Мария Фомальгаут

Реалити-шоу «Властелин мира» (сборник)

Боюсь я их…

А как не бояться, как придут, как обступят со всех сторон, огромные, в чёрных кожанках, в тёмных очках… И не знаешь, чего от них ждать. Я мельком видела, у них и ножички на поясе есть, и много ещё чего.

А никуда не денешься. Стой, играй на скрипке, держи смычок, чтобы не сорвался. Выводи рулады…

– А-аа-х кавале-е-еров мне-е… впол-не-хва-та-а-ае-ет… но-нет-люб-ви-хо-ро-шей-у-ууу-ме-е-е-е-н-я-я-я-яя…

Боюсь я их. Кто знает, что у них на уме, да всё у них на уме, таким что ножом по горлу тебе полоснуть, что джинсы с тебя сорвать при всём честном народе – раз плюнуть…

Нет, пока, вроде бы, обходилось. Не трогали. По крайней мере, меня.

По крайней мере, пока.

Боюсь я их. Ещё с самого первого раза боялась, когда пришли в переход, обступили вот так И хочется милицию позвать, да чёрта с два позовёшь, милиция саму тебя скорее заберёт…

А тогда я страху натерпелась. Когда первый раз пришли, обступили, я даже не помню, сколько их было, пятеро или шестеро. Стояли в переходе, смотрели, как я играю. И не убежишь, и не спросишь: чего надо-то… Вот у Заразы легко получается, к ней кто прицепится, сразу ка-ак гаркнет: – Чего надо-то, я не поняла?! – так тут только что стены от её голоса громового не рушатся…

А я так не могу. Стою, играю, как дура, делаю вид, что ничего не происходит…

– А-е-е-с-ли-девчо-о-онка-вдру-у-у-уг… разлю-у-убит когда-а-а-нибу-у-у-дь… то слёзы вытрет и пой-мёт… толь-ко-ма-а-ма-а…

И – ничего. Обошлось. Прямо страшно стало, когда один из них бумажку вынул, мне в куртку сунул. И ушли. Молча. Я на бумажку посмотрела, в осадок выпала, пять штук…

Боюсь я их. А как не бояться, они вон какие… все… как-то повадились сюда каждый день приходить ближе к вечеру, как солнце зайдёт. Придут, меня обступят, и слушают. Слушают.

Страшно так. Сама не пойму, от чего страшно. Люди добрые обычно хоть слушают и спрашивают, кто я, да откуда, да зачем, да почему в переходе стою, а эти стоят и молчат. Хочется с ними с самими парой слов перекинуться, кто такие будут, а страшно… язык к горлу прилипает…

Одно время перестали ходить. Это когда «Медиамир» в переходе открылся, колонки поставили, ка-ак грянуло на весь переход, муси-муси-пуси-пуси – миленький мой… А тут и парни эти как раз в переход спустились… Так вы бы их рожи видели… зубы скривили, будто от боли, только так из перехода драпанули. Да мы сами все там скривились и драпанули… на улицу.

А на улице стоять вообще не в кайф, осень, дело к зиме, стоишь, и на бошку тебе капает морось всякая…

Только наутро узнали, киоск этот с муси-пуси дотла сгорел. Вот так. Главное, ничего больше не сгорело, что там в переходе было, кофейни-харчевни всякие, а киоск дотла. Мы потихоньку обратно перекантовались, я, Зараза, бабка, которая милостыню просит, под слепую косит, а сама уже на вторую квартиру себе заработала…

Ладно, не о том речь…

И парни в тот же день пришли. Меня послушать. И на киоск этот горелый так посмотрели, что мне нехорошо стало…

Боюсь я их.

Боюсь я их.

Да что боюсь, чего ради мы их всех бояться должны? Страну разворовали, себе всё забрали, а мы их ещё бояться должны, да? Да? Так, значит? Сами в кожанках ходят, на джипах ездят, им-то, поди в консерватории не отказали, не сказали – приходите через годик, через два… им-то папочки с мамочками место в консерватории купили… и ещё много чего… им эти пять штук, которые они мне дают, как нам пять копеек… и даже меньше…

Вот так вот всю ночь в кровати ворочалась, про них думала, зла не хватало. И наутро в том же настроении в переход припёрлась, скрипку уже видеть не хочется…

А тут они… И, хочешь не хочешь, играй…

– О-л-ю-ю-бв-и-и-инемаа-а-ало-пе-е-есен-сло-о-о-жён-о-оо-о… я спою тебе, спою ещё-о-о-о-одн-ну-у-у…

Посмотрела на них, и страшно так стало… как оборвалось что-то внутри. Вижу, они всё понимают. Чувствуют. Мысли читают, или там ещё что, не знаю я. Только чувствуют всё, что я про них ночью там надумала… И так стыдно перед ними стало, чувствую, краской заливаюсь по самые уши…

– Что-так-серд-це-что-так-серд-це-рас-тре-во-жи-ло…

Хоть бы спросить у них, какую музыку любят, что послушать хотят. А не спросишь, как посмотришь на эти взгляды под тёмными очками, так все слова пропадают. И почему-то всё больше кажется: под очками глаз у них нет…

Боюсь я их…

А как не бояться…

Надька, сволота, смотрит на меня, перебирает накрашенными губами:

– Анют, ты извини, тебе съехать придётся…

Земля уходит из-под ног.

– К-как?

– Ну понимаешь, я девчонке одной обещала… она здесь жить будет…

Даже не спрашиваю – а как же я. Даже не напоминаю, что зима, и всё такое.

– Да ты себе место найдёшь, сейчас много кто углы сдаёт…

Ночью отворачиваюсь к стене, сдерживаю слёзы. С-сука, Надька, и все они вместе с ней, вот тебе и «живи, сколько хочешь…» А что, с-сука, она мне ничего не обязана. Правильно мать говорила, дура ты, тебя пальчиком поманят, ты и побежишь… и Артур в Москву пальчиком поманил, побежала, и бросил Артур, и Надька пальчиком поманила, побежала, а что, бежать-то больше было некуда…

Не-сра-зу-всё-ус-тро-и-лось-мос-ква-не-сра-зу-стро-и-лась…

Дура ты, Анька, ты посмотри на своих девочек, куда они поступают… а мы на скрипочке играем…

Насмешливо-змеиный голосок матери, оттуда, из прошлого, из скандалов, упрёков, хлопанья дверей, я вас ненавижу-ненавижу-ненавижу, я от вас навсегда ухожу…

Вот и ушла… на свою голову…

Сама не помнила, как заснула, очнулась только где-то около полудня, Надька ещё спит, чего это она, ей же в универ…

– Надь…

Тишина.

– Надь…

Трогаю за плечо, отскакиваю как ошпаренная…

– У неё же порок сердца был, у Надюхи… вот и загнала себя… – бормочет вахтёрша – отец-мать ещё не знают, мы им только сегодня весточку послали… в Иркутск…

Боюсь я их…

Вот теперь действительно – боюсь. Когда неделю провалялась не то с гриппом, не то с непонятно чем в непривычно опустевшей общажной комнатёнке…

– Ань, к тебе тут гости…

Голос вахтёрши. Хочу сказать, не хочу никаких гостей, не успеваю. В комнату заходят они. На этот раз их трое. В чёрных кожанках. В чёрных очках. Под которыми кажется, что нет глаз…

Ёкает сердце, чувствую себя, как зверь, в берлогу которого забрались охотники. Ладно, бывает и хуже…

Ставят на стол какую-то снедь. Один из них, с длинными волосами, зачёсанными в хвост, вкладывает мне в руки скрипку. Играй.

Вот, блин…

С перепугу начинаю наигрывать мелодию, которую пиликал Шерлок Холмс в фильме про себя, любимого. Сидят. Слушают… И надо бы предложить чаю, и много ещё чего, хоть здрассте сказать, и не могу…

Боюсь я их…

Боюсь я их…

Кого… да всех… убираю скрипку в футляр, оглядываю мрачное подземелье. Хочется, как в детстве, убежать, кинуться к маме, да тут уже не кинешься, начнётся тут: у меня больше нет дочери, иди отсюда, девочка, я тебя не знаю…

Во, блин… Проторчала до темноты, опять впотьмах домой переться… броненосец в потёмках…

Иду к ступенькам…

– Эй, барынька!

Серые тени, пропахшие перегаром, отделяются от стены. Холодеет спина. Делаю вид, что не услышала…

– Барынька, ты глухая, что ли, или как?

Рука ложится на плечо, вырываюсь, сжимают сильнее.

– Барынька, а платить кто будет?

– Ком-му платить?

– Ка-ак кому? А за место? Тебе тут что, за бесплатно всё, что ли?

– Да пошёл ты…

– Не, пацаны, видали, она не врубилась, похоже!

Вырываюсь. Бегу. Кто-то хватает скрипку, кто-то грохает её об стену, уже не до скрипки, ни до кого, ни до чего, кто-то швыряет на ступеньки, ч-ч-ёрррт…

– Эй, ты чего, а?

Что-то происходит там. Надо мной. Серые громилы кричат – жалобно, отчаянно, так может кричать человек, который увидел что-то… нет, не страшное, страшное не то слово. Тут другое…

Вижу их. Сейчас их шестеро. Чёрные кожанки. Чёрные очки, на этот раз не на лицах. Сняли. Показали лица без глаз…

Лица без глаз. И даже не лица, не пойми, что. Появились в переходе откуда-то из ниоткуда, как будто выпали из чёрной дыры. Смотрят на громил безглазыми лицами, ничего не делают, стоят, смотрят…

Громилы извиваются на ступеньках, запрокидывают головы, хрипят, давятся кровавой пеной, бьются в непонятной агонии. Кое-как поднимаюсь, кое-как бегу, что-то саднит под лопаткой, ага, похоже, полоснули меня-таки ножичком…

Спотыкаюсь, земля уходит из-под ног, тпр-ру, стоять, с-сука… кто-то подхватывает меня, нет сил отбиваться, кто-то рвёт куртёшку на груди, зализывает рану раздвоенным языком. Провалы глазниц смотрят прямо на меня, обжигают пристальным взглядом…

– Жить будет?

– Вроде да.

– В прошлый раз тоже было «вроде да», а тварь околела.

– Не околеет… заживёт…

– Редкий вид…

– Да их тут полно.

– Ты не знаешь… с одной такой твари музыки в день больше, чем с целого оркестра.

– Ну… чш, ты осторожнее, не любят они, когда им к груди прикасаются…

– Да вроде бы только самки не любят…

– А это тебе самец, что ли?

Боюсь я их.

Сколько времени прошло, а всё боюсь. Говорила с другими, с Моцартом, с Гайдном, они тоже побаиваются. Кажется, один Паганини их не боится, да он сам такой, что его самого все боятся, он как будто и не человек вовсе…

Выхожу из домика, пробую струны смычком. Скрипка отзывается нежным голосом. Прохожие тут же бросаются ко мне, – тёмные тени с раздвоенными языками. Выхожу в лиловые заросли…

– Бежи-ит-ре-ка-а-а… в ту-ума-не-ет-аа-ает…

Боюсь я их…

Боюсь…

2013 г.

Получается вселенная

Люди в панике.

И звёзды в панике.

И планеты в панике.

Конец света грядёт.

Это я конец света устроил. Так и знайте. Засасываю в себя звёзды и планеты, вбираю материю. И никто – ни звезда, ни звездолёт, ни зазевавшийся луч света, не уйдёт от меня.

Люди говорят про меня – чёрная дыра. Пусть говорят.

Много будет у меня материи. Ой, много. Буду делать с ней, что захочу. Уж что-нибудь я с ней да и сделаю. Сотворю из неё что-нибудь… что хочу. Красивое что-нибудь. Великое что-нибудь. Удивительное…

Но у меня уже который раз получается вселенная…

2013 г.

Вертикалы

– Да быть того не может…

Смотрю на шефа, нет, вы как хотите, а что-то он загнул. А что загнул, шефу нашему вечно что-нибудь мерещится. То у него бабки на рынке наркотики продают, а это оказывается куркума, то у него в городе маньяк объявился, вон, девочка семилетняя пропала, его рук дело… а девочка с мамой-папой разругалась, у подруги отсиживалась. То у шефа нашего глава парламента по субботам уезжает куда-то, так он непременно в заговоре с заграницей, страну сдать хочет… а это-то главу в понедельник нашли у какой-то девицы в дым пьяного…

Так что шеф наш тот ещё фрукт. Но тут он что-то загнул.

– Ну что значит, не может, если я сам видео видел, – фыркает шеф, – я тоже сначала не поверил, а как мне показали… да вон, сами посмотрите…

– И смотреть такую гадость не буду… – говорю, тут же спохватываюсь, – ну, знаете, на видео много чего можно увидеть… я вот видео смотрел, как пришельцы землю захватили и народ перебили…

– Короче, верите, не верите, а вы мне этот притон найдёте, где видео сняли, – говорит шеф, – за вами и так уже грешков немало числится, так что как бы вам разжалованным не оказаться…

Вздрагиваю. Это что-то новенькое. Этого я от шефа не ожидал…

– Идите, ищите… и обрящете. Чтобы такой парень, да ничего не нашёл, да быть того не может. Ну всё, всё, идите…

И шеф снова прячется в какое-то дело номер сколько-то там, о вампире, который якобы ходит в местную деревушку пить кровь…

– Э-э-э… девушка, у вас есть билет на собачьи бои?

Кассирша смотрит на меня оторопело. Кого тут вообще понасажали в кассиры, в продавцы, каких-то глухих и полоумных, ты у неё в аптеке кусок мыла просишь, она тебе суёт тест на беременность…

– Ну… шоу такое, где собак друг с другом стравливают…

– Нет такого, – кассирша испуганно захлопывает окошечко кассы.

Чувствую, что краснею. Чувствую себя последним дураком, действительно, что я ляпнул, где это видано, чтобы в нашем мире в конце нынешнего века – собачьи бои. Вроде бы давно ушли в прошлое вот такие мерзости, когда смотрит кто-нибудь на экран, где одна зверюга тормошит другую зверюгу – и у этого у кого-то все поджилки трясутся, адреналин так и кипит и клокочет.

Это всё шеф наш…

Выдумал тоже… собачьи бои…

– Выдумал тоже… собачьи бои, – раздалось у меня за спиной.

Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Шеф собственной персоной. Следил он за мной, что ли… Очень может быть, шеф наш никому не доверяет, за самим собой скоро слежку поставит, точно вам говорю.

– Я-то думал, с тобой дело иметь можно, а ты… кто тебе вообще про собачьи бои сказал? Кто тебе вообще сказал, кого там с кем на ринге стравливают? Да про такие вещи не то что во весь голос, шёпотом говорить нельзя, а он в кассу попёрся…

Бормочу какие-то оправдания, шеф устало отмахивается:

– Тебе, может, это… в деревне что поискать?

– Собачьи бои?

– Да нет… там учителя, как воздух, нужны, а у тебя, я знаю, с детьми хорошо получается… в детской комнате ты их только так усмирял. Так может, это…

Холодеет спина.

– Там, говорят, год отработал, тебе дом дадут, машину свою… что ещё надо… а в полиции маяться, не твоё это… ну не твоё…

Ещё подыскиваю какие-то оправдания, чувствую, что подыскивать поздно. Шеф бормочет какие-то слова утешения, чёрт бы его драл с его пришельцами из космоса и мировыми заговорами. Его самого скоро вон пошлют, когда отчёты его увидят. Жалко, только, что уже после меня…

…прихожу в себя в богом забытом баре, смотрю на полупустой стакан. Пропустил, мать его, пропустил тот моментишко, когда дурмана в голове ещё нет, а всяких проблем и тягот уже нет, и легко-легко становится. Нет, упустил, хлебнул лишнего, и вот уже пляшет перед глазами богом забытый бар, качается улица…

– Скучаете?

Подбирается ко мне нечто накрашенное, утыканное перьями, так бы и ощипал и кинул бы в духовку…

Хочу сказать – не настолько, не говорю. Язык меня не слушается. Вообще всё тело меня не слушается, моё тело уже как будто бы не моё…

– А то махнём куда-нибудь…

Понимающе смотрю на неё:

– В номера?

– Ну что вы сразу… в номера… Блин, что за народ скучный пошёл, раньше куда только не водили…

– В кино?

Презрительно фыркает. Опять я не попал, опять мимо. Верно шеф говорит, меня только в учителя…

Делаю последнюю попытку:

– А сами вы… куда бы?

– Да есть тут местечко одно… и дёшево, и сердито…

– Кабаре?

– Выше берите. Что вы про меня так думаете… кабаре…

Встаёт, увлекает меня за собой в морось улицы. Покорно позволяю себя вести, теперь мне терять нечего. Заодно и шефу подгажу, завтра все газеты запестрят заголовками, бывший полицейский был замечен в… и название какого-нибудь заведения, которое в приличной газете не упоминается…

– Да… забыла спросить… у вас есть с собой деньги?

– Смотря что считать деньгами.

– Да штучки три, не больше.

– Нехило.

– А вы как хотели… да вы не парьтесь, оно того стоит…

Не сомневаюсь. Чувствую себя не в своей тарелке, никогда не был в подобных заведениях. Интересно, меня там сразу обчистят, или сначала перережут горло… или сначала всё-таки обчистят…

– Да не бойтесь вы, никому там горло не режут…

– Мысли читаете?

– Навроде того… а то все как первый раз идут, крыльями хлопают, ах, меня же зарежут…

Заходим в неприметную дверь, думаю про себя, вот тут-то меня обухом по голове и прихлопнут. Девица тащит меня в огромный зал наподобие арены цирка, круглая арена огорожена стеклом, чует моё сердце, это не стекло, а что-то покрепче…

Пелена падает с глаз.

Чёрт возьми…

Конечно…

– Собачьи бои?

– Навроде того. Только собаками здесь и не пахнет…

– А кто? Птицы?

– Да нет… навроде того… увидите…

Конферансье объявляет что-то, не слышу за криками битком набитого зала. Зрители ждут. К арене подкатывается клетка, не вижу, что там за прутьями… кого-то выпускают на арену, хоть убей, не могу понять, кого…

– Что за твари? – спрашиваю у спутницы.

– В смысле, как называются? Вертикалы.

– Это что за вид такой?

– А чёрт его знает… мы их вертикалами кличем… да ты смотри, смотри…

К арене подкатывают точно такую же клетку с другой стороны, выпускают точно таких же тварей. Зал взрывается диким рёвом…

– Я на полосатых ставлю. И ты ставь.

– А что… ставки делают?

– Ещё какие… Сегодня, вроде бы, полосатые выиграют, ставь, не пожалеешь…

Делаю ставку на полосатых. Разорюсь я с этими полосатыми. Хотя дело того стоит. Потом шефу принесу счёт. За полосатых. И за – «мужчина, скучаете»…

Смотрю на жутких тварей, сколько живу, такой жути не видел. Это что-то новенькое, очень новенькое, даже толком не могу понять, к какому виду они принадлежат. Что-то от саламандры, что-то от гиббона, что-то вообще не поймёшь от чего. Я жду, когда звери набросятся друг на друга, но звери и не думают набрасываться, прячутся за какими-то выступами арены…

– Струсили? – шепчу я.

– Какое там… – шипит моя спутница, – да вы смотрите, смотрите…

Смотрю, смотрю. Ничего не происходит, звери не двигаются, в тишине слышатся резкие хлопки, раз, два, три, раз, два, три…

Не верю своим глазам. Не понимаю. Звери падают, залитые кровью, звери взрываются кровавыми брызгами. Вот так, сами по себе. Публика ревёт в неистовстве, требует ещё, ещё…

– Они что… взглядом друг друга убивают?

– Вроде того, – кивает моя спутница, чудо в перьях, – я в этом не понимаю ничего… да никто не понимает…

– Они откуда вообще… такие?

Чудо в перьях отмахивается, да кто ж их знает. Уже жалею, что пришёл с глупой барышней, хочется спросить про зверей у кого-нибудь из мужчин, но мужчинам не до меня, ни до кого, ни до чего, надрывно кричат, требуют ещё, ещё…

Смотрю на арену, не понимаю. Не верю. Нет, никакой ошибки быть не может, вот они, взлетают в воздух, легко, будто всю жизнь только этим и занимались. Летают, обдают друг друга едким дымом, убивают взглядами, замертво падают на арену, взрываются жёлтым пламенем…

Публика требует ещё. Ещё. Чувствую, что и сам заворожён этим действом, этим безумием, бешеной бойней, ну давай, бей, бей, бей их, ещё-ещё-ещё, ач-ч-чёрт, промазал, бей, бей…

Арена вспыхивает пламенем, столб дыма вздымается к потолку, расплывается облачками. Зрители замирают, ждут, когда дым рассеется, ну же, ну… Напрасно ищу на арене хоть кого-нибудь, никого нет, только чёрная оплавленная масса, которую убирают поломойщики.

– Тьфу ч-чёрт, ничья… – шипит чудо в перьях, – задолбали со своей ничьей, третий день уже…

Бормочу какие-то слова утешения, мол, в следующий раз непременно повезёт. Конферансье срывающимся голосом объявляет антракт, да дайте арену очистить…

– А заведует кто всем этим?

– А вон мимо прошёл… в кабинет свой…

Иду за ним. За кем – ещё не знаю. Невысокий, сутулый, весь нескладный какой-то, такими бывают странники, которые вернулись очень и очень издалека. И прихрамывает, как странник, которого утомила дорога. И…

Иду за ним к кабинету, где он там находится, трогаю хозяина за плечо. Ещё толком не знаю, что буду говорить. Что буду делать…

Он оборачивается.

Пол уходит из-под ног.

Я узнал его только сейчас. А ведь странно, его снимки были во всех газетах, когда он вернулся откуда-то из ниоткуда, со звёзд, откуда не возвращаются. Его боготворили. Его прославляли. Его…

Потом он пропал, как-то внезапно пропал со всех передовиц, даже поговаривали, что он умер, или ему помогли умереть, потому что знал слишком много…

– Вы арестованы.

– Чего-о?

Показываю удостоверение, хоть его у меня ещё не отобрали каким-то чудом. Странник бежит – в глубину коридора, бросаюсь на него, как учили, швыряю на пол, поднимаю под себя…

– Откуда животные?

– Оттуда, – он тычет пальцем в небо.

– А поконкретнее нельзя?

– Нельзя.

– Это вас теперь привлечь можно… за жестокое обращение с животными. С очень редкими животными.

– Какие они, к чёрту, редкие, там их как звёзд на небе…

– Где там?

Не отвечает. Думаю, в каких жутких землях он побывал, под какими чужими солнцами, откуда притащил это… это…

Не знаю, что.

Они убивали друг друга.

Первый раз видел зверей, которые с такой злобой и жестокостью убивали друг друга. Ни за что. Без причины. Хладнокровно, расчётливо, будто выполняли какую-то работу…

Да и вообще, когда я последний раз видел, чтобы убивали друг друга…

Не помню. Я не застал то время, когда убивали, я родился, когда и кражи были не в порядке вещей. Никак не думал, что в городских трущобах до сих пор осталось это зверство, когда стравливают собак, птиц, змей… только тут похлеще. Много похлеще.

Ничего, всё расскажет. Как миленький. Под ментоскопом и не такие раскрывались, рассказывали всю подноготную, когда уже не остановить задержанного, выкладывает тебе всю свою биографию, первую-вторую-третью любовь, первую-вторую-третью ненависть, а в детстве под кроватью Глазастик жил, а под кровать смотреть нельзя было, там Глазастик, а…

А…

Подъехал шеф, я вышел ему навстречу, мне не терпелось сказать, что…

– Поймал-таки? – шеф прямо светится, я ему сболтнул по телефону про пришельцев, так шеф мне только что памятник не ставит…

– Ага… тёпленького взял… в притоне его…

– Во-от, всегда говорил, далеко пойдёшь, молоток, парень, молоток, вырастешь – кувалдой будешь…

Ну, не всегда, чуть не добавил я, еле успел промолчать…

– Этих-то видел? – подмигивает шеф. – Тварей?

– Ага, видел… жуть…

– А как они друг друга… взглядом на расстоянии…

– Ну. Я всё боялся, как бы они нас не поддели…

– Да не боись, там всё продумано, стекло стоит… Ну, где у тебя живодёр-то этот сидит?

– Вон, в камере… слова из него не выжмешь.

– Ой, ничего, выжмем, и слово, и не слово… будет знать, как гадости всякие народу показывать…

Шеф идёт к камере. Теперь ещё более заметно, что под хмельком, да не под хмельком, а под хмелищем, как вообще на ногах держится. Смотрит на арестованного, прищуривается ещё больше.

– Ко-о-го я ви-ижу? Сколько лет сколь-ко зи-им!

Хлопают друг друга по плечам, через решётку, шеф делает мне знаки, давай-давай, открывай, чего встал…

Открываю. Смотрю, как шеф тащит заключённого, или заключённый тащит шефа, уже не разобрать, устраиваются за столом, шеф ещё пытается что-то разлить по бокалам, не может.

– А я слышал… ты в звёздах там… погиб…

– Такие не погибают, знаешь…

– Развернулся, клуб открыл?

– Ну…

– Эти у тебя там… дерутся?

– Ну… звери, чисто звери, ты бы посмотрел…

– Ага… зайду как-нибудь…

– А-а, и все скажут, шеф полиции пришёл… этих смотреть…

– А я за… мак… за… масс… ки…

– Замаскируешься, говоришь? Ну-ну…

– Хорошо получаешь, с показухи со своей?

– Не жалуюсь… тебе отстегну, будь спок… семьдесят на тридцать.

– Ну, это ты прямо что-то загнул… от щедрот…

Вспоминают обо мне. Как-то оба, разом, смотрят на меня, хочется выхватить пистолет, застрелить обоих, пока они меня не застрелили…

– А парень у тебя молодчина…

– Не сильно он тебя?

– Да нет, что ты… кроме шуток, молодец парень… а ещё говорят, полиция у нас лыка не вяжет. Ещё как вяжет. Премию ему теперь надо.

– Да я тоже думаю… премийку ему подкинуть, да и начальником отдела поставить…

…пишу это, потому что не могу не писать, не могу молчать, хоть на бумаге выложу всё. Как есть. Про меня. Про шефа. Про звёздного странника. Про тех тварей, которые там… там…

Пишу, чтобы не молчать.

И ничего не могу поделать.

Я тоже дорожу своим местом.

Очень дорожу.

Выхожу на улицу в поток прохожих, они смеются, догонят друг друга. Они не знают, что там, в тёмных кварталах… а может, знают. Вот так: отходят от станка, встают из-за стола в конторе, уходят пораньше, ссылаясь на неотложные дела дома, супруга приболела, и всё такое. Потом звонят супруге: на работе завал, я немного задержусь, родная, к ужину не жди… а сами потихоньку едут в тёмные кварталы, путая следы…

Смотрю в лица прохожих. Разве вот этот почтенный отец семейства может истошно орать – кро-ви, кро-ви? Или вон та дамочка разве делает ставки на красных, на красных, сегодня на красных…

Не верю.

Горожане сами не знают, что у них под носом творится…

Сворачиваю в неприметный подъезд, протягиваю четыре штуки за билет. Подорожали билеты… вхожу в зал, первым делом ползу к тотализатору, сегодня ставлю на красных.

Кресла у них здесь неудобные, щупы поджимать приходится, клюв девать некуда. Ну да ничего. Дело того стоит.

Конферансье объявляет…

Чувствую, как сжимается сердце, как закипает кровь, как рвутся из меня какие-то первобытные инстинкты. Уже нет меня, растворяюсь в ревущей толпе, скандирующей – кро-ви, кро-ви…

Они бросаются в атаку, друг на друга, страшные, вертикальные, непонятно как не падающие со своих подпорок. До поры до времени. Убивают друг друга. Взглядами, взглядами, на расстоянии, мне кажется, убивают самой ненавистью.

…довожу до Вашего сведения, что сегодняшнее наше наступление закончилось победой. Китайское подразделение полностью разгромлено. Пленники перенаправлены в…

…в который раз во время спецоперации наши солдаты стали свидетелями странного феномена: вокруг поля боя мы наблюдали странного вида сооружения, на которых сидели лиловые существа со множеством отростков. Попытки приблизиться к существам не увенчались успехом: между нами как будто находилась непреодолимая прозрачная стена…

2013 г.

Соловьиный сад

Иногда соловьи приходили в рощу, послушать человека. Конечно, только иногда, когда настроение было соответственное, лирическое. Приходили по одному, приходили парочками, целовались в роще.

Слушали человека.

Человека услышать – большая редкость, человек, он же тоже не всегда поёт. Делает что-то в своей клетке, своё, человеческое, или бегает в колесе, или листает страницы, или сидит перед экраном. Соловьи ему специально всё сделали в клетке, как у людей: и экран, и сшитые страницы, и местные умельцы даже слепили гипсовую женщину, как настоящую. Кресло плетёное сплели, диван. Чтобы всё, как у людей.

Да кто знает, как должно быть у людей…

А иногда человек поёт. Особенно по весне. Или если сам вырезает что-нибудь из дерева, это у него ловко получается. И поёт, это тоже хорошо у него получается…

– Да-а… а п-пожела-ай ты им ни пуха, ни пера-а…

Или:

– Пусть ме-сяц-про-во-ци-ру-ет нас на об-ма-ан…

А уж по весне, если выпьет сок забродивших ягод, и подавно поёт-заливается. Любо-дорого послушать:

– Аа-а бе-лый ле-е-ебедь на пру-ду-у…

Собирались соловьи послушать человека. В шутку спрашивали у него, сколько им жить. Считали слова в песне, сколько слов, столько проживут. Десять, двадцать, тридцать лет.

Кормили человека из рук – орехами и ягодами. Судили да рядили, как живут люди. Одни говорили, что люди всю жизнь по океану на кораблях плавают, этот же на корабле приплыл, корабль его утонул, он один остался. Другие говорили, да не-ет, люди тоже на каких-то островах живут. Да на каких островах, вы прямо видели, что ли, да?

Спорили. Ссорились. Мирились. Приходили послушать человека. Чудной всё-таки. Других людей рядом нет, а он – поёт.

Для кого?

Приходили посмотреть на человека. Приносили ему свежей рыбки, приносили мёртвых птиц. Нет, не соловьёв, боже упаси – диких птиц, у которых не руки, а крылья, диких птиц, которые на две лапы не встали, и палку в крылья не взяли.

Недавно было доказано, что у соловьёв диких и у соловьёв разумных общий предок. Учёный один доказал. Ну, вы, наверное, его фотографию в газете видели.

Нет, премию ему не дали. Хотели дать, но не дали. Передумали. Потому что он после этого своего открытия ещё что учудил? Стал хаживать к человеку. Нет, не чтобы послушать, как человек поёт. Нет. Этот учёный стал доказывать, что у человека есть зачатки разума. Вот так. Ни больше, ни меньше.

А за такую чушь премию не дают. Где это видано, чтобы человек думал…

Ну да ладно, бог с ним, с учёным. Ещё что-нибудь откроет, глядишь, и правда дадут ему премию.

По вечерам собирались в роще, целовались украдкой. Слушали человека. Считали по словам в песне, сколько нам жить…

2013 г.

Утром в первый день творения

Утром – в первый день творения – я выходил, смотрел по звёздам, какой будет день.

Какой будет мир.

Если звёзды разбегались от Большого Взрыва ровно и гладко, значит, мир обещал быть хорошим, светлым. Обещал быть миром, в котором любят ближнего своего и непременно возвращаются домой из дальних странствий.

Тогда я выходил в мир гулять, катался на звёздах, скользил среди туманностей, а то нет-нет да и рождался на какой-нибудь земле, чтобы поцеловать женщину и вернуться домой из дальнего пути.

Если звёзды разбегались неровно, нервно, путались, сталкивались – мир обещал быть недобрым, зловещим. Обещал быть миром, где жгут города, и где солдаты не возвращаются с войны.

Тогда я отсиживался дома, пил горячий шоколад, смотрел в окно, по которому скользили всполохи огня и капли крови.

Сегодня даже не вышел посмотреть. И так всё ясно. А как я хотел, сезон дождей тянется уже вторую вечность.

Ладно, не всё же ясной погоде быть, можно и ненастью побыть немножко…

2013 г.

Никому не нужно

– Да никому это не нужно, – говорит кто-то.

Оборачиваюсь. Кто-то поспешно улепётывает в толпу.

Я его не преследую.

Я и сам знаю, что это никому не нужно. То, что я делаю. То, что я рисую.

Это ещё не так страшно, когда кто-то говорит: никому не нужно. Страшнее бывает другое, когда кто-нибудь спрашивает:

– Зачем?

А я не знаю, зачем. Просто не знаю, и всё тут. Зачем рисую. Зачем каждый день выволакиваю на улицу этот проклятый мольберт, как проклятый, размазываю краски по холсту.

– Картины недорого, пейзажики, портреты на заказ, абстракция на любой вкус, любой каприз за ваши деньги… – говорю нараспев.

Прохожие не слышат. Не замечают. Изредка приостанавливаются, призамедляют шаг. Снова бегут куда-то по своим делам, по магазинам, по офисам, по метро, по лифтам, по фабрикам и залам заседания.

Они не смотрят на мои картины.

Они никогда не будут смотреть на мои картины.

У них нет глаз.

Ни у кого. Идут. Спешат. Подставляют солнцу безглазые лица. Трещат по мобильникам, да-да-да, иду-иду-иду, буду-буду-буду…

А иногда, вот так, кто-нибудь зашипит за спиной:

– Да никому это не нужно…

Вздрагиваю.

Но это ещё ничего, не страшно. Хуже другое, хуже когда подойдут и спросят:

– Зачем?

Вот и думай-гадай, что ответить…

Я и сам не знаю, зачем пишу картины. Просто. Не могу не писать.

Иногда – редко-редко – кто-то что-то покупает. Так. Просто. Вешает в доме на стене. Так. Просто. Всё равно ничего не видит, что на картине. А может, покупает, чтобы сделать мне приятно. И в соседнем районе бросает картину в мусорный бак.

Иногда сам себя спрашиваю: зачем.

И не нахожу ответа.

Потому что я их тоже не вижу.

Картины.

Потому что у меня тоже нет глаз.

Иногда провожу пальцами по холсту, ощупываю, пытаюсь понять, что изображено на картине, не понимаю.

Жду, что однажды придёт кто-то, кто увидит. Скажет мне, что там, на холстах.

А вы видите?

А?

2013 г.

Вам скомпенсируют

– Вечер добрый.

Оторопело смотрю на него. С ума я сошёл, что ли, дверь на тридцать три раза закрывал, и на тебе…

Вертится на языке: как вы сюда попали, вместо этого выжимаю из себя:

– З-здрассте.

Проклятая вежливость. Грабитель в дом ввалился, а я – здрассте. Ещё бы чашечку кофе предложил. Грёбаное воспитание, ах, Мишенька, ах, поздоровайся, ах, какой невоспитанный мальчик…

– Нет, я не грабитель.

– Мысли читаете?

– Вроде того. Разрешите сесть?

– Р-разрешаю.

Садится. Почему-то не в кресло, а на пол. Незваный гость с синим лицом и горящими глазами. Сразу начинает вертеться на языке: у неё глаза – два бриллианта, три карата…

– У меня для вас… плохие новости…

Ёкает сердце, с Иркой что-то… или Данька что натворил…

– …вам придётся съехать.

– Как съехать?

– Из дома.

– К-как… совсем?

– Да. Совсем.

– Но…

– Здесь будут строить базу.

– К-какую?

– Военную.

– Кто?

– Мы.

Даже не спрашиваю, кто мы. Вообще: не всё ли равно, кто мы. Он смотрит на меня, холодно, пристально, от него пахнет чем-то синтетическим, неживым, как в кабинете у стоматолога, только хуже. Чувствую, что ему нет дела до меня. И до нас до всех.

– Но… вы понимаете… мне же жить негде…

– Вам скомпенсируют, – жестом фокусника он вынимает из кармана банкноты, – сколько нужно?

– Э-э… да мне дом нужен, понимаете? Крыша над головой… дом…

– Вам будет дом. Какой вы хотите дом?

Что-то взрывается внутри.

– Мне это… особняк. Двухэтажный. Чтобы на десять комнат.

Он бросает мне толстенный каталог.

– Выбирайте.

Выбираю. Ирка давеча каталоги листала, визжала, Мишаня, а я такой домик хочу…

– В-вот.

– Хорошо, – он встаёт, выпрямляется как-то не по-человечески, – уходите.

– Это… мне вещи собрать…

– Вам скомпенсируют.

– Паспорт! – почти кричу, вытаскиваю из закромов книжечку с двуглавым орлом. Хочу заодно захватить деньги, тут же раздумываю, совру этому синему, что у меня там тыщ двести в ящике стола лежало, и скомпенсирует, как миленький…

Выхожу из квартиры, проваливаюсь в никуда, прихожу в себя на лужайке перед особнячком. Трогаю траву, как в детстве, когда всё было новым и незнакомым, пытаюсь убедиться, что трава настоящая, и дом настоящий, твёрдые стены…

– Это мы где? – оторопело спрашиваю синего.

– Сахара.

Оглядываюсь. Меньше всего похоже на Сахару, зелёные холмы и полноводная река. Кажется, они и здесь постарались.

Они…

Он помогает мне встать, усаживает в плетёное кресло. Бросает на плетёный столик визу мастеркард. Интересно, сколько там может быть. И что за манера писать пин-код прямо на визе, на мастеркарде.

Оглядываю холмы, бесконечные ряды особняков…

Про базу так ничего и не знаю, на базы даже репортёров не пускают. По всей территории России, плюс кусок восточной Европы, на половине Канады, и ещё одна база в Антарктиде плюс половина Австралии. А нам за железную ограду вход запрещён.

Смотрим по новому три-дэ телевизору, как люди отчаянно защищают землю от пришельцев в каком-то блокбастере.

Данька визжит, вау, круто, так их, так.

Хочется молотить кулаками в стену.

2013 г.

Вывихнул…

– Следующий.

Поднимаю голову, смотрю на вошедшего. Человек как человек, каких множество, вот скажите мне, как он выглядел, вот не отвечу. Прикидываю, с чем он сюда пришёл, с воспалением левой пятки или выпадением правого уха. Шучу. Хотя в моей работе вообще не до шуток, а шутить приходится, вот так сидишь у постели умирающего, за руку держишь, у-у, такой парень славный, и помирать собрался, да ты ещё на моих похоронах напьёшься…

Ладно, не о том речь.

– Слушаю вас.

Делаю умный вид, торопливо пишу в амбарной книге, пусть думает, я тут весь в делах по уши…

– … вывихнул.

Что за парень, шепчет еле-еле, не разобрать…

– Сустав?

– Нет… …

Опять что-то там бормочет. Мне слышится: уши вывихнул. Ну, ясное дело, что не уши, а что же?

Даже не пытаюсь угадать. Сдаюсь.

– Что вывихнули?

– Душу.

Присвистываю. Нехило.

– Дайте посмотрю.

– Да… неудобно как-то…

– Неудобно трусы через голову надевать. Раздевайтесь.

Смотрю. Анализирую. И правда, вывихнул, крепенько вывихнул, как это он вообще ухитрился… как специально, ей-богу.

– Это вы где же так?

– В офисе.

Снова присвистываю. Это дохлый номер, если в офисе.

– Это дохлый номер, если в офисе, – повторяю вслух, – сколько лет там, в офисе?

– Да… – неопределённо машет рукой, мол, сколько себя помню.

– Это дело дрянь… совсем уже дрянь…

Парень выкладывает пачку банкнот. Мотаю головой.

– Хоть миллион предложите. Не берусь вправить. Если бы вы где-нибудь на войне душу сломали, ещё куда ни шло. А в офисе…

Думаю, что он будет угрожать. Требовать. Настаивать. Ещё много чего. Нет, ничего. Понимающе кивает. Берёт пальто.

– Ну, мил человек, в конце концов, и без души живут. И ничего, неплохо. Да душа сейчас вообще редкость большая, что вы за неё так хватаетесь…

– Ага… с-спасибо…

– Да не за что… не во что… Чего скисли-то?

– Да нет… нормально всё…

Смущённо улыбается.

– Д-до свидания.

– И вам того же. Не болейте… эй, дверь там, это окно!

Распахивает, шагает с подоконника.

Долго не могу посмотреть вниз.

2013 г.

Зайчики

Пускаю зайчики.

Как в детстве. Бывает, берёшь зеркальце, ловишь солнышко, ещё думаешь про себя, вот какой молодец, солнышко поймал. И пустишь это солнышко в чьё-нибудь окошко. К дядьке, который министр, он только отмахнётся, к Ленке, чтобы во двор вышла, к бабке Никитишне, вот где мымра, а чего она на всех орёт, да пошли вон с газона, да я щас милицию вызову… Вот ей точно зайчика надо пустить, да даже не ей, а коту её, Барсику, чтобы хоп – за зайчиком прыгнул, на стену, и хоп – обои и сорвал хороший кусок…

Так ей и надо.

Жалко, теперь Барсику попадёт…

Это было давно. Я уже толком и не помню, как это было. Смотрю на детей, которые пускают зайчики, как на каких-то выходцев с других планет. В жизни не думал, что придётся зайчики пускать.

А вот пришлось.

И – куда бы вы думали – на те самые другие планеты.

Беру зеркальце, пускаю зайчиков. Зеркальце, конечно, громко сказано – огромное зеркалище, больше моего роста, больше пятиэтажного дома, больше острова Хоккайдо.

И вот этим-то зеркальцем я ловлю солнышко. Вот я какой, само солнышко поймал.

И пускаю зайчиков. Поворачиваю рычаги, переключаю тумблеры, чашку кофе проглотить, и то некогда, да оно и к лучшему, потому что сходить отлить тоже некогда. Направляю солнечные блики в сторону Плутона.

Я же как придумал: пускаю зайчики в сторону Плутона. Летит солнечный зайчик через Вселенную – дальше, дальше, падает на Плутон, на огромные фабрики и мегаполисы. Вспыхивают фабрики огнём. Это я тоже в детстве делал, вы только не говорите никому, ага? Это когда Никитишна, дура такая, Ленку за уши надрала, что мы по палисаднику бегали, я этой бабке проклятой зайчика пустил, ковёр подпалил. Ах, ах, пожар, ах, ох, горе-то какое…

Ну, это между нами.

А вот теперь на Плутон зайчики пускаю. Так-то, конечно, не вижу, куда они доходят, только чует моё сердце, горят сейчас мегаполисы на Плутоне синим пламенем.

Нет, вы только не подумайте, я против Плутона ничего не имею. Они, конечно, те ещё сволочи, но не до такой степени, чтобы мегаполисы им жечь.

А вот Юпитер, это да.

Если бы не Юпитер, Земля бы жила. Не так, как сейчас, полтора человека на всей планете, пустые города, мёртвые земли… а по-настоящему. Как раньше. Я и не знаю, как это было – раньше. Собираю фотографии, статьи, фильмы, обрывки чужой памяти. Лондон. Париж. Нью-Мехико. Сидней. Сейчас показать кому эти фотки, все в один голос спросят: это что, Юпитер? Или – это что, на Плутоне города такие?

Про Землю уже и не вспомнит никто.

Земля уже сама про себя не вспомнит.

А что прикажете делать, не виноваты мы, что на Юпитере вода, а на Земле воды нет. Пока вода была, с Земли воду поставляли, цены на неё взвинчивали, а как не взвинчивать, самим-то тоже жить надо… Я ещё эти времена застал: демонстрации перед парламентом, нам не хватает воды, наши дети хотят пить…

Сейчас уже никто не хочет пить. Хотеть пить некому. Сейчас бы, глядишь, и дальше воду продавали, худо-бедно прожили бы ещё лет двести. Если бы не Юпитер.

А на Земле вода втридорога. А на Юпитере вода втридёшева. Вот и думайте, у кого покупать будут…

Что тут думать…

Жму рычаги, тумблеры. Пускаю зайчики. Как в детстве. Некогда пойти чашку кофе проглотить. Оно и к лучшему, воду надо экономить.

Ловлю солнышко. Пускаю зайчики – на Плутон, на Плутон. Горят города, с грохотом взрываются фабрики, радио верещит про чрезвычайное положение, люди бегут из мегаполиса, а куда бежать, весь Плутон – один нескончаемый мегаполис.

Нет, вы не подумайте. Я против Плутона ничего не имею. Я против Юпитера.

И пускаю зайчики на Плутон.

Непонятно?

Вот Минобороны тоже было непонятно. Так что я это зеркальце (зеркалище) строил за свой счёт. Сам. Своими руками. Его же из чего попало не сложишь, тут самые лучшие материалы нужны…

Пускаю зайчики.

На Плутон.

Что-то вспыхивает на Плутоне, яркий свет летит через вселенную…

Замирает душа.

Ёкает сердце.

Жду.

Живо представляю себе, как Минобороны – не здешние, не местные, а тамошние, плутонные – объявляют: юпитерианская армия, вероломно нарушив договор о перемирии…

Им же и в голову не придёт, что это Земля…

Летит через вселенную яркий свет…

Ну же…

Болят глаза, кажется, из телескопа выдвигаются острые шипы, вонзаются в зрачки.

Юпитер вспыхивает огнём.

Разлетается на кусочки.

Йес-сс-с…

– Да… да… С удовольствием. Естественно. Без проблем. Я тоже так думаю. Несомненно. Да, я считаю это приемлемой ценой…

Слушаю. Киваю. Кто бы мог подумать, что переговоры окажутся такими простыми. Правильно, голод не тётка, а жажда и подавно, вот что значит, по всей галактике без водички остались…

Смотрю на мёртвые равнины за окнами, на опустошённый город. Скоро он оживёт. Совсем скоро. Нужно только подождать. Денежки к нам сами потекут. Как вода.

Мельком смотрю на градусник, вот чёрт, вроде бы октябрь уже, а плюс тридцать…

– …качество значительно ниже, чем на Юпитере…

Прыщавый химик вызывающе смотрит на меня. Пожимаю плечами. А вы что хотели. Кому надо на Юпитер, пожалуйста, покупайте на Юпитере, только ничего, что Юпитера уже и в помине нет?

– …поэтому с ценой в пятьдесят у-е мы не согласны, хотя бы сорок…

– Сорок пять, – говорю я.

– Ну, вы понимаете, примеси солей…

Фыркаю. Ой, примеси им не нравятся. Можно подумать, опреснители воды сейчас такая редкость.

– Сорок пять.

Большие люди с большими деньгами смотрят на меня с ненавистью. Смотрите, смотрите, всё равно вам некуда деваться.

Солнце жарит вовсю, прыщавый химик вытирает с лица сальный пот. Плюс пятьдесят. Это что-то новенькое. И солнце кажется в полнеба. Вот тебе и ноябрь.

Большие люди с большими деньгами торопливо переговариваются на своих неземных языках. Переключаю кондиционер на двойку, плевать, что экономить надо, сил моих больше нет…

– Мы согласны. Но первую партию воды мы бы хотели получить немедленно.

– Предоплата… пятьдесят процентов.

– Несомненно.

Заворожённо смотрю, как насосы вытягивают из остатков Тихого океана остатки воды. Пляшут на насосах солнечные зайчики…

Пляшут зайчики… падают на песок, на высохшую траву, трава вспыхивает огнём…

Вежливо предлагаю большим гостям поужинать. Они так же вежливо отказываются. Прекрасно понимаю, сейчас самому хочется только пить, пить, пить, залезть по уши в воду, самому стать водой…

В темноте ночи смотрю, как важные гости с рёвом и грохотом улетают с Земли. Столбик термометра упорно не хочет опускаться ниже сорока, спускаюсь по раскалённому песку к остаткам океана. Вода мутная, тёплая до тошноты, но всё-таки вода…

Где-то хрипит радио, сообщает, что где-то горит земля…

Пляшут солнечные зайчики на выжженной земле. Большие, злые, горячие, больно жалят языками пламени.

И самый большой раскалённый зайчик пляшет не на земле, а на небе. В полнеба. Не верится, что это солнце…

Что у нас со связью… да не только со связью, тут со всем чёрт знает что творится. Отчаянно пытаюсь дозвониться до больших людей с большими деньгами.

– День добрый.

– А-а, Михаил, вы ещё с нами…

Мне кажется, они удивлены. Даже очень. Что я ещё с ними.

Хочу спросить, что они имели в виду. Не спрашиваю. Делаю вид, что ничего не сказали.

– Э-э… я по поводу очередных поставок…

– Очередных поставок не будет.

Мне кажется, я ослышался. Что значит, не будет, да как они посмели не покупать у меня воду, когда мне деньги нужны, как раз сейчас, когда жара за восемьдесят зашкаливает, солнце сходит с ума…

Пляшут солнечные зайчики…

– А… по… почему?

Ожидаю услышать, что они нашли, на какой-нибудь планете Нибиру или комете Галлея жидкий лёд или твёрдый газ, из которого можно гнать воду…

– А потому что скоро от вашей Земли останется пепелище, вот почему.

Я и сам согласен, что пепелище. Только опять же не понимаю…

– …почему?

– А вы на орбиту свою посмотрите хорошенько!

Связь пропадает, завязывается узлом на самой себе. Смотрю на орбиту. Через приборы, через экраны – смотрю на орбиту.

Припоминаю, что когда-то земля двигалась по кругу. По эллипсу. По… не знаю там, по чему.

Но уж, по крайней мере, не по спирали.

Не по спирали, которая стремительно уходит к Солнцу.

Бешено пляшут солнечные зайчики, отплясывают дикую сальсу.

Начинаю понимать.

Юпитер.

Да, Юпитер. Огромный газовый гигант, в облаках которого болтались пузыри-города.

Юпитер.

Огромный газовый гигант, который притягивал Землю, не давал ей упасть на…

Юпитер.

Второй месяц все только и говорят о нападении Юпитера на базы Плутона. Вот, сволочи, не посмотрели на договор о перемирии, пустили солнечный зайчик. Ничего, с Плутона им вдарили, от Юпитера рожки да ножки остались…

Солнечный зайчик…

Пляшут солнечные зайчики, горит земля.

Солнечный зайчик…

…пускаю зайчики…

…в окно…

…хулиганы такие, щ-щас, милицию вызову…

…идиотка…

…солнечные зайчики…

Ле-е-е-нка-а-аа, выходи-и-ии…

…зайчики…

…зайчики…

2013 г.

В супе

Когда я вернулся домой, меня дома не было. И я сел ждать себя у двери. Потому что я забыл ключи, и без себя в дом бы не попал.

Я вернулся очень поздно, в половине одиннадцатого вечера. Я даже пожурил себя. В ответ на это я только пожал плечами, мол, сам себе хозяин, когда хочу, тогда и возвращаюсь.

Потом мы сели ужинать. У меня на ужин были сухарики с пивом перед телеком. А у меня на ужин был стакан кефира и хлеб с маслом.

– Где работаешь? – спросил я себя.

– В ЦУПе, – сказал я.

– Это что за суп такой?

– Не суп, а ЦУП. Центр управления полётами.

– Круто, – сказал я.

– А ты где? – спросил я себя.

– А-а, телефоны продаю.

– Тоже ничего.

В полночь очертания квартиры смазались, наши миры стали расходиться, чтобы встретиться в следующий раз через пять лет.

Вспомнил, что не спросил, какая у них валюта.

2013 г.

А случай бывает вонючий

Когда это всё началось, я крестился. На всякий случай. И, как оказалось, не прогадал.

В чулане, в дальнем углу, у меня хранился партбилет. На всякий случай. А то мало ли что.

В нижнем ящике комода у меня хранилась нарукавная повязка со свастикой. А то вдруг вернутся в наш городок…

Ещё дальше в том же чулане я припрятал выданные мне когда-то царские грамоты. А то всё может быть.

Там же у меня лежал французский флаг и солдатская форма наполеоновских войн. На всякий случай.

На антресолях я хранил накладную бороду. На тот случай, если отменят указ царя Петра.

Там же я хранил польское платье, на тот случай, если вернётся Лжедмитрий со своими поляками.

А то всякое бывает. Кто сказал, власть меняется… сегодня поменялась, а завтра…

Всё предусмотрел.

Всё, да не всё.

Поплатился за то, что не догадался убрать из гостиной скелет динозавра. Долго потом с пеной у рта доказывал, что скелет гипсовый. Долго не верили, просто не понимали, что такое – гипсовый.

2013 г.

Тени чёрные

Ползём по земле вслед за человеком, ползём по песку, по холмам, по склонам, по камням, по шоссе.

Ползём, сколько себя помним. Куда идёт человек, туда же и мы за ним, и так испокон веку.

Мы тени.

Сейчас нас двое. Две тени, тянемся за человеком, спешим за ним, не отстаём, замираем, когда он замирает, торопимся, когда он ускоряет шаг. Длинная тень и короткая тень. Тень от голубой звезды и тень от красной звезды.

Мы тени.

У короткой тени ум короток, ничего-то короткая тень не знает, вся-то она погрязла в мелких делах. У долгой тени и ум долог, всё знает, всё думает, смотрит в небо, где пылают два солнца, красное и синее.

Идёт человек.

И мы, тени, за ним спешим. Короткая тень всё длиннее, длиннее становится, а длинная всё укорачивается. Вот встретились тени, поговорили по душам – как равный с равным – и дальше пошли, одна всё короче, другая всё длиннее.

А там и третья тень проклюнулась. Ну, как третье солнце над горизонтом встало, так третья тень и проклюнулась. Дли-и-нная-дли-и-инная тень, блее-её-клая-бле-ё-ёклая. Думает себе что-то тень, много-много чего думает, много мыслей у долгой тени. Только незаметные они, невидимые, как она сама.

А третье солнце, жёлтое солнце, всё выше, выше поднимается. И тень всё короче, короче, всё ярче, ярче. Всё короче мысли у тени. Всё громче думает тень, а что думать-то, мыслишек-то не осталось…

То-то и обидно, что длиннее всего тень бывает перед смертью. Когда солнце за холмы закатывается. А там уже что длинным быть, всё уже, смерть приходит.

Другие две тени с умершей тенью прощаются, да ненадолго, знают, вернётся. Когда-нибудь.

Иногда две тени остаются.

Иногда одна.

Иногда ни одной.

Это когда все три звезды за холмы закатятся.

Тогда тени исчезнут.

А когда единственная луна за холмы зайдёт, тогда исчезнет и человек.

2013 г.

Только если верить

Мы спешили с севера на юг и с юга на север, с востока на запад и с запада на восток.

Били копыта в снег, снежинки падали на взмыленные крупы, мы подгоняли друг друга окриками, боялись отстать.

Иногда вождь отдавал приказ – и мы сворачивали в другую сторону, били копытами в снег, и снежинки падали на взмыленные тела.

Мы искали города.

Смотрели в бинокли, в подзорные трубы, дожидались, пока стихнет метель, выискивали далеко-далеко на горизонте хотя бы шпиль, хоть одинокий огонёк, возвещающий, что где-то там, там – город.

Но города не было.

По вечерам у костров рассказывали друг другу про города. Как там стоят каменные дома, и в них горит яркий свет, как в городах никогда не бывает зимы, и вместо снега земля укрыта мягкой травой. Еда там растёт прямо в супермаркетах, её не надо добывать из-под снега. А на больших экранах на площадях можно увидеть дивные миры.

Одно плохо: города всё время бегают с места на место. И их очень трудно поймать.

Вот мы и ловили города. всю жизнь. Искали города, бродили с запада на восток, с востока на запад, с юга на север, с севера на юг. Над могилами умерших ставили флюгер – как символ города. до хрипоты судили и рядили, как же найти город.

Так проходили века и века.

А потом я сделал гениальное открытие. Главное, я не хотел делать открытие, получилось само собой.

Я поделился с остальными. Остальные выслушали меня оторопело, сначала не поверили. Но я доказал им, что был прав.

Я сказал им, что города не могут ходить и бегать. Просто потому, что… у них нет ног.

Мне сначала не поверили, посмеялись. Молодой ещё, вот и придумывает всякое. Но потом глянули-таки карты древних городов, которые носили с собой, как святыню, убедились: у городов и правда нет ног.

И крыльев.

Я чувствовал себя величайшим из гениев, когда говорил своим соплеменникам: а поскольку у городов нет ни ног, ни крыльев, они не могут никуда убегать от нас.

А это значит, что никаких городов не существует. И незачем нам гоняться через пустоши.

Меня выслушали.

Удивились.

И приговорили к смерти.

Казнь назначили на рассвете, приковали меня к столбу, чтобы не сбежал.

Скребут копыта снег.

Падают снежинки на взмыленные крупы.

Шепчутся странники: о городах, о городах, а о чём ещё, как не о городах..

Ночью ко мне пришёл вождь. И сказал мне, что я идиот.

Я и сам понимал, что я идиот.

А вождь объяснил. И я с ним согласился.

Потом вождь отвязал меня и выпустил, скачи, парень, скажу, что ты сбежал… может, найдёшь себе другое племя. Или сам как-нибудь перекантуешься.

Я ускакал от них, полная луна ловила на серебристом снегу мою тень, тень кентавра.

Может, прибьюсь к другому племени.

Может, сам проживу.

Может… найду город.

Можно найти город.

Только если верить, что города бегают с места на место.

2013 г.

Проболтался

Мне приснился город. Большой город. Красивый город. Город, уходящий под облака. Город, сам запутавшийся в своих магистралях. Город, в котором ночью от огней было светло, как днём. Город, манящий своими витринами и вывесками. Город, дымящий фабриками.

Но в городе не было людей. Ни одного. Напрасно я оглядывал пустые улицы, заходил в магазины и кинотеатры, искал себе подобных. Людей не было. Совсем. Непохоже было, чтобы они спали в домах, или в спешке покинули город, потому что случилась беда. Создавалось впечатление, что людей не было. Совсем. Никогда.

– Где люди? – спросил я.

– Здесь нет людей, – ответили мне.

– А… почему?

– Ну… город не захотел, чтобы были люди. И их не было.

– Но… как?

– Ну вот скажи, у тебя есть дети? – спросили меня.

– Нет.

– А почему?

– Ну… я этого не хочу.

– Ну вот. А город не хочет, чтобы у него были люди.

Я даже испугался. Ведь если город ненавидит людей, значит, он может сделать со мной что-нибудь… Например, сбить машиной. Или… бр-р, лучше и не думать, что может город сделать с человеком.

– Не бойся, – успокоили меня, – город, конечно, не хочет своих людей, но против людей ничего не имеет. Ему даже интересно, когда изредка забредают люди. Нет, есть, конечно, и другие города, которые людей на дух не переносят, им только попадись, будут лежать твои белые косточки на улице. Этот не такой, можешь не волноваться, он тебя встретит, как дорогого гостя.

Я всё равно ничего не понимал:

– А… кто же его построил?

– Сам себя построил, что непонятно-то. Это называется, город, который сделал себя сам.

– Ой, сам, как бы не так, – возразили другие, – если бы не протекция мегаполиса, чёрта с два бы он себя сделал…

Я задумался, как всё устроено в этой реальности, где живут безлюдные пустые города…

– Ну, безлюдные, не значит, пустые, – возразили мне, – этот-то пустой и безлюдный. А есть города, которые вместо людей заводят кошек. Собак. Птичек. Некоторые даже электронных питомцев заводят… киборгов… планшетники…

А потом я проснулся, так и не узнал, где живут люди, которых не захотели города. И живут ли вообще.

Жуткий сон. Сон, который невозможно забыть. Представляю себе, как наши города, внезапно спохватившись, прогоняют нас. Эскалаторы выталкивают людей из метро, закрываются двери поездов, машины бьют прохожих, фабрики выпускают ядовитый дым.

Чепуха, конечно. То здесь, а то там. Мало ли какие параллельные миры бывают. Мне вот снился один мир, где всем заправляют разумные пауки. Венец творения. И всё было хорошо, встретили меня по-доброму, накормили обедом, подали к столу отличное жаркое. Всё было хорошо. Пока не пригласили меня на охоту. И мы пошли охотиться на мохнатое нечто, до чёрта напоминающее людей…

Так что всякие миры бывают, конечно, нам-то чего их бояться. У них так, у нас эдак.

Только я всё равно боюсь.

И вы бойтесь.

Потому что… я проболтался, рассказал этот сон Москве.

2013 г.

Золотые правила

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 13

Никогда не говорите себе: это невозможно.

Вы всё ещё верите, что в жизни бывают вещи, добиться которых невозможно? Вы считаете, что есть несбыточные мечты?

Ну-ну.

А знаете ли вы, что сто лет назад люди не умели летать? Не знаете? Ну конечно, где вам, погрязли в своём унынии, некогда подключиться к Мировому разуму.

И, тем не менее, это так. Сто лет назад люди использовали для полётов различные аппараты, приспособления, вы можете посмотреть их в виртуальном музее. Но сами люди летать НЕ УМЕЛИ

Способность к полётам появилась только в 2070 году. Если бы человеку, скажем, двухтысячного года, сказали, что его потомки будут летать, он бы только покрутил пальцем у виска.

А вы говорите – невозможно.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 14

Никогда не говорите себе, что вы родились в ужасное время.

Всё ещё считаете, что вы живёте не в том веке? Ну конечно, в старину было намного лучше, а сейчас вся наша хвалёная цивилизация катится ко всем чертям

Знаете ли вы, что сто лет назад… люди были смертны? Кто не знает, что такое смертны, посмотрите во Всемирном разуме. Или посмотрите, как умирают животные. Если никогда не видели, значит, клининг в вашем городе работает очень хорошо. У нас так не очень. Неделю назад видел во дворе издохшего кота.

Так вот. А тогда смертными были люди. Представьте себе, что это значит. Вы живёте в страхе перед небытием. Вы знаете, что однажды не увидите своих близких. Вы не можете спланировать проект, скажем, лет на пятьсот, потому что не доживёте до его завершения.

А теперь скажите: вы всё ещё считаете, что живёте в ужасном времени?

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 15

Никогда не говорите: Я не могу это изменить.

Меня поражает, как часто мои клиенты говорят мне: я не могу что-то изменить в своей жизни. Место работы, место проживания, круг общения… Одна дама призналась мне, что у неё не хватает решительности… переставить мебель в квартире!

Знаете ли вы… я не устану повторять, знаете ли вы. Так вот, знаете ли вы, что лет сто назад пересадка органов была делом очень долгим и дорогостоящим, а лет двести назад люди вообще не умели пересаживать органы!

Только представьте себе: у вас прихватило сердце, и чтобы поменять его на новое, Вам придётся продать квартиру. А то и этой суммы не хватит, и вам останется только лечь и умереть (см. выше).

Более того – искусственных органов не было! Кто не понял, объясню, что это значит: органы можно было взять только от другого человека. Мёртвого, или… живого. Да-да, человек порой продавал свои органы. И это в лучшем случае. А то бывало и такое, вас приглашают в гости, поят сильнейшим наркотиком (см) и… разбирали ваше тело на запчасти.

Сколько времени и сил занимала сама пересадка органов, пояснять не буду. Скажу одно: это вам не сегодняшний день, когда заходите в магазин, выбираете новое сердце, собственноручно вставляете за полминуты.

А вы говорите – ничего нельзя менять. Когда меняете остановившееся сердце на новое, почему-то так не колеблетесь, как когда думаете поменять квартиру или работу…

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 16

Если у вас что-то не получилось с первого раза, никогда не говорите: я этого не могу. Попробуйте ещё. И ещё. И ещё.

Вы знаете, сколько на Земле было попыток создать человека? А я вам скажу. Шесть. Шесть раз Вселенная пробовала на нашей планете создать разумное существо, и пять раз терпела неудачу. Тем не менее, Вселенная почему-то не впала в депрессию. И не опустила руки. Учла все предыдущие ошибки и попробовала шестой раз. Что у неё получилось в шестой раз, мы с вами видим в зеркале.

И заняли все эти попытки, ни много ни мало, миллиарды лет. А вы впадаете в отчаяние, когда у вас что-то не получается со второго раза.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 17

Если вы долго не можете добиться успеха, попробуйте другой путь.

Вот скажите мне, как раньше природа пыталась сотворить человека? Не знаете? А я вас огорошу.

Предыдущие пять раз природа пыталась сотворить человека… из белка.

Да-да, из белка. Ну, не только, конечно. Белки, жиры, углеводы. И всё такое прочее, из чего состоит всё то, что бегает, мяукает, гавкает и чирикает у нас на улице.

Маленький экскурс в историю, который вас, надеюсь, не утомит.

Первый раз вселенная пыталась создать человека… одноклеточного. Но одной клетки было явно недостаточно для разума.

Тогда вселенная создала крупных подводных тварей. Но и они подкачали.

Третьей попыткой были наземные пауки. Зачатки разума у них были, но недостаточные.

Четвёртая попытка. Вы видели эту попытку у входа в Государственный музей. Конечно, я говорю о ящерах.

Пятая попытка. Пожалуй, одна из наиболее удачных. Вселенной удалось создать почти идеального человека. Но… скажите на милость, какой из тебя человек, если ты смертен? Какой из тебя человек, если в самый неподходящий момент у тебя отказывает сердце? Разве ты человек, если помимо холодного разума в тебе живёт зов природы, эмоции, как говорили в старину – зов сердца?

А что вы ещё хотели, если человек был создан… из белка?

Тем не менее Вселенная не опустила руки. Вселенная оказалась умнее нас, она поняла, что на белке далеко не ускачешь. Вселенная изменила материал, руками пятых недолюдей собрала настоящего Человека. Всемогущего. Универсального. Мелкие недоработки вроде перегорающих микросхем, это не в счёт. Не покупайте с рук на китайских базарах, и всё будет хорэ.

Вселенная также не стала заморачиваться: как ей уничтожить недолюдей. Она сделала это руками Человека, который понял свою священную миссию.

Так что иногда достаточно посмотреть на проблему по-новому. И вы её решите.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 18

Не бойтесь делиться своими идеями с другими.

Вы представьте, что будет, если у вас есть новенькие батарейки, а у ваших коллег они разряжены… и вы спрячете свои батарейки в стол: никому не дам? Готов спорить, ваши друзья…

2013 г.

Разлитые сказки

Ночью был звездопад. Сильный, густой. Бывает такое: продырявится небо, звёзды из него так и сыплются, так и сыплются.

А наутро на асфальте в городе после звездопада остались сказки. Разные. Большие и маленькие, глубокие и мелкие. Блёклые и радужные.

Люди боязливо обходят сказки стороной, стороной, поджимают полы плащей, пробираются мимо особо глубокой сказки по краешку, по краешку бордюра, балансируют, боятся упасть. А то мало ли там что, в сказке: упадёшь и не выплывешь.

Машины проносятся, вздымают сказки разноцветными брызгами. Обдают брызгами прохожих, люди стряхивают с себя остатки сказок, тьфу ты чёрт, новую куртку надела…

– Куд-да в сказки лезешь, быстро дай руку!

Это родители. Дети выбегают из подъездов, видят сказки, бегут к ним, тянут руки. Родители торопятся на работу, на работу, хватают детей, хлопают: не лезь, ком-му сказала…

– Горе моё, ты где извазюкался-то так? Да ты всю курточку изгваздал, свинья такая, ты на себя посмотри!

Дети ревут. Тайком от старших пробуют сказки ногами. Матери стряхивают с детей кляксы сказок.

Смотрю в сказки, разлитые по асфальту. В этой отражается чёрный замок на фоне полной луны. Здесь плещутся русалки. Вон в глубокой сказке дивный лес, полный загадок и тайн. Вон крохотная сказка притаилась возле водостока, там какой-то дом на луне…

Стою во дворе, мокром от дождя.

Смотрю на сказки.

Мне как-то больше в детстве повезло, мне покупали резиновые сапоги, разрешали ходить по сказкам. Хотя, правда, тоже орали, если совал в них руки, пробовал поймать какого-нибудь дракона или призрака.

В жизни не думал, что буду смотреть на сказки. Сейчас. В тридцать лет. Сам недавно ни свет, ни заря выбегал из дома, нёсся на работу, сломя голову. Сам недавно покрикивал на сына: в сказки не лезь, ком-му сказал, идиотище…

Всё как-то слишком быстро рухнуло. В одночасье. Фирма, семья, планы какие-то, мечты.

Осталось стоять, смотреть на сказки.

Иду вдоль глубокой сказки с замком и луной, пробую ботинком самую кромку сказки.

– Куд-да полез, идиотище окаянное!

Вздрагиваю. Нет, это не мне. Какому-то мальчонке в розовой курточке. Зачем детям розовые курточки покупают, всё равно в два счёта сказками изгваздают…

Смотрю в сказку, опрокинутую на асфальте.

Делаю шаг.

Прыгаю в глубину, вздымая радужные брызги…

2013 г.

Город ищет человека

За годы странствий город обветшал, поистрепался в долгом пути. Его улицы, некогда чисто выметенные, замело снегом и умирающими листьями. Краска с его фасадов облупилась, ограды поржавели. Кое-где в домах выбились стёкла, и на крышах отлетела черепица. Когда-то ухоженные газоны покрылись сорной травой, в нетопленных домах было холодно.

Но город не отступал, он всё так же шёл и шёл через снега, через ледяные холмы и высокие горы.

Заблудившийся город искал человека.

Он знал, что где-то там, там, там, за горами, за белой метелью, за заснеженными холмами, – должен быть человек. И когда-нибудь город увидит его огонёк.

Другие города смеялись над Городом и не понимали его. Для чего тебе человек, можно подумать, без человека не проживём. И так хорошо, сколько веков без человека жили, и ничего, никто не умер. Вообще не существует никаких людей, сказки всё это, что по ту сторону гор живут люди. Вон, легенды почитай, там ещё и не такие бредни написано, что земля круглая, и в небе висит ни на чём, и вертится вокруг солнца, а не солнце вокруг земли.

Да и вообще, мало ли чего ждать от этого человека, мало ли что про него легенды говорят… Кто тебе сказал, что он в тебе жить будет, может, он тебя съест.

Другие города давно получили два высших образования, построили карьеру от менеджера до топ-менеджера, женились, взяли ипотеку и машину в кредит.

А Город искал человека.

Шёл и шёл, через снега Гималаев, в пределах тех границ, где города оживают и могут ходить. Звал человека – манил огнями, которые зажигал на высоких башнях.

Ведь город видел сон. Видел человека, озябшего, измождённого, одиноко бредущего через снега. Человека, который оставил свой дом и ушёл в заснеженные горы на поиски чего-то, может, он сам не знал, чего. Шёл через заснеженные перевалы, оставляя за собой кровавый след, искал в темноте ночи: не мелькнёт ли огонёк Города…

2013 г.

Если всё-таки решил…

Итак, если ты всё-таки решил покончить с собой, прочитай эту страницу. И пойми, почему этого делать не надо.

СПОСОБЫ САМОУБИЙСТВА

Столкновение с метеоритом. Способ маловероятный, метеориты у нас летают не так часто. Тем более достаточно крупный метеорит вы чёрта с два найдёте. А об мелкий только поверхность себе исцарапаете, и всё.

Столкновение с кометой. То же самое. Это ещё подгадать надо, чтобы ваша орбита совпала с орбитой кометы. А пока будете подгадывать и подсчитывать, глядишь, умирать расхочется.

Изменение своей орбиты так, чтобы упасть на звезду. Это можно сделать с помощью того же метеорита. Способ трудоёмкий, потому что опять же нужно рассчитать траекторию, чтобы врезаться именно в звезду. Если не получится, будете лететь по космосу в никуда до скончания мира. Перспектива не заманчивая.

Тем более, если у звезды вы не один, кто вам дал право падать на звезду? Вы про других подумали, им-то каково будет жить, если звезда взорвётся? Хотя, самоубийцы об этом обычно не думают. А зря.

Изменение своей орбиты, чтобы столкнуться с кем-то ещё. Вообще безобразие. Вы о ком-то ещё подумали? Хорошо, вам жить надоело, а он почему страдать должен?

Взорваться изнутри. Не выйдет. Хотя бы потому, что управлять своими термоядерными реакциями мы не умеем. Хотя, говорят, были такие, которым удавалось.

Притянуться к чёрной дыре. Не выйдет. Чёрных дыр во вселенной не так много. Столкновение с ними маловероятно.

Уронить на себя собственный спутник, если есть. Маловероятно. Потому что мало у кого есть достаточно крупный спутник. И вообще, ну хорошо, вам жить надоело, а спутник тут при чём?

Изменение наклона оси. Вопреки распространённому мнению, на вашу жизнь никак не повлияет. Так что меняйте, сколько влезет.

Ну и, наконец, самый изощрённый способ. Подцепить из мирового пространства разум и подсадить в жизнь на своей поверхности. Вот здесь смерть вам обеспечена. В кратчайшие сроки. Какие-нибудь десять тысяч лет – и разлетитесь на мелкие кусочки.

Минусы. Более мучительной смерти представить себе невозможно. Можете не сомневаться, за эти десять тысяч лет вас перелопатят сверху донизу. Изроют вдоль и поперёк. Вы сами себя не узнаете.

Ну и из явных минусов: где гарантия, что эта зараза не расползётся дальше? Если у вас есть спутник, можете не сомневаться, что эта дрянь окажется на спутнике. И много ещё где.

Так что лучше и не думайте заводить разум, а если надумали – скорёхонько от него избавляйтесь, пока не рвануло.

Из писем читателей:

Был такой период, всё достало, хотела покончить с собой всем назло. Завела разум, кое-как выловила из пространства. Что пришлось пережить, об этом лучше не вспоминать. Страшна не столько боль физическая (хотя и она тоже), сколько душевная, граничащая с безумием.

Еле успела одуматься, сдвинула полюса, избавилась от этой заразы. Потом ещё долго приходила в себя, восстанавливалась буквально с нуля. В жизни ничего такого не повторю. Цените жизнь, пока она у вас есть.

С уважением, Земля

2013 г.

Ордена

Танька дёргает замок шкатулки, раз, другой, третий, чёрт, не поддаётся проклятый замок, ломать придётся. А замок ломать, это последнее дело, это весь дом проснётся, чёрта с два тогда Танька чего-нибудь украдёт…

Ну же…

Давай же…

С лёгким треском открывается шкатулка, йес-с, получилось. Знать бы ещё, проснулся дед от треска или нет, а то, может, уже подскочил проклятущий дед… Он же как когда надо, он ничего не слышит: а, внученька, а повтори, а? А как не надо, так подскочит. Ещё маленькая Танька была, в сахарницу полезет, или там в буфет, где конфеты, тут-то дед на кухню и прётся: внученька, а мама сказала сахар не трожь, а зубы болеть будут…

Чёрт бы его драл…

Танька перебирает блестящие побрякушки со всякими орлами, снопами, серпамимолотами. Дед не хватится, всё равно до девятого мая как до Парижа пешком, осень на дворе…

Таньке же на дело нужно, не просто так, а то, что в школе все люди как люди, а Танька одна как бомжа ходит, в юбчонке задрипанной…

Танька подбирается к двери, тут, главное, улизнуть потихонечку, и на рынок, Танька видела, там орденами торгуют, и деньги за них немаленькие дают. И Таньке денет дадут, хоть оденется по-человечески, утрёт она нос Лариске этой…

– Ты чего, а?

Гром среди ясного неба.

Точно, вот он, в дверях дедовой комнатёнки дед стоит, руки в боки, на Таньку оторопело смотрит, и вот они, у Таньки в руках ордена…

Сейчас бы повиниться Таньке, да какое там, написано же в книжке «Искусство делать деньги» правило первое: никогда не сдавайся. И Танька сдаваться не будет, юркнула на улицу и бежать.

