлого, – сказал он.

– Ведь как учил нас товариш Имбирь, – сказал он.

Тут у Чипполино снова приступ начался. Завыл, заплакал. Закричал.

– Суууууука, суууука, – кричал он.

– Ты мне Имбирем в лицо тычешь?! – кричал он.

– Да я все статьи его в «Искре» читал! – кричал он.

– Я за него все свои фитонциды до капли выжму! – кричал он.

– А ты, – кричал он.

– Дрянь очкастая, мне в лицо Имбирем тычешь?! – кричал он.

– Да я за него в салат лягу! – кричал он.

Тер очки смущенно Чесночок. Командование его к отряду комиссаром приставило. Чтоб не было революционного разложения, глодавшего части повстанческой красно-овощной армии, как тля поганая. Очкарик был неплохой, толстоватый, одышливый, с желтизной – говорил, что не так хранили при старом режиме, – и все черкал что-то в блокнотиках. Робея и смущаясь, признался Редисочке, что писателем хочет стать. Псевдоним себе даже выбрал звучный. «Бабель». Произнес он его, когда с Редисочкой на завалинке курили, ночью. Не спалось Редисочке. А тут и очкастый, курит.

– Псевдоним даже выбрал, – сказал Чесночок, смущенно.

– Какой? – сказала Редисочка, затянувшись аж до рвоты, как полагается роковой женщине.

– Бабель, – сказал Чесночок.

– Ёбсель, – сказала Редисочка.

Рассмеялась хриплым голосом. Взмахнула черной гривой, осыпав вшой – второй месяц не мылись, все в походах, усмиряли тупых, рабски покорных Картофелей средней полосы, что не хотели революционную армию кормить, – встала.

Куда Вы, – сказал Чесночок, встав.

– Ты мне не выкай, вша интеллигентская, – сказала Редисочка.

– Я к вам.. ты… ты товарищ прости, – сказал Чесночок.

– Но я знаю, ты гимназистка, – сказал он.

– Из приличной семьи, – сказал он.

– Я… Вы… ты… – сказал, замявшись.

Стал вдруг неловко лапать Редисочку, сорвал косынку с плеч нечаянно, тыкался очками, словно щен слепой. Лысина, потная, к Редисочке клонилась. От жалости, сердце вдруг заполонившей, Редисочка не отталкивала. Но не отвечала, губы сомкнутыми держала. А вот ноги раздвинула, легла. Чиполлино все равно последние пару дней словно с цепи сорвался, все плакал, кричал, да перья на себе рвал. Да и с Земляничкой все чаще в кусты уходил, по грибы да ягоды. Редисочка эту Земляничку ненавидела. Та, посконная русская ягода, алела молчаливо на тачанке с медикаментами. В расстрелах не участвовала. Словно блядь руки запачкать боялась. Пизда ебаная! Толкнуло что-то в бедра. А, Чесночок усиком тычется, вспомнила Редисочка, приподнялась.

– Я ведь… я ведь, Редисочка, тоже, тоже.. – бормотал Чесночок.

– Грязь, вековое рабство, черта оседлости… – бормотал он.

– Варвары эти, Хмельницкий, – бормотал он.

– А я ведь поэт, совсем как баклажан что «багрицким» назвался, – бормотал он.

– Вот послушайте, – сказал он.

Встал, застегнулся, – и это все, разочарованно подумала Редисочка, поправил очки, понюхал руки.

Задекламировал:

Я твой щен а ты моя волчица

Над дорогой пыль революционная кружится

Мы с тобой любимый человек, революцию установим навек

Маршрирует нам навстречу солнце, марширует звезды, марширует небо

Знай, где бы ты не была, и где бы я не был

Мы с тобой возьмем в руки винтовки, и без всякой на ха подготовки

Вспорем небу реакционному брюхо, чтобы в нем как в голодном ухало,

Вспорем кишки гребаной старой жизни, гребаным предрассудкам

Я вижу это своим передовым рассудком

ты меня обнимешь нежно,

я скажу тебе – товарищ, дай свою руку, дай мохнатки кусок, ты ответишь:

вот товарищ лобок, вот, товарищ, рука, бери.

Только не об-ма-ни

Я в ответ громыхну криком устаревшего товарища бога

Не ломайся, ты ж не целка, не-до-т-ро-га

Ты в ответ прошипишь шипом кошки котом покрываемой:

я подарю тебе товарищ ночь не-за-бы-ва-е-му-ю

Я закричу, вздернусь, завоплю и спущу тебе в трубу фалопиевую

Не ссы, товарищ подруга, мы переименуем ее в краснофлотиеву

А мои реакционные семенники и мошонку мы назовем

– товарищи яйца и граждане семенники.

Весь мир мы с тобой переназовем и изменим, искореним и просветим

Только сначала товарищ мохнатку обвафлим!

.. постоял, прерывисто дыша. Скукотища какая, подумала Редисочка, садясь на корточки и платком промокаясь. Матрос Чиполлино бы уже так вставил, что глаза на затылок сбежали, как буржуи реакционные от красных проскрипций. Интеллигенция гребаная. Очкарик, все еще тяжело дыша, спросил:

– Ну, как товарищ? – спросил.

– Фигня, – честно, по-товарищески, отрезала Редисочка.

– И стихи твои фигня, – сказала она.

– И трахаешь ты фигово, – сказала она.

– Один толк от тебя, записочки записывать, – сказала она.

– Да и те, небось, фигня, – сказала она.

Повернулась, ушла. Заснула, перед тем как в сон провалиться, услышала рыдания сдавленные. Тоже мне… «бабель»!

…встряхнула головой Редисочка. Словно мультики посмотрела на стене подвала. Глянула внимательно на товарищей. Чиполлино десятую «Беломорину» тянул. Его вообще после пестицидов покурить пробивало. Пестициды стоили бешеных бабок, приходилось местных раскулачивать на вещи и золото, чтобы пакетики с порошочком покупать. Козлы! Из-за них, из-за них кровь проливали! А они, суки, жались, вещи прятали… Кум Тыква желтел лицом своим беспристрастно. Этот не подведет, знала Редисочка. Ему в реальном училище еще девушка в свидании отказала. С тех пор, как революция настала, мстил кум Тыквочка режиму за свое страшное унижение. Особенно любил девку какую из семьи инженеров поймать – инженерская ему и отказала, – и за волосы оттаскать. Потом в ванную завести, слов ласковых нашептать, пообещать черт те что, раздеть, вдуть, как следует – опосля того, как маменьку с папенькой на глазах убивали, они все сговорчивые были, – а потом – рраз, и задушить!!! Знала Редисочка, снимает так кум Тыква боль и унижения страшных лет режима царского. Не осуждала. На Тыкву бывший адвокат Горошек прислонился. Защищал он бедноту, простой люд, сорняков всяких, за то режим ему кареты золоченой не давал. Потому примкнул товарищ Горошек к революции, как гандон к члену – слился воедино. За Горошком товарищ Женньшень револьвер чистил. Хороший, чистой души был Женньшень. Правда, по-нашему не говорил вообще. Ну, а по-егохнему в отряде тоже никто не знал.

– Все одно, – учил Чиполино, прочитав статью товраища Имбиря.

– Товарищ Женьшень нам ближе, – говорил он.

– Искплутаторов, говорящих на нашем языке, – говорил он.

Товарищ Женьшень кивал, улыбался. Чистил револьвер. Земляничка в углу алела каменной бабой скифской, вздумай ее кто свекольным отваром облить. Ишь, тварь, ревниво зыркнула на нее Редисочка. Это все у меня темперамент южный… подумалось. Подозрительно оглядела соперницу. Та, кажись, в бедрах раздалась. Не понесла ли, подумалось. В следующей стычке надо пристрелить, подумалось. Чиполлино на пестицидах да статейках товарища Имбиря сковырнулся давно уже. Чесночок, гнида, побледнел, но винтовку держит крепко. Если не сдюжит, авось и выйдет из него что… Еще в отряде были кум Виноградинка – озорной молдаван, он все норовил увести с собой всех коней, каких можно реквизировать, – пулеметчица Фасолинка, и анархист Лук-Порей. У того усы аж до члена свисали. Вроде, с мотней спутались. Совсем как бывший адвокат Горошек с революцией. Навеки. Потянулся Чиполлиныч за пятнадцатой «Беломориной», разорвал пакет с пестицидой.

– Ну, хватит! – резво сказала Редисочка, встав.

Рванула винтовку. Щелкнула затвором. Скомандовала:

– Штыки примкнуть, – сказала она.

Отряд встал зубами дракона из Колхиды, из сказок, которые Редисочка в разгромленной усадьбе Помидора нашла.

– За мной, шагом, марш, – скомандовала Редисочка.

Понюхали на дорожку все, затянулись. Редисочка дала Чесночку для храбрости мохнатки лизнуть, Земляничка, зачем-то, пакет с красным крестом взяла. Даже Чипполино очухался, застонал жалобно, виски массируя, поднялся со стула, шатаясь. Оттолкнул Редисочку слабо, но встал во главе отряда.

Словно падая, понесся вперед.

Лавой, серой, стремительным селевым потоком, покатились за ним товарищи.

Ворвались в соседнюю комнату.

* * *

…Принц Лимон с графинями Вишнями сидели, – с прямыми, как у стульев, – спинами, на стульях с прямыми спинками. За спинами стояли дети. Молоденький Вишенка, молодые герцог Мандарин да барон Апельсин. Доктор Каштан, который был врач для бедняков, а потом, куила гребаный, решил вдруг законтачиться с врагами трудового народа. Из-за золотого сияния цедры, почудилось Редисочке, что свечение издает семья.

Ишь, словно на иконостас выстроились, уроды, подумала Редисочка.

Крикнула звонко:

– Гражданин Лимон, гражданки Вишни, – крикнула она.

– Граждане дети, – крикнула она.

– Указом революционного комитета овощей вы приговариваетесь, – крикнула она.

– К смертной казни, – крикнула.

– С немедленным приведением приговора в исполнени… – крикнула она.

Не договорила. Матрос Чипполино, сорвав с плеча винтовку, уже бил в упор в принца, и вспарывал нежные брюшки графинь штыком. За ним остальные… Из-за грохота в подвале все словно оглохли, брызгал в лица сок, крутился на полу в живот раненный Каштан, товарищ Женьшень прижал ему спину коленом, задрал голову и аккуратно перечеркнул горло кривым ножом. Душегубы, мелькнуло почему-то в голове Редисочки. Душегубы аристократии, подумала она с облегчением, вот я о чем. Вздрагивал на полу тринадцатилетний Вишенка – кум Тыква и Редисочка, не сговариваясь, разрядили ему свои маузеры прямо в лоб, исчезла половина головы… От гари и пороха в глазах резало и в горле.

– Выйти всем, – скомандовал Чиполлино.

С радостью увидела Редисочка, что уверенность возвращается к командиру. Подчинились все. Закрывая двери, услышали протяжный стон. Гребаная графиня Вишня-старшая не сдохла еще. Сурово ткнул в Чесночка пером Чиполлино. Сказал.

– Ты, – велел он.

Побледнев, завис словно над бездной Чесночок, а потом зашел в подвал и дверь прикрыл. Грохнул выстрел. На секунду почудились Редисочке, что не выйдет Чесночок, что он сам себя… Нет, наш товарищ оказался! Вышел, ноги дрожат… Сам улыбается. Ребята смеются, аплодируют.

– Сбитая целка! – кричат.

– Сбитая целка, – скандируют.

Лицом Чесночок на глазах меняется. Суровеет, взрослеет. А ведь может и правда писатель из него выйдет, подумалось Редисочке. Наш, чтоб по правде все написал. Да и муж может из него… Чиполлино все равно ведь долго не выдержит. Сердцем болит, за всё! А мы бы с Чесночком, подумалось вдруг, могли бы книжку написать. В соавторстве. Про отряд товарищей, что без устали мотается по грядкам России, выпалывая всякие гребаные фрукты да овощи, и дав свободу сорняками, тысячелетиями угнетаемым гребаными аристократами-огородниками…

– Бери, Чесночок, пару ребят, – командует Чиполлино.

– И вези тела в шахту, – велит он.

– Редисочку с собой тоже бери, – говорит он.

– Я справлюсь, товарищ, – чуть не плачет Чесночок от обиды.

– Дурак-овощ! – говорит ему Чиполлино.

– Я тебе ее как бабу дарю, – говорит он.

Протер Чесночок очки. Хотел сказать что-то. Передумал. Обнял порывисто Чиполлино. В губы поцеловал.

– Хоть ты и русский лук-держиморда, – сказал он.

– А ближе брата мне, – сказал он.

– Да я за тебя товарищ… – сказал он.

– Ну езжай езжай, – сказал Чиполлино.

Промокнул глаза, щурясь вслед телегам с трупами. Вернулся в подвал, отыскал пакетик с пестицидами. Рассыпал на ладони окровавленные. Не смог носом потянуть. Выругался. Стал слизывать, почувствовал, как десны немеют. Потом и приход пошел. Закружились в кровавом хороводе черти. Заплясали круговую, как в варьете бесовском. Но это все обман зрения, знал Чиполлино. Чертей ведь никаких нет, и бога нет. Нынче срать в церквях можно. Облизал Чиполино еще руки. Вдохнул глубоко. Увидел мутное что-то у ног. Ползло, качалось. Шепот услышал жаркий. Земляничка, понял, разжал руку на маузере.

– Ваня, Ваня, Джованни, – шептала Земляничка.

– Как же так, Ваня, – шептала она.

– Грех, деток убили, – шептала она.

Хотел сказать что-то Чиполлино. Не успел.

Отключился.

…когда тела в шахту сбросили – Чесночок с Редисочкой на всякий случай еще головы размозжили, чтоб не выполз никто чудом, – у телег собрались перекурить. Кум Тыква достал пузыречек со спиртом, что в больнице разгромленной прихватил. Сказал:

– Теперича истории пути назад нет, робя, – сказал он.

Выпили, закусили крупко, занюхали товарищем Женьшенем. Устали, как после работы трудовой. Да это и есть работа, поняла вдруг Редисочка. И такой работы еще вся Россия немытая полна. Все еще перекопать, перекорчевать. Всех выдрать, да пересажать. Все изменим, все соком зальем… Тут и Чесночок сбоку жарким фаршмачным дыханием ухо обжег. Забормотал.

– Красивая пани, – сказал он.

– Я вижу нас властителями нового мира, – сказал он.

– Мы спрыснем новой жизнью завядшее русское древо, – сказал он.

Каркали вороны. Мотали головами лошади. Косился латыш Картофель. Тот тоже по-русски не понимал, ему жестами объясняли. Какой… липкий, с неприязнью подумала Редисочка. Но ведь рано или поздно потянет, потянет меня к такому, подумала. Голос почвы, подумала. Да еще и Чипполино с коровой этой жирной, Земляничкой… Тварь! Послышался вдруг сзади свист. Оглянулись.

У шахты стоял, с пулеметом, товарищ Женьшень.

Улыбался прекрасным Буддой, украденным тибетской экспедицией Тянь-Шаньского, Буддой, что простоял в гостиных аристократов, духов вызывавших… а потом вдруг раз и вызвался! И закрутил в руках бессмысленный молот, глиняный молот судьбы…

– Чего тебе, товарищ? – сказала Редисочка, слезая с телеги.

Отмахивалась от руки галантно протянутой Чесночком, морщилась. Потянулась с земли за винтовкой.

– Что, неужто еще жива гнида какая? – сказала она.

Товарищ Женьшень улыбнулся, головой покачал. Сказал вдруг.

– Товалиси, – сказал он.

– Смотлите на меня, я сказать имею, – сказал он.

– Не один товались Чесноцок уметь стих, – сказал он.

– Китай лодина стих, – сказал он.

– Я социнить, – сказал он.

Фыркали лошади. Поднимался из шахты пар от тел. Молчал отряд. Глядели на китайца.

Тот дернув плечом, приподнял пулемет повыше, и продекламировал.

– Я узнал цто у меня, – сказал он.

– Есць огломная семья, – сказал он.

– И тлопинка и лесок, – сказал он.

– В поле каздый колосок, – сказал он.

– Это все моя сцемья, – сказал он.

– Это лодина моя, – сказал он.

– Это все не мотовня, – сказал он.

– Это все не муетня, – скахзал он.

– Это все не зидовня, – сказал он.

Недоуменно нахмурился Чесночок. Сделала шаг вперед Редисочка, тянула за ремень винтовку к себе, говорила попутно:

– Ах ты черносо… – говорила она.

Краем глаза ловила латыша Картофеля, который за лошадью пытался скрыться, подняв ту на дыбы… как треснули очки Чесночка, и из глаза брызнуло что-то, как падал, в мелкой трясучке от пуль, товарищ Тыква… Потянула винотовку на перебитой пулей руке, но не смогла. Села, ощерясь бессильно. Молчала, пока Женьшень подводы обходил, оружие собирая. В висках билось. Только бы не, только бы не. Ведь молодая, совсем еще молодая.

Показалось из-за лошади лицо Женьшеня.

Вышел осторожно, бросился вперед, оттащил винтовку, хоть руки и были у Редиски прострелены.

Сказал, торжествуя:

– Твоя есе проделзаться, – сказал он.

– Пока мой иметь с твой относений как с товалис зенсина, – сказал он.

– Товалис Ледиска, – сказал, расстегиваясь.

– Когда сталый Китай был осажден импелией Гунь, – сказал он, задирая юбки Редисочке.

–… и Бейлин пал и импелатор Цинь повесирся, – сказал он, засаживая.

– Импелия Маньчжул все лавно найти и убить Гунь, – сказал он, ускоряясь.

– Почему, – сказала Редисочка, слабея.

Товарищ Женьшень, подумав, ответил.

– Пледательство пеледается как ген, – сказал он.

– Единозды пледав, кто твой повелит, – сказал он.

Встал, застегнулся. Взял винтовку. Сказал:

– Будит быстла, – сказал он.

Лучше бы на дантиста пошла, подумала Редисочка. Но щелчка не было. Послышался шорох. Сзади снова кто-то пристраивался.

– Два года баба не иметь, – сказал Женьшень извиняющимся тоном.

– Тепель мозно и в зопа поплобовать, – сказал он.

Редисочка сжала зубы, увидела листочки, из планшетки чесночка вылетевшие. Стала, чтобы отвлечься, читать.

…»… но поляк стрелял, мой ласковый пан, потому что он – контрреволюция. Вы стреляете потому, что вы – революция. А революция – это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек. Революция – это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди. Но поляки тоже злые люди. Кто же скажет Гедали, где революция и где контрреволюция? Помрем за кислый огурец и мировую революцию…! Соседство трех племен, деятельных и деловитых, разбудило в них упрямое трудолюбие, свойственное иногда русскому человеку, когда он еще не обовшивел, не отчаялся и не упился. Пугачев прокричал речь о мертвых бойцах из Первой Конной, о гордой этой фаланге, бьющей молотом истории по наковальне будущих веков..»

– Вот муйня, – подумалось.

– Нет, из этого бы точно писателя не получилось, – подумалось.

Закончив, Женьшень встал, и снова вытерся.

Больше женщины ему не хотелось.

Так что второй отсрочки товарищ Редисочка не получила.

* * *

…в 1927 году, всего спустя три года после смерти дорогого товарища Имбиря, вождя всех угнетенных овощей мира, скончался и матрос Чиполлино. Никогда не служивший на флоте, он завещал похоронить себя в тельняшке и бескозырке.

Так и сделали.

Чиполлино, – хотя он еще подавал признаки жизни, – замуровали живьем в Овощной стене.

Ну, что возле рефрижератора, где каждый желающий может посмотреть на тело гения, товарища Имбиря.

Товарищ Виноградинка сражался со старорежимными сволочами до самого конца Гражданской войны. Был репрессирован в 1938 году. Следователь бил товарища Виноградинку сапогами прямо в его революционное сердце, топтал, кричал, что на вино подавит. От этого сердце товарища Виноградинка не выдержало и он сдал всех.

Его все равно расстреляли, но уже как товарища.

Товарища Гороха сожгли живьем. В камере он сошел с ума и все время просил есть. С ним пару суток отсиживал писатель, товарищ Джани Радари. Тот тоже сошел с ума и тоже все время просил есть. В результате их перепутали.

Так что товарища Джани Радари просто расстреляли, как товарища.

Хотя должны были сжечь вместо товарища Гороха.

…Товарищ Земляничка затерялась, ведомая великим растительным инстинктом, еще в самом конце Гражданской. Жила в деревне, отмаливала грехи. Дети ее умерли от голода, когда все земли пересажали кукурузой, а та не уродилась. Ну еще бы, в Сибири-то! Мужа убили на войне, которую – как объяснил им товарищ лектор, очень похожий на Чесночка, – ведет вся прогрессивная флора против коричневой чумы.

Ну, бактерий таксилофоры.

При царе Горохе, ну, то есть, принце Лимоне, такой отродясь не видали, но об этом лектору никто не сказал, потому что он Записывал.

Время шло.

Земляничка ходила в церковь и молилась. Просила, чтобы обошло стороной, но без толку.

Иконы молчали.

Земляничка терпела, не упрекала, даже когда умер младший, четырех лет. Просто гасила огарок свечи обслюнявленными пальцами и уходила. Потом перестала. Война прошла, раны зажили, урожаи стали чуть больше. Так что церковь закрыли и устроили в ней овощехранилище. Потом, когда вредители – объяснил товарищ Чесночок-Второй, что всю войну рассказывал им о необходимости срочно податься на фронт, – придуманные остатками недобитых Лимончиков, стали портить овощи, расстреляли председателя, товарища Груздя.

Вместе с ним на всякий случай и лектора.

И в овощехранилище открыли зернохранилище.

Летом там заводились мыши.

Пришлось колхозу купить кота.

Переправа

Дай, сынок, сигаретку. Что там у тебя, «Кэмел». Ишь, дымится. Трудно представить, а ведь каких-то пару десятилетий назад он для нас был чем-то чудным. За такую пачку, сынок, многие бы пошли не то, чтобы на предательство родины. Маму бы родную продали, сынок! Да ты не смейся, не смейся. Подкури мне лучше, чтоб я за дорогой следил да от руля не отвлекался. Здоров, я надеюсь? Хотя да, конечно. Вы, с Cовка, едете с говном в голове, но здоровыми телом. Это здесь в Канадах-Штатах, народ гнилой в теле. Кого ни копни, в яйцах излучение, ну, в смысле, радиация, в голове блядь туман от травы этой, а по венам герыч на ха…

Это не говоря уже об ожирении, стрессе. А чего бы и нет! Тут народ вкалывает, не то, что у вас там в совке. Да я в курсе, что давно нету, сынок. На словах. А на деле есть, есть он, совок. Потому и вырываетесь вы, едете сюда от них. Думаешь, я не в курсе? Ты сигарету-то, сигарету, давай…

Хороша! В курсе, сынок, в курсе. Я ведь не лох последний, я и «живой журнал» читаю, блог актера садальского, и вообще новости. Да и если бы знал ты, милый мой человек, сколько я в том совке претерпел да перемучался… Вспомнить горько! Да что толку сейчас о том говорить, сынок… Все это уже снега былых времен, как писал один франкоязычный канадский поэт Франсуа Вийон, мы его на ха на курсах языка проходили. Ну, не все, конечно, а так, пару строк. И вот эта, про снега времен, мне в память и врезалась. Слушаю я ее, вспоминаю, а сам словно в детство свое ссыклявое переношусь. В дореволюционные, понимаешь, годы… Да, а ты думал?! Спасибо деду за победу! Я еще на могилах ваших спляшу, дай вам бог здоровьичка! Да-да! И помнить столько, сколько дед помнил, это нужно не две головы, а все сто сорок. Да, чай медицина у нас тут не как в Совке вашем. Медицина у нас ого-го. Как кол матроса Железняка в пору половой юности. Как откуда? Лично знаком! Да и не только… Дай, только, еще затянусь. Ты держи, держи сигарету – то. Тут с этим строго, мне руль бросать нельзя. Ишь, дымится…

…начать, наверное, нужно с революционного семнадцатого года. Как сейчас помню, дым, сопки, Забайкалье. Сраная тюрьма народов, царская Россия, накренилась и рухнула. Сама, бля буду. Как червивый прогнивший плод жахнулась она на землю, ответив на многовековые чаяния народов, заключенных в эту темницу. Так мне папа говорил. Он был умный, интеллигентный человек. Шпарил, сука, как по-писаному. Как сейчас помню: придет домой усталый, прокуренный… Сядет, пиджачишку с себя сдернет, голову маман подставит, та ему давай виски массировать. А папка, значит, усталый, с собрания рабочих, значит, пришел, дома хочет расслабиться, побыть в обстановке расслабленной. Манжеты на косоворотку наденет, пенсне снова нацепит, кепочку рабочую – тряхнув головой, – сбросит. И айда нам с браткой всякие мысли рассказывать. И про царизм и про то, как рухнул он, не выдержав интеллектуального своего убожества перед русской интеллигенцией.

– Которую он, царская сука проклятая, – говорил папа.

–… тысячелетиями морил в седле оседлости, – говорил папа.

Мы с браткой, конечно, несмышленыши, жизни не видали, не нюхали. Тыкались, как щенки глупые, туда, сюда. А папка нас, значит, просвещал. Про ужасы царизма и все такое. Их я, если честно, не очень помню, потому что папка мой стал папкой в 1916 году, а что я до тех пор делал и кем был, не помню. Помню отрывочно: лаборатория, колбы, синий дым, эмбрионы с надписями на колбах – «меньшевик», «большевик», «уклонист» «шмуклонист». И все как будто в дымке, как будто сам из колбы гляжу… Очнулся уже в 1916, сижу на кухне, отец под портретом Маркса, мыслями делится. Но по общим ощущениям атмосферы гнилости… нестабильности… всеобщей тревоги… однозначно могу сказать, что жизнь в тюрьме народов была не сахар.

Вот и академик Сахаров и его супруга, кандидат в доктора наук и кандидат в мастера спорта по горному туризму товарищ Боннер, мне позже об этом говорили!

Папка мой, отработав смену на заводе, где он учил сначала рабочих бастовать, а потом и таскать со смены болты – за что он же их позже стал расстреливать – в свободное от работы время командовал Третьим Красногвардейским Корпусом Конницы. Со своими доблестными бойцами, среди которых был и матрос Железняк, сражался отец с белой нечистью и всякими русскими держимордами, только и мечтавшими о восстановлении темницы народов. Великодержавные шовинисты, с вечно угрюмыми славянско-финно-угорскими мордами, они не понимали, что встали на пути прогресса, а он неумолим, как Владимир Ленин перед отправкой телеграммы с приказом расстрелять 10 тысяч классово чуждых нам врагов.

Что, сынок, скучно? Да ты не журись, то не сказка, то присказка…

Любил я своего отца безумно. Жизнь бы за него отдал! Так и сказал однажды, когда пришел к нему, в кабинет, где он, усталый, чистил свой революционный наган. Так мол и так, говорю, жизнь отдам за тебя, папа. И за революцию! А он мне:

– Ну что же, сынок…

Взял за руку, одел буденновку, шинельку, сабельку… Пошли мы с ним, значит, в реввоенкому. Вижу, жмутся там возле стены люди в одних кальсонах. Как объяснил отец, белогвардейцы и вообще русские. Выстрелил он, навскидку, в парочку притырков, а потом вдруг – раз! – и прыгнул прямо в толпу. И говорит мне:

– Вот, сынок, тебе задание, – говорит он.

–… я – среди врагов нашей новой, – говорит.

–… социалистической, родины, – говорит.

– Что ты будешь делать? – говорит.

Молчу, стою, слезы на глаза навернулись. Коллеги отца смотрят на меня, папиросами дымят, смеются. Стыдно, что делать, не знаю. Все люди мужественные, в бескозырках черных, – на макушке крепятся, круглые такие, прямо как кипа, только с ленточками, позже мне и объяснили, что это и есть морская кипа, – ленты с патронами крест-накрест. Самым старшим среди них был матрос Железняк. Говорит он мне:

– Если отец за контру, – говорит он.

– Шлепни отца, – говорит он.

– И спасешь его душу, – говорит он.

– Потому как если отец в контрах, – говорит он.

– То он вроде как вампира, – говорит он.

– Надо поскорей его грохнуть, – говорит он.

– Чтобы, значит, Душу спасти, – говорит он.

Смеется, черный зев революционной пасти показывает, из нее дым струится… Все товарищи его улыбаются, даже пидарастики из задержанных – учителя гребанные, гимназистики всякие, – хихикать начали. Тут меня, даром что 10 лет мне тогда было, и переклинило. Схватил я наган из рук товарища Железняка и как вдарю отцу. Прямо в пах! Побледнел он, схватился за живот, алой лавиной кровь по снегу покатилась…

– Что же ты, щенок, делаешь, – говорит мне папка.

– Я же твой отец, товарищ Зорин на ха, – говорит он.

– В смысле Петров, ну, в смысле Кальсонсон, ну то есть Ганышкин, – говорит.

– Выпускал «Искру» в Кишиневе, – говорит он.

– Пять раз в ссылках, трижды бежал, – говорит он.

– Мастерат в Оксфорде, счет в Швей… – говорит он.

– Ой в смысле «смело товарищи к бою», – говорит он.

– Я грузинский дворянин, – говорит он.

– То есть, еврейский интеллигент, – говорит он.

– В смысле, латышский на ха стрелок, – говорит он.

– Больно же, звери! – говорит он.

Тут и матрос Железняк нахмурился. Достал другой наган. Вижу я, погорячился, не так отца понял. Дело жаренным пахнет. Говорю им:

– Товарищи матросы и конармейцы, – говорю я.

– Если этот несознательный гражданин, – говорю я.

– В рот его и ноги даже те-о-ре-ти-че-с-ки, – говорю я.

– Предположил, что может быть контрой… – говорю я.

Вижу, посветлели лица у матросов. Товарищ Железняк обнял меня, расцеловал. Прямо в губы, с языком, по-революционному. Ничего страшного в том нет, знал я! Это в темнице народов в губы мужикам целоваться было нельзя, а сейчас встает заря новой эры. После товарищ матрос дал мне настоящую шашку, и ей-то я замаскировавшуюся гниду – ну, папеньку, – и прикончил. С третьего удара башку отделил.

Глаза его мне до сих пор снятся.

Глупые, навыкате…

Потом мы и других врагов порубали. Товарищ Железняк меня по-товарищески, по-матросски и-ни-ци-и-ро-вал, а я вернулся домой, уже зная, по какой линии пойду.

По партийно-литературной!

Ведь, не выговори я слово те-о-ре-ти-че-с-ки, лежать бы мне с трупами контры под стенами реввоенкома…

Дома, понятное дело, плач, бабское нытье. Мамка ведь русская была. Папка ее в жены взял, потому что приказ такой вшел: хозяев темницы народов убивать, а баб их пялить. Ну, такую козу чего жалеть-то. Рубанул я ей саблей, прямо по рабски покорной шее, как у славянских рабов, – гребу тебя немытая Россия, страна немытых мля рабов, страна немытых мля господ, как писал великий шотландский поэт Лермонтов, которого советская литературная критика отмыла от посягательств великодержавных тварей с их нытьем про «русского поэта» – и отлил на труп.

Так мы с братянькой осиротели…

Дальнейшее, касаясь тридцатых годов, можно описать вкратце. Как ты наверняка знаешь, сынок, произошел в стране советов настоящий бум революционной литературы. Товарищи Бабель, Олеша, Утесов, Маяковский, Есенин. Все они кульно показали нам возможности советской литературы в условиях отсутствия гнета царизма. И как!

Даже красный граф Толстой, который при царе сраном бегал по бабам да заливал в кабаке, стал писать великие произведения.

«Буратино», «Страна наша обильна, да порядка в ней нет» и другие.

Я, как человек, не лишенный литературной жилки, с наслаждением и удовольствием наблюдал за взлетом человеческой мысли, который подарил миру Октябрь. Страна строилась, селедку перестали отпускать по талонам, и она даже появилась в свободной продаже. Даже тетка, простая швея, подалась в Ленинград. Там, совершенно случайно, нашла пустую пятикомнатную квартиру, из которой в спешке сбежал какой-то держиморда из царской профессуры, ничего общего с наукой не имевший. Конечно, несмотря на очистительные клизмы революции, процент держиморд в Советской Федерации был еще очень высок. Поэтому приходилось брать себе другие фамилии. Тетка выбрала «Топоров», тем самым двояко намекая на погромное прошлого «народа-богоносца», с одной стороны, и, с другой, показывая неотвратимость, неизбежность, ди-а-ле-к-ти-че-с-ку-ю безвозвратность канывания этих времен в Лету. Так и писала.

«… погромное прошлого „народа-богоносца“, с одной стороны, и, с другой, неотвратимость, неизбежность, ди-а-ле-к-ти-че-с-ку-ю безвозвратность канывания этих времен в Лету…»

Я к ним потом приезжал отдыхать, залечивать революционные раны, гулял по революционным улицам Ленинграда, поражался.

Каков все-таки гений советского народа, с 1917 года с «нуля» построившего город на Неве.

Голодая, отказывая себе в куске селедки, сахара, трясущимися от сабельных ударов руками… создали мы, новое поколений советских людей, город с прямыми улицами, величественными зданиями и строениями – один Адмиралтейский шпиль чего стоит! – и даже сфинксов смогли добыть красные, революционные казаки Буденного, совершившие ради того переход в Египет! И кто? Все мы! Все – грузины, евреи, таджики, каракалпаки, украинцы… Сумели, сумели построить Страну Равных, где вчерашний молдавский чабан мог стать 2 секретарем ВЛКСМ, а портной из Бердичева – литературным критиком и писателем! Так думал я, гуляя по прямым революционным улочкам Ленинграда…

Который выглядел, словно упрек безрадостному прошлому тюрьме народов, где лишь представители «правильной» национальности могли рассчитывать на светлое будущее.

Когда я поделился этим с теткой, она записала фразу в блокнотик, который готовила для внука, чтобы подарить к 16—летию. Своего рода сундучок с приданым для ленинградского советского будущего литературного критика. Такой должен был получать в свое 16—летие каждый мальчик из интеллигентной ленинградской семьи. Афоризмы, мысли, умные фразы… Они передавались из поколения в поколение. Веками! Так что я горжусь тем, что и мои фразы иногда проскальзывают в творчестве выдающегося ленинградского критика… Да-да, он самый!

Славная получилась литературная династия!

Да и вообще, литература в Советском Союзе расцвела, чтобы там не свистели мрази вроде Володьки Набокова или долбанутого на всю голову Бунина. Вот кого ненавижу. Твари… Я даже пару строк про них – а больше эти третьестепенные писателишки и не заслуживали, – черкнул в блокнотик. Да вот они, до сих пор с собой вожу… Так, листни… Ага, вот это.

– Бунин в рот небунин.

– Набоков в рот вещдоков.

– Бунин в рот вещдокает Набокова.

– А Набоков Бунина в раку.

– Рака и рот, рака и рот.

– В чем у них разница?

– Буй кто поймет!

Каково, а?! Говорю же, настоящий расцвет культуры был в 20—хх годах! И вообще, какая страна была! Прав, прав был Булат, когда пел:

– Комиссары в пыльных шлемах, на заре ускакали сражаться, – пел он.

– Чтобы по возвращеньи, с супругой любимой обжиматься, – пел он.

Так все и было, мля буду! Именно так он сначала и сочинил, а потом цензура, совок, сам понимаешь. И вообще, извратили извратили, все извратили! Вот к примеру, дружба народов. Мы в 20—хх знаешь как классно жили?! Дружно, настоящий интернационал! Дом был большой, многоквартирный. Словно в сказке! Даже кушали все вместе, как дети в лагаре. Нет, не в том. В пионерском, в смысле. Армянин Хачико несет лаваш, грузин Сулико вина, латыш Валксникс – селедки, татарин Юсуп – казы из лошади, что под окном ебанулась, не выдержав контрреволюционной пропаганды, выдающийся русский писатель Юлиан Семенов – мацы, поляк Дзержинский – все, что при обыске отобрал. Кездато жили, базарю же, дружно! Бегали по коридорам наперегонки, играли в комнатах, там же большое все – на крови народной, – в салочки…

Только русские держиморды – дворничиха Петрова и ее малахольный дебил-сын Васька, – держались особняком.

Из гордости жили в подвале.

А потом пришли страшные тридцатые…

Брата моего, Мордехайчика, забрали. Твари антисемитские! А ведь он даже не еврей был, чистокровный русский. Мамаша покойная от русского его прижила, от законного мужа. Из инженеров каких-то, не знаю, что там случилось, в первые же дни революции повесили его на хрен за хрен. Скорее всего, просто за то, что русский и инженер. Русским полагалось быть только тупыми крестьянами. А этот, чмо наглое… Ну, наша русская мамаша-держиморда хитрожопая, и решила сынишку сразу переназвать, чтобы, значит, быть в тренде, как нынче пишут в «Русском Монреальце» в статьях про новинки в «Секс-шопе Шереметевых».

И знаешь, поначалу работало!

Братяня, бедняга, сам поверил в собственную неуязвимость. Он так мне и говорил:

– Мы, брателло, – говорил он мне.

– Построили новую великую Хазарию, – говорил он мне.

– Новый Хазарский каганат, великую еврейскую страну, – говорил он.

– С кочевыми мобильными вооруженными силами, – говорил он.

– Все как тогда, – говорил он.

– И вообще, ты слышал, что наши люди Рокфеллеры, – говорил он.

– Все европейские королевские семьи на колу вертят? – говорил он.

– Я тебя умоляю, – говорил он.

Я, конечно, записывал. Во-первых, следствию пригодилось, когда брат оказался вражиной, во-вторых, подарил потом блокнотик Левке Гумилеву. Был такой задохлик из студентов, в лагере, – нет, уже не в пионерском, а в ГУЛАГе– а я там как раз сражался с гитлеровской оккупацией. Тыл, он ведь поважнее фронта! Ну, я задохлика заприметил, из жалости с ним блокнотиком поделился, он потом, слышал, поднялся на записках этих. А мне чего, мне не жалко!

…в общем, переоценил братюня влияние Хазарского каганата на интеллектуальный ди-с-ку-р-с новой, советской, власти. Когда за ним пришли, обосрался даже! Стоит такой, трясется, – говно по штанине течет – и кричит мне:

– Леня, Леня, – кричит он.

…что? А, нет, не Лёня. Именно через «е». Леня. В честь Ленина. Не перебивай. Привыкли в Рашке своей собеседника перебивать… О чем я? А, брат. Хотя какой брат, изменник, сука.

– Леня, Леня, – кричит.

– Защити меня, стреляй в них, – кричит.

– Брат, братишка, – кричит.

Тут я выхожу. В кальсонах, с зубной щеткой за щекой, с «Капиталом» под мышкой.

– Кто вы, гражданин, такой? – говорю.

– Я Вас не знаю, – говорю.

– Как же… бра… брат я тебе, – говорит он.

– Враги социалистического строя мне никак не братья, – говорю я.

– Извольте, гражданин, покинуть помещение, – говорю я.

– Знать вас не знаю, – говорю я.

Тут он весь обмяк, замолк, и дал себя увести. Только, обернувшись, глянул на меня глазами. Такими… Дай еще закурить, сынок.

…В общем, остался я круглый сирота. Ну, не считая двух деток, которых отобрал у меня режим, но об этом позже. 30—е годы, сгущаются тучи над страной. Идеалы на ха преданы. Тиран Сталин разгромил всех Светлых Большевиков. Как пел очень Светлый человек, дай бог ему светлой памяти, наш паренек, Володя Высоцкий:

– Жираф большоооооой, ему видней.

Ну, ты же понимаешь, что Володя имел в виду именно это, на ха. Ты вообще, следи за базаром, по контексту. Мы, дети революции, умеем читать между строк. Это и в интимном проявляется. Баба говорит «хочу мол прогуляться», а ты ей манду в кусты и быка на рога. Только так, сынок, а не иначе! По-другому мы бы царизм не свалили, хоть он и был на глиняных ногах, и Днепрогэс не построили.

Так вот, о детях. На заводе, рабфаке, где я учился с будущим великим советским писателем Вильямом Козловым, – он как раз учился читать и застрял на букве «д», – познакомился я с Варькой Заднепроходцевой.

Вообще, звали ее Гора Линорик, но, как я говорил, обстановка была сложной.

Держиморды, шовинисты всех мастей, недобитые нами в солнечные 20—ее годы, при тиране Джугашвили подняли свои немытые вшивые головы. Потому Варя на всякий случай написалась Заднепроходцевой. И стал я за ней ухаживать. Как сейчас помню, вышли из столовой – а компот, компот, ах, какой компот был на вкус 70 лет назад, не то, что это нынешнее говно! – и я говорю ей так:

– Пошли Варька диалектмат учить ко мне в общагу, – говорю.

А она мне:

– Лучше давай погуляем.

Ага, думаю, как же.

– Бабу в кусты и быка на рога! – сказал я.

Взял за руку и повел.

Пошли в рощу за фабрикой, там я ей все и рассказал, про весь свой путь, от борьбы с царизмом и до… Ну, после того, как трахнул. Она, конечно, не хотела и сопротивлялась для виду, но я спросил ее – ты товарищ или не товарищ. И она была вынуждена согласиться. Тем более, что я был большевик со стажем и, как и она, не любил царизм и верил в идеалы Ленина. Лежим, короче, балдеем. Я палец в рот суну, помокрю, потом между ног ей тереблю. Удовлетворяю, значит, потребность товарища женщины в физиологической разрядке. А тут и сирена фабричная! Хорош, мол, куи пинать, рабочие.

По пути к заводу обратно Варька и родила мне двух сыновей. Митьку и Витьку.

Только недолгое было у нас с Варюшей семейное счастье. Только успели мы с ней прочитать «Порт-Артур» писателя Новикова-Прибоя да заприметить подающего надежды выдающегося молодого писателя Бакланова, – в свободное от политзанятий и завода время, – как грянул гром и над нашей головой.

Разоблачили мою Вареньку в ходе антисемитских сталинских процессов!

Как сейчас помню, стоит она на помосте перед рабочим коллективом, ломает руки себе. Плачет, бьет в грудь, просит оказать доверие, объясняет, что не со зла, и мол муж за нее готов поручить… Тут и я не выдержал, встал.

– Что же ты тварь сионистская гонишь?! – говорю.

– Какая ты мне на ха жена?! – говорю так.

– Так, между ног макнул, через ухо вынул, – говорю.

Выскочил на сцену, рубашку себе порвал. Пою:

– Я спросил, у ясеня, – пою.

– Где моя любимая, – пою.

– Ясень же ответил мне, – пою.

– Была тебе любимая, – пою.

– А теперь мля враг! – пою.

Тут ребята мне овацию устроили. Песенку кстати я эту позже записал и подарил одному режиссеру из наших. Эльдарчику. Из наших, из ущемленных царизмом меньшинств. Татарчонок. Фильмы он потом снимал с Лиечкой Ахиджаковой. Ну, с той все понятно. Они еще письмо подписали, так называемое письмо 21—го. Почему 21—го? Да приколу ради, когда писали, решили померить, у кого член больше. Были все наши, ни одного великодержавного урода с их аномалиями, поэтому самый большой оказался 12 см. Ну, это совсем неловко. Цифру переставили, получилось – «письмо 21—го». Да, при Бате, при Ельцине. Хорошее письмо, боевое. Сразу видно, поколение нашей закалки. Просили подавить черносотенные выступления держиморд, возомнивших, что после крушения оков СССР возможен возврат к тирании так называемого «избранного народа». Не, ты антисемит чо ли? Это в смысле русские твари! Ладно, уболтал. Дай еще одну деду курнуть…

…в общем, аплодируют мне, а я стою, красный весь, и плачу от доверия, которое мне ребята оказали. Ах, какое страшное время было, сынок… Сколько народу тогда постреляли. И каких! Тухачевский, Агниашвили, Агрибеков, Бокий, Гоппер, Гольбрерг… Цвет, цвет нации уничтожали! Сливки русского народа! Но что делать, что делать, сынок… У меня ведь на руках были Митька да Витька.

Так что, когда Варьку-Линор увели прямо с товарищеского суда в наручниках, я даже не обернулся.

Позже, когда против полчищ гитлеровских сражался – крепил тыл в Северлаге, – постарался бывшую женушку свою найти. И смог! Правда, встречаться не решился, уж очень переживал, понимал, сердце, пораненное революцией, не выдержит встречи…

Узнал, что она в женской зоне устроилась неплохо. По ночам чесала пятки воровкам, а бригадирше за дополнительный паек мохнатку лизала. Я, конечно, сразу вмешался. Негоже старому большевику, – даже если он в затрудненных обстоятельствах, – унижаться. Переговорил с конвоем, с администрацией.

И Варька стала за так лизать.

Но ведь нам, интернационалистам и большевикам, главное принципы!

…кстати, там и брательник объявился. Он, оказывается, не был расстрелян, а смог объяснить себя следствию, покаялся, и был всего лишь сослан на выселки. Там он сжег прежний паспорт, отказался от матери, переписал себя в паспорте Иваном, вставил железные зубы и… был вызван Главнокомандующим в Кремль 25 июня 1941 года. Прямо из лагеря! Потом мальчишечка из наших, Михалков, кажется, кино про это снял.

Переврал безбожно, да ведь у них вся семья физдюки!

Брат с Верховным очень жестко поговорил, кстати. Потом мне буквально весь разговор передал. Мы же помирились, дело прошлое, сам понимаешь…

– Уж как он, Верховный, меня не называл, – говорил Иван.

– И козлиной и жабой помойной и сосярой, – говорил он.

– А я жестко так… – говорил он.

– Молчу да гляжу ему в глаза! – говорил он.

– И изредка так… – говорил он.

– Словно издеваюсь… – говорил он.

– «Да, товарищ Сталин, так точно, товарищ Сталин, жаба я, терпила долбанный» – говорил он.

В общем, Ванька всю войну прошел. Лейтехой. Не в Ташкенте каком-нибудь, как про нас любят рассказывать. На самой передовой! В специальной бригаде КНВД по прикрытию отхода для дезертировавших частей. Не путать с заградотрядами! Те были у русских, «богоносцев» сраных. Мне Ванька, когда после войны в Берлине встретились, и по рюмке опрокинули, так и сказал по секрету.

– Ты, Леня, знай, – сказал он мне.

– Войну выиграла горстка чеченских храбрецов, – сказал он.

– Да наш, еврейский батальон… – сказал он.

И мля буду, так оно и было. Потому что, сколько я в Северлаге не крепил тыл, только блядь русские дебилы лес валили. А ведь в это время за них воевал кто-то! Охо-хонюшки… Ну, да чего там. Прошла весна, настало лето, спасибо партии за это. Минули грозовые 40—ее. Тут и оттепель! Кстати, много и плохого она принесла! При Сталине, хоть он был и чмо, в каждой семье была домработница. Тупая, покорная дебилка откуда-нибудь из колхоза. Ты ее в дом берешь, как родной – платьишко старое, сундук – спать, за щеку на ночь… Короче по-людски! А трепыхнется, ты ее обратно в колхоз! Они, овцы, как это слышали, на колени падали, готовы были в ухо брать, лишь бы не в колхоз обратно. В ухо кстати не больно, я же рассказывал про матроса Железняка?

Помню, у нас семья соседская была – настоящие патриции! Не фальшивые, как пузаны эти при Романовых, держиморды в позолоте. Патриции духа! Советские Платоны! Фамилия их была… Канторы были их фамилия! Люди культурные. Ноты в доме стояли, гравюры, офорты. Почему-то на обратной стороне была надпись «Имение семьи Бестужев-Рюмин…», но сосед, – пожилой профессор советской антропологии, которая от обычной отличается как писюн 10—летки и член товарища Железняка – нам объяснил, что это прикол такой.

Аристократическая была семья, домработница даже фартук носила… Тоже шуганая была.

Другая тетка моя была Эммануил Кант. Эммануил это фамилия, Кант – партийная кличка, а имени у нее не было, потому что при царизме национальные меньшинства не имели права на имя. Настоящий Идеалист была, с папироской не расставалась. Даже когда сосала, умудрялась затянуться! Когда тетка первой женщиной в мире полетела в космос, этот подвиг советского народа был приписан – как и многие другие – русским дебилам, чтоб не обижались. Справили документа на какую-то тварь, фамилия у нее какая-то, что-то с кореньями… Терехова, что ли? Не, Терехов тот писатель, я читал, пишет про Рашку, хорошо, Остро пишет. Еще и стилист отличный, много прилагательных, сразу видно, человек учился, корпел над книгами. Не долбоеб какой типа самодержавной Пушкина. «То залает то завоет то заплачет как дитя». Ну, что это?! Да с такими стишатами тетка в свое ЛИТО козлика даже близко бы не подпустила. Ты напиши:

– То завоет гудком паровоза, облыжно огульно скатившегося по рельсе капелькой смазки по хую.

Или там:

– «Задергало заныло затянуло… струей вырвался вздох облегчения из груди, засверкало, заискрилось, закружилось… буквы появились на снегу, смеркалось…»

И все это – вместо «поссал». А? Какова стилистика?!

О чем я? А, тетка.

Помню, она – а она нас с братюней на воспитание взяла, после того как мамка с папкой пали жертвами сталинских репрессий, – повезла нас в деревню. Жарит яйца для нас и сестры двоюродной, а в окнах тени стоят, шатаются, как от ветра. То сынок, пидарастические славянские дети опухшие от голода были. Их в колхозах запирали и в город не пускали… Опухшие, животы торчат, ножки тоненькие, слабенькие…

Стоят они вокруг дома, в окна на яишенку пялятся, и шепчут беззвучно так, губами одними:

–… дайдайдай тетенька есть дададай…

И вот тетка моя, добрейшей души человек, культуролог, еще и полиглот, переводчица, книги ее известны под псевдонимом Ковалева-Райт, – тоже из плеяды санкт-петербуржских интеллигентов, – хоть и закаленный в боях с реакцией человек, а как увидела все это… так и она не выдержала!

Взяла да и закрыла ставни.

Чтоб дети не мучились.

…вот какой души были люди! Не то, что при царизме!

Эх, если бы знал ты, парнишка, сколько глазынек таких у меня по ночам в моих, окаянных… И сынка моего, Витьки, тоже среди них есть. Как сейчас помню. Обстановка сложная. В горкоме меня сожрать хотят, за якобы недоимки в тресте, который я возглавлял в Кишиневе, МССР. Меня туда партия послала, потому что тепло и заслужил и вообще много наших.

Ну, в смысле старых большевиков.

Вот, значит, чую, хотят подкузьмить. «Волгу» вместо «Чайки» на встречу прислали, кривятся… У меня инфаркт сразу – ну, как «Чайку» у трапа увидел. В спецбольнице обдумал все, принял решение… Надо укреплять позиции. Жертвовать надо чем-то! Ну я и отправил Витьку на БАМ. Как сейчас помню, сердце разбивается, как Витек на вокзале передо мной на колени стал. Руки целовал.

– Тятя, тятя, – говорит он.

– Пощади, родненький, – говорит.

– НИИ бы мне, в математики, – говорит он.

– По культурной части… – говорит.

– Какой из меня на ха… с лопатой… – говорит.

– Родненький не губи… – говорит.

Не дрогнуло у меня сердце… Послал сына на верную смерть. Витька на БАМе пропал. Сначала спился, потом женился на шиксе, детей ей заделал. Стал антисемит, живет где-то на Амуре, пишет передовицы в газете «Завтра». А Митька, значит, брата мне своего не простил. Уехал в Москву, журнал открыл. Называется «Русская жизнь». Пишет статьи, а батяне позвонить – ни-ни.

За Витьку, значит, страдает.

А куда мне было деваться? Не отдай я тогда Витьку – кто же руку поднимет снять с горкома человека, что сына добровольцем на БАМ отправил?! – всем бы нам Она пришла… По кочкам, как легендарный марш товарища Буденного на Варшаву…

…вот и все, сынок… Дальше ты уже сам знаешь – вижу, тебе лет 30, из мамки ты уже выпрыгнул тогда. 80—е, 90—ее. Пришлось эмигрировать. Жалею, что сразу не уехал. Совки всю жизнь нам, русским людям, испортили. Почему не в Израиль? Там жарко и стреляют, а я ведь тебе уже сказал – мы, старые большевики, в Ташкентах никогда не отсиживались! Вот, выбрал Канаду… Таксую я здесь, невзирая на свой возраст. Остался, я сынок, с одной лишь доченькой. Она уже взрослая была. И все никак мне простить не может. Иудой меня называет.

Ишь, овца малолетняя!

И послушать, так и правда Иуда какой. Говорит она мне.

– Ты, говорит, мамку свою сдал, папку сдал, – говорит она.

– Брата своего сдал, сына своего сдал, – говорит она.

– Иуда ты, повессься на осине, – говорит она.

– Ты же, дура, не разумеешь, что ради тебя, – говорю я.

– А мне может и не надо! – говорит она.

Это, конечно, подростковое. Перебесится, мука будет. В свои 55 кто из нас идеалистом не был. Тем более, что устроилась она тут хорошо, с мужем ездят отдыхать на Кубу, регулярно сер-фин-гу-ю-т по интернету, объясняют богоносцам тупым, какие они свиньи и как свою страну совком засрали. Я тоже, грешным делом, в сеть загляну. По старой памяти слежу за современной русской словесностью. Про «живой журнал» актера Садальского говорил? А про буй товарища Железня…? А, ну тогда и правда все…

…иногда, правда, – ну, по ночам, – темно-темно в глазах становится. И огоньки горят. Смотрю, а это глаза. Тятька, мамка, сынка, братка… не говоря уж про остальных. Остальные вообще фоном светятся. Я тогда просыпаюсь и включаю ночник. Завариваю себе чай. Я черный пью. С бергамотом.

Вывожу на орбиту

– А теперь послушаем наших новичков! – сказала Саша Юнат.

– Наших пока еще не Достоевских, полу-Гоголей и почти Белинских, – сказала она.

– Пусть они погремят своей лирой на нашем славном пиру! – воскликнула она.

– Пусть с Парнаса громогласно! – выкрикнула она.

– Пусть зефиры ветром дуют и надуют им поэмы! – сказала она.

– Пусть им Муза нашептает, или может быть, нашепчет! – сказала она.

– В общем, пусть повыступают, – сказала она.

