Платов Леонид

ОПАСНЫЙ ГРУЗ

Курс лекций в этом году профессор начинал в старом здании (после нескольких лет эвакуации военно-морское училище вернулось в Ленинград).

С нарочитой медлительностью раскладывая свои заметки на столе, — тем временем стихали шелест тетрадей, настороженный шепот, скрип стульев, капитан первого ранга Грибов поймал себя на странном ощущении. Показалось на мгновение, что не произошло, не изменилось ничего, что все еще 1940 год — те же стены вокруг, тот же привычный пейзаж за окном: гранит, Нева, туман над Невой.

Конечно, это было иллюзией. Даже стены были сейчас не те. Под нанесенным недавно слоем штукатурки скрывались следы блокады, — недаром здание стояло на той стороне улицы, где надписи когда-то предостерегали прохожих: «Наиболее опасна во время артиллерийского обстрела!»

И люди в старых стенах были другие — много фронтовиков, среди них бывшие курсанты, ушедшие в 1941 году в морскую пехоту и вернувшиеся теперь доучиваться в родное училище.

Некоторые даже отпустили на фронте усы, как принято среди гвардейцев. А ведь он помнит их еще безусыми, совсем юными, со стриженными под машинку головами и круглыми румяными щеками…

С чего начать ему курс? Как с первых же слов овладеть вниманием своих слушателей, которых в течение последних нескольких лет учила война?..

Удивительно ли, что он испытывает некоторое волнение, тревогу, почти робость, точно это первая его лекция вообще, профессорский дебют…

Тетради раскрыты, карандаши очинены, десятки молодых блестящих глаз с ожиданием устремлены на профессора.

Внешне он, понятно, невозмутим и спокоен, как всегда. Ради сегодняшнего торжественного дня больше обычного занимался своим туалетом: седеющая бородка подстрижена с особой тщательностью, волосок к волоску, погоны и нарукавные знаки внушительно отливают золотом. Когда профессор склоняется над установленным в классе нактоузом, его пенсне начинает излучать свет, — это падает снизу отблеск от стекла компаса.

Сколько раз так же вот склонялся Грибов над нактоузом, только установленным не в классе рядом с кафедрой, а на командирском мостике корабля!..

Курсанты гордились тем, что их профессор плавал «по дуге большого круга», то есть пересекал океаны. Курсантам импонировало, что, поискав в памяти нужный пример, он запросто говорил на лекции: «Как-то, определяясь по глубинам в Молуккском проливе», или: «Однажды, огибая мыс Доброй Надежды…»

В молодости, окончив училище. Грибов вышел в сибирский флотский экипаж. У сибиряков, рассуждал он, под боком Великий океан, неподалеку Индийский, а учиться плавать, говорят, надо на глубоком месте.

Молодой офицер никогда не имел случая пожалеть о своем выборе. Сразу открылись перед ним перспективы такой разнообразной, самостоятельной морской практики, о которой начинающий штурман мог только мечтать. В течение первых же лет, неся дозорную службу и проводя гидрографические работы, он исходил вдоль и поперек пространство между Беринговым проливом, Мадагаскаром и Калифорнией.

Но это было только началом.

Грибову довелось побывать впоследствии в Атлантическом и в Ледовитом океанах. В Баренцевом море на посыльном судне «Бакан» он разыскивал не обозначенную на картах губу Пропащую, с грузом мин в первую мировую войну прокрадывался во вражескую данцигскую бухту и, наконец, шхерами выводил советские военные корабли в их первый триумфальный заграничный поход.

Да, он мог с достоинством сказать о себе: «Жизнь вспоминается, когда смотришь на карту мира…»

Но в этой фразе проницательный собеседник угадал бы и что-то печальное, услышал бы грустные нотки.

Вспоминается! Жизнь прошла и вспоминается…

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, профессор отворачивался от карты и вытаскивал из кармана толстую записную книжку, заботливо перетянутую резиночкой. Сюда, год от году, заносились фамилии грибовских учеников, вышедших в офицеры. (Кое-кто уже стал и адмиралом.)

Список был длинный. К концу войны набралось 3228 фамилий.

По вечерам старый штурман любил перелистывать эту записную книжку, негромко, про себя, повторяя фамилии, затем, полузакрыв глаза, начинал представлять себе своих бывших учеников.

Коньков?.. Ну, как же! Сухощавый, импульсивный, с быстрыми угловатыми движениями. Не было у него, к сожалению, усидчивости, терпения. Все брал с лету, все давалось легко. «А я хочу, чтобы не только знали мой предмет, сказал ему Грибов, — но чтобы и свой характер изменили!» Говорят: сейчас командир бригады, отлично воюет на Балтике…

Донченко?.. А, тот, с ленцой! Три раза подряд пришлось «провалить» его, пока, рассердившись, он не взял себя самого за шиворот, не посадил за учебники и не сдал зачет с подлинным блеском. Умница, талант! Заезжал во время войны повидаться, благодарил: «Спасибо за то, что были такой строгий»…

Что ж, несомненно, и это жизнь, пусть отраженная. Вполне закономерно то, что профессор живет в своих, учениках, в этих трех тысячах офицеров флота, которые сражаются и побеждают на Баренцевом, Балтийском и Черном морях.

Вот и сейчас новое пополнение — несколько десятков курсантов сидят перед ним, аккуратно разложив на столах остро отточенные карандаши и раскрытые общие тетради. Страницы пока еще чисты.

Что же будет записано под красиво выведенным заглавием: «Лекция первая»?..

Если бы в этот момент кто-нибудь шепнул профессору на ухо, что слушатели знают, с чего он начнет лекцию, больше того, знают жест, которым будет сопровождаться первая фраза!

Известно заранее, что профессор выпрямится, округлым движением поправит свои манжеты со старомодными запонками, затем скажет размеренным, несколько монотонным голосом:

«Еще в тысяча девятьсот двадцать девятом году, когда покойный Николай Александрович Сакеллари…»

Старшекурсники охотно пояснят новичку, с чем это связано. С очень давним спором, скажут они, относящимся еще ко времени, когда некоторым штурманам казалось, что введение гирокомпасов делает ненужным дальнейшее применение магнитных. За магнитный компас вступились тогда Сакеллари и его ученик Грибов. Естественно, что разгоревшаяся полемика нашла отражение и в грибовских лекциях.

Поход вокруг Европы линкора «Севастополь» окончательно реабилитировал магнитные компасы. Сакеллари, назначенный флаг-штурманом, настоял на том, чтобы, наряду с электромеханическими компасами, были на корабле и магнитные. Это было разумной предосторожностью. В Бискайском заливе корабль попал в сильнейший шторм, гирокомпасы вышли из меридиана. Выручили магнитные.

В то время (тысяча девятьсот двадцать девятый год!) пример был кстати, он сразу вводил молодежь в напряженную атмосферу спора, борьбы умов. С годами он, однако, утратил свое значение. Стихли самые отдаленные отголоски полемики, а профессор по-прежнему метал со своей кафедры громы и молнии, не замечая, что давно уже спорит впустую.

