Ярc Маннхарт

Рысь

Предисловие к русской «Рыси»

Четыре недели назад после зимней спячки проснулся единственный из остававшихся в Швейцарии бурых медведей, задрал несколько овец и спустя несколько дней — после того как его переквалифицировали из «проблемных» в «опасные» — был политкорректно пристрелен егерем. В стране, где бурых медведей берегут как зеницу ока и запрещают на них охотиться, подобная история вызывает неизбежные вопросы.

Чтобы ответить на них, нелишне будет познакомиться со следующей информацией: еще в мае 2012 года этот перебежавший из Италии медведь привлек к себе достаточно внимания — он не хотел уходить с железнодорожных путей, и машинисту поезда даже пришлось совершить небольшой наезд. Ведь в стране, вдоль и поперек изрезанной железнодорожными ветками, в стране, где поезда становятся все быстрее и пунктуальней, зверь, не признающий значимости этого вида транспорта, вызывает сплошное недоумение. Поезд, опаздывающий из-за медведя, становится причиной повсеместных задержек, опаздывают сотни тысяч людей, живущих в одном городе и работающих в другом. А швейцарцы не любят опаздывать.

Непонимание медвежьих намерений проявилось еще отчетливее, когда спустя несколько недель животное решило потешить молодецкую силу и свалило огромное дерево, упавшее столь неудачно, что повредило опору линии электропередач, которая в свою очередь тоже неудачно упала и способствовала возникновению пожара.

Позже швейцарцы с вящим удивлением узнали, что медведь учуял давно разыскивавшийся труп и помог раскрыть преступление. Однако все завоеванные этим обстоятельством симпатии юный самец совершенно утратил, когда, воспряв после спячки, принялся нападать на домашних животных, преимущественно овец. Список задранных овец становился все длиннее, и медведя решили убить — в конце концов, ему место в музее, а не на природе.

Я рассказал эту историю не только потому, что она правдива, но и потому, что сам с трудом верю в нее. Мне точно так же трудно поверить в то, что несколько лет назад творилось в Швейцарии с рысями.

Еще я вспомнил об этой истории с медведем, поскольку, узнав о том, что «Рысь» переводится на русский язык, что ее смогут прочесть в Москве, Омске и Якутске, был одновременно рад и озадачен. Мне стало интересно: как смогут понять «Рысь» — роман, возникший благодаря особенностям швейцарской природы и швейцарского менталитета — люди, живущие в больших российских городах?

Если я скажу, что Швейцария в 414 раз меньше России, то никого этим не удивлю, потому что Швейцария славится своими крошечными размерами. Однако если я подсчитаю, что в России, будь она столь же густо населена, как Швейцария, жило бы 3,29 миллиарда человек, то нарисуется несколько иная картина. Вы, конечно, возразите, что в России есть огромные пространства, непригодные для жизни — однако то же самое характерно и для Швейцарии с ее Альпами, Юрскими горами и озерами: лишь тридцать процентов территории страны пригодны для интенсивного использования. Остальные участки слишком высоки, слишком обрывисты, слишком каменисты или покрыты льдом — несмотря на таяние ледников, они образуют огромную территорию, на которой не могут обитать ни люди, ни животные.

Высокая плотность населения оказывает влияние на природу, прежде всего, там, где плохо проводится или вообще отсутствует ландшафтное планирование. Именно так обстоят дела в Швейцарии. Лишь с 1980 года здесь действует закон, заставляющий оберегать зеленые зоны и строить дома компактнее, защищающий окраины городов от агломераций. Но поскольку законы можно толковать по-разному, поскольку земля, как правило, принадлежит общинам, в руках которых с давних пор сосредоточено много полномочий, и каждая из 2408 общин может зарабатывать деньги, продавая землю частным образом, за последние десятилетия в Швейцарии произошел образцовый рост агломераций — если только образцовыми бывают и плохие примеры. Третьего марта 2013 года швейцарские граждане проголосовали за ужесточение закона о ландшафтном планировании — и, как утверждают эксперты, опоздали на несколько десятилетий.

Однако, перенаселенная сельская местность, где земля используется вплоть до самого леса, лишь наполовину объясняет частые конфликты с хищниками. Другую половину можно понять из хода истории: в конце XIX века бравые охотники бедной, живущей в основном за счет сельского хозяйства Швейцарии, чье население насчитывало 3,3 миллиона человек, целиком истребили всех волков, медведей и рысей. Более ста лет страна — ее сельское хозяйство и скотоводство — развивалась без этих хищников. Сегодня в богатой, живущей за счет сферы услуг Швейцарии, население которой составляет более восьми миллионов, активисты и политики заявили о праве этих зверей вернуться на свои исконные территории. Что вызвало множество конфликтов, с коими мне пришлось столкнуться, работая на посвященном рысям проекте — о чем, в частности, и рассказывает роман, переведенный на русский язык переводчиком, не поленившимся съездить со мной в те места, где разворачивается действие романа. Когда, после долгой прогулки по горам, нам пришлось ориентироваться в темноте и мы окончательно сбились с пути, заплутав в лесной глуши, он не утратил спокойствия, присущего настоящим переводчикам, — я искренне благодарю Святослава Городецкого.

Так же искренне я благодарю и фонд «Про Гельвеция», поддержавший перевод.

И даже если вы живете не в Москве, не в Омске и не в Якутске, желаю вам приятного и увлекательного чтения!

Урс Маннхарт

Март 2013 г.

1

Высота Монблана зависит от того, как на него восходят.

Людвиг Витгенштейн[1]

Тьма стояла кромешная, и все произошло слишком быстро. Лапа едва попала в ловушку, щелкнул металл, проволока заскрежетала и намоталась вокруг лапы. И остановилась. Животное попробовало вырваться, уперев одну из передних лап в снег, чтобы посильнее оттолкнуться другой, зубами стало искать вонзившуюся под шерсть проволоку, не найдя ее, сдалось, успокоилось, ненадолго, чтобы спустя мгновение снова вскинуться. И чем сильнее боролось животное, тем глубже впивалась проволока в шкуру, разрезая ее до крови.

Чуть позже появились трое мужчин. Они ждали за скалой, у машин с высокими антеннами на крыше. Теперь они ступили на край дороги и заглянули вглубь обрыва. Из темноты до них донеслось разъяренное шипение зверя. Мужчины, облаченные в куртки из гортекса, молча стояли, широко расставив ноги. Беньямин Геллерт направил в лесной мрак пучок света. Покрытая снегом земля заискрилась в лучах налобного фонарика. Вскоре мужчины разглядели тело, мучившееся в ловушке рядом с мертвой косулей. Пара глаз безотрывно смотрела на них. Юлиус Лен, младший из троих, прищурился, чтобы лучите всмотреться. Рысь, казалось, была не такой уж большой. Лену вспомнилось фото, которое он на днях видел в газете. Рысь отвернулась, легла на снег и замерла. Беньямин Геллерт выключил фонарик. Юлиус Лен вопросительно взглянул на него, однако Геллерт промолчал. Как и Ник Штальдер. Трое мужчин безмолвно стояли в темноте хвойного леса. Царила полная тишина.

Лен глянул в ночь, потом снова перевел взгляд на Геллерта. Тот повернулся и что-то прошептал Штальдеру. Лен заметил дрожь в руках Штальдера, поигрывавших духовой трубкой, и пальцах, перекатывавших дротик с усыпляющим ядом, заметил, как беспокойно бегают у того глаза. Его поразило, что спустя пять лет после начала проекта Штальдер по-прежнему нервничает.

Геллерт достал из багажника крупноячеистую сеть, передал Лену один конец и кратко проинструктировал. Чтобы легче было идти, Лен спускался по склону, ступая по следам Геллерта. Штальдер, как и Лен, берег батарейку своего фонарика.

Пройдя несколько шагов, Геллерт впервые остановился, направив луч фонарика на шкуру. Рысь смирно и неуклюже лежала в ловушке. Лен различил кисточки на кончиках ушей, характерные бакенбарды и рассмотрел пятнистый узор на шкуре. «Как она спокойна, эта рысь», — подумал он.

Геллерт вернул луч света к ногам, осторожно сделал следующий шаг по непроторенному пути, отвел ветку от лица.

«Как же она спокойна, эта рысь», — снова подумал Лен. Он так внимательно следил за ней в темноте, что сбился со следа Геллерта, поскользнулся. И хотя сумел правой рукой затормозить падение, но остановил Геллерта натянувшейся между ними сетью. Ему стало неловко. Штальдер и Геллерт уже поймали немало рысей, и Лен боялся, что сегодня ночью будет, скорее, мешать, чем помогать им.

Они подошли ближе. Геллерт снова направил фонарик на рысь. Та недвижно лежала на снегу за мертвой, окруженной четырьмя ловушками косулей. Угодившая правой лапой в нижнюю ловушку хищница даже не смотрела на людей. Лен видел, как рысь дышит, как ее живот слегка вздымается и опускается. «Не такая уж она и маленькая, эта рысь», — подумал Лен. Ему хотелось заглянуть ей в глаза. Геллерт снова осветил фонариком Лена, Штальдера и пошел дальше по свежевыпавшему снегу. Останавливаться они могли только на черной, кое-где уже показавшейся из-под снега земле.

До рыси оставалось метров десять. Когда Геллерт снова направил на нее свет, Лену удалось разглядеть глаза животного. Миндалевидные зрачки горели огнем, сверкали. Тут Геллерт ослепил Лена светом, велев ему до конца размотать укрепленную на палках сеть.

Лен кивнул, включил свой фонарик, почувствовав, как участилось сердцебиение, размотал сеть и параллельно Геллерту начал приближаться к рыси. Ему оставалось сделать всего несколько шагов.

Он видел перед собой рысь. Видел ее сверкающие глаза. Заметил, как неровно она дышит. Видел, как на ребрах вздымается шерсть. Поскольку Лен не знал, как вести себя вблизи пойманной рыси, он с надеждой и страхом смотрел то на нее, то на Геллерта. Геллерт двигался невероятно медленно. Штальдер, находившийся в нескольких метрах от них, остановился, достал из кармана куртки ядовитый дротик и приготовил духовую трубку.

Размеренность, с которой приходилось проделывать последние движения, была Лену не по душе. Что было сил вцепился он в палку и сеть, не спуская глаз с Геллерта. Но прежде чем тот успел что-то сказать, рысь встрепенулась, зашипев, резко вскочила и приготовилась к стремительному прыжку. Геллерт и Лен испуганно попятились назад, споткнулись, и сеть накрыла их с головой. Геллерт наступил на ловушку, запутался в проволоке, упал навзничь на мертвую косулю и повалил связанного с ним одной сетью Лена, так что тот разбил себе локоть и лишь пронаблюдал, как хищная пятнистая кошка перемахнула через него и Геллерта. В тишине они слышали, как когти рыси впиваются в кору близстоящей ели.

Через несколько долгих безмолвных мгновений Геллерт направил свой фонарик на ствол дерева. Сквозь ячейки сети Лен с ужасом искал взглядом рысь. Первое крепление, которое не должно было отпустить рысь дальше, чем на полтора метра, оказалось сломанным.

Штальдер видел, как болталось в воздухе облепленное землей и снегом винтовое крепление, которое они укрепляли в грунте. Однако проволока по-прежнему удерживала лапу рыси. И когда та решила вскарабкаться по ели выше, второе крепление, еще находившееся в земле, натянуло проволоку и вырвало когти рыси из коры, так что животное грохнулось наземь рядом с лежащим под елью Геллертом.

Лен следил за происходящим на грани потери сознания. Рысь глухо ударилась о землю и осталась лежать. Никто из людей не пошевелился. Даже Геллерт, лежавший в двух шагах от животного, был не в силах сделать ни малейшего движения. И лишь тогда Штальдер нарушил тишину. Приложив ко рту духовую трубку, он выпустил из нее отравленный дротик, который угодил рыси в бедро.

Дротик вонзился глубоко, рысь зашипела, подтянула задние лапы, готовясь к очередному прыжку, выпустила когти и угрожающе подняла передние лапы. Геллерт в панике дернулся в сторону, но ловушка удерживала его и не дала далеко откатиться. Рысь оставалась в боевой стойке недолго — средство подействовало, когти втянулись обратно, лапы опустились. Глаза еще сверкали в лучах фонарика Штальдера, но сверкание быстро перешло в мерцание, в тление, и вскоре веки начали смыкаться, мышцы расслабились, огонь угас.

Юлиус Лен закрыл глаза, откинул голову и глубоко вздохнул. Он поправил налобный фонарик, взглянул на неподвижно лежащего на мертвой косуле Геллерта, на нервно подрагивающую рысь и на Штальдера, убирающего в карман духовую трубку.

Геллерт осторожно приподнялся, надел на голову слетевший фонарик и присмотрелся к рыси. Та, судя по всему, сдалась. Геллерт огляделся вокруг и только теперь сообразил, что лежит на мертвой косуле. Лен услышал, как Геллерт тихо, но крепко выругался по-французски.

Лен выбрался из сети, не переставая поглядывать на рысь и мысленно повторяя французское ругательство.

Когда Геллерт наконец освободился из ловушки, Штальдер уже давно поднялся вверх по склону, вышел на дорогу и разыскивал в багажнике «тойоты терцел» необходимое оборудование. Вскоре все трое стояли у машин, пожимали друг другу руки, поздравляли, похлопывая по плечам, и устало смеялись.

Геллерт постоянно контролировал действие транквилизатора, освещая фонариком шкуру животного. Рысь еще немного подрагивала.

— Если средство подействует как надо, через десять минут она совсем уснет, — ответил из темноты Штальдер на вопрос Лена.

Лен дотронулся до ноющего локтя и попытался согреть ледяные пальцы рук.

Он мерз, глядел в ночное небо и ничего не видел. Бледным и маленьким казался ему месяц — таким же потерянным, как и он среди этих людей. Альтернативный служащий рядом с профессиональными зоологами, знатоками рысей.

Ник Штальдер включил фонарик, посмотрел на часы и снова выключил его.

— Еще пять минут, — тихо сказал он.

Холодный лес хранил безмолвие. Трое мужчин, засунув руки поглубже в карманы, шевелили пальцами ног, насколько это возможно в горных ботинках.

Лен перевел взгляд с неба на лес — туда, где по его расчетам, должна была находиться рысь. Повсюду стояла непроницаемая тьма. Он напрягал зрение, пытался что-нибудь рассмотреть. Ему постоянно мерещились новые контуры — якобы очертания рыси, хотя вокруг все было совершенно спокойно, лишь большие разлапистые ветви елей едва заметно покачивались на легком ветру.

Штальдер опять взглянул на часы, осветив их фонариком. Лен еще раз отметил, как быстро двигаются у Штальдера глаза. Геллерт не проронил ни слова, но подавил непроизвольный зевок.

Сам Лен тихонько напевал про себя старомодный джазовый гимн.

Штальдер включил фонарик и посмотрел на часы.

— Пора! — ослепил он лучом Геллерта и Лена.

— Овчинку не забудь, — напомнил Геллерт. Штальдер достал из багажника овечью шкуру. Когда они направились к рыси, та уже не представляла никакой опасности. Транквилизатор подействовал.

Подойдя к рыси, люди высвободили лапу из затянувшейся проволоки. Остался сухой, не кровоточащий порез, а подвижность лапы исключала возможность какого-либо серьезного повреждения, чего поначалу опасался Штальдер.

Беньямин Геллерт — здоровенный детина двадцати девяти лет, как правило, плохо выбритый, но добродушно настроенный — получше укрепил утопающий в черной шевелюре фонарик и принялся осматривать рысь, отогревая руки в карманах. Потом осторожно подсунул руки под животное и отнес рысь вверх по склону к дороге. Прежде чем он успел положить ее на землю, Штальдер уже подоспел с овчиной, чтобы рысь не простудилась во время сна. Геллерт положил рысь на овчину, Штальдер разжал ей челюсти и раскрыл пасть. Клыки, язык — все было в крови.

— Не самое приятное зрелище, — констатировал Штальдер. — Наверно, сильно вгрызалась в проволоку.

Ник Штальдер, которому уже перевалило за тридцать, тоже умел прятать добродушие под мрачной маской. Он ловко поднялся, надвинув фонарик на лоб.

Геллерт склонился над зверем, засунул палец в пасть и отковырнул что-то из уже застывшей, перемешавшейся с землей крови.

— Выглядит ужасно, — непроизвольно вымолвил Лен, ожидавший увидеть чистую пасть со сверкавшими клыками и глянцевыми деснами.

— Ничего, заживет, — отозвался Геллерт.

Если не считать пасти, распластанный перед ним зверь, показался Лену чрезвычайно красивым. Лен впервые видел рысь с такого близкого расстояния. Когда Штальдер и Геллерт пошли к машинам, Лен присел на корточки перед рысью — медленно и осторожно, почти задумчиво, словно перед маленьким алтарем. Поношенная гортексовская куртка, одолженная ему Геллертом, была великовата и доходила почти до колен. Перчатки, тонкие и свалявшиеся, похожие на те, что используют лыжники, одолжил Штальдер. «Можешь не отдавать», — сказал он. Тяжелые горные ботинки принадлежали проекту, летом ему придется вернуть их вместе с курткой.

Нагнувшись, Лен убрал с лица длинную растаманскую косичку в палец толщиной, снял перчатки и погладил теплую, мягкую шкуру. Он был под впечатлением, не мог отвести глаз, дотронулся до кисточек, этих маленьких жестких волосиков на ушах, до усов — подальше от пасти: искусственный сон особого доверия не внушал.

Штальдер и Геллерт опустились перед рысью, быстро и умело разложили на краю овчины пластиковый контейнер, нож, рулетку, ножницы, резинки, пипетки, шприцы, бумаги и конверты. Лену очень хотелось спросить их, линяет ли рысь с переменой времени года. Но читавшаяся в их лицах серьезность и та поспешность, с которой двигались их руки, ясно давали понять, что сейчас не время для разговоров. К тому же, он догадывался, что ему не пришлось бы задавать многих вопросов, не поленись он прочитать подборку материалов о рысях, которую Геллерт дал ему на прошлой неделе.

— Кожа да кости, — промолвил Штальдер, словно обращаясь к самому себе, и озадаченно скривил губы.

Геллерт наклонился вперед:

— Да. Жалко косульку. Ее бы еще хватило на несколько порций.

Лен не понимал, почему косуля, которую рысь задрала только прошлой ночью, уже не годилась в пишу.

Штальдер взял глазные капли и приоткрыл животному веки.

— И долго рысь будет спать? — поинтересовался Лен.

В сравнении с двумя парами быстро работающих рук зоологов, его покоящиеся на коленях конечности казались ему совершенно никчемными.

— Сорок пять минут, — не оглядываясь ответил Штальдер. Верхнее веко он придерживал указательным пальцем. Крупная капля отделилась от пипетки и упала на безжизненный глаз, который Штальдер, переходя ко второму, осторожно закрыл — а после заботливо прикрыл оба глаза повязкой. Геллерт пробормотал что-то про ошейники. Не обратив на это никакого внимания, Штальдер набрал в шприц красноватой жидкости из ампулы в вакуумной упаковке.

— Нужно добавить снотворного? — неуверенно спросил Лен.

Он ведь ему вчера объяснял, походя отозвался Штальдер, поднял сверкнувшую в свете фонарика иглу и, прыснув небольшим фонтанчиком, не самым приятным образом воткнул ее рыси в бедро, после чего просушил ваткой место укола.

Лен непонимающе глядел перед собой.

— Мы берем кровь, — пояснил Штальдер. — Для генетического анализа, а уколом я расслабляю напряженную мускулатуру. Остальные вопросы потом.

Нам нужно успеть сделать все, пока она не проснулась.

— Да, — отозвался Лен, словно признавая собственную нерасторопность, и продолжил смотреть, как другие работали.

Спустя некоторое время Штальдер повернулся к Лену, осветив ему лицо так, что сам он прекрасно видел Лена, а Лен его — нет, и протянул ему какую-то бумагу.

— Бланк поимки, — небрежно бросил Штальдер.

Лену пришлось писать под диктовку.

Штальдер и Геллерт взяли у рыси кровь, срезали клочок шерсти, потом долгое время напрасно искали вшей, измерили длину спины, плеч, передних и задних лап, хвоста, кисточек, изогнутых когтей, окровавленных зубов, и отдельно — мощного, саблевидного клыка. Наконец, они взвесили овчину с рысью на пружинных весах. Со своими 17,1 килограмма эта рысь относилась к категории легковесов. Лен занес все данные в бланк, довольный тем, что хоть как-то пригодился. Ему было холодно, он устал. Лену казалось, что цифры, которые надиктовывал ему Штальдер, не имели к лежащему перед ним зверю никакого отношения. В последней пустой строке он поставил дату: «10 марта 2000 года» — и протянул бланк Штальдеру. Тот молча принял его.

Геллерт надел на рысь ошейник с передатчиком и измерил охват шеи. Это был черный ошейник в два пальца шириной с небольшой, косо выглядывающей антенной. Чтобы можно было потом отслеживать перемещения рыси.

— Хватит и маленького ошейника, — пробормотал Геллерт и принялся отрезать перочинным ножиком лишний хвостик.

Вязкий пластик оказался неподатливым и резался с трудом. Штальдер подгонял коллегу, говоря, что рысь скоро проснется. В ответ Геллерт предложил ему проверить частоту. Ошейник был настроен на канал 53,7.

Штальдер отошел к машине и повесил на шею приемник. Недешевый прибор, с виду похожий на автомагнитолу. Он подключил к нему антенну, состоящую из деревянной ручки, четырех алюминиевых стержней и целой пригоршни всяких гаек и винтиков. Чтобы снова не стоять без дела и немного подвигаться на морозе, Лен тоже вытащил приемник и ручную антенну. Ему и другому альтернативному служащему, Улиано Скафиди, предстояло еще не раз пеленговать эту рысь.

Маленькие динамики обоих приемников потрескивали и пощелкивали среди лесной глуши, где, казалось, не было никого, кроме рыси и трех мужчин. Треск перешел в постукивание, когда Штальдер начал приближаться к каналу 53.

Поглядывая на стрелку приемника и медленно поводя над головой ручной антенной, Штальдер ходил вверх и вниз по узкой дороге. Постукивание приемника мерно нарушало тишину леса.

— Почти без помех, — удовлетворенно заявил Штальдер.

— Будем надеяться, — отозвался Геллерт, затягивая на ошейнике последний винт.

— Семь десятых — это хорошо, — сказал Штальдер, подкорректировав частоту ручкой точной настройки.

Лен, еще не научившийся работать с приемником, долго боролся с упрямым шипением, после чего поймал наиболее отчетливый сигнал на канале 53,9. Он неуверенно коснулся Штальдера и спросил, может ли быть так, что его приемник ловит лучите на девяти десятых.

— Все может быть, — ответил Штальдер, пристально глянув на Лена.

И добавил, что для нахождения нужной частоты надо понижать чувствительность приема, медленно приближаясь к девятке.

Хотя руки у Лена закоченели, он снял перчатку, поскольку видел, как скрупулезно Штальдер настраивал приемник кончиками пальцев. Следуя указаниям Штальдера, он уменьшил чувствительность прибора, наконец добившись того, что лучший сигнал был на канале 53,7.

Лен успокоился, приписал показание к остальным, уже занесенным на маленький кусочек картона — расплющенный кругляш от туалетной бумаги, который он уже два дня таскал с собой, — и снова надел перчатку.

Штальдер опять склонился над рысью и осмотрел ошейник.

— Слишком велик, — проворчал он, недовольно глянув на Геллерта. — Она его сбросит.

Засунув ладонь под ошейник, он обнаружил между ним и шеей довольно большой зазор.

— Он и не должен сидеть плотно, — возразил Геллерт демонстративно державшему свою руку в ошейнике Штальдеру. — Не сбросит она его.

Геллерт осторожно поднял голову рыси, снизу подтянул ошейник к челюсти и под критическим взглядом Штальдера попробовал снять его через голову Ничего не вышло.

— Ошейник не велик, — повторил Геллерт, — не сбросит она его. А еще только наберет вес.

Штальдер взглянул на часы так, словно время для контраргументов Геллерта истекло. Прошло уже тридцать пять минут. Наконец, он уступил коллеге.

Чуть позже Геллерт и Штальдер низвергли на спящую рысь молнии ослепительных вспышек. Когда рысь сфотографировали со всех сторон, в разных ракурсах, Геллерт спросил у Лена, не хочет ли он сняться со зверем.

Лен не знал, что ответить. Он никогда особо не любил фотографироваться. Взглянув на рысь, на ее мягкую шерсть, бакенбарды, кисточки, он присел рядом.

Потом сам спросил, не хотят ли Штальдер и Геллерт тоже сфотографироваться. Геллерт, казалось, всерьез задумался, но потом отвернулся, Штальдер махнул рукой, сказав, что у него таких снимков навалом.

Геллерт предложил позвонить егерю Конраду Беннингеру и попросить его придумать имя для рыси — в благодарность за то, что он сообщил им о задранной косуле.

— Еще успеется, — отозвался Штальдер.

Он снял с глаз животного повязку, сунул шприц в карман куртки и с рысью на руках отправился на поляну, находившуюся чуть выше дороги и заранее выбранную ими как идеальное место для пробуждения.

Лен и Геллерт остались ждать на дороге, следя за удаляющимся светом штальдеровского фонарика. Видели, как он склонился над рысью.

Геллерт недоумевал, почему Штальдер так долго возится. Ворчал, что обычно он колет гораздо быстрее.

На вопрос Лена, зачем нужен укол, Геллерт сказал, что он позволяет рыси быстрее прийти в себя после сна.

Вскоре Штальдер ринулся прочь от рыси. Не успел он с овчинкой под мышкой добежать до Геллерта и Лена, как рысь зашевелилась. Отрывистыми движениями, очень неуклюже, как показалось Лену, подняла туловище. Снотворное, судя по всему, еще сковывало ее мышцы. Лен ожидал, что хищница будет долго и медленно приходить в себя. Однако уже спустя несколько мгновений рысь с впечатляющей скоростью побежала в произвольно выбранном направлении и скрылась среди близстоящих деревьев.

Настроив приемник на канал 53,7, Геллерт поднял антенну над головой. Сигналы от убегавшей рыси поступали неравномерно, становились все тише и вскоре настолько ослабли, что непонятно было, в какую часть Бернского Оберланда она направилась.

Между тем было уже полпервого ночи. Люди устали, мороз все сильнее одолевал их. Они принялись убирать поставленные вокруг косули ловушки — укладывать в машины винты, крючья, стержни, проволоки и провода. Отсоединяя провод, Лен еще раз взглянул в глаза мертвой косули. Каряя стеклянная пустота отразила свет его налобного фонарика.

— Показать тебе еще кое-что? — спросил Ник Штальдер, заметив, как Лен не спускает глаз с косули.

Лен недоуменно молчал.

Штальдер вытащил нож и разрезал глотку — так, словно это был натянутый лоскут. Стали видны окровавленные внутренности, и Лен с большим любопытством и с не меньшим отвращением взглянул на склизкую мешанину дыхательных путей, пищевода и всего того, что имелось в глотке у косули и чему он не знал названия.

— Раньше мы подбирали задранную рысями и ненужную после поимки дичь, отвозили домой и съедали, — спокойно сообщил Штальдер. — Вкусное мясо. В морозилке еще осталось несколько кусочков, весьма аппетитных, хотя и погребенных под завалами рысьего кала.

Втянув руки в длинные рукава, Лен непонимающе посмотрел на Штальдера.

— Рысьего кала?

— По анализу кала можно определить, сколько и каких зверей ела рысь, — пояснил Штальдер, продолжая ковыряться в глотке. — Таким образом нам удалось обнаружить остатки пятидесяти одного животного. Еще кал часто помогает выявлять болезни.

Потом Штальдер, наклонившись еще ниже, принялся отыскивать следы клыков рыси. И несмотря на все отвращение поиски эти представлялись Лену увлекательным занятием.

— По всей видимости, рыси понадобилось как минимум дважды впиться косуле в глотку, чтобы убить ее, — констатировал Штальдер, указав на укусы. На фоне остальных ран выделялись четыре следа. Роясь в поисках новых следов во вспоротой глотке косули большим и указательным пальцами, Штальдер то и дело перерезал ножом мешавшие ему жилы.

Лен поинтересовался, что будет с косулей дальше.

— Оставим ее здесь, — ответил Штальдер. — А Беннингер завтра уберет.

— А не оставить ли нам ее и на следующую ночь? — поинтересовался стоявший в нескольких метрах Геллерт. — Кто знает, может, рысь и вернется к ней.

— Ну конечно! — отозвался Штальдер. — После сегодняшнего она будет делать вокруг этого леса большой крюк.

— Ладно, это мы еще с Беннингером обсудим, — заключил Геллерт.

Когда все стержни, винты и проволоки были убраны в машины, Штальдер предложил Геллерту запеленговать новую рысь на следующий день. Геллерт не возражал и сел за руль рядом с уже поджидавшим его Леном. Геллерт включил приемник, соединенный с большой антенной на крыше, и тронулся с места. За грязным ветровым стеклом блестел снег, в зеркале заднего вида тускло отражались огни штальдеровской машины. Постоянно переходя с одной передачи на другую, машины медленно двигались в направлении Заненмёзера. На извилистой дороге под Занерлохской скалой Геллерту лишь временами удавалось ловить поступавшие от рыси сигналы. «Значит, она еще бежит», — сказал он. Лену слишком хотелось спать, и он с трудом понимал, о чем говорит Геллерт. Вопросы, которые он отложил на время обследования, больше не приходили ему в голову.

Оба автомобиля выехали из леса и, добравшись до шоссе, свернули к Зимментальской долине. Серебристая дорога была пустынной, деревни глядели на нее сборищем темных неказистых фасадов, одинокими рекламами пива и освещенными пешеходными переходами.

— Семнадцать и одна, — бормотал Геллерт, вспоминая вес рыси, — семнадцать и одна. Могла быть и потяжелее, еще как могла бы.

Под ровное гудение автопечки Лена одолел сон.

Когда Штальдер и Геллерт начали спускаться в долину, улицы Цвайзиммена заливал молочный туман. Недалеко от дороги по течению Зиммы стлалась легкая дымка, сопровождавшая их, пока они не свернули с шоссе в Вайсенбахе. Остановились они на усыпанной гравием площадке перед хозблоком недавно отремонтированного крестьянского дома, в котором снимали второй этаж. Улиано Скафиди, другой альтернативный служащий, молодой базелец североитальянского происхождения, уже давным-давно спал. Владевшая домом семья Цуллигеров безмятежно почивала этажом ниже.

Источник: АР

Дата: 17:21 /14-03

Ведомство: vsx

Служебный код: MAW

Важность: 4

Швейцария / рысь

В бернское ведомство по охране природы присланы лапы незаконно убитой рыси. Некий браконьер варварским образом заявил протест против разведения рысей. Согласно имеющейся информации, он отрезал лапы незаконно убитой рыси и прислал их в ведомство кантона Берн по охране природы. Более того, на лапах значились имена служащих ведомства: на одной из них — имя бывшего главного лесничего кантона Обвальден. В 1972 году он, руководствуясь государственным постановлением, выпустил на волю первых рысей в Швейцарии. К варварскому посланию прилагалась открытка со словами: «Из бернских джунглей». Поскольку сопутствующие обстоятельства свидетельствуют о явном браконьерстве, немедленно начато тщательное расследование, сообщает ведомство по информации.

С возмущением и непониманием отреагировало на варварское послание Министерство по охране окружающей среды, леса и природы. Подобную форму протеста в министерстве сочли за попытку разжигания конфликта. «Тот, кто так поступает, дискредитирует собственную идею», — заявил пресс-секретарь министерства Рольф Веспе, отвечая на один из вопросов. Где обитала убитая незаконным образом рысь, пока неизвестно.

2

Альфред Хуггенбергер громогласно озвучил заказ на всю пивную. Хозяйка по прозвищу Мэри, душевно надломленная вдова, потерявшая мужа, начальника добровольной пожарной команды, в пожаре 1982 года, склонилась над стойкой, оторвала взгляд от журнала и дала знак, что поняла: пять кружек пива и красную «Ривеллу».[2] Беат Бюхи, над головой которого прогремел заказ, потер оглушенное ухо.

— Вот это глотка, это я понимаю, — воскликнул Самуэль Таннер, великовозрастный секретарь деревенской общины с извечным косым пробором.

Альфред Хуггенбергер, которому не было дела до подобных замечаний, бросил взгляд на единственных приезжих: супружескую пару с ребенком и собакой, сидевшую в противоположном углу. Потом отодвинул бульварную газету «Блик», где на первой полосе рядом с крупным заголовком располагалась фотография вскрытой почтовой посылки и четырех отрубленных рысьих лап.

— Хотелось бы мне познакомиться с сукиным сыном, пославшим в Берн эти лапы. Сходил бы с ним на охоту, — бросил Хуггенбергер.

Здоровый, как бык, и широкоскулый Альфред Хуггенбергер, чьи брови нависали над носом, а короткие, черные как смоль волосы на широкой и толстокожей шее незаметно сливались с растительностью спины, положил на газету свои могучие руки и протянул к стеклянной кружке мозолистые ладони. Хуггенбергер был охотником, а заодно разводил овец и свиней на отцовском подворье, которое ему вскоре предстояло перенять. Подворье располагалось немного за деревней, на ровной местности. Называлось оно Хаммершванд, и неподалеку от него находился стрелковый клуб. Там Хуггенбергера нередко видели в красно-сине-белой шапочке Швейцарского кредитного общества.

За столом собрались знакомые ему лица — все, кроме двоих, фермеры, живущие в Лауэнене, неприметном поселении, маленьком и отдаленном, затерянном среди Лауэнентальской долины на юге Бернского Оберланда. На исходе зимы, когда на поле делать было нечего, а в хлеву занятий было не больше, чем летом, эта компания просиживала то полчасика, а то и битый час в хорошо отапливаемой пивной «Тунгельхорн», в самом центре деревни.

Догоравшие закатные лучи косо заглядывали в большие окна, ложились на зеленые обои и темно-коричневые деревянные панели. Там висели картины с широкоплечими, кружащими среди опилок крестьянами и изображения призовых дойных коров. Над столом возвышалась голова крупной серны, под которой красовалась табличка с именем Альфреда Хуггенбергера. Преисполненный гордости Хуггенбергер собственноручно прикрутил голову к стене. Но под серной сидел не он, а Альбрехт Феннлер. Феннлер — вдумчивый садовод, меткий стрелок и опытный охотник, который, хотя и был осведомлен о предписанных законом ограничениях, каждой весной самостоятельно прикидывал количество зверей, подлежащих уничтожению из его ружья осенью. Он был уже не молод, страдал ревматизмом бедер и в трудную минуту жаловался на то, как плохо продаются овощи у ворот его двора в Нижнем Луимосе. Жилистый рыжеволосый Феннлер носил восхитительно импозантные усы, из-за которых с ним то и дело порывались фотографироваться туристы, на что Феннлер неизменно отвечал строгим отказом.

Между Альфредом Хуггенбергером и Альбрехтом Феннлером сидел Макс Пульвер — тщедушнее и скромнее Хуггенбергера, но все равно здоровенный детина. Разраставшуюся лысину он неизменно прятал под желто-зеленой кепкой. Поскольку двор его, располагавшийся у въезда в деревню, между церковью и Сельскохозяйственным товариществом, больших доходов не приносил, Пульвер подрабатывал служителем в церкви и кладовщиком в товариществе.

По другую сторону стола сидел общинный секретарь Самуэль Таннер, который со дня конфирмации носил не только отча янно косой пробор, но и безвременные ботинки «Мефисто». По окончании учебы он счел вменяемую ему обязанность неразглашения данных излишней и вне зависимости от часов работы общинного секретариата был в Лауэнене главным источником информации. Знал он и вещи, имевшие мало, а то и никакого касательства к его службе. Например, что новая продавщица деревенского магазина не только умеет резать сыр на глазок с точностью до грамма — слух об этом прокатился и без Таннера, — но и что на ее нежном плече вытатуирован Дельфинчик. Или что недавно обосновавшийся у озера и открывший гостиницу Райнер Вакернагель не только намеревался подать заявку на строительство, но и обеспечивал двух внебрачных детей.

Вот уже сорок два года Таннер работал секретарем в общинной конторе, из-за недостаточного финансирования располагавшейся на пропахших выхлопными газами задворках автомастерской Ойгена Хехлера. Однако ни угрюмому Хехлеру, ни выхлопным газам так и не удалось сбить Таннера с толку за все это время — он был крепким стариком и недоумевал, почему через три года его собираются отправлять на пенсию. В ближайшем будущем он планировал опубликовать деревенскую хронику, и потому уже давно интересовался всем, что в той или иной форме могло найти там свое отражение.

Рядом с Таннером, на краю деревянной скамьи, сидел Фриц Рустерхольц, чаще всего носивший бежево-коричневый берет в клеточку и любивший положить его на стол перед собой. Фриц Рустерхольц, электромеханик по образованию, отличался своей щуплой фигурой и диалектом: в нем сразу угадывался заезжий зеландец.[3] Он был фермером и вел хозяйство своего брата Эрнста Рустерхольца, покалечившегося во время несчастного случая в Хунценвальдском лесу Брат переехал сюда после свадьбы, его двор располагался на Хундсрюгге, солнечном склоне Лауэнена. Там жили Тереза и Теобальд Берварт, тесть и теща Эрнста. Как Альбрехт Феннлер и Макс Пульвер, Фриц Рустерхольц тоже был членом стрелкового клуба, где, целясь в мишень, всегда бил в семерку, за что в прошлом году его имя впервые выгравировали на небольшом оловянном кубке. Этот кубок вместе с другими наградами стрелков незаметно стоял в стеклянной витрине за широкой спиной Альфреда Хуггенбергера. В Лауэнене эти награды мало кого интересовали. Стрельба в клубе считалась в лучшем случае тренировкой перед тем, что действительно стоило внимания — охотой.

Наконец, за другим концом стола, у самого прохода, сидел Беат Бюхи. Неповоротливым и бледнолицым был этот добросовестный и скупой на слова шофер, возивший пассажиров между Лауэненом и Гштадом. Сидя за столом, он видел не только свой автобус, но и отражавшийся в окне циферблат стенных часов. В рабочее время Бюхи никогда не поддавался на уговоры пропустить кружечку пива и каждую весну со страхом ждал изменений в расписании.

Все они смотрели на Альфреда Хуггенбергера, снова притянувшего к себе «Блик» и разглядывающего снимок.

— Неужели он и правда послал в Берн эти лапы?.. Здорово, просто здорово! — снова донеслось из Хуггенбергера. — Наконец-то эти тихони поймут, на каком языке говорят в Оберланде.

Хуггенбергер бросил взгляд в почти пустую кружку, заглотил остатки пива и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Может, эти рабы науки и заметят, что не перевелись еще люди, которые не протирают штанов в офисах, сгрызая карандаши у батарей центрального отопления, а работают на земле, со скотом, и ни к чему им эта поганая рысь! — прогремел Хуггенбергер.

— Отлично сказано! — похвалил Макс Пульвер.

Покопавшись короткими неловкими пальцами в нагрудном кармане своего засаленного, пропахшего кормами комбинезона выгоревших желто-зеленых тонов Сельскохозяйственного товарищества, он достал оттуда мятую пачку сигарет.

— Может, эти сопляки в кои-то веки задумаются, каково нам здесь живется, — проговорил Пульвер, выстукивая из пачки «Мэри Лонг».

— Пусть протрут очки и увидят, что в Оберланде не все так гладко, как в туристической брошюрке, — подхватил Самуэль Таннер.

Макс Пульвер извлек из маленькой, зажатой в шишковатой руке зажигалки язычок пламени. Феннлер оглянулся на туристов в другом углу. Молодая пара общалась на южно-немецком диалекте, не обращая на стол горлопанов никакого внимания.

— Впрочем, я бы не стал на это надеяться, — вздохнул Альфред Хуггенбергер.

Фриц Рустерхольц приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, и сверкнул своим золотым клыком.

— Они уже болтают о волках и медведях, — продолжил Хуггенбергер, — все больше ботаников и воздыхателей природы ратует за то, чтобы заселить этим зверьем наши горы. Стоило нам передохнуть всего несколько десятилетий, как они уже рвутся освободить зверье из зоопарков и расплодить его здесь.

Протянув к Пульверу свою могучую ладонь, Хуггенбергер взял у приятеля сигарету. Так у них было заведено, и никакой благодарности не требовалось.

— Рысь — это милейшая тварь, — возразил Альбрехт Феннлери, приковав взгляды собравшихся к своим покачивающимся усам. — Только вот не понимаю я, зачем им понадобилось выпускать ее на волю не где-нибудь, а в Швейцарии, когда любому молокососу известно, что здесь не место хищникам. Разводили бы их себе в Карпатах.

— Но эти лапы… — проявил интерес Самуэль Таннер. — Там написано, откуда пришла посылка?

— Не думаю, — отозвался попыхивающий сигаретой Хуггенбергер, еще раз взял «Блик» и принялся отыскивать информацию о месте отправки. — А ты, Бюхи, случайно не знаешь? Ты же у нас на почте работаешь.[4] Или твой автобус уже приватизировали?

Беат Бюхи, противник приватизаций любого рода, о посылке ничего не знал.

— С какой почты отправляли, не написано, — сказал Хуггенбергер. — Но тут написано, что в Швейцарских Альпах уже живут шестьдесят рысей.

— Шестьдесят? — с удивлением переспросил Фриц Рустерхольц. — Так вот откуда столько следов в Хунценвальде.

— Шестьдесят? — удивился и Макс Пульвер. — Скоро их будет больше, чем оленей.

— И им не надо разрешения на охоту, — вставил Альбрехт Феннлер.

— Думаю, властям известно, где и когда была отправлена посылка, — предположил Самуэль Таннер.

Альбрехт Феннлер спокойно разгладил усы.

— Спрошу-ка я об этом Глуца — может, он что знает.

— Еще Глуц наверняка посоветует, как подстрелить рысь, не отмораживая задницы четырнадцать ночей кряду, — добавил Хуггенбергер.

— Если не хочешь отморозить задницу, стреляй из окна клуба, — съязвил Самуэль Таннер, прекрасно знавший, что клуб стал больной темой Хуггенбергера, после того как кантональная природоохранная инспекция обнаружила на хаммершвандском поле, где одно время стояли мишени стрелков, слишком высокую концентрацию свинца и запретила пасти там скот.

— А может, нам вместо рысей сразу политиков отстреливать? — загремел Хуггенбергер. — Пусть какой-нибудь бернский мудрила построит мне новую изгородь на Хюэтунгеле, вокруг всего пастбища, от Конского обрыва до Бычьего леса — тогда мы и посмотрим, будет ли этот чиновник с волдырями на руках ратовать за разведение рысей.

— Да у тебя овец-то всего две дюжины, — усмехнулся Феннлер.

— Не большое богатство, что уж там говорить, — подхватил Макс Пульвер, выпуская клубы табачного дыма.

— Ты бы, чай, счастлив был, если б рысь задрала нескольких твоих, тогда бы хоть на страховке руки нагрел, — добавил Самуэль Таннер.

Фриц Рустерхольц снова сделал вид, будто собирается что-то сказать.

— Приносят мне овцы доход или нет, это уж мое дело. Если б мы, фермеры, думали бы только о деньгах, то давно перебрались бы в Миттельланд и устроили бы себе латифундию с рабами из Восточной Европы. Что уж тут скрывать. Как бы там ни было, охотник, отрубивший лапы, должен послужить нам примером — так мы и будем поступать: отстреливаем рысь, отпиливаем ей лапы и шлем в министерство.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал Феннлер.

Феннлеру удавалось говорить о самых важных вещах самым тихим голосом. Он, как всегда, сидел под чучелом серны, не позволяя себе пренебрежительных отзывов о здешних трофеях, хотя у него дома на стенах висели куда более значимые. Феннлер переключил общее внимание с Хуггенбергера на себя, на свои маленькие, поблескивающие, как неснятые сливки, глаза и кустистые, целиком скрывавшие губы рыжие усы, что покачивались вверх-вниз, когда Феннлер говорил, а в остальное время висели у рта большим амбарным замком.

— Не нравится мне все это, — добавил он наконец.

Фриц Рустерхольц отодвинул кружку и откинул со лба жидкие волосы, Макс Пульвер сбил пепел с сигареты в пепельницу. Даже Беат Бюхи, обычно остававшийся невозмутимым, покосился на Феннлера.

— Что именно тебе не нравится? — полюбопытствовал Хуггенбергер.

— Ты, конечно, прав, — примирительно начал Феннлер. — Пора бы и в Лауэнене пристрелить рысь. И лапы послали вовремя: пусть все узнают, что в кантоне Берн одной хищницей стало меньше. Только вот столько шумихи вокруг… Вчера трендели по телевизору, сегодня строчат в газетах. Всё бы неплохо, если б в Лауэнене был порядочный егерь. Но с Беннингером шутки плохи. Он знает, что нам наплевать на закон об охоте. А с недавних пор у него на машине еще появилась эта дурацкая наклейка.

— Какая наклейка? — полюбопытствовал Таннер.

— Проклятые рысьи следы, — отозвался Феннлер. — Беннингер обклеил ими всю машину, как будто рысь прогулялась у него по капоту. Я его на дух не переношу.

Егеря Конрада Беннингера в Лауэнене недолюбливали все. Тут собравшиеся за столом были единодушны. Феннлер еще обвинял Беннингера и ему подобных за то, что в последние годы из-за разведения рысей выросли штрафы за несанкционированную охоту. Он рассказал о таксидермисте Шеврэ из фрибурского Шатель-Сен-Дени — два года назад его арестовали с семью чучелами рысей на рабочем столе, и он не смог предъявить разрешения на их отстрел. С него взяли десять тысяч франков и лишили лицензии на охоту. Фон Кенель из Ленка во время обыска прошлым летом чудом избежал тяжкого наказания: Феннлер в красках описал, как незадолго до обыска фон Кенель выбросил труп рыси в навозную яму.

— Он тебе об этом наверняка рассказывал, Хуггер. Вы же с ним вместе служили.

Хуггенбергер недоверчиво нахмурил тяжелые брови.

А Феннлер оперся о стол обеими локтями и, наклонившись вперед, объяснил, что он хотел сказать примерами Шеврэ и фон Кенеля:

— Акции вроде этих присланных лап вызывают много шумихи и могут только навредить. Ночью все котики серы, поэтому рысь должна исчезнуть так же, как появилась — тихо и незаметно.

— Что за чушь, Феннлер! — вспыхнул Хуггенбергер. — Я еще порасспрошу фон Кенеля, что у него там стряслось с рысью в навозной яме, но мне непонятно, почему нельзя прогнать какую-то жалкую рысь с шумом и гамом. Чем громче, тем лучше! Это только на пользу пойдет. Пусть люди видят, что затея с рысями нам не по нутру. Причем все люди — даже городские ботаники. Я не дам заткнуть себе рот!

Бюхи, почтовый служащий, посмотрел на отражение часов: шестнадцать сорок пять. Через двенадцать минут ему пора в путь-дорогу.

С подносом в слабеньких руках к столу подошла хозяйка. Поставив перед Бюхи красную «Ривеллу», она взяла протянутые им монеты. Бюхи страсть как боялся того дня, когда за разговорами в «Тунгельхорне» позабудет об автобусе и утратит репутацию пунктуального шофера, поэтому всегда сразу платил за «Ривеллу». Потом Мэри расставила до краев наполненные пивные кружки и пожелала всем пить на здоровье.

— Благодарствуем, — процедил Хуггенбергер, когда хозяйка удалилась, поставив на стол последнюю кружку.

— Так значит, шум и гам, Хуггер? — спросил Феннлер.

— Конечно, — ответил Хуггенбергер. — Тут же, как в городе: хочешь привлечь к себе внимание, иди на демонстрацию. И если как следует оторвешься, то попадешь в новости.

— Ты даже не догадываешься, к чему это может привести, Хуггер, — задумчиво произнес Феннлер и не торопясь окунул кустистые усы в пенистую влагу.

Однако Альфреду Хуггенбергеру не было дела до таксидермиста Шеврэ и овцевода фон Кенеля. Шеврэ явно нарушил трудовое законодательство, поэтому нет ничего странного в том, что его наказали. А вот обыск в доме фон Кенеля, наоборот, свидетельствует о бессилии властей.

За исключением Бюхи, которому не хотелось иметь с охотой ничего общего, поскольку из-за плотного графика он за год сбивал на дороге больше косуль и рысей, чем иные охотники убивали за три недели интенсивной охоты, все остальные знали таксидермиста Шеврэ не понаслышке. Он был у лауэненцев своим человеком, так как набивал для них головы серн и косуль. Чучело, под которым сидел Феннлер, тоже было ручной работой Шеврэ.

Макс Пульвер, от чьей «Мэри Лонг» остался лишь обгорелый фильтр, кивал на слова Хуггенбергера и почесывал остатки волос под кепкой. Бюхи отхлебнул «Ривеллы» и ждал, что ответит Феннлер.

Тот стоял на своем.

Взгляды Хуггенбергера и Фенил ера встретились, воцарилась тишина. Хоть они и сидели бок о бок, но были друг от друга бесконечно далеки.

Хозяйка Мэри стояла за барной стойкой, склонившись над журналом. Когда гости из Германии поблагодарили за еду и вышли, она даже бровью не повела.

После небольшой паузы Хуггенбергер осведомился у Феннлера, на что ему, лауэненскому овцеводу, сдались фрибурский Шеврэ и фон Кенель из Ленка.

— Что общего между тобой, Шеврэ и фон Кенелем — это тебе в полиции объяснят, если ты будешь про рысей на всю округу трезвонить, — заявил Феннлер.

Оба этих случая взбаламутили воду. После ареста Шеврэ даже самым большим тупицам стало ясно, что творится с рысями в Оберланде и Фрибуре. А все потому что Алоис Глуц больше не работал в кантональной полиции. Прежде Глуц всегда вступался за них. Но теперь прошло то времечко: пенсия есть пенсия. Теперь в отделении куча молодых болванов, которые только и ждут, когда кто-нибудь нарушит какой-нибудь ничтожный закон. К тому же, природоохранные организации только что объявили рысь зверем года, и скоро всюду станут сновать эти омерзительные защитники рысей, станут агитировать поддержать проект — особенно в городах, где к ним прислушивается публика, которая с каждым днем все «зеленеет» и «левеет» и находит нечто невообразимо романтичное в том, что где-то в лесу бродит рысь, хотя сами они ее никогда видом не видывали да и в настоящий лес раз в сто лет заходят. Но защитники рысей будут агитировать не только в городах, нет, они доберутся и до Оберланда. Будут выступать в школах. Он слышал, что на прошлой неделе один такой тип уже пудрил мозги заненским школьникам. Так что здесь тоже кто-нибудь клюнет на их удочку. Во всяком случае, они привлекают внимание к рысям, а тут еще кто-то послал в Берн четыре лапы и приложил открытку, чтобы уж наверняка подставить охотников — теперь все будут на ушах стоять. История этих подлых хищниц, которых половина Швейцарии по ошибке числит чудесными, беззащитными животными, уже и так настолько популярна, что занимает первое место в теленовостях.

Феннлер тяжело вздохнул, так что усы чуть не засосало ему в рот. Все собравшиеся не спускали с него глаз. И молчали. Такой речи без подготовки возразить было нечего.

— Чтобы в Лауэнене запахло жареным, надо сначала подстрелить хотя бы одну рысь, — неожиданно проговорил Фриц Рустерхольц.

Таннер, Феннлер, Бюхи, Хуггенбергер и Пульвер развернулись к Рустерхольцу, о спокойном и чересчур тактичном присутствии которого легко забывали. Встретив обращенные к нему непонимающие взгляды, Рустерхольц погрузился в молчание. Отзвук зеландского диалекта повис в воздухе.

— Хоть сам я не охотник… — сказал Беат Бюхи, используя общее замешательство и загадочно поигрывая стаканом «Ривеллы». — Но я недавно видел, как рысей разыскивают зоологи. Они вешают на себя небольшой приборчик и берут в руки антенну, а на рысей надевают ошейники.

— Точно, — с наигранной смущенностью перебил Рустерхольц. — На прошлой неделе я наблюдал за одним таким зоологом у Лауэненского озера. Я его и раньше видел, но думал, что он просвечивает антеннами бурелом, чтобы определить, можно ли использовать его при строительстве.

— Просвечивает бурелом? — рассмеялся Хуггенбергер. — До такого маразма только ты мог додуматься!

Звучный хохот заполнил пивную. Один только Бюхи, недовольный тем, что ему не дали договорить, смеялся негромко и поглядывал на часы.

— Маразм это или нет, — продолжил Рустерхольц, пытаясь заглушить хохот. — Только будь я охотником, я достал бы себе такую антеннку, узнал бы на каких частотах передается сигнал с ошейников, подкрался бы к рыси и выстрелил с безопасного расстояния.

— Ерунда, — прокомментировал Феннлер своим донельзя уравновешенным тоном.

— Наверняка получится, — настаивал Рустерхольц. — Я разбираюсь в частотах. Не зря же я радистом служил.

— Я тоже служил радистом, — возразил Феннлер, — и дослужился до капрала. Если б это было так просто, другие уже давно воспользовались бы. Среди сотни частот в Лауэнентальской долине тебе ни за что не удастся вычленить частоту рысьего ошейника.

— Феннлер прав, — рассудил Таннер.

— Да, — подтвердил Хуггенбергер. — Во-первых, ты бы не поймал нужную частоту, во-вторых, не смог бы подкрасться к рыси незаметно, а в-третьих, попал бы в рысь, только если бы она надела на себя мишень с семеркой и гуляла бы у стрелкового клуба.

— Как это гуляла бы?! — громогласно воскликнул Пульвер. — Стоять пришлось бы зверушке! Как минимум минуты три стоять, не шевелясь, с семеркой на боку, чтобы он успел винтовку зарядить и прицелиться.

Мужчины застучали кулаками по столу и захохотали. Даже Бюхи смеялся, неловко скривив уголки рта.

Фриц Рустерхольц обиженно опустил взгляд.

— Просто вы завидуете, что эта идея пришла в голову именно мне, — сказал он, скорее, про себя. — Так быстрее всего подстрелить рысь.

— Быстрее всего? Я не ослышался, Рустерхольц? — подхватил Хуггенбергер. — Я даже думать не стану. Давай сюда свою руку.

Он протянул Рустерхольцу мощную волосатую пятерню.

— Зачем это?

— Давай руку, говорю! Ты же сказал, что подстрелишь рысь быстрее остальных. Вот тебе и пари.

Рустерхольц недоуменно взглянул на Хуггенбергера.

— Я о пари ничего не говорил. Я сказал только, что с приборами зоологов…

— Знаю я, что ты говорил. Общинный секретарь будет свидетелем. Давай руку. Ставлю три тысячи франков, что я первым брошу тебе на порог подстреленную рысь.

Лица собравшихся вытянулись. Смех умолк. Секретарь Таннер незамедлительно натянул на себя должностную личину. Все смотрели на Хуггенбергера и его протянутую руку. Рустерхольц даже отклонился к спинке стула, чтобы держаться от этой руки подальше.

— Не стану я с тобой спорить. Я — стрелок, а не охотник. У меня нет лицензии.

— На рысей у меня тоже нет.

Мужчины гоготнули и снова уставились на Хуггенбергера и его руку.

— Давай руку, — повторил Хуггенбергер. Все взгляды были прикованы к Рустерхольцу. Хуггенбергер продолжал держать в воздухе протянутую руку. Руку, частенько отдающую порохом или свиной щетиной, овечьей шерстью или коровьим навозом, а сейчас — всем сразу.

— Три тысячи — немалая сумма, Рустерхольц.

В плену у пяти пар глаз и протянутой руки, Фриц Рустерхольц еще мгновение посидел неподвижно. И принял пари.

3

Конрад Беннингер, егерь в Заненланде, Гштайге, Лауэнентальской и Турбахтальской долинах, очень обрадовался, когда Ник Штальдер позвонил ему на следующий день и рассказал о драматичной сцене у ловушки и успешной поимке рыси. Штальдер поблагодарил егеря за сотрудничество, поскольку именно приземистый, деятельный и влюбленный в рысей Беннингер рассказал исследователям о случайно замеченной косуле. Благодаря именно таким сообщениям зоологи могли надевать на рысей передатчики и отслеживать их. Рысь кормилась своей добычей от трех до пяти суток, днем спала в отдалении от нее, а ночью возвращалась. Поэтому и ставились вокруг задранного животного ловушки — вернейший способ поймать рысь. Еще использовали большие западни, расставляя их по разным местам выбранной местности. В Зимментальской долине на то время стояло три таких западни, однако механизмы, захлопывающие решетки, пока не сработали ни на одной.

Беннингер с удовольствием принял предложение Штальдера придумать имя пойманной рыси и сказал, что надеется вскоре снова оказаться полезным.

Так рысь нарекли Меной.

По желанию Геллерта Беннингер подождал еще два дня, прежде чем отвезти мертвую косулю в пункт сбора трупов животных в Цвайзиммене. Мена к косуле не возвращалась. А две ночи спустя ее снова удалось отследить неподалеку от другой косули в окрестностях Гштада: Штальдер, специалист по ночному пеленгованию, с радостью обнаружил новую жертву. Обрадовался сообщению о новой добыче легковесной рыси и Геллерт. Он испытывал удовлетворение от того, что после трех неудачных попыток за последние две недели, после трех морозных ночей, проведенных без сна на опущенной вниз спинке автомобиля, наконец, удалось надеть передатчик на новую рысь. К тому же пока предположение Геллерта, что Мена не сможет сбросить с себя ошейник, оправдывалось.

Мена стала тринадцатой из примерно шестидесяти рысей на северо-западе Швейцарских Альп, чье местоположение регулярно контролировалось. Поимка Мены была важна еще и потому, что с ошейников трех других самок — Милы, Коры и Рены — поступали лишь слабые сигналы. Самки были важнее самцов, поскольку благодаря им собиралась информация о молодых рысятах. Пока лежал снег, пока оставались какие-то шансы найти по следам добычу рыси, можно было надеяться поймать Милу, Кору или Рену, а то и всех трех, и заменить батарейки в передатчиках. Иначе эти самки снова стали бы для зоологов невидимками.

Все специалисты по крупным хищникам — вне зависимости от того, работали они в Зимментальской долине или на Босфоре — разделяли мнение, что в Центральной Европе единственным ареалом, пригодным для обитания искорененных в регионе ближе к концу XIX века рысей, были Альпы: двести тысяч квадратных километров лесов, лугов и горных вершин, крупные популяции копытных животных. Эксперты из всех альпийских стран организовали инициативу SCALP (Status and Conservation of the Alpine Lynx Population), в рамках которой рыси после векового отсутствия снова расселялись на всех альпийских склонах от Вены до Ниццы. Однако Альпы были удобным жизненным пространством не только для рысей — оставались они и горной цепью, наиболее активно используемой людьми. Поэтому при таких обстоятельствах о беспрепятственном расселении рысей не могли мечтать даже самые смелые оптимисты.

В Швейцарии расселение началось с взаимовыгодного обмена. В семидесятых годах обвальденские охотники захотели развести в своих лесах оленей, чтобы с большей выгодой пользоваться дорогими лицензиями на охоту. Однако, поскольку оленей и так было предостаточно, главный лесничий Обвальдена Лео Линерт опасался, что от этого серьезно пострадают деревья и взамен потребовал заново расселить рысей, последняя из которых была истреблена в Швейцарии в 1894 году. Против нового расселения некогда живших в этих краях зверей высказывались многие, причем единодушно — так, словно сами спускали курок в конце прошлого века.

Тем не менее, политический компромисс был достигнут, и в Центральной Швейцарии выпустили на свободу первых рысей. Привезенные из карпатских зоопарков, они освоились на новой родине, расплодились и в поисках новых территорий мигрировали через перевал Брюниг в Северо-Западные Альпы. Там к концу двадцатого века сформировалась популяция, численность которой вселяла некоторые надежды, хотя в силу своей полной изолированности была подвержена близкородственному размножению и эпидемиям. Из-за автобанов и прочих искусственных препятствий ни одна рысь не добралась до Восточных Альп, а поскольку попытки расселения в Западной Австрии особым успехом не увенчались, то на горных склонах между Цюрихским озером и Инсбруком образовалась лакуна.

Объявленной целью специалистов по крупным хищникам было расселение рысей на всем пространстве Швейцарских Альп. Заполнение восточно-швейцарской лакуны зверями, пойманными в Северо-Западных Альпах было промежуточной задачей тех, кто работал над проектом в Берне и Зимментальской долине. Любая рысь, которую регулярно пеленговали, давала необходимую для выполнения этой задачи информацию. Все подопытные животные служили примером того, как ведет себя рысь в районе активного сельскохозяйственного и туристического использования, какую местность предпочитает и как отыскивает своих жертв — когда и при каких обстоятельствах не обращает внимания на косулю или серну, а задирает овцу или козу.

Этой проблематике был посвящен и проект, организованный зоологами совместно с кантонами Берн, Во и Фрибур два года назад. Поскольку в 1995 и 1996 годах участились случаи нападения рысей на сельскохозяйственных животных, власти захотели собрать как можно больше информации об этих нападениях, о возможности их минимизации и о влиянии рысей на диких зверей, которые были их потенциальной добычей. Проект, координируемый государством и проходивший под политизированным названием «Концепция “Рысь-Швейцария”», длился в течение трех лет и должен был завершиться к концу 2000 года. Так что до конца года зоологи еще оставались в Зимментальской долине, исследуя рысей с помощью ручных антенн и ловушек. Разрешат ли кантоны Цюрих, Санкт-Галлеи, Аппенцелль и Тургау переселить нескольких рысей в Восточные Альпы было по-прежнему неясно. Многочисленные парламентарии выступали против проекта или, по крайней мере, отзывались о нем скептически. Прежде всего, потому что государство до сих пор не сочло нужным дать кантонам право самим решать вопрос отстрела рысей, наносящих так называемый урон сельскому хозяйству. Не было уверенности и в том, что государство и кантоны согласятся выделить средства, необходимые для организации исследовательской станции в Восточных Альпах. Отсутствие спонсоров и нависшая угроза безработицы часто становились темой для разговоров среди зоологов.

Угнездившись в тесной, заваленной бумагами конторе в центре Берна, Марианна и Пауль Хильтбруннеры осуществляли руководство проектом по расселению рысей — маленькой разношерстой группой специалистов по крупным хищникам. Многие недолюбливали их обоих из-за своевольного нрава. Старомодно одевавшийся, упрямый и злопамятный пятидесятидвухлетний Пауль ради проекта мог пойти на все. То, что не имело отношения к рысям, его нисколько не интересовало. Его раздражали министерские чиновники, явно не понимавшие важности предоставления кантонам права на отстрел рысей. И его злило, что это несерьезное отношение ставило под угрозу вопрос о переселении рысей в Восточную Швейцарию. Впрочем, гнев свой Пауль Хильтбруннер использовал целенаправленно, умело обрабатывая соответствующих людей. Он был осмотрителен, поддерживал связи, чувствовал возможную выгоду и совершенно не переносил упрека в том, что не учитывает мнение жены.

Точно так же Марианна Хильтбруннер не переносила, когда ей говорили, будто она всем руководит. Она была чуть младше Пауля, одевалась по-мужски, превосходила супруга по упрямству и за последние годы, не прибегая к его помощи, опубликовала немало научных работ о генетическом многообразии евразийских рысей.

Тем, кто надеялся получить место в проекте, предстояло не только выдержать конкуренцию с растущим числом специалистов, способных отыскать интересующие их объекты и в микроскоп, и в бинокль — выпускников всех европейских университетов, страстно желающих исследовать рысей и их повадки. Им предстояло еще завоевать симпатии Пауля и Марианны Хильтбруннер. Ведь именно они выставляли во многих университетах оценки за экзамен на степень магистра и решали вопрос о принятии в аспирантуру Ник Штальдер получил место не столько из-за своего перфекционизма и упорства, сколько благодаря навыкам анестезиолога. Беньямин Геллерт одним из немногих научился пеленговать еще будучи абитуриентом. Его приняли на работу, потому что в случае необходимости он мог работать семь дней в неделю.

Пауль и Марианна тоже отработали на природе несчетное количество часов — «в полях», как говорили зоологи. Однако в последние годы они редко вылезали из зараставшей конторы на улице Хиршенграбен, из бумажного биотопа специализированной литературы, пестревшего бланками с данными о ловлях, пеленгованиях, рождениях, добычах и испражнениях, а также коллекцией старых и новых, внутренних и зарубежных географических карт. Сидя на Хиршенграбен в качестве единственных настоящих экспертов во всем, что касается рысей, Хильтбруннеры улаживали вопросы по трудовым договорам, внутренним распорядкам и финансировании, вели переговоры с государством, соответствующими службами и природоохранной организацией «Про Натура», регулярно обменивались информацией со специалистами из Италии, Франции, Австрии и с Балкан. В последние месяцы оба часто ездили в Восточную Швейцарию, встречались с егерями, защитниками природы, овцеводами, политиками и лесничими.

В Вайсенбахе, на единственной полевой станции проекта, об отрубленных лапах узнали через четыре дня после поимки Мены. Пауль Хильтбруннер позвонил и рассказал о произошедшем, о составленном им вместе с Марианной коммюнике, добавив, что обо всем этом сообщат в новостях.