Отдуваясь, села. На югославские туфли капнула жирная капля. Масло, что ли, подумала Саша. А, пот, поняла она. Глянула, не заметил ли кто. Нет, все смотрели вдаль, одухотворенно, проникновенно. Даже подружка Юлька Иудович, которая – крыса такая, – все наверняка заметила, и не преминет об этом растрепать всему городу. Саша, страдая, представила себе это. Идет Юлька, подпрыгивая и подмаргивая, лыбится криво. Завидев знакомого, бросается к нему с криком:

– Представляешь, Сашка на заседании так вспотела…

Но сейчас сидит рядом, виду не подает. Смотрит на конец стола. Там поэты выступать будут. Ведь сегодня здесь, в актовом зале Дворца Пионеров, проводится заседание первого литературного клуба МССР, литературного кружка «Орбита». И они, члены этого кружка, – и кружки этого члена, прыснула Саша, некстати вспомнив почему-то неприличный анекдот, – собрались здесь чтобы… Чтобы…

Хрен знает, подумала Саша, устала я. Вытерла пудру со щеки, включила под столом магнитофон. Стала, как говорится, Писать. С неприязнью к себе почувствовала, как скользит пот подмышками. А ведь она не виноватая, что такая у нее физиология и нервапатопсихология. Саша Юнат – крупная молодая женщина, – всегда волновалась, когда выступала публично. Даже если это была репетиция речи на собрании комсомольской ячейки Молдавского государственного университета. Или собрание беспартийных домохозяек района Баюканы города Кишинев. Или заседание общества филателистов и пидарасов района Нижние Чеканы города Кишинева МССР. А ведь это была лишь малая часть мероприятия, которые посещала, как оратор, Саша. Ведь она была активисткой и комсомолкой, товарищем и другом, наперсником и куратором. Ну, для беспартийных и не состоящих в комсомоле, конечно же… Таких, например, как юноши и девушки с горящими глазами, – Сашка предпочитала выражаться как настоящий Поэт, – что тянулись к литературном кружку «Орбита» как мотыльки к светочу поэзии. И как все-таки прав оказался куратор Сашки! Он так и сказал!

–… в рот, – сказал он, потому что был все-таки не поэтом, а офицером, как Лермонтов или Гумилев.

– Значит, задроты эти, – сказал он.

– Стишки-муйшки, рассказики-муязики, – сказал он.

– Им энергию девать некуда, – сказал он.

– И они пишут и пишут, пишут и пишут, – сказал он.

– А нас потом за ихний самиздат на колу вертят, – сказал он.

– Так что ты, Сашка, того, – сказал он, выпил, и закусил луковицей.

Саша глядела на мужественные руки и лицо майора, изрезанное морщинами, с любовь. Дорогой ты мой человек, думала она, сколь претерпел ты за страну, где Ленина заветы. И почему не дремлет враг, когда ворота у Кремля. И сколь, отнюдь и почу… Тут Юлька Иудович, бесстыже заголив ляжку, прижалась к куратору, и сердце Сашки упало. Всегда так, стараешься, стараешься, а все бонусы все равно получает та, кто больше бесстыжая и бессовестная. Майор погладил Юльку по ляжке, выпил еще и продолжил наставническую беседу в кабинете.

– Партия и Ленин учат нас тому, что процессы, которых нельзя избежать, – сказал он.

–… нужно контролировать, – сказал он, – так что, девчонки, вы теперь не просто шала…

– В смысле, не просто инструктора комсомола, молодежные корры официального издания ВЛКСМ МССР «Молодежь Молдовы» и и борцовки за дело Ленина, – сказал он.

– Вы теперь руководители литературного кружка «Орбита» для всякой прогрессивной нечисти, – сказал он, скривив рот.

– Богемщиков всяких, поэтов, сука, художников, – сказал он.

– Как мотыльки на лампу прилетят они в ваш клуб, – сказал он.

– Да так оно и лучше будет, под присмотром, – сказал он.

– Но, конечно, девчонки, я вовсе не предлагаю вам стучать! – поднял он негодующе руки.

– Ни в коем случае! – сказал он, и опрокинул со стола донесения и ориентировки девчонок, которые те старательно писали на одногруппников в университете.

– Я просто предлагаю вам задуматься, девчонки! – сказал он, и почесал в ухе мизинцем.

– Вот, к примеру, есть какой-то юноша, который пишет стихи там, прозу… – сказал он.

– И этот юноша, он вроде молодого деревца, растущего без направления, его крути как хошь, а оно станет как хошь, и попади этот юноша в руки какому-нибудь анти-советскому извращенцу, у нас что будет? – сказал он.

– Два извращенца? – сказала смышленая Юлька.

– У нас будет, – сказал чекист, – антисоветчик, которого мы, в соответствии с железной логикой революции, обязаны будем расстрелять, пусть нам это и неприятно!

– Куда лучше, если юноше будет куда пойти, – сказал он.

– В литературный кружок «Орбита», например, – сказал он, – где вы, девчонки, направите его куда надо, доложите кому надо, и скажете что надо, и творческая составляющая характера молодежи войдет в нужное, на ха, русло! – сказал он.

– Ну, а совсем неисправимых вы нам укажете, – сказал он.

– Вот и все, – сказал он.

– Но стучать?! – сказал он.

– Нет, стучать я вам, конечно, не предлагаю! – сказал он.

После этого в городе появился литературный кружок «Орбита». Юношество и девичество, изголодавшееся по свободному слову – все-таки шел 1965 год, и страшные времена застоя захлестывали берега территории оттепели, писала в 2009 году глава комитета Антисоветчиков и Диссидентов и Политзаключенных Александра Юнат, – перло в кружок табунами. Там их принимали, заводили на них персональные дел… в смысле, творческие портфолио. Можно было выпить чуть-чуть портвейна, поругать – умеренно, – Сталина… Цветы свободы расцвели, думала Сашка часто, глядя на своих подведомствен… в смысле, подопечных.

– Птенцы мои, – начинала она заседания клуба.

– Хочу я вам поведать, – говорила она.

– Сегодня, в этот день, когда гроза гремит, – говорила она.

Юноши и девушки слушали, затаив дыхание. Поскрипывал диктофон под партой. Улыбалась немногословная придурошная подруга Юля, которая отвечала за технические моменты – картотеки, цифры, даты… Саше недосуг было заниматься этой лабудой. Она целиком посвятила себя творчеству. И даже как-то написала стихотворение, которое зачитала куратору на выезде, на шашлыках.

долбись, долбись, моя старушка,

О, почему ты не права!

На каждой залитой опушке,

Валялась чья-то голова.

То, может быть, Батый проехал,

а может, Казимир прошел,

о, сколько было их, – просека,

деревья, озеро, прасол…

в чужие дни чужая стая, на Русь

приехала опять, о, сколько можно,

гондурасы, у нас постыдно зимовать

мы Русь, мы Русь, ее культура,

ее поэзия и стих, пусть чмошник Пушкин

идет на ха, и Лермонтов штопанный притих,

пусть все умолкнут гондурасы, пускай звенит

на поле брань, сегодня мы, кружок Орбита,

сегодня я, такая рань…

Закончив читать, Сашка пару минут помолчала. Кружилась голова. Так вот она какая, поэзия, подумала Сашка. Как она все же меняет людей, подумала она. На минуту я оторвалась от земли, подумала она. Я птица, подумала она. Курица не птица, подумал куратор. Не надо много думать, подумал он. А вы что, думаете в моих мыслях, подумала Сашка. Мы думаем везде, подумал строго, но по-доброму, куратор. Так что открывай глаза, и не вздумай прятаться от товарищей Партии и Комитета даже в мыслях. Все блядь понятно, подумал куратор. Так точно, товарищ майор, подумала Сашка. Открыла глаза. На полянке, залитой солнцем, вином и блевотиной, товарищи из Комитета тискали прогрессивных комсомолок, активисток и борцовок за ростки либерализма посреди болота застоя. Сашка вспомнила, что даже отдел новый в Комитете появился. Так и назывался. Специальный отдел КГБ «За ростки либерализма посреди болота застоя». Принимали в него, – вспомнила Саша объявление в коридорах конторы, – только либеральных чекистов. Хорошие все-таки написала я стихи, подумала Сашка и махнула стакан водки разом. Подружка Юлька криво лыбилась, жалась к куратору. Каждый берет, чем может, подумала сухо Сашка, тоже влюбленная в товарища майора.

– А что, недурно, – сказал куратор, и крякнул, выпив.

– В стихах твоих, Сашка, чувствуется боль! – сказал он.

– За родину, за прогрессивные силы, за Никарагуа, – сказал он.

– Козлы эти альендевские чмырят наших ребят… прогрессивного коммуниста Че Гевару, – сказал он.

– Планета замерла в ожидании, – сказал он.

– И тут-то ты и подтолкнешь ее своими прогрессивными стихами в нужном направлении! – сказал он.

– Евтушенко говно против тебя, – сказал он.

– Лох он, ряженный, да и ненадежный, – сказал он.

– А ты надежная, мы тебя мильённым тиражом издадим, – сказал он.

– Ты ведь надежная? – сказал он.

– Конечно.. да я… да мне… да вы… – сказала, волнуясь Сашка.

– Ну, а раз ты надежная, вот тебе разнарядка, – сказал майор.

Поляна неожиданно стихла. Оказалось, что все смотрят на Сашку. Коллеги-инструкторши, с задранными юбками, товарищи чекисты в спортивных костюмах производства дружественной нам ГДР… А ведь это товарищи, подумала Сашка, мои товарищи… Они верят в меня…

– Конечно, товарищ майор, – сказала она.

– Я всегда… – сказала она.

– Назрели, Сашка, в обществе перемены, – сказал он.

– Все расслабились от оттепели, как баба, когда ей пальцем вздрюнишь, – сказал он.

– Страх потеряли,, – сказал он.

– Но мы так и думали, мы их потому и расслабили, элемент вредный вычислить, – сказал он.

– Нужна нам, Сашка, понимаешь, организация, – сказал товарищ майор.

– Небольшая, чтоб нас не поепли, понимаешь, за упущение, – сказал он.

– Голов в десять-пятнадцать, – сказал он.

– Типа нарыв появился, но вовремя был замечен и…

– Значитца, пора твоих графоманов на расстрел вести, – сказал он.

– Чтобы советское общество, понимаешь, напряглось, и не обосралось в эту ответственную пору гонки вооружений и борьбы за мир во всем, на ха, мире, – сказал он.

– Кружок-то твой сраный популярен уже? – сказал он.

– Да еще как! – ответила волнуясь, Сашка.

– Долбоебы так и прут! – подтвердила Юля.

– Мы даже девиз придумали! – воскликнула Сашка.

– «Вывожу на орбиту»! – сказала она.

– А почему вы все смеетесь? – спросила она.

– Вот и славно, бить надо по штабам, – сказал, отсмеявшись, товарищ майор.

– Но никакой антисоветчины никто не пишет… – сказала Сашка.

– Дай мне товарища Ленина, карцер, дубинку и два тома товарища Ленина, – сказал товарищ майор.

– И я нашью целый гардероб антисоветчины самому товарищу Ленину, – сказал он.

– Такова неумолимая логика диалектической пытки задержанных, – сказал он.

– А их правда расстреляют? – спросила незлая, в общем-то, Сашка.

– Правда-правда! – взвизгнула злая, в общем-то, Юлька.

– Ха-ха, – посмеялся куратор.

– Ты что, дура, не знаешь, какой у нас год? – сказал он.

– Чай 65—й на дворе, – сказал он.

– Попугают и отпустят, а общество оздоровится, – сказал он.

– Ну если попугают, – сказала Сашка.

С– лужу Советскому Союзу! – сказала она.

…Вкусно пахло горячим, брызжущим соком мясом. Слезился тонко нарезанный сыр. Чекисты с инструкторшами, поправлявшими дефицитные чулки, разбрелись по кустам. Кто-то предпочел остаться на полянке. Появилась гитара. Забренькали струны.

– Ясная моя, солнышко лесное, – запел кто-то.

– Отставить гомосячьи песни, – сказал майор.

– Нашу давай, – сказал он.

– С чего, начинается родина…? – неуверенно протянул глухой голос.

– Ты, Володя, у нас недавно, поэтому прощаю, – сказал куратор.

– Да еще и костюмов из ГДР-ии своей привез, – сказал он.

– Я сказал Нашу, – сказал он.

Заиграла гитара. Над полянкой грянул чекистский хор:

– Пусть бегут неуклюже, пешеходы, по лужам, а вода по асфальту, реко-о-о-о-й…

* * *

– А теперь выступит Екатери…

Сашка отвлеклась от мыслей о товарище майоре – каждый раз у нее при этом сладко ныло под сердцем, под ложечкой, и еще кое-где, – и глянула на сцену. Там стояла тонкая девушка с красивым грустным лицом. Девушка читала:

– Я тоже ела без ножа и вилки
бесплатный харч в одном осеннем парке,
где вылинявшие, как после стирки,
старушки на траве играли в карты, – читала она.

– С бумажною летающей тарелкой
шел человек к столу просить добавки,
тряся квадратной головой так мелко,
что черт лица не видно было как бы, – читала девушка.

– Не видно было губ его дрожащих,
взгляд не светился радостью воскресной.
И ангел спрятал дело в черный ящик
в тот полдень в канцелярии небесной, – читала она.

– Но отчеркнул, гад, поперек страницы:
такому-то, за номером таким-то,
сегодня отпустить половник риса,
накапать в чай для опохмелки спирта, – читала девушка.

– А дальше в ручке кончились чернила,
и я пошла, хрустя листвой опавшей.
Мне было хорошо и плохо было,
я что-то там насвистывала даже, – читала она.

(Катя читает стихи поэтессы К. Капович, некоторое время жившей в Кишиневе – прим. авт)

Собравшиеся захлопали. Сашка нахмурилась, поправила прическу а-ля Помпадур, какую модно было делать во всех горкомах, встала.

– Недурно, недурно, Катенька, – сказал она.

– Но в целом слабо, – сказала она.

Ч– ернила, парк, страницы… все это пошло и избито, – сказала она.

– Нет полета, нет свободы! – сказала она.

– И потом, к чему эта лексика недоучившегося хулигана? – сказала она.

– Гад, харч, опохмелка, спирт… – сказала она.

– И это сейчас, когда наши ровесники едут на БАМ, покоряют целину, сопки Камчатки, – сказала Сашка, прожившая все 97 лет своей жизни в Кишиневе.

– Когда рвутся на Кубу и в Анголу, – сказала она.

– Надо работать, еще много надо работать, Катенька, – сказала она.

Девушка с тонким нервным лицом пожала плечами и стала спускаться со сцену.

– Кстати, нет ли у тебя чего-то остросоциального? – сказала Сашка, вспомнив наказ куратора.

– Про перегибы и репрессии, про несвободу и нехватку кислорода? – сказала она, и заметила, что подружка Юлька взялась за карандаш.

– Нет, – сказала Катя, – и вообще мы завтра уезжаем, всей семьей.

– А, – разочарованно сказала Сашка.

– Ну что же, в добрый путь, – сказала она.

– Думаю, в любом другом месте, где не так много выдающихся поэтов, как у нас тут, в МССР, тебе легко будет состояться, – сказала она.

– Говорю это тебе по-товарищески, – сказала она.

– А у кого-то есть? – спросила она.

– Ну, про перегибы и все такое? – сказала она.

– Мы же все свои! – сказала она.

– И шторы сейчас опустим и дверь закроем, – сказала она.

Дети, оживившись, стали наперебой вызываться. Юля знай успевала записывать. Ничего, будет им наука, подумала Сашка, да и все равно, поэтов здесь, кроме нее, нет.

– А теперь у нас кто выступает? – сказала она.

На сцену вышел невысокий, крепкий молдаванчик, – как ласково называла про себя Сашка туземцев, – и начал, отчаянно краснея, читать. Кто там, глянула Сашка с картотеку. Лоринков, Володя Лоринков. Ну-ка… Паренек, не выговаривая твердую «л», и спеша, читал:

…итак, как говорят нынче индейцы

селения Бельцы

очень давно Создатель, Великий Вождь Наверху

сотворил Месоамерику-Молдавию, осыпав ее землю

семенами матери – кукурузы

затем он создал животных и птиц и дал им имена…

Под смешки зала юнец перечислил имена выдающихся культурных деятелей МССР, отчего Сашка и Юлька переглянулись и сразу же напряглись. Юнец читал дальше:

…окончив труд, Создатель призвал к себе животных

и сказал им:

я собираюсь уйти и оставить вас одних, но

я еще вернусь, и займусь сотворением людей, а они

будут отвечать за вас передо мной

и никому и в голову не пришло, куда это отлучился

Создатель

единственный, кто знает, это я

так вот, создатель работал, так сказать, на две конторы

сражался на два фронта

разыгрывая перед индейцами фокусы с Бобрами и Койотами

он еще дурил головы грязным иудеям

обрезавшим с крайней плотью семилетнюю грязь

и когда сказал индейцам, что отлучился

то просто-напросто попер на Голгофу

умирать…

Умеет цеплять за животрепещущие темы, гаденыш, подумала Сашка. Ведь на дворе был 65—й год, и, – как писала диссидент Юнат в 2010 году – народ советских рабов только-только открыл для себя библейские страницы «Мастера и Маргариты», жаждал узнать больше о священном Писании… Литературный кружок «Орбита» ликовал. Молдаванчик сраный продолжал.

…животные были недовольны именами:

Голубая Сойка, Жаворонок и Койот не одобряли свои имена

каждый хотел стать кем-нибудь другим.

учения о свободе выбора Создатель им не оставил

правил не составил

в общем,

чудак

а когда вернулся, мнение этих животных о создателе как о чудаке

вовсе не изменилось

потому что он сказал, будто

имена им дадены навсегда, никаких перемен,

его слово закон

в общем, повел себя как второй человек ЦК МССР…

Сашка и Юлька переглянулись. Юлька под столом поменяла кассету. Мальчишка, вдохновившись успехом у публики, читал:

…ясное дело, как и всякий садист, Создатель решил устроить порку без причин:

раз вы попытались нарушить, изменить мой закон, —

вещает молдавским животным он, —

я не буду сейчас создавать людей

вы не повиновались, как должно, и таким образом

испортили то, что я принес с собой и из чего собирался сотворить людей

поняли вы провокаторы

животные загрустили

а Создатель помуштровал их еще немного и распустил по домам,

после чего обратился к Койоту

а вас Койот, я попрошу остаться

хотя простите, то был Шакал

итак, Шакал, вас попрошу остаться

тебе, Шакал, предстоит стать во главе всех

живых тварей, ты обретаешь большую силу, подобную моей, и я

помогу тебе выполнить твое предназначение, ведь вскоре

все существа, которых я создал, начнут вести себя неподобающим образом, они

станут охотиться друг за другом и пожирать своих собратьев

тебе же надлежит всеми силами поддерживать мир между ними.

почему я, почему я, Господи, почему я

завопил Шакал, и стал кататься по земле, срыгивая

я недостоин, у меня нет сил, я жалок и не могу, а

Создатель, глядя на Шакала с презрением, думал, что все они

одинаковы

человек ли, животное ли:

только дашь ему шанс попасть в сборную, так он сразу

начинает жевать сопли – «господи, достоин ли я…»

Создатель вздохнул, улыбнулся и потрепал Шакала по плечу,

тем самым без слов намекая на прекращение гнусной комедии, и продолжил —

когда ты выполнишь свой долг, мы снова встретимся в месте на восток отсюда, и если ты сумеешь сделать все правильно,

повиноваться мне и говорить правду,

тебе будет дано

право поймать в реке

Бобра и создать из него людей

если же ты нарушишь условия,

созданием людей займется кто-нибудь другой…

и Шакал удалился

а дальше предание индейцев

города Бельцы

говорит нам совсем уже увлекательные вещи…

Сашка откашлялась, но на это никто не обратил внимания. Зал желал слушать дальше. Уроды, подумала с обидой Сашка. Почему-то цикл моих стихов «Элегии на аллюзии о пребывании Пушкина в Бессарабии» они слушать не захотели! Озорной молдаванчик читал дальше.

…после того, как Шакал ушел, Создатель позвал Сойку

в койку…

Многие девочки покраснели и потупились. Кажется, сегодня я расстанусь с девственностью, подумал ученик 8 класса Володя Лоринков, и набрался смелости взглянуть в глаза поэтессе десятикласснице Леночке Шмулерман, которая, – хоть и покраснела, – набралась в себе смелости встретить Володин взгляд и выдержать его. Кажется, сегодня ты и впрямь расстанешься с девственностью, говорил взгляд Леночки Шмулерман талантливому Володе Лоринкову. А ведь поэзия, оказывается, здорово, подумал он и продолжил:

…и после, утирая пот со лба, сказал:

тебе, Сойка, предстоит стать во главе всех

живых тварей, ты обретаешь большую силу, подобную моей, и я

помогу тебе выполнить твое предназначение, ведь вскоре

все существа, которых я создал, начнут вести себя…

ну, дальше вы знаете
с той лишь разницей, что Сойка не ломала недостойную комедию

после чего улетела по своим делам в чащу, позвав

только медведя по просьбе Бога

и надо ли говорить,

повторять, что именно Бог сказал косолапому

ну, ладно, да-да, он сказал:

тебе, Медведь, предстоит стать во главе всех

живых тварей, ты обретаешь большую силу, подобную моей, и я

помогу тебе выполнить твое предназначение, ведь вскоре

все существа, которых я создал, начнут вести себя…

ну, дальше вы знаете
с той лишь разницей, что Косолапый ни соглашался, ни отказывал

ему было все равно, он старый служака

как скажут, так и

задерет…

Заслушавшуюся Сашку толкнула плечом подруга. Показала листочек. Там карандашом была сделана пометка «Намек на МВД МССР». Сашка кивнула. Стала слушать дальше.

…затем Создатель подобным же образом сделал

эти непристойные предложения

Койоту, Белке, Бизону, Зубру

Ястребу Средней Полосы, Мыши-полевке,

и многим другим представителям

фауны

и, о дьявол
флоры Молдавии в результате чего

каждый из них возомнил себя

наместником Бога

в результате за те несколько миллионов лет, что предшествовали

возникновению цивилизации

на наших землях, братцы животные так все рассорились

что Бог понял, место под ним не шатается

кресло устоит

птицы поют и пора заняться

собственно делом

сотворением мира в поэме,

что он и сделал, перепоручив это дело

мне…

Это был грандиозный успех. Даже вечно пьяный внештатный журналист газеты «Голос завода Мезон», который – завод, – владел на паях Домом Пионеров, где проводились собрания, проснулся и что-то стал записывать. Сука, Лоринков еще какой-то нарисовался, подумала с грустью и вечной своей кривой улыбкой Юля. Почему талант не раздают, как колбасу в распределителе, подумала она. Так было бы справедливо и по совести, ведь раздают ее тем, кто действительно много сделал для страны и народа… Ну ничего, подумала она. Когда-нибудь падет Совок, и талант будут выдавать в обществе «Джойнт», которое я обязательно возглавлю, подумала она. Глубоко вздохнула. Встала. Сказала:

– Жаль, что упомянув ряд современников в своей нетленке, Лоринков автоматически лишил их права голоса, – сказала она.

– Скажешь о поэме века хорошо – как бы кукушка хвалит петуха – увековечил он кукушку, – сказала она.

– Скажешь плохо – прогрессивная общественность уличит в мстительности и зависти, – сказала она.

–… Все же попробую, – сказала она.

– Не вышло из Лоринкова Данте, увековечившего своих современников. Как и Гоголя…, – сказала она.

– Несомненно, он умеет складывать словесные комбинации и со стилистикой у него все в порядке… вот, пожалуй, и все, – сказала она.

– Потому что за пазухой пустота, – сказала она и почесала за пазухой.

– Самооценка Лоринкова, увы, гораздо выше его не скажу таланта, но реализации этого таланта, – сказала она.

– Но если ему хочется увековечивать нас, ну что же, – сказала она.

Пусть только денег за рекламу не просит, – сказала она.

Вот такая муйня, пионеры, – сказала она.

Села. С неудовольствием услышала перешептывания.… «завидует, завидует», шептались где-то. Козлы, подумала с грустью и злобой Юля. Ужо вам, подумала она. Стала собирать опусы членов кружка для, – как они с Сашкой объясняли, – рассмотрения

текстов комитетом по безопас… то есть, тьфу, советом по творчеству.

К вечеру дело кружка «Орбита» сшили.

* * *

…После того, как процесс литературного кружка «Орбита» отшумел на всю МССР, и даже на Союз – приезжали корреспонденты из центральной «Комсомолки», и напивались, как водится, в усрачку, – настало время подводить итоги. Потом считать мы стали раны, как подумала про себя куратор кружка Сашка, и потянулась было записать строку в блокнотик. Вспомнила, что нечто подобное писал этот пидарас проклятый, Лермонтов. Сплюнула. Закурила «Беломорину» и сощурилась. Вести ей себя надо было как диссидентке.

– Ты ведь и есть диссидентка, – сказал товарищ майор.

– Претерпела от режима, – сказал он.

– Так веди себя как диссидентка и не выеживайся, – сказал он.…

Сашка и Юлька правда претерпели. Ведь литературный кружок «Орбита» разгромили основательно. Страна подтягивала гайки и процесс сделали показательным. За пьесу «Мелкие недочеты на БАМЕ, благодаря которым строители социализма лишь крепнут» студент Никита Хорват получил 20 лет колонии и выбросился из окна, когда его вели на допрос. Поэтесса Ирина Золотайко за стишок «Слуги народа лучше хозяев живут», отправилась на 15 лет в колонию. За басню «Назойливый шмель», в которой в иносказательной форме говорилось о нехватке хозяйственного мыла на прилавках, лучший выпускник лучшей математической школы Изя Сольцман попал в дурку, откуда вышел придурком, а его научную работу быстро переоформили на дурака от природы, сына сотрудника отдела идеологии при ЦК, Сашку Копански.

Хуже всех пришлось самому младшему.

Восьмиклассник Володя Лоринков за свой сумасшедший, бредовый, омерзительный и антисоветский пасквиль получил 25 лет строгого режима. Избежал расстрела лишь благодаря несовершеннолетию. Его возлюбленная, Леночка Шмулерман, – исключенная за месяц до выпускного из школы, и пошедшая на завод уборщицей, – в зале суда плакала и обещала ждать. Хотя, конечно, не дождалась, восемь лет терпела, а на девятый год уехала в Израиль, маланка гребанная, думала потом, – в 2006—м году, – глава Общества молдавско-еврейской дружбы Юля Иудович.

Сам Лоринков на суде вел себя достойно, – да, губы кривил, но не заплакал, – а когда вели к машине, все норовил задрать голову, и поглядеть в небо. Позже он стал выдающимся автором блатных стихов. Особенно прославилось то, которое положили на музыку, и стала петь вся страна. «Молдавский мля централ, ветер северный». Умер птенец гнезда кружка «Орбита» Володя Лоринков рано, сердце, – из-за чифиря и спиртного, – не выдержало к сорока пяти годам.

Леночка пережила его на год, тоже пила, но это из-за проблем со вторым мужем. А Катенька с тонким и нервным лицом уехала то ли в Штаты, то ли в Москву, и изредка Юля и Сашка искали о ней упоминания в прессе. Это чтобы, – если вдруг Катенька станет знаменитой, – можно было сразу же написать большую статью о том, как две выдающиеся кишиневские поэтессы расправили крылья деформированному таланту уродливого подростка…

Как писали в прессе независимой уже Молдовы журналистки Сашка Юнат и Юлька Иудович, – диссидентки Сашка Юнат и Юля Иудович тоже страшно пострадали от режима. К примеру, Сашка получила строгий выговор без занесения в личное дело, а Юлю Иудович за неимением улик оправдали, но зато сколько нервов потрепали! Девчонки, хоть и испытывали друг к другу неприязнь всю оставшуюся – долгую и счастливую, вопреки сраной Библии с ее сраным нытьем про возмездие, – жизнь, но держались вместе. Ничего личного, симбиоз.

– Ведь чем хорош комсомол и диссидентское движение, которые есть две стороны одной медали? – спросил товарищ майор, ставший господином генералом.

– Они хороши крепкой спайкой, и дружбой на всю жизнь! – сказал он.

– Да такой спайкой, что покрепче, чем в межне! – сказал он и ласково погрозил ребятам и девчатам пальцем.

После чего состарившиеся девчонки, поправляя чулки, разбрелись с ребятами, – сменившись спортивные ГДР-овские костюмы на «Найки», – по кустам. Все так же бесстыже жалась ляжкой к куратору Юлька… А Сашка, потея и отдуваясь, садилась на пенек и глядела в начинающее чернеть небо. Вспыхивали там звезды, падали метеориты, неслась за несчастной Ио безумная собака Стрельца, и алел над Венериным поясом страшный, непонятный и неприятный, – как поэзия Лоринкова, – таинственный Альдебаран. Иногда казалось, что одна из звезд по небу словно несется. Но то были, – знала подкованная бывший лектор антирелигиозного кружка Сашка, – не звезды, а космические корабли и спутники. Неслись они прямо. После чего застывали, и навсегда занимали свое место на карте звездного неба.

Каждый – на своей орбите.

Залечь на дно в Тихуане

Официантка, шаркая, убрала пустые тарелки на том самом подносе, на котором принесла две большие чашки кофе. Старая, толстая негритянка. Чулки у нее сползали на пятки, а накрахмаленный фартук был потрепанным. Когда она подошла к столу, то молча посмотрела на них, и покачала головой. Старая добрая мамми. Они проводили официантку взглядами, потом уставились друг на друга, и фыркнули, оба. Стали пить кофе. Он ласково потрогал под столом ее ножку своей ножищей. Она млела. Ах.

– Знаешь эту старую историю про девчонку, к которой приходил отец? – сказал он.

– Что-то такое припоминаю… он заглядывает под кровать, а оттуда в лицо ему нож? – сказала она.

– Нет, совсем другое, – сказал он.

– Она растет и он приходит к ней в 12 лет и просить раздеться, – сказал он.

– Чтобы посмотреть, как она растет, – сказал он.

– В каком-то фильме что-то такое… – сказала она.

– Да в каждом втором, – сказал он.

– Сначала он просит ее об этом, потом залезает на нее, а мать делает вид, что не верит дочери, – сказал он.

– Нет, меня Бог миловал, папа любил маму, – сказала она.

– В один день, – терпеливо сказал он.

– Она узнает, что беременна и хочет сделать аборт, – сказал он.

– Но папаша приходит в бешенство, он хочет, чтобы она родила, он хочет дочку, – сказал он.

–… – с негодованием ничего не сказала она.

– У нее уже огромный живот и соседям приходится наплести про парня, танцы, и секс в машине, – сказал он.

– Но в одно прекрасное утро соседи стригут газон и не видят никого в доме, – сказал он.

– Они стучат.. потом видят что дверь открыта… проходят, – сказал он.

– И тут их глазам предстает невероятная, потрясающая, ужасающая картина, – сказал он.

– Доскажу чуть позже, кассу открыли, – сказал он.

Они встали, он вытащил из-под пиджака пистолет и закричал:

– Всем на месте стоять, на ха! – крикнул он.

– Рот ваш и ноги, кто дернется, стреляю, – крикнул он.

Посетители неловко – как ваза, которая покачалась перед тем, как упасть, – хлопались на пол. Кто-то лез под стол. Попробовала заверещать официантка, но Мини звезданула ей ногой в толстую жопу, и помахала перед лицом своим пистолетом. Официантка заткнулась. Прыщ за кассой – лет двадцати пяти, не больше – трясся, молча, когда Мини выгребала банкноты, а потом и мелочь. Пару монет она сунула в передник официантки.

– На, момми, – сказала она.

– Мы не злые люди и видим, как ты горбатишься тут, – сказала она.

– О да возблагодарит Вас Бог, мэм, – сказала негритянка.

– А ну всем уткнуться рожами в пол, – крикнул Микки.

Подошел к Мини и негриянке. Сказал тихонечко:

– Хочешь, пристрели этого урода за кассой, – сказал он.

– Свалишь потом на нас, все равно никто не смотрит, – сказал он.

– Что Вы, мистер, он хороший мальчик и дал мне работу, – сказала негритянка.

– Я знаю его маму, еще моя мама убиралась у них в доме, – сказала она.

– Генри хороший, воспитанный мальчик, – сказала она.

– Правда, платит мало, и я еще и мыть полы после закрытия должна, – сказала она.

– Пару раз назвал черной жопой, – сказала она.

– А однажды черной дырой, – сказала она.

– Дайте-ка Ваш пистолет, мистер, – сказала она.

…у заправки, что была напротив кафе, Мини завела машину, пока Мики набивал карманы чипсами и жевательными резинками. Валялся в углу пристреленный владелец заправки, с дробовиком в неумелых старческих руках. Выбежала, роняя тапки, негритянка из кафе. Крикнула.

– Мистер, – крикнула она.

– А еще патрончиков у вас не найдется? – крикнула она.

Мини отсыпала, негритянка вернулась в кафе. Потом снова вышла, вернула пистолет, как обещала. Сказала:

– Мистер и мисис, да наградит Вас Господь, – сказала она.

– Я сразу признала, что вы те самые мистер и мисис Мики и Мини, – сказала она.

– Про Вас пишут в газетах, – сказала она.

– Мисс Мини, дай Бог Вам счастья да младенчика, – сказала она.

– Большого толстенького черного младенчика, да благослови его Бог, – сказала она.

– Ты что болтаешь, коза старая, – сказал Мики.

– Простите, мистер! – сказала негритянка.

– Скажите еще, не надоело Вам колесить по стране с этими масками на головах? – сказала она.

– Жарко, поди, небось, – сказала она.

– А ты потрогай, старушка, – сказала Мини.

Негритянка протянула руку, пощупала шерсть, складки кожи, морду.

– Черный Иисус, – сказала она.

– Да это же настоящие мыши… – сказала она.

Упала в обморок, слетели тапки. Мики и Мини переглянулись, рассмеялись. Поехали по пустынным улицам городка, стреляя в столбы и редких прохожих. Потирали мрдочки руками, грызли сырные сэндвичи…

…следующим был банк. Мики встал в очередь, прикрывая морду шляпой, а Мини вдруг встала посреди зала, и забилась в падучей. Когда к ней бросились, Мики одним прыжком преодолел конторку, и дал рукояткой пистолета кассиру по зубам. Выстрелил вверх.

– Ограбление! – крикнул он.

Люди оборачивались. «да это же… Мини и Мики… сами… невероя… ” – шептали люди, поднимая руки.

– Мини, привет! – кричали из толпы.

– Мики, здорово, – кричали они.

Мики и Мини отшучивались, давали автографы. Мики собирал деньги в мешок. Отбирал взносы у вкладчиков. Одному – мужчине средних лет, в рабочем камбинезоне, сказал:

– Оставь свои деньги себе приятель, – сказал он.

– Мы грабим пауков и кровососов, а не простых людей, – сказал он.

– О, Мики, – сказал простой человек.

– Можно я тебе за это отсосу? – сказал он.

– Конечно, приятель, – сказал Мики.

Расстегнулся, вынул. Мужчина встал на колени, прикрылся шляпой – стесняется, подумал Мики, – и стал сосать. Мини в это время залезла на конторку и сказала:

– Хотите я почитаю вам свои стихи? – сказала она.

Толпа зааплодировала. Мини стала декламировать:

…Слушай страна, я хочу дать поэзии, на:

Мики и Мини не воры и не злодеи, не тати

У Мини и Мики простые мечты, кстати

Домик на берегу реки, детишек куча-мала

Все бы, все бы я отдала

За возможность пройти босиком

По берегу той реки, присесть на веранде того дома

Где я никогда не была но словно тыщу лет знакомы

Я бы глядела на то, как сгущается над речкой туман

А самый младшенький наш мышонок, забияка и хулиган

Тормозил прохожих, заставляя подпрыгнуть, звенящая мелочь

Их выдавала бы, а остальные жгли бы костры

Освещая наш домик, о, Мики, где ты,

Варил самогон, косил бы нам сено

Толстые прутья его обломив о колено

…У Мики и Мини простые мечты

Но блядь пидарасы и твари паскуды менты

Осесть не дают и словно диких зверей

В облаве из ста милионов двухсот егерей

Нас гонят куда-то, кусают за пятки, стреляют

Нам жить не дают, вафлеры, и все догоняют

Но мы не сдаемся, мы мля супер-мышИ

Любитесь вы в рот, козлы-легаши!!!

Грянули аплодисменты. Застегивался Мики. Сглатывал простой человек в шляпе. Мини сказала:

– А ты, почему не хлопаешь? – сказала она, ткнув пистолетом.

– Ты, ты, – уточнила она, прострелив человеку, который не хлопал, колено.

– Мэм, я литературный обозреватель «Нью-Йорк Таймс» – всхлипнул он.

– Ваши стихи это такое г… – всхлипнул он, потому что Мини прострелила ему второе колено.

– Такое гениальное творчество, – взвизгнул он.

– Такое опупительнейшее пизатейнейшее Творчество! – крикнул он.

– Вы гений, Гений, – крикнул он.

…уходя, Мики и Мини добили из жалости критика, и уехали.

В машине Мини легла на заднее сидение передохнуть, и посчитать деньги. Мики рулил, курил и хмурился. Вот уже пятый год они, двое простых американцев, лишенных всех своих сбережений правительством Гувера, колесили по стране, отнимая деньги у богатых, и даря их бедным. Ну, себе – ведь Мики и Мини были небогаты. Мини все спускала на платья, и полосы центральных газет, которые выкупала под свои стихотворения. Мики любил дорогие сигары и сырные сендвичи. А еще оба они мечтали о том, чтобы избавиться от своих мышиных голов.

…шериф и его двести помощников залегли в засаде тихо, и ни одна птица не взлетела над полем. Вдали показался черный автомобиль. Шериф сжал в руках автомат Томпсона…

…Мики нажал на газ, потому что следовало торопиться. В голове его созрел гениальный план. Вся Америка знала, что он разрабатывает гениальные планы, и пусть пока дело дальше заправок, закусочных и провинциальных филиалов банков не шло, но вся Америка знала. Благодаря статьям, заказанным Мини в центральной прессе, конечно. Они обычно и шли разворотом: поэма Мини на левой полосе, и материал про гениального грабителя Мики на правой. Мики нажал на газ еще сильнее, вгляделся, впереди что-то темнело…

…шериф и ребята выскочили из-за поваленных деревьев и стали методично расстреливать машину с ебанутыми мышами, которые ограбили уже всю Америку. Стреляли, пока не кончились в магазинах патроны. Каркая, взлетели над полем вороны. Люди окружили машину, чьи дверцы с замками, сорванными пулями, ходили взад-вперед. Заглянули внутрь.

…Мики проводил взглядом какую-то машину, почему-то изрешеченную пулями, пожал плечами, и повернул, следуя указателю. «ГОЛЛИВУД», было написано там…

…из автомобиля выпал стройный, но теперь скрюченный пулями «Томпсонов» мужчина в, почему-то, пижаме. На сидении рядом с ним плавала в крови женщина в экстравагантной «ночнушке» красного шелка. «Френсис и Зельда Фитцджеральд», прочитал шериф на визитке. Смущенно хмыкнул. Из багажника помощники уже вынимали ящики с шампанским и корзины с устрицами…

…ворваться в дом Мэрилин оказалась проще простого. Эпоха всеобщей информатизации и подозрительности еще предстояла – как сказал напоследок единственный сторож, которому Мини пустила пулю в лоб, – и никаких камер не было. И никого не было, кроме Мэрилин и мужика с квадратной челюстью и взглядом побитой собаки, которому Мерилин сосала и который снимал это на примитивную камеру.

– Мистер президент! – сказал Мики.

– Мики и Мини! – сказал мистер президент.

– М-м-м-моооэээууууаааа, – сказала Мерилин.

– Малыш, дай ей закончить свое дело, и мы побеседуем, – сказал мистер президент.

– Автограф, счастливая улыбка, и, конечно, мокрые трусики, – сказал он.

– Конечно, конечно, – сказал Мики.

Они с Мини уселись у стенки, положили руки на колени, стали смотрить. Мисис Мэрилин отсасывала лихо – как ковбои, которые, форся, въезжают в мексиканский городок. Лошадка и так пойдет и этак, а может и на колени встать под балконом красотки познойнее. Мики с Мини только диву давались. А уж когда Мэрилин «С днем рождения мистер президент» сбацала, – изо рта не вынимая, – Мини даже позавидовала. Ну, куда такой простой девчонке против такой холеной леди, подумала она с грустью и завистью. Мики нежно пожал ей руку. Все-таки он меня любит, подумала Мини.

– Да, вот так, – сказал мистер президент.

– Могилы молодых американцев, откликнувшихся на призыв к службе, раскинулись по всему земному шару, – сказал он.

– Ныне труба вновь зовет нас, – сказал он.

– Я не уклоняюсь от такой ответственности – я ее приветствую, – сказал он, и засадил поглубже.

– Дорогие сограждане мира, не спрашивайте, что Америка сделает для вас, – сказал он.

– Спросите, что все мы вместе можем сделать для свободы человека, – сказал он.

– ДА я кончаю, – сказал он.

Изогнулся стрелой – так позже Мини написала в анонимных автобиографических записках «Я видела смерть Кеннеди» для сайта заговоров и НЛО – и мисс Мэрилин стала глотать.

Тут-то Мики и выстрелил им каждому в сердце.

…после того, как Мики и Мини отгрызли мистеру президенту и мисис Мэрилин головы, они быстренько нашли продажного хирурга, который отрезал им мышиные головы, и пришил человеческие. Поначалу головы вели себя странно. Так, например, новая голова Мики все время требовала взойти на возвышение и все норовила обратиться к согражданам с какой-нибудь речью потрогательнее. А новая голова Мини все норови… Впрочем нет, это, – с наслаждением прислушивался Мики к возне где-то внизу, – вовсе никакой не недостаток. Ему нравилось, что в самый ответственный момент снизу раздавалась та самая песенка про день рождения, а то и игривое…

– Пу-пи-пи-ду-ту-ду! – трубила Мини.

После чего сглатывала.

…Американская пресса их самих числила убитыми – ведь были найдены тела и две мышиные головы. А если решила пресса, то полиция и ФБР бессильны, признал мистер Гувер после того, как Мини отсосала и ему по старой – еще Мерлиновской – памяти.

…Мини и Мики выправили себе новые документы, уехали в Тихиуану, и купили маленький домик на побережье в часе езды от города. Иногда на кактусы в долине за домом прилетали орлы, и тогда ребята вспоминали, что они в Мексике.

Океан, тихо шумя, то отступал, то наступал, играл котенком, но это все был обман – Океан, как и время, только притворялся, что движется.

…Мики курил травку, купался вечерами голый, и сочинял пространные речи. Мини писала стихи, но уже никуда их не слала – ведь они были мертвы для всех, – и, всласть начитавшись, просто выбрасывала бумаги в воду. Они сначала рвались к берегу с волнами, а потом, – словно отчаявшиеся моряки после крушения в открытом море – переставали сопротивляться, и, намокнув, исчезали с серой поверхности Океана.

Ложились на дно Тихуаны.

Сарынь на кичку

Взлетело над Русью воронье.

Мерным, неумолимым шагом, надвигалась на русской войско темная масса кнехтов. Ржали за ними рыцарские кони, отсвечивал доспехами главный тевтонец проклятый. Мрачным предзнаменованием сложила над ним крыла свои сова свинцовая, которой оружейники литовские шелом поганый украсили. Звенели тетивы арбалетные, туча стрел в небо поднялась.

Приподнялись над валом, что рать русскую защищает, две головы с очами ясными – как у Финиста Ясна Сокола, – с бородами да усами русыми. Глядят на вражеское войско пристально. Та голова, что постарше, сказала:

– Ну что, княже? – сказал воевода Бобок.

– Пора на лютую сечу дружину выставлять, – сказал он.

– Али не время еще ясным соколам русским взлетать, – сказал он.

– Над полями да равнинами русскими, – сказал он.

– Нет, – сказал князь Александр.

– Не время еще соколам над равниною русской подняться, – сказал он.

– Окороти ратей своих дабы не али, – сказал он.

– Да и не споди на абы знатну сечу подо ли, – сказал он.

Скрылись головы за валом, от стрел звенящих укрываясь. Присели на корточки князь Александр да верный воевода его. Оглядели рать свою, к бою готовую.

– Курить есть? – князь Александр спросил.

– А как же, – воевода Бобок сказал.

– Извольте, товарищ Петрус, «Казбек», – сказал, сигарету протягивая.

– Между прочим, бают, что Сам их курит, – сказал, спичку зажигая.

– Это все чушь, товарищ Соломонов, я вам ответственно заверяю, – сказал княже Александр.

– Насколько я знаю из достоверных источников, – сказал он.

– Товарищ Сталин курит «Герцоговину-Флор», – сказал он.

– Вам виднее, товарищ Петрус, – сказал воевода Бобок.

Крикнул:

– А ну не курить там в массовке, гребаный ваш рот! – крикнул.

– Пленки потом пересмотрим, кто будет с сигаретой, – крикнул он.

– Хрен у меня получит на клык, а не тройной оклад за работу в выходные, – крикнул он.

– Все ясно? – крикнул он.

… – яростно закивала массовка, туша прикуренные было сигареты.

В павильоне режиссер Эзейштейн, довольный, кивнул. Кино немое было, озвучка потом предстояла, а сейчас получалось так, будто воевода Бобок рать русскую наперед битвы с немчурой поганой подбадривает. Жилы напряглись, суровое лицо, рукой машет. Так, так работает товарищ Соломонов. Будет, значит, доволен сам товарищ Сталин, закуривая папиросу «Герцоговина Флор», думает товарищ Эйзенштейн.

– Как со стенгазетой у вас в отделе, – князь Александр воеводу Бобка спрашиват.

– Трудно сказать, – говорит тот, дым в рукав кольчуги пуская.

– Запоздаете со сроками, лишим права на участие в выборном собрании, – говорит князь.

–… делегации киностудии на съезд народных, – говорит он.

– Товарищ князь, да это все ярл Биргер, – говорит воевода Бобок.

– В смысле, товарищ исполнитель роли биргера, Куприянов, – уточняет князь.

– Он самый, третью неделю пьет, на съемки мертвый является, – говорит воевода Бобок.

– Да сами взгляните, вон он, сука, на коне, привязанный, тащится, – говорит воевода.

Снова выглянули из-за бруствера княже да Бобок.

– Да, постоим мы за землю русскую! – кричит князь.

Старается. Микрофоны аккурат перед бруствером поставлены. Покачал головой сурово. Будет, будет зритель понимать – недоволен княже ордой тевтонской, что на наши земли пошла, радуется режиссер Энзейштейн. А супротив монгольских орд он ничего иметь пока не будет, так как с Японией мы еще не воюем. И вообще, угнетенные товарищи монголы, они намного передовее отсталой Германии были в 13 веке.

– Да, пьяный в усмерть, тварь, – говорит князь воеводе Бобку.

– Как же он, гной, мне вечерний доклад делать будет, – говорит князь.

– Не сокрушайтесь Вы так, Александр Ярославович, – Бобок отвечает.

– Говорят, вообще за ним скоро того… Придут, – говорит он.

– Хм, – уклончиво князь отвечает.

– Так что подыскивайте уже человека своего… в партком, – воевода интимно шепчет.

– Только вы этих, по пятой графе, не очень-то… – говорит он, шелом снимая.

– Что еще за антисемитизм? – говорит князь, меч из ножен вынимая.

– В дни, когда мы боремся с гитлеровской Герма… – говорит он, пока техники «братцы луки свои изготовьте» на звуковую дорожку накладывают.

– Да нет, княже, – воевода Бобок досадливо рукой машет.

– Я про русских, – говорит он.

– Русских вы не очень-то… – говорит.

– Время смутное, место в парткоме бронь дает, – говорит он.

– Пусть на фронт, на фронт все идут! – говорит он.

Прилетела стрела, в носок сафьяновый воеводе Бобку впилась.

– Черт, какой мудозвон там в массовке шведской в Робин Гуда играет?! – воевода кричит.

– Извините, товарищ Соломонов, заигрались, – кричат со шведской стороны.

– Чукча какой-то, демобилизованный, – кричат.

– Так я его завтра же на фронт пошлю! – воевода Бобок кричит.

Тишина. Лязгание доспехов. Стена тевтонская все ближа да ближе. Уж и лицо ярла Бигрера, до усрачки нажравшегося, в камеру попадает. Мертвенное лицо, бледное. Все, как надо, радуется товарищ Эйзенштейн. Будет рад вождь. Скажет:

– Правильна таварищ Эзинштейн снял буржуазного захватчика, – скажет он.

– Как абасравшегося ат страха за свае будущее в будущей стране саветав, – скажет он.

Ласково глянет на товарища Эйзенштейна и предложит папироску «Герцоговина Флор». Товарищ Эйзенштайн не курит, не пьет, от фронта косит, но заради такого дела пренебрежет своим здоровьем – возьмет сигарету, закурит. Дым горячий со слюнями тошнотными сглотнет. От этого еще тошнотней станет. А Вождь… От него ничего не укроется. Скажет ласково:

– Да вы стравите, товарищ Эйзенштейн, – скажет

Блеванет товарищ Эйзеншейн, вождь ему кивнет ласково. Скажет:

– Кушайте, теперь.

…потеплело в груди у товарища Эйзенштейна. Скорее бы к вождю с материалом отснятым, думает. Кричит в рупор:

– Атаку начинаем, – кричит.

Ринулись на бруствер полки иноземные, на пленке монтажерами утроенные. Кричат:

– В рот вас и в ноги, – кричат.

– Капитализм не пройдет, – кричат.

– Электрификация и урбанизация в три года, – кричат.

– Еж, труд, в сраку май, – кричат.

– На кой кобыле хвост, – кричат.

Режиссер на стульчаке своем режиссерском сидит, записывает. Спрашивает помощника:

– А вот про кобылу, это как? – говорит.

– Ну, в смысле кобыла пялится ж все время, – говорит помощник.

– Так что ей и манду прикрывать хвостом неча, – говорит.

Радуется народный режисср Эйзенштейн, смеется. Любит он фольклор собирать, чтобы вечерами на даче в Переделкино – от служения народу уставший, – с женой своей, Марусенькой, поделиться сокровищами народного юмора и сатиры. Маруся, сама с Поволжья, слушает да хмыкает недоверчиво. Сдается ей, что все перлы народные, что массовка выкрикивает, для режиссера Эйзенштейна помощники его сочинили. Такие же на ха Эйзенштейны, думает Маруся зло, подгадывая – кто из них мужа ейного подсиживать собрался и как козла умучить, чтоб от него никакой угрозы ее Самуил Яковлевичу дорогому не было…

А тевтонцы в это время ломятся…

– Сарынь на кичку, – кричат.

– Товарищи, когда паек давать будут? – кричат.

– Сколько можно одну сцену снимать, – кричат.

– Это расточительство, в дни, когда страна, – кричат.

– Так, русские, русские пошли, – режиссер командует.

Выскочили Александр Невский да воевода Бобок из-за бруствера. Машут мечами картонными да булавами папье-машенными. Кричат:

– Значит, товарищ Соломонов, я предлагаю, – князь кричит.

– Те стулья, что в подсобке комитета стояли, – кричит.

– По распределению в дом отдыха союзов творчества, – кричит он.

– А восемнадцать ведер и та работающая еще машинка, – кричит.

– Что от прошлого комитета осталась, – кричит.

– Который в полном составе как врагов народа разоблачили, – кричит.

– Ее предлагаю подшефным, в отделе механиков, – кричит.

– А как же с трудоднями быть? – кричит воевода Бобок, мечом от кнехта поганого отмахиваясь.

– Провентелируем вопрос, быть посему, – княже отвечает.

– А… ммм… уэммммм… – тут и ярл поганый очнулся.

– Постыдились бы, товарищ Куприянов, – зычно князь кричит, сквозь кнехтов пробиваясь.

– Пьете, как лощаль едучая, сил на вас нету, – кричит.

– Мы… я… не… товарищи… – мямлит ярл, да снова вырубается.

Хмурит гневно княже очи, радуется режиссер, оператор крупный план берет.

В самом разгаре побоище. Уж статисты в раж вошли и по настоящему друг друга ножнами пустыми бьют, подножки дают, да в толчее на ногу наступить норовят.

Глядишь, и рыцыри иноземные младшего воеводу Аз Есмь Еремия Потаповича поймали и в рот да сзади приходуют. Уж даже ярл Биргер пару стаканчиков беленькой под брюхом лошади цирковой пропустил, да в схатке участие принял. И воевода Бобок, из-за срыва выпуска стенгазеты партячейки осерчавший, пару раз рыцаря какого-то кулаком причастил. Вдруг под небом студии глос звучит. Говорит он:

– Стоп кадр, – говорит.

Застыли все. А голос говорит:

– Товарищи, посколько все вы по Положению «О приравнивании игры в советском кино в минуты когда наша родина подвергается опасности к фронту» являетесь военнослужащими с тремя окладами и бронью, – голос говорит.

– То все считаетесь на передовой, – говорит голос.

– И раз так, к вам приехал знаменитый клоун Карандаш подбодрить Вас фактически, так сказать, в окопах, – голос говорит.

Зааплодировал народ. Сняли шлемы, собрались все перед сценой импровизированной. Закурили устало.

– Эх, да тут так тяжко, – княже говорит.

– Что лучше б на фронт послали, – говорит.

На сцену Карандаш выходит. Любимец народный, любимец солдатский. Гитлер за его голову награду дал в 100 тыщ рейхсмарок. Только Гитлер на то и Гитлер, что обманул, сука. В первую же ночь, как он награду объявил, солдаты Карандаша поймали и связанного к немцам потащили. Но денег там никто не дал. Пришлось Карандашу бежать из немецкого плена, и с тех пор его никто больше не ловил да не выдавал. Кули толку, как говорится.

…вышел товарищ Карандаш, пошатываясь, сел на сцену… уснул, пьяный… помощник его будит, а Карандаш руками всплескивает да кричит:

– Я на ха Артист, – кричит.

– В рот я вас всех манал, – кричит.

Потешный, пьяный. Солдаты смеются, цигарку по кругу пускают. Карандаш, студию мутным взглядом обведя, встает. Говорит:

– А сейчас фокус, – говорит.

Садится, прямо на сцене, и нужду большую справлять начинает. Онемели от такого бойцы. Ай да представление. А облегчившийся Карандаш, штанов не одевая, достает из кармана фотокарточку Гитлера и начинает ее мять. Мнет-мнет-мнет-мнет… Наконец, окончательно ее измягчивши, протирает задницу. Застегивается. Поднимает фотокарточку. Говорит бабьим голосом:

– Миниатюра «Гитлер в говне» – говорит.