И на этот раз все клонилось, по-видимому, к тому же традиционному примеру.

Профессор выпрямился, машинально поправил белоснежные манжеты, помолчал, думая о своем, глядя поверх голов, будто всматриваясь в прошлое. Карандаши опустились на бумагу. Но Сакеллари не был назван.

— Моя сегодняшняя вступительная лекция, — произнес профессор, — будет иметь скорее характер беседы. Я хочу поговорить с вами не столько о приборах, сколько о хозяине приборов — человеке… Советском человеке, — подчеркнул профессор. — Так вот — Крылов… Был такой в числе моих учеников. Крылов Борис! Впоследствии катерник, североморец…

Мало кому известна была история взаимоотношений Грибова и Крылова.

Когда-то, еще до войны, Крылов был одним из самых одаренных и потому любимых учеников Грибова. Профессору удалось добиться разрешения оставить его при кафедре. Ко всеобщему удивлению, Крылов отказался. Профессор принял это как проявление черной неблагодарности, почти как отступничество. Отношения между ними прервались.

Началась война. Фамилия Крылова замелькала в газетах. Он воевал умно, уверенно, смело, — сначала на Балтике, потом на Баренцевом море. Издали профессор с волнением, с отцовской гордостью и беспокойством следил за его успехами.

Война повернула на вторую половину. Советская Армия и Военно-Морской Флот, измотав врага, перешли в наступление.

Начал двигаться вперед и правый фланг гигантского фронта. Советские войска устремились на запад по северному краю Европы, с боями освобождая Норвегию, а с моря их по-прежнему поддерживали корабли бесстрашных североморцев.

Однажды в сумрачную и холодную холостяцкую квартиру Грибова вошли три офицера-североморца, его бывшие ученики.

— Прибыли в командировку, решили навестить своего профессора, — сказали они.

Профессор не удивился этому. Так бывало уже не раз. Он усадил дорогих гостей и принялся расспрашивать обо всем, что могло интересовать его. Будто к слову, вскользь, спросил о Крылове. Оказалось, что с Борей Крыловым нехорошо: дикая история — дважды посадил свой катер на камни.

Толчок о камни торпедного катера где-то за Полярным кругом больно отдался в сердце старого профессора. Уже второй раз любимый ученик причинял ему боль.

С минуту Грибов ошеломленно смотрел на своих гостей.

— Простите, но это чушь! — вскричал он, поднимаясь из-за стола. — Крылов и дважды на камни?! Не верю! Несообразно! Не может быть!..

— Мы тоже думаем так, товарищ капитан первого ранга, — осторожно заметил кто-то из гостей. — Однако факты какие-то странные, все как-то, знаете, одно к одному…

— Изложите более толково, по порядку, — сердито приказал профессор. Он сдернул с носа пенсне и стал тщательно, округлыми движениями протирать его, это успокаивало в минуты волнения.

Обстоятельства аварии действительно были странными.

Катер, которым командовал Крылов, возвращался ночью на базу. Крылов вел его, прижимаясь к берегу.

Голо, бесприютно было на чужом берегу: скалы, снег, одиноко торчащие сосны. Не пейзаж — схема пейзажа, как бывает на детских неумелых рисунках. И все только в карандаше: черное на белом. Зато стоило повернуться лицом на север — и вот бескрайное море под бескрайным небом, где медленно разгорается северное сияние.

Вначале это легкая кисея волшебной радужной расцветки. Складки ее раскачиваются точно от порывов невидимого ветра. Они становятся все ярче, рельефнее, закрывая почти треть неба.

Постепенно сияние как бы тяжелеет, отвердевает. Небо напоминает сейчас свод пещеры, с которого свешиваются сталактиты. Вереница сверкающих разноцветных арок уводит куда-то вдаль, к таинственно темнеющей черте горизонта.

Всегда это зрелище грозной красоты обостряло в Крылове жажду подвига, воодушевляло, будоражило, будто природа бросала ему вызов на единоборство.

Вдруг он услышал с бака предостерегающий возглас:

— Камни!.. Прямо по курсу камни!..

Крылов торопливо дернул на себя ручки машинного телеграфа.

Рядом сверкнул бурун. За ним в темноте возник второй, третий. Катер тряхнуло с такой силой, что люди едва удержались на ногах.

Это была гряда камней, которая высовывала из воды хищные острые зубы и, по расчетам, должна была бы остаться далеко справа от курса.

Крылов обследовал повреждения. Хорошо еще, что камень был подводный, катер только скользнул по нему, не пропоров днища. Гребные винты, впрочем, были повреждены. Домой катерники «догребли» кое-как, кляня северное сияние последними словами.

Никто из моряков не усомнился в том, что их увело на камни северное сияние. Со старых времен сохранилась поморская примета: «Матка (компас) дурит на назорях», то есть при северном сиянии. Ведь сполохи подобны зарницам: те возвещают о грозе, эти — о магнитной буре. Невидимое «дуновение» коснулось магнитной стрелки крыловского компаса и отклонило ее, а вслед за ней и катер в сторону от фарватера.

Не о подобных ли случаях предупреждал когда-то Грибов в училище?

«На войне и на море, — говорил он, — пейзаж перестает существовать сам по себе. Все, что совершается вокруг в природе, может повлиять на ход событий и должно обязательно учитываться навигатором…»

Но не успели еще в бригаде до конца исчерпать эту тему, на разные лады осуждая диковинные каверзы земного магнетизма, как Крылов снова потерпел аварию, и в том же районе.

Сияние на этот раз было ни при чем. Не было никаких электромагнитных эффектов на небе. День был самый обыкновенный, серенький. И все же чудом каким-то Крылов очутился вплотную у того же проклятого мыса, хотя считал себя совсем в другом месте.

Авария, тем более повторная, является случаем из ряда вон. Вдобавок, виновником аварии оказался опытный морской офицер, служивший до недавнего времени образцом для остальных. Комбриг рассудил правильно: «Кому много дано, с того много и спросится». А Крылову было много дано: от таланта до орденов. И спрошено с него было поэтому полной мерой: комбриг отрешил его от должности впредь до выяснения обстоятельств дела…

Сбивчивый, хоть и живописный пересказ событий не удовлетворил профессора.

— Что-то вы путаете, товарищи, — придирчиво сказал он. — Или недоговариваете… Само собой, по незнанию. Слишком уж просто все. Схема событий! Думается мне, что-нибудь важное, хоть и не очень приметное, упустили из виду. Знаете, как в детских загадочных картинках: «Где заяц?» А заяц — за спиной у охотника в ягдташе или у самых его ног в кустах… Так и тут! Все не так просто, как кажется с первого взгляда. Далеко не просто, нет…

Североморцы поднялись и стали откланиваться. Профессор довольно рассеянно и даже не очень вежливо пожал им руки. Потом, затворив за гостями дверь, снова зашагал, почти забегал по комнате из угла в угол. Чрезвычайное происшествие за Полярным кругом, как ни верти, оставалось для него неясным. Слишком мало было фактов. Да и что это были за факты?..