И дед со стены двустволку сдёрнул. Видно, не узнал Таньку, за какую-то чужую девчонку принял, то ли припугнуть решил, то ли что…

Бежит Танька. И прямо машинёшке какой-то под колёса, вот некстати, разъездились тут…

– Ты чего, малява, жить надоело?

Парни на Таньку смотрят. Большие парни, здоровые, бошки бритые. И дед из калитки выходит, прихрамывает… и ордена у Таньки в ладошке, вот они…

– Нехило, малява… это ты где отхватила такие?

Молчит Танька.

– Чего, язык проглотила?

– Пацаны, это за ней, похоже, дедуля гонится…

– Айда, малява, садись уже, довезём… А то выловит тебя дедок этот, посадят, хрен выйдешь…

– …ну ты вообще долбанутая, за пятьсот рэ… за такие штуки меньше трёх тыщ вообще не бери, поняла? Всё-то тебя учить надо… ничё, я сам такой был…

Боязно Таньке. И самой странно, отчего боязно. Как-то не так она себе представляла тот день, когда у неё всё будет. Всё-всё-всё. Вот как у Лариски, дуры, и даже больше. Думала, будет на седьмом небе от счастья, видела себя в эту минуту чуть ли не королевой галактики, а всё так простенько оказалось. А парни молодцы, перепродали кому-то ордена втридорога, у Таньки в жизни столько денег не было, ну и парням, конечно, досталось. Накупила Танька всего-всего, и туфельки с позолотой, и джинсы с колечками по всей длине, и юбку-кожанку, и футболочки такие прикольненькие сейчас есть, там штучки на них всякие нашиты, булавки-подвески, и сумочку со стразами, Лариска, дура, увидит, подохнет от зависти…

И всё равно как-то не так на душе, а что не так, и самой непонятно. А ну да, ещё айфон себе хороший хотела, на айфон уже денег не хватило, вот, блин, такая гора деньжищ была, всё равно кончились…

– Давно промышляешь-то?

Это Артур спрашивает. Он так Таньке представился, Артур, то ли правда Артур, то ли понарошку.

– Да…. Недавно.

– Недавно, это сколько раз на деле была?

– Пе… первый.

– Тю-у, сал-лага… То-то смотрю, зуб на зуб не попадает… ничего, выучишься…

Танька не понимает, чему ей выучиваться. Танька вообще не согласна, что надо чему-то выучиваться, эти вон, которые на обложках журналов, у них вообще образования хрен да маленько, а гонорары такие, что мамке с папкой с их зарплатой копеечной и не снились.

А Артур этот ничего… с таким бы в школу прийти под ручку, девки все вообще от зависти сдохнут, а Лариска, дура набитая, раз и навсегда заткнётся, пусть только вякнет ещё что…

– А чё у тебя телефон срамной такой?

Это Артур говорит. Вот, блин, и здесь начинается, у парней-то у всех телефоны навороченные, где только взяли, а у Таньки нокиа позорный, он даже эм-эм-эски не отправляет…

– Телефон нормальный хошь?

– Хочу…

– Ну так это дальше надо денежки зарабатывать… орденочки продавать…

– А… где взять?

– Где, где, в Караганде… Адресочек тут один на примете есть… Там этих орденов должно быть, как…

Димка кусает губы. Таньки нет. Её никогда нет, когда она нужна, Димка уже привык. Привык, что приходит в дом, и выйдет на порог дедушка её, Кто-То Батькович, хоть убей, не помнит Димка его имя-отчество, и только руками разведёт, а нету Танюшки, ускакала куда-то, стрекоза… Да счас прибежит, мил человек, а ты отдохни чуток, чайку попей… И садится Димка попить чайку, и расспрашивает Кого-То Батьковича, как оно было, когда на Курской дуге, вот так, танки стенка на стенку, и смерти в глаза смотрели, да…

Только тут сегодня другое.

Тут не до чайку.

И ни до кого, и ни до чего…

– Кого-то из близких подозреваете? – спрашивает следователь.

– Да что вы, как можно-то… – старик разводит руками.

– Да всяк можно. Вон, только что с вызова, внуки у деда пенсию умыкнули, на игрушки спустили…

– Да как можно… внученька моя… стрекоза-егоза…

– Мальчишка, говорите, в дом забрался?

– Да то ли мальчишка, то ли девчонка молодая… я и ружьишко со стены снял, так, припугнуть… думал, пенсию унесли, или ещё чего… а тут вот оно что…

– А ведь не первый случай в округе…

Это Димка говорит. Его никто не слышит. Не слушает. Ни Кто-То Батькович, ни следователь.

– Здесь распишитесь… Ну что, Игорь Иванович, мы, конечно, так-то по рынкам посмотрим, где орденами торгуют, но ничего не обещаем…

– Спасибо, ребятушки… это же что обидно… не деньги же… память…

Димка смотрит, как люди в форме составляют протокол, уходят, растерянно глядит им вслед, ничего не понимает, неужели ничего сделать нельзя, ничего…

– Да тут на стопицот телефонов хватит…

– Тихо ты, идиотина…

– Сам-то…

– Чш, хороши галдеть-то…

Танька смотрит, как Артур перебирает ордена, медали, снимает с подушечки, и по карманам, по карманам. Артур тут за главного, Сизый, чтобы пособить, если что, а Танька на шухере стояла, ну ничего, без шухера обошлось…

Выбираются из обворованного дома – тихонечко-тихонечко, и боязно так, и радостно, а мы чего сделали, а нас никто не засёк, и чувствует себя Танька уже не Танькой в чужом доме, а Ларой Крофт, расхитительницей гробниц. Ей бы ещё пушку какую, только пушку Артур ещё не даёт, говорит, рано…

– Поджигай.

Это новенькое что-то. Пока суд да дело, Сизый дом соломой обложил, бензинчиком сбрызнул.

Боязно Таньке.

– Да ну, на хрена жечь…

– Ты чё? Мы своё взяли? Взяли. Дай и ему тоже своё взять…

– Кому ему?

Танька не понимает.

– А то сама не знаешь, кому служим…

Танька не знает. Вспыхивает домик, охваченный пламенем, Танька бежит с остальными к дороге, ну надо, так надо, поджигать, что делать-то. Вот уже кто-то дверь распахнул, выбежал из дома, бежит, ругается, прикольно так… С Артуром вообще не страшно, это когда в одиночку дедовы ордена тырила, страшно было, а так нет…

А это что…

Что-то крадётся там, за хозяином дома, тёмная тень, приближается, принюхивается, прислушивается. Волк? Нет, на волка не похоже, что-то другое, тёмное что-то, то ли живое, то ли просвечивающее насквозь…

Человек на крыльце кричит что-то, щас милицию вызову, всё такое, не видит тёмное нечто за спиной. Тень обрушивается на человека, прибивает к земле, выпускает клыки.

– Чего уставилась?

Это Артур на Таньку орёт.

– Интересно, да?

– А это… это кто там?

– А то сама не знаешь.

Танька не знает. Таньке страшно.

– Мы своё взяли, теперь он своё возьмёт…

Танька бежит за Артуром, только бы не обернуться, только бы не видеть то, непонятное, а то сейчас как поднимет окровавленную морду, как кинется за Танькой…

Вот теперь Танька заживёт.

Вот теперь. Когда у неё айфон есть, новее некуда, ни у кого нет, у Таньки есть, Танька ещё кулончик себе золотой прикупила, хоть человеком себя почувствовала. Ну и ещё много чего, толком не разобрала даже, ну это дома разберёт. Только надо, чтобы мамка-папка не видели, а то начнут приставать, откуда деньги, откуда… блин, от верблюда…

Совсем уже собралась домой Танька, тут Артур выходит, бледный какой-то, сам не свой, что за чёрт…

– Танюш… там это…

– Чего?

– Он тебя… видеть хочет.

– Кто он?

Артур фыркает.

– А то сама не знаешь…

Танька так и похолодела. Сам. Боязно так. Уж к директору в школе ходила, не так страшно было, а тут…

Идёт Танька. К двери, за которую никому заходить не велено.

– Ты чё? Так пошла, что ли?

– А чё?

– А то. В его времена, знаешь, девки так не ходили, в сороковых годах, ты уж не пугай старичка… Юбка до библейского места, блин, сиськи еле прикрыты… Чего ты там накупила, платье какое-нибудь надень, бусы там…

Боязно Таньке. В маленьком чёрном платье уже и не Танькой себя чувствует, а не пойми кем. И входит за Артуром в комнату с приспущенными шторами, оглядывается испуганно, вот-вот появится что-нибудь из тёмного угла…

Точно. Появляется. Вот он. Не как на фотках во всяких там учебниках, и не как ночью показался из темноты, а какой-то другой. Истлевший скелет, еле сохранивший человеческие черты. Пахнет от него так… вот так пахло, когда крыса под ванной сдохла, ещё три дня не могли найти, откуда воняет. И палёным чем-то подванивает. Ну да, где-то Танька слышала, тело его на костре сожгли.

И Артур потихоньку делает знаки, мол, терпи да помалкивай, нравится не нравится, спи, моя красавица. И этот Таньке руку целует, галантно так. Таньке никто ещё никогда руку не целовал. И говорит что-то. Хрипло так, невнятно, ну ещё бы он внятно говорил, горло у него уже сгнило всё, и на костре обуглилось.

Танька ничего не понимает, у Таньки выше двойки с минусом по немецкому и не было никогда. И Артур опять знаки делает, дескать, что там вообще понимать, киваешь и улыбаешься, и хорош… Главное, не стошниться за чайным столиком от трупного запаха.

Вот рассказать кому, с кем Танька за одним столом сидела, чай пила, не поверят. Девки все подохнут от зависти, так им и надо, Лариске особенно. Да и не расскажешь, а то потом то же самое в дурке рассказывать будешь…

…отморозки забрали ордена и подожгли дом ветерана…

Димка читает. Перечитывает. Сжимает кулаки. Что-то происходит в городке, что-то доселе невиданное. Будто какая-то тьма вырвалась на волю. И представляет себе Димка, как полицейские в очередной раз разводят руками, ну, мы, конечно, преступников поищем… но только вряд ли что-то найдём…

Хочется поговорить с кем-то, что в городе творится. С Танькой… Да что с Танькой, с Танькой как про серьёзное что-нибудь заговоришь, у неё глаза делаются стеклянные-стеклянные, как бусины, хоть сейчас на нитку нанизывай.

Да и что он теперь Таньке скажет, как он Таньке в глаза смотреть будет. А уж деду её и подавно. Верно дед говорил, и не денег жалко, а памяти жалко…

Что-то происходит в городке. Как будто тёмное что-то вырвалось откуда-то из темноты. Долго таилось, долго ждало своего часа, и вот, выбралось потихонечку, под шумок, в лихие годы, когда людям было ни до кого и ни до чего, и ни до самих себя. Знать бы ещё, где это тёмное прячется, что оно уже и стариков не боится, и крадётся в дома, где ордена…

Так Димка думает.

Идёт через дохленький лесок, зря пошёл, тут и днём ходить как-то нехорошо, а ночью так и вовсе не по себе делается. Шепотки, шепоточки, шепоточечки, шорохи какие-то по кустам, по кустам. Сейчас вылезет какая-нибудь косматая харя, м-мил чел-лек, сто р-рублей не будет…

Нет, тут другое. Запашок смерти. Запашок чего-то отжившего, истлевшего. Какие-то тени за деревьями, недобрые тени, темнее самой ночи.

Спешит Димка.

Надо что-то делать.

Только сначала выбраться отсюда. И скорее.

Тени обступают, вот уже видны истлевшие скелеты в солдатской форме, скалят тёмные черепа. И нужно бежать, и не бежится, ноги будто приросли к земле, шар земной качается под ногами…

– Чего? Чай, небо с овчинку показалось? – хрипло спрашивает скелет.

– Ага-а…

– А не боись… чего дрожишь, озяб?

– Есть маленько.

– Так посиди, погрейся у костерка, ночь-то холодная… Что у вас за одёжа, на рыбьем меху, срам один…

Земля качается у Димки под ногами.

– А… вы кто?

– Меня Андреем зовут, – к Димке тянется истлевшая рука, – это вон Лешка, вон Илья…

Димка смотрит на истлевшую пилотку со звездой. Начинает догадываться. Нет. Быть не может. Немыслимо.

– Задумался, сам не понял, как на могилку набрёл?

– А-а… из-звините. Правда, задумался.

– Да уж извиним… мы уж любим, когда к нам народ хаживает… Старичок тут один ходил, Матвей Иваныч, сейчас запропал куда-то…

Димка глотает слюну.

– Уб-били… его.

– Кто убил? Война, вроде, уже шестьдесят лет как того…

– Да… отморозки какие-то ордена крадут.

– А-а, этот опять… – кивает Андрей.

– Кто этот?

– А то сам не знаешь… этот и есть… Как ни гоняй, а где-нибудь да и вылезет… Ну что, парни, оружие к бою… ночка сегодня весёлая будет…

Боязно Таньке.

Вот уж, казалось бы, сколько раз на дело ходила, а всё боязно. Нет, в красивых фильмах всё не так бывает, там супергероиня в облегающем костюме врывается в дом, стреляет с обеих рук, охранники какого-нибудь банка в панике разбегаются, героиня добивает главу охраны ногой по шее…

А тут всё не так.

Страшно тут.

А что страшно, сама виновата, сама напросилась, это Артур, идиотище, всё над Танькой посмеивался, малява, малява, вот Танька и кинулась доказывать, что не малява она никакая, в одиночку в дом чужой заберётся, ордена вынесет…

А сейчас боязно.

Какая там Лара Крофт…

Забирается Танька на подоконник, теперь, главное, вниз спрыгнуть потихонечку, мешок с орденами к себе прижимает…

– Тебе чего, девочка?

Оборачивается Танька, смотрит на хозяина с хозяйкой, муж и жена, одна сатана, проснулись-таки, черти…

Прыгает Танька, падает оземь, больно так, ордена-медали по траве рассыпаются…

– Девочка!

И некогда подбирать, ничего некогда, чиркает Танька спичкой, бросает в солому, политую бензином.

Ревёт пламя. Бежит Танька к забору, теперь бы ещё через забор перелезть, вот что сложно ещё…

Тёмные тени появляются из темноты ночи, радостно ёкает сердце, вот и Артур на подмогу… Нет, не Артур, истлевшие скелеты в истлевших пилотках с красными звёздами, бросаются к дому, сбивают ревущее пламя. Из темноты вываливается ещё кто-то, замирает возле Таньки.

– Танька? Ты?

Танька узнаёт голос, сама не поняла, как узнала, сквозь грохот бьющегося сердца, сквозь рёв пламени, которое уже сбивали парни там, там…

– Тань… ты чего?

Димка идёт к ней, не понимает, не верит, как Танька, почему Танька, откуда Танька, вот так, здесь…

– Ты чего?

Танька и сама не понимает, она чего. а чем она хуже, у всех в классе шмотки как шмотки, у Таньки оторви и брось, придёт в школу в юбчонке задрипанной, и Лариска, дура, хохочет, бомжа пришла…

А дедам на хрена ордена эти…

Танька бежит – через палисадник, через невысокий забор, и дальше, к шоссе, пока не поймали, не наподдали, вон там уже синие мигалки мигают, ой-ой-ой, лови-лови-лови…

Танька бежит к шоссе, быстро-быстро мелькают Танькины кроссовки…

– Та-а-ань!

Зовёт… ёкает что-то в сердце, зовёт, как тогда, на пляже, Та-ань, и Таньку хватает, обнимает, целует, ну как в кино…

Нет, нет…

Танька бежит к шоссе, вспыхивают вдалеке фары, Танька отчаянно машет рукой, подберите, увезите отсюда. Тормозит что-то причудливое, будто сошедшее с экрана старого-старого фильма, на таких машинах давным-давно ездили… У Таньки по истории выше двойки не было, и то помнит, были такие машины… в фильмах о войне…

Распахивается дверца, кто-то галантно подаёт Таньке руку, вот она уже не Танькой задрипанной себя чувствует, а какой-нибудь кинозвездой немого кино…

Танька садится в машину, рядом на сиденье чернеет что-то полусгнившее, смрадное, Танька не знает, но догадывается, кто. Лихорадочно припоминает какие-то приветствия, как там положено руку вскинуть… Нечто полусгнившее хлопочет, отставить, отставить, что-то говорит: резко, торопливо, страстно, Танька ни слова не понимает, по немецкому тоже выше двойки никогда не было. Да оно и неважно. Кивает и улыбается, тут, главное, молчи и слушай.

Вот теперь заживёт Танька. Как в кино. Не как в России этой задрипанной, в медвежьем углу, а как люди живут, будет ходить в маленьком чёрном платье с ниткой жемчуга, ездить на мерсах, это же у них Мерседес, да? Нечто полусгнившее прислушивается, узнаёт знакомое слово, кивает с гордостью, Мерседес, Мерседес…

Тянутся к Таньке гнилые челюсти…

– Блин, до города дотерпеть не судьба?

– Мне лопнуть прикажешь, или как?

– Ну, давай по-быстрому… в лес…

– Чёрт, это ещё что…

– Чего там?

– Эй, девушка!

– Оставь её, пьяная какая-нибудь…

– Да не… ты гляди… ловко горло прокусили…

Два человека смотрят на девушку у обочины, Танька лежит, смотрит в небо мёртвыми глазами, а как же Мерседес, а как же маленькое чёрное платье, а как же нитка жемчуга, а…

2013 г.

Песня Дома, песня Очага

Выходили поутру из дома – все, разом. Кланялись дому – за ночлег, за огонь очага, за тепло, собравшее нас под одной крышей.

Расходились кто куда, через лес, окружавший дом. Кто в кузницу, кто на пристань, кто в поле, кто в лес, кто по дрова. Начинался новый день, и мы старались взять у нового дня всё, выжать из него каждую секунду, провести с пользой, успеть – до ночи.

День просыпался. Разгорался. Клонился к вечеру. Мы возвращались к дому, спешили, что было сил, чтобы успеть дотемна, добраться до дома. Возвращались, загоняли домой детей, домой, домой, какое играть, хотите, чтобы вас звери слопали? Перекрикивались, перекликивались, все ли тут, все ли вернулись, все ли на месте, никто ли не остался в тёмном лесу.

Закрывали двери дома – от холодных ветров, от тёмного неба, от тёмного леса, стремительно облетающего вечером, от колючего снега, летящего со студёных небес. Разводили в очаге огонь – отогнать зимнюю стужу, жарили на огне молодых куропаток, пекли хлеб, устраивались за общим столом. Боязливо смотрели за окна, в темноту ночи, где подкрадывались к дому из тёмного леса ночные звери.

Ночные звери… никто не знал, откуда они приходили, и куда исчезали с первыми лучами солнца. Когда молодые спрашивали у стариков, последние делали умные лица: дайте подумать, да, слышали что-то такое, где-то когда-то, какие-то легенды есть… нет, запамятовали.

Сидели за общим столом.

Пели песню Дома, песню Очага.

Звери подходили к самым окнам, смотрели в дом горящими глазами, бесшумными серыми тенями скользили в темноте ночи. Матери показывали детям на улицу, во-от, убежишь ночью из дома, сцапают тебя, не воротишься…

Иногда – очень-очень редко – кто-нибудь поздно вечером не успевал вернуться в дом. Его ждали до последнего, до темна, до первого снега, потом крестились, закрывали двери дома. Наутро кто-нибудь находил на лесной опушке обглоданные кости – справляли панихиду, били в колокол.

Наутро снова выходили из дома, с первыми лучами солнца, с первыми проталинками, с первыми подснежниками, расходились по лесу, кто в кузницу, кто на пристань, кто на мельницу, кто в поле. Распускались листья на деревьях, пробивались цветы.

Начинался новый день.

Иногда – долгими холодными вечерами – тихонько спрашивали друг у друга: есть ли в мире что-нибудь кроме нашего Дома и леса вокруг. Старики рассказывали, что земля наша круглая, на одной стороне земли стоит дом, на другой темнеет чаща, в которой прячутся звери. Говорили про какие-то дальние земли, дальние берега, куда если пешком идти, ни за что не дойдёшь, это только если по воздуху полететь, можно добраться. Только крылья надо смастерить получше, а не как Игнат в прошлом году, с башни прыгнул на крыльях, расшибся, еле выходили. А на лодке до такого мира можно добраться? Тю-ю, куда там… а на лошади доскакать? Да говорю вам, никак нельзя, только на крыльях…

Дымился жареный барашек.

Потрескивал огонь в очаге.

Праздновали весёлую помолвку.

Анна с Игнатом венчались. С тем самым Игнатом, который на крыльях с колокольни упал.

И что она нашла в этом Игнате: ни рожи, ни кожи. Она в его сторону и не смотрела до поры до времени, пока он с колокольни не навернулся. Анна всю жизнь на меня смотрела, да было на что смотреть: кто самый удачливый рыбак в округе? – я; у кого самая быстрая лодка? – у меня же; на кого заглядываются все девушки в доме? – догадайтесь с трёх раз. И с кем Анна целовалась на опушке леса? Со мной, а если не верите, у соловья спросите, он вам подтвердит, он видел.

А тут нате вам – Игнат. Как Игнат, почему Игнат; вот потому и Игнат, что в прошлом году додумался, на колокольню поднялся, крылышки расправил…

Делал вид, что ничего не происходит, улыбался, пил за здоровье молодых, счастья вам, да чёрт бы драл вас обоих…

Пили вино.

Пели песню Дома, песню Очага.

Дождался, пока все уйдут ближе к очагу, когда ближе к полуночи лили воск, гадали на будущее, какой завтрашний день будет, урожайный или голодный, солнечный или пасмурный.

Вот тогда-то я и подобрался к столу, к столовому прибору Игната, бросил в вино белый кристаллик, от которого сердце человека останавливалось раз и навсегда.

И надо же было случиться, что в эту минуту дрогнула свеча в руке Игната, вылился воск причудливым черепом, застыл в чаше с водой. Дрогнуло сердце Анны, обернулась она, бросилась в комнату к столу, увидела, как я бросаю кристаллик.

Не знаю, что нашло на меня в эту минуту. Больше всего боялся, что Анна закричит, позовёт на помощь. Не помню, как схватил со стола нож, не помню, как…

Помню, как стоял над телом Анны, как все остальные – сколько нас было в доме – стояли вокруг, смотрели на меня.

Кто-то наклонился над Анной, коснулся жилки, которая не билась, сказал:

– Мертва.

Я ждал, что они сделают со мной. За окнами пробивался рассвет, начинался новый день, но не бил звонарь на башне в колокола, не трубил рожок пастуха, не вертелись юркие крылья мельниц.

Все стояли и смотрели на меня.

А потом как-то разом показали мне на дверь.

Когда я уходил из дома, я ещё не верил, что они поступят так. Я ждал, что меня казнят. Что меня посадят под замок. Но это… я ещё думал, что люди в доме хотят припугнуть меня. Проучить меня. Я ещё думал так, когда вернулся к дому вечером, с богатым уловом – но стражник у входа скрестил руки на груди и строго покачал головой.

Наступала ночь.

Я укрылся на заброшенной мельнице, развёл огонь, чтобы разогнать подступающую темноту и холод. Я ждал чего-то – сам не знаю, чего.

В темноте леса показались недобрые огоньки, звери подбирались к мельнице – ближе, ближе. Огонь не пугал их, они смотрели в пламя – не мигая, принюхивались, чуя дух человечины. Помню, ещё пытался отбиться от них железным ломиком, когда…

Когда…

Что-то происходило со мной, я не мог удержать в руках железный лом, у меня уже не было рук, пальцы мои превращались в длинные когти, я уже не мог стоять на двух ногах, опустился на четвереньки, чувствуя, как моё тело покрывается шерстью…

Вожак подобрался ко мне, придирчиво обнюхал, сделал какой-то знак следовать за ним, в темноту ночи…

Путник ещё пытался отбиться от нас – Вострозуб кинулся на него, выбил весло из слабых человеческих рук, привычным жестом перекусил глотку. Мы набросились на мясо – изголодались холодной ночью, мельком я заглянул в лицо убитого, оно показалось мне знакомым, только я не мог вспомнить, где я его видел.

Утолив голод, мы расположились на заснеженном холме, Желтоглаз запел вечную песнь Ночи и Зимы, и мы подхватили его мелодию.

Жарким днём отсыпались в темноте логова, тихонько перешёптывались друг с другом, есть ли что-то там, за пределами нашего леса. Да ничего нет, на одной стороне земли наше логово, на другой стороне земли, за лесом – дом стоит, там люди ночью прячутся. А больше и нет ничего…

– Ма-ма-а!

Я прислушался. Кричали где-то рядом, совсем рядом, кричал ребёнок, этот крик показался мне знакомым, но я не мог вспомнить, что он значит. Стая была в стороне – затравили молодого оленя в тёмной чаще – я хотел позвать своих, но передумал, слишком уж мелкая добыча ребёнок.

Я нашёл его без труда, это оказался мальчик скольки-то там лет, не знаю, скольки, не разбираюсь в годах. Он смотрел на меня – как мне показалось, без страха, кажется, он вообще не понимал, что я такое…

– А до-мой… хочу…

Домой… что-то ожило в памяти, тут же снова опустилось куда-то в прошлое, в воспоминания, в сны.

Домой… я вспомнил яркие огни на холме, где по ночам прятались люди, я почувствовал, что нужно идти туда. Я направился к дому, махнул хвостом, приглашая мальчика идти за мной следом.

– До-мой? – спросил он.

Я кивнул. Кажется, он не понял меня.

– До-мой? – повторил он.

– Да… ма-а-а-ай… – я еле-еле выговорил это слово, я уже и забыл, что значит – слово.

Огни на холме приближались, я смотрел на них, мне было страшно, как бывало всегда, когда я приближался к чему-то неведомому, например, к большим скорлупам, которые качались на волнах реки, или к коробу с четырьмя скрипучими крыльями на вершине. И в то же время я шёл к дому – и меня охватывало сладостное чувство, очень непривычное, давно забытое.

Мы подобрались к дому, я видел освещённые окна, я видел людей там, в комнатах, чудные твари на двух лапах, жгли огонь над чашей с водой. Пели песню Дома, песню Очага.

Я постучал в дверь.

Ни на что не надеясь, я постучал в дверь.

Дверь не открывали. Я и не ждал, что её откроют, – где это видано, чтобы люди открывали двери посреди ночи. Мальчик захныкал, сначала неуверенно, потом всё громче.

Я снова постучал в дверь, ни на что не надеясь. Дверь распахнулась, на пороге стоял человек с ружьём, я никогда не видел ружья, догадался, что это оно, а потом человек вскинул ружьё, и…

Я вспомнил, что нужно делать. Вспомнил – из каких-то прошлых жизней: встал на задние лапы, поднял передние лапы вверх.

Что-то произошло со мной, я смотрел, как мои когти вытягивались в пальцы, длинные, тонкие, как шерсть сползает с меня, клочьями, клочьями…

…вернулся под вечер с богатым уловом, Игнат помог мне занести в Дом полные корзины рыбы. Пока ещё не собрались все в Доме, мы разложили рыбу жариться в очаге, разлили по бокалам вино, посидели, помолчали, помянули Анну. Мало-помалу начали собираться остальные обитатель Дома, за окнами быстро темнело.

Пели песню Дома, песню Очага.

Развели огонь пожарче, нажарили рыбы, напекли хлебов, расселись за столом, покрепче закрыли двери на засов, чтобы не пробрались звери из леса.

Звери из леса…

Звери…

Что-то я вспоминал про них, не мог вспомнить: что именно.

И мои домочадцы ахнули, когда я отодвинул засов и вышел в темноту ночи.

Звери обступили меня, я видел в их глазах лютый голод и лютую злобу, но видел я и ещё кое-что, они смотрели на меня, на человека, будто вспоминали что-то…

Я запел песню Дома, песню Очага, ночные звери замерли, думая, то ли подхватить мою песню, то ли наброситься на меня…

Подхватить песню Дома, песню Очага.

2013 г.

0,01 %

…в этом месяце наши исследователи провели социальный опрос, какое время, по вашему мнению, является самым лучшим в истории. Вот что показали результаты опроса (по данным ЩХЖЪФЫЦЬХ)

23 % опрошенных считают, что самое лучшее время было от появления Земли, как планеты, до застывания земной коры. В те времена ещё не было материальных тел, каждый жил как хочет и где хочет.

…и была земля тёмная и неустроенная, и Дух Божий носился над ней…

11 % опрошенных считает, что лучшим временем на земле было время, когда в глубине океана зародилась жизнь, но ещё не вышла на сушу. В наше время даже появилось общественное движение «Золотой Век»: подвижники опускаются на дно океана, строят подводные города.

25 % опрошенных считают, что по-настоящему Золотым веком на земле было время гигантских ящеров. Лично я придерживаюсь того же мнения – безмятежный расцвет жизни, не омрачённый войнами и техническими революциями.

34 % опрошенных полагают, что лучшее время на нашей планете – это эпоха господства микрочипов и печатных плат, электромагнитного интеллекта и стальных машин. Такой высокий процент связан ещё с тем, что большинство опрошенных сами были созданы в это время.

7% полагают, что лучшее время на нашей планете – это Последние Века, время всеобщего коллапса и вымирания, когда всё больше граждан оставляет свои материальные оболочки и уходит в свободный эфир, чтобы носиться по космосу. Многие эксперты полагают, что после гибели нашей планеты нас ждут довольно тяжёлые испытания, перед которыми Последние Века действительно покажутся Золотым Веком.

Ну и около 0,01 % опрошенных полагают, что лучшее время на планете – это Тёмные Века, со времён гибели последних мамонтов и до воцарения искусственного интеллекта. На вопрос, почему они так считают, опрошенные говорят, что полагают так, потому что про эти времена никто ничего не знает, а значит, по крайней мере, про эту эпоху мы не можем вспомнить ничего плохого.

2013 г.

Только сегодня

Ну не хотел же я дверь открывать, не хотел, ну какого чёрта открыл… нет, нате вам, распахнул настежь, заходите, гости дорогие, сейчас эти гости дорогие меня топориком по голове и огреют.

– Утро доброе…

– Утро добрым не бывает.

– Хозяин… вы будете?

– Не буду, а есть.

– Вас уже предупреждали?

Холодеет спина, ещё не хватало, сейчас объявят какую-нибудь воздушную тревогу, или дом в аварийном состоянии, готовьтесь к выселению…

– Н-нет…

– А, ну так мы вам сообщаем, что с первого по пятнадцатое у нас акция: продай душу дьяволу, получи бонусом двадцать лет счастливой жизни.

– Это как… бонусом?

– Ну вот смотрите, вы сколько проживёте, лет восемьдесят.

– Да где мне…

– Да ну, такой крепкий парень… А вот, с нашей бонусной программой ещё двадцать лет сверх того проживёте, что, плохо, что ли?

– Да ну, куда мне столько…

Чего ради я вообще с ним что-то обсуждаю, гнать его, с лестницы спустить, с глаз долой, из сердца вон.

– Кроме того, в этом году у нас действует акция, продай душу дьяволу, получи квартиру, здесь и сейчас. Вы понимаете, вам не надо будет ждать очереди на квартиру, или что у вас там сейчас, ипотека…

– Не к ночи будь помянута, – добавляю я.

Кажется, он меня не понимает. Да мне и не надо.

– Имейте в виду, повторно такой акции не будет, единственный шанс.

– Вы то же самое в прошлом году говорили. И в позапрошлом.

– Правда?

Вот это мне у них нравится. Умеют врать, не краснея. Мне бы у них поучиться, я бы эти тойоты клиентам только так впаривал.

– Можете с договором ознакомиться, и подпишете заодно… – не унимается гость.

– Нет, нет, – отодвигаю от себя договор, – ни в коем случае.

– Не верите? А вы послушайте, что пишут про нас наши клиенты… Вот, пожалуйста, пенсионерка Кудыкина из Ухтомска, перебивалась на нищенскую пенсию, не хватало денег на лекарства… однажды в дом постучался дьявол, предложил продать душу… А тут как раз в очередной раз цены взлетели, психанула, подписала договор. Теперь живу в собственном доме с прислугой, в прошлом году ездила отдыхать в Болгарию…

Киваю. Шёл бы ты уже…

– Или вот, пожалуйста, Алексей Инкин, инвалид детства, паралич обеих ног, в двадцать лет продал душу дьяволу, после чего его жизнь круто изменилась… сейчас чемпион мира по прыжкам в высоту…

Демонстративно открываю дверь.

– Всего хорошего.

– Вас что-то смущает?

– Всё-то смущает.

– Нет, правда… что именно вам не нравится?

– Всё не нравится.

– Не понимаю… вы ведь можете мне конкретно сказать, что именно вас смущает. Вас в детстве запугали перспективой адских мук?

– Нет.

– Тогда почему же…

– Нет и всё.

– Постойте, – он молитвенно складывает руки, – мы предлагаем вам уникальный шанс… только сегодня… только сейчас… вы продаёте душу дьяволу, мы исполняем любое ваше желание… безвозмездно…

Ёкает сердце. Это уже слишком. Вспоминаю её глаза, как она кружится в танце с этим дебилоидом… в свадебном танце…

– Пшёл вон отсюда! – сдёргиваю со стены распятие, тычу в поросячью мордочку, что-то я разошёлся, как бы не покалечить, отвечать потом за него, – пшёл, пшёл!

Он скатывается с лестницы, бряцая копытами, в сердцах хлопаю дверью. Колочу кулаками в стену в бессильной злобе.

Упустил…

В который раз – упустил…

Что именно вас смущает…

То и смущает.

Продать душу…

Легко сказать, когда продавать нечего…

Вспоминаю выцветшие глаза священника: что я могу сказать тебе, сын мой, нет у тебя души…

Смотрю, как он идёт по улице, хвост с кисточкой волочится в дорожной пыли. Смотрю на его сумку, куда он собирает души, подозрительно пустую. Кажется, не везёт ему последнее время…

Не везёт…

2013 г.

Цикл

Чёрт, опоздал…

Ну, не опоздал ещё, конечно… Но припаздываю. Цикл уже начался, я ещё только очнулся, только выцапал своё сознание откуда-то из ниоткуда.

А столько нужно сделать, столько сделать… падаю – в вязкую глину, барахтаюсь в болотце, из земли, из грязи, из мусора леплю самого себя. Здесь нет богов, которые заботливо сотворят тебя из глины, изволь сам, лепи, как хочешь…

Леплю. Атом к атому, молекулу к молекуле, протоплазму к протоплазме, барахтаюсь в волнах, хватаю каких-то менее удачливых собратьев.

Спешу. И так опаздываю. Выпускаю плавники, прижимаюсь ко дну моря, чтобы волны не унесли, что там дальше-то… Вспоминаю. Трудная это штука, вспоминать то, что было не с тобой, а куда денешься… Было что-то – какие-то кораллы, губки, медузы, горгоны, только не до того мне сейчас, и так опаздываю…

Кое-как отращиваю позвоночник, ничего, сгодится, выпускаю плавники, извиваюсь в волнах. Суша, суша… где эта проклятая суша… Не может быть, чтобы не было, была же…

Натыкаюсь на какую-то отмель, не то, сильно мелкая… Вот это получше будет… Нет, тоже не то… Кто-то большой и сильный чуть не хватает меня, мам-ма миа, неужели кто-то меня опередил… нет, осьминожище, ему до меня, как до Парижа пешком…

Париж… это что… ладно, Париж дальше будет, разберёмся…

Не выбираюсь на берег – волны бросают меня, ч-чёрт, больно, песок царапает тело, колючий воздух разрывает жабры… Назад… какое назад, Цикл-то меня ждать не будет, когда я вперёд-назад набегаюсь…

Спешу. Ползу. Вот так, превозмогая боль, ползу, вспомнить бы ещё, что дальше… Ну да, не ползти надо, не ползти, как-то иначе перемещаться надо… Неуклюже поднимаюсь на четыре плавника, вроде так… раз… два… три…

Цикл обрывается – так же внезапно, как начался. Нате вам… это… новенькое что-то… Я, конечно, знаю, что тут меня никто не ждёт, но чтобы настолько…

Нет, похоже, без всех этих не обойтись… без медуз… осьминогов… и эти, которые первые на сушу выползают… а вот, пауки…

Оживаю.

На этот раз спешу, пробуждаю своё сознание ещё до того, как начался Цикл, вижу землю, мёртвую и неустроенную, только что Дух Божий над ней не носится… Мало-помалу схлынуло небытие, обнажается земля, океан, снова начинаю выстраивать самого себя – из глины, из воды, из магмы…

Кажется, так… хотя кто его знает… Плыву – медленно, не торопясь, сколько всего сделать нужно в океане, отпочковаться кораллами, распустить щупы, загнездиться на дне, расправить зонтики, расползтись присосками, а там уже можно и позвоночник наращивать…

Тьфу, стоп машина, какой позвоночник, сначала выпускаю восемь лапок, цоп-цоп-цоп, на сушу, набрасываю тенёта паутины на скалы… жду добычу…

Три тени от паутинки ползут по песку, обгоняя друг друга, третье солнце зашло за тучу, осталось две тени.

Некогда любоваться… хотя и есть чем, вон, хвощи-плауны полезли, вон пальмы – по три тени от каждой, вот что-то перепончатокрылое неумело становится на крыло, роняет на уснувшую чащу пять теней – по числу лун, три тени поменьше, поярче, одна побольше, одна огромная, расплывчатая, вздрагивают, выскакивают из-под неё мелкие зверушки.

Зверушки…

Так, надо что-то с этими зверушками делать… а что с ними делать, расселись по веткам, снуют, верещат, нет, с такими каши не сваришь. Вживляю своё сознание – в одного, в другого, в третьего… Не то…

Думай, думай… а некогда думать, цикл идёт, цикл меня ждать не будет… медленно-медленно отступают леса – выгорают под палящими солнцами, и как тут прикажешь в степи выживать… спускаюсь на землю, шарюсь в траве, что тут найдётся покушать… Что-то полосатое, хвостатое вырывается из чащи, передними лапами хватаю подвернувшуюся палку…

Кончается цикл, не век же ему быть… Времени-то от рассвета до заката, а все три солнца уже сели…

…хватаю подвернувшуюся палку, тычу – в оскаленную пасть.

Это уже другой цикл, следующий, новая жизнь, сколько у меня их, этих жизней. Спешу, спешу, вымученно смотрю на палку, что-то, что-то… Начинаю рыть землю, не то… втыкаю в землю… Близко, близко, горячо, горячо… Рисую на песке палочку, две, три… Треугольник… Квадрат гипотенузы… равен сумме двух…

Память, память… Выцарапываю из памяти синусы, тангенсы… Это трудно, вытаскивать из памяти то, чего там нет, а надо спешить, цикл меня ждать не будет. Нахлынет, прокатится – мощной волной, сметёт всё, что было создано, что выросло, пробилось к солнцам, вылезло из океана, выпустило ложноножки, щупики, крылышки… Видел я, как идёт цикл, прозрачной стеной, колышется, надвигается, и в прах рассыпаются под ним мои хижинки, мельнички, фабрички, флотилия… Здорово я струхнул, когда первый раз вот так… исчезло всё, всё, что строил, что создавал, что выращивал, я уж думал – всё, конец…

Первый раз…

Когда это было…

Не помню…

Спешу. Колесо, колесо, главное, колесо сделать, а где колесо, там и повозка, а где колесо, там и мельничка, и прялка…

Металл нужен, вот что, металл… Только где его взять прикажете… да как где, в земле, где ему ещё быть-то… Хотя – зачем в земле, вот же, есть, стоит на берегу океана ржа какая-то, убитая временем, когда-то стальной цилиндр, уткнувшийся в небо. Иду к нему, ещё думаю, как бы выискать там что-нибудь, что ещё не до конца проржавело, истлело, рассыпалось – что-то как будто обрывается внутри меня, нельзя.

Ржавый цилиндр трогать – нельзя.

Спешу. Рою землю, глубоко, глубоко, помню же, что-то там должно быть в земле… камни, песок… черепа, кости… не то… Натыкаюсь на что-то чёрное, блестящее, спохватываюсь: антрацит…

Спешить надо. Вроде и дом уже себе выстроил, и мельницу, и ковры дома постелил, и много чего, а всё не то, не то, мало… Выжимаю память – как губку, что-то ещё было, что-то… вот скажите мне, я скажу… Смотрю на ржавый цилиндр, уткнувшийся в небо, вот что-то с ним связано, что-то…

Накатывает цикл – быстро, безжалостно, вот она, идёт прозрачная волна, колышется воздух, дрожит… В прах рассыпаются леса, рушится мельничка, дом мой, дом, да что дом, сам я уже… а-а, помню, ещё надо было автомо…

…биль. Вспомнил – оттуда, из предыдущего цикла, на этом цикл и оборвался… Ну да. И обидно так, до слёз, до тошноты обидно, опять всё начинать сначала, лепить себя – из глины, из грязи, из пены морской, выпускать ложноножки, щупики, тянуться к солнцам, рыть землю, рисовать квадрат гипотенузы и сумму квадратов катетов, строить мельничку… Там и до автомобиля худо-бедно доскреблись… насилу вспомнил, насилу сообразил, миновал все эти допотопные трюхалки первых моделей, сразу сварганил форд фокус… И глинобитные хижины некогда мне строить, сразу забабахаю себе высотку с пентхаузом, и… Хотя, может, зря я так, вот тоже, где-то там всяких медуз-горгон пропустил, так толком на сушу не выбрался…

Вижу сны. Спать-то мне некогда, поэтому вижу сны так, наяву, ворочаю подъёмным краном, собираю мегаполис – и смотрю сны. Я бы их вообще не смотрел, и поважнее дела есть, да бывает, в снах вижу что-то… без чего никак. Те же химические элементы. Или ещё что такое… важное…

Вижу сны – из каких-то предыдущих циклов, далёких-далёких, вижу города, большие, шумящие, хорошо я тогда развернулся, вижу ревущие в небе самолёты, вижу стальные цилиндры, стоят, уткнувшись в небо, что-то важное с этими цилиндрами связано… что-то… скажите мне, я скажу… Вижу – блестящие витрины, м-мама миа, вот же до чего так и не додумался, я не сделал пе-ка. Как расшифровывать – не помню, здесь главное – пе-ка, клавиши и экран, и тетрис, и три-дэ, и варкрафт…

И тут уже – ни до кого, ни до чего, идёт цикл, спешит, и опускаю рычаги, и замирает кран, и смотрю сны…

Как его… ай… ай… айпад. Да. Айпад. И ай… ай… скажите мне, я скажу… айфен. Что-то в этом роде. Ещё что там в городе… смотрю – на панорамы высоток, почему-то от них падает одна тень, не три, не пять – одна. А чего это я до сих пор по лестнице пешком туда-сюда хожу, лифт не судьба построить…Что ещё… неоновые рекламы…

Слишком глубоко заглянул я в сны, всё, и не вырваться, держат меня, крепенько. Бред какой-то наваливается, и не отбиться от этого бреда, не уйти… Семь тридцать, полёт нормальный… давление… вижу землю… звёздное небо летит кувырком – само на себя. Потеряна связь… что за связь, какая связь… кстати, сотовую связь надо выдумать… корабль падает на незнакомую планету, какой корабль, корабли, они же по морям, по волнам плавают, а не по космосу…

Цикл завершается. Всё правильно, не вечно же ему быть. И так много успел, очень много, вот что значит – вспомнить память, удался цикл, удался.

Не всё…

Ну понятно, что не всё это, не всё, что такое айпад семёрка, наверное, в циклах до меня и восьмые модели были, и девятые, и какие хочешь… И эти, расширение… тоже ведь не предел…

Было же что-то… Если бы всё сделал, не было бы этого чувства проклятого: забыл что-то, забыл, недовыдумал, недовысрадал, недостроил… а чёрт пойми… в квартирах джакузи поставить… или… вот, с телепортацией поработать надо было, чтобы товары в Инете заказал, и они к тебе на дом пришли…

Мысли путаются… цикл умирает…

Нет, не то…

Что-то… Что-то, для чего всё это, это… вот вертится в памяти, а никак… Как посмотрю на ржавчину эту, которая на берегу стоит, так ёкает что-то в сердце… Цилиндр такой ржавый, и буквы на нём РОСК…ОС, что за раскос такой…

Не помню…

Цикл умирает, катится волна, сжимаю память в комок, чтобы не умереть с циклом…

Успеется…

Даёшь восьмую модель…

2013 г.

Анатомия города

…не на всех землях живут тени и камни, есть во вселенной уникальные образования. Например, мне лично доводилось наблюдать землю, на которой живут города.

Города бывают разные, большие и маленькие, есть и вовсе крохотные городишечки. Город живёт на земле, чаще всего на равнинах, очень редко поднимается высоко в горы. Летать город не может, мешает притяжение земли. Мне доводилось видеть один плавучий город, но это скорее исключение, нежели правило.

Города, в основном, образуются в устьях рек и по берегам морей, ведут оседлый образ жизни, как примитивные животные. Возможно, на более высокой ступени развития города научатся передвигаться. Лет так через полтысячи, не раньше. Сейчас это простые твари, обладающие зачатками сознания.

Город растёт всю свою жизнь, сколько живёт. Рост города не подчиняется какой-то форме, ограничивается только естественными преградами (море, скалы). Если на пути города встречается город поменьше, большой город глотает его целиком. Что странно, маленький городок даже в минуты опасности не старается убежать, более того – какая-то сила как будто притягивает его к большому городу.

Иногда рост города замедляется, а то и вовсе город уменьшается в размерах, уходит от окраин к центру. Это смерть города. Мне доводилось видеть умирающие и даже мёртвые города – от них на поверхности земли остаются причудливые скелеты, которые медленно разрушаются.(см. фото).

Но если город рассыпался в прах, не всегда значит, что он умер. Бывает, что город просто уснул (см. анабиоз). Через много веков, или даже тысяч лет, на том же месте вырастает новый город. Сначала я думал, что старый город пустил ростки, но никаких ростков я не обнаружил.

Мистика?

Нечто необъяснимое?

Только годы и годы спустя я догадался, в чём дело. Душа города не покинула планету, не ушла на спутник планеты, где души городов устроили себе пристанище. И много веков спустя душа снова нарастила на себя плоть.

На более поздних стадиях развития несколько городов могут объединяться в один (переход от одногородности к многогородности). Мне доводилось наблюдать такое объединение городов Европы: Парижа, Лондона, Мадрида, Берлина, Праги, Варшавы… когда объединяются трёхмерные города, на их месте появляется четырёхмерный, живущий в нескольких мирах.

Однако не всегда объединение городов проходит гладко. Если у одного города заряд положительный, а у другого – отрицательный, то два города при встрече аннигилируют с огромным выбросом энергии. Так, например, произошло при попытке объединения Петербурга и Москвы в районе Твери. Выжженная земля на месте Тверской воронки до сих пор не пригодна для обитания.

Каким будет будущее городов, покажет время. Есть версия, что города – это наши далёкие предки, через пару миллионов лет города на далёкой земле станут такими же, как мы. В пользу этой гипотезы могу привести множество общих чёрт (трёхступенчатая аура, каменный скелет, электрические сети). Осталось найти в космосе планету, от которой наш народ начал свой многовековой путь по космосу: на ней должны были остаться истлевшие скелеты городов – наших предков.

…к слову об анатомии городов, могу сказать, что на телах городов я наблюдал множество мелких созданий непонятного происхождения: они не являются частью города, но живут в нём. Возможно, я наблюдал каких-то мелких паразитов, из тех, что кормятся на телах крупных животных ороговевшими кусочками их шкуры. На более поздних стадиях развития (четырёхмерные города) паразитов уже не наблюдается.

Анатомия городов отличается разнообразием…

2013 г.

Междениночные отношения

Раз-два-три-четыре дерева у дороги.

Раз-две-три башни электропередач.

Бегу.

Здесь они меня не видят.

Мне так кажется.

Хотя быть не может, чтобы они меня не видели. Они всё видят, от них чёрта с два спрячешься.

Тёмные тени проносятся высоко над землёй, заслоняют луну. Плохое я выбрал время бежать, ой, плохое, самое полнолуние, самую силу. Да я и не выбирал, само так получилось, какая сволочь только донесла, что я собираюсь рассказать людям всё…

Всё…

Да, какая… Артур, не иначе, больше некому. Да мне уже всё равно, Артур, не Артур, я не про Артура думаю, а как мне отсюда выбраться…

Как мне до них добраться…

До людей.

Вот уж, казалось бы, каких-то несколько километров до города живых, и чёрта с два я по этим километрам проберусь. Нет, конечно, бежать не сейчас надо было, и не так. Выйти в город живых якобы на охоту, прихлопнуть своего напарника, и к людям бежать.

И рассказать им всё…

Всё…

А надо рассказать. Всё, как есть. Что это правда. Что правда? Да всё правда. Все легенды, мифы, страшные сказки, рассказанные ночью, предания и ужастики, ставшие мировыми бестселлерами. Какой-нибудь прочитает в метро в час пик, закроет, скажет: так не бывает.

А вот бывает.

Чёрные тени ускользают. Убрались, суки… опрометью бегу через поле до ближайшего лесочка, скорей, скорей… сейчас бы самому расправить крылья и полететь, да чёрта с два, так они меня в два счёта заметят…

Падает с неба чёрная тень.

Ч-чёр-ррт…

Забиваюсь в темноту леса, растворяюсь в ночи.

Перевожу дух.

Главное, до людей добраться. До города живых. Пройти через кордоны, наши и не наши, добраться до главного, кто у них там главный, не знаю, никогда людьми не интересовался. Рассказать всё, всё. Как живём. Как не живём. Что по ночам, когда мы лежим в гробах, нас можно взять голыми руками. Что никакая святая вода против нас не поможет, и про чеснок тоже полная ерунда, а вот серебряные пули – это да. Да. И ещё… вы бы, люди добрые, вокруг города своего зерно рассыпали, да побольше, или камушки какие… вот это точно нашего брата остановит.

Пробираюсь через лес. Надо спешить, надо успеть до рассвета, с первыми лучами солнца обращусь в прах, если не спрячусь.

Подношу к губам фляжку, глотаю раз, другой. Кровавые капли падают на камзол.

Кажется, это мой последний глоток. Там, близ города живых, фляжку придётся бросить. Не пить же на глазах у людей человечью кровь.

Бегу по темноте. Скользят чёрные тени. Весь город мёртвых с ног на уши встал, как же, как же, предатель среди нас.

Какая сволочь донесла…

Артур, не иначе.

Лесок обрывается. До города далековато, а над пустошью мечутся чёрные тени.

Удивляюсь сам себе, как дошёл до такого. Скажи мне кто месяц назад, что побегу в город живых, и буду дневать без гроба, я бы такому рассмеялся в лицо. Надо мной и так подтрунивали, триста лет, ни разу вне гроба не дневал, домосед ты наш…

Луна кутается в тучу, мир рушится в темноту.

Бегу через пустошь.

Шум крыльев.

Наскоро шепчу отворотное заклятие, не знаю, поможет, нет…

Припоминаю, с чего всё началось.

С парня. Ну да, с парня. Нет, романтичнее было бы конечно, если бы встретил в городе живых прекрасную девушку, влюбился без памяти, и, несмотря на удушающий голод…

Только романтичнее не получилось. Парень. Он выходил из какого-то бара, изрядно навеселе, я ещё поморщился, не выношу, когда в крови какая-нибудь дрянь, хотя алкоголь, это ещё полбеды, порой там такая дрянь бывает, что мама не горюй…

Я бросил его на землю…

– Ты ч-чё, а?

Мне казалось, я ослышался. Не поверил себе, быть не может, чтобы эта тварь говорила. Говорила, как мы…

– Я т-те ч-чё сдела-та-а-а? Ты ч-чё, а?

Никакой ошибки быть не могло.

– З-за Л-ленку, ч-что ль? Да-а-а-о-о-онн-на сам-м-ма… шал-л-ава…

Луна вываливается из туч. Некстати. Падаю в траву, кувырком качусь за какую-то полуразрушенную хрень.

Парень. Ну да, парень. Его звали Сергей. Он подарил мне азбуку. Впрочем, по азбуке я ничего не понял, Сергей учил меня так, на пальцах.

– Ну?

Вспоминаю, как Сергей смотрит на меня. Строго, как учитель в школе.

– Чу-ден… Днепр… при… ти-хой… пагоде…

– Читай, что написано!

Не понимаю. Вчитываюсь…

– Чу-ден…

– Да нет, дальше.

– Не понимаю.

– При тихой по-го-де, при чём тут пагода, а? Где ж ты пагоды на берегу Днепра видел?

Снова прячется луна. Уже совсем собираюсь бежать, через поле, когда вижу рассыпанные на земле ржавые гвозди. Вот чёрт, догадался кто-то… да может, и никто не догадался, просыпал кто-то…

Считаю в спешке, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь…

Бли-и-ин…

…сто тридцать – сто тридцать один, сто тридцать два…

Бегу через пустошь. Луна, с-сука, вылезает из туч, таращится белым глазом…

Взмывают чёрные тени.

Артур. Ну да, Артур. Это он пил кровь Сергея. Там, за гаражами. Когда я увидел их, Сергей уже был мёртвый. Я бросился к Артуру.

– Ты чё, а?

Артур понял по-своему, протянул мне обмякшее тело.

– Держи… только маленько, мне самому жрать охота…

– Да нет… ты не понял, он…

Мечутся чёрные тени, пикируют на меня. вытряхиваю из мешочка на груди серебряную ложку, как она жжёт пальцы, блин, только бы не выронить…

Поднимаю над головой.

Ага, струхнули…

Боль прожигает до самого сердца, падаю в траву…

Артур…

И остальные.

Я не ожидал от них такого. Я рассказал им всё, всё, показывал книги, показывал какие-то схемы, как люди делают самолёты и корабли. Даже показал старенький планшетник, подарок Сергея.

Я ждал чего угодно. Что мне не поверят. Что поверят, и чуть не сойдут с ума от страшного откровения. Что…

Но не этого.

Меня слушали. Пожимали плечами. Да, бывает. Да, всё может быть. Да, может, и разумные… мало ли…

И выходили ночью в город живых.

Как всегда.

Бегу через поле. Ложка обжигает руку, чёрт, уронил, чёрт, не найти, чёрт… неважно. До города недалеко.

Всё им расскажу. Всё. Что нечего нас бояться. Серебряные пули. Гвозди, рассыпанные вокруг города. А если ничего не поможет, так добро пожаловать людям средь бела дня в город мёртвых, заколачивать осиновые колья в гробы, днём-то мы беспомощные…

Мечутся чёрные тени.

Ищут предателя.

Да… предателя…

Мысленно пытаюсь оправдаться… а что тут оправдываться, сами хороши… сколько можно… веками… вот так… людей…

Падает на меня чёрная тень.

Бью – что есть силы, кулаком, в переносицу.

Бегу в темноту ночи.

Даже не вижу, кто это был. Вроде бы Артур…

Что-то заставляет остановиться. Ну как что-то, вот они, рассыпаны по асфальту бумажные палочки, набитые табаком. Что-то люди делают с этими палочками, не знаю…

Раз-два-три-четыре-пять…

…сорок восемь, сорок девять.

Бегу по темноте города. Раз-два-три-четыре мусорных ящика во дворе, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь машин на стоянке, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять перекладин в ограде.

Рассказать им всё.

Всё.

Положить конец бесконечной войне.

И мне неважно, кто я буду после этого.

Раз-два… десять ступенек на крыльце. Раз-два-три-четыре охранника у входа.

– Я должен видеть главного.

– Он занят.

Смотрю им в глаза.

– Я должен видеть главного.

Остолбенели. Надолго ли, не знаю. Поднимаюсь по лестницам, считаю ступеньки, перила, столы и стулья в зале заседаний, министров… засиделись люди…

Главный человек смотрит на меня оторопело. Недоуменно.

– Я к вам…

Главный кивает, закатывает рукав…

– Кровь-то у меня не больно хороша… третий день непонятно чем питаюсь, запарились с бюджетом этим… и не спал чёрт знает сколько…

– Да нет… я… не за этим…

В окно пробивается первый луч солнца. Сердце как будто пронзают иглой, падаю под трибуну…

– Так вы говорите… серебряные пули?

– Не только пули… что угодно… серебряная ложка тоже сойдёт…

Мне всё ещё трудно говорить. Трудно соображать. Вот что значит солнце. По молодости перед парнями выхвалялся, что выходил на открытое солнце. Знал бы я тогда, что это такое…

– Очень любопытно… ну что же… большое вам спасибо за информацию… отдыхайте… вы измучены…

Главный человек с интересом смотрит на меня.

– Вы… мне не верите? – спрашиваю.

– Нет, отчего же… мы вам верим…

Чёрта с два ты мне веришь, думаю про себя. Чёрта с два. Люди в такие вещи не верят. Люди не знают, что это правда. На Хэллоуин цепляют себе чёрные плащи и клыки. Идут на премьеру Сумерки-Сага-Новолуние-Три-Дэ…

Но он же видел меня, чёрт возьми. Крылья. Клыки. Я летал. Я показал ему, как светятся мои глаза…

Главный человек останавливается на пороге.

– Дать вам… м-м-м… ужин?

Хочу вежливо отказаться, тут же спохватываюсь, что не ел больше суток.

– Да… если вас не… затруднит…

Главный исчезает. Через пару минут появляется здоровенный охранник, откуда только такого выискали. Раз-два-три-четыре-пять пуговиц на рубашке.

Здрассте, – кивает он. Закатывает рукав.

Ужинаю. Думаю, что будет дальше. Война. Настоящая война между нашими и ненашими. Что самое страшное, я уже сам не знаю, где наши, где ненаши.

Война…

А может, и не будет никакой войны.

Кто-то должен был сделать это. Остановить то, что творилось веками. Интересно, что со мной сделают люди. Убьют, как врага. Или отблагодарят. За всё. Не знаю…

Главный человек подходит к телефону. Набирает номер, не записанный в телефонной книге.

– Ночь добрая, будьте добры, соедините меня с ним…

Пауза.

– Ночь добрая. Да, у нас ваш перебежчик. Да, много наболтал. Слишком много. Нет, вроде бы больше никому. Только мне. Да, у нас, здесь. Да, можете забрать. Что вы, не стоит. Весьма польщён. Международные отношения для меня всегда…

2013 г.

Завелись

– Как-кое домой? Сандень сегодня.

– Мыться будем?

(смех)

– Я вам помоюсь… мыться дома будете, а счас быстро айда ящики перемывать… блин, на складе, как на том свете пылюхи-то… скоро уже заведутся какие-нибудь…

– Кто?

– Не знаю, кто… но заведутся…

Первая тварь выползает на сушу. Пугливо оглядывается, выбирается из пересыхающего озерка, неуклюже ковыляет к морю.

– Чего встал, тряпку в зубы, и пошёл.

– Прям в зубы?

– Слышь, не умничай, умничать дома будешь… умники хреновы… умник бы был, тут бы ящики не таскал…

Зверь выходит из леса, осторожно идёт по лугу. В густой траве ничего не видно, зверь неуклюже поднимается на задние лапы, оглядывается…

– А у меня у тёщи сегодня юбилей, можно домой?

– С какой хрени ты это тёщеньку-то так возлюбил?

– Да не возлюбил, она же меня с потрохами сожрёт и добавки попросит!

– Не сожрёт, подавится… и потравится. Ладно, иди уже…

Молодой парень показывает соплеменникам круглые бруски. Вот ежели такие бруски под волокушу подложить да катить, так и мясо таскать легче будет… их бы ещё к волокуше приладить…

– Ящики все перетирать?

– И перетирать и перекладывать… Шоб всё чисто было, сам проверю.

– Как проверите? В ящики залезете? В товар?

– Слышь, не умничай, умничать у тёщи своей будешь!

Взмокшие люди несут паланкин фараона, поют хвалы своему царю, о, как счастливы они видеть эти носилки полными, нежели пустыми… Толпы людей волокут тяжеленные блоки на стену гробницы…

– Эт-то что? Ты мне ещё товар кокни, я тебе потом бошку кокну! Тихохонько вы с ним, тут товара на миллионы, блин!

– А я дохлую крысу нашла!

– Её никто не терял.

Жрец приближается к Александру, шепчет: ты победишь.

Сковано льдом Чудское озеро…

– Живо-живо-живо, чтоб до утра всё расставлено было… чего сим-то, спать дома будем!

– А выйти можно?

– Не положено!

– Ага, тогда судно принесите!

– Ну тебя совсем… иди уже…

Люди поднимаются на борт корабля, навсегда прощаются с родной Испанией. Что-то ждёт их на незнакомом материке…

– Блин, как их наверх-то поднимать, кувшины эти?

– Молча, как… руками. Двумя.

– Хоть бы подъёмник какой дали…

– Ещё тебе чего? виллу на Багамах?

– Эт можно…

Браться Райт поднимаются в небо на неуклюжей колымаге…

– Тряпок, блин, на пылюху эту не напасёшься…

– А ты как хотел…

– Главное, все сорят, наша смена убирать должна…

– А ты как хотел, мы вообще у шефа в любимчиках ходим… Распределение обязанностей, блин, одни сорят, другие убирают…

Гагарин говорит – поехали.

На Земле готовят два сообщения, на случай удачного и на случай неудачного полёта…

– Всё, что ли?

– Какое всё, вон, коробок до фига, их ещё разобрать надо…

Вашингтон требует выдачи Сноудена, Москва отвечает категорическим отказом. Мир на грани войны…

– Тащи, давай, ящики… эт-то чего там?

– Хрень какая-то разбежалась…

– Говорил шеф, хрень заведётся…

Немногие уцелевшие люди разбегаются с погубленной Земли. Бегут по складу к незнакомым планетам, к чужим мирам.

Прячутся.

Переводят дух.

Думают, как им жить дальше.

2013 г.

Сознание

…ну и, наконец, рассмотрим последний вопрос: обладают ли животные сознанием или хотя бы зачатками сознания? На это вопрос разные учёные отвечают по-разному:

А: животное не может обладать сознанием, просто потому, что это животное.

Б: животное обладает самыми зачатками сознания. Например, оно может осознать, что оно существует. Но не более того.

В: в очень редкие мгновения у животного появляются проблески сознания. Например, в экстремальных ситуациях.

Г: животное обладает сознанием, но, конечно, не в той мере, как мы.

Д: сознанием обладают только высшие животные.

Е: сознанием обладают не все высшие животные, а только отдельные высокоразвитые особи.

Ё: не понял вопроса.

Пришла пора, наконец, разобраться с проблемой сознания животных. До нас с этой проблемой пытались разобраться самыми разными методами:

А: вскрытие трупов. Вскрытие не даёт никакой информации, строение тела высших до сих пор остаётся загадкой

Б: энцефалограмма. Показывает наличие каких-то процессов в механизме животного, но определить по этим процессам мыслительную деятельность невозможно.

В: тесты, направленные на определение у животного сознания. Широко известен тест Ай-Пи: с его помощью можно узнать, кем является неизвестный собеседник: животным или человеком.

Мы ни в коей мере не пытались поставить точку в вопросе о сознании животного. Мы просто продолжали исследования наших предшественников. Точка поставилась сама собой. Здесь мы приводим небольшой отрывок из наших работ, призванных определить у животного наличие сознания.

Добрый день.

З-здрассте. (Здравствуйте – искажённое)

Садитесь.

С-спасибо.

Разрешите задать вам несколько вопросов.

Ага… п-пожалуйста. А можно я потом мужу позвоню, а то волнуется…

РАСШИФРОВЫВАЕТСЯ, ПОДОЖДИТЕ

(расшифр – согласие)

Чему равен квадрат гипотенузы?

Ой, ну что вы так, сразу…

(нет ответа)

Отвечайте: чему равен квадрат гипотенузы?

А можно я мужу позвоню?

(нет ответа)

Отвечайте.

Ой, ну или хоть в книжке в какой…

(нет ответа)

Отвечайте.

Не знаю.

Какой период полураспада имеет плутоний?

Слушайте, никогда не думала…

(нет ответа)

Какой период полураспада имеет плутоний?

Не знаю.

Чем вы занимаетесь?

Да ничем…

(заведомо ложная информация)

…я это… в универ пойти хотела…

(универ искаж – университет)

…а тут вся эта заварушка началась…

Что началось?

Ну… это… самое…

(нет информации)

А Колька сказал, пошли в сопротивление…

(Колька искаж – Николай)

…меня отпускать не хотели, мама даже в доме запирала… я сбежала к Кольке… мы там вообще по каким-то канализациям жили… эти все, кто в городе остался, в рабство пошли, дебилы…

(неизвестное слово)

…попёрлись на сытую жизнь… чтобы в компах разъёмы втыкать…

(комп искаж – человек)

А потом компы сами наловчились разъёмы втыкать…

Поясните фразу.

Ага… научились… и всё… и всех под корень…

Поясните фразу.

Да что тут пояснять, самих бы вас так всех…

(неизвестные слова).

Решите задачу. Из пункта А вылетает воздушный шар, летит со скоростью пять километров в час на север три часа, потом летит на восток со скоростью десять километров в час полчаса. На каком расстоянии от пункта А находится шар?

А… а можно ещё раз?

(нет ответа)

Отвечайте.

Не знаю. А вы меня отпустите?

Не располагаем информацией.

А то у меня ребёнок один, понимаете, меня ваши эти схватили…

(ничего не значащая информация)

Вам предлагается шахматная партия.

Ой, я последний раз в шахматы…

Ваш ход.

Да я в этих шахматах как свинья в апельсинах…

(абсурдная информация)

Ваш ход.

Слушайте, а как конь ходит?

(запись шахматной партии)

Вы проиграли.

Ну… я говорила, я в шахматах этих… а можно я мужу позвоню, он волнуется…

Путём простейшего теста было установлено отсутствие у высших животных даже проблесков сознания. Таким образом, истребление животных является экономически оправданным, поскольку ценности для цивилизации они не представляют.

2013 г.

Древняя жуть

Да, господин следователь.

Нет, господин следователь.

Не знаю, господин следователь…

Да что я вообще про неё знаю… ничего не знаю. Люся её звали. Ну да, Люся. Кого её? Не знаю.

Что? Андрея знаю. Хорошо знаю. И Таньку знал. они у нас в инкубаторе работали оба. Что? Да нет, странностей никаких за ними не было. Люди как люди. Работают. Андрей ещё машинами увлекался, у него два флаера были, и челнок космический. Он его по дешёвке… А? Всё, молчу, молчу…

Да ничего за ними такого не наблюдалось. Это потом уже… когда потом… ну да, лет шестьдесят назад. Как сейчас помню. Да такое разве забудешь? Захожу в лабораторию, они рядом стоят, Андрей с Танькой… и друг друга кусают.

Как кусают… вот так, зубами. Вцепились друг другу в зубы и стоят. Я им говорю, вы чего, вообще уже ку-ку? Они смутились, за работу взялись как ни в чём не бывало… Потом я за ними частенько наблюдал, как кусают друг друга.

А? зачем доносить, куда доносить… мало ли кто кого кусает, мало ли какие чудачества… если так рассуждать, это нас всех в дурку надо. Вон, Илья из восьмого отдела у себя в кабинете канареек развёл не меряно… и ладно бы дома, а то на работе. И что его теперь, в дурдом сдавать? Или вот, Эльза, есть у нас такая, так она какую-то программу выискала, там на экране реальность нарисованная, колдуны, драконы, замки, и драконов убивать надо. Тоже ведь мозги набекрень иметь надо, чтобы вот так над колдунами-драконами сидеть. А тут… мало ли…

А? Да, вместе они жили. То есть, сначала раздельно, а потом Танька к Андрею переехала. Как их ни увижу, они всё рядышком держатся. Ну, это тоже дело нормальное. Вон у нас Виктор с Олегом не разлей вода, то на Красное море, то на Чёрное, то с аквалангом ныряют, то на Эверест… не-ет, на Эверест без акваланга. Не знаю. Или вон, Жанна с Иркой тоже всё парочкой держатся, я их даже путаю…

Так что это нормальное дело, когда вместе… зря вы так. А? Да откуда же я знаю, что они в доме делали, я за ними наблюдал разве…

Что дальше было… да много что было, всего не упомнишь… Вы извините, я две тысячи лет на свете живу, может, уже где что забывать начал. Да нет, память у меня хорошая. Просто столько уже всего случилось за эти две тыщи лет, уже я сегодняшний не помню, какой был раньше. У вас тоже такое? У всех? Ну вот видите…

Потом Танька редко появляться стала. Ну это тоже бывает, нет такого закона, сколько и когда надо на люди выходить. Я одного знаю, он триста лет на улице не был, он виртуальные реальности для дальних перелётов разрабатывает, некогда, говорит, по улицам шариться…

Потом Танька заболела. Да, вы не ослышались, заболела. Нет, не ногу сломала. Тут другое. Как-то прихожу к ним, она над раковиной стоит, её выворачивает наизнанку. Я испугался, что случилось, я же всё-таки врач… она отпирается, отнекивается, да ничего, ну съела не то что-то, бывает… Только я не знаю, как у нас можно что-то не то съесть, разве что специально отравы какой выпить… и лицо у неё было… ну как сказать… я такие отёки только на картинках в учебниках видел, где про болезни всякие написано…

А потом я такое заметил…

Ну там-то я спохватился, что дело нечисто, только уже поздно было. Бывает же, когда у тебя под носом творятся всякие страсти, а когда спохватишься, самое страшное уже случилось. Вот у нас в квартале два генетика, Максим с этим китайцем, как его… ладно, молчу. Не о том речь.

Так что бывает, у тебя под носом какая-то жуть творится, а ты и не видишь. И ладно бы где, а то в нашем городке, вот где, казалось бы, ничего случиться не может. Это на работе у нас бывает: с маленькими детьми поболтаешь… ну не с такими, которые только что вывелись, а постарше… они и ноют, а почему в книжках-киношках чудеса всякие, а у нас ничего не происходит. Я им и говорю, и бога молите, что ничего не происходит, если тут ещё что произойдёт, я не выдержу. Как в тот раз, когда в инкубаторе давление… а, всё, не о том речь…

Так вот… как-то через полгода зашёл к Андрею с Танькой, уже не помню, что мне надо было… Андрей встречает, здорово, Митюш, всё при всём, Танька встречает, привет и ты, коли не шутишь…

Тут я и заметил…

Танька… Она же красавица всегда была, стройная, как тростиночка, её вывели в годы, когда мода на тощих была. А теперь Танька…

Да нет, ничего такого не было. Сверхъестественного. Чтобы как в романах ужасов, человек долгое время из дома не выходит, потом к нему приходят, а он плесенью покрылся, или весь чёрный стал, или в таракана какого превратился. Нет, ничего такого. Только Танька… как бы это сказать…

Я с ней тогда заговорил осторожно, что есть же какие-то средства… фитнес, диета… всякие сжигатели жира и всё такое… Я понимаю, такие вещи осторожно надо говорить, чтобы человека не обидеть. А то бывает, кто-нибудь вот так в депрессию завалится, из дома не выходит, целыми днями перед экраном сидит, торты жрёт, а потом результат, что на него ни одни штаны не налезают… Вот тут надо человека к жизни возвращать. Только осторожно, чтобы не обидеть.

Я думал, Танька на меня рассердится, с лестницы спустит, заорёт, думаешь, если ты скелетина, все такие должны быть. А она… только смеялась. Вот так. Я ей про фитнес, про коктейли жиросжигающие… а она смеётся.

Вот тут я неладное заподозрил. Только уже поздно было.

А ночью… Ну да, в ночь на тринадцатое. Июля. Я из их дома крики слышал. Да нет, не ругались. Нет, такие крики, как будто резали кого-то. Я такое только в ужастиках слышал. Ну да, смотрю иногда жуть всякую. Господин следователь, а вы как хотели, в инкубаторе до сизых соплей насидишься, давление выверяешь, температуру, подачу кислорода, глюкозы… Так под вечер мозги кипят, только и остаются силы врубить какую-нибудь чушь и смотреть. Хорошо ещё я не в отделе, где дети выводятся, вот где дурдом… а ведь меня и туда спихнуть хотели…

А? Нет, ночью я к ним не пошёл. Нет, полицию не вызвал. Да знаете, как-то… давненько у нас никаких преступлений не было, с тех пор, как пацаны на склад забрались, шоколада обожрались… ну, сами же себя и наказали, в больнице потом провалялись неделю. Так что у меня и в мыслях не было, что в доме у них что-то плохое. Думал, может тоже ужастики смотрят. Хотел им просигналить, вы там потише, спать мешаете… потом как-то заснул, несмотря на крики…

Наутро заглянул к ним всё-таки, так, просто… Антон открывает, бледный весь, зелёный, руки трясутся… и в крови. Да-да, господин следователь, руки у Антона в крови были. Я спросил, что за чёрт, он давай что-то врать, вот, флаер ремонтировал, порезался… Только вижу я, что порезов-то нет.

И Танька лежит в спальне. Я её окликнул, не отвечает. Антон говорит – Танька спит. Только я вижу, не спит, тут другое что-то. Не знаю, как сказать. Ну да, не дышит. Типа анабиоза какого-то… не знаю.

Да, господин следователь, а потом Танька пропала. Антон сказал, она в Париж уехала. Вот так, захожу к нему как-то, Антон на участке на своём яму землёй забрасывает, я спрашиваю, а как Танька, а он говорит – в Париж уехала. Я идиот и поверил. В Париж так в Париж. Кто же знал, что тут такое…

Это я потом уже понял… вот недавно понял. Антон её убил и на участке закопал, так, да? Скотина такая… не так? А что было? Слушайте, чесслово, не понимаю… вы тоже не понимаете? Ну да, когда все законы природы крахом идут, тут трудно что-то понять. Я вам как скажу, господин следователь, нельзя в природу вмешиваться. Страшное это дело, против природы пойти, новые законы ей навязывать. Вот у нас в инкубаторе как попробует кто нового человека вывести, ну там с жабрами, или с ай-кью выше крыши, – так ничего не получится. Или умрёт, или такое родится, что лучше бы ничего не рождалось. Ну да, потом судят франкенштейнов этих хреновых, мы уже следим, чтобы ничего такого не было… я им так говорю: хочешь новые законы природы попробовать, пробуй на себе. А других не трожь.

Так что страшное это дело, против природы пойти. Я-то знаю. А эти, Андрей с Танькой молодые ещё, глупые… вот и напридумывали чего-то…

Ну да. Потом Андрей додумался отпуск взять. Идиотище. Да что, что, мне как, по-вашему, в инкубаторе одному париться? И за инкубатором проследи, и в генетической программы машинам задай, а то и в родильное отделение иди… вот где не моё так не моё, крышку открыть, воду слить, ребёнка достать, шлепака ему дать, чипчик ему с номером… тётка там со мной эта работала, Олеся, вот у неё дело спорится, она ещё и с днём рождения каждому скажет, ещё на компе пощёлкает, имя выберет, бирочку с именем на шейку повесит, ещё и в лобик чмокнет, расти большой…

Потом как-то к Андрейке зашёл. Когда потом, не помню. Год, два… ну говорю вам, когда до двух тыщ лет доживаешь, уже годы летят только так, не успеешь оглянуться, уже сто лет как не бывало… это в детстве помню, ходил, ныл, а что, лето никогда-никогда не наступит… ладно, не о том речь…

Вот там я Люсю и увидел. Маленькая такая, ножками топает. Я Андрея спрашиваю: откуда. Он кивает, из инкубатора. Ну это тоже дело нормальное, правильно люди говорят, что за дом без детей… Вон, на соседней улице пара живёт, так у них семеро, мал-мала-меньше…

Ну да. Люся. Славная такая. Я ей игрушки носил. Болела только часто. Да, вы не ослышались. Болела. Да не говорите. Я сам в осадок выпал, когда прихожу, она с температурой лежит, кашлем захлёбывается. Первый раз такое видел, чтобы у человека иммунитета не было ко всяким там… Я даже испугался, как бы новый вирус какой не появился, новый штамм… Андрей меня давай успокаивать, да нет, это Люся у меня такая… хлипенькая.