Зал аплодисментами взрывается. От смеха все чуть животики не надорвали. Тем более, товарищ воевода Бобок на карандаш берет тех, которые не смеются, чтобы их на настоящий фронт отправить. Отсмеялись, а Карандаш говорит:

– А теперь прошу на сцену подняться кого-то из руководства, – говорит.

– Ну или передовика производства, – говорит.

Жмутся бойцы, робеют – это же не в кино удаль показывать, успехами своими торговать советскому ратнику не к лицу. Наконец, выталкивают на сцену воеводу Бобока. Товарищ воевода смеется, отнекивается. Да что делать, коллектив предложил!

– Как вас звать величать? – говорит товарищ советский клоун Карандаш.

– Воевода Бобок ну или просто Георгий Никанорович Соломонов, – говорит солидно воевода.

– Жид, что ли?! – кричит Карандаш.

– Почему сразу «жид» – воевода обижается.

– Уж больно имя да отчество слишком русские, – Карандаш кричит.

Подскакивает к воеводе, штаны с него снимает. Ахает зал. Ай, что учудил советский клоун Карандаш. Слетают штаны флагом немецким с бастионов, взятых нашими войсками. А под штанами у воеводы… один срам!

– Ваххабит, что ли? – кричит Карандаш.

– Аха-ха, – зал смеется.

– Дефицит ситца… не с чего трусы шить! – смущенно на шутку воевода Бобок не обижается.

– Смотрите, смотрите, товарищи, – кричит Карандаш.

– Залупа обрезана, как же не жид! – кричит он.

– Это просто-напросто гигиенично! – воевода кричит.

– Почему как только, так сразу жид?! – воевода кричит.

– Смотрим, смотрим, товарищи, – клоун Карандаш кричит, смехом заливаясь.

Смотрит зал. И правда залупа у воевобы Бобка обрезана… Клоун Карандаш, времени не теряя, на лицо себе фотографию Гитлера в говне лепит. Кричит глухо из-под нее.

– А сейчас миниатюра «Гитлер в говне и отсосал» – кричит он.

Становится на колени, пальцем в фотографии дырку делает, и начинает у воеводы Бобка сосать! Зал в шоке. Режиссер Эйзенштейн строчит в блокнот. То-то Марусенька нового вечером узнает. В это время вдруг ярл просыпается, с перепоя ни хера не соображающий. И, моментально оценив обстановку, кричит командным голосм.

– Братья, немцы, за мной, – кричит!

– Атакуй их, – кричит.

– Русские, а вы переходите к нам, – кричит.

– Воевода ваш мало того, что не русский, так еще и гомосятина, – кричит.

Заколебалась масса темная, неразумная. Из вчерашних раненных да недавно мобилизованных набрали. Стали они один за другим к тевтонцам подтягиваться. Вот уже и товарищ князь Александр он же товарищ Петрус Игнат свет Николаевич, начальник ячейки, подумав, к немцам перебежал и комиссаров да евреев выдает. Вот кто-то, разухабившись, на копье всамоделишное воеводу Бобка поднял и забился тот на острие, вниз Карандашом влекомый. Клоун, он ведь хер изо рта не выпустил, все унижал да унижал Гитлера в говне… Пролилась кровь настоящая, полетел оземь чей-то глаз выбитый…

…просмотрев отснятые пленки, товарищ Сталин вздохнул. Закурил. Сказал:

– Палучилась канешна никуда не годная риминсцэнция, – сказал он.

– Тевтонские рыцари при пасредничестве русских калабрацианистав, – сказал он.

– Ловят и вэшают древнерусских воеэвод и камисаров, – сказал он.

– После чего пьют водку и пачэму-та, трахают советского клоуна товарища Карандаша, – сказал он.

– И это в 13 вэке, – сказал он.

– Ну а советский клоун-то аткуда в тыринадцатам веки взялса? – сказал он.

Товарищ Эйзенштейн молчал, виновато под ноги глядя. Марусенька ему вчера все объяснила. И про не русских, Росию не знающих, и про то, от кого на самом деле их средненький, Вася, и про экзистенциальное отчаяние Кафки. Маруся умела, когда входила в раж. Но она же его к Вождю и отправила. Сказала что, мол, повинную голову меч не сечет – есть мол такая русская поговорка. Молчал режисер. Ждал. Кашлянул издалека вождь.

– Бэрите, товарищ Эйзейштейн, – сказал он.

Простил, понял товарищ режиссер. Ноги ватными от счастья сделались. На кураже сказал:

– Простите, товарищ Сталин, но я «Герцоговину Флор» не курю, – сказал.

– Я «Казбек» курю, – соврал.

– А сигарэт Вам никто и не пиридлагает, – сказал товарищ Сталин, затянувшись.

– В рот берите, – сказал он.

Расстегнул товарищ Эйзейнштейн вождя. Глянул в провал мотни…

…колосилось в штанах Иосифа Виссарионовича богатое колхозное поле. Золотыми хлебами, яркими цветами. Виднелась вдалеке береза, за которую Маша вцепилась, пока ее сзади колхозный парубок с песней про пятилетку охаживает. Машут рукой приветственно товарищи Вацетис и Калинин, скатертку с поллитровочкой и вареными яичками расстелившие. Жужжат стрекозы, кузнечики стрекочут… Заиграла музыка нездешняя, футуристическая.

– Скажите, как его зовут?! – хором запели какие-то дети чистыми, светлыми, нездашними голосами.

– Бу, трададададада-та, – пели они.

– Ра, трададададада-та, – пели они.

– Ти, традададаадада-та, – пели.

– Но, трададададада-та, – пели.

…товарищ Эйзенштейн нырнул в поле ржи и побрел навстречу своему счастью.

Моя звезда всегда со мной

– А сейчас – сказал Осама бен Ладен – я почитаю вам свои стихи.

Поворошил угли в костре, отчего пламя вспыхнуло ярче, и высветило лица собравшихся. Посмотрел, задумчиво, на взлетающие к небу искры. Сказал:

Интифада, интифада

Берег левый, берег правый

Хумус, хумус, фалафель

Слышишь, как звенит капель?

Это наступил апрель

Чу, затренькала свирель

Ты ее послушай.

Фалафель

С соусом чесночным

Cкушай…

…Интифада, интифада,

Развела, кого не надо

Два народа разделила

На кого же ты, Далила,

Нас покинула, и воды

Иордана, что без брода

Налила в сосуд прекрасный

Будет, будет в день ненастный

Надо мною дрон кружиться

Не кружись ты черной птицей

Механический ты сокол

Ты меня окинешь оком

Сенсором своим поймаешь

На гашетку жмешь. Лукавишь.

Муджахеда не возьмете

На понту и просто ротой.

Не родился мой спецназ

Бьет он белку прямо в глаз

Хумус, хумус, фалафель

Наступил и мой апрель

Интифада, интифада

Ты не плачь по мне. Не надо

Собери свои волосья

Словно фиников колосья

Утоли свои печали

Зорки очи, в юдоль дали

Потанцуй чуть-чуть у гроба

Черная моя зазноба

Паранджой меня накрой

Вот теперь я только твой…

Замолчал смущенно. Не поднимая глаз, послушал аплодисменты. Хлопали все от души. И красивая блондинка в обтягивающем платье. И неопрятный мужчина скорее старшего, чем среднего возраста – в вельветовых брюках, жилетке в пятнах от соусов, – и юноша в майке с надписью «О майн гоТ», и красивый, статный мужчина в расцвете сил, очень стильно одетый в дорогие костюм и туфли.

– А, собственно, как вас, – сказала блондинка.

– Да английский мне все рамсы попутал, – смущенно улыбнулся бен Ладен.

– Они когда в бункер забежали, кричат, стоять руки вверх, – сказал он.

– Конечно, по-английски, – сказал он.

– Ну, а я разволновался и забыл, что американцы, они тоже по-английски говорят, – сказал он.

– Решил, что англичане, и стал сдаваться, – сказал он.

– С англичанами у меня уговор был, я вроде как на пенсию вышел, – сказал он.

– Короче, проявил преступную халатность, за что и поплатился, – сказал он.

Плюнул с досадой в костер. Положил руки на колени. Стал смотреть на огонь.

– А я здесь случайно, – сказала девушка.

– Что, неужели никто не узнает, – сказала она.

– Шарлиз… Шарлиз Терон… – сказала она.

Все вежливо молчали.

– Хотя да… – сказала она, обведя присутствующих взглядом.

– Откуда таким… – сказала хотя.

– Но вот вы могли бы знать, – сказала она красавцу в костюме.

Тот пожал плечами, чуть виновато – но в меру – улыбнулся. Покачал головой.

– В общем, я актриса, – сказала девушка.

– Жила с простым парнем… пятнадцать лет… – сказала она.

– Но отказывалась выходить за него замуж, – сказала она.

– Пока на всей Земле не разрешат гомосексуальные браки, – сказала она.

– Ну, как бы в знак протеста, – сказала она.

– Потом решила, что нам лучше расстаться, – сказала она.

– Ну, недооценила, – сказала она.

Откинула прядь волос со лба. Все увидели маленькую дырочку.

– Как у инданок, – сказал подросток в майке гота.

– Ты что, и правда не видел моих фильмов, – сказала девушка.

– Это же новое поколение, – сказал раздраженно неопрятный старик.

– Они же на ха мля, кроме порнухи в интернете, не смотрят, – сказал он.

– Надеюсь, вашего обидчика схватили? – сказал вежливо красавец девушке.

– Нет, куда там, ему же все деньги остались, – сказала она.

– Он, к тому же, еще и инвалид, а у нас с этим строго, – сказала она.

– А что с ним, – сказал бен Ладен.

– У него ноги от рождения не развиты, – сказала девушка.

– Как же он… – сказал неопрятный старик.

– Ему специальные протезики сделали, – сказала девушка.

– Не очень симпатично, согласна, – сказала она.

– Ну так и на ха ты с ним жила, – сказал неопрятный мужчина.

– Я же говорю, он инвалид, а у нас с этим строго, – сказала она.

– У Пита нету ноги, и длинный куй, – сказал неопрятный мужчина.

– Но трогать его не моги за его малый АйКьюй, – сказал он.

– Как раз Ай Кью у Пита супер, – сказала девушка, обидевшись.

– Вы сами-то кто, с вашими шутками несмешными, – сказала она.

– Литературный критик из России, – сказала мужчина.

Девушка взвизгнула и прикрыла лицо руками.

– Вас, наверное, царь и правительство убили? – сказала она.

– Из-за несогласия с мнением деспотов про Tolstoy?! – сказала она.

– Какое там, милочка, – сказал старик.

– Яйцом подавился, – сказал он.

– Нечего было вареное да еще и нечищенное сразу-то глотать, – сказал он.

– Яйцо в религиях мира символ мироздания, – сказал задумчиво красавец.

– Ага, наш критический мля крокодил солнце на ха проглотил, – сказал старик и попробовал сглонуть, отчего все увидели, что яйцо у него еще в горле.

– Почему вы все время стараетесь каламбурить? – сказал подросток-гот.

– Потому что он литературный критик из России, – сказал бен Ладен.

Потом все, не сговариваясь, посмотрели на подростка.

– Ну ладно, – сказал он, покраснев.

– Я смотрел порнофильм, с индианками, – сказал он.

– Тут-то и прихватило, – показал он правой рукой на онемевшую левую.

– Сердце и в таком возрасте? – сказала девушка.

– Да они мля наркоту жрут с пеленок, – сказал критик.

– Дрочат, дрючатся, колются, а о спорте только слышали, – сказал он.

– То ли дело мы, в 65—м, – сказал он.

– Секция борьбы, лыжи, бассейн Москва, ГТО, в рот, – сказал он.

Девушка с сочувствием смотрела на подростка. Костер полыхал – едва лишь угли белели, как бен Ладен подбрасывал туда еще пару дров – за ним была целая поленица, – и ворошил угли.

– А ты никогда не… – сказала девушка подростку.

Тот молча покачал головой, глядя в землю. Мужчины переглянулись. Критик смотрел торжествующе, Бен Ладен – печально, красавец в костюме – задумчиво.

– И что, никогда даже и не видел… – сказала девушка.

Гот, страдая, снова покачал головой.

– А хочешь посмотреть? – сказала девушка.

Гот опять покачал головой, но теперь уже согласно. Девушка встала, отряхнула платье, взяла подростка за руку и увела в ночь, за сложенные дрова.

– А ты на ха чего сидишь? – прохрипел критик красавцу.

– Поди и тоже ее отпяль, – сказал он.

– А вы почему не… – сказал мужчина.

– Милый мой, если б у меня стоял, я бы в литературную критику не подался, – прохрипел мужчина.

Попробовал затолкать яйцо руками, поделал глотательные движения… Не получилось. Грустно замолк. Послышались стоны из-за поленицы. Стонал, почему-то, подросток-гот.

– А вы? – спросил мужчина в костюме Бен Ладена.

– У меня этого добра навалом было, – сказал араб грустно.

– Еще лет сто хотеться не будет, – сказал он.

– А вы, почему и правда не… – сказал Бен Ладен.

– Да гомосек он, чего не видишь что ли, – прохрипел неопрятный старик.

– Красавчик в костюме, – прохрипел он.

… – молча посмотрел бен Ладен на красавца.

Тот улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Я не голубой, конечно, я асексуал, – сказал он.

– Меня эта сторона человеческих отношений не коснулась, – сказал он.

– Целка что ли, – прохрипел критик.

– Да уймись ты тварь, – сказал бен Ладен.

– Что вы себе позволяете, как вы с дамой разговариваете, – сказал критик.

– Позвольте, – сказал Бен Ладен.

– Не позволю, – сказала критик.

– Я просто всегда носила брюки, папироску и говорила о себе «он», – сказала она.

– Как Жорж Санд? – сказал красавец.

– Как Муерж Муянд, – сказал старик, оказавшийся женщиной.

– Я понятия не имею что за муйня это такая, – сказала она.

– Точно литкритик и точно из России, – сказал мужчина.

– А как же – сказал критик.

– Я человек в литературном мире весьма известный, – сказала она.

– Эбаут ми, – сказала она.

– Лонг-лист премии «Капут» 2002, псевдоним Нино Пидрыкина, – сказала она.

–… Шорт-лист «Ильи-премии» премии им. Астафьева (2010), «Нонконформизм» (2012) – сказала она.

– Лауреат премии журнала «Футурум Арт» (2006),, в 2006 году получила грант имени Анны Хавинсон с типендиат Министерства культуры РФ – сказала она.

– Член, – сказала она, грустно поглядев в ширинку, – Союза российских писателей.

– Соредактор газеты «Художественная литература: хроники нашего времени», – сказала она.

– Участница Форумов молодых писателей России, – сказала она.

– Ну, достаточно, достаточно, – поморщился красавец.

– Публикации, – продолжала старик-женщина.

–… «Дети Ра», «Футурум Арт», «Литературная учёба», – сказала она.

– Да уймись ты, лесба! – рявкнул бен Ладен.

Старик обиженно замолчал.

За дровами послышался смех, потом снова стон. Девушка кричала.

– Идите сюда… все… берите меня… – кричала она.

Мужчины покачали головами.

– Ну и мир… – сказал красавец задумчиво.

– Чтобы спать с кем захочется, приходится умирать, – сказал он.

– Бедная девочка, – сказал он.

Шарлиз Терон снова покричала, но за поленицу так никто больше и не пошел. А потом оттуда появился подросток, и сел у огня. Сказал:

– Клево я ее отдрючил… если ей в одном месте на живот нажать, – сказал он.

– То она так кончила… – сказал он.

– А ведь обещал не трындеть, – сказала девушка, присаживаясь к огню.

– Мужчины, – сказала она.

Бен Ладен подкинул еще пару дров. Сказал:

– Ну, а вы? – сказал он красавцу.

– А я князь, – сказал он.

– В рот те, – сказала критик.

– Милославский или Таврический? – сказала она.

– Тьмы, – сказал красавец просто.

– Есть и другой титул, – сказал он успокаивающе шарахнувшемуся готу.

– Князь мира сего, – сказал он.

– Звучит лучше, да и отражает точнее, – сказал он.

– Хотя, по сути, одно и то же, – сказал он.

– Мир сей и есть тьма, – сказал он.

Бен Ладен сказал:

– Ну и что же с нами со всеми теперь будет? – сказал он.

– В ад на ха спустимся, – сказала критик, давясь яйцом.

– Любезная, да вы на себя взгляните, – сказал красавец.

– Вы и так уже в нем… с рождения, – сказал он.

– Куда вас еще вести-то, – сказал он.

– А мы? – сказала Шарлиз Терон.

– А я не знаю, – сказал красавец просто.

– Я князь мира сего, – сказал он.

– А вы уже… того, – сказал он.

– Тю-тю, воркутю, – сказал он.

Подросток засмеялся.

– То есть, за нами всеми сейчас придет Бог, – уточнила девушка.

– Трудно сказать, – сказал красавец.

– Последний раз мы виделись при обстоятельствах, не побуждающих желания увидеться вновь, – сказал он.

– И это было очень, очень давно, – сказал он.

Посмотрел задумчиво в небо, усыпанное яркими звездами. Вздохнул. Поднялся. Сказал:

– Буду откровенен, мне пора, – сказал он.

– Было очень приятно познакомиться, – сказал он.

– А я вовсе не лесба! – сказала критик.

– А можно мне с вами, ассистентом, – сказал юный гот.

– Я и не кончила, просто подбодрила мальчишку, – сказал Шарлиз Терон.

– Боюсь, насчет небоскребов меня не так поняли, – сказал Бен Ладен.

– Спасибо, спасибо за откровенность, друзья, – сказал князь.

Разулся и, осторожно ступая босыми ногами по мокрой от ночного тумана траве, ушел в темноту. Мужчины и девушка уселись вокруг костра и стали глядеть в пламя.

…ночью три звезды скользнули с небосклона на Землю. Покатились, светящиеся, по скалам, и упали к ногам девятилетнего рабочего алмазной шахты «Де Бирс». Мальчик попробовал было спрятать один из камней во рту, но охранник на вершине карьера заметил, и, без предупреждения, выстрелил. Сидевшим у костра пришлось потесниться.

Там где волки

Прямо передо мной сидел важный индеец в шикарном головном уборе. Шикарном для гуся, я имею в виду. Или кто у них там летает взад-вперед в пору миграций? Много красивых перьев почти скрывали лицо мужчины, но было видно, что он в летах. И он был так похож на индейца, что у меня почти и сомнений-то не осталось, что он ненастоящий. Югослав, наверное, подумал я. Мужчина кашлянул смущенно, и сказал по-сербски.

– Значит, так, – сказал он.

– У тебя за плечом сидят два волка, – сказал он.

– Какие, Гойко Митич и Иосиф Броз Тито? – сказал я.

– Они ведут свою вечную борьбу, – сказал он, не обращая на меня внимания.

– Один волк есть глупость, алчность, высокомерие, ненависть, – сказал он.

– Другой есть добро, терпение, любовь, внимание, – сказал он.

– Какой же из них побеждает, – сказал он.

– Ну, я полагаю… – стал было отвечать я.

– А тот, – сказал он.

– Которого ты кормишь, – сказал он.

Замолчал. Наклонился вперед, к огню. Взял уголек и прикурил от него трубку. Я смотрел, как искры от уголька бросились врассыпную в звездное небо. Было во всем этом что-то от уходящей в преисподню мексиканской ночи, что вот-вот заляжет на дно ущелья, уступив дню, беспощадному солнцу, и дикой жаре. Индеец посмотрел на меня внимательно, и сказал:

– Так которого ты кормишь? – сказал он.

– Почему ты говоришь уже не по-србски, бртушка, – сказал я.

– Ты все еще живешь материальным, – сказал он.

– Так всегда бывает с теми, кто пришел оттуда, – сказал он.

– Тело еще не отпустило вас, – сказал он.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь и откуда я пришел, – сказал я. с раздражением.

– И что тебе вообще надо, старый клоун в педерастической шапке из перьев, – сказал я. с гневом

– Такой же нудный, как все тупорылые аборигены США, – сказал я. с нетерпением.

– Творчески переработавшие сказки, рассказанные им иезуитами, – сказал я зло

– Которые они, в свою очередь, рассказывают дурачкам вроде графомана Кастанеды, – сказал я высокомерно.

– Так какого ты кормишь? – сказал он.

Я пожал плечами и встал. Пошел прочь от костра. За мной следовали, почему-то, четыре светящихся глаза. Потом я услышал волчий вой. Но мне не было страшно, я просто шел на север, который определил по Полярной звезде. В пустыне было холодно, так что я принялся идти быстрее и напевать про себя.

– Моя звезда всегда со мной, – пел я.

– Она идет по жизни маршем, – пел я.

Слуха у меня никогда не было. Зато голос так и не появился. Это было так отвратительно, что даже волки затихли, не желая мне подвывать. Я шел, и все пытался понять, как я тут очутился. Мысль о том, что я умер, была первой и вполне ожидаемой. Но я чувствовал тело – чувствовал боль, когда одна из искр попала мне на кожу, чувствовал ветерок, чувствовал камушки под ногами, камушки, от которых и обувь не спасала. Они впивались в ноги так, что я понял – далеко не уйду. Но от костра я уже удалился настолько, что легко мог спутать его с любой другой звездой. Так что я все равно пошел прямо. Светящиеся глаза – а может быть, звезды, – следовали за мной, и я даже как-то успокоился. Все веселее с двумя волками, чем одному. Это если киноактер в роли индейца был прав.

…у следующего костра я увидел человека в костюме, почему-то, Человека-Паука. Завидев меня, он приподнялся, помахал мне рукой. Я присел у огня и стал греть руки.

– Не хочешь покормить своих волков? – спросил он.

Чертов Твинпикс! Я ничего не ответил. Когда нечего сказать, зачем и говорить. Он вздохнул и сказал:

– Ну хорошо, сразу к делу.

Подпрыгнул в воздух, и стал делать сальто. Потом еще и еще. Получалось здорово, как в цирке. Каждый раз, прыгая, он пускал в разные стороны что-то вроде белесых лучей. Это выглядело, как если бы на канаты кто-то накончал, а потом высушил, и вытянул их в свете Луны.

– Эк-зи-стен-ци-а-ль-но, – сказал я.

Он ничего не ответил, и, когда паутина была готова, оказалось, что я нахожусь в самом ее центре. Волки зарычали, и я впервые увидел их. Тот, что добрый, как будто улыбался. Позлее был с горящими глазами, и у него были оскалены клыки. Бивес и Батхед монтанической ереси, подумал я. Дернулся разок, другой. Паутина оказалась вполне прочной. Паук – теперь в нем не было ничего от человека – стал приближаться по ней ко мне, и я увидел его жала. Тогда мне стало по – настоящему страшно… Но чем больше я вырывался, тем сильнее прилипал. Где-то вдалеке бились волки, которые рвались мне на выручку.

– А теперь, – сказал паук откуда-то издалека.

– Ответь на мою загадку, – сказал он.

– Угадаешь, жить будешь, – сказал он.

– Ну, валяй, – сказал я обреченно.

Мне никогда не везло в лотерею, я никогда не выигрывал никаких литературных премий, и мне ни разу не доводилось найти кошелек, полный денег. Было от чего прийти в уныние.

– Кто лучший русский писатель сегодня? – сказал паук, и стал двигать жалами.

Обычно у меня нет никаких проблем с ответом на этот вопрос. Совершенно никаких. Но сейчас на карте была моя жизнь. Нет, даже не так. Моя жизнь, поставленная на карту какими-то сраными мохнатыми жалами чего-то невообразимо отвратительного. Ладно бы, просто пистолетом угрожали. Так что, я решил в кои-то веки быть благоразумным и не выпендриваться.

– Лимо… – начал было отвечать я, но паутина вокруг моего горла стянулась, и я стал задыхаться, и с ужасом увидел приближающуюся черную тень.

– Пелеви… – просипел я, но паутина стянулась еще туже.

– Сорок… – сделал я последнюю попытку.

Стало еще хуже. Дышать было уже невозможно и я почувствовал, как лицо тяжелеет. Мне доводилось видеть много задушенных, когда я кормил себя, да и своих волков, прозябая в криминальном отделе газеты. Так что я ни минуты не сомневался в том, что мертвый буду выглядеть крайне недостойно. В таком случае, подумал я, надо проявить хоть какое-то достоинство, по крайней мере, в последние моменты жизни. Я собрал остатки сил, рванул руки, сунул их под паутину на горле, чуть освободил его, и на вдохе крикнул.

– Я! – крикнул я.

– Я лучший русский писатель сегодня, – крикнул я.

– Я, я, я, – крикнул я.

Убрал руки и выдохнул, чтобы не мучиться. Но ничего не произошло. Паутина свернулась прямо в паука – как шнур от пылесоса, вот забава, – и он снова обернулся мужиком в пидорском костюме. Сел у огня. Я не думал ни секунды. Просто сделал шаг вперед и ударил его ногой в лицо. Он опрокинулся на спину, полежал, повернулся набок, собрался, сел. Прижал руку к кровоточащему под маской носу. Сказал:

– Ничего, я привык, – сказал он.

– Такая работа, – сказал он.

Сфинкс, наверное, говорил то же самое. Собственно, теперь мне стало понятно, что у него с носом. Я пошел от костра прочь. Потом остановился. Повернулся. Крикнул:

– Так что же вы мне мозги все парите, а? – крикнул я.

– Если я и есть лучший русский писатель сегодня, – крикнул я.

– Что же вы меня достаете, – крикнул я.

Он виновато молчал в ответ. Я покачал головой и пощелкал пальцами.

– Хорошие твари, к ноге, – сказал я.

Волки вышли из ночи, и сели у моих ног. Я никогда не любил собак, потому что презираю рабов. Как такие существа стали собаками, думал я, глядя на них. Наверное, с ними случилось то же самое, что и с людьми, решил я. Появился Бог, и приручил. Потрепал обоих по холке – они ревниво посмотрели друг на друга, – и мы пошли дальше. Луна зашла за тучи, стало темно, и я чуть не наступил в говно. Рядом лежала книжка с надписью «мураками». То есть, две кучи говна, подумал я.

…Вдруг дорогу мне, смеясь, перебежал карлик. Пропал в ночи. Снова вернулся.

– Невероятно, – сказал я.

– Моим проводником будет Радзинский, – сказал я.

Карлик, смеясь, снова появился. Он был в кожаном плаще на голое тело, плащ был кожаный, и как всегда, когда человек маленького роста одевает что-то до пят, выгядело это неуместно. Прямо как солист «Скорпионс», некрасивая женщина, или 70—летний Пол Маккартни.

– Тиран, – взвизгнул карлик.

– Чудовище и преступник, – взвизгнул он.

– Познавший всю полноту власти, – заверещал он.

– Какие мысли посещали его в ту ночь перед Ялинской конфе… – завизжал он.

Мы с волками поморщились. Коротышка вдруг распахнул плащ, и я увидел, что он бесполый. Над нами из-за тучки появилась яркая Луна, и я понял, что это следующая остановка.

– Нет, нет, не усатый палач, – закричал карлик.

– Ты, ты, речь о тебе, чудови… – ткнул он в меня пальцем.

Упал, стал биться в конвульсиях. Вдруг из-за ближайшего кактуса вышла целая колонна. Они вроде шли, шли, шли, шли, но никак не заканчивались. Я понял, что у них там за кактусом что-то вроде хранилища. А может, дыра в земле, которая ведет прямиком в ад. Карлик бился в истерике, фигуры шли молча мимо, и я видел их лица в свете Луны. Все они были неуловимо знакомы… Постепенно до меня дошло. Я сказал карлику.

– Слушай ты, Радзинский, – сказал я.

– Художник и есть творец своего мира, – сказал я.

– И упрекать его за это в диктаторских замашках… – сказал я.

– Ты что, культурная шлюха, не видишь разницы между Богом и «сталиным», – сказал я.

– Будешь кудахтать, так я тебя в следующем рассказе, – сказал я.

– Сделаю карликом-гомосеком, да еще и бесполым, – сказал я.

Видимо, угроза подействовала. Карлик прекратил деловито биться на песке, собрался, и убежал. Видимо, работать кроликом для Алисы и ее наставника-педофила. Интересно, он ее… ну…. подумал я, и у меня встал. Нет, точно не умер, подумал я с радостью.

В колонне – она разлилась по равнине и была похожа на переселение народов или на Млечный путь, – произошла заминка, все разделись и стали трахаться. Постепенно долина стала похожа на муравейник ранней весной. Я знал, это все из-за того, что моим последним романом были «Свингующие пары». Так что я дал им дотрахаться, а потом мы с Луной дунули на них, и они исчезли. Ушли туда, откуда пришли. В меня. Так что я набрал в себя воздуха – так долго, как будто весь кислород планеты пил, – и издал торжествующий крик. Такой сильный, и такой долгий, что Луна, покачавшись, – словно подумав, – упала с неба, летела долго и словно неохотно, планируя, но потом подчинилась гравитации, и разбилась на мелкие осколки у моих ног. Маленькая светящаяся тарелочка. Вот и все, что осталось от моей повелительницы. Я обернулся, – вспомнив про волков, – но увидел, что один. А когда повернулся к Луне, она уже собралась с силами. И была прекрасной женщиной со светящимися волосами и болезненным взглядом, глядя в которые я, каждый месяц, все норовлю уйти в волны прилива.

Я знал, что с Луной церемоний не требовалось.

– Как я тут очутился, – сказал я.

– Это все виски, малыш, – сказала она.

– Виски «Мейсон», 600 рублей за бутылку, – сказала она.

– Чтобы я, да с одн… – сказал я.

– Ты выпил три, хвастунишка, – сказала она.

– Даже с двух с небольшим ли… – сказал я.

– Это были литровые, глупыш, – сказала она.

Только тогда я заметил, что от меня сильно пахнет спиртным, и рубашка мокрая.

– Значит, все, – сказал я.

– Пока не знаю, – сказала она.

– Ну, ладно, – сказал я.

Мы сели рядом на землю, она обхватила колени и положила голову мне на плечо. Постепенно долина заполнилась водами, и стала морем, а потом Океаном. Пропало все, кроме воды и берега, и нас, сидящих на песке перед волнами. Те, – как малыши на свадьбе с платьем невесты – играли с краем платья Луны, то подбегая к нему, чтобы подергать, а то бросаясь прочь.

– Красиво, правда, – сказала она.

Я кивнул.

– А вот и волки, – сказала она.

Они подбежали ко мне откуда-то и стали шнырять у ног, обрадованно, как спаниели какие-нибудь, потеряй они хозяина, а потом найди его.

– Слушай, – сказал я.

– Почему злой меня тоже любит, – сказал я.

– Ты сам-то подумай, – сказала она.

– Что с ним будет, если тебя не станет, – сказала она.

– Останется тут? – сказал я.

Она промолчала. Потом сказала:

– Будь не как все, – сказала она.

– Я и так не как все, – сказал я.

– Будь с ними поласковее, – сказала она.

– Обычно люди выбирают, – сказала она.

– А ты люби их обоих, – сказала она.

– Доброго корми, злого жалей, – сказала она.

– Ах, милая, ваши речи созданы мне на погибель, – сказал я.

Мы немножко посмеялись. Я готов был сидеть так – с ней рядом и ее головой на плече – вечность. И понял, что имел в виду Булгаков, когда описал вечный сон прокуратора. Это когда тебе снится, что ничего плохого не было, и, хотя ты знаешь, что тебе снится, ты знаешь еще, что сниться это будет всегда. Я боялся ей наскучить, и счел необходимым поддержать беседу. Сказал:

– А тут мило, – сказал я.

– Тебе тут понравилось? – сказала она.

– Мне нравится везде, где есть ты, – сказал я.

Она промолчала и стала чуть больше. А потом еще больше. Я почувствовал, как кружится моя голова. Вода сначала отступила от нас, а потом зашумела и пошла приливной волной, сбивая с места, кружа на песке, утягивая вглубь. Я все старался держать ее за руку, и волки беспокойно повизгивали, безуспешно стараясь прикрыть нас от забушевавшей воды, но без толку. Нас сбило, поволокло, затопило. И под полной Луной воцарилась мертвая вода.

…когда я посмотрел на часы, то увидел, что спал всего час. Это был рекорд. Проснулся я от того, что сердце как будто задрожало, и потом рухнуло вниз, и хотя падать ему было некуда, кроме меня самого, длилось это целую вечность. Ту самую, что во мне. Я подтянулся трясущимися руками к краю кровати, сел, и стал вытирать мокрое лицо подушкой. В углу отсвечивали от полной Луны две бутылки «Мейсона». Женщины, – подумал я, – вечно преувеличивают. На подоконнике сидела красивая женщина с лицом и телом актрисы Ренаты Ливиновой. У нее даже платье было такое… жеманное. Но мне нравилось. Она не смотрела на меня и раскуривала папироску. Я тяжело дышал, с опаской трогая то место, где должно было быть мое сердце. Встал, подошел к окну голый, и распахнул его, едва не задев женщину. Она все еще не смотрела на меня, но я видел, что осуждает.

– Ну, что, – сказал я.

Она пожала плечами.

– Я сколько раз просил не курить в номере, – сказал я.

– Подумаешь, виски, окно, – сказал я.

– И вообще, что ты здесь делаешь, – сказал я.

– Рано еще, – сказал я.

Она стала пускать кольца. Они вылетали на улицу и поднимались к Луне.

Я пошел в другую комнату. По пути умылся, сел, начал писать. Она, конечно, была на подоконнике уже здесь.

– Кстати, где волки, – сказал я, глядя в экран.

– Я и есть волки, – сказала она.

– Нет, ты смерть, – сказал я.

– Мы и есть смерть, – сказала она.

– Ладно, – сказал я.

– Только курить в номере не надо, а? – сказал я, не оборачиваясь.

Она потушила сигарету. Села профилем к окну.

Стала – как всегда – смотреть, как я работаю.

Валентина молчит

– А сейчас – сказал поэт Лоринков – я почитаю вам свои стихи.

Начал читать:

хочешь сладких апельсинов?

хочешь ты рассказов длинных?

что же, сучка, получай

ты историю на чай.

нет, я память не сотру

йес, итс вери сэд, бат тру

хочешь, на снегу закружим,

пометем, повоем, всласть

на тебе помчусь я в завтра. вот и вечная напасть —

волки, волки, и погоня, за санями точно в след

что за Russia, что за Russia

эх живи здесь тыщу лет

а улица, фонарь, аптека,

три армянина и грузин

маячить будут в окнах вечно

ну, может, армянин один

не трое. сути это не меняет.

неповоротливая встарь

колышется Россия. царь

расстрелянный с небес глядит

он в окруженье херувимов

и профиль горячо любимый

такой невинный и наивный

расползлся по снегу соплей

кровавой из ноздри матроса

накокаиненного всласть

в пидовках-брючках, у обсоса

теперь в руках не власть, а Власть

и говорит он без акцента

ужасно красный, словно кхмер

но мы-то знаем его имя

то настоящий Люцифер

в крови он бродит по колено

и харит между ягодиц

и длинное в сучках полено

в мотне свисает. без яиц

ногтей и сердца, робокопом

пришел на Русь святую

велкам

пируй, гнидА, пируй, пируй

кусками жирный рататуй

совай в свой рот в помаде сладкой

и не закусывай, украдкой

нюхни еще, нюхни еще

занюхай страх свой

в глубине души

погашенный

you re in the Russia now

о у оу you re in the Russia

now

…помолчал. Спросил:

– Ну как вам? – сказал он.

– Возможно, вам покажутся странными мои строгие монархические принципы, – сказал он.

– Все это отчасти будет отдавать некоторой реакцией, си ву мё компрене, – сказал он.

– Но в какой-то степени… – сказал он.

– Валя! – сказал он.

– Опять?! – сказал он.

– Вы меня совсем не слушаете! – сказал он.

Обошел Валентину. Та молчала, равнодушная…

Подумав, Лоринков вдруг без размаха влепил Валентине пощечину. От удара голова оторвалась, покатилась по полу захламленного балкона, застыв где-то возле банки с помидорами и лыж.

– Хотя зачем я все это… – горько сказал Лоринков.

– Вы же все равно не чувствуете… – сказал он.

– Вы ледяная, как сосулька, – сказал он.

– Неблагодарная сучка, – сказал он, разрыдавшись.

– Ну что вы молчите? – крикнул он.

Валентина не отвечала.

…Поэт Лоринков, как всегда, преувеличивал.

Валентина была не сосулькой, а снеговиком.

Лоринков подобрал ее на улице, когда возвращался домой после поэтического вечера в Национальной Библиотеке Молдавии. Там он читал стихи перед кучкой таких же озлобленных неудачников, как и он сам. Самый желчный неудачник – поэт Дмитрий Круду – сказал Лоринкову, что его творчество карикатурно и в его стихотворениях много сексуальных извращений.

Поэтому у Лоринкова не было секса с Валентиной.

Он решил доказать сам себе – из принципа – что его мир и творческий взгляд на жизнь не подвержены влиянию каких-либо сексуальных перверсий. Хотя отношениях их со снеговиком закрутились стремительно, как дешевенький романчик в дешевеньком романчике для пляжного чтения. Любовь пронзила их, словно Набоков – бабочку иголкой. Ну, или Булгаков – кинжалом наемного убийцы своего мастера. Или… Проще говоря, все случилось быстро и деталей знакомства Лоринков не помнил, потому что был очень пьян.

Сохранились кое-какие воспоминания пунктиром. Вот Лоринков идет, разгоряченый, по двору, забредая летними туфлями грязный снег. Вот впереди маячит белоснежный силуэт…

Лоринков останавливается, приняв по близорукости снеговика за девушку. А после, поняв свою ошибку, решает все же ничего не менять. В конце концов, за вычетом интимной близости – в которой стареющий поэт Лоринков нуждался все реже – снеговик Валентина предоставляла ему все преимущества отношений с женщиной. Она занимала место, она была белоснежной и красивой, очень недоступной, и равнодушной и за нее можно было придумывать все ее мысли и намерения. Лоринков частенько заглядывал к ней на балкон – там в доме было холоднее всего – чтобы каким-то образом растопить то, что сам про себя называл «льдинку в наших Отношениях». К сожалению, он мало преуспел.

Например, Валенина ни разу не отозвалась одобрительно о его стихах.

Он читал ей их каждый вечер, по пятнадцать-двадцат минут. Чтобы научить ее литературе, дать понятие вкуса, показать элементарные примеры шедевров мировой поэзии. С любовью и нетерпением Лоринков, – чувствуя себя этаким литературным Гумбертом, совращающим свою ледяную Лолиту, – ждал, когда Валентина созреет и сочтет, что он – гений. Он растлевал ее как читателя, предвкушая день, когда Валентина сладким плодом упадет в его дрожащие руки. Как-то даже вытащил Валентину на чай, отключив котел автономного отопления и распахнув окно кухни. Усадил Валю, поправил ее забавный нос картошкой а-ля рюсс из картошки. Налил холодного чаю со льдом. Сказал:

Валентина Валентина девица-краса

пусть и из мочала у тебя коса

пусть кривая ветка вместо рук торчит

все это неважно

итс олл факинг шит

главное – пойми же

наших душ родство

ценности культурные,

бэкграунд.. большинство

нас не понимает,

я это осознал

впрочем это все же мелочи

в рот я их манал!

Валентина и на этот раз промолчала, но Лоринкову показалось, что в глазах любимой мелькнула искорка – глаза были из угольков, так что сравнение было не случайным, – одобрения. Они выпили чаю, он проводил Валентина на балкон, пожелал ей спокойной ночи, закрыл дверь, задернул шторы…

И так продолжалось почти два года.

Летом Лоринков ставил Валентину в холодильник, который пришлось ради этого купить. Зимой вытаскивал на балкон. Он был терпелив с Валентиной, и ждал, когда она, наконец, станет его возлюбленной в полном смысле этого слова. То есть, похвалит стихи. Но снеговик молчала… Все это продлжалось ровно до этого вечера, когда Лоринков, вернувшийся в подпитии домой после очередного поэтического вечера – и взбешенный двухлетним молчанием Валентины, – ударил ее.

Но даже и после этого Валентина не заговорила.

Лоринков вышел в комнату и пошел к холодильнику. Открыл, вынул пива. Он не понимал, на что потратил почти два года своей жизни, зачем подарил Валентине себя без остатка. Даже и секса не было! Поэт подумал, стоит ли трахнуть снеговика хотя бы сейчас. Но без головы это было бы все равно, что заняться любовью с трупом… Лоринов глотнул пива. Зазвонил телефон. Это была бывшая жена Лоринкова, Ирина.

– Что ты там делаешь, – сказала она.

–… – ничего не сказал Лоринков.

– Ты что, с бабой? – сказала она.

… – не ответил Лоринков.

– Ты пьешь и ты с бабой! – сказала она.

– Не начинай, – сказал Лоринков.

– Точно пьешь, по голосу пояла! – сказала жена.

Связь прервалась. Лоринков поискал в морозильнике виски. Нашел. Выпил рюмку-другую. В дверь позвонили. Потом еще и еще.

– Открывай дрянь такая! – крикнули из-за двери.

– Ты пьешь и ты с бабой! – закричали из-за двери.

– Пьешь и с бабой! – кричала женщина.

Лоринков вздохнул и пошел открывать. Ирина ворвалась в квартиру. Пронеслась по комнатам. Сказала:

– Где она? – сказала она.

– Почему на балконе куча снега? – сказала она.

– Это снеговик, – сказал Лоринков.

– Она жила тут два года, – сказал он.

– Она? – сказала жена.

– Значит ты трахал ее, – сказала она.

– Ты трахал снеговика! – сказала она.

– Нет, – сказал он.

– У нас был роман, признаю… – сказал он.

– Но без секса, – сказал он.

– Фррр, что же это за роман такой, без секса, – сказала она.

– Полагаю, секс не так уж и важен…. – сказал Лоринков.

– Ты что, Лоринков, совсем уже поехал тут, – сказала она.

– Пьешь… – сказала она.

– Налить? – сказал Лоринков.

– Давай, – сказала она.

– Почему виски ледяной? – сказала она.

– Держал в морозильнике, – сказал он.

– Зачем? – сказала она.

– Я хотел почувствовать вкус смерти, – сказал он.

– Ты все такой же псих, – сказала она.

– Как твой новый муж, – сказал Лоринков.

– Слишком нормальный, – сказала она.

– А ты был слишком ненормальный, – сказал он.

– Да и остался, – сказала она.

– Хочешь, почитаю свои стихи, – сказал он.

– Давай, – сказала она.

– Только виски налей сначала, – сказала она.

Лоринков встал, разлил виски, и принялся декламировать очередное стихотворение.

В открытое на балконе окно залетели снежинки. Лоринков читал стихи. Ирина хохотала. Валентина молча таяла…

Яблоки

Евгений Муромов пел.

– Я-я-я-я-бла-а-ани на-а-а-а снегу-у-у-у, – пел он.

– Яблони на снегу, – пел он.

– Что мне бля ними делать, – пел он.

– Я уже-е-е не-е-е-е-е м-а-а-а-а-гу-у-у-у, – пел он.

Как бы и вправду не случилось чего, подумал Ион. Глядишь, в самом деле не сможет. Так оно и случилось. Женя Муромов, наш, народный певец, выводивший хриплым голосом свой легендарный хит про яблоки, а желтой струей из ширинки – матерное слово на снегу у беседки – не выдержал, и рухнул в сугроб.

Прямо в тот, куда метил.

– Желтый снег, серый лед, – вспомнил некстати Ион песню другого выдающегося певца, гостившего на даче хозяина.

Того звали Витя и фамилия у него была какая-то корейская. Тоже любил петь, когда по малой нужде приспичит. Говорил, оттого в записи в студиях его голос и звучит так а-у-тен-тич-но, напряженно, взрывно, протестно. По-революционному! Поэтому и не отливал никогда на записях и по-большому не ходил. Терпел. Жертва ради искусства! Еще что-то говорил, Ион уже и не помнил. Во-первых, корейский он знал плохо, а во-вторых, русский – не лучше. Приходилось верить странному корейцу Вите на жест. Слава Богу, недолго. Витя, выпив лишку с хозяевами, пошел купаться на реку, да утонул в проруби. До весны его подо льдом держали, а как лед пошел, вынули тело, сунули в «Жигули» сраные – странная марка, думал Ион, слушая хозяина, – и столкнули на дороге с КАМАЗом. Получилось очень даже романтично, говорил хозяин. Но на всякий случай Иону рассказывать о случившемся гостям запретил.

Гости, впрочем, на Иона никакого внимания не обращали.

Молчаливый, трудолюбивый молдаванин, служивший на даче состоятельного москвича Сергея Минаева истопником, ремонтником, дворником и садовником, примелькался. Был кем-то вроде садового гнома. Платили ему немного, часто задерживали… А куда идти, подумал с горечью Ион, вытаскивая из сугроба певца Муромова. Спрос на работу нынче значительно превышает предложение, как объяснил ему хозяин, растолковавший заодно, почему винный завод Иона в родном Комрате никогда уже не поднимется с колен, и искать работу дома незачем. Ведь хозяин был специалист по винному производству и по поднятию с колен. Это в свободное от работы время! А работал он специалистом по укреплению связей общественности с патриотическим бессознательным. В телекомпании «Раша Естердей» видеоблог вел. Про американцев, которые гадят великой стране, не дают провести Олимпиаду как следует, и вообще смертную казнь не отменили.

…яблоки, яблоки, думал про себя Ион, оттаскивая мертвецки пьяного Муромова на чердак, проспаться. На первом этаже шумели гости. Вся, как обозначил ее хозяин, правоохранительная тусовка. Ион вспомнил таблички с именами для парковки. Софико Шеварнадзе, Ризвата Гариадзе, Гиболтода Ишванашвизвизданили, Тина Хачапури, Маргарета Симоньянц-Билдык-Оглыева, Борис Чхартакунин, Владислав Дудаев, Виктор Шендерадский… Цвет русской нации! По крайней мере, хозяин так сказал. Посетовал еще.

– Люди уважаемые, с Востока, – сказал он.

– Знают толк в кухне, в еде, – сказал он.

– А мы, москвичи, мы, русские свинорылые, – сказал он.

– Их пластмассовой едой мучаем, – сказал он.

– Резиновые помидоры, ватные кабачки, – сказал он.

– А яблоки?! – сказал он.

– Где он, настоящий налив? Антоновка? Симиренка? – сказал он горько.

– Одно турецкое говно, – сказал он.

– Вот и зовешь людей, а сам сжимаешься, как ягодицы гомофоба на гмальчишнике… стыдишься… – сказал он.

– Что за страна, – горько сказал он.

– Одна нефть есть, да и та чересчур жирная, – сказал он.

Вынул лицо из горстки кокаина, на столе возвышавшейся. Втянул воздух, выглядя крайне изумительно – словно изумило его что-то. Шмыгнул. Сказал:

– Ничего у нас не осталось, Ион, – сказал он горько.

– Ни лесов, ни Янтарной комнаты, ни полей, ни автопрома… – сказал он.

– Одна радость… гордость за страну, – сказал он.

– Да и ту пендосы украсть хотят, – сказал он.

– С факелом олимпийским вместе, – сказал он.

– В смысле не факел с пиндосами заодно, – сказал он.

– А пиндосы против факела замышляют, – сказал он.

– Заодно против чести, – сказал он.

Подумал, еще лицом в гору белую упал. Сказал, прямо в стол:

– Хуже только, в Молдавии вашей наверное, – сказал он.

– Ни вина у вас не осталось, ни хера, – сказал он.

Ион хотел было поспорить насчет вина: сам осенью, на побывке, тонну домашнего каберне надавил… Да потом вспомнил, что хозяин просто так разминается перед съмками и не любит, когда с ним разговаривают. Ведь у него не ток-шоу, – переходил он на корейский, – а моношоу. В формате программы, однако. Какой программы, и почему однако, Ион так и не понял. Просто покивал, и стал подметать в комнате. Бережно протер пыль на корешках книжных. То были все труды хозяина.

«Дух и из зада дышит: настоящий человек как артефакт»

«99 рублей – one time не плагиат»

«The соски: как причмокивать, дегустируя вино»

«Этот день победы: порохом propah»

«Советская Atlantida – ковырни поглубже, узнай побольше»

Книги свои хозяин очень любил, и не позволял Иону сжечь все те экземпляры, что лежали в коробках в подвале. Говорил, что со временем его, как например, Булгакова, поймут и оценят. Что именно, и почему «булгаков», Ион не знал. Просто протер корешки получше, чтобы в доме все блестело и хозяин заплатил, наконец, за последние три месяца работы. И теперь, в самый разгар вечеринки все норовил попросить у хозяина денег при всех. Когда вокруг были гости, хозяин щедро бросался пачками денег. Правда, потом норовил отобрать. Так что следовало ловить момент. Ион укрыл певца Муромова получше, и прислушался к звукам, несущимся из трубы. Говорила какая-то баба, визгливо, отрывисто. Маргарета Симоньянц, понял Ион. Такой голос разве забудешь…

– Нет, и не просите, – говорила баба со слезой в голосе.

– Только не эти ужасные яблоки…. средней русской полосы.. – говорила она, под одобрительный смех гостей.

– Лучше ваты в рот напихать, – говорила она.

– Яблоки, настоящие, они растут только в Армении… на озере Севан, – говорила она.

– Спелые, райские, сочные, – говорила она.

– Ешь и словно детство по рукам течет, так сладко… – сказала она.

Гости зааплодировали.

– Верно, верно, – сказал кто-то.

– Настоящих, фермерских, яблок, тут разве найдешь? – сказал он.

– Резиновая-резиновая, – сказал кто-то.

– Так испокон веку было, у них еще в 16 веке яблоки херовые были! – крикнул кто-то, кажись, Чхартушвидзе.

– Серые лица… серые улицы… – сказал кто-то.

– И за что терпим? – сказал кто-то.

Воцарилась тишина. Кивают, понял Ион. Зашмыгали. Сказал кто-то:

– Эх, мне бы яблочка сейчас… настоящего, хрупкого, сочного, – сказал он голосом анонсов на телеканале ОРТ.

– Полцарства бы отдал! – крикнул он.

– В смысле, пол Федерации! – сказал он.

Ион сглотнул. Вспомнил письмо из дому. Жена, Стелуца, жаловалась, что деньги кончились еще к Новому Году. Старшего, Никидуцу, отправили с сумой просить Христа ради по деревням соседским. Младший, Гица, помер от холода в свои три года, потому что на дрова денег не наскребли. Что мне делать, спрашивала в письме Стелуца. Бросить все и ехать в Италию собой торговать? От него, Иона, денег не видно почти. Жрать нечего. Летом дети с женой два месяца на одних яблоках просидели, поносом исходили…

…Гости рассмеялись. Снова захлопали. Заговорил хозяин.

– Дорогие друзья, – сказал он.

– Сегодня я собрал вас не просто так, – сказал он.

– Тина, опустите юбку, групповуха после – сказал он.

Воцарилась укоризненная тишина. Зашмыгали. Хозяин продожил.

– Как вы знаете, сегодня, в условиях жесткого прессинга на Федерацию, – сказал он.

– Недоброжелатели нашей многонациональной страны не оставляют дерзкой идеи, – сказал он.

– Сорвать проведение Олимпиады в Сочи, – сказал он.

– Несмотря на зверский оскал Запада, Игры популярны, рейтинг Отца зашкаливает, – сказал он.

Воцарилось молчание. Встали, понял Ион.

– Прошу садиться, – сказал хозяин.

– Итак, сам Отец поручил мне… – сказал он.

– Да вольно, вольно, – сказал он.

– Поручил охранять святыню, – сказал он.

– Этот вот… – сказал он.

– Самотык? – взвизгнула Тина.

– Факел… – укоризнено сказал хозяин.

– Кого факал? – с недоумением подумал Ион, изучавший английский язык, чтобы поехать когда-нибудь на сэкономленные деньги в Лондон и прервать череду неудачных рождений дипломом МБА.

– Олимпийский факел со святым огнем с Афона, – сказал хозяин.

– Мы будем хранить его тут, весь оставшийся до Игр месяц, – сказал он.

– После чего всей Командой привезем в место проведения Игр, и вручим лично в руки Львовичу Эрнсту Константину – сказал он, добавив: – для тех, кто не в курсе, первое это фамилия, второе имя, а третье отчество…

– После – отпуск, – сказал он.

– Море, Тайланд, настоящие фрукты, яблоки там… – сказал он.

– Отдыхать от серой Москвы, – сказал он.

– А сейчас сдаем ключи от машин, – сказал он.

– Серж, имей совесть, мне же рожать к вечеру, – сказала Маргарета.

– Марго, ради страны… – сказал хозяин.

– Ладно, месяц перетерплю, – сказала Марго.

– Сидим тут, пьем, нюхаем, – сказал хозяин.

– С факела глаз не спускаем, – сказал он.

– Образец единственный, сплав из титана с серебром и слезами Кабаевой, – сказал он.

– В темноте светится, отгоняет духов, освящен Патриархом, – сказал он.

– Не дай Бог случится что, Хозяин с нас кожу сдерет за факел этот, – сказал он.

– Так что сидим и не рыпаемся, – сказал он.

– А пока мы тут… – сказал он.

– Можем даже клип снять, или, там, прямое включение сделать, ток-шоу, например – сказал он.

– Скажем… «Железная леди»… – сказал он.

– Про бабу, которая тужится, но заради родины ждет, – сказал он.

– Один фиг делать нечего, – сказал он.

– Или игривый музыкальный клип… – сказал он.

– Что-то патриотическое, но остренькое, с претензией, – сказал он.

– Чтобы хипстеры дрочили, – сказал он.

Хлопнул в ладоши. Ион кубарем скатился по лестнице. Постучал вежливо в дверь.

– Ваня, – сказал хозяин.

– Камеру тащи, клип снимать будем, – сказал он.

– Начальник, – сказал Ион с легким акцентом, чтобы порадовать гостей и хозяина а-у-тен-ти-ч-ны-м сходством с киноактером Будулаем, которого, как и всех проклятых цыган, молдаванин Ион ненавидел.

– Начальник, дай денга, – сказал Ион.

Хозяин поморщился, но в штаны полез. Долго копался – в обтяжку, как у москвичей принято, – те на ногах чуть не лопались. Вытащил пару банкнот из мотни откуда-то, небрежно слуге сунул. Сказал:

– Вот, Иван, вам все про Европу дома болтают, – сказал он.

– А живую копейку вы, молдаване, из нас, русских, сосете, – сказал он.

– Понял теперь, кто ваш, молдаван, настоящий друг, а не так? – сказал он.

– Тина, да прикройся ты, – сказал он.

– Что за характер, везде намеки чудятся, – сказал он.