Наконец он присел к письменному столу. Махнув рукой на старые обиды, Грибов решился написать Крылову первый.

«Обращаюсь к вам, — было в письме, — как ваш бывший учитель, которого вы, быть может, еще помните. Прошу вас объяснить, как это могло произойти. Надеюсь, вы поймете, что происшествие близко касается и меня. Вы, который получали у меня всегда — и вполне заслуженно — лучшие отметки…»

Все письмо было в таком же роде, написано аккуратнейшим и мельчайшим, так называемым штурманским почерком, и только нервные росчерки на концах фраз выдавали смятение души писавшего.

Однако Грибову не пришлось отсылать это письмо. На другой день он узнал, что предстоит командировка. Куда? На Северный флот, в Северную Норвегию. Зачем? Для участия в качестве эксперта в расследовании одного сложного дела, связанного со служебной репутацией боевого офицера флота.

— Фамилия офицера Крылов?

— Да.

Сначала Грибова удивило это совпадение. Вчера только приезжие рассказали ему случай с Крыловым, и вот уже сегодня, пожалуйте, командировка на место происшествия!

По зрелом размышлении он пришел к выводу, что ничего удивительного в этом нет. Репутация советского офицера очень дорога. Прежде чем принять то или иное решение, необходимо тщательно изучить и выяснить все обстоятельства дела, в особенности если оно сомнительно, как в данном случае.

Вполне естественно и то, что именно его, Грибова, назначили экспертом. На подозрении, кроме Крылова, компас. А на флоте Грибов — признанный авторитет по вопросам девиации компаса.

Профессор вспомнил озабоченные лица своих вчерашних гостей и подумал, что визит был неспроста. Возможно, что именно сослуживцы Крылова, заботясь о тщательном расследовании обстоятельств аварии, «сосватали» Грибову командировку на Северный флот.

«Что ж! Тем лучше! Разберемся во всем на флоте!..»

Он не утерпел и начал разбираться уже в самолете. Усевшись на свое место, тотчас же вытащил из записной книжки десятка полтора обведенных красным карандашом вырезок, как бы заключенных в праздничную рамку, и, разложив на коленях, погрузился в их изучение.

Это можно было бы назвать материалами к военной биографии Крылова. Здесь было собрано все, что печаталось о нем в газетах и журналах: статьи, очерки, выписки из приказов о награждении, даже коротенькие корреспонденции первых дней войны, когда, по выражению очеркистов, «его звезда только восходила».

Сейчас он, как живой, поднялся перед своим профессором с этих узеньких листков газетной бумаги. Широкоплечий, невысокий. В чуть сдвинутой набок фуражке. С веселыми, узкими, как бы постоянно прищуренными глазами и почти прямой линией плотно сжатого, твердого рта. Подвижной, очень подтянутый. Пример дисциплинированности. Бесстрашный, лихой морской офицер!

«Сорок девять пробоин»!

Что это?

А! Одна из первых по времени газетных заметок о Крылове.

В те дни Краснознаменный Балтийский флот вел яростные оборонительные бои, защищая подступы к Ленинграду. Торпедный катер Крылова получил сорок девять пробоин. Мотористы поспешно заделали некоторые из них. Остальные были в таранном отсеке, который поднимается над водой на большой скорости катера. Итак, скорость как средство спасти катер от затопления!

Крылов выжал из моторов все, что мог. «Во весь опор погнал свой табун лошадей (лошадиных сил), — образно рассказывал он потом. — Представляете? Целый табун с развевающимися белыми гривами!..»

Казалось бы, надо, не мешкая, уходить на базу. Но бой еще не был кончен. Подле вражеского крейсера еще кружили советские торпедные катеры, — вцепившись мертвой хваткой, не выпускали добычу.

И вдруг все с изумлением увидели, что подбитый катер Крылова выходит в новую торпедную атаку.

Он шел на редане, задрав нос, вздымая за кормой высокий бурун. Струи воды били из пробоин во все стороны, как фонтаны знаменитой статуи Самсона в Петродворце.

Только выпустив свои торпеды во врага, Крылов отвернул и на той же скорости умчался на базу.

Служба в москитном флоте — лихой коннице моря — была военно-морским призванием Крылова.

— Торпедные катеры по мне, — признавался он товарищам. — Чем быстрее идешь, тем больший подъем чувствуешь… Даже и соображаешь как-то быстрее, верно! Тут ведь нельзя зевать! Мозг должен работать в такт с оборотами мотора!..

«Шестое чувство моряка» — так называлась статья о Крылове как воспитателе молодых командиров.

Торпедный катер совершает странные на первый взгляд эволюции на рейде. Бесконечное число раз то подскакивает к какой-нибудь вешке, то отскакивает от нее. Это Крылов, пользуясь кратким перерывом между боями, отрабатывает у офицеров своего отряда (он уже командует отрядом катеров) лихой подход к пирсу.

— Учит морячков расписываться, — усмехается стоящий на берегу начальник штаба бригады. — У меня, говорит, офицер, мало того что понимать, чувствовать должен свой катер!.. Вот и воспитывает это шестое чувство…

Воспитателем молодых офицеров Крылов был придирчивым, педантично-строгим. (Тут Грибов мог заслуженно гордиться — уж это наверняка было от него!)

— Хорошее есть слово — «надо», — повторял Крылов полюбившуюся ему грибовскую мысль. — Сделайте это слово первым в своем лексиконе — тогда и на войне и в жизни все у вас пойдет, как положено!..

Сам он воспринимал приказ не только умом, но и сердцем. Поэтому выполнение приказа делалось для него внутренней необходимостью.

С особым удовольствием читал и перечитывал Грибов очерк о своем ученике, называвшийся: «Правдивость офицера».

— Если бы мне предложили определить одним словом Крылова, — сказал бывший его начальник, адмирал Колпин, — я бы сказал: правдивый…

Что может это означать в применении к военному человеку, офицеру?

То, что он не позволяет себе приукрашивать подробности боя, в котором участвовал? Но это ясно и так.

Адмирал понимал слово «правдивый» шире. Это та педантичность в выполнении боевого приказа, благодаря которой именно Крылову поручали особо трудные операции, прозванные катерниками «ювелирной работой», — постановку мин в шхерах.

Точный на войне и есть правдивый!

Коль скоро прикажут ему пройти заданным курсом девять минут, не отвернет через восемь с половиной, как бы трудно ни пришлось. Ни секунды не утаит, хоть за спиной не стоит никто и не проверяет его по хронометру.

Вместе с тем Крылов отличался богатством выдумки и воображения, направленными на то, чтобы в точности выполнить приказ.

Адмирал приводил такой пример.

Ночью случилось Крылову очутиться в непосредственной близости к вражескому берегу, буквально под дулами фашистских батарей.