Это я всё к чему… потом уже через пару дней на работе проболтался, вот Андрюха молодец, девчонку себе взял… на воспитание… вот тут-то и оказалось, что никакую девчонку Андрей не брал. И никакая Люся в нашем инкубаторе не выводилась.

Ну да, господин следователь. Виноват. Я виноват. Полез в архив, в списки, смотреть по всем инкубаторам, откуда Андрей свою Люсю взял. И ведь не нашёл. Не было никакой Люси.

И вы у меня спрашиваете, откуда? Я-то что знаю… не больше вас. А то и меньше. Из ниоткуда. Такая вот девочка, из ниоткуда. Вот-вот, в духе лучших романов ужасов. Когда в маленьком доме на окраине города из ниоткуда появляется нечто…

Ну да, нечто… да какой человек, что вы говорите, господин следователь, какой человек? Люди у нас откуда появляются? Правильно, из инкубатора. А эта откуда взялась? То-то же. Вот и я тоже не знаю.

Нет, почему, спрашивал я Андрея… осторожно так к нему подъезжал, что да как, ты, может, методику какую-то новую нашёл… он вроде как отпираться не стал, только ничего мне не рассказал. Ну, я понимаю, я своими разработками тоже делиться не люблю, у меня их сколько воровали. Только Андрей ещё что мне сказал… что идея у него не новая была, а старая.

Вот я тоже не понимаю.

Люся… да странная она была. Все дети как дети, а эта… то истерику закатит, не хочу, не буду, то в магазине на пол кинется, давай кулаками молотить, купи ей домик этот кукольный, и всё тут. Как сейчас помню, ночь поздняя, я у Андрейки сижу, он себе места не находит, извёлся весь, Люсе телефон обрывает, где её черти носят. Я ему тогда и сказал, а чего мучаешься, ты по чипчику её посмотри, где она…

Тут-то и обнаружилось.

Что чипчика у неё и в помине не было.

Да не говорите, господин следователь. Мне самому страшно стало. Нет, не то, чтобы я что-то против нечипированных имел… видел пару раз, люди и люди. Просто… чувство такое… что у кого чипа нет, тот как бы и не человек вовсе…

Да она и есть не человек. Вот откуда она взялась, откуда? Андрей про древние методы говорил, я читал что-то в Сети… как там алхимики делали, возьмите пустую тыкву, наполните кровью молодого быка, поставьте в тёмное место, и через двадцать один день из тыквы выбежит гомункул… Или там возьмите руку мертвеца…

Ну да, господин следователь. Я тоже понимаю, что всё это чушь полная. Но откуда-то же, чёрт возьми, взялась эта Люся, так ведь? Вот чувствую, что тут дьявольщинкой какой-то попахивает…

Да как не дьявольщинкой… это когда было, Люське тогда лет семнадцать было, когда один парень другого ножом заколол. Это в нашем-то городке, где ничего случиться не может, и дети ходят, ноют, почему в книжках-киношках всё так интересно, а у нас…

Люся-то тут при чём? А вот при том. Парня допрашивали, зачем он это сделал, он сказал – из-за Люськи.

Вот так. Да я тоже не понимаю. подговорила она его, что ли, парня того убить… Да и чёрт пойми, зачем, вроде бы ничего плохого ей этот пацан не сделал, наоборот, цветы носил, подарки всякие… оба они ей цветы-подарки носили, и на тебе…

А потом ещё один какой-то пацан из окна выбросился. Трёхсотый этаж. В предсмертной записке написал, в моей смерти прошу винить Люсю. Да вот я тоже не понимаю, как и почему, как можно человека заставить и окна прыгнуть.

Да никто её не любил. Странная она. Всё-то ей надо было высветиться, выпендриться, чтобы она царица-богиня, а остальные все в тени были…

Андрей? А что Андрей, не знаю я, что Андрей… помню, сильно она с ним повздорила, из дома ушла, дверью хлопнула. А Андрей на следующий день дрянью какой-то из лаборатории траванулся.

А? Ну, не знаю, какое тут совпадение. Это проще всего все проблемы объяснить совпадением. Только что-то эта Люська с людьми делала… а как вы объясните, в мае на кинопробы в массовку пришла, а в августе ей уже главную роль выдали…

Странная она была… вроде бы и не красавица, ну никак её красавицей не назовёшь… лицо у неё было кривое. Вот это помню. Одна скула чуть больше другой, лоб тоже как-то наперекосяк… первый раз вижу, чтобы у человека такое лицо было…

А? Что я думаю? Да ничего я не думаю. Думаю, нельзя в природу лезть, вот что я думаю. Нельзя в законы природы вмешиваться. Пусть всё идёт как идёт, из кислот гены лепятся, сворачиваются в хромосомы, клетки делятся, зародыш кладём в инкубатор, потом вынимаем, шлепака дадим, с днём рождения, бирочку с именем повесим, чипчик… Первый раз в первый класс. Профориентация. Потом кто на земле останется, кто к новым землям… Вот и пусть всё идёт, как идёт. А какие-то новые пути искать, это себе дороже будет. Это от лукавого. Нет, так-то я против эксперимента ничего не имею, но когда это всё на человеке делается… нельзя так.

Да нет, редко я с ней виделся. После того случая. Да я даже не знаю, как вам сказать. Вы не поймёте, господин следователь. То есть, так-то ничего страшного не было, а на душе жуть такая… будто и правда в какие-то дьявольские козни заглянул, по ту сторону пространства и времени…

Праздник какой-то был, как сейчас помню… Ну да, День Объединения. Все флаги в гости к нам. Всё такое. Я тогда выпил чуток лишнего… не-е, не на работе, на работе в жизни бы себе не позволил, в тот день не моя смена была, а я выходной…

И тут Люська… случайно мне в парке встретилась. Ну то есть, это выглядело как случайно, а то, может, и не случайно. Я так подумываю, она меня нарочно подкарауливала. Привет-привет, ещё с ней маленько хлебнули… она меня к себе затащила, у неё там в доме как на том свете…

А потом она меня укусила. Да, господин следователь, вы не ослышались. Укусила. В лицо. Вот я тоже подумал, сумасшедшая. Вот так подошла, и впилась мне в губы… ртом. Я стараюсь вида не показать, ну знаете же, с сумасшедшими аккуратно надо… соглашаться со всем. Ну конечно же, вы Наполеон… Стою спокойно, смотрю на неё, спрашиваю, и что вы этим хотите сказать?

А она на мне стала одежду расстёгивать… и кусает, кусает… в шею, в плечи, в губы… да нет, господин следователь, в том-то и дело, что не страшно… сладко так было… вот такое же чувство, когда на флаере разгонишься высоко в небе…

Вот тут-то я и вспомнил. Всё вспомнил. Как Андрей с Танькой друг друга в губы кусали. Как я потом к ним зашёл, увидел Таньку… что с ней стало. Она же красавица была… раньше. Я ещё думал, как она себя запустила… фитнес ей какой-то впаривал, а она смеялась. Как потом я слышал крики из дома. Даже не крики, это был какой-то звериный рык. Рёв… Как потом Танька пропала. Я уже тогда почувствовал, что всё не так просто, что Андрей её убил и закопал…

И вот теперь Люся меня кусает. В лицо. Я прямо опешил, ты что, говорю, хочешь, чтобы с тобой, как с Танькой было? Она говорит: хочу.

Да нет, не страшно было, тут другое что-то. И сладко, и трепетно так на душе, и жуть такая… оттолкнул я её, уже не помню, как из дома выбежал. Она мне ещё вслед кричала, что меня ненавидит.

Я что думаю, господин следователь… а что тут думать. Нет, про пустые тыквы и гомункулов, это ерунда, конечно, полная. Танька с Андреем другое что-то использовали, чтобы это существо сотворить. Древний какой-то метод. Древний, как мир. Мне даже кажется, этот метод ещё до человека появился. Откуда-то оттуда… из глубины веков. Когда ещё нас не было… Я так раньше тоже в эти бредни не верил… только получается, правда всё это…что правда… не знаю…

Так что больше мы с ней не встречались особенно. Ну разве что так, в толпе… она ещё делала вид, что меня не узнаёт. Ну да ладно, обиженные тоже нужны, бочка с водой стоит, должен же её кто-то возить. Это я так. Шучу.

Ну да, пару недель назад ко мне пришла. Я её даже не узнал. Всё-таки пятьдесят лет прошло. Да знаю я, господин следователь, что за пятьдесят лет люди не меняются, и вообще для меня эти полвека как один миг пролетают.

А вот не узнал. Изменилась не то слово. Я как посмотрел, сразу понял, больна. Нет, не как Танька… там другое что-то.

Я её увидел, и как оборвалось в душе что-то. всё вспомнил. Всё, как вчера, как она меня к себе затащила, в лицо кусала… чувство такое… не знаю, как сказать. Не передать.

А она говорит, прощаться пришла. Я её не понял, говорю, давным-давно всё простил, если вы передо мной в чём виноваты были.

А она сказала, что мы больше не увидимся. Никогда. Я думал, она к другим землям отправляется. Счастливого пути, говорю, только вы бы здоровье своё подправили сначала, а то как-то плохо выглядите… извините, конечно. У вас сбой какой-то генетический, вы в каком инкубаторе созданы?

А она смотрит на меня и смеётся. Тут я и вспомнил, что ни из какого она не из инкубатора… и вообще не поймёшь, откуда.

Да, господин следователь.

Нет, господин следователь.

Не знаю, господин следователь.

Зачем пришёл? Да говорю, сам не знаю. Как торкнуло что-то к ней прийти. Просто… захотел её увидеть. Не знаю, почему. Так. Не знаю. Не могу без неё. Как вспомню, как она меня в губы кусала… теперь понимаю, почему парни из-за неё друг друга резали, и из окон бросались…

Это не объяснить. Сила какая-то. Страшная сила. Древняя сила. Древняя, как мир. Откуда-то из тех времён, когда миром правили демоны. Теперь понимаю, всё это не такие уж и сказки…

Пришёл сюда, а она вот… Вас вызвал. А скажите, что с ней, она в анабиозе? А то я даром, что врач, определить не могу. Она же говорила, что прощаться приходила… я так понял, улетать собиралась…

А? К-как? П-почему? Что, убил её кто-то? А… т-тогда п-почему? Какой рак? Я, конечно, с пивком люблю, но как-то не к месту сейчас, человек умер, а мы тут будем… К-как? П-почему? У неё что, иммунитета не было? Как, гены все поистрепались? Ей что, бессмертие не привили? А… а, ну да… она же… не чело… не из инкубатора…

Охренеть, не встать… Вот оно что бывает, когда в природу вмешиваешься. Говорил я Андрейке, не лезь не в своё дело, как природой заведено, так и будет… нет, я не против прогресса, я и сам люблю что-нибудь новенькое сварганить… но всему есть предел какой-то. есть какие-то грани, которые переступать нельзя, а то вот так вот оно и будет… А Таньку, говорите, в саду он закопал? Ну-ну… Знал же я, что добром не кончится… как чуял. И вот на тебе… устроили… как только ещё дьявола не вызвали… а то, может, и вызвали, может, дьявол, это тоже не выдумки… нет, против заведённого порядка идти нельзя, а то на тебе…

2013 г.

Дальше не придумали

В центре нашего мира был мегаполис, высотки которого начинались на земле, а заканчивались на небе. Да так, что было непонятно, откуда их начинали строить, с неба или с земли.

В мегаполисе жили супергерои и суперзлодеи, и мировое правительство. Никто никогда его не видел, но все знали, что оно есть.

Дальше за мегаполисом расстилались холмы, по которым были разбросаны маленькие, ничем не примечательные городки. В городках время от времени что-то происходило: нападали пришельцы, выходили из могил вампиры или просыпалось древнее божество, уснувшее ещё во времена трицератопсов.

За холмами расстилались леса, в которых жили эльфы и лешие, духи и демоны.

Дальше находились неведомые земли, где таились несметные сокровища и неведомые опасности. Немало смельчаков уходили туда, немногие возвращались оттуда.

Дальше расстилалась степь. А за степью ничего не было. Там демиург наш мир ещё не придумал, ему и в голову не пришло, что кто-то может достигнуть таких далей.

2013 г.

По поводу самолёта

– К вам там… по поводу самолёта.

Перевожу дух. Почему ни раньше, ни позже. Русским же по белому говорил, до часу дня меня нет. Нет меня. а вы попробуйте до четырёх утра куролесить, а потом ещё от подушки себя отодрать раньше часу… не пробовали? Повезло.

До часу… а кто виноват, что Кардашова только на тусовках и выловишь, а если б я его не выловил, чёрта с два он бы мне что подписал… тут такие бабки крутятся, вам и не…

– К вам… по поводу самолёта…

А, ну да. Ни раньше, ни позже. Как нарочно, с-суки, под дверью караулили, ага, Костик вернулся, айда, ребята, нервы ему пощекочем…

Обречённо смотрю на девушку, как её звать хоть… прислугу по сто раз на дню меняю, уже как зовут, не помню…

– Сплю я… не вишь, сплю…

Она кивает. Она видит, сплю я. Первый раз видит, чтобы спали, стоя посреди коридора. Ну, выбрался из кровати отлить, не под себя же делать, так что теперь, ко мне со всех сторон с контрактами бежать, купи-продай, купи-продай?

Интересно, что бы Кардашов на моём месте сделал…

Да что бы сделал, послал бы всех…

– Сказать им… чтобы подождали?

Перевожу дух. Птица-то важная, кто там пришёл самолёт покупать… Ещё скажет потом эта птица, что я с ней не дружу, зерно клевать у меня с рук перестанет, а с важными птицами не дружить, это пиши пропало…

– А… счас, дай хоть полчасика я в товарный вид себя приведу… что так сразу-то… Нападение, блин, в восемь часов утра… вероломное…

Умоляюще смотрю на девочку, она сочувственно кивает, молодчинка, всё поняла.

– Займи его там… приватной беседой… или нет, приватной, это другое что…

Уползаю в спальню, пол прыгает из-под ног, стоять, с-сука…

Это что за чёрт…

Рехнулся я, что ли…

Похоже на то. Белая горячка. Сидит посреди гостиной бабка сто лет в обед, ковёр песком посыпает, который с неё сыплется.

Разеваю рот, чтобы сказать, что посторонних сюда не приглашал, благотворительностью не занимаюсь, и вообще…

– З-здрассте… как вас по батюшке-то, Евген Евгеныч? – шамкает бабка, – утречка доброго, а я Вера Николавна буду, баба Вера…

Протягивает мне высушенную ручонку. Как бы потактичнее объяснить, что безнадёжно больным не помогаю, прибавки к пенсии не даю…

– Ген Геныч, я тут про самолёт слыхала…

Вздрагиваю.

– Так я у вас его купить хочу.

Ёкает сердце, так и вертится на языке: хотеть не вредно.

– Это… всё, что вы хотели сказать? – думаю, как бы потактичнее спровадить полоумную, – Люсенька… или как там тебя… проводи гостью…

– Да вы не поняли… я же самолёт купить хочу. Вы продаёте, я купить хочу.

Смотрю на замызганное платьишко, на калоши, которые каши просят, перевожу дух.

– Вы… вы хоть знаете, сколько он стоит?

– А вы вроде как в энтом Интернете писали, за два мильона продаёте, – кивает старушонка.

– Два миллиона сто… Ну ладно, могу за два.

– Так вот, Ген Геныч… мильон восемьсот у меня имеется, остальное завтра занесу…

Пол качается под ногами, стоять, падла…

– Деньги… вперёд.

Переглядываемся с Люсенькой, или как её там. Кто из нас сошёл с ума.

Бабулька распахивает авоську, помню такие, цветастые, из далёкого детства, прабабка с такой на базар ходила, я всё радовался, может, леденцов принесёт…

Из детства…

Сейчас как будто не со мной это было…

Вот чёрт…

Оторопело смотрю на пачки банкнот. Пятитысячники, пятитысячники, хитро поглядывает на меня с бумажек основатель Астрахани, или кто там изображён…

– Вот… считайте. В пачке по двадцать штук, итого сто тысяч. Вот, пятьсот… миллион…

Так и вертится на языке, где она их украла…

– Вы не бойтесь, не украла… квартиру продала, честь по чести всё…

Киваю. Чувствую, что теряю дар речи.

– …у меня у одной квартира осталась… продала…

Снова киваю. Вымученно. Сейчас бы похмелиться чем-нибудь, только перед бабкой как-то неудобно…

– Самолёт-то можно взглянуть?

– Вы… лётчица?

– Да где мне, всю жизнь в пекарне… это Илья у нас лётчик…

– Ну что… – парень в белом халате обречённо смотрит на меня, – у меня… плохие новости…

Киваю. Сам знаю, что плохие новости. Сюда шёл, надеялся непонятно на что. На чудо какое-то. Как в красивых историях в красивых рекламах: безнадёжно больной пришёл к врачу, а врач прописал какой-нибудь чудодейственный эликсир из черепа единорога, и опухоль четвёртой стадии рассосалась сама собой…

– Не знаю я, как это лечить…

Киваю. Я тоже не знаю, как это лечить. И никто не знает.

Парень в белом халате обречённо выдёргивает из меня пару цветущих ростков. Бросает в кювету.

– Если бы вы это на земле подцепили… ещё куда ни шло… хотя и тут чёрта с два что вылечим… а это…

Делаю последнюю попытку. Отчаянную.

– Ну ладно, я… а ведь за мной и другие вот так… кто-нибудь заразится, подцепит… что, так и будете каждому говорить – неизлечимо?

– Кто подцепит-то? Мил человек, у нас что, так много народу на Плутон летает?

Смотрю на парня. Ненавижу эту самодовольную рожу. Самоуверенную. Дескать, я энное количество лет отучился, теперь всё знаю. А потом про таких и пишут, пациент умер под ножом пьяного хирурга…

Захлёбываюсь кашлем, откуда-то из лёгких выбиваются синие побеги, щекочут в носу. Вытаскиваю синюю поросль, побег тянется, тянется, с лёгким всхлипом отрывается, лёгкие взрываются болью. Мир меркнет перед глазами. Верчу в руках упругий синий побег, парень в белом отодвигается от меня в сторонку. Аг-га, струхнул, вот щас суну тебе эту дрянь за шиворот, пусть она по тебе расползётся…

– Ну, если хотите, могу устроить вас… свободная койка есть…

Вздрагиваю. Свободная койка… на хрена мне эта свободная койка… ещё бы предложили свободное место на кладбище и простыню в подарок.

– Нет… сам… сам как-нибудь…

С трудом выволакиваю себя из кресла, синяя поросль сжимает меня сильнее, чувствую, как внутри оплетает мои мышцы, скользит по костям.

Делаю шаг из кабинета, вываливаюсь вместо коридора в открытый космос…

– Как себя чувствуете?

Вкрадчивый шёпот над головой.

– А?

– Чувствуете себя как?

Белый потолок. Парень в белом халате.

– Да… ничего… терпимо…

– Сердечко как?

– А?

– Как сердечко, спрашиваю?

– Ничего… бьётся…

– Дышите как? Ну-ка…

Как дышу… сам не понимаю, как я дышу, синие поросли колышутся в лёгких…

– В-выздоравливайте, – говорит парень в белом. Усмехаюсь ему вслед. Легко сказать…

Парень перебирается к соседним кроватям, о чём-то расспрашивает лежащие на них тела. спрашивает полушёпотом, чтобы не разбудить остальных. В тесной комнате запах смерти. Даже не смерти, а того, что бывает перед смертью, что хуже самой смерти, какое-то безумное гниение заживо…

– Теснотища-то какая, ещё кроватей понаставили, – шепчет старушка на соседней постели.

– А вы думали, в сказку попали? – вторит ей нечто полусгнившее на кровати напротив.

Спрашиваю себя, почему в палате вместе и мужчины, и женщины. Тут же сам себе отвечаю. Кто-то не считает нас за людей. Кто-то уже знает, что нам нет возврата в тот мир, где люди ходят сами, без посторонней помощи. И дышат сами. И ещё много чего сами…

– Давайте, что ли, знакомиться, – говорит старушка, – Вера Николавна я…

– …главное, я до последнего не верила, что самолёт падает… Ну просто… ну не могло это с нами случиться, не могло. Это там, в газетах, в новостях, самолёт такой-то разбился, все погибли… А с нами и быть этого не может.

Киваю. Слушаю. В белой комнате с запахом смерти нам оставили только воспоминания. Воспоминания нельзя отобрать, переписать на внуков, оставить в завещании. Мне кажется, воспоминания переживут нас, мы уйдём, а они останутся. Да они и остаются, нет-нет, да и почувствуешь, как шевельнётся в углу комнаты чья-то память…

– …прихожу в себя, вся перемотанная, гипсом закованная, шевельнуться не могу… первым делом спрашиваю, где Андрей? А они только руками разводят. Я кричу, куда Андрея моего подевали, а кричать уже не могу, хрип один…

Киваю. Лежим в полумраке комнаты, холод собачий, натопить нормально и то не могут. Ну да, на нас экономят. Мы для них уже не люди. Ещё люди, но уже не люди.

Вот с тех пор и маюсь… полупарализованная… я уже думаю, лучше бы я тогда с ним… вместе…

Шёпот едва слышен. Здесь учишься различать тихие звуки. И даже не звуки, движение губ, даром, что самих губ не видишь. Было такое, далеко-далеко от земли, когда ещё не знаешь, что хочет сказать человек в микрофон, в динамиках тишина, и по движению губ, по каким-то флюидам понимаешь… Я ещё не знал, что от парней ничего не осталось, что эта синяя хрень сожрала их дочиста… почувствовал…

Лучше бы я тогда… с ним…

Внезапно понимаю, что надо делать. Чтобы не гнить заживо. Здесь. В тесной комнате с запахом смерти, и даже не смерти, а чего-то, что бывает перед смертью, и что хуже самой смерти…

– Вот… нашёл.

Илья тычет пальцем в экран. Ничего не вижу. Делаю вид, что вижу. Киваю.

– Продам самолёт. Год выпуска две тыщи десять. Общий налёт сто шестьдесят часов. Два миллиона сто тыщ. Торг уместен…

Почему-то я не так представлял себе этот самолёт. Да и Илья, кажется, не так его себе представлял. И все мы не так его себе представляли.

Сам не понимаю, как я добрался до самолёта. Я много чего не понимаю. как я вообще выбрался из этой богадельни, куда люди спихивают людей, с которыми не знают, что делать, и которых некуда девать. Как я вообще доехал сюда, даром, что передвигаться вообще не могу, руки превратились в какое-то подобие крыльев, ноги сплелись в какую-то пародию на хвост…

Кажется, меня побаиваются. Кто, все. Боятся, что эта хрень перекинется на них. Зря боитесь. Не перекинется, радиация, штука такая, она одного меня хрен знает во что превратила, и хватит с неё.

Только там не радиация была, там другое что-то. У нас, на Фениксе». Хрень какая-то рванула, парни как раз в цехе были, я покурить вышел, это меня и спасло. Я так думал, что спасло. Теперь понимаю, лучше бы я вместе с ними загнулся. Там. В цехе. Чем такое.

Вспоминаю, как врач разводил руками: вы мне скажите, вы там над чем работали вообще… Откуда я знаю, над чем, не знаем мы, начальство чёрта с два что скажет, да начальство, похоже, само не знает. Какая-то там степень секретности. Сиди и смотри, как эта секретность тебя чёрт знает во что превращает. Сгнивай заживо. Вякнул что-то про лечение за границей, только у виска покрутили: окстись…

Так что даже удивляюсь, что сюда добрался. И что из богадельни этой выбрался. В которую спихивают таких, как я. Чтобы не видеть. Чтобы не думать, что с нами со всеми делать…

Илья осматривает самолёт. Товар лицом, так сказать. Придирчиво хмыкает.

– Что ж вы купили-то… горе моё…

– А что так? – Вера Николаевна подслеповато щурится, – не взлетит, что ли?

– Взлететь-то взлетит… только упадёт.

– Упадёт?

– Это точно. Топливный бак повреждён. Вытечет всё в пути, разобьёмся к чертям…

Илья говорит еле слышно. Мы все говорим еле слышно. Нет сил говорить, в умирающих лёгких не осталось дыхания. Понимаем друг друга по движению губ, по движению мыслей.

– Да и приземляться я не умею… – говорит Илья, – это Лешка у нас по приземлениям спец был… а я так… экзамен сдал на троечку с минусом, да и то потому, что декану всякого поднёс…

Тишина. Нехорошая какая-то тишина. Понимаю, что не слышу стук наших сердец. Да и есть ли у нас вообще эти сердца, отстучали, отбились своё, отлюбили, отстрадали, отсжимались от горя, отразбивались…

Сидим на ящиках вокруг самолёта, кому вообще эта дурная идея пришла в голову… самолёт… ах да, Вера Николаевна… которая с ним хотела разбиться…

Меня осеняет:

– Ну а если не приземляться?

– Гхм… и куда полетим?

– А в небо. Ты, Илюха, в небе был уже, знаешь… как там и что…

– Так я на Плутоне был… на Плутон тоже как-то опускаться надо…

– Ну… ты приземляться не умеешь, а то приплутониваться, разные всё-таки вещи…

– Там мои парни остались, – говорит Илья, – Лешка, Антоха, Витёк…

– Ну видишь… глядишь, и я своего Андрея в небе встречу…

– И как вы это объясните? – спрашивает шеф.

Я бы тоже у него спросил, как он это объяснит. Я это никак объяснять не собираюсь. Совсем. Вечером уходил, всё нормально было, морг как морг, трупы все по местам, а куда они денутся…

– Ну вы когда это обнаружили? – наседает шеф.

– Да утром сегодня. Прихожу, дверь открываю, как всегда – доброе утро, дамы и господа… смотрю…

– Сколько пропали?

– Трое… три…

– Гхм… ключи ещё есть у кого-нибудь?

– Н-нет.

– Раз дверь открыта была, значит, есть. Думать надо было… думать… это мы не любим, думать, нам бы только денежки получать, за вредность, за полезность…

Молчу. Мысленно материализую в руках ружьё, выпускаю в шефа обойму.

– Организации сатанистов в городе есть? – спрашивает шеф, смотрит на меня так, будто я все их наперечёт знаю. И в них во всех участвую, как смена закончится, так бегом на кладбище: сатана, помоги мне в безмерной беде…

– Хотя бы список пропавших есть?

– Есть, – киваю, обрадованный, что хоть что-то у меня есть, – вот… Краськов Илья Игоревич, семьдесят восемь лет ему было… лётчик-космонавт…

– Ма, а вон самолёт!

– Где самолёт!?

– А вон, летит… над лесом…

– Да не вижу я там никакого самолёта… куд-да в лужу полез, тебе миллион раз объяснять надо?

– Ма, да вон же, самолёт!

– Да нет там никакого самолёта, в лужу не лезь, ком-му сказала!

– Да оставь его, Люда, играют дети…

Поднимаемся. Выше, выше. Небо давит на голову. Думал, будет хуже. Терпимо. Ловлю себя на том, что мне не так уж и плохо. Пожалуй, первый раз за всё время чувствую себя хорошо.

Оказывается, не всё я знаю про мутации. Оказывается, недооценил то, что со мной происходит. Всё не так страшно, это не смерть, неправильно врач сказал, это не смерть, это начало новой жизни. Жизни в новом теле, какое оно у меня будет, руки как крылья, хвост…

Илья выхаркивает из себя синюю поросль. Теперь не поймёшь, где Илья, где поросль, всё одно, единое целое, какой-то новый сверхорганизм…

Приём, приём… слышу! Ага, парни, слышу! Лёш, ты, что ли? Ты чего там жуёшь, ты прожуйся сначала, потом говори! А-а, это поросль…

Не понимаю. Вроде бы Илья сидит без наушников, закрыл глаза, не видит, куда ведёт самолёт, слушает что-то, как будто – собственный внутренний голос…

– Чего там? – спрашиваю.

Да парни мои… ничего они не умерли, на Плутоне обосновались… с порослью этой породнились… у них там сверхцивилизация целая, чего только не умеют… а я, идиотище, боялся…

Киваю. На Плутон так на Плутон. Один хрен приземлиться не сможем, может, хоть приплутониться получится…

Оборачиваюсь, только сейчас вижу ещё одного пассажира за спиной. Ёкает сердце, это что-то новенькое, не помню, чтобы он в самолёт заходил…

– Вы… вам что?

– А мне Веру.

Вера Николаевна оборачивается, смотрит на сидящего сзади, узнаёт и не узнаёт…

– Андрей!

– Уважаемые пассажиры, просьба пристегнуть ремни, до посадки на Плутон осталось…

…разбился самолёт Цетус, погибли все пассажиры, причина крушения – неисправность топливного бака, по предварительным данным…

2013 г.

Лампа

Лампа, конечно, та ещё сука.

Ну не сука она, конечно, а Лампа… ну, как бы это сказать…

Просто не люблю я таких. Очень не люблю. Вон она, сидит перед нами, сверкает, вся из себя, в красном платье, сидит перед чашечкой кофе, рассуждает:

– Я, девочки, знаю, что стану звездой. И если я чего-то хочу, девочки, я этого добьюсь. Я такая…

Вот я таких не люблю. Вот таких. Нет, я всё понимаю, не такие в наше время просто не выживают. Которые не светятся. Которые локтями не расталкивают. Которые глотки не рвут. Которые не заявляют с важным видом:

– Если я чего-то хочу… будет по-моему.

Вы на неё только посмотрите. Вот спросите меня, вот когда она к нам в контору пришла? А я вам скажу. Месяц назад. Начинала с фойе, где всякие посылки-подарки разбирают. А сейчас она где? Не знаете? А я вам скажу. В кабинете начальницы, вот она сейчас где.

И за какие такие заслуги?

А ни за какие. Она светится, а мы нет.

Нет, я не завидую, вы не думайте, завидовать вообще нехорошо, знаю я. Ну должна же быть какая-то справедливость, в самом-то деле. Тут десять лет в конторе пашешь, как проклятая, и с места со своего не сдвинешься. Попробуй, напиши что не так, закорючку не так поставь, так тебя отчитают, будто невесть что натворила, контору сожгла. А эта Лампа вчера в полдвенадцатого на работу припёрлась, глазоньки невинные состроила, и всё, и только что по головке её не погладили.

Ну да. Может, оно так и надо. Ты, главное, свети, и всё тебе с рук сойдёт. Только не умею я светить. Не приучена.

И Лампа, сияющая, в кабинет вваливается, пристраивается за чашечкой кофе.

– Ну что, девоньки, соскучились?

Пожимаю плечами. Так и хочется сказать: без вас не скучали.

– Что-то вы невесёлые какие-то, а? Ты гляди, на обиженных воду возят!

Сжимаю губы. Будешь тут весёлая… ты бы так, голуба, над цифрами посидела, свихнулась бы. Нет, я всё понимаю, это каждый из нас думает, что его работа самая что ни на есть важная, а остальные ничего не делают. Синдром офисного работника называется. Или я не помню, как.

И всё-таки… почему одним всё, другим ничего?

– Ой, девочки, а я на кастинге была, там в звёзды принимают. Вы прикиньте, я ещё опоздала, там очередища огромная, мне говорят, просили не занимать. Ну я же знаю, если я чего-то хочу, я этого добьюсь. Села такая в уголке, типа я просто посмотреть…

Смотрю на неё. Многозначительно. Голуба, ты что, не въехала, что ли, что нам работать надо? нет, не въехала голуба, трещит без умолку, вся из себя на своей волне. Рявкнуть бы на неё как следует: пошла вон, мешаешь, да где мне… не так воспитана, вечно всего боюсь.

– А девчонки на кастинге боятся все, а мне чего бояться, я в жизни вообще ничего не боюсь. Тут ведущий выходит, говорит – следующая! Девки сидят, шелохнуться не смеют, ну чего они телятся, чего телятся? Ну я вошла. Вот так. Они и не пикнули даже, видят, что я этого достойна…

Киваю. Пытаюсь сосредоточиться на цифрах, опять что не так напишу, меня тут прибьют к ядрёной фене. Хоть бы ты, Лампа, душу не травила, сил нет слушать. Я ведь тоже себя не к этому готовила, чтобы всю жизнь в конторе сидеть. Рисовала гравюры, замки, колдунов, драконов, видела себя художницей, видела выставки где-нибудь в Лувре, трансляции на весь мир… а не это… ты чего в отчёте напортачила, ты каким местом думаешь, а?

– …смотрю на ведущего… ну знаете, как полагается, когда куда-то приходишь, не просить, возьми-и-те меня, возьми-и-ите… а перед фактом поставить, вы меня берёте. Вот я его перед фактом поставила. Ему только и осталось сказать: вы приняты.

Смотрю на неё. То ли сдурела наша Лампа, то ли я сдурела, ничего в жизни не донимаю…

– Лампа… а ты как… на кастинг-то… ты же… не звезда…

– И чё? – Лампа фыркает мне в лицо, доедает эклер, облизывает пальцы.

Так и хочется ответить: и то. Не могу. Не приучена. А жаль. Глядишь, если бы была приучена, сейчас бы тоже… на кастинг.

– Да кого это волнует, ты сама подумай, те, кто на небесах светит, они все звёзды, что ли? Ну, пара-тройка самых больших, может, и звёзды, а остальное так…

Делает неопределённый жест рукой. Красиво затягивается сигаретой, прямо тут, в конторе, главное, попробуй кто другой закурить, сразу заорёт: опять табачищем надымили, а ей, значит, можно…

Да что сегодня со мной…

Цифры, цифры… да какие цифры, какой баланс, сбила меня Лампа с мысли, сбила. Я ведь тоже туда ходила, ещё когда, ещё лет десять назад, на какой-то кастинг, стань звездой, и всё такое… И что? И где мне, где мне-то с моей рожей звездой становиться? Звёздами-то кто становится? Правильно. Огромные газовые шары, диаметром в несколько миллионов километров. Вот они как-то вращаются, сгущаются, внутри у них начинаются какие-то термоядерные реакции, вот вам и звезда. Вот такие там и сидели на кастинге. Огромные газовые шары. Какие-то сгустки первичной материи, которая появилась в первые минуты зарождения вселенной. Организатор посмотрел на меня – вежливо, сдержанно. Сказал: мы вам позвоним.

До сих пор звонит.

А я как хотела… где мне…

– Девоньки, вы Лампу-то не видели?

Выходит начальница, оглядывает всех нас. Так, как будто это мы виноваты, что Лампа пропала. Смотрит на меня. Так, как будто это я Лампу угробила. Делать мне больше нечего, Лампу угробливать. Уграбливать. Угро…

А ведь была у меня такая мысль, была, вот в чём грешна в том грешна. Каюсь, живо представляла себе, как выходит эта Лампа вечером из конторы, как всегда меня под ручку тащит, делать мне больше нечего, с ней под ручку идти, трещит без умолку, она такая, она сякая, она растакая, лауреат всех премий, призёр всех конкурсов, а ты посмотри, какую я сумочку себе выиграла…

А я её… из браунинга… да откуда он у меня…

Мечты, мечты…

Ближе к обеду в контору заходят двое, люди в форме, допрашивают нас всех по очереди. Шуточка ли дело, Лампа пропала. Да дело не в Лампе даже, а когда кто-то пропадает, это штука серьёзная, это так оставлять нельзя.

– Когда последний раз видели Лампу? – спрашивает следователь.

– Ну вот… неделю назад, как пропала она… мы с ней домой шли.

– Шли домой… в какое это время было?

– Начало седьмого.

– Говорили о чём-нибудь?

Говорили… это называется говорили, когда Лампа трещит без умолку, а ты слушай, как дура, как она не сегодня-завтра Мадонну затмит, и иже с ними…

– Да… не помню… так… ни о чём…

– Вам не показалось её поведение… странным?

Да мне всегда её поведение казалось странным. Сколько её знаю. Когда эта фифа в контору первый раз вваливается, и с порога заявляет, а чего у вас тут скукотища такая, давайте музыку притащим…

– А потом?

– А потом она на стоянку пошла… в машину свою села… уехала…

– Что говорила на прощание?

– Хотела меня подвезти.

– А вы почему отказались?

Ненавижу я её, вот почему отказалась. Руками бы своими я её задушила, вот почему отказалась. Ещё вслед ей смотрела и думала, чтоб ты разбилась к чертям собачьим на своём джипе, вся из себя крутая… тут десять лет пашешь, холодильник себе новый купить не можешь, а она….

– Вы арестованы.

Домашний арест…

Чувство такое непривычное, когда не понимаешь, что происходит. Уж или ты дома, или ты за решёткой в темнице сырой. А то ни там ни там: вроде бы дома, и в то же время не дома…

Поди теперь докажи, что это не я её убила. А ведь хрен докажешь. Сама виновата, на кой чёрт дневник свой в ящике стола держала, где писала, как я её ненавижу, Лампу эту… Можно подумать, в конторе можно что-то утаить, слишком буквально поняла я слова начальницы в первый день работы: чувствуйте себя как дома.

Вот и чувствовала себя как дома… десять лет, пока гром не грянул…

Вроде бы всё, как всегда. Дома. Можно пить чай и смотреть телевизор. Можно выходить на три часа на улицу, слышать за спиной грозное шипение: лампу убила, и по бутикам, сука, ходит, отпускают же…

Можно.

И всё-таки уже не то.

От нечего делать включаю телевизор, окунуться бы туда с головой, забыть обо всём. Смотрю на экран, какие-то звёзды на красной дорожке, тьфу на них…

Тьфу на них…

Это ещё что за чёрт… показалось. Нет, не показалось, вот она, Лампа наша, сверкает среди звёзд, светится перед микрофоном.

– Ну… я долго шла к успеху… Знаете, много было взлётов и падений, но я руки не опускала… я же знала, что если я чего-то хочу, я непременно этого добьюсь… просто… потому что не может быть иначе.

Хватаю телефон, от волнения не могу вспомнить ничей номер.

– Алло…

Даже не знаю, кому позвонила. Неважно.

– Девки, – кричу в трубку, – Лампа нашлась!

– Ну, прежде всего, я благодарна своим родителям… тем, кто меня поддерживал… Я знала, что у меня получится.

Смотрим на экран. Очередная передача про Лампу из серии «Из жизни звёзд. Путь к славе».

– А как вам удаётся синтезировать термоядерные реакции? – спрашивает ведущий.

– Как всем, так и мне. Обыкновенно.

– Я имею в виду, что вы родились… м-м-м-м… не газовым облаком… а… Лампой.

– Лампой, – кивает Лампа, – и это не помешало мне стать звездой. Если вы чего-то хотите, вы обязательно этого добьётесь.

Кусаем губы. Смотрим. Хочется биться головой о стену: ну получилось же у Лампы, я-то почему не могу синтезировать у себя термоядерные реакции? Времени не хватает, с балансами этими запарилась… нет, не то. Сил никаких нет, домой приходишь, без сил падаешь. Это всё отговорки, отговорки, правильно Лампа говорит: кто хочет, найдёт массу причин, чтобы сделать, кто не хочет, найдёт массу отговорок, почему он не может…

Смотрим на экран. С завистью. Мы, все, кто есть в конторе. Два Компьютера, три Стола, четыре Кресла, Дартс, Жалюзи, Скрепки, Снегурочка, так у нас бумагу в офисе зовут, Принтер, Калькулятор, Корова, это год коровы был, вот она у нас на новый год пришла, гипсовая корова, поселилась…

– А ты, Ручка, чего скисла? – спрашивает Степлер, – как на похоронах, ей-богу…

– Ну, я вижу, у вас прекрасные перспективы, – улыбается бизнес-тренер, – вы говорите, картины рисуете?

– Да…

– Вот и отлично. Подыскиваете вакансию иллюстратора, сейчас в издательствах художники, как воздух, нужны…

– Да там надо, чтобы цветные картинки были…

– Так поищите единомышленников! Познакомьтесь с цветными ручками, с карандашами с цветными, с красками! Вот вам и команда наберётся. В рисовании поднатореете, через полгодика и свою студию откроете.

– Ага, я в детстве с карандашами дружила… даже в синий карандаш влюблена была. Отец, знаете, как ремнём лупил, чтобы я с карандашами не водилась…

– Уж-жасно. Но вы его не вините, его так воспитывали… он и не знал, что можно по-другому. Сам в какой-нибудь конторе всю жизнь сидел…

– Он в школе работал. Двойки ставил, – фыркаю.

– Вот видите… судьба не сложилась. Но вы должны простить его. Обязательно. Представьте его себе, скажите: я тебя прощаю, всё хорошо…

Наконец, спрашиваю, что хотела спросить уже давно:

– А скажите… как мне пробудить в себе термоядерные реакции?

– Простите?

– Термоядерные реакции…

– Не понимаю. Вы же… Ручка. Шариковая ручка.

– Ручка. Но я хочу быть звездой. Понимаете, у меня подруга одна, – фыркаю: та ещё подруга, – лампой была, звездой стала. Вот как-то же у неё получилось пробудить в себе ядерную топку…

Тренер смеётся. Не смеётся, хохочет в голос. Заливается.

– Ну вы даёте… Лампа… ой, насмешили вы меня…

– А… что с ней не так?

– Узнаете. Очень скоро. Ну а пока давайте составим бизнес-план, во-первых, разовые расходы на начало бизнеса…

Звонок среди ночи.

Что за чёрт…

А что ты хотела, голуба моя, ты думала, как пойдёшь картины писать, так все твои проблемы, как дым, улетучатся, и будет дольче вита, вилла на берегу океана, и всё такое. А тут вертишься, как проклятая, сроки поджимают, заказ не сделаем, издательство нас с потрохами слопает, а ещё выставку эту долбаную доделывать надо…

– Алло.

– Алло, Ручка, привет! Не узнала?

Ёкает сердце. Лампа. Оживают в памяти старые обиды, ненависть, снова чувствую себя никчёмной дурой в конторе, где восседает Лампа за чашкой кофе: я вам сразу скажу, девочки, я через месяц на месте начальницы буду…

– Ну. Привет.

– Ну как ты там, жива-здорова-то вообще? Как вы там в конторе своей?

– Нормально.

Как бы ей сказать-то потактичнее, что уже третью ночь не сплю, как бы послать её…

– Я чего звоню-то, ты мне можешь батарейки переслать?

– Чего?

– Батарейки, говорю, переслать можешь? Пальчиковые там, или ещё какие…

– А ты где сейчас?

– Ты чё тупая такая, где мне ещё быть, звезде, как не в космосе? Перешлёшь, говорю?

– Как я их тебе перешлю, в космосе почта России не работает?

– Ты чё тупишь-то, мозгами раскинуть не судьба…

Что-то обрывается внутри, закипает…

– Да пошла ты…

Выключаю телефон. Перевожу дух. Батарейки… батарейки… зачем?

Ёкает сердце. Прямо сжимается внутри стержень. Нет, конечно, всяких гостей я видела, но таких посетителей на выставке ещё не было.

Звёзды.

Настоящие. Те, которые светят в небе до утра. Те, у которых берут автографы. На счастье.

– День добрый, – кто-то, кажется, Вега, пожимает мне руку, – много о вас слышали… решили посмотреть…

– Для меня это большая честь.

– Взаимно.

Потревоженные карандаши, краски, суетятся по студии. Не каждый день к нам приходят звёзды.

– Красота-то какая…

– Картины как живые…

– Мы, собственно, что думаем… как вы смотрите на то, чтобы оформить декорации к фильму? Понимаете, есть у меня один сценарий…

Снова сжимается сердце. Со мной говорит Сириус. Звезда первой величины. От волнения не могу листать сценарий, спохватываюсь. Спрашиваю то, что не особенно хотелось спросить.

– А… Лампа сниматься будет?

– Кто?

– Лампа…

– Это кто?

– Не помним такую, – говорит Спика, звезда какой-то там величины.

Хочу спросить, что случилось с Лампой. Не спрашиваю.

– Координаты проверь!

– А?

– Бэ! Координаты проверь, идиотина, как в прошлый раз, занесёт тебя, куда Макар телят не гонял!

– Не занесусь.

– Смотри у меня. Плутон видишь?

– Ага, вон, точечка в небе.

– Вот и отлично, на него курс бери. Давай… если ты мне «Уллиса» разобьёшь, я тебе башку разобью.

– Да я и так себе башку разобью, если я «Уллиса» разобью, я же внутри сижу.

– Слышь, не умничай! Давай скорее…

– Товарищ капитан!

– Гусь свинье не товарищ. Ну, что у тебя там?

– Тут… лампа!

– Перегорела, что ли? Ну фиг с ней, заменим, чё как маленький-то?

– Да нет! За бортом! В открытом космосе!

– Ещё тебе чего приснилось?

– Не, я серьёзно! Настольная лампа в небе кувыркается! Погасшая!

– И что теперь, за ней полетишь? Давай к нам живо!

– А… а откуда она появилась?

– Откуда-откуда, от верблюда… чего надо, шоколада…

– …это, Лешка, бывает… когда человек один долго в челноке сидит, и только космос кругом… вот и мерещится чёрт знает что. Я пару раз ангелов видел, летали… Максим тот вообще чуть не рехнулся, сидит в челноке, тут из стены отец выходит, давай орать: говорил тебе, иди на бухгалтера, какого чёрта ты в космонавты попёрся, Гагарин хренов… Алинка та вообще чуть не рехнулась. Она дежурила, а ей мальчик явился. Маленький такой, года три. И ничего не говорит, смотрит так… стоит и смотрит.

– И чё?

– А то. Она три года назад аборт сделала, вот что. Вот ей и мерещится теперь. Я уже думаю, музыку вам какую в челнок с собой дать, или телек какой, чтоб не свихнулись… кавээн там… Дом-два…

– Тогда точно свихнёмся. В открытый космос без скафандра выбросимся.

– Ну, это я так… А то правда, невесть что мерещится. Дети убитые… мальчики кровавые в глазах… ангелы… тебе вот лампа прибредилась…

2013 г.

День А

– Что, не видать ещё?

Смотрю в небо, ставшее таким чужим. Таким неприютным. Таким злобным. Ищу что-то, что – не знаю сам. Поди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что…

– Не видать.

– Ты хорошо давай, там, смотри, звёздочки все пересчитай, все на месте, нет…

Кажется, когда министр шутит, полагается смеяться. Выжимаю из себя улыбку.

На горизонте в небо уставились востроносые ракеты. Это называется – боевая готовность номер один.

Я знаю, что по всей земле уставились в небо востроносые ракеты. Это называется – боевая готовность номер один.

И международное соглашение.

И ещё как-то там. Не знаю. Не моё дело. Моё дело – смотреть в небо, ставшее таким неприютным.

Это называется – астроном.

Вот и министр говорит, докладывает кому-то в телефон:

– Да не вопрос, тут целый астроном сидит, уж углядит как-нибудь…

Уж угляжу как-нибудь. Знать бы ещё, что углядывать.

– Они, может… невидимые какие, – говорит министр.

– Отчего же невидимые, на картинках же были… драконы, демоны, боевые роботы…

– Да хрен их знает, сегодня демоны-роботы, потом – оба-на – и невидимками перекинулись, вот так подкрадётся сзади, ка-ак хватанёт, ага-а, попа-ались!

Молчу. Чувствую, что хочется оглянуться, назад, назад, что я там увижу сзади, холодеет спина, а если… а вдруг…

Это называется – паранойя.

Я тут скоро с министром точно стану параноиком. И ещё много кем. И мы все, шесть миллиардов, тоже скоро станем параноиками.

Смотрим в небо.

Ждём чего-то, сами не знаем, чего.

Это называется – вторжение.

И ещё называется – Армагеддон.

– Ты гляди, гляди, зубищи-то какие – министр показывает на здоровенную тварь, чем-то похожую на тиранозавра, – пополам перекусит, не дрогнет.

И молчит. Ждёт, что я скажу, как будто мне есть что сказать.

– А как же он летает, у него крылышки вон какие крохотные…

– А кто те сказал, что он летает, это, может, этот… скажи, я скажу… как это в ботанике вашей… радикулит.

– Рудимент.

– Во-во…

Молчим. Смотрим. Не понимаем. Жуткие твари с головами крокодилов и телами змей, причудливые зубастые цветы, глубокие пещеры, оскалившие пасти…

– Да, не слабенький зверинец развели они у себя там, – ворчит министр.

Кажется, надо предложить ему кофе, и ещё много чего, что предлагают высоким гостям. Кажется, я даже сесть ему не предложил, он вошёл, долго смотрел на меня выжидающе, потом сам устроился в кресле.

Не умею я с министрами. Меня со звёздами учили говорить, а не с министрами, вот если бы звезда упала с неба, я бы знал, как её встретить, как поклониться, какой кофе в какой чашке предложить…

Осторожно кашляю:

– Это ещё что… я, собственно, что показать хотел…

Показываю. Города, города и города. Маленькие станции и исполинские мегаполисы, башни, до крови режущие закатное небо, космические лайнеры раскинули огромные крылья, востроносые ракеты нацелились в звёзды.

Министр фыркает, недоверчиво смотрит на фотографии.

– Это всё… там?

– Там, – киваю я.

Не уточняю, где там. Сам не знаю.

– Мне тут один тоже… гуманоидов показывал…

В словах министра слышится ехидная усмешка, вздрагиваю, как от затрещины.

– Могу оригиналы показать.

– С этого и надо было начать.

Показываю оригиналы. Ох, не хотелось мне их показывать, как будто от одного взгляда человеческого они могут рассыпаться в прах…

– П-пойдёмте.

Веду министра к сейфу, кажется, опять неправильно веду, повернулся к нему спиной, иду вперёд него, а как ещё, если его космическое величество дороги не знает… Как это читал где-то, с какой стороны кавалер должен идти от дамы, если дама не хочет идти с кавалером.

Это называется этикет.

Открываю сейф перед светлыми очами его космического величества.

– Вот.

Ох, не люблю я, когда прикасаются люди к альбомным листам, кажется, так и разлетятся они в прах от человеческой руки, драконы, призраки, огромные мегаполисы, звёздные корабли…

Жду, что скажет его космическое величество.

Его космическое величество молчит.

Это называется – нет слов.

СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ РОССИЙСКИХ УЧЁНЫХ!

…наружен челнок «Святогор», который считался пропавшим без вести с 2020 года. На борту корабля найдены останки двух пилотов, по предварительным данным один из них, Сергей Арчинский, скончался много лет назад, его тело было помещено в морозильную камеру. Второй пилот, Олег Игоренко скончался сравнительно недавно, около месяца назад.

На борту корабля российские учёные обнаружили сенсационную находку, папку с карандашными зарисовками, принадлежащую второму пилоту, Олегу Игоренко. На зарисовках пилота изображены…

– Это же теперь… война будет, – говорит повелитель всея космоса.

Быстро же пошатнулась его власть повелителя всея космоса, быстро же нашёлся в космосе кто-то, кроме нас. Слишком быстро. И хочется кричать туда, в звёздные пучины: эй, постойте, не готовы мы ещё, мы ещё маленькие, мы ещё летать толком не умеем, ну дайте нам ещё годиков сто, двести, хоть подготовимся, хоть оборону космическую выстроим, хоть… Какое там, вселенная ждать не будет, вселенная не спросит, а может, спрашивала, а мы её не слышали, мы её языка не понимаем…

И смотрит на меня министр, будто это я виноват, недоглядел в звёзды, недопосылал радиоволны, недоискал среди галактик другие миры, не договорился с космосом.

– У них же корабли вон какие… не чета нашим.

Киваю. Что тут ещё сказать. Смотрю на межзвёздные корабли, космические станции, какие-то безумные гипермегаполисы, объединившие множество планет.

Холодеют пальцы. Так в детстве бывало: играешь где-нибудь на пустыре, уверенный, что ты тут один-одинёшенек, никто тебя не видит, а потом буквально напарываешься на чей-нибудь взгляд, или парни какие-нибудь сидят на скамеечке, или тётки, или старикан какой-нибудь тебя разглядывает: это кто такой хороший-маленький, или… И всё, и только что видел себя властелином мира, и всё, пропала иллюзия, рушатся воздушные замки.

Вот только что играли на маленькой своей земле, в городки, в войнушку, в пострелушки, вздрогнули, увидели взгляд из космоса, пристальный, насмешливый взгляд: это кто тут такой хороший-маленький…

Министр включает телефон, даже странно, что при мне собирается кому-то звонить, как бы меня потом не хлопнули, как лишнего свидетеля… говорит только два слова:

– День А.

Не знаю, что такое день А. Не спрашиваю. Догадываюсь.

– Входите, не заперто, да хорош там уже стучать-то, дятел… Говорите, говорите, соколики, слушаю, что у вас там? Чего-о-о? пацаны, вы не охренели там, микросхемы по сто тыщ покупать? Пацан, ты сколько у нас работаешь? Без году неделю? Вот чувствуется, желтопёрый ты наш… Где брать-то? Ой, ну ты как маленький, ей-богу, вон, у китайцев за двадцатку купи, и хорош… прям как вчера родился, ей-богу, тебя там чему по институтам твоим учили? Звёзды считать? То-то я смотрю, ты звёзды с неба не хватаешь…

О-о-ой, трусишка зайка серенький, не долетит он! Парень, ты как вчера родился, чесслово, чему тебя учили только… отделять воду земную от воды небесной… Полетит наш Святогорушка, всё при всём будет!

Чш, стой, куд-да пошёл… Ты в отчёте что писать будешь? Что-о? В отчёте про хрень эту китайскую заикнёшься, сам потом костей своих не соберёшь… в отчёте что надо пиши, так и так, у япошек купили, космические товары по космическим ценам… всё при всём…

Чего-о? Соколик, ты-то чего боишься, тут над твоей башкой ещё знаешь сколько бошек? То-то же, если полетит, то не твоя… А разница нам с тобой в кармашек, плохо, что ли… Китаёзы ещё деньжат подбросят, что мы у них купили, плохо, что ли…

…просыпаюсь. Повелитель всея космоса, ещё моложавый, ещё не обрюзгший, остаётся там, во сне, в далёком прошлом. И я, желтопёрый, только отошедший с похмельного вручения дипломов – тоже остаюсь там, во сне многолетней давности.

Просыпаюсь окончательно, хочешь не хочешь, а вставать надо. Бывают такие дни, когда выжал из себя последние силы, и как-то надо жить дальше, и не живётся…

Сколько я уже днюю и ночую здесь, в обсерватории, сколько здесь уже днюем и ночуем мы все. Прохожу по коридору мимо бесконечной вереницы фотографий. Люди, хватавшие с неба звёзды. Имена, имена, имена. Молодые лица тех, кто ушёл навсегда. Дата рождения. Дата гибели. Или исчезновения без вести. Ордена, медали, знаки отличия. Отчизны верные сыны, и всё такое.

Несколько раз пытался их сосчитать, всякий раз сбивался, доходя до тысячи с чем-то, несколько раз хотел спросить у повелителя всея космоса, сколько их – не спрашивал.

Открываю сейф. Листаю страницы. Чудом уцелевшие. Чудом не сгоревшие, когда упал «Святогор». Странное чувство, сладкий такой ужасок в груди, так бывало в детстве: стащишь из большого взрослого шкафа большую взрослую книжку, найдёшь там что-нибудь страшное, убежишь с криком, зароешься в подушки. А потом нет-нет да и тянет тебя туда, и чем больше боишься, тем больше тянет, да точно ли у демона поросячья морда, да точно ли птичий клюв у той твари, которая пожирает людей?

Вот и здесь так же. И хочется, и колется, и в страхе смотрю на крылатых чудовищ, огромные ракеты, мегаполисы, охватившие несколько планет сразу…

Перелистываю. Лихорадочно соображаю, что будет, когда всё это от и до обрушится на нас.

Разбираю карандашные каракули, начертанные дрожащей рукой. Крылатые демоны Каммагалана снарядили боевые корабли, чтобы покорить все близлежащие земли в Галактике… Интересно, считают они нашу землю близлежащей, или нет.

Листаю. Мерзёхонько холодеют руки. Кто-то должен разобрать все эти каракули до конца, не всё же надеяться на криптографов…

Повелитель Камагаллана лелеет замыслы о мировом владычестве…

Листаю страницы, холодеет спина, вспоминаю россказни министра про невидимок, так и кажется, стоит что-то сзади, смотрит в затылок…

Рисую, чтобы не сойти с ума, говорил батя, иди в художественное, так мы же самые умные, мы же в космонавты подались. Дорисовываю всё, что недорисовал на земле, додумываю всё, что недодумал, домечтываю всё, что недомечтал.

Воды на три дня. Если о-очень сильно растянуть, то на неделю. А что будет дальше… а дальше не будет ничего. И тогда Господь создаст землю и небо…

Путаются мысли, путаются слова. Ещё раз пробовал завести двигатели, чёрта с два их завёл, дерьма китайского насовали, и радуются. В топливном отсеке…

Разбираю каракули. Не разбираются. Читаю. Не читаются. Не хотят.

Медленно, как по воздуху, поднимаюсь в обсерваторию, несу на вытянутых руках тайные знаки, переставшие быть тайными. Буквально натыкаюсь на министра, пол прыгает под ногами.

– Спал бы ещё, на ногах не держишься. Чего ты мне этих хренозавров притащил, насмотрелся я уже на жуть эту…

– Да не на жуть…

Показываю карандашные каракули, раскладываю на столе, поверх карты звёздного неба, устарела карта, пора обновлять. Сколько ни стараемся загнать вселенную в клетку координат, не получается, нет-нет да и вырвется из галактических глубин что-то неведомое…

– Вот, смотрите…

– Парень, я и нормальные-то буковки разобрать не могу, а ты мне это суёшь. Вон, там внизу целый шифровальщик сидит, ему сунь…

Читаю. Вслух.

Министр молчит.

– Так что… напрасно мы эту бучу подняли, – говорю я.

– Да не напрасно, парень… ты это, про каракули вот эти молчок, тут, знаешь, в обороне лучше перебдеть, чем недобдеть… Отчётик мне набросаешь, что нам на оборонку ещё лимонов двести надо, там, глядишь и…

В голове грохочет Большой Взрыв.

Звёзды мечутся перед глазами.

Откуда у меня в руке массивный угольник, откуда, откуда…

Бесконечная вереница погибших и без вести пропавших – на стене…

Опускаю угольник на лысоватую голову, голова взрывается кровяным большим взрывом. Жду зарождения новой вселенной, новая вселенная не появляется.

Погибшие.

Сгоревшие.

Пропавшие без вести.

…ещё лимонов двести надо…

2013 г.

Жестокая казнь

…нсационное открытие наших археологов на юге Заальпийской низменности. Нашим исследователям удалось обнаружить уникальное место жертвоприношений древних. На небольшом участке земли археологи раскопали множество темниц, в которых были заточены тысячи людей.

Исследования костной ткани (от людей остались скелеты) показали, что люди погибли в момент Страшного Суда, то есть были помещены в темницы ещё живыми. Пленники (или заключённые) содержались в нечеловеческих условиях, в огромных помещениях без окон, разделённых перегородками. Каждому пленнику полагался небольшой стол, кресло и экран. Там же в помещении археологи обнаружили остатки резервуара с водой. В столах несчастных находились предметы быта, остатки пищи.

В настоящее время археологи пытаются понять, за какие провинности люди были помещены в такие нечеловеческие условия. Исследователи предполагают, что темницы служили не для наказания (пленников слишком много), а для ритуального жертвоприношения. Людей буквально хоронили заживо за фанерными перегородками. Что примечательно, в темнице бок о бок находились как мужчины, так и женщины: то есть людей уже не считали за людей…

Что примечательно, учёные не знают божества, которому могли бы приносить такие немыслимые жертвы: история его не сохранила. Проще всего предположить, что мы имеем дело с сектой сатанистов, однако подобные гробницы расположены по всей территории города. С таким масштабом жертв мы не сталкивались даже в период правления Молоха.

В настоящее время проводится химический анализ волос умерших, уже установлено, что уровень гидроксициклометатоцина превышен в пять раз по сравнению с нормой: это значит, что люди при жизни переживали сильнейший стресс.

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да чушь полная, нашли гробницу какую-нибудь маленькую, раздули сенсацию.

Мда-а, наши журналюги приврать любят.

Да кладбище там, поди, древнее, и всё. Как это, умершим в могилу с собой клали, чашку, ложку, стол, кресло, компьютер…

2013 г.

Персональный бог

– …а как вы считаете, за последние двадцать лет жизнь лучше стала или хуже?

– Лучше, конечно, куда лучше.

– А ваши соотечественники считают, что хуже.

– Да что они понимают, мои соотечественники… Они просто не помнят, как раньше было. Вот посмотрите, вот сейчас у каждого дома есть свой персональный бог. Мы даже не замечаем, как это удобно, а лет пять назад был один бог на квартал, а лет десять назад бог был один на весь город. Забыли уже, какие очереди стояли, в десять закрывается, за мной просили не занимать…

– Как потом радовались, что круглосуточно доступ к богу сделали…

– Вот-вот, вы меня понимаете. А соотечественники ваши хвалёные счастья своего не понимают: пришёл домой, помолился, попросил у бога всё, чего хочется, получай. Это раньше не дозвониться было, телефон занят, сеть перегружена…

– А вы помните времена, когда было всего пять богов?

– Да ну?

– Многие наши соотечественники уже не помнят то время, когда искусственные боги стали появляться, их было всего пять: в Чикаго, в Пекине, в Москве, в Лондоне и Токио. Чтобы попросить у бога помощи, нужно было заплатить около ста тысяч долларов или ждать очереди годами…

Люди уже забыли про те времена, когда был один Бог. Один на всех. До которого нельзя было дозвониться или отправить письмо по е-мейл.

Я и сам забыл об этом. Вспомнил случайно, когда перелистывал какие-то архивы, старые, как мир.

Не знаю, чего ради я пошёл искать того, старого Бога. Кажется, тогда у меня сломался мой портативный бог, а денег на нового не хватало. И я спохватился, что про старого Бога все забыли, значит, он хранится где-нибудь бесхозный, и он будет только мой.

Я пошёл искать Бога. Тут-то и началось самое интересное: я не знал, где его искать. Я запрашивал в Сети, меня перенаправляли на сайты магазинов, где предлагали богов со скидкой в связи с сезонной распродажей. Я спрашивал, где можно найти самого первого Бога – меня отправляли в Силиконовую долину, где в начале века велись первые разработки по созданию искусственного бо…

Я искал Его – в снегах Гималаев и песках Сахары, в пучинах Атлантики и в сибирских чащах. Искал и не находил. И даже когда мне достался портативный бог на распродаже, со скидкой семьдесят процентов по клубной карте (вышла новая модель, распродавали старые), я не прекратил поиски. Я прерывался только чтобы помолиться портативному богу, вымолить ужин, ночлег, чистую одежду, горячую ванну – и наутро снова пускался в путь на машине, которую тоже вымолил. Иногда я просил у бога вместо машины самолёт или батискаф, смотря где собирался искать Бога.

Сам не знаю, зачем искал. Просто… не знаю. Хотел у него попросить чего-то… сам не знаю, чего. Чего-то особенного, не машину или дом, а чего-то, чего можно попросить только у него одного, я даже не знал, что, он сам знал…

Когда грянула Катастрофа, я был где-то в джунглях Амазонки, поэтому не сразу узнал, что случилось. Когда я снова выбрался в большие города, в мире был коллапс. Волна самоубийств – по всей планете. Мир, сходящий с ума…

…кто-то говорил, что виной всему солнечные вспышки, кто-то грешил на микросхемы, что раньше японские у богов были, а теперь китайские, говнище, кто-то под страшным секретом сообщал, что внутри богов использовались какие-то кристаллы, редчайшие на земле, а теперь эти кристаллы кончились…

Факт оставался фактом: мир в одночасье остался без богов.

Стали вспоминать, как жили без богов. Ничего не вспоминалось. Люди разучились добывать железную руду и печь хлеб, шить одежду и превращать уголь в электричество.

Я заметил, что все поглядывают на меня. Искоса. Осторожно. Как будто думают, что я что-то знаю про бога, всё-таки столько лет его искал…

И мне нечего им сказать.

2013 г.

Не под тем соусом

– Голуба моя, ты чего наготовила?

Смотрю на него, ну что не так, что не так, так и хочется огрызнуться: готовь сам. Нет, так нельзя, так и будет готовить сам, и так всеми правдами и неправдами его в дом заманивала…

– Что не так… тебя кто учил миры готовить?

– Жизнь.

– Ну-у, жизнь так не учит… – он смотрит на приготовленный мною мир, фыркает, – такую преснятину разве что смерть научит готовить.

– А что? Всю жизнь у нас так в семье миры готовили…

– Жалко мне вашу семью.

Смотрит на приготовленный мною мир. Мир как мир, большой, круглый, синий, расцвеченный огнями городов…

– Ну ты бы, голуба, хоть в магазин разок зашла, хоть бы посмотрела, что там у входа продаётся…

– Ой, там ещё пахнет так…

– Вот-вот, и я про то же… слова при-пра-вы, спе-ци-и тебе незнакомы? Вон они там все по коробочкам разложены: любовь, сострадание, соперничество, мечта, отчаяние, ревность, сомнение, зависть, обман… что там ещё… дружба, верность, предательство… я тебе на что денег-то кучу давал? И накупила бы… и сготовила…

– Да это уметь надо, пропорции вымерять…

– Учись…

Сжимаю зубы. Вот что меня бесит так бесит: когда начинает жизни учить, всеми силами подчёркивает, что ему-то уже сто миллиардов веков, а ты кто такая, полтора столетия на свете живёшь…

– Ну, ну, я сам такой был, – прижимает меня к себе, большой, сильный, усеянный звёздами, – по молодости вообще готовить не умел, не знал, за что схватиться, чтобы создать землю и небо. Ты прикинь, мне мамка первый раз специи дала, ужин сготовить, так я в один мир весь коробок жадности забабахал.

– И что было? – фыркаю.

– Ну что… мир на ужин мамке пришлось готовить…

– Да нет… с миром что было?

– А что было, выбросить пришлось. Кинули его, так и вертится возле какой-то звезды… третий по счёту. Что там делается, лучше и не смотреть… ладно, давай ужинать, и такое сойдёт…

Садимся возле мира. Созерцаем его жизнь. И правда пресноват мир получился, ну да ничего, на первый раз сойдёт…

2013 г.

Ночь в доме

Наступал вечер, на дорогу ложились длинные тени, уходили за самый горизонт. Смолкали птицы в тенистых рощах, оседала полуденная пыль, уже не слышалась над бескрайним полем песенка жаворонка. Солнце уходило за холмы, смотрело на засыпающий мир единственным красным глазом. Над рекой поднималась шустрая мошкара. Сгущались сумерки.

Приходила Ночь.

Нет, не та ночь, которая приходит каждый вечер, не та ночь с полной луной или тонким месяцем, с щёлканьем соловья, с шумными ночными дождями, после которых мир как будто рождается заново. Нет, то приходила другая Ночь, которая бывает несколько раз в год, с четверга на пятницу тринадцатое.

Ещё заранее, за недели, за месяцы, смотрели в календари, качали головами, старались домой прийти пораньше. Если встречались двое на улице, говорили про природу, про погоду, а нет-нет да и умолкали, смотрели к востоку, откуда приходила Ночь.

А в четверг, двенадцатого, пораньше завершали дела. Рыбак убирал сети, ставил лодку на причал. Пастух загонял стадо в стойла. Жнецы собирали снопы и прятали серпы и косы.

Каждый спешил в свой дом.

Так повелось, что Ночь можно было переждать только в доме. Конечно, не в каком попало, а в своём собственном, чужой дом и чужой очаг тебя не убережёт и не примет. Войти в свой дом, закрыть двери на засов, повесить оберег, лечь в кровать, обязательно головой на юг. И закрыть глаза, нельзя смотреть на проходящую за окнами Ночь.

Что такое Ночь, мы не знали. Просто знали, что она есть. Как знали, что есть зима, есть осень с моросящими дождями, есть болезни, есть смерть, когда вот только вчера болтал с соседом у околицы, а сегодня он уже лежит мёртвый, рассыпался в прах, стал землёю. А на земле возле его дома проклюнулось дерево, и на этом дереве вырастет новый человек, который будет жить в доме.

Вот так же и Ночь. Никто её не видел, никто её не знал, никто не называл её по имени, я даже не помню, откуда узнал, что она – Ночь. Она просто была. Проходила по уснувшему городку, бесшумно ступала по мостовым, по просёлочным дорогам, по околицам, заглядывала в занавешенные окна.

Уходила в никуда.

Утро после Ночи выдавалось какое-то особенно живое, яркое, будто мир рождался заново. Высоко над полем заливался трелью весёлый жаворонок, гудел рожок пастуха, над лугом гудели пчёлы.

У Ильи сгорел дом.

Я когда услышал, сначала не поверил, даже не понял, как так бывает. Я вообще не знал, что дома могут гореть. Нет, конечно, знал, что нельзя ронять огонь из очага на пол, и всё такое, но как-то в мыслях не было, что дом может сгореть.

Мы собрались на главной площади, судили и рядили, что бы такого сделать для Ильи. Предложение было одно-единственное: выстроить новый дом. Правда, никто толком не знал, как строить дом, наши дома построены бесконечно давно, так давно, что мы толком не помнили, то ли мы сами их построили, то ли они были здесь всегда.

Но это полбеды. Беда в том, что был вечер четверга, солнце опускалось к холмам, ползли по земле длинные тени, календарь показывал двенадцатое сентября.

Я поражался соседям. Каждый говорил, что да-да-да, надо помочь, надо что-то делать, вот горе-то какое, бывает же… и… уходил восвояси. В конце концов, у пепелища, где раньше был дом Ильи, остался я один.

Илья сказал мне, что я могу помочь ему. Я признался, что очень рад бы помочь Илье, да только не знаю, как. Это не беда, ответил Илья, я знаю, что делать.

Мы пошли к моему дому. Мы очень спешили, солнце уже заходило. А я так и не понимал, что придумал Илья. И когда Илья поднялся на крыльцо моего дома, я тоже не понимал. Я понял только когда дверь моего дома захлопнулась у меня перед носом.

Я ещё надеялся на что-то, ещё стучал в дверь, хотя знал, что мне не откроют. Я обещал жаловаться в полицию, как будто у меня было время куда-то жаловаться.

Солнце исчезло за холмами, спустились сумерки – недобрые, непривычные. Сумерки – предвестники Ночи. Не трещали цикады, не щелкал соловей в зарослях, не светила над лесом полная луна.

Не помню, когда я увидел Ночь. Даже не увидел, просто почувствовал, что она есть. Тёмная. Бесплотная. Дикая. Опустошающая всё и вся.

Не помню, как я побежал от ночи, нёсся по мостовой, спотыкаясь и падая. Ночь не спешила за мной, ей некуда было спешить, она знала, что всё равно меня настигнет.

Она настигла меня – возле реки, как раз там река была особенно глубокая, я не мог перейти вброд. Ночь наклонилась надо мной…

…и спросила, что со мной случилось.

Вот так.

Она спросила, что со мной случилось.

Сам не знаю, что спасло меня в эту ночь. Может, сама Ночь меня и спасла. Может, настолько пресытилась за ночь человеческой кровью, что ей было неинтересно вонзать в неё клыки.

Я рассказал ночи всё, как есть. Она слушала меня терпеливо, с неожиданным интересом, не каждую ночь Ночи доводилось говорить с людьми.

Она сказала, что может мне помочь. Не знаю, как сказала, у неё не было рта, не было губ.

Но я её понял.

Наутро я пришёл к своему дому. Илья вышел на крыльцо, очень удивился, что увидел меня живым, он был уверен, что Ночь сожрала меня, как сжирала всех.

А я подошёл к Илье вплотную.

И выпустил Ночь, которая спряталась у меня за пазухой…

…через минуту мне осталось убрать от крыльца белые кости.

Люди стали сторониться меня: когда я кланялся соседям, они мне не отвечали. Никто не видел, что случилось утром возле моего дома, но люди умеют догадываться. По городку поползли слухи и шепотки. Нет, конечно, Илья сам виноват, это надо же было, в чужой дом забраться… Так что правильно его, конечно, наказали… но… Но Ночь, Ночь…

Кто-то видел, как я встречался с Ночью. Кто-то слышал, как я шептался с ней. Кто-то прознал, как я встретил с ней Старый Новый Год, он тоже выпал на пятницу.

А ближе к весне люди собрались вокруг моего дома с лопатами и вилами, и потребовали, чтобы я убирался из города.

Этого я не ожидал.

Сам не знаю, как догадался, что делать. Бывает такое, в минуты опасности сам не понимаешь, как догадываешься…

Я сказал им, что могу избавить их от Ночи. Совсем.

Они не поверили. Не поняли.

Я повторил – что могу избавить их от Ночи.

Люди посовещались. Решили дать мне шанс.

Я повелел строить дом. Большой дом, красивый дом, как все дома. Мы строили дом всем городком, и стар и млад. Сначала ничего не получалось, всё-таки давненько мы не строили дома, потом худо-бедно мы выкладывали фундамент, стены, крышу… Люди ворчали, вот ведь, одного дома ему мало, ещё себе захотел…

Я молчал.

Наступил вечер двенадцатого марта. Дом был почти готов, оставалось покрыть крышу. Горожане сказали, что крышу можно покрыть и завтра, всю неделю без дождей обещали. Я не согласился. Крышу нужно покрыть сегодня же. Сейчас же.

Солнце село, сгущались сумерки, парни, которые помогали мне, разошлись по домам. Меня звали домой, я сказал, что доделаю один скат и пойду.

Я обманул их.

Я остался. Я в спешке доделывал крышу, пока не пришла Ночь.

Когда я закончил работу, Ночь уже стояла у меня за спиной.

Я открыл дверь.

Все горожане примкнули к окнам, смотрели, как я открыл Ночи дверь, и пустил её в дом.

Каждый вечер мы желали друг другу спокойной ночи, расходились по домам. И Ночи тоже желали спокойной ночи, и она уходила в свой дом.

И уже никто не смотрел на календарь.

2013 г.

Тепло ниоткуда

Они мне нравились…

Нет, вру. Кому эти твари могут понравиться, видок у них тот ещё. Хотя, с другой стороны, видок мерзкий, а смотришь на них и оторваться не можешь, как они там барахтаются… Двигаются так смешно…

Мне было с ними интересно.

Нет, опять не то. Это в два годика интересно, подойдёшь, руку приложишь, смотришь, как они вокруг твоей руки собираются. Тепло чувствуют. Или притяжение. Или ещё что-то. неважно. Отец всегда говорил: оставь, оставь их, они думают, ты их кормить собираешься…

Так что в два годика это, может, и весело… но не в сорок два.

От скуки к ним ходила…

Да не смешите, какая скука, будто есть у нас время на скуку. На работе света белого не видишь, изгибаешь пространство под какими нужно углами, выворачиваешь наизнанку, как заказчик скажет. Не под тем углом повернёшь, получишь по первое число.