Иван, низко поклонившись, деньги в руки принял. Краем глаза на собравшихся глядел. Сидели все в креслах мягких вкруг камина, да вполголоса сетовали, что яблок, мол, в Москве не достать, и зелени настоящей… Ишь, чудаки. А посередке палка металлическая торчала с язычком пламени.

Повисла пауза неловкая…

– Ты это, Ваня, – сказал хозяин.

– Слетай нам за порошочком-то, – сказал он.

– Хозяин, деньга дай, – сказал Ион.

Хозяин покачал головой, снова поморщился. Полез снова в карман брюк своих, облипочных…

…. брюки Ион все равно снял с хозяина, потому что обблевался тот. Никто и не заметил: гости, кто где, валялись по комнате на белоснежном – словно снегом припорошило, – полу. Валялись бутылки разбитые, вперемешку с Тиной, которая все-таки напросилась – шалунья, покачал головой Ион, – краснела кровь с чьего-то носа разбитого, ползал на матраце в углу гость с бороденкой… Свечой горел посреди разгромленного дома факел олимпийский. Вспомнились Иону стихи поэта Pasternak, которые хозяин любил декламировать вечерами, когда бабу очередную еться на дачу привозил.

свеча горела на столе, свеча горела

шипела тлела даже жгла

повсюду черно, страшно, мгла

чернеющая, Русь зияет

открытой раной нараспашку

я шелковую расстегну рубашку

воскликну – тысяча чертей

где моя шпага, ей же, ей

нет, я не гей,

увы, другой

совсем неведомый герой

свечу зажег, и воспалил все раны

вы не находите, как странно

сплетенье рук и даже тела

в огне узреть

мне надоело

все это – символизм, метафора, подтекст

у моего отца был винный трест

он настоял было на мясо-молочном пту

увы, мой дядя самых честных правил

мне завещание отца подправил

и я пошел по интеллигентной части

ну в смысле я ботаник и болтун по масти

в натуре, понял, пасть порву

очко, моргала… что там еще в списке

тех джентельменов, что записки

из зада в зад таскают в коридорах:

угрюмых, гулких, мрачных… и конвой

как пенный след

всегда кипит за их кормой

…свеча горела на столе, свеча пылала

она с тобой нам предсказала

две дачи в переделкино, три шелка одеяла,

пост секретаря СП,

одну лишь нобелевку, перстень

сантехнику немецкую… о, мести

злосчастных фурий не боюсь

к тебе, любимая, притрусь

достану свой огарок из штанов,

пусть он не в размер революционный

паспортины гражданина,

описанной ушедшим маяковским

он был конечно не таковским

злосчастный лох влюбился как щенок

я же как волк тебя терзаю, лаю,

кость глодаю, мясо рву…

что?… о, нет! опять порвался?!!

вери сэд бат тру!

Закончил Ион стихи цитировать чудные, за десять лет работы заученные. Подошел к факелу, через тела ступая. Взял в руку. Поводил задумчиво огненной по воздуху.

Запахло, почему-то, яблоками…

…в Кишиневе, куда Ион прилетел первым же рейсом из Москвы, москвич – именно так он представился в службе такси – взял машину, персонального водителя, и рванул домой. В родные Мерены. Там нашел Стелуцу. Старшенького, Никидуцу, так и не повидал. Тот как раз вчера ночью ушел хлеба по дорогам просить. Потом найду, решил Ион. Объяснил все любимой. Та, отощавшая, ослабевшая, ушам своим не верила. Счастье какое семье ее привалило!

– Только поторапливаться надо! – сказал Ион.

– Белый порошок больше суток не действует, – сказал он.

– Очнутся, увидят, нет факела, нет меня… война начнется, – сказал он.

– И не объяснишь им, что я заради сохранности его взял, – сказал он.

– Присмотреть, пока они там в отключке валяются, – сказал он.

– Чтобы не спер кто, – сказал он. – А если решат, что я украл….

– На Молдову нападут танки русские, – сказал он.

– Но это еще полбеды… хуже, уволят меня, – сказал он.

– Так что собираемся, режем Анну-Марию, и в путь, – сказал он.

Стелуца сказала:

– Ион, но ведь не по-людски получается, – сказала она.

– В смысле, – сказал Ион.

– Мы ведь почти миллионеры уже, – сказала она.

– Надо бы праздник устроить на все село, – сказала она.

Ион погладил любимую по волосам, черным, как «Мерседес» хозяина. Сказал:

– Милая, в бою все решает слово «вовремя» – сказал он, вспомнив лекции хозяина для молодых гостей, которых тот звал, почему-то, «нанашистами», хотя всему миру известно, что у русских дикарей нет никаких «нанашей» (кум – с румынского).

– Раньше полцарства за коня давали, – сказал он.

– А мы сейчас пол-Федерации за корову выручим, – сказал он.

Сжал в руке нож. Пошел резать последнюю корову, Анну-Марию. Глянула та на хозяина покорно – от недокорма на ногах еле держалась, – и шею подставила. Словно молдаванин паспорт пограничнику румынскому протянула… Потекла по рукам кровь скотины покорной. И хоть Ион руки вымыл, но чувствовал ее – липкую, мерзкую, – когда мчался на такси в Кишинев со Стелуцей, и когда на деньги, от продажи туши вырученные, ящик яблок покупал. Настоящих, фермерских! Не то, что говно это русское – ватное, искуственное. Натуральный продукт! С лейблой «made in France» («выращено без применения пестицидов и собрано в Молдавии» – рум.)

Из супермаркета в аэропорт рванули. Успели на последний рейс, тряслись в зоне тур-бу-лен-т-нос-ти, потом в такси – от аэропорта Домодеово до дачи хозяйской…

…встретила она Иона с женой пепелищем.

От неожиданности Ион ящик из рук выронил и покатились по земле наливные яблоки. На черной земле, покрытой пеплом, алели они ранами… Оглядывал Ион место побоища. Валялись изрезаненные, обкромсанные трупы гостей. Маргарета Симоньянц на осине с овцой болталась – их на одной петле повесили. Карлик, – не больше конского хера в длину – Свандзидза, по шею в землю закопан был, а глаза, нос и рот с ушами, скотчем заклеены… Тина Хачапури лавашом обернута, и на огне заживо поджарена… Остальные кто на десять кусков порублен, кто на кол посажен, без рук, без ног… И посреди всего этого – надпись загадочная на пепле.

Special Forces of Republic Che…

Ни хера не понятно…

Значит, сатанисты, понял Ион.

Дрожа, по пепелищу пошел, хозяина выискивая. Нашел одну лишь голову с глазами выпученными. Рядом камера валялась. Поднял Ион механизм заморский, тюкнул касету легонько, стал смотреть. Закрутилась пленка. Minaieff live – появились буквы. Потом и картинка пошла. Страшная! Творилась в кадре расправа. Здоровенные бородачи в масках бегали за визжащими гостями, пылала уже дача на заднем плане, а на переднем хозяин на коленях стоял, пощады просил.

Частил скороговоркой, в кадр глядя:

– Товарищи, товарищи, вы не так поня… – говорил он.

– Это все пиндосы, это все… – говорил он.

– Молдаван у меня был, лакей, он, он украл, сука! – кричал он.

– Раздираемая геополитическими интересами Востока и Запада, – в ужасе бормотал он, когда камера все приближалась.

– Молдавия в очередной раз нанесла нам предательский удар в спи… – хрипел он из-под военного сапога, на голову уже наступившего.

– Пацики, пацики, это же я, Серега, свой, я с конторы, как вы бля, как эрнст львоввич констан…. у меня и корка есть, – шипел он, когда в кадре уже появлялся кривой нож.

– Эдик, Эдик, как же так, ты, своими руками… мы же друзья… – шептал он, а нож уже начинал чертить красную кривую черту на морщинистой шее, которую хозяин, вспомнил со слезами Ион, все собирался подтянуть, да никак не собирался, и, получается, никогда уже не соберется.

– Мы же vля… одна vля коман… контркультурный vля ресур… – захлебывался он кровью.

– Не ссы, братан, – сказал за кадром голос с сильным кавказским акцентом.

– Я биля книга про твой слуга напишу, называть «Гастарбайтер» – сказал он.

– Еще посмертно в Конторе тебе присвоили «Героя России», – сказал он.

– Все, что могу… а сейчас извини, работа, – сказал он.

Появилась на экране рука в перчатке, стала вырывать позвонки из шеи хозяина несчастного. Тот забулькал и испустил дух. Камера пометалась еще по сцене побоища, потом стихла, опустилась на землю хлопьем пепла, после пожара осевшего… Замельтешили серые зерна. «Видео из финишед» – появилась надпись. Ион, не чувстуя рук, поднял с земли яблоко. Не глядя на Стелуцу, укусил. не чувствуя вкуса, пожевал, сплюнул… Посвистывал наглым московским фраерком ветер. Качались на осине овцы. Плакала жена… Россия, Россия, подумал Ион. Ну, что за страна, подумал он. Сказал:

– Да когда ж я отсюда уеду? – сказал он.

…Сгорбившись, побрел с пепелища к дороге. Неслись по ней мерседесы. Смотрела мужу вслед окаменевшая от горя Стелуца. Летало над березами воронье. Вот одна ворона, самая наглая, на гарь опустилась. Ударилась оземь, обернулась тройкой удалой. Помчалась. Вихрь подняла. Закружились вновь над пустырем пепел да перья. Закрутились яблоки по двору черному, словно по тарелке волшебной Василисы-чаровницы. Посветлела тьма, огонек голубой на ней замерцал. Потом и тьма прояснилась, загорелся двор светом круглым, ровным, нездешним. Побежали по нему люди нарисованные, купола собра Василия Блаженного расцвели. Побежала внизу строка горящая.

«live broadcast of the Olympic Games… live broadcast of the Olympic Games… live broadcast of the Olympic Games…»

Заслуженный

Тут на сцену и выходит он. Наш, народный. Певец людей, десятки лет костьми своими мостившими БАМ, заводы и цеха Заполярья, каменистые дороги Афганистана. Мужественный, как морщина советского сварщика, сводившего болты над Днепрогэсом. Любимый, как чеканный профиль товарища Ленина, чье дело извратил негодяй Иосиф Сталин, которого очень своевременно разоблачил на Съезде Народных Депутатов товарищ Хрущев. Эх, кабы не Сталин, все бы пошло у нас по-нашему, по-ленинскому… Да что о нем, впрочем. Несмотря на то, что всякое было, сумел советский народ подняться, отряхнуться, и продолжить стремление к светлым заветам Ильича, похаянным Сталиным, и позже преданным сукой этой, Горбатым. Иуда, развалил страну. Да, правда. Были и такие. Замаскировавшиеся враги, подонки. Но народ ведь, народ… В массе своей он был, товарищи, за-ме-ча-те-ль-ный. Мы верили, стремились, строили, охраняли. И были у нас свои певцы. И какие!

Вот лучший из них и выходит передо мной на сцену.

Гляжу на него, родного, и чувствую, как слезы на глазах выступают… Наш. Заслуженный, советский. Родной. Иосиф Виссарионович Кабыздон. Выходит по-мужски. По-нашему, в раскоряку. Сразу видно, яйца есть. У меня, как и у всего зрительного зала, в груди захолынуло. Схлопнулось, а потом раздвинулось. Будто шторка в душе малюсенькая, а за ней дверца, как в произведении про трудящегося Буратино, пера выдающегося красного графа, Алексей Толстого. Вот, еще один пример того, каких титанов рожала великая советская цивилизация трудящихся, освобожденных от веков косности и мрака очистительной волной советской революции. Таких, как Иосиф. Наш. Кабыздончик.

А он на сцене уже, под шквал аплодисментов – нашу, народную, Исполняет.

Слова народные, музыка народная. «Je t’aime ma cher».

Мы, собравшиеся, ветераны Комитата Государственной Безопасности Республики Молдавия, встали, аплодируем, подпеваем. А Кабыдзончик выводит чистым голосом своим, кристальным, хрустальным… словно журавлиная стая курлычет, над родными болотами пролетая. Глубокий символизм в этом всем есть. Летит стая журавлей, летит, как бы дает понять нам своим глубоким голосом русский певец Кабыдзон. Не может, не может она, эта стая, приземлиться на свои родные болота, потому что оккупировали их немецко-фашистские оккупанты. И летят журавли дальше, на юг, в Ташкент. Эвакуируются и поют… И все это, всю эту эк-зи-стен-ци-аль-ную драму передает нам одним лишь голосом своим, движением брови своей, наш выдающийся поэт и певец, Иосиф Виссарионович Кобзон.

Поет он:

– Там та там та дам там

Па па ра па пам

Шай на на най нананана на на най

Пым пым пым пым

Пы пы пы пырыпыпы

Шай дидада шай дидада шай дида да

Тым ты дым ты дымц дымц

Ша на ра на на. Ша на ра на

Эпа ица эпа на

Эй нари на… На на ри на на на на

Хопа хопа, хопа хопа, хопа хопа!

Цымбы цымбы а лю ли на най не не

Не не ыха, упа ыха нари нэ

Чуба чуба, упа чба дабли ду

Д уду ту ру д уду дуру най нананаааааааа!!!

– А теперь все вместе! – кричит.

И мы, хором:

– Дры дры дры

Дрыдрыдрыдрыдрыдрыдрыдрыдры-ы-ы-ыды

Дыдыдыдыдыды, дыдыдыдыдыды

Дыдыдыдыды

На нанай

Пырым пырым пырым пым пым пым

Упц упц упц дыбадыба ды ды бы ды дыы-ы-ыба

Дири нананана диринананана дири нананана

Нанай шалапа шопа упа!!!

Как поем! Как он поет! Найнанана! Душевно поет.

Зал хлопает, стоим, плачем все. Лицо от слез мокрое, брюки тоже насквозь промокли. Брюки это из-за катетера. Он, сука, то и дело вылетает. Что поделать! Молдаване так и не сумели добиться высокого уровня медицины и здравоохранения. Зря мы им независимость подарили. А что делать, выбора не имели. Темницу народов, Рашку, рушить надо было окончательно. Вот и разрушили. Ценой чего? Жизни своей, здоровья своего. А ради чего? Ради притесненных народов! Освободили мы их от самодержавия, от царя этого проклятого, Николашки! И пускай, что мы за это сейчас жизнями своими платим…

Да-да, не преувеличиваю я!

Раньше как было? В МССР в госпиталь для ответственных товарищей ложусь. Вокруг – хирург Абрам Яковлевич Мендельсон, анестезиолог Ибрагим Фарихович Шмеерзон, и даже медсестра Циля Яковлевна. Народ культурный, обхождение имеют. На стол положат, ногу этак культурно подернут, руку помнут. Капельницу поставят, таблеточку в рот сунут. И все с обхождением. Вежливый, восточный народ. Главное, еще и к культуре тянулись. Врач тебе не просто пальцем в заднице ковыряет, но еще и новый роман буржуазного писателя Бредбери расскажет. Медсестра журнальчик тайком принесет, с повестью «Красное колесо». Ты ее за это, понятное дело, жахнешь. По-нашему, по-революционному, по-товарищески. В смысле, даром. А она, дура, и этому рада. Анестезиолог вечерком в палату заглянет с лимончиком, сахарком, да кофейком. Достанем из-под кровати бутылочку коньяку, раздавим. За «Динамо» поговорим, обсудим Луиса Карвалана… А там и медсестра заглянет… Вот как было. По-людски было. Да еще и лечили, потому что у всех специальность была.

Молдаване же неблагодарные всех повыкидывали!

Уезжайте, мол, оккупанты проклятые! А мы и сами с усами! Правда, жидковаты усы у них оказались… Понасажали везде своих, деревенских. В больницах, в милиции, в аппарате правительства. Сидит такая прошма с деревни, ни бе ни ме, хмурая… Гавкает что-то на свом непонятном языке, жестами показывает, ложись, мол. Рак, ангина, проказа – без разницы. Аспиринку всегда дает.

Никакого обхождения, никакого уважения к тем, кто им страну, независимую Молдову, подарил – к КГБ МССР.

Но что делать, надо, надо было потерпеть. Вот только катетер выпадает. Но я, если что, пальцами там внизу пережму, да как-нибудь перетерплю. Оглядываюсь. Весь зал, в едином порыве, поет, что-то в паху пережимая. А что делать. Как говорится – постарели мои старики. Все мы ветераны, всем глубоко за семьдесят. Кто-то и старше! Я, например, всю войну прошел. Пока отцы и деды молодчиков, – которые нынче по московскому метро с фашистскими лозунгами бегают, – прохлаждались в снегах Заполярья, болотах Белоруссии и степях Курска, да на берегах Волги, мы, патриоты своей страны люто сражались за нее на вышках ГУЛАГа. Так и сломили целку Гитлеру. Отсюда и пошел разгром фашистской Германии. А сейчас… Эх, да что тут говорить. Я лучше спою. Тем более, что и Иосиф Виссарионович наш на сцене голос возвышает. Поет:

Там та дам там

Там пиду д уду д уду

Шый да ри ра

Шай да ри ра

Шай побеееееды!

После выступления публика Иосифа, певца нашего народного, и отпускать не хотела. Как пошутил со сцены сам Иван Николаевич Петров, – фамилия и имя его слишком засекречены, чтобы вот так их взять и выложить, – у нас в Конторе вход рупь, выход два. Кабыдзончик как услыхал это, аж побелел. Но мы певца успокоили, объяснили, что, мол, шутка. И что он совершенно спокойно может, – после подписания бумаги о сотрудничестве, – идти в гримерку, отдыхать. Его это ничуть не испугало. Братцы, что ж вы раньше-то молчали, сказал он. Я же такую бумажку еще в седом 1920—м подписал, когда только начинал карьеру исполнителя революционных советских песен. У меня и справка есть. Достал, показал. И в самом деле, похоже на справку. Печати, по крайней мере, есть. Ну, мы его снова аплодисментами приветствовали. Потом проводили со сцены. Было много цветов, слез, объятий, кто-то и отсосать Кобзончику умудрился. Врать не буду, не наш отдел. Из пятого, который по диссидентам специализировался. Там молдаван почти и не было. Это сейчас они везде, засилье их какое-то… Ну, на таких событиях мы, ветераны и бойцы Конторы, несмотря на все наши внутренние разногласия, всегда одно целое. Как говорится, кто угодно, только бля не русский. На худой конец, русский, но чтоб из крестьян, с говнецом. Кстати. О говнеце. Запахло им. Чую, не только катетер вывалился. Годы, годы… Все не то и все не так. Побрел я в фойе, в очередь встал за пироженными и коньяком. Стою, попахиваю. Товарищей своих радостно приветствую.

Машу рукой им в приветствии революционном. В это время подходит ко мне парнишка из молодых. Володя Ульянов его зовут. Да-да!

Подходит ко мне и говорит на ухо, таинственно так:

– Агафон Геннадиевич, – говорит.

– Отойдемте в гримерку… – говорит.

А сам подмигивает так. Смотрю и ушам своим не верю.

– Как, – гвоорю, – куда…

– Туда, туда, – Влад смеется.

– В гримерку к родному нашему, Иосифу Виссарионовичу Кабыдзону…

– Выпить с ним приглашаем вас, – говорит.

– Награда это, Николаич, – говорит он.

– Помнишь 67—й год? – говорит он.

– Вот и настала пора…. – говорит он.

Стою, от волнения плачу. Помнит, все помнит Контора родимая. В 1967—м я, жизни своей не жалея, провел полгода, следуя неотступно за Володькой Лоринковым, студентом филологического факультета КГУ. Особо я не прятался, но и не внаглую действовал. Давил, короче, на нерву. Гаденыш прятал в библиотеке роман «Мастер и Маргарита», не запрещенный, да… Но и не разрешенный! Гаденыш решил, что за ним следят, впал в паранойю, и попал в дурку. Там себе вены и порезал. А мне орден за это обещали дать, да забыли. И вот, вспомнили!

Батюшки мои! От волнения я аж еще раз катетер выпустил. Да ничего, товарищи тактично вид сделали, что не заметили. Так, следы мокрые оставляя, и пошел я в гримерку. Захожу, а там… На высоком кресле сидит сам Иосиф, народный певец. Вокруг него девки на корточках сидят, в шапочках разноцветных на головах. Типа гандона. Розовый, красный и синий. Это, как товарищи мне позже объяснили, пополнение Конторы по культурной части. Лейтанант, старший лейтенант и капитан. Под оперативным псевдонимами: Киска, Очко, и Просак. Девчонки наши оказались, боевые. Пока мы с товарищами и с товарищем певцом Кобзоном первую рюмашку дернули, старшая, которая Очко, встала, лосины на сраке поправила, и сказала:

– А теперь я почитаю вам свои стихи.

Лосины приспустила, губищи вытащили, левой рукой ухватила, и давай правой, как по струнам наяривать. И поет – оттуда и поет!

богородица путина альбатрос

сунул между ног огромный нос

дураки зовут его клювом

треугольным акулы зубом

с головы альбатроса свисает

член опавший напоминает

припев:

нет эрекции, нет эрекции

отмените же о собраниях конвенцию!

нет эрекции, нет эрекции

отмените же закон о конвергенции!

хватит молчать, интеллигенция!

богородица, спасибо, что путю уберегла

и Контору Роисси дала

чтобы она время от времени

быдлу телу подкидывала бе-ре-ме-н-ну-ю

чтобы тела в себя совала куру

и репортерам ББС объясняла, что «итс факинг рашен культура»

богородица, богородица

у тебя в глазах не троится

а если куры вам не по нраву

мы другую замутим отраву

выпустим к вам дмитрий константиновича компотлева

он для лохов замеса иного

он сует себе куру не в вагину, а в зад

это называется – время назад

верните статью гомосекам и шпионам

мы родины чувство вернем миллионам!

мы пендосам поставим барьер на пути

главное вовремя в офшоры уйти

припев:

нет эрекции, нет эрекции

отмените же о собраниях конвенцию!

нет эрекции, нет эрекции

отмените же закон о конвергенции!

хватит молчать, интеллигенция!

…слушаем, плачем. Ай, хорошо девчонки завернули! Ведь, если честно, и нам, ветеранам Конторы, многие из происходящего нынче на внешнеполитической арене РСФСР не нравится. Этот великорусский шовинизм, эти манеры «старшего брата»… Слава богу, есть такие люди, которые напоминают миру, что слава и величие русской культуры – они не в усадьбах зазнавшихся бояр и дворян Тургеневых да Толстых, пивших народную кровь. А где она, русская культура? А в манде! В простой, рабоче-крестьянской манде простых девчонок ансамбля «Мятежный сикель» – лейтанта Кати Очко, Нади Сикель и Маши Которая Между. Отпели они, получили гонорар от Иосиф Виссарионыча – диск «В Белуджистане в черном тюльпане» с автографом, – и отправились дальше родине служить. А мы остались втроем. Ну, то есть, вчетвером. Товарищ майор Влад Ульянов, товарищ генерал народный певец Иосиф Кабыдзон, и его антре… аптре… антре… куратор, короче, Лев Константинович Ёкрпст! Сижу, глазам своим не верю… И ведь такие простые… Такие свои… А Лев Константинович улыбается, говорит так… вкрадчиво:

– В общем, буду краток, Петрович, – говорит он мне.

– Решили мы наградить тебя Петрович! – говорит он.

– Только не медалями… не поньяком этим пошлым… – говорит, лбом двигая.

Позже мне объяснили, что поморщиться он так хочет, а не может. Ботекс!

– Как ты знаешь, у Иосифа Яковлевича – рак… – говорит мне Лев Константинович.

Киваю. А как же. Мы в печатном органе Конторы, «Экспресс-Газете», завсегда все новости страны узнаем, зашифрованные. Нам так в 1991—м и велели. Переходим на подпольное положение, читаем «Спид-Инфо» и «Экспресс-газету», все данные будут там. Так что о болезни дорогого Иосифа я знал.

– Рак правого яичка, – говорит дорогой товарищ Львович.

Сижу, не шелохнувшись, от счастья едва живой.

– Вот мы и решили, что отдашь ты свое правое яйцо певцу, – говорит товарищ Константин.

– А мы тебя за это премируем его правым яйцом, – говорит он.

– И участием в съемках сиквела «Старых песен о главном – 20” – говорит он.

– Будешь в массовке во время выступления капитана Моисяева, – говорит он.

Иосиф Виссарионович смотрит на меня пытливо. А я на него. Объяснили мне уже, что из-за болезни говорить он не может, только петь. И еще кое-что объяснили…

– Только смотри, Игнатьич, – предупредили меня товарищи Влад и Лев.

– Тайна эта умрет с тобой, – предупредили.

Подошли к Иосифу Виссариновичу. Нажали на что-то в спине. Застыл певец. Снимают они верхнюю половину его головы, под парик замаскированную. А там…. Центр управления космическим кораблем! Да Иосиф и был – космический корабль! А в Центре, посреди экранов, да проводов, два таракана сидят. Один зеленый – Григорий, другой – Кузьма. С планеты Альфа Центавра. И стонут, бедолаги! За животы держатся. Это из-за яйца все, объяснил мне товарищ Эрнст. В яйце – правом, как на грех, – магический кристалл у них. Двигатель корабля…

– А почему, – спрашиваю, – они друг на друга не смотрят?

– Кузьма и Георгий? – товарищ Львович спрашивает, наливая по новенькой.

– Это все политика! – говорит он огорченно.

– Разногласия у них, так как Кузьма сторонник конституционной монархии и за Майдан, – объясняет товарищ Константин.

–… а Г еоргий – за то, чтобы в мире не осталось ни одного короля и против Майдана, – говорит товарищ Константин.

Тут и Георгий голос подает, пищит на своем альфа-центаврианском:

– Монархия… анахронизм! – кричит он, по-английски почему-то.

Дышит тяжело… Смотрит на меня с надеждой. Ну что же, надо, значит надо. Снимаю я с себя штаны, яйцо оттягиваю. Тут и врач заходит. Известный, народный ученый, забыл, как фамилия. Становится на колени, и – рррраз! – зубами, острыми, как бритва, яйцо мне откусывает. Запиваю это дело стаканом коньяку с товарищами Владом и Львом. Врач, между тем, яйцо певцу Иосифу отрывает, мне в мошонку сует, а мое, значит, прилаживает к народному нашему, золотому голосу России. Быстро крышку-парик на место ставит. Уходит. Сижу, обалдевший. Даже крови не выступило. Товарищ Кабыдзон в себя приходит, отдувается. А товарищ Константиен говорит, улыбаясь.

– Дорогой ты мой товарищ, золотой ты мой человек, – говорит он.

– Ты же мне спас трансляцию 75—летия хора МВД с товарищем Иосифом в роли солиста, – говорит он.

– Поэтому вот тебе еще приз, – говорит он.

Щелкает пальцами. Из-за кулис девка выбегает в чулке. Узнаю по цвету колготы товарища Марию Очко.

– Вот тебе жена от партии, Конторы и правительства! – говорят мне товарищи.

– Только чур, чулок с башки ейной не снимать, под прикрытием она, – говорят.

– Иногда ее и товарки заменять будут, так ты не ссы, значит Маша в отъезде, – говорят они.

Села Маша мне на колени, катетер поправила… Именнинник я сегодня, чистый именинник. Тем более, и паспорт несут! Это уже от товарища певца подарок. Говорит он:

– Спасибо, Сергей, что спас ты меня и голос мне вернул… – сказал он.

– Раз такое дело, дарю я тебе свое имя… – говорит он, паспорт протягивая.

Раскрываю… Батюшки! Точно, Иосиф я теперь. Иосиф Виссарионович Кабыдзон!

…Посидели мы еще с товарищами и с Машкой немного, потом пора и честь знать. Домой, пялиться! Вернулись на такси, я, как домой зашел, сразу жену старую выгнал. Курву никчемную, Николетту Иогановну Батрынеску. Пятьдесят лет терпел, уродину! Захлопнул за ней дверь, Машу за руку взял, в спальню повел. А она мне говорит, стыдливо так, будто целка:

– Иван Никодимович, – говорит.

– Должна вам признаться, – говорит.

– Я беременна, – говорит.

Ну и кто после этого скажет, что ветеран Спецслужб – не мужик? Даже и присунуть не успел, а баба уже на сносях. Успокоил я Машу, пощекотал, приласкал, как следует. Ну, натянул, ясное дело. Ночью проснулся покурить, у окна встал, профилем дорогим под маской любовался. Чесалось яйцо. Сосед-алкоголик включил радио. Забубнил в ночи дорогой голос.

– Где-то далеко, очень далеко, идут грибные дожди… – запел.

Высунул я руку в окно, покалывание ощутил легкое да влажное.

И правда дождь пошел.

Ликвидация

– Задолбал меня Лоринков, – сказал Барак Обама.

– С его глупыми шутками, – сказал он.

– Про рост, про цвет кожи, пост, – сказал он.

– Не смешно, вторично, глупо, – сказал он.

– И еще глупее, что вторичность он оправдывает постмодернизмом, – сказал он.

– Этак мы любое несвежее говно выдадим за постмодерн, – сказал он.

– Да еще и эти диалоги, – сказал он.

– Сказал он, сказал он, сказал он… – сказал он.

– Невыносимо, читать невозможно, – сказал он.

Поставил ноги на стол, закурил косячок, и сплюнул в угол. Мужичок в жилетке с пышной шевелюрой бросился убирать. Обама кивнул, и передал косячок некрасивой женщине, похожей на пловца-трансвестита из ГДР. Что за…, подумал Обама. Кажется, Меркель, подумал Обама.

– Все верно, – сказала Меркель.

– Идиот, – сказала она.

– Сексист сраный, с вечными шуточками насчет внешности, – сказала она.

– Недавно назвал меня пловцом-трансвеститом из ГДР, – сказала она, затянувшись.

– Говнище молда…, – сказала она.

– Тише, прошу вас, – сказал Обама.

– Каждый несет персональную ответственность за свои проступки, – сказал он.

– При чем тут целый народ? – сказал он.

– Пусть этот молдаван сам отвечает за свой базар, – сказал он.

– Точняк, – сказала Меркель, и затянулась еще раз.

– Оставьте другим, – сказал Обама.

– Ах, оставьте вы оставлять, – сказала Меркель.

– Каждый получает столько, сколько его страна скинула в бюджет ЕС, – сказала она.

– Что же, значит восточноевропейская часть собрания пролетает, – сказал Обама задумчиво.

– Совершенно верно, мой фюрер, – сказала Меркель и, наконец, расслабилась.

– Восточноевропейская часть отсо… пролетает, – рассмеялась она.

– Пышка, давай я тебя трахну, – сказал пожилой мужчина в ермолке.

– Это что еще за шут? – сказала Меркель.

– Президент Израиля, его судят за харрасмент, – сказал Обама.

– Обижаешь, – сказал президент Израиля.

– Пять износов и одно тяжкое, какой харрасмент? – сказал он.

– Заткнитесь все, – сказал Медведев.

– Этот Лоринков… – сказал он.

– Тоже меня достал, – сказал он.

– Недавно письмо в общественную приемную прислал, – сказал он.

– Какие-то мухи, какое-то говно, – сказал он.

– Да еще и отпирался, когда ему домой позвонил и спросил, что за фигня, – сказал Медведев.

– Говорит, мол, не я, – сказал Медведев.

– Курить будете? – спросила Меркель.

– Нет, конечно, – сказал Медведев.

– Я не собираюсь гробить свое здоровье наркотой, я приверженец спорта и здорового образа жизни, в отличие от вас, – сказал он.

– В 2015 году каждая российская семья получит штангу, автомобиль «Мицубиси», и потрет обнаженной певицы Максим, – сказал он.

– Я сказал автомобиль? – сказал он.

– Я хочу сказать два автомобиля «Мицубиси», – сказал он.

– Эй, – сказал проснувшийся премьер Японии.

– С каких это – сказал он.

– Саечка за испуг, – сказал Медведев.

– Чмяк, – сказал он, и дал японцу саечку.

– Ха-ха, – сказал он.

– Ха-ха-ха-ха-ха, – сказал он.

– А-ахаххахахаха, – сказал он.

– Ухахахахаха, – сказал он.

– Понятно, – сказали Обама и Меркель.

Разговор происходил в огромной зале с круглым столом, вокруг которого сидели главы самых больших и могущественных держав мира, и курили отличную марихуану. По стенам стояли лавки, на которых сидели лидеры второстепенных государств мира, и пили водку. В прихожей толпились лидеры третьестепенных государств мира, и пили дешевое украинское пиво. А снаружи, у входа, мерзли президент Грузии, Польши, Украины и Тринидад и Тобаго.

Причем президент Тринидад и Тобаго просто вышел покурить…

– Понимаете, проблема в том, что его же неловко вот так… – сказал Медведев.

– Как? – сказал Саркози, открыв пиво.

– Ну, замочить, или, не выходя за рамки правового поля, устранить, – не вышел за рамки правового поля Медведев.

– И потом, писатель он русский, а на русском сейчас нормальных писателей кроме него нет, – сказал Медведев.

– И чьл? – сказал Обама.

– Хорошо вам, – с обидой сказал Медведев.

– У Обамы есть Мейлер и Паланик, у англичан Барнс и Уэлш, у латиносов Маркес и Хореро Луке, у Меркель – Грасс и Памук на заработках, а у нас один Лоринков остался! – сказал он.

– А у нас тоько один остался, кто пишет не хуже ваших Мейлера и Буковски, Грасса и Маркеса, – сказал он.

– И это гребанный Владимир Лоринков! – ударил он по столу.

– Один великий русский писатель из живущих! – сказал он горько.

– Да и тот молдаван! – сказал он.

– И тот вечно залупается! – сказал он.

– А ведь замочим его, вообще без писателей останемся, – сказал он задумчиво.

Меркель рассмеялась.

Это президент Израиля залез ей под юбку и основательно там копошился…

– Мстит за Холокост, – томно думала Меркель.

Раскинув ноги пошире, канцлер приняла на себя историческую вину родины…

* * *

В зале, между тем, становилось все жарче и веселее.

Над столом висела огромна летучая мышь из золота. На ней огромными буквами было написано «Мальтийская мышь». Мышь сложила лапки на животе, и была похожа на супермена. Если бы тот был мышью, конечно. На стенах были нарисованы портреты основателей тайного Главного Общества Властителей Нашей Ойкумены. Основатели были в масках…

– Дамы и господа, – сказал Обама и захихикал.

– Друзья, комрады, – сказала Меркель, и захихикала.

– Господа задержанные… – сказал Медведев и рассмеялся.

– Саечка за испуг, – сказал он.

– В общем, мы собрались здесь потому, что нас окончательно заколебал писака один, – сказал Обама, справившийся с волнением.

– Лоринков этот, – сказал Обама.

– Своими пасквилями он подрывает основы современного мира, – сказал Обама.

– Нарушает систему хрупкого равновесия на планете, – сказал он.

– Надо его заткнуть, – сказал он.

– Есть предложения, хомячки? – спросил он в сторону лавок.

– Давайте найдем президента Молдавии и поручим ему посадить Лоринкова в тюрьму, как Нельсона Манделу, – сказал нечесаный крестьянин у стены.

– Эй, эй, – сказал Нельсон Мандела.

– Заткнись, черный, – сказал Обама.

– А ты кто, – сказал он крестьянину.

– Я президент Словакии, – сказал крестьянин.

– Так какого черта ты делаешь здесь, а не в прихожей, – сказал Обама.

Колхозника выволокли и избили.

– Тюрьма не годится, – сказал Обама.

– Будет нам еще один Нельсон Мандела, – сказал он, неодобрительно покосившись на Нельсона Манделу.

– Но мысль спросить с президента Молдавии недурна, – сказал Обама.

– Это же его территория, – сказал он.

После долгого разбирательства президента Молдавии нашли. Им оказался тот кучерявый мужчина в жилетке, который и подтирал плевки в зале. К сожалению, ни слова вытянуть из молдаванина не удалось. Он только мычал, пускал сопли, пускал ветры, и бормотал что-то на французском. Саркози различил только фразу «бонжур мадам».

– Ну скажи хоть слово, дебил, – сказал Обама.

– Мне Лолинков сказал сто госудаль импелатол сволоць, – сказал президент Молдавии.

– А Миса конфетка взяль и плыг, – сказал он, и прыгнул.

– М-е-е-е, гоп, – сказал он и рассмеялся.

– Ну полный же имбецил, – с огорчением сказал Обама.

– И как они такого дебила президентом сделали?! – сказал он.

– Ваших рук дело, – сказал ехидно Медведев.

– Ой ли? – сказал ехидно Обама.

Королева Англии тщательно притворялась, что спит.

– Му-ма-мэ, – сказал с огорчением президент Молдавии.

– Тем более Лоринкова нужно заткнуть, – сказал Медведев.

– Как нам заставить замолчать Лоринкова? – сказал Медведев.

– Давайте попросим Маркеса, чтобы он позвонил Лоринкову и попросил заткнуться, – сказала Меркель.

– Старик совсем сбрендил, только о шлюхах и болтает, – сказал Берлускони.

– Давайте замочим его прямым ударом ракеты земля-воздух, – предложил президент Израиля.

– Вам, сионистам, лишь бы ракетами весь мир осыпать, – сказал турок.

– Я слышал, вы собираетесь в круиз на теплоходе… – с угрозой сказал израильтянин.

– А ну заткнулись оба, – сказал Обама.

– Марионетки империалистических США, – сказал он.

Вынул руки из задниц обоих, и куклы, обмякнув, упали на стол.

– Ух ты, – сказал Медведев.

– Ха-ха-ха, – сказал он.

– Но что же нам делать с Лоринковым? – сказал он.

– Хотя давайте сначала передохнем, – сказал он, и хлопнул в ладоши.

В зал вбежала группа людей в пестрых костюмах с копьями. Они станцевали лезгинку, потом вальс, потом танго.

– Африканский конгресс, – пояснил Медведев недоумевающему Обаме.

– Почему всегда чернокожие? – сказал Обама.

– Брось, нигга, – сказал Мандела.

– И то верно, – сказал Обама.

– Что это за тень узкоглазая тут спит? – сказал он.

– Это Пан Нги Мун, – обиженно сказал мужчина с узкими глазами с бейджиком «Китай».

– Пан? – сказал Обама.

– Поляк же на улице, – сказал он.

– Это из ООН, – сказал Медведев.

– Давай нарисуем ему усы, – сказал Обама.

– Давайте поимеем его сзади, – сказал Саркози.

– Ой, то есть… – сказал он.

– Ну я оговорился, – сказал он.

Собравшиеся вежливо похлопали президентам стран Африканского конгресса, которые станцевали свои номера, и убежали. Президенты вернулись к проблеме. Стол задумался. Снова завился дымок марихуаны. Саркози подержал дым в легких, потом мощно выпустил его в лицо уборщику-молдаванину. Тот сначала обиделся, потом рассмеялся. Стал вытирать пол своей рубашкой.

– Молдаванин, – сказал Мандела.

– Дикарь, – сказал Мандела.

– Нигга, – сказал он.

– А почему молчат англичане? – сказал Мандела.

Собравшиеся закивали. Седенькая женщина в красном платьице и с идиотской шляпкой проснулась, улыбнулась, и сказала только.

– Вы бестолковые.

– Бонд, – сказала она.

– Джеймс Бонд, – сказала она.

После чего снова заснула.

Зал взревел от радости.

Спустя час лучший агент британской разведки вылетал в Кишинев, чтобы найти и ликвидировать задолбавшего всех писаку Лоринкова. Президенты, состоявшие в тайном обществе, разъехались по домам. Убирать зал оставили латиноамериканцев. Они печально шаркали метлами, пока Уго Чавес, вынюхав дорожку на столе, не залез на него и начал речь.

– Братья эль латинос… – говорил он.

* * *

Звонок от Ее Величества Джеймс получил, сидя на унитазе.

Причем сидел он там довольно давно. Агент 007 никак не мог облегчить душу.

– Выходи, сраный торчок, – били в дверь посетители паба.

Джеймс страдальчески морщился, и читал Деррида, книгу которого всегда брал с собой в уединение. Так посоветовала делать ему королева. А уж у старушки житейского опыта не отнять! Совет насчет Деррида Ее Величество дала Джеймсу во время традиционного охотничьего бала в Ланкастере. Джеймс зажмурился, и вспомнил осенний лес, ржание лошадей и принцев, вкус виски, дымку над Лох-Несс… И, конечно же, Ее Величество!

– Запомните, Джеймс, – говорила она, догоняя лису.

– Любой сраный лягушатник лучшее слабительное, – говорила она, настигнув лису.

– Я лично без Деррида на толчок не сажусь, – говорила она, вынимая из-за пазухи трость.

– Флобер, Стендаль, конечно, не то, – говорила она, начиная пялить лису тросточкой.

– Ну, а Глюксман, это если серьезное расстройство, – говорила она, убыстряя темп.

– Эти французы придумали все самое плохое в мире, – говорила Ее Величество, пока лиса кончала.

– Включая организацию «зеленых», которые и запретили нам старую охоту на лис, оставив эту, ВЕСЬМА сомнительную, забаву, – сказала Ее Величество, пока лиса закуривала сигарету и откидывалась на подушку со счастливым видом.

– Так что увидел француза, убил француза, – говорила она, пока лиса не начинала ластиться к тросточке.

– А хочешь просраться, послушай француза, – говорила она, и они с лисой шли на второй круг.…

Джеймс покрятхел и слез с унитаза. На ногах остались пятна от ободка. Ни черта не получилось. Даже Деррида не помог, значит дело серьезное, знал Джеймс. Зазвонил телефон. Джеймс взял трубку, и вдруг почувствовал позывы. Надо бы написать об этом как-нибудь книгу, подумал он. Обо все випах, кого я знал. И чтоб по правде… И назвать ее… Ну «Голые люди», например, подумал он, чувствуя позывы.

– С вами будет говорить Ее Величество, – сказал голос то ли мажордома, то ли глашатая, Джеймс их вечно путал.

И вдруг почувствовал, что вот Оно, начинается. Но сесть, по протоколу, не мог… Джеймс стал переминаться с ноги на ногу.

– Бонд, – сказала королева.

– Поезжай в Кишинев и убей Лоринкова, – сказала королева.

– Это один чувак, он нас Затрахал уже всех просто, – сказала она.

– Я знаю, кто такой Лоринков, – просипел Джеймс.

– Я тоже почитываю сайты порнорассказов, – просипел он.

– Отлично, мой мальчик, – сказала Ее Величество.

– У тебя что-то с голосом, – сказала она.

– Деррида, – просипел Джеймс.

– Впрочем, уже все, – сказал он ясным, бархатным голосом джентльмена.

…дверь распахнулась, и эдинбургские пьяницы с удивлением увидели рослого красавца во фраке и без трусов, который вышел им навстречу с элегантной улыбкой.

– Бонд, – сказал он им.

– Джейс Бонд, – сказал он.

Джеймс улыбнулся и достал пистолет. Пьяницы бросились в рассыпную. Агент вздохнул и подошел к стойке, выпил. Позвонил в аэропорт и заказал билеты. Оператор долго не могла понять, куда нужно клиенту. Вотс зе факинг Молдоффа? – говорила она, – и поняла лишь с пятого раза.

В тот же вечер Джеймса по ошибке отправили на Мальдивы.

* * *

В Кишиневе Джеймсу Бонду не понравилось.

В городе было грязно, пахло говном, и какие-то идиоты красили все памятники в цвета национального флага Молдавии. Он – знал Джеймс, хорошо изучивший страну, где предстояла операция, – представлял собой трехцветное полотнище с какой-то птицей и сраным буйволом. Зато в Кишиневе Джеймсу понравились женщины. Они ходили нарядные, как самые дешевые лондонские проститутки. А еще албанские – Джеймс, побывавший в Албании с секретным заданием, знал, как выглядят албанские проститутки. Присмотревшись к кишиневским женщинам, Джеймс с радостью и правда узнал многих знакомых лондонских и албанских проституток. Но сейчас ему было не до того. Он доехал на троллейбусе, где его облапала кондуктор, до центра города и пересел на маршрутку, и та понеслась под гору по встречной полосе со скоростью 150 километров в час.…

Джеймс с удивлением глядел на выбоины и трещины кишиневского асфальта. На то, как дети спорят за право просраться прямо посреди песочницы с бродячими собаками. На нищих на главных проспектах… Потрясающая нищета, подумал он. Невероятная грязь, подумал он. Ну прямо Гаити гребанное, подумал он. В это время из-за угла на него выбежала курица с отрубленной головой, и запиской в перьях.

Развернув записку, Джеймс прочитал шифровку.

«… север… полшестого… восемнадцать раз провернешь… сблевани по кругу… в полночь тыква… а крысы на вокзале… когда гребнешь, позови… почему мамалыга сладкая… твоя вторая Лиза».

Сжал зубы, открыл дверь в подъезд, и осторожно сунул ключ в дверь квартиры Лоринкова.

* * *

Джеймсу Бонду понравилось в квартире писателя Лоринкова.

Она очень отличалась от всего остального Кишинева. В ней пахло розами, потому что везде стояли свежие розы, – было чисто, аккуратно, убрано, уютно, и не было проституток, молдаван, трехцветных флагов, и маршруток. Теперь понятно, почему у него на родине репутация изгоя и «белой вороны», подумал Джеймс. Аккуратно повесил зонтик с ядовитой иглой на вешалку, разулся, и прошел в комнату. Там, сидя за ноут-буком, сворачивал и разворачивал окна с порнографией 70—хх годов, плотный мужчина, по всей видимости, Лоринков.

Глядя на постеры фильма «Датские школьницы 1976», Бонд забылся.

– Здоровское порно, – сказал Джеймс, присев рядом.

– Семидесятые, – сказал Лоринков, не отрываясь от экрана.

– Женщины еще носили длинные волосы на голове, – сказал Джеймс.

– Умеренно брили промежность, – сказал Лоринков.

– И у них все было настоящим, – сказал Джеймс.

– Грудь, губы, задница, все было настоящим, – сказал Лоринков.

– Не то, что эти нынешние силиконовые монстры, – сказал Джеймс.

– Не то, что эти извращения нынешнего времени, – сказал Лоринков.

– Раньше как, – сказал он.

– Сверху, снизу, сзади, и спустить на мохнатку, – сказал он.

– И размазать, – сказал Джеймс.

– А то как же, – сказал Лоринков.

– Причем часами, – сказал Джеймс.

– А как выглядели женщины?! – воскликнул Лоринков.

– Господи, да порноактриса 70—хх годов выглядит свежее и красивее звезды кино 2000—х! – восклинул Джеймс Бонд в волнении.

– Нет, ну исключая Скарлет Йохансон и Шарлиз Терон, конечно, – поправился он под осуждающим взглядом Лоринкова.

– Исключая Терон и Йохансон, согласен, – сказал Лоринков.

– Нет ничего лучше порнографии семидесятых годов двадцатого века, – сказали они хором.

Лоринков в волнении вскочил, и пошел на кухню за выпивкой.

Джеймс огляделся. В огромном проеме между кухней и комнатой, на импровизированной барной стойке, стояли виски и ракы, вино и коньяк… Плавала в пузатом аквариуме не менее пузатая рыбка. На стекле было наклеена бумажка с надписью «Рыбка Евдокия». По стенам висели фотографии смеющихся детей, кроткой симпатичной женщины с железным взглядом («а ведь она даст фору Ее Величеству», понял Джеймс), и картины. В углу – десятка три книг, распечатка порнорассказа «Космический трах», скамья и штанга с гантелями. В большой зале мебели, за исключением огромной кровати, не было. Настоящий траходром, подумал с уважением Бонд. Над входом в зал висела табличка «Западно– и восточноевропейским интеллектуалам вход воспрещен».

Вот квартира Настоящего Интеллектуала, подумал Бонд.

– А семья, простите…? – крикнул Джеймс на кухню.

– На море, отдыхают, – крикнул в ответ Лоринков.

Вернулся в комнату с двумя стаканами, снял с подоконника виски, разлил.

– А вы, собственно, кто? – сказал он.

– Бонд, – сказал смущенно агент, вспомнив цель визита.

– Ну, Джеймс, – сказал он.

– Потрясающе, велкам, – сказал Лоринков.

Мужчины выпили. Врукопашную могу и не справиться, подумал Бонд. Хорошая форма Лоринкова стала для него неприятным сюрпризом.

– А что это вы такой… широкий, – сказал он.

– А разве с местными туземцами по-другому можно? – скзаал Лоринков, пожав плечами и потрогав с удовольствием бицепс.

– Верно, – сказал, вспомнив туземцев, сказал Бонд.

– Буду краток, – сказал он.

– Это фраза российского политика Путина, – сказал Лоринков.

– Пардон, – сказал Бонд.

– Не нужно французского, – сказал Лоринков.

– Дерридов этих, – сказал он с брезгливостью.

– Вы тоже их не любите? – сказал Бонд с радостью.

– А кто еще их любит? – сказал Лоринков.

Бонд кивнул. Королеве было бы приятно, подумал он. Способный молодой человек, подумал он. Да и порнорассказы тачает что надо! Жаль…

– Я прибыл Вас убить, – сказал он с огорчением.

– Бывает, – сказал Лоринков.

– А кто заказал, – сказал Лоринков.

– О-о-о, – сказал Бонд.

– Небось, Главного Общества Властителей Нашей Ойкумены? – сказал Лоринков.

– Что? – сказал Бонд.

– Так я ведь в курсе, – сказал Лоринков.

– Откуда.. – сказал Бонд.

– Что про… – сказал Бонд.

– Я по.. – сказал Бонд заплетающимся языком.

– Метопроциклодол, – сказал Лоринков.

– Мышцы немеют от него, – сказал Лоринков.

– А язык ведь тоже мышца! – сказал он.

Бонд, не успев объясниться, упал лицом вниз.

* * *

…очнулся Бонд, глядя в синее небо. Внизу шумели машины. Рядом стояли лыжи, трехлитровая стеклянная банка с чем-то прокисшим, велосипедное колесо, и печатная машинка «Ятрань» без каретки. Балкон, понял Бонд.

– Извините, Джеймс, – сказал Лоринков, сидевший рядышком на стуле.

– На балконе не так слышно, – сказал он виновато.

– Что вы собираетесь сделать? – сказал Бонд с улыбкой.

– Начать читать мне часовую речь о том, как вы раскусили наше ГОВНО, и сумели опередить меня? – сказал он.

– За мной придут миллионы, – сказал он.

– У нас длинные руки, – сказал он.

– Ну? – сказал он.

– Да, – сказал Лоринков.

– Я и правда собрался прочитать вам часовую речь про то, как раскусил ваше общество, и сыграл на опережение, – сказал Лоринков.

– Все злодеи одинаковы, – сказал Бонд.

Улыбнулся, кивнул и начал слушать, осторожно распутывая веревки на руках. Лоринков прокашлялся, отпил коньяку – зря, не стоит смешивать, подумал Бонд, – поставил бутылку на пол, вынул из-под коробки пистолет и выстрелил агенту 007 в лицо. Наступил на подергивающиеся ноги, с отвращение отвернулся, и, не глядя, еще раз выстрелил. Обернулся, лишь когда Бонд затих. Выпил еще, набрал номер.

– Дорогая, – сказал он…

–… Дорогая, – сказал он спустя час после того, как женский голос в трубке умолк.

– Я только что убил Джеймса Бонда, – сказал он.

– Что еще за хрен? – сказал голос с недоумением.

– У меня никогда не было парня по имени Джеймс Бонд, – сказал голос растерянно.

– Но все равно, я ценю… мой ревнивый Отелло, – сказал голос довольно.

– Гос-с-с-поди, это шпион, он собирался меня убить, – сказал Лоринков.

– А, – сказал голос, утратив интерес к трупу на балконе.

– Я надеюсь, в доме будет чисто, милый? – сказал голос.

– Не пей там много, – сказал голос.

Лоринков покачал головой и выпил еще. Снова набрал номер.

– Я убил его, – сказал он, даже не представившись.

– Хорошо, – сказал голос президента Медведева.

– Избавьтесь от трупа и ПОЖАЛУЙСТА… – попросил он.

– Сбавьте обороты, – попросил он.

– Меня и так уже слишком многие просят вас убрать, – сказал он.

– Я бы и сам с удовольствием распорядился вас убрать, – сказал он.

– Уж больно вы настырный мудак, – сказал голос.

– Вас спасает лишь то, что вы единственный русский писатель сейчас, – сказал он.

– Раритет России, – сказал он.

– Ну типа как последний медведь, или оставшийся литр нефти, – сказал он.

– Чудо природы, – сказал он.

– Учтите, я рисковал, слив вам инфо про Бонда, – сказал он.

– Ладно, ладно, – сказал Лоринков.

– Спасибо, – сказал он.

– Служу великой русской культуре, – сказал голос.

– Вольно, – сказал Лоринков.

Отключил связь и задумчиво поглядел на покойного. Прикрыл лицо тряпкой. Насчет тела он не беспокоился. Бродячие собаки в парке растащат труп на кусочки за час, знал Лоринков. Оставалось ждать вечера. Лоринков взял бутылку и вернулся в квартиру, коротать время. До наступления темноты было примерно два часа. Он покопался в дисках и выбрал «Глубокую глотку». Старый добрый, – словно Англия, – фильм, очень соответствовал моменту, знал эстет Лоринков.

Рыбка Евдокия всплыла и стала хватать пузырьки на поверхности воды. Это значило, что поднимается атмосферное давление.

Лоринков подумал, что будет дождь.

Серенький волчок

– А теперь перед нами выступит хор поэтических блядей! – воскликнул молодой человек в очках.

– Но вы особо не заморачивайтесь, это же всего лишь бляди, – сказал он.

– Как говорится, я лучше блядям подавать буду ананасную воду, – сказал он.

– А как там дальше, я уже не помню, – сказал он.

Зал, не обращая внимания на конферансье, гудел.

– Даня, Даня! – крикнул вдруг кто-то из гущи мата, дыма и перегара.

– А телки-то при понятиях? – спросили конферансье.

– Самые, что ни на есть, понятийные, поэтические, – сказал конферансье.

Ушел со сцены. Место его заняли примерно пять-десять – у присутствующих в глазах двоилось, – девушек с нервными лицами и решительными глазами. Они были бы похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров, подумал сценарист Лоринков, не будь их на шестнадцать-двадцать меньше, будь они мужчинами, и живи они в Баку. То есть, девчонки ну никак не были похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров. Поняв это, Лоринков покачнулся на стуле, и выпил еще водки. Девушки, взявшись за руки, стали нервно говорить по очереди.

– Если сегодня где-то зажегся свет.

– Значит его погасит Путин, – читала одна.

– Он придет, поглядит внимательными глазами палача.

– И погасит свет, – читала она.