Появление советских моряков в этих водах показалось гитлеровцам невероятным. Проблеском они стали требовать опознавательные.

— Мигай в ответ, — приказал Крылов боцману.

— Что мигать? — оторопел тот.

— А что на ум придет! Бессмыслицу. Вздор. Абракадабру какую-нибудь…

Вернувшись на базу по выполнении задания, он объяснил команде свой не совсем обычный приказ:

— Я должен был лежать на курсе девять минут. Когда нас заметили гитлеровцы, мне оставалось еще три. Пока на берегу разгадывали боцманскую головоломку, мы к нужному месту и подгребли…

Укладывая газетные вырезки обратно в свою записную книжку и бережно перетягивая резиночкой, чтобы, храни бог, не растерять, профессор удовлетворенно кивал головой.

Да, бывший начальник Крылова метко охарактеризовал его. Именно правдивый, то есть точный в выполнении приказа!

И такой совершает вдруг вопиющую небрежность, два раза подряд сажает свой катер на камни?

Не ясно ли, что в этом есть какое-то противоречие, какая-то загадка, которую надо во что бы то ни стало разгадать.

Прибыв на место назначения — в маленький норвежский поселок, где находилась стоянка торпедных катеров, Грибов прямо с аэродрома отправился к командиру бригады.

Это оказался также один из его учеников, только на три или на четыре выпуска старше Крылова. Лицо было у него утомленное, озабоченное, помятое, под глазами темнели круги.

— Представьте, третью ночь не сплю, времени нет, — пожаловался он, но тотчас оживился, заулыбался. — Наступаем, товарищ капитан первого ранга, наступаем!.. Северный флот поддерживает с фланга продвижение доблестной Советской Армии!.. По секрету скажу: скоро будем менять стоянку, переходить на новую. Прилетели бы дня на два позже, могли бы уже и не застать здесь…

Он опять нахмурился:

— Дел, доложу вам, по горло! Катера все время в бою, в работе… А тут еще эта нелепая история с Борей Крыловым. Лучший мой командир отряда! Просто плюнешь с досады, руками разведешь…

В отношении обстоятельств дела командир бригады не смог сообщить ничего нового. Да, повторная авария, примерно в одном и том же месте. Какое-то заклятое место, черт бы его побрал!..

Грибов спросил о вешках. Нет, банка не была ограждена вешками. Снесло штормом. Сейчас наши гидрографы восстанавливают ограждение. Да ведь Крылов шел в тумане, по счислению.

— Завтра утречком сходим туда на моторке, — сказал командир бригады. Поглядим вблизи на эту банку. — Он всмотрелся в пасмурное лицо Грибова, добавил заботливо: — А теперь отдохните с дороги, товарищ капитан первого ранга. Для вас отвели квартиру Расмуссена, бывшего лоцмана. Лучшее помещение в поселке. Тут фашисты сожгли много домов при отходе. А у Расмуссена хорошо отдохнете после перелета. Такой перелет в ваши годы совершить, — это знаете ли!..

— А я не устал, — сухо сказал профессор (он не любил, когда ему напоминали о его годах).

Грибов отказался и от провожатого:

— Знаю поселок. Бывал несколько раз до революции, когда ходил на «Бакане».

Он попросил лишь прислать к нему на квартиру кого-нибудь из команды крыловского катера, лучше всего боцмана.

— Потом зайду к Крылову. Нет, нет, вызывать не надо. Сам зайду. Так лучше! Какой адрес у него?..

Грибов неторопливо шел вдоль единственной улицы поселка.

Он помнил ее совсем другой. Когда-то этот рыбацкий поселок был на редкость чистеньким и аккуратным, каким-то игрушечным (по субботам хозяйки с мылом оттирали мостовую перед домами). Весело сверкали медные ручки на дверях. Четырехугольная башенка кирхи поднималась над острыми черепичными крышами.

Сейчас в поселке осталось не более полутора десятков домов. На месте кирхи, взорванной фашистами, виднелась груда щебня.

Мрачно и пусто было вокруг. На снежных склонах, как зловещие черные пни, торчали обгоревшие трубы. Внизу в воде темнели сваи повалившегося набок причала.

Недавно еще отправлялись отсюда длинные караваны транспортов на запад. Спешно морем вывозились в фашистскую Германию богатства Северной Норвегии: запасы трески, железная руда, мачтовый лес.

Теперь тут была зона пустыни. Даже телеграфные столбы спилили гитлеровцы отступая. Не брезговали и проволокой. Проволока завершала длинный список награбленного. Все подметали под метелочку…

Но с приходом советских людей пустыня начала оживать.

По склону берега расхаживали среди деревьев саперы, держа перед собой миноискатели. Двое вели на поводке собаку, которая по запаху тола распознавала зарытые в земле мины. То и дело она останавливалась и коротко взлаивала.

Связисты, весело переговариваясь, волокли через улицу телефонный провод. Самый шустрый из них, — видимо, ротный шутник и балагур, — сбив набекрень пилотку, бойко объяснял что-то двум улыбавшимся норвежским девушкам, которые вышли на порог дома покрасоваться своими высокими чепцами и праздничными красивыми передниками.

А у повалившегося набок причала стояли и сидели на корточках рыбаки. Покуривая коротенькие трубочки, они с явным одобрением наблюдали за тем, что творится на море.

Оттуда доносились по временам глухие раскаты, и над серой водной гладью поднимались и медленно опадали черно-белые фонтаны взрывов.

Это советские минеры тралили фарватер, расчищая подходы к гавани.

Грибов залюбовался четкой слаженностью их трудной и опасной работы.

Три тральщика с поставленными электромагнитными тралами шли строем уступа. Они проходили вдоль берега, круто разворачивались, возвращались, опять разворачивались. Нужно было основательно «разутюжить» море в этом районе, прежде чем объявить его безопасным для плавания.

Снова и снова водяные столбы вставали за кормой. Эхо грохотало и перекатывалось в скалах обрывистого берега. Гитлеровцы не жалели мин при отходе. Даже море пытались омертвить. Наглухо закупорив гавань, обрекали на голод, на голодную смерть жителей рыбачьего поселка.

«Вот два мира и две армии, — думал Грибов. — Гитлеровцы несли разорение и смерть народу Норвегии. Даже после своего поражения цеплялись за живых, старались утащить за собой в могилу. Советские же воины, придя в Северную Норвегию как друзья, как освободители, изгоняют сейчас смерть из недр норвежской земли и из пучины Норвежского моря!»

— Разрешите пройти, товарищ капитан первого ранга? — услышал Грибов.

Он оглянулся. На ступенях узкой каменной лестницы, которая вела от поселка к причалу, стоял молодой матрос и выжидательно смотрел на него.

— С тральщика?

— Так точно. С бригады траления.

— Добром вас помянут норвежцы, а? На совесть расчищаете море!

Матрос с готовностью улыбнулся.