Так что, не от скуки.

Развеяться? Да нет, развеяться ходят на фракталов смотреть, вот где красота. Вот только что их три было, уже пять, семь, и снова три, и вот уже имя им – легион…

От безысходности?

От безысходности умножаются на нуль.

А я к ним ходила потому, что…

Потому, что…

Не знаю.

Просто.

Потому что придёшь, руку протянешь, а они её чувствуют. Увидеть не могут, это им надо из своего измерения выйти, чтобы увидеть. Но чувствуют. Вот так вот идут, спешат куда-то, переваливаются потихонечку, и вдруг замрут, остановятся, чуют тепло ладони, или притяжение чуют, или не знаю, что. Вот так вот замрут посреди улицы: а, что, что такое?

Я их ещё поглажу рукой, они отскакивают, как ошпаренные. Вы только никому не говорите, ладно? А то возмущаться начнут, ты их не трогай, они тоже думают, как мы… Депутаты вообще додумались, статью сочинили, вмешательство в жизнь низших измерений…

Тьфу на них…

Когда я его заметила?

Не помню…

Никогда.

Просто не обращала внимания. Мало ли кто проходит через дворик, куда я прихожу вечером… Потом как-то обратила внимание, что он приходил вчера. И позавчера. И позапозавчера. Останавливался, устраивался на простенькой сидушке, в том мире такие трёхмерные сидушки делают, чтобы прохожие могли отдохнуть на улице…

…и тоже протягивал руку, пытался прикоснуться к моей руке.

Меня даже позабавило: не боится. Не убегает, не прячется, не вскрикивает, не оборачивается испуганно. Не пытается понять, что он, собственно, почувствовал. Просто прикасается рукой.

Кто он?

Откуда я знаю… Что я вообще про них знаю, делать мне, что ли, больше нечего, про них знать… Вы вот сейчас скажите: они только для меня одной на одно лицо, или вам тоже так кажется? Я его только почему заметила, что у него над левым глазом шрамик небольшой. Ещё удивилась: почему у них шрамы не затягиваются… Потом стала замечать много среди них увечных. Странный мир, уж если там кого покалечили, тот так и останется…

Кем он был?

Не знаю. Хочется сказать: он о себе ничего не рассказывал. И это будет неправда, рассказывал, ещё как рассказывал, только я не понимала. Рисовал мне на ладони линии. Квадраты. Треугольники. Простые, двумерные, ничего умнее он придумать не мог. Я ему нарисовала на ладони простенький пентеракт, – не понял. И смешно на него смотреть, что такое площадь, понимает, объём понимает, а обхват фигуры рассчитать не может, где ему…

Он мне много что пытался объяснить про себя, рисовал мне на ладони, делал какие-то пассы в воздухе – видно, догадывался, что я его вижу, а он меня нет. Чаще всего повторялся один символ, похоже, сильно почитаемый в его мире: с одной стороны острый угол, с другой стороны два полукруга рядком. Символ какого-то божества, что за божество, не знаю. На домах я у них видела только кресты, таких знаков не видела ни разу…

Сразу хочу предупредить: вы их не бойтесь.

Сейчас пожмёте плечами и рассмеётесь: да кто же их боится, куда им до нас…

А я вот боялась. Когда он пытался меня сожрать.

До сих пор вспоминаю с каким-то непонятным содроганием. Это даже не страх, это… не знаю, что.

Расскажу по порядку… Да по какому порядку, не было у нас с ним никакого порядка, приходили каждый вечер, протягивали друг другу ладони, он чувствовал моё тепло, я чувствовала его тепло, так странно: прикоснуться не можешь, тепло чувствуешь…

Он приходил каждый вечер, показывал мне какие-то двумерные плоскости с начертанными на них знаками, изображениями чего-то там, привычного для его мира. Показывал на изображения, потом на знаки, долго, терпеливо, по многу раз. Какой-то дикарский ритуал, да у них много дикарских ритуалов, чёрт его пойми. Долго хлопал губами, может, издавал какие-то звуки, не знаю, оттуда сюда к нам звуки не доходят…

А в тот вечер… он был болен, это я сразу заметила, что он был болен, когда кровь у них приливает к лицу. Кровь у них не синяя, а не поймёшь какая, из какой-то жуткой части спектра между лиловым и оранжевым.

Долго показывал изображения, рисовал мне знаки на ладони.

А потом прижался к моей ладони губами. Будто хотел высосать из моего мира.

Нет, я знала, что он мне ничего не сделает, не сможет выбраться оттуда… преодолеть барьер. Просто… нет, мне не страшно было. Не знаю, как сказать. Просто… не по себе. Я ушла от него, не появлялась несколько дней, говорила себе, делать мне, что ли, больше нечего, хаживать туда по вечерам…

А?

Нет, не потянуло меня туда снова… просто проходила вечером мимо изгиба, за которым начинается их мир, обернулась.

Он был там. Сидел на сидушке между домами, ждал меня.

Что-то подсказало: ждал меня. Я ещё думала, обрадуется, когда я до него дотронусь. Как бы не так, он… обиделся. Долго мне выговаривал своими тайными знаками, что меня не было семь дней…

Как будто я ему обязана являться каждый вечер… как на работу, блин…

Он каким-то образом понял, что я его вижу.

А как иначе объяснить тот случай, когда он позвал меня с собой. Вот так, поманил, пойдём, пойдём…

Смешной…

Есть в них что-то от животных, да они и есть животные, там, в клетке трёх измерений… Шёл по городу, ещё оборачивался, ещё искал тепло моей руки на своём плече: ты не уходи…

А потом свернул в тёмный проулок, там много было таких, как он, что-то делали, не знаю, что. Куча переплетённых тел, и он к ним присоединился, вклинился в это сплетение. А потом из толпы вырвалось существо помельче, которое до этого было зажато в угол, и убежало.

Что-то происходило…

Ну, мало ли, что происходит… Сама не понимаю, как до меня дошло, что что-то недоброе происходит между ними. Может, дошло, когда я увидела его кровь, не внутри него кровь, а снаружи.

Я протянула руку, притянула их к себе. забавно смотреть, вот так прижимаешь к их миру ладонь, они притягиваются. Гравитация. Вы только не говорите никому, а то меня засудят за жестокое обращение с низшими мирами…

Тут-то они и разбежались во все стороны, он один остался, долго прижимал свою ладонь к моей…

Что мы про них знаем… в энциклопедии посмотрите, там про эти низшие миры написано. Вы мне только скажите: это я одна такая тупая, или вы тоже ни слова не понимаете из того, что наши физики там написали?

Там только одно понятно – переход из нашего мира в их мир невозможен. Обратное тоже верно…

Да и то неправда.

Вы только физикам нашим не говорите, что это неправда. Меньше знают, крепче спят.

Это было там, между домами, на сидушке. Когда он замер, вытянул вперёд губы. Я уже знала, что это значит, они часто ласкают друг друга губами. Они, там, кормят так друг друга, что ли… Видела я пару раз, когда он ходил со мной по ночам, вытаскивал кого-нибудь из свалки в переулке, маленького, хрупкого, потом он с этим кем-нибудь ласкался губами, то ли он кого-то кормил, то ли кто-то кормил его, не знаю…

Я прикоснулась губами к его губам. Просто так. В шутку.

Тут-то всё и случилось…

Не знаю, что.

Вы только физикам нашим не говорите… пусть думают, как в энциклопедии написано…

Что я про него знаю…

Про них, про всех…

Ничего.

Смешные. Бьются в клетке трёх измерений, тепло наше чувствуют, а нас не видят. Вот так хлопнешь кого-нибудь по груди или по лбу, посмотришь, как подскочит, он-то тебя не видит…

Вы только не говорите никому, а то я под статью попаду.

Всё депутаты наши…

И что с ним случилось, я тоже не знаю. Накануне он всё просил меня пойти с ним ночью по городу. Мне было некогда, помню, какой-то завал на работе, соврала ему, что приду, приду непременно, да-да-да…

Потом…

Не помню, что потом, говорю вам, завал был на работе, тут уже саму себя потеряешь, не то что кого-то… в ту ночь он ушёл куда-то без меня. я увидела его только где-то через сутки, когда разобралась с делами, шла по городу, мимо изгиба, за которым начинался их мир.

Он сидел в переулке, прислонившись к стене, мне ещё странным показалось, что не на сидушке сидит, они обычно на сидушках. Я к нему протягивала ладони, он мне не отвечал, от него даже тепла не чувствовала, похоже, обиделся…

И крепко обиделся.

Потому что больше не приходил. Никогда.

И вот что странно-то – как оборвалось что-то в душе. Казалось бы, вот мелочь, что там вообще в этих мирах разглядывать. А вот нет-нет, да и прихожу туда.

Жду чего-то.

Сама не знаю, чего.

А где он, не знаю, в энциклопедии не написано. Да и кто про отдельную тварь из другого мира в энциклопедии писать будет.

Там вообще всё неправда в энциклопедии этой. Вот, например, написано, выше пятого измерения ничего нет.

Может, и нет.

Только…

Было что-то такое. Это после того, как он приходить перестал. Бывает, иду по улице, нет-нет да тронет меня кто-нибудь за плечо.

Оборачиваюсь – никого нет.

Только тепло чувствую.

Завтра проверю, если кто-то невидимый тронет за плечо.

Нарисую знак.

Острый угол и два полукруга рядком.

2013 г.

Есть многое на свете…

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Смотрю на принца. Киваю. Работа у меня такая, смотреть и вежливо кивать, да, мой принц, вы совершенно правы, я вас выслушал, теперь моя очередь говорить глупости…

А глупости он говорить будет, это точно, после хорошей попойки тянет нашего принца на высокие материи. Сейчас начнёт – про то, как видел на башне тень покойного отца, отец ему, видите ли, наговорил, что его убил Клавдий…

Надо бы сказать королеве, что наследник сходит с ума… сказать… Легко сказать, как представлю себе нашего Гамлета заточённого где-нибудь в башне, как здоровенные санитары льют ему на голову холодную воду… бр-р-р… Ладно, может, всё обойдётся, перебесится, дело-то молодое… У меня когда мать умерла, тоже невесть что мерещилось, в сумерках до рассвета просыпаюсь, на полу что-то белое лежит… у меня душа в пятки, всё, думаю, мать с того света вернулась. Присмотрелся, а это кто-то пионы на похороны принёс, они и осыпались…

– Друг Горацио… тебе не кажется порой, что нами правит какая-то неведомая сила?

– Вы имеете в виду Провидение, Ваше Высочество?

– Нет, друг Горацио, я не имею в виду провидение. Что-то другое… что правит нашими мыслями и поступками, словами и делами. Что-то, что мы не замечаем… но не можем противиться его воле.

– Вы имеете в виду высшие силы?

– И не высшие силы… я чувствую, что сами высшие силы подчиняются им. Кто-то правит нами, друг Горацио. Прислушайся!

Смотрю на принца, глаза горят, волосы дыбом, нда-а, хлебнул лишнего, ничего не попишешь. Мне его маман потом голову снимет, что сынка спаиваю, да ещё вопрос, кто кого спаивает… Надо бы намекнуть, у меня печень тоже не чугунная…

– Чувствуешь? Чувствуешь, друг Горацио?

Чувствую. Как пол качается под ногами туда-сюда.

– Чувствуешь… невидимые нити, которые протянуты от нас к кому-то неведомому? Тонкие, эфирные, и в то же время очень прочные, и если кто-то захочет, чтобы ты пошёл – ты пойдёшь, захочет, чтобы ты побежал – и ты побежишь со всех ног. Я чувствовал их – не далее, как вчера, когда пронзил клинком Полония…

Вздрагиваю. Мерзенькое такое чувство на самом донышке души, как бы он тем же самым клинком не пронзил меня…

– Ты понимаешь, друг Горацио, кто-то как будто двигал моими руками, кто-то как будто заставил меня выхватить клинок и пронзить ковёр. И ты знаешь, друг Горацио… это не я воскликнул – что, крыса? Ставлю золотой – мертва! Кто-то надо мной крикнул эти слова… кто-то…

Киваю. Так все убийцы говорят. На всех судах. Дескать, кто-то водил моей рукой, кто-то гнал меня на преступление. Ей-богу, не хотел хозяйку убивать, только золотишко взять хотел, а потом как замкнуло в голове что-то: иди, убей хозяйку, иди в спальню… И судья смеётся: а пойти надраться в кабаке тебе тоже голос свыше насоветовал? Да не говорите, господин судья, я же в жизни в рот ни капли не беру, а тут всё голос проклятый, так и звучит: выпей, выпей…

Только тут другое. Что-то не похоже, чтобы принц наш оправдывался. Я же его знаю, принц наш человек беззлобный, мухи не обидит, сам про себя говорил, печень голубиная, нет желчи… А тут как подменили его, глаза горят, того и гляди ещё кого-нибудь клинком проткнёт…

Вот так, говорят, и сходят с ума… Тётушка у меня также… Ладно, не о том речь…

– А потом, друг Горацио… я прямо-таки почувствовал на своих руках оковы… даже не оковы, а какие-то нити, выходящие из моих рук, нити, которые тянули меня куда-то… прочь, прочь от того места, где я убил Полония…

Киваю. Если человек сходит с ума, лучше кивать и со всем соглашаться. Ну конечно, вы – Наполеон. Наполеон… это ещё что такое… откуда это словечко всплыло, на-поле-он…

– Конечно… всякое бывает, – говорю примирительно, – и в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей философии… вам нужно выспаться, Ваше Высочество…

– Ты уверен, что это говоришь ты, друг Горацио, а не кто-то твоими устами?

– М-м-м… всё может быть. Не исключено.

– Друг Горацио… – принц наклоняется ко мне, пошатывается на стуле, – пообещай мне… что будешь… моим союзником в борьбе с этим… неведомым… что властвует нами…

– Обещаю. Всенепременнейше…

Теперь, главное, дотащить его высочество до постели, при этом лучше не попадаться на глаза королеве, а то выгонят меня из дворца в два счёта… Волоку принца в покои, Боже, дай мне сил, принц у нас, конечно, худенький, только меня бы самого кто-нибудь дотащил, на ногах не держусь…

Бросаю обмякшее тело на постель. Смотрю на бледные руки, так, на всякий случай. Ничего тут нет, что он бредит, ничего тут…

Чёрт…

Не к ночи будь помянут…

Вижу уходящие от рук принца длинные нити. Тонкие-тонкие, еле видны. И от головы. И от ступней…

Приглядываюсь…

Нет, ничего нет. Темнота ночи сыграла со мной злую шутку.

Выхожу из покоев, держусь ровно, даже сам себе удивляюсь, какой молодец, вроде бы выхлестал полбутылки бургундского, а ничего, держусь ровнёхонько, хоть сейчас на парад. Понять бы ещё, почему пол и стены приплясывают и ходят ходуном, пол бросается мне на грудь, стоять, с-сучье отродье…

Ищу свою комнатёнку, которая от меня убегает. Что за чёрт, ещё час назад в зале было три двери, в сад, в королевские покои, в кухню, чего ради дверей стало не меньше пятидесяти… имя им легион… Надо намекнуть каменщикам, которые строили, что число дверей должно быть постоянным, а не так, что сегодня три, завтра десять, послезавтра пятьдесят. Вхожу в дверь, дверь убегает от меня, впечатываюсь в стену. Тпру, стоять, падла…

Бреду куда-то, сам не знаю, куда, вот моя дверь, вроде бы моя, ну да, моя серая была, а эта зеленоватая, ну да какая разница, и замок на ней кто-то поменял, и доски поперёк были, а эти вдоль… ну да ничего…

Вхожу… а что это старуха черница делает в моей комнате… нет, шалишь, бабка, устарела… что это она творит…

Не сразу понимаю, что вижу. Черница сидит над восковой куклой, шепчет что-то… молится… не похоже. До меня не сразу доходит, что я слышу, это же Патер Ностер задом наперёд…

Чёрт…

Вот уж действительно, чёрт…

Черница вонзает в голову куклы острую иглу с крохотной бумажкой. Хочу броситься на старуху, броситься не получается, падаю, лечу кувырком, стража, стража, ай-й-й, насилуют, да ты на себя посмотри, кто ж на такую позарится…

– Вот, Ваше Высочество…

Протягиваю принцу восковую куклу, интересно, признает он в ней себя… Признал, бормочет что-то: вылитый я, и верно, к крошечному камзолу черница прикрепила даже крошечную шпагу из лучины…

– А вот чем черница пыталась пронзить вашу голову, ваше высочество.

Показываю иголку с нанизанной на ней бумажкой.

– Что там, Горацио?

– Всего одно слово, ваше высочество. Слово, которым черница хотела покарать вас. Слово – безумие.

Принц недоверчиво смотрит на фигурку.

– Черницу казнят в полдень, Ваше Высочество. Можете не сомневаться, вам больше ничего не угрожает.

Принц недоверчиво кладёт восковое изваяние в шкатулку, закрывает на ключ. Горацио говорит ещё что-то, как всегда, трещит без умолку, кто его вообще навязал принцу, мать, не иначе… а ничего парень, не промах, ловко он разыскал черницу, не зря пьёт вино и ест рябчиков в королевских покоях…

И всё-таки…

И всё-таки не уходит мерзёхонькое чувство, что кто-то стоит за спиной принца, кто-то движет его руками, кто-то говорит его голосом. Кто-то… принц то и дело отряхивает руки, пытается освободиться от невидимых пут.

Нет, вроде бы ничего…

Показалось…

Приближённые во дворце то и дело смотрят на свои руки, Клавдий проверяет запястья, Розенкранц и Гильденстерн ощупывают головы: не тянется ли что-нибудь из затылков… нет, ничего. Показалось. Померещилось… Это всё принц с ума сходит и других туда же…

Кукловоды берутся за крестовины, тянут за нитки Гамлета, Офелию, Клавдия… распутывают нити у королевы, у Горацио нитка оборвалась, спешно подвязывают…

Поднимается занавес

Сцена Пятая. Эльсинор. Зала в замке. Входят Королева, Горацио и Первый Дворянин…

2013 г.

Дом на холме

До дома на холме осталось полдня пути. Не больше.

Впрочем, до него и вчера оставалось полдня пути. И позавчера. И месяц назад. И два года назад тоже.

Об этом старались не думать. Здесь вообще обо всём старались не думать, так было проще. Да и думать было некогда, надо было забираться на холм.

– Игнатка, хорош машину гнать, что, всю ночь пилить будем?

Смотрю на Лешку, на то, что осталось от Лешки, красные глаза на измождённом лице…

– Не ночь, полночи. А там и доберёмся, осталось хрен да маленько…

Парни кивают. Сверяют карты, устраиваются поудобнее в машине. Только потому и согласились доехать, что за рулём я сижу, и руль выжимать мне, и дела никому нет, что у меня руки трясутся, и вообще…

И вообще…

Мерцает огоньками дом на холме. С наступлением ночи окна гаснут, остаётся только одно окно, под самой крышей, мерцает уютным светом. Если бы не это окно, давно бы уже сбились с пути, потому что карты всё врут. Мы давно знаем, что карты врут. Наверное, всегда знали. Почему парни их не выбросят, это вы у парней спросите.

Да вообще много что нужно выбросить. Того же Лешку. За руль чёрта с два сядет, только командовать хорош…

– Ждут нас там? – спрашивает Антон.

– Ждут конечно, вон, окна зажгли, – кивает Олег.

– Пироги пекут…

– Тьфу на вас, пекут, кто сейчас печёт… в ресторане в каком-нибудь заказали, и хорэ… – фыркает Лешка.

– Да хоть бы и в ресторане, я бы и то съел… сто лет маковой росинки во рту не было…

Парни соглашаются со мной, что верно, то верно. Продолжаем мечтать, как там, в доме накрыли столы, разлили вино, пироги нарезали, Игнатушка, жми на газ, без нас там всё слопают…

Жму на газ. Жигулишко фырчит, давится мотором, тонет в снегу.

– Во, блин…

– Приехали.

– Не было, блин, печали, купила баба порося…

– В России две беды…

– …всё остальное, блин, катастрофа, мать его тудыть…

Выкарабкиваемся из жигулишки, идём разгребать снег. Лешка хочет забиться поглубже машину, отсидеться, Олег выпихивает его локтем…

– Давайте гадать…

Неровный свет свечей. Кольца, накрытые платками. Песня вьюги за окном. И другая песня – в комнате, песня, древняя, как мир.

– Мышь пищит, каравай тащит, ещё попищу, ещё потащу…

Девки подхватывают:

– Слава, девы, сла-ава!

Украдкой смотрим на окна. На заснеженный лес вокруг дома. Нет-нет да и мелькнёт далеко-далеко неприметный огонёк, и не поймёшь, то ли на самом деле был огонёк, то ли показалось, померещилось…

– Кому вынется, тому сбудется, тому сбудется, не минуется – сла-а-ава-а!

Дымятся пироги на столе. Потом девчонки будут гадать, какой пирог с чем, обязательно ошибутся.

– Чьё кольцо? – Лада вынимает неприметное колечко.

– Моё, моё! – хлопочет Инга, маленькая, бойкая.

– К богатству.

Аплодисменты. То ли Ладе, то ли Инге, то ли не знаем, кому. Кто-то робко заикается, что можно бы и за стол сесть. Девки шикают, не сейчас, что, блин, все голодные такие, подождать нельзя…

И то правда. Сотни лет ждали, ещё подождём.

– Кузнец, кузнец, ты скуй мне венец…

Плавится воск.

Плачет вьюга за окнами.

– Ни фига, – шипит Антон.

Мы уже и сами видим, что ни фига. Разгребать дорогу для жигулишки себе дороже. Проще вообще взять эту семёрку многострадальную, тащить на себе. А вот интересно, если проезд запрещён, а проход нет, если люди свою машину на плечах понесут, их пропустят или нет?

О чём я вообще думаю…

– Мужики, бросай её на хрен, один чёрт не вытащим, – Олег машет руками.

Смотрим на него оторопело, как это, бросай машину, машина денег стоит, даром, что жигуль этот, жизнью убитый уже, и за полцены не продашь. Думаю, почему молчит хозяин машины, мою бы тачку так бросили, я бы не смолчал. Вспоминаю, кто из нас вообще хозяин. Вроде бы Лешка… да нет, он больше всех кудахтал, я не я, машина не моя. Или Олег… нет, не Олег… или…

Или вообще я…

Начинаю припоминать, может, и правда моя машина, а где у меня тогда от неё права, а нет прав, ничего нет, да и вообще, я должен хотя бы помнить, как я её покупал…

– Игна-ат!

Спешу за всеми. Пока суд да дело, парни уже ушли вперёд, да-а, быстро у парней всё делается, мне бы у них поучиться… Иду за остальными, дом на холме приближается.

Он давно приближается. Он приближался вчера. Позавчера. Неделю назад. Месяц назад. Десять лет назад.

Сегодня дом на холме трёхэтажный с башенкой. Это добрый знак. Есть такая примета, что большой дом на холме – к удаче, маленький – к неудаче, а уж если вообще не видно в тумане никакого дома, так, мелькает огонёк – быть беде.

Парни тоже увидели, что дом большой, оживились. Ещё бы, три недели на холме показывался то одноэтажны длинный барак, то хижина, то маленький домик, над которым столбом валил дым. А сегодня удача, большой дом. Последний раз такая удача была года два назад, тогда на вершине холма показался настоящий замок.

Ну ничего, трёхэтажный дом – тоже хорошо.

– Жа-а-анка-аа, куда тряпку задевала-а-а?

– Да воо-о-н лежи-и-ит!

– Это не та-а-а!

– Девки, хорош ора-ать!

С самого утра в доме суета, переполох, беготня, шум, крики. В кухне дымный чад. Печём пироги. Убираем дом. Сегодня должны прийти гости.

Нам никто это не сказал, мы это знаем. Просто. Почему сегодня… потому что. Сегодня. Вчера утром мы тоже говорили себе – сегодня. И позавчера утром. И позапозапозапозавчера. И год назад. И десять лет назад. И тысячу лет назад.

А гостей надо встретить по высшему разряду. А то опять Нинка орать начнёт, а-а-а, это вы гостей проворонили, ни хрена не приготовили, вот гости и не пришли. Как будто мы виноваты. Дороги все замело к чёрту, на холм не поднимешься – вот и не пришли гости.

Ну да ничего, может, завтра придут.

Или послезав…

Еле добрались до какой-то рощицы, еле-еле успели добраться, да и то, когда метель уже вовсю бушевала. Лешка пообещал, что мне бошку открутит, моя затея была путь продолжать, когда метель уже начиналась. А между прочим, затея была не моя, а Лешкина… ну да, кто вообще об этом сейчас помнит… чуть что, сразу я…

Добрались до рощицы, разбили палатки, развели костёр, кое-как укрыли его от ветра, чтобы не погас. Гори, гори ясно, чтобы не погасло.

Посмотрели на дом, сегодня дом был еле-еле виден, да даже и не дом, а крохотный огонёчек в тумане. Это было совсем дело дрянь, чтобы после хорошего дня с хорошей приметой сразу такое… как назло.

Да и ночь выдалась какая-то неспокойная: из тумана полезли огни, огни, огни, замелькали в метели. Знаете, как это бывает, когда кажется, что дом – он совсем не на вершине холма, а где-то там, у подножья, или за рекой, или ещё где. Вон и огни его горят, светятся окна, даже кажется, слышится запах горячего ужина. И поспешит путник туда, в темноту чащи.

Много кто вот так пропал. Сергей, Колька, Артур… Артура, правда, потом нашли, ну, не самого Артура, его кости. Только по браслету часов поняли, что это Артур.

На привале кинулись было рассказывать друг другу жуткие байки, кто когда в лес уходил и не возвращался. Олежка нас оборвал, хорош друг друга пугать… вы лучше про хорошее что подумайте… как домой придём, нас там ждут, столы накрывают…

Сегодня Сочельник.

Вчера тоже был Сочельник.

И позавчера был Сочельник.

И месяц назад.

И тысячу лет назад.

Накрывали столы, пекли пироги, гадали на жениха. Ждали гостей. Смотрели в тёмные окна.

Весёлые песни в доме.

Песни зимы за окнами.

Ночью я видела его в зеркале. Я каждую ночь вижу его в зеркале, это очень просто: берёшь два зеркала, ставишь напротив друг друга, чтобы получился коридор зеркал. Между зеркалами ставишь свечу.

Вот там-то можно его увидеть. Своего. Я его каждую ночь вижу, худенький такой, волосы светлые, лицо длинное. Вижу, как он идёт ко мне через снега. Или сидит у костра на привале. Он всегда разный, когда пешком, когда верхом на лошади, когда в санях, запряжённых тройкой, пару раз видела его в машине. Или на лыжах. Или ещё как.

Мне кажется, он тоже меня видит. Не знаю, почему. Почему-то.

Всегда хочется спросить у других девчонок, что они видели, пару раз спрашивала у Инги, она на меня только шикала, да разве можно такие вещи рассказывать…

Проснулся среди ночи.

Как торкнуло что-то: проснись. Костёр догорел, вот так вот и оставляй Лешку за костром смотреть, идиотище… Хотел дать пинка Лешке, передумал.

Потому что посмотрел на дом.

Мне показалось, он совсем рядом. Вообще мне всегда так казалось, на то он и дом, чтобы казаться совсем рядом, вот-вот, в двух шагах.

Пошёл к дому. Ещё спросил себя, какого чёрта делаю, рехнулся, что ли, в одиночку к дому идти. Хотел разбудить парней. Не разбудил. Почему-то показалось… что парни спугнут дом. Вот так.

Дорога на холм поднималась всё круче, уже пожалел, что пошёл один, когда идти стало легче – я понял, что добрался до вершины холма.

Я пошёл к дому…

Я пошёл к дому…

Я пошёл…

Я…

…дома не было.

Вот так. Совсем. Я ещё пытался найти дом, ещё ходил туда-сюда по тёмным рощам, пробивался через пургу…

Дома не было.

Вечная песня вьюги.

Холод вечной зимы.

Сегодня был Сочельник.

Вчера тоже был Сочельник.

И тысячу лет назад.

– Ты где был?

Парни смотрели на меня оторопело, я сам на себя смотрел оторопело. Вообще не понимал, как добрался до стоянки, проплутал в лесу, проклял всё и вся, уже думал, живым не выберусь, кто-то когда-то найдёт мои кости и по браслету часов поймёт, что я это я…

– Да… з-заплутал здесь…

– Ты осторожнее давай, так заплутаешь и не выплутаешь!

Парни смеются. Я тоже смеюсь. Хотя мне не смешно.

Хочется рассказать им про дом на холме. Про дом, которого нет.

И не рассказываю.

Как вам объяснить…

Иногда с парнями спорим, есть ли что-нибудь, кроме дома на холме. Ну там другие холмы и другие дома. Или, может, ещё что. Города там какие… тёплые моря, песчаные пляжи…

И знаем, что ничего этого нет.

А дом… по крайней мере, мы его видим. По крайней мере, есть куда идти…

Сегодня ночью он был здесь.

Так и не знаю его имени, ничего про него не знаю, знаю только, что он был здесь. Пришёл, когда его никто не ждал, пришёл не из зеркала, а так… так… Я ещё заметила, что дверь открыта, метель в дом задувает. Пошла дверь закрыть, а он в прихожей стоит.

Он. Худенький этот, у которого волосы светлые.

И девчонки тоже увидели.

Стоим, смотрим.

Трещат поленья в печи.

Свищет вьюга за окнами.

А он начал ходить по комнатам. Туда-сюда. Поднимался на этажи, дом-то у нас сегодня трёхэтажный, мы последнее время мирно жили. Это всегда так, если мирно живём, дом большой, если в ссоре, в разладе – дом крохотный становится.

Мы всё ждали, что он хоть слово скажет, хоть повернётся к нам. А он ни в какую.

Потом поняли.

Он нас не видит.

Вообще.

Вот так и ушёл. В зиму. В метель.

– Ряженый-суженый, приди ко мне, отужинай…

Поём песни.

Может, придёт…

2013 г.

Без макияжа

Сутки до события.

Я ещё подумал, что с ума сошёл. Или заблудился. Или и то и другое, вместе взятое.

Когда вернулся домой, а дома не было. Вместо моей доживающей последние дни развалюхи возвышалось что-то шикарное, небоскрёбное, поднебесное, сверкающее неоновыми огнями.

– Не скажете, это Загорская семнадцать? – спрашиваю у вахтёра возле дома.

– Она и есть, – кивает бравый старичок.

Вот этого я не ожидал услышать. Думал, пошлёт меня далеко и надолго, мил человек, какая ж тут Загорская, читать-то умеешь или не научили…

– А… п-почему?

– Дом вам новый поставили, что непонятно-то…

– Так утром уходил, ничего не было…

– А тебе чего, долгострой нужен, лет на двадцать? Чтобы в ипотеку всего себя вложил и ждал до второго пришествия? Ключ твой… от сто семнадцатой…

Поднимаюсь на этаж, ещё не верю себе, открываю дверь, ещё не верю, что откроется, быть не может, чтобы эти хоромы были мои. Сколько здесь комнат… довольны ли вы своим жильём… не знаю, я ещё не всё его обошёл… выглядываю в окно, пытаюсь узнать город. Не могу. Не наш это город, не Уральск, хоть убейте, не Уральск, такой Уральск, что любому Манхэттену даст сто очков вперёд…

Включаю телевизор, плазменный экран во всю стену, такой и включить страшно, а вдруг что-нибудь поломаю…

– …на текущий момент ликвидированы все локальные конфликты на территории нашей планеты, объявлено глобальное перемирие…

Вздрагиваю. Ну-ну. До поры, до времени. Пока магнаты на той стороне Земли не учуют нефть в очередной отдельно взятой стране, дай-то бог не в нашей…

И, тем не менее, что-то подсказывает мне, что диктор не врёт…

– …указ о повышении прожиточного минимума до тридцати тысяч, в районах Москвы и Петербурга до сорока…

Двадцать часов семь минут до события.

Наливаю кофе, вспоминаю, что забыл подогреть чайник. Телефонный звонок возвращает меня к жизни. Ненадолго.

– Лёш, привет, не узнал?

Ледяные иглы вонзаются в руки, хочется грохнуть телефон о стену.

– Я тебе квартиру не отпишу, сука, и не проси даже…

– И не прошу. Что ты, в самом деле, как неродные… пять лет вместе прожили, и коту под хвост. У тебя вечер свободный?

– А что такое?

– А то давай махнём куда-нибудь…

Ничего не понимаю. Денег, что ли, надо, привыкла у меня на шее сидеть, ножки свесив…

– Да что ты всё про деньги, про деньги… других тем нет…

Сам не знаю, зачем спускаюсь во двор, в то, что было двором. Теперь здесь какой-то понавороченный скверик, фонтан, м-мать моя, женщина, детскую площадку в кои-то веки отгрохали…

Лизка уже ждёт меня, небывалый случай, явилась вовремя… не запылилась…

– А то давай на Кумкуль с ночевой, хоть молодость вспомним…

– Дура, что ли, мне завтра на дежурство, там онкобольных, как…

– Выздоровели твои онкобольные.

Смотрю на неё, с ума сошла, что ли…

– Ну что ты на меня, как на дуру, смотришь…

Фыркаю.

– Почему как?

– Да ну тебя, будто сам не знаешь, что завтра будет?

Хочу сказать: не знаю. Не говорю. Почему-то неловко об этом говорить. Знаете, как бывает, когда в большой компании все что-то знают, а ты нет, и говорят об этом, увлечённо так, а ты стесняешься спросить, что это такое, стесняешься показаться дураком…

Вот и здесь так же. Завтра… как будто неприлично не знать, что будет завтра.

– А ты завтра не на дежурство? – спрашиваю на всякий случай.

– Да ну тебя, какое дежурство!

Ехидно смотрю на Лизку.

– Что, умирать тоже перестали, хочешь сказать, что тебе в морг не надо?

– Ну а то. Завтра же…

Киваю. Ну, конечно. Завтра же. Кто бы сомневался, завтра же. Почему-то вспоминаю:

– И не будет больше ни мора, ни глада, ни крови, ни стона, ни плача… и отрёт Бог всякую слезу с очей…

– Вот-вот… дождались…

Два часа до события. На всей планете перестают дымить фабрики, атмосфера расчищается сама собой.

Час до события. Люди выходят из новых домов на новые улицы, ищут своих знакомых-незнакомых, просят прощения за грехи вольные и невольные.

Полчаса до события. Каждый и каждая обрывает номера, ищет первую любовь.

Четверть часа до события. Дикие звери выходят из леса, ложатся у ног людей.

– И лев и ягнёнок улягутся вместе, и малое дитя поведёт их…

Лизка кивает. Смотрю на неё, как в первый раз, я уже и забыл, как смотрел на неё в первый раз…

– И увидел я новую землю и новое небо, – нараспев говорит Лизка, впивается губами в мои губы.

Не выдерживаю, спрашиваю, что давно вертелось на языке.

– А что… конец света будет?

Люди смотрят на меня, как на психа. Сам на себя смотрю, как на психа. Умолкаю.

Минута до события…

– Свет… камера… мотор…

– Так… встаньте… готовы?

– Ой, кажется, ось не поправила…

– Будете поправлять?

– Да нет… давайте…

– Снимаю!

– Ой, моргнула…

– Ну да. Давайте ещё… снимаю! Вот так… давайте ещё пару снимочков… вот так… для журнала…

– Спасибо… а снимочки когда?

– Да вот, сию минуту мы их и сделаем… отлично выглядите.

– Да я знаете, сколько готовилась… сколько косметики ушло, вам не сказать… Ну всё, теперь-то это смыть можно…

Над всей землёй зарядили ливни, дождь барабанит по раскрашенному фасаду, последнему, что осталось от призрачного города. Сучка крашеная, разругались-таки с ней вдрызг, всё про квартиру орала… квартиру я ей не отдам, пусть утрётся, блин…

ШОК! ЗВЁЗДЫ И ПЛАНЕТЫ БЕЗ МАКИЯЖА! ТАКОГО ВЫ ЕЩЁ НЕ ВИДЕЛИ!

Нашим папарацци удалось заснять пару планет Солнечной системы без макияжа – зрелище не для слабонервных. Вы думали, обложки журналов показывают вам правду?

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Ну да, чушь собачья, не может быть Земля такой уродиной. Это в фотошопе кто-то пририсовал…

Ясен пень в фотошопе, а эти вон военные базы вообще из какого-то фильма ужасов взяты, пририсованы…

И свалок таких огромных не бывает, и пятен нефти таких здоровых тоже. Нафотошопили, так хоть бы подумали, что делают…

Это они от зависти всё, Земля – настоящая супермодель, дай бог ей успехов…

2013 г.

Остался час

Чрезвычайное происшествие. Неслыханное кощунство. Сегодня в 15:30 по местному времени неизвестный в Храме Христа Спасителя разбил киоски, витрины, выбросил на улицу предметы культа, которыми торговали монахини. В настоящее время ведётся розыск. Одному из свидетелей кощунства удалось заснять поругание на видео: по материалам видео восстановлен примерный облик преступника. Мы публикуем фотографию нарушителя, если кому-то что-то известно об этом человеке, убедительная просьба сообщить по телефону полиции 911 или 02…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Стрелять таких надо, и дело с концом.

Вообще оборзели поганцы. Сначала эти пуськи, теперь ещё один выискался…

Попробовал бы он то же самое в мечети устроить, посмотрел бы я на него.

Зарэзали бы его, как барана…

Распустили страну, вот теперь и получайте… либералы окаянные…

Чего либералы, можно подумать, коммунисты церкви не разрушали…

Оперативники раскрыли и ликвидировали крупную секту, обосновавшуюся в одной из деревень Поволжья. Под влиянием духовного лидера секты люди бросали своё имущество, продавали квартиры, уходили в посёлки, где, по их словам, ждали конца света.

Ирина, 25 лет, в прошлом – офис-менеджер, в настоящее время проживает в деревне:

– Ну… у меня всё было… ну… как у всех… в институт пошла, потому что родители настояли… ну… потом на работу устроилась… машину купила… родители с квартирой помогли… Ну знаете, чувство такое было… что жить не хочется. Вот утром из постели еле-еле себя выволакивала, думала, вот, опять на работу идти… и вот утром в час пик в метро его увидела, я думала, он милостыню просит… а он так и говорит: оставь всё, иди за мной. И я тут почувствовала, что если ещё хоть день, ещё хоть два вот так поживу, работа-дом-работа, точно с ума сойду… или под поезд в метро брошусь… Ну мы с ним поболтали… потом я вещички кое-какие из дома взяла, и…

Олег, 38 лет, предприниматель:

– Ну… я раньше вообще не замечал, как жил, вертелся как белка в колесе… тут ещё в долги встрял, много чего было… помню, иду с работы, тачка сломалась, злой, как чёрт, уже думаю, по дороге домой или кого-нибудь убью, или самого себя. А тут этот выползает… с виду бомжара-бомжарой… и говорит, пошли со мной. Я думал, он милостыню клянчит, наорал на него, вон пошёл, пока я тебе бошку не проломил… а он спокойно так говорит со мной… про жизнь… про мир… и чувствую, если и дальше со своим бизнесом крутиться буду, точно повешусь на хрен…

Анечка, 8 лет:

– Ну… этот дядя добрый… он конфеты нам даёт…

– Анечка, а ты в школу ходишь?

– Раньше ходила… там ребята большие били…А мама сказала, теперь не буду в школу…

– А ты хочешь учиться?

– Не-е… нас дядя учит…

– А что дядя говорит?

– Что конец света будет…

Лидер секты помещён в психиатрическую лечебницу, в настоящее время ведётся проверка на психические отклонения…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Какую страну распустили… мракобесы окаянные…

И поделом им, нечего хрен знает во что верить. У меня вон свекровь помешалась на этих сектах, кончилось тем, что сестру свою ножом заколола, видите ли, в неё дьявол вселился…

Куда церковь смотрит, когда эти мракобесия прекратятся…

ТАКЖЕ ПО ТЕМЕ: Богохульник в храме и лидер секты – одно и то же лицо?

Оперативники подозревают, что нарушитель в Храме Христа Спасителя…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ…

Расстреливать таких надо без суда и следствия

Да как же, расстреливать, годика три дадут, и по амнистии выпустят…

По предварительным данным нарушитель таинственным образом исчез из психиатрической лечебницы, куда был направлен по решению…

ПРОИСШЕСТВИЯ

Чрезвычайное происшествие в Еткульском районе: в одном из дворов был обнаружен труп молодого мужчины, прибитый гвоздями к деревянному кресту, судя по почерку, убийство было совершено организацией местных готов…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Расстреливать таких надо без суда и следствия

Да какое там… чего доброго, мажоры какие-нибудь, по головке погладят и отпустят. У меня так племянницу какой-то ублюдок изнасиловал, потом оказалось – ах, ах, сыночек прокурорский.

Куда страна катится… и это же наши дети…

(из допроса обвиняемых)

– Ну… он к нам подошёл… давай нам муру всякую впаривать… типа, конец света будет, типа, вы неправильно живёте… Мы ему сказали, ты кто такой вааще, нас учить… Он давай дальше, опомнитесь, вы же парни хорошие, вы этих ужастиков голливудских насмотрелись, головы себе чёрт знает чем забили… мы ему сказали, мы те щас голову гвоздями забьём, мало не покажется… он давай опять… ну мы тут с пацанами…

…заливаю перекисью чудовищную рану на ладони, он сжимает зубы.

– Б-больно…

– Терпи… – хочу добавить: Господь терпел и нам велел, спохватываюсь.

Я не ждал, что он вернётся. Вообще никто из нас не ждал, что он вернётся, он не мог вернуться. Нам даже отказались выдавать тело из морга, потому что среди нас не было его родственников…

– Так лучше? – спросил я.

Он недоверчиво посмотрел на свои руки:

– Вроде да.

– Сколько нам осталось? – спросил я. Спросил осторожно, вроде как не положено такие вещи знать…

– Не больше часа.

Вздрагиваю. Нехило…

– Ты бы вот что… тиснул бы там в Инете письмо… всем, всем… что остался час… может, ещё образумится кто… у тебя с Инетом лучше получается… – смеётся, – в наши времена не было…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ…

2013 г.

Нами будет доволен каждый

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки вздрагивают. Лика тоже вздрагивает. Лика ещё не знает, что тут делать и как себя вести. Поэтому на всякий случай делает, как все. Все идут чай пить, и Лика идёт чай пить. Все идут в курилке шушукаться, и Лика идёт в курилке шушукаться. Все говорят про хозяйку, что она овца пуховая, и… нет, Лика так не говорит. Может, девки нарочно её испытывают, Лику, а потом хозяйке донесут.

А сейчас хозяйка говорит:

– Недостача.

И девчонки вздрагивают.

И Лика вздрагивает.

Лика пришла в Парадиз на прошлой неделе. Парадиз, это на углу Туполевской и Михеевской, ещё там, где раньше электродный завод был. Ну, сейчас электродный завод не в моде, а Парадиз в моде.

НАМ ТРЕБУЮТСЯ: ответственные люди, с оптимизмом смотрящие на жизнь.

О КОМПАНИИ: Нами будет доволен каждый.

– Работа у нас каждый день по двенадцать часов, зарплата от ста тысяч и выше, – говорит хозяйка, – я от вас жду двух ответов: нет, мне это неинтересно, или да, я попробую.

– Да… я попробую.

– Очень хорошо…

– Уважаемые покупатели, в отделе Восточные пряности новое поступление товара. Вы можете приобрести по низким ценам травы для присушивания, травы для отпугивания злых духов, когти драконов и перья фениксов. У вас ушёл любимый человек? Не беда, вы вернёте его в два счёта. Вас не ценят на работе? Начальник будет носить вас на руках. В доме всё пошло вверх дном? Не беда…

– Нам бы такое… – вздыхает Лика.

– Ты чего, дура, что ли, и не мечтай… с нашей-то зарплатой…

– Недостача, – говорит хозяйка.

И выходит в свои покои, которые два дракона охраняют.

Девчонки молчат, бледнеют. Анжела падает на кресло, трясётся в рыданиях. Лика не знает, что делать, вроде бы девчонки ничего не делают, вроде бы это так надо, чтобы Анжела тряслась в рыданиях. Всё-таки Лика подходит, кладёт руки Анжеле на плечи, ну всё, всё хорошо будет, Анжела в ярости отдёргивается, да пошла ты, дура, что ли…

Лика кусает губы, Лике самой хочется заплакать.

Девчонки идут в торговый зал. Хочешь не хочешь, иди работай, куда денешься…

– А что… теперь со всех недостачу снимут? – спрашивает Лика у Вари, Варя вроде бы добрая душа, ответит…

– Да какое там…

На этот раз и Варя какая-то недобрая, машет пухлой ручкой, кривит пухлые губки.

Девчонки выставляют товар, плотно запечатанные кувшины, зеркала, в которых видно будущее. Когти драконов и перья фениксов. Яблоки из райского сада. Звёзды с неба.

– Очень хорошо, именно этого ответа я от вас и ждала, – кивает хозяйка.

Лика улыбается. Когда не знаешь, что сказать, просто улыбайся, это Лика в каком-то журнале прочитала.

– Здесь распишитесь.

Лика здесь расписывается. Спохватывается, что даже не читала, что подписывает. Ладно, может, оно так и надо.

Хозяйка наклоняется над Ликой, вонзает зубы ей в горло. Лика даже не вздрагивает, сидит смирно. Это Лика хорошо знает, что начальников надо слушаться, что велят тебе делать, то и делай.

Тут, правда, другой момент есть, и начальники ими пользуются, Лика в каком-то журнале читала, вот так заведёт начальник в кабинет, юбку задерёт, и… Ладно, то другое, а это вот совсем не то, что хозяйка делает. Про такое ни в каком журнале не написано. Так что ничего страшного.

– Недостача, – говорит хозяйка.

И чёрт пойми, что за недостача, какая недостача, что там пропало, россыпи звёзд или яблоки из райского сада.

Так девчонки думают.

А Лика помалкивает.

Вечереет, день подходит к концу, мало-помалу расходятся покупатели. Один добрый молодец остался, до сих пор не может выбрать себе меч-кладенец. Ничего, пусть выбирает. Написано же, работаем до последнего клиента.

Наконец, добрый молодец расплачивается, уходит. Девчонки прибирают торговый зал, и Лика прибирает торговый зал. Девчонки смахивают с полок звёздную пыль, и Лика смахивает. Девчонки замирают в витрине неподвижными манекенами, и Лика замирает.

И наступает ночь.

И всё погружается во тьму.

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки молчат.

И Лика молчит.

А как не молчит, не может же она сказать, что случилось.

А случилось.

Это когда Лика кувшины на полку выставляла. Много их, кувшинов, и все красивые, расписные. А последний кувшин из рук у Лики выскользнул, и…

…нет, не разбился. Пробка вылетела. А оттуда чёрный дым повалил к потолку. И в окно просочился, только его и видели. И как будто глаза страшные, красные в чёрном дыму мелькнули.

Вот страху натерпелась Лика.

Ну да ничего, говорят, на работе в первые дни всегда тяжело бывает.

А вечером хозяйка кувшин в руках повертела.

И говорит:

– Недостача.

И девчонки вздрогнули все.

Утро наступило. Девчонки все ожили, из витрин выпрыгнули, по залу разошлись. Ходят, товар поправляют, звёздную пыль смахивают.

А Вари нет.

Все девчонки есть, а Вари нет.

– А где Варя? – спрашивает Лика.

Девчонки только отмахиваются. Будто сама не знаешь…

Лика не знает. Но девчонки не отвечают, и Лика не спрашивает. Так надо.

– Уважаемые покупатели, в нашем отделе «восточная лавка» вы можете приобрести джиннов, каждого в своём персональном кувшине. Умные и работящие джинны исполнят любое ваше желание. Кроме того, вы можете приобрести…

Хозяйка зарплату выдаёт.

Всем по очереди.

Тридцать сребреников каждой. Надо деньги в кулачке зажать и вот тут в смете кровью расписаться.

И Лика расписывается. И зажимает губами ранку, чтобы не кровоточила, и спешит-спешит скорей-скорей деньги потратить. Не потратишь до рассвета – превратятся в рыбью чешую.

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки вздрагивают. Третья недостача за неделю. В первую недостачу Варя пропала, во вторую Ирка. А вот третья недостача. И как-то все нехорошо на Лику смотрят. Хотя Лика тут ни при чём, Лика только кувшин однажды грохнула. Больше ничего. А что какой-нибудь Геракл украл яблоки Гесперид, или Иван-Царевич спёр Жар-Птицу, так про то Лика не знает.

– Уважаемые покупатели, в нашем отделе «Взгляд в будущее» вы можете приобрести магические шары, яблочки с блюдечками, свет-мой-зеркальца и другие предметы домашнего обихода.

Наступает вечер. Девчонки расходятся по витринам. Замирают.

Выходит хозяйка, смахивает с манекенов невидимую пыль. Кивает Лике:

– Пойдём со мной.

Лика идёт за хозяйкой. Чувствует Лика, не к добру. Сейчас бы сбежать, да чёрта с два сбежишь. Это только кажется, что из гипермаркета смотаться можно в два счёта, гипермаркет и невидимые стражники охраняют, и верные хозяйкины слуги, сердечные други, и много ещё кто.

А хозяйка Лику в свой кабинет ведёт.

А там алтарь, кровью залитый. И кинжал лежит.

– Недостача, – говорит хозяйка.

А за недостачу платить надо.

Схватила хозяйка Лику. Кричит Лика, отбивается, а попробуй от хозяйки отбейся, хозяйка всё-таки, нельзя.

А хозяйка Лику на алтарь тащит.

Тут и конец Лике.

Да не конец. Вдруг откуда ни возьмись чёрный дым. Густой такой, до потолка. И Лику от хозяйки закрывает. Джинн. Тот самый, которого Лика выпустила.

Вот тебе и недостача.

Хозяйка на Лику кинулась, глаза горят красным огнём, когти выпустила…

Схватила Лика кинжал…

Вышла Лика из тёмного подземелья.

Девчонки на Лику смотрят.

Не верят, что хозяйки больше нет.

– Ну что же, я жду от вас одного из двух ответов, – говорит Лика – нет, мне это неинтересно или – хорошо, я попробую.

– Х-хорошо… я попробую, – говорит девчонка.

Боится девчонка, это видно. Ну да ладно, все они поначалу боятся.

– Здесь распишитесь, – говорит Лика.

Девчонка расписывается. Кровью. Лика наклоняется над девчонкой, прокусывает горло.

Пьёт кровь. Досуха. Дочиста. Пить охота.

Одной больше, одной меньше, невелика разница. Ещё по объявлению набегут, работа-то нужна…

– Недостача, – говорит Лика.

Девчонки вздрагивают.

2013 г.

Шестёрка

15 сентября

Классная работа

Мне сегодня пятёрку поставили.

Вот так вот.

А у нас сегодня математика была, Учитель спросил, сколько будет два плюс два умножить на два. Все сказали восемь, а я сказал шесть.

И мне пятёрку поставили. А всем нет.

Поэтому я молодец. Учитель мне даже морожинку купил за то, что я молодец.

17 сентября

Домашняя работа

Мне сегодня опять пятёрку поставили. По поведению.

А было так. Все пацаны пошли в футбол играть, а я в доме остался. Потому что Учитель ещё вчера сказал: надо сделать уборку. И я сделал. Полы вымыл, и пропылесосил. И игрушки все прибрал. И картошку сварил.

Учитель мне пятёрку поставил. С плюсом. По поведению.

А всем нет.

19 сентября

Домашняя работа

Мне сегодня пятёрку поставили. И даже Учитель перед всем классом меня вывел, и всем в пример поставил, что я молодец. И все в ладоши хлопали.

А было так. Лешка вазу грохнул, которая на шкафу стояла. Это потому что мы глобус с подставки сняли, и играли им, как мячиком. А Лешка глобусом вазу задел. И грохнул. А сам спрятался.

Учитель пришёл, спрашивает, кто вазу разбил? Все молчат. А я сразу сказал, это Лешка. Мне пятёрку поставили. По поведению. А Лешке двойку. И ещё выпороли его ремнём.

20 сентября

Сегодня мы все молодцы.

Сегодня нам всем пятёрки поставили.

По поведению.

А было так. Илюшка в кабинет Учителя пробрался и там бумажки всякие читал. Хотел наши контрольные найти. Потому что он там написал, что Волга впадает в Чёрное море, а я ему сказал – неправильно, в Каспийское.

Вот он там и рылся. И контрольную не нашёл. А Учитель пришёл, сразу увидел, что кто-то там в бумагах рылся. В класс заходит и спрашивает: кто в кабинете был?

А пацаны уже знают, что делать надо. И все хором говорим: это Илюшка.

Учитель сказал – молодцы. И всем пятёрки поставил. И морожинки всем купил.

А Илюшке двойку поставили. И расстреляли.

3 мая

Домашняя работа

Мне сегодня две пятёрки поставили. Вот так.

А дело так было. Учитель жаловался, что наш интернат плохо финансируют, и денег нет. Даже морожинки купить не на что. А я у Учителя на улицу вечером отпросился. И увидел, там тётенька какая-то деньги из банкомата снимает. Я у неё сумку выхватил и убежал, она и увидеть не успела, что это я.

Сумку я через два квартала бросил. Деньги оттуда вытащил, ещё там телефон крутой был. А дальше там всякие бабьи штучки были, это неинтересно уже.

А Учитель уже не знал, как меня благодарить. Две пятёрки мне поставил. И телефон мне остался. Крутой. Ни у кого такого нет.

7 июня

Домашняя работа

Йес-с-с!

Мне сегодня Учитель три пятёрки поставил. И морожинку купил.

А было так. Нас на площадь вывели, сказали сдерживать толпу. Это толпу, которая на Дворец шла и кричала – по-зор-пра-ви-тель-ству. И мы сдерживали. А потом девка какая-то хотела через забор перелезть, там, где правительство. А я её в упор застрелил.

Толпа заорала, а я вспомнил, как меня учили, и из автомата очередь пустил над толпой. Всех как ветром сдуло.

А Учитель мне две пятёрки поставил. Сказал, что я Лучший Ученик.

9 июня

Домашняя работа

Мне сегодня пятёрку поставили.

Мы сегодня все на плацу выстроились, у всех сапоги были грязные, а у меня начищенные. Учитель увидел, и мне пятёрку поставил. За сапоги.

Я сегодня посчитал, сколько у меня пятёрок. Много. Но ещё мало.

Учитель сказал, если сто пятёрок получу, он мне трансформера купит.

1 августа.

Мне сегодня двойку поставили.

Я плакал даже.

А Учитель сказал: слезами горю не поможешь.

А дело было так. Сегодня какие-то дядьки пришли и Учителя арестовали. За попытку государева разворота, как они сказали. А потом посмотрели на нас, и сказали, что мы все молодцы, и нам всем поставили по пятёрке, за то, что мы такие молодцы.

А потом вывели Учителя во двор, он ещё орал, что никакое государство перевернуть не пытался, оно у вас, как ни переворачивай, всё одно вверх тормашками.

А потом мне дали автомат, и показали на Учителя, и сказали:

– Расстрелять.

А я не стал стрелять. Потому что Учитель мне пятёрки ставил. И морожинки покупал. И когда я корью болел, он со мной сидел и сказку рассказывал про пиратов, которые на острове сокровища спрятали.

А дядьки сказали, что мне двойку поставят.

А Учитель сказал:

– Бежим.

И мы сбежали. Они нам стреляли вслед, Учителю плечо разбили. Мне в ногу попали, стопу отстрелили, а мне-то что, новая отросла к вечеру.

3 августа

Учитель мне сто пятёрок поставил.

Вот так. Сразу. Сказал, что я молодец.

Я ночью тётеньку подкараулил, которая домой шла, сумочку выхватил. Там в сумочке, правда, мало оказалось. Ну ничего, хлеба купил, и колбасы столичной, мы с Учителем поели. Я спросил, а как же трансформер, а Учитель сказал – потом.

А я не понял, как так потом. Он же обещал.

4 августа

Йесс-с-с-с!

Мне шестёрку поставили. С плюсом.

На меня все, как на героя, смотрели. Все пацаны завидовали.

Мне за шестёрку даже трансформера купили! Настоящего! Я пацанам поиграться дал, только чуть-чуть, чтобы не сломали.

А было так. Чужие дядьки дом нашли, где мы с Учителем спрятались. И снова мне говорят, чтобы я Учителя убил.

А я сказал – не буду.

А они сказали, что мне шестёрку с плюсом поставят. И один дядька даже трансформера показал, вот, мы тебе купили.

А Учитель спиной ко мне стоял, я ему нож в спину всадил.

7 августа

Мне пятёрку поставили

У нас диктант был про Я люблю Родину. Я только одну ошибку сделал в слове кланирование. Я подумал, от слова клан. А новый Учитель мне пятёрку поставил. Хотя с минусом. Сказал, что такое слово мне стыдно не знать.

К следующему диктанту выучу…

2013 г.

Добро пожаловать в новый журнал!

Дорогие друзья!

Добро пожаловать в наш литературный журнал Земля. Здесь вы можете разместить свои истории. Мы всегда рады новым авторам, с нетерпением ждём Ваших историй жизни.

Прежде чем прожить в нашем журнале свои истории, ознакомьтесь с основными правилами:

Для того, чтобы опубликовать свою историю на Земле, Вам необходимо родиться. Родиться на Земле Вы можете ЗДЕСЬ

Чтобы родиться, заполните анкету (где вы хотите родиться)

Место рождения

Время рождения

Родители

Отец

Мать

Состояние здоровья

Истории жизни пишутся в нашем журнале по ходу Вашей жизни.

Средняя продолжительность истории – 70 лет.

По окончанию написания истории Вам необходимо покинуть Журнал.

Самые необычные и интересные истории будут сохранены в памяти поколений.

Написать следующую историю Вы можете только через 10 лет после предыдущей.

Дорогие друзья!

С 2014 года правила пользования нашим журналом изменились. Поскольку в последнее время на страницах журнала Земля было опубликовано слишком много негативных материалов, мы были вынуждены впервые за миллионы лет ввести цензуру.

Итак, с сегодняшнего дня в нашем журнале не публикуются:

Жизни, провоцирующие войны, как локальные, так и глобальные.

Жизни, уничтожающие другие жизни.

Жизни, препятствующие свободному написанию других жизней.

Жизни, тормозящие развитие Журнала.

Под большим вопросом находятся жизни, которые не представляют интерес для нашего журнала.

Дорогие друзья!

С 2079 года журнал Земля снимает цензурные ограничения на публикацию жизней. Это связано прежде всего с тем, что жизней осталось катастрофически мало, нам не из чего формировать журнал.

Но это не значит, что мы не будем проверять качество публикуемых жизней.

Новости журнала Земля.

В связи с последней глобальной ядерной катастрофой 2120 года журнал Земля переходит из материального в электронный формат.

С любовью, Редакция

2013 г.

Потерял кейс

Я потерял свой кейс.

Нет, я его, конечно, и раньше терял. И не раз. И не два. И не десять. Бывает так: зазеваешься в толпе, закрутишься, засмотришься на что-нибудь, а где кейс, а нету. И начинается: ау-у, люди добрые, кейс мой не видели? Потом в полицию кинешься, потом ещё куда, кейс потерял, ну чёрный такой, да какая там, к чёрту, натуральная кожа, искусственная, потёртая, жизнью убитая…

То есть, я его, конечно, и раньше терял. Но то как-то не насовсем терял, были шансы найти. А вот теперь так потерял, что дальше некуда.

Главное, как дело-то было… вышел я из вагона, ещё думаю, вот хорошо, вовремя успел, потом хвать – а кейса нет.

А без кейса куда идти, я и не знаю.

Кинулся за поездом, да разве за ним угонишься… главное, даже если бы угнался, ничего бы мне это не дало. Совсем ничего. Потому что не помню я, хоть убей, не помню, в вагон я с кейсом заходил или без.

Стою, жду. Затравленно оглядываюсь по сторонам, может, вспомнит про меня мой кейс, может, заберёт меня.

Оглядываюсь, смотрю на вереницы сумок, пакетов, чемоданов, портфелей, ранцев, авосек, клатчей, баулов, и иже с ними. Ищу знакомое лицо своего кейса, не нахожу. Кто-то отгоняет меня, какая-то необъятная сумища меня отпинывает, пшёл, пшёл…

Жду. Хочется кричать, кричать во всё горло. Давненько такого не было. Никогда такого не было. Как-то сразу с детства усвоил: от сумки от своей отходить нельзя. Неважно, что у тебя там, портфель школьный, кейс, рюкзак, да хоть пакет из супермаркета – иди, куда он тебя ведёт, ни на шаг не отступай.

А тут на тебе.

Чувствую себя покинутым. Потерянным. Сколько себя помню, вертелся, как белка в колесе: дом-работа-работа-дом, полседьмого подъём, бегом-бегом в метро, бегом-бегом в офис, извините, опоздал, тэ-экс, что у нас тут сегодня… а кейс уже тащит на какие-то переговоры, туда, сюда, в середине дня дай бог вспомнит, что человеку поесть надобно…

Жду. Может, он меня уже ищет. Да не может быть, а ищет, как это, обычно – развешивают фотографии на стенах: потерялся человек, рост метр семьдесят восемь, телосложение астеничное, кожа светлая, шерсть на голове тёмная, глаза голубые, прикус неправильный. Может, кто и увидит меня, может, кто и позвонит, алё-алё, тут этот ваш сидит… на перроне… прикус неправильный, рост выше среднего…

– Тц-тц-тц-на-на-на, – необъятная хозяйственная сумка останавливается передо мной, протягивает кусок колбасы. Вспоминаю, что голоден. Почтительно кланяюсь. Уже подумываю: а не пойти ли за сумкой, а что, плохо, что ли, ходишь себе по супермаркетам, там колбасой пахнет…

Увязываюсь за сумкой, получаю лёгкий пинок, пшёл, пшёл вон…

Жду.

Он не может не прийти.

Просто… не может.

Нет, всякое, конечно, было, бывало, орал на меня, да что за идиотище, да наказание мне с ним, вот найду себе кого потолковее… Ну это же он так, в сердцах… все они так на нашего брата, на человека орут…

Жду.

Сегодня приходили два следовательских портфеля, конечно, со своими людьми. Смотрели на меня. Говорили о чём-то. Недовольно качали головами.

Я что думаю: а вдруг с кейсом моим что-то случилось. Нет, конечно, сумки долго живут, а мало ли. Может, пожар какой. Или авария. Или ещё что.

Хочется выть.

– На-на-на, – два школьных ранца останавливаются передо мной, протягивают какие-то шоколадные батончики. Вежливо улыбаюсь, протягиваю руку. Из батончика выскакивает пластмассовый паук, прыгает мне на руку.

Вот, блин…

Жду.

Я уже чувствую: с моим кейсом что-то случилось. Что-то. Прикидываю, что дальше делают с людьми, которые остались без сумок. Это теперь надо идти в полицию, составлять какие-то протоколы, потом…

Что потом…

Суп с котом…

Наугад кидаюсь за какими-то сумками, получаю крепкие пинки. Увязываюсь за кем-нибудь, неважно, за кем, мало ли, может, кому-то нужен ещё один человек, а вдруг…

– Ну чего ты? Айда со мной.

Ещё не верю, что это мне. Смотрю на дорожный чемодан, обклеенный какой-то таможенной чертовщиной. Иду за ним, осторожно, чуть-чуть на расстоянии, мало ли что у него на уме…

– Пошли-пошли… некогда мне… – чемодан нетерпеливо оборачивается, – ты идёшь, блин, или нет?

Иду. Спешу. Из метро выскакиваю за ним в какую-то газельку, чемодан просит меня передать за проезд. Вспоминаю, что голоден. Прошу у чемодана чего-нибудь перекусить, он любезно суёт мне парочку хлебцев, а у него ещё курица гриль припрятана, вау…

Хочу спросить, куда мы едем. Не спрашиваю. Мало ли. Пытаюсь представить себе, где живёт этот чемодан, какая у него квартира. Где работает. Куда я буду носить его каждое утро, и откуда буду носить его домой каждый вечер.

На душе становится как-то мерзёхонько, опять начнётся: дом-работа-дом-работа-дом-работа… только сейчас понимаю, как отдохнул за эти дни, когда был предоставлен сам себе.

Только сейчас…

Проклёвывается шальная мыслишка: потихоньку выскочить из газельки, драпануть куда подальше, неважно, куда. А что, говорят, живут где-то в лесах такие вот, которые от сумок сбежали… говорят… говорят, что кур доят. Может, где-то люди и уходят в леса, только не в России, тут на тридцатиградусном морозе не очень-то поживёшь…

Чемодан ведёт меня. Через терминалы. Через таможни. В автобус. И дальше по трапу…

И дальше по трапу…

Чёрт…

От волнения долго не могу найти место, указанное в билете, стюардесса любезно подталкивает меня, да вот же, да что вы как в первый раз… ага, в первый… приятного вам полёта… и вам того же… да какое там, нам-то самая работа начинается…

Хочу спросить, куда мы летим. Не спрашиваю, чтобы не показаться совсем уж идиотом.

Чемодан подсказывает мне.

Вот чёрт.

Осторожно спрашиваю, а Сидней, это где? А это далеко. А вы давно по свету ездите? А-а, работа у вас такая… а я что должен делать? А-а, корреспондент…

– Уважаемые пассажиры, просьба пристегнуть ремни…

Кто-то врывается в самолёт, стюардессы снуют по салону. Люди-граждане, человека не видели, худой такой, высокий, глаза голубые, шерсть тёмная…

Ёкает сердце.

Вижу свой кейс.

Прячу лицо в ладонях, делаю вид, что сплю. Кейс проходит мимо, до конца салона, идёт назад…

Господи, пронеси…

2013 г.

Терминал

– Это ещё что за новости?

Смотрю на таможенника, будто это он виноват. Таможенник тоже на меня смотрит, будто это он виноват, видно, привык уже, что как у кого что просрочено, так бросаются на таможенника с кулаками.

– Ну, это у вас надо спрашивать, что за новости. Как права качать, это мы можем, а как паспорт просроченный продлить, так не судьба…

Действительно хочется качать права. Орать, что у меня самолёт через пять минут. Требовать компенсацию, и всё такое.

И чувствую, что здесь это всё не прокатит. Сам виноват. То есть, от того, что я буду грозить судом и следствием, паспорт мой не продлится.

– И что мне… теперь?

– Ну, запрос посылайте в паспортный стол…

– И долго они там запрашивать будут?

Таможенник разводит белыми крыльями: а я почём знаю…

– А сам я теперь куда?

Таможенник снова разводит крыльями: а я почём знаю… Тут же спохватывается:

– Ну, можете в зале ожидания пока посидеть…

Киваю, а что мне ещё остаётся. Пропади он пропадом, этот аэропортишко, пропади он пропадом, этот зал ожидания, пропади оно пропадом всё… и я в том числе со своим паспортом.

– Большой хоть зал ожидания? Или в четырёх стенах сидеть?

– Да немаленький. Пятьсот миллионов квадратных кэ-мэ будет.

– Нехило.

Пытаюсь представить себе зал ожидания, не могу.

– А вы сходите туда, хорошо там… там у нас лес есть, и море… и пляж…

Киваю, море так море, пляж так пляж. Хоть искупаюсь, нет худа без добра…

– И что там?

– Ваш запрос обрабатывается, – кивает таможенник.

Сжимаю кулаки. Вот, блин…

Обустроился я неплохо. Конечно, неплохо – громко сказано. Но что-то лучше, чем ничего. Выстроил себе в лесу хижину, выложил ограду от диких зверей. На днях подфартило, соседняя роща загорелась от молнии, так я даже принёс на свою стоянку огонь. Уже подумывал, как бы найти каких-нибудь коз, будет молоко, будет сыр, будет шерсть, знать бы ещё, как с этой шерстью управляться…

Сколько они ещё будут мой паспорт делать…

Враг отступает, уходит от моего города. Аг-га, струхнул, аг-га, кишка тонка… только не на того ты напал, что, думаешь, я тебя так просто отпущу, что ли?

Чёрта с два.

Выпускаю свои войска, подгоняю коней, пшли, пшли, н-но-оо, посылаю вдогонку врагу тучи стрел, врёшь, не уйдёшь…

Тёмная тень проносится высоко в небе. Замираем все – и наши, и ненаши, и враги, и недруги. Смотрим в звёздные выси, на пролетающий самолёт…

Во, блин…

Прикидываю, когда они доделают мой паспорт…

Покидаю смрадный городишко, ухожу в чистое поле, по которому бегают огни. Тайные силы ждут меня, где-то там, там, где земля встречается с небом.

Тайные силы зовут. Тайные силы сегодня уже посылали мне сигнал: бросай всё, иди к нам, будем с тобой говорить… И это после стольких лет бесплодных поисков, когда я звал тайные силы, а они не отвечали мне…

Дрожащими руками рисую на земле пентаграмму, дрожащими руками зажигаю свечи. Жду.

Ничего не происходит. Нет никакого ледяного ветра, никаких замогильных голосов, разверзшейся земли и бездонной пропасти. Сам не понимаю, как оказываюсь где-то незнамо где, в тёмной комнате за столом, по ту сторону стола сидит кто-то, не вижу его лица…

– Ещё раз, пожалуйста… ваши паспортные данные…

– А?

– Ваши паспортные данные.

С трудом припоминаю.

– Кто имеет ум, сочти число зверя… ибо число это человеческое… шестьсот шестьдесят шесть…

– Большое спасибо. Когда будет готово, мы вам сообщим…

Прячу в подвале библиотечные фолианты, спасаю то, что ещё можно спасти. С минуты на минуту Дрезден запылает, охваченный пламенем. Страшное возмездие за мечты о Тысячелетней Империи. Страшная расплата за всё.

Американцам нет дела до библиотек и картинных галерей. И до людей тоже…

Прячу в подвале то, что ещё можно спрятать. То, что я лет десять назад спасал из костров на площадях, рискуя жизнью. Гёте, Шиллер, Рильке. На глаза попадается неприметная брошюрка, открываю, листаю…

Не понимаю.

Перечитываю.

Всё равно не понимаю. Номер билета, номер посадочного места, паспортные данные, пункт отправления, пункт назначения…

Гудит небо, вздрагивает земля.

Ага, вот оно, началось…

Хватаю фолианты, бегу в подвал, что-то с грохотом врезается в стену библиотеки…

Думаю, что будет, если меня здесь завалит. Совсем. Почему-то чувствую, что моя собственная судьба меня уже не волнует. Книги… может, кто-то найдёт их… может…

Вспоминаю про брошюру, хочется сказать – чёрт с ней, и почему-то не говорится чёрт с ней.

Выбираюсь из подвала в ревущее пламя. Перехватывает дыхание. Брошюра светлеет на полке, огонь уже касается её рыжими пальцами…

Бегу к полкам, хватаю книги, чувствую, как огонь взвивается на моих волосах. Не спускаюсь – падаю в подвал, книги ворохом валятся из рук. Сбиваю пламя, на глаза выкатываются слёзы, хочется разреветься, как в детстве, когда залезал на стол и падал, у, как не стыдно, такой мальчик большой, и плачет…

Снова перелистываю то, что осталось от брошюры…

Ряд, место… пункт назначения…

Чёрт возьми, что-нибудь это да и значит…

– Это он и есть?

Смотрю на человека, щуплого, прыщавого, какого-то неказистого. Не верится, что этот человечек может погубить весь мир.

А ведь чуть не погубил…

– На кого работаешь? – спрашиваю.

Молчит. Ладно, молчи дальше, не моё дело, на кого работаешь… Моё дело, вернуть на место заряд, который ты спёр. А уж кому ты его нёс, это не мои проблемы, террористам, или какой малоразвитой стране, или ещё кому.

Мне, главное, успеть вернуть заряд на базу. Пока весь этот мир не полетел ко всем чертям. А он полетит, можете не сомневаться, мне уже ясно сказали, что на базе сработала машина судного дня, отсчитывает минуты до конца света.

Гоню машину, выжимаю из неё остатки лошадиных сил, скорей, скорей… а на кого всё-таки работает этот типчик, а то, может, и ни на кого, есть такие, которые мечтают уничтожить мир… сейчас всякие есть… сейчас, когда люди валятся из окон, как спелые груши, не оставляя предсмертных записок. В мире, который сошёл с ума и сам вот-вот бросится из окна…

Выскакиваю из машины. Кто-то хватает меня: пустите-пустите-пустите, да я должен штуку эту вернуть, пока вся база к чертям на воздух не взлетела и весь мир за собой не грохнула…

Что-то происходит. Вижу себя в самолёте, только не в обычном самолёте, а в прозрачной капсуле, которая стремительно удаляется от земли. Что-то приближается ко мне, сияющий глаз с белыми крыльями, протягивает мне кровяно-красный кристалл.

– Ваш паспорт… пожалуйста.

Ничего не понимаю.

– Спасибо.

– Просим прощения за задержку… можете продолжать свой путь.

– Спасибо.

– Счастливого пути.

– И вам того же… а-а, то есть, счастливо оставаться.

– Надеемся, в нашем зале ожидания вам было… комфортно.

– Спасибо… хорошо было…

Память возвращается ко мне. Память веков. Её не надо вытаскивать из закромов подсознания, прошли времена, когда чтобы вспомнить что-то важное, нужно было жевать мухоморы или глотать едкий дым. Память наваливается вся, разом, жестоко, беспощадно, от неё не отбиться.

Чёрт, я уже опаздываю к квазарам… ничего, там простят, а вот по ту сторону вселенной опаздываю, вот это хуже…Чёрт… прицепилось это словечко из зала ожидания…

Зал ожидания…

ЧЁЁ-Ё-Ё-ЁР-РРРТ!

Вздрагиваю. Вспоминаю. Проводник понимает моё замешательство по-своему, добавляет:

– Не беспокойтесь, билет получили все… семь миллиардов, или сколько вас там было…

– Да нет же… там, в зале ожидания осталось…

– Вам ничего не понадобится…

– Да нет же… там…

Проводник смотрит презрительно:

– Пентхауз ваш на Манхэттене? Или роллс-ройс?

– Да нет же… мне нужно вернуться…

– Это невозможно.

Теряю счёт времени. Чувствую, не могу объяснить, что такое Машина Судного Дня…

2013 г.

Установление отцовства

Часть третья. 2013 год.

– Мамка, ты мне айпад обещала!

– Хорошо, хорошо, Кирюшенька… будет тебе айпад…

– Ну ма-аам!

– Да будет, будет…

– Ма-а-ам, а чё ты всё Кирюшке да Кирюшке, а мне когда плеер?

– Да сейчас, сейчас… пойдёмте…

– Ма, а чего мы через лес идём?

– Так короче.

– Да ни фига себе короче…

– Ма-аа, я пить хочу!

– Сейчас, сейчас, Ирочка…

– Ма-ам, Фанты купи-и!

– Сейчас, сейчас… пойдёмте… да вы идите вперёд…

Вчера в 17:30 по местному времени гражданка Синицына В.С. увела в лес и убила своих детей, 7-летнего Кирилла и 8-летнюю Ирину. По предварительным данным…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да стрелять надо таких мамаш без суда и следствия…

Вот-вот, кто-то тут на форуме вякал, видите ли, бездетные все мегеры, а детные белые и пушистые… вон они что белые и пушистые делают…

По головке погладят и отпустят. У нас же так…

Где отец????