– Путин, Путин, Путин.

– Проклятье России как Распутин! – читала она.

– Только без бороды и зовут Володя,

– А не Григорий и с бородою, – читала она.

– О, сколько крови в глазах государственных шлюх,

– Сколько муки в глазах отставных палачей, – читала она.

– То есть пардон, попутала, – сказала она под сочувственное молчание зала.

– Свет погас, мир цепенеет в темноте первобытного ужаса.

– Это Путин пришел и щелкнул выключателем, – читала она.

– Просто сделал щелк и мы все трусливо молчим.

– Пока где-то в Уренгое трахаются с нефтью нефтянники, – читала она.

– А дальше я забыла, – сказала она.

Зал зааплодировал. Крепко нетрезвый Лоринков краем уха уловил обрывки фраз.»… циальная поэзия… ули бы не… ГБ и фонд Сороса… спайка, она в трубах, а матка то совсем друго… завтра в стоке? говорят, один джинс… и лирой музу я успешно возбуждал…». Лоринков глянул на левую руку. Та сильно дрожала. Лоринков увидел, что на его руку глядит какой-то москвич в цветастом чулке на голове. Взял ножик с соседнего стола – на своем ему резать было нечего, – и пришпилил ходуном ходившую руку. Выпрямил спину. Раздул ноздри.

«Перфоманс, перфоманс, в рот», зашептались в зале.

Заговорила следующая девушка:

– Я проснулась, причесалась, поссала, – сказала она.

– Почистила зубы, вымыла руки, нанесла макияж, – сказала она.

– Выпила триста граммов кофе, снова поссала, – сказала она.

– От кофе ведь постоянно хочется ссать, – сказала она.

– Ссать и не спать, – сказала она.

– Я собрала сумку, придумала это стихотворение, – сказала она.

– Записала его на бумаге, сунула в кармашек сумки, – сказала она.

– Между прокладкой и счетом за электричество, – сказала она.

– И приехала в клуб «Билингва» читать этот стих перед пьющей публикой, – сказала она.

– Чтобы потом курить крепкие сигареты, пить кофе, слушать других поэтов, общаться, – сказала она.

– И вернуться домой на метро, – сказала она.

Вздохнула. Помолчала. Зал зааплодировал. Лоринков выдернул нож из руки и стола и осуждающе покосился на публику. Он не любил, когда поэтов перебивали.

– Зачем вы ее перебиваете? – спросил он публику.

– Она сейчас будет читать свое стихотворение, – сказал он.

– Володя, – сказала конферансье.

– Это и было стихотворение, так тебя разэтак, – сказал он.

– Это верлибр, – сказал он.

– Молдаване, – сказал он.

– Как же вы меня достали уже, – сказал он.

– Ты вымыл стаканы? – сказал он.

Сценарист Лоринков, вечерами подрабатывавший мытьем стаканов в клубе «Лингва», покраснел, заткнулся и пошел мыть стаканы под равнодушными взглядами москвичей. Покидая помещение, он услышал, как читает последняя девушка:

– Я сегодня нарядилась, прыг да прыг да хлоп да хлоп.

– В нашем доме появился замечательный холоп.

– Он и скот пасет и косит, и играет на трубе.

– У меня от его вида – потеплело все в п… де!

Зал взорвался аплодисментами.

* * *

…встав у стойки, Лоринков налил себе еще выпить.

– Хочешь пить? – спросил его бармен.

– Да, – сказал Лоринков.

– Так выпей воды, – сказал бармен.

– Я не собака утолять жажду водой, – сказал Лоринков.

– Все-то ты украл, – сказал бармен, и заставил Лоринкова вернуть мелочь в кассу.

– Даже этот ответ и диалог, – сказал он.

– Я постмодернист, – сказал Лоринков.

– Мне можно, – сказал он.

Поглядел на руки. Алели шрамы. Дрожали пальцы. Левая рука так вообще все дергалась, кисть ходила, как у капитана в фильме про рядового Райена. Да еще и рана начала синеть по краям.

Лоринков поправил воротник рубахи правой рукой, потянулся к бутылке.

– У тебя жена, дети, есть? – спросил бармен.

– Да, – сказал Лоринков.

– У тебя дома дети, жена, а ты тут такой муйней занимаешься, – сказал бармен.

– Заткнись чмо, – сказал Лоринков

– Что у тебя с руками? – сказал бармен.

– Натер, – сказал Лоринков.

– Дрочил, что ли? – спросил бармен.

Лоринков, не размахиваясь, ударил того бутылкой в висок. Бармен недоуменно глянул на помощника, прицелился, размахнулся, и только тогда упал, отключившись. Лоринков выпил еще. Случившегося не заметил никто, потому что в клубе уже дрались. Какой-то смуглый мужчина с чистейшим московским выговором швырял в публику пустые пивные кружки, в ответ в него летели столы.

– Бездарности и графоманы, – кричал мужчина.

– Ма-а-а-а-сквичи сраные! – кричал он с чистейшим московским акцентом.

– Гастарбайтер, – кричали в ответ люди.

Лоринков разбил бутылку об край стола, сунул в спину кому-то «розочку», припер забившееся тело к стойке, пошарил по карманам. Не почувствовав удара, опустился на колено, изумившись тому, что в глазах вдруг позеленело. Поняв, что пропустил слева, броском в ноги оторвал незнакомца от пола, швырнул в стену. Бросил вверх стул, – целясь в лампочку, – в темноте пополз торопливо под стол, прижимая левой рукой чью-то бутылку. Съежился в комочек, постарался выпить все залпом, отпихивал кого-то ногами, потом все-таки вылез, бросился в кучу мала, что-то еще пил, блеванул, снова ударили, бил кого-то, опять зеленое, вспышка, свет, да, не…

Играла, перекрикивая гул коллективной драки, музыка.

– Персонал Жесус, – мрачно пел солист «Депеш Молд».

Жесус, – пел он.

Казалось, что звал.

* * *

В тот вечер в планах сценариста Лоринкова посещение поэтического клуба не значилось. Он, напротив, побрился и даже ничего не пил, потому что должен был сдать очередную главу театрального сценария. В противном случае, – сказал дедушка Антон Палыч, нанявший Лоринкова несколько месяцев назад, – никакого Простоквашино не предвидится.

– В смысле, поедешь домой, в Молдавию, – сказал Антон Палыч.

– Все ясно? – сказал он.

– Конечно, Антон Ерофеич, – волнуясь, ответил Лоринков, всегда путавший имя босса, когда волновался.

– Палыч, – сказал Антон Палыч мягко.

– Мур, – сказал Антон Палыч.

Почесал за ухом очередной практикантке из театральной школы, постоял задумчиво у сцены, погрозил сценаристу мягко пальчиком, и ушел. Лоринков, оставшись один, вдохнул запах сцены.

Театр… МХАТ, МХАТ, тепло подумал Лоринков. Или «Табакерка»? Хер поймешь, Лоринков не очень разбирался в театрах Москвы, тем более, в их названиях. Он просто приехал в Москву несколько лет назад, и перебиваясь со спирта на водку, устроился куда-то сценаристом. Зачем он это сделал, Лоринков и сам не понимал. В прошлой жизни он был преуспевающим провинциальным маркетологом. Стоило ли менять ее на нынешнее существование? Лоринков сомневался. А еще крепко пил и писал сценарии для театра. Позже ему объяснили, что это театр имени Чехова, и что на пьесах Лоринкова здесь сколотили кассу и вернули пошатнувшуюся, было, репутацию. Неважно, думал Лоринков, мучаясь изжогой после баночного пива, главное, платили хорошо.

До тридцати пяти тысяч рублей доходили баснословные барыши, которые Лоринков заколачивал под руководством выдающегося актера и руководителя театра, исполнителя одной из ролей в гнусном совковом фильме «Чародеи». Лоринков так его и называл, – выдающийся актер и руководитель театра, исполнитель одной из ролей в гнусном совковом фильме «Чародеи», – потому что у Лоринкова была плохая память на советские лица. Еще Лоринков про себя называл его «Чародей хренов».

Этот «Чародей», – который заказывал сценарии для театра, – обладал суровым лицом римского патриция.

Значит, еврей, думал с неприязнью антисемит, – как и все бессарабцы, – Лоринков. Но старался думать об этом поменьше. Ведь гигантский заработок позволял не просто пить, сколько влезет, но и отсылать кое-что домой, жене и детям. За годы болтания в Москве семья стала для Лоринкова чем-то вроде Бога. Тем, что, – без сомнения, – существует; во что хочется верить, когда тебе плохо; и о чем стараешься не вспоминать, когда тебе хорошо. Напившись дешевой водки, Лоринков писал сценарии в комнатушке под крышей театра, где и спал, укрывшись куском занавеса.

– Сумрак сгущается над Ершалаимом, – сказал Лоринкову как-то «чародей хренов».

– Валентин Иосифович, чайку, – сказал помощник и принес чайку.

– Валентин Иосифович, – постарался запомнить Лоринков.

– В общем, Ершалаим, – сказал босс.

– И? – сказал Лоринков.

– Ну и что-то в этом роде, – сказал босс.

– Я хочу сыграть Воланда, но чтобы мы не отстегивали наследникам Булгакова, – сказал он.

– Так что сочините что-то в этом роде, – сказал он.

– А я вам, Володя, начислю в этом месяце сорок пять тысяч рубликов! – сказал он.

– А можно пятьдесят? – сказал Лоринков.

– Мне жить негде, я бы снял комнатушку, – сказал он.

– После работы стаканы в кафе мою, – сказал он.

– Ая-яй, – сказал «чародей».

– Испортил людей жилищный вопрос, – сказал он.

– Вижу, вы уже вживаетесь в роль, – сказал Лоринков.

– Ладно, полтишку начислю, – сказал босс.

– Иди, негр, – сказал он.

Лоринков побрел в каморку. Сел. Взял ручку, приложился к бутылке. Начал писать. Через пятнадцать минут рассмеялся. Выпил еще. Пил и смеялся, смеялся и пил. Хохотал во все горло. Словно молодой Горький, писавший в заключении – если верить долбоебу Пикулю, – смеялся Лоринков. Правда, он этого не знал, потому что не читал ни Пикуля, ни Горького. Он просто писал и смеялся. Последнее, что увидел Лоринков перед тем, как упасть у стола и вырубиться, были строки:

…любовь к порнографии, откляченным попкам

пухлым задам, ярко и розово торчащим

из освещенных парадных, подъездов

– назови как хочешь,

в общем, из мест, где ведут фотосессию, и куда

в самый разгар, врываются мины, влетает полиция нравов, немножечко соли

немножечко горько, как все по-английски! жалко, что только

в полиции нравов

нет конан дойла

девицы визжа убегают, на марше

спасите, спасите…

* * *

– Лоринков, Лоринков, вставай, Лоринков, – сказал рабочий сцены Родионов.

– Вставай, Лоринков, – сказал Родионов.

Лоринков, щурясь, сел. Потянулся к бутылке, глянул вопросительно на красильщика занавесов. Тот пожал плечами, показал в угол, где была полная бутылка. Лоринков, попытавшись встать, пошатнулся и упал. Уже все равно, подумал он, и просто пополз в угол. На красильщика тканей он старался не смотреть. Тот, – похожий на старинного колдуна, – бормоча, красил что-то в чане, потому что комната Лоринкова в театре была и ремонтной, и мастерской. Глотнув, Лоринков выдохнул. Смог встать. Увидел, что на столе лежат разорванные листы. Глянул вопросительно на Родионова.

– Тебя уволили, – сказал тот.

– Приходил Гафт, читал поэму, страшно ругался, – сказал он.

– Какой Гафт, какая поэма? – сказал Лоринков.

– Поэма? Средненькая, – сказал Родионов.

– Ты просто мне завидуешь, – сказал Лоринков.

– Все рабочие сцены мечтают писать стихи, – сказал Лоринков.

– Небось, тайком пописываешь? – спросил он.

– Тебя уволили, – сказал рабочий, мешая в чане ткани.

– Гафт это фамилия руководителя театра, – сказал он.

– Он просил пьесу, а ты написал поэму, – сказал он.

– Ясно, – сказал Лоринков, и встал на колени.

Долго и страшно блевал желчью. Рабочий, не глядя в его сторону, месил ткани. Лоринков утерся, встал, пошел к выходу.

– Бери мой тулуп, холодно, – сказал рабочий.

– Спасибо, – сказал Лоринков.

– И поэму забери, – сказал рабочий.

– Поэму оставь себе, – сказал Лоринков.

– Пригодится, станешь тут звездой, – сказал он.

– Мне все равно, я сваливаю, – сказал рабочий.

– В Пермь, – сказал рабочий.

– Знакомый еврей ресторан открыл, буду стены расписывать, – сказал он.

– Айда со мной, – сказал он.

– Не могу, я антисемит, – сказал Лоринков.

– Что, настоящий? – сказал рабочий.

– Нет, – сказал Лоринков.

– Но я бессарабец, и меня положение обязывает, – сказал он.

– А пьешь ты почему? – спросил рабочий, дергаясь лицом.

– Поэтому же, – сказал Лоринков.

– Я гений, и меня положение обязывает, – сказал он.

Допил бутылку. Швырнул в угол.

Молча вышел.

* * *

После увольнения Лоринков немного поработал руками. Он копал дачу бородатому мужчине, который представился Соколовым и постоянно говорил на латыни. Лоринков, знавший румынский – что мало отличается от латыни, – почему-то стеснялся сказать Соколову, что тот очень часто лажает. Потом драматург ставил забор пьяному хмырю, который все время говорил «однако» и предлагал брататься против НАТО, а потом обманул при расчете… Ишачил грузчиком в каких-то «толстых журналах», – хотя москвичи опять все напутали, журналы-то были тоненькие, в пол-книжки всего, – и вылетел без выходного пособия, потому что, как сказал один из боссов, «мы частная лавочка, и не хрен тут».

Потом стало совсем плохо и Лоринков жил в подъездах.

К счастью, на улице ему долго болтаться не пришлось. У Киевского вокзала, куда Лоринков, ослабев духом, собрался было идти, чтобы христарадничать, а потом попробовать вернуться в Молдавию, ему встретился бывший земляк. Драматург Еуджен Никитин, – как и все молдаване давно уже переехавший в Россию, – узнал Лоринкова, долго смеялся, снимал приятеля на мобильный телефон и слал фото на «Фейсбук».

– Етическая твоя сила! – восклицал Еуджен.

– Да знаешь ли ты, что ты уже пятый год как всемирно признанный гений?! – говорил Еуджен.

– Твои пьесы ставят во всех театрах мира, – говорил он.

– Ты признанный лучший драматург мира, – говорил он.

– Только странный и прячешься ото всех и пьешь, – сказал он.

– У нашего гения сложный характер, – процитировал он Лоринкову статью из какой-то газеты, вытащил ее из кармана.

– Идите все на… – сказал Лоринков.

– Ха-ха, – сказал Еуджен. – У нашего гения сложный ха…

– А ты что в Москве делаешь? – спросил Лоринков, открывший купленное Еудженом пиво.

– Да вот, приехал на Конгресс «Русско-Молдавские поэты и драматурги», организованный нашим выдающимся земляком, поэтом Кириллом Копальджи, да живет он сто тысяч и еще одну тысячу лет, – сказал Еуджен, глядя в приглашение.

– Зачем? – спросил Лоринков.

– Поучаствовать в Конгрессе «Русско-молдавские поэты, прозаики и драматурги: два берега одной полноводной реки», чтобы получить удостоверение писателя, представляющего молдавскую литературу! – сказал Никитин.

– Этого что, достаточно? – спросил, превозмогая тошноту, Лоринков.

– Ну конечно! – сказал Еуджен.

– Достаточно справки из общества «Молдо-российской дружбы» города Калараш, официально зарегистрированного участия в одном таком Конгрессе, ну, и для нашего выдающегося земляка, эфенди Кирилл бей Копальджи да славится он сто и сто раз, нужно подшестерить разок-другой, – перечислил он.

– Зачем? – спросил Лоринков, которого тошнило все больше.

– Как же, – сказал Еуджен, – ведь тут выдают удостоверения молдавских писателей и поэтов.

– Тебе тоже пора вливаться, – сказал он.

– Идите все на… – сказал Лоринков, – русско-молдавские поэты.

…и драматурги и прозаики, – послал он драматургов и прозаиков вслед за поэтами.

– И всех своих выдающихся земляков не забудьте прихватить, – сказал он.

– Кстати, – сказал Лоринков.

– Одолжи на пиво, – сказал Лоринков.

– Нет, я не дам тебе рыбу, – сказал Еуджен.

– Я дам тебе удочку! – сказал он.

– В смысле, устрою на работу, – сказал он.

– Какая рыба? – сказал Лоринков.

– Какая удочка? – сказал он.

– Я просил одолжить мне на пиво, – сказал он.

…Еуджен, – надо отдать ему должное, – не только одолжил Лоринкову 18 рублей 50 копеек на пиво, но и привел того в театр «Табакерка», где представил полному доброму человеку с улыбкой Чеширского Кота и повадками педофила. Тридцатипятилетнего Лоринкова это не испугало.

– Антон Палыч, вот вам Лоринков, – сказал Еуджен

– Представляете, он ничего не знает, – сказал он, пошептав что-то Антон Палычу в ухо.

– Вот чмо-с, – сказал ласково Антон Палыч.

– Будешь писать мне сценарии и получать за это… скажем… пятьдесят тыщ в месяц, а?! – сказал он.

– Антон Палыч, – сказал Лоринков.

– Благодетель, – сказал он.

– Да за пятьдесят тыщ я еще и всех твоих актрис трахать буду! – сказал он.

– Отставить-с актрис-с, мразь-с, – мурлыкнул Антон Палыч.

– Главное, пиши, пиши, Володя! – сказал он.

Улыбнулся, и ушел, махнув хвостом.

* * *

…закончив пьесу «Остроумный Остроум», – в которой в ироническом ключе рассказывалось о попытках советской псевдо-интеллигенции конца 20 века создать хоть что-то, отдаленно напоминающее Серебряный век, созданный русской интеллигенцией в начале этого века, – Лоринков встал, и отжался несколько раз. Дела шли все лучше. Он уже мог отсылать домой по пятнадцать тыщ рублей! Да и на выпивку в Москве – из супермаркета «Пятерочка», конечно, – хватало. Тряслись руки…

Вдруг в пустой зал забежал, прерывисто дыша, билетер Ян Шенкман. Они с Лоринковым часто спорили. Культурный человек, – считал билетер, как все культурные люди, – никогда не скажет вслух, что он гений, а просто скромно подумает это про себя. Ему казалось, что именно это причина их с Лоринковым разногласий. На самом деле она состояла в том, что Шенкман давно уже не пил, а Лоринков еще продолжал.

– Бегите, Володя! – крикнул билетер.

– А в чем дело? – спросил Лоринков, открывший бутылку паленого коньяку, и вовсе не желавший куда-то спешить.

– Ваши недоброжелатели! – сказал билетер.

– Они убедились, что против вас они всё же никто, – сказал он.

– Поэтому они хотят убить вас, выдать вашу пьесу за свою, и получить за это кучу денег, славу и почета, а еще колонки в «Огоньке», «Эксквайере» и «Снобе», – сказал он.

– Все то, что получили бы вы, не будь вы задроченным на своей якобы гениальности пьющим асоциальным психом, – сказал он.

Лоринков пожал плечами и выпил. Лучше еще выпить и дать себя убить, чем бежать куда-то ночью зимой, подумал он. Интересно, чем будут убивать, подумал он. Недоброжелатели, – кучка младших сценаристов театра, – ненавидели Лоринкова. Ведь он был лимитчик сраный, у него не было связей, он много работал, и не хотел ни с кем тепло общаться и дружить. В свою очередь, Лоринков презирал недоброжелателей за то, что не различал их – как по виду, так и по манере письма. Шутя, несчастный пьяница называл их «безликие новые сценаристы». Это страшно бесило ребят. И вот сейчас они, заперев все двери театра, поднимались по лестнице в зал, вооруженные до зубов… Лоринков слышал топот, и прикрыл воспаленные глаза. Вспомнил вдруг семью.

– Бегите, я вас прикрою, – сказал билетер, и вынул пистолет.

– Шенкман, Шенкман, – сказал Лоринков.

– Пристрелите меня, они вас за это к себе возьмут – сказал он.

– Не вечно же вам билетами торговать? – сказал он.

– В другой раз может я вас и пристрелил бы, – сказал билетер.

– Но сейчас, объективности ради, буду защищать, – сказал он.

Лоринков покачал головой. Билетер встал на край сцены с пистолетом в одной руке и кинжалом в другой. Он выглядел как человек, который просто так не сдастся. Тем более, он так и сказал:

– Просто так я не сдамся, – сказал он.

– Теперь понятно, почему римляне так долго возились с этой вашей Масадой, – сказал Лоринков.

– Это все ваш обычный антисемитизм, – сказал обидчиво билетер.

Вдруг в зале ярко вспыхнул свет.

– Один за всех и все за одного! – раздался крик.

Это оказался не Боярский, – как подумал вначале Лоринков, – но тоже житель Санкт-Петербурга. Лоринков, глазам своим не веря, покачал головой. Ведь на сцену забежал… декоратор Левенталь! То ли девочка, то ли мальчик, – существо в телогрейке и с винтовкой – встало оно перед несчастным пьяненьким сценаристом. Уже два человека хотят спасти меня, подумал Лоринков. Невероятно, как много доброжелателей, понял вдруг он.

– Бегите, Лоринков, – велел декоратор.

Лоринков пожал плечами. Вдруг в зал забежал седой бородатый электрик, Топоров. Его в театре все боялись, потому что он мог выключить свет и часто так делал, когда ему казалось, что пьеса – говно. С появлением Лоринкова в сценарном отделе свет в зале почти перестал отключаться. Ничего не сказав Лоринкову, электрик быстро развернул на сцене декоративный, – как лишь казалось раньше, – пулемет «Максим», зарядил ленту и дал короткую очередь в сторону входа. Оттуда раздались крики боли и негодования.

– Живо, Лоринков, уходите, а мы прикроем, – велел электрик.

– Там не только «новые сценаристы», – сказал он.

– С левого фланга еще местечковая группировка из виртуальной черты оседлости атакует, – сказал он.

– Всем, ну решительно всем вы насолили, – сказал он.

– Сука, на! А вот кому благовеста одесского?! – закричал, забежав в зал мужчина в римской тоге, иудейской кипе, и православном клобуке, причем во всем одновременно, и выстрелил в электрика.

– За Глеба, за Сталина, за Морева, за Родину, за «Опенспейс»! – крикнул он.

– Ты ударишь, я выживу, – сказал хладнокровно электрик, прицеливаясь.

– Я ударю, ты выживи! – сказал он, и очередь разорвала странно одетого человека на куски.

– Да уходите же! – крикнул он Лоринкову.

– Но… – сказал Лоринков.

– Вы – будущее русской литературы, – сказали хором защитники Лоринкову.

– Уходите, мы прикроем, – сказали они.

– А я пока сыграю, – сказал декоратор, и уселся за рояль.

Заиграл что-то печальное – фальшиво и бездарно.

– У-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у, – замычали защитники Лоринкова.

– У-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у, – угрюмо запели они в осажденном зале, и Лоринков сразу вспомнил балет, похороны вождей и концерты классической музыки.

– Господа, что это, право? – спросил Лоринков.

– «Торжественная увертюра», Чайковский, а что, – сказал недоуменно декоратор.

– Гм, – сказал Лоринков.

– А давайте… из Мары?.. – сказал Лоринков смущенно.

– Это любимая певичка моя, Мара, – сказал он.

Декоратор поправил очки и винтовку. Заиграл из Мары.

– Отправь мне пару писем, – запели защитники зала.

– Быть может, они нужны, – пели они.

– Кто менее зависим, – пели они.

– Тот первым уйдет с войны, – пели они.

– Налей мне немного Whiskey… – пели они.

Лоринков подошел к окну. Нащупал в кармане вдруг ручку какую-то. Странно, подумал он, всегда же прошу у кого-то ручку, своих нет… Вынул. Это оказался поломанный оловянный волчок, без одной лапки… Сын когда-то просил, Лоринков купил, да вот забыл отправить, а потом волчок сломался и отправлять уже не было смысла, а выкидывать жалко, и с тех пор вот в кармане… Сунул Лоринков фигурку обратно в карман. Оглянулся. Глянул в жерла винтовок, в лицо направленных. Иуды-декоратор и электрик оружие свое на драматурга развернули.

– А ведь, Лоринков, давно вас прикопать пора… – сказал электрик.

– Гордый больно… залупаетесь все время… – сказал он с ненавистью.

– Еще и мужик, сразу видно, – с болью сказало то ли мужчина, то ли женщина декоратор.

Забежали в зал атакующие… Липким комком дождевых червей копоишились «новые реалисты», и самые толстые и гадкие среди них – вор привокзальный Гешка Саздулаев да Серенька Шаргунцов. Замахали им иуды театреальные – вот он, мол, попался, драматург!

Но попятился Лоринков к стене, разбил стекло, и, царапая израненные руки осколками, выбрался на улицу… Убегая, слышал очереди, звон стекол, грохот взрывов. Уходил, оставляя на снегу кровавый след. Под утро, дрожа, притулился к к столбу какому-то у железнодорожного моста на краю чужой, холодной, омерзительно высокомерной Москвы. Колотило от усталости, похмелья, холода. Пугали шаги милицейских патрулей. Верещали, – поднимая горожан на утренний намаз – подмосковные муэдзины, шелестели отъезжающие от ночных клубов «Мерседесы».

– Господи, – сказал Лоринков.

– Господи, – сказал он.

– Пусто-то как… – сказал он.

– Что я здесь делаю? – сказал он.

Ничего не ответил Господь.

Загрохотали вдали товарные составы.

* * *

…оловянный волчонок стоял на самом почетном месте в доме.

В углу, на комоде в детской.

На этот комод Лоринков часто натыкался, когда затемно поутру заходил в комнату, полюбоваться сыном. Жена ласково журила его за это. Как будто не на утреннюю пробежку собирался, а на войну. После пробежки Лоринков долго плескался в роднике, возвращался домой не спеша, чувствуя, как заживает и наливается силой тело. За телом возвращался и дар. Лоринков время от времени – и все чаще, – садился за письменный стол, и тогда его хохот распугивал птиц, летевших в парк на ночлег.

Московские слаксы, сапожки и фирменную рубашку за 20 тысяч рублей Лоринков отдал в городской ТЮЗ, исполнителю роли Кащея Бессмертного. Не жалко. Единственное, о чем жалел Лоринков, так это тулупчик, – тот остался при бегстве из театра в окне, оскалившемся битым стеклом. Но Лоринков не очень переживал.

– Все неприятности Москвы начинались с отобранного у кого-то тулупчика, – знал Лоринков.

– Хоть она, Москва, и не верит слезам, – знал он, щуря сухие глаза.

В пустом тренажерном зале крутились сухими осенними листьями железные блины, сброшенные на пол. Леденила сердце вода в заброшенном бассейне. Крепли мышцы, закипала ярость. По утрам пели в лесу – в который превратился заброшенный парк у дома, – птицы. Вечерами чернел за окнами поиздержавшийся в разруху Кишинев. Какой он ни есть, но это мой дом, и другого мне не надо, знал Лоринков. Суровый и немногословный, вечерами он, на просьбу сына почитать колыбельную, – доставал книгу. Садился у изголовья.

– Низко нависает серый потолок,

– Баю – баю – баю, засыпай, сынок

– Засыпай, проснёшься, в сказочном лесу

– За себя возьмёшь ты, девицу-красу, – читал он.

Сопел, засыпая, мальчишка. Лаяли на улице бродячие собаки. Шумели, дребезжа, старые троллейбусы. Лоринков читал:

– Спит пятиэтажка, в окнах ни огня…

– Будет тебе страшно, в жизни без меня, – читал он.

Засыпал не видный с неба из-за разбитых фонарей и пропавшего уличного освещения Кишинев. Переливалась где-то огнями пьяная, сытая, набухшая деньгами и кровью Москва. Рос во сне мальчишка. Поднимали весенние воды ручьев хрупкие льды. Наливался гневом Лоринков. Вспоминал Москву. Вспоминал подходы, подъезды, и направления. Придет день ярости и возмездия, знал он. И очередная Великая Блудница падет, как и многие другие до нее. И на разрушенных остатках Кремля варвары станут пасти свой скот, а московские евреи с лицами римских патрициев – с ненавистью думал неисправимый антисемит Лоринков, – мыть ноги дочерям и сыновьям новых варваров.

Гладил сына по голове. Читал.

– Из леса выходит серенький волчок,

– На стене выводит свастики значок, – читал он.

–… дети безработных, конченных совков

– Сколько рот пехотных, танковых полков… – читал он.

В рассветах и закатах чудились ему всполохи последнего боя, из которого спасся он в Москве, а потом, – чудом, – добирался железной дорогой восемнадцать суток до дома. Туда, где уже и ждать забыли, и где дети поначалу дичились незнакомого мужика с щетиной и руками в шрамах. Лоринков прикрывал разметавшегося во сне сына, поправлял одеяло. Читал ему.

– Твой отец писатель, этот город твой.

– Звон хрустальной ночи, бродит над Москвой, – читал он.

– Кровь на тротуары просится давно

– Ну, где ваши бары? Театры, казино? – читал он.

– Все телегерои, баловни Москвы

– Всех вниз головою в вонючие рвы

– Кто вписался в рынок, кто звезда попсы

– Всех примет суглинок, средней полосы… – читал он.

Подходил к окну, глядел в сереющее перед рассветом небо. Спрашивал:

–… что ж ты, командир? Для кого ты создал

– Свой огромный мир? Грацию оленей,

– Джунгли, полюса, Женские колени,

– Мачты, паруса? Сомкнутые веки,

– Выси, облака, воды, броды, реки,

– Годы и века? – спрашивал он.

– Где он тот, что вроде, умер и воскрес,

– Из леса выходит, или входит в лес? * – читал он.

Оглядывался. Закрывал дверь в детскую, стараясь не шуметь. Одевался, и выходил из дома.

Входил, – словно воскресший, – в лес.

* Лоринков читает сыну стихотворение В. О. Емелина «Колыбельная бедных» и, – видимо, думая о чем-то своем, – произносит слова «писатель» и «театры» вместо авторских «рабочий» и «бары».

Ванькя

– Ванькя, а Ванькя, – крикнула бабка.

– Надысь, Ванькя, скалдобисся, – сказала она.

– Почепись от мурашей якись нахлюст, Ванькя, – сказала бабка.

– Дык от супони да на грозушку, – сказала она.

После этого бабке Акулине, учительнице русского языка на пенсии, надоело разговаривать, как трахнутой поленом об голову идиотке, и она перешла на нормальный русский.

– Внучок, Ванькя, – сказала она.

– Хватит уже сестру двоюродную трахать, – сказала она. – Танькя и так уже третий год в подоле несет.

– Нечего в нее своим хером немытым совать, – сказала она.

– Грех, – сказала она.

Ванькя потупился. Рослый, молодой парень семнадцати лет от роду, он лишь начинал ощущать себя личностью и мужчиной. Утренние поллюции, радостный, свежий секс с запыхавшейся Танькя, что прибегала к нему тайком на сеновал, крепкие, сочные ее уста… Все это было в новинку Ванькя, только открывавшему для себя первую любовь, первую плоть, первые сисечки возлюбленной своей, твердые и большие, словно те ведра, которые Танькя ставила под коровушку Акулинку. Коровушку-то Ванькя тоже смолоду оприходовал, – ну, когда еще не открыл для себя радостной, молодой плоти Танькя, – и приходовал ее все прошлое лето. Свежей травой пахла Акулинькя, косила радостным, чудным, неземным глазом назад, туда, где старался молодой Ванькя, переступала с ноги на ногу, мычала жалобно о чем-то своем, коровьем… Так прошло лето, а потом из соседней деревни пришла Танькя, сестра Ванькя двоюродная. Папка у Танькя был мент на пенсии, он пил много водки и это ему так понравилось, что он купил самогоноваренный аппарат и переехал с ним в деревню. Жену и детишек бросил. Взял с собой одну только Танькя. Он ее трахал, а она его обшивала да кормила, а когда пришел черед папани лечь в землю – Чубайс отключил электричество, и короткое замыкание дернуло тятю прям во время варки самогонки, – Танькя его и схоронила. Погоревала, дала всей деревне, чтоб, как водится, с почестями отпустили, да и пошла в соседнюю деревню, к бабке двоюродной Акулине. Та была баба зажиточная, коровушку имела, и тоже Акулиной звала, чтоб, значит, меньше запоминать надо было. Там-то, у бабки Акулины, Танькя и повстречала Ванькя. Стоял он горделиво, словно столб телеграфный, да перекатывал яйца в кармане штанов рваных, словно суровый мужик – желваки. Танькя, чувствуя, как ноги слабеют, встала у калиточки, зарделась смущенно, вспыхивая изредка особливо ярко, словно алая заря в проводах электропередач затерялась…

– Привет, я Танькя, – сказала Танькя Ванькя.

– А я Ванькя, – сказал Ванькя Танькя.

– Чего делаешь? – сказала Танькя.

– Стою вот, яйца катаю, – сказал Ванькя.

– Давай вместе катать, – сказала Танькя.

Зарделась… С тех пор и повелось. Только бабка Акулина в город, детишков грамоте учить, так Ванькя с Танькя на сеновал. Порицать их было некому, деревня умирала. Из ста домов населены были едва пять, да и то один – мышами да тараканами. Так что Ванькя да Танькя трахались себе на здоровье, ну, или трахалиссся, как говаривала бабка Акулина время от времени. Ох и доставалось им за это! Бывало выйдет Акулина во двор, увидит Ванькя на Танькя да как двинет вилами со всей силы! Так, пришпиленныя, до вечера у забора и висят, пока бабка не пожалеет…
Сам Ванькя был сиротинушка, папка его с мамкой отдали бабке на воспитание, да сами сгинули в водовороте России путинской, не иначе как спились или сзади трахались или повесились. – Нынче в России честному человеку путь один, – читал Ванькя статью из журнала «Огонек», что бабка по старинке выписывала.

– Или спиться или сзади трахаться или повеситься, – читал он.

– Вот такая муйня пацаны, – читал он.

Статья была словно железо каленое. Жгла руки, жгла мозг, глаза жгла. Может еще и потому, что печка в доме была сложена абы как – куево сложена, любила добавить филолог бабка Акулина, – и дым шел в избу. Бабка чинить печь не бралась и Ванькя запрещала. Ждала, что приедет из города еще один внучок ее, Санькя, тот, что устроился в журнале «Огонек» статья писать. Ну, про повеситься или спиться. Давно он с деревни уехал, Акулина тогда еще даже корову не купила… – Ты тоже Ванькя хорош Танькя по углам щупать, – говорила она осуждающе с печи.

– Ни один загс вас, охальники, не распишет, – говорила она.

– Ей замуж уж пора, найти дурака какого, – говорила она.

– А ты в город езжай, там брат у тебя есть, Санькя, – говорила она.

– Разыщи его, в ноги повались, уму разуму проси учить, – сказала она.

– Все лучше, чем в деревне буем груши околачивать, – говорила она.

– Тем более, что и деревенька-то наша вот-вот скалдобится, – говорила она.

– Из-за электростанции Чубайсковской, – говорила она.
Вспоминал об этом Ванькя, сжимал кулаки. Охала Танькя, ведь кулак Ванькя у ней в сраме был. Мычала, негодуя, корова Акулинка… Вся деревня – ну, бабка, Ванькя да Танькя, да коровка – знали, что зловредный Чубайс да губернатор Едросовский собрались деревню их, как бесперспективную, затопить, и на ейном месте гидроэлектростанцию построить. Бабка от мыслей об этом так нервничала, что взяла, да и померла! Пришлось Ванькя хоронить старую…

– А ведь гроба у нас нет, – сказал он.

– Сколотишь, Ванькя? – сказала Танькя.

– Еще чего, – сказал Ванькя.

– Я же ничего, окромя как грибы собирать да коров пялить, не умею, – сказал он.

– Колесом старую скрутим, да на погост покатим, – сказал он.

Так они и сделали. Катить старуху пришлось долго, руки да ноги непослушно выбивались, в грязи застревали… Валил густо снег, хоть и в июле дело было. Ну, да за день управились. На кладбище Ванькя прикопал старую чуть, чтоб волкам да лисам работы много не было, да трахнул Танькя. Обратно шел, думая тяжело, держал зад Танькя, – поскрипывающий из-за синтетических штанов нерусских, – в своей грубой руке, думал.

– Как же так, – думал он.

– Счастья нет, а я все живу, а зачем? – думал он.

– И почему все так серо и буднично? – думал он.

В избе Ванькя почаевничал да поссал в угол – чтоб до ветру на холод не выходить, – да стал собираться.

– В Москву, – сказал он на молчаливый укор в глазах Танькя.

– Да не реви, вернусь, – сказал он.

– Ишь, заныла, – сказал он ласково.

Сунул палец, корявый, землистый, в Танькя. Вынул, понюхал. Сладкой сученькой пахла Танькя, от страсти бабской подрагивая, трещали от искр электрических штаны китайские… Уходя, обернулся Ванькя. Стояли Танькя да корова Акулина, обнявшись, плакали. Вдруг рвануло плотину, закружило водовороты над деревенькой, затопило ее. Услышал последний крик баб своих Ванькя, садясь в поезд на пригорочке.

– Отольются вам, козлы, слезы баб моих, – думал он.

– Только кому это «вам»? – подумал он, уходя.

* * *

– Хороший вопрос, – сказал Ибрагим Дудаевич.

– И хорошо, что ты, молодой еще парень, думаешь об этом, а не о письках-сиськах, – сказал он.

– Значит, не равнодушен ты к Родине своей, судьбам ее, – сказал он.

– Да ты не дичись, угощайся, – сказал он.

– Только не чавкай козел ты сельский, – сказал он.

Ванькя набросился на еду. В дороге – пять дней – он не жрал почти. Ну, если не считать той курочки, и пары яичек, что Ванькя, одуревший от голода, забрал у московской фифочки и ее малолетней сучки лет семи, что ехали в соседнем купе. Курву и девчонку пришлось прирезать, и Ванькя навсегда запомнил ту густопопсовую теплоту крови, наползавшей по лезвию ножа, ту сиренево-бордовую мягкость сукровицы… ту… а дальше он запутался, потому что не знал и половины слов, которые выписывал из бабкиного «Словаря» какого-то пидараста Ожегова. Был у москвички-сучки еще и кошелек, но тот пришлось отдать двум ментам, что тормознули Ванькя на вокзале.

С тех пор ненависть, глубокая ненависть, поселилась в сердце Ванькя, – нервном, комочками, словно густая кукурузная каша, – к ментам проклятущим.
АИбрагим Дудаевич так и сказал:

– Это чувство, Ванькя, разделяет с тобой вся прогрессивная общественность, – сказал он.

– Ну та, которая на зарплате, – сказал он.

– Внештатники еще подумывают, – сказал он.

Говорил он улыбаясь. А брат Санькя, высокомерно молчал в углу. Ну, хоть на том спасибо, что привел к хозяину своему, думал Ванькя. Когда он, оборванный, голодный, постучал в дом братца Санькя, тот вовсе не обрадовался родне. Напротив, все делал вид, что не понимает ничего, и намеревался представиться Иннокентием, и уверял Ванькя, что тот хаты перепутал. Кстати, хата у братца оказалась что надо, вся золоченная, в портретах мужиков с бородками.

– Это не мужики, а Че Гевара, Маркс и Лимонов, – сказал братец, когда все же впустил Ванькя в дом.

– Деревня блядская, – сказал братец.

– Стой в прихожей, не вздумай паркет мне запачкать, навозное рыло, – сказал братец.

– Понаехали деревенские, а мест и так нет в столице, – сказал он.

– Ладно уж, раз приперся на мою голову… – сказал он.

Снял парчовый халат, сапожки кожаные, перстни, ожерелья жемчужные, часы в брильянтах, кокаин заботливо в кувшин японского фарфору пересыпал. Накинул тулуп, валенки, лицо сажей вымазал, горшок на голову напялил, самокрутку с плохим табаком в карман положил, модную татуировку промокашкой закрыл…

– Жажда братка ништо, – сказал он Ванькя.

– Имидж братка все, – сказал он.

И повез Ванькя на метро, заперев «порше» свой в гараже с хрустальными люстрами, в хозяину, уму разуму учить. А уж чего-чего, а ума у Ибрагима Дудаевича – как представил его Санькя братке, – было не занимать. Сидел он весь такой важный, в костюме, в башне под Кремлем, и смотрел на Ванькя, угощавшегося печеньками да фруктами из вазы для гостей.

– Делать-то что-то умеешь? – спросил он Ванькя.

– Виноват, никак нет, – сказал Ванькя, проглотив целиком грушу.

– Ну вот разве что грушу целиком заглотить могу, – сказал он.

– Отставить гомосячество! – сказал братка Санькя. – Этим и правда другой отдел занимается… – сказал задумчиво Ибрагим Дудаевич.

– Ну, а руками там или еще чего? – сказал он.

– Да нет, любезный, застегнись, я не то имел в виду, – сказал он брезгливо.

– Работать умеешь? – сказал он.

– Нет, батюшка, – сказал Ванькя.

– Не виноватый он, – вступился за братку Ванькя.

– Деревню их Чубайс, козлина, затопил, – сказал он.

– Были коровки, травка, птицы пели… все затопил, гад! – сказал он.

– Нет русской деревне воздуха из-за вафелов этих нынче! – сказал он.

– Тихо Санькя, – сказал, поморщившись, барин.

– Не на НТВ… там распинайся, – сказал он.

Подумал, закурил сигару ароматную – Санькя тенью со спичками метнулся, – выпустил дым смачный, жирный…

Сказал он Ванькя:

– Если ты ни хрена делать не умеешь, значит, одна тебе дорога, братец, – сказал он.

– В молодые писатели Российской Федерации, – сказал он.

* * *

…новые ботинки – которые братка Санькя звал почему-то мокасины, как будто Ванькя индеец какой, – жали, рубашка накрахмаленая похрустывала. Штаны тоже жали, но Ибрагим Дудаевич объяснил, что это такой в Москве «тренд» – когда штаты такие узкие, что яйца будто пополам режут, и шарфик на горле намотан.

– Оденешься по-людски, Ванькя, люди к тебе и потянутся – сказал он.

Оглядел Ванькя довольно, улыбнулся. Собирали они с Ванькя парнишку на слет молодых прогрессивных писателей, правду-матку про Россию резать, свежую кровь струей пущать. Одели парня как следует, мимике его научили правильной. Было одно «но». Поначалу Ванькя не очень умел лицо грустное делать при фразе «сегодня, когда русский народ на грани вымирания…», но потом Ибрагим Дудаевич догадался ему каждый раз при этом палец меж ягодиц сувать.

Так Ванькя и научился за Россию душой болеть так, чтобы душа вся на лице была.

В общем, во всем готов был теперь Ванькя.

Одно Ванькя смущало.

– Ибрагим Дудаевич, а как же книжки? – сказал он.

– Какие книжки? – сказал Ибрагим Дудаевич.

– Ну, это же писательский съезд, – сказал Ванькя.

– Как же я под писателя, да и без книг, – сказал он.

– А уморил, – сказал Ибрагим Дудаевич.

– А-ха-хахахахаха – сказал братка Санькя.

И так они посмеялись, и этак. И еще чуть-чуть так. Заразительно вышло, даже Ванькя посмеялся. Потом Ибрагим Дудаевич повертел пальцем, чтоб парень не слишком радостный на дело шел.

И Ванька полетел навстречу судьбе.…

в зале, прокуренном да проперженном, народу собралось много. Все они были, знал Ванькя, серьезными людьми.

– Кто на зарплате, кто на полшиш… на полставки, то есть, – сказал Ибрагим Дудаевич.

Сидели люди хмуро, смотрели исподлобья, как коровка Акулинка, когда Ванькя от ней к Танькя ушел. Неулыбчивые, желваками играют. Сидят, оперевшись на колени, на сцену смотрят, за Россию болеют. Видно, много Ибрагим Дудаевичу пальцем пришлось поработать, подумал Ванькя, глядя на лица собравшихся. От этих мыслей и рефлекторно сжавшихся ягодиц отвлек его шум на сцене.

– А сейчас выступит, – сказал конферансье.

– Простая русская женщина, – сказал он.

– Простая русская жена русского писателя простая русская женщина Лиза! – сказал. он.

Вышла на сцену баба в китайской кофте, итальянских сапожках, французской косметика, да позвякивая ключами от немецкого «Форда». Топнула ножкой. Сказала:

– Друзья, – сказала она.

– Сегодня русский народ на грани вымирания, – сказала она.

Зал весь, как по команде, сделал скорбное лицо. Нет, точно без пальца Ибрагим Дудаевича не обошлось, понял Ванькя.

А русская женщина русского писателя Елизавета начала читать свои одухотворенный стихи:

– Так шо ты питор, думаешь, мой муж не гений? – сказала она.

– Послушай бык ты че попутал на ха? – сказала она.

– Что, мой мужик не гений? Ах ты куй, – сказала она.

– Ты питор, вафла, мля, кончина, питор, – сказала она.

– Куятина ты, гнида, манавохи часть, – сказала она.

– Ты падла, любленная сзади мымра, – сказала она.

– Иди глотай вафлина вафли гопота, – сказала.

– За шкуркой на куй за своей чеши запула, – сказала она.

– Ты пирадасина возьми на клык, нуй ха, – сказала она.

– Мулида мчо урод надгон блевота, – сказала она.

– Алан, пидза, кусок куска говна! – сказала она.

Ушла со сцены, закрыл лицо руками. Взволнована, понял Ванькя. Зал грохнул аплодисментами. «Литинститут», «из дворян»,»… ледница Тургенева», «дворянка Емельянова-Сенчина» зашелестело в зале.

– А теперь… – сказал конферансье.

– На сцену выйдет открытие этого сезона съезда писателей России! – сказал он.

– Простой и аутентичный парнишка Ванькя!!! – сказал он.

Ванькя, робея и потея, поднялся на сцену. Зал недовольно зашумел. Ванькя уловил»…… надцатый в списке как надежда России»,»… батория достала, в Киев подамся, там кадры нарасхват», «второй раз урерту прокалыва…» – Сегодня, когда русский народ на грани вымирания! – крикнул Ванькя.

Зал замолк и все поморщились, потирая ягодицы. Ванькя собрался было читать речь, как вдруг из угла крикнул какой-то толстый мужик в, почему-то, шортах, слюнявчике как у младенцев, и тирольской шляпке, и звали которого все почему-то Димой, хотя на вид ему было явно за 50 лет и за 120 килограммов.

– Это что, русский?! – крикнул он.

– Это куйня на палочке! – крикнул он.

– Он говорит совершенно Обычно! – крикнул он.

– Одет нормально! – крикнул он.

– Где рубаха, лапти где? – крикнул он.

Зал засвистел. Ванькя растерялся, стал крутить головой.

– У меня знакомый есть с Сибири, Валерка Иванченко! – кричал толстяк.

– Так он хотя бы штаны в носки заправляет и украинскую фантастику читает! – кричал он.

– Или вот Серега Беляков, он вообще штаны под мышками крепит, – крикнул он.

– Или на меня поглядите! – крикнул он.

– И то прикол… а это что за куйня?! – крикнул он.

– Что, русский – обычный человек?! – крикнул он.

– Фашисты! – закричал он.

Зал взревел, полетели на сцену гнилые фрукты.

– Послу… – начал было Ванькя.

…но его утащили со сцены и жестоко избили.

* * *

Пришел в себя Ванькя в кабинете Ибрагим Дудаевича. Барин заботливо прикладывал к лицу Ванькя куски сырого мяса, срезанного с Ванькя. Били в углу грустно часы с кукушкой.

– Не справился ты Ванькя, – грустно сказал Ибрагим Дудаевич.

– Куевый из тебя рулевой дискурса русской деревни, – сказал он.

– Подставил меня и братку, – сказал он.

– Ку-ку, – сказала кукушка, и Ванькя с ужасом увидел на ней отрезанную голову братки.

– Впрочем, давно пора было его менять, – сказал Ибрагим Дудаевич.

– На кокосе, НТВ да колонках в «Русском журнале» совсем от почвы оторвался, – сказал он.

– «Выходя позавтракать свежей выпечкой в кафэ, я, представитель народа», – передразнил он.

– Гибнет Россия, – сказал он, и, почему-то, потер ягодицы.

– Ладно, сгоряча мы его так, – сказал он, толкая кукушку обратно в часы.

– Придется теперь самому за дело браться, писать что-то, – сказал он.

– А с каких куев? – сказал он.

– У меня же способностей писательских около нуля, – сказал он.

– У него, впрочем, тоже, – сказал он, кивнув на голову Санькя, которая никак не умещалась в часы.

– Ладно, Ванькя, – сказал он.

– Отправляю тебя Ванькя на понижение, – сказал он.

– Будешь ответственным за жж-сегмент рынка, – сказал он.

– Там ботва рангом пониже ошивается, – сказал он.

– Теплые жж-авторы, искренность, мысли всякие, – сказал он.

– Скучающие женщины пред и постклиматического возраста, – сказал он.

– Не подведи, урод, – сказал он.

– Последний шанс тебе даем, – сказал он.
Ванькя встал, и, прихрамывая, вышел.

* * *

В кафе, где собрались писатели рангом пониже, Ванькя понравилось намного больше. Публика здесь и правда была такая… более безобидная, что ли. Семейные программисты из Москвы и Киева со своими Мыслями и Шутками, ухоженные женщины из подмосковных дачных поселков, которым тоже Есть Что Сказать, – все они были так Ироничны, так Глубоки…

Да, это вам не коров любить, понял Ванькя.

Правда, сидел он в этом кафе мрачный, сжимал кулаки, и слова не вымолвил. Женщины были такие… фифы. Вот бы вас, сучки, в село к нам землю пахать, там бы вы у меня запищали, думал Ванькя, понимая экзистенциальное отчаяние главного героя книги Фаулза «Коллекционер».

– А вы почему такой грустный? – сказала вдруг Ванькя соседка, на которую парень и глянуть-то боялся.

– Яна Кетро, – сказала она и протянула руку, и Ванькя глянул на собеседницу.

– Ну то есть Марта Вагнер, – сказала она, и Ванькя едва не упал, ошеломленный ее красотой, чистотой и такой… ухоженностью.

– В принципе, без разницы, – сказала она, и Ванькя влюбился навсегда.

– Вы уже читали сборник моих рассказов, теплых, как уютный клетчатый плед? – сказала она.

– Вы… я… это… бля на ха… – бормотал Ванькя.

– Конечно, я пишу, а что еще делать простой домохозяйке? – сказала дама с очаровательной улыбкой.

– Простой домохозяйке с дипломом МГИМО, должностью финансового консультанта «Бритиш Петролиум», мужем-дипломатом, дедушкой-министром полпредства СССР и мужем-олигархом, и, конечно, двумя очаровательными бультерьерами, – сказала

она.

– Ну так а куля ебжысь-то в наху… – бормотал отчаянно Ваньякя, пытаясь найти тему для разговора.

– В глуши на Рублевке только и делаешь, что думаешь мысли, – сказала она.

– Я как-то ежа поймал, а он обосрался от страху! – вспомнил, вспотев, Ванькя хоть какой-то интересный эпизод из жизни.

– Вы знаете, кстати, что сумерки это трещина между мирами? – сказала дама.

– Я… не… куево… как бы.. мы… школу-то Чубайс прикрыл на ха… – бормотал смущенно Ванькя.

– Как говорит один мой знакомый Л., любивший когда-то мою знакомую З., как странно бывает когда ты идешь по тонкой линии между твоим сознанием и обыденностью и глядя в пропасть своей усталости от игр с болонкой в саду за домом ты пони… —

сказала она.

– Ептена… ды… ну ясен куй… ябла… – сказал Ванькя.

– Т-с-с-с, – сказала дама, положив пальчик на губы Ванькя.

Моментальная поллюция испортила единственные приличные джинсы Ванька навсегда. Неважно, подумал он. Все равно яйца жало, подумал он.

– Как вас зовут, незнакомец? – спросила дама.

– Ромуальд, – сказал Ванькя, стеснявшийся простонародного имени.

– Я вижу, что мы думаем одинаково… – сказал дама.

– Мы с вами эмоционально обнажены, – сказала она и Ванькя прикрыл ширинку.

– Хотите почитаю вам свои рассказы? – сказала она.

Полезла в сумочку. Вытащила книжку с яркой обложкой. Начала читать.

* * *

…в поезде, грустно пересчитывавшем шпалы на рельсах транссибирской магистрали, Ванькя пил крепкий чай и курил папиросы. Глядя в стекла ночами, провожая взглядом фонарики станций, уносившихся в небытие, Ванькя знал, что он никогда не будет другим. Изменился и постарел в Москве Ванькя, голова его поседела, как большой полярный филин, паутинкой трещинок по чашке разбежалась седина во волосам Ванькя…

Перекрасить волосы пришлось, чтобы Ибрагим Дудаевич не нашел.

Ведь Ванькя бежал из Москвы прямо с заседания жж-писателей, прихватив лишь позолоченные часы, да чемодан с деньгами, да вазу с кокаином, да паркет, из дома братки Санькя. Все это было заботливо сложено в чемодан.

В другом чемодане лежала Марта, которую Ванькя похитил прямо с вечеринки жж-писателей.

Хотя шли уже пятые сутки побега, она еще ничего не заметила, ведь Ванькя бросил ей в чемодан ай-фон, три сборника ее рассказов, и фонарик.

Но когда-нибудь возлюбленная очнется и поймет, что случилось, знал Ванькя.

Что же, знал Ванькя, стерпится, слюбится, как убедительно показал в фильме «Свяжи меня» один испанский режиссер-гомосек. Конечно Ванькя не умел еще похищать женщин и хлестать их, привязав к батарее, и заставлять работать на даче, и готовить есть, и собирать урожай, и связывать им на ночь руки и заклеивать рот скотчем, чтобы не вызвали подмогу…

Ну что же, ему многому еще предстоит научиться, знал Ванькя, высовывая лицо из тамбура и щурясь из-за ветра.

Ему еще долго ехать и щуриться.

Земля

– Слазь с телеги…. бывший, – сказали матросы.

– Ироды, – сказал Адмирал.

– Людей если и убивать… так хоть на земле… – сказал он.

– По-человечески… – сказал он.

– Слазь, слазь… – сказал самый звероватый матрос.

– Не человек ты… враг…. классовый, – сказал он.