— Обрубаем когти тигру, товарищ капитан первого ранга! — сказал он весело.

Разыскивая назначенную ему квартиру. Грибов все время старался припомнить, где же он слышал или читал это выражение. Когти тигра? Какие когти?..

Только когда поднялся на крыльцо и дернул за старомодный колокольчик у двери, вдруг осенило: «Гейне! Конечно же, это сказал Гейне: „Тигр умрет, но останутся когти тигра…“»

Матрос с советского тральщика назвал фашистские мины когтями тигра. Правильно, матрос! Толковая поправка к афоризму! И тигр умрет, и когти обрубим фашистскому тигру!..

Лоцмана не было дома. Грибова встретила опрятная старушка, его жена, и с самыми вежливыми поклонами препроводила в отведенную для почетного постояльца комнату.

Усевшись у окна и прихлебывая очень крепкий, почти черный — флотский чай, старый штурман продолжал размышлять о «когтях тигра».

Да, Крылова могли подвести притаившиеся на дне фашистские мины. Компасы врут на минных полях, — это общеизвестно. Крылову достаточно было пройти вблизи минного поля, чтобы чувствительная магнитная стрелка слегка отклонилась в сторону. Постепенно угол расхождения с правильным курсом увеличивался, ошибка нарастала, и вот под килем — камни, в то время как командир считает, что там 20 или 25 метров глубины!

Удивительно ли, что катер Крылова не подорвался на минах? Ничуть! Ведь это торпедный катер, а не какая-нибудь тихоходная баржа! Он проскакивает над минами на слишком большой скорости, — магнитный замыкатель попросту не успевает сработать.

Критически сощурясь, профессор и так и этак поворачивал вариант решения. Признаться, оно не очень нравилось ему. Слишком уж напрашивалось, близко лежало — руку протянуть.

Почему же тогда на бригаде сами не додумались до такого решения, если оно было верным?..

На пороге комнаты возник могучего телосложения старшина с обветренным, красным, очень взволнованным лицом.

— Товарищ капитан первого ранга! Старшина первой статьи Фаддеичев прибыл по вашему приказанию!

Это был боцман с крыловского катера.

С первого же взгляда на его простодушное открытое лицо можно было понять, что он «переживает» за своего командира (так же, по-видимому, как и матросы), всей душой хотел бы ему помочь и безусловно убежден, что никакой вины за ним нет.

Вначале Грибов задавал вопросы, потом замолчал и слушал, не прерывая, машинально постукивая карандашом по столу.

Многое из того, что рассказывал боцман, не имело отношения к девиации компаса, зато помогало еще лучше уяснить главное — характер Крылова.

— Туман был, как молоко, товарищ капитан первого ранга, в десяти метрах не видно ничего. Ну, смотрим на компас, все очень хорошо, в открытом море идем. А на самом деле, выходит, под берегом шли. На камни и выскочили. Тут немного разошелся туман. Видим: берег от нас в кабельтове. Не иначе, как на банке у мыса Дитлеф сидим!

Это плохо. На мысе передний край фронта проходил тогда.

Видим, на берегу поднялась суета. Пускают осветительные снаряды и вешают над нами люстры. Капитан-лейтенант сел за пулемет, команде приказал разобрать винтовки, а мне приготовить спички и топор, чтобы в случае чего прорубить бензобаки и поджечь катер.

Однако с берега окликают по-русски. Я дал опознавательный ратьером [Ратьер — особый фонарь для сигнализации]. Отвечают правильно. Второй опознавательный! Тоже верный ответ. Оказалось, это наши. А фашисты находятся чуть подальше, но тоже близко, кабельтовых в двух или трех. Нас не видят, потому что мы скалой прикрыты.

Вскорости свечерело. «Ну, — говорит командир, — нам всем тут мокнуть ни к чему. Будем вахту по очереди держать. В первой вахте — я, во второй Фаддеичев». Приказал мне взять с собой половину команды и идти к пехотинцам. Добрались до берега вброд. Вода была по пояс, но чертовски холодная. Пехотинцы, конечно, встретили нас по-братски, накормили, отогрели. А через четыре часа, отдохнув, мы сменили товарищей. И командир с ними на берег ушел.

Накат был небольшой, катер на камне сидел прочно. Вычерпываем воду, негромко переговариваемся. На переднем крае совсем тихо, только иногда ракета сверкнет. Прошло минут двадцать, не больше. Вдруг слышим: захлюпала, забулькала вода. Кто-то идет от берега. «Стой! Кто идет?» — «Командир!» — «Что же не спите, товарищ командир?» — «Не спится, Фаддеичев…»

Ходит вокруг катера и все ногами пробует: на какие тот точки сел. «Не так уж плохо дело, Фаддеичев! — И, слышу, повеселел. — Катер удачно сел: реданом. И пробоин только две, не очень большие. Можно, по-моему, в тихую погоду снять. Если, конечно, гитлеровцы не потопят утром».

С тем и ночь прошла. Погода стихла, светло. Пролетел разведчик противника. Ждем час, другой. Капитан-лейтенант бледный сидит, хмурый, только губы кусает. Нет и нет обстрела. Очень хорошо! Значит, не заметили наш катер.

На следующую ночь — аврал! Работали так, что в холодной воде жарко было. Выгрузили торпеды на плоты, чтобы облегчить катер, откачали воду, осушили баки, подвели с бортов резиновые понтоны. И катер всплыл!

Перед рассветом пришел с базы рейдовый катерок для отбуксировки. Завели концы. Кому же теперь на нашем катере идти? Он только одного человека и может поднять. Сам-то больше на честном слове, чем на понтонах, держится. Просились на свой катер, можно сказать, все. И я просился. Но капитан-лейтенант никого не пустил. «Ты не пререкайся со мной, Фаддеичев, — говорит. — Я командир катера. Я его в беде не могу оставить…»

И пошел! А до базы не близко. А в открытом море волна. Понтоны начали от хода всплывать. Катер, видим, погружается больше и больше. «Сейчас подойдем, товарищ капитан-лейтенант! — кричим ему. — Снимать вас надо». — «Подождите, отвечает. — Рано. Может, еще чего придумаю». А думать надо быстро…

Понимаем: очень нашему командиру обидно. Из-под носа у немцев вытащил катер, совсем уже было довел и… Вот замечаем: захлопотал на катере, отшвартовал один из понтонов, — все равно бесполезный, — выпустил из него воздух. Потом, видим, тащит его в машинный отсек, где полно воды. Ну, тут уж поняли матросы его уловку. Он, стало быть, решил понтоны уложить в трюм и снова накачать в них воздух, чтобы они раздулись и вытеснили через пробоины воду. Так, по его, и вышло!

Видим: на плаву катер, жив, не тонет! Ну, закричали тут «ура» — и мы закричали и команда рейдового катера. А капитан-лейтенант присел у штурвала, платочком шею обтирает. Умаялся.

— Довел ли катер до базы?