Ау, Астахов!

А что Астахов, это же не в Америке, и не приёмные родители, так что ничего страшного…

– Вы можете объяснить, почему убили своих детей?

– Это были не дети… не дети…

– А кто?

– Это были не люди…

– И чего ей не жилось, Вальке-то…

– Да не говори… дом полная чаша, денег куры не клюют… не работает, ни хрена не делает…

– С жиру бесится.

– Не говори… откуда у неё вообще хоромы все эти…

– Вроде как в девяностые чего-то там учудила…

– Украла где что?

– Навроде того… да хрен чего докажешь… или мужик еёный чего ей оставил…

– А он откуда чего взял?

– Украл, вестимо…

– Это ж надо так было деточек своих…

– Стерилизовать таких на хрен…

– Отрезать ей там всё…

– Ну… говорят, долбанутая она какая-то на всю голову… чего-то там про детей своих говорила, что и не люди вовсе…

Часть вторая 2009 год.

…местные активисты продолжают подписывать петицию против жестокого обращения с животными. Напоминаем, на прошлой неделе наблюдался уже третий случай, когда дети обливали бензином и поджигали уличных кошек. В настоящее время…

– Тебе чем эти кошки-то мешали?

– …

– Кирилл, отвечай, когда с тобой говорят!

– А не твоё дело…

– Какое не моё дело, я тебе всё-таки мать родная!

– Дай доиграть уже… отгребись…

Возбуждено уголовное дело по факту появления в Интернете видео с избиением школьницы. Сверстницы завели одноклассницу за гаражи, заставили на коленях просить прощения за…

– Ирка, это что такое?

– Где?

– Да вот же…

– Ага, круто мы её отделали?

– Да ты с ума сошла, чего тебе эта девчонка сделала?

– Да она сама дура… она прикинь, овца такая, спалила, что мы контроху списывали… и правильно этой твари врезали… ты гляди, дальше вообще прикол будет, она нам туфли лизала… Ма, а ты нам когда скутер купишь?

– Да тебе за такое не то что скутер, тебя вообще в чулан запереть, не выпускать никогда!

– Ну и ладно, мне папа купит…

– Чтобы я про папу вашего больше не слышала, ты поняла?

– Кирилл, это что у тебя на скутере, кровь?

– Ну…

– Кирилл, откуда?

– Да… так…

– Что так, поранили кого-то?

– Да собаку там какую-то сбили… чего она на дорогу вылезла… это знаешь, анекдот есть, едет поезд, тут раз, с рельсов сходит, по лесу проезжает, потом опять на рельсы…

– Кирилл, откуда у вас вообще скутеры?

– Откуда-откуда, от верблюда… папа подарил. Он-то, в отличие от некоторых, нам всё покупает…

Часть первая 2000 год.

– Сатана… помоги мне в безмерной беде…

– Слушаю вас, барышня…

– А-А-А-А-АА-А!

– Барышня, вы уж сами определитесь, что хотите, а то сначала вызываете, потом… вот я сейчас с вас штраф за ложный вызов…

– А… это….

– Попробую догадаться. Денег?

– Ага.

– Ну вот видите, как я угадал. Да что тут угадывать, люди только денег и просят. Квартиру?

– Дом.

– Правильно, чего там по квартирам этим… сразу дом. Работу хорошую?

– Не, чтобы доход был…

– Тоже верно. Чего там с этими работами париться, на чужого дядю спину гнуть. Лучше счётец в банке, и на проценты жить. Ага?

– Ну…

– Мужика хорошего?

– Не-е.

– Правильно, беда одна с мужиками. Что мы взамен берём, знаете?

– Ага… душу…

– Ну вот видите, как мы друг друга понимаем…

– Ой, барышня, не хочу я вас расстраивать, а придётся. Мы тут с вами договорчик подписали, расторгнуть придётся.

– А что так?

– А то… вы мне душу обещали…

– Ну… мне не жалко…

– Да понимаю я, вам не жалко… да только я тут посмотрел… души-то у вас и нет.

– К-как?

– Ну так… вон, сами гляньте… это у вас тут деньги в голове, это у вас тут шмотки, это у вас тут туфельки новые, которые вы в «Идиоме» присмотрели, они вам не подошли… это вот про Светку думаете, которая сволота и жаба паршивая… это… ой, не краснейте. Все мы люди, все мы человеки… А души я у вас и не наблюдаю…

– Во, блин…

– Согласен. Чёрт, с вами и расставаться-то не хочется… ничего, как-нибудь сообразим, что к чему… что вы мне можете дать…

– Ну… это самое могу…

– А вы меня спросите, мне это самое нужно? Ой, барышня, вы как угадали, что у меня чертовки нет…

– Ага-ага, Валька, сегодня же прилечу… да как не прилечу, раз дело такое… как назвала? Ирка? А-а, Ирэн… да я в этих килограммах не понимаю ничего, можешь и не говорить… Ирке привет, я ей гостинцев привезу… Ну жениться на тебе не могу, сама понимаешь… ага, ещё предложи в церкви повенчаться…

Часть четвёртая 2013 год.

…гражданка Синицына В.С. признана невменяемой, утверждает, что отцом её детей является…

Возбуждено уголовное дело по факту убийства школьницами своей одноклассницы. По предварительным данным, школьницы завели девочку за гаражи, и…

– …ты это всё ещё и на видео, что ли, записала? Откуда у тебя этот айпад вообще?

– Папа подарил, а чё?

– Чтобы я про твоего папу не слышала больше…

2013 г.

Деловой этикет

Умение одеваться – одна из главных составляющих делового этикета. Из глубины веков пришла к нам пословица: встречают по одёжке. Сегодня, дорогие читатели, мы расскажем вам, как подобрать эту самую одёжку, чтобы вас встретили достойно.

Прежде всего, поговорим про головные уборы. Конечно, шлем является важным атрибутом вашей одежды. Многие люди признаются, что чувствуют себя раздетыми без шлема. Но всё-таки, если вы заходите в помещение (в бункер, в укрытие), шлем рекомендуется снимать. То же самое касается и противогазов. Снимая головные уборы, вы тем самым показываете хозяину бункера, что доверяете ему полностью.

Отдельно надо поговорить об оружии. Конечно, самым верным признаком хорошего тона будет, если вы оставите оружие у входа. Однако мало кто не побоится войти в дом даже самых близких друзей без оружия. Лично я в таком случае поступаю так: крупное оружие (автоматы, ручные пулемёты) оставляю на входе, с собой беру кольт.

При этом имейте в виду: хозяин должен видеть, что вы берёте с собой кольт. Не стоит прятать его под одеждой. Конечно, пару раз такой спрятанный кольт спасал мне жизнь, когда начиналась перестрелка. Но однажды я попал в неловкую ситуацию: меня пригласила в гости одна женщина, за которой я долго и безнадёжно ухаживал. Я вошёл в её дом, по привычке оставил кольт… под рубашкой. Можете представить удивление женщины в романтический вечер. Надо ли говорить, что больше мы никогда не встречались.

Напомню, что проверять чужие дома дозиметром – дурной тон. Представьте, что кто-то из ваших гостей начнёт придирчиво прозванивать ваш дом. Хотя, если жилище выглядит очень уж бедно, можете прозвонить. Правда, бедняки, как правило, сами проверяют свой дом в присутствии гостя, показывают, что радиация не зашкаливает.

Вешать на себя всё оружие, какое у вас есть – тоже дурной тон. Люди могут подумать, что у вас нет собственного дома. Кроме того, большое количество оружия затрудняет его применение.

По понятным причинам не рекомендуется угощать гостей – если вы едите радиоактивное мясо, не факт, что его будет есть кто-то ещё. Поэтому в гостях вы можете отказаться от угощения, не объясняя причин.

Когда вы идёте по улице города, держитесь правой стороны улицы. О том, что не надо подходить близко к домам, я уже и не говорю.

У многих возникает вопрос: что делать, если вы видите незнакомого человека? Прежде всего, убедитесь, что перед вами и правда человек: в темноте ночи, например, за человека можно принять что угодно. Я лично при виде человека поступаю так – легонько кланяюсь, при этом держу руку на кольте. Если человек поклонится в ответ – всё в порядке. Этот метод подвёл меня всего один раз – когда на моём пути оказался зверь, слепо копирующий человеческие жесты.

Звери, кстати, это отдельная тема – если решили обзавестись какой-нибудь живностью, не забудьте надеть на неё ошейник: тварь без ошейника могут подстрелить в два счёта, претензии предъявлять будет попросту некому.

Многие люди спрашивают меня: что делать, если ваш деловой партнёр выглядит не как человек? Проще всего сказать – не обращайте внимания на его изъяны. Но этот способ работает не всегда: иногда попадаются отклонения, которые не так-то просто не заметить. Мне довелось подписывать контракт с человеком, у которого было не две ноги, а четыре, что делало его похожим на кентавра. Он то и дело ронял мебель, мне постоянно приходилось её поднимать. Но я делал это с таким видом, будто ничего не происходило. Моя тактика сработала: контракт был подписан.

Отдельно хочу заметить, как себя вести, если у вас у самого какое-то отклонение. Сейчас я говорю не о мелких особенностях (шесть пальцев, третий глаз), а о крупных, таких, на которые невозможно не обратить внимание. Мой совет: попробуйте сами обратить внимание на вашу особенность. Попытайтесь обратить всё в шутку. Например – да, у меня четыре ноги, я похож на кентавра. Или – да, у меня две головы, иногда я люблю поговорить сам с собой. Тем самым вы снимете напряжённость атмосферы.

Как вести беседы на отвлечённые темы.

Сейчас я говорю не о таких темах, как разговоры о погоде (сегодня радиация что-то зашкаливает) или о корме (тараканы подорожали), а действительно отвлечённые. Например, когда кто-то при вас спрашивает: были ли до нас какие-то другие времена. Что ответить? Люди в основном выбирают два варианта:

Говорят, что всё это полная ерунда. Тем самым вы можете обидеть собеседника, который искренне верит в другие времена и Беду.

Говорят, что так оно и есть. Тем самым вы покажете себя невеждой и мракобесом. И правда, как вы можете утверждать, что это правда, если сами в эти времена не жили?

Проще всего сказать: не знаю. Или добавить: да, возможно, что-то такое и было, но не в той мере, как говорят легенды…

2013 г.

Большой Дом

В прошедший четверг в который раз прошло заседание в Большом Доме. Как всегда, закрытое. И как всегда, в прессе об этом не было сказано ни слова, хотя те же последние события в Тихом Омуте освещались очень хорошо.

Мы поговорили о заседаниях Закрытого Дома с известным политологом, П.П. Курицыным-Нептицыным.

– Пётр Петрович, скажите, давно ли проходят заседания в Большом Доме?

– Заседания проходят, сколько я себя помню. Более того, могу сказать, что такие заседания помнили ещё мой отец и дед.

– А как вы относитесь к мнению, что заседающие в Большом Доме оказывают влияние на нашу власть?

– Я скажу большее: заседающие в Большом Доме и есть самая настоящая власть, и никакие президиумы и парламенты им и в подмётки не годятся.

– То есть, официальная власть…

– …не более, чем обманка для обывателей.

– Скажите, а кому-нибудь из посторонних удавалось проникнуть на заседания в Большом Доме?

– Ну, история знает немало таких примеров. Но все эти попытки заканчивались печально: проникнувших изгоняли. Бывали случаи, когда смельчаки просто пропадали бесследно. Вспомните, например, исчезновение князя Мышкина…

– Вы сами присутствовали на закрытых заседаниях?

– Не был удостоен такой чести.

– Расскажите, кто обычно участвует в заседаниях. Состав гостей меняется, или остаётся неизменным год от года?

– Ну… по-всякому. В основном, конечно, фермеры, жёны фермеров, булочник, жена булочника, мясник, сын мясника. Однажды на заседание пришёл старьёвщик, но это скорее исключение, чем правило.

– Вы замечали на заседаниях кого-нибудь из членов правительств мировых держав? Банкиров?

– Ни в коей мере. Повторяю, реальной власти у правительств нет. Это только обманка, фикция.

– Каким образом вы наблюдали за теми, кто посещает Большой Дом?

– Я прятался за сеновалом, следил, кто заходил в дом. Однажды я попытался сам пробраться в дом, но меня, разумеется, не пустили.

– О чём, по-вашему, могут говорить на закрытых заседаниях?

– О наших с вами судьбах. О нас с вами. Мы всё ещё думаем, что живём в безоблачном мире, где каждый сам хозяин своей судьбы. На самом деле, когда вы куда-то переезжаете, или вступаете в брак, или у вас рождаются дети, или кто-то из ваших близких умирает – это проявление воли властей.

– Как? Даже на таком уровне, как рождение или смерть?

– Да, и не только.

– Но зачем им могут быть нужны наши жизни?

– Знаете, трудно судить, особенно если ничего не знаешь про их планы. Однако, пару раз я видел, как из Большого Дома выбрасывали обглоданные кости.

– Трудно поверить….

– Тем не менее, я всё больше склоняюсь к выводу: это так.

– А что же наши власти? Они выполняют волю настоящих хозяев мира?

– Да нет. Всё больше склоняюсь к мысли, что власти сами ни о чём не подозревают. Вообще. Они уверены, что действительно правят нами. Уверены до поры до времени, пока не…

– Хотите сказать, и правительство не может быть уверено в завтрашнем дне?

– Вспомните царя Бориса. Мне кажется, он о чём-то догадывался, о настоящей мировой власти. Вспомните, в последние месяцы жизни он был одержим идеей Исхода…

– …сошёл с ума.

– Все так думают. Но это было единственное здравое решение.

– Увести всех в леса?

– Тем самым спасти всех от мировой власти. И как мы помним, царь Борис исчез через пару месяцев.

– Слишком много знал…

– Вот именно.

– Что же вы пожелаете нашим читателям в связи с этими разоблачениями?

– Прежде всего – живите, как жили. Делайте вид, что вам ничего не известно. Как только власти почувствуют, что вы что-то знаете – вам не жить.

(Беседу провела Рыльцева Хрюнья Борисовна)

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да фигня всё это, вы ещё про зелёных человечков напишите, и про жизнь по ту сторону Плетня…

2013 г.

Реалити-шоу «Властелин мира»

– Кто последний?

Они даже не смотрят на меня. Они, все. Сколько их тут ни есть. Имя им – легион. Здесь, похоже, не принято спрашивать, кто последний. Здесь вообще не принято что-то спрашивать.

Еле нашёл их, еле добрался, сбился с ног разыскивать эту студию. Ещё вопрос, туда я попал или не туда, а то сейчас окажется, принесла меня нелёгкая на какой-нибудь Дом-два, хотя нет, Дом-два в Подмосковье… хотя кто его знает…

Устраиваюсь на краешке стула, с детства у меня эта привычка, сидеть на самом краешке, вроде бы сколько раз с грохотом падал, ничему меня эти грохоты не научили.

Оглядываю своих соперников, чувствую, я им не чета. Все какие-то сильно за, за, кому за сорок, кому за пятьдесят, этому вообще на вид лет девяносто… Ищу среди сидящих Рокфеллеров и Ротшильдов, не нахожу. Да я их и не найду, откуда я знаю, как они выглядят… Ого, даже дамочка есть, ого, даже не одна, на дамочек смотрят с нескрываемым недоумением, а вы-то какого тут делаете…

Пристраиваюсь за благовидным старичком с широченными залысинами, может, он и есть последний, если только сейчас не набежит толпа непонятно кого, а мы за ним занимали…

В который раз спрашиваю себя: какого чёрта я тут делаю.

Старичок оборачивается. Смотрит на меня. приподнимает брови, присматривается, оценивает…

– А что-то вы, молодой человек, на дьявола не похожи.

Мне кажется, я ослышался. Теряюсь. Не знаю, что ответить.

– А что, по-вашему, у меня рога с копытами должны быть? И чёрный дым из ушей?

Старичок посмеивается.

– Вот, молодчина, за словом в карман не лезет…

Как будто падают невидимые границы между нами всеми. Люди стряхивают с себя напускную чопорность. Перекидываются ничего не значащими репликами, холодно, блин, сегодня, а вы как хотели, чай не лето, а вы откуда будете, а из Глухарёвки, деревушка такая есть, вот, решил силы свои попробовать, а-а, большому кораблю большое плавание… только у нас в Глухарёвке по-другому говорят: большому кораблю большая торпеда…

Спрашиваю себя, какого чёрта тут делаю. Думаю, что ещё можно сбежать. Пока не поздно.

– Кастинг продолжается, люди съехались со всех концов света… извините за невольный каламбур. К нам в студию явились и стар, и млад, каждый хочет попробовать свои силы. Давайте же снова перенесёмся в зал, где проходит собеседование, посмотрим на наших участников.

– И что мы видим? Вот заходит очередной претендент, молодой человек, не слишком ли вы молоды?

– Не-а.

– Разрешите узнать, сколько вам лет?

– Десять. В январе одиннадцать будет.

– И вы считаете, что вы и есть тот самый он?

– Я это знаю.

– Ну что же, молодой человек, не берусь с вами спорить… ТАМ виднее… и всё-таки советую вам прийти годиков через десять, не раньше.

– Да чего ради, блин, у вас чего, написано, что в десять лет нельзя?

– Молодой человек… всего хорошего. Желаю вам успеха.

– Будет мне успех… и вы тогда ещё пожалеете, что не взяли.

– Да-а, и вот такое нам приходится выслушивать по десять раз на дню… Похоже, и правда придётся повесить возрастной ценз, восемнадцать плюс. А то к нам скоро грудных детей приносить будут, и поди объясни, почему ты им отказал. Что же, попросим следующего претендента…

– Здравствуйте.

– Д-день добрый… милая барышня. Вы к нам?

– К вам.

– Вы… не ошиблись? Это кастинг…

– Знаю.

– А может, вы шли на кастинг Мисс Земля две тысячи двадцать?

– Ни в коей мере. Я шла к вам.

– М-м-м… милая барышня… а вас не смущает, что вы – барышня?

– А почему это должно меня смущать?

– Ну… вообще-то… он должен быть мужчиной…

– Где написано? Вообще первородный грех лежит на женщине, если уж на то пошло.

– Ну… нигде не написано, но мы рассматриваем только мужчин…

– Чего ради? Мне на вас в суд подавать, или как? Вы дождётесь, что я вас по судам затаскаю за дискриминацию, вам это надо? Европейский суд по правам человека не хотите? У них сейчас с этим строго…

– Вот это я понимаю, вот это защита… да-а, барышня, далеко пойдёте. Что же, берём-берём, такую барышню да не взять…

А мы продолжаем наш кастинг. Поток людей не иссякает, нда-а, вот уж не ожидали, что наше невинное реалити-шоу вызовет такой ажиотаж… От желающих нет отбоя…

– Ну… я ненавижу весь мир… всё это… вокруг…

– А что вы конкретно хотите сделать?

– Взорвать всё это… к чёртовой матери…

– Ну и как вы собираетесь это делать?

– Не знаю я… что-нибудь придумаю…

– Ну если не знаете, то как же…

– Да вы понимаете, взорвать этот мир надо к ядрёной фене! Вы мне откажете, я вас самих на хрен взорву!

– Вот это ненависть… нет, вы нам не подходите, имейте в виду, на одной ненависти вы далеко не уедете…

– Это мы посмотрим ещё, кто на чём уедет…

– Ну-с, рассказывайте, чем нас удивите?

– Я это… в банке в начальницы выбилась…

– И что же?

– Ну, меня один человек на работу взял… он в меня вроде как влюблён был… ухаживал за мной, помогал во всём… а я там хорошую сумму из банка стырила, а сделала так, что на него подумали. Его уволили, штрафанули крепко… а я на его место… в начальницы.

– Похвально, похвально… что же, поздравляю, вы приняты. Прежде чем решите таким же образом помести меня с моего места, предупредите.

– Обязательно!

(смеётся)

– Здравствуйте… молодой человек.

Вот чёрт, а я даже не поздоровался, когда вошёл. Расселся, как у себя дома, кто-то из ведущих делает мне отчаянные знаки, что я сел на чужое место, а для кандидатов вон кресло стоит…

Пересаживаюсь, при этом толкаю стол, сшибаю вазу с цветами. Я в своём репертуаре.

Посади свинью за стол…

– З-здрассте.

– Ну что же… слушаем вас, почему вы считаете, что именно вы достойны самого почётного в мире звания?

– Я это… деньги через интернет собирал в помощь детям… у которых онкология…

– О-о, какой вы молодец… похвально… побольше бы таких героев в наше тёмное время… глядишь, и конец света ещё бы тысячу лет не наступил… Только чего ради вы к нам пришли, непонятно? Это вам на конкурс Мать Тереза две тыщи двадцать, или там Золотое Сердце две тыщи двадцать…

Чувствую, что краснею до кончиков ушей. Кажется, он не должен краснеть. Кажется, я уже опростоволосился в пух и прах…

– Да вы не дослушали… деньги я собрал, только чёрта с два кому-то их перевёл… они у меня сейчас в Швейцарии… я уже подумываю себе там особнячок прикупить…

Смотрят на меня, как на психа. Ведущий, кажется, побледнел, хотя трудно побледнеть под жаром софитов.

– Ну-у… это самое удивительное, что мы слышали… за такое вас как минимум за решётку надобно…

Прошибает пот. Вот, блин… только сейчас понимаю, зачем всё это задумали, вот за этим, чтобы вот так заставить людей проговориться, проболтаться, правду-матку сказать… а там можно и взять человечка тёпленького, сам в своих грехах сознался…

– Мы просто обязаны вас взять, – ведущий расплывается в довольной улыбке, крепко жмёт мне руку, – мои поздравления…

Что-то прорывает внутри, не выдерживаю, спрашиваю то, что хотел спросить давным-давно:

– А мы его… увидим?

– Кого его?

– Ну… его…

Ведущий смотрит на меня. Посмеивается.

– Мил человек, вы что думаете… он по первому вашему зову придёт? Вот так вот, вы его пальчиком поманите, он и явится?

Краснею. Кажется, сейчас под светом софитов моё лицо расплавится.

– Значит… мы его не увидим?

– Ну… я бы так не сказал. И да, и нет…

Не понимаю. Вымученно улыбаюсь. И так ляпнул слишком много лишнего…

А мы продолжаем наш кастинг, кандидаты валят толпами… и что мы видим? Что видим? Он снова приходит сюда, он, которому уже показали на дверь… и что мы видим в его руке? О бо… о, простите, какой ужас…

– Заткнись… и все вы заткнитесь. Если вы меня на шоу не возьмёте, перестреляю вас всех к ядрёной фене, поняли, да?

– Ну, молодой человек, это вы что-то перегнули палку…

– Заткнись, я тебе сказал, быстро меня взял на шоу, или перестреляю всех к ядрёной фене! Считаю до трёх, раз, два…

– …вы приняты.

– То-то же… я сказал вам, ещё пожалеете…

Смотрю на парня, который обещал перестрелять всех. Завидую ему чёрной завистью. Я так не могу. Да я никак не могу. Знали бы они, что никакие аферы я не прокручивал, что всё это блеф, блеф от первого до последнего слова. Какие там аферы, три раза выгоняли из универа, на работе подставили, сволочи, вот уж кого сюда на кастинг надо, так это их…

Только бы не узнал никто…

А ведь узнают… как пить дать, узнают, гады… проверять будут, прощупывать, все данные, будто мы не на шоу устраиваемся, а в разведку… там и узнают, что я ни разу не злодей, и тогда…

А что тогда…

Прикидываю, смогу ли я ворваться в студию с пистолетом наголо.

Не смогу.

Тот ещё из меня… он.

– Итак, первый день нашего реалити-шоу, первый долгожданный день, как долго мы его ждали, как терпеливо отбирали участников, и наконец, он настал! Поприветствуем наших героев, их всего тридцать, тридцать человек со всего земного шара, у нас есть гости из Нью-Йорка и Парижа, Пекина и безвестной тибетской деревушки, из бразильской глубинки и крохотных сибирских станций… Вот они выходят к нам, в студию, поприветствуем их, аплодисменты!

– Итак, сегодня у нас первый день, первый конкурс, первое задание! На мой взгляд, задание очень простое, дорогие участники, будьте добры раздеться.

– Что?

– Да-да, разденьтесь пожалуйста. Донага. Нет-нет, дорогой Майкл, вы не поняли, раздевание не на скорость, нет, нет, не торопитесь! Милые барышни, у вас какие-то затруднения?

– Ну да… знаете… стесняемся как-то…

– Ева, милая Ева, да не вы ли говорили нам про первородный грех? Не хотите примерить на себя костюм своей тёзки-прародительницы?

– Ой… слушайте, правда неловко… всё-таки женщина должна быть загадочная… а не так, чтобы уж совсем…

– Ну что же, если вы так стесняетесь, можете раздеться вон там за ширмой, не возбраняется. Между прочим, ваша соперница Салли уже сдёрнула с себя всё без тени смущения! О, боги, боги, красота спасёт мир… с такой красотой вам надо не губить мир, а спасать его… что же, дорогие наши участники, а теперь непосредственно само задание: давайте-ка посмотрим на родинки на ваших телах, у кого что есть!

– Итак, что мы видим, что мы видим… о-о-о, какая крутая татушка у Франсуа, чесслово, я такую себе хочу! Смотрим дальше… о-о, Тимур, у вас волосатая грудь, богатым будете! Салли, напоминаю, меня интересуют исключительно ваши родимые пятна! Ну а для тех, кто не догадался, сообщаю: я ищу один-единственный знак. Вы все, конечно, помните, дорогие участники: и сделает он так, чтобы всем, богатым и бедным, великим и малым, свободным и рабам, будет наложен знак на руку или на чело их, и не сможет никто ни продавать, ни покупать, если знака не имеет… Не ручаюсь за достоверность, сколько ни перечитывал откровения, наизусть не могу…

– Итак, что же мы видим? У Франсуа на запястье что-то, поразительно напоминающее три шестёрки! У Салли… у Евы… а вот у Сан Чун Хона на затылке тоже виднеется что-то похожее на число зверя! Дорогой Сан, Иоанн Богослов имел в виду чело, вы знаете, где находится чело?

Ведущий смотрит. Проверяет. Люди стыдливо прячутся от объективов. Мне кажется, мир сошёл с ума: у каждого, у каждого где-нибудь да и оказываются эти проклятые три шестёрки. У кого-то на руке или на челе, что такое чело, хоть убей, не знаю, у кого-то на животе, на спине, на ногах, на таких местах, про которые не принято говорить вслух. Но, чёрт возьми, у всех…

Понимаю, что у меня нет шансов. Что я делаю, мать моя женщина, что я делаю… хватаю ручку, дрожащей рукой пририсовываю себе три шестёрки почему-то в подмышечной впадине. Делаю их слегка небрежными, чтобы не сразу поняли, что это рисунок.

– …итак, что же у Ивана, у тёзки нашего любимого Иоанна Богослова? Ого, вот они, три шестёрочки… как нарисованные, чесслово!

Чувствую, что краснею. Не умею я врать, не умею, а без этого дела здесь никак…

– Отлично, все молодцы! Итак, конкурс не прошли только трое, Атуан Лежье из Марселя, Мбумба Марибумбу из Вануату и Дэниэл Вайт из Глазго! Большое спасибо вам троим, что же, жизнь такая штука, кому-то приходится проигрывать…

Проигравшие обречённо смотрят на нас, Дэниэл показывает на меня пальцем, что-то кричит… не сразу понимаю его, плохо знаю английский…

Вот чёрт…

Ах ты, сволочь…

– Это обман, обман! Он подрисовал себе три шестёрки, подрисовал!

Пауза.

Мёртвая тишина.

– А что вам мешало сделать то же самое, дорогой Дэниэл? Что мешало вам, дорогой Мбумба? Лежье? Прежде всего, в нашем деле – хитрость и изворотливость, а тут-то вы и прогадали! Что же, дорогие участники, всем спасибо, идите в душевые, смойте с себя чернила, а то Франсуа вон как размахнулся, на всё плечо себе нарисовал… да-а, Франсуа, в вас погиб великий художник…

– А вы посмелее, молодой человек, посмелее… а то как-то зажато держитесь…

Фельдман улыбается мне. Фельдман большой магнат, я ему не чета, вот он и даёт мне советы с отеческой заботой…

– Ну… иногда надо и поскромнее быть.

– Это верно, а я вам не про скромность говорю, а про зажатость. Это разные вещи. Вам бы на курсы этикета сходить… вы где учились?

Снова краснею.

– Нигде.

Фельдман довольно кивает. Где тебе…

– И как свои шансы оцениваете?

– Да не очень…

– Верно, молодой человек, вы – не он.

– Я… вот что…

Фельдман вопросительно приподнимает брови.

– Я бы вам свои баллы отдал… – шепчу я.

– С чего вдруг?

– Ну… я им всё равно не стану… а так я вам победить помогу… – голос хрипит, меня не слушается, – а я при вас лжепророком буду. Тоже хорошее место…

– Вот ловко придумали… Ну, вы голова, Иван… такая голова, что дальше некуда…

– …итак, дорогие наши телезрители, вот мы снова с вами, приветствуем наших участников! Аплодисменты!

Ну что же, дамы и господа, ответьте на простой вопрос: какая у вас машина:

Франсуа:

– Пежо.

Сан Чун Хон:

– Форд.

Тимур:

– У меня две машины… на каждый день феррари… ну и ещё я купил себе джип гранд чероки, это так, для путешествий…

Салли:

– Ой, у метя матизик розовый, я ещё на фары реснички такие сделала…

– Иван?

Снова чувствую, что краснею. Пока думаю, что соврать, губы уже сами выплёвывают правду:

– Нет… машины.

Думаю, что бы ляпнуть, что одну продал, другую ещё не купил, а ведущий уже идёт к Томасу с Манхэттена, который рассказывает про свой автомобильный парк…

Во, блин…

– Ну что же, дорогие участники, а что бы вы сказали, если бы вам вот так просто подарили порше?

– Вау…

– Круто…

– Гран мерси…

– Сэнк ю вери матч…

Ведущий смотрит на меня, ни с того ни с сего бросаю:

– Так я и поверю, что так просто подарят…

– Совершенно верно, Иван, вы далеко пойдёте! И правда, друзья мои, бесплатный сыр бывает только где? Пра-авильно, в мышеловке! Конечно, мы понимаем, что властелин мира должен ездить на самой лучшей тачке, вы этого достойны. И конечно, мы решили сделать вам шикарные подарки – порше кайен. Можете не сомневаться, по окончанию нашего шоу ваша машина останется вам!

Гром аплодисментов. Крики «ура».

– Но не всё так просто, как кажется, не торопитесь бросаться к дверцам и поворачивать ключ! Разумеется, вы знаете, что у властелина мира много врагов, которые жаждут его смерти. Если уж убивают простых президентов и магнатов, что говорить про вас… но у сильных мира сего есть одно качество, которое помогает выжить. Кто знает, какое?

Смущённо молчим.

– Я имею в виду интуицию. Только интуиция помогала людям власти избежать гибели. Черчилль обедал с приближёнными в поместье, и ни с того ни с сего приказал слугам перенести обед в бомбоубежище. И что вы думали? Не успели гости скрыться в подвале, как налетела немецкая авиация! Гитлер шёл к своему самолёту, внезапно развернулся, пошёл назад… а самолёт взорвался. Таких примеров тысячи…

Итак, дорогие наши участники, мы предлагаем вам проверить свою интуицию: вы видите, что машин намного больше, чем вас. Каждый из вас выбирает авто, какое кому больше нравится, поворачиваете зажигание… в доброй половине машин заложена взрывчатка. Предупреждаю сразу, если вы подорвались, шансов выжить у вас нет!

Вздрагиваем. Кто-то торопливо покидает конкурс. Думаю, а не сделать ли мне тоже самое. Почему-то не делаю. Теперь нас остаётся двадцать или около того.

Франсуа идёт вдоль ряда новеньких авто, зачем-то ведёт над ними ладонью, как над билетами на экзамене. Выбирает тёмно-красную машину, на секунду замирает у дверцы, поворачивает ключ….

…ничего не происходит.

Переводим дух. Франсуа давит на газ, описывает на порше круг, победно сигналит.

Сан Чун Хон идёт вдоль машин, я вижу, как у него дрожат руки, кажется, он вот-вот заплачет. Спохватываюсь, что он идёт с закрытыми глазами, неуклюже натыкается на светло-синее авто, поворачивает ключ…

…ничего не случилось.

Люди идут к машинам. Поворачивают ключи. Перевожу дух, ну конечно, накололи, ну конечно, будет нас тут кто-то подрывать…

Грохот.

Дрогнула земля.

Даже не могу сказать – кто из нас. Столб огненный и столб облачный поднимается к небу.

– Иван? Ну что же вы, Иван?

Иду к машинам. Медленно, как по воздуху. Тем временем в небо вздымается ещё один столб облачный.

Почему-то ищу в толпе Фельдмана. У которого буду лжепророком.

Может быть.

Фельдман садится в чёрный автомобиль.

Ничего не случилось.

Снова дрогнула земля, кто-то подорвался в конце поля…

Иду к бирюзовой машине, не сразу понимаю, что к ней уже идёт Томас, что он подошёл раньше меня. Какие-то доли секунды смотрим друг на друга, чувствую, что должен отойти, но не могу. Томас чуть пожимает плечами, идёт к серебристо-белой машине в отдалении.

Поворачиваю ключ, даже толком не знаю, в какую сторону вертеть…

Что-то щёлкает…

Падает сердце…

…грохот.

Столб огненный и столб облачный, взрывная волна обдаёт меня пылью и жаром.

Даже не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на то, что осталось от Томаса и его серебристо-белого порше.

Сажусь в машину. Просто сажусь. Всё равно за рулём никогда не сидел, могу, конечно, нажать на газ, вырулить куда-нибудь до первого столба…

Не надо.

Чувствую, как меня прошибает холодный пот.

…Государственный переворот в Джиннистане, народ восторженно приветствует нового правителя Хусу…

Кусаю губы. Пропади оно всё пропадом. Хочется запустить чем-нибудь в экран телевизора. Чем-нибудь потяжелее…

…новый премьер-министр Евросоюза Стелла Стеллс…

Сжимаю газету, рву в мелкие клочки, не рвётся, краешек газеты больно царапает руку, ч-чёрт, с-сучка…

Захожу в Интернет, лучше не заходить, и так всё понятно, все мои соперники уже давно получили короны и президентские кресла. Все, до единого. Как это у них получается, чёрт бы их драл… у них…у кого, у них… у всех…

Включаю ноутбук, ещё сам толком не понимаю, что собираюсь делать. Это так всегда, когда не знаешь, что делать – включай ноутбук, а там как ветер ляжет.

ФОТОШОП ОНЛАЙН…

ЗАГРУЗИТЬ ФОТО…

– Итак, Иван, тёзка нашего небезызвестного Иоанна Богослова, я так понимаю, вам не удалось прийти к власти?

– Как не удалось, а что, по-вашему, в газетах третий день мусолят?

Показываю разворот «Комсы», только бы не просёк ведущий, что я его на лазерном принтере…

– Итак, добрый вечер, добрый вечер, дорогие наши телезрители, добрый вечер, дорогие наши кандидаты во властелины мира! Ну-ка, признайтесь честно, вы готовы и дальше побороться за звание самого главного человека в мире?

– Да-а-а!

– Ну что же, дамы и господа… да-а, теперь к вам можно обращаться только дамы и господа, ведь каждый из вас теперь владеет целой страной… А скажите-ка мне, где жил сын князя тьмы до того, как попал на нашу грешную землю?

– …

– Крикну, а в ответ тишина…

– В аду…

– А что же так неуверенно? Конечно, в аду, в самом что ни на есть аду! А скажите-ка, вы помните, как выглядел ад?

– Нуу-у…

– Нет.

– Местами…

(смех)

– А вы должны это помнить, между прочим, должны! Какие-то обрывки снов, воспоминаний… Иногда, бывает, сидите на совещании, рисуете от скуки что-нибудь на листочках, вот как Франсуа сейчас… ой, не краснейте, Франсуа, не краснейте… а получается у вас на бумаге самый что ни на есть пейзаж ада. Нет-нет, на рисунок Франсуа не смотрите, эта обольстительная нимфа не имеет никакого отношения к аду.

Посмеиваемся. Франсуа смущённо комкает рисунок, выжимает из себя улыбку. А ничего, научился парень держать лицо…

– Итак, дорогие наши участники, пройдите, пожалуйста, в комнаты…

Захожу в пустую комнату без окон, чувствую, что на меня вот-вот обрушится какая-нибудь гильотина или что похуже. Ничего не происходит. Оглядываю стол со стопкой бумаги, нашариваю в кармане ручку.

– Итак, дорогие участники…

…голос ведущего в динамиках на потолке…

– …попробуйте изобразить ад, как вы его себе представляете. Я понимаю, что не все кончали художественные академии. Кто последний раз рисовал в четыре годика, может написать про ад, что помнит…

Что помню… ничего не помню. Усаживаюсь за столом, вырисовываю чёрные скалы, озёра с кипящей смолой, пляшущих чертей с рогами и копытами. Тут же спохватываюсь, что ничего подобного в аду явно быть не может. Хотя бы потому что… это слишком просто.

Комкаю листок.

Начинаю рисовать по памяти Сад Земных Наслаждений Босха. Люди, распятые на арфах и лютнях. Чудища с птичьими головами гуляют по широкополой шляпе…

Опять не то.

Какие-то обрывки снов, воспоминаний…

Слова ведущего…

Пробую вспомнить свои детские сны, рисовал же, рисовал какую-то чертовщину, это вот Чёрный Лес, это вот страшная поляна, кто туда шагнёт, тот умрёт… и всякие там тётки-бабки качали головами, хулиган какой, что из него вырастет, вот мы в его годы… ты посмотри, какая Люсечка девочка хорошая, она принцесс рисует, а ты гадости какие-то… Люсечка, ты не бери с него пример, он плохой мальчик…

Плохой мальчик…

Да, плохой.

Теперь всему миру докажу, что я плохой мальчик…

Самозабвенно вырисовываю что-то как в детстве, чудищ со множеством голов, колючие деревья, лошадей с собачьими головами…

Что-то с шорохом просачивается в комнату из-под стены. Оторопело смотрю на сложенный вчетверо листок, подобрать, или сделать вид, что не заметил… а то ведь за нами следят, как пить дать следят…

Ногой пододвигаю листок к себе. Роняю ручку, неловко вышло, уронил вместе с листками. Подбираю всё и вся, тихонько разворачиваю послание.

Не понимаю.

Кто-то шутить изволит…

Равнина, сплошь уставленная кубами, над равниной повисла пятиконечная звезда. Что-то подписано под звездой, узнаю почерк Фельдмана, «трансформатор энергии»

– Время вышло, дорогие участники, время вышло! Что же, нам не терпится взглянуть на ваши шедевры, пр-рошу!

Двери открываются, снова выхожу в зал. Держим наши рисунки, как в детском садике, или в первом классе, а ну-ка, деточки, нарисуйте зайчика, вот он, сидит плюшевый, розовенький… вы на Ваньку не смотрите, он неправильно рисует, он зайца коричневым сделал… А то я не знаю, что зайцы розовые не бывают, а я в деревне был, а деда с охоты зайца принёс, а он был коричневый, как земля, как…

О чём это я…

Мне тогда училка, дура, двойку влепила… ну ничего, я мир завоюю, я ей так влеплю…

– Ну что же, и сразу же некоторые наши участники отправляются с шоу домой. Разве вам не говорили, что подсматривать друг у друга нехорошо?

Ёкает сердце. Чёрт… кто-то подставил меня, и подставил очень крепко…

Охранники выводят прыщавого немца Гюнтера, выводят моего земляка, Антоху, мы с ним почти не общались, да с ним говорить невозможно, у него семь бед – один ответ, взорвать всё к чёртовой матери…

– …да я те башку оторву на хрен, да ты кто такой, чтобы на меня наезжать, да я…

– Антон, мы уже говорили вам, что одной злобой вы ничего не добьётесь? Ну вот, подумайте об этом хорошенько… Ну что же, начнём, что у вас, Иван?

Показываю свой (не свой) рисунок. Холодеет спина.

– Это у вас что… гробы?

– Н-нет.

– А что же?

– А… я откуда знаю. Помню, в аду есть такие штуки…

– Ну, хотя бы для чего они, можете сказать?

– Не знаю… с энергией что-то связано… а это вот трансформатор энергии…

– Иван, можно нескромный вопрос?

Пожимаю плечами. Так и хочется сказать – нельзя.

– А почему у вас листок вчетверо сложён был?

Потому что мне его кто-то под дверь подсунул, что непонятно-то…

Нет, этого я вслух не говорю. Гос-ди, что я вообще говорю вслух, ляпая что попало, уже терять нечего.

– Так ад, он же четырёхмерный, вот так под углами изогнутый… ну, это на двумерном рисунке не изобразить, это только рисунок изгибать надо…

– Самое интересное решение из всех, какие я видел! Слушайте, а вы гений, Иван, я сколько ни думал, как отобразить четырёхмерность ада, не додумался… а вы вон как…

Встречаюсь глазами с Фельдманом. Многозначительно переглядываемся. Я чуть заметно киваю.

Ведущий отсеивает проигравших, которые нарисовали кипящие котлы и пляшущих чертей. Официанты разносят бокалы с вином. Беру бокал, Фельдман выбивает его у меня из рук. Кандидаты оторопело смотрят на нас, Франсуа пьёт вино, приговаривает: ваше здоровье.

Пауза.

Франсуа падает навзничь с посиневшим лицом.

Полчаса до конца света.

Сижу в комнате.

Даже странно, что я остался в гостинице, когда все мои соперники разъехались по белу свету. Ведущий в динамиках торжественно объявляет:

– Итак, дамы и господа, осталось полчаса до конца света! Почему? – спросите вы. Охотно отвечу: потому что так называется наш следующий конкурс – конец света за полчаса! Нашим участникам даётся ровно полчаса на то, чтобы поставить землю на грань конца света.

Итак, что же мы видим? Фридман выбрал самый оригинальный и неожиданный метод: сейчас он сидит в одной из обсерваторий и смотрит на астероид «Апокриф», который в этот день проходит мимо Земли. Похоже, Фридман собирается ни много ни мало притянуть к Земле астероид. Что же, пожелаем ему удачи в этом нелёгком деле.

А вот с Махмудом из Туркменистана мы можем попрощаться. Отчаянный парень, попытался протиснуться на командный пункт, с которого запускают баллистические ракеты. Что же, парень возомнил себя всемогущим, но практика показала обратное…

Чувствую себя беспомощным. Хочется биться головой об стол. У других деньги, у других связи, другие что-то придумывают, ставят мир под удар, а я…

В отчаянии выстукиваю какую-то прокламацию от имени директора Пентагона, вот, блин, даже не знаю, кто там сейчас в директорах… приказ номер такой-то от числа такого-то, я, Имярек, приказываю начать ядерную атаку Пекина…

…и всё такое.

Не умею я деловые письма составлять… мы универов не кончали…

И по английскому у меня выше минус единицы никогда не было, так что если пошлю это письмишко на какую-нибудь военную базу, так сразу раскусят, что Пентагоном здесь и не пахло, и даже не воняло.

Смотрю на время…

– Ближний Восток кипит, нда-а, Хуса хорошо постарался, целую революцию в Джиннистане устроил… только, дорогой Хуса, ты сделал конец света в отдельно взятой стране, а мы имели в виду весь мир!

Кусаю губы. Вот, блин, в минуты отчаяния сколько мечтал, вот устрою конец света, вот попляшете все у меня, вы, все, которые деловые, счастливые, успешные, у которых всё есть, которые всё себе забрали… а как дело до конца света доходит, тут-то тык-мык, а что делать, не знаешь…

– …вы не поверите, но астероид Апокриф действительно приближается к Земле…

Вот, блин…

Смотрю на письмо…

Шальная догадка оживает в голове…

Выискиваю в Сети адрес какого-то китайского апельсина-мандарина, высылаю письмо ему.

…прошибает холодный пот.

– Ну что же, дорогие участники, подводим итоги! На первом месте на этот раз у нас оказался Фельдман, его астероид упал-таки на севере Африки, унёс тысячи жизней! Скажите пожалуйста, дорогой Фельдман, как это у вас получилось?

– А вы как хотели? Или вы забыли, кто я?

– Ах да, конечно… на втором месте Хуса Мусаинов, ему всё-таки удалось поднять на уши весь Ближний Восток…

Молчу. Кусаю губы. Ещё жду какой-то подмоги от Фельдмана, понимаю, подмоги не будет.

– К сожалению, мы вынуждены проститься с Иваном, что ж вы так, ничего не придумали… растерялись?

– Ну да… немного…

– Что же, Иван, вы просто молодчина, а проигрывать тоже надо уметь… Может, мы ошиблись, может, вы и есть тот самый ОН… а мы не заметили. Если станете властелином мира, не забудьте про нас, ладно?

Бормочу какие-то любезности. Радио объявляет:

– …в семнадцать тридцать по местному времени Пекин нанёс ракетно-бомбовые удары по крупнейшим городам Соединённых Штатов, а также по стратегическим объектам…

Мир замирает.

– …по заявлению китайских властей им удалось перехватить сообщение, в котором Пентагон приказывал начать бомбардировку Китая. Пентагон категорически отрицает подобное заявление…

Киваю. Показываю ведущему письмо, которое я накропал.

– Это самое гениальное из того, что я видел…

Киваю.

– Что я во время не уложился, это ничего?

Выхожу на улицу. В последнее время выходить стало как-то боязно, вообще всё стало как-то боязно. Начал бояться людей. Начал бояться самого себя. Может, так и надо. В конце концов, сам этого хотел, всю жизнь к этому рвался, ещё когда всякие там коли-васи-пети заявляли, что будут бизнесменами, топ-менеджерами, директорами, я тогда уже знал, что буду тем, про которого не говорят вслух…

Выхожу на улицу. Прохожие отводят глаза, похоже, чувствуют, кто я…

Здоровенный джип вылетает из-за поворота, уворачиваюсь вправо, и джип вправо, я влево и джип влево, блин-блин-блин-блин, куд-да прёшь…

Ёкает сердце.

Слишком поздно понимаю, куда он прёт… на меня…

Слишком поздно понимаю, что это не случайно…

Джип взмывает в воздух. Вот так, ни с того ни с сего, резко взлетает куда-то на высоту третьего этажа, с грохотом обрушивается на асфальт. Ещё. Ещё…

Вспышки пламени…

Оборачиваюсь. Фельдман стоит за моей спиной, глаза светятся, из ноздрей вытекают струйки крови. Джип напоследок брякается о землю, взрывается.

Оторопело смотрю на Фельмана.

– С-спасибо.

– Не за что… не во что. Спасибо потом скажете, когда мне голоса свои отдадите.

Отступаю от него. Почему так сжимается сердце…

Родился на острове Корсика в чёрт знает каком году.

На острове Корсика… знать бы ещё, как выглядит этот остров. Меня спросят не даты и названия, а конкретные факты…

Родился в многодетной семье…в бедности… с детства проявил недюжинные способности к наукам… уехал в Париж…

Тьфу ты, чёрт…

Пошёл войной на Египет…

Нет, это потом было, а как-то же он к власти пришёл… как… подавлял какие-то восстания во Франции, когда там, в толпе, какая-то жирнющая тётка кудахтала: ах, нам жрать нечего, мы голодаем… и он к ней подскочил, сам худющий, как жердь, крикнул: а ну-ка, кто из нас голодает… или что-то в этом роде…

Не помню.

Ничего не помню.

В Египте заставлял своих солдат стрелять по Большому Сфинксу. Пошёл на Россию… Недаром помнит вся Россия… про день Бородина. Скажи-ка дядя, ведь недаром… с утра ты дышишь перегаром. Скажи-ка, дядя, ведь недаром… в кустах ты прячешься с радаром…

Не то. Сжёг Москву… или это Кутузов сжёг Москву… приехал Кутузов бить французов… потом в Москве стало нечего жрать, солдаты замерзали… Как там у Кашина… сломленный в борьбе стою среди руин… и всё это тебе… май Жозефин…

Что ещё… битва на картофельных полях… сто дней… Ватерлоо… Как пишут в сочинениях нерадивые школяры Наполеон умер на Святой Елене… говорят, обои там содержали ртуть… в его комнате… говорят… говорят, что кур доят.

Тьфу.

Учил-учил, и всё псу под хвост. Это как в ночь перед экзаменом: сколько ни запихивай в себя знания, они всё равно у тебя из башки вывалятся, как из худого корыта.

Оставалось только вчера ночью высунуться из окна с учебником истории с криком халя-я-я-ява-а-а-апри-и-иди-и-и-и!

И сунуть пятак под пятку.

Это всё Фельдман. Подкрался вчера вечером, под страшным секретом шепнул подучить биографию какого-нибудь тирана.

– Ну я помню что-то… из школы…

– Про школу забудь даже, парень… никому тут твои даты не нужны, в сто пятьсот тыща двести девяносто трёхтысячном году… ты посмотри факты, которые никто не знает… ну, или почти никто. Первая любовь, последняя любовь, детские страхи… юношеские мечты… чем болел… когда первый раз, где и с кем… расстановка мебели в личных покоях… цвет ночного горшка… ну, ты меня понял.

– Понял. С-спасибо.

– Не во что.

Ухожу в свой номер, вот, блин, не было печали…

– Стой… про кого читать будешь, про Гитлера?

– А вы как догадались?

– Да что догадываться… там завтра этих гитлеров будет… как звёзд на небе. Ты давай, кого-нибудь малоизвестного бери… Савонарола… царь Ирод… Дракула…

– Так Дракула, это вроде бы персонаж…

– Двойка тебе с минусом по истории. Персонаж… реальный человек, между прочим. Ну, всё, иди, учи…

Иди, учи…

Легко сказать…

Терпеливо читал про эту Дракулу, ничего не запомнил. Иду на шоу, лихорадочно припоминаю биографию Наполеона, что-то лучше, чем ничего…

В первый раз замечаю, как нас мало осталось. Раз, два, три, четыре… пять. Я иду искать. Кто не спрятался…

– Добрый день, добрый день, дорогие наши участники!

Вот, блин, как он меня достал, этот ведущий…

– Итак, у нас осталось всего пятеро кандидатов во властелины мира! Пять человек, пять отчаянных надежд, пять концов света!

Кусаю губы.

– Ну что же, дорогие наши участники, скажите-ка, сколько раз князь тьмы рождался на Земле?

Ведущий смотрит на меня. Отвечаю как всегда наобум:

– Раз несколько.

– Совершенно верно, князь тьмы делал множество попыток стать властелином мира. Ну и как вы думаете, кем был князь тьмы в предыдущих своих воплощениях?

– Ну… тираном каким-нибудь…

– Совершенно верно, тираном! А можете сказать, каким именно тираном вы были?

– Ой, я, наверное, Клеопатрой была, – шепчет Салли.

– Правда? А почему вы так считаете?

– Ой, ну… не знаю.

– Ну что же, дорогие наши властелины мира, сегодня вам предоставляется уникальный шанс узнать, кем вы были в прошлой жизни. Усаживайтесь, прошу вас…

Располагаемся за круглым столом, в центре которого светится тусклый шар. Такие шары продаются в магазинчишках всё для интерьера, и всё такое. Смотрим на шар, по которому бегают огоньки. Пересмеиваемся. Как-то не очень-то я верю в гипноз, да и никто не верит…

Теперь понимаю, почему Фельдман велел учить историю. Вот сейчас посидим перед шаром, вот спросят нас, что, да как, да что видели. И давай, ври напропалую, видел какой-то остров, я там в детстве жил, нас много детей было, жрать всё время хотелось… потом в большой город поехал учиться… самому жрать нечего, ещё мамке надо было денег отсылать, у неё там голодных ртов до хрена и больше…

Потом… на войне на какой-то был… восстания какие-то подавлял… се же не манж же па сис жур… гран мерси… Помню, в Египте был, мы ещё по Сфинксу стреляли… мало ли, что нельзя, а мы стреляли…

И так далее в том же духе. А потом ведущий всё это послушает, объявит торжественно: вы – Наполеон.

Аплодисменты. Вы переходите в следующий тур…

Чувствую, что шар затягивает меня. Засасывает всё сильнее, цепляет моё сознание, не оторваться, не отвертеться. Похоже, и правда гипноз, мерзёхонькое такое чувство, как будто кто-то тащит тебя назад, назад, и вниз, хватаешься за ручки кресла, чтобы не упасть…

Вижу… детство своё вижу в семье небедной, куча игрушек, кровати с пологами… столовое серебро… богатый дом тяготит меня, ищу уединения, с восторгом слушаю истории про жития святых… думаю про себя: вот это жизнь, мечтаю, что когда-то про меня тоже напишут…

Слышу в памяти окрики отца, мы с матерью столько для тебя сделали, а ты в монахи попёрся, не ценишь… папенька, это мой выбор…

Мрачные стены монастыря, душок скромной монастырской кухни… монах терпеливо показывает мне буквы: альфа, бета, гамма… патер ностер, кви ис ин целис…

Ползаю на коленях перед алтарём, прошу Господа простить мне первородный грех… Падаю на кухне в голодный обморок, кто-то из монахов растирает мне виски ладонями…

Упорным трудом выбиваюсь в настоятели доминиканцев, Псов Божьих, хлещу себя плетью за грехи свои… хожу босой по острым камням, ем какую-то тошнотворную травяную похлёбку…

Память уносит меня всё дальше. Продаю в монастыре всех мулов, нечего, братья, роскошествовать, передвигайтесь на своих двоих.

В памяти оживает маленькая девочка, вот, блин, откуда тут девочка… Белла… Изабелла… Именем Божьим истребляю евреев, бусурман, еретиков…

…прихожу в себя на полу в студии, кровь, откуда кровь, а, да, это у меня из носа кровь… пробую встать, не могу, чувствую, что моё тело меня не слушается. Ведущий отвешивает мне ещё одну затрещину, рывком поднимает с пола.

– Я уж думал, вы и не очнётесь… ну что? Видели?

С трудом выжимаю из себя:

– Видел.

Стараюсь не вспоминать, что видел. Всё равно я этого не скажу. Если сознаюсь кому, что в прошлой жизни был монахом, не видать мне титула Властелина Мира, как своих ушей. Сейчас, главное, придумать что-нибудь… ну про того же Наполеона… где родился, где учился, где влюбился, где женился… доктор, я Наполеон… ну, у нас таких много. Да, но они все люди, а я – тортик…

– Что же, посмотрим, что вы увидели… уважаемый оператор, прошу вас, запись на экран!

Вот чёрт… холодеет в груди, вот суки, догадались записать на видео… Стоп, как записать на видео? Это они память нашу записывали на видео? Прошлые наши жизни?

Все смотрят, как я напяливаю власяницу, как хлещу себя плетью, как мы молимся в тёмных кельях… как едим скромную монастырскую трапезу, и я во главе стола объявляю – хлеб нам насущный дай нам…

Температура в груди падает до абсолютного нуля. А ведь они со мной что угодно могут сделать, эти… да запросто. Одно дело, если припёрся на шоу какой-нибудь человечишко, объявил себя наместником дьявола, а сам все прошлые жизни коров пас да просиживал задницу в офисах… Выгонят его с проекта, и дело с концом. А вот если монахом был, это всё… меня самого сейчас на костре спалят…

– Ну что же, мои поздравления! Андрэ, Уильям, большое спасибо, с вами придётся расстаться. Что же, может, в следующей жизни вы и станете властелинами мира… То есть, что я говорю, после нас мира уже не будет. А Марк Фельдман, Иван Горенко и Салли Хэлли переходят в следующий тур! Ура!

Аплодисменты. Ничего не понимаю. Как они могли не заметить…

– Нда-а, Иван, не ожидал, что вы окажетесь личностью такого масштаба…

Еле удерживаюсь, чтобы не спросить: какого. Фельдман легонько хлопает меня по плечу, говорит нараспев:

– Он был жесток, как повелитель ада, великий инквизитор Торквемада…

– Ну что, дорогие наши участники, признайтесь честно: устали?

Отвечаю один за всех троих:

– Есть немножко.

– Ну что же, в таком случае предлагаем вам немного отдохнуть. Вы не поверите, но в нашем сегодняшнем конкурсе вам не придётся ничего делать. Совсем ничего. Вы скажете, так не бывает? У нас бывает всё. Сегодня независимый эксперт определит, кто из вас достоин носить звание властелина мира и палача мира.

Киваем. Краешком сознания думаю, что это не очень-то и справедливо.

– Вы думаете, это несправедливо? Кто он такой, чтобы что-то решать? Ну а скажите, пожалуйста, кто лучше всех знает, кому быть наместником дьявола на земле?

Мёртвая тишина, чей-то робкий шепоток: сам…

– Ну а что так неуверенно-то?

– Сам.

– Всё верно. И сегодня он сам определит, кто из вас лучше подходит на почётную должность…

Ёкает сердце. Пытаюсь представить себе, как это будет – не могу. Видятся какие-то магические шары и яблочки по блюдечку.

Рассаживаемся в комнате. Обстановка непринуждённая, по крайней мере, так хочется думать. Нам даже разливают чай, так и кажется, собрались в какой-то клуб по интересам. Салли посмеивается, рассказывает всем и каждому, как она очарует дьявола. Чувствую себя не в своей тарелке, да я здесь давно чувствую себя не в своей тарелке, а сегодня особенно.

Ждём.

Ничего не происходит. Официант терпеливо разливает по чашкам чай, вежливо кланяется. Спрашивает, не нужно ли ещё чего. Смотрим на дверь, из которой предположительно должен появиться он – никто не появляется.

Никто…

Салли визжит. Громко, пронзительно, жалобно. Закрыв лицо руками, выбегает из комнаты. Понимающе киваю, у всех у нас сдали нервы. Самому хочется закричать и выбежать вон…

Чашка со звоном падает из рук Фельдмана. Это что-то новенькое. Фельдман кашляет, будто давится собственным голосом.

Бывает.

Официант подходит ко мне, жестами показываю, что мне как-то чаю не хочется. Он пожимает плечами, нет так нет, показывает на свой поднос, мол, а вот у нас ещё тарталеточки, эклерчики на любой вкус…

Встречаюсь с ним глазами.

Встречаюсь с ним…

Встреча…

Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Что-то подсказывает мне: если закричу, это всё, это пиши пропало. Что-то… может, он и подсказывает. Не знаю.

Не боюсь… я его не боюсь… я не должен его бояться. Я должен посмотреть ему в глаза, я должен выдержать этот взгляд…

Должен…

Поднимаюсь, резко смотрю ему в лицо.

Рушится мир.

Прихожу в себя в кресле. Он снял перчатки, теперь похлопывает меня по щекам мохнатыми лапками. Заглядывает в лицо жёлтыми глазами.

– Лушшш? – шипит он.

– Лучше, – догадываюсь я. Кажется, ему нелегко говорить по-русски, ему с его звериной мордой и кабаньими клыками.

И всё-таки как приятно первый раз за столько месяцев слышать русскую речь…

– Ага… лучше.

Протягивает мне чашку с чаем.

– Пе-её-её…

Пью. Действительно становится лучше. Уже не боюсь смотреть в его глаза. Не страшно. Только больно, когда он заглядывает во все закоулки моей души.

Фельдман сидит поодаль. Хочу спросить, где Салли. Не спрашиваю. Жду ведущего с его итак-дорогие-участники – ведущего нет.

Он ещё раз похлопывает меня по щеке, выходит из комнаты.

– А что… мы двое остались?

– Ну да… то есть… что я говорю, двое… – Фельдман многозначительно смотрит на меня. Я так же многозначительно киваю.

– Это дело надо отметить.

– Какое дело?

– Ну… вашу победу… мистер Фельдман. И обговорить кой-какие детали, я же всё-таки у вас лжепророком буду…

Фельдман идёт в номера, я плетусь за ним. Всё ещё дрожат и подкашиваются ноги. Всё ещё сухо во рту: что пил, что не пил. Проходим мимо служебных помещений, вижу два тела, лежащие на столе. Вижу светлые волосы Салли, а кто же второй… вот, блин, я его не сразу узнал, он сам на себя не похож, когда не улыбается до ушей, не трещит – итак, дорогие наши участники…

Поднимаемся в номер, я разливаю по бокалам винишко, прикупил какой-то бутылёк, Молоко Любимой Женщины… попробуем…

Фельдман поднимает бокал.

– И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? Кто может сразиться с ним?

Продолжаю ему в тон:

– И даны ему были уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему была власть действовать сорок два месяца.

Чокаемся.

Пьём.

– И дано ему было вести войну со святыми, и победить их…

– И поклонялся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни…

Фельдман хрипит, давится вином, сползает под стол…

– Отравил… отравил… скотина… ты…

Фельдман вспыхивает пламенем, извивается, как сломанный трансформер, беспомощно барахтается на полу…

…смотрю на горстку пепла, на всё, что осталось от Фельдмана. Снова закрываю бутылёк, ставлю в буфет, там же, где стоит фляга со святой водой, позавчера освятил в местной церквушке. Смотрю на горсточку пепла, вроде бы надо убрать, и вроде бы боязно прикасаться.

Значит, это не легенда…

Значит, Фельдман и правда… он…

Вытягиваюсь на постели. Нет, надо убрать пепел, так и кажется: сейчас набросился на меня и задушит…

И надо бы подготовить себя к роли.

К роли Властелина мира.

Вот сколько говорил, что бесит меня этот ведущий, а без него как-то совсем не по себе. И без зрителей… и без всех, без всех…

Смотрю на понатыканные везде видеокамеры. Думаю, есть ли ещё кто-нибудь там, по ту сторону экранов. А то, может, уже и нет…

…после того, что мы сделали с миром…

Студия напоминает город после войны, опустошённая, разгромленная. Поднимаю упавшие стулья, поправляю аляповатые декорации.

Он появляется, как из ниоткуда. А может и правда – из ниоткуда. Кладёт мохнатые лапки мне на плечи.

– З-здрассте, – выжимаю из себя.

Он легонько кланяется. А да, ему же тяжело говорить по-человечески.

И дано ему было вести войну со святыми, и победить их…

Он жестом приказывает мне идти за ним. Иду. За ним. Почему так дрожат коленки, почему так сухо во рту, почему так бахает сердце. По кочану. Главное, не показать, что мне страшно, он не любит таких, которым страшно.

Не показать… можно подумать, он не чувствует… не видит…

Мы выходим из студии в холодок зимы. Как тут всё изменилось за три месяца… кажется, прошло три вечности и ещё сто миллиардов лет. Он подводит меня к лимузину, которому мой порше и в подмётки не годится. Растерянно смотрю на золотые фигурки семерых ангелов на капоте, вот они, трубят в свои трубы… первый ангел вострубил, и сделалась тьма… как там… не помню… ничего не помню.

Возле самой машины скольжу, падаю в снег, бормочу слова, которые нельзя говорить вслух. Ну, опять я в своём репертуаре, в машину сесть и то нормально не мог… он ловко подхватывает меня, усаживает на бархатные сиденья, бли-ин, я же задницей в грязь приложился, вот сейчас кресла и изгваздаю…

Машина несётся по городу, который кажется мёртвым, четыре всадника бесшумно сопровождают нас. Вот это я помню, конь чёрен, конь бел, конь рыж и конь блед… а вот кто есть кто, не помню… смерть, чума, голод… и война…

Он недоверчиво смотрит на кольт у меня на поясе. Пожимаю плечами: а вы как хотели, властелину мира без кольта никуда…

Чувствую запоздалую эйфорию, вот, блин, уже и торжествовать сил не осталось… слишком долго шёл ко всему этому, теперь я покажу им всем, им, всем, которые да-что-из-тебя-вырастет, которые вы-отчислены, которые я-чего-дура-с-таким-встречаться, которые мы-вам-позвоним, которые слышь-пацан-бабки-есть, которые… которые… которые…

Когда я ещё представлял себе это… в детских мечтах, что вот я, всемогущий, всесильный, всевластный, стою над миром. И эти все, какие все, да все, стоят передо мной на коленях, просят прощения, а я их не прощу, а я их…

Переглядываемся с ним. Многозначительно. Уже не отворачиваюсь от его жёлтых глаз.

Останавливаемся где-то на холме, отсюда виден весь город, да что весь город – весь мир. Выходим из машины, снова чуть не падаю, да что с землёй сегодня, пляшет и пляшет под ногами. Видно, чует, что настали её последние дни.

Он делает мне лёгкий знак, который я не сразу понимаю. Ах, да. Теперь я должен поклониться ему, а он подарит мне весь мир.

Выхватываю кольт…

В какие-то доли секунды он ещё пытается увернуться. Недостаточно быстро. Он ещё умоляюще смотрит на меня, он ещё показывает мне на мир у моих ног, идиот, всё это будет твоим…

Серебряная пуля разбивает его, как стекляшку, со звоном вдребезги.

Перевожу дух.

Вытаскиваю телефон, набираю номер, очень простой, одиннадцать нулей, но почему у меня так дрожат руки, почему-почему-почему…

Длинные гудки…

– Алло.

Вот так, просто, как будто говорю с кем-то из знакомых…

– Задание… выполнено. Я его… ликвидировал. И этого… и… наёмника…

Чёрт, опять я путаю слова…

– …и наместника его.

– Очень хорошо. Большое спасибо.

Хочу сказать: рад стараться. Не успеваю. Связь обрывается, да и то сказать, Туда сигналы редко доходят…

Много ещё нужно сделать. Перво-наперво убедиться, что жуткие радиосводки про войну Китая и Америки – не более чем утка, которую я сам же и приготовил. Запёк, так сказать, в духовке и подал к столу. И про метеорит над Африкой тоже. И много ещё чего…

Спускаюсь с холма, не удерживаюсь, с-сучий лёд, с-сучья зима, брякаюсь копчиком, скольжу в долину, бобслеист хренов… я в своём репертуаре.

Мне кажется, кто-то там, наверху, смеётся надо мной…

2013 г.

Он любил лето

Подъехали к неказистому домику на окраине, который стоит и думает: упасть ему сейчас, или ещё постоять. Нет, ты уж не падай, когда мы в тебя войдём. Как это, избушка-избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом, мне в тебя лезти, хлеба ести…

Точно, ведёт он меня туда, через лужи, через какие-то провалы и буераки, если где и находится вход в ад, так это тут, на окраине. А ведь так и кокнет он меня тут, за хорошим делом в такую глухомань не везут…

Иду за Ганькиным, припоминаю, что ещё за сегодня надо сделать, всё за сегодня надо сделать, как всегда ничего не успеваю, чего вообще за ним попёрся…

– Вот здесь он жил, – говорит Ганькин.

– Кто?

– А чёрт его знает… Я даже имени его не знаю. И никто не знает.

Хочу спросить, а было ли у него вообще имя. У кого, у него. Не знаю.

– Дом его… бабка у него тут жила какая-то, потом бабка умерла, он сюда из города переехал.

Киваю. Очень рад за него. Только мне-то что до него. Мне сейчас на совете директоров надо быть, а я тут с вами. С кем, с вами. Не знаю.

Заходим в дом, внутри кажется холоднее, чем снаружи, чувствуется, что здесь никто не живёт и не жил. Из разбитого окна сочится ветер, тощая кошчонка разгуливает по подоконнику.

Ладно, Ганькин не подведёт, зря, что ли, детектив номер один… зря я ему, что ли, бешеные бабки заплатил, пусть только попробует не отработать. Нет, у Ганькина голова куда надо пришита, зря он, что ли, мою с любовником выследил, не отвертелась, курва…

Ладно, не о том речь.

А о чём…

Ну да.

– Вот картины его, посмотрите, – продолжает Ганькин. Отдёргивает занавеску, показывает полотна, залитые солнцем луга, игру светотени в лесу, раскалённые от зноя пляжи…

Вспоминаю, что зима не кончается уже пятый месяц, зябко поёживаюсь.

– Красиво… на аукционе за такое я бы не пожалел, раскошелился…

Ганькин не унимается, перебирает картины, вот, вы посмотрите, сплошь лето, лето, лето…

Сжимаю зубы. Мог бы и не напоминать про лето. Лето, которого нет. И как будто не будет. Если в мае лежит снег и потрескивает морозец, это что-то новенькое.

– Очень он лето любил, понимаете? Когда зима наступала, болел даже. Нет, не простужался, просто… потому что лета больше не было. Всё время лето рисовал. На полотнах.

Снова стискиваю зубы. Мне-то что до него. До них до всех. Я Ганькину не за картины бешеные бабки платил, и он это не хуже меня знает. Я ему платил, чтобы он лето искал. Уж Ганькин-то найдёт. Всё найдёт. Атлантиду – пожалуйста. Град Китеж – без проблем. Вчерашний день – так это вообще его конёк. И ветра в поле найдёт, и иголку в стоге сена. И приключения на свою голову. Но это уже его дело, не моё.

И вообще мне на встречу пора, и ещё в десять мест, как я выберусь через пробки, чёрт пойми. А тут он… с картинами со своими.

– Он в феврале умер, – говорит Ганькин.

– Очень сочувствую. Ты мне вот что скажи, мил человек, я тебя что просил, лето найти, а не этого… как его… с картинками его.

– Да как вы не понимаете, он лето любил!

– Очень рад за него.

– Да вы не понимаете… он любил лето. Он один любил лето. По-настоящему. И лето его любило. А теперь его нет.

Молчим. Начинаю понимать.

– Сколько я вам должен?

Ганькин называет сумму. Нехило.

Выходим из дома в мокрый мерзкий снежишко, кошчонка увязывается за нами. Забивается в ледяную машину, промёрзла, бедная…

Снег бьётся головой в стёкла. Припоминаю что-то, те бесконечно далёкие времена, когда я любил лето. Было такое. Стихи какие-то писал…

Открываю блокнот, выискиваю чистую страницу среди записей о срочных встречах и неотложных делах.

За деревней ранним вечером

Розовеет дальний плёс,

Стрекотанием кузнечики

Заглушают стук колёс

От костров иголки острые

Ветер на рубины рвёт

А один костёр на острове

Как по воздуху плывёт

Может, получится…

2013 г.

Сегодня и завтра

Сегодня он придёт.

Я всегда чувствую, когда он должен прийти. Хотя он никогда ничем не выдаёт себя. он умеет прятаться, за годы и годы он хорошо научился прятаться, таиться по подворотням, по подземельям, по местам и местечкам, куда не ступала нога человека.

Он будет один. Я знаю, он будет один. Он всегда один. Я не знаю, как он выглядит, я никогда толком не видел его лица. И даже те плакаты на стенах, где за его голову обещают миллионы и миллиарды – не более чем подделка, и фотография там не его, какой-то фоторобот, составленный незнамо из чего.

Я знаю одно.

Он придёт убить меня.

Он давно намеревается убить меня. Его не остановят замки и двери, он просочится сквозь невидимые щели, может быть даже сквозь стены. Он будет вооружён, ещё не знаю, чем, но он будет вооружён, он придёт убивать.

Гадаю, откуда он появится. Закрываюсь в дальнем отсеке «Моисея», проверяю все засовы, все входы и выходы, просматриваю отсек, не прячется ли он уже где-нибудь здесь.

Вроде нет.

Кажется, его нет вовсе.

А он есть.

И он придёт. Явится, когда я буду ждать его меньше всего, явится, чтобы всадить пулю мне в лоб. Террорист номер один, безжалостный убийца.

Плывёт «Моисей» в темноте вечной ночи, в пустоте космоса. Плывёт – из ниоткуда в никуда.

Несёт нас двоих, меня и его, который прячется, чтобы убить меня.

Проверяю замки и двери, зорко вглядываюсь в темноту ночи, боязно, как в детстве, когда умолял не гасить на ночь свет, а свет-таки гасили (такой мальчик большой, и боится), и подступали ночные мороки.

Он придёт сегодня.

Чтобы убить меня.

Сегодня я убью его.

Подбираюсь к дальнему отсеку, прощупываю замки, двери, прикидываю, как можно пробраться к нему. Я проберусь, я это знаю.

Я убью его.

Он ещё не знает, что я убью его. Он ещё сидит в своём отсеке класса люкс, в условиях искусственной гравитации, пьёт дорогие вина, прислушивается к шуму двигателей. Будто чувствует что-то. Чувствуй, чувствуй, бойся, бойся, недолго тебе осталось.

Убью его. Отомщу за всех. За мать, умершую от голода там, в катакомбах. За парней, которые рвались к «Моисею», и которых жгли напалмом. За Джану, она так и не добралась до «Моисея», за всех тех, кто остался на погибающей земле, когда солнце разгоралось ярче и ярче.

Он ответит за всё. За то, что построил «Моисея» для себя одного, ну не для себя, для своих приближённых, гламурных барынек с их собачонками, крутых качков, любимых детишек. Построил… легко сказать, построил, не своими руками он строил «Моисея», и где теперь те, кто закручивал гайки и собирал отсеки?

Там же.

На земле.

На том, что от неё осталось.

За всё ответит. И, кстати, за гламурных барынек с их собачонками, они так и не поднялись на борт «Моисея». Всё случилось слишком быстро, он бежал на «Моисей» один.

Я убью его.

Ответит за всё.

Сегодня.

Здесь.

Сейчас.

Отмыкаю дверь потайным ключом, открывается удивительно легко, просачиваюсь в дальний отсек, щёлкаю замком…

Вхожу…

…никого нет.

Сажусь в просторное кресло, становлюсь им.

Сегодня я буду им. Тем, кто сидит в отсеке и ждёт его, который придёт убивать.

Завтра я буду тем. Кто подбирается к отсеку, чтобы убить.

По очереди.

Чтобы не сойти с ума одному в пустоте «Моисея»

И пустоте космоса.

2013 г.

Вымолили рай

Вымолили себе рай.

Даже сами удивились, что вымолили. Уж сколько веков просили небеса послать нам землю обетованную – и всё ни в какую, никто нас там не слышал. Да и то сказать, может, там и нет никого, там, наверху, за тёмными тучами, за метелями, за холодом вечной ночи вперемешку с короткими сумерками.

А вот вымолили себе райскую землю. Может, вспомнили там про нас, может, дошли наши молитвы, задержались на почте, завалились куда-нибудь за шкаф, пылились века и века, ждали своего часа.

Дождались.

Выдали нам райскую землю, не под расписку, а так, просто. Идите и володейте.

Райский сад был очень хорош, он цвёл на огромном острове посреди бескрайнего океана, к небу тянулись большие деревья с сочными плодами, в их кронах сновали шустрые птицы с яркими хвостами, в волнах прибоя плескались серебристые рыбы. В тени ветвей прятались уютные гроты, где можно укрыться от дождя, высланные мягким мхом.

Мы заслужили этот рай.

Мы так думали.

Заслужили – за века и века скитаний по бескрайней снежной пустыне, где редко-редко пробивались в снегу пахотные земли. Мы шли и шли через бескрайние снега, пробивали себе дорогу от земли до земли, в вечной ночи, вперемешку с сумерками, а за нами крался и крался ледник, подступал, сковывал землю, вымораживал реки и глубокие озёра до самого дна. Мы жили так из поколения в поколение, шли по бесконечной пустоши, никто не помнил, было ли что-то когда-то кроме этой пустоши, в седых легендах сохранилось всё то же: белые снега и колючие ледники. Распахивали землю, приоткрытую от снега, наскоро, наскоро, засевали, чем могли, пока пробивался из-за туч робкий свет, срезали урожай, высасывали из земли всё, что можно было высосать, шли дальше – в никуда, подгоняемые подступающим ледником.