Был он в брюках-клеш, кожаной куртке, с револьвером «Маузер» на боку, и ленты пулеметные к нему вокруг торса полуобнаженного обмотал. На голове с чубом непокорным красовалась бескозырка революционная. С надписью – «Патилетка в 3 года». И подпись – товарищ Ленин.

– Дайте хоть перекреститься, ироды, – сказал Адмирал.

– Крестись, ежеля хочешь, – сказал старший среди матросов.

Ухмыльнулся нагло, грудь волосатую почесал. Поймал в волосне вошь самую жирную. Щелкнул на ногте, от табака пожелтевшем. Сказал:

– Так и тебя, Адмирал… – сказал он.

– Ничего, за мой придет вся Россия, – сказал Адмирал.

– Нет больше твоей России, – сказал матрос.

– Наша Россия есть, – сказал он.

– А ежели желаешь на свою полюбоваться, то просим вниз, – сказал он.

Махнул рукой в сторону пирса. Там людей, стоящих в ряд, с завязанными руками, да камнями на шее, в воду у пирса сбрасывали. Горели огни революционного Мурманска. Еще кафе и рестораны горели, библиотеки и квартиры обывателей. Чтобы, значит, очищаем от старого мира, как завещал товарищ Ленин, которого буржуи заразили сифилисом через пулю эсерки Каплан. И за которого надо мстить.

– Отомстим за товарища Ленина! – крикнул кто-то из матросов, с набеленным носом.

–… – ничего не ответил презрительно Адмирал, перекрестился.

Встaл прямо, брезгливо губы поджав. На матросню, руки ему опять ремнями вязавшую, не смотрел. Профилем своим гордым перед матросней повернулся. Нехотя, но залюбовались паскудники Адмиралом. Хорош, хорош… Эх, да с евойной статью, да в красные бы да генералы… Но белый он, белый. Да и не генерал никакой, а Адмирал.

– Желаете передать что семье, товарищ бывший Адмирал? – главный по матросам его спрашивает.

– Передайте моей супруге Анне Семеновне в Париж, что все мое имущество завещено мною ей, – сказал он.

– И другой моей супруге… Катерине Михайловне Боярской… – сказал он.

– Что я люблю ее, и прошу простить меня за все обиды, ей нанесенные, – сказал он.

– Какой вы… любвеобильный… – сказал главный матрос.

Покурили… Пошли прямо по льду от берега вгбуль Баренцева моря. Метров на сто отошли, разыскали прорубь. Поставили перед ней Адмирала. Подняли винтовки. Прицелились. Завыл злой, северный ветер. Серое Заполярье смотрело хмуро. На небе, пролитым напитком «Тархун», плескалось злополучное северное сияние. Адмирал погдялел на него, вздохнул без страха.

– Хотите, Адмирал, – сказал вдруг старший матрос.

– Я прочитаю вам свои стихи, – сказал он.

Начал читать, не дождавшись ответа:

товарищи матросы солдаты и крестьянская беднота

слышите звук революционных пулеметов? тра-та-та

это раздувается пожар мировой революции

разливается по миру итогом ночной поллюции

мы зальем весь мир малафьей классово-обостренной

революция будет звучать так: пыщ-тыдыщ пыщ-тыдыщ

мы прорвем противоречий классовных гнойник словно прыщ

мы залечим вождя товарища Ленина шанкр сифилитический

чтобы и дальше разрабатывал планы на будущее мозг его аналитический

чтоб и дальше вождь мог с броневика своего речь произность

а по праздникам на елке песню про зайку-пролетария выводить

мы реки повернем вспять и горы сроем

мы всех врагов буржуазных партии уроем

но это все в будущем, а пока

не будет у нас лет семьдесят

простого хлеба и молока

– Ну, как? – спросил он.

– Говно-с ваши стихи, – честно ответил Адмирал.

– Пали!!! – заверещал матрос-поэт.

– По врагу революционной России! – зазвенел голосом старший матрос.

– По Адмиралу! – крикнул он.

– Пали!!! – крикнул он.

Грохнули винтовки. Помело снег по льду, бросило горсть в лицо Адмиралу. Тот стоял, не падал. Старший матрос подошел к нему. Сказал:

– В прорубь классового врага! – сказал он.

Обхватил сзади Адмирала, потащил к проруби. Адмирал вдруг потерял всяческое достоинство, стал вырываться.

– Эй, эй… что такое? – закричал.

– Господин Изимбеков, по сценарию такого нет! – кричал он.

– Мы же… сериал…! – кричал он.

– Про Колчака мля, – кричал он.

– Да что ж ты делаешь, ирод! – кричал он.

– Караул, группа, съемочная! – кричал.

– Да что ж ты тво… – крикнул он напоследок,

Ушел головой под лед. Матрос, глубоко дыша, оглянулся. Уставив пустые, накокаиненные глаза, в команду свою, и в тех, кто с камерами, мирофонами да осветительными приборами сзади шли, сказал:

– Вот так мля… со всеми… – сказал он.

Сел на снег. Зарыдал. Ахнула помощница режиссера, уронив стаканчик с кофе на лед. Крикнула:

– Изимбеков… сука! – крикнула она.

– Наркоман гребанный! – крикнула.

– Ты же нашего… да ты же «звезду» российского кино… – крикнула она.

– Самого Костю Хабенского… – кричала она.

– Да ты утопил! – кричала она.

– По-настоящему!!! – крикнула она.

Бросила группа к проруби. Да поздно. Непроницаемо чернела вода Баренцева моря…

…Адмирал не сразу поэтому заметил рыбу, которая к нему подплыла. Все-таки на глубине ста метров очень темно, да и погодные условия в Заполярье… Рыба светилась зеленоватым.

– C’est ça, мон адмираль, – сказала она.

– Мы тут все на глубине светимся, – сказала она.

– Захочешь жить, не так раскорячишься, – сказала она.

Вздохнула. Поплавала вокруг, задевая хвостом щеку Адмирала.

– А сейчас, – сказала рыба.

– Я почитаю вам свои стихи, – сказала она.

ты морячка я судак

ты рыбачка я ишак

ты в воде а я на суше

ты никак и я никак…

– Нет, – сказала она, подумав.

– Я, впрочем, другое хотела почитать, а это с корабля навеяло, – сказала она.

– Водные экскурсии к достопримечательностям Крыма, – сказала она голосом экскурсовода, проводящего морские экскурсии к достопримечательностям Крыма.

– Скажем, лучше вот это… – сказала она.

Закрыла глаза, стала декламировать:

Мамалыга лыга лыга

Мама лыга лыга мама

Мамалыга мамалыга лыга лыга

мама мама

лыга мама мама лыга

лыга лыгамама лыга

лыга мама

мама лыга

лыгы ма

ма лыга

лыга

лыгалыга мамалыга

мамалыга мамалыга

ла

малыга…

Откашлялась. Спросила:

– Ну как вам? – сказала она.

– Это мне наживкой навеяло, – сказала она.

– Мужики постоянно на мамалыгу пытаются поймать, – сказала она.

– На подсосе… – сказала он.

– Неплохие стихи, – сказал Адмирал.

– По крайней мере, только мне читали другие и гораздо хуже, – сказал он.

Помолчали.

– Скажите, а вы правда киноактер Хабенский? – спросила рыба.

– Ну… да… в смысле да, был, – ответил Адмирал.

– Слушайте, этот ваш мусор в «Улице разбитых фонарей», – сказала рыба.

– Казанова мля… – сказала она.

– Ну полный улет, – сказала она.

– Вы уж простите за мат… – сказала она.

– Дичаю, – сказала она.

– Гм… – сказал Адмирал.

– Не моги бы вы развязать мне руки? – спросил Адмирал..

– Конечно, – сказала рыба.

Пристроилась сзади, принялась обсасывать веревку жесткими губами. Когда Адмирал освободился, то сказал:

– Благодарю, – сказал он.

– А сейчас не могли бы Вы показать где верх, а где низ… – сказал он.

– А вы уверены, что не хотите остаться, – сказала рыба.

– Ну… – сказал Адмирал.

– Все дело в том, что я…. – сказал он.

– В общем я Вас обманул, – сказал он.

– Я не актер Хабенский, я Адмирал, – сказал он.

– Тот самый? – сказала рыба, помолчав.

– Тот самый, – сказал Адмирал.

Встал, отряхнул штаны. Достал из-за спины треуголку. Сказал цеременно:

– Адмирал Трех Морей дон Христофор Колумб, – сказал он.

– Очень приятно, – сказала рыба.

Полетала еще немного вокруг Адмирала, а потом сложила крылья и бросилась в воду. Адмирал вздохнул. Никогда, никогда он не видал летающих рыб. Путешествие обещало быть заманчивым. С бочки на мачте крикнули.

– Земля, земля!!!

…перед кораблями, грациозно покачиваясь, всплыла неторопливая туша Кубы.

Папахи на бровях

– А теперь, – сказал Иван Васильевич Чапаев.

– Я почитаю вам свои стихи, – сказал он.

Встал, надвинул папаху на лоб так, чтоб сросшихся, как бабочка, бровей коснулась, и, – поглядывая с пригорка на Днестр, – откашлялся. Ребята, – вся бригада чапаевская, – в ногах у командира легендарного сидевшие, слушали внимательно. Кто травинку задумчиво кусал, кто – руки за голову закинув, – в небо глядел. Анна Леопольдовна, медсестра отряда, чистила меланхолично пулемет «Максим» бельгийской сборки, да натирала лошадиную упряжь. Баба, она и есть баба, подумал Иван Васильевич – вот – вот белые погоней дойдут и порубают нас тут всех, а ей лишь бы пол помыть да манду протереть. На то она и баба, подумал. В лицо ветер ударил привольный – с правого берега Бессарабии. Поднял бурку комдива, отчего тот стал похож на диковинную птицу с черными крылами, бьющими вразнобой. Отряд молчал. Комдив сказал:

в тот день, когда на крыше дома взорвались огни

диковинным и жарким фейерверком

мы были с Вами, Анна, не одни

и пусть я щерился на вас берсерком

пускай валил Вас с ног одним ударом

кряхтя, потея, применяя жим,

французский

увы, мы с Вами больше не лежим

в том закутке, где накидали сена

для лошадей моих бойцы. они унылы.

голодны, потасканы и звезды

не отражаются в глазах

увы и ах

наш айсберг потерпел крушенье

нашедши в атлантических пустынных областях

Титаник свой под флагом белым запустенья

и знаете, сейчас, на палубе залитой

в мгновение все всепоглощающей волной

я Вам хочу сказать лишь – силуэты стерты,

мы – забыты

так дай присунуть

с тобой, в тебе и под тобой

мы поплывем неведомой медузой:

телесный цвет, конечностей четыре, две спины…

дорогу нам уступят ламантины

и бронированный лангуст укажет путь миграции —

туда, где все дельфины,

киты и котики бросают мяч

блестящими носами. о, как они игривы.

вери вери мач

туда, где плещутся белесыми телами

нарвалы, кашалоты и киты

и ты, и ты, и ты, тытытытытыты

и твои ляжки, белые, как у коровы

конечно, я о стеллеровой, ты

богиня антлантического региона. сама

подскажешь что и как, куда войти

и где прибиться

волной приливной, закачавшись у камней

и сладостным оргазмом мамифьеров —

так кличут млекопитающих французы, —

взорвемся, словно два фонтана из кита

о, две твоих груди. ну, что за красота.

ну, а еще пещеры

страсти, глубокий грот, где воздуха осталось для меня

немножко, о совсем чуть-чуть

буквально децл…

…Иван Васильевич отошел на свое место. Сел. Снял с головы папаху, не чувствуя ветра – так горело лицо. Смущенно не поднимал глаз от костра. Сказал:

– Ну как, робя? – сказал он.

– Недурно, – сказал Фурманов.

– Недурно? – сказал Чапай, сатанея.

– Тебя интеллигентишка, мне прислали жилы вынимать? – сказал он.

– Ты как товарищ скажи! – рубанул он.

– Хорошо али как? – сказал он.

Товарищ Фурманов пожевал травинку – жрать было нечего, за последние пять дней погони все зерно подъели, а местные давно в лесах попрятались, – и сказал.

– Хорошо, Чапай, – сказал он.

– Хорошо, товарищ, – сказал он.

Чапай кивнул, глянул на Анну Леопольдовну. Та, молча, собрала «Максим», блестевший в свете звезд, и поставила на пригорке. Вернулась в круг, задом крутя. Бойцы, хоть от голода и ослабли, смотрели на Анну Леопольдовну с товарищеским интересом. Блестел глазенками молдаванчик, отрядом на правом берегу подобранный. Сирота лет двенадцати, – из пролетариев, должно быть, – сидел на пепелище, да плакал. Взяли с собой его красноармейцы, из солидарности. Ну, а еще как консерву, если со жратвой совсем прижмет. Звали мальца Анатол, а фамилия его была Плугару. Ну, или наоборот. Чапай глянул с пригорка. Вышла Луна, осветила долину. Всадников пока не было видно. Но белые рядом, знал Чапай. Вот бы Гриша Котовский объявился, подумал Чапай…

– Вот бы Гриша… – сказал кто-то задумчиво.

Никто не поддержал. Отряд отступал вот уже несколько месяцев, после того, как армия товарища Буденного потерпела неудачу в буржуазной Польше. Чапай решил ошеломить врага неожиданным отступлением и ушел не на восток, а на юг, в Молдавию. Но в Бессарабии попал в засаду, бойцов потеряли половину… чудес не ждал никто. Тем более, все были коммунисты и материалисты, о чем дали клятву, вступая в партию во время одного из привалов. Почему-то, вспомнил красноармеец Сухов, им при этом пришлось целовать Анну Леопольдовну между ног. Повернулся набок, мотню раздувшуюся со стыдом прикрывая. Вспомнил…

Медсестра сидела на пне в лесу, через который отряд продирался с севера, и, раздвинув широко ноги, смотрела на бойцов с ласковой улыбкой. Тоже была ночь, но из-за яркой Луны – в Молдавии Луна светит страшно, и не уйти от нее никуда, – все было видно до волосочка. Тряпка скрученная, – Анна Леопольдовна таких из портянок нарезала и себе в жопу совала, и звала это по-французски, «стринги», – рядом валялась. Бойцы подходили по очереди к ней, становились на колени, и повторяли за Чапаем клятву коммуниста.

– Торжественно клянусь, – говорили они.

– Перед лицом своих товарищей, говорили они.

Только, почему-то, смотрели не в лицо товарищам, а прямиком туда – в чернеющую посреди белесых ляжек волосню, – после чего говорили:

– И да покарает меня партия за измену, – говорили они.

Затем Чапай клал на плечо бойцу шашку, и говорил:

– Да пребудет с тобой идеал Октября, – говорил он.

– Целуй, – говорил он.

Боец целовал шашку, а потом и Анну Леопольдовну прямо в срам. Вынув из промежья медсестры голову с мокрым лицом, ошалевший красноармеец получал от Анны Леопольдовны земляничку. Клала медсестра ягодку прямо новобращенному коммунисту в рот, и говорила:

– Ешь и пей, – говорила она.

– Ягода это и еда и питье, – говорила она.

– Символ диалектического материализма, – говорила она.

Бойцы жевали ягодки, переглядывались. Начдиву никто перечить не пытался. Его в бою пикой по голове паны шарахнули и скор был на расправу Чапай. Так, бывшего комиссара отряда, Янкеля Бабеля, который всю дорогу записывал историю легендарной дивизии, Чапай страшной смерти предал. А все картошка. Было у Чапая три картошки последние, – он ими заместо стратегической карты пользовался – так Янкель их скушал. Сырыми. Тайком. Может, и не поняли бы, кто, да на перевале у Реута комиссара стравило из-за воды сырой. И отряд, чернея глазищами на впалых лицах, глядел, как кружит в водах неглубокой речушки картофельная кожура…

– Вот значит как, – сказал Чапай, лицом белея.

– Ты, комиссар, за дело коммунизма борешься, – сказал он.

– Я… я не… – забормотал Янкель.

– Я художник! – заорал он.

– Мне все можно! – орал он, когда ребята его вязали.

Прикончить гадину вызвался лихой разведчик, Яшка Френкель.

– Я товарищи, – сказал он.

– Сам гниду кончу, за то, что он все трудовое еврейство… – сказал он.

– Опорочил в ваших глазах, – сказал он.

– Валяй, Яша, – сказал Чапай.

– И не ссы за трудовое еврейство, мы все понимаем, – сказал он.

Вынул из сумки Яша голову от щуки фаршированной, которую в Польше у семьи еврейских землевладельцев отобрали – они были не из трудового еврейства, так что Яша их убил, а дочку ихнюю трахнул да убил, – и натер ей ноги Бабелю.

…тот, сука, полз за отрядом пять верст, оставляя кровавый след, пока не отстал, всех их проклиная. Бойцы ежились, а Яша только смеялся. Белые были совсем близко, но комиссар разоблаченный добрую службу и сослужил. Отряд преследования нашел Бабеля еще живым и долго мучил – а первые крики несчастного отряд еще на правом берегу услышал. Лица менялись. Одна Анна Леопольдовна была спокойна, да только время от времени «стринги» из портянок в жопе поправляла. Косились на ее жопу бойцы, косились лошади. Но волю рукам да копытам никто не давал – все знали, что Анну Леопольдовну имеет Чапай. И что медсестра была его наложница, которую он нашел на остатках разгромленного трудящимися Зимнего дворца. Она полюбила мужественного большевика и отреклась ради него от своей аристократической фамилии: тем более, их всех вырезали. И колесила по стране за Чапаем, обучая его глаголам и спряжениям французского языка.

…Прошла Анна Леопольдовна в круг, села рядом с Чапаем и сказала:

– Хорошо, Чапай, хорошо, – сказала она.

– Прям Серебрянный век напомнил, – сказала она.

– Это как? – сказал Чапай.

– Да не парься, все равно они все умерли, – сказала она.

– Может, кто еще хочет? – сказала она.

Товарищ Фурманов откашлялся, и принял свое слово в политзанятии.

– Значит, немножко… про нас, и тяжкий бой который мы ве… – сказал он, смущаясь.

– Жги, комиссар, – улыбнулся Чапай.

Комиссар сказал:

полыхает красным огнем зарница

вдалеке румынская видна граница

за ней паны богачи и кулаки – жлобы

трудового народа не слушают жа-ло-бы

там они сладко пьют, вкусно едят и ебу… любят женщин доступных

в отличие от комсомолок как пик Коммунизма неприступных

там они ананасы и рябчиков на кострах жарят

раздувая огни мирового мля на ха пожара

а мы идем пятый месяц голодные злые худые как тени

о нас напишет в газете полка товарищ комкорр барятеньев

может быть ляжем костьми и умрем за народ

а, все равно помирать, в рот да и в в рот

так что скажу – Анна Леопольдовна, я от вас без ума!

Перевел дух. Продолжил:

ах Анна Леопольдовна дай мне этот день дай мне эту ночь

ты не уснешь, а если кто сказал что не стоит, так мля враньке

я для тебя не богат не знаменит и не комдив

не зампотыл не пулеметчик и не начдив

пускай сегодня я никто

и пусть твердят тебе – он не в ВоенСпецВКТО

но

дай мне этот день дай мне эту ночь

дай мне хоть один шанс и ты поймешь

я то что надо!

Замолчал. Глядел в глаза Чапаю с вызовом. Тот молчал, смотрел тоже молча, а потом опустил голову, и стал из черенка лопаты самотык всамоделишный для Анны Леопольдовны выстругивать. Сказал:

– Комиссар, скоро все смерть примем, – сказал он.

– Али не слышишь, как земля под копытами белых панов дрожит, – сказал он.

– Подумай, – сказал он.

Фурман, как в отряде комиссара любовно звали те бойцы, с которыми он харился, – топнул ногой, бросил оземь папаху. Крикнул:

– Стою на своем! – крикнул он.

– Раз комунист, делись с товарищем! – крикнул он.

Молчали бойцы. Трещал костер. Стругал Чапай. Смотрела в огонь Анна Леопольдовна. Сказал Чапай, головы не поднимая:

– Ну что же, – сказал.

– Раз крепко подумал, – сказал он.

– Иди, – сказал.

– Дай ему, Аня, – сказал.

Анна Леопольдовна встала, поправила трусы, сказала:

– On y va faire l’amour (идем делать любовь – фр.), – сказала она.

– И туда тоже, – сказал Чапай.

Анна Леопольдовна, сняв на ходу галифе и трусы, ушла на другой край холма, белея задницей, и взяв Фурмана под руку.

Чапай дунул на костер, дунул на звезды, дунул на Луну.

Стало темно в мире.

…белые догнали отряд рано утром, откуда не ждали – с левого берега. Бойцы даже и лошадей запрячь не успели. Так что никому и в голову не пришло взглянуть на тот конец холма, где Анна Леопольдовна, – сытая, осоловевшая, – утирала со рта кровь, а под ногами ейными валялся изломанный, как после колесования, Фурман. Отряд попытался было отбить атаку, но боеприпасы давно кончились. Кто-то, от страха обезумев – все помнили крики комиссара, белыми поруганного, – бросался с обрыва в реку, на конях. И тонули животные и тонули люди в водоворотах Днестра. Реки в водоворотах, реки коварной, как глаза молдаванки – вот она спокойна, а вот всполох, кружение и все, нет тебя, пропал. Кто-то, закрыв глаза, дрожа всем телом, снимал обувку и жал пальцем ноги босой на курок винтовки, в рот себе сунув. Несколько отчаянных навстречу белым бежали, размахивая оружием, но, конечно, сразу их никто не пристрелил, а дали пройти, а потом отобрали оружие и мучили.

К ночи следующего дня все было кончено. Чернели тела на земле, белели тела, всплывшие в реке, и зацепившиеся за коряги. Освещали все это Луна, да кошевар Микола с Полтавщины, которого привязали к столбу и подожгли.

Офицерик из белых ученый попался, про Тараса Бульбу читал…

.. утром следующего дня, когда от Миколы даже и дым не шел, и порывы ветра сбивали с него куски пепла, – как с полена обгоревшего, – выбрался из-под трупов красноармеец Сухов. Жалобно стеная сел, от боли страшной в голове кривясь. Рвало его кровью, ноги подламывались, когда к реке спускался. Там сунул в воду руки, голову. Чуть не упал, насилу рукой за куст удержался. Отполз на версту в сторону, спрятался под ивами, где холмы кончались. Вырыл там себе нору и отлеживался неделю, выползая за мясом, которое с пристреленной кем-то лошади срезал. Когда окреп, выломал палку покрепче, и побрел на восток, притворяясь глухонемым. На третий день пути поднял глаза от дороги и увидал впереди в дрожащем от жары воздухе две черные фигуры. Шел медленно, думал, не догонит, но – догнал, и пошел мимо, опустив глаза.

То были Чапай и Анна Леопольдовна.

Шли они легко и не таясь. Чапай – в костюме буржуйском, с короной золотой на голове и с пенсне на глазу, и тросточкой, на конце которой пудель скалился. Анна Леопольдовна – голая совсем, с большими золотыми кольцами в ушах, и необычно загорелая, с треугольником золотым наперед мохнатки, и с крыльями позади спины. Увидав красноармейца, заулыбались.

– Ну что, Сухов? – сказал Чапай.

– Погулял? – сказал Чапай.

Засмеялись они с Анной Леопольдовной смехом неместным, страшным, и птицы на другом краю поля, измученного засухой, в небо поднялись. Сухов шел торопливо, не поднимая глаз от дороги, мелко крестясь, подворачивая искалеченную саблей ногу. Ждал неминуемой смерти. Но слышал лишь смех, а потом и шаги Чапая с Анной Леопольдовной сзади стихли. Сухову бы свернуть в лес или в поле, но он знал, что не переживет ночи сам, поэтому он шел, шел, шел, Сухов шел, шел Сухов, шел, шел, шел, шел шел шел шел шел сухов сухов шел сухосуховсуховшелешелшелшелсухоше…

…до 1958 года бывший красноармеец Сухов, после резни вышедший к своим и выправивший документы на имя Якова Френкеля, – героя разведки Гражданской войны, единственного выжившего в дивизии Чапая, чью красноармейскую книжку он взял с изуродованного белыми Яшиного тела – жил, таясь как мышь, в пригороде города Орел. Он так и не стал разговаривать и это списали на травму от удара саблей белогвардейской сволочи. После создания государства Израиль и первой волны эмиграции лже-Яков сумел вырваться, и уехал.

С 1958 года он молчал и потел от страха в маленькой квартирке в Хайфе.

В 1978 году ветеран умер от сердечного приступа из-за неожиданного звонка в дверь.

Последним, что он увидел в дверной глазок, была папаха, надвинутая на сросшиеся брови.

Жой Цив

Смотреть на плиту было одним удовольствием. Лихо летали с одного конца на другой толстые, длинные макароны. Ждала их чуть сбоку кучка капусты, с вкраплениями лука. Слегка вяла от огня зелень. Шипели куски маринованного мяса. Все это летало, горело, шкворчало, смешивалось. Плита была миром, а молчаливый азиат с ножом – Богом. Он никогда не разговаривал. Я не очень люблю людей, так что никогда не смотрел на него. Предпочитал смотреть на еду. Кореец был ловкий и успевал обслужить чуть ли не 10 человек одновременно. Часто среди них стоял я – этот ресторанчик был в двух шагах от того музея Вены, где меня поселили работать писателем. По утрам меня будили туристы, которым меня показывали из-за жалюзи. Одна надежда была – что в номере нет скрытых камер. По утрам на Марияхикельштрасе, куда выходили окна номера, шли толпы туристов и, почему-то, школьниц в мини-юбках, и половина из них – с самого утра – держали в руках коробочки с корейской едой. Это меня так заинтересовало, что в первый же вечер я вышел из музея, пошел навстречу движению, и вышел к тому самому кафе. Где молчаливый кореец творил чудеса у плиты, пока его брат, ну или двойник, или клон, или просто другой кореец, принимал заказы. Они упаковывали с собой, что, с учетом моего нового клятого романа, из-за которого я и поспать-то толком не мог, было очень, очень удобно.

…Пламя под плитой вспыхнуло еще сильнее, мясо зашипело. И я вдруг услышал, о чем именно оно шипело.

– Белый снег, серый лед, – шипело оно.

– На растрескавшейся земле, – шипело оно.

– Одеялом лоскутным на нем, – шипело оно.

– Город трада-да-да-да, – шипело оно.

Когда до меня дошло, что мясо поет, и поет песню кумира всех перестроечных старшеклассников, певца Цоя, я уже стоял у дверей, с большой коробкой, в которой было много маленьких коробочек, палочки, салфетка, и три маленьких пакетика со специями. Сзади напирала очередь.

Пришлось возвращаться снова и снова.

…каждый раз, когда я становился напротив повара и следил за тем, как он готовит, его еда начинала напевать. Но все мои попытки узнать, чтобы это значило, были безупешны. Корейцы не понимали никакого языка, кроме корейского, а его-то я – конечно, Случайно, – и не выучил. Язык жестов они тоже не понимали, решительно. Но почему тогда их еда напевала по-русски? Может быть, все дело в эффекте чревовещателя, решил я. И сходил в этот ресторанчик аж три раза за день. Смотрел на еду, и слушал, как она поет. Пела, она почему-то, исключительно Цоя.

– После красно-желтых дней, – пел кабачок.

– Начнется и кончится зима, – включалось нарезанное соломкой мясо.

– Горе ты маааае тууууман, – подпевала им савойская капуста.

– Ниии пичалься гляяяди веселееееей, – завершал имбирь.

И даже интонации у них были такие же плаксивые, как у певца Цоя!

Я резко поднимал голову от плиты. Кореец стоял с каменным лицом, и его губы были неподвижны. Я все пытался разглядеть улыбку на его лице, но он был серьезен. Совсем как певец Цой.

– Вот итс мин фффак?! – спрашивал я.

– Мин Мин Гу мин! – отвечал мне он.

– Что… что ты несешь, – говорил я.

– Почему твоя еда Поет, чувак, – спрашивал я.

Он молча смотрел на меня и ждал. Очередь снова напирала, мне приходилось забирать свой пикантный суп, или лапшу – от которой меня уже тошнить начинало, – или блинчики по-таиландски или… или… За две недели я обожрался какой-то ужасающей флоры и фауны, которую они ловят на затопленных рисовых полях, и научился съедать половину перечницы, не меняясь в лице. Один раз даже как-то сказал, ожидая своего «риса по-королевски» – рис, почему-то, напевал «и если есть в кармане паааачка… сигарет» – в надежде втереться в доверие.

– А этот… Ким Чен Ир… – сказал я.

– Он вовсе ничего мужик, – сказал я.

– Он ядерный щит… Америка зло, – сказал я.

– Короче, чучхе, – сказал я.

Когда я попробовал рис у себя дома, то понял, что повар поперчил его в два раза сильнее обычного.

…помогли, как всегда, цыгане.

Ну, в смысле румыны. Ну то есть, какая разница, это ведь все равно цыгане. Собственно, я позже корейцам так и объяснил.

– Цыгане это как румыны, только концентрированные, – сказал я.

– Конечно, румыны никогда в жизни с этим не согласятся, – сказал я.

– Но ведь и цыгане будут против, – сказал я.

– Главное, никогда не говорите об этом румынам, – сказал я.

– Вернее, даже так… – сказал я.

– Никогда не говорите румынам, что это я вам сказал, – сказал я.

Да, мы тогда уже разговаривали. А все румы… ну, цыгане. Они осадили это кафе, требуя срочно помочь погорельцам, которым нечего есть, пить, нет денег на операцию и вообще на билет домой. Тыкали в кассира обрубками ампутированных ног, плевали слюной из забитых язвами ртов, показывали пропитанные гноем бинты, липли к прилавку, залезали на посетителей… Чем-то это напоминало осаду Вены турками. Ну, корейской Вены румыно-цыганскими турками. И, как всегда, империи пришел на помощь славянин. В старину это был Собецкий – правда, моим корейцам это ничего не сказало, а сейчас – я. Весь этот гвалт мешал мне прислушиваться к пению, которое издавали продукты – «а мы сажаем алюминиевые агурцы», вполне ожидаемо напевали огурцы, – и мне попросту надоело. Я повернулся и сказал:

– А ну пошли на ха, – сказал я на хорошем румынском.

– Черножопые, – сказал я.

И вылил на одного из них плошку кипящего масла. Бедняга завопил и прикрыл лицо руками. Слезала кожа, а один глаз побелел, как у сваренной рыбы. Цыгане сразу успокоились и ушли, взяв пострадавшего под руку. Думаю, они восприняли это как манну небесную – на одного слепого, настоящего! – в таборе стало больше. Больше инвалидов, больше сборы. Это как шоу-бизнес. Все очень жестко и честно, как написали про шоу-бизнес в журнале «Птюч», который я читал, когда был молод, и мне было интересно хоть что-то читать. Я посмотрел в спину последнему уходящему погорельцу, после чего повернулся и стал пристально смотреть на свое «жаркое из дракона». Мне хотелось верить, что он не лаял и не мяукал. Но они так мелко все нарезали, что никакой уверенности у меня не было.

– Жой Цив, – сказало жаркое.

– Ой, ну в смысле, Цой жив, – сказало оно.

– Давно не говорил по-русски, – сказал он.

– Да на меня смотри, – сказало оно.

– Я и есть Цой, – сказало оно.

Я поднял взгляд. Со мной разговаривал кореец-повар.

…Конечно, я не сразу поверил в то, что он и правда Цой. Ну, знаете, внешне ведь он выглядел совсем по-другому. Но Витя сказал, что это все годы он упражнялся выглядеть по-другому, и совершенно меня убедил. Он просто-напросто закрыл двери забегаловки, – которая из-за румыноцыган совсем опустела, – и сказал:

– Эти попрошайки, – сказал он.

– На нас каждый месяц набег устраивают, – сказал он.

– Откупаемся и клиентов теряем, – сказал он.

– А ты помог, так что… – сказал он.

Взял в руки гитару, залез на стойку, ударил по струнам, и сказал.

– Сейчас я спою тебе со своего нового альбома, – сказал он.

– 2013 год, между прочим, – сказал он.

Другие корейцы начали монотонно подпевать и выстукивать мелодию поварешками. Витя Цой заиграл. Начал петь.

белый снег. тра-да-да.

серый лед. тру-ду-ду.

да идите. вы все. тра-да-да.

в манду.

серый лет. бигуди. алюминий.

огурец!

если ты. не со мной. значит ты.

холодец.

мы сажаем. тебя. на брезент. на поля.

так какого же. бля.

ты не сел. гондурас.

серый снег. белый лед. группа крови.

рукав.

кстати знаешь. ли ты. кто по паспорту.

Ахав.

он конечно. был жид. он конечно пархат.

и обрезан. он был.

значит хрен. маловат.

красно-желтые. дни. все мелькают. вдали.

только мы. с тобой.

третий тайм. повели.

жизнь она. как хоккей. жизнь она. как футбол.

что ты смотришь. на меня.

и молчишь. звездобол.

подоконник. окно. молчаливый. протест.

фотосет и мафон. роке-н-рол

рокен-фест

старый мельник, в манде. и нашествие, млять.

может хватит, туби-ду

на покойных. гулять.

может хватит. в поле ссать.

и в палатке. скрестись

из горла. пиво жрать.

изучать. потолок.

хватит волосы не мыть.

хватит кнопки. клепать.

хватит песни. сочинять.

изучать. потолок.

прицепился. потолок. ничего. труби-ду.

я сейчас. на ха мля. еще рифму. найду.

старый рокер. вперед. бунтовщик. тру-би-ду.

да иди ты со своим. соцпротестом. в туби-ду.

трада-да-да-да-лалалалалалааааааа

Бренькнул по струнам. Глянул на меня. Спросил:

– Ну как, – спросил он.

Я посмотрел на Витю Цоя внимательно. Он был взволнован. Конечно, мне не понравилось. Гитарное звучание можно было бы сделать жестче. Убрать цимбалы. Добавить перкуссии. Но… Ему казалось, что он написал шедевр. И я боялся его обидеть. Все художники такие. Им всегда кажется, что лучший период их творчества – нынешний период их творчества. А я, как и все надоедливые фанаты, вечно прошу их исполнить «Естердей» в 2008—м году. Так что я сказал:

– Гениально, – сказал я.

После чего добавил:

– Витя, а сбацай «Группу крови»? – сказал я.

…после того, как он сбацал на бис десятый раз «Красно-желтые дни» а мы с кассиром напились и подрались – гаденыш все норовил провести удар коленом в печень, – и снова помирились, мы с Витей славно посидели. После первой бутылки виски он рассказал мне, что в 1989 году вовсе не врезался в грузовик.

– Понимаешь, – сказал он.

– Я ехал на Жигулях, и тут такая тоска навалилась, – сказал он.

– Совок, – понимающе сказал я.

– Да нет… концерты, пластинки, куе мое… – сказал он.

– А я ведь был кочераг, а кто был кочегар, – сказал он.

– Тот кочегар по жизни, – сказал он.

Плеснул «жидкого дыма» в огонь для шашлыков, потом налил еще.

– Короче, я подобрал какого-то волосатого козла с гитарой, – сказал он.

– 20 лет, perestroika, рокин-рол, поколение бунтовщиков, – сказал он.

– Джинсовая куртка, варенки, пиджак с плечиками, – сказал он.

– Он когда увидел, что его подвозит сам Цой, офигел, – сказал Цой.

– Ну, я ему расписался на пластинке, а он мне за это отсосал, – сказал он.

– Ну и когда мы закончили, я дал ему по башке монтировкой, – сказал он.

– А почему не сразу? – сказал я.

– Надо было дать человеку насладиться последний раз в жизни, – сказал он.

– Бросил тело на переднее сидение, разогнал, и вывалился из тачки, – сказал он.

– Машина – в столб и загорелась, а дальше ты знаешь, – сказал он.

– Ну, а я автостопом добрался до Вены и прикупил ресторанчик, – сказал он.

Я выпил, подумал немного.

– А вернуться не хочешь? – сказал я.

– Что я делать буду? – спросил он.

– Петь на Рождественских вечерах Пугачевой? – сказал он.

– Почему нет, все советские рокеры там поют, – сказал я.

…В полночь он приготовил закуски – было что-то из бамбука и крыс, – и снова налил.

– Ну, а ты, – сказал он.

– Я ведь слежу, читаю, – сказал он.

– Да вот, переключился на малую форму, на поэзию, – сказал я, стесняясь.

– А чего? – сказал он.

–… а, геморрой, – с пониманием сказал он, когда я замялся.

– Хочешь, почитаю что-то из своего? – сказал я.

…пришлось залезть на стойку. Витя Цой зажег спичку и водил ей взад вперед. Пьяные в жопу корейцы почему-то подпевали, и, почему-то, подпевали на корейском. Было так круто. Я даже почувствовал себя «звездой». Витя чиркнул новой спичкой.

Я сказал:

женщины во мне бывают маленькие и статные, полногрудые

и с грудями маленькими, как точки китайской гуаши

на покарябанном стальным пером листе рисовой

или какой другой

бумаги

во мне живет бабушка, которая заставляет спать в обед

мама, поэтому я прилежно завтракаю до того как выкурить сигарету

тетя, поэтому я бросил курить

Света – рыженькая такая, поэтому я знаю секрет сооблазнения

ха, три конфеты «Красная шапочка» и любая твоя

женщины живут во мне похотливые, разговорчивые, с матерком

с ветерком, лихие

лопоухие

думаешь, добавил лопоухих для рифмы? а вот и нет

почитай Кейт Кинси, «Как стать секс-бомбой»

самые развратные женщины – с оттопыренными ушами

оттопыримся, расстопыримся по полной, милая,

давай же

раздвинь свои уши, раскрой рот пошире, женщина, которая

живет во мне, жаждет тебе засадить

в Молдавии в деревнях старики и старухи

в рубахах вышитых орнаментом Солнца

блядское Светило! оно ненавидит меня, а я его

но мы оба любим Ван Гога и подсолнухи

ладно уж, ради подсолнухов…

так вот, старики и старухи говорят после стаканчика первого в этом году вина

вот что:

– оральный секс это стремление мужчины подчинить себе женщину

потому что рот дырка для говорения

а не для хотения

и сунув в дырку для говорения орган хотения

ты приводишь ее, красавицу

к полному подчинению

приводишь —

словно полноприводную, приводную и вообще водную…

и вот, снова мы о воде

оказывается, эти старики и старухи вовсе не старики и старухи, одетые

в рубахи солнца

а психоаналитики с клеймами лучших университетов

тавром наилучших институтов, и они прячутся в замшелой мглистой земле

выползая только по весне

чтобы прогреть свои лишенные кровеносных сетей тела

и заблуждений – души

они часто снятся мне в самых кошмарных снах, когда я лежу с открытыми глазами

под орехом во дворе дома моей умершей бабушки

не спи под орехом, говорит она сердито, дурные мысли в голову полезут

мне нечего терять, смеюсь я в ответ

а теперь следите за указкой – куда она ползет,

правильно, снова о женщинах

я предпочитал брюнеток, потому что у них хоть сразу видно – есть усы или нет

с блондинками вечно морока

соблазнишь, подцепишь, полезешь целоваться, а там усики

конечно, и с брюнетками ты не застрахован на все сто

помню, с одной целовался, а у нее верхняя губа была бритая

клянусь рукой Бога

с рыжими вообще все не до конца понятно

мне кажется каждая рыжая женщина в глубине души —

ненавистное Солнце

но я терплю и рыжих женщин

конечно, ради подсолнухов

моя жена этого не понимает, и говорит, что я неразборчив

во всем: в еде, в книгах, в женщинах

еще говорит, что я удивительно всеяден

и мол, поэтому, я – следующая ступень эволюции,

потому что люди

стали людьми

потому что были

среди обезьян

единственные всеядные:

обезьяны, жравшие только растения, обрекали себя на гибель зимой

когда растения вяли и умирали, а

обезьяны, пристрастившиеся к мясу,

рисковали сдохнуть от голода, если дичь не ловили

и только всеядные выжили – могли и так, и так

что называется, повернись к лесу передом, ко мне задом

ну, или по-другому: наш пострел везде поспел

Хомо Сапиенс все успел

но эволюция-то продолжается, говорит жена

сердито рассматривая рыжий волос на моем плече,

и теперь должны выжить лучшие из лучших, – те,

кто всеяден не только в прямом, но и в переносном смысле

всеядные пожиратели не только пищи, но и нематериального

так говорит жена

много чего она еще говорит —

что взять с шатенки

…прочитав, я понял вдруг, что волнуюсь. Сердце билось очень часто.

Витя Цой встал и начал мне аплодировать.

– Ну, как, – сказал я.

– Гениально, Володя, – сказал он.

Потом добавил:

– А сейчас сбацай роман про цыган и вино, а? – сказал он.

…когда мы нажрались окончательно, Витя отрубился прямо за столиком. Я смотрел на его черную шевелюру, нисколько не поредевшую за эти годы. На набитые руки каратиста. На джинсы-варенки. Мне казалось, что я снова оказался в детстве и, глядя на черное, непроницаемое небо Заполярья полярной ночи, слышу песни про пастуха и звезду. Мне даже слышалось потрескивание магнитофона «Дагестан»… А ведь именно с Цоя и «Битлз» я стал слушать современную музыку, понял вдруг я. Не самое лучшее начало, но… Многим повезло еще меньше, вспомнил я песню «Леди ин ред». Интересно, в какой закусочной Вены подрабатывает Ленон? Наверняка, он куда счастливее Маккартни. Вот кому не повезло. Ведь бедного дурачка заставили отрабатывать до самой смерти, подумал я. Горе ты мое, туман, подумал я. Не печалься, гляди веселей, подумал я. Встал, оглядел кафе, полное заснувших пьяных корейцев. На желтой плитке они выглядели как черные мухи на липкой ленте. Сунул в печь салфетку. Поджег от нее занавески. Бросил пару горящих скатертей на пол. Открыл бутылку виски и стал было разбрызгивать, но потом пожалел, и закрыл бутылку. Вышел, запер дверь на ключ. Бросил его в урну. Ушел.

…у себя в аппартаментах открыл окна, и стал любоваться на пожар и то, как его тушили. Настроил на ноут-буке радио. Заиграла музыка. Это был Бетховен.

Я закрыл окно, открыл бутылку, и сделал громче.

Самый темный час – перед рассветом

– Сколько еще ты будешь притворяться, Иоганн? – сказал Вальтер.

– Ты это о чем, Вальтер, – сказал Иоганн.

Лениво потянулся, зевнул. Подвигал лопатками, а рукой за спиной незаметно потянул пистолет из-за пояса.

– Ну как же, ты только и делаешь, что долбишь о морали эсэсовца, – сказал Вальтер.

– А сам постоянно бегаешь к местным девкам, – сказал он.

Хохотом Иоганн скрыл щелчок предохранителя. Толкнул пистолет поглубже за пояс. Наклонился вперед, и налил. Поднял рюмку.

– Бабы везде бабы, – сказал он.

– Если, конечно, они нужны тебе как бабы, – сказал он.

…выходя из избы Вальтера, Иоганн отлил прямо с крыльца, одобрительно посмеиваясь диким выкрикам из освещенных окон. У ворот чернела фигура охранника с автоматом. У ворот, Иоганн со всей силы метнул к горлу тупого верзилы руку с ножом. Когда вечер закончится – а случится это под утро – кровь уже почернеет и застынет, а лицо солдата под каской оцепенеет. Свалят все на партизан. Тех самых, которых еще нет в этой прибалтийской глуши, и которых еще предстоит организовать ему. Советскому разведчику Имя Фамилия, чьи имя и фамилия так засекречены, что он даже про себя их не произносит. Которых нет. А кто есть? Иоганн Мюллер, молодой, подающий надежды офицер СС, прошедший все круги отбора подозрительных владык мира, черных рыцарей третьего рейха. Мюллер, Мюллер, Мюллер, сказал себе разведчик, оглядываясь на избу, где кутили сослуживцы, и вытирая нож о мундир зарезанного им фашиста. Сунул нож в голенище сапога. Пошел домой.

…там, в душной избе, чьи хозяева – простые латышские крестьяне, – смотрели на него волком, (и как дороги они были ему этим!) господин Иоганн Мюллер прошел в свою комнату. Снял лайковые перчатки, бряцнул орденами за доблестную службу Рейху. Снял сапоги, зацепив голенище одного за подметку другого, а со вторым справившись руками. Закрыл комнату, гавкнув, и отправляя всю семью хозяев в соседний домишко, который они как летнюю кухню строили. Как ему хотелось не то, чтобы оставить их ночевать в доме, а даже и уступить им свою пуховую перину! Но не мог, не мог… Странно посмотрели бы на офицера СС его сослуживцы, отнесись он по-человечески к хозяевам дома, куда определяли гитлеровцев на постой. С камнем в сердце стал слушать, как собираются они – старик, его жена, да их невестка, молодая советская крестьянка с пышной грудью, полными ногами и станом, и лицом, полным презрения к захватчикам – ночевать в дощатый сарайчик. Зато и с какой радостью слышал он родные, советские голоса, говорившие по-латышски. Так латышские крестьяне часто делали, чтобы захватчики и их прислужники из числа советских коллаборационистов не поняли, о чем они говорят.

– Исгидас масгидас бысгидас, – бормотал старик с сильным акцентом, вдевая руки в кургузое пальто.

– Наверное, он говорит, ишь, офицерик, опять всю ночь шнапс пить будет, – думал не знавший латышского языка Иоганн с теплотой.

– Аргидас, мытгидас, бугдидас, – отвечала старуха-мать.

– Наверное, она ему говорит, ничего, ничего старый, потерпим, ужо вернется наша, советская власть, – думал радостно Иоганн.

И даже воображал себе, что старуха эта – активная сотрудница партячейки недавно созданного на земле советской Латвии колхоза.

– Магидас быгидас… на ха! – говорила успокаивающе невестка.

– А может и раньше, до подхода наших, успеем вилы в спину, – воображал себе Иоганн реплику невестки, чей муж наверняка сражался в рядах Советской Армии.

Как хотелось Иоганну броситься к этим людям из-за занавески! Крикнуть им: родные, милые, да это же я! Ваш, свой, советский человек. Но провала он позволить себе не мог. Ведь пожертвовав собой сейчас, он ставил под угрозу жизни десятков, нет, сотен людей. Всех, кто в его сети отважно и каждый день приближал победу советского народа над фашизмом. Товарищ Ирже, улыбчивый Клопотничек, старый Яков, чудом выбравшийся из варшавского гетто, замечательный Николай, чью фамилию Иоганн не знал, да и не мог знать, коммунист Клаус, Пжебоданик из Кракова, лейтенант Ингрид, товарищ Суковейко… А сколько тех, у кого нет ни имени, ни фамилии? Сеть, созданная Иоганном, заброшенным в Германию еще до войны, представляла собой огромный разведывательный организм. Единое целое, части которого, тем не менее, представляли собой автономные организмы, и не подозревали о существовании друг друга. Каждый день, каждую минуту, работали они, трудились, словно крестьяне на пашне, ради одного дня. Дня, когда падут цепи третьего рейха, и над свободной Германией взовьется флаг социализма и народовластия… Глотнув шнапса для маскировки, Йоганн – как его называли сослуживцы, – сел к столу, потер виски. Сдернул покрывало со своего саквояжа, раскрыл его. Замигала лампочками рация. Заговорил голос Центра, такой родной, такой далекий пока еще…

– Принять к сведению сведения… – говорил Центр.

– Устранить неполадки в работе по направлению… – говорил Центр.

– Известить Пржибыжека о… – предупреждал Центр.

– Передать Кальцонису пакет с… – просил Центр.

– Обратить внимание на… – предостерегал Центр.

Склонившись к приемнику, Иоганн дивился мудрости, житейской крепости советского народа, благодаря которой даже он, человек, глубоко внедрившийся в тыл врага, чувствует на себе опеку и заботу своего, народного, правительства.

С этой мыслью он и упал лицом вперед, на приемник.

После чего отключился.

* * *

Сначала тьма была беспросветной. Где я, подумал Иоганн. Напрягая тело, понял, что из одежды на нем – только простыня. Говорил ли я в беспамятстве, и если да, то на каком языке, думал он. Вспомнил уроки иностранных языков в разведшколе. Как щуплый, с изорванными нацистами руками немецкий рабочий, – потомственный фрезеровщик, бежавший в СССР, – учил их трем языкам, манерам за столом и этикету на скачках. И во время одного из уроков сказал фразу, которая врезалась Иоганну в память.

– Самый темный час перед рассветом, – сказал он.

Закурил сигару и велел всем отжаться сто раз.

Пусть час и темный, но рассвет обязательно будет, понял Иоганн. После чего решил, что некоторое время надо обязательно притворяться, что потерял память и ничего не понимает. Но тут его ноги сунули в огонь и притворяться стало никакой возможности. Иоганн раскрыл глаза и закричал – сначала от боли, потом от радости.

На него глядели лица крестьянской семьи, в чьей избе он столовался. Старик-крестьянин держал в руках кочергу, невестка раздувала в печи огонь, а крепкая сухонькая мать-подпольщица подталкивала кровать, к которой привязали Иоганна, к огню.

– Очнулся, питторооооок, – сказал старый латыш.

Поворошил угли в печи.

–… – закричал от боли Иоганн.

За окнами избы мелькали всполохи, слышались крики и выстрелы. Деревню захватил наш, партизанский, отряд, понял Иоганн. Вздохнул про себя.

Как было бы обидно и странно погибнуть от руки своих, подумал он.

Покричал от боли еще немножко. Кровать отодвинули.

– Ну что, эсэсовская твоя морда, – сказал старик.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите, – сказал Иоганн на немецком языке.

Он твердо решил стоять до конца, держаться стойко, и раскрыться лишь в крайнем случае. Старик пожал плечами, помог жене развернуть кровать. И вместе с невесткой толкнул в огонь голову Иоганна. Крайний случай наступил, понял Иоганн. Закричал в пламя:

– Я советский разведчик! – прокричал он.

– Что он говорит, – сказала старуха по-латышски.

– Говорит, советский разведчик, – сказала невестка.

– Все они так говорят, – сказала старуха по-латышски.

– Нет, нет, я… правда! – закричал Иоганн.

– Товарищи, взгляните на рацию! – прокричал он.

Крестьяне обернулись. Посмотрели на саквояж, пикающую радиостанцию. Оттащили обгоревшего Иоганна от огня. Старик сказал:

– Не думаю, что тебе удастся нас убедить, – сказал он.

– Мы проверили документы, выглядишь ты, как типичный немец… – сказал он.

– А других к немцам и не забрасывают, – простонал Иоганн.

– Извини, сынок, но даже если ты и прав, мы все равно тебя кокнем, – сказал латыш, и на его лице прорезались глубокие, как боль всего народа, морщины.

– Времени мало, завтра подходит карательный отряд, надо уходить в лес, – сказал он.

– Или ты думал, нас по головке погладят за уничтожение гарнизона в селе, – сказал он.

– А, кроме твоих слов, у нас нет ничего, – сказал он.

– А нам бы хотелось еще и оружия, и знать, где ты зарыл тот саквояж, в котором у тебя были золотые слитки, – сказал он.

– Это какие еще слитки, – сказал Иоганн.

– Марта, подвинь его к огню, – сказал старик.

Вновь волосы на голове Иоганна затрещали, лицо опалило… А ведь подпольщики не шутят, подумал он.

– Ладно, ладно, – закричал он.

Глотнул воздуха, когда его вынули из печи. Сказал:

– Саквояж у колодца, на глубине трех метров, – сказал он.

– Это золото мы взяли во время налета на банковский грузовик фашистов, – сказал он.

– Это деньги для тыла! – сказал он.

– Кули же ты зарыл их у колодца, – сказал старый латыш.

– Не было возможности переправить, – сказал Иоганн.

– Допустим… так чем докажешь, что ты советский, – сказал старик, кивком головы отправляя дочь вырыть сокровища у колодца.

– Ох… ну ладно, – простонал Иоганн.

– Под левой лопаткой, – сказал он.

Разведчика перевернули, и нащупали под его левой лопаткой какой-то бугорок.

– Режь, – велел Иоганн.

Старик немедленно – даже с некоторым удовольствием, как показалось Иоганну, – повиновался. И спустя минуту в его руках был шелковый комок, зашитый в специальную капсулу. Развернув платок, старик увидел фотографию Иоганна и его настоящие данные. Стоя за ним, читали слова, отпечатанные на шелке, и латышки.

–….. дывательный полк… – читал старик.

– Капитан, две боевые награды, – читал он.

– Имя, фамилия, отчество, – прочитал он имя, отчество и фамилию.

– Национальность, – прочитал он национальность.

Замолчал.

– Ну и дела, – сказала старуха на латышском.

– Да он жид, – сказал старик на латышском.

– Надо проверить, – сказала невестка на латышском, потянулась был к простыне.

– Убери руки, шлюха, – сказал старик негромко.

– Петерс сражается в Югославии как герой, – сказал он.

– А ты тут таскаешься и готова даже жиду дать, – сказал он.

– Очень надо, просто хотела посмотреть, не обрезан ли он, – сказала невестка.

– А Петерс сам виноват, нечего оставлять молодую здоровую женщину одну, чтобы гоняться по горам за какими-то на всю голову долбанутыми сербами, – сказала она.

– Ну и что, мне тебя трахать, что ли, – сказал старик.

– Я тебя сейчас так трахну, что ты уже никогда в жизни трахаться не станешь, – сказала старуха.

– Наверное, товарищи обсуждают способ переправки меня на Большую Землю, – подумал не знавший латышского языка Иоганн.

– Значит так, жида кончаем, слитки берем, если будут вопросы, никто ничего не видел, – сказал старик.

– В крайнем случае, откуда нам было знать, что он советский разведчик, – сказал он.

– Убили офицера СС и точка, – сказал он.

– Немцы, советские, какая разница, – сказал он.

– Хотя жиды среди них, конечно, самые неприятные, – сказал он.

– Давайте я все-таки проверю, – сказала невестка, сдернула простыню, и Иоганн от стыда покраснел всем телом.

– Не обрезан, – сказала она.

– Ну и что, они же там все атеисты, – сказал старик.

– В конце концов, чемодан золота это новый хутор от «а» до «я» – сказал он.

– От «эй» до «зет», – осуждающе поправила его невестка.

– Кстати, золота под колодцем нет, пидарок юлит, – сказала она.

– Кончай трепаться, сейчас я ему вены по сантиметру вытяну, все скажет, – сказала старуха.

– А потом… прямо здесь и пристрелим? – сказала старуха.