— Конечно, довел… Ведь Крылов, товарищ капитан первого ранга… — Боцман сказал это с особой убедительностью и даже подался немного вперед. — Наш командир — настоящий советский моряк. Он к своему катеру душой прирос!..

Отпустив боцмана, Грибов отправился на квартиру к Крылову.

Тот был один.

Тускло светила керосиновая лампа, но не было охоты встать и поправить фитиль. Усталость клонила Крылова к подушке, а сон не шел. Только в последнее время по-настоящему начал осознавать случившееся. Схлынуло возбуждение, связанное со спасением тонувшего катера. Наступила реакция.

Он знал, что вся бригада — от комбрига до любого матроса — глубоко переживает его позор, который вместе с тем является позором бригады. Аварию обсуждают со всех точек зрения. Некоторые офицеры рубят сплеча: «Захвалили Крылова, зазнался, стал небрежен, развинтился, начал полагаться на удачу, на „авось“». Друзья Крылова молчат, им нечего ответить. Факты против них.

Понятно, легче всего было бы покаяться, промямлить что-нибудь вроде: «Повинную голову и меч не сечет…»

По-честному он не мог сделать так. Слишком прочна была его вера в себя, чтобы он мог поступиться ею без борьбы.

Он не был суеверен, но, воюя не первый год, знал, как важна на войне инерция удачи, привычка к счастью. Нельзя было допускать необоснованных сомнений в себе, колебаний, излишнего самоанализа и рефлексий. Именно это как раз развинчивало, размагничивало офицера.

Зазнайство, самомнение? Нет, совсем не то. Он, Крылов, был просто очень уверен в своем профессиональном умении, в своей щепетильной штурманской добросовестности, в своем таланте моряка наконец.

И он верил в своих учителей.

Вспомнился Грибов. (О нем всегда вспоминал во всех трудных случаях жизни.)

Что, если бы его профессор узнал об аварии?..

Крылову представилось, как он, со своей обычной рассеянной манерой глядя поверх голов, сказал бы:

— Разберем необычайный случай с Крыловым. Будем последовательно исключать одно возможное решение за другим…

Крылов задумался. Он не чувствует за собой вины. Так.

Если виноват не он, то кто же тогда? Рулевой? Он стоял все время рядом с рулевым. Значит, компас?..

В ушах зазвучал размеренный, чуть монотонный голос Грибова.

— Очень большое значение я придаю дисциплине ума. Офицер должен уметь думать, весь сосредоточиваясь на решении поставленной перед ним задачи.

Но сосредоточиться помешал настойчивый стук в дверь.

— Кто там?.. Открыто! — с досадой крикнул Крылов и тотчас же спрыгнул с койки, торопливо застегивая китель.

В дверях стоял его профессор!

— Здравствуйте, товарищ капитан-лейтенант!

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга!..

Усевшись друг против друга, некоторое время молчали.

Для Крылова появление Грибова было полной неожиданностью, особенно в такой поздний час и не в официальной обстановке. Машинально капитан-лейтенант то и дело приглаживал волосы. Черт бы их побрал! Торчат, наверно, проклятые!

Между тем Грибов принялся методично вытаскивать из карманов и раскладывать на столе карандаш, записную книжку, портсигар, зажигалку. Разговор, видимо, предстоял долгий.

Так профессор делал обычно на экзамене, если видел, что экзаменуемый нервничает, — давал ему время успокоиться, собраться с мыслями.

Это и впрямь походило на экзамен.

— Ну-с, товарищ капитан-лейтенант, — начал профессор. — Нам с вами надо обстоятельно поговорить…

Он привстал со стула, осторожно выкрутил фитиль керосиновой лампы и, увеличив ее свет, заглянул в лицо сидевшего перед ним в молчании молодого офицера.

Да, похудел, осунулся. Щеки ввалились. Морщины над переносицей завязались в еще более тугой узел. Но взгляд по-прежнему смелый, прямой…

Хорошо! Значит, не раскис, не упал духом.

— Кое-что уже знаю, — продолжал Грибов. — Но только, я бы сказал, общий очерк событий. Этого мало. Здесь скользить по поверхности нельзя. Желательно проникнуть поглубже, в самую суть событий.

Он раскрыл портсигар и предложил Крылову папиросу.

— Разберемся же в известных вам фактах, — сказал профессор размеренным, чуть монотонным голосом. — Будем последовательно отбрасывать одно возможное решение за другим…

Итак, северное сияние исключалось из числа улик.

Не сдвинул ли Крылов установленное на компасе мягкое железо, служащее для уничтожения четвертной девиации?

Нет. Компас был исправен. Крылов на выходе определил поправку.

Может быть, в карманах у него было что-нибудь могущее повлиять на девиацию: нож, ключи, цепочка? Припоминая, Крылов мысленно порылся в карманах. Металлического не было ничего.

Не надевал ли он фуражку во время похода? Не наклонялся ли в ней над компасом для пеленгования? Стальной круг, распирающий верх фуражки, может вызвать небольшое отклонение стрелки.

— Можно без опаски подходить к компасу только в одном случае, — пошутил профессор, — а именно: обладая железным характером!..

Крылов благодарно засмеялся. Он слышал эту остроту по меньшей мере раз двадцать. Шутки, которыми профессор считал нужным украшать свои лекции, не отличались разнообразием. Но сегодня старая острота имела успех. Крылова тронуло то, что профессор, обычно строгий, даже суховатый, разговаривает с ним так запросто.

Но и возможная улика с каркасом исключалась. Время было осеннее, моряки ходили в ушанках.

— Да, вы, конечно, опытный офицер, — задумчиво сказал Грибов. — Вы не могли бы этого сделать. Я спросил о ноже, цепочке, ключе, стальном каркасе для очистки совести, просто размышлял вслух… Теперь попробуем подойти к разгадке с другой стороны. Вы несколько раз ходили мимо мыса Дитлеф. Несчастье произошло дважды, в обоих случаях когда возвращались на базу…

— Так точно, товарищ капитан первого ранга.

— Мне доложили, что в первом случае вы вели катер вблизи берега.

— Ночь была очень светлая, товарищ капитан первого ранга. Прятался в тени берега, чтобы не заметили самолеты и батареи противника.

— И во втором случае прижимались к берегу?

— Да.

— Я так и думал. Но ведь был туман?

— Его уж потом нанесло, товарищ капитан первого ранга. Я помнил все время об этой банке у мыса Дитлеф. Сразу, как только стала плохая видимость, отвернул от берега, то есть мне казалось, что отвернул… И вел по счислению согласно прокладке.

— Не считаясь с наличием минных полей у берега?

— В том-то и дело, что мин на этом участке нет. Разведчикам-пехотинцам удалось захватить карту минных постановок. Фашисты, оказывается, заминировали только подходы к гавани. А больше не успели. Наши так на них наседали — носу не давали высунуть…

Грибов помолчал.

Вот еще один отброшенный вариант! Он ждал этого. Конечно, такое решение было бы слишком примитивным.