После ужина Ник Штальдер, Беньямин Геллерт и оба альтернативных служащих, Улиано Скафиди и Юлиус Лен, отправились вниз к Цуллигерам, хозяевам дома и прилегавших к нему дворовых построек. Здесь, в гостиной Цуллигеров, стоял единственный работающий телевизор.

Бернадетта Цуллигер пригласила гостей войти и сказала, что рада видеть их снова. Юлиус Лен пожал Бернадетте руку. Когда она попросила прощения за то, что не помнит его имени, Лен ответил, в этом нет ничего страшного.

Потолок нависал ниже, чем на втором этаже. Геллерт цеплялся вьющимися волосами за деревянные балки в коридоре. Бернадетта Цуллигер позвала зоологов к столу, велев сыну и дочери потесниться. Лен пристроился между Геллертом и Скафиди, отложив в сторону мешающий журнал. Журнал был об охоте, на его обложке красовался мощный лось в слегка окутанном туманом, мшистом лесу. «Охота на крайнем Севере», — гласила подпись под снимком.

Юлиус Лен, присоединившийся к зоологам всего две недели назад и впервые оказавшийся в гостиной Цуллигеров, оглядывался по сторонам. Обратил внимание на беспорядок, на ниши и темные углы. Пол устилали истершиеся коврики. От стоявшего на комоде, окруженного коричневой рамкой мерцающего телевизора веяло атмосферой шестидесятых. Все горизонтальные поверхности изобиловали бесчисленными кружками, стаканами, цветочными горшками, вскрытыми конвертами и мятыми журналами. Над столом Лен обнаружил стенные часы, а рядом с ними — три белых черепа рогатых серн. Поверх каменной печи висели резные деревянные тарелки. В проходе между гостиной и кухней, из которой пахло луком и картошкой, красовалось огромное ботало. На экране сменялись рекламные ролики, а обеденный стол украшала груда неглаженного белья. Больше всего Лену хотелось поскорее убраться восвояси.

Цуллигеры знали, что телевизор зоологов по непонятным причинам вышел из строя сразу после долгого перебоя с электричеством из-за новогоднего урагана «Лотар», равного которому по силе до этого не было целый век. А вот древний как мир телевизор Цуллигеров пережил ураган в целости и сохранности. Бернадетту Цуллигер нисколько не смущало то обстоятельство, что ни Геллерт, ни Штальдер не хотели тратиться на новую технику. Судя по всему, она принимала зоологов с большим удовольствием.

— Ну что, поймали наконец? — осведомилась Бернадетта и сбросила груду со стола в стоящую рядом бельевую корзину.

Штальдер подтвердил догадку:

— Четыре дня назад. Да к тому же самку.

— И как назвали?

— Мена. Так ее Беннингер назвал. У нее мало мяса на костях, но силы — хоть отбавляй. Чуть не вырвалась из ловушки.

— А теперь вам хочется посмотреть новости, где наконец-то покажут, как вы ловите рысь?

— Было бы здорово, — рассмеялся Геллерт и протянул госпоже Цуллигер лежавшие перед ним на столе не высохшие носки. Та поблагодарила и тоже бросила их в корзину.

— Да, было бы здорово, — подтвердил Штальдер. — Только настоящих работяг по телевизору не покажут.

— А кого покажут?

— Наверно, никого. Разве что посылку, отправленную в Берн…

Скрип отворившейся позади двери прервал Штальдера.

На пороге возник коренастый толстощекий Ханс Цуллигер. От него разило сеном и скотиной.

— Гм, зоологи, — буркнул он хрипловатым голосом.

Вынул изо рта зубочистку и встал у печи.

— Хорошо, что я вас встретил. Оскар Боненблуст, шофер молоковоза, жаловался мне на тесноту гравийной площадки. Опять у вас новый уклонист, который парковаться не умеет? — поинтересовался никогда не опускавший закатанных рукавов Цуллигер.

Он снял деревянные башмаки и, покряхтывая, поставил их под печной выступ. Штальдер помолчал, обернулся к Цуллигеру, мельком взглянул на сидевшего рядом Лена.

— Да, у нас новый альтернативный служащий — один из тех, что с первого раза не понимают.

Лен все сильнее мечтал подняться наверх. Его одолевали сомнения: либо Штальдер самоуверенный выскочка, с которым лучите не иметь ничего общего и которого через четыре месяца, когда закончится служба, ему захочется поскорее забыть, или же это приятный, но скрытный человек с разухабистым и трудно перевариваемым чувством юмора? Лен взглянул сначала на Штальдера, потом на Цуллигера. За первые две недели в Вайсенбахе он уже несколько раз встречал на лестнице коренастого хозяина и здоровался с ним. Однако Цуллигер ни разу не ответил ему. Не взглянул он на него и теперь, по-прежнему продолжая стоять у печки. Лен допускал, что его растаманские дреды противны пятидесятилетнему фермеру.

— Обещал Боненблусту, что передам, — сообщил Цуллигер. — В следующий раз, когда он не сможет развернуться, будет гудеть до тех пор, пока вы не отгоните машину. Так что думайте сами, если не хотите выскакивать из кровати в полседьмого.

— Больше не повторится, — сказал Штальдер, взглянув на Лена, который вынужденно кивнул.

— Вам нужно обязательно высыпаться, — сказала Бернадетта Цуллигер. — Если днем работать, а ночью ловить рысей, то никакого здоровья не хватит.

— Мы стараемся… — начал было Геллерт.

— Они еще молоды, мамочка, — перебил его Цуллигер. — Им от недосыпа ничего не будет. Да и тебе оно не повредило бы. Если б ты по утрам вставала пораньше, тебе не приходилось бы при гостях убирать со стола неглаженые вещи.

— Еще раз услышу от тебя такую чушь, будешь сам свои вонючие штаны у колонки стирать.

Ханс Цуллигер ухмыльнулся жене, та покачала головой и отодвинула корзину с бельем в сторону. Цуллигер сел во главу стола, бросил взгляд на телевизор, где по-прежнему крутили рекламу. Потом повернулся к Штальдеру и Геллерту.

— Так что же привело вас к нам? Опять кофе кончился? Или на втором этаже слишком скучно?

— Новости хотим посмотреть, — смело ответил Геллерт.

— Хорошая отговорка. А кофе вам все-таки можно предложить? И мясца какого-нибудь? Или наш новый уклонист только на бобах?

Лен искал подходящий ответ, но тщетно.

— Так я принесу вам вегетарианский кофе, — съехидничал Цуллигер.

— Будет болтать-то, — вступилась Бернадетта, тем временем убравшая все вещи и севшая за стол.

— Да они знают, что я не со зла, мамочка, — заявил Цуллигер и повернулся к детям, чтобы спросить, не хотят ли и те чего.

Дочь лет пятнадцати жестом отклонила предложение и исчезла в своей комнате, а чуть более старший сын пробурчал нечто неразборчивое о стакане молока. Цуллигер вставил обратно вынутую на время разговора зубочистку и пошел на кухню, задев по пути огромное ботало.

Лен испытующе глянул ему в спину, вспомнив о висевших на стене трех черепах и лосе из охотничьего журнала.

— Вы рассказывали о посылке, — обратилась Бернадетта к Штальдеру.

— Да.

Тут начались новости.

— В Берн пришла посылка с отрубленными рысьими лапами. Отправили ее из Аргау.

На экране появилась с трудом скрывающая улыбку дикторша и начала рассказывать о зарубежных новостях.

— Отрубленными лапами? — переспросила Бернадетта.

— Вот именно.

— Одной из ваших рысей?

Дикторша читала текст о демонстрации профсоюзов во Франции.

— Не знаем, — ответил Геллерт. — Во всяком случае, это не Тито — его мы пеленговали три часа назад.

— Не только пеленговали, но и видели, — уточнил Лен, встрепенувшийся от имени рыси. — Тито спокойно лежал на выступе скалы за ветвями, смотрел на меня и даже не шевелился. Я был метрах в семидесяти и прекрасно его видел.

Дикторша взяла в руки новый листок и продолжила рассказывать о событиях за рубежом. Лен умолк, не ожидав от себя столь эмоционального описания.

— Но это могла быть рысь с ошейником?

— Завтра выясним, — ответил Геллерт.

— Надеюсь, на ней не было ошейника, — вздохнула Бернадетта. — А известно, из какой деревни пришла посылка?

— Откуда-то из Аргау. Даже Пауль, наш бернский начальник, ничего толком не знает. Но на открытке было написано: «Из бернских джунглей».

— Гм, — хмыкнула госпожа Цуллигер. — Уже есть какие-нибудь предположения?

— Конечно, есть варианты адресов. С фон Кенелем из Ленка, у которого в прошлом году делали обыск, я бы предпочел не встречаться. И еще парочка дворов в Гурнигеле, которые фигурировали в деле по последнему незаконному отстрелу. Но это было в декабре девяносто шестого. С тех пор, если не брать в расчет обыск у фон Кенеля, с рысями все было спокойно. Хотя я, конечно, знаю нескольких типов, попадавшихся мне во время пеленгования — от них можно ожидать чего-то такого. В Аблендшене, Виммисе, Фрутигене, Лауэнене. Везде найдутся люди, люто ненавидящие рысей и нас, зоологов. Но это лишь несколько имен. Поэтому мы вряд ли сможем помочь следствию.

— Пауль, кстати, не звонил егерям? — поинтересовался Геллерт. — Они наверняка что-нибудь знают.

— Я сам позвоню Беннингеру, — ответил Штальдер. — Еще бы хорошо Шпиттелера спросить, он отвечает за Зимментальскую долину. Но этот будет молчать, даже если что-то знает.

Госпожа Цуллигер не сводила с зоологов глаз.

— Как же мне вас жаль! Только вы поймали одну рысь, как тут же подстрелили другую.

— Ну, если подстрелили нашу, то на ошейнике должны остаться отпечатки пальцев. Другой вопрос — насколько это поможет следствию, — сказал Штальдер.

Ханс Цуллигер внес и поставил на стол поднос, заполненный чашками, ложками, водой, растворимым кофе, сахаром, «Ассугрином»,[5] молоком, колбасой и сыром.

— Вот, я достаточно постарался, угощайтесь. И объясните, о чем речь. Из-за телика я не совсем понял, о чем вы тут разговариваете.

— Мы говорим об отрубленных рысьих лапах, присланных в Берн, — просветила мужа Бернадетта и принялась раздавать чашки, ложки и маленькие тарелки.

— Гм-м, — промычал Цуллигер, поворачиваясь к Штальдеру и Геллерту. — И вы ищете рысь, к которой бы подошли эти лапы?

— Что-то вроде того, — ответил Штальдер, не выдав голосом ни малейшего раздражения. — Завтра мы…

— Сейчас покажут! — воскликнул Цуллигер-младший со стаканом молока в руке.

Все повернулись к телевизору. За дикторшей появилась фотография рыси, и Бернадетта Цуллигер перестала размешивать сахар в чашке. Некоторое время в комнате, за исключением голоса дикторши, не было слышно ни звука. Наконец, показали посылку с отрубленными лапами.

Лену вспомнилось, как Штальдер и Геллерт прежде рассказывали о Пауле Хильтбруннере, который в качестве начальника проекта время от времени вынужден был высказываться в новостях. Штальдер строил догадки, почему Пауль не любит показываться перед камерой, на что Геллерт с широкой ухмылкой предположил, будто его наверняка строит Марианна, и все хором расхохотались. Теперь же, когда они увидели посылку с широкими, мощными лапами, с пятнистой шкурой, которая сразу за голеностопным суставом обрывалась кровавым шрамом, было уже не до шуток. Бернадетта Цуллигер, ее сын и ее муж тоже заворожено смотрели на экран. Зубочистка, обычно ходившая ходуном во рту Ханса Цуллигера, на мгновение остановилась.

Сотрудник природоохранного ведомства кантона Берн показал прикрепленные к лапам записки, на которых значились имена разных людей.

— Совсем с ума спятили, — пробормотала госпожа Цуллигер.

Сотрудник ведомства рассказал, кто из зоологов, политиков и защитников природы был упомянут в записке.

— Что бы кто ни говорил, мне кажется, это детский сад какой-то! — возмутилась Бернадетта.

Ник Штальдер, Беньямин Геллерт и Улиано Скафиди молчали и не отрываясь смотрели на экран. Лен наблюдал за Штальдером и Геллертом. Геллерт сидел бледный, неподвижный, оглушенный. Штальдер смотрел на происходящее сузившимися, водянистыми глазами и твердил себе под нос четыре слога, сливавшиеся в слово, которое Лену придется еще не раз услышать: «Ду-бо-ло-мы».

В кадре появился бывший главный лесничий Обвальдена Лео Линерт, один из тех, чье имя упоминалось в записке. На заднем фоне виднелся лес, в котором Линерт тридцать лет назад выпустил на свободу первых рысей. Он глубоко оскорблен этой посылкой, сказал Линерт в протянутый микрофон.

Ханс Цуллигер пристально взглянул на Геллерта, на Штальдера. Оба смотрели, как камера надвигается на овечье стадо, и слышали, что за кадром рассказывают о рекордном количестве овец, задранных рысями в прошлом году. Позже на экране снова показалась улыбчивая дикторша. Перешли к другим новостям из Швейцарии. Что-то о падающих после урагана ценах на древесину.

Штальдер отвел взгляд от телевизора и уставился в стол.

— Tant de merde,[6] — тихо и зло выругался Геллерт. Он поднялся со скамьи, не обращая внимания на кофе. — Надо подзарядить аккумуляторы на старых приемниках, если мы хотим завтра работать все вчетвером.

— Хорошая мысль! — похвалил Штальдер. Он был несколько удивлен. — И проверь, достаточно ли у нас карт. Там, в шкафу, завалялись какие-то старые. Я еще немного посижу. Если кто-нибудь позвонит, ты знаешь, где меня найти. С Беннингером я хотел бы поговорить лично.

— Ладно.

Геллерт быстро попрощался.

— Если завтра все будут пеленговать, надо починить антенну с отходящим контактом, — настолько робко вставил Скафиди, что его слова прозвучали, скорее, как вопрос.

— Ты ее еще не починил? — удивился Штальдер.

— Думал, она нам больше не понадобится.

— Завтра понадобится.

— Я посмотрю, что можно сделать, — смиренно произнес Скафиди, допил кофе, поблагодарил Цуллигеров и вышел.

Прежде чем Штальдер завел с Цуллигером беседу о рысях, Лен тоже отправился наверх, где ему было гораздо уютней. Ему не хотелось сидеть за одним столом с двумя скупыми на слова и непонятными ему провокаторами. В отличие от Скафиди, занявшегося починкой ручной антенны, и Геллерта, беспокойно и безустанно проверявшего аккумуляторы, Лен к завтрашнему дню особенно не готовился: взяв плеер и несколько компакт-дисков с джазом пятидесятых, он завалился спать и в полудреме недоумевал, почему вдруг так взбудораженно стал рассказывать о своей встрече с Тито.

4

Юлиус Лен не слышал молоковоза Оскара Боненблуста, по-прежнему лежал в наушниках и спал глубоким сном, когда на следующее утро Ник Штальдер громко окликнул его в открытую дверь. Штальдера Лен услышал, но не понял. Ощутив тяжесть в руках и ногах, он сообразил, что сегодня ему не дали выспаться. Лен выполз из нижнего отделения двухъярусной кровати, в которую никто не мог уместиться, не касаясь одновременно головой и пятками деревянного каркаса, и обнаружил, что Улиано Скафиди, спавший этажом выше, уже встал.

Когда, покачиваясь после сна и протирая глаза, Лен вышел в коридор, Штальдер уже пулей вылетал из своей комнаты забитой литературой о хищниках, анестезии и ветеринарной медицине. Лен пропустил его, зашел в ванную и, сидя на унитазе, принялся, как и каждое утро, рассматривать плакат с изображением рыси — снимок неизвестного ему фотографа по имени Жак Селяви. Потом переплел дреды и подставил голову под холодную воду.

Он вошел в большую светлую гостиную, где много места занимали рабочий стол с двумя компьютерами и три стеллажа, забитых картонными коробками, зарядными устройствами, ошейниками, запасными аккумуляторами, налобными фонариками, пластмассовыми чемоданчиками, папками и книгами. Одна из стен гостиной была полностью завешана шестью аккуратно подогнанными друг к другу картами. На них в масштабе 1:50000 были изображены Северо-Западные Альпы. В картах торчали тринадцать красных и синих булавок, которыми помечались места, где в последний раз пеленговали рысей. Красными помечали самок, синими — самцов.

Стол посередине комнаты был уставлен посудой, хлебом, молоком и кукурузными хлопьями, еще на нем стояла бутылочка «Пингу», любимого сиропа Геллерта. Однако за столом никого не было. Штальдер в теплых брюках со множеством боковых карманов сидел с куском хлеба в руках перед компьютером и искал на сайте газеты «Санкт-Галлер Тагблатт» сообщение об отрубленных лапах — вчера вечером он дал свой комментарий по просьбе одного журналиста. Скафиди стоял на кухне в штанах от лыжного костюма и жарил яичницу.

— Попробуем-ка лучше эту антенну, Скафиди, — сказал Геллерт, широкими шагами вошедший в гостиную в темно-синем термобелье, держа в руках странную металлическую конструкцию и легким кивком приветствовав Лена. — Ничего не имею против твоего ремонта, но с той антенной достаточно один раз упасть, чтобы она опять сломалась.

Геллерт положил ни разу не попадавшуюся на глаза Лену конструкцию на стол, между маслом и «Несквиком», и защелкал разными шарнирами. Странная вещица становилась все более похожей на телевизионную антенну Штальдер уже нашел статью и критически взглянул на геллертовский новодел:

— Ты уверен, что она работает.

— Уверен. Я сам ее собирал.

— А как мне ее держать? — поинтересовался Скафиди, переворачивая яичницу на сковороде. — То есть почему у нее шесть усиков, когда у обычных антенн — четыре?

— Не беспокойся, тебе не придется с ней пеленговать. Вы с Леном возьмете обычные.

Лен знал, что еще не очень ловко обращался с антеннами. И стремился поскорее приспособиться. Сев за стол и отрезав себе хлеба, он принялся рассматривать фотографии на облицованных плиткой и не занятых картами стенах. Фотографии, которые Штальдер и Геллерт делали «в полях» за последние годы. Рыси на воле. Самка Мила с двумя детенышами, сразу после их рождения. Рена — только кисточки на ушах и острый, как нож, взгляд. Следы на снегу, ведущие с открытого поля к лесной опушке, под ослепительным солнцем, внизу подпись: «Зико». Все это рыси, чьи лапы могли теперь лежать в Берне у судмедэкспертов.

Лен мог бы отнестись к этому с безразличием. В конце концов, он ведь просто проходил альтернативную службу. Через три с половиной месяца он уедет отсюда обратно в город и станет искать новую работу. Быть может, его завораживала смена обстановки — здесь, в Альпах, где у него еще не сформировалось привычек. В Альпах, из-за рысей переставших быть лишь кулисой, на фоне которой, как на открытке, достаточно было запечатлеть яркий силуэт под отливающим стальной синевой небом. Или, может, он не мог забыть вида усыпленной, ровно дышавшей Мены. Так или иначе, Лен с некоторым раздражением констатировал: внутри него теплилось нечто похожее на надежду, что присланные лапы отрублены у рыси без передатчика.

Удовлетворившись тем, как его процитировали в статье, Штальдер подсел к столу.

— Что ты сказал журналисту? — спросил Геллерт.

— Ничего особенного. Ты бы сказал то же самое, — отозвался Штальдер. — Что хотя в прошлом году и было зарегистрировано рекордное число задранных овец, все равно сто пятьдесят семь из тридцати девяти тысяч — это меньше, чем полпроцента.

Ему тоже хочется почитать, сказал Скафиди, выложил обжаренную с обеих сторон яичницу на тарелку и сел за компьютер.

— Не засиживайся в Сети, — предупредил его Геллерт. — Из-за этого не работает телефон, а мы ждем звонка от Беннингера.

— Лишний раз подключаться не обязательно, страничка «Тагблатта» еще на экране, — сказал Штальдер. — И Беннингер так быстро не отреагирует. Сначала ему надо навострить уши, хотя как только он объявится где-нибудь с рысьими следами на капоте, то все сразу рты позакрывают. А Шпиттелер, который, может, и знает браконьеров, будет отмалчиваться.

Скафиди спросил о Шпиттелере. Штальдер рассказал, какой цирк устроил высокомерный бородач Шпиттелер, когда прошлой осенью на одном склоне нашли трех задранных рысью серн.

Лену не терпелось узнать, как к рысям относится Ханс Цуллигер.

— Это и мне интересно, — проворчал Геллерт. Острый на язык Цуллигер вызывал у него подозрение.

С Цуллигером все в порядке, вступился Штальдер. Он, конечно, не фанат рысей, но и отстреливать их не станет. Они с Цуллигером разговаривали об овцеводстве, повадках рысей в зависимости от местности и возможности переселения нескольких диких кошек в Восточные Альпы. Цуллигер — реалист. На него можно положиться. А вот Шпиттелер, наоборот, вечно юлит.

Лену показалось, что Геллерт не вполне разделяет мысли Штальдера, потому что он отвлеченно смотрел в окно. Лен тоже перевел взгляд на улицу и впервые увидел снег, валивший так густо, что не видно было другого края Зимментальской долины. Он начал переживать, удастся ли провести удачное пеленгование в такую погоду. Вытащив из тарелки несколько свисавших туда растаманских прядей, он присоединил их к косичкам. Отметил, что никто не включил радио, и пронаблюдал, как Штальдер с отсутствующим видом намазывает на хлеб еще твердое масло.

Скафиди вернулся к столу и взял последний кусок хлеба.

— В газете лапам отвели так много места, даже удивительно.

— Актуальная тема, — подтвердил Штальдер. — В «Блике» фотография лап на первой полосе.

— Думаешь, нам придется убрать с карты одну булавку? — спросил Лен Геллерта, склонившегося над недавними пеленгационными бланками, разложенными на столе между антенной и тарелкой с кукурузными хлопьями.

— Это ты узнаешь сегодня, когда запеленгуешь бегущую без лап рысь, — встрял Скафиди, с молодцеватым выражением лица и куском яичницы во рту.

Был ли то базельский или северо-итальянский юмор, так и осталось загадкой. Штальдер подавил улыбку, Геллерту было не смешно.

— Это точно не лапы Тито, Телля и Сабы, их пеленговали в тот же день, когда пришла посылка, — сказал Геллерт, рассматривая на булавки.

— И точно не Мены, — добавил Штальдер. — Лапы из посылки явно не принадлежали худенькой семнадцатикилограммовой самке.

— Откуда ты знаешь? Ты же их только по ящику видел, — сказал Геллерт.

— Я, конечно, могу ошибаться, но я уверен, что это не Мена.

Геллерт не стал спорить и снова углубился в бланки. Скафиди скрипнул ножом по тарелке.

Геллерт зашарил по столу в поисках ложки, которой начинал есть хлопья, не нашел ее и махнул рукой. Продолжил говорить, назвал имена Геры, Сабы, Балу и Рены — с ними все было в порядке, их пеленговали позавчера, то есть когда посылку уже отправили. И все же присланные лапы могли быть отрублены у рыси с ошейником. Геллерт подытожил:

— Мила, Кора, Вино, Зико, Неро и Мена.

Штальдер запил кусок хлеба холодным молоком.

— Я же говорю, Мену можешь вычеркнуть. Но на всякий случай, запеленгуем и ее, запеленгуем всех, всех шестерых и всех сегодня.

— Да, — откликнулся Геллерт, найдя свою ложку рядом с телевизором.

Там уже некоторое время висела экранная заставка. «В счастливейшие мгновенья я чувствую себя под угрозой вымирания», — так звучала строка, мерцающим синим шрифтом плывшая по экрану. Сегодня эти слова показались Лену особенно странными: хотя они и имели отношение к сохранению видов, но то, что их написал какой-то зоолог, было полнейшим абсурдом. Лен вспоминал только что названные имена рысей, наверняка ассоциировавшиеся у Штальдера и Геллерта с многочисленными картинками, которые они, не долго думая, могли бы прикрепить к карте булавкой.

Геллерт принялся за размякшие хлопья.

Штальдер отложил хлеб в сторону, исчез в комнате альтернативных служащих, где рядом с двухъярусной кроватью лежали ловушки, сети, инструменты и западни, вернулся со старым приемником, вынул аккумуляторы из зарядного устройства, проверил заряд и вставил их в приемник.

Зазвонил телефон. Он стоял на подоконнике в углу комнаты, у стены с картами — чтобы можно было быстро ориентироваться во время разговоров о координатах, обнаружении задранной жертвы или безуспешном пеленговании. Геллерт снял трубку. Звонил руководитель проекта Пауль Хильтбруннер, некоторые из его слов долетали и до стола. Лен не понимал, о чем идет речь. В основном говорил Хильтбруннер, Геллерт чаще всего кивал головой и поддакивал, ни разу не переведя взгляд на карту. Вставляя в приемник двенадцать батареек, Штальдер то и дело посматривал на Геллерта, словно спрашивая, в чем дело.

Лен представил себе как раздражены, должно быть, Пауль и Марианна Хильтбруннер. Знал он их поверхностно, встречался лишь однажды: в свой первый рабочий день, когда утрясал в Берне все бумажные формальности, и оба они были тогда слишком заняты, чтобы общаться с ним — с тем, кто проработает всего четыре месяца. Он не знал, давно ли они борются за расселение и выживание рысей в Швейцарии. Но знал, что раньше они пеленговали во французской и швейцарской частях Юрских гор — в восьмидесятые, а то и в семидесятые годы.

Геллерт положил трубку и, глядя в никуда, остался стоять у телевизора.

— И что же он сказал? — спросил Штальдер.

— «Про Натура» интересуется насчет продолжения экскурсий.

— Пеленгаций по выходным?

— Да. Число желающих растет. Пауль говорит, что лапы всколыхнули у горожан волну интереса к рысям. Школьные учителя из Берна и Базеля названивают и рвутся приехать с целыми классами.

— Значит, ты повязан «Про Натурой». Целые классы из Берна и Базеля… Нам бы из Цвайзиммена школьников дали! — взмахнув руками, воскликнул Штальдер. — А с чего это они в бюро звонят, а не сразу на станцию?

— Не знаю. Наверно, первым нашли номер Пауля, — ответил Геллерт, все еще стоя у телефона.

— Пауль тут вообще ни при чем. Он к этому отношения не имеет. Ему дела нет, что на экскурсию приедет слишком много народа. И все будут идти так медленно, что даже следов рыси не найдут, как несколько недель назад на Яунском перевале.

— Знаю, знаю. Пауль тоже говорит…

— Объясни ему, что он сразу должен отсылать людей к тебе. Или лучше сразу в «Про Натуру». Они ведь на этих экскурсиях зарабатывают, так пусть и организуют. Слишком уж ты много с ними возишься, тратишь выходные, зарабатываешь какие-то гроши, забросил свой диплом, а в понедельник — гол как сокол, и все потому, что таскаешь за собой этих городских учителишек, у которых под новомодными горными ботинками через три шага уже мозоли.

— Да ладно, все не так плохо.

— Разве?

— Нет. А Паулю сейчас лучите не перечить. Он, кстати, и с тобой хотел поговорить.

— Что ж ты не дал мне трубку? Я ведь сижу в двух метрах от тебя.

— Он сказал, в другой раз. Это касается твоих слов в «Санкт-Галлер Тагблатт», которые не стыкуются с его коммюнике.

— Вот черт, а! — загремел Штальдер, бросив на тарелку остатки еды. — Что еще за цензура? Мы же работаем на станции. Семь дней в неделю носимся по горам, знаем своих рысей, знаем людей, которые здесь живут. А Пауль последние два года торчит в конторском кресле да на фуршетах по случаю проведения каких-нибудь зоологических конгрессов.

— Остынь, успокойся, — сказал Геллерт.

Он не успокоится. Потому что говорит дело. Он ничего не нарушал и скажет об этом Хильтбруннеру. А заодно объяснит, что эти экскурсии «Про Натуры» нужно организовывать иначе. Ему не доставляет ни малейшего удовольствия наблюдать, как Геллерт мучается с ними, откладывая свою работу.

Геллерт выслушал Штальдера безмолвно и отрешенно.

— Может, рысей поделим, а то уже ехать пора, — вставил Лен.

Геллерт, Штальдер и Скафиди повернулись в его сторону.

— Вот что значит альтернативный служащий, — похвалил Штальдер и поручил Геллерту провести распределение.

Геллерт вздохнул и вернулся к столу. Взял в руки листок, на котором были указаны даты пеленгования рысей, и заполнил таблицу.

Спустя некоторое время он предложил, что сам запеленгует Вино и Зико. Штальдеру достались Кора и Неро, Лену — Мила, а Скафиди — Мена.

Штальдер вопросительно посмотрел на Геллерта. Так не пойдет — во всяком случае, не сегодня.

— Сегодня нам надо провести, по крайней мере, трехточечную пеленгацию каждой рыси. Каждый должен подойти к рыси как можно ближе. А если возникнут подозрения, то четырехточечную. На это понадобится время. Вино и Зико — два самца на огромной территории: за день нельзя провести трехточечную пеленгацию и одного из них. Тем более при такой погоде. Я знаю, что тебе неохота звонить Пьеру, потому что он вечно ноет о лишних рабочих часах. И своей тридцатипроцентной ставке. Ничего удивительного. Но пока ты доберешься из Вайсенбаха до района обитания Вино, Пьер его уже запеленгует. Может, Вино сидит у него в Монтрё — тогда ему хватит получаса. А если ты быстро обнаружишь Зико, то можешь помочь Лену.

— Лен уж как-нибудь найдет Милу в ее небольшой зоне.

— Значит, запеленговав Зико, возвращайся в Вайсенбах и в виде исключения два часа строчи диплом.

— Хорошо, раз ты так говоришь. Звоню Пьеру.

— Я говорю только то, что думаю, — прорычал в ответ Штальдер.

Геллерт поднялся, посмотрел на синюю булавку, которой была обозначена последняя пеленгация Вино, и набрал номер Пьера Пюсьё.

5

Выйдя на улицу, Фриц Рустерхольц еще слышал, как в «Тунгельхорне» Альфред Хуггенбергер снова громогласно заказал всем пива, стрельнул у Пульвера «Мэри Лонг» и, как Беат Бюхи, противясь пиву, требовал «Ривеллы», потом дверь захлопнулась, и голоса оборвались. Смеркалось, улицы опустели. Покоем дышали поля, пересекаемые Луибахом и засыпанные тяжелым снегом, который чуть повыше, по бокам собравшихся вокруг Вильдхорна вершин, отливал серебристым цветом.

Фриц Рустерхольц натянул на лоб свой бежевокоричневый берет. Перед ним начиналась очищенная от снега дорога, по которой Фриц и отправился к Хундсрюггу, на двор своего брата. Двор этот хоть и располагался выше остальных, но не был самым впечатляющим среди дюжины дворов на покатом и солнечном склоне. Он находился чуть ниже первых сосен Хунценвальдского леса, который — пусть и в отдалении — мощно нависал над деревней. Над лесом, на последних сотнях метров до вершины Лауэнехоре, высился резкий, негостеприимный и поросший травой обрыв.

Уже два года жил Фриц Рустерхольц на дворе своего брата, а его по-прежнему дразнили зеландцем. Скорее всего, из-за Эрнста. Тот женился на местной и переехал сюда двенадцать лет назад, был добронравным, но замкнутым человеком, не испытывавшим никакого интереса к тому, чтобы хоть изредка пропустить в «Тунгельхорне» кружечку пива. В деревне он прославился лишь трагическим происшествием в Хунценвальдском лесу и тем фактом, что прибыл из Зеланда.

Рустерхольц работал у брата с тех пор, как жена развелась с ним, и ему пришлось покинуть родные места, чтобы не травить душу. Через несколько месяцев после приезда Фрица брат Эрнст из-за несчастного случая во время рубки леса потерял жену и надорвал спину. Не проходящие боли в спине, возможно, были связаны с гигантским чувством вины за убийство сосной собственной жены, хотя несчастье произошло по случайности, а не из-за неумения или недосмотра. Рентгеновские снимки спины не показывали ничего необычного, физиотерапевты Шпица и Берна долго трудились над его позвоночником, однако все оставалось по-прежнему: Эрнст Рустерхольц мог справляться лишь с несложной работой. Трагедия в Хунценвальде сделала Эрнста еще более нелюдимым и полностью зависимым от тестя, тещи и Фрица во всем, что касалось ведения дворового хозяйства.

От присутствия родителей жены, Терезы и Теобальда Бервартов, жизнь на Хундсрюгге проще не становилась. Шестидесятичетырехлетняя Тереза Берварт была мрачноватой особой, ценившей традиции и часто переоценивавшей себя. На Хундсрюгге она испокон веков отвечала за порядок, нравы и христианскую веру — неразделимую троицу. Семь дней в неделю она в полседьмого стояла на дворе и чистила снег или подметала — даже если нечего было чистить или мести. Дни она, как правило, проводила на кухне, где готовила питательные блюда из простых продуктов. Картошка, которую не любили ни Эрнст, ни Фриц, ни Теобальд, шла в ход первым делом. Остатки доедались во время следующего застолья. К излюбленным лакомствам Терезы относились гренки, приготовленные из черствого хлеба и яиц и посыпанные шоколадной крошкой. Их она обычно предлагала в качестве десерта.

Шестидесятисемилетний Теобальд Берварт обладал неважным слухом и подзорной трубой, через которую ясными ночами разглядывал небосвод. Смерть дочери выбила его из колеи. Замкнутый в своем внутреннем мирке, он стал пугливым и неразговорчивым стариком. Время он проводил за вполне бесполезными занятиями и часто штудировал старинные газеты. Не переносил, когда его чем-либо отвлекали, но любил жизнь во всех ее проявлениях. Никогда не заговаривал о смерти, на похороны после несчастного случая не ходил и раза два в год впадал в ярость, когда Тереза предпринимала очередную попытку уговорить его купить себе слуховой аппарат.

В подсознании обоих Бервартов по-прежнему сидело подозрение, что зять мог предотвратить смерть дочери. Хотя Эрнсту подобных упреков ни разу выслушивать не приходилось. Но молчание давило еще сильнее.

Фриц смирился с судьбой. Приехав ненадолго, он согласился остаться в Лауэнене насовсем, хотя время от времени и порывался пойти на попятный, подыскивая себе в Гштаде место электромеханика.

Фриц Рустерхольц шел не торопясь. Прогулка по свежему воздуху не приносила ему того облегчения, на которое он рассчитывал. Он все думал о пари. Не надо было соглашаться. Ох уж, эти сильные бугристые ладони с шершавой кожей, эти глотки с их зубами, языками, пивной пеной и хохотом, эта протокольно-ведомственная физиономия общинного секретаря Таннера. Рустерхольцу казалось, что своим рукопожатием он только что поздравил Хуггенбергера с победой.

Но сдаваться он не собирался. Он еще задаст этому Хуггеру. Тот еще посмотрит на него, зеландца, по-новому.

На автобусной остановке у почты, прислонив беговые лыжи к стене, стояло несколько людей. Фриц мельком глянул на них. Желание поскорее очутиться дома было написано на их лицах. Поздоровавшись вполголоса, он заковылял дальше. Световая табличка над входом в старое здание почты, пострадавшее от пожара 1982 года, несколько метров освещала лицо Рустерхольца бледно-желтым светом. Не слышно было ничего, кроме течения частично замерзшего Мюлибаха, протекавшего посреди деревни по вымощенному каналу, а затем впадавшего в Луибах.

Фермерам еще не пришло время отправляться на сыродельню. Большинство приступит к дойке — все менее окупавшей себя процедуре — лишь через полчаса. Несколько крестьян недавно расторгли контракт с владельцами сыродельни, фирмой «Swiss Dairy Food». Фирма мало платила за литр и не давала кормить коров силосным кормом, поскольку это запрещалось рецептами по изготовлению твердых сыров. Если б и остальным фермерам удалось найти для своего молока другого покупателя, то сыродельня, возможно, и закрылась бы. Влиятельный и уважаемый в Лауэнене Адольф Аттенхофер остался бы без работы. Проблему с молоком братья Рустерхольцы решили. Для этого им пришлось долго уговаривать Терезу и Теобальда Бервартов. Было ясно, что с надорванной спиной Эрнст не сможет трудиться как раньше. Тереза Берварт хотя и была способна оказать существенную поддержку, но ни она, ни Теобальд не могли трезво оценить объем ежедневных работ. Эрнсту и Фрицу с трудом удалось убедить супругов продать молочные квоты и купить коров на подсосе. Избавившись от молочных квот, братья перестроили дворовые помещения. Теперь они держали двенадцать коров на подсосе и столько же телят. Все были рыжеватыми и относились к породе лимузин, отличались кротким и непритязательным нравом, легко и часто отелялись и не доставляли хлопот на бойне. Телята бежали за коровами по свободному от ограждений Хундсрюггу и сосали молоко. Благодаря такой перемене братья Рустерхольц и супруги Берварт выиграли много времени и обрели спокойствие. Из-за телят появилось много навоза. Поэтому не понадобилось подключать старый крестьянский дом к общей канализационной системе.[7] А это обошлось бы недешево. Лишь пребывая в плохом настроении, Теобальд брюзжал, что ему хочется подоить коров.

Таким образом, они вовремя избежали споров со «Swiss Dairy Food», чему Фриц был несказанно рад, хотя и жалел Аттенхофера. Впрочем, теперь он сам ввязался в спор о рыси.

Брату Фриц о пари ничего говорить не станет. А тем более Бервартам. Сначала ему надо разработать план действий. Несколько раз покосился он на занавешенные окна — не подсматривает ли кто за ним. Деревенский покой казался обманчивым. Как если бы общинный секретарь Таннер уже растрезвонил всем о пари.

Фриц Рустерхольц прошел мимо покалеченной и оставленной перед автомастерской Ойгена Хехлера старой машины и по серпантину начал подниматься на Хундсрюгг. Когда он вышел из центра деревни и преодолел первый подъем, а вдали в темноте и дымке показались силуэты возвышавшихся в сторону Вале гор, на колокольне позднеготической кирхи зазвонили колокола. Они пробили без четверти пять — Рустерхольц мельком глянул на циферблат. С церковью после развода его ничто не связывало. К пасторам, машущим фимиамом, Фрица не тянуло, ему хватало помаваний метлы Терезы Бауэрварт.

Поднявшись выше, он различил трех лыжников, по-прежнему ожидавших на остановке у желтой почтовой вывески. Автобус, стоявший на парковке у «Тунгельхорна», только-только завелся. Беат Бюхи был неизменно пунктуален.

Рустерхольц проследил, как автобус скрылся из виду, проехав между сельхозтовариществом и автомастерской Хехлера, и перевел взгляд на беспросветно темный склон Хунценвальдского леса.

«Три тысячи франков — немалая сумма, Рустерхольц», — звучало у него в голове. Как же он ненавидел этого Хуггера. Как он его сейчас ненавидел.

Фриц Рустерхольц умел обращаться с винтовкой. Кто стрелял в стрелковом клубе, тот стрелял и в лесу. Вот только бы обзавестись желанным техническим устройством. Фриц не был уверен в том, что говорил за столом о сигналах. Однако он действительно служил радистом в армии и кое в чем разбирался. Но этого было недостаточно. Ему нужен был совет профессионала. И он знал, к кому обратиться: к своему другу Роберту Рихнеру из Мюнчемира.

На следующем витке серпантина ему открылась панорама всего Лауэнена. На восток простиралась боковая долина Шёнебодемедера, вершина Ротхорна, склон Тунгельматте, скалы Хольцерсфлуэ, отрезанные вклинившейся в альпийский ландшафт речкой Гельтенбах. Над Гельтенским ледником возвышались вершины Вильдхорна и Арпелиштока, правее — Шпицхорна, у подножья которого на невидимом плоскогорье располагалось Лауэненское озеро. А перед ними, за Хаммершвандом с его лыжным подъемником, двором и домом стрелкового клуба — Луимос, феннлеровские угодья, по которым протекал спрямленный Луибах, потом собственно центр деревни с позднеготической кирхой, у въезда в деревню — Сельскохозяйственное товарищество и автомастерская Хехлера. И за всем этим длинные, в основном безлесые склоны Виспилеграта.

Он вспомнил — чуть ли не впервые — о Дельфинчике. Так за ее татуировку тунгельхорнские завсегдатаи прозвали новую продавщицу деревенского магазина. Она ему сразу понравилась. Не прошло и недели с тех пор, как он покупал у нее сыр. Он заказал четверть кило, Дельфинчик приставила нож и положила на весы 251 грамм. И взглянула на него, утратившего дар речи, так, словно не было на свете ничего более естественного. Поскольку Фриц продолжал молчать и глядел как баран на новые ворота, она переспросила, правильно ли расслышала его, хотелось ли ему четверть. Кое-как кивнув, он снова вернулся к реальности.

Если не считать таланта резать сыр и татуировки, к сожалению — так и не увиденной во время последнего визита — Рустерхольц не знал о продавщице ничего. Она же знала о нем и того меньше, но она еще услышит о нем, узнает о его победе, ей расскажут, как ему удалось подстрелить хищную тварь и обвести Хуггера вокруг пальца.

Вся эта история создаст ему в деревне новую репутацию. Люди взглянут на него по-другому. Дельфинчик заговорит с ним. От одной мысли об этом Фриц растерялся, представил себе, как они поцелуются. Каким будет их первый поцелуй. Быть может, даже за сырным прилавком. Дельфинчик так и не выпустит из рук острого ножа. С ней будет пожарче, чем с прежней женушкой.

У него не было уверенности, стоит ли жениться второй раз. Был ли в том смысл и будут ли шансы на успех, если он начнет ухаживать за Дельфинчиком. Уверен он был лишь в том, что не собирается вечно тянуть лямку в братнином хозяйстве. Что это за жизнь такая — вкалывать на старом дворе, который ему не принадлежит, и каждый вечер общаться с молчаливым братом да дряхлыми Бервартами, поедая пюре из разваренных овощей, политых несъедобным коричневым соусом, и сверля дырку в усеянных цветочками обоях.

Иногда по ночам он сбегал из этого заточения, вырывался на улицу, на свободу, и стоял как вкопанный или слонялся, пока не промерзал до косточек. Если и это не помогало, бежал в подвал, летел по истершимся ступеням, забивался промеж сырых и холодных стен и при тусклом свете неоновой лампы в трудоголическом припадке лихорадочно собирал из присланных деталей штуцеры для жижеразбрасывателей. Иногда за ночь он собирал по два сорокакилограммовых штуцера. И эта подработка, за исключением пособия по инвалидности и нескольких дотаций, которые назывались здесь прямыми выплатами, оставалась единственным источником доходов.

Они с братом оба потеряли жен. Даже если его супругу и не убило сосной, все равно он отчасти разделил судьбу брата. И тем не менее Фрицу не хотелось, чтобы присутствие Эрнста ежедневно напоминало ему об этом. В его памяти роились неизгладимые воспоминания о жене, об этапах некогда чрезвычайно сильной любви. Лишь в последнее время в его мыслях снова нашлось место для других женщин.

Он задумался о рысях. Однажды рысь перебежала ему дорогу, когда он вечером ехал на тракторе. Случайность, из которой ничего не следовало. Рысьи следы он тоже видел — повыше, в Хунценвальдском лесу. Во всяком случае, он был уверен, что их оставила рысь. Быстро рассмотрев отпечатки лап, он двинулся по их направлению. Следы показались ему элегантными — они петляли вдоль зарослей и между молоденьких сосен, вверх до густо запорошенной тропинки, по краю которой и шли, пока не увели вверх, на скалы, куда ему было не забраться.

Тогда он был сильно впечатлен. Но нельзя целыми днями ходить по следам — особенно в Хунценвальде, где через несколько недель стает весь снег. К тому же, хождение по следам отнюдь не гарантировало, что когда-нибудь можно будет навести на рысь мушку прицела. Гораздо проще положиться на радиочастоты.

На следующем повороте он уже разглядел свой дом. В кухонном окне горел свет: судя по всему, Тереза Берварт готовила ужин. Наверняка, драники или, если у нее хорошее настроение, драники с кусочками сала. Под коричневым соусом и с разваренными овощами. Рядом с домом стоял новый коровник, виднелись очертания его старого «рено» и трех прицепов для жижеразбрасывателей. В ближайшие дни ему надо отремонтировать их штуцеры. Трудоемкое занятие, которым много не заработаешь. Фрицу даже не хотелось прикидывать, сколько штуцеров придется собрать, чтобы наскрести три тысячи франков.

6

Густой снег валил с зимментальского неба, засыпал горные отроги, замедлял дорожное движение, лепился к немногочисленным пешеходам, пробиравшимся по улицам под прикрытием зонтика или шляпы. В высокогорных деревнях прогноз погоды предсказывал сход лавин.

Посреди этой снежной круговерти Юлиус Лен ехал вверх по Зимментальской долине. Облачившись в великоватую куртку Геллерта, он сидел в «фиате панда», маленьком и шумном жестяном кубике. Машина с двумя сиденьями и не отделенным от салона багажником некогда принадлежала почте, отчего и была выкрашена в кукурузно-желтый цвет. Передавая ее проекту, на боку начертили красную полосу. Однако водителя упорно продолжали принимать за почтальона. В открытом бардачке лежал приемник, настроенный на канал 67,1 — канал самки Милы. Из динамика доносилось прерывистое, постепенно ставшее привычным потрескиванье.

В машине было шумно, на крутых поворотах рюкзак и горные ботинки перекатывались по багажнику, на дорожных выбоинах все стучало и дребезжало. В крошечном зеркальце заднего вида сквозь белую метель дрожала серая матовая дорога. На ветровом стекле без устали трудился одинокий, сбивчивый дворник.

Несмотря на толстую куртку Лену было холодно. Подогрев не работал, поднять температуру в салоне не получалось никак. На соседнем сиденье лежала стопка карт, бланки, телефон, компас и несколько аппетитных багетов.

Старый приемник ему не нравился. Лену уже приходилось пеленговать этим громоздким устройством, когда Штальдер и Геллерт забирали новые себе. Но сегодня Лен злился еще и потому, что было очень важно узнать точное местонахождение Милы. Надо было запеленговать Милу, а не только ее ошейник. А для этого и трехточечной пеленгации было недостаточно.

Лен надеялся, что не придется лазить по скалам. Хотя Скафиди удавалось проводить трехточечную пеленгацию даже среди скал. Тот был тренированным, страстным альпинистом, доморощенным экспертом по сходам лавин. А вот Лен предпочел бы оказаться здесь летом, но его заставили начать службу первого марта. Появление Лена на проекте было почти случайностью.

Его взяли, потому что он учился на картографа, хотя сейчас — спустя три года по окончании учебы — ничто больше не связывало его с профессией, кроме пристрастия к скрупулезному отображению земной поверхности. Во время обучения в Государственном ведомстве топографии Лен не захотел мириться с жесткой иерархичностью. Он рано ушел из родительского дома, все время искал чердак, девушку, работу. Нигде не задерживался. Работал на заправках, в копировальных пунктах, смотрителем в детском зоопарке, водителем такси для инвалидов, помощником в велосипедной мастерской. Однажды он откликнулся на странное объявление. Требовались терпеливые люди, согласные ради научного эксперимента целый месяц наблюдать за сернами в Лаутербруннене, посреди Бернского Оберланда. Вскоре Лен ежедневно проводил по пять часов у подзорной трубы, сосредоточивался на одной серне и считал, сколько раз в течение десяти минут животное отрывалось от еды и поднимало голову. Эта работа казалась ему полнейшей несуразицей, он не понимал, что в ней научного, и не интересовался — ему импонировал ее медитативный настрой. Позднее Лен подрабатывал дрессировщиком собак в бернском семейном клубе собаководов, кассиром в кинотеатре «АБЦ», помощником в Альпийском музее. Те, для кого он наблюдал за сернами, впоследствии рассказали ему о проекте с рысями.

Вообще-то, прежде чем пойти на альтернативную службу, Лену хотелось полгода проработать на хорошо оплачиваемой должности, чтобы впоследствии получать высокий процент с зарплаты. Но картограф на полгода не требовался никому. Лен смирился и подал бумаги на проект.

Ему хотелось узнать, что чувствует человек, находясь в двух шагах от искрящихся глаз дикой кошки. Хотелось вырваться на несколько месяцев из городской жизни, понять, сколько дикой природы еще сохранилось в Швейцарии. Пришлось проработать один испытательный день, было трудно. Геллерт сразу понравился ему. Они долго сидели в машине, Геллерт то и дело попивал сироп «Пингу». Лен вжимался все глубже и глубже в соседнее сиденье, лениво смотрел на проскальзывавшие мимо снежные обрывы, заледенелые скалы и извилистые долины, не обращая внимания на то, сколько они проехали и в каком направлении. Когда Геллерт наконец поймал сигнал, получасовое пеленгование и краткая поездка подошли к концу. А Лен-то думал, что придется часами бесшумно красться по какому-нибудь перелеску. Геллерт сказал, что обычно все происходит вот так. И пусть Лен не надеется: рыси не часто будут попадаться ему на глаза, а если и будут, то, скорее всего, в бинокль. Лен не очень-то слушал, потом решился-таки сделать глоток сиропа и подписал контракт.

До начала службы он провел две недели в Португалии, в гостях у старшей сестры. Потом вернулся в Берн и шесть недель раздавал на вокзале бесплатные газеты, отказавшись носить куртку с названием издания. Пару недель из этих шести он, к тому же, спал подопытным в университетской клинике «Инзель», за что получил восемьсот франков и четырнадцать отвратительных ночей. Скопление проводов и гудящих приборов с сотнями кнопок и лампочек было призвано исследовать его сон, однако, скорее, отнимало, и Лен выдержал все это лишь потому, что между раздачей газет и очередным опытом успевал как следует выспаться.

Сегодня, спустя две недели после первого рабочего дня, он докажет Штальдеру и Геллерту, да и альпинисту Скафиди, что они не зря выбрали его, покажет им, на что способен, что не собирается слинять отсюда через одну-две недели, хотя при мысли об обилии снежных масс и не желавшей меняться в лучшую сторону погоде те четыре месяца, на которые он подписал контракт, представлялись пугающе долгим сроком.

Пока Лен ехал по Цвайзиммену, под шум мотора и потрескиванье приемника, навстречу ему время от времени тихо проползали другие машины, а то вдруг прямо перед ним из снежной кутерьмы вырисовывался автомобиль, ехавший еще медленнее, и тогда Лен держался за ним на почтительном расстоянии, пока силуэт автомобиля не проглатывала очередная развилка.

Он воображал, как вернется на станцию после четырехточечной пеленгации. Увидит рысь с близкого расстояния, найдет свежие следы или задранную жертву — что-нибудь из этого обязательно случится. Еще он думал, что будет, если ему попадется рысь без четырех лап.

Лен свернул в направлении Ленка. Вскоре перед ним замаячили снежные крыши Бланкенбурга. Поиски Милы должны были пройти относительно просто. У некоторых самцов территория обитания была гигантской: на станции поговаривали о четырехстах квадратных километрах. Самки, как Лен успел усвоить, передвигались по площади в двести квадратных километров, которая ко времени родов, в конце мая — начале июня, заметно сужалась. В период спаривания, продолжавшийся с середины марта до начала апреля, рыси много передвигались, в особенности самцы, а среди них больше всех — Балу, которого Геллерт называл Блуждающим Яичком. Балу перебрался сюда из Центральной Швейцарии и со временем пообжился в Штокентальской и Зимментальской долинах. Однако там не водились самки. Поэтому в период спаривания самец отправлялся обратно в Центральную Швейцарию, где знал места обитания самок. Перед Интерлакеном он, как ни в чем не бывало, пересекал автобан, переплывал Аре, а через две недели возвращался на Штокхорн. Пеленгация Блуждающего Яичка в этот период требовала особого мастерства.

С Милой все обстояло намного проще. Лен уже дважды пеленговал ее: один раз с Геллертом, другой раз самостоятельно. Она обитала в Ленке на довольно ограниченной территории.

Лен проверил канал. Приемник потрескивал. В надежде услышать первые сигналы, он добавил газу.

Мимо проплыл дорожный указатель Санкт-Штефана, чуть погодя — две лошади. Несмотря на то что они быстро исчезли из виду, Лен успел уловить, как их головы спокойно и горделиво высились над широкими досками деревянной ограды. И хотя сами животные и их странная манера смотреть в никуда оставались для Лена загадкой, они вызывали у него восхищение. Лен до конца так и не разобрался, завидовал ли он их естественным телесным формам или той размеренности, с которой протекала их жизнь.

Снегопад не ослабевал. Лен надел на колеса цепи противоскольжения. Закрепить их, как следует, получилось не сразу.

Въезд в деревню был присыпан гравием. Несколько машин осторожно пробирались по узкому центру деревни — в основном, туристы. Среди них могут быть и браконьеры, подумал Лен. С приветом из бернских джунглей. Он как раз пробирался по самой чащобе этих джунглей, но ничего необычного не замечал. Лен вспомнил о фон Кенеле из Ленка, которого вчера упоминали на станции. О безрезультатном обыске. О дуболомах. Не исключено, что у фон Кенеля в Аргау были друзья, которые, пропустив по нескольку кружек пива, отвезли рысьи лапы на почту. Не исключено, что Лен искал уже мертвую рысь.

Из центра деревни Лен повернул в сторону Иффигтальской долины. В этой небольшой боковой долине было то же самое — уже через несколько метров начинался свой, особенный мирок.

Вообще работа на проекте представлялась Лену бессмысленной. Из года в год четверо или пятеро человек за государственный счет бороздили Альпы, наматывали между Шпицем и Монтрё тысячи километров только для того, чтобы узнать, где днем прикорнули несколько рысей, анализировать, как рыси поедают серн, собирать и хранить в морозилках рысий кал. Потом еще эти нелепые графы в пеленгационных бланках: был ли лес, в котором замечена рысь, густым, были ли рядом скалы, на какой высоте от уровня моря находилась рысь, в скольких метрах по горизонтали и вертикали от ближайшей дороги, ближайшего дома. Лену было совершенно не понятно, как эти частности могли помочь долгосрочному расселению рысей в Альпах. Проект по рысям отнюдь не представлялся ему образцом практической науки. Методы точных наук и прежде казались Лену высокомерными и вызывающими. И этот проект не стал исключением, хотя, возможно, ему пора было прекратить отождествлять своих коллег-зоологов с защитниками рысей. Зоологи работали с применяемыми на практике опытными данными, а защитники рысей — с эмоциями.

Свернув на очередную петлю серпантина, Лен прислушался к приемнику. С того дня, когда он два часа искал рысь не на том канале, он постоянно проверял все настройки.

Самой Иффигтальской долины видно не было, снег закрывал обзор белой пеленой. Приемник продолжал молчать и после следующего поворота. Лена одолевали подозрения. Глянув в зеркальце заднего вида, он остановился, вышел и натянул капюшон. Ветер легкими порывами раскачивал лес и заросли, задувал в лицо. Вокруг было белым-бело и тихо. Казалось, будто слышишь, как нарастают ледники.

Он снял штальдеровские перчатки и поднял над головой ручную антенну, которая была чувствительнее автомобильной.

Сигнал Милы поступал более чем отчетливо. Но это отнюдь не доказывало того, что она жива.

Вероятно, в машине он не слышал сигналов за шумом мотора. Лен попытался понять, откуда они шли. Свое местонахождение он как опытный картограф легко определял даже при такой погоде. Вооружившись компасом в этом лишенном очертаний пространстве, он сел в машину, отметил угол и качество приема, пропустил мимо небольшой автомобиль, засунул цепенеющие от холода пальцы обратно в перчатки и тронулся дальше.

После пяти пеленгований он предполагал, что знает, из какого леса поступают сигналы с Милиного ошейника. Сидя в «панде» и ориентируясь по компасу, Лен карандашом прочертил на не раз использовавшейся его предшественниками карте пятую линию. В результате получился район площадью в полтора квадратных километра. Если же не обращать внимания на два первых пеленгования, то вырисовывалась еще более заманчивая картина. Лен попытался представить себе, где бы Мила могла находиться — с лапами или без, — и подготовился к длительной вылазке.

От Иффигфальского водопада, мощного каскада, низвергавшегося в двух шагах от него, доносились лишь слабые отзвуки. Все было приглушенным, закутанным в вату. Трудно было вообразить, что когда-нибудь здесь бывает лето. Если среди этой стужи, помимо него, есть что-то живое, то оно наверняка забилось в глубокую теплую нору.

Впереди у Лена было еще полдня — пять часов дневного света. С косичками под капюшоном, зимними ботинками на ногах, приемником на шее и антенной в рюкзаке он отправился в путь.

Склон горы Бетельберг, у подножия которой он находился, плавно взбирался вверх. Зимние ботинки с каждым шагом утопали в снегу Чтобы лучите ориентироваться, Лен поначалу двинулся краем леса.

Спустя полчаса перед ним выросла альпийская хижина. Забравшись под козырек крыши, Лен достал карту и холодными пальцами стер со лба пот. Потом поднял антенну. Такое же потрескиванье, как обычно. Лишь немного поменяв частоту, он услышал куда менее четкие сигналы, чем ожидал. Продолжив путь, он поднялся выше по склону, чтобы улучшить угол приема.

Зашел в лес. Снег плохо проникал сквозь мощные ели. Темные стволы резко взмывали над снегом, словно разлитом по веткам и земле. Лену показалось, что он тут лишний. Слишком бесцеремонно врывались его шаги в царящую тишину.

Ветра в лесу не было. Сигналы от Милиного ошейника поступали с совершенно нового направления. Карандаш выводил лишенные смысла линии. Определяя координаты рыси, Лен наверняка ошибся. Хотя, возможно, это лишь доказательство того, что Мила жива и не лежит на одном месте.

Он осторожно двинулся дальше. Что-то в этом лесу его настораживало. Плохая видимость, непонятная структура почвы. Лишь во время следующей попытки поймать сигнал, Лен смог понизить чувствительность приемника. Явный признак того, что ошейник приближается. И находится в трехстах, а то и сотне метров.

Когда он снова включил приемник через несколько шагов, стрелку на шкале мотнуло вправо, тишину нарушил ровный сигнал. Лен вздрогнул. Не спуская глаз со стрелки, он зубами стащил перчатки с задубевших рук, понизил точность настройки до минимума. Стрелка с неослабевающей силой по-прежнему показывала на максимальное значение.

Мила или ее ошейник, живая рысь или передатчик — не важно что — находился совсем рядом. Лен неуверенно окинул взглядом заснеженный лес, сбросил капюшон. Вокруг не было никаких следов близости рыси, совершенно никаких.

Лен не смел шелохнуться, смотрел по сторонам и не понимал, отчего чудачит приемник, мечтал о новом, которому легче было бы доверять. Мечтал убраться подальше из этого леса, с этого снега.

Сигнал усиливался, хотя Лен продолжал стоять на месте. Он вертел антенну то так, то эдак, пока не вывернул ее до конца. Сигнал максимальной величины принимался в любом положении.

Перед глазами у него сменялись картинки. Картинки с доклада в минувший четверг, на который Штальдер и Геллерт взяли его с собой в Бернский университет. Толстые тома с цветными фотографиями, иллюстрирующие жизнь рысей в Швеции. Исследования, статистика и под конец несколько слайдов. На первом был изображен мощный самец, сидевший как истукан на еловом суку в трех метрах от земли и вперившийся в объектив леденящим взглядом.

Лен вжал голову в плечи, сложил антенну и медленно перевел взгляд на деревья. Его взгляд сначала ловил самые нижние ветки, потом запрыгал от ели к ели, с ближних на дальние — пока в глазах не зарябило, и не одолело отчаяние: ничего, нигде. И никакого висящего на ветке ошейника. При этом он был уверен, что ошейник не дальше, чем в пятидесяти метрах от него. Внимая и ожидая, стоял он там, держа приемник закоченевшими пальцами.

Сигнал становился слабее. Вскоре ему удалось определить направление, откуда тот поступал. Прежде чем сделать первый шаг, Лен проверил все направления. Шел он медленно, держа антенну на вытянутой руке. Грешил и на приемник, и на аккумуляторы. Хотя знал, что Штальдер заряжал их ночью. Был ли тут виноват давно надетый ошейник Милы, Лен судить не мог.

Шел он медленно, считая шаги. Приглушенный шум. Лен в панике обернулся. Всего-навсего снег, осыпавшийся с ветки. Он медленно двинулся дальше.

Пока не наткнулся на следы, свежие следы.

Рысьи следы на глубоком снегу. Лен облегченно вздохнул, опустил руку, которой уже целую вечность держал антенну. Теперь было ясно, что не Милины лапы лежали на столе судмедэксперта.

По отпечаткам лап можно было понять, что произошло: Мила приближалась к нему все более мелкими шагами. Склонившись над следами, Лен представил себе, как Мила подходила ближе, потрогал следы и с удивлением осознал, что его пальцы перестали мерзнуть. Ему казалось, он видит отпечаток хвоста — там, где она, должно быть, сидела. С того места уводили далеко разбросанные между собой следы. Приглядевшись к нему, Мила явно решила пуститься наутек. Странствовала она одна, без самца-спутника. Лен прикинул, кто из самцов обитал поблизости, настроился на канал Неро, но сигналов его не поймал. Такое ненастье, очевидно, мешало спариваться даже рысям.

Лен посмотрел в лес, по направлению исчезающих следов, бросил взгляд туда, где так беспомощно стоял несколько минут назад, и не мог понять, почему он не видел Милу.

Часы на телефоне показывали 14:32, и его поразило, насколько быстро удалась пеленгация. Четырехточечная пеленгация. Мила заметно упростила ему задачу своим приближением. Выйдя из леса, Лен отхлебнул из термоса. Посмотрел в даль, закрытую от него ниспадающими снежными хлопьями, снова закинул рюкзак на спину, спрятал дреды под капюшон, натянул перчатки, отыскал проторенный им путь и не без гордости набрал номер Геллерта. Сообщил ему, что Мила цела и невредима.

Некоторое время спустя Лен, отогреваясь и вознаграждая себя за четырехточечную пеленгацию, сидел в Ленке, в дымной пивной «Бык», низкий потолок которой напоминал гостиную Цуллигеров, хотя здесь не висели трофеи и не валялась старая почта. Теплый овомальтин[8] был немного жидковат, но как же приятно держать озябшие пальцы на большой горячей чашке. Мыслями Лен по-прежнему был рядом с недавно упущенной Милой, у ее следов. Сидел, закутавшись в куртку, согнувшись над столом, и всеми порами впивал тепло, а на других людей обратил внимание, лишь когда до него донеслось слово «рысь». Произнесли его не двое мужчин за соседним столом, а кто-то из глубины зала, где под широким знаменем — как показалось Лену, с гербом Ленка — и крупноформатной фотографией, на которой хозяин пивной был запечатлен с гигантским быком, сидела мужская компания — судя по одежде, все фермеры. Каждый из них держал на столе руки, словно рабочие инструменты, в любой момент готовые к использованию. Справа всегда были кружка пива и сигареты. Лен осторожно перевел взгляд на это собрание и навострил уши. Нетрудно было разобрать, что обсуждали там рысей. Он мельком посмотрел на хозяйку, приземистую девушку с мальчишеской прической — хотел удостовериться, что подслушивает незаметно от остальных. Не улавливая всего, Лен, тем не менее, разобрал, что от рысей сотрапезники далеко не в восторге. Кто-то рассказывал о недавно открытом счете и искал тех, кто согласится перевести туда хотя бы двести франков, чтобы собрать кругленькую сумму, на случай если придется покрывать судебные издержки. Реакция была разной: фермеры начали перешептываться, обменялись резкими высказываниями, а потом кто-то заговорил так тихо, что Лен, к своему глубокому сожалению, не мог ничего разобрать. Лену, все еще державшему чашку в руках, стало не по себе. Он не знал, что делать. Сидел в «Быке», прилепившись к остывающей чашке овомальтина, а в семи метрах от него стоял стол самых настоящих штальдеровских дуболомов. В каждой долине — свой мирок, каждая голова — непроходимые дебри, сродни густой растительности на лежащих поверх стола жилистых руках, остающихся открытыми круглый год, поскольку рукава мешали им и в коровнике, и в пивной. Эти люди кляли рысей на чем свет стоит, а когда через две минуты заговорили о счете и судебных издержках, то тоже из-за рысей.

Лену было ясно: он обнаружил притон организованных преступников. Ему хотелось знать, как выглядит упомянутый вчера фон Кенель. Вполне вероятно, что он сейчас сидит за тем столом. Возможно, он и есть заводила. Мужчин было всего четверо, всего восемь волосатых рук, и все же Лен не знал, как ему запомнить эти испещренные складками физиономии. Здесь, в Оберланде, так выглядели все мужчины. Во всяком случае, ему за первые две недели попадались только такие. У всех были похожие лица, которые хотелось разглядывать, как морды редких зверей в зоопарке, у всех — выдубленная непогодой кожа, влажные от пива усы, щеки с проступившими прожилками. Некоторые были поджарыми, сухопарыми, а у других свисали пивные животы, сверкали лысины и еле двигались тяжелые мясистые руки. И все они собирались у таких вот столов, посреди которых стояла забитая окурками пепельница, горбились над пивными кружками и сидели бы себе вечно — одинаково угрюмые, одинаково раздражительные и одинаково старые. Молодых мужчин в Оберланде не было.