– Давай за селом, там, где яма с жидами, которых прошлым летом кончали, – сказал старик.

– Кинем голого, и спустя год-два там хер разберешь, кто такой, как, откуда, – сказал он.

– Там давно уже компост, – сказал он.

Иоганн не выдержал, и слегка – вежливо, словно покашливая, – застонал. Очень уж болело обожженное лицо. На пороге дома появился мужчина в гражданской одежде и с автоматом. От этого он выглядел, словно живое воплощение диалектического материализма. Крикнул:

– Кто хочет в лес, уходим, – крикнул он.

– Скоро придут немцы, а не они, так советские! – крикнул он.

– Да, лесной брат, – крикнула невестка в ответ, пока мужчина мерил взглядом ее пышные груди.

Старик осуждающе покачал головой. Сказал:

– Дал бог потаскушку-невестку, – сказал он.

Потом улыбнулся. Сказал на-русском Иоганну.

– Товарищ, мы так долго ждали тебя! – сказал он.

Тут Иоганн улыбнулся, понял, что он среди своих, и решил, что самый темный час кончился и, – как и обещал инструктор иностранных языков в разведшколе, – наступает рассвет.

…закопали тело Иоганна на рассвете.

Точнее, просто бросили на гниющие уже детские трупы – в этой части ямы закапывали тех, кто был младше, – и поворошили яму хорошенько лопатами. Так, чтобы гнилое мясо было повсюду, сказал старуха, глядя одобрительно, как ловко невестка управляется. Пускай блядь, зато кровь с молоком и в хозяйстве Петерсу будет хорошая подмога. А там, глядишь, и внуки появятся, и некогда девке будет шариться по лесу, перед лесными братьями ноги раздвигать. Чемодан с золотом, выпытанный у Иоганна, зарыли в одном, известном только им, месте. Карту старик-латыш разорвал на четыре куска. Один дал жене, другой – невестке, третий – себе. Четвертый оставили для Петерса, но ему не пригодилось: солдат попал под дружественную бомбежку во время ликвидации деревни в Сербии, и очнулся без ноги. Издалека, словно из тумана, приближались фигуры в мундирах четников. Петерс попробовал застрелиться, но затвор заело. Так что он просто пополз, чем вызвал дружный смех. Убивали латыша, как на Балканах принято, долго и жестоко. Голову его несколько лет держал в банке со спиртом сам Михайлович, любивший рассказывать гостям забавный анекдот про одноногого немца, который решил уползти от взвода здоровых ребят. Когда за Михайловичем пришли, банку добавили в описание дела, как свидетельство зверства монархистов против мирного населения Югославии. Так голова Петерса попала в Музей Сопротивления, и он стал отважным бойцом Народно Освободительной Армии Югославии. Вдова бойца НОАЮ, невестка с полными икрами и пышной грудью, получила свои куски карты, когда Латвию освободили советские войска. Написала донос на свекра и свекровь, и пока те сердито, на плохом русском, пытались объяснить следователю, что их оклеветали, легла со следователем на перину, где валялся когда-то измученный Иоганн. Стариков расстреляли на краю ямы, где лежали жиды, и компоста в деревне стало еще больше. Невестка – Марта – любила приходить сюда осенью, ранним утром, и, почему-то в тумане, присаживаться над этой ямой и мочиться. От горячей струи шел пар, и женщина млела. На часть золота она справила себе документы подпольщицы, и в 1975 году поехала в Москву на встречу однополчан разведывательной сети товарища Иоганна. Остановилась в гостинице Москва, и два вечера встречалась с пионерами московских школ, рассказывала с легким латышским акцентом, как била фашистов с советским партизанским отрядом, и как почти спасла нашего разведчика, и тот умер у нее на руках. Особисты, присутствовавшие на встрече, умильно кивали. Все знали, что Марта сука, старая блядь и со стариком-свекром убила Иоганна – показала экспертиза, – но дело решено было замять, и Марту оформить героем по интернациональной латышской квоте.

На третий день был банкет на ВДНХ.

Зайдя в большой зал с высокими потолками, товарищ Марта увидела, наконец, их всех.

Товарища Ирже, улыбчивого Клопотничека, старика Якова, чудом выбравшегося из варшавского гетто, замечательного Николая, чью фамилию никто так и не узнал даже и к 1975 году, коммуниста Клауса, Пжебоданика из Кракова, лейтенанта Ингрид, товарища Суковейко… Все они крепко выпили. Поминали старых товарищей, а ближе к полуночи и подрались, как следует. Товарищ Ирже чуть было не зарезал Пжебоданика из-за какой-то, как он кричал, «тешинской силезии». Товарищ Яков плюнул в лицо Клопотничеку за «чешский коллаборационизм», сам Клопотничек плакал, матерился и кричал, что ненавидит русских из-за танков на площади Праги, за что товарищ Суковейко дал ему в зубы. Но Ирже от этого лучше к Суковейко относиться не стал, и с воплем «катынь» бросился на него со стулом. Если бы не Яков, который все никак не мог успокоиться из-за «горящих стогов едвабне», убили бы Суковейку. Тот плакал, держал руки на разбитом лице, и все твердил, что он украинец, а это вовсе не то, что вы думаете, это не великодержавные шовинисты, об этом еще Ленин писал… Потом все избили Кальцониса за то, что за «жидов всем миром кровь проливали», а они «взяли да свалили в свой Израиль, и никому даже полвызова не шлют, и это что, по-товарищески?!». Пжебоданик что-то про русских свиней и хохляцких псов кричал…

…Марта сидела спокойно, слегка улыбаясь, но внутри вся дрожала.

Поняла, наконец, что имели в виду немцы, когда говорили о порядке, и праве разумного человека господствовать над азиатскими дикарями. После драки все плакали, пили водку, блевали, потом снова начали драться и тогда уже Марта решила уходить. Что за поведение? Дикари. Выпила кофе с молоком, как с молодости любила, и пошла в гостиницу. Вернее, отвезли на такси. Шофер – крепкий, кряжистый мужчина, напомнивший Петерса – отмахнулся, когда Марта собралась было заплатить по счетчику. Все стало понятно. Шофер глянул ей в декольте. Марта не отодвинулась. Она была еще ничего. Товарищ шофер так и сказал, когда уходил под утро. На следующий день приехал уже другой шофер и отвез Марту на вокзал.

В 1988 году Марта стала активной участницей национально-освободительного движения Латвии. Героиня Сопротивления, убившая НКВД-иста, долгое время скрывавшаяся, залегшая на дно на все время советского правления, женщина, приговорившая к смерти свекра и свекровь за сотрудничество с Советами… она появлялась на трибуне одновременно с овациями.

В 1997 году Марта стала премьер-министром. Тогда-то в ее кабинете и появились товарищи по старой службе. Объяснили, что она теперь будет делать и на кого работать – из-за чего, собственно, Марту когда-то и пощадили, – показали документы, свидетельства, снимки. Да, и те, что с шофером – тоже. Марта все поняла. Поняла даже, почему ее теперь держат за яйца, хотя никаких яиц у нее нет. Проводила гостей, открыла сейф. Вынула ламповую радиостанцию. Настроила волну.

– Иоганн, Иоганн, – выдала она в эфир позывные.

– Иоганн на связи, – отозвался Иоганн голосом чистым, светлым, неземным, голосом из прошлого.

– А почему шумы? – спросила Марта.

– Да тут же яма, полная мертвецов, – сказал Иоганн.

– Ну, хватит сантиментов, – сказал он.

– Доложите ситуацию на Восточном фронте за 17 мая 1943 года, – сказал он.

– Но сначала… товарищ Марта, решением ЦК вы приговорены к ордену Славы третьей степени, – сказал он.

– Служу Советскому Союзу, – сказала Марта.

Скупо улыбнувшись команде «вольно», села.

Стала принимать шифровку.

Окно в жизнь

Летом в комнате пахло зверобоем. Еще шалфеем, и мятой, и сухими розовыми лепестками, которые пахнут совсем не так, как свежие розы, и апельсиновой цедрой, кофейными зернами, обязательно гвоздикой, немножко корицей, и еще чем-то очень знакомым, запах чего я пытался потом вспомнить всю свою жизнь, но не мог. Здесь мать сушила травы, и хранила всякие специи. Говорила, что там, где она работает, специально проверяют людей на аллергию: делают маленькие надрезы на руках, и втирают в них всякие экстракты всяких веществ. Я про них думал так – Веществ. И если порезы на руках краснели, это значило, что у человека на Вещества аллергия, и этих Веществ у него Непереносимость, и тогда человека отправляли работать не туда, где работала мать, а в другой Цех.

Обо всем этом я знаю понаслышке, мать никогда не брала меня с собой на работу, хотя и брала с собой работу ко мне, Ну, в смысле, домой. Я хорошо помню, как она сидела в той комнате, и взвешивала на маленьких весах – почему-то в виде тетки с завязанными глазами, – ломкие листики лавра, горошины черного перца, щепотки кориандра. Мне, правда, в комнате находиться не позволялось – как раз у меня-то была мощная аллергия. Почти на все. Сколько себя помню, вечно из носа течет и глаза слезятся. Мать лечила это разными народными средствами, запирала комнату с пряностями, но, боюсь, особых успехов не достигла. В детском доме, куда я попал после смерти матери, с этим разобрались быстро, и достаточно эффективно. Половина таблетки супрастина утром и половина вечером, и так десять лет. Нужно ли говорить, что все эти десять лет я проспал? А когда очнулся, то стоял на пороге детдома с чемоданчиком, где лежали три комплекта белья, книжка «Секреты семейного счастья от Льва Николаевича Толстого: подборка цитат», направление в общежитие автодорожного техникума, и две общие тетрадки в клетку. Это в одной руке. В другой у меня была зажата чья-то рука. Я глянул на ее владельца, это оказалась владелица. Еще она оказалась легкой на передок девчонкой из соседнего класса, тоже сиротой, как и я. Нас так любили выпускать – парами, потому что, как говорили учителя, во взрослой и самостоятельной жизни вдвоем всегда легче. Ладно. Мы вежливо попрощались с учителями и отправились в техникум. Там стали жить в комнате для семейных. К сожалению, из носа у меня текло по-прежнему, да и сонный я был из-за супрастина, так что жена меня бросила. Начала, как было написано в книге, «срывать те цветы наслаждения, что оборачиваются ядовитыми грибами разочарования». И верно. Эти поганки ее всем общежитием трахали. Я собрал вещи, покинул комнату, и забрал документы из колледжа.

Делать ничего не умел, так что устроился в газету. Нет, писать статей я не стал – в конце концов, не настолько же никчемным я был – просто работал сначала охранником, потом таскал тюки с газетами из типографии в машины и обратно. Жил я в маленькой комнатке для хранения всякого хлама, меня туда пустили, узнав, что я сирота, и пожалев. Воды там не было, так что я раз в неделю ходил в старую общественную баню, и там всячески уклонялся от посиделок за пивом со старыми пузатыми мужиками, которые, – раздевшись, обмотавшись в простыни, и сидя друг напротив друга с раскинутыми ногами, – обожали болтать про то, что нынче везде одни пидарасы. Спал я хорошо, хотя будила меня рано уборщица, сунув швабру под дверь кабинета. Она возила ей злобно, пока я не вставал, чтобы открыть и удалиться, предоставив этой жирной женщине в халате намочить пол подсобки своими грязными тряпками. Одеяло, которым укрывался, прятал в шкафу.

Мой тупой редактор-молдаванин платил мне копейки, очень гордился этим, и говорил на редакционных пьянках, что подарил мне «окно в жизнь». Я не возражал, потому что мне было все равно, чем заниматься между двумя приемами супрастина и снотворного.

…После года работы меня повысили, и доверили не только сторожить редакцию по ночам, и носить газеты для экспедиторов, но и вычитывать статьи из проходных статей. Проходные, это значит, неважные. Их готовят за полгода заранее. Это как мода. Коллекция «зима» готовится летом и наоборот. Скажем, большой материал о том, какой кетчуп выбрать к шашлыку, пишут про запас еще в декабре, когда только пошел мокрый снег – а печатают в мае. О выборе лыжных ботинок – в июне. Ну и так далее. Писать их никто не любит, делают кое-как, в текстах много ошибок, и всем кажется, что с этим еще успеется – так что такие материалы выходят самыми «сырыми», ну, то есть неподготовленными. И как раз в них больше всего ошибок. Если их, конечно, не вычитать. Справлялся я так хорошо – перед тем, как поспать, я всегда читал в детдоме книги, – что со временем мне доверили не только вычитывать такие тексты, но и писать их. Как я это сделал, не спрашивайте. Писать-то я никогда не умел. Так что просто скопировал стиль, манеру и подачу письма из первого попавшегося мне материала. На мое счастье, он был из хорошего западного журнала – «Шпигель»? я не помню. А так как писать в редакциях всегда никто не умеет, на меня обратили внимание и стали доверять тексты сложнее. Так я стал журналистом. В моей личной жизни это ничего особо не изменило. Секса у меня не было, потому что с женщинами я не знакомился, а с бывшей женой спать особых причин не имел: разве что мне бы захотелось подцепить общий с общежитием автодорожного техникума триппер. Единственное изменение: я поменял подсобку на съемную однокомнатную квартиру. Это было все равно, что оставаться жить в Доме Печати. Разве что, по утрам никто не будил, так что приходилось заводить будильник. Нос был у меня все время заложен, а глаза чесались, и я не чувствовал запах, да и вкус не очень, если честно, отчего все было довольно серым. Зато я был избавлен от излишеств: не очень-то переешь или перепьешь, не чувствуя, что именно ты ешь и пьешь. Вечерами я приходил домой, выпивал таблетку супрастина – от газетных архивов, наполненных пылью, клещами и микроорганизмами тысяч бедняг, сидевших над ними до меня, аллергия моя разыгралась, – и перед тем, как крепко вырубиться, читал. Чаще всего, какую-нибудь чушь. Романы Стивенсона, советские детективы про чекистов в тылу врага во время Великой Отечественной Войны, американские детективы 80—хх годов, научные монографии. Мне было неважно, что я читаю. Главное было – взять в руки книгу и дать тексту сморить себя. Так что я мог перечитывать одну книгу по десять, а то и больше раз. Выбор чтения был обусловлен еще и тем, что я никогда не покупал книг. Просто не мог себе позволить. В Молдавии в это время развернулась национал-освободительная борьба. Многие жители республики уезжали, а библиотеки бросали прямо на тротуарах. Так что я выходил в город и набирал себе сумку книг на первом попавшемся развале. Некоторые тексты знал наизусть. «Бриллианты для диктатуры пролетариата», например.

Собственно, ее я и читал, когда ко мне прилетела Динь-Динь.

Знаю, это звучит странно. Особенно, когда взрослый мужчина верит в такое. Но, знаете, поверить в фею Динь-Динь было ничуть не менее странно, чем вообразить, что у меня была мать. Которая, тем не менее, была, которую я не помню, и которая возилась в комнате с пряными сокровищами, и чьи волосы пахли апельсиновой цедрой. Это было… как сказка. А раз так, то что мне стоило поверить в еще одну? Так что я особо не удивился, когда я лег читать книгу Юлиана Семенова, и почти было уснул, а прямо передо мной появилась вдруг тоненькая девочка с крылышками, как у стрекозы. Я даже был настолько начитан, что сразу понял, кто это.

– Динь-динь-динь, – залилась она мелодичным звоном.

– Вставай, вставай, вставай, – сказала она.

Замельтешила. Я захлопнул книгу, фея обиженно пискнула, ведь я едва ее не прихлопнул.

– Ой, извини, – сказал я.

– В следующий-следующий-следующий раз аккуратнее, чудачок! – пискнула она.

– А можно встать на одно место? – попросил я.

– Вставай-вставай-вставай, – пискнула фея.

– Да нет, тебе, – попросил я.

Она исполнила просьбу и замерла на моем колене. Красивая, миниатюрная – не то слово, она была не длиннее ладони, – в обтягивающем, переливавшемся всеми красками комбинезоне, и с карнавальной маской на лице. Такие надевали жены мужчин, пополнявших фотографиями сайты «Май вайф энд хёр блэк френдс» (да-да, интернет в Молдавии появлялся и становился все популярнее). Видимо, что-то такое отразилось на моем лице, так что фея строго сказала:

– Прекратить-прекратить-прекратить! – сказала она.

– А можно ограничиться одним разом, – сказал я.

– Можно, – сказала она.

Замолчала, повернулась в профиль. Я забыл сказать, что у нее были длинные волосы, собранные в косу, а та, в свою очередь, в настоящую башню на голове. И еще у нее была грудь. Ну, для ее комплекции, конечно. Я залюбовался.

– Все рассмотрел, – сказала она.

– Да, – сказал я, тяжело дыша из-за насморка.

– А, совсем забыла, – сказала она.

Снова взлетела, переливаясь, как радуга, и коснулась моего носа палочкой. Сначала я не понял. А потом, когда почуял запах свежего кофе, который заваривала соседка, оставлявшая окно на кухню всегда открытым, чуть с ума не сошел. Потому что после кофе в мой нос хлынули запахи: мокрого от дождя асфальта, свежевыстиранной – меня приучили к аккуратности в детдоме – простыни, аромат духов Динь-Динь, запах моей зубной пасты, цветов на телевизоре, вчерашнего хлеба, который я держал открытым, чтобы он скорее подсох… И, как ни странно, вместе с запахами в комнату хлынули цвета. Я вдруг понял, что я Настоящий. И все вокруг Настоящее. А раньше мне так не казалось – все это было, словно нелепый, чужой фильм, который я смотрю нехотя, словно сериал по телевизору – просто потому, что другие каналы временно не работают. И я ощутил, что живу.

Наверное, на лице у меня все было написано. Так что Динь-Динь захлопала в ладоши, и сказала:

– За мной, за мной, за мной!

Я встал с кровати, не очень понимая, куда это, за ней, но уже готовый обхватить фею, как Малыш – Карлсона, – и взлететь в воздух. Но все оказалось куда проще. Воздух передо мной словно бы разошелся – как воды моря, вздумай оно расступиться, – и я пошел в черную дыру вслед за мелькнувшей туда феей. Это оказалось коридором, только не страшным, а светлым и чудным – как сказочный лес. Везде мелькали зайчики и ежики – нарисованные, как в мультфильмах – на ветках пели птички и Белоснежки. Оленята с огромными глазами робко подходили понюхать мою одежду. То и дело вспыхивали огни, из фонтана вырывалась с плеском Русалочки, Микки Маус с подружкой подбегали ко мне пожать руку. А за одним поворотом мы встретили Красную Шапочку. В общем, все это напоминало гигантский Диснейленд, только персонажи все были нарисованы. Но они были куда более настоящими чем все, что мне доводилось видеть до того в жизни. Может, это и была жизнь, а то, что я оставил в комнате – просто сном, тяжелым сном от противоаллергических лекарств? Я поспешил за фонтанчиком искр, которые оставляла фея, и попал на прекрасный луг, за которым виднелось – на весь горизонт, – маковое поле. Динь-Динь сидела на цветке. Я подошел. Она махнула рукой в сторону красного поля. Сказала

– Дальше сам, сам, сам, – сказала она.

– Буду ждать-ждать, ждать, – сказала она.

Бедная заика, подумал я.

Поле было совершенно обычным. Мои ноги проваливались в земле, я видел мохнатые стебельки маков, чувствовал запах, не боясь уснуть – мне казалось, что все это и есть сон, и я не хотел просыпаться, – и все шел, шел, пока вдруг не очутился на пространстве без цветов. Оно напоминало большую светлую комнату, и хотя я не видел стен, но чувствовал себя так, словно я в комнате. На чистой земле стояли холщовые мешки со специями, за ними – столик, на котором покачивались весы в руке статуэтки в виде девушки с повязкой на глазах. И какая-то женщина, сидевшая за столиком, ко мне спиной… Во мне что-то дрогнуло.

– Мама, – сказал я.

Она обернулась.

…когда настала пора уходить, мама крепко обняла меня и велела никому не рассказывать. Что-то опасное, хотел спросить я.

– Понимаешь, это ведь не только страна фей, – сказала она.

– Это еще и страна подлых пиратов, если, конечно, ты читал, – сказала она.

Я кивнул. Понятно было – сразу понятно – что подвох есть и тут.

– В общем, тебе все объяснит Динь-Динь, – сказала мать.

Улыбнулась мне. Протянула руку. Сказала:

– Я не говорю прощай, – сказала она.

– Я говорю до свидания, – сказала она.

– До свидания, – сказала она.

…выбравшись с поля – ноги в земле стали вязнуть, как если бы прошел дождь, хотя, конечно, я бы это заметил, я вновь попал на луг. Фея была тут как тут. Закружилась вокруг лица, запищала:

– Скорей-скорей-скорей! – пискнула она.

Понеслась к дереву с дуплом у корней. Бросилась туда, ну и я за ней, уже падая куда-то, обернулся, и увидел оскаленные пасти волков и грозовое небо. Глянул было вперед, туда, куда улетела Динь-Динь, а сам очутился уже на кровати. Вновь без одежды, как был, когда засыпал. Фея сидела на простыне, устало уронив руки на колени. Попросила кофе. Я сварил и дал было наперсток, но девчонка лишь усмехнулась, и выпила целую чашку. Какие-то у них там особенные пространство и время. Только тут я вспомнил, что не спросил мать. Где же она все-таки работала? Я думал об этом все свое детство…

– Мне всегда казалось, что это какая-нибудь парфюмерная фабрика, – сказал я Динь-Динь.

Фея грустно покачала головой, и рассказала мне все.

– То, что ты сказал, Должно было быть, – сказала она.

– Но мама работает вовсе не там, – сказала фея.

– Мама работает на колбасной фабрике, – сказала она.

– Что, – сказал я.

Фея смотрела на меня с грустной улыбкой. Я тоже улыбнулся и кивнул. Мне хотелось плакать. Это было действительно так, просто я отворачивался от самого себя. Точно такую же комнату – полную специй, – я видел на мясной фабрике, куда приходил, чтобы написать большую, никому не нужную статью про изготовление колбас. Я вспомнил гигантские резервуары, наполненные фаршем, холодные комнаты в которых веселые люди с озябшими руками резали – они называли это обваливать – длинные куски мяса, вспомнил специальные машинки, наподобие стиральных, в которых крутились в литрах маринада куски шпика… Все это было безвкусным и серым, но обретало запах, цвет и вкус, благодаря специям, которые добавляли в серую слизь. А специи хранились в отдельной комнате. Куда не пускали тех, у кого аллергия…

– Но маму еще не поздно спасти, – сказала фея.

– Нужно будет только кое-что сделать, – сказала она.

– Она приговорена к сидению в этой комнате… – сказала она.

– И вечно будет пересыпать специи из одной чаши весов в другую, – сказала она.

– Но если мы сумеем дать ей кое-что, благодаря чему она сможет завершить, так сказать, процесс, – сказала она.

– Оковы падут, и мама выйдет на свободу, за пределы заколдованного поля, – сказала она.

– Злой Крюк-Пират, чмо это… – сказала она.

– Ну, то есть прости, малыш, – быстро поправилась она.

– Мне, между прочими, уже тридцать, – сказал я.

– Малыш, в зачет идут годы, когда ты осознаешь себя, как личность, – сказала она.

– А годы написания статей про кетчуп… будь их хоть сто, не в зачет, – сказала она.

– Тогда мне шесть, – сдался я.

– Ты согласен помочь маме, – сказала она.

– Да я все, что угодно, сделаю, – сказал я.

– Мне же шесть, и мне нужна мать, – сказал я.

– Тогда тащи сакэ, камикадзе, – сказала она.

* * *

На следующее утро я ушел, оставив Динь-Динь лежать на кровати.

Комбинезон валялся на полу, скомканный. Волосы феи растрепались, руки были раскиданы в стороны, а сама она сопела лицом в одеяло. Я аккуратно подвинул ее голову так, чтобы фея не задохнулась, погладил спину, ягодицы. Глянул вниз. Весь был измочален, словно через мясорубку прокрутили. На головке краснели следы укуса. Фея оказалась страстной, страстнее некуда. Я сначала думал, что разорву ее, но она напомнила про особенное искривление пространство. И, ей Богу, все получилось и получилось, как нельзя лучше. Деталей я не помнил – в углу валялось три пустые бутылки из-под коньяка и две винные. Голова трещала страшно, но я наслаждался. Ведь это была настоящая боль. И если пошмыгивал, то только из-за легкого похмелья. На заднице феи что-то краснело. Я наклонился, прищурился. Это была надпись помадой. На левой ягодице – «Бери», на правой – «Свою шлюху». Спина Динь была покрыта чем-то белым и высохшим. Я почувствовал эрекцию и почувствовал, как болит мой ободранный зубами Динь член. Опустил палец ниже, коснулся между ягодиц. Фея шевельнулась. Сказала, не поднимая головы с подушки.

– Похмельный трах, – сказала она.

– Что может быть слаще, – сказала она.

Я упал в кровать.…

выходя, теперь уже окончательно, я задернул шторы, чтобы фея выспалась. Ключи оставил ей, просто захлопнул дверь. А потом понял, что сглупил, появилась-то она у меня в доме безо всяких ключей. Но это было неважно. Я все равно не собирался возвращаться. В редакции я написал запас. Три статьи: про майонезную заправку – на лето, клещей в парках – на весну, и отдых на Мальдивах – на позднее лето. Глянул в окно, распахнул его и с жадностью вдохнул запах палой листвы и тумана. Был октябрь. Я так и оставил окно распахнутым, и дышал запахом осени весь вечер. Ближе к ночи я дождался редактора – тупого молдаванина, обожавшего носить шляпы, как у ковбоев, – которого заманил просьбой о серьезном разговоре. Задушил его шнуром от печатной машинки «Ятрань». Сначала, правда, пришлось оглушить его этой машинкой. Помню, он недоуменно сучил ногами, когда я обрушил «Ятрань» ему на голову, и все пытался отползти, кривя губы и выговаривая мне:

– Да что ты… мля, да что ты… да на ха ты че мля в…

Как и все молдаване, он ужасно много матерился, считая, что это показывает его высокий уровень владения русским языком. Лицо у него было жабье, так что мне неприятно было в него смотреть. И я прикрыл его шляпой.

Следующими стали двое экспедиторов, которых я подозвал к окну кабинета. Они подошли, и я, – от добра добра не ищут – сбросил им на головы ту самую печатную машинку. Оба рухнули на асфальт. Я выскочил, пронесся по лестнице вниз, втащил оба тела, и добил их, прежде чем они пришли в себя.

Последней стала моя бывшая жена, которую я позвал на серьезное свидание, и которая примчалась в надежде, что я вновь сделаю ее порядочной женщиной. Бедняжка поняла все, едва переступила порог, но я не дал ей закричать, боднул головой в живот, и постарался задушить, не глядя в лицо. Думаю, она умерла с горделивым осознанием того, что я не перенес расставания и решил отомстить. Это, конечно, было не так. У меня не было к ней личных счетов. Просто я никого больше не знал в этом городе. А убивать незнакомого человека, это отдает чем-то безумным.

Набрав необходимый вес, я приступил к разделке. Конечно, о том, чтобы сделать все самому, речи не шло. Но я хотел облегчить работу маме, хотел предоставить в ее распоряжение хотя бы полуфабрикаты. Так что я разделал тела – так, в общих чертах, – и это-то меня и выдало. Кровь подтекла к порогу, и это увидела уборщица, шаркавшая под дверью каждое утро. Но когда полиция подъехала и двери уже ломали, я почти закончил. Замок уже слетал с петель, когда в кабинет из окна ворвалась Динь-Динь – вся помятая, как и полагается после перепоя, – и пискнула:

– За мной, за мной, за мной! – пискнула она.

Я схватил сумки с мясом и ринулся за феей в окно.

Оглянувшись, увидел, как в сорванную дверь залетает ватага лихих пиратов с перекошенными рожами, и первым был – страшила на деревянной ноге и с крюком вместо руки.…

приземлившись на поле, почувствовал легкую боль в стопах. Рядом со мной кружилась солнечным зайчиком Динь-Динь. Пахло специями. Я сказал маме:

– Вот и я, – сказал я.

– Ты принес, – сказала она.

– Ну, конечно, – сказал я.

Достал все из сумок и положил, как она и велела, в большую промышленную мясорубку. Мама накидала туда столько специй, сколько и требовалось, велев нам с Динь-Динь не глядеть. Тайна рецепта! Машина задрожала, и стала выдавливать из себя огромную кровяную колбасу.

Пахло вкусно.

– Теперь заклятье падет, – шепнула мне Динь-Динь.

Где-то вдалеке завыли, словно бы, волки.

– Это вам на свадебный пир, – сказала мама.

Обернулась, и я впервые за много лет увидел ее лицо. Она была уже в роскошном платье из парчи, со стоячим воротничком и на голове ее, почему-то, красовалась жемчужная диадема. Динь-Динь тоже очутилась вдруг в платье, совершенно белом, таком… непорочном.

– Ну-ну, – сказала мама и погрозила фее пальцем.

Так покраснела, а платье чуть потемнело, стало цвета шампанского.

– Так лучше, – сказала мама.

Подошла и взяла нас за руки. Сказала:

– Дети, я благословляю ваш брак.

– Мама, мы приглашаем тебя на свадь… – сказал я.

– Т-с-с-с, – сказала она.

– А вот теперь мама уходит, навсегда, – сказала она.

Велела нам с Динь обнять колбасу. Та затряслась, и стала выпускать облака дыма и пламени.

– Три, два, один, – услышал я механический голос.

Гигантская колбаса вздрогнула, взмыла, и устремилась ввысь, унося нас к Марсу. Маки попадали на землю, и грозовые тучи, собравшиеся было над полем, разошлись. Мы ворвались в круг света и растворились в нем.

Лев и агнец

Женщина была в юбке ниже колена, и, кажется, колготках.

Присмотрелся – и правда, колготки, простые, хлопчатобумажные, какие носили девчонки в 80—хх

Сумка у нее была похожа на ту, которые таскали почтальоны во времена его детства. Конечно, когда они, почтальоны, еще что-то таскали. Сейчас они бросают в почтовый ящик бумажку, где написано. «Господин такой-то, соблаговолите в назначенное время прийти в почтовое отделение по адресу…». Все портится, все тухнет. Мир, он как испорченный холодильник. Колбаса покрывается тонким слоем липкой слизи, овощи цветут плесенью, только молоко не киснет. А почему? Потому что, мать вашу, в него кладут какую-то химию, отчего молоко не киснет по полгода. А вот во времена его детства в молоке было только молоко, поэтому без холодильника оно выдерживало всего два дня. Потом кисло. И матери делали из скисшего молока детям блинчики, на растительном масле – настоящем, пахнущем подсолнечником. А не на говне из рапса, которое ничем, кроме говна и рапса, не пахнет! И не растворимые сухие завтраки, от которых у мальцов нынче запор, и бледные – словно нескисшее молоко, – лица. Вдобавок, испортились и холодильники. В современном холодильнике то, настоящее еще молоко, не продержалось бы и часа. Все, все испортилось, прогнило и тухнет. Мир стал большой свалкой.

…Мужчина был одет в рубашку с коротким рукавом, брюки со стрелкой – писатель чуть было не подумал «с тщательно выглаженной стрелкой», но потом понял, что это лишнее, и если человек надевает брюки, то берет на себя труд выгладить стрелку, – и светлые туфли в мелких дырочках. Летний вариант. Теперь таких почти не носят. Или наглухо закрытое говно с острым носком, – словно маленький Мук из старых добрых советских мультфильмов, которые раньше крутили по телевизору до появления голливудского говна, – или невероятного цвета кроссовки. Кроссовки! С каких это пор мы носим обувь до бега, скажите на милость? Почему никто не ходит в этом сраном городе в брезентовых сапогах? Снегоступах? На лыжах? Тогда почему – кроссовки?

Мужчина поправил галстук, улыбнулся мягко, но решительно, и сказал писателю, открывшему дверь:

– Не могли бы Вы уделить нам минутку внимания, – сказал он.

Именно так и сказал, на Вы с большой буквы.

– Зависит от того, чем именно вы хотите занять мою минутку, – сказал писатель.

– Минутку моего внимания, – сказал он.

Присмотрелся в темный подъезд. Кажется, иеговисты. Так и есть. В руках – брошюры. «Как и почему церковь предает верующих». «Когда агнец будет пастись рядом со львом». «Отчего дети непочтительны к нам». «Какие предсказания Библии сбылись». «настанет ли Судный день». Покачал было головой. Сверху, в слепящий квадрат окна залетали стремительно очередями, – словно хотели спрятаться в темном прохладном подъезде, – пушинки от тополя. Гребанные тополя. Их тут засадили еще пятьдесят лет назад, они, само собой, выросли, и отравляют каждый июль своим пухом. Вот так просто – дышать нечем. Нынешние идиоты в мэрии собираются тополя рубить, да ведь воздух-то нужно очищать. Вот раньше…

– Так можно зайти? – сказал мужчина.

Их оказалось трое. Еще одна женщина стояла за парой, держала сумку с печатной продукцией. Тоже не старая. Не продукция, женщина. Лет по тридцать-тридцать пять. Им всем. Ну, может, мужик постарше. Мне тоже тридцать пять, подумал писатель. Втянул воздух ото рта носом – незаметно, как ему казалось, – чтобы понять, сильно ли пахнет. Да нет, не очень. Мастика никогда не пахнет, сколько ни пей, все одно, пахнет больницей, карболкой, да язык деревенеет. К тому же, он у себя дома, и это они напросились.

– Ну, входите, – сказал писатель, пропуская неохотно.

Прошли все трое, женщины сумели разуться, не наклоняясь, – а он уже примеривался посмотреть, нынче ведь такая редкостью женщина в приличной длины юбке, которая струится по бедрам, и это так заводит, – и он проводил их в большую комнату. Перевернул портреты на стенах. Нечего им смотреть.

– У вас дети, – сказала старшая, с черными волосами.

Нет, даже не тридцать пять. Это из-за того, что они, сектанты несчастные, не красятся. А так как нынче красятся с пеленок, то женщина без косметики выглядит старше. Хотя, на самом деле, моложе. Красится ли дочь, подумал он, морщась. Тринадцать, нет, четырнадцать. Наверняка, подумал писатель. Расстроился, и решил пить, не стесняясь. По той же причине решил не переодевать халат, большой и махровый, да, но все же халат. Пять минут, и они уйдут. Можно будет сразу раздеться и бродить так по квартире, пока ванная не наберется. Он часто – нет, даже так, он Постоянно, – купался. Просто потому, что, как верно заметил алкоголик Буковски, когда пьешь, дома-то и заняться особо нечем. Он вернулся с кухни с бутылкой мастики – сначала думал плеснуть в стакан, а потом понял, что все равно придется еще не раз вставать, – и плюхнулся в кресло. Посмотрел на чашки с минералкой, которые предложил гостям. Поднял стакан, словно у них в чашках тоже было спиртное. Сказал:

– Аж двое детей, – сказал он.

– Но они со мной не живут, – сказал он.

– Мать забрала, – сказал он.

– Так что валяйте, – сказал он.

– Зачтите мне что-то из «дети непочтительны», «когда восстановятся семьи» и «отчего рушатся браки», – сказал он.

– Хотя, мать вашу, я и без вас могу об этом столько порассказать, – сказал он.

– Можно сказать, я самый большой специалист насчет причин распада брака и всякого такого, – сказал он.

– А можно… – сказала женщина с черными волосами.

– Конечно, и брошюры можно, – сказал он.

– Да нет, я имею в виду, можно и нам, – сказала она.

– По капелюшечке? – сказала она.

– Это как, – сказал он.

Поймал себя на том, что все время пытается натянуть халат на ноги, хотя он и так прикрывал колени. Но это было движение сродни тому, которым стираешь пьяную ухмылку с лица. Ее, может, и нет, а ты все равно стираешь. Потому что пьяный. Так что он оставил в покое халат и ноги, и уставился вопросительно на троицу.

– Ну, – сказал мужчина.

– Мы вовсе не сектанты какие, как про нас все думают, – сказал он.

– Мы и выпить чуть-чуть можем… в меру, все в меру, – сказал он смущенно под одобрительными взглядами своих женщин.

– И потанцевать… – сказал он.

– Просто мы напоминаем людям, что они забыли радость, – сказал он.

– Радость общения, радость простой пищи, радость стаканчика, но не больше! Вина, – сказал он.

– Излишества, вот враг, вот что лишило нас вкуса к жизни, – сказал он.

Улыбнулся.

Протянул свою чашку.

* * *

После того, как они распили бутылку, пришлось лезть в шкаф за ракией. Это еще оставалось после поездки в Болгарию, куда он отправился, чтобы полежать недельку-другую на пляже, отдохнуть, успокоиться, обдумать все, как следует. Конечно, все это оказалось полной чушью. Он просто жрал спиртное всю эту неделю в номере, и слушал «Битлз» на ноут-буке, и думал, как бы это взбесило его жену. Та была очень красивой, одевалась всегда соответственно времени, и старше мужа – бывшего мужа – на пару лет. Но шла в ногу со временем, слушала то Adele то Lana del Ray – смотря кто входил в моду – и ненавидела эту его любовь к прошлому. Прошлому? Да он просто скучал по детству. По безмятежной, беспримесной радости бытия. А до моря он доползал лишь, чтобы упасть в воду и слегка протрезветь перед завтраком. Завтрак, это святое. Он дает силы пить весь день. Весь Божий день, как правильно говорят эти ребята. Они, кстати, оказались славными.

– Вот ты думаешь, – жаловалась Блондинка, у которой оказались не только светлые волосы, но и вполне себе человеческое имя, только он его не запомнил, хотя и просил уже повторить раз пять, – нам приятно?

– Смотрят, как на уродов, и то издали, а вблизи в лицо вообще не смотрят, избегают касаться, как прокаженных каких-то, – говорила она.

– Все думают, что их сагитируют, загипнотизируют, и заставят платить десятину церкви, – говорила она.

– А у нас никаких финансовых взносов, мы просто ходим и напоминаем людям о том, – говорила она.

– О чем же, – спросил писатель, открывая ракию.

– О том, что жить можно в радости, – сказала она.

– Ой, нет, ну ладно, совсем чуть-чуть, – сказала она.

Писатель плеснул ей. И Брюнетку. И спутнику их, который оказался вполне себе компанейским мужиком, и даже не грузил своим Богом. Потому что, как он объяснил, их сек… организация стоит на твердой позиции: Бог един, но он у каждого разный, так что и не стоит пытаться разубедить человека в чем-либо.

– Радость от жизни, – сказал он, подняв стаканчик.

– Вот и все, что мы хотим напомнить людям, – сказал он.

– Живите в радости, ведь мир не создан для скорби и страданий, – сказал он, как будто обращался к кому-то на улице.

– Людям просто везде мерещится двойное дно, – сказал он.

– Подвох, ловушка, капкан, – сказал он.

– А мы просто хотим напомнить им о смысле жизни, – сказал он.

– Мы рождены быть счастливы, – сказал он.

– Но настоящую радость дает умеренность, – сказал он.

– Ребенок, обожравшийся тортами, не понимает, что такое радость вкуса, – сказал он.

– Ему с каждым разом надо все больше крема, все больше жира, все больше сахара, – сказал он.

– А ведь простой леденец может быть настоящим праздником, – сказал он.

– Не будем про детей, – сказал писатель.

Брюнетка – ну, на то она и старше, – понимающе положила свою руку на его. Он вдруг понял, что у нее тонкие, длинные пальцы, и ногти она не грызет. И это в Молдавии. Поразительно! Проповедник сказал:

– Мы такие же люди, как вы, – сказал он.

– Думаете, нас начальство за такое по голове погладит? – сказал он, просто и надежно улыбаясь.

Девушки покачали головами. Нет, нет, не погладит! Брюнетка закинула ногу на ногу – как умудрилась в такой юбке, – и улыбнулась.

Писатель сказал ей:

– Скажите, а вам не жарко вот так… – сказал он.

– В смысле, – сказала она.

– Ну, колготки, в такую жару, – сказал он.

– Конечно, очень, – смущенно сказала Брюнетка.

– Но мы стараемся выглядеть так, чтобы мужчины вновь вспомнили, – сказала она.

– Вспомнили о том, что женщина может выглядеть привлекательно, и не будучи раздетой на улице, – сказала она.

– Чтобы у него, извините за прямоту, эрекция возникала не только от просмотра порно, – сказала она.

– А просто от вида красивой женщины, – сказала она.

– Ну, да, ребенок и торт, – кивнул писатель понимающе.

– Ребенок и торт, – сказала она.

– Но так жарко, что… – сказала она.

– Ой, да что вы, ванная в вашем распоряжении, – сказал писатель.

Брюнетка и Блондинка, щебеча, ушли в ванную, снимать колготки. Вернулись, как были. Просто ноги от стопы и чуть выше были уже голые. Сели, одернули юбки. Писатель разлил. Почувствовал, что у него встал.

– Какие классные наклейки у вас в ванной, – сказала Блондинка.

– Ну, на зеркале, – сказала она, потому что писатель непонимающе хмурился.

– Аа-а-а, это Микки и собака Дональд, – сказал он.

– Круто, такие в 87—м году были модными! – сказал проповедник.

– Ага, а молоко в бутылках помнишь? – сказал писатель.

– Что за вопрос! А как играли в фантики от жвачек?! – сказал тот.

– Слушай, а на сообщество «Ностальгия_ру» ты подписан?! – сказал писатель.

– Что за вопрос! – он так видимо, решил начинать всякий ответ. – А «Двадцать причин, по которым вы родились в СССР» ты читал?!

– Что за вопрос! – сказал писатель.

Выпили. Брюнетка смотрела на них с нежностью. Блондинка тоже, но не с той степенью нежности. Ах, как смотрела на него одна девчонка за три года до выпускного… Да что эти сопляки нынче понимают в чувствах?!

Проповедник поднял тост.

– За радость, – сказал он.

– За радость, – сказал писатель.

Выпил. Сказал:

– Надеюсь, дамы не будут возражать, если я отлучусь, – сказал он.

Пошел в ванную, решив, все-таки, переодеться во что-то более приличное. Понял, насколько пьян, раз этого захотел. Протер зеркало, увидел за собой Брюнетку. Та прижалась сзади, обняла, положила голову на спину.

– Вот, все просто, как в Библии, – сказала она.

– Ты мужчина, а я женщина, – сказала она.

– Ты здесь, и я здесь, – сказала она.

– Ты рад? – сказала она.

– Я рад, – сказал он.

* * *

Блондинку они имели вдвоем – писатель сзади, проповедник спереди, – а Брюнетка прижималась сзади к мужчинам, терлась об них животом, бедрами, грудями. Те, кстати, оказались огромными. Даже странно, как ей удалось скрыть за этой старой кофтой, подумал писатель. Наверное, замоталась. Он не знал, ведь она разделась за его спиной. Груди он увидел еще в ванной: там, поприжимавшись, Брюнетка встала на колени, и залезла все-таки к нему под халат. Он все порывался то закрыть дверь, то вернуться в комнату, но женщина говорила – ш-ш-ш-ш, – и вновь принималась за дело. Почему, он понял, когда они вернулись – он так и не смог кончить из-за алкоголя – и увидели, что в комнате проповедник, приспустив штаны, обхаживает Блондинку. Ожесточенно толкал ее, та визжала, время от времени затихая. Тогда мужик кричал:

– Рада, рада, ты рада?! – кричал он.

– О. я рада, еще как, – кричала она в ответ.

Ну, как тут не присоединишься, думал писатель виновато, обрабатывая Блондинку. Брюнетка подлезла снизу, стала поливать горячими слюнями место соединения. Подсыхая, слюнки дарили радость: становилось прохладно, как будто в мяту окунулся. Уу-у-у. От радости писатель едва не взвыл. Только, глянув на перевернутые портреты на стене, успокоился. Но нет, причин чувствовать себя предателем у него не было. Жена сама ушла. Постаравшись не смотреть на стену, писатель ускорился. Блондинка стала подлетать, и завыла. Как она умудрялась делать это, когда была занята и спереди, понять было трудно. Наверное, вдаваться в такие технические детали ему и не следовало. Следовало еще приналечь. Он и приналег. Почувствовал, как Брюнетка прижалась сзади, обняла, прикусила слегка ухо. Задрожал, кончая. Брюнетка вырвала его из Блондинки – та заорала негодующе, – и всадила себе в глотку. Брала все, до последнего. Ну и руки, подумал он. Какие сильные руки. Хорошо, что я сегодня пил, подумал он. Такие штуки всегда случаются, если пьешь, подумал он. Блондинка заныла.

– Отшлепайте меня, ну пожалуйста, – сказала она.

– Только если тебе в радость, – сказал писатель.

Брюнетка и проповедник радостно закивали, словно старого знакомого встретили.

– Да, я очень, очень люблю, – ныла Блондинка.

Он пошел в коридор за ремнем, вернулся, а эти уже тут как тут: стоят, держат девчонку за руки, выворачивают, а та лежит на диване задницей вверх. Задница прямо напрашивалась. Он стал стегать. От каждого удара Блондинка дергалась, взвизгивала. Но сучке нравилось. Он стал стегать еще сильнее.

– И немножечко побить… – скулила она.

– Придушить одной рукой, пощечин другой, – пыхтела в подушку она.

Писатель сделал. Почувствовал, что снова встает. Откуда-то сбоку приползла Брюнетка.

– Побей, побей и меня, – прошептала она.

Он, не оглядываясь, ударил назад локтем.

* * *

Светало рано.

Пели птицы, окно было серым, и ему, почему-то, представилось, что сейчас 22 июня 1941 года, и где-то в паре километров от города уже грохочут танки врага. Спать и дальше с таким ощущением было попросту невозможно. Так что он поднялся.

Протанцевал – чтобы не терять равновесие, приходилось делать удивительные па, – к кухне. Долго пил воду из крана, встав раком – как заключенный колонии «Белый лебедь», подумал он, – и понимая, что следует сейчас же, немедленно, оторваться. Пойти в комнату, проверить шкафы. Хотя все понятно и так, да. Но не пить он не мог. Вода была не железистая, как раньше, а отдавала хлором. Все не так, все другое. Все испортилось, подумал он – и я, наверное, тоже.

В шкафах все было на месте.

Кошелек лежал на телевизоре, и ни одна банкнота оттуда не пропала. Ноутбук в шкафу лежал, не раскрытый – как последние полтора года, что он собирался открыть его каждое утро, чтобы начать, наконец, писать. Все было на месте. Только, почему-то, не было на стене портретов. Но если это единственное, что они украли, не беда, подумал он. Пошел чистить зубы в ванную.

Там споткнулся об тело Блондинки. Она лежала с его ремнем – старым офицерским ремнем отца, который прослужил 50 лет, и остался как новенький, а что из нынешнего говна хотя бы год носится, – намотанным на шею. Такой широкий. Как шарфик. Пряжка вдавилась в шею. Даже когда он снял ремень, – размотал, придерживая голову девчонки на коленях, – большой, набухший синяк все равно торчал на шее пряжкой. В ванной плохо пахло, он не сразу понял, почему. Под носом у девчонки запеклась кровь, а кровь всегда воняет. Он переступил голое тело, и его стошнило в ванную.

Прямо на Брюнетку.

Та лежала с раскинутыми по краям ванной ногами, и прямо ей между ног лилась вода из крана, как будто женщина захотела спокойно, обстоятельно подрочить. Да, можно и так. Он знал разные методы. Для мужчин, для женщин. Когда остаешься один, процедуру можно продумать до мелочей. Вода стекала на лобок, а оттуда в слив, только тогда он услышал шум от этого. Горло Брюнетки было на вид, как изнанка кусков мяса, которые выкладывают на цементные прилавки Центрального рынка. С красной бахромой и черными точками там, где нож сосуды не перерезал, а порвал. Значит, резали тупым, подумал он.

Нож лежал в раковине, конечно, взятый с его кухни.

Он смотрел то в ванную, то на пол. Закрыл кран. Наверное, долларов на сто натекло, теперь ведь счетчики, на все счетчики, а вот раньше можно было пускать горячую с утра до утра толстенной струей, и платили копейки. Вышел, не выключая свет – в ванную без света он зайти не сможет, знал он, – в коридор. Остатки надежды развеялись, когда заметил босые ноги. Они торчали из-под груды одежды, вылетевшей из шкафа. Потащил тело за ноги, и почти вытащил, но дальше не стал – краем глаза заметил, что у парня была разбита голова.

В комнате он набрал номер, и, слушая пока еще гудки, всхлипнул.

– Послушай, послушай, – заплакал он.

– Я попал в беду, в очень большую бе…

Быстро нажал красную кнопку, гудки прекратились. Они же записывают, они же теперь все записывают. Это раньше можно было позвонить из телефон-автомата и… Теперь таких даже и нет. Сраные мобильники, и распечатки. Распечатки по первому требованию. Бросил мобильный телефон на диван, сел в кресло. Пошатываясь, встал, на кухне открыл шкаф. Вернулся в комнату с бутылкой «Джека Дэниэлса». Хорошо, что запасы были, и были большими. Он свинтил крышку и пил, прикладываясь чуть-чуть. Не торопясь, но и не отказывая себе – ведь на кухне было еще три бутылки. Только после того, как они кончатся, надо будет что-то решать, знал он.…

Он пил, поглядывая в сторону ванной, где горел свет, и свет становился тем ярче, а в комнате тем темнее, чем меньше виски оставалось в бутылке. Тогда он понял, что улыбается торжествующей улыбкой победителя. Когда совсем стемнело, из тьмы в комнату вышли лев и агнец. Они встали в светящийся проем двери, и начали слизывать стекавшую на пол кровь.

Аттракцион «Гений»

Гид вспотел и задыхался.

– Группа из Южной Кореи, сюда! – сказал гид.

– Ориентируйтесь по флажку, – сказал он.

– Взгляните пожалуйста на мемориальную доску, – сказал гид.

– В этой простой кишиневской школе учился с 1990 по 1993 годы сам знаменитый писатель Лоринков, – сказал он.

– Группа из Северной Кореи, пожалуйста, не притирайтесь к нам, – сказал гид.

– Вы оплатили только экскурсию, без гида, – сказал он.

– Пошли на ха, макаки, быстро! – сказал он группе из Северной Кореи.

– Мужичок, мужичок, – сказал гиду мужичок в узких грязных джинсах и бывшей оранжевой майке.

– Мужичок, дай «пятерку» на пиво, – сказал он.

– Яньзцибугьдабагу! – сказал гид машинально.

– Че? – сказал мужичок.

– Пошел мудила, чтоб я тебя здесь больше не видел, блядь, – сказал гид.

– Вот что я сказал тебе по-корейски, – сказал он по-русски.

– А сейчас повторяю по-русски, – сказал он.

– Охрана! – сказал он.

– Лады-лады, – сказал мужичок

Отошел и тихо смешался с толпой под рассеянными взглядами охраны, прочесывавшей двор. Гид покачал головой и продолжил собирать группу у мемориальной доски с профилем писателя Лоринкова. Выполненная в мраморе, доска ослепительно сияла белизной на фоне серой стены старой кишиневской школы. Двор здания, покрытый потрескавшимся асфальтом, сквозь который пробивалась, – словно ученики школы сквозь наркотический и алкогольный дурман к знаниям, – всякая разная трава. Мужичок сорвал пучок травы, и стал продавать ее группе из Греции как священную траву с могилы самого писателя Лоринкова. Охрана нервничала, и ничего не могла поделать, во дворе собралось слишком много народу. Тысячи полторы человек, кучкуясь, переходили от крыльца школы ко двору, а оттуда на задворки, все шумели, толкались, гомонили… Везде висели указатели на английском, французском, японском, арабском и еще многих других языках. Общего на них было только одно.

– Lorinkov, – в сто тысячу первый раз прочитал гид фамилию человека, по местам жизни которого проводил экскурсии, и энергично заговорил:

– Дамы и господа, мы с вами находимся во дворе школы номер 55, в которой учился сам известный всем вам Лоринков, – сказал он.

– Прямо тут? – спросил пожилой турист с фотоаппаратом.

– Прямее не бывает! – заверил гид.

– Глядя отсюда направо, вы увидите угол, из-за которого выходили на занятия физкультурой десятиклассницы, – сказал гид.

– В то время, как наш герой курил здесь, прогуливая геометрию, – сказал гид.

– Старшеклассницы бежали в коротких белых майках и у них тряслись груди, – сказал гид.

– Есть у кого-нибудь вопросы, почему наш герой курил именно здесь? – сказал гид.

Гиды отрицательно замотали головами.

– Старшеклассницы пошли, – сказал измученный голос в мегафон.

Из-за угла, с зажженными сигаретками в растопыренных наманикюренных пальцах выбежали «старшеклассницы»… Туристы восхищенно ахнули и защелкали фотоаппаратами. Старшеклассницы не спешили, чтобы все успели снять подпрыгивающие груди в лучших ракурсах. Гид поморщился. Актрисы лет тридцати с умытыми лицами и гладко причесанными волосами смотрелись неестественными путанами на фоне настоящих школьниц, знал он. Впрочем, это не имеет никакого значения, потому что туристов привозят из аэропорта и увозят в него же, подумал гид. Опять этот придурок в грязных джинсах отирается, подумал гид. Дать ему пятерку, может, свалит, подумал гид. Но в это время в наушнике раздался треск.

– Гоша, давай романтику, Арканзас на связи, – сказали в трубку.

Гид помахал кружком с флагом Южной Кореи и бодро отрапортовал:

– Дамы и господа, – сказал он.

– Специально для вас, на прямой связи с вами экс-герл-френд Лоринкова, – сказал он.

– Что, можно уже говорить? – сказал голос.

– Ну ладно, в общем, мы встречаться пару лет, – сказал голос.

– Он быть милый, но весьма склонный к асид и алкоголь, если вы понимать, что я есть в виду, – сказал голос.

– Я извиняться, моя так давно в Америка, – сказал голос.

… – начал рассказывать голос

Мужичок в грязных джинсах, стоявший под громкоговорителем, откуда говорил голос, сказал:

– Ах ты сучка! – сказал он.

– Да все было вовсе не так! – сказал он.

– Ты, бомж, пошел на ха отсюда, – сказал охранник.

– Да послуша… – сказал мужичок.

Охранник ударил, мужичок свалился, и согласно кивая, пополз в угол школы. Там сел, потрогал нос, вытер руку о майку.

Гид почтительно сказал: «Дамы и господа, только что вы слушали в прямом эфире…». Туристы негромко переговаривались. Мужичонка остановил кровь, но выползти из угла, под взглядом охранника, боялся. Гид, послушав что-то в наушнике, сказал:

– А сейчас на проводе Тель-Авив!