Века и века.

По праздникам молились в наскоро сколоченных храмах, чтобы кто-то там, свыше, послал нам блаженную землю, где можно жить.

Кто-то услышал наши молитвы.

Не сразу, конечно, через века и века. видно, молитвы доходят до небес очень долго, должно быть, их везут простой почтой или на почтовой лошади. Это случилось в каком-то там веке, в каком-то там году, когда уже много месяцев не светало за тучами, когда много-много месяцев не было под снегом пахотной земли. Тогда-то – когда уже потеряли всякую надежду засеять хлебом скудную земличку – вот тогда-то и увидели глубокий провал в метели, в пустоте, в черноте ночи, а за провалом – тёплые волны, ласкающие цветущий берег.

Мы вышли в райский сад.

Мы благодарили кого-то – кто услышал наши молитвы, и поселил нас на чудном острове. Мы вышли на чудный остров, мы распахали земли – скорей, скорей, пока тепло, пока солнце, мы рубили цветущие деревья и топтали нежные цветы. Мы высосали из земли всё, что можно было высосать, мы перебили птиц с яркими хвостами, мы выловили рыб, мы побросали в прибрежные волны перья и кости.

И когда на земле не осталось ничего, мы двинулись дальше. Дальше ничего не было, и мы всем народом, один за другим, прыгали с обрыва в волны.

2013 г.

Моллюск

…к сожалению, даже в наш просвещённый век остаются фантазёры и мечтатели, которые ищут иные миры, параллельные измерения, и в каждом странном явлении видят послание свыше и проявление сверхъестественных сил.

Так, например, лично мне доводилось читать научный труд одного мыслителя, который уверял, что за пределами нашего мира что-то есть. Это тем более странно, что автор трактата был не желторотый юнец, отрицающий все устои, а весьма почтенный старец, умудрённый годами. Он уверял, что раз в тридцать дней врата нашего мира открываются, и становятся видны вселенные, которые лежат за пределами нашего мира. Учёный муж говорит, что совершил экспедицию к вратам, и видел, как они открываются. Он сам был настолько поражён, что долгие дни не мог прийти в себя от потрясения, а его верный спутник сошёл с ума.

На мой взгляд, сошёл с ума не верный спутник, а сам сочинитель данного трактата, о чём я не преминул сообщить ему на одной из конференций. Чем закончилась эта история, общеизвестно, он вызвал меня на дуэль и сам погиб на дуэли.

Другой не менее учёный и не менее почтенный муж в своих трудах взял на себя дерзость подробно описать параллельные миры, якобы существующие за вратами. Например, он выдумал откровенную ересь, что параллельный мир во много раз превосходит по размерам нашу вселенную. Мало того, он осмелился выдумать, что иной мир не имеет границ, стен и потолка, за что и был подвергнут анафеме и лишён всех своих учёных степеней и званий.

В последнее время уровень образованности нашего общества оставляет желать лучшего, что в свою очередь ведёт к вопиющим заявлениям со стороны якобы учёных мужей. Мне довелось ознакомиться с якобы научным трактатом, где автор уверяет, что по ту сторону мира (!) видел жемчужину, по своим размерам превосходящую нашу Жемчужину. Якобы она покоилась на волнах, в бесконечно огромном океане. Еретик был вполне справедливо казнён, я лично присутствовал при исполнении приговора.

И уж, конечно, вопиющей безграмотностью являются заверения многих наших коллег о том, что нашему миру приходит конец. Псевдоучёным не даёт покоя пресловутая теория портала, за которым виден большой мир. Кто-то из шарлатанов якобы углядел в портал, что нашему миру приходит конец. Он, видите ли, увидел, как наш мир подобрали с берега океана некие высшие силы, унесли куда-то, а теперь в опасной близости от нашей вселенной находится котёл с кипящей водой, куда бросают другие миры. Бессовестный выдумщик был объявлен сумасшедшим, я распорядился, чтобы его подвергли эвтаназии. Однако, мракобес пропал без вести. Его сторонники уверяют, что негодяй ушёл через портал в т. н. большой мир. Разумеется, это не так, в настоящее время ведутся поиски…

2013 г.

Черепа на меже

Дёргаю поводья, тпру, Сивка, стоять, ком-му сказал… Оглядываю степь, ровную, чистую, до самого горизонта, к северу темнеет лесок, не могучая дубрава, конечно, но тоже ничего.

Хорошее место.

Здесь и жить можно. Вот и Лада согласна, оживилась, глаза заблестели, с тележки спускается, Власа на руки берёт, показывает, во-от она, травушка-муравушка зелёненькая…

Славное место, не в пример деревеньке нашей, и земля добрая, не то что у нас, где что на поле посеешь, того уже век не сыщешь. Здесь и дом срубить можно, и поле распахать, земля сама под ноги ложится, здравствуй, гость дорогой, живи, сколько хочешь…

…вынимаю сошку, запрягаю Сивушку, шалашишко сколотил, там, глядишь, и дом выстрою. Тпру, стоять, ком-му сказал, что танцуешь, как на угольях, что тебе не нравится…

Вонзаю соху в землю, добрая земличка, сама под соху ложится. Уже вижу, что будет здесь по осени, золотая рожь – до самого небоската, там, глядишь, и дом срублю, к зиме крышу покрою…

Тпру, стой, чш, чш, куд-да тебя понесло, что пляшешь-то, что пляшешь, плясунья… Что там Сивка в земле углядела…

Смотрю в землю, холодеет спина. Скалятся черепа из земли, один, два, много их, смотрят в небо пустыми глазницами.

Замечаю то, чего не заметил раньше: там, на горизонте, то, что принял я за причудливые холмы, оказалось руинами. И с той стороны на горизонте тоже руины. Что здесь было, что за княжества, я про то уже не узнаю. Тпру, падла, стоять, ком-му сказал…

…дёргаю поводья, подгоняю Сивку на запад, на запад, поскрипывает повозка, хнычет Влас, смотрят нам вслед пустыми глазницами черепа…

– Чертежи-то с собой, или как всегда? – щурится Михеич.

– Счас, счас, – лихорадочно обшариваю портфель, почему так потеют ладони…

– Правильно, на хрена их брать, и так хорошо… что нам стоит дом построить, нарисуем, будем жить…

Вытаскиваю чертежи, уф, обошлось, хорош бы я был, если бы оставил их в Москве…

И на том спасибо. Те хоть взял? Или какая разница, чего строить, высотку там, или там мельницу ветряную, или гробницу Тутанхамонову… всё сойдёт…

…смотрю, как работяги роют котлован, почему-то меня всегда завораживает, как роют котлован, так и кажется, вот-вот выкопают оттуда сокровища скифов или руины Атлантиды…

– Что, к осени-то доделаем? – вопрошает Михеич.

– Должны, – киваю я.

– Должны, но не обязаны. К октябрю достроим, ты у меня в обиде не останешься, отстегну щедро…

Киваю, подобострастно улыбаюсь, ну-ну-ну, посмотрим-посмотрим…

– Клад нашли, не иначе, – шепчет Михеич, – ишь, засуетились, забегали…

Точно, всполошились, как вологодские чайки, забегали, кричат, показывают в глубину котлована. Ёкает сердце, не иначе отрыли вход в преисподнюю или врата Шамбалы.

Подхожу. Всё так и сжимается внутри, что-то подсказывает мне, что никакую высотку мы здесь уже не построим.

– Это… что?

– Винтовки, вроде бы, – бормочет Михеич, – эти вон, ишь глазницы вытаращили…

– Кладбище целое…

– Да какое к хренам кладбище, ежели винтовки, это не кладбище никакое… их даже похоронить не успели…

Хочу спросить: а что тут было. Михеич будто предчувствует мой вопрос, неопределённо машет рукой, мол, я-то откуда знаю…

– Сворачивай, ребята… вот те и построили… это этих теперь надо звать… этих… как их… архаровцев.

Мне даже не смешно, смех ушёл куда-то, забился в сердце глубоко-глубоко. Уходим от котлована, и не надо оборачиваться, и так и тянет обернуться, глянуть назад, где скалятся на тебя черепа…

ПОЖАЛУЙСТА, ЗАДАЙТЕ КООРДИНАТЫ…

Пожалуйста, задам. Если уж вы так просите. Я вам так задам, мало не покажется.

Меня вжимает в кресло, Афродита меняет курс, ищет пристанище в пучинах космоса, ищет причал. Здесь Коалиция меня уже не найдёт, даже если захочет, Коалиция вообще не знает, что можно добраться так далеко.

Ищу причал, где можно – стоп, машина, пришвартовать Афродиту, бросить якорь, сойти на берег, пройтись по улочкам портового городка, завернуть в кабак….

…мечтай, мечтай.

Ищу, где остановиться, между мирами, между галактиками, в вечной черноте космоса, из обломков миров, метеоритов, остатков галактик строить свой мир.

Спят за моей спиной в бесконечной веренице отсеков спутники, уже и не знаю, сколько их там, сбился со счёта, имя им – легион. Спят в ледяных гробах, ждут своего часа.

Афродита вторгается в смешение обломков каких-то планет, погасших звёзд, ещё чего-то, уже не помнящего, чем оно было.

ЦЕЛЬ ДОСТИГНУТА

Очень я за вас рад. Для Афродиты всё кончено. Для меня всё только начинается.

Для нас для всех…

…а к пятитысячному году, глядишь, первую станцию отстроим, – кивает прораб.

Кусаю губы. Такими темпами мы не то что к пятитысячному, к шеститысячному ничего не построим. К тепловой смерти вселенной, глядишь, успеем.

Как ты только местечко выискал, материи до хренища…

Бывает и получше.

Что-то вваливается без стука, бить буду таких, которые вваливаются без стука, сколько можно, хоть дверь блокируй. Кого там нелёгкая принесла, старшего помощника младшего исполнителя или младшего помощника старшего исполнителя…

– Это… самое…

– Чего такое?

– Парни там такое нашли…

– Так пусть используют… в строительстве.

– Да нет, там…

Смотрю на помощника, сильно, больно обжигаю взглядом. Чего ты там нашёл, что нельзя использовать, разве есть такое в космосе…

– Вот, – помощник терзает экран, выискивает какие-то съёмки, кадры, – вот… Это Фотон нашёл.

– Ваш Фотон вечно дрянь всякую находит, хоть не включали бы его…

Всё-таки смотрю на экран «Фотона», сначала не понимаю, что увидел: проржавленные остовы боевых кораблей, не сразу понимаю, что корабли не наши, вижу обломки какой-то битвы… Скалятся треугольные черепа с вытянутыми мордами, окружённые почти истлевшими костями…

– И…?

– Это здесь… повсюду…

Понимающе киваю. Смотрю на экране обзор вокруг Афродиты, замечаю где-то бесконечно далеко мерцание галактики, где-то там, по другую сторону от нас, еле-еле приметный свет, ещё одна галактика.

Нащупываю в эфире хоть какие-то радиоволны оттуда и оттуда. Не нахожу. Что-то подсказывает мне, что никаких волн давным-давно нет.

– Примерный уровень развития… установили?

– Они… поразвитие нас будут. И те, и другие. Были, то есть, – лопочет помощник.

– Используйте.

– Ч-что?

– Всё используйте. Для строительства. Разберитесь там, что к чему. И используйте. И так три года прошло, мы ни хрена не выстроили.

– Но…

– Не нокайте, не запрягли. Что ещё?

– Да… не по-человечески как-то.

– Да мне хоть по-собачьи. Хоть по-попугайски. Со своими замашками могли бы дальше Коалиции сапоги вылизывать. Идите, идите, чтобы через декаду первый генератор уже готов был, а то вы сами у меня готовы будете…

…перебираю кости, черепа, обломки чего-то, уже не помнящего, чем оно было, когда было. Лихорадочно прикидываю, куда можно использовать скелеты. Проще всего, конечно, бросить в печь, на топливо. Только это нерационально, будь я проклят, если не срублю с них побольше прибыли…

И это вот тоже… Чёрный металлический шар, будто весь-весь составленный из мелких деталек. Верчу его, как причудливую головоломку, только тут не головоломка, тут что-то сложнее… И нужнее. Как эти, плоские треугольнички, разбросанные по пустоте, как-то я углядел, если приткнуть их под углом один к другому, они начинают светиться в темноте. И хорошо, что углядел… теперь все станции освещаем.

И это тоже для чего-нибудь да и сгодится. Перебираю детальки, записываю комбинации, будь я проклят, если не пойму.

И этот… помощничек… он бы ещё панихиду по этим костям устроил. Кстати, номер его посмотреть надо, на хрена он нам такой нужен, пора его уже на белок смолоть…

Перебираю комбинации.

Детальки вжимаются друг в друга с лёгким щелчком…

…комната главного инженера вспыхивает пламенем. Новый мир разлетается на осколки, беззвучно, как всё в мёртвой пустоте космоса. Несутся во все стороны в бесконечный полёт обломки цивилизаций, скалятся черепа, смотрят пустыми глазницами…

2013 г.

7 000 000 000

Приподнимаюсь на постели.

Ещё не проснулся окончательно, но уже чувствую: он здесь. Рядом. Уже в гостинице. В каком-то номере, на каком-то этаже. Или в коридоре, под видом коридорного. Или в холле, под видом портье. Или…

Не знаю.

Одно знаю: он здесь. Я научился чувствовать его, как заяц чувствует охотника.

Наскоро одеваюсь, шепчу себе: главное, ничего не забыть, точно знаю, что что-нибудь да и забуду. Выглядываю в коридор – подозрительно пусто и тихо. Но я чувствую: он ждёт меня там.

Распахиваю окно, смотрю вниз – с головокружительной высоты какого-то этажа. Некогда бояться, некогда унимать дрожь в руках, хватаюсь за пожарную лестницу, спускаюсь, кусаю губы, слышится голос матери откуда-то из босоногого детства, такой мальчик большой, и боится.

Такой мальчик большой.

И боюсь.

Лестница обрывается как-то некстати, как-то некстати кувыркаюсь во двор, в нерастаявший снег. Слышу в памяти голос физрука, уже не из такого босоногого детства, скромненько, Яркин, но со вкусом… на троечку.

Выбираюсь на улицу, отряхиваюсь, выискиваю глазами таксюшку, заглядываю в салон:

– Свободен?

– Как ветер в поле.

Прыгаю на сиденье. А за гостиницу я так и не заплатил, да я много за что не заплатил, люди не простят, бог простит.

– До вокзала довезёшь?

– Отчего ж не довезти.

Оборачивается, тычет дулом вальтера мне в лоб.

И снова некогда бояться, некогда теряться, что есть силы бью по руке, выбиваю оружие, чёрт, завалился пистолет куда-то за сиденья, не подобрать, и снова некогда, распахиваю дверцу, бегу в рассветные сумерки.

Машина с рёвом несётся за мной, хочет давить колёсами, не иначе.

Чёрта с два.

Врёшь, не возьмёшь.

Перебираюсь через гаражи, через гаражи, через свалки, собачонки с брёхом вырываются из-под ног. Теряюсь в городе, знаю, что ненадолго, знаю, что он от меня не отстанет.

Куда теперь…

На вокзал…

Нет, не дай бог на вокзал, я же просил его отвезти на вокзал…

Мимо проносится таксюшка.

Вздрагиваю, вжимаюсь в стену.

Кажется, прошла целая вечность с той поры, когда он первый раз появился на пороге моей общажной комнатёнки. Я ещё вертел на языке, готовил привычные фразы: нет у меня денег, нет, совсем нет, и до среды не дам, и до вторника. Но он не собирался ничего просить, этот человек. Не скажу, как он выглядит, не помню, не знаю, он всегда разный. И в то же время один и тот же. Я узнаю его не по лицу, не по одежде, не по фигуре. Как-то иначе.

Я просто его чувствую.

В тот раз он тоже направил на меня вальтер. В лоб. Сказал коротко и ясно:

– Вы должны умереть.

– Вы меня с кем-то путаете, – сказал я.

Он назвал моё имя. Фамилию. Дату рождения. Два института, которые я бросил, недоучив первый курс. Мои случайные подработки, многие из которых я сам уже не помнил. Моих случайных друзей на один день. Моих случайных женщин на одну ночь.

– Довольно, – осадил я его. Почему-то не хотелось слушать про самого себя.

Он взвёл курок.

– За… за что? Вы мне хоть скажите, я вам что сделал-то?

Я лихорадочно припоминал, кому, что и когда я сделал, что теперь меня хотят застрелить. Ничего не вспоминалось. Вся моя жизнь была слишком серя, слишком простенькая, даже самому стало как-то неловко за свою жизнь.

Он как-то неопределённо махнул рукой, мол, зачем тебе что-то знать…

– Я должен знать. Это… последнее желание, понимаете? Имею я право…

– Имеете, – он опустил вальтер.

– …ошибка, понимаете? – продолжал он.

Я не понимал. Какие могут быть ошибки, я не могу быть ничьей ошибкой.

– Где… ошибка?

– Там, – он показал пальцем в небо.

Я молчал. Я не хотел верить, что всё это на самом деле. Так не бывает. И правда, какая-то ошибка, только другая ошибка, только…

– Вы не должны были родиться. И родились.

Припоминаю что-то, откуда-то из детства, уже не босоногого, постарше, мама, а где мой папа, а нет его, и потом, позже, да на кой чёрт я тебя родила, да если б знала, что такой вырастешь, тебя бы не было…

– Ну, знаете, это про половину населения сказать можно… ошибка.

– Где вы работаете? – спросил он.

Я развёл руками.

– Образование ваше? На кого учились?

Махнул рукой. Начал понимать: сейчас он будет спрашивать про мою любовь, которой нет, про моих друзей, половину из которых не помню, как зовут, про…

Он заговорил про другое. Про теорию вероятности, параллельное течение времени, волю случая, ещё какую-то заумь. Я слушал его вполуха, вспоминалась какая-то скукотища на уроках физики, Ярский, кончай вертеться, смотрит сюда, я ком-му сказала…

– Теперь понимаете?

Я кивнул, хоть ничего не понимал.

– Ошибочка вышла. А за этой ошибочкой последуют другие, всё пойдёт крахом.

Я молчал. Для меня уже всё пошло крахом, мне было всё равно.

– А вы… человек?

Он как-то неопределённо мотнул головой, ни да, ни нет.

Повисла пауза. После такой паузы гости обычно встают и раскланиваются. Или пускают хозяину пулю в лоб.

– Может вам… кофе? – спохватился я.

– Ну что вы, неудобно…

– Да что неудобно… угощаю…

Я взял массивный чайник, обрушил на голову дорогому гостю. Всё-таки он оказался человек. Ну, или почти человек. С глухим стоном повалился под стол, не пикнул, когда я бросился вон из комнаты.

Задним числом понимаю, что надо было вернуться, добить.

Нет, не надо было.

Я бы не смог его добить.

Всё-таки он был… не совсем человек.

Всё-таки он не совсем человек – думал я, глядя, как он проходит сквозь стены. Ловко это у него получалось, очень ловко. Он бросил свою таксюшку, проскальзывал через сараи, гаражи, ограды, свалки. Иногда казалось, он видит сквозь стены. Конечно, только казалось, если бы видел, давно бы меня углядел.

Ёкнуло сердце: когда он достал вальтер, всё тот же неизменный вальтер, прицелился в кого-то в переулке, не в меня. Что он делает, спрашивал я себя, не находил ответа.

Кто-то от него убегал, кого-то он догонял, там, в сумерках, мне показалось, что мальчика-подростка. Секунду спустя я понял, что это была девушка, маленькая, тоненькая, чем она ему не угодила. Грешным делом я подумал, что мой палач перепутал её со мной. Тут же сам усмехнулся своей мысли: меня с ней нарочно не спутаешь.

Я видел их через прорезь в заборе, и мне надо было бежать, и не бежалось, я заворожённый смотрел, как он загоняет свою жертву в угол, она ещё кричит что-то, кажется, не надо, не надо, он стреляет, раз, другой, третий, навылет, навылет…

…а потом поворачивается ко мне.

Не я бегу – ноги сами несут меня прочь от этого страшного двора.

Но чёрт возьми, зачем он убил её…

Зачем…

Я искал его.

В развалинах заброшенного дома, в темноте подвалов, в переходах полуразрушенных лестниц. Теперь уже не он выискивал меня – по городам, по дорогам и бездорожьям, теперь я высматривал знакомый силуэт.

Я знал, что он может убить меня.

Но я искал его.

Я должен был спросить его, в кого он стрелял. Кого он убил. Что-то подсказывало мне, что я не один такой, что где-то по планете ещё ходят люди, родившиеся случайно, по чьему-то недосмотру, недогляду, люди, на которых охотятся вот такие, как мой палач.

Сколько их может быть. Один. Два. Десять. Сто. Тысяча. Разбросанные по континентам, по городам, по монархиям и республикам. Неприкаянные. Ищущие себя и не находящие. Делающие вид, что у них всё хорошо, когда душа не на месте.

Отчаянно представил себе, как ищу товарищей по несчастью. Набираю номера, стучу в двери, забрасываю письмами. Натыкаюсь на недоуменные взгляды, холодные ответы – некогда, некогда, некогда. Настаиваю. Уговариваю. Убеждаю.

Представляю, как мы собираемся. Все, вместе. Как мы устраиваемся в каком-нибудь посёлке, или неприступной крепости. Покупаем оружие. Много оружия. Боевые самолёты. Где мы их возьмём. Чтобы ни одна тварь не просочилась к нам, не тронула никого из наших.

Ещё они решать будут, кому жить, а кому не жить.

Смотрю на трассу – она так близко, рукой подать, осталось добежать, вытянуть руку, тормознуть неважно, что, хоть мусоровоз, уехать в никуда, где он меня не найдёт…

…хотя бы какое-то время.

Смотрю на заброшенный дом. Он там. я это не знаю, я это чувствую.

Медленно, как по воздуху, иду к дому.

Я должен узнать…

Тихонько кашляю. Он оборачивается, он не может меня видеть, но кажется – видит.

– Ты здесь?

– Здесь, – шепчу я, подбираюсь к коридорчику, к отступлению, спрашиваю себя, успею я бежать или нет.

– Разрешишь… парочку вопросов? – шепчу я. Почему-то говорю шёпотом, почему-то боюсь собственного голоса.

– Разрешаю. В последнем желании ещё никому не отказывал.

Ещё никому… ёкает сердце, ага, значит, и правда я не один.

– А много в мире таких, как я? Которые родились по ошибке?

– Много.

Снова ёкает сердце. Попросить бы списочек фамилий, телефонов, е-мейлов, адресов…

– А… сколько примерно?

Он ответил.

Рухнул мир.

Небо упало на землю.

– Примерно семь миллиардов.

2013 г.

За стеклом

Да, это я всё устроил.

Признаюсь честно, это всё я. И виноват я. И судить надо меня.

Только судить меня уже никто не будет.

Да, это я разбил стекло.

А это кто?

Косой скис. Только что таскал меня по всем кабинетам корпорации: пошли, пошли, я тебе всё покажу, ты не стесняйся, спрашивай… И тут же притих, будто я спросил что-то неприличное. Я даже ещё раз посмотрел на девушку за стеклянной перегородкой: что в ней такого неприличного, девушка как девушка, в строгом костюмчике, сидит, стучит по клавишам, как она ухитряется такими ногтями стучать по клавишам, кажется, сейчас проткнёт клавиатуру, а заодно и стол.

– это кто? – спросил я.

– А я почём знаю… не из нашего офиса, – отмахнулся Косой, – ну всё, некогда мне, поскакал я… ты там обращайся, если что, спрашивай… Люди у нас тут хорошие… девчонки красивые…

Он и правда ускакал – как-то на удивление быстро, будто я его чем-то обидел, понять бы ещё, чем.

Так что это я виноват.

И судить надо меня.

Только никто уже не будет судить.

Утром приходил на работу, кивал ей – через стекло. В первые дни она не отвечала, делала вид, что не замечает меня, что меня здесь вообще не существует. Через пару недель как-то так получилось, что встретились с ней глазами, она мне слабо кивнула.

И началось.

Приходили по утрам. Кивали друг другу. Улыбались. Рассаживались, каждый на своём месте, стучали по клавишам. Переглядывались. Перемигивались. Переулыбывались.

Через месяц я маркером нарисовал ей на стекле сердечко, пронзённое стрелой. Она погрозила пальцем, я только развёл руками, ну нет, так нет.

Пытался заглянуть через стекло, что она там забивает в комп, ничего не понимал, вместо цифр и букв чернели какие-то руны, пиктограммы и иероглифы.

Спрашивал у парней, у того же Косого, что за иностранцы работают в нашем бизнес-доме. Отсмеивались, говорили про таджиков, которые шпаклюют потолки, и про китайцев, которые у входа торгуют всякой всячиной.

Пару раз рисовал на стекле чашечку кофе или большой зал кинотеатра, девушка всякий раз мотала головой, я пожимал плечами, ну нет, так нет.

Так что это моя вина.

Я разбил стекло.

Только теперь оправдываться не перед кем.

– Ну что… далеко пойдёшь, парень.

Я насторожился, посмотрел на босса. Как-то нехорошо он сказал это – далеко пойдёшь, за этим далеко пойдёшь могла последовать буря негодования, я тебе за что плачу, тебя на хрена держат, штаны протирать, жопу просиживать, да ты…

– Нет, я серьёзно. Молодчина. Я что думаю, Косой в замы выбился, а тебя хочу завотделом поставить…

– С-согласен.

– Ты погоди, согласен он, я ещё посмотрю, ты-то как справишься… тоже у тебя всё вверх дном будет, как у Косого, или получше.

– С-спасибо.

– Не во что. Шучу, шучу, что ты всполошился… Это… всё на девочку смотришь? Ой, покраснел-то как, вы на него посмотрите… Заглядываешься?

– Бывает.

– Брось. Своих, что ли, дур в отделе мало?

– Она не…

– Ну не знаю, что она там, а в отделе у нас точно дура на дуре сидит и дурой погоняет. Я вообще уже думаю, на хрена нам эта контора, вместо неё спа-салон откроем, с девчонками… ты на кассе сидеть будешь, билеты выдавать… шучу. Так что это, нечего тебе на девочку пялиться, не для тебя она, сам же знаешь.

Понимающе киваю. Как-то сразу и не подумал, что шеф положил на неё глаз, вот оно что, вот откуда смущённые взгляды, мотание головой, нет-нет-нет…

– Ну, иди, иди. Понимаю, неприятно… я тоже ей глазки строил в своё время… записочки любовные чиркал, азбуке нашей учил. Потом ничего, прошло. Ну не наша она, не наша, что поделаешь.

Если бы послушался шефа, может, ничего бы и не случилось.

Да где это видано, чтобы слушались шефа…

Не наша.

Что такое не наша, я понял пару дней спустя, когда увидел шефа, не нашего, а её шефа, мерзёхонького старичишку, он вошёл в офис, там, за стеклом, долго кричал на притихших клерков, выговаривал им что-то, сначала всем подряд, потом выискал жертву, худёхонького парнишку, при всех разложил на офисном столе, отстегал ремнём, как мне показалось – до крови.

В тот же день за чаем потихоньку попробовал узнать у девчонок, что за люди работают в бизнес-доме, что за нравы в офисах. Девчонки пожимали плечами: тебе своего офиса мало, или как…

Мало.

– Скажите, а здесь прохода никакого нет?

– А то сам не видишь. Вон там по лестнице спустишься, обойдёшь.

Я посмотрел на сонного охранника – он явно не понимал меня.

– Тут проход должен быть, – не сдавался я.

– Проход тебе ничего не должен. Говорю тебе, по лестнице спустишься…

Я пытался добраться до неё – не мог, вдоль и поперёк обходил бизнес-дом, спрашивал вахтёров, поломоек, таджиков под потолком, китайцев с болванчиками и колокольчиками, одни разводили руками, другие не понимали, третьи…

Знаками, знаками спросил у девушки, как к ней пройти. Она рассмеялась, будто спросил что-то абсурдное.

Исследовал стены – шаг за шагом, вот стеклянная стена между нами, вот нестеклянная стена тянется дальше, дальше окно, улица, с другой стороны лестница, уводящая куда-то в никуда. А двери нет.

Совсем.

Бывает такое: заплутаешь в офисных коридорах, особенно если недавно работаешь, на полном серьёзе ищешь выход, через пару недель смеёшься над собой. Только тут что-то другое.

Другое…

Так что это моя вина.

Только уже некому объяснять, что это моя вина.

А как вы хотели, вы бы на моём месте сделали точно так же. А если бы не сделали, значит, у вас сердца нет.

Потому что я видел это.

Видел, как мерзёхонький старичишечко ворвался в офис за стеклом, снова выговаривал что-то, всем и каждому. Потом огляделся, выискивая очередную жертву, набросился на мою соседку за стеклом.

Повторяю – он набросился на мою соседку за стеклом. Я видел, как он отхлестал её по лицу, швырнул на стол, отстегал ремешком, был у него такой специальный ремешок, не тот, который на брюках, а другой, висящий на плече.

Я смотрел на людей в офисе, в том офисе, за стеклом, их было много, среди них были крепкие парни, матёрые мужичищи, и все они, вместе взятые, ничего не могли сделать.

Даже не пытались.

Так что вы меня поймёте.

Тем же вечером потихоньку попробовал заговорить с девушкой – через стекло. Уже совсем вечером, когда все рассосались, расползлись из контор, она осталась, делала вид, что выстукивает что-то по клавишам, тихонько всхлипывала, отвернувшись к стеклу.

Я постучал по стеклу.

Она сделала вид, что не услышала.

Я снова постучал. Она обернулась, я подышал на стекло, нарисовал сердечко.

В тот вечер она первый раз подошла к стеклу, мы водили по стеклу ладонями, касались друг друга, она рисовала мне какие-то тайные знаки, я всё спрашивал, что это такое, она не слышала моего голоса, мои слова не долетали за стекло.

– Про переезд слыхал? – спросил Косой.

– Какой ещё переезд?

– Съезжаем отсюда.

– А куда?

– Не знают ещё пока. На Кудыкину гору. Воровать помидоры.

– А эта контора чем не нравится? Солнце не по фэн-шую светит?

– Ну… да нет, тут другое, конец света намечается, вот удочки и сматываем… как бы чего не вышло.

Тогда я подумал, что Косой шутит, на то он и Косой, чтобы шутить, это он может.

Кто же мог подумать…

Так что это я виноват.

Только объяснять это уже некому.

Всё случилось наутро, когда шеф ворвался в офис.

Нет, не наш шеф, наш никогда не врывается, он начинает исподтишка, ласково-ласково, а потом такое ляпнет, что уже не знаешь, куда от стыда деваться, и вся контора над тобой гогочет, га-а-га-га…

Ладно, не о том речь.

А в офис ворвался их шеф. В тот офис, за стеклом. Я сразу понял, что он в бешенстве, да он всегда был в бешенстве, только сегодня это было какое-то особенное бешенство, высшего сорта. Я понял это – когда все повскакивали с мест, бледные, позеленевшие, вытянулись перед боссом в струночку.

На этот раз он пришёл не с ремнём, на этот раз я увидел в его руках кольт. Я ещё думал, что это какая-то игра, ритуал какой-то, но что-то всё больше подсказывало мне, что это не игра.

Когда он огляделся, выискивая жертву, и указал на мою соседку. Когда она говорила что-то, быстро, отчаянно, сквозь слёзы, он её уже не слушал.

Взвёл курок.

Так что вы меня поймёте.

А не поймёте, значит, у вас сердца нет.

Поймёте. Потому что я разбил стекло, отделявшее меня от неё, и…

– …ну, ты спрашивай, если что, отвечу… не стесняйся, люди здесь хорошие, девчонки красивые…

– Да… а там, за стеклом, что?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Нет, правда?

– Что, правда, что ли, не знаешь? Физики тебе не говорили?

– Как-то недосуг было.

– Антимир там. Антиматерия.

– Да я серьёзно спрашиваю.

– И я серьёзно. Ты думал, что у нас тут физики косяками шастают… учёные… мочёные…

– А эти там выглядят, как люди.

– Не совсем. У них на затылке рожки маленькие, только за волосами не видно.

– А сходить к ним можно?

– Ага, щ-щас. Ещё не въехал, что такое антиматерия? Тут хоть одна трещинка по стеклу пойдёт, два мира на кусочки разлетятся, понял? Схлопнутся. Аннигилируют. Как это говорят…

…до конца света оставалось три секунды.

2013 г.

На стене храма

Семнадцатого ноября две тысячи сто тридцатого года.

Эту дату мы запомним навсегда, просто не сможем забыть, вытравить из памяти, стереть из прошлого, общего на всех.

День, когда мы поняли, что мы не одни.

Когда заглянули туда, куда нельзя заглядывать, посмотрели в межзвёздные пучины, услышали позывные далёких миров.

Поначалу ещё не верили, ещё посмеивались, читая свежие сенсации, давайте, давайте, журналюги, пугайте нас зелёными человечками…

Чем дальше, тем больше понимали: правда. Искали в Сети, ждали свежих газет, смотрели фотографии дальних миров, планеты, такой далёкой и такой чужой, смотрели, какие там дома строят, каким богам молятся, кого ставят на пьедестал, кому рубят головы. На снимках ничего было не разобрать, как будто смотришь с самолёта, но всё-таки смотрели, разглядывали очертания городов…

А потом мы поняли, что они вооружены.

И вооружены неплохо.

Мы видели полигоны, длинные армейские бараки, вострые носы ракет. Мы видели боевые спутники, болтавшиеся вокруг планеты, как на привязи. Мы видели…

Много что видели.

И чем больше видели, тем больше понимали: когда-нибудь они нападут на нас.

Семнадцатого марта две тысячи сто сорокового года.

Эту дату мы тоже не сможем забыть. Никогда. Дату, когда стартовал «Арес», унёсся в ледяные пучины космоса, чтобы одолеть тех, неведомых, где-то там, в других галактиках.

Семнадцатого сентября трёхтысячного года. Эту дату мы тоже не забудем, дату, когда «Арес» наконец-то достиг цели, системы корабля возвестили нам, что наконец-то можно пробудиться от многовекового сна. Цель оказалась дальше, чем мы думали, много дальше, нам даже показалось – как будто такое могло быть – что она за пределами вселенной.

Семнадцатое мая три тысячи третьего года. Исторический день – когда мы сожгли дотла чужую цивилизацию, оставили от неё дымящиеся руины. Помню, как первый и последний раз опустились на погибшую планету, как снимались – на фоне разрушенных городов, как я нарисовал на стене сожжённого храма знак земли, крест внутри круга, расписался кровью.

Семнадцатого апреля три тысячи девятисотого года. День, когда мы вернулись назад, и системы «Ареса» возвестили нам, что можно просыпаться от векового сна.

Мы приближались к земле, мы слали позывные на землю, земля не отвечала. Когда мы приблизились к родной планете, взорам нашим предстало страшное зрелище.

От нашей цивилизации, некогда великой, остались обожжённые руины. Враги опередили нас, они уже побывали здесь, разрушили наши города, испещрили землю воронками от ядерных взрывов.

Мы ещё не понимали, что случилось. Мы ещё жаждали мести, мы ещё искали в пучинах космоса вражеские корабли.

А потом среди руин я увидел обломки храма, на котором кровью был начертан знак земли.

И понял всё.

2013 г.

Память

– Вы последний? – спросил он.

Я не знал, последний я или нет. Я вообще не знал, кто я. И где я.

Но все, кто здесь был, были впереди меня.

– Похоже, да, – сказал я.

Он устроился за мной. Кто он, не спрашивайте. У него не было лица. У него не было тела. У него вообще ничего не было.

– У меня тоже.

– Давно ждёте? – спросил он.

Я не знал, давно я жду или нет. Я вообще не знал, что я жду. И как я сюда попал. Последнее, что помню: нестерпимая боль душит, давит на грудь, работяга из скорой наполняет шприц, бормочет, что всё будет хорошо, вы, дедуля, ещё поживёте.

А потом не было ничего.

А потом он спросил меня:

– Вы последний?

Очередь продвинулась ещё немного. Кто-то там, впереди, кажется, первый в очереди, шагнул за невидимый порог – и исчез. Нет, не свернул куда-то, не исчез из поля зрения, а исчез вообще.

Совсем.

– Не повезло ему, – сказал тот, кто был со мной.

– Не повезло, – согласился я.

Хотя не понимал: почему.

– В кино не снимался, вот и не повезло.

– П-почему?

– Кто не снимается, тот всё… памяти от него не остаётся.

Я хотел спросить: почему, не спросил.

– Потому что. Так у них заведено.

– У кого, у них?

Мой сосед показал куда-то вверх, в темноту.

– У этих. Там, наверху.

– Вы откуда знаете?

– Ага, весь мир знает, я не знаю. Ты, парень, в лесу, что ли, жил?

Я молчал. Лихорадочно думал, как вернуться назад, понемногу свыкался с мыслью, что никакого назад уже не будет.

– В кино снимался? – спросил мой сосед.

– Один раз… было дело.

– Домашнее видео?

– Обижаете, в фильме. «Звёзды падают».

– Не смотрел. Ну ладно, повезло тебе. А то, кто в домашнем видео снимался, может, и не пройдёт.

Очередь продвинулась ещё немного. Ещё три человека исчезли в небытие, один человек шагнул за невидимую дверь, провалился куда-то в чёрную бездну.

– Вот ему не повезло, так не повезло, – сказал мой сосед.

– А что?

– Похоже, в ужастике в каком-то снялся. Или в триллере. Теперь всю вечность будет с зомби воевать или от вампиров бегать.

Ещё две тени скользнули к невидимой двери, унеслись куда-то в небо, в небо, в сияющую высь.

– Супруги, – пояснил мой сосед, – только и осталось у них видео, что со свадьбы. Ох, повезло, теперь всю вечность миловаться будут… у тебя-то хоть хорошая киношка была?

– Лучше не бывает. Про покорение космоса… хороший такой фильм вышел, мы даже не верили, что окупится.

– А что так?

– А где ты видел, чтобы хорошее окупалось?

Киваю. Очередь продвигается, кто-то возносится в дивные миры, кто-то падает в тёмные бездны.

– А ты как? – спрашиваю я.

– Что как?

– Ты куда попадёшь?

– Ой, парень, у меня фифти-фифти. Снял я один фильмец, ну такой, любительский… Ничего фильмец получился, рыцари, драконы, феи… А потом припёрло, деньги нужны были… попёрся в дрянную киношку… триллер какой-то там… вспоминать тошно. Не дай бог туда попаду.

– А что сделать нужно, чтобы не попасть?

– А уже ничего, что сделано, то сделано… раньше, на земле надо было думать. Я чуял, что что-то такое здесь будет… А дальше чуялки дело-то не пошло.

Молчим. Ещё один человек подходит к двери, падает в бездну.

– Не повезло.

Мне повезёт. Меня ждут звёзды, и «Скиталец тьмы», который держит курс на Фомальгаут, меня ждут дальние миры и звёздные империи…

– Удачи, – кивнул сосед.

Спохватываюсь, что подошла моя очередь, шагаю к двери, вспоминаю, на что нажимал при старте «Скитальца», и как нужно было поклониться обитателям далёких миров.

Холодеет душа.

Некстати вспомнил, что как-то по молодости снимался в рекламе туалетной бумаги.

2013 г.

И люди, и не люди

– Ждёшь кого-то?

Смотришь на меня огромными глазами, зябко кутаешься в халатик. Опускаю занавеску.

– Нет. Никого.

Я тебе не скажу, что я жду сегодня убийцу. Незачем тебе это знать, родная. Мало ли кто там околачивается возле дома, мы его на порог не пустим.

Закрываю двери, киваю часовому у входа, он замирает навытяжку, смотрит на меня преданными глазами. Лихорадочно соображаю, может, он и есть убийца, прячущий за пазухой нож.

Не знаю.

Знаю одно: этой ночью кто-то придёт убить меня.

– Ты кого ждёшь? Прийти кто-то должен, да?

Смотришь на меня, маленькая, нетерпеливая, настойчивая, как ребёнок, кажется, вот-вот начнёшь дёргать меня за рукав.

– Нет, нет, никто не придёт.

Ты поджала губки, нахохлилась, успокоилась, молчишь. Должно быть, тоже устала. Хорошо, хоть отдохну от твоего бесконечного щебетания…

А его на порог мы не пустим.

Того, кто придёт убить меня.

Господин секретарь, на вас готовится покушение.

Даже не вздрагиваю. Уже давно привык к этому мерзкому словечку, уже не холодеет спина, как раньше, по молодости, когда только принимал присягу: клянусь перед лицом всей планеты верой и правдой служить человечеству, когда целовал знамя Объединённого Государства, путал слова в присяге, министры подсказывали мне…

Вот тогда ещё боялся покушений. Вот тогда ещё вздрагивал, когда начальник охраны объявлял мне: господин секретарь, на вас… всякий раз думал, убьют меня или нет. Приводил в порядок дела…

Теперь уже не то.

– И когда?

– Сегодня ночью.

– Вот оно как… кого подозреваете?

– П-пока неизвестно.

– Плохо работаете. Можете хотя бы сказать, из приближённых кто-то, или извне?

Начальник охраны мотает головой: мол, не знаю. Тут же рапортует:

– Мы сделаем всё, чтобы предотвратить угрозу.

– Я в этом не сомневаюсь. И всё-таки…

– Ты чего, Аль?

Ты молчишь. Так непривычно, сидишь за столом и молчишь, я уже и забыл, что такое тишина, когда я не слушаю тебя вполуха, не киваю неустанно, да-да-да, не отбиваюсь от бесконечных, ну что ты молчишь, что ты меня не слышишь, а, тебе плевать, что я говорю, а, ты меня не любишь…

– Аль?

Смотришь на меня. Холодно, пристально. Молчишь.

– Случилось чего-то?

– Нет.

Киваю, нет так нет. Тем лучше. Устала. Выдохлась. Передохну в тишине. Хотя сейчас тишина очень некстати, когда вздрагиваю от каждого шороха, лихорадочно соображаю, кто этой ночью придёт убить меня.

Кто бы ни пришёл, я его не пущу.

Не бойся, родная.

Я его не пущу.

– Кто хоть придёт-то?

Начальник охраны бледнеет, это что-то новенькое, никогда не видел его в таком состоянии.

– Слишком мало данных. И слишком разрозненные.

– Ну хоть человек? – посмеиваюсь.

– Н-нет.

– Как нет? Собака, что ли, бомбой начинённая? Или таракан с поясом шахида?

– Опасность… класса Це.

– Вы мне загадками не говорите, я ваши а-бэ-цэ не понимаю… сидит кошка на крыльце. Откуда?

Начальник охраны показывает в окно, вверх, в ледяное звёздное небо.

Ёкает сердце.

– Вы уверены?

– Нет сомнений. Оттуда.

– Вторжение на Землю?

– Похоже на то.

На языке вертится много вопросов. Очень много, слишком много, чтобы выбрать хоть какой-нибудь и задать. И слишком много мыслей. Доигрались. Дождались. Допрыгались. Дожили. Дометали. Досмотрели в космос. Дооткрывали звёзды и галактики. Дозадумыввлись, одиноки ли мы во вселенной. До…

А ты не бойся, родная.

Кто бы ни пришёл, мы не пустим его сюда, он не войдёт на наш порог, он не откроет двери, он не нарушит наш покой. Все дневные тревоги, все нерешённые вопросы большого мира остались там, там, за дверью, все эти: господин секретарь, без вашей подписи недействительно… Это будет завтра, это будет при свете дня, ночь принадлежит нам.

Кто-то стучит в стекло, то ли ветка чего-то там, то ли этот, который пришёл убить меня, то ли сама ночь.

А ты не бойся, родная.

Бережно касаюсь твоего плеча. Ты отдёргиваешься, выходишь из-за стола, с грохотом отшвырнув стул. Для кого старался, свечи, шампанское…

– Аль, ты чего?

– Ничего.

– Случилось что-то?

Ты не отвечаешь, взбегаешь по лестнице, хлопаешь дверью, не вижу, но догадываюсь: заливаешься слезами. Ничего не понимаю: что за чёрт, что ты за существо, никогда не скажешь всё начистоту…

– Когда они появились? – спрашиваю у начальника охраны.

– Они были всегда.

– Всегда-а?

– Ну да. Сколько живёт человечество, столько они среди нас. Ещё со времён палеолита.

– А говорите, из космоса.

– Ну да, из космоса. Предположительно, район Антареса. Все века живут среди нас, потихоньку манипулируют нами. Прибирают к рукам власть.

– И много их?

– Миллионы, – начальник охраны хмурится, – миллиарды. Маскируются. Прячутся среди людей.

Мерзёхонько холодеет душа. Хочется верить, что это неправда, очередная газетная шумиха, только начальник охраны неправды не скажет…

Все века управляют нами, манипулируют нами исподтишка…

Стучу в дверь, не слышу ответа, вхожу, да чёрт побери, в чём я провинился, что я не так сделал, мало мне там баталий, в большом мире, так нет, ещё в собственном доме…

– Аль, я тебе что, на хвост наступил?

– Да уйди ты, – трясётся в рыданиях, прячет лицо в ладонях. Чувствую, как всё закипает внутри, хочется наорать, сорваться, чш, чш, хороший я дипломат буду, если сорвусь…

– Аль, да что я тебе сделал-то, можешь мне объяснить?

Смотришь на меня раскрасневшимися глазами, хлюпаешь носом.

– Ко… ко-го ты ждёшь?

– Да никого я не жду, говорю тебе! Ещё по ночам я дорогих гостей не принимал!

– А что в ок… в ок-на смот-ришь? Звон… звон-ков ждёшь… иди… иди-оти-ще… не знал… что се… се-год-ня при-е-ду…

Захлёбываешься в рыданиях.

– Лю… лю-бов-ни… цу…

Вздрагиваю. Ах, вот ты про что. Нда-а, только любовницы мне в эту ночь не хватало. Хочу снова добавить, что никого я не жду, тут же понимаю, здесь это не сработает…

Ах вот ты как… сама напросилась.

– Покушение на меня тут готовится…

Ты бледнеешь. Зачем я сказал тебе это, зачем раскрыл карты, обещал же себе, не говорить, оставить свои беды и страхи за порогом…

– Да ты что?

– Да не бойся, охрана своё дело знает…

– Ты… я тебе сколько говорила, на хрена ты там в мировом правительстве сидишь, или где ты там… делать тебе больше нечего. Дождёшься, прихлопнут тебя, как муху. Блин, все люди как люди, семьи как семьи, тут шагу лишнего не ступи без охраны, слова лишнего не скажи… выбился… в президенты планеты…

Ты снова сбрасываешь мою руку с плеча, всхлипываешь. Сейчас я готов пообещать тебе всё, всё, что угодно… земной шар к твоим ногам… нет, не пойдёт, опять будет нехороший намёк на то, что я управляю земным шаром…

– Ну, уйду я с поста, уйду…

– Ты уже который год говоришь уйду, и всё ни… никак…

Киваю, куда я уйду, где я буду, если уйду с поста, и где будет весь земной шар… Ладно, ладно, обещаю, что завтра же подам в отставку, что угодно, лишь бы тебя успокоить, завтра же уедем отсюда, будем жить как все нормальные люди, буду работать с девяти до шести…

Охранник у входа оторопело смотрит на меня. Понимаю. Я бы и сам на себя сейчас оторопело посмотрел. И вообще, нечего ему тут стоять, смотреть на наши семейные драмы, мало мне на работе баталий, здесь ещё…

Что-то с лёгким шорохом падает на верхних этажах.

Ёкает сердце.

– Проверьте третий этаж.

– Слушаюсь.

Охранник уходит. Шорох наверху напоминает мне про убийцу. Он где-то рядом. Он здесь. Он выжидает. Он смотрит, как я обнимаю тебя, родная. Чувствую, что боюсь уже не столько за себя, сколько за тебя. А ты не бойся, я не дам тебя в обиду, он не войдёт сюда, это чудовище, не проберётся своими щупальцами, не просочится через вентиляции и трубы…

Знать бы ещё, что за дрянь нападёт на нас.

Обнимаю тебя, думаю про жуткую тварь. Теперь ты не ругаешь меня, что думаю не о тебе, понимаешь, чем заняты мои мысли…

– Чем они отличаются от людей?

Смотрю на начальника охраны. В упор. Не выдерживает моего взгляда, отводит глаза.

Что-то скрывает…

– Трудно сказать. И всем, и ничем.

– Похожи на людей?

– Ну… и люди, и не люди. Одновременно.

– Это как?

– Ну… вот так.

– Ну, например?

– Ну… полное отсутствие логики. В поступках… в словах…

– Как же они живут среди людей?

– Вот как-то живут… как-то манипулируют, управляют нами, заставляют делать то, что надо не нам, а им.

– Не представляю, как можно меня заставить…

– Я тоже. А у них получается. Сам не поймёшь, как сделаешь для них всё. Возможное и невозможное.

– Гипнотизёры?

– Трудно сказать.

– Это… как его… эн-эл-пэ?

– М-м-м… возможно. Но тут всё сложнее. Много сложнее, – начальник охраны бледнеет, никогда не видел его таким, – сейчас они всё больше теряют над нами власть. Кажется, люди начинают чувствовать, что ими кто-то правит. И выходят из-под чужой тирании.

– Поэтому… они решили убить меня?

– Не только вас, господин секретарь. Не только вас.

…вспомнить бы ещё, что я там тебе понаобещал, а то потом снова начнутся скандалы, крики, вопли: ты меня не любишь, ты всё испортил, ты…

Уйти с поста…

Чёрта с два я уйду с поста, не проси.

Кто-то снова стучит в окно, то ли луна заблудилась в зарослях, то ли крадётся убийца.

Обнимаю тебя, спящую, ласково прижимаешься ко мне. Оглядываю полумрак спальни, где может быть эта тварь, если она здесь, может, прячется под кроватью, или таится за портьерой, или крадётся за шкафом…

Как мальчишка, разглядываю мороки ночи…

Дверь спальни распахивается с треском, вваливается что-то тёмное, даже не сразу понимаю – человек. Бросаюсь ему навстречу, вижу пушку в его руках, и почему-то не страшно за себя, боюсь за тебя, родная, любимая, единственная…

Он стреляет в тебя.

Раз, два, три, в голову, в голову.

Узнаю своего часового, стоявшего у дверей. Я так ошарашен, что даже не могу застрелить его, вообще не понимаю, что делать.

– Ты… ты чё, охренел?

– Господин секретарь… убийца обезврежен.

Ещё ничего не понимаю, смотрю на постель, на тебя, на то, что было тобой. На сине-зелёное месиво, растекающееся по подушкам.

Ну… полное отсутствие логики. В поступках… в словах…

Аль, да что я тебе сделал-то, можешь мне объяснить?

Сам не поймёшь, как сделаешь для них всё. Возможное и невозможное.

Понимаю всё.

– И что… теперь по всей земле их… под корень? – не договариваю, давлюсь словами.

– Да. Везде. В эту ночь, – отвечает часовой.

– А… как теперь без них?

Он ничего не говорит.

Кто-то стучит в окно, то ли дождь, то ли сама осень.

2013 г.

Хайлиге нахт

– И что же?

Шеф смотрит на меня – холодно, пристально, безжалостно. Расстреливает взглядом. Чувствую, что здесь надо бы ответить – ничего. чувствую, что если я так отвечу, на работе могу больше не показываться. И вообще могу не показываться. Нигде.

– Э-э-э… мы на пути к решению вопроса…

– Вы уже третий год на пути к решению, а вопрос всё как-то не решается. Почему-то. Я стесняюсь спросить: мы до этого решения вашего доживём или нет?

– К-конечно.

– Свежо предание, а верится с трудом.

Смотрю на телескоп. В телескоп смотреть не хочется, уже чувствую: ничего я там не высмотрю. Главное, что обидно-то: решение вот оно, совсем рядом – а я не вижу, и никто не видит. Как на какой-то головоломке детской: а ну-ка, ребяточки, что неправильно нарисовано на картинке… а ну-ка, ребяточки, где на картинке спрятался зайчик, кто первый скажет, тому конфетку… пра-авильно, Витечка, вот он, на солнышке. Спрашивается, какого чёрта он там делает…

Смотрю-таки в телескоп, чёрт бы его драл. Изучаю звёздное небо – делаю вид, что изучаю, уже знаю его, как облупленное. А ну-ка, детишечки, кто первый найдёт, отчего на краю вселенной взрываются звёзды, тот спасёт мир.

Смотрю в небо. Терзаю блокноты, программы, компьютеры. Ищу. Не нахожу. Так и слышится голос какой-нибудь мариванны из какого-то прекрасного далёка, когда весь мир был большой и солнечный, ну что ты, Витечка, не видишь, такой мальчик умненький, и не видит…

Кусаю губы. Не вижу. Прикидываю, через сколько лет вся эта галиматья со звёздами докатится до нас, и солнце разлетится на куски.

Уже не веков – лет. Как страшно, когда в космических масштабах счёт идёт не на биллионы веков, а на года.

– Через месяц вы мне дадите ответ.

Голос шефа – как из ниоткуда, будто из-за какой-то глухой стены.

Интересно, что со мной будет, если не дам ответ…

– Да не с вами будет, а с нами со всеми будет. Поздно уже что-то решать, конец света пришёл…

Шеф выходит. Смотрю на телескоп. Смотрю в телескоп. Как где-то на окраине вселенной, в какой-то вселенской глуши разрывается ещё одна звезда. Рассыпается на атомы, приборы видят – на атомы, а через какие-то доли секунды электроны сорвались со своих орбит, разлетелись по космосу.

Что-то происходило там.

Что-то, что неумолимо приближалось сюда.

Мысленно окрестил про себя: конец света.

Снова перебираю расчёты, нанизываю цифры на цепочки уравнений, разбираю вселенную по винтику, по гаечке, проверяю пружинки и микросхемы. Ничего не нахожу.

Голова раскалывается от боли, кажется, сейчас тоже разлетится на атомы. Надо бы глотнуть таблетку, уже неважно, какую, только некогда глотать таблетку, неважно, какую, надо думать, а ну-ка, детишечки, кто первый найдёт, от чего рушится вселенная, получит шанс выжить… Раз, два, три, время пошло.

Голову сжимают невидимые обручи. Сильнее. Сильнее. Проверяю скорость разбега вселенной – всё быстрее. Красное смещение. Гравитационную константу – проверяю на всякий случай, вдруг изменилась. Проверяя…

Взрывается – то ли весь мир, то ли моя голова. Ещё пытаюсь ухватиться за что-то, за звёзды, за галактики, за пустоту, лечу, падаю во вселенную…

Прижимаюсь к земле.

Здесь не очень-то выпрямишься, да не то что не выпрямишься, голову не поднимешь. Выстрелов не слышно – пока не слышно, а попробуй подними голову, тут-то и услышишь. Нет, тоже ничего не услышишь, не успеешь, когда пробьёт тебя кусочек свинца.

Прижимаюсь к земле.

Слушаю тишину, такую непривычную здесь.

Нет, как-то не так я себе это представлял, виделось победное шествие на восток, торжество великой империи, вражеские солдаты падают под нашими выстрелами, идём в полный рост, поём бодрые песни. Нам обещали что-то такое. Нам не обещали, что будет грязь и кровь, и кишки, намотанные на гусеницы танков.

Не обещали.

И холодов нам тоже не обещали, от которых не только птицы падают замертво на лету, но и, кажется, даже звёзды. Ждёшь весны, как панацеи, вместо весны приходит какая-то грязная муть под серым небом.

Тут-то я и увидел его.

Как только разглядел в темноте ночи, щуплый силуэт, сначала глазам не поверил, думал, померещилось. Да и то правда, кому придёт в голову встать в полный рост на полосе под обстрелом.

А он стоял. И смотрел в небо. Шевелил губами. Он видел в небе что-то такое, чего не видел я, про таких говорят: считает звёзды. И почему-то мне казалось: он видит больше меня, больше всех самых мощных телескопов, разглядывает там что-то… что-то…

Мне разглядывать было некогда. Я снял его одним выстрелом, даже удивился: как-то быстро всё получилось. Мысленно чиркнул себе ещё один плюсик – тридцатый по счёту. Тихонько пополз к убитому, слушая тишину ночи. Ещё подумал, что через пару веков такой войны у солдат и вовсе отомрут конечности, будем ползать, как змеи.

Через пару веков…

Ах да, нам обещали, что всё кончится через пару месяцев триумфальной победой империи.

Впрочем, то же самое нам обещали в прошлом году.

И в позапрошлом.

И…

Он был уже мёртвый, из чёрной дырочки на груди подтекала чёрная кровь. Привычным жестом я обшарил его одежду, вытащил парабеллум, патроны, автомат лежал чуть-чуть в сторонке. Во внутреннем кармане выискал бумаги, из которых ничего не понял, по русскому выше двойки в школе никогда не было, Илья Кипреев, год рождения, молодой ещё был, какие-то дипломы, удостоверения, с трудом узнал знакомое – Пулково…

– …нулся?

– А?

– Очнулся?

Шеф… откуда здесь шеф, откуда здесь вообще что. Шеф… я же убил его, нет, я не шефа, я другого убил, я…

– Домой иди.

– Да я… сейчас… сейчас… – пытаюсь встать, пол качается туда-сюда, снова и снова бросает меня оземь.

– Домой, домой иди, спать…

– Да всё… всё в по-ряд-ке…

Холодеет душа, вот теперь точно выпнут с треском, а без меня эти охламоны чёрта с два тут что-то найдут, они вообще не знают, с какой стороны в телескоп смотреть.

Иди, иди, выспись, врачу покажись, ещё не хватало, ты мне тут с инсультом падать будешь. Голова не болит?

– Не-е.

– Жив, курилка? Что-то бледный какой-то. Сам-то дойдёшь?

– Дой… ду…

– Тпру, стой, дай тебе таксюшку вызову. Ещё обмороков мне твоих не хватало. Мне самому впору в обморок падать, вселенная рушится…

Рушится вселенная, рушусь я вместе с ней. Вспоминаю, сколько, ночей не спал. Не вспоминается.

– Во сколько обойдётся?

– Пятнадцать тысяч всё удовольствие.

Присвистываю.

– Нехило.

– А вы как хотели, – холёный человек разводит холёными руками.

– А я читал какие-то объявления, там сеанс гипноза полторы тыщи.

– Это шарлатан какой-нибудь вас на полторы тыщи расчихвостит, и ни хрена вы не увидите. А то и вообще наркотой какой-нибудь обкормит, после которой не проснётесь уже.

– Верно, за качество надо платить.

– Вот-вот. Так что решайтесь.

Решаюсь. Отсчитываю тысячники, чувствую, как потеют руки.

Карманные часики раскачиваются перед моим лицом, всё быстрее. Потом медленнее. Быстрее. Медленнее. Я должен следить за ними. Следить. Следить. Скоро в мире не остаётся ничего кроме часиков, потом исчезают и они, потом…

Прижимаюсь к земле.

Здесь не очень-то выпрямишься, да не то что не выпрямишься, голову не поднимешь. Выстрелов не слышно – пока не слышно, а попробуй подними голову, тут-то и услышишь. Нет, тоже ничего не услышишь, не успеешь, когда пробьёт тебя кусочек свинца.

Прижимаюсь к земле.

Слушаю тишину, такую непривычную здесь.

Нет, как-то не так я себе это представлял, виделось победное шествие на восток, торжество великой империи, вражеские солдаты падают под нашими выстрелами, идём в полный рост, поём бодрые песни. Нам обещали что-то такое. Нам не обещали, что будет грязь и кровь, и кишки, намотанные на гусеницы танков.

Не обещали.

И холодов нам тоже не обещали – от которых не только птицы падают замертво на лету, но и, кажется, даже звёзды. Ждёшь весны, как панацеи, вместо весны приходит какая-то грязная муть под серым небом.

Тут-то я и увидел его.

Как только разглядел в темноте ночи…

Целюсь. Тут же спохватываюсь, что я делаю, это же он, он, который…

Стоит.

Смотрит на звёзды.

Шевелит губами.

И, чёрт возьми, мне кажется, он видит там что-то, видит безо всяких телескопов, вот так.

Подкрадываюсь к нему, тихо, бесшумно, снова думаю о том, что через пару веков такой жизни мы станем змеями, начнём ползать и шипеть.

Ах, да, не будет никакой пары веков, всё кончится этой весной, и совсем не триумфальной победой империи, а…

Ну да.

Он видит меня.

Вздрагиваем – одновременно. Тут же накатывает запоздалый страх: он же сейчас застрелит меня, он должен это сделать, мы же…

Поднимаю вверх руки. Говорю – почему-то по-французски, больше ничего не осталось в голове:

– Камрад…

Бросаю автомат, бросаю свой кольт. Пытаюсь вспомнить хоть одно русское слово, не могу. Так странно, думаю вроде по-русски, да не по-русски, у мыслей нет языка, а ни одного слова…

Наконец, выжимаю из себя:

– Дрю-юш-ш-ба.

– Ага… дружба… а на землю нашу зачем пришли?

Слышу его и не понимаю, и от этого становится совсем мерзко. Показываю на звёзды.

– Штерне.

– Ага, штерне…

Он снова смотрит туда. В звёзды. Он не помнит, что нужно сделать мне хенде хох и отвести в штаб, или куда там…

– Бист ду… а-астроном?

Он кивает. Тут же спрашивает:

– Унд ду?

Тоже киваю. Вспоминаю:

– Пулково?

– Ага, Пулково.

Смотрим в небо. Хочу спросить его, как он видит далёкие звёзды, правда ли вот так, сами по себе, без телескопа. Не спрашиваю. Смотрю на его жутко распахнутые зрачки, понимаю – это и правда так.

– Штилле нахт, хайлиге нахт… – зачем-то говорит он.

Понимаю, что настало время расспросить его обо всём. Он знает много, очень много, больше, чем все в их Пулково вместе взятые, и больше, чем все в нашем Анэнербе… откуда у меня выскользнуло это словечко из памяти…

Чёрт меня дери, если бы я ещё мог связать хоть два слова по-русски…

Спохватываюсь. Вытаскиваю из внутренних карманов какие-то документы, бумажонки, неважно, что это, наскоро рисую формулы, графики, да здесь, поди, ещё теории относительности не знают, нет, надо же, понял…

Вижу чёрное дуло в чёрных зарослях, откуда оно здесь, к чему оно, ах да, мы же на войне. Чёрт его дери, этот парниша знает про тёмные материи и константы Хаббла больше меня…

– Что, Арсюш, ты всё уже?

– Как-кое всё, не видишь, у меня пациент тут?

– А-а, опять кого-то на бабки разводишь…

– Ну. Да что на бабки, знаешь, бывает, человек и правда поверит, унесётся куда-нибудь… во времена Тутанхамона…

– Долго с ним ещё будешь?

– Да правда что, кончать пора, а то так там и останется… тэ-экс, тихонечко… вы просыпа-аетесь… вы про… э-эй, парень, ты чего?

– Чего он там?

– В скорую звони! Блин, пульса нет, этого ещё не хватало… Что он там на листочках корябает…

…причина стремительного разрушения вселенной кроется в…

2013 г.

Шорохи в темноте ночи

Это случилось, когда Мунк поднял голову.

Вот как сейчас помню, лежал на мне, предавался каким-то мыслям, своим, Мунковским. Мунк не спит, Мунк только думает, иногда уходит в свои мысли так глубоко, что теряет самого себя.

Мунк поднял голову. И прислушался к тишине ночи.

Если бы он не поднял голову, я бы не проснулся. И не стал бы прислушиваться, что так потревожило моего пса. Может, волки подобрались сильно близко к хижине, бывает в самые холода. Может, старый Тихон заехал на своей кляче, купить кунью шкурку. Может…

Но тут было другое. Мунк это услышал.

Услышал и я. Цокот копыт, совсем рядом, у меня под окнами, от-то-по-та-ко-пыт… от-то-по-та-ко-пыт… Их было много, как слышалось мне – всадников дюжина, не меньше.

Я вышел из хижины, Мунк уже бросился вперёд меня, с заливистым лаем. Я искал незваных гостей, но никого не видел, сколько ни светил в темноту факелом. Только перепуганная белка завозилась в ветвях.

Я слышал их, как они пришпоривали коней, как спешивались, как поили лошадей в студёной реке, я слышал журчание реки, но самой реки не видел. Ближе к рассвету всадники снова оседлали коней, ускакали прочь.

Мунк бешено лаял.

После того случая я стал прислушиваться по ночам, стал ловить тишину и шорохи ночи. Теперь и мне то и дело слышался топот копыт, фырканье коней, скрип повозок, едущих из ниоткуда в никуда. Я выходил из хижины – и ничего не видел. Я светил факелом – но факел только выхватывал из темноты редких зверьков. Я вставал на пути коней и колесниц, но они проезжали как будто сквозь меня, не замечая.

И бешено лаял Мунк.

Я потихоньку поговорил с шаманом – он посоветовал мне купить оберег в обмен на три тушки рябчика. Я смотрел старые книги – они сказали мне всё и в то же время ничего. Книги всегда так делают, вроде бы всё узнаёшь, но ничего не поймёшь.

Наш мир – не единственный, рядом с нами живут миры, о которых мы ничего не знаем, мы никогда их не увидим. Но они есть. Там живут люди, скачут лошади, текут века, падают с неба звёзды. Иногда мы слышим отголоски чужих миров, такие робкие, что мы толком не можем понять, что это было…

Я спросил у Милы, что это было, что я услышал в ночи. Мила мне не ответила. Мила мне вообще давным-давно ничего не отвечала, с тех пор, как легла в сырую землю на кладбище над рекой.

В ту же ночь на дороге снова появились призрачные всадники. И на следующую ночь. И на следующую. Мунк заливался лаем, бросался в темноту ночи, на пустоту. Я чувствовал, что это расплата. За то, что похитил дочь вождя, за то, что ушёл из деревни. За то, что не сберёг свою Милу лютой зимой. За…

За всё. Я вспоминал свои грехи, просил прощения у богов, заколол богам чёрного петуха.

Я до сих пор не мог забыть Милу – хотя уже прошло две тысячи лет.

И племя до сих пор не могло простить меня – хотя прошло уже три тысячи лет.

Но боги меня не слышали. И той же ночью снова скакали под моими окнами призрачные всадники. Я закрыл окна хижины оленьими шкурами, ложился спать с луком и стрелами, чтобы было не страшно.

Но страх не отступал.

Мало-помалу шорохи за окном стали другими. Конечно, не сразу, добрая тысяча лет прошла, прежде чем я заметил перемены. Мунк всё так же вскакивал по ночам, но уже не топот копыт тревожил его. Я слышал в тишине ночи что-то странное: шорох колёс, будто ехала колесница, но не было фырканья лошади, не было привычного цоканья, не было окрика погонщика: пшла, пшла…

Мунк бешено лаял, оторопело принюхивался. До меня тоже иногда долетали непонятные запахи чего-то дымного, горелого, жгучего. Мало-помалу колесницы начали проноситься мимо меня всё быстрее, стремительнее, я не понимал, что за невидимые лошади несут их так быстро.

Шли века. Я начал привыкать к ночным шорохам, в них не было ничего зловещего, враждебного. То ли дело рёв зверей по ночам, или… да ладно, немало бед таит в себе лес. Я даже начинал волноваться, если шорохи замолкали – на день, на два, или становились чуть слышными, едва различимыми, будто бесконечно далёкими. Шорох колёс, утробное рычание, но не звериное, нет, какое-то другое, неживое. Громкое завывание, опять же не зверей, нет, было в этом завывании – вау-вау-вау-вау-гу-у-гу-у-гуу-у-гу-у-у-пик-пик-пик-пик-фью-фью-фью-фью-вау-вау-вау-вау – что-то неживое, нездешнее.

Мунк поднимал голову.

Бешено лаял в темноту ночи.

Я выходил на улицу. Слышал шорохи. Иногда – обрывки фраз или мелодий.

Мало-помалу я начал выделять из какофонии звуков один, чем-то он запомнился мне. Такой же шорох, как остальные, только чуть-чуть другой, я ждал его. Он появлялся всегда в одно и то же время, рано утром и поздно вечером, и мне казалось, невидимая колесница притормаживает у моего дома.

Мало-помалу я научился ждать её. Просто поймал себя на том, что жду её. Почему-то мне казалось, что это была именно она. Там, в колеснице.

Мунк поднимал голову.

Лаял в темноту ночи.

Я выходил на крыльцо, колесница чуть притормаживала возле меня.

…умершие не исчезают безвозвратно, переселяются в какие-то другие миры, о которых мы ничего не знаем, даже толком не знаем, есть они или нет. Иногда они напоминают нам о себе шорохом в ночи, отзвуком голоса, туманным образом – на грани сна и пробуждения.

Потом пришли другие шорохи. Нехорошие, недобрые шорохи. Мунк поднимал голову, бешено лаял в темноту ночи. Я выходил на крыльцо, слушал гул, утробный гул ползущих по земле металлических тварей. Что-то происходило там, по ту сторону ночи. Что-то случилось, что смолкли все звуки, шорохи повозок, голоса птиц, остался только утробный гул, и ещё что-то, непонятное, бах-бах-бах!

И до рассвета – заливистый лай Мунка, до рассвета – утробный гул, скрежет, и – бах-бах-бах!

И на следующую ночь. И на следующую. И на следующий год. И на следующий. Что-то происходило там, один раз в тумане я даже увидел повозку – массивную, приземистую – с длинной палкой впереди, из палки вырывалось пламя.

Я привык к рокоту, скрежету и бах-бах-бах, как привыкал к топоту копыт и шороху колесниц. Даже когда они сворачивали с дороги и проезжали через мой дом, насквозь, я не вздрагивал, только Мунк поднимал мохнатую голову с моей груди.

А однажды Мунк залаял в темноте ночи. Так он лаял не когда к хижине подбирались дикие звери, это был совсем другой лай. Так Мунк лаял, когда что-то случалось там, в том мире, где всё можно было услышать, но не увидеть.

Я выбежал в ночь, остановился, прислушался, долго не мог утихомирить Мунка: да не бреши ты так, сам услышал, дай другим.

Наконец, я услышал.

Шорох повозок.

Аккорды незнакомой музыки.

Обрывки голосов, редкий смех.

Я ждал.

Она появилась перед рассветом, прошуршала своей повозкой, приостановилась на несколько секунд. Мы узнали друг друга после долгой разлуки, как будто не только после утробного гула и бах-бах-бах, но после разлуки более долгой…

В тот же день я пришёл к Миле, говорил с ней, она мне, как всегда, не ответила. Она мне никогда не отвечала с тех пор, как умерла. Я спрашивал у неё совета, ответа не получил.

А потом всё случилось.

Когда Мунк поднял голову среди ночи.

Нет, не так, как он поднимал голову, когда в чаще рыскали звери. И не так, как поднимал голову, когда с неба падала звезда и путалась в кронах деревьев. И не так, как поднимал голову, когда подъезжал старый Тихон на своей кляче, купить куньих шкурок или продать рыбы. И не…

Так Мунк поднимал голову только в одном случае.

Когда она…

Я вышел на крыльцо. Я ещё не слышал её, только чувствовал там, там, в тумане ночи. В бесконечном потоке колесниц, спешащих из ниоткуда в никуда. В незверином – вау-вау-вау-пик-пик-пик – рычании.

И ещё одно я почувствовал. Другое что-то. Недоброе. Так бывает, когда ещё ничего не случилось, но чувствуешь: должно случиться. Здесь. Сейчас.

Мунк бешено лаял.

Юркнула в зарослях вспугнутая векша.

Я услышал шорох её колесницы, утробное незвериное урчание. И услышал ещё что-то, надвигающееся откуда-то из ниоткуда, из темноты, гораздо более громадное, массивное, недоброе…

Мунк бешено лаял. Он тоже чувствовал беду.

Я бросился наперерез между ними, между её повозкой и тем тёмным, что надвигалось оттуда…

Бешено лаял Мунк…

…иногда – в моменты очень сильных эмоциональных потрясений – миры соприкасаются особенно тесно, между ними появляются бреши, провалы, в которые…

Бешено лаял Мунк.

– Чего брешешь, чего брешешь, чего ты, собака, а как баба на торжище брешешь… Ты мне скажи, друг сердечный, хозяин-то твой где околачивается? Э-эй, Жданушка, ты где, а? Во, блин, и печка не топлена… Куда это хозяина твоего шут занёс, что уже седмицу целую нет?

– Милочка, ты-то чего загруженная такая?

– Ой, Ленусик, да вообще тут дела такие… Ты прикинь, еду в матизике своём, никого не трогаю, тут камазище из-за угла выруливает, жуть такая… я думала всё, хана мне, уже приготовилась, уже завещание писать…

– Да ну тебя, живая же осталась…

– Жива-ая… Ты прикинь, камаз тормозит, я такая смотрю, там под колёсами человек валяется… откуда он взялся вообще, хрен пойми… Дикий весь такой, обросший, и не одежда на нём, а не пойми, что… как шкура звериная…

– Да ну, гонишь…

– Да ничего я не гоню, я прямо офигела, увидела… а ещё бы чуть-чуть, и меня бы этот камазище грохнул…

– А ты его раньше видела? Этого, который под колёса кинулся?

– Да нет, вроде… или да, вроде… где-то видела… как будто в прошлой жизни… чёрт его пойми…

2013 г.

Недостача

У меня же теперь из зарплаты вычтут, плачет Диана. Меня же теперь хозяин на лавке разложит и выпорет.

Другой бы посмеялся над ней. А я не другой. А я не смеюсь. Я её хозяина знаю. И разложит, и выпорет. И мало не покажется. Хозяин у неё крутой, чуть что не по нему, рычит, жаром пышет, а то и незадачливого работника с потрохами сожрёт.

Плачет Диана, убивается, бормочет всё про какую-то недостачу. И чёрт её пойми, что за недостача, чего недостача, куда недостача, ничего не разберёшь.

Оглядываю магазин, вроде всё при всём, всё на месте. Деревья по углам стоят, птицы райские сидят, фонтаны-водопады журчат всякие, солнышко под потолком подвешено, по углам всякие зайцы-побегайцы расставлены, белки, суслики… Вокруг банки с клубникой-земляникой понаставлены, цветы всякие понасажены, вроде бы всё при всём, чёрт пойми, что тут пропало…

А Диана ревёт, заливается, третья недостача за неделю, что ж дальше-то будет… Чувствую, не к месту я пришёл, и не ко времени, не до цветов тут, не до танцев-обниманцев, раз горе такое…

Сел я у входа, стал за людьми приглядываться, кто заходит, кто выходит, кто за чем зашёл. В основном же так заходят, поглазеть, да и то сказать, при наших-то доходах такие вещи не купишь. Вот и ходят люди, смотрят, на цветы-кусты, на зайцев-побегайцев, на птичек-невеличек, просят, а покажите то, а покажите это, а можно во-он то посмотреть? Диана спрашивает, а покупать-то вы собираетесь? Ну спасибо, спасибо большое, мы подумаем…

И уходят. И до сих пор думают.

И чёрт их пойми, кто тут что ворует, со стороны посмотреть, так все по струночке ходят, никто лишнего не возьмёт, а ведь куда-то пропадают капельки солнца, цветочки-лепесточки, птички-невелички, зайцы-побегайцы…

Куда?