Лен с удовольствием пересел бы за другой столик, поближе к собеседникам, но его растаманские косички и так выдавали его с лихвой. Лучше бы ему убраться подобру-поздорову на своей кукурузно-желтой почтовой машинке, пока очередной дуболом не вошел, сообщив собравшимся, что у них под носом сидит рыселюб. Лен торопливо поднялся, дал хозяйке чересчур щедрые чаевые, прошел мимо мужской компании, глядя на герб и быка и надеясь остаться незамеченным. Вышел на снег и, уезжая, увидел в зеркальце заднего вида, как подрагивает массивная входная дверь пивной.

Мила, Кора, Вино, Зико, Неро и Мена — в тот день их всех запеленговали трех— или четырехточечной пеленгацией. Тем самым было установлено, что присланные лапы не принадлежали пойманным рысям. И хотя популяция уменьшилась на одну особь, участники проекта по-прежнему вели наблюдение за тринадцатью животными и в известной мере считали их своими. Эти животные не только предоставляли данные для научных работ, но и информацию, на которой основывалась государственная политика в отношении рысей.

Помимо Лена, четырехточечная пеленгация удалась и Геллерту: ему довелось понаблюдать за Зико в достаточно светлом участке леса между Шварцзе и Шафхарнишем. Кроме этого, весьма ценным оказалось сотрудничество с Пьером Пюсье: Вино действительно находился недалеко от Монтрё, где жил Пьер.

Однако, кто прислал отрубленные лапы, оставалось загадкой. Геллерт и Штальдер выслушали взбудораженный рассказ Лена о том, что он видел и слышал в «Быке». Штальдер скорчил такое лицо, будто ему подали холодный кофе, но он всегда так корчился. По его прищуренным глазам Лен не научился читать за две недели, поэтому предпочитал держаться Геллерта. Тот тоже не нашел в рассказанном ничего сверхъестественного и в ответ лить набросал словесный портрет фон Кенеля: плотный, неопрятный, с поседевшими прядями, красный нос картошкой. С кем еще поделиться своими наблюдениями, Лен не знал. Когда он сидел в «Быке» незаметно от противников, о физическом присутствии которых прежде не догадывался, и вслушивался в их разговор, грея руки теплой чашкой, его охватило чувство, будто собранные им улики позже приведут к раскрытию какого-нибудь запутанного дела. Теперь, глядя на недоумевающих Штальдера и Геллерта, за спинами которых — словно в знак того, что проблема была гораздо шире, а подобный гневный вздор против рысей мололи в сотнях других пивных — висели шесть карт в масштабе 1:50 000, Лен почувствовал никчемность своих наблюдений и обрадовался, когда Штальдер и Геллерт от него отвернулись.

Лишь когда пришло извещение от тунского следственного комитета, в Лене вновь расцвели зародившиеся в «Быке» чувства. Комитет запрашивал письменные показания о подозреваемых и сожалел, что в связи с большим количеством работы сможет рассмотреть их не раньше, чем через несколько месяцев.

Геллерт пришел в ярость от этого письма, от этих, как он выразился, «салаг и бюрократических тряпок». Конкретных предложений касательно ответных мер у Геллерта не было, но, получив письмо, он впал в такое уныние, что готов был оправдать любой самосуд. Только продолжительная дискуссия с трезво рассуждающим Штальдером убедила Геллерта, что самоуправство в данном случае было бы не только лишним, но и контрпродуктивным средством, что надо не горевать об одной рыси, а улучшать условия жизни пятидесяти девяти оставшимся.

Лен, уже успевший вообразить себе ни с кем не согласованные, внезапные, ночные, окутанные снегом и туманом акции возмездия и молча следивший за дискуссией, был вынужден — пусть и нехотя — признать правоту Штальдера. Ему больше импонировала позиция Геллерта. Тот, как показалось Лену, уступил, лишь когда Штальдер заговорил о нравственной чистоте, набрал номер молодой воодушевленной учительницы биологии из цвайзимменской школы и, дозвонившись до нее после нескольких попыток, умело склонил ее к тому, чтобы она предоставила зоологам возможность провести урок через четыре недели. Штальдер прочтет доклад. Позаботится о том, чтобы «у тех, к чьему слову здесь будут прислушиваться через двадцать лет, были не только унаследованные предрассудки». Он считал, что лучше рассказывать о рысях молодежи, чем распинаться перед старыми дуболомами.

Вдохновленный Штальдером Геллерт, в свою очередь, вступил в сотрудничество с Надей Орелли, белокурой энергичной любительницей животных из «Про Натуры» и добился того, чтобы, начиная с этого дня, у каждого пеленгующего был с собой хотя бы один буклет «Про Натуры» о рысях — для раздачи всем желающим.

Самосудом тут и не пахло, трезво констатировал Лен.

Штальдер малодушно назвал эту идею хорошей, но предостерег Скафиди и Лена от излишней навязчивости. По его мнению, правда и так слишком резала некоторым оберландцам глаза, а уж тем более правда, подкрепленная статистикой: «Если сказать фермеру, что в Северо-Западных Альпах живут шестьдесят рысей, а потом добавить, что каждая из них за год задирает полсотни косуль или серн, то он начнет напряженно кумекать, шестеренки заскрипят, и вскоре из ушей дым повалит — когда он подсчитает, что таким образом ежегодно исчезают три тысячи косуль и серн, а это число покажется дуболому настолько огромным, что не будет ни малейшей надежды втолковать ему хоть что-нибудь о рысьих повадках. С тех пор он будет видеть в рысях лишь тварей, кровожадных тварей, на совести которых ежегодно три тысячи косуль, то есть тридцать тысяч за десять лет, и которых надо немедленно пристрелить».

Лен удивленно кивнул, посмотрел на рысь, мило глядящую с обложки протянутого Геллертом буклета, и был откровенно рад тому, что раньше ничего об этих цифрах не знал. Ни о фермерах, которые во время пеленгований обычно поглядывали на него исподлобья, ни о трех тысячах мертвых косуль. Число задранных косуль и серн казалось непомерно большим даже ему.

7

Двор Альбрехта Феннлера чуть отстоял от центра деревни, одиноко располагаясь посреди обширных овощных полей Нижнего Луимоса. С востока поля окаймляла узенькая дорога, ведущая от «Тунгельхорна» к Лауэненскому озеру, излюбленному пристанищу туристов в конце долины — там Гельтенбахский и Тунгельбахский водопады срывались с горной гряды, что южнее начинала вздыматься в сторону кантона Вале. Позади двора незаметно протекал Луибах. Бассейн Луибаха простирался на всю Гельтентальскую долину, Хюэтунгель, Штиретунгель, Зульцграбен, Хаммершвандфлуэ и Шёнебодемедер. От чего в этой топкой местности нередко случались наводнения. Чтобы земля больше не оставалась запущенной и невозделанной, в шестидесятые годы община приняла решение спрямить русло Луибаха и осушить Нижний Луимос. Двор в Нижнем Луимосе, принадлежавший Феннлерам уже не первое поколение, использовался для посадки овощей, потому что земля там была плодородная, но непригодная для передвижения на тяжелой технике.

Альбрехт Феннлер сидел в жарко натопленной гостиной на скамье, над которой величественно возвышались три крупных головы серн. На столе перед ним, рядом со старой керосиновой лампой, лежал календарь, где карандашом была четко размечена вся посевная этого года. В поисках заявки владельца гостиницы Райнера Вакернагеля Феннлер просмотрел все газетные объявления о строительстве. Не отрывая глаз от газеты, он медленно макал куски почерствевшего хлеба в кофе и отправлял их под развесистые усы. По радио, стоявшему на полках, уставленных книжками «Сильвы»! как раз начинались девятичасовые новости, когда Марк, девятнадцатилетний сын Феннлера, шаркая вошел в гостиную. Это был утонченный юноша, чья плохо ухоженная шевелюра имела точно такой же ржаво-рыжеватый оттенок, что и усы отца. Марк порылся в стопке старых газет.

— Хочешь сэкономить на поезде и поехать со мной? — спросил Альбрехт. — Твоя колымага вряд ли с места сдвинется. Я поеду через полчаса.

О старом «опеле корса», который Марк не глядя купил прошлым летом за двести франков и в залихватской развеселой манере снабдил вырезанными из картона номерами, с Альбрехтом Феннлером лучше было не разговаривать.

— Не трогай мой ультрамариновый «опель».[9]

— Тому, что не ездит, место на свалке. Ультра он или марин.

— Предоставь это мне, уж я как-нибудь отремонтирую свою тачку.

— Когда же, позволь спросить? Мне не нравится, когда в деревне говорят, что у нас металлолом на дворе. Когда я летом начну продавать овощи, этой колымаги здесь быть не должно. Приезжим съемщикам ее вид тоже вряд ли понравится.

— Починю-починю, в ближайшие недели.

— В ближайшие недели. Что-то не верится. Так ты поедешь со мной?

— Я с Бюхи.

— У тебя появились деньги на билет?

— Билет не нужен, у меня повестка, — ответил Марк, не отрываясь от газетной стопки.

— Когда тебе надо быть на месте? И когда пересадка в Цвайзиммене? — спросил Альбрехт и добавил, что ему не составит труда подбросить сына в Маттен.

Марк, похоже, нашел то, что искал: выудил лежавшую между газетами повестку.

Альбрехт, так и не нашедший ничего о заявке Вакернагеля среди объявлений о строительстве и ничего другого, к чему можно было бы придраться, вопросительно взглянул на сына, короткими неоконченными предложениями настоявшего на путешествии автобусом и поездом. Ему хотелось ехать в одиночестве. Призывают-то, в конце концов, его, но если отцу снова хочется в рекрутскую школу, он, конечно, уступит ему повестку.

— Если б ты знал, каким адом была рекрутская школа в мое время, ты бы с радостью поступил в сегодняшнюю, — сказал Альбрехт Феннлер. — Уже решил, в каких войсках служить?

— Нет, — безучастно ответил Марк.

— Такого у нас не было, — сообщил Альбрехт, пробежавшись по письму из Лауэненского общинного совета. Марк снял с подоконника масло и намазал им хлеб. Некоторое время оба молчали.

— Если хочешь моего совета: иди в радисты. Или в разведчики — там тебя хоть о тактике и технике просветят. Я никогда не говорил, что из тебя должен выйти гренадер, но что-нибудь приличное ты вполне мог бы выбрать. Ты уже прочел про танкистов?

Альбрехт испытующе взглянул на сына. Тот, похоже, совершенно не слушал отца.

— Мне все это не нужно, я хочу не в армию, а в театр, — громко заявил Марк и посмотрел отцу в глаза.

Альбрехт оторопел. Непонимающе взглянул на Марка. Прежде чем он смог выговорить хотя бы слово, у кухонного стола появилась Дора, его жена, в джинсах и футболке, с прядями седых волос, и попрекнула Альбрехта, что он опять ест черствый хлеб, когда она потрудилась испечь свежий. Альбрехт ничего не ответил, по-прежнему пораженный словами Марка, а тот сидел у стола, склонившись над письмом. Дора поднесла к глазам Альбрехта какую-то бумагу и сказала, что это мейл от семьи с Боденского озера, заинтересовавшейся их «Ночлегом на соломе».

Феннлер быстро пробежал его и протянул обратно.

— Ответь им, что солома у нас не отапливается, и пусть пишут летом.

— Вот именно, — не отставала жена. — Они хотят забронировать на лето.

— Напиши, что неизвестно, сохранится ли сарай до лета, и что мы не хотим обременять себя идиотскими бронированиями. И уж тем более не в тот момент, когда все вокруг завалено снегом и непонятно, наступит ли когда-нибудь лето. А теперь у меня нет времени, мне надо к Алоису Глуцу в Шёнрид. Было бы лучше, если б мы требовали что-нибудь взамен за эти бронирования. Это же наше право.

— Наше право и наши деньги, — парировала Дора, забрав у Альбрехта распечатку. — Сарай забронирован, — добавила она и поспешно отвернулась.

— А насчет работы на парковке у озера тебе что-нибудь писали? — спросил Альбрехт.

— Таннер еще подумает, но я уверена, что мне ее дадут, — ответила Дора и скрылась в своей комнате.

Альбрехт глянул ей вслед, пробормотал нечто невнятное об общинном секретаре Таннере и его деревенской хронике, снова склонился над газетой, а спустя некоторое время вновь повернулся к сыну.

— Так, значит, театр? — спросил Альбрехт.

Марк не отвечал.

Макнув в кофе очередной кусок хлеба, Альбрехт засунул его под усы, не сводя с сына глаз. Потом с недовольным видом допил кофе, навалился на стол и поинтересовался:

— Ты уже выяснил, когда тебе надо быть в Маттене?

Марк не отвечал.

— Ты уверен, что поезд придет в Маттен вовремя?

— Опаздывать я не собираюсь, — ответил Марк, вернув повестку на стопку старых газет и избегая отцовского взгляда.

Управившись с делами в машинном сарае, Альбрехт Феннлер вернулся в гостиную, где по-прежнему сидел его сын, пожелал ему успехов и посоветовал выбрать что-нибудь поприличнее — все-таки речь идет о том, что будет определять его жизнь до сорокадвухлетнего возраста. Три лишних кружки пива, которые он выпьет по случаю, лучше отдать унитазу, не довозя их до деревни, и пусть сразу напишет о распределении, чтобы он уже завтра знал, с кем ему предстоит иметь дело впоследствии. Марк безучастно стоял напротив Альбрехта. Даже когда Альбрехт сунул ему в руку двадцать франков и хлопнул по плечу, Марк не выразил никаких эмоций. Не поблагодарил.

Альбрехт Феннлер сел в машину и поехал по направлению к Цвайзиммену, не обращая никакого внимания на снег, устеливший дорогу. Думал он о немецких и голландских туристах, что летом снова нагрянут в его сарай, оплатив его по цене двухкомнатной квартиры, а за завтраком станут осыпать его жену комплиментами, которых та не заслуживала. Если бы постояльцы не приносили солидного дохода, он бы уже давно заявил Доре — «Ночлег на соломе» был ее идеей, — что он в этом больше не участвует.

Вообще-то он и так едва ли участвовал. Если Дора ухаживала за гостями, готовила им полноценный завтрак, советовала, где погулять и куда сходить за покупками, а иногда даже водила их вокруг Лауэненского озера, то Альбрехт, когда гости не показывались из сарая в восемь утра, загонял к ним громко хрюкающую свиноматку Эльму. Он надеялся, что община предоставит Доре ту работу, о которой они говорили. Собирать деньги с машин у Лауэненского озера, пока не поставят парковочные автоматы. Эта работа прекрасно подошла бы его жене, а главное — была бы постоянным источником дохода.

Уходящая зима последний раз засыпала снегом Бернский Оберланд. Фуникулеры и лыжные подъемники отвозили обладателей ярких спортивных костюмов наверх, где им по заоблачным ценам предлагались теплые напитки и круассаны с ореховым кремом. Даже в Лауэнене, чей пологий склон с единственным подъемником привлекал в основном семьи, горнолыжников было хоть отбавляй. Лауэненцы, как и все остальные оберландцы, туристической лихорадке не поддавались. Они делали свои дела, блюли свои привычки. В лесах немым свидетельством отбушевавшего урагана лежали тысячи кубометров древесины. Многие владельцы леса пытались избавиться хотя бы от части упавших деревьев, пока весной не появятся жуки-короеды. Другим же не хотелось инвестировать в то, на чем и в обычные годы нельзя было сколотить состояние, и они полностью игнорировали бурелом.

Незадолго до Гштада Феннлер увидел на встречной полосе автобус. Склонив голову набок, Бюхи вписывался в поворот. Они помахали друг другу. Феннлер вспомнил о сыне, который сейчас поедет на этом автобусе. Он боялся, что Марк со временем станет тем же, кем уже стали Хуггенбергер, Пульвер и Рустерхольц, — тунеядцем. Вчерашний вечер в «Тунгельхорне» лишь подтвердил его мнение об этих людях. Они не понимали, что значит подстрелить рысь. Хуггенбергер еще даже не осознал, что те работы, которые поручал ему отец, были пустой тратой времени, а их хозяйство велось нерационально. Пульвер был и того хуже. Вся деревня знала, что этот церковнослужитель уже несколько недель мыкался между пыльными полками Сельскохозяйственного товарищества и не мог произвести инвентаризацию, с которой полагалось покончить еще в ноябре. А высоко над деревенским центром, на Хундсрюгге, Фриц Рустерхольц ползал на карачках по сырому подвалу, изолируя стены дешевым пенопластом — по мнению Феннлера, жалкая попытка предотвратить надвигающуюся на их старую лачугу лет через пять смерть Рустерхольца и его брата, а заодно и стариков Бервартов, от ревматизма.

Бюхи был своего рода исключением среди этих неудачников. Пусть он тоже ничего не понимал, зато работу свою делал исправно. Он знал, как одним нажатием на педаль дать понять пассажирам, что даже в лауэненской минуте всего шестьдесят секунд.

Когда-нибудь Феннлеру придется прочитать своему сыну мораль.

В Шёнриде он остановился у магазина «Визави Глуц». Его владелец Алоис Глуц, бывший кантональный полицейский и действующий президент Зимментальского союза охотников, выйдя на пенсию, все чаще стоял за прилавком. Глуц не мог решиться уволить работавшую у него на почасовой основе даму преклонных лет, хотя с работой вполне справлялся и в одиночку Ему было легче сетовать на избыток свободного времени.

Магазин предлагал набор высококачественных молочных продуктов из местной сыродельни, небольшой ассортимент выпечки и множество громоздящихся друг на друга консервных банок «Хироу», ставших столь же безвременными, как окружавшие их швабры, фартуки, резиновые перчатки, чистящие средства и салфетки. За витриной лежали не самые безупречные овощи, второсортные фрукты и инструменты для повседневного использования. У кассы стояли поскрипывающие вертушки с открытками, видами Зимментальской долины семидесятых-восьмидесятых годов. И кто знал, что таилось в выдвижных ящиках под прилавком: тяжелые радиоприемники, килограммовые фонарики и, ни много ни мало, боевые патроны — списанное достояние бернской кантональной полиции.

Алоис Глуц, который как раз очаровывал своим тяжеловесным шармом постоянную клиентку, был рад видеть Феннлера и угостил его травяным кофе. Альбрехт Феннлер согласился добавить лить немного шнапса и осведомился об отрубленных лапах.

Глуц — большое лицо и маленькие глазки, в которых даже после выхода на пенсию читалась уверенность кантонального полицейского в своей правоте посреди насквозь преступного мира, — не знал, кто отправил лапы, однако был чрезвычайно рад произошедшему. Если он, свежеиспеченный пенсионер, летом заскучает, то вполне вероятно посвятит несколько часов преследованию этих тварей.

Альбрехт Феннлер, не склонный к подобным эмоциональным всплескам, повторно поинтересовался, не знает ли Глуц, кто подстрелил рысь. Тот с сожалеющим видом пожал мощными плечами: в Шёнриде все тоже толкуют о лапах, но нет даже никаких слухов. Феннлер разочарованно помешал дымящийся кофе. Глуц задумчиво отхлебнул и предложил Феннлеру составить письмо от имени зимментальских охотников, официально осудить выходку с лапами. «Это мы для проформы», — доверительно добавил он. Феннлер пристально взглянул на бывшего полицейского и вытер тыльной стороной ладони кончики длинных усов, на которых задержались капельки кофе. После продолжительной дискуссии ему понравилась идея улучшить пошатнувшееся реноме охотников в глазах широкой общественности. В результате оба оказались за прилавком и в перерывах между приемом посетителей писали письмо, адресованное и кантональному Ведомству по охране природы, и федеральному Министерству, и СМИ.

Пока Алоис Глуц и Альбрехт Феннлер подбирали формулировки, отбрасывали их и придумывали новые, казавшиеся им более удачными, Марк Феннлер стоял на взлетной полосе военного аэродрома в Маттене, под затянутым облаками небом Верхнего Зимменталя — вместе с шестьюдесятью тремя другими девятнадцатилетними рекрутами, которым тоже прислали повестки, — и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Согласно алфавитному порядку он находился посреди полукруга, в центре которого стоял, громко и обрывочно вещая, надувшийся от важности служака.

Марк смотрел на окружавшие его лица. С кем-то его связывали общие воспоминания. О школе. О юности в Лауэнене. Он взглядывал лишь мельком. Поглубже засунув руки в карманы брюк, он думал о завернутых в фольгу сухарях. О морали и металле, о муштровке и маскировке. О запахе бензина и пота, строгой дисциплине, эротических журналах, скудной кормежке, тесных комнатах — обо всем, что он слышал о рекрутской школе.

Он увидел, как один из людей в форме подошел к концу полукруга. Ему вспомнилась Соня, его подруга, и Лайка, ее весьма подвижная собака, плоскомордая и настырно глядящая дамочка породы боксер, с которой они гуляли в любое время дня и ночи. Соня была невысоким, коротко стриженным и хорошо сложенным комочком энергии, чуть старше Марка, крайне любопытна и разговорчива. Сюда она приехала из Центральной Швейцарии, зимой работала инструктором по сноуборду, а летом прислуживала в отеле «Лауэнензе» и носила на шее акулий зуб.

Вместе с Соней и Лайкой Марк обошел всю Гельтентальскую долину, одолел Виспилеграт, поднялся на Хюэтунгель, принял душ под Тунгельбахским водопадом и забрался на Вильдштрубель.

Соня так же, как он, не понимала, зачем изобрели зонтики, сумочки и помаду, не церемонилась, если приходилось есть руками, и так же, как он, считала, что секс — нечто грубое, громкое и звериное, а значит, именно таким образом им и надо заниматься.

Прошлой зимой Соне во что бы то ни стало захотелось построить иглу и переночевать в нем. Летом она могла часами валяться на лугу и рисовать. Марку приходилось ждать, пока она не закончит рисунок, но тем сильнее он желал взглянуть на результат и узнать породившие его соображения. Эта девушка вдохновляла Марка. И хотя они проводили друг с другом уйму времени — прежде всего, летом, — он еще ни разу не брал ее с собой на двор в Нижнем Луимосе. У него не было ни малейшего желания показывать ее своим родителям. И вообще с родителями ему хотелось иметь как можно меньше общего.

Он думал о Соне, о театре, к которому прикипел душой. Думал о раздвоении личности. Один Марк стоял на аэродроме, думал о подружке и неважно себя чувствовал, другой Марк наблюдал за тем, как тот стоит, думает о подружке и неважно себя чувствует, и все это комментировал.

Пока человек в форме шаг за шагом продвигался вдоль строя, его коллега вырос в центре полукруга и объявил, как будет проходить набор.

Марк вопрошал судьбу, почему она не устроила так, чтобы он опоздал, не посадила батарейки на часах, не задержала Бюхи, чтобы он не успел на поезд в Гштаде.

Военный, продвигавшийся по строю, подходил все ближе.

Марк снова подумал о театре. О друзьях во Фрибуре, с которыми он то и дело встречался, чтобы репетировать малоизвестную пьесу Беккета. Вспомнил о театральном училище в Тичино, куда ему так хотелось поступить. В августе, вместо рекрутской школы. Не забыл и о десяти тысячах франков за обучение, которые ему каким-то образом надо было раздобыть, чтобы воплотить эту мечту, эту иллюзию. Быть может, им даже не удастся поставить Беккета на сцене. Даже самой заштатной.

Перед ним еще оставались двое.

В последние месяцы Марк уделял театру много внимания — и все время откладывал вопрос, идти ли ему в армию или откосить, предъявив справку от психиатра. Перспектива пятнадцать недель заниматься не пойми чем, чтобы окончить рекрутскую школу, была не слишком заманчивой.

И вот военный подошел к Марку. Взглянул ему в глаза, протянул руку. Марк не понял, вытащил правую руку из кармана, но потом сообразил, что офицер не собирается ее пожимать. Под испепеляющим взглядом до Марка наконец дошло: военный билет. Если он не ошибался, тот лежал на полу его комнаты среди писем, компакт-дисков, книг и театрального реквизита.

Строго взглянув на Марка Феннлера, военнослужащий отправил его домой. Нет билета, нет зачисления. Пусть возвращается через четыре недели.

Марк Феннлер не верил своим ушам. Он испытал громадное облегчение. Отсрочка на двадцать восемь дней. Двадцать восемь дней на то, чтобы подумать.

Толком не сообразив, что ему нужно, Марк уже сидел в скором поезде в Шпиц, где минувшим летом окончил гимназию, а спустя некоторое время, к собственному удивлению, стоял с оголенным торсом посреди Шпица на приеме у старого, спокойного врача, и жаловался на боли в спине.

Врач осторожно привел спину Марка в вертикальное положение и велел молодому человеку не двигаться. Едва он надел на Марка свинцовый жилет и в белых сандалиях бесшумно вышел в соседнюю комнату, чтобы нажать на кнопку, как пациент сделал шаг на месте. Через пять минут врач предъявил ему рентгеновский снимок, на котором был ясно виден необычайно искривленный и больной позвоночник. Пораженный и полный сочувствия врач, отказывавшийся понимать, как такая серьезная проблема не была выявлена раньше, взял с Марка обещание, что тот обратится к своему врачу в Гштаде для проведения более тщательного обследования и начнет ходить к физиотерапевту. Он передал Марку снимок в желтом конверте и сказал, что надеется, военврачи больше не станут призывать его. Если возникнут вопросы, он готов ответить в любое время.

8

Через два дня Ник Штальдер за ужином зачитал остальным текст, опубликованный на основе письма Алоиса Глуца и Альбрехта Феннлера. С особенным оживлением Штальдер прочел то место, где говорилось, что акция по посылке лап строго порицается оберзимментальскими охотниками. В ответ Беньямин Геллерт лишь пожал плечами, а Штальдер заговорил о призрачной справедливости, добавив, что не удивится, если составители этого коммюнике и тот, кто прислал лапы, закадычные друзья.

Других отголосков случившегося в СМИ почти не было. Время от времени появлялось интервью с представителем властей или каким-нибудь охотником — тем же Алоисом Глуцем, президентом Кантонального комитета охотников. Потом о рысях замолчали — и на телевидении, и в печати.

В последующие дни и недели подопытные рыси, у которых начался период спаривания, привлекли внимание зоологов к более приятным вещам. В конце марта множество синих булавок вплотную приблизилось к красным: Юлиус Лен целую неделю пеленговал Раю и примкнувшего к ней Неро. Оба обитали на южных склонах позади Лауэнена, на Хольцерсфлуэ, по краю Шёнебодемедера и в Гельтентальской долине. Вино покинул Монтрё, чтобы присоединиться к Коре во фрибурской глубинке, Телль пожаловал в гости к Юле у горы Низен, повыше Виммиса. Балу, Блуждающее Яичко, отправился в Центральную Швейцарию и спустя десять дней вернулся обратно. Улиано Скафиди заметил Милу с самцом, на котором не было передатчика. А вот с Зико ясности не было. Хотя он и находился в зоне обитания Сабы, однако ни разу не был локализован рядом с нею и передвигался по довольно ограниченному пространству, в то время как остальные самцы отдалялись от самок и метили свою территорию, преодолевая немалые расстояния.

В целом, пеленгования давали повод надеяться на хороший приплод. Если самка в течение семидесяти дней, то есть до конца мая или начала июня будет обитать на том же месте — это верный признак того, что визит самца не оказался безрезультатным. Тогда в конце июня или начале июля зоологи отправятся искать место родов и снабдят малышей ушными метками.

Утопая в застегнутой куртке из гортекса, Юлиус Лен возвращался из Гильбахской долины в Адельбоден, располагавшийся в двух часах езды от Вайсенбаха, и поглядывал в зеркальце заднего вида на перевал Ханенмос, силуэт которого вырисовывался на фоне то серого, то голубого неба. Так или иначе, в долины приходила весна.

На канале 76,1 не было слышно ничего, кроме треска. От Тито не было и следа. Лен искал его уже несколько часов, переехал из Зимментальской долины в Димтигтальскую, где с разоблачающей антенной в руках наткнулся на двух угрюмых фермеров. Оба сразу сообразили, зачем Лен пожаловал. Неприветливо поздоровались. Говорили так, словно видели Лена насквозь. И не желали ничего слышать, только бы он назвал им место, где обитает поганая рысь. Лен отвечал уклончиво и сухо. И даже не думал о том, чтобы упомянуть о буклетах «Про Натуры», оставленных им в машине. Один из фермеров спросил, почему бы сразу не выпустить на овец волков и медведей, другой сказал, что скоро придется завозить косуль и серн, чтобы предотвратить их вымирание.

Возможно, Штальдер был прав, утверждая, что, чем возиться с дуболомами, лучше вести разъяснительную работу среди школьников. И подождать еще лет двадцать, прежде чем к их мнению начнут прислушиваться.

Из Димтигтальской долины Лен спустился в Мениггрунд, поднялся на Гриммиальп, доехал до Ридерена — все безрезультатно. В Зимментальской долине, за Латтербахом, он попал под обстрел стрелков-л. бителей, которые — неслыханная дерзость, как показалось ему — стреляли поверх дороги, сантиметрах в двадцати над его машиной по мишеням, расположенным на противоположном склоне. Такое, Лен был твердо убежден, могло твориться только в Оберланде. Вероятно, все горожане проезжали здесь, пригнув головы, и с облегчением вздыхали, преодолев этот участок в целости и сохранности.

Лен задумался, сколько же пуль сейчас летит в рысей. Он знал, что над Латтербахом, неподалеку от висевших на обрыве мишеней, стояли западни, поскольку там находились облюбованные рысями скалы. Установка тех же западней будущей зимой — для того чтобы поймать и перевезти в Восточные Альпы нескольких рысей — оставалась под вопросом.

В Виммисе он припарковался и пеленговал неподалеку от дома с выступающей и словно придавливающей крышей. Перед домом стояла красная «субару», на заднем стекле которой, как приглядевшись заметил Лен, красовалась наклейка величиной с кредитную карточку. На белом фоне — та же пятнистая, доверчиво глядящая рысь, что и на буклетах «Про Натуры». Только здесь какой-то циничный кустарь пририсовал еще и прицел, перекрестье которого приходилось на сердце рыси.

Лен с раздражением рассмотрел наклейку и оценивающе взглянул на дом. Медленно шагнул к машине, словно подкрадываясь к чему-то опасному. Хотел понять, нарисован ли прицел, или напечатан. Когда он сделал еще несколько шагов, неожиданно скрипнула дверь, и на пороге дома показался невысокого роста человек в колпаке набекрень. Пристально оглядев Лена, он отправился куда-то пешком, и как будто даже что-то пробормотал. Теперь подходить к машине Лен не отважился.

Лен чувствовал себя не в своей тарелке. Дуболом, спешащий в банк с двумя сотнями франков в кармане, думал он. Или циничный художник, делающий себе имя такими наклейками. До выезда из Виммиса Лен увидел еще две таких же наклейки. И был рад, что не обнаружил здесь Тито.

Он снова вспомнил о застолье в прокуренном «Быке». Урывками разбираемое бахвальство тех мужланов звучало у него в ушах на повороте во Фрутигтальскую долину. Прежде всего, его раздражало то, что все считали его зоологом. Ему вовсе не хотелось вступаться за рысей с доводами, позаимствованными у Штальдера и Геллерта. Не ему, горожанину с растаманскими дредами, было объяснять местным старожилам, что рысям здесь самое место. Что он мог сказать тому, кто знал родную деревню как свои пять пальцев, знал, когда и на какой опушке до появления рысей показывались пропавшие теперь косули? Все это никуда не годилось. Точно так же, как не годилась ему эта гортексовская куртка.

Полный безотрадных мыслей, Лен поднимался по серпантину к Адельбодену, в багажнике дребезжали антенна и зимние ботинки. В Гильбахе Тито тоже не было. Треск приемника начинал действовать на нервы. Ему не хотелось возвращаться в Вайсенбах с пустыми руками. Не хотелось разочаровывать ни Штальдера, ни Геллерта — особенно теперь, когда на станции из-за отрубленных лап царила атмосфера подавленности. В трудную минуту Штальдер разражался гневными тирадами в адрес дуболомов, Геллерт не готовил ничего, кроме фондю, а Скафиди зарывался в специальную литературу о ферментации сыра. Лену было обидно, что дело закончится «обвинением неизвестного»[10] и отправится пылиться в архив. Он недоумевал, как Штальдер и Геллерт могут спокойно продолжать рутинную работу. Возможно, это свидетельствовало о научности их подхода, ведь он в науке отродясь ничего не смыслил.

Однако в безуспешных поисках Тито это ничего не меняло. Тито был не рядовой рысью, а главным героем сайта «Про Натуры», и Лену предстояло снять его или хотя бы ту местность, где он обитал, на цифровой фотоаппарат, валявшийся под картами и буклетами на соседнем сиденье. Потом они вместе с Геллертом напишут сопроводительный текст, который также разместят на сайте.

После истории Балу, Блуждающего Яичка, Лену больше всего нравилась история Тито. Природоохранная организация «Про Натура», провозгласившая рысь главным зверем 2000 года, неслучайно ждала от исследователей информации именно об этой рыси. В прошлом году юный Тито попал в газеты, когда задрал сразу несколько овец в кантоне Фрибур и, согласно концепции «Рысь-Швейцария» был отдан на отстрел. Вскоре после этого Тито удалился от овечьего пастбища более чем на пять километров, исчез из района, где был разрешен его отстрел, и перебрался в Бернский Оберланд. Что прославило Тито на всю страну и подлило масла в огонь дискуссий о легализации отстрела. Многие жители гор требовали от государства передать кантонам право разрешать отстрел, чтобы снизить бюрократические издержки и обеспечить быстрое реагирование. Вот почему многие надеялись на новую концепцию «Рысь-Швейцария», в которой по-новому регламентировалась политика разрешений и которая должна была вступить в силу первого мая.

Появление Тито на сайте «Про Натуры» не обошлось без дружеских связей Геллерта. Работающая в Интернет-службе «Про Натуры» Надя Орелли несколько семестров изучала вместе с Геллертом биологию и лишь потом предпочла учебе работу в этой организации. Во время учебы они несколько раз вместе лазали по горам, распознавали растения, рассуждали о научной литературе или барьерах в системе образования и после длительных прогулок ночевали в неотапливаемых хижинах Швейцарского альпийского клуба. Позже они потеряли друг друга из виду, и Геллерт был сильно удивлен, когда однажды утром, полгода назад, Надя позвонила на станцию и предложила ему разместить историю Тито на сайте. Пауль и Марианна Хильтбруннеры пришли в полный восторг.

Однако в вопросе о том, как Тито будет представлен на странице, мнения исследователей разошлись. Ник Штальдер долго противился предложению Пауля Хильтбруннера все время показывать на карте местонахождение самца. Поскольку справедливо опасался, что браконьеры используют эту информацию для охоты на Тито. В итоге договорились, что местонахождение будет указываться лишь приблизительно и, по меньшей мере, через пять дней после пеленгации. Такие данные браконьерам не помогут.

Лену этот сайт казался симпатичной страничкой. Благодаря ему Тито мог объявиться в далеких и теплых гостиных, мог охотиться, подстерегать, валять дурака, метить территорию — но пока не мог спариваться. До половой зрелости ему оставался еще год. А сколько времени оставалось до того, как Лен найдет его? Он выехал из Адельбодена в направлении Энгстлигенальпа и направился к сизоватому, ниспадающему в долину Энгстлигенскому водопаду. Ему гораздо больше хотелось странствовать пешком, в тяжеловесных горных ботинках, к которым уже привыкли ноги. После пеленгования прислониться к поленнице у еще не заселенной альпийской хижины, скинуть с себя ботинки и куртку, щуриться на солнце и слушать, как каплет сквозь прорехи в крыше тающий снег — энергично и с неравными интервалами, как настоящий джаз, а спустя некоторое время, когда уже поднадоест слушать капель, медленно заполнить бланк. И несмотря на длительные паузы успеть запеленговать еще одну рысь — Милу или Раю. Или просидеть часок в отеле у Лауэненского озера, болтая с Райнером Вакернагелем — симпатичным, пусть и немного прилизанным, роскошно одетым словохотом. Вакернагель чрезвычайно интересовался всем, что было связано с рысями, и наверняка снова с воодушевлением принялся бы рассказывать о своих планах проложить за отелем, в Верхнем Луимосе, Рысью тропу. Дорожку с деревянными фигурами рысей, по которой можно было бы гулять даже в инвалидной коляске.

У подножья покрытого снегом Энгстлигенальпа, на гравийной площадке перед нижней станцией фуникулера, Лен по-прежнему не улавливал сигнала. Разочарованно взглянув на ползшее по небу облако, он прислушался к Энгстлигенскому водопаду, глухо и необычно грохочащему в незримой глубине. Принялся отчаянно изучать карту. Подумал, не позвонить ли еще раз Геллерту, и не стал. Геллерт и Штальдер, конечно же, скажут, что все в порядке. Скажут, что иногда приходится возвращаться, не поймав ни единого сигнала, а Тито вообще трудно отыскать, поэтому тут нет ничего страшного. Но они скажут это так, что сразу поймешь обратное.

Лен взглянул на соседнее сиденье, где на стопке бланков, рядом с фотоаппаратом лежала сплюснутая картонка от туалетной бумаги, на которой он пометил все частоты. Он выбрал эту картонку, потому что она без ущерба переносила в карманах брюк все странствия под снегом и дождем. С частотами он сегодня сверялся уже не раз. Все было правильно.

Если не считать нынешних блужданий, ему уже довольно хорошо удавалось определять местоположение хищника — с точностью до гектара. Ему везло: он уже воочию видел трех рысей. Эти моменты настолько впечатляли его на фоне обычного равнодушия, что искупали долгие часы за рулем с окоченевшими руками и ногами, когда он колесил по бесконечно извивающимся долинам, между заснеженными или влажными, уныло-серыми скалами, и не слышал ничего, кроме потрескиванья приемника.

Возможно, он выкладывался на этой работе так, как никогда раньше, потому что был один на один с самим собой. Отдыхать он себе позволял, лишь когда заканчивал одну пеленгацию и ясно понимал, что на следующую ему не хватит времени. По пути в Вайсенбах он как правило настраивал приемник на новый канал. И однажды поймал таким образом сигналы еще одной рыси. Им овладело непонятное волнение и, удивляясь своему честолюбию, он в конце дня отправился в очередное странствие, закончившееся безрезультатно, поскольку в наступающих сумерках рысь покинула свое дневное лежбище и с такой скоростью поспешила на охоту или к уже убитой жертве, что точная пеленгация была невозможна.

Но сегодня о второй рыси и речи быть не могло, сегодня ему не удавалось отыскать и первой. Четвертый час был уже на исходе. Лену стало обидно, что ему достался Тито, в то время как Скафиди получил Зико и Сабу, которые наверняка находились поблизости от удобного для пеленгаций Штокхорна и предавались зову природы на какой-нибудь солнечной полянке. В дурном настроении Лен выехал из Энгстлигентальской долины и направился обратно в Вайсенбах.

С бо́льшим удовольствием он поехал бы в Берн. В Вайсенбахе не было ничего, кроме двенадцати крестьянских домов, из окон которых высовывалось то одно, то другое лицо, когда зоологи с длинными антеннами на крышах проезжали по деревенским улицам, настолько узким и извивающимся вдоль фасадов, что две машины могли разъехаться лишь в двух определенных местах, а на каждом втором доме пришлось вешать круглые зеркала. Еще в этой деревне была «Лошадка», тускло освещенная, обставленная темной мебелью пивная, в которую зоологов не тянуло даже после самых изматывающих будней. Рядом с «Лошадкой» располагалась сиротливая железнодорожная станция, где поезда останавливались по требованию. Взвивая снежный шлейф, проносились мимо составы и заставляли мерцать неоновое освещение телефонной будки. Рядом с будкой стояла скамья — достижение Общества благоустройства. Иногда по выходным Лен дожидался на ней поезда, уносившего его в Берн, где он в одиночестве бродил по улочкам или встречался с друзьями.

Среди недели Лен выбирался из Альп, из этих тисков Зимментальской долины, только по четвергам, и то — лишь когда вечером ехал вместе со Штальдером, Геллертом и Скафиди послушать доклад о рысях в университете. На доклады всегда приходило много народа: с рысями хотело работать огромное количество студентов и уже дипломированных зоологов, хотели урвать кусок от делившегося там пирога, искали ту научную нишу, которую еще не заняли другие.

Это было очевидно: на Геллерта и Штальдера в лекционном зале смотрели с завистью и восхищением. Все их знали, все хотели поговорить о рысях, порасспросить, как сейчас обстоят дела в Оберланде. Завидовали же им, потому что обоим удалось осуществить мечту: работать непосредственно с дикими кошками.

После доклада, в поезде на Вайсенбах, все обычно пребывали в изнеможении и устало молчали. Один только Штальдер возбужденно выявлял недостатки только что услышанной речи, хотя никто с ним особо не спорил.

Для Лена оставалось загадкой, чем Штальдер и Геллерт занимались целыми днями, когда не сидели на докладах и не пеленговали. Он только знал, что Геллерт изучает динамику роста популяции и ее связь со средой обитания. А еще недавно Геллерт начал почитывать книжки Штальдера по анестезии и тренироваться усыплять рысей шприцем и духовой трубкой. Мишенью служила диванная подушка.

Терпение Геллерта казалось Лену неистощимым. Он ему очень импонировал. Лен переживал за Геллерта, поскольку у того явно не было никакой личной жизни. Лен и Скафиди недавно пришли к выводу, что надо оснастить передатчиками несколько хорошеньких женщин, чтобы Геллерт вспомнил, что, кроме рысей, есть еще и другие привлекательные особи.

А вот со Штальдером у Лена по-прежнему оставались натянутые отношения. Хотя он успел удостоверился, что со Штальдером все в порядке. Похоже, у того даже была жена, только от нее не было ни слуху ни духу. Лен не удивился бы, если б Штальдер оказался с ней так же холоден, как со всеми на станции. Никто никогда не знал, в каком он сейчас настроении, о чем думает. Лен всегда предполагал, что о чем-то научном. От Геллерта Лен знал, что два года назад Штальдер защитил диплом и теперь нарабатывает материалы, чтобы зарекомендовать себя в научной среде. Специализировался он на предации — отношениях между хищником и жертвой.

Поскольку днем рыси держались от своих жертв подальше, Штальдер частенько дежурил в лесу по ночам, на расстоянии одного-двух часов езды от Вайсенбаха, и пеленговал. В два часа ночи он заявлялся домой и, проспав пять часов, снова отправлялся в путь, чтобы отыскать жертву, сфотографировать ее и заполнить бланк.

Эта хлопотливая работа казалась Лену малопродуктивной. Трудолюбие Штальдера Лен объяснял лишь существованием некой научной ниши, которую тот, судя по всему, надеялся занять на июньском конгрессе в Копенгагене.

Возвращаясь к таким энтузиастам без каких-либо новостей о Тито и ожидая услышать рассказ Скафиди о сегодняшней трех— или четырехточечной пеленгации, Лен чувствовал себя весьма паршиво. У Скафиди для прохождения альтернативной службы в проекте были совсем другие мотивы. Скафиди был не только доморощенным экспертом по лавинам и сыроваром-любителем, но и страстным горнолыжником, который без зазрения совести прокладывал маршруты так, чтобы после пеленгаций можно было спуститься с красивого склона. Для Скафиди эта служба представлялась курортным отдыхом.

Если в свободные от работы дни Скафиди не навещал базельских друзей и не отправлялся кататься на лыжах, то он занимался тем, чего остальные трое никак не могли взять в толк: посреди Бернского Оберланда, где на каждом шагу можно было раздобыть высококачественный альпийский сыр с любыми пряностями, Скафиди тщился изготовить свой собственный. Он то и дело привозил на станцию натуральный йогурт, зачерпывал ложку и с помощью шприца и блюдечка добывал оттуда бактерии, от которых ему, по его собственному выражению, требовалось «посредничество». Парное молоко он брал у Цуллигеров. Небольшой кусочек сычуга,[11] необходимый для ферментации, давал ему Оскар Боненблуст, водитель молоковоза. Поступив на работу в «Swiss Dairy Food», Боненблуст перестал делать собственный сыр на старой сыродельне. А просто отвозил молоко вайсенбахских крестьян в Больтиген. При этом он не гнушался отливать немного молока себе и по собственному рецепту готовить сыр для друзей и знакомых. После высоконаучной беседы с опытным сыроделом Скафиди всякий раз возвращался на станцию с жаждой действий и кусочком сычуга. По северо-итальянскому рецепту смешивал молоко, бактерии и сычуг в некую массу, из которой, к удивлению окружающих, получался-таки сыр. На вопросы сожителей о том, например, получится ли в этот раз твердый или мягкий сыр, Скафиди отвечал заумными химическими терминами, которые, похоже, не имели ничего общего с традиционным сыроделием и оставляли еще больше вопросов. Свежие заготовки в самом начале процесса ферментации Скафиди ни за что не оставлял в комнате, а выносил на лестницу, поближе к морозилке, рядом с которой, по его мнению, и было единственное во всем доме место с более-менее постоянной температурой. Штальдер и Геллерт поначалу этому противились. Поскольку были рады уже тому, что Цуллигеры позволили им хранить в морозильной камере задранных косуль и серн, а также хорошо упакованный и подписанный рысий кал. Они не хотели досаждать хозяевам еще и запахом ферментирующегося сыра. Однако госпожа Цуллигер сказала, что этот запах нисколько ее не беспокоит. Поэтому довольный Скафиди оставлял свои заготовки на тенистом подоконнике у самой морозилки и терпеливо ждал, когда из них получится сыр.

Сыроделие Скафиди, ночные пеленгования Штальдера и самозабвенная работа Геллерта — все это казалось Лену странным. Возможно, потому, что тут в действие вступали чуждые ему увлечения. Припарковав свою «панду» на гравийной площадке и миновав морозильную камеру, он с облегчением стащил с себя горные ботинки и показал Геллерту на карте, где сегодня безуспешно искал Тито. С радостью он отметил, что никто не злорадствовал по поводу его неудачи. Скафиди тоже удалось провести лишь двухточечную пеленгацию Знко.

Геллерт попросил Лена занести поисковый маршрут в пеленгационный бланк. После ужина, выслушав рассказы остальных и не проронив ни слова, Лен прямиком отправился в комнату, глянул в угол, где хранились сети и ловушки, и обессилено рухнул в постель. Засыпая, он вспоминал о бесконечной дороге, о беспрестанно дрожащем над его головой в зеркальце заднего вида ландшафте, о взятой на прицел рыси, о потрескивании приемника, о близком и так далеко грохочущем Энгстлигенском водопаде, о банковском счете, на который охотники теперь собирают средства, о трех тысячах косуль у дороги между Вайсенбахом и Цвайзимменом, о проводах, лепившихся к его телу в бернской клинике, о женщине, в чье тепло ему хотелось бы зарыться, — и заснул, чтобы через девять или десять часов проснуться с таким ощущением, словно и не спал вовсе.

9

Фриц Рустерхольц немного нервничал, но и радовался, звоня в дверь к Роберту Рихнеру. Рихнер, с которым Рустерхольц два десятка лет назад учился в ПТУ на электромеханика и связь с которым со времен переезда в Бернский Оберланд поддерживал лишь спонтанно, по-прежнему жил в зеландском Мюнчемире, Шермхальденштрассе 7, в том самом угловатом антропософском доме персикового цвета, на который его уговорила жена. В последний раз о Роберте Рихнере, который еще в училище слыл талантливым радистом, Рустерхольц слышал года три назад — когда тот получил место в «Swisscom».

Роберт Рихнер — глаза за толстыми очками без оправы, джинсы и футболка с логотипом телекоммуникационной фирмы «Orange» — отворил дверь. С радостью приветствовал Рустерхольца и поинтересовался, сколько же времени прошло с их последней встречи. Рустерхольц был немного смущен и не стал открыто обнаруживать своей радости.

Рихнер отказывался верить, что Рустерхольц проделал весь путь из оберландской глубинки в Зеланд, лишь для того чтобы повидаться с ним. Он усадил старого друга на диван в персиковой гостиной. Рустерхольц чувствовал себя не совсем уютно: не только потому, что в доме не было ни одного прямого угла, но и из-за цели своего визита. Рихнер налил им по пиву, попутно сообщив, что жена сейчас в велнес-клубе и вернется примерно через час. Он долго искал соленые палочки, потом опустился в кресло напротив Рустерхольца и попросил его начать рассказ. Тот без всяких обиняков сразу поведал о заключенном пари. Рихнер снял очки и недоверчиво уставился на Рустерхольца своими крошечными глазками. Долгое время он ничего не говорил, слушая, каким образом Рустерхольц собирается подстрелить рысь. Когда же Рустерхольц наконец попросил Рихнера помочь, тот со вздохом откинулся на спинку кресла.

— В «Swisscom» я больше не работаю, — начал Рихнер, — перешел в «Orange». Но по-прежнему вожусь с вышками для мобильников. С размещением, маршрутизацией и правовыми передрягами. Сплошное бумагомарательство. А еще иногда волну ловлю. Жене не хотелось захламлять гостиную, так я изолировал чердак и перетащил аппаратуру туда. Там у меня все напичкано антеннами. Суперсвязь с немецкими фриками на короткой волне. Переговариваемся на частоте, близкой к авиационной. Запрещено, конечно, зато слышимость потрясающая, а молокососы из Минкома, Министерства по коммуникациям, нас все равно не поймают. Так что я мог бы порассказать тебе кое-что о частотах. Но вот относительно рысей — тут я не знаю, чем помочь. Тут ты влип по полной программе.

Фриц Рустерхольц взглянул на Роберта Рихнера с плохо скрываемым отчаянием.

Рихнер снова надел очки, наклонился вперед и показал раскрытые ладони, словно желая доказать свою невиновность.

— Даже в маленькой Лауэнентальской долине есть сотни сигналов, которые передаются на разных частотах и непонятно откуда. Чтобы определить, на какой частоте работают передатчики рысей, тебе нужно две вещи: по меньшей мере, три дня свободного времени и знакомство с сотрудниками Минкома. У них есть аппаратура, с помощью которой можно уловить и локализовать все имеющиеся частоты. Используют их, например, для поиска нелегальных глушилок. Но в карман такую аппаратуру не спрячешь. Для нее понадобится целый багажник. Если раздобудешь ее и запасешься терпением, то наверняка сможешь вычленить частоты рысей. Но я должен предупредить, что я в этом деле не разбираюсь. Не знаю, ни у кого на руках приемники, ни какова лямбда у этих аппаратов, ни как сконструированы антенны. Вообще-то для этого понадобятся последовательно подключаемые трипольные модуляторы…

Рихнер задумался.

— Что-что?

Рихнер с большим трудом отрывался от собственных мыслей.

— Я просто подумал, как бы сам сконструировал такой универсальный приемник.

— Ты мог бы сделать его для меня?

— Не знаю… может быть, с дополнительным вертикальным фильтром, но тогда…

Фриц Рустерхольц опечаленно взглянул на погруженного в технические расчеты Рихнера и вкрадчиво спросил, не знает ли тот кого-нибудь в Министерстве по коммуникациям.

Роберт Рихнер ответил отрицательно, он не знает никого, кто мог бы помочь Рустерхольцу с таким всечастотным приемником. Но когда он начал думать об этом, ему в голову пришла другая идея.

— Ты можешь выйти со своего компьютера в Интернет?

Рустерхольц ответил таким взглядом, как будто его спросили, не забеременел ли от него Дельфинчик. У него не было ни Интернета, ни компьютера.

— Один мой приятель недавно сказал мне, что на сайте «Про Натуры» постоянно выкладываются данные о том, где находится рысь по прозвищу Тито. Сам я этого сайта не видел, а доступ к Сети у меня пока только на работе — я тут как раз затеял перестройку, хочу перейти на беспроводную связь, хотя женушка и так на электросмог жалуется. Скорее всего, придется и компьютер наверх затаскивать. Но как бы там ни было, мой приятель полюбопытствовал, не собираются ли охотники воспользоваться такой точной информацией.

Рустерхольц не верил своим ушам.

— У тебя достаточно быстрый компьютер?

— Не такой уж и быстрый, — запинаясь, пробормотал Рустерхольц.

— Это что значит? Сколько мегагерц?

— Ну… я даже толком не знаю.

— Тогда уточни. Может, тебе и хватит, чтобы сёрфить с приличной скоростью. Потом сделаешь у провайдера безлимитку — тут, конечно, потребуется время. Не знаю, насколько ты действительно хочешь выиграть это пари.

Рустерхольц беспомощно взглянул на собеседника, ему не хотелось называть условленную с Хуггенбергером сумму.

— Осваивай Интернет. А если мне придет в голову, как соорудить универсальный приемник, то я дам знать.

Фриц Рустерхольц попрощался, не допив пива. В задумчивости покидал он зеландские равнины, с которыми его не связывало ничего, кроме далекого прошлого, ехал на своем старом «рено» мимо Берна и Туна в направлении гор, по-прежнему не предвещавших ему светлого будущего. Ничего, кроме вскапывания огорода и собирания штуцеров для жижеразбрасывателей, драников с салом и разваренных овощей от Терезы Берварт, тугоухого Теобальда, глядящего через подзорную трубу в пустоту Вселенной, и сдающего на глазах брата, погрязшего в меланхолии и жалости к самому себе.

Альфред Хуггенбергер с ускорением проходил последний поворот перед выездом из Эрленбаха, в то время как Фриц Рустерхольц, двигавшийся в добром километре позади него, только проезжал дорожный знак с названием этой деревни. Они не могли знать друг о друге, но оба с тоскливым чувством поднимались по ночной Зимментальской долине к Лауэнену.

Пребывая в полной уверенности, что он уже выиграл пари, Хуггенбергер навестил в Ленке, у подножия Мечграбена, Мартина фон Кенеля.

Когда Хуггенбергер приехал, тот тащил по двору мешок с кормом для свиней. Лицо фон Кенеля, в особенности нос картошкой, было окрашено в цвет кроличьего мяса, долго провисевшего на рынке морозным днем. С радостью встретив старинного приятеля по службе и повторным сборам, фон Кенель протянул ему свою больше похожую на лапу руку, сбросил с плеча мешок, прошелся пятерней по грязным седеющим волосам и натянул на дряблый живот светло-зеленую майку швейцарской армии. Как только Хуггенбергер вымолвил слово «рысь», фон Кенель с воодушевлением рассказал об открытом им счете — по его словам, новаторском достижении. Потирая руки, он предложил Хуггенбергеру внести свой вклад, чтобы сумма была достаточно большой и даже в худшем случае суд не разорил бы героя.

— Своего рода страховка, — продвигал фон Кенель свою инициативу, — только гораздо лучше.

В мгновение ока под носом у Хуггенбергера появился бланк и представилась возможность стать пятнадцатым подписавшимся.

Хуггенбергер, хотя и был рад, что фон Кенель оказался таким рысененавистником, но заартачился и заявил, что едва ли кто-нибудь попадет под суд из-за одной подстреленной рыси. В ответ фон Кенель возразил, что путь от обыска в доме до скамьи подсудимых не так уж долог.

Махнув рукой, Хуггенбергер спросил о рыси в навозной яме, ведь он ради этого и приехал. Фон Кенелю было неловко разочаровывать старого приятеля. Рысь, спрятанная в навозной яме, была всего-навсего шкурой от рыси, и фон Кенель не видел ее с тех самых пор, как выбросил ее туда прошлой осенью незадолго до обыска. Поскольку она не имела для него особой ценности и ему не хотелось лишних неприятностей, он так и не стал доставать ее из ямы. Желая хоть чем-то вознаградить Хуггенбергера за визит, а заодно узнать, что сталось со шкурой, толстоногий фон Кенель снял с ямы тяжелые бревна и выпустил наружу оглушительную вонь. Покопавшись палкой в густой коричневой жиже, он прибег к помощи навозного миксера, но выловить шкуру на поверхность ему так и не удалось. Может, она опустилась на самое дно, а может, даже незаметно растворилась в перебродивших массах коровьего навоза. Хуггенбергер, который давно уже догадался, что пропитанная навозом и прогнившая шкура едва ли поможет ему выиграть пари, печально поглядел в коричневое месиво и, уперев руки в боки, спросил фон Кенеля, не найдется ли у того «Мэри Лонг».

Закурив сигарету, он мысленно вычеркнул запись о своем подвиге из деревенской хроники Таннера и принялся слушать рассказ повеселевшего фон Кенеля о том, как случай привел ему на мушку рысь, как он смог пристрелить ее с такой легкостью, что ему даже с трактора слезать не пришлось.

— Если с овцами будет так же, как прошлым летом, то я знаю одно верное местечко, где можно подкараулить рысь, — сообщил фон Кенель и пригласил Хуггенбергера навестить его летом.

Год назад он долго и напрасно караулил на Меч-флуэ, но рысь задрала его овец так, что он даже не заметил ее. Он наверняка был недостаточно упорным, не дежурил ночи напролет. А вот вместе со старым приятелем, ради того чтобы выиграть пари, он наверняка пойдет и на такое.

Раздавив ногой окурок «Мэри Лонг», Хуггенбергер поблагодарил за приглашение, прекрасно понимая, что не может так долго ждать. Даже недотепа-зеландец сумеет каким-нибудь образом убить рысь до начала лета. Он попрощался с фон Кенелем, который посоветовал ему еще раз подумать о денежном взносе, и стрельнул у него на дорогу вторую «Мэри Лонг». Еще не добравшись до Больтигена, Хуггенбергер свернул на Пфаффенрид и поехал по крутой, местами асфальтированной дороге, уводившей его к дому егеря Карла Шпиттелера.

10

На карте эта дорога, круто забирающая вверх посреди Кандертальской долины, была обозначена как пешая тропа. Юлиус Лен слышал от Геллерта, что недавно ее заасфальтировали. После того как ему четырежды пришлось разворачиваться и ехать в обратном направлении, Лен уловил первые сигналы Тито. Они поступали с противоположного края долины, со стороны озера Эшинзе, от подножия Блюэмлисальпа. У Лена, уже начинавшего бояться, что и сегодня придется вернуться ни с чем, отлегло от сердца. Если Тито был здесь и вчера, то понятно, почему он весь день напрасно искал его. Не зная о недавно заасфальтированной дорожке и поневоле проводя пеленгацию со дна долины, Лен и не мог рассчитывать на успех.

Однако другое задание по-прежнему тяготило душу. Лену поручили проверить следующую информацию: оберландский фермер позвонил на станцию и сообщил Геллерту, что неподалеку от озера Блаузе видел сгорбленную, медленно ступавшую рысь с растрепанной и осыпающейся шерстью. Одним словом, рысь с подозрением на чесотку. Других булавок, помимо булавки Тито, в окрестностях Блаузе не было, но даже больная чесоткой рысь все же могла преодолеть примерно двенадцать километров до Эшинзе в одну ночь.

За завтраком Лен узнал от Штальдера, что это не первая рысь, заболевшая смертельно опасной чесоткой. В одной из своих многочисленных книг Штальдер показал Лену целое собрание фотографий классических симптомов чесотки у рысей — паноптикум ужасных, обезображенных существ. Геллерту, мысленно уже пребывавшему на докладе, который он должен был читать вечером в университете, было неспокойно. Он боялся, что Тито придется пристрелить, чтобы предотвратить распространение чесотки. Штальдер признался, что было бы не так уж и плохо, если б с Тито что-то стряслось. Тогда широкая общественность узнала бы, что рыси — это не только милые зверьки на сайте, но и хищники, которым ежедневно приходится бороться за выживание.

Через полтора часа Юлиус Лен поднялся к озеру Эшинзе, по серебристой поверхности которого плавали льдинки, и пошел в лес, прислушиваясь к сигналам Тито. Когда он в очередной раз повернул, поднимаясь вверх по тропинке, сигналы резко усилились. Лен поднял глаза и, схватившись за бинокль, стал всматриваться в просветы между деревьями. Сначала он увидел лишь тень. Маленькое пятнышко, которое не относилось ни к лесу, ни к скалам, едва двигалось и всего на несколько сантиметров беззвучно выглядывало из тени, отбрасываемой заснеженными скалами, ветками и кустами: Тито.

Расстояние до зверя Лен оценил в шестьдесят — максимум, семьдесят метров. В бинокль ему было прекрасно видно ошейник Тито. Ни морда рыси, ни ее шкура, которую Лен хорошо разглядел, не походили на фотографии в книге Штальдера. Тито повернул голову в направлении Лена и замер. Если не считать чириканья птиц из подлеска, вокруг царила полная тишина. Тито медленно моргнул, словно кивая Лену в знак согласия.

Не выпуская Тито из виду, Лен осторожно снял со спины рюкзак, отстегнул карабин и достал фотоаппарат. Посетители сайта «Про Натуры» первым делом увидят именно эту фотографию. Он взглянул на дисплей, установил бленду, а когда снова поднял глаза, Тито спрятал морду в тень — так, что Лен даже не сразу заметил его. Пока Лен следил в объектив за маленькой, призрачной рысью и ждал, когда Тито снова выглянет на свет — потому что только тогда его можно будет различить на фотографии, — в кармане куртки зазвонил телефон. Лен поспешно выключил его. Подняв глаза, он лишь на мгновение увидел удаляющуюся спину Тито и его хвост с черным кончиком. Рысь скрылась среди скал, подлеска, снега и еловых ветвей. Двигался Тито довольно элегантно, шкура выглядела гладкой и мягкой. Однако Лен не был уверен, что не обнаружил бы признаков чесотки, если б пристальней рассмотрел рысь.

Лен тихо выругался по-французски. Опустил фотоаппарат и стал рассматривать в бинокль тот участок леса, где исчез Тито.

Немного потоптавшись на тропинке, чтобы выбрать более удачную позицию, Лен долго стоял и смотрел в бинокль. Утратив надежду еще раз увидеть Тито, он сфотографировал густую, прерываемую скалами растительность, чтобы показать на сайте, в какой местности сегодня встретился Тито.

В расстроенных чувствах Лен включил телефон, увидел на дисплее номер станции и перезвонил.

Штальдер снял трубку и поинтересовался, как обстоят дела с Тито. Лен рассказал, что совсем недавно отыскал его, и, насколько можно судить, самец выглядит здоровым. О том, что Штальдер не дал ему сделать снимок, Лен предпочел умолчать.

Штальдер обрадовался, сказал, что ему хорошо бы поспешить и еще запеленговать Рену, а потом не позже четырех вернуться в Вайсенбах. Егерь Шпиттелер нашел в начале Иффигтальской долины задранную дичь. Судя по координатам, это жертва Милы. Быть может, последний шанс надеть этой самке новый ошейник. Геллерт помочь не сможет, у него вечером доклад, а до Скафиди он пока не дозвонился, так что был бы рад рассчитывать на него, Лена, во время поимки рыси. Лен сказал, что поторопится.

Проверяя сигналы с помощью антенны, Лену пришлось значительно повысить точность настройки приемника. Он понял, что Тито быстро уносит ноги. Поэтому Лен еще поднялся по тропинке, потом сошел с нее и начал искать то место, где видел рысь. Вскоре он обнаружил на снегу следы и пошел по ним в обратном направлении. Чуть погодя, он увидел впадинку величиной с таз для стирки, а в ней — лежащего Тито. Лен наклонился над примятым снегом, нашел клочки шерсти и почувствовал сильный запах. В нескольких шагах от дневного лежбища он наткнулся на рысий кал — продолговатый, с ворсинками, серо-коричневый и вонючий. Лену припомнилась морозилка, бланк для анализа кала и вся эта развеселая наука. Он отвернулся, прошел несколько шагов, возвратился и упаковал кал в пластиковый мешочек. Пусть он вернется домой без фотографии, зато со свежими испражнениями. Анализы наверняка покажут, здоров ли Тито. Штальдер и Геллерт обрадуются. Лен достал карандаш и поставил на карте точку, обозначающую это место, повторно проверил сигналы — они совсем ослабли — и наконец отправился в те края, где обитала самка Рена.

Спустя три часа Лен отметил на карте четвертую пеленгацию Рены и приготовился идти в Сьерн-Пика — долину близ Ружмона, где согласно этим первоначальным пеленгациям должна была находиться рысь. Припарковавшись на краю узкой покатой дороги, он повесил на шею приемник, закинул за плечи рюкзак и отправился в путь. Не успел он пройти нескольких шагов, как послышался шум мотора, Лен обернулся — позади него на мотороллере ехал сухопарый старик с наполовину заросшим седой бородой лицом. На удивление криво и как-то по-женски оседлал он своего стального коня, едва справлявшегося с крутыми подъемами. На нем была серая войлочная шляпа, старомодный пиджачок, а под мышкой — палка.

Лен отошел к краю дороги, чтобы пропустить старика, но, когда увидел, что бородач выруливает прямо на него, остановился. Не сводя с Лена глаз, старик заглушил мотор и оперся на палку.

— Рёлли, — буркнул он, — Ханс Рёлли.

Протянул Лену подрагивающую руку.

— Есть почта для меня?