– О, НЕТ, – сказал мужичонка.

Громкоговоритель потрещал и начал говорить.

– Шалом! – сказал он.

– Я ни слова вам не скажу об этом мудаке, – сказал глубокий женский голос.

– Это шо, нормально? – сказал голос.

– Встать, сказать, шо пошел за спичками, потому что прикуривать нечем, и пропасть на пятнадцать лет, – сказал голос.

– Шоб он горел синим пламенем этот Лоринков, я и слова ь не скажу вам за него! – сказал голос, огорчив туристов.

– А как вы познакомились? – сказал гид.

– Ну… – сказал голос.

…после полутора часов непрерывного монолога из Тель-Авива туристы стали располагаться во дворе школы, как американцы с отмененного рейса в аэропорту. Открывали спальные мешки, лежали, раскинув ноги, разговаривали, плевались жвачку на асфальт…

–… вот примерно малая толика того, што я имею сказать вам за этого поца, – сказал голос.

–… чтоб ему пусто было, – сказал голос с, почему-то, теплотой.

После этого на связь вышли Париж и Лондон, Екатеринбург и Амстердам, Москва и Мурманск, Варшава и Киев, Канада и еще раз США. Мужичок в углу оклемался и, постанывая от унижения (особенно громко он стонал от унижения во время прямых включений Екатеринбурга и Бобруйска) стал тихонечко ползать по двору школы, вытаскивая кошельки из курток задремавших туристов.

– Гоша, раз уж такой наплыв и они все тут валяются, – сказал голос гиду в ухо.

– Давай устроим фест, – сказал голос.

– Типа как у хиппи этих сраных, – сказал голос.

– Название только нужно придумать, – сказал голос.

– Вудсток? – спросил Гоша.

– Что-то знакомое, – сказал голос.

– Но общее направление мне нравится, – сказал голос.

– Просто нужно добавить местной специфики, – сказал голос.

– Вудсток в Кишиневе? – спросил Гоша.

– Тепло, – сказал голос.

– Кишиневский Вудсток? – сказал Гоша.

– Горячо, – сказал голос.

Голос потрещал еще и сказал:

– «Лоринсток»…

* * *

Сцену установили со стороны спортзала.

Пели ребята из «Куйбул», потому что именно на их концерте блеванул в 1993 году обкурившийся, пьяный и удолбанный Лоринков, который в тот день даже черкать в бумажках ничего не мог. Учитель физкультуры, сейчас подрабатывавший в охране, тоже делился своими воспоминаниями о нестандартном ученике. Он разглагольствовал, и, когда рев музыки стихал, слышно было:

«… говорю же, фиолетовое!… синий как щуренок мля… ну мы и прикупили… восемнадцать раз, а если не с похмелья?.. теорема Ферма никогда не давалась… Пьер Карден, ментоловые… ну, фильтр вырывался… обед стоил три с полтиной… звали Оксанкой… это если всухую, а если месячные!… пиво по утрам… торжественная линейка епыть… а вы говорите, извращенцы»

В аэропорту Кишинева приземлились еще 10 самолетов, и двор школы забился до отказа. Таксисты города сделали годовую выручку. Со сцены неслось:

– Город Кишинев, построенный за 456 до рождения самого писателя Лоринкова…

– Тунгусский метеорит, упавший за 12 тысяч лет до появления писателя Лоринкова….

– Наш марафон, посвященный самому писателю Лоринкову…

– В углу двора вы можете купить той самой травки, от которой Лоринков в 1999 году смеялся полтора часа в Долине Роз…

– Алкоголь, оторый предпочитал маэстро Лоринков, продается за крыльцом школы!

– На прямом включении школы Кишинева номер 30, 57 и 51, в которых тоже учился и из которых тоже был выгнан Сам Лоринков!

–… Лоринков!

–… оринков!

–… ринков!

–… инков!

–… нков

–… ков!

–… ов!

–… в!

Посреди толпы старенькая жирная женщина в шортах, бюстгальтере и с клоунским гримом, говорила:

– Я была любимой учительницей гения!

– Вот, в своей книжке он писал, что… – говорила она, и читала в книге.

–… ный рот вашу гребаную школ… – читала она.

–… собенно эта тварь жирная и клоунски накрашенная завуч Жуко… – читала она.

– То есть нет, это я не ту книгу взяла, – говорила она.

– Ага, щас, – говорила она.

– Вот, нашла! – говорила она.

– Школа как джунгли, сверху они прекрасны, – цитировала она.

– Прекрасный зеленый ковер на полу господа Бога, – цитировала она.

– Но стоит спуститься ближе, и вы видите удушливый смертельно опасный мир, – цитировала она.

– Без света, кислорода, с тысячами ядовитых насекомых и змея, дикими зверями, невероятной влажностью, и ежесекундной опасностью умереть, – цитировала она.

– Итак, – сказала она.

– Видите, как малыш Лоринков обожал нашу школу, – сказала она.

–… сверху они прекрасны… – сказала она прочувствованно.

Слеза проползла по щеке женщины, оставив след, словно улитка – на жирном грязном листе где-нибудь в джунглях…

* * *

Седьмой день Лоринкофеста ознаменовался ливнем, так что с крыши здания над двором натянули брезент. Один корпус решили снести, чтобы поместились все желающие. На памятник великому писателю собрали пятнадцать миллионов долларов, и уже не собирались остановиться на достигнутом. Обкуренный французский журналист внес фестиваль в Кишиневе в путеводитель «Мишлен» на одной странице с анальным сексом в Ибице и кислотой в Гоа…

– Между прочим, здесь учились и другие гении, – говорил кто-то из завистливых соучеников Лоринкова.

– Заместитель директора математических наук Изя Сольцман, – вспоминал соученик.

– Он еще уехал в Израиль и стал там директором обувного магазина, – вспоминал соученик.

– Известный русский комедиант Олешко! – вспоминал соученик.

– Ну, который играет скетчи в программе «Большая разница», – говорил соученик.

– Которая по ОРТ, которое смотрит вся Молдавия, – говорил он.

– И которое мы не смотрим, потому что там одни путинцы! – говорил он.

– А про Олешку я так узнал, случайно, – говорил он, прикрывая татуировку на груди «Олешко – кишиневский н-на!».

– А еще мы, молдаване, гордимся тем, – говорил он.

–… что голливудскую актрису Натали Портмен зачали всего три года спустя после переезда из Кишинева! – говорил он.

– Так что мы считаем ее молдаванкой по праву! – говорил он.

Мужичок в узких и грязных джинсах во время всего этого ходил за рядами, да подбирал пустые бутылки.

– Вот сучка, – бормотал он.

– Это же надо, одни джинсы, – бормотал он.

– Мудаки, – бормотал он.

– Олежка какой-то, Портмен, фестиваль какой-то мля, – бормотал он.

– Поспать спокойно не дадут, – бормотал он.

– Кто вы такие, – бормотал он.

– Я вас не знаю, бормотал он.

– Идите на х..! – бормотал он.

…спустя два месяца Лоринковфеста в окрестностях школы был торжественно открыт Лоринковленд. Огромный воздушный шар в виде Лоринкова покачивался над Кишиневом, в тире можно было пострелять в портреты Лоринкова, кружились карусели с Лоринковым в виде сидений, прыгали работники парка развлечений с огромными меховыми головами Лоринкова на головах, и жали всем руки, или размахивали большими мягкими игрушками в виде ручек или бутылок. Был аттракцион «Посети Лоринкова» – гости въезжали на вагончиках в огромную пасть Лоринкова в вагончиках, путешествовали по мрачным подземельям на каноэ, и выпадали из Лоринкова по огромному водопаду. Заключительная часть аттракциона пользовалась особенным успехом.

Некоторые псевдо-Лоринковы – в отделении для взрослых, под хохот посетителей – блевали в углу, приговаривая «Иисусе Христе, Езус Мария».

Все знали, что Лоринков блюет именно так.

* * *

К осени Лоринков, подметавший окурки за сценой, и собиравший бутылки, не выдержал и подошел к устроителям праздника.

– Послушайте, – сказал он.

– Прекратите уже, – сказал он.

– Иначе я подам на вас в суд, – сказал он.

– Это, мать вашу, МОЯ жизнь, – сказал он.

– Закрой хлебало и вали убирать дальше, – сказала женщина в лифчике и шортах.

– Как вам не стыдно?! – сказал Лоринков, щурясь с похмелья.

– Братан, мы тебе дали хлебную должность сборщика бутылок из жалости, – сказала женщина.

– Кули ты думаешь, – сказала она.

– Кули с того, что ты гений, – сказала она.

– Без нас тебе даже собирать нечего будет! – сказала она.

– Так что сиди и не фисди, – сказала она.

Лоринков сел и перестал фисдеть.

…в сентябре, когда сборы с Лоринковфеста и Лоринковленда составили двадцать пять миллионов долларов и в городе начались криминальные разборки из-за этого пирога, у гида Гоши в трубке раздалось покашливание.

– Кха, кха, – сказал голос.

– Слушаю, – сказал Гоша

– Кончайте Лоринкова, – сказал голос.

– Как – сказал Гоша.

– Как же мы… все это.. без него… – сказал он.

– Ты не видишь? – сказал голос.

– Вы и так без него прекрасно справляетесь, – сказал голос.

– Вообще, нечего было с живым гением связываться, – сказал он.

– Надо было сразу выдумать, – сказал он.

– К тому же этот ваш Лоринков совсем припух, – сказал голос.

– Приторговывает наркотой среди туристов и перебивает нам весь бизнес, – сказал голос.

– Наркотой?! – сказал Гоша.

– То-то я вижу, анаша в этом месяце идет как-то туго, – сказал он.

– Половину от августа еле отбили, – сказал он.

– Ах Лоринков, ай да сукин сын, – сказал он.

– Замочим сегодня же, – сказал он.

* * *

Ночью с 15 на 16 октября несколько десятков человек собрались в актовом зале бывшей 55 школы, ставшей частью аттракциона «Лоринковленд». Переоделись на дорожку, выпили по сто граммов – кто-то затянулся конфискованной у Лоринкова травой, – и вышли на дело…. Лоринков, пьяненький, спал у крылечка, пока в палаточном лагере туристов горели огни и веселились приезжие.

– Хр-р-р, – сказал Лоринков во сне.

– Может, ну его на хер? – сказала жирная женщина-клоун в бюстгальтере.

– Нет, – жестко сказал Гоша.

– Живой он нам всю схему порушит, – сказал Гоша.

– Откуда ты все знаешь, – сказала с уважением женщина.

– У меня Голоса, – сказал Гоша.

Толпа окружила Лоринкова и кто-то посветил ему фонариком в лицо. Лоринков сел. Удивительно трезво глянув на собравшихся, сказал:

– И ты, Анжела?!

– Ты ведь даже учительницей в этой школе не была! – сказал он.

– Ты была практиканткой и мы трахались! – сказал он.

– Прости, милый, – сказала Анжела.

– За дело, – сказал Гоша.

Лоринков вскочил, и, закутавшись в пончо, украденной у туриста из Чили, стал стоически переносить собственное убийство. Позже на нем насчитали тридцать семь ножевых ранений. Лишь последнее – разбившее фляжку с коньяком на груди, – оказалось смертельным… Лоринков упал, и крыльцо бывшей школы потемнело от крови. Расходясь, убийцы негромко переговаривались.

– Что делать будем? – спросил кто-то Гошу.

– Возьмем актера, загримируем, – сказал Гоша.

– Нарядим, – сказал он.

– Хотя чего тут наряжаться, – оглянулся он на труп Лоринкова в грязной майке и старых джинсах.

– А писать? – спросили Гошу.

– А зачем, – сказал Гоша.

– Этот мудила на двадцатерых уже написал, – сказал Гоша.

* * *

…на следующий день в Кишиневе было объявлено торжественное закрытие Лоринковфеста.

Все участники фестиваля получили купоны со скидкой на следующий год, по непохожему один на другой автографу гения – настоящий Лоринков, впрочем, тоже каждый раз подписывался по-разному, – и фотографии на фоне Лоринковленда. Туристов отправили домой, и по пути в аэропорт, как положено в Молдавии, несколько раз ограбили и изнасиловали в рамках укрепления программы развития туризма. Сцены разобрали, группу «Куйбул» снова отправили в супермаркет «Жамба», выступать в кафе, в промежутках между сырами и десертом. Воздушный шар отправили в Республику Нигер в качестве помощи ВВС этой африканской страны для войны с соседями. На шаре была надпись золотой вязью «От ниггеров – Нигеру». Мегафоны на столбах замотали скотчем до следующего года. Деньги в Аризону, Екатеринбург, Тель-Авив, Бобруйск и Париж отправили почтовыми переводами. Школу законсервировали.

Тело Лоринкова вынесли в парк по соседству и забросали листьями.

Они как раз начали опадать.

Белеет парус

Экскурсовод-карлица сложила руки на животе. Застыла на склоне Мушука сусликом. Парящий сверху орел насторожился, замедлил парение… Упал камнем! Группа охнула. Орел распрямил крылья в нескольких метрах от земли, вытянув лапы, пошел на бреющем полете. Метил в экскурсовода. Та, в последний момент, уклонилась. Орел врезался в землю. Группа ахнула.

Запела вдали арфа Эола в беседке на склоне горы.

Экскурсовод, мурлыча, сказала:

– Как видите, товарищи, судьбу поэта…. независимого, гордого существа, – сказала она.

– Постигало в царской России именно то, что мы вам и продемонстрировали трюком с орлом, – сказала она.

– Неизбежный творческий взлет… после чего неминуемое же падение, – сказала она.

– Крах, гибель, причем мучительная, – сказала она.

– Некоторые еще и годами страдали, – сказала она.

– Но не такова была сверхтрагическая судьба поэта Лермонтова, который, – сказала она.

– Даже на общем печальном фоне выглядел особо трагично, – сказала она.

Группа, сторонясь кучки окровавленных перьев, – орел еще шевелился, но взгляд уже угасал, как страна, в которой они еще жили, – смотрела на экскурсовода. Человек пятнадцать, стандартный экскурсионный набор… Ищущая приключений на свою пышную задницу разведенка из Белорусии с сыном лет четырнадцати, который отчаянно стесняется матери. Тощий мачо из Казани, терся около разведенки, словно пытаясь слиться с ней и сформировать идеал Платона, – хотя, без сомнений, в его планы входило существо попроще, шекспировская скотинка о двух спинках – пара пенсионеров, несколько трудящихся из Нальчика, которых наказали поездкой в Пятигорск за плохую работу, добряк-сибиряк в ушанке и со значком «Пятигорск-88», а ведь уже 89—й, нервная молодая мать с двумя сыновьями лет девяти… Младший постоянно лез с замечаниями, зараза. Вот и сейчас, слушал экскурсовода внимательно. Остальные-то ведь просто смотрели, разинув рты.

– Есть несколько версий гибели поэта, – сказала экскурсовод, гадая, успеет ли к открытию мясного.

В стране полным ходом шла perestroyka и defitsit становился все популярнее, как программа «Взгляд». Поэтому мясные в Пятигорское открывали после обеда, на час-полтора. Больше смысла не имело: кости и обрезки, которые «выкидывали», разбирали сразу же. Если группа не задаст лишних вопросо…

– А какие они, эти версии? – поинтересовался всезнайка-пацан.

Экскурсовод со вздохом оглядела коренастого мальчишку с головы до ног. Кепка с цифрами 14 на лбу, майка «Атланта», шорты, сандалии. Крепыш. На шашлыки бы тебя сдать, блядь позорная, как в горы заедем – подумала экскурсовод. Туристов один хрен воруют изредка. И никогда не переставали. Кавказ! Они, правда, не верят, смеются – особенно те, кто издали заехали. Дальний Восток там, Заполярье… Как так, товарищи, мы же в цивилизованной стра… Потом плачут, стада в горах пасут. Но такого засранца и в чабаны не украсть – он даже овец своими расспросами задолбает. Экскурсовод – то не овца, а человек, но даже ее в автобусе пацан уже успел задолбать. Ее, экскурсовода второй степени, заслуженного трудящегося комбината культуры г. Пятигорска, Наталью Борисовну Иванову! Утомил своими назойливыми расспросами, нетактичными поправками. Полез спорить, что, мол, глаз Кутузову выбили не тут, на Кавказе, куда его сослал царизм за спор с Суворовым, а в Молдавии, освобождая страну от турок. Хотя где та Молдавия и где Кутузов? Хуже всего, что мамаша явно щенком гордилась, аж краснела от радости, когда тот со своими нотациями лез. Да и автобус млел. Ишь какой, шибздик, а сколько знает… А что он знает? Как семью кормить, он знает? Когда на улицах даже старики сидят и хлеба просят. И где? Кавказ с его традиционным уважением к старости! 89—й год…

…На группу, словно волна на песок, набежала тень от облака. Скрыла лица. Радуясь тому, что выражение можно не прятать, Наталья Борисовна сказала:

– Именно об этом, Володя, и я хотела бы рассказать, – сказала она.

– Если, конечно, позволишь, – сказала она.

Раздались смешки. Группа уже начинала наслаждаться бескомпромиссной интеллектуальной дуэлью. Мальчишка поправил на носу очки – ишь, важный, – и приготовился внимать.

– Во-первых, – постаралсь скороговоркой оттарабанить заученный за годы текст Наталья Борисовна, – есть версия, что Лермонтов был недостаточно лоялен власти, отчего монархист Марты…

– Хм, а я читал, что все дело в Бе-ке-н-дор-фе, – сказал вдруг из темноты пацан.

– Или Булгарине… – сказал пацан.

Облако проплыло, посветлело. Экскурсовод с отчанием поняла, что экскурсия затянется. Улыбнулась натянуто. Мать пацана, счастливая, смотрела на умника с обожанием.

– Лермонтов написал на него эпиграмму… – сказал пацан.

– Даже три! – сказал он.

– Я вам сейчас прочитаю! сказал он.

Начал, к ужасу группы и экскурсовода, цитирировать. И про Фадея Булгарина, и про то, какой негодяй он был, и про то, как его Михаил Юрьевич Лермонтов унизил, и про мучения поэта при царском режиме, и про какую-то сучку, каковая Михаилу Юрьевичу не дала, отчего мучения его, при царском режиме и так невыносимые, крайне усугубились, отчего поехал он на Кавказ…

И все это в рифму!

Вот память у сученыша, подумала экскурсовод с завистью. Восемь лет, мозг развивается, с горечью вспомнила она о своих шестидесяти двух.

– Володя, – сказала она, умильно улыбнувшись.

– Это все интересные версии, но… – сказала она.

– Есть еще и общепринятая, изложенная в учебнике русской литературы за девятый класс, – сказала она, ненавидя себя за то, что выдает источники.

– И который ты, без сомнения, еще прочтешь, – сказал она

– Он уже прочитал! – выкрикнула мать.

– Он у нас с трех лет читает, – сказала она.

Мальчонка поправил очки, кивнул, степенно. Сказал:

– С двух с половиной, – сказал он.

– Так мы о каком учебнике говорим? – сказал он.

– Илловайско-Заварного или Гундельбро…

Экскурсовод, наступив на разбившегося орла – чавкнуло – уже шла вверх по тропинке. Группа поспешила за ней. Раз, два, считала Наталья Борисовна, успокаиваясь. Остановилась. Сказала:

– А теперь послушаем чудесную музыку арфы Эола… – сказала она.

– Древнегреческое божество… – сказала она.

– Ликийское вообще-то, – буркнул мальчик Володя.

– Заимствованное у ликийцев ахейскими беженцами, которые бежали от дорийских захватчиков, – пояснил он восторженной разведенке.

– Спасались на побережье Малой Азии, – сказал он.

– И впоследствии причислили Эола к пантеону эллинов, – сказал он.

– Не путать с римским! – сказал он.

Заткнулся. Эксурсовод, сдавшись, молчала. Запела арфа вдали. Темнели горы. Нет, к обеду точно не успеем, поняла экскурсовод. Решила, по крайней мере, вернуть утраченный в группе авторитет. Сказала.

– А теперь я почитаю вам стихи, сказала она.

Прокашлялась, встала на небольшой камень. Сказала:

…белеет парус одинокий на глыбе музыки твоей

О. Иоганн, слепец великий, послушать дай —

рук не жалей —

свои концерты, фуги, бахи, виолончели и фагот

Да будет день, и ангел падший, тебя за руку приведет

В чертоги золота и тлена, и наслаждений, и греха

И засмеется демонично… вери имрессивли:

вот так – ха-ха-ха-ха-ха-ха

Ты будешь в аде пианистом, исполнишь грешникам минор

…чу! кто-то лопнул там под прессом,

раздавлен, словно по-ми-д-ор

Златое яблоко любви, как говорят французы

Еще чуть-чуть и рухнут узы

Царизма, женщин, опьяненья страсть, и страсти

Что живым дано лишь испытать. Ненастье

Жизни вас вот-вот покинет, и вы уйдете.

Счастье нЕ быть

вас посетит, подарит миг покоя под травой

на кладбище семейном, запах луговой

слепые слезы бабушки-дворянки и запах сена.

Ой хау итс бьютефул, шери

волынку родословную бери,

и исполняй нам музыку лугов шотландских

сэр Лермонто, настал ваш смертный час

и пусть прищурен в вас глядящий глаз

вы не его в прицел свой метьте

пустое. не он призвал, не он…

как военкоматовский гандон

мартынов лишь – рука слепая рока

повинности всеобще-обязательной.

увы

а кто призвал? вы сами, вы!

и потому его вы грудь не метьте

лишь вздохните глубоко,

отметьте

как хорошо нынче в горах.

играет Бах

и где-то Сатана, на корточки присев

позволил Врубелю списать портрет

опубликовав

под псевднимом Демон

глядите, как бежит трава под ветром гор

белеет парус одинокий в тумане горном, голубом

и вы в мундире наспех сшитом

стоите на краю площадки для дуэли

верстовым столбом

российской прозы и поэзии

качели

унесут вас к Богу а затем в преисподнЮ

и доктор Фауст, прикурив от огонька

промолвит вам навстречу лишь:

ню-ню, ню-ню…

Экскурсовод замолчала. Сказала:

– Нравится? – сказала она.

Группа смущенно молчала.

– Это мои, между прочим, – сказала экскурсовод.

– На смерть поэта, – сказала она.

– Только Лермонов свои на смерть Пушкина написал, – сказала она.

– А я на смерть Лермонтова, – сказала она.

– В стилистике Серебрянного века, – сказала она приглушенно.

– Все слышали про Мариенгофа, – сказала она шепотом.

– Запрещенный поэт, – сказала она.

– Ха, запрещенный! – крикнул откуда-то из кустов Володя, где они с братом нашли бабочку.

– Пильняк, вот кто был запрещенный! – крикнул он, обрывая крылышки бабочке.

– Его, кстати, на глазах Пастернака арестовали! – крикнул он.

– Потому Пастернак дачу в Переделкино и поменял, – сказал он, подходя к группе.

– Он у нас и съезд народных депутатов смотрит, – шепотом делилась счастливая мать с соседкой.

– И из пионеров сам вышел! – сказала она.

– Не хочет со всеми… как стадо! – сказала она.

Группа перетаптывалась на полянке стадом покорных, уставших овец. Казанский жиголо мял счастливую разведенку. Двое новосибирцев с похмельем и сувенирами тяжело вздыхали, ждали, когда можно будет спуститься в город, выпить пива. Вдалеке раздался звон колокольчиков. Это навстречу им шло стадо овец. Эскурсовод глянула в голубой колодец неба. Вспомнился вчерашний Провал. Ярко-синее озеро манило, звало… в этот раз особенно сильно. Стоило щенка сбросить в воду прямо там, подумалось Наталье Борисовне. Первый ведь звоночек там прозвенел. Гаденыш все лез объяснять причины возникновения глубоководных горных озер. Жалко, на Мушуке озера нет. Интересно, идут ли они с мамашей в турпоход, подумала экскурсовод. Если да, надо все-таки предупредить проводника, чтобы где-нибудь в горах семейку даги украли. Первые русские рабы, что ли, будут… Встряхнула головой, отгоняя легкое головокружение. Вернулась взглядом на Землю.

– А теперь, – сказала она.

– Мы поднимемся к площадке, на которой и произошла роковая дуэль, – сказала она.

–… – с опаской покосилась она на Володю, уже боясь, что что-то (наверняка ведь! мелькнула мысль…) напутала.

Но мальчик отошел от группы, и любовался цветочками.

…ярко-желтые, маленькие, они напоминали морошку. Ее Володя впервые попробовал на Крайнем Севере – карта не обманула и север Действительно оказался севером, и Действительно крайним, – с чаем. Морошка отдавала на вкус морковью, была тошнотворно сладкой. Но есть ее следовало, чтобы зрение не падало. На Крайнем Севере оно, из-за снега и света, которого то слишком мало, то слишком много, падало у всех. Так что Володя наклонялся к цветочкам, стараясь разглядеть их, как следует. Через неделю они с братом и матерью возвращались из отпуска к отцу, офицеру береговой артиллерии Заполярья, и цветочки он увидит только через год, знал Володя. Да и то, если повезет. Не то, чтобы ему не нравилось на Севере. Нравилось. Просто на Юге ему нравилось еще больше. В родной Молдавии, например.

–… олодя… – шепотом сказали откуда-то.

Мальчик обернулся. За ним, в легкой дымке гор и близорукости, стояла экскурсовод-карлица.

– Володя, ну что же ты, – ласково сказала она.

– Вся группа уже спускается к автобусу, – сказала она.

– Горы обманчивы, – сказала она.

– Здесь можно отбиться и замерзнуть, – сказала она.

– Да ну что вы, – затараторил Володя, слегка испугавшийся, и вцепившийся в руку взрослой.

– Я вот читал об испытаниях нацистов над советскими военнопленны… – сказал было он.

– Бросали в ледяную во… – сказал было он.

– Т-с-с-с, – сказала эксурсовод Наталья Борисовна.

– Володя, я вижу, ты очень умный и начитанный мальчик, – сказала она.

– Не такой, как все, – сказала она.

– Поэтому я покажу тебе кое-что, – сказала она.

– Что показывают только самым избранным, – сказала она.

– Идем… – сказала она.

Повела мальчика к густым колючим кустарникам. Прорвалась сквозь них, отклоняя ветви от лица. и с удовольствием слыша, как они стегают по лицу пацана, руку которого Наталья Ивановна не отпускала. Не чувствуя больше перед собой кустов, раскрыла глаза. Поморгала. Торжествующе толкнула перед собой мальчика. Нырнула в кусты. Пошуршав, исчезла.

…Володя, привыкая к яркому свету, боялся сделать шаг вперед. Постепенно свет померк, и все прояснилось, прорисовалось – четко, как на гравюрах Дюрера.

Он стоял на маленькой площаки у пропасти. Над горой собиралась гроза. Шум стоял неимоверный. В кольце черных туч торчал столбом стриптизерши столп света. Вокруг него стриптизершами кружилась пыль. Все это – и столб и стриптизерш – Володя издалека видел в конце гостиничного коридора, где располагался «видеосалон», а гостиница была та в Архангельске, куда мальчик приезжал на соревнования по плаванию, выигрывать титул чемпиона северо-западной зоны РСФСР по плаванию среди юни… Бамц!

Зло трещали молнии. Негодовала природа.

С удивлением Володя увидел, что на груди его отблескивает молниями золотое шитье. На мальчике алел мундир – коротенькая курточка, отороченная мехом, с высоким воротником, тоже с мехом… Володя в недоумении глянул на грудь. Пуговицы ручьями серебра стекали вниз. Курточка свалилась на левое плечо. В поднятой вверх правой руке Володя, неожиданно для себя, сжимал пистолет. Ствол дымился, разряженный.

– Майор, ваш выстрел! – крикнули за спиной мальчика куда-то.

– У вас на него – минута! – крикнули еще.

На другом конце площадки прорисовалась фигурка, которую мальчик издалека сначала принял за одинокую сосну. Но то был человек в черкесском костюме, папахе… и человек целил в мальчика. Володя удивился, открыл было рот, что-то сказать, но выстрел прогремел, а с ним и гроза. И воды небесные обрушились на Землю, догоняя Володю, упавшего от удара пули с края площадки в пропасть, и до дна ущелья долетели они одновременно: он и первые капли ливня.

…я пришел в себя утром, в больнице.

Слишком слабый, чтобы говорить, я узнал из разговоров врачей и медсестер, хлопающих дверьми в коридорах, что упал с кресла в фуникулере и был без сознания три дня. К счастью, упал на верхушку ели, которая смягчила падение. Даже ни одного перелома не нашли. На меня приходили посмотреть практиканты и профессора. Одно лишь легкое сотрясение, и то – предположительно. Хоть сейчас выписывай. Но врачи, неуверенные в силе сотрясения мозга, подстраховались и оставили меня в палате еще на день. Я не чувствовал боли, головокружений или чего-то в этом роде. Просто лежал, не в силах поднять даже палец. Врач сказал, это результат стресса: организм отдал все силы, когда я группировался, упав. Вот что значат занятия спортом, сказал врач. Практиканты покивали и ушли. Да. В качестве местной достопримечательности я даже удостоился отдельной палаты. На стуле у кровати плакала мать. Я ей ничего не сказал, и вообще никому ничего не скзаал. В конце концов, я и не мог еще оворить.

К вечеру ушла и мать, потому что на туристической базе не с кем было оставить брата. Я на прощание успокоил ее улыбкой, и снова уснул.

Проснулся в полночь, от странного безмолвного пения и полоски серебрянного света, упавшего в окно. Месяц и арфа Эола, понял я. Дверь тихонько раскрылась. Вместо практиканта или медсестры, в палату зашел грустный мужчина. Одетый в тот же самый мундир, какой был на мне на горе, с которой я упал. Только на его мундире чернела еще и дыра на груди. Мужчина сел на краешек моей кровати и улыбнулся. Приложил правую руку себе к груди. Я увидел, что дыру и в руке и понял, что он поднял ее непроизвольно – защититься, когда в него выстрелили. Мужчина попросил меня сесть. Он не говорил, но я понял просьбу. Сел.

Он взял меня за подбородок левой рукой, и сильно сжал. Пальцами правой, окровавленной, – поэтому получилось не сразу, скользили – ухватил меня за язык. Рванул.

Швырнул мой никчемный, пустой язык, в окно.

Когда я, мыча от боли и орошая кровью простыни, схватился за лицо, он вырвал язык уже себе и, – нажатием пальцев вновь заставив меня раскрыть рот, – вложил его мне в уста. Посидел немножко.

Потом встал, и вышел по дорожке в окно.

Кровь перестала течь, и я встал. Странно, но я чувствовал теперь вкус воздуха. Он был горьковатым, словно дым, который поднимается от Молдавии осенью, когда страна жжет палую листву. Еще я почувствовал привкус, почему-то, опилок. Воздух задрожал – и я понял, что теперь чувствую его, словно купальщик – воду.

Во рту появился привкус вина. Это снова заиграл на арфе древний Эол. Он играл для богов и ждал певца.

И я, наконец, запел.

…. Проснувшись, почувствовал себя прекрасно, как будто и не падал. Еще раз поразив врачей, позавтракал и попросился на выписку. Умываясь, глянул в зеркало на раздваивающийся язык, и понял, что все случившееся ночью не сон. Пришла мать. Собираясь, я почувствовал еще в груди жжение, будто из-за тлеющего угля. Решил, что это последствие травмы и когда-нибудь пройдет.

Я ошибся.

Маэстро макабрического стеба

– Дамы и господа! – сказал зазывала.

– Весь вечер на арене! – сказал он.

– Спешите видеть! – сказал он.

– Маэстро макабрического стеба! – сказал он.

– Певец балканской мультикультурности! – сказал он.

– Сверхчеловек и мачо, – сказал он.

– Невероятный и удивительный, прекрасный и обворожительный! – сказал он.

– Доктор Л-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ринк-о-о-о-о-ов! – сказал он.

– Только сегодня, проездом в Париж! – сказал зазывала.

– С остановкой в Берлине, только что из Москвы! – сказал он.

– Персональное представление для президента Медведева! – сказал он.

– Контракт на выступление перед премьер-министром Италии! – сказал он.

– Невероятные превращения доктора Лоринкова! – сказал он.

– Не пропустите! – сказал он.

Прохожие, переговариваясь, шли мимо, даже не повернув головы. Перекрикивая зазывалу, в углу лунапарка визгливо шаркала метлой ведьма из силикона, мигали огоньки каруселей, верещали на крутящихся пластмассовых лошадках дети, с шумом изрыгал ветры человек-базука… Где это мы сейчас, попробовал вспомнить зазывала. Глянул на публику попристальнее. Женщины были одеты как проститутки, мужчины несли в руках их сумочки, а дети плевали в глаза дрессированному ослу…

Молдавия, понял зазывала.

Зрители, между тем, пусть постепенно, но собирались. В шатре было жарко, дамам выдавали веера из картона. Они складывали их в сумочки. Зазывала оглядел шатер. Публики было пятнадцать человек, включая четверых плохо воспитанных детей, один из которых, расстегнувшись, стал мочиться в углу, прямо на стул. Точно Молдавия, понял зазывала. Пошел за кулисы. В углу, в куче рваной бумаги, спал помятый мужчина с глубокими карими глазами. Еще крепкий, но уже очень уставший, в когда-то ярко-желтой майке, сейчас покрытой пятнами, и в чрезвычайно узких джинсах. По ним было понятно, какое значение он придает своему хозяйству. Огромное. Как оно само в этих джинсах, подумал зазывала с отвращением, завистью и любопытством. В целом, несмотря на попытки сохранить о себе представление как о некоем подобии секс-символа, мужчина выглядел опустившимся и обрюзгшим. Зазывала покачал головой и включил свет. Мужчина, на ощупь взял бутылку и выпил, не открывая глаз.

– Где мы сейчас? – сказал мужчина.

– На выход, маэстро, – сказал зазывала.

– Молдавия, – сказал зазывала.

– А, родина, – сказал мужчина.

– Вы из Молдавии? – сказал зазывала.

– Когда-то… – сказал мужчина, после чего прервал фразу.

Зазывала не удивился. Маэстро Лоринкову было свойственно начинать фразу, а потом замолкать, словно он увидел что-то удивительное. Так оно, кстати, и было, знал зазывала. Только никто, кроме маэстро Лоринкова, этого удивительного не видел, знал зазывала. А раз так, стоит ли беспокоиться, подумал он. Вынул бутылку из рук мужчины.

– Маэстро, зрители, – сказал он.

– Сколько их там, – сказал Лоринков.

– Пятнадцать душ, – сказал зазывала.

– Срань Господня, – сказал Лоринков.

– Дела все хуже, – сказал зазывала.

– Да и страна тут бедная, – сказал он.

– Может, я не выйду, – сказал Лоринков, глядя на бутылку.

– Мы отсюда просто не уедем, – сказал зазывала.

– Денег нет даже на бензин, – сказал он.

– А вдруг там какая-то из моих одноклассниц, – сказал Лоринков.

– Вот позору-то будет, – сказал он.

– Терять нечего, – сказал зазывала.

– Надолго мы здесь? – спросил Лоринков.

– На все лето, – сказал зазывала.

– Мы же передвижной цирк, – сказал он.

– Ну хорошо, – сказал Лоринков.

– Иду, – сказал он.

Поднялся, и, пошатываясь, пошел в шатер. Зазывала, постояв, глотнул из бутылки. Опять неразбавленный спирт, подумал он. О-ла-ла, подумал он.

Пожал плечами, и пошел в зал.

* * *

– Дамы и господа! – сказал доктор Лоринков.

– Перед вами я, маэстро макабрического стеба, певец балканской мультикульту… – сказал он.

– Фокусы давай, – сказал кто-то в зале.

– Как в кино давай, – сказали в зал.

– Про воображариум и чтоб мультики, – сказали в зале,

– Ой, я с ним в школе училась, – сказали в зале.

– Он еще у директриссы сумочку спер, – сказали в зале.

– Его потом еще из школы выгнали, – сказали в зале.

– Точно он, – сказали в зале.

– Бля, – сказал доктор Лоринков.

– Он еще и матерится, – сказали в зале.

– Здесь, между прочим, дети! – крикнул кто-то.

– Мама, мама, кули мы тут делаем, – крикнул кто-то из детей.

– Пошли в тир! – сказал кто-то из детей.

– Сынок, мы уже заплатили, – сказала мама.

– Кстати, мы заплатили, – сказала она.

– Мы ЗАПЛАТИЛИ, – сказала она многозначительно.

– А! – встрепенулся уснувший было доктор Лоринков.

– Дамы и господа! – сказал он.

– Прошу вас посмотреть сюда, – сказал он, подняв руку.

– И смотреть, не отрываясь, несколько секунд, – сказал он.

Зрители, скептически хмыкая, уставились в руку Лоринкова.

– Щас он включит фонарик и мы все сотремся в памяти, – сказал кто-то.

– Правильнее говорить, нам сотрут память, – сказал кто-то.

– Замолчите, козлы, – сказал кто-то.

– Сам козел, – сказал кто-то.

– Господа, – укоризненно сказал Лоринков.

В шатре смолкло, наконец. Все глядели на руку человека на сцене. Вдруг в ней появилось что-то, очень похожее на стилет, и правда засветилось. Большой экран погас, а потом вспыхнул, и стал похож на гигантскую глиняную табличку.

– Табло, – сказал кто-то.

– Скрижали, – укоризненно сказал зазывала, вернувшийся в зал.

Кто-то охнул. Это у одной из женщин начались схватки. А не хер брюхатой в лунапарк ходить, крикнул кто-то. Беременную вывели. Все стихли.

…доктор Лоринков начал размахивать перед собой палочкой, словно блатной – ножом-бабочкой, и на табличке стали появляться огненные буквы.

– Ле-нин-град-ские-дети, – прочитал кто-то неуверенно в зале.

Лоринков кивнул и замахал руками сильнее.

На скрижалях стали появляться буквы, слова, и фразы. Зазывала приложился к бутылке, и сел в уголке.

…Лоринков писал. Лица сидящих в зале менялись, как в кино. Время шло.

Свет от экрана падал на лица, было видно, что женщины плачут, а мужчины еле сдерживаются. Дети грустили, их головы с непокорными – как детским и полагается – вихрами прижимали к себе матери. Горящие буквы сменялись. Шатер наполнялся синим светом…

– Конец, – появилось на экране.

* * *

На шестой день в шатре доктора Лоринкова собралось сто пятьдесят человек.

На восьмой появилась очередь по записи. Спустя две недели поехали туристы из других стран. Зазывала подсчитал выручку, сунул деньги в сейф, записал код на бумажке, которую немедленно же потерял, и вышел в зал.

– Дамы и господа! – сказал он.

– Сегодня перед вами… – сказал он.

На сцену вышел Лоринков в постиранной уже майке.

– Кто сегодня? – спросил он.

– Москвичи, – сказал зазывала.

– Дамы и господа! – сказал он.

– Сегодня вы узнаете, как все-таки доктор Лоринков сумел сохранить детский, ясный взгляд на мир! – сказал он.

– А? – сказал Лоринков.

Поднял голову и все увидели, что глаза у него красные, а взгляд мутный.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Цыган давай, – сказали в зале.

– Что? – спросил Лоринков.

– Цыган, солнца, и витаминов, – сказали в зале.

– Точно москвичи, – сказал Лоринков.

– Чартер заказывали, – сказал зазывала.

– А чего он у вас такой… не аутентичный? – сказали в зале.

– Уверяю вас, – сказал зазывала.

– Совершенно аутентичный! – воскликнул он.

– Ну так чего тянет? – капризно сказали в зале.

– И пусть мистики побольше и чтоб цыгане! – крикнули с галерки.

– Все понятно, – сказал зазывала.

– Все понятно, – сказал Лоринков.

– Дамы и господа! – сказал зазывала.

– Итак… – сказал он.

– Выпить есть? – спросил Лоринков.

– Ну чего ждем, – сказали в зале.

– Ладно, – сказал Лоринков.

Поднял руку. Появились огненные кусты. Появился столб пламени. Появились скрижали. На скрижалях появились буквы.

«…. крыши на домах Этейлы все были из жести потому, что свой первый дом он поднимал, когда был совсем молод восемнадцати лет – и денег, чтобы покрыть их серебром, у него не было. Не беда, думал молодой и тщеславный Этейла, – гордость моя сродни тщеславию, и если…»

* * *

Спустя месяц в шатре появилась пресса.

Когда зазывала привел журналистку с очень порывистыми движениями и плохой кожей за кулисы в шатер, Лоринков спал. Бутылка покоилась у него на груди. Зазывала кашлянул. Лоринков сел. Потом подумал, махнул рукой и снова лег.

– Анджела Гонза, – сказала журналистка.

– Доктор Лоринков, – сказал доктор Лоринков.

– Я хочу сразу взять быка за рога, – сказала она.

– Я была вчера на вашем представлении, – сказала она.

– Вы Бог? – сказала она.

– Это еще почему? – сказал доктор Лоринков.

– У вас есть скрижали, огненные буквы, столб света и кусты, – сказала она.

– Вы начинаете писать и все замирают, – сказал она.

– Все как у Бога, – сказала она.

– А, ерунда, – сказал Лоринков, и почесал яйца.

– А у вас большое хозяйство, – сказала она.

– Детка, – сказал он.

– Я не трахался больше месяца, – сказал он.

– Может быть?… – сказал он.

– А мое интервью будет эксклюзивным? – спросила она.

– Ты настоящий журналист, – сказал он.

– Иди ко мне, – сказал он.

…после секса – Лоринков умудрился не уронить с груди бутылку, – журналистка поправила прическу и закурила.

– Ты славный, – сказала она.

– Ну… – сказал Лоринков.

– У меня был жених, – сказала она.

– Мэр города! – сказала она.

– Мы почти уже поженились, я даже платье выбрала, – сказала она.

– А тут он… сбежал с какой-то… крысой, – пожаловалась она.

– Детка, – сказал Лоринков.

– Что я могу для тебя сделать? – сказал он.

– Покажи мне что-нибудь, – сказала она.

– Нет-нет, – сказала она, заметив, что он вновь тянется к ширинке.

– Скрижали, – сказала она.

– Ладно, – сказал Лоринков.

– Сделай это для меня, – попросила она.

– Сделай эту русскую сучку, к которой он ушел, настоящей крысой! – воскликнула она.

– Сделай это! – выгнулась она.

Лоринков вздохнул. Потом глотнул.

Сел, хлопнул в ладоши. Погас свет. Лоринков протянул руки небу, не видному через брезент шатра, и в углу появились скрижали. На камне загорелись буквы.

«… мэр Кишинева полюбил… полюбил впервые… хоть он уже и был помолвлен… а полюбил он настоящую крысу…»

* * *

В июле прибыла большая партия девушек в юбках ниже колена и больших пуховых шалях. Девушки кутались в шали, и гнули шеи. Зазывала рассадил девиц по стульям, которыми заменили старые скамьи, и пошел за кулисы. Там все было на месте. И Лоринков и бутылка.

– Хватит пить, – сказал зазывала.

– Прибыла партия девушек, – сказал он.

– Хорошо, – сказал Лоринков.

– Я люблю девушек, – сказал он, и потрогал ширинку.

– Тьфу, – сказал зазывала.

– Женился бы, как все приличные люди, – сказал он.

– Я и женился, – сказал Лоринков.

– Просто у меня приапизм, – сказал он

– Анекдот про приапизм знаешь, – сказал зазывала.

– Нет, – сказал с интересом Лоринков.

– Расскажи, – сказал он.

– Ладно, – сказал зазывала.

– Отработаешь номер, расскажу, – сказал он.

Лоринков выпил, протянул бутылку зазывале, и пошел на сцену.

– Маэстро макабрической балканской мультикультурности! – воскликнул зазывала.

– Аплодисменты! – воскликнул он.

Девушки вяло и жеманно похлопали. Глядели они со смесью брезгливости, любопытства, жалости и восхищения. Обмахивались веерами примерно так же. Сучки блядь, подумал Лоринков.

– Итак, – сказал Лоринков.

– Девицы, незамужние, на вид литературные критики, – сказал он.

– Романтика, – поставил он диагноз.

Встряхнул руками, и явил скрижали. Запрыгали огненные буквы.

«… я был влюблен в девушку на фотографии с самого детства… молодая, крепкая, красивая, она сидела на берегу моря и дельфины плескались у ее ног…»

В зале послышался шум. Лоринков не поверил своим ушам. Оглянулся. Девицы болтали.

– Что за, – сказал Лоринков.

– Странно, – сказал зазывала.

Лоринков зажмурился, после чего буквы стерлись, и на скрижалях появилась другая фраза.

«глядя на морщинку у ее глаз, я с любовью думал, что…»

Шум усилился.

Лоринков оглянулся и увидел, что девушки болтают.

– Хм, – сказал Лоринков.

– Ты кого мне привел, – сказал он зазывале.

– Это Литинститут, – сказал зазывала виновато.

– Им по разнарядке весь зал выкупили, – сказал он.

– А, – сказал Лоринков.

Покачал головой. Стер надпись. Явил другую.

«…. в белом плаще с кровавым подбоем прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»

Зал замолк.

«… любовь пришла к Мастеру как убийца, как удар ножом в спину».

– Аа-а-ах, – раздался в зале первый восторженный крик.

Лоринков писал.

«… Маргарита неслась обнаженной, с радостным вопл…»

– – О-о-о-о, – раздался дружный стон из зала.

Лоринков оглянулся. Девушки, сняв трусики, крутили их на пальцах, и ожесточенно терли себя между ног. Они кончали.

– Это же вроде не твоё, – сказал зазывала, глядя на буквы.

– Тут особый случай, – сказал Лоринков.

– Сучкам в шалях только Булгакова подавай, – сказал он.

– Поддам-ка я жару, – сказал он.

На камне появилась новая надпись:

«… никогда и ничего ни у кого не просите…»

В зале случился коллективный оргазм.

* * *

В воскресенье зал заказали ради эксклюзивного гостя.

Так что доктору Лоринкову пришлось побриться и вымыть голову. Это оказалось удивительно легко. Тем более, что на ней давно уже ничего, кроме усов, не росло… Так Лоринков и вошел в зал, сверкая лысой и чистой головой. В зале сидел всего один человек. Маленький седенький старичок с невероятно прямой спиной и мудрыми глазами собачки-бассета.

Лоринков даже распрямился, глядя на гостя.

– Маэстро макабрического сте… – начал зазывала.

– Ой я вас умоляю, – сказал гость.

– Что вы мне бросаете эти фразы за понты, – сказал он.

– Я человек с репутацией, – сказал он.

– Меня зовут сам Мордехай Семенович Обстольц, – сказал он.

– Вот это ИМЯ, – сказал он.

– Я известен на весь мир, – сказал он.

– В МССР руководил трестом «Главмавстроборхуерпомидорстрой», – сказал он.

– В 1978 году я был разгромлен КГБ как диссидент, – сказал он.

– А вовсе не за те триста тонн цемента шоб им провалиться, – сказал он.

– Конечно, дело имело окраску борьбы с космополитами, – сказал он.

– Я был вынужден покинуть страну, и поселиться в США, где и имею свой бизнес, но за культурными событиями на родине слежу, – сказал он.

– Пишу взвешенные комментарии в живом журнале поэта Херсонского, – сказал он.

– Имею мнение, что поэт Емелин тупое бездарное русское быдло, – сказал он.

– Имею свое мнение также и за Пелевина, – сказал он.

– Считаю, что он исписался, раз уж вы интересуетесь моим мнением за Пелевина, – сказал он, хотя зазывала и доктор молчали.

– Не пропускаю ничего мало-мальски значимого в мире искусства и литературы, – сказал он.

– А это шо, – сказал он.

– Шо вы мне подсунули? – сказал он.

– Маэстро макабрического стёба, доктора Лоринкова, – сказал зазывала растерянно.

– И шо? – сказал старичок спокойно.

– Шо этот гой имеет за макабрическое? – сказал он.

Лоринков вздохнул, снял с себя майку, почесал бок, и выпил прямо на сцене.

– Во-во, – сказал старичок спокойно.

– Шо, разве интеллигентный юноша со способностями к литературе себе такое позволит, – сказал он.

– Вприсутствии Самого Мордехая Семеновича? – сказал он.

– Нет, бездарен, бездарен этот ваш доктор Лоринков, – сказал он.

– Синтагма моя такова, – сказал он.

– Плохое, очень плохое шоу, – сказал он.

– Шоб я так жил, – сказал он, и встал.

Лоринков вздохнул, и явил скрижали. По ним огненными буквами запрыгало

«.. берегите друг друга мальчики, говорит моя дорогая жена-антисемитка, что, с учетом некоторых особенностей моего происхождения, было довольно забавно… говорит и умирает от потери крови…»

– Ой, я вас умоляю, – сказал старичок, снова сев.

– Так бы сразу и говорили, – сказал он.

Лоринков глотнул три раза подряд, и, – как всегда на двенадцатый день запоя, – его вырвало от спирта.

– Это ничего, – сказал старичок.

– Нашему талантливому мальчику просто неможется, – сказал он.

– Беру еще шоу, – сказал он.

* * *

В августе поток посетителей пошел на спад.

Про шоу уже написали в газетах, и сняли репортаж для программы «Максимум», – «скандалы, интриги, расслеуээээ» – сказал в камеру доктор Лоринков и блеванул, – и всем пора было ехать в отпуск, на море. Так что доктор Лоринков давал ежевечернее представление через день, и журналистка Лорена приходила к нему два раза в неделю. Доктор Лоринков все так же много пил, упорно отрицал, что является Богом – хотя все было достаточно ясно, – и не брился. А 27 августа, в День Независимости Молдавии, он напился с горя особенно сильно, и пришел в себя в шатре, где был всего один посетитель.

– А, – мутно ворочая языком, сказал Лоринков.

– Мордехай Семенович, – сказал он.

– Извините, – сказал он.

– Снова Пурим праздновал, – сказал он.

– Сейчас, – сказал он.

Посетитель покачал головой, и только тут доктор глянул на него. Это был молодой еще мужчина с окладистой, в завитушках, – как у сирийца, подумал Лоринков и вспомнил, где они виделись, – головой. Улыбчивый, крепкий.

– Почему ты пьешь? – сказал он.

– Мне больно, – сказал маэстро Лоринков.

– Сейчас, – сказал он, и приготовился взмахнуть руками.

– Нет, – сказал мужчина.

– Для МЕНЯ мультиков не надо, – сказал он.

Хлопнул в ладони, и появившиеся было скрижали пропали.

– Почему же тебе больно? – спросил он.

– От батюшки своего унаследовал я тяжкую меланхолию, – сказал Лоринков.

– Это цитата, – сказал мужчина.

– Это правда, – сказал Лоринков.

– Но и цитата, – сказал мужчина.

– Ну да, – сказал Лоринков.

– Точнее, это цитата цитаты, – сказал Лоринков.

– Я постмодернист, мне можно, – сказал он.

– Если на то пошло… – сказал он.

– Паяц, – сказал мужчина.

– Ну хорошо, – сказал Лоринков.

– Все беды мира принял я на себя, – сказал он.

– Кожа моя снята и нервы обнажены, – сказал он.

– А по-моему, тебе просто это нравится, – сказал мужчина с сирийской бородой.

– Нет, – подумав, ответил Лоринков.

– Значит, принял на себя? – сказал мужчина.

– Ну да, – сказал Лоринков.

– И это ты МНЕ говоришь? – спросил мужчина.

– Это я ТЕБЕ говорю, – сказал Лоринков.

– Ну хорошо, – сказал мужчина.

– Ты принял на себя все беды мира, – сказал он.

– А тебя об этом кто-то просил? – сказал он.

– Это ты МНЕ говоришь? – сказал Лоринков.

– А ТЕБЯ об этом кто-то просил? – сказал Лоринков.

– Ладно, – сказал мужчина.

– Иногда у тебя получалось не хуже, чем у меня, – сказал мужчина.

– Я знаю, – сказал Лоринков и хлебнул.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю, – сказал мужчина.

– О чем, – сказал Лоринков.

– Если бы кто-нибудь подслушал, о чем мы говорим, ни хера бы не понял, – сказал мужчина.

– Думаю да, – сказал Лоринков.

– Неважно, главное, мы понимаем, – сказал мужчина.

– Верно, – сказал Лоринков.

– Снять тяжесть? – спросил мужчина

– Валяй, – сказал Лоринков.

Мужчина кивнул, и, улыбаясь, вышел. Лоринков, щурясь, посмотрел на свет в распахнутой двери. Покачал головой.

– А мне все равно, – шепотом сказал он.

– Все равно мне, – хрипло сказал он.

– Плевать мне, – сказал он.

– По херу, – сказал он.

Выпил. Хлопнул в ладони раз, другой. Скрижали не появлялись. Ни так, ни этак. Скрижали не появлялись, и все тут. Так что праздничное представление пришлось отменить.

…доктор Лоринков попробовал вызвать скрижали еще несколько раз в тот день, и еще раз на следующий. Ничего не получалось. Дар оставил его. Так что он перестал пить, похудел на десять килограммов, и перешел работать в отделение механизированной акробатики. Каждый вечер выезжал он в крутящийся купол на мотоцикле, и, разогнавшись, наворачивал круги горизонтально земле. За ним стояла в одних стрингах, его возлюбленная, бывшая журналистка Лорена Гонза. Она жонглировала тремя предметами: апельсином, белой крысой и газетой «Вечерний Кишинев». Купол в это время вращался на подвесном кране. Лоринков ослепительно улыбался и выезжал в купол два раза в день. А по выходным он продавал билеты на карусели. Осенью цирк уехал, оставив после себя вытоптанный пустырь с ямами для столбов.

Зимой в них собирался снег.

КОНЕЦ

Владимир Лорченков, 2010—2014 гг.

Content

Воды любви
Владимир Лорченков

Воды любви

Войди в ромашек дол

Чей дядя Наполеон

Когда я стану ветром

Жить

Дети луны

Гляди в оба

Верните сахар режиму

Недостаток

И на Мрасе дубут блябони вцести

Я и мои маленькие шлюхи

Утро встречи изменить нельзя

Братаны

Кюхля

Город солнца

* * *

Переправа

Вывожу на орбиту

Залечь на дно в Тихуане

Сарынь на кичку

Моя звезда всегда со мной

Там где волки

Валентина молчит

Яблоки

Заслуженный

Ликвидация

Серенький волчок

Ванькя

Земля

Папахи на бровях

Жой Цив

Самый темный час – перед рассветом

Окно в жизнь

Лев и агнец

Аттракцион «Гений»

Белеет парус

Маэстро макабрического стеба