— Покажите по карте, как шли, — сказал он.

Крылов и Грибов нагнулись над картой.

— Ясно. Значит, без происшествий дошли? Ничего до банки с вами не случилось?

— Ничего, товарищ капитан первого ранга. Ожидали: может, фашистских корректировщиков накроем. Но не накрыли.

— Каких корректировщиков?

— Думали: не прячутся ли они на затопленном фашистском транспорте? Вот здесь… (Крылов указал острием карандаша, где именно.) Наши летчики потопили этот транспорт еще в самом начале наступления. Мачты и верхняя палубная надстройка остались над водой, — там неглубоко. Ну, командование и приказало мне проверить, не имеют ли гитлеровцы на затопленном транспорте свой наблюдательный пост.

— Не обнаружили никого?

— Никого, товарищ капитан первого ранга.

— Обошли вокруг транспорта?

— Даже людей высаживал на него. Для большей точности проверки. Боцман с двумя матросами обшарил всю палубную надстройку. В трюм, конечно, не спускались. Там вода… Только и было такое происшествие, товарищ капитан первого ранга… Если можно это назвать происшествием… Потом я лег на прежний курс. Отсюда уж до мыса Дитлеф рукой подать.

— Вижу.

Грибов сосредоточенно смотрел на карту.

— Ну, а как вы сами представляете себе дело?..

Капитан-лейтенант призадумался, потом понес совершеннейшую чушь.

Он начал с предположения, что там район магнитной аномалии, неизвестный до сих пор, не нанесенный на карту. Многие географические открытия совершались именно так, ненароком, случайно. В таком объяснении было даже что-то романтическое. То-то захлопочут, засуетятся гидрографы, когда узнают, что на таких-то и таких-то координатах обнаружена новая магнитная аномалия.

Грибов безжалостно остудил его пыл.

— Почему же никто до сих пор не обнаружил аномалии? Места эти хожены-перехожены. Это не какая-нибудь заполярная глушь, полюс недоступности, — это оживленная, «проезжая» морская дорога…

Обескураженный Крылов начал неуверенно бормотать что-то о новом неизвестном оружии. Грибов только крякнул.

Не изобретено ли новое средство борьбы с кораблями? Не меняют ли немцы с помощью какой-то таинственной магнитной ловушки магнитное поле вблизи берега, не уводят ли стрелку компаса, а за ней и весь корабль на камни?

Невольная ошибка могла быть совершена Крыловым еще у берега. Дальше она накапливалась, расхождение с курсом росло и привело катер на камни.

Из форточки, неплотно прикрытой, дуло, потрескивал фитиль лампы, тени раскачивались по потолку, как длинные лапы.

Крылов продолжал развивать причудливую догадку.

Гитлеровцы спрятали на дне перед отступлением нечто вроде магнитного спрута, он угнездился в расщелинах скал, протягивает вверх свои жадные щупальцы, косматые, как водоросли…

Грибов устало махнул рукой.

— Но ведь можно вообразить, товарищ капитан первого ранга…

— Вот именно — вообразить! А командиру не положено воображать! Командир должен обладать ясной и трезвой головой. Не воображать, а рассуждать!..

Грибов снял пенсне и белоснежным платочком принялся неторопливо, округлыми, тщательными движениями протирать выпуклые стеклышки.

Крылов впервые видел своего профессора так близко без пенсне. Глаза у него оказались очень добрые и усталые, в частой сеточке мелких стариковских морщин.

— Понимаете, не собираюсь выгораживать вас, — сказал Грибов. — Я бы не пошел против своей совести и не стал выгораживать родного сына, — если бы у меня был сын…

— Понимаю, товарищ капитан первого ранга…

— Подождите, не кончил! Еще не знаю, почему ваш катер вышел на камни, но убежден, что причина лежит вне вас. Вы действовали правильно, безукоризненно правильно, как полагается советскому офицеру. Я рад, что не обманулся в своем доверии…

И он стал собирать со стола свои вещи. Экзамен был окончен.

Грибов предполагал поработать дома над картой района, которую обещал прислать командир бригады. К сожалению, несколько драгоценных часов отнял хозяин отведенной ему квартиры.

Еще в темной передней, открывая своему жильцу дверь (видимо, не ложился спать в ожидании его возвращения), норвежец торопливо заговорил по-русски, с трудом подбирая слова:

— Добро пожаловать, господин русский офицер! Мне сказали в штабе: ваше имя — Грибов. Я служил с одним Грибов на русском судне «Бакан». Вы не есть тот Грибов?

Когда вошли в освещенную столовую, Грибов увидел рядом с собой маленького суетливого старичка со слезящимися красными глазами и сизым носом. Трудно было узнать в этой развалине бравого лоцмана Оле Расмуссена, который, по договору с русским военным министерством, когда-то проводил военные корабли через запутанный лабиринт норвежских шхер.

В те времена он держался несколько высокомерно, даже заносчиво, расхаживал по мостику с глубокомысленным и таинственным видом и то и дело заглядывал в свои лоцманские записи, которые тщательно прятал от любопытных молодых офицеров. Впрочем, в кают-компании Оле делался общительнее и мог без конца рассказывать страшные истории, — он знал их уйму, — о кладбищах кораблей, о сокровищах, награбленных пиратами и погребенных на дне морском, о призраках погибших моряков, которые иногда по ночам царапаются в стекло иллюминатора.

Помимо платы, обусловленной по договору, полагалось выставлять лоцману еще несколько дюжин бутылок странного пойла, называемого «рижским бальзамом». Оле объяснял, что растирается им во время приступов ревматизма. Грибов с сомнением смотрел на красный нос норвежца, но приказывал постоянно держать для него целый ящик про запас.

Выяснилось, что, состарившись, Расмуссен сделался еще более словоохотливым. Напрасно Грибов зевал, вынимал и заводил часы, — старый лоцман не умолкал.

Гитлеровцы, по его словам, обездолили его, уволокли сети, которые в таком-то году стоили в Бергене столько-то марок. Гитлеровцы вообще не брезговали ничем. Сколько добра вытащили они из Норвегии! Чего только не было в трюмах их транспортов!..

Старик всплеснул руками и принялся перечислять. Грибов устало кивнул головой.

— Война, война! — продолжал болтать старик. — Снарядами, минами, глубинными бомбами взбаламутили море до дна. Удивительно ли, что теперь оттуда начали подниматься призраки! — Расмуссен понизил голос: — Конечно, господин Грибов не мог слышать об этом, но пусть он расспросит местных жителей, норвежских рыбаков. Ему расскажут, что у этих берегов появился «Летучий голландец»! Да, да, корабль мертвых, который внезапно появляется в тумане и уводит моряков за собой на камни… Вот вы не верите в это, — с сожалением добавил он, заметив досадливое движение, которое сделал его слушатель. — Вы, советские, я слышал, не верите ни в бога, ни в чорта. Напрасно. Конечно, на суше я тоже не верю во многое, но на море…

В первом часу ночи Грибов извинился и, сославшись на головную боль, отправился к себе.