Старческий голос звучал тихо и утомленно, слова едва слетали с его уст. В глубоких глазницах гнездились крохотные глазки. Лен ожидал французского «бонжура» и краткой беседы, поскольку для длинной ему не хватало языковых навыков. За эти недели он выучил только несколько бранных словечек, «lynx» и «chamois».[12]

— Рад познакомиться, — несколько раздраженно ответил Лен и пожал руку, не называя своего имени. Он не с почты, просто ездит на желтом автомобиле. Старик прикусил язык. Лен заметил, как тщательно он рассматривает антенну в его руках. На Лена уставилась пара стеклянно-прозрачных глаз. В эту секунду могло произойти что угодно.

— Красиво здесь наверху, не правда ли?

— Да, — откликнулся Лен, не зная, понял ли старик, что перед ним не почтальон.

— Приятно видеть молодых людей, которые ценят нашу природу.

Ханс Рёлли снял шляпу и разгладил слежавшиеся под ней, сильные и седые как лунь кудри, снова надел головной убор, ткнул палкой сначала в долину, потом в крестьянский дом.

— Вот здесь я живу, в первом доме отсюда.

До этого Лен не замечал крестьянского двора. Это был единственный дом в непосредственной близости, в одной или двух минутах ходьбы. Располагался он в ложбинке склона и был окружен мощными соснами.

— Там я вырос, там меня родили шестьдесят семь лет назад, у тех сосен я играл, у их корней, посреди этого редкостного смешения корней и камней, на которое вам непременно стоит взглянуть, играл и находил расщелины, уводившие глубже, чем вы можете себе представить. Надо бы там как-нибудь побурить. Геологам, конечно, многое удалось в этом веке — респект, респект, — но все же еще есть, над чем поработать.

Лен непонимающе воззрился на старика.

Ханс Рёлли откашлялся.

— Если повнимательнее присмотреться к скалам, то увидишь, что складчатость Альп объяснена лишь отчасти. В геологии — как в жизни. Сначала ставят вопросы. Сначала вопросы, потом ответы. Мне понадобилось много времени, чтобы осознать это, вот я и делюсь опытом с молодыми. А что они воспримут из моих советов, мне все равно, я не могу заботиться обо всем на свете, с меня довольно. Я, еще когда в Финляндии работал, понял: всё, потух огонек. И с горными прогулками тоже — я же двадцать лет людей в горы водил, — думал: вот теперь уже пора на покой, но время еще не пришло. Да, в горах я кое-чему научился. В Финляндии, и в Англии тоже. Там я работал в машинной промышленности, но это было давным-давно.

Он приостановился. Лен посмотрел вниз, потом на противоположную гряду гор, словно на них была написана биография этого человека, и снова взглянул на старика.

— Вы, наверное, домой идете? — спросил Лен.

Рёлли кивнул и согласился пройтись с Леном, пока, дойдя до развилки, тот не станет подниматься выше по склону.

Наверно, Лен будет над ним смеяться, заговорил старик, неторопливо подталкивая мотоцикл в гору, но для него Пэ д’Эно по-прежнему остается прекраснейшим местом на свете. Сегодня молодежь мечтает о море. Он тоже однажды съездил, вместе с сыном. Ужасно. Море. Ничего более скучного он за всю свою жизнь не видывал. Одна волна, другая, потом еще одна. И солоноватый воздух. Нет. Здесь в Оберланде каждые полчаса новая погода, новые виды.

Лен стоял напротив старика и по-прежнему испытывал некоторое раздражение. Ему хотелось узнать, как этот человек относится к рысям. Но надо было торопиться. Рена не станет ждать его на дневном лежбище, и Штальдера он тоже не хотел подвести.

— У меня не так много времени, мне надо… — начал было Лен.

Об этом он может и не говорить, перебил старик. У молодых всегда мало времени. Пусть лучите скажет, где скрывается рысь.

Ушлый пройдоха, подумал Лен.

— Еще не знаю пока, — ответил он. — Поэтому-то у меня и нет времени.

— Ага, понятно, — смекнул Рёлли и, толкнув мотоцикл вперед обеими руками, на кончиках которых виднелись старчески-желтые ногти, вперился в Лена взглядом и продолжал травить истории. Что-то из его слов терялось в бороде или замирало на губах, что-то Лен отлично улавливал. Например, историю Томбы, домашней кошки-скалолазки, жившей некогда у отеля «Шваренбах» на высоте 2060 метров над уровнем моря и неоднократно поднимавшейся с ним и его товарищами по связке на Риндерхорн и Бальмхорн, два добрых трехтысячника, пока в январе 1993 года она не умерла от кошачьей лейкемии.

— Кошки живут своей, особенной жизнью. Они неуступчивы, неподвластны и свободны. С рысями дело наверняка обстоит точно так же. Хотя лейкемии у них, наверно, не бывает, — предположил Рёлли.

— Не знаю.

Лен озадаченно подумал о медицинской библиотеке Штальдера.

Во всяком случае, на него рысь производит неизгладимое впечатление, продолжил Рёлли и рассказал, что регулярно наведывается на сайт «Про Натуры», чтобы посмотреть, где обретается Тито. В прошлом году сын установил ему Интернет. Сын живет в Австралии, уехал туда плотником, а теперь сделался известным архитектором, проектирует и продает готовые дома, которые выглядят несколько странновато: без подвала, без чердака и с круглой крышей. Но в австралийских зарослях это то, что надо, он продает один за другим и с помощью Интернета присылает ему фотографии со строек и семейных торжеств. Вот почему уже два-три месяца старик регулярно наблюдает за перемещениями Тито. Уж не Тито ли случайно пеленгует Лен?

— Нет, это самка, ее зовут Рена, — преодолев сомнения, поделился Лен. — Если вы так интересуетесь, вам наверняка будет любопытно взглянуть на буклет «Про Натуры», — добавил Лен, пожалев о том, что оставил книжечки в машине.

— «Про Натуры»? — вздыбив брови, переспросил старик. — У меня есть все буклеты «Про Натуры», в том числе и о рысях.

Он выправил вильнувший было мотоцикл и перевел взгляд на двор.

— А далеко ваша рысь?

Лен сказал, что не знает точно, где находится рысь, и объяснил, что ему необязательно подходить к зверю, чтобы определить его местоположение.

Они подошли к развилке, от которой одна дорога уводила на двор, а другая поднималась к лесу. И остановились.

— Если рысь неподалеку от моего дома, возьмите меня с собой, — попросил Рёлли. — Хочется взглянуть на нее хоть одним глазком.

Увидеть рысь воочию удается очень редко, ответил Лен, но если что, он даст ему знать.

Ханс Рёлли поблагодарил, пожелал удачи в поисках, надел шляпу, включил первую передачу, хотя ехать ему оставалось всего несколько метров, зажал трость под мышкой и, небрежно махнув рукой на прощанье, медленно тронулся на свой двор.

Спустя три четверти часа Юлиус Лен обнаружил, что Рена действительно находится в лесу над домом Ханса Рёлли. Сигнал был непрерывным. Трехточечная пеленгация удалась без каких-либо проблем. Тем самым удалось локализовать рысь с точностью до гектара. Лену очень хотелось взглянуть на самку и, прежде всего, на двух детенышей, которым было по десять месяцев, то есть еще не хватало двух месяцев, чтобы охотиться самим. Местность была вполне проходимой, поэтому он с большой долей вероятности увидел бы рысье семейство. Однако из-за множества небольших холмов было трудно определить точное расстояние, а ему не хотелось пугать рысей своим внезапным появлением. Пометив на карте координаты, Лен двинулся в обратный путь. Проходя мимо двора Рёлли, Лен удивился, насколько близко Рена рискнула подобраться к этому жилищу. Впрочем, у него не возникло и мысли рассказать старому чудаковатому болтуну, где находится кормящая самка. Старик лишь задержит его своими россказнями. Искоса глянув на крестьянский дом, у порога которого стоял мотоцикл, Лен двинулся дальше.

11

Ник Штальдер запеленговал Зико неподалеку от Шафхарниша, сразу за Больтигеном. Двадцатисемикилограммовый самец, самый упитанный из всех пеленгуемых, держался не возле задранной жертвы и не возле Сабы. Самка, похоже, пока не интересовала его.

После безукоризненной трехточечной пеленгации Штальдер вернулся на станцию, переместил булавку Зико немного западнее, положил в машину ловушки, сеть и ошейники разных размеров, приготовил духовую трубку и шприцы со снотворным.

Егерь Беннингер, уже помогавший несколько раз ловить рысей, во время телефонного разговора объявил, что тоже непременно хочет приехать, даже несмотря на то что косуля лежит на территории Шпиттелера. Впрочем, обещать он ничего не может, поскольку ему сообщили, что у Блаузе обитает чесоточная рысь, которую хорошо бы пристрелить еще сегодня.

Штальдер сказал, что рад сообщению о чесоточной рыси и надеется, Беннингер позже присоединится к нему. До Улиано Скафиди, который пеленговал Кору и, вероятно, оказался в Аблендшене вне зоны доступа, Штальдеру по-прежнему не удавалось дозвониться. А рисковать и ловить рысь с одним Леном он не хотел.

Скрепя сердце, Штальдер набрал номер бюро на бернской Хиршенграбен. Трубку сняла Марианна Хильтбруннер. Штальдер осведомился о Пауле, который выбирался-таки в Оберланд несколько раз в году — прежде всего, для ловли рысей и маркировки детенышей. Пауль Хильтбруннер напомнил Штальдеру, что по-прежнему сердит на него за то, что он, не посоветовавшись, выступил с заявлением в СМИ. Но сказал, что готов тут же сесть в машину и попросил уточнить координаты встречи.

Лену было приятно, что Штальдер с одобрением принял привезенный им на станцию рысий кал и обещал проанализировать его при первой возможности.

Геллерт попрощался и с докладом под мышкой отправился на поезд. Штальдер, прежде чем они вместе с Леном отправились в Ленк с полным багажником оборудования, оставил Скафиди записку, чтобы тот знал, где они находятся.

Когда они приехали на условленное место, Пауль Хильтбруннер был уже там. Далеко не в самом лучшем настроении.

На обрывистом склоне Оберлаубхорна их ожидала густая растительность. Верхнюю часть Иффигтальского водопада и Берентритта — мощной скалы, возвышающейся над водопадом — еще золотили лучи вечернего солнца. Лена потрясло, насколько быстро Штальдеру удалось обнаружить лежавшую за выкорчеванным пнем мертвую косулю. У него наверняка выработалось острое чутье. Снег здесь еще не весь стаял, и заметны были следы волочения. Подойдя к косуле, мужчины принялись устанавливать ловушки. Пока Штальдер вворачивал в землю первое винтовое крепление, Хильтбруннер не спускал с него глаз.

— Слишком близко от косули, — прокомментировал он.

Штальдера так и подмывало спросить у Хильтбруннера, когда тот в последний раз ловил рысей.

— Не слишком, — отозвался он. — Чем ближе к косуле, тем лучше.

Хильтбруннер пронаблюдал, как Штальдер уверенно докрутил крепление, и сам принялся вворачивать винт в землю. Чуть дальше от косули.

Когда Лен, словно по указанию Штальдера, подошел к косуле с тремя ловушками в руках, Хильтбруннер запротестовал.

— Нам нужно четыре, — сказал он.

— Лучше три, — ответил Штальдер. — Если ее действительно Мила задрала, то мы имеем дело с рысью, которая знает, что такое ловушки. И может их заметить. Ловушки должны совершенно слиться с землей и стоять вплотную к косуле. Из-за этого и еще из-за выкорчеванного пня нельзя ставить больше трех.

— Ну и ну, — возмутился Хильтбруннер. — Ты не упускаешь возможности огрызнуться.

— Просто делаю свое дело, как можно лучше.

Штальдер взял из рук Лена первую ловушку, наклонился, приложил ее к земле, расчистил снег и выровнял землю.

— Значит, лучите, если в газетах со стороны проекта будет два разных мнения насчет одного происшествия?

Штальдер поднялся, стряхнул с рук снег и грязь.

— Чего ты от меня хочешь? Журналист позвонил, я ответил на некоторые вопросы. Может, мне консультироваться с тобой перед каждым публичным чихом? Устраивать телефонные конференции всякий раз, когда говорю о рысях? Если я что-то не то сказал, то вся ответственность на мне. Все прочтут, что это мнение Ника Штальдера. А если тебя раздражает, что в других статьях будут цитировать Штальдера, а не Хильтбруннера, то нам не о чем разговаривать.

— Мы еще посмотрим, о чем нам придется разговаривать. А я-то собирался замолвить о тебе в Копенгагене доброе словечко. Но теперь еще сто раз подумаю.

— Очень мило с твоей стороны, Пауль. Но я как-нибудь и сам справлюсь, — отозвался Штальдер, забрал у безмолвно застывшего между ними Лена вторую ловушку и установил ее рядом с косулей.

Остаток работы они проделали молча. Намотали проволоки вокруг ловушек и, скрупулезно замаскировав их ветками и снегом, включили маленький прибор, сигнализирующий защелкиванье.

Спустя полчаса они сидели в двухстах метрах от ловушек и пятидесяти метрах от лесной опушки на деревянной изгороди у сенного сарая и ждали. Ждали ночи, ждали Милы.

Чуть позже восьми показался автомобиль с рысьими следами на капоте. Егерь Конрад Беннингер по собственному почину забрал в Вайсенбахе и доставил сюда Скафиди. Приземистый бородатый Беннингер тепло со всеми поздоровался, и вероятно не один только Штальдер обрадовался его появлению. Так или иначе, прохладная атмосфера улетучилась в два счета. Беннингер подробно рассказал об изуродованной чесоткой и только что пристреленной лисе. В ответ Штальдер поведал о телефонном звонке некоего оберландца, который, судя по всему, принял чесоточную лису за рысь. Наконец, преодолевший дурное настроение Хильтбруннер предложил всем горячего кофе из своего термоса.

Маленький прибор хранил молчание. Не было слышно ничего, кроме шума Иффигтальского водопада. Легкий ветерок то и дело доносил из сарая запах сена.

Лен позволил себе взять в дорогу кусочек сыра, изготовленного Скафиди. Тот удивился, сказал, что сам собирался взять сыру да забыл, и обрадовался комментариям и вопросам Беннингера и Хильтбруннера. Беннингеру, к тому же, хотелось знать, как обстоят дела с нареченной им Меной и где она сейчас обитает. Штальдер рассказал о пеленгованиях Мены у Гштада и в Турбахтальской долине, потом о странствиях Тито, о Балу, Блуждающем Яичке, и посетовал Беннингеру на Шпиттелера. Всякий раз, наталкиваясь на задранную косулю или серну, Шпиттелер выходит из себя. Любой его звонок с рассказом о новой жертве сводится к потоку упреков.

Он тоже не знает, с какой цепи сорвался Шпиттелер, сказал Беннингер. Шпиттелер, конечно же, тоже учился на егеря, поэтому ему полагается знать об устанавливающемся десятилетиями балансе между хищниками и жертвами, только вот вопрос: что отложилось у него в памяти. С тех пор как он, Беннингер, украсил свою машину отпечатками рысьих лап, Шпиттелер избегает встреч. Остается лишь радоваться, что он до сих пор здоровается.

После кофе Хильтбруннер стал разговорчивей и поинтересовался у Беннингера, кто, на его взгляд, мог прислать в Берн отрубленные лапы. До Беннингера дошел слух, что в какой-то пивной показывали снимки убитой рыси. Но имена и места не уточнялись. Он лишь надеется, что в этом году рыси задерут меньше овец, чтобы овцеводы и охотники снова утихомирились.

Хильтбруннер упомянул о новой концепции «Рысь-Швейцария» и выразил надежду, что составители документа учтут пожелания «Про Натуры» и проекта и наконец дадут кантонам право самостоятельно регулировать отстрел.

Лен ждал, что Штальдер станет возражать Хильтбруннеру. Он знал, что Штальдер против того, чтобы каждый кантон мог решать, когда отстреливать рысей. Но Штальдер промолчал, поднялся, повесил приемник на плечо и на несколько шагов отошел от сарая в темноту ночи. Сидящим было прекрасно слышно, что он поймал сигналы. Лен этому даже не обрадовался. Больше всего ему сейчас хотелось заснуть на сеновале.

Штальдер и Хильтбруннер тут же принялись уточнять местоположение Милы. И хотя они не всегда соглашались в том, куда движется самка, было ясно, что она находится рядом с ловушками. Спустя несколько минут Лен, Скафиди, Беннингер с сетью, Штальдер с духовой трубкой и шприцем, Хильтбруннер с антенной и приемником стояли у сарая в полной готовности. И ждали. Но маленький коробок, который должен был зафиксировать защелкиванье ловушки, молчал. Через полчаса сигналы Милы ослабли.

— Она уходит, — сообщил Хильтбруннер, опуская антенну.

— Почуяла, что пахнет жареным, — предположил Беннингер.

— Жаль, — отозвался Штальдер.

Мужчины разбрелись, поделили сарай и залезли в спальные мешки. Скафиди, Лен и Беннингер уже видели сны, когда Хильтбруннер принялся так храпеть, что мешал уснуть Штальдеру. Штальдер же этой ночью напрасно надеялся огорошить всех внезапным пробуждением, когда Мила попадется в ловушку.

На следующую ночь была предпринята еще одна попытка поймать рысь. На этот раз без Беннингера и Хильтбруннера, зато с Геллертом. Штальдер, решивший хотя бы заснять Милу, если не удастся поймать ее, прихватил с собой инфракрасную камеру.

Укрепив ее на соседних ветках, он направил объектив на мертвую косулю и включил запись, которая могла продолжаться восемь часов.

Геллерт только-только начал готовить на примусе суп, надеясь согреть им себя и остальных, когда прибежавший с опушки Штальдер сообщил, что уловил сигналы Милы.

— Еще одну ночь Мила голодать не станет.

— От Милы всякого можно ожидать, — возразил Лен, вспомнив, как тогда, посреди снежной круговерти, Мила приблизилась к нему и незримо исчезла.

— Если она попадет в ловушку, то случится это с минуты на минуту. Еще раз задумываться на полчаса она не будет, — добавил Геллерт.

Тем не менее, потушив на примусе огонь, он преспокойно начал есть суп.

— Не изволите ли подождать, пока я поем, — проворчал Скафиди.

Это было в десять часов. Когда в одиннадцать сигнал Милы ослаб, Штальдер объявил, что отправляется домой. Завтра утром ему предстоит делать доклад в цвайзимменской школе, а он уже двое суток глаз не смыкал и не верит, что Милу удастся поймать этой ночью. Собрав остальные вещи, он положил трубку и шприц на стол и уехал.

Геллерт и не пытался его остановить. Чтобы развеять усталость, он налил всем по чашке кофе.

Ночью так ничего и не случилось. Когда на следующее утро Геллерт, Лен и Скафиди вылезли из спальных мешков и отправились к ловушкам, то увидели следы Милы. Следы четко огибали ловушки. Косуля не досчитывалась теперь не только задних ног, как два дня назад, но спины и частично живота. Миле удалось полакомиться ею, не попавшись в ловушки.

На извлеченной из инфракрасной камеры записи, которую зоологи пришли посмотреть в гостиную Цуллигеров, было прекрасно видно, как Мила осторожно крадется сантиметр за сантиметром — как она ставит правую лапу у края ловушки и осторожно ощупывает землю другой, чтобы почувствовать, где начинается металл, а потом долго и жадно ест в этом неудобном изогнутом положении.

— А вы сидели в двухстах метрах от нее и отмораживали себе задницы, — хохотал Ханс Цуллигер, не вынимая изо рта зубочистки.

— О ней лучше забыть, — покачал головой Штальдер, наблюдая за насыщающейся Милой. — Ее нам больше не поймать. Она теперь ученая. Если повезет, ее ошейник проработает еще месяца три.

— А с чего это вы вдруг поставили три ловушки, а не четыре? — поинтересовался Геллерт.

— Мы не смогли бы поставить четыре так близко к косуле, тогда бы ей было еще удобней есть, не попадая в них, — проговорил Штальдер так, будто объяснял некий закон физики. — Зато теперь нам известно, что и в Восточные Альпы мы Милу тоже не возьмем.

— А может, у западни она так осторожничать не станет, — набравшись оптимизма, предположил Геллерт.

— Сначала вам придется убедить восточных швейцарцев, что они хотят ее там видеть, — вмешался Цуллигер. — Если министерство будет продолжать делать вид, что кантонов не существует, то лучше сразу везите рысей еще восточнее — обратно в Карпаты.

— В политику мы не вмешиваемся, — отрезал Геллерт.

— Но мы поставляем данные, на которые опираются политики, — возразил Штальдер. — Если в кантональных парламентах Восточной Швейцарии меньше дуболомов, чем здесь, в Оберланде, то они примут рысей и без разрешения самостоятельного отстрела.

— Я бы на это рассчитывал. Дуболомы есть везде, — вставил Цуллигер.

— Знаю, — задумчиво произнес Штальдер. — Вероятно, в данном случае речь идет об эволюционно-историческом хите оберландского экспорта. Одном из величайших, с генетической точки зрения, предаторов.

Пусть он повторит то же самое по-человечески, сказал Цуллигер. Штальдер удовлетворенно кивнул и попрощался. Он отвезет кал Тито на анализ в Берн, а на обратном пути проверит, обитает ли еще Зико в окрестностях Шафхарниша. Тут Штальдер ушел из гостиной, где другие продолжали смотреть, как Мила, вытянув морду, поглощает косулю.

Как он и думал, никаких заболеваний у Тито бернские ветеринары не обнаружили.

Прояснив это обстоятельство, Штальдер отправился пеленговать Зико. Определить местонахождение этого самца было непросто. Он ушел с Шафхарниша и отправился к Штокенским озерам, забравшись так далеко на запад, что Штальдер начал предполагать, будто его оттуда вытеснили. Это было не совсем обычно. Некий самец без ошейника явно заявил свои права на территорию Зико.

После трехточечной пеленгации Штальдеру захотелось как следует воспользоваться высотой, раз уж он на нее забрался. Чуть позже он стоял на выступе скалы и тщательно проверял все частоты рысей зимментальской долины. Ему удалось услышать двух. Учитывая расстояние, отделявшее его от них, Штальдер очень удивился, насколько четкими были сигналы Юли и Телля. Рыси наверняка находились на южном склоне Низена. Еще раз проверив сигналы Зико, чтобы подтвердить трехточечную пеленгацию с дополнительного угла, Штальдер приступил к спуску.

12

По прошествии трех дней, отправившись снова пеленговать Рену, Лен был сильно удивлен. Приехав на машине в ту часть территории самки, где три дня назад отыскал ее, он с удивлением уловил сигналы из другого участка леса, в котором Рена была прежде.

Припарковав свою кукурузно-желтую машину на том же месте, что и три дня назад, Лен уверенным шагом миновал дом Ханса Рёлли, увидел прислоненный к стене мотоцикл и вспомнил историю Томбы, домашней кошки-альпинистки. Дойдя до того места, где три дня назад повернул обратно, Лен продолжил идти в том же направлении. Сигналы поступали очень сильные.

Лен замедлил шаг. Хотя в этом лесу и не было растительного покрова, почва была рыхлой. То тут, то там виднелись заросли. Лен приближался к зоне, координаты которой вычислил три дня назад с помощью трехточечной пеленгации.

Не пройдя и пятидесяти метров, Лен остановился. На подтаявшем снегу он различил следы: лисьи следы. Геллерт научил его читать следы и разбираться в них. Эти явно были свежими. Он пошел по ним в том же направлении, откуда поступали сигналы. Лисьи следы раздражали его. Сосредоточиваясь на сигналах, он в любой момент готовился увидеть Рену. Удивляло и то, что следы лисы не петляли, как обычно, а шли ровно и целенаправленно. Пробравшись сквозь заросли и осматриваясь в поисках лисьих следов, он вдруг увидел Рену — разодранный, окровавленный и большей частью съеденный труп.

Крепкое ругательство застряло у Лена в горле. Он не мог отвести глаз от Рены. Ее морда осталась нетронутой, между двумя похожими на антенны кисточками блестела шерсть, пасть была слегка приоткрыта, остекленелый взгляд направлен на Лена, верхние кости позвоночника и грудной клетки объедены — только кровь, кости и ошейник, а вокруг — окровавленный снег, замерзшие внутренности, ошметки мяса, кости, шерсть и лисьи следы.

Лен подошел ближе, осмотрел Рену и оглянулся вокруг. Поблизости не было ни одной скалы, с которой она могла бы упасть.

Он принялся искать следы человека. Хотя если Рена лежала здесь и три дня назад, то найти что-нибудь на почти стаявшем снегу не представлялось возможным. Лен прикинул, откуда можно было бы подстрелить рысь. Местность заоткрытая, но можно было выстрелить и с расстояния. Он наклонился, приподнял голову Рены, погладил ее по лбу, не без отвращения, осмотрел еще не съеденные лисами передние и задние лапы. Разглядеть пулевое ранение было бы невозможно — слишком мало осталось плоти.

Лен поднялся. Вспомнил о рысятах, бегавших вместе с Реной. Они могли быть еще живы. Достав мобильный, он собирался позвонить Геллерту или Штальдеру и спросить, что делать дальше. Но телефон не работал. Взглянув на экран, Лен прочел: «Вне сети».

Стараясь сохранять спокойствие, он сориентировался по карте. Тем не менее, поиски малышей получились нервными и бессистемными. Лен наматывал круги, все время возвращаясь к Рене, чтобы не потерять ориентира. Искал до тех пор, пока различал на снегу собственные следы. Наконец, в сумерках снова вернулся к Рене — без детенышей и без какого-либо свидетельства того, что они живы.

Придя в отча яние от безуспешных поисков и всматриваясь в мертвую Рену, Лен изменил свое первоначальное решение и взял самку с собой. После того что учинили с рысью лисы, ни о какой сохранности следов не могло быть и речи. Медленно и осторожно Лен поднял холодный, окаменевший труп и вложил его в пластиковый мешок. Голова и передние лапы торчали наружу.

Он поспешил обратно по собственным следам. То и дело посматривая на морду рыси, выглядывавшую из мешка рядом у самой его руки. Вспомнил о Хансе Рёлли. О том, как ему хотелось взглянуть на рысь хоть одним глазком.

Спустя полчаса Лен, удивляясь и досадуя на собственную смелость, стоял на пороге дома Рёлли и стучал в дверь. Складывалось такое впечатление, будто тяжелая дверь не пропускает стук внутрь. Он нервничал, чувствовал, как бьется сердце, подумывал развернуться и предоставить эту возможность другим: Штальдеру или Хильтбруннеру. Уже разворачиваясь, Лен увидел, как приоткрылась маленькая щелочка. Он ждал всего, чего угодно — даже дула винтовки. Из темного коридора показалась сгорбленная старушка одних лет с Рёлли. Сдержанно, но приветливо поздоровалась.

— Я ищу Ханса Рёлли, — выдавил из себя Лен, стараясь не обнаружить своего волнения.

Он в гостиной, она позовет его, ответила старушка, явно не заметившая, что торчало из пластикового мешка.

— А, неутомимый рысевед, — воскликнул Ханс Рёлли, еще не дойдя до Лена со своей палочкой. — Рад, что вы зашли, — добавил он, опершись на палку. — Сегодня у вас чуть больше времени?

Тут его взгляд упал на мертвую рысь, и он осекся.

— Да, сегодня побольше, — ответил Лен и, наблюдая за реакцией Рёлли, поднял мешок с рысью.

— Но она же мертва! — Ханс Рёлли выставил в направлении рыси подрагивавший указательный палец. — Вы пришли ко мне с мертвой рысью? Где вы ее нашли?

— Я думал, может, это вы мне поможете прояснить, почему она мертва?

— Вы хотите сказать…

— Я нашел эту рысь в лесу, прямо над вашим домом.

— Здесь, в Шохлисвальдском лесу? — Ханс Рёлли кивнул и указал рукой в сторону леса, потом призадумался и почесал старчески-желтыми ногтями в покрытом седыми волосами затылке.

— Понятия не имею, как он называется, — ответил Лен. — Но рысь пролежала там дня три-четыре. Вы не замечали ничего подозрительного?

— Подозрительного? Вы хотите сказать, что ее подстрелили?

— Есть повод предполагать, что именно так оно и было.

— Что же я мог увидеть подозрительного?

— Это я вас спрашиваю.

— Три-четыре дня… — пробормотал бородач. — Подождите-ка минутку.

Поставив палку несколько иначе, Ханс Рёлли наклонился вперед и уперся взглядом в землю. Потом проговорил, словно обращаясь к себе самому:

— Я даже не помню, что было три-четыре…

— Может, ваша жена или еще кто на дворе видел хоть что-нибудь, — не сдавался Лен.

— Моя жена выходит на улицу, только чтобы в огороде копаться. У нее больная спина. А больше здесь никого и нет. Сын-то мой в Австралии, я вам уже рассказывал? Поехал туда простым плотником, а работает…

— Рассказывали. Но может, ваша жена все-таки что-нибудь видела?

— Если вы так настаиваете, я позову ее. — Ханс Рёлли повернулся, опираясь на палку, в темный коридор и позвал жену.

— В чем дело? — спросила та.

— В рыси, — ответил Ханс. — Ты не замечала в последние дни в Шохлисвальдском лесу чего-то странного? Вот этот юный рысевед — я недавно познакомился с ним — только что нашел рысь и думает, что ее подстрелили.

Старик еще не успел договорить, как жена уже стояла на пороге рядом с ним и, зажав рот рукой, с ужасом смотрела на пластиковый мешок. Уточнила, где была найдена рысь. Лен описал маршрут. Старушка, судя по всему, пыталась представить себе место и, едва отняв руку ото рта, сказала, что ничего не замечала.

— В лес можно попасть только этой дорогой. — Лен испытующе смотрел на обоих стариков. — Значит, нельзя не проехать мимо вашего двора.

— Это да… — Ханс Рёлли смотрел почти исподлобья.

— Но мы же не отслеживаем каждый автомобиль, — возразила жена.

— Нет, каждый не отслеживаем, — глухо повторил Ханс.

На мгновение потеряв нить и не зная, что говорить или делать, Лен пришел в некоторое оцепенение, потом наконец извинился за беспокойство, сказал, что отвезет рысь в ветеринарный госпиталь, где установят причину смерти, и распрощался.

Между тем стемнело. Лен положил останки Рены за сиденья. Не знал, стоит ли ему действительно ехать в госпиталь. Он сказал это просто так, хотя куда-то ее точно надо было отвезти. Как только появилась связь, он позвонил на станцию и описал Геллерту все, что произошло. Ему сказали везти труп в Вайсенбах, возможно, еще сегодня удастся доставить Рену в Берн.

Небольшой салон машины вскоре весь пропах мертвечиной. «Панду» повысили до катафалка. Лен не знал, что думать. Вполне возможно, повторное искоренение рысей в Альпах было лишь вопросом времени. Тогда Хильтбруннеры, Штальдер и Геллерт могли написать еще тысячи научных статей о том, что сегодня больше леса, чем сто лет назад, и поэтому больше места для расселения рысей, что в семидесятые годы существовали проблемы с ограничением популяции косуль — все это не могло остановить охотничью дробь.

По пути на станцию он снова проехал мимо трех тысяч косуль и серн, которые неотвязчиво вставали вдоль дороги, с тех пор как он узнал о них. Из-за них утрата одной рыси, которую он вез в багажнике, казалась не такой значительной.

На следующее утро будильники рано подняли на ноги всю станцию. Наспех позавтракав, Ник Штальдер собрал в рюкзак все медикаменты, необходимые для усыпления и ускоренного пробуждения рысят, а Беньямин Геллерт приготовил две маленькие сетки для ловли. Вот-вот должен был появиться Пауль Хильтбруннер. Юлиус Лен стоял в углу, глядел не выспавшимися глазами на карты и жевал бутерброд.

Штальдер подошел, отыскал булавку, обозначавшую Рену, посмотрел, что находится поблизости, и выдернул ее.

Пауль Хильтбруннер привез новости из Патологоанатомического института. Проведены еще не все исследования. Определили ушиб спины, который, однако, не мог стать причиной смерти. Судя по всему, Рена отравилась крысиным ядом.

— Крысиным ядом? — удивленно переспросил Штальдер. Стоявший в кухне Геллерт обернулся к Хильтбруннеру.

— Да, крысиным ядом, — подтвердил тот. Во всяком случае, в желудке нашли следы вещества, которое сегодня добавляют лишь в тартановые покрытия или для подновления изоляционных материалов, но два десятка лет назад использовали в бумажной промышленности и при производстве некоторых крысиных ядов.

Штальдер допытывался названия крысиного яда.

Хильтбруннер сказал, что точного наименования никто не называл.

Спустя почти час Штальдер, Хильтбруннер, Геллерт и Лен отправились по следам, оставленным Леном в заснеженном лесу над домом Ханса Рёлли. Неся на плечах рюкзак с медикаментами, первым шел Штальдер. За ним поспешал Хильтбруннер, у которого с собой не было ничего, кроме карты и нескольких резиновых перчаток, а за Хильтбруннером, с двумя сетями на плечах — Геллерт и Лен. Никто особенно не надеялся найти детенышей живыми. Мужчины шагали по петляющим среди леса следам. Штальдер задавал темп.

— Чего можно ожидать от этого Рёлли? — поинтересовался Хильтбруннер.

— Не знаю, — отозвался Лен, не слишком уютно чувствовавший себя в новой роли. Ему казалось, он может создать у остальных неправильное представление, но он таки рассказал все, что знал о Рёлли. Выставил его старым хрычом, каким и считал. Хильтбруннер отказывался верить, что старик без труда управляется с Интернетом.

Штальдер считал бессмысленными всякие спекуляции, пока не прояснятся причины и обстоятельства смерти.

Геллерт, похоже, отчаялся.

— Вечно мы на шаг позади. Охотники отстреливают по лесам свои патроны, а мы бегаем по пятам и считаем убитых. Если этим летом снова задерут столько же овец, то прикончат еще больше рысей, и некого нам будет переселять в Восточные Альпы.

— Хочешь посадить всех рысей за парту и научить не есть крысиный яд и не охотиться на овечек? — не оборачиваясь, спросил Штальдер. — Дело не в рысях, а в овцеводах.

— В овцеводах и в государстве, — уточнил Хильтбруннер. — Если государство предоставит кантонам право на отстрел, люди снова начнут ему доверять. Я надеюсь на новую концепцию «Рысь-Швейцария».

— Ты это серьезно? — спросил Штальдер, обернувшись, чтобы заглянуть Хильтбруннеру в глаза. — Ты все еще думаешь, что право на отстрел должно быть у кантонов? Федерализм, значит?

— Кантоны нужно подключать, особенно из-за будущих переселений.

Штальдер снова повернулся вперед и, шагая по следам Лена, заерничал:

— Тогда давайте и науки по кантонам разобьем и при въезде в каждый кантон будем собирать дорожные пошлины. Пусть у каждого кантона снова будут свои монеты. И свой проект по рысям. Ты будешь возглавлять бернский, Геллерт — фрибурский, а я осяду в Во.

— Твоя критика совершенно неуместна, — проворчал Хильтбруннер. — Надо прийти к компромиссу.

— Решение о том, когда пристрелить нанесшую ущерб рысь — не тема для компромиссов, — возразил Штальдер, развернулся и остался стоять, загораживая Хильтбруннеру дорогу.

— В нашем случае идти на компромиссы, значит, попустительствовать произволу, — продолжил Штальдер. — Тогда во Фрибуре, где кое-какие правительственные советники лоббируют интересы охотников, рыси достаточно будет всего лишь приблизиться к овечьему стаду, чтобы получить пулю в лоб. На компромиссы должны идти овцеводы, а не ученые. Если государство отдаст кантонам право на отстрел, мы окажемся заложниками исторически сложившихся структур, безразличных и к животным, которых мы исследуем, и к науке.

Хильтбруннер разглядывал стоящего перед ним Штальдера. Геллерт и Лен с сетями на плечах уперлись в Хильтбруннера.

— Исторически сложившиеся структуры, — передразнил Хильтбруннер. — Ты, наверно, забыл, что в проекте работаешь не только как ученый, но и как человек, которому приходится иметь дело с другими людьми. Нравится тебе это или нет, но тем, кто живет здесь в Альпах до чертиков важна их принадлежность к кантону Попробуй назвать какого-нибудь фрибуржца бернцем, и ты поймешь, что я имею в виду.

— Скоро уже лисьи следы начнутся, — попробовал сменить тему Лен. Но Штальдеру и Хильтбруннеру надо было договорить.

— Может, в последние тридцать лет кантоны и были неким якорем самоидентификации, — продолжил Штальдер. — И еще лет тридцать будут ими оставаться. Традиционные ценности постепенно уходят, горцы становятся горожанами. Сходи в цвайзимменскую школу, и ты поймешь, о чем я. Если мы хотим заниматься проектом научно, то решение, когда отстреливать нанесшую ущерб рысь, нельзя передавать кантонам и местным, оппортунистским и продажным политикам, чье мнение зависит от мнения окружающих их людей. Для рыси — это все еще вопрос жизни и смерти.

— И ты не хочешь решить его в пользу жизни. Пока государство, не предоставляя кантонам прав на отстрел, дает понять, что не доверяет им, люди здесь будут злиться все больше и больше.

— Те, кто готов отстреливать рысей, давно уже утратили веру в политику. Им никаких разрешений не нужно.

— Может, пойдем уже? — спросил Геллерт. Не дождавшись ответа от Штальдера и Хильтбруннера, он прошел мимо них и двинулся дальше вместе с Леном.

— Не думаю, что число разрешенных кантонами легальных отстрелов будет больше нелегальных. Особенно если после отрубленных лап и Рены все продолжится в том же темпе, — сказал Хильтбруннер.

Некоторое время Хильтбруннер и Штальдер хранили молчание.

— Ты просто не хочешь понять моих аргументов, — подытожил Штальдер. Развернулся и пошел вслед за удалившимися уже метров на тридцать Геллертом и Леном.

— А ты никак не поймешь, что есть и другие аргументы, — резюмировал Хильтбруннер и тоже двинулся следом.

Чуть позже Лен с Геллертом остановились и подождали спорщиков. Лен указал на лисьи следы. Штальдер, Хильтбруннер и Геллерт бегло осмотрели их. Наконец они добрались до того места, где лежала Рена. Лен рассказал, как нашел ее.

— Что скажете? — поинтересовался Геллерт.

— Не самое труднодоступное место, — ответил Штальдер. — Старый жилистый альпинист сюда без труда заберется.

— Это не место преступления, — обратился к Штальдеру Хильтбруннер. — Это лишь то место, где Рена в изнеможении упала. Кто знает, сколько она пробежала после отравления.

Тщательно изучив все вокруг, они поделили между собой лисьи следы, чтобы системно проверить, куда те ведут. Вскоре метрах в двухстах от того места, где умерла Рена, Штальдер обнаружил труп косули и позвал остальных. На косуле были типичные следы от рысьих укусов. Задняя часть туловища была съедена. Вокруг косули виднелись лисьи следы.

Не успел Хильтбруннер дойти до косули, как у него зазвонил телефон.

Звонила его жена Марианна. Она рассказала, что проведен более подробный анализ вещества, это крысиный яд французского производства, который называется mort-aux-rats rapide. Распространялся и во французской Швейцарии. В начале восьмидесятых его сняли с производства, а в восемьдесят шестом запретили использовать по всей стране.

13

В ближайшие недели он несколько раз сходит к Пульверу перекинуться в картишки, сказал Альфред Хуггенбергер жене. Ее отвращение к карточным играм было неизменным, и ему это нравилось. А вот что ему никак не могло понравиться, так это пронизывающий ветер, гребенкой прочесывающий лес. Альфред Хуггенбергер вздыбил брови и поглядел на раскачивающиеся верхушки деревьев, потом снова опустил глаза на Нижнюю Зимментальскую долину, на окутанную сумерками дорогу, которая разрезала надвое деревню Латтербах и пролегала на двести метров ниже той тропы, по которой он шел. Если егерь Карл Шпиттелер не ошибся, то ждать оставалось недолго. Прямо над мишенями стрелкового клуба шедшая от Латтербаха тропа резко забирала вверх, и Хуггенбергер знал, что он находится в нужном месте. Скоро, чтобы не сбиться дороги, ему понадобится фонарик. Стерев со лба пот тыльной стороной ладони, Хуггенбергер пониже натянул красно-сине-белую шапочку Швейцарского кредитного общества, чуть ослабил лямки рюкзака и приступил к восхождению.

Альфред Хуггенбергер думал о том, не помешает ли ему такой сильный ветер. Не учует ли его рысь. Зато благодаря ветру будут неслышны его шаги. Хилого Рустерхольца в такую погоду сдует с ног. Прежде чем он задумается, как ему выиграть пари, рысь уже будет у его порога. На счет Хуггенбергера поступят три тысячи франков, и станет меньше одной из тех рысей, что сейчас задирают в Лауэнентальской долине немногочисленных серн, а летом могут приняться за его овец.

Вероятно, отец примет предложение гштадского «Мигро»[13] и приютит в ближайшее лето шестьдесят овечек. Чего-чего, а пастбищ на Хюэтунгеле хватает. А если не хватит, то, на взгляд Хуггенбергера, можно было бы выпасать овец на усеянном свинцом поле перед стрелковым клубом в Хаммершванде.

Альфред Хуггенбергер догадывался, что у Рустерхольца в Лауэнене немного друзей. Во всяком случае, к ним точно не относился Шпиттелер, прекрасно знавший, в каком отдаленном скальном проходе защитники рысей уже давно поставили западню.

Дойдя до развилки, о которой, вероятно, и говорил Шпиттелер, Альфред Хуггенбергер на всякий случай осветил фонариком продолжение тропы и отправился налево, где склон был круче, а широкая тропа вскоре сужалась до едва различимой тропки.

Так же описывал это место и Шпиттелер. Зажав шапку в руке, он продолжил подъем.

Чуть позже Хуггенбергер очутился у подножья скалы, вершины которой не было видно, и распознал в ней скалу, что шла наискосок основного хребта и открывала нужный ему проход. Никакой тропки больше не было.

В поисках следов Хуггенбергер посветил под ноги, но ничего не увидел. Одни лишь камни. Едва он, как ему казалось, отыскивал некий путь, как взметаемые ветром листья и иголки, снова делали все неузнаваемым. Хуггенбергер направил фонарь на скалу, отступил на несколько шагов назад, чтобы получше присмотреться и увидел место, похожее на проход. Перелез через упавшую сосну, вскарабкался по двум небольшим скальным выступам и увидел расщелину.

Вошел внутрь. Увидел что-то черное — выделяющийся на фоне серой скалы параллелепипед из решеток, полтора на полтора метра и два с половиной в длину, открытый с двух сторон. Спереди и сзади поверх головы Хуггенбергера торчали две решетчатые двери. Хуггенбергер был удивлен. Во-первых, его удивил размер. Он представлял себе западню — если это и была та самая западня — поменьше. Еще его удивило месторасположение. Параллелепипед хотя и был установлен в самом узком месте между скалами, но оставлял достаточно места, чтобы сбоку от него мог пройти человек.

Хуггенбергер недоверчиво разглядывал установку. Потрогал заржавелые стойки. Западня была явно не первой свежести. Но то, что это была западня, сомнений не вызывало.

Хуггенбергер осветил фонариком пространство вокруг себя. Повсюду одни скалы. Скалы, обрывы и шумно раскачивающиеся ветви. Ветер сбрасывал со скал и задувал в расщелину иголки и листья.

Хуггенбергер сделал себе укрытие, нашел сучья, натянул у скалы брезент, сохранившийся еще с армейских времен, подумал о хронике Таннера, о Фрице Рустерхольце.

Спустя два часа он сидел так же неподвижно, как и в первые минуты. Ветер не ослабевал. Хуггенбергер закутался в одежду и натянул шапку по самые глаза — так, что ему приходилось поднимать голову, чтобы окинуть взглядом проход. Наряду с кофе и шнапсом это был еще один метод бороться со сном и подозреваемой врачами ригидностью затылочных мышц. Раз уж он сподобился на такой подвиг, хотелось довести дело до конца. Ружейный ствол выглядывал из скального углубления между двумя еловыми ветками. Хуггенбергер ждал.

14

Рядом с косулей зоологи нашли мертвую лису В нескольких метрах от нее лежал детеныш, тоже мертвый. Эти обстоятельства лишь подтвердили, что причиной смерти стал крысиный яд. Останки второго детеныша удалось найти только через три дня.

Ханс Рёлли был подробно допрошен властями относительно произошедшего. Он знал о существовании названного яда. И без обиняков заявил, что раньше пользовался именно этим ядом у себя на дворе. Но с тех пор как он обзавелся несколькими вислоухими кроликами, яды ему не нужны.

Внутри проекта мнения по поводу Ханса Рёлли разошлись. Пауль и Марианна Хильтбруннеры требовали от властей проведения обыска в его доме. Штальдер был против, потому что все равно ничего не докажешь, даже найдя на дворе Рёлли мешок mort-aux-rats rapide. Лен не верил, что старик-альпинист был способен посыпать ядом задранную рысью косулю, и рассказал Паулю и Марианне о домашней кошке, которая всякий раз совершала вместе с Рёлли восхождение на Бальмхорн и которую он кормил.

Споры о Хансе Рёлли поулеглись, когда кантональная полиция объявила, что у нее недостаточно поводов для подозрения, чтобы провести обыск.

Поскольку каких-либо свидетелей отыскать не удалось, расследование завершилось бегло запротоколированной беседой с Хансом Рёлли и официальным «обвинением неизвестного».

После отравления Рены и ее детенышей на станции распространилось чувство подавленности. Даже Улиано Скафиди, который, как правило, не обнаруживал по отношению к рысям особых эмоций, находился под впечатлением. Он часто пеленговал Рену, а три недели назад почти полчаса наблюдал, как она играла с рысятами.

Ни власти, ни егеря никак себя не проявляли, что давало повод надеяться на тайные поиски браконьеров. Лен еще несколько раз задумывался о Хансе Рёлли, но так и остался при мнении, что старик-альпинист не травил Рену.

Штальдер воспринимал все спокойно и был рад, когда после удачно проведенного урока в Цвайзиммене, его вскоре позвали в школы Гштада и Больтигена. Приглашение в Больтиген случилось благодаря Бернадетте Цуллигер. Услышав, что зоологи выступают с докладами, она позвонила знакомому учителю в Больтиген и, судя по всему, так расхвалила Штальдера, что учитель сразу согласился дать зоологу два часа. Поэтому Штальдер теперь копался в своих слайдах, чтобы набрать к выступлению побольше снимков. За девяносто минут можно было показать фотографии задранных, наполовину и целиком съеденных серн.

По мнению Штальдера, чтобы улучшить — как он выражался — социокультурные условия обитания рысей, большего, чем эта основополагающая просветительская работа, сделать было нельзя. Для него дуболомы навсегда останутся дуболомами. Нельзя посадить под арест всех фермеров, у которых на заднем дворе лежит старый мешок с крысиным ядом или которые негодующе проклинают рысей за кружкой пива.

Геллерт придерживался иного мнения. Хотя он и радовался тому, что Штальдер так тщательно готовится к докладам в школах, но ему этого было недостаточно. Он обзвонил всю страну в поисках мест, где еще можно было достать крысиный яд. В Грюйере, Гранвилларе и Монбовоне несколько лет назад его еще продавали через Сельскохозяйственное товарищество, и следовало предполагать, что на многих дворах еще завалялось по мешку отравы. Но это не свидетельствовало о вине Рёлли или кого бы то ни было. Такие сведения напоминали кусочек пазла, который некуда вставить.

Одумавшись, Геллерт купил черных булавок и пометил ими на висевших картах места браконьерства, саботажа и отравлений. Одну булавку он воткнул в районе Гурнигеля, где в декабре 1996 года пристрелили рысь, другую — в Шохлисвальд, прямо над хижиной Ханса Рёлли, третью — на северном краю карты, чтобы пометить напраление, откуда в Берн прислали отрубленные лапы.

Штальдера эта идея Геллерта с булавками вдохновила лишь на легкое подтрунивание: он с удовольствием наблюдал за молчанием Геллерта, так и не нашедшего, что ответить на его вопрос, какую пользу принесут рысям эти булавки.

Вероятно, таким образом Геллерт лишь боролся с тем, что никак не мог противостоять браконьерству. С таким же успехом он мог бы вырезать из пятничного «Зимментальского вестника» части публиковавшегося там романа с продолжением и вклеивать их под одну обложку или нумеровать кусочки туалетной бумаги. Но он этого не делал. Он втыкал в карты черные булавки.

Совсем другая перспектива открылась перед зоологами, когда Надя Орелли сообщила, что по ее запросу «Про Натура» согласилась выписать чек на пять тысяч франков за сведения, ведущие к поимке преступника. Геллерт был вдохновлен Надей не меньше, чем самой акцией. Затея с черными булавками сразу нашла свое оправдание.

Лауэнентальскую долину затягивало грядами облаков, солнце выглядывало лишь изредка. Лен находился еще в некотором отдалении от рыси, всего несколько минут назад он оставил машину на парковке у Лауэненского озера. У него не было уверенности, что он приближается к Рае, потому что мощные скалы, окружавшие его здесь, у водопада Тунгельшус, не давали возможности полагаться на приемник.

К тому же, ему было непонятно, правильную ли сторону долины он выбрал. Это прояснится лишь на Хюэтунгеле. А до того надо подняться вверх на четыреста метров.

Чуть позже — дорога первый раз приблизилась к ревущему Тунгельшусу — Лен разглядел на горном серпантине высоко над собой какого-то человека. Тот спускался вниз, неся на плечах здоровенный рюкзак, размахивал палками и что-то кричал. Лен не понимал, что бы это значило, и попытался отыскать глазами того, к кому обращались на сем языке жестов. Но рядом никого не было. Одна только горная дорога, шумящий поблизости Тунгельшус, хвойный лес и он.

Человек приближался и не переставал кричать. Лен видел его впервые в жизни. Уши наполовину были прикрыты копной волос, наполовину — шапкой. Та была красно-сине-белых цветов и на ней — как Лен разглядел, когда мужчина подошел ближе, — красовалась давным-давно стершаяся эмблема Швейцарского кредитного общества. Лен решил подождать. Мужчина остановился в метре от него, сжимая под мышкой старый гнилой штакетник. Лен заметил торчавшие из рюкзака инструменты, заметил густые сильно кустившиеся и сросшиеся над носом брови.

— Можешь больше не искать свою рысь, я ее только что пристрелил. Лучше двигай отсюда восвояси, — произнес мужчина голосом, без труда заглушавшим шумевший горный поток.

Лен онемел, не зная, как воспринимать слова, которые, скорее всего, относились к Рае.

— Что за беспардонная наглость разводить здесь рысей, после того как мы наконец-то избавились от этих гребаных тварей в прошлом веке. Вы, безмозглые рыселюбы, даже не подозреваете, что вы тут учинили, когда в семидесятых выпустили этих паразитов на волю. А теперь вы накидываете на них ошейники и заявляете, что они у вас под контролем. Черта с два! Я буду убивать по рыси за каждую задранную овцу, это ты можешь передать своему начальнику.

Его губы судорожно подрагивали, он поправил съезжавшую на глаза шапку давно исчезнувшего в результате слияний кредитного общества.

Лен по-прежнему молчал.

— Прошлой осенью я видал одну такую поганую тварь. Было бы у меня с собой ружье, я бы тебе предъявил сейчас роскошную рысью шкуру. Забил бы ее тебе в глотку и сбросил бы тебя в Тунгельшус вместе со всеми социалистами, левыми и зелеными. Всех вас пора выселить в Югославию.

Чем сильнее ярился мужчина, тем труднее было Лену смотреть ему в глаза. Вместо этого он разглядывал то кустистые брови, то красно-сине-белую шапку.

— И ты не думай, что мы, лауэненские фермеры, не в теме. Мы точно знаем, что расселение было незаконным, что какие-то чокнутые привезли сюда рысей из австрийских и югославских зоопарков. Поэтому любой зверь, который попадется нам здесь в Лауэнене на глаза, будет застрелен. Любой. Даже самый жалкий. Вот тогда ты и все остальные увидят, как эти проклятые защитники рысей лишатся работы. Ведь им только деньги давай, только деньги, и все за счет налогоплательщиков.

Лен чувствовал, как становится все меньше и меньше.

— Давно было пора послать в Берн эти рысьи лапы. И почаще бы. Рысей хватает, и в лапах недостатка не будет. Внимание к себе надо привлекать действиями, а то с этими бернскими жуликами и сутенерами каши не сваришь.

Правой рукой он махнул в ту сторону, где по его представлениям находился Берн, а Лену уже совсем расхотелось перебивать говорящего.

— Да и вообще Берн — вся эта политическая трясина, определяющая на высокооплачиваемых заседаниях размеры прямых выплат. Для нас, фермеров, это мертвому припарка. И ты тоже… — Мужчина уставил на Лена свой указательный палец, как ружье. — Ты тоже наверняка приперся сюда из города, выбрался на природку, или, может, из Африки, если посмотреть на эти заросли у тебя на башке. Это маскировка от рысей, что ли? Сколько тебе платят за эту раздолбайскую работенку?

Словесный поток впервые иссяк. Оскорбленный Лен откинул с лица растаманскую косичку.

— Я зарабатываю восемнадцать франков в день, и это…

— И даже это слишком много. А сколько тратится в год на одну рысь? Больше полумиллиона, не иначе. И все с наших налогов. Гребаные бернцы. Иди ищи свою рысь. Еще почитаешь о нас в газетах. Скажи своему начальнику, чтобы больше не посылал тебя в Лауэнен. Скоро тут ни одной рыси не останется. А теперь прочь с глаз моих!

Мужчина в последний раз поправил съезжавшую шапку, прошел мимо Лена и направился вниз.

Пульс у Лена зашкаливал. Наверно, он покраснел. Лен снял куртку, глубоко вдохнул, выдохнул и начал подниматься выше. Думал, действительно ли этот охотник подстрелил Раю. Слабые сигналы заставляли волноваться. Лен проклинал себя за то, что не обратил внимания, были ли на парковке у Лауэненского озера другие машины. Решил, что впредь будет записывать номера машин, рядом с которыми паркуется. Сигналы становились слабее и слабее, местами ничего не было слышно за грохотом Тунгельшуса.

Лишь когда Лен добрался до хюэтунгельского плато и разглядел альпийские хижины, сигналы резко усилились. Однако его беспокоило, что ручная антенна лучше всего улавливала сигналы именно со стороны хижин. Лен пеленговал уже безостановочно. С отравленной Реной перед глазами он подходил к первой хижине. Тут он обнаружил, что сигналы Раи поступали не от самих хижин. Она была за ними.

В конце концов, ему удалось не только запеленговать Раю на небольшом возвышении Хюэтунгельского плато, но даже увидеть ее. «Бургбюэль» прочитал Лен на карте. В бинокль он различил обе кисточки на ушах и взгляд зорких, направленных на него глаз. Туловище оставалось скрытым. Долгое время он просто любовался рысью. Словно одержал личную победу над пышущим ненавистью фермером. Удовлетворенный и успокоенный он отправился назад.

В то время как Лен, спускаясь, размышлял о преимуществах анонимной городской жизни, Альфред Хуггенбергер уже давным-давно добрался до стоянки. Он был в том настроении, когда особенно не задумывался. Ничтоже сумняшеся он двинулся в сторону желтого «фиата панды» с длинной антенной на крыше. Навалился на крышу, пригнулся к колесам, сел в свою машину и уехал. По пути еще раз оглянулся на Тунгельшус, на Хюэтунгель. Послал вверх по склону проклятье и отправился на отцовский двор в Хаммершванд.

Когда Лен сел в машину и хотел тронуться с места, то почувствовал что-то неладное. «Панда» не ускорялась, как раньше. С ручным тормозом все было в порядке. И бензина хватало. Но машина едва выжимала сорок километров в час. Лен подумал о моторе, который, однако, не мог переохладиться.

Слегка притормаживая, он начал вписываться в первый поворот налево, как вдруг заднюю часть машины занесло. Шины заскрипели, машина заскользила прямо в скалу. У Лена перехватило дыхание, он со всей силы надавил на тормоз и едва остановил «панду» перед самой скалой.

Ничего не понимая, он отстегнул ремень безопасности, и вышел из машины. Вроде все было, как всегда. Лишь потом он увидел, что правое заднее колесо спущено.

Присмотревшись к шине, намотавшейся вокруг узкого обода, он обнаружил воткнутую в ниппель палочку «Саботаж», — подумал Лен. Кто-то проткнул ему колесо. Не веря собственным глазам, он повертел в руке палочку и огляделся. Заметил согнутую антенну.

Лен тупо смотрел на порванную шину, дотронулся до антенны, которая теперь шла параллельно земле, снова перевел взгляд на безмятежную Лауэнентальскую долину. И за безобидными елями так отчетливо почувствовал ненависть тех, кто не просил переселять сюда рысей, кого не спросили, хотят ли они этого, и кто теперь был, вне всякого сомнения, против проекта.

Поначалу антенна заботила его куда меньше, чем колесо. Он еще ни разу не менял шин. Даже не знал, есть ли в этой маленькой «панде» запаска. Подумал, не позвонить ли на станцию. Вспомнил об автомобильной мастерской Ойгена Хехлера у въезда в деревню. Здесь в Лауэнене никто не станет помогать ему менять колесо. Здесь его окружали люди, радовавшиеся его неудаче, а может, даже разочарованные, что с ним не случилось какого-нибудь несчастья. Здесь все были против. Все, кроме Райнера Вакернагеля.

Хозяин гостиницы в белой рубашке и красном галстуке тотчас заявил о готовности помочь Лену, закатал рукава, перекинул через плечо метавшийся галстук и покрепче затянул болты нового колеса. И помог привести в вертикальное положение антенну.

— Придет тот час, когда я открою рысью тропу, — сказал Вакернагель. — Час, когда зачерствевшие душою оберландцы поймут, что на рысях можно зарабатывать.

После этого случая Лен парковался только там, где скалы или деревья защищали его от взглядов противников проекта. Пеленгование уже не представлялось ему одним лишь увлекательным поиском рысей, а стало неприятным и давящим занятием. Паркуясь, он каждый раз записывал номера соседних машин, а возвращаясь с пеленгации, проверял давление в шинах и горловину бака. От местных, встречавшихся на его пути, он не ждал ничего, кроме исполненных ненавистью проклятий. Все, у кого еще двигался указательный палец, вполне могли держать его на спусковом крючке, поджидая рысь. Ему было до крайности неприятно, что горцы принимали его за исследователя рысей. Но во время пеленгаций у него не было никакой возможности подчеркнуть свое отличие от дипломированных станционных зоологов.

В ближайшие выходные Лен едва ли не сбежал в Берн, бродил по улицам, наслаждался скученностью людей и зданий в Старом городе, радовался царящей там анонимности. Никто не кричал на него, не пялился на его дреды, не навязывал ответственности за то, в чем он был невиновен. Здесь ему не надо было использовать заимствованные у Штальдера, Геллерта и Хильтбруннера доводы. Здесь, в городе, никому не приходилось объяснять, что расселение рысей оправдано, что в Альпах им хватает места. Не надо было свысока поучать, что прошлым летом рыси задрали всего четыре десятых процента от имеющегося домашнего скота, что количество дичи, выросшее в семидесятых до недопустимо высокого уровня, наконец-то, пришло в норму благодаря рысям. Нет, здесь никому и ничего не надо было объяснять, ни перед кем и ни за что оправдываться. Не надо было носить великоватую гортексную куртку, тяжелые горные ботинки и неуместные лыжные перчатки и пребывать в вечном ожидании весны, которая наступит только летом.

Ему нравилось, что никто его не узнаёт. Он смотрел на чужие лица, через открытые окна заглядывал в чужие квартиры, читал вывески и пачкотню, распыленное на стенах недовольство и расклеенную на столбах революцию, с особой страстью западал на все экзотическое — на то, чего ему так не хватало в Вайсенбахе. Читал меню в ресторанных витринах. Какие-нибудь «вьетнамские арахисовые ваньтани в чили-имбирно-огуречном соусе» сразу вызывали у него аппетит, беря верх над оберландскими кулинарными изысками.

Доверяя случаю, он слонялся по городу, попадал на фотографии японских туристов, мысленно погружался в обрывочные разговоры прохожих, задумывался о женской моде, забредал в переполненный магазин, брал что-нибудь поесть, вслепую набирал пин-код кредитки, выходил из магазина навстречу закату, едва не попадал под автобус, протискивался дальше по кошмарной мешанине витринных реклам, юбочных оборок, взъерошенных волос, тонких губ, широких глаз, тряских животов, слишком тесно обтянутых женских задов, случайно очутившихся в руках сигарет, падающих на землю телефонов, прорывался по этой невозможной толкотне, пока не вдыхал достаточно анонимности, для того чтобы отворить тяжелую дверь французской церкви, опуститься на скамью в последнем ряду гигантского храма, нацепить наушники и вслушиваться в звуки старого джаза.

Мысленно он, однако, пребывал в Оберланде. Спящая у его ног Мена, высунувший морду на солнце Тито, с любопытством разглядывающая его Рая, наполовину съеденная лисами Рена — рыси не отпускали его.

Встретившись в тот вечер с друзьями, он упрекал себя за то, что не мог говорить ни о чем, кроме рысей. Еще больше поражало его то, что он ни о чем другом говорить и не хотел. Переночевав на диване в съемной квартире друзей, он в воскресенье простился с ними чуть раньше и чуть прохладнее, чем обычно.

В поезде на Вайсенбах, по пути из весны в зиму, Лен подумал, что если городская жизнь разворачивается на уровне глаз, то жизнь в горах больше ориентирована на землю. На равнину, от которой взгляд должен карабкаться вверх по скалам. На пребывание еще-здесь-внизу и необходимость быть уже-там-наверху. Странно, но ему не терпелось поскорее надеть горные ботинки. В той обуви, в которой он сидел сейчас в поезде, в которой гулял по городу, в обычной обуви для асфальтовых мостовых Лен чувствовал себя неприкаянно легким. Совсем иначе чувствовал он себя, когда в горах ставил на землю ногу в тяжелом ботинке. Здесь с каждым шагом вздыхала, прогибаясь и уступая, сама природа.

Он прижался лицом к стеклу, начал играть своими растаманскими косичками, перескакивал с одной мысли на другую. Ему не верилось, что пять тысяч франков, объявленные «Про Натурой» в качестве вознаграждения, могли сподобить кого-то дать информацию, ведущую к аресту браконьеров. В то же время Лен был уверен, что некоторые люди знали и слышали гораздо больше, чем он. Но кто согласится дать показания против того, с кем предстоит делить до конца жизни крохотную деревеньку? На это мог пойти лишь тот, кто и без того собирался уехать из Оберланда в скором времени.

Скала Миттагсфлу высилась слева от поезда, до Вайсенбаха оставалось совсем немного. Лен представил себе, как получит на свой счет пять тысяч франков. И по выходным будет спускать их в зимментальских пивных, не отрываясь от кружки и вслушиваясь в чужие разговоры. Хотя прекрасно знал, что это ничего не даст. Даже если кто-нибудь станет хвастать, как подстрелил рысь — на что сгодится такая болтовня? Лену пришлось бы всюду таскать с собой диктофон и кантонального полицейского — но даже этого может не хватить. Справиться с охотничьими джунглями не получалось. Во всяком случае, таким способом.

15

Спустя четыре недели после посещения доктора, Марк Феннлер вновь оказался на аэродроме в Маттене, где двое военврачей рассматривали его рентгеновский снимок. Первый водил пальцем по снимку и комментировал, второй неспешно кивал. Оба спросили Марка о том, на что он жалуется и как болезнь проявляется в повседневной жизни, и довели до его сведения, что с такой спиной ему будет трудно пройти военную службу, требующую большой физической выносливости. Благодаря склонности к театру Марку не стоило особого труда сыграть озадаченность полученными известиями. Наконец врачи поинтересовались, сильно ли Марк расстроится, если они признают его непригодным.

Спустя мгновение вербующий офицер поставил штамп в его военном билете и пожелал успехов в гражданской обороне.

Через десять минут Марк Феннлер сидел в поезде на Цвайзиммен и Гштад и смотрел на проплывавшие за окном виды так, словно они были созданы только для него. В Гштаде на двадцать отцовских франков он купил бутылку шампанского и на автобусе пунктуально закрывающего двери Беата Бюхи добрался до Лауэнена. На сей раз автобус ехал по редкому маршруту и не остановился у «Тунгельхорна», а отправился дальше до Лауэненского озера. И Марк не вышел на остановке в Нижнем Луимосе, а проехал мимо родительского двора и своего ультрамаринового «опеля корса». На парковке у озера он распрощался с Бюхи и спешно двинулся к отелю «Лауэнензе» в надежде отыскать там свою подружку Соню.

Когда Марк подошел к террасе, где сидело несколько постояльцев, Райнер Вакернагель как раз фиксировал скатерть одного из свободных столов серебристой скобкой. Марк осведомился о Соне, и, прежде чем Вакернагель успел ответить, девушка с подносом в руках уже показалась на залитой солнцем террасе. На ней были черные капри и тесно облегающая майка, словно позаимствованная у восточноевропейской гимнастки, а под ней угадывалась грудь, которой бюстгальтер ни к чему. На бедрах — черный ремень с кошельком, на шее — акулий зуб. В двух метрах позади нее из дверей вылетела Лайка, заприметила Марка и со звучным лаем бросилась на него. Две дамы за соседним столиком вздрогнули от появления «дикой зверюги».