Вечером обходим магазин, Диана уже заранее боится, трясётся вся, бормочет что-то про хозяина, который её с потрохами сожрёт и добавки попросит. Я ей подмигиваю, не дрейфь, всё хорошо будет, у-ух мы этого хозяина, пусть только сунется…

Вроде бы все на месте. Солнце светит, сверкает протуберанцами, перемалывает водород в гелий. Лес шумит, вон еловый, вон сосновый, всё при всём. Пересчитываем цветы до последнего цветочка, пересчитываем траву до последней травинки, пересчитываем лучи у солнца, ну так и есть, трёх травинок не хватает, трёх лучиков, в малиннике тоже кто-то попасся, половины ягод как не бывало…

И Диана плачет, убивается. Меня, говорит, начальник с потрохами сожрёт.

Я ещё её утешаю, ещё говорю что-то, да я этого начальника, да пусть только попробует сунется, да мы его у-ух…

А сам про себя понимаю, дело-то дрянь.

Плачет Диана.

Убивается.

Хорошо ещё, начальник уехал куда-то за тридевять земель, в тридесятое царство, в какое-то там государство, не знает, что у нас тут творится.

Смотрю на покупателей. А что смотреть, что смотреть, опять набилось их, как сельдей в бочке, и видно же, не покупать пришли, поглазеть, мир посмотреть, себя показать. И не выгонишь же их, не возьмёшь же поганую метлу, не скажешь же: а ну-ка, пошли вон…

Вот, стоят, вертят в руках цветы, нюхают сирень, зайцев-побегайцев гладят, пьют воду из родников, греются под солнышком на халяву, скоро с них за это солнышко надо будет доплату брать. Вот и хожу, смотрю, чтобы никто солнышко себе в карман не сунул, цветок какой не оборвал…

Это что…

Смотрю, как человек суёт за пазуху кусочек солнышка. Иду за ним, ещё надеюсь на что-то, бывает, сунут за пазуху, потом на кассу пойдут, заплатят…

А тут нет.

Идёт к выходу.

И я за ним потихонечку, выхожу на заснеженную улицу, в холод, в зиму, иду по переулкам, по перекрёсткам, ну-ка, ну-ка, куда тебя чёрт понёс…

Идёт человек.

Спускается с высоких гор в долины.

Человек как человек, как все покупатели. Крыльев нет, у людей крыльев не бывает, над головой ничего не светится, идёт, ступает, под ним снег проваливается, я раньше и не думал, что человек тяжёлый… а вот на тебе…

Спускается в долины, в зиму, в холод. Это я тоже не думал, что так холодно в долинах. И что снег лежит. Спит под снегом земля, ждёт весны, ждёт не дождётся. Где цветы, где трава, где птицы, где солнышко красное, а нет ничего, всё там, в магазине, лежит, попрятанное по полочкам, по сундукам, до поры, до времени.

Иду за человеком, укравшим солнце, вот он спускается в долины, ждут его люди, и стар, и млад, высыпали из домов. Уже и костёр жаркий развели на пустыре, и зиму из соломы смастерили, и на костре жгут.

И человек солнышко из-за пазухи выпускает. И снег тает, и травушка-муравушка проклёвывается.

И люди хороводом, хороводом вокруг костра пошли, и песни поют, светлое солнце славят.

Плачет Диана, убивается. Диана говорит, её хозяин с потрохами сожрёт, и ещё попросит.

Бросай ты этого хозяина, говорю я. И всё бросай. У меня дом на той стороне луны, как-нибудь перекантуемся.

Ночью иду в магазин, тихонько открываю отмычкой. Вы только не говорите никому, что у меня отмычка есть. Это между нами. Открываю тихонечко, включаю солнышко. Смотрят на меня заточённые на полках цветочки-лепесточки, зайцы-побегайцы. Собираю всех в мешок, сворачиваю пшеничные поля, тонкие паутинки, пакую в мешок цветущие деревья, прячу само солнышко.

Иду в долину.

К людям.

Много завтра у хозяина недостачи будет.

2013 г.

Мой гениальный роман

Добрый день, дорогая редакция! Посылаю Вам свой гениальный роман. Он займёт достойное место в золотой коллекции отечественной фантастики. Мой гениальный роман ещё не написан. Представляю Вам его краткий синопсис, чтобы вы могли оценить увлекательный сюжет и гениальную задумку моего творчества. Что касается гонораров, то мне с моего литературного дебюта хватит восемьдесят восьмидесяти процентов от прибыли. Можете быть уверены, экземпляры моей гениальной книги будут расходиться, как горячие пирожки.

С уважением, Женя Скворушкин

Действующие лица

Главный Герой (имя я ещё не придумал) – обычный парень 20-ти лет, кем работает, я ещё не придумал, живёт самой обычной жизнью, он уверен, что с ним никогда ничего не случится.

Злодей (имя я ещё не придумал) – мужчина лет 30-ти, неприятной внешности, жёлтые прокуренные зубы, постоянно смолит сигареты. Работает на олигарха, выполняет его поручения.

Девушка главного героя – красавица модельной внешности, огромные глаза в пол-лица, грудь третьего размера. Когда по моему гениальному роману будут снимать блокбастер, главную героиню должна играть Эльга Хрустальная.

Олигарх, тайно руководит всей планетой. В его руках все мировые активы (что такое, не знаю). Отрицательный персонаж. Мечтает захватить власть над миром.

Пришельцы из космоса. Тайно контролируют планету. Находятся в тесной связи с Олигархом. Как они выглядят, я ещё не придумал. С какой они планеты, я ещё тоже не придумал.

Глава первая

Злодей стоял на берегу океана. В тёмной воде виднелось нечто. Оно было ужасным. Даже находясь на расстоянии, злодея охватывал нечеловеческий ужас. Он сказал:

– Мы предоставили вам столько человеческих страданий, сколько вы просили.

Ответом было молчание. Злодей подумал, что его не слышат. Он повторил фразу. Наконец, последовал телепатический ответ:

– Мы получили столько страданий, сколько хотели.

– Мы хотим получить взамен то, что причитается нам, – сказал злодей.

Ответом по-прежнему было молчание. Наконец, из морских волн показался сияющий кристалл.

– Это то, что вы хотели, – был ответ.

Море сильно шумело, приближался шторм, будто отражая тревогу в сердце злодея. Он знал, что кристалл – на самом деле великий артефакт, с помощью которого можно править миром…

Не глава и не первая

Перечитал последние строки. То есть, перечитал – громко сказано. Они просто появлялись у меня в сознании, вспыхивали, исчезали. Я их видел… нет, не то. Я их слышал… нет, тоже не то.

Я просто их знал.

Наверное, их знали мы все. Я ещё не знал: кто мы все, сколько нас, кто ещё есть, кроме меня. Но что меня в этой рукописи объявили Злодеем, это я прочитал довольно чётко.

– Здесь остановите, – кивнул я шофёру.

Таксист оторопело посмотрел на меня: какого чёрта человек попёрся к морю-окияну в ноябре-месяце.

– Пятьсот, – прошипел водила.

Что-то он там накрутил на своём счётчике… Ну да ладно, не мои проблемы. Я открыл кошелёк, с удовольствием отметил, что кто-то обеспечил меня деньгами по самое не могу.

Хоть это радует.

Когда шёл к морю, чувствовал себя идиотом, чего я иду туда, ждать у моря погоды… Но меня не спрашивали, хочу я или нет, кто-то гнал и гнал меня к морю.

Кто-то…

Тот, кто писал рукопись.

На берегу я ждал долго, как-то неприлично долго, сучий холод, мелкий дождичек сделали своё дело, ещё минут десять – и я точно слягу. Когда перестал чувствовать пальцы, повернулся к шоссе…

Тут-то и появился он.

То есть, не появился. Он как будто был всё время, следил за мной. Нащупывал какие-то каналы, какие-то флюиды, чтобы заговорить со мной – мысленно.

Ты пришёл…

– Ага…

Я хотел сказать, что меня прислали, и я пришёл, но тут же понял, что не знаю, кто меня прислал. Кажется, я вообще не знал, как его зовут.

Что там дальше-то в тексте… ах да, страдания. Мы предоставили вам… мы переслали… нет, не так.

– Это… страданий вам… достаточно?

Нам не нужны страдания.

Вот так – как обухом по голове. Не нужны страдания. Что говорить, я не знаю, в инструкции такое не предусмотрено.

– Это… вы мне артефакт должны.

У нас нет никакого артефакта.

И это тоже не предусмотрено в инструкции.

– Но как же… вы мне должны… камень…

В глубине души чувствую, что ничего они мне не должны. И вообще они меня видят первый раз. Равно как и я их.

Если ты хочешь камень, мы дадим тебе камень. А артефакта у нас нет.

– Ну, дайте хоть камень… не идти же мне отсюда с пустыми руками…

Что-то синее, осклизлое взметается из волн, бросает к моим ногам крапчатую обкатанную гальку. Любил такую собирать в детстве, и правда приписывал ей какие-то сверхъестественные свойства. Если гальку спрятать за пазуху, не будут трогать собаки, не будут трогать большие мальчишки, а если пронести гальку на урок, контрольную не завалишь…

Теперь-то знаю, что всё это выдумки, не более. Беру гальку, всё-таки что-то лучше, чем ничего. Кому-то так надо, чтобы я пришёл сюда. И чтобы пришельцы дали мне камень.

Хочу уходить. Спохватываюсь. Чёрт меня дери, я же говорю с пришельцами из космоса, настоящими пришельцами. Так тоже бывало только в детских фантазиях, когда в каждом тихом омуте чудились черти.

Забываю про холод, наклоняюсь над водной гладью.

– Это… а вы кто?

Мы не знаем.

Отвечают так, что я понимаю: они и правда не знают. Кто-то создал их, но кто-то забыл сказать им, кто они такие.

– А вы как сюда попали?

Они не знают. Этого они тоже не знают. Они, неведомые, почти невидимые там, в глубине волн. Хочу спросить про них ещё что-то, кто, откуда, зачем, чувствую, что они не ответят, сами ничего не знают…

Мы погибаем.

Это я услышал чётко. Даже очень чётко. Оборачиваюсь, оторопело смотрю на волны.

Мы погибаем. Здесь. На чужой земле. В чужой атмосфере.

– А что так?

Спрашиваю, уже не беспокоюсь о том, что говорю вслух.

Мы не знаем.

– Состав воздуха не тот?

Молчание.

– Гравитация?

Они не знают.

– Магнитные поля?

Нет.

Начинаю чувствовать их боль, почти физически – боль некогда великого народа, оторванного от родной земли, народа, обречённого на смерть. Спрашиваю, что я могу сделать для них, чувствую – они и сами не знают.

Глава вторая

Пожалуйста, не судите строго, это мой первый гениальный роман

Я проснулся, как всегда, в семь тридцать, выпил кофе и поехал на работу…

(нет, как-то слишком скомканно получилось, надо бы ещё добавить пару строчек… А вот, пусть у него машина не заводится…)

Машина, как назло, долго не заводилась, наконец, она завелась, и я поехал. Было солнечное утро. Пели птицы. Внезапно на дорогу выскочила чёрная девятка и врезалась в дерево. Я остановился. Из девятки вышел человек лет тридцати с жёлтыми прокуренными зубами.

– У меня сломалась машина, – сказал он, – ты должен меня подвезти. Ты должен мне помочь.

– Куда я должен тебя отвезти? – спросил я.

– Лесная, дом девять. Я должен передать хозяину дома этот камень.

Я согласился, мы сели в мою машину и поехали.

ПЛАН ЖИЗНИ

Опубликовать гениальный роман

В 20 лет уйти на заслуженный отдых, жить на гонорары

В 30 лет получить Нобелевскую премию

…нужно ещё подумать, на что я потрачу Нобелевскую премию.

Не глава и не вторая

Ч-чёррр-т…

Крепенько он в дерево на своей тачке врезался, самоубийца, что ли… а что, очень похоже. У меня приятель вот так попал, ехал-ехал, видит, стоит на дороге мужик, хоп – прыгнул ему под машину. Видно, достало всё…

Торможу. Я-то какого чёрта торможу, меня шеф с потрохами сожрёт и добавки попросит, если опять припрусь чёрт знает во сколько. Нет, торможу, что-то как будто двигает моими руками и ногами, заставляет жать на тормоз…

Выхожу. И вот, блин, не хочу, а выхожу, как под гипнозом, вот рассказать кому, не поверят, что так бывает. Иду к чёрной девятке, оттуда выбирается неказистый человечишко, скалит прокуренные зубы.

– Помочь? – спрашиваю.

Человечишко разводит руками: чем ты мне тут поможешь…

Ещё не знаю, что делать, ещё только раздумываю, а что-то уже колотится в мой мозг, приказывает посадить человечишку в машину, везти на Лесную, девять…

Какого чёрта…

– Вы гипнотизёр?

– И близко нет.

– Тогда почему…

– Ну… как тебе объяснить… – он щёлкает пальцами, подбирает слова, – всё равно не поймёшь.

– Почему?

– Я сам не понимаю.

Не успеваю спросить, чего он там не понимает, в голову колотится новая мысль: камень, камень, я должен доставить камень…

– Камень.

– А?

– Камень покажи.

– Какой тебе камень показать, в почках, что ли? – человечишко смеётся, наконец, вытаскивает из кармана крапчатый булыжник.

– И?

– Что и?

– И… что он умеет?

– Ничего.

– Тогда зачем он?

Он отмахивается, мол, не спрашивай, я сам не понимаю. Я тоже не понимаю, почему я должен везти его на Лесную девять, чувствую только, я не могу не везти его на Лесную девять…

Устраиваемся в машине, ещё спрашиваю себя, как это он так бросил свою машину. Пусть даже разбитую в хлам. Уже знаю, что не получу ответа.

Спохватываюсь.

– А тебя как зовут?

Он смеётся:

– Никак.

– Это как это?

– Это так это, – он смотрит на меня, посмеивается, – а тебя как зовут?

Уже готовлюсь ответить, понимаю, что я и сам забыл своё имя.

– Слушай, не помню… как гипноз какой-то…

– А работаешь где?

Стучу себя по лбу, будто пытаюсь выколотить воспоминания. Не выколачиваются. Если это гипноз, то какой-то очень сильный, не перебороть. И этот человечишко меньше всего похож на гипнотизёра, хотя откуда я вообще знаю, как выглядят гипнотизёры…

– Ты не биолог случайно?

Думаю, почему я должен быть биолог, вытряхиваю из памяти, не вытряхивается.

– Случайно нет. А что?

– А то. Эти там вымирают. Помочь им надо.

– Вымереть?

– Выжить.

– Эти, там. В океане. Земная атмосфера им, что ли, какая-то не такая, или притяжение какое-то не такое, не знаю я.

Ясно… что ничего не ясно. Снова пытаюсь освободиться от наваждения, снова не могу.

Дорогая редакция, не получил от вас ответа. Должно быть, моё письмо где-то затерялось, или не дошло. На всякий случай посылаю вам ещё раз. На интернет-форумах говорят, что мой гениальный роман – отстой, но они ничего не понимают. Они ещё пожалеют об этом, когда мой гениальный роман разойдётся миллионными тиражами.

Аффтар, убей сибя ап стену с йадам…

Глава третья

Мы остан а о вились на бензозаправке, чтобы заправить машину. Внезапно из кустов появилась девушка. Она была прекрастна прекрасна. Она схватила с заднего сиденья машины камень и бросилась бежать. Злодей закричал:

– Держи её!

Я бросился бежать за ней. Мы бежали долго по улицам и переулкам. Наконец, я загнал её в угол. Я сказал:

– Отдай камень.

Она сказала:

– Ты не знаешь, что это за камень. Это магический артефакт. С его помощью можно править миром. Злодей хочет отдать камень олигарху, чтобы тот погубил мир!

Я посмотрел на неё. Она была прекрастна прекрасна. Я понял, что влюбился.

Не глава и не третья

– Вот, блин, колготки порвала…

С ума я сошёл, что ли… или это она сошла с ума, что она там вообще делала в кустах. Вылезла, в волосах листья, юбка в грязи, только что в лифчике ёжиков нет.

– Девушка… вы что… – осторожно окликаю её, – обокрали, что ли?

– Да нет… ещё, слава богу, не обокрали… Вот блин, колготки порвала, автор сад-дюга…

– Ты полегче про автора, – кивает мой попутчик, – не говори всуе…

– Тоже верно, – она оглядывает нас, щёлкает пальцами, – это… камень, камень…

– А-а, булыжник-то? – мой попутчик протягивает девушке камень.

В который раз спрашиваю себя, что это за камень, в который раз не нахожу ответа. Камень, камень… что-то связано с этим камнем, не помню, что. Да что я вообще могу помнить, если не помню, как меня зовут, и где я работаю.

– Это? А получше-то ничего не нашлось? Я думала, хоть бриллиант какой-нибудь будет…

– А бриллиантовое колье тебе случайно не надо? – смеётся мой попутчик.

– Случайно надо.

Смеются вместе. Это добрый знак, когда люди вот так смеются вместе. Да, быстро мой попутчик с людьми сходится, я так не могу…

– А ты не биолог случайно? – спрашивает мой попутчик.

– Случайно да. А что?

– А то… надо тут одному народу помочь… вымирают они.

– Помочь вымереть?

– Помочь выжить.

– Да я людьми как-то не занимаюсь…

– Это не люди… они в океане живут.

– Рыбы? Осьминоги?

– Да нет… эти… ну, эти… блин, у них даже названия нет…

– А-а, ты про этих говоришь… – девушка отрывисто кивает – Ну да, они к земному климату вообще не приспособлены. Это им особые условия надо, заповедник какой-нибудь надо строить… это деньги нужны…

Молчат. Когда люди вместе вот так молчат, это тоже что-нибудь да значит. Меня для них как будто не существует.

– Ну что же ты, – говорит мой попутчик, – беги. А он тебя догонять будет.

– Да ну вас всех, некогда тут с вашими глупостями, тут народ целый гибнет, а вы… напридумывали тоже…

– Это не мы напридумывали, это этот… ладно, айда к олигарху, может, деньжат подкинет…

Наконец, вспоминают про меня.

– Как тебя там… поехали.

– На Лесную девять?

– Ну…

Хочу спросить у девушки, замужем она или нет. Не спрашиваю. Что-то подсказывает, что она сама не знает.

Kiss_Ka: Аффтар, учите матчасть, то есть, великий и могучий русский язык.

$@$@: Аффтар, убей сибя ап стену с йадам.

Kiss_Ka: На-днях наткнулась в интернете на текст, который автор скромненько называет Мой Гениальный Роман. Ржала до колик, родители хотели вызывать неотложку. ☺

Дорогая редакция, высылаю Вам наброски своего Гениального Романа. Обещаю его доработать для печати, когда вы мне вышлете аванс в размере 1 млн долларов. Мой Гениальный Роман уже отвергли в пяти издательствах, что роднит его с не менее великим произведением Дж. Ролинг «Гарри Поттер и филосовский философский камень».

С уважением, Женя Скворушкин

Глава пятая

Багровое, налитое кровью лицо олигарха исказилось нечеловеческой яростью, его глаза метали громы и молнии, огромным бычьим кулаком он грохнул по дубовому, обитому крастным красным бархатом столу, так, что дорогие фарфоровые статуэтки на уютном, потрескивающем дровами камине, жалобно подскочили, зазвенели и разбились с прощальным звоном. Лицо вошедшего в кабинет злодея было перекошено от ужаса, он понимал, что настал его последний час, в эту минуту перед его глазами промелькивала вся его жизнь, он мысленно прощался с (его биографию я потом придумаю), когда он слышал громовые раскаты голоса олигарха, которые погребальным колоколом отдавались у него в ушах.

– Позвольте намекнуть вам, дражайший мой работник, что я принял вас на работу только из глубочайшего уважения к вашей покойной матушке, и если бы не её светлая память, то вы бы сей же час вылетели отсюда в мгновение ока. Смею вас заверить, только такой безнадёжный и беспросветный болван, как вы, мог упустить драгоценный артефакт, за которым я гонялся с самого своего рождения, а возможно, и с самого сотворения мира, если учитывать все мои предыдущие реинкарнации. Исключительно из глубочайшего почтения к вашей покойной матушке я даю вам ещё один самый последний шанс выловить эту мерзкую девчонку и отобрать у неё камень, который делает своего владельца властелином мира, и если в течение двадцати четырёх часов сей драгоценнейший артефакт не будет лежать на моём столе, обитом крастным красным бархатом, то ваше тело с привязанной к ногам бетонной плитой будет покоиться на дне Тихого океана…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Многа букафф, ниасилил

Бычьим кулаком – это как?

Его глаза метали громы и молнии. Мая рыдаед паццталом.

Не глава и не пятая…

– Десять минут у вас, – сказал человек, имени которого я не знал. Он даже сесть нам не предложил, мы так и стояли посреди кабинета. Может, у этого аффтара было так задумано, чтобы мы стояли. Чёрт бы драл этого аффтара. Хотя нет, я ему благодарен. Если бы не он, чёрта с два бы мы к олигарху в дом попали, нас бы и на порог не пустили.

Первым делом я отдал ему камень, булыжник, который подарили мне пришельцы в море.

– Это что?

– Камень. Э-э… артефакт.

– И что он может?

– Э-э… ничего.

– Тогда на хрена?

– Ну… так надо.

– Кому это надо, никому это не надо… уберите это… – он снова посмотрел на нас, – чего надо-то?

– Ну… тут целый народ вымирает.

– Ну это его, русского народа, дело. У меня лично четверо детей… чего и вам желаю.

– Да нет… я про другой народ говорю, про этих… которые на дне морском…

– А-а, про этих… Как они там бишь называются-то?

– Никак. Я вот что думаю, заповедник для них построить.

– Хорошее дело.

– Так я думаю, вы бы деньжат подкинули…

– Ещё вам чего?

– Ну вы же понимаете, целый вид вымирает…

– Мне-то что до того… нет, нет, – олигарх, не знаю его имени, снова ныряет в свои расчёты, бумаги, бумажки, бумажонки, бумажоночки.

Понимаю, что проиграл. Что мы все проиграли. Всё ещё стою на пороге, всё ещё жду чего-то…

– Чего? – олигарх поднимает голову.

– Да… ничего.

Выходим. Выметаемся. Не умею я уговаривать людей, не умею. Чего ради я вообще взялся его уламывать, почему я, вон, попросил бы главного героя, как его там зовут, или девушку, как её там зовут. Хотя нет, главный герой двух слов связать не может, до сих пор думает, что у него что-то с памятью…

Глава шестая (краткое содержание)

Злодей похищает девушку, главный герой не успевает её спасти. Главный герой узнаёт, что в мозгу у злодея живёт один из пришельцев, управляет его действиями.

Не глава и не шестая

– Где учился?

– Где, где, в школе.

– Ну это понятно, что не бане. А в какой?

– Это… в семьдесят седьмой. С углублённым изучением английского языка.

– Это хорошо. Работал где?

– Э-э… переводчиком.

– Тоже дело. Женат?

– Не-е.

– Дети есть?

– Тоже нет.

Мы сидели где-то за городом, выдумывали друг другу имена, фамилии, элементы биографии, – всё то, чего лишил нас автор. Девушку мы назвали Викой, решили, что она будет зоологом, а в свободное время пусть пишет картины. Злодея назвали Олегом, как-то пристало к нему это имя, даже фамилию придумали, Димченко. Решили, что Олег у нас будет программистом, пусть увлекается подводной охотой. Я не мог выдумать ничего лучше должности переводчика. Английская культура, английский язык, и всё такое. Пусть я два раза был в Лондоне. Мне понравилось. Уже подумываю, как бы перебраться в туманный Альбион насовсем.

Надо было ещё придумать много. Очень много. Имена и биографии наших родителей. Дедушек-бабушек. Братья, сёстры. Самые яркие воспоминания детства. Кого боялись, когда оставались в детстве одни в тёмной комнате. О чём мечтали. Первая любовь. Первый поцелуй. Подростковые обиды, до слёз, до отчаяния, до вот-умру-вот-вы-все-пожалеете. Вырезали аппендикс или нет, и если вырезали, то как.

– Олежка, какую музыку слушаешь? – спросил я.

– Готику всякую. Арию…

– Да ну тебя, лучше бы доброе что, душевное, – возмутилась Вика.

– Вот ты душевное и слушай. А ты чего… чёрт, мы тебя даже и не назвали никак…

– Митя.

– Что за Митя, тебе же не три годика, тогда уж Дмитрий…

– А мне Митя нравится.

Олег хотел ответить что-то вроде нравится – не нравится, не успел, схватился за голову, сжался в комок, будто от невыносимой боли.

– Ты чего?

– Да ничего… сейчас… пройдёт…

– Врача? – спросила Вика.

– Нет, нет… – Олег кое-как поднялся с травы, – поехали…

– Куда?

– Да скорее же… поехали… Димон, ты машину поведёшь, не могу я…

Ага, всё-таки Димоном, окрестил меня Олежка… понять бы ещё, что с Олежкой нашим делается…

– Куда ехать-то?

– К морю… к морю давай, – прохрипел Олег. Ему трудно было даже говорить.

Я погнал машину к морю, я не понимал, зачем нужно ехать к морю, я вообще ничего не понимал с самого момента своего сотворения. И вообще, чего ради нужно ехать к морю, если Олегу плохо, это по-хорошему в больницу ехать надо, и…

– К морю… к морю давай, в какую, на хрен, больницу… – прохрипел Олег, будто читал мои мысли.

Я затормозил возле пляжа, долго искал, куда приткнуть машину, приткнуть машину было некуда, до пляжа было ещё как до Парижа пешком. Олег попытался выйти из машины, не смог, мы с Викой подхватили его, поволокли к берегу. Я не спрашивал, что происходит, что мы делаем, я уже понял: тут некогда спрашивать, делай, что тебе говорят, и всё.

Что-то осклизлое шлёпнулось на мою руку, еле успел отдёрнуться. Оторопело смотрел, как изо рта Олега выбирается нечто, синее, слизистое, мерцающее, ковыляет к морю, вязнет в песке.

– По-мо-ги… по-мо-ги ему… – зашипел Олег.

Ещё не хватало. Уж если кому тут помогать, так это Олегу, а не хрен знает кому… Вика так не считала, бросилась к синей твари, столкнула в волны.

– Вот так, – Олег говорил уже связно, не давился собственным голосом, – они же без воды жить не могут… да они и в воде жить не могут… эти…

– А в голове он у тебя как оказался?

– Автор всё, автор наш разлюбезный. Додумался… чтобы эти твари в голове у людей жили. Меня чуть не загубил, и его тоже. В голове ему совсем худо было… Уж мне худо, а ему вообще…

Я понял, что мы ещё много чего недопридумывали. Чего им не хватает здесь, на земле. Чем им помочь. Откуда они вообще взялись. Как-то же, чёрт возьми, они появились здесь, на земле, как-то же прилетели сюда.

И вообще…

Резюме

ФИО Скворушкин Евгений Андреевич

Год рождения: 1988 г.

Образование: неоконченное высшее, Загорский Государственный Университет, факультет лингвистики и перевода.

Предыдущие места работы: Магазин Карусель, промоутер, ООО Лингва, офис-менеджер…

Глава седьмая.

План.

Герой в логове олигарха. Освобождает девушку…

(выброшено в корзину для бумаг)

Не глава и не седьмая

– Ну, я поняла, им этого самого эрбия не хватает, – сказала Вика.

– Ага, только где его на Земле взять, этот эрбий… он же вообще радиоактивный, так вроде? – спросил Олег.

– Редкоземельный… лантаноиды… пробовала с месторождениями эрбия договориться… с владельцами месторождений… они бесплатно ничего поставлять не собираются, а денег у нас хрен да маленько, – Вика поджала губы, кажется, хотела сказать что-то про олигарха, передумала.

Сегодня мы оказались в доме олигарха – к большому неудовольствию последнего. Он бы нас и на порог не пустил, если бы не его величество Авторский Замысел. А по этому-то самому замыслу Вика сидела за решёткой в темнице сырой в какой-то там башне, я должен был её спасти, а Олег должен был мне помешать…

– Я вот чего не понимаю, как-то вот получается у нас делать, что хотим… не по воле автора, – сказал я.

– И радуйся, что автору не до нас.

– Как не до нас? За новый гениальный роман, что ли, взялся?

– Какое там… ему вообще ни до кого и ни до чего, на работу устроился, женился, в ипотеку залез, не к ночи будь помянута…

– Олежка, а ты как знаешь, что автор на работу приткнулся?

Олег смотрит на меня, бледный какой-то, сам не свой.

– Я его вижу.

– К-как видишь?

– Так… молча. Этот пришелец, бедолага, в голове у меня, видно, крепенько покопался, так вот теперь то и дело припадки накатывают… в обмороки падаю, ничего не соображаю, и автора этого вижу… и мир его… настоящий мир…

– Живём, – кивнул я.

– Да не скажите… по телеку слышали, Европа замёрзла?

– Вторую неделю только об этом и говорят.

– Вот то-то же. А всё почему? – Олег прищурился.

– С Гольфстримом там что-то, я слышала…

– Вот-вот. Гольфстрим у нас, оказывается, течёт не с юга на север, а с севера на юг. Автор наш разлюбезный так написал.

– Нехило.

– Куда уж нехилее. Это теперь вся география к чёрту пошла, ледники тают. Сибирь потонет к ядрёной фене….

Молчим. Понимаем, что скоро будет плохо нам всем. Всем.

Глава восьмая (краткое содержание)

Главный герой и главный злодей на крыше небоскрёба. Финальная битва. Злодей погибает, падает с крыши. Герой спасает мир от пришельцев. Я ещё не придумал, как.

(выброшено в корзину для бумаг)

Не глава и не восьмая

Вот чёрт…

Ещё мало нам своих проблем, ещё этот автор лезет к месту и не к месту. Вот только что мы сидели на пресс-конференции, обсуждали, что делать с многострадальным нашим Гольфстримом, и на тебе, уже стоим на крыше какой-то высотки, я, между прочим, вообще высоты боюсь, если кто не знал…

Мы не успели ничего сказать друг другу. Мало нам было автора с его выдумками, так теперь ещё и с Олегом не к месту и не ко времени случился припадок. Припадки у Олега вообще становились всё чаще, видно, пришелец крепко покопался у него в голове. Правда, Олег уверял, что пришельцу досталось больше. Много больше.

– Олежка, ты чего?

Наклоняюсь над ним, смотрю в остекленевшие глаза, вот терпеть не могу, когда он вот так начинает задыхаться, и глаза навыкате, и рожа синяя, и чёрт его пойми, то ли он умирает, то ли просто дёргается в агонии между тем и этим миром.

Только этого мне не хватало. Всего этого. Нам всем. Жили, работали, мечтали о чём-то, и на тебе. Да не жили и не работали. Вечно что-то валилось на наши головы. Пришельцы, вырванные из привычного мира и умирающие на неприютной земле. Неприютная земля, сама умирающая. Олежка со своими припадками, вот сердце у него остановится, что я его жене скажу… Ничего, вроде как отдышался, отошёл…

– Ты живой, нет?

– Живой, вроде…

– Ты давай, оживай, что я жене твоей скажу…

– Да скажи ты ей, пусть не печалится, пусть с другим обвенчается… А если серьёзно, дело-то дрянь.

– А что так?

– А так… я сейчас автора нашего увидел… гения нашего непризнанного…

– Автограф попросить не догадался?

– Да ну тебя, я с тобой серьёзно… Он знаешь сейчас, что делает?

– А что?

– У камина сидит… в своём доме…

– Дом завёл, молодец…

– И это… газеты старые жжёт…

– Сдал бы в макулатуру, бабки бы…

– Да погоди ты. И мы там. Среди газет.

Не понимаю, как это можем быть мы там среди газет, тут же спохватываюсь. Мерзёхонько холодеют руки.

– Вот, блин… Эй, ты чего?

Олежка меня как будто уже не слышит. Не видит. Не понимает. Отступает назад, пятится, пятится к краю крыши.

– Олежка, ты чего?

Не слышит. Пятится туда, за край, вот, блин, отчаянный, я вообще с середины крыши сдвинуться боюсь…

– Ты осторожнее, сзади-то нет ни хрена!

– Знаю… автор… скотина… ни одна глава не написана, а концовку дописал, сволочь…

– Какую… какую концовку?

– Лицо злодея… исказилось гримасой ужаса… сердце героя дрогнуло… Они сцепились на краю крыши, в миллиметре от края… ты погибнешь, закричал злодей, и в этот момент он оступился, и…

Я слушал его, я понимал, что нужно что-то делать. С нашим миром. С нами со всеми. Разорвать этот порочный круг, разорвать проклятый план, по которому движемся мы все…

Подхожу к краю крыши, почему так дрожат колени…

– Ты чего, а? – Олег даже приходит в себя, ага, испугался…

Прыгаю. И хочется ухватиться за что-то, постойте, я передумал, ма-амочка, не на-адо…

Город летит навстречу…

Сознание вернулось не сразу.

Оно вообще не хотело возвращаться. Я выцарапывал его откуда-то из ниоткуда, тонул, поднимался, снова шёл ко дну.

Наконец я увидел себя, как будто со стороны. Себя, лежащего в снегу. Кое-как поднялся – лежать на снегу в лёгкой одежде было холодновато.

Не сразу понял, куда я попал, не сразу понял, что получилось. Но – получилось. Огляделся. Ещё отметил про себя, что в реальном мире в созвездии Большой Медведицы семь звёзд, а у нас их было восемь.

Интуитивно я почувствовал, что дом автора совсем рядом. Мне чертовски повезло, второй раз за несколько минут, ведь я мог оказаться и в другой стране, и на другом континенте, и на другой стороне земли.

Бегу к дому по первому снегу, кое-как прикрывшему землю. Может, успею до того, как он бросит в огонь…

Может, успею спасти нас. И не только нас. Потому что я уже вижу на втором этаже дома сына автора, вижу, как он стучит по клавишам…

Здраствуйти дарагая ридакцея! Пасылаю вам синапсес сваиво гиниальава рамана! Придлагаю издать ива теражом в 100 милионаф икзимплярав.

Действующии лица

Главный гирой, бистрашный воин Артомакс…

2013 г.

Краткие рекомендации о том, как вести себя в жару

Напоминаем, что при температуре + 25 °С возникает прямая опасность перегрева организма. А при температуре, превышающей + 30 °С возникает опасность растаять.

Чтобы избежать этого, рекомендуем в сильную жару надевать светлую одежду, не выходить на улицу без головного убора. Также настоятельно рекомендуем смачивать тело водой – вода способствует охлаждению организма.

Кроме того, вы можете использовать кондиционеры, они помогут охладить воздух. Не советуем пользоваться вентиляторами. То, что вентиляторы помогают справиться с жарой, это не более чем миф.

Если же вы всё-таки получили перегрев и начали таять, необходимо немедленно обратиться в ближайшее медицинское учреждение. Ни в коем случае не прикасайтесь сами к месту таяния – тем самым вы только усугубите ситуацию.

Напоминаем, что к врачу необходимо обратиться срочно, как можно быстрее. Имейте в виду, таяние более сорока процентов тела восстановлению не подлежит.

Всё это касается того случая, когда вы зачем-то вышли на улицу. Поэтому, главная рекомендация: по возможности в сильную жару не покидайте музей восковых фигур.

2013 г.

Бесконечны, безобразны…

Ночью приходит страх.

Я его не жду. А он меня не спрашивает, жду я его или нет, он приходит, он просачивается сквозь какие-то прорехи в полуночи. Он крадётся к моему дому, пробирается через темноту лесной чащи.

Я ещё не верю, что он придёт. Ещё надеюсь на что-то, смотрю в темноту ночи. Может, показалось. Может, померещилось. Может, это ветка стучит в окно. Ну да, ветка, вот она, если посмотреть на неё в упор, а если не в упор, а вот так, краешком глаза, мерещится тёмный силуэт.

Вечером ставлю на подоконник икону. В жизни бы не подумал, что буду ставить на подоконник икону, только смеялся над всякими бабками, как они крестятся, Го-о-осподи-спа-си-и-по-ми-луй-и-всё-та-ко-е… а вот пришлось, поставил на окно икону святого-не-знаю-кого, обереги и защити, прости, если что не так, если там кого обидел, или где у кого взял что и не вернул, я не со зла…

А он приходит.

Страх.

Плевать он хотел на все иконы, вместе взятые. Он вообще не знает, что такое икона, в его тёмном мире нет икон. Там, по ту сторону тьмы. Там вообще ничего нет, там только страх.

Он приходит. Пока ещё теплятся последние блики дня, я ещё не вижу его – то ли ветка стучит в окно, то ли дождь, то ли осенний листок упал. Но день отступает, сдаёт позиции, я остаюсь наедине с темнотой ночи, наедине с ним.

Со страхом.

И хочется, как в детстве, закричать во всё горло: ма-ама, и мама прибежит, мне что, делать больше нечего, с тобой тут нянькаться, на работе устала, как собака, у тебя совесть вообще есть или нет… и оставит меня наедине с ночными страхами, с Тем, Кто Живёт Под Кроватью, и с Тем, Кто В Углу…

Так было в детстве.

И сейчас вот так же. Когда приходит страх.

Оборачиваюсь.

Смотрю в темноту ночи за окном.

Может, померещилось, может, и правда ветка стучит в окно…

Нет, не померещилось. Вот он. Смотрю на него.

На полусгнивший череп, присыпанный пожухлыми листьями, в левой глазнице у него болтается на паутинке меленький червячок…

Может быть, я успею предупредить его.

Не знаю.

Скорее всего, нет. Если время ещё можно повернуть вспять, то пустить время по другой дорожке – нереально. Нет у времени других дорожек. Нет развилок. Чему быть, тому не миновать.

И всё-таки я на что-то надеюсь. Вспоминаю, где его дом, адрес, адрес, вспомнить бы ещё этот чёртов адрес, вылетел ведь из головы. Да у меня много что из головы вылетело, скоро мозги вытекут к чёртовой матери.

Кажется, здесь он живёт. Пробираюсь через дохлый лесочек, листва под ногами шепчется с темнотой полуночи. Вижу знакомый дом, почему-то сейчас он кажется мне незнакомым, да мне всё кажется незнакомым. Может быть, я ошибся адресом. Очень может быть. Я вообще много стал ошибаться, после того, как меня…

Стучу в окно. Смотрю на молодого парня в комнате, у него ещё всё впереди, он ещё не знает, что будет. Стучу в окно. Он не видит меня, не смотрит в мою сторону. Стучу в окно…

– …ты в Москве, главное, загнездись, а там видно будет, – кивает отец.

– Загнездись – это как?

– А то сам не знаешь… знакомства заведи, задружись там, с кем надо…

– А учиться не надо? – спрашиваю.

– Ага, не надо… если не учиться, то на хрена тогда вообще ехать. Ты это, смотри… начнутся у тебя там пьянки-гулянки всякие…

Фыркаю.

– Да что ты… я не такой.

– Ой, да не надо ля-ля, я сам такой был… до поры, до времени. Москва, она, брат, знаешь, как заворожит… имя своё забудешь, а не только за чем приехал… только так тоже не годится… я вот загулял-загулял, и после второго курса всё, выперли… так и не доучился…

Оторопело смотрю на отца, вот уж не думал, что он тоже учился в Москве. Уверенно киваю, будь спок, всё будет нормально, мы этих москвичей всех за пояс заткнём, мы им покажем…

Ночные страхи уходят, сейчас не их время. Сейчас время светлого утра и светлого солнца. Почему-то я надеюсь, что вечером страхи не вернутся, солнце спугнёт их.

Почему-то надеюсь…

Крадусь к нему в темноте полуночи. Моё тело меня слушается. Пока ещё слушается.

Может, успею его предупредить…

– Ой-ой-ёшеньки, учить он сел… – Чердак выдёргивает у меня учебник, – твой мозг отказывается воспринимать информацию…

– А сдавать как?

– Ой-ой-ёшеньки, не знает он, как сдавать… знаешь анекдот, шпиёна английского в наш универ послали, и разоблачили знаешь как? На лекциях все спали, и он спал, потом все гуляли, и он гулял, все пили и он пил.

– И что?

– Все сдали, а он не сдал.

Фыркаю. Чердак хватает меня за шиворот.

– Айда уже… русские не сдаются…

Дальше местного нашего клуба в посёлке нигде не бывал, не сходить в какой-нибудь «Армагеддон» было нельзя, в жизни себе такого не прощу. Вообще не представлял себе, что делать в клубе, как встать, как сесть, толпа взмыленных тел дрыгается под какой-то музон, парень в углу зажимает девчонку, она хохочет во всё горло…

– А ты чего скис? – вопрошает Чердак.

Хочу признаться, что не знаю, как себя вести в клубе. Не признаюсь. Этого мне здесь не простят…

– Ой-ой-ёшеньки, стесняется он… Знаешь анекдот, дочка собирается на дискотеку, а мама видит, что под мини-юбкой у дочки нет нижнего белья…

Терпеливо выслушиваю анекдот. Чердак приносит два бокала, наполненные какой-то хренью. Спохватываюсь: ну конечно, чтобы вот так с остекленевшими глазами дрыгаться на танцполе, нужно выпить… Как у Алисы в стране чудес: чтобы пройти через дверцу, надо что-то выпить или что-то съесть…

Пью. Конечно, не в то горло, конечно, захлёбываюсь кашлем, девчонки хохочут. Ничего, скоро я тоже буду так хохотать…

Иду на танцпол, тело становится лёгким, будто и не моим вовсе. Полуголая девица кладёт руки мне на плечи, чувствую, что улетаю куда-то.

А потом приходит тьма.

Холодная тьма осенней ночи, морок мёртвых листьев, изморозь разрытой могилы. И уже не вижу, кто танцует вокруг меня, то ли люди, то ли оскаленные черепа и пустые глазницы, смотрю на себя самого, на свои руки, да что с ними, дочиста обглоданные фаланги с кое-где приставшими жилками…

Может, я успею предупредить его.

Может, я успею сказать ему, как он пойдёт в клуб, «Армагеддон», или что-то там в этом роде, как напьётся какой-то дряни, так до сих пор и не знаю, что там была за дрянь, как наутро проснётся с квадратной головой и не сможет оторвать её от подушки.

– Живой, нет? – спросит его Чердак, сам еле живой после вчерашнего.

– Ага…

Он будет отрывать голову от подушки, ещё пожалеет, что рядом нет домкрата. Он снова научится чувствовать своё тело, такое чужое, побывавшее в куче других тел, женских, бесстыдных, хохочущих. Захочется отмыть его даже не с мылом, а не знаю, с чем.

Может, я успею предупредить его. Как он проснётся поутру, подумает, что лучше бы не просыпался. Как он начнёт припоминать мороки прошлой ночи.

– Ну, ты вообще буйный вчера был… орал, как резаный… – скажет Чердак.

– Правда? – спросит он.

– Ну… орал, что на тебя мертвецы лезут… и что ты сам мертвец…

Он вспомнит. Содрогнётся от ужаса.

– Что, крепенькое зелье было? – спросит Чердак.

Он вспомнить про зелье. Про жуткое ощущение невесомости между небом и землёй. Вздрогнет.

И поймёт, что хочет ещё.

Иду к его дому. Кажется, этот дом, если я не запутался с адресами. А что, вполне могу запутаться, память у меня дырявая.

Сегодня закрыл шторы, так будет спокойнее. Мне так казалось. Чёрта с два так спокойнее, я же знаю, что он уже стоит там, у окна, уже заглядывает в комнату. Так даже хуже, я не вижу его, даже тёмной тени, темнее самой ночи – не вижу.

Хочется отдёрнуть шторы. Только сейчас уже не отдёрнешь шторы, сейчас уже и с кровати не встанешь, страх надёжно приковал к месту.

Страх…

Я и забыл, что это такое. Забыл с самого-самого раннего детства, когда ещё не понимаешь, где сон, где явь, и снится тебе, что по стенке бегает цыплёнок, и просыпаешься, бежишь искать: а где он, куда убежал? С тех пор много времени прошло, много воды утекло, стало как-то не до страхов, ни до кого, ни до чего. Много чего было, первый раз в первый класс, ты уроки делать собираешься или нет, ты как экзамены сдавать будешь, а…

Стало как-то не до страхов, которые стучатся в окно. Я думал, они ушли. Навсегда. А они есть.

Он вернулся откуда-то ниоткуда. С той стороны ночи. И странно, я задёрнул занавеску, а всё равно вижу его, вон он, смотрит в темноту комнаты, правую глазницу затянула паутинка, к полусгнившей челюсти пристал осенний листок.

Истлевшая плоть стучится в окно.

И я знаю, что никакие молитвы не помогут.

Сегодня он задёрнул занавеску.

Но я знаю: он видит меня.

Он чувствует меня.

Стучусь в дверь. Долго не открывают, нет там никого, что ли, если нет никого, ей-богу, снесу дверь к чёртовой матери, пусть знает Чердак, как дома не быть, когда я пришёл…

Дверь открывается, выпускает заспанную рожу Чердака.

– Чего ломишься-то?

– А то сам не знаешь, чего ломлюсь.

– Как всегда?

– Ну…

На негнущихся ногах вваливаюсь в коридор, дрожащими руками вытаскиваю из кармана банкноты, главное, не растерять…

– Три, четыре… ты чего, милостыню собирал? – смеётся Чердак.

Мне не до смеха. Начинает ломать. Ещё не начинает, ещё только едва-едва, такое состояние, когда ещё терпимо, но уже невтерпёж…

Чердак протягивает снадобье. Выметаюсь на лестницу, сил нет уже ждать, разбиваю ампулу, набираю в шприц, ещё вспоминаю, что надо выпустить пузырьки воздуха. Вот так наши и умирают от закупорки сосудов. Или от заражения крови. Или…

Это всё неважно. Сейчас всё это будет уже неважно, сейчас я буду мёртвым, и меня будут окружать мёртвые, и я буду плясать с ними их бешеные пляски…

Покачиваюсь на границе двух миров, падаю в тот, сладкий, невесомый мир…

Чувствую, что так было – все века, во все времена, в осеннюю ночь, ночь демонов, мёртвые оживали, вставали из могил, кружились в бешеном хороводе вместе с осенней листвой под звуки неведомой мелодии…

Бесконечны, безобразны

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны

Будто листья в ноябре…

…смотрю на свои истлевшие костяшки, вижу мёртвые глазницы вокруг…

…прихожу в себя на полу подъезда в луже собственной блевотины, какая-то бабища надрывно орёт: что за скотины такие, ни стыда, ни совести нету…

Да пошла ты…

Может, я успею предупредить его, что всё будет так. Может, он спохватится не пойти в «Армагеддон». Или вообще не поехать в Москву, хотя Москва тут ни при чём, Москва, она такая, какую мы сами себе сделаем.

Иду в темноту ночи, к его дому.

Может, успею.

При свете дня лес возле дома кажется совсем не страшным. Да здесь всё кажется не страшным, ночные мороки как будто умерли. Вот именно, что как будто. Это только кажется. Я знаю. Они ушли туда, в темноту чащи, ждут своего часа.

Они…

Я не знаю, кто они. Я не знаю, кто он, который приходит каждую ночь. Я не знаю его имени. А может, у него и нет никакого имени.

Прошлой ночью я всё-таки победил его. Всё-таки дождался рассвета, дождался того часа между днём и ночью, когда ещё не тьма, но уже не свет, когда он, вспугнутый солнцем, отступил от окна, ушёл в темноту леса.

Я следил за ним. Я видел, куда он пошёл. Чёрт возьми, в подступающем рассвете я видел, как он лёг в землю…

Иду в тёмную чащу. Разумеется, я ничего не найду, разумеется, мне померещилось что-то там, ночью…

Разрываю сухую листву, просто так, может, наткнусь на какой-нибудь боровик или мухомор, дам ему пинка, ещё бы сейчас потоптать дедушкин табак, только он весной бывает, не сезон…

Разрываю листву.

Вижу его.

Он лежит, зарылся в листья, истлевший, пропахший смертью. Вот так же в доме пахло, когда бабушка умерла, это я хорошо помню. Вижу его пустые глазницы, подёрнутые паутинками, каких-то мошек на теле…

Он поднимает голову…

То есть, что я говорю, не может он поднять голову, не может он сесть на земле, неуклюже встать…

…через секунду вижу себя бегущим по просеке, кажется, я кричал, а может, нет, не помню, бросаюсь в дом на окраине деревушки, врезаюсь в отца…

– Ты чего, а?

Вздрагиваю, прихожу в себя, действительно, чего я…

Сегодня он потревожил моё убежище. Разрыл сухие листья. Мне кажется, это добрый знак, кажется, он перестаёт меня бояться.

Почему так бешено колотится сердце…

Оно теперь всегда бешено колотится, оно как будто чувствует, что недолго ему осталось. Чердак честно сказал, с его зельем больше трёх лет не живут. Только мне плевать, сколько живут, сколько не живут. Наступает время, когда за зелье отдашь не то что какие-то годы жизни, но и…

Но и…

А больше мне и нечего отдать…

Дамочка цокает каблучками, совсем близко. Выскакиваю из проулка, выхватываю сумочку, ай, ах, ой-ой-ёшенки, как сказал бы Чердак…

Бегу в темноту ночи, в хоровод осенних листьев. Скорее к Чердаку, за снадобьем, осталось потерпеть немного, и буду плясать в хороводе мертвецов, сам лёгкий, бесплотный, бестелесный…

Кто-то преграждает дорогу…

– Ты чё, парень, охренел?

Кто-то хватает сумочку, вырывает, пусти-пусти-пусти, отбиваюсь от кого-то, визжит дамочка: держите его, держите, кто-то швыряет меня на землю, на какие-то штыри какой-то стройки…

…прихожу в себя, ещё думаю, что это за липкой гадостью меня облили, не сразу спохватываюсь, что это моя кровь. С третьей попытки поднимаюсь на ноги, дамочки нет, сумочки тоже нет, ничего нет. Нет сил даже ругаться, сам виноват, упустил, упустил, упустил. Проще всего снова выйти на охоту, да чёрта с два выйдешь, если руки в крови, в буквальном смысле, в крови.

Иду в сторону Чердакова дома, ещё надеюсь на что-то, не век же он в долг не даёт, ну один-единственный раз, ну только один…

…не сразу спохватываюсь, что сердце у меня больше не бьётся. Ни бешено, ни небешено.

Никак.

– А сейчас он там есть? – спрашивает отец.

– Нет.

Смотрим в подступающие сумерки. Сам себе кажусь идиотом, выдумал тоже, нажаловался отцу, как маленький. И вот готов спорить: на этот раз ничего не будет. Совсем. И потащит меня отец с полным правом к психиатру.

– А он когда приходить начал?

– Да… с сентября. Как я решил, что весной в Москву поеду…

Отец кивает. Сжимает ружьё, заряженное серебряной ложечкой. Так спокойно, будто для него это дело обычное, бить упырей. А может, и правда обычное. Что я вообще знаю про отца…

– Скелет, говоришь, истлевший?

– Ну.

– А крылья у него есть?

– Не-е…

Отец снова кивает. Мне кажется, он не боится. Может, только кажется.

Выволакиваю себя из засохшей листвы. С каждым разом выволакивание даётся мне всё тяжелее и тяжелее. Оказывается, мёртвое тело тоже не вечное, И бешеные пляски мертвецов в холоде осени – не навсегда.

Иду к дому. В который раз иду к дому. Может, на этот раз я достучусь до него. Может, он услышит. Может, поймёт. Может, не поедет в Москву. Или, по крайней мере, не пойдёт в Армагеддон. Или…

Он смотрит на меня с той стороны окна. Ему только семнадцать. У него ещё всё впереди. Между нами два года жизни… и смерти. Между нами Армагеддон. И Чердак с его анекдотами. И зелье. И бешеные пляски мертвецов. И сумочка в подворотне. И…

Он видит меня. Он даже поставил на окно икону, чтобы меня отпугнуть, икона обжигает меня какими-то флюидами, это больно.

Вижу рядом своего отца. Вру, уже не моего – его отца. У меня отца нет. У меня вообще ничего нет. меня самого уже нет.

Огромным усилием воли протягиваю истлевшую руку. Стучу в окно.

Отец вскидывает ружьё. Что он задумал…

2013 г.

Острова

Я проснулся на своём острове, как всегда, огляделся вокруг: не осыпался ли остров за ночь, не стал ли меньше, не истлел ли. Нет, кажется, всё в порядке. Кажется… Ну да, всё в порядке, всё те же самые двести квадратных метров от и до, ровная серая площадка, и моя плетёная хижина посередине. Больше у меня ничего не было – площадка и хижина, да в те времена я не знал, что может быть что-то другое…

Нет, было, конечно, другое – там, на других островах. На островах в стороне от меня – были бунгало, коттеджи, дома, даже многоэтажки какие-то, только это уже на очень больших островах, во много километров. Я даже не понимал, как они держатся в воздухе, высоко в небе. Были и маленькие островочки, где только и умещался, что человек – и я не знал, как бедняга спит, как у него вообще не затекают ноги всё время сидеть на коленях. И как он не свалится во сне…

Разные были острова. Я выходил из хижины – и видел их много-много. Большие, маленькие, средние, голые, поросшие травой, с хижинами, с домами, с коттеджами, с людьми, – все они парили в воздухе, медленно поднимаясь вверх, как крохотные пузырьки в воде. Мой остров поднимался вверх не быстрее всех, но и самым медленным он не был. Так, среднее что-то, и радоваться особенно нечему, и тревожиться повода нет.

Если посмотреть вниз, можно увидеть крыши домов, кроны деревьев, крохотные человеческие фигурки на других островах. Когда я смотрел вверх, я видел ровные серые площадки – основания островов, летящих в небо. Островов было много, они парили в небе, как опавшие листья, только не вниз, а вверх – и я всё искал между ними клочки высокого синего неба.

Где-то там, внизу, рождались миры. Где – я толком не знал, читал в учебниках, что есть внизу какая-то Твердь, не то планета, не то ещё что, на которой вырастают острова – растут, поднимаются над ней, выше, выше, сначала неловко, неуверенно, становятся на крыло, а потом взмывают вверх, к небу, к далёким звёздам. Клочок земли, где вырос остров, сколько-то месяцев отдыхает, рубцует раны – а потом снова порождает остров…

Когда остров поднимается высоко, из его плоти, из его глины вырастает жемчужина жемчужин, главное, для чего живёт остров – человек. Ещё голый, ещё плохо понимающий, кто он и что – он уже видит, что летит вверх, навстречу звёздам, и радуется, и смеётся от счастья. Ходит по острову, ловит кусочки того, что падает сверху: одежду, ветви, щепки, иногда – камни, кое-какую утварь, строит себе жилище, кутается в лохмотья. Много что делает человек на своём острове, но главное – тянется вверх.

Вверх… Ну, конечно, все по-разному, кто-то летит быстрее, кто-то медленнее, обгоняем друг друга, состязаемся, как можем – говорят, кто-то даже умеет силой мысли подгонять свой остров, тянуть его вверх, вверх. Видел умельцев, которые приладили к островам крылья – это просто смешно, как будто какие-то крылья здесь могут помочь. Хотя, говорят, какие-то пропеллеры есть, реактивные двигатели – но я их не видел, может, слухи всё это…

Высоко-высоко показалось что-то, летящее не вверх, а вниз – я насторожился, присмотрелся. Ветошь какая-то… нет, не ветошь, куртка, похоже, кожаная, не хуже других… я подошёл к краю острова, протянул руку. Ну, давай… только попробуй упасть мимо, только попробуй пролететь чуть подальше. Только посмей… нет, в руку. Как нарочно – в руку. И правда, кожаная куртка, тёплая, как раз по осени, надел, обшарил карманы, нашёл пять тысяч рэ.

Редкий успех, прямо не верится, что так повезло.

Закутался в куртку, помянул того, кто когда-то её носил. Ясно же, что не мог человек просто так бросить со своего острова такую вещь – значит, ни его, ни его острова больше нет. Значит…

Как гибли острова, я тоже не видел – это происходило где-то там, высоко-высоко, наверное, под самыми звёздами. Что именно происходило, я тоже плохо понимал, какие-то странники на вертолётах поднимались туда, говорили про истлевающие острова, которые осыпались песком, про ветхих старцев, доживающих свой век, смотрящих в небо – небо, которого они вскоре лишатся. Потом умирал остров, умирал человек, всё вместе – истлевшее, разлетевшееся в прах – скользило вниз, вниз на Твердь, возвращалось земле, их породившей.

И правда, мимо меня скользнула горстка песка и что-то, похожее на полуистлевшую ключицу. Меня передёрнуло, я тихонько помянул умершего, всё-таки спасибо ему, теперь в память о нём буду куртку носить. Вспомнил про смерть, поморщился, подумал, что со мной-то этого точно не будет.

Молодость… когда-то мы все так думаем поначалу – что уж мы-то не умрём, не истлеем, и острова наши не разлетятся в прах, где надо – залатаем остров, где надо – подлечимся… доживём лет до двухсот, поднимемся выше всех. Ну, это мечта всех и каждого, грёза такая, сон – острова, люди, дома, общество, государства – остались там, далеко внизу, а над тобой – ни островов, ни платформ, только бескрайнее небо.

И звёзды.

Уж мы-то до них доберёмся. Ускорим свой остров, будем рвать жилы, махать крыльями, я не знаю, что делать – но доберёмся до звёзд, как никто не добирался.

Ну, может, единицы долетали до неба.

Но про них никто ничего не знает, потому что они улетели на звёзды и не вернулись.

Молодость… Да, я в молодости тоже такой был. Ещё в детстве такой был, когда ещё плохо себя помню, плохо понимал, кто я и что я. Когда только оторвался от острова, голый, мокрый, перемазанный глиной, меня породившей – смотрел в небо и махал руками, и чувствовал, что мой остров несёт меня вверх. Люди смеялись надо мной, я думал, они радуются, что я лечу в небо. Кто-то поймал какие-то лохмотья пижамы, летящей с неба, бросил мне. Мне кричали: надень, надень, я не понимал, что это значит…

Я тогда много чего не понимал. Понимал только одно: лететь надо вверх, к звёздам. Рвать жилы, махать крыльями, силой мысли ускорять свой остров, латать прорехи на платформе, дожить до ста лет – но долететь до звёзд.

– Эй, парень…

Я повернулся к нему, к своему соседу. Я не знал его имени, я просто знал, что он – есть. Мы вместе родились – примерно в один и тот же месяц, мы вместе начали свой путь, поднимались к звёздам, как дураки, махали руками. Иногда перебрасывались парой-тройкой фраз…

– Парень, тебе комп не нужен?

– Комп? – мне показалось, он шутит. – Хорошая штука… комп… только где его взять-то, не каждый день с неба компы падают…

– Да вот… прикинь, каждый день. Месяц назад ко мне упал, разбился малость, ну ничего, я починил, хорошая штука, и вот позавчера, на тебе, ещё один комп упал… Так я бы тебе перекинул, что добру пропадать…

– Но… Я даже взамен ничего дать не могу, у меня…

– Да и брось! Мне-то что, я этот комп второй всё равно выбрасывать хотел… Так что надо, бери…

– Надо, – согласился я, – спасибо.

Комп оказался хороший, с плоским экраном, кажется, его оттуда, сверху, сбросили не из-за ветхости. Похоже, хозяин компа уже истлел, и летел вниз, и летели вниз останки его острова, и всё его имущество…

– Да, везёт тебе, – согласился я, – я вот сколько живу, хоть бы раз что по-настоящему хорошее упало…

– Да ты не смотришь просто. Ты всё на звёзды на свои смотришь, на миры там…А что с неба падает, тебе и неинтересно совсем. Ты посмотри, может, что найдёшь… полезное.

Полезное… я тогда не понимал его, я не верил, что там, наверху, можно разыскать что-то полезное. Ну, куртка упадёт, ну ещё какая-нибудь ветошь, но чтобы по-настоящему дорогая вещь… нет, исключено… Даже и есть, всё это достаётся тем, кто наверху, а нам падает всякая дрянь…

И всё-таки я смотрел в небо – просто так, от нечего делать. К вечеру моё смотрение вверх увенчалось успехом: я увидел, как вниз летит микроволновка, чудом уцелевшая, не разбитая, а когда я поймал её и воткнул в розетку, понял, что она ещё и работает.

Это было здорово – собирать то, что вырастало на моей земле, и жарить там, в микроволновке, чтобы овощи подрумянились до хрустящей корочки. Это был какой-то прорыв – как будто я поднялся на какую-то ступеньку в социальном статусе, стал чем-то другим…

Назавтра я изловчился, поймал летящий сверху телефон, но он уже отжил своё, и вообще был плохонькой марки, и я пустил его лететь дальше. К полудню догадался, сообразил себе крюк на длинной палке, чтобы ловить предметы, летящие с неба. Хотел сделать сачок, но передумал – и правильно передумал. Потому что кресло, которое летело с неба, можно было поймать только крючком. Я сам едва не рухнул с острова, я еле удержал это проклятое кресло – но всё-таки победа осталась за мной.

Кресло было большое, массивное, раскладывалось в кровать, это было здорово. К такому бы креслу ещё пару подушек, плед, и пару банок пива, и сидеть перед компом, смотреть видео. Но подушки сверху не падали, а хмель ещё не вырос, пиво варить было не из чего. Кресло не помещалось под навес моей хижины. Я не знал, что с ним делать, следующий день подсказал мне разгадку: высоко в небе летел, хлопал большими крыльями, полосатый навес, я подцепил его крючком, навес повис на крюке, плавно упал на остров. Теперь у меня был дом, ну, хоть не дом, но…

Я даже представить себе не мог, как я жил раньше – спал на соломе, рыхлил землю, развлекался тем, что смотрел в звёзды.

И всё-таки это было не то. Я вдел острова вокруг меня, большие, широкие острова, там жили люди, у них были бунгало, вертолёты, диваны, ковры, телевизоры, техника какой-то неизвестной понаворочанной марки… Да, кажется, они большую часть жизни смотрели не на звёзды, а на то, что падает с неба…

– Ты учись… – говорил мне сосед, – это по молодости все смотрят в звёзды, как бы побыстрее выше всех долететь до неба – а потом взрослеют. И смотрят не на небо, а на то, что летит с неба. Вещи, деньги… имущество… смотрят же не на того, кто улетел выше всех, а на того, у кого дом побольше… Ну и на тех, кто выше забрался, тоже смотрят…

Сегодня я видел всё тот же сон, тревожный, светлый, волнующий. Я видел себя, летящим на острове, только вокруг меня не было других островов. Острова были там, где-то далеко внизу, их было много, маленькие, истлевающие, доживающие свой век. Я же летел выше всех на своём острове, пережил всех, всех своих сверстников, поднялся в высокое небо, и летел навстречу звёздам…

Проснулся с сильно бьющимся сердцем. Как ни крути, как ни живи, а вечная мечта не оставляет тебя. Да и то сказать, сейчас я был близко к мечте, можно было и увидеть сон. Близко… над нам оставалось всего два ряда островов – истлевающих, гибнущих, – а дальше были звёзды. Острова моих сверстников большей частью доживали свой век: истлевали, падали, осыпались мелким песком, и иногда там, где ещё вчера ходил человек, лежали в кресле истлевшие останки. Острова осыпались… но – чёрт возьми! – мой остров держался. И остров моего соседа держался. Ну, тут сам бог велел, сосед-то знал, как подлатать свой остров, как сделать так, чтобы остров не осыпался. Он и меня научил – не умирать, не тлеть, подниматься всё выше…

Сегодня же я получил ещё одно приобретение, здорово мы из-за него сцепились с соседом. Это было, когда на острова упала чёрная тень, и я увидел, как сверху летит что-то массивное. Что-то… Я хотел держаться от этого чего-то подальше, но мой сосед тут же схватил багор, тут же начал прицениваться, как бы половчее схватить эту штуку…

Штуку… я тоже встал с багром: сосед зря ничего ловить не будет. Подцепил крючком огромный предмет, сосед уже тянул его в свою сторону, орал на меня отпусти, отпусти, сломаешь… Я не отпускал. Сам же ты, соседушка, учил меня не упускать своё, так теперь не обессудь…

Сосед, похоже, испугался за вещь, выпустил. Я едва удержал эту штуку. Удержал – не то слово, просто дёрнул на себя, из последних сил, рывком, меня как будто порвало пополам – но массивный предмет упал на мой остров. И я понял, что вижу вертолёт.

Какой-то навороченный вертолёт какой-то навороченной марки. Мечта идиота. Цель жизни. Не знаю ещё, как назвать, короче, каждый человек стремился, чтобы у него был вертолёт. А что вы хотите, сидя на своём острове, много не наловишь и не насобираешь – это только если летать по небу, можно наловить много нужных вещей. Вертолёт…

– Зря ты его схватил, – сказал сосед, – топлива в нём всё равно нету, так чего ради…

Я его не слушал: он просто мне завидовал. Есть топливо, нет топлива, не всё ли равно, главное – вертолёт, это знак, это престиж, это статус. Человек с винтом или человек без винта…

Почувствуйте разницу…

Мы с соседом ещё полюбовно поцапались, бывало и хуже. Я сам видел, как двое сцепились из-за какого-то не то принтера, не то сканера, не то копира… короче, сверху падало что-то хорошее, и это хорошее поймали двое одновременно. Вот тут и правда никто не хотел уступать, вот тут и правда каждый тянул на свою сторону. Верх взял один, крепкий парень в кожаной куртке, копир достался ему, он печатал фальшивые деньги. Второму парню ничего не досталось, я думал, на этом всё кончится. Ничего не кончилось, той же ночью второй парень подобрался к краю своего острова и застрелил первого.

Вот так – ни больше, ни меньше – застрелил.

– А тут, оказывается, не так уж и безопасно, – сказал я соседу.

– А ты как думал? Чем выше до звёзд, тем больше ставки… тем больше накал страстей…

– Этак и на улицу не выйдешь, – сказал я, – убьют…

– Ну… тебя-то что убивать, у тебя и нет ничего…

Я даже обиделся на него, у меня, конечно, мало было, но всё-таки было что-то, и мне казалось, меня даже есть за что убивать. Между тем острова медленно поднимались вверх – и я снова начал видеть сны про звёзды. Как надо мной там, в вышине, ничего нет, и я один-единственный лечу до звёзд – выше, выше, я собираю их в ладони, и бросаю к своим ногам алмазные россыпи.

И этот час близился. Надо было спешить, скоро надо мной и правда не останется ни одного острова, нечего будет собирать, неоткуда будет ждать милости… я даже по ночам не спал, ждал, когда упадёт что-нибудь с истлевших островов – одежда, обувь, мебель, техника. Однажды на край острова упал труп человека, я снял с него кожаную куртку, бросил тело вниз.

Кошмар наступил через пару дней, когда я увидел, как на остров падает что-то огромное, массивное, тяжёлое. Не вправо, не влево – точнёхонько на мой остров. Я попытался отодвинуть остров, просто так – силой мысли, ничего не получилось, да и получиться не могло. Наверное, это судьба… наверное…

Я еле увернулся, когда что-то огромное, массивное упало на мой остров – тум! – и остановилось. Я долго не решался подойти – в утренних сумерках оно казалось живым, опасным, хищным. Наконец, морок чуть-чуть рассеялся, и я увидел.

И не поверил своим глазам.

Передо мной стоял коттедж, хороший, двухэтажный, в нём только вылетели все стёкла, а так он был целый, совсем целый, и он принадлежал мне. В тот же день все пришли ко мне на новоселье – то есть, конечно, оставались на своих островах, но пили за моё здоровье, желали долгих лет, и всё такое…

Все… да много ли осталось этих всех, я, мой сосед, и тот парень, который убил кого-то из-за какого-то копира. Да и парень жил последние дни: его остров осыпался быстрее, чем хозяин его чинил, а хозяин делал вид, что не замечает этого. Больше ни наверху, ни рядом со мной никого не осталось – я один летел в звёзды. Внизу ещё были острова, люди, с которыми я перекидывался парой словечек – но они редко разговаривали со мной, они мне завидовали, они прямо-таки ждали, когда мой остров рассыплется, и все мои вещи достанутся им…

Не дождётесь…

Уж я-то знаю, как латать свой остров, уж я-то не дам ему упасть…

Я решил долететь до звёзд – и я увижу звёзды. Тем более – над нами уже ничего нет, мы выше всех. Поначалу я боялся, что набрал на свой остров слишком много вещей – на нём буквально не было пустого места, – и оттого остров поднимается медленнее, чем мог бы. Но нет: моя платформа двигалась вверх легко и быстро, вверх, вверх, до самых звёзд…

И я понял, что победил…

Помню, как рассыпался остров убийцы, как мы с соседом метались по платформе, хватали баграми всё, что успевали схватить, вещи нужные и ненужные. Я даже попытался подхватить самого убийцу, сам не знаю, зачем, но промазал багром, не успел, человек улетел в бездну, к Тверди, из которой родился. Где-то через пару дней наутро исчез мой сосед, мне было жалко, что он исчез, я даже не успел попрощаться с ним, не успел взять что-нибудь у него с острова – на память о нём…

Только это всё было неважно…

Потому что я – единственный – летел к звёздам.

Люди, острова, склоки – всё оставалось там, внизу, теперь я жил в роскошном доме, смотрел видео, летал на вертолёте, собирал высоко в небе падающие откуда-то драгоценные камни – наверное, это и были звёзды. По вечерам плавал в бассейне, у меня был свой бассейн, или сидел в зимнем саду, у меня был свой зимний сад, или собирал алмазы в небе – потому что тут, наверху, всё небо было в алмазах, и всё небо было моё…

Я положил огромный бриллиант на свой остров – когда что-то случилось. Я как будто стал невесомым, и мир вокруг меня стал невесомым, и все камни, все звёзды вокруг меня полетели вверх. Камни, острова, весь мир вокруг… И я понял, что падаю вниз…

Со всех сторон тянулись багры, кто-то хватал мои вещи, может, ещё успею, ещё ухвачусь за какой-нибудь багор… или упаду на какой-нибудь остров и почему-то не разобью себе голову… Слушай, хозяин, я к тебе не один прилетел, с вещами, так что все вещи твои, а я клочок острова арендую, а?

Может быть…

Как не хочется падать на твердь…

…мир несётся навстречу…

…весь мир…

2010 г.

Полёт нечисти

Чёрт принёс его сюда.

Конечно ж чёрт, кто же ещё, сколько лет в этом доме никого не было, кроме меня, я уже думал, все забыли про этот дом, да как его не забудешь, здесь же я. К дому никто не подходил, в доме не жили, конечно, где-то он числился, в каких-то реестрах, его продавали, покупали, передавали по наследству, им владели – но в доме никто не жил.

В доме жил я.

А он приехал сюда вечером, остановил машину, я как-то сразу почувствовал, что перед моим домом, потом он вышел, вытащил сумки, и вошёл в дом, я даже удивился, когда кто-то вошёл в мой дом.

Этого мне только не хватало.

Ему было лет пятьдесят, не больше, и он по-хозяйски раскладывал по дому свои вещи, и вкрутил лампочки, и зажёг свет, и вычистил комнаты внизу. Я сидел на верхних этажах, он не видел меня, и я боялся посмотреть на него, боялся приблизиться к свету.

Чёрт принёс его сюда…

Чёрт принёс его – с его телевизором, его плеером, с его бритвенным станком, и что он там ещё понатащил, беспокойный, шумный, пропахший бензином, лосьоном, и ещё чем-то, отголоском больших шумным городов.

Нет, конечно, он имел какие-то права тут жить: кто-то завещал ему этот дом, или он купил этот дом, или выиграл в какой-нибудь игре, в этом веке люди любят играть в разные игры и выигрывать разные вещи. Он, конечно, проживёт здесь – и день, и два, и месяц, а потом я его убью, как убивал всех до него – и кто-то когда-то найдёт его на крыльце мёртвым.

Я уже не помню, сколько раз они приходили сюда – и сколько раз я их убивал. Владельцы, случайные путники, нищие, искатели кладов, искатели приключений – все приходили в пустой дом, все искали что-то своё, оставались – на день, на два, на три, а потом я их убивал.

А потом я их убивал.

Так было всегда. Я убивал богачей, купивших этот дом, и убивал помещиков, владевших этим домом, и суеверные крестьяне не смели подойти к дому, но если они проходили мимо дома, я настигал их, и убивал, и я убивал стрельцов и бояр, которые останавливались в моём доме на ночлег, и я хотел убить одного человека, он шёл мимо со своим войском, но он почуял опасность, и не остановился в моём доме. Это был мудрый и ловкий человек, его звали Ермак.

В древности я убивал меньше – не потому, что было меньше людей, просто они были мудрее, чуяли беду, обходили мой дом стороной. Крестьяне, рыболовы, охотники, собиратели, в дерюжных накидках, они проходили мимо моего дома, расселялись по земле, разбивали стоянки в стороне от меня, пугливо смотрели в мою сторону, во тьму ночи. Знали, что я своего не упущу, что кровь человека и жизнь человека – слишком ценная штука, чтобы её упустить, не высосать дочиста…

А этот… он пришёл сюда, он как будто меня не боялся, он принёс экран, и включил его, и смотрел, как по зелёному полю бегают люди, а потом смотрел, как человек в красно-синих одеждах ползал по стенам домов. Я его не видел, я не мог смотреть на свет – я только чувствовал его, и чувствовал, что он делает. Он как будто не понимал, что я здесь.

В доме.

Кто построил сам дом, я не знаю. Не помню. Многие, многие, кто не боялся суеверий, кто не верил, что я – здесь. Сначала на заре веков какой-то охотник сложил здесь из брёвен хижину, привёл с собой красавицу жену, гостей, играли пышную свадьбу, наутро хозяева и все гости были мертвы. Потом в хижине не раз и не два ночевали отчаянные головы – засыпали и не просыпались. Хижина старела, оседала в землю, потом кто-то выстроил на её месте каменный дом, умер в первую же ночь, когда поселился в доме, потом этот дом продавали и покупали, кто-то провёл сюда провода, и тепло, и воду, как делают люди сейчас в домах. Он сделал всё так, потом уехал из этого дома куда-то на восток, там я настиг его, выпил его жизнь – я не любил упускать своё.

Я помнил времена, когда здесь ещё не было дома, я жил на пустыре возле жертвенных камней, и гунны творили возле меня свои кровавые культы, а когда-то здесь не было и камней, и я помню, как эти камни поставили древние арии, и освятили их, чтобы изгнать меня, тёмного, но я не ушёл, а на рассвете в месяц под руной Зиг ариев на пустыре нашли мёртвыми.

А этот человек… он как будто меня не боится, честное слово. Сидит и смотрит на человека в синем костюме, как тот бегает по домам. Сидит и пьёт кофе, я уже успел забыть, как пахнет кофе, а здесь ещё будут пылесосы, моторы, электробритвы, человечья шумная суета. Нет, не будет всего этого, он не успеет развести суету, сегодня ночью его не станет.

А потом он посмотрел на лестницу, где в полумраке скрывался я. Человек встал. Меня покоробило: он увидел меня. Сделал шаг, ещё шаг, пошёл ко мне, как по воздуху, а потом – я не поверил – он тихонько кивнул мне.

Как будто приветствовал.

Это было уже слишком.

Он как будто узнал меня.

Я решил забрать его в эту ночь – как забирал многих и многих до него, как буду забирать и после него. Он ничего не почувствует, ему не будет больно, больно – это когда живёшь, когда существуешь, когда думаешь. Там, куда я забираю, уже не бывает больно, там только холодная тьма, которая появилась ещё до сотворения мира и исчезнет вместе с ним.