Но он не смог заснуть до утра.

«Летучий голландец» — корабль мертвых… А почему бы и нет? Быть может, в болтовне Расмуссена гораздо больше смысла, чем он сам подозревает?

Конечно, все эти его приметы и суеверия — муть, чепуха! Под старую моряцкую байку о «Летучем голландце» можно было подвести в данном случае строго научное обоснование.

Несколько раз в течение ночи профессор вставал, зажигал свечу под старомодным картонным колпаком и, расстелив на столе карту, измерял расстояние от затопленного фашистского транспорта до предательской банки у мыса Дитлеф. Расстояние было незначительным, что подтверждало мелькнувшую догадку.

Промерзнув, Грибов снова забирался в постель и лежал неподвижно и тихо, с открытыми глазами.

То представлялся ему нелепый магнитный спрут, о котором толковал Крылов, то корабль-призрак, накренившийся набок, с обвисшими черными парусами, то «когти тигра» — магнитные мины, лежащие на дне, терпеливо подстерегающие добычу.

Мало-помалу три этих фантастических видения слились перед умственным его взором в одно, и это и было разгадкой!..

Утром Грибов тщательно побрился, подшил к воротнику кителя белейший, туго накрахмаленный подворотничок и, надев шинель, прямой, молодцеватый, вышел из дому.

Бывший лоцман расчищал дорожку перед крыльцом. Он вежливо снял шапку.

— Доброе утро, господин Грибов!

— Доброе утро, господин Расмуссен!

— Хорошо ли провели ночь?

— Очень хорошо. Стены вашего домика навевают удивительные сны…

Оле самодовольно хихикнул.

— Да, кстати, — сказал Грибов, остановившись на ступеньках, — вы перечисляли вчера все, что гитлеровцы вывозили из Норвегии перед отступлением. Повторите, пожалуйста…

Старик отставил лопату и начал с готовностью перечислять, загибая пальцы один за другим.

— Стоп! Все! — остановил его Грибов. — Опасный груз! Это как раз то, чего не хватало в логической цепи…

И он ушел, оставив Оле Расмуссена в недоумении: что хотел сказать русский офицер этими двумя словами — «опасный груз»?..

— К мысу Дитлеф пойдем? — спросил Грибова командир бригады, когда моторка отвалила от причала. — К месту аварии, как говорили вчера?

— Зачем? Нам, я думаю, не надо будет забираться так далеко. Разгадку увидим у берега на полпути… Пусть Крылов ведет моторку. Это очень важно! В точности выдерживайте свой старый курс, товарищ капитан-лейтенант!

Крылов встал рядом с рулевым.

День был пасмурный, как обычно в это время года. Моросил дождь. Белые космы тумана стлались низко над водой.

Все в моторке молчали, с напряженным вниманием всматривались в скалистый берег.

Прошло минут десять.

— Долго ли еще? — нетерпеливо спросил командир бригады.

Грибов поднес к глазам бинокль и коротко бросил:

— Сбавить обороты!

Нечто вроде привидения вынырнуло из тумана.

То был затонувший немецкий транспорт. Из воды, накренившись, торчали его мачты и часть палубной надстройки, через которую с шипением перекатывалась волна. Вокруг фока, где болтались обрывки фашистского флага, с причитаниями вились чайки.

Много раз офицеры бригады проходили мимо этого транспорта, почти не замечая его. Он примелькался, как привычная деталь пейзажа. Но сейчас моряки ощутили волнение, как бы предчувствие разгадки.

Узкий солнечный луч пронизал облака и уперся в накренившуюся мачту.

— Рекомендую, — сказал Грибов спокойно: — «Летучий голландец»! Виновник двух аварий крыловского катера!..

По приказанию командира бригады моторка стала описывать циркуляцию вокруг затонувшего корабля.

— Я был уверен, что мы увидим на полпути что-нибудь подобное, — продолжал Грибов, не отрывая бинокля от глаз. — Вот этот корабль мертвых и вывел катер Крылова на камни!

— Как? Все зло в этой старой бандуре?

— Именно! Выразились очень удачно. Все зло в ней, в ее трюме. Сегодня же пришлите сюда водолазов. Пусть спустятся в трюм и обследуют его содержимое… Впрочем, я уже сейчас могу вам сказать, что они найдут внутри транспорта…

— Что же?

— Железную руду — одно из главных богатств Северной Норвегии!.. Вот это и есть ваш спрут, — обернулся Грибов к ошеломленному Крылову. — Чудовище, однако, привередливо. Все, что сделано из дерева, пропускает беспрепятственно. Лишь к металлу, лишь к чувствительным магнитным стрелкам присасываются жадные щупальцы-невидимки!

Водолазы, в тот же день доставленные к затонувшему транспорту и проникшие внутрь его, подтвердили слова Грибова. Трюм доверху был заполнен железной рудой.

Теперь транспорт представлял из себя не что иное, как огромный магнит. Приближение кораблей к нему было небезопасно.

А ведь катер Крылова подошел к затопленному транспорту вплотную, борт к борту и находился подле него довольно долго, пока Фаддеичев старательно обыскивал все закоулки палубных надстроек, возвышавшихся над водой. За это время магнитная стрелка компаса, повинуясь влиянию больших масс намагниченного железа, успела отклониться, изменив таким образом девиацию компаса. Когда Крылов, не подозревая о том, какой опасный груз находится в трюме затопленного гитлеровского транспорта, повел свой катер прежним курсом, это был уже новый, ложный курс…

В классе было очень тихо, когда профессор закончил. Но, видимо, это было еще не все. Полагалось сделать вывод.

— Каков смысл этого примера? — сказал профессор. — Смысл вот в чем. Приборы, которыми пользуются навигаторы, очень надежны. Хорош гирокомпас. Хорош магнитный компас. Но, к сожалению, и тот и другой подвержены различным внешним влияниям. Нечто еще более надежное должно быть на вооружении у офицера. Он должен сверяться не только со стрелкой магнитного компаса, но и со стрелкой, которая всегда, при всяких условиях будет показывать правильный путь. Я разумею веру командира в себя, в свои силы, в свою добросовестность и профессиональное умение.

Профессор выпрямился, помолчал.

— Прошу понять меня правильно. Наша боевая техника, наши навигационные приборы прекрасны — можно сказать, безупречны, но именно потому, что их применяют безупречные в своей работе советские люди. Я учу вас уважать технику, но не благоговеть перед ней. Война учит. Война учит нас на каждом шагу. Пример, приведенный мною только что, и вывод из него — это один из уроков войны. И я с гордостью признаю, что урок получен мною от моего бывшего ученика…

Расправив на столе свои заметки, профессор Грибов продолжал уже обычным тоном:

— Ну, а теперь обратимся к изучению предмета нашего курса, именно девиации компаса…

Content

Платов Леонид
ОПАСНЫЙ ГРУЗ