— Спокойно! — крикнула Соня собаке и, поставив на один из крайних столиков две чашки кофе и два куска сливового пирога, пожелала приятного аппетита. После чего с подносом в руках, весело улыбаясь, направилась к одолеваемому собакой Марку.

— Спокойно! — приказала она собаке и поцеловала Марка в губы. — Ну как?

Марк не мог оторвать глаз от ее обтянутой груди.

— Глядя на тебя, можно подумать, что сейчас разгар лета.

Собака залаяла.

— Спокойно!

А потом нежно:

— Ты же знаешь, не люблю я этих длинных платьев. Как прошел призыв?

И снова громко:

— Спокойно!

Марк рассказал. Соня просияла и поздравила его. Радовалась она не только тому, что ее парень не пойдет в августе в рекрутскую школу, но и тому, что он не будет иметь ничего общего с армией. Марк-пацифист нравился двадцатитрехлетней Соне гораздо больше.

— А отец твой что говорит? — поинтересовалась она.

— Отец? — удивился Марк. — Надо еще покумекать, как сказать ему об этом.

— Он еще не знает? А как же рентген?

Марк рассматривал пальцы Сони так, будто видел их впервые в жизни.

— Может, сначала отпразднуем? Мне сейчас не хочется думать о том, как он выгонит меня из дома и как мне придется зарабатывать десять тысяч франков, чтобы попасть в театральное училище. Может, устроим сегодня вечеринку?

Соня отняла у Марка руку, с любопытством взглянула на него и пальцами изобразила телефон, по которому Марк станет приглашать друзей.

Хотя больше никого из официантов не было, Райнер Вакернагель не возражал против того, чтобы в самом начале сезона самостоятельно обслужить нескольких прекрасно знакомых ему клиентов. Поэтому вечеринку было решено устроить в Сониной комнате на втором этаже отеля.

Еще до наступления вечера маленькая чердачная комнатка со скошенным потолком наполнилась молодежью, музыкой, пивом и папиросной бумагой. Из Лауэнена приехали только Себастиан, сын Ойгена Хехлера, да Мартин, сын Мэри, хозяйки «Тунгельхорна», — двое семнадцатилетних юношей, с восхищением посматривавших на Марка. Из Гштада прикатил старинный приятель, которому тоже удалось откосить. Остальные были поклонниками Сэмюэля Беккета, с которыми Марк познакомился два года назад на небольшом театральном фестивале во Фрибуре. Все поздравляли Марка с непригодностью, чокались с ним и по кругу передавали косяк. Один нелестно высказался о рисунках на стене, но узнав, что их сделала Соня, тут же принялся хвалить. Другой стал утверждать, что те должны висеть во Фрибурском художественном музее, чтобы там наконец-то можно было увидеть что-нибудь стоящее. Марку нравилось, что Соня выделяется на фоне его друзей чем-то эфемерным, чем-то возвышенным. Нравилось, что кто-нибудь из них то и дело с завистью взглядывал на ее фигуру, на майку, на акулий зуб. А она весь вечер оставалась такой же недотрогой, как и ее плоскомордая собака.

После нескольких бутылок пива и сигарет некоторые гости занялись отчаянными поисками дисков Боба Марли, другие принялись цитировать Беккета. В итоге заговорили о планах Марка перебраться в Тичино.

— Ничего не имею против твоих амбиций, Марк, — начал один. — Но на самом деле, театральное училище тебе вовсе ни к чему. Гражданская оборона научит тебя уму-разуму гораздо лучше, куда лучите самого Беккета.

— Так точно! Швейцарская гражданская оборона — это вдохновленный Беккетом вводный курс в бездны человеческого абсурда.

— Рад случаю поговорить с вами, — сказал Райнер Вакернагель.

Альбрехт Феннлер, позвонивший в «Лауэнензе», после того как узнал от Беата Бюхи, что именно там находится его сын, решил промолчать.

— Я и так собирался связаться с вами в ближайшие дни, — продолжил Вакернагель, — поскольку хотел обсудить один проект на Луибахе.

Тишина на другом конце провода несколько озадачила владельца отеля.

— Просто хотел рассказать вам об одной задумке, вот и все.

Сегодня вечером у него найдется время, ответил Альбрехт Феннлер. Вакернагель поблагодарил, Феннлер нетерпеливо потребовал позвать сына.

Через мгновение Райнер Вакернагель был уже у двери Сониной комнаты. Перекрикивая музыку из-за двери, он сообщил, что Марка зовут к телефону.

Музыка стала тише. Соня открыла дверь. Из-за ее спины на Райнера Вакернагеля уставилось множество вопрошающих лиц. Он извинился и повторил свои слова, добавив имя Альбрехта Феннлера. Соня заверила его, что Марк сейчас спустится. Вакернагель поблагодарил и пошел вниз по лестнице.

Марк Феннлер, слишком хорошо выпивший, для того чтобы это оставалось незаметным, непонимающе взглянул на Соню.

— А телефон где?

— Внизу, — сказала Соня.

Выйдя из комнаты, спускаясь по широким ступеням и отыскивая взглядом телефон, Марк вспоминал о прежних стычках с отцом. Ему было семнадцать, когда в модном журнале старшей сестры он увидел этого Иисуса, висящего на кресте, с окровавленными руками и ногами, пробитыми длинными, черными, уходившими глубоко в плоть гвоздями. Этот Иисус был темнокожей женщиной, на которой не было ничего, кроме небольшой набедренной повязки. Никакого опыта общения с обнаженными женщинами Марк тогда не имел, а порнографические картинки казались ему похабщиной и безвкусицей. Но эта распятая фигура приковала его взгляд. Он долго не отрываясь смотрел на ее грудь, на длинные, черные волосы, доходящие почти до сосков, и на ребра, выступавшие под грудью этой худощавой женщины. Его собственные чувства поразили его, но образ распятой явно вызвал у него эротическое возбуждение. Соски напоминали ему о чем-то животном, о свиньях, производили отталкивающее впечатление, и тем не менее, ему хотелось смотреть на них. Он повесил эту фотографию над кроватью. Когда ее заметил отец, в Нижнем Луимосе разверзлась преисподняя. После многодневных дебатов мать пришла к заключению, что Марк может вешать в своей комнате все, что угодно. Если кому что не по вкусу, может туда не входить.

И теперь, беря в руки трубку, Марк тоже надеялся на заступничество матери. Он кратко обронил «алло» и не пытался показаться трезвым. Слова отца он воспринимал исключительно как абсурдный набор звуков — до тех пор, пока взвинченный Альбрехт Феннлер не повесил трубку.

Тем самым Марк добился желаемого результата: выиграл время. Послушал, как Райнер Вакернагель управляется на кухне. И медленно отправился наверх. Не доходя до порога комнаты, он успел повесить на лицо задумчивую мину.

Не прошло и часа, а Райнер Вакернагель уже стучал в дверь Альбрехта Феннлера в Нижнем Луимосе. Словами, в которых звучало явное недовольство, Феннлер позвал его в гостиную и указал на стул, не предложив ничего выпить.

Райнер Вакернагель смущенно теребил красный галстук. Еще прошлой осенью, когда на общинном собрании было решено повысить этим летом сборы за парковку у озера, он понял, что в общине его начинаний никто не поддерживает. О повышении сборов общинный совет доложил как о мере, призванной заставить приезжих ездить на автобусе и тем самым разгрузить узкую дорогу через Луимос. Тогда Вакернагель почувствовал, что большинство стремится усложнить ему жизнь или, по меньшей мере, заработать на его клиентах. Ему оставалось лишь надеяться, что пять франков не остановят никого от поездки на озеро. Он был уверен, что и Феннлер голосовал против него. Но все-таки еще раз подробно рассказал о себе и своей бизнес-концепции. Ему хотелось бы лично разъяснить свою идею жителям Лауэнена, а не навязывать им заявку на строительство.

— Я вас и так знаю, — перебил Альбрехт Феннлер, с неудовольствием разглядывая галстук Вакернагеля.

Вакернагель поспешил перейти к делу. Он понимает, что его никто не ждет с распростертыми объятьями, ему важно лишь, чтобы его выслушали.

В ответ Феннлер глянул на него с подозрительностью добросовестного таможенника.

Вакернагель рассказал ему о планах строительства, упомянул о ситуации с озером и Луибахом, подчеркнул выгоду для водоема, рыб и всего Лауэнена, означил сумму в двадцать тысяч франков, которую фонд восстановления природы выплатит, если проект начнется в этом году, и вкратце поделился идеей о так называемой рысьей тропе. Ему представляется пешеходная тропа, по которой можно будет гулять как с детской коляской, так и в инвалидном кресле — тропа, которая вилась бы по заново сформированному прибрежному ландшафту Верхнего Луимоса, с мостами и скамейками, а также выглядывающими из-за живых изгородей деревянными фигурами рысей. Как Феннлеру наверняка известно, рыси сейчас чрезвычайно популярны. Постояльцы отеля все чаще спрашивают, водятся ли в Лауэнене рыси. Туристический бизнес непременно сделает на этом деньги. В том числе и Феннлер, предлагающий «Ночлег на соломе». Поскольку все интересуются рысями, но никто ни разу не видел их живьем, рысья тропа была бы идеальной инвестицией. Кто отправится по ней с выданным напрокат биноклем, тот гарантированно увидит рысь. Хотя бы деревянную. Но все-таки увидит. Информационные таблички, расставленные вдоль тропы, будут рассказывать о рысях, Луибахе и природном заповеднике в Гельтентальской долине. Появится новое прекрасное место для активного семейного отдыха в Альпах. Он, Альбрехт Феннлер, выиграет от того, что гуляющие по тропе будут проходить мимо его огородов, и он сможет рассчитывать на значительный рост продаж. То же самое, разумеется, касается и «Ночлега на соломе». Те, кто жаждут приключений, не станут ночевать в отеле, а предпочтут его сарай. Идеальная форма синергии.

Все это время Альбрехт Феннлер молчал и почти не смотрел на план, разложенный перед ним Вакернагелем, зато не спускал глаз с лица владельца отеля, словно изучал его перед дачей показаний в суде.

— Мне очень жаль, — наконец сказал Феннлер спокойным и мягким, но уверенным тоном. — Все, что вы здесь наговорили, кажется мне полной лажей. От ваших идей смердит до самых небес. Ваши постояльцы, если им вздумается, могут гулять хоть до Гельтенского ледника, а если пожелают увидеть рысь, пусть отправляются в зоопарк. Я не отдам ни клочка земли у Луибаха под эти лентяйские забавы. Это моя самая плодородная земля. Поищите кого-нибудь другого, кто клюнет на ваши рассусоливания.

Райнер Вакернагель понял. Быстро собрал разложенные планы, сказал, что Феннлер всегда может обращаться к нему, если вдруг передумает. И Альбрехт Феннлер закрыл за ним дверь.

Земля в Верхнем Луимосе была далеко не лучшей землей Феннлера. Дренажные трубы, проложенные для осушения болота, давным-давно забились, почва была настолько влажной, что нельзя было и подумать приблизиться к ней на тракторе или другой сельскохозяйственной машине подобного рода, и, вероятно, думал Альбрехт Феннлер, стоя за закрытой дверью, лучше всего было бы вернуть болото Луибаху и счесть попытку осушения неудачной. От овощей, с большим трудом выращиваемых в Верхнем Луимосе, он бы с легкостью отказался. Урожай Нижнего Луимоса с лихвой покрывал спрос. Мысль о том, что бродившие по болоту горожане могли бы улучшить продажи, пришлась ему по душе.

Но тому, кто собирается испоганить болото тропой для рыселюбов, он не продаст землю никогда. Ни за что на свете.

16

Вот уже третью среду подряд Альфред Хуггенбергер заявлял жене, что вечером пойдет к Пульверу перекинуться в картишки. Ружье, еду и прочие необходимые вещи он складывал в машину еще днем. Егерь Карл Шпиттелер заверил его, что он поджидал рысь у верной западни. Но эта третья ночь будет последней, проведенной им в скальном углублении. Хуггенбергер не мог позволить себе целый день работать с отцом над отделкой хижины на Хюэтунгеле, а по ночам сидеть в засаде, без конца вливая в себя кофе и шнапс. Если сегодня рысь не объявится, значит, не судьба — он уже сыт по горло. Придется придумать что-нибудь другое.

Ночь стояла тихая, погода благоприятствовала. И все же Хуггенбергера раздражало собственное упрямство, заставлявшее его сидеть на месте, хотя особых поводов для оптимизма не было. Сколько часов он уже проторчал в этой проклятой засаде, даже считать не хотелось. Он старался ни о чем не думать.

Далеко внизу по Зимментальской долине удивительно отчетливо грохотал поезд с окнами, отливавшими бежевым цветом. Альфред Хуггенбергер не знал, последний ли это поезд — расписанием их движения он никогда не интересовался, не говоря уже о том, чтобы ездить на них. Такие вещи он считал чересчур коммунистическими.

Налив себе еще кофе, он добавил туда шнапса. Кофеин не давал ему заснуть, а алкоголь согревал. Ему уже довольно давно очень хотелось в туалет.

Наконец он вышел из оцепенения и взял носовые платочки, которым придется послужить туалетной бумагой. В удобном месте вскарабкался на скалу и осмотрелся. Услышав шорох, он замер. Некоторое время не раздавалось ни звука. Может, ветка упала. Но вот звук послышался вновь.

Альфред Хуггенбергер заспешил обратно в укрытие. Схватил ружье и спрятался за еловыми ветками. Он ничего не видел, но что-то приближалось к проходу. Сон как рукой сняло. Сердце заколотилось. Звуки становились все ближе. Через несколько секунд Хуггенбергер различил тень, она подходила ближе, явно двигаясь к расщелине. Альфред Хуггенбергер прищурился, прицелился, задержал дыхание и выстрелил.

Тень рухнула как подкошенная. Выскочив из укрытия, Хуггенбергер бросился к своей жертве. Заметил место падения и быстро подбежал к ней.

Если повезет, то на выставке трофеев ему отстегнут франка три за эту лисью шкуру.

17

Новая концепция «Рысь-Швейцария» должна была вступить в силу первого мая. Однако, по словам министра Филиппа Роше, некоторые положения документа все еще обсуждались. Роше позвонил Марианне Хильтбруннер, извинился и сообщил, что концепция едва ли будет принята до середины июня.

Зато швейцарские транспортные предприятия, в отличие от политиков, не склонные к излишним раздумьям, вывесили, как всегда, первого мая новое расписание. Беат Бюхи с чрезвычайным облегчением увидел, что на маршруте Гштад-Лауэнен никаких изменений не предвидится, и общинный секретарь Таннер поставил ему по этому случаю «Ривеллу». В «Тунгельхорне», где со времени заключения пари Фриц Рустерхольц не появлялся вовсе, а Альфред Хуггенбергер показывался лишь изредка, в отсутствие Хуггенбергера тему для застольных бесед с Максом Пульвером, Беатом Бюхи и Альбрехтом Фенил ером чаще всего задавал Таннер. Новостями же обменивались и в Сельскохозяйственном товариществе, и в автомастерской Ойгена Хехлера, и в местном магазине. Хотя в последнем разговаривали все меньше и меньше. Когда новая продавщица с точностью до грамма отрезала сыр, или когда из-под рукава ее блузки выглядывал Дельфинчик, то порой — особенно в присутствии мужчин — воцарилась такая тишина и благоговение, какие бывают только в церкви. Во всяком случае, так утверждал церковнослужитель Макс Пульвер.

Помимо повседневных забот, в деревне обсуждали и субсидии, которые владелец отеля Райнер Вакернагель получит от кантона и фонда восстановления природы, если освободит Луибах от искусственного русла и снова даст тому вольно извиваться. Самуэль Таннер больше всех потешался над Вакернагелем и равнинными тупицами, которым извилистая речка была краше прямой. Как и большинство деревенских старожилов, Альбрехт Феннлер хорошо помнил, как наконец-то спрямили русло вечно разливавшегося Луибаха. Феннлер рассказывал, что Вакернагель, дабы заработать побольше деньжонок на прокате биноклей, собирается не только облагородить ландшафт, но и проложить тропу с мерзопакостными деревянными рысями. Фермеры порадовались, узнав, что Феннлер даже не думал продавать Вакернагелю землю в Верхнем Луимосе.

— Хорошо, что скоро парковка у озера будет платной, — сказал Таннер. Пусть Вакернагель знает, что можно в Лауэнене, а что нельзя. С особым удовольствием Таннер посмеялся над общинным советом, которому стоило невероятных усилий договориться о том, какие парковочные автоматы закупать, чтобы потом узнать, что именно этой модели в настоящее время нет в наличии.

Но и рысь по-прежнему оставалась темой для деревенских пересудов. Все прослышали об отравленной в Пэ д’Эно рыси и ломали головы над тем, что делают задумавшие пристрелить рысь Хуггенбергер и Рустерхольц. Макс Пульвер рассказывал, что Хуггенбергер обращался к егерю Шпиттелеру, но не знал, зачем. Самуэль Таннер утверждал, что у Лауэненского озера Хуггенбергер проткнул колесо одному из рыселюбов. Альбрехт Феннлер считал этот поступок бессмысленным ребячеством, а Хуггенбергера — взрослым дитятей.

На вопрос о переводе денег на счет фон Кенеля Хуггенбергер и Феннлер ответили отказом. Хуггенбергер притворился, будто впервые слышит о счете. А Феннлер сказал, что существование счета лишь подзадорит на какое-нибудь чудачество охотников-любителей.

Булавки настенных карт в Вайсенбахе пришли в движение. Благодаря таянию снегов открылся доступ в отдаленные части альпийских долин, и часто удавалось запеленговать двух рысей за один день. Несмотря на утрату Рены, оставалось еще двенадцать рысей с передатчиками, которых надо было регулярно отслеживать — по меньшей мере, дважды в неделю. Ничего особенного во время пеленгований не происходило, хотя Знко подавал повод для беспокойства. Он по-прежнему обитал у штокхорнской гряды, и его синяя булавка двигалась чрезвычайно медленно. Возможно, Зико задрал в этом небольшом районе сразу две жертвы, и поэтому у него не было нужды в дальних странствиях. А может, он заболел.

Поэтому Штальдер отправился на поиски этого самца, чтобы получше взглянуть на него. Спускаясь с возвышенности, он выехал из Зимментальской долины, так и не поймав сигнала, и продолжил поиски в Штокентальской. Подъезжая к Блуменштайну, он наконец услышал Зико. Уже после определения первых координат стало ясно, что за последние четыре дня Зико почти не двигался с места. Самец явно находился неподалеку от дороги, хотя где-нибудь в лесах под Штокхорном мог бы устроить себе дневное лежбище и получше.

Вскоре Штальдер подобрался к Зико достаточно близко, чтобы снизить чувствительность приемника. Он пошел вдоль реки, миновал редколесье с высокими деревьями и достиг крутого откоса, с которого низвергался маленький водопад. Штальдер остановился. За откосом лес снова шел довольно ровно, а потом резко поднимался к штокхорнской гряде. Снизив чувствительность приемника до минимума, Штальдер решил, что Зико расположился на откосе. Вероятно, у самого водопада — среди скал, где ему было легче спрятаться. Приставив к глазам бинокль, Штальдер принялся искать на скалах силуэт рыси. Он уже научился вычленять из полноты визуальной информации две неприметно маленькие кисточки на паре небольших ушей треугольной формы. Однако выше откоса ничего не обнаруживалось. Опустив бинокль, Штальдер еще раз проверил сигнал и вдруг увидел Зико внизу, у небольшого водопада. До него было около сорока метров. Самец стоял у воды, неподвижно, повернув голову к Штальдеру и стоически наблюдая за ним, без всякого прикрытия, без всякой маскировки, словно окаменев.

На Штальдера это произвело странное впечатление. Бдительная рысь не дала бы застать себя врасплох в таком незащищенном месте.

В бинокль он рассмотрел довольно неухоженную шерсть. К тому же, Зико явно похудел. Штальдер хорошо помнил ту ночь, когда им вместе с Хильтбруннером, Беннингером и Геллертом удалось поймать эту рысь. Тогда Зико весил двадцать шесть килограммов и был самым крупным самцом, на которого удалось надеть ошейник.

Штальдеру захотелось узнать, как Зико отреагирует, если он снимет рюкзак и достанет фотоаппарат. Зико не двигался — не шевельнулся, даже когда послышался щелчок фотоаппарата.

Обеспокоенный таким летаргическим поведением рыси Штальдер поспешил обратно.

Штальдер уже покинул станцию и был на пути в Блуменштайн, когда Геллерт и Скафиди вернулись с покупками из Цвайзиммена. Геллерт привез не только продукты, но и бабочку. Покалеченное и неспособное летать существо встретилось ему на пороге супермаркета «Куп», он поднял его и взял с собой. Поставив на столе перед бабочкой блюдце с водой, Геллерт принялся отчаянно листать толстый фолиант, чтобы определить вид насекомого. Это было труднее, чем он предполагал, однако, если специальная литература не врала, утверждая, что не у всех особей на нижней стороне крыла отчетливо распознается черный рисунок, то перед ним была северная болория. Это стало небольшой сенсацией. Этот вид был не только изумительно красивым, но и считался крайне редким. Boloria aquilonaris была внесена в Красную книгу. Хотя Геллерт не понимал, каким образом бабочка, обитавшая на болотах плоскогорий, попала на порог цвайзимменского супермаркета, и не знал, что ему с ней делать, запись в Красной книге придавала его спасательной операции некое биолого-этическое значение. Скафиди же лишь потешался над ним.

— И все-таки мы попробуем, — возразил Геллерт, наблюдая, как бабочка робко высунула хоботок, так и не опуская его в жидкость.

— Ну-ну, — отозвался Скафиди. — Если б мне приходилось есть таким непонятным хоботом, я бы уже давно был в Красной книге.

Вооружившись листом бумаги, Геллерт перенес бабочку на подоконник, чтобы никто не вздумал на нее сесть.

— У нас новое домашнее животное, — смеясь, сказал Геллерт, когда Лен чуть позже вернулся с пеленгации.

— Ученые называют его бабочкой-подоконницей, — съязвил Скафиди. — В Швейцарии он под угрозой вымирания: здесь всюду пылесосы суют.

Лен стащил тяжелые ботинки, снял рюкзак и пошел к подоконнику взглянуть на диковинку.

— Это не шутка: вид занесен в Красную книгу, — пояснил вновь склонившийся над фолиантом Геллерт.

— Крылья выглядят так, словно их отутюжили, — рассудил Лен, не представляя, как бабочка станет жить в гостиной. Лишь уловив неподдельную заботу Геллерта, он вспомнил, что живет с пометанными на своей работе зоологами. Этот случай показался ему весьма абсурдным, хотя и трогательным.

— Представь себе, что ты, как бабочка, можешь обонять ногами, — сказал Геллерт.

— Ну, у моих ног не самый приятный запах, — отозвался Лен. — Кстати, о запахах. Я кое-что принес.

Лен достал из рюкзака черный пластиковый мешочек.

— Мой второй рысий кал, — не без гордости осклабился он. — От Балу, Блуждающего Яичка.

Геллерт взял мешочек и проверил, пахнет ли содержимое рысьим дерьмом. Лен рассказал, где нашел испражнения, заполнил соответствующий бланк и положил помеченный этикеткой мешочек в морозилку.

Ник Штальдер в рекордное время преодолел расстояние от Блуменштайна до Вайсенбаха и обратно, и теперь вошел в лес, где недавно видел Зико. На этот раз в рюкзаке у него были медикаменты, в одной руке — антенна, в другой — духовая трубка. Когда он пришел к водопаду, Зико по-прежнему был там. Теперь он, правда, улегся. Осторожное приближение Штальдера Зико заметил с явным опозданием. Когда он поднялся, чтобы спрятаться от человека, Штальдер уже поднес трубку ко рту. Дротик со снотворным угодил самцу в бедро.

Штальдер тихо порадовался меткому выстрелу. Зико зашипел, неловко забегал, потом оступился, упал и остался лежать.

Штальдер обследовал Зико прямо на месте. Тот весил двадцать один килограмм, зад был испачкан в гное. Надев резиновую перчатку, Штальдер попытался раскрыть анус. Мускулы были сжаты, и пробраться пальцем в задний проход не представлялось возможным. Потеря веса, отсутствие поблизости кала, отсутствие задранной жертвы говорили о том, что Зико страдал непроходимостью кишечника и не мог ни есть, ни испражняться. У воды же он сидел, чтобы иметь возможность пить.

Штальдер озабоченно вздохнул, стянул перчатку, наполнил шприц антибиотиком. Больше он для Зико ничего сделать не мог. Вторым уколом он ввел ему средство, позволяющее быстрее и спокойнее очнуться после снотворного. Потом быстро покинул лес.

Геллерт хотел было удивить Штальдера спасенной бабочкой, но на лице у коллеги явно читалось, что ему сейчас не до этого.

— Не знаю, можем ли мы еще чем-нибудь помочь, — вскользь и ни на кого не глядя, бросил Штальдер. — У Зико просто каменная задница.

На следующий день Штальдер запеленговал Зико на том же месте и еще издали увидел его — тот лежал под откосом, отвернув голову от Штальдера. Даже когда Штальдер подошел совсем близко, Зико не пошевелился. Он был мертв.

18

Закатные цвета раскрашивали небо, четче проступал месяц, над Лауэнентальской долиной задувал ледяной ветер. Было уже поздновато, чтобы пеленговать еще одну рысь, Юлиус Лен это понимал. Обе рыси, распределенные ему за завтраком, были уже найдены. Мену он локализовал в Турбахтальской долине: она, похоже, куда-то двигалась, сигналы поступали нечеткие, их хватило лишь для двухточечной пеленгации. Зато постоянными были сигналы Неро, обитавшего в Гштайге — тут Лену удалась добротная трехточечная пеленгация.

Так что работа была сделана. Но что-то по-прежнему тяготило Лена. Чувствуя беспокойство, он хотел оставаться на природе в полном одиночестве — во всяком случае, не хотел возвращаться к людям.

Лен включил третью передачу, ближайшие повороты он знал как свои пять пальцев. В Лауэнене он припарковался у «Тунгельхорна», вышел и достал антенну. За исключением шума Мюлибаха ничего слышно не было. Лен откорректировал частоту и уже хотел убирать антенну, когда услышал слабый сигнал. Где-то в этой долине обитала Рая.

Автобус линии «Гштад — Лауэнен» приехал на площадку со стороны Сельскохозяйственного товарищества. Лен бросил антенну за сиденья и, сев в машину, заметил, как шофер помахал ему рукой в благодарность за то, что он освобождает место. Лен тоже поднял руку в знак приветствия и тронулся к Лауэненскому озеру, наблюдая в зеркало заднего вида, как автобус занял при развороте весь пятачок.

Лену захотелось быстро определить местонахождение Раи, чтобы, если позволит местность, запеленговать ее до наступления темноты. Припарковавшись неподалеку от фермерского дома в Нижнем Луимосе, он приступил к пеленгации. Сигналы были нечеткими. За Лауэненским озером, отливавшим зеленым в лучах закатного солнца, он вообще ничего не улавливал. Лен уже подумывал прекратить поиски и выпить что-нибудь у Райнера Вакернагеля. Однако близкое присутствие Раи лишало его спокойствия. Он вернулся в центр деревни, свернул на развилке у автомастерской Ойгена Хехлера и его неисправных машин и стал подниматься на Хундсрюгг. С каждым поворотом сигнал становился все сильнее.

Он припарковался неподалеку от двора, на котором рядом с хлевом стояло три жижеразбрасывателя. И лишь там уловил сигнал, позволивший снизить чувствительность приемника. Тем самым ему удалось установить, что Рая находится в Шёнебодемедере, ответвлении Лауэнентальской долины, у подножия Ротхорна. Этой местности Лен не знал. Вскоре он доехал до калитки, в которую нельзя было протиснуться на машине. Солнце уже клонилось к вершине Виспилеграта, времени почти не оставалось. Лен решил идти дальше пешком, прихватив с собой только приемник, антенну и бинокль.

На окрестных лугах еще лежали снежные покровы, а вскоре снежная корка, трескающаяся под горными ботинками, покрыла и тропинку. Лен дошел до места, с которого открывался обзор на всю долину. Сигналы по-прежнему шли с перебоями.

Чуть позже он добрался до лесной опушки. Без фонарика и карты входить в этот лес как-то не хотелось. К тому же, скоро похолодает, а куртка осталась в машине. В нерешительности Лен остановился и прислушался к сигналам.

— Здравствуйте, — раздалось у него за спиной.

Лен вздрогнул и обернулся. К нему подходил сухопарый мужчина лет сорока пяти в бежево-коричневом клетчатом берете, сжимавший в руках длинную подзорную трубу и смотревший на него как на давнего знакомого. Он — фермер и интересуется рысями, представился подошедший, когда до Лена оставалось всего несколько шагов. Пристально взглянув Лену в глаза, он махнул рукой в сторону антенны. Увидев эту штуковину, он решил, что ему надо хоть раз в жизни поучаствовать в пеленгации рыси.

Встреча эта была неприятной и неуместной, и больше всего Лену хотелось избавиться от навязчивого спутника.

— А что это у вас за подзорная труба такая? — поинтересовался Лен, в свою очередь рассмотрев собеседника.

Тот сдвинул берет повыше, откашлялся и промямлил:

— Я не только фермер, но еще и орнитолог.

После чего обеими руками протянул Лену трубу словно предлагая ее на продажу.

— Весьма интересная местность, жаль только, что у меня не хватает на нее времени.

— А какие в Лауэнене водятся птицы?

На самом деле, Лену было глубоко безразлично, что за птицы летали в окрестностях и как они выглядели в подзорную трубу. Ему вовсе не хотелось продолжать этот разговор.

— Альпийские галки и канюки. Ничего особенного. В общем, все то же, что и по всему региону. В основном же, галки и канюки.

Повисла пауза. Лен ждал от собеседника более подробных описаний.

— А бабочками орнитологи занимаются? — поинтересовался Лен, когда пауза слишком затянулась.

— Не все. Хотя я занимался. Но я… а почему вы спрашиваете?

— У нас живет одна в доме. Северная болория, кажется. Ее покалечило. Она больше не летает. Подумал, вдруг вы что-нибудь о них знаете. Говорят, она редкая.

— По бабочкам я, увы, не специалист.

— А чем вы занимаетесь?

— Миграцией галок, — послышалось в ответ. — Как они мигрируют, как ловят высотные ветра, насколько чувствительны к переменам погоды, чем кормятся.

В подошедшем мужчине было нечто странное, забавное. Лену нравилось, что тот говорил не на местном диалекте, а похоже, приехал откуда-то из Миттельланда.[14]

Когда Лен снова взглянул на подзорную трубу, один конец которой был похож на ружейное дуло, ему вспомнилась охотничья дробь, найденная в трупе Зико, несмотря на то, что он умер естественной смертью. Вспомнилась отравленная Рена, отрубленные лапы и мысль о том, что, если все так продолжится, летом рысей можно будет по пальцам пересчитать. Недоверие стало первым долгом. При этом Лен не мог не признаться себе, что испытывает к этому человеку симпатию. Быть может, тот был всего-навсего жалким орнитологом-любителем, по баснословным ценам приобретавшим большие подзорные трубы, чтобы наблюдать за всякими малоинтересными тварями. Как бы там ни было, Лен понял, что собеседник не относится к числу оберландских дуболомов и что ему было бы даже любопытно пройтись с ним некоторое время. Пеленгование, так или иначе, скоро придется прекратить, к Рае он близко подходить не станет, поэтому, преодолев недоверие и первоначальную неприязнь, Лен смирился и согласился взять с собой человека в берете и с подзорной трубой, когда тот наконец попросил об этом.

Вдвоем пошли они по тропинке и исчезли в лесу. У Лена было лишь слабое представление о том, где находится Рая. Солнце еще просвечивало сквозь верхушки елей, но скоро должно было раствориться в окутавшем Лауэнентальскую долину тумане. Лен уже собирался поворачивать назад.

Его спутник вновь надвинул берет на лоб и шел рядом, не спуская глаз с Лена и косясь на приемник всякий раз, когда Лен доставал его. Лену это не мешало.

Спутнику хотелось знать, где обитает рысь, почему во время пеленгования Лен описывает антенной полукружия. Лен кратко объяснил, как работает ручная антенна.

Когда сигналы вдруг резко усилились, Лен поддался на уговоры и все-таки не стал возвращаться, а сошел с тропинки и, выйдя из леса, двинулся в обход, чтобы понять, насколько сильно будет отличаться угол падения, если пройти немного вдоль склона, а не подниматься по нему. Уловив в конце обходного пути сигнал под тем же углом, он и сам не знал, что думать. Если б рядом никого не было, он закончил бы пеленгацию. Но ему хотелось доказать спутнику, что он знает свое дело и не зря слоняется по горам. Поэтому они оба отправились дальше и вышли из леса. Показалась вершина Ротхорна.

Чем выше они поднимались, тем выше, казалось, забиралась и рысь. Пока Лен с недоверием поднимал антенну, спутник смотрел на него все с большей надеждой. Лен отвел взгляд от приемника и пошел в том направлении, которое подсказывала антенна.

Над ними были только скалы, снег, лед, меркнущее серебристо-голубое небо и, может быть, Рая.

Склон становился круче. Гряды скал выступали из-под снега, следы лавин делили склон на части. Лен пытался вспомнить, что Скафиди говорил утром о вероятности схода лавин. Лену хотелось повернуть назад. Он замерз и проголодался. Если Рая обитала на скалистых склонах под Ротхорном, то искать ее было бесполезно, а забраться многим выше того, где они находились сейчас, без альпинистского каната было, по его мнению, невозможно. Лен остановился.

— У вас тоже нет фонарика? — спросил он.

Ответив отрицательно, спутник сказал, что из-за снега будет достаточно светло. На то, что Лен остановился, он, похоже, особенного внимания не обратил. Когда он ушел на несколько шагов вперед, Лен двинулся следом. В недостатке интереса к рысям орнитолога нельзя было упрекнуть. Лена это успокаивало.

Когда после длинного скалистого кряжа, вздымавшегося четырехметровой стеной, перед ними открылся вид на голые скалы Ротхорна, Лен различил стадо серн. Его спутник долго смотрел в подзорную трубу, потом опустил ее и принялся считать животных невооруженным глазом. Лен проверил сигналы Раи.

— Двадцать девять, — сообщил спутник.

Лен не сводил глаз со скал и не обратил на эти слова никакого внимания. Наиболее четкие сигналы поступали со стороны серн.

Несмотря на холод, голод и боязнь высоты, Лену теперь тоже не хотелось возвращаться. Ему хотелось подойти к стаду ближе, чтобы понять, что там происходит. Единственный проходимый путь лежал через лавинный кулуар, перейти который Лен бы не решился, если б его спутник храбро не шагнул вперед и, пройдя несколько метров, не встал бы с другой стороны, недоуменно глядя на Лена и вопрошая о причине заминки.

Серны, стоявшие на скальном отроге и слегка скрытые последним деревцем, которому удалось-таки пустить корни на такой высоте, были видны как на ладони. Порядка сотни метров отделяло Лена и его спутника от животных, рассредоточившихся по вытянутому каменному уступу и рывших снег в поисках пропитания.

Замерзшими руками Лен направил антенну на стадо серн, снова включил приемник и поймал сильнейший сигнал. Рая наверняка была рядом.

— Ее должно быть видно в бинокль или подзорную трубу, — сказал Лен.

Вооружившись тем и другим, оба принялись рыскать глазами по окрестностям, но так никого и не нашли. Никого, кроме мирно пасшихся парнокопытных. Одна из серн постоянно оглядывалась по сторонам, но оглядывалась она спокойно, едва ли не задумчиво.

Вдруг орнитолог, положивший трубу на скальный выступ заговорил о трех серых, гладких камнях, расположенных чуть ниже стада. Лен посмотрел в бинокль и по описанию орнитолога нашел то место. Действительно — неприметно, неброско и недвижно, как окатыши рядом с ней, в снегу лежала Рая. От третьего, едва торчавшего из-под снега камня, ее отличали лишь кисточки на ушах.

Лен затаил дыхание и понял, что сегодня ему предстоит увидеть то, чего многие зоологи дожидались годами — настоящую охоту. И чем дольше он переводил взгляд с рыси на серн и обратно, тем меньше понимал, как стадо может не замечать близости Раи.

Солнце закатилось за Виспилеграт в Заненланд, скалы перестали блистать отраженным светом. Ноги Лена превратились в заиндевевшие чурбаки, а в остальном все было по-прежнему. Рая не торопилась. Глядя на ее уши, Лену хотелось увидеть ее спереди, узнать, насколько напряжены мышцы задних лап и насколько внимательно следят за потенциальной жертвой глаза.

После длительного ожидания ближайшая к рыси серна сделала два шага вниз, в сторону Раи, и повернулась к ней задом.

Это послужило сигналом.

Рая осторожно выпростала передние лапы и, не поднимая головы, подключила задние к этому первому шагу — неторопливому, как на замедленном повторе. Наконец, подняла в воздух вторую лапу и так продуманно опустила ее на снег, словно боялась оставить следы. Черный хвостик держался горизонтально. Лен уже не мог больше ждать, когда же она прыгнет.

Рая подкрадывалась к жертве все ближе и ближе, неспешно переставляя лапы по снегу, перекладывая вес тела с одного плеча на другое и красиво изгибаясь.

Лен отказывался верить, что парнокопытные не замечают ее. Быть может, серны действительно утратили чутье за те сто лет, пока не было рысей.

Скоро Рая изготовится и прыгнет. Наконец-то, он увидит одну из серн, заполнявших ежегодные статистические выкладки Штальдера о жертвах рысей, наконец-то увидит, как кусает рысь и сколько времени проходит, прежде чем жертва падает бездыханной, увидит, как реагирует на это остальное стадо.

— Это, наверное, поинтересней, чем наблюдать за галками? — поинтересовался Лен.

— За галками? — переспросил спутник. И сразу: — Да, гораздо интересней.

Рая исчезла в углублении, которого Лен прежде не замечал, и тут все произошло — неподражаемый свист разорвал тишину. То был не предсмертный вопль, а сигнал тревоги из середины стада. Намеченная Раей серна пулей взлетела наверх, к общей группе, все члены которой теперь не спускали своих вылупленных глаз с застывшей от свиста рыси.

Похоже, Рая была озадачена. Как и двое мужчин. Лену казалось странным, что стоявшая так близко Рая не пытается настичь серн тремя-четырьмя прыжками. Но Рая лишь смотрела на них, а серны, хотя и кучковались, по-прежнему продолжали блуждать вверх и вниз на довольно большом расстоянии друг от друга. Вскоре Рая отвернулась, ушла обратно по своим следам и исчезла за вытянутым скалистым выступом.

Серны пришли в беспокойство. У них началась паника. Некоторые животные забегали туда-сюда, не сводя глаз со скального гребня, за которым пропала Рая.

Орнитолог спросил Лена, предпримет ли рысь еще одну попытку. Лен пожал плечами.

Рая взбиралась вверх, пока не достигла высоты, на которой собралось множество серн. Ненадолго улеглась в маленькую скальную седловинку, потом пробежала по выступу. Еще до того как она достигла другой стороны скалы, одна из серн засвистела. Рая снова остановилась.

Дважды повторив такие попытки приблизиться незаметно, Рая вернулась в лес.

Люди подождали, пока неудачливая охотница уйдет подальше, и по собственным следам начали спускаться в долину. Они были поражены, когда вскоре после лавинного кулуара — там, где их следы шли вдоль четырехметровой скальной стены, — наткнулись на новый след. Глубокие отпечатки смешались с их собственными следами и двинулись дальше к ближайшей лесной опушке: Рая перелетела через эту стену, высотой с двухэтажный дом, приземлилась на снег четырьмя лапами и длинными прыжками удалилась в лес.

В конце долины Шёнебодемедера, у машины Лена, мужчины кратко попрощались. Совершенно окоченевший Лен поспешил залезть в гортексную куртку.

19

Позже на той же неделе Геллерт пригласил в Вайсенбах сотрудницу «Про Натуры» Надю Орелли. И вопреки надеждам Геллерта на то, что Штальдер отправится на ночное пеленгование, Скафиди уедет в Базель, а Лен — в Берн, все трое соседей остались вечером на станции.

Скафиди и Лен живо обсуждали, с каких точек местности лучше пеленговать. Штальдер сидел в своей комнате — вероятно, погрузившись в научную литературу, что приходилось предполагать всякий раз, когда он закрывал дверь. Надя Орелли постояла перед картами, рассматривая булавки: красные — самок, уже родивших или медленно, но верно подыскивавших место для родов, синие — самцов — и черные, обозначавшие браконьерство, саботаж и гибель рысей. Геллерт, стоявший на другом конце комнаты и готовивший фондю из сыра Скафиди, подробно рассказывал Наде историю каждой булавки. Ей было жаль, что после отрубленных лап и отравления Рены они теперь потеряли и Зико. Геллерт описал ей невероятные странствия Балу, назвал координаты тех мест, где рыси встречались в период спаривания, рассказал, как Лену посчастливилось долго наблюдать за охотой Раи, что еще не удавалось ни ему, ни Штальдеру, и что Рая первой из самок окотилась — в Хольцерсфлуэ, у Лауэненского озера.

Когда же Геллерт рассказал ей о бабочке, которой Надя до этого не замечала и которая, как и прежде, тихо обитала на подоконнике, гостья радостно засмеялась и оценила заботу Геллерта больше, чем его редкую находку, провозглашенную на станции домашним животным.

Потом все сели за стол. Геллерт со всей подобающей повару гордостью подал фондю. И пока Скафиди относил все комплименты угощению на счет собственного сыра, Геллерт не забывал подливать белое вино, а Штальдер — перчить свой хлеб, Лен беспрестанно изучал суть и сущность Нади Орелли, хотя с самого начала был уверен, что перед ними будущая жена Геллерта.

Надя сидела с задумчивым видом, макнула в сыр кусочек хлеба и, покрутив вилку, вернула его на тарелку, явно собираясь что-то сказать.

— После неудачи с Зико вам нужно что-нибудь ободряющее, — сказала она, окинув взглядом собравшихся вокруг нее мужчин. — Я привезла вам статистику нашего сайта.

Она поднялась и достала какую-то бумагу из папки, обклеенной множеством стикеров «Про Натуры».

— Здесь черным по белому написано: семь тысяч семьсот шестьдесят пять посетителей за последний месяц. Интерес к Тито растет не по дням, а по часам.

— Семь тысяч семьсот шестьдесят пять, — задумчиво произнес Геллерт без всякого недоверия. — То есть в день это…

— Почти триста, — перебил Штальдер, не отрывая взгляда от вилки.

— Отнюдь не мало, — заверила Надя. — И это не все посетители домашней странички, а лишь те люди, которые проходят по ссылке на Тито.

— Наверно, это глупый вопрос, — начал Геллерт. — Но можно ли узнать, кто посещает страницу? Как я могу проверить, смотрит ли кто-нибудь регулярно информацию о Тито?

Пока Геллерт задавал свои вопросы, Лен не сводил с него глаз, а потом с любопытством взглянул на Надю.

— Технически это возможно, — ответила та. — Но, если я не ошибаюсь, это запрещено законом о защите персональных данных.

Надя вопросительно посмотрела на Геллерта.

— Хочешь проверить, кто из знакомых еще не заходил в гости к Тито?

— Просто была одна идея, — спокойно ответил Геллерт.

Возникла небольшая пауза, во время которой Лен макнул в сыр очередной кусок хлеба, Штальдер — еще основательнее поперчил свой, Геллерт опять наполнил бокалы, Надя аккуратно наколола на вилку новый кусочек, а Скафиди с удовольствием жевал.

— Поскольку страничка с Тито вызывает такой ажиотаж, я поговорила с коллегами. Летом мы хотели бы начать выкладывать информацию еще об одной рыси.

Геллерт заинтересовался, а Штальдер, похоже, насторожился.

Положив на тарелку вилку с новым кусочком хлеба, Надя принялась жестикулировать руками.

— Мы не собираемся отказываться от Тито, но нам захотелось показать самку, которая летом произведет на свет детенышей.

— Мне это не нравится, — отрезал Штальдер. — Самка и детеныши — это очень щепетильная тема. Даже при обычном пеленговании надо быть очень внимательным…

— Ты сначала послушай, — перебил Геллерт. — Ты ведь даже не знаешь, как они себе это представляют.

Штальдер не стал возражать Геллерту и, вперив взгляд в густую сырную массу, запустил туда очередной кусок хлеба.

Геллерт жестом попросил Надю продолжать.

— Просто мы хотели бы проинформировать посетителей о рождении, вскармливании, плодовитости самок и смертности рысят. А Тито для этого не очень подходит.

— Да, бедняга все еще слишком мал для этого, — сострил Геллерт.

— Не знаю, Надя, — сказал Штальдер. — Если вы ждете миловидных фотографий с детенышами, с самкой, которая заботливо их кормит, то нам придется разочаровать вас. Таких снимков мы не сможем вам предоставить. На это лучите в зоопарке смотреть.

— Мы и не ждем ежедневных фотоотчетов о том, как детеныши играются с матерью, — уверила Надя. — Но наверняка найдется возможность проиллюстрировать соответствующими картинками информацию о самке и ее рысятах.

— Наверняка, — подтвердил Геллерт.

— Пьер Пусьё — талантливый художник, — вспомнилось Штальдеру. — Необязательно же всегда все фотографировать.

— Кому в Интернете нужны рисунки? — спросил Геллерт. — К тому же, картинки Пусьё часто оставляют желать лучшего. Для информационных листовок о проекте они, может, и подходят, но от сайта ждут других зрительных образов.

— Прежде чем фотографировать, надо сначала узнать о появлении детенышей, а потом найти их. Маркировка рысят — это вам не воскресная прогулка.

— А когда происходят такие маркировки? — поинтересовалась не сдававшаяся под напором Штальдера Надя.

— В идеале, когда детенышам четыре-пять недель, — ответил Геллерт.

— То есть?

— То есть в конце июня — начале июля, — сказал Штальдер.

Казалось, Надя что-то подсчитывает.

— Разве нельзя во время такой маркировки сделать несколько снимков, которые мы смогли бы разместить на сайте?

— Обычно мы рады, если нам удается хотя бы найти рысят, — пояснил Геллерт.

— Не свалившись по пути в пропасть, — добавил Штальдер. — Я уж точно не буду делать фотографии для других. Пойми, нам приходится отгонять самку, чтобы маркировать детенышей, и все это должно происходить очень быстро, потому что самка в любой момент может решить, что у нее отняли рысят, и уйти от них насовсем. Поэтому мы проводим лишь элементарное медицинское обследование детенышей, маркируем им ушки и делаем ноги.

— А если я с вами пойду и сама буду фотографировать?

— Тут и так чересчур много людей будет.

— Мы обещаем нашим альтернативникам, что им хоть раз удастся увидеть рысенка, — попытался объяснить Геллерт. — Но думаю, мы как-нибудь сможем взять тебя с собой. Актуальны Рая, Саба и Юля. У Милы и Коры через несколько месяцев сядут батарейки. Сколько времени вы отводите на проект?

— До конца декабря рысь будет животным года, до конца декабря вы еще будете на этой станции. До тех пор страничка точно будет активна. А если количество посетителей будет расти такими же темпами, то мы еще подумаем, как быть с сайтом. Обидно, если проект с Тито закончится ничем.

Штальдер больше не произнес ни слова и ушел в свою комнату после заключительной вилки фондю. Лен и Скафиди занялись мытьем посуды, а Геллерт показал Наде необходимые для поимки рыси технические устройства. Так они дошли до духовой трубки.

Геллерт рассказал, что читает книжки об анестезии и в ближайшие недели собирается улучшить свои навыки стрелка. Надя тут же заставила его потренироваться. Спрятавшись за диваном с подушкой в руке, она испытывала его искусство в стрельбе из трубки.

— Моя цель, — хвастливо заявил Геллерт, воодушевленный заигравшейся Надей, — научиться стрелять так точно, чтобы можно было бабочку обезболить.

Надя весело рассмеялась и снова спряталась за диван.

Лен даже расстроился, что она не осталась с Геллертом на ночь.

20

На следующий день, когда солнце скрылось за Виспилегратом и солнечная сторона Лауэнентальской долины погрузилась в тень, Фриц Рустерхольц зашнуровал армейские ботинки, надел берет, достал из шкафа в спальне и положил в рюкзак винтовку, сунул магазин и патроны в карман куртки и двинулся в направлении Шёнебодемедера.

Днем стаяло много снега. Там, где вчера Рустерхольц шагал с молодым исследователем рысей по снежному насту, сегодня обнажилась скалистая тропа.

Он устал, проведя весь день у жижеразбрасывателя, который предстояло сдавать завтра. Однако в то же время Рустерхольц был взволнован, чувствуя, что с каждым шагом приближается к выигрышу пари. Вокруг стояла тишина, небо полнилось светом, снег по краям Штюблени и Ротхорна сверкал в закатных лучах. С вершины дерева сорвалась и, уверенно взмахивая крыльями, полетела за горизонт какая-то черная птица. Типичная альпийская галка, с изрядной долей самоиронии подумал Рустерхольц.

Похищенную у Теобальда Берварта подзорную трубу он прихватил с собой и сегодня.

Шел он быстро. Огни Лауэнена постепенно меркли за темным лесом, Рустерхольц приближался к Шёнебодемедеру. Он то и дело спотыкался, потому что не смотрел под ноги, не сводя глаз с леса, в котором рысь исчезла вчера вечером. И частенько оглядывался вокруг, словно желая удостовериться, что рядом никого нет.

С тропинки он сошел там же, где они сошли вчера. Тут еще лежал снег, и можно было идти по следам, оставленным им и юным исследователем. Кое-где следы замело, однако, в целом идти по ним не составляло труда. И что еще важнее: никто не добавил к ним третьего следа. У Рустерхольца были все основания полагать, что сегодня вечером в Шёнебодемедере никого нет.

Он неустанно поднимался выше, оставил позади лес, перешел через лавинные кулуары, то и дело прибегал к помощи рук, чтобы забираться по крутым склонам. Все было труднее и сомнительнее, чем вчера. Почти выбившись из сил, Рустерхольц часто делал передышки, высматривал серн, вслушивался. Несмотря на физическую усталость, ему казалось, что чувства его необычайно обострились.

Серн в этот вечер видно не было. Рустерхольц продолжал идти, шаг за шагом борясь с растущей и одолевающей тело усталостью. Не понимал, почему вчера дорога казалась ему такой нетрудной. Темнело, снег постепенно переставал светиться. Рустерхольц собирался с духом.

Четырьмя часами ранее и двумя километрами южнее Юлиус Лен снова запеленговал Раю — прежде всего, желая удостовериться, что вчерашняя охота была вылазкой. Лучше всего сигналы поступали с Хольцерсфлуэ, поэтому не приходилось сомневаться, где Рая выкармливает рысят. Лен с удовлетворением заполнил бланк: ему удалась не слишком точная, но хорошо соотносящаяся с прежними координатами трехточечная пеленгация. Теперь ему, Геллерту и Штальдеру предстояло в конце июня подняться к детенышам. Во всяком случае, он надеялся, что малышей маркируют еще в июне, до того как окончится его альтернативная служба.

Фриц Рустерхольц был в пути уже больше часа, когда дошел до скалы, у которой прошлым вечером обнаружились рысьи следы. Осмотрев следы, он двинулся дальше. Потом, пройдя несколько шагов, снова остановился. Перед ним были свежие следы. Он присел на корточки, всю усталость как рукой сняло. У него не было никаких сомнений в том, что это рысь. Ветер немного замел отпечатки лап, но они выглядели значительно свежее вчерашних. Рустерхольц проследил за ними взглядом — они огибали скалу. Даже в подзорную трубу, в которой, когда он держал ее на весу, все безжалостно скакало, ему не удалось определить, куда ушел зверь.

Переведя дыхание, он пониже натянул берет и отправился по следу.

В тридцати шести километрах оттуда, на северо-восточном склоне Низена, на высоте тысяча сто метров, что на четыреста метров выше Виммиса, сидел отставной кантональный полицейский Алоис Глуц. На крутой обрыв, поросший елочками, его привели скука и жажда приключений. Он удобно устроился на принесенном с собой коврике — так, словно ему больше и негде было сидеть — и спокойно ждал за освещенными закатным солнцем зарослями, с улыбкой вспоминая о письме, составленном вместе с Альбрехтом Феннлером. В руках он уверенно сжимал ружье.

Спустя некоторое время Рустерхольц нашел под одной из низкорослых елочек место, где, похоже, недавно лежала рысь. Снег был примят на площади примерно в шестьдесят на сорок сантиметров, а нагнувшись и потрогав его, Рустерхольц обнаружил остатки шерсти. Теперь исчезли последние сомнения. Однако при виде этого лежбища, ему подумалось, с какой радостью он бы сам сейчас прилег. Заснул бы, прямо здесь, на снегу — белом, как простыни Дельфинчика.

Но Рустерхольц не поддался минутной слабости. Он стоял на склоне Ротхорна, оставив за собой Шёнебодемедер. Уже не различая двора на Хундсрюгге, он забирался дальше, чем когда-либо предполагал, но имел все причины думать, что и рысь ближе, чем когда-либо. Времени размышлять об опасности этой авантюры у него не было.

Вскоре он отыскал следы, оставленные рысью после отдыха. Склоны становились круче, скалистей.

Снег белел только в небольших ложбинках и лавинных кулуарах. Повсюду гулял ветер. Одинокие кустики стояли у обрыва, как забытые, занесенные снегом овечки. Следы на такой высоте сохранялись долго, пересекали гряды скал, Тоссетриттли, некоторое время шли по лесу и уводили загипнотизированного Рустерхольца в даль, заставляли его идти по полям старого, затвердевшего снега, непроходимым альпийским лугам, тащили усталого и взмокшего зеландца на опасные хребты. Не веря своим глазам, он смотрел на раскинувшиеся перед ним просторы и видел далеко-далеко внизу огоньки отеля «Лауэнензе». Он оглянулся по сторонам. Ему по-прежнему не верилось, что он оставил позади Зульцграбен, а если внимательнее присмотреться к огонькам — то и Тунгельматте, и Арпелифлуэ. Рустерхольц не решался признаться самому себе, что стоит на вершине Хольцерсфлуэ. Во всяком случае, Шёнебодемедер тонул где-то далеко во мраке.

Сжимая берет в левой руке, Рустерхольц стоял над обрывом и думал, не лучше ли бы ему было сразу подняться сюда от Лауэненского озера, а не от Шёнебодемедера. Бессмысленный вопрос. Он достал винтовку, вставил магазин и глубоко вздохнул.

Порыв ветра подтолкнул его в спину. Шум, доносившийся до него, — вероятней всего, от водопада Тунгельшус. Следы терялись среди крутых скал и снова появлялись. Рустерхольц тяжело дышал. Ругался. Присел отдохнуть — закружилась голова. Он был уверен, что рысь где-то рядом. Стал карабкаться выше, осторожно, со снятой с предохранителя винтовкой, наткнулся на следы, вполне похожие на рысьи. На то, что они не были свежими, он внимания не обратил. Ему было безразлично, когда взойдет солнце. Он помнил только одно: к тому времени ему надо вернуться на Хундсрюгг. И еще знал, что вернуться ему хотелось бы с рысью на плече. Чтобы заткнуть пасть Хуггеру.

С этими мыслями изможденный Рустерхольц пошел по следам дальше. Долго это продолжаться не могло. Он медленно продвигался вперед. Огибая скалы, держал ружье наизготовку. Не отклонялся от следа даже на трудных участках. Только не сейчас, когда он был так близко. Когда рысь могла показаться за следующим выступом. Дельфинчик будет гордиться им.

И вот после очередного выступа наступила развязка. Рустерхольц выглянул из-за скалы, медленно, держа палец на спусковом крючке, — и вдруг в двух шагах от него ему померещилось какое-то движение. Испуганно отпрянув, успел различить, что там была лишь маленькая елочка. Но его левый ботинок уже поехал. В момент осознания своей ошибки Рустерхольц потерял равновесие. Попытался схватиться левой рукой за скалу, как вдруг неожиданно грянул выстрел, который выбил винтовку у него из рук и спровоцировал небольшую лавину. Поток снега не заполнил и половины кулуара, но его с лихвой хватило для того, чтобы увлечь вниз Фрица Рустерхольца.

Спустя несколько секунд он очутился гораздо ниже по склону Хольцерсфлуэ, с подбородка и правой щеки стекала кровь. Сам он был по пояс в остановившемся снегу, без сознания.

Ночь выдалась немного ветреной, но в остальном спокойной. Рая недвижно лежала неподалеку от сошедшей лавины. Выстрел заставил ее содрогнуться. Некоторое время мышцы ее были напряжены, а глаза беспокойно сверкали. Потом она перестала придавать произошедшему значение и снова переключилась на серн, блуждавших по скалам чуть выше.

Скоро на вершине Вильдхорна и вдоль длинного рукава Гельтенского ледника вспыхнут первые лучи солнца.

Но еще до этого к Рустерхольцу вернулось сознание. Он ничего не чувствовал, не мог пошевелиться. Не знал, где он. Ощущал лишь, что дышит и лежит в снегу. И не чувствует пальцев. Поднять руки удалось не сразу. Что стряслось с ногами, он даже не догадывался. Если они у него вообще еще были. Онемевшими руками он попытался выкопать, выцарапать ноги из-под снега. Но после трех пригоршней сдался. Снег был тверд как камень, ноги оказались забетонированы, и откапывать их можно было вечно. Он откинулся на снег, осмотрелся вокруг. Увидел Лауэненское озеро и первые рассветные лучи. Внезапно вспомнил, почему он в снегу. Обнаружил рядом с собой что-то твердое. Свою винтовку. Стал откапываться прикладом и вскоре освободил ноги. На не сгибающихся, чужих конечностях он медленно поплелся в сторону Хундсрюгга.

Днем брат Эрнст растолкал Рустерхольца, потому что кто-то стоял у дверей и хотел забрать жижеразбрасыватель. У Фрица уже ожили пальцы рук, но пальцы ног по-прежнему оставались занемевшими. Он не знал, сколько времени пролежал в снегу. В полузабытьи он показал фермеру починенный разбрасыватель. Клиент задал несколько вопросов, остался доволен и оплатил работу. Когда Эрнст спросил о глубоких порезах на лице и причине его позднего возвращения, Фриц промолчал. И поклялся больше никогда в жизни не ввязываться в подобное преследование.

21

Одетый как обычно, Райнер Вакернагель — никто не знал, одна ли у него рубашка, один галстук или бессчетное множество одинаково белых рубашек и одинаково красных галстуков — сидел на залитой солнцем террасе своего отеля, задумчиво глядел на Лауэненское озеро и узкую Гельтентальскую долину, над которой собирались кучевые облака, любовался водопадом Тунгельшус, который теперь, в период таяния снегов, с особой мощью разбивался о скалы под Хюэтунгелем, снова переводил взгляд на развернутые перед ним планы ландшафтного дизайнера и вписывал вдоль петляющего русла Луибаха какие-то цифры и слова. У одного из дальних столиков Соня ловко обслуживала семью, отдыхавшую после прогулки по Гельтентальской долине.

Марк Феннлер вышел на террасу с рюкзаком, косо свисавшим с правого плеча. Вид у него был озабоченный.

Увидев Марка, Соня радостно ему улыбнулась. Марк поднял глаза, помахал ей рукой и снова повесил голову. Дойдя до террасы, он двинулся не к Соне, а к столику Райнера Вакернагеля, скинул рюкзак с плеча. На бросившуюся к нему Лайку даже не обратил внимания.

— Мне нужен номер, — проговорил Марк не свойственным ему тихим и задумчивым голосом.

Лайка гавкнула. Марк слегка ее потрепал.

Райнер Вакернагель взглянул на юношу так, будто впервые видел его, и обнаружил на лице Марка отчаяние.

Подошла Соня, вопросительно взглянула на своего друга и поинтересовалась, что стряслось.

— Отец выгнал меня к чертовой матери.

Марк говорил почти беззвучно, склонившись к собаке, словно та понимала его лучите всех.

— Рассказал ему о призыве, о рентгене и так далее. Что хочу поступать в театральное училище в Тичино.

Марк умолк, его собеседники ждали продолжения.

— А он в ответ — чтобы духу моего больше дома не было.

Некоторое время царило молчание, даже Лайка прикусила язык, слышны были только рокот Тунгельшуса и смех детей за дальним столиком.

— Ничего, как-нибудь обойдется, — громогласно утешил Марка Райнер Вакернагель, хлопнув его по плечу. — Дай ему поостыть. С мамой твоей поговорить. У нее-то на этот счет будет другое мнение.

— Мамино мнение у нас ничего не значит, — возразил Марк. — Отцу никто перечить не смеет. Наверно, он бы и ее давно выгнал, не будь они женаты.

— Да, папаша у тебя… — начал было Райнер Вакернагель, но осекся, видимо, сообразив, насколько бесполезно говорить что-либо об Альбрехте Феннлере.

Марк взглянул на Вакернагеля, пытаясь понять, не слишком ли многого просит, правильно ли поступает.

— Общинный секретарь Таннер сказал, что твоя мать собирается по выходным подрабатывать на парковке, чтобы отпугивать моих постояльцев.

— Да, ей дали эту работу, — отозвался Марк, стыдясь, что именно его мать взялась исполнять решение, принятое общиной в ущерб Вакернагелю, но и обрадовался, потому что так можно было сменить тему. — Мама совершенно не против тебя. Эта работа нужна ей, чтоб быть вне дома. Подальше от отца.

— Я знаю, что она не против меня. Не переживай. Рад, что она будет работать на парковке. В ста метрах от твоего номера.

— Значит, у меня будет номер?

— Для этого рюкзака отдельного номера не надо. А если Соня согласна, можешь подселиться к ней, — рассмеялся Вакернагель, переведя взгляд на девушку.

— До конца октября я его точно вытерплю, — ответила Соня и, поцеловав Марка, притянула его к себе. — А если осенью ты не поедешь в Тичино, то поедем вместе в Центральную Швейцарию, и я наконец научу тебя кататься на доске.

— Только не сноуборд! Лучше помоги мне перетащить вещи из багажника.

— Из багажника? — удивился Вакернагель. — С каких это пор ты обзавелся машиной?

— С давних, — ответил Марк. — «Опель корса». Хоть и без техосмотра, зато очень клевый. Придется на него еще немного потратиться — свечи, может, поменять.

Такие подробности Вакернагеля, похоже, не интересовали.

Марк глянул в сторону скрытой за елями парковки.

— Может, мама еще сегодня с отцом переговорит, — задумчиво произнес он. — Не знаю.

Самому Марку в это не верилось, однако ему хотелось намекнуть Вакернагелю, что он тут, возможно, и ненадолго.

— Насколько мне известно, разговоры с твоим отцом — вещь нелегкая.

Райнер Вакернагель снова склонился над планами ландшафтного дизайнера и задумался.

— А не хочешь ли у меня поработать? В моем природном парке.

— В природном парке? — переспросил Марк.

Райнер Вакернагель ковал, пока горячо.

— Я тебе про него при случае расскажу, но, если у нас все сложится, и ты согласишься, можешь взамен рассчитывать на стол и кров. Хотя мне еще надо подумать. Ты пока переноси вещи из «опеля».

Не зная, бояться ему грядущей работы или радоваться, Марк поблагодарил Вакернагеля за доверие.

Когда он проносил мимо Вакернагеля первую сумку, тот жестом остановил его.

— И когда будет время, расскажешь мне, что ты там с театром задумал.

— Что задумал? — спросил Марк, поставив сумку на соседний столик. — Играть, — нерешительно добавил он. — Хочу быть другим, а не оставаться все время самим собой.

Райнер Вакернагель пристально взглянул на него.

— Ты мне об этом потом расскажешь, не сейчас. Относи вещи к Соне в комнату и… — Вакернагель снова склонился над планами.

— Потом, — тихо повторил он. — Когда придумаешь ответ получше.

22

Левой рукой Альфред Хуггенбергер держал руль, правой — рычаг переключения передач. И не сводил глаз с машины с антенной на крыше, что ехала в ста метрах перед ним.

Хуггенбергер ухмылялся. Если Глуцу действительно удалось подстрелить рысь у Низена, о чем общинный секретарь Таннер рассказал ему в «Тунгельхорне», значит, пора двигаться дальше, переходить к радикальным мерам. Теперь он не только проткнет колеса.

Хуггенбергер был в прекрасном настроении. И изрядно пьян. На этот раз он и впрямь сыграл с Максом Пульвером в ясс,[15] чтобы снять раздражение после разговора с отцом. Он сунул отцу под нос два предложения от профессиональных установщиков ограждений. Но старый Хуггенбергер лишь осведомился о цене и заявил, что забор они будут ставить сами. А это означало дополнительное рабочее время. Несчетные часы, которые Хуггенбергеру хотелось провести в поисках рыси.