Я решил забрать его – ночью, ночью материальный спит, ночью он не видит и не слышит, ночью он не поймёт, что с ним сделали, не успеет понять.

Я дождался, пока ночь перевалит за половину, а потом за три четверти, когда вокруг стало темно, когда самые робкие огни там, снаружи, погасли. Я спустился с верхних этажей – это было трудновато, плотная атмосфера не пропускала меня – оглядел большие залы внизу. Здесь всё переменилось, стало как-то не так, как было, когда я спускался последний раз. Хотя я уже и не помню, когда это было, кажется, тогда материальные ещё ездили на четвероногих животных и дрались копьями, и я утащил в своё логово одного чернокнижника, он пришёл сюда, хотел подписать договор со мной, а я его забрал…

Материальный спал – я знал, что он спит, они всегда спят по ночам. Странное забытьё, они становятся совсем беззащитными, непонятно даже, как они выжили на этой планете столько веков. Он лежал на куче тряпья, они это любят, лежать на куче тряпья, пофыркивал, посвистывал, беспокойно подрагивал. Я видел, как дрожат в его плоти тонкие жилы – хрупкие, нежные, стоит разорвать одну, и живое тело превратится в мёртвую плоть.

Я был почти рядом с ним, когда он открыл глаза. В какой-то миг я ещё мог забрать его, но я упустил этот миг, я не выдержал его страшного взгляда. А потом случилось самое страшное: его рука вцепилась в провод на стене, и он зажёг свет.

Свет… меня как будто разрезали на куски, я не думал, что будет так больно, первый раз за тысячи лет я вспомнил, что значит больно. Мне казалось, я умираю, сам не помню, как бросился в угол, в тень за шкафом, затаился в тонкой полоске тьмы. Он, страшный, плотный, лежал на куче тряпья, смотрел на меня, во все глаза смотрел, и мне казалось: он меня не боится.

– Привет, – сказал он.

Я не понимал его. Я вообще не понимаю материальных, да их и не нужно понимать, их нужно забирать, высасывать душу, уносить туда, где нет света, где нет жизни – но не понимать.

– Да ты выходи, не бойся, я хоть посмотрю на тебя… кто ты там… Ты тут живёшь, да? Это твой дом?

Мой, мой, чей же ещё… я-то здесь миллионы лет живу, ещё с тех пор, когда дома никакого не было, когда была только жёлтая по осени степь, и я носился над равниной безлунными ночами, пил человеческие души. Я здесь был, когда и тебя не было, и всех вас не было, и земля ещё не знала, что такое материальная жизнь.

А потом случилось самое страшное. Я увидел в его руках свет, ещё один свет, ослепительный, яркий, и он вертел этим светом, как хотел, направлял его то в потолок, то в стены – и я чувствовал, что с минуты на минуту он направит свет на меня.

– Дай хоть посмотрю на тебя, кто ты есть… Живёт тут какой-то… и не показывается.

Только сейчас я понял, что значит: страшно. Раньше я не думал, что мне может быть страшно, я думал, что страх – это для материальных, для плотных, которым есть, что терять, я не думал, что мне когда-то придётся терять свою жизнь, да ещё вот так, нелепо, стремительно, от рук какого-то примата, рождённого каких-то полвека назад. Помню, как заметался по темноте, помню, как искал выход, выхода не было, был только непреходящий ужас, ужас, ужас…

– Ты что, света боишься? – он оскалился, будто хотел меня укусить, – а, вот оно что, я тебя в угол загнал, беднягу… Ну лети, лети, где ты там живёшь…

Он выключил свет, оставил только свет в своей руке, свет, которым водил по потолку и по стенам. Специально оставил, чтобы я не схватил его, да я бы и так его не схватил, уже не до этого было… проклятый… проклятый материальный, мерзкая ты живая плоть, чёрт принёс тебя сюда… я скользнул наверх, на этажи, выше, выше, а ведь никогда раньше мне не приходилось вот так позорно убегать от материального… гнусная тварь… я тебе ещё устрою… Только бы новолуния дождаться, только бы дождаться, я тебя ещё достану… ещё…

Утром он снова ушёл куда-то, я надеялся – насовсем. Материальные, они часто приходили и уходили, встречали здесь меня – и уходили, жить под одной крышей со мной им не хотелось. Я верил, что прогнал его – и всё-таки ждал его, мне нужно было с ним расквитаться, ещё никто никогда не обращался со мной так, ещё никто никогда не прогонял меня из моей же обители. Мне было интересно, что он сделает, когда придёт, какие ещё придумает штуки, какой ещё поставит экран со всполохами света, куда повесит гардины – кажется, он тоже не любил свет…

Я ему ещё устрою…

Я дождался, когда стемнеет. Стемнело не сильно, в городе горели огни, много огней, материальные – они всегда жгут огни, ещё с тех времён, когда жили в шалашах и поджигали сухие ветви перед хижинами. Уже тогда знали, что с нами лучше не связываться, уже тогда прогоняли нас от своих домов. Во все времена ходили с огнём – с факелами, с фонарями, жгли в домах очаги, лучины, газовые рожки, ток – что угодно, лишь бы не впустить нас, и даже у постели оставляли свет, чтобы мы не подобрались к ним ночью.

Плохонько стемнело, но стемнело всё-таки, можно было спуститься на этажи, посмотреть, что он там натворил, что сделал, пока был здесь. Я скользнул по ступенькам вниз, продираясь сквозь земной воздух. Плотный мир, тесный мир, когда земля зарождалась, всё было не так, мир был свободный, принадлежащий нам – и только всполохи вулканов разгоняли ночную тьму. Я продрался сквозь воздух на лестницу – и тут же отпрянул назад. Внизу вспыхнул свет, яркий, безжалостный, не успел я убить этот свет, не успел…

Он уже был здесь, чёрт принёс его сюда. Вошёл, бросил сумку, материальные, они всегда ходят с сумками, носят там какие-то артефакты, мне всё хотелось посмотреть, что там. Вошёл, начал сбрасывать с себя какие-то тряпки, потом пошёл по комнатам, щёлкая хитроумными приборами, включал свет…

Свет…

Нет, от этого существа пора избавляться…

А потом случилось самое страшное – я даже не поверил, что такое возможно. Он открыл дверь наверх, и пошёл на этажи. Вот так, без света, без всего, пошёл на этажи. Наконец-то я смог разглядеть его, яркого в тепловом излучении, белый пылающий мозг, красные сгустки горячих артерий, жёлтые всполохи живой плоти, потихоньку переходящие в зелёное, в синее, а потом в чёрное. Я видел не свет, я его по-другому видел, материальный и не знает, что можно так видеть…

– Ну где ты тут? Я тебе мяса принёс… или тебе чего принести? Ты чем вообще питаешься-то?

Он был близко, совсем близко, я никогда не видел, чтобы трёхмерные подходили так близко к нам. И первый раз я видел, чтобы трёхмерные нас не боялись – вернее, боялись, но как-то не так, он боялся – и шёл ко мне. И снова был миг, когда я мог схватить его, и снова я упустил этот миг, я всё ждал, когда он приблизится ко мне. Он не приблизился, он достал из кармана плоскую коробочку, раздвинул её – а потом случилось страшное, в меня ударил поток света, сильного света, яркого света, а потом ничего не помню, был странный звук, и щелчок, и шорох одновременно, щртчк, и свет померк.

Материальный отступил – я был так ошарашен, что даже не мог забрать его, у меня бы просто не хватило сил это сделать. Он как будто чувствовал это, стоял совсем рядом, за углом, а потом опять вспыхнул свет, и некуда было в тупике бежать от этого света…

– Ну да, чёрта с два ты на фотке высветишься, я так и думал, – сказал он, – слушай, ты вообще откуда такой? Ты из чего вообще… сделан? – он показался из-за угла, готовый зажечь свой свет в любую секунду, шёл, протягивал ко мне руку, – иди… иди сюда… на-на-на…. ТЦ-тц-тц…

Это было уже слишком, я бросился на него, обдал холодом, я готов был забрать его прямо здесь, прямо сейчас, плевать я хотел на свет, на все света в мире, на сам этот мир. Я почти схватил его, трёхмерный кинулся на лестницу, на нижний этаж, в свет, в свет, я только коснулся его, кажется, обжёг своим холодом, он так и покатился с лестницы кувырком. Я тебе ещё устрою… только бы дождаться темноты, да как её теперь дождёшься, этой темноты, он же теперь специально оставит свет… Можно, конечно, подобраться потихоньку… по вентиляции, например…

Я еле-еле дождался, когда он угомонится, ляжет, оставит только ночник. Ночник тоже был страшный, но не такой страшный, как лампа под потолком, ночник можно обойти, добраться до человека… вот так… по вентиляции, по темноте, по пустоте… по стеночке… вот он… и никуда он на этот раз от меня не денется…

Тут же я увидел, что он не спит, как-то странно лежит на постели, неестественно как-то, люди так не лежат. В воздухе был резкий запах чего-то, какой-то химии, спирт и ещё что-то, я видел такие снадобья у материальных. Сам материальный снова открыл свою плоскую коробочку, кричал в неё что-то. Я так и не понял, что это было, какая-то игра…

– Повторяю: Курчатова, девятнадцать. Девятнадцать, мать вашу, а не двадцать… Да что я психую, у вас бы так сердце прихватило… Да, давно уже… да, десять лет на учёте… Номер полиса? Сейчас, сейчас достану…

Я спустился к нему, он одновременно видел и не видел меня, ему как будто было не до меня, и ни до кого, и до чего, он лежал поперёк кровати, дышал тяжело и глубоко, я видел внутри его тела недобрые всполохи. Где-то я уже видел такие всполохи – только не помню, где, какое-то особенное состояние человека… какое-то…

Потом дверь открылась, был свет, много света, были материальные, все в белом, и кто-то наклонился над материальным, и о чём-то его спрашивал, а потом его унесли. Это было странно, редкость какая-то, чтобы материальный не ушёл сам, а его унесли. Так было тысячи лет назад, я видел, как так несли одного вельможу, но сейчас были другие времена, другие нравы…

Я не знал, что будет с ним дальше. Я сделал то, чего не делал раньше никогда: поднялся на самый верх дома, посмотрел в чердачное окно. Здесь было много света, это было больно, но я терпел, я смотрел, как материального увозят на белом механизме на колёсах, потом его принесли в дом на другом конце района, с ним делали что-то, какой-то ритуал, я не понимал, что. Недобрые всполохи всё так же вспыхивали у него в теле, я всё вспоминал, где я раньше видел, чтобы от человека исходили такие всполохи. И тут меня как молнией оглушило, я спохватился: я видел такое в материальном теле, которое покидала душа.

У материальных вообще всё сложно, у них плоть и душа существуют в хрупком союзе, а потом он разрывается, и плоть исчезает, и душа уходит куда-то, в какие-то другие вселенные, настолько неведомые, настолько далёкие, что вообще непонятно, ушла она или исчезла. Может, и правда эти твари если уходят, то уходят безвозвратно…

Нет, это как это так… нет, ты постой… ты жил на земле слишком мало, полвека для материального – это не срок. И век – это не срок. Я вот десятый миллиард лет разменял, бери пример… да и это ещё мало… вон, в районе Фомальгаута…

А потом я разбил окно, сам не понял, как оказался в небе, над городом, это было больно, плотный воздух не пускал, держал, давил со всех сторон. Город обжигал, там, подо мной был свет, много света, он жёг, жалил, кусал… я еле различал моего трёхмерного, его меркнущие всполохи… нет, ты подожди… может, это и не смерть совсем, другое что с ними, перерождение какое-нибудь, как из гусеницы в бабочку… нет, смерть, смерть это, сколько раз я видел эти всполохи на поле брани или в лазаретах… Ты постой, подожди, только не умирай… я же могу исцелять, я лечил вождей на заре веков, я исцелял безнадёжно больных, взамен они отдавали мне свою душу… мне не нужно твоей души, ты только не умирай… я ещё посмотрю, как ты пьёшь по вечерам кофе… город… сколько света, свет не пустит меня… я тебя вылечу, ты только потерпи ещё миг, два… свет убивает меня… ты только дождись…

2010 г.

Идолище

Во стольном во городе во Киеве

У ласкового князя у Владимира

А явилося чудо неслыханное:

Наехало Идолище поганое,

Со своей ли ратью силой великою.

В длину Идолище шести сажен,

В ширину Идолище трёх сажен,

Глаза у него, как чаши пивные,

Меж ушами у него как сажень со локотью

Меж ноздрями изляжет калёна стрела.

(Илья-Муромец и Идолище поганое)

– Вы, молодой человек, только одно скажите… вы это по зову сердца делаете… или так… от безысходности?

Старик испытующе посмотрел на Виктора. Старик был очень важный, красивый, у него были белые волосы, и много-много разноцветных орденов на груди, и это значило, что он ветеран. Виктор даже засмущался, он никак не ожидал, что тут всё будет так… серьёзно.

– Зарплата-то у нас никакая… Сюда в архив только так идут, по зову сердца, кому это действительно интересно…

– Мне… интересно, – согласился Виктор, – я, знаете, всю жизнь, ещё со школы историю люблю, у меня одни пятёрки были. Я вот после школы на экономику поступил, так теперь вижу, не моё это. Да ещё до школы… знаете, игра у меня была настольная, карта России, а на ней крестоносцы, татары, русские витязи. Фигурки картонные. И что-то там делать надо было, то ли воевать, то ли пройти куда-то… не помню. Но здорово было.

– В кружках бывали? – спросил ветеран.

– Ну да… в научном обществе, мы тут по всяким курганам ходили… Ну, Аркаим, само собой… Храмы всякие… я на Валааме был, и в Верхотурье, и ещё…

– Меня что поражает, так это спокойствие ваше, – продолжал ветеран, – люди как про нашу зарплату слышат, так бегом отсюда бегут, а вы… Нет, вы правда к нам хотите, или потому пришли, что идти больше некуда?

– Нет, я, правда, в архив хочу, – сказал Виктор.

Отвернулся, чтобы никто не видел, как он краснеет. Да ветеран, кажется, и сам всё понял, что не от хорошей жизни Виктор пришёл сюда. А что делать, когда универ кончаешь, красный диплом, и всё такое, кажется, так и ждут тебя со всех сторон, а потом начинается… Ой, сказать ничего не можем… спасибо, мы вам позвоним… И этим всё кончается. Можно сунуться в первую дыру, а можно сидеть без работы, чего-то ждать, но без работы сидеть – это что-то неприличное. Хорошо, бабушка добрая попалась, у которой комнату снимаю, квартиру убрал, приготовил, огород перекопал, и спи спокойно, можешь не платить…

Архив… Да, если и есть на свете дыра, то это архив, где платят прожиточный минимум, да и то чуть ли не из жалости. Так. Собраться, ни сном ни духом не показать, что мне что-то не нравится. Улыбаться, ах, какой чудесный архив, как здорово будет тут работать, вся история, Урал, опорный край державы, и всё такое. Улыбайтесь, господа, все безумства на свете делают с этим выражением лица… Тот самый Мюнхгаузен.

– Я, правда, хотел себя истории посвятить, – Виктор огляделся, – а то мы сейчас… родства своего не помним. А помнить надо. Скифы, гунны, тюрки… Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными глазами…

– Вот-вот, молодой человек. Что, нравится? В этом зале у нас тюркский каганат…

– Читал, – кивнул Виктор, хотя про тюркский каганат слышал впервые.

– Вот-вот. А здесь у нас гунны, был у них вождь, Маде… Его отцу предсказали, что он будет убит своим сыном… он захотел убить сына, и продал его в рабство, тот вырос, из рабства бежал… Поднял среди рабов восстание, собрал войско, с войском вернулся в страну отца… Да, молодой человек, будем знакомы… Я Афанасий Иванович, доктор… исторических наук. Мне там каких-то званий надавали в академии, я и не разбираюсь в них…

– Очень приятно… Виктор.

– А, у меня зять Виктор был, дочь-то с ним развелась… Ну пойдёмте, архив вам покажу… Вот это у нас зал Великой Отечественной… У вас в семье-то воевали?

– Нет, у меня дед металлургом был…

– А, тоже почётно… Танкоград… Здесь ковалась победа… Ну вот, пройдёмте, – старик пошёл в зал, украшенный полосатыми ленточками, – героев в лицо надо знать… Вот дивизия наша… узнаёте?

Виктор долго не мог понять, про что спрашивает дед, наконец, спохватился.

– А, да вот вы. Третий слева.

– Узнал… а обычно не узнают.

– Странно, вы совсем не изменились.

– Ну, это ты приврал. Вот что, Витек… Ты уж если и правда тут работать решил… Так посиди денёк-другой так, без оформления, посмотри, надо тебе это или нет. А там и оформим.

Виктора передёрнуло. И старик туда же… Знаем мы эти штучки, когда месяц работаешь бесплатно, без оформления, а потом – спасибо, вы нам не подходите. И вся любовь.

– Денёк-другой, говорите?

– Ну да… а то у нас долго не задерживаются, работа-то собачья, как говорят… Эту работу любить надо, Родину свою любить, а без любви ты тут не проживёшь…

– Ну… денька два так поработаю, посмотрю.

– Вот и славненько, – сказал ветеран, – вот что, мне бы в город отлучиться на полдня, ты уж тут посиди… посмотри за экспонатами. Если люди придут, билет полтинник стоит. На кассе чеки пробивать умеешь? Ну вот, славно… Талант. Экскурсий пока не проводим. А так просто смотри, чтобы не унесли ничего, вон, на экране все залы высвечиваются.

– Это как охранник в магазине, что ли?

– Ну а то. Ну я к вечеру вернусь, ты не боись…

Виктор хотел сказать, что ничего не боится, но почему-то здесь, в музее, так не говорилось. Особенно – когда Афанасий Иванович ушёл, и Виктор остался наедине с историей. История была повсюду, развешенная по стендам, расставленная по витринам, спрятанная в хранилищах. Виктор спросил себя, сколько человек в этом здании – не исключено, что он один. Стул был повёрнут спинкой к проходу, Виктор сел так, чтобы за спиной была стена, так было не страшно. Люди – знакомые и незнакомые – смотрели с портретов, прищурившись, как будто посмеивались, приговаривали, что вот, этот Мамая победил, этот – Наполеона, этот – БАМ построил, или город заложил, а ты что? А ты? А?

Виктор хотел ответить, что он живёт на свете всего двадцать три года, тут же спохватился, что нечего ему говорить с мёртвыми, не хватало здесь ещё свихнуться. Хотел отвернуться, чтобы не видеть портретов, когда что-то зашуршало в углу зала за неприметной дверью. Что-то скреблось, скрежетало, что-то шебуршилось там, за дверью. Крысы… а не исключено, тут мышам да крысам раздолье должно быть… или я должен музей не только от воров, но и от крыс оберегать? Мне их за лапки выводить или как? Или билет с них брать? Надо сказать старику про крыс, да он знает, наверное… Ишь, как скребутся… там, в дальнем зале, где гвоздики, георгиевские ленточки и всякие плакаты про «Бей врага».

– О, Витёк, здорово.

Виктор обернулся, понял, что краснеет. Этого ещё не хватало, как назло… Перед ним стоят Антон, здоровый белобрысый громила, в школе его видели дай бог один месяц в году, с ним боялись связываться даже старшеклассники, потом он бросил школу, говорят, с приятелями здорово избил кого-то на китайском рынке, не то таджика, не то узбека, да такой не то что изобьёт, одним кулаком убить может… Принесла его нелёгкая, только его не хватало… Виктор как в воду глядел, чувствовал, что стоит ему в этот архив на копейки пойти, так сюда обязательно кто-нибудь из знакомых завалится. Ну хорошо, если Игорёк или Ленка с четвёртого курса, но Антон… Это уже что-то… слишком.

– Ты чё? Не узнал, что ли?

– Узнал… – Виктор протянул Антону руку, – здорово.

Антон сжал руку сильно, больно, как будто думал: а не сломать ли, и снова хотелось провалиться от него сквозь землю, оказаться где-нибудь в Антарктиде или на Луне, только не здесь, не здесь. Виктор ещё раз посмотрел на Антона, поморщился, когда увидел на плече парня ломаный крест. Кажется, сейчас за такие вещи в тюрьму сажают… нельзя сейчас… А что нельзя, людей избивать на восточных рынках тоже нельзя, а ему ничего, с рук сошло…

– А ты чё тут делаешь?

– Я… да… На работу устроился.

Зря сказал, мог бы соврать, что случайно зашёл, на минуту, на две минуты, а теперь всё, позор на всю жизнь…

– А, тоже круто… Платят-то ничё?

– Да… ничего, нормально.

– Ну, вообще круто… Это тут как… Архив и музей, что ли?

– Ну да, – согласился Виктор.

– А я думал всё как-нибудь зайти, посмотреть… Что, посмотреть-то можно?

– Пятьдесят… рублей, – ответил Виктор, чувствуя, как перехватывает дыхание.

– А, это нормально, – Антон выложил на стол горсть десяток, – ну что… я посмотрю, что тут?

– Да… конечно.

Виктор посмотрел на Антона, подумал, кто из них сошёл с ума. Кажется, оба. Нет, конечно, Виктор знал, что музей не стоит пустой, что туда ходят люди, смотрят, исследуют что-то, но ходят сюда учёные, студенты, люди знающие, думающие, а не громилы, вроде Антона, которые ничего мудрёнее боевиков в своей жизни не видели.

– А ничего у нас музей в городе, – наконец, сказал Антон, в его бесцветных глазах мелькнул почти неподдельный интерес, – а это что… Зал Второй Мировой, что ли?

– Ну да, – сказал Виктор, чувствуя, как холодеет спина. Если Антон не дай-то боже окажется вандалом или чем похуже, интересно, что мне делать… Я, конечно, парень не хлипкий, но супротив этого качка…

– А, круто сделали… ты оформлял?

– Нет, не я… Это ветеран войны тут работает… он делал, – сказал Виктор, хотя вообще не знал, кто оформляет музей, и кто тут есть. В дальней комнате снова что-то зашебуршилось, опять, что ли, крысы, совсем обнаглели, тут люди ходят, а они шуршат, как у себя дома… да они и есть у себя дома, они, наверное, думают, что это для них всё, а хомо сапиенс тут так…сбоку припёка.

– А ничё, крутой музей… Антон улыбнулся какой-то нехорошей, фальшивой улыбкой, хлопнул Виктора по плечу, – ну давай, удачи.

Пошёл к выходу, Виктор посмотрел ему вслед, спохватился, начал разглядывать карманы Антона, витрины на экране, не унёс ли что Антоха, за ним не убудет, да нет, не может быть, вроде как всё на месте… всё при всём, я бы видел, если бы он что-то взял… Да и под витринами всё, а витрины на замке, а ключи тут, наверное, в ящике стола, вон их сколько… Что-то показалось в дверях, Виктор увидел Афанасия Ивановича, ему почему-то стало неловко перед стариком, что пустил в музей этого головореза. Ветеран прошёл мимо Антона, внимательно посмотрел на его руку, вздрогнул, как от пощёчины, медленно побрёл к столу, где была касса и сидел Виктор, ни жив, ни мёртв…

– А это кто? – спросил Афанасий Иванович, когда Антоха исчез на лестнице.

– А… Антон, вместе в школе учились. Головорез, конечно… Но ничего, вот, историей нашей заинтересовался… Смотреть приходил, вот чек, всё честь по чести… Так, глядишь, и человеком станет…

– Станет он человеком… – прошипел старик, – какого чёрта ты сюда пустил… это? За историей они ходят… Да уж, за историей, только за такой историей, что не приведи бог…

– А что такое? – не понял Виктор.

– Что… Ты слышал, наверное… ну да, ты знаешь, ты парень умный… Перед Сталинградской битвой немцы железных крестов наготовили, победителей награждать… А когда армию-то их разбили к чертям, кресты эти железные потом наши вёдрами в музеи носили…

Виктор хохотнул.

– Вот-вот, тебе ха-ха, а теперь-то за этими крестами охотятся… вот эти парни охотятся, вроде Антона твоего, которые с рогатыми крестами на плечах ходят… и людей избивают только потому, что у тех цвет кожи или разрез глаз не тот… Кресты, золотые значки, штандарты армий, форма немецкая… им всё интересно, всё надобно… Помнишь, в Москве как-то выставка была… вот эту всю дрянь из архивов на витрины поставили… Так кто-то и спёр золотой значок… вот так, средь бела дня…

– А, помню. Так тут же на витринах нет ничего… такого.

– На витринах…. Ну на витринах нет, в архивах есть, – отозвался старик, – ладно, ты парень смышлёный… покажу я тебе.

«Смышлёный парень» пошёл за стариком, ему уже было неловко играть из себя смышлёного парня, который так любит и так хорошо знает историю. За полдня он узнал истории больше, чем за пятнадцать лет учёбы по школам и институтам – и, кажется, это был не предел. Афанасий Иванович повёл Виктора в дальний угол, откуда шуршали крысы, отомкнул неприметную дверь, оттуда в лицо ударил странный запах, такой бывает в библиотеках, в хранилищах, какой-то запах прошлого, наверное, гробница Тутанхамона пахнет так же. Они прошли узкий коридор, старик щёлкнул выключателем, Виктор увидел комнату, она была бы просторной, но казалась тесной из-за обилия вещей, уже никому не нужных. Чёрно-красная форма, повязки с рогатыми крестами, флаги, Виктор и не видел таких флагов, какие-то знаки, ордена, кресты, пуговицы – ко всему этому не хотелось не то что прикасаться, просто стоять рядом.

– Вот… архив наш… Знакомься. Тут этого добра навалом, за ним-то бритоголовые и охотятся. Как их сейчас называют… новые нацисты, или как там… Вот, штандарты, вроде тех, что на Красной Площади к Мавзолею бросали, вот этот мы, дивизия наша добыла… На войне же знаешь как, если штандарт добыли, значит, эта часть, у которой штандарт был, перестаёт существовать…

Виктор спросил себя, когда и зачем бросали каике-то штандарты к Мавзолею. Хотел спросить старика, постеснялся, кажется, такие вещи в архиве надобно знать. Снова что-то зашуршало в углу, Виктор вздрогнул.

– Крысы у вас тут…

– Да откуда крысы, тут ни одна крыса за километр не подойдёт… Ну, может, забежала какая-нибудь… музей посмотреть… себя показать, – старик усмехнулся, – ты что, крыс боишься, что ли?

– Да нет. А… а что там?

– Где?

– Да вон… в углу. Вон, в коробке вон в той…

В углу, на полке под стеклом, стояла коробка из плотного картона, кажется, когда-то в ней была какая-то обувь, но это было так давно, что никто уже не помнит, как это было. Виктору показалось, что шуршание слышалось как раз оттуда.

– А… не твоё дело, – неожиданно сказал старик, – мало ли там что… Много будешь знать, скоро состаришься, я и это-то не имею права тебе показать… ну ладно, пошли, день рабочий в разгаре, а мы тут стоим… Ты вот что, парень, один сюда не ходи… без меня. У него сила, конечно, не та уже, но всё-таки…. – забормотал он как будто про себя.

– У кого… сила? – спросил Виктор, но старик как будто не услышал. Они пошли к выходу, что-то бурое мелькнуло под ногой, Виктор наклонился, увидел крысу, она лежала на боку, мёртвая, с прокушенным горлом.

– Кошки у вас тут, что ли?

– Да какие кошки, никого здесь нет.

– А крысу кто убил?

– Крысу? – старик задумался, – да мало ли кто, сама подохла…

– Загрыз кто-то…

– Ну, другая крыса загрызла. Что ты в музее кроме крыс не видишь ничего… тоже мне ботаник… пошли… Ты смотри, без меня не ходи сюда…

Виктор поднял голову. Кто-то шёл по лестнице, кто-то пришёл в музей, кто-то ещё – сколько их может быть за день, боже мой… Он снова не поверил себе. Когда увидел Лидочку, они как будто сговорились все, ей-богу – ходят и ходят косяками смотреть, как я сижу на вахте, пробиваю билеты. Это после того, как мечтал устроиться в престижную фирму, дослужиться до топ-менеджера, чтобы пришла Лидочка, увидела меня на руководящем посту. Может, тогда бы посмотрела на меня, как на человека. А не как сейчас, вытаращив глаза: сидит парень в архиве, где это видано, где это слыхано…

– Привет, – Лидочка подошла к столу, встала, опираясь на краешек стола, маленькая, хрупкая, два раза Виктор водил её в кино, два раза дарил ей цветы, надо бы вспомнить, что бог троицу любит, надо бы забыть, как доброжелатели шептали со всех сторон: Ты это, Витюха, осторожнее… на Лидку-то Антон глаз положил, так кабы не вышло чего…

– Ну как ты тут?

– Да ничего, помаленьку.

– Мне уже Антон рассказал, престижная работа у тебя…

Виктора передёрнуло. кажется, над ним издеваются, а может, не кажется, может, так оно и есть….

– Ну, не такая уж и престижная…

– Да ну, брось, это культурное наследие… престиж нации. Тут музейные работники вообще скоро миллионами ворочать будут, Президент какие-то там указы подписывал…

– Ну, дай-то бог…

– Тебе-то нравится?

– Нравится.

– Витёк… я что пришла… Я тут курьером в фирме одной подрабатывала, а потом меня в другую фирму менеджером взяли…

Виктор кивнул.

– А у меня от курьерской моей работы письма остались… а разносить их некогда.

Виктор снова кивнул. если попросит помочь с письмами, как бы не пришлось сказать, что мне их тоже разносить некогда.

– Так вот… Мне бы их в фирму вернуть, Сервис-Транс, слышал, может?

– Угу.

– Вот… А я туда показываться боюсь. Я же им эти письма задолжала, мне там голову открутят… Может, занесёшь?

– А они до скольки работают?

– Да не до скольки… А сейчас. Сегодня сможешь? А я за тебя подежурю тут, в музее, посмотрю, чтобы Наполеоны твои с Чингисханами не разбежались…

Виктор хохотнул.

– Ну…. Хорошо, с кассой управляться умеешь?

– Умею. По рукам?

– По рукам.

– Вот… сумку с письмами держи. Это на Каслинской девять, контора эта… Там вывеска, ну, ты её увидишь… Вот, отнеси, скажи, что от Лидочки… Мы там все подрабатывали, там ещё антохины письма есть, Ванька тоже там работал, потом забил на эту фирму.

– Антохины?

– Ну да, а что?

– Да… ничего, – Виктор перекинул через плечо сумку, совсем лёгкую, пошёл к выходу… Кажется, Лидочка забренчала ключами… нет, только кажется… Что ей делать в столе, что она, ключей не видела….

Виктор вернулся только ближе к полудню, за полдня он успел так отдохнуть, что даже устал, он раньше и не думал, что можно вот так среди недели встать и уйти с поста. Кажется, в войну за такие вещи отправляли на гауптвахту. Или расстреливали. Не знаю. Ничего я не знаю, пропащий я человек, историю учить надо…

Виктор поднялся на второй этаж, вздрогнул: этого он не ожидал. На месте вахтёра сидел Антоха, хорошо хоть в куртке, с длинными рукавами, не видно рогатого креста, а то совсем было бы весело… Антон сидел, разглядывал витрины, как у себя дома, крутил в руках какие-то монетки.

– А, привет, Витёк… ну что там шеф, не орал, в Сервис-Трансе этом?

– Орал, ещё как орал. Обещал по стенке размазать, – признался Виктор.

– А, ну-ну… Мы с Лидкой туда нанялись, так потом вообще боялись явиться к нему, письма отдать… порвёт, как пить дать порвёт… да не письма, нас порвёт, и подожжёт на костре с этими письмами… Я-то уже работу в мебельной фабрике нашёл, так на кой чёрт мне эти письма, ты скажи?

– Да ни на кой, – сказал Виктор. Он всё ещё не понимал, как вместо Лидочки оказался Антон, дело было нечисто, что-то тут случилось, понять бы, что.

– Ты не бойся, всё тут цело, всё как было, – тут же спохватился Антон, – я тут посидел за тебя, люди приходили… старик со старушкой, и ещё три мужика, вроде как профессора из института… Вот чеки, билеты, выручка тебе… на пиво хватит. Ну, я пошёл… Ты меня, короче, не видел, я тебя тоже.

Антон исчез, не ушёл – сбежал с лестницы, быстрее, быстрее, Виктор остался один, спросил себя: что вообще происходит. Что-то неспроста здесь был Антон, что-то он тут сделал… бритоголовый… щит земли русской, как они сами про себя говорят…

Виктор подскочил, хлопнул себя по лбу, бросился в зал с георгиевскими лентами – но там всё было в порядке, как-то даже особенно чисто и торжественно. Все витрины целёхоньки, все вещи на своих местах… Чёрт, вот здесь пустое место… а нет, так надо… Другие залы… всё при всём…

Он выдвинул ящик стола, посмотрел на ключи, все ключи были на своих местах, Антоха, Антоха, ну ты как издеваешься, ну хоть бы знак дал, где ты и что напортачил…

Спина похолодела, Виктор вспомнил про дальнюю комнату, схватил ключ, бросился туда, в затхлый полумрак чёрных форм с красными повязками. Вошёл, вспомнил наказ старика в одиночку не ходить, только теперь было не до наказов. Значки… штандарты… нет, штандарт Антоха бы незаметно не унёс, да и форму тоже… Хотя кто знает, они без меня могли вообще полмузея вынести… Знать бы ещё, что тут было, я же всё видел так, мельком… Но так посмотреть, вроде всё в порядке… Даже крысы нет, которая лежала… Виктор хотел выходить, когда вспомнил про коробку на полке, отодвинул стекло, потянулся к картонке. Заглядывать туда было строго запрещено, но теперь уже не было никаких запретов.

Открыл коробку, в груди всё перевернулось и покрылось инеем.

Что бы ни было в коробке, теперь она была пуста.

Виктор сел на пол, чувствуя, что ноги его не держат. Антоха, Антоха… Знать бы ещё, что ты украл…

– Ну давай, Витёк… за нас с вами и за чёрт с ними, – старик поднял рюмку, – финансировать не хотят ничего, сколько я с ними бился… там, в управлении… Пусть им будет хуже. А мы пока отметим.

– Что… отметим?

– А ну-ка, – Афанасий Иванович прищурился, – что было ……. Ноября? Не помнишь? Ну вот, в книжках посмотри, а то спросить-то любой дурак сможет… Историю свою знать надо…

Выпили, старик снова разлил коньяк, и Виктор подумал, что в общем-то это здорово, сидеть в музее и пить коньяк… ночь в музее…

– Ну как тебе тут? Нравится?

– Здорово, – сказал Виктор.

Как бы ещё потихоньку спросить у старика, что там было, в этой коробке, да ещё так спросить, чтобы он не догадался, что там уже ничего нет. а то ведь как пить дать по стенке размажет, расстреляет и сошлёт в Сибирь… Вон, повесит на штыках, как фашистов на карикатурах, вон их сколько по стенам… плакатов…

– Обжился маленько?

– Ну да. А… Афанасий Иванович, а всё-таки… что там в коробке?

– Да чай там, сегодня купил…

– Да не в этой, там… в архиве. Ну, на полке такая… вы ещё сказали, что много буду знать…

– Эх, всё-то ему неймётся… Всё-то ему знать надо… Говорил же, не твоего ума дело… Всё-то вам надо, в каждую щель лезут… Ну вот, – старик открыл видавшую виды папку, долго листал, наконец, протянул Виктору фотографию, – вот это там лежало… узнаёшь?

Виктор посмотрел, сначала не понял, что он видит, и вообще с какой стороны на это смотреть. Наконец, спохватился, что видит кость, что-то вроде обломка черепа, неровного, изъеденного временем… Вот оно как… неандертальцы тут прячутся, что ли…

– Вот… – продолжал Афанасий Иванович, – он как в сорок пятом застрелился, его в саду рейхсканцелярии сожгли, потом где только не хоронили, по лесам, по дворам… Где только не перезакапывали… А потом, это уже при Андропове было, сожгли, прах над рекой развеяли… А это… кусок черепа и челюсть… сюда, в архив… Ну не знаю, как там всё было, мне так люди рассказывали.

Виктора передёрнуло.

– Так он же… в московском архиве, вроде как…

– Ну это раньше он там был, теперь вот к нам, во Владиуральск привезли… А то в Москве много желающих стибрить… вот как золотой значок, или френч его… а кости его украсть, это вообще высший пилотаж… Вот и перевезли к нам, сюда…

– Правда, что ли? – шёпотом спросил Виктор.

– Ну а ты как думал, стану я врать… А ты что спрашиваешь-то про него, случилось что?

– Да нет… всё в порядке, – Виктор отвернулся, чтобы старик не видел, как он краснеет. Нет, не умею я врать, не возьмут меня в партизаны и разведчики… Отвернуться бы посильнее, а то старик насквозь меня видит…

Пропащий я человек…

Антон вытянулся на постели, ещё раз растёр грудь. Грудь горела огнём, чёрт, смазать бы чем, а то больно-то как… Да чем смазать… Тут чем не мажь, ещё только больнее будет… А всего-то нёс эти кости за пазухой два квартала, а уже исцарапали грудь до крови. Антон вспомнил, как шёл, как череп покачивался под одеждой, как будто шевелился, жил, царапал и царапал грудь, как голодный зверёк, который ищет, кого бы загрызть.

Как же просто всё оказалось… Антон вспомнил, как всё было просто, как позвонила Лидка, сказала, что Витек свалил из музея. А потом Антоха долго искал по архиву ключи, наугад отпер дверь маленькой комнатки. Гарри Поттер и тайная комната… Сам не знал, почему пошёл туда, как будто потянуло что-то. Как будто сказало что-то: иди. Сам не знал, как заглянул в коробку из-под обуви, увидел кости, почерневшие, убитые временем. Сердце ёкнуло, было радостно и тревожно, и страшно было прикоснуться к такому сокровищу… Как бы взять, да поаккуратнее, не оскорбить божество… спрятал за пазухой, череп тут же больно царапнул кожу, как будто гневался. Надо было вместе с коробкой… нет, с коробкой хватились бы…

Антон лежал в темноте, прислушивался к звукам в пустой квартире. Череп лежал там, в ящике стола, этот череп и на череп похож не был, Антон даже не поверил, что это – он. Представлял себе что-то величественное, вроде хрустального черепа этих… ирокезов, ацтеков… нет, вроде майя. Потом зашёл в интернет, нет, так и есть, верхняя крышка черепа, пробитая пулями… челюсть… всё как на картинке… ни хрена себе, как на картинке, один в один, вот это я взял…

Был уже третий час ночи, и надо было спать, чтобы завтра проваляться хотя бы до двенадцати, а не до часу. И не спалось, и всё тянуло туда, подойти, посмотреть, что там, да как там, да правда ли череп, да такой ли, как на картинке, или другой. Это даже не любопытство было… зов какой-то. Как приказ: подойти к столу. Антон встал, пошёл через коридор в соседнюю комнату, где в столе лежало нечто, почему-то Антон побоялся лечь спать в этой комнате, как будто не хотел тревожить его покой. Надо бы завтра намекнуть парням на тренировке, кого я нашёл. Ещё не сказать, ещё только шепнуть намёками-намёками, а то мало ли, предатель какой нарисуется… Вот теперь заодно и предателей всех вычислим, морду размажем… И черномазым всем морду размажем… Теперь-то мы вообще весь мир перевернём…

Антон подошёл к столу, хотел включить свет, кто-то невидимый шепнул в сознании, что света не надо. Антон выдвинул ящик стола, протянул руку, внутри всё захолонуло, рука нащупала пустоту.

В столе ничего не было…

Нет, не может быть, чтобы ничего не было… Антон искал, ничего не находил, потом что-то сухое и острое вцепилось в руку, так было лет в пятнадцать, когда укусила собака, только теперь было куда больнее… чёрт, до кости мне эта тварь прокусила, что ли… Или с костью… Эта тварь… Да какая тварь, кто там поместится в этом столе… собака, кошка… нет, для них тесновато будет… крыса… для крысы как-то крепко вцепилось…. Антон пытался отдёрнуть руку, рука не отдёргивалась, как будто онемела, челюсти ползли и ползли по руке, поднимались выше, жевали, как, говорят, жуёт бульдог, подбирались к локтю. Антон уже догадывался, что сейчас будет, но не мог пошевельнуть рукой.

Голос внутри требовал не двигаться, успокаивал, нашёптывал, что всё хорошо…

А потом челюсти прокусили артерию, стали сильно и хищно сосать кровь, и странно, что никаких ощущений, даже боли нет, просто чувствуешь, что кто-то, причмокивая, тянет из тебя горячую кровь, больше, больше… челюсти… как они вообще кровь пьют, это же просто челюсти, без рта, без желудка… а чёрт их знает… Вырваться уже не хотелось, голос в подсознании говорил, что всё хорошо, и что так надо. Комната плыла и покачивалась перед глазами, внутри было хорошо, хорошо, холодно, пусто, а потом всё провалилось в бездну…

– Антоха-то? Да здесь он тусуется, только последнюю неделю не видать что-то…

Виктор кивнул, вошёл в то, что официально считалось студенческой столовой. Неофициально здесь собирались все кто мог, сидели здоровые дядьки, играли в карты, сидели старички с окладистыми бородками, играли в шахматы, сидели таджики, играли в свои непонятные игры, какие-то фишки, кубики, коробочки. Теперь таджиков уже который месяц не было, потому что в столовой обосновался Антон с компанией, от Антона с компанией люди из южных краёв держались за километр. Виктор вошёл, огляделся в сером чаду, увидел ровный антохин профиль, парень сидел, рассказывал что-то таким же парням, те слушали, хорошо хоть говорят и слушают, а не подстерегают кого-нибудь на улице… и на том спасибо…

– А тебе чё? – спросил Антон.

– Антоха… вот что… между нами на пару слов… Эту штуку из архива ты взял?

– Какую штуку? Я что, мелочи твоей в кассе не видел? Знаешь, побольше тебя получаем.

– Да нет… Там… из архива. Ты знаешь, я о чём. Думаю, ты знаешь. Ты взял?

– Ты чё? Ничё я не брал, мне что, хлама мало? – Антон встал, матёрая громадина, глаза бешеные – А если я скажу, что ты у меня ….. спёр? Хорошо будет?

Виктор хотел огрызнуться, огрызаться было некогда, надо было разбираться, настаивать… Чёрт, как в фильмах всё просто бывает: пришёл к преступнику, раз, два, он и раскололся… Или детектив находит какие-то улики, Да, лейтенанта Коломбо из меня не получится… Хотя пальто у меня не лучше будет, чем у Коломбо. И всё-таки надо что-то делать.

– Слушай, Антоха, ты же сам видишь, дело серьёзное… Одно дело, орден там какой стянуть или деньги в кассе. А тут… Это же государственный масштаб.

– Ты про чё вообще гонишь?

– Про то… что ты украл.

– Я украл? А в репу не хочешь? А то и заехать можем, раз плюнуть… А ну, вали отсюда… понял? Или ещё не понял? Ну что, ребят, разомнёмся, что ли…

Парни встали, Виктор хотел исчезнуть, уж слишком их было много, а поодиночке Антон не ходит, у него всё продумано. Но тут же Виктор посмотрел в коридор, застыл на месте, увидев святую троицу в милицейских костюмах с дубинками – троица остановилась у окна, переговариваясь, посматривали в сторону столовой. Это было слишком рискованно… и всё-таки… надо было что-то делать.

– Антоха, верни, что взял, – сказал Виктор, – просто верни.

– Ты чё сказал, – Антон двинулся на Виктора, – повтори, чё сказал…

Святая троица с дубинками была совсем рядом, уж на что, на что, а на драку они прибегут, потом арест, потом заявление в милицию, обыск у Антохи, может, что и найдётся, если только Антоха спрятал это в квартире, а не где-нибудь в подвале… Антон остановился, наклонил голову, будто к чему-то прислушивался, потом махнул рукой.

– Стой, пацаны… Пошли отсюда, мараться неохота.

– Да ты чё, Тоха, он же…

– Да пошёл он… пошли отсюда, делать, что ли, нефиг… Фигня всё это. Да скоро вообще всё это будет фигня, другие времена придут… Наши времена.

Антон ушёл, как-то быстро ушёл, почти убежал, за ним остальные, Виктор не понимал, что случилось. Как будто услышали какой-то сигнал, так, бывало, отец часами сидел на диване, потом звонил телефон, отец говорил всего одно слово – да, и мчался вон из квартиры. Это называлось – работа. У Антона тоже как будто была какая-то работа, что-то важное…

Что он задумал…

Да.

Антон и сам не понимал, что случилось, его тянуло вернуться и врезать этому Витьку, хорошо врезать, как на прошлой неделе, когда все вместе отлупили таджика там, за гаражами. Вот так же бы, увести за гаражи и отделать, чтоб встать не мог… хотелось вернуться – и было нельзя. потому что голос где-то глубоко внутри тихонько шептал, что ещё не время, не время, что сейчас нужно тихонько встать и уйти. Антон даже не спрашивал себя, с каких это пор он начал слышать голоса в голове – всё происходило как-то само собой. И не спрашивал, откуда взялись пятна на венах, как у наркомана, сама собой кружилась голова, и странный голос куда-то гнал, гнал…

И даже не хотелось спрашивать, куда – ему виднее.

Антон вернулся домой ближе к ночи, вошёл в ванную, отпрянул от крепкого шампунного духа, чёрт, это ещё что за парфюмер нашёлся… Лидка, что ли, заявилась… да нет, на Лидку не похоже, мой шампунь, мой гель, мокрое полотенце на батарее… Когда это я нашвырять успел… Антон потянулся за халатом, халата не было, это было совсем странно, мокрый халат должен был лежать здесь же… Антон заглянул в ванну, на краях присох налёт буроватой слизи, это ещё что за дрянь, совсем сдурели водопроводчики, это не вода, а чёрт знает что… Он вышел в коридор, толкнул дверь комнаты, где оставил череп, дверь не поддавалась, Антон толкнул ещё, да тут же отскочил, когда за дверью послышалось рычание.

Это было уже слишком. Антон снова толкнул дверь, за дверью снова зарычали, и странно, вроде не похоже на собаку, да и вообще… Антон ушёл в зал, сел на диван, долго сидел, отрешённый, растерянный, пытался понять, что могло быть там, за дверью, что хозяйничало в доме, вытиралось его полотенцем, оставляло на ванне бурую слизь. Одно Антон понял наверняка: в комнату заходить не велено.

Проснулся Антон около трёх ночи, даже сразу не понял, почему проснулся, как будто торкнуло что-то. странно, вроде и не орёт никто под окнами, тишина такая, чего не спится… Поднял голову, посмотрел в коридор: из кухни пробивалась полоска света, чёрт, совсем хорошо, не погасил, я, может, и чайник не выключил, только чёрного дыма мне по кухне не хватало… Привстал, выругался, поплёлся на кухню – за дверью негромко звякнула чашка. Антон замер, чашка звякнула ещё раз, и что-то было сильно не похоже на глюк – бывает такое, прямо-таки чувствуешь, что там, за дверью что-то есть…

Что-то…

Щёки запылали.

Антон ещё ничего не понимал, только догадывался. Он метнулся в комнату, где в столе оставлял кость, меньше всего похожую на череп. Так и есть, кости не было, зиял выдвинутый ящик стола, и какой-то странный запах… запах разрытой могилы, запах смерти… Антон вернулся к кухне, толкнул дверь, из-за двери донеслось рычание.

Померещилось.

Снова звякнула чашка. Антон снова тронул дверь, за дверью снова зарычали, странно, собака так не рычит, вообще первый раз такое слышу… Антон догадался закрыть дверь, вернулся в комнату, где спал, снова вытянулся на постели. Хоть бы зайти, поприветствовать, спросить, не нужно ли чего… Ну, там, присягнуть, что мы обеими руками за, если что, жизни не жалко, перебьём этих черномазых к чёртовой матери… Не пускает… рычит… да и что там вообще… за дверью…

Цвякнула чашка, щёлкнул свет, стало темно, скрипнули половицы. Антон напрягся. Кто-то шёл к нему, кто-то щуплый, твёрдый, холодный, невидимый в темноте. Что-то опустилось на край постели, сердце ёкнуло. Так было лет в пять, когда пугал себя всякими упырями, которые придут… вылезут из шкафа, из-за угла…

Что-то наклонилось, ледяная тощая рука сжала плечо, а потом лица коснулось смрадное дыхание, что-то укололо горло. Кто-то тянул из Антона кровь, быстро, жадно, кто-то голодный, неживой, только-только кое-как восстановивший свою плоть… Пил долго, жадно, комната плыла перед Антоном, качалась, как ёлочный шарик, ноги онемели. Потом кто-то встал, приложил белый платок к шее Антона, ушёл в комнату напротив, там долго скрипели половицы, потом пружины дивана, кто-то устраивался, вил себе гнездо, покашливал, позёвывал, поскуливал. Как в квартире всё стихло, Антон не услышал – то ли заснул, то ли потерял сознание.

Виктор поднялся на крыльцо музея, когда ожил телефон. В последнее время он особенно ждал звонков – из всех контор, из всех офисов, где приходил, обивал пороги, рассказывал, да какой он, да лучше всех, да возьмите меня экономистом, менеджером, торговым агентом, и-тэ-дэ. Потом говорили – спасибо, мы вам позвоним, потом оставалось ждать это самое «позвоним». Нет, это не они, чего доброго опять, мама… Да-да, мама, я надеваю пуховый свитер, как ты велела… Да, мама, я работаю менеджером в хорошей фирме, там обещают квартиры… Тут, главное, хорошо врать и не краснеть…

– Виктор Васнецов? – спросили в телефоне.

– Он самый.

– Добрый день, это Прогресс-Гарант вас беспокоит. Мы посмотрели результаты собеседования… Мы хотели бы пригласить вас на работу. Вам удобно подойти сегодня в три часа?

– У-удобно.

– Отлично, будем вас ждать.

Виктора передёрнуло. Теперь можно бежать, бежать из этого окаянного музея, где старик заваривает копеечный чай и выращивает на огороде картошку, чтобы не покупать, теперь можно просто уйти, как Лидочка из курьеров, не сказав ни здрассте, ни до свидания. Я ведь даже трудовую им не отдал… Бежать… Череп? Какой череп? Вы про что? Я вообще никакой череп не видел, ни по каким архивам не шарился… Ничего не знаю…

Виктор спустился с крыльца, припустил по улице, нужно было ещё зайти домой, переодеться, взять документы.

…нужно было…

…нужно было…

Виктор развернулся на месте, пошёл в музей, медленно, как по воздуху, поднялся по ступенькам, на второй этаж, на вахту, где сидел красивый старик с седой головой и яркими орденами.

– А, Витек… – он посмотрел на часы, – как штык в девять…

– Афанасий Иванович… – у Виктора сдавило горло, – Афанасий Иванович… Это… я… Я тут отлучался из музея ненадолго, а вместо меня однокурсница сидела… На вахте… а потом я пришёл, а тут Антоха был… А черепа не было…

– Какого черепа? Это которые неандертальцев черепа там в зале? А, брось, они глиняные, копейки стоят, настоящими там и не пахнет…

– Да нет… то другое. Тот ещё был неандерталец… Там, в архиве, череп спёрли. Похоже на то, что Антоха спёр…

– Череп, говоришь? – старик встал, прислушался. – А ведь верно… нет его там… Это плохо, парень, это очень плохо…

– До ближайшей ревизии я постараюсь…

– Да что до ревизии, до ближайшей ревизии тут уже вообще ничего не будет… Ни города, ни тебя, ни меня…

Старик не ругался, это было хуже всего. Лучше бы наорал, оттаскал за волосы, отправил под трибунал, сослал в Сибирь, заковал в кандалы, посадил на кол, сжёг на костре, распял, что там ещё делали с людьми на протяжении истории… с людьми вроде меня, которых поставили охранять сокровищницу, а они не уберегли… Нет, Афанасий Иванович молчал, смотрел и смотрел в сторону неприметной двери.

– Это когда случилось?

– Ну… вчера.

– Ты, парень, правду говори. Это штука важная. Очень уж важная.

– Две… недели назад.

– Уже лучше. А не месяц назад?

– Нет, две недели. Слушайте, да я всё сделаю… Мы же знаем, что череп у Антохи, так в милицию заявить…

– Так милиция тут, может, и не поможет… Они же тоже зов слышат…

– Какой зов?

– Его зов. Или ты думаешь, умер он? Да чёрта с два, такие твари, они не умирают, в том-то и вся пакость… Могилу Тутанхамона, помнишь, разрыли… потом археологи умирать начали. Почему? Фараон их прибирал, вот почему. А этого… могилу Тамерлана потревожили… вот после этого война и началась, потому что дух его беспокойный на волю вышел… А Иван Грозный? Сколько раз хотели сфотографировать его череп… и всякий раз гас свет. Как нарочно. Да много таких примеров…

– Вот как…

– Вот и он тоже…. Чёрта с два он умер… Думаешь, что там скрежещет по ночам…

– Но Антоха-то этого не знает…

– Вот Антоха-то как раз знает… и все они знают, которые с рогатыми крестами ходят… Уж не знаю, какая сволочь эту байку по газетам пустила, только они в эту байку поверили… и теперь ищут его кости… чтобы оживить… Как это сейчас говорят… клонировать… Только тут и клонировать ничего не надо, он сам оживёт…

Виктор растерянно смотрел на старика: старик говорил совершенно серьёзно, он не злился, не шутил, он только смотрел и смотрел туда, в сторону архива, где больше ничего не было.

– Они думают его империю возрождать, или Россию спасать, что они там задумали, не знаю… от них от самих Россию спасать надобно… Только не будет там никаких империй, пылких речей, митингов… Это они напрасно думают. Это же тварь будет, у которой одни убийства на уме. Историческая личность… нет там никаких личностей, одна ходячая смерть…

– Ну это вы что-то… преувеличиваете.

– Да ничего я не преувеличиваю… Я-то здесь не первый год работаю, видел уже… крыс загрызенных видел? Видел. Тут лет пять назад такой же паренёк вроде тебя работал, так дёрнула его нелёгкая в одиночку в архив пойти… Так я его уже мёртвого нашёл… Сказали, от анемии умер парень, только тут не анемия, высосал он парня дочиста. Вовремя-то я не подоспел, меня-то он боится… Нас, ветеранов. Мы ему один раз вмазали, и ещё бы столько вмазали…

Виктор смотрел на старика, не понимал, что происходит. Такие вещи не говорят всерьёз, такие вещи пишут в «Аномальных новостях», как газетную утку, не более, но чтобы ветеран войны говорил такое на полном серьёзе… нет, это что-то… слишком.

– Мы его найдём, – сказал Виктор шёпотом, – найдём.

– Ага, только побыстрее ищите, а то как бы и искать не пришлось… сам придёт…

Антон посмотрел на часы, понял, что уже половина двенадцатого, можно бы уже и встать. И даже не он так подумал, кто-то там, в его голове, подумал за него, что можно бы и встать, и выстирать полотенце и халат, вскипятить чай, и приготовить завтрак, уж если великий человек остался без прислуги, изволь ты побыть этой самой прислугой. Антон вскипятил чай, задумался, вспомнить бы ещё, что он любит, что подать прикажете… Подать… вспомнить бы ещё сначала, что в доме есть… вытащил из закромов пирог с вишней, сварганил какао, поставил поднос на столик за дверью маленькой комнаты. За дверью долго что-то шебуршилось, шевелилось, потом на столике несколько раз звякнула ложка о чашку. Антон минуту сидел неподвижно, потом спохватился, понял приказ: ещё чашечку.

Действовать. Тут, главное, действовать, а не думать, так приятно, когда ты не думаешь, кто-то думает и решает за тебя, и ему виднее. Так приятно сидеть и ждать, когда будет зов, или сигнал, и ты пойдёшь на этот зов, и сделаешь, что он велит. Это тебе не учителя с работодателями: думайте сами, решайте сами… Это он… новая эра… Снова что-то торкнулось в сознании, Антон понял, что должен выйти на лестницу. Нет, стой… что-то нужно взять с собой, что-то… что-то с кухни. А… вот так.

«Иди».

Антон вышел в подъезд, где бормотал мусоропровод и стонал лифт. Остановился в углу между этажами, ждал, сам не знал, чего ждёт. Мимо прошли трое парней, зов молчал, потом прошла женщина с двумя сумками, зов насторожился.

«Приготовься…»

Женщина повернулась спиной…

«Бей!»

Антон взмахнуло ножом, женщина не вздохнула, не охнула, упала на лестницу, нет, всё слишком просто, она не умерла, сейчас встанет, набросится, будет хлопать сумками, орать, звать милицию… Женщина не вставала. Двери лифта раздвинулись, вышел молодой парень, кажется, студент, замер, уставился на лежащую женщину.

«Приготовься…»

– Что с ней? – спросил парень. – Сердце, что ли?

«Бей!»

Антон ударил, парень дёрнулся, качнулся вперёд, рухнул, ещё пытаясь вытащить нож из груди. Антон чувствовал, что входит во вкус, он никогда не думал, что убивать – это так приятно. Зов стих, кто-то показался из квартиры, Антон не видел, кто, не смел обернуться, кто-то прошагал к умершим, наклонился над трупами, жадно лакал кровь…

Антон ждал.

– Ну что, Витек, я с Москвой говорил… Денег дают, кучу, ты не поверишь, у нас тут музей будет всем музеям музей.

– А-а… здорово.

– Так что мы теперь заживём, краше прежнего. Здание новое обещают, а то ютимся чёрт знает где…

– Построят или как?

– Ну да, построить собирались. Только бы кризис какой не грянул, а то плакал наш музей.

– Тоже верно.

Виктор ничего не понимал – Афанасий Иванович весело говорил про музей, про деньги, про новый дом для музея – он как будто забыл, что Виктор натворил две недели назад, а может, и правда забыл, старики, они народ такой, всё забывают, вон, как хозяйка – «Витек, я очки-то свои куда положила, не видал?»

– Да вот что, Витек… ты бы штуку-то эту в музей вернул, – старик прищурился.

Афанасий Иванович не сказал, какую штуку, Виктор и так понял, сердце подпрыгнуло, не забыл-таки проклятый дед… Да такое не забудешь, это, можно сказать, ограбление века, Аль Капоне и не снилось. Ну да, это только у нас в России так бывает…

– Да как я его верну? Антоха-то не отдаст…

– Антоху твоего спасать надо, если есть ещё, кого спасать… Ты ему намекни как-нибудь, чтобы он зов этот не слушал… Гибнут-то те, кто голос его слушает…

– У Виктора стало сухо во рту.

– Я… я тоже слышал. Когда мимо проходил… мимо двери этой, слышал что-то… будто меня кто-то звал…

– Ну, это мы все слышали. Всем мы слышим его зов, но все слушаем, тут, главное, не слушать. Если бы все, по всей земле, его не слушали, то и войн бы никаких не было, хоть он криком кричи… Так что иди к своему Антону…. Разбирайся.

– Да как же…

– Да так же.

– Да у меня не получится.

– У нас получилось, и у тебя получится. Сейчас… пока он слабый ещё, а то через неделю-другую тут всех ветеранов по стране собирать придётся, а то и всех союзников по нормандиям всяким, и сопротивление всё. Вот что… – старик вытащил из стола несколько юбилейных десятчиков, – С собой возьми.

– Да у меня мелочь-то есть…

– Возьми, возьми, делай, что говорят…

– Ну что вы, зачем, – Виктору стало неловко.

– Слушай, ты трудовой контракт подписывал, обещал начальника своего слушаться, – фыркнул старик, – держи. Вот так. Ты, парень, справишься… Я бы, конечно, солдат собрал, так это время, а действовать сейчас надо… промедление смерти подобно. Кто сказал? Не помнишь? Эх ты, историк…

– Я пойду, конечно, – Виктор сглотнул, – только Антоху я не уломаю.

– Не уломаю… Антоху твоего спасать надо. Если успеешь спасти.

– Спасать? То есть…

– То есть… ему всё мало… тварь-то ненасытная… – старик задумался, помолчал, вдруг спохватился, – И вот ещё что возьми… Делай, как велено, всё как я скажу… Обещай…

– Афанасий Иванович, – не выдержал Виктор, – а может… мы с вами… вместе?

– Что вместе?

– Вы, конечно, старый уже… Да какие ваши годы… Он же вас боится, вы сами сказали, он вас боится. Так может, мы вместе пойдём. Я молодой, крепкий, а вы с ним воевали, он вас боится… вместе и одолеем.

– Так вы, значит, молодые, хотите… чтобы старики вам помогали…

– Ну как же… связь поколений… Вы бы пошли…

– Да не пойду я уже никуда… нет меня…

– Как нет?

Афанасий Иванович встал, не отодвигая кресло, прошёл сквозь колонну. Виктора передёрнуло, он смотрел и не верил своим глазам. Нет, это не Афанасий Иванович, это только портрет на стене, на стенде «Они сражались за Родину»

В груди стало холодно-холодно, Виктор не думал, что бывает так страшно. Он почувствовал себя одиноким в большом мире, где ходили парни с рогатыми крестами и сожжённые трупы шептали из подземелья.

– Не дрейфь, – старик кивнул с портрета, – справишься. И ещё кое-что возьми… Ты это… Где Вечный Огонь горит, знаешь?

Девочка не пикнула, не дрогнула, не успела понять, что случилось, Антон перерезал ей горло, втащил в коридор, захлопнул дверь. это которая уже за сегодня… неважно. Он будет доволен. Он выйдет не сейчас, чуть погодя, начнёт своё пиршество. Интересно, куда он девает тела… А не моя забота… как приятно убивать и знать, что это не твоя забота, что ничего тебе за это не будет…

Антон оглядел квартиру, вздрогнул: дверь в комнатку была открыта настежь, тускло горел ночник. Это был знак: кто-то ждал его там, кто-то приглашал войти, посмотреть. Антон вошёл медленно, как по воздуху, никто не рычал, никто не прогонял, Антон вскинул руку, кажется, всё правильно. В темноте виднелось что-то, какое-то скрюченное существо, Антон не мог разобрать, что это было. Да не всё ли равно… шаг… ещё шаг… Да хоть серой от него пахнуть будет, мне всё равно… что-то протянулось вперёд, похожее на когтистую лапку, что-то коснулось груди Антона, он скосил глаза, вздрогнул. Кажется, такой золотой значок был в архиве. Быть того не может… Вот это круто.

– Классно, – сказал Антон, – для меня… большая честь… готов служить…

Интересно, он понимает по-русски… А нет, мы друг друга как-то по-другому понимаем… даже не телепатически, а…

– Мы это… всех черномазых из России турнём, мы их на фонарях вешать будем…

Тёмная тень кивнула, чёрная прядь упала на истлевший череп.

– Теперь я ваш приближённый, получается? – спросил Антон.

«Конечно», – беззвучно сказал кто-то в сознании.

– Второй человек в империи… круто…

Кто-то в сознании сказал, что это большая власть и большие почести.

– Это круто… А вы, говорят… Шамбалу искали… я в газетах читал…

Тёмная тень кивнула.

– А вы знаете, где она?

Снова кивок.

– И это… призрачные батальоны у вас есть на Луне… и база в Антарктиде…

Истлевший скелет снова кивнул. Кто-то невидимый в сознании пообещал Антону показать всё это. Обязательно, мальчик, всё твоё будет…

– Вот это круто… готов служить…

Тёмный силуэт шагнул к Антону, ещё и ещё, как будто хотел шепнуть что-то важное, Антон наклонился, что-то вонзилось в шею, что-то швырнуло его на пол. Кажется, так и перекусывают горло… Чёрт, что делаете-то, это же я, я…

Виктор поднялся на третий этаж, долго стоял перед дверью Антона, спрашивал себя, что он, собственно, собирается делать. Постучал в дверь, вспомнил слова старика, что Антона уже нет, что он погиб, и тогда чего ради Виктор стоит тут, под дверями, ждёт у моря погоды. Нет, нет там никакого призрака, это Афанасий Иванович припугнуть решил… Зайти к Антону, уговаривать, требовать, угрожать… не знаю. Не умею я убеждать людей, чего нет, того нет…

Виктор ждал, что дверь не откроется или откроется не сразу – но почти тут же в коридоре послышались шаги, мягкие, осторожные, щёлкнул замок, дверь чуть-чуть подалась на Виктора.

– Антоха, привет, – сказал Виктор, осторожно вошёл, в темноте коридора мелькнула тень, он не разобрал, чья. В лицо ударил запах смерти, так было в мертвецкой, когда умер дедушка, и было написано «Посторонним вход воспрещён», и летали большие мухи. Здесь тоже летали мухи, здоровые, прямо птеродактили какие-то, и не хотелось идти дальше, в квартиру, и надо было идти. Виктор зажёг свет, под ногами белело что-то, он наклонился, вздрогнул. Какая-то девушка, кажется, из тех, кто ходит по квартирам, снимает показания счётчика. Больше она никогда не будет ходить по квартирам… И нужно перешагнуть, и так не хочется смотреть в пустые мёртвые глаза, на прокушенное горло…

Виктор вошёл в комнаты, сразу увидел Антона, Антон полулежал на диване, белый, бескровный, с прокушенной шеей, и это был уже не Антон, а только мёртвая оболочка, и это было страшно. Что-то было здесь, какое-то кровавое пиршество, что-то… что-то…

Виктор заглянул на кухню, посмотрел на недоеденный ужин, полупустую чашку кофе с молоком. Кто-то жил в доме, кто-то был здесь, и это был не Антон. Плакат над столом, Марлен Дитрих, голубой ангел… какой-то диск, что-то из классики, Чайковский, что ли… Антоха таких не слушал…

Чайковский, кофе с молоком, и кровавое пиршество в коридоре…

Как это… не сочетается…

А потом что-то тяжёлое и смрадное навалилось сзади, Виктор едва успел увернуться, бросился кувырком по полу, как это инструктор по самбо учил… тот ещё из меня ученик был, а теперь хочешь – не хочешь, а вспоминай. Тёмная тень снова метнулась, Виктор снова отскочил, кажется, это не человек, эта тварь попроворнее человека будет… что это вообще такое… Он, – сказал старик, а кто он…

Существо прыгнуло, Виктор выставил перед собой то, что так долго прятал за пазухой, прикрывал ладонью. Тварь с визгом отскочила, всего на несколько секунд, этого хватило, чтобы от искорки зажечь какую-то тряпку на кресле, это был Антохин свитер, теперь уже неважно, что это было. Пламя вспыхнуло, осветило комнату, Виктор, наконец, увидел своего врага, теперь настал через Виктора кричать во всё горло.

Сначала он не понял, что видит – по крайней мере, это не было человеком. Что-то четвероногое, с длинным волчьим телом, огромные уши, звонкие копытца, хвост с кисточкой, перепончатые крылья – на какой-то картинке так рисовали Мефистофеля. Только теперь было не до картинок, и вообще ни до чего, когда рядом был враг. Звериная морда ещё сохранила какие-то человеческие черты, длинные патлы спадали на низкий лоб, хуже всего были глаза, кошачьи, звериные зрачки голодного хищника…

Виктор взмахнул горящим свитером, ещё, ещё, тварь отступала, назад, назад, скрюченная, как неандерталец, только что взявший в руки палку. Главное, ворваться в комнату, чтобы он не успел закрыть дверь, не вылетел куда-нибудь в форточку или печную трубу, или не смотался в какую-нибудь Аргентину или на Луну…

Зверь подался в комнату, Виктор вошёл за ним, ткнул факелом, ещё, ещё, зверь извивался, выл, не умирал, жги его, жги… А потом пламя как-то странно померкло, чёрт, только не гасни, не гасни, гори-гори ясно, чтобы не погасло… чёрт, только бы добраться до занавесок, поджечь, нет, не пускает тварь к занавескам, он, видать, тоже не дурак… Чёрт…

Виктор беспомощно смотрел на чуть тлеющие угольки. И что теперь прикажете делать… Как это на советских плакатах всё просто, ткнул штыком врага, и он летит кувырком, и он щуплый и маленький, а ты большой и сильный, а тут почему-то всё наоборот. Массивное тело хищника обрушилось на Виктора, он снова отскочил, зверь не отставал, он уже почувствовал свою силу. Так было однажды, когда напала собака, тогда Виктор прыгнул в подъезд, а тут не было никаких подъездов, прыгать было некуда. Зверь повалил Виктора, горячее дыхание было совсем близко, а потом острые зубы впились в руку, знает, сволочь, куда кусать, причмокивает, пьёт, изголодался… Чёрт, почему я не взял с собой нож… или ещё что покруче, а нет, его же ножом не возьмёшь, это же та ещё нежить…

Что-то звякнуло в кармане, Виктор вспомнил про монеты, вытащил десятки, зажал в кулаке, какой-никакой, а кастет, можно бить, только что ему с этого кастета… Но надо же как-то отбиваться… дед, что ты меня погнал сюда, что я сюда попёрся…

Виктор ударил монетами, десятчики вспыхнули, обожгли руку, на них проступила эмблема – Вечный Огонь в пятиконечной звезде. Ну конечно… дед, какой ты молодец… Виктор ударил кастетом, кастет вошёл в плоть нежити удивительно легко, как нож в масло, зверь прыгнул, швырнул Виктора на пол, отпустил руку, а потом смрадная пасть оказалась возле горла, и зубы… Чёрт, зубищи-то у него какие длинные… а крови-то сколько… я и не думал, что у меня кровищи столько, фонтаном… холодно… как в сорок втором под Сталинградом…

На макияж ушло минут двадцать, долго сидел, закрывал лицо пудрой, какими-то кремами, знать бы ещё, как ими женщины пользуются… А что делать, шрамы нужно чем-то прикрыть, нельзя в таком виде перед людьми… Натянул ворот повыше, под самые уши, кажется, вид цивильный… подлецу всё к лицу… Человек с белым лицом вышел из подсобки, остановился у входа. В архиве он чувствовал себя неуютно, хотя провёл здесь не один год. Начинались посещения, сейчас придут люди, когда приходили люди, тоже было неуютно, он не знал, что ждать от этих людей. Вошли парни с девушками, молодые парочки, это было вообще странно, такие обычно в архив не ходят.

– Пускаете? – спросил белобрысый парень.

– Пускаю, – кивнул человек из архива, – пожалуйста. Входной билет пятьдесят рублей. С экскурсией – сто… рублей.

– Ага, спасибо, – люди столпились вокруг столика, расплачивались, он пробивал чеки, знать бы ещё, как управляться с этим аппаратом, сколько ни пробиваю чеки, всегда что-нибудь не так. Экскурсию… совсем странно, что этим головорезам надо экскурсию…. Шли бы вы, ребята, восвояси, оставили бы меня одного…

Виктор всё-таки встал, распрямил плечи, пошёл по архиву, по музею, вспомнить бы ещё, что куда и что к чему… После всего пережитого вообще ничего не вспоминается, в голове какая-то каша быстрого приготовления с кусочками фруктов.

– …соседнее племя хотело развязать войну с империей Маде и завоевать его… и вождь соседнего племени потребовал, чтобы Маде отдал ему любимого коня, и Маде собрал старейшин, чтобы узнать их мнение. И старейшины сказали, что не отдадут любимого коня Маде… Тогда Маде их всех казнил, сказал, что нельзя ссориться с соседями из-за какой-то лошади…

Парни и девушки кивали и слушали, как будто им действительно было интересно. Господи прости, что им тут надо в архиве… неужели люди у нас культурными стали…

– А потом соседи потребовали любимую жену Маде, и Маде отдал жену… Потому что из-за какой-то женщины с соседями ссориться нельзя. А потом соседи потребовали клочок земли от государства Маде, крохотную полоску земли… Вот здесь-то и началась война, потому что Маде сказал, что земля – это основа государства, и нужно драться за каждый клочок…

Парни и девушки кивали, задавали вопросы, Виктор чувствовал, что им всё это не бог весть как интересно, что кивают они из вежливости, не более. Виктор так и не понимал, что им нужно, зашли сюда как будто для галочки, ну да и чёрт с ними, для галочки, для палочки, а в душе у них, может, что и останется… детям расскажут… Да и выручка тоже не лишняя будет…

Поправил ворот джемпера, чтобы никто не видел глубокие шрамы, следы укусов, улыбнулся.

– Ну… всё. Если есть вопросы, задавайте…

Шрамы на шее побаливали, первые месяцы ещё в больнице всё боялся, что что-нибудь случится, как, говорят, если укусит вампир, человек становится вампиром. Боялся, прислушивался к своим мыслям, рассказал даже Афанасию Ивановичу, когда он пришёл в полночь, тот только расхохотался:

– Не, парень, человек сам всегда решает, кем ему быть, вампиром быть, или человеком остаться. И никакие укусы тут ничего не сделают. Это что… нас в своё время тоже покусали… ну и мы их покусали, им больше досталось…

Парни и девушки тихонько шагнули к Виктору, помолчали минуту, наконец, белобрысый осторожно спросил:

– Слушай, парень… ты парень умный, ты же всё в архиве этом знаешь… Тут, говорят, по слухам, где-то череп… Ну… этого…

Виктора передёрнуло, кажется, этого он не ожидал. Череп лежал всё там же, в коробке, кусок кости, теперь на нём обозначились три глубокие царапины, продавленные монетами. Хорошо ещё никакой ревизии нет, а то объяснять потом, что да как…

– Не знаю. Такого нет, это же в Москве…

– Да ладно, парень, не придуривайся… весь город знает, а ты нет. Нам бы посмотреть… Интересно же…

Виктор посмотрел на белобрысого, заметил под рукавом рубашки какие-то знакомые линии, понял, что видит загнутый крест, тихонько улыбнулся. Белобрысому и правда было интересно, и его приятелям тоже было интересно.

– Честно не знаю. Ну что я тут, думаете, в каждую щель залезал?

– Ну, смотри, – белобрысый огорчённо отступил, – а то ты не думай, мы бы заплатили… сколько скажешь?

Виктор мрачно улыбнулся, попытался вспомнить, сколько десятирублёвок лежит в ящике стола. Кажется, они ещё понадобятся. И не однажды…

2010 г.

Content

Мария Фомальгаут
Реалити-шоу «Властелин мира» (сборник)

Боюсь я их…

Получается вселенная

Вертикалы

Соловьиный сад

Утром в первый день творения

Никому не нужно

Вам скомпенсируют

Вывихнул…

Зайчики

В супе

А случай бывает вонючий

Тени чёрные

Только если верить

Проболтался

Золотые правила

Разлитые сказки

Город ищет человека

Если всё-таки решил…

Ордена

Песня Дома, песня Очага

0,01 %

Только сегодня

Цикл

Анатомия города

Междениночные отношения

Завелись

Сознание

Древняя жуть

Дальше не придумали

По поводу самолёта

Лампа

День А

Жестокая казнь

Персональный бог

Не под тем соусом

Ночь в доме

Тепло ниоткуда

Есть многое на свете…

Дом на холме

Без макияжа

Остался час

Нами будет доволен каждый

Шестёрка

Добро пожаловать в новый журнал!

Потерял кейс

Терминал

Установление отцовства

Деловой этикет

Большой Дом

Реалити-шоу «Властелин мира»

Он любил лето

Сегодня и завтра

Вымолили рай

Моллюск

Черепа на меже

7 000 000 000

За стеклом

На стене храма

Память

И люди, и не люди

Хайлиге нахт

Шорохи в темноте ночи

Недостача

Мой гениальный роман

Краткие рекомендации о том, как вести себя в жару

Бесконечны, безобразны…

Острова

Полёт нечисти

Идолище