Поиски эти, однако, не будут продолжительными — на сидении ехавшей впереди него машины Хуггенбергер видел карты зоологов. Он был уверен, что на этих картах обозначены различные лежбища рысей. Когда он узнает, где любят отлеживаться эти твари, ему останется лишь запастись терпением. Причем тогда он подстрелит не просто рысь, а рысь с передатчиком. И первые полосы всех швейцарских газет ему обеспечены. Он уже представлял, что сидит в «Тунгельхорне» за одним столом с Фенил ером, Таннером, Пульвером, Бюхи и, быть может, поверженным Рустерхольцем и, потягивая пивко, внезапно натыкается на статью в «Блике» о нем и его рыси.

Когда машина с антенной на крыше свернула на Вайсенбах, Хуггенбергер поддал газу, чтобы не потерять ее из виду. Однако она уже скрылась за домами. Он не хотел бросаться в глаза, поэтому не стал поворачивать там же. Оставшись на главной дороге, он сбросил скорость и оказался как раз на нужной высоте, чтобы увидеть, как преследуемая им машина заехала на парковку. В Вайсенбахе Хуггенбергер не ориентировался. Однако знал сыродельню Оскара Боненблуста, продукция которой славилась по всей Зимментальской долине. И знал гравийную площадку, на которой припарковался почтальонский «фиат».

Чтобы скоротать время, Альфред Хуггенбергер отправился в неизвестное ему прежде заведение «Лошадка», выдул три кружки пива, хлопал по чьим-то плечам, жал чьи-то руки, курил чужие «Мэри Лонг» и любовался женскими прелестями — даже если речь шла всего лишь о предплечьях, выступающих из-под коротких рукавов и неглубоком вырезе у хозяйки с заячьим личиком.

Выйдя на улицу, он подошел к своей машине, расстегнул ширинку и мощной струей полил парковку пивом. После чего сел в машину и поехал к сыродельне Оскара Боненблуста. В некоторых окнах еще горел свет, но большинство людей уже спало. Не доезжая сыродельни, Хуггенбергер заметил не менее четырех машин с большими антеннами на крышах.

Широкий выбор, подумал Хуггенбергер и так припарковался на гравийной площадке, чтобы можно было сразу уехать. Посветил фонариком в салоны мантии. В каждой лежало по нескольку карт. Хуггенбергер выбрал маленькую «панду». У нее стекла наверняка тоньше, чем у остальных. Разбить камнем окно правой дверцы оказалось проще простого. Хуггенбергер торопливо схватил стопку карт и испугался включившегося света. Свет загорелся над крыльцом семьи Цуллигеров. Через несколько секунд раскрылась дверь, и сонный Ханс Цуллигер появился на улице в ночной рубашке до колен. Он тут же разглядел машину Хуггенбергера, бросилось в глаза разбитое стекло. Цуллигер инстинктивно попытался задержать преступника. Но Хуггенбергер, второпях порезавшийся об осколки, уже сжимал руль окровавленными руками. Скрипнули шины. И прежде чем хозяин дома успел запомнить номера, автомобиль Хуггенбергера исчез за углом.

В несвойственном ему возбуждении Ханс Цуллигер взбежал по лестнице мимо зреющего сыра и замороженного кала и забарабанил в дверь зоологов.

Вернувшись домой в Хаммершванд и протрезвев, Альфред Хуггенбергер нашел в стопке карт ту, на которой был обозначен Лауэнен, и принялся изучать линии, прочерченные карандашом в Лауэнентальской долине. На карте таких линий было множество, одни шли параллельно, другие пересекались. Хуггенбергер задумался, что бы они могли означать. Он был сбит с толку тем, что нигде не было кружка, или крестика, или какой-нибудь пометки, однозначно определявшей местоположение рыси.

И нигде не было дат, что расстроило его больше всего. Ему не хотелось идти в лес и ждать там, где три месяца назад пробегала рысь. Он явно поступил опрометчиво. Наверно, последняя кружка все-таки была лишней.

Но почему — и главное — как удалось Глуцу подстрелить рысь? Причем, судя по словам Таннера, совсем не напрягаясь. Глуц наверняка сказал бы ему, в каком ущелье бросил мертвую жертву. Но теперь об этом знал Таннер. Тайное станет явным.

Хуггенбергер утешал себя: зато зоологам придется покупать новые карты и вставлять стекло.

А чтобы выиграть пари, ему, наверно-таки, понадобится помощь фон Кенеля. Его овечки для приманки.

23

После кражи карт, зоологи каждый день ждали известий об убитой рыси. Хотя на картах и было множество ничего не значащих карандашных линий, но были там и линии, обозначавшие предполагаемые лежбища Раи в Хольцерсфлуэ и Милы у Берентритта — с точностью до гектара указывавшие те участки, с которых обе самки в первые недели после родов будут отлучаться лишь на охоту: не дальше четырех-пяти километров.

После разбитого стекла никто больше не оставлял на ночь карт в машине. Даже дверь в квартиру они теперь вечером запирали. Геллерт добавил на край карты еще одну черную булавку — ожидавшую, когда ее воткнут в определенное место. Цуллигеровское описание преступника мало чем помогло, спросонья Ханс запомнил лишь статную фигуру. Цуллигер хотел отвезти кровь, оставшуюся на стекле, в больтигенскую полицию. Однако тамошний полицейский отсоветовал. Бессмысленно проводить анализ крови, когда нет ни одного подозреваемого. Цуллигер злился, что никто не может найти такого негодяя, Штальдер и Геллерт поблагодарили его за содействие и пригласили хозяйскую семью на ужин.

Северная болория замерла на подоконнике, Ник Штальдер штудировал в своей комнате научные труды, а босоногий Беньямин Геллерт в одиночестве сидел в гостиной за столом, на который вечернее солнце отбрасывало тени оконных рам. Оставив шерстяные носки, рюкзак, ручную антенну и приемник у стола, Геллерт отправился на кухню, налил в стакан сиропа «Пингу», разбавил его водой, сделал глоток, задумчиво поиграл лейкопластырями, из под которых проступали ссадины на ладонях и пальцах, и снова взял в руки лежавший на столе ошейник с передатчиком. Тот был разрезан пополам, его нашли под обрывом у Низена, в четырехстах метрах над Виммисом. Ошейник разрезали так, что контакт между аккумулятором и передатчиком остался цел.

Юли, с которой сняли этот ошейник, не было и следа.

Геллерт хотел поближе подобраться к Юле в надежде наконец-то провести трехточечную пеленгацию, чтобы потом легче было маркировать детенышей, подошел к обрыву и отважился на восхождение, во время которого — ссадины он приобрел еще до этого — внезапно уловил столь отчетливый сигнал, что рысь должна была стоять перед ним. Сделав следующий шаг, он наступил на ошейник.

Положив ошейник обратно, Геллерт подошел к полкам с зарядными устройствами, взял черную булавку и воткнул ее вместо красной в склон Низена, выругался и залпом допил остатки сиропа. На улице светило солнце, было тепло, приятно и хорошо. Геллерту же хотелось ночи, тумана и дождя.

Красных и синих булавок оставалось всего десять. Черных было уже шесть.

Судя по всему, у Юли были детеныши, поскольку Телль долго оставался с ней в период спаривания.

В продолжение пятничного вечера рядом с бабочкой раздался телефонный звонок. Звонил егерь Карл Шпиттелер. Тоном, по которому можно было догадаться о степени его гнева, Шпиттелер рассказал, что фон Кенель из Ленка заявил о трех задранных овцах на высокогорном пастбище в Мечфлуэ. Если верить словам фон Кенеля, то их явно задрала рысь.

Когда у фон Кенеля погибают овцы, он всегда винит рысей, думал Геллерт, вслушиваясь в интонации Шпиттелера. Он вспомнил об обыске, проведенном у фон Кенеля прошлой осенью, и понял, что проекту грозит большая опасность.

Шпиттелер спросил, у кого завтра будет время поехать вместе с ним в Ленк, чтобы освидетельствовать задранных овец. Он узнает у Штальдера, сказал Геллерт и пообещал Шпиттелеру, что еще сегодня перезвонит ему.

Штальдер сидел в своей комнате и колдовал над ноутбуком, составляя тексты и картинки для презентации в Копенгагене. На новость о смерти Юли он отозвался «дуболомами», ничего другого ему в голову не пришло, Геллерт тоже не знал, как реагировать. У него не было ни малейшего желания искать мертвую рысь на обрывистых северо-западных склонах Низена. Это не даст ничего, кроме еще одного дела с «обвинением неизвестного». Надежд на то, что кто-нибудь даст предметные показания ради пяти тысяч франков, у Геллерта не осталось.

Геллерт завидовал Штальдеру, поскольку тому предстояло вырваться на несколько дней из Зимментальской долины. Встретиться с другими зоологами на копенгагенском конгрессе, вдали от всех недоброжелателей.

Когда Геллерт сказал ему, кто звонил, Штальдер поднял глаза и скривил мину.

— Здорово. Теперь опять история с овцами начнется. И опять у фон Кенеля, который наверняка снова устроит цирк, хотя от задранных овец ему проку больше, чем от незадранных. А Шпиттелер будет вести себя так, словно рысь задрала последнюю овцу и последнюю косулю во всем Оберланде. Опять этот детский сад!

Геллерт в смущении застыл на пороге комнаты.

— Не хочу портить тебе день перед отъездом, Ник, — осторожно начал он, — но, может быть, лучше ты сам завтра съездишь?

Геллерт собирался сослаться на свои недостаточные познания в медицине.

— Времени нет, — отрезал Штальдер, отвернувшись к ноутбуку. — Кроме того, я и машину только что в сервис отвез.

Геллерт извинился и зашагал обратно в гостиную.

Подойдя к стене с картами, он принялся искать пастбище фон Кенеля. Некоторое время было тихо, потом Штальдер вышел из своей комнаты и встал рядом.

— Тебе нужны новые булавки, — сказал он, окинув карту беглым взглядом. — Белые, для мертвых овец.

— Там и рысей-то поблизости нет, — еле слышно пробормотал Геллерт, упершись указательным пальцем в пространство между Альбристхорном и перевалом Ханенмос, где располагалось пастбище фон Кенеля.

Он измерил расстояние от кончика пальца до булавок, обозначавших живых рысей.

— А как насчет Тито? — осведомился Штальдер, постучав по булавке вверху Кандертальской долины, которая находилась на расстоянии двухдневного перехода от Ханенмоса.

— Тито, надеюсь, больше к овцам не сунется, — отозвался Геллерт. — Так мне самому поехать со Шпиттелером?

— Да ладно, я съезжу, — согласился Штальдер. — Только Шпиттелеру придется меня отвезти. Вайсенбах у него все равно по пути, если он поедет из Пфаффенрида, а не будет коротать ночь в ленкской пивной.

24

На следующий день, пока Беньямин Геллерт встречался в Шпице с Надей Орелли, чтобы обсудить концепцию и материальное обеспечение передвижной выставки «Про Натуры» о рысях, волках и медведях, пока Улиано Скафиди гулял по Базелю, а Юлиус Лен — по Берну, Ник Штальдер стоял с рюкзаком, ручной антенной и приемником у дверей станции, жевал круассан с ореховой начинкой и уверенными движениями сметал с ветровки крошки слоеного теста. Ханс Цуллигер вышел из-за угла дома, радостно поздоровался и остановился.

— Посылочка до востребования, — усмехнулся он.

— Ага, — вяло отреагировал Штальдер. — Моя машина в сервисе. В понедельник еду в Копенгаген, так что приходится ждать, пока меня заберет Шпиттелер.

— Поедешь со Шпиттелером? — Цуллигер сильно удивился. — Пока он приедет, ты еще не один круассан успеешь умять.

Подойдя чуть поближе, Цуллигер вытер правую руку о штаны, чтобы почесать ею щеку.

— Шпиттелер просто так приезжать не станет. Неужто рысь первых овец задрала?

Подтвердив предположение Цуллигера, Штальдер всем видом дал понять, что отнюдь не радуется предстоящей поездке вместе с егерем к разгневанному фон Кенелю.

Последний день перед отъездом в Копенгаген Штальдеру хотелось провести исключительно за подготовкой к конгрессу — теперь об этом можно было забыть. Но он хотел, чтобы за Шпиттелером хорошенько присматривали, когда тот вместе с фон Кенелем начнет заполнять бланк об ущербе, якобы нанесенном рысью, и уверенней всего Штальдер чувствовал себя, взяв дело в собственные руки.

Ханс Цуллигер уже давно распрощался со Штальдером и исчез в хлеву, когда Карл Шпиттелер с незначительным опозданием подъехал к станции. Его внедорожник «субару», регулярно используемый вне дорог, резко затормозил у дома Цуллигеров. Шпиттелер перегнулся через пассажирское сиденье и открыл правую дверцу. Штальдеру сразу бросились в глаза мощное туловище Шпиттелера и резкость движений. Только потом он разглядел и лицо — широкое, грубо вытесанное, небритое, хотя и не особенно бородатое. Глаза без единого проблеска света.

Штальдер и Шпиттелер поздоровались, как здороваются те, кто знают: им не надо много говорить, чтобы понять, что говорить не о чем. Штальдер сел в машину и странным образом испытал уверенность и удовлетворение, оттого что, как он и ожидал, Шпиттелер был не в духе.

Пристегиваться Шпиттелер явно считал излишним. Руль держали руки, пальцы которых редко двигались по отдельности.

Пассажирское сиденье было покрыто бежевой, тухло пахнущей овчиной. Вероятно, и на водительском кресле лежала такая же, однако за широким туловищем Шпиттелера ее было не разглядеть. Маленькая ароматизирующая елочка, что болталась под зеркалом, не могла скрыть, что в этой машине мертвых зверей возили чаще, чем живых.

Сначала они долго молчали. Штальдер то и дело порывался что-нибудь сказать, но потом передумывал. Он знал, что Шпиттелер, как всегда, уверен, будто задранные овцы фон Кенеля — рысьих лап дело. Все знали, что Шпиттелер против рысей, и лишь он сам настойчиво убеждал зоологов и Беннингера в обратном. Штальдер считал Шпиттелера прирожденным талантом в противоречивой риторике. Если не считать того, что он имел дело с влиятельным егерем, то Штальдеру все эти годы нравилось слушать парадоксальные речи своего теперешнего соседа.

— У вас вся первая половина дня свободна? — спросил Штальдер, когда вокруг не было помех движению и машина ехала прямо.

— А зачем это мне вся первая половина? — буркнул Шпиттелер, не отрывая глаз от дороги.

— Вдруг придется везти овец в Берн, — пояснил Штальдер, и их взгляды на мгновение встретились. — Если причина смерти будет неясна, то придется устанавливать ее в Бернском ветеринарном госпитале.

Шпиттелер следил за дорогой, не обращая внимания на Штальдера.

— Что там устанавливать-то, — проворчал он. — Я знаю фон Кенеля. Он не ошибется, увидев овцу, задранную рысью. Ведь у него прошлым летом…

— Прошлым летом у него погибли две овцы, причину смерти которых так и не удалось установить. Потому что они сгнили.

— Сегодняшние не сгниют. Он их два дня назад нашел.

— И как они выглядят?

— Одну рысь просто убила, а другой и полакомилась.

Штальдер ничего не отвечал, только смотрел — почти таким же ничего не выражающим взглядом — на дорогу, изредка поворачивая голову налево, где на уровне его глаз во рту Шпиттелера, словно кусок дубовой коры, торчал коричневый клык.

Знакомы они были не понаслышке. Прошлым летом им неоднократно доводилось совместно выезжать на пастбища в Ленке, над Цвайзимменом или близ Больтигена и рассматривать недавно убитых, разодранных на куски, частично сгнивших или почти целиком обглоданных овец. Шпиттелер прекрасно знал, что Штальдер неподкупен, что он подпишет бланк и запишет мертвых овец на счет рысей лишь в том случае, если основанием послужит научная экспертиза.

Экспертиза мертвых овец требовалась овцеводам, поскольку лишь с этим документом они могли рассчитывать на возмещение убытков. Компенсация была чуть выше стоимости мяса. А предъявитель заверенной родословной племенного животного получал, соответственно, стоимость племенной овцы. Однако экспертиза была чрезвычайно важна и для проекта. Если рысь задирала за сезон пятнадцать домашних животных, ее разрешалось отстреливать в радиусе пяти километров от пастбища.

В полном молчании доехали они до Мечграбена на окраине Ленка, где располагался двор фон Кенеля. Двухэтажный дом с зелеными ставнями, каменным цоколем и верхними этажами из темного дерева горделиво возвышался над округой. Справа и слева от входной двери хранились ровно нарубленные и аккуратно сложенные дрова, между хлевом и домом виднелась накрытая досками навозная яма. Сразу за домом начиналась тропа, ведущая к пастушьей хижине фон Кенеля высоко на Мечфлуэ, под горным гребнем, что тянется от Альбристхорна до перевала Ханенмос.

Шпиттелер хотел припарковаться у сарая, но там уже стояла какая-то колымага с номерами кантона Аргау. Шпиттелер что-то злобно буркнул и поставил машину с другой стороны дороги.

Их подъем по лесу к хижине фон Кенеля начался безмолвно. Лишь когда они вышли на поляну и Штальдер достал ручную антенну, Шпиттелер поинтересовался, сколько рысей обитает в Ленке.

Ничего не отвечая, Штальдер безучастно оглядел окрестности, покрутил антенной над головой и одну за другой попробовал поймать все частоты рысей. На пятой частоте обычное потрескивание сменилось сигналом. Штальдер приостановился, немного изменил частоту и повел антенной, так что сигнал стал четким и непрерывным.

76,1 — канал Тито.

Штальдер выключил приемник, опустил антенну и немного помедлил, прежде чем сообщить, что неподалеку от них находится Тито.

Шпиттелер вспомнил, что ему уже доводилось слышать это имя.

Штальдер снова ничего не ответил и проверил остальные частоты. Шпиттелер недоверчиво поглядывал на него.

Сигналы рыси, задиравшей овец в прошлом году, не предвещали ничего хорошего. А их источник находился неподалеку от пастбища фон Кенеля. Больше всего Штальдера раздражало то, что сигнал исходил от Тито, право на отстрел которого однажды уже выдавали, отчего в этом году самца могли отстрелить уже после двенадцатой задранной жертвы. Это было прописано в проектном договоре, об этом Марианна и Пауль Хильтбруннеры договорились с министерством.

Штальдер ненавидел подобные ситуации, когда ему приходилось руководствоваться некими решениями, принятыми другими людьми, которые вынуждены были пойти на компромисс из-за уязвленного самолюбия, из-за желания втереться в доверие или по другим, противоречащим штальдеровской логике мотивам. Для Штальдера не было никаких сомнений в том, что в Швейцарии защищают медведей, волков и рысей, и потому он считал безумием давать право на отстрел зверей через двадцать лет после их заселения.

Штальдеру пока не хотелось выверять сигнал, и он бодро двинулся вперед, опережая Шпиттелера. Лес еще даже не поредел, когда перед ними, посреди дорожки, выросла овца. Не двигаясь с места, она разглядывала их любопытными глазами.

— Если фон Кенель так мало о них заботится, то нет ничего удивительного, что их задирают, — прокомментировал Штальдер.

— Я сильно удивлюсь, если эта овца из его стада, — отреагировал Шпиттелер.

Без особого труда они погнали овцу вперед. Та побежала перед ними, словно ждала их прихода. Прежде чем тропа окончательно вышла из леса — они шли уже с три четверти часа, — показалась еще одна овечка, а вскоре и небольшая полянка с хижиной, которая явно заинтересовала Шпиттелера. Штальдер на эту хижину прежде внимания не обращал. До домика фон Кенеля было еще идти и идти.

— Они тут недавно, — сказал Шпиттелер, рассмотрев новую изгородь. — Я бы глянул.

Штальдер двинулся следом за широко шагавшим Шпиттелером. Дойдя до хижины, они остановились. До них доносились звуки музыки. Через плечо своего спутника Штальдер заглянул в открытую дверь. Когда его глаза привыкли к полутьме, он разглядел темную кухонку, половник, грязные прихватки и висевшую по стенам гнутую металлическую утварь.

Они зашли. Штальдер заметил кофеварку на закоптелой дровяной печи, проигрыватель, на котором — если Штальдер не ошибался — крутилась пластинка «Лед Зеппелин». Пахло овчиной, крепким табаком и чем-то, что Штальдеру было трудно определить. Стоило Штальдеру и Шпиттелеру сделать еще один шаг, как из соседней комнаты к ним навстречу вышло удивительное существо. Штальдер оказался непосредственно напротив этого длинноногого создания с густой коричневой шерстью. Лама, одного роста со Шпиттелером, тихо фыркала и смотрела на них своими большими сухими глазами. Некоторое время зоолог Штальдер, егерь Шпиттелер и фыркающая лама с взлохмаченной коричневой шерстью недвижно стояли друг против друга. От ламы исходил сильный запах. Штальдер хотел было что-то сказать Шпиттелеру, но тут в дверях показалась еще одна лама. Чуть больше первой. Позади, на дровяной печке, завывали электрогитары «Лед Зеппелин».

Шпиттелер тронулся с места, протиснулся между ламами и вошел в следующую комнату. Там в верхней одежде посреди других лам стоял человек лет тридцати пяти с темными, похожими на толстую стружку волосами, в уголке рта у него была самокрутка, а в левой руке — мастерок. Взглянув на них стеклянными глазами, он отвернулся от кирпичной стены, которую как раз выкладывал, и с такой уверенностью подошел к изумленным гостям, будто они договаривались о встрече. Он представился как Мануэль Фёгтлин и пожал руки Штальдеру и Шпиттелеру, не вынимая изо рта сигареты и не выпуская мастерка.

Фёгтлин был рад встрече с егерем, рассказал о недавно купленных овцах и ламах. Он и его друг — который сейчас отъехал — собираются организовать трекинг с ламами. Фёгтлин показал им строительные планы, похвалился разрешением на постройку хлева и сказал, что они переехали сюда всего несколько недель назад, что бежали из мрачного Аргау, отказались от мест верстальщика и клерка, от убогого достатка и роскошного хлама неолиберальной жизни, чтобы построить себе в горах новое будущее.

Шпиттелер осведомился, собирается ли Фёгтлин жить здесь круглый год. Тот кивнул и начал говорить о теплоизоляции, о солнечных батареях, которые они установят на крыше, о небольшой ветряной электростанции и козьем сыре, который они собирались производить и делить такими кусочками, чтобы тот можно было класть в маленькую, вторую по величине почтовую упаковку и рассылать по всей Швейцарии.

— Амбициозные планы, — сухо ответил Шпиттелер. — Хижину надо еще долго прибирать, чтобы она соответствовала гигиеническим нормам. И следи за своими овцами. Поблизости бродит рысь.

— Правда? — удивился Фёгтлин. — Придется немного потерпеть. Пока не построим хлев и не отремонтируем ворота, овцы и ламы будут гулять сами по себе.

— Ламы — отличные сторожа, — сказал Штальдер. — Они любопытны, а рысь не нападает, если ее замечают во время приближения.

Шпиттелер рассказал о соседе фон Кенеле, который в прошлом году потерял из-за рысей почти дюжину овец и в этом — уже две. Если он обнаружит мертвую овцу, то обязан сразу сообщить об этом, добавил Шпиттелер и дал свой телефон.

— Рыси, наносящие урон домашнему хозяйству, подлежат законному отстрелу, а овцеводы имеют право на компенсацию.

Штальдер не испытывал никакого желания уточнять формулировку Шпиттелера. Он спросил Фёгтлина, готов ли он одолжить фон Кенелю, если тот согласится, одну из лам. Так наверняка удастся избежать новых жертв.

Фёгтлин был несколько озадачен, задумался и, наконец, сказал, что ему сначала надо познакомиться с этим фон Кенелем.

Штальдер дал ему телефон станции зоологов, и они распрощались.

— Уставшие от общества аргауцы, разводят лам в горах, строят ветряки и делают сыр из негигиеничного молока, — подытожил свое впечатление Шпиттелер, когда они снова вышли на дорожку. — Через пять лет они станут образцовыми клиентами социальных служб.

— Или образцовым альпийским хозяйством и центром умеренного туризма, — возразил Штальдер.

Шпиттелер его не слушал. Дальше они пошли в полном молчании.

Спустя три четверти часа они дошли до большой, почти безлесой скалы Мечфлуэ, на которой стояла хижина фон Кенеля. Его старая псина — помесь овчарки с зенненхундом[16] — залаяла на них, как и прошлым летом. Большая хижина пребывала в отличном состоянии, чего нельзя было сказать о фон Кенеле. Его пузо сильно выпячивалось под оливковой майкой швейцарской армии, когда, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и вздернув красный нос, он встал у двух мертвых овец, которых заранее выложил перед хижиной. Он крепко пожал руку Шпиттелеру и неохотно — Штальдеру. Собака, беспокойно глядя по сторонам, пристроилась рядом с хозяином.

Штальдеру был хорошо знаком этот нос картошкой, эти пышные щеки, которые бледнели, когда фон Кенель задумывался и становился похожим на крестоносца, и снова наливались краской, когда мыслительный процесс заканчивался, уступая место яростному гневу. А гнев нередко одолевал фон Кенеля. Штальдеру трижды доводилось осматривать его мертвых овец прошлым летом. Семь овец пришлось записать на счет рыси, за них фон Кенель получил учрежденную министерством компенсацию. Однако в двух других случаях, когда от овец остались только клок шерсти да кости, Штальдер не пошел на уступки раскрасневшемуся, разъяренному фон Кенелю и строго придерживался установленных правил, согласно которым рысь признавалась виновной, лишь когда был виден укус или другие неопровержимые улики.

Штальдер никогда не позволял себе оскорблять фон Кенеля или переходить на личности. И никогда даже не намекал, что виновной в гибели той или иной овцы, труп которой было уже бесполезно исследовать, могла оказаться собака фон Кенеля. Он никогда не отвлекался от четкого и дистанцированного исполнения своих обязанностей — даже в те минуты, когда фон Кенель изрыгал наиболее грубую брань. Штальдера интересовало лишь одно: действительно ли овну задрала рысь, и при каких обстоятельствах хищник предпочел домашнее животное привычной добыче.

— Где задрали овец? — по-деловому начал Штальдер.

— На пастбище, — бросил в ответ фон Кенель. — На опушке леса — там, где охотится эта гребанная рысь.

— В следующий раз обязательно оставляйте овец лежать на месте гибели, — сказал Штальдер.

— Что значит «в следующий раз»? То есть мне теперь каждую ночь ждать нападения?

Голова над светло-зеленым туловищем побагровела.

— Это я вам еще прошлым летом объяснял, — ответил Штальдер таким тоном, который ясно давал понять, что он не питает надежд перевоспитать собеседника. — Овец, которых, по вашему мнению, задрала рысь, надо оставлять лежать там, где вы их обнаружили. Лучше к ним даже не прикасаться. Место нападения и поза жертвы могут послужить важными источниками информации для определения виновности или невиновности рысей.

— Виновности или невиновности, — передразнил фон Кенель. — Какой невиновности! Может, это обкуренные ламы моего соседа овец задрали?

— Спокойно, спокойно, — умиротворяюще встрял Шпиттелер.

— Бывает, что и лиса овцу задерет, — вскользь обронил Штальдер и склонился над раной в овечьем боку.

— Давайте посмотрим укус, — потребовал Шпиттелер.

Фон Кенель присел на корточки у первой овцы, взял ее за голову и положил так, чтобы легче можно было осмотреть шею. Шпиттелер и Штальдер подошли ближе.

Когда фон Кенель принялся искать скрытую под густой шерстью рану, Штальдер посоветовал ему надеть перчатки.

— Зачем это? — поинтересовался фон Кенель. — Неужели укус рыси ядовит?

Штальдер передумал предупреждать фермера об опасности заражения крови, натянул резиновые перчатки, взялся за шкуру и осмотрел рану. Увидеть что-то в лохматой, грязной и окровавленной шерсти было почти невозможно.

— Похоже, это действительно рысь, — констатировал Шпиттелер, взглянув на фон Кенеля.

— Ничего не видно, — сказал Штальдер.

Он знал, что фон Кенель и Шпиттелер, как и прошлым летом, начнут возражать, но настоял на своем: достал из рюкзака скальпель и срезал шкуру в месте укуса.

Пока он этим занимался, Шпиттелер уже заполнял бланк. Штальдер взрезал глотку овцы и ясно увидел следы двух глубоких укусов четырьмя клыками. Расстояния между клыками, место раны, сравнительно небольшое число укусов — все свидетельствовало о рыси. Со второй овцой дело обстояло точно так же.

— Этих однозначно задрала рысь, — подтвердил Штальдер, очистил скальпель и снял перчатки.

Шпиттелер протянул ему бланк на подпись. В строке, где надо было указать число задранных животных, он вывел двойку. Отдал по копии фон Кенелю и Штальдеру.

Штальдер попросил враждебно настроенного фон Кенеля показать место, где он нашел овец.

— Совсем у опушки, для рыси лучше не придумаешь, — сказал Штальдер.

— Когда же мы сможем отстрелить эту гадину? — спросил фон Кенель.

— Когда она задерет еще десять овец и это будет задокументировано, — ответил Штальдер.

— Задокументированно задерет, — издевался фон Кенель. — То есть вы хотите сказать, что мне надо сложа руки смотреть, как эта тварь задерет у меня еще десять овец, прежде чем я смогу ее отстрелить?

— Сгоняйте своих овец в стадо по вечерам, не давайте им пастись у опушки и приставьте к ним осла или ламу. Об убытках позаботится министерство. А вам наверняка удастся придумать что-нибудь заодно с вашим соседом. Вы уже знакомы с ним?

— С этими юными рокерами и их ламами? — уточнил фон Кенель. — Глаза б мои их не видели. С беглыми аргауцами, которые не смыслят ни бельмеса ни в альпийском хозяйстве, ни в жизни, да еще без спросу паркуют у меня под носом свою развалюху, я ничего общего иметь не хочу.

Штальдер помедлил.

— Другой вариант — загонять овец на ночь в загон. Тогда они все точно будут целы.

— Такое может предложить только человек, который ничего не знает ни об овцах, ни об этом пастбище, — возразил багровеющий фон Кенель. — Вы знаете, какое оно огромное? Чтобы к вечеру согнать сто двадцать овец, начинать надо с самого утра. Я как правило работаю здесь один и давно уже не мальчишка, да и по времени не смогу подниматься сюда каждый день.

— Понимаю, — кивнул Штальдер. — Но до тех пор, пока вы не приспособите свое фермерское хозяйство к тому обстоятельству, что в горах снова появились рыси, вам придется считаться с потерями овец.

— А вам придется считаться с потерями рысей. Уж мы, охотники, позаботимся о том, чтобы рысь не долго обитала в Оберланде.

Штальдер промолчал. Так ясно фон Кенель еще ни разу не высказывался. Казалось, он радуется молчанию Штальдера. Фон Кенель спросил Шпиттелера, не хочет ли он остаться и пропустить по пивку. Шпиттелер скривил извиняющуюся физиономию и сказал, что должен отвезти Штальдера обратно.

Крепким рукопожатием простился немного разочарованный фон Кенель со Шпиттелером, а тот попросил обращаться к нему в случае чего.

Штальдеру он пожал руку весьма неохотно.

Возвращение в Вайсенбах длилось для Штальдера бесконечно долго. Ему не терпелось поскорее уехать в Копенгаген.

25

Как всегда в середине месяца, Беньямин Геллерт выполнял кропотливую работу по составлению ежемесячного отчета. Просматривал все пеленгационные бланки, собирал базу данных и наконец рисовал на цифровой карте актуальные области перемещения рысей. Синим — территории самцов, красным — самок.

Ник Штальдер вошел на станцию, сбросил рюкзак, положил приемник, антенну и копию заполненного Шпиттелером бланка на сушилку у раковины и вскользь заметил, что Тито и в самом деле обитает на Мечфлуэ.

Геллерт выругался, предрекая скорый отстрел Тито. Проблесковые маячки вокруг стада овец, ослы или овчарки за счет министерства — пора было что-то предпринять. Штальдер махнул рукой.

Не прошло и минуты, как на пороге собственной персоной появился Пауль Хильтбруннер. Он поздоровался с обоими зоологами, совершенно не подготовленными к столь внезапному визиту. Не обращая внимания на то, какой разговор он прервал своим появлением, Хильтбруннер размашистым жестом достал из рюкзака крохотную и хрупкую на вид желтую вещицу и протянул ее Геллерту.

— Золотая антенна, — торжественно произнес он. — Это тебе за тысячную пеленгацию.

Геллерт, все еще думавший о защитных ошейниках, фотокапканах и овчарках, ничего не понимал.

— Я заглянул в присланную тобой базу данных и понял, что ты на днях совершил тысячную пеленгацию. Добро пожаловать в клуб! — ликовал Хильтбруннер.

— Надеюсь, тысячная была и четырехточечной? — осклабился Штальдер.

— Увы, нет, — ответил Хильтбруннер. — Но я ее засчитал! Иначе нам было бы нечего праздновать.

Геллерт принял золотую антенну и смущенно улыбнулся.

— Но ты же приехал не только ради Геллерта и этой антенки? — спросил Штальдер, повернувшись к Хильтбруннеру.

— Не только ради него, но это главное, — отозвался тот. — Мне стоило немалых трудов склеить сие чудо техники. А еще я захватил вам два новых ошейника.

— Нового поколения? — поинтересовался Геллерт.

— Нового поколения, — подтвердил Хильтбруннер. — Их только вчера привезли. Говорят, аккумуляторы продержатся тридцать месяцев.

— То есть, если округлить, двадцать, — съехидничал Штальдер.

— Ну да, — согласился Хильтбруннер. — У пессимистов время бежит быстрее.

— Пессимисты исходят из сложившейся конъюнктуры, — возразил Штальдер. — Я только что зарегистрировал двух первых мертвых овец нового сезона. Записал обеих на счет Тито.

Геллерт снова переключился на овчарок. Держа в руках золотую антенну, словно какую-то гадость, он и Хильтбруннера стал агитировать принять превентивные меры.

Хильтбруннер позиции Геллерта не разделял.

— Хочешь ночи напролет караулить огромное пастбище фон Кенеля? Хочешь послать туда пять ослов и полдюжины овчарок? Фон Кенель противится любым предложениями этого рода, даже если ему сто раз пообещать, что все совершенно бесплатно. Но если фон Кенель и согласится: пока мы это организуем, пока министерство пришлет животных, а те привыкнут к своим обязанностям, от Тито и след простынет. Нам надо думать о будущем, Беньямин. Рысь должна задержаться в Альпах хотя бы на столетие, а по мне — так до тех пор, пока стоят эти самые Альпы. Нам нельзя строить планы лишь на следующий месяц. Если окажется, что летом какая-нибудь рысь по тем или иным причинам переключится на овец, то нам придется отстрелить ее, согласно принятому решению. Нам надо мыслить политически. В душе можно сколько угодно оставаться зоологом, но нельзя допускать политических ошибок.

Штальдер, не склонный ни к политическим компромиссам, ни к краткосрочному радению о минимизации ущерба, выразился в том смысле, что было бы логичней дать фон Кенелю дозу успокоительного, чем прогонять Тито с пастбища.

— Фон Кенель — образцовый дуболом. За всех задранных овец он получает больше, чем если бы резал их сам, а горланит так, будто это его режут.

— Здесь проблема поглубже, — сказал Хильбруннер, крутя в руках два новых ошейника.

— Да не поглубже. Речь идет о том, что даже через тридцать лет после повторного заселения хищных зверей кое-кто отказывается признавать необходимость изменений в организации хозяйства. И поскольку он этого не делает, мы из года в год мотаемся к нему на пастбище и констатируем, что изменения вносит рысь — количественные, а не качественные.

— Об этом, наверно, хорошо рассуждать в Копенгагене, а в Ленке у нас другая лексика.

— Знаю-знаю, — еле слышно проговорил Штальдер. — Кстати, мне уже давно пора собирать вещички.

Он ушел к себе и закрыл дверь.

Хильтбруннер спросил Штальдера через дверь, не захватит ли тот в Копенгаген дискету с кое-какими данными — для одного австрийца, мейл которого он потерял.

Штальдер открыл дверь, пристально и недоверчиво взглянул на Хильтбруннера, после чего молча взял протянутый диск.

Хильтбруннер поинтересовался, не хочет ли Штальдер дать ему просмотреть текст доклада. Штальдер, поблагодарив, отказался.

— Поужинаешь с нами, Пауль? — спросил Геллерт, которому никак не удавалось подобрать аргументы, чтобы заставить Хильтбруннера сделать что-нибудь для Тито.

— Только если у вас есть что-нибудь съедобное.

— Ризотто сойдет?

— Сойдет, если есть белое вино.

Геллерт бормотал что-то неразборчивое, раскрыв дверцу кухонного шкафа, в то время как Хильтбруннер изучал карту на мониторе Геллерта.

— Я еще не все ареалы отметил, — словно извиняясь, произнес Геллерт. — А с Балу я вообще не уверен, что стоит какие-то границы чертить. Блуждающее Яичко успел побывать более чем в семидесяти долинах.

— Начерти, даже если это не замкнутый ареал. Так мы хотя бы увидим, какой путь Балу проделал за последний месяц.

Геллерт услужливо кивнул.

Хильтбруннер отвернулся и, окинув гостиную властным взглядом, подошел к стене с шестью картами. Искалеченной бабочки на подоконнике рядом с телефоном он не заметил. Зато обратил внимание на черные булавки, которых прежде не видел.

— А это что за черные штуковины? — спросил он.

— Это идея Геллерта, — прокомментировал Штальдер, вышедший из своей комнаты, чтобы поискать в рюкзаке билеты на ночной поезд. — Каждой убитой рыси по памятной черной булавке.

Хильтбруннер вопрошающе взглянул на Геллерта.

— Не по памятной, а просто — по булавке, — поправил Геллерт. — Чтобы мы видели, где орудуют враги рысей.

— Беньямин нашел себе новую подработку, — сострил Штальдер. — Оперативником угрозыска. Работает под прикрытием.

Не слушая Штальдера, Хильтбруннер внимательнее присмотрелся к местам, обозначенным булавками. Прижав палец к карте, он провел им от булавки вдоль дорожки к дому Ханса Рёлли.

— Ты еще ломаешь голову над отравлением Рены? — спросил Хильтбруннер.

— Вообще-то нет, — ответил Геллерт. — Но помнить об этом месте не мешает.

— А где булавка для отрубленных лап?

— С краю. Рядом с той, что обозначает взлом машины.

Хильтбруннер ничего не знал об этом инциденте и внимательно выслушал, что ему рассказали.

Вытащив булавку с края карты, он с озабоченным лицом держал ее между большим и указательным пальцами.

— А еще такие есть?

— Ждешь, когда еще одну рысь подстрелят?

— Нет-нет, мне для Зико, он ведь тоже получил свою порцию дроби.

— На полке, справа, рядом с зарядниками.

Хильтбруннер взял черную булавку, нашел Блуменштайн и попросил Штальдера показать, где тот обнаружил Зико.

— И еще вопрос… — Хильтбруннер отвернулся от карты. — Как поживают наши дамочки?

— Дамочки? — переспросил Геллерт.

— Кто из самок остается на месте?

— Детенышей Раи скоро можно будет маркировать, — сказал Штальдер, уже с билетами в руках. — Юля отпадает, а через неделю после Раи будет Мила — у Берентритта, в начале Иффигтальской долины, и Кора — под Шопфеншпицем, у деревни Яун. Местоположение Раи удалось определить с помощью трехточечной пеленгации: она на задворках Лауэнена, на крутом обрыве, неподалеку от озера.

Хильтбруннер принялся искать булавку Раи на карте, быстро нашел ее и стал рассматривать обрыв у Тунгельшуса. На нем было написано «Хольцерсфлуэ».

— Вот будет приключение!

Хильтбруннер спросил, когда они собираются маркировать рысят. Штальдер, уже возвращаясь к себе в комнату, сообщил, что начинать можно на днях, а когда именно, ему все равно. Важно только, чтобы не было столпотворения. Сказав это, он посмотрел на Геллерта в ожидании услышать что-нибудь о планах Нади Орелли лично фотографировать детенышей.

Геллерт, однако, промолчал.

Склонившись над своим календарем, Хильтбруннер предложил последнюю пятницу июня. То есть через пять дней.

— Ты же будешь еще в Копенгагене? — спросил Геллерт.

Штальдер тоже уткнулся в свой календарь. Да, вернется он, скорее всего, лишь в субботу. Но ему и не обязательно присутствовать. Усыплять во время маркировки не надо.

Они договорились встретиться в последнюю пятницу июня в Гштаде на парковке перед Виспилегратом.

Улиано Скафиди явился к ужину как по звонку. Юлиус Лен задержался в Берне до утра понедельника. Свое отсутствие он компенсировал сверхурочными. Лен искал работу, за которую мог взяться в июле или августе. Без особого воодушевления листал газетные объявления и просматривал вакансии в Сети.

За ужином Пауль Хильтбруннер рассказал о звонке министра Филиппа Роше, который уверял, будто скоро примут новую концепцию «Рысь-Швейцария». Неофициальный компромисс найден, и права на отстрел будут переданы кантонам. Из Санкт-Галлена и Цюриха Роше уже получил положительные сигналы. Если все пойдет как надо, на следующей неделе концепция станет политической реальностью.

Геллерт был рад. Штальдер, как и прежде, несогласный с передачей прав на отстрел кантонам, не хотел портить ужин возобновлением давнишней дискуссии и молчал. Скафиди, Геллерт и Хильтбруннер несколько раз вопросительно взглядывали на молчуна.

Не успела сковородка с ризотто опустеть, как Геллерту позвонил Конрад Беннингер. Егерь рассказал, что только-только узнал в виммисовском «Олене», будто Шпиттелер нашел очередную задранную жертву в Фермельтальской долине, и звонит, поскольку не уверен, сообщил ли об этом сам Шпиттелер.

Геллерт сказал, что Шпиттелер, хотя и ездил утром вместе со Штальдером, о новой жертве ничего не рассказывал, и поблагодарил Беннингера.

Штальдер обругал Шпиттелера, хотел сразу позвонить ему и заставить выложить все начистоту Хильтбруннер удержал его, сказав, что толку из этого не выйдет.

— Нам ведь еще долго со Шпиттелером сотрудничать.

— Сотрудничать?! — не вытерпел Штальдер. — Плевать он на нас хотел! Мы из-за него носимся по Альпам за каждой пропавшей, заболевшей или убитой молнией овцой, но когда ему попадется мертвая косуля, с помощью которой можно поймать рысь и установить на нее передатчик, то узнаем об этом от Беннингера!

— Я знаю, что Шпиттелер — не лучший егерь. Но, тем не менее, он отвечает за Зимментальскую долину, — утихомиривал Хильтбруннер.

— Этот близорукий консервативный баран нам совершенно не нужен!

— Не забывай, что мы тут — городские, нам нельзя портить отношения с местными. Шпиттелер пробудет на своем посту еще несколько лет. А если ты на него наедешь, он вообще звонить перестанет.

Улиано Скафиди взял себе еще ложечку ризотто.

— Если хочешь знать мое мнение, то я бы вообще не имел никаких дел с этим Шпиттелером, а поднял бы на средства проекта зарплату Беннингеру и поручил бы ему приглядывать и за Зимментальской долиной.

— Ты это серьезно?

— Я всегда серьезно.

— Если в Берне или кантонах об этом прознают, то проект окрестят рысьей мафией.

— Мне плевать, как его окрестят. Мне просто уже надоело, что из-за такого егеря, как Шпиттелер, у нас ежегодно уходят из-под носа пять рысей, покуда мы тратим время на убитых молнией овечек.

— Имидж проекта дороже пяти рысей и нескольких овец.

— Имидж проекта! На кону стоит сохранение вида животных, а не какой-то там имидж!

— Ты, похоже, до сих пор не понимаешь, что я выдаю тебе зарплату только потому, что нас поддерживают государство и кантоны. Или ты готов самостоятельно профинансировать свой вояж в Копенгаген?

Воцарилась тишина.

Геллерт воспользовался паузой.

— Может, просто позвоним Шпиттелеру и спросим у него координаты, чтобы еще сегодня поставить ловушки? — обратился он ко всем.

Хильтбруннер взглянул на Геллерта, снял трубку, быстро нашел номер Шпиттелера, записанный на бумажке у телефона, с удивлением обнаружил бабочку, но, не успев ничего спросить о ней у Геллерта, без малейшего упрека в голосе обратился к собеседнику на другом конце провода и после нескольких общих фраз выяснил у немногословного Шпиттелера координаты.

— А бабочка на окне — это случайно не болория? — поинтересовался Хильтбруннер, не опуская трубки.

— Северная болория. Но о ней Беньямин расскажет как-нибудь в другой раз, — предложил Штальдер. — Показывай координаты.

Штальдер мельком посмотрел на запись Хильтбруннера и обернулся к стене. Его палец уткнулся в карту невдалеке от булавки.

— Жертва лежит в зоне обитания Геры, — обрадовался Штальдер. — Мы поймаем ее. Ей нужен новый ошейник.

И ринулся в свою комнату, чтобы подготовить чемоданчик с лекарствами и духовую трубку.

— Что значит «мы»? У тебя же поезд через час! — напомнил Хильтбруннер.

— Вот черт!

Штальдер застыл с духовой трубкой посреди гостиной, словно выбирая между ловлей Геры и конгрессом в Копенгагене.

— Я с радостью составлю вам компанию, — тихо сообщил Скафиди, украдкой взглянув на Геллерта.

Тот, в свою очередь, обернулся к Хильтбруннеру.

— Значит, мне одному к Тито ехать?

— Ты поедешь с нами за Герой, — настоял Хильтбруннер. — Тито может и до завтра подождать. И вряд ли он станет ждать тебя на том же самом месте.

Штальдер вложил в руку Хильтбруннера духовую трубку.

— На сей раз пришла очередь Беньямина, — сказал Хильтбруннер и передал трубку Геллерту. — Ты же тренировался, верно?

Геллерт неуверенно кивнул. Штальдер посоветовал ему стрелять с такой же решимостью, как если бы Надя Орелли держала за диваном подушку.

Геллерт не понял, воспринимать ли этот совет всерьез и, слегка кивнув, взял духовую трубку и дротик.

Спустя три часа Ник Штальдер сидел с ноутбуком на коленях в переполненном ночном поезде, который, поскрипывая и кряхтя, отправлялся с базельского вокзала. А Пауль Хильтбруннер, Беньямин Геллерт и Улиано Скафиди сидели в это время в двухстах метрах от ловушки и молча ждали. Надеялись, что им попадется Гера.

Всего в девяти километрах к югу с похожей надеждой сидели на опушке леса, держа наготове винтовки, Мартин фон Кенель и Альфред Хуггенбергер. В траве перед ними виднелась бутылка шнапса. Они надеялись, что дрянная тварь, которую зоологи звали Тито, наконец-то попадется им на мушку.

На следующее утро завтрак на станции был поздним: удачная ловля изрядно всех утомила. После череды плохих новостей Гера, превосходно усыпленная Геллертом и оснащенная новым передатчиком, снова привнесла на станцию жизнь. Эту рысь зоологам удавалось отслеживать на протяжении почти двух лет, благодаря чему они могли проводить долговременное наблюдение, а это было основой их работы. Менее радостными оказались ночные посиделки на Мечфлуэ: Мартин фон Кенель и Альфред Хуггенбергер ушли ни с чем. Им не удалось даже помешать Тито задрать еще одну овцу на другом конце горного пастбища. Обнаружив ее ближе к полудню, фон Кенель воздел руки к небу и разразился отборной бранью.

26

Через три дня после злополучного преследования Фриц Рустерхольц впервые снова почувствовал пальцы ног. Он пошевелил ими, с трудом веря своему счастью. Однако эта радость не снимала камня с души и не вызволяла его из того затруднительного положения, в котором он оказался. Он проклинал пари, до сих пор вспоминая широкую волосатую руку Хуггенбергера и рукопожатие в «Тунгельхорне», во время которого его собственная рука показалась Рустерхольцу маленькой и никчемной. Теперь ему было очевидно: то было не рукопожатие, а захват, пленение.

После случившегося в Хольцерсфлуэ Рустерхольц больше не верил в победу, но и не собирался сдаваться. Определить частоту передатчика было явно невозможно, преследование рыси оказалось сумасбродной авантюрой, а как отнестись к предложению Роберта Рихнера разузнать местоположение рыси в Интернете, он не знал.

Когда он в ту ночь возвращался домой, пролежав долгое время без сознания в снегу, то был готов выбросить ружье в какое-нибудь ущелье. Раз и навсегда оставить все попытки. И не только дать этому треклятому Хуггеру выиграть их растреклятое пари, но и навсегда покинуть долину, найти себе где-нибудь женушку и уехать с ней куда-нибудь подальше, хоть на Мальдивы. Да, отчалить с какой-нибудь красоткой — вот что оправдало бы позор от поражения. Дельфинчику на Мальдивах наверняка понравится. Но это все несбыточные мечты. И дело было даже не в Мальдивах — Рустерхольц не верил, что Дельфинчик до него снизойдет. С его-то тонкими ручонками, золотым клыком и жидкими каштановыми волосами, которые он прятал под беретом. Скорее всего, у него не хватит смелости, чтобы даже заговорить с ней. Скорее всего, он брякнет что-нибудь, пока Дельфинчик будет с точностью до грамма отрезать сыр, она спокойно ответит, он расплатится и уйдет.

После той ужасной ночи в снегу Фриц Рустерхольц в деревне почти не показывался. Боялся, что там прознали о выстреле или сошедшей лавине. О том, чтобы заявиться в «Тунгельхорн», он даже не помышлял. И с трудом избежал случайного столкновения с общинным секретарем Таннером на почте. Ведь встречавший Таннера встречал всю деревню. Все обстоятельства встречи прямиком попадали в деревенскую хронику.

В последующие дни Рустерхольц часами не вылезал из подвала, собирая штуцеры для жижеразбрасывателей, так что вскоре собрал вдвое больше, чем заказывали. Деньги ему в ближайшее время наверняка понадобятся. Если он сейчас заработает впрок, будет легче отстегнуть Хуггеру три тысячи. Сидя в подвале, он упорно гнал от себя всякую мысль о пари. Рисовавшуюся ему картину предстоящего поражения Рустерхольц переносил с трудом.

В один из вечеров — он как раз затянул последнюю гайку на очередном штуцере — к нему в подвал спустился брат, страдающий от болей в спине. Эрнст демонстративно сел на верстак у готовых штуцеров, пристально взглянул на Фрица и заставил того отвечать.

Он хотел знать, что происходит.

Фриц вкратце поведал о многочисленных заказах, полученных им за последние дни, о новых штуцерах, на сборку которых уходит больше времени, и о деньгах, которые нужны всегда. Эрнст был настойчив и не отступал, пока Фриц не отложил в сторону отвертку и не выложил ему все начистоту. Он рассказал о споре и злосчастной погоне за Раей по Шёнебодемедеру.

Фриц думал, что в ответ братец лить покачает головой и отправится наверх, оставив его в полном одиночестве. Эрнст же, напротив, заинтересовался. Он расспрашивал, с чего это Фриц все-таки пожал руку Хуггенбергеру и что стояло на кону. Во всех подробностях выслушал он рассказ брата о встрече с молодым защитником рысей и об идее Роберта Рихнера.

Фриц совершенно растерялся. Такой реакции он от Эрнста никак не ожидал. Не понимал, почему брат так хочет помочь ему. И тогда Эрнст признался, что хоть и мало знает Хуггенбергера, но вполне осведомлен о том, что это за горлопан.

Чуть позже братья сидели в гштадском интернет-кафе «Сайбер сёрф». Среди множества юных лиц они казались себе безнадежно постаревшими и неуместными. Эрнст разбирался в компьютерах не лучше Фрица, однако вместе они были упорны, изобретательны и терпеливы — когда речь шла о том, чтобы, проигнорировав сообщение об ошибке, в сотый раз набрать тот же адрес. В какой-то момент Фриц высказал соображение, что Хуггенбергер наверняка заказывает по Интернету семя для своих свиноматок и давно бы уже подстрелил Тито, используя такую тактику, если б это было так просто, а они вот впервые сидят перед Интернет-компьютером.

Эрнст однако считал, что Хуггенбергер заказывает семя для оплодотворения овец и свиней по большому каталогу, купленному у Макса Пульвера в сельхозтовариществе, что у него нет подключения к Интернету и он даже не догадывается, что можно выследить рысь через Сеть. Фриц, успокоенный словами брата, снова сосредоточился на экране.

В конце концов, подошел владелец интернет-кафе, сразу обративший внимание на двух неопытных клиентов, и помог им добраться до странички «Про Натуры». Щелкнув по ссылке о Тито, они увидели карту, на которой отображалось местонахождение рыси. Радость их, однако, длилась недолго. Рядом с картой было написано, что на ней указаны места, где Тито пеленговали четыре-пять дней тому назад. Под картой было еще несколько текстов. В них часто упоминалась пеленгация, и писали их явно защитники рысей. В одном из текстов говорилось, что за ночь Тито, как и другие рыси, может пробежать до сорока километров. Выходило, что за последние дни он мог удалиться от указанной точки на двести километров.

Так была отброшена идея Роберта Рихнера. Стесняясь того, что они так быстро уходят, но внутренне радуясь тому, что могут наконец оторваться от компьютера, растерянно улыбающиеся братья распростились с «Сайбер сёрфом» и отправились домой на Хундсрюгг.

Фриц спустился к жижеразбрасывателям и, ворча под нос всякие ругательства, принялся подтягивать гайки, которые и без того были туго затянуты.

Когда через несколько дней раздался звонок от Роберта Рихнера, Фриц Рустерхольц был слишком удивлен, чтобы выдать свое разочарование от провала рихнеровской идеи. Рихнер же был настроен весьма оптимистично — во всяком случае, утверждал, что звонит, поскольку может, если еще не поздно, помочь выиграть пари. Нет, к сожалению, еще не поздно, признался Рустерхольц и приготовился выслушать еще более бредовую идею.

Рихнера задело, что он не знает, как работают частоты Минкома. В нем взыграло честолюбие технаря. Несколько вечеров подряд он изучал технические описания, теоретические выкладки, физические объяснения и не всегда безупречные руководства по установке, разыскал электронные детали и сел за верстак, благодаря чему почти собрал конструкцию, с помощью которой можно будет не только улавливать гигантский спектр частот, но и изолировать отдельные каналы. Он надеется, что так они смогут определить частоту рысьего ошейника.

Фриц Рустерхольц не знал, что и думать.

— Меня не сильно беспокоит, выиграешь ты свое пари или нет, Фриц, — честно признался Рихнер, откликаясь на звучащую в голосе Рустерхольца нерешительность. — Мне интересно знать, на что способен мой универсальный приемник. Это тебе не поделка начинающего радиолюбителя, это высший пилотаж. И если он сработает, то ты вполне можешь рассчитывать на победу: если мы поймаем частоту рысьего ошейника, нам останется только собрать прибор, который будет не только улавливать частоту, но и определит местоположение передатчика. А это не так трудно. Для этого хватит переделанной автомагнитолы и переносной антенны.

Фриц Рустерхольц размышлял, вспоминая молодого исследователя рысей и то, как он водил по воздуху ручной антенной. Ему не хотелось тратить время на бессмысленные усилия. Не хотелось поддаваться инженерному азарту Рихнера и ввязываться в бесполезную авантюру. Однако, похоже, Рихнер был готов взять все на себя — ему оставалось лишь поехать вместе с ним, чтобы опробовать прибор.

— И когда будет готово твое универсально-частотное чудо техники? — поинтересовался Рустерхольц.

Ему было интересно, не обидится ли Рихнер на такие слова. Тот ответил, что пока еще трудно сказать, но он поторопится и перезвонит. Больше трехчетырех дней ему вряд ли понадобится.

Рустерхольц, которому хотелось бы услышать в ответ о трех-четырех часах, поблагодарил, но уже не надеялся, что ожидание даст какой-либо результат.

27

В Копенгагене Штальдеру удалось произвести впечатление своим докладом. Ему было комфортно среди ученых-зоологов, он налаживал контакты, пожимал руки. Однако он прекрасно обошелся бы без всех этих зоологов, которые заговаривали с ним только потому что он приехал из Швейцарии, где живет сам Хильтбруннер, спрашивали об этом Хильтбруннере, а иногда и принимали за него Штальдера или просили передать Хильтбруннеру привет. В общем и целом, конгресс принес Штальдеру удовлетворение, у него даже не было времени, чтобы проверять электронную почту. Из почты он узнал бы, какая судьба ожидала рысей в Швейцарии. И не только из почты — кое-что показывали и по телевизору.

Пусть он и не получил от Хильтбруннера разрешения на подобную акцию, Геллерт не хотел упрекать себя в том, что не сделал всего возможного, чтобы отогнать Тито от Мечфлуэ. К тому же он обещал это Шпиттелеру, с негодованием заявившему о новой задранной овце.

Добравшись до пастбища фон Кенеля вместе со Шпиттелером и Скафиди, Геллерт осмотрел овну, нашел явные следы от клыков Тито, уверил фон Кенеля, что ему непременно возместят убытки, и попросил Скафиди нести ловушки и проблесковые маячки.

Геллерт разъяснил краснощекому фон Кенелю, что Тито находится в непривычной ситуации: у него пока нет своего участка охоты, поэтому он бродяжничает и задирает овец. Остается надеяться, что вскоре он найдет себе участок и перестанет посягать на домашний скот.

— Посягать на скот! — взорвался фон Кенель. — Если эта тварь будет продолжать в том же духе, я посягну на ее права.

Геллерт постарался успокоить фон Кенеля.

— Вы вчера вечером не наблюдали ничего необычного?

— Необычного? — кипятился фон Кенель. — Проклятая рысь каждый год жрет у меня овну за овцой, и это уже обычно! Я теперь и шагу без ружья не ступлю, а если увижу ее, не стану ждать от чиновников разрешения на отстрел.

Геллерт сохранял спокойствие.

Фон Кенелю хотелось поскорее избавиться от Геллерта, чтобы прятавшийся в хижине Хуггенбергер снова сел подкарауливать рысь. Однако Геллерт, твердо решивший отогнать Тито от овец, не отступал. В конце концов, фон Кенель показал Геллерту, где поставить проблесковые маячки, и, выполняя его желание, оттащил задранную овцу к лесу Геллерт и Скафиди установили вокруг нее ловушки. Сначала фон Кенель противился идее Геллерта поставить маячки на другом конце пастбища. Однако Геллерт не дал сбить себя с толку и, объяснив, что хочет испробовать все возможности, пообещал фон Кенелю предотвратить таким образом новое нападение на овец. Фон Кенель нехотя согласился.

Ночь выдалась холодной и ветреной. Скафиди скоро задремал в спальном мешке, а Геллерт так и не сомкнул глаз и думал о Штальдере, удобно вытянувшем свои ноги на гостиничной кровати. Он смутно представлял себе, как усмирять попавшегося в западню Тито с помощью одного лишь Скафиди.

Но в эту ночь на Мечфлуэ царили тишина и покой.

Трудно предположить, что именно помешало Тито приблизиться к овцам в эту ночь — проблесковые маячки или пропахший крепким алкоголем Альфред Хуггенбергер, не покинувший пастбища из-за приезда рыселюбов и примостившийся под сосной в трехстах метрах от Геллерта и Скафиди. Так или иначе, Тито на Мечфлуэ в эту ночь не показывался.

Зато он показался на трассе между Фрутигеном и Адельбоденом, на плавном и вполне обозримом повороте направо. Зибилла Шюц, продавщица из лауэненского продуктового магазина, по прозвищу Дельфинчик, поздним вечером возвращалась домой в Адельбоден. И успела лишь инстинктивно вдавить в пол педаль тормоза.

Телефонный звонок не сразу пробудил ото сна Юлиуса Лена. Лену понадобилось плеснуть себе в лицо несколько пригоршней холодной воды, прежде чем он осознал, что ему сообщил Конрад Беннингер.

Случилось это в четыре часа утра. Лен был на станции один. Держа стакан воды, Лен смотрел на только что записанные в полудреме числа. Взяв другой рукой блокнот, Лен увидел лежащую под ним раздавленную бабочку Северную болорию. Наверно, так же расплющило и Тито, о котором только что рассказал егерь.

Отыскав на карте то место, где произошел несчастный случай, Лен набрал номер Геллерта. О бабочке он прежде времени говорить ничего не стал. Геллерт сильно встревожился, бросил маячки и ловушки на Мечфлуэ и поехал со Скафиди к месту происшествия, к мертвому Тито. Молодой самец выглядел ужасно. Сразу было видно, что он попал под колеса. Беннингер сообщил, что записал номера и телефон водительницы.

— Она сама тебе позвонила?

— Да нет, ленивые легавые. Не охота им подниматься с кровати из-за зверя.

— Или не охота вмешиваться в дело о самой известной рыси, — предположил Геллерт, надев перчатки и беспомощно переворачивая Тито с боку на бок, открывая пасть и проводя рукой по шерсти. — А что за водительница?

— Молодая такая, — отозвался Беннингер, — милая, изящная и перепуганная. Чуть в обрыв из-за рыси не съехала.

Патологоанатомы из бернского ветеринарного госпиталя назвали причиной смерти внутренние кровоизлияния. Ни пулевых ранений, ни следов яда выявлено не было. Непостижимой гибели самой известной и самой любимой альпийской рыси нашлось лишь самое банальное объяснение: столкновение с автомобилем.

Многочисленных поклонников Тито новость застала врасплох — во всяком случае, так писали и говорили в СМИ, где происшествию уделялось большое внимание. «Про Натуру» засыпали мейлами и письмами соболезнования, а посвященную Тито интернет-страничку посетило небывалое число пользователей. Надежды Нади Орелли и «Про Натуры» быстро переключились на Раю, которая благодаря своим детенышам стала достойной преемницей сетевого проекта. Намечавшаяся через три дня маркировка детенышей должна была положить начало успешной интернет-карьере Раи.

На станционных картах оставалось еще девять цветных булавок, черных было уже семь.

На следующий день после несчастного случая федеральные чиновники согласно договоренности с восточными кантонами ввели в действие концепцию «Рысь-Швейцария», вложив полтора миллиона франков в трехгодичный проект в Восточных Альпах. Для зоологов это был праздник не хуже Нового года.

Однако Геллерт, выбитый из колеи смертью Тито, особой радости не испытывал — даже когда Марианна и Пауль Хильтбруннеры ввалились на станцию с шампанским и принялись на все лады расхваливать новую концепцию, утверждая, что теперь можно спокойно смотреть в будущее.

И действительно, появилась гарантия того, что проект будет продолжаться, что у него по-прежнему будет рабочее место — этого Геллерт не мог не признать. Но если в Восточных Альпах фермеры и охотники станут так же досаждать друг другу, как здесь, то он не видит причин пить шампанское.

Хильтбруннеры были убеждены, что на востоке сопротивление будет меньше, и, поддерживая радостное настроение, увлекли Геллерта, Скафиди и Лена в гостиную Цуллигеров смотреть телевизор — Пауль Хильтбруннер в прайм-тайм рассказывал о последних новостях проекта и его политических успехах.

— Эта концепция позволила сделать шаг от защиты хищных зверей к их менеджменту, — заверял он с экрана и резюмировал: — Политический триумф в трудные времена.

Не переодевшийся после хлева Ханс Цуллигер одобрительно качал головой, подставляя бокал для очередной порции шампанского.

Все знали, что Штальдер едва ли обрадуется этим политическим подвижкам, поэтому ему так никто и не позвонил.

Лишь на следующий день Геллерт осознал, что ближайшей зимой им придется поймать и переселить четыре или шесть рысей, и ему стало легче.

Отрубленные лапы, отравленная Рена, браконьерски убитая Юля — все это уже не так тяготило душу Собирая адреса окрестных школ, он, возможно, думал и о Штальдере, возвращение которого ожидалось через два-три дня. Если ему удастся удивить Штальдера, показав, что просветительская работа, которую тот считал единственно нужной, ведется полным ходом, то, быть может, Штальдер не станет буйствовать по поводу соглашательской концепции министерства. Геллерт обзванивал школы Бернского Оберланда и Восточной Швейцарии с предложением урока о рысях и, как правило, его принимали с распростертыми объятиями. В сотрудничестве с Надей Орелли ему удалось добиться того, что передвижная выставка «Про Натуры» о рысях, волках и медведях, открывающаяся в ближайшие выходные в Туне, посетит не только Шпиц и Цвайзиммен, но и Цюрих, Ваттвиль, Аппенцелль и Саикт-Галлеи.

От читательских писем о рысях не было отбоя. Кто-то высчитал, что полтора миллиона на три года — это тысяча триста семьдесят франков в день, и недоумевал, зачем расходовать столько денег, чтобы «присматривать» за несколькими животными. Геллерт, Скафиди и Лен развлекались тем, что оклеивали наиболее полюбившимися им письмами стены туалета, обрамляя постер Жака Селяви.

В отчаянии оттого, что какому-то там Дельфинчику удалось убить рысь — о чем не преминул рассказать в своей хронике общинный секретарь Самуэль Таннер, — Альфред Хуггенбергер решил прибегнуть к помощи Макса Пульвера и самих рыселюбов. Он попросил Пульвера, которому со склада сельхозтоварищества был прекрасно виден въезд в деревню, сообщать ему о каждой машине с длинной антенной на крыше. Таким образом Хуггенбергеру удалось бы помочь отцу построить на Хуэтунгеле загон для овец «Мигро». Пульвер даст ему знать, надо только иметь наготове бинокль, чтобы с надежного расстояния увидеть, где пеленгуют рыселюбы. А как только они уйдут, забраться в то же ущелье с винтовкой. Проще и не придумаешь.

28

Небо над парковкой у Виспилеграта было совершенно безоблачным, воздух — еще прохладным. Пауль и Марианна Хильтбруннеры, Геллерт, Лен и Скафиди — все были в сборе. Сотрудник проекта Пьер Пюсьё из Монтрё должен был прибыть с двумя телевизионщиками, которым Пауль разрешил снимать, а Геллерт ждал Надю Орелли, приглашенную по договоренности с тем же Хильтбруннером. Сегодня им надо было найти место, где окотилась Рая, исследовать рысят и маркировать им ушки, чтобы впоследствии идентифицировать их в случае поимки.

Здоровались все, как закадычные друзья, а Пауль Хильтбруннер по-прежнему разливал шампанское. Гибель Тито не должна была омрачить радость от принятия новой концепции «Рысь-Швейцария» и одобрения бюджета.

Геллерт спросил Хильтбруннера, не дали ли анализы Тито новых результатов. Хильтбруннер как раз собирался ответить, когда перед ними внезапно показалась машина Штальдера.

Вернувшийся раньше обещанного срока, Штальдер был в хорошем настроении, прямо-таки светился, рассказывал о впечатляющем конгрессе и множестве контактов, которые ему удалось завязать. С необыкновенным воодушевлением поведал о проекте, посвященном рыси в румынских Восточных Карпатах, попутно посетовав на скверные условия работы тамошних зоологов.

Хильтбруннер и Геллерт, к которым Штальдер обращался в первую очередь, смотрели на вдохновленного коллегу с некоторым изумлением. Штальдер поинтересовался поводом для распития шампанского.

Геллерт признался, что новости есть хорошие и плохие. Сначала плохая: Тито мертв. Хорошая: у Геры новый ошейник, ловля прошла отлично, он овладел духовой трубкой. И вторая хорошая: министерство ратифицировало новую концепцию, им предстоит переселить в Восточные Альпы полдюжины рысей. Помимо этого им пообещали полтора миллиона франков.

Лицо Штальдера приобрело суровое выражение. Прежде чем выяснить, кто из дуболомов прикончил Тито, он спросил, передало ли государство кантонам право на отстрел рысей, наносящих урон хозяйству.

И когда Пауль Хильтбруннер с гордостью ответил утвердительно, Штальдер опустил голову, точно прибитый зверь.

Геллерт рассказал Штальдеру, как погиб Тито, как сам он среди ночи помчался осматривать место происшествия. И чуть не упомянул о погибшей бабочке.

После паузы, во время которой на парковке царило молчание, Штальдер — словно чтобы отвлечься от собственных мыслей — спросил, не пора ли идти к Раиным детенышам.

— Надо еще немного подождать, — ответил Хильтбруннер.

— Чего?

— Пьера, и еще Жака Селяви, — сказал Хильтбруннер.

— Селяви?

— Этой мой друг, — пояснил Хильтбруннер. — Лучший фотограф и режиссер-анималист из всех, кого я знаю. Он потрясающе снял рысей во французской части Юрских гор, теперь пусть снимет и рысят.

Штальдер уперся.

— Ему обязательно снимать их здесь и сейчас?

— Я ему обещал.

Недовольство Штальдера не ускользнуло от Хильтбруннера.

— А Пюсьё зачем едет?

— Пьер живет недалеко от Селяви и едет за компанию.

Штальдер покачал головой и отвернулся.

Марианна Хильтбруннер спросила Геллерта, где обитают остальные самки.

Все, кроме Штальдера, вскоре включились в разговор о последних пеленгованиях, о странствиях Блуждающего Яичка, о ложном толковании сигналов, о запоминающихся встречах с рысями, охотниками и овцеводами. Не успел Геллерт решить, отдать ли чемоданчик с медикаментами Штальдеру, который обычно носил его, как на парковке появился мощный пикап, тяжелыми шинами растиравший мелкую щебенку по асфальту. Из пикапа вышли Пьер Пюсьё, режиссер Жак Селяви и его оператор Жильбер Корню. Все они говорили по-французски.

У Селяви удивительно юное лицо возвышалось над жилистой фигурой, возраст которой определить было невозможно. Его оператор Жильбер Корню отличался приземистостью и болезненно большими глазами — не похоже было, что он готов карабкаться по крутым откосам.

Только они приехали, как появилась и небольшая машина с наклейкой «Про Натуры», белым козликом на зеленом фоне, — Надя Орелли.

— О нет, еще и Орелли, — проронил Штальдер, пока Надя еще не заглушила мотор.

Он подошел к Хильтбруннеру.

— Сначала двое операторов, потом Пусьё, которому тут вообще-то делать нечего, а теперь еще и Орелли. Может, сбегаем в Гштад — еще кого-нибудь прихватим? Может, и Роджер Мур[17] с нами пойдет? Ему наверняка охота по скалам полазить и поглядеть на милых котяток!

— Спокойней, Штальдер, спокойней, — утихомиривал Хильтбруннер.

— У нас маркировка детенышей, а не школьная экскурсия!

— Не устраивай бунт из-за нескольких людей. Ты, наверно, слишком хорошо отдохнул на конгрессе.

Я уже давно говорил о том, что Селяви приедет. Его фильм наверняка пойдет по швейцарскому телевидению, и мы наконец покажем, чем занимаемся на проекте. Так о нас узнают гораздо больше людей, чем если мы будем рассказывать о рысях в цвайзимменских школах. Тем более я не знал, что он возьмет с собой оператора.

— А я вообще ничего не знал. Я думал, мы пойдем втроем или вчетвером — чем меньше, тем лучше. Передачки по телевизору, странички в Интернете и вся тому подобная дребедень — это, конечно, прекрасно, но сейчас речь идет о маркировке детенышей. Не мне тебе объяснять, насколько щекотлива эта работа и насколько велик риск, что самка бросит детенышей, если ее спугнуть.

Штальдер стоял напротив Хильтбруннера, каждая жилка на его лице дышала напряжением.

Хильбруннер спокойно и самоуверенно смотрел ему в глаза.

— Вот именно, мне ничего объяснять не надо. Но тебе, наверно, полезно будет узнать, что нам еще ни разу не удавалось показать по телевизору нормальные кадры. Отрубленные лапы, обглоданная до костей Рена, разрезанный ошейник Юли и сбитый машиной Тито — вот все, что видели зрители. Сплошной негатив. Кадры, которые представляют нас пассивными наблюдателями — словно мы только и делаем, что собираем мертвых рысей. Понимаешь? И если Селяви, помимо того, что он снял в Юрских горах, снимет еще и детенышей, то получится материал, которого хватит для документального фильма по швейцарскому телевидению, который, в конце концов, выгодно представит проект. И, возможно, поспособствует увеличению финансовых вложении со стороны кантонов. Без маркировки детенышей в таком фильме не обойтись, потому что именно тогда станет понятно, насколько трудна и щекотлива наша работа. А потом всегда надо распространять знания о том, как живут рыси. И, в частности о том, что самка рождает не семь детенышей в год, а одного-двух, и далеко не всегда оба доживают до следующей весны.

Штальдер не сводил глаз с Хильтбруннера.

— Это можно и статистикой показать. Мы же не просто так ее собираем.

— Но в фильме, кроме цифр, будут и эмоции. Сами по себе цифры малоубедительны.

— Эмоции! — чуть не задохнулся Штальдер. — Если речь о том, чтобы показать наивным городским романтикам, какая пушистая у детенышей шерстка, то на меня можете не рассчитывать. Этот фильм не скажет правды, если заодно не покажет, как рысь в клочки разрывает косулю. Потом ты, наверно, забыл, что нам тут прокалывают колеса и ломают антенны, воруют из машин карты, что скоро нам придется класть приемник и список частот под попутку, чтобы кто-нибудь не пошел пеленговать наших рысей со стволом. Если мы целой автоколонной заявимся в Лауэнен, как цирк-шапито, то хлопот не оберешься. Там полно стариков-охотников, которые день-деньской сидят у окошка и караулят, кабы чего не случилось. Я не хочу огораживать станцию колючей проволокой. Нам надо работать незаметно. Из-за Раи и из-за того, что здесь пруд пруди всяких дуболомов.

Покуда Штальдер столь недвусмысленно изъяснялся, Надя Орелли выпита из машины, поздоровалась со всеми и услышала ответные приветствия ото всех, кроме Штальдера, встретившего ее угрюмым взглядом.

Раздраженный Штальдер продолжал:

— Но разве тебе нужны причины? Я просто констатирую, что здесь слишком много людей. Кто-то должен уйти. И чтобы избежать долгих дискуссий, уйду сам. Рая будет мне благодарна.

Развернувшись, он размашисто зашагал к своей машине.

— Если я кому нужен, то я пеленгую, — бросил он напоследок. — Вино или Сабу. Увидимся на следующей маркировке с меньшим количеством людей. Или на проекте в румынских Карпатах. Если так будет продолжаться, я тут не задержусь.

Штальдер резко завел мотор и был таков.

Пауль Хильтбруннер покачал головой, пробормотал что-то об аутистах и повернулся к Жаку Селяви и Жильберу Корню. Геллерт стоял как вкопанный, не выпуская из рук штальдеровский чемоданчик. Лен жалел о том, что слишком медленно думает. Не то бы он уехал вместе со Штальдером.

— Когда подойдем ближе к рысям, надо будет поделиться на группы, — сообщил Хильтбруннер, разлил остатки шампанского и поделил людей так, что все поместились в три машины.

По дороге в Лауэнен Хильтбруннер без передышки болтал с Селяви и Корню. На беглом французском предупреждал, чтобы те не питали слишком больших надежд. Могло статься и так, что они не найдут ни Раи, ни детенышей.

Им не привыкать снимать зверей, которым плевать на сценарий, ответил Селяви и так загадочно улыбнулся, что Хильтбруннер даже не знал, как истолковать улыбку.

У въезда в деревню за пыльным окном сельхозтоварищества стоял Макс Пульвер и внимательно разглядывал появившуюся автоколонну. Огромный пикап Селяви сразу бросился ему в глаза. Приметив на двух следующих автомобилях большие антенны, Пульвер сразу забил тревогу. Как и было условлено, он набрал номер Хуггенбергера. Но трубку снял не Альфред, а его мать. Пульверу объяснили, что Альфред сейчас трудится вместе с отцом, возводя изгородь на Хюэтунгеле — из «Мигро» привезли овец. Когда мать спросила, не передать ли чего Альфреду, Пульвер ответил отказом. Пусть просто срочно позвонит ему, как только вернется с Хюэтунгеля.

Фриц Рустерхольц как завороженный продолжал собирать в подвале штуцеры для жижеразбрасывателей. Мысленно он шел по лесу с самодельной антенной в одной руке и ружьем в другой — напрямик к спокойно почивающей на своем лежбище рыси. Сегодня утром ему звонил Роберт Рихнер и сообщил, что универсальный приемник почти готов. В субботу он проведет последние испытания и в воскресенье приедет в Оберланд. Поскольку Рустерхольцу не хотелось, чтобы кто-нибудь видел у его дома чужую машину, он предложил Рихнеру встретиться в Гштаде. Рихнер говорил чрезвычайно уверенно. Настолько, что заразил своей уверенностью и Рустерхольца.

Лен сидел посередке между Корню и двумя большими камерами на заднем сиденье черного пикапа и посматривал на хвойный лес, росший по краям долины и доверху заполнявший окно машины. Чувствовал он себя паршиво. Разглядев вдалеке Тунгельшус, он вспомнил об охотнике в красно-сине-белой шапке швейцарского кредитного общества и о том, как чуть не загремел в обрыв, вписываясь в левый поворот. Лен размышлял, почему Рая решила родить детенышей именно здесь, почему через несколько минут они заедут как раз на ту парковку, где ему прокололи шину. Он обрадовался, что на парковке не было ни одного автомобиля, кроме старого ультрамаринового «опеля корса» с самодельными номерами, стоявшего тут уже давным-давно и, похоже, принадлежавшего Райнеру Вакернагелю.

Когда Геллерт настроил приемник на частоту Раи, стало ясно, что самка находится не с детенышами, а на противоположном утесе, примерно в трех километрах от предполагаемого лежбища — того места, где она родила рысят.

Хильтбруннер объяснил режиссеру и оператору, что в этом случае лучше подождать. Не исключено, что Рая вернется к детенышам в ближайшие два часа.

Скафиди и Геллерт наконец отправились на поиски Раи. Остальные по-прежнему ждали на парковке.

Марианна вытянулась на своем сиденье, свесила ноги в открытую дверцу и принялась разглядывать ногти на руках. Хильтбруннер разговорился с Селяви о популяциях хищников в Европе, покуда Пьер Пюсьё общался с Жильбером Корню, а Надя Орелли осваивала цифровой фотоаппарат.

Лен даже не знал, чем заняться. Посмотрел по сторонам, изучил все виражи Тунгелыпуса, прикинул, кому — если не Вакернагелю — мог принадлежать «опель» и перевел взгляд на противоположный склон, среди которого терялись крошечные фигурки Геллерта и Скафиди.

Лен не верил, что Рая в ближайшее время вернется к своим детенышам. Он считал, что либо тебе везет и ты находишь самку рядом с рысятами, либо надо смириться с тем, что ее нет. Так бы наверняка размышлял и Штальдер, будь он сейчас вместе с ними. Да и вообще Штальдер порадовался бы, увидев скучающие физиономии этих горе-экскурсантов. Лену снова припомнилась воткнутая в нипель палочка.

На стоянку заехала машина с базельскими номерами, а затем сразу еще одна — с немецкими. Засунув руки в карманы, Лен скучающе оглядел туристов, которым небольшой отрезок пути от парковки до отеля «Лаунензе» наверняка представлялся добротной прогулкой, еще раз посмотрел в сторону уже почти дошедших до леса Скафиди и Геллерта.

Лен еще долго пребывал в полудреме, как вдруг у Хильтбруннера зазвонил телефон.

Геллерт сообщил, что Рая спокойно лежит посреди перелеска и вставать явно не собирается.

Хильтбруннер преподнес эту информацию, как победную весть, и пообещал Селяви, что тому удастся снять неплохие кадры.

Все тут же двинулись по следам Геллерта и Скафиди. Приземистый Жильбер Корню вопросительно взглянул на Лена. Камеру он понесет сам, но не откажется, если кто-нибудь поможет ему со штативом, аккумуляторами, объективами и прочим добром. Французский Лена был не настолько плох, чтобы притворяться, будто он не понял просьбы, и ему пришлось-таки взвалить на спину рюкзак оператора.

Вскоре они стояли на возвышении, о котором по телефону рассказывал Геллерт. Первыми наверх забрались Хильтбруннер и Селяви с небольшой камерой на плече, замыкал группу сильно вспотевший Корню с большой камерой, пропустивший вперед даже неспортивную Марианну.

На продолговатом, почти безлесом возвышении Геллерт и Скафиди сидели в траве, уставившись на ближайший склон за небольшой впадиной. Скафиди не отрывался от бинокля, а Геллерт объяснял Селяви, где разглядеть Раю. Объяснял, что лучше сначала посмотреть на два больших скальных выступа, что виднеются в средней из небольших прогалин, потом переместить взгляд по правому краю левого выступа, то есть чуть вниз, и там будет небольшой островок с тремя отдельно стоящими елочками. Селяви неуверенно кивал, а Геллерт продолжал свои пояснения: от третьей елочки надо взять правей, и почти рядом со светло-коричневым стволом, с нижней его частью, если идти вдоль слегка провисшей ветки, будет видно голову Раи.

Селяви произнес короткое радостное «oui» и сказал обливающемуся потом Жильберу Корню, которому между тем удалось подняться к режиссеру, какой объектив лучите выбрать на таком расстоянии.

Спустя некоторое время Лену тоже удалось рассмотреть отдыхающую Раю. Ее передние лапы были скрыты в траве, а задняя часть туловища терялась среди веток.

Через несколько минут все насмотрелись всласть.

Надю Орелли немного расстроила неудачная попытка сфотографировать рысь на свой цифровой фотоаппарат через объектив Селяви, пока тот разглагольствовал о великолепно удавшейся съемке.

Пауза затянулась.

Кто-то разглядывал облака, кто-то жевал травинку, Лен наслаждался видом. Разговоров слышно не было.

Рая не двигалась. Спустя час она точно так же лежала на том же месте. Геллерт и Хильтбруннер решили двинуться в обратный путь, чтобы снова приехать в Лауэнен на следующий день.

29

В последнее воскресенье июня Дора Феннлер впервые выпита на работу. Альбрехт долго взирал на нее не без некоторого удивления, пока она, полная энтузиазма, собиралась уходить — как раз в то самое время, когда он обычно приступал к приготовленному ею завтраку Она двинулась в деревню, по направлению к автомастерской Ойгена Хехлера. Хехлер — перепачканное в масле лицо выглядывало из-под приподнятой домкратом «тойоты» — неохотно поздоровался и пробормотал, что Таннер уже на месте. Тот сидел в тесной комнатке, отведенной для сельской канцелярии, посреди толстых папок, старых газет, фотографий, свидетельств, карт и книг по истории. Пахло бензином и моторным маслом. Таннер, которому ничего не стоило прийти на работу ранним воскресным утром, радостно приветствовал Дору Феннлер и снабдил ее необходимым для работы инвентарем. Помимо памятки об обязанностях, нескольких брошюр о Гельтентальском природном заповеднике и разменной мелочи, Дора получила синий китель с вышитым на нем гербом Лауэнена, его надо было надевать во время работы на парковке. Все это должно было производить приятное впечатление, выглядеть серьезно и заставлять отстегивать пять франков даже тех, кто годами привык бесплатно парковаться у озера. Важно было дать понять, что лауэненцы настолько гостеприимны, что не стали просто ставить автомат, а решили взимать плату нежной женской рукой.

Самуэль Таннер крепко пожал руку Доры и пожелал ей удачного начала работы. Ей стоит ожидать большого наплыва машин: прогноз погоды прекрасен.

В полдевятого Дора в форменном кителе и собственных синих брюках со сборками появилась на парковке и ничуть не удивилась, увидев ультрамариновый «опель» своего сына. Тем же вечером, когда Марк собрал вещи, она позвонила Соне. Дора легко находила общий язык с юной собачницей и знала, кому звонить, чтобы выведать новости о сыне. Она предполагала, что и Альбрехту известно, куда переехал сын, однако сама с ним об этом не заговаривала. Дора с нетерпением ждала обеденного перерыва, чтобы пойти в отель и поговорить с Марком. Однако сначала предстояло управиться с работой. В кошельке на поясе у нее наготове лежали сто пятьдесят квитанций, банкноты и мелочь, а также проспекты о Гельтентальском заповеднике. Сама Дора еще ни разу не гуляла по Гельтентальской долине, ей всегда хватало работы на дворе. Ничего не знала она и о трудах заезжих экологов, поэтому с увлечением читала одну из брошюр, когда на парковку вырулил кукурузно-желтый почтовый автомобиль с большой антенной на крыше.

Дора Феннлер немного волновалась. Она еще не думала о том, какими словами станет требовать уплаты пяти франков, как обоснует необходимость платить. Чувствуя себя уютно в новом кителе и брюках, она выбрала дружелюбный вариант. Однако молодой человек с растаманской шевелюрой, который едва выйдя из машины, повесил себе на шею какой-то прибор и поднял в небо ручную антенну, лишь недоуменно спросил, с каких пор здесь надо платить за парковку.

С сегодняшнего дня, пояснила Дора Феннлер, это еще на въезде в деревню написано. Она повторила сумму, перечислила все, о чем говорил Самуэль Таннлер, — обстоятельства, вызывающие необходимость оплаты: узкая дорога, на содержание которой уходит много средств, высокая транспортная нагрузка в летние месяцы, желание общины, чтобы люди парковались на деревенской площади, а к озеру ездили на автобусе. Перечислив все по порядку, Дора пребывала в уверенности, что выступила весьма убедительно.

Молодой человек с растаманской шевелюрой заявил, что работает на проекте, посвященном рысям, что скоро приедут еще несколько машин, и предложил подумать над тем, стоит ли взимать деньги с организации, финансируемой государством.

Дора Феннлер впала в некоторую растерянность. Первой припаркованной машиной был старый «опель» ее сына, с которого она точно ничего брать не станет, а первая машина, с которой она могла бы что-нибудь потребовать, судя по всему, принадлежала сотруднику госбюджетного проекта. Смущенно взглянув на проспект Гельтентальского заповедника, она разрешила молодому человеку припарковаться бесплатно.

Лен сердечно поблагодарил, еще раз проверил сигналы Раи, которая, похоже, была рядом с детенышами, и позвонил на станцию.

Не прошло и часа, как все снова собрались на парковке. Все четыре машины. Только Марианна Хильтбруннер предпочла остаться в Берне, а Нику Штальдеру до этой маркировки теперь и дела не было — он сидел на станции, штудировал научные статьи и писал мейлы в Румынию.

Лен рассказал остальным о доброте женщины в синем кителе, и Дора Феннлер сразу приглянулась статному и спортивному Жаку Селяви, он поблагодарил ее и пообещал показать ей снимки рысят, если сегодня им наконец удастся их запечатлеть.

Вспоминая о секретаре Таннере, Дора испытывала муки совести: пять машин на парковке, и ни гроша в кассе. Но этот Жак ей понравился, ей было любопытно узнать, что он сможет поймать в свой объектив. Она долго смотрела ему вслед, пока вся группа не скрылась в лесу.

Во время обеденного перерыва Дора отправилась в отель «Лаунензе» и обрадовалась, увидев сына. Сначала ей повстречались Соня с Лайкой, и она, хоть и побаивалась собаки, тепло поприветствовала обеих. Марк, вскоре вышедший на террасу, тоже обрадовался матери. Она рассказала ему о зоологах, а он ей — о рысьей тропе Вакернагеля, на создании которой собирался работать. Марк спросил у матери, как лучше убедить отца продать Вакернагелю нерентабельный участок земли в Верхнем Луимосе.

Дора не нашла, что ответить на этот вопрос, и вскоре снова стояла на постепенно заполнявшейся парковке и обходила появившиеся в ее отсутствие машины. Их было много, в том числе и старый «сааб» с двумя мужчинами — на одном были очки без оправы, на другом — берет. Второго Дора узнала не сразу — вероятно, Фриц Рустерхольц показывал старому зеландскому другу свою новую родину.

Когда некоторое время спустя вернулась группа зоологов, Доре даже не пришлось спрашивать, удачной ли оказалась прогулка. Жак Селяви направился прямо к ней и выставил вперед экранчик своей камеры. На нем вскоре показались два светлокоричневых рысенка, отдаленно напоминавших домашних котят. Человеческая рука брала их за загривок, а они неловкими движениями пытались от нее отбиться, шипели и изворачивались, пока им на ухо сажали небольшую метку.

Дора Феннлер пришла от зверюшек в полный восторг, и Селяви с удовольствием продолжал показ: медицинское обследование, лежбище, для которого Рая выбрала небольшое скальное углубление, и сама Рая, сидевшая во время обследования на возвышении метрах в тридцати и внимательно за всем наблюдавшая.

Дора Феннлер не переставала удивляться кадрам, лицу Селяви и тому шарму, с которым он комментировал фильм. Жильбер Корню, Пьер Пюсьё, Надя Орелли, Геллерт, Лен и Скафиди уже были готовы ехать, когда Селяви наконец распрощался с Дорой Феннлер. Дора никак не ожидала, что работа на парковке окажется столь интересной.

За полчаса до этого, когда боровшийся в боязнью высоты Лен последним покинул скалистые склоны Хольцерсфлуэ, прильнувший к дереву Альфред Хуггенбергер отложил в сторону подзорную трубу.

30

Фриц Рустерхольц чувствовал себя не очень комфортно на пассажирском сиденье в «саабе» Рихнера. На коленях у него уже больше часа покоились ноутбук и тяжелый, размером с обувную коробку, универсальный приемник, соединенный бесчисленными проводами с семью разными антеннами на заднем сиденье.

К аппаратуре Рустерхольц отнесся скептически, но не хотел говорить Рихнеру о своих сомнениях. Всю дорогу от Гштада, где они встретились этим воскресным утром, до Лауэнентальской долины Рихнер рассуждал об углах отражения, коэффициентах направленного действия, длине волны, поляризации, магнитных связях, о преимуществах и недостатках вертикальных и горизонтальных антенн. В предыдущие ночи Рустерхольцу не удалось как следует выспаться. Пари с Хуггенбергером, которого он не видел и не хотел видеть после рукопожатия в «Тунгельхорне», это состязание с незримым и все же вездесущим соперником медленно, но верно изматывало остатки его сил. Днем он не мог отогнать мыслей о нем, ночью — не мог уснуть. Прошлой ночью ему привиделась рысь, бежавшая по открытой местности на Хундсрюгге, а потом резко осевшая, и когда он с гордостью удачливого охотника подошел к ней, то увидел поверх нее резиновые сапоги Хуггенбергера, заявлявшие права на добычу.

Поэтому, вполуха слушая выкладки Рихнера и не глядя на проплывавшие за окном виды, Рустерхольц пребывал в благостной дреме. Пока перед ними не вынырнул автобус непреклонного Бюхи — встреча, от которой сон как рукой сняло. Рустерхольц сказал Рихнеру, что не может уследить за ходом его мысли, да ему и неинтересно. Ему бы только узнать, на какой частоте работает передатчик лауэненской рыси.

Роберт Рихнер прервал рассказ об умственных усилиях, приведших его к созданию универсального приемника и не отпускавших его до сей поры. Рихнеру не было дела до рысей и до того, поделится ли с ним Рустерхольц частью выигранной суммы. Ему был важен только успех его техники.

На следующем перекрестке Рихнер свернул направо. До Лауэнена оставалось еще около четырех километров. Рихнер остановился на обочине, вышел из своего «сааба» и принялся орудовать антеннами, которые установил на штативе рядом с машиной. Рустерхольц остался сидеть внутри и даже окна не открыл. Ему не хотелось, чтобы его видели.

Через час с небольшим Рихнер убежденно заявил, что частота, за которой он следил во время семнадцати последних измерений, — это частота передатчика, установленного на рыси.

— Не зря старались, а? — спросил Рихнер, довольно ухмыльнувшись.

Непомерно большими глазами, светящимися из-за линз без ободков, он с гордостью взглянул на своего спутника.

— Зря или не зря, это мы еще посмотрим, — проговорил Рустерхольц. — Сто пятьдесят три и семь. Может, ты и прав, и это действительно рысь.

— Конечно, рысь. Кто еще станет посылать сигнал в этом диапазоне с такой импульсной силой?

— И все-таки мы понятия не имеем, где она прячется.

— Это мы выясним с помощью дипольной антенны.

— Дипольной антенны, — глухо произнес Рустерхольц, утомившись от научных терминов Рихнера. — А потом я взвалю на себя ноутбук, этот чудненький универсальный приемник с семью разными антеннами и, прихватив ружьецо, отправлюсь на охоту. Чтобы пройти по лесу с таким багажом, мне мотопила понадобится.

— Я же сказал, тебе хватит небольшой автомагнитолы и простейшей дипольной антенны, настроенной на частоту передатчика. С ними и отправляйся.

— Может, ты мне их сегодня сделаешь?

— Да это раз плюнуть, ты их сам сварганишь. Ты ж ведь был электромехаником. Я тебе все объясню. Но сначала по пиву. Надо обмыть универсальный приемник. Мы, кажется, проезжали мимо местной пивнушки?

Рустерхольцу вспомнился «Тунгельхорн», стол завсегдатаев, застекленная полка с оловянным кубком и его именем на нем, здоровенные чучела хуггеровских серн, чиновничий взгляд Таннера, мощная пятерня.

— У озера тоже есть забегаловка, — сказал Рустерхольц.

Они поехали на парковку у Лауненского озера. Рустерхольц сразу узнал желтый «фиат панда» молодого исследователя. Это вдохновило его. Раз здесь остановился защитник рысей, значит, и рысь рядом. Неслучайно, перед самой парковкой они уловили сильный сигнал. Все-таки Рихнер — молодец.

Фриц Рустерхольц взглянул вверх на склон Хольцерсфлуэ, на Тунгельшус, на тот крутой обрыв, где, быть может, находился защитник рысей и сама рысь и где он целую ночь пролежал в снегу.

Рихнер отдал пять франков приветливо поздоровавшейся женщине в синем кителе с гербом Лауэнена на груди, а Рустерхольц долго смотрел на нее, пытаясь вспомнить, где он ее видел.

На террасе отеля «Лауэнензе» предупредительный Райнер Вакернагель поставил на залитый солнцем столик Рихнера и Рустерхольца две кружки пива. Гостей было много. Помимо хозяина, их обслуживала девушка, которая на вкус Рустерхольца одевалась слишком вызывающе, чем немного раздражала его, — судя по всему, ей принадлежала и собака, дремавшая под одним из столиков.

Перед ними на фоне все еще заснеженных склонов, возвышавшихся над Гельтенским ледником, переливалась изумрудная рябь Лауэненского озера. Лишь теперь Рустерхольц заметил, что за соседним столиком сидит сама Дельфинчик. Одна, с чашечкой кофе.

Его охватила дрожь. Он не осмеливался посмотреть ей в глаза и лишь взглянул на ее узкую кисть на чашке, обнаженное и освещенное солнцем предплечье и мельком — на вырез блузки с коротким рукавом.

Рихнер вспоминал зеландское прошлое и спрашивал Рустерхольца о лауэненском будущем. Тому не удавалось сосредоточиться, он односложно брякал нечто несуразное, подозревая, что Дельфинчик прислушивается к их разговору. Когда Рихнер предложил ему поискать себе женщину, Рустерхольц залился краской. И больше не мог перевести взгляд на соседний столик. Явная скромность Рустерхольца лишь подстегнула Рихнера. Надо быть поактивней, заявил он, если хочешь обзавестись женой, нельзя вечно затворяться дома в жалком подвальчике, быть чернорабочим у не способных к труду людей, набивать брюхо пюре с кусочками сала, разводить коров и собирать штуцеры для жижеразбрасывателей. Нельзя ждать женщину, как собака ждет хозяина у торгового центра. С такими жизненными установками, с таким бытом он похож на монаха за монастырскими стенами.

Рустерхольцу хотелось, чтобы земля разверзлась под ним прямо здесь, чтобы пролетело звено истребителей и всплыло подводное чудо-юдо — возник какой-нибудь страшный шум и гам, привлекший к себе всеобщее внимание. Когда Дельфинчик попросила счет и покинула террасу, Рустерхольц был уверен, что это из-за него. Что ей больше не хотелось сидеть рядом с таким, как он.

И, тем не менее, Рихнеру удалось разговорить его. Вообще-то он не привык распространяться о личном — о себе и своей жизни. Он собирал штуцеры, жил в доме без ремонта, со своим братом Эрнстом и Бервартами, его тестем и тещей. Чернорабочим он себя никогда не чувствовал, и если после перестройки хлева не осталось денег на ремонт жилья, то это, конечно, плохо, но тут уж ничего не поделаешь. Он умел жить по средствам. Хлев был все-таки важнее. Не перестроив хлева, они не смогли бы по-новому организовать хозяйство. Да, они вместе с Эрнстом разводили коров, рыжеватых, породы лимузин, кротких и непритязательных, легко и часто отеляющихся. Телята бегают за коровой по выпасу, сосут молоко — он рассказывал об этом всем подряд. В том числе и Рихнеру — может быть, даже еще в Мюнчемире, сам не знал зачем. Вероятно, потому что он ценил то, чем владел, потому что больше в его буднях ценить было нечего. И чем больше он задумывался над этим, продолжая рассказывать о заботах по хозяйству, о вещах, среди которых он проводил здешнюю жизнь, тем больше сомневался в самом себе с каждым сказанным словом. Привязанность к рыжеватым коровам, будни среди вил и лопат, возня с жижеразбрасывателями — все это казалось ему ущербным. Вся его жизнь — так, как он о ней рассказывал, а иначе рассказывать он не умел — представлялась ему мелочной, смехотворной и недостойной, он цеплялся за нескольких коров, которых в деревне в лучшем случае одаривали снисходительной улыбкой, «порода лимузин, кроткие и непритязательные», он говорил о них так, как в школе читают вызубренные стихи. Все больше рассказывая Рихнеру о себе, он вдруг увидел в этих смиренных, малоподвижных коровах символ собственной остановившейся жизни. И впервые задался вопросом: что же это за жизнь такая, в которой гордиться можно только коровами?

Переведя взгляд на Рихнера, он не мог вспомнить, о чем они говорили и кто говорил последним. Наконец Рихнер предложил взять еще по пиву. Рустерхольц кивнул, оглянулся по сторонам, словно желая удостовериться, что никто не расскажет ничего Дельфинчику, и опустил голову, чтобы не смотреть Рихнеру в глаза. Ему совершенно непонятно, что делать с женой, если таковая появится. Рихнер решил, что Рустерхольц шутит. Вовсе он не шутит. Ему даже непонятно, к чему он стремится, когда думает о женщине. Просто сегодня нет чего-то, что раньше, когда он был женат, всюду сопровождало его. Это он не только о сексе. А о жизни в целом. О чем-то, что исчезло после развода. Взгляде на мир и на повседневность. На хлеб и масло за завтраком. На вечер за окном. На мироустройство.

На мир, который ему, возможно, удастся устроить, если он выиграет пари. Это все, конечно, иллюзии. Или надежды. Он жил здесь уже два года, а его по-прежнему дразнили зеландцем. Оловянный кубок лауэненских стрелков, на котором выгравировали его имя, никого не интересовал. Когда у застекленной полки сидел Хуггенбергер, кубок все равно видно не было.

Откровенный разговор с Рихнером разбередил душу Рустерхольца. Потом он внимательно выслушал, как собрать переносную антенну, какова должна быть ее длина и какие проводки автомагнитолы нужно спаять, чтобы принимать частоту установленного на рыси передатчика. Не то чтобы это было просто, но вполне по силам бывшему электромеханику Рустерхольц не сдавался.

На парковке ему опять бросилась в глаза желтая машина защитника рысей. Он снова посмотрел на Хольцерсфлуэ и сел в «сааб». По дороге они проехали мимо «Тунгельхорна». Машины Хуггенбергера поблизости видно не было.

Добравшись до Хундсрюгга, Фриц Рустерхольц первым делом разобрал свою автомагнитолу. Отсоединил одни проводки, снял все лишнее, подсоединил другие, подключил две батарейки, прикрутил к коробочке небольшой динамик и спаял контакты — все, как объяснил Рихнер.

Спустя час Рустерхольцу удалось подсоединить к видоизмененной магнитоле проволоки, отпиленные от сушилки для белья, и повесить получившийся прибор на пояс — так, чтобы его можно было носить, как сумочку. Вместе с Эрнстом, скептически наблюдавшим за ним, Фриц вышел на защищенный от посторонних взглядов задний двор. Подняв антенну над головой, он включил радио. Оно работало на частоте 153,7 мегагерц и плавно подстраивалось.

Затаив дыхание, братья стояли рядом и прислушивались к маленькому динамику. Сначала они не слышали ничего, кроме шума и треска. Потом, когда Фриц сделал чуть громче, послышался громкий свист и неравномерные щелчки. Рустерхольц покрутил антенну над головой и нетерпеливо оглянулся на вздымающийся позади двора Хунценвальдский лес. Разозлившись, слегка повернул колесико настройки и покрутил антенной, как молодой исследователь.

— Что-то не так? — осторожно поинтересовался Эрнст.

— За домом можно простоять целую вечность, — пробормотал Фриц, сдвинув берет со лба. — Нам нужно найти подходящее место. Нечто вроде наблюдательного пункта.

— Тогда на Шёнебодемедер, — предложил Эрнст.

Нетерпеливым жестом Фриц предложил брату сесть в «рено» и отправился вместе с ним на Шёнебодемедер, открыл ворота, у которых парковался исследователь, на первой развилке свернул направо, проехал по длинной, ухабистой и каменистой лесной дороге, по которой обычно ездили только трактора. Машина ехала на пределе возможностей. Однако Фриц, не обращая на это внимания, давил на газ. Эрнст слышал, как камни под ногами скребут днище.

Добравшись до конца лесной дороги, они оказались на краю обрыва. Перед ними открылась почти вся Лауэнентальская долина: вдалеке — серебристый ледник, а под ногами — заваленная всяким хламом автомастерская Ойгена Хехлера. Фриц долго не отрывал глаз от местности, словно предоставляя судьбе время для раздумий, потом наконец поднес большой и указательный пальцы к кнопке включения автомагнитолы и испытующе взглянул на Эрнста.

— Сожми кулаки, — сказал он.

Эрнст кивнул.

Фриц включил радио. Тихое потрескиванье. Потом шорох. И хруст. Как если бы кто-нибудь раздавил ногой кучку чипсов. Шорох, потом опять хруст. Отчетливо и регулярно. Фриц перевел взгляд в долину и немного повернул антенну, хруст продолжался. Самые сильные сигналы явно шли из-за Лауэненского озера.

Рустерхольц чувствовал себя превосходно.

— Ну, ты и гений! Вот она твоя рысь, — воскликнул Эрнст, ткнув Фрица локтем в бок.

Фриц не ответил, а только ухмыльнулся, сверкнув золотым клыком, и сделал потише — так, чтобы заглушить шорох и слушать, как тишину нарушает лишь регулярное похрустывание.

— У защитника рысей был короткий писк, — сказал Фриц, — но это похрустывание нравится мне гораздо больше. Поехали обратно. Мне надо взять винтовку. А ты позвони Рихнеру. Пусть патентует свой универсальный чудо-приемник.

31

Спустя три часа с небольшим — в Лауэнене последние бидоны дня были на молокозаводе, а первые покосы сезона — в сараях, — Альфред Хуггенбергер выехал со двора в Хаммершванде на парковку рядом с отелем «Лауэнензе». Дождался, пока все туристы разъехались, пока ушла Дора Феннлер и на парковке остался один старый «опель». Чего только не докладывал секретарь Таннер в последнее время о Марке Феннлере: что он курит травку, что Красный Гал стук предоставил ему убежище, потому что Марк больше не осмеливается показаться дома — но все это мало интересовало Хуггенбергера, во всяком случае сейчас.

Хуггенбергер вышел из машины, поправил ремень на брюках и взглянул на скалу Хольцерсфлуэ, верхние отроги которой еще сверкали в свете заходящего солнца. Хуггенбергер был готов к встрече с каким угодно городским защитником животных, с каким угодно сопливым романтиком, который ненавидит охоту и ничего не понимает в горах, который забыл, что, прежде чем съесть кусок мяса, надо убить дичь. Он был не прочь подкосить своим голосом каких-нибудь залетных туристов — как того волосатого и наивного юнца-рыселюба в прошлый раз.

Альфред Хуггенбергер намеревался сегодня же доказать, что Рустерхольцу пора возвращаться в Зеландию. Намеревался не дать рыси шанса задержаться в Лауэнене и воровать овец, с пятницы пасшихся на Хюэтунгеле. С юридической точки зрения эти шестьдесят овец принадлежали «Мигро». Сам Альфред, в отличие от отца, был не в восторге от овцеводства, на отцовскую скотину ему было наплевать. Как только двор перейдет в его руки, он спокойно разъяснит отцу, что надо разводить свиней и коров. Коров он будет держать в хлеву на миттельландский манер: пусть стоят и жуют кукурузу. Лишь так удастся добиться успехов в производстве молока. Если кормить травой и сеном с добавкой комбикорма из сельхозтоварищества, нужного количества литров не достичь. Он закажет замороженную бычью сперму из Канады и США. Заставить коров привыкнуть к кукурузе не просто, в то же время в этом нет ничего сложного. Если не пасти овец, то недавно отремонтированная хижина на Хюэтунгеле будет пустовать. Хуггенбергер не знал, что с ней делать. Можно отбить у Феннлера парочку нежащихся на соломе клиентов, можно по выходным сдавать хижину горожанам. Что-нибудь в этом роде. Отец заартачится, но раз хозяйство перейдет к нему, то ему и решать. Он не станет надевать на отца розовые очки. Кто не приспосабливается, тот умирает. А кто хочет избавиться от проклятых прямых выплат, должен как-то выкручиваться. Так что отказаться от овец и выпаса определенно лучше, чем гонять по лугам привозных худосочных коров.

Проведя рукой по запылившимся волосам, Альфред Хуггенбергер забросил за широкие плечи рюкзак, в котором понесет рысь, взял ружье, казавшееся маленьким в руках такого великана, как он, и проверил боекомплект. Дул нежный вечерний ветерок, из деревни еще доносился гул сеноворошилок, а в остальном, под опускающимся пологом сумерек царила тишина.

Хуггенбергер пересек парковку и стал искать то место, где долго околачивались рыселюбы. Это не стоило ему никакого труда. Склон был ему хорошо знаком, три года назад он пристрелил здесь роскошную косулю.

Размашистыми шагами перейдя по деревянному мостику через Тунгельбах, Хуггенбергер начал подниматься вверх по склону. Он еще не дошел до первого поворота извивающейся серпантином дорожки, как сзади залаяла собака. Похоже, она прибежала со стороны гостиницы. Хуггенбергеру было не до нее, он оглянулся вниз, лишь дойдя до второго поворота. Непрекращающийся лай еще долго доносился с той стороны деревянного мостика.

С заряженным ружьем на плече Хуггенбергер приблизился к опушке леса. Чтобы покончить с этим делом, ему много времени не понадобится. Он знал, где сойти с идущей на Хюэтунгель тропинки и начать подниматься по прямой, чтобы выйти из леса у каменистой осыпи.

Выйдя из ельника, он обрадовался, что на осыпи значительно светлее. Теперь до рыси оставалось всего метров двести. Склон слишком круто поднимался вверх, чтобы увидеть примеченный скальный выступ. Тропинки больше не было — одни только кустарники, трава, одинокие елочки, камни, скалы.

Хуггенбергер понятия не имел, что это за киношники, не разглядел надпись на их машине, но его позабавило, что сейчас он пристрелит рысь, которую только что сняли на камеру.

По шатким камням он ступал осторожней. Чем выше он поднимался, тем больше возрастало в нем волнение.

Он уже знал, что сделает с ошейником. Мысль об этом наполняла его мрачным злорадством. Стащив ошейник через голову рыси, он отправит его в Берн большой посылкой. Присовокупив красочную открытку. Так, чтобы все сразу вспомнили об отрубленных лапах, чтобы СМИ запестрели догадками о том, кто же он — этот героический охотник. Такое всколыхнет всю страну.

Тем временем он уже поднялся не менее чем на полторы сотни метров. Теперь Хуггенбергер то и дело останавливался, оглядывался по сторонам, смотрел на скалы, у подножья которых собирался пристрелить рысь. Точно зная, где он сейчас находится, Хуггенбергер спокойно чувствовал себя в сгущающихся сумерках. Он зарядил ружье лучшей дробью и не станет долго раздумывать.

Хуггенбергер приближался к скалам. Ружье он держал наизготовку, чтобы можно было выстрелить в любой момент. Как только перед ним вспыхнут два желтых глаза, он сразу спустит курок.

Несколько раз он невольно оборачивался в сторону, словно опасаясь атаки рыси. Однако всякий раз на месте примерещившейся рыси оказывались или ветка, или какое-то светлое пятно на темно-серых скалах. Пока наконец от скал не отделилась тень, не похожая ни на что другое.

Хуггенбергер инстинктивно присел на колено, задержал дыхание, начал вслушиваться и всматриваться в темноту. Он ничего не слышал, ничего не различал, скалы уже почти почернели. Хуггенбергер осторожно навел ружье и поставил левый локоть на правое колено. Не сразу отыскав тень, он взял ее на мушку и поднес палец к спусковому крючку в ожидании малейшего движения.

И что-то двинулось. Послышался тихий шелест. Хуггенбергер прищурил левый глаз и напряг указательный палец. Последующая тишина длилась целую вечность.

— Не стреляйте! — громко и звучно прогремело над скалами, среди которых он искал рысь.

После чего стало еще тише. Альфред Хуггенбергер перестал целиться и снял ружье с плеча.

— Не стреляйте! — повторил тише, но проникновеннее тот же голос.

Тут Альфред Хуггенбергер узнал этот голос.

— Рустерхольц, черт тебя подери!

— Хуггер!

— Ах ты, гребанная мошонка!

Рустерхольц вышел из оцепенения, в которое привела его нежданная встреча, и снова встал как вкопанный, потом двинулся-таки в сторону сыпавшего проклятьями Хуггенбергера.

— Я тебя уже несколько недель не видел, Рустер. Ты совсем забыл путь к «Тунгельхорну». Зато стоит мне выйти на охоту, чтобы пристрелить рысь, как ты тут же выскакиваешь из-за угла и голосишь что есть мочи, разгоняя всех зверей в радиусе десяти километров.

Хуггенбергер был вне себя от ярости и направлял ружье на Рустерхольца, не убирая пальца с курка.

Фриц Рустерхольц подошел ближе, неловко, поскользнувшись два-три раза.

— А мне что молчать надо было?! — заорал он, когда до Хуггенбергера оставалось метров пятнадцать. — Убирай свою пушку!

— Что это у тебя там за штуковина? — спросил Хуггенбергер, не отводя ствола.

Рустерхольц остановился. Он совсем забыл, что по-прежнему держал в правой руке уже не нужную антенну.

— Да убери ты свое ружье! — отчаянно закричал он.

— Мне нравится, что ты нервничаешь, — нагло рассмеялся Хуггенбергер. — Здешняя рысь принадлежит мне. Я снова приду сюда завтра ночью. И советую тебе тут не появляться. Мой палец на курке может случайно дернуться.

Хуггенбергер повел ружьем.

— А послезавтра можешь здесь хоть на голове стоять. Рысь я уже прикончу. Она будет валяться у твоих дверей. Со счетом в зубах.

Хуггенбергер развернулся и, оставив Рустерхольца за спиной, пыша гневом и злобой, начал спускаться вниз. Он знал, что теперь уже нет смысла ждать и потом снова подниматься к скалам. Рысь спугнули, а ночь такая темная, что хоть глаз выколи.

Он знал, что и Рустерхольц скоро спустится. Антенна, которую тот словно украл у рыселюбов, не давала Хуггенбергеру покоя. Неужели он недооценил зеландца, и этому недотепе было под силу выследить рысь? Так или иначе, они наступали друг другу на пятки.

На развилке, от которой снова начиналась горная тропа, Хуггенбергер остановился, чтобы привести в порядок спутанные мысли. Ему вдруг стало страшно, что Рустерхольц опередит его. Сам он знал только дневное местонахождение рыси. А Рустерхольц, если антенна — или что он там держал в руке — работала, мог пойти на рысь и ночью. Если у него хватит ума. Хуггенбергер не знал, что и думать. Ясно было только то, что нет никакого смысла снова карабкаться наверх. В мрачном настроении Хуггенбергер приступил к спуску.

32

Альбрехт Феннлер шел неторопливо. Спешить ему не позволял засевший в боку ревматизм. Однако он не сильно сковывал движения. Вдыхая воздух сквозь доходившие до нижней губы усы, Феннлер всматривался в просветы между еловыми ветками. Скал Хольцерсфлуэ видно не было, слишком уж сгустилась темнота. Внизу светились крошечные желтые огоньки — уличные фонари Лауэнена.

Феннлер решил воспользоваться представившимся шансом. Жена так подробно рассказывала о приглянувшихся ей кинооператорах и защитниках рысей, так ворковала о миленьких рысятах. Альбрехт с интересом ее выслушал. Судя по ее интонациям, она снова пыталась наладить в доме мирную атмосферу, после того как он выгнал Марка. «Ступай себе с Богом. Альбрехт Феннлер, род. 12 августа 1945 года» было написано на двери спальни, рядом со стулом, на котором Дора обычно провожала остаток дня. Альбрехт уже давно ночевал в гостиной. Безбожником Феннлер себя не считал, но такая жена и такой сын его больше не устраивали. Оставалась надежда на дочь, но та жила в Лозанне и дома появлялась нечасто. Хотя все-таки утешение. От дочери Феннлер многого не ждал, тем более что Марк не оправдал даже самых скромных ожиданий.

После жалкого фокуса Марка на заседании призывной комиссии, Альбрехт Феннлер больше не мог разговаривать с женой ни о чем, кроме самого насущного. Однако, услышав ее слова, он сделал над собой усилие и постарался вести себя несколько дружелюбней, не прерывал ее, задавал вопросы — не только о том, куда пошли защитники рысей, но и общего свойства, даже поинтересовался ее работой. Феннлер спрашивал так, чтобы Дору приятно удивило его внимание и в то же время не закралось бы ни малейшего подозрения. После того как он услышал все, что ему хотелось знать, Дора, казалось, собиралась заговорить о сыне, но тут дверь в кухню распахнулась, и ее планы были нарушены просьбой гостей, только что переночевавших на соломе. Альбрехт обрадовался. Ему теперь нравилось, когда кто-нибудь останавливался на сеновале. Присутствие гостей стало удобным предлогом для того, чтобы спокойно ретироваться, пока Дора обсуждала с ними варианты позднего ужина — такие обсуждения часто возникали, если приезжие не были молодой влюбленной парой, жадной до любовных утех. Сегодня был не тот случай: Доре пришлось изложить гостям рецепт нежного йогурта с зеленью, благодаря чему Альбрехт спокойно приготовил прибор ночного видения, дробовик и, не прощаясь, ушел из дому.

Феннлеру было непросто следовать описаниям Доры, но у него был прибор ночного видения, который он получил в последние дни службы, уже в ранге капрала. Уверенно и не торопясь поднимался он метр за метром.

Он мастерски пристрелит рысь в полной тишине, заодно добив всю семейку, и обеспечит Лауэнену — в том, что касается рысей, — спокойное лето. Потому что пока эти Хуггенбергер и Рустерхольц, два сапога пара, прикончат хоть одну рысь, в Луибахе еще много воды утечет.

Немногим позже Феннлер стоял у подножия каменистой осыпи и смотрел вверх, на черную скалу Хольцерсфлуэ. С трудом переводя дыхание, он сделал глоток из фляжки, поправил на плече ружейный ремень и продолжил подъем. Путь наверх становился все более опасным, все чаще приходилось использовать руки, чтобы не споткнуться и не вызвать камнепад. Склон был ему знаком. В конце концов, он здесь вырос, хотя и не приходил сюда годами. Раньше ему здесь часто попадалось на глаза стадо серн, но с тех пор как появилась рысь, оно показывалось реже.

Вообще-то за эту услугу надо выставить Хуггенбергеру счет, думал Феннлер. Ведь именно Хуггенбергер пас неподалеку отсюда шесть десятков овец — ему бы и следовало беспокоиться больше других.

Сам Феннлер действовал из принципа. Он был против рыси, против охраны хищника, утратившего природный ареал обитания и теперь неприкаянно блуждавшего по Альпам.

Углубившись в размышления, он стоял под скальным выступом, на который не мог взобраться. Искать обходные пути в прибор ночного видения не имело смысла. Феннлер достал карманный фонарик и осветил пространство под ногами. Пройдя наискосок по скальному выступу, белый луч фонарика отразился в паре желтых глаз. Феннлер замер на месте. Перед ним мелькнули узкие, ядовито-желтые светящиеся кошачьи глаза. Он тут же погасил фонарик. Ни силуэта, ничего. Однако он был уверен, что видел рысь.

Взгляд через прибор ночного видения разрешил загадку. Рысь стояла метрах в сорока от него, над выступом, и, похоже, уже давно заметила его приближение.

Феннлер стоял, не шевелясь, и не спускал глаз с животного. Он с трудом различал очертания рыси, но отчетливо видел ее глаза. Спокойными размеренными движениями он снял с плеча ружье, убрал предохранитель, прислонился к скале. Глаза Раи ненадолго сомкнулись, она моргнула. Феннлер спустил курок.

— Вот теперь и посмотрим, какой из него актер, — проговорил Альбрехт Феннлер.

Он осторожно снял ошейник, смыл с него бензином отпечатки пальцев и положил в захламленный багажник прогнившего «опеля», одиноко стоявшего на парковке отеля «Лаунензе».

Конечно, полиция едва ли заподозрит в убийстве рыси его сына, этого ленивого и не годного к военной службе театрала, и все же забавно будет посмотреть, как кантональные стражи порядка, вызванные сюда из-за рысьего ошейника, отнесутся к самодельным номерам на машине без техосмотра. На самого Феннлера-отца подозрения не падут ни в коем случае. Скорее полиция доставит немало хлопот такому фраеру, как Вакернагель.

Удивляясь дерзкому порыву, охватившему его после неожиданно быстрой и удачной охоты, и не будучи целиком уверенным, что избранный план действий действительно так безоблачен, как показалось, Альбрехт Феннлер рассмеялся над собственной выдумкой, щелкнул выключателем фонарика и погрузился в безлунную ночь. Он еще раз поднял глаза в направлении уже незримой Хольцерсфлуэ, на которой два рысенка теперь умрут с голода, самодовольно разгладил усы и по кратчайшему пути направился домой. Мертвую рысь он нес на плече в мешке от картошки.

До дома ему оставалось не более полусотни метров, как вдруг впереди — вероятно, в переулке — залаяла собака. У Феннлера застыло сердце, он чуть не выпустил из рук мешок. Вдалеке, рядом с его домом, он услышал окрик девушки. В кромешной тьме невозможно было различить ни собаки, ни девушки, однако в ее голосе слышалось то же смятение, которое одолело и его. Бросившаяся за собакой девушка еще издали принесла извинения за собаку, которую называла Лайкой.

Феннлер догадывался, что собака не послушается. Спустя мгновение лай раздался уже в непосредственной близости, собака ошалело прыгала вокруг него. Наверняка учуяла рысь.

— Спокойно!

Девушка резко произнесла кличку собаки, громко вздохнула и еще раз попросила прощения. Теперь ее уже становилось видно. Феннлер спрятал ружье под куртку и молчал, не желая обнаружить своего голоса. Через секунду — которая показалась Феннлеру вечностью, потому что в голову ему лезли разные мысли, и он не знал, что делать, не знал, слышала ли девушка выстрел, догадается ли о том, что он совершил, — перед ним стояла сама хозяйка собаки.

Услышав, как чиркнуло колесико ее зажигалки, Феннлер оторопел. Инстинктивно выставив вперед локоть, он чуть не сбросил с плеча ружье и сделал шаг в сторону. Зажигалка вспыхнула всего на секунду, осветив лицо девушки. Собака, однако, привязалась к нему и отстала лишь тогда, когда Феннлер изловчился и сильно пнул ее ногой.

Собака не заскулила, но посторонилась и перестала лаять, утих и звук скребущихся об асфальт когтей.

— Все в порядке? — взволнованно и отчасти недоверчиво спросила девушка.

Феннлер двинулся дальше, ничего не ответив.

Еще раз услышал, как позади чиркнула зажигалка, и всё. Быстрыми шагами дошел он до своего двора. Почему это у Доры до сих пор горит свет? Ему не пришлось долго ждать, прежде чем окно спальни погасло. Часы на церкви пробили пять раз — так тихо, будто церковь стояла в самом низу долины. Четыре раза отзвонил маленький колокол, обозначая полный час, и один раз грянул большой. Час ночи. Альбрехт Феннлер осторожно занес бесформенный мешок в сарай.

33

На следующее утро разбуженный звоном посуды Фриц Рустерхольц вяло пожелал Терезе Берварт доброго утра и, слегка протерев глаза, выглянул за дверь дома. Встал, озираясь по сторонам — в мятом нижнем белье, с мятым лицом. Солнце еще только взошло на небо, испещренное тонкими полосками облаков. Занимался теплый солнечный день, но Рустерхольцу было не до погоды. Он уставился на запыленный коврик у порога — никакой рыси там не было.

Рустерхольц неловко помялся в дверях. Спалось ему неважно. Ясных мыслей в голове почти не было — точнее, была лишь одна: или Хуггенбергер еще не успел бросить ему рысь, или он ее еще не пристрелил.

Последнее все-таки представлялось Рустерхольцу более вероятным. С чего бы Хуггенбергеру медлить, если труп у него на руках? С чего бы не зажать счет между зубов рыси?

Рустерхольц вяло побрел обратно в кухню и на вопрос Терезы Берварт о самочувствии ответил, что бывало и лучше. Приготовил кофе. Отправился в туалет и, как всегда сидя, справил малую нужду. Потом закрыл лицо руками.

Он знал, что жизнь, как моча, тонкой струйкой течет в вонючий унитаз. Когда она иссякает, кто-то закрывает крышку и спускает воду.

Сидя на унитазе, Рустерхольц признался самому себе, что втайне надеялся проиграть пари нынче утром. Надеялся смыть его, как эту мочу, в канализационный сток. Надеялся обратиться лицом к новому будущему, даже если то еще не приобрело конкретных очертаний.

Чуть позже Эрнст Рустерхольц вернулся из хлева на кухню, принеся с собой стойкий коровий запах, и присел напротив Фрица с немым вопросом на лице. Тереза Берварт выставляла с другой стороны стола чистую посуду.

Не вдаваясь в подробности, Фриц рассказал брату о случившемся прошлой ночью — глядя на Эрнста и особенно на его тешу, он решил не нагнетать драматизм. По крайней мере, пока пари еще не выиграно и не проиграно. На ободряющие слова брата он почти не обращал внимания. Обдумывал возможность найти с помощью автомагнитолы другую рысь. Однако знал лишь эту частоту и слышал от молодого исследователя, что у каждого животного они разные. Подумывал, не спросить ли совета Роберта Рихнера.

Фриц сидел в раздумье, забывшись и кусая ноготь большого пальца. Рядом Эрнст дольше чем нужно помешивал кофе.

— Позвони Рихнеру, — попробовал предложить Эрнст. — Он тебе не откажет. Всё лучше, чем сидеть дома и кофе пить.

Фриц не спешил отвечать. Рихнер уже давно ждет новостей о выигрыше. К тому же, понедельник — Рихнер наверняка на работе, в Зеландии, и у него есть дела поважнее, чем второй раз помогать приятелю-неудачнику.

Прихлебывая остывший кофе, хотя его уже можно было пить большими глотками, Фриц вопрошающе взглянул на Эрнста. С отсутствующим взглядом пробурчал, что не знает, как еще можно опередить Хуггенбергера.

Если Хуггенбергеру не удалось добиться успеха прошлой ночью, то он предпримет вторую попытку, не дожидаясь наступления темноты. В этом оба брата были согласны. Хуггенбергер снова полезет на тот же склон. Возможно, он уже сейчас стоит посреди Хольцерсфлуэ с ружьем наизготовку. С него станется, он и переночует там, если надо. Фриц не знал, как помешать Хуггеру выиграть.

Как бы там ни было, он, Рустерхольц, второй раз на Хольцерсфлуэ подниматься не станет.

Или все же поднимется. Да. Другого выхода не было. Иначе никак. Проклиная все на свете, Фриц Рустерхольц грохнул кулаком по столу. Тереза с опаской глянула на пляшущие стаканы, недавно поставленные ею на край. Фриц встал и громким голосом объявил, что будет на Хольцерсфлуэ, прежде чем часы на кирхе пробьют девять.

В ответ Эрнст лишь кивнул и утопил свою бессловесность в кофе. Фриц взял лежавшие у кровати магнитолу, ручную антенну и винтовку Потом вместе с Эрнстом принялся искать берет, но того нигде не было. Еще ни разу Фриц не выходил из дому без берета, но теперь ничего другого не оставалось. Впрочем, даже с беретом на голове он все равно чувствовал бы себя жалким ничтожеством. Фриц старался действовать сосредоточенно. Быть может, пари еще не проиграно.

Чтобы его не увидели в деревне, он отправился к Шёнебодемедеру. Движения его были неуверенны, он часто спотыкался и не знал, сумеет ли разглядеть рысь усталыми глазами — не говоря уже о том, чтобы пристрелить ее. Пока Фриц поднимался, в его голове роились мысли о Хуггенбергере, рыси и жизни в целом. Сильно утомившись, дошел он до того места, где резко уходили вниз скалы Хольцерсфлуэ, включил магнитолу, прислушался к беспорядочному потрескиванью и начал озираться кругом. Обвел взглядом долину, Лауэненское озеро, Гельтенский ледник. В свете утреннего солнца между слегка приоткрытых губ ярко сверкал золотой клык. Склон внизу, вся котловина вокруг озера пребывала в совершенном спокойствии, все было на своем месте, в правильных пропорциях и служило единственной цели — радовать глаз. Издалека послышался звон, церковные колокола пробили девять. Легкий ветерок, который теперь уляжется только вечером, дул вверх по долине. Это вдох и выдох природы, подумал Рустерхольц и счел себя полнейшим идиотом. Он снова взглянул на магнитолу и прислушался.

Никаких сигналов. Из динамика не раздавалось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало вчерашние звуки. Рустерхольц посмотрел на антенну, на отпиленные от сушилки проволоки. Взглянул на Виспилеграт, на его ровную вытянутую горизонталь, опустил глаза к выезду из долины в направлении Гштада, снова поднял их к Лауэнехоре, к Хундрюггу, и — опустил, к центру деревни. Там сейчас стоит Дельфинчик, улыбаясь из-за прилавка и поджидая покупателей, а не его. Это уж точно. Как точно и то, что здесь и не пахнет рысью. Ни сигнала, ни ошейника, ни зверя. Хуггенбергер опередил его.

Рустерхольц опустил антенну. Не выключая динамика, он предался горькому отчаянию. Без сигнала ему здесь делать нечего, без сигнала — конец. Вчера магнитола так великолепно работала, он так гордился, в том числе и дружбой с Рихнером, который помог ему, сделавшим большую часть работы, так что Рустерхольцу не терпелось обрадовать его вестью об удачной охоте. Они бы стали первейшими друзьями, Рихнер наверняка смонтировал бы ему радиоустановку, чтобы они могли переговариваться по вечерам. Или приехал бы к нему в Лауэнен и помог отремонтировать дом, заговорить с Дельфинчиком, научил бы его флиртовать с женщинами. Может, это было бы и нетрудно, потому что женщины наверняка стали бы интересоваться, как он подкрался к рыси, как прицелился и так далее, и ему было бы что порассказать, много чего интересного.

Все эти мысли, все эти надежды, которые прежде таились в его подсознании, наконец прорвались наружу. И разбились о действительность. Рустерхольц даже не пытался посмотреть, не отсоединился ли какой-нибудь контакт на магнитоле. Если сигнал не поступает, значит, его вообще нет. Значит, ошейник сорван, а рысь мертва.

Рустерхольц прислонился к скале. Не знал, стоит ли ему вообще возвращаться на Хундсрюгг — может, легче сесть в автобус Бюхи и навсегда уехать отсюда.

Тихо и безвольно сидел он над обрывом, потом взял в руки камень и стал царапать им скалу, слишком твердую для того, чтобы на ней оставались следы. Посмотрел на винтовку, антенну, магнитолу, обвел взглядом застывшую на солнце Лауэнентальскую долину.

Хотел запустить камень по высокой дуге, но вместо этого еле слышно бросил его под ноги. Закинул винтовку за спину, взял антенну и магнитолу под мышку и понуро двинулся обратно на Хундсрюгг.

В двухстах метрах под ним Альфред Хуггенбергер выходил из-за последних елей, обрамлявших перерезанную корнями лесную дорожку, упиравшуюся в обломки горных пород. Тяжело дыша, с каплями пота на густых бровях, рюкзаком и охотничьим ружьем за плечами.

На парковке у Лауэненского озера Хуггенбергер не увидел ни одной машины — даже раздолбанного синего «опеля» молодого Феннлера.

Одолев осыпь, Хуггенбергер начал карабкаться вверх по скалам. Его широкая спина смотрелась бы лучше на состязании борцов, чем здесь, среди отвесных, поросших диким кустарником и низкорослым ельником скал. До того места, которое он приметил в бинокль, Хуггенбергер решил добираться обходным путем. Стрелять снизу вверх не всегда удобно.

Внезапно Хуггенбергер узнал то место, где вчера вечером стоял Рустерхольц. Небольшая площадка у подножия двух мощных скал, слева от которой стояла жиденькая, низенькая елочка. Хуггенбергер послал треклятого Рустерхольца куда подальше. Пусть не попадается на глаза, прежде чем Хуггенбергер добьется своего.

Достигнув намеченной скалы, Хуггенбергер спрятался за небольшой елкой и в бинокль обшарил взглядом все окрестности, однако не нашел ничего, что напоминало бы рысь.

Он устроился на скальном выступе в кружевной тени елочки и свесил ноги на солнце. Смахнув пот с бровей тыльной стороной ладони, он приготовил ружье и вперил прищуренный взгляд в ослепительно сверкающие на солнце скалы. Было часов десять.

В Лауэнене начался обычный летний день. Фермеры занимались скотиной и работали в поле, закатывая с помощью современной техники сено в большие рулоны, обволакиваемые матово-зеленой или белой вакуумной упаковкой. Большинство таких рулонов оставалось на полях. Секретарь Таннер подвел первый баланс по платежам за парковку и был вполне доволен достигнутым результатом. Он ждал приближения вечера, который намеревался провести в «Тунгельхорне». Непреклонный Беат Бюхи возил в своем автобусе по нескольку пассажиров из Гштада на Лауэненское озеро и обратно. Макс Пульвер был занят всяческими мелочами в сельхозтовариществе и рассчитывал услышать хорошие новости от Хуггенбергера, который вероятно поделится с ним, если выиграет пари. Райнер Вакернагель добавлял последние штрихи к плану природного парка и изучал условия подачи заявок в кантональный фонд восстановления природы. Фриц Рустерхольц незаметно для Эрнста и Бервартов спустился в сырой подвал и разобрал недавно собранный штуцер для жижеразбрасывателя, чтобы потом снова собрать его. Альбрехт Феннлер перевозил с полей Нижнего Луимоса, где земля была тверже и выдерживала трактор, упакованное сено на свой двор, где минувшей ночью, приняв гордый вид, сфотографировал с вытянутой руки сам себя вместе с ружьем и убитой рысью, после чего аккуратно закатал труп в матово-зеленый рулон. На его взгляд, это был самый надежный метод избавиться от рыси, не оставляя следов и не опасаясь внезапного обыска. Благодаря герметичной полимерной упаковке труп пролежит в целости и сохранности не один год, так что потом можно будет привести друзьям неоспоримое доказательство.

Подождав некоторое время — кроме ездившего туда-сюда трактора и нескольких тянущихся по небу облаков ничего примечательного видно не было, — Хуггенбергер нахмурил лоб от необычных звуков, отдаленно напоминающих птичий гомон. Он не мог с уверенностью сказать, давно они раздаются или начались только сейчас. Звуки были странные. Как если бы кто-то выкручивал из доски большой ржавый болт. Хуггенбергер встал, вышел из тени, повернул голову и осмотрелся. Зрачки резко сузились от яркого солнца. Ничего необычного он не обнаружил. Взяв ружье, Хуггенбергер осторожно сделал несколько шагов на непонятный шум. Чуть позже он наткнулся на меховой комочек — мертвого зайца-беляка. Рядом с ним — сурок, тоже мертвый, частично съеденный. Хуггенбергер нагнулся и заглянул в небольшую трещину в скале у самых ног. Оттуда на него шипел и фыркал маленький зверек.

Скорее всего, рысенок. Хуггенбергер сильно удивился, увидев столь крохотное тельце. Ясно было, что он питается молоком и еще не умеет вгрызаться в мясо. Давить его ботинком Хуггенбергер не стал. Не хотел пачкать обувь. Приглядевшись получше, он увидел и второго рысенка. У того была открыта пасть. Хуггенбергер легонько пихнул его ружейным прикладом и выволок на свет. Из носа зверька выполз муравей.

Альфред Хуггенбергер распрямился и огляделся. Понял, что означают два оголодавших рысенка.

Он был вне себя от гнева на этого поганого зеландского дохляка Рустерхольца, который наверняка пристрелил рысь еще прошлой ночью, а теперь что-нибудь с нею выделывает, прежде чем заявить о своей победе. Предчувствуя неминуемый позор, Хуггенбергер начал спускаться вниз. Придя в Хаммершванд, он не стал отвечать на вопрос отца о том, где так долго пропадал, и в немом яростном исступлении с небывалой тщательностью принялся чистить свинарник.

34

Следующий вечер после удачной маркировки Геллерт и сидящая с ним бок о бок Надя Орелли провели у станционного компьютера, обрабатывая снимки, которые вскоре предстояло вывесить на новой страничке «Про Натуры».

— Тебе надо было и бабочку сфотографировать, Бени, — сказала Надя. — Пока она позировала на подоконнике. Был бы еще один прекрасный мотив.

Геллерт улыбнулся и покраснел. «Бени» его еще никто никогда не называл.

Они проработали над сайтом до поздней ночи и проснулись в одной постели, когда Оскар Боненблуст разворачивал свой молоковоз на площадке рядом с домом. Юлиус Лен обрадовался, найдя в туалетном шкафчике початую пачку презервативов.

Лену больше не хотелось морозить себе пальцы и отогревать задубевшие ноги, но он испытывал легкую ностальгию по первым, заметенным снегом и пронизанным ледяной стужей дням работы. Нет, его не тянуло снова шагать по глубокому снегу в тяжелых ботинках, но ему не хватало мгновений полного одиночества в заснеженных, безлюдных лесах, на отдаленных плоскогорьях или в затерянных долинах, где приходилось идти по едва заметной тропинке или заледеневшему горному ручью — тех мгновений, которые связывали его только с рысью и надеждой найти, а может, даже и увидеть ее.

Его немного злило, что Альпы изрезаны многочисленными, разветвляющимися по всем направлениям дорожками, и нет ни одного совершенно глухого места, что всюду поджидают невеселые, задиристые крестьяне и краснощекие охотники, готовые сломать его машину и украсть карты.

Впрочем, уже через неделю он уедет из Альп, поэтому ему хотелось как следует насладиться последними днями. Лен мчал по узким серпантинам Зимментальской долины, как местный житель — не впечатляясь видами и добавляя газу. Не отводя глаз от дороги, он внимательно вслушивался в потрескивание приемника, опасаясь прослушать сигнал. В Цвайзиммене он повернул на Шёнрид, ему предстояло найти Телля.

Быть может, прежние пеленгации вспоминались ему, потому что альтернативная служба подходила к концу. Потому что через неделю все пеленгации, все встречи с рысями, все ловли и ловушки, все фондю с Геллертом, Штальдером и Скафиди, все наклеивания этикеток на пакетики с калом, все разговоры о бабочках и вечерние телесеансы в гостиной Цуллигеров — все это останется в прошлом.

Лен ехал по указателям на Заненмёзер, Занен, Шато-д’Э. Машин на дорогах почти не было. Неподалеку от Ружмона Лен услышал первые сигналы. Слабые и беспорядочные, поэтому останавливаться он пока не собирался. Ошейник Телля обычно слал сильные сигналы, и Лен ждал, что те будут становиться только громче. Однако приемник вскоре стих, Лен уже выехал из Ружмона, так и не услышав ничего, кроме двух-трех слабых сигналов на въезде в деревню. Ничего не понимая, он остановил автомобиль при первой возможности.

Сжимая пальцами колесико настройки, Лен стоял у края дороги и озадаченно смотрел на приемник, настроенный не на канал Тито, а скорее, на частоту Раи. Лен удивился и точно выставил Раину частоту. Раи здесь быть не могло. Она здесь и раньше не появлялась, а теперь во время кормления детенышей, так далеко не убежала бы. Лен поводил в воздухе антенной. Никаких сигналов. Успокоившись, он достал кругляш от туалетной бумаги. И убедился, что не ошибся: это действительно был канал Раи.

Виной услышанному в машине наверняка была радиопомеха, на частоте предельно близкой к частоте Раи, хотя Лен еще ни разу не путал помехи с сигналами. Он настроил частоту Телля, на ней не было слышно ничего, кроме привычного треска. И не было видно ничего, кроме типичного для Западной Швейцарии въезда в Ружмон.

Лен снова выставил частоту Раи, покрутил антенной и осмотрелся. Мимо припаркованной «панды» проехал трактор. Фермер, сидя за рулем, словно в неком укрытии, долго смотрел на Лена, который старался сосредоточиться на приемнике, но ничего не слышал.

Лен вспоминал лежбище Раи, видел вздымавшиеся позади Ружмона боковые долины и пытался представить себе пространства, отделявшие его от Хольцерсфлуэ. Не ахти какое расстояние для взрослой рыси, и все же эти три десятка километров не могла преодолеть самка, кормившая детенышей, которые едва стояли на ногах, не говоря уже о самостоятельном передвижении.

Если он не ошибался, то где-то в этом районе на станционной карте торчала черная булавка. Неподалеку отсюда отравили Рену и ее детенышей. Лену вспомнился Ханс Рёлли, украденные карты, и он невольно задался вопросом, не на дворе ли Рёлли стоило искать покражу. Однако такая догадка показалась ему полнейшим абсурдом. Некоторое время он подумывал, не позвонить ли Геллерту, чтобы кто-нибудь проверил Раю, удостоверился, что виной его сомнений была помеха и можно продолжать поиски Телля.

Пеленгуя Телля, Лен еще пару раз выставлял частоту Раи, ничего не слышал и постепенно забыл о произошедшем. Когда после пеленгации он возвращался в Вайсенбах, над Зимментальской долиной уже сгущались сумерки.

Марк Феннлер вернулся из Фрибура, где навещал поклонников Беккета, и снова оставил свой старый ультрамариновый «опель корса» на парковке у Лауэненского озера. Он был рад, что и на сей раз машина с самодельными картонными номерами не привлекла внимания полицейских на оберландских дорогах. Марк взял костюмы, чтобы убрать их в багажник. Там ему на глаза попалось довольно большое и потрепанное пластмассовое кольцо с одним винтом, сбоку торчала небольшая палочка. Марк не знал, зачем ему эта вещь. Однако сообразил, что к машине она не имеет ни малейшего отношения. Он взял кольцо с собой в номер и показал Соне, которая взяла его и принялась рассматривать.

— Похоже на ошейник будущего, — сказал Марк, любивший поболтать в присутствии Сони. — Такие появятся в 2050 году, когда люди начнут выгуливать собак с помощью дистанционного управления. Пульты будут не только у телевизоров, музыкальных центров и другой домашней техники, но и у собак. Все пульты будут координироваться через мобильник, который к тому времени успеет стать еще и фотоаппаратом, электробритвой, кредитной карточкой, портативным пылесосом, вибратором и урной.

Соня слушала его вполуха, но слова «ошейник будущего» навели ее на некоторые размышления. Ей вспомнилась телепередача, которую она видела в феврале или марте: Соня догадалась, что перед ней, скорее всего, рысий ошейник, помогавший зоологам выслеживать животных.

Марк с интересом выслушал Сонино предположение и задумался, действительно ли это так. Передачу о рысях он не видел. Тогда Соня предложила показать находку Райнеру Вакернагелю. Тот не смог ни подтвердить, ни опровергнуть догадку. Предложил им сохранить ошейник и держать наготове — когда к нему в следующий раз заявится молодой исследователь, он его покажет. Возможно, зоологи потеряли эту вещицу, когда поднимались на Хольцерсфлуэ.

35

Вечером, когда свинарник разве что не блестел от чистоты, а Фриц Рустерхольц так и не показывался с убитой им рысью, Альфредом Хуггенбергером овладело сильнейшее беспокойство. Надеясь выяснить хоть что-нибудь, он отправился в «Тунгельхорн».

Не снимая резиновых сапог и рабочего комбинезона, Хуггенбергер сел за руль, быстро добрался до пивной и, высматривая машину Рустерхольца, припарковался рядом с автобусом Бюхи. Хуггенбергер задумался, почему этот зеландец то приезжает на «рено», а то пешком приходит. Наверняка потому что в Зеландии все такие чокнутые.

Зайдя внутрь, Хуггенбергер вскружил вихрем густой сигаретный дым и, сделав два шага до круглого стола, окинул собравшихся беглым взглядом. Рядом с Максом Пульвером, по обыкновению сидевшим в униформе Сельскохозяйственного товарищества, не выпускавшим изо рта «Мэри Лонг» и маскировавшим свою лысину кепкой, за тяжелым столом, уставленным большой пепельницей, тремя кружками пива и красной «ривеллой», располагались Альбрехт Феннлер, общинный секретарь Самуэль Таннер с извечным косым пробором и бледнолицый шофер Беат Бюхи.

— Где Рустерхольц? — порывисто спросил Альфред Хуггенбергер таким тоном, как будто у того горел свинарник.

В «Тунгельхорне» привыкли к гостям в фермерских комбинезонах. Однако чрезвычайно не типичная для Хуггенбергера манера врываться и сразу говорить, не успев сесть за стол, эти беспокойные глаза, этот прерывистый голос, да к тому же испачканные в навозе сапоги, над которыми неприглядно пузырились штанины комбинезона, благодаря чему он смотрелся так, будто в панике пробежал по всем навозным кучам Лауэнена, — все это не могло не броситься в глаза собравшимся за столом. На несколько мгновений в «Тунгельхорне» воцарилась полная тишина. Не двигалось ничего, кроме клубов сигаретного дыма. Стало так тихо, что даже хозяйка, которую обычно с трудом можно было оторвать от глянцевого журнала, насторожилась и подняла глаза.

— С чего ты так переполошился, Хуггер? — заговорил Самуэль Таннер, удивленно рассматривая вошедшего.

— Его здесь нет, — негромко добавил Пульвер, явно переживавший за состояние приятеля.

— Да, его здесь нет, — чуть громче повторил Таннер, буравя лицо Хуггенбергера. — Судя по всему, он сейчас бросает рысь на твой порог.

Хуггенбергер окаменел, руки плетьми обвисли с широких плеч.

— Что? — не расслышал Альбрехт Феннлер, однако рот под длинными усами тут же закрылся.

Хуггенбергер молчал, ни одна жилка не пульсировала на его лице.

Пригладив косой пробор, Таннер снова взглянул на испачканные сапоги.

— Садись, в ногах правды нет, — предложил он, и Хуггенбергер, немного поколебавшись, опустил свою широкую спину у застекленных полок, закатал рукава, словно желая выиграть время и хоть чем-нибудь занять руки, оперся о стол и неуверенно оглядел собравшихся.

— Выкладывай, — сказал Макс Пульвер. — Ты же не дал зеландцу обвести тебя вокруг пальца.

— Не знаю, — задумчиво пробормотал Хуггенбергер. — Не знаю, что затевает этот Рустерхольц.

— Ага! — вдруг радостно произнес Самуэль Таннер. — Теперь я понял, почему Рустерхольц с утра спрашивал, где живет таксидермист Шеврэ.

— Что-что? — Хуггенбергер вздыбил голову, распрямил спину и превратился в настоящего гиганта. — Он поехал к Шеврэ?

Хуггенбергером овладело отчаяние, остальные недоуменно молчали.

— Шутка, Хуггер! — успокоил Таннер, лукаво захихикав. — Я сегодня Рустерхольца еще не видел.

Хуггенбергер непонимающе смотрел перед собой, мышцы спины снова расслабились. Все по-прежнему не сводили с него глаз. К столу подошла хозяйка. Проведя ладонью по коротким черным волосам, Хуггенбергер бросил отсутствующий взгляд в окно, на автобус Бюхи, заметил хозяйку и быстро заказал пива, словно желая отогнать ее от стола.

— Шустрый Рустер! — буркнул он себе под нос.

— Давай уже, выкладывай! — не выдержал Макс Пульвер, вдавив в пепельницу окурок.

Хуггенбергер откашлялся и начал рассказывать. Рассказал, как они с Рустерхольцем целились в одну рысь, как столкнулись на Хольцерсфлуэ и как он сегодня обнаружил там рысят. Рассказал, что Рустерхольц наглым образом воспользовался ночью, чтобы пристрелить рысь, в то время как он отправился на охоту лишь утром.

— Это — мой склон, моя рысь, — бойко и в то же время обессилено заявил Хуггенбергер.

— И твои три тысячи, только вот Рустерхольц заберет их себе, — засмеялся Таннер.

Остальные нерешительно подхихикнули.

Им не пришлось долго ждать, прежде чем Фриц Рустерхольц, крадучись и робко озираясь, появился в «Тунгельхорне». Устремившиеся к нему из-за стола взволнованные взгляды лишили его маловыразительную фигуру последних сил. С боязливым трепетом Рустерхольц посмотрел в глаза Хуггенбергеру. После чего у Рустерхольца возникло острое желание наискорейшим образом покинуть пивную. Ему, конечно, не терпелось узнать, где околачивается Хуггер с подстреленной рысью, однако подвергать себя такому явному позору на глазах у всех он никак не собирался.

— Поздравляю! — выпалил Фенил ер в установившуюся тишину так же громогласно, как обычно Хуггенбергер. — Прими мои искренние поздравления!

Поднявшись и ласково оглядев Рустерхольца, Феннлер протянул ему руку.

Фриц Рустерхольц ничего не понимал. Совершенно обессилев стоял он посреди «Тунгельхорна», как недавно стоял над Хольцерсфлуэ, отчаявшись уловить сигнал. Безвольно пожав феннлерову руку, Рустерхольц посмотрел на собравшихся. Благожелательней всего показались ему взгляды Бюхи и Феннлера, в глазах Пульвера и Таннера, скорее, светилось любопытство, а в глаза Хуггенбергеру он заглядывать не спешил.

— Неужели мне тоже надо пожать твою руку? — мрачно поинтересовался Хуггенбергер.

— Нет, руку давать необязательно, можно обойтись и тремя тысячами франков, — рассмеялся Феннлер и предложил совершенно лишившемуся дара речи Рустерхольцу сесть на свободный стул рядом с Бюхи.

— Не верю, — произнес Хуггенбергер тоном, выражавшим несомненное признание. — Неужели ты действительно подстрелил эту чертову рысь?

Фриц Рустерхольц обвел взглядом знакомые лица и так осторожно присел рядом с Беатом Бюхи, как будто у стула были подпилены ножки.

— Можно тебя поздравить? — спросил Бюхи.

Фриц Рустерхольц в нерешительности уставился на стол перед собой, стремясь хоть на мгновение избавиться от внимательных взглядов, поднял руку, чтобы поправить берет, которого на нем не было, и едва оторвав ее от бедра, ощутил в ней короткие пальцы Бюхи, поздравлявшего его с победой.

Рустерхольц совсем растерялся.

— Ну и ну, Рустерхольц! — воскликнул Макс Пульвер, наклонившись над столом, чтобы лучше видеть лицо Фрица. — Ничего личного, но я не ожидал, что какой-то заезжий зеландец сумеет подстрелить рысь в Лауэнене. Дай-ка тебя поздравить!

Пульвер пожал Рустерхольцу руку и предложил «Мэри Лонг». Фриц Рустерхольц, бросивший курить лет десять тому назад, обнаружил у себя во рту дымящуюся сигарету.

— Вообще-то я… — начал было Рустерхольц и стал подыскивать слова.

— Один ноль в твою пользу, Рустерхольц, — перебил совершенно не заметивший смятения противника Хуггенбергер и пожал ему руку.

Это рукопожатие, не столь сильное, как в тот раз, когда они заключали пари, истребило у Рустерхольца последние остатки здравомыслия.

Хуггенбергер снова положил руку на стол.

— Я от тебя такого не ожидал, и уж тем более после встречи на Хольцерсфлуэ. Радуйся, что я тогда ушел. Попадись ты мне еще раз той ночью, я бы точно спустил курок.

— Рустерхольц — просто молодчина, — сказал Альбрехт Феннлер. — Выиграл такое пари, теперь ему не отвертеться: должен проставиться!

— Проставиться? — непонимающе переспросил Рустерхольц.

Он не мог оторвать глаз от Альфреда Хуггенбергера. И совершенно ничего не понимал. Тут все думали, что он действительно выиграл пари. Не осознавая, что происходит, он лишь предчувствовал беду, которая грозит ему, если он немедленно не расскажет правду.

— Мне как минимум две кружки, — заявил Хуггенбергер. — Мы ведь, в конце концов, мои денежки пропивать будем.

— И как только ты подстрелил рысь? — недоумевал Пульвер.

— А я бы скорей спросил, куда ты ее дел? — подхватил Таннер. — Почему ее нет у тебя на плечах?

— Я бы тоже взглянул на рысь, — добавил Беат Бюхи, не переносивший вида трупов, поскольку они время от времени оказывались перед автобусом или под его колесами после резкого торможения.

Фриц Рустерхольц сидел, приоткрыв рот и сверкая своим золотым зубом. Сигаретный пепел незаметно сыпался ему на колени, мысли сбивались, на язык не приходило ничего путного.

— Рысь, как и договаривались, наверняка поджидает Хуггера на его дворе, — произнес Феннлер, заговорщически глянув на Хуггенбергера.

— Чтобы выиграть пари, Рустерхольц должен был положить рысь на порог Хуггенбергера, — подчеркнул Таннер деловым тоном.

— Рысь… да я даже не… — начал Фриц Рустерхольц, закашлялся от табачного дыма и обвел взглядом собравшихся в ожидании, что они наконец перестанут над ним смеяться.

— Красивая кошечка, да? — полюбопытствовал Бюхи.

— Красивая рысь — мертвая рысь, — прогремел Хуггенбергер, вызвав взрыв хохота, удостоверивший всеобщую симпатию к великану. — Но мне что-то не верится, Рустерхольц. Неужели ты действительно сделал это? Настолько обнаглел, что остался на Хольцерсфлуэ, после того как я тебя чуть не грохнул? Как ты вообще разглядел эту тварь в кромешной тьме?

— Я… — промямлил Рустерхольц, однако его перебила хозяйка, поставившая на стол кружки пива.

— Хорошо, что Хуггенбергер тебя не грохнул, — вставил Бюхи. — Хватит с нас и дорожных происшествий.

— Эй, Бюхи, досасывай уже свою долбанную «Ривеллу» и выпей с нами пивка, — перебил Хуггенбергер. — Еще пива на всех! За счет Рустера!

— Ну да, — сказал Феннлер, — вообще-то за твой счет. И как ты собирался выиграть пари, если не можешь отличить рыси от Рустерхольца?

— Закрой пасть, Феннлер. Я бы убил рысь как старый добрый охотник, не используя всяких рустеровских прибамбасов.

— С прибамбасами или без, но он тебя опередил, — возразил Таннер тем же деловым тоном. — Так как же тебе это удалось, Рустерхольц?

— Да, Рустерхольц, не молчи уже. Как ты ее нашел? — спросил Бюхи.

— Лучше скажи сначала, где ты ее припрятал, — настаивал Хуггенбергер. — Чтобы мою мамашу из-за рыси инфаркт не хватил!

— Ты и правда отыскал рысь таким же прибором, как у защитников рысей? — не терпелось узнать Пульверу.

— Да какая разница, — слегка раздраженно заявил Хуггенбергер. — Пусть сначала покажет рысь. А так еще ничего не…

— Пульвер прав, — сказал Таннер. — Тут ваше пари становится действительно интересным. Если Рустерхольц обзавелся прибором, с помощью которого можно выслеживать рысей, то отстрелить остальных не составит труда.

Самуэль Таннер изобразил на лице не свойственную ему заинтересованность, выступив в роли дилетанта, жаждущего знать профессиональное мнение.

— Если это так, то у нас появился аппарат, позволяющий начать облаву на диких кошек.

Стало тихо. Все снова перевели взгляд на Рустерхольца, загнанного в угол посыпавшимися вопросами. Собравшиеся смотрели на него, как на человека, которого и раньше часто видели, но теперь узнали с новой стороны.

— Прибор, да… — неуверенно заговорил Рустерхольц, слегка склонив голову набок и словно подбирая ответ, который был бы понятен дилетантам. — Прибор… антенна настроена лишь на определенную частоту. Других рысей с ее помощью не отыщешь.

— А как ты узнал частоту? — спросил Таннер.

— Это стоило мне немалых усилий, — неожиданно для самого себя произнес Рустерхольц.

— Немалых усилий! — презрительно хмыкнул Хуггенбергер. — Ты хоть на пиво-то ими заработал?

— Он всем нам на пиво заработал, — констатировал Бюхи.

Все собравшиеся рассмеялись и чокнулись.

— Ты прав, Бюхи, — вклиниваясь в общий смех, признал Хуггенбергер, — так что допивай уже ради всего святого свою «Ривеллу». Сейчас пропустим по пиву и пойдем ко мне, чтобы Рустерхольц предъявил нам добычу.

Альбрехт Феннлер подавился пивом.

— Предъявил добычу? — переспросил Рустерхольц.

— Ты же не изрешетил ее своими пулями, — предположил Хуггенбергер.

— Нет-нет, — поспешил ответить Рустерхольц, изобразив на лице отчаяние. — Вообще-то выглядит она… то есть… это…

— Для небольшой групповой фотки сгодится, — уверенно заявил Самуэль Таннер.

Хотя никто не расслышал телефонного звонка, Альбрехт Феннлер поднес к уху мобильный и, кивнув головой, сказал:

— Хорошо, сейчас буду.

— Я ненадолго в Луимос, — пояснил он. — Какой-то заезжий осел оставил дверь в свинарник открытой, и свиньи отправились погулять.

Рыжие усы Феннлера не выдавали никакого волнения.

— А как же пиво? — спросил Пульвер.

— Пусть его допьет Бюхи, — бросил Феннлер. — Вернусь через пять минут. Подождите уж. Мне тоже не терпится на рысь посмотреть.

Прощальный взгляд Феннлера задержался на лице Рустерхольца чуть дольше, чем на остальных.

— А может, я допью пиво Феннлера? — спросил Рустерхольц.

Он никак не мог прийти в себя и по-прежнему не понимал, в какую историю его втягивают. Ясно было одно: навеселе ее будет легче вынести.

— Ни за что, — опять загрохотал Хуггенбергер. — Тебе мы поставим шнапс — двойной шнапс проклятому рыселову.

В очередной раз взглянув в зеркало заднего вида, словно в нем отражалось происходившее за столом в «Тунгельхорне», Альбрехт Феннлер выжал из своей «субару комби» такие обороты, на которых она уже давно не ездила, и отправился в Нижний Луимос. Ему было и страшно, и весело. Когда его правая рука освобождалась от переключения передач, он все время поглаживал ею усы, будто пытаясь усмирить разыгравшиеся чувства.

Раньше Феннлеру было все равно, кто выиграет пари — тщедушный зеландец или неотесанный Хуггер, однако, увидев, как взбудораженный Хуггенбергер ввалился в «Тунгельхорн», он понял, что будет интересней, если победа окажется на стороне Рустерхольца. А когда заявился ошарашенный Рустерхольц, с дрожью в коленках, с мешками под глазами, он не только убедился в правоте собственного выбора, но и моментально увидел шанс обеспечить себе полную безнаказанность.

Рационального в осенившей его идее было не много, но она его увлекла. Ему нравилось, что он с легкостью пристрелил ту самую рысь, за которой так отчаянно гонялись эти двое, нравилось держать в руках финал истории, которую в «Тунгельхорне» станут пересказывать до скончания века.

Альбрехт Феннлер срезал путь на повороте у пожарного пруда и на открывшейся прямой перешел на четвертую передачу. До Луимоса было уже рукой подать. Чем больше Феннлер обдумывал свой замысел, тем больше приходил от него в восторг. Хуггенбергеру уже давно пора было приумолкнуть, а Рустерхольц поможет ему избавиться от тени, легшей той ночью на его успех. Досадное столкновение по дороге домой — он с мертвой рысью на плече и девушка с гадкой псиной без поводка, — эта встреча, хотя Феннлер не знал, чем она может обернуться, по-прежнему не давала ему покоя. Девушка наверняка слышала выстрел. Едва ли она узнала его лицо, хотя с такими усами следовало поостеречься. И сколь бы мимолетной ни была встреча, той ночью его видели.

Если Фриц Рустерхольц будет продолжать молчать — в чем у Феннлер практически не сомневался, слишком уж растерянно выглядел Рустерхольц и слишком уж много рук пожал — и если он, Феннлер, заставит остальных поверить, что именно Рустерхольц пристрелил рысь, то с него взятки гладки. Если все пройдет как по маслу, однажды он отправится на Хундсрюгг, достанет из холодильника Рустерхольца пивко и заставит его раскошелиться на три тысячи франков, принадлежащих ему по праву. Не ввязываясь в пари, тихо пристрелить рысь, заработать три тысячи и остаться вне подозрений — от такой мысли усы Феннлера расплылись в стороны широким рыжим веером.

Бросив машину у своего двора в Нижнем Луимосе и не заглушая мотора, Феннлер, немного повозившись, взрезал перочинным ножиком оболочку рулона и достал рысь. Вся шерсть была усыпана частичками сена, трупный запах перебивался ароматом травы. Члены животного окаменели и лить с трудом поместились в мешок из-под картошки. Феннлер взволнованно удостоверился, что его никто не видел, бросил мешок на соседнее сиденье и поехал дальше.

Перейдя на вторую передачу, он понял, что не сможет просто привезти рысь на двор Хуггенбергера. В Хаммершванде его, так или иначе, увидят. Обычно он столь опрометчиво не поступал, но теперь времени для раздумий не оставалось. Феннлер инстинктивно направился к «Тунгельхорну». Вспомнил, что он ничем не рискует. Как-нибудь удастся выставить Рустерхольца на всеобщее посмешище в качестве победителя пари.

Проносясь по той же прямой в обратном направлении, Феннлер взглянул на часы. Без четверти. Бюхи вот-вот выйдет из «Тунгельхорна» заводить автобус, у которого наверняка уже толпятся пассажиры. Феннлер пришел в смятение.

Миновав пожарный пруд и вписавшись в поворот, Феннлер устремил взгляд на показавшийся край парковки. Машины остальных были по-прежнему там. Пассажиров он не видел. Автобус Бюхи, готовый к последнему рейсу в Гштад, еще оставался на месте.

В его тени стояла скрытая от взглядов из окрестных домов машина Хуггенбергера. Феннлер запретил себе волноваться. Ради прикрытия и трех тысяч франков стоило рискнуть. Резко остановившись, он убедился, что за ним никто не наблюдает, влез в машину Хуггенбергера, а немногим позже зашел в «Тунгельхорн».

Вдрызг пьяный Рустерхольц и порядком набравшийся Бюхи живо приветствовали его поднятием рюмок со шнапсом. Рустерхольц затребовал еще шнапса на всех и, еле ворочая языком, поинтересовался у Феннлера, где его так долго носило. Пульвер, в свою очередь, спросил, не подстрелил ли и Феннлер случайно рысь. Альбрехт Феннлер чрезвычайно обрадовался при виде опьяневшей компании, обрадовался тому, что его план удался, и даже не стал задумываться о дальнейшем развитии событий, а решил как можно быстрее вытащить всех на улицу и, если понадобится, снова говорить вместо Рустерхольца. Как и все остальные, Феннлер был настолько поражен, впервые в жизни увидев пьяного Бюхи, что не стал напоминать ему о расписании.

Нескольким утомленным туристам, нетерпеливо мявшим в руках билеты в ожидании автобуса, придется добираться до Гштада автостопом.

Феннлеру понадобилось сказать Хуггенбергеру лишь несколько слов, чтобы тот во всю глотку позвал собравшихся за собой, объявив, что пора взглянуть на рысь.

Альбрехт Феннлер изображал крайнее любопытство. Хотя ему и впрямь не терпелось увидеть реакцию остальных. Тогда развеются все сомнения в победе Рустерхольца — даже у Таннера.

Альфред Хуггенбергер предложил Фрицу Рустерхольцу оплатить значившуюся в счете кругленькую сумму.

— И не поскупись на чаевые, — добавил Пульвер.

— Я пока не расплачиваюсь, я еще выпью, — отбивался Рустерхольц, все же не настолько пьяный, чтобы не предчувствовать надвигающейся беды.

Феннлер едва не проникся к зеландцу жалостью. Уж он позаботится о том, чтобы оплаченный счет окупился Рустерхольцу сторицей.

Макс Пульвер потянул Рустерхольца, стараясь поднять его со стула, чтобы тот расплатился и показал им рысь. Рустерхольц из последних сил сопротивлялся. Хуггенбергер с подозрением взглянул на него.

— Оставь его, — сказал Феннлер. — Рысь мы и без него найдем.

— Да, — поддержал Таннер. — Пусть сидит, мы все равно принесем рысь в «Тунгельхорн». Мне надо задокументировать произошедшее. Для деревенской хроники.

Последнее высказывание сбило Феннлера с толку. Внимание привлекать не стоило. Тем более по всей стране. Ему не хотелось никаких фотографий, которые пьяные Хуггенбергер или Таннер за большие деньги продадут «Блику». Этого следовало избежать любым путем. Ему придется взять рысь в свои руки. Точно так же, как он взял в руки всю эту историю.

Как только они вышли на парковку, покачивавшийся до тех пор Беат Бюхи замер в неизъяснимом изумлении. Обнаружив автобус, он вспомнил о своих обязанностях.

— Автобус, — замычал он, — мой автобус.

— Проехали, Бюхи, — утешающее произнес Таннер, обративший внимание на шок шофера.

Он взял изумленного и как будто протрезвевшего Бюхи под руку.

— Автобус твой сегодня уже никуда не поедет. А ты поедешь со мной.

Через несколько шагов Самуэль Таннер расхохотался, сделал глубокий вдох и снова прыснул со смеху, отчего и без того нарушенный косой пробор пришел в совершенно растрепанное состояние. Когда подошли остальные, Таннер указал на машину Хуггенбергера.

Там на водительском кресле, глядя вперед и держа лапы на руле, словно собираясь вот-вот тронуться, сидела пристегнутая ремнем безопасности рысь.

— Что за малый, наш Рустер! — воскликнул Самуэль Таннер. — А потом еще прикидывается тихоней, так что слова из него не вытянешь! Вот скромняга!

— Восхитительно! — похвалил Макс Пульвер, вместе с другими рассматривающий рысь через лобовое стекло.

Впечатлен был даже Альфред Хуггенбергер, не собиравшийся однако одобрительно отзываться о Рустерхольце.

— Это должно попасть в деревенскую хронику! — решил Самуэль Таннер. — Где мой фотоаппарат?

Макс Пульвер поспешил обратно в «Тунгельхорн», чтобы привести Рустерхольца.

— В деревенскую хронику? — переспросил Альбрехт Феннлер, разглядывая растрепанный пробор. — Надеюсь, ты шутить. Рысь надо немедленно спрятать.

— Конечно, в хронику! — все еще ликовал Таннер.

Преградив путь двинувшемуся к машине Феннлеру, он открыл дверцу, непринужденно схватил рысь и заявил, что это надо как следует обмыть и задокументировать. Стоявшему перед ним Феннлеру Таннер сказал, что он здесь общинный секретарь, наделенный официальными полномочиями, поэтому немедленно отправляется в «Тунгельхорн», чтобы сфотографировать зверя с его укротителем.

Перед глазами Феннлера уже всплывала передовица «Блика»: «Лауэнен: Мертвая рысь в пивной!» Он встал на пути Самуэля Таннера, собираясь вырвать животное у того из рук.

— Вы все слишком пьяны, чтобы трезво мыслить, — воскликнул Феннлер и оглянулся в поисках помощи. — Рысь нельзя нести в «Тунгельхорн», ее надо спрятать в багажнике. Нам нельзя попадать в газеты.

Развернувшись по-баскетбольному, Самуэль Таннер не дал Феннлеру отнять рысь.

— Точно, Феннлер, — подтвердил Альфред Хуггенбергер. — Получится просто клевый заголовок: «Мертвая рысь за рулем!» Давай сюда эту тварь, Таннер, и пошли в «Тунгельхорн».

— Пусть кто-нибудь принесет мой фотоаппарат из конторы, — попросил Таннер, — чтобы остались снимки. Деревенская хроника станет бестселлером!

Альбрехт Феннлер набрал в легкие побольше воздуха.

— Если ты снимешь рысь в пивной, тебе придется посвятить целую главу хроники тем, кто предстанет перед судом, сдаст разрешение на охоту, заплатит огромный штраф и обратит внимание всех кантональных ведомств на Лауэнен, так что у нас никто больше даже не подумает взять рысь на мушку А заодно и главу о новых рысях, которых здесь разведут после этого, и главу о закрытии охоты, потому что рыси не оставят нам ни одной косули, ни одной серны.

Пока Феннлер говорил, его усы тряслись мелкой дрожью. Он по-прежнему в полный рост возвышался перед Самуэлем Таннером, намереваясь отнять рысь.

— Кантональные ведомства? — недоуменно повторил Таннер, словно впервые слышал о них. Он призадумался.

— Чего вы мнетесь! — воскликнул Хуггенбергер. — Какое тебе дело до рыси, Феннлер? Она принадлежит мне и Рустерхольцу. Мы можем делать с ней, что угодно. Можем выставить ее здесь на общее обозрение или зажарить, чтобы накормить всю деревню. Пульвер может ее крестить, можем привязать ее к машине, засунуть ей в задницу лауэненский флаг и отправиться в Берн. Думаешь, мы вечно будем плясать под твою дудку? Сам подстрели рысь, если так завидуешь.

Альбрехт Феннлер перестал слушать, надеясь лишь на здравый смысл общинного секретаря.

— Хуггенбергер прав, — заключил тот. — Рысь не доставит нам никаких проблем. Я всего лишь щелкну ее несколько раз, а потом можно будет убрать ее под стол и забыть о ней навсегда. Хуггенбергер не станет посылать в Берн отрубленных лап, в газеты это не просочится.

— Пошлю я лапы или не пошлю, это мы еще посмотрим, — пророкотал Хуггенбергер, с вызовом глянув в окаменевшее лицо Феннлера.

После этой провокации возникла пауза, во время которой Макс Пульвер вывел из «Тунгельхорна» шатающегося Фрица Рустерхольца с очередной сигаретой и прежним шнапсом.

Рустерхольц обалдело глядел на рысь в таннеровских руках. Сбитый с толку планами Таннера и злой от бахвальства Хуггенбергера Феннлер не смог вполне насладиться появившимся на лице Рустерхольца изумлением. Слишком уж велика была вероятность того, что ситуация, которой он — во всяком случае, по его мнению — руководил, совершенно выйдет из-под контроля.

— Недурственную ты рысь грохнул, Рустер! — похвалил Таннер, разглядывая мертвую рысь в собственных руках. — Она действительно стоит трех тысяч франков! Иди сюда и неси ее в «Тунгельхорн».

Рустерхольц встал как громом пораженный, сигарета выпала у него изо рта, в глазах рябило. Макс Пульвер взял у него из рук рюмку, а Самуэль Таннер передал рысь.

Лишь надежда на алиби удержала Феннлера от того, чтобы выхватить ее.

— Что делать с лапами, решать тебе, Хуггер, — заявил Таннер. — Но прежде чем кто-нибудь подойдет к ним с пилой, мне надо сделать снимок.

— Никаких снимков, — возразил Феннлер. — Если будете снимать, можете сразу отправлять фотографии в «Блик» или в министерство и записываться к следователю.

Хуггенбергер скрестил руки на груди и, широко расставив ноги, встал перед Феннлером.

— Похоже у тебя созрел неплохой план, Феннлер? Только не знаю, чего это ты ведешь себя так, будто сам подстрелил эту зверюгу. Тебе-то что следователя бояться? Предоставь это нам.

— Я просто пытаюсь избавить вас от неприятностей. Мне важно, что будет с рысями. Если мы хотим отстрелить всех, то нельзя поднимать шумиху после первой удачи, — пояснил Феннлер.

— Да не выпендривайся, Феннлер, — вмешался Самуэль Таннер. — Рустер всех нас сильно удивил, и впрямь пристрелив рысь. Мы это отмечаем, так почему бы нам не пойти в «Тунгельхорн»? Или, может, нам сперва надо получить разрешение общинного совета?

Альфред Хуггенбергер отвернулся от Феннлера, хлопнул Таннера по плечу и впервые присмотрелся к рыси в руках Рустерхольца. Макс Пульвер промычал что-то одобрительное, а пьяный Беат Бюхи спросил одиноко стоящего Феннлера, не может ли он повести его автобус до Гштада, раз уж он не собирается обратно в «Тунгельхорн».

— А куда ты дел ошейник, Рустер? — спросил Хуггенбергер, присмотревшись к рыси.

— Ошейник? — переспросил Рустерхольц.

— На ней ведь был ошейник с передатчиком. Иначе бы ты ее не нашел.

— Ошейник… — повторил Рустерхольц, не спуская с Хуггенбергера удивленных глаз.

— Ошейник он нам завтра принесет, — поспешно перебил обоих Альбрехт Феннлер, не скрывая своего разочарования. — Завтра, когда вы нащелкаетесь и протрезвеете.

Феннлер уже не знал, как, не прибегая к вызывающему подозрения насилию, отвадить остальных от «Тунгельхорна». Он чувствовал, что сам вырыл себе яму. Придумал нечто гениальное, и все складывалось удачно, пока он не столкнулся с непредвиденными обстоятельствами. И все из-за одного упрямого болвана. Ему стоило бы тщательнее все продумать, признать, что нельзя рассчитывать на здравомыслие этих людей. Его ставка не сыграла, он выдал все козыри, теперь он может лишь наблюдать, чем закончится игра. Феннлер смирился с мыслью, что победителя пари определит кантональная полиция. Не желая показываться в «Тунгельхорне» вместе с мертвой рысью, он распрощался с остальными на улице.

Ему оставалось лить провернуть одно небольшое дельце. Забрать ошейник и отвезти его Рустерхольцу, чтобы снять с себя подозрения, в случае если начнется судебное разбирательство. Чем больше будут подозревать Рустерхольца, тем меньше внимания обратят на него. Это уж точно. Глупо только, что теперь придется вытаскивать ошейник из багажника старого «опеля».

По дороге на Хундсрюгг, бережно неся на руках рысь, словно маленького ребенка, Фриц Рустерхольц беспорядочно скакал по мыслям и воспоминаниям, думал обо всем и ни о чем, видел мрачное лицо Хуггенбергера и направленное на него ружье, чувствовал крепкое рукопожатие, слышал заумную болтовню Рихнера о радиочастотах, любовался залитой солнцем рукой Дельфинчика, наслаждался сыпавшимися со всех сторон хлопками по плечам, звоном рюмок в его честь, голосами, панибратски называвшими его Рустером, — и во всей полноте этих чувств никак не мог разобраться: воображал ли он вместе со всеми остальными, что пристрелил рысь, или действительно пристрелил. Испытанное несколькими часами ранее предчувствие неминуемой беды уже не тревожило его. Он только что пережил лучший вечер в своей жизни.

Сжав фонарик зубами и запустив руки в дурацкие тряпки, наверняка понадобившиеся сыну для занятий театром, Альбрехт Феннлер стоял, склонившись над багажником. Насторожился он, лишь когда залаяла собака. Ее лай показался ему знакомым. Феннлер вынул фонарик изо рта и, по-прежнему светя им в багажник, выглянул в темноту, где не было видно ничего, кроме покрывавшего парковку гравия, елей и тускло освещенного луной неба. Собака снова залаяла. Феннлер еще раздумывал, не погасить ли фонарик, когда сам угодил в пучок бьющего издали света. Услышал лапы бегущей собаки, окрик девушки и спустя мгновение различил в нескольких метрах от себя собаку — ту самую, которая, судя по всему, не забыла сильного пинка.

Послышался окрик молодого человека, его сына. Скачущий вдали луч приближался. Свой фонарик Феннлер направил на собаку, тем самым удерживая ее от нападения. Свет чужого фонаря ударил Феннлеру в глаза.

— Отец, ты? — удивился Марк.

Соня, отставшая от Марка на несколько метров и тоже запыхавшаяся, приказала неугомонной собаке, наконец, замолчать.

— Что… что ты делаешь? — спросил Марк.

Он не видел своего отца, с тех пор как тот выгнал его из дома. В ярком свете фонарика нос отца представлялся ему более острым, а черты лица более жесткими, чем обычно.

— Свет убери, — прикрикнул на него Феннлер.

Марк опустил фонарик, увидел перерытый багажник и снова осветил лицо отца.

— Что тебе нужно в моем багажнике?

Альбрехт Феннлер направил свет своего фонарика сыну в лицо.

— Что ты хочешь услышать?

Установилось непродолжительное молчание. Соне удалось взять собаку на поводок и заставить умолкнуть.

— Что это за вопрос? — недоуменно спросил Марк.

— Вот… — скользнув лучом по сыну, Альбрехт Феннлер осветил край леса, как будто там следовало искать ответ.

— Объясни мне, что ты здесь делаешь! — более настойчиво поинтересовался Марк. — Зачем тебе среди ночи понадобилось рыться в моем багажнике? У тебя одежды не хватает?

— Постой-ка, — Соня отдала Марку поводок и исчезла во тьме.

— Ты чего это? — прокричал ей вслед Марк.

— Сейчас буду! — ответила она.

Собака снова залаяла, и под несмолкаемый шелест Тунгельшуса послышались Сонины быстрые шаги. На этом незапланированном ночном свидании с Сониной собакой и своим отцом Марк чувствовал себя крайне глупо и неловко. Что он мог сказать отцу? Что он, может быть, начнет работать у Вакернагеля? Спросить о том, как отец поживает? Не жалеет ли отец, что выгнал его из дома? Смирился ли он с тем, что его сын признан непригодным для службы? Охватила ли отца мания порядка, что он вдруг полез в его «опель»?

Альбрехт Феннлер почуял недоброе. Пока он стоял перед своим сыном, собиравшимся стать актером, все его вмешательства в пари, попытки представить Рустерхольца победителем, разжиться тремя тысячами франков и отвести подозрение от себя, наслать на сына полицию кантона — все это показалось ему жалким актерством низкого пошиба.

— Я живу с Соней, — нарушил молчание Марк. — Это моя девушка. Может, мама тебе рассказывала. Подтверждения о приеме в театральное училище у меня пока нет. Не знаю, что из этого выйдет.

Альбрехт Феннлер молчал.

Прибежала запыхавшаяся Соня.

— Того, что ты ищешь, в багажнике больше нет, — сказала она, снова оказавшись рядом с Марком и еле переводя дыхание.

Альбрехт Феннлер осветил ее лицо и увидел в вытянутой руке рысий ошейник.

— Что ты дашь за этот ошейник? — спросила Соня, шагнув ближе к Альбрехту. — Или, может, мне сначала сказать, что той ночью я слышала, как на Хольцерсфлуэ раздался выстрел?

Теперь и Марк перевел свет фонарика на ее лицо, с удивлением и опаской взглянув на подругу. Грубые нотки в ее голосе показались ему неуместными. Лучше бы им прекратить этот нелепый допрос. Выпить с отцом пива, поговорить по душам. Отец, конечно, отъявленный консерватор, мало знает и много упрямится, часто не хочет ничего слушать, но почему бы не попробовать.

— Это ты к чему? Что это такое? — спросил Альбрехт Феннлер.

— Мы пытаемся избавить тебя от проблем, которые вот-вот на тебя нагрянут, — сказала Соня.

Марк перевел луч света на отца.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Альбрехт Феннлер.

Признания, внимания, денег, думал Марк. Не знал, что сказать. Происходящее было абсурднее Беккета. Однако просто так отец среди ночи рыться в его багажнике не станет — что-нибудь это да значило. Ему только не нравилось, что у режиссерского пульта стояла Соня. Это был его отец, не ее.

— Слышал о проекте Райнера Вакернагеля? — начала Соня.

Марк не понимал, к чему она клонит.

— Кое-что слышал, — ответил Альбрехт.

Марку было трудно понять отца. Ему и в голову не приходило, в какую передрягу тот мог ввязаться.

— Короче, — нагло сказала Соня, — было бы здорово, если б Марк начал работать у Вакернагеля.

Марк не верил своим ушам.

— Я тоже так думаю: Марку давно пора начать работать, — ответил Альбрехт.

— Марк сможет устроиться к Вакернагелю, если тот реализует проект с природным парком.

Воцарилось молчание. Марк по-прежнему не отводил фонарика от Сониного лица. С его губ чуть не сорвалось: «Спокойно!»

— Поэтому… — Соня, похоже, готовилась сделать какое-то серьезное заявление, о смысле которого Марк не догадывался. — Поэтому мы предлагаем тебе вот что: или ты продаешь Вакернагелю землю под природный парк в Верхнем Луимосе, и по нормальной цене, или мы относим рысий ошейник в полицию и даем показания.

Марк онемел. Соня взяла у него фонарик, посветила Альбрехту в лицо.

36

Было утро вторника, конец одиннадцатого часа. Фриц Рустерхольц сидел у кухонного стола, свесив голову, прикрыв опухшие от света глаза, похмельный и молчаливый. Перед ним дымился черный кофе, рядом с ним, на деревянной лавке наподобие подушки лежала неподвижная рысь. Вещественное доказательство вчерашнего вечера, воспоминания о котором сохранились у Рустерхольца на удивление хорошо. Отчего, однако, не легче было найти хоть какое-то объяснение произошедшему. Он все-таки не убивал рыси и не понимал, почему все остальные были так уверены в его победе. Все это безумно льстило ему — впервые, с тех пор как он здесь поселился, Рустерхольц почувствовал себя в Лауэнене своим, своим в доску. Только вот вся эта история была фальшивкой. Обманом. Еще вечером он хотел рассказать ее брату Эрнсту. Но после нескольких фраз Эрнст отмахнулся и попросил Фрица продолжить, когда тот протрезвеет.

Для ясных выводов было еще слишком рано. Даже первая чашка кофе не принесет облегчения. Фриц уже догадывался: скоро он пожалеет о том, что проснулся и снова погрузился в эту абсурдную историю, в которой именно ему предназначалась главная роль.

Позади него распахнулась дверь, Фриц обернулся. Вопреки ожиданиям то был не брат, а вернувшаяся на кухню Тереза Берварт. В одиннадцать она как всегда сходила к почтовому ящику забрать почту.

— До чего ты докатился, Фриц, — произнесла она и полным упрека жестом положила на стол охотничье ружье и кольцо из черного пластика.

Ночи напролет он собирает в сыром подвале штуцеры для жижеразбрасывателей, сломал единственную сушилку для белья, украл у Теобальда дорогую подзорную трубу, перебудил весь дом своим поздним возвращением, а теперь еще шокировал ее, положив на кухонный стол мертвую рысь.

— Может, ты найдешь время в ближайшие дни и расскажешь мне, что вытворяешь ночью. Откуда у нас мертвые рыси на столе. Почему твое ружье стоит у входной двери, как детская игрушка. А не то мне придется обратиться к общинному секретарю.

Бросив на него тревожный укоризненный взгляд, она исчезла в гостиной.

Рустерхольц недоверчиво взглянул на дверь, за которой исчезла Тереза Берварт, и протер глаза. Медленно, но верно он переставал доверять своим чувствам. Покрутив в руках ошейник, Фриц рассмотрел охотничье ружье, которое впервые видел, взял чашку и сделал первый глоток.

— Вот они, мои доказательства, — пояснил сам себе Рустерхольц. — Вот эту рысь подстрелил я. Из этого вот ружья. А потом снял с рыси вот этот ошейник.

С возрастающим недоверием осматривал Рустерхольц окружавшие его предметы.

— С кем это ты разговариваешь? — поинтересовался зашедший в кухню Эрнст.

Фриц мельком взглянул на него.

— С помощью этих вещей я выиграл пари, из-за этих вещей мною восхищаются.

Эрнст Рустерхольц непонимающе воззрился на брата.

— Что это за ружье?

— Я пристрелил им рысь, тут все ясно, — отозвался Фриц Рустерхольц.

Брат тревожно посмотрел на него, подсел рядом и попросил рассказать, как все было.

Фриц подробно описал произошедшее в «Тунгельхорне» вчера вечером.

— Не знаю, Фриц, — заключил Эрнст, выслушав долгий рассказ. — Если бы передо мной не лежала рысь, я бы тебе ни за что не поверил.

Он и сам не знает, насколько все это заслуживает доверия.

— Я бы поверил, если бы передо мной лежали три тысячи франков, — сказал Эрнст.

Фриц Рустерхольц пожал плечами, проглотил остатки кофе, взял рысь и вышел во двор, поставил окоченевший, плохо пахнущий труп у колеса одного из жижеразбрасывателей, отошел метров на двадцать, вскинул ружье и прицелился. Эрнст Рустерхольц не стал его останавливать, ему больше не хотелось вмешиваться в эту запутанную историю.

Фриц был преисполнен странного чувства. Все казалось ему возможным. Словно мир подчинится его воле, стоит ему только щелкнуть пальцами. Только вот кто, черт побери, подкинул ему под дверь эти вещи? Может, Хуггенбергер решил отдать ему победу в пари, чтобы потом шантажировать? Или Феннлер, поздравивший его с победой, едва он переступил порог «Тунгельхорна»? Феннлер, скрывавшийся за бруствером усов и говоривший непривычно громко?

Рустерхольц никак не мог связать концы с концами. Случившееся казалось ему совершенно невероятным, он ждал какой-нибудь подлости, которая вернула бы все на круги своя. Однако у него была мертвая рысь, ошейник, который он сегодня же предъявит в «Тунгельхорне» вместе с магнитолой, и было ружье, к вящему его удивлению прекрасно легшее на плечо, когда, закрыв один глаз, он взглянул на рысь через мушку и играючи положил на курок указательный палец.

— Уже готовишься к следующей рыси? — послышался сзади грубый голос.

Рустерхольц вздрогнул и чуть не выстрелил. Почувствовал себя пойманным с поличным.

Его окликнул Альфред Хуггенбергер, неожиданно показавшийся из-за угла дома. Рустерхольц не знал, что и сказать, не знал, кончится ли теперь фарс с выигрышем пари, сменится ли он правдой.

Хуггенбергер подошел ближе, отнюдь не проявляя какого-либо недовольства, и с интересом взглянул на ружье.

— Ага, значит, ты все-таки обзавелся настоящим охотничьим ружьем, Рустер.

А присмотревшись, добавил:

— Точно такая же модель, как у Феннлера. Удачно отоварился. Поздравляю!

Рустерхольцу пришлось показать гостю рысий ошейник, поставить на стол пиво. Не привлекая особого внимания, Альфред Хуггенбергер положил перед ним конверт и сказал, что там небольшая сумма в счет вчерашних издержек.

Когда Фриц Рустерхольц под шумные аплодисменты предъявил ошейник и магнитолу, Хуггенбергер сразу взгромоздил пластиковое кольцо с антенной на рога серны, отчего оно стало похоже на нимб. Хозяйка Мэри по достоинству оценила шутки мужчин над подстреленной рысью. Фриц Рустерхольц принимал поздравления, наслаждался комплиментами, рукопожатиями и объятиями — особенно хозяйкиным — и шнапсом. Общинный секретарь Таннер гордился своей деревней. По его мнению, все должны были знать, что Рустерхольц подстрелил рысь. Альбрехт Феннлер в пивной не показывался.

Отыскивая Раю впервые после маркировки детенышей, Юлиус Лен услышал странные сигналы. Глухо и настойчиво шли они из совершенно невозможного места — из центра Лауэнена. Если принимать всерьез пересечения начерченных карандашом линий, то сигнал поступал прямо из «Тунгельхорна».

Предчувствуя беду, озадаченный Лен припарковался у почты и, оставив в машине приемник и ручную антенну, направился к пивной. Вошел и поискал глазами свободное место. Однако, прежде чем подойти к одному из пустующих столиков, Лен узнал худое лицо человека, сопровождавшего его, когда он как-то раз поздним вечером пеленговал Раю на Хольцерсфлуэ, — орнитолога. Едва он отогнал от себя нахлынувшее дурное предчувствие, как увидел другое лицо, тоже показавшееся ему знакомым даже без красно-сине-белой шапочки, — великана со сросшимися бровями. Худой взглянул на него пугливо, великан — вызывающе.

Встревожившись от присутствия этих знакомых лиц, Лен побыстрее протиснулся мимо их стола в заднюю часть помещения. Сел боком к собравшейся компании, чтобы не терять их из виду. Беспомощно, словно никчемные отростки, положил руки на стол.

Никто, даже тихо, но отчетливо ругнувшийся Самуэль Таннер, смекнувший, что Хуггенбергер зайдет слишком далеко, не смог помешать тому встать, снять с рогов серны ошейник и направиться вместе с ним к молодому рыселюбу.

— Смотри, что у меня есть, — сказал Хуггенбергер. — Ожерелье твоей подруги. Красивый оптейничек. Ты его искал, да? Поэтому сюда и пришел. Не можешь найти свою рысь. А ее только что подстрелили — точно так, как я тебе обещал.

Держа ошейник в широкой волосатой руке, Альфред Хуггенбергер помахал им перед лицом Лена.

Мерзость, подумал Лен. Сидел, не шевелясь, и не мог выговорить ни слова, наконец встал, быстро прошел мимо широко оскалившегося Альфреда Хуггенбергера, мимо онемевшей компании и выскочил из «Тунгельхорна».

Хуггенбергер громко расхохотался. Кроме Макса Пульвера, выдавившего коротенький смешок, никто больше не смеялся.

— А нельзя было обойтись без этого? — раздраженно спросил Самуэль Таннер. — Обязательно было втягивать нас в эту историю?

— Не мог отказать себе в удовольствии, — радостно пробурчал Хуггенбергер и, поигрывая ошейником, вернулся к столу — Теперь он еще долго не заявится в Лауэнен.

— Зато полиция медлить не станет, — парировал Самуэль Таннер.

— Наконец-то, — гоготнул Альфред Хуггенбергер, — как же я давно ее поджидаю. Вот будет развлекуха! С нас-то какой спрос? Мы нашли этот ошейник на горной дорожке.

— Ошейник — полбеды, а Рустеру надо избавиться от рыси. Причем быстро и бесследно.

— Да ладно… Рысь мы тоже где-нибудь на обочине подобрали. Я уже предвкушаю потеху! Как думаешь, скоро легавые подвалят?

— Думаю, что они нескоро отвалят. Они обследуют рысь, найдут рустеровскую пулю и перетрясут все наши дома.

— Что ты заладил, как этот старик Феннлер, — обиделся Хуггенбергер. — Что такого произошло?

В штаны наложишь из-за пары людей в форме? Они еще ничего не нашли. Рустеровское ружье бросим в Тунгельшус — и баста, орудия преступления нет. А с мелкими косвенными уликами никого обвинить не смогут. Может, они нас даже сфотографируют. Если хочешь, Рустер, я сам могу взять рысь на руки.

Не желая верить в случившееся, Лен поспешил туда, где Рая выкармливала детенышей. Он был вне себя и не знал, что ждет его там, на скалах. Возможно, ему просто хотелось снять с себя часть вины. Или он и вправду надеялся отыскать Раю? От этого горластого балагура можно было ожидать чего угодно. Однако Лен не мог представить себе, что Рая потеряла ошейник. Конечно, даже рысь покрупнее, в принципе, могла исхитриться и избавиться от ошейника. Но поверить в это было почти невозможно.

Чем ближе он подходил к месту маркировки, тем сильнее охватывало его отчаяние. Мысли путались: то он уже не надеялся найти Раю в живых, то не хотел поднимать на станции преждевременную тревогу. Если Рая действительно избавилась от ошейника, то она могла быть и на противоположном склоне. Но тогда как ошейник попал в руки одержимых пальбой противников рысей? Так или иначе, ему придется позвонить Геллерту.

Лен не знал, какое значение стоит придавать прежним встречам с двумя дуболомами из этой шайки — одного из них, орнитолога, он даже брал с собой на пеленгацию.

Гораздо быстрее и легче, чем в прошлый раз, как ему казалось, Лен добрался до места маркировки. Сначала он увидел разодранного беляка. Подошел ближе. Туча жирных мух взлетела с останков сурка и принялась кружиться над Леном. Последняя добыча, принесенная Раей своим детенышам.

Лен опустился на колени. Увидел мертвых рысят. И тут же отвел глаза. Посмотрел в долину. Поискал центр деревни, «Тунгельхорн» — их не было видно. Он чувствовал свою вину за смерть Раи. Неужели тот орнитолог так ловко провел его? Или не зря злился Штальдер, возмущаясь столпотворением на маркировке? Они действительно привлекли внимание деревенских жителей? Или, может, виноват тот киношник, как его там, Селяви, показавший женщине на парковке отснятые кадры? Может, он и не описал в подробностях лежбища, но сами кадры выдали тайну?

Ответа Лен не находил. Вариантов было множество. Но в «Тунгельхорне» его узнали. Это он в последние недели и месяцы ездил в Лауэнен разыскивать Раю. Именно ему проткнули колесо и погнули антенну. В его машину залезли. К Лену. Не к Скафиди, не к Геллерту, не к Штальдеру. И Рая. Теперь ему наконец стало ясно — Рая была его подопечной. Его рысью.

Про природу и людей

Послесловие переводчика

Жанр этого романа можно было бы определить как ироничный триллер, если бы в нем не затрагивались серьезные социальные и общечеловеческие темы. Молодой швейцарский писатель Урс Маннхарт (р. 1975) поступил примерно так же, как некогда поступал Набоков: взял легкий жанр и придал ему глубину Неслучайно «Рысь» уже четырежды переиздавалась у себя на родине и даже включена в школьную программу нескольких кантонов.

В романе, действие которого развивается на фоне действительно проводившегося проекта по поддержке альпийских рысей, мы становимся свидетелями вечного противостояния умных, глубоко чувствующих людей и агрессивного, жадного до наживы невежества.

«Рысь» в отличие от многих книг и фильмов «про уродов и людей» интересна еще и тем, что здесь посреди этого противостояния поневоле оказывается третья действующая сила — дикая природа, находящаяся под пристальным наблюдением зоологов и наталкивающаяся на тупое отторжение «дуболомов». Ее художественным символом в романе становится журнальный снимок с распятием обнаженной темнокожей женщины — скрытая отсылка к хранящейся в Базеле картине Ганса Гольбейна «Мертвый Христос в гробу», некогда вдохновившей Достоевского на написание «Идиота». Темная кожа распятой девушки, с одной стороны, свидетельствует о неравноправном положении, в каком по отношению к вооруженным охотникам находятся рыси. С другой — оттеняет внутреннюю красоту, поразившую Марка Феннлера, как красота рысей поражает Юлиуса Лена.

Тут важно сказать, что немецкоязычное название романа luchs — омоним латинского lux («свет»), и эта игра слов чрезвычайно значима для понимания сюжета. Вспомним хотя бы сцену разоблачения Альбрехта Феннлера в предпоследней главе. В более широком понимании свет, разумеется, ассоциируется с жизнью, снова появляющейся в Альпах и снова истребляемой.

Другая тема, остро поставленная в романе — конфликт поколений, выраженный и в позиции зоолога Штальдера, предпочитающего рассказывать о рысях школьникам, а не раздавать информационные буклеты безнадежно закоснелым взрослым, и конечно, в размолвке старшего и младшего Феннлеров. Изгнание Марка из дома — еще один пример отчаянного дуболомства, вполне сравнимого с нежеланием мириться с разведением рысей в Альпах. Невольно напрашиваются параллели с нашей жизнью, где часть старшего поколения до сих пор бредит тоталитарным прошлым, норовя утащить в это прошлое молодежь.

Близка нам и тема переустройства хозяйства, несколько раз поднимаемая в романе. Итоговая победа предприимчивого Райнера Вакернагеля над намеренно ретроградствующим Альбрехтом Феннлером, доставшаяся ценой жизни Раи — пример горького, но обусловленного естественным ходом времени торжества нового над старым.

А в заключительной главе затрагивается, пожалуй, наиболее важная тема — тема личной ответственности. Догадываясь, что убийство Раи — во многом реакция на его собственные старания, его работу в проекте, его мировоззрение, Лен уже не может дистанцироваться от происходящего и остаться непричастным наблюдателем. Осознав, что Рая была его подопечной, он проникается чувством ответственности за окружающий его мир. Юношеское, «растаманское» мировосприятие, столкнувшись с настоящей трагедией, окончательно становится взрослым. Альтернативная гражданская служба напоследок преподносит Лену гораздо более ценный урок, чем тот, который Альбрехт Феннлер и его компания в свое время вынесли из службы военной.

Святослав Городецкий

Примечания

1

Из книги «Философские исследования» (М., ACT, 2010). Пер. Л. Добросельского.

2

Популярный в Швейцарии безалкогольный газированный напиток на основе молочной сыворотки. (Прим. ред.)

3

Подразумевается Зеландия, регион в Бернском Миттельланде. (Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.)

4

Автобусы, регулярно курсирующие между небольшими швейцарскими местечками традиционно называют почтовыми (нем. Postauto). На некоторых маршрутах с ними по-прежнему передают почту.

5

Швейцарский заменитель сахара.

6

Вот дерьмо (фр .).

7

Согласно швейцарским законам, если на крестьянском дворе содержится определенное количество домашнего скота, то дом необязательно подключать к общей канализации.

8

Солодовый напиток, распространенный в Швейцарии.

9

Швейцарское издательство, в котором с 1940-х гг. публиковались дешевые книги без иллюстраций. Прилагавшиеся к ним иллюстрации можно было приобрести, купив продукцию фирм-партнеров и тем самым набрав определенное количество баллов.

10

Юридическая формула, распространенная в немецкоязычных странах.

11

Сычуг — часть желудка жвачных. В сычуге телят, питающихся молоком, вырабатывается реннин — пищеварительный сычужный фермент, расщепляющий пептиды. Выделенный из сычугов молодых телят и ягнят, этот фермент используется при изготовлении сыра. (Прим. ред.)

12

Рысь, серна (фр .).

13

Крупнейшая швейцарская сеть розничной торговли.

14

Миттельланд — административный район Берн-Миттельланд, в центре кантона Берн. (Прим. ред.)

15

Швейцарская карточная игра.

16

Зенненхунд — швейцарская порода пастушьих собак. (Прим. ред .)

17

Знаменитый английский актер, один из исполнителей роли Джеймса Бонда. Живет в кантоне Вале.

Content

Ярc Маннхарт
Рысь

Предисловие к русской «Рыси»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Про природу и людей Послесловие переводчика

Примечания